Моросящий дождь закончился уже ближе к ночи, и когда шеф боевиков семьи Танаки подъехал к зданию таможни, где его должен был ждать Кудо, только черные как антрацит лужи на асфальте да легкий весенний ветерок, разгонявший над портом остатки брюхатых туч, напоминали о том, что до стабильного летнего тепла в общем-то далеко. Ступив начищенными до блеска туфлями на мокрый асфальт, Ито обошел воду, скопившуюся в выбоине перед входом, и постучал в освещенное окно кабинета, где в это время должен был находиться Кудо. Послышался скрип отодвигаемого от стола стула, в окне погас свет, и на пороге дверного проема нарисовалась фигура начинающего толстеть таможенника.

«Ишь ты, скоро в собственные штаны влезать не сможет!» — с давней неприязнью к Кудо, который уже несколько лет кряду брал конверты с деньгами от семьи Танаки, подумал Ито. Но сейчас был не тот момент, чтобы изливать свою злобу на чиновника, аппетиты которого росли не по дням, а по часам, и он вышел на освещенное пространство, как бы приглашая сделать таможенника то же самое, однако тот не спешил.

— В чем дело? — осипшим, видимо, от холодного пива голосом произнес он. — Ты же знаешь, что здесь встречаться не очень-то умно.

«Ах ты ж умник хренов! — сам себя накалял шеф боевиков. — Ему, видите ли, здесь встречаться не умно. А конверты брать и потом иены пересчитывать — это умно?»

Надо было держать себя в руках, хотя бы до поры до времени, и он, постаравшись сотворить на лице доброжелательную маску, как можно спокойнее произнес:

— Знаю, но дело не терпит отлагательств. Впрочем, сам Танака тебе все расскажет.

— Он что, переговорить со мной хочет? — Было заметно, что прежняя настороженность начинает уступать место той жадности, с которой Кудо брал конверты с деньгами, и надо было сыграть именно на этом. — Когда?

— Да прямо сейчас. Дело слишком срочное и куш приличный, чтобы откладывать на потом. Короче, едешь или нет, или мне придется другого человека искать?

Почесав в затылке, чиновник с явной обидой в голосе пробормотал:

— Зачем же другого искать? Я всегда рад помочь господину Танаке.

Покосившись на окна таможни — не видел ли кто-нибудь, как Кудо садился в машину, Ито зафиксировал замок дверцы и рванул машину с места. Не сбавляя скорости, он проскочил поворот к въездным воротам и поехал к дальней, почти разрушенной стенке причала, у которой даже в светлое время суток уже практически не разгружались суда, а на темной спокойной воде, провонявшей останками осевшей на дно рыбы, безмолвно стоял заброшенный, проржавевший плашкоут.

— Ты… ты куда это? — спохватился Кудо.

— Молчи, сука! — пробормотал Ито и, выхватив пистолет из-под куртки, ткнул им в ребро таможенника. — Если хочешь жить, лучше не рыпайся. Пристрелю на месте.

Подобным образом с ним, видимо, еще никто не разговаривал, и все еще ничего не понимавший Кудо ошалело уставился на своего похитителя.

— Ты… ты чего?

— Я тебе сказал: замолчи и не рыпайся!

На долю секунды в глазах чиновника появилось осмысленное выражение.

— Останови! Я тебе приказываю!

— Это ты своей жене приказывай, — рыкнул Ито, выводя машину на потонувший в темноте причал.

В глазах Кудо заплясал животный страх, но он все еще не желал сдаваться:

— Ты… ты еще ответишь за это!

— Отвечу, отвечу.

— И я… я буду жаловаться.

— Кому? — поинтересовался похититель, вдавливая ствол в ребра. Этот обгадившийся дурачок, видимо, еще не осознал до конца, куда и зачем его везет в своем собственном автомобиле шеф боевиков семьи Танаки. — Кому, спрашиваю, жаловаться?

— Танаке!

— Ну, во-первых, он тебе не Танака, а господин председатель, а во-вторых…

Он так и не успел закончить свою мысль — машина подъехала к краю причальной стенки и, прошуршав по гравию колесами, остановилась в пяти шагах от кучки людей, одетых во все темное.

— Вылазь!

— Но я… — запротестовал было чиновник, но его уже выталкивали с пассажирского сиденья в провонявшую рыбой, солярой и отработанным машинным маслом темноту.

— Вылазь, говорю! — И уже со смешком в голосе: — Ты же хотел господину председателю пожаловаться, так жалуйся.

Пытаясь перебороть сковавший его страх, Кудо ступил на причал и только в этот момент заметил стоявшего чуть поодаль Танаку, неподвижного и безмолвного, как изваяние Будды. Судя по всему, глава семьи хотел переговорить с ним поначалу с глазу на глаз, ну а потом уже… Вся эта арифметика пронеслась в голове таможенника в какие-то доли секунды, и он вдруг почувствовал, как слабеют его ноги и горячим потом покрывается спина. Он уже догадывался, что может статься с ним «потом». Однако он все еще надеялся на какое-то чудо и, пересилив страх, сделал шаг в сторону Танаки, но язык его уже почти не слушался, и единственное, что он смог произнести с оставшимся достоинством чиновника морской таможни в Отару, так это короткое и в то же время нахрапистое:

— В чем дело, Танака?

Невозмутимый до этого момента, якудза удивленно вскинул брови:

— Я полагал, это ты мне расскажешь, в чем дело, а оказывается…

Его хриплый голос не выдавал ни малейшего напряжения, и Кудо попался на это:

— Но я… я действительно не понимаю, в чем дело.

— Даже так? А я-то думал, что ты гораздо умнее, чем кажешься. — Танака сделал шаг в сторону чиновника и почти прошипел ему в лицо: — Ты деньги от меня брал?

Тот молчал, сглотнув собравшуюся во рту слюну.

— Не слышу ответа!

— Брал.

— Так почему же твои люди не пропускают к причалу русские шхуны с крабом, которые идут ко мне на разгрузку?

Кудо уже догадывался, с чего бы вдруг его притащили на этот заброшенный причал, и едва слышно произнес:

— Но ведь ты же знаешь про судовую таможенную декларацию, а мы подневольные люди. Начальство из Токио приказало — и мы должны выполнять.

Он говорил что-то еще и еще, пытаясь оправдаться в глазах главы семейства якудзы, но с каждым его словом лицо якудзы — и без того неподвижно-каменное, словно морда гранитного сфинкса, становилось еще мрачнее. Наконец ему надоело слушать этот поток бессвязных слов, и он негромко спросил:

— А как же таможня в Вакканае, Ханасаки, Немуро и Момбэцу? Им ведь тоже пришел приказ из Токио, но они… — И он вопросительно уставился на таможенника. — Ну, я слушаю, что ты мне скажешь на это.

Кудо молчал, молчал и Танака, сверля его лицо жестким, пронзительным взглядом. Наконец он повернулся к стоявшим неподалеку людям и негромко произнес:

— Начинайте!

Чиновник попытался было вывернуться из обхвативших его рук, но его рот тут же залепили широченной полоской клейкой ленты, связали руки и ноги веревками, и глава семьи громко произнес, так, чтобы его услышал таможенник:

— И все-таки я думал, что ты умнее.

Но Кудо было не до его слов, ошалевшими от безумного страха глазами он смотрел на подъемный кран, в кабину которого уже забрался какой-то человек и, шевельнув стрелой, опустил тяжеленный гак к его ногам.

Чиновник пытался что-то кричать, раздирая рот в мычании, а его уже привязывали за руки и за ноги к тросу. Ито подал команду, и дернувшаяся металлическая стрела зависла над темной гладью бухты.

Он и позже не мог даже самому себе признаться, описался он в тот момент или нет, потому что дернулся гак и медленно, очень медленно опустился в воду. От страха он даже не чувствовал пронизывающего холода воды, которая подбиралась все выше и выше к горлу и накрыла его с головой. Прощался ли он с жизнью, Кудо не знал, но когда его вытащили и все та же стрела уложила его на доски старого причала, он еще дышал и даже смог открыть глаза.

— Ну и что? — негромко произнес склонившийся над ним Танака. — Честно всё расскажешь или еще раз придется окунуть? Но учти, если я тебя пожалел первый раз, то не думай, что так же будет и во второй. Ну, будешь говорить?

Широко раскрытые глаза, в которых плескались страх и мольба одновременно, мычание и кивок головой говорили о том, что он согласен буквально на все, лишь бы оставили в живых…

Этой же ночью Танака приехал в Саппоро. Предупрежденный о его приезде, Ямомото ждал в своем доме, и едва якудза переступил порог, спросил хрипло:

— Что, случилось что?

Танака по привычке склонился в низком поклоне.

— Простите, господин председатель, что потревожил ваш сон, но я не мог ждать.

— Хорошо, говори, что случилось.

— В общем, мы переговорили с Кудо и… Простите за многословие, господин председатель, но если очень коротко, то дело весьма паскудное. Короче, рыбный порт в Отару Му Хён желает забрать под себя.

— Даже так?! — удивлению хозяина дома, казалось, не будет границ. — Но это же семья корейцев! И их территория — окраина Саппоро, где они могут контролировать только те заведения, что содержат корейцы, и при чем здесь… не понимаю.

— Вы правы, господин председатель, территория Му Хёна — окраины Саппоро, но, видимо, что-то изменилось в его политике и он нацелился на рыбные причалы в Отару.

Якудза говорил что-то еще и еще, и было видно, как каменеет лицо Ямомото.

— А ты, случаем, ничего не перепутал?

— Простите, господин председатель, но это действительно так. Как только в силу вступил закон относительно судовых таможенных деклараций, Му Хён тут же вышел на нашего таможенника и, заставив его принять двойной по толщине конверт против того, что давали мы, вынудил его разворачивать все русские суда обратно в море. О причине отказа в разгрузке я уже говорил: у капитанов не было СТД, а без них вход в порт запрещен.

Председатель остекленевшим взглядом смотрел на Танаку.

— А он… этот самый Му Хён, он понимает, что делает?

— Думаю, что понимает, иначе бы не стал перекупать таможню.

В комнате вновь зависло напряженное молчание, и лишь вздрагивающие ноздри Ямомото говорили о его внутреннем состоянии.

— Господин председатель… — напомнил о себе Танака.

— Да, конечно, — вскинул голову хозяин дома, и по тому, как изменилось выражение его глаз, можно было догадаться, что он принял какое-то решение. — Я, конечно, не знаю, что заставило этого корейца пойти на подобный шаг, но разговор с ним будет особый. Он еще десять тысяч раз пожалеет, что родился в Японии, а не в Корее. — Это прозвучало как приговор, а глава клана между тем продолжал: — Но это уже моя забота, а с твоей стороны… Надеюсь, твой таможенник до конца осознал свою ошибку?

— Осознал полностью и даже будет счастлив вновь помогать нам.

— Прекрасно. В таком случае возвращайся домой и напомни Мессеру, чтобы он готовил своего человека к поездке в Пусан. Чувствую, вся эта заварушка с таможней неспроста и ноги растут не иначе как из Кореи. — Ямомото прищурился на склонившегося в поклоне якудзу: — Будут еще какие-то вопросы или что-то непонятно объяснил?

— Все понятно, господин председатель, но я бы хотел сам наказать Хёна. Это дело чести, и я сделаю себе харакири, если не смою кровью нанесенную мне обиду. Тем более что Кудо назвал корейца, который вел с ним переговоры.

— И кто же это?

— Дэ Джун, один из помощников Хёна, владеет ночным клубом «Желтый лотос» на окраине Саппоро. Я вас очень прошу, господин председатель.

Танака склонился в почтительном поклоне, и Ямомото не заставил себя ждать:

— Ну что ж, пожалуй, ты прав — это дело чести.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Агеев не преувеличивал, сказав, что вдова Ложникова — особенная женщина. Перед Родионовым предстала по-японски изящная, изысканного вида красавица, в которой, казалось, природа обрела свое совершенство. И не удивительно, что всесильный Александр Борисович Ложников влюбился в нее как мальчишка, безоглядно отдавшись колдовскому разрезу глаз. А она стояла на высоком крыльце, сложенном из натурального камня, и скорбно улыбалась, как бы тем самым благодаря московского гостя за то невысказанное впечатление, которое произвела на него. В каминном зале Лайма прошла к бару и до удивления умиротворенным голосом произнесла:

— Коньяк? Виски? Водка?

Следователь молчал, чисто интуитивно понимая, что своим отказом он сразу же нарушит то мимолетное, почти интимное взаимопонимание, которое возникло между ними, и в этот момент на помощь пришел Андрей:

— Вообще-то, мы сейчас на работе, а на ней самой, как вы знаете, особо не разгуляешься, но вам ни я, грешный, ни Родион Витальевич отказать не сможем. Или я не прав, коллега?

Родионов вместо ответа послал улыбку в сторону хозяйки дома.

— На ваш вкус, но думаю, что коньяк и кофе с утра не повредят.

— Я тоже такого же мнения, — согласилась она и направилась к стойке бара, уютно вписавшейся в дальний угол каминного зала. Поставила на поднос темную бутылку «Наполеона», широченные коньячные бокалы, хрустальные фужеры под минеральную воду и, попросив Агеева перенести все это на журнальный столик, скрылась за дверью на кухню, откуда уже доносились запахи молотого кофе.

Спустя минуту появилась еще с одним подносом в руках, на котором стояли три фарфоровые чашечки китайской работы, такой же красоты кофейник, сахарница и две бутылки «Нарзана». Судя по всему, вдова загодя приготовилась к приходу гостей, и даже несмотря на то, что они должны были своими вопросами ворошить ее кровоточащую рану, она была рада их появлению в этом огромном коттедже, где ей, видимо, не очень-то уютно жилось одной. На правах хозяйки разлила кофе по чашкам, кивнула Агееву, чтобы тот позаботился о коньяке, и только после того, как наполнила свой фужер пузырящимся «Нарзаном», произнесла с нотками скорби в голосе:

— Рада была бы познакомиться с вами совершенно по другому случаю, но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Так что давайте помянем Александра Борисовича, царствие ему небесное, и выпьем за упокой души его.

И она в один глоток, как обычно пьют подсевшие на водку мужики, осушила свой бокал. Поставила его на столик, приложилась губами к фужеру с охлажденной минералкой и, как бы извиняясь за свою несдержанность, виновато улыбнулась.

— Не обращайте внимания и не подумайте, что перед вами алкоголичка. Просто… — Она закрыла глаза и все с той же невыплаканной тоской в голосе добавила: — Хотя, видимо, именно так женщины и спиваются.

И она с силой потерла виски, как бы сбрасывая видение мужа, которое, как она призналась полковнику, не покидало ее даже после того, как Александра Борисовича отпели в церкви и предали земле.

— Господи, Лайма! — возмущению Андрея не было конца. — Да о чем вы говорите! Алкоголичка… спивается… Господь с вами! Весь город знает вас с самой лучшей стороны.

И вновь по ее лицу скользнула скорбная улыбка.

— Спасибо, конечно, за добрые слова, Андрей Григорьевич, но это знает город, где я выросла. Но коллега ваш все-таки москвич, и как это возможно, скажите мне на милость, даже опытному следователю проникнуть в душу совершенно незнакомого человека?

Родионов невольно насторожился. Ясно было, что этот вопрос далеко не риторический и обращен даже не к Агееву, а лично к нему, и он вместо того, чтобы вести разговор по существу, то есть по факту убийства Ложникова, вынужден был изначально принять защитную позицию.

— Да о чем вы, Лайма?! Неужто вы могли подумать, что у меня могло сложиться предвзятое мнение о женщине лишь на том основании, что она выпила пару рюмок коньяка за упокой души своего мужа? Ничего подобного о себе я еще не слышал. К тому же Андрей Григорьевич самого высокого мнения о вас, а я полностью доверяю ему.

Он покосился на напарника, который явно растерялся, не понимая, с чего бы вдруг шлея раскаяния попала под хвост хозяйки дома.

— Или я неправ?

— Да о чем вы говорите! — возмутился Агеев. — Все мы люди, и каждый из нас может оказаться в подобной ситуации, а тут вдруг… Хренотень какая-то!

— В таком случае извините, — склонила голову хозяйка дома. — Как говорится, простите бабу-дуру, ляпнула не подумавши.

На ее красивом лице застыла маска печали, замешанная на разноречивых чувствах, и она со злостью в голосе произнесла:

— Я же ведь, Родион Витальевич, наслышана, что обо мне в городе болтают, оттого и обида в душе засела. А ведь я ни-ко-гда ни-ко-му ни-че-го плохого не сделала. Впрочем, о чем говорить! — махнула она рукой. — Я не дура, и те чувства, что всколыхнулись у людей против меня, вполне понятны. Зависть к богатой вдове, а если прибавить к этому все те сплетни и наговоры, что идут со стороны прежней жены Александра Борисовича… в общем, изгаляются, кто как может.

Ее лицо перекосила усмешка, и она уже чуточку бодрее произнесла:

— Хотя, если здраво подумать, то мне бы на все эти разговоры наплевать, каждому не угодишь, все равно найдутся такие, кто готов с дерьмом тебя смешать. Да и Александру Борисовичу от этих разговоров уже ни холоднее, ни горячее не будет. А что касается вот этого, — кивнула она на бутылку, — так я думаю, что за эту слабость он меня простит.

Она потянулась рукой за «Наполеоном», разлила коньяк по бокалам.

— И все-таки, господа следователи, несмотря ни на что, я весьма рада вашему приходу. Так что давайте еще раз выпьем за упокой души моего мужа, и я постараюсь ответить на ваши вопросы.

И она вновь в один глоток осушила бокал.

— Так я вас слушаю, Родион Витальевич.

Казалось, она была вся внимание, однако Родионов не торопился. Тот ряд вопросов, который он выстроил по пути в это загородное гнездышко у подножия горы Российской, претерпел некоторые изменения, и он, дабы хозяйка дома вновь не ударилась в амбициозные обидки, решил сразу же начать с главного:

— Скажите, вашему мужу кто-нибудь угрожал в последнее время?

Она даже растерялась в первую секунду.

— Последнее время — это?..

И замолчала, переводя недоумевающий взгляд с московского следователя на Агеева и как бы прокручивая в голове ответ на этот, видимо, непростой для нее вопрос.

На помощь пришел полковник:

— «Последнее время» — это не совсем точно сказано. Убит не просто ваш муж, а довольно значимое лицо в рыбной промышленности Сахалина, к тому же кандидат в депутаты Госдумы. И поэтому следствие интересуют буквально все угрозы, которые были отпущены в его адрес, но так как все припомнить невозможно, то за точку отсчета возьмем хотя бы последний год вашей совместной жизни.

— Но я… как же я могу вспомнить то, чего со мной не было? А что-то придумывать или додумывать…

— Только не это! — вскинулся Родионов. — И поэтому я попросил бы вас вспомнить лишь то, о чем говорил муж или вы сами были свидетелем каких-либо угроз.

— Но он практически не делился со мной своими неприятностями.

— Значит, они у него все-таки были?

— А у кого их не бывает?! Тем более при той нагрузке, которую он взвалил на себя.

Она замолчала и, взглядом показав Андрею, чтобы тот не забывал обязанности виночерпия, притронулась кончиками пальцев к вискам.

— Да, неприятностей было выше крыши, но чтобы кто-то угрожал убийством… Нет, пожалуй, не припомню такого. Хотя… — на долю секунды замялась она, — думаю, что если бы подобные угрозы и были, то Александр Борисович никогда бы мне о них не рассказал.

— Но почему?

— Спрашиваете, почему? — По лицу хозяйки дома скользнула снисходительная улыбка, и она голосом умудренной жизнью женщины произнесла: — Ах, Родион Витальевич! Вы уж извините меня за бестактность, но, судя по вашим словам, вас еще не посетила та любовь, которая была у нас с Александром Борисовичем. Он никогда, вы понимаете, ни-ко-гда не позволил бы себе огорошить меня подобной новостью.

Она осторожно, будто священнодействовала, взяла со столика бокал с коньяком и кивком головы пригласила мужчин присоединиться к ней.

— Давайте же выпьем за человека большой души. И пусть земля ему будет пухом.

Родионов покосился на Агеева, но тот усмехнулся да плечами повел, мол, крепись, коллега, и не забывай про издержки производства. А там, глядишь, и наша мадам расслабится, может, и вспомнит что-нибудь дельное.

Ничего «дельного» мадам не припоминала, и Родион вынужден был вернуться к явно неприятной для нее теме:

— И все-таки поверьте мне, как опытному следователю, который распутал не одно уголовное дело: беспричинных заказных убийств не бывает. И Александра Борисовича заказали не просто так. Судя по тому, как с ним расправились, он должен был или довольно крепко наступить кому-то на пятку, или же помешать кому-то в серьезном деле. И если это действительно так, а судя по всему, так оно и было, его должны были изначально предупредить, чтобы мужик отступился, возможно, даже припугнуть тем самым дорогим, что у него было, а это, насколько я понимаю, вы, и уже после того, когда стало понятно, что на него ничего не действует, заказывать киллеру. Надеюсь, вы согласны со мной?

Она невнятно пожала плечами.

— Вам, конечно, виднее, но… — Она оборвала себя на полуслове, и ее красивое лицо внезапно превратилось в жесткую маску. — Впрочем, был один телефонный звонок, но звонили мне лично.

— И?

— Угрожали всеми смертными грехами, если я не отступлюсь от Александра Борисовича.

— То есть звонила его жена? — догадался Агеев.

— Да, и она не скрывала этого.

— Давно это было?

— Года три назад, Александр Борисович тогда как раз на развод подал, но… Хотя это была просто вспышка ревности, возможно, под действием все того же коньяка.

— И вы уверены в этом?

— Стопроцентно. Во-первых, у женщины уже все давным-давно перегорело, а во-вторых… Александр Борисович сумел наладить довольно приличные отношения с сыном, перевел на него часть своего бизнеса, и рубить курицу, которая несла им золотые яйца… К тому же, когда убили их сына, я позвонила Надежде Петровне, выразила ей свои соболезнования, и она, совсем уж для меня неожиданно, попросила, чтобы я подъехала к ней домой. И вот тогда-то за бутылкой коньяка мы поплакали вместе и она, кажется, простила меня окончательно.

— Вы уверены в этом?

— Полностью. Тем более что еще при жизни Александр Борисович не единожды обращался к ней за помощью, и она никогда не отказывалась нам помочь.

— За помощью? — удивился Родионов.

— Да, именно за помощью. Она ведь специалист по холодильным установкам, и когда возникала какая-нибудь проблема с этим, нам не надо было искать спецов на стороне.

— Так-так, этот вопрос мы прояснили, но Александр Борисович убит — и это тоже факт. Так что постарайтесь вспомнить, кто бы мог по-настоящему угрожать вашему мужу?

— Нет, не припомню такого. Впрочем, если вы мне дадите время и я приду в себя…

— Господи, да о чем разговор! Если что-то вспомните, звоните в любой момент. Но у меня еще один вопрос к вам. У Александра Борисовича были враги в сфере его бизнеса?

— Вы имеете в виду «Дальросу»?

— Естественно.

— А как бы их не могло быть, притом что «Дальроса» это все-таки не вязка дачной мебели, а рыба с ее непостоянством. Сегодня ее много, а завтра и вовсе нет. А люди — им ежемесячно платить надо, причем не меньше, чем в предыдущий месяц. Вот и случались порой закрутки такие, что не приведи господь.

Лайма замолчала, видимо, припоминая особо неприятные дни, связанные с бизнесом мужа, провела кончиком языка по слегка подкрашенным губам.

— И все же должна вас заверить, что Александр Борисович всегда находил достойный выход из положения, и среди рабочих на комбинатах, не говоря уж о рыбаках, вроде бы даже обиженных не было.

— Ну, насчет рабочих и рыбаков это понятно, однако остаются еще компаньоны по бизнесу и топ-менеджеры, которые также хотят иметь свой навар. К тому же нельзя оставлять без внимания и тех капитанов, что завязаны на «Дальросе». И вы уж извините меня, Лайма, но я не поверю, чтобы ни у кого из них не было претензий к Александру Борисовичу как к генеральному директору «Дальросы». Или я неправ?

На лице Японочки отразилось нечто похожее на мимолетную ухмылку, и она отрицательно качнула головой.

— Да, именно в этом вы неправы, и я скажу вам почему. Когда Александр Борисович создавал «Дальросу», то он изначально мечтал, чтобы это была команда единомышленников, которых не смогли бы прогнуть временные неурядицы, и поэтому каждого человека вплоть до клерка и секретарши подбирал самолично, подолгу беседуя с каждым из них. И поэтому «Дальроса» — это в первую очередь хорошо спаянная на доверии команда профессионалов, где каждый отвечает не только сам за себя, но и может в любой момент подменить товарища по работе. И я даже помыслить не могу, чтобы кто-то из этих людей мог держать обиду на Александра Борисовича. Чушь, чушь и еще раз чушь!

— Что ж, возможно, вы в чем-то и правы, — как бы согласился с ней следователь, — но при этом факт остается фактом: Александра Борисовича убили, причем убийство было заказное, хорошо спланированное, и от этого никуда не денешься. Вы согласны со мной?

Лайма кивнула головой и отерла ладошкой уголки глаз.

— В таком случае КТО мог заказать вашего мужа? У вас лично есть хоть какие-нибудь предположения, мысли или догадки?

— Если б были, я бы вам сказала, а гадать на кофейной гуще…

— А рэкет? — поинтересовался Агеев. — Неужели за годы существования «Дальросы» на Александра Борисовича никогда не наезжал рэкет?

В глазах хозяйки дома появилось удивление:

— Рэкет? Да о чем вы говорите, Андрей Григорьевич! «Дальроса» — это монстр, который сметет со своего пути любых рэкетиров, ну а то, что было раньше, еще до нашего знакомства… Честное слово, не знаю. И могу вас заверить, Александр Борисович никогда ни о каком рэкете мне не рассказывал.

В подобное мало верилось, и следователь не удержался, чтобы не спросить:

— Простите, а Ивана Кузьмина ваш муж никогда не упоминал в разговоре?

Это уже потом, анализируя разговор с вдовой, Родионов вспомнил, как при этих словах что-то изменилось в ее глазах, она как бы полоснула его испытующим взглядом, но в тот момент он даже не обратил на это внимания.

— Кузьмин? — переспросила она. — Нет, такого не припомню. — И тут же, но уже с долей настороженности в голосе: — А что, этот самый Кузьмин может иметь какое-то отношение к убийству Александра Борисовича?

— Пока что ничего определенного сказать не могу, но… В общем, отрабатываем все возможные версии относительно исполнителя и заказчика убийства, а также те группировки, которые могли бы наезжать в свое время на «Дальросу».

— И именно Иван Кузьмин по кличке Сохатый, кстати, недавно убитый, мог бы относиться к таковым, — поддержал напарника Агеев. — И в этой связи еще один вопрос. Роман Камышев. Это имя вам ни о чем не говорит?

— Первый раз слышу.

— А кличка Мессер? Возможно, Александр Борисович упоминал ее когда-нибудь?

И вновь отрицательное «нет».

Вести дальнейший разговор уже не имело смысла, тем более что Лайма поплыла от выпитого, и Родионов с Агеевым, поблагодарив хозяйку за великолепный коньяк, поднялись из-за стола. Правда, она пыталась оставить их «отобедать с несчастной вдовой», но полковник был непреклонен.

— Как-нибудь в другой раз, дел выше крыши. Да и вам, судя по всему, сейчас не до нас. Слышал, будто готовите «Дальросу» на продажу?

Удивлению вдовы, казалось, не будет конца.

— Кто это вам сказал? Чушь какая-то! Структуру «Дальросы» я знаю лучше многих, к тому же я все-таки экономист, не понаслышке знаю, что такое рыбокомбинаты и рыбодобыча, и с таким-то багажом отдавать в чужие руки «Дальросу»…

Она замолчала, презрительно пожав плечиками, и теперь уже в немом недоумении застыли гости. Что, у бабы от коньяка окончательно снесло крышу и она не понимает, ЧТО стоит за убийством сначала отца, а потом и сына Ложниковых?

— Значит, будете переводить «Дальросу» на себя? — уточнил Агеев.

— Почему «будете»? — изумилась Лайма. — Я уже начала этот процесс.

Когда сели в машину и отъехали метров триста, Андрей поинтересовался:

— Ну и каково впечатление от вдовы?

— Довольно сложное, но пока что ничего определенного сказать не могу, надо будет еще разок-другой встретиться с ней.

— Думаешь, чего-то недоговаривает?

— Откровенно признаться, есть такое ощущение. И в то же время ее ведь тоже понять можно. Убийство мужа, затем — его сына, который был далеко не последним человеком в «Дальросе», от подобного наката и крыша поехать может.

— Оно, конечно, все так, и запить можно, и в скорлупке своей затаиться, однако ты прав, встретиться с ней еще разок придется, но это чуток погодя, а сейчас едем в мою резиденцию. Хочу познакомить тебя с опером, с которым нам придется работать. Капитан Юрлин, старший оперуполномоченный по особо важным делам УБОПа.

— Что, толковый опер?

— Профи!

Господи милостивый, сколько раз Родионов слышал это самое — «профи», а на деле оказывалось… оттого и не удержался, чтобы не пробурчать с долей скепсиса в голосе:

— Это хорошо, конечно, что профи, но здесь особый случай. Как думаешь, он сможет выйти на того капитана, который киллера в Вакканай доставил?

— Будем надеяться. По крайней мере, он владеет такой агентурной сетью, что мне порой кажется, будто она распространяется до самой Москвы.

Если бы кто-нибудь спросил у капитана полиции Юрлина, чего он не любит более всего в своей работе, то Глеб ответил бы не задумываясь: «Пахать в следственно-оперативных бригадах, руководимых московскими следаками». Во-первых, это потогонная система без выходных и положенных всем нормальным людям праздников, а во-вторых, что тоже немаловажно, у этих варягов столько апломба, гонора и самомнения, что не приведи господь. Но вопреки всему Родионов ему понравился с первого дня знакомства, и капитан даже решил, что с таким важняком работать можно. Впрочем, тут же осадил он себя, время покажет. Бывало и такое, что столичные гости, присланные на Сахалин расхлебывать особо значимые и звонкие уголовные дела, мягко стелили, да жестко спать укладывали. Однако как бы там ни было, а требовалось впрягаться в упряжку и самому не ударить лицом в грязь перед следователем. Хотя, если признаться честно, задание было не то чтобы очень уж сложным, но несколько непривычным для Глеба.

Надо было выяснить принадлежность пяти рыболовецких посудин, список которых ему передал москвич, но самое главное — прояснить все относительно их крыши. А это могли быть как сахалинские, так и камчатские или приморские авторитеты. Порывшись в списке контактов, Юрлин нашел два нужных телефона, и добавив в список из пяти траулеров названия еще двенадцати известных ему посудин, набрал номер Департамента по рыболовству Сахалинской области. Представился как положено, и, к его удивлению, даже не пришлось городить бог знает какую ахинею, придумывая повод для уточнения хозяев и портов приписки всех семнадцати посудин. Мало того, так ему еще назвали и тех сахалинских капитанов, которые брали краба на этих судах.

Поблагодарив девушку на другом конце телефона, которая в течение двадцати минут закрыла весь его список, и почесав в затылке — судя по всему, те перемены в бюрократическом сообществе, о которых столь долго говорили в Кремле, докатились и до Сахалина, и вычеркнув из списка теперь уже совершенно ненужную дюжину названий, сосредоточил свое внимание на тех, которые ему дал Родионов. Итак, пять траулеров, два из которых принадлежали все той же «Дальросе», один являлся частной собственностью некоего господина Тетерина и еще два числились за кооперативом «Яхонт». Капитаны посудин — Иван Струков и Федор Фурсаев. Теперь оставалось главное — выяснить, кто крышует эти три траулера.

Раздумывая, с какого края лучше всего начать, капитан достал из сейфа довольно потрепанную записную книжку, в которой, казалось, сам черт мог ногу сломать — какие-то непонятные постороннему глазу буквенные наметки вместо имен и фамилий, и, прихлебывая свежезаваренный чай, перелистал исписанные телефонными номерами страницы, задерживаясь то на одной, то на другой страничке, как вдруг его взгляд остановился на слове «Хомяк», и он удовлетворенно хмыкнул.

С Хомяком его свела судьба год назад, когда опера УБОПа накрыли бригаду рэкетиров, входившую в преступную группировку Сохатого. Правда, были там и явные сосунки, которые еще не представляли серьезной опасности, но могли бы стать и более матерыми преступниками, если бы прошли университеты на зоне. Одним из них был студент Южно-Сахалинского филиала Дальневосточного юридического института Петр Хомяков, поимевший в бригаде погоняло Хомяк. В общем, пожалел он тогда расплакавшегося парня, тем более что этот молокосос сдал попутно двух сокурсников, промышлявших наркотой, и мог пригодиться в дальнейшем как осведомитель. За все время Юрлин ни разу его не потревожил, хотя для встречи были довольно веские основания: Хомяков уже забывать стал об уроках своего ареста и после убийства своего первого хозяина стал пользоваться доверием Мессера, который держал его подле себя как прикормленного юриста.

Допив чай и похрустев сухариком, капитан смахнул со стола крошки и, решив, что звонить Хомяку нет никакого смысла, собрался «побеседовать» с ним с глазу на глаз. Во-первых, чтобы напомнить ему, кто есть кто, а во-вторых, получить вразумительный ответ на тот вопрос, который в настоящее время более всего волновал столичного важняка. Отслеживать парня долго не пришлось, и уже на другой день чуть ближе к вечеру оперативная машина с мигалкой тормознула новенькую «Мазду» Хомякова неподалеку от пивзавода, где студент Южно-Сахалинского филиала Дальневосточного юридического института отоваривался пивом «Бир».

— В чем дело, мужики?! — возмутился свежевыбритый, пахнущий дорогими мужскими духами Хомяк, но его тут же оборвали, ткнув лицом в капот машины.

— Мужиков, козел, ты на зоне найдешь, а сейчас… Р-руки!.. Руки на капот!

То ли напоминание о зоне подействовало на владельца «Мазды» отрезвляюще, то ли незабываемые воспоминания о знакомом окрике «Руки!», после которого обычно заковывают в стальные браслеты, то ли еще что, но Хомяк мгновенно подчинился приказу. В этот момент и подъехал Юрлин, наблюдавший со стороны за реакцией студента на задержание. Кивком головы поблагодарил оперов за содействие и, когда те сели в свой старенький, потерявший свой прежний лоск «Мерседес», профессиональным движением прошмонал парня. Затем достал из кармана уже приготовленные наручники и так же ловко, не позволяя Хомякову оборачиваться, защелкнул на его запястьях стальные браслеты. И лишь после этого разрешил ему оторвать руки от капота.

— За что?.. Вы еще ответите за это! — взвыл было Хомяков и вдруг замолчал, выпучив глаза на опера. — Вы?!.

— Спрашиваешь, за что, щас узнаешь, за что, — пообещал ему капитан и, ухватив за шиворот темно-коричневой кожаной куртки, толкнул в сторону открытой дверцы. И добавил, но уже в согнутую спину Хомяка, когда тот влезал в салон своей «Мазды», которой светило на многие годы остаться без хозяина: — В институте, значит, все еще учишься, третий курс заканчиваешь? Это хорошо. И потому хорошо, что ты там не одно пивко сосешь, но и грамотешки юридической, надеюсь, уже поднабрался, а грамотные козлы на зоне очень даже нужны.

— З-за что… н-на з-з-зону? — заикаясь, выдавил из себя Хомяков.

— Как за что? Да все за те же старые грехи с прибавлением новых. Я-то, наивный человек, думал, что ты действительно встанешь на путь исправления, а ты… Короче, настало время платить не только по старым счетам, но и за тот порошок, который я найду в твоем бардачке. Причем, заметь, этот порошок я найду при свидетелях.

— Но его там нет!

— Возможно, что и нет, а возможно… Впрочем, я, пожалуй, не буду этого делать. И не потому этого не буду делать, что хочу спасти от зоны твою вонючую задницу, а потому, что не хочу из-за тебя, говнюка, марать руки элементарной подставой. Врубаешься, надеюсь? Но вот тот факт, что будущий юрист, услугами которого пользуется южносахалинский криминалитет, сдал операм Васю Курильского со всей его братвой…

— Вы не имеете права! — крутанулся к Юрлину Хомяк, но тот будто не слышал его, продолжая все так же тихо ронять слова, словно тяжелые капли воды на бритую макушку приговоренного:

— И если Вася Курильский, который парит сейчас свои косточки на нарах, узнает ненароком об этом… — Он замолчал, позволяя студенту проникнуться возможностью подобной перспективы, и почти прошипел в белое как мел лицо: — Ну что, врубаешься? Так что выбирай: зона за порошок, которым ты подторговываешь на дискотеке, или заточка в печень, которую обеспечит тебе курильская братва?

— Вы… вы не имеете права!

— Не имею права? — искренне удивился Юрлин. — Так вот могу заверить тебя, что с такими гнидами, как ты, только так и поступают.

Долгое, очень долгое молчание и наконец:

— Чего вы от меня хотите?

«Правды и ничего, кроме правды!» — хотел было по привычке сказать капитан, но сейчас был не тот момент, чтобы шутки шутить.

— Мокруха в Вакканае!

— Что? Какая еще мокруха?.. — взвыл Хомяк, видимо, даже не поняв, о чем его спрашивает опер.

Юрлин смерил его уничтожающим взглядом:

— Ты что, в жмурки со мной играть вздумал? Или, может, русских слов уже не понимаешь? Так ведь я и по-японски могу.

На побагровевших скулах парня вздулись желваки, чуть дрогнули сжавшиеся в кулаки руки, и казалось, не будь на нем сейчас стальных браслетов, он бросится на опера, но вместо этого Хомяк выдавил из себя неожиданно сникшим голосом:

— Я… я правда не понимаю, о чем вы спрашиваете.

— Убийство директора «Дальросы» — дело рук Мессера?

— Это тот, о котором по телевизору говорили? — На его лице отобразилось все то непосильное умственное напряжение, с которым в данный момент работали его мозги.

— Да, и по телевизору тоже! — рявкнул Юрлин.

Видимо, не ожидавший подобного взрыва со стороны опера, Хомяк молящими глазами уставился на него:

— Но я… я-то откуда могу это знать?

«Действительно, он-то откуда может это знать?» — осадил себя капитан, обругав себя за то, что поддался мимолетной вспышке злости.

— Ладно, забудем пока что об этом, живи. Но если ты мне не ответишь и на следующий вопрос или будешь кота за яйца тянуть… Короче, ты же знаешь тех капитанов, которые согласились пахать на Мессера?

Было видно, как Хомяков сглотнул слюну, видимо, еще раздумывая, стоит ли поддаваться заарканившему его оперу, но что-то шевельнулось в его мозгах, и он утвердительно кивнул головой.

— Значит, знаешь и те посудины, на которых они выходят в море?

— Ну-у… — уже более раскованно промычал студент.

— В таком случае ты должен знать, какие из этих посудин ходят под Мессером. — И он зачитал список из дюжины траулеров и сейнеров, среди которых были и те, которые засветились в ночь убийства в Вакканае.

Какое-то время Хомяк сосредоточенно молчал, наморщив при этом лоб, затем поднял на своего мучителя глаза и просительно произнес:

— Можно я сам посмотрю ваш список? Я… я на слух плохо воспринимаю.

— Что ж, посмотри.

Юрлин снял наручники с парня, и тот впился глазами в перечень рыбацких посудин, о которых было известно, что они ведут браконьерский лов в двухсотмильной зоне. Шевельнул губами, проговаривая про себя некоторые довольно сложные названия, и ткнул пальцем сначала в одну строчку, затем еще в одну.

— Во! Вот эти на Мессера пашут. «Дюжина», «Надежда» и «Фудзияма», порт приписки Невельск.

— Не ошибаешься? Лапшу на уши не вешаешь?

— Зачем? — набычился Хомяк. — Я их не раз от штрафов отмазывал, когда их погранцы прихватывали.

— Вот и я о том же думаю, — резюмировал капитан, забирая список, — зачем тебе лишняя головная боль, когда и без того проблем хватает. А кто капитанами на них ходит? — уже просто для порядка и отвода глаз спросил он.

— Ну, насчет «Надежды» и «Фудзиямы» не помню, а что касается «Дюжины», так на ней Юрий Иваныч Тетерин капитанит.

Это уже была полноценная информация для дальнейшей работы, и Юрлин, дабы не насторожить осведомителя, решил закругляться.

— Ладно, Петя, все это, конечно, весьма интересно, особенно для погранцов, но меня лично интересуют «Фудзияма» с «Надеждой», так что живи и не кашляй. Но как только понадобишься, буду звонить. Надеюсь, все понял?

Петя невольно сморгнул, видимо, еще не до конца поверив, что его отпускают.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Судя по тому, с какой профессиональной дотошностью «прокручивал» Крымова хирург, привезенный Камышевым на виллу, можно было догадаться, что тому была поставлена задача максимально сократить время послеоперационной реабилитации, естественно, без ущерба для здоровья больного, и это также говорило о том, что в решении южнокорейского вопроса Мессер окончательно поставил на Седого. И в то же время он не очень-то раскрывался перед ним, видимо, руководствуясь одному ему известными соображениями. Антон также не спешил с расспросами, догадываясь, что корешу не очень-то приятно делиться тонкостями кровавых деталей своего восхождения на сахалинский Олимп. Однако прежде чем начать свою собственную игру в Пусане с представителями якудзы и будущими южнокорейскими партнерами, ему требовались кое-какие уточнения, и когда хирург покинул виллу, авторитетно заявив, что «шов почти затянулся», Крымов, как бы на радостях, подцепил также весьма довольного хозяина дома под руку и потащил его к бару.

— А вот это дело надо всенепременно обмыть.

Он неплохо картавил «под Ленина», и впервые за все эти дни Камышев по-настоящему громко рассмеялся, видимо, по-своему поняв эту шутку. Они выпили «за окончательное выздоровление», как вдруг Роман предложил:

— А может, в кабак махнем? Посидим как люди, да и дела обсудим. А если кайф пойдет, так и телок закажем. Ты каких больше любишь, блондинок или с экзотикой?

— Только без телок, — сморщился Антон, — они мне в Москве обрыдли.

— Тогда мальчиков, — хохотнул друг и тут же оборвал себя: — Не бери в голову, это я так, в шутку. А насчет того, чтобы расслабиться, это действительно надо. А то живем как на вулкане, в любое время извержение может грянуть.

Ресторан, в который они приехали в сопровождении трех охранников, находился в центре города, считался одним из лучших, и, судя по тому, что их встречал в дверях барственно-вальяжный и в то же время предупредительный, как вышколенный слуга, хозяин заведения, к Мессеру здесь относились с подобающим почтением. Пожав руку сначала ему, а потом уже и его гостю, директор ресторана провел их в небольшой кабинет, и, посадив охрану за отдельный столик, величаво удалился, пожелав при этом «приятно провести вечер». Вместо него тут же нарисовался столь же предупредительный официант с бутылкой охлажденного «Нарзана» в руке, склонил в приветственном поклоне голову, разлил воду по фужерам и после этого обратился как бы к Камышеву и в то же время к его спутнику одновременно:

— Рад видеть вас, Роман Михайлович, и вашего гостя.

В каждом его движении, даже в повороте головы чувствовалось не просто преклонение холопа перед всесильным барином, а нечто большее, возможно, даже уважение к тому Мессеру, который сумел загнать под себя всю теневую часть рыбодобывающей промышленности, и Камышев не мог этого не оценить.

— Я тебя тоже видеть рад, Валера, — снисходительно ухмыльнулся он, и уже обращаясь к Крымову, представил ему официанта: — Валерий Дьяченко, лучший официант из всех, кого я знал. И должен заверить тебя, что не пройдет и года, как он добьется своей заветной мечты и станет владельцем шикарного ресторана с варьете и концертной программой, участвовать в которой почтут за честь звезды столичной эстрады.

— Надеюсь, ресторана на Сахалине? — подыграл ему Седой.

— Естественно! — опередил официанта Роман и тут же добавил: — Хотя, насколько мне известно, его уже приглашали в Америку. Или я неправ, Валера?

— Правы, Роман Михайлович, полностью правы. А насчет собственного ресторана… — Он обреченно вздохнул, и его глаза затуманились мечтательной дымкой: — Если раньше говорили — «с божьей помощью», то теперь…

— Ты хочешь сказать, с моей помощью?

— Да.

Камышев только хмыкнул на это, перевел взгляд на кореша и, уже обращаясь к нему, произнес, усмехнувшись:

— Ну и как тебе это нравится?

— Что ж, мысль хорошая, — поддержал официанта Антон. — Валера, как мне кажется, кандидатура вполне достойная, да и лишний ресторан в городе никому не помешает. Тем более с варьете и прочими прелестями жизни.

— Ну вы даете, ребятки, — скептически хмыкнул Камышев, но было видно, что он рад тому, что сказал Седой. Это уже была активная позиция человека, который начинал проникаться теми проблемами, которые после убийства Сохатого взвалил на свои плечи Мессер. Он покосился краем глаза на замершего у столика официанта и снисходительно произнес: — Ладно, такие вопросы с кондачка не решаются, так что будем думать. А сейчас… короче, бутылку «Наполеона», соответствующую к нему закуску, а на горячее — мясо в жаровне. Не поверишь, Валера, но когда-то очень давно мы с моим другом слюной исходили, мечтая о шашлыке, которого можно было бы нажраться от пуза.

Вспоминая лагерь двадцатилетней давности, они усидели большую часть бутылки, когда Крымов решился перевести разговор в нужное ему русло. Плеснув в бокалы по двадцать грамм коньяка, он чуть пристальней посмотрел на Камышева, и когда тот поймал его взгляд, произнес негромко:

— Слушай, Роман, насколько я догадываюсь, ты еще не отказался от мысли этапировать меня в Южную Корею?

Улыбающийся до этого друг удивленно вскинул брови.

— Этапировать?.. Ни хрена себе! — Его возмущению, казалось, не было предела. — Да тебя туда доставят как короля и примут соответственно.

— Выходит, не отказался, — пробормотал Седой, не обращая внимания на последнюю реплику. — И я, в общем-то, тебя понимаю. Надежный человек в команде — это многого стоит.

С лица Мессера сползли остатки улыбки.

— Я рад, что ты это понимаешь, и… — Он крутанул промеж пальцев тоненькую ножку коньячного бокала, отпил крошечный глоток и неожиданно осевшим голосом произнес: — И я хотел бы надеяться, что ты действительно станешь человеком команды.

— Но это же надо будет кому-то подчиняться, а я, как ты сам знаешь…

Антон даже договорить не успел, как тут же был перебит:

— Упаси бог кому-то подчиняться! Ты будешь работать сам по себе, и все твои решения ни-кем, ни-ко-гда обсуждаться не будут.

— Даже тобой?

— Ну, я — это, положим, отдельная песня. Все решения по южнокорейской и японской проблемам мы будем принимать с тобой сообща, без какой-либо давиловки с моей стороны. Тем более что мне сейчас нужен толковый оппонент и хороший советчик.

— А что твои коллеги?

Ответная ухмылка говорила сама за себя.

Покосившись на него, Седой поймал себя на том, что с каким-то непонятным ему самому сочувствием относится к тому Мессеру, которого он узнал за прошедшие дни. Видать, не так уж и сладка жизнь криминального авторитета, который взвалил на себя такую непосильную ношу, как Сахалин с Курилами.

— Что ж, это совсем иной коленкор, и поверь, в моем лице ты никогда не увидишь завистника и тем более конкурента.

— Я знал это, — на лице Камышева не осталось даже тени прежней ухмылки, — поэтому и поставил на тебя в переговорах с якудзой и корейцами.

— Но это еще не окончательный мой ответ, — вбросил ложку дегтя Крымов. — Сам понимаешь, такие решения с кондачка не принимаются.

— Само собой, тем более что у нас еще есть время обмусолить все за и против.

— Тогда за это и выпьем.

Коньяк зажевали устрицами, сдобренными лимонным соком, и в этот момент официант Валера внес на руках исходящий дурманящим запахом настольный мангал, на котором шипела нарезанная кусочками баранина. Поставил мангал на стол и, пожелав гостям «приятного аппетита», величаво удалился.

Антон невольно сглотнул слюну, и это не осталось незамеченным.

— Ну что, Седой, — хмыкнул кореш, — видать, зону вспомнил?

— Считай, что ее, родимую.

Они выпили еще грамм по пятьдесят, как вдруг Мессер отложил вилку в сторону и тяжело вздохнул, словно только что втащил на гору непосильный груз.

— Слушай, Антон, я ведь не последний дебил, и вроде бы уже давно проникся твоим немногословием, но я ведь понимаю и то, что ты хотел бы знать, как, с какого такого перепугу я занял место Сохатого. Или, может, я ошибаюсь?

Он явно перебрал свою норму, и это было как нельзя кстати.

— Да как тебе сказать, само собой, мне не хотелось бы играть втемную, тем более что ты сам предложил мне столь серьезное дело. — Он сделал ударение на слове «сам», и по ответной реакции можно было догадаться, что тон разговора выбран правильный. — И если в этой разборке с Сохатым нет особых тайн и ты считаешь возможным просветить меня, дабы впоследствии не было каких-либо накладок…

— Какие на хер тайны! — взвился Камышев. — Этот маразматик, которому еще на зоне все мозги вышибли, возомнил себя единоличным королем Сахалина, Курил и Камчатки, стал выбрасывать такие кренделя, что уже не было сил терпеть. И для спасения общего дела надо было на что-то решаться, тем более что выбора ни у меня, ни у тех людей, которые видели в Сохатом общую для всех опасность, не оставалось.

На его скулах появились багровые пятна, и он ткнул вилкой в кусок баранины.

— Короче, отыгрался дед на скрипке, пулю свою получил заслуженно.

— А что его старые кореша? Кипиша не было? Или разборок?

— Какой на хер кипишь! Какие разборки! Он в последнее время сумел столько врагов нажить, что любой и каждый мог оказаться тем мясником, который курок спустил. Короче, погиб Максим, да и хер бы с ним.

— Похоронили, надеюсь, нормально?

— Ну а как же! Все чин чинарем, по высшему разряду.

Они выпили под жаркое еще по пятьдесят грамм, и Крымов спросил как бы в продолжение рассказанного:

— Слушай, а что это за ЧОП такой, который тебе чуть ли не боком вышел?

— О-о, это разговор особый, — хмыкнул Роман. — Это, я тебе скажу, не просто ЧОП, призванный охранять покой сахалинских нуворишей. Я имею в виду тех козлов, что смогли из грязи в князи выбиться и теперь жируют, снимая сливки со всего, с чего только можно снять. Не-е, брат. Мой «Альбатрос» — это нечто большее и качественнее.

— «Альбатрос», насколько я догадываюсь, название ЧОПа?

— Само собой. Ну, а если говорить более конкретно, то это команда из бывших десантников, да еще спортсменов, умеющих неплохо стрелять.

— Круто! И где же ты таких бойцов нашел?

— Ну, это уже дело техники. Я же у Сохатого не только правой рукой был, но ко всему прочему держал под собой и всю разведку, бойцы которой исполняли также и работу чистильщиков. Поначалу, конечно, мы управлялись и этими силами, пахать, правда, приходилось по двадцать часов в сутки, но когда и рабочих суток хватать не стало, я предложил Сохатому создать еще одно мощное подразделение, которое взяло бы на себя часть той работы, которую до этого тащили на себе разведчики.

— Точнее говоря, зачистка поля и прочее, прочее, прочее.

— Ну, можно сказать, что и так. И когда Сохатый дал «добро», я лично взялся за эту проблему. Мало того, что надо было найти толковых парней, из которых можно было бы сколотить единую команду, но надо было и оформить ее под крышей ЧОПа, что само по себе проблемно. Но ничего, все сделал как надо, комар носа не подточит, как вдруг…

На лице Камышева застыла язвительно-скорбная ухмылка и он, оборвав себя на полуслове, потянулся за бутылкой «Наполеона».

— Короче, этот дебил, видимо не без подсказки Ложникова, увидел в «Альбатросе» усиление моего влияния на братву, то есть прямую для него угрозу, и вот тут-то все и началось. Короче, дело дошло до того, что этот козел даже собрал подвластный ему сходняк, на котором меня хотели порешить втихую, да я тоже не пальцем деланный, чтобы так вот просто меня можно было на перо посадить. Ну и в конце концов… Как говорится, Бог не фраер, он знает, кто чего стоит и кому как в ящик сыграть.

— М-да, — согласился с ним Седой, — человек предполагает, а Бог располагает. Слушай, еще один вопрос, а кто Ложникова порешил? Ведь он же, судя по тому, что ты рассказывал о нем, был той самой курицей, которая золотые яйца несла.

— Спрашиваешь, кто депутата порешил? Я бы тоже хотел это знать, и поверь мне, многое бы отдал, чтобы докопаться до правды.

— Что, настолько аккуратно всё было сделано?

— Аккуратней некуда, — буркнул Мессер, и, подцепив на вилку кусок баранины, отправил его в рот. Потом поднял на кореша глаза и словно процедил сквозь зубы: — Тем более что замочили его в Вакканае. И все шито-крыто, будто фантастика какая-то.

НЕВЕЛЬСК, ЮЖНО-САХАЛИНСК

Переключившись на оперативную разработку капитана «Дюжины», которая в ночь убийства Ложникова стояла под разгрузкой в Вакканае, Юрлин выехал в Невельск, благо, чуть более ста километров по хорошей дороге. Правда, была вероятность того, что жадный до денег Тетерин мог выгнать свой траулер в море в обход всех правил, установленных Сахалинской инспекцией морского регистра, однако пограничники заверили его, что СРТ-12 стоит в порту, и он, оставив «Опель» на стоянке, прошел на территорию порта.

Родившийся и выросший на Сахалине, он когда-то мечтал о мореходном училище, чтобы ходить капитаном или старпомом на одном из тех красавцев судов, что швартовались в Невельске, но сейчас даже не жалел о своей несбывшейся мечте, поменяв мореходку на милицейскую «вышку». Даже прежние корабли, уходившие в море на шесть-девять месяцев, превратились за годы развала страны в ржавый металлолом, непонятно каким чудом державшийся на воде, что же касается колхозных сейнеров и траулеров, которые практически за бесценок были выкуплены ушлыми предпринимателями, так на них, бедолаг, даже смотреть было больно. Грязные, обросшие ракушками, они выходили на браконьерский лов, и можно было только диву даваться, что за ангел-хранитель парит над ними, не позволяя утонуть в том же Татарском проливе, где штормовых дней больше, чем суток в году. Заглянув по пути в контору портофлота и справившись у диспетчера, где можно найти «Дюжину», Юрлин вышел к причальной стенке, где отстаивался еще с советских времен вернувшийся с лова «тюлькин флот». Так было и сейчас, с той лишь разницей, что в отличие от того же Вакканая, который за последние двадцать лет превратился из затрапезного, провонявшего рыбой поселка в современный порт с развитой инфраструктурой, Невельск за это же время потерял все свое былое величие, и даже кнехты с наброшенными на них швартовыми тросами прогнулись, казалось, от безысходности.

С материка дул легкий ветерок, над проливом висело по-весеннему теплое солнце, однако на душе была такая тоска, что капитан даже выругал себя матерно. Не хватало еще сопли распускать по этому поводу. Если государству с его многомиллионной армией чиновников наплевать на рыбодобывающую отрасль, которая могла бы приносить в российскую казну баснословные доходы, то ему-то какое до этого дело, и без того своих проблем хватало. Он шел по причальной стенке, вчитываясь в названия и номера посудин, как вдруг его окликнул с палубы сейнера возившийся с лебедкой матрос:

— Эй, на пирсе! Что, ищем кого?

— Считай, что угадал. «Дюжину»!

— Знатная посудина! А закурить у тебя, случаем, не будет?

— Можно и закурить, тем более если человек хороший.

— В таком случае угощай! — расплылся в улыбке любитель халявных сигарет.

— А что, своих нет?

— Были бы, не просил.

— Тоже верно. — Юрлин достал из кармана пачку «Явы», в которой оставалось три сигареты, и бросил ее через леерное ограждение: — Держи!

Подхватив пачку, парень расцвел в улыбке и тут же пояснил, дабы обелить себя и всех сахалинских рыбаков, вынужденных порой стрелять у незнакомых людей сигареты:

— А то, понимаешь, все на берег сошли, а я — на вахте. Вот и приходится лапу сосать.

— Бывает, — приободрил его капитан, — глядишь, и ты меня угостишь когда-нибудь.

— Всяко бывает, — согласился с ним матрос, — как говорится, гора с горой не сходятся, а хрен с лаптем… Кстати, а тебе зачем «Дюжина» понадобилась?

— Да как тебе сказать…

— Всё понял, дальше можешь не продолжать, — чиркнув зажигалкой и уже прикуривая сигарету, перебил его парень: — Счастье рыбацкое ищешь?

— Считай, что угадал.

— А с чего бы вдруг именно на «Дюжину»?

— Корешок подсказал, что у Тетерина недобор в команде.

— У кого, у Тетерина?! — хмыкнул матрос. — Считай, что тебя просто развели на дважды два — четыре. У Юрия Иваныча всегда команда укомплектована! К нему очередь пишется в отличие от других барыг.

— Как же так? — возмутился Юрлин. — Корешок мне точно сказал, что на «Дюжине» кто-то сошел на берег после последнего рейса и это место еще не занято.

— Наплюй и забудь! Я сам хотел к Тетерину перебежать, да не тут-то было. Нету у него свободных мест, нету! А что касается последнего рейса, так там действительно хренотень какая-то вышла. Юрий Иваныч взял на борт какого-то человечка по рекомендации, а тот ни разу до этого в море не выходил. Короче, заблевал всю палубу и почти весь рейс пролежал в кубрике. Парни говорили, что на берег сошел как лягушка зеленый, а его долю Тетерин разделил промеж команды.

— Что, списал на берег? Даже блатного?

— Ну! — подтвердил матрос. — Сразу же, как только они домой вернулись.

— Вот тебе, бабушка, и дедушкин хрен! — почесал в затылке капитан. — Слушай, а может, именно про эту вакансию мне и говорили? Я имею в виду того блатного, который облевался, а потом на берег сошел.

— И опять мимо касcы, — сладко затянувшись и выпустив ноздрями струю дыма, качнул головой парень: — Это место уже занято.

— Кем?

— Да кем-то из блатных, по крайней мере, в порту его раньше не видели.

— А ты-то откуда знаешь?

— Оттуда и знаю, что сам ходил к Тетерину проситься, а он сказал мне: «Жди, паря, жди. Как только сойдет кто на берег, так сразу же тебя и возьму».

Юрлин сотворил на лице маску вконец раздосадованного человека:

— Видать, не судьба.

— Значит, не судьба.

— И идти к Тетерину уже не имеет смысла.

— Вот тут ты стопроцентно прав, — похвалил его догадливость матрос. — Тем более что они буквально на днях выходят в море. Мне корешок мой с «Дюжины» докладывал. Но ты не отчаивайся, — обнадежил он, — щас такие времена настают, что с посудин целыми командами будут списываться. Походи, поговори с мужиками — глядишь, и подфартит где.

— Видать, придется поискать, — почесал в затылке Юрлин. И тут же: — А давно это было? Я имею в виду, когда тот блатной на берег сошел.

— Да, пожалуй, недели две будет. Мы тогда как раз в Невельск вернулись, а следом за нами и «Дюжина» пришла.

Всё сходилось.

Не уточняя, с чего бы это, с какого такого перепугу с посудин станут списываться рыбаки, капитан кивком головы поблагодарил нежданно-негаданно всплывшего консультанта и, круто развернувшись, побрел к зданию администрации рыбпорта. Разговор сложился так, что ему не надо было светиться у покачивающейся на легкой волне «Дюжине», и теперь лишь оставалось прояснить личность человека, который «облевал всю палубу», а по возвращении сразу же списался на берег. Все складывалось к тому, что «блатной» и тот киллер, который стрелял в генерального директора «Дальросы», одно и то же лицо. Если, конечно, принять за основу японскую версию, что убийца сошел в Вакканае на берег и, уже исполнив заказ, вернулся в Невельск.

«Не имей сто рублей, а имей сто друзей» — гласит народная пословица, и, строго следуя этой мудрости, Юрлин уже через час листал оперативный журнал невельского контрольно-пропускного пункта, в который заносились не только даты выхода рыбаков в море, но и пофамильные списки команд. Результат не заставил себя ждать: полностью укомплектованная команда «Дюжины» имела единственный за последние полгода «пробой», когда списался на берег матрос палубной команды, а вместо него в море вышел Сергей Иванович Кунка, который сразу же сошел, когда СРТ-12 вернулся в порт приписки. И было это…

Дата убийства Ложникова ложилась именно на тот промежуток времени, когда посудина капитана Тетерина якобы болталась в двухсотмильной зоне.

Теперь можно было с чистой совестью и чувством исполненного долга ехать назад. Вероятность того, что этот самый Кунка живет и прописан в Невельске, была мизерной, а вот поиск через адресный стол мог насторожить местную полицию, в которой — и опер даже не сомневался в этом — у того же Мессера были хорошо проплачиваемые осведомители.

В Южно-Сахалинске капитан появился к трем часам дня и тут же позвонил Родионову, которому для работы выделили кабинет напротив «апартаментов» Агеева. Столичный важняк словно ждал этого звонка и произнес вопросительно и в то же время с надеждой в голосе:

— Ну?

— Считайте, в самое яблочко попали.

— Господи, так чего же ты кота за хвост тянешь! Ты сейчас где?

— В десяти минутах от прокуратуры, но в животе уже кишка кишку догоняет.

— Что, не обедал еще?

— Когда? — удивился Глеб.

— Ладно, капитан, не ворчи, — уловив язвительные нотки в голосе проголодавшегося опера, осадил его Родион. — Я тоже не обедал, так что потом вместе сходим перекусить.

— А если, скажем, я в магазин заскочу и колбасой с хлебом отоварюсь? — проявил смекалку Юрлин. — Не будете возражать?

— Буду, но только в том случае, если колбасы на двоих не хватит. Так что жду. А я сейчас попрошу кофейку для нас заварить.

К тому моменту, когда в дверном проеме застыла коренастая фигура старшего оперуполномоченного УБОПа с пакетом в руках, на столе уже исходили дурманящим запахом две чашечки свежезаваренного кофе, и теперь всего-то и оставалось, что порезать колбасу с хлебом да насладиться привычным холостяцким обедом. Юрлин, правда, попытался пару раз начать разговор о поездке в Невельск, однако Родионов останавливал его движением руки:

— Глеб, дорогой, это только в плохом кино все самые важные дела решаются во время обеда или, того хуже, — ночью, когда опер или тот же следователь занимаются любовью. Но мы-то с тобой, надеюсь, нормальные люди, так что давай сначала перекусим малость, а потом уж и к делу прейдем.

Капитан был полностью согласен с подобной постановкой вопроса, и лишь после того, как была съедена колбаса и выпит последний глоток кофе, а со стола сметены все крошки на лист бумаги, рассказал об итогах своей поездки в Невельский рыбпорт. Когда он закончил, следователь с силой растер виски.

— Выходит, прав был Акира Нуамо в своей версии о «российском следе»?

— Пожалуй что прав.

— И отрабатывать теперь придется этого самого Кунку вместе с Тетериным.

— Так точно! Тем более что это самый короткий путь, чтобы выйти на заказчика.

— Если, конечно, принять за основу версию, что именно Кунка был тем самым киллером, который стрелял в Ложникова.

— А что, разве могут быть сомнения? — удивился Юрлин.

— Время покажет, а пока что надо прояснить, кто таков на самом деле этот Кунка, и если он действительно тянет на киллера… Короче, только после этого будем решать, с какой стороны брать быка за рога.

— А что с Тетериным? Может, поставить на прослушку, пока в море не ушел, да запросить распечатки его разговоров по мобильнику?

— Прикинуть надо, что это даст. Мы уже точно знаем, что он работает на Мессера, а прослушка… Откровенно говоря, не уверен в ее целесообразности. Камышев — весьма осторожный волк, и я сомневаюсь в том, что он ведет серьезные разговоры по мобильнику. Ему гораздо проще и надежнее встретиться со своим человечком, чтобы с глазу на глаз обсудить какую-либо тему. К тому же нельзя не учитывать и тот факт, что на него в городе работает целая рать проплаченных информаторов, и я глубоко сомневаюсь в том, что ему не станет известно о нашем запросе.

Это был третий выход Крымова на Панкова. Но если в первый раз он просто поставил своего шефа в известность, где он и что он, а во время второго разговора сообщил о решении Мессера отравить его своим полпредом в Южную Корею и просил генерала загодя прислать туда связника, то сейчас он надеялся получить развернутую установку на его действия в Пусане. Одно дело — оценка происходящего глазами подполковника СВР, и, возможно, совершенно иной подход Москвы к обузданию чиновничье-коррумпированного беспредела, который уже два десятилетия господствовал в рыбной отрасли Дальнего Востока. Короче говоря, нужна была продуманная позиция, ориентируясь на которую он должен был бы крутиться между установкой, навязанной ему Камышевым, и «домашними заготовками» охочих до российского краба южнокорейских бандитов и японской якудзы.

Позавтракав вместе с корешем и дождавшись, когда он уедет в город, Седой какое-то время поскучал перед телевизором, затем набросил на себя ветровку и, предупредив Марию, что «пройдется напоследок по парку, дабы привести мозги в порядок», вышел из дома.

На дворе стояли удивительно погожие майские дни, в распускающейся листве тренькали оклемавшиеся после заснеженной, пуржистой зимы пичуги, и такая благодать зависла в прогретом воздухе, что даже думать не хотелось о том, что вскоре он ступит на палубу среднего рыболовецкого траулера и выйдет в море, чтобы через неделю сойти на южнокорейский берег. Там, конечно, сейчас тоже хорошо и комфортно, как у Христа за пазухой, даже теплее, чем в Южно-Сахалинске, но это все равно не Россия. И такая тоска защемила в душе, что он даже остановился невольно, поймав себя на мысли, что пора бы, товарищ подполковник, и меру знать. В конце концов, от варианта провала не застрахован никто, и та Фортуна с Госпожой Удачей, не без помощи которых он выходил порой из самых сложных передряг, могли повернуться к нему спиной.

На его счету это был тринадцатый вояж за границу, и хотел Антон того или нет, в глубине души он верил в приметы, говорившие о том, что число тринадцать пока что никому не приносило удачи. Однако с таким настроением надо было сразу же отказываться от задания, и он, злобно выругавшись на самого себя и заставив мозги встряхнуться, убыстрил шаг, направляясь к собору Воскресения Христова. В церковной палатке купил тринадцать свечей и, перекрестившись на залитые солнцем купола, переступил порог храма. Народу в этот час было мало, умиротворяюще пахло ладаном, и Крымов, повинуясь непонятному внутреннему состоянию, перекрестился на образа, мысленно попросив для себя удачи в предстоящей командировке в Пусан, и направился к иконам, перед которыми догорали наполовину оплавленные свечи. Склонив голову, он не переставал шептать, казалось бы, забытые слова молитвы и просил Бога, Божью Матерь и Николая Угодника не оставлять его, ибо не всё в силах человеческих.

Из храма вышел совершенно успокоенным, уверенным в себе, словно и не было только что давящей тоски от роковой чертовой дюжины.

Теперь оставалось приобрести сим-карту, и он, несколько раз перепроверившись, направился к небольшому магазинчику, где незадолго до этого взял вполне приличный мобильный телефон. Улыбнувшись явно скучавшему продавцу и покаявшись ему, что он забыл паспорт дома, купил новенькую симку и уже с чувством явного удовлетворения повернул в сторону парка.

Несмотря на погожий весенний день, народу было мало, и Крымов, наслаждаясь пряным запахом земли и перепревшей листвы, побрел по аллее. Этот парк стал его любимым местом в городе, об этом знал и Камышев, и случись вдруг, что за ним пустили хвост, чтобы перепроверить напоследок перед отправкой в Пусан, не было ничего удивительного в том, что он пришел сюда. Во-первых, надо было в тихой, спокойной обстановке обдумать и проанализировать все те нюансы, в которые посвятил его Мессер, а во-вторых… Неплохо было бы по-настоящему оценить то место и ту роль, которую он теперь занимал в окружении старого кореша.

Он прошел «таежный», почти не тронутый руками человека участок и уже знакомой дорогой поднялся к искусственно созданной горке, у которой всегда толпились любители японской эстетики. Полюбовавшись начинающими распускаться цветами, миновал еще метров сто и опустился на скамейку, с которой просматривались все подходы. Подумал было о том, что шефу опять придется ехать на работу невыспавшимся, но Панков строго-настрого наказал ему звонить в любое время дня и ночи, случись вдруг срочная необходимость, и именно сейчас такая необходимость была.

Осмотревшись по сторонам, сменил сим-карту на только что купленную и набрал номер мобильного генерала. Чисто автоматически посмотрел на часы — четыре утра по московскому времени. Однако Панков словно ждал этого звонка. По крайней мере, ответил сразу же.

— Шеф?

— Антон! А я уж дождаться не могу звонка. Считай, что на одних таблетках живу. Впрочем, давай сразу по существу. Вопрос решился?

Под словом «вопрос» он имел в виду Южную Корею, и Крымову оставалось подтвердить это:

— Да. Пункт назначения тот же.

— Когда отплытие?

— Возможно, даже завтра.

— А что за посудина?

— СРТ «Дюжина».

— Хорошо, очень хорошо, — пробормотал Панков, но тут же спохватился и уже более мягко спросил: — Настроение-то как? Качки не боишься?

— Так я же в юности матросом на катере ходил, в Охотском моррыбпорту.

— Ну и дай-то бог, — совсем уж не по уставу благословил его шеф и тут же посуровел голосом: — Теперь слушай сюда и запоминай…

Получив информацию относительно связника, который будет дожидаться его в Пусане и передаст необходимый инструктаж по тем переговорам с корейцами и якудзой, которые вынашивает Мессер, Седой собирался уж было закругляться с разговором, как вдруг вспомнил то, о чем хотел попросить своего начальника:

— Игорь, если позволишь, то еще один вопрос.

— Ну?

— Короче, дело такое. Наконец-то я поимел откровенный разговор с моим другом и сейчас владею информацией, которая может быть полезна для господ из соседнего департамента.

— И что? — насторожился Панков.

— Так вот я хотел бы связаться с тем следаком, который копает в Южно-Сахалинске, и передать ему все то, что узнал от моего друга. Уверяю тебя, эта информация стоит того, чтобы рискнуть.

Долгое, очень долгое молчание, словно генерал взвешивал все за и против относительно выхода засекреченного агента на Родионова, — и наконец:

— Хорошо, считай, что уговорил. — Он продиктовал номер мобильного телефона важняка и, уже прощаясь, спросил: — Что-нибудь еще?

— Всего лишь один вопрос: человек надежный?

— Стопроцентно! Но даже несмотря на это, не вздумай раскрываться.

— Исключено.

В этой части парка почти никого не было, тем более влюбленных парочек, которые оккупировали обычно все скамейки, и Крымов без каких-либо помех набрал только что полученный номер. Абонент откликнулся буквально на третьем или четвертом сигнале, и уже по тому, насколько приглушенно и поспешно он произнес «Слушаю вас», можно было догадаться, что он не расставался с мобильником, по которому могли звонить всего лишь несколько человек, задействованные в оперативно-следственных мероприятиях по линии ФСБ и Следственного комитета.

— Господин Родионов? — на всякий случай уточнил Антон.

— Так точно! А вы?

— Думаю, что моя фамилия вам ничего не скажет. Главное, это привет, который вам просил передать Панков.

Это был обусловленный пароль для экстренной связи, и следователь мгновенно отреагировал на него:

— Спасибо, приятно слышать, а я уж думал, что он забыл обо мне.

— Ну, зачем же так плохо думать о людях, которые помнят о вас и заботятся по мере возможности. Кстати, вы сейчас можете говорить? Никто не помешает?

— Да вроде бы никто, — поспешил заверить Родион. — Слушаю вас, и я благодарен вам за этот звонок.

— Да ради бога, — хмыкнул Крымов, — а теперь слушайте сюда…

И он вкратце пересказал все то, что узнал от Камышева, не забыв при этом и про капитана полиции Брыля с мордоворотом по кличке Сиська, и про бывшего опера Южно-Сахалинского УВД Зенона Гамазина, который является правой рукой Мессера. Однако острее всего следак отреагировал на информацию по частному охранному предприятию «Альбатрос», под крышей которого собрали бригаду спецназовцев, прошедших горячие точки. Поблагодарив за предоставленную информацию, он задал вопрос, который, вероятно, мучил его более всего:

— А относительно убийства депутата?

Догадываясь, что от него хотели услышать, Антон вынужден был лишь вздохнуть в ответ:

— К сожалению, ничего. Но одно могу сказать твердо: мой друг сам хотел бы знать, кто заказал депутата и чьих рук это дело.

Судя по молчаливой реакции следователя, он рассчитывал на все что угодно, кроме этого.

Это было словно ушат холодной воды на голову. Руководство Следственного комитета уже одобрило в качестве рабочей версии разработку Мессера, по приказу которого якобы был убит Александр Борисович Ложников, как вдруг на тебе… Он здесь не при делах и сам бы хотел знать, кто замочил бывшего компаньона Сохатого. От подобной встряски можно было и инфаркт получить.

Обхватив голову руками, Родионов сидел за своим рабочим столом, тупо смотрел на лежащий перед ним мобильник, снова и снова мысленно прокручивая всю ту полученную информацию от секретного агента, о котором его еще в Москве предупреждал Быстров. Оно, конечно, великое спасибо за заботу, которую этот офицер проявил по отношению к нему, но чтобы так вот резко менять рабочую версию… Простите, товарищ чекист, но это уже ни в какие ворота не лезет. К тому же и вы можете ошибаться, не говоря уж о том ложном следе, который мог бы подкинуть Камышев, и в то же время… Уже установленный факт стоянки траулера СРТ-12 в Вакканае в день убийства Ложникова и, что не менее важно, — выход в море на один-единственный рейс некоего Сергея Кунки, который тут же списался с «Дюжины» по возвращении в порт приписки.

Да и Акира Нуамо был убежден, что это дело рук российского киллера, исполненное при помощи людей якудзы, и искать заказчика надо в России, но при этом он ни разу не сказал, что следы ведут именно к Мессеру, хотя был прекрасно осведомлен, кто конкретно правит балом на икорно-рыбном рынке.

От всех этих мыслей застучало в висках, и, опасаясь, что его сейчас накроет головная боль, которая все чаще и чаще напоминала о себе во время подобных встрясок, Родинов убрал в карман мобильник и, справившись по внутреннему телефону, может ли его сейчас принять Агеев, поднялся из-за стола.

Судя по всему, на его лице было написано всё то смятение чувств, в котором он пребывал последние полчаса, когда пытался осмыслить услышанное, потому что поднявшийся ему навстречу Андрей спросил участливо:

— Случилось что?

— Считай, что случилось, — буркнул следователь и, не уточняя источника информации, рассказал все то, что услышал от Крымова. Когда же он закончил, лицо Агеева стало практически каменным, и лишь сжатые губы да вздувшиеся желваки на скулах выдавали его состояние.

В кабинете зависла гнетущая тишина, которую нарушил Родионов:

— Ну и что ты скажешь на это? Я имею в виду признание Мессера.

— Спрашиваешь, что скажу? Да только то скажу, что твой информатор круто ошибается, отметая участие Мессера в убийстве Ложникова. Кстати, об этом же говорят и те наработки, которые провел Юрлин. А против фактов не попрешь.

— Но эти, как ты выражаешься, факты еще не говорят о том, что приказ на устранение отдал именно Мессер.

— Ну а кто же еще, по-твоему?

— Не знаю.

— То-то и оно, что не знаешь. А не знаешь ты этого потому, что только у Камышева были более чем серьезные основания для ликвидации Ложникова. Кстати, если не секрет, а кто этот твой информатор?

— Звонил Быстров, — соврал следователь, — а кто информатор… он не уточнял.

— Это что же… выходит, по Мессеру работает еще кто-то?

— А ты, что же, думал, только мы с тобой? Просто они работают в Москве с его подельниками по икорно-рыбному бизнесу и, судя по всему, зацепили кого-то из его особо доверенных лиц.

Агеев скептически хмыкнул.

— А ты не думал о том, что и в Москве могут купиться на ту лапшу, которую вешают на уши «особо доверенные лица»?

— Бывало и такое, но в данном случае эта информация заслуживает доверия.

— Что ж, может, ты и окажешься прав, но лично я уверен в своей правоте. А моя правота состоит в том, что именно Мессер отдал команду на ликвидацию Ложникова. И меня в этом никто не переубедит.

— Что ж, это твое право. Однако, надеюсь, ты не будешь ставить под сомнение информацию относительно тех пристяжных Камышева, которых обозначил Быстров?

— Слушай, Родион, — нахмурился полковник, — ты бы того… отделял мух от котлет, и если я сомневаюсь в непричастности Мессера к убийству, то это еще не значит, что я отрицаю буквально всё. Хотя лично меня мало радует тот факт, что на него работает бывший оперуполномоченный по особо важным делам областного УВД.

— Ну и я, положим, от этого не в восторге, да информация такая поступила, и нам придется взять в оперативную разработку всех обозначенных клиентов. Но в первую очередь необходимо заняться «Альбатросом», и если все подтвердится, то именно этот ЧОП может оказаться той самой структурной единицей, на которую опирается Мессер.

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

Стоя на палубе траулера, облаченный в просторный комбинезон, поверх которого была наброшена непромокаемая рыбацкая куртка, Крымов проводил взглядом портовые краны Невельска и невольно вздохнул, выдавая свои далеко не радостные чувства. Сорок лет — то самое время, когда умные люди делают «адью с кисточкой» своим прежним романтическим представлениям о жизни и начинают получать прибыль от своих прежних заделов, наработок и знакомств. А ему уже сорок, причем «с хвостиком», а у него ни семьи, ни сбережений в швейцарском банке. Правда, была двухкомнатная, с большим холлом и просторной кухней, квартира в Ясенево, а вот насчет всего остального… Жена ушла, прихватив с собой и дочку, к более успешному мужику еще в девяностые годы, когда новоиспеченные «демократы» не без помощи американской, израильской и английской разведок зачищали от профессионалов Комитет госбезопасности, и он остался не только без работы, но и без прикрытия со стороны своего прежнего руководства. Причем с такой легендой о его «криминальном прошлом», что этого хватило бы на десять лет строгого режима. И порой, когда бессонными ночами накатывали воспоминания, он лишь диву давался тому, как так вышло, что он по-настоящему не скатился в криминалитет, не спился и не подсел на наркотики, как это случилось с его коллегами по службе. Благодарил Бога и мысленно — Игоря Панкова, своего сослуживца, который мало того что разыскал его, но и уговорил вернуться в строй.

С этими невеселыми мыслями его и застал капитан «Дюжины», передавший штурвал рулевому матросу.

— Чего задумался, мил человек? — буркнул он, остановившись позади Антона.

Вздрогнув от неожиданности, тот лишь кисло улыбнулся в ответ.

— Все понятно, — резюмировал Тетерин, — тоска по земле. Ну а чтобы ее скрасить, предлагаю обмыть отход, а заодно и познакомимся поближе. Правда, Роман Михалыч уже ввел меня в курс дела относительно твоей личности — характеристика, признаться, выше всех похвал, но, как говорят господа шкипера, пока ты сам с человеком ящик водки не выпил, он для тебя так и останется задраенным трюмом с двойным дном. Кстати, ты к чему более склонен: водка, виски, коньяк или, может, джин с тоником?

Крымов удивленно воззрился на Тетерина:

— И что, всё это имеется в наличии?

— Обижаешь, паря, — хмыкнул явно польщенный кэп. — Чтобы «Дюжина» да без дюжины коробок со спиртным уходила в море…

— В таком случае простите дурака, — подыграл ему Седой, — мне о вас тоже рассказывали много хорошего, но чтобы так вот… виски, водка, коньяк и джин с тоником…

— Чай, не лаптем щи хлебаем, — скромно произнес Тетерин и тут же посерьезнел лицом: — Кстати, Роман Михалыч сказал, что тебе наши вурдулаки полживота отхреначили, и ничего тяжелого поднимать нельзя, а тут… Я имею в виду насчет водочки с коньяком?

Антон обратил внимание, насколько уважительно капитан «Дюжины» говорит о Камышеве. Судя по всему, он был доверенным лицом Мессера, несомненно, был предан ему и, видимо, выполнял особые поручения. С таким человеком вести себя надо было соответственно, но главное — не оттолкнуть его от себя.

— А, семь бед — один ответ, — махнул он рукой. — Думаю, стакан поднять не возбраняется, если, конечно, не полный.

— Так, а кто же сейчас по полному пьет? Ежели только портовые бичи с похмелья, но у меня такие в команде не задерживаются. — И уже как о чем-то решенном: — Ну так что, двинули? Тем более что кок уже и закуску сварганил.

…Подполковник СВР Антон Крымов и сам не дурак был выпить, но чтобы так, как пил капитан «Дюжины», которому уже перевалило за полтинник… подобное видеть ему не приходилось. Утром Тетерин принимал «для взбадривания» грамм сто пятьдесят водки, в обед — еще грамм двести, ну а под вечер — «так это сам Бог велел». На пару с Седым они усиживали вечерами бутылку виски, «лакировали» его кофе с коньяком и поднимались на палубу, чтобы «хлебнуть свежего воздуха», а заодно проглотить еще по чашечке кофе. Естественно, с коньяком. Но что самое удивительное, так это то, что Тетерин никогда не был пьяным. А когда брали морского гребешка в Японском море, так он вообще был трезвее всех трезвых и отдавал настолько четкие команды, что Крымов порой даже сомневался в тех промилях, которыми был переполнен капитан «Дюжины». Что касается его самого, то он, чтобы поддерживать достойную компанию, накачивал себя крепким кофе, который, казалось, вскоре польется из ушей.

К Пусану они подходили загруженные морским гребешком и явно довольные друг другом. Когда ошвартовались у причальной стенки Южного порта, где «Дюжину» уже поджидал оптовик с бригадой портовых грузчиков, Седой распрощался с капитаном и, подхватив спортивную сумку, с какими обычно сходили на берег русские рыбаки, спустился по трапу на провонявший рыбой пирс. У центрального выхода его должны были поджидать южнокорейские партнеры Мессера, и он направился к приметному зданию портовой администрации, служившему надежным ориентиром всем тем, кто первый раз сходил здесь на берег. За пакгаузами скрылась причальная стенка с шеренгой рыбацких посудин, за спиной остался СРТ-12, палуба которого еще недавно связывала его с Россией, и отчего-то вдруг так защемило на сердце, что он даже остановился, потянувшись рукой к левой стороне груди. Ничего подобного с ним раньше не случалось, и он зло сплюнул, помянув недобрым слово южносахалинского следака Брыля, отмороженного садиста Сиську и его команду беспредельщиков, знакомство с которыми не прошло для него даром. Остановился, растирая рукой грудь, и в этот момент кто-то тронул его за локоть.

Как бы уходя от неожиданного нападения, Антон сделал шаг вперед и резко обернулся. Перед ним стоял высокий, спортивного телосложения кореец лет тридцати, лицо которого светилось счастьем от встречи с русским рыбаком.

— Простите, — с характерным акцентом и в то же время на довольно сносном русском языке произнес он, — это вы будете господин Крымов?

— А в чем, собственно, дело?

— СРТ-двенадцать? — продолжал улыбаться кореец.

— Допустим, — подтвердил он, лихорадочно просчитывая, кто бы это его мог встречать чуть ли не у причальной стенки, тогда как Мессер предупредил его, что люди Хан Мэн Хо будут ждать за воротами порта.

— Хорошо, очень хорошо! Траулер капитана Тетерина?

— Да, да! — уже несколько раздраженно отозвался Седой. — Капитан Тетерин. Но только, что с того? Да и вы-то кто будете?

— Очень, очень приятно, — ушел от прямого ответа настойчивый абориген, — капитан Тетерин наш старый друг, и мы давно ждем вас.

— Это, конечно, приятно, что Тетерин ваш старый друг, однако встречать меня вы должны были за воротами порта, а не у пирса, где нас могут видеть все кому не лень.

— Не обращайте на это внимания, — махнул рукой кореец, перехватывая сумку гостя. — Просто мы подумали, что вы можете заблудиться среди пакгаузов, да и народ здесь вороватый, вот и решили встретить поближе к пирсу. А зовут меня Пак Ха Чжуном. — Он негромко рассмеялся и добавил: — Как это говорят в России, от греха подальше.

— Что ж, спасибо за заботу, — покосился на столь расторопного провожатого Крымов и не удержался, чтобы не спросить: — Откуда русский-то знаешь?

— Необходимость, — как о чем-то само собой разумеющемся ответил Пак и тут же пояснил: — Россия с вашим президентом сейчас выходит на первый план, тем более, мы с вами ближайшие соседи, так что, если думаешь заниматься прибыльным бизнесом, без знания русского языка не обойтись.

— Что, бизнес в Приморье, на Сахалине? Лосось, икра, крабы?

— И не только это, — улыбнулся встречающий, беря гостя под локоть и разворачивая его лицом к парковочной площадке, на которой красовался черный «Форд» с вмятиной на правом крыле и открытыми дверцами, подле которых, словно часовые у мавзолея, стояли два корейца, сравнительно молодых и по-спортивному подтянутых. Передав одному из них сумку Антона, он приглашающим жестом показал на машину: — Прошу!

На правах гостя Седой сунулся было на переднее пассажирское сидение, как вдруг ощутил на руке жесткую хватку, словно клешня краба впилась в локоть, после чего последовал резкий толчок стволом пистолета в область печени, и он, еще ничего не понимая, крутанулся к корейцу. И застыл, чувствуя, как вновь засосало под сердцем — на каменном лице Пака не осталось даже следа прежней улыбки.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», — пронеслось в голове, и он уж открыл было рот, чтобы возмутиться происходящим — все-таки он официальный представитель Мессера, некоронованного короля сахалинской рыбодобывающей промышленности, однако кореец опередил его.

— Успокойтесь, господин Крымов! — четко разделяя слова, произнес он. — И постарайтесь правильно оценить ситуацию.

В его словах, но главное, в тоне, каким все это было сказано, не было даже намека на прежнюю любезность, и Седой невольно напрягся, не зная, что ожидать в дальнейшем. В голове пронеслись слова кореша, что в Пусане его встретят по-царски, а на деле выходит…

Словно прочувствовав состояние гостя и, видимо догадываясь, чего можно ожидать от посланника Камышева, Пак еще крепче сжал его локоть.

— И очень прошу вас не делать лишних движений, — произнес он, — так что в ваших же интересах вести себя разумно и не создавать излишних неприятностей.

Еще совсем недавно, когда он прощался с капитаном «Дюжины», Антон даже представить не мог, что его печень будут сверлить дулом пистолета, и хотел уж было по-настоящему возмутиться, но его вновь опередили:

— Поменьше слов, господин Крымов. Уверяю вас, это в ваших же интересах.

— Да, конечно, я понимаю, — заставил выдавить из себя Седой, — и все-таки… это что, знаменитое корейское гостеприимство?

— Обижаете, господин Крымов. Впрочем, вскоре вы всё поймете.

— Хотелось бы как можно быстрей, а то ведь я и обидеться могу.

— А вот это уже ни к чему, — вроде бы как успокоил его Пак и тут же показал вполне приличное знание не только русского языка, но и фольклора: — Как говорят в России, будет тебе белка, будет и свисток. Так что прошу в машину.

Видимо, посчитав разговор законченным, он отдал гортанную команду, и те двое, что все это время не спускали с гостя глаз, расступились, один из них распахнул заднюю дверцу «Форда» и первым нырнул в салон, кивнув русскому, чтобы тот следовал за ним. Еще не определившись, как себя вести, пленник вопросительно покосился на Пака, но тут же почувствовал болезненный толчок ствола оружия в печень.

— И чтобы без шуток, господин Крымов! Я жду!

— Да уж какие тут на хер шутки, — пробурчал Антон, забираясь в машину и думая о том, правильно ли он сейчас делает, подчиняясь приказам. У него еще оставалась секунда-другая, чтобы выбить пистолет из рук боевика и перевести ничем не объяснимый корейский маразм на другие рельсы, но вовремя сообразил, что в этом случае без крови не обойтись, и во избежание осложнений на переговорах решил подчиниться.

Рядом с ним, не выпуская из руки оружие, разместился Пак, третий кореец сел на водительское место, и «Форд» плавно тронулся с места. Когда выехали за ворота порта, причем, как смог догадаться Антон, не центральные, а какие-то задрипанно-обшарпанные, в конце причальной стенки, он посчитал нужным спросить:

— И все-таки, может, вы мне объясните, что всё это значит? Я же ведь не просто Ваня-беспородный, я и обидеться могу.

— Ну, насчет обиды — это ваше личное дело, а вот насчет всего остального… Впрочем, чтобы не было каких-либо осложнений… Ваши руки!

— Даже так?! — возмутился было Седой, но теперь в его живот упирались разом два ствола — один давил на печень, другой сверлил левую сторону, и ему ничего не оставалось делать, как послушно протянуть руки, на которых тут же защелкнулись наручники.

И вновь в голове пронеслось полуидиотское-полузабытое: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, а я к дедушке собралась». И пожалел, что сразу же не выбил зубы Паку и не пристрелил этих двух уродов. Впрочем, жалеть о чем-либо было уже поздно и оставалось только подчиняться командам косоглазого хорька, который, судя по его знанию русского языка, довольно долго прожил в России.

Машина проскочила мост, соединявший рыбный порт с центральными районами Пусана, какое-то время тащилась по многолюдным улочкам, зажатым с двух сторон торговыми палатками, и, наконец, вырвалась на шоссе, набирая скорость. Теперь за тонированными стеклами мелькали стволы деревьев, да чуть поодаль, по правую сторону, громоздились современные здания из стекла и бетона, судя по всему, гостиницы и отели с окнами на море и безлюдные пока что пляжи, нескончаемой лентой тянувшиеся вдоль береговой линии сразу же за терминалами.

Практически в полной тишине они проехали минут двадцать, в течение которых Седой ломал голову над тем, что бы всё это могло значить и чем конкретно может закончиться для него лично столь странно начатая командировка, как вдруг ожил сидящий слева от него кореец и что-то сказал Паку. Видимо, напомнил о чем-то важном, потому что тот тут же повернулся лицом к гостю.

— Вынужден огорчить вас, господин Крымов, но мне предписано соблюдать меры предосторожности, и поэтому придется вкатить вам небольшой укол.

— С чего бы это?!

— У нас так положено. Тем более что мы уже подъезжаем к месту назначения.

— Но это… это уже ни в какие ворота не лезет! Я приезжаю к вам для переговоров, а мне — сначала ствол в печень, потом наручники и уже как на десерт — укол, после которого я могу вообще дураком стать.

Пак на это только криво ухмыльнулся.

— Возможно, вы в чем-то и правы, господин Крымов, но у нас такой порядок, так что лучше не возмущаться и тем более не сопротивляться.

При этих словах он сказал что-то водителю, и тот достал из «бардачка» небольшую коробочку. Передал ее Паку, и тот, отложив пистолет на сиденье, раскрыл ее.

«Шприц, игла, две ампулы с бесцветной жидкостью», — отметил про себя пленник, но возмущаться уже было поздно, и он покорно закрыл глаза.

Игла вошла в предплечье, по руке разлилось успокаивающее тепло, и он вдруг осознал, что впадает в забытье. Перед глазами поплыли красные круги, стала заваливаться голова, он постарался было встряхнуться, но поймал себя на мысли, что не все еще потеряно и он может более-менее трезво соображать. Теперь где-то под черепной коробкой билась одна-единственная мысль: не поддаться действию укола. Пересиливая заволакивающий сознание вязкий туман, постарался припомнить всё, чему его учили когда-то на практических занятиях.

Итак, собрать в кулак свою волю, максимально расслабить все мышцы и… и дать понять окружающим, что ты в полной отключке.

Вроде бы получилось.

Отложив шприц на сиденье, Пак толкнул гостя в плечо, тот навалился на своего соседа слева, его снова пихнули — на этот раз в левое плечо, и Седой сложился чуть ли не вдвое, ткнувшись лицом в колени.

— Готов, — видимо сам для себя произнес кореец, и по тому, как Антона стало заваливать набок, он догадался, что они свернули с шоссе на какую-то улицу и скоро, судя по всему, закончится этот маскарад с переодеванием.

По всему телу волна за волной накатывал жар, какие-то сверхъестественные силы приказывали сознанию отключиться, но он заставлял себя держаться, мысленно прокручивая один и тот же вопрос: хватит ли мозгов главе корейских бандитов Пусана принести извинения личному представителю Мессера за все те неприятности, что его люди причинили ему. На какое-то время он все-таки вырубился и смог с трудом разлепить веки только в тот момент, когда машина проскочила какой-то мост и как бы издалека раздался голос Пака, почему-то приглушенно-ватный:

— Как вы себя чувствуете, господин Крымов?

Не очень-то поспешая с ответом, он молчал, в то же время стараясь подключить все свои оставшиеся силы и волю. И вдруг почувствовал, что дышать вроде бы как стало легче. По крайней мере, от горла отвалился тошнотный комок. Вопрос прозвучал ближе:

— И все-таки, господин Крымов?

Подобное мог спросить или полный идиот, или же садист, наслаждающийся мучениями человека. Как себя может чувствовать тот, кому вкатили дозу какой-то хреновины и его мутит, как после хорошего перепоя? Он шевельнул непослушным языком, который, казалось, распух во рту, и с таким же трудом выдавил из себя:

— Вы… вы хоть понимаете… что… что вы делаете?

Пак молчал, видимо, удовлетворенный тем, что его гость еще в состоянии говорить нечто членораздельное, и Седой, пересиливая себя, уже более напористо произнес:

— Неужели вы думаете, что после подобного издевательства я буду вести с вами переговоры? Идиоты!

С таким же трудом, с каким он ворочал языком, он снизу вверх покосился на корейца и увидел его ухмыляющуюся физиономию. Судя по всему, тот был чем-то весьма доволен и не скрывал этого.

«Но чем… чем он доволен?»

Теперь уже этот вопрос гвоздем засел в сознании, и он знал, что не сможет думать более ни о чем другом, пока не получит на него ясный ответ. Однако ответа не было, и он вновь проглотил подступивший к горлу тошнотный комок.

— И как долго вы еще будете издеваться?

— О чем вы, господин Крымов? — удивился Пак, согнав с лица иезуитскую ухмылку. — Кто над вами издевается? Я? Чушь! Просто элементарные меры предосторожности, которые необходимы для вашей же безопасности.

Его лицо выражало искреннее недоумение, можно сказать, обиду, незаслуженно нанесенную ему русским мафиози, и в то же время глаза не могли скрыть истинных чувств — он был доволен собой, любимым. И, пожалуй, именно это более всего насторожило Седого. Он глубоко вдохнул, после чего резко, через нос выдохнул и, почувствовав, как прочищаются мозги, заставил себя сосредоточиться на простенькой, казалось бы, мысли, которая уже давно созревала в его подсознании.

Опасность! Возможно, его ждет какая-то опасность, о которой не могли ни знать, ни даже догадываться ни он сам, ни Мессер, ни капитан «Дюжины». А это значит?.. Это значит, что ему нельзя расслабляться, заставляя при этом свой мозг работать на пределе.

С трудом приподняв голову, отчего, казалось, в виски ударило десять тысяч крошечных молоточков, он посмотрел в окно, за которым стелилась буйная, прикрывающая роскошные дома зелень, отчего можно было догадаться, что везут его в далеко не бедный район Пусана.

«Форд», между тем, свернул с накатанного шоссе на столь же комфортную, но более узкую дорогу, которая уходила в застроенный современными домами массив, и пленник вновь покосился на Пака, которого словно подменили в эти минуты. С губ корейца исчезла блуждающая ухмылка, лицо стало каменно-жестким, и когда машина остановилась, он словно застыл в салоне, ожидая, когда водитель откроет ему дверцу.

Седой протянул было ему руки, надеясь, что его хоть сейчас освободят от наручников, но Пак только кивнул, чтобы тот следовал за ним, и они прошли за ворота огороженного забором трехэтажного коттеджа, внутри которого, казалось, не было ни души. По крайней мере, их никто не встречал, и это тоже выглядело странно. Однако теперь он уже не задавал никаких вопросов, начиная осознавать, что здесь идет какая-то своя игра, о которой не мог догадываться Мессер.

Пак, между тем, сказал пленнику, чтобы тот, во избежание неприятностей, не делал необдуманных поступков. Они прошли в дом, где их встретил еще один спортивного вида молодой кореец, и он же подтолкнул Крымова к лестнице с бетонными ступеньками, отчего последний едва смог удержаться на совершенно ватных ногах. Спуск вел в подвальное помещение, и теперь уже не оставалось сомнений в том, что извиняться перед ним за столь неадекватную встречу никто не будет.

Стараясь не оступиться на крутых ступеньках, дабы не сломать себе шею, он прошел в сопровождении корейца в подвал, который оказался огромной комнатой, разделенной на две половины. Пак кивнул ему на стул рядом со столом, на котором громоздилась лампа в пятьсот свечей, и когда Седой сел, он разомкнул наручники, завел руки за спину и довольно ловко прихватил его запястья к спинке стула. Намеченные переговоры начинали приобретать весьма нежелательную окраску, и Крымов убедился в этом, когда из второй половины подвала вышел еще один кореец и сел на второй стул, что стоял по другую сторону стола. Он долго, очень долго рассматривал гостя, не говоря при этом ни слова, после чего включил лампу и направил обжигающе-яркий сноп света ему в лицо. Это был словно удар табуреткой по голове, и Седой, почти лишенный возможности здраво рассуждать, зажмурил веки, но мощный луч света пробивался даже через них, и он невольно подумал, что этак, пожалуй, и ослепнуть можно. И что подобные методы издевательства даже южносахалинский следак по фамилии Брыль на допросах не применял.

Его с силой дернули за плечо, видимо пытаясь заставить разлепить веки, но он, прячась от слепящего луча света, наоборот, еще ниже опустил голову. В какой-то момент хотел уж было завопить «Что же вы, суки позорные, с человеком творите?», однако сильнейший удар в челюсть опрокинул его в темноту, и он завис лицом вниз, удерживаемый на стуле наручниками. Когда стал приходить в себя, то первое, что услышал, так это слово «кофеин», сказанное по-русски, совершенно без акцента. И еще отданный кому-то приказ:

— Кофеин… кофеин ему вколи! Мне с ним еще пообщаться надо. Да скажи своему мордовороту, чтобы перестал кулаками махать, а то я его самого на перо посажу. И если кому что непонятно, повторяю: он нам живой нужен, без единой царапинки.

В этот же момент Крымов услышал, как хрустнуло стекло — кто-то сломал ампулу, и иголка шприца впилась ему в предплечье…

о. ХОККАЙДО, САППОРО

Ито любил вечерний, залитый рекламными огнями Саппоро, любил его рестораны, кафе и ночные клубы с девочками, но с тех самых пор, когда он благодаря своей жестокости и преданности главе семьи в Отару добился столь высокого положения — начальник боевиков, у него почти не оставалось времени на то, чтобы прокатиться вечерком в город и оторваться на полную катушку в любимых им борделях. Так что приходилось довольствоваться портовыми клубами в Отару, и когда Танака выложил ему свой план, как поставить на место зарвавшегося Му Хёна, Ито согласился не раздумывая. Он даже не сомневался, что ему удастся разрулить ситуацию с обнаглевшими корейцами и благодарный ему Танака назначит его своим заместителем. А это уже и деньги, и полная свобода действий. Он желал жить полной жизнью, без ограничений.

Чтобы не насторожить раньше времени тех бойцов из семьи Му Хёна, которые отвечали за спокойствие гостей «Желтого лотоса», Ито взял с собой только Куроки, невзрачного на вид, но уже проявившего себя в деле боевика, и, снабдив его необходимой установкой, припарковался неподалеку от клуба, под кроной огромного дерева. Передернул затвор пистолета и, сунув его под рубашку, кивнул Куроки, чтобы тот следовал за ним. Теперь оставалось разыграть роль двух подвыпивших гуляк из Токио, которые заблудились в незнакомом им городе и случайно вышли на призывные огни ночного клуба.

К парадному входу, над которым переливалась разноцветными огнями неоновая вывеска, они подошли уже в «полном подпитии» и остановились перед дверью, из-за которой доносилась музыка. Навстречу им вышел спортивного вида кореец и, удивленно уставившись на двух сравнительно молодых, но явно богатеньких японцев, спросил, не ошиблись ли они адресом.

— Может, и ошиблись, — отозвался боевик, поворачивая обратно, но его тут же попридержал за плечо «качнувшийся» Ито.

— А что, у вас пускают только избранных? — громко икнув, поинтересовался он. — А простых, значит, гостей из Токио…

— Так вы токийцы? — спохватился охранник. — В таком случае прошу в наш клуб.

Он распахнул перед ними дверь, и «гостей» обдало запахом человеческого пота, дешевой туалетной воды, прокисшего пива и спиртного. Сразу от порога начинался затемненный, заставленный небольшими столиками зал, за которыми скучали несколько молоденьких кореянок. Судя по всему, настоящая работа для них еще не начиналась, и все они как одна обернулись на двух явно пьяненьких нарисовавшихся в дверном проеме парней. Чуть подальше от них, за «директорским» столиком, который отделял от общего зала невысокий барьер, тянули пиво из высоких бокалов три корейца, двум из которых было лет по тридцать, а третьему чуть меньше сорока.

«Дэ Джун!» — мгновенно определился начальник боевиков и вдруг почувствовал, как волна ненависти захлестывает его сознание. Именно он, Дэ Джун, перекупил на свою сторону таможенника в Отару и, судя по всему, был мозговым центром семьи Му Хёна. А следовательно — врагом семьи Танаки. Японец повернулся к сопровождавшему их охраннику:

— А где же народ?

— Еще не время. А вот часа через два здесь будет не протолкнуться.

— Что, и девочки тоже будут? — подмигнул ему Куроки.

— И девочки тоже. Так что, если желаете хорошо провести время… Впрочем, — спохватился он, — в зале сейчас несколько девочек, и если пожелаете насладиться ими…

Он многозначительно замолчал, но и так было ясно, что он хотел сказать.

— Ладно, девочки чуть позже, а сейчас… кстати, как у вас насчет пива? — оценивая обстановку, спросил Ито. Судя по той вальяжности, в которой продолжали пребывать владелец «Желтого лотоса» и его помощники, они уже оценили разгулявшихся япошек и теперь прикидывали, как лучше всего вытряхнуть из них монету.

— Пожалуйста, и пиво, и вино, и саке — всё что душе угодно.

В этот момент из-за столика поднялся Дэ Джун и, улыбаясь, направился к гостям.

— Что пожелаете? — спросил он.

Удобнее момента было не придумать, однако шеф боевиков решил не торопить события. Разведчики Танаки, которые трое суток отслеживали не только это заведение, но и маршруты передвижения владельца «Лотоса», пришли к выводу, что, даже несмотря на то, что ночной клуб открывает свои двери в семь вечера и девочки уже на своих местах, раньше десяти посетителей в зале практически не бывает. И объяснить это можно было лишь тем, что «Желтый лотос» находился практически на самой окраине Саппоро, в его промышленной зоне, и постоянными гостями этого заведения были те немногие из «продвинутых» молодых корейцев, которые после рабочего дня могли позволить себе попить пивка в обнимку с податливыми девчонками. Правда, дважды за три вечера заглядывали «на огонек» изрядно подвыпившие парни, которые, покуролесив немного в зале и оставив на стойке бара недопитые кружки с пивом, так же неожиданно исчезали, но и они не были помехой для того плана, который задумал Ито. Теперь ему важно было не просто наказать семью Му Хёна, но и выбить из Дэ Джуна имя заказчика того искусно сотворенного беспредела, в результате которого русские рыбаки уже более месяца не могут разгрузиться в рыбном порту Отару.

— Как ты думаешь, что мы сейчас пожелаем? — пьяно качнувшись и развернувшись лицом к «собутыльнику», спросил Ито. — Столик, хороших девочек для компании и саке?

— Не, пока что по кружке пива и соленых орешков, — возразил Куроки, моментально оценивший задумку своего начальника. — Что-то я себя плохо чувствую.

— Может, тошнит? — посочувствовал ему хозяин заведения. — Туалет рядом со входом.

— Да, конечно, спасибо, — закивал головой японец, — пожалуй, я удалюсь туда.

Сотворив на лице страдальческую мину, он прошел в конец зала и скрылся за дверью туалета. Этот поход также был частью их плана: чтобы не случилось накладок, надо было проверить, нет ли там непредвиденных посетителей.

— Так что мы сейчас пожелаем? — вновь поинтересовался Дэ Чжун, которому, видимо, стала надоедать эта возня с пьяными японцами. Мало того, что облюют весь туалет, так вдобавок ко всему и с выпивкой выпендриваются. — Пиво, саке, девочек? У нас есть такие, что хоть на конкурс красоты выставляй.

— Это хорошо, очень хорошо, — расплылся в улыбке Ито, — и я, и мой товарищ — мы любим красивых девушек. Но это чуть позже, а сейчас для начала четыре банки пива и соленых орешков. Ну а потом… Я скажу вам, когда надо будет девочек подсадить.

— Хорошо, — расплылся в ответной улыбке хозяин клуба, — желание гостя — закон. — Он кивнул бармену, чтобы тот обслужил гостей, и, видимо желая произвести хорошее впечатление, спросил: — Где желаете сидеть?

— Пожалуй, вон там, — японец негромко рыгнул и показал на столик рядом с «директорским».

— Хорошее место, — похвалил Чжун и, окинув хозяйским взглядом скучающих работниц, вернулся на свое место.

Переместился и Ито. Дождался, когда ярко накрашенная девица принесет пиво и орешки, и как можно удобнее развалился на стуле, изредка посматривая в сторону туалета. Казалось, совершенно забыл о нем и хозяин заведения, поглощенный разговором со своими дружками. И в этот момент появился Куроки. Оттер лицо салфеткой, сунув ее при этом в карман, и сделал шаг к входной двери, у которой стоял охранник…

Одновременно прозвучавший с этим выстрел, похожий на негромкий хлопок мухобойки, заглушила музыка в зале, а боевик уже набрасывал крючок на плотно прикрытую дверь.

С директорского места ничего этого не было видно, зато все это произошло на глазах сидевших за столиками девиц, и пока они не пришли в себя от сковавшего их ужаса и не бросились врассыпную, завизжав от страха, нельзя было терять ни секунды.

Выхватив из-за пояса пистолет и опрокинув стул, Ито бросился за перегородку и навскидку выстрелил в высокого, спортивного корейца, который, судя по всему, возглавлял в этом заведении службу собственной безопасности. Гортанно хрюкнув, тот хватанул открытым ртом воздух и стал заваливаться набок. Его белоснежная рубашка, брюки и пиджак окрасились красным, и, видимо, именно этот цвет, цвет крови сковал волю Дэ Джуна, который словно завороженный смотрел остановившимся взглядом на раненого. В какой-то момент до его сознания дошло, что на самом деле происходит в его заведении, он дернулся было с кресла, но его тут же осадило рявканье Куроки:

— Сидеть! Руки на стол! И ты! Ты тоже!

Хозяин ночного клуба и его товарищ, словно бессловесные роботы, повиновались, а Ито уже кричал в сторону японца:

— Бармен! Бармена возьми на себя!

Повинуясь приказу, боевик подскочил к стойке бара и, не обращая внимания на загипнотизированных страхом девиц, дважды нажал на спусковой крючок.

И в этот момент зал взорвался женским визгом.

— Молчать, твари! — рявкнул Куроки и ткнул под ребро ближнюю к нему девчонку стволом пистолета. — Молчать! И если кто-то из вас завопит о помощи…

Вопли мгновенно прекратились, и он повернулся лицом к шефу:

— Тебе помочь?

— Следи за дверью и бабами! Да не забудь отобрать у них мобильники.

Он встал так, чтобы видеть хозяина клуба и его гостя одновременно, повел оружием в сторону Дэ Джуна.

— А теперь вопрос к тебе. Кто навел тебя, тварь, на семью Танаки? Ну же, я жду!

— Я… я не понимаю, о чем вы говорите, — едва слышно пробормотал тот.

— Даже так? — искренне удивился японец. — В таком случае я напомню тебе о той гадости, которую ты сделал семье Танаки.

И он, чуть шевельнув стволом, нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел, и кисть правой руки Дэ Джуна окрасилась кровью.

Вновь завизжали примолкшие было девушки, однако Куроки тут же заставил их замолчать, и Ито вновь обратился к владельцу «Лотоса»:

— Ну? Или тебе прострелить еще одну руку?

Сцепив зубы, чтобы только не застонать, и мотая раненой рукой, из-за чего весь пол окрасился кровью, Дэ Джун побелевшими глазами уставился на внезапно протрезвевшего японца, и столько ненависти читалось в его лице, что уже без лишних слов было ясно, что этот кореец — настоящий якудза и он никому ничего не скажет.

— Что ж, дело твое, — подытожил шеф боевиков, и два выстрела заставили владельца «Лотоса» ткнуться лицом в стол.

Девушки молчали, с ужасом наблюдая за расправой над всесильным хозяином. Ито повел стволом оружия в их сторону, отчего под ногами одной из них стала растекаться лужа, и тут же перевел глаза на скованного страхом корейца.

— Ну а ты, — рявкнул он, — ты что-нибудь знаешь об этом?

Тот тупо молчал, и Ито вновь нажал на спусковой крючок…

Му Хён был не просто в бешенстве. Разбуженный в час ночи, он слушал сбивчивый доклад своего заместителя и не верил услышанному. Обычно уверенный в себе и нарочито неторопливый в разговоре, из-за чего создавалась иллюзия его превосходства над собеседником, Сун Син стоял перед Хёном и, глотая окончания слов, торопливо рассказывал о том, что произошло в «Желтом лотосе». Когда же он замолчал, по-собачьи преданно заглядывая в глаза главы семьи, Му Хён, все еще не до конца уверовав в происшедшее, спросил хриплым со сна голосом:

— Так, может, это все-таки простое вооруженное ограбление?

Заместитель отрицательно качнул головой.

— Я бы тоже так хотел думать, но эти двое, что ворвались в «Лотос», забрали с собой только мобильные телефоны, не тронув часы и бумажники убитых. И когда наши девочки наконец-то пришли в себя и уже могли что-то соображать, они бросились к двери, но она оказалась закрытой с внешней стороны, и тогда они выбили окно.

— И что? — хрипло произнес Му Хён. — Рассказывай!

— Когда они выскочили из «Лотоса», старшая из девочек бросилась бегом в наш офис, а остальные разбежались по домам.

На скулах Му Хёна заиграли желваки, что выдавало его состояние. Какое-то время он молча сидел на циновке и, видимо, просчитывал возможные варианты этого неслыханного нападения на ночной клуб, принадлежавший его семье.

— Полиция уже знает об этом?

Сун Син кивнул головой, однако, заметив очередной всплеск гнева в глазах шефа, счел нужным тут же оправдаться:

— Они бы не узнали, если бы не японец, проходивший мимо. Услышал звон разбитого стекла, потом увидел девушек, выпрыгивающих через окно, и тут же сообщил об этом в полицию. Так что, когда я подъехал к «Лотосу»…

— Плохо! Очень плохо. — В спальне зависла гнетущая тишина, которая не могла сулить ничего хорошего, наконец, Му Хён спросил все тем же хриплым ото сна голосом: — Они с тобой разговаривали? Я имею в виду полицию.

Явно уязвленный незаслуженным подозрением, Сун Син пробубнил обиженно:

— Что же я, дурак? Как только я заметил полицейских, сразу же повернул обратно.

— Хорошо, что на это ума хватило, — пробурчал Му Хён, и было видно, насколько озабоченным стало его лицо. — Так ты говоришь, что девочки разбежались еще до того, как приехала полиция?

— По крайней мере именно так утверждает Хва.

— А это кто еще?

— Та девушка, что прибежала в офис.

— Да что же это такое творится? — совсем уж не к месту взвился глава семьи. — Проститутка, а имя-то какое — Хва, цветок. Где она сейчас?

— В офисе. Я приказал дожидаться меня.

…Пребывая в состоянии ступора и еще не отойдя от того кошмара, свидетелями которого стали она и подчиненные ей девушки, Хва держала в руках пустую чашечку из-под саке, но так и не смогла успокоиться. Как у последней портовой шлюхи, которая не может выйти из запоя, страшно тряслись не только руки, но, казалось, даже зубы, и когда в офисе появился Сун Син, она облегченно вздохнула. Наконец-то можно будет уехать домой и забыться на время от того ужаса, который ей пришлось пережить. Однако Сун Син был не один, и проститутка, никогда до этого не видевшая в лицо главу семьи якудзы, на которую работала вместе со своими девчонками, каким-то шестым подспудным чувством догадалась, что это и есть тот самый Му Хён, которого побаивались все этнические корейцы, проживавшие в Саппоро. Поддавшись неуловимой магии этого еще далеко не старого человека, тяжелый взгляд которого прощупывал ее, казалось, насквозь, она поставила чашечку на стол и словно загипнотизированный кролик перед удавом склонила в уважительном поклоне голову.

К ней тут же подскочил заместитель, но глава семьи отодвинул его в сторону и, тронув ее двумя пальцами за подбородок, негромко спросил:

— Так ты, значит, и есть та самая Хва?

Не зная, что стоит за словами «та самая», она все-таки сочла нужным утвердительно кивнуть головой.

— Да, мой хозяин.

— А ты действительно красивая и похожа на распустившийся цветок.

Похвала была неожиданной, и проститутка, не зная, что ответить на столь дорогой комплимент, вяло улыбнулась.

— Не знаю, хозяин. Есть девушки гораздо красивее меня.

— Возможно, и есть, но твою красоту у тебя не отнять. И это хорошо, что ты работаешь у меня. — Он кивнул ей на кресло, и когда она, не чувствуя от страха ног, опустилась в него, сел напротив. Какое-то время продолжал разглядывать Хва и, наконец, произнес повелительно в сторону своего зама: — Принеси-ка нам по чашечке саке.

Тот скрылся за дверцей, которая вела на кухню. Не зная, как себя вести с главой семьи, Хва тупо молчала, и лишь в тот момент, когда им подали подогретое саке, она сглотнула подступивший к горлу комок.

— Пей! — приказал Му Хён, и она позволила себе отпить несколько глотков.

Хозяин, между тем, опустошил свою чашечку и с ноткой участия в голосе спросил:

— Полегчало?

— Да.

— Тогда рассказывай о том, что произошло в «Лотосе»?

То ли от второй чашки саке, то ли от того сочувствия, которое проявил к ней глава семьи, но девушка вдруг осознала, что прежний, еще недавно сковывавший ее страх незаметно исчезает, и, припоминая подробности происшедшего, рассказала о том кошмаре, свидетельницей которого оказалась. Ее ни разу не остановили, и только когда она закончила, Му Хён произнес негромко:

— Ничего важного не упустила?

— Нет.

— В таком случае скажи мне… это что, хорошо спланированный налет, чтобы подчистить кассу, пьяный беспредел тех японцев, которые мечтают изжить корейцев с Хоккайдо, или все-таки нечто другое?

Какое-то время Хва молчала, уткнувшись неподвижным взором в пол, и только дергающаяся жилка на шее показывала степень того напряжения, в котором она находилась. Молчавший Сун Син хотел поторопить ее, однако Хён так зыркнул на него глазом, что тот еще глубже осел в кресле, и Хва почти выдавила из себя:

— Я думаю, что не первое и не второе.

— Почему? Отвечай! — рявкнул Сун Син.

Девушка вздрогнула и так же негромко пояснила:

— Поначалу я тоже подумала, что эти двое хотят ограбить кассу, но когда они ушли, даже не заглянув в нее…

— Ладно, этот вопрос мы прояснили, но почему ты исключаешь второе?

— Почему исключаю второе? — чисто автоматически переспросила она. — Да я бы, наверное, не исключала этого, если бы не тот допрос, который учинил над хозяином тот японец, что был постарше.

— Допрос? — удивился глава семьи. — А почему ты мне об этом не сказал? — покосился он на своего заместителя.

— Я… я сам об этом слышу впервые.

— Ладно, об этом мы с тобой потом поговорим, а сейчас… Рассказывай, — приказал он, — и постарайся вспомнить всё, что слышала.

Начиная понимать, что самое главное в ее рассказе еще впереди, проститутка сморгнула подкрашенными ресницами и вдруг попросила помимо своей воли:

— Мне бы еще… саке.

— Принеси! — отдал распоряжение хозяин, и пока явно униженный Сун Син ходил за рисовой брагой, он как можно дружелюбней погладил девушку по плечу. — Ты только не волнуйся и постарайся вспомнить буквально всё, о чем говорили те двое.

— Да, конечно, — она едва не плакала от проявленного к ней сочувствия, — я… я постараюсь.

Она залпом выпила саке, тыльной стороной ладошки отерла губы и уже более осмысленно посмотрела на сидевшего перед ней наполовину седого, но все еще по-мужски привлекательного главу семьи.

— Я… я весь разговор не слышала — в зале играла музыка, но когда один из японцев приказал своему напарнику отобрать у нас телефоны, я как-то сразу насторожилась и услышала, как он спросил что-то о Танаке.

— О ком? — подавшись всем корпусом вперед, так что под ним скрипнуло кресло, Му Хён впился глазами в лицо девушки: — О Танаке? И ты… ты не ослышалась случаем?

— Нет, — качнула головой Хва, — в этот момент тот японец как раз угрожал хозяину пистолетом, я очень испугалась за него и поэтому хорошо запомнила это имя.

Какое-то время глава семьи молчал, переваривая услышанное, наконец произнес негромко, почти попросил:

— А не могла бы ты более точно припомнить их разговор?

— Более точно?.. — Выпитая чашечка саке уже сделала свое дело, понемногу стал отступать страх пережитого, и Хва вдруг вспомнила все, что происходило за директорским столиком. — Да, конечно! — вскинулась она. — Тот японец, что угрожал пистолетом хозяину, спросил его, кто навел на семью Танаки.

— И?.. — подался к ней всем корпусом Сун Син.

Сообразив, что она сказала что-то очень неприятное для хозяев офиса и, возможно, губительное для самой себя, Хва сглотнула комок в горле.

— Хозяин сказал, что он не понимает, о чем его спрашивают, и тогда тот японец прострелил ему руку.

В комнате наступила гробовая тишина, которую нарушил гортанный голос заместителя, выдававший всю его ярость:

— О чем-нибудь еще тот японец спрашивал?

Девушка отрицательно качнула головой.

— Нет, не спрашивал. Он просто сказал, что никогда не простит хозяину той гадости, которую он сделал семье Танаки, после чего выстрелил в него еще раз.

— А еще? Вспоминай! — взвизгнул Сун Син.

— Больше ничего… клянусь вам! — побелевшими губами прошептала Хва, стараясь сдерживать навернувшиеся на глаза слезы.

— Врешь! Убью, сука! — Вскочивший с кресла Син схватил ее за волосы, отчего она дико завизжала, и в этот же момент его руку перехватил Му Хён.

— Сядь! — властно приказал он и с силой заставил своего заместителя опуститься в кресло. — Девушка рассказала обо всем, что видела, и не ее вина, что эти люди застрелили Дэ Джуна. — Он покосился на сжавшуюся проститутку и уже совершенно доверительно произнес: — Тебя и твоих девочек уже разыскивает полиция. Они попытаются вытрясти из вас все, что вы видели, но именно этого нельзя допустить. Ты меня понимаешь?

— Да, хозяин.

— В таком случае запрись на какое-то время у себя дома и в «Лотос» ни шагу. Кстати, об этом же скажи и своим девочкам. А сейчас успокойся и пройди на кухню, а мы обсудим с моим заместителем все ваши проблемы.

— Спасибо, хозяин! Спасибо! Да, и еще вот что… мне показалось, что я знаю того японца, который стрелял в хозяина. Это Ито, человек Танаки, мне его в прошлом году моя сестра показывала, она тоже работает в ночном клубе, в Отару.

— И ты… ты, случаем, не ошиблась?

— Нет, я не могла ошибиться. Я его по голосу запомнила, когда он подсел к нам за столик. Моя сестра очень красивая, и он захотел угостить ее пивом.

— Ито, человек Танаки… Что ж, это весьма важно, так что можешь идти.

Плача от радости, что ей гарантирована жизнь, Хва бросилась целовать руки главы семьи, но он лишь приподнял ее за плечи и подтолкнул в сторону кухни.

— Если хочешь, выпей еще саке. Когда нужно будет, мы позовем тебя.

Продолжая кланяться, девушка попятилась спиной к двери, и как только прикрыла за собой створку, Му Хён крутанулся всем корпусом к своему заместителю. Его лицо, еще минуту назад совершенно спокойное, было темным от гнева.

— Ну и что ты на все это скажешь? — свистящим шепотом спросил он.

Сун Син молчал, скорбно потупив голову. Он готов был принять на себя часть вины за случившееся, и оттого произнес глухим от покаяния голосом:

— А что можно сказать, господин председатель? И без того все ясно и понятно.

Он надеялся, что это его смирение хоть как-то сгладит то напряжение, которое обнаженным мечом зависло над его шеей, однако что-то, видимо, не рассчитал, и эти его слова буквально взорвали главу семьи:

— Что… что тебе ясно и понятно?! Только то, что мы облажались по полной программе и теперь надо или идти на покаяние к Ямомото и к тому же Танаки? Или тебе еще что-то ясно и понятно? Так скажи, скажи мне, глупцу!

Его ноздри раздувались от гнева, и казалось, что еще один такой всплеск, и его хватит удар. В подобном состоянии Сун Син видел своего шефа всего пару раз, оттого и испугался не на шутку. Правда, не за хозяина дома, а за собственную шкуру.

— Но, господин председатель!.. — взмолился он. — Ведь это решение по таможне в Отару мы принимали не сами по себе, а под давлением из Пусана. И вспомните, как этому противились не только вы, но и я тоже. Однако Дэ Джун убеждал нас, что все просчитано, что за нами будет стоять великая сила, и случись вдруг что-то непредвиденное… — Он замолчал, отирая со лба выступивший пот, и с нотками надежды в голосе добавил: — А может, все обойдется?

— Что обойдется? — взвился Му Хён. — Как обойдется, если Танаке уже известно о переговорах с таможней, и будь уверен, что Ямомото просто сотрет нас с лица земли!

— Но ведь еще не стер, — вкрадчиво произнес заместитель.

— Только нам уже бросили черную метку.

— И этим допустили ошибку, — голос второго по значимости человека в семье Му Хёна набирал силу. — Можно будет придать происшедшему широкое общественное звучание, натравить на Танаку и Ямомото и полицию Хоккайдо, и прессу, а пока будет крутиться следствие, мы успеем прибрать к рукам рыбный порт в Отару.

Сун Син замолчал, наблюдая за реакцией хозяина, и не ошибся в своих расчетах.

— И как же ты думаешь натравить полицию на Танаку и тем более на Ямомото?

— Кой-какие мысли есть, но надо будет продумать каждую мелочь. — И с ухмылкой на губах добавил: — И уверяю вас, господин председатель, если бы не случилось это убийство в «Лотосе», его надо было бы придумать.

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

…Хрустнуло стекло и иголка шприца впилась ему в предплечье.

Этот момент Крымов помнил, а вот что было с ним потом, точнее говоря, ЧТО вытворяли с ним южнокорейские коллеги по икорно-крабовому бизнесу и ЧЕГО КОНКРЕТНО они добивались от него, задавая вопросы, на которые он отвечал что-то невнятное, он осознавал довольно смутно. Состояние было такое, будто его мозги, волю и сознание запеленали в какой-то плотный, вязкий кокон, и он ничего не мог сделать, чтобы выбраться из него. И еще он помнил голос человека, хотя его лица так и не смог рассмотреть. Мешал бьющий в глаза ослепляющий луч света да слипшиеся веки. А вот почему он запомнил этот голос?.. Видимо, потому, что всколыхнулась какая-то клеточка памяти, и он показался ему знакомым, но так и не смог вспомнить, где и когда слышал его, сколько ни старался.

Впрочем, при его-то состоянии это могло быть просто галлюцинацией. Да, пожалуй, именно так и было — галлюцинация. А вот что происходило потом, уже после профессионально проведенного допроса, которому, казалось, не будет ни конца, ни края?

Ему сделали очередной укол в предплечье, после чего волоком вытащили из подвала, в котором он провел неизвестно сколько времени, и загрузили в машину, завалив на заднее сиденье. Он попытался было собрать в кулак все свои силы, но из этого ничего не вышло, и осознавая, что сейчас то ли поздний вечер, то ли ночь и его везут куда-то подальше от этого проклятого места, мысленно распрощался с жизнью, прекрасно понимая, что после подобных допросов похищенных убивают.

Смирился ли он в тот момент с этой мыслью? На этот вопрос он и сейчас не мог дать ответа. Судя по всему, нет, потому что он дернулся всем телом, словно его обожгла медуза, кажется, замычал, однако сидящий рядом с водителем кореец моментально успокоил его, треснув чем-то тяжелым по голове. А вот потом… что было потом?

Он не мог понять, как долго находился в отключке, и пришел в себя, когда почувствовал, что водитель со вторым корейцем стали вытаскивать его из салона, словно мешок с дерьмом, и в конце концов бросили на землю. Этот момент также запечатлелся в его памяти, потому что таким образом обращаются только с потенциальными покойниками, и он еще раз распрощался с жизнью, осознавая, что уже ничем не может себе помочь. Скованные наручниками руки и связанные ноги не оставляли даже малейшей надежды на спасение. Сейчас он не мог припомнить, что он думал в тот момент, видимо, все-таки пожалел о том, что не вырубил тех трех встречающих на пирсе рыбного порта в Пусане.

И все-таки он еще не только жил, но и мог хоть о чем-то думать.

Уткнувшись лицом в мокрый песок, он смог сообразить, что его привезли на берег моря. Дул легкий бриз, было свежо, и даже несмотря на то состояние, в котором он находился, он почувствовал запах гниющих водорослей и морской капусты. Это были отголоски далекой юности, когда он ходил матросом на катере в Охотском моррыбпорту. Там тоже вот так же пахло йодом, когда он, стоя на носу катера, лебедкой поднимал якорь, облепленный морской капустой. А вместе с осознанием того места, куда его выбросили, пришло и понимание дальнейшей участи — привязанный камень к ногам и… Правда, непонятно было, отчего не поспешают корейцы и не проще было бы замочить его в том же подвале, а потом вывезти куда-нибудь подальше от города и… и концы в воду. Был криминальный авторитет с лагерным погонялом Седой и сгинул неведомо где и неведомо при каких обстоятельствах ни за понюшку табака. Как говорится, погиб Максим, да и хер бы с ним. От всех этих мыслей, но главное — от собственного бессилия захотелось вдруг взвыть по-волчьи, но он не мог позволить себе и этой вольности.

А корейцы действительно не спешили ставить точку на всех тех мучениях, которые выпали ему во время этой командировки, будь она трижды проклята.

Не обращая внимания на Крымова, который уже не подавал признаков жизни, они о чем-то долго спорили, потом, видимо, пришли к единому мнению и взялись за своего пленника. Водитель «Форда» прощупал на запястье пульс, и после того, как они убедились, что он еще дышит, развязали веревку на ступнях и, подхватив пленника с двух сторон, втащили его на деревянный пирс, к которому были причалены рыбацкие джонки. Дотянув его до конца пирса, опустили его на доски, водитель вновь проверил пульс, что-то сказал своему напарнику, отчего тот согласно кивнул головой, а потом и вовсе произошло непонятное. Они сняли с него наручники, вложили в карман джинсовой куртки его бумажник, после чего потащили к самому краю.

Понимая, что это его конец, и мысленно перекрестившись, Седой жадно вдохнул порцию прохладного воздуха, и в этот момент его сбросили в море.

Тяжелый шлепок о воду — и отрезвляющий холод, пронзивший всё тело.

Поначалу Антон даже не понял, в какой момент он осознал, что еще жив, руки свободны от наручников и что Господь Бог дал ему, грешнику, еще один шанс потоптать эту землю. Моментально прояснились мозги, и он еще глубже погрузился в воду. Резко крутанулся, чисто интуитивно определив, в каком месте могут быть причалены рыбацкие джонки, и уже под водой попытался доплыть до первой из них, которая может спасти ему жизнь.

Один раз ему показалось, что он уже не сможет плыть дальше, не вынырнув хоть на мгновение на поверхность, но осознавая, чем конкретно может закончиться для него эта «прихоть», заставил себя сконцентрироваться и держаться под водой ровно столько, на сколько хватит сил и остатка воздуха. Позволил себе перевернуться на спину и открытым ртом хватануть глоток воздуха, когда над головой завис борт рыбацкой джонки. С трудом разлепил веки и словно сквозь туман увидел желтеющий краешек ущербной луны. В груди екнуло радостное чувство, и когда он убедился, что еще в состоянии хоть что-то видеть, попытался всмотреться в темноту южнокорейской ночи.

Рыбацкий пирс… причаленные к нему лодки… и два силуэта, точнее говоря, спины уходящих в сторону берега людей. Это были они, его похоронная команда, и они что-то обсуждали, явно возбужденные. Держась руками за борт, Антон увидел, как они обернулись на черное, убаюканное море, видимо убедились, что и русские бандиты не застрахованы от гибели на воде, после чего круто развернулись и сели в машину.

Рев мотора — и Крымов, уже не чувствующий холода, наконец-то окончательно осознал, что он еще живой и это уже не глюки. И в то же время он чувствовал, как его покидают последние силы, что совершенно бесчувственными стали не только ноги, но и все тело, в какие-то непослушные крюки превратились пальцы рук. Надо было как-то спасаться, и он, дождавшись когда машина окончательно растворится в темноте, отыскал глазами джонку с низкими бортами, и уже из последних сил поплыл к спасительной, как ему казалось, лодке. Ухватился за свисающий с носа измочаленный причальный конец, подтянулся и каким-то чудом умудрился зависнуть на борту.

Какое-то время так и лежал, уже не в состоянии двинуть конечностями, однако понимая, что в таком положении он долго не продержится, подтянул свисающие с борта ноги и упал ничком на днище, окончательно израсходовав все свои силы. Сколько он так пролежал, неизвестно, но потом вдруг словно проснулся, стало возвращаться осознание реальности происходящего, он уже мог мыслить, но и этот факт не принес ему особой радости. Как бы нескончаемо долго ни длилась эта ночь, но в конце концов наступит рассвет, сюда потянется рыбацкий люд, и тогда…

То, что его сдадут в полицейский участок, — в этом он не сомневался, но вот что будет дальше? Засадят на месяц-другой в тюрьму до выяснения личности, что не предвещало ничего хорошего, или же начнут обрабатывать сами, что ничуть не лучше. Еще один мордобой, наподобие того, что проводил со своими подследственными южносахалинский капитан полиции Брыль? Или все-таки чисто азиатская экзекуция, когда из тебя выбивают чистуху, обрушив град ударов бамбуковыми палками по пяткам? Он понимал, что ни первое, ни второе, ни третье он уже не выдержит, и поэтому надо было искать тот единственный выход, который мог бы гарантировать не только жизнь, но и свободу.

Что и говорить, мысли были невеселые, но именно они заставили более активно работать мозг. И первое, что подкинуло ему вязкое сознание, так это реальную картинку брезентового тента на кормовой части, который заменял владельцу джонки каюту, где можно было и от дождя укрыться, и часок-другой переспать на циновке.

Упершись руками в днище, Крымов с трудом принял более удобное положение, подтянул к животу ноги и сел. Сначала на пятую точку, затем на корточки и уже после этого смог подняться на ноги. Собрав остатки сил, ухватился руками за мачту — и почему-то улыбнулся самому себе. Теперь уже он всем своим существом осознавал, что самое страшное позади и он будет жить.

Заполз под туго натянутый тент и, уже совершенно обессиленный, почти упал на циновку, которая, судя по всему, служила владельцу джонки постелью. Спустя какое-то время, отдышавшись и стараясь особо не напрягать измочаленное тело, вытянулся во весь рост и вздохнул облегченно. Чисто интуитивно он понимал, что до рассвета осталось не более трех-четырех часов, и за это время ему надо было восстановить все свои силы. Или хотя бы их часть, чтобы как можно дальше уйти от этого проклятого причала, где корейские коллеги по икорно-крабовому бизнесу сбросили его в море. Как это ни удивительно, но он вдруг и почувствовал холод, и осознал, что лежит в совершенно мокрой одежде, с одной кроссовкой на правой ноге, и что все это вместе взятое может привести к простуде.

И засмеялся от этой мысли, обозвав себя идиотом.

Как бы там ни было, а вскоре появилась мелкая дрожь, и он, чтобы хоть немного согреться, с силой растер себя руками, но это не помогло, и он привстал на колени, надеясь найти под тентом хоть какое-нибудь тряпье, в которое можно было бы закутаться. Всматриваясь в темноту и шаря руками по плоскому днищу, он наткнулся на штормовку и брюки, которые спасали рыбака в непогоду. Пытаясь добыть еще что-нибудь, обнаружил пластиковый ящик с крышкой, напоминающий матросский рундучок, и когда открыл его, то был приятно поражен — на дне лежал пластиковый пакет-холодильник, в котором хранилось несколько кусков жареной рыбы и отдельно в пакете — сваренный рис. Здесь же были бутылочки с соевым соусом и водой.

Мысленно поблагодарив хозяина джонки за этот щедрый подарок, Седой с жадностью съел половину рыбацкой снеди, оставив вторую половину на потом, и, уже несколько успокоенный и насытившийся, вновь растянулся на циновке, подстелив под себя утепленные брюки и накрывшись штормовкой. Долго лежал практически не двигаясь, ни о чем стараясь не думать, и лишь пытался уловить тот момент, когда в него начнет возвращается тепло, а вместе с ним и силы.

И это ощущение пришло. Теперь он мог не только двигать руками и ногами, но и более-менее здраво мыслить, анализируя все случившееся с того момента, когда он сошел на берег Пусана. Правда, анализ получался урезанный, какой-то однобокий. Он помнил буквально все до первого укола и весьма сумеречно то, что было после вплоть до того момента, когда его выволокли из подвала и загрузили на заднее сиденье «Форда». Судя повсему, те препараты, которые ему периодически вкатывали в левое предплечье, начисто изымали из памяти как все вопросы, которые ему задавали, так и его ответы. Это был какой-то страшный провал в памяти, и лишь отдельные всполохи прорывающегося сознания подбрасывали отрывочные фрагменты допроса. Также он не мог реально осознать, как долго его пытали. Сутки? Двое? Понятным было одно: под действием этих уколов он, возможно, раскрыл корейцам ту информацию, которые они желали получить в связи с его визитом в Пусан.

«Господи, — взывал он к Богу, — что же такого важного желали узнать корейские компаньоны Мессера, если решились на столь кощунственное похищение его доверенного лица? И почему они его не убили там, в подвале, и не сбросили труп в море?»

Впрочем, ответ на этот вопрос он нашел, насилуя свой мозг и вороша в памяти те часы заточения, когда допрашивающий его палач крикнул кому-то, причем на чисто русском языке: «Кофеин… кофеин ему вколи! Мне с ним еще пообщаться надо. Да скажи своему мордовороту, чтобы перестал кулаками махать, а то я его самого на перо посажу. И если кому что непонятно, повторяю: он нам нужен живой».

Мысленно зацепившись за обещание «посадить на перо» того садиста, который изначально отправил его в нокаут, Крымов пришел к выводу, что подобное мог сказать только бывший зэк, а это значило?.. Впрочем, ответ на этот вопрос уже не имел смысла. Законопослушные россияне на подобное не пойдут, и получалось, что кто-то из дальневосточных криминальных авторитетов, снюхавшись с южнокорейскими бандитами, пытается перехватить инициативу Мессера с выходом на новый перспективный рынок. Да, пожалуй, так оно и было. На эту же мысль наталкивали пробивающиеся сквозь пелену тумана обрывки вопросов, и один из них — адреса московских контрагентов, которые рвутся на дальневосточный рынок. И если принять это за рабочую версию, то становилась понятной истинная причина его похищения. Впрочем, вполне вероятно, что его могли похитить и подельники Хан Мэн Хо, если, конечно, в его клане начался раздор. Возможен подобный расклад? Вполне. И он вновь попытался проанализировать все то, что удалось вытащить из одурманенных уголков сознания.

И опять ему помог крошечный момент озарения, когда он словно наяву услышал русскую речь, и тот, уже якобы знакомый ему голос наставлял своего напарника: «Ты пойми, убивать здесь нам его нельзя — и Мессер, и Хан могут догадаться, кто может стоять за его убийством, и тогда… Мессер, конечно, тоже не жилец, как и Хан, но и спешить с этим нельзя, можно завалить все дело». — «И что же, — спросил тот, второй, также говоривший по-русски, но с небольшим акцентом, — нам его, что же, в живых оставлять? Так он же сразу всех сдаст». — «А кто тебе сказал, что мы в живых его оставим? А посему слушай сюда. Когда стемнеет, отвезете его на тот причал, где рыбацкие джонки ошвартованы, снимешь с него наручники, развяжешь путы на ногах и сбросишь в море. Надеюсь, понимаешь, к чему я клоню? Вот и хорошо. Да не забудь вложить в его бумажник книжку моряка. И когда найдут утопленника, выброшенного приливом на берег… Вот так-то. Ну а пока Мессер и Хан будут разбираться, что к чему… в общем, работаем». — «А баксы, что в бумажнике лежали, все-таки более трехсот “зеленых”?» — разволновался тот второй, что говорил с легким акцентом. «Можешь оставить их себе, считай, что плата за работу».

Крымов закрыл глаза и вновь почувствовал озноб, правда, на этот раз не такой жесткий, и от понимания того, что он все-таки остался жив, пришло нечто похожее на успокоение, а вместе с ним стала наваливаться дремота, которую он уже не мог победить, хотя и осознавал, что ему здесь нельзя оставаться до рассвета.

Проснулся от того, что защекотало в носу и он чихнул, вздрогнув при этом. Раскрыл глаза и невольно улыбнулся — кромка моря розовела, а между губой и носом копошилась какая-то букашка, пытаясь забраться в ноздрю. Чихнув еще раз так, что тело тут же отозвалось резкой болью, он осторожно высунулся из-под навеса и, убедившись, что на берегу никого нет, нырнул обратно. Доел прожаренную в масле рыбу, остатки риса, глотнул воды из пластиковой бутылочки и осторожно, стараясь не завалиться в море, выбрался из джонки на обшарпанный причальный пирс.

Теперь он окончательно осознал, что и на этот раз Господь Бог вытащил его из лап смерти и надо думать, как ему быть дальше. На встречу со связником он должен выйти в среду с десяти утра до двенадцати, а если не получится в среду, то в ближайшую субботу, но он не знал, какой сейчас день недели, и мог надеяться только на второе чудо после его спасения, что нынешний день — все-таки вторник. Правда, оставался еще запасной вариант — рынок сушеной рыбы под мостом Йондо, с двенадцати дня до четырнадцати каждое воскресенье.

Спустившись с причальной стенки на прохладный песок, Крымов стащил с ноги уцелевшую кроссовку и забросил ее подальше на откатную волну. Еще раз осмотревшись, он повернул направо и побрел в сторону города, ориентируясь на ажурные наконечники просматривающихся в утренней дымке портовых кранов. Судя по всему, его вывезли в бедняцкое захолустье Пусана, заселенное рыбаками. Насколько он мог вспомнить, это местечко граничило с припортовым районом, который некогда наполняла китайская диаспора, а ныне приобретающим репутацию русскоязычного, к которому, однако, приклеился ярлык «Техас». Именно в «Техасе», если верить рассказам капитана «Дюжины», и оседали выходцы из бывшего СССР, наполняя эту часть города великим множеством ларьков и магазинчиков, кафе и обменных пунктов. И если здраво рассудить, то это не так уж и плохо, что именно здесь его решили сбросить в море. По крайней мере, не так уж трудно будет затеряться среди своих земляков на случай, если его мучители заподозрят что-то неладное и хватятся его искать.

Седой вдруг почувствал, как темнеет в глазах, и, чтобы не завалиться на влажный песок, прошел еще несколько шагов и без сил опустился на «грибок» проржавевшего массивного кнехта, одиноко торчавшего на песчаном берегу. Он понимал, что надо идти вперед и только вперед, иначе первый же полицейский патруль доставит его в участок, а там церемониться не будут. Впрочем, что конкретно стоит за словом «церемониться», он не знал, но воспаленный мозг вбрасывал в сознание самые страшные сцены пыток, какие бывают у азиатов. Пытаясь освободиться от всех этих наваждений, он с силой помассировал виски, и когда немного полегчало, прочитал молитву «Отче Наш», беззвучно шевеля губами.

Какое-то время он просидел, подставляя лицо под ласковые лучи утреннего солнышка, золотистый диск которого уже наполовину завис над морем, потом, прощупывая босыми стопами прохладный песок, сполз с кнехта и, трижды перекрестившись, попросил Господа Бога и Божью Матерь простить ему грехи и прегрешения, как большие, так и малые, и благословить его на этот рабочий день. Он так и сказал — «рабочий день», подразумевая под ним все то, что ожидало его в этом незнакомом месте, в котором ему обещано было немного отдохнуть, а вышло…

Надо было торопиться — с минуты на минуту к джонкам начнут спускаться рыбаки, и кто его знает, чем конкретно может закончиться их встреча с явно неадекватным русским, который босиком, в совершенно мокрой одежде бредет вдоль берега? Ведь могут и в полицию сдать, а там доказывай, что ты не верблюд.

В очередной раз подумав о полиции, он заставил себя отбросить все посторонние мысли и сосредоточиться на том, что он будет рассказывать, случись вдруг эта «неприятность». Беззвучно шевеля губами, проговорил вполне правдоподобную версию, случись давать показания корейским полицейским. Он действительно русский рыбак, пришедший с грузом морского гребешка на СРТ-12, на котором капитанит Юрий Иванович Тетерин. И вот тут-то, в Пусане, с ним, то есть с палубным матросом Антоном Крымовым, случилось то, что случается повсеместно с российскими рыбаками в иностранных портах. Загулял подлец. Причем загулял по-черному, как могут гулять только русские моряки. С кем пил довольно нежную и приятную на вкус корейскую водку со змеей в бутылке — не помнит, где они пили эту гадость — тоже, а когда проснулся, точнее говоря, очнулся на берегу весь мокрый и без новеньких кроссовок, то оказалось, что его новоиспеченные друзья полностью подчистили его карманы, и слава богу, что не тронули книжку моряка, которая может удостоверить его личность.

Проговорив вслух эту легенду, уже несколько взбодрившийся Седой побрел дальше, загребая босыми ногами прохладный песок. Пройдя еще с километр, свернул на узенькую улочку, которая вела в припортовой район.

А город между тем оживал, просыпаясь. На улице появились первые прохожие, в основном корейцы, с недоумением взиравшие на разутого моложавого мужика, явно европейского происхождения, который почему-то решил утренний морской моцион принимать, не утруждая себя раздеться до плавок или хотя бы оставить на берегу одежду. Кое-кто с ним даже раскланивался, на что Антон также отвечал легким наклоном головы; ему явно понравились припортовые пусанцы, сильно отличающиеся от тех, кто допрашивал его в подвале, и уже был уверен в том, что и на этот раз ему, грешнику, помогут Господь Бог и Божья Матерь.

Когда он добрел до «цивилизованной» части припортового района, солнце уже висело над крышами домов, из окон слышались гортанные голоса, а из какого-то подъезда — отборный русский мат, сопровождаемый женским визгом, и Седой окончательно поверил в свое спасение. Да еще подумал о том, что здесь его вряд ли достанет полиция, встречаться с которой у него не было никакого желания.

Так же стремительно нарастало чувство голода, будто и не ел недавно найденные в лодке припасы, и ощущение было такое, словно брюхо прилипло к спине. И это при всем том, что в его карманах не было ни цента, а голод уже раздирал все его нутро, заставляя думать только о том, как добыть плошку риса. Уловив запах дымка, тонкой струйкой тянувшийся из дымохода невзрачной кофейни, едва не подавился слюной и уже не смог удержаться, чтобы не свернуть с дороги.

Когда он распахнул дверь и зашел в неказистое помещение, в котором едва уместилась дюжина столиков, за которыми сидели корейцы и трое работяг явно европейского происхождения, вся честная компания обернулась на неизвестно откуда появившегося босоногого чужака, приодетого, между тем, в довольно приличный, хоть и насквозь мокрый джинсовый костюм, и удивленными глазами уставилась на него, явно требуя объяснений.

Моментально оценив обстановку, Крымов пошел на опережение:

— Ну и чего уставились? — пробормотал он, обращаясь скорее к тем троим, что не были похожи на корейцев: — Или отставшего с посудины рыбака никогда не видели?

В ответ — зависшее молчание, и вдруг совершенно родное, русское, брошенное рыжим как огонь мужиком:

— Ну ты даешь, брателло! Нажрался, поди, до свинячьего визга и к отходу своего корыта на борт не попал?

— Считай, что угадал, — отозвался Антон, принюхиваясь к аромату не то пережаренных каштанов, не то сырых желудей или еще какой дряни, которая проходит в подобных заведениях под брендом «молотых кофейных зерен». — А ты что, тоже в свое время отстал от своей посудины? Или, может, списали на берег в первом же порту?

— Ну, это, положим, не твоего ума дело, а вот тот факт, что ты оказался в нашем районе и напал на своих земляков, так это, считай, тебе крупно повезло, по крайней мере в полиции не запрут до полного выяснения личности.

— Так у меня же документ есть, книжка моряка. Правда, был еще и загранпаспорт, но он то ли утонул, когда я в море барахтался, то ли украли.

— А вот это уже хреново, — ухмыльнулся Рыжий. — Это ты в России можешь козырять книжкой моряка, а здесь Азия, и пока они тебя не просветят почище рентгена, будешь коптить потолок в камере. А там не то чтобы свободной шконки, там даже присесть некуда, народ жопа о жопу трется.

— Так что же делать? — потускнел Крымов. — Может, к консулу обратиться?

— Даже не суйся туда, — остудил его Рыжий, — бесполезно, да и не подпустят тебя к приличному заведению — босиком, в мокрой одежонке.

Он повернулся к прислушивающимся к разговору корейцам, сказал им что-то, те согласно закивали черными как смоль головами, и он вновь развернулся лицом к Антону.

— Деньги есть?

Ответом ему были разведенные в стороны руки.

— Обчистили как липку, а где и когда — не ведаю.

— М-да, — вздохнул мужик, — хреновые твои дела, брателло, если не сказать больше. В этом городе главная ценность — деньги, предпочтительно, конечно, баксы, и если таковых нет в наличии… В общем, влип ты в историю, как кур в ощип, но спасать тебя как-то надо, иначе еще один русский накроется здесь медным тазом. Кстати, ты сам-то откуда?

— Сахалин, порт приписки — Невельск.

— Понятно. Ну, а сюда зачем пришел?

— Да за тем самым, что жрать охота, сил терпеть нету. Все люди как люди, с похмела на жратву глядеть не могут, а у меня все наоборот. Как только просыпаюсь с бодуна, тем более с тяжелого, так… — И он безнадежно махнул рукой. — Так что, братцы, кончайте мытарить своими вопросами и если сброситесь на буханку хлеба, век благодарен буду.

Рыжий вновь что-то сказал корейцам, те дружно закивали головами, и он вынес свое резюме:

— Итак, брателло, слухай сюда. Хлеба в этом заведении нет и не было, а вот насчет всего остального… Короче говоря, хозяин тебя накормит, не бесплатно, конечно, потом отбатрачишь денек-другой, ну а мы будем смотреть, как с тобой быть дальше и к кому пристроить, пока не вернется твое корыто. — Он вопрошающе уставился на Крымова: — Ну так что, устраивает подобная перспектива? Или будешь пробиваться в консульство?

«Господи милостивый!» — ликовал в душе Седой, лучшей «перспективы» невозможно было и придумать. Главное — немного отлежаться, чтобы вернуться в рабочее состояние. О чем и сказал.

— Без проблем. Сейчас тебя опохмелят, как положено на Руси, потом хозяин даст циновку, и когда проспишься, поговорим о твоем житье-бытье. Все! А пока что бывай здоров, нам в порт пора. Кстати, как долго собираешься ждать посудину?

— Думаю, дней десять, а может, и побольше. Наш кэп настроен на камчатского краба, а это определенный риск, требующий выдержки и умения уйти от погранцов. Да и Пусан не ближний свет.

— Согласен, не ближний свет, — хмыкнул Рыжий, — так отчего же в таком случае вы своего краба япошкам не сдаете?

— Раньше сдавали, но сейчас уже не те времена, что были в девяностые годы. Вот и приходится искать новых компаньонов, чтобы поиметь копейку. Короче говоря, не срастается что-то у моего кэпа с япошками, а у вас принимают, как самых дорогих друзей. Кстати, господа, а какой сегодня день?

— Вот это нажрался, — засмеялся кто-то из работяг, — позавидовать можно. А день сегодня — среда, и месяц — май.

«Среда», — отозвалось в мозгах. Значит, с двенадцати до двух его будет ждать связник, а он в это время… О том, чтобы сегодня выйти на встречу, не могло быть и речи.

Отказавшись от «похмельной» рюмки соджу, корейской водки крепостью не более двадцати пяти градусов, которую Крымов, воспитанный на лучших сортах отечественного самогона, терпеть не мог, но зато съев едва ли не целого тунца, сдобренного острым соусом, и запив все это жбаном подслащенного пойла, именуемого припортовыми работягами «кофием», он моментально вырубился на циновке, которую мог бы использовать вместо гвоздей тургеневский Базаров, и когда проснулся, через запыленное стекло узенького оконца уже пробивались ласкающие лучи предзакатного солнца, а в дверях с кедами в руках стоял Рыжий, назвавшийся Петром Тимошкиным, и отчего-то улыбался самому себе.

— Здоров же ты спать, брателло, — хмыкнул он, рассматривая татуировку на правом предплечье Седого. И тут же спросил, как бы походя: — Что, приходилось и на хозяина пахать или просто так наколочку себе замастырил, понта ради?

— Считай, что пахал, — процедил Антон, поднимаясь. Потянулся за просохшими джинсами, и уже когда застегивал молнию на ширинке, добавил: — Всякое, говорю, бывало. Ошибки молодости и полное отсутствие мозговых извилин.

— Ну, я бы лично ничего подобного о тебе не сказал, — хмыкнул Тимошкин, видимо, подразумевая «отсутствие мозговых извилин», — а вот насчет ошибок молодости — тут ты прав. Кстати, хозяин заведения признался, что ты от стопаря отказался. Это что, правда?

— Считай, что так оно и было.

— А чего так? — искренне удивился Рыжий, передавая дешевые, но зато совершенно новые кеды.

— Да, как тебе сказать… В общем, того урока, что преподнес мне Пусан, мне теперь хватит на всю оставшуюся жизнь, и не хотелось бы все начинать с начала.

— Оно, конечно, так, — согласился с ним Тимошкин, — только насчет «всей оставшейся жизни» не зарекайся, даже не представляешь, как трудно отрабатывать задним ходом.

— Это если сорвешься и уйдешь в штопор?

— Вот именно, в штопор. А при нынешней жизни сорваться…

— Неужто так хреново?

— Всяко бывает. Однако бывает и такое, что и в штопор хочется уйти и уже не выходить из него никогда.

Он замолчал, и Крымов не удержался, чтобы не спросить:

— А чего ж в Россию не вернешься?

— «Чего не вернешься…» — скривился в вымученной усмешке Рыжий. — Считай, что ты меня об этом не спрашивал.

— Как прикажете, барин, — хмыкнул Антон, мысленно прикидывая, чего такого особенного натворил этот рыжий сорокалетний мужик с размашистыми плечами, если не может вернуться в Россию, и в то же время говорит о ней с той самой ностальгией, которая присуща только русским людям. — Кстати, что прикажете делать дальше? Может, начну отрабатывать те харчи, что предоставил мне хозяин кофейни?

— Успеешь еще, отработаешь, а сейчас надо бы тебя куда-то пристроить, да чтобы с харчами на завтрак и ужин. Сам понимаешь, на голодное брюхо много не наработаешь.

— А если здесь остаться?

— Можно, конечно, но хотелось бы в более надежное место пристроить. Впрочем, надо бы посоветоваться с Ханом, и если он что-нибудь предложит…

«Хан, — отозвалось в голове Крымова, — видимо, его щупальца распространяются не только на рыбные причалы Пусана, но и на весь порт, а это уже…»

— А он что, этот самый Хан, начальник порта или бери выше?

— «Начальник порта…» — хмыкнул Тимошкин, — это действительно «бери выше».

Чтобы не вызвать подозрения, Седой не стал любопытствовать на эту тему дальше и только спросил настороженно:

— Оно конечно, лишние хлопоты да навороты мне сейчас ни к чему, и все-таки позволь спросить, друг мой Петя Тимошкин, с чего бы вдруг ты так заботишься обо мне, иль виды на меня какие имеешь?

— Имею, — признался «друг Петя», — но эти самые «виды», как ты изволил выразиться, я тебе озвучу, когда ты на свою посудину вернешься, а сейчас… — И он засмеялся нарочито раскатисто: — Вот же люди, прости меня Господи, даже представить себе не могут, что можно помочь просто так, можно сказать, бесплатно. А здесь, дорогой мой, без помощи не обойтись — или сам подохнешь, или тебе помогут другие. Бывают времена, когда по утопленнику в день на берег выбрасывает, а то и из петли вытаскивают.

— Суицид?

— Он самый. А всё почему? Да потому, что слаб человек — хотел найти здесь рай земной, а вышло наоборот, мордой в дерьмо. Впрочем, что-то мы с тобой заговорились да в философские дебри ударились, короче, слушай сюда. На этот момент у меня к тебе есть два предложения, одно из которых, думаю, тебя вполне устроит. Итак, предложение первое. Грузчиком в бригаду, сухогрузы на рейде разгружать, и второй вариант, я бы сказал, более приемлемый. Неподалеку от дома, в котором я обосновался, есть небольшое кафе, которое содержит приличная женщина, вдова, и она теперь мыкается со своим хозяйством. А это довольно непросто — и порядок в кафе содержать, и готовить так, чтобы люди не обходили стороной. К тому же она сама просила подыскать ей приличного помощника.

— Так, и в чем же будут заключаться мои обязанности?

— Помощь по хозяйству. Ну, а более конкретно она сама тебе расскажет, если согласишься, конечно.

— Я то соглашусь, но согласится ли она взять меня в помощники?

— Согласится, я уже рассказал ей о тебе.

— Спасибо, Петро. Кстати, а она что, кореянка, русская?

— Фифти-фифти. Ее будущего отца, когда он был еще ребенком, а в Корее шла война, вывезли в СССР, где он и прожил чуть ли не полвека, женившись на русской женщине. А потом родилась Ми Сук, выросла, вышла за такого же корейца замуж, и уже в самом конце девяностых годов ее муженек уговорил ее вернуться на историческую Родину. Так и обосновались в Пусане. Поначалу вроде бы все хорошо было, даже свое кафе открыли, правда, не без помощи все того же Хана, а потом вдруг беда — у мужа рак печени. Ну что, еще вопросы будут?

— Если можно, последний. Характером не сволочная бабенка?

— Что, приходилось обжигаться? — хмыкнул Тимошкин.

— Оттого и спрашиваю.

— В таком случае будь спокоен, бабец выше всяких похвал. Кстати, Ми Сук в переводе — красивая и целомудренная. И что самое интересное, она действительно необыкновенно привлекательна, и о ней никто слова плохого не скажет.

Это был периодически всплывающий сон-наваждение, от которого он, казалось бы, давно избавился, а вот поди же ты…

Москва. Поздний вечер, до закрытия метро остались считаные минуты, а он спешит домой, где его ждет жена и дочь Наташка, но никак не может попасть к ним. Мыкается по городу, потом едва ли не бежит к светящейся букве «М», входит в вестибюль, вскакивает в хвостовой вагон последнего поезда, куда-то очень долго едет, и вдруг оказывается, что этот поезд с молчаливыми, сидящими на скамейках пассажирами идет совершенно не туда, куда ему надо; он выходит на какой-то станции и, чтобы все-таки попасть на нужный ему маршрут, ждет на пересадочной платформе… Ни разу ему во сне не удавалось доехать до нужной станции.

Проснулся Крымов от легкого прикосновения к плечу, приоткрыл глаза. Через шторы уже пробивались солнечные лучи, а над ним склонилась встревоженная Ми Сук.

— Что с тобой? Ты же весь дрожишь.

— Дрожу? — скривился он, окончательно пробудившись. — Впрочем, не обращай внимания, снится всякая чертовщина.

— Ох, а я уже испугалась, — призналась Милена. Какое-то время она лежала, прижавшись к нему всем телом, и вдруг совершенно неожиданно произнесла: — А может, тебе отступиться от всей этой истории с паспортом? Ведь я же вижу, после того как ты встретился с Ханом, ты стал каким-то совершенно другим.

— Это каким же?

— Ну-у, точно сказать не могу, но каким-то другим.

— Что, грубым?

— Да нет, что ты, наоборот, более внимательным, но… я бы сказала, тревожным.

— Милена, дорогая, выбрось ты все это из головы, я все тот же, что и был до встречи с Ханом, а то, что тебе кажется… В общем, постарайся об этом никогда больше не думать.

Антон шептал ей еще какие-то теплые слова и понимал, что в чем-то обманывает ее. С того самого момента, когда Тимошкин свел его с Ханом и он раскрылся не только перед ним, но и перед посланником главы семьи якудзы в Отару, он уже перестал принадлежать самому себе, и теперь малейшая ошибка с его стороны могла закончиться для него весьма трагично. Больше всего он боялся за свою Ми Сук, которую Хан Мэн Хо накрепко связал с посланцем Мессера, и не отступится от нее, если вдруг начнет хоть в чем-то подозревать Седого. И эта ответственность за жизнь женщины, которую он полюбил… Он прекрасно понимал, что от подобного напряжения, которое не отпускало его даже ночью, он все глубже и глубже погружается в состояние тревоги, и это не сулило ему ничего хорошего.

За утренним кофе Ми Сук пыталась казаться веселой и совершенно спокойной, однако это ей плохо удавалось, а когда под окнами затормозил уже знакомый седан и на пороге застыла фигура персонального переводчика Хана, она сжала кулачки и, быстро утерев непрошеную слезу, вышла на кухню.

— Чего это она? — спросил Ким, проводив недоуменным взглядом хозяйку дома.

— Женщина, — невнятно пожав плечами, произнес Крымов, — говорит, ночью приснилась какая-то дрянь, и вот теперь успокоиться никак не может.

— Это уж точно, — согласился с ним синхронист, — мою тоже не сразу поймешь, когда и чего она хочет. Вот и приходится порой подстраиваться под ее причуды.

Он хотел еще в чем-то пожаловаться на свою жизнь, но вспомнил, зачем приперся в припортовый район Пусана, и негромко произнес, покосившись на кухонную дверь:

— Одевайся, господин председатель уже ждет тебя.

— А что, случилось чего? — насторожился Седой, невольно вспомнив свои ночные мытарства по Москве и метро, которые снились ему только в особо тревожные дни, когда мозг работал на пределе своих возможностей.

— Да, в общем-то, ничего страшного, но удалось выяснить, кому конкретно принадлежит тот «Форд», и еще кое-что, о чем тебе расскажет господин Хан.

— А вот это уже более чем интересно, но если мы задержимся на пятнадцать минут, то, я думаю, ничего страшного за это время не случится.

— Конечно, не случится, — поддержала его появившаяся в дверях Ми Сук, — тем более что без чашечки кофе из моего дома еще никто не уходил.

…В силу одному ему известных причин глава мафиозного клана в Пусане обращался с посланцем Мессера как с равным, и это также не могло не настораживать Крымова. Вот и сейчас он поднялся ему навстречу с улыбкой на лице и с нотками уважительной доброжелательности в голосе произнес:

— Рад видеть тебя в силе и здравии.

— Я тоже весьма рад видеть вас в силе и здравии, тем более в столь прекрасное утро.

— Да, утро сегодня действительно хорошее, — согласился с ним хозяин дома, — но вот то, что удалось выяснить моим людям в связи с твоим похищением… — Он кивнул Киму, чтобы тот дословно перевел сказанное им, и тут же спросил, обращаясь к гостю: — Кофе, чай? Или, может, что-нибудь поплотнее? Спиртное утром не предлагаю.

— Спасибо, но я только что от стола, и хотелось бы сразу перейти к делу, тем более что Ким уже ввел меня в суть вопроса.

— Хорошо, к делу так к делу, а чашка кофе от нас не убежит. Итак, удалось выяснить, кому принадлежит тот «Форд», на котором тебя встречали в порту, а также удалось достать списки пассажиров, прилетевших из России накануне твоего похищения, и списки пассажиров, покинувших в эти дни Пусан. С чего бы хотел начать?

— С «Форда».

— Хорошо, начнем с «Форда», и здесь есть о чем подумать. Дело в том, что он действительно принадлежит тому корейцу, который назвался Паком. Спрашиваешь, кто таков Пак? Это довольно влиятельная фигура в семействе Чона, который уже давно перешел от мелкого рэкета к наркоторговле, и твой рассказ о том, что он и его подручные выбивали из тебя информацию по икорно-рыбному бизнесу, а также о твоих связях и связях Мессера в Москве, заставляет задуматься о многом.

— Наркота? — удивился Крымов. — Но Мессер никогда подобными делами не занимался, и при чем здесь в таком случае икорно-рыбный бизнес? Кстати, а это точно относительно Пака и его хозяина? Может, этот самый Пак пытается выйти из его семьи и заняться своим собственным бизнесом?

— Выйти из-под влияния Чона? — хмыкнул хозяин дома: — Это исключено, да и Пак не самоубийца, чтобы решиться на подобное.

— В таком случае что же? Возможно, коренная переориентация на новый вид бизнеса? Однако доходы от наркотрафика и продажи наркоты на порядок выше, нежели от икорно-крабового бизнеса, и добровольно отказаться от столь высоких прибылей…

— А кто сказал, что добровольно? — всплеснул руками Хан. — Добровольно от этого бизнеса еще никто не отказывался, а вот тот факт, что полицейские Пусана сели Чону на хвост и он, как ты выражаешься, решил переориентироваться на икорку с крабами, — это действительно то, над чем стоит задуматься, тем более что в полиции создан специальный отдел, занимающийся борьбой с распространением наркотиков в Корее.

— А если к этому еще добавить попытку покушения на вашу жизнь, — встрял в разговор Ким, — то картина вырисовывается вполне ясная.

Он перевел сказанное на корейский, и по тому, как хозяин дома утвердительно кивнул головой, можно было догадаться, что эта мысль уже приходила ему в голову.

«Но, — спрашивал себя Седой, — при чем здесь Мессер, который действительно никогда не занимался наркотой и которого завалили в тот же день, когда была совершена попытка покушения на Хана? Случайность, совпадение?»

В подобные совпадения он уже давно не верил, тем более что кто-то из ближайшего окружения Камышева сдал его людям Чона.

— А что, группировка Чона действительно настолько мощная, что решила подмять под себя вашу семью? — спросил Крымов.

— Видишь ли, люди Чона слишком обнаглели, а что касается мощности его группировки и влияния на то, что происходит в Пусане…

— Да, Ким действительно прав, — властным движением руки остановил переводчика хозяин дома, — Чон со своей наркотой слишком обнаглел и зарвался в последнее время, и именно это его убьет. И в то же время…

— И в то же время утечка весьма важной информации, которой владел только Мессер и люди близкого к нему окружения, — подсказал гость.

— Да, именно это я и хотел сказать. И я надеюсь, что ты поможешь распутать этот узел.

— Почту за честь, но в первую очередь мне необходимо ознакомиться с перечнем тех пассажиров, которые прилетели сюда накануне моего похищения.

— Да, конечно, — согласился с ним хозяин дома, и переводчик выложил на журнальный столик два списка авиапассажиров, неизвестно каким образом попавших в руки людей Хана.

Не зная, что и кого искать, однако надеясь в душе, что он непременно наткнется на фамилию Зенона Гамазина или кого-нибудь из тех, кого упоминал Мессер, Крымов пробежался глазами сначала по первому списку, затем по второму — и вдруг остановился, словно споткнулся на чем-то.

Владимир Ли.

Именно это имя было и среди прибывших в Пусан авиапассажиров, и среди отбывших, конечным пунктом назначения которых являлся Южно-Сахалинск. И именно так — Владимир Ли — представил своего помощника Гамазин, когда навестил Седого в больнице.

Владимир Ли!

В памяти мгновенно всплыл тот самый подвал, в котором его мытарили двое суток, периодически вкалывая в левое предплечье какую-то дрянь, и тут же всплыл голос с характерным причмокиванием, который показался ему знакомым, но который он так и не смог вспомнить. Зато теперь, когда эти списки лежали перед глазами…

Это был голос того корейца, с которым Гамазин навестил его в палате южносахалинской больницы.

Да, Владимир Ли! Теперь уже более четко просматривался тот южнокорейский пасьянс, в который, видимо, помимо его воли, был втянут и Камышев, ставший к этому времени единовластным королем рыбного рынка на Сахалине. И теперь, когда Гамазин и его люди убрали с дороги босса… Настораживал также тот факт, что этот самый Владимир Ли отбыл из Пусана в Южно-Сахалинск накануне покушения на Мессера.

И в то же время ни Гамазин, ни Владимир Ли не могли самостоятельно закрутить весь этот круговорот, но если сюда присовокупить группировку Чона… И выходит, что Панков был прав, когда говорил о попытках южнокорейской мафии пустить наркотрафик через Сахалин в Россию и далее в Европу, используя уже наработанные каналы сбыта контрабандной икры, морского ежа и краба. Да, пожалуй, так оно и есть. Причем Чон и стоящие за ним кукловоды желают также прибрать к рукам весьма надежный канал переброса наркотиков через порт Отару в Японию и далее в Америку. Правда, все это было на уровне версий, но если учитывать тот факт, что это уже проработанные каналы, по которым уходили из России морские деликатесы… Да, все складывалось в единую цепочку, но для этого Чон со товарищи должны были поставить Гамазина на место Камышева, который, видимо, отказался принять условия наркоторговцев, и тогда было принято решение о его физическом устранении. Что же касается Хана, то он изначально мешал Чону в осуществлении его плана, и он также решился на его убийство.

Крымов с силой потер виски, и это его движение не ускользнуло от хозяина дома.

— Что, что-нибудь есть? — насторожился он.

— Пожалуй, даже более, чем «что-нибудь». Вот этот — Владимир Ли, это верный пес Гамазина, и он же, Владимир Ли, допрашивал меня в том подвале у Пака. Точнее говоря, руководил допросом, оставаясь при этом в тени.

Ким перевел сказанное, и было видно, как вспыхнул Хан Мэн Хо.

— В тени, — осипшим эхом отозвался он. — И всё это точно?

— Дорогой мой Хан, у меня нет сейчас ни времени, ни желания, чтобы наговаривать какие-то небылицы, тем более что это касается моей жизни и жизни Ми Сук, которую я считаю своей женой.

— Да, конечно, тебе сейчас не до выдумок, но то, что ты рассказал, круто меняет дело, и я буду вынужден поставить под ружье моих людей.

— Что, война с Чоном?

— Пока что не знаю, но я вынужден буду обезопаситься, чтобы сохранить не только свою жизнь и жизнь моих людей, но и наш бизнес.

— И все-таки, насколько я понял, группировка Чона весьма сильная?

— Не так страшен черт, как его малюют, — решился вставить свое слово Ким, — и могу вас заверить, господин Крымов, что рога ему мы сможем обломать.

Председатель недоуменно уставился на синхрониста, который посмел встрять в разговор, но когда тот перевел сказанное, сотворил на лице нечто похожее на улыбку, и, похлопав его по плечу, приказал распорядиться насчет кофе.

…В этот же день Седой посетил рыбный рынок, и та информация, которую выдал ему связник, заставила его окончательно поверить в планы южнокорейской мафии. Оказывается, мать Гамазина, которую в детстве вывезли из Кореи в СССР, принадлежала к той же семье, что и Чон, а сам Гамазин приходился Чону двоюродным братом по материнской линии. Так что вполне допускалась вероятность того, что Чон вышел на своего братца, который к этому времени уже возглавлял службу безопасности у Сохатого, поведал ему свой план, видимо, купив его тем, что именно Гамазин будет рулить контрабандным рынком камчатских крабов, красной икры и рыбопродукции не только на Сахалине, но и на Хоккайдо. Однако и это еще не конец. Оказывается, в Пусан прилетели Гамазин и Владимир Ли, и теперь всё ложилось на плечи Крымова.

— А цель приезда этой парочки? — не удержался, чтобы не спросить, Антон.

— Неизвестно, но руководство просило вас быть крайне осторожным и действовать по мере того, как будут развиваться события. Также мне приказано сообщить вам, что в Южно-Сахалинске закончена оперативная разработка особо значимых подельников Гамазина, и полное завершение операции теперь зависит от вас. И ещё… убедительная просьба Москвы — не рисковать без особой на то необходимости.

— Что ж, спасибочки за заботу, только я попросил бы Москву разъяснить мне, бестолковому, где та грань, которая разделяет «риск по необходимости» от риска «без особой на то необходимости». А если говорить серьезно, то передайте Москве, что ее приказ будет выполнен.

Цель приезда Гамазина и Владимира Ли в Пусан он узнал этим же вечером, когда под окнами кафе остановился уже знакомый седан и его пригласили «прокатиться» в резиденцию Хан Мэн Хо.

— Что, случилось что? — нарочито встревоженно спросил Седой, хотя уже догадывался, с чего бы вдруг «господин Хан» послал за ним машину. По его приказу отслеживались списки прибывших в город россиян, и прилет Гамазина не мог остаться незамеченным.

— Случилось, — пробурчал все тот же коротко остриженный кореец, что приехал за ним в первый раз, но, заметив удивленный взгляд русского, тут же добавил кротко, дабы не обидеть человека, в котором нуждался его хозяин: — Вот именно, что случилось, а все подробности вам расскажет господин Хан.

Пообещав Ми Сук, что он вернется домой еще до закрытия кафе, Седой забрался на привычное пассажирское сиденье и, пока машина петляла по узким извилистым улочкам припортового района, мучительно думал, что же могло до такой степени встревожить председателя, если он, человек, привыкший решать даже особо срочные вопросы только «на свежую голову», то есть с утра, решился изменить своей привычке. Приезд Гамазина и Владимира Ли в Пусан? Положим, это ясно без слов. Но с чего бы вдруг подобная спешка, если можно оставить все решения до следующего дня?

Хозяин дома встретил его как старого доброго товарища, предложил расположиться в кресле и, дождавшись, когда займет свое привычное место переводчик, произнес негромко:

— Господин Крымов гадает, с чего бы это я пригласил его в столь позднее время?

— Естественно, я удивлен, но я всегда рад возможности побеседовать с вами.

Он видел, что Хан чем-то весьма встревожен, и старался говорить весьма обтекаемыми фразами.

— Да, побеседовать за чашечкой кофе с умным человеком — это всегда праздник, — согласился с ним Хан Мэн Хо, — но причина нынешней встречи…

— Господин Хан, — движением руки остановил его гость, — вы весьма умный человек, да и я не дурак, так будем откровенны. Скажите, в чем дело?

Он попросил Кима перевести его дословно, и когда тот, подбирая наиболее близкие по смыслу слова, закончил перевод, председатель утвердительно кивнул, явно соглашаясь, и, слегка откашлявшись, произнес хрипло:

— Те мои люди, что отслеживают железнодорожный вокзал и аэропорт Пусана, доложили, что прилетели Зенон Гамазин и Владимир Ли, а встречал их…

— Неужели Пак? — вырвалось у Крымова.

— Так точно, Пак лично, но и это еще не всё. Человек, которого нам удалось завербовать из ближайшего окружения Чона, подтвердил не только тот факт, что в Пусан прибыли Зенон Гамазин и Владимир Ли, но также сообщил, что завтра вечером в Пусан должны прибыть весьма влиятельные руководители наркокартелей из Камбоджи, Вьетнама и Китая.

— Что, сбор на высшем уровне?

— Вот именно, на высшем уровне, — кивнул Хан Мэн Хо, — и это говорит о многом. Насколько мне известно, на яхте Чона будет обсуждаться вопрос создания надежных каналов по перебросу наркотиков в Россию, и именно поэтому…

Он на секунду задержался, и уже Седой завершил монолог хозяина дома:

— И именно поэтому в Пусан прибыл Зенон Гамазин, который, судя по всему, уже разработал план создания таких каналов, и в этот план входит физическое уничтожение господина Хана, империю которого попытается захватить наркокартель Чона. Что же касается той империи, которую создал мой друг Мессер, то, насколько я могу догадываться, она уже полностью перешла под контроль Гамазина и его людей.

Ким перевел, дождался осмысленной реакции своего хозяина и, когда тот утвердительно кивнул головой, пробурчав при этом что-то маловразумительное, обратился к Крымову:

— Да, вы совершенно точно уловили мысль господина Хана, именно этот план будет обсуждать Чон со своими высокопоставленными гостями.

— В таком случае еще один вопрос: почему раньше остальных прибыли Зенон Гамазин и Владимир Ли?

— Господин Хан предполагает, что в плане, который предложил Гамазин, Чон обнаружил какие-то недоработки, и завтра утром они сойдутся на яхте, чтобы устранить их до прибытия более важных гостей.

— А это, насчет яхты… это точно?

— По крайней мере, именно так сообщил наш информатор.

Обдумывая услышанное, Седой какое-то время молчал и вдруг его прорвало:

— Господи, да будь моя воля!..

— Что, неужто столь сильная ненависть к этому человеку? — моментально отреагировал переводчик.

— А сам-то ты как думаешь? Гамазин предал моего друга, хотя распинался, сучонок подзаборный, в любви и преданности к нему; но стоило Мессеру отвернуться, как он тут же получил пулю в спину. А за предательство надо платить.

Дождавшись полного перевода, хозяин дома утвердительно кивнул головой, соглашаясь, видимо, с последней фразой.

— Причем платить надо не только за предательство, но и за нарушение того договора, который был заключен между мной и Чоном. И если господину Крымову будет интересно, то я открою ему маленькую тайну. Пять лет назад Чон и его люди уже пытались использовать мои каналы в своих целях, и между нами едва не вспыхнула война, но когда он понял, что со мной лучше не связываться, мы заключили мирный договор, и обе стороны обязались не нарушать условия этого договора.

Хан Мэн Хо склонил тяжелую голову на грудь, какое-то время молчал, наконец вскинул стремительный взгляд на гостя и негромко произнес:

— За эти годы Чон набрал силенок, его группировка превратилась в серьезный наркокартель, он вышел на международных партнеров, которые поставили перед ним задачу выхода на российский рынок, и теперь он уже не остановится ни перед чем.

— Выходит, война?

— Можно было бы, конечно, и войну ему объявить, да боюсь, что силы теперь неравные. Не-ет, — качнул он головой, — надо придумать что-то совершенно новое, чтобы раз и навсегда.

Слушая хозяина дома, Крымов пытался вникнуть в сложившуюся ситуацию и не мог. В сознании, набегая одна на другую, крутились разрозненные фразы, и единственное, что он понимал четко, так это то, что надо принимать какое-то единственно правильное решение, иначе — скоротечная война между кланом Хана и боевиками Чона и как итог — выход международной наркодилерской сети на дальневосточный рынок. То есть превращение Дальнего Востока в транзитную зону, откуда наркота покатится по всей России, осаживаясь в больших и малых городах, и далее в Европу. От одной только мысли об этом можно было покрыться горячечным потом, однако хозяин дома ждал какого-то совета, и он не придумал ничего лучшего, как попросить:

— Может, по рюмке коньяка?

Алкоголь и кофе действительно подействовали ободряюще и отрезвили; план, который изначально вспыхнул в его сознании, стал приобретать реальные очертания, и когда Ким в очередной раз разлил коньяк по бокалам, Крымов произнес, одновременно обращаясь и к переводчику, и к председателю:

— Вы что-то упомянули про яхту Чона, он что, действительно все совещания проводит на своей яхте?

— «Все…» — презрительно хмыкнул Ким, — только те, когда этот недоносок желает кого-то удивить. Он почему-то считает, что принимать гостей на яхте — это весьма престижно и… — Он неожиданно замолчал, видимо уловив подтекст заданного вопроса, и уже более обстоятельно пояснил: — Поначалу, конечно, Пак привозит гостей в особняк, и уже после того, как они отдохнут с дороги, везет их на яхту Чона.

— А в данном случае? Я имею в виду приезд Гамазина и Владимира Ли.

— Пак отвез их из аэропорта в дом своего хозяина, и, насколько мне известно, в настоящее время они находятся там.

— А почему бы им нынешним вечером не обсудить свои проблемы в особняке Чона?

— Исключено. Дело в том, что Чон страдает манией преследования, ему кажется, что его везде и всюду подслушивают, и поэтому считает свою яхту наиболее безопасным местом для переговоров. Оттого и взял за правило вести серьезные переговоры с партнерами только на борту. Но и это еще не все. На время переговоров он отправляет всю команду на берег, берет с собой лишь парочку наиболее проверенных боевиков, которые могут управлять яхтой, и уже в этом составе выходит в море.

— А что, у него большая яхта?

— Вполне приличная, метров пятнадцать в длину, двухпалубная.

— М-да, посудина серьезная, — пробормотал Крымов и тут же: — А команда яхты?

— Пять человек, включая повара. Но когда она стоит на приколе, на яхте остается один палубный матрос.

— А сейчас яхта на якорной стоянке?

— Нет, еще вчера пришвартовалась к причальной стенке яхтклуба. А после того, как повар затоварился партией провизии и выпивки, команда была отпущена на берег.

— И там остался только матрос?

— Да.

Антон потер лоб, и это его движение не ускользнуло от хозяина дома, который, судя по всему, стал догадываться о том плане, который рождался в голове русского.

— Наш гость имеет намерение раз и навсегда поквитаться со своими врагами прямо на палубе яхты? — негромко произнес он, не сводя пристального взгляда с Крымова.

— Господин Хан прав, я действительно хотел бы не только рассчитаться со своими врагами за убийство моего друга, но также помочь господину Хану в ликвидации Чона и его ближайшего окружения.

И по мере того, как Ким переводил сказанное, менялось выражение лица хозяина дома. Теперь это был решительно настроенный раз и навсегда поквитаться со своими врагами боец. А в том, что Гамазин стал для него таким же смертельным врагом, как Чон, уже не было никакого сомнения.

Синхронист тоже не остался безучастным, и если десять минут назад это был всего лишь нейтральный человек, выполняющий свою работу, то теперь Крымов видел в нем преданного Хану члена группировки, который готов и жизнь положить за своего господина. И когда хозяин дома задал очередной вопрос, Ким мгновенно перевел его и испытующе уставился немигающим взглядом на русского:

— Насколько я понимаю, господин Крымов желает провести акцию этой ночью?

— Точнее говоря, утром, когда Чон и его люди вместе с гостями поднимутся на яхту.

— А господин Крымов догадывается, насколько опасна эта акция?

— Естественно, но, как говорят в России, кто не рискует, тот не обедает с коньяком.

— Обедает с коньяком… — повторил председатель и тут же: — Сколько людей я должен выделить для осуществления этого плана?

— Боже упаси, — взмахнул рукой Седой, — ни одного!

— Но это же…

— Понимаю, но мой план рассчитан на одного человека, и присутствие еще кого-либо может всё испортить. Короче, работаю один, и это мое условие.

Хан Мэн Хо с нескрываемым чувством уважения в голосе произнес:

— Теперь я понимаю Мессера, почему именно вас он прислал в Пусан. А теперь ближе к делу. Что нужно для удачного завершения задуманного плана?

— Два пистолета с глушителями и легкое снаряжение аквалангиста.

— Хорошо, а что еще?

— Мне необходимо переодеться в спортивный костюм, типа того, в каких бегают по утрам любители здорового образа жизни, и еще вот что… Я должен позвонить Ми Сук и сказать ей, чтобы не волновалась и ждала меня домой не раньше обеда.

— На подобное только русские способны, — единственное, что смог пробормотать хозяин дома в ответ.

о. ХОККАЙДО, САППОРО

Шеф боевиков семьи Танаки слов на ветер не бросал, пообещав Ямомото «зачистить» верхушку корейской семьи якудзы в кратчайшие сроки. И уже на четвертый день после того, как Ямомото принял в своем доме Танаку, специализирующаяся на криминальных новостях газета в Саппоро вышла с броским заголовком:

«КРИМИНАЛЬНЫЕ РАЗБОРКИ В КОРЕЙСКОМ КЛАНЕ ЯКУДЗЫ».

Заглавная статья сообщала:

«В перестрелке, случившейся поздним вечером неподалеку от ночного клуба «Желтый лотос» в Саппоро, были смертельно ранены и скончались в реанимационной палате два влиятельных члена корейского клана, которые, судя по всему, что-то не поделили между собой и схватились за пистолеты. Закрывшийся в своем доме Ким Му Хён категорически отказывается идти на контакт с репортерами, однако наш источник из полицейского управления Хоккайдо сообщает, что оба якудза, которых он знал как Сун Сина и Гю Бо, имели весьма существенный вес в семье Ким Му Хёна и он опирался на них, как на своих приближенных.

Как сообщает тот же источник, Гю Бо стрелял из «вальтера», на котором обнаружены его отпечатки пальцев, а он сам был застрелен из пистолета «ТТ» китайского производства, с которого криминалисты сняли отпечатки пальцев Сун Сина».

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Фотографию этой газеты вместе с переводом на русский язык Родионов получил уже в Южно-Сахалинске, куда прилетел накануне вечером. А чуть погодя, когда он рассказывал Агееву об итогах командировки, ожил лежавший на столе смартфон.

— Родион, не буду спрашивать, как ты долетел и прочее, а перехожу сразу к делу. Надеюсь, ты помнишь, где и при каких обстоятельствах был вторично засвечен «вальтер», из которого киллер стрелял в Ложникова?

— Само собой, кореянки из «Желтого лотоса».

— Правильно, всё правильно, но не это главное.

— Та-ак, это уже интересно, и что же?..

— Спрашиваешь, что же еще? — в голосе Акиры Нуамо звучало нескрываемое торжество. — Отвечаю. Но сначала скажи мне, ты помнишь, как я сказал тебе, что тот «вальтер», из которого был убит Ложников, обязательно где-нибудь засветится?

— Ну, — насторожился следователь.

— Так вот, буквально час назад мне позвонили криминалисты и сообщили прелюбопытную новость. Оказывается, «вальтер», из которого стреляли в Сун Сина, это тот же самый пистолет, из которого в Вакканае был убит Ложников.

— И из этого же «вальтера» завалили тех кореянок в Саппоро.

— Точно так, но и это еще не всё. Когда криминалисты разобрали этот «вальтер», то на внутренней стороне щечки обнаружили хорошо сохранившиеся «пальчики», которые совершенно не схожи с «пальчиками» шефа боевиков Му Хёна, а это значит…

— А это значит, что киллер, заваливший директора «Дальросы», решил на всякий случай удостовериться в надежности, видимо, еще не опробованного пистолета, для чего сначала разобрал «вальтер», после чего смазал и вновь собрал, оставив при этом «пальчики» на внутренней стороне щечки, — подхватил мысль Акиры Родионов.

— Да и еще раз да. И ему, то есть киллеру, даже в голову не могло прийти, что его напарник в Вакканае, вместо того чтобы утопить пистолет в море, придержит его у себя.

— Акира, дорогой мой, — от избытка чувств произнес опер, — а ты бы мог переслать эти «пальчики» мне?

— Естественно, и как только они лягут на мой стол, я тут же перешлю их тебе.

— Что, случилось что-нибудь интересное? — спросил Агеев, когда Родион закончил разговор.

— Случилось, и если моя версия относительно убийства Ложникова верна, то…

— А что за версия такая? — встрепенулся Андрей. — И почему я не знаю?

— Извини, конечно, но еще не успел изложить ее тебе. А версия такая. «Вальтер» прибыл в Вакканай вместе с нашим киллером…

— То есть с Сергеем Кункой, матросом на один рейс?

— Так точно, с Кункой. И когда он завершил свою миссию в Вакканае, то передал «вальтер» своему напарнику, чтобы тот сбросил его куда-нибудь подальше, а тот позарился на новенький дорогостоящий пистолет и вместо того, чтобы утопить его в море, забрал себе. И когда из этого «вальтера» были убиты кореяночки из ночного клуба в Саппоро, а теперь вдобавок ко всему и Сун Син… Однако все это лишь прелюдия к тому, что сейчас сказал Акира. На внутренней стороне щечки «вальтера» обнаружены четкие «пальчики» человека, который разобрал, а затем собрал пистолет еще до того, как он попал в руки шефа боевиков Му Хёна.

— И насколько я догадываюсь, этим человеком мог быть Сергей Кунка.

— Так точно, Кунка, сотрудник «Альбатроса». Кстати, кто-нибудь работает по нему?

— Ну а как же! Как только мы приняли выдвинутую тобой версию как рабочую, за Кункой была пущена наружка, которая, правда, пока что ничего интересного не принесла.

— Юрлин?

— Да, Глеб Юрлин, именно он отвечает за оперативную разработку не только Кунки, но и всех тех фигурантов, которые могут быть причастны к убийству Сухова, Ложникова и Мессера.

— А что с Гамазиным?

— Пока что никаких зацепок, и в то же время… Надеюсь, после доклада Юрлина ты сам сможешь прийти к какому-то выводу, однако должен тебя предупредить сразу, общая картина вырисовывается более чем любопытная.

— Так чего же мы тогда ждем?

— А мы ничего не ждем, — хмыкнул Агеев, — я еще вчера предупредил Юрлина, что господин Родионов всенепременно пожелает пообщаться с ним, и попросил его никуда не отлучаться до моего звонка.

— Так звони же, — буркнул следователь, недоумевая в то же время, с какого такого перепугу Андрей назвал его господином.

— Звоню.

Пожалуй, впервые за все те годы, что Агеев работал с капитаном, тот не попросил кофе с бутербродами, а сразу же с порога обратился к москвичу:

— Разброс собранной информации преогромный, что конкретно может интересовать вас в первую очередь?

— Сергей Кунка.

— Хорошо. А что именно?

— Отпечатки пальцев.

— Господи, — пожал плечами Юрлин, — сказали бы раньше, я бы уже давно предоставил их вам.

— А что, настолько просто их достать?

— Проще некуда. Но сначала маленькая вводная. График работы Кунки в «Альбатросе» — сутки через двое. Дежурство он сдает в девять утра и сразу же едет домой отсыпаться. По пути к дому заходит в магазин, покупает чекушку водки и три банки пива и уже у самого подъезда опустошает банку пива и выбрасывает ее в урну. Дворник очищает эту урну один раз в два-три дня. Так что снять отпечатки с выброшенной банки пива — это, простите…

— И когда в ближайшее время можно будет изъять эту банку из урны?

— Завтра. Наружка доложила, что сегодня утром он заступил на вахту, так что завтра чуть позже десяти утра можно будет передать банку нашим криминалистам.

Пока что все складывалось более чем удачно, и Родионов уже не мог не спросить:

— А что с убийцей Мессера, что-нибудь нащупали?

— Да как тебе сказать, кое-что, конечно, есть, но это пока всего лишь версия. Короче говоря, мы с Глебом сошлись пока что на Владимире Ли, который, оказывается, был правой рукой все того же Гамазина.

— А почему именно он?

— Да очень просто. Мы исходили из того, что настолько профессионально стрелять по-македонски может или бывший спецназовец, или профессионал, который к тому же должен время от времени тренироваться в стрельбе с двух рук. И вот тут-то и выяснилось, что таким человеком может быть только Владимир Ли, мастер спорта по стрельбе из пистолета, который в настоящее время является инструктором в том же самом тире, где тренируются контрактники «Альбатроса». Разумеется, это еще не доказательство того, что именно он завалил Мессера, и поэтому в настоящее время Глеб старается высветить кое-какие моменты из прошлой жизни Владимира Ли. Единственное, что удалось выяснить точно, так это то, что он был исключен из состава сборной России и лишь каким-то чудом избежал суда.

— И за что же его?

— Предположительно — наркотрафик.

— Даже так? А у нас есть возможность высветить его спортивное прошлое?

— Думаю, что оно даже не спортивное, а уголовное. И если поднять то уголовное дело, по которому проходил наш стрелок из пистолета…

— Но на это потребуется бог знает сколько времени!

— Вы позволите и мне вставить слово? — подал голос молчавший до этого Юрлин: — Всё гораздо проще, чем вы думаете, товарищ полковник.

— И в чем же заключается эта простота? — с ехидцей в голосе произнес явно уязвленный Родионов.

— А простота в том, что к этому уголовному делу должен быть причастен и Зенон Гамазин, который в то время, будучи старшим оперуполноченным УВД, осуществлял оперативное сопровождение по наиболее громким делам, связанным с наркотой. И я даже не сомневаюсь в том, что именно он вывел Владимира Ли из-под удара.

— То есть вы предполагаете, что тесная связка Гамазина с Владимиром Ли произошла именно после закрытия этого дела?

— Так точно, как, впрочем, уверен и в том, что именно Гамазин способствовал развалу не только этого уголовного дела, но и многих других.

— Что ж, возможно, вы и правы, но в таком случае мне непонятна причина резкого крена Гамазина, который к этому времени уже носил капитанские звездочки.

— Ну, причина, положим, более чем простая — деньги, — пожал плечами Агеев, — и еще один немаловажный фактор, который также удалось прояснить Глебу: самонадеянность и огромная самовлюбленность капитана полиции Гамазина, бесконечно завидовавшего сахалинским олигархам и в то же время убедившего себя в том, что он непризнанный гений сыска, которому руководство УВД перекрывает все дороги к полицейскому Олимпу, — это как раз те самые качества, которые подвинули его на уход в криминал.

— Что ж, возможно, причина действительно серьезная, а что-нибудь еще есть?

— По Гамазину пока что ничего, но относительно того киллера, который завалил в Немуро Сухова, и твоей версии…

— Так-так, — оживился следователь, — да не томи же ты душу, Андрей!

— В общем, как только ты озвучил свою версию, я тут же попросил Глеба сверить список контрактников «Альбатроса» с судовой ролью СРТ «Надежда», когда она в последний раз уходила из Невельска, и результат не заставил себя ждать — в список команды был внесен некий Виктор Любимов, он же — сотрудник «Альбатроса».

— И?..

— А что «и»? Ждали вашего прибытия, товарищ полковник, и дальнейшего руководства следственными действиями.

В тоне, каким это было сказано, чувствовалась откровенная издевка, которую Родионов не мог не заметить, и уже вечером того же дня он позвонил Агееву:

— Андрей, может, я чего-то не понял, но этот твой тон, когда Юрлин докладывал о проделанном…

— А чего тут не понимать? За то время, пока ты был на Хоккайдо, Юрлин проделал такую работу, что твоим японцам даже в страшном сне не приснится, а ты… Прости меня, конечно, но ты повел себя как этакий барин, прибывший из столицы высечь своих подданных.

— Но ты же понимаешь, что это не так, а мой тон… я ведь тоже уставать могу.

— Ладно, забыли, — буркнул Агеев, — а насчет Юрлина… это опер от бога и в отличие от все тех же гамазиных никогда не изменит присяге. И еще вот что, мы тут покумекали малость и пришли к единому мнению, что не мог тот киллер, который стрелял в Мессера, не оставить следов на месте преступления, и я попросил криминалистов более тщательно проработать те два «вальтера», которые он сбросил там же.

— Что, думаешь, могут проявиться следы на щечке, как в том же Саппоро?

— По крайней мере, нельзя исключать и подобный поворот.

Глеб Юрлин откровенно скучал, когда в очередной раз вёл Сергея Кунку. Все его действия были как у запрограммированного робота и в точности повторяли маршрут от рыбокомбината, с которым у «Альбатроса» был заключен договор на охрану территории, до магазина, где он покупал чекушку водки и три банки пива. Прислонившись к дверному косяку, капитан дождался, пока чоповец затарится, «сопроводил» его почти до самого дома, и когда Кунка, оказавшийся весьма аккуратным жильцом пятиэтажной «хрущевки», выбросил пустую банку в урну и скрылся в подъезде, изъял тару и, упаковав ее в полиэтиленовый мешок, со спокойной душой направился к машине. Достал смартфон и отрапортовал довольно бодрым голосом:

— Операция завершена, товарищ полковник! Что прикажете делать дальше?

— Вези «пальчики» криминалистам, и когда будут готовы результаты, решим, что делать с твоим подопечным.

— Но это же займет бог знает сколько времени! Может, прямо сейчас возьмем Кунку? Тем более что и «Дюжина» уже на подходе. Можно было бы сразу же допросить и ее кэпа.

— Ни в коем случае! Нам нужны неопровержимые доказательства, а посему дождемся результатов экспертизы. Я имею в виду «пальчики» на щечке того «вальтера», что всплыл в Саппоро, и «пальчики» на банке твоего подопечного. Еще вопросы будут?

— Один-разъединственный. Результат дополнительной экспертизы по тем двум «вальтерам», что были сброшены после убийства Мессера?

— Жду. Обещали прозвониться не позже двенадцати.

…Начальник судебно-криминалистической лаборатории «прозвонился» раньше обещанных «двенадцати», и перед тем, как озвучить «приговор», поинтересовался, не скрывая своего восхищения:

— Слушай, Андрей Григорьевич, ты-то откуда мог знать, что киллер оставил свои пальчики на «вальтере»?

— Интуиция, — хмыкнул Агеев и тут же: — Что, щечка пистолета?

— Она, родимая. Причем пальчики оставлены, когда он чистил оружие, и уже этот факт говорит о многом.

— Хорошо, спасибо, жду заключение экспертизы.

Он опустил трубку на рычажки и надолго задумался. Он уже не сомневался в том, что отпечатки принадлежат Владимиру Ли, и сейчас самое бы время провести задержание особо активных членов группировки, но… Он вновь и вновь возвращался к телефонному звонку генерала ФСБ Снегова, который спутал все его планы: не вдаваясь в подробности проводимой чекистами операции, обмолвился о том, что «оба объекта» ночным рейсом вылетели в Пусан, да еще настоятельно рекомендовал воздержаться от арестов до «особого распоряжения Москвы», дабы не спугнуть ими Гамазина и Владимира Ли.

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

Машина остановилась неподалеку от ворот яхт-клуба, и Крымов, с рюкзаком за плечами, спрыгнул на асфальт. Облаченный в темно-серый спортивный костюм, он был практически незаметен на фоне кустов, высаженных по внешнему периметру клуба, и сопровождающий его кореец восхищенно прищелкнул языком, оценив оперативную смекалку русского. Мысленно перекрестившись, Седой прошел на территорию и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, спустился к уходящей в море причальной дамбе, по правую сторону которой была ошвартована двухпалубная яхта. Еще четыре яхты болтались на якорной стоянке неподалеку, и на них царила такая же тишина, как и на «Глории» Чона. Снова оглянувшись и окончательно удостоверившись, что он прошел совершенно незамеченным, спустился по ступенькам на влажную от морской волны дамбу, над которой зависла полупрозрачная дымка, предвещающая теплый, солнечный день.

Это был тот час, когда остатки ночи еще борются с предрассветной истомой, еще не зарозовела полоска сливающегося с морем неба, и если вы стоите на вахте, сами по себе слипаются глаза. Моряки это время — с четырех до восьми утра — величают «собачьей вахтой». Судя по той тишине, что царила над яхтой, ее матрос тоже не очень-то почитал эти часы своего дежурства.

«Спят усталые игрушки, мишки спят и спят ватрушки», — почему-то пронеслось в голове Крымова, и он аккуратно и неслышно перебрался на корму «Глории»; все так же бесшумно поднялся по трапу на верхнюю палубу. Осмотрелся в поисках места, где можно было бы переждать до того времени, когда Чон с гостями спустится в кают-компанию, и был приятно удивлен, заметив сваленный в кучу брезент, которым команда накрывала шезлонги и кресла во время непогоды. Развязал тесемки рюкзака, достал из него сначала два «макарова» с накрученными на стволы глушителями, затем ласты, завершил все это легким снаряжением аквалангиста, после чего умостился и сам, положив по правую от себя сторону оба пистолета. Еще раз прислушался к умиротворенной тишине, вытянул поудобнее ноги и, явно довольный проделанной работой, прикрыл свое «гнездышко» полой просохшего брезента. Теперь оставалось только ждать.

Проснулся он от голосов, доносившихся с берега, и невольно насторожился, узнав Владимира Ли и Гамазина. Кто-то сказал, видимо, что-то очень смешное, потому что вся компания дружно рассмеялась, и они взошли на «Глорию», где их уже поджидал палубный матрос. Седой позволил себе приподнять краешек брезента, чтобы не пропустить момент, когда кто-нибудь вздумает подняться на верхнюю палубу.

Он не знал, что представляют собой принимавшие гостей корейцы, и был готов к любому повороту событий, но единственное, что увидел, так это матроса, который сразу же после рапорта сошел на берег, да еще уловил характерный звук пускача в моторном отсеке. Судя по всему, Чон торопился устаканить с Гамазиным все проблемные вопросы, и это вполне устраивало Крымова. Покинувший яхту матрос сбросил с кнехта канат, помахал рукой, и «Глория» на самых малых оборотах отвалила от причальной стенки. За кормой остался яхт-клуб, и лишь тогда он позволил себе полностью расслабиться: если даже Чон прихватил с собой трех боевиков, включая Пака, то они уже не представляли особой опасности. Один в моторном отсеке, второй на руле, а третий — судя по всему, Пак, который будет сопровождать своего хозяина на переговорах. Итак, простенькая арифметическая задачка: Чон, Гамазин с Владимиром Ли и Пак — итого четыре мишени, которые нужно положить до того, когда они поймут, кто стоит перед ними. Тех двух боевиков, что заменили механика и рулевого матроса на этот рейс, он во внимание не брал.

Дождавшись, когда яхта пройдет горловину бухты, он выбрался из своего укрытия и, уже не опасаясь того, что его может кто-нибудь услышать, переместился на носовую часть палубы, откуда хорошо просматривалась рулевая рубка «Глории». На штурвале стоял тот самый кореец, который вместе с Паком встречал его на пирсе рыбного порта, а затем пытал.

— Ну вот, а ты, дурачок, не верил, что земля круглая, — кисло усмехнувшись, пробормотал Крымов и переместился к трапу, который вел на нижнюю палубу и далее в кают-компанию, где уже совещались Чон и его гости. Впрочем, это было еще не точно, и чтобы убедиться в этом, он прокрался к двери и затаился, вслушиваясь в голоса за переборкой. Особо выделялся крикливо-надрывистый голос Чона, выдающий в нем человека с неустойчивой психикой, после чего шел более уравновешенный перевод Пака и возбужденные голоса Гамазина и Владимира Ли, вслушиваясь в которые можно было безошибочно определить, что вся компания уже приложилась к спиртному, поднимая бокалы за «господина Чона» и «за процветание общего дела».

И это тоже было очень хорошо.

Правда, теперь оставалось решить один-единственный вопрос: убирать рулевого первым или все-таки после того, как свою долю свинца получит вся четверка. Здраво рассудив, что начинать все-таки надо с кают-кампании, Седой мысленно перекрестился и, только почувствовав тяжесть металла в руках, распахнул дверь.

Шагнул в кают-компанию и остановился в двух метрах от круглого стола, на котором стояли разноцветные бутылки, бокалы, тарелки с закуской и замыкали этот натюрморт четверо мужиков в светлых летних костюмах, видимо, еще не осознавшие, кто же стоит перед ними с двумя пистолетами в руках. Потом что-то осмысленное прохрюкал Пак и…

Почти бесшумные выстрелы, прозвучавшие сразу же после его попытки вскочить с полукресла, заставили всех четверых дернуться в предсмертной агонии, и Крымов сдвинулся от дверного проема за переборку, здраво рассудив, что эти хлопки мог услышать тот боевик, что стоял на руле, и сунуться в кают-компанию. Однако «Глория» продолжала все так же двигаться по прямой, мерно работал отлаженный дизель в моторном отсеке, и Седой, скрутив глушители, вернулся к своим жертвам. Тщательно обработав носовым платком рукоять и ствол того «Макарова», из которого он стрелял с правой руки, подошел к свесившемуся на бок Владимиру Ли и, вложив в его руку пистолет, то же самое проделал с Паком, сунув ему второй «Макаров», после чего опрокинул на стол початую бутылку виски и пару недопитых бокалов, из-за чего все пространство кают-компании переполнилось отвратным запахом спиртного, швырнул на пол тарелки с закуской, и вновь переместился к двери, раздумывая, что делать с тем корейцем, что стоял на руле.

Решение пришло само собой.

Видимо, почувствовав что-то неладное, рулевой перевел штурвал на «автопилот» и вышел на палубу, направляясь в кают-компанию. Заметив его в иллюминатор, Крымов едва успел перехватить оружие из руки Владимира Ли, и как только в дверном проеме появился боевик Чона, нажал на спусковой крючок, после чего вновь вложил пистолет в обвисшую руку трупа и неожиданно для самого себя перекрестился троекратно, попросив у Господа Бога прощения за убиенные души.

Работа была проделана чисто и без помарок, и можно было бы даже похвалить себя, но на яхте оставался еще один кореец, и его судьба также была под вопросом: пристрелить прямо в моторном отсеке или все-таки оставить живым?

Поразмыслив немного, Седой решил не поспешать с убийством еще одной живой души и, осмотревшись напоследок, осторожно обошел рухнувшее в проходе тело корейца и, бесшумно скользя по палубе, прошел в рубку. Руль действительно стоял на «автопилоте», и он решил не торопить события, тем более что не далее как в полумиле от яхты просматривался пляж, заполненный любителями позагорать в солнечное утро. Он поднялся по трапу на вторую палубу, натянул на себя костюм аквалангиста, укрепил за спиной кислородный баллон и вновь спустился к рулю. Вывел курс «Глории» в открытое море и только после этого вышел на левый борт.

Уже подплывая к небольшому выступу, что темнел чуть далее золотистых песков пляжа, обернулся на уходящую в море яхту и снова порадовался, что оставил моториста живым. Во-первых, это лишний раз подтвердит тот факт, что перестрелка началась из-за какой-то полупьяной ссоры, когда Владимир Ли и Пак схватились за оружие, а рулевой получил свою пулю в лоб из-за чрезмерного любопытства, решив посмотреть, с чего бы это вдруг в кают-компании возникла стрельба, а во-вторых, этот боевик будет твердить на следствии, что на яхте кроме Пака, господина Чона, его гостей да еще одного корейца никого больше не было.

Выбравшись на скальный выступ, Крымов освободился от снаряжения аквалангиста, утопив его в расщелине, и, уже оставшись в одном спортивном костюме, вошел в море. Без каких-либо приключений доплыл до берега, вытряхнул из кроссовок воду и легкой трусцой побежал в сторону припортового района. Через полкилометра остановился, надеясь увидеть «Глорию», но она уже была далеко в море, и теперь оставалось надеяться на «правильные» выводы пусанской полиции.

Он бежал по узеньким улочкам и думал о том, что скажет Ми Сук в свое оправдание. Ушел, точнее говоря, уехал из дома вечером, а вернулся только на следующий день. Правда, он предупредил, что «задержится у друзей», но какие на хрен друзья, если был в джинсах и ветровке, а теперь в шикарном спортивном костюме да в легких кроссовках, явно с чужой ноги… И попробуй докажи, что ты был не у бабы, а у друзей.

о. ХОККАЙДО. САППОРО, ОТАРУ

Получив сообщение о том, что из засвеченного в Вакканае «вальтера» был убит Сун Син, причем стрелял в него шеф боевиков Му Хёна, а сам Гю Бо был убит выстрелом из пистолета «ТТ» китайского производства, на котором остались «пальчики» Сун Сина, Акира Нуамо просто не мог поверить в то, что между двумя, причем весьма влиятельными, членами корейской семьи могла вспыхнуть ссора, так трагично закончившаяся, и тут же позвонил Койтуро Мураканами:

— Мы могли бы с тобой сегодня встретиться?

— Думаю, что да.

— В таком случае говори, где и когда.

— Пожалуй, в том же месте, что и в прошлый раз, в восемь вечера.

Перепроверившись, нет ли за его информатором хвоста, офицер присел на скамейку рядом с Койтуро и, прикрыв лицо глянцевым журналом, спросил:

— Надеюсь, ты наслышан об убийстве Сун Сина и Гю Бо?

Мураканами только хмыкнул на это.

— Значит, наслышан, а посему буду краток. Они что, действительно так сильно поссорились, что сразу же схватились за оружие?

— Выходит, и вы в это поверили, и это очень хорошо.

— Так они что… не стреляли друг в друга?

Какое-то время агент молчал, наконец произнес негромко:

— Об этом я могу сказать вам лишь в том случае, если вы дадите обещание, что к моим братьям по семье не будет применено никаких репрессивных мер.

— Конечно, обещаю. Хотя об этом мог бы и не спрашивать.

— В таком случае слушайте…

Акира Нуамо предполагал, что с убийством Сун Сина и шефа боевиков Му Хёна не все так просто, как может показаться на первый взгляд, но чтобы настолько искусно и чисто провести сложнейшую операцию по уничтожению верхушки корейской семьи якудза — в это трудно было поверить, если бы не рассказ Мураканами, который также участвовал в этой акции. Разведчики Танаки стали отслеживать каждый шаг Му Хёна и людей из его ближайшего окружения сразу же, как только он обвинил Ито в убийстве кореянок из ночного клуба «Лотос», и когда к этому обвинению добавилась попытка Сун Сина запугать таможенника рыбного порта, было принято решение обезглавить верхушку корейской семьи, и Ямомото одобрил этот шаг, понимая, что в противном случае Му Хён и те люди, которые закрутили эту игру на выбывание, руками полиции уничтожат сначала семью Танаки, а затем и его клан в Саппоро. Танака озадачил этой проблемой Ито, и тот подобрал группу боевиков, которые обязаны были в кратчайшие сроки выполнить поставленную перед ними задачу.

В эту группу был включен и Койтура Мураканами, как человек, в совершенстве владеющий восточными единоборствами.

Уже было известно, что Сун Син и Гю Бо каждую ночь отправляются на инспекторскую проверку тех ночных клубов, которые расположены неподалеку от офиса Му Хёна, и боевикам Танаки только и оставалось, что вырубить в два-три удара Сун Сина и Гю Бо, а затем имитировать их убийство так, будто они сами стреляли друг в друга, видимо, не поделив что-то весьма значимое для них обоих. В корейской семье якудзы знали о злобном характере Сун Сина, о его высокомерии и вспыльчивости, как и то, что Ито жутко завидовал Сун Сину, имевшему огромное влияние на председателя семьи, и не скрывал своего стремления занять его место.

Решение было принято, и когда эта парочка вышла заполночь из «Желтого лотоса» и направилась к припаркованным машинам… Всё остальное было делом техники. Мураканами мгновенно вырубил Сун Сина, его напарник без шума проделал то же самое с Гю Бо, после чего они изьяли пистолеты из их карманов и… О дальнейшем можно было не рассказывать. Стерев свои отпечатки пальцев и вложив оружие в руки жертв, они покинули место расправы.

— А этот «вальтер», который лежал рядом с убитым, он что, действительно принадлежал Гю Бо?

— Конечно, а второй пистолет, о котором писала газета, лежал в кармане Сун Сина, и нам даже не пришлось подкладывать им свое оружие.

…Итак, «вальтер», из которого был убит в Вакканае Ложников, а затем из него же стреляли в несчастных кореянок, оказался в руках шефа боевиков корейской семьи. Теперь окончательно подтвердилась версия, которую выдвинул Родионов: убийство директора «Дальросы» и попытка подставы семьи Танаки дело рук Му Хёна и его ближайших помощников.

Размышляя над этой цепочкой убийств, Акира Нуамо выпил чашечку кофе в баре и выехал в Саппоро. Предстоял более чем серьезный разговор с Му Хёном.

Явно удивленный вызовом в полицейское управление, Му Хён в назначенное время появился в кабинете Акиры Нуамо и прямо от порога произнес:

— Я уже давал показания, и я не понимаю, с чего бы вдруг меня вызывают опять.

Он был сломлен известием о гибели своих ближайших помощников и, зная про их темные дела, не понимал, как сейчас себя вести с офицером иностранного отдела, который решил сыграть именно на этом состоянии страха и неопределенности.

— Вы хотите спросить, с чего бы вдруг я вызвал вас на этот разговор?

— Да, да и еще раз — да!

— А вы что, сами не догадываетесь?

— Догадываться?.. — Глаза Му Хёна потемнели, нервным тиком дернулась правая сторона лица. Судя по всему, он не верил в то, что шеф его боевиков и Сун Син могли замочить друг друга, не знал, что именно за всем этим стоит, и было видно, как волны страха накатывают на него одна за другой.

— Ладно, не буду интриговать вас, а сразу же перейду к делу. Надеюсь, вы не станете отрицать того, что Сун Син был вашей правой рукой, а Гю Бо возглавлял ваших боевиков?

Кореец тупо молчал, видимо, прокручивая варианты наиболее правильного ответа, и только глаза его рыскали по лицу сидящего напротив полицейского. Когда пауза затянулась, Акира Нуамо негромко произнес:

— Можете не отвечать на этот вопрос, но скажите мне вот что: те пистолеты, которые были найдены рядом с убитыми, принадлежали лично им или все-таки семье?

— Вы хотите сказать, принадлежали моей семье?

— Да, именно это я и хотел уточнить.

Опять долгое молчание и наконец:

— А что это вам даст?

— Об этом я вам скажу чуть позже, а пока что жду честного ответа.

— Я не знаю, кому они принадлежали, но то, что они не могли принадлежать моей семье, это точно.

— В таком случае скажите мне, откуда на «вальтере» и «ТТ» отпечатки пальцев Сун Сина и Гю Бо?

— Не знаю.

— Не знаете, прекрасно. А если те ваши девочки, которые обслуживают «Желтый лотос», подтвердят, что не единожды видели эти пистолеты у Гю Бо и Сун Сина?

Долгое угрюмое затишье и наконец почти истеричный взрыв:

— И все-таки я не понимаю, какое дело иностранному отделу до перестрелки, в результате которой были убиты столь уважаемые члены моей семьи?

— Значит, вы все-таки не станете отрицать того, что они были убиты в результате обоюдной, видимо, внезапно вспыхнувшей перестрелки? — Офицер, казалось, не обращал внимания на этот всплеск эмоций.

Му Хён угрюмо кивнул головой. Какое-то время молчал, видимо, осмысливая слова, что перестрелка между столь «уважаемыми» людьми вспыхнула совершенно случайно, и вдруг его лицо исказила гримаса непонимания.

— Да, они действительно схватились за оружие, но почему?

— На этот вопрос мы, пожалуй, уже не получим ответа, однако то, что вы признали факт перестрелки, — это хорошо. Хорошо и то, что вы подтвердили принадлежность этих двух пистолетов шефу ваших боевиков и Сун Сину, очень хорошо. А теперь относительно вашего вопроса, с чего бы вдруг иностранный отдел полицейского управления заинтересовался этой перестрелкой, тогда как этим должна заниматься прокуратура губернаторства Хоккайдо? Вас ознакомили с результатом дактилоскоптической экспертизы, проведенной по факту убийства Гю Бо и Сун Сина?

Му Хён угрюмо кивнул головой.

— И вы согласны с данными экспертизы?

Пауза и вновь почти истеричное:

— А если я скажу «нет», это что-нибудь изменит?

— Конечно нет.

— Тогда чего же вы от меня добиваетесь?

— Чтобы вы признали тот факт, что «вальтер», на котором остались отпечатки пальцев шефа ваших боевиков, ему же и принадлежал.

— Допустим, я это признаю, и что?

— И вы, надеюсь, не откажетесь от этого признания?

Кореец поднял глаза на офицера, будто хотел прощупать, что же кроется за этим вопросом, но, встретив ответный холодный взгляд, лишь произнес угрюмо:

— Насколько вам известно, я — якудза, и от своих слов я еще никогда не отказывался.

— Что ж, я весьма рад, что вы придерживаетесь кодекса чести, а посему хотел бы ознакомить вас с результатами экспертиз, проведенных по факту убийства тех кореянок, которые обслуживали «Желтый лотос».

С этими словами он достал из папки три протокола, выложил их перед своим собеседником и, не дожидаясь, когда тот прочитает и осмыслит их содержание, чуть повысив голос, произнес, словно точку поставил:

— Эти три девочки убиты из того же «вальтера», из которого Гю Бо стрелял в Сун Сина и на котором остались его отпечатки пальцев. А этот пистолет, как вы сами только что подтвердили, принадлежал шефу ваших боевиков.

— Этого не может быть!

— Но это действительно так. Однако не это главное, а главное то, что эти три убийства вы пытались навесить на Танаку и его боевиков.

Откинувшись на спинку стула, полицейский наблюдал, как менялось лицо якудзы, и разжал губы, когда тот почти прошипел:

— Вы… вы не имеете права, и я сообщу во все газеты, что вы пытаетесь натравить на корейскую семью клан Танаки.

— Что ж, сообщайте, это ваше право, но и это еще не всё. Вы были неприятно удивлены тем, с чего бы это разборкой двух влиятельных якудза, закончившейся гибелью обоих, занимается иностранный отдел полицейского управления Хоккайдо, так я отвечу на этот вопрос. Только слушайте внимательно и постарайтесь сделать правильные выводы. Из этого же «вальтера» были убиты не только кореянки, обслуживавшие «Желтый лотос», но также был убит в Вакканае генеральный директор «Дальросы» господин Ложников. А это уже международный скандал, за который придется отвечать лично вам и вашим людям.

— Это… это всё неправда! — взвился Му Хён.

— Правда, — сказал, словно отрезал, Акира Нуамо, — и подтверждение тому — протоколы экспертиз, проведенных в Вакканае и в Саппоро. Но пожалуй, что самое неприятное для вас лично, так это то, что убийство господина Ложникова вы пытались повесить на семью Ямомоты, и когда он узнает об этом… В общем, подумайте о своей дальнейшей судьбе.

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

Прощенный за то, что заставил Ми Сук волноваться и не спать всю ночь, Крымов уже заканчивал обносить пивом и сушеной камбалой постоянных клиентов кафе, когда к пирсу Корейского национального агентства морской полиции в Пусане пришвартовалась «Глория», сопровождаемая вертолетом специального назначения, и на борт яхты поднялись несколько человек, среди которых выделялись трое в полицейской форме. Толпу возбужденных репортеров едва сдерживал наряд полиции, вызванный дежурным береговой охраны, однако уже к пяти часам дня анонсы вечерних теленовостей были забиты огромными заголовками, на которые невозможно было не обратить внимание.

К стоявшему в дальнем углу кафе плазменному экрану потянулись мужики с бокалами пива в руках, и Антон попросил Тимошкина объяснить ему, с чего бы вдруг так сильно возбудилась публика.

— Возбудишься тут, — буркнул Рыжий, вчитываясь в бегущую строку на экране:

«ТРАГЕДИЯ НА “ГЛОРИИ”»

«ПЯТЬ ТРУПОВ НА ОДНОЙ ЯХТЕ»

«ПЕРЕСТРЕЛКА, УНЕСШАЯ ЖИЗНЬ ВЛИЯТЕЛЬНОГО НАРКОБАРОНА И ЕГО БЛИЖАЙШЕГО ПОМОЩНИКА»

«ЧТО ЭТО, ПОПЫТКА ПЕРЕДЕЛА НАРКОТРАФИКА В КОРЕЕ?»

— Ни хрена себе, пять трупов! — «удивился» Крымов. — И что, все наркодельцы?

— Не знаю, как насчет всех, но то, что Чон и его верный пес Пак, так это факт. Да и телевизионщики в подобных случаях врать не будут, себе дороже станет. Кстати, Пак еще в детстве был вывезен в СССР, если не ошибаюсь, в Охотск, а лет пять назад перебрался в Пусан.

— А с чего бы вдруг телевизионщики взяли, что это передел?

— Об этом ты у них сам спроси, — пробурчал Тимошкин, возвращаясь к столику, за которым уже обсуждали случившееся взбудораженные посетители, нетерпеливо поглядывая в сторону телевизора в ожидании подробностей, но первые пояснения к трагедии на яхте появились уже после восьмичасовых новостей, которые в переводе Ми Сук звучали довольно тревожно:

«Судя по всему, никто не ожидал подобного разворота событий, когда владелец яхты “Глория”, более известный в Пусане как “господин Чон”, его ближайший помощник, двое боевиков, владеющих навыками управления яхтой, и двое гостей Чона, прибывших из Южно-Сахалинска в Пусан, ранним утром ступили на палубу “Глории”. Палубный матрос, который до этого момента нес вахту, показал на допросе, что господин Чон заранее приготовился к приему этих гостей на яхте, и они вышли в море, чтобы обсудить какие-то вопросы, касающиеся обоюдного бизнеса. Видимо, что-то пошло не так, и уже в открытом море произошла ссора между Чоном и его гостями, переросшая в перестрелку. И уже во время этой перестрелки были убиты господин Чон, Пак, тот боевик, который должен был стоять на руле, а также оба гостя господина Чона».

И уже почти дословно Ми Сук перевела показания оставшегося в живых корейца, который во время перестрелки находился в моторном отсеке.

«На яхту мы поднялись около девяти утра, чтобы уже к часу дня вернуться на берег. Сопровождая господина Чона в морских прогулках на “Глории”, я всегда исполнял обязанности механика и поэтому все то время, что длились эти прогулки, находился в моторном отсеке. На этот раз я также находился в моторном отсеке, а мой товарищ стоял на руле. Нам было запрещено появляться в кают-компании во время переговоров, и поэтому я даже не обратил внимания на какие-то хлопки из кают-компании, когда мы вышли в море. Однако спустя какое-то время мне почему-то стало тревожно, и я поднялся в рулевую рубку, чтобы прояснить обстановку. В рубке никого не было, а руль стоял в позиции автопилота. Ничего подобного ранее не случалось, и я решился нарушить приказ господина Чона. Открыл дверь, которая вела в кают-компанию, и чуть не лишился чувств. В полукреслах, что стояли вокруг стола, оставались сидеть четыре трупа, и двое из них — Пак и один из гостей господина Чона — держали в руках по пистолету. Что касается моего товарища, то он распластался прямо у входа в кают-компанию головой к столу. Насмерть перепуганный, я бросился сначала к господину Чону, но поняв, что уже ничем не смогу ему помочь, бросился в рубку, где стояла рация».

Из рассказа сотрудника Корейского национального агентства морской полиции:

«Вопль с просьбой о помощи мы получили в одиннадцать ноль семь, и уже через полчаса оперативная группа поднялась на палубу яхты, где нас встречал совершенно невменяемый человек, исполнявший обязанности механика. Ничего не объясняя, он провел нас в кают-компанию, и нашим глазам предстала страшная картина — пять человек, двое из которых, гости господина Чона, были застрелены Паком, который все еще сжимал пистолет системы “макаров”, а также сам Пак, владелец яхты господин Чон и его боевик, стоявший до этого на руле и, видимо, сунувшийся в кают-компанию, когда услышал выстрелы. Один из гостей господина Чона также держал в руке пистолет системы “макаров”.

На вопрос, был ли еще кто-нибудь на яхте в это время, механик отрицательно качнул головой, однако мы все-таки проверили каждый закоулок “Глории”, но, не найдя следов пребывания еще кого-либо, окончательно утвердились на той версии, что владелец яхты и его гости не сошлись во время переговоров на чем-то весьма важном, что затрагивало их коренные интересы, между ними возникла ссора, которая переросла в перестрелку. Эту версию подтверждает и тот факт, что на столе и на полу валялись початые бутылки со спиртным, тарелки с закуской и разбитые бокалы. Судя по всему, Чон и его гости уже находились в весьма возбужденном состоянии — и как итог — пять трупов».

На экране пошла заставка, и клиенты заведения придвинули стулья поближе, наперебой обсуждая случившееся. В припортовом районе Пусана прекрасно знали, кто таков «господин Чон», и уже строили догадки, что же на самом деле могло стоять за этой перестрелкой на «Глории». К тому же было весьма интересно, кто же эти двое, оказавшиеся на яхте. Пояснения репортеров появились около десяти вечера, и особо упертые любители пива понимающе закивали головами.

Те двое визитеров господина Чона, что лежали сейчас в морге, действительно были его гостями, которые прибыли из России. Зенон Гамазин, в прошлом офицер полиции, правая рука сахалинского криминального авторитета по кличке Мессер, и верный помощник Гамазина — Владимир Ли. Два влиятельных мафиози из Южно-Сахалинска, которых, видимо, до кишок достал жадный до барышей, совершенно обнаглевший Чон.

Хотелось бы, конечно, знать, каким макаром у сахалинского гостя оказался за поясом пистолет, но это уже было не столь важно, и наслышанные про Чона и его бандитов посетители сошлись на том, что «у Чона с этими сахалинцами ни хрена не вышло, и вообще нашла коса на камень».

Выслушав все эти мнения, более-менее облегченно вздохнул и Седой. Если верить предварительным выводам пусанской полиции, он не оставил на яхте ни единого следа, который смог бы вывести следствие на версию о заказном убийстве. Не в силах более сдерживать себя, он прошел на кухню, достал из холодильника бутылку водки, налил едва ли не полный бокал… Чтобы перебить запах, закусил ломтиком французского сыра и уже направился в зал, где протирала столы Милена, как в кармане ожил смартфон.

— Господин Крымов? С вашим паспортом всё прекрасно складывается, однако остается уточнить детали, и поэтому… Короче, вы бы не могли подъехать к нам?

Это был первый телефонный звонок от Хана после событий на яхте, и Крымов только в этот момент понял, насколько он внутренне опустошен, совершенно не имелось сил, чтобы ехать в его резиденцию.

— Господин Ким? Спасибо за доброе известие. А насчет того, чтобы подъехать к вам… Можно этот визит перенести на завтра? У нас сейчас завал в заведении, клиентов набилось дальше некуда, и я боюсь, что Ми Сук не справится одна с таким наплывом посетителей. Так что передайте господину Хану мою благодарность за проявленную заботу, а завтра я обязательно подъеду к вам.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Едва Агеев переступил порог своего кабинета, как ожил стоявший на столе телефон и в трубке раздался уже знакомый голос генерала ФСБ Снегова:

— Андрей Григорьевич? Рад приветствовать тебя в добром здравии. А теперь ближе к делу. Ты бы не мог прямо сейчас подъехать ко мне? Вопрос весьма щепетильный, так что…

— Что, опять наши клиенты?

— Считай, что угадал.

— В таком случае еду.

Андрей не ошибался, решив, что столь ранний звонок как-то связан с Гамазиным и Владимиром Ли. Не успел он прикрыть за собой дверь, как генерал тут же пригласил его в кресло, что стояло напротив телевизора, и, взяв в руки пульт, произнес, усмехнувшись:

— Разговор действительно пойдет о тех гаденышах, что сейчас в Пусане, но должен предупредить тебя сразу: о покойниках или ничего не говорят, или же хвалят. А так как этих двух хвалить не за что…

— Не понял, — насторожился Агеев.

— Сейчас поймешь. Точнее говоря, постараюсь ответить на все твои вопросы после просмотра телевизионной записи, которая была сделана в Пусане, и уже после этого будем решать судьбу группировки Мессера. Ну, а пока ждем переводчика, можно и кофейком мозги прочистить.

…Когда на экране завершился последний сюжет, посвященный гостям Чона, Снегов поблагодарил синхрониста за перевод и повернулся к Агееву.

— Итак, товарищ полковник, что скажете на это?

— Потрясен увиденным, но более всего потрясен тем, что наш Гамазин и его подельники стали звеном международного наркотрафика. Короче говоря, хотел бы услышать кое-какие разъяснения.

— Относительно того, что произошло в Пусане и с чего бы вдруг там оказались Гамазин со своим подельником?

— Можно, конечно, начать и с этого.

— М-да, — хмыкнул генерал, — «можно начать и с этого», ни более, ни менее. Так вот, дорогой Андрей Григорьевич, я многого пока что и сам не знаю, а то, что знаю, пока что не вправе оглашать. Спросишь почему? Отвечаю. Эту операцию проводит Москва, и, насколько я догадываюсь, она еще не завершена.

— Это понятно, что Москва, правда, непонятно другое, я-то чем могу помочь?

— Многим. А если более конкретно, то необходимо прояснить, насколько глубоко группировка Мессера погрязла в наркоте, причем это в большей степени касается особо доверенных лиц Гамазина, которых твои мужики уже успели выявить.

— Но для этого потребуются аресты, задержания и допросы, — резонно заметил полковник, — а рекомендация Москвы «воздержаться от арестов»…

— Считай, что «рекомендация» отменяется, и можете действовать с Родионовым по своему усмотрению. Кстати, «Дюжина» и «Надежда» еще не ошвартовались в Невельске?

— На подходе.

— Помощь при задержании нужна?

— Буду весьма благодарен, а если говорить более конкретно, то потребуется помощь погранцов.

— То есть задержание этих двух посудин на подходе к Невельску?

— Так точно. Еще неизвестно, кто из команды «Дюжины» и «Надежды» причастен к убийству Ложникова с Суховым, но что касается их капитанов… Короче говоря, доставим их на берег, а членам команды, видимо, сутки-другие придется поболтаться на рейде в компании погранцов.

— Когда думаете брать Кунку с Любимовым?

— Сразу же, как только станет известно о задержании господ капитанов, и тут же начнем допросы.

— А если пойдут в отказ?

— Исключено. У нас собраны все улики против них, включая и отпечатки пальцев, что будет для обоих страшенным шоком, а если и далее начнут играть в молчанку, опасаясь мести того же Гамазина, покажем им южнокорейское «кино» из Пусана. И сразу же, как эти два гуся поймут, что их карта бита, они начнут сдавать не только своих капитанов, но и тех особо доверенных лиц Гамазина, а также контрактников ЧОПа «Альбатрос», которые были задействованы в подготовке акции по смене руководства «Дальросы».

— Что ж, логично, — согласился с Агеевым Снегов, — и если все пойдет так, как ты сейчас обрисовал…

— Даже не сомневайся, именно так всё и будет. — Андрей замолчал, погрузившись в размышления, потом задумчиво кивнул сам себе и пробормотал негромко: — Ну вот, можно считать, что дело закрыто и мир временно спасен.

— Ты в этом уверен?

— Стопроцентно.

— Ну, в таком случае с богом.

о. ХОККАЙДО, САППОРО

Сун Сина и Гю Бо похоронили на том же частном кладбище, где лежал владелец «Желтого лотоса», и все то время, пока шло прощание с погибшими, Му Хён думал о том, что гибель трех ближайших помощников, на которых он мог положиться в любой ситуации, является лишь одним из звеньев цепи, и цепь эта, судя по всему, еще не закончилась. Это же подтверждали слова Акиры Нуамо, которые занозой застряли у него в памяти:

«А теперь слушайте меня внимательно и постарайтесь сделать правильный вывод. Из этого же “вальтера”, который принадлежал Гю Бо, были подло убиты не только несчастные кореянки, обслуживавшие “Желтый лотос”, но также был убит генеральный директор “Дальросы” господин Ложников. А это уже международный скандал, за который придется отвечать лично вам. И подтверждение тому — протоколы экспертиз, проведенных в Вакканае и в Саппоро. Но пожалуй, что самое неприятное для вас лично, так это то, что убийство Ложникова вы пытались повесить на Ямомоту, и когда он узнает об этом…»

Именно этого он больше всего и боялся.

Этого, да еще того, что Ямомота предъявит ему счет за срыв налаженной связки семьи Танаки с таможней, и это не могло не отразиться на финансовом состоянии клана. И о том, каким будет счет, можно было лишь догадываться.

Вернувшись после похорон домой, Му Хён приказал принести ему слегка подогретое саке и, сидя в глубоком кресле, задумался о том, что может ждать его лично и всю его семью, если Ямомото примет кардинальное решение.

Смерть? Позор и бесчестие?

Допив остатки саке, он взял с журнального столика смартфон, какое-то время еще размышлял, боясь сделать звонок, наконец все-таки решился, и когда услышал каркающий клекот, произнес покаянно:

— Господин Ямомото? Простите, что потревожил вас, но… — не в силах произнести страшные слова покаяния, он пробубнил еще что-то маловразумительное, и вдруг его словно прорвало: — Господин Ямомото, я и мои помощники хотели бы покаяться перед вами, и если вы готовы принять меня…

Му Хён смолк, пытаясь подыскать наиболее правильные слова, молчал и его собеседник, видимо, не ожидавший подобного поворота событий, и только когда пауза стала критической, он прокаркал, откашлявшись:

— Приезжайте, я буду в центральном офисе.

В комнату, где под гербом клана якудзы за столом из красного дерева восседал на высоком массивном стуле хозяин дома, а по бокам от него ближайшие соратники, вошел Му Хён в сопровождении двух якудза, которые прошли с ним взлет и падение корейской семьи в Отару, и, поклонившись председателю, остановились в метре от него. Ямомото молчал, какое-то время молчал и кореец, собираясь с духом. Наконец все трое посетителей опустились на колени, и Му Хён громко произнес, стараясь в то же время хоть как-то смягчить свою речь:

— Господин председатель, уважаемый господин Ямомото, я и мои ближайшие соратники пришли в твой дом, чтобы покаяться перед тобой и перед твоей семьей, пообещав при этом стать твоими верными слугами. А в знак нашего полного раскаяния…

Он поднялся с колен, достал из кармана огромный белоснежный платок, расстелил его на столе, после чего один из корейцев подал ему массивный тесак, и Му Хён, положив руку, резким ударом отрубил фалангу мизинца, завернул ее в платок и подал Ямомото, не обращая внимания на брызжущую из раны кровь.

То же самое проделали и его соратники, молча и даже глазом не моргнув при этом.

Похожий на каменное изваяние Будды, Ямомото все три покаяния принял как должное, после чего подал знак стоявшему в дверях боевику, и в комнату вошел якудза с подносом в руках, на котором возвышался токури, керамический кувшин с подогретым саке и крохотные керамические чашечки на два-три глотка, чоко. Му Хён и его семья прощались окончательно и бесповоротно.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Прежде чем приступить к допросу Сергея Кунки, которого Глеб Юрлин задержал сразу же, как только пограничники сообщили о том, что сняли с борта СРТ-12 Тетерина, а с борта «Надежды» — ее капитана, старпома и старшего механика, Родионов позвонил вдове Ложникова.

— Ой, — обрадовалась Японочка, — а я только что сама хотела звонить вам. Помощь ваша нужна, точнее сказать, совет.

— Рад буду помочь.

— Спасибо. В общем, ко мне вчера подъехала Надежда Петровна и предложила мне совместить бизнес «Дальросы» с бизнесом Торгового дома «Алексий и Компания», оттого и хотела посоветоваться с вами, стоит ли идти на этот шаг.

— Даже так?! — удивился следователь. — А что, этот самый торговый дом приносит серьезный доход?

— Более чем серьезный, к тому же Алексей умудрился создать целую сеть магазинов и торговых точек чуть ли не до Урала, и этот факт, как вы сами догадываетесь, весьма положительно отозвался бы на сбыте моей продукции.

— Что ж, предложение интересное, но эту тему мы с вами обмусолим чуток попозже. А сейчас скажите мне: «Альбатрос» был действующим звеном «Дальросы» или же это вполне самостоятельное предприятие?

— Полностью самостоятельное, созданное руками Мессера, которое он затем передал Гамазину, и уже этот хорек рулил кадрами ЧОПа. Он, кстати, подбирал и контрактников, исходя, как я догадываюсь, из своих собственных интересов.

— То есть тех мужиков, которые согласны были на любые его условия, лишь бы деньги платили? А если более конкретно, то — бывших военнослужащих и тех силовиков, которых в свое время уволили из органов?

— Думаю, что да. По крайней мере, об этом как-то проболтался Мессер, весьма недовольный тем, что Гамазин почти полностью перешерстил контрактников и пытается подмять «Альбатрос» под себя.

— Та-ак, это уже более чем занятно. А что «Дальроса»? Ведь поначалу, насколько мне известно, этот ЧОП задумывался как охранное предприятие «Дальросы».

— Да, так оно и было, но когда Александр Борисович увидел, в чьи руки перешел «Альбатрос», и стал догадываться о теневой стороне его деятельности, он разругался с Мессером, заявив, что не желает участвовать в криминальных разборках, и практически уже не пользовался услугами «Альбатроса» как охранного предприятия.

— Прекрасно, и я весьма благодарен вам за эту информацию. На этом позвольте с вами распрощаться, но не позже чем сегодня вечером мы обсудим не только ваши проблемы, но и заманчивое предложение Надежды Петровны.

Положив смартфон, Родионов задумался и с силой потер виски; теперь он знал, с чего начать допрос.

…Кивнув арестованному на стул, что стоял по другую сторону стола, следователь какое-то время изучал багрово-красное от гнева лицо Сергея Кунки, и когда тот процедил сквозь зубы: «Я возмущен и не понимаю причину моего ареста!» — более чем спокойно ответил:

— Скоро все поймете, а сейчас… Вам известен Гю Бо, начальник боевиков Танаки? Это председатель корейской семьи якудза в Саппоро.

Видимо, все что угодно мог ожидать задержанный, но только не этого вопроса, — он дернулся, словно через него пропустили разряд электрического тока, его лицо побледнело, но все-таки сумел собраться и так же, почти не разжимая зубов, процедил:

— Я не понимаю… и не знаю никакую якудзу, тем более в Саппоро, где я никогда не был. И вообще буду жаловаться прокурору на ваши незаконные действия.

— Да бросьте вы, гражданин Кунка, дурачка валять: «не знаю, буду жаловаться». Вы еще забыли тридцать седьмой год упомянуть и методы Лаврентия Павловича Берии. «Никогда не были в Саппоро…» Согласен, не были, зато пробыли едва ли не сутки в Вакканае, где и был убит выстрелом из пистолета генеральный директор «Дальросы» Александр Борисович Ложников. А то, что вы прекрасно знаете начальника боевиков Танаки, — это неопровержимый факт, и подтверждение тому — «вальтер», из которого вы стреляли в Ложникова и на котором остались ваши пальчики.

— Какие на хер «пальчики» и какой «вальтер»?! — сорвался на крик чоповец. — Что вы мне шьете то, чего никогда не было?

— Было, гражданин Кунка, было. Что же касается «вальтера»… Сделав контрольный выстрел, вы передали пистолет лично в руки тому самому якудзе по имени Гю Бо и думали, что он сбросит его в море, однако он, бедолага, не смог решиться на подобное, зная истинную цену этого оружия, и оставил его у себя. После чего засветился с ним в том же Саппоро, застрелив трех кореянок и весьма влиятельного якудзу из семьи Танаки. Но и это еще не всё, буквально с часу на час доставят в Южно-Сахалинск капитана «Дюжины», на которой вы ходили в Вакканай, и господин Тетерин, спасая свою собственную шкуру, сдаст вас со всеми потрохами, могу в этом вас уверить. Кстати, признательные показания дал и Гю Бо, и они уже лежат вот в этой папочке.

Родионов похлопал ладонью по папке, что лежала на столе, и уже чуть спокойнее произнес:

— Вы понимаете, во что вы вляпались, Сергей Иванович? Вижу, что понимаете, а посему не будем тянуть время, оставим игру в кошки-мышки и перейдем к делу. Кстати, Зенон Гамазин и Владимир Ли, в тире которого вы тренировались в стрельбе из пистолета, несколько дней тому назад убиты в Пусане.

— Этого не может быть!

— Может, гражданин Кунка, может, и документальное подтверждение тому я вам покажу сразу же, как только мы закончим наш разговор. А пока что мой совет вам, как человеку, который не один год прослужил в ВДВ, дать признательные показания. Так что будьте любезны честно отвечать на мои вопросы, и первый из них: чем вас лично купил Зенон Гамазин, сделав киллером на выезде? Деньги-доллары?

— Да, — едва слышно пробормотал Кунка.

— А остальных контрактников, что пахали в «Альбатросе»?

— Кого чем, но по большей части — баксы.

— А конкретно Любимова?

Арестованный кинул на Родионова стремительный взгляд, мол, а про Любимова ты что знаешь? — но тут же опустил глаза и негромко произнес:

— Все те же баксы.

— Хорошо, пусть будет так, ну а капитан Тетерин? Он вроде бы как в деньгах никогда не нуждался.

— Тетерин… — протянул Кунка. — Тетерин — это особая песня. Гамазин его давно захомутал, еще когда в ментовке служил. Тетеря тогда на контрабанде наркоты прокололся, если я не ошибаюсь, из Южной Кореи, и Зенон вытащил его из-под удара, заставив при этом работать на себя. Впрочем, вы сами в этом можете убедиться, если проведете обыск в квартире Гамазина.

— Что, копии уголовных дел, которые он сделал при увольнении из полиции? — догадался следователь.

— Точно так, уголовные дела. Я лично помогал ему переезжать со старой квартиры в новую, которую он прикупил в центре города, и вот тогда-то он, подвыпив прилично, похлопал по коробке, в которую были сложены какие-то бумаги, и похвалился ненароком: «Вот тут судьбы доброй половины “Альбатроса”, которую я спас от тех сроков, что светили им за наркоту, так что, друг мой Серега, паши на меня и будешь жить в шоколаде».

— А «вальтер», из которого ты стрелял в Ложникова, откуда он у тебя?

— Так мне его наш инструктор выдал, когда я отстрелялся в тире, Владимир Ли, да еще сказал при этом, что ствол более чем надежный.

— Что ж, спасибо за информацию. Теперь еще один вопрос: это ты стрелял в сына Ложникова во Владивостоке?

— А вот от этого увольте, я в тот день как раз на дежурстве был, можете проверить это по журналу дежурств.

— В таком случае кто?

— Насколько я догадываюсь, Любимов.

Итак, все сходилось: Любимов — верный пес и надежный исполнитель особо сложных поручений Зенона Гамазина. Теперь можно было приступать к допросу капитана «Надежды», его старпома, старшего механика и самого Любимова, но прежде… Прежде надо было провести ряд обысков и в первую очередь — на квартире Зенона Гамазина и Владимира Ли, который мог хранить дома еще не засвеченное оружие. Хотя это уже было делом техники, а в целом дело можно считать раскрытым.

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

Крымов едва успел расставить стулья вокруг столиков, как под окнами тормознул седан и в дверях нарисовался Ким, на лице которого застыла маска вежливости. Поклонившись в сторону Ми Сук, он более чем учтиво поздоровался с Антоном и с той же интонацией обратился к женщине:

— Вы позволите похитить господина Крымова? Буквально на несколько часов, не более. — И, видимо, заметив не очень-то приветливый взгляд хозяйки кафе, искоса брошенный на раннего гостя, тут же добавил, как бы оправдываясь: — Ми Сук, дорогая, это личная просьба господина Хана.

То ли подействовало упоминание столь влиятельного в Пусане человека, то ли улыбка ее мужчины, которую тот уже не мог сдержать, однако Милена неожиданно засмеялась и, сменив гнев на милость, произнесла:

— Похищайте, но с одним условием: чтобы на ночь у вас не оставался.

— Слушаюсь и повинуюсь, моя красавица, — раскланялся переводчик и, кивнув русскому, что будет ждать его в машине, направился к выходу. Ехали молча, и уже подъезжая к резиденции Хана, Ким спросил как будто о чем-то малозначительном: — А она что, ничего не знает?

Седой только хмыкнул на это, но поскольку вьедливый, как тропический москит, кореец ждал полноценного ответа, пробормотал негромко:

— А ты что же, хотел бы, чтобы она с ума сошла от переживаний?

Он понимал, что достоин благодарности со стороны короля икорно-рыбного рынка, но о том, чтобы его встречали так, как это сделал Хан Мэн Хо, даже помыслить не мог. Поднявшись навстречу гостю, хозяин дома пригласил его в кресло, и когда Ким, прикрыв за собой дверь, занял положенное ему место за журнальным столиком, он взял обе ладони Антона в свои.

— То, что сделал для меня лично и для моей семьи господин Крымов, не поддается какому-либо осмыслению, и я даже не знаю, как отблагодарить господина Крымова за проделанную работу. Впрочем, простите, это даже работой не назовешь, это….

Видимо, не в состоянии подобрать должные слова, он дождался окончания перевода на русский и лишь улыбнулся гостю, который молчал, несколько растерявшись от подобных слов, в то же время понимая, что надо сказать что-нибудь в ответ.

— Я не только рад был помочь вам лично, но также весьма благодарен вам, что вы позволили мне рассчитаться с людьми, которые убили моего друга. Спасибо.

Председатель слушал его, и с каждым словом менялось выражение его лица. Поначалу оно было благостно-мягким, но после «спасибо» приобрело откровенно удивленный оттенок.

— Я много наслышан о благородстве русских, но чтобы настолько… Впрочем, всё это всего лишь слова, и поэтому я сразу перейду к материальной части моей благодарности. Я знаю, что госпожа Ми Сук содержит небольшое кафе, как знаю и то, что доход от этого кафе крошечный, после смерти мужа она даже не могла нанять помощника на кухню, и поэтому я хотел бы предложить вам новое помещение для кафе, более просторное и светлое, но что самое главное — в людном месте и недалеко от вашего дома. И если у госпожи Ми Сук нет иных вариантов, это помещение завтра же будет вашей собственностью. Однако на обустройство кафе вам потребуются весьма приличные деньги — и уже сегодня на имя госпожи Ми Сук будет открыт счет в надежном банке. Так что, если господин Крымов не против…

Господин Крымов был не против и произнес негромко:

— Спасибо. За столь щедрый подарок спасибо, и рад был служить вам.

По лицу хозяина дома расползлась довольная улыбка, и он, кивнув Киму, чтобы тот распорядился относительно кофе с коньяком, как-то более чем пристально посмотрел на русского и, уже придя к какому-то решению, видимо, довольно трудному для него самого, произнес:

— Господин Крымов сказал, что рад был служить мне, и я весьма рад этому признанию. А если я предложу господину Крымову работать вместе, причем на весьма выгодных условиях?

Он замолк и уставился немигающим взглядом на гостя, терпеливо дожидаясь, когда синхронист выполнит свою работу. Молчал и гость, ошарашенный услышанным. Наконец смог выдавить из себя:

— А это как?

— Да очень просто, — уже более бодро произнес Хан Мэн Хо, — мои люди подготовят необходимые документы для получения рабочей визы сроком на два года, и вы сможете жить в Корее сколько душе угодно. В это же время можно будет зарегестрировать официальный брак с Ми Сук, все хлопоты я беру на себя.

Антон слушал, едва не разинув рот. За те годы, что он отдал службе госбезопасности своей страны, он повидал многое, да и крутых поворотов было более чем достаточно, но чтобы вот так, в одночасье…

— И все-таки, как это… работать вместе? — откашлявшись, поинтересовался он.

— Да очень просто, вместе — и всё, на правах моего консультанта по особо важным делам. Спросите, зачем вы нужны мне, отвечаю: вы нужны мне не просто как человек, умеющий в самые ответственные моменты принимать жизненно важные решения, но также как человек дела, способный пойти на оправданный риск и довести дело до конца. Но и это не всё. Вы нужны мне, как человек, знающий тонкости дальневосточного рыбного рынка, на который нам еще придется вернуться.

Седой лихорадочно обдумывал услышанное. Пусан, по значимости едва ли не вторая столица Южной Кореи, и Хан Мэн Хо, весьма важное лицо в городе — и все это вместе взятое… весьма заманчиво, учитывая тот факт, что он — подполковник Службы внешней разведки Российской Федерации. Господи милостивый, ни о чем подобном ни он, ни Панков даже подумать не могли, когда разрабатывали версию его внедрения в ближайшее окружение Мессера, но и это еще не всё. Пожалуй, самое главное то, что не придется расставаться с Ми Сук, без которой он уже не представлял свою дальнейшую жизнь. Итак, надо было на что-то решаться, и в то же время…

— Я весьма благодарен господину Хану за столь лестное предложение, но я надеюсь, что господин Хан поймет мое состояние. Короче, мне надо серьезно подумать, чтобы решиться на подобный поступок.

— А чего здесь думать, — внес свою лепту Ким, — надо соглашаться, тем более что и в деньгах не будешь обижен. Ежемесячное пополнение открытого счета в банке, который контролируется людьми господина Хана, и как бонус за удачно проведенную операцию — новенькая «Мазда» последней модели.

М-да, ставки в Пусане росли, здесь его считали едва ли не героем, а вот Москва… Еще неизвестно, как воспримет его непосредственное руководство убийство троих корейцев и двух россиян безо всяких на то санкций. От одной мысли об этом зачесалось в затылке.

— И все-таки, — обратился он к синхронисту, — переведи господину Хану, что я польщен подобным предложением, но столь ответственное решение просто так с кондачка не принимается, и я хотел бы подумать над этим. Да и с Ми Сук посоветоваться надо.

Уже поздним вечером, когда они обсудили открывающиеся перспективы, во что Милена долго не могла поверить, Крымов помог ей помыть посуду на кухне и, плеснув себе «для храбрости» грамм пятьдесят водки, приобнял ее за плечи:

— Ну так что, согласна выйти за меня замуж?

— Господи, да я же буду самой счастливой женой на свете.

— В таком случае звоню Киму и даю согласие.

Со связником Седой встретился на третий день после проведенной акции на «Глории», и уже по тому, с каким видом тот пожал ему руку, можно было понять, что он догадался, чьих рук это дело, и, судя по всему, успел доложить об этом в Москву. И все же спросил с укоризной в голосе:

— Что, небось, уже отрапортовал начальству?

Игорь кивнул, потупив глаза.

— И что Москва?

— Товарищ генерал сказал, что будет ждать вашего возвращения домой.

— Так вот, передай товарищу генералу, что всё складывается как в сказке, что же касается меня лично, то я остаюсь здесь еще минимум на два года.

— Чего-о-о, — не понял связник, — но ведь рекомендация Москвы и личная просьба товарища генерала…

— «Рекомендация Москвы», — хмыкнул Крымов. — Порой бывают такие ситуации, что приходится принимать решения исходя из сложившихся обстоятельств. Вот так-то, дорогой мой. Что же касается отчета о проделанной работе, то я попытаюсь обосновать не только мое решение о продлении командировки в Пусан, но также изложить все те возможности, которые открываются с принятием этого решения, а возможности, признаться, преогромные.

Москва — Сахалин — о. Хоккайдо, Япония — Пусан, Южная Корея

2010–2022 гг.