Грунтовка, откуда его мотоцикл только что выехал, как будто побывала под артобстрелом. Спина под жилеткой стала мокрой, пока он лавировал между ухабами и выбоинами, выхваченными из темноты светом треснутой фары. Проехав через мост над железнодорожными путями, мотоциклист свернул на асфальтовую дорогу, рассекающую лес на черные лохматые половины. Яркая луна выбралась из-за туч и осветила идеально-ровное дорожное полотно, плавно уходящее под горку.

— Клевый трек, — обрадованно пробормотал мотоциклист, стягивая шлем с головы. — Фу-ух! — Вытер пот со лба.

Июнь в этом году выдался необычайно душным, отчего привычная байкерская амуниция казалась жаркой и тяжеловесной. Он прибавил газу, желая вознаградить себя за предыдущие полчаса мучений. Мотоцикл бодро ревел, ветер обдувал разгоряченную голову и развеивал глупые опасения. «Гуляем дальше. Главное, свалить воврем…»

На дорогу перед колесом обрушилось что-то рогатое и черное. В следующее мгновение байкер вылетел из седла и, совершив полуоборот в воздухе, рухнул на асфальт вниз головой. Больше он не двигался.

Лучи двух фонариков проскакали по лежащему на обочине мотоциклу, картинно-вращающемуся переднему колесу и скрестились на темной луже, медленно расплывающейся под головой байкера.

— Закончились твои покатушки, — прокомментировал равнодушный голос. Огромная коряга с треском приземлилась в заросли на обочине. — Посмотри мотоцикл, а я здесь поищу.

— Ничего, — спустя пару минут прошипел сообщник.

— Вот уро-од! Где его наплешник?

— В кусты отлетел.

— Придется найти и там посмотреть. Вдруг…

Равнодушный подкинул в воздухе трофейный мобильник.

— Документы тоже забрал. В реке утоплю. Здесь его никто не знает, только кликуху.

— Похоронят как бомжа.

— Да, плевать. — Похороны совершенно не взволновали равнодушного.

— Куда он ее дел?

— Походу, той рыжей девке отдал.

— Мне ее совсем не жалко. Сама себе приговор подписала.

— Спасибо, тетя. Не надо, тетя.

Алиса переминалась у двери в прихожей с мобильным телефоном в руке. Она поглядывала на себя в зеркало, но мысленно видела раскидистые пальмы, бирюзовые волны и шустрые стаи мальков на песчаной отмели.

— Ты меня слышишь? — голос тётки вернул ее с морского побережья в городскую квартиру. — Говорю, двадцать три тебе исполнилось, а никто толком не воспитывал. Твои родители…

Родители часто ездили на гастроли. Музыканты камерного оркестра — занятые люди. Раньше она подолгу оставалась с бабушкой, потом научилась жить самостоятельно. Но два года назад объявилась дальняя родственница, чья-то сводная сестра Софья Эдуардовна и замучила её, и разговорами, и воспитанием.

— Сегодня ночью был приступ, — пожаловалась Софья Эдуардовна.

Это ее любимая тема. О своем здоровье она может говорить бесконечно. Алиса взглянула на циферблат настенных часов: кривой нотный стан, сверкающий знак бемоль в центре, веселый трубач висит на часовой стрелке, а пляшущий саксофонист на минутной. Часы Алисе не нравились, но дарёному тетушкиному «коню» в зубы не смотрят и не обсуждают.

— Измерила давление и пришла в ужас!

Действительно, ужас: совсем не осталось времени. Чтобы освободить руки, Алиса прижала мобильник плечом к уху и занялась срочными сборами. Когда расчёска и помада упали в сумку, стрелка музыкальных часов угрожающе дернулась. Алиса подхватила с тумбы чёрный футляр. «Скрипку взяла. Ключи…где ключи?». Рассказ о здоровье был далек от финиша.

— Будьте здоровы, тетя. Мне выходить пора.

Алиса скользнула взглядом по отражению в зеркале и увидела чересчур высокую и слишком худую девицу, нерешительно топчущуюся на месте. Тёмно-серые глаза казались огромными на болезненно-бледном лице. «Три дня подождать. И тогда солнце-море, полосатые шезлонги, бархатные листочки мяты в коктейле…» Она автоматически опустила футляр на тумбочку, пригладила соломенного цвета волосы и одернула низ короткого жакета.

— Я к тебе обращаюсь! Сейчас Виктор заедет…

Тетя всегда делала ударение на букву О: ей казалось, что при такой постановке имя звучит шикарнее, и получался ВиктОр.

— Не надо Виктора! — с ударением на И бурно реагировала Алиса.

Ее громкое восклицание вызвало движение в зале: там тяжело вздохнули и заворочались. Послышалась недовольная возня, хриплое бормотанье. Алиса шагнула назад и, вытянув шею, посмотрела на диван: клетчатый плед бугрился и шёл волнами. Увы, не морскими. Впрочем, спустя полминуты возмущение утихло, вздохи перешли в сопенье.

— …бесчувственная! Бедным твоим родителям в старости стакан воды подать будет некому!

— Не надо им воды, — пробормотала бесчувственная.

— Это тебе ничего не надо! — припечатала тетка и отключила телефон.

Алиса задрала голову и уставилась на трубача с саксофонистом: девять часов двадцать восемь минут. Время! Следует выйти пораньше, чтобы перехватить теткиного сына на улице. Она подхватила скрипичный футляр, на цыпочках подошла к двери, распахнула её и столкнулась нос к носу с так называемым ВиктОром. Что ни говори, а смотреть на него было приятно: красивый, взрослый — двадцать девять лет — брюнет с аристократически-прямой линией носа и одухотворенным лицом.

— Тонко чувствующий музыкант! — отзывался о родственнике отец Алисы.

— Хорошо воспитанный молодой человек, — вклинивалась тетушка.

— Серьезный и ответственный, — соглашалась мама и прочила Виктора в женихи.

Алиса послушно кивала в ответ и радовалась предстоящему десятидневному туристическому туру с заездом на Итальянскую Ривьеру. Виктор должен был развлекать и оберегать родственницу-невесту.

Однако сейчас было не до моря.

— Я готова. — Она шагнула за порог и попыталась закрыть дверь квартиры. — Ноты в машине?

Если Виктора и ошеломил натиск Алисы, то лишь на пару секунд.

— Какие ноты?

Он слегка придержал дверь, и это оказалось достаточным, чтобы Алиса сдалась. Виктор наклонился, чтобы стряхнуть пылинку с безупречно выглаженных брюк.

— Надо поговорить. — Теперь он наступал, а она пятилась. — Вернёмся?

Не ожидая согласия, Виктор обогнул препятствие и вошёл в прихожую.

«Только не это!» — мысленно стонала Алиса, поглядывая на трубача и саксофониста. Те продолжали танцевать, абсолютно безучастные к переживаниям хозяйки.

— Тебе не составит труда подать мне стакан воды? — Надменная вежливость Виктора настораживала. — Конец июня, а так сухо и жарко…

— Воды! — раздался из зала хриплый стон.

Виктор поперхнулся декоративным предложением о погоде и, свернув английские церемонии, двинулся рысью на агонизирующий призыв. Алиса с обреченным видом закрыла входную дверь и, на правах хозяйки, отправилась в кухню за всеми требуемой водой, искренне сожалея, что не поставила в коридоре, в комнате, да что уж там, — в подъезде, по кулеру.

Пометавшись между кухонным столом и холодильником, она наполнила минералкой два высоких стакана. В первый, не задумываясь, добавила дольку лимона и колотый лед, содержимое второго радовало первозданной чистотой. Голубоватая жидкость картинно взрывалась сотнями бурлящих пузырьков, рекламно разбрызгивая влагу по безупречно-прозрачным стенкам. Алиса поставила оба стакана на поднос и с невозмутимостью вышколенной официантки отправилась на звуки разгорающегося скандала.

Алиса сидела в тени автобусной остановки, таращилась себе под ноги и вздыхала. Последняя неделя выдалась тяжёлой: отношения с родными и близкими людьми не складывались. Тетушка удвоила нажим и усилила нравоучения; Дашуня, как будто специально, провоцировала; Виктор каждый день искал и находил повод для скандала, а сама она превратилась в своеобразный буфер, который гасил внешние удары.

Она провела пальцем по руке. Синий свет, льющийся сквозь прозрачную пластиковую крышу, превращал ее в синеволосое неземное существо с мертвенно-голубым цветом кожи. Рядышком скособочился скрипичный футляр. Казалось, он тоже выглядит обеспокоенным и неуверенным, как и его искусственно посиневшая хозяйка. Жара и духота заполнили каждую точку, каждый уголок, не гнушаясь тенью домов и деревьев. С клумбы позади скамейки доносился пьянящий аромат вполне земной примулы, а на небе собирались грозовые тучи. Спустя пять минут налетел ветер, пригнул головки цветов к траве, и вокруг разом потемнело.

— Будет шквал, гроза, буря, — пророчествовала Алиса вслух, думая совершенно не о погоде.

Прошуршали шины. У обочины мягко притормозил чёрный «Шевроле». Дверца с тихим щелчком распахнулась, любезно приглашая в светлый салон. Алиса подхватилась со скамьи, всем видом выражая послушание и радость. Энергично простучала каблучками к машине.

— Куда едем? — спросила она, усаживаясь на переднем сидении. — Хорошо здесь, прохладно.

Виктор медленно повернул голову. Выражение его лица она охарактеризовала как скорбное: губы сжаты, лоб прорезали вертикальные морщины, взгляд недовольный и с прищуром. «Шевроле» выворачивал на главную дорогу, когда в небо полыхнула молния, следом зловеще пророкотало, и на город с его загрустившими от жары цветами и деревьями обрушился ливень, который Алиса мысленно окрестила тропическим. Следующий раскат грома заставил её закрыть глаза и вжаться в кресло. Она с детства опасалась гроз, предпочитая переживать их в безопасности: опустив жалюзи, выключив электроприборы, забравшись с головой под плед на диване.

Уехали они недалеко. Когда автомобиль притормозил возле аптеки, Алиса обеспокоилась. Ничего не объясняя, скорбный жених выскочил из машины и скрылся за зеркальными дверями. Отсутствовал он довольно долго: она успела еще пару раз зажмуриться, включить музыку, рассмотреть зонтики у прохожих, да и ливень успел закончиться. В омытом дождём небе весело засверкало яркое солнце. Вернувшийся Виктор кинул на заднее сидение пластиковый пакет с лекарствами и с чувством захлопнул дверь.

— Кому? — спросила Алиса, кивая на россыпь упаковок, картонными углами распирающими целлофан.

Виктор нервно схватился за руль, побарабанил пальцами по баранке и, глядя в лобовое стекло, глухо сообщил:

— У нас неприятность. — Горько мотнул головой. — Мама заболела.

— Чья? — искренне удивилась Алиса. По её мнению, обе мамы чувствовали себя превосходно.

— Моя! — оскорбился Виктор.

— Как? Когда заболела?

— Серьёзно, мы полагаем. — Страдалец соизволил взглянуть на опешившую Алису.

— Подожди, но на репетиции…

— Вчера и сегодня утром скорую вызывали.

Перед глазами Алисы объявилась белая шляпа, победным стягом реял красный бант, а на заднем плане металась приплясывающая Громова с коронным: «Ребята, вы на море едете?»

— Мы на море едем? — эхом повторила она и вызвала шквал эмоций.

— Я не могу бросить её в таком состоянии! — выкрикнул Виктор. — У моей матери давление сто восемьдесят на сто десять. Она была между жизнью и смертью. Врач сказал, — приступ может повториться. Ты это понимаешь?!

Алиса ничего не понимала. Какой-то час назад она видела, как пребывающая на смертном одре Софья Эдуардовна энергично околачивала сумочкой чей-то пятнистый зад, в бодром здравии отвоёвывая любимую шляпу.

— Как же билеты на самолет? — растерянно спросила она.

Праведный гнев охватил жениха. «Говорила мама! Холодная, бесчувственная!»

— Какая же ты! Придумай сама, что с ними делать. Выкинь, продай, реши проблему!

Он перегнулся через застывшую Алису и распахнул дверцу автомобиля.

— Извини, мне надо ехать. Дождь кончился. Дом твой отсюда в двух шагах.

На негнущихся ногах она вылезла из машины и каменным изваянием застыла во влажном песке на обочине. Ее судорожно сжатые пальцы вцепились в ручку футляра, ставшего неподъемным. Она видела, как Виктор выпрямился, по-спортивному размял шею и повеселел. Две морщинки между бровями исчезли, вернув высокому лбу прежнюю безмятежность.

Подперев рукой подбородок, Алиса сидела перед ноутбуком и смотрела на экран. Заголовок документа, который она так прилежно изучала, звучал прекрасно и тревожно: «Искусство выживать». Ниже шли длинные подзаголовки шрифтом мельче: «Искусство выживать в городских джунглях», «Выживание в жаркой пустыне», «Правила выживания в тропиках» и далее в подобном роде. Она пока находилась в начале пути, штудируя основные положения нового искусства.

«Чем вы благополучнее, богаче и красивее, тем больше внимания уделяйте своей безопасности», — гласил первый пункт. После чего шел второй бесхитростный совет: «Научитесь быть незаметными». Алиса подумала, что ей надо перекрасить волосы в болотный цвет, чтобы в полевых условиях никто не заметил такую красивую, богатую и благополучную девушку. И все же, волосы — это мелочь. Скажите, что делать с её ростом? Куда спрятать примечательные сто семьдесят восемь с половиной сантиметров? По долинам и взгорьям Казахского мелкосопочника будут бродить ярко-рыжий юноша в очках, миниатюрная грубиянка, упакованная в металл и кожу, и очень незаметная зелёная дылда.

— Пожалуй, останусь блондинкой, — пробормотала дылда.

«Не болтайте. Можно быть разговорчивым, но обходить рискованные темы». С этим пунктом советчик опоздал. Вчера ночью заботливой матери вздумалось позвонить из-за границы любимой дочери. Алиса уже спала, и снились ей изумрудного цвета экваториальные джунгли, до отказа наполненные всяческой живностью, а потому её ответы вышли красочными и невразумительными. Тем не менее, родительница выяснила, что кровинка через несколько дней отбывает в четырехъярусный лес, населенный белками, крокодилами и мартышками. Оказалось, что девочка всю жизнь мечтала побегать по поляне в спальном мешке, поплавать в кристально-чистом роднике и испить воды из незамутнённого ничьей жизнедеятельностью озера. После «жизнедеятельности» телефон пришлось отключить.

Пункты «Заводите друзей» и «Верьте в свою звезду» пролили бальзам на раненую душу чтицы, но следующая ложка дёгтя: «Рассчитывайте только на себя. Не ждите, что врач вас вылечит, а милиционер защитит» вогнали городскую жительницу в ступор. Дальше шли рассуждения на тему «…оставшись с матушкой-природой один на один, прежде всего, вооружитесь. Сделайте мощную палицу-дубинку и обтешите двухметровое копье». Она покосилась на сверкающий сталью электрошокер и перепрыгнула через страницу, на которой подробно объяснялось, как выстрогать дубину-защитницу, всенепременно утолщённую на конце.

Чуть позднее Алисино внимание привлекла безапелляционная строка: «Наибольшей бдительности требуют следующие индивидуумы: 1. Неудачники. 2. Молчуны. 3. Психопаты. 4. Курильщики. 5. Энтузиасты. 6. Принципиальные. 7. Дураки. 8. Особо услужливые». Она отогнала от себя неприятную мысль, что пятая категория характеризует Эдика, четвёртая и седьмая — ретивую подружку, а шестая и восьмая — её нерешительную персону. Да разве нормальный человек отправится в отпуск в лесные дебри?! Поколебавшись, решила, что энтузиаст, дура и принципиальная будут следить друг за другом поочередно. В таком опасном предприятии, как кладоискательство, никому нельзя доверять, даже себе.

Музыкальные переливы дверного звонка оборвали тревожные думы. Хотя лучше вот так лениво размышлять перед ноутбуком, чем впускать непрошеных гостей. Однако, как бы они попросились, если телефон был отключён ночью. И всё-таки она очень сомневалась, что потомки знаменитого Чингисхана прятали Золотого Коня в лесах Центрального Казахстана, если они вообще существовали эти легендарные кони.

Звонок перешел в грохот. Колотили в четыре руки и, если сложить два и два, добавить к итоговой сумме наглость, помноженную на ослиное упрямство, то в дверь к ней ломятся Громовы. Она подумала, что отсидеться взаперти, не выйдет. Эти «двое из ларца» будут день и ночь караулить под дверью.

Через минуту в квартиру, где царил натёртый дубовый паркет, стеклянные хрупкие безделушки и образцовый порядок, ворвались Эдик и Дашуня. Младшенький заволок в гостиную габаритный баул — Алиса едва успела отогнуть ковер — и оставил его посреди комнаты. Старшая Громова тянулась следом, чудом удерживая в руках распадающийся сноп занозистых палок.

— Шуйская, ты когда-нибудь видела настоящую палатку? — прозвучал с порога интересный вопрос.

— По телевизору видела.

Алиса кивнула в сторону плазменной панели и обернулась на тарахтенье и треск. Палки рассыпались на пороге комнаты, положив начало грядущему беспорядку. Освобождённый от ноши Эдик легко перешагнул через шалаш из дров:

— А, клево получилось, готовый очаг! Поджечь только осталось, — и удалился с ревизией на кухню.

— Увидишь наяву, — продолжала наступление Даша. — Сейчас будем ставить.

— Палатку? У меня в комнате?! — ужаснулась Алиса и попыталась передвинуть баул к входной двери. Первые полметра были освоены вполне прилично, дальнейшему продвижению помешали ноги подружки.

— Надо подготовиться, Шуйская. Ты не умеешь ставить, я не умею. Учиться будем.

— Угу, — согласился явившийся из кухни Эдик. Вооружённый половинкой батона и длинной цепью сосисок, он был готов отстаивать интересы семьи. — Там колья забивают. Двенадцать, нет, четырнадцать штук. Алиска, у тебя топор есть?

— Не надо забивать! — горячо запротестовала хозяйка квартиры, обдумывая способы выдворения гостей. — У меня паркет и, вообще, я никуда не еду.

— Почему? — не испугалась Даша.

Алиса искала вескую причину. Топор, колья и грядущий разгром — это не причины.

— Ты куришь, — заявила она, восстановив в памяти список неблагонадёжных индивидуумов, — и пьёшь.

— Редко, — не согласилась подружка. — По большим праздникам.

Чтобы окончательно избавиться от палатки, кольев и друзей, Алиса решилась на ультиматум.

— Я поеду, если ты пообещаешь не пить и не курить все десять дней поездки.

— Полторы недели? — удивилась Даша. — Да, легко! Хоть две. Всё одно хотела бросить. Красота важнее и здоровье туда же.

Алиса не нашла, что возразить.

— Так, уважаемые коллеги, хватит эмоций. Сейчас перекусим, кофе сварим и обмозгуем важное дело.

Даша шагнула к братцу и, хотя тот извернулся, она успела оторвать пару сосисок. — У, проглот! Шуйская, ты целых два дня в отпуске. Ужин приготовила? У тебя по квартире голодный студент шарится, здоровье полуфабрикатами портит.

— Не приготовила, — жаловался Эдик. — Я проверил. Книжки, наверное, читает. Но в холодильнике кое-что есть.

Даша осуждающе покачала головой и засучила рукава клетчатой рубахи.

— Духовною пищей мы сыты. Да, Шуйская?

Она переступила через колья, подтолкнула в спину Эдика, и эти двое отправились на кухню.

— Ешли бы! — с набитым ртом ябедничал Эдик. — Она швейшарский шыр, — он приостановил речь, справляясь с сосиской, — и сырокопчёную колбасу всухомятку молотит.

На площадке второго этажа стояла тишь, чистота и благолепие. С подоконника свешивались фиолетово-зелёные веточки традесканции, пламенела пышная герань, влажный бетонный пол еще не просох от недавней уборки. За дверями соседней квартиры слышался умиротворяющий звук телевизора. Виктор с чувством прихлопнул дверь и обратил на Алису возмущённый взгляд.

— Ты мне можешь это объяснить? — гневно спросил он, прикрывая ладонью глазок.

Алиса привалилась спиной к косяку и отвела взгляд от экрана.

— Могу, — кивнула она. — Мы втроём отправляемся в долгий туристический поход. Сейчас проверяем нашу боеспособность, — уставилась в ноутбук.

— Какой поход?! Опомнись! — задохнулся Виктор. — Когда ты поймёшь, что эти двое не могут быть твоими друзьями! Средоточие примитива, глупости и бездарности! — выплюнул он.

— Эдик примитивный, Дашуня глупая, а я, должно быть, бездарная.

— С ума сошла? Я про них говорю! А тебя я люблю.

Он взял паузу, чтобы до объекта дошло признание. Объект щурился и таращился на экран.

Пылко влюбленный ударил кулаком в дверь.

— Что надо? — поинтересовалась из-за двери глупая Громова, и Виктор взбеленился.

Он пресек Дашкину попытку прорваться в подъезд, потянув ручку двери на себя. Подружка не сдавалась, призывая на помощь брата. Алиса с удивлением наблюдала яростную борьбу, где каждый хотел одержать победу над её дверью. И над ней. Жалобно скрипели ручки, пыхтели заклятые враги.

— Прекратите! — Алиса с трудом оторвала жениха от двери и запихнула в квартиру ликующую подругу. — Дашунь, иди в комнату. Я сейчас вернусь.

Она плотно прикрыла дверь и грустно посмотрела на жениха.

— Зачем ты звонил моим родителям? Настроил их против меня. Они требуют, чтобы я вместо Италии ехала в местный пансионат «Елочка». Это подло и нечестно!

Последние слова она выкрикнула хриплым шепотом. От огорчения перехватило голос и на глаза навернулись слёзы. Виктор, напротив, успокоился. Перед ним стояла прежняя слабая, сговорчивая Алиса. Бунт на корабле подавлен, осталось уладить мелочи. Он слегка приобнял ее за плечи и принялся терпеливо увещевать:

— Ссора пустяковая.

— Не пустяковая!

— Эти два дня я думал только о тебе. Отпуск проходит. Купил нам горящие путёвки в пансионат.

Он уткнулся лицом в гладкие волосы, глянул из-за плеча в ноутбук и прочитал:

— Искусство выживания. Что за бред? Я думал, партитуру разбираешь.

— Совсем не бред. А как же Софья Эдуардовна?

Виктор с улыбкой захлопнул ноутбук и аккуратно поставил на блестящую крышку коробочку с белой орхидеей.

— Изысканная, правда? — Подождал, пока невеста послушно кивнет, и продолжил, — Наша мама едет с нами.

Алиса неинтеллигентно фыркнула и рванулась вперёд, высвобождаясь из удушающих объятий.

— С нами? Нет! — Она развернулась, в глазах плескалось недоверие вперемежку с ужасом. — Как в прошлом году?!

Прошлый июль она вспоминала с внутренней дрожью. Требовательная, капризная и болезненно-мнительная Софья Эдуардовна превратила две недели её отпуска в «подай-принеси, закрой окно, открой окно». В начале третьей недели Алиса сбежала с каторги, оставив мать и сына в тесном семейном кругу. В прошлый раз их отношения спасло клятвенное обещание Виктора «…следующий отпуск мы проведем где-нибудь в Италии, вдвоем. Ривьера тебя устроит?». Алиса дала себя уговорить.

— Но тебе понравилось тогда, — мягко уговаривал жених. — Ты сама говорила, что было неплохо. Ты врала?

— После слова «неплохо» шло длинное уточнение. Не перекручивай мои слова, оправдывая свою ложь. Италию и Ривьеру предложил ты, а я согласилась ждать. Ты не оправдал моих ожиданий.

Ее голос обрел необычную силу. Жених сдвинул брови и покосился на противоположную дверь. Любопытная соседка, несомненно, подслушивает.

— Счастливого вам пути!

Она толкнула дверь с намерением оставить его в подъезде, и Виктор схватился за ноутбук.

— Шутишь? Как это счастливого пути? А ты?

Алиса пошла на таран, бесцеремонно отодвинув настойчивого жениха плечом.

— Я тоже улетаю через два дня.

— С этими, что ли? — Он презрительно кивнул в сторону двери.

— Да, с ними. Они, по крайней мере, говорят правду, а не врут в глаза, как некоторые. — Она сунула Виктору орхидею. — Купил он путевки в хороший пансионат. Когда вы это с мамой решили? Три месяца назад, четыре, полгода? А мне про Венецию и Флоренцию рассказывал, как мы вдвоем…

Она запнулась. Судя по бесстрастному выражению, он ничуть не раскаивался в обмане. Его волновало совершенно другое:

— Твои родители знают о предстоящем вояже с друзьями детства?

Красавцу-жениху было не до сантиментов. Сейчас он сколачивал мощную бригаду единомышленников, которая должна подавить сопротивление противника и победить. Вот как она умудрилась встречаться два года с мужчиной и совершенно его не знать?!

Алиса сокрушенно покачала головой, отметив злые глаза, сдвинутые брови и плотно сжатые, тонкие губы. Она зашла в квартиру и прильнула к глазку с обратной стороны. Виктор поставил коробку с орхидеей на коврик под дверью и полез в карман за телефоном. Взглядом выхватил пылинку на брюках, раздраженно отряхнулся и, приложив к уху мобильник, лениво пошел вниз по ступенькам.

Разболтанный ПАЗик вздрогнул старым железом, притормаживая на пустынной остановке. Весь долгий четырехчасовой путь автобус двигался невообразимыми рывками, вызывая у пассажиров тошноту и уйму замечаний насчет профессиональных способностей водителя. Эдик вполголоса ругался, Алиса стойко держалась за сиденье, а Дашуня за Алису.

— С похмелья, — прочувствовала ситуацию молодуха напротив. — Мой Санёк, когда после работы выпьет с мужиками лишнего, наутро так же грузовик водит.

Автобус со скрежетом остановился. Погнутые двери лихорадочно задрожали и разъехались, выпуская из душного салона троицу кладоискателей.

Первой на разбитый, поросший клочками травы, асфальт выпрыгнула суровая Громова. В зеркальных очках, чёрной майке-боксерке, пятнистых штанах и крепких ботинках-берцах она выглядела суперменшей из крутого боевика. Для полного сходства с Рэмбо ей не хватало автомата на груди и спички в зубах. Следом за Дашей спустилась Алиса. На фоне яркой подруги она выглядела бледной поганкой. Её неброская серо-голубая куртка, самые обычные джинсы и довольно большие для девушки кроссовки не добавляли значимости, а высокий рост и светлые волосы вызывали у семидесяти процентов мужчин желание самоутвердиться, что выражалось в кривых ухмылках и сериях анекдотов про блондинку.

— Задолбали! — рычала Дашуня, и любители анекдотов замолкали и съеживались, уменьшаясь в росте и самомнении.

Пока защитница вытаптывала пырей на безлюдной остановке, Алиса тянула рюкзаки со ступенек. Последним из салона выпрыгнул Эдик. Выглядел он замечательно: зеленая бейсболка козырьком набок, широченные штаны, в которые мог поместиться еще один Эдик, и удобная куртка в духе милитари. Ясное дело, что сестрица-свободный дизайнер приложила талантливую руку к наряду братишки. Вот только очки не вписывались в придуманный образ, заставляя сомневаться в крутости хозяина.

Даша копалась в рюкзаке, когда прогудев на прощание, автобус неожиданно резво сорвался с места. Алиса проводила глазами его запыленные габариты и обнаружила с противоположной стороны дороги еще одного персонажа.

На трухлявом брёвнышке, в сиротливом одиночестве, сгорбился невысокий мужичок лет сорока. Маленькая кепка и огромная ветровка делали их хозяина приземистым, а невыразительные мелкие черты загорелого лица прекрасно вписывались в цвета наземного ландшафта. На общем фоне хозяин кепки и ветровки выглядел незаметным. У ног «незаметного» валялся видавший виды полупустой рюкзак.

Мужичок пробежался оценивающим взглядом по персоналиям и багажу вновь прибывших и, не вставая с брёвнышка, задал вопрос:

— Молодёжь, я вас ожидаю?

Эдик, который стоял к нему спиной, резко обернулся, поправил на носу очки и, близоруко сощурившись, всмотрелся в мужчину.

— Девочки, это наш гид, — признал он с недоверчивым смешком.

Даша, сидя на корточках, с удивлением рассматривала гида.

— Тот самый? Граф? На фотке, что болталась в сети, перец выглядел суперменом.

Алиса со вздохом приподняла и уронила плотно набитый рюкзак. Поход, можно сказать, не начинался, а она уже намаялась с этим угловатым неудобным багажом.

— Раз типаж на Графа не тянет, зовите человечка Графином, — вполголоса предложила она.

Эдик насмешливо хмыкнул, одобряя новое прозвище. Даша нахлобучила добытую из рюкзака пятнистую бейсболку, и прикрикнула на зевающего Графина:

— Эй, дядя, в какую сторону пойдём: туда или туда? — Она ткнула пальцем в направление гида и в противоположную сторону.

Графин подергал головой, нехотя поднялся с бревна, нацепил лямку рюкзака на левое плечо и направился к группе зубастых туристов.

— Эх, молодёжь, молодёжь! Иду.

Алиса и Дашуня изучали расслабленную походку проводника.

— Мда, облом, несимпатишный. Как считаешь, Шуйская?

— Проводника положено слушаться. Теперь он для нас бог и царь.

— Сколько годочков царю?

— Сорок три. — Графин приближался. — Сорок шесть.

— Окунуть бы его в молодильный кипяток. На Графа купились.

— И на фотографию двадцатилетней давности.

Между тем Графин уже топтался рядом. Росточком он оказался значительно ниже Алисы и Эдика, зато на целых пять сантиметров возвышался над Громовой.

— Евграф Силантьич, — представился персонаж и протянул руку Эдику.

Не слишком церемонясь, Даша перехватила и крепко пожала протянутую длань.

— Дарья Петровна. С вами что-то не так.

Графин выдернул руку и с некоторой опаской взглянул на бойкую Дарью Петровну. Без слов было ясно, кто здесь главный, а кто подчиненный. Эта рыжая в десантном прикиде всем даст прикурить.

Вперёд выдвинулся младший Громов с протянутой рукой.

— Эдик. Мы вас с трудом признали. На фотографии вы слегка другой.

— Выше и моложе, — суровая Громова резала правду-матку. Дружба с честной Шуйской не прошла бесследно. — Пришло время сменить юзерпик.

Она протянула Графину пачку купюр.

— Аванс. Как договаривались. Все денежные дела решать со мной. А спонсор нашего предприятия Алиса Шуйская.

— Алиса, — представилась Шуйская. — Очень приятно.

Графин без подобострастия покосился на бледно-голубого спонсора и спрятал рублевую наличность во внутренний карман необъятной ветровки. Честно заработанные деньги грели душу. Впрочем, всем остальным было не до радостей Евграфа Силантьича, они деловито натягивали рюкзаки.

Проводник поправил кургузую кепку и решительно возглавил туристическую группу. Следом за ним шагал Эдик, к рюкзаку которого был приторочен футляр с металлоискателем. Далее по ранжиру выступала энергичная Дашуня:

— Мы же не будем идти молча?

Алиса и ее шарообразный рюкзак выступали замыкающими.

— Предлагаешь песни петь? — пробормотала она, приноравливаясь к тяжести. Рюкзак подпрыгнул у неё на спине.

— Расскажи что-нибудь, Графи… — Громова благоразумно свернула окончание.

— Вы идете по древней земле, где живут потомки казаков и казахов, — с готовностью затянул проводник, бодро ступая по знакомой тропинке. — Одно из красивейших заповедных мест. Вы читали легенды о нашем крае?

Он обернулся и удовольствовался энергичным отрицанием Эдика.

— Прекрасная девушка-казашка гуляла по степи и обронила каркару — драгоценный головной убор, украшенный дорогими камнями и высокими перьями. Камни рассыпались по земле. Изумруды превратились в густые леса. Бриллианты обернулись прозрачными озерами. Рубины выросли горными массивами. Перья улетели в небо и обернулись прекрасными белыми птицами. И на месте девичьей потери родился удивительный край — Каркаралы. Восхитительный зеленый оазис посреди бесконечных степей Сары-Арки.

Он снова обернулся и показал Эдику большой палец.

— Край дремучих лесов, глубоких озер и чистейших родников. Здесь чувствуешь себя так, словно попал в волшебную сказку. Необыкновенной красоты земля! А воздух?! Вдохните этот воздух!

Все по команде вдохнули волшебный воздух. Алиса поперхнулась и закашлялась.

— Конечно, то озеро, — плёл словеса Графин, — куда мы сейчас направляемся, не пользуется большой популярностью у господ туристов. Однако…

— Мы, оказывается, господа туристы! — пропыхтела Даша. Тяжесть за спиной мешала ей присоединиться к правящему классу.

Алиса отвлеклась от созерцания щебенки под ногами:

— Пользуемся уважением. Деньги творят чудеса, — и тут же споткнулась о камень. — Ай! Мне показалось, или мы идём в гору?

Лес расступился, и они вышли на заросшую высокой травой, овальную поляну. Алиса огляделась: за спиной топорщились листвой неразличимые березы, по сторонам и ближе к берегу сгибался пышный ивняк, а чуть дальше масляной гладью поблескивала пресловутая Зеркальная падь.

Громова провела лучом по лохматым кустам, преграждающим путь к озеру, и обернулась к брату.

— Хорошее место, — одобрила она, слепя прожектором Эдика.

— Здесь будет наш кемпинг? — спросила Алиса, вовремя прикрыв глаза ладонью.

— Кемпинг! — фыркнул Графин. — Вот нерусская! Разобьём лагерь, палатки поставим. — Его серый силуэт растворялся в густых сумерках. — Лучше места не найдёте. Кострище обустроенное, — заявил он, — и хворост прикрыт от дождя. Молодец!

Алисе не хотелось задумываться, отчего хворост — молодец.

— Даш, выключи фонарик! — попросила она.

Громова нажала на кнопочку: все с облегчением выдохнули. Обволакивающая синева примирила противоборствующие стороны, накладывая табу на жалобы и обвинения. Графин с энтузиазмом топтался возле кострища, с громким треском ломая и складывая ветки. Оранжевый язычок пламени мелькнул в воздухе, послужив сигналом к действию. Алиса сняла со спины рюкзак, пристроила его возле сучковатой колоды и неуклюже похромала к озеру.

— Гляну, — бросила она.

Появилось неотвязное желание сбросить кроссовки и опустить уставшие ноги в холодную воду. Хоть на пять минут!

— За кустами — склон. Не свались! — предупредил Графин, отворачиваясь от клубов серого дыма. — Все-таки, сыроваты дровишки! А других нет.

Алиса просеменила мимо ссутулившегося Эдика, прошла вдоль стены кустарника и направилась к узкой тропке, затянутой молодой ивовой порослью. По дороге она вытащила из кармана фонарик и направила луч света себе под ноги. Медленный спуск завершился полной викторией.

Темнота окончательно окутала озеро. Алиса сидела на корточках, прислушиваясь к умиротворяющему плеску и шороху, бездумно освещая фонариком чёрную воду. Когда она принялась развязывать шнурки на кроссовках, над ухом противно зажужжал комар. Купальщица досадливо отмахнулась, потом сдула другого комара с носа, прибила третьего на щеке и как-то раздумала ходить босиком по воде. Руки она ободрала, ноги натерла, плечи — не разогнуть. Сейчас еще местные вампиры дружным коллективом навалятся, и удовольствие от похода переполнит чашу ее терпения. Как бы не забиться от счастья в истерике.

Тихо простонав, выпрямила колени, охнув, разогнулась и со старческой грацией отступила от кромки воды. Слабо потопала, отрясая мокрый песок, и сморщилась от боли. Завтра она сможет только ползать. Очень осторожно развернулась. Автоматически чиркнула светом фонарика вверх по склону и застыла на месте. Тонкий луч выхватил из темноты изуверских размеров топор, который сжимала чёрная-пречёрная рука.

Алиса испуганно дёрнула фонариком и осветила вторую руку в перчатке. Затянутые в кожу пальцы угрожающе сжались в огромный кулак. Луч фонаря понёсся вверх и, проскакав по огромной бесформенной глыбе, остановился на страшном капюшоне пришельца, где вместо лица фигурировал мрачный провал. Вконец деморализованная Алиса коротко вскрикнула и попятилась. Кроссовки зачерпнули озерную воду, неожиданным образом исполнив последнее желание.

Холодная ванна для ног привела в чувство. Размахивая фонарем, она выскочила на берег и бросилась прочь от безликой фигуры. Предательский луч фонаря снова упёрся во что-то потустороннее: широкий блестящий плащ, разметавшиеся длинные волосы и мертвенно-белое лицо.

Контроль над разумом был потерян. Пронзительный мажорный ряд, который она издала, парализовал всю нечисть, веками обитающую на дне старого озера. Особо впечатлительные твари сдохли сразу, а те, что покрепче, закопались в ил.

Оборвав руладу хрипом, гроза нечистой силы выронила фонарик и рванула к склону с вздыбившимся ивняком. В темноте натолкнулась ещё на кого-то. Этот кто-то был восхитительно тёплый, пах одеколоном «Босс» и носил жизнеутверждающее полосатое кашне. Три фактора в сумме успокоили Шуйскую, и она уткнулась носом в полосатый шарфик, при контакте оказавшимся махровым полотенцем.

Лучи пяти фонариков практически одновременно пересеклись на обнявшейся парочке. Позже Даша клялась, что ей вовеки не забыть романтическую сцену у озера. Алиска голубым кулем висит на шее у ошарашенного парня. Удивлению пепса не было предела, но он сдержался. Не послал, как положено, а был готов добровольно отдать маньячке предмет личной гигиены, лишь бы она его им не задушила.

— Что за траблы, Филимон? — подала голос мертвенная девица в блестящем плаще.

Дашин прожектор осветил вопрошающую с ног до головы, не оставив места догадкам и предположениям. Девица тянула лет на девятнадцать, была высока, стройна и красива. Трагическая подводка глаз, синие губы и чёрные волосы выдавали принадлежность озёрной гурии к партии готов.

Алиса отцепилась от полотенца и зажмурилась. По телу пронеслась жаркая волна, накрыла щеки, уши, лоб. Пылая ярко-красной физиономией, Шуйская стояла в пересечении лучей фонариков, от стыда потеряв дар речи.

— Похоже, я напугал девушку, — ответил невидимый Филимон, и Дашин прожектор переместился на ответчика. — Вот печалька.

Луч света выхватил из темноты мощную фигуру в плаще с капюшоном. Лицо прикрыто мелкой черной сеткой. Товарищ повозился, стаскивая капюшон с головы. На суд людской объявился коротко стриженый молодчик с чуть кривоватым носом и приятным широкоскулым лицом.

— Космос! — восхитилась Громова. — Алиска, не бойся. Местные кадры такие крутые, что запросто гуляют по озеру с топором.

Алиса переводила взгляд с одного персонажа на другого, а после отступила от благоухающего одеколоном спасителя и увидела очень высокого широкоплечего парня, несколько озадаченного её глупой выходкой. Светлые волосы парня топорщились густым ежиком, причем брови казались намного темнее волос.

— Вас Алисой зовут? — обратился он к ней и улыбнулся. На правой щеке появилась симпатичная ямочка.

— Красивое имя, — согласился хозяин топора. — Я — Филимонов или просто Филимон.

Алиса кивнула. Лимит эмоций, слов и криков был превышен ею сегодня в несколько раз. Она твердо решила, что молчание украшает женщину и, прохладная сдержанность решит некоторые проблемы.

— У меня тоже красивое имя, — влезла Громова. Она решила не отдавать подружке качка с топором. Плохие парни с топорами — вполне в ее вкусе. — Меня Дашей нарекли, друзья Дашуней зовут.

Графину надоело стоять в стороне, и он вмешался в процедуру представления:

— Может, вернёмся к костру и там раззнакомимся? А то наша Алиса еще что-нибудь вообразит в темноте. — Он заметил, как одобрительно кивнула черноволосая девица.

— У меня ее крик до сих пор в ушах звенит, — заявила та и покосилась на пылающую румянцем Шуйскую.

Враги множились, сбивались в стаи и пугали слаженностью выступлений.

— Да, ладно, Крис! — не поверил Филимон. — С чего это ты стала такой нервной?

Все пришли в движение. Графин, как настоящий проводник, пошёл первым. Даша потянулась следом, каждую минуту оглядываясь на душку Филимона. Её пристальное внимание заставляло последнего отворачиваться, заслоняясь от яростного прожектора, и Даша отложила на время изучение любопытного объекта.

Эдик догнал Филимонова и протянул ему руку.

— Эдик. Давно тут?

— Два с половиной часа, как приехали, — ответил парень, пожимая руку. — Наши палатки на соседней поляне.

Алиса обнаружила, что всё это время она держала светловолосого парня за руку. Честь ему и хвала, он не стал отбирать у неё ладонь, а повёл за собой вверх по тропинке. Припадая на обе ноги, она брела за спасителем и глубоко страдала: кроссовки хлюпали с неприличным звуком, она вела себя как истеричка, комары путались в волосах и с жужжанием лезли в глаза. Ко всему прочему, надо было устанавливать палатку и спать в ней целую ночь!

Короткую процессию замыкала брюнетка Крис. Она тоже вооружилась фонариком. Жёлтый луч уткнулся в спину Алисы, прочертил прямую линию, осветив растрепанные светлые волосы, а после извилистым путем опустился вниз, оценив рост и параметры этой бледной поганки.

Утро наступающего дня трудно было назвать добрым. Алиса проснулась четверть часа назад и поняла, что смертельно больна. Еще подумалось, что агонию она бы предпочитала пережить в одиночестве, а не в соседстве с довольно посапывающей Громовой. Умереть мечталось в тихом, живописном уголке, под цветущей, сладко пахнущей черемухой или липой. Слева, пусть будет для умиротворения души, альпийская горка, а справа — белый лилейник.

Но, чтобы отыскать это райское место, надо, прежде всего, подняться, а она ни ног согнуть не может, ни плеч развернуть. И поясницу чудовищно ломит. Еще неплохо бы перед смертью умыться и зубы почистить. Вчера она даже не ужинала — сил не было. Как только мужчины поставили палатку, она нырнула внутрь. Разложила спальный мешок Громовой, потом — свой и это последнее, что помнит. Да, еще снился сон, больше смахивающий на кошмар, и лучше не вспоминать, как она всю ночь летела вниз, пробивая головой пышные сосновые кроны.

Алиса завозилась, расстегнула спальный мешок и, вытаращив глаза, согнулась в пояснице. Собрав остатки сил, воззвав к мужеству, принялась растирать ноющие руки и плечи.

— Куда меня понесло? Зачем? — бормотала она, не находя смысла в своих поступках.

Понятно, что последние годы была не жизнь, а мука, и она взбунтовалась против опеки тетки и родителей, абсолютно подавивших ее волю. Но с какого перепуга она поддалась на уговоры друзей? Тоже ещё тех манипуляторов.

— Господи боже, никому доверять нельзя! — пожаловалась она создателю, упираясь взглядом в брезентовый потолок.

Громова недовольно завозилась в спальном мешке, и Алиса решила быть сдержаннее в чувствах.

— Схожу на озеро, — поделилась она планами со спящей подружкой. — Поплаваю в качестве лечебной терапии.

Стараясь не шелестеть пакетами, достала из рюкзака купальник и медленно переоделась. Потом отыскала сумочку с туалетными принадлежностями. Выбираясь из палатки, мельком отметила, что беспечная Громова не удосужилась на ночь завязать полог. Так и спали, уповая на везение и добрых людей.

Снаружи ее встретила утренняя идиллия: звонкоголосое щебетанье птиц, прохладный ветер, обдувающий плечи, ласковые солнечные лучи, безоблачное небо, и вода…

— И вода как зеркало.

Перебирая пальцами узкие ивовые листочки, она медленно спустилась по склону к озеру и тихо рассмеялась. Все плохое случилось вчера. И этот день ушел, исчез, как расходящиеся круги на воде.

Сложно было объяснить, откуда возле озера взялся такой гигантский камень. Подобных валунов нигде больше не наблюдалось: мелкая галька и песок — всего в изобилии, но вот крупных камней не было.

Кладоискатели расположились на импровизированном валуне-диване, пили кофе и смотрели в карту.

— Это здесь! — Эдик ткнул в крестик. — Видишь, и камень этот нарисован. Я еще тогда думал, что за фигня?! Слушай, день и в самом деле суперский. Особенно после завтрака!

Он допил кофе и, отставив в сторону кружку, до хруста потянулся. Ловко соскочил с камня, деловито нацепил наушники и подхватил металлоискатель.

— Пробежимся, камрад?

Воодушевление Эдика передалась Алисе. Она тоже оставила кружку, сняла чехол с фотоаппарата и навела объектив на горящего энтузиазмом искателя.

— Скажи «сыр» для потомков.

Эдик подмигнул и загадочно улыбнулся.

— За удачу и находки! Повтори мантру.

— За нахо-одки, — послушно протянула Алиса и несколько раз щелкнула затвором фотоаппарата.

В третьем по счёту кадре Эдик сорвал с носа очки, согнул ногу и залихватски упёрся ботинком в валун. В следующем кадре Громов стоял на камне и потрясал «Аською» над головой. Его распирало от гордости: не у каждого студента имелся в доме металлоискатель, не каждый с рюкзаком за плечами рискнул лезть в горы, а уж про карту сокровищ никто и не мечтает.

— Сейчас пойду с клюшкою, ты красиво фоткни.

«Как вернемся, выложу селфи в сеть. Народ помрет от зависти».

Ровно через три минуты после начала поисков металлоискатель робко запищал.

— Есть! — завопил Эдик и необычайно высоко подпрыгнул в воздухе. Одна нога ударилась об другую снизу вверх: сам собой вышел недурственный кабриоль.

— Так быстро? — удивилась Алиса, не слишком веря в успех предприятия.

Их парочка всего на два метра отошла от камня.

Эдик схватил саперную лопатку и энергично вонзил в траву. Ямка была выкопана в считанные секунды. Потом копали яму. Земля была просмотрена, перебрана, просеяна, но кроме щебёнки, песка и корешков травы там не было ничего.

— Порожняк, — разочарованно стонал Эдик.

Он мечтал поскорее закончить с изысканиями и вернуться в лагерь. Вдруг Кристина вернулась с рыбалки, а он возле камня окопы роет. Насупившись, Эдик выронил лопату, нацепил на голову наушники и с досадой ухватился за штангу металлоискателя.

— Яма будешь закапывать? — крикнула в спину Алиса. Спина предпочла не услышать глупых вопросов, она спешно обследовала участок.

Начинающая, но правильная кладоискательница подхватила лопатку и забросала яму землёй. Едва она разогнулась, «Аська» снова подала голос. На этот раз Эдик не стал упражняться в балетных прыжках. Молча забрал у Алисы лопатку и в несколько приёмов выкопал солидную кучу камней, которые яростно пищали при приближении к ним катушки металлоискателя.

— Горячие камни, — пояснила Алиса. — В них много металла, вот и пищат. На всякий случай я пробежалась по форумам копателей.

— Вчера «Аська» пищала на золото. Дашка закопала кольцо, и она как завизжит. — Он задумчиво почесал пальцем лоб и выдал. — Надо убрать чувствительность прибора.

— Плотнее обмотай шнур вокруг штанги. — Эдик с удивлением воззрился на советчицу. — Из-за этого может идти ложный сигнал. И не надо смотреть на меня так! Я на форуме читала.

Неопытный копарь повозился с металлоискателем, для порядка проверил шнур.

— Готово. Пошли.

Алиса закопала очередную ямку, повесила на шею фотоаппарат и машинально сорвала светло-зеленое соцветие дудника. Он-то и послужил родоначальником букета. Скоро ему в компанию добавилась голубой колокольчик, пушистая белая кисть и бледно-розовый зонтик неизвестного растения. Она настолько увлеклась цветами, что забыла про цель похода. Солнце поднялось над лесом, заливая узкую лужайку теплом и светом. День обещал быть жарким. Металлоискатель отчего-то замолчал, как будто исчерпав на горячие камни весь звуковой запас.

На первый взгляд соседняя поляна казалась меньше той, где обосновалась троица кладоискателей. Впечатление было обманчивым. Добрую часть поляны занимали две большие палатки, синий и оранжевый цвета которых необычайно оживляли природный фон. Позади суперсовременных палаток, как продолжение звучащему гимну совершенства, стояли два огромных японских мотоцикла. Один — чёрный Сузуки, второй — зелёная Хонда. При таком впечатляющем антураже даже трава на поляне выглядела гуще, березы кудрявее, а очаг мощнее и основательнее. Понятное дело, что огонь в кострище был высок, оранжев и необычайно-ярок.

Алиса сидела на складном стуле, принадлежащем Данилу, и задумчиво наблюдала за языками пламени. Она находила костёр восхитительным, но слишком обжигающим для её лица, а потому держалась чуть поодаль от общества. Хозяин стула с гитарой в руках полулежал на голубом коврике-каремате, извлечённому из-под спального мешка, по случаю посиделок. Обратив слегка меланхоличный взор в не продираемый кустарник, Данила рассеянно перебирал струны. Алиса находила «рояль» немного расстроенным, но звучащая мелодия была приятна уху.

Компанию гитаристу составляла Кристина. Она присела рядом с ним на матраце и, что выглядело совсем необычно, улыбалась.

Монументальный Филимон возлёг прямо на траву, чем не преминула воспользоваться Дашуня. Она как бы нечаянно уронила куртку, нагнулась подобрать и опустилась рядышком, после чего стала проказничать, щекоча сухой травинкой грудь монумента. Время от времени живая статуя похохатывала и мотала конечностями, задевая валяющиеся в траве кружки-миски. Следовавшая за непроизвольными телодвижениями какофония заставляла Алису морщиться но одухотворенная физиономия Дашуни примиряло со сложившимися обстоятельствами.

Эдик уселся неподалёку от Кристины, поблёскивая в её сторону стеклышками очков. Рыжую макушку ухажёра прикрывала эмалированная миска с голубым цветочком на боку, в зубах студент держал ложку. Сей свирепый вид адресовался Графину, со значительным видом суетившемуся возле котелка и не умолкающему ни на минуту. Сейчас он занимался просвещением темной Даши.

— …я повторяю: разделывать рыбу нужно на дубовой доске! — Он выхватил из травы деревянную доску и помахал ею над головой Громовой. — Для настоящей ухи нужна рыба, луковица и соль. Всё!

— Когда же будет эта луковица и соль? — сорвался на фальцет Эдик.

— Картошечки не хватает, — протянула сестрица, пощекотав травинкой у Филимона под носом. Тот громыхнул посудой и сладострастно чихнул. Три раза.

— Девочки, — Графин обратился к молчаливой Шуйской, — мы же не рыбный суп варим, а уху.

— Лавровый лист, — пробормотала Алиса. — Нет?

— Эти женщины… — протянул Эдик. — Но чёрного перца горошком я бы добавил.

Народ принюхивался. Уха пахла соблазнительно. Филимон отбирал у Даши травинку, а та нипочём не отдавала. Недовольная Кристина метнула в брата половник. Попала, ясное дело, в одну из мисок. Звонкая песнь пустой посуды достигла кульминационного момента и пошла на снижение.

— Пахнет вкусно, — призналась Громова.

— Скоро уже.

Графин уселся рядом с Эдиком. Жестом фокусника извлек из-за спины архиважную в деле ухи дубовую доску и принялся кромсать на ней укроп. Народ из последних сил терпел, по состоянию духа готовый уничтожить укроп без священного варева.

— Еще чуть-чуть. — Повар высыпал зелень в побулькивающую уху, бережно прикрыл кулинарный шедевр крышкой и с помощью Данилы снял закопчённый котелок с перекладины.

— Кому налить? — спросил Графин и потянулся за половником.

Шесть железных мисок с драматическим лязгом столкнулись чуть ниже его талии. Потенциальный евнух едва успел отшатнуться.

— Э-эй, голодающие, не делайте из меня инвалида!

Миски наступали. Самая наглая чувствительно воткнулась в живот. Сообразив, что самое время сделать выбор, повар выхватил миску Громовой.

— Назад! — замахнулся он половником. — Сейчас как…всем налью.

Толпа ослабила натиск и создала подобие голодной очереди в маршрутку. В воздухе витал дух скандала.

Даша первая попробовала уху. Она блаженно помычала и выдала эмоциональный вердикт:

— Супер! — При помощи ложки послала повару воздушный поцелуй.

Остальные склонились над мисками. Возгласы восхищения окончательно примирили Графина с этой несправедливой, но такой чудесной жизнью.

— Кулинар! — одобрила уху Алиса.

— Талантище! — ухнул Филимонов и незаметно подтолкнул локтем Дашуню. — Так и будем всухую?

Та прищурилась, оценивая предложение змея-искусителя, потом поднесла палец к губам и кивнула на Алису, с наслаждением вкушавшую уху. Громова была изобретательна по части увёрток. Игра «Поймай, если сможешь» относилась к числу её любимых, но сейчас она играла против Шуйской, и следовало быть пять раз осторожной.

— Слушай, я аэрографию плохо рассмотрела. — Хитрая бестия помахала рукой в сторону мотоциклов, выглядевших черными громадами в сгустившихся сумерках.

— Давай покажу, — невозмутимо ответил Филимон и пружинисто подхватился с травы.

Лёгкий рывок, и боевая подруга стояла рядом.

— Возьмём с собой, — распорядилась любительница мотоциклов и байкеров, забирая миски с ухой.

— Что такое аэрография? — прозвучал вопрос в спину.

Даша даже не обернулась, отвергая компанию на корню.

— Это рисунок, Шуйская. Очень примитивный для тебя.

Филимон хмыкнул, освещая фонариком путь к примитиву. — Мне картошечки в супчике не хватает, — донеслось издалека заключительным пассажем.

Присутствующие, кто с пониманием, а один с тяжким вздохом проводили их взглядом, но не стали отвлекаться от божественной ухи. Филимон и Даша — они на байках повернутые — могли час обсуждать крутой мотоцикл, собранный вручную из каких-то тюнинговых запчастей, обзывая его гордо «чоппер». Потом их плавно переносило к «литрам» и «спортбайкам», упоминались «свечи» и совсем непонятные «стоппи». Эдик отчаялся переводить, а потому для половины присутствующих разговоры этих двух напоминали тарабарщину.

Бренчанье гитары и нестройное многоголосье разрывали торжественность ночи. Она была классически совершенной: многозвёздной, со сверкающей лунной дорожкой на гладком зеркале воды, с таинственным шуршанием камыша, с кляксами кустов и тревожным уханьем филина, сидящим где-то на ветке сосны рядом с предположительно-овальным дуплом.

Стоящая на мостках Алиса мотнула головой, отгоняя прочь назойливого комара, и покосилась на оранжевые всполохи костра. На поляне раздался пронзительный женский визг, аплодисменты, — она удивленно пожала плечами, — мужской хохот.

— Держи. — Эдик сунул ей в руки мокрые ложки. Свесившись с мостков, он с бульканьем и хлюпаньем торопливо полоскал посуду. — Там Дашка с Филимоном отрываются, слышишь?

Алиса подала ему пару эмалированных кружек.

— Слышу. Теперь кружки прополощи, только хорошо прополощи.

— Как? Еще?! — возмутился он. — Если судить по количеству грязной посуды, нас было не семь, а двадцать семь.

— Радуйся, что нет самовара. Начищал бы песком. До блеска.

— Я вам кто? Слуга? — взвыл Эдик.

— Заканчивай с кружками, слуга, и можно идти.

Она осторожно прошла по мостку, прижимая к груди Пизанскую башню из разнокалиберных мисок. Венчик из ложек украшал верхушку почти итальянского сооружения.

— У каждого свой крест: один чистит рыбу, другой готовит, а ты моешь посуду.

— Угу. А Дашка танцует.

Эдик подхватился с деревянного настила, погремел кружками, небрежно скидывая их в котелок, и почти бегом ринулся на звуки веселья.

— Посудомоек нашли! — бурчал студент, карабкаясь по склону. — Меня уже бомбит от всего…

Торопливость его подвела: он споткнулся о коварно торчащий ивовый корень и растянулся во весь рост. Фонарик и котелок разлетелись в противоположные стороны, продолжив спуск самостоятельно. В частности, нагруженный кухонной мелочью чугунок сварливо громыхнул и скользнул вниз по траве, едва не сшибив с ног Алису.

Она устояла, однако Пизанская башня рухнула, осыпав этажами обеих посудомоек.

Повторный штурм обрыва состоялся минут через двадцать и оказался более удачным. На этот раз им удалось забраться по склону без потерь. Но перед этим они с удовольствием бродили по берегу и собирали рассыпавшиеся кружки, ложки и миски. Кое-что застряло в иловатом песке, продолжив славную традицию начищенного самовара. После обнаружения и подсчёта Эдик орлом завис на мостках. Он столь эмоционально выполаскивал посуду, что едва сам не кувыркнулся в воду. Алиса взяла дело под строгий контроль и не позволила младшему Громову утопиться.

Тем временем, буйство песни и пляски у костра достигло апогея: Данила с надрывом рвал гитарные струны, Филимон подыгрывал ему на ударных, роль которых исполняли поварёшка и крышка от котелка, Кристина и Даша скакали вокруг музыкантов в танцевальном угаре.

— У носорога шея толстая, — радостно пели-выкрикивали девицы, — у носорога шея толстая, у носорога шея толстая, он не умеет целова-аать!

К их нестройному хору присоединился воинствующий Графин с его дребезжащим тенорком:

— Его по морде били чайником, его по морде били чайником, его по морде били чайником и научили целовать!

Голубой берет показал кулаками и ногами, как били толстого носорога, под занавес спектакля пикантно крутанув седалищем,…и Алиса решила не присоединяться к безумцам. Она опустила посуду в траву, отделила три миски, три ложки, забрала у Эдика три кружки.

— Устала, — объяснила она приплясывающему студенту. — Пойду спать.

Из кармана куртки достала плеер с наушниками, распутала провод и вставила в уши.

— Иди, — согласился Эдик, нетерпеливо подёргивая головой в унисон грохоту и выкрикам. — Завтра вставать рано. Мы еще немножко посидим. — Он вручил ей фонарик.

— Так я и поверила. За сестрой пригляди.

— А у жирафа шея длинная, а у жирафа шея длинная… — певцы принялись за новый зубодробительный куплет. — Его по морде били чайником, его по морде били чайником…

Шуйская страдальчески поморщилась и включила плеер, сбежав в мир оркестровой музыки. Нагрузившись чистой посудой, она медленно двинулась к живой изгороди, глухой стеной разделяющие соседствующие поляны.

Протискиваясь боком через просвет между двумя кустами, она видела, как младший Громов задержался возле Данилы — тот явно что-то спросил, и Эдик взмахнул рукой в её сторону. Филимон и Графин тоже развернулись ей вслед, но выражение их лиц скрыла густая тень. Она решила, что день был долгим, общество шумным, а вечер совсем не томным. И всё-таки кататься на лодке, ловить рыбу и есть уху — это сплошное удовольствие, после которого невозможно воспринимать поход, пусть даже в горы, как трагедию.

Алиса нырнула в кустарник, навязчивые звуки стали глуше, их место занял концерт ре-минор Шумана, где партию скрипки играл великолепный Гидон Кремер, а дирижировал… вот о дирижёре не стоило вспоминать.

Оставшиеся два дня перед отъездом превратились в пытку. Телефонные атаки не прекращались: мама и папа, язвительный Виктор и не вполне здоровая Софья Эдуардовна уговаривали, ругались, обвиняли и давили. Рано утром тетя лично приехала посмотреть на бедлам в квартире невесты и дать оценку её дееспособности. Строптивица получила достойную выволочку, после чего тетушка утомилась, отложив воспитательный момент на вечер. Это было ошибкой. Второго шанса непокорная родственница не дала: собрала вещи, отключила мобильник и сбежала из квартиры. Согласно разведданным, которые приносил Эдик, обозленный Виктор проведывал захваченный плацдарм каждые три часа, а Софья Эдуардовна утром и вечером прогуливалась близ её дома, проняв жалобами на здоровье всех местных пенсионеров.

К вечеру второго дня, дальняя родня уже осаждала квартиру Громовых, но Алиса дочитала «Искусство выживания», окрепла духовно и покинула убежище через окно первого этажа. Лишь в аэропорту она собралась с силами, набрала телефон матери и пробормотала:

— Не сердитесь. Я вас с папой люблю. Через девять дней вернусь.

— Неблагодарная! — оскорбилась родительница и разразилась пословицей: — На свете все найдешь, кроме отца и матери. А ближе матери друга нет! — Она всхлипнула.

Ручеёк народной мудрости грозил превратиться в поток слёз и смести плотину выдержки.

— Мамочка, дитя хоть и криво, да отцу, матери мило, — зачастила Алиса. — Я знаю, что вы меня любите. Целую вас и отключаю телефон.

Наступили долгожданные «покой и воля», которые через пень колоду продолжались на новом месте.

Свет фонаря успешно боролся с ночью, пронизывая темноту ярко-белым лучом. Алиса повела в сторону потухшего костра, задержалась на углях, охватила сучковатую корягу, скользнула по влажной траве, и уперлась кружком света в брезентовое крыло палатки. Она обрадовалась, завидев временное пристанище, и автоматически выключила плеер.

На соседней полянке заключительным аккордом простонали гитарные струны. Наступила тишина. По верхушкам сосен пронёсся ветер, умиротворяюще пошелестел листвой берёз и улетел на противоположный берег озера. Алиса почти блаженствовала, но разгулявшаяся Кристина разразилась демоническим хохотом, который подобострастно подхватил дребезжащий Графин.

Откинув полог, Алиса подвесила фонарик так, чтобы он освещал внутреннее убранство палатки, которое, по всей видимости, подверглось нашествию потомственной татаро-монголки. Кочевница Громова, по обычаю, выпотрошила любимый рюкзак, раскидав личные вещи в художественном беспорядке.

Алиса поморщилась, сняла кроссовки и влезла в палатку. Не сетуя, свернула Дашин свитер, куртку и джинсы, выставила за порог пыльные берцы, после чего добралась до своего рюкзака. Она воздала хвалу небесам за то, что подружка не заинтересовалась ее багажом, и вещи остались на прежнем месте. Вооружившись зубной пастой и щеткой, она еще раз сходила на озеро, после чего переоделась в спортивный костюм и занялась вынужденной уборкой. Аккуратно сложенные вещи Громовой возвратились в рюкзак хозяйки.

Справившись с хозяйством, Алиса выключила фонарь. Она залезла в спальный мешок и с удовольствием потянулась. Уютная темнота накрыла её с головой, обволакивала и убаюкивала. На соседней поляне, вероятно, объявили антракт, и она целую минуту радовалась благословенной тишине, пока совсем рядом не раздался отчетливый хруст ветки. Потом еще один.

Алиса села в спальном мешке. Около палатки кто-то ходил!

— Дашуня? — тоненьким голосом позвала она, нащупывая впотьмах электрошокер. Пластмассовой палкой он торчал из кармана рюкзака и выглядел обычным фонариком.

Никто не отозвался, отчего ноги противно задрожали. Темнота в палатке казалась не уютной, а угрожающей. Посидев еще минутку во мраке, Алиса включила фонарь-шокер и полезла наружу. Следующие пять минут она медленно водила лучом по поляне, вглядываясь в каждое подозрительное очертание. Ничего страшного обнаружено не было, но она всё-таки решила установить на поляне контрольное освещение.

— Когда же вы придёте? — бормотала она, включая и устанавливая фонарик Эдика. Луч света, направленный на корягу возле костра, стал чётким ориентиром для отдельных загулявшихся личностей.

Ворочаясь в спальном мешке, Алиса слушала, как у соседей начался очередной виток веселья: у многострадальной гитары лопнула струна, Графин нещадно фальшивил, Громова хохотала. Наушники и плеер решили проблему с нежелательными звуками. Уснула она под скрипичный концерт Брамса, и привиделся ей чудесный сон.

Если у Шуйская наслаждалась чудесным сном, то Громова — всей жизнью. Люди вокруг нее — во, какие суперские! Даша допела бредовый куплет и танцующей походкой отправилась за палатки. Несколькими минутами раньше, подмигнув на прощанье, за палатки удалился искуситель Филимон. Намёк она поняла, о чём просигналила налобным фонариком.

Ноги несли послушное тело, а про порхающую душу-бабочку и говорить нечего. В дебрях соснового бора бабочка нашла свое счастье. Это пьяное счастье полулежало за мотоциклами и потягивало из фляги живительный нектар.

— Сколько тебя ждать?! — возмутился Филимон и потянул Дашу за руку. — Садись, давай.

Она упала рядом с ним в траву и сфокусировала взгляд.

— За тюнинг и аэрографию!

Он чокнулся с картинкой на мотоцикле, сделал хороший глоток и замычал от удовольствия.

— Пятый раз одно и то же, — фыркнула Даша — Напряг у тебя с креативом.

— Двигай тост, — разрешил Филимон.

— Ветра в спину!

— А чо? Нормально. Давай.

Она как раз приложилась губами к фляжке, когда из темноты вынырнул Эдик. Пойманная с поличным, сестрица поперхнулась и глухо закашлялась.

— Может, не стоит пить? — вежливо поинтересовался брат. Склонившись, он постучал преступницу по спине.

Даша вытерла выступившие слёзы. Ткнула фляжкой в грудь Филимонову.

— Ты у нас, оказывается, еще маленькая, — насмешливо протянул тот, поднося флягу к губам. — Под присмотром.

Маленькая раздражённо отмахнулась и поднялась с травы.

— Не проболтайся Алиске, — приказала она Эдику.

— Не проболтаюсь. Да, только запах. Наверняка задаст вопрос, а ты соврёшь. Или правду скажешь? В любом случае, обещание ты нарушила.

— Я же держусь, не курю.

— Давай закурим! — обрадовался Филимонов.

— …она залупится, вещи утром соберёт и уедет. Графин с огромным удовольствием проводит ее до автобуса.

— Сильно пахнет?

— Как от бочки.

— Трындец. Что делать?!

— Окуни башку в озеро, покушай зубной пасты.

Проштрафившаяся топнула ногой и ударила себя по щеке.

— Чо психуешь? — Филимона корчило от смеха. — Подружка сильно правильная? Так мы можем…

Громова опустила голову. Её весёлый напарник заёрзал по траве, прикрывая лицо ладонью.

— Не твое дело, клубень хренов, кого я испугалась. Я титановый болт…

— Балин! — Свет фонаря беспощадно слепил глаза. — Прикрути прожектор. Если надо, для таких случаев у меня есть «Антиполицай».

Он приподнялся и опёрся спиной о колесо мотоцикла, похлопал себя по бокам и достал из джинсового кармана пачку леденцов.

— Гони свой «Антиполицай»! — Громова вырвала упаковку из подающих пальцев, чем слегка обидела спасителя:

— Я здесь при чём? Сама согласилась.

Эдик издал стон разочарования: на подобные фразы у сестрицы выработался условный рефлекс. Будет просто замечательно, если она всего лишь припомнит услужливый титановый болт, а не врежет ему с носка между ног.

Взбешенная Громова толкнула незадачливое счастье обеими руками — он так и прилёг в траву — и проорала на весь лес:

— Во-от! Натворите дел, паршивцы, и в кусты!

— Каких дел?! — испугался паршивец.

— Таких! — прорычала фурия и обернулась к брату. — Пошли к озеру. Макнешь меня.

Обиженный Филимон еще некоторое время лежал возле мотоцикла в одиночестве. Потом поднялся с травы, хлебнул из фляги, пробормотал нечто обидное про всех контуженных баб и, слегка покачиваясь, отправился в лес.

Поляна медленно погружалась в полумрак: огонь уже не был высоким и оранжевым. Насупленная Кристина сидела с гитарой в руках возле догорающего костра. Она неумело терзала струны, извлекая тоскливое «дзын-нь». Графин страдальчески держался за щёку, мечтая об окончании банкета. Данила с полотенцем в руках вернулся от озера, присел на стульчик и подбросил в огонь хвороста. Казалось, он не замечал экспериментов с расстроенной гитарой.

— С утра искупаемся, — повернулась к нему Кристина. — Потом можно устроить покатушки на мотоциклах.

— Без меня, — мотнул головой Данила. — Ребята просили дорогу показать.

— Куда это? — ревниво откликнулся Графин.

— В одно бывшее село сходим.

Следующие два вопроса прозвучали одновременно:

— Чего меня не попросили?

— С ними? — Кристина изменилась в лице, потом перевела взгляд на кусты, которые разделяли две полянки, и сильно дёрнула за струну, извлекая пронзительно-высокий звук. — Это неправильно! Ты — наш проводник.

— Я привёл вас к озеру.

Она ударила кулаком по деревянной деке. Инструмент возмущенно загудел.

— Пусть Граф идет!

— Плакида? Я знаю дорогу в это село, — с готовностью согласился тот. — Оно уже лет пятьдесят, как заброшено.

Данила потянул гитару к себе. Кристина упрямо цеплялась за гриф, не желая сдаваться. Эти двое будто занимались перетягиванием каната.

— Отпусти, — попросил он. — Я давно не был в тех местах. Самому интересно.

Кристина вырвала гитару у него из рук, швырнула инструмент в траву и вскочила. Данила не мог разобрать выражение её лица: она и не дала такой возможности, скрывшись в темноте через пару секунд.

— Всё из-за царевны! — неожиданно обозлился Графин. — Меня даже не попросили.

Недовольно бормоча, он поднялся с коврика и поплелся вслед за Кристиной.

Полночь — зыбкое время суток, магическая граница. Один день уже закончился, а второй еще не начался, время будущего. Говорят, что в полночь рождаются дети-философы, но тогда же являются самые сильные страхи и задумываются страшные преступления. Время разгула тёмных сил.

За четверть часа до полуночи на полянке кладоискателей объявился Неизвестный в ветровке с капюшоном. Для начала он провёл несколько минут в палатке у Эдика, потом подошёл к холодному кострищу и застыл, остановленный светом дежурного фонаря. Яркий луч до мелочей освещал узкий сектор, захватывал белесую колоду и выделял в траве что-то бесхозное, лежащее подле коряги чёрным камнем.

Неизвестный подошел к коряге с неосвещенной стороны, потянул «камень» за ремешок. Бесхозным оказался фотоаппарат в футляре. В темноте было слышно, как расстегнули кнопку, шорох, щелчок крышки, шелест плёнки. Футляр и фотоаппарат друг за другом мягко упали на землю и зарылись в траве. Человек перешагнул через них и направился к палатке девушек, стараясь держаться подальше от всепроникающего луча.

Подойдя с тыла, Неизвестный протянул руку и отвернул фонарь в сторону, прислушался. Шелест и кваканье лягушек вполне сочеталась с сонным дыханием внутри палатки, негромким смехом Даши, приглушённым баском Эдика и плеском воды на озере. Глупые! Человек присел на колени возле палатки и принялся быстро завязывать шнурки полога на узлы, оставив справа небольшую щель. Быстро справившись, порылся в кармане и достал маленький продолговатый предмет. Раздался щелчок, и оранжево-синий язычок огня лизнул свободный конец плёнки: она мгновенно загорелась. Горящая спираль упала в траву. Неизвестный затоптал огонь и поддал пленку ногой, пропихнув дымовуху через щель внутрь палатки.

Сдавленный смешок, и Неизвестный погасил фонарь, после чего уверенно пошел за палатку. Однако везение изменило ему. В кромешной темноте он споткнулся о растяжку, зацепил колышек и упал рядом с крылом палатки.

— Кто? — раздался сонный голос. — Что случилось?

Алиса закашлялась, послышался звук расстёгиваемой молнии. Неизвестный торопливо поднялся, шагнул прочь и снова налетел на колышек. Уже не соблюдая тишину, практически на четвереньках, он уползал в тень деревьев.

Всё это время Алиса надрывно кашляла, в дыму и темноте мечась по палатке. Куда бы она ни бросалась, везде натыкалась на сплошную брезентовую стену.

— А-аа! Помогите!

Дым раздирал лёгкие, дышать было нечем, а в голове мутилось. Спросонья трудно было сообразить, где находится выход.

Громовы медленно поднимались от озера по коварному склону. Теперь уже Эдик стал хозяином щедро озаряющего путь налобного фонарика. Даша шла следом, яростно отмахиваясь от дивизиона комаров. Её выпады и телодвижения напоминали мудрёную китайскую борьбу.

— Птицы, а не комары. Факел бы вам в рожу, чтобы клюв прижечь.

Брат не отвечал, сосредоточенно одолевая склон.

— Эдик, не злись. Я практически не пила, больше прикидывалась пьяной. У меня есть особый интерес к Филимону, позже объясню. Война или мир?

Дашуня запрыгала мячиком вокруг брата: теперь она изображала боксёра, нокаутирующего комаров. Досталось, понятное дело, брату.

— Только Шуйской ничего не говори! Кофейку бы сейчас. Гор-ряченького!

Эдик морщился и принюхивался.

— Запах знакомый.

— Вот я — лохушка! Чуть не забыла. У меня «Антиполицай» есть!

— Пластмассу в детстве палили.

Даша выскочила вперед и вдохнула воздух.

— Я думала, ты про меня. Да-а, воняет. Слышишь, кашляют?

— Помогите! Кх! Выпустите…кх, кх, меня!

Эдик замер, вытянув шею.

— Алиска кричит.

— Шуйская!

Они бежали вперёд, не разбирая дороги. Луч фонарика, словно обезумевший, плясал по палатке.

— Трындец! Оттуда дым валит! — крикнула Даша и упала, зацепившись за лямку футляра. Мгновенно подхватившись, с грузом на ноге нырнула в светлую пелену дыма.

— Выпустите…кх! Пожалу… кх, кх.

Мечущийся внутри человек выглядел сущим кошмаром: эти пальцы, выпирающие через брезентовые стены палатки, эта голова, конвульсивно бьющаяся в гулкий потолок. Эдик вытер со лба испарину ужаса, рванул за брезент и не сумел откинуть полог: луч фонаря прошелся по тугим завязкам.

— Узлы, блин! Дашка, тут узлы!

Сестра упала на колени рядом с ним.

— Ты с ума сошла, кх-кх, Шуйская, — бормотала-кашляла она, теребя затянутые узлы. — Если зубами…

Из щели между полом и пологом высунулась скрюченная рука и схватила Дашу за голое колено.

— А-аа! — истошно заорала Громова и повалилась набок, сбив с ног перепуганного Эдика.

Костер на поляне догорал: отблески красных углей слабо разгоняли темноту, позволяя любоваться красотой лунной ночи. Утомлённые туристы разбрелись по палаткам. Данила огляделся: закрутил бутыль с водой, накрыл посуду куском клеёнки, сложил походный стульчик. С утра будет роса. Всё, что не накрыто, намокнет. Рядом со стульчиком лежало что-то светлое. Склонившись, он вытащил из травы голубую курточку Алисы. «Искать будет. Конечно, надо отнести. Утром прохладно. Пожелаю спокойной ночи, если не спит».

Ещё в кустах он почувствовал удушливый запах горящего пластика, а после послышались крики. Даня выбежал на полянку соседей — запах стал невыносимым — и обнаружил палатку, исторгающую клубы светлого дыма. Эдик что-то голосил про узлы, Даша кричала и падала на брата, а из палатки раздавался надсадный кашель и вопли о помощи. Данила выронил куртку на землю и вытащил из кармана нож. Открывая лезвие, он выдернул Эдика из объятий сестры.

— Свети! — приказал он.

Младший Громов послушно наклонил голову с фонарем и сунулся к завязкам.

— Руки убери! — отодвинул его Данька и прошелся лезвием по узлам. — Сейчас.

Мечущаяся по поляне Даша споткнулась о большой фонарь и с проклятьями растянулась в траве. Поднявшись, она включила его, направив луч света на место бедствия.

Ребята синхронно откинули полог палатки и отпрянули. Ядовитые клубы дыма вырвались оттуда с необычайной мощью, затягивая поляну молочно-белой пеленой.

Алиса лежала на боку, лицом к щели и надсадно хрипела. Она видела как исчезла непробиваемая брезентовая стена. Позже над ней склонилась чья-то тень и приподняла её за плечи.

— Давай, я держу. — Эдик подхватил Алису за ноги.

Чертыхаясь и кашляя, они потащили её в сторону от палатки.

«Трава. Мягкая душистая трава. И воздух. Чистый воздух. Его можно вдохнуть».

— Там нет огня! Кх! Где эта чертова дымовуха?! — услышала Алиса сольное выступление Громовой перед тем, как потерять сознание.

Она открыла глаза и уставилась в сияющее звёздами затуманенное небо. Слабые отблески света, идущие откуда-то сбоку, и дымка перед глазами не позволяли ей любоваться неземными красотами. К тому же ощущение явного дискомфорта: голова кружится, слабость во всем теле, першит в горле. Она попробовала вздохнуть и глухо застонала, схватившись за грудь. Дышать было больно.

Кто-то склонился над ней. Только сейчас Алиса сообразила, что её голова лежит не на подушке, а на чужих коленях.

— Ты как? — спросил голос Дани. Она почувствовала, как её щеки коснулись чужие пальцы, убирающие прядь волос с лица.

— Дышать, — взяла паузу и осторожно кашлянула, — не могу.

Появилась еще одна тёмная личность с фонариком и с голосом Громовой:

— Очнулась? Супер! Напугала ты нас, Шуйская! Особенно меня. Это твоя рука, как из-под земли вылезла! Ох, и стрёмно было! Сердце до сих пор где-то в пятках болтается.

Даша бухнулась на колени рядом с пострадавшей и сунула ей в руку кружку с водой.

— На, попей.

Луч фонаря попал на лицо благотворительнице, и Алиса заметила, что выглядит подружка неважно. Мокрые волосы стоят торчком, в глаза не смотрит, а руки мелко подрагивают. Что случилось?

Данила приподнял ее за плечи, помогая принять сидячее положение. Она сделала пару маленьких глотков из кружки и, запрокинув голову на мужское плечо, приложила холодное донышко ко лбу. Как приятно! Белый туман перед глазами слегка рассеялся, дышать стало легче.

Явился серьёзный Эдик с фонарем-прожектором во лбу. Он молча потряс перед зрителями расстёгнутым футляром и продемонстрировал раскуроченный фотоаппарат.

— Нашёл в траве. Валялся раскрытым. Плёнки нет.

— Вот вам и дымовуха, — сказал Данила.

— Из чего она должна быть сделана эта плёнка? — засомневался Эдик. — Такую уже не выпускают. Сейчас все фотоаппараты цифровые.

— Отстань, умник! — разозлилась сестрица и сняла кружку с Алисиного лба. — Лучше подскажи, кто так улётно пошутил? Дымовуха, от которой можно кони двинуть или свихнуться. Это я не про себя! Шуйская, вон, словно овощ лежит. Ни одного слова разумного.

Сразу два ослепительных луча ударили в лицо овоща. Присутствующие пытливо искали следы явной деградации.

— Алис, ты кого-нибудь видела или слышала? — спросил Эдик.

Та, не открывая глаз, отрицательно мотнула головой и заслонилась руками, мол, уберите. Прожекторы поспешно убрали.

Даша нахмурилась: молчание Шуйской настораживало.

— Чужие забрели, решили поприкалываться, — выдвинул Эдик дипломатичный вариант.

Все одновременно занялись поиском. Даша завертела шеей в надежде отыскать злобных чужих, а Данила задрал лицо к небу. Даже самый захудалый звездолёт был бы весьма кстати.

— Моя палатка вообще пустая стояла, — непонятно зачем уточнил Эдик и задумался.

— Вещи проверь, чудо! — приказала сестрица.

Эдик потоптался рядом с молчаливой троицей и без охоты потащился осматривать свою слегка скособоченную палатку.

Алиса усаживалась удобнее, опираясь спиной о грудь Данилы.

— Уже легче, — сказала она и подняла лицо к подружке. — Как спать будем?

— Дань, немая заговорила! — обрадовалась Дашуня. — Соображает вроде. Не боись, сигнализацию соорудим, протянем верёвку по периметру лагеря, подвесим всяко-разное барахло металлическое и звонкое. Звезданутые пришельцы не пройдут. Хочешь, свою биту отдам? Будешь с ней спать. А я возьму Эдькин топор.

— Тебе дать топор? — усмехнулась Алиса и прислонила руку к груди. — Я не про это. Запах ужасный. Задохнёмся.

Громова отмахнулась и пробежалась лучом по палаткам.

— Выветрится. Где он там? Э-эдик! — взяла она высокую ноту.

Взлохмаченная голова братца немедленно высунулась из палатки. По поляне заскакал белый луч прожектора и упёрся в лицо нетерпеливой сестрице. Она зажмурилась от яркого луча, полоснувшего по глазам.

— Заснул? Да, убери…

Эдик пробурчал в ответ что-то неясное и долго возился с кроссовками.

— Не заснул, а искал, — наконец подал голос он. — Там всё перевёрнуто и карты нет.

Громова застыла с открытым ртом, не в силах поверить в подобный расклад, но после дежурного «трындеца» направилась к палатке брата. Следом за ней на место событий подтянулся остальной народ. Некоторое время присутствующие созерцали оригинальный разгром. Трудно было понять, как из небольшого количества вещей, которые взял с собой Эдик, можно было сотворить такой кавардак.

— Мамай приходил, — просипела Алиса и слегка кашлянула.

— Или Батый с войском прогулялся, — расширила временные рамки подруга. — Золотого Коня в палатке искал.

— Тут обоих можно спрятать.

Данилу удивило отступление подруг к монголо-татарам, но он позволил себе лишь вежливое недоумение:

— Ничего себе. Что за карта?

— Да, сокровищ…карта, — отмахнулась Дашуня.

Громова подвесил фонарь на опорной стойке: внутри палатки стало светло как днем. Алису раздражал яркий свет. Она сидела в спальном мешке и недовольно крутила носом:

— Запах никогда не выветрится. Въелся в брезент. Эта палатка будет благоухать вечно. Вот хозяева обрадуются.

Даша равнодушно пожала плечами. Она натянула на широкий конец биты резиновый шлепанец и с угрюмым видом взлохмачивала им траву. Девицу одолевали сомнения-подозрения, а вот чувства хозяев ничуть не волновали.

Из темноты вынырнул Эдик и безмолвно застыл на пороге. Для большего сходства с монументом он прихватил с собой два камня.

— Тук-тук! — постучал он по стойке.

— Заходи! — разозлилась сестрица, стряхивая шлепанец в траву. — Комаров… хотя какие комары при такой вони. Шуйская переживает, что хозяева палатки нас не простят и зароют где-нибудь в овраге вместе с ароматным изделием.

Эдик бухнулся на колени, уронив камни на брезентовый пол.

— Мы с Данилой ловушки соорудили. Теперь просто так к лагерю не подойдешь.

— Кто-нибудь из нас спросонья вляпается, — не верила в добрый исход сестрица. — И это буду я.

— Не броди по ночам! Тогда вляпается враг.

Даша почесала затылок, покачала пальцем фонарь и задала волнующий всех вопрос:

— Кого боимся?

— Чёрт его знает, но кто-то из них болен на всю голову.

— Я тоже в чужих я не верю, — кивнула Алиса.

Никто не сказал, что она неправа, но и имён предполагаемых преступников перечислять не стали: у каждого присутствовал свой интерес.

— Графин самый подозрительный. Обожрался этот баран рыбой и решил мстить.

Логика Громовой впечатляла. Действительно, самый подозрительный. Остальные агнцы божьи. Особенно черноволосая ведьма и варвар с топором.

— Карту украли, — уныло напомнил Эдик. — Где теперь Коня искать?

Алиса укладывалась и по ходу этого непростого занятия напоминала прописные истины:

— Вы нарушили основной закон кладоискателей. Помните, я читала вслух, когда у меня в квартире палатку ставили. Первое и основное правило: не болтай! Нашёл сокровища — молчи. Потерял сокровища — тоже молчи. — Она попробовала глубоко вздохнуть и скривилась от боли. — А мы? Не успели явиться — сразу все секреты разболтали.

— Ловим преступника на живца, — бухнула Громова.

— Какого еще преступника? — удивился Эдик. — О чем ты?

Дашуня прикусила губу и отвела глаза.

— Ни о чем! Иди уже, — фыркнула она на брата, — завтра будем думать.

Эдик приподнял полог палатки и собрался «идти уже», но тут его настиг контрольный выстрел Алисы, пробормотавший из глубин спальника:

— О чём думать? Карту я на всякий случай сфотографировала. Видите, этот случай наступил. Фотография лежит в потайном кармашке рюкзака. Я проверила.

Брат и сестра переглянулись.

— Тогда с утра выдвигаемся, — решил Эдик.

— По самочувствию! — резюмировала сестра, выталкивая братца наружу. — Спать. Не мог, растеряха, мою карту спрятать в потайной карман.

— Нет у меня никакого потайного…

Даша занялась созданием второго круга обороны. Для этого она опустила полог палатки и поставила на брезентовый угол камень. Натянула второй полог — и второй камень встал рядом с первым. Некоторое время рассматривала порезанные шнурки, однако не решилась их завязывать, придумала другое: установила по краю полога кружки, миски и ложки.

— Спи, Шуйская, спокойно, — довольно изрекла она. — Враг не пройдёт.

Алиса приподнялась, оценила взглядом нестойкие сооружения. Второго экстремального подъема ей не пережить. Здоровье совсем плохое: руки дрожат, ноги подкашиваются, а нервы такие, что мечтается заснуть с битой в обнимку.

— А если эти миски упадут ночью? — поинтересовалась она. — Ветер подует или по собственному желанию.

Подружка недобро насупилась.

— Тогда тебя родимчик хватит, и преступник достигнет цели. Зато я просто так не сдамся, буду бороться.

При слове борьба заскучавшая фортуна воспрянула духом. Где-то возле очага раздался характерный дребезжащий голос, треск и коронное «Етить-теретить!» В ответ на вторжение предводителя голубых беретов Даша взмахом руки смела посуду, подхватила камень и умчалась бить врага. Алиса не торопилась вылезать из спальника. Она с большим удовольствием слушала причитания Графина:

— Что ж вы, ироды, верёвки накрутили? Разби-ился!

— Евграф Силантьич, вы же спали! — причитал Эдик.

— Кто там спал?! — не верила Даша. — Бродит вражина. Ты еще, когда в Интернете нарисовался, я тебя подозревать стала…

Алиса блаженствовала, уткнувшись носом в курточку, которую принёс Данила. Милая мягкая вещица не пропиталась мерзким запахом, как все остальное в палатке.

— Проснулся. Даньки нет, — продолжал оправдываться Графин, — отправился искать.

— Зачем меня искать? — Родственник прибежал на звук скандала.

— В кустах сидел? — докапывалась Громова.

— Не сидел я нигде. Шёл себе, шёл и вляпался в какую-то дрянь.

— Работает ловушка, — гордился Эдик.

— Пошли спать. Спокойной ночи! — закруглил разборки Данила.

Голоса отдалялись, звуча все глуше.

— …тётка Вера просила за тобой приглядеть, — растерянно бубнил Графин. — Ты связался с этими…одни неприятности. Завтра поведёшь их в деревню. Знаешь, когда они меня нанимали…

Утро выдалось ясным и безветренным. Колоритная четверка кладоискателей выбралась из светлого соснового бора на склон невысокого холма, поросшего смесью пырея, сурепки и розового клевера. Зажмурившись от солнца и медового запаха, они застыли на мгновенье, а потом побежали вниз. Следы ног ложились тёмными полосками на побелевшей от росы траве. В изножье холма снова начинался лес, только уже берёзовый, с редким подлеском из тоненьких осин и орешника. Такой лес не внушал тревоги, радуя приятным шелестом глянцевых листьев.

В березняк они вступили цепочкой. Процессию возглавлял рослый Данила с рюкзаком за спиной, следом шла Алиса налегке, третьей — Даша, тоже с небольшим рюкзаком на одном плече, и замыкал группу Эдик, груз которого являл чехол с металлоискателем и уже опробованная в полевых условиях саперная лопатка.

Они уходили всё дальше и дальше от ночного бивака, преодолевая изрезанные солнечными лучами светло-зелёные опушки, и наполненные хрустом сухих веток тенистые чащобы. До полудня, когда наступит настоящая жара, было еще далеко. Подстегиваемые утренней прохладой, все четверо сносно преодолевали частые подъемы и спуски.

— С привалами идти часа три с половиной, — оглянулся Данила. — Ты как?

— Лучше, чем лежать в палатке, — успокоила его Алиса. — Здесь легче дышится, к тому же идём под горку.

— Как только спустимся к ручью, отдохнём, после двинемся дальше.

Данила оказался «правильным» проводником, о которых она так много читала. Он беспокоился о самочувствии подопечных, не бежал сломя голову и вовремя объявлял привалы.

Спустя четверть часа они расположились под сенью ивы, склонившейся в многолетнем поклоне над бегущей водой. В тени дерева приятно пахло влажной травой и прелыми корнями. Чуть выше расположилась миниатюрная поляна, на которой, как доложил Эдик, росла огромная земляника.

— Дашка, клянусь, она бордового цвета!

Сестрица загорелась собрать лесной урожай, но из посуды имелись лишь одноразовые стаканчики и одна железная кружка. Благо, ёмкость оказалась невелика, и спустя десять минут врач Громова лечила ягодами больную Шуйскую.

— Витамины, — она пихала ей в рот. — Ешь, говорю. У тебя производственная травма.

— Отравления молоком лечат, — сопротивлялась травмированная.

— Молока нет. Есть земляника. Не перебирай, Шуйская!

— Ты тоже ешь. Всю ночь травились.

— Четыре часа всего.

Этим утром, едва занялся рассвет, Громова настежь распахнула полог, выветривая тошнотворный запах.

— Слушайте, может правда, чужие приходили? — поднял тему Эдик. Он не представлял соседей в роли злодеев.

— На той стороне озера туристы объявились, — подтвердил Данила.

Он вместе с остальными делил трапезу, состоящую из земляники, бутербродов и крепкого чая в термосе.

— Во-от! Бродят тут всякие. Усмотрели Алиску в палатке, и с пьяных глаз решили подшутить.

Данила кивнул. Он тоже не мог поверить в преступный умысел дяди и племянницы.

— Вчера вернулся на поляну — тишина. Заглянул к соседям — спят. Не похоже они на шутников.

Алиса смотрела на журчащую воду ручья, слушала стрекот неутомимых кузнечиков, вдыхала запах сосновой коры и тоже сомневалась. Ночное приключение казалось нереальным в свете солнечного дня.

— Возможно, и не они. Здесь можжевельник растет, представляете?

Она вытащила из травы веточку с голубоватой хвоей и продемонстрировала разомлевшей публике.

— Здесь много, что растёт, — поднялся на ноги Данила, — и березы, и можжевельник, а на две сотни метров выше — сосны. Вы сами видели, но мы вниз спускаемся. Мы спускаемся?

Туристы разом подхватились, вспомнив, что время работает против них, и скоро наступит жара, а до деревни — два часа неспешным ходом.

В Плакиде это была главная и единственная дорога. Когда-то она была выбитой добела, раскатанной и широкой. Но сейчас кладоискатели шли по заросшей глубокой колее, на которую с двух сторон надвигалась высокая молодая поросль. Справа от дороги возвышались брошенные серые дома из сруба, слева — старые березы, засохшие деревца и поле с травой по пояс, чуть в стороне — стена соснового бора. Все дома в селе стояли по одну сторону и выглядели почти одинаково: полуразрушенные, почерневшие, фасад в три окна, высокий чердак, разбитые стекла, сорванные с петель двери. Позади запущенный палисадник и трухлявые развалины хозяйственных построек.

— Почему села умирают?

Громова нервно потерла предплечья. Они прошли всего два дома, и ей уже стало невмоготу. Царящие тлен и разруха действовала на Дашу удручающе.

— Отвечать? — спросил Данила.

— Говори.

— Человек всегда ищет, где ему лучше. А лучше нынче в городе. Там есть работа, блага цивилизации, развлечения, наконец. Молодёжь уезжает в город учиться и работать, старики умирают, деревня исчезает.

— Это не дома, а портреты людей с ужасной судьбой, — заговорила Алиса, отворачиваясь от ветхого строения с выбитыми глазницами-окнами по обеим сторонам от центрального сохранившегося окна. — Мне страшно, — призналась она.

Ей категорически не нравилось заброшенное селение. Она бы предпочла сию же минуту покинуть это кладбище домов, наводящих тоску и уныние.

— В Плакиде с полвека никто не живет, — как ни в чем не бывало, информировал Данила. — Раньше здесь было дворов тридцать и насчитывалось сто восемьдесят человек.

Алиса обратила внимание, что напротив каждого дома стояло одно, два, а то и три дерева.

— Смотрите, осина посажена, а там — берёза.

— Событие было в семье. Кто-то женился, родился или с армии вернулся. Посадить дерево — к счастью в доме.

— К счастью, — передернула плечами Даша. — У-ух, стрёмно мне! Ка-ак выскочит одичавший бомж или сумасшедший! Эдик, где этот чёртов клад искать?

— Не поминай… — попросила Алиса, на что Громова раздражённо фыркнула и дёрнула братца за руку.

— Я разбираюсь, — буркнул тот, уткнувшись в фотографию карты. — В первый раз рядом с крестиком камень был нарисован, а здесь — петух какой-то.

— Полдеревни муторной пробежали, а ты никак не разберёшься.

— Кончай истерить! — завёлся Эдик. — Сама непонятно с кем связалась, левую карту в дом притащила…

— О покойном либо хоро…

— Что-о?

— Давай, посмотрю, — вмешался Данила.

Алиса не вслушивалась в перебранку. Она смотрела на один из домов, что отличался от остальных более крупными габаритами и необычным фасадом. На улицу выходили четыре окна, в двух из которых сохранились стёкла. Наличники облезшие, но видно, что когда-то были белые, чердак с окошком, ставни резные. Слегка балансируя, она прошлась по лежащему на земле забору, обогнула засохший колючий куст и свернула к входу, зияющему неприветливым чёрным проломом. Рядом с входом валялась облупившаяся дверь.

— Ты куда? — крикнула Даша и, не дождавшись ответа, потянулась следом.

— Какой дом необычный, — задумчиво протянула Алиса и покачала на ржавой петле скособоченную ставню, — петушки на ставнях, подкова над дверью. Любопытно, кто здесь жил?

Громова не разделяла ее исследовательского энтузиазма:

— Тебе оно надо? — Она сняла со щеки липкую паутину и скривилась. — Паутины, тьма! Под ноги смотри. Провалишься в какой-нибудь колодец. Я уже видела один такой обрушившийся. Не колодец, а яма бездонная. Подожди, что ты сказала? Петушки. Где петушки?

Алиса взялась за ставню и вернула её в исходное положение, продемонстрировав подруге резного петуха. Громова глядела на него секунды три, а после обернулась к ребятам, склонившихся над картой.

— Идите оба сюда, — позвала она и нехотя пошла им навстречу. — Тут петухи на ставнях. Спорим, что этот дом наш?

— Алиска нашла? — Эдик вытер влажный лоб.

— Угу.

— О чём тогда говорить? — пробормотал Данила. — Она всегда рыбные места чует.

Даша притопнула от нетерпения.

— Эдик, собирай шарманку. Дань, пошли со мной, а то Шуйская сама в развалины полезет. За приключениями. У неё это суперски выходит. Позавчера чуть в пропасть не свалилась, вчера ночью задохнулась, а сегодня нашу невезучую бревном привалит.

Эдик послушно снял с плеча чехол с прибором, достал секции штанги, катушку и занялся сборкой металлоискателя.

Когда Данила и Громова подошли к парадному входу в дом, невезучая сидела на корточках возле поверженной двери и рассматривала полустёртые кресты, начертанные сверху чем-то белым.

— Зачем рисовать на двери? — обратилась она к Даниле.

Тот присел рядом, провел пальцем по неровной поверхности. Тут и там, местами, облупилась коричневая, а следом и ярко-синяя краска. Под облетевшими слоями виднелась рыжая труха.

— Кресты на дверях рисуют для оберега от порчи, которую могут наслать злые люди.

— Темнота и суеверие, — возмутилась Громова.

— Если вы добрые люди, не бойтесь, заходите.

— Мы не просто добрые, мы ещё и светлые, — развила тему Даша, пристраивая на голову налобный фонарик и засматриваясь на небо. — Что на дворе, что в доме, — как в погребе.

Алиса тоже подняла голову и проследила за движением пепельно-сизых туч.

— Дождь будет.

Подружка кивнула и потянула за рукав завязанную на поясе ветровку, надела её и застегнула до самой шеи замок.

— Клада в доме нет, — обеспокоилась Алиса, придержав подружку за рукав.

Та дёрнула рукой, натягивая на пальцы перчатки, и ступила на ступеньку крыльца. Рассохшаяся доска угрожающе затрещала.

— Не надо заходить! — попросила Алиса, но в Громовой пробудился исследовательский дух, и не было никакой надежды остановить таран женского любопытства.

— Шуйская, не тормози! Появилась возможность заглянуть в чужое прошлое. Тебе, может, и нет, а мне интересно, как жили люди пятьдесят лет назад, на какой кровати спали, чем развлекались, какие книжки читали. Журналы старые могут быть, альбомы, фотографии прошлого века.

Она уже переступала порог.

— Опасно бродить по старым домам. Пол провалится или стены рухнут. — Данила разделял беспокойство Алисы.

— Срубы здесь мощные, — отмахнулась отчаянная Громова, — не рухнут. Сто лет ещё простоят. Я пол фонариком освещаю, под ноги смотрю, а уж потом…

Незаконченная фраза, сопровождаемая подозрительным скрипом, донеслась из глубины сеней.

— Пойду за ней, — нахмурился Данила и тоже вытащил из кармана фонарик.

Он вознамерился последовать за Дашей, когда из-за кустов появился медленно идущий Громов с металлоискателем. Прибор не издавал никаких звуков, Эдик широко зевал.

— Где искать? — уныло спросил он, стягивая с головы наушники.

Алиса пожала плечами и провела рукой вдоль фасада.

— Поброди вокруг.

— В доме не может быть?

— Какие вы нетерпеливые! Подай вам клад сию минуту и на этом самом месте. — Она притопнула. — В доме бродит твоя любопытная сестра.

Любопытная сестра отозвалась, как будто бы ждала сигнала.

— Пили они «Русскую водку», закусывали консервами «Килька в томате». Возможно, это уже и не хозяева были. Ладно, читали они Тургенева «Отцы и дети», рассказы Чехова и пьесы Островского. Изучали классиков по вечерам и плакали. Книжки в подозрительных разводах.

— Кто пил по вечерам и плакал? — удивился Эдик.

— Люди, которые там жили, — пояснил Данила. — Твоя сестра заглядывает в прошлое.

Младший Громов закатил глаза и схватился за наушники.

— Тут какая-то древняя бандура и суперское зеркало! — восхитилась невидимая Даша. — В такой раме. Сейчас…

Что она хотела сказать, не узнал никто. Следом за «сейчас» раздался хруст сухого дерева и вопль. — Аа-ай!

Все одновременно бросились к крыльцу. Данила схватил Алису за плечи и оттащил к лежащей двери.

— Не вздумай! Один пойду.

Он щёлкнул фонариком и скрылся в дверном проёме.

Эдик торопливо разоблачался, пихая ей в руки наушники и подлокотник металлоискателя.

— Стой на месте! — приказал он, одним прыжком преодолевая крыльцо.

Растерянная Алиса кинулась за ним и, только перелетев через штангу «Аськи» и уткнувшись носом в пыльную ступеньку, сообразила, что можно и другим способом узнать, что произошло с подругой.

Сжимая штангу в руках, она оббежала дом по периметру и заметалась между тремя окошками заднего фасада.

— Вы где?! — растерянно прокричала она, подпрыгивая на месте. — Где?!

— Тут я, — буднично сообщила Громова.

От неожиданности Алиса выронила металлоискатель, отшвырнула в сторону наушники и полезла штурмовать окно, из которого доносился голос подруги. Два раза нога соскальзывала с бревен, но ей всё же удалось вцепиться в наличник и подтянуться. К счастью, большая часть рамы здесь отсутствовала, а вместе с этим и опасность порезаться битым стеклом.

Спустя какую-то минуту Шуйская обозревала комнату. Масштабы разрухи впечатляли. Первое, что она увидела, была обрушенная потемневшая балка, под которой покоился выщербленный коричневый стол, рядом лежала перекосившаяся лавка, поломанные стулья и стопки старых газет. В углу прижался запыленный и громоздкий радиоприемник в когда-то полированном корпусе. На стене висел порванный гобелен с оленями, а чуть выше два выцветших портрета в самодельных рамках. Как-то особняком держалось то самое необыкновенное зеркало, к которому направлялась любознательная подруга, но не дошла.

Посредине комнаты образовался провал, ярко демонстрирующий, что под досками пола имелся погреб. Сейчас в яме подполья, среди деревянных обломков и трухлявого мусора, лежала перемазанная диггерша. Чуть подальше, с двух сторон от пролома, сидели на корточках Эдик и Данила. Лучи фонариков скакали по пострадавшей, в деталях высвечивая картину бедствия.

— Жива? — поинтересовался Данила.

— Да, — ответила Даша. — Кажется.

— Кажется ей! — разозлился Эдик. — Вечно лезешь, куда не просят!

Все начали говорить одновременно.

— Встать можешь? — Данила не поддавался эмоциям и был более конструктивен.

— Как ты? — беспокоилась Алиса.

— У Достоевского роман есть. «Идиотка», — разорялся Эдик. — Про тебя. У хозяев не стоял на полке?

Громова отшвырнула обломок доски с ржавым гвоздём, смахнула с волос серую паутину и попробовала приподняться. Неуверенно встала на карачки, а спустя полминуты выпрямилась во весь рост.

— Нога болит…внизу.

— Щиколотка? — спросил Данила.

Даша быстро-быстро заморгала, сморщила нос и громогласно чихнула, отчего разом пришла в себя.

— Да, вытащите вы меня отсюда, спасатели хреновы!

Теперь она уже обращалась к брату:

— Разорался! Сам — идиот. Не твое дело, куда я полезла!

— Жива, — обрадовалась Алиса, — и репертуар обычный.

Она завозилась, устраиваясь удобнее. Переставила ногу, перегнулась через оконный проем и покосилась направо.

Зеркало, подобно которому она не видела даже на картинках, невольно приковывало внимание. Оно было прямоугольное, помпезное и абсолютно неподходящее для деревенского интерьера. Тёмная деревянная рама казалась массивной из-за полукруглых колонн, обрамляющих по бокам зеркальное полотно. Сверху располагался золочёный барельеф, изображающий грифона в лавровом венке. Снизу тоже что-то вроде прямоугольного столика или консоли, а еще ниже плавный изгиб дерева переходил в массивные лапы грифона. Да-ааа! Она сразу решила, что старинное зеркало выполнено в стиле ампир. Именно в дизайне этого стиля используют колонны, воинственную атрибутику в виде копий и лавровых венков, а так же барельефы львов и грифонов.

«Интересно, откуда взялось это чудо? Данила говорил, что здесь купцы обосновались, но не короли же».

— Лестница слева от тебя. — Данила, между тем, руководил операцией спасения.

— Поверни голову налево, не тормози! — Эдик никак не мог прийти в себя. — Быстро карабкайся по ней, пока что-нибудь…

Данила подобрался ближе к разлому и кинул озирающейся Даше конец верёвки.

— Обвяжись. Подстрахуем.

Руки у Громовой дрожали, когда она затягивала верёвку на талии. С первого раза ей не удалось сотворить нормальный узел. Глубоко вдохнула-выдохнула и справилась с волнением. Три шага на подгибающихся ногах, и вот она — лесенка-спасительница, которая, по её мнению, выглядела паршиво.

— Она сейчас рухнет подо мной, зараза трухлявая.

— Лезь, говорю! — Эдик едва сдерживался. — По-другому никак.

Алисе передалось общее настроение. Она забыла про королевскую мебель, в беспокойстве сжала кулаки, заметалась и…слетела вниз. В запале подскочила с травы, рысью оббежала угол дома и влезла в смежный оконный проём, который располагался как раз возле зеркала.

Громова тоже совершала восхождение: рассохшиеся перекладины лестницы опасно трещали, не гарантируя удачного исхода. Распластавшийся на краю ямы Эдик протянул руку:

— Цепляйся!

Даша преодолела четвёртую ступеньку и аккуратно переставила руки. Еще один шаг, — коснулась пальцев брата. Зацепилась свободной рукой повыше, приподняла ногу, и предыдущая перекладина сломалась, не выдержав давления. Нога в ботинке сорвалась, ломая хлипкие ступеньки. Треск сухого дерева казался оглушительным, и, сердце Алисы ухнуло куда-то вниз.

— Держись! — крикнула она, яростно штурмуя окно.

— А-аай!

Из погреба поднялся столб полувековой пыли, затягивая комнату мутной пеленой.

— А-апчхи! — сказал Эдик, успевая придержать неудачливую сестрицу.

— А-апчхи! — соглашалась Громова, болтая ногами в воздухе. Её поддерживала рука брата, верёвка Данилы и верхняя перекладина ненадёжной лестницы.

Алиса спрыгнула на пол и замерла, хватаясь рукой за зеркальную раму.

— Подтягивайся! — крикнула она подружке.

— Мамочка, а-апчхи!

Дашу упорно тянули наружу: из ямы поочередно являлись руки, голова, плечи. В завершении действа, она перекинула обе ноги и осторожно отползла от края пролома.

Бледная Алиса без сил прислонилась к стене. Сквозь пелену пыли она видела, как Даша, съежившись, сидела на полу и, пока Данила развязывал верёвку, крепко держалась за брата.

— Чего ты? — переживал Эдик. — Отпусти. Всё хорошо.

Громова прислонилась к стене. Пальцами дернула за лямку рюкзака.

— Воды! — хрипло попросила она, дёргая шеей и плечом.

Младший Громов стащил рюкзак с невменяемой сестрицы и с тревогой поводил ладонью перед бледным лицом. Громова не отреагировала ругательством. Практически паникуя, Эдик выхватил из брезентового нутра пластиковую бутылку и сунул ее под нос жертве бытового катаклизма: Даша попробовала испить из пробки.

К процессу исцеления подключился Данила. Он открутил пробку и поднёс горлышко бутылки к губам пострадавшей. Громова сделала глоток, второй, вода потекла по подбородку, шее и за шиворот. Даша вздрогнула и выдала прекрасное:

— Трындец, братаны, я гробанулась!

Алиса отвела глаза. Всё это время её пальцы отдирали позолоченную накладку с благородной зеркальной консоли.

— Извините, — пробормотала она и убрала руку, чувствуя себя вандалом и мародёром одновременно. Накладка, слава благородному грифону, устояла. Только, вот здесь она немного поцарапала, но, если натереть воском…

— Что за фигня? — раздался голос Громовой.

Алиса отвлеклась от созерцания содеянного. После падения Громова отчего-то уже не интересовалась зеркалом. Теперь она указывала пальцем на деревянный ящик радиолы.

Алиса прищурилась и прочитала:

— Комета. Радиоприемник это, Дашунь. Я видела похожий на картинке.

— Ему лет сто, — решил Эдик.

— У моего деда была такая же «Комета», — вспомнил Данила. — Панель внизу, — это шкала настройки. Вон ту белую ручку надо крутить, чтобы поймать волну зарубежной радиостанции. Дед рассказывал, что хорошо ловились Би-Би-Си, «Голос Америки» и китайцы.

— Круто! И что разберёшь, если слушать китайцев?

— Всё разберёшь. Дикторы говорили на русском языке, правда, с акцентом.

— И о чём они говорили?

Данила заулыбался:

— Делали последние китайские предупреждения.

Все засмеялись.

— Серьёзно. Я бы и не вспомнил про этот лютый бред, но дед несколько раз рассказывал. Эти предупреждения обязательно шли с порядковыми номерами. Так и говорили: «Правительство КНР направило правительству СССР ноту с последним, двести сорок пятым предупреждением о недопустимости…» и дальше в подомном духе. Мы выходим отсюда?

— Куда торопитесь? — Громова окончательно пришла в себя. — Я видела конверты с пластинками…

Алиса не очень удачно спрыгнула с оконного проема на землю. Досадуя на неловкость, тщательно отряхнула брюки и, нацепив наушники, взяла в руки «Аську». Она пошла вдоль стены, водя по траве катушкой металлоискателя. Прибор не издавал ни звука, прикидываясь слепым и немым. На углу дома Алиса основательно задержалась, потом повернула и медленно побрела к противоположному угловому срубу. Там, как раз, и располагалось старинное зеркало.

Она раздумывала над тем, что пребывание в доме с петухами излишне затянулось. С Дашиным упрямством они до глубокой ночи будут бродить по купеческим развалюхам и осматривать мебель прошлого века. Зеркало, конечно, красивое, но смотрится чужеродно. Не место ему здесь. Где-нибудь в графской усадьбе, среди массивной мебели тёмного дерева…неприкаянно ходит худенькая девушка в длинном коричневом платье. Девушка смотрит в зеркало с грифоном, поднимает руку…

Алиса подняла руку и тыльно стороной ладони озадаченно потёрла лоб: странные фантазии посещают голову. Из-за угла вышли Громовы.

— Молодец Алиска, добросовестно шарит клюшкой, — порадовался Эдик возможности избежать поисков.

— Пусть пробежится, — одобрила сестра. — От нас толку мало.

Шуйская, меж тем, таращилась на дисплей и прислушивалась. Завидев друзей, отложила «Аську» в траву.

— Хромаешь? — озабоченно проговорила она, оценивая неровную походку подруги.

— Хромаю, — сварливо отозвалась та, останавливаясь в трёх шагах от подруги. — А ты можешь сообщить что-то такое, от чего я споткнусь и упаду?

— Здесь надо копать.

— Здесь копать надо, — обернулась Даша к брату. — Чего тупим?

Эдик не стал спорить. Он отстегнул от пояса сапёрную лопатку, всем видом выказывая воодушевление и нетерпение.

— Давай братишка, доставай нашего Коня.

— Да, не вопрос! — Эдика на почве волнения пробило на болтовню. Он прилежно копал, откидывал землю в сторону и говорил-говорил. — Верите, у меня чуйка сработала. Говорю, Алиска в стойке. Сразу понял: сейчас будет Конь.

После череды неприятностей, народ жаждал богатства. Шуйская провела катушкой над грудой выкопанной земли. Прибор отозвался драматическим тенорком.

— Положи лопату и умолкни, — осадила Даша болтуна.

Она просеивала землю, когда к их тройке присоединился Данила. Спустя две минуты Громова нашла погнутую ржавую подкову. В недоумении оглядела находку, перевела взгляд на коллег.

— Судьба смеётся, да? Шутка юмора. Как бы надпись: «Здесь был я. Целую. Ваш Конь».

Эдик в сомнении покачал головой.

— Это не может сигналить. Я прибор выставлял на золото.

Алиса снова провела катушкой над земляным холмом. Земля сигналила.

— Что-то есть. И это не подкова.

Уже втроём они склонились над грудой земли. Эдик буквально развеивал почву, пугая Алису чрезмерным усердием. Она отпрянула и нечаянно поддала ногой откатившийся сухой комок, который тут же рассыпался. Из маленького земляного холмика выглядывал необычный, карамельного цвета камень, оправленный в жёлтый металл. Подцепив пальцем находку, Алиса вытащила на поверхность массивный золотой перстень, естественный блеск которого приглушала въевшаяся грязь.

— Колечко, колечко, кольцо! — пропела Дашуня. — Видите, мы здесь не просто так колбасим, а реальные сокровища находим. Дайте салфетку или платок. Сейчас мы ему красоту наведём.

Она забрала находку у Алисы, впрочем, как и салфетку, занявшись наведением глянца. После кратковременной чистки перстень загадочно воссиял. Теперь каждый желал подержать его в руках и полюбоваться.

— Это янтарь, — глядя на камень, определил Данила.

— Слишком тёмный, — засомневался Эдик. — И с дефектом: пузырьки плавают.

— Ископаемая смола часто бывает с пузырьками. Надо бы выяснить: чей дом, и чьё кольцо.

— Придумал! — рассердилась Громова. — Для полного счастья нам не хватает наследников.

— Янтарь — камень непростой. Настоящий владелец…

— Не гони беса! — разозлилась Громова. — Верить Интернетовскому бреду — последнее дело.

— Почистить бы нормально. — Эдик поднёс перстень к самому носу, пристально разглядывая каждый изгиб.

— В спирт опустим колечко. У Филимона, думаю, найдется литр спирта.

— Возможно, тебе и нужен литр, а для перстня хватит тридцати грамм.

— Отвали, воспитатель, — веселилась Даша.

Алиса не испытывала общей радости. Напротив, стало тревожно. Она взглянула вверх и обнаружила, что большую часть неба заволокла свинцовая туча, которая угрожающе росла и ширилась. Даже кузнечики примолкли в траве, оборвав монотонный стрекот.

— Вы тут любуйтесь, а я быстренько пробегусь вокруг дома.

— Иди, Шуйская, и не торопись, а то Коня пропустишь.

Шуйская покосилась на безмятежную подругу, подхватила «Аську» и удалилась за дом. Данила действовал в обратном порядке: сначала поглядел на Дашу, а после уставился на грозовое небо, мечтая пережить непогоду под крышей. Громовы на ровном месте затеяли драку, отбирая друг у друга перстень. Далёкий рев моторов прервал сие скандальное занятие.

— Слышите? — спросила Даша, надевая колечко на палец. Она вытянула руку перед собой, любуясь находкой. — Мотоциклы едут.

И застыла, осознавая всю опасность появления чужих людей в заброшенном селе.

— Дань, откуда здесь мотоциклы? Может, Филимон с Крискою? — Ей не хотелось верить в худшее.

— У них один мотоцикл. Второй мой, — ответил Данила. — И «Сузуки» так не ревёт.

Они одновременно сорвались с места. Во-первых, вдоль переднего фасада бродит Алиса в наушниках, которая может и не услышать рёв моторов, и, во-вторых, надо возможно быстрее классифицировать опасность и принять решение.

— Если это не местные жители, то кто? — выкрикнул Эдик.

— Какие местные?! О чем ты? Вот чёрные копатели встречаются. И, если это они, то нам лучше быстрее уносить ноги.

— Уносим прямо сейчас, — паниковал Эдик.

Он подбежал к Алисе и выхватил у неё из рук металлоискатель. Наушники она сняла сама, расслышав рёв мотоциклов.

— Кто это?

— Точно не друзья. — Даша озиралась, выбирая путь отступления.

Эдик лихорадочно разбирал прибор, чертыхаясь и обрывая провода. Он небрежно запихнул штанги и катушку в брезентовый чехол, одним движением накинув лямку на плечо.

— Бегом за кусты! — приказал Данила. — Сядьте! Эдик, прикрой волосы!

Громов выдернул из кармана кепку и спрятал под ней рыжую шевелюру. Мотоциклы рычали совсем близко.

— Дерьмо-дело! — ругалась Дашуня, срывая перстень с пальца. — Забери его, Шуйская. Оно мне велико.

Через просветы в ветвях они увидели, как мимо дома, очень медленно, проехали три мотоцикла.

— Гости пожаловали. — Даша подтянула к себе рюкзак, готовясь закинуть его на спину. В передряги она попадала не раз, но ни разу не убегала. Её защитниками были высокие и мускулистые парни, за спиной которых она чувствовала себя в безопасности. А здесь Шуйская, Эдик, господи прости, и миротворец Данила. Хотя, как выяснилось, у него тоже есть японский мотоцикл.

— Добрые гости? — спросила Алиса и облизала пересохшие губы.

— Не очень. Они возвращаются? Жесть! — испугалась подруга.

— Дальше трава не примята, — догадался Данила. — Нас вычислили. Быстрее уходим.

Они заворачивали за угол, когда Алиса не выдержала и оглянулась. С огромного блестящего монстра слезал мотоциклист в чёрном обмундировании. В руках недобрый гость держал биту. Рядом с первым мотоциклом остановились еще два такие же. «В одном заброшенном чёрном доме, была ужасная чёрная комната с чёрной-пречёрной дверью…»

— Сюда! — Данила подтолкнул ее в сторону развалившегося сарая.

Алисе казалось, что с того момента, как они пробежали вдоль всего села и выскочили из-под защиты ветхих построек, прошла целая вечность. На самом деле — шесть минут, ни минутой больше. Рытвины, кочки и высокая трава мешали бежать. Метровые стебли последней стегали по рукам, царапали ноги, отдельные экземпляры норовили вцепиться в одежду и задержать беглецов. Те редкие берёзы и осины, которые встречались на их пути, не позволяли спрятаться от преследователей.

Еще никогда в жизни Алисе не было так страшно: колени тряслись, ноги подгибались, в горле бился сдавленный крик, грудь, казалось, разрывалась на части. Еще этот кашель! Она прикинула шансы на спасение: ещё метров сто пробежать — там начинался сосновый бор. Но мотоциклы ревели совсем близко.

— Догонят! — раздался сдавленный крик.

Алиса оглянулась: позади неё отчаянно хромала растрёпанная Громова. Данила уже нёс два рюкзака.

— В гору надо! — взмахнул рукой Эдик. — Там не проедут.

Студент потерял свою кепку, и его рыжие волосы служили прекрасным ориентиром для преследователей.

— Не уйдем, — отвлекшийся Данила споткнулся и прилёг в траву. Поднялся он уже с мощной корягой в руке. Спустя секунду оба рюкзака полетели в тень раскидистой берёзы.

— Трухлявая, — Эдик задыхался рядом с ним, — наверное.

Алиса согнулась на месте: дышала она хрипло и с каким-то присвистом. Мимо нее проковыляла Даша с вытаращенными глазами. Подруга рухнула на колени и обняла ствол дерева. Эдик смахнул с плеча чехол с металлоискателем, уронив его рядом с сестрой, пошарил в молодой поросли и нашел там сучковатую палку. Попробовал ее на крепость, ударив о колено.

— То, что надо!

Данила сидел в траве и прислушивался.

— Едут медленно. Смеются. Если затаиться и ударить со спины. — Он обернулся к Эдику, сунув ему в руки свою кепку. — Надень.

— Так у меня, — Громов провел по волосам. — Что за фигня?! Где я её…

Пока младший Громов в очередной раз маскировал предательские кудри, Данила обернулся к девушкам:

— Пригнитесь и убегайте. Видите ту высокую сосну? Она выделяется.

Алиса кивнула, сдерживая рвущийся кашель.

— Держитесь на неё. Мы разберёмся с мотоциклистами и вас догоним.

— Дань, их трое, а Эдька… — Даша махнула в сторону брата, не доверяя боевому искусству брата.

Эдик замахнулся на сестрицу сучковатым оружием, и она заковыляла первой. Алиса тоже шла — бежать уже не могла — и слышала за спиной:

— Мой — первый и третий, твой — второй.

— Второй — наш, Шуйская, — прохрипела Громова.

Алиса обернулась, высматривая второго. Ребят видно не было, зато чёрные шлемы мелькали совсем близко. Внезапно из-за дерева выскочил Данила и ударил ведущего мотоциклиста по спине. Алиса видела, как половина коряги отлетела в сторону. Одновременно с Данилой из травы поднялся вооруженный палкой Эдик и врезал по седлу второго мотоциклиста, придав тому приличное ускорение.

— Жесть, — выдохнула Даша.

Данила закончил дело, завалив третий мотоцикл. В воздухе взметнулась бита. Рёв моторов, мужская ругань, вопли, треск дерева слились в одну ужасающую какофонию, слышать которую было невыносимо. Алиса прикрыла ладонями уши и бросилась догонять подругу.

Через двадцать метров она наткнулась на Дашу. Та еле двигалась и грозилась упасть на колени. Впрочем, это и произошло в следующее мгновение: подружка споткнулась больной ногой о кочку, пронзительно взвыла и рухнула в траву.

Алиса отняла от ушей ладони и стала поднимать Громову. Та вяло принимала помощь, а когда они обе выпрямились, ткнула пальцем за спину.

— Там, — просипела она.

Шуйская оглянулась: от компании дерущихся парней отъехал мотоциклист, с явным намерением догнать беглянок. Перспектива встречи ужасала: две измученные, раненые девушки и психопат с битой. Не надо гадать, кто победит. Секундное замешательство стоило дорого: она угодила ногой в рытвину, споткнулась и увлекла за собой Дашу. Лежа в траве, она выдернула из кармана курточки шокер и вложила в ладонь подруги:

— Не поднимайся. Попробую его увести.

Громова вытаращилась на подарок.

— Фонарем по шлему?

— Это шокер. На всякий случай. Вот кнопочка, нажимаешь… вдруг мне не удастся его отвлечь. Или подберется слишком близко.

Даша неловко отползала в сторону. Ее ветровка сливалась с цветом травы, маскируя хозяйку под местную флору.

Алиса ощупала землю вокруг себя: в траве нашелся острый камень приличных габаритов. Она прерывисто вздохнула и выпрямилась во весь рост. Героиня-воительница из неё вышла так себе: ноги подкашивались, руки тряслись, а зубы выбивали морзянку. Широко размахнувшись, воительница швырнула камень в психопата-мотоциклиста. Психопат не ожидал нападения. Он вильнул, но не сумел уклониться от встречи. Получив камнем по колену, преследователь завопил от боли.

— Ори больше! — злобно пожелала Алиса и, не досмотрев продолжения, из последних сил рванула к лесу.

Она почти добежала до деревьев, причём обернулась всего лишь раз, чтобы удостовериться: мотоцикл проехал мимо затаившейся подруги, и Дашуня — в безопасности. Теперь же, пробегая между первыми соснами, она боковым зрением видела мотоциклиста, громыхающего от неё с правой стороны, буквально на расстоянии нескольких метров. Гонится-гонится, никак не догонит. Видать, непросто психу рулить среди кочек и канав. Но самое интересное, что позади мотоцикла хромала обозленная Громова. Из преследуемой, подруга превратилась в охотника и собиралась напасть сзади.

Алиса поглядела вниз. Под ногами начинался обрывистый, поросший чахлым кустарником, склон к ручью. Ниже бежал сам ручей, неглубокий, но бурный, а дальше — засыпанный щебёнкой резкий подъём в гору. Тут уже на мотоцикле не поездишь и в шлеме не побегаешь. Сама она тоже далеко не поднимется, но отвлечь сумеет, а там и Громова с оружием подоспеет.

Она буквально слетела по склону, прокатившись на пятой точке и едва успев затормозить при подъезде к воде. Вскочила на ноги, в два прыжка пересекла ручей, черпанув в кроссовки воду, и побежала вверх. Вода в башмаках противно хлюпала, щебёнка разлеталась по сторонам, грудь сотряс приступ кашля, но она не обращала внимания на мелкие неудобства. У неё, что ни час, то неудобство. Сухую обувь и здоровое состояние она будет воспринимать скоро, как милость божью.

Алиса вязла на месте: два шага вперёд — полтора назад, камни брызгали из-под ног и дружно катились по склону, а проклятый мотоцикл уже выехал на щебёнку. Еще пара секунд, и он настигнет её. В свинцовых тучах над головой мелькнула молния.

Мотоцикл как-то истошно взревел, его хозяин выкрикнул ругательство, а может, просто звал маму, потом раздался звук удара и треск: мотоцикл вместе с водителем завалился на бок. Одновременно с этим событием небо разразилось адским громыханием.

Она, которая из последних сил карабкалась по крутому подъёму, не вынесла этого пугающего сочетания и отчаянно закричала. Чудилось, что мир за спиной разваливается на куски. Вцепившись в ветки ближайшего куста, Алиса взглянула вниз, чтобы оценить масштабы вселенского разрушения.

Словно по волшебству, наступило относительное затишье. Как в замедленной съёмке крутилось переднее колесо мотоцикла, слегка шелестела осыпающаяся щебёнка, из-под мотоцикла выползал оглушенный водитель. Встав на четвереньки, он тряхнул шлемом и стащил его с головы. Взору Алисы предстали слипшиеся от пота белые волосы, оттопыренные уши и худая длинная шея. Юнцу было лет шестнадцать-семнадцать, не больше. Долговязый и нескладный, он выглядел убого без шлема и мотоцикла. Да уж, только такой тощий поганец и мог преследовать беззащитных девушек. Убегали, не пойми от кого!

Алиса в изнеможении опустилась на выступ склона. Вот почему люди, с которыми она имела дело, оказываются совершенно другими при ближайшем рассмотрении. На первый взгляд, они отзывчивые и добрые, а копнешь глубже — залежи самодовольства и злобы. Как получилось, что и этот мальчишка издалека представлялся сильным и грозным, а когда сошлись в схватке, оказался жалким недоумком. Умеет она притягивать к себе подлецов разных мастей.

Начался дождь. Капли били о сухую землю и монотонно шуршали по листьям, возвращая желанное спокойствие. Война закончилась, на землю пришел мир в лице её друзей. Первой на откос выскочила отважная Громова с шокером в руке. Судя по воинственному настрою и размашистым движениям, она была в состоянии парализовать десятиметрового крокодила. Следом за сестрицей прискакал Эдик в порванной ветровке и с брезентовым чехлом наперевес. По всей видимости, штанги металлоискателя оказались действенным оружием в борьбе с врагами. Самым последним явился слегка взволнованный Даня с синяком на скуле, ссадинами на костяшках рук, чужой битой и кучей рюкзаков на спине.

— Круто фантик звезданулся! — радовалась Дашуня, тыча пальцем в неприятеля. — Даже горшок с кочана слетел.

Данила вывернул голову, разыскивая горшок без кочана.

— Какой еще фантик? — пробормотала Алиса. — Я тут сижу?! — помахала она спасителям.

— Мы к вам на помощь! — Данила потряс битой и запрокинул лицо к небу, ловя губами капли дождя.

— Шуйская сама справилась!

— Здорово чел навернулся! — запоздало среагировал Эдик. Причем перевод тоже оказался странным. — Даже наплешник с тыквы слетел.

— Ты чего? — толкнула братца Громова. — Наша Шуйская — Терминатор! Завела фантика в щебенку и свалила.

— Хороший план, — похвалил Данила, на что Алиса печально мотнула головой и развела руками. Мол, какой план?! Вынужденная импровизация.

С помощью брата Громова спустилась по склону и очень осторожно форсировала ручей. Предательская нога так и норовила подвернуться. Глядя на мучения Даши, Алиса вознамерилась спуститься к друзьям, но Данила её остановил:

— Сиди там. Мы идём к тебе.

— Может, не надо ко мне? — вздохнул оробевший Терминатор, глядя, как троица обступает лопоухого мотоциклиста.

Эдик склонился над опрокинутой «Ямахой» и вытащил из-под неё биту. Размахнувшись, он забросил неприятельское оружие в непролазные кусты дикой малины. Лопоухий в этот момент поднимался и неправильно расценил широкий жест. С диким воплем он рванул по щебёнке, но не удержался на ногах и погнал на трёх конечностях. Четвёртую поджимал.

— Вштырило не по-детски, — комментировала Громова. — Накурился чего?

Накурившийся фантик петлял точно заяц, удирая от застывших в столбняке зрителей.

— Этот маршрут сложнее, но значительно короче. Сейчас нам не следует наматывать лишние километры, — пояснял Данила выбор дороги.

Кладоискатели стояли на берегу горной речки. Неглубокая, но бурная, она явилась преградой на их пути, что не прибавило оптимизма. По обеим сторонам от препятствия зелёными волнами поднимался лес.

— Ничего себе ручеек! — буркнула Громова, наклоняясь к воде.

— Она мелкая. Здесь воды по пояс.

— Бр-р, ледяная! — Даша отдернула руку. — И супер прозрачная.

Через бурлящую на каменистых порогах воду были перекинуты узкие длинные мостки. Эдик первым ступил на деревянный настил.

— Давайте я. Заодно проверю на крепость.

— Когда будешь переходить, смотри на мостки. На воду глядеть нельзя, — инструктировал Данила.

— А то что? Голова закружится? — Даша выступила вслед за братом, но шла неуверенно. — Сейчас ка-ак навернусь отсюда. Приложусь балдой, и начнутся траблы.

Легко балансируя, Эдик пробежал до середины мостков и решил поработать на аудиторию. Он застыл на одной ноге, опасно покачался и обернулся к зрителям с вытаращенными глазами:

— О-ёй! Сейчас упаду!

Сестра не восприняла розыгрыш:

— Целый день колбасит, — бурчала она, обвиняя кого-то невидимого. — Сначала проваливаешься в погреб, потом банда молодняка на «Ямахах» налетает, битами машет…

Она доковыляла до середины мостков и замахала руками, теряя равновесие.

— На воду не гляди! — приказал Данила.

— …теперь на мостках отжигаешь, — продолжала ворчать Громова.

Припадая на больную ногу и покачиваясь, она практически приблизилась к финалу, когда на мостик ступила Шуйская.

Десять метров мостков Алиса намеревалась пройти…

— …неспешно и достойно, неспешно и достойно! — повторяла мантру, преодолевая приставными шагами четвертый метр.

На пятом метре она нарушила запрет Данилы, взглянув на бегущую воду. В следующую секунду она уже неслась вместе с мостками вниз по реке, и перед глазами закручивались белые бурлящие барашки.

Дальнейшее воспринималось ею отвлечённо, как взгляд со стороны. «По узким мосткам идет печальная девушка в коричневом платье. Очень темно. Сизые тучи клубятся над головой, а на душе тяжесть невыносимая. Лоб жаром пылает, трудно дышать. Ничего её не спасет! Хотя выход есть: надо погрузиться в холодную воду и остудить голову. Хорошо бы дотронуться до синего камня на дне и заснуть вечным сном».

Где-то на заднем плане заиграл реквием. Алиса вытянула перед собой руки, — на безымянном пальце сверкнул найденный перстень, — уставилась в воду взглядом сомнамбулы и плашмя рухнула с мостков. Она закрыла глаза и с наслаждением погрузилась в воду: на душе поразительная лёгкость и ожидание эйфории. В агонии взвизгнула скрипка — жуткий звук. Заткнуть бы уши и не слышать. Дальше был бесцеремонный рывок, визгливые крики, которые мешали ей наслаждаться блаженным небытием. Несколько человек на разные голоса повторяли чужое имя:

— Алиса! Алиса очнись!

К кому это они? Она — не Алиса. Елизавета она. Алексеевна. Дочь уважаемого…

Её встряхнули, больно ударили по щеке. Это невыносимо! Сначала отец…

Алиса открыла глаза. Вокруг бурлящая вода, и Даша хромым галопом мечется по берегу. Ничего себе. Она — в реке! Данила одной рукой держал ее за талию, не давая погрузиться в воду, а другой цеплялся за деревянные доски. Подбежал Эдик и подхватил Елизавету-Алису под руки, помогая усадить пропащую девицу на мостки.

— Держись крепко! — приказал Данила, отбрасывая с лица мокрую прядь.

— Солнечный удар? — не понимал Эдик, поглядывая на затянутое тучами небо. — Алиска, ты меня слышишь?

Она медленно кивнула. Все-таки она — Алиса.

— Тогда поднимайся.

Окончательно признав себя Алисой, бывшая Елизавета встала на деревянный настил и распрямилась во весь рост. Господи, как же холодно! Данила глядел снизу вверх, не выпуская дрожащих пальцев ее руки из своей ладони. Прокладывая путь вдоль мостков, по пояс в очень холодной воде, он перевел её через реку. Эдик все время шел поверху и подстраховывал, очень надеясь, что Алиска не бухнется в обморок второй раз.

На берегу, припадая на ногу, топталась взволнованная Громова. Когда незадачливая подружка сошла с мостков, та энергично покрутила пальцем у виска и несколько сумбурно выразила чувства:

— Ты даешь, Шуйская! Закрыла глазки, ручки вытянула и — бултых в воду. Я чуть не свихнулась от ужаса!

Глаза у Даши и впрямь были неправдоподобно круглые, как у принцессы Беатрис Йоркской. Когда Алиса впервые рассматривала фотографии этой коронованной особы, ей подумалось, что английскую принцессу серьезно озадачили с самого рождения, и с той поры, ее Высочество, не устает удивляться. Сейчас Громова таращилась точно так же как благородная Беатрис.

— Не помню, — пожаловалась Алиса. — Вернее помню Елизавету Алексеевну — несчастную дочь.

Она попыталась стянуть с плеч мокрую ветровку.

— Какую Елизавету? Совсем сбрендила? Лежала там, — подружка ткнула пальцем в реку, — и не трепыхалась. Водичка несла послушное тело.

Ветровка и футболка упали на камни. Алиса обхватила руками голые плечи, задрала голову к небу, поёжилась.

— Солнца нет, — согласилась подружка. — В мокром купальнике прохладно будет.

Вернулся Данила с противоположного берега. Он успел сбросить рюкзаки и куртку на землю, прежде чем бросился спасать утопающую в метре воды Шуйскую.

— Надо переодеться в сухое или отжать. — Он направился в сторону кустов со своим рюкзаком.

— Даньку в одежде искупала. Слушай, ты у нас, оказывается, не только гор боишься, но и реки. Давай оглашай весь список фобий, чтобы в следующий раз тупо обвязать тебя канатами и волочь как глупую овцу на заклание. — Громова выдала несвойственный словарный оборот.

— Ты чего, Дашунь? — озадачилась Алиса. — Не боюсь я реки. И плавать люблю.

Подружка копалась в рюкзаке, разыскивая сухие вещи.

— Переодевайся. Купальник сними.

Она сунула Алисе сухую футболку, спортивные брюки и носки.

— Как чувствовала, сменку набрала, — ворчала она.

Подошел Эдик, стягивая на ходу ветровку.

— Набросишь.

— Не надо! — воспротивилась Алиса и едва успела перехватить брошенную вещь. Металлическая кнопка хлестнула по щеке.

Положение ухудшалось. Она не понимала, что за история закручивалась вокруг неё, но чувствовала себя виноватой за те неприятности, которые с её прямой подачи обрушивались на друзей. Зачем она пошла в этот заранее обреченный на неудачу поход?! Где была ее голова?

Притихший Эдик уселся спиной к девушкам. Он молча любовался красавицей-рекой и не торопился никого обвинять.

— Не спорь, Шуйская! — отмахнулась Громова. — Попробуй только заболеть!

Алиса пришла в ужас от подобного исхода. Воображение сработало безотказно: самодельные носилки, которые тащат измученные Данила и Эдик. На носилках лежит она в горячечном бреду. Следом за троицей бредет злая, обложенная рюкзаками, Громова. Особняком от скорбной процессии держится Графин, бросая осуждающие взгляды на «тридцать три несчастья». Скорбные лица друзей, причём подружка очень показательно хромает и ругается затейливыми словесными оборотами.

Воображаемая картинка получилась на редкость красочной: натурализм ситуации придал виновнице сил и ускорения. Алиса за одну минуту скинула с себя мокрые вещи и облачилась во всё сухое. Громова была поражена скоростью подруги.

— Армия по тебе плачет, Шуйская.

Из-за кустов вышел Данила с курткой в руке.

— Уже одели? — спросил он Эдика, с лёгкой оторопью наблюдая скоростное застегивание кнопок на куртке. — Хотел свою предложить.

Спасенная промолчала, зато сварливая Громова снова затянула арию:

— Отказывалась. С реверансами. А потом накинулась на одежду, как будто сейчас отберут.

Алиса насмешливо фыркнула.

— Всё одно не пойму, — тон у подруги стал жалобным, — с какой радости ты в воду нырнула. Голова закружилась?

Дождь усиливался. Эдик натягивал на плечо мешок с металлоискателем. Данила цеплял на себя рюкзаки: один — на грудь, другой — на спину. И все они вопросительно поглядывали на Алису.

Не зная, что ответить, она схватилась за правую руку. Трофейный перстень неприятно сжимал палец, вызывая дискомфорт и уныние.

— Не люблю ничего на пальцах носить, — пожаловалась она.

Громова отмахнулась:

— Сними его, Шуйская, или вообще выкинь. Никакой радости от этого треклятого богатства.

— Никакой, — согласилась Алиса и с некоторым усилием сняла «треклятого», сунув его в карман ветровки. На душе сразу стало спокойнее. Она распрямила плечи и огляделась: места здесь, и правда, красы неописуемой. Стройные сосны метров под тридцать, породистые и величественные. Невысокие березы, празднично-белые и раскидистые, как на картинках в школьных учебниках. На лужайке, что примыкала к реке, россыпи жёлтых, белых и сиреневых цветов. Какая трогательная красота! Какая чудесная жизнь!

— Долго идти? — спросил Эдик. — Девчонки устали.

Данила оглянулся. Порозовевшая Алиса с блаженным видом присела возле пушистого султана из белых цветов. Странно. Десять минут назад девица выглядела измученной и бледной.

— Часа полтора.

— Как думаете, эти подростки на мотоциклах от нас отстали? — Громова не доверяла подозрительному спокойствию. — Как мы не додумались колёса «Ямахам» порезать? Если это они вчера вечером напали на Шуйскую, то…

— …то сегодня ночью снова придут.

— Мстить! — догадалась Громова.

— Следует ждать гостей, — закончил Эдик.

— Живыми бы вернуться из этого похода.

Данила с любопытством наблюдал за преображением Алисы, а потому не проникся серьёзностью ситуации.

— Будем дежурить по очереди, — предложила Шуйская. — Можно базу сменить.

— Нет! — хором выкрикнули мужчины, мечтающие подраться ещё раз.

Алиса не разделяла боевого настроя друзей, сомневаясь в безоговорочной победе глубокой ночью, но сейчас ее внимание привлек сказочной окраски алый цветок. Она свернула с тропы и по пути к чудо-цветку сначала отступилась в яму, а потом споткнулась о кочку. Пока выбиралась из мокрой травы, Эдик и Даша озабоченно перебрасывались:

— На какую ногу споткнулась? Правая, левая?

— Левая.

— Автомат бы не помешал.

— Лучше гранату.

— Шуйская, вылезай уже! Здесь тропинка просто волшебная: разбегается, подлюка, в три стороны. Ищи тебя потом с местным драконом, замужнюю и без головы.

Дождь внезапно кончился. Тучи превратились в лохматые тонкие обрывки, которые в мгновенья ока разметал шаловливый ветер. На оживший после дождя лес брызнули нестерпимо-яркие солнечные лучи.

Мобильная четвёрка свернула в тень молодого березняка, с каждым шагом приближаясь к палаточному лагерю.

Закатное солнце медленно опускалось в лес, окрашивая золотом зеленые кроны. По безупречной глади озера протянулась ослепительно-яркая солнечная дорожка, по обеим сторонам которой сплетались жёлтые, оранжевые и болотно-коричневые блики-тона.

Сумеречное буйство красок завораживало. Плеснув в лицо холодной водой, Данила оборвал сеанс природного гипноза, врачебный эффект которого выразился душевным подъёмом и отсутствием усталости.

Он легко взбежал по береговому склону, направляясь к биваку кладоискателей. Эта разношерстная троица постоянно занимала его мысли. Эдик был довольно комичен, Громова держала в тонусе, не давая скучать, а вот Алиса…к ней он испытывал странное чувство нежности и беспокойства, желая находиться поблизости и не выпускать ее из поля зрения.

Сейчас лагерь соседей являл собой идеальную картину мира и спокойствия. На колоде возле костра сидел загорелый Эдик и с увлечением строгал палку. Его красноватый нос и щеки были щедро усеяны веснушками, а кудрявые рыжие волосы торчали дыбом. Рядом с ним, на самом краешке бревна, примостился Графин с половником в руках. Родственник находился в своей стихии — готовил ужин. В котелке над огнем исходила паром гречневая каша с тушенкой, умопомрачительный запах которой разошелся по всему берегу, собирая разбредшихся туристов.

— Мы тут поговорили, — обернулся Графин к Даниле, — ты будешь дежурить с двенадцати до двух ночи, Эдик — с двух до четырёх, а я — с четырёх и до упора. Всё равно бессонница проклятая…

— Как скажете.

Он подбросил дрова в огонь и устроился рядом с младшим Громовым. Тот покосился на соседа и задал, по сути, странный вопрос, который никому не показался странным:

— А вы, вообще, кто друг другу?

— Евграф Силантьич — мой троюродный брат, — улыбнулся Данила.

— Оба местные?

— Данька городской, — вмешался Графин. — Его дед с бабкой, как поженились, перебрались в город.

— Здешние тропинки хорошо знает, как для городского.

— Каждое лето здесь проводит. Как не знать?

Даниле не понравилось, что обсуждают его особу, и он кивнул на большую палатку:

— Что девчонки?

— А-а, — отмахнулся младшенький Громов, — лазарет. Алиска растирает Дашку мазью от ушибов, а та поливает Шуйскую камфарным спиртом.

— Зачем поливает?

— Профилактика ангины, насморка и воспаления лёгких.

— Весело. Еще одна такая вылазка, и мы их потеряем.

Графин опустил крышку на пофыркивающую кашу и отложил половник.

— Ничего не понимаю, — пожал плечами он и задрал лицо к небу. — Откуда взялись эти мотоциклисты? Именно в Плакиде, будто других развалин мало.

Его лицо выражало полное недоумение. Пятнистые штаны обвисли, майка растянулась, голубой берет десантника сиротливо валялся за колодой.

— Где наши соседи? — Эдик нетерпеливо поглядывал на дымящийся котелок.

— Филимон уехал на рыбалку, а Кристина тенью возле озера бродила. Когда начался дождь, залезла к тебе в палатку и выглядывала оттуда смурой тучей.

Он присел к ребятам.

— Колечко покажете?

Эдик привстал было, собираясь бежать в палатку к девицам, но плюхнулся назад на бревно, сдвинул брови и задумчиво похлопал по карманам ветровки.

— Здесь! — обрадовался он, расстегивая кнопку. — Его Алиска с пальца сняла, жаловалась, что маленькое, и в карман моей ветровки сунула.

Он вытащил находку и радостно подкинул в воздухе. Графин на лету перехватил перстень.

— Тяжелый. Понятное дело, маленькое. Ваша Алиска — девка здоровая, а здесь… — Графин примолк, рассматривая камень.

— Янтарь, — полез с разъяснениями Эдик.

— Вижу, не слепой. Вам надо выяснить, кому принадлежал этот перстень.

— Дашка не хочет светиться. Опасается конкуренции наследников.

— Лучше узнать, — насупился Графин. — Спроси о янтаре у Даньки.

Эдик перевел взгляд на Данилу.

— О чем спросить?

— Дед говорил…

— А кто у нас дед?

— Кузнец, — хмыкнул Данила.

— Дед у него ювелир, — вмешался Графин, — и отец тоже ювелир. Ты слушай, слушай!

— Так вот, дед говорил, что янтарь обладает способностью помнить своих прошлых хозяев. Он приносит с собой чужие сны, воспоминания и может превратить нового владельца в подобие «предыдущего». Как тебе расклад?

— Охренеть от перспектив! — скривился Эдик.

— Говорим же вам, — сердился Графин, — узнайте, какая судьба у хозяйки перстня. Если счастливая, носите на здоровье.

— Алиска чуть не утопилась.

— То-то же, — пробормотал Графин.

Зашуршали листья, с шелестом выпрямилась в воздухе согнутая ветвь, и на поляне материализовалась хмурая Кристина. Сегодня она разрисовала глаза и губы черной краской, что было по-разному воспринято окружающими. Эдик глядел на мрачную готку с обожанием, а суеверному Графину хотелось перекреститься. Следом за племянницей объявился обласканный фортуною дядя. Он нес железный садок, в котором вяло били хвостами одна крупная рыбина и несколько мелких подлещиков.

— Здорово всем! — Филимон тряхнул сеткой в воздухе. — Как сходили?

— С приключениями, — ответил Графин и обернулся к палатке девушек. — Девчата, посуду несите!

Филимон подобрался к палатке и церемонно постучал в брезентовый полог.

— Солнце, выходи мириться!

В убежище зазвенела посуда, и раздался смешок Дашуни.

— По приколу, да? — прозвучал непонятный ответ «солнца», после чего объявился голубой джинсовый зад, художественно исполосованный провокационными прорехами.

Даша пятилась из палатки.

— Классные штаны! — похвалил миротворец, помогая владелице штанов принять вертикальное положение. Следом за Громовой выполз край поролонового матраца и уткнулся ей в ноги.

— Держи! — скомандовал голос Шуйской.

— Забирай! — Дашуня перевела стрелки на сильного мужчину.

Когда они с удобствами расположились на импровизированном сиденье, Даша игриво потерлась носом о щёку соседа, исподтишка дунув ему в ухо. Он сморщил нос, обнял её за плечи и повернул лицом к садку с уловом.

— Смотри сюда! Неплохо, а?

Она шутливо пихнула его локтем в живот, заставив демонстративно согнуться.

— Ты, мать, на грубость нарываешься и всё обидеть… что там за приключения? — сдался Филимон.

Громова обхватила его за талию обоими руками и пожаловалась:

— Подо мною гнилые доски проломились, и я в погреб упала. Эдик с Данькой верёвкой вытягивали. А ещё, представляешь, на нас мажоры с битами напали. Мы дрались. Не день, а затычка!

Филимон перестал сгибаться, с недоверием уставившись на подружку.

— Какие такие мажоры? Местные?

— Откуда я знаю?

— Мальчишки на мотоциклах, — уточнила Алиса, подходя к костру с мисками.

— Беспредел! — возмутился Филимон. — Что за дристамёты?

— Японцы.

— Что за мотоциклы? Японские, — перевел Эдик.

— Приезжие чуваки захотели острых ощущений. — Громова с удовольствием подливала масла в огонь.

— Только пусть появятся, бараны, я им устрою ощущения.

Филимон подхватил лежащий поодаль камень, и со всей дури обрушил его на землю, гипотетически пригвоздив баранов-мотоциклистов. Алиса мысленно поздравила подружку, сумевшую за пару минут подрядить защитника.

— Вас опасно одних отпускать, — тревожился Графин. — Меня родственница за брата… — Он провёл рукой по шее, потом в обратную сторону и на закуску изобразил висельника с языком.

Кристине, меж тем, надоело стоять позади сплоченного общества. Она оттолкнула Эдика и уселась с ребятами на колоде.

— Мы золотой перстень под срубом нашли, — Эдик ринулся в наступление. — С янтарём.

Кристина равнодушно протянула руку и получила перстень в своё полное распоряжение. С непроницаемым видом рассматривая драгоценность, она нарочито скучающе зевнула, что послужило сигналом для Громовой. Она привстала с матраца и забрала трофей с вялой ладони.

— Как тебе? — Нацепила перстень на палец и помахала рукой перед лицом Филимона.

— Круто, — одобрил тот, прицениваясь к находке. — Камушек забойный.

— Темнота! Это же янтарь! Скажи, супер?

— Супер.

Алиса так не думала: кольцо ей не нравилось, а энтузиазм подружки тревожил. Как было бы хорошо продать «Аську» тому же Графину и домой. Больше тебе никаких находок, никаких сокровищ, никаких юных байкеров с битами. Она вскрикнула от боли.

— Ой-ёй!

Диковатая Кристина сорвалась с места, бесцеремонно пробежалась по ногам и скрылась в кустарнике.

— Ты куда? — крикнул Филимон.

Графин пожал плечами: с молоденькими девицами сплошные проблемы. Что у них в голове делается?! То есть великая тайна.

Беглянка возвратилась довольно быстро. Она держала перед собой гитару Данилы, которую и вручила оторопевшему хозяину.

— Лучше бы кружки принесла, — попенял ей дядя и прошептал на ухо Даше. — Сейчас бы, за удачу и находки!

Та, без намека на улыбку, несколько долгих секунд разглядывала его в упор — он даже забеспокоился — после чего протянула миску с кашей.

— Поешь сначала. Потом пойдём…рыбу чистить.

Они рассмеялись, причем смех Даши звучал веселее. Филимон потянулся к сетке и стал с азартом рассказывать слушателям, где и какого «карася» он поймал. Данила перебирал струны гитары, а Кристина заняла место Алисы. Та, не рискуя вторично попасть под ноги девицы-слона, вытащила из палатки второй матрац и с удобством расположилась чуть в стороне от общества. Подошёл Графин с двумя чашками чая и присел рядом с ней.

— Спасибо, — искренне поблагодарила она, окидывая взглядом старых и новых друзей.

Оранжевые блики костра и глубокие тени накидывали флер загадочности на фигурантов событий и побуждали к разговорам о странностях последних дней.

Жара исчезла вместе с закатом, с озера потянуло прохладой. Подлые враги всё не являлись, затягивая обсуждение. Где-то вначале одиннадцатого Даша пару раз отчаянно зевнула, вяло распрощалась с разочарованным любителем алкогольных тостов и ушла «давить на подушку». Филимон недовольно бурчал, костеря «любительницу дрыхнуть», и на пару с Графином решал судьбу рыбы.

У Алисы тоже слипались глаза, но она решила не изменять жизненным принципам, а потому отправилась мыть посуду. Данила тотчас вызвался помогать и для начала накинул ей на плечи свою куртку. Она обернулась с улыбкой и невольно ускорила шаг: на поляне, в сосуде под именем Кристина, кипела взрывоопасная смесь ненависти, ревности и злобы. Так вдвоем и сбежали.

Алиса заворочалась в спальном мешке. Прошло полчаса, а она не в силах заснуть от будоражащих мыслей. Данила за ней ухаживает! Причем так осторожно. Она уставилась в брезентовый потолок и едва слышно рассмеялась. Вокруг столько красавиц, а он ухаживает именно за ней! На мостике они церемонно побеседовали о камерном оркестре, в котором она играет, о музыкальном репертуаре, о скрипачах и виолончелистах. Интересно, что ему рассказал Эдик?

В темноте слышалось тихое сопение подружки. Умница Дашуня! Ничто её не тревожит: крепко спит и не забивает голову глупыми фантазиями. Это ведь ужасно глупо! Через пару дней они расстанутся и больше никогда не встретятся. Два глубоких вздоха с гримасой боли. Поворот на другой бок. Который час?

Алиса не выдержала, выпростала руку из спального мешка и потянулась за фонариком и часами. В темноте вспыхнул тонкий лучик, высветив сиреневый циферблат на кожаном ремешке. Сколько? Так и есть. Одиннадцать пятьдесят семь — глухая полночь. Она выключила фонарик и перед глазами появилась другая картинка: возле костра сидит Данила, подбрасывает дрова в огонь и охраняет их от врагов. Она бы с удовольствием посидела рядом. Обидно, если никогда не встретятся.

Даша как-то надрывно застонала и заметалась в спальном мешке. Алиса даже затаила дыхание: доворочалась, что разбудила подружку. Послышался тихое «вж-жик» расстёгиваемой молнии, слабый шелест ткани, и тёмный силуэт завозился у входа в палатку.

— Дашунь, ты куда? Подожди, я с тобой.

Подруга даже не обернулась. Она выскользнула из палатки и пошла по траве. Босиком. Откинутый полог с шуршаньем вернулся на место. Алиса ничего не понимала: договаривались же никуда не выходить поодиночке. Она поспешно расстегнула свой спальный мешок.

Данила подкинул ветку в огонь и перемешал рдеющие угли. Раздался короткий треск, высокое жёлтое пламя охватило свежие дрова. «Молодец Граф, укрыл хворост, иначе бы намок и дымил, как проклятый». Он посмотрел вверх: в омытом дождем небе показательно ярко сияли голубые звезды. По спине пробежал холодок. Данила передернул плечами, застегнул замок у куртки и вдохнул запах, исходящий от воротника: камфара — эта медсестра Громова — и духи Алисы. Ему до внутренней дрожи нравился этот горький аромат свежей зелени, где смешиваются нотки ландыша и сирени. Усмехнулся при мысли о нотке: последние два дня он часто стал употреблять музыкальные термины.

Горящая ветка выстрелила и рассыпалась, и в унисон звуку раздался возглас Алисы:

— Подожди, я с тобой!

Данила обернулся на выкрик. У палатки стояла Дашуня, всё одеяние которой состояло из короткой футболки, спущенной с одного плеча. Он заморгал в удивлении, когда полураздетая и босая девица прошла в полуметре от костра.

— Не спится? — Собственный голос показался чужим.

Громова держалась неестественно прямо и даже не повернула головы. Она целеустремленно ломилась через кусты, по всей видимости, намереваясь свалиться с обрыва.

— Ты куда без фонарика? — озадачился он. — Спуск правее.

Никакого ответа, только оглушительный треск сломленных веток.

— Даша, стой! — раздалось позади него.

Алиса держалась за растяжку, торопливо влезая ногами в шлепанцы.

Из соседней палатки выскочил сонный Эдик с битой в руках.

— Что?! — поправляя очки, хрипло выкрикнул он. — Нападают?

Данила подхватил большой фонарь и осветил спину уходящей девицы. Казалось, её совсем не волновал тот бедлам, который она оставила позади себя. Мгновенье, и листва сомкнулась за спиной Даши.

— Куда пошла? — удивился Эдик.

— На озеро, — ответила Алиса. — Зачем-то.

Она выхватила фонарь у Данилы и побежала за подругой.

— Зачем на озеро? Свидание? — растерянно бормотал младший Громов, штурмуя склон в неположенном месте. — Что попало!

Луч фонаря метался из стороны в сторону, беспорядочно выхватывая фрагменты кустов, волны примятой травы и россыпи камней у берега. Наконец, свет упал на виновницу переполоха. Словно автоматически заведённая, Громова целеустремленно шла к воде.

Алиса задохнулась от ужаса.

— Стой! — хрипло выкрикнула она.

— Дашка, чёрт тебя подери! — раздался вопль брата.

Он точно слон с диким рёвом ломился через ивняк. В какой-то момент слон не удержался и покатился кубарем по склону. Лишь у самого подножья Данила сумел перехватить падающего Эдика.

А тем временем Даша вошла по щиколотку в воду, приостановилась и как будто к чему-то прислушалась. После короткого замешательства она, точно сомнамбула, вытянула перед собой руки и продолжила леденящий душу поход.

Ситуация напоминала ночной кошмар: жёлтый свет полной луны, белесая дымка над водой и безмолвная девушка, с каждым шагом погружающаяся в воду. Размахивая фонарём, Алиса металась по берегу, когда внезапно заметила, что на пальце у подруги блеснул перстень-найденыш.

— Кольцо на руке! — Сунула фонарь Эдику. — Свети! — Ускользнув из рук Данилы, она с разбега влетела в воду.

— Лиза! — выкрикнула она. — Елизавета Алексеевна!

Уже, будучи по пояс в воде, Даша медленно разворачивалась в сторону оклика. Упоминание Елизаветы Алексеевны явно заинтересовало потенциальную утопленницу. Думать было некогда, да и опасно. Задыхаясь от страха, Алиса протянула дрожащую руку и сорвала перстень с тоненького Дашиного пальца. Отчаянно размахнувшись, она забросила страшный трофей подальше от берега. Кинув прощальный блик, перстень с едва слышным всплеском погрузился в воду.

— Бери обратно! — выкрикнула Алиса, и обмерла от ужаса: на её руке чуть пониже плеча сомкнулись ледяные трясущиеся пальцы.

— Ш-шуйская, — спросила Громова, явственно выстукивая зубами, — м-мы ч-чего т-тут?

Рядом с ними объявились новые персонажи. Эдик вцепился в сестру, а Данила потянул из воды Алису.

— Что за… — пробовала воспротивиться Громова и заработала тычок в спину.

— Иди уже, лунатик! — разорялся Эдик, выталкивая упирающуюся сестру.

Спотыкаясь и поскальзываясь на камнях, хватаясь друг за друга, все четверо с ругательствами, вопросами и плеском выбрались на берег.

— Ч-что это было, а?

— Продолжение дневного кошмара, — ответила Алиса и присела на корточки. — Больше не могу. Жуть какая! Я точно поседела.

— Ты б-блондинка. Один х-хрен.

— Угу. Блондинка, — обиделась блондинка. — Елизавета Алексеевна, не холодно в одной футболочке?

— Прости господи! — выкрикнула Елизавета Алексеевна, обозревая мокрую задравшуюся футболку. — В т-трусах, слава богу!

— Разве? — засомневалась Алиса. — А со спины и не скажешь?

Громова вцепилась в подол, стремясь натянуть футболку на бедра.

— Пошли к костру, — предложил Данила. — Традиционно переоденемся и поговорим.

Эдик рухнул на колени рядом с Алисой. Опасность миновала, однако приближалась фаза истерики.

— Сокровища, блин! — разорялся студент. — Жизни уже не рад. Ни спать толком не могу, ни есть!

Он в запале мотал фонарем, распугивая затаившуюся водную живность.

— Не кричи, — попросила его Алиса и обратилась к подружке. — Ты говорила, что карту «крутой чел подогнал». Откуда он взялся? И почему именно тебе предложил?

Даша в этот момент боролась с дрожью. Она расслабилась, задержала вдох и, в результате, громко икнула.

— Ик! Какой чел? Ик! Какую карту? — Она проговорила быстро на выдохе. — Слушайте, мне это все не снится? Я, что, ик, п-плавала? Правда?

Ей никак не удавалось совладать с речью и мыслями. Борьба утомляла.

— Правда! — разорялся брат. — И нас с собой прихватила. Это чтоб не утопнуть в одиночестве. Ха-ха ха!

Девицы одновременно накинулись на бушующего юнца.

— Эдик! — призвала к спокойствию Алиса.

— Не ори! — осадила сестрица. — Ик! В табло дам.

— Сама не ори! — не сдавался тот. — Я тоже по шее могу дать. Сейчас барахло перетряхиваем, манатки собираем и с раннего утречка — ту-ту, на автобус, самолет и домой.

Двое из четырёх вздохнули в унисон и переглянулись. Как же! Собирать вещи, когда глаза сами закрываются. И что потом? Сидеть на рюкзаках в ожидании рассвета? Какой-то неумолимый рок преследует их каждую ночь. Теперь уже в облике истеричного Эдика.

— Нет, — высказалась за присутствующих Алиса. — Все устали за день, а потому будем спать. Утром на свежую голову решим, что делать.

— Я дежурю до двух, — напомнил Данила, забирая у Эдика фонарь. — С двух до четырёх можешь перетряхивать…манатки, только не мешай спать другим.

Утро следующего дня наступило ближе к полудню. В палатке стало душно, и это вынудило сонных обитательниц откинуть один полог. Алиса ползала внутри на четвереньках и наводила некое подобие порядка. Сортируя вещи по рюкзакам, она раздумывала об отъезде. Мокрые штаны и футболки, которые десять минут назад валялись комом, были разложены ею на брезентовых крыльях и просыхали буквально на глазах.

— Фигня какая-то. Я — не лунатик, — высказалась Дашуня.

Нахмурив лоб, она полусидела в спальном мешке, вертела в руках зажигалку и рассматривала царапину на плече.

— Конечно, не лунатик. Ты была дочерью кузнеца.

— Купца.

— Разве?

— Говорю тебе, купца! — разозлилась Громова. — Мне лучше знать, чем зарабатывал на жизнь мой папаша. Слушай, такой угар в душе, — утопиться хочется.

— Из-за чего?

Даша зажмурилась и сжала двумя пальцами виски.

— Чья-то внезапная смерть. Да, не помню я! С трудом отошла от Елизаветы.

Алиса с жалостью смотрела на подружку. Та была сама не своя.

— Данила рассказывал, что янтарь может превратить нового хозяина в подобие старого. Похоже, что хозяйка янтаря утонула или утопилась, а перстень теперь…

— Что теперь? — встрепенулась Громова. — Соединился с призраком купчихи и благополучно утоп. Аллес капут! Но я-то хороша! На палец меченую вещицу нацепила и спать улеглась. Ох, и лохушка!

Её душевные терзания были оборваны гулким постукиванием по крылу палатки. Даша выронила зажигалку и приготовилась к обороне.

— Тук-тук, — объявил Эдик, заглядывая внутрь.

— Залезай уже, — сварливо пригласила сестрица.

— Слышу голоса. Думаю, проснулись девчонки…

Голос Эдика звучал нарочито бодро, а в глазах плескалось беспокойство. Улыбка выглядела вымученной. Под глазами у младшего Громова залегли серые тени.

— Дашунь, ты как?

— Трындец! — возмутилась сестрица. — Нормально я! Крыша на месте.

Алиса присела рядом с подругой. В руках она держала большой блокнот в кожаной обложке.

— Садись, — пригласила Эдика и постучала рядом с собой.

— Там чайник скоро закипит, — пробурчал парень, не желая оставаться наедине с двумя Елизаветами Петровнами. — Вас ждут.

— Подождут. Не умывались ещё, — отмахнулась Даша.

Алиса задумчиво листала страницы.

— Перед поездкой я кое-что почитала про заклятые клады. — Она пробежалась пальцем по записям. — Слушайте. Золотой клад всегда охраняет нечистая сила. Напускает сон, умопомрачение и морок на кладоискателей.

— Нечистая! — хлопнула себя по лбу Громова.

Она сунула руку в рюкзак и безошибочно выволокла оттуда знаменитые кожаные шорты с бахромой. Не обращая внимания на присутствующих, выпростала из спального мешка голые ноги, задрала футболку и натянула шорты в присутствии зрителей.

— Крыша, говоришь, на месте? — возмутился Эдик. — А это что за внеочередной показ эротического нижнего белья?

Громова стояла на коленях и гордо оглаживала кожаные бока.

— Бахрома отгоняет нечистую силу! — объявила она огорошенным сотоварищам. — Все байкеры знают об этом.

Ей очень не понравилось выражение скепсиса на лице подруги и брата.

— Расчесалась бы лучше, — посоветовал Эдик. — Баба Яга в миниатюре.

— По-моему, крест надежнее, — пробормотала Шуйская.

Она медленно перелистывала страницы. Волшебных кожаных шорт у неё не было, а потому надо быстро придумать что-то реальное и действенное. Не встретив возражений, продолжила читать вслух.

— Нашла. Чтобы отогнать нечистую силу, нужен крест, страстная свечка и знание воскресной молитвы.

— Супер! — восхитилась Даша. — И где мы возьмем эту страстную свечку?

— Нигде. Но молитву я на всякий случай записала.

Подружка недовольно мотнула головой: она страсть как не любила эти церковные заморочки.

— Из Библии переписала, — уточнила Алиса.

Громовой почудилось, что в палатку потянуло ладаном. Доигрались! Она покосилась на подругу и с подозрением принюхалась. Не дай бог, новообращенная раба божия Шуйская выкопает из рюкзака платочек, скромно повяжется и примется гундосить молитву.

— Какое сегодня число? — не унималась та.

— У меня не спрашивай! — рявкнула Даша. Перед глазами у нее мелькали хоругви, лилась святая вода, а упитанный поп воинственно махал кадилом. — Всякая галиматья из-за тебя в голову лезет.

— Пятое, — вспоминал Эдик, — нет, шестое июля.

— Шестое. Завтра седьмое. Поздравляю вас! Сегодня будет ночь на Ивана Купалу.

Она выжидающе поглядела на друзей. Эдик нахмурился, припоминая, чем может им грозить страшная купальская ночь. На ум приходило сплошь всё праздничное и несерьёзное: босоногие девчонки-плясуньи в венках, хороводы, поцелуи среди берёзок.

— Помню, что через костёр надо прыгать, — выдала первую сентенцию Громова. — Кто сиганет выше и не сгорит, — счастливчик. Кстати, в шортах прыгать в самый раз.

— Волшебная бахрома заточена под высокие костры.

— В ночь на Ивана Купалу парни и девушки плетут венки, прыгают через костер, гадают на жениха и охотятся на ведьм, — перечисляла Алиса.

Последнее из списка Громовым не понравилось. Они одинаково сморщили конопатые носы и переглянулись.

— На ведьм? — переспросил Эдик. — Как в средние века?

— Прямо-таки обязательно на них охотится, — сомневалась сестрица. — Они мне ничего плохого не сделали.

— Сделают. Спать в купальскую ночь нельзя. Из водоёмов, — Алиса махнула рукой в сторону озера, — вылезает всякая нечисть — русалки, оборотни, водяные — и лютует.

— Мутанты лютуют, — подвела итог подружка. — Шуйская, ты сама веришь в этот бред?

— Поехали домой.

И снова Громовы переглянулись. К обеду Эдику уже расхотелось ехать домой. Ночные страхи развеялись вместе с утренним солнцем.

— Вспомнил! — замахал руками он. — Колёса смоляные надо поджигать и скатывать с горы. Обычай древних славян. Удачу привлекает.

Все трое помолчали, не в силах представить подобное чудо.

— Бочки просмоленные видела, — призналась Алиса, — но колёса…

— Наверное, я про бочки читал, — признался Эдик. — Ещё папоротник зацветает на Ивана Купалу. Где цветок, там и клад.

— Ой, не надо! — замахала руками сестрица. — Один уже нашли, с трудом отвязались.

Слово клад в их компании стало нарицательным: никто не бродил с металлоискателем, никто не рвался откапывать Золотого Коня, и никто не жалел о потерянном перстне. Находки, как выяснилось, сопровождают нешуточные опасности.

— Искать не будем, — успокоил Эдик. — Вчера, когда мы отбивались от этих подонков на мотоциклах, я «Аськину» штангу погнул о чью-то голову. Погуляем просто.

Алиса нахмурилась и собралась высказаться насчет последствий «погуляем просто», но в палатку заглянул Графин.

— Девчата, вы проснулись? Выходите чай пить. И поговорить надо.

— Идём! — Эдик избегал встречаться взглядом с Алисой. Он подтолкнул сестрицу к выходу. — Пошли. Пусть Филимон шорты заценит.

Имя байкера прозвучало звуком боевой трубы. Громова глупо захихикала и на карачках подалась к выходу. Этот чел должен одобрить её прикид с бахромой. И футболка у неё зачётная: бордовые вишенки наляпаны на самых пикантных местах. Чёртов клубень заведётся с пол-оборота.

— Сначала умыться и причесаться, — остановила четвероногий выход Алиса. — Держи. — Она подпихнула разочарованной подруге сумку с туалетными принадлежностями. — Зубную щётку свою возьми.

Дашуня наскоро почистила зубы, поплескала себе водой на лицо, после чего убежала назад к палаткам. Алиса же осталась сидеть на мостках: неторопливо расчёсывала волосы, вспоминала янтарный перстень и всматривалась в безмятежную озёрную гладь. При свете дня полуночное купание казалось нереальным. «Было ли? Если и было, то всё закончилось: кольцо лежит на дне и дожидается нового хозяина. Надеюсь, не дождётся. Занесет перстень песком, зарастет илом, и уйдет он в глубину». Настроение сменило тональность с минора на мажор. Напевая нечто бравурное, она легко взобралась по выбитому склону и поздоровалась с сидящим возле костра Данилой.

— Привет, — откликнулся он. — Чаю?

Погромыхивая кружками, из палатки выскочила сияющая Громова и как-то виновато отвела глаза.

Алиса не стала гадать, какую авантюру затевает подружка, а открыто уставилась на Эдика с Графином, таинственно шепчущимися позади палаток. Заметив внимание, заговорщики подтянулась к костру.

— Эвакуация откладывается! — бодро сообщил младший Громов, и перехватил у Данилы дымящуюся кружку. Предупредительно поднес её Алисе.

Та слегка двинула плечом и пригубила душистый чай. В голове блуждали обрывки мыслей: «Очень опасно. Ей нравится здесь! Отчего местный чай такой вкусный? Вернется домой и никакого тебе, — покосилась на Данилу, — чая лесного. Один суррогат, который пахнет дешёвым одеколоном». Она расстроено сжала губы.

— Не злись, Шуйская. Вот Графинчик соблазняет нас прогулкой на Чёртовое озеро.

Громова отступила назад, выпуская вперед упомянутого Графинчика. Тот не замедлил выступить в роли экскурсовода:

— Глупо приехать сюда и не увидеть главную достопримечательность края. Шайтанколь, в переводе Чёртовое озеро, — жемчужина среди местных озёр. С ним связано огромное количество легенд. Увидел озеро и тогда можно уезжать!

Даша восторженно кивала в такт каждому рекламному утверждению, но побитая жизнью Шуйская сомневалась в необходимости дальнейших брожений:

— Металлоискатель починять будешь? — спросила она у Эдика напрямик.

Тот испуганно помотал головой и от этого энергичного действа вспыхнул маковым цветом. Даже веснушки побледнели.

— Клянусь, не буду! Полюбуемся на…жемчужину, сфотографируемся на память и в лагерь.

Из кустов, отделяющих соседствующие лагеря, с негодующим воплем вылетела большая птица. Следом раздался шелест потревоженной листвы, ветви раздвинулись, и на поляну выбрался импозантно-небритый Филимон. Он поднял крепко сжатый кулак и потряс им в воздухе.

— У нас охрана образовалась, — проинформировала Громова. — Этот мужественный клубень будет тусоваться с нами.

Между тем, из кустов вылезла мрачная племянница мужественного клубня. Она с брезгливостью разглядывала свою футболку, потом траву и в заключение присутствующих на поляне. Алиса не могла взять в толк, чем природа ей так не угодила. Роса давно высохла, кузнечики не прыгают…

— …проклятые колючки и пауки, — поздоровалась девица.

— Кристина! — расцвел Эдик, засуетившись над кружками.

— Всего два часа ходу, — отметил Графин. — К семи возвратимся.

Все расселись возле костра. Сияющий Эдик успел подсунуть любезной сердцу колючке матрац из палатки. Девица даже не поблагодарила, зато расположилась со всеми удобствами. Алиса подумала, что любовь — оглупляющая штука. Умные и рассудительные становятся полными болванами. Страшно представить, что же происходит с дураками.

— Чаёк на посошок, — радовался болван, передавая любимой горячую кружку. Кристина подозрительно нюхала чай и кривила губы.

— Я не пойду в горы, — объявила Алиса, рассматривая перекошенную физиономию чужой племянницы. — Останусь в лагере.

Все заговорили разом, уговаривая строптивую туристку не терять шанс.

— Не отлынивай, Шуйская! Последний прогон и точка.

— Никаких отвесных скал, пропастей, смертельных препятствий. Познавательная прогулка, етить-теретить. Дорога практически комфортабельная.

Алиса не смогла представить комфортабельной тропинки и упрямо покачала головой.

— Необычное место, — поддержал Данила родственника. — Сходи, не пожалеешь.

Она понимала, что её упорно вытягивают на место третьего крестика. Как бы опять чего ужасного не приключилось. И за Дашуню с Эдиком тревожно: страшно одних отпускать.

— Я подумаю.

— Не гони, Шуйская! — разъярилась Громова. — Сказали тебе: приятная прогулка и никаких кладов. Миноискатель оставляем в палатке, провались он пропадом!

— Думайте быстрее, — поднимаясь с колоды, распорядился Графин. — Через полчаса выдвигаемся.

Группа из шести туристов — трое мужчин и три девушки — поднималась всё выше в гору. Светлая берёзовая роща сменилась синеватой мглой соснового бора. Под ногами слегка шелестела опавшая хвоя, юркие солнечные лучики пробивали кроны деревьев, а где-то высоко, в густой тени, лениво постукивал дятел.

Алиса поглядела вверх, заправила под бейсболку волосы и глубоко вдохнула запах нагретой сосновой коры. В скучном городе ей будет не хватать этого терпкого горьковатого аромата. Еще не будет хватать монотонной трескотни кузнечиков, зарослей полевых цветов по лесным опушкам, оранжевого пламени костра и роскошной россыпи звёзд над головой.

Как жарко! Воздух буквально раскалился от зноя. Где же это легендарное озеро?

Узкая тропинка вывела их на небольшой лужок, живописно обрамленный пушистым кустарником. Графин с удовольствием пробороздил душистое разнотравье, роняя рюкзак в тени двух старых раскидистых берёз.

— Привал, — скомандовал он.

Услужливый Эдик подскочил к любимой, отвязал с пояса куртку и расстелил её на траве.

— Присаживайся.

Кристина его порыв не оценила. Она прошла дальше, толкнув ухажёра плечом. Студент расстроенно почесал шевелюру и опустился на куртку сам.

— Держит в тонусе, — оценила Алиса выкрутасы девицы.

Рядом с ней опустилась распаренная Даша. В начале пути подружка выглядела бодрее, но сейчас энтузиазма слегка поубавилось.

— Утром не болела, — кивая на ногу, с досадой заметила Громова.

— Пологий подъем, идём в гору, — констатировала подруга. — Нагрузка.

Графин хлопал себя по карманам в поисках сигарет. Не найдя оных, недовольно пробубнил:

— Етить-теретить, горное озеро. Всего тысяча метров над уровнем моря.

Громова прекратила массировать ногу: единица и три ноля, вымученно скалясь, карабкались по воображаемому склону, причем последний ноль собирался тупо сдохнуть.

— Офигеть, приятная прогулка, — возмутилась она. — Надеюсь, лужица стоит страданий моей ноги.

— Лужица? — возмутился Графин и перестал рыться в рюкзаке. — Жерло потухшего вулкана — вот что такое Шайтанколь. И дно у него двойное!

— Как это? — удивилась Алиса.

Графин выпрямился, щурясь на отблескивающую траву.

— Старожилы рассказывали…

— О-о, местные байки пошли, — Кристина отказывалась сдерживать иронию.

Она лежала в траве и смотрела на крупный цветок ромашки, медленно раскачивающийся у неё перед носом. Она безжалостно оторвала прекрасную головку и принялась ощипывать белые лепестки.

Проводник неодобрительно покосился на ехидну.

— Прагматичный турист нынче едет. Не хотите, не слушайте.

— Заткни уши, Криска! — разозлилась Громова. — Рассказывайте, Евграф Силантьич.

— Красивое это озеро и загадочное. — Проводник специально нагнетал таинственность. — Вокруг него гранитные скалы и чащоба непролазная. Дорогу сюда найдет не каждый, а уйти — вообще, проблема. Чёрт тропинку уводит.

Графин очень доходчиво показал, как балуется чёрт, чудовищными зигзагами заведя руку за спину.

— Супер! — восхитилась Дашуня.

Ободрённый вниманием рассказчик добавил замогильным голосом:

— Там ветер не шумит, птицы не поют, комары не пищат, и рыбы в озере нет. От слова совсем.

Задумавшаяся Алиса растерянно поморгала: неужели третий вал накатывает? Ей хватило кошмара прошлых ночей. Даже в свете дня не хотелось воскрешать воспоминания.

— Люблю, когда страшно, — выдохнула свистящим шепотом Кристина. — Хочу ужастик с кровавыми подробностями.

Даша отмахнулась от чокнутой и вопросительно уставилась на Графина.

— Говорят, что по ночам из озера выходят черти и топят заплутавших путников.

— Хорошая перспектива, — вздохнула Алиса, которую на аркане тащили в «ужастик с кровавыми подробностями».

Жизнь кладоискателей меняла окраску в темпе стаккато: чрезвычайно короткие промежутки. Только была белая полоса и уже на смену ей грядёт чёрная, очень чёрная полоса. Здесь приходится побороться, чтобы зацепиться за белый край.

— Филимончик, спаси меня от чертей! — взмолилась Громова.

Спаситель лежал на траве, вглядываясь в буйство берёзовых листьев. Он протянул руку, выдернул травинку, зажатую в зубах, и лениво успокоил:

— Такая доверчивая.

— Есть другая легенда, — потянулся Графин, вставая с места. Даша не смогла сдержать стона разочарования. — Давным-давно Аллах рассердился на чёрта и утопил его в озере, придавив для верности камнем. — Театральная пауза в полминуты. — Чтоб не вылез.

— Молоток! — возрадовался Филимонов. — Все путём!

Народ пришел в движение. Алиса расправила плечи и потянула рюкзак за брезентовые лямки. Эдик обвязывал куртку на талии. Одна Даша сидела на месте, поглядывая на обременительный груз. Оказаться бы прямо сейчас возле этого чудо-озера, одним глазом оценить его замечательные красоты и…перенестись на корягу, что возле костра. О-хо-хо! Надо было остаться в лагере с Шуйской, надо было. Эдик оценил тоскливый взгляд сестры и подхватил ее лёгкий рюкзак.

— Донесу.

— И меня, дуру, заодно, — пробормотала та.

— Я слышала, что люди здесь гибнут, — упорствовала Кристина. — Всё очень плохо заканчивается.

Графин неопределённо мотнул головой, не желая запугивать впечатлительных горожан. Этой черноволосой ехидне явно не хватало мрачных событий в жизни. Ишь, как упорствует!

— Жуткое место, — пошел на компромисс Эдик, поправляя рюкзаки на плечах. — Пошли уже туда скорей. Всей толпой бояться будем.

Жуткое озеро оказалось маленьким круглым водоемом, всего метров шестьдесят в диаметре. Там, где они стояли, берег плавно сходил к воде. В других местах он обрывался отвесными выщербленными скалами, в щелях которых росли кривоватые молодые деревья. Цветовая гамма скал — зеленовато-серая, тёмно-коричневая и чёрная — чудесным образом гармонировала с высокими, очень стройными, устремлёнными в небо соснами. Но не в этом заключалась его красота.

Очарованные туристы замерли на камнях-плитах, безмолвно уставившись на неправдоподобно синюю воду Чёртового озера.

— Супер! — восхищённо признала Громова, усаживаясь на светло-серый каменный выступ. — Цвет нереальный!

— Кобальтовый, — заявил Эдик, выуживая из памяти названия синего. Он целый год посещал художественную школу, о чём любил гордо вспоминать.

— Сейчас солнечно, а в пасмурную погоду вода коричнево-оранжевая. — У Графина имелась профессиональная привычка: сделать шокирующее заявление и взять паузу, наслаждаясь всеобщим замешательством.

— Почему? — одновременно спросили Алиса и Даша.

Эдик подсуетился и сфотографировал радостные лица девушек.

— Говорят, на дне много упавших деревьев.

— Так есть дно или нет? — не поняла Кристина.

Графин изобразил тихую задумчивость.

— Французы сюда приезжали. Какую-то хрень наподобие батискафа привозили.

И опять замолчал.

— Дно искали? — не выдержал Филимон.

— Никто не знает, что они искали. — Завеса таинственности сгущалась. — Существует легенда, согласно которой на глубине двух или трёх метров есть дно из ила, хвои, каких-то гниющих деревьев. Но это лишь верхний природный настил, а настоящее дно уходит вглубь на несколько километров. Так сказать, в ад, в преисподнюю.

Все опять уставились на озеро. Вода в нем была такая прозрачная, что с берега просматривалась дно. По синей глади пробежала водомерка, устроила лёгкую рябь для зрителей и скрылась под плитой.

— Скалу самую высокую видите? — Графин махнул рукой вдаль. — Сто с лишним лет назад надоели местному епископу местные россказни, и решил он изгнать чертей из озера. О том, как добирались сюда святые люди, отдельная история. Телеги застревали, лошади дохли, а на закуску, они дорогу потеряли и долго плутали по кругу. Когда проходил молебен, началась страшная буря: лес шумел, кустарник по земле стелился, вековые деревья падали. Когда закончили так называемые процедуры, стало до смерти спокойно.

— До смерти, — Алиса передернула плечами, будто ей холодно.

— После изгнания чертей и освящения установили на скале большой каменный крест. На кресте выбили запись: «Во имя Отца и Сына и Святого духа. Благодатью божию осветится озеро сие. Силой креста Господня в бегство да претворится все супротивное бесовское действие. Аминь».

Последние слова Графин произнес басистым речитативом, коим впечатлил слушателей. Эдик третьим глазом разглядел в нем батюшку, вознеся инстинктивно персты ко лбу.

— Вытурили бесов? — Громова подтолкнула брата плечом, и тот потерял желание кланяться в пояс отцу Графину.

— Куда там! Простоял крест некоторое время, а однажды ночью исчез. Одна яма осталась, узкая и глубокая. Вот такая история, дети мои! — Из Графина снова вылез поп.

Алиса сбросила с плеч рюкзак и направилась в сторону скалы, на которую указывал проводник.

— Ты куда? — недовольно протянула подруга, успевшая присесть на плиту.

— Отдыхай, — успокоила ее Алиса и обратилась к Графину. — Крест упал в воду? Можно сверху увидеть? Или его поглотило легендарное двойное дно?

Графин с какой-то странной ухмылкой встрепенулся и пошел вслед за любопытствующей:

— Увидеть, — бормотал он. — Вот сейчас и посмотрим.

— Я с вами, — неожиданно выступила Кристина. — Мне тоже интересно.

— Шуйская, ты бы не рисовалась, — заныла Громова. — Пусть Силантьич первым идет. Он проводник и лучше знает…куда полезла?

Она обернулась, ища поддержки у брата, но Эдик не прислушивался к её сетованиям. Он вглядывался в неправдоподобно-синюю водную толщу и грезил, как бездонная глубина фантастически содрогнется, изогнувшись гигантским дымчато-серым горбом. Из коричневых обломков вынырнет змеиная голова доисторического существа, смахивающего обликом на легендарную Несси, вытянет длинную толстую шею и…это будет бомба!

— …носит некоторых дурёх по скалам! — ворчала Даша, роясь в рюкзачке. — Здесь небо низкое, правда?

Мысли Эдика приняли другое направление: и деревья в этом месте шумят по-особенному, как-то тревожно. Правду сказал Графин: птиц не видно и не слышно. Впору задуматься о вечном.

— Дашка, а ты задумывалась над смыслом жизни? Ты для чего живешь?

Смысл вопроса не достиг душевных глубин сестрицы. Явился отмороженный Филимон, брызнул водой на Громовых и буднично предложил:

— Искупаемся? Дно неплохое.

— Я не хочу! — выкрикнул Эдик.

Его воображение упреждающе преподнесло рогатого динозавра со злобными, красными глазками. Убивец широко зевнул, распахнув пасть размером с хорошую пещеру, и двинулся по направлению к беспечным купальщикам.

— Я вас посторожу, — добавил он с беспечной американской улыбкой и в позе отдыхающего Будды улегся на каменную плиту.

Даша взглянула вверх на побелевшее от зноя солнце и стащила с себя футболку вместе с бейсболкой. Не выворачивая, она отбросила вещи в сторону, следом подпихнула ногой скомканные бриджи. Оставшись в купальнике — невесомая масса бахромы и верёвочек на загорелом теле — девица с удовольствием потянулась и шагнула навстречу динозавру. Эдик практически достиг нирваны, но не хватило времени. Он изменил позу на сидячего Будду и, помня, что «ваше спасение в ваших руках», завертел головой, разыскивая подходящий булыжник. Вооружившись, с преувеличенным спокойствием осмотрел акваторию, подмечая неожиданные круги, завихрения и мелкую рябь.

Филимон разоблачился за пару секунд, уронив одежду на камень. По дороге он подхватил на руки взвизгнувшую Дашуню и вместе с ней прыгнул в озеро. Парочка с головой погрузилась в воду, но через мгновенье оба фигуранта вынырнули, хохоча во всё горло. Даша ринулась к обидчику, возжаждав немедля отомстить. Чего хотел Филимон, не знал никто, но он с готовностью бросился навстречу опасности. Два визжащих и рычащих динозавра с большим знанием дела топили друг друга в легендарном озере.

— Как дети, — завидовал Эдик, отбрасывая камень за спину.

— Вода суперская! — захлебывалась сестрица, рассекая саженками взбаламученную синеву.

— Графин не советовал…

— Побывать на таком озере и не искупаться? Эдик, ты — лох!

Солнце, казалось, пододвинулось ближе к Земле. Его жаркие лучи раскалили камень, на котором сидел послушный лох. Ещё несколько минут душевных терзаний вперемешку с завистью, и Эдик не выдержал искушения. Сорвав одежду, он прямо в шортах присоединился к нарушителям спокойствия, взбившим нереально синюю воду в крутую белую пену.

Алиса отметила про себя, что скалы здесь странные. Выглядели они как нагромождение округлых серо-коричневых плит, сваленных в художественном беспорядке друг на друга. «Один матрас положили на другой матрас», — описал горную складчатость Графин. Высокие сооружения чередовались с более низкими, заставляя путников то карабкаться вверх, то спускаться вниз. Издали эти причудливые скалы выглядели по-стариковски морщинистыми. В особо глубоких морщинах и бороздах нашли прибежище молодые цепкие сосенки.

— Осторожнее. Ногу ставь сюда. Подними глаза, видишь камень? Держись за него. — Графин руководил подъёмом по природным ступенькам. — Ты перестала бояться высоты?

— Не перестала. Я под ноги гляжу. И, когда есть цель, не так страшно идти.

— С этим крестом уйма странностей, — продолжил Графин. — Кто-то его видит, а кто-то нет. Сколько прихожу, ни разу не везло. Сейчас оценим твою удачу.

— Крест в Чёртовом озере. Два взаимоисключающих понятия.

Алиса ухватилась за выступ, подтянулась, но тут левая нога скользнула вниз и заставила её распластаться и вжаться грудью в камень. Она ахнула, но тут же почувствовала, что крепкие пальцы Графина сомкнулись на запястье и потянули вверх, вытаскивая на неровную верхушку скалы.

— Вот и прибыли, — успокоил проводник, подавая руку Кристине. Однако та сама предпочла одолеть коварный участок.

Растянувшись цепочкой, они внимательно обследовали скалу, что уверенно возвышалась над остальными каменными собратьями и выглядела голой: деревья здесь не росли. Графин подошел ближе к краю, и за метр от обрыва потыкал ногой в глубокую выемку.

— Вот она — яма.

Алиса присела рядом с углублением, тронула пальцами округлые края.

— Большой был крест.

— Почти два метра. Возможно, ветер свалил.

— Глыбу весом в несколько тонн? — сомневалась Алиса.

Кристина подошла к самому краю скалы и заглянула вниз.

— Представляете, как мощно булькнул? — Она всматривалась в воду. — Проломил каменный крестик верхние ёлки-палки и ушел искать второе дно. — Щурилась от слепящего солнца и разочарованно тянула: — Не вижу ничего-о.

Графин встал рядом с ней и тоже уставился в воду. Их совместное разглядывание не нарушило покой синей глади. Казалось, озеро застыло во времени: птицы не летали, лягушки не квакали, водные обитатели не бороздили воду. Кристина подхватила со скалы кусок щебня, размахнулась, и в этот момент раздался счастливый женский визг, сопровождающийся мужским воплем:

— Йа-а!

Филимон и Даша прыгнули в воду. Вечный покой был нарушен хохотом, криками и мощными шлепками по воде.

— Вот, безбашенные! — выругался Графин. — Ведь говорил им, — не надо купаться в Шайтанколе.

— Что такого?! — ощетинилась Кристина, отшвыривая камень. — Жарко. Я сейчас тоже искупаюсь.

— Не советую. Примета плохая.

— Так помашите им. Пусть вылезают, а то и мне хочется.

Они прыгали вдоль обрыва, причём Графин энергично свистел, орал и размахивал руками.

— Э-эй! Вылезайте!

— Не слышат ничего, — радовалась Кристина. — Орите громче. Филимону глубоко наплевать на эти ваши суеверия. Смотрите, рыжий присоединился. Ему тоже круто не повезёт? Это хорошо.

Алиса заняла освободившееся место. Она сняла солнечные очки, присела на краю и заглянула вниз. Вода суматошно рябила и искрилась. Когда рябь успокоилась, Алиса увидела в глубине нечто большое и тёмное, которое в прошествии минуты обрело знакомые очертания.

— Крест, — прошептала она и растерянно поморгала.

Неожиданно в центре креста появился слабый огонек, который разгорался всё ярче, приобретая алый оттенок. Алиса наклонилась: ей показалось, что крест меняет очертания и цвет. Поверхность озера пошла кругами, а когда вода разгладилась, на месте креста лежал огромных размеров Золотой Конь с горящим рубиновым глазом. Сверкающий глаз гипнотизировал и притягивал: она склонялась всё ниже…

— Проснись! — Бесцеремонный толчок в грудь. — Алиса, проснись!

Она открыла глаза и непонимающе уставилась на Графина. Он держал её за плечи, заставляя подняться на ноги. Сон-морок нехотя отпускал свою жертву.

— Где Конь? — спросила она Графина и дернулась к краю скалы: Коня-креста не было. Синяя вода приветливо подмигивала золотыми искрами.

— О чём ты? — удивился спаситель и обернулся к Кристине. — Сморило от жары. Смотрю, глаза закрыла и в воду клонится.

— Булькнула бы, как тот крест. Без следов, — сожалела об упущенной возможности свирепая товарка.

Алиса подумала, что первый раз в жизни встретила столь недоброго человека. Злоба, ревность и зависть — пугающий набор чувств для девушки восемнадцати лет. Казалось, их угрюмая владелица отказывалась радоваться жизни. Интересно было бы услышать смех молодой гарпии, или ей при рождении отказали в такой божьей милости?

Графин махнул рукой на озеро.

— Там эти купаются. Пока беды не случилось, надо из воды их вытащить. Ты как? Проснулась?

— Пошли вытаскивать. — Алиса возглавила процессию спасения.

Шаг за шагом они уходили всё дальше от озера. Графин шел в паре с Дашей и ворчливо нудил:

— Дёрнул вас чёрт. Ведь предупреждал! — С неодобрением покосился на мокрые коричневые кудряшки. — Почему меня никто не слушает?

— Это я накосячил, — встрял позади идущий Филимонов. — Соблазнил!

Даша легкомысленно хихикнула, а Шуйская удивилась: не в характере бодрячка с топором брать вину на себя.

— От меня ни на шаг!

— Как скажешь, Графинчик. — Даша прижала руку к сердцу. — Только не сердись, пожалуйста.

И, сморщив нос, покосилась на Филимона. Тот забавно скривился и закатил глаза к небу. Даша с трудом удержалась, чтобы не расхохотаться. Шею свернула, дабы раздосадованный Графинчик не заметил улыбки до ушей.

А проводник с недовольным видом изучал бронзовую кору сосен, тщательно рассматривал покрытую рыжей хвоей тропинку у себя под ногами, в конечном итоге задрал голову к недосягаемым верхушкам.

— Предчувствую недоброе.

— Забодали ваши легенды! — сорвалась Кристина. — Самое обыкновенное вулканическое озеро. Из истории с крестом такую небылицу сочинили, а объяснение наверняка простое до тупости. Какие-нибудь местные казаки-селяне решили разобраться с воображаемым чёртом и с кувалдой припёрлись на озеро. Но вследствие белой горячки или от страха, смахнули в воду каменюку. Вот и вся разгадка утонувшего креста.

— Сто двадцать лет назад? — сомневалась Алиса. — В то время селяне были покорные и набожные.

— Или так: перепуганные бурей попы халтурно установили крест и, не выдержав собственной тяжести, в один голимый…

— …ужасный, — перевел Эдик.

— …голимый день он свалился в воду.

Даша радостно закивала:

— Так и было. Кстати, искупалась, и нога перестала болеть.

Она отстала от Графина и пристроилась рядом с Филимоном.

— Чудо! Чудесное исцеление! — радостно выкрикнул тот.

Все, кроме Алисы рассмеялись.

— Подобралась парочка! — фыркнул Графин, невольно поддерживая общее веселье.

— Всё-таки я жалею, что мы не взяли «Аську». Вдруг бы клад нашли.

После купания в запретном озере Даша пребывала в эйфории. Глаза ее сверкали, она с истинно-южным темпераментом жестикулировала и громко хохотала, мечтая раскрутить фортуну на полную катушку.

— Сегодня ничего искать не надо, — осадила ее Алиса.

Филимон развернулся на сто восемьдесят градусов и оказался лицом к лицу с Шуйской.

— Почему не надо? — спросил он, пятясь по тропинке.

— Иван Купала, — коротко ответила она, невольно укорачивая шаг.

— И что?

Алиса опустила глаза: сейчас она нечаянно наступит этому качку на ногу или специально врежет ему по лодыжке. Потом они подерутся. Таким образом, сбудутся худшие опасения Графина.

— Праздник такой языческий. Можешь идти нормально? Сегодня ночью клады сами выходят на поверхность. Везучие находят.

— На поверхность? Сами? — весело хмыкнул Филимонов и, отвернувшись, догнал Графина.

— Легенды говорят, что там, где зарыты клады, в полночь загораются синие огоньки.

Филимонов снова развернулся, оттачивая ходьбу спиной.

— Вроде не девочка, — хохотнул он, — а в сказки веришь.

— Девочка?! — влезла Кристина. — Двадцать четыре года скоро исполнится. Дева старая!

— Ух, ты! Практически четвертак. Хорошо сохранилась.

«Специально хамят. Опробовано сочетание грубого примитивизма и тупой стервозности».

Громова догнала подружку, стараясь приладиться к её широкому шагу:

— Может огоньки и загораются. Только в двенадцать ночи здесь никого не будет.

Еще одна ходячая смесь досады и претензий. Шуйскую клады совсем не волновали. Её основной заботой стала духота, покрывалом окутавшее тело. Она с завистью покосилась на влажные кудряшки подруги. Вредный Графин, должно быть, специально не позволил искупаться: хотел, чтобы страдала от жары больше остальных. Футболка прилипла к спине, бриджи — к ногам, перед глазами прыгали солнечные зайчики.

— …слышала, клад достанется тому, кто станцует голым в Купальскую ночь, — донеслась реплика Кристины.

Похоже, девицу тоже мучилась от жары: одной рукой скручивала волосы в жгут и старалась закрепить тяжёлый узел на макушке.

— Тогда Дашке перепадёт, — гоготнул Филимон. — Купальник у неё — одно название.

— Угу, — поддержал Эдик. — Считай, голая.

Громова взбрыкнула от удовольствия и хромающим галопом оббежала образчик примитивизма, получив в качестве бонуса одобрительное подмигивание:

— Э-эй, завязывайте меня обсуждать!

И споткнулась, едва не рухнув под ноги Шуйской.

— Шнурок, — пробормотала та, отдуваясь. — Фу! Жарко.

— Что шнурок? Вот фигня, развязался!

Даша присела на тропинке и занялась шнурком на кроссовке. Алиса замерла рядом, стащила с головы кепку и помотала перед лицом, используя в качестве веера. Веер получился так себе, абсолютно не справляясь с возложенными на него обязанностями. Она горестно вздохнула, постепенно впадая в уныние: невыносимая духота, гудящая от зноя голова, и Графин бежит, словно его взнуздали. Эдик догнал девушек и на секунду задержался рядом с ними.

— Давай быстрее, — скомандовал он сестре и припустил вдогонку за авангардной группой. — Про папоротник, что зацветает на Ивана Купалу, тоже никто ничего не слышал?

— Этот бред про цветок в полночь слышали все, — пропыхтел Филимон и споткнулся о корягу в хвое. — Ба-алин!

— Ничего не бред, — упрямо возразила племянница.

Алиса устало смотрела им вслед, невольно вслушиваясь в разговор.

— … клады являются в виде кота, петуха или козла.

— Смешно, — через силу хохотнул Эдик. — Посредине леса — козёл!

— Козла надо сильно ударить и сказать «Рассыпься!»

Дружный смех огласил лес, пометался между соснами и запутался в зарослях шиповника. Алиса тоже улыбнулась. Группа из четырёх человек обогнула кустарник, собираясь скрыться за живой изгородью.

— Дашунь? — бросил через плечо Эдик.

Светлый сосняк тонул в солнечном мареве, заставляя прищуривать глаза.

— Идём уже! — разгибаясь, выкрикнула сестра.

— Второй тоже развязался, — остановила ее Шуйская.

— Что за… — выругалась подружка, склоняясь над кроссовкой.

Алиса меланхолично глядела, как в просветах листвы мелькает синяя кепка Филимона. Потом её заслонила рыжая куртка Эдика, звучали на разные лады голоса, шуршала хвоя под ногами. Жара, неяркие краски, монотонные звуки действовали усыпляюще. Она очнулась от рывка: поднимающаяся с корточек подружка схватила её за руку.

— Летят как на пожар.

Тропинка сузилась, под ноги попадались большие камни, которые надо было обходить или перепрыгивать. Последнее не вызывало энтузиазма. Распаренные и усталые, они никак не могли приблизиться к группе, мелькающей кепками метрах в тридцати. Громова морщилась и очень заметно прихрамывала.

— Нога? — посочувствовала Алиса.

— Болит, проклятая. Когда уже привал?!

Даша раздражённо повертела головой и совсем близко, с правой стороны, обнаружила кусты дикой малины, сплошь облепленные бордовыми плодами.

— Малина! — обрадовалась она.

Недолго раздумывая, свернула к кустам и потянулась обеими руками к ягодам. А те и впрямь выглядели завлекательно: налитые соком, зрелые, крупные…

— …сладкие! — возопила Громова. — Попробуй, Шуйская. Ты таких никогда не ела!

Алиса перевела взгляд с мелькающей синей кепки на подругу, которая с медвежьим напором атаковала куст. Тонкие стебли малины легко раздвигались, пропуская измазанную сладкоежку.

— Дашунь, вылезь оттуда! Отстанем.

Громова глухо протестовала, не желая упускать настоящее богатство. Она объявилась из малинника счастливая, держа на ладони пару десятков гигантских ягод.

— Ты пробуй. Настоящая жесть!

Алиса не смогла побороть соблазна. Она вдохнула запах, исходящий от ягоды и прикрыла в истоме глаза. Казалось, что малина вобрала в себя все ароматы леса.

— Как пахнет!

Положила ягоду в рот и восхитилась:

— Сладкая-сладкая! — и невольно потянулась за следующей. Пока ела, пыталась отыскать глазами спины и кепки шустрых сотоварищей.

— Где они?

— Впереди, — мотнула головой подружка. Одарив подругу последней ягодой, потрясла липкими руками. — Красиво вымазалась. Салфетка есть?

— Нет.

— Ну, и ладно.

Даша оторвала лист малины, пользуя его в качестве салфетки.

— Куда сворачивать?!

Алиса заправила за ухо выбившуюся прядь.

— Хоть бы подождали, — пробормотала она. Не выдержав, робко прокричала: — Эдик, вы где?! Мы здесь.

Неуверенный голос подруги встревожила Громову. Потоптавшись на месте, растерянные девицы припустили по едва заметной тропинке, которая к их радости направлялась вниз. Спонтанный бег забрал последние силы. Задыхающиеся и взмокшие, они остановились в глубокой низине, поросшей травой светло-салатового цвета. Чуть выше стеной вставали стволы сосен, отмечая крутой подъём.

— Теперь куда? — спросила Громова, хромая сильнее, чем прежде. — Тропинку видишь?

Алиса уткнулась взглядом в траву.

— Целых две вижу. Евграф Силантьич! — воззвала она к лесу.

— Эдик! — заверещала Даша. — Чёрт вас побрал! Филимонов!

Девушки замерли, прислушиваясь к отголоскам. Позади оглушительно треснула ветка, заставив их резко обернуться на звук. Невидимая птица сварливо прокричала в ответ и, захлопав крыльями, скрылась в глубине леса.

— Филимон! Ау-ууу?! — неуверенно выкрикнула Даша и пошла в сторону сбежавшего пернатого.

— Ау-у! — подхватила Алиса. — Э-эдик!

Налетел ветерок, заколыхались верхушки сосен, с лёгким шуршаньем посыпалась сухая хвоя, и всё затихло. Алиса устала прислушиваться. Она сбросила рюкзак, уронила в траву куртку и уселась рядом с вещевым развалом.

— Почему они не подождали? — недоумевала Громова, опускаясь на куртку.

— Не знаю. Пить будешь?

Даша кивнула и потянулась к рюкзаку. Вода вернула способность соображать.

— Жестко заблудились. — Голос Громовой обрел былую звонкость. — Шуйская, пораскинь мозгами и найди нас, пожалуйста!

Алиса подумала, что задание слишком сложное. Так уж вышло, что за свою жизнь она ни разу не терялась: ни дома, ни за границей. А теперь вынуждена искать дорогу в незнакомом лесу. К тому же, в таком холмистом. Карабкаешься вверх, потом сбегаешь вниз, снова вверх, а впереди маячит следующий гребень, за которым ничего не видно. Сидишь в распадке, как в ловушке, и затылок чешешь. Она перед поездкой что-то читала про копьё и палицу, но это другие сложности. Вот ведь ни малейшего опыта, как вести себя, когда заблудился. Покричать — они покричали. Что дальше? Дуэтом спеть?

— …посидеть здесь. Я совсем не могу идти.

— Давай посидим, — обрадовалась Шуйская. — Увидят, что потеряли нас, и вернутся.

Подруга невразумительно промычала в ответ, всецело занятая больной ногой. Она стянула кроссовку и носок, после чего занялась массажем стопы.

— Разве не щиколотка? — озадачилась Алиса.

— Я уже не знаю, что у меня болит! — разозлилась Громова. — Давай, подключайся к процессу оздоровления.

Шуйская подключилась. Она достала из рюкзака обезболивающую мазь, которая вчера прошла контрольное опробование.

— Я тебя обожаю! — призналась в любви Громова.

Погода пугала непостоянством. Время от времени по верхушкам деревьев проносился жаркий ветер. Последний порыв сломал сухую ветку, и она рухнула вниз с леденящим душу треском.

— Ёлки ваши палки! — Даша подпрыгнула от страха. — Так и чудится, что маньяк в нашу сторону ломится.

В ответ на это заявление в страшных ёлках раздался подозрительный хруст. Босая Громова подхватилась с травы, а Шуйская схватила брошенную кроссовку и замахнулась, обретя в спортивном башмаке и копьё, и палицу.

— Эдик, ты? — уточнила хозяйка оружия на всякий случай.

— Заяц какой-нибудь бе… белый, — выдохнула Алиса.

— Сейчас зайцы серые, — возразила деморализованная напарница. — Июль месяц на календаре.

Шуйская её не слушала. Вооружённая башмаком, она медленно приближалась к кустам. Не отводя взгляда, подняла с травы толстую сучковатую палку и потыкала ею в густые заросли. Робко раздвинула, заглянула…и полезла внутрь. Шелест, хруст и комментарий «брр, паутина» сопровождали добросовестные поиски неприятеля. Спустя пару минут Алиса вернулась к подруге.

— Никого, — успокоила она, возвращая кроссовку. — Давай громче позовем. Э-дик! Э-дик!

— Не кричи, — испугалась Громова. — Вдруг придут чужие или шизанутые? Вчера убегали, а сегодня зовём. — Она душераздирающе вздохнула и обвела взглядом колючие дебри, с трех сторон обступающие их низину. — Угораздило меня вляпаться с этой картой! Каталась бы сейчас на мотоцикле, или ходила в прикиде по базе, а не пряталась по лесам.

— Нас найдут. Вот увидишь! — обнадёжила Шуйская.

Тук-тук-тук. На третьем этаже соседи опять затеяли ремонт. Как они любят что-то долбить, сверлить и приколачивать. Хозяйственные! Так хочется лишний час поспать, но этот досаждающий стук мешает, и шея затекла. Алиса поискала ладонью подушку, собрала в горсть траву и вытаращилась в безоблачное небо.

Никакая это не квартира! Она присела, одной рукой держась за грудь: там колотилось испуганное сердце. Лежат они с Дашей в траве, а трудолюбивый дятел усердно стучит, укрываясь за стволом ближайшей сосны. И не лень ему в жару. Впрочем, жары уже нет. Она передёрнула плечами и потянула за рукав куртку.

— Который час? — подала голос Громова. Разбуженная резкими движениями Шуйской, она была не в состоянии открыть глаза.

Алиса очень медленно подняла руку и долго вглядывалась в циферблат.

— Семь.

— Утра или вечера? — сонно протянула подруга и, распахнув глаза, сама сообразила. — Вечера. Жесть! Два часа прошло, а нас никто не нашёл.

Она подхватилась с травы и потянулась.

— Чайку бы с большим бутербродом или настоящей ухи от Графина. Шуйская, делать-то что?

Алиса в это время застёгивала замок у куртки.

— Идти по тропинке, по которой пришли. Дорогу назад я уж точно найду.

Она шагнула к рюкзаку и потянула его за лямку.

— Назад?! — возмутилась Даша. — Не хочу я возвращаться к этому весёлому озеру. Лучше уж в лесу ночевать!

И она решительно направилась в противоположную сторону: едва заметная, со слегка примятой травой тропка показалась ей достойной альтернативой. Лишь одно удручало — альтернативная тропка вела в гору.

— Пойдём туда, — неожиданно легко согласилась Шуйская. — В любом случае… — Она не договорила, заглядевшись на парочку фиолетово-синих цветов.

— Если выживу, — одолевая склон, бурчала Даша, — никогда больше ни за какими кладами… клянусь!

— Аську продашь? — сомневалась Алиса.

— Выбрасывать жалко. Наверное, продам.

— Как Пробойник поживает?

— Никак.

— Он тебе не звонил? Может, все-таки в армию забрали?

Даша развернулась всем телом. Нос у нее подозрительно покраснел, пальцы вцепились в лямки рюкзака.

— Если бы этого кренделя забрали в армию, я бы съездила к нему на присягу и дала в зубы за то, что впутал в мутную историю. Но сейчас так нельзя говорить. Отвяжись, бога ради, Шуйская! Меньше знаешь, крепче спишь.

Алиса в последний момент успела уклониться от ветки, которая едва не хлестнула её по глазам. В тон боевому настроению Громовой налетел задиристый ветер. Верхушки деревьев одобрительно зашумели, осыпаясь корой и сухими шишками.

Больше часа они брели неизвестно куда. Конца и края не было этим гребням, распадками, соснам и рыжей подушке под ногами. Когда они взбирались на холм, перед глазами вставал следующий, абсолютно такой же округлый брат-близнец. Иногда сосны сменялись невысокими березками. Бескрайний, безлюдный лес. Хотя кое-что изменилось: последнюю четверть часа они идут исключительно в гору.

— Блуждать, плутать, скитаться, — бормотала под нос Алиса, перехватывая правой рукой лямку рюкзака. Последние полчаса они тащили его вдвоём, растягивая за лямки в противоположные стороны.

— Бредишь? — недовольно отозвалась Громова и, не удержавшись на ногах, присела на склоне. — Чёрт!

— Не поминай! — Алиса потянула рюкзак на себя. — Я читала, что люди не теряются в лесу сами по себе. Это Блуд их заманивает.

— Ох, мои ноги, моя спина, моя… — со стонами поднималась Даша. — Кто такой Блуд?

— Подручный лешего.

— Супер. Тьма тьмущая всякой нечисти. Покайтесь, грешники!

Воображение Алисы немедленно преподнесло религиозного фанатика с карающей дланью, в которой зажат огромный крест. Пахнуло сыростью и плесенью.

— Как лешего и этого… Блуда победить?

Начался пологий спуск. Алисе казалось, что путь их бесконечен. Кусты можжевельника, берёзы, снова берёзы, неотличимые друг от друга, сменились близнецами-елями.

— Победить? — Она пожала плечами. — Не знаю. Но можно обмануть, сбить с толку. Что-то наизнанку надеть или башмаки местами поменять.

— С правой на левую? — Даша застыла на месте, рассматривая пыльные кроссовки. — Не-е, только не ноги, и так еле волоку.

Она отпустила лямку рюкзака, заставив Алису нести за двоих. Та, удивлённая, оглянулась. Подружка энергично стягивала с себя футболку, одновременно выворачивая вещь наизнанку. В таком непрезентабельном виде натянула её на тело, выставив напоказ примятые срезы и нитки.

— Прикольно! — радовалась несуеверная. — Мне нравится!

Алиса выронила рюкзак и с недоверием рассматривала очень высокую ель, и заросли лимонно-жёлтых цветов на старом муравейнике.

— Дежавю, — пробормотала она.

— Дело так плохо, что заговорила по-басурмански, — резвилась подруга, находясь под впечатлением своего изнаночного вида.

— Мы уже здесь были.

Даша закивала точно токующий тетерев и задержала взгляд на муравейнике.

— Точно были. Я помню эти цветы. Во, затычка! Что там блестит?

Алиса встала рядом и прищурилась:

— Вода, — хрипловато сообщила она и затаила дыхание, ожидая неминуемого взрыва эмоций.

— Хоть что-то новенькое. Подожди, озеро? Не может быть!

Громова рванула вперёд неровным галопом, похромала между деревьями и выбежала к знакомым плитам, где застыла подобно древнегреческой статуе. В таком потрясённо-окаменевшем виде Алиса нашла подругу. Чтобы как-то предотвратить тихое помешательство, она со вкусом уронила рюкзак в щебёнку. Треск камней послужил спусковым крючком для выражения отчаяния:

— Трындец! Два часа шарахались и прибыли! Не-ет, Шуйская, ты бы молитву какую прочитала, что ли? Утром хвалилась…

Шуйская слушала крики возмущения и с некоторым опасением поглядывала на закатное солнце, окрасившего половину неба в розовый цвет. Потом прервала стенания:

— В два голоса читать будем.

Подружка поперхнулась причитаниями и затихла.

— Через час солнце сядет, — продолжала Алиса. — Нам придется ночевать здесь.

Громова замотала головой и, вытаращив глаза, умоляюще зашептала:

— С ума сошла? Сама говорила, что сегодня ночью выходят из воды всякие ведьмы блудливые, оборотни, водяные. — Она затравленно перекрестилась и выкрикнула. — Пошли отсюда!

Алиса сделала шаг и оказалась у неё на пути.

— Даш, ты успокойся и послушай. Во-первых, оборотни не выходят из воды. Во-вторых, у нас есть спички, и мы костёр разведём. В-третьих, где нас искать, как не у Чёртового озера?

— В лесу пусть ищут! — не сдавалась Громова, отталкивая подругу.

Она подхватила рюкзак и направилась в сторону не одиножды протараненных кустов. Те враждебно растопырили колючие ветки, не собираясь пропускать паникующую жертву.

— В купальскую ночь девушки специально идут к озеру и гадают на жениха. — Алиса примеряла роль сирены.

— Но не к этому же озеру! — заголосила Громова и неожиданно сменила тон: — Как гадают?

— Из цветов плетут венки и пускают их по воде.

— Пускают и…

— Утонет — плохо, а чем дальше и дольше плывет, тем скорее выйдешь замуж.

— Надо погадать, — загорелась Даша и увидела усмешку на лице подруги. — Оставь свои манипуляции, Шуйская!

Рюкзак, в который раз, упал наземь.

Пока одна невеста мечтала о женихе, другая, более практичная, бродила позади плит.

— Я здесь видела старое кострище, — бормотала Шуйская. — Хорошо бы до темноты собрать дрова, разжечь огонь…все, нашла!

Она поспешила к чёрной проплешине от костра и споткнулась о палку, которая серой тенью торчала из расщелины между камнями. Громкий треск сопровождал неловкое падение Алисы.

— Что же за напасти сегодня!

— Хворост нужен? — спросила Громова, вытягивая виновницу и переламывая о колено.

Она помогла Шуйской подняться, и даже слегка отряхнула её. Прихрамывая на разные ноги, подружки снова отправились в лес. Без рюкзака на этот раз.

Девушки сидели на каменной плите и с увлеченным видом плели венки. Между ними развалилась огромная раздёрганная охапка полевых цветов, в зелени которых преобладали жёлтые, белые и голубые оттенки. Две женские судьбы стояли на кону, а потому их хозяйкам пришлось вдохновенно потрудиться. Оранжевые отблески костра уютно разбавляли тёмно-розовые сумерки и придавали озеру и гостьям оттенок сказочности.

— Красавец!

Громова повертела в руках пышный венок и критичным взором оценила творчество Алисы.

— Закругляйся, Шуйская, — приказала она. — Через двадцать минут темно станет. Сама пугала.

Алиса ничего не ответила, а водрузила венок на голову. В отличие от творения подруги, которая любила жёлтые и бордовые цветы, в её плетении преобладали ромашки и мелкие розовые цветочки в зонтиках, не поддающиеся точному определению. Однако Громова с умным видом угадывала в них валерьяну.

— Как тебе? — Алиса повертела шеей.

— Всё равно, мой венок лучше.

По примеру Алисы она тоже нацепила расхристанный венок на макушку. Один особо свободолюбивый цветок отогнулся от собратьев и склонился к кончику хозяйского носа. Громова замотала головой и чихнула. Венок мягко приземлился на плиту.

— Куда? — возмутилась Даша и потянулась за беглецом. — Ой! Я как то разбитое корыто из сказки Пушкина. — Держась за поясницу, она поднялась с плиты. — Что дальше делать?

— Загадывай на жениха. Потом кидай воду, — очертила фронт работ Алиса.

Подружка озадаченно почесала измазанный цветочной пыльцой нос, громко чихнула, снова выронила многострадальный венок и занялась брюками. Она тщательно и последовательно закатала штанины выше колен, после чего отважно полезла в воду.

— Чего уж там! Плавали, знаем, — бормотала она.

Алиса только покачала головой. Она не собиралась купаться в неблагополучном водоеме. Хватит на её голову приключений!

— Кидай первая! — скомандовала подружка.

— Сама кидай. Я подумаю немножко.

— Физиономию Витюши подзабыла? — ухмыльнулась Громова. — После Даньки, ясен пень, не вспомнишь.

Алиса неинтеллигентно фыркнула и постаралась бросить венок подальше от берега. Он лёг на воду с тихим всплеском, странно задергался и очень медленно распрямился, покачиваясь на поверхности длинной лохматой змеей.

— Не любишь ты саксофониста, Шуйская.

— Он дирижёр.

— Один фиг. Дирижёра ты тоже не любишь.

Даша коротко выдохнула и бросила свой венок. Он бесшумно коснулся воды, проплыл целый метр и торжественно застыл на месте.

— Мой-то целехонький плавает! — радовалась Громова. — Будущее — зашибись.

Алиса не отрывала взгляда от своего венка. С ним происходило что-то странное: он быстро разбухал и расплетался, выдавая исходные растения. Довольно скоро на месте венка покачивалась широкая полоса помятых цветов.

— Не умеешь крепко плести, — отчитала её подружка. — Расплёлся веночек. Замуж не выйдешь.

— В этом году не выйду, — не расстроилась Алиса. — Вот и хорошо.

— А пора бы. В вашем оркестре уже сидят две старые жабы. Хочешь третьей стать?

Далеко в соснах громко захохотал филин, от озера потянуло сыростью. Алиса обняла плечи руками, унимая невольную дрожь. Как-то неприятно смотреть на распавшийся венок, хотя развалившегося союза не жалко. Права Даша: не любит она Виктора. Любила ли? Зачем тогда два года встречалась? Ах, да, чтобы не остаться старой жабой в оркестре. Печальная история. Сыграть бы сейчас…

— Тебе что? Маслом там намазано? — раздался за спиной голос Эдика. — Лезет, дуреха, в поганое озеро, хоть стреляй!

Даша обернулась и разразилась бурными воплями восторга:

— Эдька! Чудовище! Вы нашлись?!

Алиса тоже обернулась и обнаружила в десяти метрах от себя Данилу с большим рюкзаком и Эдика. Следом за ребятами из елового сумрака вынырнули Филимон с Кристиной. Девица выглядела раздраженной и какой-то желтоватой. Алисе мельком подумалось, что излишняя желчность портит цвет кожи, или, возможно, закатные лучи окрасили… но как удачно!

— Оказывается, это мы нашлись! — радостно возмущался Эдик. — Кто из нас потерялся?!

Даша подпрыгивала в воде, стараясь выложить всё и сразу.

— Мы долго звали, громко кричали, ждали вас на полянке и даже уснули от расстройства, а потом Блуд пришёл и отвёл нас к озеру. Смотрите, у Шуйской венок потонул, а мой плывёт!

Она ударила ладонями по воде. Брызги полетели в разные стороны, и в эпицентре водяного буйства стояла счастливая и ликующая Даша.

— Где плывёт? — спросила Кристина, подходя ближе и всматриваясь в воду.

— По воде мой красавец плывёт.

Даша подмигнула Филимону, обернулась полюбоваться на плавающий венок и заморгала в растерянности. По воде плавали посеревшие ромашки подруги и мятая блёкло-розовая трава. Её чудесного венка не было!

— Где? — удивилась она. — Уплыл? Шуйская, куда он делся?

— Так вы на женихов гадали! — сообразил Филимон и расхохотался. — Твой, Дашка, походу, сбежал.

Невеста никак не могла успокоиться. Она металась по воде, норовя влезть глубже. От плавания девицу останавливали штаны и остальная сухая амуниция.

— Утонул. И что теперь?

— Венок утонул — милый обманул, — раздался с берега комментарий Алисы.

Это было уже слишком для несчастной Громовой. Мало того, что она бедная, хромая, бр-р, примёрзшая, так вдобавок и нелюбимая! Она не на шутку разъярилась, привычно оторвавшись на подруге:

— Фигня всё! И не надо тут эрудицией блистать! Ещё на скрипке сыграй.

Продолжая выступать в том же духе, негодующая Громова вылезла из воды. Напоследок озеро издало истошный всхлип, покрываясь дрожащей рябью. Алиса предусмотрительно ушла с пути скандалистки, спрятавшись за спиной у Данилы.

Зато Эдик с удовольствием кинулся в словесный бой, желая высказать накипевшее:

— Графин приказал держаться рядом. Рядом! Тебя куда понесло?

— В малинник, — поведала правду мстительная Шуйская.

— Малина была нереально огромная, — оправдывалась Дашуня. — Ты никогда такой не видел. Я ему не собачонка — рядом трусить! Сам убежал…от господ туристов. Правильно Шуйская говорила: хреновый он проводник.

— Я такое не говорила.

— Графин рассердился. Говорит, что вы специально потерялись, и в наказание вечером должны мыть посуду.

— Что?! — в унисон возмутились подружки.

Эдик рассмеялся. Остальные присутствующие не вступали в родственную перепалку, а занимались обычными делами. Филимон рубил ветки и подбрасывал их в костёр. Данила доставал из рюкзака кружки, пакеты, отвязывал маленький котелок. Кристина разворачивала на плите коврик-каремат, желая отдыхать с удобствами.

Громова отмахнулась от брата, выдав более насущное:

— Поесть бы. Мы тут оголодали.

И склонилась над подвернутыми брюками, возвращая штанины на прежнее место.

— Графин — паразит. Сделал нас виноватыми, — бурчала она, вздрагивая от прикосновения влажной ткани. Хорошее настроение никак не желало возвращаться. — Холодно как!

— Не бухти, Дашунь. Сейчас согреемся, — хохотнул Филимон, накидывая ей на плечи сброшенную ветровку. — Есть классное кофе и рижский бальзам.

Последнее слово он произнес шёпотом. Расслышать его могла только Громова.

— Супер! — вдохновилась та и нахмурилась. — Но если Шуйская просечёт, может психануть.

Они вдвоем уставились на потенциальный источник скандала.

— Лично займусь перевоспитанием. — Филимон подмигнул воспрянувшей духом подружке. — Маленькими порциями подливать буду. Не заметит.

Летняя ночь чёрным одеялом накрыла каменные плиты, выгоревшую траву, морщинистые скалы, завуалировала озеро и спрятала разлапистый можжевельник с соснами. Тускло-жёлтый диск луны кривился на небе, совершенно не разгоняя темноту. Далёкие голубые звёзды мерцали холодным светом, не согревая и не обнадёживая.

В пику отстранённому небу костёр на берегу жарко полыхал, стреляя в воздух громкими залпами красных искр. Настроение у господ туристов было замечательным.

— Графин сразу сказал, что искать в лесу бессмысленно. Заблудившиеся обязательно пишут круги и спустя несколько часов приходят к Чёртовому озеру. Мы возвратились в лагерь, набрали еды, взяли Эдикову палатку…

— … оставили Графина с его чувством вины сторожить лагерь, — глубокомысленно вставила Алиса.

— …сторожить, — поддакивал Эдик, — и, взяв проводником Данилу, отправились за вами.

Громова сжимала кружку обеими ладонями и как-то недобро косилась на обманщика-Филимонова. Цветы на воде не врут! Обманщик же с удовольствием потягивал кофе, посматривая в сторону расшумевшейся Алисы. Та сидела очень румяная и, дирижируя правой рукой, рассказывала:

— …надо сказать «Чур, чур, свято место, чур божье да моё!» Если не сделаешь так, клад уйдет на глубину.

Она внезапно нахмурилась, потёрла кулаком глаз и зевнула.

— Сегодня нельзя спать! — вмешалась Кристина. — Из воды всякая нечисть вылезает и…

Она волнообразно провела рукой и ткнула пальцем в сторону озера.

— Отпугнём! — неожиданно пробасила Даша. — Чем там отпугивать, Шуйская? Крестом или молитвами?

— Плясками, — ответила Шуйская и положила голову на плечо Данилы. Он заботливо запахнул куртку у неё на груди.

Что-что, а плясать она была не в состоянии. Зато хромую Громову упоминание о плясках воодушевило. Она абсолютно забыла о больной ноге.

— Даёшь попсу! — веселилась она, выдёргивая с места Кристину. — Включай телефон, Данила. Даёшь дикие танцы!

Заиграла музыка. Алиса попыталась привстать, но земля качнулась под ногами. Она зажмурилась, а когда снова распахнула глаза, вихрем пронеслась Кристина с распущенными длинными волосами, вытаращив глаза, проскакал младший Громов, и где-то позади по-русалочьи захохотала Даша. Алиса потрясла головой.

— Танцевать надо голыми! — кричала Кристина, сбрасывая куртку. — Тогда можно дотрагиваться до проклятых кладов. Ведь можно?

Алиса, которая не понимала, что с ней творится, неожиданно высоко и чисто пропела:

— Как на Ивана, как на Купалу…

— Ура! — голосил Эдик. — Ура, ночным бесчинствам!

— Клады до добра не доводят, — вяло протестовала Шуйская, облокачиваясь на чужой рюкзак.

— Подбрасывайте дрова! — взывала Громова. — Будем прыгать через огонь!

Алиса видела, как Филимон и Даша, взявшись за руки, перепрыгнули через костёр, потом с другой стороны взяли разбег Эдик и Кристина. Смех и гам стоял такой, что в ушах звенело. Она подумала, что прыгать через пламя надо в белом платье и венке. Где её венок? Утонул. Нет, утонул Дашин венок, а её венок распался в воде. Надо крепкий венок сплести и погадать на Данилу. Еще бы хорошо белое платье одеть. Алиса закрыла глаза.

Когда открыла, надёжное плечо Данилы исчезло. Было жарко. Она стягивала с себя куртку в надежде отыскать белое платье, а потом, словно во сне, наблюдала, как Данила и Кристина перепрыгнули через огонь и исчезли в темноте. Языки пламени, мелькающие одежды, искажённые смехом лица — всё слилось в один светящийся поток. Алиса снова вернулась к венку, в котором должна воспарить над костром. Воспарить — она так и подумала — воспарить следует высоко, тогда придёт настоящая любовь, и она не превратиться в старую сморщенную жабу. Алиса громко рассмеялась и вскочила с тёплой плиты. Казалось, что бежать — это очень легко, ибо она почти летела, воспаряла над землей. Будто из глубокого колодца послышался далёкий зов «Шуйская!». Смех и разговоры смолкли. Наступила блаженная тишина.

Алиса очнулась от звука осыпающихся камней. Открыла глаза и уставилась в непроглядную темень. Непонимание сменилось удивлением, следом за которым последовал страх. Она испуганно сглотнула и поморщилась: затылок болел, как будто встретился с поручнем в автобусе — имелся такой печальный опыт, согнутая спина затекла, сидеть было жестко и холодно. Она с усилием расцепила руки, которыми обнимала ноющие колени, и нерешительно ощупала пространство вокруг себя. Острые камни, ребристая щебёнка и что-то продолговатое, гладкое. Находку покрутила перед носом и ничего не увидела. Чисто интуитивно пробежалась по поверхности, нажала на кнопку. Неяркий луч света осветил серую скалу: продолговатое и гладкое оказалась фонариком.

— Где я? — хрипло произнесла Алиса и поднялась на ноги.

В ответ затрещали сдвинутые камушки, а за спиной раздался странный звук, очень похожий на глубокий вздох. Сердце ухнуло куда-то в пятки, волоски на голых руках встали дыбом. Подобно маяку она возвышалась в белой футболке на обдуваемом пространстве.

Алиса резко обернулась и провела лучом света вокруг себя.

Неровные выступы скалы, пучки травы и прямоугольная знакомая выемка. Сто лет назад здесь стоял каменный крест, а потом исчез. Легенды утверждали, что упал в воду. Затылок болел нестерпимо, будто чей-то недобрый взгляд прожигал его насквозь.

— Ч-что, — едва слышно прошептала она. — Что я здесь делаю?

И завертелась волчком на месте: жёлтый кружок света истерически заметался по скале, высвечивая серо-коричневые каменные россыпи. Попробовала светить дальше и уткнулась лучом в сучковатые ветви сосны. В тусклом свете фонаря они выглядели угрожающими.

Пытаясь справиться с нахлынувшей паникой, Алиса отвернулась к озеру. Там вдали, на противоположном берегу, обнадеживающе горел огонёк костра. С высоты этого страшного скалистого утёса он представлялся воплощением безопасности и счастья. Несколько шагов в сторону дружеской гавани привели её на край обрыва. Она затаила дыхание, желая расслышать музыку, крики и смех друзей. Странное безмолвие пугало.

— Где вы? — бормотала она. — Спите?

Не выдержав, Алиса помахала фонарем: Данила и Эдик увидят свет и обязательно придут ей на помощь. Она опустила луч в воду. Странно, но при отсутствии ветра, поверхность озера не выглядела спокойной. Тут и там расходились круги, покрывая акваторию слабой рябью. Казалось, озеро тоже дрожит от нетерпения и страха, переживая одинаковые с ней чувства. Неожиданно в воде мелькнул одинокий красный всполох, прошла секунда, потом зажегся синий, еще синий. Она удивилась и, чтобы лучше рассмотреть игру огней, невольно подалась вперёд.

Девушка не видела, как позади, чёрной тенью, возник человек в плаще. Глубокий капюшон надёжно прикрывал его лицо. Человек взмахнул рукой и столкнул Алису со скалы.

Полёт оказался коротким. Кричать она начала, когда ноги коснулось воды, а потому потрясённое «А-аа!» вышло непродолжительным. Рот пришлось закрыть и заняться спасением бренного тела.

Алиса билась в страшной, как ей казалось, вязкой жидкости, суматошно бултыхая ногами и руками. Вынырнув из черной толщи в непроглядную тьму, она фыркнула и закашлялась, панически заколотив руками по воде.

— Ой, мамочка! Спаси и сохрани! — Феерия брызг, воплей и страха.

Неподалёку от неё с утробным звуком булькнул камень, потом второй. И этот второй был крупнее, да и упал ближе. Алиса перестала эмоционально молотить воду и задрала голову. На фоне сияющего звёздами неба, угрожающим выступом нависла скала, а на краю скалы шевелилась бесформенная Тень. Вот она распрямилась и подняла над головой нечто угловатое.

Растерянная купальщица едва успела отпрянуть: камень вошёл в воду в десяти сантиметрах от правой руки. Пару секунд назад она шумно бултыхалась в том самом месте. Алиса коротко ахнула и замолкла, сообразив, что упавший камень был не последним в арсенале противника, а крики лишь уточняют прицел.

Как только возникла первая разумная мысль, страх отступил, а холод и чувство самосохранения заставили энергичнее двигаться. Она с головой погрузилась в толщу воды, бесшумно проплыла метра четыре и вынырнула возле основания скалы. С того места, где обосновалась вражеская тень, увидеть Алису невозможно. Камни кидались неприятелем наобум, и все они падали далеко в стороне.

Она медленно плыла вдоль нависающей скалы. Кроссовки намокли, и ощутимо мешали двигаться. Впрочем, метров через двадцать скала перестала нависать над озером и выглядела довольно пологой. Алиса попыталась ухватиться за стебли неведомого растения на скале, подтянулась даже, но, в конечном итоге, выдернула траву с корнями и с мохнатым пучком в объятиях рухнула вниз, уйдя под воду с глухим всплеском. Сдержав стон разочарования — падение было шумным, и Тень могла что-то услышать — она поплыла дальше, пока не разглядела внушительный куст, густо разросшийся в трещине между скалами.

Следующая попытка оказалась удачной. Она подтянулась и вылезла из воды на каменную ребристую поверхность. Проползла метр, дальше скала поднималась чуть круче, что потребовало от дрожащей скалолазки фантастических усилий. Она упрямо карабкалась по склону и совсем не удивлялась тому, что прекрасно видит в темноте. Чем выше, тем больше подробностей: полочка наклонная и короткая, сюда не следует ползти, а вот здесь, напротив, природная ступенька, удобная для ноги, молоденькая сосна чудом уцепилась корнями за расщелину, ромашка…голубенькая. Призрачный синий свет окутывал скалу, но не хватало сил и времени задуматься над источником странного свечения. Где-то близко ходит вражеская Тень.

Шаг, шажок в сторону, подтянуться, переставить ногу, перехватить руку, вжаться в скалу…

— …держись. Крепче держись!

Она поняла, что говорит вслух. Командует собой. Ох, боже ты мой, смахивает на горячечный бред. Может, она сегодня вечером умерла и попала в чистилище с таким убийственно-мертвенным светом, и все воинство адово…

— Подтянись! — скомандовала ослабевшему телу. — Возьмись за камень. Держись.

Согласно отданному приказу, она с такой силой схватилась за каменный выступ, что вывернула его. Земля, острые камешки и что-то мелкое хлестнуло ей по лицу, с шорохом и звоном осыпавшись вниз. Алиса едва успела закрыть глаза.

— Господи, помоги! — прошептала и, проехавшись животом по склону, судорожно зацепилась рукой за ту ненадежную наклонную полочку.

Правой рукой она по-прежнему прикрывала голову, защищая от падающих предметов. Что-то прохладное, длинное и гладкое опутало пальцы, скользнуло вдоль локтя и повисло на плече. Ей было не до ощущений: она висела на скале, кроссовки чиркали по граниту, разыскивая опору. Сначала одна нога зацепилась за травяную кочку, потом носок второй кроссовки втиснулся в расщелину. Алиса выдохнула, прижавшись щекой к шершавому камню. Выдохнула и медленно поползла вверх. На губах вертелись прежние монотонные команды. Она едва сдерживалась, чтобы не произносить их вслух. Последнее казалось сумасшествием.

Поднять ногу, переставить. Вытянуть руку, схватиться. Передвинуть другую ногу… Я — большой, мокрый робот. Не надо плакать. Как ярко светит луна! За это не надо браться. Да, лучше за траву. В этом месте она вывернула камень. Какое яркое голубое свечение!

Алису уже ничего не удивляло. Упрямство и желание выжить вытеснили страх и усталость. Она подтянулась выше, крепче ухватилась левой рукой и заглянула в яму, испускающую неземной свет.

Она их нашла, будь они неладны! Сияющие червонным золотом монеты, переливающиеся цветными каменьями перстни, серьги, пояса, ожерелья. Алиса потерлась лбом о грязное запястье и горько улыбнулась. Вожделенный клад для кого-то, но только не для Алисы Шуйской. Все её страдания из-за чужого золота.

И замерла, прислушиваясь. Сверху послышались осторожные шаги, прошуршала одежда. По выщербленной скале, на которой висела Алиса, заметалось белое пятно света.

Она даже не успела испугаться, как свет фонаря ослепил глаза, заставив инстинктивно зажмуриться. Наверху насмешливо хмыкнули, и у неё бешено заколотилось сердце. Она узнала хозяина голоса и попыталась спрятать лицо от безжалостного луча.

Человек присел на корточки, неторопливо обвел лучом распластавшуюся на склоне Алису и спросил насмешливым голосом Филимонова:

— Всё-таки нашла? Умница. Извини, что пришлось подтолкнуть.

Алиса подумала, что лучше ей снова свалиться в воду. С топором этот любитель сокровищ или без топора — не имеет значение. Плавать в Чёртовом озере не так страшно, как карабкаться по скале или воевать с человеком, одержимым золотой лихорадкой.

А одержимый меж тем повёл фонарем в сторону светящейся ямы.

— Что там? — буднично спросил он.

Алиса промолчала, не в силах примириться с обстоятельствами. Замена басисто похохатывающего, грубоватого соседа на вора-грабителя…она отказывалась верить в происходящее.

— Трясешься? — продолжал ерничать Филимонов. — Не бойся. Я тебе рюкзак спущу, а ты сгребешь туда все ценное. Жить останешься.

Она прижалась щекой к скале, стараясь не выпускать оборотня из поля зрения. Торопиться ей некуда: вверх категорически нельзя, а вниз — успеется. Рядом с Филимоновым возникла Тень с капюшоном на голове. Тень заглянула вниз и голосом Кристины выдала убийственную реплику:

— Чего с ней разговаривать? Камнем по башке и скинуть.

— Ты права. Золото достанем сами.

Это уж слишком! Замещение грабителя на хладнокровного убийцу вызвало активный протест потенциальной жертвы. Страх скукожился, забившись в угол, холод сменился жаром, а наружу вылезли упрямство и саботаж.

— Так и знала, что твоя психованная подружка где-то недалеко, — заявила Алиса в духе Громовой.

— Смелая какая, — удивился Филимонов.

Он ожидал от измученной Шуйской слёз и повиновения, а она, загнанная в ловушку, огрызалась. Кристина не стала размениваться на реплики с ненавистной бледной поганкой. С булыжником в руках она шагнула на край скалы, претворяя в действие преступный план:

— Убью тварь.

И Алиса приняла решение. Она запустила правую руку в яму, погрузившись по локоть в монеты, кольца, украшения, и стала лихорадочно выгребать чужое богатство. Синий свет ринулся ей навстречу, отозвался мелодичным звоном, заструился вместе с золотом по скале.

— Сказка, — пробормотала она, выбрасывая пригоршнями синее сияние.

— Что ты делаешь, сука? — завизжала Кристина, поднимая булыжник над головой. — не тупи, Филимон?!

Преступный напарник отбросил фонарь и попробовал спуститься, летучей мышью распластавшись на скале. «Если достать её ногами, ударить по голове и скинуть в воду, то…»

— Отдаю чёрту его золото, — объяснила запыхавшаяся Шуйская, уклоняясь от ног убийцы-грабителя.

Она не видела, как золотые монеты и украшения с тихим шелестом исчезали в воде. Синие огни становились голубыми и гасли, теряясь в бездонной глубине. Клад утекал вниз, и волшебное сияние становилось все слабее.

Кристина орала, топала и бесновалась, наблюдая, как угасает золотой ручей. Она размахнулась и…отлетела в сторону.

— Совсем озверела, — прорычал Данила, оттягивая фурию от скалистого края.

— Ведьма! — пожаловалась Шуйская и втянула голову в плечи, пытаясь избежать вражеского пинка.

Вслед за Данилой на скале объявились Громовы. Дашуня явилась первая, потрясая на ходу сучковатой корягой. Позади сестры карабкался Эдик, щедро освещая путь фонарём-прожектором.

Кристина не сдавалась. С глазами полными ненависти, она цеплялась за булыжник скрюченными руками, мотаясь за ним словно приклеенная.

— Да, отдохни, ты! — отпустил-толкнул камень Данила, и Кристина плюхнулась наземь, звучно клацнув зубами.

Он склонился над безумной воительницей и с некоторым усилием отобрал оружие предков.

Белый луч фонарика чиркнул по Даниле, отшвыривающему камень, замер на оскалившейся Кристине, выглядевшей исчадием ада, и поспешно перебежал на отвесный край, где решалась судьба клада.

— Свети! — приказала сестрица.

Луч прожектора метнулся вниз, выхватив из тёмных глубин двух персонажей.

— Тебе не страшно висеть, любимый? — Даша присела на корточки и нежно провела корягой по руке Филимонова. — Бедненький.

Бедненький невнятно выругался — вероятно, не вынес пытку светом — и размечтался вслепую забраться назад. Громова превратилась из квохчущей курицы в ополоумевшего дятла. Она с удовольствием опустила палку на беззащитные пальцы любимого, после чего негодник вспомнил…

— Твою мать!

…и проехался животом по скале, чудом задержавшись в полуметре от воды. Громова склонилась, разглядывая уныло матерящийся объект.

— Я, между прочим, порядочная барышня! — припечатала она. — А ты, Филимонов, — мутный чел с криминальным душком и подлый соблазнитель к тому же.

Соблазнитель протестующе замычал.

— У нас дед — ирландец, — информировал младший Громов, выписывая лучом восьмерки, — и у него есть ирландское ружье. Что касается ирландской чести, щепетилен до ужаса. Пристрелит и за меньшее.

Внизу заелозили, заворочались. Громова ухмыльнулась:

— Ну, что, Филимон, созрел для женитьбы или тебе надо еще пару родственников убить?

То ли рука жениха дрогнула, то ли выступ оказался узким, но раздался громкий всплеск, сопровождаемое недовольным рычанием.

Эдик полюбовался щедрыми брызгами, а после перевёл луч на Алису, которая справилась с делом уничтожения клада и, удовлетворённая результатом, отдыхала с закрытыми глазами.

— Эй, Шуйская, не спи! — позвала подружка. — Неужели клад нашла?

— Нашла, — призналась Алиса и, сопровождаемая лучом, поползла вверх.

Она внимательно рассматривала каждую опору, не рискуя свалиться в воду. Внизу бултыхался злобный тролль. Глупо рассчитывать на помощь убийцы.

— И где он?

— В озере, — поведала Шуйская и с радостью ухватилась за руку, предупредительно протянутую Эдиком.

— Слышишь, любимый, — позвала Громова, — клад лежит в озере. Можешь отточить технику плавания и понырять.

Громовы вытащили на скалу мокрую и стучащую зубами Шуйскую. Она смотрела на них широко распахнутыми глазами, на лице дрожали капли воды вперемешку со слезами. Потом опустила взгляд на руки: фонарик бесстрастно высветил ссадины, порезы и царапины. После отдыха им еще неделю придётся заживать.

— Достанем, — раздался снизу глухой голос Филимонова, сопровождаемый мощным шлепком по воде.

Подлый жених порядочной ирландской невесты не сдавался.

— Не достанете, — ответил ему Данила, снимая с себя куртку и накидывая на плечи Алисы. — Там дна нет.

Громова подобрала на скале вражеский фонарь и осветила им бывшего друга. Филимонов крутился на месте, не в силах покинуть означенное кладом место.

— Шарахнуть бы тебя по глупой башке! Зря пожалела. — Даша задумчиво помахала дубиной. — Зови, крендель, свою чумную родственницу. Пусть вытаскивает.

— Любовницу, — поправила Шуйская.

— Жену! — Пылающая ненавистью Кристина пришла в себя и бросилась на помощь бывшему дяде.

— Жену? — удивилась Громова, едва избежав столкновения с соперницей. — Вы чокнутые, ребята!

Отступая от края скалы, она вспомнила о венках, которые они с Шуйской так неудачно запустили в озеро. «Венок утонул, милый обманул», — услужливо всплыло в памяти.

— Камушком супруга добей, чтоб не мучился, — посоветовала жене сердобольная Громова и отвернулась. — Как ты, Шуйская? Жива?

Алиса застегивала куртку. Она отчаянно мёрзла в мокрых джинсах, притоптывая на месте от холода. Камешки хрустели под её ногами и медленно скатывались в узкую ложбину.

— Плохо соображаю, — призналась она подруге. — Как я вообще попала на ту скалу? — Взмах в противоположную сторону.

— Пить, Шуйская, надо меньше! — буркнула Громова. — Данила, выводи нас отсюда.

— Я не пила! — воспротивилась Алиса, следуя в дружеском фарватере.

— Пила, — признался Эдик. — Филимон разбавил твое кофе рижским бальзамом.

Возмущённая Алиса подтолкнула его в спину, но младший Громов предпочёл не оборачиваться.

— Всем разбавил, — вступилась за брата сестрица, — но убойно бальзам подействовал только на тебя.

— Мог подсыпать какой-нибудь наркотик.

— Вполне. Страшный чел.

Казалось, Громову ничуть не удивило поведение бывшего бойфренда.

— Наркотик?! — обомлела бедная Шуйская.

— Сама посуди, сначала ты на полчаса отрубилась, потом внезапно подскочила и понесла околесицу про павший в озеро крест, Золотого Коня и венки.

— Как хотите, девчонки, но меня уже трясёт при слове венок, — жаловался Эдик. — Сразу могилку вижу такую аккуратную, себя в строгом костюме и много-много этих ваших венков.

— Раза три кидалась в огонь, — обвиняла Громова. — Данька заслужил медаль героя-спасателя. Сгореть желала исключительно в белой одежде.

Алиса споткнулась от стыда, но с обеих сторон была тотчас поддержана заботливыми мужскими руками.

— Шуйская, ты не сектантка часом? Всем колхозом уговаривали не самосжигаться. Тогда понеслась паранойя про горящий красный глаз. Под занавесь схватила фонарь и, как ломанулась от костра.

— Да, ладно, она воспарила, — фыркнул Эдик.

— Мы озеро два раза оббежали, пока тебя на той скале не обнаружили. Всю такую волшебную, в голубом сиянии. Чуть крышу не снесло от восхищения.

— Потом супруги Филимоновы явились, и крыша вернулась на место, — закруглил Данила. — Под ноги внимательно смотрите, спуск начинается.

Слабые языки пламени лизали раскалённый уголь, разбрасывая по сторонам розовые блики. Здесь ничего не изменилось: расстегнутые рюкзаки, разбросанные кружки, слегка скособоченная палатка. Данила сразу занялся костром. Он энергично ломал сухие ветки, подбрасывая их в угасающий очаг. Эдик подвесил над огнём маленький котелок и принялся бродить по свободному периметру, подсвечивая фонариком себе под ноги. Два раза споткнулся о растяжки, с полминуты разглядывал сплетение веток можжевельника и в конечном итоге полез их исследовать.

Алиса вылезла из палатки облаченная в длинную сухую футболку. Она расправила на каменной плите влажные бриджи и с полотенцем на шее присела возле костра. Рядом с ней примостилась хмурая Даша. Сейчас, когда уровень адреналина не зашкаливал, она оценила опасность ситуации, и ей стало не по себе.

— Что будем делать, если эти липовые родственники на огонёк явятся? — спросила она у Данилы.

— Не явятся, — раздался позади голос Эдика, и Даша вздрогнула от неожиданности.

Она красочно выругалась, соединив любимые «Жесть, трындец, чокнутый крендель» в единую фразу, по ходу которой метнула в брата миской. Чокнутый крендель успел отскочить. Миска оглушительно затарахтела, трижды ударившись о камень, и провалилась в щель между плитами.

— Скоро рассвет. — Алиса попробовала разрядить обстановку.

— Дожить бы, — угрюмо пробормотала подружка и зевнула. — Почему, думаешь, не явятся? — обернулась она к брату.

— А что им тут делать? — ответил за него Данила и повёл рукой. — Свои вещи они забрали. Будут сидеть на скале до восхода солнца — побоятся место потерять — а на рассвете попытаются достать клад.

Некоторое время помолчали, прикидывая шансы противника.

— Достанут? — спросил Эдик, присаживаясь рядом с Алисой.

— Не достанут, — покачала головой она, вспоминая, как светящейся синей струей утекал в воду заклятый клад. — Не про них он.

— И не про нас, — вздохнула Даша. — Несправедливо. Мы «Аську» купили, на билеты потратились, страху натерпелись и с пустыми карманами возвращаемся домой.

Все промолчали, частично согласные с жалобой на несправедливость.

— Что там было? — заинтересовался Данила.

— Золотые монеты, ожерелья, перстни с разноцветными камнями, цепи золотые. Вот такие. — Алиса повозилась и сняла с шеи витую золотую цепочку с довольно крупным православным крестиком — Я и не заметила, как она за руку зацепилась. Болталась на плече.

Цепь и крест пошли по кругу. Особых эмоций не вызвали.

— Красивые, — сказала Громова, возвращая золото хозяйке. — Главное, чтобы за ними не тянулась нехорошая история, как с перстнем утопленницы.

— Угу, — согласился Эдик. — Еще нереальное сияние настораживает. Я не вынесу, если в полночь из квартиры ты выйдешь вся волшебно-голубая.

— С головы до пят, — кивнула сестрица.

Алиса равнодушно отмахнулась и повесила цепь на шею.

— Сокровища плохо рассмотрела. Не успела. Сгребла в воду, поминая хозяина озера.

— Отчаянная ты, — зевнула подруга. — Я бы сдулась.

— Они — тёртые ребята, — сказал Данила. — Никого не боятся. И с чертом давно сделку заключили.

В ответ на заявление прямо у них над головами гомерически захохотала сова. Девушки одновременно вздрогнули, и Громова неожиданно для себя осенила грудь крестом.

— Можно не поминать? — возмутилась она. — Пожалуйста! Без него сплошные траблы. Люди сплошь и рядом нехорошие попадаются, истории мутные. Лучше кофейку мне налейте.

Эдик разливал кофе, а Даша продолжала причитать:

— Не знаешь, что через час случится. То отморозки на мотоциклах налетят, то другие бешеные… Шуйской тоже кофе, но без алкоголя. Иначе ка-ак рванет за новой порцией сокровищ. Фиг остановишь.

Алиса забрала свое кофе и удобнее расположилась на коврике. Она вслушивалась в голоса друзей, шорохи ночного леса и отстранённо раздумывала о прошедших событиях. Появилось много вопросов, которые, вероятнее всего, останутся без ответа.

Позади раздался сухой треск. Она едва не подскочила. Возле ощетинившейся кучи хвороста стоял Данила и ломал о колено сухую ветку. Заметив внимание Алисы, парень развёл в стороны обломки. Она поставила кружку на траву и подобно всем остальным уставилась на горящий огонь. Глаза закрывались. В купальскую ночь спать не рекомендуется. Коварные русалки хороводы устраивают, водяные морок наводят, всякая нечисть из озера выходит. Она вздрогнула и сонно заморгала, сфокусировав взгляд на языках пламени. Нельзя спать! Нельзя.

Снова хрустнула ветка. Даня столько дров наломал! Алиса улыбнулась двусмысленности фразы и…проснулась.

Она лежала на коврике, заботливо прикрытая рыжей курткой Эдика. Небо над ней слегка посветлело: из угольно-чёрного стало синим, луны не было видно совсем, звёзды поблекли. Лениво приподнялась на локте и посмотрела перед собой. Костёр почти догорел, слабые языки пламени лениво копошились в красных углях, изредка радуя прощальными голубыми всполохами. Только не голубыми! Встревожившись, она перевела взгляд на лес и приподнялась на колени: среди деревьев мелькал огонек. Он, то появлялся, то исчезал, заслоняемый толстыми стволами и мохнатым кустарником. Нет, два огонька! Два фонарика! Гости с фонариками приближались с фантастической скоростью. Они уже практически рядом! Алиса слышала шорох хвои под ногами пришельцев, видела движущиеся силуэты. С трудом стряхнув оцепенение, она вскочила на ноги и закричала:

— Они вернулись! Просыпайтесь!

Из палатки не донеслось ни звука. Кинулась к ней, а полог завязан на узлы. Обернулась назад к тлеющим углям и вздрогнула. Рядом с кострищем, накинув на голову капюшон, лежал человек в плаще. Она кинулась к нему, потрясла за плечо.

— Данила! Данечка!

Человек медленно садился. Он откинул капюшон, поднял голову, и Алиса отшатнулась: с каменной плиты вставал Филимонов. Он был абсолютно мокрый. Вода стекала с коротко стриженых волос на ворот плаща, прозрачными струями лилась по плечам, груди, рукавам и настоящим водопадом обрушивалась на землю. Руки бывшего соседа оттягивал огромный серый валун.

— Где наше золото? — простонал Филимонов и поднял валун над головой.

Крик застыл у нее в горле. Алиса в ужасе попятилась и натолкнулась на холодную, скользкую стену. Как в замедленной съемке оглянулась и обмерла: позади неё стояла Кристина. Кожа у девицы была меловая, глаза полыхали зелёным огнем, узкие губы кривились словно два черных гаденыша.

— Отдай! — прозвучал потусторонний голос, причём эти страшные губы даже не разомкнулись. — Отдай цепочку и крест.

Алиса сбросила сонное оцепенение, оттолкнула обоих нелюдей, после чего разразилась звонким воплем:

— Даша-аа!

И проснулась. Крик взметнулся к потолку и затих. Она лежала в своей квартире на разложенном диване, а сердце отбивало в груди бешеную чечетку. Тук-тук-тук, тук-тук-тук. Сквозь неплотно сдвинутые шторы пробивалась тонкая полоса солнечного света, разделяя комнату на две несимметричные части. В открытую форточку врывался утренний птичий гомон и размеренное шарканье метлы дворника.

— Куда ночь, туда и сон! — хрипловато произнесла Алиса, вытягивая шею в сторону окна.

Придерживая на отлёте дымящуюся чайную чашку, в комнату заглянула Дашуня со слегка припухшими от сна веками.

— Слышишь, Шуйская? — зевнула она. — С утра можно чай спокойно попить?

Алиса отчаянно замотала головой. Подружка непроизвольно повторила ее жест и качнула чашкой. Кипяток плеснул Громовой на палец, и она коротко выругалась, закончив эмоциональную тираду вопросом:

— …Что на этот раз? Хотя не рассказывай, а то сбудется.

— Им нужны цепочка и крест! — захлебнулась жалобой Алиса.

— А на виолончели сыграть им не надо?!

Даша раздражённо отхлебнула из чашки и, пройдя к столу, перевернула подушку, подняла другую. На столешнице маленькой золотой горкой возвышались трофейный крест и цепочка.

— Зачем сняла? — тыча пальцем, спросила она.

Алиса кашлянула и провела рукой по шее.

— Ох! Вчера вышла из душа, з-забыла…не захотела надеть. — Соврать, понятное дело, не смогла. — Не могу спать, когда на руках кольца или браслеты, но самое противное — это цепочка на шее. Ночью. Она меня душит.

Громова осуждающе поглядела на слегка порозовевшую подругу и сгребла со стола золотую парочку.

— Комок фобий. Как ты живёшь? Держи, — сунула ей в руки, — свой оберег. Видишь, не надела и сразу пришли по твою душу.

— Не достали клад и теперь меня мучают.

— Кто знает, живы ли эти убийцы?

— Кстати, да, ты каждый раз уклоняешься от моих вопросов. Почему убийцы?

— Потому что они убили Пробойника.

— Это ты так считаешь. А в полиции сказали, что произошел несчастный случай. Твой Петя Пробойников хорошо выпил и разбился на мотоцикле.

— Филимонов — двоюродный брат Пробойника, завидовал ему с детства. Петя про дедову карту сокровищ рассказывал и брата этого ненавистного со страхом поминал.

— Завидовать и убивать — разные вещи.

Сказала и вспомнила, как задыхалась в палатке, плавала в Чертовом озере и убегала от озверевших мотоциклистов.

— У Коляна в полиции — знакомый капитан. Так вот, упасть с мотоцикла Пробойнику помогли. Ветка там одна окровавленная фигурировала в деле, очень далеко от места аварии оказалась, хотя являлась ее причиной. В любом случае, все списали на алкоголь и несчастный случай.

— Что ты еще о них знаешь?

Громова грохнула о стол чашкой.

— Представь себе, ничего нового! Данька говорил, что убрались они из тех мест живые. Что с ними приключилось дальше? — развела руками. — Надеюсь, поплатились за всё. И вставай уже. Час назад Эдик поехал встречать Даньку на вокзал. Скоро они явятся, а здесь ты в неглиже с ночными бреднями.

Глаза у Алисы стали круглыми. Её буквально снесло с дивана.

— Данила приедет?! Ты не могла раньше разбудить? — возмущалась она, на ходу застегивая цепочку и влезая в тапочки.

Громова слегка посторонилась, пропуская переполошенную подругу в ванную.

— Жалела. Больная ты у нас.

Последняя фраза вызвала протестующее мычание из ванной.

— Не переживай, — успокоила взволнованную подружку Даша. — Они не сразу приедут. Билеты выкупят и тогда…

В дверях замаячила озадаченная Алиса. В руках тюбик зубной пасты, за щекой — зубная щетка.

— Куа бигеты? — на тарабарском наречии поинтересовалась она.

Громова сначала сделала вид, что не разобрала вопроса и её очень занимает вид из окна. Чтобы им любоваться, она скрылась за шторой, но и Алиса не торопилась. Она основательно чистила зубы на пороге комнаты.

— Куда, куда, — протянула подружка. — На море.

— Какое море? — Алиса опустила щетку.

— Синее, Шуйское или Чёрное. Едем на наше отечественное Чёрное море.

Она выглянула из-за шторы и перешла в наступление.

— У меня — неделя отпуска, у Эдика — летние каникулы, у тебя — душевная травма. Мы решили тебя подлечить, поэтому завтра едем на море.

Алиса сорвалась с места и скрылась в ванной. Кран открутила до основания: мощная струя воды с грохотом била в раковину. Потом щёлкнул замок. Даша улыбнулась: Шуйская справилась с эмоциями и отправилась принимать душ. Сейчас успокоится, тогда и поговорим, а пока можно соорудить ма-аленький бутерброд. Нет, лучше большой. Противоположности притягиваются.

Через десять минут Алиса вошла в комнату с полотенцем в руках.

— Кто так решил? Кто за меня решил?

— Мы решили. Я, Эдик и Данька.

— Слушайте, вы, затейники…

Она не находила слов. Как всё надоело! Вот у кого-то нет друзей и ничего, живут счастливо. Зато у неё есть и друзья, и родители, и бывший. И каждый из них норовит сделать ее жизнь невыносимой! Как раз вчера мамочка заявила в любимом стиле: «Материнская молитва со дна моря вынимает!»

— О тебе заботимся, — влезла в размышления Громова, — а ты — неблагодарная!

— Говоришь ты, а я вижу родителей. У меня вы спросили, хочу ли я на море?!

В угаре спора они не расслышали, как в коридоре щёлкнул замок, и распахнулась дверь. В коридор ввалились ребята: Эдик с двумя большими пакетами и Данила с рюкзаком.

— Ну, хотела ведь! — привела странный аргумент Громова. — Три недели назад это было твоей мечтой.

Эдик и Данила переглянулись.

— Уже сказала, — тихо прокомментировал Эдик. — Снимай рюкзак. Возмущается. Я бы тоже помер. Такой пердимонокль.

Они плечом к плечу выдвинулись на передний рубеж битвы.

— Если ты против поезда, — продолжала наступление Громова, — поедем на мотоциклах.

— Я против… на чём поедем?

— На мотоциклах, Шуйская. Такое двухколесное транспортное средство с мотором. Возьму с собой Коляна. Колян нацепит бандану и косуху…

— Нет! Без косухи и без мотоциклов!

— Хорошо. Как скажешь. Поедем просто на поезде.

— Алиска, — двинулся в наступление Эдик, — ты только представь себе: море, солнце, песочек жёлтенький и палатки.

Алиса даже подпрыгнула от неожиданности. Она развернулась и обнаружила у себя в квартире двух гостей. Памятуя о спальном комплекте: топик на бретельках плюс коротенькие шорты, она с необычайной резвостью рванула на себя махровую простынь. Подушки взлетели над диваном и, совершив тройной кульбит, приземлились на прежнее место.

— Опять палатка?! — раненым маралом проревела Алиса из-под простыни. — Я не буду жить в палатке! Вы ещё «Аську» с собой возьмите!

При упоминании металлоискателя Эдик перевёл взгляд на сестрицу, а та едва заметно кивнула за диван.

— Нет! — хором ответили Громовы, глядя перед собой широко распахнутыми честными глазами.

— Но, сразу предупреждаю, у нас есть карта, — распахнул душу Эдик.

— С крестиками? — Алиса обреченно рухнула на диван.

— Нет там никаких крестиков! — очень показательно возмутился Громов. — Данила, покажи ей! Алиса махнула рукой, не надеясь пробиться через дружескую стену.

Данила сходил в прихожую, покопался в рюкзаке и вернулся к благородному собранию с большой дорожной картой.

— Обычная, — обратился он к Шуйской. — Синее море, зелёное побережье, кемпинг, где мы остановимся. Очень хорошие отзывы.

Алиса решила обратиться к здравому смыслу Данилы.

— И тебя они… манипулируют тобой.

Данила смущённо улыбнулся. Он видел её и был на седьмом небе. Пускай Громовы хоть двадцать раз им манипулируют, но, ради того, чтобы встретиться с Алисой, он не только на поезде поедет, но и мотоцикл с собой возьмет… да, как-то не совсем логично.

— Не надо, Шуйская. Никто никем не манипулирует. Мы хотели как лучше. Билеты заказали, провиант закупили, Данилу позвали, а ты — неблагодарная!

Тот, которого позвали, сделал попытку примирить противоборствующие стороны:

— Давайте жить в гостинице или частном пансионате.

Громова нахмурилась. Её взгляд сам собой задерживался на спинке дивана. Притяжение «Аськи» непреодолимо.

— Пансионат? Загнёмся там от скуки. Это сколько деньжищ надо? Эдик у меня — студент, я — обычная королева бензоколонки. Вот ты, Шуйская, девушка богатая. Ты можешь себе позволить…

Богатая девушка и Данила смотрели друг на друга. Алиса чувствовала себя необыкновенно счастливой. Но с Громовыми, пока не поздно, надо разобраться.

— Вы провиант закупили? Только не говорите мне, что мы едем на море с рюкзаками.

— С рюкзаками и с котелком. Готовить будем сами.

— Вы и на море дыру нашли. Там не будет ни кафе, ни магазинов, ничего похожего на цивилизацию. Говорите правду, что задумали?

Она схватила подушку и кинула в Дашу. Там не замедлила с ответным броском, но перестаралась: подушка полетела за диван. Алиса хмыкнула и перегнулась через мягкую спинку.

— Та-ак, — откинула подушку за спину. — Что там у нас?

Она потянула чехол металлоискателя за брезентовую лямку. Возмущённый голос Громовой сопровождал поднятие незаконного груза:

— Шуйская, вот, что ты за человек? Тебя уже не просят, а ты все равно находишь!

Слова благодарности

Хочу выразить безграничную признательность Елене Трепетовой, удивительной женщине, вдумчивой исследовательнице, замечательному поэту, ведущему буссенароведу России (а то и всего земного шара), за неоценимую помощь в работе над книгой.

Без её ценных советов, дельных рекомендаций, эксклюзивной информации и переводов с французского языка этот роман вряд ли был бы написан. Низкий поклон и огромное спасибо!

2016, 21 мая, 17 часов 26 минут 38 секунд.

XVI округ, Париж, Франция.

Всё было как в третьесортной трэшовой киношке: заляпанная кирпично-бурым осадком чугунная ванная, брезгливо зажавший нос лысоватый полицейский инспектор и мирно похрустывающий свежим багетом толстоватый судмедэкспорт.

— Ну и вонища, — прогундосил инспектор.

— А то, — с умным видом кивнул медэксперт. — Адская похлебка, это тебе не луковый суп. Источает миазмы, а не амбре.

— Адская похлебка?

— Ну да. Рецептик продиктовать? — лукаво прищурился поедатель багета. — Записывай. На 80 килограмм фарша примерно литров сто серной или азотной кислоты. Смесь с соляной приветствуется. Фарш вываливаем в ванную, заливаем кислотой. Желательно всё это хорошенько подогреть, перемешать, пробулькать кислородом. Также можно использовать хромовую смесь — раствор дихромата калия в серной кислоте.

— А это ещё зачем?

— Чтобы волосы, ногти, кости и зубы уж точно растворились без остатка… Ну, чтобы улик не осталось. Как говорится: нету тела — нет и дела. Принцип «corpus delicti».

Инспектор весьма неуклюже попытался изобразить задумчивый вид. Для пущей убедительности почесал верхней губой кончик длинного носа.

— То есть ты хочешь сказать…

— Да, — не дожидаясь постановки вопроса, ответил пузатый эксперт, — мне думается, нашего профессора слили.

— В смысле? — Лицо медленно соображающего полицейского вытянулось от удивления, стало похоже на мяч для игры в регби.

— В прямом. В канализацию.

— Это как? — отказывался врубаться в суть проблемы инспектор-тугодум.

— Ну, здесь есть варианты, — продолжал издеваться над коллегой бурдюкоподобный поклонник чёрного юмора. — Можно как «Лондонский вампир» Джон Хэйг вычерпывать «адскую похлебку» ковшом. Но тогда потребуется противогаз, чтобы не обжечь легкие токсичными испарениями. А можно воспользоваться законом сообщающихся сосудов и…

— Да ну тебя! — рявкнул полицейский (наконец-то до него дошло), и, сдерживая рвотные позывы, с шумом вывалился из ванной комнаты.

Медэксперт ухмыльнулся и аппетитно хрустнул багетом. Затем близоруко прищурился, присмотрелся. С трудом втянув безразмерный живот, наклонился, внимательно изучил кафельный пол под ванной.

— Так-так-так, — пробормотал любитель ароматного хлеба и дурно пахнущих шуток. Спрятал остатки багета в бумажный пакет, натянул латексные перчатки, нацепил на нос очки, вооружился пинцетом. Немного поковырявшись, подцепил с пола прядь заляпанных чем-то вроде закисшего кетчупа седых волос, поднёс к самому носу. Покрутил, повертел, понюхал — разве что не лизнул. Весьма довольный собой широко улыбнулся:

— С этим уже можно работать.

Спрятав находку в специальный пакетик, эксперт включил фонарик на сотовом телефоне, посветил в сток ванны.

— Есть контакт! — обрадовался толстяк. Вновь воспользовался пинцетом, выудил из тёмного чугунного зева маленькую то ли песчинку, то ли соринку. Внимательно изучил, растянул пухлые губы в улыбке: — Если я правильно понимаю, остатки зубной пломбы. — Эксперт подмигнул своему отражению в зеркале, наставительно рёк: — Как говорил мой многомудрый учитель, мэтр Роше, преступлений без следов не бывает.

Насладиться триумфом наблюдательному ученику многомудрого мэтра Роше помешал давешний инспектор. Крикнул из комнаты:

— Эй, Фульк, иди сюда. Мы нашли кое-что интересное.

17 часов 32 минуты 54 секунды.

— Ну, и что тут у вас?

— А ты сам взгляни, — ехидно прищурился лысоватый инспектор, широким жестом приглашая Фулька в заставленную книжными шкафами комнату. — Попробуй, отыщи. Яви свою хвалённую наблюдательность.

Судмедэксперт снял очки, протёр стекла клетчатым платком, вновь водрузил оптический прибор на мясистый нос. Окинул комнату пристальным взором.

Да, не зря он величал пропавшего хозяина квартиры «профессором». Всюду книги, книги и ещё раз книги. Книги в шкафах, книги на шкафах, книги под шкафами. Также на тумбочке, столе, стуле, пуфике, и даже на подоконнике. Плотности книжных рядов позавидует и Национальная Библиотека. Фарфоровые зубы в образцово-показательной челюсти какой-нибудь голливудской звезды расположены куда как реже.

Фульк осмотрел комнату сперва слева направо, затем справа налево, потом сверху вниз, и в заключение — снизу вверх. Вроде бы ничего странного. Если не считать, что один шкаф абсолютно пуст. И это при таком-то количестве книг.

— И что я здесь должен заметить? — спросил Фульк у коварно ухмыляющегося полицейского. — Подозрительно пустой шкаф?

— Ну, это бы и слепой узрел, — хмыкнул инспектор. — Смотри внимательнее.

Фульк вздохнул, прищурился, ещё раз осмотрел заставленное книгами помещение — теперь уже по диагонали. Да вроде бы ничего особого. Книги как книги. Хотя нет, постойте-ка…

Толстяк подошёл к одному из шкафов, — стоящему по левую руку от пустого, — взглянул на него сбоку. Точно, так и есть: несколько книг почти на треть выдвинуты из стройного ряда коллег. Точно кто-то хотел их вытащить, а потом вдруг взял и передумал.

— Что за книги? — спросил Фульк.

— А вот вместе и посмотрим, — ответил инспектор.

И посмотрели. Набор оказался весьма пёстрым и от этого подозрительно странным.

Оноре де Бальзак, «Отец Горио». Жорж Оне, «Горнозаводчик». Оноре д’Юрфе, «Астрея». Стендаль, «Красное и чёрное». Эжен Сю, «Агасфер». Огюст Эскофье «Кулинарный путеводитель». Тома Насержак, «Эстетика детективного жанра». Гюстав Эмар, «Золотая Кастилия». Эдмон Ростан, «Сирано де Бержерак». Александр Дюма-отец, «Три мушкётера».

— Хм, весьма необычная подборка, — заметил Фульк. — Тебе так не кажется, Лелуш?

— Угу, — кивнул инспектор. — Разные эпохи, разные авторы, разные жанры: от пьес и эссе, до романов и кулинарных рецептов. Что и есть общего, так это то, что все авторы — французы. Да еще экслибрис на форзаце. Но, похоже, здесь у всех книг точно такой же.

Лелуш выудил из полки первый попавшийся томик, раскрыл, сунул под нос Фульку:

— Ну, что я говорил.

Действительно, экслибрис тот же самый: земной шар, точно детский мячик, покоящийся на трёх толстенных фолиантах. На корешках книжуленций информация о владельце — по слову на каждый том: Франсуа Марсель Робер.

Франсуа Робер. Всё сходится. Именно так звали хозяина этой похожей на библиотеку квартиры. Хотя почему звали? Чтобы делать такие далеко идущие выводы, для начала следует дождаться данных экспертизы. Ведь могут быть и варианты. Фульк на своем веку всякого-разного насмотрелся.

— И всё-таки интересно, — проворчал Лелуш, почесывая похожую на тонзуру проплешину, — что означает сия шарада? Может быть, все эти книги вытащили случайно?

— Поверь мне, — с умным видом промолвил Фульк, — если когда-нибудь тебе на голову упадет черепаха, то это будет далеко не случайно.

— Почему? — захлопал глазами Лелуш.

Эксперт улыбнулся, продолжил:

— Это будет значить, что парящий в небе орёл, принял твою лысую макушку за гладкий булыжник. Вот он и уронит на тебя рептилию, чтобы разбить твёрдый панцирь и полакомиться черепашатинкой.

— Это ты к чему? — насупился инспектор. Он не любил, когда кто-нибудь подтрунивал над его пролысиной.

— А к тому, — усмехнулся толстопузый Фульк, — что случайностей в этом мире не бывает в принципе. Это ещё Демокрит заметил. У всего есть своя причина.

— Ишь, грамотей выискался, — проворчал уязвленный полицейский. — Я тоже, между прочим, книжки почитываю.

— Ага, комиксы про Блэксэда.

— Ладно-ладно, — примирительно буркнул Лелуш. — Но раз уж ты у нас такой умный и считаешь, что у всего на свете есть причина, ответь: какова причина того, что все эти книги так странно стоят?

— Главное, — сказал Фульк, — понять, что их объединяет.

— Ну, это мы уже выяснили. Все они написаны французами. Про экслибрис, я думаю, вспоминать не имеет смысла.

— Нет, — пробормотал эксперт, — здесь явно что-то иное. Мне кажется, тут скрыт какой-то шифр. Некий код.

— Ага, — хохотнул Лелуш, — код да Винчи.

— А почему бы и нет, — не обратил внимания на глумливый тон коллеги Фульк. Он достал блокнот, записал имена авторов и названия их книг в один столбец.

Оноре де Бальзак, «Отец Горио».

Жорж Оне, «Горнозаводчик».

Оноре д’Юрфе, «Астрея».

Стендаль, «Красное и чёрное».

Эжен Сю, «Агасфер».

Огюст Эскофье, «Кулинарный путеводитель».

Тома Насержак, «Эстетика детективного жанра».

Гюстав Эмар, «Золотая Кастилия».

Эдмон Ростан, «Сирано де Бержерак».

Александр Дюма-отец, «Три мушкётера».

Лелуш заглянул Фульку через плечо. Спросил:

— А с чего ты взял, что надо записывать именно в такой последовательности?

— А ты что — араб? — вопросом на вопрос ответил толстяк.

— В смысле? — опять не уразумел инспектор.

— Ты как читаешь?

— Бегло.

— Я говорю: в какую сторону?

— А-а-а. Ну, как все люди, слева направо.

— Арабы, да будет тебе известно, тоже люди. Но пишут и читают, в отличие от нас, справа налево… Но я думаю, что зашифрованное послание оставил наш соотечественник, уж коль он выбрал шкаф с французскими авторами. Видишь, рядом стоит шкаф с книгами итальянских писателей. А вот англичане. Там испанцы, и немцы.

— Ха, точно. А я-то сразу и не заметил.

— Вот поэтому я и выписывал книги в той последовательности, как они стояли на полках: сверху вниз и слева направо. Правда, пока никак не могу уловить логику.

— А есть ли она, эта логика?

— Должна быть, — пропыхтел толстяк, что-то зачёркивая, вновь дописывая, соединяя линиями, отчерчивая и снова вымарывая. — А если так… Или так…

— Брось, ты это гиблое дело, Фульк, — махнул рукою Лелуш. — В конце концов, это не наша с тобою забота. Запротоколируем, сфотографируем, соберем улики — и баста. Пусть носолобые умники из управления над этим ребусом голову ломают.

— Но ведь интересно же, — пробухтел Фульк, и быстро-быстро застрочил в блокноте. Через несколько секунд он откинул ручку, довольно потёр потные ладони, сунул блокнот под нос Полю. — Смотри, что у меня получилось.

Лелуш посмотрел. Увидел:

Бальзак

Оне

д’Юрфе

Стендаль

Сю

Эскофье

Насержак

Эмар

Ростан

Дюма

— И что с того? — спросил полицейский. — Ты просто вычеркнул названия книг и имена писателей, — оставил лишь их фамилии?

— Да! — восторженно выпалил Фульк.

— И что это нам даёт?

— Смотри внимательней, — широко улыбнулся дешифровщик. Вернул Полю его же шпильку: — Яви свою хваленную наблюдательность.

Инспектор посмотрел на список писателей ещё раз. Для пущей важности пошевелил кустистыми бровями. Не помогло.

— Не понимаю, что ты здесь углядел, — посетовал туговато соображающий полицейский. — И где тут покоится заяц[1]?

— Попробуй применить правило акростиха, — подсказал Полю Фульк.

Если уголовный кодекс Лелуш знал назубок, то о законах стихосложения имел самое поверхностное представление. Поэтому нахмурился, рыкнул:

— Не умничай. Пальцем ткни.

— Хорошо, — согласился Фульк, и прикрыл ладонью фамилии писателей так, что остались видны лишь заглавные буквы. На всякий случай подсказал, облегчая задачу донельзя: — Читай сверху вниз, как китайцы.

Слабо подкованный в поэтике, но бегло читающий бравый служака озвучил получившееся слово:

— БУС-СЕ-НАР[2].

22 мая, 11 часов 41 минута 12 секунд.

297 метров 13 сантиметров над уровнем земли.

Эйфелева башня, Париж, Франция.

…Отринув страх, он бросил своё поджарое тело вверх, мёртвой хваткой вцепился в стальную трубу. Холод металла ожёг незащищённые ладони. Не смотри, что конец мая; здесь, на самой вершине башни Эйфеля — как никак триста метров над Марсовым полем! — даже летом бывает нежарко. А уж ежели ветер с Ла-Манша… Только подумал — и на тебе: резкий порыв студеного воздуха едва не скинул его вниз. О, дьявол! Этого ещё не хватало. Ветер! Ох, как некстати! Но отменять задуманное уже поздно. Он так долго к этому шёл. Не он один — вся команда. Другого шанса, вполне вероятно, уже не будет. Отступать нельзя. Жребий брошен! Вперёд, только вперёд!

А тут и люди в чёрном выскочили следом. На лицах маски, в руках автоматы. Всё! Сомнения прочь! Вверх!

Трубы, гулко вибрируя, загудели под ногами. Макушка «Железной леди» — сплошное переплетение стальных конструкций, арматур, нагромождение антенн, ретрансляторов и прожекторов. Техногенная поэма, застывшая в металле.

Он карабкался по стальным арматурам с проворством фор-марсового матроса. Вот только внизу не палуба, не океан, внизу — его Величество Париж! Город раскинулся как на ладони. Вон черным уродливым бруском вбита в тело пятнадцатого округа башня Монпарнас. Вон золотым пожаром горит ажурный купол Инвалидов. Вон синей лентой вьется величественная Сена. О, Париж, я люблю тебя!!!

Но ему, увы, сейчас не до созерцания красот родной столицы. Надо спешить. На всё про всё у него лишь несколько минут. Тянуть нельзя. Всё должно пройти быстро и чётко — как по маслу.

Ещё бросок, ещё рывок, ещё пара метров вверх.

Он почувствовал себя Шоном Девлином, протагонистом игры «The Saboteur». Вот только в отличие от храбреца-ирландца у него нет в запасе такого количества жизней. Всего одна, единственная, своя собственная. Да и башня после войны значительно подросла. В пятидесятых на её вершине установили двадцатиметровую телевизионную антенну. Вот по ней-то он сейчас и карабкается. Ха, прямо как Человек-паук. Вот только без красно-синего комбинезона и умения стрелять сверхпрочной паутиной. А что, было бы здорово. Раз — и липкий трос намертво обвил хитроумное переплетение стальных балок и арматур. Два — и ты уже наверху! Но, увы — так бывает лишь в комиксах. Он же может надеяться лишь на крепость рук и природную ловкость. Да ещё на уроки непревзойденного Дэвида Белля, гуру мирового паркура.

Ещё пара метров вверх. Ещё метр. Ёще.

Преследователи внизу загалдели, вскинули трещотки.

Тра-та-та-та!!! — загромыхало над Парижем.

Становится жарковато. И мёрзлый Борей здесь уже не поможет, не охладит.

Он резко метнулся в горизонтальной плоскости, чтобы между ним и стреляющими по нему была антенна. И снова вверх. Осталось немного, совсем чуть-чуть. До венчающей грандиозную конструкцию площадки уже рукой подать. Снизу площадка похожа на перекрестие оптического прицела. Весьма символично для человека, находящегося на линии огня. Но шутки в сторону, вперёд — точнее вверх!

Люди в масках, полоснули из автоматов ещё пару раз, затем закинули оружие за спину, тоже полезли вверх. И быстро, надо признать, полезли. Поистине с обезьяньей сноровкой.

Форы у него метров пятнадцать. Не бог весть сколько, но должно хватить. Тем паче, что вершина вот она — один прыжок, один рывок, один скачок.

И он скакнул.

Опля!

Конечно, не Человек-паук, но на должность акробата в цирк «Буглион» претендовать уже можно. Прыжок, выход на две, подъем — вуаля: вот он и на вершине мира! Выше — только облака и солнце.

Он не удержался, вскинул руки в победном жесте, словно желал дотянуться до такого близкого неба. Не дотянулся.

Снизу вновь послышался треск автоматов. Словно сигнал к действию.

Он бегло оглянулся, увидел на одном из штырей, коими так щедро утыкана макушка Эйфелевой башни, то ли пластиковый, то ли резиновый браслет, отдаленно напоминающий наручные часы: вот только вместо циферблата — пульсирующий синим огоньком овальный экран. Схватил, не глядя, нацепил на левое запястье, собрал в кулак остатки сил, взметнул себя на парапет и, мощно оттолкнувшись, прыгнул вниз.

11 часов 52 минуты 07 секунд.

322 метра 4 сантиметра над уровнем земли.

Небо над Парижем, Франция.

Кто сказал, что люди не умеют летать? Умеют! Правда, не так как птицы. Скорее как белки. Белки-летяги. Сверху вниз. По параболической траектории.

А отсутствие естественных перепонок между конечностями отважные бёрдмены компенсируют за счет технических приспособ — вингсьюта[3] и парашюта.

Жаль от костюма-крыла пришлось отказаться. Из-за неудобства подъёма в этаком диковинном наряде на вершину Эйфелевой башни. Не очень-то попрыгаешь по трубам и мачтам с матерчатыми перепонками между ног. Да и с приземлением в центре густо застроенного мегаполиса могли возникнуть серьёзные проблемы… Эх! А было бы улётно промчаться над Парижем без парашюта! Знать, лавры Гэрри Коннери[4] всё-таки не дают ему покоя.

Но ничего, всё еще впереди. А пока… Пока он летит с вершины самого высокого строения в Париже, и если не подумать о приземлении… Впрочем, думать уже некогда — надо действовать.

Пролетев мимо третьей, самой верхней смотровой площадки, — (ну и лица у господ экскурсантов!), — он закинул правую руку за спину, нащупал в специальном кармашке на ранце со сложенным куполом «медузу» — маленький вытяжной парашют. Нащупал, схватил, отшвырнул. 36-тидюймовый купол мгновенно раскрылся, — действительно стал похож на подарившее ему имя животное, — вытянул за стреньгу, как репку за ботву, основной парашют.

Хлоп!

Ощущение такое, словно его подхватили сильные, но очень нежные руки. Ласково, мягко, надёжно.

Ура!!! Есть контакт — он летит над Парижем! Летит, тысяча миллионов тысячи миллиардов тысяч чертей (отчего-то ему вспомнился так любимый им в детстве капитан Арчибальд Хэддок)!

Теперь впору сравнить себя не с Человеком-пауком, а с Суперменом. Впрочем, парень с планеты Криптон прекрасно обходился и без парашюта.

Но, скажем честно, даже с парашютом не всякий отважится ухнуться вниз головой с вершины металлической конструкции, похожей на нацеленную в зенит исполинскую литеру «А». А он смог! Хотя… это — его работа.

Да, он трюкач. Каскадер. Стантмен. И выполнять безумные, безбашенные трюки — это всего лишь его работа.

Вот и теперь — он снимается в очередном трюковом экшн-фильме. Причем в этот раз он не только снимается, но и снимает. Как такое возможно? Легко.

После выхода на экраны русской экспериментальной POV-ленты «Хардкор», киномир охватила новая мода: мода на фильмы, снятые от первого лица. В подобных фильмах исполнитель главной роли автоматически является и оператором картины. Ведь именно его глазами будут смотреть на всё происходящее на экране зрители. А уж если киношка трюковая, то с оператора и вовсе особый спрос. Он обязан уметь бегать, прыгать, драться, фехтовать, кувыркаться, падать, плавать, гореть: делать ещё целую кучу самых невообразимых трюков. При этом делать всё это он должен в специальной маске, на которой закреплена видеокамера. Так что перед началом съёмок ему пришлось основательно подкачать мышцы шеи — уж больно непривычная даже для его тренированного тела нагрузка: точно прыгаешь на батуте в тяжелом рыцарском шлеме — да ещё с закрытым забралом.

Тренировки не прошли даром. Сегодня они ему ой как пригодились. Снимали (вернее он снимал) одну из сложнейших сцен фильма — прыжок с Эйфелевой башни. Никаких спецэффектов, никакой компьютерной графики, никаких страховочных тросов — всё вживую! Он, камера, парашют и башня.

Никогда ранее ему не приходилось участвовать в подобном проекте. Проект дерзкий, вызывающий, амбициозный. Поражающий своей наглостью и отчаянной смелостью. Будто кто-то могущественный отмотал время на несколько десятилетий назад и вернул съёмочную группу в золотую эпоху французского кино. Эпоху, когда блистательный Жан Маре без дублёра и страховки карабкался по кинжалам на стену средневекового замка, а баловень судьбы Бельмондо парил над старушкой Лютецией, ухватившись за свисающую из чрева вертолета верёвочную лестницу.

Конечно, он не Маре, не Бебель, — его лицо ни разу не мелькнет на экране (зрители увидят лишь его руки и ноги), — но сегодня от него во многом зависит успех будущей киноленты. Сцена ответственная, кульминационная. К тому же снимается одним кадром, непрерывно, нонстоп: без единой монтажной склейки.

Половина дела сделана. Он вскарабкался на макушку Эйфелевой башни и сиганул с парашютом вниз (лишь один Господь Бог знает, чего стоило продюсерам уговорить власти города на подобною безумную авантюру). Впереди — эффектный финал. По сценарию, герой кинофильма не просто спускается с неба на параплане; он приземляется не абы куда, а на крышу автобуса, в котором от справедливого возмездия пытается скрыться главный антагонист. Конечно же, штамп, избитое клише, затертый до дыр шаблон. Но — задачка для него, как для исполнителя трюка, и по совместительству оператора — весьма интересная. Однажды, в Орлеане, он уже проделывал подобный фокус. Правда, прыгал он тогда с вертолёта, и дело было за городом, в чистом поле — ничто не мешало манёвру. В Париже гораздо сложнее. Дома, строения, поток автомобилей. Водитель автобуса уже ничем не может помочь парашютисту. Рассчитывать приходится только на себя… Что ж, к другому он и не привык.

Он посмотрел вниз, выцепил взглядом, едущий по Иенскому мосту чёрный четырёхдверный автобус «Рено». Выбор далеко не случаен: 18-тиметровая крыша — весьма приличная площадка для приземления в столь непростых условиях. За рулем Паскаль, водила от Бога. Ведет машину уверено, ровно. И это хорошо, ибо северный ветер вносит свои коррективы: норовит откинуть парашют назад, прямо на башню. Ничего, прорвемся.

Итак — заходим на посадку!

Он выровнял полёт, направил крыло к головной части автобуса. Паскаль слегка притормозил, явно подстраиваясь под него. Ай молодец! Сделал всё аккуратно, едва заметно. Ведь по сюжету водитель не должен подыгрывать преследователю, не то зрители сразу почуют фальшь и потеряют интерес к фильму.

Главное — не промахнуться.

Не промахнулся!

Оп! Ноги коснулись крыши автобуса.

Теперь — отцепить парашют! Иначе воздушный поток сметёт его с крыши, словно муху.

Он со всей силы вдавил кнопку системы мгновенного отцепления купола (именно мгновенного; любой другой вариант здесь попросту неприемлем) — результата ноль! Мощный порыв встречного ветра наполнил парашют и…

Да-да, словно муху…

12 часов 14 минут 28 секунд.

Набережная Сены, Париж, Франция.

— Понимаете, словно муху! — негодовал Боб.

— Отныне я так и буду тебя величать — Флаймен! — расхохотался Малик, специалист по горению и всяким-разным пиротехническим штукам. — А что, есть же Человек-паук и Человек-муравей. Даже Человек — летучая мышь наличествует! Так почему бы не быть Человеку-мухе, а? Мы потом ещё эту идею «Marvel Studios» втюхаем. Деньжищ заработаем!

— Всё бы тебе шутки шутить, — нахмурился Боб, потирая ушибленную при незапланированном падении с крыши автобуса коленку. — Тут такой дубль запороли, а он знай себе лыбится, что крокодил.

— Почему «запороли»? — не согласился с Бобом Паскаль. — Ничего не запороли. На автобус-то ты приземлился. Ногами крыши коснулся.

— Ага, — горько усмехнулся Боб, — коснулся. И сразу же полетел кубарем вниз. А по сценарию должен был залезть через аварийный люк в салон и вступить в бой с охранниками.

— Хм, не вижу никаких проблем, — хмыкнул Паскаль. — Доснимем сцену влезания в салон и драку отдельно. И дадим через перебивку. Типа, кто-то в автобусе слышит грохот на крыше и смотрит на потолок.

— Вот-вот, — не унимался Боб, — через перебивку. А сцена, по задумке, должна была быть снята одним кадром. Безо всяких там перебивок, склеек и прочих монтажных уловок.

— Да ты, я посмотрю, перфекционист почище Джеки Чана. Весь фильм размечтался одним кадром снять? В книгу рекордов Гиннеса желаешь попасть?

— Не беспокойся, не попаду, — отмахнулся Боб. — Фильмы, снятые за один дубль уже существуют. «Русский ковчег» Сокурова, например. — Повернулся к Малику, натянул ему на нос бейсболку: — И кинолента под названием «Человек-муха», да будет тебе известно, тоже давно уже снята. Если мне не изменяет память, в далеком 1902 году. Между прочим, нашим соотечественником, Жоржем Мельесом. Классику надо знать.

Малик снял кепку, шутливо выкатил мясистую нижнюю губу:

— Да ты, я погляжу, у нас эрудит.

— Весь в деда, — подхватил тему Паскаль. — Тот, мне кажется, вообще все книги на Земле перечитал. А библиотека у него — закачаешься! Вся квартира книжными шкафами заставлена. Бывал я у него как-то раз. Словно в мире книг очутился.

— Это точно, — согласился Боб. — Дед у меня известный библиофил. И при этом страшный ретроград. Собирает только всякое старье. Ну, скажите на милость, какой прок от его макулатуры? Только место в квартире занимает. Шагу нельзя ступить. Вот у меня, — достал из кармана новый айфон, — вся библиотека — в одном кармане. Хочешь, читай, хочешь, слушай, хочешь, в инете качай. Прогресс… А впрочем, я предпочитаю кино и игры. А вот Дед — книги. Причем исключительно бумажные. И всё какую-то замшелую классику позапрошлого века. Какая от нее польза?

В дверь вагончика каскадеров постучали.

— Войдите, — крикнул Паскаль.

Дверь распахнулась, на пороге возникла Ирен, рыжеволосая девушка-«хлопушка». Игриво улыбнулась Бобу, проверещала:

— Робер, к тебе посетители.

— Кого еще принесло? — удивился Боб. Он никого сегодня не ждал.

— Наверное, это юные очаровательные поклонницы, восхищённые твоим смертельным прыжком, — лукаво подмигнул каскадеру Малик. — За автографом.

Но он ошибся. Ни полом, ни возрастом, ни внешностью посетители не походили на охочих до автографов «юных очаровательных поклонниц». Даже на поклонников не тянули. Два сурового вида субъекта, давно перешагнувших сорокалетний рубеж, как по команде вошли в вагончик. Оба в строгих серых костюмах, с тростями типа «костыль» и лицами, похожими на лошадиные морды.

«Прямо Дюпон и Дюпонн из комиксов Эрже, — про себя хмыкнул Робер. — Вот только без усов и котелков. А один так и вовсе — с залысиной».

И надо же — попал в точку.

«Дюпон»… а может быть «Дюпонн»… В общем, тот, что лысоватый, буркнул, обращаясь к Бобу:

— Мсье Робер Робер? Внук Франсуа Робера?

Боб кивнул.

Субъект в сером сунул под нос Бобу удостоверение:

— Инспектор Лелуш, криминальная полиция Парижа. У нас к вам несколько вопросов.

12 часов 36 минут 43 секунды.

…Боб никак не мог прийти в себя.

Деда больше нет.

Все беды, заботы, проблемы — и неудачный дубль, и разбитое колено, и даже разрыв с Софи — показались мелкими, незначительными, ничтожными.

Деда нет!

И мир остановил свой бег…

Деда не стало!

А значит, он остался совсем один. Один одинешенек на всем белом свете. Софи, насколько была легкомысленная особа, и та не выдержала. Два месяца назад громко хлопнула дверью, взвизгнув на прощание: «Когда-нибудь ты свернешь себе шею!»…

Дед ушел.

Сперва Отец и Мать, теперь Дед… Нет, с родителями всё понятно. Они погибли в автомобильной катастрофе, когда Бобу было всего двенадцать.

Все Роберы — отчаянные смельчаки и безрассудные сорвиголовы.

Дед, Франсуа Робер, начитавшись приключенческих книжек всяких там Данри, д’Ивуа и прочих Жаколио в старинном «Журнале путешествий и приключений на суше и на море», в семнадцать лет сбежал из дома и без единого су в кармане отправился в кругосветное путешествие. Так и провел всю жизнь в странствиях и экспедициях. Мыл золото в Южной Америке, бил с эскимосами китов в Гренландском море, боролся с браконьерами в Танзании, жил среди антропофагов Новой Гвинеи, поднимался на Эверест. По аналогии с прозвищем героя Брюса Уиллиса в одном кинофильме «последний бойскаут», Боб в шутку величал Деда «последним глобтроттером». Журналисты же нарекли Франсуа Робера «Бородатым Дюраселом». За смешную раздвоенную бородку и поистине неиссякаемую энергию.

Наверное, не было на планете такой страны, в которой не побывал Робер-старший. И при всём при этом Дед очень много читал. Все свои сбережения он тратил на книги. Превратил свою парижскую квартиру, — в коей, кстати, бывал не столь уж и частым гостем, — в настоящее книгохранилище. Даже кухня — и та была заставлена книгами.

Родители Боба, Жаклин и Юбер Роберы, были автогонщиками: Мать пилотом, Отец — штурманом. Так и гоняли на пару, пока не разбились в Альпах.

Горькая судьба родителей не испугала Боба. И ничему не научила. Вырос — стал каскадёром. Паркур, фехтование, гимнастика, трикинг, бейсджампинг. Вот лишь немногие трюковые дисциплины, в коих преуспел юный Робер к своим двадцати двум годам. Ученичество у легендарного Белля, знакомство с Сирилом Раффаэлли, работа трюкачом на пятнадцати картинах. Вот — дорос до исполнения индивидуального уникального трюка. Дорос и… как оборвало.

Дед ушёл… Вернее не ушёл — его убили! Мало того — тело раство… Фу! Даже подумать страшно. Какое изуверство!!! Кому мог перейти дорогу этот милейший старик с лихо закрученными усами и бородой «французская вилка»?

Боб поднял глаза на Лелуша, хрипло спросил:

— Из-за чего его убили?

Полицейский с лицом Фернанделя и фамилией режиссера «Мужчины и женщины» лишь пожал плечами:

— Трудно сказать. Деньги, ценности, аппаратура: всё вроде на месте. Пропали только книги из одного шкафа. Но стоит ли совершать такое ужасное преступление из-за книг?

— А что за книги?

— Трудно сказать. Каталога мы нигде не нашли, а с порядком на книжных полках у вашего деда, честно признаюсь, не ахти. Вольтер у него соседствует с Монтепеном, Верлен с Сименоном, а Роллан с Алленом.

— Да, — грустно улыбнулся Робер, — в этом весь Дед. Обожал сочетать несочетаемое. Даже шоколад предпочитал не со сливками, а с перцем чили.

Лелуш брезгливо поморщился. Вновь обратился к Бобу:

— Скажите, а фамилия Буссенар вам ни о чем не говорит?

Буссенар?

Ну, конечно же! Именно о Буссенаре они разговаривали с Дедом в последний раз. Кажется, это было на прошлой неделе, в пятницу… Точно, в пятницу. И пятница была не простая — чёрная. Пятница тринадцатое. Вот и не верь после этого в приметы. Ведь разговор у них с дедом тогда не сложился. Разошлись они далеко не по-дружески. Прямо скажем, разругались. Сошлись два яростных Робера. Нашла коса на камень. Эх!

Сейчас Боб отдал бы всё на свете, лишь бы вернуть тот злосчастный вечер, когда наговорил Деду кучу дерзостей и глупостей. Увы, нельзя войти в одну и ту же реку дважды. Прошлое не воротить.

А началось всё с разговора о новом кинопроекте.

— Весь фильм от первого лица? — покачал головой Дед. — Как в твоих компьютерных игрушках?

— Да, — кивнул Боб, — как в шутерах. Только гораздо круче.

— Чего только не понапридумывают, — вздохнул Робер-старший. — Уж лучше бы экранизировали кого-нибудь из наших старых классиков. А то ведь, ей-богу, стыдно. Даже по книгам Дюма и Верна фильмы чаще снимают за рубежом, а не во Франции! Ну куда это годится? Вот ты — знаешь хотя бы одну отечественную экранизацию романа Жюля Верна «Дети капитана Гранта»?

— Ну, если за полноценный фильм считать немую короткометражку начала прошлого века, то ровно одну и знаю[5], — немного подумав, сказал Робер-младший. В истории кинематографа он разбирался гораздо лучше, нежели в литературе.

— А вот русские, — завёлся с пол-оборота Дед, — уже дважды обращались к этому великому роману! Даже диснеевцы что-то там как всегда переврали. С песнями да танцульками… Да ладно Верн! Он, слава Богу, не обделён вниманием твоих коллег — киношников. А вот Буссенар! — Дед, казалось, вот-вот закипит, словно чайник. — Ни одной экранизации! Ни одной!!! А ведь практически любой роман Буссенара — готовый сюжет для лихого приключенческого… как там у вас это принято сейчас называть?… ах да, блокбастера. Снимай — не хочу. Вот-вот, не хотят! Вы, — Дед, разгорячившись, ткнул пальцем во внука, — не хотите!

Робер не сдержался (а следовало бы), огрызнулся:

— Да кому он нужен этот твой пронафталиненный Буссенар? Его, если мне не изменяет память, даже не переиздают уже лет сорок. А то и все пятьдесят. Пятьдесят лет — целые полвека! Молодёжь даже не догадывается о его существовании. Я — редкое исключение. Наслышан о Буссенаре лишь потому, что ты мне с детства о нём все уши прожужжал. И то — я не читал ни одной его книги. Пойми, Дед, так получилось, что твой любимый автор прочно забыт, и место ему… — хотел сказать «на свалке», но пожалел Деда, произнёс: — … лишь в твоей библиотеке. Поверь, кроме тебя он никому не нужен. Он морально устарел. Сейчас в моде другие сюжеты, другие книги, другие авторы. Дэн Браун, например, или Клайв Касслер. На худой конец Джеймс Роллинс. Из наших — Вербер, Лёвенбрюк, Гранже. Люди любят загадки, всевозможные тайны, квесты, экшн. А будущее, по-моему, и вовсе — за компьютерными играми и кино.

— Игры, квесты, тайны, экшн, — передразнил внука дед. — Буссенар им, видите ли, не интересен. Стал скучен, устарел.

— Да, устарел, — подлил масла в огонь Боб. — И лично я, например, ни за что не возьму его книгу в руки.

— Ах так! — вспыхнул Дед. Ох, не зря его прозвали «Бородатым Дюраселом». Того и гляди между кончиков его экстравагантной бороды сверкнет электрический разряд. — А вот мне кажется, возьмешь! И не просто возьмешь, но ещё и прочитаешь! От корки до корки!

Настала очередь яриться внуку. Яблочко, что называется, от яблоньки недалеко падает.

— Даже не притронусь!

— И притронешься, — брызнул слюной дед, — и откроешь, и прочитаешь! И не ты один! Вся Франция! Весь мир!!!

Боб вгорячах громыхнул дверью.

С того дня он Деда не видел. И уже вряд ли когда-нибудь увидит…

12 часов 47 минут 6 секунд.

— Вы уверены, что речь именно о писателе? — Лелуш умоляюще посмотрел на Робера, будто от молодого каскадера зависела судьба всей его дальнейшей карьеры. Уж больно полицейскому хотелось верить, что таким необычным способом покойный зашифровал фамилию своего убийцы. Какая никакая, но всё-таки зацепка. А вот некого забытого Богом и людьми писателя позапрошлого века пришить к делу будет крайне затруднительно.

Боб пожал плечами.

— Трудно сказать. Но никаких других Буссенаров, особенно как-то связанных с Дедом, я и вправду не знаю. Для моего Деда, Буссенар — любимый автор из детства. Дед ставил его даже выше Жюля Верна (а уж Верна Дед обожал). — Молчаливый напарник Лелуша скривил губы в усмешке. Боб сказал: — Вы зря смеетесь. Любовь к творчеству Буссенара Дед пронёс через всю жизнь. Собрал целый шкаф его книг. Кстати, — Робер стукнул себя кулаком по лбу, — это был единственный тематический шкаф во всей дедовой библиотеке. Книг других авторов в этом шкафу не было. Только Буссенар.

Полицейские переглянулись, задумчиво прищурились. Лелуш достал из кармана сотовый, зашёл в «галерею», заскользил пальцем по экрану. Наконец нашел нужную фотографию, показал Бобу.

— Да, — кивнул каскадёр, — это тот самый шкаф. С Буссенаром. Только теперь он почему-то пуст. Когда я был у Деда в последний раз, все книги были на месте. Я точно помню, пустых шкафов не было.

— А что же вы сразу нам ничего о нём не сказали? — проворчал полицейский.

— Так вы и не спрашивали. Да, признаться честно, я и сам только что вспомнил об этом шкафе. Я ж в детстве больше времени на улице проводил, да в спортзале, а не в библиотеке. И в отличие от Деда я не испытываю благоговейного трепета, когда слышу фамилию «Буссенар». Ни одного его романа не прочитал. И особо, знаете ли, не тянет. А вот Дед — тот обожал. Сдаётся мне, он собрал все издания любимого сочинителя, когда-либо вышедшие из-под печатного станка. А если учесть, что Буссенара перестали издавать у нас ещё в дедовом детстве, то книги все были старые, раритетные… Хотя нет, вру. Было там несколько свежих изданий. Но не французских, иностранных. Кажется, на русском языке. Помню довольно-таки многотомное собрание сочинений: томов двадцать, а то и тридцать. Запомнил из-за обложек. Там такие яркие разноцветные суперы, с несколько аляповатыми рисунками. Деду какой-то его давний друг прислал, кажется, из Петербурга. В шкафу это собрание целую полку занимало. — Боб подумал, усмехнулся: — Странно, да? У нас во Франции Буссенара благополучно забыли, несколько десятков лет не издают. А вот в какой-то России многотомное собрание сочинений выходит. Может, Дед и прав: и Буссенар — весьма любопытный автор. Ну, стали бы без причины переводить автора вековой давности? Да вот и теперь: кому-то ведь понадобились его книги?

— Как вы думаете, книги из этого шкафа представляют какую-либо ценность? — полюбопытствовал Лелуш. — Сколько, по-вашему, они могут стоить на рынке антикварных книг?

Боб пожал плечами.

— Не берусь судить, я в этом не специалист… Впрочем, сейчас мы узнаем, сколько могла стоить Дедова коллекция. Весьма примерно, конечно, но всё же.

Робер включил ноутбук, вошёл в сеть, забарабанил по клавишам.

— Вот, — сказал он через пару минут. — На Амазоне книги Буссенара идут… по весьма, надо сказать, умеренной цене. Даже самые роскошные издания стоят немногим больше четырёхсот евро. Для чистоты эксперимента округляем в большую сторону. Допустим, каждая книга из того шкафа стоила ровно пятьсот евро… А вы не помните, сколько в том шкафу было полок?

Лелуш сверился с фотографией на своём телефоне, ответил:

— Шесть.

— Спасибо… Итак. В каждой полке примерно по тридцать — сорок книг. Опять-таки округляем в большую сторону… Итого… — Боб прикрыл глаза, производя в уме арифметические расчёты. Спустя несколько мгновений, выдал: — Примерно, сто двадцать тысяч евро. И это — сильно завышенная цена. Я думаю, раза в два, если не в три. Ведь в основном у Деда в том шкафу стояли дешевые томики Талландье в бумажных переплетах. Им грош цена в базарный день.

— Да-с, — протянул Лелуш. — Действительно, не миллионы. Странно всё это. Действовал, по всей видимости, преступник-профессионал, — даже следов никаких не оставил, — а похитил лишь коллекцию книг малоизвестного, давно забытого писателя. А ведь насколько я понимаю, в библиотеке вашего деда имелись и более ценные книги?

— Точно, — кивнул Робер. — У Деда были и весьма раритетные издания. Даже парочка ксилографических инкунабул XV века. Уж, право, не ведаю, где он их раздобыл, но точно знаю: стоят эти фолианты — ого-го! Так что с выбором книг преступник явно лопухнулся.

— Да не похож он на лопуха, — покачал головой полицейский.

— А вдруг, — воскликнул Боб, — вся эта история с книгами Буссенара — всего лишь отвлекающий манёвр? Вот с чего вы взяли, что слово «Буссенар» зашифровал именно мой Дед? Только не говорите, что на переплётах книг не нашлось других отпечатков пальцев кроме Дедовых. Это же естественно. Сколько себя помню, к этим книгам никто никогда кроме Деда не притрагивался. А преступник, раз уж он такой, как вы говорите, профи, скорее всего, действовал в перчатках. Что мешало убийце специально, для отвода глаз, опустошить шкаф с книгами Буссенара, — он ведь там один такой, отличающийся от других, — и оставить зашифрованное послание с фамилией автора украденных книг? Для чего? Да чтобы полиция, то есть вы, господа хорошие, поломали голову над этой головоломкой. Ведь у любого нормального человека мозги закипят при решении заведомо нерешаемой задачки.

Полицейские вновь обменялись умными взглядами, опять загадочно прищурились. Лелуш сказал:

— Больно сложно для заметания следов. Вытащить из дома несколько стопок книг — дело весьма трудоёмкое. Впрочем, время у преступника было. Лишь для того чтобы избавиться от тела, — (Боб стиснул зубы, сжал до побелевших костяшек кулаки), — ему потребовалось примерно трое суток. Но вот мотив… Ладно. В любом случае мы обязаны проверить все имеющиеся версии и зацепки. Даже самые, казалось бы, фантастические. И я думаю, вы можете нам в этом помочь.

— Чем смогу — помогу, — не раздумывая, согласился Робер. — Я не меньше вашего желаю отыскать убийц Деда.

Лелуш продолжил:

— Хорошо. Скажите, а что собою представляет этот ваш Буссенар?

— Ну, во-первых, не мой, а Дедов, — поправил инспектора Робер. — А, во-вторых, я и сам о нём практически ничего не знаю. Знаю лишь, что он писатель жюльверновского толка, автор многочисленных приключенческих романов. Писал о путешествиях по разным экзотическим странам и, кажется, ещё фантастику… — Задумался, почесал затылок. — Да, пожалуй, и всё… Я особо не в курсе. Я ж вам уже говорил: лично я у Буссенара ничего не читал… Хотя, постойте. — Боб аж вскочил. — Дед же совсем недавно сайт запустил! Как раз посвященный этому самому Буссенару. Я же сам Деда с веб-дизайнером сводил. Вот голова дырявая!.. Минуточку… — Боб снова застучал по клавишам ноута. Через несколько секунд развернул экран к полицейским. — Вот. Авторский сайт Франсуа Робера — «Луи Буссенар: Орфей, Одиссей, Орион».

С экрана на законоохранителей смотрел солидный господин с элегантными разлётистыми усами и расклиненной седеющей бородкой («Так вот у кого Дед позаимствовал фасончик», — подумал Боб). Фотография старинная: уж коль не ровесница башни, с коей совсем недавно спрыгнул Робер, то явно помнящая Президента Лубе. Бородач сидел за рабочим столом с кручеными ножками. За спиной — коллекция ружей (ого, целый арсенал!), в ногах — охотничий пёс на ворохе соломы.

— Странное название для сайта, — пробормотал Лелуш. — При чём здесь какие-то Орфеи, Орионы, Одиссеи? Насколько я помню, это всё персонажи древнегреческой мифологии.

— Здесь же написано. — Боб ткнул пальцем в экран: — Вот. «Луи Буссенар — мастер авантюрной интриги, замечательный писатель, отважный путешественник, страстный охотник».

— И? — физиономия Лелуша выразила крайнюю степень изумления.

— Всё очень просто. Орфей, в древнегреческой мифологии — легендарный певец, своего рода предтеча всех сочинителей и писателей. Одиссей — ну, этого персонажа даже дети знают. А Орион — мифический великан-охотник. Вот и выходит, что Буссенар — этакий трицефал, человек — «три в одном»: писатель, путешественник, охотник.

— Я смотрю, вы весьма эрудированны для трюкача, — усмехнулся полицейский.

— А вы думали, каскадёрам голова нужна лишь для того, чтобы биться ею об стену?

— Извините, не хотел вас задеть. Но я и впрямь поражён вашей начитанностью.

— Пожили бы с моё с Дедом, — усмехнулся Боб, — не только бы мифы Древней Греции знали, но и ещё массу всего интересного. Эрудированнейший человек… был. — Робер понурился. Никак не мог смириться с мыслью, что Деда больше нет.

— Понятно. — Лелуш склонился над ноутбуком, пробежал главную страницу сайта по диагонали. Прокомментировал: — Да я смотрю, этот Буссенар не только Орфей-Одиссей-Орион, но ещё и Ахиллес в придачу — в смысле, воин. Участвовал добровольцем во франко-прусской войне. Побывал в переделках при Висамбурге и Рейшофене. Оборонял Париж, был ранен при Шампиньи. Да и вообще жизнь этого «мастера авантюрной интриги» похожа на приключенческий роман. Учился на медика, воевал, практиковал, работал криминальным хроникёром, журналистом. Странствовал по разным экзотическим странам: бывал в Гвиане, Сьерра-Леоне, Марокко, возможно в Австралии (интересно, почему возможно?). Охотился на львов, слонов. Был дважды женат. Сотрудничал с «Журналом путешествий и приключений на суше и на море». Более тридцати лет был главной «звездой» этого популярного издания. В общей сложности написал — ого! — около сорока приключенческих романов. И названия всё какие занимательные: «Похитители бриллиантов», «Бенгальские душители», «Адское ущелье», «Ледяной ад», «Архипелаг чудовищ». Прям аж мурашки по коже!.. И надо же — при всём этом напрочь забыт. Да, судьба порою бывает несправедлива к отчаянным парням.

— Везде и рядом, — согласился Боб. Пробежался по меню сайта: — Биография. Библиография. Иллюстрации. Новости… Ну-ка, ну-ка. Последняя новость датирована семнадцатым мая. Интересно.

Клик. Открылась новая страничка… И рты у всех присутствующих…

9. Утраченное сокровище

13 часов 02 минут 4 секунды.

«Утраченное сокровище Луи Буссенара».

Именно так называлась последняя статья, размещённая на авторском сайте Франсуа Робера «Луи Буссенар: Орфей, Одиссей, Орион».

Опубликована 17 мая, в 23 часа 14 минут.

Всего пара строк. Но каких!

«Сенсация! Сенсация!! Сенсация!!!

Друзья! Я, Божиею милостью беспечный авантюрист и увлечённый книгочей, Франсуа Робер, спешу с радостью возвестить всему миру: утраченные сокровища Луи Буссенара найдены и в скором времени будут возвращены Франции!

Это не только миллионы евро, но и национальная честь, национальное достоинство, национальная гордость!

Следите за новостями!»

Лелуш трижды перечитал объявление: два раза про себя, один раз — вслух. Затем почесал верхней губой кончик носа, пробормотал:

— Ну и дела. Утраченное сокровище! На миллионы евро! Вот это уже тянет на какой-никакой, но мотивчик. За этакую кругленькую сумму отдельно взятые типусы могут человека не то что в кислоте растворить, но и муравьям скормить по кусочкам. — Заметив, как натянулась кожа на скулах Робера-младшего, полицейский виновато пробурчал: — Извиняюсь, как-то само собою вырвалось… Кстати, о каких таких утраченных сокровищах идет речь?

Боб пожал плечами:

— Я, право, даже не знаю, что и думать. Дед никогда не рассказывал мне ни о каких сокровищах. Тем более о сокровищах Буссенара… Да, по молодости Дед мыл золото где-то в Колумбии. Но Крезом он не стал. Всё промотал, прогулял, потратил на путешествия и книги… А Буссенар, насколько мне известно, и вовсе жил очень скромно. В основном на гонорары от книг. Откуда у него, спрашивается, миллионы? Он же не Дюма. Да и Дюма, по большому счету, умер практически нищим… Нет. Даже если у Буссенара и были большие деньги, почему о них ничего не было известно до сегодняшнего дня? Чепуха какая-то.

— Чепуха, не чепуха, — серьезно заметил Лелуш, — но на следующий день после обнародования этой вот, — узловатый палец полицейского упёрся в экран ноутбука, — прелюбопытнейшей новости ваш дед пропал без вести. И есть все основания полагать, что он был убит. Так же не стоит забывать о загадочно исчезнувшей книжной коллекции и странном зашифрованном имени. Хотим мы этого или нет, но, так или иначе, всё сводится к, казалось бы, безвестному писателю позапрошлого столетия — некому Луи Буссенару. К его сокровищам. К сокровищам, которые ваш дед, между прочим, оценил в несколько миллионов евро. Я бы, конечно, отнёс всё это к разряду курьёзных недоразумений, но, увы, многолетний опыт работы в криминальной полиции не позволяет мне этого сделать. Не каждый день, знаете ли, из-за стопки пожелтевших книг забытого всеми романиста убивают человека и растворяют его тело в ванной с кислотой. — При этих словах Боб болезненно поморщился, побледнел, стиснул зубы. Заметив это, инспектор сказал: — Прошу прощения, что вновь наступил на больную мозоль… Итак. — Лелуш пристально, словно магнетизёр на подопытного, взглянул на молодого каскадёра. — Вы утверждаете, что никогда прежде не слышали о сокровищах Буссенара, и даже не знаете, о чём собственно может идти речь?

— Так и есть, — подтвердил Боб.

— Хорошо. Вернее, ничего хорошего. — Инспектор вновь забавно почесал губою нос. — Мы не продвинулись ни на йоту… Скажите, а у вашего деда были враги? Может быть кто-то угрожал ему?

— Ну что вы. Дед был… — Боб осёкся. — …Извините, никак не могу смириться…

— Понимаю, — по-отечески похлопал по плечу юношу полицейский.

— Дед был, конечно, с чудинкой, — продолжил Робер, — (впрочем, у нас вся семья, как вы, наверное, уже успели заметить, не без странностей), но врагов у него никогда не было — только друзья. Во всех частях света. Даже в Антарктиде, — как любил шутить Дед, — среди пингвинов. Так что, я честно признаюсь, просто понятия не имею, кто мог с ним такое сотворить… И о сокровищах Буссенара, клянусь, я тоже слышу впервые.

— Допустим, — не вполне доброжелательно произнес Лелуш. — А вот вы сами, где вы были в среду 18 мая?

— То есть? — не понял каскадёр.

Полицейский одарил Робера улыбкой людоеда-филантропа:

— Я спросил: где вы находились в день предполагаемого убийства вашего деда?

— Но с чего вы взяли, что мой дед был убит именно восемнадцатого?

— Видите ли, для того чтобы кислота без остатка растворила тело взрослого мужчины, — уж простите меня за столь тошнотворные подробности, — требуется примерно трое суток. А если исходить из того, что эту новость, — полицейский в очередной раз ткнул пальцем в экран ноутбука, — опубликовал не кто иной как ваш дед, то получается, что вечером семнадцатого он был ещё жив. Простой арифметический подсчет как раз и даёт нам восемнадцатое число… Так где же вы были в среду?

— Вы меня подозреваете?! — удивленно вскинул брови Робер.

— Ну что вы, — примирительно замахал руками Лелуш. — Это простая формальность. По долгу службы я вынужден задавать этот неприятный вопрос всем, кто знал покой… кхе-кхе, Франсуа Робера. Увы, такая работа. — Молчаливый напарник Лелуша поддакивающе кивнул.

— Я всю неделю пропадал на съёмках, — сказал Боб. — У нас очень напряжённый график. Снимаем с утра и до позднего вечера — вам здесь каждый подтвердит. Домой приезжал лишь помыться да поспать. Даже есть приходилось на съёмочной площадке. Совсем закрутился. За всю неделю не нашел и минутки, чтобы позвонить Деду. — Трюкач обхватил голову, взъерошил светлые вьющиеся волосы. — Да и вообще…

Дзинь. Звуковой сигнал оповещения о получении нового электронного письма отвлёк Робера от неприятного разговора. Чисто автоматически, а не из насущной необходимости молодой человек взглянул на экран ноута. В нижнем правом углу высветилось окошко с сообщением: «Получено новое письмо от адресата «Франсуа Робер»».

Боб застыл скульптурным изваянием «древнегреческий обыватель перед ликом Медузы Горгоны». Затем перевёл исполненный непонимания взор на полицейских, кивнул на экран, еле слышно выдавил:

— Письмо… От Деда…

10. Голос с того света

13 часов 13 минут 13 секунд.

— Ну, что вы сидите, как гаргулья на Соборе, — бранчливо проворчал Лелуш. — Открывайте письмо.

Боб и открыл.

Письмо оказалось пустышкой. Но с одним прикрепленным аудиофайлом.

— Запускайте, — продолжал командовать полицейский.

Робер и запустил.

Из динамиков раздался голос Деда. Глубокий, бархатный, с неповторимой фирменной роберовской хрипотцой. У Боба аж сердце защемило.

— Дорогой Робер, здравствуй! Если ты сейчас меня слышишь, значит, со мною что-то случилось. Не спрашивай что. Я сам еще толком не во всём разобрался и, увы, не способен заглядывать в будущее.

Знаешь, с той поры как я разгадал секрет Буссенара со мною стали происходить какие-то странные вещи. Мне стало казаться, будто за мною кто-то следит. Наверное, это старость…

О каком секрете идет речь? Ты не поверишь. После нашего с тобою последнего разговора я загорелся идеей во что бы то ни стало доказать тебе, Франции, всему миру, что Буссенар забыт незаслуженно. Я обложился книгами и… Вот уж действительно прав был доктор Генри Уолтон Джонс-младший: семьдесят процентов археологической работы проводится в библиотеке — за исследованием источников, чтением книг, сопоставлением фактов. Вот и я — не выходя из кабинета, взломал код Буссенара! Я отыскал его сокровища! Писатель завещал своей горячо любимой Родине миллионы! Ты слышишь — миллионы! И наш долг, долг семьи Робер — вернуть Франции сокровища Буссенара!

Ты спрашиваешь, как мне удалось разгадать загадку Буссенара? Всё очень просто…

Громкая телефонная трель на полуслове оборвала Франсуа Робера. Дед осёкся, замолк на пару секунд (смолк и телефон), затем заговорил в два раза быстрее:

— Робер, мне тут срочно надо решить один вопрос. Надеюсь, я справлюсь без посторонней помощи. Но. Если со мною всё-таки что-то случится — отыщи карту. Она здесь, в моей библиотеке, между двух Вернов.

И последнее. Опасайся красной звезды…

На этом месте запись обрывалась.

— Ничего не понимаю, — прокомментировал запись Боб. — Зачем, спрашивается, Деду потребовалось посылать мне звуковое письмо с отсроченной доставкой? Да ещё такое сбивчивое и непонятное.

— Угу, — задумчиво промычал Лелуш. Задумываться и озадачиваться инспектору было явно противопоказано. По крайней мере, на людях. Ибо мыслительные процессы отображались на лице полицейского самым неожиданным образом. Со стороны могло показаться, что он соревнуется в гримасничанье с самим Луи де Фюнесом. На худой конец — с Джимом Керри. — Я практически ничего не понял из этой абракадабры. Кто такой этот доктор Джонс-младший? Знакомый вашего деда?

— Ну, что вы, — улыбнулся Боб. — Доктор Генри Джонс-младший более известен миру не по имени, а по прозвищу.

— И что это за прозвище такое?

— Индиана.

— Индиана? — опешил Лелуш. — Индиана Джонс, герой фильмов Спилберга?

— Да. Один из любимых киногероев Деда. Кстати, Дед — ровесник Харрисона Форда, исполнителя роли легендарного археолога. Они даже в один день родились — 13 июля. А ещё Дед писал самому Спилбергу, предлагал вариант сценария для пятой части саги о великом искателе приключений. Что-то там о посохе Сунь Укуна. Там по сюжету…

— Всё это, конечно, интересно, — перебил каскадера полицейский, — но какое отношение к делу имеет выдуманный киноперсонаж?

— Никакого. Просто Дед любит… любил порою цитировать профессора Джонса. А в третьем фильме Индиана как раз рассказывает студентам о тех самых семидесяти процентах и полученных в библиотеках знаниях. Но самое смешное — Дед по жизни больше руководствовался другим советом доктора Генри Джонса: прямо противоположным, из четвёртого фильма. Помните, когда Индиана вместе с сыном въезжает в читальный зал университетской библиотеки на мотоцикле, и на полном ходу бросает студентам через плечо: «Хотите стать археологами — вылезайте из библиотек»?

— Я не смотрел этот фильм, — отмахнулся инспектор. — Ладно, допустим, с доктором Джонсом мы разобрались. А вот о какой карте шла речь в конце сообщения? Уж не о карте ли, указывающей путь к сокровищам этого самого Буссенара? И ещё — между какими двумя Вернами эта карта может находится? Лично я, знаю лишь одного Верна — Жюля. Читал в детстве пару его книжек: что-то там про полёт на Луну в пушечном ядре.

— Возможно, речь идет об Анри Верне, — предположил Боб. — Правда, пишется его фамилия не Verne, а Vernes — с «s» на конце. Но в данном случае… Бог его знает, что имел в виду Дед. Он явно торопился, думал о чём-то своем.

— Анри Верн? — переспросил Лелуш. — Не слыхал о таком.

— Это псевдоним бельгийского писателя Шарля-Анри-Жана Девисма, известного своей бесконечной сагой о похождениях Боба Морана. По мотивам этих книг в конце девяностых ещё мультсериал сняли. Я, помнится, очень любил его в детстве.

— Не смотрю мультиков, — скривил губы полицейский. — Лучше скажите, в библиотеке вашего деда книги этого бельгийца стоят в одном шкафу с романами Жюля Верна?

— Этого я не знаю. У Деда такая чересполосица на книжных полках творится. У него Лео Таксиль может спокойно соседствовать с Блаженным Августином. Да вы знаете… Лично меня больше волнует таинственная «красная звезда», которой мне почему-то следует опасаться.

11. Красная звезда

13 часов 24 минуты 47 секунд.

— Красная звезда, — задумчиво повторил Лелуш, производя поистине фантастические манипуляции с верхней губой и кончиком носа. — Понятия не имею, о чём может идти речь. Ну, не о футбольном же клубе[6]. Хотя… Ваш дед интересовался футболом?

— Да нет. Дед был из породы участников, а не болельщиков. В футбол он не играл. Не любил командные игры. Предпочитал индивидуальные виды спорта. Всегда был героем-одиночкой. Этаким новоявленным самураем. Скорее даже ронином.

— Кем?

— Ронином. Самураем без сюзерена. Вы что, не смотрели фильм с Жаном Рено и Робертом де Ниро?

— Я вообще стараюсь поменьше смотреть телевизор. Знаете ли, предпочитаю голубому экрану стаканчик красного. — Лелуш рассмеялся собственной шутке.

— Вот и вы о красном, — заметил Боб. — Что ж это за «красная звезда» такая?

Молодой трюкач вновь уселся за ноутбук, вбил в поисковую строку загадочное словосочетание, практически тут же получил несколько миллионов ответов. Несколько миллионов!!! И как спрашивается во всем этом безграничье отыскать нужный смысл? Желательно тот самый, что вкладывал в это словосочетание Дед. О какой именно «красной звезде» говорил Франсуа Робер? И, собственно, почему эту «красную звезду» следует опасаться ему, Роберу Роберу?

Пожалуй, лучше всего начать с самого популярного ответа — с википедийной статьи «Красная звезда (символ)».

Клик.

Ого! Да тут целая армия смыслов, подсмыслов и наименований!

Символ коммунизма и социализма. Ну, это понятно. Ха, что ж, теперь обходить стороной любого социалиста?

Исламский символ. Например, красная звезда встречается на государственных флагах Туниса и Алжира. Час от часу не легче. Муслимов в Париже нынче — хоть отбавляй. Взять того же Малика из их команды. Родом как раз из Алжира, мусульманин. Между прочим, отличный парень. Пиротехник каких мало.

Идём дальше. Красные звёзды в США, в Новой Зеландии, в Оксфорде. Красные звёзды в логотипах фирм, в названиях спортивных команд.

Да-с, оказывается под соусом «красной звезды» можно укрыть практически любой гарнир. Так что же ему теперь всего на свете бояться? Даже собственной тени?

Так. Закрываем Википедию. Что у нас дальше? А дальше у нас белградский футбольный клуб, какой-то салон, ресторан, фирма, сайт, страничка в Фейсбуке, военная награда в СССР, русская газета, книга какого-то опять-таки русского писателя, супергерой Вселенной DC Comics… Господи! В общем — целая галактика красных звёзд.

Боб хотел было уже свернуть страницу, как тяжелая рука Лелуша легла ему на плечо.

— Постойте-ка, — прямо в ухо Роберу гаркнул инспектор. Всё это время он из-за спины каскадёра внимательно вглядывался в экран ноутбука. — Откройте-ка вот эту страничку.

Боб в очередной раз повиновался.

Клик.

На экране возник кусок текста из какой-то художественной книги.

Лелуш прочитал вслух:

— «Я так и подумал, когда прочёл об этом преступлении в ваших газетах. Красная звезда — его эмблема, вернее, его организации.

— А-а, так это целая банда?

— Её называют «банда двух тысяч».

— Их две тысячи?!

— Нет, просто этих мерзавцев интересуют дела, которые сулят не менее двух тысяч ливров стерлингов. Они величают себя «кавалерами Красной Звезды».

— Звучит достаточно пошло, как название бульварного романа.

— О! Зато преступники прекрасно организованы. — Инспектор невольно понизил голос. — Среди них люди самых разных профессий: инженеры, клубмены, химики, клоуны, механики, врачи. Причем почти все они хорошие специалисты, есть даже ученые, которых общество отвергло по той или иной причине. Все эти деклассированные элементы, желая отомстить за свое унижение, объявили цивилизованному миру настоящую войну».

— Откуда это? — удивленно вопросил Робер.

— Сейчас узнаем, — пробормотал Лелуш, посторонил Боба, лихо крутанул колесико «мышки». Знать, по роду деятельности привык держать в руках не только ручку, револьвер и рогалик с изюмом.

Через пару минут полицейский отлип от компьютера, самодовольно улыбнулся. Будь жив Фернандель, обзавидовался бы этому лучезарному оскалу.

— Вуаля! — тоном фокусника-иллюзиониста произнёс Лелуш. — Книга называется «Ледяной ад». А как вы думаете, кто автор?

— Кто? — не вытерпел Боб.

Помощник Лелуша промолчал. За всё время он не проронил ни единого слова. Немых что ли стали в полицию набирать?

Лелуш выдержал театральную паузу, — не полицейский — артист! — выдал:

— Луи Буссенар!

12. Немножко неудачи

15 часов 07 минут 41 секунда.

XVI округ, дом Франсуа Робера, Париж, Франция.

— Сразу предупреждаю, в ванную комнату лучше не заходить. — Лелуш многозначительно повел бровью и как бы случайно перекрыл узкий коридор своим мощным торсом. В этот раз он был один, без молчаливого сателлита.

Боб с трудом проглотил застрявший в горле тошнотворный ком, молча кивнул. В доме Деда — (без Деда!) — всё теперь казалось чужим и незнакомым.

— Итак, — сказал полицейский, указывая на пустующие книжные полки. — Вы утверждаете, что именно в этом шкафу находилась коллекция книг Луи Буссенара?

Боб снова кивнул.

— Хорошо. — Инспектор вновь продемонстрировал уморительный фокус с губой и носом. — Теперь нам осталось отыскать двух Вернов… О, первого я, кажется, уже нашёл. — Лелуш выудил из стройной книжной шеренги томик в потёртом кожаном переплёте. — «Таинственный остров». Не читал, но название знакомое. Так, а кто у нас в соседях? Ого! Ещё несколько томов Жюля Верна. «Паровой дом», «Ледяной сфинкс», «Робур-Завоеватель», «Вокруг света за 80 дней», «Пятнадцатилетний капитан», «Матиас Шандор». Хм, затем сразу идут книги какого-то Майн Рида. Интересно кто это такой?

— Английский писатель девятнадцатого века, — сказал Боб. — Тоже писал приключенческие романы.

— Всё-то вы знаете, — хмыкнул Лелуш.

— Вам бы такого деда как у меня. Вы бы не только Майн Рида, но и Джека Лондона знали.

— Лондон? Тоже англичанин?

— Нет, американец.

— Странно. Хотя рикены любят давать своим городам названия европейских столиц. Поговаривают, у них даже Париж имеется — где-то в Техасе. Так в том Париже, я слыхал, даже своя башня Эйфеля есть — только крохотная. Зато в ковбойской шляпе. Вот ведь умора… Впрочем, сейчас это не так важно. Нам бы этого, вашего… как там его? — Анри Верна отыскать… Ну-ка, кто тут у нас по левую руку от старины Жюля? Ха, не Анри. А некий Эмилио Сальгари. Макаронник что ли?

— Да, итальянец, — подтвердил правильность догадки инспектора Робер. — Кстати, при жизни Сальгари величали «итальянским Жюлем Верном».

— «Итальянским Верном», говорите? А может, на это и намекал ваш дед, когда говорил, что карта находится где-то между двух Вернов? Ведь других авторов по соседству с Жюлем Верном нет. Только Майн Рид и этот вот итальяшка: тоже вроде как Верн — только не настоящий.

— Это легко проверить — ищите карту.

Лелуш увлеченно засопел.

Однако сопение не помогло. Поиски не увенчались успехом. Ни между Верном и Ридом, ни между Сальгари и Верном никаких карт — ни географических, ни политических, ни даже игральных — обнаружить так и не удалось.

Лелуш шумно вздохнул:

— Значит, всё-таки нужно искать бельгийца. Вот что, а давайте разделимся: вы будете искать с правой стороны, я — с левой. Так дело пойдёт быстрее.

— Хорошо, — согласился Робер.

Соревнование по скоростному поиску книг Анри Верна началось.

Порядка на книжных полках в библиотеке Франсуа Робера было не больше, чем в квартире участника Сопротивления после обыска гестапо. Гомер был зажат между Стендалем и Сервантесом, Доде делил полку с Гейне и двумя Берроузами: Эдгаром и Уильямом, томики Хаггарда перемежали собрания сочинений Мишеля Зевако и Фёдора Достоевского.

— Кстати, — обратился к каскадеру Лелуш, сноровисто шурша книгами, — у вашего деда были дела в России?

— В России? — удивился Робер, стараясь не отставать от полицейского. — Право, не знаю. Был у него один знакомый русский; только я не знаю, как его зовут. Дед ему как-то давно в Африке жизнь спас. Вот этот этот-то знакомый как раз и подарил деду собрание сочинений Буссенара на русском языке… А почему вы спрашиваете о России?

— Видите ли, мы проверили телефонные переговоры вашего деда за несколько дней перед исчезновением. Так из двадцати звонков двенадцать были сделаны им в Россию.

— Даже не знаю, что вам сказать, — пожал плечами Боб. — Дед редко посвящал меня в свои дела. Да и я, к своему стыду, особо не интересовался.

Книжное состязание продолжилось.

Первым к финишу пришёл каскадер. В третьем по счету шкафу от того, в котором стояли романы Жюля Верна, он наткнулся на несколько цветастых книжек издательства «Марабу» из цикла «Приключения Боба Морана». Обложки — одно загляденье! Яркие, броские, как порою пишут журналисты: кричащие. Джунгли, пустыни, бандиты, туземцы, схватки, погони, акулы, тигры, динозавры и даже космические ракеты! А названия! «Дракон Фенстонов», «Белая горилла», «В дебрях Амазонии», «Жёлтая Тень», «В Бермудском треугольнике», «Кракен», «Ярость тигра», «Невидимый враг», «Корона Голконды», «Семь свинцовых крестов»… Приключения коль не в кубе, то в квадрате уж точно! Мечта любого мальчишки от десяти до шестнадцати. (Эх, Дед, Дед — вечный мальчишка).

Боб повертел в руках одну из книг о похождениях знаменитого тёзки, вздохнул. Да, жаль Кристоф Ганс отказался от идеи экранизировать цикл Анри Верна. Получился бы отличный французский ответ штатовскому Индиане Джонсу. И куда только наши режиссёры смотрят? Такой материал! Всё ждут, когда о Моране вспомнят за океаном, в Голливуде? Снял же мсье Спилберг мультфильм о Тентене. Что ему стоит выкупить права и на экранизацию романов о приключениях Морана? Как-никак Анри Верн — земляк Эрже. Одно зацепится неким непонятным образом за другое — и пошло-поехало. А мы опять пойдм в кинотеатры, и опять будем ворчать, что рикены как всегда всё переврали. А ведь не вчера сказано: хочешь сделать хорошо, сделай это сам. В смысле, сними.

Кстати, интерес к Морану оживился. Вон, в прошлом году выпустили новый комикс по мотивам книг Анри Верна. А что, было бы здорово воплотить образ неутомимого авантюриста на большом экране. Робер давненько мечтал перебраться из лагеря каскадеров в стан актров. Удалось же это Джеки Чану, Сирилу Раффаэлли, Тони Джаа. Между прочим, и наметки кое-какие имеются. Да вот только героя цикла Анри Верна Роберу сыграть вряд ли удастся: внешностью не вышел. Командер Моран — рослый брюнет с серыми глазами, а вот Робер наоборот — светловолос, голубоглаз, невысок: даже на дублёра не потянет.

От кинематографических мыслей Робера отвлёк голос Лелуша:

— Нашли?

Боб кивнул, показал книгу.

— Ого, — воскликнул полицейский, — двумя шкафами правее! — Добавил с ехидцей: — Совсем рядом. Ваш дед дал очень точный ориентир. Это все равно как, назначая свидание барышне, сказать, что будете ждать её где-то между Триумфальной аркой и Лувром. Ха! Да между этими двумя Вернами — сотни четыре книг! Если не пять. И где же нам искать эту карту?

Поворчал, поворчал и… принялся выдвигать книги.

Книгу за книгой, ряд за рядом, шкаф за шкафом. И — ничего! Никакой карты.

Лелуш насупился.

— А ваш дед, случаем, не любил пошутить?

— Дед, конечно, был весёлый человек. Любил разного рода подколы и розыгрыши. Но не в данном же случае. Ситуация отнюдь не располагает к глупым шуткам.

— И, тем не менее, никакой карты здесь нет. А может быть в этой библиотеке имеются книги еще какого-нибудь Верна?

— Да вроде бы нет.

— А если мы не совсем правильно поняли вашего деда, и искать следует между двумя книгами одного Верна — Жюля, а не между двух Вернов — Жюля и Анри? Ну, например — карта лежит между романами «Дети капитана Гранта» и «Михаилом Строговым». Обе книги, насколько мне не изменяет память, написал Жюль Верн. Вот и получается: карта находится между двух Вернов. Или нет?

Робер оживился:

— Давайте проверим. С вариантами у нас всё одно не густо.

13. Отец и сын

16 часов 10 минут 12 секунд.

Романы Жюля Верна занимали хоть и не целый шкаф (как книги того же Луи Буссенара), но несколько полок искателям карты пришлось-таки перелопатить. Тома — в бумажных, картонных, кожаных, коленкоровых и даже в бархатных переплётах — извлекались из полок и придирчиво изучались: а не прилип ли каким неведомым образом к обложке заветный клочок бумаги (а быть может, папируса или пергамента)?

— Надо же, — удивлялся Лелуш, — сколько томов настрочил мсье сочинитель. Я столько книг, наверное, и за всю жизнь не прочитал. А он их написал. И всё от руки, пером. Компьютеров-то тогда не было.

— Да, — согласился Боб, — титан!

— Уж лучше бы он был не столь титанист, — попытался пошутить полицейский. — Мы бы быстрее отыскали эту проклятую карту.

— А у Деда, заметьте, не полный набор. Только избранные романы Жюля Верна. Это же не Буссенар.

По отработанной уже схеме, Робер и Лелуш двигались навстречу друг другу. Встреча состоялась не на Эльбе, а на Дунае.

«Прекрасный жёлтый Дунай». Издательство «Gallimard», 2002 год.

Но и к галлимаровскому томику с бравым рыбарем-усачом на обложке, увы, не приклеился никакой листок: ни бумажный, ни папирусный, ни пергаментный.

Расстроенный Лелуш покрутил в руках пёструю книжицу, почесал губою нос.

— Впервые слышу о таком романе у Верна.

— О нём вообще мало кто знает, — с видом знатока заметил Робер. — Как мне рассказывал Дед, рукопись романа обнаружили в архиве автора то ли в конце семидесятых, то ли в начале восьмидесятых. Но при этом в состав знаменитого цикла Жюля Верна «Необыкновенные путешествия» входит роман с практически таким же сюжетом!

— И как такое случилось? — скорее из вежливости, нежели из реального интереса спросил Лелуш.

Боб заложил руки за спину, стал похож на университетского профессора, докучающего студентам нудной лекцией.

— После смерти писателя, его сын Мишель Верн… — Молодой человек вдруг замолчал, задумался. Затем улыбнулся, громко щёлкнул пальцами: ну, хоть картину «Архимед через мгновение после открытия закона имени себя» с него пиши. Вместо знаменитого «Эврика» Робер воскликнул: — Мишель Верн!!!

— Что «Мишель Верн»? — не понял полицейский.

Боб затараторил, словно какой-нибудь рэпер в парижской подворотне:

— Видите ли, после смерти Жюля Верна его сын Мишель стал дорабатывать, а порою и перерабатывать черновые наброски и недописанные рукописи отца. И всё это публиковалось… — да что там публиковалось, до сих пор публикуется! — за подписью Верна-старшего. А ведь многие вещи, по предположениям некоторых исследователей, Мишель весьма основательно переделал, чуть ли не заново написал.

— И что? — скорчил уморительную мину Лелуш.

— А то, — рубанул Боб. — Дедово «между двух Вернов» могло означать «между Жюлем и Мишелем». Ведь оба они — Верны!

— А где это: «между Жюлем и Мишелем»? — никак не мог сообразить недогадливый полицейский. — Поконкретнее бы.

— Сейчас. — Робер достал из кармана айфон, вошел в сеть, забарабанил по экрану. — Вот. После смерти Жюля Верна было выпущено ещё восемь романов из цикла «Необыкновенные путешествия»! Вы только вдумайтесь: целых восемь романов! И к каждому из них приложил руку сын писателя, Мишель. Вот названия этих книг: «Маяк на краю света» (издан в 1905-ом); «Золотой вулкан» (опубликован год спустя); «Агентство Томпсон и Ко» (увидел свет в 1907-ом); «В погоне за метеором» и «Дунайский лоцман» (оба изданы в 1908-м); «Кораблекрушение «Джонатана» (1909-й год); «Тайна Вильгельма Шторица» (1910-й); и, наконец — «Необыкновенные приключения экспедиции Барсака» (отдельным изданием книга выпущена лишь в 1919-м)… Ого! — Боб аж подпрыгнул. Процитировал статью с какого-то литературного сайта: — «Роман «Агентство Томпсон и Ко» полностью был написан сыном Жюля Верна (рукопись включает 528 листов, или 612 страниц, написанных Мишелем). До того как рукопись Мишеля стала широко известна, мнения исследователей разделялись: О. Дюма, Э. Маркуччи, К. Хеллинг, Ж. Гермонпре утверждали, что произведение полностью написано Сыном-Верном в 1906 году; другие считали, что автор — Отец-Верн, указывая на схожесть стиля текста с другими романами классика. Следует отметить, в бумагах, найденных после смерти писателя, не было и намёка на начатое или готовое произведение с подобным названием или с похожим содержанием. Тем не менее, много десятилетий автором романа считался Жюль Верн».

— Так-так-так-так-так-так-та-ак! — словно пулемет Гочкисс застрекотал оживившийся Лелуш. — Значит, роман «Агентство Томпсон и Ко» принадлежит перу Мишеля Верна! — Полицейский бросился к полкам, с утроенным азартом стал выдвигать-задвигать книги. Через минуту повернулся к Роберу, как бы извиняясь, пробурчал: — Такой книги здесь нет. Я три раз перепроверил. Может, в каком другом шкафу?

Боб задумался, отрицательно покачал головой. Снова застучал по экрану айфона, погрузился в чтение. Через некоторое время оживился, спросил:

— А книга «Необыкновенные приключения экспедиции Барсака» на полках имеется?

— Есть, — проверив, отрапортовал инспектор.

— Отлично, — залучился Робер. Опять разразился цитатой: — Слушайте. «Так как авторской рукописи романа найдено не было, принадлежность данного романа перу Жюля Верна почти сразу вызвала сомнение у читателей и исследователей. Мишель говорил, что воссоздал сюжет, основываясь на рукописях Жюля «Город в Сахаре» и «Ознакомительная поездка», а также на черновиках, набросках и личных беседах с отцом. У верноведов эта версия вызывает серьёзнейшие сомнения. Считается, что Мишель написал не менее половины романа, а Оливье Дюма утверждает: даже больше, а именно — весь текст кроме, пожалуй, первых пяти глав, для которых действительно можно отыскать параллели в «Ознакомительной поездке». Вот так-то! Между прочим, Оливье Дюма — самый крутой в мире спец по Верну. Он лет тридцать возглавлял верновское общество. Кому-кому, а ему в этом вопросе можно доверять. Кстати, мой Дед был членом общества почитателей Жюля Верна. Он хорошо знал Дюма и разделял все его выводы о посмертных романах писателя.

— И всё-таки я не вполне понимаю, что это нам даёт?

— Как что? У нас же имеется эта книга!

— Книга-то имеется, — упавшим голосом произнес Лелуш. — Но вот только между нею и соседними… — прочитал: — «Флагом Родины» и «Школой Робинзонов» — никаких карт нет. Впрочем, в этом мы уже успели убедиться чуть ранее.

— А если подумать? — хитро подмигнул полицейскому каскадер.

— Как подумать?

— Головой… Если первые пять глав книги худо бедно написаны с учетом черновых набросков Жюля Верна, а оставшиеся — есть махровая самодеятельность Мишеля, то…

— Что?

— Значит, дедово «между двумя Вернами» находится как раз где-то между пятой и шестою главами романа «Необыкновенные приключения экспедиции Барсака»! Естественно, примерно, и предположительно. Открывайте книгу, проверим.

Открыли, проверили, убедились: карта есть!

14. Таинственная карта

16 часов 53 минуты 17 секунд.

Совсем не так представлял себе Боб карту, ведущую к многомиллионным сокровищам. Абсолютно никакой таинственности и загадочности. Ни малейшего намека на древность и старину. Даже о конце девятнадцатого века, когда жил и работал этот самый Дедов Буссенар, говорить не приходилось. Положа руку на сердце, и двадцатым особо не пахло. Простая, сложенная вчетверо страница, вырванная из географического атласа, который можно купить в любом книжном магазине евро так за пятнадцать. В Дедовой библиотеке штук двадцать подобных атласов на самых разных языках: от русского до суахили. Робер-старший практически из каждой зарубежной поездки привозил по сборнику географических карт: коллекционировал.

Лелуш аккуратно развернул кусок мелованной бумаги — из складок карты, точно из разорванного конверта, выпал маленький ключик.

Боб среагировал молниеносно. Выбросил правую руку, подхватил ключ на лету. Недаром он так долго тренировался, чтобы повторить фирменный трюк Брюса Ли с монетой. Говорят, легендарный кинобоец успевал поменять монетку, лежащую на ладони собеседника до того, как тот успевал сжать кулак. Поменять монету у Боба, увы, ни разу не получилось, но вот забрать 50-тицентовый кругляш с ладони стоящего в полушаге оппонента он завсегда успевал.

Вот и теперь — реакция не подвела. Брюс Ли мог бы гордиться достойным учеником.

— И что всё это значит? — спросил молодой каскадёр, с удивлением разглядывая лежащий на ладони маленький блестящий ключик.

— Будем разбираться, — рассудительно сказал полицейский, внимательно изучая карту. — Насколько я понимаю, это Австралия.

— Она самая, — согласился Боб. — Но каким образом страна кенгуру связана с Буссенаром? И главное — что в карте делал этот ключ?

— Да-с, — поскрёб лысое темечко Лелуш. — Вопросов пока больше, чем ответов… А может, всё дело не в карте, а в ключе? Может, ваш дед просто взял да и завернул ключ в первую попавшуюся под руку бумагу? Ключ-то, как я погляжу, не простой — от банковской ячейки. Карта здесь особо не нужна — тем паче карта какой-то далекой Австралии. Достаточно знать название банка да код доступа к ячейке.

— Ну, с этим как раз проблем нет, — сказал Робер и ткнул пальцем в угол карты.

Убористым дедовым почерком (Боб узнал бы его из тысячи; Дед — тот ещё минималист, как будто для бессоновских минипутов пишет) там было выведено:

«Les lumières de Paris»; 481334342188653».

— Соглашусь, — кивнул Лелуш, — скорее всего это и есть: название банка и код доступа. А ваш дед, я смотрю, тот ещё шифровальщик. Вон какой код забабахал. Сам Пенвен[7] бы, ха-ха-ха, не расколол.

— Да, Дед любил заковыристые штуки. И вот ещё одно тому подтверждение. Смотрите. — Боб указал на тонкую, начерченную от руки шариковой ручкой линию, пересекающую австралийский материк с севера на юг: от залива Карпентария до Мельбурна, или же наоборот: с юга на север — от Бассова пролива до Арафурского моря. С определенной, весьма, надо сказать, неравномерной периодичностью, эту линию, словно бусины нитку, украшали маленькие кружочки — всего семь штук. Рядом с каждым — странные надписи, выведенные опять-таки Дедовой рукой (ну, или кем-то, кто желал во что бы то ни стало подделать почерк Деда). Возле самого нижнего — «chap. III», далее — снизу вверх — по возрастающей: «chap. IV», «chap. V», «chap. VI», «chap. X», «chap. XI», «chap. XII».

— Чтобы это могло означать? — спросил Лелуш. — Почему отсчёт ведется не с единицы, ну, или там не с нуля? Да еще с такими пропусками. И что значит это странное «chap»?

— Понятия не имею, — пожал плечами Боб. — Да что угодно: хоть «шляпа», хоть «капеллан», хоть «часовня»[8] … Причем видите, кружок возле надписи «chap. XI» гораздо крупнее остальных. Может это как-то связано с сокровищами Буссенара?

— Вообще-то, насколько я знаю, на картах кладов ставят крестики. А не кружочки. Да и масштаб у подобных карт обычно совсем иной. А при таком масштабе, — вон, в одном сантиметре — сто пятьдесят километров! — получается, что этот кружок накрывает территорию, примерно равную Парижу. Ха, разве ж реально на таком огромном пространстве отыскать какой бы то ни было клад? К тому же — отчего сокровища французского писателя следует искать в какой-то там Австралии? Нелогично. Поэтому моя версия, что листок из атласа служил всего лишь конвертом для ключа от банковской ячейки, мне кажется единственно разумной. По крайней мере, она объясняет всю эту мнимую загадочность… Ну, мало ли что там в атласе чертил ваш дед. Я, например, тоже любил в детстве разрисовывать карты.

— Так то ж в детстве.

— Что стар, что млад — всё едино, — отмахнулся Лелуш. — Разгадка, мне думается, проста. Ваш дед что-то там отыскал и для надёжности поместил это что-то в банк. Ключ и шифр он спрятал в книгу. Кто-то — пока нам, к сожалению, не известно кто — разузнал о находке вашего деда и… Ну, вы сами понимаете, на что способны некоторые субъекты, когда речь заходит о миллионах. Возможно злоумышленникам стало известно, что ключ и код ваш дед спрятал в одной из книг своей библиотеки. Вот только они не знали, в какой именно. Поэтому и утащили все книги Буссенара — что, в принципе, не лишено некоторой, пусть и странной, но логики. Ну, откуда, спрашивается, преступники могли знать, что ключ спрятан между «двух Вернов», а не в томике того же Буссенара?

— Звучит логично, — согласился Робер. — Но всё-таки. Какой-то странный выбор для конверта, вам не кажется? А почему не газета, не чистый лист, не стандартный почтовый конверт, в конце-то концов?

— Откуда ж мне знать. Это ведь ваш дед. И, как я погляжу, тип он был весьма престранный.

— Да, с Дедом скучать не приходилось. Вот и теперь, не даёт затосковать, подкидывает задачки.

— Не велика задача, — махнул рукою полицейский, — сходить в банк, открыть сейф и забрать сокровища… этого, как там его?

— Буссенара.

— Вот-вот, Буссенара. Делов на два раза чихнуть.

— Вы думаете, всё будет так просто? Мне вот так возьмут и отдадут то, что находится в сейфе?

— А почему нет? У вас есть ключ, вы знаете код. В конце концов, вы, как я понимаю, являетесь единственным родственником покой… Франсуа Робера. И я думаю, в договоре с банком он указал именно вас как получателя посылки. К тому же с вами буду я. А звание полицейского во Франции кое-что да значит! Так что берите ключ, карту (на ней как-никак записан код) и едем в банк! Пора поставить в этом деле точку!

— Точку я поставлю, когда отыщу убийц деда, — глухо сказал Боб. — И разберусь с этой таинственной «красной звездой».

15. Посылка

18 часов 04 минуты 23 секунды.

XVI округ, банк «Les lumieres de Paris», Париж, Франция.

Робер ощущал себя киношным спецагентом. Каким-нибудь там Джейсоном Борном, например. Тот ведь тоже пришел в незнакомый банк с одним лишь паролем, и тоже не знал, что ждет его в банковском сейфе. В кино — в сейфе были деньги, документы и оружие. А что ждет Боба в реальности? Что спрятал в банковской ячейке Дед? Неужели он и взаправду отыскал какие-то там сокровища? Сокровища на несколько миллионов. Интересно, что это может быть (с виду ячейка не так уж и велика — примерно с кейс)? Драгоценные камни, старинные украшения? Какие-нибудь особо ценные археологические артефакты: копье Судьбы, там, или чаша Грааля? А может там старинная картина? Какой-нибудь Рембрандт или, на худой конец, Дега. Ведь Дега, кажется, жил и творил примерно в одно и то же время с Буссенаром. А вдруг как они были знакомы и…

Боб аж чертыхнулся про себя. Тьфу ты! Вы слишком много смотрите телевизор, милостивый государь. Жизнь — это вам не голливудский блокбастер с Николасом Кейджем, или Томом Хэнксом в главной роли. Не «Сокровище нации», не «Код да Винчи». И уж тем более не «Индиана Джонс». Ну, какие такие сокровища мог скрыть ото всего мира писателишка второго, если не третьего порядка? Впрочем, чего гадать, через минуту всё станет ясно…

Молчаливый, словно слуга Атоса, Гримо, служащий банка одарил Боба улыбкой, способной очаровать каждую седьмую домохозяйку по эту сторону Ла-Манша. Затем вставил ключ в замочную скважину, аккуратно провернул против часовой стрелки.

Крак, — щёлкнул замок.

Жестом, коему позавидовал бы церемониймейстер Букингемского дворца, закованный в броню достоинства, помноженного на холодную учтивость, банковский работник пригласил к сейфу Робера.

Боб с усердием прилежного школяра повторил все манипуляции местного специалиста: достал ключ, вставил, повернул.

Щёлк! Сейф открылся.

Робер извлек из ячейки кассету, оценил её вес. Ого! Килограмм плюс минус сотня грамм. Если внутри, допустим, драгоценные камни, то и вправду может потянуть на несколько миллионов! А если золото, то… Впрочем, хватить фантазировать. Надо всего лишь потерпеть. Каких-то несколько секунд. Пока Гримо с повадками графа де Ла Фер не оставит его одного.

Сотрудник банка проводил Боба в клиентский зал и вышел.

Робер аккуратно открыл кассету. Внутри увидел картонную коробку: в такие на почте посылки запаковывают. Вот те на: тара в таре. Прямо русская матрёшка.

Достал, потряс, ничего не услышал. Не брюлики — точно. А что?

Сейчас увидим.

Вскрыл, увидел, удивился.

Книга. Старинная толстенная книга. Этакий кирпич ин-кварто (термин Боб знал от Деда-библиофила), страниц так на 600–700. В красном переплёте с золотым тиснением и золотым же трёхсторонним обрезом. На обложке — джунгли и целый зоопарк: лев, носорог, змея и тигр в круглых рамках, точно фотографии родственников на стене, в спальне какой-нибудь помнящей президента де Голля матроны. Ну, и как положено, — название и имя автора: «Кругосветное путешествие парижского гамена», Луи Буссенар. Естественно, Буссенар; куда ж теперь без него.

Боб озабоченно почесал затылок. Что называется, приплыли! А он-то губу раскатал. Брюлики, золото, чаша Грааля, картина Дега. Дега — ага! Книга. Обыкновенная, пусть и старинная, но книга.

А может не обыкновенная? Вдруг как это книга-тайник?! Боб видел подобное в каком-то старом фильме. Там тоже — взяли толстенную книжуленцию, вырезали сердцевину, а в получившейся нише, как в ларце, спрятали старинные монеты. А в другом фильме даже вырезать ничего не стали. Просто переложили страницы крупными купюрами, да и склеили листы между собой. А в этот фолиант можно ого-го сколько деньжищ напихать!

Проверим.

Робер взял книгу, — (да, саданешь такой по голове — сотрясуха обеспечена!), — открыл, перелистал.

Увы, никаких тайников. Ни купюр, ни монет. Даже между строчек ничего не написано. Впрочем, Дед мог воспользоваться и симпатическими чернилами. От него после всех сегодняшних выкидонов чего угодно можно ожидать.

Так, а это что такое?

Под книгой Буссенара лежала старая пожелтевшая газета.

«Journal des voyages et des aventures de terre et de mer»[9]! № 41 от 21 апреля 1878 года. Ничего себе, какая древность!

На титульном листе — бр-р, какой эпатажный ход! — гравюра, изображающая группу самураев, увлеченно вспарывающих себе животы. Кажется, у них это называется харакири. Или сэппуку? Боб вечно путался в японских терминах. Хорошо хоть гравюра черно-белая, а не цветная. Робер даром, что снимался в основном в боевиках, а не романтических комедиях (профессия, знаете ли, обязывает), не приветствовал натуралистично-кровавых подробностей, столь модных в современном кинематографе. Смакование жестокости (пусть даже на экране) претило молодому каскадёру. Он ведь и в трюкачи подался вдохновленный фильмами, снятыми задолго до его рождения. В детстве кумирами Боба были Гарольд Ллойд, Чарли Чаплин, Бастер Китон, Дуглас Фэрбенкс. Дед частенько показывал внуку старые довоенные фильмы. Приговаривал: «Истоки надо знать». Звёзды немого кино творили на экране чудеса! И обходились при этом безо всяких спецэффектов: без страховочных тросов, без chroma key и прочей компьютерной графики. Надеялись только на крепость рук, личную тренированность и природную ловкость. Затем, героев эпохи ретро сменили Жан Маре, Бельмондо, Брюс Ли, Джеки Чан, Саммо Хунг. И эти парни практически всегда работали вживую. И главное — в их фильмах не было потоков крови и тошнотворных анатомическо-физиологических подробностей. А вот трюки были — ого-го, на самом высшем уровне!

Впрочем, бог с ними, с трюками, самураями, харакири — вопрос в другом: зачем Дед оставил ему всё это? Каким образом старинная книга и не менее старинная газета связаны с сокровищами Буссенара? Ну, ладно книга — автор сам Буссенар. А газета?

Да-с, незадача. Как любил приговаривать сам Дед: чем дальше, тем страньше.

Ничего, разберемся позже. Не в банке же Дедовы ребусы разгадывать. А там, может и Лелуш чем пособит.

Боб ещё раз осмотрел банковскую кассету: ничего ли он не проморгал? Вроде бы ничего. Внутри лишь коробка с газетой да книгой. И на том, что называется, спасибо. Пора и честь знать.

16. Нападение

18 часов 32 минуты 6 секунд.

XVI округ, сквер перед банком «Les lumieres de Paris», Париж, Франция.

Лелуш шумно, словно простудившийся кашалот, выдохнул:

— И это всё?!

— Всё, — кивнул Боб.

Полицейский положил книгу и газету обратно в коробку, смерил каскадёра недоверчивым взором, пробормотал:

— И больше совсем-совсем ничего?

— Совсем-совсем-совсем, — тряхнул светло-русой чёлкой Робер.

Инспектор вновь пустил в ход верхнюю губу.

— А может, это какие-нибудь ну о-о-очень редкие издания? — Сам себе ответил: — Хотя нет, на миллион никак не тянут. Тем паче на несколько.

— Какие миллионы, — махнул рукой Боб. — Я уже глянул в инете. При самом удачном раскладе за всё про всё — больше пятисот евро никак не выжулить. Библиографическими редкостями эти издания отнюдь не являются. К тому же сохранность так себе. Позолота поистерлась, уголки замялись, листы местами порвались. Дед был читателем, а не коллекционером.

— И всё-таки он спрятал в сейф именно эту книгу, именно эту газету. Плюсом — нагнал туману, как до этого сейфа добраться. По-моему, что-то здесь не так. — Инспектор саркастически цыкнул. — Не срастается.

— В смысле? — не понял Робер.

Лелуш пояснил:

— Игра не стоит свеч, овчинка — выделки. Слишком много шуму — и ничего. Чистый пшик. Столько жертв и трудов, а на выходе — старая книга да жухлая газета… Я бы на месте вашего деда спрятал в сейфе не книги, а, допустим, драгоценности. Какие-нибудь бриллианты, изумруды, рубины. Вот это, я понимаю, сокровища. А на вашем месте, я бы незаметно вынес эти… Даже нет. Я бы оставил камешки на месте, в сейфе. А из банка вынес бы только эту бесполезную макулатуру.

— Что вы хотите этим сказать? — изумился перемене настроения сыщика Боб.

Ответа Робер не услышал. Как не услышал и звука выстрела. Зато увидел. Увидел, как на груди Лелуша расплылась безобразная алая клякса с чёрной точкой посередине.

Лелуш нелепо дёрнулся, обмяк и безвольной медузой сполз со скамейки на землю.

Они расположились в небольшом скверике напротив банка. И вот теперь кто-то, словно в тире, расстреливает их из снайперской винтовки!

Даже не подумав о том, что может стать прекрасной мишенью для невидимого стрелка, Боб бросился к полицейскому. Приложил ухо к груди.

Вроде бы дышит. Или показалось?… Лучше проверить пульс, так надёжнее… Кажется, есть. Тук-тук-тук. Бьется сердечко-то!.. Нужен врач! Срочно!

Робер вскочил, выхватил телефон. Номер набрать не успел. Лишь увидел в экране айфона, точно в карманном зеркальце, мелькнувшую за спиною тень.

Трррррык!

Мощный электрический разряд переломил тело Боба пополам. Адская боль, нестерпимая! Робер и не стерпел: сдавленно вскрикнул и пал без чувств.

17. Люди в чёрном

19 часов 4 минуты 17 секунд.

Где-то в Париже, Франция.

Сознание включилось мгновенно (так же как и выключилось). А вот регулировка настроек долго ещё барахлила. Перед глазами плыли мутные радужные круги, в ушах что-то гудело и хлюпало.

«Не кисло меня приложили, — подумал Боб. — Интересно чем? И что с моими конечностями: не чую ни рук, ни ног? — Горько пошутил: — Меня что, четвертовали?»

Как говорится, в каждой шутке есть доля шутки. Руки-ноги, естественно, Бобу никто не отрезал, но вот скотчем перемотали изрядно — до посинения. И это — синюшные пальцы перехваченных упаковочной липкой лентой рук — было первое, что увидел Боб после того, как к нему наконец-то вернулось зрение. Хорошо хоть руки связаны спереди, а не за спиной. Можно нос почесать, уши потереть.

Робер и почесал, и потёр. Сразу же вернулись обоняние и слух.

Эх, лучше бы не возвращались. В нос шибануло запахом тлена, уши тут же завяли от громкой восточной музыки. Боб никогда не бывал на Востоке, но сейчас ему показалось, будто сказочный джинн из «1.001 ночи» перенёс его из центра Парижа в трущобы какого-нибудь Багдада.

А вот и аскеры, пожаловали.

Два незнакомца в чёрных балахонах и чёрных же масках-балаклавах (ну, прямо киношные ниндзя; или сообразно не дальне-, а ближневосточному антуражу ассасины?) шагнули к пленнику из полумрака. На груди у каждого (почему-то с правой стороны) — матерчатая красная звезда.

«Красная звезда»!

Ну что ж, со свиданьицем.

Один из чёрных что-то пролаял второму на неизвестном Роберу гортанном языке. Но не арабский, точно. С языком Корана Боб был немного знаком от Малика.

Тот, к которому обращались, кивнул, выключил на телефоне музыку.

Слава Богу! Хоть одной пыткой меньше. Достаточно занемевших рук и ног. Хорошо хоть кляп не додумались в рот запихнуть. Вряд ли для этой цели у них бы нашлись тут чистые тяпки. А вонь здесь такая, что Боб и противогаза бы не отказался.

Но с другой стороны — раз нет кляпа, значит «мен ин блэк» с красными звездами на груди не опасаются, что он будет кричать. Отсюда вывод: звать на помощь — бесполезно.

От невесёлых размышлений каскадёра отвлёк так же лишенный какого либо намёка на веселье голос одного из чёрных незнакомцев.

— Очухался? — Акцент какой-то восточный, сильный. Даже чрезмерно сильный. Какой-то показушный акцент. Или это так кажется, после всего пережитого?

Боб промолчал.

— Гордий, — противно рассмеялся краснозвёздый аскер. — Как дэд.

Боб стиснул зубы, напрягся. Ах вы, гады! Ну, держитесь! Вот только руки с ногами освобожу.

Легко сказать, а вот попробуй сделать. Задачка-то не из простых. Не пожалели скотча чертяги. Слоёв десять намотали, если не больше. А ноги — так и вовсе: намертво прихватили к ножкам стула.

Чёрный вновь заговорил:

— Ти тоже лубишь купаться в кислоте? Или сразу скажешь, где сокровища?

— Какие сокровища? — начал тянуть время Боб. А сам потихоньку, так, чтобы не было заметно со стороны, принялся разминать онемевшие кончики пальцев.

Как-то давно, в детстве, Дед рассказал ему одну удивительную историю. О том, как он путешествовал по амазонской сельве.

Так вот. Однажды Франсуа Робер был вынужден заночевать в болотистом лесу.

«Сколько ни искал, — смеялся Дед, — не нашёл ни фута сухой земли. А спать-то надо, с ног валюсь. Вот и заночевал прямиком на толстенном суку. Залез в спальный мешок, лег для верности на живот, на всякий пожарный привязал себя в двух местах к дереву. Лежу — сплю.

Проснулся оттого, что чувствую: онемела вся нижняя часть тела. Поначалу думал, отлежал: ложе-то не самое удобное, прямо-таки прокрустово. Или веревками слишком сильно перетянул. Протягиваю руку, чтобы, значит, узел ослабить. А вместо веревки нащупываю что-то холодное, скользкое, противное. Оказывается, пока я спал, вокруг моего тела обвилась огромная анаконда! Здоровенная такая змеища, метров пять! То ли позавтракать мною собралась, то ли просто погреться приползла. Но мне что так, что этак — всё одно неудобно. Тело — как не моё, ног уже не чувствую. До мачете не дотянуться. Да и дотянешься, что толку? Руки-то онемели. Ложку не удержат, не то что тяжеленный тесак. Пришлось восстанавливать кровообращение самовнушением. Ну, и попеременным сокращением мышц. То расслабляешь, то напрягаешь. Так и гонял кровь до утра. С восходом солнца рептилия, слава Богу, уползла».

Вот и вспомнилась Бобу та давняя история. Ситуация-то в некотором роде сходственная. Только вместо живой анаконды руки и ноги Робера опутал бездушный скотч. А это еще страшнее. Скотч сам, увы, не уползёт. Придётся что-то придумывать, измысливать.

К усилиям воли Робер присовокупил напряжение мышц. Натужился, пытаясь разогнать кровь по организму, пошевелил пальцами ног. Чувствительность вроде бы начала возвращаться. Но крайне медленно.

Ладно связанные руки и ноги, а вот что с бедуинами этими делать? Настроены они, по всей видимости, отнюдь не шуточно. У одного вон — нож за поясом, у второго — пистолет. Везёт же Бобу сегодня на подобные сладкие парочки. Сперва Лелуш (интересно, выжил ли?) с напарником, теперь эти двое. И почему-то один из двоих завсегда не в меру болтлив, второй наоборот — что воды в рот набрал. Бывает же такое.

Боб продолжил ломать комедию:

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Вы, наверное, меня с кем-то спутали. — А сам исподлобья внимательно изучал помещение, в которое перенёс его сказочный джинн.

Мрачная каморка три на три: то ли подвал, то ли чердак. Низкий потолок, обшарпанные стены, дырявые полы. Освещение — паяльная лампа, стоящая прямо на полу. Всё завалено каким-то барахлом. И всюду пыль, пыль, пыль. А так же птичий помёт и перья. Значит, всё-таки чердак. Тем паче из-под темной драпировки на стене (скорее всего — завешенное окно) пробивается золотой солнечный луч. Где вечером в Париже можно увидеть солнце? Уж точно не в подвале.

«Вознесли меня джабраилы, — хмыкнул про себя Боб. Заметил в углу знакомую коробку: ту самую, из банка. — И Дедову посылку не забыли прихватить. Не дают им, знать, покоя миллионы Буссенара, будь он трижды неладен».

Человек в чёрной маске подошел ближе. В одной руке сверкал нож, в другой — шипела лампа: увы, не Аладдина, паяльная.

— Шутишь? — угрожающе прорычал он. — Я тоже шутки лублу. Колкие, — незнакомец поводил перед носом Боба острым ятаганоподобным тесаком. — И горячие. — В стращающем дефиле приняла участие и лампа. Пахнуло горящим бензином. — С чего начнём?

— Некоторые любят погорячее, — отшутился названием древней киношки с Мэрилин Монро в главной роли Робер.

— Будет тебе погорячее, — рыкнул черный человек и поднял руку с лампой.

Лицо Боба обдало вонючим жаром.

18. Побег

19 часов 12 минут 08 секунд.

— Считаю до трёх, — прорычал чёрный человек, покачивая паяльной лампой перед лицом пленника.

«Прямо огнедышащий дракон перед броском», — всё ещё пытался шутить Робер, хотя поводов для шуток вроде бы не наблюдалось. Люди, способные растворить человека в кислоте, запросто могут сделать из него барбекю.

— Раз…

Боб, точно Великий Детектив в фильме Гая Ричи «Шерлок Холмс», просчитал возможные варианты развития событий.

— Два…

Все варианты сводились к одному: сперва следует освободить от скотча руки и ноги.

— Три…

Боб начал действовать.

Он изловчился и что было силы саданул связанными руками звездуна (или как там называются члены сообщества «Красная звезда»?) прямо в нос. Послышался хруст хряща и противное бульканье. Незнакомец в черном одеянии выронил паяльную лампу и нож, схватился за лицо, разразился цветастой бранной тирадой. Как ни странно не на тарабарском, а на чистейшем французском языке. Вот тебе и бедуины-джабраилы. Прав Дед: чем дальше, тем страньше!

Впрочем, рассуждать некогда. Вон второй ассасин (или все-таки ниндзя?) потянулся к стволу. Начнет палить — пиши-пропало: промахнуться с такого расстояния может только слепой.

Робер титаническим усилием, достойным барона Мюнхгаузена, вздел себя вместе со стулом и прыгнул вперед. Угодил головою в живот противнику. Тот крякнул, переломился пополам и повалился прямо на подельника. Последний выронил пистолет и рухнул навзничь. Так и лежат все трое на полу: сверху Боб, привязанный к стулу, под ним квохчущий бандит с разбитым лицом, и в самом низу — его напарник.

Боб выиграл пару секунд. Теперь следовало распорядиться ими по назначению. Для начала и для верности он ещё разок саданул с двух рук в лицо любителю французской брани. Тот взвыл, что жеводанский зверь, и мощно откинув от удара голову, угодил затылком по носу соратнику.

«Одним махом двоих побивахом», — улыбнулся Боб. Оглянулся, увидел лежащую в двух шагах от него паяльную лампу. Слава Богу, не погасла! А то бы все труды насмарку.

Боб крутанулся и вместе со стулом кубарем скатился с живой пирамиды. Не раздумывая, сунул стянутые липкой лентой руки под язык пламени. Скотч вспузырился, оплавился, лопнул. Руки свободны! Теперь ноги.

Боб схватил паяльную лампу, точно световым мечом джедая резанул по стягивающему правую ногу скотчу. Есть — нога свободна! Теперь… Теперь надо срочно что-то придумать: один из краснозвёздых всё-таки дотянулся до пистолета. А что тут придумаешь? Самое простое решение — зачастую самое верное. А куда уж проще: взять да садануть. Боб и саданул. С левой ноги, хоть сам и правша, не левша. Зато именно к этой ноге был скотчем примотан стул. Или наоборот, нога была примотана к стулу? Впрочем, не важно. Главное — удар получился отменный: сильный и зрелищный. Стул разлетелся на мелкие щепки, словно был сделан из бальсы. Именно бальсовое дерево используют на съёмках вестернов, когда перебравшие виски ковбои в мелкую труху крушат меблировку салуна. Бальса лёгкая, не травмоопасная. Чего не сказать о породе дерева, из коего был изготовлен стул. Удар сбил преступника с ног и, по всей видимости, отправил его в нокдаун. А значит, Боб выиграл ещё пару секунд. Очень хотелось потратить эти секунды на то, чтобы сделать из двух незнакомцев кровавые отбивные — за Деда. Но сдюжит ли он, справится ли сразу с двумя амбалами? Каждый из них на полголовы выше его. Да и эффект внезапности не используешь дважды. Вон тот, с расквашенным носом, уже поднимается, тянется к ножу. И по всему, готов теперь к любой неожиданности. Да и второй отнюдь не в отключке — лишь немного оглушён. И пистолет по-прежнему при нем. Сейчас очухается, начнет палить.

Отложенный бой — ещё не проигранный бой.

Боб прыгнул к Дедовой коробке. «Шиш вам, а не сокровище Буссенара! Дед завещал его Франции!» Схватил, — коробка тяжёлая: значит, книга внутри, — прижал в груди, метнулся к занавешенному окну. Сорвал занавеску, ослеп от брызнувшего в глаза расплавленного злата (майский закат в Париже — это что-то!). Ни на секунду не задумываясь и, не раскрывая зажмуренных глаз, выставил Дедову коробку перед собой, словно щит, и прыгнул в окно…

19. Крыши Парижа

19 часов 13 минут 22 секунды.

Конечно, безумие. Но…

Каждый каскадёр немного безумец. Станет ли нормальный человек разгоняться в автомобиле и на полной скорости нарочно врезаться в другой автомобиль? Или гореть (пусть и в специальном костюме)? Или бегать по крышам вагонов мчащегося на полном ходу поезда? Или нырять во встречную волну с несущегося на всех парах скоростного катера? Или прыгать с парашютом с Эйфелевой башни, наконец? А? То-то же.

Нет, естественно, трюкачи используют разные там тросики, маты, щитки, подушки безопасности и прочие хитрые страховочные приспособления. Но… всего этого столь необходимого при съемке трюкового фильма безобразия у Боба сейчас под рукой не имелось. Имелась лишь пара крепких рук да вера в себя и свою счастливую звезду.

И Фортуна опять-таки улыбнулась отважному стантмену.

Во-первых, на окне не было решётки. Очень важное подспорье в деле пробивания окон собственным телом. Это вам каждый каскадёр расскажет.

Во-вторых, рама была старая, ветхая. Да к тому же одинарная, не двойная. Ведь двойную можно и не вынести, застрять как в капкане. Бывало, знаете ли. Попался Роберу однажды режиссёр — любитель гиперреализма. Запретил подпиливать раму, и к тому же велел поставить двойную: «сообразно описываемой в фильме эпохе». Так мало того что Боб сквозь окно с первого дубля не пролетел (застрял, что травинка меж зубов), так ещё и сотрясение мозга заработал.

В-третьих, Боб даже не поцарапался. Вот оно — каскадёрское счастье! Ведь на съёмочной площадке Роберу обычно приходилось иметь дело с сахарным и калёным стеклом — оно не режет. А здесь — простое, самое обыкновенное. Располосует, мало не покажется. Слава Богу, обошлось.

В-четвертых, вылетел Боб не в глубокий колодец меж домами, а на черепичную крышу. Черепица, конечно, не самый мягкий и удобный для приземления на неё материал, но, согласитесь, и не острые штыри.

В общем, хранимый небом и высшими силами вывалился Боб через окно на покатую крышу, и как есть — на животе, с коробкой в руках, поехал вниз. Скольжение длилось не долго. Вскоре Боб уперся в оцинкованный жёлоб водостока. Выдохнул, разлепил глаза, осмотрелся.

Справа — крыша, слева — крыша, впереди — обрыв. Глубоко внизу — узкая извилистая, точно горное ущелье, улочка. Через дорогу — дом близнец. Вдали, в лучах заходящего солнца, маячит шпиль Первой Дамы Парижа. Далековато от центра затащил его краснозвёздый джинн. И вознёс высоковато: этажей шесть-семь. Прыгнешь — костей не соберёшь. И уроки мастера Белля не помогут. Трейсеры всё-таки люди, не птицы. Хотя…

Бобу вспомнилось сразу три фильма: французский «Ямакаси», гонконгский «Разборка в Бронксе» и американский «Ультиматум Борна». Даже не сами фильмы, сцены из них. Сцены-клоны, сцены-близнецы, сцены-двойняшки (или в данном случае тройняшки?). Условное название — «Человек-птица». Сюжет в трёх словах: крыша — улица — окно. Всё очень просто: человек разбегается по крыше, отталкивается, перелетает, как птица через улицу и влетает в окно дома напротив.

Ага, просто. Кто бы знал, сколько времени уходит на подготовку и съёмку подобного трюка. А вот времени у Боба как раз и нет. Да и места для разбега не густо — от силы пара метров. А еще эта коробка в руках… Может просто перебросить ее через улицу, а затем прыгнуть за ней самому? А вдруг не долетит? Да не он, коробка? Или…

Решение пришло мгновенно. Боб стянул с себя водолазку, как в сумку засунул в нее Дедову коробку, снизу завязал тугим узлом — получилось что-то типа котомки. Затем каскадер закинул импровизированную «котомку» за спину, пропустил один рукав под левой рукой, второй — перекинул через правое плечо, затянул на груди. Готово!

И вовремя. За спиной послышался шум. Затем ор. Затем выстрел.

Черепица рядом с правой ногой брызнула острым крошевом. Один осколок угодил Бобу в щёку, брызнула кровь… Да, это вам не холостые патроны в автоматах коллег сегодня утром на башне Эйфеля. Здесь всё по-настоящему. Дырку проделают, уже не заштопаешь. Надо решаться. И Боб решился. Встал в полный рост (еще одна пуля просвистела возле самого уха), резко выдохнул и… прыгнул.

Второй безумный прыжок за день! Только в этот раз у него за спиной не парашют, а таинственная книга, таящая загадку сокровищ Буссенара… Ну, Буссенар! Был бы ты жив, за всё бы ответил!.. Хотя, при чём здесь Буссенар…

Эх, разбега не хватило! Чуть-чуть не долетел. Вместо того чтобы впорхнуть бескрылой птицей в раскрытое окно последнего этажа, Робер со всей силы саданулся об оконный карниз. Хорошо хоть успел ухватиться за кованную решетку, а то бы рухнул вниз, как Супермен под воздействием зелёного криптонита.

Да, он не Супермен, не Человек из стали. Просто человек, из крови и плоти. И плоть эта уже не выдерживает сегодняшние непомерные нагрузки.

Бах!

Пуля выбила кусок штукатурки в каком-то полуметре от головы Боба. Естественно — ведь сейчас он являет собою прекрасную мишень для стрелка на противоположной крыше. Что называется, стреляй — не хочу. Прямо как в тире. Хорошо у стрелка пистолет, а не винтовка. А то бы к функциональным отверстиям в организме Робера прибавилась бы парочка нефункциональных. В общем, надо срочно убираться с карниза.

Робер подтянулся на руках, правый бок пронзила ужасная боль. Знать, ребро сломал. А то и не одно.

Бах!!

В этот раз пуля оцарапала руку. Пристрелялся гад!

Боб вытянул тело на руках, не без труда перевалил через карниз. Ещё усилие — и он на подоконнике.

Фу, второй раз он на Эйфелеву высотку сегодня бы уже не взобрался. Но ничего, главное сделано — он сбежал от «Красной звезды». И книгу Дедову унёс. А это уже…

Бах!!!

Боба точно кувалдой по спине приложили. Аккурат промеж лопаток. Молодой каскадёр всплеснул руками и рухнул с подоконника в комнату…

20. Самолет летит в Россию

23 мая, 16 часов 39 минут 17 секунд.

11 875 метров над землей, где-то над Балтийским морем.

«— Спасибо, командир. Пусть морской бог поможет мне…

Недоговорив, кочегар бросился к борту и стукнул по голове одного из нападавших, потом прыгнул в воду.

— Да он свихнулся! — ужаснулись матросы.

После минутной растерянности чернокожие вновь ринулись на приступ. Светловолосая голова маленького кочегара виднелась некоторое время на поверхности, потом исчезла, но потом появилась вновь, и моряки услышали:

— Да здравствует Республика! Винт теперь заработает. Ребята, бросьте мне канат! Ну, пошёл!

Винт закрутился. Храбрый мальчишка схватился за канат и начал подниматься. Но тут мощный удар пироги пришёлся ему по лбу. Потеряв сознание, парень упал в воду. Матросы закричали. Вдруг кто-то кинулся с палубы в воду. Это был Андре — человек в белом шлеме.

События происходили необычайно быстро, быстрее, чем можно о них рассказать. Но тем не менее минута в сложившейся ситуации казалась вечностью.

Наконец храбрые французы показались над водой. Андре одной рукой поддерживал все еще не пришедшего в себя парнишку. Матросы бросили швартов. Андре схватил его свободной рукой.

В этот момент шлюп повернулся и его ось стала перпендикулярна течению.

— Смелее! — кричали со всех сторон.

То ли от удара, то ли запутавшись в густых водорослях, винт остановился во второй раз. Шлюп потерял управление и, круша вражеские пироги, закружился, точно волчок. Мгновение спустя течение подхватило корабль, унося подальше от опасности и, увы, от несчастных, оказавшихся за бортом.

Битва закончилась. Дикари, оставшиеся в живых, изо всех сил старались спастись вплавь. Но тут их ждала новая опасность — крокодилы! О! Это было жуткое зрелище».

Боб захлопнул книгу, положил на колени (увесистый кирпич, ощутимый).

Прав был Дед: лихо пишет этот Буссенар, увлекательно. И самое интересное — очень по-киношному. Такое ощущение, будто многие режиссёры приключенческих боевиков, снимали свои фильмы с оглядкой на книгу Буссенара. Возьмите, к примеру, самое начало:

«— Ко мне! — закричал рулевой, не выпуская из рук штурвала, хотя чёрные пальцы вцепились ему в горло. — Ко мне! — взвыл он, с побелевшими глазами и дико перекошенным лицом.

— Держись, Пьер!.. Иду!..

Рулевой Пьер, теряя сознание, успел заметить, как из тумана появилась тоненькая фигурка. Один прыжок — и мальчишка оказался рядом. Раздался револьверный выстрел.

Пальцы чернокожего разжались. Ещё бы! Голова нападавшего раскололась, пробитая 11-миллиметровой пулей! Свирепый враг соскользнул в реку; тотчас рядом появился крокодил, схватил тело и утащил в заросли».

Всего несколько предложений, а сколько действия, драйва, динамики! Быстрый энергичный зачин в лучших традициях какой-нибудь бондианы. Сногсшибательный экшн прямо с первого кадра… ой, то есть с первого абзаца. Даже не верится, что написан роман за пятнадцать лет до того, как братья Люмьер явили миру своё изобретение.

Боб успел прочитать всего пару страниц, а уже был пленён книгой. Картинка — так и стоит перед глазами. Очень киногеничный текст. Прямо готовый сценарий. Давненько Робер не получал такого удовольствия от чтения.

Один минус — отвратительное сквозное отверстие в самом центре книги несколько затрудняет чтение: некоторые слова приходится додумывать. Что за отверстие? Пулевое. Чёрный незнакомец с красной звездой на груди всё-таки попал в Боба. Прямо в спину. Хорошо пуля угодила в книгу Буссенара. 661 страница плюс толстый переплёт — это вам не фунт изюма. Получился этакий импровизированный бронежилет. Да и пуля, знать, по какой-то неведомой причине не обладала должной убойной силой. Прошила всю книгу, но застряла в картонной обложке. Вот и выжил каскадёр. Отделался лишь ушибом да синяком в полспины.

Благо прыгать за Бобом через улицу преступники не решились. А пока они бегали по лестницам, он успел убраться восвояси.

Ввалился домой — первым делом принял душ. Затем обработал ушибы, порезы, ссадины, наложил на грудь тугую повязку. Сломанные рёбра давали о себе знать: дышать теперь приходилось через раз, о кашле и смехе и вовсе следовало забыть.

Потом Боб извлек из простреленной водолазки Дедову коробку. Повертел в руках, повернул, чтобы рассмотреть входное пулевое отверстие: какой хоть был калибр? Только теперь увидел на тыльной стороне коробки Дедовы каракули. Знакомым бисерным почерком в самом углу было выведено (карандашом, явно наспех, точно за пять секунд до конца света):

«Ни при каких условиях не обращайся в полицию. Отправляйся в Россию. Разыщи Пушкиндта. Санкт-Петербург, «Порфирий Петрович».

PS: сокровища Буссенара ищи в его книгах. По координатам».

Надо же, в банке он этой надписи не заметил. Никудышный из него Шерлок Холмс. Абсолютно никакой наблюдательности.

Но главное — что теперь делать? Он ни сном, ни духом не ведает об этих проклятых сокровищах, а его из-за них едва не пристрелили!

А теперь ещё и в полицию нельзя обращаться. А собственно почему? И зачем ему следует отправляться в Россию? Как французский сочинитель позапрошлого века может быть связан с Россией, кроме того, что в этой самой России напечатали его собрание сочинений? С кем из русских мог перезваниваться Дед? Чем ему поможет какой-то там Пушкиндт?… Постойте-постойте. Пушкиндт. Кажется, это какой-то русский поэт. Что-то типа нашего Гюго, или английского Байрона. Вот только что он написал, ну хоть убейте, не знаю. Впрочем, это не столь важно… И что это за «Порфирий Петрович» такой? Магазин, ресторан, модный клуб?

Ну, Дед, ну, накрутил! Устроил, понимаешь ли, квест. Сплошные намёки, полунамёки, загадки да шифры. Тоже мне Леонардо да Винчи выискался. Хорошо хоть написано всё по-человечески, а не в зеркальном отображении, как дневники флорентийского гения… Нет, ну, неужели нельзя было просто, чёрным по белому, написать, где зарыты эти чертовы сокровища?! Если они, конечно, зарыты, а не упрятаны в каком-нибудь сундуке, на каком-нибудь чердаке, в каком-нибудь забытом Богом шато, как сокровища шевалье Франсуа д'Адока в комиксах Эрже.

Но противиться Дедовой воле Боб не стал. И вот он уже в самолёте. А самолёт летит над Балтикой. В Россию. В Санкт-Петербург…

Но Боб знал, что вернётся. Уже с миллионами Буссенара. И тогда… Тогда он отыщет убийц Деда и… Всё только начинается. Смертельный матч «Робер Робер — «Красная Звезда»» ещё далеко не закончен…

Конец первой части

2016, 23 мая, 19 часов 17 минут 23 секунды.

Аэропорт «Пулково», Санкт-Петербург, Россия.

Путин, Достоевский, «Война и мир», Сибирь, снег, балет, водка, икра, нефть, Кремль, Березина.

Вот, пожалуй, и всё, что знал о России Робер (то, что речка, на берегах которой потерпел сокрушительное поражение Наполеон I, находится теперь не в России, а в соседней Беларуси, он даже не догадывался). Ну, и как человек, имеющий отношение к кино, Боб весьма уважительно относился к творчеству русских режиссёров: Эйзенштейна, Герасимова, Тарковского, Бондарчука (естественно Сергея; о творчестве Фёдора Боб не имел ни малейшего представления).

К этому следовало присовокупить несколько дежурных фраз из франко-русского разговорника, что Боб успел выучить между главами романа Буссенара: «Привьет!», «Как дьела?», «Пожалюйста», «Спасьибо», «Как найти Пушкин?»

С последней фразы Боб и решил начать разговоры с местными таксистами.

— Пушкин? — переспросил похожий на гасконца водитель белого «Рено». Боб не знал, что в России есть свои горячие парни из южных провинций. Нос крючком, глаза — агаты, во взоре — огонь. Правда, на голове не берет a-la д’Артаньян, а кепка фасона «Мимино» (видел Робер и пару фильмов Данелии; однако не всё в них уловил).

— Oui, оui, — обрадовался Боб, — Пушкиндт. Oui.

— Да ты не визжи, — поморщился местный гасконец. — Прямо как поросёнок, чес слово: Ви, да ви.

Робер принял насмешку таксиста за знак согласия, решил развить успех. Примерил одну из самых очаровательнейших своих улыбок, — ну, прямо Жан Дюжарден! — прочитал по заранее приготовленной бумажке:

— Погфиги Петговьитщ.

— Не, брат, — покачал головой питерский д’Артаньян, — Александр Серегеич.

— Pourquoi Александг Сеггитщ?

«Гасконец» расхохотался:

— Сперва визжал, теперь квакает. Вот ведь потешный лягушатник. — Растолковал, как мог: — Пушкин — Александр Сергеич. А не Порфирий Петрович. Папу Пушкина Сергеем звали. А самого его — Сашкой, Шуриком, Саньком. — Для пущей убедительности присовокупил один из немногих знакомых ему англицизмов: — Андэстэнд?

Из всей тирады Боб только «андестэнд» и понял. Перешёл на английский:

— I don't quite understand you. I need a ride to a place called «Porfiry Petrovich». I need some Pushkindt.

— Не андэстэнд, — вздохнул таксист.

К беседе подключился водитель автомобиля из новомодной песни — «Лады-Седан» цвета паслёна тёмноплодного:

— А куда этому мусью надо-то?

— Да кто ж его знает, — развел руками владелец «Рено», — всё талдычит «Пушкин, Пушкин», а что «Пушкин», пояснить толком не может.

— А может ему в Пушкин надо? — предположил хозяин ославленной Тимати автомашины. — Ну, в Царское Село. Лицей, там, посмотреть, или Екатерининский дворец.

«Гасконец» ухватился за идею, обратился к непонятливому «мусью»:

— Янтарная комната? Лицей? — Ни с того ни с сего выдал цитату из классика: — «Друзья мои, прекрасен наш союз?»

Робер виновато улыбнулся, пробормотал:

— Погфиги Петговьитщ. — Совсем уже не чая добиться взаимопонимания, чисто автоматически добавил: — Пушкиндт.

— А может ему на Площадь Искусств? Ну, к памятнику Пушкина, — продолжал играть в угадайку владелец «Лады-Седан-баклажан».

— А Порфирий Петрович тогда здесь при чём? — не поддержал версию коллеги «д’Артаньян» в кепке «Мимино».

— Петрович? — нахмурился любитель ребусов. Вдруг просиял, словно Архимед после знаменитого погружения в ванную: — Вспомнил! Есть же такой ресторан — «Петрович»! Где-то на Марата. Там как раз ещё рядом метро «Пушкинская»!

— Дык вроде прикрыли этот ресторан-то, — охладил пыл собрата по ремеслу реновладелец.

— Да? Не знал, — приуныл непризнанный «Архимед». Но не прошло и трёх секунд, как вновь закипел новыми идеями: — А может ему на Мойку? Ну, на последнюю квартиру Пушкина, где он того самого, преставился?

— А Порфирий Петрович там каким боком? — продолжал рубить на корню версии товарища «гасконец».

— Ну, может так брата, свата, или какого-нибудь Пушкинского кума звали?

— Погоди, — угомонил говорливого коллегу гасконец питерского помола. Повернулся к французу. — А точно Пушкин Порфирий Петрович?

— Oui, оui, — вновь «завизжал» каскадёр. — Пушкиндт. Погфиги Петговьитщ.

Таксисты нахмурились. Хождение по ленте Мёбиуса начинало их утомлять.

И вдруг — прямо как в книгах Буссенара, или в фильмах, в которых порою снимался Робер — за спиной у парижского гостя раздался вдвойне приятный женский голосок. Вдвойне приятный оттого, что говорила женщина не только медово, но и по-французски. Весьма бойко, хоть и с небольшим акцентом.

— Vous avez besoin de Michel Pouchkindt, le chef d’agence de detective prive «Porphyre Petrovitch»?

19 часов 34 минуты 05 секунд.

Признаем честно, слышать голос было гораздо приятнее, нежели лицезреть его обладательницу. Такое порою случается. Наверное, поэтому далеко не всех сладкогласных фемин берут ведущими на телевидение. Кому-то приходится довольствоваться и местом диктора на радиостанции.

Как раз такая претендентка на должность «богини эфира» и стояла сейчас перед Бобом. Голос — Мирей Матьё обзавидуется, внешность — увы, не Нора Арнезедер. Нет, девушка отнюдь не была уродиной, но и красавицей её назвать, язык не поворачивался. Даже на миловидную не тянула. Оттопыренные, как у знаменитого русского анимационного персонажа (Боб никак не мог вспомнить его трудно выговариваемое имя) уши, нелепый старушечий пучок на затылке и круглые очки с толстенными линзами не украсили бы и девушку с обложки «Lui»[10]. Стальные же брекеты отбили бы у всякого, даже самого непритязательного фотографа желание лишний раз озвучивать дежурную фразу «Скажите, пожалуйста, «сы-ы-ыр»!». А мешковатая юбка и бесформенная кофта пыльно-табачного цвета напрочь лишали такие понятия, как «бюст», «фигура», «ножки» и «талия» какого бы то ни было смысла.

В общем, обладательница чарующего голоса и весьма аляповатой наружности никоим образом не соответствовала распространенному в Европе представлению о том, как должна выглядеть настоящая русская красавица: этакая наяда с толстенной льняной косой до пояса и лучистыми васильковыми глазами. Цвет глаз, кстати, у девушки с пучком был правильный, соответствующий стереотипу. Но увеличенные ужасными круглыми линзами очи цвета июльского неба смотрелись уж больно пугающе.

Боб не стал привередничать, широко улыбнулся:

— Мадмуазель говорит по-французски?

— Немного, — покраснела «мадмуазель, и, как показалась Бобу, плотоядно сверкнула брекетами.

— Мне вас послало небо, — сказал Робер, стирая с лица улыбку (наверное, он рассчитывал, что и девушка последует его примеру). — Я впервые в России и совершенно не знаю языка.

— Чем могу быть вам полезна? — Девушка не поняла скрытого намека, растянула рот едва ли не до ушей. Брекеты блистали в лучах заходящего солнца, словно зубцы стального капкана.

— Вы что-то говорили о мсье Пушкиндте и его агентстве.

— Но разве не вы первым упомянули о них?

— Да, конечно, — смущенно рассмеялся Боб. Он не знал, как растолковать незнакомой русской девушке суть непростой ситуации, в которой он оказался по воле случая и Деда. И главное — как при этом не проболтаться о многомиллионных сокровищах Буссенара. Не хватало ещё втягивать в дело случайных прохожих. «Красная звезда», как оказалось на поверку, шутить не любит. Достаточно и одного Лелуша. — Понимаете, мне во что бы то ни стало необходимо отыскать в Петербурге человека по фамилии Пушкиндт и заведение под названием «Порфирий Петрович»… Я готов заплатить. — Робер полез за бумажником.

— Не надо, — жестом остановила его порыв девушка. — Я помогу вам абсолютно бесплатно. Так уж случилось, что я тоже разыскиваю Михаила Пушкиндта. Мне также нужна его помощь.

«Ого, — подумал Робер, — а этот загадочный Пушкиндт оказывается весьма популярная личность. Девушка сказала, что он руководит детективным агентством. Значит, он частный сыщик, как Шерлок Холмс? Вот только название для своей фирмы он выбрал странноватое — «Порфирий Петрович». Ведь как я понял, самого его зовут Мишель».

Вслух Боб сказал:

— Разрешите представиться, меня зовут Робер Робер.

— Забавно, — едва удержалась, чтобы не прыснуть от смеха девушка. — Впервые встречаю человека с таким своеобразным именем.

— Да, имя — дуплет, — поддержал девушку каскадёр. — Мои родители любили пошутить. И, наверное, очень любили стихи. Ведь мое полное имя Робер Лотер Север Робер. Не имя — детская считалочка. Ха-ха-ха. — Обладатель имени-скороговорки рассмеялся, но тут же умолк: сломанные ребра быстро о себе напомнили. Дважды Робер потёр грудную клетку, сказал: — Но для друзей я просто Боб.

— Боб? О, я знаю как минимум двух Бобов. — От беспричинного восторга и без того огромные глазища за линзами очков расширились ещё больше. Бобу отчего-то вспомнилась строчка из сказки Шарля Перо «Красная Шапочка»: «Бабушка, почему у вас такие большие глаза?»… Тьфу ты, лезет в голову всякая дребедень… А девушка тем временем продолжала: — Боб Сен-Клер в исполнении Бельмондо и Боб Моран Анри Верна.

— Ого, — искренне удивился Робер. — Вы знакомы с французским популярным искусством?

— Да, обожаю французское кино и литературу, а еще BD[11]. Франция у меня в крови. Между прочим, в прямом смысле слова. Мои предки — выходцы из Галлии. Сказать по чести, именно поэтому я теперь и вынуждена искать помощи в агентстве «Порфирий Петрович». Всё дело в одном полузабытом французском сочинителе позапрошлого века, авторе приключенческих книг на географическую тематику.

Боб насторожился, как вступивший на тропу войны охотник за скальпами, спросил:

19 часов 42 минуты 17 секунд.

— Вы случайно не о Буссенаре?

Возможности глаз девушки расширяться могли поспорить с аналогичными возможностями Вселенной:

— С чего это вы взяли, что Буссенар полузабытый автор?

Боб смутился:

— Ну-у…

— Пойдемте. — Девушка с ушками как у «Тщебугашка» (Боб таки вспомнил, как зовут того мультяшного героя!) ухватила француза за рукав, настойчиво потащила за собой. Подвела к стоящему рядом со стоянкой такси киоску с прессой, ткнула пальцем в стопку книг в картонных переплетах изумрудного цвета. На обложках — старинные гравюры в рамочке, над рисунками — кириллицей (золотыми буквами) выведено: «Луи Буссенар», что, по мнению Боба, на латинице должно было выглядеть как: «Louis Boussenard» (именно так, — правда, красным на золотом поле, а не золотом на поле зелёном, — было написано на крышке книги, что лежала сейчас в рюкзаке Робера).

Девушка подтвердила догадку француза:

— Видите? Печатают, не забыт. — Спохватилась, хлопнула себя по лбу ладошкой: — Кстати, меня зовут Аня.

— Анья? — переспросил Робер.

— Можно Аннет, — смущенно добавила девушка.

— Очень приятно, — сказал Боб, хотя еще не решил, действительно ли новое знакомство было для него приятным. — Да, я смотрю, Буссенар популярен у вас в России. А вот во Франции он не то что полузабыт — я бы сказал, забыт напрочь!

— Не может такого быть! — ахнула Анна. — Автора «Капитана Сорвиголвы» не помнят на Родине?! Я отказываюсь в это верить.

— И, тем не менее, это так, мадам.

— Между прочим, мадмуазель, — игриво стрельнула глазами через толстенные линзы очков Аннет.

— Пардон, мадмуазель, — извинился Робер.

— А я-то думала, — выкатила нижнюю губку Анна, — что во Франции благополучно забыли лишь моего прапрапрадедушку.

— Не сочтите за бестактность, а кем был ваш прапра… дальний родственник?

— Писателем. Тем самым полузабытым писателем, автором приключенческих книг на географическую тематику, из-за которого я, бросив всё, прилетела из Сызрани в Петербург, чтобы попасть на приём к мсье Пушкиндту.

— Постойте, — сказал Боб. — Но совсем недавно вы говорили, что обратиться в детективное агентство «Порфирий Петрович» вас вынудила загадка, связанная с неким французским писателем.

— Так и есть. Мой прапрапрадедушка… Впрочем, это длинная история. Давайте я расскажу её вам по дороге. Ведь нам всё равно ехать в одно и то же место…

Так Боб обрёл проводницу, попутчицу, и переводчицу в одном лице. А заодно — и живую аудиокнигу. Весьма докучливую аудиокнигу. Аудиокнигу, которую невозможно было выключить. Аннет не умолка ни на полминуты. И откуда такая коммуникативная активность с такой-то внешностью? С такими очками и брекетами рот бы следовало держать на замке. Галантно промолчим об оттопыренных ушах и нелепом пучке на темени… Да, странная страна Россия. Ошибся Наполеон, решив идти на русских войной. Невозможно победить то, чего не в силах понять.

«Бесплатная книга в подарок» называлась «Анья из Сызрани и её французский прапрапрадедушка».

— …И вот перед самой смертью бабуля открыла мне страшную тайну, — скороговорила Аннет. (А Боб-то, по наивности и неведению, считал самыми говорливыми женщинами на Земле — итальянок!). — Оказывается, её девичья фамилия — Латуркина! Понимаете?!

Боб не понимал. Лишь глупо улыбался и внутренне молился, чтобы они как можно быстрее добрались до агентства мсье Пушкиндта.

— Бабуля сказала, что её прадед по отцовской линии — некий французский писатель конца XIX века! Вот, оказывается, откуда у меня врожденная тяга ко всему французскому! Гены!!!

— И как же звали вашего прапра… прапра… — Боб запутался в дальности родства Аннет и безвестного французского романиста.

— Ну как же! — воскликнула Анна. — Вы ещё не догадались?

— Нет, — честно признался Робер.

— Подсказываю. Девичья фамилия бабушки была Латуркина!

— Это вы уже говорили.

— И-и-и? — протянула Аннет.

— Что «и»?

— Ну, раз фамилия бабушки была Латуркина, то как, по-вашему, звали ее прадедушку?

— Понятия не имею.

— Ах! Неужели моего прапрапрадедушку и взаправду позабыли во Франции?!

— Увы. У нас сегодня не все и Гюго-то помнят. А как я понимаю, ваш прапра… пра…

— Прапрапрадедушка.

— Да-да, конечно. Так вот, как я понимаю, ваш пра… пращур — не Гюго.

— Ну, что вы! Мой прапрапрадедушка — Анри Летюрк.

С таким же успехом Аннет могла сказать: «Мой прапрапрадедушка — Жак Жакобек». Ни первое, ни второе имя абсолютно ни о чём не говорили Роберу.

— Вы никогда не слышали о таком писателе как Анри Летюрк? — с затаённой в голосе обидой спросила Анна.

Боб вымучил виноватую улыбку.

— Вот видите, — тяжело вздохнула девушка, — никто не помнит Анри Летюрка. Мало того не помнят. Так ведь ещё и ничего о нём не знают! Ни-че-го! — Анна вытащила из сумочки пухлый том в серой коленкоровой обложке, принялась листать. («Не один я разъезжаю по свету с книгой в рюкзаке», — хмыкнул про себя Робер). — Вот! — Девушка ткнула пальцем в книжный разворот. — «Кто такой Анри Летюрк — не знает никто»! А это, между прочим — предисловие к роману моего прапрапрадедушки. И автор предисловия не может толком пояснить: ни кем был мой прапрапрадедушка, ни где он жил, ни чем занимался. Он даже не знает, настоящее ли это имя — Анри Летюрк, — или всего лишь псевдоним? Так и пишет: «Писатель-призрак, писатель-фантом».

— А вы уверены, что именно Анри Летюрк…

— Ну, естественно! — перебила Робера Анна. — Это целая история. Куда там Стендалю и Флоберу. Тристан и Изольда отдыхают! Прапрапрадедушка встретился с прапрапрабабушкой в Южной Америке. Они там…

Что делали на другом конце света прапрапращуры не в меру говорливой русской девушки с французскими корнями Бобу, слава Богу, узнать не довелось. Они с Аннет приехали.

20 часов 34 минуты 01 секунда.

Набережная реки Фонтанки, Санкт-Петербург, Россия.

Боб расплатился с таксистом, закинул рюкзак с дедовой книгой за спину, взглянул на часы, присвистнул:

— А не припозднились ли мы? Работает ли в столь поздний час это ваше детективное агентство «Лунный свет»? — припомнил он сериал с молодым, ещё волосатым, совсем даже не крепкоорешистым Брюсом Уиллисом.

— Мы договорились с месье Пушкиндтом по телефону, что сегодня он будет ждать меня допоздна, — успокоила Робера Анна.

— Точно, — улыбнулся Боб, — вас мне послало само небо. Вы мой персональный ангел-хранитель. — «Но с внешностью цирковой клоунессы», — добавил он про себя.

Аннет как-то загадочно усмехнулась.

Боб оглянулся. Они стояли на берегу закованной в броню гранита реки (Анна сказала, что это Фонтанка). Перед ними — Великой китайской стеной возвышались разноцветные — красно-жёлто-зелёные — двух-трех-четырех- и даже пятиэтажные дома. Дома лепились друг к другу, точно книги в дедовой библиотеке: лезвие не просунуть. Чтобы попасть во двор, следовало пройти через тёмный зёв подворотни.

Так они и сделали. Оказались во дворе-колодце. Аннет уверенно двинулась к одному из подъездов… ой нет, к «пагадная». Как сказала мадмуазель «Анья»: «Подъезды — в Москве, в Питере — парадные. А еще у питерцев — поребрик, а у москвичей — бордюр». Подозрительная осведомленность для сызранки (или как там называют жительниц неведомой Сызрани — сызранчанками?). Хотя — знает же она французский.

Анна подошла к двери, с ручкой в виде львиной головы с продетым в ноздри кольцом, постучала, словно шпион из дешёвого фильма: три стука с коротким интервалом, два с более длинным, и снова три дробью. Пояснила для Боба:

— Таков уговор. Иначе нас не впустят.

«Точно, — подумал Робер, — все русские сумасшедшие. Ох, не следовало сюда соваться Бонапарту».

Через несколько секунд за дверью с львиноголовой ручкой что-то зашебуршало. Дверь приоткрылась на расстояние натянутой цепочки — и голову не втиснуть. В образовавшуюся щель высунулся длинный мясистый нос. В полумраке блеснул сапфиром хитрый глаз.

— Меня зовут Анна Богданова, — обращаясь к носу, сказала по-русски Аннет. — У меня назначена встреча с господином Пушкиндтом.

Нос жадно втянул воздух, сапфировый глаз изучающее прищурился.

— А кто это с вами? — проскрипел старческий голос из-за двери.

— Француз, — ответила Анна. — Он тоже к господину Пушкиндту. Только сегодня прилетел из Парижа.

— Ну, раз француз, понятно, что из Парижа, а не из Кологрива, — проворчал из-за двери обладатель сапфирового глаза и закашлялся сухим дробным смехом.

Боб не понял причину странного веселья. Во-первых, он не уразумел ни слова (беседа велась на русском). А во-вторых, он не читал романа Ильфа и Петрова «12 стульев».

Нос продолжил допрос:

— А как фамилия вашего француза, случайно не Дантес, не Геккерн, не Метман?

— Нет, — ответила Анна, — его фамилия Робер.

Нос казалось, весьма удивился:

— Робер? — После трехсекундной паузы добавил: — Франсуа?

— Нет, Робер.

— Я понял, что Робер, — бранчливо заявил нос. — Я, деточка, хоть и стар, но не глух.

— Вы не так меня поняли, — извиняющимся тоном прощебетала Аннет. — Нашего французского гостя зовут Робер Робер. Это у него имя и фамилия такие.

— Робер Робер? Какое чудное имечко. Всегда знал, что эти французы немного с бусорью.

Боб хоть и не знал русского, но понял: разговор идёт о нём. Решил вмешаться. Широко улыбнулся (чуть-чуть не дотянул до улыбки Гуинплена), сказал:

— Oui, je m'appelle Robert Robert.

— J’ai deja compris, — на чистейшем французском ответил нос. — Vous etes le petit-fils de Francois Robert?

— Oui, — кивнул Боб.

Дальнейшая беседа происходила на языке Шатобриана.

— А почему не приехал сам Франсуа? — поинтересовался у Боба нос.

— Дед умер. Вернее его убили. Из-за… — Робер хотел сказать «из-за сокровищ Буссенара», но посмотрев на Аннет, решил на всякий случай промолчать. Если в агентстве «Порфирий Петрович» в курсе тайны Франсуа Робера, то и так всё поймут. А если нет… Тогда тем более следует помалкивать. Бог его знает, что это за агентство такое… Эх, Дед, ну почему ты ничего толком не растолковал! Отправил за тридевять земель со старой книгой и выцветшей газетой. О карте Австралии Боб и не вспоминал, хотя тоже держал её при себе — использовал как закладку при чтении книги Буссенара.

— Франсуа убили?! — то ли испуганно, то ли удивленно воскликнул нос.

Дверь резко захлопнулась. Боб опешил. Анна удивленно посмотрела на француза.

20 часов 41 минута 59 секунд.

Боб хотел было вновь стучать шпионской дробью (тук-тук-тук — тук — тук — тук-тук-тук) в дверь с ручкой в виде львиной головы, как вдруг услыхал раздавшийся по ту сторону преграды звон цепочки.

«Запирается? Или наоборот?»

Оказалось наоборот. Дверь, громко скрипнув, распахнулась. На пороге стоял крепкий дедок лет шестидесяти — шестидесяти пяти. Длинный мясистый нос, два газа-сапфира, сверкающих отнюдь не стариковским, но молодецким огнем, пышнейшие, словно у Хью Джекмана в роли Икс-мена Росомахи, бакенбарды (только не чёрные, а седые) и красная бандана с рисунком в виде белой паутины на макушке.

«Спайдермен на пенсии», — про себя пошутил Боб.

Дедок, словно прусский офицер старой школы, щелкнул каблуками (хотя какие каблуки? обут дед был в китайские кеды), чуть наклонил голову, представился:

— Михаил Пушкиндт. К вашим услугам.

— Робер Лотер Север Робер, — разразился полным именем Боб.

— Анна Богданова, — не отстала от мужчин Аннет.

— Прошу, — росомашистый Человек-паук широким жестом пригласил гостей внутрь. Боб и Анна вошли.

Если снаружи вообще не было понятно, что за дверью с оригинальной бронзовой ручкой располагается некое детективное агентство (ни тебе вывесок, ни рекламы), то внутри помещение и вовсе напоминало какой-то музей. Причем, по всей видимости, это был музей одного человека.

«Уж не музей ли имени хозяина музея?» — в шутку подумал Робер.

Повод для шутки наличествовал. Куда не кинь взор — всюду столкнешься с изображением человека с пышными бакенбардами. Вот гипсовый бюст на этажерке с книгами. Чуть дальше — скульптура в полный рост. Руки заложены за спину, курчавая голова вскинута, взор устремлен сквозь столетия. Напротив, на стене — портрет маслом, в огромной золочёной раме. На картине — всё тот же банкенбардоносец, но уже скрестивший руки на груди. На правое плечо накинут шотландский плед. Ростбиф[12] что ль какой?

Боб тихонько тронул Аннет за рукав, кивнул на портрет человека с бакенбардами. Вскинул брови, как бы спрашивая: «Кто это?»

Аннет шепнула:

— Пушкин.

«Неужто и вправду Михаил Пушкиндт устроил в помещении своего детективного агентства музей имени себя любимого?! — изумился Робер. — Вот только почему на всех изображениях Пушкиндт всегда молодой? И одет в старинные наряды, века так XIX-го, а не в бандану и кеды. Впрочем, у всех свои причуды. Вон, помнится, в прошлом году — всей фирмой деньги собирали на портрет продюсера. Юбилей у него был. Так художник вообще изобразил юбиляра в образе древнеримского Юпитера. Хотя сам продюсер более походил на Вакха — такой же рыхлый пузан с физиономией законченного пропойцы… Да, везёт же мне в последнее время на всяких чудиков. А всё началось с этого Буссенара, будь он четырежды проклят!.. Но книги писал интересные. Если, конечно, судить по роману «Кругосветное путешествие парижского гамена». Интересно, что там дальше будет с Фрике и его друзьями? Сожрут их каннибалы или нет?»

Дальше — больше! Ладно музей. Так Пушкиндт, по всей видимости, здесь ещё и спортивный зал устроил! Вон в углу стоит водоналивной манекен для отработки ударов. Тут же на гвозде висят боксёрские перчатки. По соседству фехтовальные маски и две рапиры. А рядом, в плетёной корзине для зонтов — набор самых разнообразных тростей. И зачем они ему?

Пушкиндт перехватил удивленный взгляд Робера, затараторил:

— Да. Я во всём стараюсь походить на своего славного предка. Даже французский выучил. Специально ездил в Париж, чтобы окунуться в языковую среду. Ведь Александр Сергеевич владел французским не хуже, чем русским. В лицее все его так и звали — Француз. Первые стихи он, кстати, написал на языке Вольтера. Сам признавался в письмах к Чаадаеву, что с языком Европы он знаком короче, чем с русским. — Не давая Роберу возможности разобраться что к чему и почему, Пушкиндт перепрыгнул с проблем лингвистики и языкознания на тему физкультуры и спорта: — А знаете, какой силищей обладал Александр Сергеевич? Он постоянно тренировал мышцы рук. Специально заказал себе трость из ружейного ствола. Смотрите. — Пушкиндт выхватил из корзины одну из тростей, кинул Бобу. Тот чисто инстинктивно поймал стальную палку, оценочно прикинул в уме: «Ого, килограмма три-четыре». Пушкиндт прокомментировал: — Точная копия «тренировочной» трости Александра Сергеевича из музея в Михайловском. Вес трости соответствует весу дуэльного пистолета. На вопросы, на что ему такая тяжелая палка, Александр Сергеевич отвечал: «Чтобы рука была твёрже; если придётся стрелять, чтоб не дрогнула!»… А уж в благородном искусстве фехтования, — Пушкиндт схватил рапиру, несколько раз рассек клинком воздух, — с Александром Сергеевичем мало кто мог сравниться! В лицее он был одним из лучших учеников великого Вальвиля, в числе немногих имел по фехтованию высшую оценку. Позже брал уроки у самого Огюстена Гризье! Эх, родиться бы ему пораньше — и он бы стал русским Сирано! — Не давая Бобу опомниться, Пушкиндт откинул рапиру в сторону, натянул боксерские перчатки, принялся молотить по манекену. — Вы спрашиваете, какое отношение Александр Сергеевич имеет к боксу? — спросил Пушкиндт, хотя Робер ни о чём подобном его не спрашивал.

Молодой француз вообще не мог уразуметь, о каком таком Александре Сергеевиче идёт речь. Он лишь молчал да пожимал плечами, пытаясь найти хоть какой-нибудь смысл в обрушившейся на него информационной лавине.

А Пушкиндт печатал удары, не забывая читать лекцию:

— Я вам отвечу. В своих мемуарах князь Павел Петрович Вяземский писал: «В 1827 году Пушкин учил меня боксировать по-английски, и я так пристрастился к этому упражнению, что на детских балах вызывал желающих и нежелающих боксировать, последних вызывал даже действием во время самих танцев»… Какой Вяземский? Да тот самый. — Пушкиндт перешел на русский: -

Dusha moya Pavel,

Derzhis' moih pravil:

Lyubi to-to, to-to,

Ne delay togo-to.

Kazhis' eto yasno.

Proshchay, moi prekrasniy.

У Боба голова пошла кругом. Он перестал понимать, что происходит. Зачем руководитель детективного агентства рассказывает ему о каком-то неведанном Александре Сергеевиче? Почему он читает вслух какие-то стихи?!.

А Пушкиндт не унимался. Снова заверещал по-французски:

— Так-то! А где сам Александр Сергеевич научился благородному искусству кулачного боя, полюбопытствуете вы? Он ведь никогда не бывал в Европе. И на это мне есть, что вам сказать. Польский автор Едлевский предположил, что Пушкин освоил бокс при помощи французской книги Игана «Боксиана, или Энциклопедия старого и современного бокса», являющейся переводом с английского. Возьму на себя смелость не согласиться с этим утверждением. Имею наглость полагать, что с техникой английского бокса Александра Сергеевича познакомил его товарищ по юношеским кутежам, военный чиновник Щербинин. Последний вполне мог приобщиться к этой забаве во время своего пребывания в туманном Альбионе после войны с Наполеоном… — Пушкиндт стянул перчатки, повесил на место. Но не угомонился. — А уж каков мой великий пращур был стрелок! Знать, лавры лорда Байрона не давали ему покоя. Британец, поговаривают, с 25 шагов утыкивал всю розу пулями. А Александр Сергеевич сажал пули в звезду. Тренировался ежедневно. За утро, бывало, по сто зарядов выпускал. А в Кишиневе, так и вовсе — не успеет проснуться, прямо из постели в стену палил, что тот самый Шерлок Холмс.

Полагая, что для иллюстрации рассказа о снайперском умении своего охочего до боевых забав предка Пушкиндт извлечет сейчас откуда-нибудь пистолет или, не приведи Господь, ружьё, Боб решил поставить точку в затянувшемся монологе словоохотливого старика. Сказал:

— Извините меня великодушно, мсье Мишель, но я не вполне понимаю, о каком предке идёт речь? Кто такой этот ваш Александр Сергеевич?

Пушкиндт так и сел.

— Как?! Вы не знаете Александра Сергеевича Пушкина?! Разве дед ничего вам обо мне не рассказывал?

— Увы, не успел, — сказал Боб. — Он оставил для меня лишь скупую записку, в которой велел отправляться в Россию и обязательно разыскать в Петербурге некую фирму под названием «Порфирий Петрович». Так же Дед велел найти человека по фамилии Пушкиндт. А зачем, для чего, я, собственно говоря…

И тут до Боба дошло. В голове точно щёлкнул какой-то тумблер. Робер вспомнил давешнего таксиста с профилем гасконца. Тот как раз что-то говорил про «Александг Сеггитщ Пушкин»!.. Так значит, Мишель Пушкиндт — это…

Опережая мысль Робера на считанные доли секунд, Пушкиндт гордо заявил:

— Я потомок Александра Сергеевича Пушкина. — Старичок, как бы тонко намекая на весьма толстые обстоятельства, встал рядом со скульптурным изображением предка. Скопировал позу, положение рук и даже одухотворенное выражение обрамленного пышными баками лица. Немного помолчал, присовокупил: — По линии Льва Давыдовича Бронштейна, более известного как Троцкий.

6. Великая тайна происхождения

20 часов 56 минут 08 секунд.

Боб даже бровью не повёл. Ну, Троцкого, так Троцкого. Мало ли сколько у этого Пушкина за 200 лет потомков по всему миру расплодилось, и какие у них теперь фамилии? Дело-то житейское. Хотя забавно, что в России ему встречаются исключительно прапраправнучки и прапраправнуки каких-то там писателей. И все как один до ужаса чудаковаты.

Если светловолосого галла новость о родстве льва революции и внука Льва Александровича Пушкина особо не впечатлила, то вот славянка Богданова аж рот раскрыла от удивления.

— Как так по линии Троцкого? — ахнула Аннет. — Разве Александр Сергеевич — предок Льва Давидовича?

— Естественно, милочка! — воскликнул Пушкиндт, словно речь шла о самой наиочевиднейшей вещи, из разряда «два плюс два равно четыре». — И не верьте вы этим шарлатанам из Пушкинского Дома. Фарисеи! Иезуиты!! Навуходоносоры!!! — В это мгновение Пушкиндт напомнил Бобу Арчибальда Хэддока с его извечными «троглодитами» и «башибузуками».

Анна не унималась, спросила:

— Но ведь, насколько я помню, Троцкий был евреем! А Пушкин — потомок африканца Ибрагима Ганнибала.

— Какая чушь! — бездымным порохом вспыхнул потомок Пушкина. — Не верьте тому, что написано в учебниках. И тому, что в энциклопедиях не верьте! Всё брехня!

— Как брехня?!

— Так — брехня! — словно до этого рапирой рубанул воинственный дедок.

— А что же тогда правда?

— Правда? Правда, милочка, проста, ужасна и прекрасна в одно и то же время! Троцкий не был евреем! — Сказано это было с такой же степенью убежденности, с каковой чеховский Ипполит Ипполитыч заявлял, что «Волга впадает в Каспийское море». — Фамилия «Бронштейн» — это фамилия приёмных родителей его отца. Лев Давыдович — прямой потомок Пушкина! По внебрачной линии, естественно. Он внук Леонтия Дембинского, плода любви Александра Сергеевича и прекрасной польки Анжелики Дембинской.

— Внук сына Пушкина? — переспросила Анна. — То есть получается, что Троцкий был правнуком великого поэта?!

— Да! — воссиял Пушкиндт. — Такова правда! И за эту правду в своё время поплатились жизнью несколько известных пушкинистов. — Сразу было видно, руководитель «Порфирия Петровича» оседлал любимого конька: глаза загорелись, бакенбарды встопорщились, щёки порозовели. — Вы когда-нибудь слышали о Сергее Гессене и Льве Модзалевском?

— Нет.

— Это не важно, — отмахнулся Пушкиндт. Продолжил: — Так вот. Это были весьма маститые пушкинисты. И они, на свою беду, прознали тайну происхождения Льва Давыдовича. Сами понимаете, в то время — напоминаю, дело было после высылки Троцкого из Советского Союза — подобная осведомленность была чревата самыми неожиданными последствиями. И как результат: Гессена в самом центре Северной столицы насмерть сбивает автомобиль, а Модзалевский «случайно» выпадает из поезда «Ленинград-Москва».

— Ну, — протянула Аннет, — может быть, это случайное совпадение?

— Случайное совпадение!? — Пушкиндт взорвался, как Плагиатор из песни Владимира Высоцкого — «как триста тонн тротила». — Случайно гибнут выдающиеся пушкинисты, причастные к величайшей тайне века?! Милочка, что вы такое говорите! Это был заговор, точно вам говорю. Самый настоящий комплот! Против Пушкина, против правды, против истины!!! Скажу больше, с той поры мало что не изменилось. Есть силы, — Пушкиндт сам перешел на заговорщицкий шепот, — что любыми способами стараются сокрыть от народа правду о нашем национальном гении.

— Но почему? — так же на всякий случай шепотом спросила Аннет. — Сталин умер более полувека назад. Да и Троцкого давно вернули в школьные учебники истории. Кому нужно хранить все эти древнючие тайны?

— Как вы не понимаете, милочка? — досадливо зашипел Пушкиндт. — А книги, а монографии, а диссертации, а научные степени? Если люди узнают правду, то всё это полетит коту под хвост! Пушкинский Дом разгонят, как после крушения СССР разогнали институт марксизма-ленинизма. Это же какая кормушка пропадёт! Да они ни в жизнь не признают моих выводов, настолько они для них неудобны! Не для того они монополизировали знания о Поэте. Но я, — дерзновенный пушкинист-еретик вновь врубил громкость на полную катушку, — верну людям живого Пушкина!

— И всё-таки, — не желая так просто отрекаться от канонической версии жизнеописания светоча русской словесности, сказала Анна, — тогда почему, простите меня великодушно, в чертах Троцкого так трудно уловить что-либо африканское? Ну разве что некоторую курчавость.

— Боже ж ты мой! — заломил руки наследник Троцкого и Пушкина. — Да с чего вы взяли, милочка, что в жилах Александра Сергеевича текла африканская кровь?

Это заявление окончательно смутило девушку.

— Но так ведь… — не находя подходящих слов, залепетала она, — Абрам Петрович Ганнибал… «Арап Петра Великого»… Прадед Пушкина…

— Не всё так просто с этими прадедами, — подмигнул окончательно сбитой с панталыку Анне Пушкиндт. — Как, впрочем, и с правнуками. Всё дело в том, что мать поэта, Наталья Осиповна, скорее всего не являлась внучкой поминаемого вами Абрама Ганнибала.

— То есть как?!

— А так! Такое понятие как адюльтер вам известно?

Девица залилась румянцем, хоть факела от щёчек поджигай.

Пушкиндт же продолжал:

— Истинным отцом матери Александра Сергеевича, а, следовательно, родным дедом поэта является выходец из Индии, цыганский князь Визапур — Александр Порюс-Визапурский. Он жил неподалеку от имения отца Осипа Ганнибала Абрама Петровича — Суйды. Этот самый Визапур слыл светским львом и славился своими победами над прекрасными дочерями Адама. Вот этот-то ловелас и похитил сердце «московской бабушки» Пушкина, Марьи Алексеевной… Не верите?

Анна как-то неуверенно пожала плечами:

— Даже не знаю, что и сказать.

— А ничего не надо говорить! Достаточно просто взглянуть на потомков Пушкина: от XIX века и до наших дней. Ни у одного из них вы не обнаружите негритянских черт и цвета кожи — в отличие от потомков Абрама Ганнибала. Да и у самого Александра Сергеевича, как вы, наверное, знаете, были тёмно-русые волосы и серо-голубые глаза. Какая уж тут африканская кровь… А если вспомнить про вторую группу крови… — Внезапно Пушкиндт осекся, взглянул на откровенно позёвывающего французского гостя, резко хлопнул в ладоши: — Стоп! Если меня не остановить, я тут курским соловьём до утра буду заливаться. О своем великом пращуре я могу говорить часами. Без остановки! Я ведь и агентство-то сие организовал, чтобы разобраться во всех хитросплетениях биографии Александра Сергеевича. Разобрался, втянулся, что называется, подсел на литературоведческие изыскания. Тем теперь и занимаюсь, всё одно на пенсии. Раскрутил дело о «Коньке-горбунке», расшифровал манускрипт Войнича, разгадал тайну Эдгара По, доказал, что «Три мушкетёра»… Ой, простите, меня снова понесло, что того самого Остапа.

— Да ничего, — улыбнулся Робер, всё одно мало что понявший из всего выше сказанного. — Я вот только одного никак в толк не возьму: как частное детективное агентство может быть связано с вашим, — Боб кивнул на портрет человека в шотландском пледе, — прославленным предком, какими-то там литературными загадками и тем делом, что привело меня прямиком из Парижа сюда?

— Как ваше дело связано с моим агентством, боюсь, пока является загадкой не только для вас, но и для аз многогрешного, — полушутливо ответил Пушкиндт. — А вот на остальные ваши вопросы у меня таки есть ответ. Видите ли, многоуважаемый Робер Робер…

— Можно просто Боб, — перебил Пушкиндта «многоуважаемый Робер Робер».

— Хорошо — Боб. Так вот. Видите ли, Боб. Мое детективное агентство не совсем простое. Вернее, оно совсем непростое. Оно литературное.

7. Псевдоним

21 час 09 минут 25 секунд.

— Какое? — Боб, казалось, не перестанет сегодня удивляться и изумляться.

— Литературное, — не без некоторой рисовки повторил Пушкиндт. — Ну, или если вам так угодно, литературоведческое. Я разгадываю не криминальные, а литературные тайны. И скажу вам честно, порою разгадать загадку какой-нибудь книги бывает гораздо сложнее, нежели поймать реального убийцу. Поверьте, мне есть с чем сравнивать. Ведь раньше я работал в милиции. Следователем, в убойном отделе.

«Ого, — подумал Боб. — Прямо-таки русский Лелуш».

А «русский Лелуш» продолжал петь помянутым недавно курским соловьём:

— Ведь что такое, по большому счету, труд детектива-литературоведа? Это, я вам доложу, песня безумная роз! Бальзам на сердце следака на пенсии! Загадки, тайны, шарады, ребусы, головоломки! И при этом никаких тебе реальных трупов и океанов настоящей крови. Зато — поиск улик и скрытых мотивов, выявление тайных пружин и подлинных причин, «перекрёстные допросы», графологические экспертизы, сопоставление фактов и сверка источников. А проблематика? Это вам не выяснить, кто стащил утюг у тёти Груни. Здесь дела полюбопытнее. Например. Выявить тайну личности легендарного писателя. Кем был Гомер: певцом, воином, или разведчиком? Да и существовал ли он на самом деле? А кто скрывался под маской Шекспира: Кристофер Марло, граф Оксфорд, Френсис Бэкон? Или же это и вовсе — этакий средневековый хауснейм? — Пушкиндт распалялся, набирал обороты. — А тайна авторства того или иного произведения? Проблема «Тихого Дона», например. Или «12-ти стульев» и «Золотого теленка»… А загадочные эпизоды из жизни великих писателей? Где целых 11 дней в декабре 1926 года пропадала Агата Кристи? Погиб ли Грибоедов в Тегеране? Кто на самом деле стрелял в Пушкина? Своей ли смертью умер Максим Горький? Кому и зачем потребовалось похищать череп Гоголя? Ведь всё это чертовски интересно, господа присяжные заседатели! Чертовски интересно!.. Если вы обратили внимание, я даже наименование для своего агентства литературное подыскал — «Порфирий Петрович». Ведь именно так звали одного из самых известных сыщиков русской классической литературы. Порфирий Петрович — пристав следственных дел из романа Достоевского «Преступление и наказание». Он ведь Раскольникова без единой улики, на одних только косвенных уликах на чистую воду вывел.

— Возможно, — не заряжаясь энергией хозяина, спокойно сказал Робер. — Но видите ли, я не очень силен в русской литературе… Да и в литературе вообще. Я в некотором роде из мира кино, каскадёр.

— Дайте только срок, — то ли всерьёз, то ли в шутку погрозил кулаком кому-то незримому Пушкиндт, — я и до кино доберусь! Там тоже хватает загадок.

Боб задумался:

«А не зря ли я приехал в Санкт-Петербург? Не ошибся ли Дед, направляя меня к этому явно сбрендившему старикану в смешной бандане? Чем владелец литературоведческого агентства, явно помешанный на разного рода конспирологических теориях, сможет помочь мне в поисках сокровищ Буссенара и дедовых убийц?»

— Но всё, довольно! — ударил себя ладонью по губам говорливый наследник Троцкого и Пушкина. — А то мы так и к утру не доберёмся до разбора дел, приведших вас в моё скромное жилище. Начнем, пожалуй, с прекрасной дамы, коль наш французский друг не будет против.

Боб, естественно не был против (Дед — сам галантный кавалер — привил куртуазные манеры и внуку). Тем паче Робер рассчитывал, что получив ответ на так волнующий её вопрос, мадмуазель Богданова-Летюрк покинет агентство, и он сможет спокойно — и главное наедине — поговорить с Пушкиндтом о своей проблеме. Поэтому он спокойно уселся в кожаное кресло, достал из рюкзака простреленную книгу Буссенара, погрузился в чтение.

А Пушкиндт с Анной расположились на диване, за изящным журнальным столиком. Продолжили беседу по-французски. То ли по инерции, то ли соревнуясь в галантности с парижанином (всё-таки не вполне прилично при госте переходить на незнакомый ему язык; он может подумать, что от него что-то скрывают).

Детекив-литературовед потёр ладони, обратился к клиентке:

— Итак, милочка, готовясь к нашей сегодняшней встрече, я успел провести кое-какие изыскания. И знаете, даже успел продвинуться в деле выяснения личности вашего прапрапрадеда.

Аннет от волнения закусила нижнюю губу, что не добавило ей привлекательности. А ещё этот дурацкий пучок на темени — ну прям трёхлапая жаба на голове Го Сяна. Да и уши — такие же лопухи как на посмертной маске древнего даоса, знакомого всем россиянам по логотипу телекомпании «ВИД».

Пушкин скалился, что крокодил. Но не над Аннет, а от самодовольства. Ведь он (как он сам, по крайней мере, считал) раскусил «неуловимого Летюрка»!

— Поначалу я наткнулся на поистине непреодолимую стену забвения! Ни единой зацепки, ни одного маломальского упоминания! Что делать?! Как быть?! Но, как говорилось в одном хорошем киножурнале времён моей молодости: «Мы не привыкли отступать!». Я решил плясать от печки — оттолкнуться от имени сочинителя. Анри Летюрк. Если имечко Анри весьма распространено во Франции… — Пушкиндт бравурно пропел первую строчку из знаменитой кинокомедии: — «Zhil-byl Anri Chetviortyi…»… То ведь фамилия Летюрк, увы, не столь популярна. И я подумал: а не псевдоним ли это? Логическая цепочка проста: Летюрк — Le turc — турок. А не намекал ли нам тем самым романист о своем малоазиатском происхождении?

— Мой прапрапрадедушка был турком?

— Ну, или турецкоподанным, — хитро подмигнул девушке сыщик-литературовед. Знать, роман о похождениях «знаменитого бомбейского брамина (йога), сына Крепыша, любимца Рабиндраната Тагора, Иоканаана Марусидзе» входил у Пушкиндта в число любимейших.

— Турецкоподанным? Это как?

— Шучу, — махнул рукой владелец «Порфирия Петровича». — От турецкой версии пришлось отказаться. — Как показалось Бобу, Аннет облегченно вздохнула. — Зато появилась другая версия — версия с путешественником.

— С каким ещё путешественником?

— Видите ли, Летюрк — довольно-таки редкая фамилия. В её основе лежит прозвище «турок». А так во Франции называли крестоносцев, людей, совершивших путешествие за море. Соответственно, в XIX веке данный псевдоним легко мог взять любой… — Пушкиндт ввернул мудрёное словцо, — глобтроттер. А это значит, что Анри Летюрк — скорее всего, означает «Анри-путешественник».

— Ну, конечно же! — воскликнула Анна. — Наше семейное предание повествует, что прапрапрадедушка встретился с прапрапрабабушкой как раз в Южной Америке. А значит, они отнюдь не были домоседами.

— Вот именно! — подхватил литературоведствующий детектив-любитель. — Всё сходится. Об этом же самом мне рассказали и первоисточники.

— Первоисточники?! Вы отыскали рукописи прапрапрадедушки? — едва не задохнулась от восторга прапраправнучка.

— Нет, ну что вы, — несколько смутился Пушкиндт. — Я отыскал лишь первые издания книг Анри Летюрка. А впервые произведения вашего предка увидели свет на страницах французского «Журнала путешествий и приключений на суше и на море»…

Робер, краем уха слышавший беседу русских, удивился. Вот тебе раз. Один из номеров этого журнала как раз лежит сейчас у него в рюкзаке. Бывают же такие совпадения! Или не совпадения? Странно всё это.

А Пушкиндт вёл сказ далее:

— Мне даже не пришлось делать запрос в Национальную библиотеку Франции. Сегодня «Журналь де вуаяж» доступен всем и каждому!

— Как так?

— А так! Издание оцифровано и выложено на сайте онлайн-библиотеки «Галлика». О, славься, славься, научный прогресс! Труд сыщиков-литературоведов в десятки… что там в десятки? в сотни раз облегчился! Ведь раньше мне бы пришлось ехать в Париж, обкладываться ветхими подшивками журнала позапрошлого века, и листать, листать, листать. А у меня, знаете ли, аллергия на архивную пыль. А теперь! Клик — и готово! Красота!.. Но вернёмся к нашему Летюрку. Его дебютный роман… — Пушкиндт достал из кармана пухлый блокнот в кожаном переплёте, отрыл, принялся читать: — «Белый индеец» публиковался на страницах «Журналь де вуаяж» в 1894–1895 годах. Затем последовали: «Великий Змей» (1896–1897), «Беглец с каторги» (1898–1899), «Трёхмачтовик «Тирлир»» (1900), «Бандиты Кордильер» (1901–1902), «Матрос Картагю» (1903–1904), «Едоки песка» (1905–1906), «Последняя кампания Тромпетта» (1907), «Охотники за бирюзой» (1909), «Разбойники льяносов» (1911).

И это только на страницах «Журнала путешествий»! А ведь были и ещё две книги: «В стране гаучо» (издано в 1907 году Талландье) и «Расплата за преступление» (опубликовано в журнале «Ви д’Авантюр» в 1908-ом). И это только романы! А ведь Летюрк писал и рассказы.

— Ого! — воскликнула Анна, — я и не знала, что мой прапрапрадедушка был настолько плодовит. Читала в интернете о паре-тройке романов. Но чтобы столько!

— Да, произведений немало, но… — Пушкиндт интригующе тянул паузу, явно напрашиваясь попасть под знаменитую максиму Сомерсета Моэма: «Чем больше актер — тем больше у него пауза».

— Что «но»? — встревожилась Анна.

— …Но никаких биографических данных об авторе текстов редакции журналов, увы, не сообщали. Ни тебе даты рождения, ни какой-нибудь завалящейся фотографии. Ну что ты будешь делать! — В сердцах Пушкиндт громыхнул кулаком по журнальному столику.

Анна вздрогнула и дрожащим голосом спросила:

— И что вы сделали?

— Я? Ха, я засел за чтение сочинений вашего пращура! Порою текстологический анализ очень помогает. Помог и в этот раз! На страницах своих произведений ваш предок так детально описывает природу Южной Америки, а так же кучу этнографических и бытовых подробностей, что у меня не осталось ни крупицы сомнения: Анри Летюрк бывал на этом континенте! А вот этот фрагмент из рассказа «Один день на охоте в Сан-Доминго» попросту поразил меня, словно молния! — Пушкиндт вновь обратился к своему блокноту: — «В мгновение ока, на манер охотников на жаворонков в Босе[13], они приканчивали подранков». Вы понимаете?!

— Ещё нет.

— Ну как же?! Наш… вернее ваш Летюрк открытым текстом признаётся, что он родом из Боса! Стал бы, например, какой-нибудь бретонец, или, там, гасконец, сравнивать гаитянских охотников с босеронскими?

— Наверное, вы правы. И что это нам даёт?

— Это даёт нам отгадку! — торжественно возвестил Пушкиндт. — Резюмируем всё сказанное выше. Итак. Наш герой — французский автор приключенческих книг на географическую тему. Это раз! Зовут его Анри (прошу это запомнить). Мне думается, имя настоящее, а вот фамилия Летюрк — вполне вероятно является вымышленной. И скорее всего означает она — «путешественник». Это два! Наш Анри активно сотрудничает с «Журналом путешествий и приключений на суше и на море». На страницах именно этого издания с 1894 по 1911 год публикуются 10 романов автора, а также цикл его рассказов и очерков. Это три! Мсье Анри ездил в Южную Америку, и впечатления от этой поездки легли в основу многих его сочинений. Это четыре! И последнее: Анри Летюрк — босеронец. Он родом из Боса. Это ровным счетом пять!.. Ну что, теперь-то вы догадались?

— Нет, — мотнула головой Анна.

— А вывод тем временем прост, как шесть копеек одной монетой, да к тому же квадратной. — Аннет задумчиво уставилась в потолок, пытаясь представить подобную нумизматическую диковину. А Пушкиндт, по всей видимости, решив окончательно нокаутировать клиентку, радостно выпалил: — Исходя из всего вышеизложенного, с весьма высокой долей вероятности мы имеем право заключить, что под псевдонимом Анри Летюрк творил замечательный французский сочинитель — Луи Анри Буссенар!

8. Наследница по прямой

21 час 21 минут 21 секунда.

Если вызвавшая удивление у Анны новость о родстве Пушкина и Троцкого абсолютно не всколыхнула Робера, то весть о том, что его новая знакомка возможно является прапраправнучкой Буссенара, — того самого Буссенара из-за которого заварился весь этот сыр-бор с сокровищами! — шарахнула француза, словно разряд электромашины Николы Теслы.

Боб отложил книгу вероятного прапрапрадедушки мадмуазель «Аньи», переспросил Пушкиндта:

— Погодите, погодите, как вы сказали?

— Луи Анри Буссенар, — повторил Пушкиндт.

— То есть, по вашему разумению, Анри Летюрк — есть не кто иной как Луи Буссенар?

— Луи Анри Буссенар, — выделил второе имя сочинителя Шерлок Холмс от литературы. — Да, в результате проведённого мною, не побоюсь этого слова, расследования, я пришел к однозначному выводу: Анри Летюрк — это псевдоним Луи Буссенара.

— Но зачем Буссенару понадобился псевдоним? — никак не мог взять в толк Боб.

— Хороший вопрос, — улыбнулся Пушкиндт. — Но задать его следовало бы не мне, а самому Буссенару… Впрочем, я попытаюсь ответить за давно умершего сочинителя. Видите ли, у нашего романиста и без того имелся псевдоним! И для литературоведов это отнюдь не секрет. С 1902 по 1910 год Буссенар писал в провинциальную газету «Гатине» цикл статей на околовсяческие темы под общим наименованием «Письма крестьянина». И подписывал он сии эпистолы — Франсуа Девин. Почему Девин? Ну, вам, как французу, мне незачем это объяснять. Девин — значит, «угадай»[14]. Такой вот нехитрый ребус. А почему Франсуа? Да потому что согласно метрике, полное имя сочинителя — Анри-Луи-Франсуа-Илер! То есть для части псевдонима Буссенар выбрал одно из своих личных имён. Та же песня и с Анри Летюрком! Опять фамилия — говорящее прозвище, и одно из личных имён в качестве единственного. Один и тот же принцип, один и тот же почерк!

Робер задумался:

— Логика присутствует, но есть здесь одно «но».

— Какое ещё «но»?

— Как вы сами сказали, под именем Франсуа Девина Буссенар писал отнюдь не приключенческие романы. Да и публиковал он их не в столичной, а в провинциальной газете. Так зачем же в парижском «Журнале путешествий и приключений на суше и на море» он работал в одном и том же ключе, но под разными именами? Почему он не публиковал всю авантюрную беллетристику под своим настоящим именем?

— Ну, причины здесь могут быть самые разные, — сказал Пушкиндт. — Например. Маска Летюрка могла быть для Буссенара способом хоть ненадолго побыть безответственным писакой. Переступить границы дозволенного, не рискуя своим имиджем знатного моралиста… Или. Есть у нас такой писатель — Григорий Чхартишвили. Может, слышали?

— Нет, — отрезал Боб.

— Ну, это не так важно. Так вот. Он работает сразу под тремя псевдонимами. Он и Борис Акунин, и Анатолий Брусникин, и даже — Анна Борисова! Да что там Чхартишвили. Возьмём пример из классики. Чехов! Об Антоне Павловиче вы уж точно должны были слышать во Франции.

— Я видел фильм Рене Фере[15], — как бы оправдываясь за то, что не читал ни единой строчки у всемирно известного русского классика, сказал Боб.

— Тем паче! Так вот у Чехова было более пятидесяти псевдонимов! А мы здесь спорим о каком-то одном. Я вас умоляю. Право же, это несерьёзно… И ещё. Вдруг мы имеем дело с гетеронимом?

— С чем? — в один голос вопросили Боб и Аннет.

— С гетеронимом, — повторил Пушкиндт с таким видом, словно речь шла о понятии из раздела «одуванчик-солнце-мяч». — Это имя, используемое писателем для части своих произведений, выделенных по какому-либо признаку, в отличие от других произведений, подписываемых настоящим именем или же другим гетеронимом. Так, например, американец Джим Пол Чаковски выпускает приключенческие триллеры под гетеронимом Джеймс Роллинс. А свои фэнтезийные романы он подписывает именем Джеймс Клеменс… Или вот ещё. Фернанду Антонью Ногейра Песоа…

— Я понял вас, — прервал в зародыше должно быть весьма познавательную лекцию о классике португальской литературы Робер. — Но всё-таки вернёмся к Буссенару и Летюрку.

— Вернёмся, — согласился Пушкинд. Врубил фонтан, изрыгающий вместо воды слова, на полную мощь. — Судите сами. Уж больно много у этих двух романистов — (но я-то уверен, что это не два, а всё-таки один человек!) — точек пересечения. Оба носят имя Анри… Да-да, я предвижу ваше возмущение: мол, у Буссенара Анри лишь второе имя, не первое. Но всё же, всё же. Во-вторых, оба писателя — страстные путешественники. Оба странствовали по Южной Америке, что отразилось на их творчестве. В-третьих, они публикуют свои произведения в одном и том же периодическом издании. Буссенар с конца 70-х, Летюрк — с середины 90-х. Но самое интересное не в этом. А в том, что оба этих автора — (а я настаиваю, что это один и тот же человек!), — с упёртостью Катона Старшего гнул свою линию Пушкиндт, — завершают свою карьеру в «Журналь де вуаяж» примерно в одно и то же время: после смерти Луи Буссенара в сентябре 1910! Причем последний роман Летюрка выходит в следующем, 1911 году, а вот романы за подписью самого Буссенара будут публиковаться вплоть до начала первой мировой войны. Как так может быть? Да очень просто! Я полагаю, что посмертные романы писателя (конечно, не все, но некоторые точно) написаны по заказу редакции «Журнала путешествий» неким безвестным сочинителем, который вполне мог использовать при работе черновые наброски и заготовки почившего в Бозе автора. Прецедентик, между прочим, имеется. Вы, естественно, наслышаны о посмертных романах Жюля Верна, доработанных, а то и основательно переработанных сыном писателя — Мишелем? — Боб кивнул (ещё бы ему не быть наслышанным; он благодаря этой своей наслышанности теперь гоняется по всей Европе за сокровищами проклятого Буссенара), Анна отрицательно мотнула головой (пучок на затылке забавно колыхнулся, точно помпон на берете французских моряков). — Я думаю, здесь нечто подобное. Хотя, вполне вероятно в загашнике у Буссенара, при его-то плодовитости, могло и заваляться несколько романчиков… Но продолжим наши изыскания. На ваш вопрос «Зачем одному и тому же автору печататься под разными именами, да ещё в одном и том же издании?» я отвечу так. А вдруг это своеобразная попытка войти в одну и ту же воду дважды? Смотрите, — Пушкиндт взмахнул рукой, словно приглашал своих гостей следовать за ним. — Буссенар входит в литературу, как автор авантюрно-экзотических романов на географическую тематику. «Через Австралию», «Кругосветное путешествие парижского гамена», — (рука Боба чисто рефлекторно через рюкзак сжала названную русским сумасшедшим стариком книгу), — «Из Парижа в Бразилию», «Приключения парижского гамена в Океании», «Гвианские робинзоны», «Необыкновенные приключения синего человека», «Приключения в стране львов, тигров и бизонов», «Похитители бриллиантов», и другие. Это всё названия книг, написанных Буссенаром в 80-е годы XIX века. А затем — автор резко меняет курс. Он переключается на социально-авантюрные романы в духе Эжена Сю («Секреты Жермены», «Подвиги Бамбоша»), а также открывает новое направление авантюрной литературы — военные приключения («Подвиги санитарки», «С красным крестом», «Капитан Сорвиголова»). Но душа ностальгирует по дальним странствиям. И вот на арену выходит никому неведомый Анри Летюрк. Это как бы реинкарнация молодого Буссенара, Буссенара образца 80-х годов. Летюрк вновь бросает читателя в дебри дальних экзотических стран, вновь заражает желанием бросить все дела, собрать саквояж и отправиться на край света. Вы можете возразить, — воскликнул Пушкиндт, хотя никто и не собирался ему прекословить, — а как же стиль? Стиль-то несколько разнится! Романы Летюрка более напоминают книги Эмара, а не Буссенара. Отвечу. Во-первых, на то он и профессионал пера, чтобы с легкостью жонглировать стилями и жанрами. У нас Чхартишвили-Акунин-Брусникин-Борисова и не такие фортели выкидывает. Действительно, какой смысл менять имя на обложке, если ты не меняешь стиль? А во-вторых, не столь уж и разняться книги Летюрка и Буссенара, как то может показаться поначалу. Надо просто внимательней их читать. И тогда мы увидим кое-что интересное. Например, в «Белом индейце» Летюрка мы встретим воздушную повозку, влекомую кондорами. Ну, как тут, спрашивается, не вспомнить знаменитый перелёт гамена Фрике через Анды, описанный в самом знаменитом романе Буссенара? А летюрковский «беглец с каторги» Барбишон практически точь-в-точь повторяет маршрут буссенаровых Жака Арно и Жюльена де Клене, отправившихся из Парижа в Бразилию посуху. Разве что добрался он лишь до Сан-Франциско. А способ Барбишона разобраться с врагами, двинув на них стадо крупных парнокопытных с привязанными к ним зарядами, мы, спустя каких-то два года, встретим в романе Буссенара «Капитан Сорвиголова». А ещё один невинно осуждённый каторжник, герой романа Летюрка «Разбойники льяносов», по примеру Шарля Робена из книги Буссенара «Гвианские робинзоны» бежит с кайенской каторги… Между прочим, автоцитирование весьма свойственно для Буссенара. Так в романах «Похитители бриллиантов» и «Мексиканская невеста мы встречаем сцены-клоны: посреди озера стая голодных аллигаторов атакует всадника и его лошадь. А роман «Монмартрская сирота» писатель и вовсе, словно на запчасти разберет. Раздарит сюжеты из него сразу двум своим же книгам — уже помянутой «Мексиканской невесте» и «Тому-укротителю»… Это что. Порою Летюрк попросту проговаривается, как бы намекая нам, как его зовут на самом деле. Так в романе «Матрос Картагю» он пишет, что в Дакаре с ужасом сбежал от звуков балафона[16]. А ведь Буссенар бывал в Дакаре, проездом в Сьерра-Леоне. Так что оговорочка по Фрейду!.. Ну и последний довод — Бос. Как мы выяснили, Летюрк был родом из Боса. А Буссенар… Помните, как называется биографический очерк некого Тьери Шеврие о Буссенаре? — Никто, естественно, не помнил. Пушкиндт сам себе ответил: — «Глобтроттер из Боса»[17]!

«Ах, вот у кого старый плут умыкнул витиеватое словечко», — подумал Боб.

— Не слишком ли много совпадений, друзья мои? — с торжествующей улыбкой обратился к клиентам своего агентства Пушкиндт.

— Да, — согласилась Анна, — но всё-таки… Не чрезмерно ли плодовит был мой прапрапрадедушка? Вы говорили, что под именем Анри Летюрк он издал 12 романов, не считая рассказов и очерков. А ведь, наверное, и Буссенар является автором не одного десятка книг. Вон вы сколько навскидку перечислили. И я понимаю, это далеко не все.

Пушкиндт ни мало не смутился.

— Да, под своим настоящим именем Буссеннар выпустил 41 роман, плюс несколько документальных работ по истории географических открытий и охоте. О рассказах я уже не говорю. Прибавляем к этому сочинения, изданные под именем Летюрка — получаем 53 романа и несколько томов всякой всячины. Ну, разве это много для настоящего профессионала? Ведь это, как вам кажется, «чрезмерно большое количество книг» Буссенар написал ни много ни мало за 32 года. То есть в среднем он писал меньше чем по две книги в год. Поверьте, это не так уж и много. Вот, например, наш соотечественник и современник писатель-фантаст Юрий Никитин под псевдонимом Гай Юлий Орловский менее чем за 15 лет (с 2001 по 2014) выпустил 50(!) толстенных томов в серии «Ричард Длинные Руки». А параллельно с этим, под своим собственным именем, он за тот же период времени успел выдать ещё 32 (!) романа. Так толщина некоторых зашкаливает за 600 страниц убористого текста без картинок. Вот и посчитайте, по сколько книг в год писал Никитин. Так то!.. Впрочем, оставим господ сочинителей компьютерной эпохи в покое. Ведь Буссенар писал свои книги от руки чернилами. Тогда вспомним хотя бы Александра Дюма-отца. Знаете, сколько томов насчитывает полное собрание сочинений автора «Трёх мушкетеров»?

— Но, — подал из своего угла голос Боб, — поговаривают, Дюма использовал труд «литературных негров». Вся эта дурно пахнущая история с Огюстом Маке…

— Хорошо, — не дослушал француза Пушкиндт. — А Сю, Феваль, Понсон дю Террай, Верн, Золя, Бальзак, Гюго? Вольтер, в конце концов! Вы знаете, сколько книг написал Вольтер? Двадцать тысяч писем и более двух тысяч книг и брошюр! И все от руки, гусиным пером! Без «книггеров», авторучек, печатных машинок и уж тем более без компьютеров. Впрочем, оставим в покое титанов. Возьмем более подходящий к нашему случаю пример… Оливье Глу, более известный как Гюстав Эмар. Старший современник и коллега нашего героя, автор многочисленных произведений авантюрного жанра, один из классиков европейского вестерна, «индейский Дюма». Между прочим, он тоже бывал в Америке: как в Южной, так и в Северной. И тоже принимал самое активное участие во франко-прусской войне. Прожил всего на год больше Буссенара, но в отличие от него писательствовал всего 27 лет. Но строчил Эмар в исключительно высоком темпе. Только за 1867 год он выпустил 15 книг! Конечно, если «Невидимок Парижа» считать за пять романов одного цикла. Но там и действительно — 5 томиков по 300 страниц с хвостиком в каждом. Хотя этот цикл Эмар писал не один, а в соавторстве с Анри Кризафюлли. Впрочем это не так существенно… А вы говорите, Буссенар чрезмерно плодовит. Я упиваюсь этим фактом! Ха, ха и ещё раз ха!

— Сдаюсь, — поднял руки Робер, хотя вопрос о «чрезмерной плодовитости» поднял не он.

— То-то, — умиротворенно улыбнулся сыщик-литературовед. — А посему мы можем заключить: Анри Летюрк и Луи Буссенар — один и тот же человек. А мадмуазель Анна — пожалуй, единственная его наследница. Так сказать, наследница по прямой.

9. Великий конспиратор

21 час 46 минут 03 секунды.

Наследница Буссенра. Наследница по прямой… Хотя прямая, надо сказать, вышла с некоторым изгибом.

Насколько знал Робер, согласно официальным данным, детей у Буссенара не было: ни родных, ни приемных. Но если принять на веру романтическую версию Пушкиндта и не менее романтическое фамильное предание семейства Латуркиных-Богдановых о бурном южноамериканском романе сочинителя, то вот она — наследница буссенаровых миллионов. Тех самых, из-за которого Боба едва не отправили к праотцам в Париже.

Робер Робер отложил в сторону простреленную книгу, пригладил растрепавшиеся волосы, и, решительно откашлявшись, рассказал Пушкиндту и Аннет, первым встреченным им в России незнакомцам, всё, что ему было известно о сокровищах Буссенара: и о карте Австралии, и о старинной книге, и о пожелтевшем от времени ветхом выпуске «Журнала путешествий». Умолчал лишь о смерти Лелуша и головорезах из «Красной звезды»: нечего раньше времени запугивать русских. С них хватит и известия о страшной кончине Деда.

«В конце концов, — подумал Боб, — без помощников сокровищ мне не отыскать. А этот русский сыщик-литератор, кажется, в своем вопросе профи. Вон фактами сыпет, что профессор из Сорбонны… Да и Дед не зря же приказал его разыскать. Деду в этом вопросе можно доверять… А Аннет… Что Аннет. Как-никак наследница по прямой (хоть и с крючком). В отличие от меня. Я к этому Буссенару уж точно не имею ни малейшего отношения».

В продолжение рассказа Робера Анна сидела с широко распахнутыми глазами, а Мишель Пушкиндт постоянно вскакивал и, обращаясь к портрету своего великого предка, не то по-русски, не то по-латински экзальтированно вскрикивал:

— Grandiozus! Velikolepnikus! Liod tronulsia!

Когда француз закончил свой рассказ, владелец «Порфирия Петровича» вновь перешел на французский:

— Сокровища Буссенара! С ума сойти можно! Ай да Франсуа, ай да сукин кот!.. То-то я и смотрю, в последнее время он просто засыпал меня вопросами о Буссенаре… — Добавил на всякий случай: — Я порою консультировал его по телефону.

— Но откуда вы знали моего деда? — спросил Боб.

— О, мы с Франсуа давние товарищи. — На устах Пушкиндта расцвела ностальгическая улыбка. — Познакомились ещё в прошлом веке… уже в прошлом тысячелетии, в Нижнем Новгороде. Я был там в командировке, а ваш дед путешествовал тогда по маршруту Александра Дюма. Тоже пересекал Россию с севера на юг: от Питера до Чёрного моря, по Волге и Каспию через Кавказ.

Боб был наслышан о той поездке Деда (сам-то он ещё тогда под стол пешком ходил). Таким экстравагантным способом страстный, как выразится Пушкиндт, «глобтроттер» Франсуа Робер решил отметить своё 56-тилетие. Ведь ровно столько было и автору «Графа Монте-Кристо» во время его триумфального странствия по Российской империи. Дед любил пошутить по поводу той поездки: «Россия — самая консервативная страна в мире. На дворе конец двадцатого века, а здесь ничего не изменилось со времен Александра Дюма: по-прежнему обожают всё французское и воюют на Кавказе».

— А потом мы пару раз встречались в Париже, — продолжал предаваться воспоминаниям Пушкиндт. — Ну и так, иногда созванивались… Как раз на прошлой неделе Франсуа несколько раз звонил мне. И всё насчет Буссенара. Интересовался личной жизнью и маршрутами путешествий романиста. Кстати, я и дело с Летюрком так быстро провернул лишь потому, что уже успел погрузиться в тему, основательно ознакомившись с биографией писателя-путешественника. Не без гордости скажу: пока я занимался расследованием, то успел совершить на ниве буссенароведения маленькое, но все-таки открытие! Оказывается, некоторые события своей биографии писатель зашифровал в своих книгах!!! Это изумительно! Вот вам пример. Наш романист, как известно, был страстным охотником, а так же ветераном франко-прусской войны. И нате вам, пожалуйста — на страницах произведений Буссенара мы встречаем Андре Бреванна: путешественника, охотника-любителя, участника обороны Парижа, а по совместительству ещё и босеронца. Весьма автобиографично, по-моему. Или. Пример из «Приключений парижского гамена в стране львов». Один из героев романа, бывший жандарм Барбантон, сбегает в Африку от ежечасно тиранящей его супружницы по имени Элоди Лера. Сам же писатель, как известно, удрал в экспедицию от своей первой жены — Розали Леша. Смотрите, какая интересная пара: Лера — Леша, Крыса — Кошка[18]. Как тут не вспомнить поговорку: «хорошей кошке — хорошая крыса»[19]? Да уж, обе мегеры хороши. Одна явно стоит другой. Как в жизни, так и в романе… Вот такой вот Великий… нет, не Комбинатор, а Конспиратор, наш мсье беллетрист!.. Это ещё что! — Пушкиндт по-кавалеристски рубанул рукой воздух. — В своём дебютном романе «Десять миллионов Рыжего Опоссума» Буссенар пишет о некоем Сириле, молочном брате главного героя, который вместе с ним пересекает Австралийский материк. А ведь у романиста и впрямь был молочный брат. И был он не кем иным, как старшим братом второй супруги писателя — Альбертины. И звали его… — Пушкиндт с хитрецой взглянул на слушателей, жадно внимающих каждому его слову. — Ну же, помогайте мне.

— Сирил? — робко предположила Аннет.

— В точку! — хлопнул в ладоши Пушкиндт. — И в книге, и в жизни молочного брата Буссенара звали Сирил! Так что по книжкам писателя можно изучать его жизнь. Возьмём ту же экспедицию в А…

Пушкиндт смолк на полуслове. Застыл с открытым ртом, точно имел неосторожность заглянуть в глаза Медузе Горгоне.

10. Вспомнить всё

22 часа 07 минут 29 секунд.

— «А» что? — робко полюбопытствовала Аннет, выдержав ради приличия несколько секунд.

— А-а-а-а-а-а, — задумчиво протянул Пушкиндт, буравя невидящим взором дырку в стене. Затем он как бы стряхнул с себя морок, ускорился, засуетился, резко повернулся к Бобу. — Постойте-постойте. Ну-ка, ещё разок расскажите нам обо всём, связанном с сокровищами Буссенара. Вспоминайте всё. По порядку. С самого начала. — И не дав Роберу и рта раскрыть, стал «вспоминать» за него сам: — Несколько дней назад ваш дед Франсуа Робер опубликовал в сети известие о том, что он отыскал сокровища Буссенра.

— Да, — кивнул Боб. Уточнил: — В прошлый вторник, вечером.

— После этого Франсуа исчез, никто не знает куда.

— Его убили, — глухим голосом уточнил француз.

— Так тела же не нашли.

— Какое может быть тело если…

Пушкиндт перебил:

— Оставим в покое домыслы и предположения. Будем оперировать лишь фактами. А факты у нас таковы: ваш дед бесследно исчез при загадочных обстоятельствах. Так?

— Да, — вздохнул Боб. — Можно сказать и так. Хотя…

Пушкиндт гнул свою линию. Не слушал Робера, продолжал нанизывать бусины событий на нить времени.

— Вчера днём вы получили аудиопослание от деда, в котором он говорил о некоей карте и предупреждал о потенциальной опасности, исходящей от таинственной «Красной звезды».

«Да уж, потенциальной», — про себя хмыкнул Боб, вспоминая молодчиков в балаклавах и выстрел в спину. От подобного флэшбэка аж между лопаток засвербело, и заныли поломанные ребра.

Пушкиндт же, не дожидаясь ответа француза, продолжал восстанавливать событийный ряд:

— Идём далее. Руководствуясь инструкциями деда, вы находите в его кабинете карту… Кстати, можно на неё взглянуть?

— Разумеется. — Робер достал из книги вырванный из атласа лист, расстелил на столе.

— О, Австралия, — радостно вскликнула Анна, выказывая достойное знание курса географии за пятый класс средней школы.

— Австралия, — подтвердил Пушкиндт, вкладывая в это простое, известное каждому человеку слово некий глубинный смысл.

— А что это за чёрточки и кружочки? — ткнула изящным пальчиком в карту Аннет. — Ой, там ещё и надписи какие-то. Интересно, что они значат?

— Кто бы знал, — буркнул Боб. — Точно скажу лишь об этой. — Указал на приписку в самом углу. — Это название банка и код доступа к ячейке. Именно там…

— …Вы нашли книгу Буссенара, выпуск «Журнала путешествий и приключений на суше и на море» и совет лететь в Россию, — закончил за Боба вездесущий Пушкиндт.

— Да, — вновь кивнул Робер. Ему только и оставалось что кивать и выкладывать на стол «артефакты». Книга и журнал легли рядом с картой Австралии.

Владелец не вполне обычного сыскного агентства азартно потёр ладони и, точно ястреб в полёвку, вцепился в красно-золотой фолиант.

— А что за отверстие?

— Так было, — слукавил Боб. Решил, не пугать — значит, нечего пугать. Мало ли откуда появилась эта дыра в книге позапрошлого века.

А Пушкиндт уже внимательно листал книгу. Особо его внимание привлекла вторая часть (Боб ещё до нее не добрался; кажется, там был ещё один роман, даже не о Фрике). Полистал, поразглядывал иллюстрации, многозначительно хмыкнул. Затем взялся за «Журналь де вуаяж». И вновь та же самая процедура: беглый осмотр по диагонали, обзор картинок, ещё один красноречивый хмык.

Воспользовавшись возникшей паузой (не так часто Пушкиндт позволял кому-либо, вставить хотя бы словечко в свои пространные монологи), Робер произнес:

— Я думал, как только отыщу в Санкт-Петербурге организацию со странным названием «Порфирий Петрович» и человека, прошу прощения, с не менее странной фамилией Пушкиндт, то сразу же получу ответы на все свои вопросы.

— На все, конечно, нет, — сказал обладатель не менее странной, нежели название его агентства, фамилии, откладывая в сторону пожелтевший от времени журнал, — но на главный вопрос я, пожалуй, смогу вам ответить.

— На главный? — переспросил Боб.

— Да, на главный. — Пушкиндт заложил правую руку за борт пиджака, стал похож уже не на Пушкина, а на Наполеона с бакенбардами. — Я знаю, где Буссенар спрятал свои сокровища.

— Где?! — в один голос выпалили Боб и Аннет.

11. Мозговой штурм

22 часа 12 минут 45 секунд.

— Погодите-погодите, — улыбнулся Пушкиндт, — не торопите события. Мы поступим немного иначе. Вы сами дадите мне ответ на этот вопрос.

— Сами?! — вновь в унисон произнесли клиенты литературно-детективного агентства «Порфирий Петрович».

— Да. Я выложу перед вами все факты, проанализировав которые, я пришёл к определенным выводам. И вы лично сможете проверить истинность моих умозаключений, пройдя шаг за шагом весь тот путь, каковым до вас уже проследовал я. — («Быстро же он по нему проследовал, — подумал Боб. — Соображает так же шустро, как и мелет языком»). — Это будет, во-первых, честно, а, во-вторых, безумно интересно. Приключение ума, доложу я вам, мои дорогие, ничем не уступит приключению тела! Поиск фактов, улик, закономерностей. Синтез и анализ добытой информации. Раскрытие удивительных тайн и разгадывание головоломных шарад. — Казалось, Пушкиндт сам заряжается энтузиазмом от своих собственных слов. — Что может быть увлекательнее? Порою решение шахматного этюда стоит иного увлекательного путешествия.

— А может, мы обойдемся безо всех этих игр чистого разума? — попытался сократить время, необходимое для получения ответа на главный вопрос, Боб. — Вы просто скажете нам, где Буссенар сокрыл свои сокровища, и всё. А?

— Нет, нет, и ещё раз нет! — категорически заключил Пушкиндт. — Во-первых, вы даже не знаете, какой радости вы хотите себя тем самым лишить. Радости открытия, радости познания, радости постижения истины! А, во-вторых, вновь пройдя вместе с вами весь путь от посылки до следствия, я ещё раз проверю правильность собственных выводов. Вдруг я где-то, не дай Бог, ошибся. Как говаривает в сходных случаях наш славянский фольклорный персонаж Змей Горыныч: Одна голова хорошо, а три — завсегда лучше.

— Хорошо, — сдался француз, хотя не понимал, зачем всё это нужно. Какая разница как Пушкиндт узнал, где находятся сокровища? Куда важнее понять, не ошибся ли он в своих выводах? И главное — можно ли эти сокровища отыскать, реально ли их забрать, обналичить? Ведь со дня смерти Буссенара прошло более века. Но — с полоумным наследником русского светоча лучше не спорить. Дороже выйдет. Чем быстрее проведём совместный брейнштурм, тем быстрее узнаем, где Буссенар спрятал свои миллионы (ведь Дед писал именно о миллионах).

— Начнем-с, пожалуй, — вновь потёр ладони Пушкиндт. Он прямо-таки лучился озорством и азартом. Знать, любил свою работу всей душой. Искренне, неподдельно. — И начнем как ни странно не с начала, а с конца.

— Это как? — спросила Анна.

— Очень просто. — Пушкиндт поворотился к Роберу. — А напомните-ка нам последнее послание Франсуа Робера. То самое, в котором он просил вас разыскать меня.

Боб удивленно пожал плечами, процитировал по памяти:

— Ни при каких условиях не обращайся в полицию. Отправляйся в Россию. Разыщи Пушкиндта. Санкт-Петербург, «Порфирий Петрович».

— А постскриптум? — прищурился Пушкиндт.

— Ах да, постскриптум. «Сокровища Буссенара ищи в его книгах».

— Это не всё. Там было продолжение.

— Точно. Послание заканчивалась странной фразой: «По координатам». Каким-таким координатам?

— И до координат доберёмся. Но пока начнём с книг. Ведь недаром же дед оставил для вас в банке книгу Буссенара и журнал, с которым писатель сотрудничал до самой смерти. Именно в этих изданиях и сокрыт ответ на наш вопрос. — Пушкиндт подмигнул гостям: — А если мы ещё вспомним о моём литературоведческом открытии…

— Каком ещё открытии?

— Вот молодежь. Памяти, ну никакой. Я же вам только что рассказывал, что зачастую в своих книгах Буссенар зашифровывал события собственной биографии.

— То есть вы хотите сказать, что эта книга, и эта газета помогут нам узнать, что собою представляет пресловутое сокровище Буссенара, и самое главное — где его следует искать?

— Именно это я и хочу сказать.

— Ну, не знаю, — с сомнением произнёс Боб. — Насчет книги ничего пока сказать не могу — только начал читать, а вот с «Журналь де вуаяж» вы, кажется, прогадали. Я листал его, ещё в Париже. Там нет никаких произведений Буссенара.

— Произведений нет, — согласился Пушкиндт, — но вот анонсик имеется. Позвольте вам продемонстрировать. — Сыщик-литературовед развернул «Журнал путешествий и приключений на суше и на море», ткнул пальцем в верхний левый угол газетного разворота. — Читайте.

Боб и прочитал, вслух:

— «Со следующего номера мы начинаем публикацию большого сочинения г-на Луи Буссенара о его путешествии «Через Австралию». Очерки г-на Буссенара иллюстрируются многочисленными рисунками г-на Кастелли, выполненными по фотографиям и наброскам, привезённым из Австралии».

— Вот видите! — ликовал Пушкиндт.

— Вижу, — кивнул Боб. — Я вижу, что здесь рекламируют некие очерки Буссенара о его путешествии в Австралию. Но вот Дед отчего-то оставил мне совсем другую книгу — роман «Кругосветное путешествие парижского гамена». — Робер продемонстрировал хозяину «Порфирия Петровича» простреленный том. На обложке — чётко, ясно, лаконично:

Le Tour du monde

d'un

gamin de Paris

par

Louis Boussenard

— О, Господи! — вознес руки к небесам (а вернее, к потолку своего офиса-музея) Пушкиндт. — Что за молодёжь пошла?! Мало того, что напрочь забывают всё, что им рассказывают, так ещё и не видят дальше собственного носа. Дайте сюда книгу, голубчик! — Практически вырвал из рук Боба увесистый том с золотыми обрезами, открыл титульный лист, мощно впечатал указательный палец в середину страницы, точно намеревался проделать в книге ещё одно сквозное отверстие. — Смотрите!

На титуле в отличие от обложки значилось уже не одно, а два названия!

Le Tour du monde

d'un

gamin de Paris

suivi de

Les dix millions de l’Opossum Rouge

par

Louis Boussenard

— «Кругосветное путешествие парижского гамена» и «Десять миллионов Рыжего Опоссума» Луи Буссенара, — прочитал вслух Робер. Удивился. До этого он как-то не обращал внимания на этот нюанс.

— Да, да, и ещё раз да, невнимательный вы наш! — ликовал Пушкиндт. — В этой книге напечатано сразу два романа Буссенара! Потому-то она такая толстенная.

— Даже если это и так, — не спешил сдаваться Боб, — зачем нам роман про какого-то там Рыжего Опоссума? Ведь если следовать вашей логике, Дед, подсунув в банковскую ячейку номер «Журнала путешествий» с анонсом нового сочинения Буссенара, намекал нам на произведение под названием «Через Австралию».

— О, Боже, дай мне сил! — взвыл Пушкиндт. — Скоро я начну биться головою о стену!

— Зачем биться о стену? — усмехнулся француз. — Просто безо всяких там излишних мудрствований выложите нам ваши выводы насчёт местонахождения сокровищ Буссенара.

— Ну уж нет! Как сказал по абсолютно иному поводу Ульянов-Ленин: Мы пойдём другим путем. А именно тем, о котором я уже имел честь вам говорить. Мы вместе с вами выстроим цепочку логических умозаключений, и эта самая цепочка, словно нить Ариадны, приведёт нас к верному решению.

«Во загнул, — подумал Боб. — Знать, и вправду среди его предков были господа сочинители».

А Пушкиндт распалялся всё больше и больше:

— Как я посмотрю, современные французы разбираются в творчестве Буссенара не многим лучше, нежели нежвачные парнокопытные в цитрусовых. — Пока Боб пытался уразуметь суть туманного намёка, Пушкиндт продолжал нагромождать вавилоны из сложноподчиненных предложений: — Да будет вам известно, юноша, что полное наименование романа Луи Буссенара, размещённого под одной обложкой с произведением, повествующем о приключениях Виктора Гюйона по прозвищу Фрике, звучит как: «Через Австралию. Десять миллионов Рыжего Опоссума». Это одна и та же книга! — Пушкиндт на секунду задумался, затем громыхнул книгой по столешнице. — Даже не так. А так. Впервые это произведение было опубликовано на страницах «Журнала путешествий» в 1878 году. И называлось оно: «Через Австралию». А вот подзаголовок «Десять миллионов Рыжего Опоссума» роман получил позже, когда в следующем году вышел отдельной книгой в издательстве Мориса Дрефуса. Так то!

— И что всё это значит? — спросила Анна, до этой поры не вмешивающаяся в беседу мужчин. На фоне человека-пулемёта… вернее человека-словомёта Пушкиндта, болтливая девушка теперь казалась Бобу молчуньей.

— Это значит, — многозначительно рёк Пушкиндт, — что Франсуа Робер весьма недвусмысленно указывает путь, по которому нам следует идти. Конечно, если в конце пути мы рассчитываем найти не уши от дохлого осла, и не дырку от бублика, а сокровища Луи Буссенара.

— Но почему этот ваш Франсуа Робер, — сказала Анна, — указывает путь так туманно и малопонятно? Он что, не мог написать открытым текстом: мол, ищите сокровища там-то и там-то? К чему все эти шарады и ребусы?

— Вот-вот, — поддержал девушку Боб. Ему уже не в первый раз приходила в голову эта мысль.

Пушкиндт задумался. Помолчал (о, счастье!), посмотрел в потолок, потеребил бакенбарды. Затем выдал:

— Я думаю, Франсуа специально зашифровал всю информацию о кладе. По всей видимости, у него были на то весьма веские причины. Недаром же он призывал опасаться некой загадочной «Красной звезды». Наверное, не мы одни разыскиваем эти сокровища. И, судя по всему, конкуренты у нас очень серьёзные… Вот допустим, ваш дед безо всяких намеков и шарад дал бы вам точные координаты места, где покоятся сокровища Буссенара. Столько-то там градусов с минутами и секундами южной или северной широты и столько-то градусов опять-таки с минутами и секундами восточной или западной долготы. Пять шагов от кокосовой пальмы в сторону телевизионной вышки, копать три метра вглубь. И что?

— Что?

— А то — что обладая подобной информацией, вы живете и любуетесь окружающим пейзажем ровно до той поры, пока до вас не добралась «Красная звезда» (право не ведаю, что это такое). А теперь представьте такую ситуацию: вы попадаете в лапы этой самой «Красной звезды» с картой, книгой и газетой. Представили?

— Представил, — буркнул Боб, как бы со стороны увидев себя привязанным к стулу на одном из пыльных парижских чердаков. Снова зачесалось меж лопаток, опять заныли рёбра.

— Вот и ответьте: тронут ли вас до той поры, пока вы сами не расскажете, какую тайну скрывают эти, — Пушкиндт показал на карту, книгу и «Журналь де вуаяж», — предметы? Да ни в жизнь… Так что, кодируя информацию о сокровищах, мне думается, ваш дед прежде всего беспокоился о вашей же безопасности.

— Возможно, — сказал Робер. — Но вот только какой мне резон от подобного беспокойства о моей судьбе, когда я, хоть убейте, ни черта не понимаю, что мне со всем этим хозяйством делать?

— А вот для этого, — умиротворенно улыбнулся русский (ну, прямо Будда при бакенбардах), — дед и направил вас ко мне. Уж кому как не старому следаку со стажем расколоть код Буссенара? Что сдюжил Франсуа Робер, то осилит и Михаил Пушкиндт.

«Во, начал говорить о себе в третьем лице, — подумал Боб. — Точно, полоумный. Хотя и башковитый».

А полоумно-башковитый Пушкиндт продолжал:

— Итак. Подведём промежуточные итоги. Что мы имеем? Мы имеем весьма прозрачный намёк на то, что ответ на наш главный вопрос следует искать в книге Буссенара «Через Автралию. Десять миллионов Рыжего Опоссума». Если верить анонсу, опубликованному в «Журнале путешествий», речь в этой книге идет о реальном путешествии, предпринятом нашим героем где-то в 70-х годах XIX столетия. Но никак не раньше 1871 года, так как будущий романист провел эти годы на фронте, и уж точно не позже года 1878-го, когда роман был опубликован в «Журналь де вуаяж». Внимание, вопрос! — Пушкиндт вздел к потолку указательный палец. — А был ли мальчик?

12. Опознание

22 часа 34 минуты 02 секунды.

— Какой ещё мальчик? — изумился Робер. Француз не на шутку переполошился: Неужели Пушкиндт и впрямь сошёл с ума? Не впустую ли я трачу время? Может быть, всё же стоит обратиться в полицию?

Успокоила Боба Аннет. Сказала:

— Это из русской классики. Кажется, из Толстого.

— Нет, — поправил девушку Пушкиндт. — Из Горького. «Жизнь Клима Самгина».

Каскадёр виновато пожал плечами. Мол, не читал.

— Не важно, — отрезал Пушкиндт. — Вернемся к Буссенару. Итак. Имела ли место та самая поездка? Бывал ли наш романист в стране кенгуру?

— А что, есть сомнения? — спросил Боб.

— Имеются, — ответил детектив любитель. — Как уже говорилось выше, занимаясь делом Летюрка, я изучил немалое количество информации о Буссенаре. И вот что интересно. Далеко не все исследователи считают, что писатель бывал в Австралии! Если с поездками в Гвиану, Марокко и Сьерра-Леоне всё в общем и целом понятно, то вот вопрос о турне в страну бумерангов остается открытым и по сей день! Откуда такая путаница? Почему после 70-х годов писатель не желал особо афишировать именно эту свою поездку? О путешествии в Гвиану в 1880-ом году он вспоминает довольно-таки часто. Даже спустя десятилетия! Так очерки «Беглые узники гвианской каторги». «Индианка и кайман» и «Ягуар-рыболов» будут опубликованы в 1891 году, а «Виктория-регия», «Колония белых цапель» и «Наедине со змеёй» увидят свет уже в XX веке — в 1901 году. Не забывает романист и о своих африканских экспедициях. Пишет о поездке в Марокко («От Орлеана до Танжера»), и об охоте в Сьерра-Леоне («Смерть слона»). А вот о путешествии в Австралию — ни строчки (ну, если не считать художественных текстов). Даже под именем Летюрка. Ни од-ной! Лишь в частных беседах с юным почитателем его творчества Жоржем Дюраном Буссенар мимоходом упоминает, что в стране ехидн и утконосов он пробыл относительно недолго. Недолго — это сколько? И что он делал в Австралии? Тайна сия велика есть! — Пушкиндт не давал слушателям опомниться, засыпал их потоками всё новой и новой информации: — Но вернемся к роману. Вернее к его анонсу. Помните? — Сыщик от литературы взял «Журнал путешествий», выдал цитату: — «Очерки г-на Буссенара иллюстрируются многочисленными рисунками г-на Кастелли, выполненными — (внимание!) — по фотографиям и наброскам, привезённым из Австралии». А?! Вы поняли? Из Австралии!

— Ну, — подал голос скептик-Боб, — здесь же не говорится напрямую, что эти фотографии и наброски привез из Австралии сам Буссенар.

— Не говорится, — не стал отрицать очевидного Пушкиндт. — Но вы только взгляните на эти рисунки. — И сунул под нос Роберу книгу Буссенара.

На рисунке г-на Кастелли, выполненном, как извещалось в анонсе, «по фотографии, привезённой из Австралии», была изображена сцена встречи европейского охотника (всё как положено: пробковый шлем, борода, усы, ружьё, патронташ, собака) с темнокожим аборигеном.

— А вот ещё, — не желал угомониться Пушкиндт. Зашелестел страницами, нашел ещё одну иллюстрацию. На рисунке — туземец, демонстрирующий группе европейцев некую неведомую зверушку. Среди наблюдателей, на первом плане, всё тот же бородатый охотник с первого рисунка.

— И кто это такой? — полюбопытствовал Боб.

— Это вы сейчас мне скажете, — улыбнулся Пушкиндт. — Только сперва взгляните сюда. — Энергичный дедок включил ноутбук, несколько секунд пошаманил над клавиатурой, развернул комп экраном к гостям. — Вот!

На мониторе Боб и Анна увидели, казалось, брата-близнеца того самого охотника из книги. Сухопарая фигура, бородка, усы, колониальный шлем, костюм для путешествий. Только в этот раз бородач стоял рядом с огромным — размером с приличный пуфик — цветком и с ужасом взирал на обвившую руку индейца-проводника ядовитую змею.

— Идём дальше, — сказал Пушкиндт, щёлкая мышью.

Рисунок новый, герои — те же: охотник-бородач и проводник-индеец из-за могучего дерева наблюдают за ягуаром-рыболовом.

— Как я понимаю, на всех этих рисунках изображен один и тот же человек, — предположила Анна. — Я имею в виду бородатого европейца в шлеме.

— Ха! — громко воскликнул Пушкиндт, не на шутку испугав собеседников. — Вот он момент истины! Опознание по всем правилам!

— Какое ещё опознание? — не понял Боб.

— То самое, мой милый, то самое! — Пушкиндта распирало от самодовольства, точно индюка в брачный период. — Дело в том, что на рисунках в книге изображён главный герой романа «Через Австралию», некто «мсье Б.» (так его величают в книге). А это, — Пушкиндт кивнул на экран ноутбука, — иллюстрации к документальным очеркам Буссенара, повествующим о похождениях автора в дебрях Южной Америки! На рисунках, ессесно, сам Луи Буссенар!

— То есть получается, что… — начала было Аннет.

— …Герой романа «Десять миллионов Рыжего Опоссума» г-н Б. и автор этого самого романа Луи Анри Буссенар — одно и то же лицо! — не дал девушке довести мысль до логического конца Пушкиндт. Ох уж эта его манера всех и всегда перебивать!

— Да ладно, — с сомнением проговорил Робер. — Просто рисовал один и тот же художник… как его там? ах да, Кастелли, — вот и получилось немного похоже.

Пушкиндт взъярился.

— Да будет вам известно, милостивый государь, Орас Кастелли никогда не повторялся! Все персонажи на его рисунках всегда наделены индивидуальными чертами. Взгляните хотя бы на портреты других участников трансавстралийской экспедиции. — Сыщик-литературовед яростно зашуршал страницами книги, принялся тыкать пальцами в многочисленные рисунки. — Вот англичанин МакКроули, вот немец Шеффер, вот босеронец Сирил. Все, как видите, при бородах. Но каждый весьма узнаваем и нисколечко не похож на мсье Б. Так то!.. Что европейцы, даже туземцы (насколько уж все они должны казаться французскому художнику на одно лицо) — и те всегда индивидуальны.

— Ну, хорошо, — примирительно поднял руки Робер. — И всё-таки. Раз были некие привезённые из Австралии фотографии, зачем потребовалось нанимать художника?

— Видите ли, милейший, — менторским тоном повёл сказ Пушкиндт. — Всё дело в том, что до 80-х годов XIX века типографское оборудование не могло воспроизводить фотографии. Обычно по фотографии художником изготавливалась гравюра, с которой и производилась печать. Фотографии на страницах «Журналь де вуаяж» появятся лишь в 90-х годах. А дебютный роман Буссенара, позволю себе напомнить, печатался на страницах данного издания в 1878-ом… Кстати, о фотографиях. Вот вам фотка молодого Луи Буссенара. — Пушкиндт вновь защёлкал мышью. Нашёл нужный файл, перефразировал классиков: — Знойный мужчина — мечта поэтесс!

Боб и Анна взглянули на фотопортрет писателя, отметили наличие некоторого сходства с человеком на рисунках Кастелли.

— Пожалуй, немного похож, — сказала девушка.

— Немного?! — удивился Пушкиндт. — Да вылитый!.. Ладно. Есть у меня и более убедительные факты, говорящие в пользу реальности поездки нашего сочинителя в Австралию.

Пушкиндт вновь вооружился книгой…

13. Подводя черту

22 часа 56 минут 11 секунд.

…Открыл на третьей главе, продекламировал:

— Глава первая. «Десятого января 1876 года после тридцатипятидневного плавания мы приближались к берегу, держа курс на мыс Отуэй. К следующему дню оставалось лишь пересечь бухту Порт-Филлип, высадиться в Сендридже и поездом быстро добраться до Мельбурна — цели нашего путешествия». — Пушкиндт послюнявил пальцы, перелистнул несколько страниц, продолжил читать: — Глава третья. «Я отправился на борту «Твида» в Австралию не в качестве эмигранта, моряка или репортера, который не останавливается ни перед какими жертвами, чтобы поразить читателя сообщениями о событиях и фактах во всех концах планеты»[20].

— У нас что, час художественного чтения? — попытался пошутить Робер.

Пушкиндт шутки не понял, яростно зашипел:

— Экий вы, право, недогадливый!

— А о чём я должен был догадаться?

— Сразу видно, — вздохнул Пушкиндт, — вы не прочитали ни одной книжки Буссенара. Так знайте же, Буссенар не написал ни одного, — вы слышите? — ни од-но-го художественного произведения от первого лица! Лишь документальные очерки, в которых писатель-путешественник рассказывал о действительных событиях своей полной удивительных приключений и разнообразных происшествий жизни. А все романы написаны им исключительно от третьего лица.

— Но ведь и «Через Австралию. Десять миллионов Рыжего Опоссума», как я понимаю, тоже роман.

— Роман, — с некоторой неохотой признал Пушкиндт. Затем взмахнул рукой, точно Владимир Спиваков перед «Виртуозами Москвы», сказал: — Но не вполне обычный. Скорее даже не роман, а стилизованный под авантюрное повествование отчёт о реальном путешествии в Австралию! Впрочем, редакция «Журнала путешествий» сразу весьма недвусмысленно на это намекнула. Даже публиковалось произведение не в разделе «Необыкновенные приключения на суше, на море и в воздухе», а в рубрике «Рассказы о путешествиях».

— Я не вполне понимаю, к чему вы клоните?

— А клоню я, мой драгоценный друг, всё туда же, — расплылся в елейной улыбке Пушкиндт. — Буссенар был в Австралии! И он рассказал об этом своём путешествии на страницах популярного французского еженедельника. При этом путешественник несколько завуалировал рассказ о реальном предприятии, преподнеся его в виде увлекательнейшего приключенческого романа. Но вывод здесь однозначный: путешествие в страну чёрных лебедей имело место! И именно в тот самый отрезок времени, который мы для него определили: в 1876 году. То есть в промежутке между возвращением писателя с войны и публикацией романа, а вернее отчета о путешествии.

— И всё равно я отказываюсь понимать, какой из всего выше сказанного следует вывод? Как всё это связано с сокровищами Буссенра, о которых говорит мой Дед?

— Экой вы право, барин, недогадливый, — в шутку посетовал Пушкиндт. — Если бы вы читали книгу, вы сообразили бы сразу.

— Ну, не читал я Буссенара, — развёл руками Робер. — Просветите меня неразумного, намекните хотя бы, в чём там суть.

— Суть там проста. Группа европейцев — в основном англичан — отправляется вглубь континента, с целью отыскать золотой клад, — ни много ни мало три с половиной тонны самородного золота общей стоимостью десять миллионов фунтов стерлингов! — спрятанный на территории племени нга-ко-тко. Тайну золота охранял вождь племени, бывший каторжник, шотландец Джо МакНайт. За характерный цвет волос и бороды местные аборигены прозвали его Рыжим Опоссумом. Отсюда собственно и второе наименование произведения… Дальше всё как в знаменитой песне. — Пушкиндт запел на удивление приятным бархатным баском (по-русски): — Kto vesel, tot smeiotsya, kto hochet, tot dob'iotsya, kto ishchet, tot vsegda naydiot! — Вновь перешел на французский: — Золото нашли, всех негодяев одолели, и вполне счастливые вернулись в Европу.

— И Буссенар? — спросила Анна.

— И Буссенар, — подтвердил Пушкиндт.

— И как же он распорядился своей долей сокровищ? — поинтересовался Боб.

— А вот об этом в книге не говорится ни слова. Скажу больше: из текста вообще не понятно, получил ли Буссенар хоть малую толику из того золота, что отыскали в Австралии путешественники.

— Вот те раз! — всплеснул руками Боб. — Вы режете меня без ножа! Тогда на кой чёрт Дед оставил мне книгу, в которой ничего не говорится о сокровищах Буссенара?!

— Напрямую не говорится, — поправил молодого человека Пушкиндт. — Не забывайте, произведение было напечатано в популярном парижском издании, затем не единожды издавалось в виде отдельной книги. Какой смысл во всеуслышание кричать о многомиллионном сокровище? Буссенар, естественно, зашифровал сведения о кладе. Надо признать, весьма умело зашифровал. Ведь до сегодняшнего дня все считали произведение «Через Австралию» обыкновенным приключенческим романом о поисках сокровищ. Таким же, как, например, «Копи царя Соломона» Хаггарда, или тот же «Остров сокровищ» Стивенсона… И вот — спустя век с лишним наконец-то отыскался человек, что разгадал загадку романиста! Этот человек — ваш дед, Франсуа Робер. Он расколол код Буссенара!

— Может быть, он что-то там и расколол, — проворчал Боб, — да вот только рассказать об этом не удосужился.

— Что вы такое говорите, юноша?! Ваш дед дал нам в руки все ключи!

— А мне кажется, — не расцветал Робер, — он вручил нам не ключи, а замок. Огромный такой, — каскадёр потряс перед носом собеседника толстенной книгой, — навесной замок. Да ещё с хитроумным шифром.

— Вы шутите, — улыбнулся Пушкиндт, — значит, ещё не всё потеряно. Включайте мозг, любезный. Мы в полушаге от ответа на вопрос: «где Буссенар сокрыл свои сокровища?».

— В полушаге? — недоверчиво посмотрел на оптимистично настроенного старичка Боб. — А мне показалось, мы отдалились от ответа на этот животрепещущий вопрос на неимоверно большое расстояние. Вы же сами сказали, что в этой книге ни слова не говорится о том, куда Буссенар подевал свою часть найденного золота. Там даже не сказано, привёз ли он его во Францию.

— Тепло, — лукаво прищурился Пушкиндт.

— Что значит «тепло»? — не понял Робер.

— Вы близки к отгадке. Вспоминайте биографию писателя. Чем он занимался по возращении из Австралии?

— Увы, здесь я пас, — сдался без боя Боб.

— Я тоже, — всхлипнула из своего угла «наследница по прямой».

— На правах главного буссенариста-летюрковеда, — измыслил новый литературоведческий термин Пушкиндт, — немного вам помогу. Как пишет в своем очерке Тьери Шеврие, из Австралии Буссенар вернулся весной 1878 года. Вернулся и…

— Принялся сорить деньгами направо и налево, как граф Монте-Кристо, — в шутку предположила Анна.

— А вот и нет. Не угадали, деточка. Он становится журналистом. Да-да, обычным журналистом: корреспондентом, газетчиком, репортёром, хроникёром, акулой пера, колумнистом, — называйте, как вам будет угодно. Буссенар сотрудничает с такими газетами как «Корсер», «Эклипс», «Пёпль», Марсейез», «Пти Паризьен», «Жюстис». А в 1878 году — с публикации произведения «Через Австралию» — начинается взаимовыгодное сотрудничество с уже известным нам «Журналом путешествий». Оно продлится до самой смерти писателя в 1910 году. Как говорят у нас в России, — Пушкиндт вновь перешел на родной язык: — Vot takie pirogi.

— Вы меня, конечно, извините, — сказал Робер, — но как-то всё это не вяжется со статусом миллионера. Ведь клад, как вы изволили заметить, оценивался в десять миллионов фунтов стерлингов. Это даже для XIX века весьма солидная сумма. А уж если перевести её во франки.

— О, да! — перебил Боба всё ведающий Пушкиндт. — Один фунт стерлинг тогда содержал примерно 7,3 грамм чистого золота, а франк — всего 0,3 грамма. Так что…

— Так что, — настала очередь Робера перебивать говорливого старика, — с такими деньжищами Буссенару впору было самому открывать свою газету, а не бегать по улицам с блокнотом и пером в поисках жареных фактов.

— Точно! — возрадовался русский, даже не обижаясь на то, что ему не дали высказаться. — И о чём это нам говорит?

— О том, что никаких сокровищ не было! — резко отрезал Боб. — Дед что-то напутал.

— Так-то вы доверяете своему дедушке, — укоризненно покачал головой Пушкиндт. — А вот я более чем уверен, что Франсуа Робер не ошибся. Что сокровища Буссенара существуют. И ваш дед их отыскал. И дал нам в руки подсказки, чтобы мы смогли пройти его путём.

— Вот только этот путь постоянно заканчивается тупиком.

— Вы так думаете?

— Да.

— А других мыслей у вас нет?

— Нет.

— А вот у меня имеются, — вновь вступила в беседу Аннет. — Если мой прапрапрадедушка не привез из Австралии золото, то это вовсе не означает, что он его там не нашел. Просто сокровища, по какой либо причине, — (ну мало ли? всё-таки три с половиной тонны — отнюдь немалый груз, даже по нашим временам), — остались в Австралии.

— Умничка! — радостно завопил Пушкиндт, еле сдерживаясь, чтобы не расцеловать смекалистую девушку (может брекеты охладили его пыл?). Торжествующим взором испепелил недогадливого француза: — Вот вам и ответ на ваш вопрос: «где сокрыты сокровища Буссенара?». Они в Австралии!!!

14. Почему?

23 часа 13 минут 57 секунд.

— Почему в Австралии? — изумился Боб. — С чего вы это взяли? Вы же сами сказали, что книга заканчивается хорошо. Золото нашли, злодеев повергли, все счастливыми, богатыми и здоровыми вернулись домой.

— Отвечу, — спокойно сказал Пушкинд, закладывая руки за спину. — Но сперва маленький историко-географический экскурс. Вот вы знаете, кто первым пересек австралийский континент с юга на север и когда это случилось?

— Не в курсе, — огрызнулся Боб. Он и вправду этого не ведал. Об Австралии он только и знал, что оттуда родом Мэл Гибсон, Хью Джекман, да знаменитый «Крокодил-Данди» Пол Хоган. Ну, и о кенгуру с коала, конечно же, слышал.

Пушкиндт сел в кресло, закинул ногу на ногу, сцепил пальцы рук на костлявой коленке.

— Я вам расскажу. Первым европейцем, пересекшим Австралию с юга на север (от Мельбурна и до мыса Карпентария) был ирландец Роберт О’Хара Бёрк. И произошло в 1860-м году, то есть всего за 16 лет до путешествия Буссенара, который, кстати, следовал практически тем же самым маршрутом. И вот что немаловажно: Бёрк и его товарищи погибли на обратном пути! От голода и истощения. Австралия в те времена, увы, не являла собой некий благоухающий Эдем. Это была суровая, весьма негостеприимная страна. И, между прочим, книга Буссенара ещё одно тому подтверждение. Путешественникам, отважившимся отправиться вглубь материка за сокровищами, пришлось столкнуться с неимоверным количеством трудностей и опасностей. Здесь вам и блуждание по пустыне, и землетрясение, и наводнение, и голод, и засуха, и отравление, и нападение туземцев, и куча ещё Бог знает каких перипетий неурядиц. В конце концов, путешественники добрались-таки до земель племени нга-ко-тко и встретились с Рыжим Опоссумом. Но чего им это стоило! Они потеряли большую часть лошадей и снаряжения, собак, провизию. К моменту встречи с Джо МакНайтом у них оставалась всего одна повозка из шести! Обратите внимание на эти цифры, друзья мои. — Пушкиндт наставительно покачал указательным пальцем перед носом у слушателей. — Одна повозка на 17 человек! Эту повозку за неимением должного количества лошадей наши герои использовали в качестве лодки (слава Богу, конструкция этому способствовала). Они погрузят в неё сокровища, остатки снаряжения, сядут сами и поплывут к заливу Карпентария.

— К чему вы всё это нам рассказываете? — искренне не понимал, куда клонит сыщик-литературовед Боб.

— Сейчас поймёте, — успокоил юношу русский. — Но сперва несколько цитат. — Пушкиндт взял книгу принялся листать. Наконец нашёл нужный фрагмент, зачитал вслух: — Глава одиннадцатая, цитата номер раз. «Лодка, удобно и хорошо оснащённая, всё же несколько маловата для пятнадцати человек. Оружие, боеприпасы, провизия — ее, увы, слишком мало — занимают много места». Это было ещё до встречи с Рыжим Опоссумом, — пояснил Пушкиндт и вновь зашуршал продырявленными пулей страницами. — Ага, вот. Глава двенадцатая, цитата номер два. «Количество золота, собранного бывшим каторжником с помощью аборигенов, действительно колоссально… Общий вес всей золотой массы должен был составить более трёх тысяч трёхсот килограммов. Такую тяжесть в дополнение к весу повозки, обитой листовым железом, невозможно везти на наших измученных лошадях…» Так, это можно пропустить… Ага. «…Убедившись в невозможности использования повозки как средства передвижения по суше, мы решили превратить её опять в лодку. Если найдем реку — эту «движущуюся дорогу», — она без препятствий доставит сокровище до залива Карпентария». Вот! — Пушкиндт захлопнул книгу, вопрошающе взглянул на гостей своего агентства: мол, ну, теперь-то понятно?

— Не понятно, — пробормотал Робер.

— Tvoyu-to cherez kocheryzhky! — по-русски выругался Пушкиндт. — Чего ж тут непонятного?! До того как погрузить золото, в повозке еле-еле помещалось 15 человек с оружием, снаряжением и провиантом (которого, кстати, по словам Буссенара было слишком мало). А вот потом — в ту же самую повозку загрузили три с половиной тонны золота, и уселось уже не 15, а 17 человек! Не видите некоторого противоречия?

— Ну, может, ради ценного груза они пожертвовали снаряжением и провиантом? — предположила Анна.

— Ага, — саркастически хмыкнул Пушкиндт. — Отказались от оружия, боеприпасов и амуниции. Это посреди Австралии-то! Там, где чуть раньше наши странники несколько раз едва не погибли. Осмелюсь напомнить, что за несколько лет до этого, как раз оставшись без провианта и снаряжения, в австралийских дебрях сгинула экспедиция Бёрка… Поменять снаряжение на золото. Ха! Ведь что такое золотой слиток посреди безлюдной пустыни? Всего лишь бесполезный кусок породы. Причем весьма приличного веса. Золотой слиток нельзя съесть, нельзя выпить. Его даже нельзя обменять у туземцев на провиант. Ведь для австралийских аборигенов золото — абсолютно бесполезный предмет. Так что любой оказавшийся в дикой, малоисследованной местности здравомыслящий человек, будучи поставленным перед выбором: золото или снаряжение — выбрал бы второе… Хотя не исключаю варианта, что некоторое количество золота путешественники взяли с собою. Чтобы впоследствии на него снарядить новую экспедицию за остатками клада.

Боб задумался.

— То есть вы полагаете, что Буссенар целенаправленно вводит своих читателей в заблуждение, утверждая, что золото было вывезено целиком? А на самом деле основная часть клада была оставлена в Австралии из-за отсутствия возможности его вывезти?

— Да.

— Но для чего Буссенару понадобился такой хитроумный ход? Почему в своей книге он настаивает на том, что путешественники увезли с собой все три с половиной тонны золота? И вообще — зачем он, как я понял, несколько раз озвучивает на страницах своей книги именно эту цифру?

— Просто писатель этаким, в принципе, нехитрым образом намекает таким туго соображающим субъектам, — простите меня, — как вы на истинный размер сокровищ! Он как бы говорит нам: Друзья, там горы золота! И если я не смогу по какой-либо причине вернуться за ним, читатель, не будь лопухом, поезжай в Австралию и забирай это золото себе!

— Хорошо, — потихоньку начал сдавать свои позиции Робер. — Допустим, вы правы, и львиная доля сокровищ Рыжего Опоссума осталась в Австралии. Но. — Боб показал на карту, оставленную ему Дедом. — Австралия — хоть и самый маленький, но всё же континент. И искать на этом континенте клад, — пусть даже и трехтонный, — всё равно, что пытаться найти иголку в стоге сена.

— И всё-таки вы невнимательно читали последнюю записку Франсуа Робера, — покачал головой Пушкиндт. — Дед же вам по-французски написал: «Сокровища Буссенара ищи в его книгах. По координатам»… Я вам обещал, что мы доберемся до координат. Вот и добрались.

— А что, в книге указаны координаты места, где спрятаны сокровища?

Наследник двух русских знаменитостей — Пушкина и Троцкого — в одном лице, лихо подкрутил бакенбарды:

— Представьте себе, да! Координаты, если не ошибаюсь, указаны в главе… Стоп, машина! — сам себе скомандовал Пушкиндт. Бросился к карте Австралии. — В главе, в главе, в главе!.. Эврика!!! Я, кажется, понял, что означают эти загадочные надписи и линии на карте!

15. Взрыв

23 часа 32 минуты 41 секунда.

— Смотрите, смотрите! — кричал Пушкиндт, словно уфолог-теоретик с тридцатилетним стажем, впервые воочию узревший летающую тарелку. Кричал и тыкал узловатым пальцем в карту Австралии. — Смотрите, эта линия пересекает весь материк с юга на север!

— А может с севера на юг? — робко спросила Аннет.

— Нет, нет! Именно что с юга на север! От Мельбурна — вот видите, видите! — до залива Карпентария! Именно этим маршрутом двигался сперва Бёрк, а затем и Буссенар!

— А эти загадочные кружочки? — поинтересовался Робер. Ему давно было интересно, чтобы они могли означать. — И буковки рядом: все эти «chap.» с римскими цифрами.

— Мы слепцы! — расхохотался Пушкиндт. — Раскололи сложнейший код Буссенара, а очевиднейшую вещь у себя под носом не разглядели. К великой троице слепцов — Гомеру, Мильтону и Паниковскому — впору прикомандировать и меня многогрешного. «Chap.» — это же сокращение от слова «chapitre» — «глава»! Обыкновенная книжная глава!.. Ваш дед, мсье Робер, восстановил по тексту книги «Через Австралию» путь экспедиции Буссенара! А кружками отмечал места, описанные в той или иной главе.

— А сколько в книге всего глав? — спросил Боб. Открыл оглавление, посмотрел, сам себе ответил: — Двенадцать.

— А кружков всего семь, — как бы невзначай заметила Анна.

— Так ведь и не в каждой главе описан маршрут экспедиции, — не растерялся Пушкиндт. — Я точно помню, первые две главы посвящены рассказу одного из героев об истории Австралийской колонии. Вот и нет на карте кружков с цифрами I и II.

Слово снова взял Боб:

— А вы обратили внимание, что кружок возле второй от верха надписи — «chap. XI» — отличается от остальных. Он гораздо крупнее. Может это как-то связано с сокровищами Буссенара?

— Конечно, связано! — завопил Пушкиндт. — Именно в предпоследней, одиннадцатой главе описывается прибытие экспедиции на земли племени нга-ко-тко. В этой главе еще описано золотоносное поле, где самородки лежат прямо под ногами, словно простые булыжники. Я думаю, ваш дед намеренно выделил именно эту главу, а не двенадцатую. Та у сочинителя получилась какая-то скомканная, явно перегруженная самыми разнообразными событиями. Там и встреча с Рыжим Опоссумом, и обнаружение сокровищ, и снаряжение каравана, и путь до залива Карпентария, и предательство одного из членов экспедиции, и пираты, и погоня, и даже морской бой. Сущая каша, а не путевой дневник. Всё это опять-таки подтверждает мою версию: именно в этой главе писатель позволил себе немного смухлевать, дабы ловко замести следы и сбить доверчивых читателей с толку.

— Но всё равно, — вернулся к обсуждению карты француз, — кружок весьма велик, чтобы рассматривать его как надёжный ориентир, указывающий на место, где могут быть спрятаны сокровища. Учитывая масштаб карты, можно сделать вывод, что кружок этот накрывает весьма обширную территорию, равную примерно… — Боб вспомнил слова Лелуша, озвучил: — Парижу с пригородами. Если, конечно, не больше. На этаких простора мы с вами долго будем искать клад Буссенара. Будь в нем хоть три тонны золота, хоть все десять.

— Вы опять-таки забыли про координаты, — проверещал Пушкиндт. — В книге, насколько я помню, казаны координаты, того места, где герои произведения отыскали золотой клад. На память я их, естественно, не помню (признаюсь честно, читал книгу давно), но вот посмотреть можно. Как я уже говорил, речь о координатах, если мне не изменяет память, шла в третьей главе. Открываем… Находим… Читаем…

Если открыть книгу и найти нужную главу у Пушкиндта получилось, то вот прочитать необходимый кусок текста ему помешал… взрыв.

16. Вторженцы

23 часа 40 минут 00 секунд.

Бах-тарарах!

Окна вынесло напрочь. Мирно беседующих кладоискателей накрыло дождём из осколков и щепок. Причем Аннет то ли взрывной волной, то ли некой неведомой силой (может быть имя сей силе первобытный страх?) швырнуло прямо на Боба. В принципе не собиравшийся падать каскадёр — (Малик на съёмках порою и не такие бабахи устраивал) — рухнул, сбитый девушкой, на пол. Анна плюхнулась сверху: словно трюкач на гимнастический мат. «Живой мат» скорчился от боли в рёбрах. О, мой Бог!.. Потом немного отпустило. Француз ощутил на своем лице горячее дыхание «русской красавицы», а его руки невольно нащупали под безвкусной балахонистой кофтой, как ни странно, весьма аппетитные женские формы.

В голове мелькнули совсем уж несвоевременные да и не вполне приличные мысли:

«А с фигурой у мадмуазель всё в порядке! И какого дьявола она нацепила это унылое тряпье? Сменила бы гардероб, распустила волосы, чтобы скрыть не в меру оттопыренные органы слуха, поменяла очки на линзы — глядишь и…»

Додумать Робер не успел. Итак они с Аннет задержались в этой не совсем приличной позе непозволительно долго (целых полторы секунды!), а тут ещё через высаженное взрывом окно в комнату влетело три фигуры в камуфляжах.

Первым на вторжение непрошенных гостей отреагировал Пушкиндт. Он в отличие от Боба и Аннет устоял на ногах. С завидным для человека его лет проворством сыщик-литературовед бросился к корзине с коллекцией тростей. Недолго думая, выхватил самую длинную: чёрную с круглым костяным набалдашником, — бросился в атаку на людей в камуфляжах.

И надо сказать, вовремя. Один из пятнистых уже целился в Боба из пистолета с глушителем. (Боба посетила еще одна несвоевременная мысль: «И зачем ему глушитель, когда звук взрыва, небось, переполошил уже всю округу?»).

Хэк! — Пушкин обрушил трость на вооружённую пистолетом руку.

Блямс! — оружие с грохотом полетело на пол.

Ой! — сдавленно вскрикнул пятнистый, поджимая перебитую руку.

Его подручные, по всей видимости, не были вооружены. Но соображали шустро. Прежде чем Боб успел вскочить на ноги, а Пушкиндт излить на вторженцев при помощи всё той же трости свой праведный гнев, они сорвали со стен рапиры и ринулись в атаку. Разъярённый наследник Троцкого ловким движением извлек из трости спрятанный там клинок, бросился навстречу врагам.

Дзинь! — стальные полосы брызнули искрами.

— Vriosh', ne voz'miosh'! — ревел потомок «Льва революции».

«Ого! — восхитился Робер. — Жан Маре нервно курит в сторонке!»

Пушкиндт «давал прикурить» не только звезде фильмов «плаща и шпаги», но и двум нападавшим. Знать, искусство владения холодным оружием прошедших времен не входило в число умений людей в камуфляжах. Наверное, они более привыкли иметь дело с автоматами да пистолетами, на крайний случай, с боевыми ножами. А вот Пушкиндт, казалось, родился с клинком в руке. Работал с двух рук: в правой — шпага, в левой — ножны. Лихо рубил, колол, финтил, парировал. Управлялся сразу с двумя, да ещё третьего успевал отгонять от лежащего на полу пистолета.

«Нечего отлеживаться под женщиной, — сам себе намекнул Боб. — Пора вмешаться в ход сражения». — И попытался выбраться из под Аннет.

Это оказалось не так-то просто. Девушка мертвой хваткой вцепилась в куртку Робера, прижавшись к обладателю куртки всем телом. Боб отметил: упругостью молочных желез Анна не уступит не вылезающим из спортзалов и салонов красоты парижским актрисам. Но пора было пожертвовать приятным ради полезного. А полезным сейчас было не валяться на полу в обнимку с фигуристой барышней, а помочь Пушкиндту разобраться с незнакомцами в камуфляжах. Как-то некрасиво бросать его наедине с тремя противниками. Тем паче что русский только что спас ему жизнь: выбил из рук злодея нацеленный в Робера пистолет.

— Аннет, всё нормально, — пытался он успокоить поддавшуюся панике фемину, одновременно силясь стряхнуть её с себя.

Но это оказалось не так-то просто. Хватка у девушки оказалась железной. И откуда только такая силища в руках?! Наверное, со страха. Такое порою бывает.

Боб решил поменять тактику. Как был, — на спине, с прижавшейся к нему Анной, — быстро перебирая лопатками и отталкиваясь ногами от пола, пополз к лежащему в трёх шагах пистолету. Подобным образом он уже ползал. На съемках боевика «Под шквалом адского огня». И задача в фильме у него была похожая: проползти на спине, прикрываясь от пуль телом мёртвого террориста. Террориста тогда играл Малик. Пока Боб с серьёзной миной изображал перед камерой нечеловеческие потуги и крайнюю степень героизма, острый на язык балагур шептал ему прямо в ухо: «Видела бы тебя сейчас Софи. Навзничь, на грязном полу. А сверху — паренек из Алжира»…

А Пушкиндт, не прекращая осыпать ворвавшихся в его дом незнакомцев палочными ударами, решил вступить с ними в диалог:

— Вы кто такие?! — (Удар, укол, проворот). — Кто вас послал? — (Отбив, перевод, батман). — Пушкинский дом?… — (Фланконад, реприз, выпад). — Наследники Дантеса?

Пятнистые молчали. Знай, машут себе рапирами, пытаясь достать докучливого старичка. Но пока безуспешно.

А тут и Боб дополз до пистолета. Схватил, наложил палец на спусковой крючок, попытался прицелиться. Поймал в прорезь прицельной планки ближайший пятнистый силуэт, закричал:

— Всем стоять! Не двигаться! Иначе стреляю!

Пушкиндт точно не слышал. Продолжал прыгать неистовствующей обезьяной, грозно потрясая своим оружием. При этом постоянно перекрывал Роберу линию огня.

А тут ещё Аннет заверещала:

— Нет!!! — И дёрнула Боба за руку.

Бах! — раздался случайный выстрел. Слава Богу, никого не задело. Ни своих, ни чужаков.

Фехтовальщики вздрогнули, на миг прекратили бой. Пушкиндт обернулся на грохот, на мгновение открыв противникам спину.

17. Похитители книг

23 часа 41 минута 03 секунды.

Боб с досады едва не выругался. Сперва Аннет в самый неподходящий момент за руку дёргает, теперь Пушкиндт поворачивается к противнику тылом. Да ещё на линии огня стоит, чтоб его разорвало! Ведь так его даже прикрыть не получится!

— В сторону! — крикнул Боб, размахивая пистолетом.

Но поздно. Один из камуфлированных ударил Пушкиндта в спину!..

Фу! Хорошо не рапирой, а с ноги.

Пушкиндт нелепо взмахнул руками, выронил оружие, и как подкошенный рухнул прямо на лежащую поверх Робера Анну. У Боба аж в глазах потемнело: рёбра словно раскаленными клещами прижгли.

«Сейчас они нас на рапиру, точно мух насадят, — мелькнула невесёлая мысль. — Всех троих, одним ударом. И выйдет канапе для великана-людоеда».

Но видно экстравагантные кулинарные эксперименты не входили в планы налётчиков. Они побросали рапиры и… выпрыгнули в окно.

Боб яростно зашипел с нижнего яруса человеческого крок-месье[21]:

— Да сползете ли вы когда-нибудь с меня, в конце-то концов?!

— Да-да, конечно, — просипел Пушкиндт, откатываясь в сторону.

— Простите меня, я такая неловкая, — залепетала Анна, разжимая впившиеся в куртку Боба пальцы и поднимаясь на ноги.

Робер наконец-то вздохнул полной грудью. Рёбра отозвались ноющей болью. Но уже более терпимой… Неужели он уже начал привыкать к этим страданиям?

Окончательно в чувство его привел истошный вопль Пушкиндта:

— Книга! Они похитили книгу!!!

Забыв о боли, Робер одним прыжком вскочил на ноги.

— Как?! Где?! Почему?!

Хоть вопросы и не требовали ответов, болтливый детектив от литературоведения не удержался от комментариев:

— Вот так! Здесь! А чёрт их знает!

Тут с улицы раздался рёв мотора.

Боб бросился к окну, крикнул:

— Они заводят машину! — Вскинул было руку с пистолетом, но тут же опустил. Через узкий тоннель подворотни было видно лишь капот большого чёрного джипа. Стрелять бессмысленно. Да и небезопасно — вдруг на набережной есть кто посторонний. Это только в кино хорошие парни без разбору палят на улице, не боясь задеть случайных прохожих. И кстати, по законам жанра, завсегда попадают исключительно в злодеев, никогда в праздно шатающихся зевак, каковых в любом городе непременно найдется превеликое множество. Но Боб слишком хорошо знал изнанку кинематографа, чтобы безоговорочно верить всему, что показывают на экране. Жизнь — совсем другое кино.

Каскадёр с досады жахнул рукояткой пистолета по усыпанному осколками стекла подоконнику:

— Уйдут!

— Не уйдут! — раздался над ухом голос Пушкиндта. Сыщик подмигнул французу, потряс перед носом ключами от автомобиля. — На набережной нас ждёт мой стальной конь.

Не раздумывая, Боб смёл в рюкзак журнал и карту, рюкзак закинул за спину и сиганул в окно. Пушкиндт схватив из корзины ещё одну трость (интересно, она тоже с секретом?) последовал примеру француза.

Когда мужчины выбежали на набережную, джип с нападавшими уже отъезжал. Мотор ревел, колёса, бешено вращаясь, визжали, асфальт под ними дымился.

Убедившись, что улица пуста, Робер пару раз выстрелил джипу по колёсам: скорее всего не попал, машина даже не дёрнулась. Стрелять по салону, где находились люди, у Боба не поднялась рука. Он всего лишь трюкач, стантмен, а не какой-нибудь Джеймс Борн. Да и незнакомцы в камуфляжах не стали же его добивать. Лишь взяли книгу и ретировались. Значит, Дедова книга и впрямь представляет собой определенную ценность. А следовательно — её необходимо вернуть.

Пушкин тростью указал на стоящий чуть поодаль тёмно-зелёный автомобиль.

«Ого, «Рено», земляк», — отметил про себя Боб.

— Водить умеете? — спросил Пушкиндт, отключая сигнализацию.

Робер хмыкнул: ещё бы. Да он родился с жаждой скорости в крови. Жаклин и Юбер Роберы едва ли не с рождения таскали сынишку по ралли. Водить Боб научился, как только ноги стали доставать до педалей. Конечно, нелепая смерть родителей несколько охладила любовь мальчика к автоспорту, но страха перед стальными самоходными повозками он отнюдь не испытывал. Да и в кино, по большому счету, Робер попал через автогонки. Родители работали консультантами на съемках фильма Жерара Кравчика «Такси — 4». Вот и взяли с собою отпрыска. Так Боб впервые оказался на съёмочной площадке. Да так и остался, поняв: трюковое кино — это его.

— Тогда садитесь за руль, — крикнул Пушкиндт и бросил Роберу ключи. — Из меня ездок неважный — упущу.

Боб поймал ключ на лету, не хуже какого-нибудь Джеки Чана влетел в салон автомобиля. Пушкиндт, пыхтя, плюхнулся рядом, скомандовал:

— Давайте!

И Боб дал: повернул ключ, дёрнул рычаг, вдавил педаль газа в пол.

Едва автомобиль рванул с места, как перед капотом мелькнула чья-то тень. Боб еле успел затормозить.

Задняя дверь распахнулась, в салон втиснулась Анна.

— Я с вами.

— С чего бы вдруг? — совсем не куртуазно рыкнул Робер. — Мы, знаете ли, не на романтическую прогулку по ночному городу собираемся. А, между прочим, в погоню за убийцами.

— Я знаю, — проверещала девушка, — но одна я здесь не останусь!

— Почему?

— А что я скажу полиции? Правду о сокровищах моего предка?

— Резонно, — встал на сторону девушки Пушкиндт. — И это ещё, если приедут полицейские. А если нагрянут дружки наших недавних визитёров?

— Тем паче! — взвизгнула Аннет и с шумом захлопнула дверь.

Боб вздохнул:

— Ну, хорошо, — и утопил педаль акселератора.

18. Погоня

23 часа 50 минут 34 секунды.

Набережная реки Фонтанки, Санкт-Петербург, Россия.

Машины летели по ночному городу, словно две чёрные птицы. Если бы рядом ехал автомобиль с операторским краном «Russian Arm»[22], можно было бы подумать, что в Питере снимают очередную — восьмую, или какую там уже? — часть кинофраншизы «Форсаж».

Боб выжимал из «Рено» Пушкиндта всё возможное и невозможное. Расстояние между автомобилями неумолимо сокращалось. Джип терял полученное на старте преимущество. Ещё чуть-чуть и машины поравняются.

Эх, кабы ещё не мешались под колесами движущиеся попутным курсом автомобили. И откуда их столько в такой-то час?

— Давай, жми! — ревел Пушкиндт, яростно громыхая тростью по приборной доске (а что — хозяин, может себе позволить).

Аннет тоже заразилась азартом погони, пронзительно верещала:

— Ещё чуть-чуть! Ну! — И добавила уже по-русски: — My sdelaem ih!

И лишь водитель — Боб — сохранял спокойствие: стиснул зубы, крутил баранку, давил на педали. Ему почему-то вспомнилась сцена из одного старого фильма: не из «Угнать за 60 секунд», и даже не из «Такси» — из «Золотого глаза», с Пирсом Броснаном в роли неповторимого агента 007. Сцена, когда обаятельный агент британских спецслужб Джеймс Бонд мчался по улицам Санкт-Петербурга на танке.

«Вот бы мне сейчас такой агрегат, — в шутку подумал Робер. — И не для того, чтобы крушить памятники архитектуры, коими я, кстати, даже не успеваю полюбоваться, а дабы достать мерзавцев в чёрном джипе. А то ведь не подлезть к ним ни в какую! Движение уж больно оживленное, не смотри, что ночь на дворе… А ещё говорят, русские стонут под тяжестью наших санкций. Ага! То-то столько машин по ночному городу разъезжает. И каких машин!».

В очередной раз убедившись в том, что Россия является страной парадоксов (а по заявлением автохтонов ещё и родиной слонов), Боб ещё немного притопил, с трудом втиснулся между ядовито-жёлтой «Ламборджини» и красной «Тойотой», которые, казалось, также участвовали в ночной гонке. «Японец» и «итальянец» словно сговорились: вырвались на полкорпуса вперед и начали потихоньку сближаться, перекрывая тем самым нахальному «французу» проезд.

— Вот дьявол! — выругался Боб. Саданул кулаком по сигналу: — Дорогу!

— Так у вас ничего не выйдет, — тоном всезнающего доки сказал Пушкиндт. — Вы, батенька, не в Европе, вы в России. Здесь нужны более убедительные аргументы, нежели клаксон.

— Какие, например?

— Например, такие. — Сыщик от литературы хищно оскалился, открыл окно, высунул за борт вооруженную тростью руку и костяным набалдашником в виде собачьей головы принялся намолачивать по крыше «Тойоты». Сие действо он сопроводил витиеватой формулировкой, из которой Робер, — знай он, конечно, русский язык, — мог бы узнать об опосредованной связи целеуказания с женской анатомией.

«Тойота» резко дёрнулась вправо, освобождая нетерпеливому, но весьма убедительному «французу» дорогу.

Боб шустро пролез в образовавшуюся лазейку, обошел «Ламборджини», устремился за успевшим набрать дистанцию джипом. Про себя усмехнулся, перефразировав классическую фразу из помянутой киношки: «Меня зовут Робер. Робер Робер». Вслух же, обращаясь к Пушкинду, сказал:

— Знаете, Россия начинает мне нравиться.

— То ли ещё будет, — радостно отсалютовал парижанину петербуржец.

«Интересно, а что будет? — задумался Боб, не сбавляя скорости. — Ну, догоню я джип — а дальше?… Да, не помешал бы мне танк как у Бонда. Один предупредительный залп — и никаких проблем. Отдали бы Дедову книгу как миленькие. А так. Что мне с ними делать? Ну, не стрелять же в самом деле… Хотя…». — Трюкач покосился на лежащий между ним и Пушкиндтом пистолет (он сам швырнул его туда, когда заскакивал в салон; неудобно, знаете ли, управлять автомобилем с пушкой в руке). Настоящий ствол, с боевыми патронами. Это вам не пукалки Малика для побегать-пострелять на съёмочной площадке. Это очень серьёзная машинка. Смертельно опасная машинка. И стоит тысячу раз подумать, прежде чем пускать её в ход… А вот думать как раз и некогда.

Проблема решилась сама собой. Вернее её решил Пушкиндт. По методу Александра Македонского. Сыщик проследил взгляд Боба, тоже уставился на пистолет. Подумал пару секунд и… разрубил «гордиев узел». Схватил оружие, вылез по пояс в окно и принялся палить по джипу.

— Патроны! — закричал Боб.

— Что патроны? — спросил Пушкиндт, не прекращая стрелять.

— У нас их… — Боб хотел сказать «не безграничное количество», но увидев, что затвор пистолета, встав на затворную задержку, остался в крайнем заднем положении, произнёс: — …больше нет. — Добавил: — Это только в кино у главных героев никогда не кончаются патроны, или под рукой завсегда имеется запасной магазин. У нас же, увы, ничего подобного нет. Теперь от этого пистолета не больше пользы, чем от молотка. А что — им можно прекрасно забивать гвозди.

Пушкиндт состроил печальную мину. Казалось, он скорбит всею мировою скорбью. Более виноватое лицо Робер видал лишь однажды, когда Малик на съемках фильма «Под прицелом» переусердствовал с мощностью имитатора пулевого попадания в голову и лёгким нажатием на кнопку пульта дистанционного управления отправил одного знаменитого актёра в нокаут. Тот потом ещё жаловался «Меня точно Майк Тайсон между глаз приложил. С левой».

— Не переживайте, прорвёмся! — примирительно подмигнул Боб русскому. Хотя весьма слабо представлял, как именно они будут «прорываться».

Вопрос с пистолетом разрешился, а вот как отнять у незнакомцев книгу, Боб по-прежнему не знал. Но был уверен, сделать это надо во что бы то ни стало. Это его книга! И он готов бороться за неё, как Индиана Джонс в картине «Последний крестовый поход» боролся за блокнот своего отца…

Стоп! Как Индиана Джонс! Точно!.. Скрестим-ка мы старину Джонса с Джеки Чаном!!!

Боб опустил боковое стекло со своей стороны, крикнул Пушкиндту:

— Дайте-ка сюда пистолет. — Сыщик повиновался. — И будьте готовы принять управление автомобилем.

— Что вы задумали?! — настороженно спросил Пушкиндт.

— Не задавайте лишних вопросов. Просто делайте, что я говорю. На три-четыре забираете у меня баранку.

— А куда денетесь вы?!

Но Боб уже не слушал, дал по газам. Обошел чёрный джип справа, притёрся вплотную. Перехватил пистолет в левую руку, — взял как тот самый молоток, о котором только что так цветасто рассуждал: пальцами за ствол и глушитель, — со всей мочи жахнул по боковому стеклу джипа.

Слава Богу, не бронированное! Стекло лопнуло и осыпалось градом дешёвой бижутерии.

Главное — чтобы из рассаженного окна не полыхнула автоматная очередь: с этих пятнистых станется. Пронесло — не полыхнула (знать, у горе-налётчиков на троих был лишь один пистолет: иначе бы они не за рапиры в агентстве Пушкиндта схватились, а за стволы). Боб мысленно перекрестился. Вслух крикнул:

— Три-четыре! — И отпустив руль, прыгнул в раскрытое окно.

19. Пространство для манёвра

23 часа 56 минут 43 секунды.

«Скрестил», блин, Индиану Джонса с Джеки Чаном! На экране всё было проще простого: Харрисон Форд (или его дублёр?) в картине «В поисках утраченного Ковчега» с лёгкостью перепрыгивал с лошади на мчащийся грузовик, а Джеки Чан в ленте «Близнецы-драконы» с ловкостью обезьяны — ногами вперёд! — впархивал в боковое окно автомобиля. Так то в кино. А в жизни — всё было немного иначе.

Боб не учел того обстоятельства, что перед съемками подобных сцен из салона автомобиля обычно убирают всё лишнее и травмоопасное — чтобы актёр ни за что не зацепился. Любая машина подгоняется под каждый конкретный трюк. А кто, спрашивается, подгонял «Рено» Пушкиндта и «Митсубисси» налётчиков? Правильно, никто. Вот Боб и зацепился. Левой ногой за ремень безопасности пушкиндтского авто. Зацепился и повис между двух несущихся по ночному Питеру автомобилей.

Сидящие в джипе незнакомцы в камуфляжах не сразу отреагировали на внезапное вторжение. Кто ж мог подумать, что преследователь попытается влезть в салон на полном ходу. Да ещё через боковое окно! Такое и в кино-то нечасто увидишь, не то что в жизни.

Воспользовавшись замешательством пятнистых, Боб быстро оценил ситуацию: один противник за рулём, двое на заднем сидении. Книга у самого дальнего. Он зачем-то завернул её в полиэтилен, перематывает скотчем. Повторная попытка втянуть тело целиком в салон джипа вновь потерпела неудачу. Левая нога как в силок угодила в хитроумную ловушку. Вот ведь дьявол!

Хорошо хоть Пушкиндт успел перехватить управление, идёт нос к носу. А то бы оторвало ногу ко всем чертям. А какой из него каскадёр без ноги? Тут и Дедовы сокровища не помогут, даже если он их и отыщет (в чём в данную секунду Робер отнюдь не был уверен).

Первым на изменение ситуации среагировал водитель джипа — резко крутанул руль влево. Дистанция между автомобилями скакнула сразу до полутора метров. Боба словно за ноги кто вытянул из салона «Митсубисси». Еле успел зацепиться руками за дверь. Повис между двух автомобилей в полуметре от земли. Перед глазами замельтешила асфальтовая скатерть. А заодно и вся жизнь пролетела перед мысленным взором: от смерти родителей и до сегодняшнего сумасшедшего вечера.

Пушкиндт попытался вернуть статус-кво: крутил баранку вправо, опять прижался к джипу. Боб вновь по пояс влетел в салон машины налетчиков. На радостях угостил тумаком одного из камуфлированных, вцепился мертвой хваткой в Дедову книгу. Заорал:

— Нога!!! Освободите ногу!!!

Анна наконец сообразила, бросилась распутывать зацепившуюся ногу француза.

Водитель джипа сменил тактику — мощно принял вправо, оттеснив «Рено» на тротуар. Пушкиндт сбил несколько рекламных штендеров и урну. Всё бы ничего, если бы не чугунный фонарный столб впереди: в каких-то там пятидесяти метрах. Машина потомка Бронштейна неслась прямо на него!

Сыщик налёг на руль всем телом, пытаясь вернуть авто на проезжую часть. Тщетно. Джип гораздо тяжелее, да и водитель за его рулем явно опытнее в подобных гонках на выживание.

Что делать?!

Продолжить движение на одной скорости с «Митсубисси»? Но тогда через несколько секунд «Рено» врежется в столб!

Затормозить?! Но тогда Боба разорвёт, точно старую тряпичную куклу!

Эх!!!

Анна в последнюю секунду распутала ногу Боба, вытолкнула её из салона.

Пушкиндт ударил по тормозам. Душераздирающий скрип слился с девичьим криком и воплем детектива-литературоведа:

— Tvoyu-to mat'!

«Рено» всё-таки въехала в столб. Но не на полной скорости. На излёте. Даже подушки безопасности не сработали. Лишь Анна кувырнулась через спинку водительского кресла и плюхнулась на переднее сидение, рядом с водителем.

Пушкиндт вытер со лба холодный пот, процедил сквозь зубы:

— Nichego sebe popravochka v stcenarii. Improvizatciya, tudit' eio v kachel'! — И включил заднюю передачу. Съехав с тротуара на проезжую часть, вновь переключился и бросился в погоню за удаляющимся джипом.

…А Боб завис меж двух миров. Его торс пребывал внутри автомобиля, а ноги в то же самое время торчали из переднего окна. Не самое, надо признать, удобное положение для схватки в явно не предусмотренном для этого действа месте, да ещё с тремя противниками. Но выбирать не приходилось. Хорошо ещё водитель не отвлекался на драку, больше смотрел на дорогу. Но и двоих задних хватало за глаза. Тот, что держал книгу, пытался выкручивать Бобу руку, а второй — бил по голове. Благо размахнуться как следует у него не получалось, а навыками боя в ограниченном пространстве он по всей видимости не владел. Не выпуская книгу из рук, и, стараясь подставлять под удары не лицо, а крепкую макушку, Робер изловчился и втащил-таки ноги в салон. И вовремя. Ещё бы пара секунд и его нижние конечности размазало бы по кузову огромной фуры, к которой весьма неслучайно присоседился водитель джипа.

Ну, держитесь, господа!

Боб пнул одного противника, лягнул второго (хорошо ростом он не Гулливер, может позволить себе такую роскошь). Удары, конечно, вышли не бог весть — площадь слишком мала, не размахнуться, ни довернуться. Здесь больше болевые и работа по точкам подойдет. Жаль именно на эти дисциплины он в своё время обращал не так много времени. Думал, для кино больше амплитудные движения подходят, широкие, размашистые. Чтобы видно было. Кто ж знал, что в жизни более потребны не эффектные приёмы, а эффективные. Тут уж не до красоты.

Очередное подтверждение данной истины не заставило себя долго ждать. Боб весьма некрасиво получил с локтя в горло. Чуть кадыком не поперхнулся. Аж книгу выпустил из рук.

Один из камуфлированных схватил книгу, открыл дверь и, без лишних раздумий, выпрыгнул на полном ходу из машины.

Чёрт! Чёрт!! Чёрт!!!

Превознемогая боль, — (болело всё: сломанные рёбра, ушибленная спина, разбитая голова, порезанные пальцы), — Боб боднул в лицо второго противника и нырнул вслед за беглецом с книгой.

С техникой выпрыгивания из едущего автомобиля он был знаком не понаслышке. Да вот только прыгал всегда в специальном костюме, снабженном защитными щитками, прикрывающими кости и суставы. А сейчас на нём лишь куртка, майка и джинсы. Да полупустой рюкзак за спиной. Может, хоть он смягчит падение?

Главное — прыгать так, чтобы расстояние до земли было минимальным. И не раскидывать руки с ногами — иначе переломаешь.

Боб на лету сомкнул локти, сжал кулаки, прижал их к подбородку, подбородок — к груди. Приземлился классически — на заднюю поверхность правого плеча. Сразу же ушёл в перекат, гася инерцию удара и распределяя его энергию по всему телу.

Над ухом раздался визг тормозов. Едущая навстречу машина еле успела остановиться. Крутясь веретеном, Боб влетел под колесо. Замер.

Из автомобиля выскочил здоровяк в ковбойской шляпе (прямо не Россия, Техас какой-то!), принялся кудахтать и нелепо размахивать руками.

Боб громко выдохнул, — цел! — вскочил, осмотрелся.

Ага! Цель вижу!

Волоча поврежденную при падении ногу, человек в разодранном камуфляже семенил к мосту. Мостов в Петербурге великое множество, и все невообразимо красивы. Этот, например, украшен скульптурами обнаженных атлетов, укрощающих могучих коней.

И что на этом мосту забыл камуфлированный? Зачем вообще прыгал из машины?

Боб бросился в погоню. Ему до зареза хотелось вернуть книгу. Это его книга! Книга его Деда!

Рядом остановился покорёженный автомобиль. Тот самый — тёмно-зелёный «Рено». Из окошка выглянул светящийся неподдельным восторгом Пушкиндт. Из-за плеча старика выглядывала не менее счастливая Аннет. Затараторили наперебой:

— Слава Богу, вы живы! Мы уж не чаяли… Думали…

Боб лишь сипло выдохнул:

— Книга! — и указал на похитителя.

Тот, прихрамывая, бежал по мосту. Книгу сжимал подмышкой. Что-то говорил: то ли в телефон, то ли в рацию.

— Возьмём, — уверенно сказал Пушкиндт, кивая Бобу на место позади себя.

Робер ввалился в салон, вымучил улыбку:

— Куда ж он денется!

— С подводной лодки, — подхватила Аннет.

— Почему с подводной лодки? — удивился Боб. — По Неве ходят подводные лодки?!

— Да нет, — рассмеялась непонятливости иностранца девушка (а смех у неё красивый, переливчатый). — Просто у нас так говорят: Куда он денется с подводной лодки. Мол, не уйдёт, достанем.

— Достанем, — подтвердил Пушкиндт, срываясь с места «в карьер».

Куда человеку с поврежденной ногой тягаться с автомобилем. Догнали беглеца на раз. На два Боб выскочил из машины, угрожающе двинулся к пятнистому. Молча протянул руку, красноречиво посмотрел на книгу.

Камуфлированный не спешил отдавать перевязанный скотчем фолиант. Словно чего-то ждал. Лишь глазенки бегали, да желваки играли на скулах.

В ложбинке между большим и указательным пальцами правой руки, — как сказали бы китайцы, в точке хэ-гу, — Боб заметил татуировку: маленькую красную звезду.

Вот оно значит как! Опять вы, господа хорошие?… Вернее нехорошие. Даже прямо скажем: плохие. И здесь меня достали!

Одно странно: те парни в черном, в Париже, борматали по тарабарски — поэтому Боб принял их за людей с Востока. Да и звёзды у них были нашиты на одежду. А здесь — чистой воды европейцы с татуировками на руках. Неужели Буссенар не выдумал своё «общество кавалеров «Красной звезды»?! И преступный альянс — причем международный — существует на самом деле? Вот уже более века!

Пауза затягивалась. Боб решил действовать, шагнул к человеку с татуировкой.

А вот этого он не ожидал…

Камуфлированный резко вынес руку с книгой за парапет. Того и гляди разожмёт пальцы и Дедово наследство полетит в воду.

Они стояли на центральном пролёте моста, а значит над фарватером — самым глубоким местом.

— Не глупи, — процедил сквозь зубы Боб. — Отдай книгу.

Краснозвёздый молчал, казалось, чего-то ждал.

Вдруг откуда-то снизу, с реки, послышался какое-то странное тарахтенье.

Похититель громко расхохотался (знать, дождался, чего ждал) и разжал пальцы…

20. По реке

2016, 24 мая, 00 часов 04 минуту 59 секунд.

Аничков мост, Санкт-Петербург, Россия.

…Боб кинулся к чугунным перилам, проводил взглядом летящую в воду книгу.

Плюх! — фолиант взметнул в воздух мириады сверкающих брызг.

«Утонет!» — ужаснулся Боб и, скинув рюкзак и куртку, собрался было прыгать за книгой.

Не утонула. Из-под моста выскочил гидроциклист в чёрном (вот он источник странного тарахтения!), ловко подхватил книгу и дал по газам… парам… или как там это в гидроциклах называется?

За первым аквабайком выскочил и второй. Знать, страхующий, прикрывающий. Всё-то у них продумано, продублировано. Точно — организация!

— Дьявол! — в сотый раз за вечер выругался Боб. Резко развернулся к похитителю с намерением вытрясти из него душу. Не успел. Душа уже отлетала.

Краснозвёздый куснул уголок ворота на своём камуфляже и теперь, захлебываясь пеной, сползал по перилам на мостовую.

— Он убил себя! — всхлипнула Анна.

Пушкиндт подбежал к бедолаге, пощупал пульс, заглянул в зрачки, констатировал:

— Мёртв. По всей видимости, цианид. Или…

Разбираться в тонкостях и нюансах токсикологии было некогда. Боб скомандовал:

— Живо в машину! — Едва ли не силком затолкал русского на заднее сидение, сам прыгнул за руль.

Гонка по ночному Питеру продолжалась. Вот только задача теперь усложнилась. Следовало на автомобиле перехватить гидроциклы. Но и на этот счет у Боба имелись соображения. Главное — добраться до следующего моста раньше водных гонщиков. А уж там…

Робер втопил. Положил стрелку спидометра и ни на секунду не давал ей приподняться. Таких скоростей пушкиндтский «Рено» не знавал, видать, со дня сборки.

Сидящая на переднем кресле Аннет зажмурилась, Пушкиндт вцепился в кресло: того и гляди распорет ногтями обшивку. А Боб гнал.

Следующий мост — с каменными башенками — гидроциклисты прошли первыми. Причём с большим отрывом. Боб стиснул зубы, поднажал (хотя поднажимать уже было и некуда).

Самое опасное — это пересекать проспекты и улицы. Увы, не всегда это удавалось сделать на зелёный сигнал светофора. А промчаться через поток следующих перпендикулярным курсом автомобилей и никого не задеть — задачка, я вам доложу, не из простых.

Однажды они едва не влетели на всей скорости в бочину двухэтажного автобуса. Пронесло. Боб сумел притормозить, вырулить, уйти от столкновения. И вновь по газам, опять в погоню.

Ещё несколько мостов промелькнуло по правую руку. А нужной форы всё нет и нет.

Помог счастливый случай. А вернее — туристический катер. Под равномерное тарахтение двигателя и сверкание фотовспышек катер неторопливо следовал своим курсом. Обходя любителей ночных круизов, гидроцилы краснозвёздых несколько сбавили скорость. Этим и воспользовался Боб. Вырвал у похитителей несколько десятков метров, вполне достаточных для воплощения его плана в жизнь.

Итак — «Рено» впереди, на несколько корпусов опережает аквабайки злодеев. А вон и очередной мост впереди. Весьма любопытный мост. Украшен четырьмя стелами — ну, прямо копии луксорского обелиска на площади Согласия! — и сфинксами с высокими золотыми гребнями. Но любоваться архитектурными изысками некогда, надо спешить — злоумышленники вот-вот скроются под мостом.

Боб вырулил на мост, нарушая все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения, пересёк его по диагонали, врубился бампером в высокий бордюр… вернее в porebrik (кажется, так называла его Аннет). Затем пулей выметнулся из машины, прытким кузнечиком перемахнул через перила, в длинном прыжке распластался над водой. Эх, какой кадр для какого-нибудь блокбастера! А кабы его ещё в режиме Slow Motion дать, да с Bullet time впридачу. Ну, прямо «Кредо ассасина». Прыжок веры…

Слава Богу, мост попался невысокий, метров пять, не больше — не пришлось долго лететь до воды.

Гидроциклисты не заставили себя ждать, стремительно вынырнули из-под моста.

Первого, того что с книгой, Боб упустил — ускользнул гад! А вот второй не ушёл. Робер достал его на излете, ухватил за ногу. Есть контакт! Враг сбит с водного мотоцикла, теперь главное отобрать у него чеку безопасности.

Боб в два гребка подплыл к противнику, впечатал ему кулак между глаз. Незнакомец всхлипнул, всплеснул руками и, поддерживаемый спасательным жилетом, нелепым поплавком стал покачиваться на волнах. Добивать его Робер не стал. Даже жилет оставил: пускай плавает, как гуано у острова Ичабо. Надо будет — сам себя прикончит, как тот на мосту. А он, Боб — не они. Даже не спецагент на задании — обычный человек. Ему не нужны трупы врагов. Ему нужна книга. Он должен исполнить Дедов наказ: отыскать сокровища Буссенара и вернуть их Франции.

Боб сорвал с руки поверженного соперника шнур с чекой, поплыл к заглохшему аквабайку. Без давешнего проворства — (какое уж тут проворство: рёбра ноют, раны саднят, в висках пульсирует) — влез на аппарат, вставил чеку, завел, газанул, помчался вслед удаляющемуся гидроциклисту. Ветер засвистел в ушах, лицо обдало облаком водяной взвести.

В последний раз Боб управлял аквабайком в прошлом году, на съёмках авантюрной комедии «Приключения дуралеев». Тогда он дублировал одного из актёров в уморительной сцене погони за скоростным глиссером. Обошлось без эксцессов и травм.

Отсутствие травм Боб всегда ставил выше любого удачного кадра. Считал: «Ни один даже самый захватывающий и умопомрачительный кадр не стоит жизни и здоровья исполнителя трюка: будь то актёр, или специально обученный стантмен. Травма на съёмочной площадке — это всегда некомпетентность и непрофессионализм постановщика трюка и каскадёра». А непрофессионализма Боб не терпел. Наверное, поэтому до сих пор жив и здоров (хотя «здоров», естественно, в кавычках: со всеми этими ушибами, переломами и порезами). Любой другой, «нормальный», человек уже давно бы отправился к праотцам. А кто ж такое сдюжит: кенгуриные прыжки по крышам, пуля в спину, автомобильная погоня, схватки, драки, прыжок с моста? А теперь ещё и сумасшедшая гонка по ночной реке на гидроцикле…

Хорошо с ночным освещением в Петербурге нет проблем. Ничуть не хуже чем на Сене в Париже. Похититель вон — как на ладони. Отрыв — метров сто. Ничего, нагоним.

Боб поддал газу, прижался всем телом к гидроциклу, снижая сопротивление воздуха. Сейчас ни единой мелочью нельзя пренебрегать. Нужно достать этого голубчика. Достать любой ценой.

Проскочили ещё два моста, впереди замаячил третий. За ним город заканчивался и, судя по раскинувшейся водной глади, большим судам и жирафьим шеям подъемных кранов, начинался то ли речной, то ли морской порт. Увы, Боб не силен в местной географии. Знал бы, в какую переделку придется угодить, выучил бы схему Петербурга наизусть. А так — он даже не знает, где сейчас находится: на Неве ли, или в Финском заливе Балтийского моря… Ничего. Главное — не упускать из виду аквабайкера в чёрном. И он не упускал.

А похититель тем временем держал курс к причалу. Сбросил скорость, подрулил, выскочил на берег, резво побежал вдоль железнодорожного полотна, мимо погрузочного крана, к огромному ангару.

Боб же наоборот — прибавил газу. Мгновенно, что Шерлок Холмс в исполнении Дауни-младшего в блистательной ленте Гая Ричи, прокачал ситуацию: пирс, подъемный кран со свисающим с крюка грузом в огромной сети, арочный ангар. В голове все эти фрагменты мозаики весьма шустро сложились в стройную весьма логичную картинку. Если всё получится, он перехватит беглеца. Главное — вовремя прыгнуть.

Прыгнул он вовремя. Как раз в ту самую секунду, когда его гидроцикл на полной скорости врубился в причал. По инерции Боб пролетел метров десять и зацепился за сетку, подцепленную крюком погрузочного крана. Хорошо в сеть погружены какие-то мягкие мешки, а не металлические арматуры. Робер ловко, по-тарзаньи, перебрался на другой край сетки, перепрыгнул с неё на крышу ангара и шустро на пятой точке спустился по покатой крыше на землю. Как раз вовремя: похититель только-только вбегал в ангар. Боб нырнул за ним, крикнул в спину:

— Стой!

Незнакомец остановился в центре ангара, развернулся, скинул спасжилет. Сумку с книгой перебросил через плечо.

Боб приблизился, угрожающе прорычал:

— Отдай книгу!

Похититель криво усмехнулся и, выказав недурственное знание античной истории и древнегреческого языка, ответил:

— Молон лабе[23].

— Диалога не получилось, — заметил Боб и бросился в атаку.

Противник попался не из хлипких. Не только с гидроциклом ловко управлялся, но и тумаки отвешивал знатные. Как знал о проблемах Боба с рёбрами, зарядил для начала по корпусу. Бах-жвах-плюх! Потом пару раз пнул ногою в живот. Один раз даже попал.

Боб с достоинством снёс первый натиск, не отступил ни на полшага. Хотя уже давно держался лишь на адреналине и страстном желании вернуть Дедову книгу. На силу и напор противника отвечал ловкостью и скоростью. Ловко ушел от правого хука, прытко избежал левого ура-маваси-гэри. Воспользовавшись некоторым замешательством соперника, просадил ему в колено. Противник осел. Боб зашел сзади, схватил сумку с книгой, перекинул ремень через шею врага, принялся его душить.

Гидроциклист захрипел, потом засипел, затем закатил глаза — вот-вот отправится вдогонку за «Сократом» с моста.

Боб отпустил захват, вытащил из сумки завернутую в пакет и перемотанную скотчем книгу, отпихнул побеждённого врага. Тот, дико пуча глаза и жадно хватая воздух ртом, повалился на землю.

— Браво, мсье Робер! — эхом разнеслось по ангару.

Боб резко обернулся к выходу и тут же зажмурился, ослеплённый светом множества фар.

21. Западня

00 часов 22 минуты 03 секунды.

Гутуевский остров, Санкт-Петербург, Россия.

Боб так и стоял — в центре ангара, с книгой Буссенара в руках. Стоял и сквозь полуприкрытые веки пытался разобрать: кого ещё сюда принесло?

А народу в ангар набилось немало — человек десять. И все при оружии. У кого нож, у кого пистолет, у кого автомат. У одного вон даже боевой арбалет, и мачете на поясе.

Позади этой миниармии стояло три чёрных джипа — точные копии того, за которым не так давно гонялся Робер. Фары автомобилей и слепили сейчас француза.

От группы вооружённых людей отделился рослый крепко скроенный господин в строгом костюме цвета маренго (остальные были облачены в камуфляжные куртки). Крепыш подал кому-то знак рукой, фары вмиг переключились с дальнего света на ближний. Боб наконец-то смог открыть глаза и хорошенько разглядеть незнакомца в сером.

Перед ним стоял этакий человекообразный шкаф. Прическа «бобрик», узкий лоб, глаза под цвет костюма, нос a-la Бельмондо, то есть свернут набок, на правой щеке — безобразный шрам, напоминающий огромного паука-птицееда. На среднем пальце правой же руки — мощная печатка, инкрустированная красными камнями, по всей видимости, рубинами. Рисунок — пентограмма. Иного, признаться честно, Боб увидеть и не ожидал.

— Ваше благородство, мсье Робер, — на прекрасном французском сказал здоровяк, — достойно всяческих похвал. Вы не убиваете своих врагов. — Плотоядно улыбнулся: — В этом мы с вами расходимся.

С этими словами гигант одним движением вздел тяжело дышащего после схватки с Бобом гидроциклиста, ткнул указательным пальцем в малоприметную точку за левым ухом. Бедняга закатил глаза и поник. Человекошкаф отбросил мёртвое тело, словно ненужную тряпичную куклу, протянул руку к Роберу ладонью вверх, как совсем недавно, на мосту, протягивал её сам Боб.

— Дайте мне, пожалуйста, книгу, — оскалился в добродушно-людоедской улыбке гигант.

Боб помолчал. Взвесил все за и против, понял: шансов у него никаких. Но тем не менее спросил:

— А что будет, если не отдам?

Здоровяк расхохотался:

— Я смотрю, наш галльский петушок распускает хвост! Того и гляди пустит в ход шпоры. — Резко перестал смеяться, ледяным тоном добавил: — Отдадите. Сами. Добровольно. — Вновь сделал жест кому-то в автомобиле.

Дверь среднего джипа распахнулась и из машины вышли двое: Анна и Пушкиндт. К затылкам обоих парни с весьма не располагающими к милой беседе физиономиями приставили стволы пистолетов.

— Ваш ход, гроссмейстер? — подмигнул Бобу гигант в сером костюме. Переход от шутки к угрозе и наоборот занимал у него доли секунд.

Робер сказал:

— Отпустите их.

— Вы не в том положении, чтобы диктовать мне условия, — с холодным спокойствием айсберга, погубившего «Титаник», заявил исполин в сером костюме.

Боб обреченно вздохнул и протянул предводителю бандитов свёрток с книгой.

— Гроссмейстер пошел е-2 — е-4, — пошутил человек со шрамом. Добавил уже серьёзно: — Вы сделали правильный выбор.

Приняв сверток, он с легкостью разорвал скотч (ну и силища!), сорвал пакет, проверил: не намокла ли книга? Не намокла. Словно только что из Дедовой библиотеки. Кабы ещё не это безобразное пулевое отверстие…

Шкафообразный главарь полистал книгу, посмотрел рисунки, хмыкнул. Затем поднял руку.

«Сейчас он опустит руку, и его янычары прикончат Аннет и Пушкиндта», с ужасом подумал Боб. Поспешно сказал:

— Книга не работает без карты, — поспешно сказал Боб. Он решил тянуть время. Может быть удастся выторговать жизнь Анне и Пушкиндту. В конце концов, они не виноваты в том, что оказались в ненужное время в ненужном месте. Это он втянул их в передрягу. Ему и отвечать.

— Без карты? — пошевелил бровями здоровяк. Затем изящным движением выудил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист, помахал им перед носом у Боба. — Без этой? Мы нашли её в вашем рюкзаке вместе со старинной французской газетой.

У Боба всё похолодело внутри. Неужели он проиграл? Сейчас главарь отдаст своим цепным псам приказ на устранение свидетелей. Ведь теперь в руках у преступников и книга, и карта, и журнал. Зачем им Робер? А уж тем более Аннет и Пушкиндт. Самое время читать молитву.

А может прыгнуть и попытаться достать исполина? Вот он — совсем рядом, только руку протяни. Шансов, конечно, негусто, но уж лучше погибнуть в открытом бою, нежели бесславно сгинуть, стоя на коленях…

Боб внутренне собрался, настроился на смертельную схватку. Прыгать решил на счёт три.

Раз…

Два…

Два с половиной…

(Главарь не спешил отдавать приказ на уничтожение пленников, Боб не торопился прыгать).

Два с четвертью…

Ровным счётом будет…

— Стойте! — на весь ангар истошно заголосил крикливый Пушкиндт.

Шкаф в костюме цвета маренго повернулся к владельцу «Порфирия Петровича».

— Вы что-то имеете мне сказать?

— Имею, — кивнул старик. Затарахтел: — Уж право не знаю, что вы задумали (наверное, какую-нибудь гадость), но без нас вам ни за что не отыскать сокровищ Буссенара.

— Это почему? У нас в руках книга, карта, газета, в конце концов. Зачем нам вы?

— А вы повнимательнее посмотрите на карту? — съехидничал Пушкиндт.

Главарь посмотрел. Задумчиво хмыкнул. Поднял взгляд на старика в смешной бандане.

— Согласен. Координаты могли бы быть и поточнее. — Поочередно обвел пленников пристальным взором. — И кто нам поможет?

Слово вновь взял говорливый Пушкиндт:

— По отдельности никто.

Тут даже Боб удивился. Но не подал и вида. Знать, русский ведает, что говорит.

Главарь нахмурился:

— А немного конкретнее?

— А конкретнее, — нагловато ухмыльнулся Пушкиндт (вот это выдержка!), — мсье Робер знает широту (и то — только градусы), я — долготу (опять-таки лишь градусы), а вот мадмуазель — как раз в курсе о минутах и секундах. Так что по отдельности точных координат местонахождения клада не знает ни один из нас.

— Вывод? — спросил гигант.

— Мы нужны вам все трое, — просто ответил Пушкиндт.

«Во даёт! — восхитился придумкой Пушкиндта Боб. — Врёт и не краснеет. Может и впрямь у него в предках были господа сочинители? Я бы до такого ни за что не догадался».

Предводитель камуфлированной братии потрогал безобразный шрам на щеке. Тоном Марлона Брандо в роли Великого инквизитора Томаса де Торквемады полюбопытствовал:

— А если я прикажу вас пытать?

— Попробуйте, — без намека на дрожь в голосе ответил Пушкиндт. — Вот только где гарантия, что под пытками кто-нибудь из нас — естественно, не нарочно, а совершенно случайно — не перепутает пару циферок? А ведь ошибка даже в одну минуту широты на карте дает погрешность в пару километров на местности. Уже молчу о градусах. Ведь километров в каждом градусе широты — примерно 111 с копейками. С долготою, насколько вы понимаете, дело обстоит и того хуже… Так вот. Вы готовы перелопатить несколько сот гектаров австралийской пустыни?

Главарь улыбнулся:

— Уважаю сильных и умных противников. Они как соль и перец для хорошо прожаренного бифштекса. Без них он был бы пресен.

— Так может быть, поговорим? — предложил Пушкиндт.

— Не здесь и не сейчас, — отрезал главарь и дал отмашку своим «преторианцам».

Пленникам тотчас заткнули кляпами рты и грубо запихнули в машины.

Боб было рыпнулся, но налетел солнечным сплетением на твёрдый, словно отлитый из бронзы, локоть громилы в сером костюме. Француз ощутил себя выброшенной на берег взрывом динамитной шашки рыбиной. Да и внешне, честно сказать, похож. Глаза выпучены, рот жадно хватает воздух, руки-плавники беспомощно хлопают по телу.

Верзила ухватил Боба за шиворот, как шкодливого котёнка подтянул к себе. Процедил на ухо: «Спокойной ночи, Айсман», — и надавил большим пальцем на некую точку на правом плече возле шеи.

Боб ещё раз хватанул ртом воздух и провалился в беспросветную тьму.

Конец второй части

2016, 25 мая, 14 часов 26 минут 38 секунд.

Где-то в воздушном океане.

За всю жизнь Боб нарезался до чертиков лишь однажды — на выпускном. Этого раза ему вполне хватило, чтобы понять: он и выпивка — несовместимы. На следующий день после той памятной попойки Бобу было так плохо, что он раз и навсегда решил для себя: подобного больше не повторится.

И надо же — повторилось. Нет, не попойка (Боб точно помнил, он вчера не пил), а последствия оной. Робера крутило, мутило, тошнило. Во рту лютовал суховей, в ушах раздавался поминальный набат, перед глазами плыли мутные радужные пятна: такие бывают на автомобильных заправках после ливня, когда бензин случайно попадает в лужу. Ноги ватные, голова чугунная, рук он и вовсе не чувствовал. Зато рёбра, те да — давали о себе знать. Ныли и даже, как казалось Бобу, тихонько поскуливали.

А тут ещё кто-то над ухом замонотонил на тарабарском языке:

— Golova gudit, kak nakovalnya,

Ne daiot zabyt'sya i usnut'!..

Angel moy, Natalya Nikolavna,

Ne molchi, skazhi hot' chto-nibud'[24]!

Если бы Боб знал русский язык, то, несомненно, оценил бы точность формулировки: голова действительно гудела, как наковальня.

Боб с трудом разлепил глаза, сквозь мутно-радужную рябь различил мясистый длинный нос, два сапфира сверкающих безумным огнём глаз, метёлки седых бакенбард и красную бандану с белой паутиной.

Ба! Да это же Пушкиндт! Мишель Пушкиндт собственной персоной. Ветреный наследник двух русских знаменитостей: кажется, Пушкина и… ах да, Троцкого. Ха, наследник двух революционеров. Один совершил революцию лингвистическую, второй — социальную.

А раз здесь Пушкиндт — значит, Бобу ничего не приснилось?! Значит, всё это было на самом деле? И смерть Деда, и гибель инспектора Лелуша, и смертельно опасные прыжки по парижским крышам, и поездка в Россию, и безумные гонки по ночному Петербургу, и сокровища Буссенара, в конце-то концов. А ещё, помнится, во всем этом кошмаре присутствовала девушка. Такая невзрачная: в дурацких очках, с брекетами и старушечьим пучком. Но с голосом и телом — (эх, кабы ещё не мешковатая одежда!) — популярной актрисы. И звали её…

— Анна, — радостно воскликнул Пушкиндт, — наш французский друг наконец-то очнулся!

В поле зрения (пока ещё весьма неширокое и по-прежнему несколько размывчатое) вплыла ещё одна физиономия. Тоже весьма узнаваемая. Пучок, очки и брекеты.

— Аннет, — разрывая слепившую пересохшие губы корочку, просипел Боб и окончательно проснулся. Проснулся и первым делом поинтересовался: — Где мы?

— Хороший вопрос, — усмехнулся Пушкиндт. — Но, увы и ах, на него нет однозначного ответа.

— То есть как? — не вполне уразумел витиеватое пояснение сыщика-литературоведа Робер: голова всё ещё отказывалась соображать.

Пушкиндт пояснил:

— В общем и целом — мы в самолете. А вот где находится сей летательный аппарат — этого я вам, мой милый друг, увы, сказать не могу. Ибо сам того не ведаю… Но самолет куда-то летит. — Протянул: — О-о-о-чень долго летит. Я все стихи, что знаю наизусть, — а знаю я их, надо признать, изрядное количество, — читаю уже по третьему кругу. Водится за мной грешок: когда я вынужденно бездельничаю, то декламирую любимые стихи.

«Хорошо, что всё это время я был без сознания, — подумал Боб. — Я бы не выдержал пытку стихами… Бедная Аннет. Ей ведь пришлось быть невольной слушательницей этого аудиоспектакля одного актёра».

Боб неспешно — (он даже голову не мог быстро повернуть) — оглянулся по сторонам. Точно — они в самолёте, если быть точнее, в его грузовом отсеке. И если судить по размеру этого самого отсека, то самолёт — та ещё махина, прямо летающий «Титаник».

Иллюминаторов нет, но по мерному гулу и так понятно: самолет летит. Вопрос: куда? И вообще — кому принадлежит это воздушное судно? Хотя… Если всё, что с ним произошло за последние два дня ему не приснилось (а не приснилось уж точно), то с немалой долей вероятности можно утверждать: самолёт принадлежит преступной организации «Красная звезда». И собрались эти парни, по всей видимости, отнюдь не за трюфелями. Вон сколько разнообразной техники с собой понабрали. Открытый внедорожник, два квадроцикла, три мотоцикла, какой-то гусеничный минитрактор. Вся техника на каких-то странных, сцепленных между собою стропами платформах, с не менее странными мешками наверху, — и несколько закрытых наглухо контейнеров. Интересно, что в них сокрыто?

— Я думаю, оружие, — словно прочитав мысли француза, сказал Пушкиндт. — Наши пленители как на маленькую войну собрались.

— Или на поиски сокровищ, — вставила свои пять центов Аннет.

— А нас-то зачем прихватили? — удивился Робер.

— Ну как же! — удивился Пушкиндт. — Преступники искренне полагают, что нам известны координаты места, где захоронен многомиллионный клад мсье Буссенара.

— А они нам известны?

— Была бы у нас книга вашего деда, были бы известны… Но самое главное: пока бандиты думают, что нам — причем всем троим! — что-то известно — мы живы.

— Еле живы, — усмехнулся Боб, прозрачно намекая на тупую ноющую боль во всём теле. Впрочем, сон, хоть и вызванный столь неестественным способом, явно пошел ему на пользу — хоть немного, но полегчало: рёбра давали знать о себе лишь при самом глубоком вдохе, порезы на руках чудодейственным образом затянулись. Может быть включились некие внутренние резервы?

Робер захотел размять затёкшие члены, да не тут-то было: руки оказались скованы за спиной.

— Вас посчитали более опасным противником, нежели нас, — пояснил Пушкиндт, демонстрируя свободные руки. — Уважают.

— Или боятся, — вновь не удержалась от комментария Анна.

— Польщён, — криво усмехнулся Боб. — Но предпочел бы менее уважительное отношение к собственной персоне и как следствие оного — более приемлемые условия содержания. Ведь насколько я полагаю, из этой воздушной темницы нам всё одно никуда не деться.

— Правильно полагаете, — раздался знакомый до боли — (если немного точнее, до боли в солнечном сплетении) — голос.

2. Оз: Великий и Ужасный

14 часов 32 минуты 09 секунд.

— Бонжур, мсье, бонжур, мадам… Или всё-таки мадмуазель? — расплылся в улыбке, коей позавидовал бы и Чеширский Кот, давешний амбал с ужасным шрамом на правой щеке.

Пленники проигнорировали приветствие. Боб — так и вовсе отвернулся.

Человек в костюме цвета маренго не осерчал. Лучезарно улыбаясь, он упругой походкой победителя Олимпийских игр прошествовал в грузовой отсек и вальяжно развалился в раскладном кресле, услужливо подставленном ему под пятую точку одним из двух сопровождавших его телохранителей. Менее всего бодигард походил на угодливого прислужника: лицо дегенерата, поросшие густыми волосами явно стероидные мышцы, и прическа под Брюса Уиллиса или Вина Дизеля. На правом боку лысого качка Боб разглядел мачете (огнестрельным оружием на борту воздушного судна пользоваться категорически запрещено), за спиной — свой рюкзак. Интересно, что в рюкзаке: может карта, журнал и книга?

Серый начал издалека:

— Второй день вы являетесь моими гостями, — (Боб стиснул зубы, звякнул за спиной кандалами, еле сдержался, чтобы не выругаться: ага, гостями!), — и до сих пор не удосужились познакомиться. Вернее ваши имена мне прекрасно известны. Профессия, знаете ли, обязывает знать некоторые сведения о людях, с которыми приходится иметь дело. — Исполин поочередно удостоил каждого из «гостей» лёгким приветственным кивком: — Мсье Робер, мсье Пушкиндт, мадмуазель Богданова. А вот моё имя, готов биться об заклад, вам неизвестно. — Здоровяк помолчал, как бы ожидая, когда кто-нибудь из пленников спросит: «И как же вас зовут?». Не спросили. Пришлось продолжить монолог: — Можете называть меня Гудвин.

Пушкиндт не удержался, съязвил:

— Гудвин, Великий и Ужасный. — (Боб замечания сыщика не понял, ибо книг Волкова об Изумрудном городе не читал. Зато он смотрел фильм Сэма Рейми с Джейсом Франко в главной роли. Поэтому про себя прозвал главаря «Красной звезды» Озом).

Гудвин-Оз оценил шутку Пушкиндта, рассмеялся:

— Да, можно сказать и так. Я и впрямь немного волшебник. Но, как понимаете, не добрый. И не Изумрудного города. Я — Гудвин, волшебник «Красной звезды». — Самозваный «волшебник» немного помолчал, затем безбожно переигрывая, по-детски надул пухлые губы. Пробухтел: — Как посмотрю, от вас даже дежурного «очень приятно» или «весьма рады знакомству» не дождаться. А ведь я принёс вам добрую весть. Уже скоро мы прибудем на место.

— На место — это куда, позвольте полюбопытствовать? — уняв гордыню, вступил-таки в беседу с Гудвином Пушкиндт.

— В страну кенгуру, коала и ехидн! В Австралию, мой дорогой коллега, в Австралию.

— Я вам не коллега, — гордо отрезал Пушкиндт, скрещивая на груди руки. («А вот сейчас он и впрямь отдаленно похож на портрет своего предка», — заметил про себя Боб).

— Ну как же, — хлопнул себя по мощным ляжкам гигант. — Мы же с вами имеем честь принадлежать к славному племени охотников за сокровищами. Разве не так?

— Это лишь видимое сходство. Мы расходимся с вами в главном.

— В главном? Это, позвольте полюбопытствовать, в чём? Что для вас является главным? Разве не желание отыскать многомиллионный клад и прибрать его к рукам?

— Мы расходимся в средствах достижения цели.

— О-о-о, батенька. Да вы, я погляжу, идеалист-романтик. — Гудвин противно цыкнул сквозь зубы: — Такие долго не живут. И как вы только с подобными представлениями о жизни дотянули до седых м-м-м… бакенбард? Ума не приложу.

— А вы значит, сторонник теории Макиавелли?

— Ну почему ж теории? Практики, милейший, практики. Я человек сугубо прагматичный, если не сказать циничный. И вполне разделяю точку зрения упомянутого вами автора: цель действительно оправдывает средства. Не разбив яйца, не приготовить омлета.

— И ради какого-то там сокровища вы способны убить человека?!

— Даже не одного, — притворно улыбнулся сероглазый верзила. Обвёл пленников недобрым взором, уточнил: — А трёх. — (Анна испуганно поёжилась). — А сокровище, кстати, не «какое-то там», а многомиллионное. Речь, как я понимаю, идёт о весьма крупной партии золота. Зо-ло-та! А золото во все века ценилось куда как дороже человеческой жизни. Этому нас учит история.

— Значит, мы с вами учились по разным учебникам, — фыркнул Пушкиндт.

— По учебникам учились вы, любезный. А меня всему научила жизнь. — Гигант как бы случайно дотронулся до шрама на щеке. Уголок рта при этом нервно дёрнулся. — Впрочем, я пришел сюда не за тем, чтобы вести философские беседы. Признаться честно, люблю почесать языком, но сегодня у нас нет для этого времени. Как я уже говорил, скоро наш самолёт прибудет в Австралию, а мы до сих пор так и не определились с координатами места, где нам следует высадить наш маленький десант.

— Десант?

— Да, десант. Видите ли, мы будем в Австралии некоторым образом инкогнито… Да и не в этом, собственно, дело. Просто самолет — это вам не геликоптер Сикорского. На нём далеко не везде приземлишься. А мне почему-то кажется, что сокровища схоронены далековато от крупных городов с аэродромами. А все эти пересадки, смены транспорта… Не люблю я эти хлопоты. Поэтому и принял волевое решение: будем прыгать с парашютами. Прямо над тем местом, где Буссенар зарыл свой клад.

— С парашютами?!

— Почему нет? Очень, доложу вам, удобный способ. И при этом весьма быстрый.

— А машины, мотоциклы, провизия, амуниция? — продолжал удивляться Пушкиндт.

— Тоже на парашютах. Срочную я проходил в воздушно-десантных войсках, в ДШБ[25]. Так мы на учениях не то что автомобили-мотоциклы-квадрики — бээмпэшки с бээмдэшками из поднебесья спускали. Иногда прямо вместе с экипажами.

— И они не разбивались?!

— Плохого же вы мнения о наших военных специалистах. У них, между прочим, всё продумано до мельчайших деталей. Автомобили будут спускаться на МКС 350-9[26]. Количество куполов — девять, общая площадь — три с лишним тысячи квадратных метров, грузоподъемность — девять тонн! Это вам не… — Гудвин ввернул какой-то загадочный русский термин, — huhry-muhry… И ещё. Видите эти штуковины? — «Волшебник ''Красной звезды''» указал на странные конструкции, на которых были закреплены транспортные средства. — Это амортизирующие парашютные платформы. В полёте они раскроются, через специальные клапаны наполнятся встречным потоком воздуха, и транспортное средство спокойненько приземлится на своеобразную воздушную подушку. Плюс ко всему — парашютная система снабжена твердотопливными реактивными двигателями. Перед самой землей они придут в действие и заметно снизят скорость падения груза: примерно с пятнадцати метров в секунду до пяти. Так что наша техника достигнет земли без особых проблем, что называется, в целости и сохранности. То же самое касается и груза… Но всё это лирика, к делу мало относящаяся. Не переживайте, мы доставим вас на место, как говаривал один обаятельный киногерой, без шуму и пыли. Вот только сперва вы должны мне это место указать.

3. Заяц над бездной

14 часов 54 минуты 11 секунд.

4.124 метра 37 сантиметров над уровнем моря.

В небесах над побережьем Северной территории Австралии.

— От вас требуется самая малость, — улыбнулся Гудвин, — назвать координаты. И всё… А я сверюсь с картой.

Гигант щёлкнул пальцем, один из телохранителей достал из рюкзака Робера книгу Буссенара и сложенную вчетверо карту Австралии. («Я так и знал», — подумал Боб, в бессильной злобе напрягая скованные за спиной руки). Гудвин положил книгу себе на колени, поверх приладил карту, разгладил огромной, что утюг, рукой. Продолжил вещать, обращаясь к самому старшему из пленников:

— Как вы там говорили? Мсье Робер знает количество градусов по широте, вы, мсье Пушкиндт — по долготе, а мадмуазель Аннет — посвящена в тайны минут и секунд. Мне кажется, ваши знания пора объединить.

— А если мы откажемся? — решил-таки нарушить обет молчания Боб.

— Опять вы за своё, — скислил забавную мину главарь «Красной звезды». — Один раз я уже простил вам вашу бестактность, но вот дважды у вас этот фокус не пройдет. Поверьте, я умею убеждать.

— Будете нас пытать?

— Нет, отпущу.

— Это шутка?

— Нет, это угроза, — не поднимая голоса, сказал Гудвин. Дал знак одному из своих сателлитов. Тот молча подошел к Аннет, протянул ей грудную альпинистскую обвязку.

— Зачем это? — пролепетала девушка, не понимая, что задумали преступники.

— Одевайте, мадмуазель, одевайте, — не поднимая глаз от карты, сказал Гудвин. — И мой вам совет: хотите жить, затяните ремешки потуже.

Боб насторожился. Что удумал проклятый кривонос? Опять какую-нибудь мерзость? Чего ещё можно ожидать от убийцы Деда. (В том, что Гудвин имеет непосредственное отношение к смерти Франсуа Робера, Боб уже не сомневался).

На всякий случай Боб попытался оценить возможность протащить скованные руки под ногами. Мало ли что. Пусть наручники не снять, но руки при любом раскладе лучше иметь в положении спереди.

Пока Боб возился с кандалами (ведь провернуть всё надлежало незаметно, чтобы Гудвин и его церберы ничего не заподозрили), Анна нацепила на себя альпинистскую обвязку. Бандит помог затянуть ей как следует лямки, затем прицепил к петле на груди карабин с привязанным к нему тросом.

— И всё-таки, — полюбопытствовал Пушкиндт, — что всё это значит?

— Это значит, что у вас осталось совсем немного времени, чтобы продиктовать мне координаты места, где этот ваш Буссенар припрятал сокровища, — пояснил Гудвин.

— А что вы сделаете с Анной, если мы не скажем вам координаты?

— Вы глуховаты в силу почтенного возраста, любезный? — съёрничал исполин. — Я же сказал: мы её отпустим.

— Как?

— Совсем.

— Я отказываюсь вас понимать.

Гудвин криво усмехнулся, кивнул своему человеку. Тот подошел к расположенному на правом борту пульту управления, нажал на какую-то кнопку. Створки грузового отсека стали расползаться в разные стороны: средняя — вверх, боковые — в стороны, рампа — вниз. Хвостовая часть самолёта распахнулась, словно бутон гигантского тюльпана в жаркий день.

Всего в нескольких шагах от беседующих разверзлась бездна. Внизу — голубая синь океана сливалась с зеленовато-бурыми просторами суши. Добро пожаловать в Австралию!

Боб, кажется, начал смекать, что к чему да почему. Неужели бандиты собираются…

Да. Один из Гудвиновых громил выпихнул Аннет из самолета! Девушка ойкнула и, пулей вылетев из воздушного судна, словно паучок на тонкой паутинке повисла над пропастью. Трос, одним концом прикрепленный к альпинистской обвязке, другим — крепился к электрической лебедке. И в данную секунду именно он связывал страдалицу с жизнью.

Гудвин поднял взор на Пушкиндта:

— Теперь вам стало понятнее? Если вы с мсье Робером продолжите упрямиться, мы её отпустим. Как я и обещал. Совсем.

— Но тогда вы не узнаете минут и секунд! — попытался воззвать к здравому смыслу сыщик-литературовед (он понимал: взывать к совести изувера абсолютно бесполезно, по причине её полного отсутствия).

— Как-нибудь переживу. Я тут глянул в Википедии, так оказалось, что длина одной минуты широты — примерно один километр восемьдесят пять метров. А секунда и вовсе — каких-то там 30 метров 86 сантиметров… Так что мадмуазель Аннет со своими познаниями, мне кажется, погоду не сделает… Впрочем, я думаю мы не станем доводить ситуацию до крайности. Вы же джентльмены, рыцари, кавалеры. И не допустите, чтобы ваша дама вылетела из самолета на высоте четыре тысячи метров без парашюта. — Скривил и без того безобразную морду в противной усмешке. — Ведь не допустите, нет?

Пушкиндт, видимо забыв о родстве со светочем русской словестности (или наоборот — вспомнив об этом), позволил себе отпустить в адрес Гудвина некое многоэтажное рифмованное русское ругательство, большинство словес в котором отчего-то заканчивалось на «at'» (ох и странный же этот русский язык).

Гудвин же продолжал скалиться:

— И не забывайте: температура за бортом — минус десять по Цельсию. Вы же не хотите заморозить вашу красавицу? Соображайте живее. А то вместо зайца над пропастью получим Снегурочку в Австралии.

Пушкиндт — опять-таки в рифму — добавил к предыдущим словцам ещё одно, оканчивающееся уже не на глухое «t'», а на звонкое «d'».

Пока Аннет болталась над разверзнувшейся бездной, Гудвин недобро шутил, а Пушкиндт грязно ругался, Боб с трудом, но протащил-таки руки под ягодичными мышцами. Дальше будет проще. Достаточно лишь покрепче прижать колени к груди и как следует вытянуть руки. Но с этим немного погодим. Сперва надо вызволить Аннет.

Боб крикнул Гудвину:

— Я согласен, я скажу вам координаты. Только сперва вытащите девушку.

Гудвин задумался.

— Одной широты явно недостаточно, чтобы определить место, где сокрыты сокровища.

— Я сообщу вам и долготу, — поспешил заверить Гудвина в своей лояльности Пушкиндт, слабо понимая, что именно он будет сообщать. Ведь координат он, естественно, не знал. Впрочем, как и Робер.

Гудвин снова подал знак своим безмолвным драбантам (прямо псы бессловесные: молчат, но всё понимают). Те привели лебедку в действие. Скрипя и свистя, стальной трос стал наматываться на барабан, точно леска на катушку спиннинга. Воздушная рыбалка, да и только. Через пару секунд Аннет, словно огромную рыбину (вернее не рыбину — русалку), вытянули на рампу.

Гудвин расставил ручищи, будто для дружеского объятия, радостно воскликнул:

— Welcome! S dniom zhestyanshchika! Мадмуазель Аннет, мы несказанно рады снова видеть вас на борту нашего гостеприимного судна!

Анна молчала, переводила дух.

Гудвин продолжал глумиться над бедняжкой. Спросил:

— А не объясните ли вы мне скудоумному: отчего люди не летают как птицы? — И заржал, словно шалый мерин.

Вослед за боссом захохотали и его прихвостни.

Боб соображал со скоростью Sunway TaihuLight[27]. По методу Холмса Дауни-младшего прокачивал ситуацию:

«Мы летим над материком, значит, падение в океан нам уже не грозит. Чем дольше летим, тем дальше удаляемся от побережья, а, следовательно, и от цивилизации. Центральные районы континента малопригодны для проживания: углубимся в дебри, потом ни в жизнь не выберемся… Аннет в безопасности, противник упивается своим могуществом, а значит, расслаблен, не бдителен, не ожидает внезапной атаки. Следовательно — пора действовать… Риск, конечно же, непомерно велик, но другого шанса сбежать может уже и не представится. А значит — прочь сомнения: Lights! Camera! Action[28]!»

Каскадёр быстро подтянул колени к подбородку, в одно движение протащил скованные руки под пятками, вскочил на ноги, бросился в бой.

4. Ярость в небесах

15 часов 06 минут 49 секунд.

Боб забыл о боли, усталости, скованных руках и ватных от долгого сидения на одном месте ногах. В голове, как гвоздь-двухсотка в дубовой колоде, сидела лишь одна мысль: начистить негодяям морды. А то и вовсе — прибить. Насмерть. За Деда! За Аннет! За себя!

Фактор внезапности сыграл свою роль. Один из телохранителей Гудвина (тот что с мачете, рюкзаком и лысиной), получив удар пяткой в дых, точно спелый колос под серпом жнеца, рухнул на колени, второй — схлопотав тычок в нос сразу двумя кулаками (а иначе никак не получится, руки-то скованы), отлетел к правому борту. Гудвин попытался было подняться, но тут же кувырнулся вместе со складным креслом, приняв на узкий, но твердый, что гранитный porebrik, лоб удар с двух ног.

Не давая врагам опомниться, Боб сорвал с мачетеносца свой рюкзак, швырнул внутрь карту и книгу. Попытка надеть рюкзак не увенчалась успехом — наручники, будь они не ладны, не дали. Окликнул Пушкиндта:

— Мсье Мишель, ловите! — Бросил заплечную сумку русскому. — Отвечаете головой!

Пушкиндт подхватил рюкзак на лету, лихо закинул за спину, защёлкнул на поясе застежку, улыбнулся:

— Есть, мой полковник!

Не разделяя восторга сыщика Робер (рановато ещё радоваться), гаркнул:

— В автомобиль, живо!

— В какой? — растерянно проблеял Пушкиндт.

— В тот! — кивнул в сторону открытого джипа Боб. Грозно цыкнул на Анну: — Вас тоже касается!

Пушкиндт и Богданова повиновались, пулей влетели в машину.

Боб продолжал командовать на бегу:

— Пристегнитесь и зубами вгрызитесь в кресла!

Угостив — (надо признать, не без удовольствия) — начавшего было подниматься Гудвина пинком по рёбрам, каскадёр бросился к боковой панели управления. Где-то здесь должна быть кнопка приведения в действие вытяжной парашютной системы.

В теории — всё должно быть просто как дважды два: нажимаешь на кнопку, высвобождая тем самым вытяжной парашют, тот раскрывается и, как репку из земли за ботву, вытягивает за собой из чрева самолёта десантируемую технику.

Первая вытяжная система закреплена на замках, расположенных на рампе в нише гермоперегородки. Вытяжные же системы каждой следующей машины крепятся на парашютной раме машины предыдущей. Так они и вытянут друг дружку из самолёта, по очереди. Кажется, подобный способ десантирования называется «Цуг». А что, похоже: машины полетят, точно запряженные гуськом лошади. И первым самолёт покинет джип, с сидящими в нём Аннет и Пушкиндтом. За ним последуют квадро- и мотоциклы. Завершат парад десантируемой техники гусеничный трактор и контейнеры с разного рода грузами.

Поспеть на джип шансов у Боба никаких, слишком далеко. А вот на одном из мотоциклов он вполне может и покинуть негостеприимный воздушный борт. На крайняк полетит на тракторе. Десантируются же русские десантники на своих БМД. А они тоже на гусеничном ходу.

Эх, размечтался. Не будь Пушкиндт занят «вгрызанием» в кресло автомобиля, он обязательно бы процитировал одного из русских классиков. И в этот раз не своего обожаемого пращура, а более известного всему цивилизованному миру Леона Толстого. Так бы и сказал:

— Gladko vpisano v bumage,

Da zabyli pro ovragi,

A po nim hodit'…

Вот-вот, ovragi… Кнопку-то Боб нашел, выпускную систему разблокировал (джип под отчаянный женский вопль дубль два выпорхнул из самолёта, потянув за собой платформу с квадроциклом), но вот дальше… А дальше — в ход событий вмешался брюсуиллистый «Вин Дизель» (или виндизелистый «Брюс Уиллис»?) со своим мачете. Очухавшись после удара в солнечное сплетение перекаченный гигант выхватил тесак и бросился… нет, не на Боба, как того следовало ожидать. Бросился он к вылетающей из самолёта технике. И сообразил довольно-таки шустро для человека с дебиловатым выражением на лице (вот и верь в теорию Чезаре Ломброзо!): рубанул по стропе очередного вытяжного парашюта. Перерубил! Всё. Принудительное десантирование принудительно же было остановлено. А, следовательно — закрыт путь эвакуации для Боба.

Но плох тот каскадёр, что не имеет резервного плана, плана «Б». У Робера такой план имелся.

Вернее план «Б» родился в голове француза за считанные доли секунды, прошедшие с того момента, как под ударом мачете, словно скрипичная струна, лопнула парашютная стропа. Это был безумный план, самоубийственный. Но к самоубийственным безумствам Бобу было не привыкать. Профессия, знаете ли, обязывала. Да и размышлять было особо некогда. Ведь с каждым мгновением джип с Анной и Пушкиндтом неуклонно удалялся от воздушного судна.

Боб и не размышлял. Он из последних сил разбежался и… И выпрыгнул из самолёта.

Последнее что он услышал — истошный вопль Гудвина. Как показалось Бобу, главарь «Красной звезды» кричал что-то про какой-то сценарий…

5. План «Б»

15 часов 07 минут 38 секунд.

Боб вылетел из самолёта, как пробка из бутылки Piper-Heidsieck. Сразу же, как учил его инструктор по прыжкам с парашютом мэтр Даву, прогнулся в пояснице, широко раздвинул ноги, колени подсогнул. Раскинуть руки в сторону не смог — мешали наручники. Поэтому просто вынес длани вперёд, над головой. Всё для того, чтобы максимально увеличить площадь тела, и тем самым снизить скорость падения. А то просвистит на полном ходу мимо джипа с коллегами и будут потом его бренные останки отскребать от австралийского грунта.

Кстати, а где джип?

Боб посмотрел вниз. Ага, вон он. Напоминает гигантскую пушинку одуванчика: девять белых куполов и семечко-автомобиль снизу.

Хорошо Боб не стал медлить с прыжком, самолёт не успел отлететь слишком далеко. Какой-никакой, но шанс допланировать до цели всё же имеется.

Жаль, что он не облачен в вингсьют: в «костюме-крыло» куда как ловчее скользить в горизонтальной плоскости, а не просто тупо падать по вертикали. Ничего, прорвемся. Главное — не промахнуться. Хоть Гудвин и говорил о площади куполов в три с лишним тысячи квадратных метров, но в бескрайнем воздушном океане это, право, такая мелочь. Промчишься мимо цели — не заметишь. А самое смешное (хотя скорее уж не смешное, а до жути обидное) — это прямиком через купол угодить в висящий под этим самым куполом автомобиль. Дурацкая выйдет смерть…

Все эти мысли пронеслись в голове Боба буквально за пару мгновений. А когда тут особо раздумывать, если падаешь вниз со скоростью пятьдесят метров в секунду, а до цели каких-то пятьсот метров? На всё про всё секунд десять.

Девять…

Восемь…

Семь…

Планируем, планируем, не падаем!

Шесть…

Пять…

Четыре…

Кажется, он попадает: купола прямо под ним! Эх, не угодить бы в автомобиль.

Три…

Два…

А теперь резко разворачиваемся спиной вперед. Золотое правило трюкачей: при высотном падении на воздушную подушку никогда не приземляться лицом вниз — позвоночник переломится как спичка! Только на спину, предварительно убрав локти и затылок.

Один…

Хлоп! Боб вошел в один из девяти белоснежных куполов, словно оторвавшаяся от верхней ветки еловая шишка в сугроб. Слава Всевышнему, в автомобиль не угодил, прошелестел буквально в полуметре, до смерти перепугав и без того сине-зелёных от страха пассажиров.

Парашют от удара погас, вывернулся наизнанку (хорошо не порвался), безжизненно обвис на стропах. Боб словно в великанской люльке очутился. Жуткий удар выбил из лёгких весь воздух, в глазах потемнело, боль в рёбрах прострелила аж до мозжечка. Как только сознание не потерял.

Опыт падений в трюковую подушку у Боба имелся (прыгал несколько раз с шестидесяти метров), а вот в купол парашюта — не доводилось. Что ж, с почином!

Так хотелось расслабиться, не напрягаться, и качаться, качаться, качаться в этой импровизированной исполинской колыбели. Ан нет, нельзя. Закон всемирного тяготения ещё никто не отменял. Рано или поздно автомобиль приземлится, и тогда — Робера первого же и расплющит о поверхность земли. Ведь висит он сейчас гораздо ниже уровня колес десантируемого джипа. Что там колёс, ниже уровня раскрывшейся амортизирующей подушки. Так что надо выбираться, вернее взбираться по стропам в автомобиль.

Легко сказать, да трудно сделать. Ноги путались в складках, парашютный шёлк скользил в непослушных пальцах. Да и наручники достали сверх всякой меры: натёртые запястья рассажены в кровь. Бобу отчего-то вспомнился Сахарок — маленький белый хомячок, которого в детстве подарил ему отец. Сахарок жил в стеклянной банке и каждую ночь безуспешно пытался из неё выбраться. Всё скользил и скользил малюсенькими розовыми лапками по гладкому холодному стеклу.

Вот и Боб сейчас как Сахарок. Так же беспомощно сучит ногами и руками, тщась выкарабкаться из коварной шёлковой ловушки. Безрезультатно.

На память, как почти всегда в подобных, казалось бы, безвыходных ситуациях, пришло словцо из лексикона некогда обожаемого капитана Хэддока. Боб задрал голову, что было силы дёрнул парашют, заревел, словно гризли:

— Четырежды клятая эктоплазма! Эй, наверху! Вы что там заснули что ли?! Живо тащите меня наверх!

Пушкиндт и Аннет с удивлением переглянулись, затем отстегнув ремни безопасности, с опаской посмотрели вниз. Узрели барахтавшегося в спутанном куполе Боба.

Первым опомнилась Анна. Заголосила:

— Робер?! Откуда вы взялись?

— С неба упал, — нисколечко не соврал Боб. — Но сейчас речь не об этом. Скорее вытащите меня отсюда. Иначе через пару минут я превращусь в конфитюр, и австралийским антропофагам будет очень удобно намазывать меня на тосты.

— Шутит, — констатировал Пушкиндт, — значит, с ним всё в порядке. — Поплевал на ладони, ухватился за стропу. — Мадмуазель Аннет, помогайте.

Навалились, потянули. Но как ни старались, выходило всё как в русской сказке «Репка»: тянули-тянули, а вытянуть не могли. Упрямая стропа постоянно выскальзывала из рук, до крови обдирая ладони. А земля-то всё ближе. Времени практически не осталось. Как впрочем и сил, чтобы вытащить Боба из парашютного капкана.

Анна запаниковала:

— Что делать? Что делать?!

Пушкин рыкнул по-русски нарочито грубоватым голосом:

— Chto delat', chto delat'… Suhari sushit'!

— Я серьезно! — сорвалась на крик Анна.

— Я тоже, — отмахнулся Пушкиндт. — Будем рыбу ловить.

— Вы с ума сошли! Какую рыбу?! Нам Боба надо вытаскивать!

— Вот он и будет рыбой.

Сыщик бросился к приборной панели, защёлкал рычажками и тумблерами.

Где кнопка запуска установленной на бампере джипа электролебёдки?

Эта?… Нет, это дворники… Эта?… Опять мимо, дальний свет… А может быть?… Нет, не она… А-а-а, вот, наконец!!!

Пушкиндт вдавил кнопку в панель до отказа. Механизм пришел в действие. Стальной трос с крюком на конце скользнул вниз, к парашюту, в котором, как котенок в авоське, бурыхтался француз.

— Лови крюк! — зыкнул Пушкиндт.

Боб справился с миссией лишь с третьей попытки. Вцепился в ледяной крюк мёртвой хваткой. Вовремя. Земля уже совсем близко. Ещё чуть-чуть — и будет поздно.

Русский врубил максимальную скорость: лебёдка аж засвистела.

Со стороны — так и вправду рыбалка. Австралийская рыбалка. Вот только на крюке не акула, не марлин, а человек.

Улов попался хваткий. Не стал дожидаться, пока его снимут с крючка. Сам подтянулся, уцепился ногами за бампер, перехватился руками, бросил поджарое тело на капот. Ещё одно усилие — и он впрыгнул в салон к товарищам по несчастью (а может и по счастью — ведь сбежали, спаслись!).

До земли оставалось метров пятьдесят.

Не успев перевести дух после акробатического этюда «На крючке», Боб даже не прокричал, просипел:

— Головы вниз! Укройтесь на полу! Сейчас реактивные двига…

Окончание слова поглотило страшное шипение. Реактивная система торможения, о которой говорил Гудвин, исправно сработала. Невольных десантников обдало едким дымом и страшным жаром…

6. Добро пожаловать в рай

15 часов 10 минут 02 секунды.

Полуостров Арнем-Ленд, Северная территория, Австралия.

Не доведя мысль до логического конца, — (а зачем? бессмысленно предупреждать о том, что уже происходит), — Боб прыгнул с капота прямо на Аннет: закрыл девушку от реактивной струи своим телом. О себе, естественно, позаботиться не успел. Лишь руками прикрыл голову. Как следствие — уши, волосы не пострадали, а вот незащищенные кисти рук подрумянились.

«Не конфитюр, — подумал Боб, — так барбекю для местных людоедов. Или обычай поедать себе подобных уже изжит на пятом континенте?»

Тормозная и амортизационная системы сработали на славу. Удара о землю никто из горе-десантников практически не почувствовал. Лишь немного тряхнуло — и всё.

Боб облегченно вздохнул, расслабился, обмяк. Совсем забыв, что под ним живой человек.

Снизу раздалось недовольное пыхтение Анны:

— Может быть, вы всё-таки слезете с меня? Мы с вами не столь близко знакомы для подобных танцевальных па.

Боб решил отшутиться:

— Я просто возвращаю вам долг.

— Какой ещё долг?!

— Тот самый, когда в Петербурге вы перепутали меня с матрасом.

Аннет покраснела, надула губки.

Боб собрался с силами, встал на ноги. Следом поднялась и Аннет. Гордо задрала носик кверху, демонстративно одернула кофту: мол, я вам не из таких!

Во время полета девушка потеряла очки и это, по мнению Боба, пошло ей только на пользу. Глаза, не увеличенные линзами, теперь не выглядели как окуляры какого-нибудь пришельца из дешевого фантастического сериала. Обыкновенные такие глаза. Даже очень красивые. Красивые глаза цвета австралийского неба.

Боб поймал себя на мысли, что непозволительно долго рассматривает цвет глаз своей спутницы. Смотрит и словно тонет в незабудковом омуте.

Неловкость ситуации разрядил Пушкиндт. Вылез из-под переднего кресла и как бы невзначай обронил:

— Мсье Робер, мне кажется, вы немного горите.

— Ой, правда! — Аннет скинула с себя странное оцепенение и принялась яростно хлопать Боба по спине, не давая разгореться тлеющей куртке.

Француз поблагодарил девушку, повернулся к сыщику. Был бы Боб знаком с творчеством русского барда Владимира Высоцкого, не преминул бы заметить:

— Poglyadel by ty, tovarishch, na sebya so storony!

Пушкиндт и сам дымился, словно только что явился из огненной геенны. Роскошные бакенбарды опалены, рюкзак за плечами курится проснувшимся Везувием, знаменитая бандана почернела и скукожилась.

Не обращая внимания на все эти мелочи, Пушкинд улыбнулся (белые не по возрасту зубы контрастным пятном сверкнули на фоне чумазого лица), брякнул по-английски:

— Welcome to Paradise!

— Если это и рай, то кромешный, — недобро пошутил Боб. — Вы чувствуете, какая жара? Градусов тридцать по Цельсию. А влажность? Мы словно в парилку угодили.

— Угу, — подтвердил Пушкиндт, обмахиваясь ладонью как веером. — В Сандуны.

Боб продолжал:

— Насколько я знаю, Северная территория — один из самых неосвоенных регионов Австралии. И живут здесь преимущественно аборигены. Не считая змей, ядовитых пауков и крокодилов.

— Крокодилов?! — охнула Анна. — А я где-то читала, что Австралия — самый безопасный континент. Что здесь практически не водятся хищники.

— Скорее не практически, а теоретически, — с усмешкой уточнил Боб. — В пустынях обитают дикие собаки динго, а в мангровых лесах на северном побережье, куда, как я полагаю, мы с вами попали, — морские крокодилы.

— Морские?

— О, да! — поспешно включился в беседу о фауне Австралии Пушкиндт. Весьма некстати явил свою хвалёную эрудицию: — Их ещё называют гребнистыми крокодилами, а так же крокодилами-людоедами. Да будет вам известно, это самые крупные в мире прибрежные хищники, находящиеся на вершине пищевой цепочки на всей территории своего ареала. Длина самца морского крокодила достигает семи метров! А вес — двух тонн!.. А челюсти? Они поистине феноменальны! Укус крокодила-людоеда считается самым сильным во всём зверином царстве. Эти удивительные рептилии — настоящие машины для убийства!.. Что крокодилы, здесь также обитают девять из десяти самых ядовитых змей в мире! В том числе так называемая «смертельная змея»! Её яд в полтора раза сильнее яда кобры.

— Спасибо, успокоили, — с дрожью в голосе сказала Аннет.

Боб поддержал девушку:

— Мсье Мишель, действительно довольно этих страшилок, пора подумать, как нам быть дальше.

— Ну, во-первых, следует снять с вас эти браслеты. Они не подходят к цвету ваших глаз.

— Вот с этим согласен полностью. Надо бы поискать в комплекте автомобиля какие-нибудь инструменты. Может, ножовка там, или зубило какое.

— Не нужно зубило, — лукаво улыбнулся Пушкиндт. — И ножовка тоже не потребуется. — Обратился к Анне: — Sudarynya, у вас найдется шпилька для волос?

— Да, конечно, — сказала sudarynya, пару секунд повозилась в старушечьем пучке, извлекла из него длинную, похожую на спицу шпильку.

Боб стал свидетелем очередной чудесной метаморфозы. Лишившись скрепы, отвратительный пучок рассыпался, волосы золотистым каскадом низверглись на плечи. При этом прикрыли нелепые уши а-ля Cheburashka.

Аннет преобразилась на глазах. Прямо не женщина — оборотень какой-то. Вот только оборотень наоборот: из чудовища потихоньку превращается в красавицу. Эх, кабы ещё одежду поменять да попросить не улыбаться. И будет — прямо девушка с обложки. Вот что творит с людьми жизнь полная риска и приключений.

А Пушкиндт тем временем вставил шпильку в замочную скважину наручников. Что-то там подцепил, ковырнул, провернул — и бац! канадлы открылись!

Боб потёр рассаженные запястья, поблагодарил Пушкиндта:

— Спасибо! Ловко у вас получилось. Если не секрет, где практиковались?

Пушкиндт изогнул бровь грозной молнией:

— Питерская милиция. Убойный отдел. Двадцать пять лет стажа. Что называется, от звонка до звонка.

— А, ну да, вы же рассказывали, — вспомнил Боб. — И совсем недавно. А такое ощущение — что прошла целая вечность.

— Как справедливо заметил ваш земляк Анатоль Франс: Иногда один день, проведенный в других местах, даёт больше, чем десять лет жизни дома, — опять сумничал экс-специалист из убойного отдела.

— Возможно, — сказал Боб, — но отчего-то хочется оказаться дома, в парижской квартире, в ванной со льдом. Всё тело ноет и горит огнём. А нам ещё из этой дыры выбраться… Предлагаю провести небольшой военный совет. Взвесить все плюсы и минусы нашего положения.

— Согласен, — оживился Пушкиндт. — Разрешите я начну. И начну с плюсов. Плюс номер раз: мы сбежали от «Красной звезды». А это дорогого стоит. Плюс номер два: мы, сами того не желая, оказались в Австралии, а значит, весьма приблизились к цели наших поисков — к сокровищам Буссенара. Плюс номер три, — Пушкиндт снял дымящийся рюкзак, рукой потушил тлеющие угольки, достал из клапана простреленную книгу, журнал и карту, — у нас в руках наследство Франсуа Робера, а, следовательно, все шансы установить точное место захоронения клада. Плюс номер четыре: Гудвин и его головорезы не решились высаживать десант. Наверное, потеря внедорожника несколько их смутила. Отправиться в погоню на мотоциклах бандиты не отважились. Но я думаю, они обязательно вернутся. И это — первый минус.

— Моя очередь согласиться с вами, — сказал Боб. — Обязательно вернутся. От миллионов, да ещё золотом, Гудвин просто так не откажется. Значит, нам следует поскорее уносить отсюда ноги.

К беседе подключилась Анна:

— Вы отметили четыре плюса и всего один минус. — Не без иронии подковырнула: — Неужели у нас всё так хорошо?

— Ну почему же, — почесал макушку Пушкиндт. — Минусов хватает. Например, мы не знаем, где находимся. Предполагаю лишь, что от побережья улететь далеко мы не успели. И это — ещё один плюс.

— Вы неунывающий оптимист, старина, — дружески хлопнул Пушкиндта по плечу Робер. — И этим вы мне ужасно нравитесь… Итак, подведём итоги. Мы где-то неподалеку — (я очень надеюсь, что неподалёку) — от северного побережья Австралии. Побережье — это цивилизация, люди, связь, полиция. Вывод: если мы не хотим вновь угодить в лапы Гудвину, то должны незамедлительно убираться отсюда. Идти следует строго на север.

— Зачем идти? — удивился Пушкиндт. — Поедем на машине, с комфортом. Бак полон, при падении ни одна деталь не пострадала.

— Идея здравая, — кивнул Боб. — Быть посему.

7. На север через северо-запад

15 часов 27 минут 56 секунд.

Любая инструкция по выживанию в подобных случаях рекомендует превратить парашют в своеобразный сигнальный маркер: расстелить его на земле, чтобы было заметно с воздуха, да ещё выложить камнями на куполе стрелку, указывающую, в каком направлении ушли потерпевшие крушение.

Но в данном конкретном случае поступить следовало с точностью до наоборот. Ибо искать затерявшихся на Северных территориях путешественников будут в первую очередь люди Гудвина, а не спасатели.

Пока Пушкиндт и Анна занимались уничтожением следов приземления: заваливали парашюты и остатки амортизационной системы камнями, — Боб самым примитивным способом определял стороны света. Зажав между двух булыжников первую попавшуюся под руки палку (воткнуть её в землю не представлялось возможным: вокруг сплошные камни), он маленьким камешком отметил конец отбрасываемой ею тени. За некоторое время (пока Робер помогал русским прятать купола) тень переползла немного в сторону. На конец тени лёг второй камешек. Боб взял вторую палку, подлинней, положил поверх камней, по законам эвклидовой геометрии соединив импровизированной прямой две импровизированные же точки. Встал в основании получившегося указателя лицом к вертикальной палке, позвал товарищей:

— Вот направление на север. — На всякий случай указал рукой: — Нам туда.

— И насколько точны подобные измерения? — поинтересовалась Анна.

— Конечно, если подождать подольше, точность измерения повысится на порядок. Здесь так: чем больше расстояние между этими камнями, тем меньше погрешность. А ещё — можно узнать стороны света по стрелкам часов, или соорудить импровизированный компас из штопальной иглы и миски с водой. Увы, всех этих аксессуаров у нас под рукой нет, поэтому придётся довольствоваться этим.

— И откуда вы всё это знаете?

— Дед научил. Он у меня известный Индиана Джонс. Этакий последний глобтроттер… — Боб сглотнул подкативший к горлу комок, отвернулся, чтобы Анна не увидела набухшие от влаги глаза. — Но что-то я заболтался. У нас совсем нет времени. Люди Гудвина скорее всего зафиксировали место нашего приземления и преследование начнут именно отсюда. Так что надо поспешить. Нужно оторваться от будущей погони как можно дальше. Тем более что рано или поздно стемнеет, и нам придется подумать о ночлеге. А ещё о питье и провизии. На одном энтузиазме мы долго не протянем… В общем — проблем хватает. Надо идти.

— Ехать, — опять-таки поправил Боба Пушкиндт.

— Да, — согласился француз, — лучше ехать… В машину!

…Ехать, увы, пришлось не так долго, как того бы хотелось. Минут через пятнадцать перед путешественниками возникло естественное препятствие — гряда серых скал. Скал не то чтобы высоких, но всё одно: на автомобиле — пусть даже и армейском внедорожнике — перескочить их не представлялось никакой возможности. С объездом дела обстояли не лучше: объезжать пришлось бы до самого горизонта.

— Приплыли, — буркнул Пушкиндт.

— Почему приплыли? — не понял Боб. — Вроде бы как приехали.

— Не обращайте внимания, — вмешалась Анна. — У нас в России так порою выражаются. Мы привыкли мыслить образами.

— Я заметил.

Пушкиндт выскочил из машины, окинул взором скальную гряду, с видом специалиста-геолога заключил:

— Песчаник. Крайне ненадёжная, предательская порода. Но другого выхода, по всей видимости, у нас нет — придется штурмовать.

— Вы уверены? — спросила Анна. — Может лучше повернуть на юг, или там на запад? Ведь рано или поздно должны же мы выехать на какую-нибудь дорогу. Что во всей Австралии нет ни одной дороги?

— Дорога… — задумчиво почесал щетинистый подбородок Пушкиндт. — Дорога, конечно, имеется. Так называемое шоссе Стюарта. Оно соединяет север материка с югом. — Пушкиндт развернул карту Австралии, провел пальцем невидимую линию от Дарвина до Аделаиды. — Местные называют это шоссе просто «трасса», потому что остальные дороги здесь куда как меньше.

Аннет обрадовалась:

— Так едем же скорее!

— Не всё так просто, милочка, — охладил пыл девушки Пушкиндт. — Нам ведь неизвестно, с какой стороны от «трассы» мы в данный момент находимся: слева, или же справа. А следовательно — абсолютно непонятно, куда нам следует двигаться: на запад, или на восток? Ошибиться с направлением было бы крайне обидно. Что там обидно — смертельно опасно. Ведь запасы топлива у нас не безграничны. А застрять в австралийском буше без воды и еды — я вам доложу, весьма непривлекательная перспектива. Мы же не какие-нибудь там «зеленые береты», которых учат выживать в самых нечеловеческих условиях…А двигаясь строго на север, мы рано или поздно гарантированно достигнем побережья, а значит, и людей.

— И не забывайте, — добавил Боб, — на открытом пространстве — мы прекрасная мишень для людей Гудвина. А я думаю, искать нас будут именно с воздуха: есть у меня такое предчувствие. Так что как бы ни было удобно путешествовать в комфортабельном автомобиле, я думаю, мсье Мишель абсолютно прав: дальше нам следует идти пешком. И идти через эти скалы. Как в фильме Хичкока: на север через северо-запад. — Сказал и усмехнулся про себя: «А ведь действительно — я в чём-то похож на Роджера Торнхилла, героя фильма Великого Альфреда. Тоже всё куда-то и от кого-то бегу. А куда, зачем, от кого?»

Анна закусила с досады губу. Спросила:

— А может, мы всё-таки как-нибудь сориентируемся по карте? Поймём, где мы находимся, поищем путь к шоссе.

— Пытаться двигаться по этой карте, — усмехнулся Пушкиндт, — всё равно что лететь по пачке «Беломора».

— Это как: лететь по пачке «Беломора»? — удивился Боб.

— Не обращайте внимания, — отмахнулся детектив-литературовед. — Чисто русская шутка. Долго объяснять. — Вновь обратился к Анне: — Мы ведь даже не знаем в какую часть Северной Австралии нас забросило: то ли в Кимберли, то ли на Арнем-Ленд. А может и вовсе на полуостров Кейп-Йорк. Да мало ли куда… Конечно, существуют способы определения географических координат без навигационных приборов. Но для этого нужны как минимум часы, специальные расчетные таблицы и немного свободного времени. Ни того, ни другого, ни третьего у нас, увы, нет. Так что самым разумным в нашем случае будет просто двигаться на север, к побережью.

— Ну, хорошо, — обреченно вздохнула девушка, — пойдём на север.

Пушкиндт вновь перешел на русский. Смешал гремучий коктейль из стихов своего великого пращура и старинных мультяшных цитат:

— Kuda zh nam plyt'?… A my poidiom na sever…

— Боюсь, Маугли из меня никакой, — по-французски прокомментировала цитатный микс Аннет.

Робер исподлобья взглянул на спутников: странные они, эти русские. Затем взял рюкзак, подтянул лямки, забросил внутрь дедово наследство и доставившие ему столько неудобства наручники — мало ли чего. С любопытством заглянул в автомобильный бардачок: вдруг что полезное завалялось, в австралийских дебрях любая мелочь может пригодиться. Увы, ничего кроме рулона клейкой ленты и пачки презервативов он не нашёл. Ну что ж, чем, называется, богаты. Когда нет певчих дроздов, едят дроздов чёрных[29].

Боб сгрёб находки, бросил в рюкзак.

Аннет смутилась:

— А зачем вам это?

— Что это? — не сразу сообразил Боб.

— Ну… — щёчки дамы зарумянились наливными яблочками, — это… Так сказать, средство контрацепции.

— Кондом?

— Да. — Аннет залилась густой краской, стала похожа на спелый томат.

— Очень удобная вещь, — сказал Боб. Увидев, что его слова привели девушку в немалое смущение, поспешно добавил: — Я абсолютно не в том смысле… Надеюсь, вы поняли… — Боб и сам покраснел, как варёный лангуст. — Я говорю, презерватив — незаменимая вещь в путешествии. Особенно когда под рукой нет ничего другого. Очень многофункциональная штуковина. Его можно использовать как герметический мешок, или как ёмкость для воды. А ещё при помощи презерватива можно развести огонь.

— Огонь?!

— Да. И так как у нас нет ни спичек, ни зажигалки, ни кресала с кремнем, то сегодня я продемонстрирую вам этот маленький фокус. Ему меня тоже научил Дед. Главное — найти немного воды.

— А я знаю способ разведения огня при помощи электроискры от автомобильного аккумулятора, — влез в разговор вездесущий наследник Троцкого.

— Ну, не понесем же мы с собой через скалы тяжеленный аккумулятор, — сказал Боб.

— А метод трения? — знать, вспомнила книжки про первобытных людей Аннет.

— Метод, конечно, хороший, — согласился Робер, — но уж больно трудоёмкий. Даже имея некоторый опыт, вы рискуете потратить на добывание огня этим способом уйму времени. А ежели такового опыта у вас не имеется — дело практически безнадёжное. Поверьте мне на слово. Только мозоли себе кровавые набьёте. Даже если использовать лучковую дрель, дело пойдет немногим быстрее. — Боб взглянул на погрустневшую Анну (видно, его слова разрушили в её сознании некий романтичный миф о добывании огня), решил немного подбодрить девушку: — Но если мы не найдём воды, то, естественно, воспользуемся вашим предложением. А сейчас надо идти.

Боб в последний раз посмотрел на автомобиль: что ещё можно прихватить полезного? Сообразил: зеркала! Сбил камнем, кинул в рюкзак. Поймав изумленный взгляд Анны, коротко, по-спартански, пояснил:

— Зеркало — стекло, стекло — нож, а нож завсегда пригодится… Ну, пошли.

И они пошли.

8. Привал странников

16 часов 09 минут 04 секунды.

Проблемы начались практически сразу. Не все, как метко заметил Пушкиндт, «смогли скакать по скалам, подобно горным бара… барсам». Потомок великого русского пиита спотыкался через каждые пять-шесть шагов, а Аннет так и вовсе — сразу же запуталась в своих нелепых одеяниях.

Боб понял: так они далеко не уйдут. Принял радикальные меры. Разорвал мешковатую юбку девушки по центру: снизу и практически до самого паха. Завязал обрывки вокруг щиколоток — получилось нечто вроде шальвар. Вот только на мусульманском Востоке за подобные «шальвары» вряд ли бы погладили по головке — уж больно вызывающе они выглядели. В таких только одалискам перед султаном в гареме отплясывать, соблазняя всемогущего владыку видом обнаженных — надо заметить, весьма стройных и обольстительных — ножек.

Положа руку на сердце, Боб и сам тайком косился на длинные, точёные ноги Аннет. Думал: «С такими формами только шорты да миниюбки носить, а не подобные балахоны. И зачем это некоторые дамочки так себя уродуют?»

Пушкиндт мало того, что сед, как лунь, а всё туда же. Завёл свою стихотворную волынку. И как нарочно — на злобу дня.

— Diany grud', lanity Flory

Prelestny, milye druz'ya!

Odnako nozhka Terpsihory

Prelestnei chem-to dlya menya.

И так несколько строф, до:

— Slova i vzor volshebnits sih

Obmanchivy… kak nozhki ih.

Наверное, Пушкиндт не ведал, что в молодости премьер-министр Франции Жак Ширак перевёл «энциклопедию русской жизни» на французский, а то бы выдал цитату в понятном Бобу формате. А так — парижанин ровным счётом ничего не понял (ну, не интересовала француза русская поэзия; да и языка он не знал), а вот Аннет покраснела ещё гуще: точно щёки нарочно свеклой натирала.

Духота стояла жуткая.

— И это ещё австралийская зима, — перешел на прозу, а заодно и на французский Пушкиндт.

— Зима? — удивилась Анна.

— Да, в южном полушарии всё наоборот. Сейчас у них здесь нечто нашего ноября.

— Жарковато что-то для ноября.

— Так мы не так далеко от экватора. Если сопоставить с северным полушарием, то это примерно как Южная Индия, или Тайланд. А там, знаешь ли, и в ноябре душновато. Температура весь год держится на одном уровне: примерно двадцать семь градусов. Разница между зимой и летом в количестве осадков. Сейчас как раз начинается сезон засухи.

— Досадно, — вздохнула девушка. Вытерла тыльной стороной ладони пот со лба, посетовала: — Пить хочется ужасно.

Пушкиндт, видать, не верил в ложь во спасение. С мало успокаивающей прямотой заявил:

— С водой здесь туго. Как бы не пришлось пить свою мочу.

— Мочу?! — Аннет едва не стошнило от одного только заявления о подобном экстремальном испытании. — Но ведь Боб обещал отыскать воду. Она нужна ему, чтобы развести огонь при помощи… ну, как бы это сказать…

— Я понял, — пришёл на помощь стеснительной девушке Пушкиндт. — Ну, раз мсье Робер обещал найти воду, значит найдёт. Говорят в скалах, в природных купелях, порою собирается дождевая вода. Может быть, нам повезёт.

И им повезло. Причём повезло дважды. Во-первых, на дне одной из расщелин они действительно отыскали глубокую гладкую вымоину — нечто типа естественного колодца. В этот колодец, как в глубокую чашу, во время дождей с окрестных скал стекала вода. Стекала и накапливалась. Скопилось прилично. Даже не всё успело испариться: тень от скалы надёжно укрывала своеобразное водохранилище от палящего австралийского солнца.

Во-вторых, неподалёку Боб приметил сожженное молнией деревце.

— Вот так удача, — обрадовался каскадёр. — Уголь! Это и прекрасный трут, и чудесный абсорбент… Разбиваем лагерь. Заночуем здесь.

Аннет облегченно вздохнула, плюхнулась на камень, сняла кофту, осталась в одной блузке. Взор Боба невольно задержался на аппетитных округлостях девичьей груди, скользнул по обнаженным ногам.

Пушкиндт перехватил взгляд француза, подмигнул, перефразировал хрестоматийную, но, тем не менее, неизвестную Бобу фразу Сталина:

— Одежды решают всё.

Смущенный трюкач отвернулся, развил кипучую деятельность. Скинул рюкзак, достал из него пачку презервативов. Затем стянул с себя куртку и майку.

Аннет с некоторой опаской посмотрела на француза (уж не перегрелся ли, не удумал ли чего?), поспешно накинула кофту, свела слишком вызывающе расставленные ноги.

Боб, не обращая внимания на манипуляции девушки, завязал майку снизу узлом, накидал в получившийся мешок размельчённый древесный уголь. Сверху положил несколько кусков покрупнее, всё это прикрыл пучком сухой травы. Прокомментировал:

— Надо обязательно профильтровать воду. Пить воду с бактериями крайне опасно. Это может вызвать рвоту или диарею. И тогда обезвоживание нам обеспечено.

Боб распаковал один презерватив, набрал в него воду из колодца. Вода оказалась грязная, мутная, с ужасным бурым осадком. Распределил роли:

— Мсье Мишель держите майку, вы Аннет распакуйте ещё один кондом.

— Я?! — Глаза девушки расширились до размера, выдаваемого до этого линзами очков.

— Ну, не я же. У нас у всех руки заняты.

— Но…

— Ладно, держите. — Боб сунул бедняжке в руки наполненный водой презерватив (Аннет словно какого-нибудь тарантула в руки взяла, вся скривилась, сморщилась). Сам распаковал ещё один, растянул под майкой. Скомандовал: — Мишель, раскройте майку, Аннет, потихоньку лейте… Прогоним воду раза два через угольный фильтр, и её вполне можно будет пить. Вы же хотели пить?

Пить Анна, конечно, хотела, но делать это прямо из презерватива (именно так утоляли жажду мужчины), напрочь отказалась. Бобу пришлось наливать ей дважды профильтрованную воду в заведомо отмытые с углем (вместо мыла) ладошки.

Когда все напились, Робер занялся разжиганием огня. Вновь заполнил презерватив отфильтрованной водой («Из мутной воды хорошей линзы не получить»), завязал кончик («Вода в Австралии — на вес золота; каждая капля на счету»), придал получившейся ёмкости форму шара («Вуаля! практически идеальная линза»). В качестве трута Боб решил использовать всё тот же уголь («Я же говорил: полезная штука!»). Немного сжал шар-линзу, поместил примерно в пяти сантиметрах от угольков, сфокусировал на них солнечный луч.

Ждать пришлось недолго. Через полторы-две минуты один из угольков зачадил. Боб подул на него, раскочегарил докрасна, сунул в приготовленный заранее пук сухой, как порох, травы. Трава занялась моментально. Боб принялся подкидывать ветки — костёр запылал.

— Ловко у вас получилось, — восхитилась скаутскими талантами француза Аннет. — Вы прямо Тарзан.

— Тарзан ел мясо сырым. А я люблю жаркое.

— Жаркое?

— Ну, не ложиться же спать на пустой желудок? Я, между прочим, в последний раз трапезничал на борту самолета «Париж — Санкт-Петербург». Съел пару бутербродов, да запил чашкой кофе. У вас, я думаю, дела обстоят немногим лучше.

— Да, — улыбнулась девушка (сверкнувшие брекеты испортили всё впечатление от чудесного перевоплощения заморыша в кралю), — пакетик сока и шаурма в аэропорту.

— Шоверма, барышня, шоверма, — поправил сызранчанку старый петербуржец.

— Неведомой мне шавермы не обещаю, — сказал Боб, — но пойду, поищу что-нибудь на ужин. А вы соберите пока побольше дров — костёр надо подкармливать, — и приготовьте, пожалуйста, кровати.

— Кровати?

— Ну, не на земле же нам спать. Тут столько всякой ползучей гадости водится. Можно проснуться уже на небесах. Какая-нибудь змейка или инсект сделает то, что не удалось Гудвину и его людям.

Услышав о ядовитых змеях и насекомых, Аннет боязливо поджала ноги. Спросила:

— Но как вы представляете себе местные кровати?

Робер пояснил:

— Длинные жерди, чуть больше человеческого роста, и побольше коры серого клёна — вон он, растёт повсюду. Жерди положим между валунами, примерно на полметра выше уровня земли. На жерди — кору. Под «кроватями» раскидаем угли.

— А угли-то зачем? Чем мы будем дышать, дымом?

— Хорошо. Под вашу кровать можем угли не кидать. Но тогда я не гарантирую, что ночью вас не заест местная мошкара. Она, как вы уже, наверное, заметили, весьма приставуча. С заходом солнца, думаю, будет ещё хуже… И кстати, — Боб кинул Анне свою мокрую, перепачканную углем майку.

— Постирать? — спросила девушка.

— Ну, что вы! Как вы могли обо мне так подумать? Соорудите себе какой-нибудь головной убор. Чтобы макушку не напекло. Жарковато.

Анна поблагодарила француза, нацепила майку на голову. Оттопыренные уши вновь были явлены свету во всей красе. Боб, пряча улыбку, склонился над рюкзаком. Вытащил автомобильное зеркало и клейкую ленту. Пробормотал под нос:

— Прежде чем отправиться на охоту, соорудим некое подобие оружия.

Трюкач взял камень и прицельно саданул по зеркальной поверхности.

— Ой! — откликнулась на звон Анна. — Вы разбили зеркало. Это дурная примета. К несчастью.

— Не будьте так суеверны, — сказал Боб. — В нашем случае это очень даже к счастью. Теперь у нас будут ножи.

К беседе подключился Пушкиндт:

— Не скажите, мил человек, не скажите. Вот мой великий пращур, Александр свет Сергеевич весьма трепетно относился к приметам. И, надо сказать, не зря. Так, например, друг поэта Павел Нащокин заказал для него талисман — перстень с бирюзой. Бирюза, да будет вам известно, уберегает своего владельца от насильственной смерти. Незадолго перед роковой дуэлью на Чёрной речке Александр Сергеевич подарил перстень Данзасу.

— И что? — как ни в чем не бывало спросил Боб.

— Как что?! На той дуэли Пушкин был смертельно ранен! Между прочим, вашим соотечественником — Дантесом!

— Дантес, Данзас, — пожал плечами Боб. — Простое совпадение.

— Совпадение?! — взвился Пушкиндт. — А история с зайцем в год восстания декабристов? А предсказание о смерти от рук белокурого человека? А упавший во время венчания крест?

— Хорошо-хорошо, сдаюсь, — примирительно поднял руки Робер. — Я не так сильно знаком с биографией вашего предка. Но зато у нас теперь будут ножи.

Боб выбрал длинный острый осколок, приложил к тупому концу тонкую плоскую палочку, накрепко примотал клейкой лентой. Получился импровизированный тесак с примитивной, но вполне удобной рукояткой.

Трюкач повторил операцию на бис ещё два раза. Теперь у каждого члена экспедиции имелся какой-никакой, но нож.

Вручая оружие попутчикам, Боб сказал:

— Против бандитов «Красной звезды» может и не сгодится, но вот кору с клёнов снять поможет. Нам нужно много коры. И снимайте её широкими пластами. Чтобы спать было удобно. — Посмотрел на солнце. — Пока не стемнело, пойду, поищу что-нибудь съестного.

…Вернулся минут через тридцать. Сиял, как надраенная рында на флагмане французского военного флота. Вкруг шеи, словно эксклюзивный кожаный шарф, была намотана длинная змея.

— А вот и ужин! — возвестил Боб. Подмигнул русским: — Надеюсь, веганов среди нас нет?

Пушкиндт подхватил задорную волну:

— Раз Аннет употребляет в пищу собак, то и от змеи не откажется.

— Каких ещё собак?! — возмутилась девушка.

— А ты думаешь, из чего у нас в аэропорту шаверму делают?

Анна аж позеленела.

— Шучу, шучу! — расхохотался Пушкиндт. — Но змеиное мясо, действительно, не хуже, чем то, что у нас используют в пунктах общепита. Натурпродукт. Никаких вам ГМО и вредных добавок. Чистый белок.

— А она не ядовитая? — с опаской вопросила Анна.

— Честно скажу, не знаю, — пожал плечами Боб. — Серпентология — не мой конёк. Но всё одно: не станем же мы есть голову. А ядовитые железы, насколько мне известно, у всех змей располагаются как раз в голове, рядом с челюстью.

Сказал и отсек зеркальным ножом рептилии голову. Затем надрезал кожу и стянул, словно оплётку с кабеля.

Через полчаса путешественники ухомячивали запечённую в углях змею, запивая фильтрованной водой из природного резервуара. Что называется, и за ушами трещало, и слюнки текли.

— Golod ne tiotka, — подмигнул Анне Пушкиндт. — Na bezryb'e i kolbasa myaso.

Разобравшись с основными органическими потребностями, лежащими в основании пирамиды Абрахама Маслоу, Боб перепрыгнул через несколько ступенек: пропустил потребности в уважении и принадлежности к чему-либо, сразу приступил к удовлетворению потребностей познавательных. Достал из рюкзака книгу Буссенара, принялся читать роман «Десять миллионов Рыжего Опоссума». Предупреждая вероятные вопросы коллег (мол, а время ли книжки читать, других что ли забот не хватает?), сказал:

— До владений морских крокодилов мы ещё не дошли. Иных хищников здесь нет. Ночью люди Гудвина вряд ли будут нас преследовать. Так что сейчас — пожалуй, единственное удобное время ознакомиться с книгой этого башибузука Буссенара (хотя пишет он, надо признать, весьма увлекательно). Должны же мы хоть узнать эти проклятые координаты, из-за которых нас едва не отправили на тот свет.

— Зная координаты, вам проще будет умирать? — с улыбкой спросил Пушкиндт.

— Нет. Осмысленней буду бороться за жизнь.

9. Тень сомнения

19 часов 24 минуты 48 секунд.

Чтение захватило Робера: даже не заметил, как стемнело. Роман (или, как на этом настаивал Пушкиндт, замаскированный под роман путевой дневник?), конечно, уступал в увлекательности «Кругосветному приключению парижского гамена», но читался на одном дыхании. Всё-таки Бусенар — рассказчик от Бога.

«Выберусь живым из этой передряги, — решил Боб, — ознакомлюсь с творчеством этого автора подробнее. Жаль, что все книги Буссенара из Дедовой Библиотеки пропали. И кому они понадобились? Зачем? Неужели всё той же «Красной звезде»?… Целый шкаф книг умыкнули. А нужна им была, значит, лишь одна — эта».

Речь о координатах зашла уже в третьей главе. Местность, где следовало искать сокрытое сокровище, локализировалась так:

«Эта территория в сто — сто пятьдесят квадратных льё находится под 135° — 137° восточной долготы и 19° — 21° южной широты».

Сто пятьдесят квадратных льё. Ого-го! Это же почти 670 квадратных километров! Да на таком расстоянии клад можно всю жизнь искать. И ничего не найти.

Хорошо, что уже в следующей главе координаты значительно уточнились. Точные цифры были приведены дважды: сперва в абреже, затем в тексте самой главы.

«Цель нашего путешествия — место пересечения 135° восточной долготы и 20° южной широты. Именно там согласно странному письму-завещанию обитает племя хранителей сокровищ — нга-ко-тко».

С одной стороны — это всего лишь среднее арифметическое от числа, упомянутого в предыдущей главе. Но с другой — так ли просто на соседних страницах автор дважды повторил точные координаты захоронения клада? Если верить логике Пушкиндта (а почему бы ей собственно не верить?), далеко не просто. Именно так и делаются нужные намёки для людей, правильно читающих зашифрованные тексты… Хотя — уж больно простовато. Разгадка лежит, что называется, прямо на поверхности. Кто ж так зашифровывает секретную информацию? Впрочем, недаром говорят: секреты лучше всего прятать на самом видном месте, там их никто и не подумает искать. Именно так было схоронено похищенное письмо в известном рассказе Эдгара По… А может здесь какой подвох? Может, цифры следует читать не слева направо, а наоборот? Да нет. Тогда вообще ерунда получится. Место захоронения клада переползет по карте с материка в океан. А этого уж точно никак не может быть… А где это вообще находится?

Боб за неимением более подробной карты, взял вырванный из атласа лист. Прочертил ногтем сто тридцать пятый меридиан восточной долготы и 20 параллель южной широты. Линии пересеклись точнёхонько в центре кружка с надписью «chap. XI», самого крупного из кружков, нарисованных, по всей видимости, Дедом.

О-па! Что и требовалось доказать. Область поисков значительно сужается. Раз Буссенар не счел нужным уточнять минуты и секунды, значит, они и не нужны. Хотя странновато. Уж больно круглые числа получились: 135 и 20, — словно кто-то клад специально зарывал, подгоняя место схорона под красивую запись на карте.

Эх, масштаб маловат! Не понятно, что конкретно в этой точке находится. Сейчас бы айфон с интернетом. Запустил бы «Google maps» — и всё сразу бы стало на свои места… Нет, мучайся тут с атласами эпохи Джеймса Кука!

Боб вдохнул, развернул карту к костру, чтобы было лучше видно.

Так, дорог вроде бы никаких. Чуть западнее проходит шоссе Стюарта. Самый ближний населённый пункт — какой-то Теннант-Крик. Возможно там есть и другие поселения, помельче. На картах такого масштаба далеко не всё отображают… Эх, Дед! Не мог распечатать карту из интернета… Впрочем, доберёмся до побережья, отыщем и интернет. Тогда и будем голову ломать: а те ли координаты указал нам Буссенар? Пока же — примем за истинные именно эти. А там посмотрим по тексту книги: вдруг дальше будут ещё какие намёки.

Увы, никаких намёков далее не встретилось, а вот несуразности начались. Посыпались, что из рога изобилия.

В пятой главе Боб натолкнулся на описание бумеранга и был премного удивлен. Удивлён настолько, что тут же растолкал начавшего было похрапывать Пушкиндта:

— Мсье Мишель, мсье Мишель! Смотрите, что я вычитал! — И не давая русскому опомнится, обрушил на него пространную цитату: — «Бумеранг — оружие, известное только австралийским аборигенам»… Так дальше не интересно, можно пропустить… Так-так-так… Ага, вот… «В двадцати пяти шагах от нас сел вяхирь и начал ворковать. Молодой воин, заметив его, пожелал дать мне урок обращения с оружием. Он высоко подпрыгнул и сделал взмах рукой в сторону прелестной птицы, которая продолжала беззаботно курлыкать, расправляя жемчужно-серые крылья. Лесной голубь едва успел заметить подлетевший к нему со скоростью молнии бумеранг, как был тут же сражён насмерть. На этом носитель смерти не завершил своё дело: обломав заодно и ветку, он продолжил полёт, чтобы упасть к ногам своего владельца. Мы были потрясены увиденным». — Глаза Боба сверкали шальным огнём. Он явно был потрясён прочитанным, не менее чем герои книги увиденным.

Пушкиндт протяжно зевнул, хмуро посмотрел на француза:

— И вы потревожили мой покой, чтобы почитать мне книгу Буссенара? Знаете, я давно вырос из того нежного возраста, когда на ночь отец читал мне приключенческие книжки. Теперь я прекрасно засыпаю и без этой процедуры. Особенно напрыгавшись с парашютом и натаскавшись по жаре по австралийским скалам.

— Вы ничего не поняли! — Боб с досады, захлопнул книгу. — Я совершенно о другом. Это же абсолютная чепуха!

10. Бумеранг

19 часов 59 минут 07 секунд.

— Какая ещё чепуха? — совсем запутался Пушкиндт. Он поднялся с импровизированного матраца из коры серого клёна, сунул ноги в потрёпанные кеды.

— Та, что здесь написана! — Робер потряс перед носом ничего не понимающего сыщика пухлым томом в красно-золотом переплёте. — Понимаете, бумеранги так не летают!

— Как это так?

— Так, как это описано в книге. Буссенар пишет, что сбив вяхиря, бумеранг вернулся к охотнику. А так не бывает! Это только чакра[30] королевы воинов Зены, настучав по головам врагов, вновь прыгает в руку хозяйки. Ну, на то это и фэнтезийный сериал. А вот боевые бумеранги не возвращаются! Мы с Дедом столько этих штуковин в своё время наделали. Я в детстве не одно окно расколошматил… Так вот, возвращаются лишь учебные, а не боевые бумеранги. Да и то — если не встретят на своем пути препятствия… И вообще, бумеранг использовался аборигенами Австралии в основном как игрушка для детей и спортивный снаряд для молодёжи. На охоте его применяли нечасто и совсем не так, как об этом пишет Буссенар.

— А как?

— Очень просто. Устраивая облавы на птиц, туземцы натягивали над землёй сети. Затем запускали бумеранги. Те, пролетая над землёй, издавали страшный свист, чем, естественно, вспугивали птиц. Птицы взлетали и запутывались в сетях. А то, что бумеранг возвращается — в данном случае очень даже удобно: не надо иметь несколько метательных снарядов, достаточно и одного. Вот вам вся правда о бумерангах.

Пушкиндт почесал затылок:

— Я читал книгу давно и, признаюсь честно, на все эти мелочи не обратил тогда внимания… А по большому счёту, Буссенар ведь не единственный писатель XIX века, что позволял себе ввести в заблуждение господ читателей. Вспомните другого вашего земляка, великого Жюля Верна. У него в «Детях капитана Гранта» бумеранг ведет себя точно так же: летит, убивает каких-то там птиц, и преспокойно возвращается обратно. А роман был написан в конце шестидесятых годов, как минимум, лет за десять до книги Буссенара… Что там Жюль Верн. Вот вам другой пример: уроженец воспетой Шекспиром Вероны Эмилио Сальгари. В его произведении «Страна чудес» (имеется в виду, конечно же, Австралия) мы опять встречаем описание бумеранга. И ведёт себя это чудо-оружие опять-таки тем же самым макаром.

— Простите, кем ведёт себя бумеранг? — не понял русской идиомы Робер.

— Не обращайте внимания, — отмахнулся Пушкиндт. — Речь не о Макаре, а о Сальгари. Он написал свой роман… дай Бог памяти… кажись, в 1895 году[31], то есть спустя четверть века после выхода в свет книги Верна, и через пятнадцать лет после публикации романа Буссенара. А бумеранг у итальянца летает так же как и у французов: поражает бедную птичку и благополучно возвращается к ногам охотника. Традиция-с… А вообще-то — Сальгари зело интересный автор. Его порою величают «итальянским Жюлем Верном». Помнится, проводил я как-то одно литературоведческое расследование о влиянии текстов Дюма на…

— Да причём здесь Жюль Верн и Эмилио Сальгари?! — не сдержавшись, перебил любителя ностальгических воспоминаний Боб. — Насколько я знаю, ни французский Верн, ни итальянский никогда не бывали в Австралии.

— Не бывали, — подтвердил Пушкиндт. — Правда, нантец плавал в Америку. Но вот веронец — хоть и подписывал свои книги «капитан Сальгари» — точно: дальше Бриндизи[32] в море никогда не выходил.

— А Буссенар, по вашим заверениям, в Австралии бывал! — Если бы взглядом можно было наносить телесные повреждения, то Боб наставил бы Пушкиндту приличный синяк, примерно в пол щеки. — Мало того бывал — пересёк материк с юга на север! По крайней мере, вы лично пытались меня в этом убедить.

— Ну-у-у, — протяжно заблеял Пушкиндт, — во-первых, не только я, но и сам автор. И, кстати, редакция «Журнала путешествий»… Да вы же сами читали! У вас же с собой тот самый номер, с анонсом.

— «Duracell»! — неожиданно выдал Робер. — Работает в десять раз дольше! Ничто не работает так долго!

— Это вы к чему? — начал переживать за психическое здоровье товарища Пушкиндт.

— К тому, что не всякой рекламе следует доверять. Порою не мешает и проверить.

— И что конкретно вы предлагаете проверить?

— Вашу… или даже не вашу, а версию самого Буссенара и редакции «Журнала путешествий и приключений на суше и на море» о том, что поездка писателя в Австралию на самом деле состоялась.

— А что есть сомнения?

Боб потряс книгой, прикрыл веки:

— Теперь есть.

11. А был ли Каротин

20 часов 10 минут 24 секунды.

Пушкиндт и Робер сидели у костра голова к голове (правая опалённая бакенбарда русского авантюриста щекотала левое ухо авантюристу французскому), читали книгу. Даже скорее не читали, а пробегали глазами по диагонали. Наслаждаться языком и сюжетом было некогда. Надлежало понять: а не ошибся ли сыщик-литературовед, посчитав роман «Десять миллионов Рыжего Опоссума» этаким беллетризованным отчётом о реальной поездке в страну антиподов? Бывал ли Буссенар в Австралии? Ведь если не бывал, то… В общем: а как же тогда сокровища?!

Перевернули пару страниц — и вновь оказия! Вай-вайга. Дерево Птиц, дерево-убийца!

Буссенар рассказывал о смертоносном древе, одно лишь прикосновение к листве которого могло замертво свалить человека.

— Брехня, — выдал неутешительный для автора вердикт Боб.

Пушкиндт буравя горизонт невидящим взглядом, загнусавил:

— V pustyne chahloy i skupoy,

Na pochve, znoem raskalennoy,

Anchar, kak grozny chasovoy,

Stoit — odin vo vsey vselennoy.

Робер вернул Пушкиндту взгляд, символизирующий сомнение в душевном здоровье собеседника.

— К слову пришлось, — как бы извиняясь, пробормотал Пушкиндт. — Но в целом я с вами согласен: мифы о смертельно-опасном дереве, произрастающем в южных краях, ещё могли ввести в заблуждение Александра Сергеевича, писавшего свой «Анчар» в 1828 году, но вот для последней четверти XIX века подобные утверждения — явно перебор. Растений, способных убить прикоснувшихся к ним животных или людей, слава Богу, не бывает. Ядовитых — полно, но не до такой степени.

— А значит ещё один чёрный боб в гидрию Буссенара, — резюмировал Боб.

Пушкиндт с уважением посмотрел на каскадёра. Оказывается, этот парень не только по-обезьяньи ловок, но и весьма начитан. А всё прибеднялся: мол, ничем окромя кино не интересуюсь.

Словно прочитав мысли сыщика, Робер пошутил:

— Да, помимо того, что указательным пальцем я умею нажимать на спусковой крючок пистолета, я им — пальцем, не пистолетом — иногда ковыряюсь в носу и перелистываю книжные страницы.

Как бы в доказательство перевернул лист фолианта. И бац — снова-здорово! Новый ляп от мсье Буссенара. Ляп непростительный для человека пересекшего континент на своих двоих, а не в мечтах, сидя в уютном кабинете. Ну не водятся в Австралии гигантские то ли спруты, то ли пиявки, выпивающие кровь из несчастных животных!

Боб грохнул кулаком по полной фантастических небылиц и баек, рассчитанных на доверчивых читателей досинематографической эпохи, книге:

— Я точно знаю: самые большие в мире пиявки водятся в Южной Америке, в амазонской сельве. Дед рассказывал мне об этих тварях. Однажды они чуть всю кровь из него не высосали. Прямо-таки Дракулы, только без зубов. Несколько таких беспозвоночных вампиров способны умертвить корову!.. Так вот — даже самые крупные экземпляры амазонских пиявок пару сантиметров не дотягивают до полуметра. А сказочник Буссенар пишет нам тут о семидесятисантиметровой особи с восьмьюдесятью присосками. Ну куда это годится?!

— А вдруг это какой-нибудь вымерший вид? — предположил Пушкиндт. — Ведь с момента предполагаемого, — от утверждения сыщик потихоньку перешёл к предположению, — путешествия романиста прошло более века. Многие животные за это время успели вымереть.

Боб задумался над не лишенным резона доводом русского, продолжил читать книгу.

И снова — бах! Кулак вновь пришел в соприкосновение с и без того потрёпанным томом.

На этот раз (прямо на следующей странице) речь зашла о… плотоядном дереве! Да-да, о дереве, питающемся мясом. Сперва оно слопало подстреленного одним из героев книги попугая. Потом едва не разъело «желудочным соком» руку смелого экспериментатора, решившего по примеру Джеймса Кэролла[33] поставить опыт на себе любимом.

— Ну, это уже точно перебор! — возмутился Боб. — Я, конечно, наслышан о плотоядных растениях: и о росянке, и о венереной мухоловке, и даже о питающихся крысами гигантских непентесах[34], — но ни одно из них не подходит под описание Буссенара! Все они гораздо меньше. Да и внешне не похожи на то растение, о котором говорится в книге… А картинка?! С какой, спрашивается, фотографии, или с какого-такого наброска, привезенного, как нам о том вещает «Журнал путешествий», «из Австралии», это рисовалось?

Иллюстрация Кастелли, действительно, переворачивала все представления современной науки о плотоядных растениях. Огромный, едва ли не в человеческий рост, лист обхватил руку бородача в колониальном костюме — стал похож на хобот слона, пытающегося втянуть в себя человека чрез ноздри.

— Явная фантастика, — кивнул Пушкиндт.

— Я бы сказал trash movies в духе Роджера Кормана, — добавил Робер. — Этакий «Маленький магазинчик ужасов» в условиях девственной австралийской природы.

Пушкиндт задумчиво посмотрел на костёр, и как бы разговаривая с самим собой, по-русски произнёс:

— A byl li Karotin?

— Что? — спросил Робер.

— Я говорю, — перешел на язык Буссенара сыщик, — был ли Каротин?

— Какой ещё Каротин?

— Это название одного старого русского фильма.

— Не смотрел.

— Каротин по фильму вроде как и был, а вроде как и не было его.

— Это как?

— Ну… в общем не важно, — не рискнул пересказывать перипетии сюжета кинокартины Геннадия Полоки Пушкиндт, — это надо смотреть… Я говорю, у нас похожая ситуация вышла. С Буссенаром. Вроде как бывал мсье сочинитель в Австралии, а вроде как и нет. Ведь если бывал, зачем такую чушь писать?… Хотя… — Русский прищурился, задумался. — Вдруг как это заведомая уловка? Чтобы запутать потенциальных искателей сокровища. Мол, почитают обо всех этих анчарах, пиявкоспрутах и плотоядных баобабах, да и усомнятся в правдоподобности путешествия. И это должно послужить своего рода защитой от охотников до чужого богатства.

— Не слишком ли всё это сложно и запутано? — с сомнением качнул головой Боб. — Сперва утверждается, что всё описанное в книге — истинная правда. Произведение позиционируется как путевые заметки, на страницах этих заметок указываются точные координаты места захоронения клада, но в то же самое время роман насыщается кучей фантастических небылиц, дабы отбить всякую охоту у любого здравомыслящего человека считать книгу описанием событий имевших место в действительности. — Боб аж сам запутался, пока доводил эту фразу-селитёр до конца. Разозлился, громко захлопнул книгу. — А может, Дед чего напутал, и нет никаких сокровищ Буссенара?

Пушкиндт замахал руками:

— Бог с вами, мсье Робер! Франсуа не мог ошибиться. Я его прекрасно знаю. Начитаннейший человек, умница. Просто мы с вами не учитываем какую-то немаловажную деталь.

— Какую ещё деталь?

— Не знаю. Знал бы прикуп, жил бы в Сочи.

— Почему в Сочи? Потому что там проводили зимние Олимпийские игры?

— Да нет, — беззвучно (чтобы не разбудить Аннет) рассмеялся Пушкиндт. — По вашей олимпийской логике следовало бы немного переиначить эту русскую пословицу. И получилось бы: Знал бы прикуп жил бы в Рио-де-Жанейро.

Боб ещё больше удивился:

— А при чём здесь Рио?

— Ну как же? Ведь летние Олимпийские игры в этом году пройдут в Бразилии!

— Ах да, как я мог забыть. Кстати, один мой знакомый полетит на эти игры: он легкоатлет, прыгун в длину. Обещал привезти из Южной Америки…

— Стоп! — резко оборвал француза русский. Вскочил, щёлкнул пальцами: — Южная Америка! Есть идея! А что если…

Поведать о своём озарении Пушкиндт не успел. Его отвлек странный звук, раздавшийся из-за скал.

12. Снова в дорогу

20 часов 26 минут 59 секунд.

— Вы слышите? — спросил Боба Пушкиндт.

Тот кивнул:

— Какое-то стрекотание. Может, цикады?

— Нет, не цикады. Скорее уж…

— Вертолёт!!! — опередил русского с ответом Робер.

И точно. Винтокрылая машина вынырнула из-за скал метрах так в трёхстах от стоянки беглецов. На фоне звёздного неба геликоптер был хорошо заметен. Прошёл над землёй на бреющем полёте, словно огромным хоботом, конусом прожекторного луча ощупал местность. Пощупал, пощупал и, заложив вираж, вновь скрылся за скалистой грядой.

Боб бросился к костру, быстро раскидал горящие ветки ногами. Этого ему показалось мало, он сорвал со своей лежанки огромный, приспособленный под матрац кусок коры, и прикрыл им тлеющие угли. Светомаскировка — святое дело.

— Недооценили мы Гудвина, — покачал головой каскадёр. — Быстро же он мобилизовал дополнительные резервы. Вертушки подключил.

— А с чего вы взяли, что это люди Гудвина? Вдруг как это спасатели? А вы огонь загасили. Как они нас теперь заметят?

— Очень надеюсь, что не заметят… И подумайте сами: как это могут быть спасатели, если о нашем пребывании в стране кенгуру не знает ни одна живая душа? Мы ведь прибыли сюда незаконно — без виз, без билетов, без туристических путёвок.

— Ну да, ну да, — согласился с аргументами Боба Пушкиндт, — пожалуй, вы правы, и это действительно вертолёт «Красной звезды». Больше в этих забытых Богом дебрях искать нас, к сожалению, некому.

— А раз так, то нам пора уходить.

— Уходить? Посреди ночи? Не выспавшись?!

— Да. Утром нас здесь будет видно с воздуха как на ладони. Надо за ночь успеть добраться до каких-нибудь зарослей. Впереди на севере я вроде бы видел нечто похожее на зелень. Если поторопимся, думаю, дойдём… А насчет «выспаться» — временно забудьте. Как любил говорить Дед: на том свете отоспимся.

— Вот уж чего не хотелось бы, так это оказаться в Стране Вечной Охоты — в гостях у Великого Маниту.

— Тогда тем более мы должны спешить. Я думаю, помимо вертолётов Гудвин выслал по нашим следам и пешую партию. И состоит она, мне кажется, не из безногих инвалидов. А из каких-нибудь бывших Джонов Рэмбо и Кейси Райбеков. И следы в буше отыщут, и голову зубами отгрызут.

Пушкиндт сглотнул, почесал щетинистый кадык. Наверное, представил, как его трахея трещит под острыми клыками остервенелого коммандоса.

Боб окончательно разобрался с костром — залил водой из резервуара, закидал скудный скарб «экспедиции» в рюкзак, принялся будить Аннет.

— Что? Где? Когда? — ошалело выпалила девушка, невольно процитировав название популярной российской телепередачи.

— Пора идти, — тоном вышколенного английского слуги, взывающего к совести засидевшегося до поздней ночи в дешёвом пабе хозяина, сказал Боб.

— Куда? — не поняла спросонья Анна.

— Вперёд, — ответил Боб.

— И выше! — от себя присовокупил Пушкиндт. Пояснил: — «Вперёд и выше!». Девиз писателя Станислава Гагарина. Хороший, между прочим, писатель.

— Не читал, — обрубил возможные литературоведческие разглагольствования владельца детективного агентства «Порфирий Петрович» Боб. Скомандовал: — На сборы десять минут. Набрать угля, напиться впрок, нацедить воды в дорогу, замести следы нашего здесь пребывания.

…В десять минут не уложились, выдвинулись через пятнадцать.

И в свете солнечных лучей идти было непросто, а уж при тусклом мерцании ночных светил тащились со скоростью виноградных улиток.

— И всё-таки, почему мы ушли из лагеря? — поинтересовалась Аннет. — В темноте не очень удобно идти. Я пару раз чуть ногу не подвернула. Да и поспать бы не мешало.

— Ночью идти не так жарко, — пояснил Боб. Не стал пугать девушку новостью о погоне. Меньше знаешь — крепче нервы.

Жара действительно спала — градусов до двадцати пяти. С этой точки зрения путешествие хоть на толику, но стало комфортнее. А в остальном — прогулка по Австралии не доставляла нашим героям ни удовольствия, ни эстетического наслаждения. Хруст песчаника под ногами, да шелест сохлой травы.

Часа через два выбрались наконец на равнину. С одной стороны хорошо: идти стало многим легче (ни тебе камней, ни уступов, ни выбоин), с другой — добавилась ещё одна проблемка. В мозжечке досадливой занозой засела мысль о морских крокодилах. Ведь эти твари только называются морскими. А на деле — заползают внутрь континента на десятки километров (лишь бы вода была поблизости). То есть не исключено, что где-то рядом именно сейчас притаилась огромная гребнистая рептилия. Притаилась и выгадывает момент для смертоносного прыжка. Прыгают эти монстры весьма проворно. Боб видел это в фильме «Данди по прозвищу Крокодил».

Но выбирать, увы, не приходилось, ибо возможно прямо сейчас по их следам топает отряд «Красной звезды». И встреча с этими парнями не многим лучше, нежели рандеву с клыкастым хищником. Угодили они, в общем, между молотом и наковальней. То ли подстрелят тебя, то ли сожрут. И не знаешь, что хуже…

От мрачных мыслей трюкача отвлёк голос Аннет:

— А мы не заблудимся здесь ночью?

— Нет, — коротко ответил Боб.

— А как вы ориентируетесь?

— По звёздам, — оставался верен лакедемонскому стилю общения Робер.

— По звёздам? — удивилась девушка. — Да здешнее небо совсем не похоже на наше — российское.

— Скажу больше: оно не только на российское не похоже, но и с французским имеет мало общего. Да и вообще — звёздное небо южного полушария коренным образом отличается от звёздного же неба полушария северного. Например, здесь мы не увидим столь привычных ковшей Большой и Малой Медведиц. А соответственно — и Полярной звезды тоже.

— Но вы же сказали, что ориентируетесь по звёздам. А как без Полярной звезды понять, где находится север?

— Север находится с противоположной стороны от юга.

— Не держите меня за дурочку, — надула губки Аннет. — Это я понимаю и без вас. Но как узнать, где находится юг? Только не рассказывайте мне про мох, годовые кольца и муравейники, ничего подобного я здесь не увидела.

— Я же говорю, по звёздам. — Боб остановился, развернулся на сто восемьдесят градусов, указал рукой на созвездие, напоминающее распятье. — Это Южный Крест. Своей вертикальной перекладиной он указывает прямиком на южный полюс. А зная, где находится юг, отыскать север сможет и дошкольник.

— Откуда вы всё это знаете? Вы уже бывали в южном полушарии?

— Нет, Дед рассказывал. Я любил вечерами слушать его байки о дальних странах и удивительных приключениях. Но вырос и стал каскадёром, а не путешественником. — Хмыкнул: — Но знать, Судьба решила мне отомстить за своевольный выбор — закинула на край Земли: без спичек, без ножа, да ещё со сломанными рёбрами.

— У вас сломаны рёбра?! — ахнула Анна.

— Ничего, — с показушной небрежностью махнул рукою Боб, — прорвёмся. Однажды я со сломанной рукой целый день трюковал. Не станешь же подводить команду, срывать съёмку по пустякам… А рёбра… что рёбра. Это, право, такой пустяк в сравнении со всем остальным. — Обратился к Пушкиндту: — Кстати, мсье Мишель, коль скоро разговор зашел о южном полюсе, южном полушарии и Южном Кресте, что вы там мне хотели рассказать о Южной Америке?

13. Тайный агент

23 часа 12 минут 33 секунды.

— О Южной Америке? Ах да! — Пушкиндт мгновенно переключился с режима «паническое отступление» на режим «болтаем без передышки». — Меня в очередной раз озарило!

— Кто бы сомневался, — усмехнулся Робер.

Пушкиндт не обратил внимания на неприкрытую насмешку, затараторил:

— Вот мы с вами зациклились на Австралии.

Боб хотел было сказать: «Не мы, а вы», — но решил благоразумно промолчать: зачем обижать старика?

Русский же продолжал:

— А кто нам сказал, что сокровища Буссенара следует искать именно здесь — в стране вомбатов и ехидн?

— Так вы же и сказали? — Аннет, в отличие от Боба, не хватило тактичности. — Все уши нам прожужжали, ещё в Питере. Мол, сокровища моего прапрапрадедушки зарыты именно в Австралии. Между прочим, именно по этой причине мы и находимся сейчас здесь. Ведь вы не только нас, но и господина Гудвина в этом убедили.

— Хорошо, хорошо, — без боя сдался Пушкиндт, переиначил латинское изречение на славянский манер: — Моя кульпа, с кем не бывает. Я вот, помнится, один раз, когда вел расследование насчет последней дуэли Лермонтова…

— Не отвлекайтесь, — вернул на землю расхорохорившегося литературоведа Боб.

— Согласен. Вернёмся к нашим баранам, то есть к Буссенару. Ведь чем он известен в первую очередь?

Боб и Анна промолчали. Ответить им было нечего.

— Я вам скажу, — назидательно рёк Пушкиндт. — Писатель, прежде всего, известен своим путешествием в Южную Америку, совершенным им в 1880-м году. А теперь, когда мне удалось доказать, что Луи Буссенар и Анри Летюрк — одно и то же лицо, я не уверен, что это путешествие в страну анаконд и пираний было единственным.

— Что, ещё одно тайное путешествие? — не выдержал Боб.

— А почему бы нет?!

— Да зачем простому писателю, автору приключенческих романов для юношества, нужно было таиться? От кого он скрывался? Он что, какой секретный агент?

Пушкиндт возликовал. Свет, источаемый его выпученными глазищами, казалось, затмевал мерцание луны (даром что в небе сиял полный диск, слегка сточенный с правого бока).

— Сами не ведая того, вы, мил человек, попали в яблочко! Я всё более и более склоняюсь к версии, что Буссенар, помимо всего прочего, также являлся и тайным агентом французского правительства!

— Вот так поворот событий! — Боб аж остановился. — Наш Буссенар — этакий ОСС 117[35]. Никогда бы не подумал.

— А что тут думать? — взвился Пушкиндт.

— Ну да, думать нам совсем не надо, — подковырнул русского литературоведа французский каскадёр.

— Я совсем не в этом смысле, — надулся Пушкиндт. — Я говорю, ничего удивительного здесь нет. История знает массу примеров совмещения двух этих ремёсел: писательства и шпионажа. Кристофер Марло, Даниэль Дефо, Грэм Грин, Сомерсэт Моэм, Лоуренс Аравийский, Ян Флеминг, Стела Римингтон. И это только британцы! А возьмем вашу Родину — Францию. Бомарше! Сам великий Бомарше, автор, не побоюсь этого слова, гениального «Севильского цирюльника», не брезговал примерить на себя роль тайного агента короля. А другой ваш соотечественник — Шарль Лессота?… Да и Россия в данном вопросе, хоть и не впереди планеты всей (чай, разведка — не балет), но всё же, всё же. Есть мнение, что и автор «Горя от ума», Александр Сергеевич Грибоедов, был причастен… ну, вы понимаете. И Иван Сергеевич Тургенев не так просто приударял за Полиной Виардо. А мой великий пращур, Пушкин?! Случайно ли он водил знакомство с руководителем криптографической службы МИД России бароном Шиллингом фон Канштадтом? А непомерно высокая денежная компенсация, полученная вдовой пиита после его трагической гибели на боевом посту? А тайная миссия Александра Сергеевича на юг? А неразбериха с титулованием? А…

— Довольно, — жестом остановил словесный селевый поток Робер. — Идти нам, конечно, далеко, но хотелось бы поболее о Буссенаре и его сокровищах, а не о Пушкине, Дефо и Флеминге. — Чтобы уж совсем не огорчать не в меру говорливого старика, добавил: — А ваши сверхпознавательные и мегаувлекательные лекции по истории литературы мы послушаем как-нибудь в следующий раз. Где-нибудь в уютном кабинете, сидя в кожаных креслах, попивая кофеёк, и похрустывая свежим круассаном.

— Хорошо, — несколько поостыл наследник «пиита тайного фронта». — О Буссенаре, так о Буссенаре… Вот как вы думаете, какое ведомство посылало Буссенара с миссией в Гвиану?

— Ну, раз вы утверждаете, что Буссенар-Летюрк являлся по совместительству и «рыцарем плаща и кинжала», то, наверное, Второе бюро, — предположил Боб. — Или кто у нас, во Франции, в XIX веке разведкой занимался[36]?

— А вот и не угадали, — съехидничал Пушкиндт. — В Гвиану нашего романиста направило министерство народного просвещения.

— Ого, серьезная контора, — отплатил сарказмом за ехидство Боб. — Покруче вашего КГБ, наверное, будет. Да и американскому ЦРУ с британской МИ-6 нос утрёт.

— Зря вы смеётесь, молодой человек. Именно министерство народного просвещения ведало в Третьей республике географическими исследованиями. А что такое географические исследования в эпоху колониального раздела мира, надеюсь, объяснять не придется. Да каждый третий (если не второй) профессиональный путешественник в те годы — кадровый военный! Приведу в пример только русских — мне это ближе (хотя вам, конечно, более интересны земляки — французы). — Пушкиндт принялся загибать пальцы левой руки (в правой он сжимал палку: na vsyakiy pozharniy): — Пржевальский (аж целый генерал-майор!), Козлов, Булатович, Леонтьев, Арсеньев… И всё это — далеко не случайно! Ведь мало было стереть с географических карт «белые пятна». Требовалось сделать всё возможное, а порою и невозможное, чтобы упрочить на открытых территориях влияние именно той державы, которая снаряжала данную экспедицию. Всякое географическое открытие имело прежде всего военное значение. Это не просто история с географией, это история с политикой. Это…

— Это понятно, — вновь перебил набирающего холостые обороты Пушкиндта Боб. — Ближе бы к делу. В смысле, к Буссенару.

— Ах, ну да. Так вот. В Гвиану, якобы для изучения природы этой заморской территории, Буссенара командировало министерство народного просвещения. Хотя где гарантии, что он не получал инструкции на какой-нибудь конспиративной квартире от парней с военной выправкой? Ведь и сам Буссенар не чурался запаха пороха. Во время франко-прусской войны он, как истинный патриот, ушёл на фронт волонтёром, служил военным фельдшером.

— Так мы до информации о сокровищах и к утру не доберёмся, — вздохнул Боб.

— Доберёмся, — огрызнулся Пушкиндт. Уж больно ему хотелось вывалить на неблагодарных слушателей всю ту гору информации, что он успел собрать о Летюрке-Буссенаре в результате своего литературоведческого расследования. — Будут вам и сокровища, и белка со свистком. — (Смысла фразы о свистке и белке Робер, естественно, не понял, но уточнять на всякий случай не стал: а то понесёт старика, не остановишь). — Я же всё по порядку рассказываю. Чтобы понятно было.

— Да нам всё понятно, — успокоил рассказчика трюкач. — Вы, только, пожалуйста, не отвлекайтесь от главного. С чего вы взяли, что свои сокровища Буссенар спрятал не в Австралии, а в Южной Америке?

— Дык я вас к этому и подвожу.

— Ну, уж больно окольными путями.

— Не спорьте, мальчики, — вмешалась в беседу мужчин Аннет. — Продолжайте, Михаил Варсонофиевич.

«Так он ещё и Варсонофиевич», — хмыкнул про себя Боб.

А седовласый «мальчик» продолжал:

— Помимо министерства народного просвещения в организации экспедиции самое живое участие принял и уже известный нам «Журнал путешествий и приключений на суше и на море», сотрудником которого на тот момент являлся наш сочинитель. Все парижские газеты тотчас раззвонили: Луи Буссенар отправляется за океан, чтобы на месте собирать материал для своего нового романа «Гвианские робинзоны». Обратите внимание: собирать материал для романа! Да под таким соусом можно собирать какой угодно материал. В том числе и разведданные.

Боб не удержался, вновь ввязался в полемику:

— А с кем было враждовать Франции в Южной Америке? Наши извечные исторические соперники британцы, конечно, имели там свои колонии, но, насколько я знаю, между французскими и английскими землями лежали владения Нидерландов — Суринам. А с востока и юга Гвиана и вовсе граничит с Бразилией.

— Вот вы и ответили на свой вопрос, любезный. Голландия и Бразилия. Всё дело, видите ли, в том, что в середине XIX века в гвианских джунглях было найдено золото! Тут-то всё и началось. Вспомнились все давние обиды и приграничные конфликты. Каждая из держав норовила закрепить спорные золотоносные территории за собой. В дело были пущены все способы и средства: подкуп, шантаж, прямое силовое давление. И именно в это непростое для заморских владений Франции время в Южную Америку прибывает секретный правительственный агент — Луи Буссенар. Его цели: сбор информации, зондирование почвы, обработка общественного мнения (он же литератор, профессионал печатного слова!), и как дальняя перспектива — подготовка присоединения спорных территорий к колониальной империи Третьей республики… Тьфу ты, ерунда какая получилась: империя республики. Ха-ха-ха! — Пушкиндт от души посмеялся над собственной оплошкой.

А Робер пробормотал:

— Точно, Юбер Бониссёр де ля Бат. ОСС 117 образца позапрошлого века.

14. Достояние республики

23 часа 58 минут 42 секунды.

Боб спросил:

— И есть какие-нибудь доказательства шпионск… вернее разведывательной деятельности Буссенара? Архивные документы, воспоминания, письма?

Пушкиндт смерил француза сочувствующим взором, улыбнулся снисходительной отеческой улыбкой:

— Как вы, право, наивны, молодой человек. О таких вещах не принято говорить вслух. Известный всему миру разведчик — обычно провалившийся разведчик. Успешные бойцы невидимого фронта завсегда остаются в тени. И насчёт документов. Помилуйте, какие могут быть документы, ежели Буссенар распорядился уничтожить все свои архивы. В завещании так и было сказано: «Мои личные бумаги и рукописи должны быть сожжены, включая копии, сделанные моей женой». А?! Даже копии! Зачем, спрашивается простому романисту составлять подобное завещание? Что ему было скрывать?

— Ну, мало ли, — сказала Аннет. — Вон, например, Кафка…

— Кафка был сумасшедший, — безаппеляционно отрезал Пушкиндт.

Девушка умолкла. Ей не хотелось бы, чтобы её прапрапрадедушку тоже считали не вполне вменяемым, лишь на основании того, что он распорядился сжечь все свои бумаги. Уж лучше пусть проходит как шпион. Своего рода французский Штирлиц.

— Но тогда на основании чего вы выдвигаете версию о Буссенаре — правительственном агенте, коль скоро у вас нет на руках никаких доказательств? — недоумевал Боб, не забывая поглядывать по сторонам: не хватало ещё в пылу дебатов прошляпить крокодила или змею.

Пушкиндт парировал (не хуже, чем рапиры налётчиков своей тростью, тогда, в Санкт-Петербурге):

— Я, мил человек, качаю на косвенных! Надёжнейший, доложу вам, способ… Меня ведь и к архивам Пушкинского Дома на пушечный выстрел не подпускают ретрограды. Так ничего. Я об Александре Сергеевиче и без этих умников всю подноготную разузнал. Я…

Боб понял, сейчас яростный потомок «рассейского всего» вновь вырулит на любимую тему, и вернуть его обратно будет крайне непросто. Пресёк попытки бегства от разговора о сокровищах Буссенара в зародыше:

— И всё-таки, каковы ваши доказательства, что Буссенар был секретным агентом? И главное — как его тайная миссия связана с сокровищами?

— Вам нужны доказательства? Хорошо. Будут вам доказательства. Следите за ходом мысли. Знаете, с кем в первую очередь по прибытию в Гвиану свёл знакомство Буссенар?

— Знать не знаю.

— С местным золотопромышленником по имени Жан-Батист Казальс! Именно Казальсу сочинитель посвятит вторую часть романа «Гвианские робинзоны». И называться эта часть будет весьма символично — «Тайна золота»! Запомним это факт… Итак. Буссенар сперва живет в доме своего нового знакомца в Кайене, а затем и вовсе — отбывает на его золотоносный прииск на реке Марони. И самое интересное — прииск Казальса располагался на территории Голландской Гвианы! А французы преспокойно добывали здесь жёлтый металл. И в весьма, надо признать, солидных объемах… После посещения приисков Буссенар поднялся к верховьям Марони, изучал комплекс озер на землях, которые также принадлежали Нидерландам. Что спрашивается простого путешественника, могло заинтересовать на территории иностранного государства? А вот если допустить мысль, что путешественник был не совсем простой, то мы получим совсем иную картину.

— Честно скажу, — несколько разочаровано протянул Робер, — ваши косвенные доводы отчего-то меня не убеждают. По-моему, на основании изложенных вами фактов было весьма скоропалительно делать выводы о причастности Буссенара к деятельности секретных спецслужб.

— Так ведь это еще не всё! — возмутился Пушкиндт. — И вообще — если вы не перестанете меня перебивать через каждое слово, то я так и не доведу свою мысль до логического конца.

— Извините, — пробормотал Боб.

— Prodolzhaem razgovor, — спародировал анимационного персонажа с голосом киношного Шерлока Холмса Пушкиндт. И продолжил: — Пробыв у экватора почти пять месяцев, Буссенар отбывает во Францию. И тут нас ждёт самое интересное! Спустя несколько лет, в 1886 году, на спорной территории — уже между Французской Гвианой и Бразилией — возникает самопровозглашённое государство — Независимая республика Гвиана с центром в посёлке Кунани. Это государство так порой и величают — Республика Кунани. Пожизненным президентом вновь испечённого государства избирается Жюль Гро… Кто такой этот Жюль Гро? Отвечаю. Секретарь Парижского общества коммерческой географии, а впоследствии помощник государственного секретаря по развитию экономики Французской Гвианы. Это Гро — старый знакомый нашего романиста. Буссенар не единожды упоминал его имя в своём знаменитом романе «Кругосветное путешествие парижского гамена», том самом романе, который лежит у вас за спиной в рюкзаке. — Боб задумался. Он по прежнему всё ещё не понимал, какое отношение к сокровищам Буссенара имеют некий Жюль Гро и самопровозглашённая Республика Кунани. Но связь первого с таинственной книгой, доставшейся ему в наследство от Деда, вселяло некоторую надежду, что импровизированное «расследование» Пушкиндта рано или поздно прольёт свет на всю эту загадочную историю. — И вот в сентябре 1887 года Жюль Гро подписывает декрет о присвоении Луи Буссенару почётного звания Рыцаря Ордена «Звезда Кунани»! И послушайте, с какой формулировкой. «За исключительные услуги в помощи образовании Республики»! А, каково?! «За исключительные услуги»! Это что же такое надо было сделать, чтобы нашего сочинителя посветили в рыцари? — Пушкиндт ликовал. — На основании этого факта я смею предположить, что путешествие, предпринятое писателем-шпионом в Гвиану в 1880-ом году, не было единственным. Скорее всего, наш секретный агент ещё пару раз появлялся в Южной Америке. И скорее всего инкогнито. Возможно — даже под именем Анри Летюрк. — Сыщик-литературовед посмотрел на Анну. — Не исключено, что во время одной из этих тайных поездок ваш прапрапрадедушка и встретился с вашей прапрапрабабушкой.

— Допустим, — решил перевести беседу с романтическо-шпионской волны на кладоискательскую Боб. — Но как все эти выводы согласуются с утверждением моего Деда о том, что ему удалось отыскать сокровища Буссенара? Многомиллионные, прошу вас заметить, сокровища. Где в ваших построениях место этим самым миллионам?

Пушкиндт остановился, покачал головой. Так качают головой, когда хотят укорить неразумного ребёнка, сболтнувшего явную глупость.

— А как вы полагаете, мил человек, Республики на ровном месте просто так образуются? Они что, почкованием размножаются? Типа, взяла и отпочковалась от Французской Гвианы Независимая республика Гвиана. Одной Гвианой больше, одной меньше… Э-э нет. Для подобного рода политических забав потребны деньги. И, надо сказать, немалые. А где их взять? Ну, не везти же из Франции. Да и зачем такие сложности, когда в Гвиане деньги лежат прямо под ногами. Зо-ло-то! Недаром же Буссенар дружился с Казальсом и посещал его прииск. А потом несколько недель исследовал верховья золотоносной Марони. Ох, неслучайно. И это только во время первой поездки. А кто знает, чем именно он занимался во время последующих путешествий.

— Ну, это в случае если они имели место.

— Имели! — стукнул палкой по земле Пушкиндт. — Должны были иметь. Иначе какие такие услуги оказывал Буссенар республике Кунани?

Боб лишь плечами пожал. А Пушкиндт продолжал, уже спокойнее:

— Я полагаю, он собирал золото, необходимое для провозглашения этого государства. Всякому государству — даже крохотной самопровозглашённой республике — потребен золотой запас. Вот Буссенар и собирал его по крупицам. С 1880 года и примерно по 1886. Не для себя, для Франции. Я думаю, в дальнейшем планировалось, что Независимая республика Гвиана должна была попроситься под крылышко матушки-Франции. Таких примеров в истории хватает. Например, наша Дальневосточная Республика, служившая своеобразным буфером между Советской Россией и Японией… Хотя если и сравнивать Республику Кунани, то скорее уж с республикой Желтугой — «Амурской Калифорнией». Ведь и существовали они примерно в одно и то же время…[37] Там ведь тоже всё с золота началось, и также всё печально закончилось.

— А что произошло с Независимой республикой Гвианой? — спросила Анна. — В чём печаль?

— Как и Желтугинская республика, она была ликвидирована. Причём дважды. Сперва французскими войсками, а через несколько лет, после повторного самопровозглашения — бразильскими.

— Ну, бразильцев, допустим, я понимаю, — сказал Робер. — Но почему мои соотечественники не поддержали начинания Жюля Гро и, как вы полагаете, Луи Буссенара? Получается наш ОСС 117 трудился зазря?

— Ответа на эти вопросы у меня нет. Наверное, его отыскал ваш дед, Франсуа Робер… Я могу лишь предполагать. Возможно, международное положение Франции в тот период времени не позволило ей ввязаться в конфликт с Бразилией. Легче было прикрыть лавочку, чем бороться за спорные территории. Как результат — собранное Буссенаром золото так и не было доставлено в Кунани… И вот это золото, сокровище Буссенара, дожидается нас где-то в гвианских джунглях. А мы тут топаем посреди ночи по австралийскому бушу.

Боб задумался.

— Ха. Звучит всё вроде бы ладно да складно, но что-то не даёт мне покоя.

— Что именно?

— Никак не могу понять одной простой вещи. Вот вы убеждаете нас, что сокровище Буссенара следует искать в Южной Америке, в Гвиане.

— Да.

— Хотя раньше едва ли не пяткой били себя в грудь, доказывая, что золото романиста сокрыто здесь, в Австралии.

— Я ошибался, — с лёгкостью отказался от своей давешней версии Пушкиндт («Не Ян Гус, — отметил про себя Робер, — скорее уж Галилей»). — Меня смутила карта.

— Вот и я о карте. Раз Дед, по-вашему, знал правду о гвианских делах Буссенара, зачем он отослал нас в своих подсказках к Австралии? Карта именно этого материка, да ещё с правками от руки, номер «Журнала путешествий» с анонсом романа «Десять миллионов Рыжего Опоссума», сам роман, в конце концов. Всё подталкивает к мысли, что сокровища Буссенара следует искать именно здесь.

Пушкиндт на пару секунд задумался, потом разродился очередной версией (казалось, в его покрытой обугленной банданой голове преспокойно уживается целый рой самых разнообразных и порою противоречащих друг другу мыслей):

— А что если именно в этой настойчивости и кроется главный секрет?

— Я не совсем вас понимаю.

— Что если все подсказки Франсуа Робера — не что иное как Троянский конь?

— Вынужден сменить формулировку с «не совсем» на «совсем», — сказал Боб. — Теперь я вас совсем не понимаю.

— Вы что не помните древнегреческую мифологию?

— Мифологию я помню. Но никак не могу увязать её с нашей дилеммой. Как придумка хитроумного Одиссея может быть связана с теми подсказками, что оставил нам Дед?

— Поясню свою мысль насчет троянского коня. Это шутка с двойным дном. Как чемоданы в старых фильмах про шпионов. Внешне — это как бы огромная деревянная скульптура, дар богине Афине. Ну, а на самом деле — это схорон для воинов, разрушителей Илиона. Так и здесь. Внешне три дара вашего Деда: карта, книга и журнал — это явные подсказки-указатели. И они весьма недвусмысленно указывают на Австралию. Но вот если хорошенько задуматься, — (как мы с вами), — то вырисовывается совсем иная картина.

— А зачем надо было всё так усложнять?

— Ваш дед знал: за сокровищами охотятся люди из «Красной звезды». И как мы с вами убедились на собственной шкуре, это очень серьёзные ребята. Видать, опасаясь, что документы могут попасть к ним в руки, Франсуа Робер и зашифровывал информацию о кладе. Давая нарочито прозрачные подсказки, он хотел обезопасить тайну. Человек, знакомый с биографией Буссенара поверхностно, по книгам и статьям, наверняка заглотил бы приманку.

— Как это сделали мы, — добавил Боб.

— Но мы вовремя поняли свою ошибку.

— Вовремя?! — искренне удивился француз.

— Достаточно вовремя, — уточнил русский. — Мы же не полезли в глубь материка на пересечение сто тридцать пятого меридиана и двадцатой параллели… И всё благодаря мадмуазель Аннет. Если бы не её просьба разобраться во всех хитросплетениях непростой судьбы её далёкого предка, я бы не знал всех тех нюансов биографии романиста.

— Знать, Дед верил в ваши аналитические способности, раз направил меня к вам. Без вас мне ни в жизнь не расшифровать Дедовых подсказок. Я даже сейчас не понимаю, как мы узнаем координаты некой точки в Южной Америке по книге, повествующей о путешествию по Австралии?

Пушкиндт с недоумением посмотрел на трюкача.

— Вы удивляете меня, молодой человек. Порою мне кажется, что на ваших съёмках вы слишком часто бьётесь головой. И это плачевно сказывается на ваших умственных способностях. По крайней мере, на памяти. Ведь в книге, что оставил в наследство вам дед, не один, а два романа.

— Ну да, совсем запамятовал. Но всё одно — первый роман называется «Кругосветное путешествие парижского гамена». А вы говорили, что по мотивам поездки в Гвиану Буссенар написал совсем другую книгу — «Гвианские робинзоны».

— А также я говорил, что в романе о похождениях Фрике несколько раз упоминается имя будущего пожизненного президента Независимой республики Гвианы Жюля Гро. А если бы вы дочитали роман до конца, то знали бы: действие второй части книги развёртывается как раз в Южной Америке! Так что кто знает, возможно, слова вашего Деда «сокровища Буссенара ищи в его книгах, по координатам» относятся не ко второму роману, как мы думали до этого, а к первому. Увы, я читал его давно, не помню, упоминались ли там какие-нибудь координаты… В принципе, можно прямо сейчас посмотреть. Темновато, правда, немного.

Как по заявке Пушкиндта, в небо взлетела осветительная ракета, повисла над бушем дополнительной луной.

15. Марш-бросок

26 мая, 00 часов 14 минут 13 секунд.

Боб с тревогой посмотрел на вспомогательную иллюминацию, скомандовал:

— Шире шаг.

Аннет, давно подозревавшая, что внезапный ночной марш-бросок объясняется не только ночной прохладой (да и прохладой-то это не назовёшь), но и некими иными причинами, спросила, указывая на зависшую над равниной осветительную ракету:

— А что это?

Таиться более не было смысла. Боб всё и рассказал. Даже о крокодилах на всякий случай предупредил. Два глаза хорошо, а шесть — лучше. Хотя, хорошо ли видит Аннет без своих чудовищных очков?… Но всё одно: предупреждён, значит, вооружён.

— Главное — до рассвета уйти с равнины, — наставлял попутчиков Боб. — Иначе с вертолётов нас в два счёта засекут. Да и для группы наземного преследования мы здесь будем отличными мишенями. А вот в зарослях — шансы у нас имеются… А где заросли, там и вода — реки, заводи. Это нам тоже на руку — легче будет заметать следы. Ведь не исключено, что у преследователей есть розыскные собаки. От «Красной звезды» с её возможностями чего угодно можно ожидать.

Боб был бы рад ошибиться. Но, увы, не в этот раз. Часа через полтора утомляющего бега (слава Богу, без препятствий, а с короткими передышками) беглецы услышали позади себя собачий лай.

Пушкиндт покрепче сжал свою палку, припустил рысцой. Боб достал зеркальный нож. Измученная ночным забегом Анна, оторвала к чёртовой бабушке истрепавшийся подол юбки, осталась в некотором подобии мини с весьма эротичным разрезом (а вернее разрывом) спереди. Когда бы не столь неподходящий момент, Боб обязательно бы отметил стройность и гладкость ног русской красавицы (ещё бы придумать что с брекетами и ушами). Но сейчас было не до созерцания женских ножек, надо было успеть добежать до какого-нибудь водоёма. Иного шанса оторваться от четвероногих преследователей Боб измыслить сейчас не мог: он всё-таки каскадёр, а не секретный агент, как этот Дедов Буссенар.

Вскоре лай послышался ближе.

— А может это местные динго? — предположила Анна.

— Вряд ли, — пропыхтел задыхающийся от бега Пушкиндт. — Говорят, дикие австралийские собаки не умеют лаять. Они лишь рычат и слегка подвывают. Так что это — скорее всего погоня.

— Умеете вы утешить, — всхлипнула девушка и прибавила ходу.

Всё-таки бежали не зря. Впереди показалась чаща.

— Скроемся от собак на дереве? — то ли спросил, то ли предложил Пушкиндт. — Я больше не могу бежать, сдох… Правда, я не уверен, что мне достанет сил вскарабкаться на ствол.

— Это не выход, — отмёл неудачное предложение Боб. — За собаками явятся и хозяева. А уж им не надо уметь лазить по деревьям, чтобы нас оттуда достать. Просто шарахнут по нам из автомата.

— Я думаю, бандиты не будут стрелять. Мы же нужны им живые. Никто кроме нас, как они полагают, не знает координат захоронения сокровищ Буссенара.

— Поверьте, преступники найдут способ уговорить нас спуститься на землю. Поэтому нам срочно следует отыскать реку, будем уходить по воде. Возможно тогда собаки потеряют наш след… Только будьте предельно внимательны: смотрите по сторонам, не забывайте о крокодилах.

— Час от часу не легче, — обречённо вздохнул Пушкиндт. Саркастически буркнул: — Врал всё Успенский: и про Шарика, и про крокодила Гену. Не друзья они людям, не друзья.

Боб продолжал инструктаж по поведению в австралийских джунглях:

— Прежде чем ступить в воду лучше бросить перед собою палку. Если где притаился клыкастый хищник, он обязательно себя проявит, бросится. Я по Discovery смотрел.

Анна поинтересовалась:

— А что делать, если крокодил — не дай, конечно, Бог — всё-таки схватит кого-нибудь за ногу?

— Молиться, — недобро пошутил Пушкиндт.

Боб отнёсся к вопросу девушки серьёзнее, сказал:

— Шансы спастись, увы, невелики. Но они имеются. Пытаться вырвать ногу или руку, угодившую в пасть рептилии, бессмысленно — укус крокодила, как уже говорилось, один из сильнейших, если не самый сильный в царстве зверей. Взрослый самец может спокойно раздробить панцирь морской черепахи! Схватив жертву, хищник начинает вращаться, пытаясь затащить добычу в воду. Надо вращаться вместе с ним, чтобы избежать ужасных рваных ран, и одновременно давить гребнистому убийце на глаза. Не дотягиваетесь до глаз, бейте что есть силы по ноздрям — тоже весьма чувствительный орган. И тогда есть вероятность, что крокодил разожмёт пасть. И ещё. Если в пасть угодила не нога, а рука, то следует, превознемогая боль, пытаться порвать крокодилу нёбный клапан. Этот клапан весьма важен для рептилии, потому что именно он не даёт воде залиться в горло при погружении. Именно так сумел одолеть коварного хищника мой Дед. Правда, дело было не в Австралии, а во Флориде, и схватился мой Дед не с крокодилом, а с аллигатором. Но разница, мне кажется, не столь уж и велика. У Деда от той памятной встречи шрам остался во всю руку — от запястья до плеча… Кстати, челюстные мышцы гребнистого крокодила устроены так, что работают только на мощное захлопывание пасти. Мышцы же, отвечающие за разжатие челюстей наоборот — весьма слабы.

Пушкиндт перекрестился (Боб отметил про себя: «Справа налево. Всё-то у них в России наоборот. Что за страна?»), пробормотал:

— Не хотел бы я угодить в подобный живой капкан, способный только защёлкиваться.

— Сплюньте, — сказала Анна. — Будем надеяться, всё обойдётся.

С этой надеждой они и вступили в воду.

Боб швырнул впереди себя палку, прислушался. Тихий всплеск — и…тишина. Знать, крокодилов здесь нет. Иначе бы вода вспенилась, забурлила.

— Бегом! — подал команду Боб и, подавая пример, перешёл на рысь (галопировать уже не было сил). Впрочем, рысью это могло показаться лишь самим беглецам. Со стороны — так обычный быстрый шаг. Достигающая колен вода ужасно тормозила скорость — как будто по гире к ногам привязали.

Пушкиндт, не смотря на возраст, старался не отставать от юных спутников, держался молодцом. Знать, фехтовальные тренировки не прошли для дедушки даром. Вот вам и польза от увлечения литературой. Желание подражать физически крепким художникам слова приносило весьма неплохие плоды.

Не обошлось и без мелких происшествий. Зацепившись за какую-то корягу, Анна рухнула в воду. Незнание Бобом русского языка освободило его от некой неловкости, ибо фраза, вырвавшаяся из уст девушки при падении, не соответствовала высокому званию «представительница прекрасной половины человечества». Безразмерно-бесформенная кофта Аннет сразу же набрала в себя воды, повисла на плечах фемины неподъёмной кольчугой.

— Chtob tvoyu tak! — выругалась Анна и скинула кофту. Мало того что осталась в одной блузке, так ещё и в мокрой блузке, самым бесстыдным образом облепившей обольстительную фигурку девушки. Теперь уже не оставалось никаких сомнений: со вторичными половыми признаками у Анны полный порядок. И что она так упорно скрывала сей факт?

— Крокодилы не оценят, — кинул через плечо Боб, сам же, по всей видимости, успевший всё рассмотреть и оценить. — Кофту не выбрасывайте, давайте сюда, пригодится. — Не сбавляя скорости, на ходу, обмотал мокрый, похожий на грязную тряпку кусок ткани вокруг своей талии, затянул на поясе (в этих дебрях любая мелочь может оказаться весьма полезной).

И снова рысцой. Вернее быстрым шагом.

Глубина речки разнилась. Порою вода доходила до пояса, иной раз — и до груди. Тогда переходили с рыси на шаг, или вовсе — на брас. Боб подымал рюкзак вверх, опасаясь замочить Дедовы бумаги.

Через некоторое время где-то позади послышался вой.

— Воют, не лают, — заметила Аннет. — Значит, динго?

— Нет, просто собаки потеряли наш след, — разъяснил Робер.

— Это первая добрая весть за последние сутки, — от себя добавил Пушкиндт. Улыбнулся, перешёл на русский: — Sud'ba Evgeniya hranila… А жизнь-то налаживается.

— Рано радоваться, — охладил русского Боб. — Нужно увеличить отрыв, ещё хотя бы раза в два. И до утра обязательно отыскать надёжное убежище. В таком ритме мы долго не протянем. Необходимо восстанавливать силы. А то спечёмся раньше времени. — Подмигнул партнёрам по гонкам на выживание: — А нам ещё до Гвианы как-то добираться.

— Доберёмся, — твёрдо заявил Пушкиндт, словно речь шла не о преодолении дистанции в несколько тысяч километров, а о походе в булочную через дорогу. Точно таким же тоном Молотов некогда произнёс знаменитую фразу: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!».

Воодушевленные железобетонной уверенностью сыщика путники вновь тронулись в путь. Но всё же с опаской поглядывали по сторонам: ведь местные крокодилы вовсе не обязаны разделять убеждённость Михаила Варсонофиевича.

Этой ночью беглецам повезло — они не встретились с «ужасом Северной Австралии». Пушкиндт пошутил:

— Может местные крокодилы чтут шаббат, не охотятся?

— Вообще-то уже несколько часов как воскресенье, — поправила шутника Анна. — Скоро рассветёт.

— А поэтому следует подумать об убежище, — сказал Боб. — Надеюсь, мы оторвались от собак. Но вот вертушки днём могут доставить нам массу неприятностей. Поэтому пока заляжем, переведём дух. А там видно будет.

16. Остров выживания

06 часов 32 минуты 17 секунд.

Залегли на острове, заросшем густым, словно борода Пер-Ноэля, кустарником. Укрылись в маленькой то ли пещерке, то ли вымоине.

Только выбрались из воды, Аннет как завизжит:

— Боже, что это?! — И тычет пальцем куда-то вниз, в район своих лодыжек.

— Ноги, — с прямотой акына ляпнул Пушкиндт. — И надо признать, весьма красивые.

— А на ногах-то что?! — не унималась перепуганная девица.

— Я бы сказал туфли, но понимая, что шутки никто не оценит, скажу прямо: это пиявки.

— И возможно, наш сегодняшний завтрак, — вмешался в беседу Боб, снимая черных извивающихся червяков с изящных женских ножек.

— Есть эту мерзость?! — едва вновь не сорвалась на визг Аннет.

— Почему нет? — удивился каскадёр. — Пожарим и слопаем. Чистый белок. Колбаса, увы, здесь на деревьях не растет. А нам необходимы калории. Иначе скоро ноги не сможем таскать. Помните, отчего погиб Роберт Бёрк? От голода и истощения.

— Легко вам говорить, — захныкала Анна. — Вы, французы, привыкли ко всякой гадости.

— В смысле? — не понял Робер.

— Ну, лягушек там, устриц разных едите.

— Началось, — надулся француз. — А в Эквадоре едят морских свинок. В Корее — собак и живых осьминогов, в Китае — гусениц и ласточкины гнёзда, в Африке — термитов, в Гонкоге — мозги обезьяны, в Перу — крыс, в Камбодже — тарантулов, в Мексике — клопов…

— Довольно! — зажмурилась от отвращения девушка.

— А мой Дед, между прочим, — никак не желал останавливаться знаток экзотических блюд, — всё это пробовал во время своих скитаний по свету. Меня, правда, так ни разу и не соблазнил… Но сейчас у нас нет особого выбора. Поверьте, пиявки — не самый худший вариант. Затерянным в океане морякам порою кожаные ремни есть приходится.

— Но они же противные, — глядя на пиявиц, брезгливо поморщилась Анна.

— Вообще-то, жареные пиявки — польское национальное блюдо, — не смог удержаться, чтобы не блеснуть эрудицией Пушкиндт. Явил свою начитанность: — Об этом ещё Алексей Толстой писал, в «Петре Первом». Готовят их так. Берут молодого и главное нежирного гуся, сажают на него пиявок. Дают им напиться крови. Затем вместе с гусем помещают в духовую печь. Там они отваливаются от птицы и дальше жарятся на сковороде. Говорят — пальчики оближешь.

— Вы что, сговорились что ли? — нахмурилась Аннет. — Я что вам тут, вместо того гуся что ли?

— Ну что вы, — замахал руками Пушкиндт. — Вы у нас — райская птица. Кстати, встречаются они исключительно на острове Новая Гвинея. Это здесь рядом, через Торресов пролив.

— Райская птица? Это курица что ли?

— Ну что вы! Райские птицы относятся к отряду воробьинообразных… А если вспомнить творчество вашего прапрапрадедушки, то вас можно смело величать Фрикеттой. Ведь это прозвище одной из любимых героинь Буссенара. Фрикетта — не что иное как женское производное от прозвания другого персонажа писателя — Фрике[38]. Того самого, Виктора Гюйома, парижского гамена, о похождениях которого рассказывается в книге, что лежит сейчас в рюкзаке у Боба… А настоящее имя Фрикетты — Лили Робер. — Робер Робер вздрогнул, а Пушкиндт лукаво усмехнулся: — По-моему, весьма символично. У нас в экспедиции два Робера!

Боб смутился, Аннет залилась краской — знать, её очаровательную головку посетили некие матримональные мыслишки.

— Ладно, юные райские птицы и галльские петухи, — обратился к спутникам Пушкиндт. — Предлагаю разделить обязанности. Боб, как самый опытный сурвивалист[39], разводит огонь и готовит завтрак, мы с Аннет — фильтруем воду. После завтрака — отдых. Мужчины — посменно дежурят.

План приняли единогласно.

Уже через пятнадцать минут измотанные ночным марш-броском путники уминали запечённых в углях пиявок. Гарниром служили муравьи-ткачи — Боб отыскал их гнездо.

— Какие кислючие, — морщилась Аннет. Она давила насекомых пальцами и, зажмурившись, отправляла щепотками в рот.

— Витамин С, — сказал Робер. Он не тратил времени и сил на приготовление «муравьиной кашицы», ел инсектов живыми. — Аскорбинка. Очень полезно.

Сытый Пушкиндт вновь развёл заумные алалы:

— А если бы мы направились не на север, а на юг, то в пустыне смогли бы полакомиться медовыми муравьями.

— Медовыми? — удивилась Анна.

— Да. У муравьёв этой группы есть специальная каста — «муравьиные бочки». Они в своих раздутых брюшках, хранят запасы жидкой углеводной пищи, которой время от времени кормят сородичей. По вкусу, говорят — чистый мёд. В Мексике их, кстати, так и называют: «земляной мёд». Эти удивительные муравьи живут глубоко в земле, а по размеру и форме напоминают виноградины.

— Вы это у Бусенара вычитали? — поинтересовался Робер.

— Почему у Буссенара? — надулся русский. — Я и энциклопедии иногда полистываю. — Выдал сентенцию: — Чтение — развивает! — Сопроводил строкой из любимого Пушкина: — O skol'ko nam otkrytiy chudnyh gotovyat prosveshchen'ya duh…

На этой поэтической ноте и закончили трапезу. Запили фильтрованной водой и разошлись по постам: Аннет и Пушкиндт отправились спать, Боб — стеречь их покой.

— Ничего-ничего, — успокоил он порывавшегося «по-честному тянуть жребий» русского, — я в дороге от Санкт-Петербурга до Австралии неплохо выспался. Могу теперь пару суток обходиться без сна.

Насчет пары суток Боб, конечно, приврал. Не прошло и часа, как он начал клевать носом. Даже тренированный поджарый стантмен нуждался в отдыхе. Столько всего навалилось за последнее время. И не только физическая усталость, но и моральная.

Робер Первый (так его теперь в шутку величал Пушкинд; вторым номером проходила Райская птица-Фрикетта-Лили Робер-Аннет) привалился спиной к тонкому деревцу, опёрся на заостренную зеркальным ножом и, по примеру первобытных охотников, обожженную на огне деревянную пику, и потихоньку-помаленьку, точно в трясину, стал погружаться в муторное забытьё.

Выползал бы огромный крокодил из воды чуть тише или чуть быстрее, глядишь, и проснулся бы каскадёр в его утробе, как некогда незадачливый герой детского стишка мистер Дилли, имевший неосторожность вместе со своим дружком мистером Кроком раздразнить голодную рептилию.

17. Крокодил

08 часов 27 минут 04 секунды.

А может Боба спасло то, что сидел он довольно-таки далеко от воды.

Так или иначе, но всплеск, вызванный выползающим из воды пресмыкающимся, вырвал сознание Боба из полудрёмы. Рефлексы включились, как лампочка Эдисона. Трюкач сработал на автомате. Сознание ещё не включилось, а тело уже реагировало. Сколько раз эта выработанная годами упорных тренировок способность выручала Боба во время съёмок сложнейших трюковых сцен.

Не выпуская из рук самодельную пику, Робер перекувырнулся через спину, сразу встал на ноги. Острые, что скальпели, зубы хищника клацнули перед самым носом француза.

Почему этих монстров называют гребнистым, видно сразу: мощные кожные наросты парной горной грядой — этакие Гималаи в миниатюре — идут от глаз до передней трети широкой морды. Не хотелось бы вдобавок узнать, отчего этих зверюг величают крокодилами-людоедами.

А крокодил-то, кстати, не из маленьких: метров пять в длину! Впрочем, хорошо, что не семь, как говорил Пушкиндт… А не приврал ли русский, бывают ли вообще такие гиганты[40]? Да Бог с ним, не время замерять зубастую тварь, следует уносить скорее ноги. И друзей предупредить. А то ведь сопят в две дырки, что апостолы в Гефсиманском саду.

— Тревога! — громко крикнул Боб. — Крокодилы!!! — И припустил в противоположную от пещеры со спящими спутниками сторону, уводя зубастого хищника за собой.

Кто сказал, что бегун из крокодила никакой? Ну, разве только на марафонской дистанции спечётся. А в спринте — очень даже ничего. Можно даже сказать — ого-го! Только ноги успевай подбирать, чтобы за пятку не прихватил.

В воде, говорят, у человека супротив рептилии шансов вообще никаких. Поэтому Боб нёсся вглубь острова. Эх, островок попался малюсенький, особо не разбежишься. Да ещё и на утоньшение через несколько метров пошёл: как бутылка — от основания к горлышку. И по центру этого «горлышка» растёт толстенное дерево: начнёшь оббегать — точно сверзишься в воду, зацепившись за торчащие в разные стороны воздушные корни. Тут-то тебя тёпленьким и возьмут.

Да, выбор невелик: впереди — древо, будь оно неладно, справа-слева — вода, позади — крокодил.

Развернуться, принять бой? А сдюжит ли он против этой живой машины для убийства?

Забраться на дерево? А успеет ли? Корней — куча. Не корни — сплетение анаконд. А вот ветви — высоковаты. Шансов допрыгнуть — один из десяти, даже с Бобовой подготовкой.

Есть, пожалуй, ещё один вариант. И он, наверное, крайний. Рассуждать всё одно некогда, а ноги сами несут вперёд, прямиком к дереву…

Боб проворачивал этот трюк не единожды. Но! Практически всегда в спортзале, или на съёмочной площадке (в последний раз на съёмке фильме «Плащ и шпага»), и никогда не преследуемый по пятам разъярённым крокодилом. Суть трюка проста: каскадёр забегает на стену, на высоту человеческого роста, отталкивается от стены ногами, и, делая заднее сальто, оказывается за спиной у преследователя. Естественно, это в случае если преследователь — человек. А ежели пятиметровый крокодил? Правильно — в этом случае трюкач рискует оказаться не за спиной, а на спине у преследователя.

Так оно и случилось. Боб забежал, оттолкнулся (лишь услышал, как внизу щёлкнули крокодильи челюсти), крутанул сальто, и… приземлился прямёхенько на хребтину гребнистой твари. Оказался верхом на рептилии! Такое вот австралийское родео. И надо признать куда опаснее родео техасского, когда бравые ковбои пытаются усидеть на разъяренном быке. Бык, конечно, тоже не подарок, но, по крайней мере, не вооружён набором из шестидесяти с лишним острых зубов, и не склонен к бешенному вращению вокруг собственной оси.

Осёдланному Бобом крокодилу, точно вожжа под хвост попала — завертелся волчком, захлопал пастью со скоростью швейной машинки. Робер и секунды не продержался на широкой гребнистой спине — полетел в переплетение толстых корней. Крокодил — за ним! Боб еле успел пролезть под мощной, похожей на пожарный шланг корягой. Зубастый убийца — следом! Просунул голову, распахнул пасть — того и гляди, теляпнет.

Робер не растерялся, вбил в глотку рептилии свою самодельную пику. Но не остриём, а поперёк — горизонтально. Крокодил рефлекторно захлопнул пасть. Со стороны — так учёная зверюга, охотно исполнившая команду хозяина «апорт». Но уж больно интенсивно виляющая при этом хвостом.

«Главное — не дать монстру вновь раззявить пасть», — со скоростью полёта пули соображал Робер. Будешь соображать медленнее, вообще лишишься способности соображать.

Мысли, говорят, материальны. Боб лично сумел убедиться в истинности этого не бесспорного, но столь привлекательного в данном конкретном случае постулата. Только подумал: как бы сжать челюсти гребнистому гиганту, да так, чтобы он их уже никогда более не разжимал? — тут как тут подоспела подмога.

Откуда-то сверху, прямо на морду крокодилу, прыгнула… Аннет! Упёрлась руками в ствол дерева, ногами вдавила челюсти пресмыкающегося в землю.

А тут и Пушкиндт подскочил, со скотчем. Шустро, точно чемпион мира по скоростному упаковыванию товаров, обмотал морду крокодила клейкой лентой.

Оп! — не успел Боб и глазом моргнуть, как охочий до человеческого мяса хищник оказался пойманным в хитроумную ловушку. Голова просунута между корней, в заскотченной пасти зажата палка, мешающая вытащить голову обратно. Что и остаётся — извиваться червяком-переростком, да хлестать по земле огромным хвостом.

Предоставив гиганта своей судьбе, путешественники вернулись к пещере.

Боб взирал на своих спасителей со смешанным чувством недоумения и восторга.

— Это всё Аннет, — подмигнул каскадёру Пушкиндт. — Вовремя вспомнила ваш рассказ о том, что челюсти крокодила исправно работают только на сжатие. Решила, что скотч сможет нам помочь. И, слава Богу, не ошиблась. Работает соображалка-то.

— Меня больше не находчивость изумляет, — сказал Робер, — а неимоверная отвага. Броситься без оружия на крокодила! Это дорогого стоит.

— Est' zhenshchy v russkih selen'yah, ih babami nezhno zovut, slona na skaku ostanovyat i hobot emu otorvut, — процитировал хохмовую переделку хрестоматийной некрасовской строфы Пушкиндт. Тут же весьма вольно — (отчего-то гекзаметром) — перевёл на французский: — Можно порою увидеть такую фемину, что крокодила, как ветхую тряпку, порвёт.

— Ну, вы скажете тоже, — засмущалась героиня дня. — Я об опасности даже и подумать не успела. Помнила только одно: нельзя дать крокодилу раскрыть пасть.

— Трюки с животными, — вступил Боб, — даже с дрессированными, считаются одними из самых сложнейших. А здесь — даже не какой-нибудь прирученный тигр или лев, а дикий крокодил-людоед! Да ещё такой исполин! Ваш подвиг, мадмуазель Аннет, сопоставим с…

С чем следовало бы сопоставить подвиг «отрывательницы слоновьих хоботов», невольные охотники на крокодилов так и не узнали. Ибо с воды раздалось тарахтенье мотора.

— Ложись! — шёпотом скомандовал Боб, подавая коллегам пример.

Пушкиндт и Анна скрылись в пещере, распластавшись на земле не хуже пойманной ими рептилии.

Через пару минут к острову причалила моторная лодка. Из лодки на берег выскочил обритый под Брюса Уиллиса (а может под Вина Дизеля) громила — то ли правая, то ли левая рука мистера Гудвина.

18. Ярость на острове

08 часов 36 минут 29 секунды.

Перекаченный «Уиллис-Дизель» напоминал рождественскую ёлку. Вот только вместо гирлянд, хлопушек и шаров он был увешан игрушками совсем иного рода. К мачете на правом боку добавился крупнокалиберный «Магнум-44», из-за плеча выглядывал ствол автомата Калашникова, к поясу приторочена связка гранат. В руках исполин сжимал двуствольный карабин. Арнольд Шварценеггер в фильме «Коммандо» — да и только.

Вооруженный до зубов исполин сверился с каким-то прибором — то ли с навигатором, то ли с пеленгатором — и уверенной походкой человека, знающего конечный пункт своего вояжа, направился прямиком к пещере, где укрывались беглецы.

«Плохи наши дела, — подумал Боб. — Укрыться совершенно некуда. Зарываться в землю, как ниндзя в гонконгских боевиках 80-х годов, я не умею. Придётся принимать бой. — Тихонько подтянул к себе рюкзак, заглянул внутрь. — Из оружия — только зеркальный нож да наручники без ключей. Впрочем, ключи сейчас нужны меньше всего. Итак…»

Не успел Боб прикинуть в уме хоть какой-нибудь план, как Пушкиндт с криком «Банзай!» выскочил из убежища и прыгнул прямо на бритоголового гиганта. Саданул его головою в живот. Знать, по некой счастливой случайности угодил прямо в солнечное сплетение: бандит переломился пополам, выронил карабин.

Рассуждать и выстраивать диспозиции было некогда. Действовать следовало быстро, а лучше — молниеносно. Соревнуясь скоростью с супергероем от DC Comics Флэшем, Боб выхватил из рюкзака наручники (почему не нож, и сам не смог бы себе ответить), взмыл в воздух, пришел на помощь русскому. Откинул ногой карабин (двустволка полетела в воду), добавил к тычку головою в живот душевную зуботычину. Титан крякнул и, подтвердив истинность народной мудрости «Чем больше шкаф, тем громче он падает», рухнул в прибрежные заросли.

Недолго думая, Боб защелкнул наручники: один браслет на запястье гиганта, второй — на торчащем из земли корявом корневище. Затем обезоружил горе-коммандоса: кольт кинул Пушкиндту, мачете — Аннет, себе забрал гранаты. Закинутый за спину автомат снять не смог — наручники не позволили. Поэтому просто отстегнул магазин, передёрнул затвор, выбросив из патронника досланный патрон. Грозное оружие превратилось в бесполезную металлическую дубину.

Вся операция заняла не более пяти секунд. Эх, кабы ещё Пушкиндт не орал что резаный, пытаясь подражать японским камикадзе. А так — шум на берегу заметили с лодки. Один из двух оставшихся на судёнышке бандитов бросился заводить мотор, второй — полоснул из автомата по острову.

— Уйдут! — закусила губу Аннет.

— Не уйдут, — скривил губы в хищной ухмылке Боб и потянулся за гранатой.

— Отставить бомбу! — внезапно включил унтера Пришибеева Пушкиндт. Кто бы мог подумать, что питерский интеллигент может так грозно рявкать. — Так вы и лодку в клочья разнесёте! А это — наш шанс на спасение.

«Шанс на спасение». Легко сказать. Да вот как этим шансом воспользоваться, когда в лодке — два брутальных типуса с автоматическим оружием наперевес. Захотят — угостят их свинцовыми пилюлями, не захотят ввязываться в бой — уйдут на полных парах за подмогой.

Пушкиндт хмурился, думал. Боб нервно теребил кольцо «лимонки». Аннет смотрела на мужчин: что они решат?

Помощь пришла, откуда её меньше всего ждали. Случился праздник и на улице невезучего крокодила-людоеда. Титанические усилия, прилагаемые хищником для освобождения из хитроумной ловушки, в которую он угодил по воле своей несостоявшейся добычи, наконец-то дали результат: палка, мешающая вытащить голову из природного капкана, треснула. Не озабочиваясь освобождением от стянувшего пасть скотча, рептилия вытащила голову из-под корневища и бегом припустила к воде.

И надо же было такому случиться, что освободившаяся из плена когтисо-клыкастая бронированная громадина вознамерилась занырнуть именно там, где находилась лодка с бандитами.

Бульк! — только гребнистый хвост мелькнул над поверхностью.

Жвах! — этот самый хвост угодил по мотору лодки преступников.

Удар был настолько силён, что имевшие неосторожность не держаться за леерные троса преступники вылетели за борт.

Схвачен и съеден никто не был, ибо пасть гребнистого людоеда, слава Богу, была накрепко перемотана клейкой лентой. Да вот только бедолаги об этом не знали. Поэтому, нарушая все известные и неизвестные законы физики, чуть ли не бегом по водяной глади выскочили на берег. Тут-то их и встретил Пушкиндт с «Магнумом-44». Сунул ствол прямо в нос, скомандовал:

— Стволы в воду, руки в гору!

Оружие булькнуло, конечности взмыли в воздух.

Через три секунды оба бандита лежали рядом со своим предводителем. Бывшему сотруднику питерской уголовки опять пришлось вспомнить молодость — спеленал наёмников по всем правилам задержания, их же собственными брючными ремнями.

— А крокодилы их здесь не сожрут? — пожалела непутёвых гангстеров Анна.

— Не велика беда, — зло цыкнул сквозь зубы Робер. Он не мог простить «Красной звезде» смерть Деда.

Но Пушкиндт явно озадачился. Для него ловить преступников, судить преступников и казнить преступников — явно не одно и то же. Он же не Судья Дредд.

Подумал, сказал, обращаясь с бритоголовому:

— У тебя хотя бы одна рука свободна, держи. — И кинул на землю рядом с ногой гиганта кольт. Надо будет — дотянется. — Наведается в гости зелёный друг Чебурашки, стреляй. Авось повезёт, попадёшь в глаз, или хотя бы отпугнёшь.

Боб спросил:

— А что означает это ваше загадочное русское «avos'»?

Пушкиндт подумал, выдал:

— Может быть, а может и не быть, но скорее всего получится, потому что очень хочется в это верить.

Боб попытался переварить сложную формулировку, но не смог. Пожал плечами:

— Наверное, мне никогда не понять вашу страну.

Пушкиндт усмехнулся, вновь принялся цитировать неведомых Роберу русских поэтов:

— Umom Rossiyu ne ponyat', arshinom obshchim ne izmerit'…

— А может, уже поплывём? — умоляюще взглянула на мужчин Анна. — Ведь рано или поздно их, — кивнула на обездвиженных бандитов, — примутся искать.

— Устами женщины глаголет истина, — перефразировал классическую максиму Пушкиндт и прыгнул в лодку.

Аннет прыгнула следом. Боб схватил рюкзак, с опаской развернулся к практически вооруженному Уиллису-Дизелю спиной, последовал примеру русских.

К счастью для беглецов, удар крокодильего хвоста по лопастям гребного винта не привел к негативным последствиям. Мотор завёлся с первой попытки. Боб сел за руль, врубил движок на полную мощь, взял курс на север — к побережью.

Не успели отплыть и ста метров от острова, едва не ставшего местом их упокоения, как воздух сотрясли звуки выстрелов. Стреляли из «Магнума».

— Неужели так скоро явились крокодилы? — удивилась Аннет.

— А может, он сигналы своим подаёт? — предположил Боб.

— Боюсь вас расстроить, — сказал Пушкиндт, — но вы не угадали. Этот негодяй стрелял по нам. Скажу больше: ему даже удалось в нас попасть…

19. Уловка

08 часов 36 минут 29 секунды.

— П-ш-ш-ш! — зашипела пробитая лодка, подтверждая предположение Пушкиндта.

— Вот она плата за добро, — грохнул кулаком по пробитому борту Боб. — Следовало пристрелить этих мерзавцев!

— Вы смогли бы стрелять по безоружным?! — с ужасом воскликнула Анна.

Боб помрачнел. Выдавил с явной неохотой:

— Конечно же, нет… Но всё равно — оставлять им оружие было крайне неосмотрительно… Впрочем, что уж теперь. Теперь надо думать, как нам быть дальше. На этом решете далеко не уйти. — Обратился к косвенному виновнику происшествия — Пушкиндту: — Попытайтесь как-нибудь заткнуть пробоину. Постараюсь выжать из этой прохудившейся калоши всё возможное. Может успеем выиграть хоть несколько километров.

— А оно нам надо? — с весьма нестандартной стороны взглянул на проблему русский. — Может оно и к лучшему?

— Что к лучшему? — не сразу уразумел, куда клонит литературовед-конспиролог Боб.

— К лучшему, что в нас попали.

— Я отказываюсь вас понимать.

— Поясню. Гудвин всё одно не оставит нас в покое. Как мы уже убедились, он располагает весьма серьёзными ресурсами: собаки, моторные катера, вертолёты, вооружённые до зубов наёмники. Рано или поздно они всё равно нагонят нас на этой реке. Ведь мы здесь никак не защищены. Даже спрятаться негде… А теперь у нас появился реальный шанс исчезнуть. Ведь Гудвину, по большому счёту, нужны не мы, а бумаги вашего деда. Желательно с указанием координат.

— Не пойму, к чему вы клоните?

— Всё предельно просто. Я предлагаю инсценировать «крушение «Титаника»» и собственную гибель. А чтобы у Гудвина не было особого стимула нас искать, отдадим ему то, ради чего он всё это затеял.

— Вы предлагаете отдать Гудвину бумаги Деда?!

— Да. Ведь нам-то они теперь за ненатью. Код Франсуа Робера мы раскололи. Сокровища Буссенара следует искать не здесь, а в Южной Америке, в Гвиане. А Гудвин пущай хоть пол Австралии перероет.

— Но если отдать бандитам книгу, то как мы сами узнаем координаты местонахождения клада?

У Пушкиндта на любой провокационный вопрос был готов ответ:

— Купим новую книгу. Ведь это не единственный экземпляр. Далеко не эксклюзив. Насколько я помню, никаких пометок, сделанных рукой вашего деда, в книге нет.

— А вот на карте подобные пометки имеются. И сделаны они именно что рукою Деда.

— Делов на три копейки, — махнул рукою Пушкиндт. Вытащил из рюкзака карту, развернул, оторвал кусочек с припиской, сделанной Робером-старшим, засунул в презерватив, завязал (чтобы бумага не размокла), вручил Бобу. — Вот вам на память о Деде. Все остальное спокойно покупается в любом интернет-магазине: и номер «Журнала путешествий», и книга Буссенара. Карта Австралии нам и вовсе теперь не нужна. А нужен нам маленький, но приметный островок.

— Зачем?

— Для инсценировки нашей гибели… Вон тот, я думаю, в самый раз. Да и лодка уже начинает воду хлебать, далеко мы на ней всё одно не уйдём.

Подплыли к островку, выбрались на берег. Пушкиндт, как автор вновь утверждённого плана спасения, отдавал команды:

— Всё необходимое берём с собой. — (Взяли оружие и вещи). — Рюкзаком с бумагами Франсуа придётся пожертвовать. — (Повесили на куст, чтобы было хорошо видно с воды). — Лодку затопим у самого берега. — (Так и сделали). — И добавим немного улик.

Михаил Варсонофиевич саданул себя по носу, да так что хлынула кровь.

— Самокритично, — попытался пошутить Боб.

— Ой! — воскликнула Аннет. — Зачем это вы так?

— Для достоверности, — пояснил членовредитель, пачкая собственной кровью кофту Анны.

Расцветив женское одеяние, сыщик принялся за свою знаменитую бандану. Стянул с макушки и сделал её ещё более красной. Впервые за всё время их знакомства — (вроде бы и знакомы-то совсем ничего, но Бобу казалось, что он знает Пушкиндта целую вечность) — француз узрел русского без нелепого головного убора. Оказалось, что под алой материей с изображением паутины потомок обладателей шикарных курчавых шевелюр скрывал… вульгарную проплешину. Вот и объяснение странной любви к смешной косынке.

Раскидав по пляжу испачканные кровью вещи, Пушкиндт ответил на немой вопрос, читаемый во взоре товарищей:

— Кровь нужна для убедительности. Чтобы Гудвин и его наймиты поверили, что нас слопали крокодилы. Конечно, можно было взять кровь и из пальца. Но любая открытая ранка на теле — потенциальная опасность подхватить какую-нибудь заразу. А вот кровотечение из носа легко остановить. — С этими словами ас конспирации заткнул разбитый нос носовым платком.

Боб едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Лысый Пушкиндт с распухшим носом и торчащим из ноздри куском материи смотрелся весьма комично. Повеяло духом старых кинокомедий с Луи де Фюнесом и Пьером Ришаром. Пушкиндт предстал в образе этакого потешного чудака: Людовика Крюшо, помноженного на Франсуа Перрена[41].

Но времени для смеха, увы, не было. Следовало не только инсценировать свою героическую гибель, но и успеть ретироваться с места инсценировки. И ретироваться опять-таки приходилось полувброд, полувплавь: по кишащей крокодилами реке. А из оружия у них — лишь мачете да пяток гранат… Впрочем нет, уже лишь одно мачете. Гранаты Пушкиндт утопил практически сразу, как только вошёл в воду.

— Ну вот, — посетовал Боб. — Совсем недавно мы были обладателями приличного арсенала, а теперь у нас лишь тесак для рубки сахарного тростника.

— Миру — мир, нет войне! — лозунгом времён своего пионерского детства попытался отшутиться Пушкиндт.

— Расскажите об этом крокодилам, — пробухтел Робер. — А ещё прочитайте им лекцию о вегетарианстве или буддизме. Или о вашем великом непротивленце — графе Леоне Толстом. Как вы там, в России, говорите? Avos' рептилии послушают и не будут нас кушать.

Слава небесам, обошлось без лекций. Ибо читать их было некому — крокодилы беглецам не встретились. Боб, Аннет и Пушкиндт спокойно (хоть и с потерей определённого количества нервных клеток) достигли соседнего острова, где и залегли в засаде.

Успели, как выразился Пушкиндт, tyutel'ka v tyutel'ku. Только вышли на берег и skhovalis' (ох, уж этот русский со своими словечками!) в прибрежных зарослях, как в небесах застрекотала металлическая стрекоза — вертолёт «Красной звезды». Сперва бандиты покружили над островом, где томились связанные бандиты. Спустили на тросах эвакуационную группу, освободили томильцев от пут, приняли на борт.

Затем геликоптер долго кружил над рекой. Пару раз пролетел над тайным убежищем, где укрылись новоявленные «покойники». Аннет вжалась в землю, Боб прикрылся веткой кустарника, Пушкиндт злорадно хихикнул:

— Чувствую себя Томом Сойером. Помните момент, когда все подумали, будто он и его друзья утонули?

Боб помнил, но из конспиративных побуждений промолчал.

Наконец вертолёт завис над островом имени «гибели «Титаника»». Вновь спустили на тросу десантников. Те походили, поводили носами, подхватили Бобов рюкзак и окровавленную бандану Пушкиндта, и вновь поднялись на борт винтокрылой машины.

Вертолёт нарезал ещё пару кругов над рекой, затем резко взял курс зюйд-зюйд-вест и на всех парах (или что там у вертолётов?) ушёл к горизонту.

Как только вертушка скрылась за линией окоёма, Пушкиндт поднялся в рост, отряхнул колени, и торжественно возвестил:

— Поздравляю вас, дамы и господа, официально мы с вами — покойники.

20. К морю

17 часов 57 минут 13 секунд.

Плот, наспех, но, надо признать, довольно-таки крепко связанный из прочных жердин, плыл вниз по реке на север. Поверх жердин — пласты коры всё того же серого клёна. На коре, как на ковре — искатели сокровищ Луи Буссенара, а по совместительству беглецы от преступного сообщества «Красная звезда»: Робер Робер, Мишель Пушкиндт и Анна Богданова.

Аннет дремала, Боб правил самодельным, выструганным мачете веслом, Пушкиндт, подставив блестящую лысину жаркому австралийскому солнышку (знать, выравнивал загар), тихонько напевал:

— Na malen'kom plotu

Skvoz' buri dozhd' i grozy…

Пушкиндт ужасно фальшивил, Анна, слава Богу, этого не слышала, Боб морщился, как при зубной боли. Заметив реакцию француза на свои рулады, русский переключился на декламацию стихов. Но опять-таки нараспев. Замогильным голосом поздней Раневской завыл:

— Lish' stariy mag v granitnom polumrake,

V peshchere chiornoy i prostoy,

Otyshchet smysl v pechal'nom znake,

Napolnit chashu pustotoy[42].

И так уже третий час! Недра памяти русского сыщика-литературоведа поистине неистощимы. Начал едва ли не с Бояна Вещего, и вот добрался до витий XXI века.

Пушкиндт добрался до Матвеевского, а плот — до мелководья.

— Всё, приплыли, — сказал Боб, нащупывая веслом илистое дно. — Дальше вновь пешком.

Пешком. По колено в мутной воде. Под палящими лучами тропического солнца.

— И посматривайте по сторонам, — предупредил спутников Робер. — Здесь тоже могут быть крокодилы. Их можно распознать по пузырькам, или по движению кувшинок… Кстати, о кувшинках. — Каскадёр сорвал на ходу фиолетовый цветок, галантно преподнёс Аннет.

Девушка пристроила живую звезду за чебурашечьим ухом, одарила француза устрашающего вида улыбкой. Ох уж эти брекеты, будь они трижды неладны!

Но Боб смотрел не на брекеты, а в прекрасные голубые глаза Анны. Наверное, слишком пристально, нежели полагается всего лишь на третий день знакомства. Сказал:

— А вы очень храбрая девушка, Аннет.

«Очень храбрая девушка» оказалась вдобавок и скромной. Запунцовела, отвела взгляд. Пролепетала:

— С чего вы взяли? Вообще-то я страшная трусиха.

— Ну, страшная трусиха не полезет на живого крокодила без оружия. Да и с оружием не полезет.

Аннушка совсем засмущалась:

— Переклинило, знать, со страха… Или неожиданно проснулись гены прапрапрадедушки.

— Точно, — встрял не к месту Пушкиндт (ну, во всех бочках затычка!). — Буссенар-Летюрк — настоящий искатель приключений. И охотник по призванию. Уж, право, не ведаю, охотился ли он на крокодилов, но вот на слонов, ягуаров, оцелотов, муравьедов, кабанов точно — хаживал. Правда, в отличие от прапраправнучки, с ружьишком. Так что наша амазонка ещё и своему славному пращуру фору даст. Прямо Шина — королева джунглей!

Девушка окончательно стушевалась. На том беседа и закончилась. Боб вздохнул, одарил Пушкиндта испепеляющим взором, побрёл дальше.

Вскоре река превратилась в киселеобразное болото, а довольно-таки редкий лес — в густые приливные мангровые заросли.

— Мангры, — с видом доктора биологических наук заявил Пушкиндт. — А значит, побережье где-то рядом. — Озабочено добавил: — Мангровые болота весьма опасны. Во-первых, здесь полно москитов. А эти крылатые кровососы являются переносчиками всякой заразы, например, лихорадки. Во-вторых, здесь всё пропитано метаном и солью — амбре ещё то. Ну и, в-третьих, в переплетении длинных ходульных корней мангровых деревьев легко заплутать — обзора, поверьте, никакого. А я вычитал у Буссенара, — кажется, в книге «Приключения парижского гамена в стране тигров», — что человек в условиях плохой видимости всегда забирает немного в сторону ведущей ноги. Так что без дополнительных ориентиров мы рискуем бродить по этому лабиринту из воздушных корней кругами.

— И что же нам делать? — захлопала ресницами Анна.

— Решать проблемы наипростейшими способами, — заявил Боб. — Наипростейшие — самые верные.

— А это как? — полюбопытствовал Пушкиндт.

— Очень просто. — Боб зачерпнул пригоршню жидкой грязи, растёр противную жижу по лицу — стал похож на персонажа Сильвестра Сталлоне из фильма «Рэмбо — 2», когда тот прятался во вьетнамских джунглях от советских солдат. — Вот вам средство от комаров номер один. Дёшево и сердито. — Затем срубил мачете длинную, метра в три, палку, положил одним концом к ногам, другим — строго на север. — А вот — «путеводная нить Ариадны», она же стрелка немагнитного компаса. Главное — никуда не сворачивать. И не забывать её перекладывать, доходя до противоположного конца… Ну а запах… что запах. Будем дышать через раз. — Вкрутил полюбившееся русское словцо: — Avos' не задохнёмся… Ну что, поползли?

И поползли. По чаще, по палке, с перепачканными грязью лицами, на полувдохе.

Ползли-ползли, пока не выползли. К побережью, к морю, к людям…

Конец третьей части

2016, 30 мая, 06 часов 16 минут 38 секунд.

Аэропорт Руасси — Шарль-де-Голль, Париж, Франция.

— Ну, вот и старушка Лютеция, — весело заявил Пушкиндт, бодро сходя с трапа самолета «Сингапур — Париж». — Ещё один прыжок через океан, и мы в Кайенне.

Прямых рейсов из Австралии в Гвиану не было. Так что лететь в страну пираний и ягуаров приходилось с двумя пересадками: в Сингапуре и Париже. По этой прозаической причине искатели приключений на свои филейные мышцы и оказались на родине Буссенара-Летюрка. Ну, и Робера, разумеется.

Боб потянулся и широко, словно подражая едва не слопавшему его крокодилу, зевнул. Француз никак не мог отоспаться. И это с учётом того, что из Дарвина они добирались ровно сутки. Каскадёр благополучно прохрапел все два перелёта. То ли сказалась нагрузка последних дней (то съёмки, то погони, то прыжки: как с парашютом, так и без оного), то ли дрянь, которой его накачал в Петербурге Гудвин никак не желала выветриваться из организма. Эх, надо бы хорошенько прокапаться. Но потом. Сперва — Гвиана, сокровища Буссенара и поиск Дедовых убийц. Уж с миллионами мсье Луи он не то что Гудвина, чёрта из Преисподней достанет!

Последней из самолёта вышла Анна. Если бы Боб не сам консультировал девушку в одном из бутиков Дарвина и местном же салоне красоты, то ни за что бы не признал в голубоглазой стильной красотке в костюме «сафари» давешнюю Cheburashku. Прямо Золушка на бале в королевском дворце. Вот только хрустальных туфелек не хватает. Зато — кожаные босоножки, элегантные, не скрывающие стройность ног шорты, блузка, жилетка и широкополая шляпа. Точно — Лара Крофт на променаде.

Да и мужская часть экспедиции облагородилась, окультурилась. Добравшись до цивилизации, Боб и Пушкиндт вернули себе человеческий вид: помылись, побрились, приоделись. Михаил Варсонофиевич даже где-то новую бандану с паутиной приобрёл. Ха, Спайдермен с бакенбардами Росомахи!

Шиковали на деньги Пушкиндта. Сыщик-литературовед из первого попавшегося по пути полицейского участка вышел через интернет на каких-то, как он выразился, «своих о-о-очень влиятельных друзей» и уже через несколько часов у наших героев было всё необходимое для жизни в человеческом обществе: деньги, документы, айфоны, уважение окружающих.

Так же русский решил проблему с книгой Буссенара. Скачал с Галлики сканы романа «Кругосветное путешествие парижского гамена» (хвала современным технологиям!), изучал до самого Парижа.

Боб вычитку текста проспал, поэтому поинтересовался при входе в здание аэропорта:

— Ну что, отыскали в тексте какие-нибудь координаты? Куда хоть двинем-то, когда доберёмся до Гвианы?

— Увы, — ответил Пушкиндт. — Никаких подходящих координат в романе я пока не углядел. Все те, что упомянуты в тексте — весьма далеки от Гвианы: то ничем не примечательная точка посреди Атлантического океана, то забытый богом атолл в Коралловом море. Нам всё это вряд ли подходит. Поэтому для начала мы полетим сюда. — Сыщик открыл на своём айфоне приложение «Google maps», немного поковырялся, ткнул пальцем в экран.

Боб принял из рук коллеги прибор, прочитал:

— Кайенна, аэропорт имени Феликса Обуэ[43]. — Добавил, оценив удобство современного гаджета: — Вот ведь техника до чего дошла. Вы просто ткнули пальцем в точку на карте, а прога вам сама точные координаты выдала. С точностью до секунды. Вот: 4.821761, минус 52.363883. Это значит…

Боб не успел договорить. Пушкиндт жадно вырвал у него из рук zelo умное устройство, воскликнул:

— Это значит, что нам не надо в Кайенну!

— А куда же нам тогда? — опешил Робер.

— Куда? — эхом подхватила Аннет.

— А это мы сейчас узнаем! — заревел русский, позабыв, что находится среди многолюдной толпы прилетающе-встречающих.

06 часов 30 минут 04 секунды.

— Дайте-ка мне ту бумажку, что мы с вами от карты Австралии в той самой Австралии оторвали, — обратился Пушкиндт к Бобу.

Робер порылся в карманах, извлёк на божий свет клочок, исписанный рукою Деда.

Пушкиндт вцепился в лоскуток, что коршун в суслика. Развернул, прочитал вслух:

— Огни Парижа, 481334342188653.

— И? — вопросительно взглянул на русского Боб.

— И? — Анна вжилась в роль Бобова эха.

— Эти цифры не кажутся вам странными? — начал допрос с пристрастьем экс-следак по особо тяжким.

— Нет, — мотнул головой каскадёр. — Это код от банковской ячейки, где я нашёл книгу Буссенара и «Журнал путешествий».

— А вам не показалось удивительным, что ваш дед выбрал столь длинный и, казалось бы, ничем не мотивированный код? — продолжал пытать юношу старик с бакенбардами.

Боб почесал затылок:

— Ну, есть немного. Хотя… Чем сложнее и непредсказуемее код, тем ведь лучше. Никто его не просчитает, не взломает.

— Зайдём с другой стороны. Как записывают координаты в приложении «Google maps»?

— Да я ж вам только что показывал. Сперва широта, затем долгота. Если стоит минус перед первым набором цифр, то речь идёт о южном полушарии. Если же перед второй — то о полушарии западном, вернее о координатах, находящихся к западу от Гринвичского меридиана. Точность — шесть знаков после точки… Ну, вот смотрите. — Боб вновь взял в руки айфон Пушкиндта. — Прога выдаёт нам числовой ряд: 4.821761, минус 52.363883. И тут же выводит координаты аэропорта имени Феликса Обуэ: 4 градуса 49 минут 18.3 секунды северной широты и 52 градуса 21 минута 50 секунд западной долготы. Как сказал бы Шерлок Холмс: Элементарно, Ватсон! Даже школьники справятся.

— Вот-вот, — горько вздохнул Пушкиндт. — Школьники-то справятся, а мы с вами проворонили.

— Что проворонили? — не уразумел Робер.

— Что всё это время разгадка была у нас под носом.

— Какая ещё разгадка?

— Разгадка тайны сокровищ Буссенара.

— Я в очередной раз отказываюсь вас понимать, — совсем оторопел Боб.

— Объясняю. Помните, в последнем послании дед говорил вам: «Ищи сокровища по координатам»?

— Помню.

— Так вот. Смотрите. — Пушкиндт сунул под нос Бобу клочок бумаги с цифрами. Ещё раз озвучил: — 481334342188653. А что если это… координаты?

— Координаты? Но как их читать? Ведь координат должно быть, как минимум две: широта и долгота.

— А кто сказал, что здесь одна координата? Вполне вероятно их здесь именно что две. Просто ваш дед, дабы запутать всех, в том числе и нас, намеренно убрал из записи все точки и запятые. А возможно даже и минусы.

— Вы полагаете?

— А почему нет? Сколько вы сказали знаков должно быть после точки?

— Шесть.

— Отлично. Значит… — Пушкиндт принялся прикидывать в уме, — … мы можем получить следующие варианты: 4.813343, 42.188653 и 48.133434, 2.188653. А если вписать возможно пропущенные Франсуа Робером минусы, то добавятся ещё… — Сыщик прищурился, подсчитал: — …шесть пар координат. Итого — восемь вариантов ответа… Ничего не поделаешь, придётся проверять все. И чтобы не запутаться, выпишем-ка мы все эти варианты на бумажку.

Искатель кладов сказал — искатель кладов сделал. Расположился за столиком в местной кафешке, вооружился блокнотом и огрызком карандаша. Через пару минут получил замысловатый столбец:

4.813343, 42.188653

— 4.813343, 42.188653

4.813343, -42.188653

— 4.813343, -42.188653

— 48.133434, -2.188653

— 48.133434, 2.188653

48.133434, -2.188653

48.133434, 2.188653

Положил бумагу и карандаш перед собой, принялся колдовать над айфоном. Начал с первой пары координат.

Умная техника выдала точку на юго-востоке Эфиопии, неподалёку от границы с Сомали.

— Этот вариант отметаем сразу, — безапелляционно заявил Пушкиндт, вычёркивая первую строку. — Буссенар-Летюрк никогда не бывал в этом районе Африки. Это я вам точно говорю. Как ведущий буссенаровед-летюркинист… Так. Теперь добавим впереди минус, то есть перенесёмся в южное полушарие.

Красная точка, преодолев экватор, переползла с материка в океан. Осела у берегов Кении.

— Опять-таки мимо. Переносим минус на вторую группу цифр, переносимся к западу от Гринвича.

Перенеслись. Из океана в океан. Из Индийского — в Атлантический.

— От Гвианы не так далеко, — прокомментировал Пушкиндт, — но никаких островов поблизости нет. Значит, вновь угодили не туда… Идём дальше. Попробуем два минуса сразу… Ого! Уже ближе. Мы попали в Бразилию, в штат Пиауи. Но всё одно далековато. Куда как южнее Амазонки. А нам бы поближе к Гвиане… Попробуем следующую комбинацию… Ничего себе куда нас занесло! В Южную Атлантику. Нам точно сюда не надо. Следуем далее… I gde ya popala? Немного восточнее, но опять-таки далековато от земли. Ну, не на морском же дне сокрыл свои сокровища от мира Буссенар?! Так что проехали… Итак, у нас осталось всего две пары координат. Неужели я снова ошибся?

— С вас станется, — хмуро заметил Боб, который уже давно запутался в сложных вычислениях и поисках Пушкиндта.

— Но всё-таки начатое дело следует довести до конца, — сказал русский. — Продолжаем… Получаем… О! Франция!! Бретань!!! Где-то между городками Гаэль и Мюель. Лично мне это ни о чём не говорит. Но кто знает, кто знает. Буссенар легко мог сюда доехать при желании.

— Поедем, проверим? — спросила Анна. — Это ближе, чем Гвиана.

— Сперва закроем вопрос с координатами, — назидательно рёк Пушкиндт. — Не люблю недоделанных дел. Пробьём последнюю пару.

Он вбил в поисковую строку нижний, ещё не зачёркнутый набор цифр: 48.133434, 2.188653, — нажал «Поиск».

Умница Гугл выдал…

09 часов 09 минут 09 секунд.

Коммуна Экренн, округ Питивье, департамент Луаре, Франция.

— Экренн! Экренн!!! Экренн!!! — как сумасшедший орал Пушкиндт. Даже сейчас, спустя пару часов, когда они на машине, одолженной Робером у Малика, въезжали в эту маленькую, уютную деревушку, русский буян, с периодичностью раз в десять минут, выкрикивал название, выданное Гуглом…

Да, приложение «Google maps» выдало по введённым координатам именно Экренн — небольшую коммуну, находящуюся в 90 километрах к юго-западу от Парижа, в сторону Орлеана. И даже уточнило улицу.

— Улица Луи Буссенара, — прочитала с экрана Пушкиндтского айфона Аннет. — Ух ты, именем моего прапрапрадедушки названа улица в какой-то деревушке!

— Не в какой-то! — аж взвизгнул чрезмерно эмоциональный потомок великого русского поэта (Боб подумал: «Знать, и вправду, в жилах Пушкиндта течет огненная кровь обитателей Африки»). — Не в какой-то, а в родной деревне сочинителя! Луи Буссенар родился в Экренне!.. Так что думаю, Франсуа Робер недаром зашифровал координаты именного этого населённого пункта. Логично будет предположить, что романист укрыл сокровища на своей малой родине. Он же здесь всё детство провёл, все мели знает.

— Какие ещё мели? — не понял Боб.

— Это из одной очень старой киношки, — отмахнулся обладатель энциклопедических знаний и бурного африканского темперамента.

— Так что же мы сидим?! — встрепенулась Аннет. — Судя по карте, этот Экренн совсем недалеко от Парижа, километров сто. Поехали?

И они поехали. Одолжили у Малика автомобиль (как же был удивлен пиротехник, узрев бесследно пропавшего неделю назад коллегу), купили в дорогу немного пожевать, проложили маршрут на навигаторе — и помчали.

Через час с небольшим их авто въехало в Экренн со стороны Питивье. Свернули с трассы D2152 на улицу имени Луи Буссенара, пересекли железнодорожное полотно, перемахнули по аккуратному мосту живописную речушку, пронеслись мимо тесно прижатых друг к другу домишек с черепичными крышами и красными кирпичными трубами, затормозили перед скромным двухэтажным особняком с треугольным фронтоном.

Навигатор приятным женским голосом оповестил:

— Вы приехали.

Путешественники вылезли из машины, осмотрелись.

Особняк как особняк. Над дверью надпись — МЭРИЯ, чуть выше — два флага: Франции и Евросоюза. Слева от входа — бронзовый бюст: бравый усач в босеронском берете с пупочкой. Для неведающих — пояснение:

ЛУИ

БУССЕНАР

1847–1910

Боб улыбнулся:

— Буссенара мы, кажись, отыскали. Теперь дело за его сокровищами.

— Сыщутся и сокровища, — лукаво прищурился Пушкиндт. Широким жестом указал на вход в Мэрию: — Welcome!

Вошли. И первое, что они увидели, был огромный дубовый книжный шкаф, стоящий при входе. Шкаф, снизу доверху забитый книгами одного единственного автора. Того самого, чьим именем названа главная улица Экренна.

Книги самых разных годов издания: от XIX-го столетия до середины XX-го. Переплеты — палитра. Названия — приглашение к приключению, путёвка в экзотический тур:

«Гвианские робинзоны»,

«Из Парижа в Бразилию по суше»,

«Похитители бриллиантов»,

«Приключения парижанина в Океании»,

«Приключения парижанина в стране львов»,

«Приключения парижанина в стране тигров»,

«Приключения парижанина в стране бизонов»,

«Без гроша в кармане»,

«Французы на северном полюсе»,

«Необыкновенные приключения Синего человека»,

«Тайны господина Синтеза»,

«Капитан Сорвиголова»,

«Мексиканская невеста»,

«Архипелаг чудовищ»,

«Ледяной ад»,

«Приключения воздухоплавателей» et cetera, et cetera, et cetera…

Боб присмотрелся внимательнее. Где-то он уже видел эти книги. Уж больно знакомый наборчик. Вон та брошюра от издательства Талландье с примечательным пятном в виде сердечка на обложке. Русское собрание от издательства «Ладомир», кажется, в тридцати — если не больше — томах. Замусоленный фолиант с золотым тиснением… Прямо какое-то дежавю. Или не дежавю, а…

Стоп!

Боба вдруг озарило. Он понял, где и когда он видел все эти книги.

В Дедовой библиотеке!

И это очень легко проверить. Боб взял первую попавшуюся книгу, открыл.

Есть!!! Дедов экслибрис! Земной шар, покоящийся на трёх толстенных фолиантах. На корешках — имя Деда: Франсуа Марсель Робер.

А это значит… Что именно эти книги пропали в день убийства Франсуа Робера! Именно они занимали в его парижской квартире целый шкаф! Да и стояли они точно так же. Да-да…

Боб обернулся к спутникам, задыхаясь от волнения, пролепетал:

— Кажется, я знаю, что это… Это…

— Сокровища Луи Буссенара, — просто, даже как-то обыденно сказал Пушкиндт.

— То есть как сокровища? — смутился Боб. Ведь он хотел сказать совсем другое.

— Вот так. Помните последнюю фразу дедова послания?

— Ищи сокровища по координатам?

— А до этого.

— Точно не помню.

— А я помню. Цитирую дословно: «Сокровища Буссенара ищи в его книгах». А уж потом было «по координатам»… Вот мы и нашли сокровища вашего славного земляка. Книги Луи Буссенара, — Пушкиндт показал на книжный шкаф, — и есть его главное сокровище. Я бы сказал, национальное достояние Франции.

Боб на некоторое время потерял дар речи. Обвёл книги Буссенара непонимающим взором, не без труда выдавил:

— Но как же так?… Всё это… И стрельба, и драки, и крокодилы, и перелёты через полмира… ради нескольких десятков книг?

Пушкиндт ответил:

— Эти книги того стоят.

— Мишель абсолютно прав, — раздался за спиной Боба до боли знакомый голос. — Эти книги дорогого стоят.

4. Встреча

09 часов 15 минут 47 секунд.

Дед?

Дед.

ДЕ-Е-ЕД!!!

Боб так и сел. Прямо на пол, у книжного шкафа.

Франсуа Робер — высокий статный старик с форсовой расклиненной бородкой — вышел из соседнего зала. Подошёл к внуку, помог подняться, похлопал по плечам, крепко обнял.

— Ну, здравствуй, кладоискатель.

Боба переполняло сразу два взаимоисключающих чувства: безумная радость от того, что Дед оказался жив, и безумная ярость от того, что Дед не предпринял ничего, чтобы поставить его — Боба об этом в известность. Целых девять — Д-Е-В-Я-Т-Ь! — дней он считал Деда мёртвым, всё бегал вокруг земного шара за какими-то там сокровищами, в конце концов, оказавшимися собранием сочинений полузабытого автора позапрошлого века.

Боб хлопал глазами, не зная с чего и начать. Начал с весьма предсказуемого:

— Ты… жив?!

— Как видишь, — подкрутил буссенаровский ус Робер-старший.

— Но… ведь тебя же… убили… Растворили в кислоте.

— Кто-нибудь видел мой трупп?

— Э-э-э… Кажется, нет.

— Вот поэтому я и выбрал кислоту. — Дед расплылся в самодовольной улыбке.

Боб же наоборот — нахмурился.

— Ты? Выбрал?

— А как ещё можно исчезнуть бесследно?

— А зачем тебе понадобилось исчезать? Да к тому же ещё и бесследно? И при чём здесь сокровища Буссенра? Вернее эти книги.

— Это долгая история. Присядем.

Дед и внук уселись на диван, Пушкиндт и Аннет (кстати, совсем не удивлённые фактом внезапного воскрешения «растворённого в кислоте» буссенарофила) удобно расположились в креслах.

Франсуа Робер начал.

5. Квест

09 часов 20 минут 14 секунд.

— Помнишь, две недели назад, тринадцатого числа, в пятницу, мы повздорили с тобой из-за Буссенара?

Боб покраснел до корней волос, понурил голову, с неохотой кивнул.

— Что ты мне тогда сказал? — строго спросил Дед.

Боб лишь пожал плечами:

— Наверное, какую-нибудь глупость. Извини.

— Ты сказал, что пронафталиненный… да-да, ты именно так и сказал: пронафталиненный Буссенар морально устарел. Что в наше время сверхкосмических скоростей и безумного экшна он стал скучен и неинтересен. Что ты ни за что в жизни не возьмёшь в руки его книг.

— Дед, я сморозил глупость, — попытался оправдаться внук.

Но Франсуа Робер не принимал извинений, гнул свою линию:

— Я же тогда заявил, что ты не только возьмёшь в руки книги этого автора, но и прочитаешь их от корки до корки. И не ты один. А вся Франция, весь мир.

— Ну, от корки до корки я не успел, — хмыкнул Боб. — Времени было маловато. То бандиты, то москиты, то крокодилы.

Дед сверкнул белозубой улыбкой:

— А то, что успел прочитать — понравилось?

— Понравилось, — сказал истинную правду Робер-младший.

— И остальным понравиться. Раз уж я тебя уломал, то и весь мир уговорю.

Боб устремил на Деда непонимающий взор:

— Что значит, уломал?

Дед рассмеялся:

— А то и значит. После твоего ухода я долго кипел, словно забытый на плитке чайник. Всё ломал голову, как бы мне воплотить свои угрозы в жизнь. Ничего толкового не мог придумать, пока не вспомнил твою фразу, что современные люди любят загадки, тайны и различные квесты. И что будущее, по-твоему, не за книгами, а за играми и кино. Тут-то меня и озарило. Я решил устроить для тебя Игру.

— Не понял. Какую ещё игру?

— Интерактивный квест: «Отыщи сокровища Буссенара».

Боб аж вскочил с дивана. Посмотрел на Деда так, словно видел его впервые.

— Так это всё была игра?!

— Да. И не какая-нибудь там компьютерная гейма, а вполне реальная нонстоп игрушка в стиле трёх «Эй»: active-action-adventure.

— То есть всё было понарошку?!

— Зачем понарошку? Всё было по-настоящему. Сокровища, поиски, приключения, путешествия, острые ощущения.

— Ощущения?! — на несколько тонов повысил голос Боб, перешел практически на крик. — О, да! Ощущения были непередаваемые. Особенно ощущение потери… Когда мне сказали, что тебя больше нет, что тебя растворили в кислоте, я думал, умру от горя!

Франсуа Робер смутился.

— Видишь ли, Боб. Я, конечно, немного переусердствовал…

— Ага, совсем чуть-чуть, капелюшечку, — саркастически усмехнулся разгневанный внук. Он не находил себе места. Метался по маленькой прихожей, словно запертый в клетке тигр.

— Но согласись, — пытался увещевать младшего Робера старший, — иначе ты ни за что бы не поверил во всю эту затею с сокровищами Буссенара. Ведь не поверил бы?

— Не поверил, — бросил на ходу Боб.

— Вот и я так подумал, — немного успокоился Дед. — Потому-то и нужен был какой-нибудь нестандартный ход — ход-катализатор. И таким катализатором, спусковым крючком, запустившим Игру, стала моя мнимая гибель.

— Дед, а ничего менее кровожадного ты не мог придумать?

— Была у меня пара-тройка идей, но все они показались мне менее убедительными, нежели затея с кислотой. Исчезнуть следовало абсолютно бесследно. Так, чтобы никто не отыскал бы моих следов: ни ты, ни журналисты, ни полиция.

— Ну, меня обмануть не проблема, я в этих делах — профан. Но как тебе удалось провести полицейских медэкспертов?

Дед озарил помещение мэрии Экренна улыбкой из серии «Завидуй, Голливуд!»:

— Пришлось пожертвовать прядью волос, кусочком кожи, несколькими миллилитрами крови и запломбированным зубом… Ничего страшного. Волосы отрастут, кожа нарастет, кровь, говорят, обновлять полезно, вместо зуба я уже вставил протез.

Боб покачал головой:

— Дед, ты сумасшедший.

— Не более чем ты, милый внучок. Здравомыслящие люди с Эйфелевой башни не прыгают.

— Хм, такая уж у меня работа.

— В таком случае, — развёл руками Дед, — могу лишь переадресовать тебе твой же ответ: такая уж у меня жизнь.

Боб немного успокоился, сел рядом с Дедом, сказал:

— Хорошо. Инсценировать свою смерть, нарисовать карту, спрятать в банковской ячейке книгу и газету, заготовить для меня парочку электронных посланий, даже похитить у самого себя целый шкаф книг и перевести их из Парижа в Экренн — это я понимаю. Но всё остальное?! Банда вооруженных до зубов наёмников, автомобили, гидроциклы, катера, вертолёты, самолёт, в конце концов! Это же стоит уйму денег. Как ты всё это провернул?

Дед пригладил вилкообразную бородку, ответил:

— Друзья помогли.

6. Будем знакомы!

09 часов 32 минут 57 секунд.

— Хорошие у тебя друзья, — усмехнулся Боб, — богатые. Наверное, миллионеры. Познакомишь?

Дед лукаво прищурился, хохотнул:

— Так ведь ты с ними знаком. — Жестом указал на парочку русских, до этого момента не вмешивающихся в беседу родственников.

Бобу казалось, что после «возвращения» Деда с того света удивить его сегодня уже ничто не сможет. Оказалось, он ошибся.

Пушкиндт поднялся из кресла, стянул дурацкую бандану, весь как-то подтянулся, посерьёзнел. Сказал:

— И всё-таки нам не мешало бы познакомиться. Повторно. На этот раз по-настоящему. — Подошёл, протянул Бобу крепкую, жилистую руку: — Михаил Борисович Тарасов. Директор кинопродюсерского центра «Одна девятая».

Боб потерял способность удивляться. Пробормотал:

— То есть вы не Пушкиндт? Не Варсонофиевич?

— Нет, — раскатисто рассмеялся Тарасов. — Роль взбалмошного литературоведа-сенсационщика я примерил специально для нашей Игры. Есть у меня такой пунктик — как у Эльдара Рязанова, или у того же Питера Джексона, например. Люблю порою сыграть маленькую рольку в каком-нибудь своём проекте. Да и проект, честно сказать, выдался больно ответственный — как-никак лучший друг попросил. Я решил лично держать руку на пульсе. Так сказать, быть в гуще событий, на передовой. Вот и превратился на пару дней в одержимого книжного сыщика, этакого Паганеля от литературоведения. Кстати, хочу попросить у вас прощения.

— За что?

— За то, что воспользовавшись вашими недостаточно глубокими познаниями в русской литературе…

— Вы мне льстите, — усмехнувшись, перебил Тарасова Боб. — Следует говорить не о недостаточно глубоких познаниях в русской литературе, а об абсолютном незнании мною оной.

Оба — и француз, и русский рассмеялись.

Тарасов продолжал:

— В общем, злоупотребив вашей доверчивостью и недостаточной информированностью, я позволил себе весьма некорректно украсить ваши органы слуха первосортными спагетти.

— В смысле?

— В смысле, что от имени Мишеля Пушкиндта я килограммами вешал вам на уши лапшу. Есть у нас в России такое выражение. Означает, водить за нос.

— За нос?! — ещё больше удивился Боб и потрогал себя за кончик органа обоняния. — Интересный у вас язык. Вешать на уши макароны — тоже самое, что и водить за нос.

— Иными словами, я вас дурачил, разыгрывал, — решил более не мучить француза русскими фразеологизмами Тарасов. — Естественно, я никакой не потомок Пушкина, и абсолютно не имею никакого отношения к Лейбе Давидовичу Бронштейну. Как, впрочем, и сам Лев Троцкий вряд ли имеет какое либо отношение к светочу русской поэзии.

— То есть вы всё это выдумали?… Про Пушкина.

— Ну, не всё (кое-что из того, что я вам рассказывал о Пушкине, является истинной правдой), и не я. А ряд литературоведов так называемого сенсационного направления, тяготеющих к громким разоблачениям и к публикации не до конца проверенных гипотез. Я решил немного над ними — поверьте, не над вами — подтрунить. Надеюсь, зрители нашей программы сумели отделить зёрна от плевел.

— А что делать тем, кто всё-таки не сумел? — полюбопытствовал Боб.

— Перечитать Тынянова, Вересаева и Лотмана, — улыбнулся в ответ Тарасов.

Боб перевёл взор на Аннет, несколько смутился.

— Раз вы не Пушкиндт, то и… — трюкач замялся, — …Анна — не Анна?

Тарасов яростно замахал руками:

— А вот Анна и взаправду Анна. И даже, в некотором роде, Богданова. Вот только к Анри Летюрку она имеет ровно такое же отношение, как я к Пушкину. Или Пушкин к Троцкому. Или же сам Летюрк к Буссенару. Одним словом — ни-ка-ко-го.

— Как никакого?

— Так. Абсолютно никакого отношения.

— Но вы же сами говорили, что Летюрк и Буссенар — один и тот же человек. И всё-то у вас так ровно и гладко складывалось. Прямо как пазл.

— Да. Существовала некогда подобная версия: мол, Летюрк — это псевдоним Луи Буссенара. И в доказательство этой самой версии литературоведы приводили все те доводы, коими я вас так усердно потчевал. Но всё в одночасье изменилось. Не далее как этой весной. Когда замечательная исследовательница — кстати, не имеющая никакого отношения к сенсационному литературоведению — Елена Трепетова наконец-то раскрыла тайну Анри Летюрка[44]. Елена доказала, что Анри Летюрк — настоящее имя писателя, а не какой-то там псевдоним. Просто так получилось, что романист был незаслуженно забыт и отодвинут более успешными коллегами по цеху на обочину. Кстати, Летюрк, как и Буссенар, тоже бывал в Южной Америке — здесь я нисколечко не лукавил. И ещё. Наш Летюрк — земляк нашего же Буссенара, он тоже босеронец. Его родная деревушка Шамбон-ла-Форе находится неподалёку, всего каких-то двенадцати километрах отсюда. При желании мы можем туда заскочить. Правда, там нет ни улицы имени Анри Летюрка, ни памятника сочинителю. Жители коммуны даже не знают о своём прославленном земляке. Думаю, со временем мы исправим и эту несправедливость… А пока вернёмся от забытого романиста к его прелестной «прапраправнучке». — Тарасов расхохотался. — Господа, разрешите представить — Анна Богданова. Что называется, студентка, комсомолка, спортсменка, и просто красавица!

«Студентка-комсомолка-спортсменка-красавица» отвернулась от мужчин, быстро проделала над своим лицом некие манипуляции, повернулась, улыбнулась.

О, чудо!

Улыбка, не зарешеченная брекетами, была способна очаровать и стоявший на улице бюст Буссенара. Не зубы — скатный жемчуг! Да еще с бриллиантовым напылением.

А уши-то, уши! Что стало с чебурашковыми ушами? Они исчезли!.. Нет, конечно же, уши — вернее миниатюрные изящные ушки — остались на месте. Но они стали куда как меньше и перестали смешно оттопыриваться.

— Но, чёрт возьми, как?! — Челюсть у Боба отвалилась, как ковш неисправного экскаватора.

Аннет переливчато рассмеялась (словно зазвенели знаменитые валдайские колокольчики), показала ладошки.

На ладонях у девушки лежали ужасные брекеты и латексные накладки на уши.

— Пластический грим, — прокомментировал ситуацию Тарасов. — Я думаю, вы сталкивались с подобным явлением на съёмочных площадках.

Боб кивнул и громогласно расхохотался.

Надо же, его, каскадёра с пятилетним стажем, профессионала, знающего всю подноготную мира кино, провели как дошкольника. Ай да гримёры, ай да молодцы! За такой грим и «Оскара» не грех дать!

А Тарасов продолжал петь Аннушке дифирамбы:

— Между прочим, мадмуазель Богданова — ваш коллега, она каскадёр. Все трюки в кино всегда исполняет сама. Аня у нас специалист широчайшего профиля. Мастер спорта по прыжкам с парашютом, фехтовальщица, наездница, эксперт по рукопашному бою — чёрный пояс по тхэквондо.

— Это много объясняет, — улыбнулся Боб.

— А ещё, — заливался певчим птахом Михаил Борисович, — Анечка — прекрасная актриса.

— И это я заметил. Поверил в простушку с брекетами и смешным пучком на макушке. А тут — вон оно как оказывается… Одного не пойму: зачем вам понадобился весь этот маскарад? К чему было девушку Джеймса Бонда гримировать под… — Боб замялся, не зная, какое слово подобрать, чтобы не задеть Аннет.

На помощь галантному французу пришла сама «девушка Джеймса Бонда». Сказала со смехом:

— Пугало.

Все расхохотались.

— И всё-таки — почему? — повторил вопрос Боб.

— Чтобы не отвлекать вас от поиска сокровищ, — пояснил Тарасов.

Боб промолчал. Ибо не хотел признаваться, что, несмотря на все старания гримёров, он всё одно постоянно отвлекался на прелестницу Аннет. Ну, разве могут эти голубые глаза, эти стройные ноги и аппетитные округлости оставить равнодушным хотя бы одного мужчину? Да ни в жизнь!

— К тому же, — продолжал директор кинопродюсерского центра, — в таком виде Анне было гораздо проще страховать вас от разных неурядиц. Ведь вы даже не заподозрили в ней надёжного каскадёра.

— Точно, — одарил девушку очаровательной улыбкой Боб. — Признаюсь честно: это был самый очаровательный страхующий в моей жизни,

7. Реалити-шоу

09 часов 51 минута 08 секунд.

Дабы более не смущать Анну, Робер Робер решил перевести разговор в другое русло. Обратился к Тарасову:

— А вот скажите, мсье Мишель, раз уж вы разыграли меня с вашим Пушкиным и нашим Летюрком, то, знать, и о Буссенаре навыдумывали всякой всячины?

— Э-э нет, брат! Ваш Дед поставил чёткое условие: о Буссенаре — только правда… Хотя признаюсь честно, соблазн немного приукрасить действительность имелся. Как говорят у нас в России, не привравши, не расскажешь. Но я, памятуя об обещании, данном мною Франсуа, ограничился упоминанием лишь двух экзотических версий: о возможном путешествии романиста в Австралию, и о его «тайной миссии» в Гвиане. Если насчет вояжа в страну кенгуру и гребнистых крокодилов исследователи ещё не пришли к единому мнению, то вот шпионская интрига «Буссенар — французский Штирлиц», по-моему, явно является очередной выдумкой литературоведов-сенсационщиков[45]. Впрочем, окончательно всё станет ясно, когда будут обнародованы отчеты Буссенара о поездке в заокеанский департамент. Но вот когда это случится, зависит от вас — от соотечественников сочинителя.

— Ничего, разберёмся и с гвианскими отчётами, — вмешался в беседу киношников Франсуа Робер. — Дайте только срок.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Тарасов. Добавил, обращаясь к Бобу: — Но вот почётного звания Рыцаря Ордена «Звезда Кунани» Луи Буссенар и взаправду был удостоен. — Подмигнул: — Осталось понять: за какие такие «исключительные услуги в помощи образовании Республики»?

Боб вновь крутанул штурвал беседы, поменял курс примерно на пятнадцать румбов:

— Мсье, Мишель, позвольте задать вам несколько меркантильный вопрос?

— Да ради Бога, голубчик, — всплеснул руками Тарасов.

— А как часто ваш продюсерский центр устраиваете столь дорогущие игры? Представляю, во сколько вам обошёлся этот квест в стиле трёх «Эй».

Лже-Пушкиндт не стал тянуть с ответом:

— Во-первых, о каких деньгах вообще может идти речь? Да будет ли вам известно, молодой человек, тридцать лет назад, в Африке, ваш дед спас мне жизнь — вытащил из пасти разъярённого гиппопотама. Так что не встреться мне тогда Франсуа Робер, не быть мне сегодня, — Тарасов рассмеялся, — киномагнатом. И никакими миллионами я бы не ворочал… А во-вторых, проект получился не таким уж и благотворительным. Центр «Одна девятая» наравне со съёмкой художественных фильмов и телевизионных сериалов давно занимается организацией и проведением различных реалити-шоу. Может, слышали? «Школа Робинзонов», «Сталкеры», «X-Team».

Боб отрицательно мотнул головой.

— Ну, да, — кивнул Тарасов, — на международный рынок мы ещё не вышли. Покоряем пока Россию и ближнее зарубежье. Но, думаю, всё ещё впереди… Так вот. Не без гордости скажу: в этом направлении нами накоплен немалый опыт. Сформировалась команда суперпрофессионалов. Все — прекрасные актёры и трюкачи в одном флаконе. В чём вы, в принципе, успели убедиться. Ведь все справились со своими ролями? Вы никого не уличили в фальшивой игре?

Бобу пришлось согласиться с очевидным. Он ни на секунду не усомнился в реальности всего происходящего. Герои были героичными, негодяи — негодяистыми. На все двести двадцать семь процентов.

Тарасов-Пушкиндт продолжал:

— И вот — когда поздно вечером, скорее даже ночью, тринадцатого числа мне из Парижа позвонил мой старинный друг, а по совместительству и ваш дед, Франсуа Робер, и изложил мне суть задуманного им мероприятия, у меня в голове созрел безумно дерзкий план: а что если пустить эту Игру в прямом эфире, в инете, онлайн, за деньги (ну, чтобы окупить немалые расходы)?

Боб поднял на русского продюсера исполненный недоумения взор:

— Вы что, транслировали всё происходящее в прямом эфире?!

— Да! — обрадовано воскликнул Тарасов. — Конечно, пришлось немного попотеть. В столь сжатые сроки мы ещё ни один проект не готовили. Сколько я провёл за несколько дней переговоров — страшно вспомнить. С полицией договорись, с Австралией утряси, с авиалиниями столкуйся, армию и флот предупреди, рекламу запусти, мэра Экренна — мсье Дени Ленобля упроси разрешить зафиналить нашу Игру в этом уютном особняке. Это был какой-то ад!.. А проблема прямого эфира?! Спецы из технического отдела понатыкали везде и всюду кучу шпионских камер, передающих изображение сразу на режиссёрский пульт. Не поверите, мы даже дронов с камерами в небо запускали! А в тёмное время суток использовали камеры ночного видения. Чтобы трансляцию ни на секунду не прерывать… Это был беспрецедентный проект на телевидении! Видели бы наш рейтинг. Он взлетел, что ЯК-141!

— ЯК-141?

— Это такой самолёт с вертикальным взлётом, — упивался собственным рассказом Тарасов. Сквозь внешнюю респектабельность Михаила Борисовича вновь проглядывало озорство и увлечённость Мишеля Варсонофиевича. — Так что расходы сторицей окупились. Да что там расходы, доходы. Главное — народ бросился за книгами Буссенара в магазины!.. Я ведь и сам давний поклонник волшебника из Боса. Давно ломал голову, как донести до людей эту простую истину — что книги Буссенара достойны не меньшей известности, нежели произведения Дюма, Верна или, допустим, Конан Дойла… И вот ваш дед подсказал мне верный путь. После нашего эфира книги Буссенара просто смели с лотков магазинов! Говорят, издательства задумались о дополнительных тиражах и новых переводах. А количество скачиваний в сети?! Это просто какая-то буссенаромания! Да ни «Гарри Поттеру», ни «Коду да Винчи» в своё время подобное и не снилось!.. И это только начало. Посмотрим, что будет после того, как мы запустим сериал.

— Сериал?

— Да. Кстати, эту идею мне тоже подсказал Франсуа Робер.

Слово взял поставщик креативных идей для российского кинопродюсерского центра «Одна девятая»:

— Я долго думал и, наконец, понял. Ты прав, Боб, мир изменился. Люди стали меньше читать и больше смотреть. Нужно это принять как данность. Но. — Дед вздел указательный палец. — Кто сказал, что этим нельзя воспользоваться? Сколько чудесных примеров даёт нам жизнь, когда сильные экранизации подстёгивали интерес публики к литературе. Стоит людям узреть на широком экране приличное киновоплощение какой-нибудь книги (пусть даже и полузабытой), как они тут же бегут в магазин за первоисточником, чтобы сравнить эффект от просмотренного с впечатлением от прочитанного. И я понял: вот оно! Хорошая экранизация Буссенара может в корне изменить положение дел. А кто как не почитатель и верный поклонник творчества писателя способен создать подобную экранизацию? Правильно — никто. Но, хвала Всевышнему, я знаю одного такого поклонника, обладающего к тому же весьма приличными ресурсами для воплощения подобного проекта в жизнь. — Франсуа Робер посмотрел на Тарасова. — В России любят французскую классику. И, честно скажу, умеют её экранизировать.

— Это будет совместный проект, — добавил Тарасов. — Я уже провёл несколько переговоров с французскими коллегами. Некоторые подвижки уже имеются. По крайней мере, определился исполнитель главной роли.

Боб заинтересовался: кинематограф — всё-таки его епархия. Спросил:

— И если не секрет, кого утвердили на главную роль?

Тарасов жуликовато, абсолютно по-пушкиндтски улыбнулся. Выдержал небольшую паузу, огорошил Боба ответом:

— Вас.

8. Сериал

09 часов 51 минута 08 секунд.

Боб помолчал, переваривая очередную порцию позитивной информации. Затем сказал:

— Пожалуй, мне стоит обвести сегодняшний день в календаре красным фломастером, и каждый год праздновать наравне с 14-ым июля[46]. Столько событий — и все как одно праздничные. Чудесное «воскрешение» Деда, утверждение на главную роль в международном кинопроекте, обретение сокровищ Буссенара, в конце-то концов. Жаль, только сокровища эти оказались не столь уж и многомиллионными, как о том в интернете на весь мир раструбил Дед.

Франсуа Робер всколыхнулся, грозно сдвинул брови:

— Что я слышу? Вы изволите сомневаться в истинности мои слов, молодой человек?

Боб оторопел:

— Но ты же сам писал на своём сайте «Луи Буссенар: Орфей, Одиссей, Орион», что обнаруженные тобою сокровища — это, прежде всего, миллионы евро.

— А ещё я написал: что сокровища Буссенара — (читай «его книги») — это национальная честь, национальное достоинство и национальная гордость Франции! — добавил Франсуа Робер. — И я не отказываюсь от этих своих слов. Всё так и есть… А миллионы евро… миллионы будут. Как только люди посмотрят наш сериал. За сериалом последуют переиздания, комиксы, игры, новые фильмы, сувениры и всё такое прочее. Так что сокровища Буссенара — это как духовные, так и вполне материальные ценности. Просто надо приложить к этому делу руку. И душу.

— Приложим, — заверил всех Тарасов. — И руку, и душу, и сердце. Но пока, как говорят у нас в России, не будем торопиться с делением шкуры неубитого медведя. Вот запустим сериал, а там и видно будет.

— Справедливое замечание, — согласился с русским старший Робер.

— А что хоть за сериал? — поинтересовался потенциальный исполнитель заглавной роли.

— Рабочее название — «Приключения парижского гамена», — удовлетворил Бобово любопытство Тарасов. — Это будет экранизация цикла книг Луи Буссенара, посвященных похождениям Виктора Гюйона по прозвищу Фрике.

Франсуа Робер, как главный буссенаровед, ввернул краткую библиографическую справку:

— В цикл входят романы: «Кругосветное путешествие парижского гамена», «Приключения парижского гамена в Океании» и «Охотничья трилогия», включающая «Приключения парижского гамена в стране львов, тигров и бизонов».

— Я, конечно же, очень польщён, — начал Боб, — но не староват ли я для роли Фрике? По книге ему, кажется, лет восемнадцать, а мне уже двадцать два.

— Да бросьте вы, Боб, — махнул рукой русский. — Вы же прекрасно знаете, как это делается. Во-первых, вы очень молодо выглядите для своих лет. А, во-вторых, помните, сколько, например, было Шону Патрику Флэнери, когда он играл семнадцатилетнего Индиану Джонса? Я подскажу: далеко за двадцать пять. И это нормально для мира кино… Я лучше вот вам что скажу. Отличительной чертой нашего проекта будет то, — решил поделиться с друзьями продюсерским секретом Тарасов, — что мы намерены снимать фильм именно в тех странах, в которых происходит действие книг. Сценаристы уже работают, переговоры с правительствами описанных Буссенаром стран ведутся.

— Вот это подход! — восхитился основательностью Тарасова Боб. — Нынче даже полнометражные блокбастеры не всегда так снимают, не то что сериалы.

— Времена меняются, — ответил русский. — Меняются и правила. И меняют их люди… А идея, между прочим, не столь уж и нова. Я умыкнул её у итальянских кинематографистов. В 1921 году во всех парижских кинотеатрах крутили фильму в пяти частях, снятую Луиджи Маджи по мотивам романа Буссенара «Кругосветное путешествие парижского гамена». Фрике тогда сыграл Франко Капелли, сын режиссёра Данте Капелли. Так вот — реклама тогда утверждала, что съемочной группе действительно пришлось объехать вокруг земного шара! Правда это, или рекламный трюк, я не знаю. Но я всерьёз намерен воплотить эту интересную задумку в жизнь.

— Ну и дела, — присвистнул Боб. Посмотрел на Деда: — А ты говорил, что у Буссенара нет ни одной экранизации.

Франсуа Робер лишь пожал плечами:

— Да я об этом фильме лишь пару недель назад узнал, как раз от Мишеля. Он такой же одержимый киноман и знаток синематографа, как и ты… Но всё одно — эта немая итальянская кинолента 1921-го года погоды, увы, не делает. Она даже не сохранилась.

— Не спорьте, друзья, — примирительно обнял обоих Роберов Тарасов. — Новому фильму о Фрике быть. Решено! И он будет снят с минимальным использованием цифровых эффектов. Я, конечно, уважаю компьютерную графику, часто использую во многих своих проектах, но в данном случае решил максимально использовать натурные съёмки. Пусть это будет данью памяти старым мастерам авантюрного жанра. Я хочу, чтобы приключения Фрике были не нарисованными, а реальными. Кстати, именно поэтому на роль Фрике мы пригласили именно вас. — Подмигнул стантмену: — Ведь вам же не понадобится дублёр? Предупреждаю: в фильме будет много трюков и опасных сцен.

— Ну, к опасности мне не привыкать, — сказал Боб. — Лишь за последнюю неделю моя жизнь едва ли не с десяток раз висела на волоске.

— А вот тут, голубчик, я вами, пожалуй, не соглашусь, — неожиданно заявил Тарасов.

9. Риск — благородное дело

10 часов 12 минута 34 секунды.

— То есть вы хотите сказать, что ваша Игра была абсолютно безопасна, и я совсем ничем не рисковал?! — изумился Боб.

— Нет, определённый риск, естественно, наличествовал, — несколько смягчил формулировку Тарасов. — Наша программа — всё-таки не кулинарное шоу из цикла «Готовим вместе с бабушкой». Но вместе с тем мы всеми доступными средствами старались свести риск к минимуму. И, кстати, если бы вы поменьше лезли в бутылку…

— Куда?! — изумился француз. Он крайне удивился, узнав, что, оказывается, пытался залезть внутрь ёмкости для хранения жидкости.

— В бутылку, — повторил Тарасов. — Ну, это такое русское выражение. Означает, лезть на рожон, в самое пекло, нарываться на неприятности, искать приключения на свою пятую точку, чрезмерно рисковать.

— А-а-а, — протянул Боб, — понятно.

— Мы ведь еле поспевали за вашими трюковыми импровизациями, — смеялся русский. — Никто не ожидал, что вы начнёте скакать по автомобилям, словно белка, нырять рыбкой с моста в Фонтанку, да сигать без парашюта из самолёта. Всего этого в сценарии не было. Члены съёмочной группы не успевали мокрую от пота одежду менять, так вы их загоняли. Немного перевели дух, пока вы спали в самолёте до Австралии. Наши медики, между прочим, во время перелёта немного над вами покудесничали.

— А вот за это — земной поклон… Но всё одно — до сих пор всё тело ноет.

А Тарасов трещал не умолкая. Всё-таки маска Пушкиндта — не такая уж и маска.

— Из-за ваших выкрутасов я пару раз чуть было Игру не остановил. Имелась у меня кнопка вызова экстренной помощи. И маячок, вшитый в одежду. Кстати, когда на вас напал крокодил, я первым делом активизировал маяк. Потому-то нас так быстро и нашли. Но так как мы к тому моменту успели управиться с рептилией собственными силами, я дал своим людям отбой — решил продолжить Игру под свою ответственность.

— Я помню, как вы «отбой давали», с кольтом Грязного Гарри наперевес, — усмехнулся Боб. — И теперь многое понимаю.

— И вообще, — лопотал говорливый продюсер, — на площадке вас страховали все, кто только был поблизости. И аз многогрешный, и Аннушка, и все наши так называемые противники. Даже «Гудвин», и тот страховал. Получая от вас тумаки и зуботычины, мнимые наймиты пресловутой «Красной звезды» в первую очередь думали не о своей безопасности, а о вашей. Работа у них такая.

— Да, работка, — покачал головой Боб. — А если бы я кого чуть серьёзнее приложил? Какой-нибудь острой железякой. Или из пистолета бы пальнул?

— Ну, во-первых, мы проконсультировались на этот счёт у вашего деда. Франсуа сказал, что вы — противник чрезмерного насилия, и ни при каких обстоятельствах не будете палить направо и налево. А, во-вторых, все патроны на Игре всё одно были холостыми.

— Холостыми?!

— Да!

— Постойте. Но как же тогда тот бритоголовый бандит… ой, простите, каскадёр, изображающий бандита…

— Его зовут Олег, — подсказал Тарасов. — Олег Данилевский.

— Пусть Данилевский, — согласился Боб. — И как же этот Данилевский прострелил нам тогда лодку? Коль скоро все патроны, как вы утверждаете, были холостые.

Тарасов виновато потупил взор, пробормотал:

— Лодку продырявил я.

— Вы?! — Если бы Боб уже не сидел, то безусловно бы плюхнулся на диван. А он-то наивно полагал, что удивить его сегодня не удастся уже более никому. Да, как говаривал Джеймс Бонд в исполнении блистательного Шона Коннери: Никогда не говори «никогда». — Но зачем?!

— Чтобы придать Игре немного драйва, — ответил Тарасов.

— Угу. Драйва-то как раз и не хватало, — саркастически хмыкнул Боб. — Прыжки из самолета, бег по австралийским джунглям, схватка с крокодилом — разве ж это драйв? Так, скукотень.

— Каюсь, увлёкся, — покаянно саданул себя кулаком в грудь русский.

— Так же, как, наверное, увлеклись ваши люди, когда начали стрелять по мне боевыми патронами.

— Какими ещё боевыми патронами? Я же вам говорю: на Игре абсолютно все патроны были холостыми!

— Скажите это кому-нибудь другому. Я лично выковыривал из книги Буссенара пулю отнюдь не мелкого калибра… Хорошо пуля в книгу угодила. А если бы ваши хвалёные супермегапрофессионалы взяли чуть-чуть повыше? Или рука бы у стрелка дрогнула? Или я бы неожиданно дёрнулся?… Стало бы у меня в черепушке на одну дырку больше.

— Это какая-то ошибка! — вскочил Тарасов. Он не мог смириться с тем фактом, что на курированном лично им проекте могла произойти подобная ужасная накладка. — Где и когда это произошло?

— Да здесь, в Париже, и произошло. Перед отлётом в Россию.

— Как в Париже?! Не может такого быть! Игра началась в Петербурге, мамой клянусь!.. Во Франции все подготовительные мероприятия Франсуа провернул в одиночку. Моих людей здесь не было!

Боб, окончательно запутавшийся, где заканчивается реальность и начинается телевизионная Игра в стиле трёх «Эй», произнёс:

— Мсье Мишель, вы, конечно, великий мастер розыгрышей и замечательный актёр, в чём я уже успел убедиться, но сейчас — это уже перебор. Честно вам скажу: не смешно.

— Но я не смеюсь!

— А как же те двое в чёрных масках, что пытали меня на чердаке?

— Впервые слышу. Какой чердак? Какие люди?

Боб раскрыл было рот, но не успел произнести и звука, как в помещение мэрии Экренна ворвались двое: в чёрных балахонах, в чёрных же масках, с чёрными же пистолетами. На груди — как и в прошлый раз с правой стороны — матерчатые красные звёзды.

Боб расплылся в улыбке (он искренне считал, что затеянная Дедом и Тарасовым Игра всё ещё продолжается), указал на ворвавшихся:

— Вот эти.

10. Счастливый конец

10 часов 21 минута 46 секунд.

— Всэм молчать, сидэть, ни с мэста! — с сильным восточным акцентом заорал один из чёрных.

— Господа, — тут же нарушил первый запрет Тарасов. — Это какое-то недоразумение…

— Молчать, говору! — взвизгнул чёрный. Устрашающе потряс перед носом Тарасова пистолетом. — Где сокровища?! Отвечать!

— Так всё-таки молчать, или отвечать? — решил поддеть налётчика Боб. Он всё ещё наивно полагал, что это часть Игры. Просто кто-то из подчинённых Тарасова, знать, ещё не в курсе, что Бобу всё давно уже известно — вот и продолжают ломать комедию.

— Где сокровища?! — перевёл ствол с русского на француза бандит.

— Да вот же они, — улыбаясь, указал на шкаф с книгами Боб.

Чёрный шутки не понял, больно ткнул Боба стволом в подреберье.

Слово вновь взял Тарасов:

— Господа, авторские права на проект «Сокровища Буссенара» принадлежат продюсерскому центру «Одна девятая». Да и трансляция уже закончилась. Поэтому…

Бандит грубо перебил Михаила Борисовича:

— Какой проэкт? Какой центр? Какой трансляция? Нам не нужна одна дэвятая. Мы заберём всё!

— Вы меня неправильно поняли…

— Это ти не понимаешь! — окончательно перешёл на визг человек в чёрном. Грубо схватил Аннет, притянул к себе, приставил к голове девушки пистолет. — Я сейчас вышибу ей мозги, если вы не скажете, где дэнги!

Преступник думал, что нашёл в лице девушки слабое звено. Как же он ошибся.

Аннет с быстротою молнии — Боб даже не успел моргнуть — ушла с линии огня, схватила пистолет бандита за затвор, и резким движением провернула против часовой стрелки.

Хрясь! — указательный палец человека в маске, застрявший между спусковым крючком и предохранительной скобой, переломился, словно тростинка.

Оп — и пистолет уже у Анны. Не перехватывая оружия, девушка ткнула массивной рукояткой бандита в горло (негодяй всхрипнул, повалился, что подкошенный), и, крикнув: «Лови!» — швырнула пистолет второму преступнику. Явно не рассчитывая на подобный поворот событий, второй звездоносец, вместо того чтобы открыть огонь на поражение, подхватил брошенный ему ствол. Осознать свою ошибку он уже не успел — рухнул без сознания, схлопотав от яростной амазонки в костюме «сафари» удар ногой в голову.

На всё про всё у Анны ушло секунды две, максимум три. Разобравшись с нападающими, девушка поправила прическу (женщина — всегда остаётся женщиной!), подобрала пистолеты, одарила присутствующих ослепительной улыбкой:

— Мне кажется, эти парни не с нашего проекта.

Мужчины молча переглянулись и как по команде принялись громко аплодировать отважной воительнице.

— Синтия Ротрок и Мишель Йео скромно отдыхают в сторонке, — заявил Боб.

— Я же вам говорил, — улыбнулся Тарасов. — Студентка, комсомолка, спортсменка, красавица! Аннушка у нас на все руки мастерица. — Посмотрел на нокаутированного мощным толлйо чхаги[47] бандита, присовокупил: — И на ноги тоже… А с какого эти парни проекта, мы сейчас узнаем. — Подошёл к лежащим бандитам, стянул с них маски.

— Ну и ну! — присвистнул от неожиданности Боб. — Кажется, я знаю этих парней.

— Ты? — изумился Франсуа Робер.

— Знаете? — присоединился к всеобщей демонстрации удивления Тарасов.

— И кто это? — сразу правильно сформулировала вопрос Анна. Не только спортсменка и красавица, но ещё и умница, каких поискать.

— Это — полицейские, что вели дело об убий… то есть об исчезновении Деда. Это, — Боб ткнул пальцем в не проронившего ни слова лысоватого бандита с лошадиной физиономией, — инспектор Лелуш, которого я до сегодняшнего утра считал покойником. А это, — палец переместился на не в меру говорливого преступника, — помощник Лелуша. Честно скажу, я даже не знаю, как его зовут. Он при нашем знакомстве молчал, ни слова не проронил.

— Странно, — сказал Тарасов. — А сегодня именно этот, как вы утверждаете, «молчун» заливался тут соловьём. А вот ваш Лелуш наоборот — что воды в рот набрал.

— Ничего странного, — сказал Боб, понявший мотивировку злоумышленников. — Это у них тактика такая. Если бы тогда на чердаке и сегодня здесь командовал Лелуш, я мог бы опознать его по голосу. А вот голоса его коллеги я никогда ранее не слышал. И ни за что бы не подумал, что бандит в маске ниндзя может оказаться сотрудником парижской полиции.

И Боб поведал друзьям и Деду о первой, столь памятной встрече с «людьми в чёрном» на одном из парижских чердаков.

— Расскажи вы обо всём этом мне тогда в Питере, — заявил Тарасов, — я думаю, сегодняшней встречи с Лелушем и его напарником нам удалось бы избежать.

— Не хотел вас пугать, — покаялся Боб.

— Весьма по-роберовски, — сказал русский. Усмехнулся: — А я-то всё голову ломал: откуда в книге Буссенара это странное, практически сквозное отверстие? Дрелью вы её что ли сверлили, в поисках какого-нибудь тайника? Ха-ха-ха!

Все покатились со смеху. Хорошо отвести душу в компании друзей, когда всё самое опасное и страшное уже позади.

— Значит, не один Боб клюнул на наживку с сокровищами, — с улыбкой заметила Анна. — Но и эти нечистоплотные служители Фемиды.

— Это всё потому, — сказал Франсуа Робер, — что эти бедолаги не удосужились посмотреть нашу Игру в сети.

Пришедший в себя через пару минут Лелуш подтвердил догадки учредителей квеста «Сокровища Луи Буссенара». Посетовал:

— Эх, я старый плешивый дурак! Как сопливый ребёнок повёлся. Позарился на миллионы какого-то там писателишки! А я ведь даже ни одной его книги не прочёл.

— А зря, — посочувствовал полицейскому-бандиту Франсуа Робер. — Возможно, тогда вы ни за что не ступили бы на преступную стезю.

— Всё может быть, — тяжело вздохнул Лелуш. Почесал верхней губою кончик длинного носа. — Да что уж теперь… Возможность сорвать большой куш окончательно вскружила мне голову. Размечтался уйти на пенсию падишахом… Я ведь тогда подумал, что вы, — инспектор посмотрел на Робера-старшего, — и в самом деле отыскали какие-то там сокровища, перевели всё в звонкую монету, и положили на секретный банковский счёт. А ваш внучок — те денежки прижал. Вот мы и решили с коллегой немного припугнуть трюкача — склонить к меценатству в нашу пользу. А свалить всё на неведомую «Красную звезду». Кто ж знал, что всё это не более чем розыгрыш… Да и сегодня мы за вами увязались по той же причине. Думали, Робер Робер деньги привёз, решил перепрятать. Долго мы ждали его возвращения. И вот… — Лелуш покосился через плечо на ловко скрученные за спиной руки, — …дождались.

Тарасов укоризненно покачал головой:

— Жадность фраера сгубила.

— А кто такой этот Фраер? — спросил Лелуш. — Какой-нибудь бош?

— Можно и так сказать, — расхохотался мсье Мишель.

Лето 2016-го.

Где-то в Атлантике, у берегов Аргентины.

— Херрготт!

— Чёрт!

— Тартойфель!

— Паршивец!

— Херрготт сакрамент!

— Так ты еще не закончил?… Ну, погоди… я тебе сейчас устрою «сакрамент»!

Такой вот обмен «любезностями». Да ещё под аккомпанемент сабельного звона.

Место действия — палуба парусного судна. Время — раннее утро. Участники действа — двое мужчин: один — крепко скроенный рыжебородый гигант с грацией кашалота, другой — юркий, как морской леопард, голубоглазый юноша со светло-русыми волосами. Если бы некому знатоку античной скульптуры предложили подыскать подходящие сравнения, то в первую очередь он бы вспомнил о статуях Геркулеса Фарнезского и Аполлона Бельведерского.

И вот — эти новоявленные древнегреческие боги сошлись в смертельном поединке. Окружённые толпою матросов, они во что бы то ни стало норовили нашинковать друг дружку при помощи огромных абордажных сабель, похожих, благодаря длинным широким лезвиям и мощным полусферическим чашкам эфесов, на гулливеровские камбузные половники.

Изрыгающий грязные немецкие ругательства исполин вложил в очередной удар столько силы, что достань он вдруг противника, то непременно располовинил бы его от макушки до копчика. Но это если бы достал. А так ведь — даже не задел! Поджарый юнец ловко парировал удар, скакнул прыгучей обезьяной по палубе.

Немец вновь ринулся в атаку, и вновь безрезультатно. Каждый раз светловолосый Аполлон ускользал от рыжего Геркулеса, не забывая угостить его то лёгким уколом, то звучным хлопком плоскостью клинка по ягодичным мышцам. Титан ревел, малец хохотал:

— Сейчас ещё получишь… Дорогой, ты у меня ещё хлебнешь горя! Ну-ка!.. Прекрасно парируешь… Умеешь пользоваться «половником»… Я тоже. А!.. Минуточку!.. Маленьких обижать нельзя! Вот-вот! Туше!.. Ничего, оцарапался немного… Прекрасно! Вот… Да ты пыхтишь, как тюлень… Трус, и больше никто! Знай моё имя — Фрике, настоящий парижанин!

Вскоре тевтон окончательно спёкся. Он взмок, что после многочасового марафона по пустыне Гоби, дышал, словно простуженный индюк, стал бездарно пропускать совсем уж простенькие удары и уколы.

Фрике же наоборот — фонтанировал кипучей ярой энергией, сыпал шутками и прибаутками, галопировал молодым кенгуру.

Немец сменил тактику. Собрав остатки сил, он осыпал парижанина отборной гамбургской бранью и градом яростных ударов. Затем, резко прыгнув вперёд, сорвал дистанцию, и нанёс сокрушительный удар головой в лицо дерзкого француза. Тот, не проронив ни звука, кубарем покатился по палубе.

Рыжебородый колосс торжествующе захохотал, навис над поверженным противником, занёс клинок для решительного удара.

Зрители в ужасе замерли. Что же будет с Фрике?!

А что Фрике. Даже сбитый с ног, он не утратил нечеловеческую ловкость. Прежде чем немец успел обрушить ему на голову свой «половник», он с быстротою молнии выбросил вооружённую абордажной саблей руку вперёд, и упёр острый клинок сопернику в область пуповины…

— Стоп! Снято! Всем спасибо! — прогремело над океаном. — Итак. Общий план у нас есть. Переставляем свет, и переходим к укрупнениям… Данилевского срочно на грим, у него постоянно ус отклеивается.

Михаил Борисович Тарасов собственной персоной — как был: в сланцах, шортах, майке-алкоголичке и ядовито-оранжевой бандане — выбрался из раскладного кресла с надписью «DIRECTOR», подошёл к исполнителю роли Фрике. Крепко обнял, с жаром сказал.

— Мсье Робер, вы великолепны! Предчувствую: наш… а вернее ваш Фрике встанет в один ряд с такими протагонистами авантюрного жанра, как Индиана Джонс, Тентен и Натан Дрейк.

Боб сверкнул белоснежной улыбкой:

— Как говорят у вас в России, — актёр (теперь уже не просто каскадёр, но и актёр, исполнитель главной роли) набрал в грудь воздуха, настроился, не без труда, по складам, выговорил по-русски: — pozhuiom — uvidim.

— Это кто ж вас такому научил? — поразился лингвистическим познаниям француза Тарасов.

Боб загадочно улыбнулся, кивнул на суетящихся у буфета членов съёмочной группы.

Михаил Борисович присмотрелся, узрел в пёстрой толпе кинобратии изящный силуэт Анны Богдановой.

Аннет, словно почувствовав на себе пристальный взгляд, обернулась, улыбнулась, отсалютовала шефу чашечкой кофе. Девушка с обложки, да и только.

— Куда ж Фрике без Фрикетты, — пояснил Боб.

Гомерический смех режиссёра разнёсся над Атлантикой…

Апрель-август 2016

Я вздрогнул, как от резкого окрика, — не каждый ведь день приходит послание… с того света. Причем так неожиданно: сидя в тишине и уюте моего кабинета-спальни, я принялся листать толстый фолиант «Зеркала недели», еще два дня назад вынутый из почтового ящика. Письмо (так, конечно же, случайно вбросил его почтальон) притаилось между седьмой и восьмой страницами. Обычный конверт с изображением руин замка XV века в неведомом мне селе Губкив, только вот адрес получателя начертан изящным каллиграфическим почерком моего родного дяди Модеста Павловича Радецкого, которого похоронили два месяца назад, когда я еще находился в Либерии.

Сердце мое застучало с такой же частотой, с какой каблук чечеточника выбивает дробь на сцене. Обратного адреса нет — но небытие в нем и не нуждается, верно? А вот, обратив взор на штемпели, я тут же проклял «Укрпочту» за ее сомнительное нововведение: как же, с некоторых пор решили обходиться одним штемпелем. А он, сиротливый, как единственная медалька на груди ветерана, свидетельствовал, что письмо отправлено из Белой Церкви пять дней назад. Стало быть, если отминусовать два дня, пока конверт тихо прятался себе в «Зеркале недели», путешествовал он трое суток. Что же, «крейсерская» скорость наших почтовиков мне известна, но спасибо уже за то, что письмо дошло.

Признаюсь, конверт я вскрыл не без внутреннего трепета. Да, это дядин почерк — каждая буковка живет сама по себе, не соединяясь с другой, а выведена так изящно, что лично я, дабы сотворить это маленькое чудо каллиграфии, потратил бы на нее не меньше минуты.

Дядя приветствовал меня со счастливым возвращением из Либерии и выражал надежду, что тех нескольких тысяч долларов, которые я заработал как миротворец, вполне достанет на осуществление моей мечты — покупку приличной иномарки, естественно, подержанной. Но вот, наконец, те строки, ради которых Модест Павлович и взялся за перо. «Жаль, Эд, что не довелось нам свидеться. Ничего не поделаешь: человек предполагает, а тот, кому он как кость поперек горла, располагает. Как ты понял, я не Всевышнего имею в виду, уж кем-кем, а богохульником я никогда не был… Единственное, о чем хочу тебя предупредить: не верь никаким россказням обо мне. Как любила говаривать твоя мать, а моя незабвенная сестра, все это — туфта на постном масле. Или еще — ложь в квадрате.

Эд, понимаю, что у тебя сейчас шарики заехали за ролики, но… Но больше пока ничего сказать тебе не могу. На связь выйду позже…

А то, о чем ты сейчас подумал, абсолютно не соответствует истине. Никуда ехать и никого беспокоить не надо».

Меня аж обдало знобким жаром — как точно дядя угадал мои мысли! Конечно же, он имел в виду мое жгучее желание тут же вскочить, накинуть куртку и отправиться на кладбище, где похоронен Модест Павлович, а там уж попросить забулдыг-рабочих раскопать свежую могилу, чтоб собственными глазами убедиться, действительно в гробу лежит мой дядя, а не кто-то другой. На миг я допустил, что этот последний приют вообще пуст, как дом без хозяина. Сие не исключено, если учесть, что Модест Павлович Радецкий по натуре был великим шутником и мастером розыгрыша. Кое-какие из его «шарад» помню по сей день. Например, хитро щуря левый карий глаз — правый был зеленоватым, с рыжими искорками, дядя вопрошал: «Две головы — хорошо, а три лучше. Что, по-твоему, имеется в виду? Я, тогда еще бездомный провинциал, которому столичный родич любезно предоставил свой кров, должен был мгновенно сориентироваться, сопоставив тот, вполне очевидный, факт, что Модест Павлович сейчас чистит двух большущих пиленгасов, с тем, рассчитанным на памятливость, обстоятельством, что в морозилке «Норда» уже с неделю ждет своего часа внушительная голова осетра. Ответ, стало быть, примерно таков: «Это уха, которую вы, дядя, сварите. Или заливное из рыбы». Угадав, я получил тогда в награду бутылку голландского пива. Но далеко не все дядины загадки оказывались мне по зубам. Как-то я купил к чаю конфет, которые назывались «Шедевр». Дядя, едва на них взглянув, тут же с подковыркой произнес: «А вот «Шедевр» твой я не съем. Отгадай, почему?» Конечно, я мог бы оказаться на высоте, если бы удосужился сказать, как припечатать: «Потому что вы и без того имеете дело с шедеврами» — Модест Павлович, между прочим, был доктором искусствоведения и состоял членом сразу нескольких экспертных комиссий по оценке произведений искусства, вывозимых за границу. Непревзойденный знаток украинских икон и украинской живописи XIX и XX веков, Модест Радецкий без устали консультировал музейщиков, устроителей выставок, директоров галерей, разных нуворишей, желающих сделать дорогостоящее приобретение в виде картины известного мастера или старой иконы и боящихся отдать бешеные бабки за какую-нибудь искусную подделку. Не знаю, как дядя, которого дергали все кому не лень, еще умудрялся находить время на монографии, книги и статьи для популярных журналов.

Я вложил письмо в конверт и еще раз подумал: а что, если вся эта печальная и странная история со смертью Модеста Радецкого не что иное, как великолепный розыгрыш? Что он жив и, скрываясь где-нибудь поблизости, прячет свою неподражаемую ухмылку в щегольские, всегда аккуратно подбритые усики? Покуражусь, дескать, маленько, а вскорости и объявлюсь. Вот тогда и посмеемся, а, Эд?

Конечно, непредсказуемые поступки присущи практически каждому живущему на земле, но я, если честно, так до конца и не мог поверить, что такой большой жизнелюб — щеголь, дамский угодник, если даже хотите — женолюб, гурман и тонкий ценитель прекрасного, как мой дядя, мог покончить жизнь самоубийством. Модест Павлович Радецкий, как поведали мне, выбросился с балкона девятого этажа. И произошло это глухой, вьюжной февральской ночью, где-то между тремя и четырьмя часами. Само падение осталось незамеченным. Снег, который сыпался всю ночь, полузамел Модеста Павловича. Первой его, бездыханного, увидела дворничиха Лариса в седьмом часу утра. Убедившись, что жилец, которого она хорошо знала, мертв, тотчас вызвала милицию. Вот и все, что мне рассказала и сама Лариса, и соседи дяди — отставной военный летчик Иван Петрович Швед и его жена Людмила Константиновна, воспитательница в школе-интернате для слабовидящих детей. Да, они вспомнили еще и о похоронах: много людей, много венков, много цветов, теплые слова, признание больших заслуг покойного перед отечественной культурой. А отпевали Модеста Павловича в Свято-Ильинской церкви, что на Подоле. Кто-то из его друзей вспомнил, что этот тихий, неброский храм нравился ему больше других.

Может, дядя погиб в результате несчастного случая? Нет, эта версия отметалась начисто. Зачем человеку, который курил в своей квартире, где хотел, ничего своими руками не мастерил — они у меня выросли совсем из другого места, шутил Модест Павлович, торчать глубокой ночью, в стужу, на балконе? Значит, это действительно было самоубийство, хоть я лично, как ни копался в закоулках памяти и, зная многое из дядиной жизни, никаких видимых причин для этого не находил. Неразделенная любовь? Этой дурацкой мысли я в глубине души улыбнулся: для сорокавосьмилетнего красавца, убежденнейшего холостяка, коим являлся мой старший родственник, такой вариант исключался совершенно. Меланхолия, депрессия, жесточайший сплин, когда даже зеленая трава на газоне кажется черной, точно выжженной напалмом? Отпадает. Дядя был врожденным, неисправимым оптимистом.

Тогда, значит, убийство? Такая невеселая мыслишка проклевывалась у меня неоднократно, но я гнал ее от себя прочь, как плод распаленного воображения, больной фантазии. Но кто и зачем убил? Квартиру не ограбили — небольшая, но, я бы сказал, крепкая коллекция картин мастеров киевского андеграунда в целости и сохранности. Дорогие вещи и определенная сумма денег, которая на тот момент была в доме, тоже нетронуты. Убийство из-за мести или ревности? В принципе, вполне возможно. Профессиональная деятельность Модеста Павловича? Не исключаю. Время ведь такое, что страна распродается оптом и в розницу, все лучшее, что в ней есть, вывозится и эшелонами, и в «кейсах». Кому-то, сильному и беспощадному, Радецкий встал поперек дороги? Допускаю. Дядя, сколь мне известно, на сделки с совестью не шел. Обо всем этом я, повторяю, подумывал и неделю, и две назад, как только прилетел из Либерии и узнал печальную новость, но только сейчас, когда прочитал отправленное из Белой Церкви, а точнее, из небытия, письмо, мой мыслительный процесс приобрел четкие очертания. Ясность! Она нужна мне так остро, как совсем еще недавно я жаждал глоток холодной воды в жаркой Африке. Завтра нанесу визит следователю уголовного розыска или прокуратуры, занимавшемуся делом о смерти искусствоведа Радецкого. Потом встречусь с его близкими друзьями, а вдруг они после некоторого колебания произнесут: шерше ля фам. Что ж, тогда буду искать женщину. Впереди у меня два месяца отпуска, и кое-что, если не все, я обязан прояснить для себя.

А сейчас не мешало бы отдохнуть, отвлечься в одном из уютных ресторанчиков, которых сейчас в Киеве хоть пруд пруди. Гривен 100–150 вполне хватит на несколько рюмок водки да чего-нибудь вкусненького под каким-нибудь заманчивым соусом бешамель.

Живо одевайся, старик!

Ресторанчик «Пиры Лукулла» я приметил давно, еще до отъезда в Либерию: как-то заглянул сюда с приятелем и остался весьма доволен — в похожем благорасположении пребывал, верно, сам царь-батюшка, отведав жареных соловьиных язычков. Их, конечно, здесь не подавали, однако суп из шампиньонов, приготовленный, кажется, по французскому рецепту, потряс меня до глубины даже не желудка, а души. Вкусен необычайно, а сытный такой, что им одним можно и ограничиться.

Не знаю, это ли блюдо отыскал я в увесистом, красиво переплетенном меню, но очень милая, слегка застенчивая, а, может, просто хорошо вышколенная, кареглазая, тоненькая, как камышинка, официантка Зоя, с которой я уже успел познакомиться, внесла в свой блокнотик первую запись: «Суп брюссельский из шампиньонов». Потом наступила некоторая пауза, которую девушка терпеливо пережидала: я колебался, что заказать на второе — говядину по-венски под соусом из хрена или порционного ягненка «Калипсо» с сыром? Отдал предпочтение барашку, который по странной прихоти кулинаров породнился с нежной нимфой, да и стоил он подороже этой хреновой говядины — гулять так гулять!

— Что будете пить? — спросила «камышинка».

— Водку. Двести граммов. Воды еще минеральной принесите. А потом кофе.

— Я бы рекомендовала еще мясную нарезку. Язык, буженина, карбонад.

— Хорошо, — согласился я и покосился на двух ее подружек-официанток, неумело гоняющих бильярдные шары — в нескольких шагах от моей кабинки, куда меня определили, узнав, что я курю, прямо посреди второго ресторанного зальчика располагался покрытый зеленым сукном стол. — У вас что, всегда так мало людей?

— Это сейчас, — мило улыбнулась Зоя. — Вечером побольше соберется.

Хорошенькая, очень, ей-Богу, славная эта девчоночка, которая заторопилась выполнять мой заказ, а я от нечего делать смотрел ей вслед, по мужской привычке раздевая ее глазами и весьма живо представляя, какой она окажется в постели. Летучие эти фантазии изрядно меня взволновали — все-таки дают знать о себе несколько месяцев воздержания. Публичные дома в Либерии я не посещал — к местным пышнотелым красоткам я не вожделел, хотя те, кто хоть разок испробовал их ласки, утверждали, что потраченных долларов им совершенно не жаль.

Что ж, пора навертывать упущенное. Неплохо, совсем даже неплохо этот, как я его мысленно окрестил, день разговенья завершить утехами с какой-нибудь красивой киевлянкой. Только где ее найти? Прошвырнуться по старым адресам? Нет, хочется острых и свежих впечатлений.

Суп из шампиньонов по консистенции напоминал густую кашу. Воткни ложку — упасть и не подумает. Вспомнил любимую дядину присказку, когда он, бывало, разливал по пять капель: «Хороша кашка, да мала чашка». Ассоциация не случайна: суп подан именно в чашке, только вот его вполне хватит, чтобы такой здоровяк, как я, Эд Хомайко, насытился им под завязку.

Студеная водка чудо как хороша, названия ее, правда, не знаю: когда Зоя принимала заказ, я эту «позицию» не оговаривал. Пьешь, и мускулы лица сохраняют спокойствие — будто в рюмке у тебя дождевая вода. Отдав должное мясной нарезке, я принялся за суп. Он, как и год назад, когда я впервые его отведал, был необычайно вкусен. Опять же, уже после нескольких ложек я понял, что, в общем-то, наелся. Не люблю зарекаться, однако сейчас мысленно пообещал себе: если когда-нибудь финансы у меня запоют романсы, а в нашей странной стране, где жалованье, бывает, не выплачивают годами, это ой как возможно, «Пиры Лукулла» я стороной не обойду. Одной такой ложки брюссельского супа хватит, чтобы просуществовать целый день.

Я выпил еще одну рюмку водки, и моя рука непроизвольно потянулась к пачке «Мальборо»: приятный, вожделенный миг для курильщика, который после вкусной еды сделает первую сладкую затяжку. Голубой невесомый дымок заструился в моей кабинке, устремляясь к потолку, а ноздри мои вдруг поймали тонкий медовый запах трубочного табаку: почудилось, что напротив меня сидит Модест Павлович и раскуривает свою неизменную трубку с ликом Мефистофеля. Я невесело вздохнул: наверное, сегодня от мыслей о дяде мне не избавиться. Хотя я приказал себе полный расслабон, мое подсознание целиком занято дядей и его не совсем понятной смертью. Нет, сегодня мне все-таки надо улететь, как футбольному мячу, в аут. Помогут водка, которую придется дозаказать, и…женщина. Напиться изрядно или даже в осколки куда легче, чем потешить себя любовью — именно этим вечером, ночью. Можно, конечно, снять какую-нибудь доступную девицу на «кресте» или в «трубе», но это весьма рискованно — зачем мне потом отыскивать в газете объявление частного венеролога о предоставляемых им услугах? Как раз в этот момент на пороге кабинки появилась Зоя, улыбнулась мне, бегло, но внимательно обозрела столик, и спросила, не нужно ли чего.

— Пожалуй, еще двести граммов водки и маленькую бутылку «кока-колы», — начал реализацию своего плана по уходу в забытье я. — Кстати, Зоя, что вы сегодня делаете?

Подтекст моего вопроса она прекрасно поняла, потому что опять улыбнулась и, как бы извиняясь, сказала:

— Работаю. У нас смена — до трех ночи.

Черт бы побрал эти «Пиры Лукулла»! Если б не их потогонная система, эта девчонка, чую всем своим мужским нутром, точно оказалась бы в моей постели. Мордашка, конечно, очень симпатичная, и фигурка ничего, жаль, слишком, как для меня, изящная, мне нравятся женщины с более вызывающими формами.

— Жаль, — разочарованно протянул я, — вы мне очень понравились.

— Приходите еще, — на первый взгляд, невпопад предложила она, и теперь уже я, как минуту назад она, ясно схватил скрытый смысл ее ответа: «Авось, потом у нас что-нибудь да и получится».

— Придется, — вполне искренне заявил я, твердо уже зная, что отныне «Пиры Лукулла» таят для меня, грешного, два соблазна: брюссельский суп из шампиньонов и хорошенькую доверчивую Зою. Жаль, что сегодня она отпадает — зачем мне маяться в ожидании до трех ночи?

Итак, бухло и жратва, если выразиться грубо, по-солдатски — что мне еще остается? Откровенно говоря, был бы рад, если бы кто-нибудь подсел за мой столик, но в двух залах ресторана, к моему огорчению, находилось всего человек семь-восемь, хотя пошел уже восьмой час вечера.

— А вот и ваш «Ягненок «Калипсо» с сыром, — Зоя аккуратно поставила передо мной весьма красивую сковородочку. — Блюдо, надо сказать, старинное, но наши повара готовят его в современном варианте. Надеюсь, вам понравится…

Здесь последовала такая выжидающая пауза, какая случается тогда, когда какое-то одно слово недопроизнесено. Какое, я смекнул тотчас и подсказал:

— Эд… Если полностью — Эдуард. Но друзья и близкие меня обычно называют Эдом.

— Вы разрешите и мне вас так называть, Эд? Приятного аппетита, Эд, — мне показалось, я уловил на Зоином лице еле заметную тень разочарования от того, что ей придется сервировать столики в «Пирах Лукулла» до трех ночи вместо того, чтобы приятно провести время с таким симпатичным молодым человеком, как я. Вообще, переоценивать себя — не в моем характере, и то, что Всевышний или ее величество Природа наделили меня красивой внешностью, ростом, статью и недюжинной физической силой — это сущая правда. Я блондин и, наверное, поэтому чаще тянусь к брюнеткам. Не скажу, чтоб к чересчур жгучим, но что к темноволосым и темноглазым — факт, проверенный всеми моими тридцатью двумя годами.

Я никуда не торопился, я растягивал свое пребывание в ресторанчике, я сибаритствовал, хотя, с точки зрения изощренного гурмана, мой стол был не ахти — первое, второе, третье, без разных там смен блюд и прочая и прочая. Но я, которого никак не назовешь завсегдатаем злачных мест, был доволен. «Ягненок «Калипсо» — сочное филе, запеченное в гриле, золотело и коричневело аппетитной корочкой. Но корочка корочке — рознь. Эта, лишь разжевал и проглотил первый ломтик, соединила в себе вкусовое обаяние перетертого сыра «чеддер» вперемешку с сахаристой усладой долек банана и пресной сытостью рисовых зернышек. Дополнительную прелесть яству придавал вкус свежих листьев зеленого салата. Это те компоненты, которые я сумел распознать. Что ж, под «Калипсо» вовсе не грех заказать еще двести граммов «шелковой» водочки — надо будет, кстати, узнать у официантки, как она называется.

К концу трапезы я слегка захмелел и, видимо, излишне расхрабрился — публики в ресторане теперь прибавилось, наметанным глазом я выхватил двух роскошных блондинок в обществе некоего важного, с заметным брюшком, господина и, как только раздался первый, печальноватый всхлип трубы — оркестр из аккордеона, трубы и скрипки заиграл танго, мне пришла в голову неплохая мысль — пригласить на танец одну из них, ту, что помоложе. Я подошел к ней и склонился в галантном поклоне сначала перед ее «папиком» — позвольте?

«Папик» без особого энтузиазма кивнул, зато желтоволосая красавица откликнулась охотно. Любой женщине, понятно, нравится, когда на нее обращают внимание, особенно в присутствии близкого человека. Наверное, господин с брюшком таковым для блондинки и являлся — от меня не укрылось, что он весьма недоброжелательно следит, как мы танцуем. Неодобрение и легкое презрение читалось и в глазах Зои, которая сновала по извечной своей орбите: кухня — зал — столик.

Расспрашивать о чем-то блондинку или просто говорить ей какие-то малозначащие слова мне не хотелось. Несколько раз лишь мы поглядели в глаза друг другу и улыбнулись. У нее были красивые белые зубы, а от волос исходил слегка будоражащий запах дорогих духов. «Папик», нисколько не стесняясь второй блондинки, исподтишка сопровождал каждое наше движение, только напрасно он волнуется: кроме этого безобидного танца, от его дамы мне ничего не надо. В конце концов, я, старлей Эд Хомайко, который с утра до ночи обливался противным потом в душной, как сауна, Либерии, имею право на эту маленькую капельку удовольствия? Если б не этот хорошо откормленный цербер, кто знает, устояла бы эта роскошная женщина-одуванчик под моим напором…

Покидая «Пиры Лукулла, я оставил Зое щедрые чаевые, свой телефон и одарил ее на прощание долгим проникновенным взглядом. Она все поняла и, очевидно, меня простила, потому что, мило потупясь, пролепетала:

— Брюссельский суп из шампиньонов у нас готовят каждый день. Так что…

— Непременно! — пообещал я. — Более чем непременно! Зоенька, вы знаете, почему мое сердце остается в «Пирах Лукулла». И вовсе не потому, что я без ума от вашего знаменитого супа…

Щеки Зои зарумянились, заалели, как грудка у снегиря. Я слегка пожал ее локоток и твердым, почти строевым шагом пересек зал.

Только на улице я понял, что изрядно пьян: озарение это явилось не сразу, а после того, как я вдруг внимательно посмотрел на мир и обнаружил, что нахожусь неизвестно где. Уже стемнело, и Киев включил свою всенощную иллюминацию. Только вот сколько я прошагал на «автопилоте» и куда — сия загадка, видимо, уже неразрешима. Однако трезвое мышление потихоньку начало ко мне возвращаться, что поспособствовало единственно верному решению — в этой ситуации лучше всего и надежнее взять такси. Я тормознул какую-то весьма потрепанную «тачку», назвал адрес и «водила» за двадцатку согласился доставить мое бренное тело на Оболонь. Где-то на полпути он без моего согласия (о, эти неистребимые совковые привычки!) приостановился, и на заднем сидении после этого маневра появился еще один пассажир. Наверное, ему со мной по пути.

Ехали в полном молчании. О чем размышляли водитель и неведомый попутчик, не знаю, я же с легкой тоской думал, что впереди ночь в одиночестве. Уж не однокоренные ли эти слова: НОЧь — одиНОЧество? Еще немного, и я стану законченным лингвистом.

Такси уже мчалось по набережной Днепра с еще не распустившимися липами и тополям, последний отрезок пути, и я увижу распахнутую «гармонь» моего дома, в котором три года назад с помощью незабвенного Модеста Павловича Радецкого я купил весьма приличную двухкомнатную квартиру.

Я протянул водителю двадцатигривневую купюру:

— Вот к тому, видите, подъезду.

Не успел я открыть дверцу, как попутчик с заднего сиденья спросил:

— А не могли бы вы взять меня с собой?

Только теперь по голосу я узнал, что в мою «тачку» подсела девушка. Я повернулся к ней — на меня смотрели темные блестящие глаза. Какой-то доли секунды хватило, чтобы в полутьме салона я определил — красивое, может быть, даже очень красивое лицо.

— Почту за честь, — пусть не от всей души, но наверняка галантно ответил я.

Конечно, в другой ситуации я поступил бы иначе, но злодейка-водка почти полностью выпускает антифриз из «тормозных колодок» такой странной личности, как Эд Хомайко.

Я выбрался из машины первым и, как истинный джентльмен, помог выйти из нее даме.

Вечер был мартовский, сырой, пока я сидел в «Пирах Лукулла», над Киевом пролился дождь, похоже, потом он взял тайм-аут, чтобы теперь опять затянуть свою монотонную песню. По крайней мере, несколько капель уже упали мне на волосы и на щеку.

Те несколько шагов, что отделяли меня (а, может, нас?) от подъезда, а там и привычного домашнего тепла, мы сделали, не обменявшись ни словом, и только, когда стали подниматься по лестнице, девушка произнесла:

— Простите, но мне…негде переночевать.

— Можете рассчитывать на мое гостеприимство. Только вот… Не боитесь ли переступить порог логова одинокого волка? — счел долгом предупредить незнакомку я.

— Нет, — она посмотрела на меня ясно и открыто. — У меня дар распознавать людей сразу.

— Даже со спины?

— Даже.

— Вы что, ясновидящая? И, по-вашему, я хороший человек?

— Да, — ответила она. — Вы не способны причинить зло.

Пока лифт поднимал нас на седьмой этаж, я успел подумать: «А не делаешь ли ты, старик, одну из величайших глупостей в своей жизни? Тебе нужен СПИД? «Французский насморк» или «сифон»? Или капля клофелина в бокал вина или чай, чтоб наутро разбухшим языком вызывать милицию, так как в квартире много чего будет недоставать? А худший вариант — тебя найдут с перерезанным горлом…»

Все эти трезвые мысли молниеносно пронеслись в моей голове и тут же растаяли, как апрельские внезапные снежинки, едва достигшие земли. Даже у чересчур опасливых людей жгучий соблазн часто берет верх, что уж говорить обо мне, весьма бесшабашной личности? Пребывая в подпитии, я забываю о благоразумии и осторожности.

Эта девчонка понравилась мне не только своим личиком. Что-то в ней тотчас же, как мы покинули такси, распалило мое мужское воображение. Что именно, я понял несколькими мгновениями позже — ее походка! Весьма своеобычная, тотчас пробуждающая желание. Она довольно энергично, но в то же время изящно размахивала руками, помогая себе тем самым преодолевать пространство, а еще чуть клонилась всем станом вперед, очень симпатично, чуть уловимо, как гусынюшка, переваливаясь с ноги на ногу, и все вместе это служило как бы противовесом тому, что на какую-то капельку больше, чем положено, отягощало ее сзади. Я даже подумал: держись незнакомка строго вертикально, она, гляди, опрокинется навзничь. Как знаток женщин, утверждаю, что «соблазн» этот, совладать с которым способна лишь крепкая (хвала тому, кто ее впервые когда-то соткал!) джинсовая ткань, нисколечко не портил ее фигуру — даже под просторной, вольного покроя курткой угадывалась безупречная талия. Если перефразировать одно известное выражение, то я бы сказал так: женского зада, как и водки, никогда не бывает слишком много. Ничего страшного: у моей «квартирантки», повторяю, небольшой, но очень милый «перебор», из-за которого нам, готовым «поматросить и бросить», тут же хочется сглотнуть слюнку.

Итак, сначала я облизнулся, как волк на скорую добычу, потом на секунду прислушался к голосу рассудка, а теперь, отпирая ключом дверь, вдруг весело рассудил: «Ты ведь хотел достойно завершить этот замечательный день, помнишь? Так вперед же! Само небо посылает тебе удачу!..»

В прихожей я помог девушке снять куртку.

— Если хочешь, сними и свитер — у меня не холодно, — я вдруг перешел почему-то на свойское «ты».

— Вы предлагаете — чувствуй себя как дома? — мило осведомилась она.

— Гм… — замялся я, но тут же нашелся: — Почти как дома. Все же ты у меня в гостях.

— Мне крайне неудобно, что я вот так взяла и напросилась, — она произнесла это столь виноватым голосом, что я уже пожалел о своем предложении. — Можно было, конечно, переночевать на вокзале, но…

— Что — но?

— Я всегда иду на поводу у своей интуиции…

— А она подсказала вам, — я опять почему-то перешел на «вы», — остановить мое такси?

— Да, — ответила она. — Именно так все и произошло.

— Вы студентка?

— Уже нет. Прошлым летом я окончила юрфак. Дома, в Днепропетровске, подыскать работу не удалось. Очень надеялась, что получится в Киеве, но за те два месяца, что я здесь, тоже ничего не нашла.

— Все хотят взять юриста со стажем?

— Да, — грустновато кивнула она, стянув, наконец, с себя свитерок — он слегка пропотел, но легкий запах, который от него исходил, мне понравился, я даже почувствовал, что меня охватывает возбуждение. Ох уж эти проклятые антропомоны! Не случайно же сейчас твердят на каждом шагу, что мужчины и женщины, неосознанно для самих себя, находят друг друга прежде всего по запаху.

— Опять-таки юристов сейчас как нерезаных собак? — несколько грубовато продолжил я.

— Вы правы. И все-таки я б уже имела работу, если бы…

— Если бы согласились лечь в постель к боссу, какому-нибудь крупному фирмачу?

Она улыбнулась:

— Да, почти на каждом собеседовании мне это и предлагали. Кто открытым текстом, кто завуалированно. Но я не люблю, когда меня принуждают. Я не…

Она не договорила, но я почему-то поверил, что она действительно — не…

— И где же вы жили этих два месяца?

— Снимала квартиру. Но неделю назад меня предупредили, что если не внесу плату за апрель наперед, то меня попросят.

— А деньгами вы не разжились, и именно этой прозаической причине я обязан знакомством с вами, — завершил я эту фазу нашего разговора. — Проходите на кухню, очаровательная незнакомка. Если не ошибаюсь, вы дьявольски голодны. Но не пора ли мне узнать, — я церемонно склонил голову, — каково ваше имя?

— Я и вправду очень хочу есть, — засмеялась она. — А зовут меня Алина.

— Эд, — я протянул ей руку. — Полностью — Эдуард. Но давайте посмотрим, что Господь Бог послал нам на ужин. Вернее, вам, потому что я, в общем-то, сыт.

Я открыл холодильник — палка салями, шпроты, прямоугольничек сыра «чеддер» и два свежих огурца. Негусто, конечно, но я к званому ужину не готовился. Впрочем, ночевать на голодный желудок этой бездомной девице не придется.

Когда-то Модест Павлович Радецкий, по-доброму усмехаясь, говаривал, что в искусстве сервировки стола равных мне нет. Вот и сейчас я красиво нарезал колбасу и сыр — они заняли место в моих парадных сервизных тарелках. Салат из огурцов я щедро приправил оливковым маслом холодного отжима, мимоходом поинтересовавшись у Алины, которая зачарованно следила за моими действиями, как она относится к омеге-3.

В ответ Алина так испуганно посмотрела на меня, что я чуть не расхохотался: точно приняла меня за психа.

Пришлось экстренно доложить:

— Я в порядке. А омега-3 — это супервещь, аналога которой не отыщется. Так, чтоб ты, будущая прокурорша, знала, называется жирная кислота, которая содержится в оливковом масле.

Салат готов. Очередь за заранее отложенным ломтиком «чеддера» и мелкой теркой — на сковородке уже зажелтели, зарумянились гренки, которые я и посыплю сырной стружкой. На каждую такую «шапочку» — по две шпротинки. Ах, Алиночка, да ты пальчики оближешь!

Критически обозрев угощение, я спохватился — а вино? Конечно же, эту легкую, хоть и страдающую «безрыбьем» трапезу способно украсить белое вино. И таковая заветная бутылочка имелась — настоящее французское вино, я купил его в Монровии в подарок моему дорогому дяде. Я вез ему еще две африканских маски и один старинный амулет в виде головы гиппопотама, приобретенный в лавке одного почтенного негра-антиквара. Не знаю, правда, насколько древней была эта симпатичная вещица, но продавец клялся и божился, что не обманывает.

Два хрустальных бокала, сойдясь в мгновенном поцелуе, очень приятно для слуха вскрикнули от радости.

— Ешьте, сударыня, без стеснения. Чем богаты, тем и рады. А я, дабы не смущать вас, пойду и с вашего позволения приготовлю вам ванну.

— Не утруждайте себя. Я, знаете ли, предпочитаю душ. Наверное, потому, что люблю воду в движении. Разница между ванной и душем примерно такая же, как между спокойной речкой и бурным водопадом.

— Наши вкусы совпадают, — честно признался я. — Хотя где-то вычитал, что нежиться под душем предпочитают люди, любящие спокойный секс. Не придающие, так сказать, ему большого значения.

— Не сказала бы… Эд, присоединяйтесь к ужину. Мне вполне хватит трети того, что вы наготовили. Я ем со вкусом, но совсем немного.

— Нет-нет, — отказался я. — В достопочтенных «Пирах Лукулла» меня накормили на три дня вперед. Давайте-ка выпьем еще, и я покопаюсь на антресолях — там где-то мой новенький запасной халат.

— Не надо, — попыталась остановить меня Алина. — У меня все с собой.

Я вспомнил, что в прихожей и вправду находится ее небольшая дорожная сумка, однако воспротивился.

— Вы разрушаете мою мечту. Мне всегда хотелось, чтобы мой халат хоть однажды набросила на плечи какая-нибудь прекрасная незнакомка.

— Как прикажете понимать: до сих пор порог этого жилища не переступала ни одна женщина?

— Вы угадали, — скромно потупясь, подтвердил я.

Халат сразу не отыскался, и все это время, перебирая не столь уж значительные залежи моего тряпья, я думал, что мне уже тридцать два и пик моей юношеской гиперсексуальности остался позади — еще года четыре назад до любовных утех был жаден, как юный жеребец, и мог отличиться в постели десять-двенадцать раз. Условий для любви, правда, не было никаких — откуда они у курсанта военного училища, а потом бесквартирного офицерика? Эх, эту бы «хату», которую помог мне приобрести дядя, да в те времена, когда хотелось всегда, с кем угодно, где угодно и сколько угодно! Грех, однако, жаловаться: я силен и сейчас, располагаю кое-каким опытом, а женщины покидали мою келью в самом лучшем расположении духа.

Пока Алина нежилась в ванной, я занялся устройством нашего ночлега. Как ни крути, а он будет совместным — кроме этой широкой тахты в спальне-кабинете, ничего такого, где можно вытянуть ноги, у меня нет. В гостиной, где телевизор, «стенка», журнальный столик, одни лишь кресла. «Кантоваться» на полу неохота. Так что, застилая тахту свежими простынями и меняя на подушках наволочки, сам не знал, что готовлю — ложе обычного ночлега или ложе любви. Это уж как получится. Человеком, выжимающим максимум пользы из обстоятельств, особенно столь пикантных, как теперь, я никогда не был.

Я так задумался, что и не заметил, как в кабинет-спальню вошла Алина — полотенце на голове скручено наподобие чалмы, а мой темно-синий, в красную лишь по периметру клетку махровый халат достает ей до самых пят, если даже не волочится по полу. Ноздри мои раздулись, точно у гончего пса — в комнате враз запахло, как от морозного белья под раскаленным утюгом. Наверное, нет на свете ничего чище, чем женщина после душа. Но на комплимент я отважился несколько иной:

— Вы, сударыня, словно рождены для этого халата. Хотя, скрадывая ваши прелести, он делает вас вещью в себе.

Она откликнулась понимающей, таящей сразу несколько нюансов усмешкой: тут тебе и женская снисходительность — ясно, чего так вожделеет этот сидящий на краешке тахты, еще крепкий экземпляр мужской породы, и явное неверие, что она — «вещь в себе», ведь тяжелую «луковку»-довесок не закамуфлирует даже халат сумоиста, и некое обещание того, что вовсе нельзя исключить между двумя молодыми людьми.

— Правая половина тахты — ваша. Располагайтесь и почивайте. Демаркационная линия — посредине. А слева, извините, прикорну я. Иного способа устроить полноценный ночлег, увы, нет. Проклинаю себя за то, что собирался, но так и не удосужился купить раскладушку. Если не возражаете, я тоже совершу вечернее омовение. Захотите полистать Харуки Мураками — включите бра.

Алина улыбнулась мне признательно и нежно. Я направился в ванную, но в дверях, повинуясь какому-то наитию, полуобернулся — она стояла ко мне спиной, нагая, с одним лишь полотенцем-чалмой на темных, еще влажных волосах. Зачем она так поспешно выскользнула из халата? Чтобы показать, насколько вызывающе безупречен ее стан? Или до срока возбудить меня? Чтоб там не имелось в виду, красавица эта убила сразу двух или даже трех зайцев.

В ванной смывал с себя сегодняшние грехи — легкий, вернее даже, приличный перебор с водкой в «Пирах Лукулла», непристойные мысли по отношению к Зое-официантке, неукротимое желание получить все удовольствия сразу… И даже сейчас… Страшно, блин, взглянуть на себя в зеркало — не усталый миротворец, а свирепый Приап! И хоть все предвещало, что впереди у меня ночь безумной любви и отделаться от этого предчувствия было трудно, очень трудно, я все же попытался охладить свой пыл трезвой мыслью: а вдруг эта странная девушка окажется крепким орешком, цитаделью, которую легко взять приступом только на первый взгляд? Образумить себя, однако, не удалось. Приап аж пер из меня, причем так неудержимо, что я всерьез обеспокоился: а не сдохну ли я, как бобик, раньше времени на родимой тахте? Ладно, хватит смывать с себя грехи! Не так уж и много накопилось их у меня за прошедший денек!

Если принять во внимание, что свет в кабинете-спальне уже погашен, никакого влечения к культовому японскому писателю Харуки Мураками с его «Страной Чудес без тормозов и Концом Света», а также к не менее культовому российскому прозаику Людмиле Улицкой с ее «Бедными, злыми, любимыми» (томики на тумбочке находились рядом) Алина не испытывала. Конечно же, она дьявольски устала и, наверное, уже спит сном праведника. Если так, то тревожить гостью не стану. В конце концов, я предоставил кров бездомной скиталице.

Стараясь шуметь как можно меньше, я аккуратно улегся на моей, донельзя знакомой половине тахты.

Первая буква в алфавите секса — не поцелуй, не тисканье, не зажиманье, а обычное прикосновенье руки к…руке. Некоторое время я пролежал, не шевелясь и не дыша, хотя возбудился еще сильнее, чем в ванной. Если между нами ничего не произойдет, что я буду делать с собой, бедным? В постельных делах, как и на войне, разведка просто необходима. Полная темнота не помешала мне безошибочно вычислить, где находится рука Алины и тихонько, будто невзначай, дотронуться до нее. Отклик последовал незамедлительно — ее теплые и гладкие, очень длинные, как я приметил еще на кухне, пальцы ласково погладили мою ладонь. Еще секунда — и наши пальцы переплелись с такой силой, что стало ясно: она ждала меня столь же нетерпеливо, сколь к ней стремился и я.

— Не подумай, что я так со всеми, — вдруг послышался ее шепот.

— Но, Алина, между нами еще ничего не произошло, — тоже шепотом сказал я.

— Просто в такси мне почему-то стукнуло в сердце, что ты — мой. Мой мужчина, — как будто не расслышав моих слов, продолжила она.

— По затылку определила? — попробовал пошутить я, а переплетение наших пальцев стало таким неистовым, что грозило переломами.

На сей раз эта странная девушка удостоила таки меня ответа:

— Мне понравился твой запах. И я уже в машине потеряла голову.

О, эти чертовы антропомоны! О, эти божественные антропомоны! Оказывается, только благодаря вам этот день, весьма для меня нелегкий, если учесть послание с того света, получил счастливое завершение.

— Не поверишь, но нечто подобное пережил и я, только уже здесь, в квартире. Если бы не было тебя, я лег бы спать с твоим свитером.

Она искренне рассмеялась, а длинные и тонкие пальцы так пережали мои, что никакой надежды разорвать наше сплетенье-переплетенье не оставалось.

Я был на пределе. К дьяволу разные любовные прелюды, игры-забавы и прочая пряная ерунда, так настоятельно рекомендуемая сексологами тем, кто жаждет получить высшее сексуальное образование! Вперед! Ближе к телу! И все же я медлил, не желая показаться волком, готовым растерзать невинную овечку. Но, как оказалось, на пределе находилась и Алина. Ей тоже не хотелось тратить время на какой-нибудь затяжной, с извивами языков, поцелуй, на разные бесстыдные прелести, производимые столь же бесстыдными руками влюбленных или вожделеющих друг друга. Уму непостижимо, но она абсолютно безошибочно угадала то, чего мне в эти мгновения хотелось до безумия остро. Она, по идее, могла бы остаться подо мной, или надо мной, или еще как, но наитие, или озарение, заставило ее сбросить с себя мое легкое весеннее одеяло и, утопив голову в подушку, в немыслимом прогибе выставить, выпятить передо мной то, что при прекрасной, как у модели, талии так волнующе-гармонично, в высшей степени зазывно отягощало ее фигуру. Сейчас я не был никаким Эдом Хомайко, я был яростным самцом, которому откровенно, без стеснения отдавалась самка. Я бегло попробовал на вес ее груди — безупречно гладкая, как у атласных карт, вынутых из новых колоды, кожа, потом, летуче согрев ладонями ее обращенные ко мне с дерзким вызовом ягодицы, слегка разъял их и… И хоть Алина, как апрельская березка, уже переполнилась ждущим своего добытчика соком, мой вход в нее сопровождался упругой и нежной сопротивляемостью — так хорошо подогнанная пробка впритирку ввинчивается в узкое и длинное горлышко винной бутылки…

Трудно описать эту первую ночь. После того, как мы торопливо распознали друг друга, дошла очередь и до поцелуев, напрочь перекрывающих доступ кислорода в легкие; четыре руки и два языка справляли вакханалию нашего полнейшего взаимопроникновения; казалось, мы сразу и навсегда изучили самые потаенные уголки наших тел. И несколько еще раз за ночь мы превращались в теряющего от наслаждения голову андрогина — так, видимо, он любил сам себя, пока рассерженные боги не разделили его напополам. Я, между прочим, собою возгордился, даже, грешным делом, подумал, а не переживаю ли я заново уже окутанный дымкой отошедших лет пик юношеской гиперсексуальности? Ведь передо мной, опять и опять наливающимся силой, готовы разбежаться или, наоборот, сбежаться в бешеной тряске Алинины груди — не очень-то большие, но довольно твердые, соски ж, кажется, изначально запрограммированы на моментальный отзыв ласке; а через некоторое время глаза мои не в силах оторваться от ее знаменитого прогиба и той большой, круглой и лунной красоты, от которой я немедленно превращаюсь в похотливого сатира…

— Эд, а я тебя начинаю…бояться, — уже полусонно, чуть приподнимаясь на локте и свешивая темные блестящие волосы мне на грудь, проговорила Алина. — До тебя у меня было двое мужчин, но они тебе и в…

— Не преувеличивай, пожалуйста, — поскромничал я. — И вообще, поблагодари за это Либерию.

— Либерию? — недоуменно протянула она.

— Да, моя девочка. Это жаркая африканская страна, в которой живет неуправляемый народ. Грызутся друг с другом, как собаки. Гражданская война, понимаешь? Ну, а мне она обошлась в шесть месяцев воздержания.

Наверное, она мало поняла, что там ей я нагородил, но переспрашивать и уточнять не стала — еще немножко, и сначала она, а потом уж и я заснули, как убитые.

Я проснулся раньше Алины. Она спала так крепко и безмятежно, что я побоялся даже скрипнуть кроватью. Внимательно рассмотрел ее на утреннем свету. Красивая девчонка, ничего не скажешь. Губы мои растянула усмешка — ишь, как вольно разметалась она на своей половине тахты! Если бы я был поэтом, точно написал бы: «На заре ты ее не буди, на заре она сладко так спит…» Но я не Афанасий Фет, а всего-навсего Эд Хомайко. Да и зарей на небе давно уже и не пахнет — на часах начало десятого.

Если честно, во мне зародилось желание, которому, однако, не суждено было окрепнуть; в памяти, как фрегат из тумана, выплыл вчерашний день с тремя неординарными событиями — загадочное, от которого и сейчас мурашки по коже, письмо дяди из небытия, «Пиры Лукулла» с вкусной едой, обильной выпивкой и интригующей официанткой Зоей, наконец, нежданный-негаданный подарок судьбы в лице приблудной Алины. Признаюсь честно: именно ребус, на который отважился Модест Павлович Радецкий, и омрачил мне настроение.

Я неслышно, как мотылек, переместился в кухню. Прислушался весьма придирчиво к себе — голова, как ни странно, ясна и совсем не болит. Но чашечка крепчайшего кофе окажется очень кстати. Я вылил из безотказного работяги «Брауна» мертвую воду. Мертвую — значит уже однажды кипяченую, а посему бесполезную или даже вредную для организма. Так, по крайней мере, я где-то прочитал. Когда красный водомерный шарик достиг отметки «minimum», убрал еле слышную, чтобы не разбудить Алину, струйку из крана. Хотелось бы, конечно, отличиться перед моей нечаянной зазнобой, подав ей в постель дымящийся кофе, но жалко будить. Опять-таки я весь уже сосредоточился на предстоящем дне. Не успокоюсь, пока не разберусь, что же на самом деле произошло с моим единственным родственником.

Кофе варить я умею. Крохотная чашечка, составляющая одну шестую часть румынского сервизика, купленного когда-то мною в Констанце, сделала меня суперменом. Уже одетый, я торопливо набросал записку: «Доброе утро, Алина! Надеюсь, ты выспалась? На холодильнике — 50 гривен и запасной ключ от квартиры. Если хочешь, прикупи чего-нибудь съестного. Приеду часам к семи. Чао! Эд».

Уже натягивая куртку в прихожей, услышал, как скрипнула тахта. Выждав несколько мгновений, на цыпочках подкрался к спальне — нет, Алина просто перевернулась на другой бок. «Бедная девочка! Как же она намаялась!» — совсем не по-фарисейски, а очень даже сочувственно подумал я.

Торопясь на троллейбус, я решил, что это очень даже приятно: когда в твоем доме остается теплое живое существо, причем женского пола. Однако мерзавка-мысль, впрочем, совсем скоро приобрела другой оборот: а что, если эта милая девочка «сделает ноги» вместе с твоей долларовой заначкой, предназначенной для покупки подержанной иномарки? Кроме того, что мою гостью зовут Алина, она новоиспеченный юрист и родом из Днепропетровска, я о ней больше ничего не знаю.

«Эд, верь внутреннему голосу!» — приказал я себе. А тот возьми и шепни: «Не бойся, Алина — порядочная девушка!» С этим убеждением я и влез в не очень-то переполненный троллейбус.

Следователь прокуратуры Владимир Юрьевич Вальдшнепов расположил меня к себе уже тем, что не делал вида, будто у него на счету каждая секунда. На собственном опыте знаю, что если хозяин кабинета, еще ни слова не услышав, мечтает, чтоб ты убрался отсюда поскорее, мысли у тебя в голове путаются, а нужные слова, хоть убей, не находятся. Нервная дрожь, что внутри, оборачивается скомканной речью, и ты небезосновательно кажешься себе полным ничтожеством.

Вальдшнепов, повторяю, крайне занятого из себя не корчил, наоборот, был приветлив и крайне внимателен. Мне понравилось, что он, если улыбается, то всем чисто выбритым, моложавым лицом. И еще я, не без веских причин считающий себя неплохим физиономистом, отметил, что Владимир Юрьевич по складу ума, несомненно, аналитик: уши у него выше линии бровей. Надо полагать, в выборе профессии этот симпатяга не ошибся.

— Значит, вы сомневаетесь, что Модест Павлович Радецкий покончил с собой… Но почему? Располагаете какими-либо вескими доводами?

— Довод один — я знал его как никто другой и никогда не повер ю, чтобы такой оптимист, как мой дядя, мог…выброситься с балкона.

— Ну, знаете ли… — протянул Вальдшнепов. — Почти как у Чехова: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Не забывайте, что человек очень часто идет на поводу у импульсов. Наверное, Модесту Павловичу показалось, что жизнь беспросветна, он себя полностью исчерпал, или еще что-то… Минутная слабость — и такой трагический финал…

— А что выяснило следствие?

— Связывать самоубийство Радецкого с его профессиональной деятельностью, увы, не приходится. Никаких серьезных причин или поводов в этом плане обнаружить не удалось.

— Модест Павлович был известным экспертом. Оценивал вывозимые за рубеж произведения искусства. Иногда, насколько знаю, коллизии возникали весьма неприятные, он сам, бывало, со мной делился…

— Мы отработали эту версию, — развел руками Владимир Юрьевич. — Ничего заслуживающего внимания. Быт… Я имею в виду любовь, ревность, месть, неприязненные отношения… Тоже не за что ухватиться. Шантаж, доведение до самоубийства — увы… Позвольте спросить, Эдуард Васильевич, а почему вдруг у вас возникли столь серьезные, как погляжу, сомнения?

Рассказывать Вальдшнепову о письме от дяди я, конечно, не собирался. Поэтому пожал плечами и ответил:

— Смерть Модеста Павловича, моего наставника и покровителя, явилась для меня столь неожиданной, что придти в себя не удавалось долгое время. Но, по зрелом размышлении, во мне закопошился червь сомнения. Обычно самоубийцы оставляют записку, где объясняют причину добровольного ухода из жизни.

— Модест Павлович посчитал это излишним…

— Знаю… Владимир Юрьевич, а ничто после осмотра квартиры Радецкого не насторожило вас или тех, кто непосредственно занимался следствием? Ну, допустим, недопитая бутылка водки или коньяка на журнальном или кухонном столике, следы учиненного беспорядка, борьбы, так сказать?

— Квартиру осмотрели тщательнейшим образом. Но ничего не указывало на то, что в ней той ночью находился кто-то из посторонних. Ни малейшего намека, что к хозяину было применено насилие.

— А отпечатки чьих-либо пальцев?

Вальдшнепов заглянул в какую-то папку — видно, «Дело о самоубийстве М. П. Радецкого».

— Нет, таковых не обнаружено. Понимаете, уцепиться практически не за что. Стерильное, я бы сказал, дело. Модест Павлович, как известно, был личностью творческой…

— Да, на службу к девяти утра он не являлся.

— И до шести на работе не сидел. Но к чему я? В последний день жизни он общался с начальником отдела охраны памятников минкультуры Гайворонским Савелием Прохоровичем — обычный деловой разговор, потом навестил художника-иконописца Платона Платоновича Покамистова — пришел, как говорится, на чашечку кофе, потом в обществе двух мужчин, личность которых установить не удалось, отужинал в ресторане «Пиры Лукулла»…

Наверное, выражение моего лица изменилось, потому что Вальдшнепов несколько удивленно посмотрел на меня и спросил:

— Вас что-то смутило в моем рассказе?

— В общем-то, нет, — честно ответил. — Просто это заведеньице мне знакомо: дважды там обедал. А как, если не секрет, удалось выяснить, что дядя посетил «Пиры Лукулла»?

— Там в это же время находился художник Давид Акимович Левинсон. Как мне пояснили, видный представитель киевского андеграунда, приверженец точечной живописи. Его имя за границей известно, картины Левинсона охотно покупают иностранцы. В тот февральский день его произведение приобрел некий швед. Ну и решил отметить это событие за рюмкой виски в ресторане. Давид Акимович утверждает, что они с Радецким обменялись приветственными взмахами руки, но не перемолвились ни словом. Минут через сорок швед расплатился, и они покинули ресторан. Что касается двух незнакомцев, которые ужинали в обществе вашего дяди, то Левинсон к ним особо не присматривался, но заметил, что эти люди были достаточно молоды — лет под сорок, и довольно интеллигентного вида. Что происходило с Радецким дальше — из ресторана компания вышла около одиннадцати ночи, выяснить не удалось. Следы, так сказать, не прослеживаются. Знаете…

— Да-да? — вскинул я брови.

— Осматривая, извините, труп Модеста Павловича, его одежду, я заметил, что на костюмном пиджаке не хватало верхней пуговицы. Одна пуговица из трех была вырвана с мясом.

— Дядя любил пиджаки о трех пуговицах, — подтвердил я. — Считал, что они делают его чуть выше и стройнее. Но он был щеголь, если даже не франт, он всегда тщательно изучал то, что ему предстояло одеть, поэтому пуговица, вырванная с мясом…

— Всякое бывает, — возразил Вальдшнепов, выразительно глянув на часы, и я понял, что беседу пора сворачивать. — Может, зацепился о ручку двери или еще какое-то неловкое движение. А, скорее всего, пуговица оторвалась, когда он выбрасывался с балкона.

— Ее нашли?

— В том-то и дело, что нет. Не удалось обнаружить ее ни в квартире, ни там, куда он упал. Ребята, конечно, старались, но снегу тогда на рассвете навалило много.

— Извините, а дядя был пьян? — уже поднимаясь, спросил я.

— Нет, пожалуй. Экспертиза обнаружила в крови незначительное содержание алкоголя. Модест Павлович выпил граммов сто-сто пятьдесят. Для крепкого мужика это… Ну, слегка был навеселе…

— А следов психотропных веществ в крови эксперты не нашли?

— Нет, — ответил Вальдшнепов и тоже поднялся из-за стола.

«Неплохо бы пропустить кружечку пива», — подумал я.

Мысль эта родилась не случайно. Похмелье каким-то краешком, но вылезло наружу. Вроде и чувствовал себя нормально, но некоторая вялость все-таки присутствовала.

Отыскать пивной бар труда не составило — сейчас их натыкано, как «грибков» на хорошо ухоженном пляже.

Первую кружку выпил, почитай, залпом. «Рогань», конечно, не «Хайнекен», но тоже весьма вкусное. Как большой любитель поэзии, я очень к месту вспомнил несколько строк какого-то русского поэта:

У Покамистова были такие немыслимо голубые глаза, что я, порывшись в памяти, как в справочнике, не удержался и выдал:

— Если бы я, Платон Платоныч, был средневековым арабом, точно бы подумал, что вы — человек коварный.

— Интересно, с какой стати я заслужил столь нелестную характеристику? — засмеялся он, показывая не по возрасту отличные белые зубы, несомненно, фарфоровые, и это говорило о том, что, в отличие от многих своих собратьев-художников, Покамистов вовсе не бедует.

— А глаза у вас ну оч-чень голубые. Арабы же считали, что за этим цветом скрывается коварство.

— Какой ужас! — расстроенно воскликнул хозяин мастерской и даже сделал вид, что вот-вот заплачет. — Подскажи, Эд, как мне теперь жить дальше?

— А не берите в голову, — вполне серьезно ответил я. — Где вы видели голубоглазых арабов? Они поэтому, видимо, и решили, что низость и предательство свойственны лишь северянам.

— Ну, спасибо, родной! Ну, успокоил! — от души расхохотался Покамистов и направился к маленькой электроплитке, где в турке подкипал кофе. — Тебе сахару-то сколько?

— Одной ложечки достаточно.

— А коньяку капнуть?

— Не откажусь. А себе, конечно, ни-ни?

— Да, Эд, да, голубчик. Ты ведь знаешь, я в глухой завязке. Пожизненной, можно сказать. И поделом: не умеешь пить водку, ешь дерьмо.

Платон Платонович поднял на меня заросшее густой рыжей бородой лицо и хитро подмигнул сразу обоими глазами. А я вспомнил давнюю историю, поведанную мне однажды Модестом Павловичем: как они по молодости сидели в этой самой мастерской тесной спитой и спетой компанией, а перед ними на столе стояли две бутылки дорогого и по тем временам дефицитного коньяка. Публика чуть-чуть подшофе, яростные, с матюгами споры о живописи, выяснение отношений, кто талант, а кто бездарь — впереди. И этот вот многообещающий междусобойчик с его отрадными перспективами удушила в самом зародыше жена Покамистова Рита, которая терпеть не могла ни пьянства мужа, ни его вечно озабоченных, как бы надраться, друзей. «Красивая, скажу тебе, фурия, — восхищенно, нараспев произнес тогда дядя, и мне тогда показалось, что он к ней был неравнодушен. — Платошка, чтоб ты знал, сделал с нее отличный портрет — «Рита (по Веронезе)». Да, бабенка прелесть, но и своенравная очень. Без каких-либо тормозов, чуть ли не истеричка…»

Итак, Рита ворвалась в самое сладкое и задушевное для компании времечко, когда застолье лишь изготовилось набрать обороты, а роскошь пьяного общения лишь маячила на горизонте. В том, что перед ними возмездие в грозной его красе, не усомнился никто, за исключением разве новичков, — крутой нрав Риты Покамистовой уже стал притчей во языцех в художнической богеме.

— Никак не налакаетесь?! — крикнула она, и мастера натюрморта и пейзажа, иконописи и жанровых полотен, даже скульпторы-монументалисты понурились, как первоклашки перед строгой училкой. Ах, если б они ведали, какой жестокий удар им уготован! Рита подошла к столу, схватила две бутылки с коньяком и из той, початой, выплеснулась такая идеально замкнутая круговая струя — по головам, по лицам, что сухим из коньяка не вышел никто. Все, конечно, пригнулись, как под пулями, и поэтому пострадали меньше. Один лишь скульптор Петр Лойко замешкался, не успел прикрыться локтем и от коньяка ослеп. Он смешно заморгал полными слез глазами, но остальным было не до веселья. Как оказалось, это был только первый акт возмездия. В гробовой тишине Рита направилась к туалету, и сквозь его открытую дверь вдруг донеслось звенящее, убийственное бульканье — весь, до последней капли коньяк стал добычей унитаза.

Потрясение было столь велико, что скорбное, как у могилы какого-нибудь академика живописи, молчание продолжилось даже после триумфального ухода Риты. К Лойко частично возвратилось зрение, хотя из красных беспомощных глаз еще текли слезы.

— Не плачь, Петя, — утешал друга Покамистов. — Коньяк уже не вернешь. Можно, конечно, по чарке выпить прямо из унитаза, но это ведь не выход, а, ребята? Ну что, скинемся еще раз? Возьмем дешевой водки или шмурдяка.

Скинулись. И напились. Причем вдрызг…

Я представил умытого коньяком Лойко и не удержался, коротко всхохотнул. Покамистов, который направлялся ко мне с чашечкой кофе, удивленно поднял вверх огненно-рыжие брови:

— Чему смеешься, а?

— Воспоминанию. Но не собственному, а чужому.

— Это еще как понимать? Эд, ты не температуришь? Ты что, живешь чужими воспоминаниями?

Я отпил глоток вкуснейшего кофе и похвалил:

— Вам бы, Платон Платонович, кофейню содержать где-нибудь в Стамбуле. Постарались прямо-таки, как для султана. А воспоминание и вправду чужое — от Модеста Павловича. Однажды он мне рассказал, как вас облили коньяком. Особенно тогда пострадал скульптор Лойко…

— А-а-а… — протянул Покамистов и оглушительно, как в бочку, засмеялся. — Было дело. Как же, было… Петька был трезвый, как стеклышко, а окосел капитально…

— Он, кстати, жив?

— В Америку уехал. Ателье свое открыл, надгробные памятники делает.

— Остался бы тут — заказал бы ему надгробие на могилу дяде.

— Петя постарался бы от души. И копья бы с тебя не взял. Разве что за гранит или мрамор.

— Платон Платонович, кто, по-вашему, мог убить дядю? — без всяких китайских церемоний спросил я.

— Как? Ты считаешь, что он ушел из жизни…не по собственной воле? — мгновенно отреагировал он, но я обостренным чутьем понял, что мой похожий на выстрел вопрос вовсе не поверг его в смятение.

— Конечно. И у меня для этого достаточно веские основания.

— Какие именно, Эд? — Покамистов еле притронулся губами к своей чашечке кофе и настороженно посмотрел на меня — как на человека, от которого ждешь подвоха.

— Стоит ли сейчас об этом? — замялся я и мысленно укорил себя — сам же затеваешь этот разговор и сам же от него бежишь. — Простите, Платон Платонович, я, видимо, неправ, но дело в том, что я сам еще до конца не разобрался в этих…

— Перипетиях? — подсказал он.

— Вот-вот…

— Не знаю, Эд. Ты меня своими догадками повергаешь в уныние. Когда я узнал, что случилось с Модестом, это, честное слово, меня ошеломило. А теперь, когда ты заявляешь, что его убили, я вообще потрясен. В голове просто не укладывается.

И опять я почему-то не поверил Покамистову. Наверное, сработала интуиция. Не всегда, правда, следует ей доверяться — бывали в жизни моменты, когда она подводила Эда Хомайко.

— Как считаете, Платон Платонович, а не вышла ли дяде боком его честность и неподкупность, как эксперта? Мне известно, что он в этом качестве нравился далеко не всем.

— Рабочие моменты, Эд. Всякие трения… У кого их не бывает? Так что, вешаться по каждому поводу? Или, прости, выбрасываться с балкона? Но…Но если ты думаешь, что самоубийства не было, то… вряд ли это, ну, что Модеста…убили, связано с работой. Скорее — шерше ля фам. Ищите женщину! Ведь дядя твой по этой части был не промах. У него в любовницах сплошь и рядом ходили замужние дамы. Правда, каких-либо громких скандалов из-за этого не припоминаю. Однако…

Покамистов, не забыв отхлебнуть кофе, развел руками, как бы утверждая — от неприятностей не застрахован никто.

— И кто же числился в последнее время в пассиях у Модеста Павловича? — осторожно поинтересовался я.

— Эд, мы с ним виделись так редко! Это в молодости были не разлей вода, а сейчас…Но доходили слухи, что у Модеста связь с красавицей-женой какого-то крупного бизнесмена. И эта связь в один прекрасный день открылась мужу-рогоносцу. Он якобы нанял сыщиков из частного детективного агентства… Я не люблю строить беспочвенных предположений, но не исключаю, что это месть со стороны обманутого и обозленного мужа. Если…Если, конечно, ты прав в том, что Модесту действительно помогли уйти из жизни…

Покамистов задумчиво смотрел на меня глазами, которые у средневековых арабов вызывали недоверие, и мне, хоть я не бедуин и не шейх, тоже почему-то показалось, что он передо мною не до конца искренен. Никаких видимых причин тому не было, но от странного чувства, что Платон Платонович недоговаривает, я долго еще не мог избавиться…

В кабинете Вальдшнепова долго не снимали трубку. Я уже было решил, что хватит беспрестанно набирать его номер, когда Владимир Юрьевич вдруг откликнулся. Подробно рассказав, где и как обнаружил пуговицу, я коротко заключил:

— Уверен, что она попала в карандашницу с кистями знаменитых живописцев в результате схватки на балконе. Модест Павлович, вероятно, отчаянно сопротивлялся…

Вальдшнепов молчал, и я подумал, что он меня не услышал. Однако это было не так. Просто он, видимо, переваривал новость, которая каким-то образом бросала тень на следствие — место происшествия и то не смогли должным образом осмотреть.

— Это несколько меняет дело, — наконец произнес он. — Привезите, пожалуйста, находку нам. Мы тщательно ее исследуем. Вдруг…

— Дактилоскопический анализ?

— Да, — подтвердил он. — Отпечатки пальцев Радецкого у нас есть. Возможно, найдем чьи-либо еще. Кстати, вы с ней — бережно?

— Дальше некуда. Первое, что подумал, — обычно к пуговкам пиджака прикасается лишь тот, кто его носит. Если, конечно, тебя не берут за грудки.

— Значит, договорились. Обязательно привезите находку нам…

Моя положительная черта — ничего не откладывать в долгий ящик. Конечно, если бы обстоятельства сложились по-иному, я бы еще повременил, но желание поскорее разобраться в трагической дядиной истории заставили немедленно обзавестись колесами. За пять с половиной тысяч долларов я приобрел весьма симпатичную иномарку — «Ауди». Хоть и подержанную, но, главное, с неперебитыми номерами. Первым делом застраховал ее, потому что в памяти был свеж случай с приятелем моего приятеля, который долго копил бабки, влез в ужасные долги и купил новенькую «ладу». Едва припарковался у своего дома, как ее тут же угнали. Наверняка по наводке из автомагазина. А застраховать ее он не успел и посему оказался на грани инфаркта.

К дому я подъехал в тот момент, когда Алина вывешивала на балконе свои свежевыстиранные халатики, топики и джинсы. Я не удержался, несколько раз нажал на клаксон. Она на секунду замерла, но откуда ей было знать, что именно так ее приветствует новый автовладелец Эд Хомайко? Я посигналил еще, но Алина опять проигнорировала меня. «Жаль, — разочарованно подумал я. — Не перед кем даже похвастаться».

Дверь я отпер своим ключом — Алина уже стояла в холле перед трюмо, причесывалась.

— Поздравляю, у тебя потрясающая интуиция! — с ходу провозгласил я.

— Откуда такая осведомленность? — не растерялась моя подружка. — Ты внимательно изучил мой гороскоп?

— Прости, но я даже не знаю, когда ты родилась, — расхохотался я и самокритично добавил: — Что, конечно, не делает мне чести!

— Тогда причем здесь моя интуиция? — кажется, она восприняла мое заявление чересчур серьезно.

— А притом, что через пятнадцать минут мы выйдем с тобой в свет. Так что ты на правильном пути. Еще несколько минут на легкий макияж — и ты, полагаю, готова?

— Эд, перестань дурачиться! — взмолилась Алина. — Я ничего не понимаю! Объясни, наконец, куда ты собираешься меня повести?

— И повести, и повезти, — я нарочно выделил языком глухую «с» и звонкую «з». — Но не в театр, не бойся. Я ведь еще не подарил тебе красивое вечернее платье.

— Не хочу с тобой разговаривать! — Алина весьма талантливо изобразила из себя обиженную девочку.

— О, Господи! — театрально взмахнул я руками, что должно было подчеркнуть крайнюю степень отчаяния — и это по такому ничтожному поводу, как приглашение в ресторан?

— Ты хочешь отужинать со мной в ресторане? — не поверила своим ушам Алина.

— Вы не ошибаетесь, мадемуазель.

— И где же мы посидим?

— Есть один на примете, — небрежно сказал я. — «Пиры Лукулла». Там кормят весьма прилично. Алин, побыстрей, а? Я голоден, как распоследний бомж. А ты настолько красива, что можешь отправляться куда угодно просто с умытым лицом.

Мой комплимент ей понравился, но от зеркала она не отошла. Та придирчивость, с которой Алина всматривалась в собственное отражение, дала понять, что в лифт мы войдем не ранее чем через час. Что ж, спешить, в общем-то, некуда, хотя я действительно голоден.

Мы вышли из подъезда, держась за руку, и со стороны вполне могло показаться, что это идет влюбленная парочка. А, может, так и есть — не знаю, какие чувства испытывала ко мне Алина, но она мне, по крайней мере, нравилась все сильнее и сильнее. Я ловил себя на мысли, что прихожу в восторг от ее темных блестящих глаз, густых волос, чувственного рта, еще больше — от ее сексапильной фигуры, еще и еще больше — от ее единственной в мире походки, от которой я переставал что-либо соображать.

Алина, естественно, взяла курс на троллейбусную остановку — куда же еще? Я мягко его подкорректировал, увлекая за собой туда, где напротив двери нашего подъезда стояла моя первая в жизни машина — серебристая «Ауди».

— Ты хочешь еще куда-то зайти? — недоуменно спросила Алина.

— Я просто хочу сесть в машину, — как ни в чем не бывало, ответил я.

Она, конечно, еще не догадалась, что перед нею — моя иномарка. Наоборот, поискала глазами шофера, которого и в помине не было, открыла рот, чтобы опять что-то спросить, но как раз в этот момент у меня в руках появился пульт управления сигнализацией и раздался характерный мягкий свист-щелканье — автомобиль готов был принять своего нового хозяина.

— Так это ты мне сигналил? — прозрела, наконец, Алина.

— Нет, — ответил я. — Курт Шумахер. Хотел, мадам, произвести впечатление, но разве могло вам прийти в голову, что это за рулем я, Эд Хомайко?

— Поздравляю, неудачливый любитель сюрпризов, — парировала она. — Как я понимаю, мечта стала явью?

— В некотором роде, — пожал я плечами.

По большому счету, посетить «Пиры Лукулла» я задумал единственно лишь для того, чтобы повидать официантку Зою. Хотя, впрочем, поход в этот симпатичный ресторанчик был выигрышен еще и в том плане, что, во-первых, я мог отметить здесь такое маленькое, но приятное событие, как приобретение машины, а, во-вторых, как истинный джентльмен, я оказывал знак внимания своей леди.

Нечего и говорить о том, что по ресторану, стремясь занять один из обслуживаемых Зоей столиков, я прошел походкой завсегдатая. Слава Богу, она в этот день оказалась на смене. Конечно же, девочка не подала виду, что узнала меня. Она приветливо, как это и подобает хорошо вышколенной официантке, поздоровалась с нами.

— Что же мы будем есть? — изучая меню, спросила Алина.

— Предоставляю, дорогая, это право тебе, — краешком глаза я приметил, что эта моя галантность совершенно не понравилась Зое.

Алина отдала предпочтение рыбным блюдам — салат из лососины, раковый суп с фаршированными спинками и форель с миндалем, после чего мне оставалось лишь позаботиться о бутылке белого вина; мысленно прикинув, какой денежный «улет» мне грозит, я предпочел для себя вариант несколько подешевле: омлет по-испански и свиную грудинку с фруктовым соусом.

До чего же цепок и внимателен женский глаз: короткой процедуры заказа Зое вполне хватило, чтобы до мельчайших, кажется, деталей, изучить не только саму Алину, но и то, как и во что она одета. Не надо быть психологом, дабы понять: моей миленькой официантке не очень-то нравится, что я заявился сюда не один. На миг я остро пожалел Зою. Но с какой, впрочем, стати? Кто она мне — любимая девушка? любовница? жена? Да и кто для нее я? Детские глупости, старик, лезут тебе в голову!

Я с удовольствием, незаметно, конечно, для Алины наблюдал за тем, как она ест. Медленно, разборчиво, растягивая, как истый гурман, наслаждение, а еду запивает крохотными глотками ледяного и, видимо, вкусного вина. Делая очередной такой глоток, Алина вдруг встрепенулась и виновато посмотрела на меня смеющимися глазами:

— Эд, дорогой, извини меня! Из головы просто вылетело! За автовладельца! За твою симпатичную игрушку на колесах!

— Тоже мне, нашла, с чем поздравлять, — мрачно ответил я. — С этой игрушкой теперь по-человечески и не выпьешь!

— Давай продолжим отмечание дома.

— Принимается, — вздохнул я, подумав, что не отказался бы от двух-трех рюмок водки именно сейчас. — Ну-ка, скажи мне, какого цвета эта скатерть?

— Зеленого, — пожала она плечами. — А почему, интересно, ты спрашиваешь?

— Чтобы выяснить, не дальтоник ли ты. Нет! Значит, через неделю запишу тебя на одни очень даже интересные курсы. Современная девушка без водительских прав — не девушка! Представляешь, в элегантном брючном костюме ты выходишь из подъезда, небрежно поигрывая брелоком с ключами зажигания, красиво садишься за руль…

— А рядом со мной на сиденье плюхаешься ты, и мы едем в ресторан, где ты позволяешь себе слегка расслабиться, а я в это время балдею от кока-колы…

Именно в этот момент к нашему столику подошла Зоя — сменить пепельницу и спросить, не нужно ли нам чего еще. Алина очень кстати вспомнила, что ей срочно надо позвонить — уж не по поводу ли, подумал я, работы? «Молодец, Эд! — мысленно похвалил я себя. — Как хорошо, что ты забыл дома мобилку.

— Пройдете на угол и направо — там есть таксофон, — пояснила Зоя и, пока Алина поднималась и выходила из-за стола, еще раз скользнула по ней не очень-то добрым оценивающим взглядом.

Мы остались наедине.

— С любимой девушкой ужинаете? Дамой сердца? — постаралась как можно равнодушнее спросить Зоя.

— Двоюродная сестра в гости приехала, — весело соврал я. — Из Днепропетровска. — На этот раз — сущая правда. — Решил немного поразвлечь ее. Похожи, да?

— Примерно так, как Антонио Бандеррас и Шерон Стоун, — съязвила малышка, явно не поверив в мою легенду.

— А мне, Зоенька, нужна, между прочим, твоя помощь, — доверительно перешел я на дружеское «ты». — Посмотри-ка, — я вынул из сумки два лучших фото Модеста Павловича, — не встречался ли этот человек среди твоих клиентов? Не знаю, как часто он захаживал к вам, но что одним февральским вечером здесь посидел, это уж точно.

— Хорошее лицо, — внимательно всматриваясь в фото, произнесла Зоя. — И запоминающееся. Но, знаете, не припоминаю. Людей, конечно, у нас бывает порядком, но его бы я наверняка отличила среди других. Нет, Эд, я этого мужчину никогда не видела.

— А твои подруги? Может, покажешь им? А вдруг… Понимаешь, для меня это очень и очень важно. Когда-нибудь расскажу, почему.

— Хорошо, — согласилась Зоя. — Вы эти фотографии мне оставляете?

— Конечно. Дай-ка мне их на секунду…

Я вынул из сумки непрозрачный файлик и аккуратно вложил в него снимки.

— Позвоню тебе через день-два, хорошо? Только продиктуй мне свой домашний или рабочий телефон.

Мы обменялись номерами всех имевшихся в нашем распоряжении телефонов и, когда Зоя собиралась отойти, она едва не столкнулась с подошедшей Алиной.

— Ты хорошо знаешь эту девочку-официантку? — весьма непринужденно поинтересовалась она, когда мы уже ехали домой.

— С чего ты это взяла? — вполне, как мне показалось, искренне изумился я. — Я ее вижу второй раз в жизни. Кстати, в тот вечер, когда я тебя подобрал, меня обслуживала именно она.

— В «Пирах Лукулла»? — уточнила Алина. — Или…

— А где же еще? — строго прервал ее я, в который раз поражаясь, насколько это тонкая штука — бабье, совсем не уступающее звериному, чутье…

Пропустив Алину вперед, я вдруг вспомнил, что сегодня в почтовый ящик еще не заглядывал. Ага, «Зеркало недели» и…письмо. Екнуло сердце — не с развалинами ли замка Губкив этот конверт?

— Подожди, я мигом! — крикнул Алине, которая уже вошла в лифт.

Везет же мне на замки! На сей раз, правда, конверт был украшен воротами замка Потоцких в Ивано-Франковске. А почерк… Почерк все тот же: каллиграфический, дядин…

Алина письмо в моих руках приметила, но в расспросы не ударилась. Молодец! Я вообще-то страшно не люблю, когда люди суют нос не в свои дела.

Но, наверное, что-то в моем настроении изменилось — я прочел это в Алининых глазах. Пока она готовила чай на кухне, я расположился поудобнее в кресле и вскрыл конверт.

«Приветствую тебя, Эд, ты настоящий племянник своего дяди. Будь я на твоем месте, тоже первым делом навестил бы Жоржа Уласевича и Платошку Покамистова. Первому верь как самому себе, а вот второй похож на чемодан с двойным дном — что там, на самом дне его души, не сразу и распознаешь.

Что там, интересно, наговорили обо мне старые друзья? Жорка, небось, в простое и, думаю, всплакнул, когда вы…Ну, сам понимаешь…

А Платон, полагаю, напустил туману. Подозреваю, что ты ушел от него в некотором смятении. Да, у него со мной старые счеты, Платошка человек злопамятный и вряд ли простил мне один, честно скажу, грешок а, может, и грех моей молодости. Трава забвения в его сердце не произрастает…

Знаешь, Эд, я сейчас похож на пешехода, который по «зебре» переходит улицу, а на него одновременно, в нарушение всех правил, несутся две машины. Почему та, справа, хочет размазать его по асфальту, он, в принципе, догадывается, но вот отчего жаждет его крови та, что слева, неясно. Может, эти машины-убийцы и объедут бедного пешехода, по крайней мере, он на это надеется. Хотя… Хотя как раз все предвещает обратное.

А вообще, не бери всю эту чепуху в голову, Эд. Ты, наверное, не раз задумывался, зачем я затеял эту одностороннюю переписку. Во-первых, у меня создается впечатление, будто я вживую общаюсь с родным племянником. А во-вторых… Положа руку на сердце, признайся: ты ведь заинтригован этой головоломкой, верно? Ничего не поделаешь! Ты очень похож на свою мать, а мою сестру: пока не докопаешься до сути, не отступишь. Только прошу: будь осторожен, Эд…»

Чаепитие прошло в некотором молчании. Отмечать покупку дома мне уже расхотелось, хотя об этом моем желании Алина осторожно и напомнила. Несколько раз она пытливо посмотрела на меня и все же не утерпела:

— Ты чем-то расстроен? Что-нибудь неприятное?

Я задумчиво посмотрел ей в глаза и неопределенно пожал плечами.

— Плохие новости, Эд?

— Нет. Просто у одного моего старинного приятеля проблемы, надо бы помочь.

Алина встала из-за стола и с грязными чашками в руках направилась к мойке. Но помыть посуду я ей не дал. В целом приятный день следовало все-таки завершить на мажорной ноте. Я подкрался к Алине и схватил ее в охапку — так, наверное, кавказский горец умыкает темной ночью невесту.

— Сумасшедший, у меня ж чашки! — задергала ногами Алина.

— Разве им не найдется место на моей широкой тахте? — жарко шепнул я прямо в маленькое, как пельмешка, и изящное ушко. Алина крупно вздрогнула — не отреагировать на непрошеное вторжение в сильнейшую эрогенную зону было выше ее сил. Я уже знал, что уши у Алины были ее слабым местом…

Грешен — когда надо мной ничто не висит, поспать люблю как сурок — хоть до обеда. Вот и сегодня проснулся поздно. Алины рядом не было — как и предупреждала, ушла искать работу. В объявлениях нашла пару вроде бы обнадеживающих адресов. Я ее понимаю — девочка совестится жить на мои деньги. В заначке кое-что еще есть, но она истончается с каждым днем.

На тумбочке у моего изголовья белеет вырванный из блокнота листок. Рядом чашечка кофе. Он, конечно, остыл, но какой трогательный знак внимания!

Что, интересно, в записке? Крупно, размашисто — «ЛЮБЛЮ!» Не скрою: чуть не подскочил на своем ложе, как гимнаст на батуте! Эта девочка, моя нечаянная квартирантка, объяснилась мне в любви! Хочется верить, что на полном серьезе, а не по настроению. Сам я это слово упоминать всуе опасаюсь. Если произнесу его — значит, для меня, Эда Хомайко, на ком-то сошелся клином весь белый свет. Увлечений и привязанностей у меня было много — несколько, пожалуй, десятков, но ни на ком из предметов моей то ли летучей, то ли более продолжительной страсти свет клином упорно не желал сходиться. Алина…Если честно, пока что объясниться ей в любви я тоже не готов.

Уже заканчивал бриться, как зазвонил телефон. Вальдшнепов…

— На пуговице обнаружены отпечатки чужих пальцев, — сообщил он. — Значит…

— Значит, Модест Павлович ушел из жизни не по своей воле?

— Скорее всего. Но вескими доказательствами в пользу этой версии мы, как понимаете, пока еще не располагаем.

— И как намерены поступить с делом Радецкого?

— Отправляем на доследование… Извините, Эдуард Васильевич, а не располагаете ли вы еще чем-нибудь новеньким?

Несколько мгновений я, как и в тот, прошлый раз, колебался — может, все-таки рассказать Владимиру Юрьевичу о том, что я получаю письма от дяди? А также о весьма, как на мой взгляд, сомнительных предположениях Платона Платоновича Покамистова? Нет, не надо. Официальное следствие внушает мне мало доверия: ну как можно было не усомниться, что крепкий, пусть не миллионер, но весьма преуспевающий мужчина в расцвете лет, непревзойденный профессионал, в чью компетенцию входит оценка вывозимых за рубеж произведений искусства, без всяких видимых причин вдруг решился выброситься с балкона собственной квартиры? Я еще немного помедлил и, наконец, ответил:

— Нет, Владимир Юрьевич. К сожалению, ничем свеженьким порадовать не могу.

— Эд, вы, вероятно, думаете, что мы отнеслись к расследованию формально? — неожиданно спросил Вальдшнепов.

— Угадали, — честно подтвердил я.

— Не хватает на все рук, — сокрушенно признался Владимир Юрьевич. — Если у кого за эти годы работы и прибавилось, так это у нас. Убийства, взрывы, похищения, грабежи…Ну, сами видите, что в стране делается.

— Вижу, — согласился я.

— Хорошо, что вам попалась на глаза эта пуговица. Ладно, прощаюсь. Обещаю, что доследованию уделим самое пристальное внимание.

Две чашечки кофе — холодного Алининого и горячего, сваренного собственноручно, резко подняли мой жизненный тонус. Я с интересом прочитал большую аналитическую статью в «Зеркале недели», потом задался вопросом — позвонить Зое или нет, как-никак, фотографии ей отдал позавчера? Наверное, да. Каким-то результатом, полагаю, она уже владеет.

— Не разбудил? — не представляясь, осведомился я, хотя Зоин голос вовсе не показался мне сонным.

— Да нет. Эд, пока что ничего утешительного, — она сразу узнала меня. — Я показала фотографии всем девочкам. Они не знают этого человека.

— Ясно, — разочарованно протянул я.

— Остается последняя надежда…

— По имени?

— Надежда по имени Лиля. Она проработала у нас года три, но в начале марта уволилась. Может, Лилька тогда как раз и была на смене.

— Постарайся, Зоечка! Для меня это крайне важно.

— Я это поняла, — Зоя помолчала, но уже через несколько секунд я понял, почему. — А как там ваша сестра? Еще гостит у вас?

— Зоя, может, хватит «выкать»? Давай перейдем на весьма сближающее «ты».

— Хорошо, — без улыбки в голосе сказала она. — Как поживает твоя красивая сестра? Она все еще у тебя?

Яд иронии, которым эти слова были пропитаны, как оладьи маслом, свидетельствовал о том, что эта малявка видит нас с Алиной насквозь.

— И да, и нет, — очень серьезно отвечал я. — Не забывай, Зоечка, откуда приехала моя кузина. Что ни говори, а провинция! Сестренка за неделю хочет посмотреть столицу всю и сразу.

— Так я вам…

— Тебе!

— Так я тебе и поверила! Хорошо, Эд, часика через два я тебе позвоню.

Кто знает, может, зря я надеюсь, что кто-то из Зоиных подружек взял да запомнил Модеста Павловича Радецкого. Представительных, импозантных мужчин в «Пирах Лукулла» бывает каждый день порядком. А если даже допустить, что кто-нибудь возьмет да признает моего дядю, что это даст? Наверное, ничего.

Кому, кому мог помешать дядя? Эта мысль миниатюрной дрелькой сверлила мой мозг Убийство на почве ревности? Вряд ли Модест Павлович, в жизни которого было много красивых романов, не позаботился о том, чтобы финал очередной связи обошелся без скандала. Он не привык выставлять напоказ интимную жизнь. Так что я, подобно средневековому арабу, абсолютно не склонен верить голубоглазому Платону Платоновичу Покамистову. Кажется, он просто пытается навести тень на плетень. Почему? С какой целью?

Никаких видимых дел на сегодня мне не предстояло, поэтому я, по некотором размышлении, решил заняться балконом. Еще до отъезда в Либерию удалось запастись сосновой «вагонкой», любуясь которой я в который раз понимал, откуда оно, это выражение — «без сучка и задоринки». Планочки — как на подбор. Не люблю, когда сквозь теплый мед лака проступают темные «бельма» дупел. А возиться с деревом я любил. Столь же древнее, пожалуй, занятие, как охота и рыбалка. Наверняка первобытный человек, устав отваливать от входа в пещеру тяжелый камень, соорудил что-то вроде двери именно из веток высохшей березы или осины.

Часа два я делал пробойником отверстия в бетоне — под брусья, на которых потом укреплю «вагонку». Занятие малоприятное, и я периодически чертыхался, что до сих пор не обзавелся перфоратором — обычная дрель чертов бетон не угрызет. Глаза, однако, боятся, а руки делают. Надо же, только я вогнал деревянный «патрон» в последнюю дырку на торцевой стенке, как, словно угадав, что работа на сегодня у меня окончена, проснулся «мобильник».

— Эд, Лилька узнала человека, который на фотографии, — тихо, почти шепотом сообщила Зоя. Почему, интересно, она боится говорить громко? Кто-то рядом или на подсознательном, что ли, уровне ощущает детективность, если можно так выразиться, момента? — Говорит, она действительно обслуживала его и еще там кого-то тогда, в феврале.

— Я бы очень хотел с ней встретиться. Это возможно?

— Я предвидела это твое желание — она согласна. Позвони ей в супермаркет «Вест-Ост», она там сейчас менеджером, — Зоя продиктовала мне цифры, которые я плотницким своим карандашиком записал прямо на рейке, — и договорись о встрече.

— Зоенька, ты… — я лихорадочно начал перебирать в голове подходящие слова, но она прервала мой чисто писательский процесс:

— Да уж не твоя сестра! Ну, повторяй: «Ты — не моя сестра!»

Я опупел! Это ж надо — маленькое красивое и такое мстительное существо! Неужели я так ей понравился, что она будет вспоминать мою «сестру» до скончания века?

— Нет, Зоя, ты — чудо!

— Ошибаешься! Настоящее чудо — это твоя сестра!

Договориться с Лилей о встрече не удалось — она на выезде, сказали, но скоро будет. Впрочем, супермаркет «Вест-Ост» располагался в пяти минутах езды от моего дома, и я решил немедленно ехать туда. Если что, подожду.

До конца рабочего дня еще очень далеко, поэтому покупателей в магазине — раз-два и обчелся.

Я осмотрелся. В рыбном отделе — вообще никого, лишь высокий, горбоносый, мускулами в Шварценеггера, парень усердно чистит громадный (запросто может порезвиться Ихтиандр) аквариум, предназначенный для живых карпов, белых амуров и осетров.

— Слушай, приятель, а не можешь ли ты позвать Лилю-менеджера?

— У нас их две, — продолжая увлеченно елозить шваброй по недомытой стеклянной стенке, отвечал горбоносый красавец, и я мысленно чертыхнулся — надо же, забыл спросить, как ее фамилия.

— Она раньше в ресторане работала. В «Пирах Лукулла», кажется, — находчиво воспользовался я единственной известной мне наводкой.

— Понял, — ответил мойщик аквариума. — Подождите минутку.

Лиля-менеджер оказалась веселой и симпатичной девушкой с ямочками на щеках, которые, кажется, не исчезали никогда по той простой причине, что она постоянно улыбалась.

— Здра-а-а-асте! — от души пропела она мне, как хорошо знакомому дяденьке. — Я уже знаю, кто вы — Зойка очень точно вас описала.

— А как меня зовут, тоже известно? — улыбнулся я.

— Тоже, — ямочки на ее щеках стали такими глубокими, что хоть бери и сажай по деревцу. — Вы — Эд. Очень мило звучит. Совсем по-современному.

— Лилечка, а не могли бы вы, — как можно проникновеннее попросил я, — до мельчайших деталей припомнить тот вечер, когда за вашим столиком сидел человек, которого вам показала Зоя.

— Ой, вы с Зоей так подходите друг другу! Такая пара — прямо закачаешься! — Она что, пропустила мой вопрос мимо ушей? Нет, не пропустила, потому что без всякого перехода, но уже ближе к теме: — Вы, если не ошибаюсь, следователь?

— Самоучка, — стеснительно признался я. — А что, похож на Шерлока Холмса?

— Немножко… Ну, а тот вечер… Мужчина, который на фотографии, пришел, вместе с двумя остальными, где-то часов в восемь вечера. Бутылку водки заказали, еды. Посидели часа два — два с половиной. Конечно, о чем вели беседу, я не слышала. Но когда приносила очередные блюда или меняла пепельницу, какие-то обрывки фраз ловила.

— Например?

— Когда принесла им уже кофе, ваш этот мужчина, по возрасту самый из них старший, кстати, может, я хорошо запомнила его потому, что он курил трубку, очень приятный, медовый такой дымок, дважды повторил: «Это совершенно невозможно! Нет, я не могу на это пойти…»

— И какое при этом у него было выражение лица?

— Совершенно неуступчивое. Кстати, одного из остальных двоих я знаю.

— Серьезно?! — встрепенулся я.

— Он бывал у нас довольно часто. Лет ему за тридцать, в деньгах не стеснен. Знаете, официантки, — ямочки на щеках Лили приготовились к посадке саженцев, — всегда точно определяют, кто перед ними, то есть, насколько толст его бумажник. Небедный человек, далеко небедный. Как я поняла из разговоров за столом, и не в этот вечер, а еще раньше, он содержит картинную галерею «Сальвадор». Ту, что на Андреевском спуске.

— Неплохое название. Можно подумать — сам Сальвадор Дали любил хаживать по Андреевскому спуску.

Боюсь, Лиля из моей тирады поняла далеко не все. Кажется, она и слыхом не слыхала о великом испанском сюрреалисте и его параноидально-критическом методе.

— Значит, вы знакомы с этим нашим Третьяковым…

— Откуда вы это взяли? Быть знакомым с кем-то или просто знать его — две большие разницы. Кто-то, кого я абсолютно не помню, встретит меня случайно на Крещатике и скажет приятелю: «Слушай, а ее знаю! Официантка из «Пиров Лукулла»… Но это не означает…

— Виноват, Лилечка. Наверное, мне очень захотелось выдать желаемое за действительное… Не помните, они ушли из ресторана втроем? И кто, интересно, расплатился за ужин?

— Если не ошибаюсь, владелец галереи. Он всегда очень неплохо оставлял на чай. А поднялись из-за стола…Кажется, дружненько так, все вместе…

— С меня коробка конфет, Лилечка. И давайте я куплю ее тут же, не отходя от кассы. Говорите, какие у вас самые-самые любимые?…

Я галантно взял Лилю под локоток, и мы вдвоем направились в отдел кондитерских изделий «Вест-Оста»…

Без знакомства с владельцем картинной галереи «Сальвадор» мне не обойтись. Надо составить представление об этом человеке, попытаться понять, что, кроме любви к искусству, связывало его с Модестом Павловичем Радецким. Ладно, вздохнул я, придется изобразить из себя страстного почитателя живописи, скорее всего — какой-нибудь суперсовременной, модерновой, а там уж видно будет.

Галерея располагалась недалеко от дома Булгакова и занимала нижний этаж весьма обветшалого и довольно угрюмого строения, чье появление на свет наверняка датировано еще позапрошлым веком. Всего за пять гривен — именно столько стоил входной билет, мне предстояло получить эстетическое наслаждение от непонятной мазни неведомо каких авторов — это я понял сразу, едва лишь очутился в первом из двух небольших залов. Подолгу простаивая перед каждым суперавангардным холстом, я делал задумчивое и непроницаемое лицо, каковое и приличествовало иметь тонкому ценителю всех этих формалистических изысков. Со стороны, наверное, это так и выглядело, по крайней мере, старушенция, которая бдительно охраняла эти шедевры, по которым плачет Лувр, Эль Прадо и Эрмитаж, косилась на меня с видимым уважением.

В залах, в общем-то, было безлюдно — кроме меня, еще три-четыре человека, скорее всего, приезжие, которые от нечего делать сунули нос сюда. Они с трудом подавляли отвращение и скуку, довольно таки зримо проступавшие на их кислых физиономиях. Дальнейшее знакомство с экспозицией все более убеждало меня в мысли, что нашим доморощенным авангардистам до Сальвадора Дали, любимого, по всей вероятности, художника владельца галереи, так же далеко, как от Андреевского спуска до Майдана Незалежности — причем на четвереньках и задним ходом.

Храм искусства тесноват — всего три смежных, «трамвайчиком», комнаты. Самая дальняя, к которой ведет короткий, как обломок спички, коридор, это, кажется, служебный кабинет. Он сейчас интересовал меня куда больше, нежели весь этот апофеоз новаторства, который прямо-таки кричал со стен и на который так тянет людей, не умеющих толком нарисовать человеческое лицо, ладонь с пятью пальцами или ступню — тоже, как ни странно, с пятью пальцами. Наверное, кто-то всемогущий, умеющий читать мысли такого хорошего человека, как я, мне посочувствовал: из кабинета вышла джинсовая дама неопределенного возраста, с длинными, позавчера, видимо, причесанными волосами, неподведенными глазами и губами без всяких следов помады. То ли сама творит нетленку, то ли просто отирается при юных, а, может, и не очень юных гениях. Меня б лично устраивал третий вариант — особа, приближенная к любителю бывать в «Пирах Лукулла». Взлохмаченная дама на ходу прихлебывала кофе из разового стаканчика — совершенно чужой для «Сальвадора» человек этого бы себе не позволил.

Когда дама поравнялась со мной, я поднял на нее глаза, рассеянно улыбнулся и вымолвил:

— Весьма любопытное собрание… Очень, очень приятное впечатление!

— Правда? Вам нравится? — тут же откликнулась она. Правая рука с разовым стаканчиком остановилась на полпути ко рту, а дама весьма экспрессивно продолжила: — Действительно, практически все работы — совершенные!

— Ну, знаете ли, — я намеренно отважился на слегка снисходительную усмешку, — Рембрандт, кажется, любил говаривать, что нет совершенных работ, а есть просто работы законченные.

Моя эрудиция ее приятно удивила:

— Вы, полагаю, тоже художник?

— Если бы… Но к живописи весьма неравнодушен, в некотором роде коллекционер.

— А что именно собираете?

— Авангард. И еще — иконы…А эта галерея меня определенно потрясла. Весьма компактная, но с успехом потягается с каким-нибудь большим выставочным залом. Работы подобраны с безупречным вкусом. С удовольствием снял бы шляпу перед тем человеком, который, как отец родной, выпестовал это чудо.

— Ну, это Блынский. Морис Блынский.

— Морис? — мои брови удивленно поползли вверх.

— Он не француз, — улыбнулась нечесаная дама. — Он сын убежденного коммуниста, которому очень нравился Морис Торез.

— Не стоит большого труда догадаться, что он человек неординарный, этот ваш Морис…

— …Вениаминович. Да, он дока в живописи. Причем одинаково хорошо разбирается в разных направлениях, стилях, эпохах, хотя сам, чтоб вы знали, кистью не владеет. Но искусствовед от Бога. Не только владелец, но и директор «Сальвадора». А я, кстати, его заместитель. Позвольте представиться — Анжела Душкова.

— Очень приятно, — произнося эти обязательные слова и пожимая протянутую руку, я лихорадочно соображал, как назваться — настоящим именем или вымышленным. Но зачем мне светиться: — Артур Велехов. Анжела, если честно, я не прочь познакомиться с вашим шефом. Это сложно?

— Вовсе нет, — улыбнулась Душкова. — Если подождете минутку, я справлюсь, сможет ли Морис Вениаминович уделить вам сейчас несколько минут.

— Буду очень обязан, — аристократически склонил я голову.

Морис Вениаминович Блынский выглядел лет на 35–37. Среднего роста, подтянутый, с темным и густым, как у космонавта Гречко, ежиком волос. Глаза умные, жесткие.

Поговорить с ним толково, профессионально о живописи или, скажем, графике особого труда не составляло — тесно общаясь с Модестом Павловичем Радецким, бывая вместе с ним в компании его друзей-коллег, я вдоволь наслушался разговоров об искусстве. Законы колористики, перспективы, особенности техники работы маслом, акварелью, темперой, сангиной, гуашью, углем, карандашами, суть того или иного стиля секретом для меня не являлись. Впрочем, долго рассусоливать на все эти мне доступные, но очень уж специфические темы я и не собирался. Главное — посмотреть на Блынского, ведь именно с ним, если не ошибается бывшая официантка Лиля, мой дядя общался в последний день своей жизни, постараться понять, что это за фрукт и с чем его едят.

Отвесив Блынскому пару замысловатых комплиментов — какая, дескать, прелесть его «Сальвадор», с каким несомненным вкусом сколочен вернисаж, я спросил, действительно ли Морис Вениаминович увлекается иконописью.

— Наравне с авангардом. Без ложной скромности — через мои руки прошло много икон, — Блынский, предложив мне «Мальборо», закурил и испытующе уставился на меня.

— Вы их коллекционируете или?…

— И то, и другое. Первое приятно сердцу, а без второго, увы, не проживешь. А у вас что, приличное собрание?

— Да как сказать…Кое-что осталось в наследство от отца.

— Какой век?

— Семнадцатый, восемнадцатый. Одна, кажется, даже четырнадцатый.

— Ну, Артур, это круто! А конкретно, что это за «доски»?

Не только жесткий, но и циничный тип! Кто-то, а трепетный собиратель икон никогда не назовет их кощунственно «досками»! Скорей всего, делец, который на их купле-продаже имеет неплохой навар.

Я перед Блынским не лукавил. У Модеста Павловича действительно было пусть небольшое, но весьма «крепенькое», как он любил говаривать, собрание икон, которыми он увлекся еще смолоду. Некоторые названия я помнил, и поэтому с некоторым удовольствием «доложил» Морису Вениаминовичу:

— Икона Божией Матери «Аз есмь с вами и никтоже на вы», девятнадцатый век, «Георгий-Змееборец», век, если не ошибаюсь, четырнадцатый, темпера, «Спас-Пантократор», тоже темпера, а век пятнадцатый, «Собор Архангела Михаила», начало семнадцатого века — византийская традиция, знаете ли, слабеет, уступая стилю барокко… Помимо этих четырех, еще, пожалуй, с десяток «досок» наберется.

Как не меня не коробило, я сознательно употребил это грубое слово — «доски»…

— И чего же вы хотите? Продать отцовскую коллекцию?

— Угадали. Но не целиком. Иконы четыре. Понимаю, что нехорошо поступаю по отношению к памяти отца, но причина до отвращения банальная — отчаянно нуждаюсь в деньгах.

— И есть покупатель?

— Да, один немец, который, по-моему, буквально свихнулся на наших иконах. Предлагает неплохие деньги. Очень даже неплохие, — подчеркнул я. — Но вот как переправить «доски» за кордон, — я опять воспользовался этим недостойным обозначением, — не знаю. Нужна помощь сведущих людей.

— Это не проблема, — авторитетно заявил Блынский. Во взгляде его теперь появилась некоторая снисходительность. — Как я понял, ваш ценитель старины желает получить товар с доставкой на дом?

— Да. Переправить их через границу собственноручно он не рискует. Но деньги обещает хорошие, если даже не замечательные.

— Знакомая ситуация, — пробормотал Блынский и тут же выразительно покосился на часы. — К сожалению, через полчаса у меня встреча, поэтому…

— Конечно, конечно, — предупредительно поднялся я.

— …поэтому давайте договоримся так: сначала я должен хоть краешком глаза посмотреть на эти ваши сокровища, а потом… Лучше всего, если вы позвоните мне в среду под вечер или в субботу утром. Остальные дни у меня заняты.

Блынский протянул мне свою весьма изысканно оформленную визитку.

На квартиру к дяде я ехал с одной мыслью: а не может ли получиться так, что Блынскому знакомы «мои» иконы? Не показывал ли их ему Модест Павлович? У людей, которые профессионально разбираются хоть в иконописи, хоть в живописи, глаз наметанный, цепкий. Стоящую вещь они запоминают сразу и навсегда.

Что, интересно, связывало Радецкого с Блынским? Беглое, ни к чему не обязывающее знакомство, видимо, отпадает — с чего бы тогда дядя ужинал в ресторане в его и еще чьем-то обществе?

Блынскому, конечно, что-то было нужно от Модеста Павловича — человека, сколь знаю, мягкого, деликатного и отказывать людям не любившего, если, конечно, при этом он не шел против совести. Я вполне представляю дядину интонацию, с которой он произнес это услышанное Лилей-официанткой: «Нет-нет, это совершенно невозможно…» — как бы извиняясь, но твердо и непреклонно. Почему бы не предположить, что Морису Вениаминовичу хотелось заручиться его авторитетнейшей подписью под актом экспертизы — эти произведения искусства не обладают большой художественной ценностью, нет возражений против того, чтобы их вывезли в какую-нибудь Австрию или Голландию, хотя на самом деле речь шла о шедеврах, составляющих достояние нации?

Нежилая квартира — как планета, с лица которой исчезли люди. Опять пахнуло на меня застоялым запахом неистребимого мебельного лака, опять слух грустно отреагировал на отсутствие всяких житейских запахов.

В гостиной висели три иконы — Богоматери «Аз есмь с вами…», «Георгий-Змееборец» и «Борис и Глеб». Я внимательно всмотрелся в лики первых русских святых — надписи полустерты, и потому определить, кто Борис, а кто Глеб, я не сумел. У одного черная густая бородка, другой чисто выбрит, но у обоих маленькие и нежные, почти девичьи рты, очень похожие носы и уши — ничего не поделаешь, братья… Алые сафьяновые сапоги, алые княжеские корзно, с алым верхом шапки…

Как знать, может, Морис Вениаминович эти иконы видел, нельзя ведь исключить, что он здесь не бывал. Если это так, то он раскусит меня сходу, значит, мое еще, в принципе, не начатое расследование обернется крахом.

Где хранится «крепенькая» дядина коллекция, я знал — в глухом закутке за платяным шкафом. «Не очень удобное место для хранения раритетов, но что поделаешь, катастрофически не хватает места на стенах», — иногда сокрушался Модест Павлович.

С учащенно бьющимся сердцем я подошел к шкафу — а вдруг икон нет? Нет, на месте! Каждая обернута в грубую бумагу — ту самую, которую в магазинах не столь давно сменил целлофан. Густой слой пыли свидетельствовал, что ни к одной из них давно уже не прикасались. Не то, что сам владелец, даже сыщики, которые, опять убедился я, весьма поверхностно осмотрели жилище «самоубийцы».

Я наобум вытащил две иконы, освободил их от обертки. «Спас Пантократор» — помню, как Модест Павлович когда-то восторгался необычайно тонкой прорисовкой каждой детали, особенно ему нравилось, как мастерски выписана правая ладонь Христа с изящными, очень длинными пальцами. Она поднята так, точно Спаситель спокойно, но настойчиво подает знак остеречься. От соблазна? Скверны? Гордыни?

Вторая икона называлась «Богоматерь Одигитрия с пророками» — Радецкий датировал ее семнадцатым веком.

Почему мой выбор пал именно на эти реликвии? Кажется, я только сейчас понял, почему. Из всех девятнадцати икон, которые собрал дядя, эти самые маленькие по размеру. Мне ведь надо показать их Морису Вениаминовичу Блынскому, и встречусь с ним я не здесь и не у себя дома, а в каком-нибудь третьем месте. Не повезу же я ему туда эту, например, самую большую икону, чьи размеры метр на полтора, если не больше. Аккуратист дядя, кстати, каждую редкость снабдил этикеткой, словно уже тогда знал, как это мне, в общем-то, профану, пригодится.

«Достойно есть» — так именовалась эта большая икона. Датирована двадцатым веком. Надо, кстати, посмотреть рукописный каталог, в котором Модест Павлович дал не только краткую характеристику каждому раритету, но и рассказал, где и при каких обстоятельствах она попала ему в руки…

На сей раз к Уласевичу я заявился без бутылки. И угадал. Мастер был в «завязке» и увлеченно работал над «Георгием, поражающим змея». На прямоугольнике чистого и белого ясеневого дерева рождалась икона. Вороной конь под Победоносцем уже вздыбился, а в пасть змея вонзилось тонкое и длинное копье. Алую накидку-плащ на Георгии развевал ветер, темные его глаза были беспощадно-суровы — как у человека, который вершит справедливый суд над нечистью.

— Нравится? — спросил заметно посвежевший, даже кадык не так выпирал на худом горле, Уласевич.

— Очень, — искренне отозвался я, вполне резонно подумав, что, может, несколько столетий назад такой же вопрос задавали те мастера-богомазы, чьи произведения я сейчас принес в эту мастерскую.

— Эд, посиди немножко, еще пять-шесть мазков, и тогда уж поговорим.

— Бога ради, — успокоил я старика. — Времени у меня навалом, я ж в отпуске.

— А мой уже кончился. Четыре дня назад, — усмехнулся Георгий Викторович, имея в виду недавний «простой». — Ну вот, пожалуй, и все, — вздохнул он, откладывая кисть в сторону.

— Капустки хошь? — предложил хлебосольно. — И чего-нибудь под капустку? Меня уж извини, я…

— Капустки — можно, а чего-нибудь под — не надо!

— Никак в завязке? — неподдельно изумился хозяин.

— За рулем, — скромно ответствовал я.

— Ну, молодец! Ай да молодец! Значит, когда-нибудь и меня покатаешь! Съездим ко мне на дачку, карасей наудим ведерко, в баньке попаримся…

— Обязательно!.. Георгий Викторович, а не знакома ли вам, — приступил я к тому, ради чего навестил дядиного друга, — такая вот фамилия — Блынский?

Он поднял брови вверх и после весьма продолжительного раздумья вымолвил:

— Не-а… А что?

— Этот человек имеет некоторое отношение к искусству. В картинной галерее «Сальвадор» на Андреевском спуске никогда не бывали?

— Не помню, — мотнул головой Уласевич. — Во-первых, я, Эд, отшельник и по разным галереям-выставкам не бегаю, а во-вторых… «Лувров» этих и «Третьяковок» сейчас развелось, как разных кафешек, что на каждом углу…

— Я-ясно, — несколько разочарованно протянул я. — Этот Блынский, Морис Вениаминович, если полностью, вроде как разбирается в иконах, даже их коллекционирует. А, скорее всего, торгует ими. Не исключено, что этакий ловкий жучило-посредник…

— На кой он тебе?

Вместо ответа я освободил от оберток «Спаса» и «Одигитрию».

— Узнаю. Из собрания Модеста. И та, и другая — редкость необычайная. Ты, как понимаю, собрался их продавать? — в голосе Уласевича — явное неодобрение.

— Георгий Викторович, разве я похож на непутевого наследника? — в шутку обиделся я. — Однако представьте на секундочку, что я хочу толкнуть их какому-нибудь иностранцу — любителю нашей старины. Сколько мне за них просить?

— Эд, не по адресу обращаешься, — поморщился Уласевич. Он, похоже, не понял моей шуточной обиды. — Я ведь иконами не торгую. Ну, пишу вот эту для одного из наших монастырей. Заплатят мне, если перевести на эту чертову, прости, Господи, за непотребное слово, валюту, тысяч шесть долларов. А «Спас» и «Одигитрия»… За первого охотно отдадут не меньше пятидесяти-шестидесяти тысяч, за вторую — сорок-сорок пять. Но это, знаешь ли, весьма грубые прикидки…

— Все равно, я хоть немножко представляю, какие ценности достались мне от дяди. Да, кстати, я нанес визит Платону Платоновичу Покамистову. Поговорили о… Ну, сами понимаете… Он, между прочим, твердо был уверен, что Модест Павлович покончил с собой, правда, когда я засомневался, чересчур быстро изменил точку зрения. Не исключает, что это месть со стороны обманутого мужа — у дяди якобы была в последнее время какая-то сердечная привязанность…

— Не верь Платошке, — отрубил Уласевич. — Такой хамелеон, что не приведи Господи. Знаешь, завидуют не только бездари. Как мастер, он очень и очень неплох, но, как мне кажется, он начал кому-то завидовать еще в животе у мамки.

— Но Модест Павлович картин не писал, — возразил я.

— Вспомнил Моцарта и Сальери? Но разве завидуют только таланту? — пожал еще достаточно могучими плечами Уласевич, и мне только теперь бросилась в глаза его странная особенность — при всей дородности фигуры у Георгия Викторовича необыкновенно худые лицо и шея.

— Платошка всегда тяжело переносил, что женщины вьются вокруг Модика, как пчелы близ цветоноса.

— А разве сам Платон не пользовался успехом у…

— У баб? Нет! Хоть мужик он и видный и всегда при деньгах. Но, наверное, что-то в нем женщин отталкивало. Даже Риту… Она ведь ходила в его натурщицах, а он взял и сделал ее своей женой. Боже, какой потом у Риты возник бурный роман…

— С кем?

— Ах, Эд, зачем тебе это? Ну, был у нее один роман, причем такой, что перед ним даже шекспировские страсти-мордасти бледнеют. Тот, кто втрескался в нее по самые уши, на какое-то время словно обезумел, но вовремя спохватился. Покойная Рита, при всей ее красоте, по натуре была стервой. Взбалмошная бабенка!

Я вспомнил историю с коньяком и мысленно согласился с Уласевичем.

А тот, умолкнув, долго-долго смотрел на меня определенно испытующим взглядом, точно колеблясь, сказать мне что-то важное или воздержаться.

— Эд, я понимаю так, что ты хочешь узнать, почему погиб Модик. Мне тоже это не давало и не дает покоя. Особенно после того, как ты пришел ко мне и сказал, что не веришь в его самоубийство. Вполне возможно, скоро я тебе кое о чем расскажу…

— А нельзя ли сейчас? — насторожился я.

— Нет-нет. Не люблю так — с бухты-барахты, когда сам еще ни в чем не уверен. Единственное, Эд — будь поосторожнее! Давай выпьем кофе, а?

В руках у Георгия Викторовича оказалась турка, чью внутренность дочерна обуглил лучший в мире кофе. Так, по крайней мере, считал сам хозяин, и не без основания: он умел варить, или заваривать — как вам угодно, этот божественный напиток, без которого художники — не люди. Пока Уласевич колдовал над туркой, я с удовольствием рассматривал и без того хорошо мне знакомую мастерскую с ее кажущимся бедламом — повсюду холсты, кисти, целые или почти вовсе выдавленные тюбики с красками, карандаши, в углу мирно почивает старинный морской якорь, на стене допотопные часы, в дубовом шкафу явно антикварного происхождения книги по искусству мирно соседствуют с кипами набросков, горкой мельхиоровых ложечек и вилочек, давно мечтающих о зубном порошке, разными нужными и ненужными вещичками в виде старых пепельниц, куколок, морскими раковинами и прочей памятной мелкотой, которой неизбежно обрастает почти любое человеческое жилище. Да, бедлам, но, тем не менее, в нем присутствует какая-то внутренняя организованность, беспорядочный порядок, столь же парадоксальный, как сама душа художника, которая вечно мятется между земным и возвышенным, между явью и воображением.

Зная, что крохотной чашечки кофе Уласевичу вполне хватит часа на два — он, кажется, только прикасается губами к ее фарфоровому краю, я сделал воробьиный глоток и вправду необыкновенно душистого и вкусного напитка, после чего решил перевести наш дальнейший разговор в русло чистого искусства:

— А не кажется ли вам, Георгий Викторович, что змей слишком уж безропотно смиряется со своей участью?

— Эд, такова уж традиция, канон. Вообще, чтоб ты знал, видимая экспрессия действу или персонажам, запечатленным на иконе, не присуща. Но… Я, кстати, тоже подумывал: а что, если этой твари подбавить злобного бессилия? Знает, что околеет, но тем не менее огрызается… Ну, Эд, ну, молодец! Так ты сделаешь из меня новатора иконописи, который жил и творил сразу в двух столетиях — двадцатом и двадцать первом…

Георгий Викторович сделал несколько виртуальных глотков и вдруг уставился на икону непроницаемыми глазами полностью ушедшего в себя человека. Я хотел было спросить, а как отнесется церковь к этой его маленькой новации, если он на нее все-таки отважится, как внезапно Уласевич пробормотал, как иной раз бормочет в тревожном сне спящий:

— Есть, оказывается, очень простой способ отнять у человека то, что он отдавать не хочет, заставить его сделать то, на что он никогда бы не отважился…

— О чем это вы, Георгий Викторович?

Уласевич мотнул головой, точно избавляясь от наваждения — очень похоже с конем, стряхивающим овода, удивленно зыркнул на меня и спросил ясным, звонким голосом:

— Разве я что-то сказал, Эд?

Я так и не понял, притворяется старик или нет…

Хорошо это или плохо, но Алина свои чувства скрывать не умела. Я сразу, едва переступив порог, понял, что ей просто не терпится поделиться какой-то хорошей новостью. Она напоминала маленькую девочку, которой втайне от родных подарили красивую куклу и теперь дитя мается, когда же об этом объявить папе и маме — тотчас, не дав им опомниться, или чуть позже, дабы вдоволь насладиться своей тайной.

Сделал вид, что ничего не замечаю. Пока Алина собирала на кухне ужин, распаковал иконы, поставил их рядышком и, созерцая святые лики, подумал, грешным делом, что я отныне богатый человек. Благодаря, конечно, Модесту Павловичу. Спустя несколько месяцев вступлю в права наследования — квартирой, коллекциями икон и живописи, счетом в банке и всеми теми вещами, которые окружали дядю при жизни. Такой исход Модест Павлович словно предчувствовал, иногда в шутку предрекая: «Скорее всего, Эд, ты станешь моим единственным наследником!» По моему убеждению, дядя вполне мог устроить свою судьбу, не одна видная, роскошная, счастливо сочетающая ум и красоту женщина с огромным удовольствием записалась бы в постоянные его спутницы, но, как понимаю, сам Модест Павлович боялся такого развития событий, как черт ладана. Не исключаю, что виной тому была какая-нибудь любовная драма, пережитая в юности или молодости, а, может, застарелая привычка к холостяцкой жизни, когда ты вольный как воля и никто не вправе помешать твоему очередному увлечению или расценить его как предательство. Так или иначе, но мне всегда было жалко, что Модест Павлович по собственной воле оградил себя от той простой и практически всем доступной вещи, как семейное житье-бытье.

Передумав обо всем этом, я прикинул в уме, когда лучше встретиться с Блынским — в среду вечером или в субботу утром. Предпочтительнее, пожалуй, суббота, а то еще укрепится во мнении, что надо мной каплет. Это как на базаре: чем меньший восторг у покупателя от товара, тем уступчивее продавец.

— И о чем это мы замечтались, глядя на иконы? — вдруг пропела почти у меня над ухом Алина — я сидел спиной к двери и совсем не услышал, как она вошла в гостиную. О, эта девочка, несмотря на некоторые, весьма волнительные для мужчин, особенности своего стана, умеет ходить по-кошачьи бесшумно.

— Откуда они у тебя, Эд? — не дожидаясь ответа, спросила Алина. — Признавайся, храм какой-нибудь ограбил?

— Похож на святотатца?

Алина уставилась на меня с таким видом, с каким, вероятно, Ломброзо изучал настоящих преступников.

— Не сказала бы, — ее визуальное исследование оказалось в мою пользу. — Ладно, я поняла, что ты ничегошеньки мне не скажешь. Впрочем, я девчонка нелюбопытная. Идем, покормлю.

— Как младенца? — этот мой фривольный намек заставил ее покраснеть.

Если честно, мне нравятся стыдливые женщины. Что-то, значит, в них осталось от непорочности, от давней, еще в детстве воспитанной привычки сидеть, прикрывая острые коленки подолом платьица, от психологии чисто девичьей неуступчивости.

Я растроганно привлек Алину к себе, но она мягко отстранилась.

— Эд, сегодня отдыхаем. Дело в том…

Я явственно уловил в ее голосе некие интригующие нотки — они появляются тогда, когда человеку хочется похвастаться.

— В чем, дорогая?

— Что мне завтра надо быть в форме. Как-никак, первый рабочий день…

— Ты куда-то устроилась? Поздравляю! И когда же выкатишь поляну? Сейчас или с первой получки?

— С зарплаты, конечно.

Я с удовольствием уминал приготовленные Алиной котлеты — сочные, душистые, стопроцентно мясные. Хорошо шли под них замечательно пропитанные подливой рожки, столь любимые мною. Маленькие слоеные пирожочки с мясом, которые я съел под ряженку, окончательно доконали меня. Я ел с огромным аппетитом и наслаждением, чем доставлял Алине несказанную радость. Несомненный атавизм: мужчина приволок тушу мамонта, а женщина на костре так приготовила вырезку, что храбрый охотник воспылал к ней еще большей страстью.

— Значит, ты решила лишить меня всего этого удовольствия, — сурово сказал я. — Теперь, дорогой Эд Хомайко, сам готовь себя яичницу по утрам — так ведь получается?

— Зато буду платить тебе за квартиру и вносить свою долю в наш общий котел, — не без кокетства возразила Алина. — Не могу же я вечно висеть у тебя на шее.

— И что же, если не секрет, ты себе подыскала?

— Это весьма крупная фармацевтическая фирма. А должность… Секретарь-референт президента. Пока пообещали триста долларов в месяц. Ну, для начала неплохо, а, Эд? Я соблазнилась еще тем, что можно будет помогать, не в ущерб основным обязанностям, сотрудникам юридического отдела. Мне ведь надо среди них потереться. Куда я без практики?

— А сколько лет президенту?

— Где-то под сорок. Представительный такой, приятный мужчина.

— И что тебе вменяется? Отвечать на звонки, готовить кофе, покупать шефу билеты на самолет — бизнес-класс, естественно, сопровождать его в поездках? Не нравится мне эта твоя должность!

— Но, Эд! Разве обязательно…

— Ублажать шефа и запрыгивать к нему в постель? Увы, в наше время это прямо-таки эпидемия!

— Во-первых, я люблю тебя, Эд! — она во второй раз объяснялась мне в любви! — Во-вторых, Александр Владимирович показался мне человеком порядочным! В-третьих, неужели я похожа на такую дрянь, которая без разбору…

— Нет-нет, — поспешил я успокоить ее, чувствуя, что перегнул палку в своих мрачных предположениях.

— Наконец, в-четвертых, не могу же я оставаться безработной. Через месяц-два ты мне сам напомнишь об этом…

— Ладно, Алина, не обижайся. А насчет того, чтобы быть в форме… Знаешь, гимнасткам перед ответственным выступлением рекомендуют этот самый контакт… Отличное самочувствие, прилив сил и в таком же духе.

— Хорошо, договорились. Эд, о таком самце, как ты, мечтают, наверное, все киевлянки!

— Твоими устами глаголет истина, — без ложной скромности согласился я.

И тут проснулся мой «мобильник». Узнав Зою, я тут же отправился в гостиную.

— Побеседовал? Удачно? — спросила Зоя.

— Даже не представляешь себе, насколько. Малышка, я перед тобой в долгу.

— Не преувеличивай, Эд! — сердито отмахнулась она и тут же ядовито добавила: — Кланяйся сестренке! Привет!

— Послушай… — пробормотал я, но оправдания не понадобились — короткие звонки в них совсем не нуждаются.

Я вернулся к Алине и опять поразился, насколько обостренным чутьем наградил женщин Господь — что-то в моей подружке изменилось, хоть она ничем не постаралась выдать себя.

— Жена приятеля, который еще обливается потом в Либерии, — соврал я. — Спрашивала, не звонил ли он. Давно, говорит, писем не получала.

Алина кивнула, но я ни капельки не засомневался в том, что мне она тоже ни на капельку не поверила.

Любили мы друг друга на сей раз яростно, но коротко. Я не забыл, что завтра у Алины очень ответственный день.

Надо отдать должное — Блынский в иконах разбирался великолепно. Даже не ожидал, что его «экспертиза» окажется столь непродолжительной. Правда, пока Морис Вениаминович разглядывал «Спаса» и «Одигитрию», все остальное в мире для него перестало существовать, а сам он напоминал охотничьего пса, который к чему-то принюхивается или прислушивается. Полная неподвижность — как у живой статуи!

— И та, и другая — работы истинных мастеров. Скорей всего, из Западной Украины. Редкие, весьма редкие вещи! — Блынский поднес к губам высокий стакан с апельсиновым соком, но отхлебнуть передумал.

Я же пригубил в общем-то дрянной, несмотря на цену, кофе и, стараясь, чтобы в голосе прозвучали озабоченные нотки, спросил:

— Значит, не подделка?

— Что вы! Не только не подделка, а даже не список. Уверен, что эти иконы существуют в единственном экземпляре.

Мне понравилось, что Блынский говорит правду. Впрочем, покупать иконы он у меня не собирался. И еще мне стало ясно, что владелец «Сальвадора» видит эти редкости впервые. Значит, густой слой пыли, покрывающий бумагу, в которую они были завернуты и примеченный мною еще в дядиной квартире, меня не обманул. Если не ошибаюсь, Морис Вениаминович в гостях у Радецкого никогда не был. Будь иначе, Модест Павлович не удержался бы, точно похвастался бы раритетами перед человеком, который не хуже него самого разбирается в иконописи.

— Быстро, однако, вы определили, что «Спас» с «Одигитрией» действительно уникальны, — искренне похвалил я Блынского. — Мне, если честно, представлялось, что вы их чуть не под лупой будете рассматривать.

Жесткие глаза Мориса Вениаминовича смягчились: мой комплимент явно пролил бальзам на его душу искусствоведа — уж не знаю, стихийного или профессионального.

Я был рад, что мы сидели в маленьком, но чрезвычайно дорогом и, наверное, потому совершенно пустом кафе на Подоле. Что может быть лучше, когда никто не мешает и ничто не отвлекает?

— Опыт, Артур, чутье… Опять же, сакральным искусством я начал интересоваться едва ли не с младых ногтей. Году, наверное, в семьдесят шестом посмотрел «Андрея Рублева» — фильм меня, отрока, потряс! И надо же, сосед по лестничной клетке, профессор лингвистики, оказался страстным коллекционером живописи. Его собрание насчитывало до сотни «досок». Простите, что употребляю столь мерзкое слово, — он будто почувствовал мое внутренне неудовольствие, — просто в некоторых кругах в ходу именно оно… Так вот, по поводу каждой своей иконы профессор считал необходимым прочесть мне целую лекцию. А я его слушал, открыв рот…

— Ну, теперь понимаю, почему вы стали непревзойденным знатоком иконописи. Но, повторю, эта ваша способность моментально оценить шедевры меня ошеломила. Правда, — я кивнул в сторону «Спаса» и «Одигитрии», уже обернутых в непроницаемый целлофан и прислоненных к стене, — вы их не датировали, сие, видимо, с наскоку не делается…

— Экзаменуете? — усмехнулся Блынский. — Извольте: «Спас» — это четырнадцатый век, а «Одигитрия», полагаю, семнадцатый.

— Стопроцентное попадание, — воскликнул я, чем заставил моего визави поморщиться, и тут он вполне был прав — не в угадайку же сыграл. — Извините, Морис Вениаминович, я все понял… Скажите, а есть ли в Киеве кто-то еще, способный в этом деле тягаться с вами?

— Был такой человек, — не сразу ответил он. — Но… Сейчас его уже нет…

Назвать имя дяди? Нет, нельзя! Но даю голову на отсечение, именно его Блынский и имеет в виду.

Хорошо, зайду с другой стороны, проясню еще одну позицию, если удастся.

— Я, как уже вам говорил, иконами не занимаюсь. Но вот буквально вчера предложили посмотреть три очень ценных вещицы. Секундочку, я записал их названия. Ага! «Николай с житием», «Моление с чином» — трехчастная, изображены лики Христа, Марии, Иоанна. И, наконец, «Борис и Глеб». Первые две — пятнадцатый век, последняя — шестнадцатый. Все — доска, кажется, кипарисовая, темпера. Кто-то их продает задешево. Относительно, конечно, человеку срочно надо купить квартиру, просит за каждую в пределах пяти «косарей». «Зелени», конечно. Информация, впрочем, из десятых уст, даже не знаю, отреагировать ли на предложение.

По лицу Блынского я прочел, что он явно роется в памяти. Я же смотрел на него с таким видом, будто меня одолевает соблазн — и хочется, и колется.

— Не знаете, это сам владелец коллекции хочет ее продать?

— Вроде бы наследник. Такой же, видимо, горемыка, как я.

— Кажется, я знаю, кто это может быть, — не очень-то уверенно произнес Морис Вениаминович и добавил, как бы убеждая самого себя: — И, наверное, не ошибаюсь… Все дело в названиях. Вряд ли это совпадение, вряд ли…

Я посмотрел на него с искренним недоумением — черт возьми, я очень даже неплохой артист! Может, в свое время ошибся в выборе профессии?

— Не обращайте внимания, Артур, это я сам с собою веду беседу, — засмеялся Блынский.

Он засмеялся, а я утвердился в мысли, что он вспомнил иконы, которые и по сей день висят в гостиной Модеста Павловича Радецкого. Значит, я был неправ и владелец «Сальвадора» все-таки бывал у него в гостях.

— Хорошо, Артур, — Блынский, не таясь, взглянул на часы. — Я располагаю еще пятью минутами, не более. Итак, вы хотите переправить их за кордон?

— Да, — твердо ответил я. — Даже не две, а четыре иконы.

— Четыре за раз — много, — возразил он. — Остановимся на двух.

— И каким же образом они будут переправлены?

— Вполне легально. Это дьявольски трудно, но возможно.

— Если будет заключение экспертов, что эти «доски» не имеют большой художественной ценности?

— Вы догадливы, Артур. Но, как понимаете, добыть подобное заключение за «спасибо» не удастся.

— Сколько? — по-деловому, напрямик спросил я.

— Треть стоимости товара. По моим подсчетам, это тридцать «штук».

— Многовато, — возразил я. — Двадцать пять.

— Хорошо, — неожиданно быстро согласился он. — Остановимся на двадцати пяти. Но условие такое — за рубеж отправляетесь вы. Собственной персоной. Даете мне задаток — десять тысяч долларов. Можно, впрочем, оставить залог натурой — как я понял, эти иконы у вас не единственные. Думаю, все обойдется. Если «сгорите», задаток возвращается. За сами же иконы никакой ответственности не несем. Конфискуют их или нет — выкручивайтесь сами. Определенный риск существует, и рискуете в первую очередь вы.

— Я подумаю, Морис Вениаминович.

— И второе. Если не захотите приобрести иконы, на которые ищут покупателя, дайте мне знать. Любопытно на них взглянуть. Я бы лично от них не отказался, если, конечно, сойдемся в цене. А вы — думайте. Когда определитесь, выходите на связь.

Человеку иногда свойственно посмотреть на себя со стороны. Несколько раз я попытался дистанцироваться от некоего Эда Хомайко, который вроде бы занимается расследованием достаточно сложного преступления, вместо того, чтобы наслаждаться заслуженным отдыхом миротворца, и всегда мне казалось, что этот парень влез не в свое дело. Время сыщиков-самоучек, сыщиков-одиночек, наподобие Шерлока Холмса, навсегда кануло в Лету. Так чего же ты хорохоришься, Эд? У тебя, конечно, благородная цель — разобраться в том, что произошло на самом деле с твоим горячо любимым дядей Модестом Павловичем Радецким, ты азартно включился в игру, в которую тебе предложил сыграть покойник, но дальше, дальше что? Разве это не игра, чьи правила ты знаешь понаслышке? И козырей-то у тебя никаких!

— Пока что — никаких! Пока что! — громко и упрямо вырвалось у меня.

Осел ты, Эд Хомайко, да и только! Но, как ни странно, я этого осла зауважал еще больше. Хотя мое недавнее прекрасное настроение как корова языком слизала: я ведь благодушествовал уже часа полтора в любимой позе — полулежа в кресле и за любимым занятием — с головой углубясь в похождения славного Эраста Фандорина, который мастерски распутывал преступные узлы в «Алмазной колеснице». На журнальном столике, протяни лишь руку, блюдечко с собственноручно поджаренным арахисом. На сковородку я капаю обыкновенно чуть-чуть оливкового масла, слегка подсаливаю и довожу орешки до чудесного розового, почти красного цвета — уличным торговкам, ей-Богу, стоит у меня поучиться. Интересная книжка под вкусные орешки в квартире, где тишина и покой, — вершина моего блаженства!

Однако блаженства поубавилось, когда я с Эраста Фандорина, у которого все получалось на редкость ладно да складно, переключился на самого себя. Разница между нами, двумя сыщиками, примерно такая, как между книжной жизнью и жизнью всамделишной.

Я вздохнул и подумал, что если шахматные фигуры расставлены и первые ходы уже сделаны, то партию надо продолжить и доиграть до конца.

Который, интересно, час? Ага, уже половина восьмого, а «фирмачки» до сих пор нет. Легка, однако, на помине — в дверном замке сделалось шевеление, озвученное тихим скрежетом, а там уж и Алина усталой, выбирающейся на берег уточкой протопала по коридору. Чуть погодя с кухни донеслось шуршание целлофановых пакетов — молодец, запаслась, видимо, кое-чем к ужину. Потом, наконец, референт президента крупной и разветвленной фармацевтической фирмы заглянула в гостиную — на запах, видимо, жареного арахиса, который я заблаговременно и честно поделил поровну.

— Почему молчим, сударыня? Фирма процветает? Или прогорает?

— Не спрашивай! Дурдом!

— Неужто, как в старые времена, аврал? К нам едет ревизор?

— Не ревизор, а иностранные партнеры.

— Издалека?

— Из Швейцарии.

— У-у-у… Шефу, небось, в подарок «Роллекс» везут… Как он, кстати, не пристает к своему референту?

Алина бросила на меня взгляд человека, у которого лопается терпение.

— Эд, ты всегда был таким ревнивым и подозрительным?

— Только сейчас, Алина! Когда в моей жизни появилась ты.

И хоть я произнес это дурашливым тоном, доля правды в моем ответе присутствовала. Алина ведь не просто красивая, а и очень сексапильная девчонка. Мужики на таких облизываются, как голодные волки на овечку.

— Кстати, суббота и воскресенье у нас объявлены рабочими днями.

— Из-за швейцарцев?

— Да. Если они проникнутся к нам доверием, то подпишут договор на поставку каких-то новых суперлекарств. Сделка обещает быть очень выгодной. В отделах шепчутся, что тогда зарплату поднимут в два, если не больше, раза.

— Значит, ради гостей твой шеф разобьется в лепешку. Он не советовался с тобой, кого из ваших самых красивых девочек подложить в постель самому главному швейцарцу? Лично тебе ни на что не намекал?

— Эд, ты больной на всю голову! — вспылила наконец Алина. Гордо выпрямясь, она собралась ретироваться на кухню, но я решил укротить ее праведную ярость древним, как мир, способом — словно подброшенный катапультой, расстался с креслом, нежно сгреб ненаглядную свою подружку в охапку и, преодолевая сопротивление, торопливо понес в спальню.

Тахта-сексодром приняла нас, как взлетно-посадочная полоса — «Мрию» с «Бураном» — я снизу, Алина на мне. Ложе любви отозвалось на наше совместное падение радостным и понимающим скрипом.

Наверное, мне придется еще раз навестить Платона Платоновича Покамистова, хоть к его предположению, что с Радецким мог свести счеты обманутый муж некоей прекрасной дамы, и Уласевич, и я отнеслись с изрядным скептицизмом. Но, если здраво рассуждать, станет столь уважаемый, уже в сединах человек зря бросаться словами? Прав он или не прав, но мне лично нужно убедиться, стоит ли принимать в расчет эту версию или нет. Опять же, интуиция. Она подсказывала мне, что Покамистов искренен не до конца. Существует то, о чем он предпочитает умалчивать. В конце концов, я позвонил ему и попросил о встрече. Есть, дескать, повод, представляющий для него несомненный интерес.

Встретил меня Платон Платонович радушно. Мягко ожег огнем синих глаз, с которыми удивительно хорошо гармонировало темно-рыжее, цветом даже больше в усердно начищенную медь полыхание бороды.

— На сей раз я к вам как к модному портретисту, — несколько кокетливо произнес я.

— Ох, Эд, не люблю я, когда меня так величают, — на полном серьезе возразил Платон Платонович. — «модный» вовсе не синоним «искусному» или «талантливому», словцо это больше в родстве с таким понятием, как «преходящий». Я себя не переоцениваю, но мне не хотелось бы, чтобы обо мне и моих портретах забыли уже завтра.

— «Модный» — значит, «признанный», — в свою очередь позволил себе не согласиться с Покамистовым я. — К бездарному портретисту очередь не выстроится. Модными были Рембрандт и Тропинин, Рубенс и Боровиковский, Веласкес и Репин. А сейчас модны Шилов в Москве и Покамистов в Киеве.

— Ну, уговорил, — засмеялся Платон Платонович и вдруг заговорщицки наклонился ко мне так близко, что пламя его медной бороды летуче прошлось по моей щеке. Мне даже показалось, что от этой огненной растительности кожа на лице загорячела. — Эд, кофейку?

— А может, коньячку? Я с собой принес.

— Ты похож на змея-искусителя, — раздумчиво произнес Покамистов. — Хорошо, с тобой, именно с тобой, то есть в виде исключения выпью кофе с коньяком. Я, чтоб ты знал, со спиртным завязал не потому, что стал законченным алкоголиком, вовсе нет! Остановиться я умел всегда, и рассудок, тем более профессию, не пропивал никогда. Просто однажды меня осенило: неприятностей от водки больше, чем пользы. Опять-таки, прислушался к покойной Рите: она не переносила моего бражничанья. А какой у тебя коньяк, Эд?

— Армянский. Не бойтесь — не пальё. В фирменном магазине купил.

Пока Платон Платонович колдовал над туркой, я разглядывал портреты — законченные и не очень. Что ж, кистью хозяин владел мастерски и, что немаловажно, умел заглянуть в душу человеку — по крайней мере, обо всех, кого запечатлел холст, можно составить представление. Этот надменен, как екатерининский вельможа, тот чрезвычайно самодоволен — ясно, что выбился из грязи в князи, у третьего — глаза человека, который умеет проходить сухим между капельками дождя.

В мастерской распространился такой умопомрачительный запах, что догадаться, отчего человечество потеряло голову от кофе, никакого труда не составляло. Я вспомнил Уласевича — Платон Платонович вполне мог составить ему конкуренцию в искусстве заваривать этот божественный напиток.

— Я бы с вами дружил только из-за кофе. И как только вы его готовите? Поделитесь секретом, а? — вполне искренне попросил я.

— Только перед смертью, Эд, — отшутился портретист.

— Тогда мне придется ждать долго. Но я не опечален. Ради вас я готов потерпеть!

— Спасибо, Эд. Кстати, варить кофе меня научил один крымский татарин. До депортации он жил в Феодосии. Знаменитый был кафеджи. Признавал кофе, приготовленное на живом огне. Представляешь, каким бы этот кофе был, если у меня сейчас полыхали тутовые дровишки? Знаешь что, Эд, — на лице Покамистова появилось выражение отчаянной решимости, — плесни-ка мне коньячку не в кофе, а в рюмочку! Иногда все-таки стоит сделать себе послабление.

Мне, чего греха таить, понравилась эта его решимость. Втайне я лелеял надежду, что этот голубоглазый бородач разговорится больше обычного, а спиртное, как известно, развязывает языки.

Коньяк был выпит с видимым наслаждением и в буквальном смысле под кофе — закуска отсутствовала.

— Платон Платонович, если не секрет — сколько берете за портрет?

— По-разному, Эд. Но меньше двух тысяч не бывает. Зависит от многого. От размера, например, холста, одиночный это или групповой портрет, сложное у человека лицо или стандартное, сроков, в которые надо уложиться, наконец, от того, насколько у желающего себя увековечить пухлый кошелек. Пишу я, как ты приметил, исключительно маслом. А что?

— Один состоятельный господин желает заказать маститому художнику свой портрет.

— И что он из себя представляет?

— Генеральный директор, или президент, какой-то крупной фармацевтической фирмы. Очень такой нехилый бизнесмен. Денежки у него водятся хорошие.

— Эд, у тебя такие друзья! Современные Саввы Морозовы или братья Терещенко? — изумился Покамистов, разглядывая меня так, будто я предстал перед ним в каком-то новом свете.

— Ошибаетесь! Моя подружка состоит при этом Крезе референтом, только и всего, — поспешил я разочаровать Покамистова.

— Ну, я, в принципе, согласен. Правда, освобожусь от прежних заказов только через месяц. Вот тогда — милости прошу, пусть твой нувориш приходит и докладывает, какую именно парсуну желает иметь. Но возьму с него не меньше, как уже говорил, двух тысяч. Цена в сторону увеличения — да, возможна. Мне же надо посмотреть, кого я буду писать.

— Понял, Платон Платонович, — вырвалось у меня чисто по-военному.

— Эд, а подружка у тебя, небось, смазливенькая? Ну, не сомневаюсь, что это действительно так. Если ты похож на Модеста и в этом — кстати, глаза и подбородок у вас один к одному, то вкус у тебя должен быть хороший. У Модика все бабы, с которыми он крутил, были как на подбор. Погоди, что-то я еще хотел сказать… Но что именно?

— Сейчас вспомните, — я налил по второй.

— Хорош коньячок, ох и хорош! Как в старые добрые времена! Ах, да!.. Радецкий, как ты, тоже балдел от моего кофе. И тоже выпытывал секрет. Так, правда, и не выпытал. И уже, к сожалению, никогда не выпытает.

Все это Покамистов говорил так, будто ему нисколечко не жаль моего дядю. У Георгия Викторовича Уласевича, вспомни он покойного друга, наверняка бы на глаза набежала слеза. Впрочем, не исключаю, что у Платона Платоновича просто другая, твердокаменная, что ли, натура. Но чем-то он все-таки привлекал Модеста Павловича, раз уж они приятельствовали долгие годы.

— Эд, референт при шефе — должность скользкая. Как секретутка при директоре. Сам понимаешь, какими коллизиями это чревато. Ты в своей подружке уверен? Не обижайся — шучу!

— Э-э, Платон Платоныч, все это не более чем устойчивый стереотип, который раздут до неимоверных пределов. По принципу: актер — бабник, балерун — педик, художник — пьяница, а офицер — безмозглый солдафон! Но, если честно, я ей постоянно долдоню…

— Что, интересно, долдонишь?

— Береги брюки сзади, а юбку — спереди.

— Ну, Эд, ты с юмором на короткой ноге!

Покамистов хохотал долго и от души. Отсмеявшись, выразительно скосил глаз на рюмку, которую я тут же услужливо наполнил. Пожалуй, все идет к тому, что мы прикончим целую бутылку под наперсточные чашечки кофе. Это замечательно, подумал я. Прислушиваться к себе нужды не было: я чувствовал, что пьянею, хоть и мягко, но достаточно быстро — как всегда, если на голодный желудок. То же, видимо, только в опережающей прогрессии, происходит и с портретистом, который отвык от спиртного. Он зримо размяк, а общение со мной, как я понимал, ему было приятно. Я же выждал момент, когда внутренний голос будто шепнул мне: «А теперь бери быка за рога».

— За все в жизни, Платон Платонович, приходится платить, — философски заметил я, с недовольством замечая про себя, какое множество банальных истин изрекаются с самым глубокомысленным видом. — Вот и красивая женщина. Когда она рядом с тобой, дарит тебе свою любовь, чувствуешь себя телохранителем при VIP-персоне — постоянно настороже. Так и зыришь, чтобы никто не покусился на твое сокровище. Я, например, Модеста Павловича не оправдываю: он, как понимаю, был вечным искусителем. Но что возьмешь со старого холостяка, если он женолюбив? До поры до времени романы да любовные интрижки сходили с рук, но вот последнее увлечение обернулось трагедией. Ничего, конечно, не поправишь, но мне хотелось бы краешком глаза взглянуть на его последнюю любовь…

Покамистов заметно помрачнел, ему, наверное, не понравилось, как я повернул наш до этого весьма милый разговор.

— А с чего ты взял, что в смерти Модеста виновата женщина? — огорошил он меня, словно решив напрочь отказаться от собственных слов.

— Да ведь вы сами мне сказали: «Шерше ля фам!» Помните?

— Эд, ну кто я такой, чтобы утверждать, так это или нет? Просто-напросто предположение: если дядю твоего и могло что-то погубить, так это, что он был большой бабник.

«Твоего дядю…» Я окончательно убедился, что, несмотря на приятельские отношения, Покамистов Модеста Павловича не любил. И сейчас, когда его нет, тоже не любит. Стало быть, Уласевич не ошибался.

Благодушное настроение у Платона Платоновича улетучилось.

— Он и меня, между прочим, подставил, — раздраженно заявил Покамистов. — Я пишу портрет уважаемого человека, а Модест в это время спит с его женой.

Уж не знаю, намеренно ли он выложил это мне, скорее всего, подействовал коньяк.

— Значит, вы эту женщину знаете…

— Еще бы! Первый сеанс, я делаю набросок, а Модест, случайно зайдя в мастерскую, непринужденно вон там, — Покамистов кивнул на крохотную соседнюю комнатку, где он, видимо, любил прикорнуть после трудов праведных, — общается с супругой заказчика. Тот позирует мне, а Модест — ей. В общем, обаял он ее так, что эта дамочка потеряла голову. А может, просто решила поразвлечься на стороне. Эд, ты хочешь узнать правду? Вряд ли это тебе удастся.

— Платон Платонович, дядя был мне дорог, как единственный родной человек. Я его очень любил. Он сделал для меня много хорошего — не меньше, чем родной отец. Мне просто интересно пообщаться с этой, как говорите, дамочкой. Кто она? Даю слово офицера — на вас никогда и нигде не сошлюсь!

— Ладно, Эд, ты мне всегда был симпатичен, — тоном человека, которого все-таки уговорили, сказал Покамистов, выделяя «ты» так, словно мне противостоит некто, кого он, в отличие от меня, недолюбливает. — Это Ксения Лаврухина. Слыхал, небось, про Лаврухина, который держит супермаркеты «Скатерть-самобранка»? Миллионер! Конечно, ему не понравилось, когда донесли, что Ксюха трахается не с ним одним, а еще с кем-то!.. Хочешь посмотреть на рогоносца? Какой-то эскиз у меня, кажется, сохранился…

Покамистов повел меня в угол, где сложены были запыленные холсты, листы ватмана, картона.

Эскиз был выполнен карандашом. На меня с легким презрением и самодовольством смотрел хорошо упитанный человек с простоватым крестьянским лицом. Крупный мясистый нос несомненно свидетельствовал о склонности к чувственным наслаждениям…

Встречей с Покамистовым я был доволен. Но домой, тем не менее, возвращался со слегка, даже нет — с заметно испорченным настроением и крепнущим убеждением, что кто-то свыше, вполне незримый, но очень памятливый, знает, что творится у нас в голове и какие слова излетают из наших уст.

Дело в том, что близ площади Льва Толстого, где я намеревался спуститься в метро, за столиком выносного кафе — первые апрельские дни выдались необыкновенно теплыми и солнечными, я увидел Алину. Она сидела напротив какого-то импозантного, одетого в дорогой костюм господина, находящегося в самом расцвете лет. Он что-то увлеченно ей рассказывал, а она очень мило улыбалась ему в ответ. Они пили вино, ели шоколад и пирожные.

У Алининого визави был высокий красивый лоб с перпендикулярными морщинами. Я порылся в кладовой памяти — этот господин умен, энергичен и честолюбив.

Прохожих на тротуаре было много, и можно было стоять, не боясь оказаться замеченным. Даже не знаю, отчего у меня на лице нарисовалась улыбка.

Да-да, я стоял и улыбался — как дурак с помытой шеей.

Не осуждаю дядю — есть, есть на свете женщины, из-за которых мужчины теряют голову, бросают жен и детей, расстаются с налаженным бытом, имуществом, едут к черту на кулички, без раздумий сигают в омут авантюр. К числу таких женщин, на мой взгляд, и принадлежала Ксения Витальевна Лаврухина. Минимум макияжа на лице словно призван был подтвердить: красота ее настолько безупречна, что в никакой помощи не нуждается. Божественный демиург, уверен, отошел от конвейера и надолго уединился в небесной мастерской, употребив все свое искусство, дабы сотворить этот единичный образец женской породы. Он даже позаботился об изюминке — это была натуральная блондинка с карими, почти черными глазами. И идеальными формами, от которых не отказалась бы сама Клаудиа Шиффер. Если бы на месте Покамистова был я, то написал бы ее портрет за так, за бесплатно. Не скрою, «вычислить» красавицу мне стоило больших трудов. В городском телефонном справочнике нужные мне Лаврухины не значились. Вышел на «09» — никакого толку. И тогда я вспомнил о Владимире Юрьевиче Вальдшнепове. Он-то и назвал мне номер мобильного телефона Ксении Лаврухиной.

— По нашим следам идете, Эд, — с видимым удовольствием сообщил он, давая понять, что хоть какие-то шаги по делу Радецкого все-таки предпринимаются.

— Рад это слышать… Но, сколь понимаю, о существенных подвижках речь пока не идет?

— Увы, — вздохнул Вальдшнепов. — А у вас, Эд, что-нибудь вырисовывается?

— Тоже похвастаться нечем.

— Но с Ксенией Витальевной встретиться почему-то хотите.

— Чисто по-человечески, Владимир Юрьевич. Вы ведь понимаете…

— Да, конечно, — согласился он. — Что-то вроде того, когда матери погибшего солдатика хочется расспросить о сыне его друзей, кто находился рядом в последние дни…

— Точнее не сформулируешь, — искренне похвалил я Вальдшнепова. Мне действительно интересно было встретиться с Лаврухиной и ради этого тоже.

И вот она сидит рядом со мной на лавочке в тихом сквере, и разговор у нас не клеится. Я, Эд Хомайко, который обычно в карман лезет за деньгами, а не за словом, молчу и не знаю, с чего начать. У ног наших воркуют голуби, привыкли, видно, что здесь их подкармливают.

Исподволь, незаметно, чтоб не показаться невоспитанным наглецом, изучаю Ксению Витальевну. У нее маленькие красивые ушки, что свидетельствует о чувственности, и безупречно овальные ногти — характер, стало быть, хороший.

— А вы, Эд, очень похожи на Модеста Павловича, — вдруг замечает она, чему я немало удивляюсь — надо же, разглядела, хоть, кажется, глаз от этих жаждущих вкусных крох голубей и не отрывала. — Он мне много о вас рассказывал. Все переживал, чтоб вы вернулись целым и невредимым из…

Ксения Витальевна на мгновение запнулась, и я подсказал:

— …Либерии.

— Да-да, Либерии.

— Вы его… любили? — осторожно спросил я.

Реакция на этот лобовой вопрос могла воспоследовать самая разная, но она ответила просто и ясно:

— Безумно! Знаете, Эд, любовь бывает всякая — любовь-наваждение, любовь-затмение, любовь-страсть. А у нас… А у нас была любовь двух зрелых, кое-что уже повидавших людей, которые наконец-то нашли друг друга. Причем мне было легче, чем Модесту. Он мучился тем, что разбивает нашу семью.

— Извините, но я никогда не умел представить дядю… женатым человеком. Мне всегда казалось, что это холостяк до мозга костей. Он, между прочим, любил повторять: «Я из тех мужчин, кому посчастливилось не жениться».

— Однажды Модест произнес эти слова и при мне, — грустно улыбнулась Лаврухина. — Но тут же поправился: «Знаешь, я был неправ…»

Она поколебалась, потом все же достала из красивой кожаной сумочки сложенный вчетверо листок бумаги. Я развернул его. Это было типовое заявление в РАГС о регистрации брака. Графы заполнены каллиграфическим почерком Радецкого, внизу две подписи. Не поставлена только дата.

— Да-да, — кивнула Ксения Витальевна, и носик ее сморщился, как у котенка, который приготовился чихнуть, — она чуть-чуть не заплакала. — За месяц до его гибели мы решили соединить наши судьбы, и сделать это в марте — Модест очень хотел, чтобы вы обязательно при этом присутствовали. Я даже шутливо ревновала его к не известному мне племяннику. Была и другая, менее важная, но достаточно весомая причина — мне надо было навестить тяжело хворающую маму. И я уехала на три недели в Россию. В Екатеринбург. А когда возвратилась, Модеста уже не было в живых.

Ей было тяжело говорить, мне было тяжело слушать. На секунду захотелось рассказать Ксении Витальевне, что я получаю письма от дяди, но… зачем? Пока в них ни слова о его поздней и, несомненно, настоящей любви.

— Простите, что лезу не в свои дела, но…

— Что — но, Эд? — Лаврухина испуганно посмотрела на меня.

— Извините, но мне просто необходимо знать, какова была реакция вашего мужа. Наверняка он болезненно воспринял то, что происходило. И… вряд ли ему хотелось отпускать вас от себя.

— Но зачем вам это, Эд?

— Поверьте, не ради прихоти и не ради праздного любопытства…

Наверное, в том, что мне это действительно необходимо, ее убедил не смысл сказанного мной, а та серьезная интонация, которая прозвучала в моем голосе.

— Лаврухин — серьезный, основательный бизнесмен, отними у него бизнес, и ему незачем станет жить. Он прекрасно вписался в свой мир с его жестокими, а порой даже страшными законами. Впрочем, дома на эту тему он практически не распространяется. Но меня Геннадий любил, хотя, если бы существовала дилемма, я или бизнес, он, думаю, выбрал бы последнее. Не знаю, сам ли он догадался, что я увлечена, или доброхоты, как это часто бывает, открыли ему глаза, но он организовал за нами слежку. Привлек частного детектива из агентства «Смотри в оба»… Мы встречались с Модестом у него дома, так сыщик этот нас даже сфотографировал — мы у подъезда, мы на балконе… Простите, Эд, но мне не очень-то хочется об этом вспоминать…

— Муж устраивал вам бурные сцены?

— Да, было… Но я ему сказала: «Ты просто чуть-чуть опередил меня… Еще несколько дней, и я бы сама сказала тебе: «Между нами все кончено… Я ухожу».

— А он — что?

— Он, в общем-то, умеет держать себя в руках. Он предупредил меня тихим спокойным голосом, но мне стало почему-то так страшно, что даже мурашки побежали по коже: «Не торопись, подумай хорошенько. Дело в том, что ты с ним не будешь никогда…» Тут он сделал долгую паузу и лишь после тягостного молчания добавил: «…счастлива».

— Это прозвучало как угроза?

— Не знаю. Но мне в тот момент действительно стало очень не по себе.

— Он мог решиться на то, чтобы отомстить Модесту Павловичу?

— Убить его? Нет! Он бы на это не пошел… А… А почему вы меня об этом спрашиваете? Вы… думаете, что Модест погиб насильственной смертью? Но мне в прокуратуре сказали, что он покончил с собой.

— Нет, Ксения Витальевна, дядю и вправду убили. И у меня есть веские основания предполагать это.

— Но почему вы так решили?

— Как-нибудь потом. Видите ли… Мне самому еще надо во многом разобраться. Пожалуйста, никому о встрече со мной и нашем разговоре не рассказывайте.

— Вы подозреваете Геннадия? Что он это сделал сам? Или нанял убийцу?

— Оскорбленный муж иногда готов на самые крайние меры.

— Только не Геннадий. Он способен на многое, но только не на…

Я поднялся:

— Проводить вас, Ксения Витальевна?

— Нет-нет. Я еще немножко посижу здесь. Мне надо побыть наедине с собой.

Да, она была чертовски красива, эта последняя женщина Модеста Павловича Радецкого. Только теперь, устремив на нее внимательный прощальный взгляд, я понял, почему мой дядя так безоглядно влюбился в Ксению Лаврухину. Уже хотя бы потому, что у нее были губы, которые хочется поцеловать тут же, немедленно.

Лучше всего мне думалось лежа. Вот и сейчас голова покоится на подушке, а глаза смотрят в потолок так, словно именно он сулит мне отгадку того, что занимает меня все эти дни. Итак, пока располагаю двумя версиями: с дядей свели счеты те, кто промышляет контрабандным вывозом икон за границу — за то, что не согласился с ними сотрудничать, а, может, просто узнал о том, чего знать ему не следовало. Вторая версия: убийство подстроил ревнивый, обманутый и оскорбленный муж, и Платон Платонович Покамистов, стало быть, не так уж и неправ, когда утверждает, что такого поворота событий исключать нельзя. Ксения Лаврухина, правда, его, то есть этот печальный поворот, начисто отрицает, причем делает это совершенно искренне. Что ж, люди иногда ошибаются очень сильно.

И та, и другая версии имеют полное право на существование. Только вот как мне, непрофессионалу, разобраться, какая из них верна? Как раздобыть доказательства? Пожалуй, в первый раз в жизни я пожалел, что я не мент, не прокурор, не опер, не следователь.

Эту «жалость» к себе прервал телефонный звонок. Я снял трубку и услышал весьма приятный баритон:

— Простите, а не могу ли я поговорить с Алиной?

— К сожалению, она еще не подошла с работы. Но, если нигде не задержится, будет с минуты на минуту. Что-то передать?

— Да, если не затруднит… Пусть срочно позвонит Павлу Ивановичу. На мобильный. Номер Алина знает.

Буквально через пять минут объявилась Алина. И от ее волнительной походки, и от букетика каких-то недорогих цветов в руке — как укор мне, невнимательному, в квартиру будто ворвалась весна в ее самом сексуальном, будоражащем выражении. Наверное, она уже научилась понимать меня, потому что ловко увернулась от моего цепкого, на заваливание, захвата, успев бросить мне на живот свежую (надо же! а я про почтовый ящик сегодня забыл!) корреспонденцию:

— Тебе письмо, лежебока!

— А ты немедленно выйди на связь с каким-то Павлом Ивановичем! Кто таков, не знаю.

— Вице-президент нашей фирмы.

— Звякни ему на мобильный, — уточнил я, и настроение мое на минуточку испортилось — вспомнил, как Алина очень мило пила вино с каким-то весьма симпатичным господином. Никакого, в принципе, повода для ревности, а вот чего-то колет в сердце.

Алина ушла секретничать в гостиную, а я схватил письмо. Конверт был снабжен изображением Монастыря Босых Кармелитов, есть, оказывается, такой в славном городе Бердичеве, и основан он аж в 1630 году! И, конечно же, я увидел то, что и ожидал увидеть — каллиграфический, неподражаемый дядин почерк! В конверте, собственно, было два письма. Два отдельных листка бумаги, но дата и здесь, и там одна и та же. Модест Павлович сразу брал быка за рога: «Полагаю, Эд, ты дьявольски устал? Знаешь, я уже жалею, что ввязал тебя в эту странную, и, наверное, небезопасную игру. Не ведаю, сколько мне осталось той жизни. Никогда прежде я не попадал в такие переплеты, как сейчас, никогда прежде не получал столько угроз с самых разных сторон. Теряюсь в догадках, кто из моих «заклятых друзей» блефует, хочет взять на испуг, а кто и впрямь занес над моей головой секиру. Я всегда, Эд, был очень интуитивным человеком, и вот сейчас не могу отделаться от ощущения, что еще немного, и от Модеста Радецкого на этой земле останется одно лишь воспоминание.

Хочешь поподробнее? На меня жутко давят «иконщики». В словаре такого слова нет, я, кажется, его сам придумал, и оно мне нравится, если б не та мерзкая и жестокая мафия, которую я именно этим словом и обозначаю. С недавних пор моим знакомым стал некто Морис Вениаминович Блынский — он держит небольшую картинную галерею на Андреевском спуске. Поначалу я проникся к нему симпатией и доверием — как профессионал к профессионалу. В чем-чем, а в иконописи он разбирается изумительно. Пожалуй, не хуже, чем я, и потому мне было с ним интересно. Но забавнее всего, что я его уговаривал: «Вы, в принципе, квалифицированный искусствовед, пишите срочно кандидатскую диссертацию», в то время как он поначалу намеками, а потом открытым текстом агитировал меня заняться выгодным сбытом старых икон за границу. Эд, наглость сегодняшних молодых разбойников не знает границ! Каков мерзавец, а? Думал, что я тут же куплюсь на его щедрые посулы: «Модест Павлович, один росчерк вашего пера — и в кармане у вас 15 тысяч долларов!» Еще один автограф под актом экспертизы — и вы обладатель 20 тысяч «баксов»! Причем все это — ничтоже сумняшеся, с абсолютной уверенностью, что я, как жадный или голодный карась, тут же заглотну наживку. Когда ж я решительно отказался, возмутился, едва взяв себя в руки, чтобы не двинуть кулаком в его отвратительную физиономию, он мне на полном серьезе пообещал: «Удивляюсь вам, Модест Павлович! Вы боитесь поставить под удар репутацию честного и неподкупного эксперта и в то же время совсем не боитесь поставить под угрозу собственную жизнь. Подумайте хорошенько: она в смертельной опасности. Тех, кто не с нами, мы давим, как тараканов!..»

Во втором письме дядя писал: «Милый Эд, ты парень настырный и скорей всего уже располагаешь сведениями, что твой дядя на старости лет отчаянно влюбился. Отчаянно и бесповоротно, как какой-нибудь желторотый птенец. Да, Эд, благодаря Ксении Лаврухиной жизнь обрела для меня новый и крайне заманчивый смысл. Ксения, моя дорогая и любимая Ксения… Она не знает, какая беседа состоялась у меня с ее мужем. Если честно, Эд, то я, конечно, его понимаю. Ну, кому понравится, если у него из-под носа уводят жену? Однако из любой, даже самой щекотливой ситуации надо, на мой взгляд, выходить по-джентльменски. Впрочем, Лаврухин при встрече так себя и вел, хотя от меня не утаилось, чего это ему стоило. Он весьма корректно просил меня отступиться от Ксении. «То, о чем вы просите, выше моих сил, — ответил я. — Я ведь ее очень и очень сильно люблю». Тогда он сказал, что я навязываю ему игру без правил и что я очень крупно об этом пожалею. «Уж не убийц ли наемных подошлете?» — поинтересовался я. «Господин Радецкий, я оставляю за собой полную свободу действий», — он произнес это с такой холодной ненавистью, что мне стало не по себе.

А потом… А потом я попал в такую мерзкую, странную и страшную историю, что…

Извини, дорогой Эд, но об этом расскажу в следующем, наверное, последнем, а может, предпоследнем письме…»

Я закрыл глаза, и со стороны могло показаться, что я заснул с письмом на груди. Я слышал, как из гостиной довольно шумно выпорхнула Алина, но тут же стихла, как благовоспитанная дочка при виде спящего отца.

— Эд, ты задремал? — шепотом спросила она в тот самый момент, когда мои руки сложили письмо вчетверо — а вдруг Алина совсем близко и невольно читает каллиграфические строчки Модеста Павловича? Об этой странной, «в одни ворота» переписке знать ей вовсе не обязательно.

— Нет, миледи, я просто думаю, — сказал я и открыл глаза.

На Алине уже легкий, в крупную алую розу, халатик, под которым, кажется, ничего более. В руке — мобилка, а во всем облике — веселая настороженность, вызванная, несомненно, неплохим знанием моих опасных привычек, из-за которых ничего не подозревающая девушка вдруг может в мгновение ока оказаться рядом со мной или подо мной.

— Не напрягайся, я тебя не трону, — пообещал я и перевел взгляд на настенные часы: — Черт, я совсем забыл, что пообещал позвонить приятелю. Позавчера, представляешь, приехал из Либерии. Дай-ка мобилку, коротко ему звякну.

Может, обещание не трогать ее, а, скорее всего, мой серьезный тон (в который раз утверждаюсь в мысли, что из меня вышел бы неплохой артист кино) усыпили бдительность моей нечаянной подружки. Она подошла и протянула мне свой «Самсунг», который мне нужен был, как ежику сковородка. Алина и не сообразила, что ей уже ни за что не разорвать крепкий обруч моих объятий — ну что поймешь за какую-то долю секунды? Как я и предполагал, тело Алины защищал один лишь халат, а это намного облегчало мою задачу.

— Эд, я собралась на кухню! — закричала она, барахтаясь, как щенок на чьей-то ухватистой ладони. — Эд, не мешай!

— Хорошему Фаберже яйца не мешают, — хладнокровно парировал я, уже практически занятый самым лучшим на земле трудом. Вернее, самым лучшим на земле телом.

Блеск наверняка бывает разным, но, согласитесь, никак не круглым, но тот блеск, который заставляет не зажмуривать глаза, а, наоборот, еще шире их открывать, был ослепительно, до непорочной лилейности, белым и изумительно круглым, именно круглым! Да, я взял ее внезапно, как тигр — тигрицу, я взял ее именно так, как это делают тигры, или львы, или слоны, как это наверняка делали наши далекие дикие предки, а «миссионерской» позы не существовало вовсе, как не существовало и самих миссионеров.

— Эд, давай потом! — Странная девушка, ведь бал уже в разгаре и его никак не перенесешь.

— Потом — тоже! — хладнокровно ответил я и усилил свой беспощадный жесткий напор, среди прочего добиваясь от Алины громкой и горячечной озвучки самого славного на земле действа. И настал момент, когда я подумал: как хорошо, что соседи слева и справа, под нами и над нами сейчас на кухне, ужинают, ведь хлипкие совковые стены никак не способны противостоять тем крикам, которые сейчас исторгаются из моей женщины и с которыми не сравнятся все фуги Баха, все сонаты Бетховена и даже наши бессмертные украинские гопак с козачком.

Когда мы отдышались и с радостью отдались анабиозу спокойствия, я как бы между прочим спросил:

— Поговорила?

— С кем? — не поняла Алина.

— Ну, тебе, кажется, с работы звонили…

— А-а, — протянула она. — Да, конечно. Это действительно с работы.

— Ты становишься незаменимым кадром в фирме, — я попытался, чтобы в голосе моем прозвучали нотки гордости, но Алина прекрасно уловила в нем иронию.

— Эд, на связи был замшефа. Просит прийти завтра пораньше.

— Зачем?

— Швейцарцы приезжают. Так что мы все завтра будем стоять на ушах.

— Бедненькие, — искренне пожалел я несчастных клерков, но Алине опять почудилась проклятая ирония.

— Ты плохо представляешь, сколько у нас работы, — обиженно возразила она. — Ладно, я иду на кухню. Поужинаем, и сразу спать.

— Вряд ли это у нас получится, — на сей раз возразил я, чувствуя, как во мне вновь зарождается желание. Ей-Богу, я с этой женщиной чувствовал себя супермужчиной. Я хотел ее прямо-таки с замиранием сердца.

— Кухня подождет, — шепнул я Алине на ушко и крепко привлек ее к себе. Она, конечно, поняла, чем ей это грозит.

— Эд, пусти, я очень голодна!

— Сексом, между прочим, лучше всего заниматься на голодный желудок, — доверительно сообщил я ей на ушко.

— Эд, потом!

— Потом — тоже! — Она, кажется, забыла, что употребление этого весьма распространенного слова чревато последствиями.

Ах, как сладко мы, совсем не перееденные, можно сказать, очень даже недоеденные, любили друг друга и в этот раз! Пожалуй, я, голодный либерийский шмель (не знаю, правда, водятся ли там шмели) теперь вполне насытился нектаром любви. Воистину — этим нектаром можно объесться, но он не приедается никогда…

Лишь только за Алиной затворилась кухонная дверь, мне позвонил Уласевич. По его голосу, тревожному, прерываемому заметным волнением, чувствовалось — что-то не то.

— Эд, надо бы встретиться. Причем как можно быстрее.

— Что-нибудь случилось, Георгий Викторович?

— И да, и нет. Просто я стал обладателем информации, которая могла бы пригодиться и тебе. Вполне возможно, она имеет отношение и к покойному Модесту.

— А нельзя ли конкретнее, Георгий Викторович?

— Не телефонный разговор, Эд. Если коротко, одного порядочного человека, которого я хорошо знаю, жестоко и очень умело шантажируют. Не исключаю, что с Модестом могло произойти то же самое.

— Так когда мне подъехать? Прямо сейчас?

Если честно, после весьма яростного любовного сеанса я пребывал в приятном расслаблении и отправляться куда-либо у меня не было ни малейшего желания. Полный, полнейший облом!

Уласевич, кажется, уловил мое настроение — он помолчал, потом уже обычным голосом сказал:

— Впрочем, я, наверное, гоню лошадей, Эд… Не исключаю, что все это — игра больного воображения. Ты, как понимаю, чем-то занят?

— В общем-то — да, — соврал я. — Некоторые планы на этот вечер имеются, однако, я готов…

— Давай, Эд, встретимся завтра. Ближе к вечеру. День у меня забит под завязку, надо много чего порешать…

Я и сам не заметил, как провалился в теплую, зыбучую трясину дремы, которая совсем скоро перешла в крепкий, без каких-либо сновидений, сон. И проспал до позднего утра, не услышав даже настойчивого пипиканья будильника, по которому вставала Алина. Она, конечно, опоздала родиться на белый свет — ей бы жить в восемнадцатом или девятнадцатом веке, когда пышным цветом произрастал эпистолярный жанр. Я подумал так потому, что увидел на тумбочке записку: «Соня! Ты сам виноват, что остался без роскошного ужина. Но завтрак предоставит тебе отличный шанс наверстать упущенное. Курица в холодильнике — разогрей ее в микроволновке. Если курица не устраивает, съешь печеночные биточки плюс яичницу. Биточки получились очень нежными. Обожаю. Тебя, конечно. Алина».

Я громко, на всю квартиру, захохотал. Через полгода житья-бытья с такой заботливой подружкой у меня появится симпатичное авторитетное брюшко, а гардероб полностью придется обновить. Себе в убыток, конечно.

Вальдшнепов объявился у себя в прокуратуре лишь после обеда.

— Да, — ответил, — полчаса на встречу с вами выкрою. Когда? В шестнадцать ноль-ноль. Только не опоздайте. В половине пятого у меня выезд.

Мог бы и не предупреждать: я по натуре чрезвычайно пунктуален, хотя немецких кровей в нашем роду, если не ошибаюсь, нет.

Вальдшнепову я рассказал все, что мне было известно о Радецком и Блынском, а также о том, какую аферу с иконами я собираюсь провернуть вместе с Морисом Вениаминовичем.

— Хорошего живца вы закинули, — похвалил меня Владимир Юрьевич. — Ничего не скажешь — блесна что надо. Но позвольте полюбопытствовать, Эд, как вы вышли на этого проходимца?

Можно было, конечно, раскрыть секреты своей следственной кухни, но зачем я стану рассказывать о нашей взаимной симпатии с изящной и весьма сообразительной Зоенькой-официанткой?

— Владимир Юрьевич, как-нибудь потом, а? — несколько виновато предложил я, а следователь в ответ засмеялся. Потом уставился на меня лукавым испытующим взглядом:

— У каждого своя агентура, верно?

Я кивнул — Вальдшнепов попал в самую точку.

— Итак, вы предлагаете схватить их на горячем, — уже серьезно сказал он. — Знаете, ваш план мне нравится. Появляется шанс узнать, кто «крышует» Блынскому, обеспечивая его авторитетными, но липовыми заключениями. Опять же, наверняка у этих ребяток свои люди на таможне. Там крепкие профессионалы, которым не составляет особого труда отличить средневековый шедевр от какой-нибудь бездарной мазни. Значит, кто-то из них сознательно, за очень даже неплохие деньги закрывает глаза на то, что из страны уплывают бесценные раритеты. Что ж, вы придумали блестящий ход. А детали операции, так, чтобы комар носа не подточил, мы берем на себя. Когда негодяи окажутся в наших руках, постараемся «разговорить» их и в связи с делом Радецкого. Очень даже возможно, что его гибель — дело их рук. Вы молодчина, Эд!

— Не Эд, а Артур! — поправил я Вальдшнепова, предвидя, что тот сейчас удивленно вскинет брови. И точно, они моментально поползли вверх. — Да-да, маэстро Блынский знает меня под именем Артур… Зачем, скажите на милость, мне светиться как Эду Хомайко? Я, кстати, боюсь, чтобы ему в глаза не бросилось мое внешнее сходство с Модестом Павловичем.

— Ну, это вы преувеличиваете. Отыскать это сходство можно, лишь зная, что вы в кровном родстве. Но, может, я не прав, — развел руками Вальдшнепов, — ведь живого Радецкого я не видел. Что ж, Эд, вы правильно делаете, выступая под чужим именем. Не исключено, что владелец «Сальвадора» постарается навести о вас справки.

— Знаете, какая деталь меня смущает? Блынский, который, если не ошибаюсь, считает меня лохом, тоже, впрочем, опасается, чтобы я их не «развел». Он требует в залог то ли дорогостоящую икону, то ли несколько тысяч долларов. Если честно, иконами мне рисковать не хочется — мало ли как сложится ситуация, а крупной суммой денег я не располагаю.

— Не волнуйтесь, Эд, это мы возьмем на себя, — заверил следователь и посмотрел на настенные часы. Они уже показывали половину пятого.

Печеночные биточки, которыми я по милости Алины позавтракал, оказались слишком уж нежными — я проголодался так, словно с утра у меня во рту маковой росинки не было. В воображении живо возникла запеченная курица, которую я решил приберечь для нашего совместного ужина. Впрочем, до встречи с Уласевичем остается где-то час-полтора, и потому я решил отыскать небольшой ресторан, где кормят вкусно и недорого. Таковой нашелся неподалеку от Золотых Ворот — я заказал стейк, двойную порцию картофеля-фри и охлажденный «спрайт». Хорошо б пива или красного вина, но я за рулем. Похоже, моя «Ауди», как умелый лекарь, избавит меня от некоторых вредных привычек. Правда, расставаться с выпивкой мне не очень-то хотелось. Выход, однако, есть — почему б Алине не записаться на водительские курсы? Бедняжка! У нее сегодня крайне ответственный день — не ударить в грязь перед швейцарцами, которые, видимо, и не подозревают, какое судьбоносное значение имеет их визит для молодой украинской фармацевтической фирмы.

На Шулявке я попал в весьма приличную, минут на сорок, пробку. Воистину, житием-бытием нашим управляет некий закон по типу сообщающихся сосудов: там прибавляется, здесь убавляется. «Заруби на носу, Эд, — вслух произнес я, — собственные колеса в мегаполисе обязывают их владельца иметь не менее часа резервного времени».

Виноват я был (поздний обед в ресторане) или нет (непредвиденная автомобильная пробка), а только к Уласевичу заявился не ближе к вечеру, а вечером, когда уже хорошо стемнело. Впрочем, корить меня старик не стал — он сам только что переступил порог мастерской.

— Я, Эд, сегодня как белка в колесе, — пожаловался весело Георгий Викторович. — Встретился с одним искусствоведом, который закончил монографию, посвященную, представь на минуточку, моему скромному творчеству. Утрясли с ним кое-какие детали. Потом наведался в наш Союз. Дальше — Дом художника, в мае там откроется выставка киевских художников. Наконец, имел аудиенцию у настоятеля монастыря. Не ожидал, что отец Илларион окажется сегодня таким словоохотливым — обычно он весьма сдержан. Однако владыку можно понять. Он просит отреставрировать для обители три иконы восемнадцатого века, кои до революции составляли ее славу, одна даже была объявлена чудотворной, а при Совдепии куда-то исчезли. Думали, что пропали безвозвратно, ан нет, ныне чудесным образом объявились. Одну нашли аж в Чехии, две других — в черниговских, так сказать, лесах. Какой-то там городок, какое-то село. В общем, я дал игумену добро. Мне всегда нравилось возвращать первозданный вид старинным иконам. Ну, а потом Илларион пригласил в трапезную.

— Отведать карпов из монастырских прудов?

— Ты угадал, Эд, — захохотал Уласевич. — Только они, по-моему, с рынка.

Я выждал, когда Георгий Викторович перейдет к тому, главному, ради чего потревожил меня вчерашним телефонным звонком. Он, наверное, понял мое состояние — подошел к настежь открытому окну, вдохнул полной грудью уже начинающий свежеть апрельский воздух — как человек, готовящийся нырнуть на морское дно, потом приблизился ко мне почти вплотную и продолжительно, печально заглянул в мои глаза:

— Видишь ли, Эд, я узнал нечто такое, что вполне может быть связано и с Модестом. Есть такой художник — Игорь Иванович Лучин, ты его, наверное, не знаешь. Он влип в такую историю, что у меня и сейчас аж мороз по коже…

Уласевич направился к входной двери и открыл ее, словно опасаясь, что нас кто-то может подслушивать. Потом закрыл ее, вздохнул тяжко и продолжил:

— Речь идет о шантаже. Лучин ведь очень известная среди коллекционеров личность, ему от отца, кстати, очень хорошего художника, перешло по наследству уникальное собрание старых голландских мастеров.

— Как же он умудрился так влипнуть? Шпионаж в пользу иностранной державы? — весьма, кажется, не к месту пошутил я, но Георгий Викторович пропустил мою шутку мимо ушей.

— Игорь, а ему где-то под сорок, не пропустил, наверное, ни одной молоденькой художницы в Киеве. Вернее, всех их пропустил через свою постель. Ну, с богемными такими замашками парень. Хотя… Хотя женат, отец четверых детей. В общем, все у него путем. Совмещает, так сказать…

— Шерше ля фам? — предположил я.

— Почти. Но погорел он не на женщинах, а на девочках-малолетках. Завезли его в какой-то веселый дом, а утром приперли к стенке — растление малолетних.

— А чем, интересно, приперли?

— Не знаешь возможностей нынешней техники? Короче, придавили его: или отдаешь львиную долю коллекции, или судебное дело, огласка, такой позор, что вовек не отмоешься…Приют девственниц…

На лбу Уласевича, ближе к левому виску, ни с того ни с сего вдруг появился лучистый, как мне показалось, кружок, застыл неподвижно, спустя мгновение дрогнул, переместился на самую середину, и пока я сообразил, что это означает и собрался исторгнуть из своей груди предостерегающий крик, над переносицей у Георгия Викторовича будто кто-то невидимый раздавил очень спелую вишенку, которая тут же запузырилась алым соком. Пока Уласевич, медленно сгибаясь в коленях, точно готовясь сесть на несуществующий стул, складывался напополам и наконец упал ничком на пол, я метнулся к выключателю и погрузил мастерскую во тьму. Лежа на полу, я даже не попытался окликнуть Георгия Викторовича — твердо знал, что он мертв. Ползком пробрался к противоположной стене и, по-прежнему лежа на полу, зашторил окно — до распахнутой его створки. Только после этого решился подняться, здраво рассудив, что кое-какие меры предосторожности приняты, а киллер давно уже покинул свое укрытие.

Чуть погодя включил свет. Ей-Богу, мне хотелось заплакать, глядя в недвижные, уже стекленеющие, небесно-синие глаза Георгия Викторовича с навсегда запечатленным выражением полнейшего непонимания, что же с ним произошло.

Я осторожно подошел к окну и посмотрел в узкий просвет между шторами: стреляли, видимо, со второго, последнего этажа универсама, который сейчас находился на ремонте — скорее всего, какой-то новоявленный нувориш вознамерился превратить его в современный супермаркет. Выполнить задачу убийце было нетрудно — мастерская Уласевича располагалась тоже на втором этаже. Траектория пули пролегла через открытый проем окна. Выстрел был бесшумным — снайперская винтовка, конечно же, снабжена глушителем.

По мобильному я связался с Вальдшнеповым — он, к счастью, еще был на работе.

— Убит Георгий Викторович Уласевич, лучший друг Радецкого. Подъезжайте, жду вас. — Я назвал адрес.

И опять я задумался над тем, что сказать Вальдшнепову — открыть всю правду до конца или наполовину.

Пока следователь был в пути, я спустился к консьержке на первый этаж. Рыхлая пожилая женщина на вопрос, не появлялись ли здесь на днях какие-нибудь сантехники или монтеры, ответила утвердительно: вчера утром приходил с телефонного узла мужчина, ковырялся в распредщите здесь, внизу, выяснял что-то и на этажах. Объяснил, что скоро район перейдет на цифровую связь, идут, дескать, подготовительные работы. Что ж, сказал я себе, все ясно как Божий день: без телефонного «жучка» тут не обошлось. Значит, разговор Уласевича со мной прослушивался и о примерном времени встречи кто-то был осведомлен. Я клял себя за то, что вчера так легкомысленно отказался от предложения Георгия Викторовича свидеться безотлагательно. Эд Хомайко, ты полный идиот! Вряд ли вчера те, кому понадобилось убрать старого художника, который, к своему несчастью, владел опасной для них информацией, отреагировали бы столь быстро. Хотя как знать: не исключено, что киллер уже вчера залег в своем проклятом укрытии.

Вальдшнепову я изложил далеко не все. Впрочем, то, что сообщил мне вчера Уласевич, передал слово в слово, а от недавнего разговора, как скульптор от камня, отсек все лишнее. Уласевич, де, поделился со мной, что его знакомого шантажируют, причем не по мелочи, а по-крупному. Кто этот знакомый, почему и как его шантажируют, покойный рассказать не успел. Я также высказал предположение насчет «жучка» — подозрительный монтер, озабоченный подготовкой к переходу на цифровую связь… Если «жучок» отыщется, то шантажисты или кто там еще заранее знали, а потому и подготовились к нашей встрече. Уласевич, несомненно, знал что-то очень опасное для них.

— Вы до конца искренни со мной, Эд? — проницательно уставясь на меня, спросил Владимир Юрьевич.

— Как на исповеди, — твердо ответил я…

Но мне показалось, что он тоже — до конца — мне не поверил.

Домой возвращался в двенадцатом часу ночи. Широкий и прямой, как стрела, проспект Набережная Славутича был, в общем-то, пустынен. Но ехал я медленно. Мне не верилось, что Георгия Викторовича уже нет в живых. В горячке я и не посмотрел, завершил ли он своего «Георгия-Победоносца»…

В большом роддоме, расположенном почти на самом берегу Днепра, редко где светились окна. Я притормозил, на минуту остановился, хотя правилами это здесь и запрещалось. Внимательно, до рези в глазах, вгляделся в ночное небо, в котором звезд не было, а набухали крепко сбитые, тяжелые тучи, готовые вот-вот разродиться бурным весенним дождем. Я всматривался в это небо так, точно надеялся увидеть там еще что-то, кроме самого неба и мрачных, медленно ползущих туч. И увидел. Точнее, на мгновение мне почудилось, что я отчетливо различаю души умерших, которые во множестве витают над этим серым, буквой «Г», зданием. Мятущиеся, беспокойные, пребывающие в хаотичном, как у потревоженных птиц, полете, они стараются опередить друг дружку и поскорее вселиться в какого-то очередного младенца, только что исторгнутого из материнского лона. Мне померещилось даже, что я узнал душу Уласевича. Она пока что держалась особняком, словно удивляясь, что и тут тоже очередь…

Несмотря на поздний час, Алины дома еще не было. Но едва я успел облачиться в домашнее, как раздался звонок в дверь.

Алина устремила на меня счастливые смеющиеся глаза.

— Прости, но с этими швейцарцами столько мороки! На каждую мелочь требуют обоснования! Педантичные — до крайности! Шеф говорит: «Вот у кого надо учиться работать!» Эд, ты, надеюсь, не голоден?

— Как раз голоден, — сказал я, хотя есть мне, в общем-то, совсем не хотелось.

— Ты не в настроении, — бросив на меня оценивающий взгляд, отметила Алина.

— Проблемы, — пояснил я, затем прошел в спальню и рухнул, как подкошенный, на тахту.

Заснул на голодный желудок. Иногда у меня так бывает: когда на душе скверно, ищу, совершенно неосознанно, спасения во сне.

Под утро мне приснилось, что держу в руках и любуюсь очень красивой, нежной такой тарелочкой из тонкого дулевского фарфора. А, может, и фаянса. Она украшена розовыми цветками, которые вдруг начинают мне… издевательски подмигивать. Цветки, нарисованные, — и подмигивают! Я так ошарашен, что тарелка выскальзывает из моих рук и вдребезги, с мелодичным звоном разбивается. На сердце у меня такая тоска, что я не могу смотреть на эти осколки и тут же отвожу от них глаза…

Проснулся я позже обычного и в одиночестве: Алина, видимо, чуть свет упорхнула опекать своих строгих и взыскательных швейцарцев. На душе препаскудно: едва открыл глаза, как перед ними нарисовалась «вишенка», лопнувшая на лбу у Георгия Викторовича Уласевича и запузырившаяся алым взрывным соком.

Я поморщился, а ноги сами понесли меня к гантелям — когда плохо, когда что-нибудь неприятное гложет сердце, как собака кость, появляется странное желание изнурить себя до такой степени, чтобы забыть обо всем на свете. Сейчас я работал с пятикилограммовыми гантелями столь яростно, словно собственное тело являлось для меня врагом № 1. После получасовой бешеной нагрузки я устал не меньше, чем Кличко-старший против Леннокса Льюиса на ринге. Не знаю, как там бывает у Виталия, но я действительно успокоился, по крайней мере, мне стало намного легче — размеренным шагом я направился в ванную и, стоя под контрастным душем, понял, что готов действовать.

Меня интересовал в первую очередь Игорь Лучин. Он мог рассказать мне то, что не успел Уласевич. Я похвалил себя за предусмотрительность — вчера, ожидая прибытия Вальдшнепова с его группой, приметил в мастерской Георгия Викторовича справочник Национального Союза художников Украины и выписал адреса и телефоны Лучина — домашние и мастерской.

Если честно, мой любимый завтрак, когда я дома (пусть, конечно, Алина не обижается), — это яичница из трех яиц на маргарине, или подсолнечном масле, или, что бывает крайне редко, с выжарками. Вот и сейчас, когда на раскаленной сковородке тонюсеньким сопрано вскрикнула «Олейна», ее арию тут же перекрыло мощное шипение обожаемой мной глазуньи. А на другом конце кухни в коническом нутре «Брауна» уже бушевал девятый вал кипятка, мечтающего о встрече с кофе или чаем. Пожалуй, все-таки кофе.

Домашний телефон Лучина отозвался приятным женским голоском:

— Он в мастерской. Только что уехал и пробудет там весь день.

Позвонил туда — никто трубку не снял. Значит, Игорь Иванович еще в пути.

Мастерская Игоря Ивановича располагалась совсем недалеко от площади Победы, а если точнее — в самом начале улицы Саксаганского с ее весьма обветшалыми домами, могущими создать отличный фон для фильма о послевоенном времени. Не везде, правда — встречались и обновленные сверкающие фасады модных магазинов, и кукольно-красивые здания, которым не грех покрасоваться на каких-нибудь голландских или немецких открытках.

Дом с нужным мне номером был трехэтажным и совсем неопределенного цвета. Многолетняя пыль, соединяясь с автомобильной копотью, так въелась в него, что первоначальная окраска совершенно не угадывалась. Серое такое, неприютное здание, от одного вида которого хочется писать угрюмые пейзажи. По крайней мере, если б я был художником и моя мастерская располагалась именно в этом, словно взятом напрокат из романов Достоевского, доме, на что-то солнечное моя кисть не отважилась бы.

Дверь снабжена кодовым устройством, явно установленным еще в советское время и без промедления сломанным, — отворилась, миленькая, как ни в чем не бывало. Переступив порог, я на несколько секунд замер — лампочка не горит, а того дневного света, что доходит сюда со второго этажа, явно недостаточно, чтобы увидеть, на какой двери «2» — номер мастерской Лучина. А еще в ноздри шибанул запах дряхлого дома, когда кисло, затхло, противно несет от давно небеленых потолка и стен, от каменного пола в щербинах, от некрашеных захватанных дверей.

Нужная мне дверь оказалась справа от меня. Я нажал кнопку звонка — работает! Открывать, правда, никто не спешил. Коротко тренькнул еще пару раз — никакой реакции. Что ж, о встрече всегда надо уславливаться.

Как обычно бывает в таких случаях, я слегка налег на ручку замка, желая удостовериться, действительно ли заперта дверь, и та податливо, с тихим скрипом отъехала вовнутрь.

— Игорь Иванович, — негромко окликнул я, — можно к вам?

Тишина. И полумрак — в маленьком коридорчике, к которому примыкают ванная и туалет, где еле слышно течет вода из бачка унитаза. Темно и в большой, наглухо зашторенной комнате. Охваченный нехорошим предчувствием, я прошел вперед и только теперь, когда она вся открылась моему взору, увидел, что в самом центре ее в петле из крепкой капроновой бечевы висит человек.

Я не из слабонервных, но, ей-Богу, мне стало не по себе. Кадр из какого-нибудь зловещего триллера — мучительно выкаченные глаза повешенного, его синий язык, упершийся в правый уголок рта, прямые неподвижные ноги в дорогих, явно из бутика, туфлях. У меня не было никаких сомнений в том, что передо мной именно Игорь Иванович Лучин. Он мертв, он окончательно, бесповоротно мертв и никогда уже и ни о чем мне не расскажет.

Я внимательно всмотрелся в лицо мертвеца. Хоть оно и обезображено гримасой смертного удушья, но сразу видно, что это был красивый мужчина, причем на самом пике жизненной формы. Высок, поджар, густые курчавые, с кое-где намеченной проседью волосы носят следы недавней, может, вчерашней, стрижки. Кожа гладкая, загорелая — посещал, стало быть, солярий или плескался в океане где-нибудь в Таиланде или на Шри-Ланке. Что ж, вздохнул я, таким красавчикам, причем далеко не бедным, сам Господь Бог велит любить девочек. И потом, бывает, наказывает за эти грешные пристрастия.

Делать мне здесь было решительно нечего. И задерживаться никак нельзя. Уходя, я отметил, что в мастерской Лучина царит тот беспорядочный порядок, который присущ всем мастерским всех художников мира. Значит, те, кто сунул Игоря Ивановича в петлю, никаких других целей, кроме этой, не преследовали.

Мне нужно было покинуть этот мышиного цвета дом абсолютно незамеченным. Постоял в прихожей, прислушался — вроде бы тихо. Протер носовым платком внутреннюю и внешнюю ручки двери, аккуратно притворил ее, ту же манипуляцию проделал с кнопкой звонка, а потом постарался убрать свои «пальчики» даже с ручек общей двери. Береженого, знаете ли, Бог бережет.

Кажется, мой визит Лучину не привлек ничьего внимания. Я направился к машине, которую припарковал за углом, где на отстое находился еще добрый десяток иномарок.

Трогаясь с места, я еще не знал, куда поеду. Но подумал, что, как честный гражданин, должен известить кого следует о том, чему нечаянно стал свидетелем. Вальдшнепов отпадал сразу, он, глядишь, заподозрит меня, и вполне обоснованно, в чем-то нехорошем: странно, но там, где Хомайко, там почему-то обязательно покойник. Вчера, сегодня…

Я поступил просто: приметил на Шулявке таксофон, возле кого ни души, набрал «02» и, приложив к губам листок из записной книжки, замогильным голосом сообщил:

— На улице Саксаганского, — далее назвал номер дома и квартиры, — обнаружен мертвый человек. И тут же, не дожидаясь ответного «Кто вы? Представьтесь?», повесил трубку.

День, если не считать моего последующего звонка в прокуратуру, прошел на редкость бездарно: я валялся на тахте с книгой, равнодушно смотрел телепередачи, а вечером, не дождавшись Алины, хлопнул с горя полстакана водки и крепко уснул. Да, по поводу звонка Вальдшнепову. Владимир Юрьевич весьма сдержанно похвалил меня за проницательность: телефон Уласевича действительно кто-то поставил на прослушку.

— Означает ли это, что «засветился» и я?

— Вполне возможно. Будьте поосторожнее, Эд.

Мне очень хотелось как-то понять, знает ли Вальдшнепов о повешенном (что это не самоубийство, я, как и утром, нисколечко не сомневался) художнике и коллекционере Лучине. Но тот ни словом об этом не обмолвился, а задавать какие-либо наводящие вопросы с моей стороны было бы глупо.

Кстати, дверной замок я поставил на «собачку» ради того только, чтобы узнать, когда явится домой Алина. Поэтому, когда сквозь сон услышал несколько подряд музыкальных трелей, то, подхватившись, решил, что на дворе всего лишь поздний вечер.

Однако там стояло уже раннее утро, вернее, истаивали предрассветные сумерки.

— А не правильнее ли было бы сразу отправиться на работу? — ровным, спокойным голосом предложил я.

— Прости, Эд, что так получилось, — виновато пролепетала она, а я принялся изучать ее так внимательно, как, видимо, добросовестный экскурсант знакомится с музейным экспонатом. Впрочем, даже беглый осмотр этой загулявшей особы свидетельствовал бы не в ее пользу — одни темные круги под глазами, которых она не отводила от меня, хотя ей очень бы хотелось их спрятать, чего стоили! И вообще подружка моя выглядела очень уж потерянно!

— Беда с этими швейцарцами, — вздохнул я. — Привыкли они там у себя в Женеве работать ночь напролет.

— Культурная программа… затянулась, — ничего себе оправдание!

— В каком музее были? — вежливо осведомился я.

Алина, потупясь, молчала.

— Если честно, то…Расскажи, Алинушка, где была, расскажи, Алинушка, кому дала?

— Никому.

— Даже высокий гость из альпийской республики получил от ворот поворот?

— Он вообще не при чем… Эд, я, конечно, перед тобой виновата… Но я ни в чем не виновата!

— Что за сумбур, миледи!.. То виновата, то уже не виновата… Прямо какие-то предрассветные парадоксы! У меня от этой твоей тавтологии крыша едет!

— Эд, был ужин в ресторане. Загородном. Потом… Потом швейцарцев увезли в Киев, а шеф… Ну, он предложил еще выпить шампанского в баре при каком-то мотеле. Я была против, но он меня и слушать не хотел.

— Это тот господин, с которым ты недавно пила вино в кафешке на Львовской площади?

— Откуда ты… знаешь? — глаза Алины наполнились слезами, я понял, что она вот-вот заплачет.

— Работа такая, — пожал плечами я. — Ну и что потом? Суши, шампанское…

— Знаешь, я возражала, говорила, что тороплюсь домой, а он и слушать ничего не хотел. Когда подшофе, он совершенно нетерпимый. Да и кто я для него? Человек, которого он из милости принял на работу с испытательным сроком…

— Ну, ясно, — саркастически заметил я. — За это время надо постараться зарекомендовать с самой лучшей стороны. Безотказный, так сказать, в высшей степени исполнительный работник. И где, интересно, лилось шампанское — в баре или отдельном номере?

— Я ничего не хочу от тебя скрывать, Эд… Сначала посидели в баре, а потом шефа пригласил к себе администратор мотеля, его хороший знакомый.

— Дальше можешь не рассказывать. Администратор в скором времени куда-то испарился, остался только роскошный столик, накрытый для двоих, просторное ложе любви, и…

— Эд, он меня домогался, но я не далась. Эд, я люблю тебя! Эд…

— Погоди! — нескольких секунд мне хватило, чтобы припомнить, где находится дорожная сумка Алины, с которой она с месяц назад переступила впервые порог моего жилища.

Я нашел эту сумку на дне моего полупустого платяного шкафа, вынес на центр спальни и бросил на пол.

Все-таки Алина, моя красивая, сексапильная и неверная Алина, была сообразительной девочкой. Нескольких минут хватило ей, чтобы в полном молчании собрать свои нехитрые вещички.

На прощание мы так и не встретились глазами, а дверь за Алиной, что я, конечно же, оценил, затворилась интеллигентно, без излишнего шума.

Иногда я остро ненавидел себя — за редкое, граничащее поистине с ослиным, упрямство, неумение отступаться, даже в самой безнадежной ситуации, от намеченной цели.

Теперь, когда дом мой без Алины опустел (странное, очень странное чувство, будто от меня ушла любимая жена, с которой прожил многие годы), я понял, что погружаюсь в омут депрессии, и сопротивляться ей не было никаких сил. Все, как говорится, до кучи: разрыв с Алиной и полная неопределенность в расследовании, которое иначе, как кустарщиной, не назовешь и в котором, если откровенно, я запутался, как муха в паутине. Нет-нет, а подлая, недостойная мыслишка в голове шевелилась: лучше всего досрочно прервать отпуск и явиться в часть для дальнейшего прохождения привычной службы. Но осел во мне отрицательно мотал мордой: какую же ты, старичок, ерунду городишь!

Полдня я просидел в кресле перед телевизором, не очень-то понимая, что происходит на экране. Вялая расторможенность лишь однажды сменилась невеселым весельем: гороскоп в газетке, принесенной, конечно же, Алиной, радостно извещал, что мне, Скорпиону, предстоит сегодня «Любовь и все такое». Вот так: от нечего делать взял в руки бульварный листок только для того, выходит, чтобы надо мной поиздевались. Как там с любовью, не знаю, а вот то, что с моей игрой в следствие пора кончать, это факт.

— Ничего у тебя, Эд, не получится, — вслух произнес я.

Голос осла, правда, тут же шепнул на ухо: «Брось, Эд, ты пойдешь до конца, это уж я знаю точно».

Прошел на кухню, чтобы вскипятить чаю, включил динамик, и тут же, будто угадав мое настроение, рыдающим голосом запел Слава Вакарчук, чем еще больше разбередил душу. Я зло заткнул рот радиоточке, и именно в это мгновение зазвучала сладостная глюковская флейта из «Орфея и Эвридики» — так напомнил о себе мобильник. Алина! Конечно же, это Алина! Наверное, хочет еще что-то пролепетать в свое оправдание.

Я жестоко ошибся, но, если честно, не очень-то расстроился, потому что пообщаться со мной решила… Зоя. Я, опять-таки если честно, все эти дни как-то подзабыл о ее существовании.

Зоя была весела и иронична. Показалось, без иронии она теперь общаться со мной не в силах, а плохо скрываемый сарказм переполняет ее, лишь только она наберет первые цифры моего номера.

— Привет, самый заботливый на земле брат!

— Ты делаешь мне незаслуженный комплимент.

— Не скромничай, — отрезала Зоя. — Знаешь, как я завидую твоей сестренке?

— Как, интересно?

— Такой завистью, чернее которой не бывает! Может, потому, что у меня нет двоюродного брата.

— Я понимаю тебя, — я произнес это так сочувственно, что Зое впору было расплакаться. — Если эта ниша пустует, то ее вовек не заполнит никто. А я вообще-то уже один, без сестры.

— Размолвка? Разрыв? Вечная разлука? — испугалась не на шутку Зоя. — Страдания юного Вертера?

— Какие там страдания, — небрежно отмахнулся я. — Просто сестренка взяла и уехала восвояси.

— В Павлоград? Погоди, забыла! Ах, в Днепропетровск?

— Он самый. Большой красивый город на берегу великой реки.

— Это я знаю. В школе по географии проходили. И чем же вызван ее столь внезапный, как любят писать в романах, отъезд?

— Абсолютным неприятием Киева. Девочка страшно устала от столицы. Не поверишь, но она находилась на грани нервного срыва. Жаловалась, что у нее в голове не укладывается, как можно существовать в таком муравейнике.

— Бедненькая, — искренне пожалела Зоя. — Ты хоть не забывай писать ей письма со словами поддержки… Шок от такого города, как Киев, это, знаешь ли…

— Зоенька, я знаю лишь одно: мне очень хочется встретиться с тобой. Сегодня, прямо даже сейчас… — все это вырвалось у меня неожиданно, но очень искренне.

— Но ведь я не твоя сестра, — мягко возразила Зоя.

— Поэтому я и назначаю тебе свидание, — произнес я тоном, не терпящим возражений. — Ты на работе?

— Да.

— А когда освободишься?

— В восемь вечера.

— Ровно в восемь я буду в «Пирах Лукулла».

— Хорошо, — согласилась Зоя, и мне захотелось похвалить ее, как маленькую: «Молодец! Хорошая девочка!».

Едва разговор закончился, как я словно переместился в театр оперы и балета — слух мой опять усладила флейта Глюка. На сей раз обо мне, грешном, вспомнил Вальдшнепов: поинтересовался, не смогу ли через часок подъехать к нему на предмет, так сказать, картинной галереи. Я, разумеется, моментально понял, что к чему…

— Итак, через две недели вы летите в Мюнхен. Вот, кстати, билет на ваше имя… Что с вами, Эд? Вы как будто не рады предстоящей поездке, а?

— Нет-нет, Владимир Юрьевич. Я просто потрясен вашей оперативностью.

— Умеем, когда надо, — тонко улыбнулся Вальдшнепов. — А сейчас, наверное, вы думаете о залоге? Вопрос, не волнуйтесь, решен. Когда получите разрешение на вывоз икон, тогда и вручите Блынскому необходимую сумму.

— А если она… — сделал я соответствующий жест.

— Имеете в виду — если нас разведут, как лохов? Смею вас заверить, Эд, это уже наши проблемы. Единственное, вы дадите нам расписку, что получили деньги на такие-то цели. Пожалуй, все. Да, забыл: перед каждой встречей с Блынским информируйте нас, когда и где состоится рандеву. А так… Действуйте в рамках той схемы, которую он вам предложит. Всего хорошего, Эд!

Я уже приготовился открыть дверь кабинета, как Владимир Юрьевич окликнул меня:

— Да, Эд, вы случайно не слышали еще об одном убийстве?

— Несколько странный вопрос, Владимир Юрьевич, — засмеялся я, и это вышло у меня очень даже натурально. — Наверняка в Киеве каждый лень кого-нибудь да убивают.

— Речь о том, что убит еще один из известных художников и коллекционеров.

— Мои связи в этой среде не так обширны, — пожал я плечами. — Если назовете фамилию, обязательно признаюсь, знаком с ним или нет.

— Некто Лучин…

— Нет, это ни о чем мне не говорит. Я, Владимир Юрьевич, совершенно с ним не знаком, — я, между прочим, не врал, так как никогда прежде не видел живого Лучина. В петле вот — да. — Я о нем даже никогда не слышал, — а вот это уже ложь, потому что об Игоре Ивановиче Лучине я услышал за день, вернее, за ночь до его смерти.

— Значит, я обратился не по адресу? — взгляд Вальдшнепова мало чем уступал детектору лжи.

Я несколько виновато, как и подобает человеку, который ничем не может помочь, улыбнулся следователю, подумав про себя, что тот весьма успешно использует изобретенный лейтенантом Коломбо прием. С той лишь разницей, что тот лукавил, уходя, этот же — сидя…

Ровно в восемь я был в «Пирах Лукулла». Хоть я и не являлся завсегдатаем этого славного ресторана, все же заприметил, что людей нынче больше обычного. Зоя, с курткой через руку, ждала меня близ бара, то обмениваясь словом-другим со свободной подружкой-официанткой, то следя краем глаза за тем, что происходит на экране телевизора — какой бар сейчас без «ящика»?

Некоторое время я оставался незамеченным, затесавшись среди нескольких зевак, с интересом следящих за поединком двух весьма импозантных биллиардистов. Что и говорить, «Пиры Лукулла» для меня в некотором смысле судьбоносное место. Именно после того, как я здесь отужинал, в такси ко мне подсела Алина. Здесь провел последние, можно сказать, часы своей жизни Модест Павлович Радецкий, благодаря чему у меня, страстно желающего узнать, сам ли он ушел в мир иной или ему помогли, появилась хоть какая-то возможность разгадать тайну его гибели — спасибо Лиле-менеджеру. Здесь, наконец, встретил я Зою, которая мне здорово помогла с этой самой Лилей и с которой… Нет, не знаю, что и как получится у нас с ней. Вишь, какие взгляды бросает на нее кудрявый и плечистый красавчик-бармен, как циркач, жонглируя бутылками с виски и текилой и постоянно адресуя ей какие-то веселые реплики — иначе с чего бы губы Зои растягивались в непринужденной улыбке? Не будь таким наивным, Эд Хомайко, на эту девочку-камышинку найдутся всякие другие охотники!

Я, между прочим, и не помнил, ел я что-нибудь утром или нет. Что не обедал, это точно. Не случайно ж естество мое отозвалось на аппетитные ресторанные запахи так, что аж скулы заломило — как от студеной воды.

Когда я «нарисовался» перед Зоей, ее глаза — глубокие такие, карие миндалины на узком, слегка удлиненном, будто Эль Греко принялся за работу и не довел ее до конца, лице — загорячели, показалось даже, распахнулись, как окна на весеннем ветру. Господи, это ж девочка так обрадовалась мне, грешному Эду Хомайко! Я, конечно, догадывался, что нравлюсь ей. Но что она в меня влюблена — это, пожалуй, слишком! Может, конечно, ошибаюсь, но именно так подсказывает мне сердце, а интуиции собственной я доверяю всегда.

— Меня бы очень умилило, даже убедило в родственности наших натур, если бы я услышал из твоих прелестных уст одно короткое признание, — несколько витиевато и, наверное, чересчур серьезно выдал я.

— Какое именно? — испугалось это умеющее переполняться едкой и, в принципе, оправданной иронией, существо.

— Скажи, как на духу: «Эд, я дьявольски голодна! Я отощала, как юная тигрица в бескормицу!», и ты тем самым доставишь мне несказанное удовольствие, потому как наши желания абсолютно совпадут.

— Странно, но я готова признаться: действительно проголодалась и хорошим ужином не пренебрегла бы.

— Чудесно! — воскликнул я. — Где же мы присядем?

— Ты хочешь поесть здесь, у нас? Ты хочешь, чтобы меня обслуживали мои девчонки-подружки? — от изумления карие миндалины ее глаз заметно округлились.

— А что — запрещено законом? Или владельцем ресторана?

— Да нет, — смутилась Зоя. — Просто как-то неудобно.

— Боишься, что бармен приревнует?

— Вообще-то Денис мне действительно симпатизирует.

— А ты — ему?

— Я — тоже. Но не более.

— Поверю на слово, — великодушно согласился я. — А что, если займем ту кабинку, в которой ты когда-то накормила меня брюссельским супом из шампиньонов и ягненком «Калипсо»? Она свободна?

— Кажется, да.

Конечно, когда мы направились в кабинку, на нас обратили внимание — не посетители ресторана, а обслуга, в глазах которой сквозило удивление, смешанное с любопытством и некоторым даже восторгом. Не отрывал от нас взгляда и Денис. Он задумчиво жонглировал бутылками и весьма недоброжелательно (я засек это боковым зрением) смотрел мне в спину.

— Вина выпьешь? — спросил я.

— А ты?

— Я — нет. Я — за рулем.

— Хорошо, только совсем немножко, полбокала. Белого.

Обслуживала нас Зоина подружка, та самая, в чьем обществе девочка-камышинка коротала время в ожидании меня. Надо отдать должное подружке: она изо всех сил старалась не выдать не то что крайней своей заинтересованности, а и, скажем так, знакомства, если не дружбы, с Зоей.

От горячего мы дружно отказались, а на второе я заказал Зое, по ее желанию, курицу отварную с кизиловой подливкой, себе же — классический ростбиф «с кровью» и гарниром из жареного картофеля. И еще кое-что по мелочи — пару салатов из белых грибов, апельсиновый сок. Ели мы, почти не разговаривая друг с другом, лишь обмениваясь долгими взглядами и беспричинно улыбаясь.

Несколько раз я мысленно воздал хвалу «Пирам Лукулла» — порции здесь отменные, достаточно одного второго — и много, и вкусно! — чтобы вполне насытиться.

Представляю, какое любопытство напополам с легкой завистью одолевало всех здешних официанток — наша Зоя, Зойка ужинает в обществе весьма симпатичного и импозантного молодого человека.

Из ресторана вышли, когда город уже окутывали сиреневые, пока еще невесомые сумерки.

— Как у тебя со временем? — спросил я, как только за нами беззвучно захлопнулись дверцы «Ауди». — Надеюсь, вечер свободен?

— Ты что-то предлагаешь?

— Сам не знаю. Нет возражений, если пока просто покатаемся, а потом… Потом будет видно.

— Когда я была маленькой, очень любила кататься в легковой машине. Поэтому могу вообразить, что сейчас благодаря тебе перенесусь в детство. И куда же мы направимся?

— Куда глаза глядят… Хочешь, поедем на природу. В какой-нибудь лесок, где пахнет разбуженная земля, где первая травка лезет…

— Ты, Эд, большой лирик, — сказала моя девушка-камышинка, и тут уж я не понял — с иронией или вполне искренне.

Как и всяк живущий на этой земле, лучше всего я знал дорогу домой и потому, осознанно или нет, взял курс на родную Оболонь. Почти сразу за моим домом начинались заливные луга, перемежаемые рощицами, где плакучие ивы, которым нравился днепровский песок, соседствовали с сосенками, а могучие бересты — с тополями и березками. Где-то там оставим машину и пройдемся по вечернему лесочку, подышим воздухом, ну, поговорим о чем-нибудь… Я бы, конечно, пригласил Зою к себе на чашку кофе, но что-то во мне противилось этой старой, как мир, идее, способствующей сближению двух особ противоположного пола в комфортной, так сказать, обстановке, когда никакая собака тебе не мешает. Не надо, впрочем, лукавить: в жилище моем еще пахнет Алиной, ее духами, кремами, утренним еще ее явлением, после чего я ее прогнал. Наверное, не надо было так рубить сплеча, с какой-то малой долей вероятности можно допустить, что подружка моя говорила правду. Опять же, я совсем не подумал, где теперь, ну хотя бы сегодня приклонит голову Алина. На вокзал пойдет ночевать? И деньги… Есть ли у нее деньги? Что, кстати, у нас завтра? Пятое апреля. Да, завтра она получит первую зарплату в этой долбанной фирме, которой заправляют такие похотливые самцы, как ее шеф. У меня чуть отлегло от души: смерть от голода Алине, кажется, не угрожает. А несколько ночей она наверняка перекантуется у какой-нибудь новой подружки. Я понимал, что просто успокаиваю себя, и все это пусть не снимало, но немножко отодвигало камень с моей души — души, если честно, не только похотливого, как Алинин шеф, а еще и ревнивого, безжалостного самца.

Зоя смотрела не на меня, а вперед, на дорогу, но ей, готов голову дать на отсечение, незримо передавалось мое настроение. Я, еще когда отправлялись на прогулку, ожидал, грешным делом, что из ее уст опять польются вариации на тему «сестренки», но ошибся, за что был ей бесконечно благодарен.

Мне всегда нравился проспект Набережная Славутича — широкий, как автобан, и прямой, как стрела. Я прибавил газу, от чего в кабине стал слышнее шелест шин. Скоро густонаселенный город останется позади, и нас примут пустынные перелески с их весенней отрадой и похожим на бальзам воздухом. Показалось, что еще немножко, и въеду в какую-то новую, что ли, жизнь.

— Эд, ты везешь меня на край света? — прервала, наконец, молчание моя спутница.

— Почти. А если точнее, не на край земли, а за край Киева. Послушаем, Зоечка, тишину.

— Я отчего-то побаиваюсь этих слушаний, — чуть сердито отреагировала она.

— Когда рядом такой человек, как Эд Хомайко, тебе нечего бояться, — обнадежил я.

Перелески, рощицы и заливные луга, в этом году не подтопленные, были вполне цивилизованными — достаточно полосы асфальта, рассекающей это природное великолепие и ведущей к лодочным станциям, спортбазам и базам отдыха. Я съехал с асфальта тогда, когда увидел место, где деревья и кусты столпились наиболее густо: никто, кажется, не будет мозолить глаза. Хотя опасаться здесь, в глубинке, некого: сейчас не лето, когда все окрест задымлено шашлычными кострами, а народец оккупировал каждую пядь земли.

— И что же мы здесь будем делать? — недоуменно спросила Зоя, в глубине души, наверное, побаиваясь меня — странного типа, который, неведомо зачем, завез ее в эту, по киевским меркам, глухомань.

— Слушать тишину, — напомнил я. — Дышать. Разговаривать. Может быть, даже целоваться.

Мы вышли из машины, сделали несколько шагов и остановились.

— Мне кажется, Эд, ты сегодня не в духе. По привычке стараешься быть веселым и остроумным, но я вижу, что тебя что-то тяготит.

Нечто вроде благодарной нежности наполнило меня — эта малявка, эта камышинка верно уловила исходящие от меня флюиды усталости и депрессии.

— Что-то случилось, Эд?

— Не со мной, Зоя.

И тут меня как будто прорвало. Сам не знаю, почему, с какой стати я подробно выложил ей, чем был удручен, озабочен, занят с того дня, как в «Зеркале недели» обнаружил первое письмо от покойного дяди. Ничего не утаил — как верующий на исповеди, разве только то, как в моей жизни появилась и исчезла Алина.

Наверное, мне просто надо было выговориться, хоть с кем-то поделиться тем, что не позволяло мне свободно дышать. Зоя, конечно, ничем мне не поможет, она, между прочим, и так мне порадела, вывела на Лилю-менеджера, благодаря которой я заложил первый кирпичик в основание моего шаткого расследования.

Но Зоя помогла и на сей раз — уже тем, что, приподнявшись на цыпочках, нежно и крепко обвила меня тонкими, но сильными руками, а я сразу же почувствовал все ее стройное, ладное тело с очень даже немаленькой, как для ее стана, грудью. Потом мы начали лихорадочно, судорожно, словно боясь, что кто-то возьмет и растащит нас, целоваться, а в лесу уже плотно, почти осязаемо сгустилась темень, воздух стал ночным, холодным, и весенний дух земли смешивался с ароматом слегка надушенных Зоиных волос.

Странно, но то ли от холода, то ли от нетерпения, связанного с желанием, нас одновременно взял крупный озноб. Единственную возможность избавиться от него предоставляла «Ауди». Мы заторопились к ней и удобно устроились на заднем сидении. Мне показалось, что мы не в машине, а у меня дома. Конечно, поцелуи — эта прелюдия, увертюра любви, не могли длиться вечно. Их количество должно было перейти в качество. Я посадил Зою к себе на колени, а руки мои, над которыми я уже не был властен, начали ее выборочно раздевать, открывая тот минимум, без коего взаимопроникновения не выйдет.

— Эд, ты хочешь… прямо здесь? — горячей, испуганной ласточкой впорхнул мне в ухо ее шепот.

— Зоя, — укоризненно произнес я, — рыба любит, где глубже, а человек, где придется.

Она засмеялась, по достоинству оценив мой тонкий юмор, даже поощрительно поцеловала в щеку, а совсем скоро коротко вскрикнула, вынужденно ухватившись за мои плечи и откидываясь спиной назад, на валик переднего сидения — мы с ней стали единым целым. Наша территория любви с ее ограниченной квадратурой диктовала предельно простой рисунок соития: вниз — вверх, вниз — вверх, что-то вроде того, как молот падает на сваю, стараясь вбить ее в песчаный грунт… Неудачное, впрочем, сравнение, все-таки мы с Зоей не дом строим…

Никогда прежде любовью в машине я не занимался — не американец ведь! Да и колесами обзавелся не в шестнадцать, а лишь в тридцать два, но надо отдать должное — что-то, безусловно, в этом есть.

«Ауди» хороша — сиденье упруго, без скрипа, пружинит, а когда амплитуда нашей любви достигает наивысшего предела, подключаются и амортизаторы. Ох, и сладкая же девчоночка эта Зоя! Ей-Богу, сладкая — как черешня-майка, как мед прямо из медогонки, как… Как моя вчерашняя подружка Алина. Одна достойна другой! Не случайно, видать, они мне обе понравились.

Интересно, как там со стороны: сильно машина раскачивается или нет? Я мысленно усмехнулся: занимаюсь сексом, а голова между тем думает о чем-то другом. Наверное, это объясняется непривычной для меня обстановкой.

Фотофиниш нам не потребовался бы — черту высшего наслаждения мы пересекли одновременно. Пожалуй, друг другу вполне подходим.

Наступила пауза с ее ленью, пресыщенностью, полнейшим расслабоном.

— Эд, а тебе не страшно? — внезапно спросила Зоя.

— Потому что мы одни в лесу?

— Нет. Слишком много смертей — загадочных, необъяснимых. Может, как-то связанных с гибелью твоего дяди. А может, и нет.

— Почему — нет?

— Ты ведь, кроме предположения Уласевича, чисто, кстати, умозрительного, по принципу — а вдруг? — никакими серьезными доводами в пользу того, что все эти события из одного, так сказать, ряда, не располагаешь.

— В общем-то, да. А почему ты считаешь, что мне должно быть страшно?

— Те, кто расправился с Уласевичем, наверняка знают о твоем существовании. Не исключено, предполагают даже, что он успел поделиться с тобой некоей смертельно опасной для них тайной. Киллер, без сомнения, засек тебя, ты ведь успел пообщаться с Георгием Викторовичем у него в мастерской. Гляди, и телефон твой вычислили, и, не дай Бог, адрес.

Если честно, я тоже, несколько, правда, отстраненно, об этом подумывал, но то, как серьезно, по полочкам разложила, препарировала известные ей факты Зоя, даже предусмотрела возможное развитие событий, заставило меня по-новому посмотреть на затеянное мной следствие. Неизвестно, какому могущественному противнику я бросаю или собираюсь бросить вызов…

— Ты спросила — мне… А тебе… А тебе не страшно после всего, что узнала?

— Нет, — прижалась ко мне щекой девочка-камышинка. — С тобой, Эд, мне ничего не страшно. Когда ты впервые пришел к нам, в «Пиры Лукулла», меня как перемкнуло: вот он, парень моей мечты. Мужчина, за которым хоть на край света.

Господи, да эта девчонка признается мне в любви!

— Я тоже сразу на тебя запал, — вполне честно, если не считать того, что в моей жизни после этого была Алина, признался я. Вобрал в себя млечный запах ее кожи и осторожно поцеловал в гладкую беззащитную шею.

— Эд, никогда больше так не делай! — воскликнула Зоя и зябко передернула плечами. — У меня от этого по всему телу мурашки.

Я забрался ей под рукав ветровки и кофточки — и точно, рука Зои покрылась гусиной кожей.

— Ну, теперь твоя ахиллесова пята мне известна, — зарычал я и заткнул Зое рот поцелуем.

И, едва оторвавшись от ее губ, понял, что опять, как пионер, готов. Опять посадил Зою к себе на колени, но на сей раз не лицом ко мне, а спиной. Теперь она держалась руками за переднее сиденье, а я, схватив ее за талию, помогал совершать ей простые движения, подбрасывая Зою к потолку салона, иногда казалось — в самое небо, а она неизменно приземлялась в заданной точке. Мы продолжали возводить свайный домик нашей любви, причем с еще большим рвением — несколько усовершенствованная позиция одарила нас более глубоким, предельно глубоким входом-погружением.

Когда возвращались в город, мне очень хотелось сказать Зое, что вот сейчас мы проезжаем мимо моего дома, но я не сделал этого, потому что пригласить ее в гости, оставить у себя не мог. Жилище мое еще не остыло от предыдущей любви, а сам я, несмотря на определенную легкость в отношениях с женщинами, отъявленным циником все же не являлся.

— Зой, а почему ты пошла в «Пиры Лукулла» официанткой? Не по призванию ведь?

— Нет, конечно. Я студентка университета и должна оплачивать учебу, родители помочь мне не в состоянии.

— На каком же ты факультете?

— На юридическом.

Я мысленно чертыхнулся — везет же мне на юристов, состоявшихся и еще не состоявшихся.

— Куда же мне тебя отвезти? Папа с мамой, небось, волнуются…

— На Печерск, Эд. А живу я одна. В квартире, которая досталась мне по наследству от бабушки…

Удивительно, но голос мой Блынский узнал сразу — никогда, между прочим, не подумал бы, что у меня какой-то особенный, незабываемый тембр.

— Артур, вы? Рад вас приветствовать. А я уж, грешным делом, не надеялся, что когда-нибудь выйдете на связь.

— Ах, Морис Вениаминович, проблемы, дела. Некогда спокойно вздохнуть, в общем, все как у всех.

— Согласен, Артур, наше время к покою не располагает.

— Так вот, чтоб не отнимать у вас драгоценные минуты, Морис Вениаминович — я очень рассчитываю на вашу помощь.

— Подумали, взвесили?

— Именно так. Без вас мне не обойтись. Посему горю желанием с вами встретиться. Назначайте, где.

— Там же, где и в прошлый раз. Сегодня. В четыре пополудни. Устраивает?

— Более чем.

О месте и времени предстоящей встречи я тут же сообщил Вальдшнепову.

— Хорошо, Эд, — сказал он. — Спасибо, что не забыли.

До четырех оставалось две минуты, а я уже сидел за столиком в маленьком, но дорогом ресторанчике на Подоле, и даже успел заказать себе кофе-«капучино» и пирожное. Блынский же оказался пунктуальным, как немец: ровно в четыре он приветствовал меня кивком головы, уселся напротив.

— Кофе? Чай? Или чего-нибудь покрепче? — осведомился я.

— Сок. Какой-нибудь натуральный сок, Эд.

До меня не сразу дошло, что что-то не так. Наверное, это отразилось на моем лице, потому что Блынский усмехнулся. Однако уже через несколько секунд все встало на свои места. Я вполне допустил, что ослышался. Или Блынский просто перепутал мое имя с каким-то другим.

— Вы, кажется, назвали меня Эдом? — Я уставился на него взглядом, полным недоумения.

— А как иначе, если вы и вправду Эд, а не Артур? — расхохотался он, и никакой враждебности ни в смехе его, ни во всем его облике я не уловил.

— Но меня действитель…

— Полно притворяться, Артур, который на самом деле Эд, и который на самом деле получил наследство, только не от родного отца, а от родного дяди. Хотите, назову имя вашего великодушного родственника?

— Конечно.

— Модест Павлович Радецкий. Кстати… — Он замолчал, так как к нашему столику приблизился официант.

— Пожалуйста, соку. Апельсиновый подойдет? И…

— И больше ничего. Сладкое, к сожалению, не ем… Так о чем я? Ах, да. Я немножко знавал вашего дядю. Глыбистый был человек, профессионал, каких поискать.

Дело, черт возьми, приобретало совсем другой оборот, и теперь я плохо представлял, как себя вести.

— Значит, вы мне не поверили… — растерянно сказал я, с ужасом сознавая, что фраза не очень-то удачная, даже совсем неудачная.

— За кого вы меня держите, Эд? Вы обратились ко мне с очень серьезным предложением, и… И надо было ведь мне навести справки, с кем имею дело.

— Как же вам удалось узнать, кто я на самом деле?

— Иконы, Эд, иконы…В Киеве есть люди, которые знают о них все. Этих людей можно посчитать по пальцам, но они есть. Двое из них высказали предположение, что «Спас» и «Одигитрия» могут находиться в коллекции Радецкого, а третий точно сказал — это из собрания Модеста. Когда разобрался с иконами, занялся вашей личностью. Эта задача оказалась полегче. Радецкий ведь был старым холостяком, своих детей у него не было. Описать же внешность моего знакомца Артура большого труда не составило — мужчина вы красивый, эффектный. Мне сказали, что одно время Модест Павлович опекал своего племянника, которого на западный манер звали Эдом. Признайтесь честно, Эд, зачем вы «перекрасились» в Артура? — весьма благодушно вроде бы спросил Блынский, хотя глаза его, впервые, кстати, за время нашего сегодняшнего общения обрели привычную жесткость.

— Господи, Морис Вениаминович, и вы еще меня об этом спрашиваете? Наперед зная ответ? Вы, конечно, показались мне порядочным человеком, но видел-то я вас впервые в жизни. И… И мне тоже надо было хоть как-то обезопасить себя. Мало ли что…

— Понимаю, — сказал Блынский. — Я вас очень даже понимаю, Эд. Хорошо, будем считать, что взаимопроверка состоялась. А теперь перейдем к делу. Итак…

— Итак, — я сделал маленький глоток уже поостывшего капучино, — через две недели я вылетаю в Мюнхен. Вот, кстати, тому подтверждение, — я вынул из бумажника авиабилет и протянул его Морису Вениаминовичу, который весьма внимательно его изучил. — Дата согласована с покупателем. Если не сможете мне помочь, от поездки придется отказаться и придумать что-то другое.

— Эд, слов на ветер я не бросаю, — весомо заметил владелец «Сальвадора». — Постараюсь оформить разрешение на вывоз икон за неделю. Но условия вы знаете…

— Нужную сумму я не наскребу. Что, если оставлю в залог икону, стоимость которой не ниже «Спаса» или «Одигитрии»? — Хоть Вальдшнепов и говорил мне, что обеспечит необходимой суммой, я подумал, что готовность легко отдать такие большие деньги может насторожить Блынского, который ох как непрост и осторожен. Опять же, я вроде как сижу на мели, но вот найти десять «косарей» «зелени» для меня вовсе не проблема.

— Ну, ясно, с валютой у вас напряженка… Хорошо, Эд, но желательно краешком глаза посмотреть на очередной шедевр…

— Принесу, когда скажете, — с готовностью откликнулся я.

— Пожалуй, через неделю. А может, дня за три до вашего предполагаемого вылета. Если, конечно, все сложится. И еще… Не хотелось, но предупреждаю: не вздумайте водить нас за нос. Я, как понимаете, не один, и, если вы намерены, ну, не развести нас, а как-то подставить, вам несдобровать. Надо мной ведь тоже, повторяю, люди. И весьма серьезные…

Жесткие, недобрые глаза Блынского испытующе уставились на меня — я с честью выдержал этот сверлящий взгляд и с искренней укоризной возразил:

— Но с какой стати мне вести с вами какую-то нечестную игру, Морис Вениаминович? Я не агент СБУ, просто крайне нуждаюсь в деньгах. Знаете, как я благодарен счастливому случаю, который свел нас? Я ведь совсем неожиданно забрел в вашу галерею, и если б мне не попалась там ваша помощница Анжела — слово за слово, и она, совершенно между прочим, сообщила, что вы непревзойденный знаток сакральной живописи, — так вот, если б не все эти «если», мы, полагаю, никогда не увидели бы друг друга.

Видимо, аргументы мои показались Блынскому достаточно убедительными, потому что он помягчел и, допивая сок, почти добродушно заметил:

— Сдается мне, Эд, Модест Павлович не одобрил бы ваше горячее желание расстаться с иконами.

— Он проклял бы меня! Но… Но я иду на поводу у обстоятельств и, что немаловажно, не обладаю душой коллекционера.

Так я ответил, а про себя подумал: «Эх, взять бы тебя сейчас за грудки да заставить рассказать, о чем ты разговаривал февральским вечером в «Пирах Лукулла» с дядей за несколько часов до его смерти. Ничего, это у нас с тобой еще впереди!»

Вообще-то, я слегка надеялся, что Морис Блынский как-то коснется темы своего знакомства с Радецким, ну, поведает, например, что, как профессионалы, они получали удовольствие от общения друг с другом, но этого, увы, не произошло. А выспрашивать его не стоило — на кой мне вызывать у него подозрение?

Уже спускаясь в метро (машину свою перед Блынским я решил не «светить»), вдруг подумал, что Вальдшнепов, кажется, никак не отреагировал на мое сообщение о встрече с «объектом». Когда я вошел в ресторанчик, за угловым столиком там обедали трое девчонок, по виду — не очень-то строгого поведения, да совсем неподалеку от нас сидели парень с девушкой. В зале, пока мы общались с владельцем «Сальвадора», больше никто так и не появился. А те, что были, совсем не похожи на людей Вальдшнепова…

Сама судьба, кажется, послала мне Зою — чтобы без промедления заполнить тот вакуум, который образовался в моей душе после того, как я расстался с Алиной. Оправданно или нет, но — расстался. Несмотря на то, что сам я (не исключаю также, что и те, кто знал меня достаточно близко) считал себя этаким рубахой-парнем, легко сходящимся и опять же легко расстающимся с женщинами, все же веселым, отъявленным, закоренелым циником я, видимо, не был. Если, конечно, проникался к очередной подруге хоть каким-то подобием чувства. Наши отношения с Алиной, полагаю, претендовали на некоторую глубину, и потому любое воспоминание о ней надсаживало мне сердце. В голове не раз мелькала мысль, что я, чем черт не шутит, собственными руками, бестрепетно уничтожил прекрасный зародыш любви. Роман с Зоей, или связь с ней, или просто развлечение — называйте, как хотите, весьма и весьма отвлекал меня от тягостных переживаний вертеровского толка. Телесная близость с Зоей, на которую мы отважились в апрельском лесу, в уютном, но тесном пространстве «Ауди», повтора не имела. Конечно, я мог бы пригласить, завлечь ее к себе домой или, наоборот, напроситься к ней в гости, но, увы, такого желания у меня, не знаю, правда, как у нее, пока что не возникало. Это напоминало мне ту ситуацию, когда в доме, из которого вынесли покойника, какое-то время песен не поют.

Правда, однажды я сводил ее в «Киевскую Русь» на какой-то американский мистический триллер, однажды разжился билетами на «Хоровод любви» в Молодом театре — от настоящей секс-феерии на деревянных подмостках мы, если честно, слегка, но очень даже приятно, обалдели, однажды, наконец, посидел с ней в какой-то кафешке, где под тихую музыку мы, как было принято говорить в начале прошлого века, несколько раз потангировали. Встречи наши, в общем, отличались вполне целомудренным характером — как у студентов-первокурсников, еще помнящих о строгих родительских наставлениях. И в этом, между прочим, таилось что-то милое и прелестное.

А поиск, осуществляемый мной, застопорился. Я, если откровенно, не знал, в какие ворота мне теперь тыкаться. Ну, подготовился к решающей встрече с Блынским, ради чего опять побывал в дядиной квартире и пересмотрел его, тот, что за платяным шкафом, «загашник». По некотором размышлении остановился на иконе «Параскева Пятница в житии». Модест Павлович датировал эту редкость XV веком. По моим расчетам, стоимость ее заметно превышала ту сумму, которую требовал в залог Морис Вениаминович Блынский.

Икона мне нравилась. На голове святой — корона, в поднятой левой руке она держит крест, а правой ладонью, слегка вздетой, с несколько неестественно изогнутым мизинцем, будто призывает к чему-то. Послушанью? Смиренью? Просто вниманью? Темно-зеленое, с коричневым подбоем платье ее оживлял алый омофор с краями, ниспадающими ниже колен. Центральный образ обрамляли восемь изображений на евангельские сюжеты. Я подумал, что Морис Вениаминович залогом останется доволен. И… И надо бы справиться у Вальдшнепова по поводу гарантий — мне совсем не хотелось бы, чтобы этот раритет из бесценной дядиной, а теперь уже моей коллекции был безвозвратно утерян. Потребовать с Блынского расписку, что ли?

А еще я, сидя в задумчивости в нормально обставленной и все же как бы пустой квартире, подумал, что надо бы обязательно встретиться с Лаврухиным. Неизвестно, что я смогу выпытать у него, но мне очень хочется увидеть этого человека. И еще мне пришло в голову, что давненько я не получал писем из…небытия. Если это пауза, то она заметно длиннее предыдущих. Не исключено, что больше никаких весточек и не будет. Дядя ведь предупреждал, что это, возможно, предпоследнее или вообще последнее письмо.

«Да, конечно, последнее, — подумал я, и мне стало грустно оттого, что исчезла иллюзия, будто дядя жив и общается со мной с помощью переписки, в которой одни лишь ребусы.

Итак, многообещающая перспектива доискаться до истины в деле Радецкого никак не прослеживалась. На кого я похож? На писателя, который написал полромана и зашел в тупик со всеми своими сюжетными линиями, не зная, что делать дальше и состоится ли вообще эта его книга? Кажется, да.

Но тот маленький ослик, который незримо прятался во мне, упрямо замотал мордой, как бы говоря: если мы с тобой отправились в дорогу, значит, надо пройти ее до конца. Я почесал в затылке и понял, что без рандеву с Лаврухиным в картине, которую уже успел выстроить, будет чего-то не хватать. Хотя больших надежд и не питал: я помнил, что Лаврухин, по твердому убеждению Ксении Витальевны, не способен на убийство. Чему-чему, а женской интуиции доверять стоит.

Офис Геннадия Семеновича Лаврухина был напичкан «толстолобиками» так, словно это не контора, а какой-то образцово-показательный пруд, где на каждый квадратный метр — по десятку этих особей. Ребята с мощными затылками и квадратными подбородками — на воротах, при входе в сам офис, даже на каждом этаже. Невольно напрашивалась мысль: а кто же, в конце концов, в этой стране работает? То есть непосредственно производит материальные и духовные блага?

«Толстолобики» препятствий мне не чинили: паспорт пришлось предъявить лишь у вычурной, украшенной павлинами из кованого металла, калитки, а у парадных дверей ограничились тем, что спросили фамилию. Я шел на деловую встречу с Геннадием Семеновичем Лаврухиным как представитель крупной российской фирмы, занимающейся поставками красной икры. Он, истый бизнесмен, конечно, клюнул на мою наживку: есть, дескать, супервыгодное предложение как для него, так и моей далекой камчатской фирмы. Телефонный разговор между нами состоялся вчера вечером, и вот сегодня я уже во владениях Лаврухина.

Кабинет Геннадия Семеновича располагался на втором этаже. Секретарша, которой я доложился, попросила подождать минут пять-десять — шефа прихватил радикулит, и сейчас у него массажист.

Секретарша представляла собой обалденную блондинку, у которой ноги росли не от ушей, а от самых корней волос. Глаза до того синие, что я, грешным делом, подумал, не носит ли она цветные линзы. Пальцы у нее были изящными, а ногти, безукоризненно ухоженные, до того длинными и острыми, что я невольно вспомнил расхожий афоризм: «Хороший маникюр может украсить не только руки женщины, но и лицо мужчины». Упаси Боже попасться такой под когти!

— Мне, как понимаю, не повезло, — заметил я. — По себе знаю, что радикулит портит настроение.

— Только не Геннадию Семеновичу, — не согласилась блондинка, чьим синим глазам позавидовало бы само небо. — Он у нас такой душка, что даже мизантропы покидают его кабинет с улыбкой на лице.

«Непохоже на Лаврухина», — подумал я, вспомнив виденный мною в мастерской Покамистова набросок к портрету этого крутого бизнесмена, во всем облике которого — жесткость, самоуверенность, самодовольство.

— Я с ним хотел встретиться еще в феврале. Кажется… Кажется, двадцать четвертого, — я умышленно назвал день гибели Модеста Павловича Радецкого. — Но что-то помешало, а что именно — уже и не помню.

— Геннадий Семенович тогда был в отъезде. В Москву уехал, в командировку.

— Это ж надо, какая у вас память! Вас, кстати, как зовут?

— Женя, — улыбнулась сногсшибательная блондинка и впервые, пожалуй, с интересом посмотрела на меня.

— Женечка, вы меня потрясли, — проникновенно сказал я и подарил ей ответную, самую обаятельную, на которую был способен, улыбку. — Вы что, помните все, что касается босса?

— Просто так совпало — двадцать четвертого у Геннадия Семеновича день рождения. Но поздравлять его пришлось позже, когда он приехал из Москвы. А вообще-то вы правы — память у меня хорошая.

Значит, в тот день, когда не стало Радецкого, Лаврухина в Киеве не было. Само по себе это мало что значило — в конце концов, Геннадий Семенович не какой-нибудь телемастер там или грузчик, чтобы самолично сводить счеты с обидчиком. За деньги в наше криминальное время можно решительно все!

Я принялся изучать те несколько картин, которые украшали приемную, и пришел к выводу, что все они — абстракционизм чистой воды, но выполненный высокими профессионалами. Колорит, цветовые переходы не раздражали, как это часто бывает, глаз, а, наоборот, успокаивали. Творения сии принадлежали, видимо, кисти молодых модных живописцев, исповедующих модерн.

— Знаете, Женечка, мне очень нравятся ваши картины. Тот, кто их подбирал, наделен тонким художественным вкусом.

— А это Геннадий Семенович. Он ценит хорошую живопись. Я, кстати, от этих картин получаю такой драйв…

— Вам повезло, Женя, что шеф у вас — настоящий эстет.

— Представьте себе — да! — она подтвердила это с таким искренним задором, что я наконец-то догадался — эта секс-бомба без ума от своего начальника.

Когда из кабинета вышел массажист, я безмолвно, одними глазами вопросил Женю: что, моя очередь?

— Секундочку, я уточню, — Женя сняла трубку прямой связи с Лаврухиным. — Да, заходите, пожалуйста.

Большой кабинет владельца торговой сети «Скатерть-самобранка» был обставлен без излишней роскоши, но современно и со вкусом. Кожаный диван и два кожаных кресла бежевого цвета, журнальный столик, два стола — рабочий и для заседаний, на стенах четыре абстракционистских картины, выдержанных примерно в том же ключе, что и в приемной. А еще я приметил, что на столе у хозяина кабинета вполоборота к нему стоит великолепно выполненный фотографический портрет…Ксении Витальевны. Если бы я не знал, что счастливой супружеской пары уже не существует, это было бы в порядке вещей, но после того, что произошло… Значит, Лаврухин любит жену и по сей день! Это, кстати, не может не вызывать уважения.

Внешне миллионер впечатления не производил — простонародный типаж, у коего мясистый нос картошкой, совсем не аленделоновские глаза, лопатистые короткопалые ладони, мощная, но очень уж вдавленная в плечи шея. Замечу, однако: тускловато-серые, не очень-то выразительные глаза смотрят умно и не очень-то добро, заставляя каждого, кто с ними встретится, невольно подтянуться. Очень уверенный в себе мужик, иначе б, наверное, капиталов не сколотил бы — и эту его жесткость, абсолютно точную самооценку хорошо передал в своем портрете Платон Платонович Покамистов. Хотя, конечно, слегка приукрасил Лаврухина. На холсте он чуть симпатичнее, чем в жизни.

— Итак, чем могу служить? — совершенно бесстрастно, едва обменялись энергичным рукопожатием, спросил Лаврухин.

— Простите, Геннадий Семенович, но я не тот, за кого себя выдал. Можете позвать охрану, вытолкать меня в три шеи, но моя фамилия и вправду Хомайко, только я никакой не представитель российской фирмы, а родной племянник Модеста Павловича Радецкого. Надеюсь, вы понимаете, о ком идет речь?

Надо отдать должное выдержке Лаврухина — он выслушал меня молча, с каменным лицом, не перебивая, никак не обнаруживая своих чувств. Правда, мне показалось, что, когда я сознался в намеренном обмане, ему захотелось потянуться к кнопке связи с охраной, но он задавил этот свой секундный и очень естественный порыв.

— Понимаю, — сквозь зубы процедил Лаврухин. — Только, вообразите, никаких приятных ассоциаций по этому поводу у меня не возникает.

Я кивнул — а что мне еще оставалось?

— Как бы там ни было, Геннадий Семенович, но Радецкий уже никогда и ничем вам не помешает.

— Я слышал, что он плохо кончил.

— Да, упал с балкона и…

— Насколько мне известно, он покончил жизнь самоубийством? По крайней мере, так мне сказала Ксения.

— Буду честен: у меня есть основания полагать, что это было…убийство…

— Вот как? — брови у Лаврухина поползли вверх, между тем как глаза пристально изучали меня — правду говорю или нет. — Ну, а причем здесь я? Вы явились только затем, чтобы сообщить, какой смертью умер ваш дядя?

— Геннадий Семенович, я просто пытаюсь понять, представить себе, чем и как жил в последние месяцы единственный родной мне человек. Появилось, чисто по-человечески, а хотите — из любопытства, желание взглянуть на вас, перед которым Модест Павлович, в общем-то, вольно или невольно, но виноват. И я прекрасно понимаю, что сейчас творится у вас в душе.

— Извините, ваше имя?…

— Эдуард. Но для всех, кто меня знает, просто Эд.

— Эд, никаких симпатий ваш дядя у меня, безусловно, не вызывал. Что может испытывать мужчина по отношению к тому, кто уводит у него жену? Ничего, кроме ненависти. В этих случаях соблазнителю обычно бьют морду. Радецкого я и пальцем не тронул. Бог ему судья. Вам это неприятно будет услышать, но, что бы там с вашим дядей не случилось, он наказан по заслугам. Не знаю, правда, кто воздал ему — Господь, судьба, он сам…

— Геннадий Семенович, вы когда-нибудь встречались с Радецким?

Он помолчал, потом испытующе посмотрел на меня:

— Нет.

— Обманываете. Дело в том, что о вашей встрече мне известно.

— Из каких, интересно, источников? И если знаете, то почему спрашиваете?

— Может быть, потом как-нибудь расскажу. Но только не сейчас. А откуда знаю…

— Ксения рассказала?

— Нет, она насчет этого, по-моему, в полном неведении. Что б вы там, Геннадий Семенович, не думали о Радецком, но он был настоящим мужиком, не из тех, кто треплет языком направо и налево. Уверен, о вашем разговоре он Ксении Витальевне и словечком не обмолвился.

Лаврухин, который не спускал с меня глаз, теперь перевел взгляд на портрет жены — так, точно хотел спросить у нее, правда это или нет. На мгновение мне почудилось, что он смотрит на фотографию с болью — похоже, не смирился с горечью утраты и вряд ли когда с ней смирится. Что ж, Ксения Витальевна не из тех женщин, разрыв с которыми переживается легко и безболезненно. Странное чувство шевельнулось в моей душе — будто я принял на себя часть вины Модеста Павловича перед этим человеком.

— Все же, чего вы хотите от меня, Эд? Если считаете, что Радецкий расстался с жизнью не по своей воле, то не думаете ли, что к этому приложил руку я, собственной, так сказать, персоной?

— Я ничего не утверждаю, Геннадий Семенович. Но мне, однако, известно, что вы прямо заявили Радецкому: если не отступишься от жены, то я оставляю за собой полную свободу действий. То есть в его адрес прозвучала скрытая, нешуточная угроза!

— Бросьте! Мало ли что вырвется у человека, поставленного в мое положение! Эмоции, знаете ли, не всегда поддаются контролю. Обычно моей выдержке завидуют, но, если честно, общение в Радецким стало для меня испытанием на крепость нервов. У меня, между прочим, руки ой как чесались…

— Я вас понимаю, — искренне произнес я, вспомнив утреннюю явку с повинной Алины, когда, попадись мне под руку ее похотливый шеф, я разорвал бы его, как леопард джейрана.

— Извините, но для вас у меня, — Лаврухин выразительно покосился на свой «Роллекс», — осталась ровно минута. Вот что скажу вам на прощание: часто, весьма часто между словом и действием — дистанция огромного размера. Сказать легче, чем сделать. Да, я ничего к Радецкому, кроме злобы и ненависти, не питал, я видел его тогда в первый и последний раз в жизни, а о том, что его нет в живых, узнал, между прочим, от жены…от бывшей, — поправился он, — жены с большим опозданием. Через день после того, как она вернулась от матери с Урала…

— Хочется вам верить. Пожалуй, я вам даже верю, — уже тверже сказал я. — Извините, что отнял у вас время. До свидания, Геннадий Семенович!

На этот раз мы обошлись без рукопожатия. Выходя из кабинета, я спиной почувствовал, что Лаврухин провожает меня долгим задумчивым взглядом.

Умопомрачительная блондинка Женя при моем появлении оторвалась от компьютера, крутнулась на вращающемся кресле в мою сторону, и я опять наповал был сражен ее длинными, как украинские версты с гаком, и красивыми, как у античной богини, ногами. Синие, в апрельское небо, глаза словно призывали меня разделить переполняющий ее восторг:

— Правда, Геннадий Семенович у нас душка?

— Да, Женечка, ваш босс мне очень понравился. Сильная личность! И на удивление обаятельная.

Если отбросить этот специально для Жени сделанный экивок по поводу обаяния, якобы присущего обожаемому ею шефу, то я сказал правду.

«Параскева Пятница» произвела на Блынского мощное впечатление, которое он, к его чести, скрыть и не попытался, как это часто делают блюдущие свою выгоду и желающие сбить цену торговцы.

— Нет слов — это вещь, — честно, даже слегка восторженно признал он. — Я аплодирую, Эд, вашему вкусу и чутью. Первый — тонок, второе — безошибочно. Впрочем, в данном случае они вам совсем ни к чему. Наобум, с закрытыми глазами бери любую икону — и попадешь в точку. Это ведь уникальное собрание Радецкого.

— Значит, с залогом вопрос решен?

— Конечно.

— Но сегодня «Параскеву» я вам не отдам.

— Эд, — укоризненно протянул Блынский. — На кого-кого, но на лоха вы совершенно не похожи. И нас, нас вы за кого держите? Мы не мошенники, не кидалы! Я лично никогда бы этими… — он замялся, подыскивая нужное слово, — …этими операциями не занимался бы, если бы в нашей стране можно было жить на честную копейку. Увы, Эд, увы! Но ближе к делу. Икону отдадите в обмен на разрешение, а оно будет готово в понедельник или вторник. Вы ведь в среду, кажется, летите? Как раз в этот день постараемся организовать «окно» на таможне.

По странной иронии судьбы, беседа наша происходила в том же самом сквере, где не так давно я встречался с Ксенией Витальевной Лаврухиной, мы даже сидели сейчас с Блынским на той самой лавке! Причем подъехать сюда меня попросил сам Морис Вениаминович. Ну не мистика ли!

Напрасно я прождал понедельник — Блынский на связь не выходил. Но во вторник, ровно в девять, когда у всех приличных людей начинается рабочий день, мобильник порадовал меня флейтой Орфея, а чуть погодя бодрым голосом Мориса Вениаминовича:

— Если разбудил вас, то, клянусь чем угодно, Эд, я никогда этого себе не прощу! Нет? Странно, весьма странно… Дело в том, что вы мне показались человеком, любящим по утрам поспать. Почему? Не знаю, но вот отчего-то показалось, и все!..

Что ж, Блынский — человек проницательный: единственное, что мне не нравилось в армейской службе, так это ранние побудки. Я готов был из-за них возненавидеть целый свет, и всегда, когда выдавалась возможность, дрыхнул по утрам. Как тюлень. А может, сурок. Не знаю, кто из них больший соня. Впрочем, ничего хорошего в том, что Блынский умеет разбираться в людях, я не увидел. А вдруг он меня уже раскусил и теперь играется, как кот с мышью?

— У меня все в порядке, Эд. Горю желанием встретиться с вами в нашем любимом ресторанчике. Помните, мы там с вами уже дважды так славненько посидели? Ах, да, будет очень неплохо, если вы явитесь туда с вашей любимой девушкой, ее ведь, кажется, Прасковьей зовут, да?

— У вас отличная память, Морис Вениаминович. Это ж надо — лишь однажды, мельком взглянули на мою девушку, а запомнили навсегда. Так когда нам с Пашенькой подойти?

— Боже, какой же я остолоп! — деланно укорил себя Блынский, хотя мог бы об этом и не сообщать — такие, как он, никогда и ни о чем не забывают. Просто сейчас у него хорошее настроение, вот он и прикидывается. — Извините, Эд, но я вас с Прасковьей жду ровно в два часа. Дня, разумеется.

Замечу, что в душе я несколько оскорбился за святую Параскеву-Пятницу — Морис Вениаминович был, конечно, отъявленным циником, если не богохульником. Иконы вызывали у него лишь холодный рассудочный интерес. Они для него — объект нечистого заработка, а священный трепет, точнее сказать, благоговение перед ними он давно оставил другим. Хотел бы я посмотреть на его физиономию завтра, когда «окно» на таможне неожиданно захлопнется. Если, конечно, затея моя выгорит.

Позвонить Вальдшнепову с домашнего телефона или по мобильной связи я не рискнул — мало примера Уласевича? Выждав часок, сделал это из кабинки телефона-автомата. Так, между прочим, и не понял, насколько серьезно реагировал на мои сообщения Владимир Юрьевич — по крайней мере, когда мы с Блынским выпили по чашечке кофе и сделали «чейндж», никого из тех, в ком можно было заподозрить людей Вальдшнепова, я в ресторанчике не обнаружил: несколько парней и девчонок, очень похожих на сорвавшихся с третьей или четвертой пары студентов…

— Итак, завтра вы свободно пройдете таможенный досмотр, этому посодействует наш человек, он, знаете ли, похож на Мефистофеля — черная бородка клинышком, крючковатый, несколько великоватый нос и… И горящие такие глаза. Одет, конечно, в форму таможенника. Ну, а с разрешением на вывоз вы уже познакомились — иконы сработаны лет пять назад мастерами-стилизаторами, посему никакой художественной ценности не представляют. Раритеты в кавычках, наподобие тех, скажем, древних глиняных вавилонских табличек, кои в великом множестве мастерят в Ираке тамошние умельцы. Да, Эд, должен предупредить: если на нашем «окне на таможне вдруг захлопнутся ставенки, я непременно дам об этом знать. Тогда вам придется сдать билет. Не хотелось бы, чтобы вы сами пошли на дно и нас потянули за собой.

— Морис Вениаминович, — замялся я, — а каковы гарантии насчет того, что по приезде вы возвратите мне «Параскеву-Птяницу» в целости и сохранности?

— Гарантия — те деньги, которыми вознаградите меня, грешного, после реализации шедевров. Вы мне — мои двадцать пять процентов, я вам — «Пашеньку».

Ей-Богу, от «Пашеньки» меня внутренне передернуло, я поймал себя на отчетливом желании стукнуть Мориса Вениаминовича по морде. Но я, конечно, ни одним мускулом не выдал себя.

— Если положить на одну чашу весов «Пашеньку», а на другую — деньги, которые вы мне должны за мою очень даже немаленькую услугу, то будет зафиксировано примерное равновесие. А вообще, Эд, сдается мне, что наше сотрудничество продолжится и в дальнейшем. Я заинтересован в вас как в выгодном клиенте, вы — во мне. Коллекция Радецкого ведь как золотоносная жила, которую надо разрабатывать, верно? Вы же не монах, Эд, чтобы бить поклоны перед этими «досками»? Вам, как понимаю, деньги понадобятся еще и еще?

Логика в рассуждениях Блынского, безусловно, прослеживалась, только дело сейчас не в ней, а в интуиции. А она на сей раз его подвела. Наше с ним сотрудничество завтра начнется и тут же закончится.

Дома я еще раз внимательно изучил заключение экспертной комиссии. Первой, конечно, шла подпись ее председателя: Н. В. Юхимец. Тот самый Николай Всеволодович Юхимец, о котором мне рассказывал Уласевич. Тот самый, который толкал Модеста Павловича на преступление. Жив, курилка, продолжает свои темные дела! Фамилии двух остальных членов экспертной комиссии мне ни о чем не говорили. Доверенные, наверное, лица Николая Всеволодовича, а может, те, кто по простоте душевной излишне ему доверяют.

Я связался по мобильному с Вальдшнеповым и радостно заявил:

— Ура! Завтра лечу в Мюнхен. А сейчас, так сказать, собираю вещички…

— Понял. И кто же выдал вам разрешение на вывоз шедевров?

Я назвал фамилии, услышав в ответ раздумчивое «угу-у-у»…

— Что ж, зная, что вы уже пакуете чемодан, хочу пожелать вам счастливого, так сказать, пути. Не забудьте только сообщить в декларации, что везете с собой поделки, купленные на Андреевском спуске.

Едва сделав глоток воздуха в аэропорту «Борисполь», я ясно понял, чего сейчас хочется больше всего на свете — сесть в самолет и улететь куда глаза глядят — где плещет теплая океанская волна, где белеют живописные античные развалины, где травы и цветы пахнут несколько по-другому, где безмятежно расхаживаешь по чужому городу или валяешься на пляже с банкой пива в руке, а рядом подставляет грудь солнцу Алина… О Господи, какая такая Алина? Скорее Зоя, а может даже, тамошняя соблазнительная красотка… На миг я даже поверил, что вот возьму и вправду полечу в Мюнхен — пить немецкое пиво и заедать его сосисками. Наверное, аналогичное желание посещает всех, кто провожает кого-то в дальние страны, у меня же оно усиливалось тем, что уже много дней камнем висело на моей шее: историей с загадочной гибелью Радецкого, к которой, возможно, причастен подлец и негодяй Блынский. Остро, до боли остро захотелось бросить все, забыть начисто и укатить куда-нибудь к чертовой немецкой, китайской или перуанской бабушке.

Людей в аэропорту порядком. Мимо проходят смуглые арабы, курчавые евреи с неизвестно как держащимися на затылках кипами, весьма раскованные европейцы и самоуверенные американцы, у каждого из которых, как правило, большущий багаж. Что, интересно, они везут домой из нашей нищей страны, которая, тем не менее, наповал сражает любого иностранца несусветным обилием супердорогих иномарок?

Эту легкую задачку я попытался решить за чашечкой кофе в буфете, однако процессу помешало то, что в глаза мне бросился…Блынский. Он находился в противоположном конце зала ожидания и, кажется, перехватил мой нечаянный взгляд. Я не случайно употребляю «кажется», потому что на носу Мориса Вениаминовича сидели огромные, на полфизиономии, очки с черными солнцезащитными стеклами. Он был не один — рядом стоял и что-то ему говорил крепкий, с хорошо развернутыми плечами парень-блондин. Что ж, Блынского понять можно: собственной персоной желает убедиться, что я без осложнений улечу в Германию вместе со своими «досками». Я отвел глаза, раздумывая, не поприветствовать ли мне партнера по темному бизнесу, ну, взмахом руки, что ли, но когда опять посмотрел туда, где только что стояли двое, их там уже не было. Не исключено, что спрятались за одной из колонн или смешались с какой-нибудь группой то ли отлетающих, то ли уже прилетевших пассажиров. Ничего не скажу: Блынский — товарищ серьезный и ответственный.

Когда объявили начало регистрации на рейс Киев-Мюнхен, я вышел из аэропорта выкурить последнюю перед делом сигарету, и не потому, что очень уж хотелось, а чтобы убить с пяток минут — зачем мне быть первым или последним? Подойдет и золотая середина.

Я узнал «своего» таможенника сразу — настоящий Мефистофель! Спасибо Блынскому — он прирожденный физиономист. Даже если бы отсутствовали нос крючком и природная смуглость, с Мефистофелем его роднил бы неистовый, совсем недобрый блеск глаз — совсем как у черта, который поджаривается на углях ада. Пока инспектор разбирался с двумя бюргерами — почтенного вида немцами, нахватавшими чего-то там на славном Андреевском спуске: пара акварелек с луковицами и звонницами православных храмов, матрешка с Биллом Клинтоном, внутри которого прячутся матрешки с Моникой, сигарой и саксофоном, даже, представьте, была предъявлена икона, изготовленная резчиком по дереву — я бросил на нее несколько косых взглядов, и она, если честно, мне понравилась. Немцы, пройдя досмотр, оживленно зашпрехали — как гуси, которым после молчания захотелось погоготать, и теперь наступила моя очередь.

— Что у вас? — бегло спросил Мефистофель, профессионально выхватывая из декларации то, что его интересовало.

— Да вот, парочка икон, стилизованных под старину, — я протянул инспектору заключение экспертов. Он внимательно прочитал его и попросил:

— Ну-ка, покажите. Ага, ага…

Так он этим агаканьем отреагировал на «Спаса» и «Пантократора», которые предстали перед его взыскующим оком во всей первозданной своей красе. Бьюсь о заклад, крючконосый слуга дьявола тут же понял, с чем имеет дело и какая этим «доскам», как цинично бы сказал Блынский, цена. Помедлив, он согласно закивал головой, соглашаясь и с экспертами, и со мной, и с самим собой:

— Что ж, вид у них как у старинных икон, а на самом деле… Развелось же у нас умельцев, которым обмануть покупателя — раз плюнуть… Проходите, пожалуйста…

Я аккуратно упаковал «Спаса» и «Пантократора», но далеко не ушел — передо мной вдруг выросли двое: статный моложавый мужчина, одетый в форму таможенника, с погонами подполковника на плечах, и Владимир Юрьевич Вальдшнепов в штатском.

— Позвольте вашу декларацию, — попросил подполковник.

Я растерянно оглянулся на Мефистофеля — дескать, что это еще за номера, и от меня не ускользнуло, как он внутренне напрягся. Так, наверное, застывает на месте вор, которого поймали на горячем.

— Извините, но я уже прошел досмотр. Вроде бы все в порядке, — постарался как можно увереннее, так, чтоб слышал Мефистофель, сказать я.

— Извольте — ваша декларация, — настойчиво и уже очень строго повторил таможенный чин.

Я вынужден был повиноваться. По поводу икон у подполковника тут же возникли большие сомнения — он подозвал Мефистофеля и спросил:

— Вы уверены, что эти иконы не имеют большой художественной и исторической ценности?

— Вполне. Не что иное, как искусная стилизация под старину.

— Знаю, знаю, Василий Никитович, что глаз у вас наметанный, но с подобными выводами я лично не спешил бы. Разрешение на вывоз икон есть?

Мефистофель Никитович готовно протянул начальству бумажку, она, по большому счету, выводила его из-под удара, но ситуация, эти внезапно возникшие, скорей всего, непредвиденные осложнения ему явно не нравились, хотя он старался этого не показывать.

— Солидное заключение, — сказал подполковник Вальдшнепову. — Подписи какие! Им, знаете, можно верить! И все же…Вдруг это на самом деле старина? Вам, пожалуй, — обратился он ко мне, — придется отложить вылет в Мюнхен. Приносим извинения, однако без повторной экспертизы не обойтись. Сейчас, господин, — он заглянул в декларацию, — Хомайко, вас проводят в комнату, где подождете часок-другой…

— Это, как понимаю, в лучшем случае? — вскинулся я, играя роль недовольного пассажира специально для Мефистофеля Никитовича, которой заметно сник — по крайней мере, глаза его утратили привычный блеск.

— Всяко бывает…Билет ваш сейчас сдадут, а деньги возвратят…

Ей-Богу, меня отпустило: как будто я волок два тяжеленных чемодана и оставил позади километры и километры, и вот, наконец, наступил тот вожделенный миг, когда надобность в одном из чемоданов отпала. Так ли, иначе, но, «раскрутив» Блынского, которого подозревал в причастности к убийству Модеста Павловича Радецкого, я сделал, что мог: дальнейший успех зависит не от меня, а от прокуратуры.

Ближе к вечеру уже был дома. Стало ясно, что одиночество мне осточертело — видимо, опыт житья с Алиной подвел к пониманию неких прелестей жизни, напоминающей семейную. Позвонил Зое домой — не отвечает. Набрал номер ее мобильного — плохо будет, если она на смене в своих «Пирах Лукулла». Еще хуже, если услышу противное: «Абонент находится вне зоны досягаемости».

— Ты где? — закричал я, когда услышал звонкое и чистое «Алло?». — Ты где, Зоя? Это я, Эд!

— Что-нибудь случилось? — встревоженно спросила она.

— Ровным счетом ничего. Но где ты, где?

— Пью кофе с подружкой. Я в отгуле. Эд, почему ты такой взбудораженный?

— Почему, почему!.. — рявкнул я и, сбавляя обороты, до невозможности лирически признался: — Потому, что очень хочу увидеть тебя! Ты даже не представляешь, как я соскучился по тебе! И еще… Еще у меня сегодня настроение, лучше которого не бывает. Как у…

— …кого? — очень даже трезво поинтересовалась «тростинка» — мое необыкновенное настроение ей никак еще не передалось.

— Не знаю, — откровенно сознался я. — Ну, может, как у человека, который едет отдыхать в Крым и наконец увидел море. Ну, нечто похожее, поняла?

— Да, конечно. Я рада за тебя, Эд. Но твое приглашение такое неожиданное… К тому же мы с подругой еще даже не успели перемолвиться…

— Зоя, ну, пожалуйста…

— Эд, ты как мальчик, который на базаре клянчит у мамы…ролики…

— Вот именно! Если ты через полчаса не позвонишь в мою дверь, у меня шарики зайдут за ролики.

— Хорошо, постараюсь уберечь тебя от надвигающегося безумия. Но явлюсь только через полтора часа. Диктуй адрес…

Что и говорить — дожился я, дохозяйничался! Открыл холодильник — хоть шаром покати, если не считать, конечно, двух бутылок хорошего белого вина. При взгляде на них у меня и родилась очень даже неплохая идея, нуждавшаяся, впрочем, в некотором уточнении. Пришлось снова потревожить Зою, но на этот раз SMS-кой: «Какую еду ты любишь?» Ответ не заставил себя ждать: «В общем-то, рыбу». Чудесно! Так я и предполагал. Пересчитал скудеющую наличность — она еще позволяла закатить последнюю гастроль брюнета!

Все получилось как нельзя лучше: едва Зоя переступила порог моего убогого жилища, осматриваясь с некоторым любопытством и интересом, как раздался звонок в дверь и в прихожей появился совсем не похожий на японца, но все же имеющий некоторое отношение к Стране Восходящего Солнца человечек, одетый в униформу ресторана «Фудзияма».

— Заказывали? — деловито осведомился он.

— Да, не ошибаетесь. Неужели вы так быстро из самого Токио или Киото?

— Напрасно иронизируете, — с достоинством ответил работник доставки «Фудзиямы». — Считайте, что вы отобедаете в дорогом и фешенебельном ресторане Японии. Качество исходного продукта и приготовления блюд что там, что здесь — один к одному.

Он начал выкладывать судки, тарелки и тарелочки, а Зоя, скромно присев на краешке кресла (действие из прихожей переместилось в гостиную), наблюдала за всем происходящим, как маленькая девочка, в гости к которой неожиданно пришел Дед Мороз.

— А это вам отдельно вкусный подарок от нашего шеф-повара, — на свет Божий было извлечено что-то квадратное, обернутое в разноцветную целлофанку и перевязанное, как и положено, красной ленточкой с пышным бантиком.

— Сколько, э-э-э… — замялся я.

— Вы не поняли, — с удовольствием, как человек, которому приятно сообщить хорошую новость, сказал посыльный «Фудзиямы». — Это подарок, презент!

— С какой стати? — опешил я. — Знаете ли, милейший, наше время приучило меня опасаться всяких презентов.

— Просто ваш заказ далеко превышает, — «фудзи-ямщик» (именно так мне захотелось его величать) покосился на Зою и весьма деликатно разъяснил: — энную, скажем так, сумму денег, поэтому наш ресторан оказывает вам знак внимания.

Я ёрнически, в мыслях, конечно, пожалел, что не живу где-нибудь на Печерских холмах или в районе Владимирской горки — тогда бы доставка, с учетом моей суммы, была бесплатной. Вслух же, расплачиваясь с «человечком» из «Фудзиямы» и наделяя его щедрыми чаевыми, громко заявил:

— Дружище, если моей гостье, а она гурманка, каких свет не видел, понравится ваша кухня, считайте, что я ваш постоянный клиент.

— Надеюсь, что так и произойдет, — очень мило откланялся «фудзи-ямщик».

Когда за ним захлопнулась дверь, Зоя посмотрела на меня с явно поддельным испугом:

— Эд, ты звезда эстрады? Олигарх? Бандит? Владелец подпольного конвертационного центра?

— Увы, — развел я руками. — Всего-навсего простой украинский миротворец. Ну, может, еще богатый наследник.

— Любишь ты, Эд, размах, — не то с укоризной, не то с восторгом сказала Зоя, когда я торжественно поставил на стол две бутылки белого вина.

— Вынужден лезть из штанов — не каждый ведь день у меня в гостях человек из «Пиров Лукулла», — оправдался я.

— То есть, уже сам мой статус обязывает?

— А как же! В «Пирах Лукулла», полагаю, сплошь и рядом эстеты от кулинарии!

Зоя с явным любопытством поснимала со всех этих судков и судочков крышки, изучила глазами их содержимое, наконец, спросила:

— Интересно, а ты хоть знаешь, как называются эти самурайские блюда?

— Откуда? Я ведь не нес службу в Японии в качестве миротворца.

— Как же ты их заказывал? Наугад?

— Хочешь разгадать эту детективную загадку? Изволь, — я протянул ей красочно оформленный рекламный буклет ресторана японской кухни «Фудзияма».

— С тобой, Эд, не соскучишься, — Зоя рассмеялась так неудержимо, софилореновские ее губы так мило растянулись, что я не удержался и прервал этот смех долгим поцелуем. Честное слово, эта девчонка нравилась мне все больше.

Когда пригубили вино, я заглянул в буклет, сверяя блюдо в натуре с его рекламным фото, а также знакомя себя и Зою с его, весьма экзотическими, ингредиентами:

— Итак, салат «Фудзияма», фирменный, стало быть, салат, — громко, как герольд, возгласил я и после короткой паузы проинформировал: — Огурец, кальмар вареный, мидии, коктейльная креветка, креветка тигровая, гребешок, майонез, соевый соус.

Блаженство, испытанное от салата, исторгло из меня несколько простенькую, но весьма подходящую случаю фразу:

— Япона мать, офигенно вкусно! Еще немножко, и я, пожалуй, изменю «Лукуллу», избрав в подружки прелестную «Фудзи».

— А не перейдешь ли ты после этого романа на пирожки с горохом от бабушки на базаре? — очень мило подковырнула Зоя.

— Подобный исход не исключен, — согласился я, вспомнив, что за сие угощение пришлось выложить около семисот гривен. — Но, Зоечка, сколько той жизни? Скажи честно, когда еще мы с тобой попробуем этот, секундочку… — я в очередной раз заглянул в свой красочный «талмудик», — …этот крем-суп, который, между прочим, называется «Ширинабе рыбный», а приготовлен он из мирина — никогда не слышал, что это такое, хандаши — тоже не слыхал, ну, кунжута — последний нам знаком, им посыпают булки, а еще кунжутное масло есть, верно?

Ерничал я, в общем, напропалую, пробуя, как на вкус, эти странные и заманчивые японские слова типа «икура», «массаго», «тамаго», но когда настал черед отведать главное блюдо — сашими «нигири» с его дважды лососем, обычным и копченым, тунцом, морским окунем, палтусом, кальмаром, каким-то неведомым мне «желтым хвостом», креветкой тигровой, моллюском, гребешком, икрой красной (вполне знакомой) и икрой летучей рыбы — клянусь, что никогда не то что не пробовал, а даже не подозревал о ее существовании, я, застыв с вилкой у рта от неземного наслаждения, материальная цена которого всего лишь тридцать пять долларов за порцию, вдруг возопил:

— Тосики Кайфу!

— Что-то? — как на сумасшедшего, посмотрела на меня Зоя.

— Тосики Кайфу! Был такой премьер-министр Японии, если не ошибаюсь, где-то в восьмидесятые годы. Кажется, он на чем-то погорел. А может, и нет. Но дело в другом. В твоем пристрастии к рыбе. Знаешь, столько Кайфу, без всякого там Тосики, я от еды еще не ловил!..

После столь деликатесного ужина мы занялись не менее деликатесной любовью, и только-только занялись, как на дворе хлынул дождь, громко стуча в окно, звонко и ритмично барабаня по цинку балконного козырька.

— А знаешь, я люблю, когда э т о и… дождь, — застенчиво призналась Зоя, а я, впервые схватывая глазом все ее маленькое ладное тело, чьи удивительные пропорции вызывающе, как бы нарочито подчеркивала одна-единственная несоразмерность — безупречно круглая тяжесть несколько великоватых, как для ее стана, грудей, сказал:

— А я люблю, когда это — не в машине.

— Ты не прав, там было по-своему хорошо. Пикантно, необыкновенно, чуточку тревожно. С изюминкой, очень похожей на ту, спрятанную в булке, где ей тесно, но хорошо. Сейчас нам свободно и… И тоже хорошо.

Надо ли говорить, как мы изголодались друг по дружке? Но ласки, на которые оба не скупились и которых, тем более, не стыдились, были намеренно растянуты, эта девочка и я были как леденец и карамелька, обрабатываемые со всех сторон языком и губами и тающие долго-долго. Не знаю, как Зоя, а я ловил несомненный драйв оттого, что она — маленькая, а я — большой. Когда занимаешься сексом, в этом контрасте есть что-то странно притягательное.

Наступила очередная, не помню уж какая по счету передышка, и я ни с того ни с сего вдруг рассказал Зое о том, что произошло сегодня. Опять не понял, то ли потребность возникла такая, то ли на меня так странно действует Зоя — перед ней почему-то хочется открыть душу, выложить без утайки все-все.

— Эд, а…ты чувствуешь себя в безопасности? — привстав на локте и склонив надо мной милое свое личико, внезапно спросила Зоя.

— В общем-то, да. А что, интересно, может мне угрожать?

— Ну, мало ли что… Блынский ведь не сам по себе, он наверняка повязан с другими темными личностями. Думаешь, они не узнают, что ты вел двойную игру?

— Зоечка, тебе, наверное, страшно, да? И на кой черт, думаешь, я с ним связалась?

— Нет, Эд, с тобой мне ничего не страшно, — вздохнула Зоя, с кошачьей гибкостью откинулась назад и мгновением спустя стала похожа на амазонку, скачущую по степи на горячем скакуне…

Когда Вальдшнепов сообщил мне, что Блынский арестован, я заметил в ответ, что Морис Вениаминович с легкостью необыкновенной открестится от знакомства со мной — сам факт его способна подтвердить лишь Анжела Душкова, что весьма сомнительно — вряд ли это в ее интересах. Кто еще видел нас вместе? Ну, официанты в ресторанчике на Подоле, которым мы практически ничем не запомнились ни купеческим загулом, ни юными девицами из эскорта.

— На первом допросе он так и заявил — никакого, мол, Хомайко не знаю, если думаете, что вру — докажите! — ухмыльнулся Владимир Юрьевич. — Только мы, Эд, тоже не лыком шиты.

Он достал из ящика стола и положил перед собой миниатюрный диктофон, нажал рычажок, и я услышал наш первый, тот, в ресторанчике, разговор с Морисом Вениаминовичем — насчет иконописи, неожиданного моего наследства от «отца», а также моими осторожными закидонами насчет контрабандной переправки за кордон пары-другой «досок».

— Как вам это удалось? — более глупый вопрос задать, видимо, было нельзя.

— Эд, — укоризненно протянул следователь, — вам что, неизвестны чудеса, на которые способна современная прослушка?

— Пожалуй, я имел в виду другое. Как это делается, в принципе догадываюсь, просто ваших людей во время рандеву с Блынским что-то не припомню. Я даже огорчился из-за этого.

— Ну и прекрасно, что не приметили, — засмеялся, весьма довольно, Вальдшнепов. — Значит, сработали они безукоризненно.

— Там были, правда, какие-то молодые люди, похожие на сбежавших с пары студентов. Они, что ли?

— Какая разница, Эд? Кстати, возвращаю вам «Спаса» и «Пантократора» в компании с «Параскевой Пятницей». Теперь спокойны? Вы ведь боялись, что «Параскева» может и не отыскаться…

— Но как вам…

— …Удалось это? Оно вам надо, Эд? — опять очень мило поиздевался надо мной Вальдшнепов. — Ладно, шутки в сторону. Вас, видимо, в первую очередь интересует, что показывает Блынский?

— В общем-то, да.

— Что касается организации контрабандного вывоза икон, то Блынский приперт к стенке. Вынужден был признать, что находился в преступном сговоре с Юхимцом. Делишки обтяпывали — ого-го! Кое-что сейчас уже всплывает наружу… Но вот по поводу Радецкого… Знакомства с вашим дядей не отрицает, но утверждает, что общение с Модестом Павловичем ему было интересно лишь как профессионалу. Лучше Радецкого, говорит, в иконах никто больше не разбирался.

— Врет!

— То есть… — следователь замялся, подыскивая нужное слово, — хотите сказать, что Радецкий был не таким уж и большим авторитетом в области иконописи?

— Вы не так меня поняли, — поморщился я. — Спец он как раз такой, что поискать. Только не этим Радецкий был интересен Морису Вениаминовичу, а, в первую очередь, как эксперт, которого во что бы то ни стало следовало привлечь к преступному сотрудничеству. Этому прохиндею требовался не сам Радецкий, а его подпись на экспертных заключениях, справках разных, разрешениях. Я вам, кажется, об этом уже говорил…

— Помню, помню… Но только как все это доказать? Блынский ведь не будет свидетельствовать против самого себя. А Модест Павлович нам уже никогда ничего не расскажет.

После некоторого колебания я решительно произнес:

— Простите, Владимир Юрьевич, но кое-какие вещи я приберегал втайне от вас. Посмотрите хотя бы это…

Читая письмо Модеста Павловича, то самое, где он рассказывал об угрозах со стороны Блынского, когда тот убедился, что под их дудочку дядя плясать не будет, Вальдшнепов был более чем изумлен.

— Откуда у вас это, Эд? — в глазах — сплошное непонимание.

— С того света, — мрачно изрек я. — А если точнее — по почте пришло.

Назад мне пути не было: пришлось подробно поведать Вальдшнепову о нескольких полученных мною письмах от покойного дяди, вкратце изложить их содержание. Я, правда, умолчал о том, где Модест Павлович рассказывал о своей любви к Ксении Лаврухиной. Зачем следователю знать об этом? Не время еще…

— Значит, он предчувствовал скорую гибель… Чисто риторический вопрос, Эд: вы, конечно, не знаете, кто вам их пересылает?

Я покачал головой:

— Какие-то, наверное, друзья или хорошие знакомые покойного. Возьмите, пожалуйста, и эти письма, — протянул Владимиру Юрьевичу конверты с каллиграфически написанными адресами — все, за исключением того, где речь шла о Лаврухиных. — Потом, надеюсь, вернете их. В целости и сохранности. Как иконы. Знаете, что меня еще очень интересует? Спросите-ка, пожалуйста, у Блынского, о чем именно он беседовал с Радецким февральским вечером, за столиком в ресторане «Пиры Лукулла», за несколько часов до его смерти. С Блынским, кстати, был еще один, неизвестный мне человек. Пусть он назовет, кто был этот второй.

— Откуда вам об этом известно?

— Не терял времени даром. Если понадобится, у меня даже есть свидетель, вернее, свидетельница этого последнего застолья Модеста Павловича.

— Эд, вы меня убиваете! Вы что, прирожденный детектив? Не хотите ли сменить профессию? Нам такие умницы очень даже нужны!

— Благодарю за комплимент, — с достоинством ответил я. — Просто мне очень хочется разобраться, кто виноват в том, что мой дядя преждевременно покинул этот лучший из миров.

Господи Боже мой! Неужели я олигарх, чьи миллионы нажиты нечестно? Или неподкупный налоговик, который не хочет закрыть глаза на грязные махинации фирмачей? Нет, конечно. Я просто Эд Хомайко, заурядный, в общем-то, офицер украинской армии, который находится в заслуженном долгосрочном отпуске. И одновременно…под колпаком! Бр-р, как неуютно! Честное слово, не нравится мне быть в шкуре человека, каждый шаг которого под чьим-то неусыпным оком.

Наверное, тот, за кем установлена слежка, сначала воспринимает это на чисто подсознательном уровне. Никаких вроде видимых причин для беспокойства, но отчего-то не по себе — ты один-одинешенек в комнате с голыми стенами и в то же время не один, ведь просто кожей ощущаешь нехорошую тяжесть чьего-то чужого враждебного неотрывного взгляда. И вот после некоторого томления наступает момент истины: в стене-то дырочка, в которой блестит чей-то зрачок!

Нечто подобное произошло и со мной: почти весь день я мотался по Киеву с этим странным чувством, что моя скромная персона кого-то интересует — и тогда, когда остановился у КПП родного полка, и когда навестил семью приятеля, чтобы ее успокоить (приятель получил легкое ранение, но, как сказали мне в полку, быстро идет на поправку), и когда припарковался у супермаркета, чтобы запастись продуктами впрок, на целую, может быть, неделю. Но лишь когда я поехал домой, вдруг осенило — постой-ка, а ведь этот серый, на вид весьма потрепанный «бумер» мне как будто знаком, я обратил на него внимание еще утром на улице Набережная Славутича, когда он сначала обогнал меня (я даже подумал, что «тачка» вроде как «убитая», но бегает еще очень даже резво), а вскоре, точно выскочив из-за какого-то поворота, опять пристроился за мной. И вот теперь, вечером, он снова дал о себе знать. Впрочем, когда я свернул вправо, к дому, подозрительный БМВ пронесся мимо и повернул налево, на улицу Северную.

Как обычно бывает в таких случаях, я попытался себя успокоить, объясняя неясную свою тревогу тем, что расшалились нервы. У консьержки, однако, справился, никто ли меня не спрашивал. Она пожала плечами:

— Вы кого-то вызывали? Сантехников?

— Да вроде бы, — улыбнулся я.

— Нет, никто не приходил и вас не спрашивал.

В знак благодарности я адресовал консьержке самую американскую свою улыбку и направился к лифту. «Предусмотрительность, Эд, не помешает никогда», — мысленно сказал себе и нажал кнопку не родного седьмого этажа, а девятого. По лестнице спускался бесшумно, чуть ли не на цыпочках. На площадке у лифта — никого. Отпустило, наконец — вряд ли кто с пистолетом в кармане поджидает меня у самой квартиры.

Дома выдул две подряд рюмки водки, и мои недавние страхи улетучились, как пары бензина на открытом воздухе. На секундочку показалось, что мир населен людьми, которые делают друг другу только хорошее.

Проверяя запоры на дверях перед тем, как отойти ко сну — на дворе еще даже не стемнело, я посмотрелся в зеркале в прихожей. «Эх ты, трусишка», — громко сказал отражению и расхохотался. Правда, как припомнил я уже поздним утром, в хохоте моем прослеживались некие нервные нотки.

Вечером следующего дня я попал в ловушку. Опять почти целый день ездил по городу — был на консультации у юриста, просветившего меня насчет того, какие документы необходимы для вступления в права наследования, потом у частного нотариуса, у которого заверил всяческие копии, затем посетил специализированную фирму, занимающуюся установкой стеклопакетов — надо бы заменить окна еще советского образца, наконец, в четыре пополудни подъехал к прокуратуре (Вальдшнепов пригласил на очную ставку с Блынским) — и ни разу мне не попался серый потрепанный «бумер», внутри которого, по моему мнению, сидел зверь-мотор. Нет, меня сегодня определенно никто не «пас».

А очную ставку Владимир Юрьевич оформил так, будто я тоже задержан и, как и Морис Вениаминович, томлюсь в следственном изоляторе. По крайней мере, он попросил меня с пониманием отнестись к тому, что я войду в его кабинет в сопровождении конвойного. Нелишняя предосторожность, конечно, если учесть, что у Блынского на воле пока что остаются сообщники.

Очная ставка прошла нормально. Блынский не юлил и не отпирался — что ему было делать, если качество записи наших с ним разговоров оказалось отменным и любая экспертиза признает, что мой голос — это мой голос, а его — его. Единственное, что читалось в глазах Мориса Вениаминовича, — он не верит, что я не вел двойную игру, а посему ненавидит меня всеми фибрами. Правда, как умный и осторожный человек, он это искусно прячет. Не исключено, что на волю уже ушла «малява», в которой фигурирую я как человек, с которым надо разобраться.

Я и не заметил, как меня изящно, красиво взяли в «коробочку» — это произошло на улице Прибрежной, моей родной, можно сказать, улице, совсем неподалеку от строящейся краснокаменной Свято-Покровской церкви. Едва я свернул на нее, сбавив, естественно, скорость, как меня резво обогнала «ауди» цвета металлик — номерные знаки на ней отсутствовали, но, признаюсь, в то мгновение я никак не соотнес это с опасностью, которая может угрожать мне. Но когда сзади, чуть ли не касаясь бампером моего багажника, пристроился черный «мерс», а слева, параллельно со мной, поравнялся вчерашний знакомец «бумер», шедший с той же, что и моя, скоростью, я понял, что оказался в капкане. Сидящий на переднем сиденье пассажир (я очень отчетливо разглядел его — безбровое молодое лицо с толстыми, как у лося, губами) высунул из открытого окошка короткоствольный «узи». Сейчас я буду расстрелян — черное круглое око смерти уже смотрит на меня в упор, и никуда от нее деться — я зажат в этой коробочке, как грецкий орех в своей крепкой скорлупе. Я чуть-чуть опередил этого подонка-убийцу — резко вывернул руль вправо, и моя машина, подпрыгнув передним колесом на кромке бордюра, устремилась по укрепленному бетонными плитами береговому откосу вниз, к редким зарослям краснотала, к одиноким вербам, к синему и безмятежному плесу Днепра. «Лось» опоздал — длинная трескучая очередь полоснула в тот момент, когда моя «ауди» подпрыгнула на бордюре, счастливо вписываясь в свободное пространство между двумя матерыми липами и столь же счастливо пройдя в каком-то сантиметре от лавочки для гуляющих по набережной; я услышал, как за мной со звоном рассыпается стекло заднего окна. Если честно, я плохо помню, как мне удалось не разбиться, не перевернуться на этом достаточно крутом откосе, не врезаться в ствол какой-нибудь одинокой, как вдовушка, вербы. Я просто-напросто въехал в густой роскошный, по-весеннему упругий куст ивняка, или краснотала, или верболоза, или как он там еще, миленький, зовется. Наверное, я правильно разобрался с тормозами. Но как именно, не скажу: в памяти провал…

Вылезая из машины, которая правым передним колесом, точно пляжник ногой — теплая или нет, пробовала воду, я возблагодарил Всевышнего, перекрестясь на хорошо видный отсюда недостроенный храм — и за то, что он спас меня от погибели, и за наш не поддающийся совершенствованию украинский менталитет. Какое счастье, что на этом отрезке набережная не обнесена узорчатой, кованной из металла изгородью! Там, где живу я, она давно, года два уже, как стала неотъемлемой приметой днепровского пейзажа. Но работа по облагораживанию местности, как это часто у нас бывает, оборвалась на полпути: то ли не хватило решетки узорчатой, то ли рвение иссякло. Но еще большее счастье, которым не забыл одарить меня мой ангел-хранитель: берег, пляж оказался совершенно безлюдным. Хорошо, что на дворе не июнь, не июль…

Я осмотрел машину: придется менять заднее оконное и обзорное стекла. Несколько пробоин от пуль на левой задней дверце и багажнике — без косметического ремонта не обойтись.

Выждав некоторое время, я медленно выехал наверх по откосу. Еще раз поздравил себя с тем, что мы уцелели — и я, и машина.

А еще невесело поздравил себя с тем, что на меня началась охота.

Вальдшнепов, узнав, что на меня покушались, отнесся к этому весьма серьезно.

— Послушайте, Эд, а не применить ли к вам программу защиты свидетелей? — предложил он. — Боюсь, что эти ребята не успокоятся. А туда, — он выразительно поднял глаза вверх, в потолок кабинета, — вам ведь еще рановато.

— Не хотелось бы, конечно. А насчет защиты… Попробую, Владимир Юрьевич, защитить себя сам.

На кой черт мне эта программа? Из-за того, что какие-то подонки хотят мне отомстить, менять местожительство? Делать на лице пластическую операцию? Или что там еще? Нет и нет! Во-первых, пока я не узнаю всей правды о том, кто и почему отправил к праотцам дядю, из Киева — ни ногой. Во-вторых, я принимаю вызов этих ублюдков, «лося», по крайней мере, я запомнил хорошо и постараюсь рассчитаться с ним той же монетой.

— Эд, вы мужественный человек. Но все-таки будьте поосторожнее. Теперь что касается Блынского… Он не отрицает — после того, между прочим, как я предъявил уличающее его письмо Радецкого, что, проворачивая свои весьма темные делишки, очень хотел заполучить в союзники Радецкого с его репутацией честного и неподкупного эксперта. Но родственник ваш оказался крепким орешком. Мало того, что наотрез отказался от «выгодного» предложения, так еще пригрозил вывести на чистую воду всю эту шайку «честных контрабандистов». Блынский говорит, что очень встревожился и во время последней их встречи в «Пирах Лукулла» — ваша заслуга, Эд, что я припер его этим фактом, у Мориса Вениаминовича от удивления даже отвисла челюсть, он как раз пытался успокоить Радецкого, попросить его забыть обо всех ранее сделанных предложениях.

— Но ведь официантка Лиля мне рассказывала, что из уст дяди несколько раз излетело: «Извините, но это невозможно…» Что — невозможно? Мне кажется, что Блынский по-прежнему прессинговал Радецкого. Не исключено, что пускал в ход угрозы.

— Блынский утверждает, что так Модест Павлович реагировал на его предложения обо всем забыть. Хотя, конечно, я допускаю, что давление на Радецкого продолжалось. Но, увы, как там было на самом деле, уже не установишь. «Иных уж нет…», — процитировал Пушкина следователь.

— Владимир Юрьевич, а не известно, что представлял из себя тот, кто тогда был с Блынским?

— Какой-то, говорит, иностранец. Откуда-то из Западной Европы — то ли голландец, то ли скандинав. Блынский случайно увидел его в своей галерее — он якобы похвалил экспозицию, что-то лестное сказал в адрес украинского модерна. Или постмодерна — не обессудьте, Эд, я в живописи не очень-то…

— И Блынский его с бухты-барахты пригласил в ресторан?

— Он якобы спросил, где в Киеве можно поужинать вкусно и относительно недорого. Морис Вениаминович решил свозить его в «Пиры Лукулла».

— За свой счет? — саркастически спросил я.

— Нет, иностранец расплатился за себя. По крайней мере, так утверждает этот прохиндей.

— А как он с ним общался?

— На английском. Но с большим, впрочем, трудом, поскольку в его лексиконе всего несколько расхожих английских фраз. А иностранец, говорит, не смыслит ни бельмеса ни в украинском, ни в русском. Он, видите ли, Морису Вениаминовичу понравился, поэтому он по широте души решил оказать знак внимания этому то ли искусствоведу, то ли художнику, то ли обыкновенному ценителю живописи…

— Гостеприимный человек — этот наш Морис Вениаминович! Кто подумал бы! — заметил я, мысленно делая зарубку, что надо будет уточнить у Лили-менеджера, действительно ли этот мистер расплатился за себя и, если она слышала хоть одно слово из его уст, то на каком языке оно было произнесено.

— Эд, я смотрю, вам очень хочется покурить. Пожалуйста, разрешаю! — улыбнулся Вальдшнепов и пододвинул поближе ко мне девственно чистую пепельницу. — Не все удостаиваются подобной милости, но вы мне положительно нравитесь. Вы молодец!

Я с удовольствием размял сигаретку и, перед тем, как чиркнуть зажигалкой, поинтересовался:

— А как насчет алиби у Блынского? Той роковой, имею в виду, ночью?

— Железное, — вздохнул Владимир Юрьевич. — С одиннадцати вечера и до половины пятого утра он находился в казино «Монмартр». Проиграл в рулетку полторы тысячи долларов. Пил шампанское, общался с прекрасными дамами. Это подтвердили все работники казино, которые той ночью соприкасались с Блынским. Он, между прочим, завсегдатай «Монмартра».

— С одной стороны — убедительно, с другой — не очень. Иногда ведь люди таскают каштаны из огня чужими руками, не так ли?

По лицу следователя я понял, что возражений на сей счет у него нет.

Выйдя из прокуратуры, я некоторое время попетлял, как заяц, по городу, стараясь понять, нет ли за мной «хвоста». Кажется, нет — ни в человеческом обличье, ни, если можно так выразиться, в виде какого-нибудь серого «бумера». С облегчением нырнул в метро и поехал на один, по слухам, очень «хитрый» рынок — то, что я задумал, точно не понравилось бы Владимиру Юрьевичу Вальдшнепову. Ведь незаконное приобретение и ношение оружия законом совсем не приветствуется, я же после полуторачасового поиска и вполне определенных расходов стал обладателем «Беретты» и двух обойм патронов к ней. Небольшой пистолетик этот находился в очень даже приличном состоянии. С ним я почувствовал себя намного увереннее — будем считать, что в действии моя собственная программа защиты свидетелей. Хотя, конечно, «Беретта» — это далеко не «Узи».

В метровской электричке, несшей меня на Оболонь, бойкий мужичонка предлагал товарец, раскупаемый в первую очередь женщинами, которых я всегда жалел не потому, что они в муках производят на белый свет дитя, а вынужденно, ради красоты носят тесную и неудобную обувь на высоких каблуках, расплачиваясь за внешний эффект боевыми мозолями и растертостями. Мужичонка предлагал вещь для юных девочек и почтенных дам весьма необходимую — бактерицидный пластырь на тканевой основе. И слоган для этого действа сочинил очень даже удачный.

— Тотальная распродажа! — кричал он хриплым пропитым голосом. — Продадим все, кроме родины!

Метровский коробейник был не так уж и не прав. «Беретта», пригретая в моем кармане, гораздо лучше, чем бактерицидный пластырь, подкрепляла его тезис о тотальной распродаже. С не меньшим успехом я мог бы, например, купить контейнер с обогащенным ураном, абортационный материал, из которого извлекут стволовые клетки, любой секрет нашего генштаба — были бы деньги…

Через несколько дней после того, как меня попытались расстрелять на днепровской набережной, я потихонечку стал отделываться от весьма неприятного ощущения, что моей персоне угрожает смертельная опасность. А может, просто свыкся с мыслью, что она ходит рядышком — не знаю!

Окажись я на месте Блынского, то, честное слово, не строил бы никаких планов мщения «предателю» Эду Хомайко, который ничем уже навредить не способен — все, что он знал, следствию уже рассказал.

Согласен, что моя смерть доставит Морису Вениаминовичу некое моральное удовлетворение. Но не более. А вот неприятностей на свою задницу он может навлечь кучу. Вальдшнепов и прочие посвященные при виде моего хладного трупа тут же поймут, чьих рук это дело и, не исключено, будут «рыть землю» с двойным усердием.

Что касается моего настроения как сыщика-самоучки, то оно практически на нуле. Надежда, что я вышел на убийцу дяди, таяла с каждым днем — как сказал мне вчера Владимир Юрьевич, Блынский, конечно, свое получит, но о его причастности к насильственной смерти Радецкого говорить не приходится — нет никакой доказательной базы. Кстати, единственная потенциальная улика — «пальчики» на пиджачной пуговице Модеста Павловича, отпала. Не Блынского «пальчики»…

Но было и нечто, что повышало мой жизненный тонус — увлеченность Зоей, перерастающая в нечто серьезное. Я, кажется, по-настоящему в нее влюбился — думал о ней часто, с удовольствием, мне хотелось постоянно видеть ее, слышать голос, хотя не так уж редко вспоминалась мне и Алина — неким живым укором представала она, жалкая, растерянная, такая, какой я увидел ее нашим последним, очень ранним утром. Не знаю, я, наверное, люблю их обеих, несмотря на то, что одну уже потерял, а другую только нашел. Трактовать сей факт можно по-разному: или я любвеобилен, или не способен на глубокое чувство. Пожалуй, все-таки первое.

Помните, я обмолвился, что ничем уже не могу навредить Блынскому? Вполне возможно, поторопился — вдруг мне светит еще какая-нибудь дополнительная информация, если, конечно, Лиля-менеджер более детально припомнит, как она обслуживала своих последних посетителей в «Пирах Лукулла». Именно на встречу с ней я ехал на моей надежной, с совершенно незаметными после ремонта «шрамами» «ауди-клауди». Ехал и думал — неужели Морис Вениаминович сказал правду? Вряд ли!

Странно, но в супермаркете «Ост-Вест» я тотчас увидел знакомого мойщика аквариума, и опять за любимым занятием. Этот горбоносый красавец, которому бы умыкать невест из горных аулов, так самозабвенно, а хотите, вдохновенно драил стекла огромного пустого куба, что у каждого, кому бросался в глаза этот большой любитель рыб, мелькала в голове догадка, что чистка аквариума для него и есть сокровенный смысл жизни. Когда я подошел поближе и остановился, он моментально встрепенулся:

— Лилю-менеджера позвать?

— Удивительно, дружище, но у тебя феноменальная память, — с улыбкой похвалил я его. — Меня обычно не запоминают, а ты вот…

— Не скромничайте!

Мойщик аквариума исчез во «внутренностях» супермаркета, а я от нечего делать принялся изучать полки, заставленные коробками, пакетиками и банками с кофе и чаем, и так увлекся, что даже вздрогнул, когда кто-то радостно пропел у меня над ухом:

— Зд-ра-а-а-сте!

Я обернулся и увидел сначала милые ямочки на щеках, потом смеющееся лицо, наконец, всю ладненькую фигурку Лили-менеджера.

— Вот, — виновато произнес, — опять отрываю вас от работы.

— Я этому только рада, — кокетливо возразила она, без которой я никогда бы не вышел на мерзавца Блынского. — Как Зоя? Вы ее видите?

— И довольно часто, — засмеялся я. — В поте лица готовится к сессии.

— Зоя девушка очень основательная. И сердце у нее золотое. В «Пирах Лукулла», знаете, такой гадюшник, ну, как везде — подставляют друг друга, шепчут начальству на ушко, а Зойка — она как примиряющее всех начало. Все к ней так и тянутся — как подсолнухи к солнышку. Вам повезло, Эд, что она на вас глаз положила. Вы, наверное, хотите покурить на свежем воздухе?

Догадливый человек эта Лиля-менеджер! Мы вышли из «Ост-Веста» и проследовали под сень деревьев, создающих подобие маленького сквера. Угостив девушку сигаретой, я спросил:

— А не помните ли вы, Лиля, кто расплатился за тот ужин в «Пирах Лукулла»?

Вопрос неловкий, в лоб, но Лиля сориентировалась мгновенно:

— Человек, которого вы мне показали на фотографии, отдал деньги за себя, хотя владелец галереи хотел расплатиться за всех. Между ними даже разгорелась перепалка, знаете, когда один хочет сделать широкий жест, а другой его не принимает.

— А тот третий что?

— Если не ошибаюсь, за него расплатился хозяин «Сальвадора». Погодите… — Лиля наморщила носик: — Да-да, так и было.

— Этот, третий… Он принимал хоть какое-то участие в общем разговоре?

— Не припомню. Кажется, он все время молчал. По крайней мере, когда я подходила к их столику.

— Он не похож был на иностранца?

— Не знаю. Мне так не показалось. Сейчас вообще-то трудно различить, кто наш, а кто из-за границы. Не могу точно сказать, Эд… По крайней мере, такого впечатления у меня не сложилось.

— А как он выглядел? Лицо его помните?

— Довольно смутно. Мы ведь к посетителям обычно не очень-то присматриваемся. За день их столько мелькает перед глазами!

— Блондин? Брюнет?

Лиля-менеджер была очень добросовестным человеком — я почти физически ощутил, как напрягает она память.

— Белобрысый. Не яркий такой блондин, а достаточно бесцветный, невыразительный. Сейчас, Эд, сейчас… Знаете что? Единственное, что в его облике бросается в глаза — это чересчур толстые, неприятно, я бы сказала, толстые губы. Как у лося…

Губы! Как у лося! Никаких сомнений теперь не оставалось — это тот бандит, который расстреливал меня из «Узи» несколько дней назад! Человек Блынского… Ясно, что Морис Вениаминович на допросе соврал, зная, что уличить его во лжи некому. Ничего не даст даже очная ставка с Лилей — у нее никаких доказательств того, что третий за столом был совсем не иностранец…

— Лиля, вы даже не представляете, как я вам благодарен! С меня — большущая коробка конфет! Или бутылка мартини! Или все, что пожелаете!

— Бросьте, Эд, — улыбка моментально обзавела ее щеки милыми ямочками, — ничего не надо. Мы ведь свои люди, правда? Я сейчас уезжаю, видите, машина ждет? К поставщикам, Эд, поставщикам! Ругаться буду, возвращать несколько ящиков с никуда не годной красной икрой. А конфеты, — ямочки стали еще глубже, еще милее, — ладно, передадите с Зоей…

Теперь с «береттой» я уже не расставался. Неплохая вещичка — кавказец, который продал ее мне, не обманул. В глухом лесу я несколько раз выстрелил по импровизированной мишени — консервной банке: пули легли кучно, в «десятку». Без хвастовства — стрелок я отменный, рука и глаз на стрельбах в тире никогда меня не подводили, даже когда был с жестокого «бодуна». Маленькая теплая смертоносная игрушка лежала у меня на ладони, и мне очень хотелось верить, что я ею не воспользуюсь в предложенной дядей и полной опасных ребусов игре. Ведь ясно уже: разгадаешь ребус и получишь не конфетку, а пулю.

Не знаю, сколько там я разгадал я ребусов, но наградная пуля усердно ищет меня, и ей по барабану, что в первый раз на набережной она меня так и не достала.

Черт меня дернул в тот вечер озаботиться улучшением жилищных условий для моей «клавдюшки» и направиться к гаражам, которые словно крепостной стеной отделяли Оболонь от леса. Лучшего времени, дабы покалякать с владельцами «колес», нет: машины ставятся на постой, но мужики домой не торопятся, выкуривают в тесном кружку по сигаретке, обмениваясь впечатлениями дня, браня почем зря цены на бензин, делясь адресами, где лучше приобрести запчасти. Да мало ли о чем еще интересно потолковать людям, в чьей жизни автомобиль занимает едва ли не первое место. Встречен я был доброжелательно, информацией наделен щедрой — если честно, просто лишний раз убедился в том, что, собственно, секрета ранее не представляло: купить машину дешевле, чем приобрести гараж. Почти как у писателей: написать роман ничего не стоит, попробуй его напечатать и продать. Я, как знаете, не романист, однако прессу читаю внимательно.

Покинув территорию гаражного кооператива, направился не домой, а прогулочным шагом по бетонке. Теперь я уже, можно сказать, был за городом: слева — сплошная линия автомобильных «стойл», справа — луга и рощицы, где уже начинал вечернюю распевку нестройный лягушачий хор. А вскоре в нем появился и солист — майский соловушка, справляющий новоселье. На радостях он выдавал такие коленца, что не утвердиться в банальной истине — жизнь прекрасна и удивительна, было невозможно.

Я подумал о Зое, которой назначил свидание в девять вечера, на «кресте» — погуляем, попьем где-нибудь кофейку, и на этом, к сожалению, мой мыслительный процесс как корова языком слизала: я…отключился. Успел лишь почувствовать, как что-то коснулось моей спины, и все — провал в пропасть.

Очнулся через несколько минут в машине — рядом со мной на заднем сиденье ни кто иной, как Лось. Довольно улыбаясь, он поднес к моему носу электрошокер, повертел им из стороны в сторону:

— Очухался? То-то, дружок! Веди себя хорошо. Нет — еще раз пощекочем.

Как же я не заметил, что ко мне кто-то подкрадывается сзади? Наверное, это сделал щуплый паренек, тот, что рядом с водилой — я вижу только его коротко остриженную голову и узкие плечи. Что ж, на сей раз они мастерски провернули дело — незаметно выследили, оглушили, засунули в машину. Плохо, кажется, мое дело: голова болит, в теле противная, как после высокой температуры, слабость.

Сколько мы ехали, не знаю, но, получается, совсем недолго, потому что машина мягко скатилась по песчаному пригорку, повернула направо и прошла метров двадцать-тридцать прямо по траве, цепляя боками кусты, наконец, остановилась. Трое вылезли наружу. Лось, оглядевшись по сторонам, заглянул в салон и, мерзко улыбаясь, произнес:

— Конечная станция, дружище. Не рассиживайся! Трое одного не ждут.

Преодолевая слабость во всех, как написали бы в старину, членах, я выволок себя наружу и теперь окончательно понял, что нахожусь в до боли знакомых местах, откуда до родного дома рукой подать. Это были так называемые «огороды», на которых раньше с позволения властей выращивали картошку, свеклу, морковку и огурцы-помидоры ветераны Великой Отечественной да воины-«афганцы», а теперь делали это все кому не лень.

Серый «бумер», старый мой знакомец, умиротворенно уткнулся бампером в цветущий куст шиповник. Да, «место встречи» знаю так же хорошо, как Крещатик: несколько раз в предыдущие годы я гулял здесь и не мог не обратить внимания на этот довольно-таки приличный, соток 8-10, участок, защищенный по всем правилам фортификационного искусства. Высокая, метра под два-два с половиной ограда была выстроена по периметру из всего того, что в изобилии представлено на городской свалке. Ржавые остовы автомобильных салонов, кубы холодильников, помятые цилиндры стиральных машин, куски железобетона и воинственно торчащие прутья арматуры, еще не до конца сгнившие листы жести, различное дреколье, неведомые обломки неведомо чего, вполне могущие претендовать на роль артефактов плюс колючая проволока да еще плюс колючие кусты шиповника, умудряющиеся продираться вверх и вширь в этих железных джунглях, делали этот заброшенный, видимо, огород неприступной крепостью. Помню, тогда, когда я здесь праздно шатался, меня интересовало, во-первых, что там, на земле, может вызреть в этой вечной тени от высоких стен, а во-вторых, где калитка, которая пропускает хозяина вовнутрь. Она, безусловно, есть, но так замаскирована, что непосвященный ни за что ее не отыщет. Этот секрет, между прочим, мне сейчас открылся — тот, худенький, стриженый, с плечами, как у подростка, или даже вообще без плеч, отодвинул лист ржавой, в дырках, но еще крепкой жести, за которой и обнаружился вход — дверка, запертая на замок. Шмакадявка, ему, что ли, перешел по наследству огородик, достал из кармана ключ, замок щелкнул, и калитка медленно отворилась. Лось довольно грубо подтолкнул меня, и я вынужден был первым ступить на заповедную территорию. Никогда раньше не подумал бы, что мое любопытство будет удовлетворено подобным вот образом: сюда, да еще после электрошока, да еще под конвоем!

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: пахарь и сеятель здесь не появлялся уже лет пять. Буйно кустился сорняк, заглушив островки измельчавшей, выродившейся клубники и цепкого щавеля. Странное дело: дикое, заброшенное место, а остро пахнет свежей землей — так, как нею пахнет на кладбище. А здесь и кладбище, а не огород — в ближнем ко мне углу вырыта классическая, по всем законам жанра могила. Не яма абы как, а, я бы сказал, красивая, с прекрасно выровненными краями, глубокая, метра в два, могила.

— Здесь тебе будет хорошо, — доверительно сказал Лось. — Совсем недалеко от дома, тихо, уютно, никто не тревожит. Птицы поют, бабочки летают, травка растет, муравьи ползают. Всем бы так… А мы тебя не забудем. Пришли, бутылочку распили, помянули…

— Спасибо за столь трогательную заботу, — криво усмехнулся я, досадуя, что до конца еще не оклемался после электрошока. — Только с какой стати вы решили отправить меня на тот свет?

— Или не догадываешься? Ты же заложил очень хорошего человека, который к тебе с открытой душой…

— Хорошо, убьете, но ведь ему только хуже будет.

— Пусть попробуют доказать. А тебя здесь, между прочим, и с миноискателем не найдут.

«Это уж точно, — подумал я. — Проклятая «крепость» простоит сто лет, и никто сюда нос не сунет. Был Эд Хомайко и исчез. Без вести пропал. Как на войне…» Вслух же сказал:

— Все ясно, Лось. Только вот… Мое последнее желание, а я ведь, как понимаю, приговорен к казни, можешь выполнить?

— Хорошо держишься, — серьезно, без издевки, похвалил он, вытаскивая из кобуры под мышкой пистолет. — Я таких уважаю. Ну, говори, чего хочешь? Покурить напоследок?

— Зачем? Я скоро и так отвыкну от этой вредной привычки!

— Тоже верно! — засмеялся он. — Тогда что?

Пистолет был только у Лося, остальные двое явно настороже, они пристально следят за каждым моим движением. Понятно, что шансов у меня практически нет.

— Скажи честно, это вы убили Модеста Павловича Радецкого?

— Кого-кого?

— Искусствоведа. Не прикидывайся, что ты его не знаешь. Помнишь, одним февральским вечером вы вместе с Блынским сидели с ним в «Пирах Лукулла»?

— А, этот… А он тебе кто?

— Родной дядя, — мысль моя параллельно с этим очень интересным разговором работала в поисках спасения, но абсолютно ничего хорошего мне на ум не приходило.

— Нет, корешок, я его не мочил. Хотя, может, такая перспектива и светила. Ну, удовлетворил свое любопытство?

— Не совсем. Можно, еще вопрос? — попросил я, чувствуя, что меня уже по-настоящему охватывает смертная тоска. Странно, но еще немного, и Эда Хомайко на этой земле не станет. — О чем вы говорили тогда за столом?

— Артачился твой родственник. А Блин его уговаривал, на понты брал. Знаешь, мы б его, наверное, замочили. Скорее всего, замочили бы. Точно — замочили бы. Но, извини, до этого не дошло, кто-то нас опередил. По крайней мере, так мне сказал Блин. Ты доволен?

Блин — это, конечно, Блынский. Тонкий ценитель икон, обзаведенный воровской кличкой. Что ж, так бывает — если эстет от божественной живописи позволяет себе называть иконы «досками»…

Наверное, я задумался, потому что Лось решил, что я его не расслышал, и поэтому повторил:

— Ты доволен?

Я кивнул, а он снял спусковой крючок с предохранителя. «Шестерки» подтолкнули меня ближе к вырытой яме.

В легких сумерках еще хорошо различался земной срез — верхняя кайма из весьма средненького чернозема, ниже — слой рыжеватой супеси, а дальше однородный белый влажноватый песчаник. Бр-р, с детства не люблю, когда простыни мокрые. Не знаю, что со мной произошло, но я почувствовал себя сильным и злым. Может, от обреченности. А может, просто оправился от удара электрошокером.

— Куда? — спросил Лось. — В голову или сердце? Не бойся, мучиться не будешь!

— В сердце, конечно, — хладнокровно ответил я. — Только дай мне еще полминутки. Выкурю последнюю сигарету.

— Не хотел же, — удивился Лось.

— А теперь захотел.

С этими словами я, желая угоститься сигаретой, протянул руку к щуплому, без плеч, пареньку, который стоял между мной и Лосем. Тот полез в карман, достал пачку «Мальборо», собственноручно выудил оттуда сигарету и подал ее мне.

— Перед смертью не накуришься, — сказал я и осуществил то, что мгновением раньше вызрело в моей отчаянной головушке — схватил щуплого, как мешок с зерном, двумя руками и швырнул его на Лося. Пока они падали — щуплый, рефлекторно отпихнутый Лосем, угодил прямехонько в могилу, сам Лось повалился навзничь на траву, я, не оборачиваясь к водиле, ребром левой ладони рубанул его по горлу, причем так сильно, так удачно, что мужик, кажется, остался без кадыка, искупив тем самым первородный грех Адама. По крайней мере, «адамово яблочко» третьего моего палача куда-то закатилось, не исключаю, что под шейные позвонки. Жив он или нет, меня не интересовало. Того, что в могиле, опасаться не стоило: сам он оттуда не выберется. А вот с Лосем еще предстояло разобраться. Пистолет в горячке, вернее, в момент столкновения с «мешком зерна» вылетел из его руки, и теперь бандит, поднимаясь, шарил по густой траве, стараясь тут же, немедленно его отыскать и пустить в дело. Я пресек эти попытки, успев с высоты (я ведь стоял, а он еще полулежал) приметить, где лежит орудие моей казни.

Я пал на Лося — не упал, а именно пал, как коршун на петуха. Лось вцепился мне в горло, но я ослабил его хватку своевременным мощным ударом в челюсть. Когда пальцы врага отступились, еще раз стукнул его кулаком, как кувалдой — на сей раз по лбу. Негодяй обмяк, а я перекатился поближе к пистолету и, наконец, нащупал его.

Теперь хозяин положения — я!

— Хорошо смеется тот, кто стреляет первым, — пробормотал я, и в этот момент кто-то цапнул меня за ногу. Я скосил глаза — оказывается, она зависает над моей ямой, той самой, где эти мерзавцы, вопреки моей воле, хотели меня навечно прописать, и тот, кто в ней сейчас сидит, хочет то ли вылезти наружу, то ли стащить меня вниз.

— Отпусти ногу, если не хочешь, чтобы я продырявил тебе голову, — приказал я, и клешни маленького ублюдка разжались.

Лось меня удивил — он вдруг вскочил с травы почти одновременно со мной и, не теряя ни секунды, с дико оскаленными, как у пса, клыками бросился на меня. Что ж, я недооценил Лося, я не думал, что он такой живучий и выносливый экземпляр, но он тоже недооценил меня как человека с пистолетом. Ближний бой мне сейчас ни к чему — я выстрелил, почти не целясь, так, впрочем, может показаться тому, кто в этом ничего не смыслит. Пуля разворотила Лосю коленную чашечку, и я априори знал, что он сейчас, извиваясь ужом на траве и весьма громко воя, испытывает дикую, невыносимую боль.

Выстрела моего, между прочим, никто не услышал: пистолет Лося был снабжен глушителем. Я не замечал за собой садистских наклонностей, но, признаюсь, с удовольствием наблюдал, как мой палач катается по траве — с вытаращенными белесыми глазами, с окровавленной нижней губой, сам он, интересно, прокусил ее, или я постарался, с оскаленными красными, будто обожрался вишни, зубами.

— Потерпи, — попросил я, наводя дуло пистолета на его левую, целую, коленку. — Сейчас тебе будет еще, чуть-чуть, правда, больнее. Правда же, красивее и, наверное, удобнее припадать сразу на две ноги. Если, конечно, вообще сможешь ходить без костылей.

Он понял, что я не шучу. Мне действительно нисколечко не было его жалко, я с удовольствием раздробил бы ему и вторую коленную чашечку.

— Не надо, — попросил Лось. — Чего ты хочешь от меня?

— Я — от тебя? — моему изумлению не было предела. — Разве я привез тебя и твою братву сюда? Ответь мне четко и вразумительно, кто убил Радецкого?

Он видел, куда я нацелился и что мой палец на спусковом крючке.

— Кто — не знаю. Но не я, не мы, — устало, даже безразлично сказал Лось, и я понял, что он не врет.

— Ладно, отдыхай. Я вызову сейчас труповозку. — Я хлопнул себя по прикрепленному к брючному ремню чехлу мобильника — пусто. — Кстати, где мой телефон?

— У меня, — донеслось из ямы.

Я подошел к краю могилы, на которую имел все права, и прицелился шмакадявке в лоб. Он завизжал, вобрал голову в то виртуальное, что именовалось его плечами, закрылся руками.

— Не обоср…ся? — заботливо, как отец родной, осведомился я. — Как там, ближе к тому свету? Хорошо или плохо?

— П-плохо, — всхлипывая, ответил маленький ублюдок.

— Давай руку! Хватит там отсиживаться! — с моей помощью он ловко, как павиан, вскарабкался по отвесной стене могилы. Тут же готовно вытащил мой мобильник.

Я хорошенько съездил недомерку по скуле. Он не устоял на ногах, свалился рядом с оставшимся без кадыка и не подающим признаков жизни водилой.

— Послушай — дышит?

— Кажется, да. Но он без сознания.

— Знал, на что шел…

Я набрал служебный номер Вальдшнепова, заклиная про себя: «Будь на месте! Будь на месте!» Разбираться с незнакомыми ментами или кем там еще мне не очень-то улыбалось — повяжут вместе с этими подонками и доказывай потом, что ты не верблюд.

— Меня хотели казнить. Даже могилу вырыли. Красивую, удобную — я б от нее через энное количество лет не отказался бы. Но получилось наоборот. Как — увидите сами, когда приедете.

— Кто они? Люди Блынского? — уточнил Вальдшнепов.

— Да.

Я назвал координаты хорошо защищенного, как средневековая крепость, огорода и, присматривая за поверженным бандитским войском, только сейчас вспомнил, что напрасно вышел сегодня из дому без «Беретты». Сначала мысленно выбранил себя, потом резонно подумал, а пригодилась бы она мне, если принять во внимание элемент внезапности во всей этой истории — имею в виду электрошокер…

Я торопился к Зое, не боясь опоздать, — она только что позвонила:

— Эд, я в троллейбусе, подъезжаю.

Значит, минуты через три-четыре мы пересечемся на подступах к моему дому и решим, что делать дальше: позагораем на пляже, полежим под деревьями на травке или посидим за столиком в пивбаре, что у меня через дорогу. Настроение — лучше не бывает: после недавних злоключений, едва не стоивших мне жизни, я особенно остро радовался каждому ее мгновению. Воистину: истинная цена всему, что угодно, узнается, когда рискуешь его потерять. Я не маменькин сынок, но так близко от смерти еще не стоял: и когда меня зажали, как в тиски, на дороге, и когда хотели закопать на чьем-то безвестном огороде.

Подъезд наш имеет две двери. Одна, парадная, так сказать, постоянно на запоре, открывают ее лишь тогда, когда кто-то из жильцов привезет новую мебель или несколько мешков картошки с дачи, вторая, с черного хода, как раз и есть рабочая: она рядом с дежуркой консьержки, от которой не укрывается, кто входит или выходит. Но сегодня парадная дверь была открыта настежь, чему я обрадовался: не надо выскакивать во двор и огибать дом по торцу.

Я резво сбежал по ступенькам лестницы и увидел, что навстречу, в наш, конечно, подъезд, направляется девушка в джинсах. Кто именно, не разглядеть — лицо ее скрыто за громадным букетом из чертовски свежих и крупных роз. На секунду даже подумалось, а не Зоя ли это сошла, так сказать, с ума?

Мы поравнялись, и сам не знаю как, но я задел плечом этот роскошный букет. А может, это девушка нечаянно зацепила меня им. Легкое касание обернулось легким уколом острого шипа, и мне хватило каких-то долей секунды, дабы понять, что я умираю. Тело мое одеревенело, а воздух исчез. Я задохнулся, и надо мной сомкнулась черная тьма небытия. Никаких тоннелей, по которым несешься с космической скоростью, никаких райских хоралов, никаких любопытных разглядываний себя откуда-то сверху. Я просто умер. Переместился в ничто.

Однако, как вскоре выяснилось, умер я не насовсем. Спасибо ангелу-хранителю: он просто зазевался, но вовремя спохватился и вырвал меня с того света, перевоплотясь при этом в…Зою. Она спешила мне навстречу, и вся трагедия разыгралась на ее глазах.

— Я сразу заподозрила неладное, как только увидела, что ты упал на асфальт после того, как между тобой и девушкой оказался букет роз. Я громко закричала и побежала к тебе, чем переполошила эту гадину-киллершу. Она выбросила на лестнице свои розы и скрылась в вашем подъезде. Воспользовалась сквозным ходом. Консьержка потом показала, что мимо нее прошла быстрым шагом какая-то девица. Толком она ее и не рассмотрела. А ту, по всей вероятности, поджидала во дворе машина. Села и спокойненько укатила с места преступления. Почему была открыта парадная дверь? Консьержке показалось, что в подъезде душно, вот она и решила устроить сквозняк. Эд, тебя, в принципе, ничто бы не спасло. Они твердо решили отправить тебя на тот свет.

Зоя рассказывала мне это очень тихо, как тяжелобольному, и внимательно следила за моей реакцией, готовая по первому же признаку или замолкнуть, или позвать медсестру. Одетая в белый халат, она сидела на стуле возле моей кровати. В палате, между прочим, никого больше, кроме нас, не было. Я скосил глаза на приставную тумбочку — на ней телефон.

— Эд, что ты съешь? Яблоко? Банан? Апельсин? Виноград?

Я кивнул на «винограде», а она, поднимаясь со стула и наклоняясь надо мной, так обласкала меня карей теплынью своих глаз, что у меня перехватило дыхание. На сей раз не от недостатка воздуха, а, наоборот, от его избытка.

— Погоди, я сполосну гроздь.

Надо же, в моей палате даже санузел есть! Да где же я, черт возьми, нахожусь?

— Госпиталь МВД, — будто услышав мои мысли, пояснила Зоя. — Тебя пристроил сюда следователь прокуратуры Вальдшнепов. Он сказал, что ты просто бесценный кадр. Поэтому и лежишь в палате для генеральского состава.

Господи, вот и я стал генералом!

— А виноград кто принес, ты? — Зоя кивнула. — Зачем? Он же такой дорогой! Гривен двадцать-тридцать за кило?

— Какая разница, Эд! Это «кардинал», мой любимый сорт. Твой, надеюсь, тоже. Ешь!

Она начала кормить меня, как детсадовца — отщипывала от кисти по две-три ягодки и аккуратно вкладывала мне в рот. Это было очень вкусно, мило и трогательно. На такой знак внимания способно лишь сострадание, помноженное на любовь.

— И что было дальше, Зоенька? — Я остановил на полпути ее руку с очередными ягодами.

— Я подбежала — на лестнице валяются изумительные бордовые розы, знаешь, ради тебя эти негодяи, надо отдать им должное, не поскупились, а рядом с тобой лежит инсулиновый шприц, игла у него, в общем-то, короткая, я много раз его видела, у меня тетя живет на инсулине, а тут… А тут они ради удобства так укоротили иглу, что… Короче, мерзавка эта уколола тебя в левую руку, туда, где обычно в детстве прививки делают. Смотрю, капелька крови выкатилась. Даже не знаю, Эд, как меня осенило, но я все сделала правильно. Врачи сказали, что это было единственно верное решение.

— Моя девочка… Что же ты сделала, Зоя, Зоечка, Зоенька?

— Отсосала кровь — как при змеином укусе. Выдавливала ее, что было силы — у тебя до сих пор там синяк… Вызвала по мобилке скорую — молодцы, примчались минут через семь, а ты все это время практически не дышал. Поэтому на свой страх и риск начала делать тебе искусственное дыхание, что и помогло удержать тебя на белом свете. Одной ногой, Эд, ты уже был там…

Вечером лечащий врач скажет мне, что в подобных случаях существует один шанс из тысячи, и именно он достался мне.

— То, чем вас укололи, мало чем отличается от знаменитого яда кураре. Что вам ввели, спрашиваете? Один из миорелаксантов, смешанный с кислотой, у которой мгновенное и очень сильное действие. У человека отказывают легкие, он задыхается. Если бы вам не сделали их искусственную вентиляцию, то я б с вами не вел эту милую беседу. Ну, а вслед за легкими отказывает сердце, поражается мозг. Что касается обнаружения следов яда в организме, то по истечении некоторого времени это практически невозможно. Поэтому и… И уголовного дела открывать не надо. Ну, шел человек по улице, стало ему плохо с сердцем, он взял и умер. Бывает ведь так, а?

— Конечно, — согласился я.

— А этот «химик» или «фармацевт», который поколдовал над введенным вам препаратом, дьявольски умен и изобретателен. Настоящий злой гений…

Уж не знаю, пили мы что-нибудь с Зоей из одной чашки или нет, но мысли наши, как у давно живущих вместе и навеки сроднившихся людей, работали в одном направлении. Когда дней через десять я позвонил Зое и объявил, что меня выписывают, она вдруг предложила:

— Послушай, Эд, а не пожить ли тебе у меня?

Я вздрогнул, потому что, набирая ее номер, тоже подумал об этом, но никогда не сказал бы вслух.

Что ж, руки у Блынского оказались длинными. Охота на меня, кажется, еще не окончена.

Если честно, никакого дискомфорта я не испытывал и по родной берлоге не тосковал: Зоину квартиру, чистую и нарядную, как внутренность новой шкатулки, полюбил сразу и навсегда. Во-первых, просторно — мебели минимум, а квадратура немаленькая; во-вторых, высоко — типичные для Печерска, трехметровые, если не больше, потолки; в-третьих, уютно — лучшей хозяйки, чем моя Зоя, нет. Днем, если она была на смене, я отлеживался, читал книги, смотрел телек, изгалялся в кулинарных изысках, чем немало подругу удивлял. А по ночам мы любили друг друга — до изнеможения, до зверского аппетита, что вызывало у нас искренний смех. Представьте, в половине третьего ночи начинается жор — как у голодной, забывающей об осторожности рыбы. Едим прямо в постели бутерброды — батон с бужениной, а, насытясь, лакомимся холодными апельсинами и улыбаемся в тишине.

Кажется, люблю Зою, хотя иногда, весьма остро и ясно, вспоминается Алина. Что-то при этом кровоточит во мне, значит, я был тогда далек от банального «поматросил и бросил». Сейчас, правда, высказываются по этому поводу еще точнее: «поматрасил и бросил». Несколько раз (ах, мое больное, распаленное воображение!) ловил себя на желании иметь подле себя сразу двух этих девушек. В кого, интересно, я удался? Многоженцев у нас в роду не было, мусульман тоже…

На Оболонь я съездил однажды, поздно вечером, когда Зоя в поте лица трудилась в «Пирах Лукулла». «Хвоста» за собой не привел — кому ведомо, что я затаился на Печерске? Разве что Вальдшнепову, который поклялся достать девушку с розами хоть со дна морского. Я, если честно, отнесся к этому скептически: парень он, конечно, хороший, но в то, что до конца разберется в деле Радецкого, веры нет. Наверное, отвлекают более важные дела: криминала в стране, а тем более в столице, выше крыши.

Домой я наведался, чтобы взять «Беретту». Расставаться с ней не стоит: вряд ли еще повезет так, как на «афганском» огороде. Второе: надо было убедиться, что «Ауди» моя в целости и сохранности. Приятель мой отогнал ее на платную стоянку гаражного кооператива: я попросил его об этом, еще когда валялся на госпитальной койке.

— Да, Зоя, к хорошему привыкаешь быстро, — как-то за завтраком изрек я расхожую сентенцию, причем сделал это так задумчиво и глубокомысленно, что весьма удивил ее, старательно очищавшую яйцо всмятку от скорлупы.

— О чем это ты, Эд?

— О колесах. Я окреп, и мне хочется поставить точку в том, что я предпринял. Окончательную или нет, но поставить. С машиной своей светиться не хочу — люди Блынского ее, конечно, запомнили. А без колес — как без рук.

— Эд, а может, отступишься? — робко попросила Зоя.

— Нет, — упрямый ослик во мне шевельнул длинными ушами. — Я, знаешь ли, привык начатое дело доводить до конца. Опять же… Асфальта бояться — вообще не ходить. Пошли они знаешь куда?…

Зоя, естественно, поняла, кого и куда я посылаю, и после некоторого раздумья спросила:

— «Таврия» тебя устроит?

— Какая еще «Таврия»?

— Моего папы. Она, по-моему, стоит на приколе в гараже, но, в общем-то, на ходу.

— А отец на чем будет ездить?

— Он позавчера купил иномарку. Подержанную, естественно. А «Таврию» хочет продать.

— Отец согласится отдать машину в чужие руки?

— Почему — в чужие? У меня, между прочим, есть водительские права. Я раньше часто ездила по доверенности. Ну, попрошу папу повременить месяц-два с продажей…

— Зоя! — Я аж подпрыгнул на табуретке, как на мини-батуте. — Ты не только мой ангел-хранитель, но еще и ангел-водитель!

«Таврия» была похожа на старую клячу, которой галоп уже недоступен, но вот рысь — вполне. Зоя, как и большинство женщин, автомобиль вела аккуратно. Руки ее держали руль так, будто это поднос с изысканными напитками. Представил себе Зою в каком-нибудь «Майбахе» — живая реклама! А ехали мы ко мне домой — я вспомнил, что прошлым разом забыл посмотреть почту. Особых надежд, конечно, не питал, но все-таки корреспонденцию вынуть нужно — мало ли что. Когда Зоя (я, соблюдая конспирацию, остался сидеть в кабине) вернулась с несколькими свитками «Зеркала недели» и счетами на оплату коммунальных услуг, кабеля и телефона, я понял, что Модест Павлович уже никогда на связь не выйдет.

Если по пути на Оболонь мы с Зоей обменивались короткими малозначащими репликами, то теперь молчали. От нее, конечно, не утаилось то, что я расстроен. Но на один-единственный вопрос она все-таки отважилась — уже когда рулила по улицам Печерска:

— Эд, ты ждал, что дядя выйдет на связь?

Я лишь разочарованно кивнул в ответ.

Однако разочарование мое, вернее даже, наше оказалось преждевременным. Когда устроились у журнального столика почитать под кофе прессу, Зоя вдруг откинула от себя газетную простыню и воскликнула:

— Гляди, Эд!

И передала конверт, который, как Тесей в лабиринтах Минотавра, затерялся меж страниц любимого еженедельника. Сердце мое екнуло, ухнуло, бухнуло, чуть не выскочило наружу — я узнал безупречный, которому позавидовал бы любой писарь прошлых веков, почерк дяди. Конверт нес информацию о бабочке «Аполлон» (Parnassius аpollo), а штемпель говорил о том, что письмо отправлено из той же Белой Церкви всего лишь день назад. Это заставило меня проникнуться уважением к отечественным почтовикам.

Я вскрыл конверт. «Эд, дорогой, ты цел? — вопрошал дядя. — Надеюсь, да! Иного я просто не переживу! Если честно, жалею, что ты принял правила предложенной мной игры. Но ближе к делу. В предыдущем письме я обмолвился о том, что нежданно-негаданно стал жертвой необычайно грязной и подлой провокации. Представь, Эд, меня провели как мальчика. Могу выразиться и по-другому: мое любопытство коллекционера, страстного любителя старины обернулось против меня, причем самым роковым образом.

Одним прекрасным вечером, Эд, когда я находился дома, раздался звонок. Неизвестный сообщил, что меня рекомендовал ему Петр Николаевич Омельченко, профессор иконологии, доктор богословских наук. С профессором, кстати, я виделся несколько дней назад и знал, что сейчас он находится в Греции, на Афоне — по крайней мере, собирался туда. Просьба незнакомца сводилась к следующему: он располагает двумя византийскими иконами IX века. Эд, это неслыханная редкость: Византия, IX век! Так вот, Павлу (так назвался этот человек) нужна квалифицированная (не бесплатная) экспертиза, и хотя бы приблизительная оценка стоимости этих икон, как на украинском, так и зарубежном рынке. Павел даже намекнул, что сможет уступить их мне, если сойдемся в цене.

Конечно, по спине моей прошелся морозный озноб, но ты, мой мальчик, этого не поймешь: ведь ты не коллекционер! Павел сказал, что иконы оставил в номере пансионата, это недалеко, пригород Киева. Он на машине и, если я не возражаю, подъедет, куда скажу, чтобы забрать меня. «А если завтра? С утра?» — предложил я. «Извините, Модест Павлович, но времени у меня в обрез, нужно решить разные другие проблемы, к тому же завтра вечером я уезжаю домой, в Запорожье». Не суди меня строго, Эд, я не мог упустить такой счастливый шанс.

Павел оказался приятным молодым человеком, интеллигентным, начитанным. Хорошо, так сказать, смотрелся и за рулем новенькой иномарки. Но в иконах разбирался так же, как я — в офтальмологии. По крайней мере, на парочку наводящих вопросов ответил очень невразумительно. Ничего, в принципе, удивительного: в руках у людей раритеты оказываются по-разному, потому им и требуется квалифицированное мнение.

Куда мы неслись, я так и не понял: во-первых, за дорогой практически не следил, во-вторых, уже окончательно стемнело, а в-третьих, если помнишь, у меня всегда были проблемы с пространственной ориентацией. Потом свернули и углубились в лес. Ехали до тех пор, пока перед нами не распахнулись ворота и мы не остановились перед хорошо освещенным трехэтажным зданием, явно выстроенном в новейшее время: терраса с колоннами, симпатичные полукруглые балкончики, красная крыша в готическом стиле. Я удивился, что пансионат этот лишен каких-либо опознавательных знаков наподобие вывески или чего-то другого.

Поднялись на второй этаж, в номер Павла. Нас ждал искусно сервированный столик на двух персон: коньяк, джин, водка, бутерброды с черной и красной икрой, буженина, оливки, курица гриль, что-то еще.

— Не возражаете, если сначала поужинаем? — гостеприимно предложил Павел и, знаешь, Эд, ничего предосудительного в этом я не усмотрел. Молодой человек, несомненно, состоятелен, коль позволяет себе житье за городом, на лоне природы, в полной тишине, в безусловно дорогом пансионате. Я выпил коньяку, Павел отдал предпочтение джину с тоником. С удовольствием закусили. Инициативу в разговоре взял на себя Павел: я интересовал его как искусствовед и коллекционер. Как последний даже более: что у меня самое-самое, какой век, каким образом я эту икону заполучил и т. п. Еще его очень занимало, как отличить настоящий шедевр от подделки. В двух словах я его просветил, добавив, что это абсолютно ничего ему не даст: эксперт должен знать очень много.

Номер, в котором сидели, был великолепно обставлен — как в пятизвездочном отеле, я в таких иногда живал за границей.

В какой-то момент Павел извинился и покинул меня, а вскоре возвратился с совсем юной, лет пятнадцати, девочкой. Заметив мое изумление, отозвал меня в сторону и прошептал на ухо, что он, желая развлечься, заказал себе на ночь девственницу, но, если я не возражаю, с радостью уступит ее мне, так как планы у него резко поменялись. И за номер, и за девочку уплачено, а иконы посмотрим завтра: напарник Павла, оказывается, повез их показать еще одному светилу, но до сих пор не вернулся.

Эд, я испытал сильнейший шок! Ни с того, ни с сего мне, точно старому развратнику, предлагают совсем юную, несовершеннолетнюю девочку. Конечно, я сообразил, что попал в подстроенную кем-то ловушку. Но зачем, с какой целью? Преодолев жгучее искушение дать Павлу пощечину, я нашел в себе силы пошутить:

— Можно было, между прочим, предварительно справиться о моих вкусах. Я, например, предпочитаю чернокожих женщин в возрасте. Знаете ли, Павел, негритянка в сорок пять — баба-чернослив опять!

Павел оценил мой юмор, а я потребовал:

— Вот что, уважаемый, вы меня сюда привезли, поэтому доставьте обратно в Киев! Срочно, тотчас же! Или я сейчас вызову милицию! — при мне был мобильник, и я потянулся за ним.

— Модест Павлович, и по какому же адресу примчатся менты? — насмешливо спросил мой похититель — иначе я его назвать не могу. Он был прав — действительно, куда?

— Я виноват перед вами. Извините, пожалуйста, — перешел на серьезный тон Павел. — Сейчас я вас отвезу домой. Но давайте выпьем по последней рюмке — мировую, так сказать.

Я отказался, потому что настроение было основательно испорчено и ничего уже не хотелось. Но Павел настаивал:

— Я хочу, чтобы вы меня простили! Ну, пожалуйста!

Мы опять уселись за столик. Павел налил шампанского девчушке, которая смотрела на меня испуганными глазами. Знаешь, Эд, я сделал вывод, что она и впрямь никогда еще не имела дела с мужчинами, только вот как она здесь оказалась, действительно осталось для меня загадкой.

Я выпил последнюю рюмку коньяку, и очень скоро со мной произошло что-то страшное и непонятное — я дико опьянел (это с трех-то рюмок!) и дальнейшее практически не помню. Лишь бессвязные отрывки — как из сновидения, которое по пробуждении вырисовывается с большим трудом. Что сказать тебе, дорогой Эд — вся последующая возня вокруг моего нагого, беспомощного, беззащитного тела была отвратительно, чудовищна, с печатью запределья.

Когда утром я разлепил глаза, то не узнал собственного языка во рту — не язык, а сухой шершавый валенок, с помощью которого нельзя произнести мало-мальски внятно хоть одно слово. А головная боль такая, что жалеешь о том, что проснулся, что вообще существует этот странный и страшный мир и ты в нем. Я понял, что меня отравили — скорее всего, клофелином. Я читал об этом в газетах — очень похоже.

Павла я уже не увидел, вместо него в номер заглянул господин, удивительно напоминающий пиранью: выпуклые, вот-вот лопнут глаза, выдвинутый вперед на целый километр подбородок и отвратительно крупные, острые зубы. Он молча вставил в видеомагнитофон кассету, и я увидел на экране телевизора себя и ту девочку с испуганными глазами. Если говорить на языке сексологов, то на пленку был заснят процесс дефлорации. Я, дергаясь, лежал на млеющей от страха малышке, а она тоненько кричала: «Ой, не надо, я боюсь!», «Ой, больно!», «Ну, пожалуйста, пожалейте меня!», и эти крики переходили в стоны, коими непременно сопровождается таинство превращения девушки в женщину. Ничего, конечно, на самом деле не происходило, но об этом знал только я да те, кто эту съемку организовал, но со стороны, безусловно, впечатление такое, что я эту девочку насилую. Всякие натуралистические подробности, Эд, опускаю, мне стыдно…

— Вам повезло, — сказал человек-пиранья. — Получить на халяву такое удовольствие — это, знаете ли…

— Зачем вы это сделали? — непослушным языком спросил я.

— Этого я вам не скажу. Но отныне вы — растлитель малолетних. Поэтому упаси вас Бог проболтаться или что-то предпринять. Ну, пойти в милицию, заявить, возбудить дело… Только против кого и против чего? Эта кассета — неоспоримое свидетельство вашего необузданного сластолюбия. Вы старый развратник, для коего высшее наслаждение — обесчестить чистую, невинную девочку, обманом заманив ее в постель. В отношении вас, Радецкий, уже сегодня могут возбудить уголовное дело — хотя бы родители вашей жертвы. Но срок, который получите, еще не самое страшное. Вы, конечно, слышали, как на зоне поступают с насильниками.

— Оставьте словоблудие, — попросил я с помощью распухшего, еле ворочающегося во рту языка. — Лучше ответьте, с какой целью вы поставили этот грязный спектакль? Хотите меня шантажировать? Но зачем?

Пиранья пожал плечами.

— Еще раз повторяю: ваше дело — молчать. А что, к чему и зачем — не знаю, хотя и допускаю, что кто-то впоследствии вам весьма доходчиво это разъяснит. Но это уже не мои проблемы.

Человек-пиранья поднялся:

— Приведите себя в порядок: через полчаса вас отвезут домой. В последний раз предупреждаю: забудьте о нашем пансионате. Ерепениться не следует, понимаете, надеюсь, в каком смысле? Один лишь намек на это, и считайте, что вас уже нет в живых…

В Киев меня отвезли с завязанными глазами. Нет, за рулем уже был не Павел, а весьма неприятный тип с кривым носом, склеротическими прожилками на щеках и кадыком-рекордсменом. Это я заметил, когда он велел мне снять повязку с глаз и выбраться из машины. Мне даже показалось, что я когда-то и где-то его видел. Но где?

День, если не два, милый Эд, я отходил после клофелина, еще день мучился сомнениями, стоит ли мне обращаться в милицию. Наконец решил — стоит! В конце концов, я абсолютно ничем не запятнал себя. А прощать то, что сделали со мной эти мерзавцы, я не намерен! И я связался, Эд, только не с нашим райотделом и даже не горотделом. Я позвонил в МВД знакомому замначальника главка Ивану Сергеевичу Тарханову. Он очень неплохой самодеятельный художник, пишет пейзажи, натюрморты. Схематично, очень схематично изложил суть дела, сказав, что меня попытались запятнать с целью дальнейшего шантажа. Вероятнее всего, чтобы отнять коллекцию икон. Может, этих неведомых подлецов интересует мое собрание авангарда.

Иван Сергеевич отнесся ко мне по-доброму, но заметил, что буквально сейчас улетает по делам в Донецк и вернется через два дня. Встречу он назначил на 24 февраля, на 16–00. Вполне может быть, что после всех этих потрясений у дяди твоего расшалились нервы, но, Эд, мне показалось, что кто-то все эти дни незримо дышит мне в затылок…»

Мне понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя. Обида, гнев, ненависть выжигали мое нутро, как огонь стерню, — будто не дядя, а я оказался в выгребной яме, после которой трудно отмыться.

Зоя, уловив, что я не в настроении, проявила чуткость, не тревожа никакими расспросами. Впрочем, я сам потом дал ей прочитать письмо — о деле Радецкого с моих, конечно, слов она знала не меньше, чем я. И тогда же она спросила:

— Ты будешь искать это странное заведение?

— Прикинь, Зоя, мне кажется, что этот кадыкастый, который отвозил Модеста Павловича, мне знаком. Кривой нос, щеки в розовых прожилках, кадык-рекордсмен… Уверен, что это водитель «бумера», тот самый, с которым я обошелся не очень-то ласково.

— Тебе обязательно надо с ним встретиться, — сказала Зоя.

— Я об этом как раз и подумал. Жаль, что уже поздно, а то позвонил бы Владимиру Юрьевичу.

Утром, а оно, как всегда, выдается у меня совсем не ранним, едва продрав глаза, бросился к телефону.

— Владимир Юрьевич, а нельзя ли встретиться с бандитом, которого я не очень-то вежливо саданул по кадыку? — нетерпеливо спросил я, досадуя, что волнуюсь, и это мое беспокойство не укрывается от Вальдшнепова.

— На предмет? — очень осторожно ответил он вопросом на вопрос.

— Надо кое-что прояснить…

— Не получится, — вздохнул Вальдшнепов.

— Почему? Он что, умер? — если честно, мне очень не хотелось, чтобы я стал виновным в смерти этого мерзавца. Хоть и ублюдок он, но все же человек.

— Не совсем.

— Что значит — не совсем? Если он умер, то умер чуть-чуть?

— Видите ли, Эд, его на рассвете обнаружили в палате с простреленной головой.

Я скис — эта новость выбила почву из-под моих ног.

— А что вы хотели у него узнать? — полюбопытствовал следователь.

— Ах, Владимир Юрьевич, теперь это уже не имеет никакого значения.

— Опять, Эд, вы что-то скрываете от меня, — с мягкой укоризной протянул Вальдшнепов.

Но выпытывать не стал: видимо, хорошо уже изучил мой характер.

Я же, кладя трубку, думал о том, что о местонахождении пансионата, где с людьми делают что хотят, мог бы рассказать Блынский, но это дохлый номер: вряд ли он, упрямец, расколется. А доказать, что водитель «бумера» и водитель машины, отвезшей Радецкого в Киев, одно и то же лицо, не удастся ни мне, ни кому-нибудь еще. Мало ли на свете мужчин с выдающимися и в буквальном, и в переносном смысле слова кадыками…

Утром я неторопливо, как четки, перебрал в уме все узловые моменты моего расследования и пришел к выводу, что правильная, по всей видимости, догадка осенила покойного Георгия Викторовича Уласевича, когда он связал воедино смерть Радецкого и ту опасность, которая нависла над Игорем Лучинным, который уже совсем скоро очутился в петле. Я почти стопроцентно уверился в том, что его сунули туда те, кто раньше выбросил с балкона Модеста Павловича. Но как отыскать этих убийц? Где находится пансионат, в котором работают профессиональные шантажисты? Зная, что надежды почти никакой, я все же решил встретиться с женой Лучина. А вдруг…

Изабелла Аркадьевна Лучина оказалась весьма приятной дамой лет сорока. Я отметил, что она сумела сохранить фигуру, — это выгодно подчеркивал длинный цветастый блузон и нарядные джинсовые брючки. Мне показалось, что именно о таких женщинах с красиво подчеркнутыми формами мечтают юные мальчики, чье воспаленное воображение навязчиво рисует сцены постельных утех. По крайней мере, именно таких соблазнительниц видел я еще 14-15-летним молокососом в своих грезах и снах наяву.

Конечно, Изабелла Аркадьевна уже оправилась от недавнего потрясения, но не совсем — едва речь зашла об Игоре Ивановиче, ее темные армянские глаза ощутимо увлажнились, однако она быстро взяла себя в руки, потянувшись к привычному успокоительному средству — сигарете. Некоторое время мы дружно наполняли голубым табачным дымом просторную гостиную, где на стенах что ни картина, то шедевр: Глущенко, Яблонская, Фальк, Марчук, Левич… Дымить, как сапожникам, рядом с такими полотнами мне показалось неприличным, но коль хозяйка не возражает, даже сама курит…

Старшая дочь Лучина принесла на подносе кофе и печенье, поставила его на журнальный столик, за которым мы сидели, и удалилась.

Изабелла Аркадьевна аккуратно загасила сигарету, взяла чашечку с кофе, поднесла ее к губам, но не отпила, а, вздохнув, произнесла:

— Значит, вы считаете, что мой муж и ваш дядя ушли из жизни не по своей воле?

Замечу, что, явившись сюда, лукавить я не стал, а причину визита объяснил почти теми же словами, в которые облек свою догадку или предположение Уласевич. Вдова Лучина в этом усомнилась — следствие не обнаружило на теле мужа никаких следов насильственной смерти. Как, между прочим, и в случае с Радецким, добавил я.

— Почти уверен. Даже больше — вполне могу обойтись без этого «почти». Понимаете, Изабелла Аркадьевна, у Модеста Павловича Радецкого не было ни малейшего повода сводить счеты с жизнью.

— Как и у Игоря. Он жил интересно, наполненно, порой, я бы сказала, чересчур.

Конечно, у меня не поворачивался язык свернуть на тему амурных похождений Лучина, насчет которых я бегло был просвещен Уласевичем, но сейчас я понял, что мне предоставлен некий шанс.

— Простите, но что вы подразумеваете под «чересчур»?

— Как вам сказать… Игорь был увлекающимся человеком и любвеобильным. Я знала, что у него есть связи на стороне — доходят ведь всякие отголоски, сплетни. Понимаете, Эд, Игоря моего хватало и на меня, и на других. Я ему это прощала. Во-первых, воспитание получила такое — у нас на Кавказе мужчинам вроде бы как дается индульгенция на подобного рода грехи, главное, чтоб они оставались в семье и заботились о ней. А во-вторых, я всегда делала скидку на то, в какой среде он вырос и вращается. Друзья-художники, доступные натурщицы… В третьих, на серьезный роман на стороне Игорь способен не был, так, легкие развлечения, пикантные похождения… Главное — он меня любил. Ласков был и со мной, и с детьми…

— То есть, «шерше ля фамм» отпадает? — осторожно спросил я.

— Наверное. Если кто-то и расправился с Игорем, как вы предполагаете, то, скорее всего, не из-за женщины. Погодите, дня за два до смерти Игорь был чем-то подавлен, хотя и старался этого не показывать. Хотел выглядеть веселым, но выходило это у него натужно. Я даже, смеясь, ему так и сказала.

— Его никто не посещал из незнакомых, посторонних людей?

— Нет. Впрочем, он постоянно находился в мастерской. Игорь любил говорить: «Ну, я ушел к себе на работу».

— Значит, ничего такого, что бы вас насторожило?

Изабелла Аркадьевна пожала красивыми покатыми плечами, задумчиво уставилась в одну точку — она явно копалась в памяти, она, это я гарантирую, была хорошим, замечательным человеком, который всегда старается пойти навстречу тому, кто просит о помощи. Опять закурив, женщина устремила на меня прямой взгляд.

— Если честно, Эд, меня, повторю, смутило его плохое настроение в последние дни жизни и одна непонятная фраза, брошенная им здесь, в квартире, по телефону. Я не подслушивала, просто находилась в соседней комнате, а он кому-то громко, в сердцах крикнул: «Будь он проклят, этот «Приют девственниц». С такой наглостью я еще никогда не встречался!» Я хотела спросить, о чем это он? Теперь думаю, может, так назывался холст, который Игорь хотел приобрести? Ведь он, как и ваш дядя, был заядлым коллекционером. Иногда, не поверите, я ревновала мужа к его собранию живописи. Спросила как-то: «Кто для тебя дороже — я или твоя драгоценная коллекция?» По-моему, он сказал чистую правду: «Конечно, коллекция. Ты — для меня одного, а она — для меня и всей страны, если не человечества». Я, помню, обиделась, но Игорь потом долго извинялся, говорил, что пошутил. И вот здесь он не был искренен. За свою коллекцию, многие картины, кстати, ему достались от отца, который тоже был одержим этой страстью, муж расстался бы с чем угодно, продал бы себя хоть дьяволу. Что поделаешь — фанатик… Но скажите, Эд, ведь и вправду странное название — «Приют девственниц»? Что бы оно могло означать?

— Затрудняюсь ответить, Изабелла Аркадьевна, — сказал я, поднимаясь со стула…

Легче, кажется, отыскать иголку в стоге сена, чем этот загадочный, неизвестно что из себя представляющий «Приют девственниц». Я внимательно, как семинарист Библию, изучил «Желтые страницы» — подобным названием и не пахло. Полистал телефонный справочник по городу и области — то же самое. Гостиницы, мотели, кемпинги, пансионаты, дома отдыха, как в Киеве, так и в его окрестностях — даже намека нет на какой-нибудь «Приют» при всей нынешней моде на старинные словечки. А спросить кого-то, так и язык не повернется — в названии этом, при всей его необычности, от которой пахнет, как мне кажется, каким-то средневековьем, есть что-то непристойное. Посмотрят на тебя и подумают: псих, что ли, маньяк, извращенец? Опять же, о каком приюте можно говорить, если с девственностью в наше время расстаются чуть ли не с пеленок?

На миг я подумал, что следует «озадачить» Вальдшнепова, ему-то легче навести справки, но, как это у меня уже исторически сложилось, тут же отказался от этой затеи. Зачем морочить голову человеку, если ничего еще не ясно? Мешало и другое: я ведь сам себе следователь… Наконец, третье: жалко отдавать в чужие руки то, до чего дошел собственными трудами, если не считать последнего письма дяди.

Не уверен, получилось бы что-нибудь у меня, если бы не старая красная «Таврия», на которой я разъезжал по городу по доверенности доброго Зоиного отца. Однажды, усаживаясь за руль и захлопывая за собой дверцу, я вдруг замер, как истукан: слушай, друг, если кто и в силах тебе помочь, так это шоферская братия. Мобильный народец, сегодня здесь, завтра там. Неужели хоть кто-нибудь из них не слышал краешком уха об этом загадочном заведении?

Рассказывать, сколько я посетил гаражных кооперативов, сколько раз парковался на платных и бесплатных автостоянках, означает завести сказку про белого бычка. Потом, кстати, посчитал — ровно неделя ушла на это бессмысленное катанье по городу. Где б я ни был, всюду осторожно заводил разговор, не знает ли кто о каком-нибудь «Приюте…», а вот кого или чего — вылетело из головы, дружок там армейский работает, и адресок давал, да только куда-то заныкал я его — и все без толку! Но, как часто бывает, удача пришла тогда, когда у меня испарилась последняя капелька надежды, — шофер-дальнобойщик из Мордовии неожиданно откликнулся на мое слово-пароль, сказав, что, кажется, понимает, о каком «Приюте» я спрашиваю. Однажды зимой, в метель, он в поисках какого-нибудь мотеля, чтоб там переночевать, заблудился на лесной дороге где-то в окрестностях Бучи, попутав развилки, и вместо мотеля наткнулся на некий «Приют пилигрима», где его не пустили даже на порог, объяснив, что это частный закрытый пансионат. «Охранники злые, настороженные, в выражениях не стесняются. Я сказал — на порог? Если быть точным, то даже за ворота не пустили. Убирайся, велели, отсюда поскорее, не отравляй воздух копотью. Тем, кто тут отдыхает, нужен абсолютно чистый воздух…» И хотя дальнобойщик весьма приблизительно описал, как доехать до пансионата с супербдительной охраной, я уже знал, что мне делать дальше.

— Как думаешь, есть у нас на Киевщине пилигримы? — задумчиво спросил я Зою, обгладывая за ужином вторую куриную ножку, в то время как она еще не управилась со своей первой.

— Бомжей — навалом, — осторожно ответила она, зная мою склонность поворачивать разговор в русло юмора с той же легкостью, с какой коммунисты обращали вспять реки. — А пилигримы…У нас же не Аравия и не Палестина какая-нибудь. Да и Мекка на карте области никак не обозначена.

— А Киево-Печерская Лавра? — вкрадчиво спросил я.

— Всю жизнь живу на Печерске, а паломников как-то не встречала.

— Тогда причем здесь пилигримы? — очень серьезно сказал я, зная, о чем сейчас думает Зоя — наверное, у Эда Хомайко поехала крыша. — Может, это те, кто заблудился в дремучих лесах Бучи?

Зоя внимательно посмотрела на меня и отставила в сторону недоеденную ножку.

— Эд, ты шутишь или…

— …заговариваешься? Нет, родная, не бери в голову. Я в порядке. Только вот соображаю, откуда такое название — «Приют пилигрима», если здесь у нас пилигримами и не пахнет. Нет ни ристалищ, ни капищ, даже храмы и то заново отстраиваются. Это я так, к слову, песню одну вспомнил.

Дальше я уже перестал играться с Зоей в кошки-мышки, рассказав ей все-все (ничего почему-то от этой девочки не утаишь!) и предупредив, что завтра отправляюсь на поиски этого странного и, по всей видимости, зловещего заведения.

Теперь я понял, почему водила-дальнобойщик проскочил мимо мотеля и устремился туда, откуда ему быстро велели ушиться, — развилка! Я мчался по Варшавскому шоссе на старенькой, но еще резвой «Таврии», и эта развилка (Буча уже осталась позади) совсем не была похожа на ту, перед которой в задумчивости остановился древнерусский витязь. Хотя бы уже потому, что надписи на указателях напоминали древние, выщербленные самим временем письмена на скрижалях, расшифровать которые под силу разве что толковому ученому-палеографу. На нужном мне указателе уцелели лишь три буквы, будто приглашающие в Вечный город — «…рим». Это было все, что, как я догадался, сохранилось от призывного «П-т «Приют пилигрима». Вторая же железная стрела — направо, так сказать, пойдешь, вовсе лишена информации, одни лишь белесые разводы по ржавчине. Тоже, видимо, прибацанный какой-то мотель, не нуждающийся, вопреки здравому смыслу, в постояльцах. До конца, впрочем, я не был уверен, что поворот налево выведет к нужному объекту, но интуиция подсказывала: я на верном пути.

И справа от Варшавского шоссе, и слева — лесная глухомань. Преобладает медь сосновых стволов, иногда разбавляемая ослепительно белыми березовыми мазками и серовато-коричневыми — дубов, осин, берестов, лип. Я усмехнулся — дедок-бучанин, который показал, как выехать на шоссе, в ответ на мой второй вопрос, грибные ли здесь места, заметил: «Грибные, а как же! Особенно за поселком. Только там чаще находят не грибы, а трупешники». Прав дедок, подумал я, сворачивая налево и питая надежду, что «…рим», Вечный город близ Бучи, обязательно откроется мне.

Дорога, поначалу прямо, как копье, рассекающая лес, вскоре слегка запетляла, как испуганная змея, уползающая куда подальше. Проехав километра три, я увидел, наконец, красивое трехэтажное здание из красного кирпича, окруженное высоким двухметровым, тоже сложенным из кирпича забором. Ни вывески, ни таблички, ни каких-то букв над аркой ворот, которые пояснили бы, что передо мной — «Приют пилигрима». И пилигримов не замечается — в кустах попрятались, что ли?

Я подъехал вплотную к воротам и заглушил мотор. Тишина наступила такая, что показалось, — уши у меня заткнуты ватными тампонами. Даже птиц почему-то не слышно. И во дворе, он клочковато просматривается сквозь ворота — низ у них из цельнолитого металла, танк, и тот эту махину не свалит, а верх состоит из арчато сошедшихся, мастерски, тонко выкованных в виде сосновых веток прутьев, вот сквозь них и виден немножко отлично ухоженный, с цветочными клумбами, с дорожками, посыпанными чистым желтым песком, так вот, во дворе — тоже никого. Совершенно пустынный двор. На миг показалось, что этот цивилизованный, посреди дремучих дебрей, кусочек земли напоминает корабль «Летучий голландец», где все в целости и сохранности, только вот людей нет.

Я ошибся. Из симпатичного строеньица при воротах, тоже, кстати, не лишенного архитектурного изыска — будка напоминала крепкий красный гриб (круглая крыша в форме шляпки), а, если хотите, и фаллос, вышел мощного телосложения, обличьем смахивающий на нацмена парень лет двадцати восьми и, приоткрыв калитку, весьма неприветливо спросил:

— Какого черта? Заблудился?

— На морде лица написано? — недобро прищурился я, зная, что на наглость лучше всего ответить наглостью. Это заметно охлаждает пыл того, кто первым позволил ее себе. Но палку перегибать не следовало, и я уже дружелюбно произнес:

— Приятеля ищу, понимаешь? Краем уха услыхал, что он тут у вас охранником числится. Веня Бык, не знаешь? Он год назад как из зоны откинулся.

— Что-то путаешь, дружище. Я тут уже три года кантуюсь, и никакие Вени или Быки мне что-то не попадались.

— Точно? — вскинулся я.

— Ну! — пожал плечами сложенный, как античный бог, охранник.

Я в сердцах выдал самое распространенное трехсловное ругательство и после некоторой паузы расстроенно произнес:

— Жаль! Очень надеялся, что Веня поможет найти непыльную, денежную работу. Только зря губу раскатал!

— Ты что, тоже из…зоны?

— Не-а. По этой части у меня только Венька. Друг детства… Вместе росли на Чоколовке. Слушай, приятель, пивка хлебнуть не желаешь? В Буче прихватил, ледяное, прямо из морозилки. И светлое есть, и темное. Какое предпочитаешь?

— Лучше темное пиво, чем светлое будущее, — показал в усмешке белые, как у звезды Голливуда, крепкие, но какие-то треугольные и весьма острые зубы «нацмен». — Только… Только нам вообще-то не разрешается, когда при исполнении.

— А кто тебя увидит? Тут у вас тишь да гладь, — кивнул я на пустынный двор.

— Может, и так, но порядки здесь строгие. Ладно, давай.

Бутылку пива новый знакомец осушил в два глотка, отчего я сделал вывод, что дисциплина здесь действительно строгая.

— Значит, без работы, говоришь?

— Угу.

— А что умеешь?

— Воевать, наверное.

— Ну, в Афгане ты не был. Ты тогда еще под стол пешком ходил.

— А ты вообще сосунком был.

— Значит, повезло нам обоим. Ну, рассказывай, где служил.

— Воздушный десант, — с достоинством ответил я, что было сущей правдой, я ведь вертолетчик полка ВДВ, и кое-какими приемами ближнего боя владею вполне сносно.

— По кирпичу — ладонью?

— По кирпичу не кирпичу, но кое-что умею.

Охранник, кажется, меня зауважал. Ничего удивительного: сила, помноженная на умение, всегда котируется.

— Пойми, корешок, ни квартиры — вдвоем с матерью в гостинке, ни приличной машины, ни нормального заработка. А жить хочется, как настоящему еврею из анекдота: получает тысячу баксов в месяц, две тысячи отдает жене, а на оставшиеся три живет сам.

— Размах у тебя, однако, — засмеялся «нацмен».

— Хочешь сказать — тут тоже нечего ловить?

— Ну почему, — уклончиво ответил мой визави. — В общем-то, нормально.

— Ладно, — сказал я и приготовился хлопнуть дверцей. — Как понимаю, Вени, у которого погоняло Бык, у вас нет и не было.

— Погоди, дружище. К трем явится наш старшой, и я закину ему насчет тебя. По-моему, одно место у нас гуляет. Авось, помогу тебе. Только ты не мозоль глаза своей… «иномаркой». Лес большой, поезжай, подыши воздухом…

Лесным, отменным, замечу, и на вкус, и на запах воздухом я вдоволь надышался во сне, прикорнув в салоне «Таврии» при двух открытых дверцах. Проснулся, как мысленно дал себе установку, ровно без четверти три — освеженным, бодрым.

Начальник охраны, а вернее, службы безопасности начал с того, что подозрительно оглядел меня — так, словно был осведомлен, что в их стан засылается шпион. Я спокойно выдержал его недоверчивый тяжелый взгляд, и подозрительности в этом неприятном человеке — рыжеволосом, с невыразительно-желтыми, даже блекло-рыжими глазами, кажется, поубавилось. И еще я обратил внимание на его уши — слишком мясистые, хоть на холодец пускай, и тесно прижатые к голове. Мгновенно перебрав в памяти все, что касалось физиономистики, я заключил, что передо мной, во-первых, угрюмый, во-вторых, осторожный и хитрый человек.

— Ищешь работу?

Мы сидели внутри «фаллоса» — мой знакомец-«нацмен» деликатно оставил нас тет-а-тет.

— А кто ее сейчас не ищет?

— Не люблю, когда отвечают вопросом на вопрос, — процедил сквозь обескровленные, цветом в дешевую вареную колбасу, вдобавок еще и с веснушками губы главный цербер «Приюта пилигрима». — Это у вас в армии так принято сейчас, да?

— Тысяча извинений, — смущенно пробормотал я. — Но вы попали в точку — в нашей нищей армии сейчас бардак бардаком, почему я и решил с ней распрощаться. Перед вами — бездомный и безденежный пес.

— Женат?

— Никак нет.

— Это хорошо. У нас так: неделю пашешь и на девок не заглядываешься, неделю отдыхаешь, а девки тогда уж на твое усмотрение. Кормежка за счет фирмы. А бабло… На первых порах пятьсот зеленых. Зарекомендуешь себя надежным парнем — будет больше. Да, забыл сказать, что зовут меня Петр Павлович Фомин. А тебя?

— Руслан. Руслан Деревянко.

— Так-то, Руслан. Посмотрим, на что ты способен.

Фомин поднялся из-за маленького, на котором лишь два телефона да сейчас его рация, стола, подошел поближе и, не успел я ничего сообразить, резко выбросил правую руку со сжатым кулаком, целя мне в лицо. Однако доли секунды хватило понять, что моя челюсть сейчас отвалится, как крыло у подбитого самолета. Отреагировал я блестяще — в последний момент отклонил, как хорошо вышколенный боксер, голову и тем самым спас свой подбородок.

Пока кулак Петра Павловича летел вперед, но уже мимо меня, я успел вскочить и принять боевую стойку — в юности немножко занимался каратэ, что потом несколько раз выручало в опасных ситуациях. Я четко, картинно отставил правую ногу, левую выставил вперед. Руки тоже заученно сделали необходимое: левая взметнулась вверх, ребром ладони вперед, а правая со сжатым кулаком притаилась у пояса. Это была стойка «фудо-дачи», из которой я тут же, текуче, перешел в другую стойку — «дзэн куцу» — левую руку отвел назад, а правую резко выбросил кулаком вперед. Я не хотел контактного боя, я просто решил продемонстрировать, что могу сделать с этим странным «начальником отдела кадров». Ничего себе прием на работу!

— Проверка! — криво усмехаясь, сообщил Петр Павлович, который по инерции скользнул кулаком по стенке, счесав кожу на мизинце. — Теперь вижу, что ты парень не промах.

— Вообще-то такие тесты мне не очень-то нравятся, — буркнул я, мысленно дав себе команду «ямэ» — стоп, остановись, а затем «яссмэ» — расслабься.

— Пойми, я не могу брать человека с улицы, без всяких рекомендаций, это вообще-то против моих правил, — пояснил Фомин, отсасывая, как мальчонка, кровь с мизинца. — Но ты чем-то мне приглянулся. Так что прекрати дуться, — примирительно добавил, — ты-то не пострадал. А я вот получил производственную травму.

— Ладно, чего тут понимать, — уже мягче выдавил я из себя. — Сейчас повсюду тестирование.

— Конечно, — удовлетворенно сказал Фомин. — Рад, что ты парень смышленый. А пойдешь ты, Руслан, во внутреннюю охрану. То есть, не на воротах и по периметру, а в самом помещении у тебя пост будет. На ногах, в основном, но, в общем-то, без большого напряга. Место у нас тихое, спокойное, люди приезжают на денек-два воздухом подышать. Публика весьма достойная… Ну, сам увидишь. Не исключено, что когда-нибудь попрошу о чем-нибудь… Скажем так: особое поручение. За отдельные, разумеется, деньги. Ты ведь умеешь держать язык за зубами?

— Обижаете, Петр Павлович.

— Ладно, завтра подъезжай к восьми. Захватишь, кстати, с собой документы. Любопытно заглянуть в твой паспорт.

— Это получится только дня через три-четыре. Удостоверение личности с жетоном сдал в военкомат, а паспорт мне выпишут только после всей этой волокиты.

— Хорошо, — сказал Фомин. — Я тебе почему-то верю. До завтра?

Зоя моего появления дома не заметила: настолько тихо я открыл дверь и облачился в прихожей во все домашнее. Не исключено, правда, что этому поспособствовала и негромкая музыка: Зоя любила углубляться в учебники и конспекты под аккомпанемент магнитофона, вызывая у меня недоумение и удивление: хоть что-то в голове у нее остается?

— Не волнуйся, я на курсе считаюсь примерной студенткой, — смеялась Зоя. — И скажи мне, Эд, неужели я похожа на книжного червя, которому нужна полная тишина?

Я на цыпочках подкрался к письменному столу и захватил губами ее ухо — как вареничек положил себе в рот. Зоя вскрикнула, руки ее, обычно безупречно гладкие, тотчас покрылись гусиной кожей; она оказалась в любовном капкане, из которого уже не вырваться.

— Эд, прекрати! Эд, мне надо дочитать до конца этот параграф.

— Дочитаем в другом месте, — прошепелявил я из-за ее горячего ушка во рту.

Юриспруденция для Зои сменилась постельными вариациями на тему любви, или секса, как хотите. Я доводил ее до белого каления, но точку не ставил. Я был похож на прозаика, который шлифует одну и ту же фразу, но, не доводя до конца процесс, перечеркивает ее и опять начинает сначала. Чем-то эта наша, а, может, моя собственная игра напоминала борьбу характеров: кто первый сдастся. Если честно, мне тоже приходилось нелегко, но я терпел стоически, как аскет-отшельник, укрощая свое желание. Для сладкоежек, каковыми мы оба, несомненно, являлись, десерта никогда не бывает много, и все же всему на свете есть предел. Я ждал, пока Зоя капитулирует, и знал, что это будет самая сладкая капитуляция в ее жизни. Я был уверен, что скоро мне поднесут ключи от крепости. Все происходило в полном молчании, и Зоя, конечно, давно уже догадалась, какую игру затеял я, но держалась, как цитадель, в которой еще хватает еды, воды и боеприпасов. Но настал, наконец, момент, когда она, вздрагивая всем телом, попросила:

— Эд, я уже не могу! Эд, ну пожалуйста, поскорее! Эд, я сдаюсь!

Цунами я видел только по телевизору, но, пожалуй, только с ним и могу сравнить концовку нашей игры. Страсть теперь одолела обоих — и победителя, и побежденную. Я подумал: когда просит мужчина, женщина может ему отказать, но если просит женщина, для мужчины не существует слова «нет».

В этот день мы так и не вылезли из постели — зачем терять время зря? Даже когда зверски, как пляжники на море, проголодались, скатертью для ужина послужила простыня.

Из автора-одиночки я превратился в соавтора. Вдвоем с Зоей мы «мучились» над каждым «словом» очередного «абзаца», и, когда тот становился изысканно-безупречным, ставили сверкающую, как бриллиант в золотой булавке, точку. Такое вот многоточие любви, только, вопреки законам грамматики, в нем не три, а гораздо больше точек. Иногда, впрочем, подобную вольность позволяют себе писатели-модернисты…

— Эд, ты любил меня сегодня, как перед разлукой, — неожиданно сказала Зоя, когда мы окончательно выдохлись.

Я замер: неужели мое сегодняшнее неистовство, переданное Зое, было продиктовано подсознанием? Я ведь, когда ее увидел, забыл обо всем на свете. Быстро справившись с волнением, ответил:

— Прикинь, я нашел себе денежную работу.

— Где?

— В «Приюте пилигрима». В славненьком таком заведении…

И я все-все рассказал моей девочке о том, как вычислил и как побывал в пансионате, тайну которого мне предстояло разгадать.

— Эд, я боюсь! Эд, а если все это — к черту? — такой тревоги в ее голосе я еще никогда не слышал.

Упрямый ослик во мне шевельнул длинными ушами, недовольно мотнул головой.

— Все будет окей! Нескольких дней хватит, чтобы разобраться с этим «Приютом». Даю слово: если я опять пойду по ложному следу, то завязываю. Значит, не судьба. А теперь — спать! К восьми я должен быть там. Да, я хочу, чтобы ты отвезла меня туда. Вдруг что, расскажешь моему приятелю Вальдшнепову, где меня искать…

Тревога Зои передалась, кажется, и мне.

Уже к концу первого рабочего дня я, кажется, понял, что представляет собой «Приют пилигрима». По существу, это был дом свиданий, которые надобно сохранить в тайне. Никто в этом лесу, где чаще наткнешься на трупешники, чем на грибы, не вентилировал легкие лучшим на планете воздухом. Те, кто приезжал сюда, а это была крутизна в самом разном обличье: от интеллигентных лощеных господ до типов вполне спортивного телосложения, не столь давно до конца, а может, и не до самого конца распрощавшихся с криминальным прошлым. И, конечно же, являлись эти хозяева жизни в сопровождении длинноногих девиц, каких на «кресте» или в «трубе» хоть пруд пруди. Встречались и зрелые, в самом соку женщины — выхоленные, изысканно одетые от модных кутюрье, оставляющие за собой шлейф от дорогих французских духов. Порой чересчур длинный, что свидетельствовало — эта дама несомненно «из грязи в князи». И газеты наши киевские явно не читает, а то б запомнила, что говаривает по сему поводу Пако Рабанн: «От женщины должно пахнуть максимум на сорок сантиметров. Это словно ее маленькая подпись».

В общем, оказавшись в стенах «Приюта», гости его наружу нос не высовывали, предпочитая посидеть в баре или ресторане на первом этаже, потанцевать, а потом уже подняться к себе. Иные заказывали обед или ужин прямо в номер. И до утра уже не показывались. Некоторым, впрочем, хватало и двух-трех часов. Сколько стоило арендовать апартаменты под любовь, оставалось лишь догадываться. Ясно, что не одну сотню долларов.

Я отвечал за спокойствие и порядок на двух этажах — первом, где помимо увеселительных заведений, был, разумеется, холл со стойкой и рабочим столом отлично вышколенного, предупредительного портье, и втором, полностью отданном под номера, если не считать кабинетов хозяина заведения Юрия Ильича Осмоловского и его двух замов. Надо заметить, что основной мой пост — столик, стул в конце правого крыла располагался как раз на этаже втором, потому, видимо, что покой начальства и его безопасность — превыше всего.

Неся вахту, а она сводилась к тому, что время от времени я отвечал по рации Петру Павловичу Фомину, что у меня полный порядок и спокойствие, я искренне сочувствовал тем ребятам в дешевых черных костюмах, которые день-деньской, переминаются с ноги на ногу в супер- и гипермаркетах, бутиках, офисах, фитнесс-центрах, осознавая, что превращаются в дебилов или роботов со стеклянными глазами. Не исключено, что к концу смены у меня поедет крыша. А еще я думал, что, даже не будучи по специальности гинекологом, вполне уяснил, что отыскать девственницу среди тех, кто грациозно и надменно выходит из роскошных иномарок, абсолютно нереально. Эти подруги наверняка и не помнят, когда, где, как и кем были дефлорированы. А разобраться, почему невинные создания мне ни разу еще не попались на глаза, бывают они тут вообще, а если бывают, то где из них делают женщин, кто занимается этим и кто подсматривает за процессом, у меня пока еще не получалось. Надолго же задерживаться здесь я не собирался. Максимум дня три-четыре — и побыстрее уноси ноги.

Иногда я прохаживался по коридору, что, собственно, вменялось мне в обязанности по инструкции, — из-за дверей или через стенки заселенных комнат, где, даю голову на отсечение, уже вовсю занимались любовью, не доносилось ни звука — шумопоглощающая изоляция, как в каком-нибудь «Хилтоне» или «Холидей-инне», на высоте. Еще меня интересовал распорядок дня Осмоловского. Ровно в два часа, заперев кабинет, он направился пообедать в ресторан. Возвратился в три. Я бы не сказал, что он выпил чего-то горячительного — трезв, как стеклышко. Слегка, правда, размягчен вкусной едой. Мельком взглянул на меня, и я подтянулся, встал по стойке «смирно» — как солдат перед офицером.

Открывая кабинет, он повернул ко мне голову и произнес:

— Заглянете ко мне через пять минут.

— Есть! — ответил я.

Кажется, мои армейские подтянутость и выправка ему понравились. «С какой, интересно, стати я ему понадобился?» — спросил я себя, но ответа не нашел.

Ровно через пять минут я постучался в дверь и, услышав «Войдите!», переступил через порог. Обычный, современно обставленный — строго, со вкусом, но без излишней роскоши, кабинет делового человека. Юрий Ильич глаз на меня не поднял — что-то торопливо дописывал, а я, почтительно и преданно поедая его взглядом, приметил то, что мне сможет понадобиться. Например, несгораемый сейф явно заграничного производства, стоящий в углу по правую руку от хозяина. В сейфе торчит ключ. Интересно, куда его прячет потом Осмоловский? Носит постоянно с собой? Или кладет в потайное место? Вполне возможно, эта моя мысль передалась Юрию Ильичу, потому что он, продолжая писать, на секунду покосился на сейф и тут же резко перевел глаза на меня. Я оказался на высоте — прямо-таки пожирал босса верноподданным взглядом вассала. Я не дал ему никакого повода для беспокойства.

— Как служба, Руслан? — мягко спросил Юрий Ильич.

— Нравится. Но…

Осмоловский недоуменно вскинул брови:

— Не успели поработать, а уже — «но»?

— Но мне стыдно будет получать такие большие деньги за такую спокойную службу.

— Ах, вон как! — засмеялся босс. — Вы что же, хотите риска, стрельбы, погонь?

— Нет, конечно. Зачем нам этот экстрим…

— Вот-вот. Но, Руслан, всякое может случиться. А репутацией нашего заведения мы дорожим. Поэтому к нам и приезжают отдохнуть, развеяться, развлечься, подышать свежим воздухом очень уважаемые люди.

Юрий Ильич встал, подошел к сейфу, запер его, снова уселся в кресло с высокой спинкой и положил ключ в верхний выдвижной ящик приставной тумбочки справа. Я даже услышал, как тот звякнул о дно. Мне показалось, что босс спрятал ключ машинально, по давно заведенной привычке.

— Руслан, надеюсь, вы станете одним из наших лучших работников. Вам это под силу, не так ли? Дорожите нашим доверием. В проигрыше, это уж точно, не останетесь.

— Постараюсь, — твердо пообещал я.

До конца дежурства я думал о том, нарочито или нет проделал при мне этот пассаж с ключом Осмоловский. Что это, проверка? Вряд ли. Неужели принимает за круглого дурака, который тут же полезет в чужой сейф за деньгами? На мой взгляд, такого впечатления я не произвожу.

Ровно в восемь я сменился. Полсуток ничегонеделания — то сидишь за столиком, то стоишь на ногах, отозвались ощутимой усталостью. Скорее во флигелек, где обитают охрана и обслуга! Хоть полчасика полежать на кровати, блаженно вытянув ноги.

Комната, где мне предстояло неделю жить и отдыхать, ничем не отличалась от обычного двухместного гостиничного номера — платяной шкаф, стол, стулья, тумбочки, кровати, над каждой из которых две незатейливые репродукции с пейзажных картинок. Санузел совмещенный. А соседству по номеру только рад: второй жилец — мой знакомый Арсен, тот самый, который утверждает, что лучше темное пиво, чем светлое будущее. Он явился, когда я успел с часок подремать. Подмигнул весело:

— Ну, понял что-нибудь?

— Париж! — с непередаваемой интонацией воскликнул я и мечтательно закатил глаза: — Какой Париж!

— Это ты насчет чего? — по части юмора у Арсена явно было не все в порядке.

— Насчет пилигримок. Ужас как хороши! Пилигримам можно только позавидовать.

— Как раз об этом я и хотел спросить, — расхохотался Арсен, показывая крепкие свои, но очень уж острые и треугольные, как у белой акулы, зубы. — Знаешь, я сам бы не отказался с любой из них запереться в номере.

— А потом?

— Что потом? Украинец после первой не женится! — оказывается, он тоже умеет пошутить.

— Пилигрима имею в виду. Он тебя сразу не закопает?

— Еще как! Тут же один лес кругом!

— Арсен, здесь такое дело, — резко сменил я пластинку. — Хочу… Хочу сейчас поляну выкатить.

— С какой стати? Обыкновенно это делают с первой получки.

— А я хочу слегка обмыть первый рабочий день на гражданке. Для меня это, понимаешь, событие. Я тут кое-что с собой привез.

— Я лично не против, это дело богоугодное.

— Слушай, а если пригласить Петра Павловича, придет?

— Да, наверное, не откажется. Рюмки две-три опрокинет, не больше.

— А что он любит — коньяк или водку?

— Коньяк. А вот я его на дух не переношу. Ты что, прихватил только «конину»?

— И то, и другое. Вон, смотри. — Я извлек из дорожной сумки бутылку грузинского марочного «Греми» и бутылку водки «Гетьман». — Подойдет? Держи! — я подал Арсену «Гетьмана».

— Классная водка! И очень даже недешевая.

Фомин от вечеринки не отказался.

— Ну, Руслан, ты мне угодил, — сказал он, с удовольствием повертев и так, и этак бутылку с «Греми». В советские время, когда мы не знали ни «Хеннесси», ни «Мартелля» с «Наполеоном», эта штука считалась одним из лучших марочных коньяков. А ты уверен, что не пальё тебе всучили? А?

— В фирменном магазине брал, — с достоинством ответил я.

— Тогда то, что надо. А откуда ты узнал о моих вкусах? Арсен, что ли, просветил?

Мой сосед на это демонстративно обиделся, запальчиво возразил:

— Петр Павлович, вы же прекрасно знаете, что я умею держать язык за зубами! Причем тут я, если Руслан нечаянно угодил с коньяком? Руслан, я тебе хоть слово сказал?

Я отрицательно мотнул головой.

— Успокойся, Арсен, это я так, к слову, — похлопал парня по плечу Фомин.

Стол я накрыл очень даже неплохой: отличная колбаса «салями», швейцарский сыр, сельдь в винном соусе, оливки, начиненные анчоусами, горка краснобокой редиски, батон — что еще желать мужикам? По их физиономиям, между прочим, видно, что такой прыти они от меня не ожидали.

Чокнулись, выпили. Учитывая тот факт, что не в одиночку ужинаю в «Пирах Лукулла», где можно выжрать и литр водки, я дал себе мысленную установку не увлекаться. Фомин наверняка попытается уяснить, в каких я отношениях со спиртным.

Ели все трое с аппетитом. Впрочем, разве у здоровых, как буйволы, мужиков бывает наоборот? Арсен, правда, меня слегка удивил: он поглощал пищу так жадно и торопливо, что мне показалось, — у него было тяжелое детство. Может, детдомовец. Фомин же мне понравился — все с чувством, с толком, с расстановкой. «Греми» пьет уже согретым теплом ладони, хотя у нас обыкновенные рюмки, а не коньячные фужеры. Явно одобряет то, что после очередного захода у меня на дне рюмки еще остается душистая влага.

Разговор, в общем-то, был никакой: о ценах на бензин, о погоде, о политиках, которые грызутся, как пауки в банке, — такой вот «разогрев» перед тем, как беседа устремится в исключительное интересное для всех русло. Мне очень хотелось, чтобы она, как чаще всего бывает в мужской компании, переключилась на женщин — а вдруг сверкнут невзначай блестки драгоценной для меня информации, ведь я не где-нибудь, а в «Приюте девственниц».

Фомин меня разочаровал — едва Арсен что-то начал вякать о красивых телках, которые сейчас не помешали бы, он выразительно посмотрел на него, после чего тот сразу же заткнулся.

— Ну, вы сидите, а я пойду, — поднялся Петр Павлович. — Проверю посты.

Коньяка осталась треть бутылки, «Гетьмана» — половина. Так как Арсена, отменного чревоугодника, но никудышного питуха, я не опасался, то предложил продолжить праздник, рассчитывая, что мой новый «приятель» приоткроет завесу тайны над этим уединенным «домом свиданий».

Как искусный лоцман, я постарался повести кораблик нашего полупьяного разговора в нужном фарватере.

— Арсен, а ты заметил, что эти крутые просто обожают молоденьких девочек? Те, конечно, все умеют, но разве сравнятся они с дамами в самом расцвете? Вот эти-то так и делают все, как будто в последний раз.

— Тоже мне, нашел молоденьких, — скептически произнес Арсен и отрыгнул так длинно и сладострастно, что я испугался, в порядке ли он.

— Извини, Руслан — благородная отрыжка после шампанского, — ничуть не смутившись, пояснил мой сожитель. — Ладно, давай вмажем, а потом я тебе кое-что…

Он лихо опрокинул рюмку и закосел еще больше. «Хорошо, Арсен, хорошо, — похвалил я его в мыслях. — Жратвы еще навалом, водка тоже есть. Полагаю, ты на вершине наслаждения…»

— Так вот что я тебе скажу, мой дорогой. Девки, которых ты видал, уже и спереди, и сзади, и сверху, и снизу… Ты понимаешь меня, да? А есть товар нетронутый, целенький, в фабричной, так сказать, упаковке.

— Девственницы? — не поверил я. — Да их сейчас днем с огнем не сыщешь!

— Кто ищет, тот находит. Только ломануть целку стоит больших денег. Но клиентов, которые на этом поведены, выше крыши. Богатенькие такие старички, у них там осталось на два раза пописать, а туда же…

— Класс! — восхитился я, наливая Арсену водки с краями. — Вот с кого надо брать пример!

— Брось! — вполне трезво возразил Арсен. — Они все… ненормальные.

— Слушай, не догоняю — эти девочки, чистенькие и целенькие, они что, сами выстраиваются сюда в очередь?

— Размечтался! У Осмоловского есть служба, которая занимается их отловом и доставкой.

— Отловом?

— Ну, поиском. Тебя это больше устраивает?

— А если родители кипеш поднимут? Это ж уголовщина! Растление малолетних…

— За кого ты нас принимаешь? — Арсен вскинулся так, словно был организатором и вдохновителем всего этого разврата. Ни дать ни взять — отец-основатель! Господи, что делает с людьми водка — каждому мнится, что он пуп земли. — Тебе разве не известно, сколько сейчас развелось беспризорных? Знаешь, сколько среди них тех девчонок, которых еще не успели трахнуть? На вокзалах, базарах, в подворотнях, на Большой окружной, у пап с мамами, которые не просыхают? Находим, отчищаем, отмываем, проверяем у венеролога. Этот шпок выгоден и для девочек. Они отсюда уезжают с долларами. Немного, конечно, — двадцать, тридцать баксов, но все же, согласись, деньги. Правильно? А так… Что эта девочка получит на помойке за свою целку?

Мне очень захотелось дать Арсену по морде, но это все равно, что закрутить кран с водой, когда очень хочется напиться. К тому же я не оправдаю высокого доверия Юрия Ильича Осмоловского — в первый же рабочий день пьяная драка.

Я наполнил Арсену последнюю рюмку. Он выдул ее, не дожидаясь меня, и надо сказать, что аппетит его остался, как и в начале, поистине зверским — все, чем я мог закусить свой коньячок, в мгновение ока исчезло в его акульей пасти. И на здоровье! Арсен был ценен мне не менее, чем «язык» для разведчика.

— А в «Приюте пилигрима»…

— «Приюте девственниц»! — дурашливо оборвал меня на полуслове мой уже пьяный в куски приятель.

— Хорошо, девственниц, — согласился я. — Погоди, о чем я хотел? Ах, да! Не боятся ли в «Приюте», что этот ваш контингент с нарушенной целостностью наведет на вас, ну, скажем, ментов?

— Шутишь. Здесь, по-твоему, дураки? Товар привозят и увозят, как кота в мешке. Понял?

Я не только понял, я вдруг вспомнил, как отсюда, сомнения в этом уже почти не было, увозили с завязанными глазами Модеста Павловича Радецкого.

Арсен уже храпел, одетый, у себя на кровати, когда я аккуратно, по отдельности, вложил две пустые бутылки в целлофановые пакетики, спрятал их в дорожную сумку и, выйдя в пустынный двор, набрал по мобильному Зою.

— Подъезжай завтра сюда часам к десяти утра. Остановишься у последнего поворота, после которого уже прямая дорога к «Приюту». Не знаю, приметила ли ты, но там растет старый дуб, наполовину зеленый, наполовину сухой. Под ним в траве найдешь целлофанки с двумя пустыми бутылками. На них отпечатки пальцев трех человек — мои и еще двух типов.

— А отпечатки пальцев продавцов или грузчиков?

— Я их предусмотрительно стер, — тихо засмеялся я. — Но ты молодец! Это ж надо…

— Эд, я ужасно соскучилась по тебе, — жалобно сказала Зоя. — Когда закончится эта пытка?

— Не знаю, милая. Но дня три-четыре еще понадобится. Слушай дальше. Позвонишь по этому телефону, — я продиктовал номер, — Владимиру Юрьевичу Вальдшнепову. Срочно отдай ему тару и попроси, чтобы он сверил отпечатки с теми, которые на пуговице. Он знает, о чем речь. Совпадут, не совпадут — все равно позвони мне. Последнее — если совпадут, то на какой из бутылок. Это очень важно. Еще одно последнее — ни меня, ни «Приюта» не рассекречивай. Скажешь, я потом сам объясню. И самое-самое последнее, Зоечка — я тебя люблю. Я очень тебя люблю.

— Я тоже, Эд, — прошептала она. — Я тоже.

Утром я проснулся от громкой, очень протяжной, как паровозный гудок в день прощания с Лениным, отрыжки. Она длилась с минуту, не меньше. Вторая была еще длиннее. Третья — короткая, как чих. А четвертая вполне могла претендовать на место в Книге рекордов Гиннеса. Господи, подумал я, монгольские воины, объевшиеся полусырой конины у походного костра и отрыгивающие на всю степь, просто невинные мальчики по сравнению с этим монстром.

После отрыжек началось громкое, будто человека душат, харканье. Мне захотелось встать и вколотить Арсену его крепкие, острые и треугольные, как у белой акулы, зубы прямо в розовый зев пасти.

— Проснулся уже?

— Ты вообще-то проверялся у врача когда-нибудь?

— Не-а. А что?

— Да ничего, — буркнул я. — Ты так отрыгиваешь каждый день?

— Конечно, — подтвердил этот уникум, и я понял, что уже из-за одного этого слишком задерживаться в «Приюте девственниц» мне нельзя.

— Слушай, а я вчера закосел. Наверное, молол что-то не по делу? — испуганно спросил Арсен.

— Да я и сам плохо помню. Фомин-то выпил чуть-чуть, а я, считай, влил в себя всю бутылку коньяку.

— Ну, мы с тобой как близнецы-братья, — с облегчением сказал Арсен и расхохотался.

Сегодня предстояло идти в ночную. Сидя на лавочке возле нашего коттеджа и лениво покуривая, я присматривался к тому, что делается на территории пансионата. В общем-то, ничего. Оживленно лишь на хоздворе, где разгружается машина с продуктами, людишки резво заносят в подсобку ящики с колбасами, копченостями, горячительными и прохладительными напитками. Потом дошла очередь до мяса: куры, говядина, половина свиной туши, сало с которой уже содрано.

Гостевых машин на стоянке всего две. Вечером их будет двадцать-тридцать. Что ни говори, а ночь — это лучшее время для любви. Хоть эти, которые тут или еще с вечера, или заявились с утра пораньше, вовсю, видать, резвятся у себя в номерах. «Ну и Бог вам в помощь», — усмехнулся я про себя.

Вернувшись к себе в комнату, я подремал с часок-полтора, избавляясь от не столь уж тяжкого, бывало и похуже, похмелья. Проснувшись, подумал, что Зоя, по идее, уже в Киеве, может, даже уже встретилась с Владимиром Юрьевичем, если он никуда не завеялся.

Интересный этот «Приют девственниц» — вход рубль, а выход — два. Утром мне надо было вынести в лес тару — оказалось, так просто с территории не выпускают. Куда, зачем, надолго ли? Повезло, что сегодня дежурил на входе Арсен. Он-то и пристебался с этими дурацкими вопросами: не пансионат, а зона какая-то!

— Да я через часок вернусь! Голова слегка раскалывается после вчерашнего, понял? Ну, посижу или полежу где-нибудь под кустиком, воздухом подышу.

— Это в такую холодрыгу? — недоверчиво спросил Арсен.

— Считай, что нам с тобой повезло. Представь, если б солнце жарило вовсю? Эх, пивка бы сейчас из морозилки!

— Фомин этого не любит, — предупредил Арсен. — Запах в рабочее время — ни-ни! Тут же выгонит!

Мне и вправду повезло, что сегодня пасмурно, прохладно, — вполне оправданно на мне длинная легкая ветровка. В ее внутреннем нагрудном кармане спрятана пустая водочная бутылка. Вторая, коньячная, засунута, по солдатской привычке, сзади под брючный ремень.

— Ладно, иди, — разрешил сосед по комнате, — только не шатайся там долго. Ты хоть и не на посту, но Фомин вполне может хватиться тебя.

— Старик, я что, первый раз замужем? — оскорбился я.

Хороший парень этот Арсен — я прощаю ему даже его супермонгольские отрыжки…

Теперь, коротая послеобеденное время опять-таки на лавочке или прохаживаясь вокруг да около нашего спального коттеджика, я в один прекрасный момент заприметил, что на территорию пансионата вкатился голубой «пассат» с тонированными стеклами, но не припарковался, а, подъехав к парадному входу, обогнул затем здание по торцу и скрылся за ним. Гуляющим шагом я тоже вознамерился обойти пансионат, но охранник на основном входе сделал предупреждающую отмашку рукой:

— Туда нельзя, приятель!

Я кивнул — дескать, понял, и возвратился восвояси. Надо быть круглым идиотом, чтобы, располагая той информацией, которая у меня уже была, не сделать вывод: сейчас с черного входа в «Приют пилигрима» вошла очередная, привезенная на продажу девственница. Скорее всего, для преступных забав с малолетками предназначен третий этаж, доступ куда имеют лишь самые доверенные лица.

Ровно в восемь вечера я заступил на вахту. Несмотря на в общем-то позднее время, Юрий Ильич Осмоловский еще работал у себя в кабинете. Примерно через полчаса он вышел в коридор, но не один, а с человеком, удивительно напоминающим…пиранью. У него были неприятно выпученные глаза и сильно выдвинутый вперед подбородок. Я вспомнил, как Модест Павлович описал человека, который его запугивал: похоже, это он. Осмоловский и человек-пиранья, негромко переговариваясь, направились на выход. Босс на сей раз меня не заметил. Ну и хорошо! Неслышно пройдясь по ковровой дорожке, я подошел к лестнице, ведущей на первый этаж, — отсюда хорошо просматривалось рабочее место портье. Я увидел то, что хотел увидеть: ключ от кабинета Осмоловский отдал именно ему. Еще я засек, что этот ключ — с круглым красным брелоком.

На этаже у меня — тишина и покой. Изредка лишь остановится лифт, и официант из ресторана покатит тележку с едой и напитками в номер, откуда поступил заказ. Не все ж людям заниматься любовью, иногда не мешает и подкрепиться.

Ближе к полуночи вышла на связь Зоя.

— Эд, отпечатки пальцев на бутылке из-под коньяка совпали с отпечатками на пуговице.

Сердце мое ёкнуло: значит, я все-таки нашел, вычислил убийцу Радецкого. Это Петр Павлович Фомин, большой любитель грузинских марочных коньяков. А ему наверняка помогал кто-то еще.

— Вальдшнепов требует, чтобы я сказала, где ты, — тревожно сказала Зоя.

— Ни в коем случае, слышишь? Ни в коем случае!

— Не волнуйся, Эд.

— Завтра я тебе позвоню, слышишь? Завтра! — именно в эти секунды в голове у меня вызревало некое, в деталях, конечно, еще не продуманное подобие дальнейшего плана действий.

Итак, я знаю, кто непосредственно убил Модеста Павловича Радецкого. Это много, очень даже много. Но и не все, далеко не все. Я просто должен, я не имею права не узнать, кто заказал дядю, кто и зачем привез его сюда, в этот «Приют пилигрима», который по мерзости своей превосходит Содом и Гоморру вместе взятые — там, по крайней мере, только развратничали, а здесь еще и шантажируют.

Мне не повезло — думал, вернусь после смены, а Арсен уже бдит у себя в «фаллосе». Черта с два! Едва вытянулся на родимой кровати, как заявился этот «татаро-монгол».

— Прикинь, две вахты отстоял, — пожаловался. — Федьку-сменщика прихватил аппендицит, вечером отвезли на операцию.

— Значит, ты ударник, — без всякого выражения откликнулся я.

— Ага… Бери больше и неси, куда пошлют. Ничего, Руслан, поднакопим деньжат и откроем свое дело.

Сначала из ванной доносился водяной шелест душа — Арсен, как интеллигентный человек, готовился отойти ко сну чистым и освеженным. Дрема уже слипала мне глаза, когда я услышал гипер- или суперотрыжку — не знаю даже, какое слово здесь уместнее. Жилец мой исторгал из себя воздух так яростно, так упоенно, точно знал, что завтрашнего дня у него уже не будет, поэтому надо срочно израсходовать весь запас этих проклятых отрыжек.

— Когда-нибудь убью тебя, — очень задушевно сообщил я укладывающемуся на дневной ночлег Арсену.

— Достал? — Он с готовностью показал веер треугольных зубов. — Ну, потерпи, пока не засну. Я во сне не отрыгиваю.

— Слушай, Арсен, а что это за мужик, который здорово смахивает на пиранью?

— На пиранью? И точно — на пиранью! Руслан, у тебя глаз как алмаз! Понял, о ком спрашиваешь. Это Андрей Григорьевич Сагайдак, правая рука Осмоловского. Его зам. Он только из отпуска вышел. Остерегайся его, приятель. Перед ним даже наш Фомин, далеко не трус, дрожит, как осиновый листок.

— Чем же он так вас запугал?

Арсен не ответил, он уже спал, дыша шумно, как теленок.

План, который уже вызрел в моей голове во всех подробностях, заключался в следующем: я должен любой ценой узнать, что хранит в сейфе Осмоловский. Разобраться с Юрием Ильичем тут, в «Приюте», кто и почему заказал Радецкого, при таком обилии охраны, конечно же, нереально. Возможно, ключ к разгадке тайны находится именно в сейфе. Что это за ключ, в отличие от металлического, который босс прячет в верхнем ящике приставной тумбочки, я представляю плохо. Но интуиция подсказывает, что риск оправдан.

Местонахождение ключей от кабинета и сейфа, скорее всего, постоянно. По крайней мере, сегодня утром, когда я заступил на смену, портье подал вошедшему Осмоловскому ключ с круглым красным брелоком. Тот самый, от кабинета.

Что я сделаю? Выключаю на некоторое время портье, беру ключ — это секунда, перепутать его с каким-то другим нельзя, во-первых, клиенты проникают в номера с помощью магнитных карточек, на это я обратил внимание сразу, во-вторых, круглый, как медаль, броский, красная, кажется, эмаль по металлу, брелок, особая, так сказать, примета, ну, а дальше врываюсь в кабинет, открываю сейф и, если повезет, нахожу то, что поможет поставить жирную точку в моем расследовании. Найду я что-нибудь или нет — все равно придется делать ноги. Очень кстати, что у Арсена из-за болезни напарника на этой неделе одни ночные дежурства: он все-таки меня знает и будет не столь бдителен. А там посмотрим…

Выбраться из этих лесных дебрей без помощи Зои я никак не смогу. Она увезет меня отсюда на красной отцовской «Таврии». А ожидать будет в хорошо знакомом ей месте, там, где упрямится, цепляясь за жизнь, полусухой дуб. Время операции — с часу до двух ночи. Девочке, несомненно, будет страшно. Но другого выхода у меня нет. Разве что вообще отказаться от этой затеи. Может, и вправду выйти на Вальдшнепова? Ведь веская, неопровержимая улика у него уже в руках. Проклятый ослик во мне мотнул головой: «Нет!» Он шепнул: «Ты начал, ты и доводи дело до конца».

— Эд, не волнуйся — с часу до двух я жду тебя близ нашего дуба. — Слышимость отличная, голос у Зои чистый и звонкий, как у девочки-пионерки. — Нет, мне совсем не страшно. Все будет хорошо. Только пообещай после этого никогда со мной не разлучаться! Мне ужасно плохо без тебя. Обещаешь?

— Не обещаю, а клянусь! Пока, Зоечка, до встречи!

Я отложил мобильник в сторону — итак, сегодня в ночь я сделаю то, что задумал. Дай Бог, чтобы все прошло как по маслу. И все-таки — кто, ну кто мог заказать Модеста Павловича? Весьма вероятно, что Блынский. Зачем? Отобрать у дяди коллекцию икон и авангарда? Но он сам коллекционер и знает психологию этих фанатов — скорее умрут, пойдут по этапу, чем расстанутся со своими собраниями, в которых смысл их жизни. В конце концов, если бы преследовалась эта цель, то убийцы могли изъять иконы и картины той глухой февральской ночью, когда тело Радецкого заметал снег. Грабителей что-то испугало? Вряд ли. Никто тогда в доме абсолютно ничего не заметил.

Сдается мне, что Радецкого собрались шантажировать не как коллекционера, а как эксперта, точнее, как председателя экспертной комиссии. Блынский во что бы то ни стало решил заиметь подпись Модеста Павловича, причем так, чтобы она постоянно была у него в кармане. Купить вожделенный автограф не удалось, значит, следует заполучить его другим путем. Скорее всего, в «Пирах Лукулла» за ужином он предупредил дядю в последний раз: или тот с ними сотрудничает, или на репутацию его ляжет несмываемое пятно. Зловещим джокером, который легко расправится с любыми козырями Радецкого (а были ли они вообще?), выступила компрометирующая видеокассета. Но возникает вопрос: почему Блынскому понадобилось убрать дядю практически без промедления, той же ночью? Потому, что шантажистам из «Приюта пилигрима» стало известно, что Модест Павлович собирается нанести визит в МВД? Почуяли смертельную угрозу для себя и решили убрать как несговорчивого и опасного упрямца, как позднее расправились с Уласевичем и Лучиным, поплакавшимся в жилетку Георгию Викторовичу? Да, вероятно, это и послужило причиной устранения Радецкого. Тогда выходит, что Блынский, Осмоловский и тот же человек-пиранья Сагайдак действовали сообща. В пользу этой версии говорит и тот факт, что водитель «Мерседеса», обладатель уникального кадыка и, несомненно, человек Мориса Вениаминовича, знаком с «Приютом девственниц» не понаслышке — я уверен, что это именно он отвозил Радецкого в Киев. Но все это догадки. Вполне возможно, что выстроить целостную и ясную картину произошедшего поможет содержимое сейфа. Очень на это надеюсь.

Ладно, надо выспаться перед нынешней, обещающей быть бессонной, ночью. Нервы меня не подвели — спал так крепко, что меня разбудили только протяжные, как волчий вой, отрыжки Арсена, который пришел домой позже меня, считай, к обеду и которому тоже нужно было отдохнуть перед ночной вахтой. Я великодушно простил сожителя: серия отрыжек у него с завидным постоянством случается тогда, когда он, хорошо наеденный, собирается отойти в объятия Морфея.

Проснулся, когда на дворе уже смеркалось. Обычно дневной сон тяжеловат, сказать, что я свеж, как огурчик, нельзя, но мысль в голове работает четко, как хронометр. Интересно, не Арсен ли проник в квартиру дяди вместе с Фоминым? И вообще, как Модест Павлович мог открыть дверь незнакомым людям? С учетом того, что в «Приюте девственниц» мне остается пробыть считанные часы, есть смысл пойти ва-банк, постараться «раскрутить» мастера отрыжки настолько, насколько это возможно. Плохо, что он трезв. Но попробовать все же стоит.

Я так задумчиво уставился в потолок над собой, что не заметил, как за мной наблюдает виртуоз, сами знаете чего, причем делает это со снисходительной усмешкой.

— Чем-то озабочен? — наконец подал он голос.

— Мало ли что в голову лезет… Слушай, — встрепенулся я, — а что это за особые поручения? Мне намекнули, не исключено, что скоро придется выполнить какое-то задание…

— Фомин намекнул?

— Нет.

— Ну, тогда ты приглянулся кому-то рангом повыше. Обычно такие вещи идут через Фомина.

— Ты ж смотри, никому не проболтайся, — обеспокоился я.

— Руслан, мы с тобой, кажется, нашли общий язык или нет? — обиделся Арсен.

— Не кажется, а точно, — извиняющимся тоном произнес я. Так ты мне ответь, тебя хоть раз просили о…чем-нибудь таком?

— Приходилось, — последовал уклончивый ответ. — Ну, это, понимаешь, деликатные очень поручения. Кого-то хорошенько тряхнуть, кого-то предупредить, а кого-то вообще…

— Убрать? Замочить?

— Ты не волнуйся, — Арсен как будто не расслышал моего последнего вопроса. — Служба безопасности здесь — ого-го! Бывшие кагэбисты-эсбэушники, бывшие менты. Фомин, чтоб ты знал, когда-то в Москве работал, в ГРУ. Операции планирует — конфетка! Комар носа не подточит! Не стало, например, человека — ну, просто надоело ему жить, кто в этом виноват… Все, Руслан, проехали! Надо будет — тебе скажут, расскажут, покажут…

Я замолчал. Арсен не такой простак, он повесил на рот замок, но, кажется, ни в чем меня не заподозрил. Ведь чисто по-человечески меня можно понять: слегка мандражирует паренек, как всегда бывает перед чем-то острым, неизведанным, опасным…

Заступив на смену, я обрадовался — Осмоловский сегодня задерживается. Несколько раз к нему с озабоченным видом заходил и выходил человек-пиранья. А еще в кабинете босса, по всей вероятности, дама: когда пиранья отворяет дверь, из комнаты доносится еле уловимый запах изысканных духов. Я не ошибся. Юрий Ильич собрался уходить вместе с ослепительно красивой женщиной, что, при его бизнесе, в общем-то, не удивительно. Но меня вовсе не интересовало, кто она ему — жена, любовница или деловой партнер. Другое заботило — что он сделает со своим ключом, поэтому я тихонько занял свой НП у лестницы. Ага, отдал портье.

Далее минуты потянулись томительно долго, как если б я был на вокзале, а до отхода поезда еще целых полдня. Несколько раз по рации выходил на связь Фомин. Я докладывал, что на моем этаже полный порядок. И вправду, дом свиданий жил своей обычной жизнью. В ресторане, откуда доносилась тихая музыка, вкусно ели и пили, в номерах, чьи двери открывались разве что перед официантами с их тележками, вовсю предавались плотским утехам. Что делалось на третьем этаже, не знаю. Скорее всего, там кровь и пот, там пыхтят, как паровозы, Колумбы сексуального фронта, у них ведь купленное за деньги право первой ночи. Жрецы любви, помешанные на дефлорации, обожающие сам ее процесс, но никак не ее таинство.

Что делать с портье, я еще не решил. Он на своих ключах похож на курицу-наседку на яйцах. Даже в туалет, похоже, не отлучается. Отвлечь в нужный момент его внимание? Но как? Надолго он свой пост не покинет. Персонал в «Приюте девственниц» отлично вышколен. Но что-то придумать надо. Обязательно.

Ровно в час ночи мне на мобильный позвонила Зоя.

— Я на месте. Жду.

Час икс наступил. Озноб прошелся по моей спине частыми и колкими морозными иголками, я сжал что есть мочи кулаки, и он исчез. Решение пришло совсем неожиданное: по мобилке набрал номер своего рабочего телефона, который тут же, на столе. Несколько заливистых трелей, которые портье наверняка хорошо слышны… Я взял трубку и громко, отчетливо ответил несуществующему собеседнику:

— Алло? Да, это пост. Что-что? Может, подойти мне? Хорошо, я передам вашу просьбу. Да, пожалуйста!

Портье, немолодой уже, хорошо упитанный мужчина с идеальной, как у католического священника, тонзурой на голове, конечно же, прислушивался к телефонному разговору. В доме свиданий, если не считать музыкальные отголоски из ресторана — децибелы и луженые глотки певцов здесь не в чести, очень тихо, и это правильно, это оправданно: сюда приезжают не для того, чтобы побалдеть в шумной компании или покрасоваться друг перед дружкой. Сюда приезжают, чтобы уединиться.

Я подошел к лестнице. Портье повернул голову ко мне, в его глазах читался немой вопрос.

— Вас просят подняться в двадцать восьмой номер.

— Меня? — удивился «католик». — Но я не могу оставить свое рабочее место без присмотра.

— Я предложил им свои услуги, но мужчина, он, по-моему, хорошо на взводе, потребовал именно вас.

— В двадцать восьмой?

— Простите, может, и в двадцать седьмой. Он последнее слово как-то проглотил…

Коридор был буквой «Г», и два этих номера располагались за углом, в «аппендиксе», в каком-то из них есть люди — я видел, как официант катил туда тележку.

Портье пожал плечами, секунду поколебался, потом начал подниматься по лестнице.

Я посмотрел на часы — шестнадцать минут второго. Итак, счет пошел на секунды. Когда «католик» завернет за угол, пока позвонит, пока ему откроют и пока он выяснит, что никто его не вызывал, мне следует сбежать к его стойке и положить ключ в карман. Что дальше, я представлял плохо. Во-первых, портье как пить дать что-то заподозрит, хоть я ему и отвечу, разведя руками: «Кто-то, видимо, подшутил, чтобы прервать у двоих акт любви». Хорошо, если он успокоится. Тогда я постараюсь быстро и незаметно войти в кабинет Осмоловского и открыть сейф. Не исключено, что, даже поверив мне, он все же возьмет меня под свой контроль — по крайней мере, я бы поступил именно так. И как я тогда подступлюсь к сейфу? Еще одно: портье, как бдительный служака, может хватиться ключа и поднимет тревогу. Зою-то я отошлю обратно, но сам вряд ли унесу ноги.

Ну, а если этот цербер не успокоится? Тогда придется подарить ему несколько минут забвения. «Эд, — сказал я себе, — будет он рыпаться или нет, тебе все равно придется на время сделать его живым трупом».

Едва портье исчез за углом, я с сильно бьющимся сердцем сбежал по лестнице. Черт, где же мой ключ с круглым красным брелоком? В верхнем ящике стойки его нет. Я судорожно выдвинул все остальные — ключ лежал в нижнем ящике, сверху его прикрывал файлик с какой-то бумаженцией внутри. Как-то моментально запечатлелось — а на брелоке, между прочим, Дева, символизирующая одноименный знак Зодиака. Ясное дело — «Приют девственниц»!

Я разогнулся и наткнулся на прямой, немигающий, как у филина, полный удивления и недоумения взгляд…портье. Быстро же, черт бы его побрал, он обернулся! Да, люди здесь бдительные! Оказавшись в коридорном аппендиксе, «католик», видимо, решил удостовериться, на месте ли я. Выглянул из-за угла и все, конечно, понял.

— Что вы здесь де…

Договорить он не успел, потому что ребром ладони я потревожил его сонную артерию. Спи спокойно, дорогой друг! Через полчаса ты проснешься у себя под стойкой.

Кажется, я прыгнул, как лось, — лестница в мгновение ока осталась позади. Щелкнул замок, я вбежал в комнату, еще хранящую запах духов ослепительно красивой спутницы Осмоловского, и включил свет. Пожалуй, эта леди тоже перегибает палку, очень уж густо тут пахнет. Ах, Пако Раббанн, научи наших дам искусству ненавязчиво благоухать! Впрочем, может быть, я неправ: просто раньше не замечал, что в минуту опасности мое обоняние обостряется, как у хорошо натасканного сенбернара.

Господи, какой же ты молодец, дорогой мой Юрий Ильич! Честное слово, я бы тебя сейчас расцеловал в обе твои щеки, как человека, хранящего верность привычкам! Ключ от сейфа там, где ему и положено быть. А в самом сейфе… А в сейфе я увидел приличную стопку стодолларовых купюр и целую…видеотеку. Кассета, на которой значилось «Лучин И. И.», бросилась мне в глаза сразу, я ее тут же вытащил, а глаза мои лихорадочно считывали фамилии, фамилии, фамилии, которые мне ровным счетом ничего не говорили, пока взгляд мой не споткнулся, как путник о кочку, не зацепился, как ныряльщик за корягу, за знакомую фамилию, которую я никак не рассчитывал и не ожидал здесь увидеть. Я закрыл сейф и положил ключ от него в карман брюк, а кассеты — в карманы пиджака. Выключил свет и спустился по лестнице. Портье, разумеется, еще не пришел в себя, он по-прежнему под стойкой. «Хорошо», — подумал я и тут же сглазил удачу — в проеме входной двери показался… Фомин.

— В чем дело? — закричал он. — Почему в кабинете Осмоловского горит свет?

— Как раз и пытаюсь в этом разобраться, — ответил я, прикрывая собой стойку портье.

— А где Денисов? — еще громче заорал он. — Что за х…я?

— Не знаю, — пожал я плечами и отступил в сторону. — Он, — я глянул на часы — уже без двадцати одной два, — наверное, куда-то отлучился. После полуночи я его не видел…

Фомин подошел к стойке портье и пока от неожиданности глаза у него лезли на лоб, я ударил его, убийцу Модеста Павловича Радецкого, кулаком по затылку, потом, когда он сложился, как перочинный ножик, схватил за волосы и грохнул мордой о стойку. Было бы время — разорвал бы его на куски, но надо убираться самому, пока меня здесь не растерзали.

Если честно, мне очень хотелось по-спринтерски рвануть с места и за секунду достичь ворот, но я не желал привлекать к себе внимания — этот пустынный двор только на первый взгляд казался таковым. У охраны рация, оружие — ах, мне бы сюда «беретту» 38-го калибра, я сознательно оставил ее в Киеве, чтобы не рисковать.

Быстрым спортивным шагом я приблизился к будке-«фаллосу», где дремал, а, может, и бодрствовал виртуоз отрыжки Арсен, и уже дошел до нее, когда сзади выстрелили. Пригнувшись, я вбежал к Арсену и приник к обзорному окошку — вдогонку мне тяжеловато бежал Фомин. «Крепкий, гад. Быстро очнулся», — мелькнуло у меня в голове. Арсен вскочил, словно под задницей у него сработала маленькая катапульта.

— Почему стреляют, Руслан?

— Кто-то из наших гостей перепил водки.

Ей-Богу, несмотря на весь драматизм ситуации, в которой счет идет на доли секунды и неизвестно, увидишь ли ты рассвет или нет, я засмеялся, потому что никак не ожидал этого — из Арсена дрожливой, полохливой змеей выползла отрыжка, он направил ее мне прямо в лицо, отрыгивая длинно, печально, как-то даже прощально, на нервной почве, что ли, он идет на свой последний рекорд, который, к великому сожалению, надо прервать — я с такой силой ударил кулаком в полуоткрытый, как у рыбы на берегу, рот, что острые треугольные, как у белой акулы, зубы ушли в красную пасть, куда, кажется, по запястье вошла и моя рука. Лучше б, если по локоть, — как безоружный охотник душит волка.

Я пошарил у Арсена под левой подмышкой и выхватил из кобуры пистолет. Разбил рукояткой оконное стекло и… Мы с набегающим Фоминым выстрелили одновременно, только он промахнулся, а я попал ему прямо в лоб.

От основного корпуса уже бежали двое. Но я тоже не стоял на месте — хлопнув калиткой, несся во весь опор. Спасти меня могли только ноги, тьма и пистолет Арсена. Если они увяжутся за нами в погоню, старенькой «Таврии» от преследователей не оторваться. Против «Мерседеса» или «Пассата» она все равно, что заяц против гепарда.

В полутьме я различил бледное встревоженное лицо Зои с неправдоподобно огромными глазами. Машина с включенным мотором — молодец, Зоя!

— Я за руль, ты рядом! Только пригнись так, чтобы тебя не было видно! Зоечка, я во всем разобрался до конца! Я знаю, кто заказал и кто убил Радецкого!

Охрана «Приюта девственниц» работала профессионально — минуты через полторы нас стремительно начала догонять иномарка — синий «Пассат».

— Придется стрелять, — пробормотал я сквозь зубы. — Иначе не уйти!

Придерживая левой рукой руль, я отвел правую с пистолетом назад и выстрелил — осколки заднего стекла посыпались на сиденье, на пол салона. Я выстрелил еще раз (эх, черт возьми, не прицелиться по-настоящему) и увидел в зеркальце обзора, как иномарка на полном ходу свернула на обочину, стукнулась о дерево и, развернувшись в воздухе почти на 180 градусов, опять оказалась на дороге, теперь уже мордой назад, и пошла юзом по асфальту, запрокинулась набок, а потом и вовсе перевернулась, задрав вверх колеса так, как бесстыдно задирает ноги развратная баба в этом проклятом доме свиданий, который следует стереть с лица земли, чтобы он не поганил ее. Спустя несколько мгновений в «Пассат» врезалась вторая машина, от которой я бы уже не ушел. Взрыв, огонь, дым…

В смертной этой горячке я только сейчас заметил, что Зоина голова у меня на правом плече, а сама она медленно, неотвратимо сползает с сиденья.

Зоя! Зо-о-я! Как же я тебя не уберег? Что я скажу твоим родителям?

Он явно не понимал, зачем я опять попросил о встрече — это было написано на его лице, непроницаемом и, как всегда, угрюмом, и сейчас тоже, я когда сидел напротив него.

Длинноногая, как супермодель, секретарша поставила перед нами по чашечке кофе и с достоинством удалилась.

Я посмотрел ему прямо в глаза — он спокойно, как человек, у которого чиста совесть, выдержал мой взгляд.

— Зачем вы это сделали? — Я вынул из кармана пиджака видеокассету, на которой, как догадываюсь, рукой Осмоловского, было написано: «Для Лаврухина Г. С.». Именно так — не «Радецкий М. П.» или «Лучин И. И.», а «Для…»

Он мельком взглянул на нее и отвел глаза. От меня не укрылось, что ему стало не по себе.

— Ответьте, Геннадий Семенович, зачем?

— Разве ваш вопрос нуждается в ответе? Я любыми путями старался предотвратить уход Ксении. Я хотел, чтобы она осталась со мной.

— Но ведь то, что вы сделали, подло. Это преступление. Из-за вас погиб человек. Незаурядный, очень достойный человек — Модест Павлович Радецкий.

— Согласен, что это…подло. Но почему — из-за меня? Я даже не успел показать видеокассету Ксении. Да, я собирался это сделать, но опоздал, потому что получил ее тогда, когда Ксения уехала к матери на Урал. Конечно, я поступил неблагородно, но поймите, мне трудно было смириться с мыслью, что останусь без Ксении.

— Но смирились же…

Лаврухин промолчал.

— А Радецкого нет в живых.

— Не понимаю, какая связь между этим…

— …Компроматом и его смертью?

— Самая прямая.

Я понял, что Лаврухин не хитрит, не изворачивается, а говорит правду. Вкратце изложил ему, как Радецкого обманом (тут я ему, конечно, глаз не открыл) завезли в «Приют пилигрима», что с ним там сделали (Геннадий Семенович не мальчик и, конечно же, догадывался, как делаются подобные сюжеты, хотя не исключаю, что кто-то внушил ему — Радецкий, дескать, падок на неиспорченных девочек), наконец, почему с ним расправились (тут, как я уверился, он оставался в полном неведении).

Владелец торговой империи под названием «Скатерть-самобранка» был заметно потрясен:

— Я не ожидал, я даже в самом страшном сне не мог предполагать, что дело примет такой оборот!

— Маленькая подлость тянет за собой большую… Скажите, а Ксении Витальевне вы потом этот…видеофильм все-таки продемонстрировали?

— Нет. Зачем? Это уже абсолютно ничего не меняло. Сделай я так, она возненавидела бы меня. А так у нас нормальные отношения…

— Геннадий Семенович, если честно, вы решили обратиться за помощью к Осмоловскому, а если по-другому, заказали ему Радецкого потому, что сами пользовались услугами этого заведения?

— А кто этот Осмоловский? Я с ним не знаком. О «Приюте пилигрима»…

— В миру, для самых посвященных, он еще и «Приют девственниц». Почему его так называют, вы, конечно, догадались. Я ведь уже рассказал вам, что там делают с невинными девочками, по существу, малолетками, подростками.

— Да, конечно. Но, Эд, об этом «Приюте» я никогда и слыхом не слыхал.

— Тогда как получилось, что этот очень специфичный заказ вы разместили именно там?

— Мне подал эту идею один человек, имя которого я, конечно, вам не назову.

— И напрасно. Рано или поздно его личность установят. Не вы назовете, так другие это сделают. Замечу, что следствие ведет городская прокуратура. Если не верите, позвоните, узнайте — там есть следователь Вальдшнепов. Имя-отчество — Владимир Юрьевич.

— Все так серьезно? — пробормотал Лаврухин.

— Более чем. Речь ведь — об убийстве.

— Хорошо, я скажу, кто это. Покамистов Платон Платонович. Художник, известный портретист. Он рисовал мой портрет, и…

— Дальше не рассказывайте. Я знаю, что именно в мастерской у Покамистова и состоялось знакомство Радецкого с вашей женой, переросшее затем в любовь. Меня интересует, при каких именно обстоятельствах он подал вам эту…идею.

— Просто… выпили как-то по рюмке-другой коньяка, и я, будучи в дурном расположении духа, высказался в том роде, что лучше б не заказывал ему свой портрет. Вот так, слово за слово, и…

— И он вам предложил выставить Радецкого перед Ксенией Витальевной как старого грязного развратника?

— Платон Платонович сказал, что все берет на себя. От меня потребовалось лишь оплатить его услуги.

— И сколько, простите за любопытство, вы ему отвалили?

— Семь с половиной тысяч евро. Какую-то часть, полагаю, он взял себе, остальное отдал исполнителям.

— Вы понимаете, какие чувства я испытываю сейчас по отношению к вам? Тем не менее, спасибо за откровенность. А как вы, Геннадий Семенович, ответите за содеянное… В стране, конечно, сейчас беспредел, но есть предел даже и беспределу.

Женя-секретарша, когда я выходил из кабинета Лаврухина, по привычке выставила напоказ свои умопомрачительной длины ноги, однако я не обратил на них абсолютно никакого внимания.

— Владимир Юрьевич, сделайте одолжение, допросите Арсена и узнайте, кто с ним и Фоминым позвонил в квартиру Радецкого. Я, в принципе, уже знаю, кто это, но хочу утвердиться в своей догадке.

— Знать и догадываться — не одно и то же, Эд, — назидательно сказал Вальдшнепов.

— Извините, но я специально оговорился — «в принципе».

— Не обижайтесь, Эд, это я так, к слову. Хорошо, я выполню вашу просьбу. Да, установлено, кто выстрелил в вашу помощницу Зою — это Сагайдак. Он погиб в этой автомобильной сшибке, именно в его руке был зажат пистолет. Баллистическая экспертиза установила, что пуля выпущена именно из него.

«Гореть ему в аду, человеку-пиранье!», — с ненавистью подумал я.

— И еще. «Приюта пилигрима» больше не существует. Все, причастные к преступлению, а они совершались не один год, арестованы.

Зоя, маленькая моя темноглазая девочка, как же я не уберег тебя! Я ведь попросил тебя: «Пригнись!» И не заметил, когда ты выпрямилась, чтобы обернуться и посмотреть назад, чтобы оценить степень опасности, чтоб, если надо, прикрыть меня собой. Догадываюсь, что творилось в душе ее родителей вчера на ее похоронах, но они оказались воистину благородными людьми, ни словом не упрекнув меня, виновного в смерти их дочери. А я… До конца дней своих я буду казниться тем, что Зоя погибла из-за меня, из-за моего ослиного упрямства — пусть бы эти ублюдки и сейчас топтали землю, лишь бы Зоя была жива. Раньше об этом надо было думать, раньше, когда ослик в тебе мотал мордой.

Значит, Покамистов! Именно его, как понимаю, и имели в виду средневековые арабы, утверждая: «Бойся людей с голубыми глазами!» Ерунда, конечно, но именно это суеверие я опять вспомнил, припарковывая свою «Ауди» у дома, где располагалась мастерская портретиста. Напрасно прождав полдня сообщение от Вальдшнепова, я решил все-таки нанести визит Платону Платоновичу, старому приятелю моего дяди. Уже прикоснулся к кнопке звонка, как позвонил Владимир Юрьевич.

— Эд, Арсен показал, что с ними в ту ночь был рыжеволосый пожилой господин с голубыми глазами. Именно ему во втором часу ночи открыл дверь Модест Павлович. Этого человека Арсен не раз видел в «Приюте пилигрима». Тот любил проводить там время на третьем этаже.

— Благодарю вас, Владимир Юрьевич. Минут через сорок я продиктую вам адрес, по которому вы сможете арестовать этого подонка.

— Надеюсь, на сей раз обойдется без эксцессов?

— То есть, без перестрелки? Не волнуйтесь, все будет хорошо.

Покамистов встретил меня очень приветливо, и выглядел он, надо признать, очень свежо. Молодец, поддерживает форму, хочет оставаться сильным и крепким мужчиной. Не исключено, что именно для тех целей, о которых мне минуту назад стало известно.

— Эд, дорогой, какими судьбами? — вскричал он, растопыривая руки для объятий и словно не замечая, что я холодно уклоняюсь от них. — Совсем забыл старика! А я заканчиваю очередной портретец! Бьюсь над последними мазками.

— Это вы угадали. Точно — последними. Хотя кто знает… Может, еще кого и напишете. Начальника тюрьмы, например, или какого-нибудь вора в законе.