— Всем на пол! Лежать!

Темно-серая плитка пола показалась раскаленной, когда она вытянулась по приказу, чувствуя, как неловкость пробивается сквозь ужас. Прихлынувший жар, гулко шумевший в голове, не мог вытеснить из памяти того, что на ней прямая юбка, прикрывающая колени, и сейчас она, кажется, задралась. Всем видны ее дряблые, белые ноги… Татьяна Андреевна и хотела бы натянуть ее, но в одной руке была сумка с наличными, которые только что отсчитал ей кассир, а другой — она прижимала Вишенку — малюсенького тихого йорка.

Как же она не успела выйти из банка?! Задержалась подкрасить губы… Черт бы с ними! На них давно никто не заглядывается. А если грабители в черных балаклавах начнут палить из своих пистолетов, ей уже точно будет все равно, каким полицейские потом найдут ее тело. Гримас отвращения она уже не увидит.

Задыхаясь от пыли, скопившейся на полу, в который пришлось уткнуться лицом, и страха, звеневшего в голове все громче, Татьяна Андреевна пыталась думать о том, что происходящее слишком напоминает сцену из какого-то боевика. Когда она в последний раз смотрела фильм про ограбление? Даже не вспомнить… А тут внезапно угодила в другую реальность, не имеющую ничего общего с ее спокойной, размеренной жизнью начинающей пенсионерки.

Муж, покинувший этот мир три года назад, оставил ей приятный счет, проценты с которого поддерживали на плаву. За ними она и пришла сегодня в банк… Говорил сын, что никто уже не пользуется наличкой, сплошная головная боль! Уговаривал держать деньги только на карте… Вот послушала бы, не пришлось бы наведываться в офис банка, находившийся даже не в ее районе. Но Татьяне Андреевне было приятно раз в месяц совершать такой визит, воображая себя богатой женщиной с крошечной собачкой под мышкой. Нравился изысканный интерьер, сочетающий светлые тона с теплыми, а медового цвета диванчики так и манили присесть. Даже вода в кулере казалась здесь особенно вкусной!

Кто бы мог подумать, что в таком райском месте может произойти чудовищное?!

— Не смотри на них, — шептала Татьяна Андреевна то ли своему терьеру, то ли себе самой. — Даже головы не поднимай.

В Вишенке она была уверена даже больше: ее собачка отличалась от многих собратьев покладистым нравом и молчаливостью. Хозяйка даже не помнила толком ее голоса — так редко Вишенка подавала его. Разве что тихонько попискивала, пока наполнялась ее миска. Так что за нее опасаться не стоило.

И в тот же момент собака дернулась всем телом, громко взвизгнула и разразилась лаем.

А следом прозвучал выстрел…

Солнечный свет и птичьи трели стекают по еловым ветвям и невесомой паутиной зависают между сосновыми иглами. Просыпаться летом за городом — одно удовольствие. Особенно когда не нужно, как миллионам других, бежать на электричку и отправляться на работу в Москву.

Вот только не мне считать себя везучей…

Но я позволяю себе не вскакивать с постели, как только пробудилось сознание, понежиться, пытаясь разглядеть ускользающие видения, лениво погадать — к чему такое приснилось? И это уже неплохо, если забыть обо всем остальном.

Я не забыла. Просто стараюсь не вспоминать.

И Морфей щадит меня, не посылает сны о прошлом. Если честно, мне вообще видится ночами всякая неразбериха, ничего связного. Интересно, существуют ли на самом деле люди, так подробно помнящие сны, как героиня Умы Турман в «Окончательном анализе»? Правда, в финале выяснилось, что она все сочиняла…

Я прислушиваюсь к тихой жизни нашего большого дома: Артур с Никитой наверняка уже уехали, накормив собак. Когда я просыпалась после их отъезда и вслепую добиралась до кухни, чтобы на ощупь сделать себе кофе и тогда уже проснуться окончательно, на большом овальном столе меня каждый раз ждал подарок — букетик ромашек или шоколадный батончик. Несколько раз я находила блокнотики с забавными обложками, а однажды это были три билета в кино… Почему я ни разу так и не спросила, кто из них двоих дарит мне утреннюю радость? Наверное, мне не хотелось этого знать.

«У них же первый день отпуска, — вспомнилось внезапно, когда я уже подходила к кухне. — Подарка не будет, они оба дома. Но собаки уже точно позавтракали — молчат…»

Их могла бы накормить и я, ведь это была моя затея с собачьим приютом, но Артур всегда встает раньше, и они с Никитой так трогательно заботятся обо мне, давая поваляться подольше… Со стороны и не подумаешь, что мы трое — чужие друг другу люди, которых вместе свели горе и одиночество.

Уже почти полгода мы живем в доме моего отца, который про себя я продолжаю называть именно так, не добавляя «покойного». И без того ни на секунду не удается забыть, что их с Машкой, моей старшей сестрой, убили именно здесь. Не в самом доме, в бассейне, который теперь стоит пустым, точно пересох от страданий, но дела это не меняет.

Это не единственная зияющая дыра, возникшая с прошлогоднего мая, когда мне только исполнилось восемнадцать и мама в день рождения разбудила меня взглядом. Она сидела на краешке моей постели и смотрела с отчаянием — совершенно неподдельным.

— Ты что? — спросила я шепотом, спросонья даже не вспомнив, какой наступил день.

— Сашка, — произнесла она трагическим голосом, — ты стала совершеннолетней. А как же я?

Как будто я намеревалась тут же собрать чемодан и скрыться за горизонтом, даже не сдав ЕГЭ!

Я забралась к ней на колени, что совсем нетрудно при моем росте и весе, которые не изменились с тринадцати лет, и мама долго баюкала меня, прижавшись щекой к спутанным спросонья волосам. Было так тепло и спокойно… Как всегда рядом с мамой.

Когда ее убили в нашем подъезде и Артур, как следователь, который вел это дело, пришел сообщить мне, хотя у самого связки кровоточили от боли, я впервые узнала, что это вовсе не метафора: мир почернел… Казалось, меня разорвет от ужаса, ведь моя реальность распадалась на кровоточащие куски. Как я вообще выжила без мамы?!

При этом нельзя сказать, будто я безумно горюю по отцу с сестрой… По Машке чуть больше, чем по нему, бросившему нас с мамой еще при жизни. Но вот забыть, что это его дом, — не удается. Я думала, будет легче переселиться сюда из маленькой московской квартиры, опустевшей без мамы, заполнить дом бежавшими от мужей женщинами, которым нужен приют… И собаками, мечтающими о хозяине.

Но однажды я поняла, что все они по очереди начнут влюбляться в Артура — и женщины, и собаки… Тогда наш дом станет сумасшедшим. Не то чтобы я считала, будто он теперь до конца жизни должен хранить верность памяти мамы, но предугадывала: меня точно не обрадует, если Артур Логов станет крутить романы на моих глазах. С собаками проще, даже если все они будут считать хозяином только нашего прекрасного следователя, а мы с Никитой, его помощником, будем кем-то вроде обслуги. Это как раз ничего, в собаках столько любви — ее хватит на всех. Но вот с несчастными женами я решила повременить…

Первой в наш дом вошла Моника. И это как раз таки собака, а не женщина. Артур задумал забрать ее из приюта «ДогДом» после первой же совместной прогулки. Тогда мама еще была жива, и мы втроем наведывались к приютским песикам по выходным. Первое знакомство с Моникой обернулось для Артура полным отчаянием: ему так и не удалось усмирить страх в ее взгляде. Поэтому он и запомнил эту собачку, поэтому и забрал, как только мы перебрались в отцовский дом в Подмосковье…

Теперь они друг в друге души не чают: Логов очаровывал Монику осторожно, как диковатую девушку, уже пережившую обман и разочарование. Они подолгу гуляли вместе по берегу Учи, тогда еще покрытой льдом. Потом следили, как вода пробивается на волю, и Моника по-прежнему держалась настороженно. В мае я не раз замечала, как они просто сидят рядом на коротенькой свежей траве, и Артур даже не пытается погладить ее жестковатую шерсть, просто рассказывает о чем-то. Может, о моей маме, он ведь тоскует по ней не меньше, чем я… А собака бросает короткие взгляды и отводит свои удивительные, будто подведенные карандашом глаза, все еще не решаясь поверить, что этот человек не обидит.

Но мы все не теряли надежды, что перелом в их отношениях случится. И этот день совпал с началом лета, которое сразу же заявило о себе двадцатиградусным теплом. Артур вернулся с работы еще до заката солнца, как все нормальные люди, и после ужина лениво растянулся на прогретой за день траве. И вдруг Моника, встретившая его, как всегда, застенчиво, подобралась к нему, легла рядом и положила голову ему на руку, совсем как влюбленная девушка.

Я смотрела на них через открытое окно кухни. Артур поймал мой взгляд и сделал «большие глаза», выказав изумление и восторг. Шевельнуться он долго не решался и, кажется, дышал через раз… А Моника тихонько задремала, согретая теплом его тела и вечерними лучами. Из дома мне не видна была ее морда, но я не сомневалась, что наша собака улыбается во сне. Поверить в то, что счастье не просто возможно, а уже — вот оно, с тобой! — какое это блаженство… Обмякнуть, окутанной ощущением абсолютного доверия. Я тоже испытываю нечто подобное рядом с Артуром — это человек, который не обидит и не предаст. Нам с Моникой повезло, что он взял нас под свое крыло…

— Ты подсматриваешь за ним?! — опешил Никита, ворвавшись в кухню и застав меня у окна.

— Сдурел совсем? — огрызнулась я. — Сам взгляни: Моника впервые улеглась рядом с ним. Сама! Вот на что я смотрю.

С Никитой Ивашиным мы были на равных, хотя он-то уже окончил институт, куда я даже не стала поступать. Прошлым летом — понятно почему, а в этом году, когда Артур намекнул, что можно бы и подумать о «корочке», я откровенно призналась: ни малейшего желания поступать в вуз не испытываю. А зачем? Вряд ли кто-то может научить меня писать прозу, а ни к чему другому я тяги не испытываю. Буду набираться мастерства у любимых писателей, благо книг в доме — целые шкафы…

Кажется, Артур тогда хотел сказать еще что-то, скорее всего, намекнуть, что я могла бы стать со временем его коллегой, но успел сообразить: в качестве добровольного помощника я принесу больше пользы. В этом Логов убедился уж не раз. Меня не сковывали никакие официальные рамки, я могла примерять маски и даже чуточку обманывать людей ради выяснения правды, которую они сами скрывали от следователя — из опаски или привычного недоверия властям… А с такой милой светловолосой девочкой с огромными голубыми глазами многие отмякали и начинали откровенничать.

Так что Артуру было на руку то, что я участвую в расследованиях подпольно, хотя его начальник полковник Разумовский (для меня — Павел Андреевич!) обо мне отлично знал. И закрывал глаза на наши не совсем законные действия, ведь в конечном счете, как ни парадоксально, они были направлены как раз на восстановление законности.

В общем, и в этом году меня никто не стал уговаривать поступать в институт, и я продолжила наслаждаться жизнью с двумя «следаками», каким-то невообразимым образом ставшими моей семьей, и пятью собаками, включая Монику, которым выпала честь стать основателями нашего приюта для животных.

Но Моника была первой. Мы решили, что ей необходимо не просто привыкнуть к Артуру (и заодно к нам с Никиткой), но почувствовать себя его единственной собакой. Мы даже приюту дали ее имя, ведь она стала кем-то вроде прародительницы стаи. Почему-то мне казалось, будто Моника понимает это и ценит…

Смешно, конечно!

По выходным Никита старался готовить завтраки, которые помнились бы потом всю неделю, ведь в будни они с Артуром наспех перекусывали бутербродами, порой не успевая даже сесть за стол, на бегу, и уезжали в Комитет. Для Логова главное было залить в себя кофе, который он варил сам и таким, что у Никиты глаза на лоб лезли от крепости.

А чем питалась Сашка, он даже не знал… Спросил как-то раз, но она отмахнулась:

— Ой, не бери в голову! Что я — маленькая?

«Конечно, маленькая, — подумал он тогда с нежностью. — И не только ростиком… Тебя хочется нянчить и нежить. Если б ты только позволила…»

Именно для нее Никита с утра пораньше замешал тесто на блины, осторожно сдув пылинки со специальной сковородки, которой никто не пользовался, кроме него. Когда купил ее, то опасался, что Логов начнет подтрунивать, но тот отнесся к приобретению с неожиданным уважением. Ивашин объяснил себе это тем, что его начальник ценит профессионализм, чего бы это ни касалось. Если уж печь блинчики, то на правильной сковороде!

У Никиты они получались тоненькими и не жирными, и это сразу откликнулось в Сашке воспоминанием:

— Мама такие же пекла…

Он испугался, что расстроил ее, напомнив о главной потере, и уже готов был дать себе слово больше никогда… Но тут Сашка просительно улыбнулась:

— Пеки их почаще, ладно? Обожаю… Ну когда у тебя время будет, конечно!

«Для тебя? Всегда!» — Никита удержал эту клятву в себе, но с тех пор выходные не обходились без блинов — на завтрак или на ужин. Сашка любила макать их в сгущенку, Артур предпочитал сметану, а сам Никита привык есть блины со смородиновым вареньем.

Услышав Сашкины шаги наверху и шум воды в ванной, Никита быстро включил сковороду, и когда она достаточно прогрелась, зачерпнул небольшой поварешкой жидкое тесто и заполнил черный круг, сделав его светлым.

«Чем не Малевич?» — ухмыльнулся он, любуясь своим произведением, похорошевшим еще больше, когда блин перевернулся золотистой стороной. Почему-то только сейчас Никита задумался: то, что среди кухонной утвари, имеющейся в доме Сашкиного отца, не оказалось блинной сковороды, — можно считать попыткой стереть из памяти все, связанное с бывшей женой? Раз Оксана пекла вкусные блинчики… Понятно, что сам Сергей Каверин не стоял у плиты, но была же у него кухарка или кто-то вроде этого? Новая жизнь должна была стать новой во всем? И стала. Но ненадолго…

Последнее прозвучало злорадно, такого Никита не хотел. Ловко перекинув готовый блин на большое блюдо, он прислушался к происходившему за окном, чтобы отвлечься от нехороших мыслей. Все, кто ранил Сашку, автоматически становились его врагами, хотя об этом, может, никто и не догадывался, ведь открыто Ивашин не выказывал враждебности. Но подозревал, что не протянул бы руки, если б Сашкин отец тонул на его глазах… Но об этом позаботилась Русалка.

Как ни страшно звучало, и все же выходило так, что именно Русалку он должен был благодарить не только за это, но и за то, как преобразилась его собственная жизнь. Сашка вошла в нее и — самое поразительное! — осталась. Чудовищное зло обернулось для него счастьем. Правда, Никита ни разу даже не заикнулся об этом вслух, но, кажется, мысли Логова текли в том же направлении, потому что как-то он заметил, поймав взгляд своего помощника, неотступно скользящий за Сашкой:

— Ты шел к ней всю жизнь… Да, парень? Если б ты не окончил юрфак, не пришел в Комитет, не стал работать со мной, то Сашка просто тебе не встретилась бы.

Ему здорово полегчало от этих слов, но справедливости ради Никита заметил:

— Она не со мной. Даже сейчас. Мы просто живем в одном доме.

— Это верно, — отозвался Артур безжалостно.

Но тут же добавил:

— Сегодня дела обстоят так. А что там будет завтра, никому не ведомо.

Сердце Никиты скакнуло до самого горла:

— Вы… Вы думаете, у меня есть шанс?!

— Что я думаю, вообще не имеет значения, — вздохнул Артур. — А какие мысли бродят в голове этой милой особы, известно только ей… Мне кажется, у тебя есть один-единственный путь: привязать Сашку к себе. Приручить, если хочешь… Ну ты помнишь Экзюпери! Если ты станешь ей необходимым настолько, что она не будет представлять своей жизни без тебя, тогда — бинго!

«Он прикалывается или действительно так думает?» — Никита наморщил лоб, но уточнить не решился. В словах Логова был свой резон, хотя такой путь выглядел довольно уныло: она не влюбится, просто смирится с его присутствием… Согласен он на такое?

Никита спрашивал себя об этом каждое утро и виновато улыбался своему отражению в ванной: «Конечно, согласен…»

— Блинчики! Блинчики! Обожаю! — пропела Сашка, возникнув на пороге.

Никита решился пошутить:

— Меня или блинчики?

— Тебя-тебя, — прощебетала она и первой уселась за стол. — Артур встал?

В зеленых шортах и желтой маечке она выглядела восьмиклассницей. Светлые волосы поймали солнечный луч, зазолотились, а глаза стали совсем прозрачными — они темнели только от злости.

— Спрашиваешь! Он с Моникой уже оббежали вокруг усадьбы.

— А он стал больше двигаться, как она появилась, — одобрительно заметила Саша. — Ему на пользу быть собачником.

— Почему раньше не завел?

— Понятно же — один жил. Он целый день на работе, любая затоскует…

«Она не сказала “собака”, — отметил Никита. — Женщине тоже не в радость муж-следователь?»

И решил почти мгновенно: «Я сменил бы работу ради нее…»

— Артур идет, — заметил он через одно из окон — в кухне они были объединены эркером.

— На запах явился, — хмыкнула Сашка. И вытянула шею: — У тебя уже все?

— Парочка осталась. Доставай сметану, варенье…

— Сгущенку!

— Само собой. Как же ты без сгущенки!

Было так уютно сидеть за столом, в центре которого высилась горка блинов, еще исходивших теплым паром. «Как будто мы — настоящая семья, — подумал Никита растроганно. — И неважно, кто кому кем приходится…» Втолковать это постороннему было бы трудновато, а себе они давно не пытались ничего объяснить.

Моника после прогулок всегда возвращалась в свою будку, не входила в дом вместе с Артуром. Он полагал, что так она защищена от ревности собратьев, которых у нее было четверо. Кобелей уже кастрировали, и двум девушкам — второй была Мари, покорившая Сашку тем, что встала на задние лапы, уговаривая забрать с собой! — ничто не угрожало.

Старейшиной в собачьем семействе был десятилетний Дики, почти с рождения живший в «ДогДоме», где с ним и подружилась Сашка. Когда они с Оксаной только начали помогать приюту для животных выгуливать собак по выходным, Сашка казалась такой былиночкой, что ей решались доверить лишь самого спокойного пса, который никуда не рвался, неспешно шел по полю, наслаждаясь самим процессом, и с достоинством помечал территорию.

— Он провел в приюте целую жизнь! Ничего другого не помнит. Так и просидел в клетке десять лет… Должен же старичок хоть выйти с пожизненного, — она отстаивала право Дики переселиться к ним с такой болью, что ни один из них не посмел возразить.

Они не пожалели: когда у собак возникали разногласия, Дики со вздохом поднимался и вставал между спорщиками. Почему-то они тут же умолкали, хотя старик ни разу ни на кого даже не гавкнул… Может, в собачьем племени больше почтения к старости? Даже Бутч, импульсивный и чернявый, как испанец, затихал, хотя всегда готов был «подоставать» приятелей и без устали прыгал вокруг добродушного Друлла.

До «великого переселения» Дики жил в одном вольере с Мари и длинноногим Друллом, веселой пятнистой расцветкой напоминающим джек-рассела. Эта троица так привязалась друг к другу, что в приюте их водили гулять только вместе. Причем самой боевой из них была Мари…

«У них сложилась такая же странная семья, как у нас, — думала Саша, пытаясь гладить всех собак одновременно. — Их нельзя разлучать. Это Моника — одиночка. А Бутч… Он привыкнет к ним».

Сама Сашка тянулась именно к Бутчу, хотя водить его на поводке было мукой мученической. Наверное, поэтому неугомонного пса уже дважды возвращали «усыновители».

— Больше никто тебя не обидит, — прошептала она, приподняв висячее ухо.

А Никита, наблюдая за ними, уныло подумал: в нем самом Сашке, похоже, как раз и не хватает такого взрывного темперамента и радостной неугомонности. Он больше походил на улыбчивого, спокойного Друлла, но Сашкиным любимцем стал не этот славный, добрый пес…

Они уже почти покончили с блинами, когда позвонил Разумовский. Никите показалось, что Артур взглянул на телефон умоляюще: «Замолчи, а? Дай мне хоть день побыть дома…»

Но проглотив большой кусок, он уже просипел в трубку:

— Да, Павел Андреевич. Слушаю.

— Ты там не пьешь случаем? — в голосе полковника прозвучало подозрение, чуть сдобренное завистью.

— Почему — нет? У меня отпуск начался.

— Позже отгуляешь. Так ты чем там занят?

— Блины ем. — Он тяжело вздохнул, увидев, как все планы на день вылетают в трубу.

Разумовский одобрил:

— Уже лучше… Тогда быстренько доедай и выезжай на ограбление банка на Большой Семеновской.

Артур приподнял брови:

— Ограбление? Это ж не моя тема…

— Директор банка убит. Грабители ушли. Трое их было…

— Много взяли?

— Всего пару миллионов… Сразу после выстрела пустились в бега. Мы объявили «Перехват», но пока все мимо…

— Понятно. Едем. — Логов уже поднялся, знаками показывая Сашке, чтобы дала ему салфетку.

Она ловко выдернула желтый квадратик из фарфоровой подставки, похожей на белый парус, и протянула ему. Рискуя подавиться, Никита дожевывал блин, жестами заверяя, что практически готов.

— Можно мне с вами? — просительно протянула Сашка, когда Логов спрятал телефон. — Я уже засиделась…

У Никиты вырвалось:

— А как же собаки?

— А что с ними случится? У нас забор почти три метра, они никак отсюда не сбегут.

Они оба уставились на Артура, но он и не думал возражать:

— Да конечно! Куда они денутся? Компания у них отличная, не заскучают. Поехали.

Для всех собак у них были обустроены симпатичные деревянные будки — никаких вольеров! Насиделись за решеткой… Правда, внутрь постояльцы забирались редко, предпочитая мягкую траву. На зиму Сашка собиралась утеплить будки, но сейчас в этом не было необходимости — в Подмосковье пришло настоящее лето, и бескрайнее небо исходило долгожданным теплом. Правда, накануне прошел ливень, загнавший собак под крыши и раскинувший широкую двойную радугу от горизонта до горизонта.

Сашка задохнулась восторгом:

— В Москве такого не увидишь! Все небо дома закрывают…

— Хорошо в деревне летом, — насмешливо протянул Никита.

Но она не поддержала, бросила на него строгий взгляд:

— Ну правда же — хорошо!

Он и сам не скучал по столичной жизни. Во-первых, туда каждый день приходилось отправляться на работу, а во‐вторых, рядом с Сашкой невозможно было заскучать. Когда они запрыгнули в «Ауди» Логова — она, как всегда, села впереди, а Никита сзади, — Саша тут же начала выдвигать версии случившегося. И одна была фантастичнее другой:

— А что, если ограбление организовал его конкурент? Может, хотел поглотить этот банк, а директор сопротивлялся…

— Детка, девяностые давно позади, — насмешливо заметил Артур.

— Ну ладно, — согласилась Саша. — А как вам такой вариант: его заместитель устал ждать, когда директор отправится на пенсию?

Никита подался вперед:

— И типа организовал вакансию? Но не факт же, что эта должность достанется именно ему. Что ж ему теперь, убивать каждого директора?

— Мы еще ничего толком не знаем, — напомнил Логов. — Надо хотя бы увидеть место преступления. Овчинников с Поливцом уже опрашивают свидетелей.

Вытащив из бардачка упаковку жвачки, Сашка закинула одну подушечку в рот:

— Двое из ларца, как всегда, поперед батьки…

— Так и должно быть. Поэтому они и называются «оперативники».

Она уставилась на него с изумлением:

— Слушай, а мне ведь никогда это не приходило в голову… Точно!

— О сколько нам открытий чудных, — проблеял Артур старческим голоском и замолчал. — Черт! Дальше не помню.

— Готовят просвещенья дух, — подсказала Сашка. — И опыт, сын ошибок трудных, и гений, парадоксов друг…

— Пушкин? — рискнул предположить Никита.

Скосив на него лукавый глаз, она провозгласила:

— И приз за лучшее знание поэзии получает… — ее голос взвился на первом слоге: — Ни-икита Ивашин!

— Да ладно тебе… Мой дед любил смотреть какую-то передачу, которая всегда начиналась этим стихотворением.

Артур подсказал:

— «Очевидное — невероятное».

Но это Никита пропустил уже мимо ушей. Ему показалось, будто Сашкино лицо внезапно сжалось и потемнело, как если бы он резко ткнул пальцем в открытую рану. Может, ее маме тоже нравилась эта передача? Только спрашивать об этом не стоило… Он прикусил губу, судорожно отыскивая в памяти что-нибудь уместное и способное развеселить Сашу, но тут она буркнула:

— Терпеть не могу это слово — «стихотворение».

— Почему? — удивился он неподдельно.

— В нем слышится кулинарный оттенок… Варенье. Что-то в этом роде… Как будто поэт состряпал это.

Никита попытался заглянуть ей в лицо, хотя Сашка отвернулась к окну, за которым проносились мимо монументальные строения проспекта Мира:

— А ты как говоришь?

— Стихи, конечно! Только так.

— Ты такая строгая девушка, — в голосе Логова опять сквозила насмешка. — А по сути-то… Хоть горшком назови!

— Да конечно! — возмутилась она. — Ты же не назовешь Достоевского «чтивом»! А кого-то — вполне…

— Ну, кстати, наш великий Лев, который Николаевич, как раз чтивом и считал романы Достоевского. Бульварной литературой. Не ты ли мне это рассказывала?

— Не я. Вроде.

— Значит…

Артур не договорил, но имя Оксаны повисло в воздухе. Даже Никите стало трудно дышать, и он зачастил, испугавшись за Сашку:

— Ой, Толстой вообще никого ни во что не ставил! Это нам на уроках литературы еще рассказывали. Только Чехова ценил, кажется.

Она подхватила, и ему полегчало:

— Не кажется, а точно. Рахманинов говорил, что Толстой любил одного Чехова… Он даже Пушкина с Лермонтовым обозвал вздором. И Бетховена заодно… И самого Рахманинова тоже, представляете? А у того колени дрожали, когда он шел к этому божеству… Больше никогда не приходил.

— Ты любишь Рахманинова? — почему-то Никите показалось это важным, хотя он вряд ли на слух распознал бы его сочинение.

На этот раз Сашка повернулась, и в ее голубых глазах засветилась надежда. Или ему почудилось?

— Очень, — сказала она. — Если я когда и плакала от музыки, так только от Рахманинова… И он сам — Сергей Васильевич — о боже, что это был за человек! Я читала книгу о нем из серии ЖЗЛ.

Она вопросительно приподняла брови, и Никита поспешно кивнул, подтвердив, что ему известно, как расшифровывается аббревиатура ЖЗЛ. Не такой уж он темный, в конце концов…

— Знаете, Рахманинов в юности был практически нищим, скитался по углам. Его родители развелись и детьми особо не занимались. Сергей уроками зарабатывал, чтобы помогать семье, а у самого даже зимнего пальто не было! По сути, он сиротой был…

«Как мы все», — успел подумать Ивашин, но Саша добавила:

— При живых родителях. Поэтому он потом так дорожил женой, которая подарила ему настоящую семью, дом, дочерей… Знаете, Наташа ведь любила его с двенадцати лет! Она была двоюродной сестрой Рахманинова, им даже пришлось у императора запрашивать разрешение на брак, — у нее вырвался смешок. — Правда, они его не дождались! Их обвенчал полковой священник — Рахманинов его уговорил. Капеллан тогда не обязан был отчитываться перед руководством церкви. Оно же могло наказать за брак, не одобренный царем… Но потом император все равно дал согласие. Сказал, что не станет разбивать того, что уже соединено Богом. И Сергей Васильевич прожил с Натальей Сатиной всю жизнь. Они даже похоронены в одной могиле. Жаль, что в Америке!

Артур меланхолично заметил:

— Далеко мы ушли от ограбления банка…

Точно не услышав его, Сашка добавила:

— А Наташа его в свинцовом гробу похоронила, чтобы потом перевезти на Родину. Сергей Васильевич так мечтал вернуться в свою Ивановку…

И подпрыгнула на сиденье:

— А давайте съездим туда, а? Это же недалеко — в Тамбовской области.

Присвистнув, Логов только дернул плечом, а Никита произнес за него:

— Вырвешься тут, как же… Видишь, даже в отпуске отдохнуть не дали.

— Убийцы чертовы! — заключила Сашка, рассмешив обоих.

Но следом Логов приказал:

— Так, детки, стерли ухмылки с лиц. Мы на месте.

Я уже давно поняла, как мне нравится из зеленого загородного рая переноситься в самое пекло. Хотя требуется время, чтобы освоиться там, где воздух становится ощутимым, плотным и, чтобы вдохнуть, необходимо сделать усилие. На месте преступления все становится другим: трупы соседствуют с живыми людьми, и всем это кажется нормальным, хотя где еще встретишь такое? Разве что на кладбище… Но я не люблю туда наведываться. Мне не нужно пробираться между старыми решетками и выцветшими венками, чтобы поговорить с мамой. Я это делаю постоянно.

Иногда я пытаюсь угадать: Артур так же разговаривает с ней? Или потихоньку отвыкает мысленно обсуждать каждую новость? Я не осудила бы его… Любовь приходит к человеку не однажды, и он имеет право продолжить путь без нее. Это мама у каждого одна. Даже самая никчемная… А моя была лучшей.

Не сомневаюсь, Артур думал так же, когда любил ее. И будь мама жива, его лицо все так же светилось бы от счастья, когда она просто входила в комнату. Я замечала такое не раз…

Сейчас лицо Артура сделалось собранным, суровым, хотя и осталось таким же красивым, — место преступления меняет людей даже внешне… Никита на глазах из доверчивого светлоголового одуванчика превратился в цепкого следака. У него даже голос изменился: я слышу, как он задает людям точные, короткие вопросы, причем таким тоном, что у них даже не возникает мысли не ответить.

Наверное, я и сама становлюсь другой, попадая в гущу событий, только этого никто не замечает. На меня попросту не обращают внимания, и это хорошо — главное, чтобы не прогоняли. Артур, конечно, вступится, отстоит меня, но это отвлекло бы его, сбило с мысли, а этого не хотелось никому. И мне меньше всех. Ведь я понимаю: мне позволяют находиться здесь только из доброго отношения к моему несостоявшемуся отчиму. Если б Логов не был способен очаровать даже чугунную опору, меня и близко не подпустили бы к лежащему на полу телу…

Поэтому я рада, что остаюсь тенью, скользящей между людьми. Я все вижу, слышу и впитываю, но меня никто не дергает, не дает поручений, не требует отчетов. В такие минуты я точно героиня моего же рассказа «Зрители уходят», ставшая соглядатаем собственной жизни… Только, в отличие от нее, меня это ничуть не удручает.

Когда мы подъехали к банку, я попросила Артура только провести меня внутрь и больше даже не оглядываться. Мне не хотелось, чтобы все заметили, что я приехала со следователем. Будет лучше, если я затеряюсь среди клиентов банка, как одна из них, может, услышу нечто ценное. Вряд ли они все запомнили друг друга… В таком-то состоянии!

— Будь осторожна, — только и сказал Артур.

Как по мне, его тревога была лишней, ведь преступники уже сбежали из банка. Что же могло мне угрожать?

Я поняла это через несколько минут…

Еще в машине я натянула серого цвета худи с капюшоном, чтобы на минутку проскользнуть на место преступления, а потом собиралась снять его и затесаться среди заложников. По полукруглым мраморным ступеням мы поднялись вместе, и мои мужчины, как в кино, тряхнули «корочками» перед полицейскими, державшими оцепление. Хотя они стояли тут не больше часа, лица у них уже были усталыми — им то и дело приходилось отгонять любопытных и объясняться с журналистами, которые каким-то образом уже прознали о случившемся. Может, у каждого издания имеется в Комитете собственный платный осведомитель? Или это один и тот же человек, работающий сразу на всех?

— Это со мной, — бросил Логов, кивнув на меня, и я молча скользнула за ним следом.

— Привет, Саш, — на ходу бросил Антон Поливец, вынырнувший из темного бокового коридора. — Шеф, дело-то интересное! Потолкуй с Коршуном, он там над трупом кружит. Стефанович от него отмахивается…

— Неужто даже наш замечательный судмедэксперт здесь? Вот кого не обвинишь в излишней торопливости…

— Он имеет дело с Вечностью, — вставила я, и Поливец хмыкнул.

Кажется, даже он смирился с моим присутствием на заднем плане, хотя поначалу я жутко его раздражала, и он даже не пытался скрыть это.

Другой оперативник из тех, кого я знала, Володя Овчинников, как мне показалось, даже не вспомнил — кто я? И Логову едва кивнул. Его взгляд был направлен куда-то за грань нашей реальности… И понятно — почему: атмосфера в зале банка была пропитана растерянностью. Казалось, никто не понимал, что здесь произошло.

А я в свою очередь не понимала — что так удивляет тощего Стефановича, изучающего труп директора банка? Выражение лица Коршуна тоже было озадаченным, я редко видела его таким… Разве это ограбление настолько уникально? Конечно, погиб человек, и это само собой — из ряда вон… Только не при их работе! Почему же у всех такие вытянутые лица?

Остановившись за спиной Артура, присевшего возле трупа, я вслушалась в то, что говорит ему Коршун. Когда Анатолий Степанович не может объяснить чего-то с ходу, он становится похожим на сердито надувшегося хомячка. И роста он примерно такого же… Могу поклясться, Артур специально присел, чтобы потешить эго Коршуна, который сейчас мог смотреть на него сверху вниз. Хотя при этом он далеко не дурак!

— Довольно странное проникающее ранение черепа, — пробубнил Коршун и поглядел на труп с таким недовольством, что будь директор банка жив, наверняка залился бы краской. — Огнестрел. Умер практически мгновенно.

Артур заглянул в блокнот:

— Шмидт Виктор Михайлович, шестьдесят второго года рождения. Одно смертельное ранение?

— Одиночное, — поправил дотошный Стефанович.

— В голову, как я вижу…

Длинная физиономия судмедэксперта озарилась торжеством:

— Но, заметьте, в какую именно часть головы?!

Голос Артура прозвучал уже менее уверенно — он почуял подвох:

— В макушку. Насколько я понимаю…

— Именно!

— Свидетели уверяют, что грабитель стрелял в потолок, — уточнил неслышно подобравшийся Никита.

Его единственный живой глаз смотрел так серьезно, я даже не решилась улыбнуться ему. Может, и для него я стала невидимой?

Артур приподнял брови:

— Рикошет? Но ведь…

Хмыкнув, Коршун перебил его:

— Именно! Такое попадание было бы объяснимо, если бы жертва находилась в вертикальном положении. Тогда пуля, отскочив от потолка, вполне могла войти в верхнюю часть черепа.

— Но заложники лежали на полу… Он не вставал? Точно? — Поднявшись, Логов впился взглядом в помощника. — Свидетели подтверждают?

— Лежали все. Только грабители находились на ногах и девушка-кассир, — отрапортовал Ивашин.

— Мог он приподнять голову?

Стефанович вытянул длинную шею, что говорило о его крайнем возбуждении:

— Артур Александрович, обратите внимание на положение рук жертвы!

Они и сейчас были сцеплены на шее убитого, а голова осталась повернутой вбок. Даже я понимала, что в таком положении Шмидт никак не мог поймать пулю макушкой.

Он был довольно высоким, наверное, не ниже Артура, но костлявым, судя по кистям и запястьям рук. Остальное скрывал темно-серый костюм, наверное, дорогой, я в этом не особенно разбираюсь. Правая штанина задралась, и видна была нога в черном носке — тоже худосочная и длинная. В детских книжках банкиров всегда изображают толстыми, а на деле, видимо, получается наоборот…

— Стреляли по прямой на уровне пола, — ровным голосом проговорил Логов. — Значит, убийца лежал среди заложников.

Никита постучал по блокноту:

— Но свидетели утверждают, что все грабители были на ногах. То есть как все — трое.

Мне показалось, глаза Артура загорелись азартом:

— Получается, у них был сообщник среди посетителей банка, который упал на пол вместе со всеми…

— Зачем? — вырвалось у меня.

Я тут же зажала рот пальцами, но меня уже все услышали. И это было не очень-то хорошо, ведь Артур просил открыто не вмешиваться в расследование. Наверное, в моих глазах читался такой ужас, что он улыбнулся:

— А вот это хороший вопрос. Пожалуй, самый важный.

Коршун уже заговорил о калибре пули и о других вещах, которые интересовали меня куда меньше. Поэтому я решила отойти, чтобы не бесить их больше, хотя на этот раз меня, кажется, простили. Стараясь ни с кем не встречаться взглядом, я бродила среди полицейских, снимающих показания у людей, оказавшихся не в то время не в том месте. Вид у всех до сих пор был перепуганный, и их можно было понять.

До меня долетали обрывки фраз:

— …настоящий кошмар!

— Я ведь планировала вчера…

— …чистый боевик!

— На них были черные балаклавы…

— …глушителя не было. Почему?

«Действительно, — ухватила я последние слова. — Глупо с их стороны. Совсем лохи, что ли?»

Никита успел шепнуть мне, что и унесли эти парни из банка смешную сумму… Хоть удрать сумели! Для нас, конечно, в этом как раз ничего хорошего не было, но если б их еще и взяли на месте с поличным, это стало бы просто откровенным неуважением к Следственному комитету. И Артуру здесь точно делать было бы нечего.

Я нашла его взглядом: он беседовал с баллистиком, имя которого все время вылетало у меня из головы. Я его видела-то раз или два… Присев на корточки, они вычисляли что-то, наверное, траекторию полета пули. Тут я ничем помочь не могла, поэтому, спрятавшись за автоматом с кофе, стянула худи и забросила кофту на его крышку. А потом отправилась в соседний зал, куда увели всех очевидцев.

Мне не пришлось слишком притворяться, чтобы изобразить растерянность, прилипшую ко всем лицам. Эти люди выжили, но каждый из них успел прокрутить в голове иной вариант сценария: пуля, выпущенная грабителем, отскакивает от потолка под другим углом и попадает не в Шмидта, а в него самого. И это его жене (мужу) звонит полицейский и сообщает, что у их детей больше нет отца (матери)… Наверняка они уже представили другую жизнь своей семьи. И у кого-то даже родилась самая страшная мысль: «А ведь для них ничего не изменится… Может, они даже испытают облегчение!»

Я скользила взглядом по их лицам и сострадала каждому из этих незнакомых мне людей. Но не настолько, чтобы рыдать в душе вместе с ними… На мне нервное напряжение всегда сказывается довольно своеобразно: у меня просыпается просто волчий аппетит! Поэтому меня так и потянуло к столику у стены, на котором стоял поднос с хот-догами. Видимо, их принесли для заложников, чтобы укрепить их силы. Но жевали, насколько я заметила, только полицейские — им ничто не может отбить аппетит. Как и мне: блинчики мгновенно испарились из желудка, как только я почуяла запах сосисок… И решила, что, если собираюсь выдать себя за клиентку банка, тоже попавшую в передрягу, будет выглядеть вполне естественно, если я сожру этот проклятый хот-дог. Иначе он разбухнет до неприличных размеров и займет все мои мысли, мешая сосредоточиться на деле.

Стараясь не привлекать внимания, я подошла к столу и сняла упаковку, которая предательски зашуршала, но прозвучало это не настолько громко, чтобы все обернулись. Никто и не взглянул, как я впилась в булку… Бутерброд оказался вкусным! А то, что в соседнем зале на полу лежал мертвый человек, не вызывало тошноты. Похоже, я привыкала к обществу трупов…

Мои манипуляции привлекли внимание только маленького йоркширского терьера, который начал громко задыхаться от зависти. Его прижимала к груди растерянная женщина лет шестидесяти, сидевшая на диване горчичного цвета, с которым почти сливались ее короткие рыжеватые волосы. Они были более яркими, чем собачья шерсть, но растрепанными — у собачки надо лбом торчал аккуратный «хвостик».

На пухлых щеках хозяйки темнели неровные подтеки, а к коленям она прилепила влажные салфетки, которые на вид совсем высохли. Из-под них по белым полным ногам стекали струйки крови, уже засохшие. У всех тут видок оказался не очень, но эта дама выглядела особенно жалкой, просто невозможно было пройти мимо…

Когда я подсела, ее взгляд испуганно заметался по моему лицу. Похоже, она ни от кого не ждала ничего хорошего.

— Можно дать ему кусочек сосиски? Он так смотрит…

— Что?

— Сосиску. Вашей собачке.

До нее, наконец, дошло, и она возмущенно ахнула:

— Что вы?! Это же вредная пища.

— Он мог погибнуть сегодня вместе с вами, — напомнила я. — Вон как трясется до сих пор… Что ему сделается от маленького кусочка? Зато успокоится.

Посмотрев на своего питомца, который и впрямь дрожал всем своим крошечным тельцем, женщина судорожно вздохнула:

— Вы правы… Кусочек не повредит.

Я отломила хвостик сосиски, торчащий с другого конца булки, и протянула собачке на открытой ладони. Уговаривать не пришлось — она ринулась к моей руке так, что я едва не отдернула ее.

— Это Вишенка, — сообщила хозяйка, видимо, решив, что правила этикета требуют представиться во время совместной трапезы.

Двумя пальцами я пожала крошечную лапку:

— Очень приятно. Меня зовут Сашей.

— Александра, — повторила она нараспев. — Какое красивое имя.

— У меня есть еще кое-что… Уже для вас. Бактерицидный пластырь, — произнесла я негромко, чтобы не спугнуть чавкающую собачку. — Давайте заклеим ваши раны?

Опустив взгляд на топорщившиеся на коленях салфетки, она виновато скривила рот:

— Ох… Я и забыла про них.

— Конечно, — поддержала я. — Вам тут такое пришлось пережить.

— А вы? — Ее взгляд сосредоточился на мне. — Вы разве не из… нас?

Ни у кого даже мысли не рождается, что я из следственной группы. Вот и хорошо!

— Я пришла позже. Когда все уже закончилось.

Такой ответ позволял предположить, будто я — обычный клиент банка, только мне повезло опоздать к началу безумных событий, которые интересны лишь в кино. В жизни, если ты оказываешься в самой гуще, как мы с Артуром в Евпатории, из этого не терпится выбраться, пока цел… Поэтому никакого нервного возбуждения я не обнаруживала на лицах заложников, только апатию. Они даже не радовались тому, что уцелели, наверное, просто не было сил. Хотя в сравнении со Шмидтом все они были невероятными везунчиками… Даже если пуля действительно отлетела рикошетом. Тем более!

Я быстренько запихала в рот остатки хот-дога, чтобы не соблазнять Вишенку, и спросила на случай, если узнаю что-то интересное:

— А вас как зовут?

Надо же будет сообщить Артуру, от кого получена инфа…

Простой вопрос дался ей легче:

— Татьяна Андреевна, — она вдруг улыбнулась собачке, и лицо ее похорошело. — Наелась, детонька?

Порывшись в рюкзачке, я достала упаковку пластыря:

— Вы сами или помочь?

Она фыркнула:

— Я еще не настолько стара, чтобы не заклеить ссадины на коленях! — и вдруг всучила мне собачку. — Подержите?

Лохматый комочек опять затрясся в моих руках, и я невольно прижала Вишенку к груди:

— Ну что ты… Все хорошо. Не бойся, я не заберу тебя.

Мокро тычась мне в шею, она часто задышала, наслаждаясь запахом сосиски. Или от меня несет псиной, а я сама и не улавливаю этого? Но если так, то это запах больших собак, к которым Вишенке стоит относиться с осторожностью… Вряд ли такое боязливое существо вцепится мне в горло, хотя мне маленькие собачки всегда казались самыми агрессивными.

Но Вишенка вдруг нежно прижалась к моей ключице и так судорожно вздохнула — точно ребенок, которого наказали ни за что. И мне стало стыдно, что я угодила во власть стереотипов…

С внезапно проснувшейся решимостью ее хозяйка уже сорвала присохшую салфетку. Ранка снова закровила, но она ловко залепила ее двумя полосками пластыря — крест-накрест. Проделав то же самое и со второй ногой, Татьяна Андреевна стерла кровавые подтеки влажной салфеткой. Когда она извлекла из сумки пудреницу, я поняла, что эта женщина окончательно пришла в себя и ее можно немножко попытать.

— Вроде наш банк на хорошем счету, — начала я осторожно. — Но раз убили директора, значит, тут не все чисто, как вы думаете?

Оторвавшись от зеркальца, она уставилась на меня в недоумении:

— Это же… роковая случайность!

— Говорят, он выстрелил в потолок?

— Я не видела, — призналась она. — Мордой в пол уткнулась. Да еще Вишенка в этот момент взвизгнула…

— Почему?

Татьяна Андреевна пожала плечами:

— Обычно она тихая, как мышка. А тут так завизжала, точно ее укололи, и даже залаяла. И в тот же момент выстрел раздался. Очуметь просто…

Я поймала себя на том, что дышу часто, как ее собака:

— Так может, он от неожиданности пальнул? Вишенка его напугала?

Татьяна Андреевна захлопала глазами, уставившись на меня. Веки у нее были уже оплывшими и покраснели от слез.

— Ой, а я и не подумала об этом… А ведь может быть! Все ж на нервах были… И они тоже, грабители эти.

Подняв руку, я изобразила движение:

— Палец дернулся.

— Ну да! Ох… Выходит, Вишенка виновата в смерти того человека? О боже… Он — хозяин этого банка, да?

— Директор, — уточнила я.

От нее не стоило ожидать многого, но я все же попыталась:

— А где вы лежали? Вы видели Шмидта?

— Это его фамилия? — почему-то удивилась она. И сокрушенно покачала головой. — Никого я не видела. Боялась посмотреть…

— Понимаю. Я тоже не решилась бы их ослушаться. Себе дороже, — согласилась я, про себя подумав: «Черта с два! Я точно подсматривала бы за происходящим».

Татьяна Андреевна благодарно улыбнулась, а я, осмелев, погладила ее полную незагорелую руку. Не самое приятное ощущение… Кожа оказалась холодной и липкой. Но я проворковала, натянув на лицо выражение, которое Артур называл «девочка-ромашка»:

— Надо бы помочь следователю. Вон тот красивый мужчина, видите?

— Он — следователь? — вытянув шею, она выцепила Логова взглядом. — Вы уверены? Не похож…

Это меня озадачило:

— Почему?

— Ну… Он не в костюме. Без галстука. Черная майка и джинсы — разве следователи так одеваются?

— Жара ведь, — попыталась я оправдать Артура. — А он точно следователь, мы живем в одном подъезде, я его с детства знаю.

Она взглянула на меня с любопытством:

— А он… женат?

«О господи, — я едва удержала вздох. — Только не это… Она же старше его лет на двадцать! Ну, может, на пятнадцать, один черт».

Чтобы вернуть ее на землю, я наивно улыбнулась:

— Конечно, женат. У них трое детей.

Ее лицо будто медленно стекло вниз, подбородок обвис… Но в этом я не собиралась идти на уступки и щадить ее. Может, я максималистка, но уверена, что хвост лучше рубить разом, а не частями. Ей же легче будет, если никаких иллюзий даже не возникнет.

Артур Логов любил мою маму… У этой несчастной женщины с ней ничего общего.

Сашкин голос вопросительно прозвучал у него за спиной:

— Артур Александрович, вы позволите Татьяне Андреевне показать, где она находилась во время ограбления?

«Не теряет времени даром!» — Он спрятал улыбку, прежде чем обернулся. И проговорил деловым тоном:

— Разумеется. Как ваша фамилия, Татьяна Андреевна?

В лице женщины, которую привела Саша, все было очень мягким — округлый нос, чуть выпуклые голубые глаза, крупные губы, очертания которых уже не были четкими, слегка оплывший от времени подбородок. Когда-то ее черты наверняка были очаровательными, да и сейчас казались приятными, хотя пережитое потрясение грубо стерло косметику, которую Татьяна Андреевна, конечно же, старательно нанесла перед визитом в банк. В морщинках под глазами еще темнели тоненькие штрихи туши, частично смывшейся слезами. Помада тоже стерлась, и губы выглядели слишком бледными, и только крашеные волосы рыжели все так же задорно.

Никита уже развернул список, нашел прозвучавшее «Бочкарева», что-то черкнул напротив.

— Не ожидали меня тут встретить, сосед? — Сашка захлопала ресницами. — А я впервые вижу вас в работе…

— А вы здесь как оказались? Кажется, Саша? — уточнил он на случай, если она назвалась иначе. Не всех соседей помнишь по именам, ошибка простительна.

Но она оживленно закивала:

— Да-да. Она самая. Я тоже клиент этого банка. Только я не была здесь во время ограбления. Позже пришла.

«А вот и прокол, — усмехнулся Артур про себя. — Позже клиентов в банк уже не пускали… Надеюсь, Бочкарева пропустит это».

Чтобы не дать ей даже возможности усомниться в Сашкиных словах, он подхватил Татьяну Андреевну под локоть — с другой стороны от собачки, которую та не выпускала. И увлек за собой:

— Пойдемте. Не бойтесь, тело уже унесли. И даже силуэта на полу не осталось, их рисуют только в кино, мы фотографируем трупы.

— В кино все совершенно иначе, — вздохнула она.

— Верно. Но все самое страшное позади, и вы это пережили. Мы найдем бандитов, не сомневайтесь.

Замедлив шаг, Татьяна Андреевна посмотрела ему прямо в глаза:

— Вам я верю.

«Неудивительно. Все женщины верят этой физиономии… Спасибо, мама с папой! Царствие вам небесное» — эти мысли пронеслись, даже не царапнув.

Уже много лет Логов думал о родителях без боли, как о детстве, которое не вернуть, хоть на стены лезь. А вот за эту несуразную дамочку было не то чтобы больно, скорее досадно: давно же выросла из подростковой наивности, пора бы не доверять всем без разбору. Такие и становятся жертвами мошенников, прибавляя работы его коллегам из других отделов.

Вынырнув из-за его плеча, Никита с любопытством спросил:

— А это и есть та собачка, про которую все говорят? Она залаяла?

Логов подхватил:

— Вот она — возмутительница спокойствия!

— Вишенка. — Хозяйка слегка подкинула собачку, жавшуюся к ней.

— И где вы с Вишенкой находились в тот момент, когда ворвались грабители?

Растерянно оглянувшись, Татьяна Андреевна пробормотала:

— Теперь все кажется каким-то другим…

— Понимаю, — кивнул Артур. — Не спешите, вспомните все ваши действия.

Она обернулась к двери с табличкой «Касса» и протянула руку:

— Я вышла оттуда.

— Получили деньги?

— Да. Пятьдесят тысяч.

— У вас их отобрали?

— Кто? А, нет… Они не грабили нас. Только банк. Одни из них как раз и ворвался в кассу, а двое остались в зале… Нет! Погодите… Сначала они всем велели лечь на пол и не двигаться. Тогда они еще все вместе были.

Его лопаток коснулся Сашкин шепот:

— Точно, как в кино…

Не отозвавшись, Логов уточнил:

— Татьяна Андреевна, значит, вы находились возле двери в кассу?

Она кивнула, но тут же спохватилась:

— Ох, нет. Я же отошла водички попить. — Ее рука вытянулась в сторону кулера. — Жарко.

— Очень, — охотно подтвердил Артур. — Вы успели попить?

— Нет. Я только хотела взять стаканчик, и тут они… Я так испугалась. Сердце чуть не выскочило.

— Еще бы.

— И у Вишенки тоже.

— В самом деле? — рассеянно отозвался он. — Можете показать, как вам пришлось лечь?

Ее щеки и шея покрылись неровными багровыми пятнами. Любому человеку неловко рассказывать о пережитом унижении, когда он целиком оказался во власти грубой силы. А женщине еще и неприятно вспоминать о том, какой некрасивой и неуклюжей она показала себя пусть даже незнакомым людям. Но ведь все они сейчас были здесь и делились с полицией как раз такими неприятными подробностями: кто где упал, кому не удалось удержаться от слез, кого паническая атака заставила задыхаться…

Логов понимал все это и все же вынужден был спросить:

— В какую сторону вы лежали головой?

Татьяна Андреевна очертила рукой неровный овал:

— Вот так…

— То есть почти напротив Шмидта, — в беседе со свидетелями Артур старался говорить о жертве как о живом человеке, тогда людям легче было поддерживать разговор.

Ее одутловатое лицо виновато напряглось:

— Я его даже не заметила.

«У нее была удобная позиция, чтобы совершить выстрел, — прикинул он. — И собачка могла стать отличным прикрытием. Может… Как ее? Вишенка… потому и залаяла, что испугалась выстрела?»

Едва удержавшись от того, чтобы не мотнуть головой, Артур возразил себе: «Нет. Не в той последовательности все происходило. Все заложники в голос твердят, что сначала взвизгнула собачка, потом раздался выстрел».

— Почему она взвизгнула?

— Что?

Бочкарева смотрела на него с растерянностью, казавшейся вполне искренней, но Логов и не таких актрис встречал. Его палец устремился к собаке:

— Вишенка. С чего вдруг она завизжала? Вы придавили ее? Или ущипнули? Что вы с ней сделали?

— Да ничего я с ней не делала! Я понятия не имею, почему она…

— В какой руке в этот момент у вас была собачка?

— В какой… В левой. Кажется…

— А вы — правша?

На это она кивнула уверенно:

— Конечно.

— Почему — конечно?

Ее щеки опять пошли пятнами:

— Даже не знаю, почему я так сказала… Не то чтобы я считаю левшей какими-то… неправильными. Нет! А вы — левша?

— Нет, мне не подковать блоху, — отозвался Артур весело. — Итак, мы с вами правши. Но собачку вы держали в левой руке. Почему?

— Почему? — повторила она.

«Тянет время? — попытался понять Логов. И опять заспорил с собой. — Вряд ли. Будь эта женщина убийцей, у нее имелась бы четкая версия произошедшего. Если только… Да, вполне возможно, что она как раз и придерживается придуманного образа выбитой из колеи простушки. Тогда она и должна мямлить и заикаться».

Внезапно лицо ее прояснилось, точно она вспомнила, как все было:

— В правой же руке у меня была сумка! С деньгами. Я всегда ношу ее правой рукой, она сильнее — больше шансов удержать, если кто-то попытается вырвать.

— Без сомнения! Если, конечно, вы правша.

— Я — правша.

Сашка, о которой Логов чуть не забыл, подала голос из-за его плеча:

— А зачем вам вообще наличные? С картой же удобнее.

Короткие ресницы забились, с левого глаза опал крошечный комочек туши.

— Я знаю, что старомодна. — Она вздохнула и потупилась, что почему-то отозвалось в душе Логова раздражением. Что за неуместное кокетство?

Он отозвался сухо:

— Допустим. Кто находился с левой стороны от вас? Рядом с собачкой? Только без паники! Постарайтесь спокойно восстановить в памяти картину происходившего… В банк врываются грабители. Сколько их было?

Этим простым вопросом, ответ на который Артур давно знал, он попытался направить ее мысли в привычное русло. Пусть мысленно сосчитает людей в черном, а там, глядишь, ее внутреннему взору откроются и другие детали. Общую картину придется собирать, вставляя перепутанные пазлы, и это займет немало времени. Но иного пути у них нет, если только грабители не явятся с повинной… А на это он особо не рассчитывал бы.

— Трое, — ответила Татьяна Андреевна уверенно. — Я ведь уже говорила. Один ворвался в кассу, а двое остались с нами.

— Хорошо, — подбодрил он и с облегчением ощутил, что, кажется, справился с внезапной антипатией к этой женщине. — Видите, вы все отлично помните!

В работе Логов старался не допускать проявления каких бы то ни было чувств и даже к преступникам, чья вина не подлежала сомнению, относился нейтрально. Иначе объективность не сохранить, а следователю она необходима.

— Они все были вооружены? — задал он следующий вопрос.

Она опять часто заморгала:

— Мне кажется, да… А разве бывает по-другому?

— Разное бывает, — уклончиво ответил Логов. — Итак, они ворвались в зал в тот момент, когда вы хотели попить водички. И? Расскажите, как вам это помнится, не пытайтесь ничего додумать. Возможно, из-за стресса какие-то моменты просто выпали из вашей памяти, это не страшно. Мы сопоставим рассказы всех свидетелей, — он кивнул на полицейских, которые записывали показания у остальных, — и составим реальную картину.

Казалось, ей удалось справиться с паникой, смешавшей все мысли. На миг Артуру представилось, как она с усилием выпутывается из прочной паутины, в которой увязла вместе с собачкой. Не бросила ее, молодец… Хотя он понимал, что не все собачники оказываются хорошими людьми.

Ответила Татьяна Андреевна неспешно, и Логову это понравилось:

— Я помню, что выронила стаканчик… Но он еще не был наполнен, так что вода не разлилась. — Она поискала глазами и указала на ряд стульев у стены. — Да вот он!

«Если она врет, это очень умно с ее стороны — использовать такую мелочь, чтобы придать своему рассказу достоверность, — отметил Артур. — Или эта женщина очень умна, или… говорит правду».

— Эти трое в масках одновременно что-то кричали… Но у меня так зазвенело в ушах, что я толком не разбирала их слов. Знаете, все вокруг поплыло… В голове стало мутно и… горячо.

Логов кивнул:

— Вполне нормальная реакция. Собачка была у вас в руках?

На мгновенье Бочкарева задумалась:

— Нет, она стояла рядом со мной. Я же собиралась налить воды… Потом все начали падать на пол, и я сообразила, что тоже должна лечь. Вот тогда я прижала к себе Вишенку, — она изобразила, — вот так.

— Колени вы поранили, когда упали?

Опустив голову, Татьяна Андреевна посмотрела на кресты пластыря:

— Видимо, — и сконфуженно усмехнулась. — Похоже, я рухнула как подкошенная. Даже не знаю, почему я так испугалась…

Логов взглянул на нее с интересом:

— Страх смерти кажется вам странным?

Пожав плечами, она нехотя призналась:

— Мой муж умер. Сын живет во Владивостоке, там у него работа, семья. Мы почти не видимся. В моей жизни никого нет, кроме Вишенки. За что мне цепляться?

— Многие люди не считают одиночество несчастьем, — подала голос Сашка. — Кто-то вообще проводит всю жизнь наедине с собой.

«Но тебе это не грозит. — Артур поймал ее взгляд. — Я всегда буду рядом».

Чуть заметно улыбнувшись, Саша качнула головой. Что это значило, он решил выяснить позднее.

— Давайте вернемся к делу, — остановил Логов. — Итак, вы легли на пол. И оказались головой почти к голове Шмидта. Но не обратили на него внимания…

Татьяна Андреевна медленно кивнула, будто мысленно сверяла воспоминания:

— Ну не то чтобы вплотную! Между нами оставалось расстояние… Может, метр? Но я не обратила на него внимания, вы правы. Я даже не знала, что он — директор банка.

Тронув ее локоть, Никита указал на стену возле кассы:

— А вон же его фотография! Неужели никогда не замечали?

Артур едва удержал улыбку: «Углядел! Даром что одноглазый…» Судорожно вздохнув, будто ее поймали с поличным, Татьяна Андреевна виновато зачастила:

— Ах, боже мой, в самом деле… Наверное, я видела этот снимок. Не первый раз прихожу… Но знаете, как бывает: он уже примелькался. В магазинах ведь тоже висят фотографии директоров, но кто на них смотрит?

— И то верно, — согласился Артур.

— Я думала, в зале только посетители… Или как это правильно? Клиенты.

— Ну разумеется. Логично было подумать именно так. Ладно, поехали дальше: Шмидта вы не заметили. А тех, кто оказался с вами рядом? Это же друзья по несчастью! Вы должны были хотя бы обменяться взглядами.

— Нам велели не поднимать головы, — пробормотала она. — Я прижала Вишенку и шептала ей, чтобы она ничего не боялась. Что я с ней… Ну знаете же, что говорят детям в таких случаях…

— Детям?

— Ну конечно детям, — согласилась Сашка. — Вишенка для вас как ребенок! Это же ясно.

Ему представились испуганные глаза Моники: «Ну да… Это правдоподобно».

— У вас есть собака? — спросила Татьяна Андреевна с надеждой.

— И не одна, — улыбнулся Артур.

— Тогда и вы должны понять.

— Я понимаю. Мне только досадно, что вы ничем не можете нам помочь. Никого не заметили, ничего не помните.

Виновато поджав крупные губы, она выдавила:

— Поверьте, я желала бы…

— Что поделаешь!

Он взглянул на Ивашина:

— Оставьте Татьяне Андреевне визитку, вдруг все же что-то всплывет…

— Я постараюсь, — вздохнула она. — Сейчас все так мутно. Какая-то мысль вертится… Но я никак не могу ее ухватить.

— Бывает. Благодарю вас. Пойду попытаю счастья с другими.

Улыбнувшись, Артур уже направился было к тоненькой сотруднице банка, с которой беседовал Поливец, когда голос Бочкаревой остановил его.

— И в ушах до сих пор звенит от этого жуткого выстрела, — пожаловалась она Саше. — Может, у меня контузия?

Логов обернулся:

— Выстрел прозвучал так громко?

— Очень громко.

— Совсем рядом?

— Не знаю, — опять растерялась она. — Так показалось.

— С какой стороны от вас? Нет, давайте так: в каком ухе больше звенит?

— В левом, — ответила она без замедления.

— С той стороны, где была собачка… Все сходится.

Татьяна Андреевна робко взглянула на Сашку, которая коротко кивнула, потом опять на Артура.

— Простите… А что сходится?

Протянув руку, он осторожно поворошил пальцами короткую шерстку Вишенки, которая часто задышала от волнения.

— Спасибо, Татьяна Андреевна. Мой помощник запишет ваши координаты. Мы еще увидимся.

— Обещаете? — откликнулась она внезапно помолодевшим голосом.

Взглянув на нее с удивлением, Сашка на миг скривила рот: «Это еще что?!»

Но Логов сделал вид, будто не считал никакого подтекста:

— Непременно. Даю вам слово.

Ему все равно нужно было снять официальные показания под запись…

Хот-доги незаметно исчезли с подноса — люди начали приходить в себя. Последний, видимо, стянул парень, смахивающий на лупоглазого Иванушку-дурачка, каким обычно его рисуют в сказках. Конечно, на нем была не подпоясанная веревкой косоворотка и лапти, а вполне приличный светлый костюм. Бейджа на нем не было, а галстук он, видимо, спрятал в карман, чтобы соответствовать обстановке общей взбудораженности, царившей в банке. Или ему просто не хватало воздуха, как и всем остальным, хотя кондиционеры трудились на славу?

Этот парень пытался накормить сидевшую на подоконнике девушку с бейджиком, видимо, сотрудницу банка. Издали я не смогла различить ее имя, но заметила, как она отличается от других: светлые кудрявые волосы были небрежно зачесаны набок, будто она гуляла по приморской набережной и присела отдохнуть. Правда, лицо казалось неестественно бледным от пережитого, но это ее ничуть не портило, потому что карие глаза так и горели. Черты ее выглядели тонкими, но не строгими, как это часто случается с классически правильными лицами, а над широкими темными бровями явно поработал мастер.

На девушке были просторные брюки кремового цвета, испачкавшиеся от того, что ей пришлось, как и остальным, лечь на пол, и светлые «лодочки». Одну она покачивала на пальцах ноги — это могло выражать как расслабленность, если ее уже допросили, так и нервозность. Большую грудь, выглядевшую вполне натурально, обтягивала светло-желтая ничуть не испачкавшаяся блузка «с запахом», которая ей очень шла. В общем, было понятно, почему Иванушка крутится возле нее…

Он все время говорил что-то, только его никто не слушал. Девушка наблюдала. Это я сразу поняла, потому что сама занималась тем же. Приняв безразличное выражение, я медленно побрела по залу, намереваясь добраться до этой пары. Мне было интересно, кто этот парень и о чем он трещит без умолку? Если он не работает в банке, неужели решил, что оказаться вместе в заложниках — лучший повод для знакомства?

— Я читал, что теперь у криминалистов Следственного комитета есть такие прибамбасы, которые могут проявлять лица преступников, даже если на тех были маски, — произнес он скороговоркой, когда я приблизилась.

— Неужели? — откликнулась она без малейшего интереса.

О таком я тоже слышала от Никиты, так что Иванушка не врал, лишь бы произвести впечатление.

— Уверен, это дело нескольких дней. Стоит этим ребятам составить портреты грабителей, как они пробьют их по своей базе и — вуаля! — полное досье в их распоряжении! Волноваться не о чем. — Он мельком взглянул на меня, но произнес, обращаясь к ней: — Марго, ну съешьте хот-дог.

«Марго, — отметила я. — Интересно, он знает ее имя, но обращается на “вы”… Они явно не друзья».

Девушка посмотрела на него с таким выражением, точно он предлагал ей закуску из гремучей змеи:

— Благодарю, Данила Яковлевич. Но меня даже от запаха сосисок мутит… О чем вы?

Она сразу перестала мне нравиться: «Зануда… Еще, наверное, и веган!» Иванушка, превратившийся в Данилу, тоже заметно сник. Если не удалось даже угостить девушку, на что еще можно рассчитывать?

— Ладно, — произнес он потерянно и вдруг посмотрел на меня. — Хотите?

Я остановилась возле них: вот это удача! Отсюда уже нетрудно было разглядеть, что именно так и значится на ее бейдже: Марго. В банке она занимала должность главного специалиста, значит, была не рядовым сотрудником и могла общаться с убитым директором.

— Вы поделитесь со мной? — я спросила об этом с таким восторженным придыханием, будто Данила Яковлевич отдавал мне последний противогаз перед атакой химических войск.

— Берите, — подтвердил он слегка удивленно, и я решила объясниться, чтобы не переиграть.

— Все хот-доги уже расхватали… А я не успела утром толком позавтракать, только кофе выпила. Собиралась после банка зайти в кафешку, сырников поесть.

Марго неожиданно улыбнулась:

— Тоже любите сырники? Я обожаю все творожное…

«Спасибо, господи!» — возликовала я и часто закивала. Но это был слишком ненадежный крючок, нужно было быстренько укрепить его, и я вспомнила легенду, которую читала однажды. Она еще не всплыла в моей памяти до конца, а с губ уже слетало:

— А вы знаете, как вообще появился творог? Есть такая древнеримская легенда про аравийского купца, который отправился в долгое путешествие и прихватил с собой бурдюк молока. Наверное, тогда стояла жара, молоко по дороге, естественно…

— Скисло, — опередила меня Марго.

— Точно!

Мне слегка мешал взгляд Данилы, пытавшийся испепелить меня презрением, но я продолжила:

— А пить-то купцу хотелось… В общем, как ему ни было противно, жажда пересилила, и он выпил то, что образовалось в бурдюке. А там получилась сыворотка, которая неожиданно понравилась ему. Но еще больше ему пришелся по вкусу странный белый комок, оказавшийся на дне. Он был рассыпчатым и вкусным. Когда купец вернулся домой, то рассказал о своем открытии жене. А у той руки росли из нужного места, поэтому она быстренько воспроизвела весь процесс изготовления творога у себя на кухне. Купец был в полном восторге, и они начали угощать новым продуктом всех подряд — родственников, знакомых… Так творог попал в Рим, который в те времена владел Аравией, и стал безумно популярен.

Данила процедил сквозь зубы:

— Потрясающая история…

«Расскажи лучше, кретин!» — огрызнулась я мысленно. Не обратив на него внимания, Марго оживленно проговорила:

— Здесь очень вкусные сырники готовят буквально за углом. Я тоже перекусила бы…

У меня в ладони ожило ощущение пойманной веревки, за которую грех было не ухватиться. Я оглянулась:

— А разве нам нельзя уйти? У вас уже взяли показания? Или как там это называется?

Круглая физиономия Данилы вытянулась:

— У меня еще нет…

Соскользнув с подоконника, Марго радостно выпалила:

— А у меня уже! Может, нас действительно выпустят? Сходим?

Кажется, у меня действительно дар располагать к себе людей… И при этом я остаюсь одинокой. Как такое возможно?

— Правда, меня же и не было в банке, когда это все случилось, — забормотал Данила, умоляюще поглядывая на Марго, упорно не замечавшую его. — Может, я им и не нужен? Что я могу сказать?

— Вы — заместитель директора, Данила Яковлевич, — безжалостно напомнила Марго. — Они будут пытать вас до потери пульса! Даже не надейтесь вырваться…

— Давайте я все узнаю у полицейского, — предложила я поспешно, ведь любому из них точно отказали бы.

Марго улыбнулась:

— Если не трудно.

Я ответила ей самой милой улыбкой:

— Вовсе нет. Мне тоже хочется выбраться отсюда.

Чтобы не вызвать подозрения, я не побежала прямиком к Артуру, а для начала направилась к дежурившему в дверях «погону», как называл он рядовых полицейских. Марго не могла услышать, о чем я спрашиваю, а нужно было, чтобы они решили, будто я спросила у него, можно ли нам выйти из банка, а он отправил меня к Логову, руководившему работой следственной группы. Но вряд ли «погон» стал бы на самом деле тревожить следователя такой ерундой, тем более и сам отлично знал, что никого выпускать нельзя до особого распоряжения.

Поэтому я задала ему совсем другой вопрос:

— Скажите, пожалуйста, а где здесь кофейный автомат?

Как я и рассчитывала, полицейский указал на соседний зал, где находился Логов:

— Вам туда. Как зайдете — налево.

Если только Марго не умела читать по губам, она вполне могла поверить, что он отправил меня к следователю… Так что я спокойно направилась к Артуру, который беседовал у окна с Овчинниковым. Точнее, говорил Володя, а Логов внимательно слушал. Я постаралась издали попасть в поле его зрения, чтобы не показалось, будто мне взбрело в голову подслушать, и Артур сам остановил оперативника:

— Володя, секунду… Что, Саш?

Я быстро объяснила ему ситуацию, но у него моя затея почему-то не вызвала восторга. Выслушав, он хмуро спросил:

— Ты ручаешься, что приведешь ее назад? Мне все свидетели нужны здесь.

Ручаться я не могла. Марго под силу оглушить меня за углом и сбежать, она выглядит довольно спортивной. Но это лишь в том случае, если ей есть что скрывать… А другого способа разговорить ее я не видела: здесь царила слишком тягостная атмосфера, чтобы девушка, пережившая бандитский налет, могла расслабиться и сболтнуть лишнего. Если вообще ей известно это лишнее…

— Надеюсь, — ответила я, не пытаясь изображать излишний энтузиазм, в который Артур все равно не поверил бы.

И это показалось ему убедительным. Щелкнув пальцами, он, как официанта, подозвал другого «погона» и велел ему выпустить меня и Марго из банка.

— Ненадолго, — подчеркнул Артур тоном, и я охотно кивнула. — И телефон все время должен быть включен.

За Данилу я даже просить не стала, и не только потому, что он еще не дал показания. Этот человек явно раздражал Марго, при нем разговора не получилось бы.

А вот она ему нравилась. Даже больше, чем нравилась, — я поняла это, когда он взглянул на меня волком: я так легко увела от него девушку, отказавшуюся даже перекусить с ним… Кто бы мог подумать, что внутри безобидного с виду Иванушки-дурачка может прятаться хищник?

— Кто обычно больше всех заинтересован в смерти начальника?

— Его заместитель или первый помощник, — Никита сперва произнес, потом сообразил, как это прозвучало, и испуганно уставился в мгновенно повеселевшие глаза Логова.

— Ага! — со значением произнес тот. — Буду иметь в виду…

Никита захлебнулся словами:

— Ну не я же! Вы-то классный начальник! Мне другого и не надо.

— Но еще лучше самому стать боссом, правда?

— Да ну! На фига мне эта головная боль? Мне и так хорошо.

— Пока хорошо, — согласился Артур и заглянул в блокнот. — Но Данила Яковлевич Макарычев постарше тебя будет… Может, его уже допекла роль второго плана? Пойдем, побеседуем с милым человеком.

Уже пересекая следом за ним небольшой зал, Ивашин пробормотал:

— С чего вы взяли, что он милый?

— А вот увидишь, — отозвался Артур загадочно, но Никите не понравилось, как он ухмыльнулся.

И уже через минуту стало ясно — почему… Макарычев неуловимо походил на него самого: такие же пушистые светлые волосы и ясный взгляд. Только лицо было круглее и нос картошкой. Сашка точно нарекла бы его Иванушкой-дурачком… Только вряд ли Макарычев был дураком, раз поднялся по карьерной лестнице и сейчас, как правая рука Шмидта, наверняка станет исполняющим обязанности директора.

— Данила Яковлевич!

Логов так и просиял, точно встретил друга веселого детства, когда они подошли к Макарычеву, в одиночестве сидевшему возле окна. Плечи его были опущены, голова поникла, и с виду можно было подумать, будто он оплакивает своего шефа. Но Никита уже научился не доверять первому впечатлению.

Вскинув голову, Макарычев взглянул на них с испугом, которого даже не попытался скрыть. Улыбка Логова стала еще шире:

— Вот вы где… А мы вас ищем!

— Меня?! Почему — меня?

— Данила Яковлевич, — протянул Артур с укором. — Ну кто же лучше вас расскажет нам о работе вашего замечательного банка? Теперь некому. Вы — босс…

Никите показалось, будто Данила внутренне съежился от этих слов. Только каким-то невероятным усилием воли он заставил себя собраться, тряхнул отброшенными со лба волосами и хотел встать, но Логов удержал его за плечо:

— Сидите, сидите. Мы тоже присядем.

Не дожидаясь, когда Артур произнесет это вслух, Никита быстренько подтащил пару легких пластиковых стульев, и они уселись товарищеским кружком, едва не касаясь друг друга коленями. Покосившись на следователя, Никита подумал, что, наверное, так доброжелательно выглядит варан, терпеливо дожидающийся момента, когда его жертва сдастся сама.

— Вы меня извините, конечно, — начал Данила Яковлевич с заметным вызовом в голосе. — Но я вообще отсутствовал в банке во время ограбления. У меня была деловая встреча. Это же можно проверить?

— Безусловно, — кивнул Логов. — Даже не сомневайтесь — проверим. Когда вы вернулись на работу?

— Вы уже были здесь… Меня пропустили, потому что я… Вроде как за старшего теперь.

— Вроде как? Или за старшего?

— Последнее, — подтвердил Макарычев, задумавшись лишь на секунду.

Артур поощрительно улыбнулся:

— Очень хорошо. И давно вы работаете в этом банке?

Ответ прозвучал без запинки, словно Данила заранее подсчитал, ожидая такой вопрос:

— Семь лет.

— Прилично, — Артур кивнул. — И все это время Шмидт был вашим начальником?

— Нет. Когда я пришел работать в банк… После окончания Финансового университета, — уточнил он, — директором тогда был Василий Дмитриевич Раков. Он ушел на пенсию года… три назад?

— Это вы мне скажите!

— Ну да, где-то так. Или четыре…

— У вас с цифрами не очень? — весело удивился Логов. — Вы же Финашку окончили…

— Я просто не могу сейчас… сообразить…

— Понимаю. Не каждый день такое случается! Или при вас этот банк уже грабили?

— Нет, что вы!

— Хорошо. При Ракове вы тоже были заместителем?

Округлив голубые глаза, Макарычев испуганно мотнул головой:

— Ну что вы! Кто поставит сразу после вуза? Я работал сначала старшим специалистом, потом начальником отдела. Это Виктор Михайлович меня повысил. Не так давно…

— То есть вы обязаны ему?

Что-то изменилось в открытом взгляде… Артуру увиделся металлический отблеск.

— Можно сказать и так, — голос Данилы Яковлевича прозвучал ровно, но, как ни странно, это лишь усилило впечатление того, что он напрягся.

Артур улыбнулся:

— Это бесило?

— Что?!

Изобразив пальцами шагающего человечка, Логов пояснил:

— Вы поднимались довольно быстро… До верхней площадки остался один шаг. Но мешал Шмидт…

Истерично глотнув воздух, Макарычев начал подниматься:

— Да вы что?! Да как вы…

— Сидеть, — тихо приказал Логов, глядя на него в упор.

И когда тот тяжело осел на стул, невозмутимо продолжил:

— До пенсии директору было еще далеко, а вам хотелось самостоятельности. Надоело быть мальчиком на побегушках.

— Нет, — в голосе Данилы прозвучала усталость. — Вы не понимаете…

Подавшись к нему, Артур предложил:

— Объясните мне.

— Я никогда не хотел этого…

— Убить Шмидта?

— Да нет. Это тоже, конечно! Вы специально меня путаете?!

«Дошло, наконец», — Никита опустил глаза, чтобы не рассмеяться.

— Я не о том. Я не хотел быть главным. Я…

— Вы не хотели быть главным… И?

— Я… Я боюсь ответственности. Мне проще оставаться вторым. Это не есть хорошо, да? Особенно в бизнесе. Стыдно. Так что… Если можно! Пусть это останется между нами…

«Похоже, не врет». — Артур спокойно кивнул.

— Не сомневайтесь. Вы сейчас как на исповеди, и все сказанное останется между нами… Если, конечно, вы не будете признаны виновным в убийстве своего начальника.

То, как этот парень расслабился и просветлел, убеждало лучше любых фактов. Его голос прозвучал почти весело:

— А я не виновен!

— Хорошо, — согласился Логов. — А что насчет других? Вам известно о ком-то, желавшем зла вашему начальнику? Конкурент? Обиженный сотрудник?

— Вы всерьез думаете, что в банках работают преступники?!

Артур простодушно заморгал:

— А разве нет?

Уже с трудом удерживая смех, Никита уткнулся в блокнот. Все чаще он пользовался для записей обычной бумажной записной книжкой, потому что на одном из допросов, когда Ивашин торопливо заносил показания одного старика в гаджет, тот раздраженно спросил:

— А вашему мальчику обязательно играть во время нашего разговора?

У Данилы такая мысль вряд ли возникла бы, но среди свидетелей были люди и постарше…

Последнее подумавшееся слово рикошетом угодило в голову Макарычеву:

— А вы спросите тех, кто постарше! Некоторые здесь еще до Виктора Михайловича работали.

— Кто, например?

— Мария Владимировна… э-э… Высоковская. Если что и было, то она наверняка помнит.

Не оглядываясь, Логов уточнил:

— Она здесь сейчас?

— Я ее видел, — Данила уверенно кивнул. — Такая в возрасте дамочка… Седые волосы. Худенькая. Вы ее узнаете!

— Кто еще?

Слегка закатив голубые глаза, он припомнил:

— Да вот охранник наш — Шершень.

— Как?!

— Ой, — опомнился Данила. — Это мы его так зовем… Между собой, понятное дело. Может, он и не в курсе. На самом деле его фамилия Шершнев. Николай Павлович. Ему через год на пенсию, так что он тоже сто лет здесь… трудится… Если это можно так назвать…

Логов заинтересовался:

— А есть сомнения? Не справляется с обязанностями?

— А вы как считаете, раз наш банк сегодня ограбили?! — отозвался Макарычев с неожиданной злостью. — Да еще и директора убили… Это можно назвать надежной охраной?

Укрепив его сомнения, Артур произнес, размышляя вслух:

— И тревожную кнопку не охранник нажал, а кассир.

— Вот и я о том же!

— У директора были претензии к Шершневу? Может, он хотел его уволить? Заменить кем-то помоложе?

Оживившись, Данила возбужденно заерзал:

— Был один случай… В этом году? Нет, в прошлом, кажется. К нам компания парней ввалилась… Ну где-то старшеклассники. Дождь начался, они, видно, в первую же дверь лома… заскочили. Ну, в общем, они неадекватно себя вели, хохотали очень громко, по залу бегали. Уже вечер был, клиенты напряглись сразу. А у нас ведь и по бизнесу многие обслуживаются, не только физические лица.

Никита кожей уловил, как у Логова мурашки побежали от этого казенного языка. Но перебивать Макарычева никто из них не стал — пусть говорит, как хочет, лишь бы что-то полезное узнать.

— Так что этих… ребят… надо было быстренько выпроводить, а Шершень сам так занервничал. Потом я узнал, что у него внук такого же возраста, может, это сказалось?

— А вы вообще не в курсе, как живут ваши коллеги? — уточнил Логов. — Жены, мужья, дети…

— А зачем мне эта информация?

— Обычно в коллективе такие подробности известны.

— Серьезно? — Он взглянул на Никиту. — А вот вы знаете, есть ли у вашего помощника девушка?

— Знаю, — невозмутимо откликнулся Артур.

— Знаете?!

— На сто процентов. И про своих оперативников все знаю. И даже про судмедэксперта.

Макарычев тяжело вздохнул:

— Я ж говорю, руководитель из меня никакой…

— Да ладно вам, — протянул Артур добродушно. — У меня работа такая: я собираю информацию. Мало ли… Вдруг да пригодится? А вам главное — уметь хорошо считать деньги, верно?

Улыбнувшись с явным облегчением, Данила затараторил:

— Так вот. Короче, Шершень наш струхнул… Таскался по залу за этими ребятами и уговаривал их покинуть помещение. Прямо умоляюще так! Только никто из них на него даже внимания не обращал.

Логов слушал его с живым любопытством:

— И кто же пресек этот бардак? Среди клиентов нашелся каратист? Или авторитет?

— Авторитет, — хмыкнул Макарычев. — В жизни бы ни подумал… Наш Виктор Михайлович спустился из своего кабинета да как гаркнет на них! Те аж присели… Хотя с виду Шмидт не сказать чтоб грозный… был…

Артур задумчиво перечислил:

— Длинный, тощий, лысоватый… На супергероя никак не тянет.

— Вот и я о том же!

— Но директором банка любой желающий не станет, верно? Значит, была в нем некая внутренняя сила.

— Была, — Данила с сожалением вздохнул.

— А что с охранником? — напомнил Артур. — Шмидт хотел его тогда уволить?

— Не знаю. Честно! Когда банк закрылся, я видел, что они вдвоем в кабинете директора остались. Но о чем говорили…

— Понятно. Но Шершнев не уволен, значит, договорились. — Артур задумчиво покусал ноготь. — А ваш директор был интересной личностью… Жаль, что я не успел узнать его при жизни.

Мы с Марго устроились за угловым деревянным столиком кафе, стилизованного под бревенчатую русскую избу: тут тебе и прялка в углу, и печка на холсте, и настоящий ухват рядом… Меня такой псевдонародный дизайн не раздражает, бывает и хуже, а Марго, видимо, уже привыкла к нему, хотя не очень-то вписывалась в такие интерьеры.

— Твой парень не устроит разборки, что мы его бросили?

Мы перешли на «ты», как только покинули банк, будто пуговицы на пиджаках расстегнули…

Она удивленно моргнула:

— Мой парень? А, ты про Данилу Яковлевича. — Она с мученическим видом закатила глаза. — Вот только такого парня мне не хватало! Это наш замдиректора…

Последним словом Марго подавилась и застыла с таким видом, точно не может дышать. Но я сообразила, что она вспомнила об убитом директоре. Наверное, мысль о таком мешает дышать, даже если твой начальник был последней сволочью.

— Он был нормальным мужиком, — возразила она, словно расслышала мои мысли. — Я про Шмидта. К нему можно было прийти с личной просьбой, и он понимал… Многим из наших реально помог! С больницей там или с детским садом, чтобы девочки работали спокойно. Педант, конечно… Такой, знаешь, классический бухгалтер, какими их в кино показывают.

— Доставал?

— Иногда — просто жутко! Так и хотелось в него что-нибудь запустить. — Марго вдруг спохватилась, что сболтнула лишнего, и быстро заверила: — Но я не хотела, чтобы Виктора Михайловича убили… В смысле, не желала ему смерти.

— А кто-нибудь мог и пожелать. Этот, к примеру… Как его? Яковлевич.

— Данила? — Ее красивые брови поползли вверх. — Да куда ему… У него кишка тонка.

— Но ведь он же теперь займет место Шмидта? Как в детективах говорят: мотив имеется.

Она презрительно фыркнула, выдув воздух:

— Да кто его поставит директором? Он еще не дорос. Другого пришлют. Еще неизвестно кого… Может, нам всем мало не покажется! В любом случае такого, как Шмидт, уже не будет. Я реально заплакать была готова, когда узнала, что он убит.

«Так что ни у кого из ее коллег нет прямой заинтересованности, — отметила я. — Новый директор может оказаться хуже прежнего. Да и вообще… Никто не убивает лишь за то, что человек — зануда. Так бы половины людей на земном шаре не осталось…»

— Почему я тебе об этом рассказываю? — в голосе Марго зазвучало удивление. — Ты в курсе, что у тебя лицо как у психотерапевта? Взгляд такой… понимающий. В поездах к тебе, наверное, очередь выстраивается исповедаться?

Ей удалось меня рассмешить, хотя это я должна была попытаться поднять ей настроение. Но Марго, похоже, и сама справилась. Наверное, она была из тех женщин, которые умеют давить боль в зародыше и не таскают годами в душе глыбы льда, как это делаю я…

К нам уже направлялась официантка с двойным подбородком и унылым цветом волос, свисавших вдоль одутловатого лица. Как ни странно, на ней не было длинного сарафана и кокошника — кому-то из руководства кафе хватило ума понять, что это был бы уже перебор. Она двигалась сонно, и я наделась, что Марго успеет ответить прежде, чем официантка доползет до нашего столика.

— Если ваш директор был хорошим человеком, кто мог желать ему смерти?

Но ее ответ ничего мне не дал.

— Этого никогда не знаешь, верно? — спросила она и подвинула салфетницу в форме березового листа поближе ко мне. — Может, и меня кто-то мечтает увидеть в гробу… Пока не снесет полчерепа, не догадаешься.

— Ему не снесли череп… Говорят, пуля угодила в макушку.

— Что будете заказывать? — прозвучало над нашими головами.

— Сырники со сметаной, пожалуйста, — проговорила Марго, не отрывая от меня глаз. — Две порции. И чайничек принесите.

Официантка уточнила голосом мученицы:

— Черный? Зеленый?

— Черный.

— Зеленый.

Мы произнесли это одновременно, но Марго тут же уступила:

— Пусть будет черный.

— Ладно, — недовольно проронила официантка.

Как будто она могла отказать!

Провожать ее взглядом я не стала, потому что Марго тут же спросила:

— В макушку? Откуда ты знаешь?

Я изобразила удивление:

— А ты сама не видела?

Она покачала головой:

— Я лежала в одном ряду с Виктором Михайловичем. И голову повернула в другую сторону… Я вообще его не видела.

На всякий случай я запомнила это, хотя если с нее сняли показания, то на схеме уже отразилось, где находилась Марго.

— Ты долго с ним работала? — спросила я, добавив сочувствия в голос.

— Три года. Он меня сразу после Финашки взял. Другой побоялся бы принять без опыта работы, а Шмидт рискнул. — Ее мягкий подбородок жалобно дернулся. — Он буквально вчера мне сказал, что ни разу не пожалел об этом. Можешь себе представить?! Буквально вчера!

— Хорошо, что он успел это сказать…

— Да. — Она неожиданно успокоилась и даже попыталась улыбнуться. — И правда… Хорошо.

Осторожно подавшись вперед, я доверительно прошептала:

— Слушай, я так перетрусила, когда это все началось… Как не уделалась?! А уж когда выстрел раздался… Наверное, я онемела со страха, иначе завопила бы во весь голос!

— Аналогично, — отозвалась она рассеянно, в точности как герой фильма «Привидение».

Я не пересматривала его больше года — с прошлого мая. С того дня, когда убили мою маму… Кто знает, вдруг она тоже сейчас рядом со мной? Сидит с нами за столиком и внимательно слушает… Она всегда слушала меня и этим отличалась от большинства родителей, если, конечно, верить рассказам моих бывших одноклассников.

Даже когда я была совсем маленькой, это было нашим любимым занятием на прогулках: фонтан моих историй-фантазий невозможно было перекрыть, но мама поглощала все подряд. Я знаю, она не притворялась, как некоторые взрослые, которые только делают вид, будто слушают своего ребенка, а сами думают о своем или незаметно листают ленту в Сети… Черт возьми, как там может найтись нечто более важное?!

Но мама помнила мои рассказы, даже когда я сама подзабыла своих персонажей и те приключения, которые они переживали изо дня в день. Больше мне не с кем их вспомнить… Даже если б отец не погиб, мы не смогли бы с ним оживить те воспоминания, ведь он никогда не ходил с нами на прогулки, а значит, и моих рассказов не слышал.

— Ты вспомнила тот фильм? — спросила Марго, напугав меня.

— Ты тоже?

— Мой любимый, — кивнула она. — Хоть и старый, конечно. Наивный даже. Но это словечко потому к языку и прилипло…

— А ваш директор был женат? Я подумала о его жене. Каково ей сейчас?

Марго поморщилась:

— Да она похоронит его и перекрестится от радости!

— Все так плохо?

— Почему — плохо? Хорошо. Ей, по крайней мере. Она еще не знает, наверное. Говорили, она усвистала на какие-то острова…

— Без него?

— А ради чего она за старика вышла? Муж работает, жена отдыхает. — Она вздохнула. — Эта идиотка, наверное, даже не знает, какой это интересный человек! Был… О господи… К этому придется долго привыкать…

Я уцепилась:

— Интересный — в чем?

— Видела бы ты его кабинет… Там же книг как в Ленинке!

Мне сразу стало жаль, что Шмидт погиб. Даже если он окажется замешан в каких-то криминальных разборках, мое отношение к нему уже не изменится. Разве можно не сочувствовать людям, которые находятся с тобой на одной волне?

Это выражение очень подходит к тому, чем для меня является чтение… Так же, как в изумрудную соленую волну, я готова нырнуть в хорошую книгу с головой и не выходить на берег, пока остаются силы впитывать придуманную жизнь со всеми ее подводными течениями, прозрачными намеками-медузами и тончайшими, змеящимися в струях образами, растущими с самого дна. Тот, кто находит упоение в этом завораживающем процессе, не может не вызывать у меня сочувствия…

Да, я помню, что среди гитлеровских офицеров было немало начитанных людей, понимающих музыку и живопись, но это не опровергает моей веры в Человека Читающего. Фашизм вообще за гранью всего людского, он не входит в систему нравственных ценностей, выстраданных нами тысячелетиями. И то, что время от времени это чудовище приподнимает голову, лишний раз доказывает: те, кто помогает ему подняться на лапы, слишком мало читали в жизни. Или выбирали не те книги, которые воспитывают человечность.

Марго между тем опять вернулась мыслями к жене убитого Шмидта:

— Она отлично устроилась. Теперь ей и дом достанется, и что там у них еще есть…

Я изобразила озарение:

— Слушай, так, может, это она и организовала все это? Убийство мужа, замаскированное под ограбление банка.

Ее шоколадные глаза заблестели от едва сдерживаемого смеха. Прикусив нижнюю губу, Марго переждала, пока официантка поставит перед нами тарелки с сырниками, две пустые прозрачные чашки и чайничек с гигантской янтарной каплей внутри. Потом весело спросила:

— Ты, случаем, детективы не сочиняешь?

— Детективы — нет. Но вообще я пишу прозу, — призналась я. — Пытаюсь.

Не понимаю, зачем я сказала ей об этом? Будто рассчитывала прославиться в скором времени, и тогда у моей подруги возникнет вопрос… Только вот скорая слава мне не грозит. Да и Марго я вряд ли увижу снова.

— Воображение разыгралось, — произнесла она с пониманием. — Но у Марианны Шмидт ума не хватит даже замыслить такое, не то что провернуть…

— Не факт. Был какой-то старый детектив.

— Фильм? — деловито уточнила Марго.

Я кивнула:

— Очень старый. Кажется, еще черно-белый. Наш, советский… Там убийцей оказалась миленькая глупышка. Ну то есть все ее считали глупышкой, никто всерьез не воспринимал, а она подыгрывала. И продумывала преступление… Кажется, даже не одно.

— Думаешь? Ну кто знает… Надеюсь, тот красавчик окажется не дураком.

— Какой красавчик?

Я уже догадалась, о ком она говорит, но дождалась, пока Марго сама пояснила:

— Следователь. Забыла, как его фамилия…

— Я тоже не запомнила, — соврала я на всякий случай. — Красавчик, это точно. Только староват уже.

Она возмутилась:

— Ну ты скажешь! Ему же лет сорок, еще вполне… Как тебе сырники?

— Вкусные, — подтвердила я.

— А я что говорила! Ты, кстати, ту историю про аравийского купца на ходу сочинила?

— Нет! Ну что ты… Зачем? Читала где-то…

Отпив чаю, она широко улыбнулась:

— Да я же не обвиняю! Наоборот, было бы классно, если б ты сама придумала эту легенду.

Неожиданно я почувствовала себя уязвленной:

— У меня немного другие темы.

— Но не детективы…

— Нет.

— О чем же ты пишешь?

Я пожала плечами:

— О людях. Об их отношениях. Это такая тема, у которой миллион вариаций.

— Вариации на тему, — повторила Марго с каким-то зачарованным выражением.

— Как в музыке…

— Вот и я о том же. В детстве я мечтала стать пианисткой.

Я взглянула на ее руки — пальцы были тонкими и длинными.

— Почему не стала?

— Да все пошло не так. — Она поморщилась. — Знаешь же, как это бывает? Нафантазируешь себе жизнь, а тебя уносит в другое русло. И получаешь совсем другую судьбу.

— Знаю, — заверила я, но решила не посвящать ее в подробности. — Но у тебя же вроде все неплохо? В банке работаешь. Зарплата, наверное, не такая убогая, как у половины страны…

— Наверное, — в ее голосе прозвучало безразличие.

Что-то мешало ей чувствовать себя счастливой. Скорее всего, это не имело отношения к нашему делу, но почему-то мне очень хотелось узнать, что именно…

Мисс Марпл.

Так Артур окрестил про себя сухонькую старушку с цепким умным взглядом. На вид ей было лет семьдесят, но она все еще работала в банке, и, судя по отзывам, которые уже наспех собрали оперативники о каждом сотруднике, Мария Владимировна Высоковская была незаменима. Поэтому Шмидт держал ее вопреки корпоративной политике омоложения кадров. Со слов Овчинникова он записал и подчеркнул: «Серый кардинал».

Логов взглянул на нее с особым интересом. Двигалась Мария Владимировна быстро и легко. Она провела их в служебный холл, где было прохладно и тихо, первой уселась на темно-синем диванчике, жестом пригласив Артура с Никитой последовать ее примеру, и поощрительно улыбнулась: спрашивайте. Логов подумал, что так ведут себя уверенные люди с чистой совестью. Или… очень хитрые.

Седые волосы ее были коротко острижены и по-молодежному взъерошены «ежиком». Узкое лицо когда-то было красивым, что легко просматривалось сквозь вуаль морщин, а в серых глазах все еще блестел интерес к жизни.

«Такая может организовать покушение, — отметил Артур. — Есть ли у нее мотив?»

— Мария Владимировна, вы работаете в банке уже более… — он заглянул в записи, — сорока лет!

— Юбилей через два года, — не смутившись, подтвердила она.

— И вам довелось сотрудничать с разными руководителями…

Ее маленький рот дрогнул едва заметной усмешкой:

— Сразу скажу: Виктор Михайлович был умнее своих предшественников. И в нем не было такого, знаете, воинствующего хамства, которым отличались руководители девяностых. Мне бесконечно жаль, что его больше нет.

— Сочувствую, — сказал Артур и, решив, что самое время перейти к делу, спросил: — На вашей памяти у Шмидта случались серьезные конфликты? В коллективе или вне его…

— Что происходило с ним вне работы, мне неведомо, — произнесла Мария Владимировна с таким достоинством, точно ее попытались обвинить в адюльтере с начальником. — А почему мы вообще говорим об этом?

Пропустив ее вопрос, Артур уточнил:

— И никаких слухов?

Она покачала головой:

— У него есть семья: жена, двое сыновей. Я знаю их имена, но не более того. Думаю, вы и сами уже их выяснили.

— Разумеется. Но убийство произошло в банке, поэтому есть основания…

Она подняла тонко выщипанные брови:

— Помилуйте… Но разве это убийство не было случайным? Грабитель выстрелил вверх, когда эта истеричная собачка залаяла, и…

— …и пуля рикошетом угодила вашему директору в голову, — подхватил Логов.

— Да. При чем здесь вообще интриги и конфликты? Роковая случайность.

Откинувшись на спинку стула, Артур с довольным видом сложил руки на груди:

— Именно так мы и должны подумать! По расчету убийцы.

— Вот как? — Она задумалась, потом покачала головой: — Не понимаю.

— Шмидт получил смертельное ранение в голову, так?

Она кивнула, ожидая продолжения.

— И все бы ничего, но пуля угодила ему в макушку. А ведь он лежал на полу, не поднимая головы. Этого никак не могло произойти!

— Видимо, он все же приподнял голову, — предположила Мария Владимировна. — Возможно, от лая той же собачки… Она всех испугала. Мы и без того были на нервах…

Логов широко улыбнулся:

— Это было бы возможно, если б мы не нашли пулю, выпущенную грабителем.

— О!

— Она вовсе не отскочила от потолка, как сначала подумали. Она застряла в старой лепнине…

В ее глазах вспыхнуло живое любопытство:

— А это действительно та самая пуля? Вы проверили?

«Да она — ведьма, — подумал он огорченно. — Или прирожденная мисс Марпл!»

— Проверим, когда грабители будут задержаны и оружие, которым они пользовались, изъято, — ответил он сухо.

Ему показалось, по губам ее опять скользнула усмешка. Пока у них ничего не было, хотя автомобиль грабителей уже искали инспектора всего Подмосковья, и Высоковская это поняла.

Чтобы не позволить ей торжествовать, Логов взялся за карандаш:

— Вы были свидетелем работы Шмидта директором этого банка. Ему никогда не угрожали? Может, случались покушения?

Ее непроницаемое лицо дрогнуло:

— А ведь вы правы… В самую точку! На жизнь Виктора Михайловича покушались дважды.

— Да что вы?!

— Но это мне известно только с его слов, — предупредила Высоковская. — Тогда он работал в другом банке… Это учреждение уже не существует, после ухода Виктора Михайловича не протянуло и года.

«Так что найти его бывших коллег будет проблематично» — отметил Артур.

— Покушения не увенчались успехом, насколько я понимаю… А преступников задержали?

Она медленно качнула головой:

— Вот об этом мне неизвестно. Виктор Михайлович только упомянул как-то раз, что однажды в него стреляли, второй раз взорвали машину.

— Взорвали? Не попытались?

— Но в тот день за руль села его жена, — продолжила Высоковская невозмутимо. — Первая… Она погибла на месте.

Логов сделал пометку: «Месть первой жены исключена».

— Давно это было?

— Лет десять назад, — произнесла она неуверенно. — Когда Виктор Михайлович пришел к нам, он уже был женат на Марианне.

По тому, как дернулись книзу ее губы, Артур сделал вывод, что вторая жена директора не вызывала у Высоковской симпатии. И хотя она уже заверила, что не была посвящена в личную жизнь своего директора, он решил все же покопать в этом направлении:

— Марианна моложе мужа? Намного?

— На целую жизнь, — отозвалась она сухо. — Человек другого поколения. Не представляю, как они находят темы для разговоров! Находили… Пересечения интересов — были ли они? Не знаю.

— Но, возможно, он все равно чувствовал себя счастливым?

— Возможно. Хотя таковым не выглядел. Виктор Михайлович почти никогда не упоминал ни о своей жене, ни о детях.

— И фотографий у него в кабинете нет, — шепотом вставил Никита.

Мария Владимировна взглянула на него с недоумением, словно только сейчас заметила, но кивнула:

— Вот видите… Это же не случайно.

— С его женой мы еще побеседуем, — заверил Артур. — Но Шмидт при вас не проговаривался, что ревнует жену или… Может, какие-то слухи в коллективе ходили?

Выпрямив спину, она отрезала:

— Если и ходили, то я к ним не прислушивалась.

Пару минут были слышны только вздохи кондиционера и отдаленные голоса. Выдержав паузу, Логов облокотился о колени и снизу заглянул ей в глаза:

— Мария Владимировна, поймите меня правильно: я не сплетни собираю, а расследую убийство. Мне важны любые детали, даже намеки. Дальше меня это не пойдет…

«А меня тут и нет как бы». — Никита уставился в блокнот, чтобы не спугнуть Высоковскую.

— Но я должен собрать как можно больше информации как о самой жертве, так и о ее окружении. Только так, из множества пазлов, можно собрать картину целиком.

Заметно подавив вздох, она согласилась:

— Хорошо. Спрашивайте.

— Итак… У вашего директора были подозрения, что жена ему изменяет?

— Были, — проронила Высоковская неохотно. — Он делал перевод средств на счет частного сыскного агентства, я видела документы. Вряд ли Виктор Михайлович нанял сыщика следить за кем-то другим…

Логов подбодрил ее:

— Это то, что нужно! А название агентства помните?

— «Следопыт». Запомнила потому, что в юности зачитывалась Купером.

— Я тоже! — радостно откликнулся Артур и впервые взглянул на Ивашина. — Ты читал?

Никита мотнул головой:

— Мне трудно читать… Вы же знаете.

— У него стеклянный глаз, — доверительно сообщил Артур. — Тяжело читать, это правда…

Морщинистое лицо Марии Владимировны еще больше съежилось от жалости:

— Ох, бедный мальчик.

«Вот какого хрена?!» — расстроенно подумал Никита, но вслух заверил:

— Ничего, я уже привык.

— Это… Бандитская пуля?

— Она самая, — вздохнул Артур и хлопнул его по плечу. — Наш парень — настоящий герой. И вообще хороший человек. Так что если у вас имеется дочка на выданье, то…

Она перебила:

— Благодарю. Моя внучка устраивает судьбу без моего участия.

— Вот такие они сейчас, — огорченно отозвался Артур. — Мы с вами для них не авторитет.

«Так вот что он делает, — догадался Ивашин. — Втирается к ней в доверие, пытаясь убедить старушку, будто считает ее ровесницей… Может она растаять от такого? Или ей уже по фигу?»

Может, у него был в этот момент несчастный вид, но Мария Владимировна неожиданно улыбнулась Никите:

— Они — хорошие ребята. Хотят жить правильно. Волонтерством занимаются, помогают людям. И они большие патриоты, чем поколение их родителей… Это же прекрасно!

— А ведь вы правы, — произнес Логов с таким потрясенным видом, будто подобное никогда не приходило ему в голову. — Их поколение получилось более удачным, чем предыдущее… Тогда мы наломали дров с этой перестройкой и прочим, вот дети девяностых и выросли без идеалов и ориентиров.

— С этим не поспоришь, — кивнула она.

Грустно улыбнувшись, Артур призвал:

— Давайте вернемся к сегодняшнему дню. Простите, Мария Владимировна, но протокол требует, чтобы я выяснил: где вы находились во время ограбления? Давайте восстановим хронику событий.

Понимающе кивнув, Высоковская пояснила:

— Мы как раз обсуждали с Виктором Михайловичем одну операцию. Направлялись к оператору — нужно было уточнить детали перевода. В этот момент в зал и ворвались эти трое в масках. Велели всем лечь на пол. Поскольку мы с директором находились рядом, то именно так и лежали на полу.

Судя по записям с камер, которые Поливец уже успел просмотреть, так оно и было. По крайней мере, до того момента, как грабитель разнес камеру битой, Мария Владимировна действительно находилась рядом с директором.

— На полу вы были справа или слева от него? — Артур пояснил: — Нам нужно нарисовать общий план, на котором будет указано, кто и где располагался. Но толком никто ничего не помнит…

Ненадолго задумавшись, она уверенно сказала:

— Я была слева от него, а Марго — наш главный специалист — справа.

— Вы абсолютно уверены?

— У Виктора Михайловича на левой щеке крупная бородавка, вы заметили? Я видела, как она дергалась…

— То есть Шмидт повернулся к вам лицом? Понятно, — Артур нарисовал в блокноте два овала и проставил в них инициалы. — А где находилась дама с собачкой?

— Прямо напротив меня.

«Сходится, — он нарисовал напротив круг и маленькую точку слева от него — собачку. — И эта не врет… Ладно, двигаемся дальше».

— А кто лежал напротив Шмидта, вы не заметили? Рядом с собачкой?

Высоковская задумалась:

— Какой-то мужчина…

— Ваш коллега?

— Не уверена… Но я не разглядывала его. Да и лица не было видно. Кажется, на нем была светлая рубашка… Но я не могу сказать точнее.

— Конечно, — согласился Логов. — С какой стати вам его разглядывать?

Мария Владимировна выпрямилась:

— Господин следователь, вы меня в чем-то подозреваете?

— Да с чего вы это взяли?!

Худая жилистая шея вытянулась:

— Вы произнесли последнюю фразу так, будто сомневаетесь в моих словах.

— Поверьте, нисколько не сомневаюсь!

— Это разумно, — заметила она отстраненно. — Потому что я говорю правду.

«А толку от этой правды — ноль, — расстроенно подумал Артур. — Сегодня все клиенты и сотрудники в светлых рубашках… Жара!»

— Коршун уверен, что стреляли с расстояния не более полутора метров. Практически в упор.

Артур не выглядел расстроенным, хотя мы ничего пока толком не накопали, только усталым. Показания свидетелей (или лучше называть их заложниками?) сводились к одному: ничего не заметил. Это походило на коллективный сговор, но Артур уверял, что такая всеобщая амнезия — обычное дело для переживших стресс.

Мы вышли с ним на крыльцо банка, оцепленное полосатой лентой. Дежуривший тут полицейский, уважительно кивнул Логову и сделал вид, будто не заметил меня. Я тоже не взглянула на него. В этой драме у него роль статиста, пусть не воображает…

Остановились мы в отдалении, чтобы «погон» не подслушивал, хотя я не рассчитывала, что предстоит обсуждение дела. По-моему, Артуру просто захотелось перевести дух.

— Смотри-ка, стало прохладней, — удивился он.

Я взглянула на экран телефона:

— Уже семь часов.

— Серьезно?! Куда делся первый день моего отпуска? — Артур вздохнул и неожиданно признался, понизив голос: — Меня мучает совесть.

Это было впервые на моей памяти, поэтому я чуть рот не открыла. Логов произнес еще тише:

— Я хамски себя вел с этой теткой? Ну той, рыжей… Ты же ее привела?

— Татьяна Андреевна, — вспомнила я.

— Точно, — просиял он.

— Почему — хамски? В чем это проявилось? По-моему, ты разговаривал с ней точно так же, как с остальными.

По его лицу пробежала судорога:

— Нет, не так. Не могу объяснить, но она вызвала у меня какое-то… отторжение. Мне захотелось ее обидеть, понимаешь?

Я только мотнула головой, а он печально подтвердил:

— Вот и я не понимаю.

— Даже если… Поверь мне, ты вел себя с ней как обычно.

— Ох, не знаю.

— А может, это интуиция сработала? — осенило меня. — Ты угадал, что она врет… И вообще не так проста, как кажется.

Сунув руки в задние карманы джинсов, Артур по-мальчишески приподнялся на носках и покачался. Смотрел он не на меня, а в какую-то видимую только ему точку у крыльца.

— Если бы это так работало… Ни черта подобного!

Он вдруг оборвал себя:

— Ладно, черт с ней. Меня больше не она беспокоит, а я сам… С чего бы вдруг люди начали бесить меня, а?

— Тебе испортили отпуск? — предположила я.

— Может быть, — протянул Артур задумчиво. — Я надеялся погулять с Моникой, побороться с Бутчем, а пришлось…

Внезапно он вернулся к началу разговора, видимо, продолжал крутить мысль об этом:

— Слушай, полтора метра… Все же этот тип явно залег рядом с рыжей теткой. — Заметив мой взгляд, он торопливо проговорил: — Я помню, помню: Татьяна Андреевна. Мы все промерили: если она лежала возле кулера, то стрелок находился слева от нее — прямо напротив Шмидта. Поэтому пуля и угодила точно в темя.

Мы уже говорили об этом, но я знала, что Артуру помогает, когда он проговаривает версию несколько раз. И с кем, как не со мной?

— Но она забыла, кто лежал с ней рядом, — напомнила я, хотя это тоже звучало не раз.

Он кивнул с разочарованным видом:

— Я уже провел ее мимо всех, кто лежал на полу в этом ряду. По их показаниям… Но она никого не узнала. И самое ужасное, что такая же ерунда с остальными! Только толстяк точно знает, с кем лежал, но это самая бесполезная информация, потому что рядом с ним был Шмидт. И толстяк никак не мог убить его сбоку…

— А почему он вообще его запомнил?

— Шмидт помог ему лечь. Непросто уложить полтора центнера! Даже под дулом пистолета. Поэтому его самого запомнила старушка — сотрудница банка. Высоковская Мария Владимировна. Она уже давно на пенсии, но, говорят, очень ценный кадр, поэтому Шмидт не отпускал ее. Толстяк чуть не задавил ее, когда ложился, так что ей нетрудно было обратить на него внимание.

— И все?

Логов вздохнул:

— Остальные от страха лишились памяти. Но есть надежда, что амнезия временная. Возможно, уже завтра какие-то фрагменты вспомнятся и дело сдвинется с мертвой точки.

— Будем надеяться, — бодро провозгласила я. — А что сейчас?

— Ивашин составляет график, когда и кто из них явится на допрос. Может, к тому времени в головах у них прояснится…

— А мы чем займемся? Хочешь, пройдемся, пока совсем не стемнело? Я совсем не знаю район Соколиной Горы.

Артур посмотрел на меня с недоверием:

— А тебе хочется его узнать?

— Почему нет?

— Ну давай пройдемся, — согласился он. — Предупрежу Никиту. А то решит, что мы его бросили…

Когда Артур исчез в дверях банка, дежурный, о котором я совсем забыла, внезапно ожил:

— Девушка! Скажите, это же Логов?

От звука его голоса я чуть не отпрыгнула, но сумела сдержаться. И даже кивнула с достоинством, вроде как нисколько он меня и не напугал.

— Надо же, — восхищенно протянул полицейский. — Я столько о нем слышал…

— Серьезно? — удивилась я. — И что слышали?

— Ну как? Он же, считай, легенда. У него самый высокий процент раскрываемости в Комитете.

Почему я этого не знала?!

— А еще говорят, что красивые не бывают умными, — произнес он с некоторой тоской.

Причина ее была понятна: насколько я сумела разглядеть, красавцем он не был и до сих пор не поднялся по служебной лестнице, хотя вряд ли был моложе Артура. Одним — все, другим — ничего. Только я знала, как мало ценил Артур то, что ему досталось, и с какой легкостью обменял бы свою красоту на счастье с моей мамой…

Я не нашлась сказать ничего лучшего:

— Да, он такой.

В этот момент тяжелая дверь банка снова открылась, и Артур появился уже с сумкой на плече:

— Потопали?

У меня мелькнула мысль представить его полицейскому (или наоборот?), но самой показалось это странным. Так что я только кивнула дежурному, а Логов, заметив это, удивленно приподнял брови.

— Ты успела познакомиться с этим «погоном»? — спросил он, когда мы свернули в старый двор, уже по-вечернему притихший.

Наверное, здесь жили пожилые люди, которые в это время ужинали и читали газеты. Люди еще читают газеты?

— Он — твой фанат, — не стала скрывать я. — Поверить не мог, что удостоился чести своими глазами увидеть следователя Логова.

Артур просиял так, словно раздался шквал аплодисментов, потом насторожился, почуяв подвох:

— Ты прикалываешься?

Иногда он начинал говорить нашим с Никитой языком. Недаром проводил с нами столько времени…

— Да нет же! Он говорит: ты — легенда в полицейских кругах. Почему ты скрывал от меня, что у тебя самый высокий процент раскрываемости в Комитете?

Убедившись, что я не вру, Логов с довольным видом пожал плечами:

— Я не скрывал. Просто не хвастался.

— И я узнаю об этом от чужого человека!

— Никита тоже мог тебе сообщить, — резонно заметил Артур. — Но почему-то не счел нужным… Он ревнует?

— С чего бы? — опешила я. — Ты же не думаешь, что мы с ним…

Но тут я лишилась дара речи.

Из сумрака проступили красноватые очертания мрачного здания, похожего на заброшенный феодальный замок, построенный в неоготическом стиле. Узкие серые окна-бойницы казались безжизненными, зато четыре круглые башни жизнерадостно желтели в вышине.

— Смотри! Это что?!

— Здрасьте, — хмыкнул Артур. — Это же старый Электрозавод. Его еще окрестили порталом в Средневековье. Неужели ты ни разу тут не была?

Только сейчас я заметила, что схватила его за руку, и разжала пальцы:

— Не была… Красота какая!

— Говорят, архитектор строил его по образцу здания ЦУМа. Вышло по-другому, да? Но впечатляет.

— Откуда ты это знаешь? — Обычно его знания не пестрели историческими деталями.

Артур ухмыльнулся:

— Думаешь, ты одна умеешь читать?

— Ну серьезно!

— Мой дед работал на этом заводе, — признался он. — Приводил меня сюда. После войны здесь начали выпускать телевизионные кинескопы. И на этом заводе сделали мой первый цветной телевизор — «Электроника». Он стоял у меня в комнате. Мое маленькое окно в мир!

— Маленькое?

— Да, он был переносным. Сантиметров сорок. — Он изобразил руками куб. — Если не меньше.

Было заметно, что Артуру приятно вспомнить детство, он даже разволновался. Поэтому спрашивать, куда этот старый телевизор делся, я не стала. Наверняка свой век его любимец закончил на одной из свалок.

Чтобы Логов сам не вспомнил об этом, я взмахнула рукой, очертив остроконечный «портал»:

— Он затягивает, правда?

Шутливо ухватив меня за локоть, Артур забормотал:

— Пойдем-пойдем, ты мне еще пригодишься. У тебя телефон с собой? Приготовься фотографировать. Я же знаю, как ты обожаешь «заброшки»… Сейчас у тебя глаза разбегутся!

И он не обманул: в двух шагах от оживленной Большой Семеновской открылась изнанка Москвы. Города, о котором, мне казалось, я знала все… Но здесь таилось столько заброшенных старых особнячков и даже более современных многоэтажных домов, жутковато зияющих выбитыми стеклами. Тут не было прохожих и совсем редко проезжали машины, точно мы все же попали в другую реальность, пройдя через магический портал. Только это было не Средневековье, а Безвременье… И хотя здесь было неуютно и даже страшновато, такая эстетика была мне по душе.

Наверное, потому я так легко и втянулась в расследование убийств, что меня нисколько не подавляет атмосфера полной безнадеги. Точнее, для меня она как раз и не является полной, я упиваюсь видом осыпающихся рам, каждая бороздка которых наполнена историями. О чем могут поведать наши пластиковые окна? А вот этот двухэтажный домик, с которого, точно кожура со спелого плода, пластами содрана штукатурка, явно помнит разные времена…

Кто жил в этих комнатах? Почему мне видится тоненькая прелестная девушка в светлой блузке и длинной темной юбке, которая мечется из угла в угол, дожидаясь того, кто может и не прийти? Она замирает у окна, тогда еще целого, блестящего, застенчиво прикрытого прозрачной занавеской, смотрит на узкую улочку, уходящую от их дома вниз. А он все не идет… И придет ли когда-нибудь?

Почему мне так хочется поверить, что эта померещившаяся мне девушка с чуть вздернутым носиком и растерянным взглядом дождалась любимого? Какое мне дело до нее? Сегодня убили реального человека. А я даже не огорчилась из-за него, не попыталась узнать, кто станет оплакивать Шмидта… Остались ли у него дети? Или они уже взрослые и как-нибудь справятся с потерей отца, как сумела я? Ничего этого я не выяснила, а за девушку, которой даже не существовало, готова была переживать всей душой. Что со мной не так?

Я пыталась обдумать это, без устали щелкая камерой телефона, засовывая ее в разбитые окна. Это ничуть не удивляло Артура, он ведь сам заговорил о моей слабости к «заброшкам», как я их называла. И наблюдал за мной, едва заметно улыбаясь, но я знала, что это вовсе не усмешка скользит по его губам. Ему нравится, когда люди увлечены чем-то… Главное, чтобы это никому не причиняло вреда.

А мое странное увлечение могло принести даже пользу. Я поняла это, когда различила силуэт на одном из кадров, сделанных практически вслепую, вытянутой рукой, которую бесстрашно сунула между стеклянными акульими зубами окна.

— Артур, смотри, — я показала ему телефон.

Он ничуть не удивился:

— Бомж? Да их тут как собак нерезаных…

— По-моему, это женщина.

— Тоже неудивительно.

— А то, что она стоит у стены? Не валяется на полу, не сидит даже…

Тогда Артур вгляделся:

— Это странновато. Предлагаешь проверить?

— У тебя пистолет с собой?

— Смеешься, что ли? Когда это я разгуливал с пистолетом? Мое оружие — мой мозг.

— Могзи, — вспомнила я. — Мама говорила, что так я в детстве называла мозги.

Он беззвучно рассмеялся:

— У тебя хорошие могзи. Интуиция тоже ничего… И если она подсказывает тебе, что там происходит нечто странное, я, пожалуй, загляну в этот домишко.

Я вцепилась в его руку:

— Мы вместе!

— И речи не может быть, — отрезал Логов. — Жди снаружи. Еще не хватало мне за тебя переживать.

— Ты — настоящий арбузер, — мы все в шутку так коверкали слово «абьюзер», уже набившее оскомину.

Артур согласно кивнул:

— Знаю. Стой здесь, ясно? Если что, хотя бы сможешь позвонить Ивашину и организовать группу поддержки.

— Может, сразу? — взмолилась я.

— Не смеши меня! Хочешь, чтоб нас подняли на смех? А если это манекен какой-нибудь?

— Ну конечно! Откуда ему тут взяться?

— Бомж спер спьяну и притащил сюда.

Такое вполне могло быть, и я не стала больше спорить. В конце концов, Логов не обязан был меня слушаться. Равно как и я его…

— Ладно, — сдалась я. — Только крикни оттуда, если все в порядке.

Его улыбка могла успокоить кого угодно, но я-то к ней уже привыкла. Обмануть меня Артуру было труднее. Или он не особо старался…

Когда он скрылся за углом, чтобы зайти в дом со двора, если, конечно, дверь окажется открытой, я прижалась к стене. Тому, кто находился внутри, кем бы он или они ни были, не следовало видеть меня раньше времени. Это могло спугнуть… Хотя, возможно, мы уже сделали это, пока спорили тут, и Логов никого не обнаружит в доме. И хоть бы! Я уже проклинала себя, что заметила это нечто на фотографии и опять подвергла Артура опасности.

Чтобы оправдаться, я напомнила себе, как этот чертов адреналинщик любит риск. Потому у него и процент раскрываемости высокий, что Логов сам лезет в каждую волчью нору, полагая, будто звучание фамилии каким-то образом защитит его. Остается в это верить.

Включив видеозапись, я незаметно, как мне показалось, снова сунула руку в разбитое окно и несколько раз поменяла угол съемки, чтобы захватить разные углы комнаты. Потом вытянула оттуда руку и немного отошла, чтобы посмотреть запись. И чуть не завопила: на экране было отчетливо видно, как темный силуэт (Артур) останавливается в дверном проеме и на него бросается некто…

В этот момент я повернула телефон, не подозревая, что упускаю главное, и на экране возникли обшарпанные стены, обмазанные чем-то подозрительно смахивающим на фекалии.

— О черт, — пробормотала я и бросилась к окну.

С улицы совершенно не видно было, что происходит в комнате, но Артур не кричал, я услышала бы. Или он легко справился с нападавшей — я еще надеялась, что это была женщина… Или уже лежал на полу без сознания. В лучшем случае.

— Артур! — закричала я, рискуя порезать лицо торчащими осколками.

Но на это мне было плевать — только бы он отозвался…

— Саша, все в порядке, — донеслось из темноты. — Я сейчас.

— Черт бы тебя побрал! Ты не мог сразу крикнуть? — процедила я сквозь зубы.

Орать в голос я не собиралась, ведь Логов мог быть там не один, а мои упреки поставили бы его в дурацкое положение. Оставалось только ждать, но я решила перебежать во двор, чтобы сразу увидеть Артура, когда он выйдет. Видок там был еще ужаснее, чем с улицы, чего и следовало ожидать. Возле единственного подъезда мостился разрушенный деревянный сарай, точно я оказалась в глухой деревне. Давно погибший палисадник был обтянут провисшей леской — что и от кого он защищал? Все заросло побелевшими одуванчиками и гигантскими лопухами, которые в сравнении со всем окружающим выглядели победителями.

Дверь в подъезд держалась на верхней петле, видно, ее здорово пнули когда-то… Но общая разруха как раз уже не удивляла. Поразило другое: на потрескавшемся асфальте сидела новенькая нарядная кукла. Небольшая, но не из семейства Барби. Эта походила на живого ребенка, а не на силиконовую голливудскую статистку. И меня охватил ужас от того, что она сидит здесь совсем одна, брошенная всеми, и ни одна девочка даже не пожалела ее.

Я уже готова была подобрать брошенную малышку, но тут в дверях появился Артур, который держал на руках… В первый момент мне показалось — парня, в такой же черной, как у Логова, майке и джинсах. Но на безжизненно болтавшихся ногах были сандалии и поблескивал лак.

— Кто это?! — вырвалось у меня, хотя Артур и сам не мог знать этого.

— Возьми куклу, — бросил он вместо ответа.

Зачем — объяснений не последовало, а требовать их я не решилась.

Артур перенес девушку в соседний двор, где росли пышные кусты сирени, которые могли скрыть нас всех, и уложил на траву. Только сейчас я заметила, что ее левый глаз оплывает, а из брови сочится кровь.

— Что с ней?

— Я ее вырубил, — огорошил меня Логов. И с невинным видом заморгал. — Ну так получилось… Она пыталась огреть меня доской, я увернулся и инстинктивно ударил. Я не рассчитывал, что она отключится. Может, голодная? Надеюсь, сейчас очнется…

Ее темные волосы были совсем короткими, слегка вьющимися крупными кольцами, явно подаренными самой природой. Зачесаны они были назад или откинулись, когда Артур поднял ее, поэтому мне и показалось, будто это парень. Черты лица были правильными, не слишком мелкими и не то чтобы красивыми, но приятными, только нос казался забавно круглым. Зато губы выглядели мягкими и пухлыми, но совершенно естественными, ничуть не напоминая «пельмени» после пластики или утиный клюв. А на подбородке проступала едва заметная ямочка, придававшая ее лицу немного детское выражение. В общем, в нем ничто не вызывало отторжения…

От девушки не пахло, а одежда и кожа ее были чистыми. Артур тоже, конечно, это заметил и виновато произнес:

— Она не бомжиха. Может, пряталась от кого-то?

И бесцеремонно обшарил карманы ее джинсов, но ничего, кроме карты «Тройка», не нашел.

— Пора делать их именными, — пробурчал он.

Было заметно, до чего ему неловко за то, что он «превысил пределы допустимой самообороны» — так это у них называется? Хоть не пристрелил ее, и то хорошо! Правда, пистолета у него с собой и не было, а то…

Я достала бутылочку с водой:

— Смочи ей лоб.

Благодарно улыбнувшись, Артур вылил немного на ладонь и промокнул открытый высокий лоб, потом намочил щеки и вдруг неожиданно капнул из бутылки ей на неудержимо наливающееся свинцом веко.

«Ты что творишь?» — едва не вырвалось у меня, но в этот момент ее ресницы забились, она заморгала и открыла глаза. И тут же, хрипло вскрикнув, оттолкнулась ногами и проехалась по траве, пытаясь удрать.

— Лежать, — бросил Артур, даже не прикоснувшись к ней.

Но она почему-то послушалась и замерла, глядя на нас с ужасом. Когда девушка открыла глаза и приподняла голову, ранка на брови, уже начинавшая подсыхать, слегка разошлась, и кровь снова заструилась мимо глаза на щеку. Только вид у нее был не жалкий, а свирепый, как будто это злость переполнила ее до того, что сочилась… Она явно собиралась биться с Артуром до последнего, хотя, думаю, это немного времени заняло бы. Не хотела бы я на себе проверять силу его удара… Но то, что она отключилась после первого, говорило само за себя.

— Вам нечего бояться. Это вы напали на меня, а я и не собирался. Я не бандит.

Как-то особенно отчетливо Артур сейчас произносил слова, наверное, подозревал, что у нее шумит в ушах. И то, как болезненно напряглись ее брови, подтверждало это: ей приходилось вслушиваться. Может, его кулак скользнул по уху?

— А кто вы?

Это были первые произнесенные ею слова. Голос у нее был низким, как у меня, и это обрадовало, точно свидетельствовало о некоем сходстве между нами. Хотя на самом деле ни о чем это не говорило. Пока девушка сидела на траве, подтянув колени, мне трудно было оценить ее рост, но если б она оказалась такой же маленькой, как я, это меня ничуть не удивило бы…

— Я — следователь, — невозмутимо сообщил Артур и назвал наши имена.

Меня он представил как свою помощницу и лучшего друга. По-другому и не сформулируешь.

— Здесь по соседству произошло ограбление банка. Вы что-нибудь знаете об этом?

Она перевела взгляд на меня, будто спрашивала: «Он шутит?» Глаза у нее оказались почти черными и печальными. Нет, скорее, очень серьезными, будто ей многое пришлось пережить и принять в жизни. Ей удавалось жить с этим, как и мне, и не оплакивать ежедневно свою судьбу.

— Нет, — она качнула головой. — Я даже не знаю, где тут банк.

— Вы живете не в этом районе?

Она помолчала.

— Даже не в этом городе.

Оказывается, она слегка картавила, но это стало понятно только сейчас и показалось трогательным. Может, поэтому я предположила:

— Вы заблудились?

И тут же поняла, как это глупо: вряд ли человек, заблудившийся в Москве, притащился бы на окраину и забрался в разрушенный дом.

С ходу отвергнув эту мысль, Артур перекрыл мой вопрос собственным:

— Чем вам помочь?

Теперь она смотрела на него. В упор, требовательно, чуть исподлобья, будто прощупывала взглядом — можно ли доверять этому человеку? Его профессия этого еще не гарантировала… Почему-то я замерла, опасаясь помешать этому «сканированию».

Наконец, она проговорила:

— У меня украли ребенка.

«Ребенка?! — ахнула я. — Сколько же ей лет?»

— Вы можете в этом помочь?

Ее тон был ровным, она понимала, что не вправе чего-либо требовать, как позволяют себе роскошные блондинки, непоколебимо уверенные: весь мир им обязан, ведь они так чертовски хороши! И все равно у Артура даже лицо вытянулось: он не думал, что все настолько серьезно, когда предлагал помощь…

Отозвался он осторожно:

— Попробую. Скажите для начала, как вас зовут?

— Женя, — ответила она коротко.

Никакой лишней информации…

— Вы знаете, кто украл… Сына? Дочь?

— Сына. — Ее тело непроизвольно выгнулось, точно одно это слово обострило боль просто невыносимо.

Потом с усилием моргнула:

— Это моя свекровь. Я почти уверена, что это она.

Едва удержавшись, чтобы не выдохнуть с облегчением («Ну, бабушка ему не навредит!»), я посмотрела на куклу:

— Значит, это не его…

— Нет. Она уже сидела там, когда я пришла. Мой Ромка любит машинки.

— Неудивительно. — Артур все еще смотрел на нее с недоверием. — Откуда вы приехали?

И взглянул на часы.

Ее брови опять напряглись:

— Вам некогда? Ну да, банк… Скажите, куда и когда прийти… если можно… Тогда я все расскажу. Утром. Можно?

Ей было страшно упустить время…

А меня внезапно охватило отчаяние, похожее на то, какое испытываешь, когда автобус, увозящий пассажиров к твоему самолету, трогается с места и выход уже закрыт. Ты еще видишь его, но на борт уже не попасть, тебя не выпустят, хоть в ногах валяйся, хоть ори на весь зал.

Мы с мамой однажды опоздали на посадку в Шереметьево, автобус ушел у нас из-под носа… Она так умоляла пропустить нас, мы добежим сами, но слова отскакивали и рассыпались по полу невидимым драже, точно сотрудники аэропорта были заключены в пуленепробиваемое стекло. Даже не помню, куда мы летели, мне было тогда лет восемь. Но ощущение упущенного счастья помнилось до сих пор…

И вот оно вернулось.

— На минутку, — я тронула Логова за локоть, не зная точно, как обратиться к нему при Жене, какую игру мы ведем.

Он глянул на меня с таким видом, будто совсем забыл о моем присутствии, но молча отошел за мной следом. Стараясь говорить как можно тише, я предложила:

— Давай заберем ее с собой. Мы же собирались давать приют тем, кто попал в беду… Женщинам. Похоже, это как раз тот случай.

Артур слегка поморщился:

— Ты точно этого хочешь?

— Места у нас навалом. А ей жить негде. У нее одна «Тройка» с собой! Как ей вообще выжить в Москве?

— Твое дело, — согласился он нехотя. — Только не верь всему, что она скажет. Мы понятия не имеем, кто она и чем занимается. Завтра ты можешь чего-нибудь недосчитаться в доме.

Мне стало смешно: нашел чем напугать…

— Да и фиг с ним!

— Я так и знал, — вздохнул он. — Ладно, зови ее, мать Тереза. Но если ночью она перережет мне глотку, не говори, что я не предупреждал!

— Типун тебе на язык!

На этом мы и порешили.

Усадив девушек в машину (на этот раз Сашка села сзади вместе с Женей), Логов вернулся в банк и убедился, что все необходимое сделано: первичные показания сняты, график официальных допросов составлен, криминалисты свою миссию завершили. Его совсем не радовало возникновение побочного дела, каким мог стать поиск Жениного сына, он всегда предпочитал сосредоточиться на чем-то одном. Тогда мысли текли в одном русле и быстрее находили несоответствия в показаниях или подхватывали версии, таившиеся на самом дне.

Но бросить в бомжатнике девушку, которой сам подбил глаз, Артур просто не мог. А узнав об украденном ребенке, тем более… Хотя семейные разборки находились не в его компетенции, а похищение малыша, судя по всему, было из этого ряда, Логов готов был заключить пари: Женина свекровь убеждена, что совершает благое дело, спасая внука от матери-ехидны. Такие поступки, как правило, спровоцированы именно благими намерениями и разубедить похитителей не удается даже после ареста.

«Но кто знает, может, эта девчонка и впрямь ехидна». — Кивком головы позвав Никиту, он наскоро объяснил ему по дороге к машине:

— Не удивляйся, у нас там гостья. Садись со мной впереди.

— Кто там? — все же удивился Ивашин, пытаясь разглядеть сквозь тонированное заднее стекло.

— Очередная Сашкина затея. Нас с тобой и пятерых собак ей уже мало… Если честно, я предпочел бы шестую псину.

— А это человек?

Логов усмехнулся:

— Слышали бы тебя феминистки! И не спрашивай, почему у нее глаз подбит.

— А почему? — тут же заинтересовался Никита.

— Я постарался…

— Нет!

Заглянув в его живой глаз, Артур ласково улыбнулся:

— Тоже хочешь?

Изобразив ужас, тот замотал косматой головой. Пушистые волосы отрастали у Никиты так быстро, что траты на парикмахеров стали основной статьей его расходов. Логов грозился купить машинку для стрижки овец и своими руками избавлять помощника от лохм. На самом деле ему нравилась эта одуванчиковая голова, но приходилось скрывать желание потрепать ее, все же Ивашину было не три года, и парень мог обидеться.

— Это Никита, — представил Артур, когда они сели в машину. — Профессионал с большой буквы.

Ивашин покосился на него, считав издевку, но ничего не сказал, только улыбнулся Жене, назвавшей в ответ свое имя.

— Надо же, — фыркнул он, оглядывая девушек. — Вы как два пацана: Саша и Женя.

— Зато твое имя на «а» заканчивается, как у девчонки, — куснула в ответ Сашка, и он сразу отвернулся, насупился.

Артур неодобрительно качнул головой: он сто раз объяснял ей, что Ивашин еще в том возрасте, когда любые намеки на недостаток мужественности воспринимаются чересчур болезненно. Это ему самому уже до лампочки — хоть горшком назови…

Чтобы отвлечь его, Логов спросил:

— Больше ничего важного не выяснил?

Был уверен, что нет, иначе не стал бы спрашивать при постороннем человеке, просто попытался направить мысли Никиты в другое русло. Но тот неожиданно живо обернулся:

— Есть кое-что!

— Ладно, дома поговорим, — торопливо остановил его Артур.

— Ну да, — спохватился Ивашин. — Музычку?

Сашка наклонилась вперед:

— Поставь Цоя. Сегодня день его рождения.

— Серьезно? — обрадовался Ивашин. — Сделаем…

И вытащив из бардачка небольшой кейс с дисками, принялся искать нужный. Краем глаза Артур заметил, как Сашка повернулась к соседке:

— Ты любишь Цоя?

И все замерли, дожидаясь ответа. Для них этот вопрос был своего рода тестом на совместимость: ты с нами или нет? Знать этого Женя не могла, но Артур допускал, что любая смышленая девушка сообразила бы ответить именно так:

— Всегда любила.

«Это еще ничего не значит, — подумал он и попытался передать мысль Сашке. — Она просто не дура. Догадалась, чего мы ждем».

Ему самому не нравилось, как он отторгает присутствие Жени, которая ничего плохого никому из них не сделала. Разве что отвлекла от дела… Но ощущение, будто в их жизнь неотвратимо входит нечто новое, пугало. Ведь неизвестно еще, чем это обернется.

«Я становлюсь стариком, — подумал он удрученно. — Мне все меньше хочется перемен… А туда же — Цоя слушаю!»

По дороге он пытался доказать себе: пусть Жене и необходима крыша над головой, она ничего не предпринимала, чтобы пробраться в их дом. Не попыталась понравиться или разжалобить. Даже набросилась на него… Сашка сама приняла решение, и это ее право. Ее дом. И думать, будто у незнакомой девушки есть какие-то скрытые цели, а вымышленным ребенком она лишь прикрывается, это паранойя чистой воды! Даже он сам, не говоря уж о Сашке с Никитой, не имеет доступа к государственным тайнам, чтобы кому-то была нужда подбираться к ним поближе.

И Логов заставил себя поверить: «Она действительно попала в беду. Против нее совершено преступление. И его нужно раскрыть. Черт возьми, разве не этим я занимаюсь всю жизнь?!»

Особых разговоров за своей спиной он не слышал — Сашка не позволяла себе перебить Цоя. Только на въезде в Образцово, когда машина поравнялась с ее любимой каменной оградой по левой стороне, напоминающей о Крыме, она сказала:

— Вот здесь мы и живем.

Кажется, Женя ничего не ответила.

Возле дома Артур сообщил в пространство, что ему нужно позвонить, решив понаблюдать из машины, как она будет вести себя. Собаки уже скакали вокруг, и Женино лицо, по крайней мере его здоровая половина, неожиданно просияло:

— Это все ваши?

— Сиротки, — плаксивым голоском протянул Никита.

И первым выскочил, открыл заднюю дверцу, выпустив Женю. Потом перебежал на другую сторону и помог выйти Сашке.

«Сама галантность!» — хмыкнул Артур, но остался доволен парнем. Делая вид, будто разговаривает с кем-то, он наблюдал, как Женя присела, и самый активный из собак — черный Бутч — взгромоздил лапы ей на плечи. Пообниматься с каждым — это был их ритуал. Но почему пес подскочил не к Сашке, которую любил больше других?

Артур быстро перевел взгляд на нее: она одновременно гладила Друлла и Мари, но смотрела на Бутча. И хотя Логову не разглядеть было из машины выражение ее глаз, можно было не сомневаться: Саша не особо рада тому, что ее любимец на этот раз предпочел другого человека.

Точно почувствовав взгляд, Женя оглянулась и что-то сказала, после чего Сашкино лицо неожиданно прояснилось.

«Что?» — ему мучительно захотелось узнать это. До того, что Логов спрятал телефон и уже собрался выбраться из машины, как вдруг заметил Монику. Его застенчивая собака медленно приближалась к Жене, и он ощутил, как кольнуло в груди: неужели доверится? Почему? Что было такого в этой девушке? И почему собаки учуяли это с ходу, а он не смог? Ну ладно, Бутч, он не особо щепетилен… Но Моника! Артуру понадобились долгие недели, чтобы эта собака признала его.

Не замечая, как лицо свело спазмом, он следил за этими двоими. Бутч уже переметнулся к Сашке, потом ткнулся Никите в колено, отпихнув старика Дики… А Моника замерла возле Жени, которая спокойно поглаживала ее шею и грудь, что-то приговаривая. Его собака улыбалась. Оцепенев от обиды, какой не испытывал, кажется, лет с двенадцати, Артур следил за медленным движением Жениной руки, скользившей по собачьему подбородку. Оно завораживало, как медитация, хотя при этом причиняло боль. Ему хотелось прервать эту пытку, но он не мог шевельнуться.

Неизвестно, сколько это продолжалось бы, если б резкий стук в стекло не заставил его очнуться. Непонимающе глядя на Сашку, он не сразу додумался открыть дверцу, потом очнулся и резко ругнулся про себя: «Да что со мной? Какого черта?!»

— Ты не поверишь, — радостно начала она, когда Артур выбрался из машины, — Женька — кинолог. Это знак, правда? Такого же не бывает на самом деле! В каком-то заброшенном бараке найти именно того человека, который нам нужен…

Он удивился:

— Нужен? Зачем?

— В смысле?! Если мы хотим создать полноценный собачий приют, нам необходим профи.

— Не слишком ли Женя юна для профи?

Сашка прищурилась:

— Ты ворчишь, как старый дед… Да что с тобой? Чем она тебе так не нравится? И не так уж она юна, между прочим. Ей двадцать четыре года, ее малыш уже в садик пошел, оттуда бабка его и выкрала.

Ощутив досаду от того, что ей уже столько известно о Жене, он постарался произнести с веселым безразличием:

— Когда ты успела все разнюхать?

— По дороге, конечно, — удивилась Сашка.

У него едва не вырвалось: «Она была тебе интересней, чем Цой?» Но это прозвучало бы глупо…

— Ясно, — только и сказал он.

— Только про то, что она — кинолог, Женя сейчас сказала. Поняла, как нас удивило, что собаки ей доверяют.

— Да уж…

Сашка сочувственно поджала губы:

— Не ревнуй. Меня тоже прямо прошило, когда Бутч к ней кинулся.

— Я заметил.

— Правда? Вот черт… Но Женя говорит: собаки чувствуют таких, как она. Улавливают, что этот человек хорошо понимает их.

— Ты ей веришь?

— Почему — нет? Ой, да ты правда ревнуешь! Хочешь, я скажу ей, чтоб она не приближалась к Монике?

— Глупости, — отрезал Артур. — Не в собаке дело.

— А в ком же тогда? — удивилась Сашка.

Не ответив, он направился к дому.

Когда птица стучит в окно — это сулит хорошую весть. Невесомая птичка опустилась на почти слившуюся с ночью ветку сосны, растущей напротив. Не спугнуть. Нельзя шевелиться. Женя замерла, вытянув шею, и следила, как крошечное существо бьет длинным хвостиком, попутно быстро склевывая что-то, топорщит то одно крылышко, то другое. Не донесла весть… Или та была не особо-то хорошей? Тогда лучше б и не прилетала. Никто ей не нужен, кроме сына.

Если этот коп, подбивший ей глаз, найдет Ромку, она сделает взамен все, что тот потребует. Но, кажется, эти трое вообразили, будто она в них нуждается… Их ждет разочарование. Крыша над головой — это хорошо. Но Женя была готова обойтись и тем заброшенным домом, где воняло мочой и окурками. Плевать. Какая разница, где перекантоваться, пока не найдется сын?

Так что на благодарность избалованная блондиночка может не рассчитывать. Если б пустила на десять квадратных метров, поделилась единственным матрасом — другое дело… А здесь места до хрена, можно хоть роту разместить.

Хотя странно, конечно, что Сашка вызвалась поселить ее у себя в доме. Обычно богатых на такое не раскрутишь. Эти трое вообще странные… Женя так и не поняла, кем они друг другу приходятся. Артур им точно не отец, но и не чужой вроде. Да плевать! С ними детей не крестить, как говорил ее дед. Царство ему небесное… Если оно есть, конечно.

Раньше верила безоговорочно. А потом посадили Антона… Так глупо влип — по пьяни. Просто стоял рядом с дружками, когда те решили ограбить ларек, но сел как соучастник. Встретились впервые после школы, решили отметить… Теперь будет праздник длиною в два с лишним года.

Ее мир стал рушиться, как в фантастическом кино: матрица жизни исчезала столь стремительно, что Женя не успевала освоиться с переменами. Наутро реальность опять становилась иной.

И все же она упорно цеплялась за рассыпающиеся руины, пыталась восстанавливать — ради своего мальчика. И даже ухитрялась раскрашивать его мир самыми веселыми красками! Крупные детальки конструктора, из которого они возводили новую жизнь, были красными, желтыми, зелеными… Ромка не должен был отбывать срок вместе с отцом. Достаточно того, что ей самой повсюду мерещились решетки.

— Это ты виновата! — кричала свекровь в трубку. — Из-за тебя Антон застрял в этой сраной Сибири! Уехал бы со мной в Москву, ничего не случилось бы.

«Он сам не хотел ехать с вами. Он любит меня» — надо было хоть раз произнести это вслух, но Женя жалела его мать. Представляла, как эта женщина, преуспевшая в бизнесе, лезет на стены в своем просторном доме, гулком от одиночества, и понимала, что ей куда хуже… У Жени оставался Ромка.

А вот когда пропал и сын, все осыпалось в одно мгновенье и окончательно. Голос воспитательницы, позвонившей ей в клуб служебного собаководства, где Женя работала, срывался от ужаса:

— Я не понимаю… Простите! Он играл в песочнице. Я никуда не уходила! Не понимаю…

Прутья ограды садика были расположены слишком далеко друг от друга, Ромка сам показывал ей, как легко пролезть между ними и оказаться на воле. Это вспомнилось мгновенно… Но разве она не объяснила ему тогда, что так делать нельзя? Из садика можно уходить только с кем-то из семьи…

Вот когда Жене увиделось лицо свекрови, позвавшей внука с той стороны, где напротив песочницы растут густые кусты… Никто и не заметил, как Елена Витальевна там спряталась. Выждала, пока воспитательница, дура такая, уткнется в гаджет, и окликнула Ромку. Все дети бегают по площадке, никто и внимания не обратил, как он отбежал от песочницы.

— Дартса мне! — рявкнула Женя, оборвав разговор с воспитательницей.

Этот доберман был их лучшим нюхачом: если кто и способен взять след и вести его, даже если человек сел в машину, то это Дартс. Пока она мчалась к садику, усадив ищейку рядом с детским креслом, Дартс должен был просто пропитаться изнутри Ромкиным запахом.

И пес не подвел: рванул от ограды именно в тех кустах, которые Женя и представляла, к дороге.

— Машина? — выкрикнула Женя, как будто добер мог ответить. — Она увезла его на машине? Куда? Ищи!

Дартс помчался по следу, а Женя, вцепившись в поводок, молилась, чтобы свекровь отвезла ее мальчика сначала в гостиницу. Тогда пес приведет, отыщет… Сердце оборвалось, когда они добежали до улицы, ведущей на выезд из города, и Дартс повернул к аэропорту.

Остановившись, Женя позволила ему отдышаться, пока звонила коллеге, жившему в этом районе:

— Забери Дартса. Я привяжу его возле стадиона… Не могу ждать. Только бегом!

И обняла крепкую черную шею:

— Спасибо, друг. Ты сделал все, что мог. Прости, что бросаю тебя… За тобой придут, клянусь!

Доберман смотрел ей вслед, Женя это чувствовала, но ни разу не гавкнул, будто и вправду все понял…

Самолет на Москву улетел за пятнадцать минут до того, как Женя ворвалась в здание аэропорта. Она тут же купила билет на следующий рейс, благо паспорт всегда носила в рюкзачке — на всякий случай. Как будто готовилась к чему-то подобному.

Пока летела, мысли колотились, разрывая мозг: «Как Ромку могли пропустить без свидетельства о рождении? Без моего разрешения? Она все купила. Дала на лапу… Такие, как она, не остановятся ни перед чем…»

Было так тошно, что хотела отказаться от самолетного обеда, но сообразила, что силы понадобятся, а тратить время на еду в Москве будет некогда. Запихала в себя курицу, булку, что-то еще…

И все это время пыталась придумать, как отыскать свекровь в столице: никогда ведь не интересовалась, как называется ее компания и что она производит. «Свой бизнес» — это могло значить что угодно. Как и дом за городом мог располагаться в любом уголке Подмосковья — разве найдешь? И Антону не позвонишь, мобильники на зоне под запретом. Хотя их как-то ухитряются проносить, и иногда он звонит сам, но это непредсказуемо — может, ему сегодня удастся выйти на связь, а может, через неделю.

Едва дождавшись посадки, Женя подключилась к интернету и попыталась найти фирму свекрови по имени владелицы. Высветился длинный список бизнес-леди с именем Кузнецова Елена Геннадьевна… У Жени подкосились ноги, и она опустилась в пластиковое кресло в Шереметьеве: поиск предстоял долгий. Когда очнулась, рюкзачка с документами и кошельком на соседнем сиденье уже не было…

Как она не взвыла от ярости? Все одно к одному! Господь решил добить ее?! Или Его и вправду нет там, наверху, а только кишащая злобой людская масса реальна?

— Я не сдамся, — пробормотала она. — Черта с два!

В чехле телефона лежала пластиковая карта, так что не все еще было потеряно. Даже если придется объезжать эти поганые предприятия среднего бизнеса одно за другим. Сколько бы ни понадобилось времени, Женя точно знала, что отыщет своего ребенка.

Доехав на авиаэкспрессе до Белорусского вокзала, она спустилась в метро, купила карту «Тройка» и закинула на нее сразу побольше, потому что передвигаться предстояло много.

«Ничего, — она стиснула зубы. — Я справлюсь».

Она верила в это до той минуты, пока ее не толкнули в метро и телефон вместе с банковской картой не выскочил из ее руки прямиком под колеса подходящего поезда. Ее так и пригвоздило ужасом, но еще оставалась крошечная надежда — вдруг он упал между рельсами и уцелел?

Когда поезд отошел, Женя увидела вместо своего телефона нечто расплющенное, изувеченное. Мертвое.

Толпа подхватила ее и занесла в следующий поезд, вжала в стеклянную дверь напротив. Вокруг были люди, а Женя чувствовала себя так, точно оказалась в безвоздушном пространстве. И в какой-то момент поняла, что умирает… Ее организм сам исторг иступленный вопль, Женя даже не услышала его. Зато окружавшие ее пассажиры шарахнулись, лица их исказились страхом.

Чья-то сильная рука вытолкнула ее в открывшиеся двери:

— Наркоша чертова!

Не понимая, где находится, Женя побрела по перрону. Эскалатор. Переход. Вагон. Как оказалась на улице и что это был за район, она понятия не имела… Куда-то поворачивала, переходила дороги… Пока не оказалась в мертвом доме с выбитыми стеклами, похожем на нее саму.

И там судьба окончательно свалила ее с ног кулаком красивого мужчины, в глазах которого читалось омерзение…

Кто-то целовал мою руку — от кисти до плеча… Но его лица мне не удалось разглядеть во сне, я только чувствовала касания губ, жадных и мягких. Вряд ли мне снился Скарабей, я давно о нем не вспоминала. А после него мое сердце ни разу не сбилось с ритма…

Артур уговаривал меня всерьез присмотреться к Никите, и я даже подумывала об этом, но быстро поняла, что в отношениях с ним всегда будет привкус инцеста. Он действительно классный парень, и я дорожу им, но когда Ивашин случайно прикасается ко мне, ощущение такое… Никакое. Как будто он даже не брат мне, а сестра. И в то же время я за него и в огонь, и в воду, потому что настоящих друзей у меня в жизни было не так уж много. Да чего уж там, Никита — лучший.

Только снился мне явно не он, ведь моя кожа горела от поцелуев. Поэтому я даже испугалась, когда, открыв глаза, увидела рядом Женю — не она же это проделывала?! Хотя Артур в чем-то прав: что я знаю о ней?

Но мои руки были укрыты, так что она меня точно не трогала. Это был только сон. На самом деле никого не тянет поцеловать меня… Кроме Никиты, конечно, но это все равно что никто.

— Ты что здесь делаешь?

Это прозвучало испуганно, но Женя даже не улыбнулась. Она смотрела на меня так же серьезно, как вчера. Перед сном Артур дал ей какую-то мазь, и опухоль на глазу стала заметно меньше. Если замазать синяк, то ее вполне можно выпустить в люди…

— Мне неудобно самой зайти к Артуру, — сказала она. — Разбуди его, пожалуйста.

В комнате уже было светло, потому что прозрачная вуаль на окне легко пропускала рассветные лучи.

— А сколько времени?

— Уже шесть.

— Шесть? — я подумала, что ослышалась. — Шесть утра?!

Даже Артур никогда не вставал раньше семи…

— Мне нужно найти сына.

Ее голос не дрогнул, но каким-то образом я ощутила, до чего ей больно. И сразу выбралась из-под легкого одеяла, которым укрывалась только летом. Она тут же встала и отошла к окну, хотя меня не смущало ее присутствие. Но проявленная тактичность пришлась мне по душе… И родилась сумбурная мысль о том, что Женя — настоящая. Если б она сейчас рыдала, размазывая слезы и некрасиво кривя рот, я поверила бы меньше.

— Сейчас поднимем его, — пробормотала я, завязывая поясок халата. — Только кофе глотну, а то даже дверь его не найду. Не бойся, растворимого. Долго варить.

— Я тоже выпью. Если можно…

Она уже обернулась, и я мотнула головой: «Пошли».

Еще ни разу я не просыпалась раньше всех, и то, что сейчас в доме спали двое мужчин, придавало ему таинственности. Не обязательно было передвигаться на цыпочках, ведь я все равно собиралась разбудить Артура, а значит, и Никиту — куда он без него? Только мне вдруг захотелось хоть немного побыть с Женей вдвоем, посидеть за чашкой кофе, поболтать… Но я успела сообразить, что ей-то в тягость будет такое общение, ведь все в ней стонало от нетерпения вернуть своего ребенка.

Мне стало так стыдно — уши залило жаром. Заметила ли Женя? Она уже подцепила ложкой кофе из банки, а я подставила ей чашку с горячей водой из электрического термоса. Все для того, чтобы ускорить процесс. Глотнуть и помчаться. Только куда? Артур всегда знал ответ на этот вопрос, а мне оставалось или следовать за ним, или пытаться занять себя чем-то, если я была ему не нужна.

Представлял ли он, каково это — брести по колено в болотной жиже, заполнившей мою жизнь? Она ничего собой не представляет. Тягостное ожидание, монотонное перелистывание календаря, в котором даже нет пометок. Ничего не происходит. Иногда пишу что-то… Зачем? Стоит ли написанное потраченного времени? Кому это может быть интересно, кроме двух мужчин, которые просто слишком добры ко мне?

Пока я смотрела на темный кружок в чашке, поймавший отсвет солнца, Женя выпила кофе залпом и встала, глядя на меня в упор.

— Да-да. — Я торопливо отхлебнула. — Сейчас.

Знала бы она, какая ерунда кажется мне концом света… Чего стоят мои страдания против потери ребенка?

Женя бросилась в другое крыло дома за мной следом. Все молчком, никаких вопросов. Когда я постучала в дверь, за которой спал Артур, она прижалась спиной к стенке, точно наемный убийца, поджидающий жертву. Ее лицо было сосредоточенным и решительным. Можно было не сомневаться: если б сейчас за окном появился вертолет, на котором увозили ее малыша, Женя разбежалась бы как следует и…

— Артур, — позвала я, слегка приоткрыв дверь. — Можно?

— А? — донесся хриплый со сна голос. — Что случилось?

— Ничего. Но Женя просит тебя помочь ей найти ребенка. Ты же не забыл?

Через мгновенье дверь распахнулась. Когда он успел одеться?! Не спал же он в джинсах и футболке? Да и вчера на нем была черная, а сейчас — защитного цвета.

— Кофе, — бросил он мне и повернулся к Жене: — Рассказывай.

Хоть он впервые обратился ко мне в приказном тоне, я даже не решилась возмутиться, сама же торопила его. Метнулась к кухне, слыша их шаги позади, и слишком спокойный, почти мертвый голос Жени:

— Мою свекровь можно разыскать через вашу базу. Насколько я понимаю. Знаю, что вы думаете…

— Не знаете, — отрезал Артур. — И не пытайтесь угадать. Запишите мне все ее данные… Что вспомните. Это сократит время поиска. Если у нее есть недвижимость в других городах, тоже напишите, мы свяжемся с местной полицией… Разбуди Ивашина.

Последнее было адресовано уже мне. Всучив ему кружку с растворимым кофе, который Артур, в отличие от меня, презирал, и схватив вторую, я бросилась назад, ругая себя за то, что сразу не додумалась постучать к Никите. Добудиться его было сложнее: на стук он не откликнулся, и пришлось заглянуть в темноту. Он категорически не мог спать, если она не была кромешной, и повесил у себя плотную римскую штору. Даже очертания кровати угадывались с трудом…

Открыв дверь пошире, я направилась к ней, молясь, чтобы не споткнуться о брошенную кроссовку или не запутаться в чем похуже. Но аромат кофе опередил меня: из темноты донеслось сопение, видимо, Никита задергал носом, потом раздался стон мученика:

— Кто здесь?

— Богиня утренней зари, — отозвалась я. — Пришла вернуть тебя к жизни. Сядь и выпей. Логов уже на пороге, у тебя три минуты.

Фамилия начальника сработала еще лучше кофеина: он тут же сел и уже хотел отбросить одеяло, но я успела взмолиться:

— Ради бога, только не при мне!

И выскочила из его спальни.

На самом деле не так уж меня испугал бы вид его голого тела, не думаю, что Никита настолько уродлив, чтобы я ужаснулась… Мне просто не терпелось услышать Женин рассказ, половину которого я и так уже пропустила. Прямо сейчас подробности ее жизни сыпались, как спички из перевернутого коробка в реку, чтобы их унесло безвозвратно — я не услышала, не узнала, а она не станет собирать их ради меня.

Не знаю, зачем мне понадобились эти детали… Женя не останется с нами, не войдет в нашу странную семью, так что и не нужно запускать руки в ее душу по локоть. Может, за время работы с Логовым я просто привыкла всем мелочам придавать то значение, какого они не заслуживали? Но поди разберись, какие незначительные, казалось бы, факты имеют значение, а какие смело можно отбросить, еще не начав рассматривать под лупой…

Когда я ворвалась в кухню, Артур уже стоя дожевывал круассан, которые теперь приходилось покупать с вечера. Раньше он заезжал ко мне на завтрак с тепленькой сдобой, и ее запах стал для меня ароматом утра. Это было нашим ритуалом, по которому, как ни странно, я начала скучать, когда мы поселились вместе. Пыталась реанимировать круассаны в микроволновке, но это было уже не то…

— Фотография мальчика есть? — промычал Артур, когда в кухню за мной следом влетел Никита и даже не пожелал никому доброго утра, чтобы не перебить шефа.

— Много было. В телефоне.

— Ну да. Ладно, пробьем.

В Женином голосе послышалось недоверие:

— У вас и дети в базе есть?

— В Греции все есть.

Очевидно, это была какая-то старая шутка… Мы с Женей только переглянулись, а Логов пробормотал:

— Опять чувствую себя ископаемым.

Игнорируя последние реплики, Никита уже торопливо макал круассан в смородиновое варенье, как будто это был блин. Но не мне было его учить: я сама обожала есть их вприкуску со сгущенкой — прямо из банки… В такие минуты Артур едва сдерживался, чтобы не блевануть, но думал, будто я не догадываюсь об этом. Правда, иногда у меня случался приступ воспитанности, и я аккуратненько намазывала круассан маслом, вызывая у этих двоих любование и замечая это. В такие минуты они смотрели на меня, как на карапуза, научившегося самостоятельно держать ложку, и взгляды у них становились до смешного масленые.

Но сейчас глаза Артура были «рабочими» — цепкими:

— Другие подозреваемые есть?

Женя покачала головой:

— Мой муж отбывает срок.

Только меня это поразило? Никита даже не подавился и продолжал заглатывать круассан, натягиваясь на него, как удав на кролика. И тон Артура нисколько не изменился:

— Вы не разведены?

— Нет. — Она чуть помедлила. — Не бросать же в беде. Да и вообще… Антон — хороший парень.

— Какая статья у хорошего парня?

— Сто шестьдесят первая.

Я уточнила:

— Это что?

— Грабеж, — произнес Никита с набитым ртом.

— А… Ну, это еще ничего.

Заставив меня вздрогнуть, Артур громко рассмеялся:

— Почему-то в школе мы все знали только одну статью — сто семнадцатую.

— Изнасилование, — пояснил Ивашин.

— Девчонки вечно угрожали нам: пойдешь по сто семнадцатой! Хотя тогда мир еще не обезумел до того, чтобы считать приглашение на танец сексуальным домогательством.

Никита воскликнул:

— Ага! У них там, — и он мотнул головой в сторону предполагаемого запада, хотя солнце садилось много правее, — вообще уже только девушки имеют право приглашать.

— Охренели совсем, — пробормотал Логов. — Скоро они все превратятся в гермафродитов… Ты доел, наконец? Поехали. Нам еще с банком разбираться.

И не удержался:

— Хороших парней ловить будем!

Но Женя неожиданно улыбнулась:

— Я понимаю, мы с вами по-разному смотрим на эти вещи…

Артур прищурился:

— А ты прям такая жена зэка до мозга костей?

В какой момент Логов начал говорить ей «ты»? Я как-то упустила. Сцепившись взглядами, они молчали, пока Никита наспех споласкивал чашки. Между этими двоими шел молчаливый спор, или они прощупывали друг друга, впившись прямо в мозг… У обоих были такие лица, точно дело сейчас закончится новым синяком, только еще неизвестно, кому он достанется.

В том, что Женя вполне способна дать ему отпор, я нисколько не сомневалась. Вчера она потерпела поражение только потому, что была слишком измотана. Но сейчас перед нами стоял собранный солдат, готовый сражаться, по крайней мере за своего ребенка, и Артур не мог не уловить этого.

— Поехали, — бросил он.

И первым отвел взгляд, сделав вид, будто ищет ключи от машины.

Всю ночь Вишенка скулила во сне и перебирала лапками.

Уложив ее под бок, Татьяна Андреевна рассчитывала, что вместе им будет спокойнее, но собачка вздрагивала и подергивалась, как перепуганный ребенок. А едва рассвело, кубарем скатилась с кровати и сделала лужу рядом с тапочками хозяйки…

Подобного конфуза с ней не случалось уже несколько лет, поэтому Татьяна Андреевна забеспокоилась всерьез. И первым делом позвонила соседке, работающей в ветеринарной клинике. Та частенько помогала советами, чтобы Татьяне Андреевне не приходилось лишний раз в очереди сидеть, вирусы цеплять.

— Мы с ней такое пережили — вспомнить страшно, — поделились Татьяна Андреевна в трубку, не спуская Вишенку с колен. — Как я сама-то оклемалась? Если б моя малышка не стонала, я вообще спала бы без задних ног.

— Так у тебя, поди, обратная реакция! — откликнулась соседка. — Есть такие, что от стресса, наоборот, в спячку впадают. Чуть не в летаргию…

Рука хозяйки непроизвольно прижала собачье тельце:

— О боже! Надеюсь, со мной такого не произойдет.

— Надейся…

Показалось или это и впрямь прозвучало зловеще? Но после этого расхотелось расспрашивать, как лечить Вишенку и лечится ли такое вообще? Поразмыслив, Татьяна Андреевна решила прибегнуть к лучшему лекарю — времени: посидит дома, выспится, забудет…

За лужу на полу она, понятное дело, ругать любимицу не стала. Как сама удержалась от «непроизвольного мочеиспускания», когда те трое ворвались в банк?

Это выражение она вычитала накануне в новостях. Тяжело дыша и замирая, Татьяна Андреевна искала подробности ограбления, а прочла, как маленькая школьница описалась от страха, когда учительница отстригла ей волосы за баловство на перемене. Каким зверем надо быть, чтобы сотворить такое с ребенком? Ладно бы шлепнула — кому из нас не прилетало в детстве? Но откромсать волосы?! Или они были предметом тайной зависти стареющей тетки?

Переведя взгляд с монитора на окно, Татьяна Андреевна представила себя сначала на месте ребенка и содрогнулась от ужаса. Потом попыталась вообразить себя учительницей, но вместо гнева на расшалившихся детей испытала радость: «Наконец-то они носятся и орут, как нормальные дети! Как мы когда-то… И гаджетов нет в руках».

И застенчиво подумала: «Может, мне стоило тогда, в семнадцать лет, поступить в педагогический? Меня ведь никогда не раздражали дети… От них так вкусно пахнет!»

Внезапно она резко выпрямилась, будто что-то кольнуло ее, как Вишенку, когда они лежали с ней на полу того банка. Только Татьяна Андреевна не взвизгнула. Ее мысли заметались, пытаясь уловить догадку, которая была столь молниеносна, что не отпечаталась в памяти. Точно ведь что-то мелькнуло… Что-то очень ценное, правильное. Но никак не удавалось сообразить — что же именно?

Вдобавок «скололо сердце», как говорила ее бабушка, игла впилась в левую половину груди и не давала продохнуть до конца. Это всегда пугало Татьяну Андреевну, ведь она жила одна. Если случится инфаркт, никто ее даже не хватится… Вишенка испугается. Будет тихо плакать над ее трупом, но никто из соседей этого не услышит.

Когда удалось продохнуть и боль отступила, точно ее и не было, Татьяна Андреевна с облегчением сказала ей:

— Мы еще поживем!

И в тот же миг вспомнила, какая догадка ее осенила…

Вскочив, Татьяна Андреевна прошлась по комнате, взволнованно дыша. Ласково сжала мордашку Вишенки и прошептала:

— Это поможет. Помнишь того красивого следователя? Если я сообщу ему о том, что вспомнила, ему легче будет найти убийцу. Только сначала я должна сама проверить…

Нужно было вернуться в банк. Как это называется? На место преступления. Еще не веря, что делает это, Татьяна Андреевна начала собираться: подкрасила глаза, губы, коротко вздохнув о том, что все равно такие мужчины, как Артур Александрович, уже не обратят на нее внимания.

— Если только я не стану трупом в его расследовании, — она рассмеялась, подмигнув собачке.

На всякий случай надела летний брючный костюм бежевого цвета… Татьяна Андреевна уже дала себе слово не появляться в банке в платье или юбке: что за уродство валяться в них на полу?!

— Детонька, ты посидишь дома, — наклонившись, она умоляюще заглянула собачке в глаза и погладила короткие вихры. — А мне нужно кое-что проверить… Не хочется сбивать этого прекрасного Артура Александровича с толку.

Направившись к выходу, она показала Вишенке:

— Я тебе пеленочку в коридоре постелила, можешь сходить на нее, если захочешь. Я не буду тебя ругать! Я все понимаю…

Темные несчастные глаза провожали ее с укоризной, и Татьяна Андреевна уже готова была дать слабину и прихватить собачку с собой, но напомнила себе, каким испытанием для малышки станет очередное появление в банке. Нет, теперь туда только без Вишенки…

Спускаясь по лестнице, она набрала номер лучшей подруги, на которую еще с вечера успела переложить все тягостные подробности дня. Сейчас Татьяне Андреевне хотелось, чтобы Регина укрепила ее в задуманном. Но услышав ее голос, полный сострадания, внезапно испытала укор совести и заговорила на тему близкую, но не связанную напрямую — так ей, по крайней мере, казалось, — о свойстве некоторых запахов чудиться, хотя на самом деле их и нет именно в том месте и в то время.

— Запаховые галлюцинации, — подтвердила Регина. — После ковида у многих…

— Правда?

Татьяна Андреевна сама не поняла: удивилась она этому, расстроилась или обрадовалась? На всякий случай уточнила:

— А что другим людям мерещится?

— Кажется, как будто кто-то курит совсем рядом, — припомнила подруга. — Иногда запах лекарств мерещится… А тебе что?

— Тоже что-то вроде этого, — уклонилась Татьяна Андреевна.

И порадовалась тому, что решилась отправиться в банк и все проверить самой, прежде чем звонить следователю Логову. Хотя сделать это Татьяне Андреевне очень хотелось…

«Зачем? — одернула она себя и бросила телефон в сумку. — Такой невероятный… От одного взгляда просто цепенеешь. А он ведь даже не увидел меня… Для него я — старая, некрасивая тетка. Почти бабка. Господи, как это произошло?! Когда я успела превратиться в нее? В себя… Еще вчера была тоненькой, легконогой. Волосы развевались по ветру, и парни оглядывались вслед, я это лопатками чувствовала. До сих пор чувствую себя такой, а в зеркале — какая-то бегемотиха… Откуда она взялась?»

Может, стоило подавить желание облегчить Логову поиск? Он ведь даже благодарности не испытает, только торжество победы над очередным преступником, если ее догадка поможет… Но вдруг улыбнется? Татьяна Андреевна успела заметить, как он улыбнулся той девочке — Саше… Кажется, она его соседка? Наверное, Логов знает ее с детства, ведь в улыбке было столько тепла…

От этого воспоминания стало зябко: уже много лет никто не улыбался ей так. И вряд ли кому-нибудь еще захочется этого. Нет, Татьяна Андреевна не страдала от этого каждый день и не выставляла себя на посмешище, пытаясь удержать ускользающую молодость, цепляясь за скальпель хирурга. Просто в невероятных глазах следователя Логова ей внезапно увиделось то несбывшееся, о чем мечтает каждая девочка, еще ожидающая своего капитана Грэя и не обожженная мужским равнодушием, — то, какой фантастической могла стать ее жизнь… Но не стала.

Стоит ли читать детям сказки? Нежная душа ребенка впитывает их так жадно и глубоко, что вытравливать сладкий обман приходится десятилетиями. Иногда до последнего вдоха… Разве не ждет каждый из нас, что вот-вот эта сдавившая горло тягомотина под названием «реальная жизнь», наконец, закончится, и обещанный в детстве бал увлечет в неземной мир, где не придется думать, чем оплатить ипотеку и как устроиться на работу получше? И мысли будут не о том, стоит ли брать очередной кредит или обойтись без новых сапог, машины, ремонта, — а о вещах возвышенных и достойных…

Вот только это время для большинства из нас так и не наступает. Так что слава сказочникам, сумевшим хотя бы в детстве подарить нам ощущение головокружительного счастья! Оно и дает сил выжить, когда годами приходится перебирать гречку, а не примерять бальное платье, которое никогда не будет сшито…

Ей все труднее было дышать, размышляя об этом. К тревожащему Татьяну Андреевну ощущению, что она близка к разгадке жутковатой тайны, прибавилось еще и неприятное подозрение, несколько раз заставившее ее обернуться на ходу, — стало казаться, будто за ней кто-то следит… Шаг в шаг идет по улице, минует турникет, дышит в затылок на эскалаторе.

Но этого, конечно же, не могло быть! Поэтому Татьяна Андреевна и запрещала себе вертеть головой — еще посчитают ее ненормальной… Ведь любая фобия ненормальна. Кому нужно тратить на нее время? Даже если оно не особенно драгоценно?

И все же виски уже несколько раз пришлось промокнуть салфеткой, а к спине неприятно липла тонкая блузка без рукавов… Хорошо хоть под летним жакетом этого не видно.

Откуда взялся этот необъяснимый приставучий страх? И почему в нем чувствуется привкус восторга? Подобное она испытывала в детстве, когда, подпрыгнув, цеплялась за круглую перекладину «крутилки» и держалась изо всех сил. Тонкие ноги болтались в воздухе, когда кто-нибудь из мальчишек посильнее раскручивал их, и хотелось визжать от сладкого ужаса, заставлявшего сердце выскакивать, а длинные волосы развеваться по ветру, который баловался ими, забрасывал на лицо.

Как Таня любила это рискованное развлечение! Ни дня не проходило, чтоб она не повисла на «крутилке». Но однажды ее пальцы разжались… Утром прошел дождь, только никто не придал этому значения. Что металлическая перекладина мокрая и скользкая, она поняла, лишь уцепившись за нее. Еще можно было спрыгнуть… Но мальчик, который их раскручивал на этот раз… Ну да! Он действительно был чем-то похож на Артура Логова. Или ей сейчас так кажется? Противно было даже думать о том, чтобы выставить себя трусихой в его глазах. И пусть он увидит, какие у нее длинные ноги…

Таня стиснула пальцы и зубы: «Удержусь!» Солнце уже припекало, и летняя маечка, так же как сегодня, прилипла к спине, только не от жары, а от страха. Сколько ей удалось продержаться? Один круг? Или несколько?

Полет длился один миг, Таня даже не успела испытать восторга. А потом — ужас, удар, тьма…

Заскочив к Овчинникову, хищно нависшему над парой листков, как успел заметить Артур, присланных из лаборатории, он с мольбой заглянул ему в глаза:

— Добрый человек, выполнишь личную просьбу?

И почувствовал, как Володя сразу напрягся:

— Что еще?

— Посидишь в базе? Надо тетку одну найти. Похоже, украла ребенка. Женя сама тебе все расскажет.

— Женя?

— Мать малыша. Не могу Поливцу ее поручить: он — тезка ее мужа, который срок мотает. Мало ли… Лучше, чтоб ничего личного.

Выпятив острый подбородок, оперативник обреченно вздохнул:

— Ну присылай… Куда от тебя денешься?

— Некуда, — подтвердил Логов и спохватился, уже отойдя на несколько шагов. — Да! У нее глаз подбит… Лучше не спрашивай.

— Ладно, — вяло согласился Овчинников. — А с банком вы без меня справитесь?

«Скажу, что справимся, — обидится», — мгновенно решил Логов и вытаращил глаза:

— Ты что?! Я надеюсь, ты с ней быстро управишься и вернешься к нам. Сашку тебе дать в помощь? Они вроде подружились.

— Вот еще не хватало, чтобы они трещали у меня над ухом, — пробурчал оперативник.

Логов не сомневался, что этот цепкий парень выполнит его поручение наилучшим образом. Именно поэтому обратился к нему, а не к Антону, порой позволявшему себе скакать по верхам. Особенно если рядом оказывалась симпатичная девушка…

«Она — симпатичная», — Артур и сам не понял: это прозвучало в нем вопросом или утверждением.

А мысли уже устремились к порогу банка, директор которого был убит накануне, и пока его совсем не унесло, Артур успел позвонить Ивашину:

— Передай Женю в заботливые руки Овчинникова. Он знает, что делать. И дуй в допросную, сейчас явится первый свидетель.

Ему не давало покоя то, что ни у кого из заложников, среди которых, по его версии, скрывался убийца, криминалисты не выявили на одежде химикатов, неизбежно остающихся после выстрела. Мог ли кто-то из них переодеться? Грабители с порога вывели из строя камеры, но сохранилось видео, сделанное до их появления, и можно было сравнить одежду, что была на каждом из присутствующих за минуту до налета, с той, в которой каждого сфотографировали после. Но если этот парень не дурак, то рубашку или что там на нем было, он сменил точно на такую же. Мог заранее припрятать ее в туалете, и, конечно, уходя, прихватил ее из банка — никто же не обыскивал людей на выходе…

На всякий случай он все же пустил Поливца по следу:

— Смотайся в банк, проверь все туалеты и закутки — нет ли где сменной одежды.

— Понял, — бросил Антон, и можно было не сомневаться, что он действительно уже мгновенно выстроил в уме причинно-следственную цепочку. И найденная рубашка, если таковая отыщется, будет мигом доставлена в лабораторию.

В допросной оказалось душновато, но кондиционер тут не ставили специально, чтобы подозреваемый не ощущал себя комфортно. Пусть нервничает, мечтает вырваться отсюда, в идеале — любой ценой, то есть рассказав правду, которую собирался утаить. Это ломало только слабаков, тертые калачи и не такое выдерживали, но Логов был уверен, что польза от отсутствия кондиционера определенно была. При этом его никак нельзя было обвинить в издевательстве над допрашиваемыми, ведь он сидел с ними в одном помещении и терпел те же муки.

Сегодня с ним рядом задыхался Ивашин, отвечавший за диктофон. А Сашка куда-то исчезла, не сообщив о планах, и это беспокоило Артура, хотя он уже какой раз пытался убедить себя, что она — взрослая девочка, двадцатый год, как-никак… Но это не особенно помогало. И он уже признавал: пора смириться — Сашка навечно останется для него ребенком, и он будет тревожиться за нее до гробовой доски, хоть и не успел стать официальным отчимом.

До Москвы они добрались вместе. Всю дорогу Сашка что-то писала в блокноте — он подарил ей целую кипу с разными обложками, предположив, что от рисунка может зависеть жанр и настроение рассказа. Но иногда она набирала текст в телефоне, и это поражало его: раньше Логов был уверен, что писатели придерживаются определенного способа работы. А для нее вроде бы и не имела значения форма, — только содержание. Несомненно, так было правильнее, и все же сбивало его с толку.

— Дашь почитать? — спросил он перед тем, как отправиться к Овчинникову.

Саша подняла прозрачные голубые глаза, остававшиеся серьезными, даже когда она смеялась:

— Если хочешь…

— Ты же знаешь, что хочу.

— Но тебе некогда!

— Сейчас — да. Но дома я почитаю.

— Дома, — повторила она и вслушалась в звуки. — Странно, правда? У нас — общий дом.

Артур подмигнул:

— Причем не только у нас с тобой…

Она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули:

— Раньше мне хватало одной мамы… Я никогда не хотела большую семью. Но сейчас… Знаешь, это в общем-то неплохо. Нас уже четверо!

— Не считая собак, — подсказал он.

— А их нельзя не считать.

— Никак нельзя.

Сидя в допросной, Логов физически ощущал, как ее не хватает. Когда Сашка устраивалась у него за спиной, он лопатками чувствовал ее взгляд — она уверяла, будто накачивает его энергией, чтобы Артур лучше соображал. Он не мог с уверенностью сказать, что это помогает, но Сашино присутствие каким-то образом облагораживало даже эту унылую комнатешку с голыми стенами и окном без штор и жалюзи. Оно выходило на глухую стену соседнего здания, тоже принадлежавшего Следственному комитету, так что опасаться было нечего.

— Куда она делась? — отрывисто спросил Артур, устремив на Никиту требовательный взгляд.

Тот растерянно заморгал:

— Я думал, вы знаете…

— Она ничего мне не сказала. И на сообщения не отвечает.

Из Никиты будто одним мощным залпом выкачали всю энергию, даже щеки побледнели. Он вяло пробормотал:

— Ну… У нее же может быть какая-то… личная жизнь.

— Мне тоже трудно с этим смириться, — поддержал его Логов. — Ладно, потом разберемся. Давай займемся делом. Надеюсь, ты в состоянии работать?

Ивашин уныло кивнул. Кажется, меньше всего ему сейчас хотелось заниматься делом.

Если б я предупредила Артура, что собираюсь вернуться в банк, он привязал бы меня к стулу, не меньше. Пришлось улизнуть тайком, пока он раздавал «погонам» задания на день. Это оказалось даже забавно: я быстро уходила по улице, не оглядываясь, но каждую секунду дожидаясь оклика и думая, в какой проулок лучше свернуть.

Погоню за мной не организовали… Они даже не заметили, как я исчезла? Но сейчас невнимание не могло меня задеть, ведь я только этого и желала.

До метро было сто метров, и я пролетела их, как на электросамокате, которые сновали повсюду. То, что у меня нет прав и машины, вообще не проблема в Москве! На метро добраться гораздо быстрее.

Через двадцать минут я уже вышла на Большую Семеновскую и направилась к знакомому банку с таким видом, будто для меня это обычное дело. Ну да, каждое утро я наведываюсь в свое отделение… Зачем? Понятия не имею, зачем люди ходят в банк! Дама с собачкой — Татьяна Андреевна, кажется? — раз в месяц приходит снять наличку. Зачем она ей? Разве что нищим подавать… А где еще нельзя обойтись банковской картой?

Я занимала голову этими дурацкими коротенькими мыслями, чтобы не умереть от страха. Все же я — не обученный агент, и каждый раз от меня требуются усилия для врастания в чужеродную среду… Главное было не попасться на глаза Марго и Даниле — как его? — Яковлевичу. Остальные меня вряд ли запомнили. Но я надеялась, что Макарычев сейчас сидит в кабинете и с ужасом думает о будущем, а Марго… Думаю, я замечу эту кудрявую красотку прежде, чем она меня, и успею спрятаться или хотя бы отвернуться.

Но ее вообще не оказалось в зале, где уже успели восстановить рабочую атмосферу. Будто и не лежал на полу человек с простреленной головой, а по углам не жались до смерти перепуганные заложники… Я опасалась, что сегодня здесь окажется совсем пусто, все же страшновато оказаться на месте убийства, но почти все кресла были заняты клиентами. Любопытство пригнало этих людей? Или они просто не слышали об ограблении и убийстве? Разве я, как обычная москвичка, уловила бы такую новость, если б под боком не было Артура Логова?

Молоденький консультант, наверное, мой ровесник, на бейджике которого значилось «Консультант Игнат» (без фамилии) шагнул мне навстречу и заученно произнес:

— Добрый день! Чем я могу вам помочь?

Особого воодушевления в его голосе не слышалось, наверное, еще не пришел в себя после пережитого. Я не вспомнила этого парня, как, похоже, и он меня, и это было только мне на руку.

— Да вот хочу открыть счет в вашем банке, — произнесла я самым легкомысленным тоном, на какой была способна.

— Прекрасно, — отозвался Игнат сонно. — Давайте возьмем талончик. Вот, пожалуйста. Вы можете подождать на диванчике.

То, что он разговаривал со мной тоном молодой мамаши, конечно, раздражало, но я порадовалась возможности затесаться в толпу клиентов банка. Может, у меня разыгралось воображение, но мне показалось, будто от нервозности воздух стал разреженным, как перед грозой. Все вокруг точно ждали: вот-вот в банк ворвутся парни в балаклавах и начнется пальба… Жутко. Но как вскипает кровь! Мне хотелось заглянуть в глаза всем этим людям, истосковавшимся по острым ощущениям: эй, вы забыли, где живете? Адреналин у нас растворен в воздухе. А по лицам тех, кто вчера угодил в заваруху, не похоже было, что они испытали наслаждение, когда их ткнули мордой в пол…

В уголке дивана я провела не дольше пары минут: появился пожилой бизнесмен (судя по пиджаку), и внимание Игната переключилось на него. В этот момент я встала и выскользнула в дверь, ведущую на лестницу.

Трудно объяснить, почему мне так важно было увидеть кабинет Шмидта, убедиться, что там действительно полно книг и страницы у них не склеены. Отчасти это доказало бы: Марго была честна со мной, а это уже само по себе немало… Но кроме этого мне хотелось развеять сомнения в том, что директор банка стоил усилий, которые мы собираемся потратить на расследование его убийства. Как Женя заслуживает, чтобы мы вернули ей сына. Хотя получится ли у нас — еще вопрос…

Я старалась делать все бесшумно: аккуратно прикрыла за собой дверь, беззвучно поднялась на несколько ступеней — специально надела утром тапочки с мягкой подошвой. Никто, разумеется, не заметил, во что я обулась, а я втайне готовилась к этому «походу». Даже бутерброд есть не стала, чтобы от хлеба случайно не забурчало в животе. Это забавляло меня саму, но наполняло начинающийся день смыслом.

Вот только восхождение прервалось в самом начале — сверху донесся незнакомый мне женский голос. Застыв на ступеньках, я хотела было сбежать вниз, но успела сообразить, что могу услышать нечто важное: когда люди выходят поговорить на лестницу, обычно речь они ведут о чем-то секретном. Но пролеты здесь оказались такими высокими, что разобрать слова оказалось невозможно, хотя я находилась всего на этаж ниже.

Стараясь ступать как невесомая Мария Тальони, я дошла до площадки, держась как можно ближе к стене, чтобы меня не заметили сверху, и прислушалась. На этот раз мне удалось различить, как тот же голос раздраженно произнес:

— Боже мой, что вы натворили! Не нужно было связываться с этими ребятами!

Я так и обмерла… Это прозвучало предельно откровенно: тот, кому были адресованы эти слова, явно замешан в преступлении, совершенном в этих стенах. Но с кем она разговаривает?! Ее собеседник упорно молчал, а она продолжала выговаривать ему за то, что тот не думает головой:

— Сколько я раз говорила…

«Сколько раз, — лихорадочно повторила я про себя. — Значит, они тесно общаются… Друзья? Родственники? Или просто работают в одном отделе?»

Меня так потрясывало от волнения, что никак не удавалось решить: важнее попробовать подняться еще немного и своими глазами увидеть человека, которому были адресованы эти упреки, или остаться на месте и дослушать их разговор до конца? И то и другое казалось мне невероятно важным, но одно исключало другое…

За меня все решила шустрая девушка в банковской униформе. Выскочив на лестницу, она бесцеремонно хлопнула дверью и бойко застучала каблучками. Через пару секунд она уже поравнялась со мной:

— Вам помочь?

Перегнувшаяся через перила седовласая женщина с короткой стрижкой впилась в мое лицо суровым орлиным взглядом:

— Что вам, деточка?

В тот же момент наверху хлопнула дверь — человек, с которым она разговаривала, скрылся. Мне уже не увидеть, кто это был. Если только…

Взлетев по лестнице, я поискала взглядом камеру. Здесь ее не было… Действительно, зачем она нужна на лестничной площадке? Здесь банковские операции не проводят… Мне захотелось заплакать от досады: почти у меня в руках была ниточка, которая могла вывести нас к разгадке, а я выпустила ее из пальцев. На пробежавшую мимо сотрудницу банка я взглянула с неприкрытой ненавистью…

Но мой голос прозвучал на удивление спокойно:

— Я ищу отдел ипотечного кредитования.

Как мне в голову залетела мысль об ипотеке? Впрочем, других банковских операций я и не знаю…

— С удовольствием, — пожилая дама улыбнулась, но мне показалось, это вышло профессионально, а не от души.

Бейджика у нее не оказалось, наверное, она была из руководящего состава. И я убедилась, что эта женщина не случайно заняла свой пост… Внимательно оглядев меня, она произнесла уверенно:

— Вы были здесь вчера.

— Верно, — тут же согласилась я.

Не отрицать же очевидное!

— Только вчера я не успела выяснить… то, что собиралась… Сами понимаете — почему.

Ее светлые глаза продолжали изучать меня:

— И не побоялись прийти к нам снова? Уже на следующий день?

— Ну дважды снаряд в одну воронку не попадает, верно? — воскликнула я с самой идиотской жизнерадостностью. — Вряд ли эти грабители снова заявятся сюда после того, что натворили…

— Живете по соседству?

— Не то, чтобы… В Подмосковье.

— Такая юная, — она улыбнулась. — Уже машину водите?

— Если бы! Электричка — мой лучший друг…

— С Казанского?

— С Ярославского.

— Красивый вокзал, — кивнула она. — Шехтель — мастер своего дела.

— Это кто?

Я сама убила бы всякого, у кого возник такой вопрос, но она только смерила меня разочарованным взглядом. Пусть считает меня дурочкой, это к лучшему…

— Архитектор, — отрезала она.

— А-а… Ваш банк не он строил? Нет? Я видела, лепнину на потолке пуля повредила… Теперь еще и на это придется потратиться, да? Знаете, что я думаю? — Я оглянулась и зашептала: — Убийство не входило в их планы. Роковая случайность — так это называют. Ребятам просто дико не повезло, правда? Хотели всего-то разжиться баблом, а теперь их, видать, по тяжкой статье привлекут. Или даже особо тяжкой, как вы думаете?

Ей быстро осточертела моя болтовня — на это я и рассчитывала.

— Пойдемте, я вас провожу, — предложила она и открыла стеклянную дверь на второй этаж.

Надо было заранее выяснить, где находится кабинет директора, но я не сомневалась, что быстро найду его. Только бы отвязаться от этой дамы с лазерными лучами глаз, она и так меня чуть не испепелила. Поджарая и энергичная, как доберманиха, она бодро шла впереди, больше не обращая на меня внимания. Похоже, я была довольно убедительна в роли идиотки…

Чтобы закрепить впечатление, я нагнала ее и свистящим шепотом спросила:

— Они хоть что-нибудь успели забрать? Я никому не скажу!

Ее взгляд мог бы прожечь до позвоночника и превратить его в труху, если б я не была готова к нему и мысленно не возвела между нами зеркальный экран. Впрочем, возможно, ее энергетика и не была темной и не причинила бы мне вреда. У нее были основания сердиться, с этим не поспоришь… И все равно она вызвалась мне помочь и даже проводила до нужного офиса.

Негромко постучав согнутым указательным пальцем, охваченным тонким серебряным колечком, она заглянула в кабинет:

— Валерий Сергеевич, свободны? К вам клиент.

— Конечно, — донеслось изнутри. — Буквально пару минут. Можете попросить клиента подождать?

Она обернулась, и я попятилась:

— Без проблем!

По ее сухим губам скользнуло подобие улыбки:

— Вам будет удобно у того столика. Присаживайтесь.

— Мария Владимировна, а вы зайдите, пожалуйста! Есть вопрос.

Взмахнув рукой, точно отсылала меня, Мария Владимировна скользнула в кабинет и закрыла дверь, от которой до столика было метров пять, при всем желании я не расслышала бы, о чем они говорят. Если б отправилась, куда меня послали… Но я не собиралась ждать Валерия Сергеевича. О чем мне говорить с этим ипотечником? Не факт, что это он был на лестнице, да и посвящать меня в суть их беседы он не стал бы, а имя его на всякий случай я запомнила.

Так что, едва закрылась дверь, я со всех ног бросилась к просторной и светлой рекреации, где обычно и располагаются приемные. И не ошиблась: кабинет директора с подтверждающей табличкой находился здесь. Дверь в приемную была открыта, и я влетела в нее на всех парах. Молодая женщина, одетая во все черное, видимо, секретарь Шмидта, испуганно вскинула голову, но спросить ничего не успела, ведь я выпалила первое, что пришло на ум:

— Они вернулись! Они опять грабят нас. Давайте спрячемся в его кабинете.

Это был чудовищный бред, но секретарь в панике вскочила и вытащила из ящика ключи. Лицо у нее так и перекосилось от ужаса, мне даже стало жаль ее… Быстро отперев дверь, она впустила меня в кабинет, который совсем недавно покинули коллеги Логова. Понятное дело, они унесли с собой ноутбук Шмидта, и полки, на которых, видимо, хранились папки с финансовыми отчетами, тоже пустовали. Только они не представляли для меня интереса… Я с порога заметила то, что искала, — высокие, дубовые книжные шкафы, забитые не красивыми интерьерными изданиями, а книгами. Потрепанными, явно перечитанными не раз.

«Она не врала мне! — возликовала я, вспомнив о Марго. — Она ни при чем».

Больше мне нечего было здесь делать — в любую секунду меня могли разоблачить. Бросив ошарашенную секретаршу, я выскочила из кабинета и помчалась к лестнице, по пути отметив, что Валерий Сергеевич не сдержал слова: парой минут ожидание клиента не ограничилось бы…

Консультанту Игнату Науменкову никак не удавалось отделаться от ощущения, что за его спиной шелестит шепоток. В какой отдел банка он ни заглянул бы, везде на него смотрели с подозрением, будто в любую секунду этот парень мог выхватить пистолет…

Или ему только так казалось? Может, эти слова звучали лишь у него в ушах? Слова, отрывистые и злые, как лай цепных псов:

— Убийца!

— Мерзкий трус…

— Посадите его до конца жизни!

— Закройте — так принято говорить в преступном мире. Он же преступник…

Почему остальные так охотно поверили, что это он стрелял в Шмидта? Его же не арестовали! За что? Он всего лишь не мог ничего вспомнить… Не сумел указать место, где находился во время ограбления. И ненавидел своих коллег: как им всем удалось безошибочно сказать, где они находились в момент ограбления?! И откуда узнали, что Игнат Науменков оказался под подозрением?

В первую же секунду, как только люди в балаклавах ворвались в банк, его окутало плотным коконом. Звуки пробивались невнятными, точно всем вставили кляпы. Даже самим грабителям… А лица стали неразличимыми, как при прозопагнозии, которой, как недавно выяснилось, страдает Брэд Питт. Как он прожил столько лет?!

Остальное происходило точно во сне, где уж запомнить? Но не мог же Игнат забыть того, как убил директора? Нет. Конечно, это сделал не он. У него и пистолета отродясь не было. Да он выронил бы его со страха! Неужели он похож на убийцу?

Игнат приблизил бледное лицо со слишком нежным подбородком, бесившим его, к зеркалу в туалете и всмотрелся в узкие серые глаза. Ему как-то сказали, что они похожи на штрихи московского неба — оно редко бывает ясным… Сейчас в его глазах слабо мерцал страх, который никак не удавалось вытравить. Но где они разглядели жестокость? Ведь она живет в душе преступников? Нужно же не позволять жалости подобраться к сердцу, чтобы уверенно выстрелить человеку в макушку? Или тот парень — профессиональный киллер? И для него это только работа — никакой злости, ни грана ненависти… И Шмидт ничего не значил для него…

Закрыв глаза, Игнат снова попытался вернуться во вчерашний день, когда из милого парня, которого обожали работавшие в банке дамы старше сорока, он превратился в монстра, пугающего одним появлением. Как это произошло?

Науменков заставил себя выудить из памяти момент, когда раздался крик:

— Это ограбление! Всем лечь на пол.

Он был таким громким, этот крик… Оглушительным. И резким — мгновенно прорвал ткань той реальности, где все они обитали секунду назад. Тогда и возник кокон.

Мотнув головой, Игнат попытался отогнать его: «Сейчас он не нужен. Мне никто не угрожает, — и потребовал от себя: — Эй, попытайся разглядеть все, как было. Безо всякой пелены».

Но легко было сказать… Воспоминания тонули в густой мути, увязали, становясь единым пластом, в котором не различишь отдельных деталей. А важны были как раз они: кто где лежал; у кого оказался пистолет; почему завизжала собачка…

— Как можно не помнить, кто был рядом, идиот?! — простонал Науменков и открыл глаза.

И в этот момент он все увидел…

Явиться в допросную, да еще по доброй воле, стоило Игнату труда. Но во время телефонного разговора следователь настоял, чтобы Науменков пришел к ним и рассказал все, что вспомнил, на диктофон.

— Ладно, — согласился он, сжимая трубку во вспотевшей ладони. — Я приду. После работы, да? Не хочу отпрашиваться.

— Понимаю, — голос Логова прозвучал сочувственно.

Или и это Науменкову померещилось? С чего бы сыщику испытывать к кому-то расположение? Его дело — установить истину, а этот процесс требует определенной беспощадности. Иначе не сажали бы за непредумышленные убийства… Человек ведь не планировал совершать преступление, просто превысил скорость, например, а под колеса выкатился красный мячик, за которым выскочил и сам малыш. Разве водитель уже не наказал себя мукой воспоминаний до конца жизни? Какой смысл бросать его за решетку?

Логов поспорил бы с ним, это уж точно. Поэтому Игнат и не собирался делиться этими соображениями. Кому вообще какое дело до того, о чем он думает? Сейчас интерес вызывает лишь одно: где он находился в момент убийства Шмидта? Причем это волнует почему-то не только следствие, но и все окружение Игната Науменкова… Даже его мама вчера бросила с раздражением:

— Ну как же ты ничего не можешь вспомнить?! Это уже становится подозрительным.

— Мама, и ты туда же! — возопил он, вскинув руки, и выронил вилку. — Я же твой сын. Как ты вообще могла подумать, что я…

Не закончив фразу, Игнат выскочил из-за стола и убежал в свою комнату. Она была еще меньше этой допросной, в которой можно было задохнуться… Кондиционер не работает. Ну ладно, на тех, кого допрашивают, всем плевать, но Логову-то за что страдать? Игнату казалось странным, что следователь вызывает у него симпатию — такое у него хорошее лицо, от которого трудно было отвести взгляд. Нет, Игнат вовсе не испытывал влечения к мужчинам! Просто Артур Логов был из тех редких людей, которыми любуются все вне зависимости от пола.

— Игнат Васильевич, не волнуйтесь, — попросил он, включив диктофон и камеру. — Ничего страшного в этой процедуре нет. Смотрите на меня и рассказывайте.

Обреченно кивнув, Игнат попытался улыбнуться в ответ, но это ему не удалось.

— Итак, вы что-то вспомнили, — поторопил его Логов.

— Ну да, — спохватился Науменков. — Мне кажется, вспомнил… Кровь.

— Кровь? Это была кровь вашего директора?

— А чья же еще? Больше ведь никого не убили?

Не ответив, следователь уточнил:

— Где была эта кровь?

— На… — от волнения он громко сглотнул. Вышло это довольно некрасиво. — На моем мизинце.

— Какой руки?

На миг закатив глаза, Игнат уверенно выставил правый мизинец. Артур Александрович осмотрел его с таким видом, будто этот худой, кривоватый палец откровенно лжесвидетельствовал. Науменков поспешно поджал его.

— Вы поранились? — выдержав паузу, осведомился Логов.

Игнат мотнул головой:

— Это была не моя кровь.

— Хорошо.

— Это его, понимаете?

— Шмидта?

— Ну конечно! Разве это не очевидно?

— Нет, — обескуражил его следователь. — Вы увидели каплю крови на мизинце и решили, будто…

— Да нет же! — с мукой в голосе простонал Игнат. — Это была не капля… В смысле, она капнула с пальца, это я помню… Как при замедленной съемке, знаете?

Вынудив Логова кивнуть, он торопливо продолжил:

— Но эта кровь… Она сама подползла ко мне!

— Подползла?

— Ну подтекла… Или как сказать? Ее там была целая лужа, и она растекалась.

— Вокруг головы Шмидта, я правильно понимаю?

— Абсолютно!

— Если ваш мизинец оказался в луже его крови, значит, вы находились довольно близко от него.

— Вот! — вырвалось у Науменкова радостное. — Я об этом же… Значит, я лежал рядом с ним.

Он ожидал, что сейчас следователь просияет, обрадованный открытием, но взгляд Логова ему не понравился. Разве так смотрят на человека, который помог продвинуться в расследовании?

— Слева от него, раз ваша правая рука оказалась возле его головы, — задумчиво произнес Артур Александрович.

Изобразив что-то руками, Игнат попытался воссоздать картину. Логов с любопытством наблюдал за его пассами. Потом подкинул идею:

— Если только вы не лежали на спине в отличие ото всех…

— На спине? А с чего мне на спину ложиться? Я же не идиот!

То, что Логов и на этот раз промолчал, ему совсем не понравилось. Он почувствовал, что сдувается, точно шарик, узелок которого оказался слишком слабым.

— Но вы же не помните в точности, как вы лежали?

— Не… Не помню, — признался Игнат. — Но я просто не мог лечь на спину! Это же… нелогично. Меня заставили бы перевернуться. Те… в масках…

— Убедили, — согласился следователь. — Но возникает неувязочка.

— Какая? — испугался банковский консультант.

Ему очень не нравилось, когда возникали неувязочки. А в таком деле, как сейчас, — вдвойне.

— Вы либо лжете, либо все путаете, потому что воспоминания очень смутные… Не могли вы находиться слева от Шмидта.

— Почему? — протянул Игнат так жалобно, что ему самому стало противно.

— Место занято! — объявил Логов. — Там находился другой человек. И его воспоминания весьма отчетливы в отличие от ваших.

Науменков часто задышал:

— А может… Может, это он лжет!

— У меня нет оснований так думать. Этот человек никак не годится на роль убийцы.

— А что с ним не так? У него рук нет?

Это прозвучало довольно дерзко. Водилось за Науменковым такое: впадая в отчаяние, он начинал хамить. Именно поэтому он уже вылетел из двух банков и до дрожи боялся потерять и это место — мать сжила бы его со свету…

— Руки есть, — спокойно заверил Логов, ничуть не разозлившись. — Но есть и другие обстоятельства, которые заставляют меня полагать, что тот человек — невиновен.

— Я тоже невиновен!

— Но вы не помните этого наверняка…

Задыхаясь и ломая пальцы, Науменков полепетал:

— Невозможно ведь убить кого-то и не помнить этого…

— О, поверьте мне, и не такое случается!

— Но зачем? Зачем мне убивать директора?! Я его видел-то раза два!

Логов улыбнулся:

— А вот это уже ближе к делу. Мотив чрезвычайно важен, вы правы. При каких обстоятельствах вы встречались с Виктором Михайловичем Шмидтом?

Игнат промямлил:

— Да я не то чтобы встречался… Какие у меня могли быть с ним дела? Он всегда к служебному входу подъезжал, через зал не проходил. А я же там торчу…

— А на работу вас разве не директор принимал?

— Нет, конечно! Я же простой консультант.

— Ну да, — кивнул Логов. — Так когда, говорите, вы его видели?

Игнат даже сморщился, силясь вспомнить:

— В апреле, перед майскими праздниками, Виктор Михайлович провел собрание. Типа, поздравил нас всех. Ну и объяснил, как банк работает в эти дни. И перед тем, как его убили, они вышли в зал с Марией Владимировной. Я еще удивился так, когда директора увидел… Но вида не подал, понятно.

— Конечно. Чем они занимались в зале?

— Да я не следил за ними. — Теперь он жалел об этом.

В голосе следователя ему послышалось разочарование:

— Разумеется.

Но Логов тут же подал ему надежду, и в душе Науменкова запели соловьи.

— А вот вашего коллегу, такого же забывчивого, как вы, — Афанасьева Валерия Сергеевича — вы хорошо знаете?

— Валеру? Ну как… Лучше, чем директора. Иногда в курилке пересекаемся. Но мы в разных отделах работаем. Он ипотекой занимается.

— Да он просто волк!

— Ну зачем вы так? — обиделся Игнат, мгновенно забыв, как только что обрадовался возможности перевести стрелки. — Ипотека для многих — настоящее спасение. В жизни же не накопишь на квартиру…

Артур сочувственно закивал:

— Верно, верно. А что у самого Валерия с ипотекой? Кредитами?

— Я не знаю… Он об этом никогда не заговаривал.

— И на директора не жаловался? Никаких конфликтов не было?

Науменков покачал головой, чувствуя, как опять увязает в илистой жиже. Ему не верят. Ни Логов, ни его помощник, молчавший все это время, но глаза у него оставались стеклянными, равнодушными. Так не смотрят на тех, кому хотят помочь…

Только юркнув в метро в уголок вагона, я смогла перевести дыхание и собраться с мыслями. Артур, конечно, оторвет мне голову за то, что я так рисковала, в общем-то, из-за ерунды — на его взгляд!

— Ладно, — скажет он, — ты убедилась, что Марго рассказала тебе правду о директоре. И что нам это дает?

Может, от этого и не было никакого толка. На взгляд Артура, это, наверное, даже не доказывало то, что Марго была невиновна… Хотя с чего я вообще взялась это доказывать? Никто ее и не обвинял. Из ее показаний мы знали, что в момент убийства она находилась справа от Шмидта и никак не могла выстрелить ему в голову. Это подтвердила и Высоковская. Очевидного мотива у Марго тоже не было. Так что вряд ли Логов включил ее в список главных подозреваемых.

Наверное, она просто понравилась мне… Редко ведь случается такое, что ты сразу чувствуешь себя с человеком до того спокойно и комфортно, будто дружишь уже тысячу лет. Было уютно сидеть с Марго за столиком в русской избе, подмечая, как ведет себя взрослая девушка, знающая цену своей красоте, но не кичащаяся ею. Мне было интересно говорить с ней обо всем подряд, ведь мы ничего не знали друг о друге. Как секретики из земли, выкапывать эпизоды жизни, вдруг приходящие на ум…

Она рассказала мне, как из Риты превратилась в Марго, начитавшись Дюма:

— Сколько мне было? Лет тринадцать, наверное. Все Гарри Поттера читали, а я «Королеву Марго», «Трех мушкетеров» ну и так далее, ты знаешь. Бабушка насоветовала, она сама до сих пор читает приключенческую литературу. В общем, я не пожалела, знаешь…

— Поэтому тебе нравился Шмидт? Он тоже советовал что-нибудь почитать?

— Ну что ты?! — удивилась она. — Мы с ним по душам не болтали, только по делу. И то раза три за все время. Я же не большая шишка! Вот стану финансовым аналитиком…

Марго помолчала, размазывая ложечкой остаток сметаны:

— Только Виктора Михайловича уже не будет…

Нам всем втайне хочется, чтобы о наших успехах узнал некий определенный человек. Тот, что пренебрег тобой однажды… Или просто не обратил внимания — такой мелочовкой ты казалась ему. Одних это ломает, других подстегивает крапивой стыда за себя, и они бросаются покорять неприступные горы. Беда, если на полпути к вершине их застигнет удручающее известие: человека, ради которого они решились на приступ, больше нет. Смысл потерян, силы уходят…

— А ты знаешь, почему горные козлы не падают со скал?

Подняв глаза, Марго уставилась на меня, как на ненормальную:

— Кто?!

— Ой, — спохватилась я. — Это мои мысли убежали… Извини.

— Так почему?

Я пояснила, чтобы она не подумала, будто козлы интересуют меня как-то болезненно:

— Где-то я читала, что они не удержались бы на абсолютно гладкой стене. А на скалах же всегда есть неровности… И козлы способны устоять даже на самых крохотных уступах, потому что их копыта могут раздвигаться. У них возле копыт такие чувствительные подушечки, которые охватывают камень. И это как бы создает сцепление.

— С ума сойти, — фыркнула она.

— Ну еще у них координация движений потрясающая, — добавила я. — Если козел наступает на слишком узкий камень, то сразу отталкивается от него и прыгает на другой.

Марго вспомнила:

— А я в Марокко видела коз, которые могут на деревья взбираться! Как же эти деревья называются? — Она сдвинула темные брови, пытаясь припомнить. — Аргании! Точно. Эти акробатки жрут их плоды, представляешь? До самых макушек могут долезть… Обычные домашние козы!

— Ты была в Марокко? Здорово.

Но она вдруг неожиданно угасла:

— Была. Зимой.

— Тебе не понравилось?

— Нет, там классно. Только. — Она помолчала. — Я не с тем человеком туда ездила. Даже вспоминать не хочется.

— Бывает.

Она улыбнулась:

— Ты такая маленькая… У тебя тоже что-то было?

— Я маленькая только ростом, мне вообще-то уже девятнадцать. Это я из-за ростомера не выросла.

Это была наша домашняя шутка, которую пришлось объяснить: однажды мама заметила, что ростомер, который висел у меня в комнате с самого детства, заканчивался на ста пятидесяти пяти сантиметрах.

— Боже! — вскричала она, захлебнувшись смехом. — Мы запрограммировали тебя… Вот почему ты не смогла вырасти выше.

Мама хохотала, но я не обиделась на нее. Теперь мне кажется, что я вообще никогда на нее не обижалась, хотя, наверное, мы и ссорились, как все матери и дочери. Но моя память произвела самоочищение от этих эпизодов.

Почему-то я не сказала Марго, что случилось с мамой, хотя уже чувствовала полное доверие к ней. Необъяснимое — да. Но только такое и бывает истинным, разве нет?

Наверное, мне просто не хотелось нагружать ее еще и своими горестями, ведь в тот день она пережила тяжелое потрясение. Конечно, Шмидт не был ее отцом (ну, я надеюсь!), но Марго ценила его и даже мечтала именно ему доказать, что способна на большее. Для нее его смерть стала настоящей потерей. Поэтому я попыталась хоть немного поднять ей настроение своими дурацкими россказнями о горных козлах и ростомере.

Кажется, мне это удалось.

В Комитет я теперь могла проходить самостоятельно: Артур оформил мне постоянный пропуск. Его я не решилась отвлекать и еще на выходе из метро послала сообщение Никите. Он ответил, что они в допросной и чтоб я приходила туда. Еще добавил: Поливец не нашел сброшенной одежды ни в туалетах банка, ни в других помещениях.

Я не сомневалась, что именно так и будет: наш убийца слишком умен и не стал бы оставлять явные улики. Но от сознания того, что мы с оперативником находились в банке одновременно и могли столкнуться, меня слегка затошнило…

Уже сидя в допросной за спиной Артура, я вглядывалась в лица тех, кто давал показания, и ни в ком из них не могла распознать человека расчетливого и хладнокровного настолько, что он сделал ставку на слабые нервы грабителя. Наверняка этот тип специально улегся напротив директора, чтобы выстрелить ему в голову, а вот то, что рядом оказалась Бочкарева с Вишенкой, спланировать было невозможно… Или он увлек Татьяну Андреевну за собой и уложил рядом, а она этого в панике даже не запомнила? Такое вполне могло быть…

Но как убийца повел бы себя, если б собачки не оказалось? Уколол бы человека, чтобы тот вскрикнул и заставил грабителя дернуться, нажать на спусковой крючок? Но это было бы рискованно: в отличие от Вишенки другой свидетель наверняка вспомнил бы и рассказал об этом. И обязательно взглянул на того, кто его кольнул…

— Слишком уж хитроумно, — поморщился Артур, когда мы сделали перерыв в допросах и спустились пообедать. — Если он был заодно с грабителями, почему одному из них просто было не пристрелить Шмидта? Зачем разыгрывать эту сцену с рикошетом?

— Значит, убийца использовал ограбление как прикрытие, — предположила я. — Эти парни явно не собирались никого убивать.

— И были не в курсе его планов? Думаешь, всю операцию он продумал в одиночку?

— И хорошо знал, что у того, кто размахивает пистолетом, сдадут нервы и он пальнет, испугавшись лая.

Логов покачал головой:

— Никакой гарантии. Мог и не пальнуть.

— Мог. Что угодно может пойти не по плану. Поэтому идеальные преступления тоже раскрывают.

— Это верно, — согласился он. — Только в нашем случае слишком много «авось» получается… Та же собачка. Она должна была оказаться в банке. Иначе кто взвизгнул бы? Но как спланировать появление в банке собаки?

Методично обкусывая котлету, которую целиком нацепил на вилку, отчего меня просто мутило, Никита спросил:

— Думаете, эта тетка с Вишенкой в доле?

— Как знать, — задумчиво протянул Артур.

Мне не хотелось думать о Татьяне Андреевне плохо, она была такой милой на вид и какой-то незащищенной… Но я уже сталкивалась с тем, что люди, вызывающие у меня симпатию, на поверку оказываются совсем не теми, кем казались.

Артур уже продолжил:

— Или наш убийца заприметил, что дама с собачкой часто приходит в этот банк, и решил это использовать. Надо уточнить у нее: возможно, она каждый месяц является именно двадцать первого числа?

— На это мог обратить внимание только сотрудник банка.

Он посмотрел на меня внимательно:

— Скорее всего. Хотя это мог быть и другой клиент, который заприметил эту Вишенку…

— И решил ее использовать! — подхватил Никита.

Он, наконец, дожевал котлету и перестал вызывать у меня отвращение. Я остановила его движением пальца:

— Но это значит, к тому времени у него уже созрел план преступления. Не мог же он придумать это, увидев собачку…

В их взглядах, обращенных ко мне, появилась снисходительность взрослых мудрых людей, слушающих лепет малыша. Когда мне так откровенно указывают на нехватку возраста, я начинаю заводиться:

— Что? Только не вспоминайте чертополох и Хаджи-Мурата!

Даже стеклянный глаз Ивашина засветился изумлением:

— Ты о чем?

— О, молодежь! Ты не читал Толстого? — Артур с притворной укоризной покачал головой.

— Читал… Вроде. А при чем тут…

— Он придумал сюжет повести об этом воине, когда увидел сломанный чертополох, — пояснила я. — Не спрашивай — как это произошло… Но это факт истории литературы.

Никита вздохнул:

— Все-то ты знаешь…

— За это и ценю! — ухмыльнулся Логов.

— Только идея произведения — это одно, а преступный замысел — совсем другое.

Артур по-собачьи наклонил голову. В такие минуты его хотелось погладить, честное слово!

— Неужели? Разве это не творчество своего рода?

Быстро нажимая на невидимые клавиши, Никита прогуглил:

— Вот. Творчество — процесс деятельности, в результате которого создаются качественно новые объекты и духовные ценности, или итог создания объективно нового.

— Разработка нового преступления вполне подходит под это определение, — кивнул Артур.

— Не знаю, — не согласилась я. — Это, безусловно, мыслительная деятельность. Но — творчество? Сомневаюсь. Не сочтите за пафос, но разве творчество не должно приподнимать человека? Делать его лучше? Тянуть к небу, если хотите…

Никита оторвал взгляд от экрана:

— О-о…

— Согласен, — сказал Артур тоном, пресекающим иронию. — Ты абсолютно права, Сашка. Я погорячился, назвав это творчеством… Что я в этом понимаю? Всю жизнь копаюсь в дерьме… Из нас троих только ты — творец. Кстати, что-то ты давно не показывала ничего новенького… Обещала же!

У меня погорячели щеки:

— А ты ждешь? Он пока отлеживается.

— И сколько ему еще отлеживаться? — деловито спросил Ивашин.

— Сейчас вам все равно некогда…

Артур погрозил мне пальцем:

— Не скажи! На твой рассказ у меня всегда время найдется. Пришлешь?

У меня так заколотилось сердце, будто моего ребенка принимали в Гнесинку, и я мелко закивала:

— Конечно! Сейчас вам обоим вышлю.

Мне показалось или они и впрямь покосились друг на друга, как дуэлянты?

— А пока вернемся к нашим баранам, — вздохнул Логов. — Значит, Саш, ты полагаешь, наш преступник заприметил Бочкареву с собачкой в банке? Вычислил, что она всегда приходит двадцать первого числа, и наметил ограбление на эту дату в июне. Напрашивается вывод: этот человек работает в банке. Вряд ли он тоже случайно являлся туда несколько месяцев подряд в один и тот же день!

Никита состроил выразительную гримасу:

— Напрашивается…

— Сколько сотрудников в момент ограбления было на работе? — спросила я.

— Семеро мужчин, включая самого Шмидта…

Никита хмыкнул:

— У него алиби!

Проигнорировав его шутку, Артур невозмутимо продолжил:

— И пятеро женщин. С горем пополам мы определили местонахождение в момент ограбления почти всех, кроме двух парней, которые так зас… Пардон! Струхнули так, что вообще ничего не помнят. Или пытаются убедить в этом нас.

— Скорее, второе, — вставила я.

Он кивнул:

— По крайней мере, один из них точно врет.

— Думаете, это он лежал напротив старушки?

— Эй, аккуратней! Не вздумай назвать ее старушкой в глаза. Работающая энергичная дама — какая старушка? У нее еще планов на жизнь больше, чем у тебя.

Сжавшись от конфуза, Никита пробормотал:

— Ей же почти семьдесят лет…

— И что? Она, может, сто проживет! Еще куча времени впереди.

— Да вы оптимист, Артур Александрович, — не удержалась я. — Тоже мечтаете больше века протянуть?

От того, как он взглянул на меня, все слова сразу пересохли.

«Зачем мне жить так долго? — читалось в его печальных глазах. — Сто лет одиночества… Стоит ли об этом мечтать?»

Если б здесь не было его помощника, я взяла бы Артура за руку и спросила так тихо, чтоб расслышал только он: «Неужели ты и мысли не допускаешь о другой женщине? Больше года прошло… Чуть больше, но все равно. В любой момент в твою жизнь может войти та, что заменит мою маму… Не бойся, я не буду против. И это не рассорит нас. Горе или мгновенно выстраивает между людьми высоченную стену, которую не удается преодолеть до конца жизни, или связывает их невидимыми путами так крепко — не разорвать. Ты же понимаешь, что мы никогда не потеряем друг друга, даже если годами не будем видеться? Но ты не выдержишь так долго без меня. И я не выдержу. То живое, что чувствуем мы с тобой, куда больше любви… Мы вросли друг в друга. Я стала твоей частью, а ты — моей. И нам не выжить, если эту часть отделить искусственным образом. Надеюсь, никто и пытаться не станет…»

Вслух я этого не произнесла, но мне показалось, будто Артур все понял. Для нас уже стало обычным делом считывать мысли друг друга. Если у вас есть такой человек, вы уже не одиноки. Хотя, признаюсь, мне спокойней от того, что мы живем под одной крышей. Я не чувствую себя его дочерью, да и он не претендует на роль отца. Но больше кровных уз нас роднит любовь к той, что стала нашим ангелом-хранителем. Одним на двоих… Разве такого не бывает?

Что мы вообще знаем о бесплотном мире, в котором они живут? Могут ли ангелы подавать нам знаки или это лишь фантазии особо одаренных? Были моменты, когда мне чудилось: это мама подсказывает мне следующий ход… Но порой я молила ее об этом и не получала совета. Почему? Тот выбор я должна была сделать сама? Проявить собственную волю? А как же тогда: «Ни один волосок с головы не упадет без воли Отца нашего»? Мне одной видится некое противоречие в утверждениях, что Господь наделил человека свободой выбора и этой цитатой из Евангелия от Матфея? И в самом ли деле Матфей знал это? Или та фраза не более чем его представление о миропорядке на Земле?

Не знаю, почему именно этот фрагмент Библии не дает мне покоя… Наверное, мне не хватает духа проявлять свободу воли во всем, и чаще, чем стоило бы, хочется, чтобы кто-то принял решение за меня. Подставил плечо, протянул руку. Господь, мой ангел или… Артур. Я вовсе не пытаюсь кощунствовать, но так сложилось, что мой ближний круг — эти трое. Ну еще Никита, конечно, куда ж без него? И собаки…

— Я сгоняю домой, покормлю псинок, — опомнилась я. — Если буду нужна, вернусь.

Артур удивился так, точно я собралась на Северный полюс:

— На электричке поедешь?

— А то я не ездила! — Я повернулась к Никите. — Автовладельцы воспринимают нас дикарями…

— И не говори, — вздохнул он, но не выдержал и фыркнул.

Ему никогда не удается долго оставаться серьезным, если он не занят делом. Не могу сказать, что мне это не нравится…

Что директор банка не стал единственной жертвой, Артур понял, когда ему доложили: в одиннадцать двадцать пять под колесами поезда метро на станции «Курская-кольцевая» погибла Татьяна Андреевна Бочкарева. Кто-то толкнул ее сзади… Нет больше дамы с собачкой.

Почему-то именно о ней Логов и спросил первым делом:

— А Вишенка где?

— Не понял? — опешил Поливец. — Какая вишня?

— Вишенка. Ее собачка. Помнишь, была с ней в банке? Из-за Вишенки и начался переполох…

Поливец пролистал фотографии, которые сделал на месте преступления:

— Собачки с ней не было… Точно не было. Зато есть свидетельница — старуха-узбечка. Слишком толстая, чтобы броситься за убийцей следом. И слишком плохо знающая русский… Она сидела на скамейке, обмахивалась веером… Ты бы видел тот веер! Бочкареву она заприметила потому, что у той на сумке нарисован подсолнух. Эта старуха любит подсолнухи — глаз зацепился. Она твердит, что Бочкареву с платформы столкнул мальчишка. Ну как мальчишка? Для нее и твой Ивашин — мальчишка… Он был в толстовке с капюшоном. Лица не разглядела. Это правдоподобно… Руки держал в карманах, просто двинул Бочкареву плечом.

— Сожжет толстовку, и никаких следов ДНК. А ее так перемесило, что там найдешь! — Со злости Артур даже куснул губу. Кровь не пошла, а ему почудился мерзкий привкус.

Антон кивнул:

— Продуманно.

— Мальчишка, значит? У нас двое парней из сотрудников банка так и не вспомнили, где находились в момент выстрела. Но я готов будущую пенсию поставить на то, что ни один из них не виновен. Наш парень все продумывает. Он наверняка точно назвал нам, с кем рядом находился… Выбрал таких, кто не вспомнит. И подозрений не вызвал.

— А сам залег рядом с этой дамой с собачкой? — догадался Поливец. — Ну да! А теперь убрал ее, чтобы не вспомнила лишнего…

— Надо забрать ее собачку, — пробормотал Артур.

Уставившись на него, опер мелко потряс головой:

— Не догоняю, шеф… За каким хреном нам собачка?

— Ни за каким. Она просто осталась одна в квартире. У Бочкаревой никого не было, кроме Вишенки. Это очень застенчивая собачка, она даже выть не станет… Тихо умрет с голода, и все.

— И? — Поливец по-прежнему не понимал.

— Да твою ж мать! — вышел из себя Логов и хлопнул ладонью по рабочему столу. — Ты совсем очерствел на этой чертовой работе?! Я ж говорю: умрет малышка! Не жалко?

— А-а… Не, ну жалко, конечно.

— А что, если нам попробовать следственный эксперимент?

— У тебя прям глаза заблестели… Какой эксперимент?

— Подойти с Вишенкой к каждому из наших прекрасных свидетелей… Она же смирная, просто так на людей не кидается. Но если убийца и вправду ее уколол или сделал что-то вроде этого, она среагирует на него.

Поливец уставился на него с восхищением:

— Ну ты — голова, шеф…

— А может, и не среагирует, — охладил его Логов. — Но попробовать стоит. Я сам за ней съезжу, раздобудь мне адрес Бочкаревой.

— Сделаю. А потом куда ее девать? Собаку эту…

— С собой заберу. У Сашки полон дом собак. Одной Вишенкой больше…

Смущенно шмыгнув, Антон потоптался, собираясь с духом:

— Шеф… Только не ори, ладно? Просто ответь, и все. А то болтают всякое… Ты с этой Сашей… Ну как бы… Пара? Или как?

— Да я тебя удавлю сейчас, — свистящим шепотом пообещал Артур. — Только попробуй еще раз такую гадость… не то что сказать! Даже подумать о нас с Сашкой…

Мясистое лицо оперативника прояснилось:

— Так я ж им и говорил! Вот мудаки чертовы, треплют языками… Я так и знал, что ты ничего такого себе не позволишь. Она ж тебе как дочь, верно? А ты не какой-нибудь там ублюдок…

— Ну все, закрыли тему, — оборвал его Логов. — Давай к делу вернемся. У этой узбечки показания официально сняли? Хорошо. Бочкарева… То, что от нее осталось, — в лаборатории? Хотя что там искать… Ее телефон уцелел?

Поливец просиял:

— Вот не поверишь: сумка с подсолнухом цела! За дальним рельсом валялась. Рядом с отрезанной рукой…

— Телефон надо проверить. Вдруг Бочкарева что-то действительно вспомнила и кому-нибудь написала СМС? Хоть какая-то зацепка появится. А ты сгоняй в банк, выясни: не отлучался ли кто-нибудь из сотрудников в одиннадцать часов? У кого сегодня выходной, тоже уточни. Если, конечно, этот парень все делает своими руками…

Никаких важных сообщений в телефоне покойной не оказалось. Когда техник сообщил Логову об этом, у него зубы сжались: «Да что ж такое?! Ни малейшей ниточки… Вся надежда на Вишенку. И это плохо…»

И вдруг услышал:

— Бочкарева сделала один звонок в девять пятнадцать. Некой Регине. В телефонную книгу та занесена без фамилии, скорее всего, подруга. Сестры же у нее не было?

— Не было. — Не заметив того, Артур поднялся с места и от нетерпения уже чуть не притоптывал ногой. — Скинь мне номер. Сию секунду!

Он готов был тут же набрать номер Регины, но его опередил Поливец. Он звонил из банка, говорил приглушенно:

— Ты не поверишь, Логов… После этого звонка, то есть прямо перед смертью, Бочкарева наведалась в банк. Говорят, вела себя как-то странно: просто подходила к сотрудникам вплотную, но ни о чем не спрашивала, вообще ничего не говорила. Просто ходила от одного к другому… Что это может значить?

— Понятия не имею, — отозвался Артур озадаченно. — Но какая-то мысль ею двигала. Загадочная женщина…

Оставалась надежда на Регину, которая и вправду оказалась старой подругой Татьяны Андреевны. Хорошей подругой, потому что зарыдала, когда Логов сообщил ей о случившемся.

— Танечка… Как же так?! Да что это такое…

Переждав, Артур мягко спросил:

— Регина, о чем вы сегодня говорили с Татьяной Андреевной? Вы были последним человеком, кому она звонила…

— Она спрашивала о возможных последствиях коронавируса — зимой переболела.

— А вы — доктор?

— Да, терапевт.

Любопытство Артура иссякало с каждой секундой, но все же он уточнил:

— А что за последствия?

— Запаховые галлюцинации.

— И такие бывают? — удивился он.

— О да! И довольно часто. Это называется паросмия — искаженное восприятие запахов.

— А что мерещилось Татьяне Андреевне?

— Она не могла определить… Какой-то сладковатый, но неприятный запах. Он преследовал ее, — отозвалась Регина, делая паузы между словами.

Логов с недоумением повторил:

— Сладковатый, но неприятный?

— Ей казалось… То есть она предположила, что это душок смерти. Трупный запах, исходивший от тела убитого банкира.

— Он только директор банка, не владелец, — поправил Артур машинально.

В трубке прошелестело:

— Какое это имеет значение? Перед смертью все равны.

Поморщившись от привкуса банальности, он подтвердил:

— Татьяна Андреевна действительно долго находилась в одном помещении с телом жертвы. Думаете, этот запах и вправду может преследовать?

— Вы сами такого не испытывали? Что сказать? Вы — следователь. Человек подготовленный. А для Танюши это… событие стало страшным потрясением.

— Да-да, — пробормотал он. — Понятно. Больше Бочкарева ничего вам не сообщала?

Когда она замолчала, задумавшись, Артур замер: «Пусть она вспомнит! Мне нужно хоть что-то… Хоть какая-нибудь паршивенькая деталька».

Но вновь услышал:

— Больше ничего. Ее мучило, что она не может идентифицировать запах.

— Но ведь он мог ей только мерещиться, как вы говорите?

— Верно…

— Хорошо, спасибо, — отозвался он, думая уже о другом, и спрятал телефон.

Этот разговор напомнил ему о Жене — его как раз и поразило, что от нее не исходило противного запашка, хотя они встретились в настоящем бомжатнике. Артур перепоручил ее Овчинникову, и с того момента ни от кого из них не было вестей. Стоило поинтересоваться…

Набрав номер Володи, он подошел к окну, из которого был виден только кусок неба, подернутого дымкой. С тех пор, как они поселились в Образцове, каждый день восхищал Артура облаками и закатами — в Москве такого не увидишь. Вчера слегка спала жара, и к вечеру небо выглядело посыпанным пухлыми клочками серой ваты. А ближе к горизонту их словно укладывали на алые подставочки, и это выглядело невероятно!

Утром же дух захватило от вольготной шири, открывшейся взгляду. За ночь небо очистилось и снова начинало накаляться. Махнуть бы в такую погоду на море, только чтобы вышло не как в прошлом году, когда вместо отдыха им с Сашкой пришлось разгадывать тайну шагов, звучащих в пустоте…

Когда вспоминалось об этом, сразу пропадало желание ехать в Крым, а кавказский климат казался Артуру слишком влажным — тяжелее переносится жара. Лучше уж остаться в Подмосковье: природа чудесная, вот только купаться опасно — глисты хватать… Власти все обещали очистить Клязьму, но до дела пока не дошло.

Но с ними оставалось наслаждение красотой, моменты истинного восторга. На днях они с Сашкой пешком отправились в местный магазинчик, миновали грохочущий металлический мостик, под которым струились длинные зеленые водоросли. Артур каждый раз опасался, что они напомнят ей о Русалке, но то ли у Сашки и впрямь не возникало никаких жутковатых ассоциаций, то ли она старательно делала вид, потому что любила и Клязьму, и впадающую в нее Учу и не хотела даже мысленно связывать их ни с чем страшным.

В тот день под мостиком резвились утята-подростки, и Саша уговорила Артура купить батон, чтобы подкормить их на обратном пути. Они решили бросать крошки не с мостика, а спустились по травянистому берегу к самой воде. И тут же из зарослей камышей к ним выскочили утята поменьше, веселые и шустрые, как первоклашки.

— Только отщипывай поменьше, — предупредила Сашка. — Еще подавятся…

Но утята пировали недолго. Мир быстро увлек их целой чередой вещей куда более интересных, чем хлеб насущный, и Артуру вспомнилось, как мама цепко держала его за футболку, чтоб он не удрал во двор, не позавтракав. Утка тоже недовольно покрякивала, но попробуй удержи семерых малышей одновременно!

Им на смену стремительным косяком примчались рыбки, среди которых была и парочка крупных. Они сновали от одной хлебной крошки к другой, отщипывали неразличимые кусочки и за минуту основательно очистили небольшую заводь. В это время и появилось третье утиное семейство: совсем крохи, видно, недавно вылупились… Они походили на малюсенькие пушистые мячики с полосками.

— Ути мои крохотулечки, — запела Сашка, исходя нежностью. — Ну ты посмотри на них! Это же милота невероятная…

Неугомонных «первоклашек» малыши явно побаивались и держались поодаль. С озабоченным видом накрошив кусок батона в ладонь, Саша размахнулась и забросила крошки подальше — туда, где трогательно жались друг к другу полосатики. Но это резкое движение только напугало их: быстро-быстро работая лапками, они бросились к надежным камышам, где можно было спрятаться от всех страхов. Раздосадованная утка поспешила за ними…

Саша расстроилась:

— Ну вот… Теперь не выползут больше, пока мы не уйдем.

Но тут «в столовку» нагрянули те самые утиные подростки, которые встретились на реке первыми. Их «Яжемать», как атаманша, неслась впереди и с ходу накинулась на другую утку, принялась щипать ее, выкрикивая явную нецензурщину. На миг они даже сцепились клювами, заставив Сашку охнуть от испуга. Артур надеялся, что мать «первоклашек» даст отпор, но та предпочла сохранить перышки в целости-сохранности… Тем более не так уж ее детям и нужны были эти жалкие крошки хлеба.

— Пошли отсюда, — Сашка сердито швырнула в воду последние куски. — Не хочу ее подкармливать… Гадина такая! Разогнала всех.

— Когда у тебя будут дети, придется учиться давать отпор таким теткам, — сказал Артур, направляясь к мостику, лязгающему под ногами прохожих.

Она посмотрела на него с удивлением:

— Думаешь, у меня будут дети?

— А как же! Чем ты хуже других женщин?

Ее брови болезненно напряглись:

— Не хуже. Не в этом дело. Понимаешь, я не успела дожить свое детство. Закрыть гештальт… Боюсь, внутри себя я так и останусь ребенком.

— Ничего страшного, — заверил Артур. — Значит, ты лучше будешь понимать своего ребенка. Чувствовать мир так же, как он.

Остановившись на середине моста, Сашка вцепилась в ржавые перила. Лицо ее просияло так, точно Логов посулил ей вечную и счастливую жизнь. Ему показалось, что даже расплывшиеся в улыбке губы порозовели, а глаза, прояснившись, засветились синевой, — Сашка поймала взглядом свет солнечного неба и вобрала его.

— Ты правда считаешь, я смогу стать хорошей мамой?

— Уверен в этом, — он постарался произнести это спокойно, без излишней запальчивости, которая производит обратный эффект. — Ты же добрая, умная, очень интересная личность. Ребенок будет восхищаться тобой. Ты станешь для него целым миром.

Но ее сияние внезапно начало угасать. Покачав головой, Сашка прошептала:

— Я никогда не буду такой, как она… Такой чудесной. Никогда.

— Никогда, — согласился Артур и бережно погладил ее легкие волосы, растрепавшиеся от ветра. — Ты будешь совсем другой. Ты будешь собой. Пытаться стать похожим на кого-то — заведомо проигрышный вариант. Никому это не удалось. Да и зачем? В том-то и смысл, что мы все рождаемся разными, и у каждого свое предназначение. Иначе Бог ограничился бы созданием Адама. Но мир так сложен и многогранен именно потому, что люди не похожи… И разностей этих великое множество.

Неожиданно она порывисто обхватила его обеими руками:

— Спасибо. Что ты такой… Что ты вообще есть у меня.

— И я счастлив, что ты есть у меня, — он ласково поцеловал ее макушку, не доходившую ему даже до подбородка. — И помни: я всегда готов тебе помочь. Во всем. Даже подгузник твоему малышу смогу поменять, если понадобится.

Рассмеявшись, Сашка отстранилась и заглянула ему в глаза:

— Постоим тут еще немножко?

Она перегнулась через перила, не боясь испачкать сарафан, светлые волосы свесились к реке, уже украшенной желтыми кувшинками. Над ними порхали синие стрекозы, словно вылетевшие из сказки. Длинные ветви высоких плакучих берез легкими касаниями пробовали воду, как девушки, не решающиеся искупаться.

Метрах в десяти от них проплыла ондатра, может, та самая, которую весной они застали на этом же месте у мостика невозмутимо жующей какие-то стебли. Появление людей не спугнуло ее и не заставило прервать завтрак, и они долго наблюдали за ней, замерев от восторга, который до сих пор вызывало у них, городских жителей, любое соприкосновение с животным миром, существующим здесь столетиями…

Стоя у окна в кабинете, Артур вспомнил эти разбросанные во времени минуты и улыбнулся, как бывало всегда, если он думал о Сашке: «Если б она не перетащила меня за город, я не увидел бы ничего этого. И у меня не было бы целого семейства собак. Вообще ничего не было бы, кроме работы… Сашка возрождает меня, как маленькая богиня, способная вдохнуть жизнь».

Он едва не скрипнул зубами: как у Поливца язык повернулся?! И не у него одного, судя по всему… Но как говорят старики: «На каждый роток не накинешь платок». Логов понимал это и не искал возможности доказать всем и каждому: он не виновен.

Сколько Артур себя помнил, о нем всегда сочиняли небылицы. Еще в школе девчонки болтали, будто Логов встречается со студентками и занимается с ними «сами знаете чем»… Некоторые приписывали ему страстные романы со взрослыми женщинами, даже молодую учительницу заподозрили. Его и самого смущало, как та на него смотрит, когда думает, что ученик не замечает, увлеченный химическими опытами.

Но вчерашняя выпускница университета ни разу не перешла черту, даже не коснулась его, и Артур остался благодарен за это. Хотя подростком наверняка пришел бы в восторг, если б учительница заманила его в лаборантскую и закрыла дверь. Когда в голове шумит от гормонов, никаких рамок не существует…

А вот теперь ему, пожалуй, было бы неловко вспоминать такое, ведь Логов терпеть не мог петушиться, выпячивать грудь и хвастаться победами, большая часть которых и особой радости-то не принесла. Порой ему казалось, что единственным чувством, оправдывающим его земное существование, была любовь к Оксане — Сашкиной матери.

И ничего лучшего уже быть не может…

Его вернул к реальности звонок Поливца, уже добравшегося до банка:

— Шеф, в районе одиннадцати часов никто из сотрудников не отлучался.

— У кого ты взял информацию?

— За главного тут пока Макарычев. Но я еще и у Высоковской уточнил на всякий случай… Она подтвердила, что все были на месте.

— Выходит, в метро орудовал кто-то из грабителей, — Логов прищелкнул языком. — Их машину до сих пор не засекли… Но, по крайней мере, один из них до сих пор в городе.

Поливец бодро откликнулся:

— Поймаем! Они же любители, сто процентов. На чем-нибудь да проколются.

«Надеюсь, — подумал Артур. — Только скорей бы! Пока больше никто не погиб…»

От станции Соколовской до нашего дома чуть больше получаса ходьбы через мостик на Клязьме. Летом это сплошное удовольствие, ведь можно пообщаться с утятами, вдоволь полюбоваться плакучими ивами, плотными камышами с желтыми вкраплениями кувшинок и светло-зелеными водорослями, извивающимися в беззвучном танце… Сейчас я уже не вспоминаю о Русалке всякий раз, как вижу их.

На узкой тропинке меня то и дело обгоняли велосипедисты, но на мотоциклах здесь обычно не ездили, ведь шоссе пролегало совсем рядом. Поэтому я так удивилась, заслышав мотоциклетный треск:

— Обалдели совсем…

Я сошла с тропинки, чтобы пропустить его. Что произошло бы, если б я не обернулась? Но я машинально повернула голову и внезапно поняла: он летит прямо на меня. Пьяный, что ли?!

Отпрыгнув в сторону, я уже хотела покрутить у виска или показать ему средний палец, чтобы ненормальный не подумал, будто меня испугали его закидоны. Но в тот же миг испугалась не на шутку: повернув, он резко газанул и опять направился на меня.

За моей спиной была речка, но я не собиралась нырять: говорили, что в Клязьме водятся гигантские черви… Я отскочила в камыши, но парень, затянутый во все черное и в шлеме такого же цвета, не отставал.

У меня уже выскакивало сердце — еще секунда, и переднее колесо собьет меня с ног! Под ногами отчаянно хлюпало, и оставалась надежда, что мотоцикл сейчас увязнет… Только он упрямо пер на меня!

Я наступила на что-то скользкое и плюхнулась в воду, теперь его колесо могло просто раздавить меня. Сумка свалилась с моего плеча, но было не до нее. Сделав отчаянный рывок, я перекатилась к реке и только в воде поднялась на ноги, потом оттолкнулась и поплыла к другому берегу, до которого было не больше пяти метров. Вода оказалась не слишком теплой, но это уже не имело значения. Только Клязьма могла спасти меня от этого сумасшедшего…

Он выехал из камышей и помчал к металлическому мостику, жутко загрохотавшему под его колесами. Сообразив, что этот урод собирается встретить меня на том берегу, я развернулась на месте и поплыла назад. Он не заметил этого вовремя и успел миновать мост. Я же в это время уже выскочила из воды, чудом заметила свою брошенную сумку и со всех ног помчалась назад к поселку, мимо которого мы ходим на станцию. Там рядышком стояли супермаркеты, прямо на улице торговали овощами-фруктами и всегда было полно народа.

Вот только ноги у меня так и подкашивались от страха… Вряд ли я успела бы добежать и позвать на помощь, если б навстречу мне не показалась компания ребят. Может, они были младше меня, но точно на голову выше и выглядели довольно крепкими. Поэтому я бросилась к ним, как к отряду ангелов, спустившихся с небес:

— Помогите! Этот придурок пытается меня задавить!

К этому времени мотоциклист уже вновь проехал мостик и готов был разогнаться на тропинке как следует. Но заметив парней, видно, передумал, притормозил, лихо развернулся и в третий раз прогрохотал по мосту. Затем скрылся в густом ивняке, скрывавшем тропинку, ведущую наверх. Через несколько мгновений рев его двигателя влился в общий шум, доносившийся с шоссе.

— Он тебя в речку столкнул?

Карие глаза, заглянувшие мне в лицо, показались встревоженными и добрыми. А на темных волосах блестели капли — от меня, что ли? Неужели я так тряслась, что они разлетались во все стороны? Господи, я же выглядела настоящей мокрой курицей! Жуть просто…

— Я сама… Иначе он задавил бы меня.

— Кто он такой?

— Ты его знаешь?

— Твой парень?

Они забрасывали меня вопросами и выглядели по-настоящему обеспокоенными, хотя знать не знали, кто я такая… Но этот кареглазый волновался, кажется, больше всех.

— Он не мой парень, — заверила я, глядя в его затягивающие глаза. — Я понятия не имею, кто это! На нем же был шлем. Он просто возник… из ниоткуда.

— Из ниоткуда, — повторил он, смакуя. — Слушай, а давай я тебя провожу? Вдруг он снова объявится? Из ниоткуда… Ты здесь живешь?

Его друзья многозначительно переглянулись, а я махнула рукой в сторону темно-серых куполов, видневшихся за деревьями:

— Да, недалеко от храма.

— А тренировка? — спросил кто-то.

— Скажите тренеру, что я скоро подбегу. Нельзя же подвергать девушку опасности.

Я так привыкла считать себя еще девчонкой, что каждый раз удивлялась, если меня называли «девушкой». Это было приятно, черт возьми!

Имя у него оказалось необычное — Клим.

Я даже припомнить не смогла никого из знакомых, которых звали бы так же. Уникальность имени сулит уникальность во всем? Или она проявляется лишь в чем-то одном?

Пока трудно было сказать: предстоит ли мне выяснить это? Он мог проводить меня до дома, повернуться и исчезнуть навсегда. Удерживать я не стала бы, ведь он пока не превратился в моего Лиса… Но почему-то хотелось идти помедленнее, чтобы наше Образцово стало бесконечным.

Почти всю дорогу Клим молчал, посматривая на меня коротко и застенчиво, как будто такую, как я, можно было стесняться. От этого я болтала без умолку, сжимая от отчаяния кулаки: «Если не заткнусь, он сбежит еще до того, как мы доберемся до нашего дома!» Но остановиться не могла. Неужели я никогда не научусь вести себя с мальчиками достойно? Маме стало бы стыдно за меня? Нет, она поняла бы, как я взбудоражена сейчас и почему… А Клим разве догадается, что я сама на себя не похожа? Какая Саша Каверина на самом деле, разве разглядишь под клоунской маской, которую я напялила?

Почему нам так трудно показать чужим людям себя истинных? Откуда берется эта уверенность, что мы не можем быть интересны? И напротив: те, кто не стесняется раскрыться незнакомцам, почему-то вызывают чувство неловкости, будто обнажаются на публике? Нам не хочется этого видеть… Существуют же правила игры, и достаточно просто поддакивать, чтобы прослыть отличным собеседником! Легкого трепа на общие, безобидные темы вполне хватает для общения современных людей.

Поэтому, узнав, что Клим приезжает на тренировки из Щелкова, я отдалась потоку разрозненных фрагментов прочитанного об истории нашего поселка, о старинном храме — его сердце, о могиле Олега Лундстрема на местном кладбище…

— Ты любишь гулять по кладбищу?

Он недоверчиво рассмеялся:

— Что? Ты серьезно?

— Да там так хорошо, ты даже не представляешь! Столько зелени… И птицы поют. Такой покой.

«Господи, что я болтаю?!» — У меня уже комок к горлу подступил от того, как неудержимо я разочаровывала этого симпатичного парня с добрыми глазами, но остановиться было невозможно. Не так давно я с изумлением узнала, что «цокотуха» — это значит «болтушка, балаболка», и сейчас виделась себе такой вот мухой из сказки, которую спас храбрый комарик, а потом она заговорила его до смерти…

Вот как закончилась бы такая история в реальности. Но добрый Корней Иванович, хоть и позволял себе пугать детишек, все же сводил сказки к счастливому финалу. Если бы мне было под силу написать такой для нас двоих…

Наверное, у меня просто сдали нервы из-за покушения этого проклятого мотоциклиста, и теперь я падала без парашюта, даже не пытаясь ухватиться за воздух. Сейчас Клим уйдет… Вот еще несколько шагов, утяжеленных моей трескотней…

И вдруг он произнес:

— Ты такая необычная девчонка… Может, встретимся еще? Тебя так интересно слушать…

Как я не умерла на месте?!

У ворот нашего дома, мы обменялись контактами. Хотя вид папиного особняка здорово смутил Клима:

— Ого! Твой отец — олигарх?

— Ну, до олигарха ему далеко…

Я успела остановиться и не сболтнула о том, что вся моя семья была убита, — не лучшая тема для знакомства. Только добавила, что никакого отца здесь нет, а вот собачий приют есть.

И это оказалось лучшим из всего, что я произнесла за этот странный, нелепый день, ведь глаза Клима так и загорелись:

— У тебя там несколько собак?

— Хочешь познакомиться с ними?

Но он вытянул гаджет, взглянул на время и с досадой качнул головой:

— Сейчас не получится, а то я совсем тренировку пропущу. Спишемся? Теперь я знаю, где ты живешь!

— Какого черта ты показала ему, где живешь?!

От Артура так и летели искры, когда он узнал, что пришлось пережить Сашке по дороге домой. Накормив собак, она вернулась в Комитет уже на такси и с порога выложила историю о мотоциклисте-маньяке и храбром футболисте, защитившем ее. Жене показалось, что это приключение даже позабавило ее, а вот Логов просто вышел из себя.

— Почему ты сразу мне не позвонила?! Надо же было задержать того типа! А что, если это не случайное нападение? Вдруг тебя кто-то выследил? Где ты была сегодня утром?

Он так и хлестал ее вопросами, а Сашка только беззащитно моргала, вытянув тонкие руки вдоль тела, как новобранец, застывший по стойке «смирно» перед разгневанным командиром. Услышав, как она наведалась в банк и устроила там настоящее представление, Артур просто осел на стул и беспомощно протянул:

— Ну что с тобой делать, а? Я начинаю жалеть, что втянул тебя во все это…

У Сашки ошарашенно приоткрылся рот:

— Во что — это?

— В свою работу. Ты не готова. Ты слишком несерьезно относишься.

— К чему?!

— Да ко всему! Бесконечные мальчики эти… Провокации…

— Ты же сам от меня этого хотел! Не мальчиков, конечно. Провокаций.

Притихнув у окна, Женя пыталась понять, о чем вообще идет речь? Эти двое разговаривали о вещах, понятных обоим, а она чувствовала себя дикаркой, чудом попавшей в столицу мира.

— А что за дикая идея — увидеть книжные шкафы своими глазами? У меня нельзя было спросить?

— Ты занят. Если я в деле, то и сама должна что-то предпринимать!

— Ладно, не будем горячиться, — проговорил Артур уже более спокойным тоном. — Судя по всему, мотоциклист охотился за тобой. Но хотел, скорее, напугать, а то достал бы, поверь мне… Значит, твое появление в банке заставило напрячься того человека, с которым беседовала Мария Владимировна на лестнице. Жаль, ты не видела его… Как тебе показалось: мотоциклистом был мужчина или женщина?

— А могла быть женщина? — удивилась Саша.

— Вполне. Многие девушки гоняют на байках. А в машинах за рулем сейчас вообще, по-моему, больше дам… Так что?

Она пожала плечами:

— Кажется, он был не таким уж здоровым… В сравнении с Климом, по крайней мере.

— Это тот футболист? Ты уже общаешься с ним?

Ее лицо померкло:

— Пока нет.

— Мальчикам нужно время, чтобы собраться с духом, — вмешалась Женя, ухватившись за тему, которая была ей близка и понятна.

Точно только сейчас вспомнив о ней, Артур обернулся и смерил ее таким хмурым взглядом, что Жене захотелось провалиться сквозь землю. Так смотрят на очевидную помеху, от которой не просто избавиться…

— Разберемся, — буркнул он, глядя на нее, но обращаясь к Сашке. — Сейчас нам еще одно важное дело предстоит. Надеюсь, там ты ничего не выкинешь…

И практически без перехода спросил:

— Женя, а ты даже мысли не допускаешь, что ребенка похитил кто-то другой? Вдруг мы теряем время, разыскивая твою свекровь?

— Нет! — вырвалось у нее.

Она подавилась собственным воплем, громко закашлялась. Метнула взгляд исподлобья:

— Это она. Я знаю.

Спорить он не стал:

— Хорошо, если ты уверена. Ну что, девочки, поехали?

И взял со стола листок с адресом, который Женя выучила уже наизусть. В какой момент они перешли на «ты»? Этого она не заметила, ей было не до деталей этикета. Почему-то отозвалась досадой мысль, что Логов приравнял ее к Сашке, записал в подружки к вчерашней школьнице… Но претензий Женя, понятное дело, высказывать не стала. Отдавала себе отчет, как ей повезло столкнуться в огромном городе именно с Логовым, хоть и твердила про себя, что без него отыскала бы своего сына. Как — она не задумывалась…

— Ты боишься оказаться в долгу?

Сашин голос пробился сквозь шум в ушах, от которого не удавалось избавиться. Обнаружив, что они уже сидят в машине Логова, Женя метнула в него взгляд: «Слышал?» Но тот что-то оживленно обсуждал с Никитой, даже у нее вызывавшим улыбку. А присутствие Артура отзывалось тревогой… Не то чтобы Женя опасалась снова получить от него в глаз… Плевать! Просто рядом с ним ей было неспокойно. Впрочем, успокоиться вообще не получалось. Без Ромки никак…

— Может потребовать?

— Нет, — отозвалась Саша без промедления.

— Вот и я думаю.

Женя произнесла это сквозь зубы, чтобы Логов не расслышал. Еще вообразит чего… Шептаться за его спиной вообще было неосторожно, он же сыщик, у него глаза на затылке и слух как у хищника. Но Сашка спросила, и не ответить было глупо. Какие у него отношения с этой девочкой, Женя до конца не разгадала, а у Никиты спрашивать не хотелось… Как он поглядывал на Сашку, все раскрывало без слов. А выражение ее спокойных голубых глаз ни на секунду не менялось, когда она смотрела на того, кто жил с ней под одной крышей. Зачем Сашка поселила его под боком? Мучается же парень…

Но Женя не собиралась говорить ей этого. Лезть в чужие отношения — последнее дело. Попробовал бы кто-нибудь хоть намекнуть ей, что не стоит ждать Антона — вдруг вернется другим человеком… Порвала бы поганый рот! Похоже, это откровенно читалось в ее взгляде, потому никто даже вопросов о ее муже не задавал.

Скрыть не удалось: Антона задержали во дворе, на глазах у соседок, которые прямо захлебнулись новостью. Не иначе как с месяц обсасывали! Но испуганно затихали, стоило Жене выйти из подъезда. Хотя она никогда ни с кем из них не скандалила… И все же скрытая угроза от нее исходила, Женя и сама признавала, что стала выше держать голову, напряженно вытянув шею, и шаг сделался более упругим, а плечи теперь всегда были развернуты, словно она шагала на баррикады.

Так и ощущала каждый день без мужа: последний, смертный бой! Только рядом с Ромкой и с собаками позволяла себе обмякнуть, улыбнуться.

— Мамочка хорошенькая, — шептал он, засыпая с ней рядом — так повелось, когда большая кровать наполовину опустела.

— А ты — мой хороший, солнышко мое…

Шепот переходил в песню — не колыбельную, хоть и пела Женя их на сон грядущий. Но Ромка любил слушать народные, протяжные. Чаще всего просил спеть про рябину и дуб. Что ему слышалось в этой печальной истории? Разве ребенок способен задумываться о том, как ранит невозможность обвиться вокруг того, желанного, который так далеко?

Сейчас и сам Ромка далеко… Даже если он здесь, в Москве, на что Женя надеялась всей душой, расстояние кажется космическим, ведь сын не с ней. Украден. Не дотянуться, не сжать теплую, крепкую, но все же такую маленькую ручку… Когда их ладошки прижимались, ее наполняло ощущение цельности. Собственно, Женя и жила только в те минуты, когда Ромка был рядом, прижимался плечиком, листая книжку, шепеляво рассказывая по картинкам. Ему больше нравилось придумывать собственные истории, чем читать, хотя по слогам уже умел довольно бодро.

Она не давила на сына — пусть фантазирует, пока детство не кончилось… В школе загонят в прокрустово ложе, заставят быть как все, читать по программе, мыслить в формате ЕГЭ.

— Ты сдавала ЕГЭ? — повернулась она к Саше.

Заметила, что вопрос немало удивил: с чего вдруг?! Но Сашка умела держать себя в руках, это Женя уже заметила. Легкий кивок — вот и весь ответ. Нужно было отвязаться, ведь было очевидно, что продолжать этот разговор Саше не хочется, а она заупрямилась, как иногда бывало — Овен в ней уперся рогами:

— Сочинение нормально написала?

— Нет, — бросила Сашка.

И хотела уже снова умолкнуть, но вдруг — решившись! — впилась в Женино лицо взглядом, в котором звенела такая стынь, что ей стало страшно. Захотелось выкрикнуть: «Молчи!» Или просто зажать рот ладонью. Но слова уже потянулись от Сашки к ней, обвились вокруг шеи, сдавили так — не продохнуть.

— Я вообще не очень сдала. Не совсем отстойно, конечно, но могла бы лучше. Если бы… — должна была зависнуть пауза, но Саша ее точно сглотнула. — В прошлом мае у меня маму убили. И отца с сестрой. Так что, сама понимаешь, я не в лучшей форме к экзаменам подошла.

Женя почувствовала: ей не удается даже моргнуть, не то что произнести какие-то слова. Смотрела на нее и не дышала.

— Поэтому и не поступила никуда. Даже не пыталась.

Видимо, расслышав, Артур обернулся:

— Саш, все нормально?

— Вполне, — отозвалась она. — Не думай, мы тут не меряемся глубиной горя…

И улыбнулась Жене:

— С твоим Ромкой ничего не случилось. Я чувствую, что с ним все хорошо. Он же с бабушкой, она его не обидит… «Авессалом, нам весело?»

Последнюю фразу Женя не поняла, и каким-то образом это уловил Никита. Повернулся к ним и пояснил: Сашка процитировала мультик. Когда по недоумению в Женином взгляде понял, что подача ушла в пустоту, вскричал, воздев руки:

— Как это ты не смотрела «Неисправимого Рона»?! У тебя же малыш… Для него — самое то!

— Я показываю ему только советские мультики, — впервые Жене показалось это не совсем правильным. Может, и есть среди потомков Микки Мауса персонажи, достойные внимания?

Никита прищурился. Как ей показалось — ехидно.

— Чебурашка — это прекрасно.

— Между прочим, да.

— Шварцману уже сто лет отметили, — рассеянно проговорила Сашка.

— Кому?

— Мультипликатору. Это он нарисовал Чебурашку таким милым, что в него весь мир влюбился. Особенно японцы. У самого Успенского толком нет описания… Или сто один уже?

Никита отозвался с переднего сиденья:

— Ну всяко уже круто! Целый век прожить… Может, потому что он для детей рисовал? И сам подзаряжался.

— Ага, а Драгунский в пятьдесят с чем-то умер, — Сашка покосилась на нее. — Это автор «Денискиных рассказов».

Жене захотелось огрызнуться, но голос прозвучал на удивление спокойно:

— Я помню, — хотя помнилось смутно.

Но Сашка так тепло улыбнулась, чуть запрокинув голову:

— Ты их тоже любила?

— А кто их не любит?

Улыбнувшись через зеркало, Артур спросил:

— Саш, а я рассказывал тебе, что встречался с тем самым Дениской?

У Жени вырвалось:

— В смысле?!

Но Саша догадалась:

— С Денисом Драгунским? Он ведь тоже стал писателем, да?

Логов кивнул:

— Не таким известным, как отец, но — да, стал. И Ксения — его младшая сестра. Умерла недавно.

— Какой он? — подавшись вперед, Сашка замерла, дожидаясь подробностей.

Но Артур замялся:

— Да какой… Обычный. Ему ведь уже много лет. Не помню точно. Но за шестьдесят точно.

Это поразило Никиту:

— Дениске?

— Книжные герои остаются детьми, а их прототипы взрослеют и стареют, — пробормотала Сашка и откинулась на спинку сиденья.

— Я не подумал бы, что это он был тем мальчишкой, с которым мне так хотелось подружиться, — признался Логов.

— Вам тоже? И я мечтал его найти. Ну да… Наверное, всем хотелось такого друга.

«Сказать или нет?» — Женя немного неловко чувствовала себя в компании этих умников, но все же решилась произнести:

— Не очень-то здорово быть прототипом… Особенно такого героя. Ну, которого все любят… Мечтают найти его и все такое. Подружиться хотят. А ты на самом деле совсем не такой… Может, Драгунский все придумал в тех рассказах? А назвал мальчика именем сына, и все решили, что это о нем.

Обернувшись, Никита уставился на нее с неподдельным изумлением:

— Вот подстава, да?

— Я не пожелала бы такой доли своему сыну.

— Ты категорична, — заметил Артур. — Я же не сказал, что Денис Драгунский не был таким мальчишкой в детстве. Возможно, его отец все списал с реальности! Мы все меняемся… Ничего не поделаешь. Сейчас в нем уже не разглядишь того Дениску, но кто из нас сумел сохранить в себе ребенка? Каждый из нас в чем-то предал себя маленького. Изменил себе. Своим мечтам. Принципам. Мы выросли не такими, как хотелось.

«Какой у него голос», — Женя внезапно поймала себя на том, что готова слушать его и слушать.

Эта мысль ей не понравилась… С какой стати ей вообще вслушиваться в эти интонации, напоминающие об эротических фильмах? Нет, не то чтобы Женя их смотрела! Ну, может, пару раз, не больше. И, конечно же, вместе с мужем. Когда он еще был рядом. Никто другой и не оказывался в ее постели — ни до Антона, ни после. Женя не кичилась своей верностью, она была для нее естественной.

А голос Артура… Это всего лишь ассоциации. Подсознание не подчиняется логике и моральным устоям.

— Приехали, — произнес Никита совсем другим голосом.

И она очнулась.

Новенький рюкзачок ему понравился. Особенно цветом, ведь Ромка любил мандарины. И апельсины тоже, но они очень трудно чистились, все пальцы сломаешь. Иногда под ноготь забивались кусочки кожуры, и становилось так больно! Мандаринки чистились легче, корочка у них была совсем тоненькая. И пахли они радостью…

Ромка аккуратно складывал в рюкзачок незнакомые вещи, купленные бабушкой. К ним он еще не привык, поэтому не сразу угадывал, кому с кем удобнее лежать, вытаскивал их снова и укладывал в другом порядке. Его старые вещи, с которыми мальчик был хорошо знаком, остались дома, их очень не хватало сейчас, хотя он догадался, что должен радоваться обновкам, ведь бабушка сказала:

— Ликуй, Роман! У тебя начинается новая жизнь. Вот держи вместо твоего барахла…

И вручила ему большой пакет. Ромка не сразу понял, о каком барахле идет речь, но бабушка брезгливо указала пальцем на его любимую футболку с пандой:

— Снимай это старье.

А когда он, стесняясь, неуклюже стянул с себя одежду (даже трусики пришлось снять!), она поочередно подала ему новые вещички и заключила, оглядев одетого внука:

— Вот теперь ты похож на человека. У твоей матери абсолютно нет вкуса. Мой сын просто идиот…

Ромка уже знал — кто ее сын. И решил: она обзывает так его папу за то, что тот уехал куда-то от них с мамой. Куда именно, мама ему не говорила, но папа не бросил их, как отец Маруси — девочки из их группы в садике, это Ромка знал точно. Ведь папа иногда звонил, и тогда мамин голос звенел от радости.

И потом она обещала:

— Папа скоро вернется, вот увидишь. Если он будет вести себя хорошо, ему даже могут позволить вернуться раньше. Ты еще в школу не успеешь пойти!

— А кто ему не разрешает вернуться к нам? — допытывался Ромка, но мама так ни разу и не ответила на этот вопрос.

Но она никогда не называла папу идиотом, хотя очень скучала по нему и даже плакала, запираясь в ванной, — Ромка один раз подслушал, испугавшись, что мама долго не выходит. А больше не стал… Каждому иногда нужно спрятаться от всех и поплакать, а то слезы, накапливаясь, мешают дышать и может просто не хватить сил, чтобы жить дальше. Из ванной мама выходила румяной и спокойной, а щеки у нее были прохладными, как будто она умылась холодной водой. Хотя обычно это было не утром…

Ромка очень скучал по маме. Но бабушка пообещала, что если он аккуратно сложит вещи в новый рюкзак, то они снова отправятся в аэропорт и полетят домой. Только было непонятно, зачем вообще надо было лететь в Москву без мамы? Это оказалось совсем невесело, и посмотреть Ромка тут ничего не успел: бабушка велела ему сидеть дома и никому не открывать дверь, а сама куда-то уехала. Но у нее даже не оказалось никаких игрушек! Чем заниматься в этом огромном доме?!

— Когда мы прилетим на место, я накуплю тебе кучу игрушек! — пообещала она.

— Прилетим к маме? — уточнил он с подозрением.

Она широко улыбнулась — зубы у нее были белыми-белыми:

— Ну, конечно. А пока, будь добр, не мешай мне завершить все дела.

И умчалась на своем красивом «Мерседесе»…

А Ромка, подумав, поднялся по лестнице на третий этаж и скатился вниз по широким перилам, навалившись животом. Потом поболтал немного с разными растениями в комнате, называвшейся «зимним садом». Ему особенно понравилось деревце с длинными плотными листьями, свисавшими точно хвосты зеленых зверушек. Ромка погладил каждый хвостик пальцами и рассказал дереву про их с бабушкой игру: как шпионы они бежали от садика к машине — не «Мерседесу», а «Рено», на который она потом ворчала всю дорогу, — и запрыгнули внутрь.

— Пристегнись! — крикнула она, и в тот же момент машина сорвалась с места.

Он еще удивился, откуда взялось «Рено», ведь бабушка жила в другом городе и прилетела на самолете, но быстро сообразил и спросил со знанием дела:

— Каршеринг?

— Ого! — удивилась она. — Какие ты слова знаешь… Твоя мать пользуется каршерингом?

— Иногда. — Он подумал. — Три раза.

Ему не понравилось слово «мать», но спорить Ромка не стал, потому что немножко боялся бабушку. Хоть с ней сразу и началась игра, но было не очень-то приятно соблюдать только ее правила. А ему бабушка так и не дала что-нибудь придумать…

Правда, пообещала:

— Когда прилетим на остров, ты сможешь придумать миллион игр!

Только прилетели они не на остров, а в Москву…

— Это временно. Уже завтра мы вылетаем на остров, — заверила бабушка, укладывая Ромку спать.

Но его так тянуло плакать, что у него вырвалось:

— Не хочу на остров! Я к маме хочу.

Отпрянув, бабушка всмотрелась в его лицо так пристально, будто обнаружила, что забрала из садика не того мальчика. Помолчала немного, потом вздохнула:

— Хорошо. Значит, завтра мы полетим к маме.

Ромка подскочил:

— Ура! А можно я ей позвоню? Надо же сказать: «Спокойной ночи»! Мама не уснет, пока я не скажу… Я всегда еще в щечку ее целую. А она меня.

Внезапно наклонившись, бабушка коротко чмокнула его в щеку, отчего Ромке захотелось забраться под одеяло с головой. И сказала таким мягким голосом, какого он еще не слышал:

— Спокойной ночи, наследник! Уж тебя-то я выращу достойным…

Он ничего не понял из ее слов, но вежливо пожелал приятных снов. Интересно, что могло присниться бабушке?

Если честно, она нисколько не походила на бабушку… То есть на старушку… Разве бабушки не должны быть старушками? А она была совсем молодой, невысокой и худенькой. Темные волосы у нее были короткими, как у мальчика, а нос походил на клюв птицы. Ромка надеялся, что эта птица — не хищник…

С утра бабушка накормила его какой-то гадостью, насыпанной в стеклянную миску с молоком, хотя Ромка любил завтракать бутербродами, если оставался дома, или, на худой конец, кашей. У мамы она получалась вкуснее, чем в садике.

Он опять загрустил, болтая ложкой в молоке:

— Мы уже сегодня полетим к маме?

— О, да, — отозвалась бабушка.

И пристально уставилась на него, не донеся до рта ложку с творогом — Ромка от него наотрез отказался. Хватит того, что в садике их постоянно творогом пичкают!

— Ты видел океан?

— Живьем? — удивился он. — Нет, только по телевизору.

Как-то странно их разговор свернул от мамы к океану… Бабушка презрительно хмыкнула:

— По телевизору! Я так и знала. Разве она может дать тебе что-то стоящее, эта нищебродка? Неужели ей кажется, будто телевизор способен передать всю его вселенскую мощь, даже когда океан спокоен? У тебя перехватит дух, мальчик мой! Обещаю… Ради этого стоит пахать весь год…

— У нас нет океана, — осторожно напомнил Ромка.

У него зародились недобрые подозрения, что бабушка обманывает его. Или это снова началась какая-то игра, правил которой он пока не понял? Как и значения некоторых слов… Но почему-то ему очень не понравилось, как звучит «нищебродка».

— Это уж точно. Какой там океан…

Больше она ничего не сказала, быстро доела творог и уехала по делам, велев Ромке собрать рюкзак. Когда она вернется, то они, наконец, отправятся в обратный путь. К маме.

Но мама сама пришла к нему!

Ромка увидел ее на маленьком мониторе, который показывал, что происходит у ворот, через которые не так-то просто было попасть в дом. И мама тоже не могла попасть… Сначала Ромка услышал сигнал, похожий на звук обычного дверного звонка, и бросился в маленькую комнатку возле огромного холла. Оказывается, там стояли небольшие мониторы, а на их экранах отражалось происходившее в разных концах бабушкиного поместья, как она сама его называла.

Сейчас на одном из них возникло мамино лицо — перепуганное и несчастное.

— Мама! — завопил Ромка и подскочил от радости.

Но тут же понял, что она его не слышит. Тогда он поискал взглядом и обнаружил микрофон, возле которого чернела кнопка. Посомневавшись самую малость, Ромка нажал ее и крикнул:

— Мама!

И она услышала его, ведь ее лицо тут же просияло от радости. А из маленькой колонки донесся ее голос:

— Сыночек, солнышко мое, я здесь! Все будет хорошо!

Почему-то она заплакала, и у Ромки тоже сразу затряслись губы. Но тут рядом с мамой на экране возник незнакомый человек в черной майке, который заговорил очень сдержанно, но мальчик как-то успокоился от звука его голоса.

— Рома, мы пришли, чтобы вернуть тебя маме, — сказал он. — Ты сейчас один в доме?

Ромка кивнул, потом спохватился: а ведь они-то его не видят! Монитора на воротах не было, только камера. И он подтвердил:

— Один.

Тогда этот человек объяснил, как открыть ворота, чтобы они смогли проехать, и тогда Ромка сможет обнять маму. Он говорил совсем просто, безо всяких мудреных слов. Мальчик сразу понял, что нужно сделать, и победным жестом вскинул руки, когда ворота открылись. На экране мама запрыгнула в машину, в которой сидел кто-то еще, Ромка не разглядел, а тот умный человек, который все знал, быстро сел за руль.

Выскочив из маленькой комнатки, Ромка бросился к входной двери, на удивление быстро справился с замком, и выскочил на высокое крыльцо с колоннами. Вчера они поразили его, и он даже спросил у бабушки:

— Ты — царица?

Это ей очень понравилось, потому что лицо ее засветилось и она долго со смехом повторяла слова внука.

Но сейчас Ромка не обратил на эти колонны никакого внимания. Он смотрел только на черную «Ауди», которая стремительно неслась к дому. Мальчику хотелось броситься навстречу, но он побоялся, что машина не успеет затормозить и задавит его… Тогда он так и не увидится с мамой. Поэтому Ромка остался на крыльце, только, сам того не замечая, начал подпрыгивать от нетерпения.

Автомобиль замер у крыльца, как в кино, взвизгнув тормозами. Все дверцы распахнулись разом, но мама все же выскочила первой и бросилась к нему:

— Маленький мой!

И подхватила Ромку на руки — она ведь была не такой маленькой, как бабушка, у нее хватало сил поднимать его.

От ее родного запаха у него счастливо сжалось сердце.

— Мамочка, — прошептал Ромка и вжался лицом в ее шею.

Кто-то присвистнул, и молодой голос произнес:

— Неслабый домишко…

А женский голос отозвался:

— Поверь, ребенку не это нужно. Мы с мамой были счастливы в нашей маленькой квартирке…

— Я верю, Саш, — ответил тот же голос. — Я знаю. Думаешь, мне не хотелось бы оказаться на месте этого мальчика?

Оторвавшись от маминой шеи, Ромка с подозрением поглядел на парня с пушистой головой: «Он хочет обнять мою маму?! Зачем это?»

Но парень так хорошо улыбнулся, встретив его взгляд, что у Ромки отлегло от сердца. И он догадался: наверное, он говорит о своей маме! Неужели он тоже потерялся?

«Ничего не изменилось в этом городе за два года.

Накануне выпал снег. Был конец октября, и все надеялись, что снег не растает. К ноябрьским праздникам обычно наступала зима.

Город показался Сергею Карелину торжественным и притихшим. Машина почти бесшумно скользила по белесой от заморозков дороге, и голуби расхаживали по самой обочине, нервно подергивая шеями.

Сергей через зеркало взглянул на водителя, но тот даже не скосил глаз. Конечно, он знал, что везет знаменитость. Наверное, привык возить известных гостей и чутко реагировать на их настроение. С Карелиным он был молчалив и вел машину уверенно и спокойно, без того подобострастного лихачества, которого Сергей терпеть не мог: и мы, мол, не лыком шиты.

— Снег, — негромко сказал водитель, не отводя глаз от дороги, и переключил скорость.

Сергей машинально проследил за его рукой и перевел взгляд на стекло. Действительно пошел снег, и это внесло некоторое успокоение в сжавшуюся в комок душу. Он никогда не был спокоен перед концертом, но ему повезло с лицом: и зимой оно оставалось смуглым и по-индейски непроницаемым. Когда Сергей бывал взволнован или зол, у него только светлели глаза. Но этого никто не замечал.

«Врешь, — подумал он, медленно опуская стекло. — Уж Ольга-то всегда замечала».

— Снег идет, — еще раз сердито буркнул шофер и взглянул в открытое окно. Снежинки, медленно вращаясь, оседали в складках кожанки Карелина.

«Да пошел ты», — с неожиданным раздражением подумал Сергей, но все же закрыл окно. Снег сразу залепил стекло колючей на вид пеленой.

За мостом показалась тяжеловесная серая громада концертного комплекса. Он знал, что там уже ждет разношерстная толпа с лозунгами и панцирем из значков на груди. Его станут хватать за куртку и вопить, пока он не скроется за дверью служебного входа, закрытой для посторонних. Они будут ждать его слова, и Сергей непременно крикнет:

— Привет, ребята! Спасибо, что пришли.

Он уйдет, а они еще долго не смогут успокоиться и будут, захлебываясь, обсуждать, какой простой и свойский парень этот Сергей Карелин. А потом ворвутся в зал и встретят его свистом и визгами. И когда он споет первую песню, они с ревом бросятся к сцене и начнут выбрасывать вверх сжатые кулачки и лезть друг другу на плечи. Некоторые из них зажгут спички или бенгальские огни, а другие, желая взять реванш, полезут на сцену. И тогда выбежит ведущая Галя и начнет, задыхаясь, доказывать им, какая они замечательная публика, особенно когда не прутся на сцену, как последние скоты… А он будет петь и петь, не говоря ни слова, не прогоняя их, но и не привечая, и от его манеры они тоже придут в восторг, потому что каждый из них мечтает стать таким же сильным, невозмутимым и неотразимым мужчиной.

Сергей раздраженно щелкнул языком и покосился на водителя. Его дети наверняка получили пригласительные на концерт. Они тоже будут скакать у сцены и выбрасывать вверх кулаки, а забывшись, начнут щелкать семечки, потому что, в сущности, им абсолютно наплевать, о чем он поет. Разве можно услышать стихи, оглохнув от собственного свиста и топота резвых молодых ног? Они выбегают к сцене ради себя, а не ради него. Это их единственный шанс быть замеченными. И потому они будут до исступления кричать, свистеть и бить в онемевшие ладоши. Это не те слушатели, которых он ждет. Но сможет ли он петь, если никто не выбежит к сцене?

— Приехали, — едва разжав губы, сказал шофер и обернулся к Сергею. — Счастливого выступления!

— Спасибо, — ответил Сергей и переклонился к заднему сиденью за гитарой.

— Вы — бард или кто? — спросил водитель, доставая сигареты.

— Или кто, — сказал Сергей, осторожно пронося гитару над его головой. — Ну еще раз спасибо вам.

— После второго концерта буду у служебного входа, — предупредил водитель, закуривая. — Снег-то как повалил.

— Зима. — Сергей открыл дверцу и выглянул из машины.

— Ждут, ждут, — заметил шофер, усмехаясь и утирая рукой рот. — Перед каждым концертом тут торчат.

«А твои-то, думаешь, где?» — подумал Сергей и вышел из машины. До служебного входа оставалось еще метров двадцать, и пройти их нужно как можно быстрее.

Сбоку кто-то приглушенно крикнул: «Вот он!», но Сергей не остановился. Земля застыла скользкой коркой и уходила из-под ног. Он чуть не потерял равновесие, но несколько рук тут же сжали его локти. Слегка сморщившись, Сергей тут же благодарно похлопал одного из поддержавших по плечу, на секунду выхватив его румяное лицо из остальных. Мальчишка задохнулся от восторга и крикнул ему вслед:

— Автограф! Сергей, автограф!

Карелин добрался до двери и рванул на себя ручку.

Когда он, наконец, ушел со сцены, то закрылся от всех в неуютной, темноватой уборной, где столик с зеркалом и винтовым креслом напоминал парикмахерский салон, а на беленой стене почему-то висела большая фотография никогда не бывавшего здесь Бориса Гребенщикова.

Он присел к столику и опустил лицо на его прохладную гладь. Через час начнется второй концерт. Он должен уйти за этот час от зала, школьников, орущих в микрофон: «Девятый “Б”, налетай!», от дрожащих от восторга девочек с цветами.

Хотелось думать о том, что наступила зима и под окнами, должно быть, уже намело сугробики. И еще о том, почему в этом городе все осталось на своих местах? И те же люди ходят по улицам, поднимая лица навстречу кружащемуся в свете фонарей снегу. Они только немного постарели за эти шесть лет. И город постарел. Два года назад, когда он гастролировал здесь, то, упиваясь успехом, не заметил этого. А сейчас понял: раньше здесь было веселее и светлее, фонари горели чаще, а дороги были целее. И больше строили новых домов. От этого город казался живым и молодым. Или это он был таким тогда?

За окном совсем стемнело, но Карелин не включал света. Он не боялся темноты даже в детстве, правда, сейчас его пугали ночи с участившимися бессонницами и незнакомым страхом смерти. Однажды ночью Сергей понял, что жить дальше, собственно, незачем. Он достиг всего, к чему стремился, ведь мечты его были честолюбивы и мелки. Перед ним не было больше цели, и он мог писать только о ничтожности жизни, брошенной в волны судьбы. Стихи выходили пошлыми, а о другом не писалось. Он рвал их и бежал на воздух, боясь оглянуться в прошедшие шесть лет жизни.

«Чушь, — простонал он и переменил щеку. — Всегда может быть одна-единственная, но недоступная, к сожалению, цель — достичь в своем деле совершенства. Все уперлось в то, что я стал кумиром, не переставая быть обывателем. Эти мальчишки подражают мне, а я не могу ничего им дать. Я красив и пуст, как мыльный пузырь. У меня есть мои песни. Но я все меньше верю самым старым из них. Я перестал быть борцом, потому что передо мной не осталось преград…»

Скрипнула дверь, заставив его поднять голову. Он плохо видел в полумраке и не мог через зеркало разглядеть лицо вошедшего. Кажется, это была женщина. Сергею не хотелось сейчас видеть женщин и принимать от них цветы. В этом ему всегда чудилось нечто унизительное, будто он не мужчина, а памятник мужчине.

Обернувшись, он нехотя поднялся навстречу. В последнее время после выступлений у него стали болеть ноги, и это серьезно его беспокоило. Женщина тоже шагнула к нему, и ее удивительно белое лицо выплыло из сгущающейся темноты.

— Привет, — неожиданно громко сказала она, приподняв правую руку. — Что, не узнаешь старых друзей?

— Узнаю, — ответил он, громко сглотнув. — Конечно, узнаю, Оля…

— А-а, — не понижая голоса, произнесла она и огляделась. — У тебя тут есть куда присесть? Я чуть-чуть выпила, и мне бы лучше посидеть.

— Я понял, — сказал Сергей. — Садись в это кресло, а я устроюсь на полу.

— У моих ног? — она неприятно рассмеялась и плюхнулась в винтовое кресло.

— Если угодно…

Ольга оттолкнулась ногой и стала кружиться в кресле, запрокинув голову. Она была без шапки, и темные волосы скользили по спинке кресла, касаясь лица Сергея.

— Итак, — сказала она, внезапно остановившись, — ты — столичная знаменитость. Ох, как кружится голова… Я все же решилась к тебе прийти. В прошлый твой приезд я ждала, что ты сам отыщешь меня… Что за бред я несу? Ты не удивляйся, я немножко выпила. Миежко-миежко, как говорит моя дочь. Да, у меня ведь родилась дочь. Когда? Давно. Очень давно…

Она приблизила лицо к зеркалу и скривила губы:

— У-у, морда… Одни глаза и торчат. Мой муж говорит: шары. А еще он говорит: зенки. Да… А что ты удивляешься? У нас же глухая провинция. Ты ведь жил здесь, сам знаешь. О-о, какая я свинья! Я пришла перед концертом и мешаю тебе отдыхать. Напилась, как дрянь, и несу чушь.

Она подперла кулаками лицо и склонилась к нему, уперевшись локтями в колени.

— Какой же ты симпатичный! Стал даже лучше. Просто глаз не оторвешь. А ты помнишь, какая у тебя была страшненькая жена? Ты не забыл, что женился в этом городе, а через месяц встретил меня? А потом бросил и ее, и меня…

Она захохотала и, откинувшись, собрала волосы в хвост.

— Оля, — Сергей осторожно похлопал ее по колену, — может, я вызову тебе такси? Тебя, наверное, муж уже ищет.

— Муж? — Она резко выпрямилась в кресле, но, обмякнув, снова засмеялась. — Как ты всегда боялся моего мужа! Да нет… Ты меня боялся. Ты не верил красивым женщинам и думал, что я буду тебе изменять. Ага? Да я же знаю… А еще у тебя были какие-то чертовы высшие соображения. Что-то насчет супружеской верности, чистоты нравов, пошлости любовных связей… И к тому же ты рвался к звездам. Я была ничего, но тебе требовалось сияние прожекторов. Ну как? Теперь ты счастлив, сволочь?

Она рванула его за волосы и зашипела, горячо дыша в лицо:

— Ты счастлив? У тебя был выбор между честолюбием и человеком. Ты бросил меня в этой глуши подыхать от тоски по тебе. И теперь в каждый твой залет я чувствую, как мне осточертело все, и напиваюсь по-свински. И самое страшное, что мне остается доживать в этой тоске еще лет пятьдесят, и ничего, ничего нельзя уже изменить!

Он осторожно высвободился и взял ее руки:

— Тебе холодно? Пальцы совсем застыли.

— Пальцы? — переспросила Ольга и вдруг истерически закричала: — Душа у меня застыла, душа! При чем здесь пальцы?

«О боже, — раздраженно подумал Сергей, скосив глаза на часы. — Осталось двадцать минут. Пора выпроваживать ее отсюда».

— Оленька. — Он прижал ее ладони к щекам. — Давай я отвезу тебя домой. Что уж теперь поделаешь? Ты же сама говоришь… Ведь у нас с тобой и не было ничего. Ты знаешь… Я женат был, и ты… О господи, как глупо! Да почему же, черт возьми, я должен был брать тебя с собой? Я ведь не в рай ехал. Я два года ночным сторожем в Москве работал. С музыкальным училищем! Я все зубами рвал и не видел ничего вокруг себя. Что бы ты там со мной делала? Я еле-еле выбился в люди.

— Ну а теперь, — спокойно сказала Ольга и отняла руки, — теперь же ты тоже не возьмешь меня с собой?

Сергей поднялся. Из зала уже доносился тот волнующий шум, который всегда будоражит перед концертом. Он погладил ее плечо и прижался к темным волосам.

— Знаешь что, — бодро сказал он, беря гитару. — Ты подожди меня здесь. Я отработаю, и мы с тобой все обсудим. Только обязательно подожди.

Она вжалась в кресло и обхватила руками плечи.

«Театральный жест», — подумал он и, еще раз потрепав ее по плечу, быстро вышел в коридор. Худенькая до прозрачности ведущая Галя уже ждала его у выхода к сцене.

— Сергей, — с кокетливым упреком проговорила она, взглянув на часы, — с публикой вы общаетесь куда охотнее, чем с нами.

На это нечего было ответить… Он слушал шум зала и думал, что Ольга, конечно, уйдет. Не может быть, чтоб не ушла. Он подстроил гитару и внимательно посмотрел на Галю.

— Там, в комнате, женщина, — сказал он, глядя ей в переносицу. — Последите, чтобы ее никто не обидел, когда она будет уходить.

— Может, вызвать ей такси? — с готовностью отозвалась Галя, кивнув в сторону двери.

— Нет, спасибо, Галочка, — он внутренне передернулся от явной фальши своего голоса. — Ни к чему.

Он снова прислушался к залу. На секунду ему представилось, что однажды этот зал не наполнится и наполовину. Он будет петь, глядя на пустые кресла, потом вернется в темную уборную, снова ляжет щекой на холодную гладь стола и долго-долго будет ждать скрипа двери.

Сергей провел вспотевшей рукой по лицу и вышел вслед за Галей на сцену. Зал был полон».

Он прочел Сашкин рассказ, растянувшись с Моникой на траве под цветущей липой, аромат которой действовал умиротворяюще. Она уже привычно положила голову ему на плечо и блаженно закрыла глаза. Когда они лежали так, никто из собак не смел к ним приблизиться. Почему — Артур не мог объяснить. Возможно, им казалось, будто у Моники появился настоящий хозяин, а они все просто перекочевали из одного приюта в другой?

От таких мыслей становилось не по себе, но Логов даже подумать не мог о том, чтобы отстранить Монику и подозвать кого-то другого. Слишком долгий путь они проделали навстречу… Артур не сомневался: в мире полно энтузиастов, готовых одолевать подобный путь снова и снова. Выискивать новизну, приручать, очаровывать. И он даже был согласен, что в этом есть определенный кураж…

Но его самого путь завоевателя не привлекал никогда. Не только из-за работы, отнимавшей львиную долю времени и сил. Скорее, причина была в том, что он и сам привязывался слишком сильно — к человеку ли, к собаке… Они врастали в него стремительно, а уходили медленно и трудно. За год, прошедший после убийства Оксаны, ему ни разу не захотелось впустить другую женщину ни в свою постель, ни тем более в душу.

Старый Дики спокойно наблюдал за ними, улегшись поодаль, в тени. Иногда он задремывал, потом, очнувшись, с достоинством обводил взглядом доступное пространство: ничего тут не стряслось без меня? И какое-то время пытался держаться…

Неугомонные Друлл с Бутчем носились кругами, прыгая через препятствия, которые чаще сами себе придумывали. А Мари пыталась цапнуть за лапу то одного, то другого, когда они пробегали мимо нее. Может, обижалась, что ее не позвали в игру?

Сидевшая рядом с нею Вишенка, которую Логов забрал из дома убитой Бочкаревой, дрожала всем тельцем, наблюдая за ними. Ей внове было оказаться в такой шумной собачьей компании, она привыкла к тишине наедине с хозяйкой, и Артур не знал, как объяснить малышке, что такого больше не будет. Теперь она всегда будет с ними, придется с этим смириться, ведь других желающих взять Вишенку не нашлось. Сын Татьяны Андреевны прилетел из Владивостока, но тащить с собой йорка через всю страну отказался:

— Да вы что?! Она же не выдержит перелет.

Логов подумал, что дело, скорее, в другом, и сын, наверное, не очень был привязан к матери, чтобы принять заботу о собачке в память о ней, но читать нотации было неуместно. Проще забрать Вишенку с собой.

Тем более она была ценным свидетелем! Ну, по крайней мере, Логов рассчитывал на нее, когда явился с Вишенкой на руках в тот же зал, где после закрытия банка собрали всех участников ограбления. Многие клиенты ворчали, им не хотелось переживать заново худший день их жизни… Но Логов так обворожительно улыбался каждому, встречая на пороге, что роптание быстро стихло.

Ложиться их на пол он, конечно, не заставил, но попросил всех занять те места, которые они указали на допросе. Никите Ивашину выпала честь исполнить роль убитого Шмидта, на что он буркнул:

— Вот спасибо!

От Артура не укрылось, как запаниковал Игнат Наумов, обнаружив, что с одной стороны от Никиты-Шмидта встала Мария Владимировна Высоковская, а с другой — Марго. Заметался растерянно, силясь вспомнить, где же находился, растерянно уставился на свой мизинец, который вспомнил окровавленным, попытался как-то примериться, но Высоковская легонько оттолкнула его:

— Ступай себе… к Валерию Сергеевичу. Он тоже не помнит, где находился.

Игнат уныло побрел в угол к Афанасьеву, а Логов мысленно отметил, что этого парнишку можно убедить в чем угодно.

Самым интересным оказалось то, что место слева от Бочкаревой, которое Артур с Вишенкой на руках занял сам, осталось свободным. Никто не желал признаваться, что находился напротив директора и занимал самую удобную позицию для стрельбы.

Но в этом Логов как раз и не сомневался. Разочаровало другое: дрожащая от волнения собачка ни на кого не среагировала как-то особенно. Она готова была лишиться сознания, когда к ним с Артуром приближался любой человек…

— Толку от тебя, — проворчал он добродушно и почесал трясущийся подбородочек.

Так Вишенка и оказалась в безумной компании огромных собак, впервые наслаждавшихся жизнью. Их улыбки говорили сами за себя, и даже невозмутимость Дики была проявлением умиротворенности, которая в старости становится синонимом счастья.

И только Монике ни до кого из них не было дела. У нее появился свой человек…

— Хороший рассказ, — поделился с ней Артур, отложив телефон. — Тебе понравился бы, хотя там и нет собаки… Он об очень одиноких людях… Я был таким же.

Она доверчиво ткнулась мокрым носом в его щеку, а он медленно, чтобы не спугнуть, провел ладонью по жесткой шерсти. Не могла она остаться мягкой — слишком долго Монике приходилось выживать на улице.

«Ей тоже приходится выживать», — подумал он о Жене, которая в эту минуту выбежала в сад с сынишкой, прижимавшим к животу футбольный мяч. Откуда он взялся в доме Сашкиного отца? Артур не мог представить Каверина играющим с Машей в футбол… Да с кем бы то ни было!

Ромкину бабушку посадили под домашний арест, но поскольку никакого вреда внуку она не причинила и не собиралась, вряд ли ее ожидало суровое наказание, ведь она являлась близкой родственницей. Женя тоже не жаждала расправы, ей хотелось только одного: чтобы Елене Геннадьевне отныне и навечно запретили приближаться к внуку. Но этого Логов не мог ей гарантировать, все зависело от судьи.

Ловко ведя мяч, брошенный сыном и весьма заинтересовавший Бутча с Друллом, Женя приблизилась к Артуру и улыбнулась, оглядев их с Моникой:

— Как мило…

— Не смей над нами смеяться, — погрозил он пальцем.

Почему-то Артура так и тянуло улыбнуться ей в ответ. Теперь, когда синяк под глазом сошел, а тревога отпустила, Женя стала казаться ему совсем другой. Так меняется комната после того, как откроют шторы и впустят солнце, готовое проявить оттенки цветов — от пастельных до броских. В Жене было больше сдержанных красок, но они казались теплыми, и было понятно, почему сынишка так любит ее.

— Можно Ромке поиграть с Вишенкой?

Артур удивился:

— А почему — нет?

— Ну я на всякий случай…

— Она же не моя собака. Общая.

Женя покачала головой:

— Никому не понравится быть общей. Каждая хочет быть единственной.

Почему-то ему показалось, будто говорит она не о собаках… Но ступить на эту опасную тропу Артур не решился.

— Для Вишенки такой мяч слишком велик, — сказал он мальчику. — Сбегай к Саше, у нее где-то валялся теннисный. В самый раз будет.

Ромка помчался к дому вприпрыжку, и, провожая его взглядом, Артур ощутил, как отозвалась память тела и в икрах ожила легкость и радость от того, как пружинит трава, подбрасывая тебя. Острые лопатки овевает свежестью, а губы расползаются сами собой просто потому, что тебе всего пять лет и можно носиться с утра до вечера следом за пестрыми бабочками, сворачивать из тетрадных листков самолетики и запускать их так, чтобы прилетели к папе — ему ведь пригодится самолет? А потом собрать для мамы букетик одуванчиков или ромашек: тогда Артур никак не мог решить, какие цветы нравятся ему больше.

Но Саше сейчас дарил ромашки, они ведь напоминали ее — такие же светлые, с солнышком в сердцевине. Оставлял их на кухонном столе в стакане с водой, представляя, как ее сонный взгляд прояснится, нальется синевой. Ни разу она не поблагодарила его за букетик, но Артур в этом и не нуждался. Сашка была для него тем единственным человеком, которому он хотел дарить радость, ничего не требуя взамен. Совсем ничего.

— У вас нет детей? — осторожно поинтересовалась Женя, присев рядом на траву.

Моника посмотрела на нее с сомнением, но ворчать не стала. Раз хозяин не против, пусть сидит…

Почему-то ему захотелось ответить откровенно:

— Я мечтал, чтобы Сашка стала моей дочерью. Но поскольку мы с ее мамой не успели пожениться, она скорее мой друг, чем ребенок. Тем более она уже взрослая барышня!

— Она очень привязана к вам…

— И я к ней. Друг без друга мы просто не выжили бы, когда Оксана… погибла.

— Вы поймали убийцу?

— Поймал. — Он едва удержался, чтобы не поморщиться. — Это длинная история и очень тяжелая. Давайте не будем…

— Давайте, — охотно откликнулась Женя.

Артур опять подумал, что тот внутренний стержень, который придал ей сил и погнал за тысячи километров, как волчицу по следу детеныша, размяк от Ромкиного тепла, и Женя стала обычной молодой матерью, мягкой и улыбчивой. И это преображение застало его врасплох, ведь сейчас она все больше напоминала ему Оксану.

— Ромке известно, где его отец?

Она покачала головой:

— Я решила, что пока не стоит ему говорить. Может проболтаться в садике… По простоте душевной! Вы же видите, какой он… Бесхитростный. А ребята потом задразнят. Да и воспитатели не удержатся, кольнут… Они у нас слишком молоденькие, чтобы понять.

— Бежит, — предупредил Артур, завидев, как мальчик вылетел из дома со скоростью пушечного ядра.

Но Ромка направился не к ним, а прямиком к Вишенке. В руке у него желтел лохматый мячик, который заметила и Мари…

«Сейчас отберет», — встревожился Артур.

И Ромка, видно, подумал о том же, потому что, не добежав до собак, сунул мячик под футболку и заправил ее в шорты. Беззвучно рассмеявшись, Логов одобрительно заметил:

— Он у вас сообразительный.

— Этого не отнять, — Женя улыбалась, наблюдая, как ее сын бережно поднимает Вишенку и уносит в другой конец сада. — Пойду к нему. Боюсь теперь оставлять.

Разочарование царапнуло душу. Ему не хотелось, чтобы она уходила. Не только сейчас — вообще из его жизни. И это было так неожиданно, что рука сама потянулась удержать Женю.

Она бросила взгляд на эту руку, часто заморгала, и Артур понял, что выдал себя.

Это воскресенье мы все провели «на расслабоне», как говорит Никита, который сейчас валяется в шезлонге в одних шортах. Артур напомнил Разумовскому, что у них вообще-то отпуск, и хоть один день погреться на солнышке им можно позволить. Для меня это заявление стало неожиданностью, ведь обычно, начиная расследование, он мог не спать и не есть, пока не докопается до истины, а тут неожиданно остался дома. Как будто что-то изменилось в его жизни…

С полудня, когда мы все выползли из дома, над садом витало марево успокоенности и лени, исходящее больше от нас самих, чем от природы. Мы вернули Жене сына, дали по рукам самоуверенной богачке и спасли от голодной смерти Вишенку, которая забилась в угол ванной и тряслась от страха и безнадежности. Артур прав: разве не заслужили мы одного дня солнечного безделья?

Правда, мне было не по себе, пока он читал мой новый рассказ. Никита опередил его и уже расхвалил меня, но его мнению я не очень доверяла: он был пристрастен… Артур мог сказать правду. Поэтому у меня всегда сердце выскакивает в такие минуты, и я обычно пытаюсь подсмотреть — на каком он фрагменте? Чему улыбается? Значит, эта фраза особенно удалась? Или просто вызвала ассоциации, откликающиеся улыбкой? Но на этот раз Артур разлегся под деревом так, что к нему невозможно было подобраться незамеченной. Да еще Моника была начеку, тут же приподнимала голову, стоило кому-то выйти в сад. А подглядеть издали — не с моим зрением…

Поэтому я оставила эти попытки, бесшумно обошла дом и вытянулась на траве прямо перед крыльцом. Раскинула руки и смотрела в небо, точно зная, что Артур сейчас видит эти же облака, только чуть с другого ракурса. Сегодня они были вытянутыми и плоскими, недвижимыми, точно на их высоте совсем не было ветра. А по траве он пробегал приятными волнами, и я жмурилась от удовольствия. Пока не уснула…

Сны преображают время, оно становится пластичным, меняет густоту. Порой пять минут кажутся парой часов — высыпаешься на славу! Но сегодня меня просто расплющило сном, и сознание тоже показалось бесформенным, оно возрождалось пятнами, обрывками мыслей. Ощущение было, будто меня приковали к чугунному шару, который и мое тело наполнил такой тяжестью, что не под силу было даже просто шевельнуться. Засыпать было куда приятнее.

Со мной не было ни телефона, ни часов, и я не могла понять — сколько отсутствовала? Но за это время угрюмые низкие тучи вытеснили те невинные облачка, которые убаюкали меня.

— Кажется, дождь собирается…

Эту фразу часто повторяла мама, она любила сказку про Винни-Пуха. И всякий раз, когда небо тяжелело назревающей грозой, я тоже машинально произносила такие слова. Во мне много маминого, хотя внешне мы совсем не похожи — я ниже ее на голову, и волосы у меня совсем светлые, а не золотисто-медовые, как у нее. И в моих глазах больше голубизны, чем зелени. Зато голоса у нас похожи: однажды я ответила вместо мамы по ее телефону, и Артур перепутал нас. Может, поэтому ему так нравится разговаривать со мной? Если закрыть глаза, то можно представить, что она жива, она рядом… Вот только рано или поздно глаза приходится открывать.

А мне захотелось вырвать свои, когда я повернула за угол дома и увидела, как Артур подхватил на руки Ромку и кружит его, хохочущего на весь сад. А Женя смотрит на них так, будто нашла, наконец, сокровище, которое искала всю жизнь.

Скажу честно, это было неожиданно. И самым неожиданным было то, как сдавило у меня в груди…

Попятившись, я снова скрылась за углом и наткнулась на что-то мягкое и живое. Моника смотрела на меня так, словно и у нее щемило сердце…

— Тебе тоже не хочется это видеть? — Я коснулась ее рыжего лба, но собака уклонилась и взглянула на меня недобро.

Мне она ничуть не сочувствовала. Ей невмоготу было делить Артура ни с кем… И я понимала ее. Вот себя не понимала: ведь чуть ли не вчера я сама твердила, что он не обязан хранить верность моей маме всю оставшуюся жизнь! А Женя была далеко не худшим вариантом…

Что же тогда так поразило меня?

— Пойдем, — позвала я. — Хочешь на речку? Ох, погоди… Сейчас ведь дождь пойдет, похоже. Что-то я совсем плохо соображаю…

Так и не проявив сострадания, Моника медленно направилась к тому дереву, под которым они валялись с Артуром, будто трава до сих пор хранила его запах и тепло. А может, собака могла их почувствовать? Я молча проследила, как она плетется, тычется носом в траву, растягивается во весь рост… Нетрудно было представить, что творилось у нее в душе. Меня саму охватило то же ощущение брошенности, хотя Артур не был моим отцом и я не должна была ревновать его. Друзья ведь не принадлежат нам одним?

Почему в эти минуты меня так тянуло на берег Учи, поросший высоченными березами и густыми камышами, давшими приют многим утиным семьям? И плевать было, что тучи вот-вот прорвутся и с неба хлынут холодные струи. Купаться я не собиралась, но эта скромная речка с недавнего времени стала для меня местом силы, и я отправлялась на ее мягкий берег всякий раз, как душа была не на месте.

Решив, что докладывать никому не обязана, я вышла за ворота усадьбы. В последний момент, когда я уже хотела закрыть калитку, меня догнала длинноногая Мари и заглянула в глаза с веселым ожиданием: «Ты гулять? Возьмешь меня с собой?»

— Пойдем, — позвала я, хотя поводка с собой не было, а это было против правил.

Но я решила, что перед грозой улицы поселка вымрут и никто не испугается моей собаки, которая и впрямь бывала суровой, но только с псами. С людьми она вела себя уважительно, а со мной почему-то превращалась в щенка, готового скакать на задних лапах, мотать головой, зажимая мячик в зубах, и извиваться на спине, подставляя для почесывания светлое брюшко… В общем, лучшей компании было не сыскать!

Мы пробежали с ней по тропинке, ведущей к реке, между рядами воинствующей крапивы, уже переросшей меня, что, в принципе, неудивительно… Артур все грозился скосить ее, но до дела так и не дошло, ведь никого из нас она пока не обожгла.

Странно, почему-то в Москве я не так остро ощущаю свой рост, хотя, казалось бы, монументальные дома, и Останкинская башня, и знаменитая статуя Мухиной, находившиеся в нашем районе, должны подавлять меня. Но только в Образцове, где буйство природы казалось просто разгульным, я начинала чувствовать себя Дюймовочкой, пытающейся выжить в мире рослых людей.

Может, за это меня и любили собаки? Я находилась к ним ближе и все же оставалась человеком, способным позаботиться о них.

Бедные березы уже нещадно гнуло ветром — предвестником грозы. Слабенькие листки неслись вдоль земли, обгоняя сломанные веточки. В любую минуту могло громыхнуть, и нужно было следить за Мари, чтобы она с испуга не пустилась в бега.

— Все хорошо, — заверила я ее. — Пока еще можно подойти к дереву, а когда засверкают молнии, лучше не стоит. Вот так, молодец…

Поверхность Учи покрылась серой рябью — ветер дул против течения. Уток с потомством нигде не было видно, они уже попрятались в камышах. Похоже, они оказались умнее меня. Я посмотрела на противоположный берег, где вчера утром наперебой скрипели два коростеля, а из деревни их перекрикивали осипшие петухи. Сейчас все они затаились, и если бы не ветер, то стояла бы пугливая тишина…

Я вдохнула полной грудью и поняла, что жду разгула стихии.

Первая молния разрезала все небо до земли ломаной линией, ослепительной настолько, что глазам стало больно. Я сразу присела и обняла Мари за шею. Когда громыхнуло с таким треском, будто в небе кто-то разломил о колено огромную сухую доску, собака вздрогнула всем телом, но я держала ее и прижималась щекой:

— Не бойся, Мари, это всего лишь гроза. Она тебя не обидит… Это люди — мастера обижать друг друга.

И мне показалось, что собака кивнула, хотя мои упреки были несправедливы: Артур ни разу меня не обидел, а уж нашу Мари тем более… Неужели в душе я была такой мелочной собственницей, что не желала ему счастья, лишь бы иметь возможность упиваться мыслью: мою маму любил самый красивый мужчина на свете? Но ведь так и было, и этого не стереть из нашей памяти, сколько женщин ни появилось бы в жизни Логова… Мама останется его главной любовью и самой болезненной потерей.

Яростные струи уже хлестали по нашим спинам, а мы с Мари все сидели, обнявшись, на берегу реки. Мне вспомнился евпаторийский ливень у моря, но я постаралась отогнать это видение годовалой давности — до сих пор побаливало… Молнии вспыхивали в разных углах неба, от грома закладывало уши, но страшно мне не было. Больше я боялась вернуться сейчас домой и выяснить, что Артур даже не заметил нашего исчезновения.

Поэтому, когда сквозь оглушительный шум дождя пробился его голос, звавший меня по имени, я почувствовала себя самой счастливой на свете…

Хотя Артур орал на меня так, будто я пыталась поймать макушкой молнию:

— С ума сошла?! Тут настоящее светопреставление, а она гулять отправилась!

Схватив за руку, он потащил меня за собой, а Мари помчалась впереди нас, видно, радуясь возвращению домой. Зонтика Артур не прихватил, да тот и не помог бы, ведь я уже промокла до нитки, да и он тоже, но Логов был из тех счастливых людей, которых ничто не портит. Его мокрые волосы облепили череп крупными завитками, и стало видно, какой он правильной формы. Слизывая капли, Артур уже смеялся, и улыбка сейчас тоже казалась особенно светлой, точно омытой дождем. Бирюзового цвета домашняя футболка, в которой он выскочил искать меня, прилипла к телу, демонстрируя рельеф мышц, и я удивилась: его ведь не заманишь в тренажерку, как ему удается сохранять форму?

— Ты очень красивый! — прокричала я сквозь шум дождя.

Он не расслышал.

— Наведаемся в наш любимый банк? — Логов улыбнулся так, словно предлагал неспешную прогулку по тенистому парку с мороженым в руках.

От последнего Никита сейчас точно не отказался бы — жара донимала. Выскочив из Комитета, они почти бегом припустили к «Ауди», готовой порадовать прохладой кондиционера.

Прыгнув на пассажирское сиденье, Никита торопливо щелкнул ремнем безопасности. Логов гонял так, что пристегнуться стоило! С ним рядом любой момент наполнялся значимостью последнего…

— Вы хотите поговорить с кем-то конкретным?

Артур повернул ключ зажигания, включил кондиционер и блаженно застонал:

— Да…

— Это вы от удовольствия? Или это ответ на мой вопрос?

— И то, и другое.

Подождав, Ивашин вынудил себя спросить:

— И с кем?

Это смахивало на мистику, но стоило Артуру сесть за руль, и «пробки» на столичных улицах рассасывались сами собой. Сейчас они мчались к востоку Москвы, и Никите представилось, как было бы здорово проехать так всю страну — до самого океана, которого он никогда не видел. Да и Логов, наверное, тоже. Не говоря уж о Сашке… Может, им устроить однажды такой вояж через Урал и Сибирь, если Артур не пожалеет машины? Дороги-то за Уральскими горами, говорят, не очень…

— Вот что меня смущает, — не подозревая, как далеко улетели его мысли, заговорил Логов. — Зачем человеку самому являться к нам и откровенно врать? Держался бы начальной версии: ничего не помню, все как в тумане…

— Это вы про Игната Науменкова?

— Ну разумеется! Какого черта он решил изменить показания, если точно знал, что мы уже опросили всех? И судя по тому, как он себя вел на следственном эксперименте, его самого одолевают сомнения… Была ли кровь на его мизинце? И откуда она взялась? Может, кто-то, находившийся рядом, поранился, падая на пол, а Науменков испачкался?

Никита вздрогнул:

— Так Бочкарева же разбила колени!

— Точно… И если Игнат лежал рядом с ней, то вполне мог и в ее крови измазаться, и директора убить.

И неожиданно громко чихнул. С энтузиазмом высморкавшись, он пробормотал:

— Похоже, я перебрал с кондиционером…

— Моя бабушка говорила, когда человек чихал после каких-то слов: «Правду сказал».

Артур взглянул на него неожиданно сумрачно:

— Убийца Шмидта — Игнат Науменков? И в метро был такой же дрыщ… Тот, что Бочкареву толкнул. Тут много силы не требуется.

— А мотив? — придирчиво поинтересовался Ивашин.

— Мало ли. Надо покопать его прошлое. Вдруг Шмидт бросил его маму…

— …беременную Игнатом, — подхватил Никита и заржал. — Ради дамы с собачкой! Бред…

— Согласен. Но знаешь, сынок, в жизни и не такой бред происходит сплошь да рядом! Поверь старику Логову.

Банк уже работал в обычном режиме, но клиентов в зале не оказалось. Похоже, все любопытствующие явились поглазеть на место преступления еще двадцать второго, а спустя три дня волна уже схлынула.

К ним уже поспешно направлялся консультант, но сегодня это оказался не Игнат Науменков. Подавив разочарование, Логов показал удостоверение и попросил:

— Проводите-ка нас, любезнейший, к достопочтенной мисс Марпл.

— К кому?!

— К Марии Владимировне Высоковской.

— А… — Консультант, на бейдже которого значилось имя «Кирилл», переводил встревоженный взгляд с одного лица на другое. — Ну пойдемте.

И сделал странный жест, адресованный брюнетке в белой блузке, который, видимо, означал: ему нужно отлучиться. Она кивнула с непроницаемым видом.

— А Науменков сегодня не работает? — поинтересовался Логов, когда Кирилл открыл перед ними дверь.

— К счастью, нет.

— Даже так?

— Ну, — Кирилл уклончиво повертел головой, — он же у вас — главный подозреваемый? Разве не так?

— Не пойман — не вор, — отозвался Артур. — Сотрудники банка должны знать это как никто…

Консультант насупился, но спорить не стал — себе дороже. Артуру показалось, что он неуловимо похож на Игната: такой же худосочный и нежный. «А Науменков не преувеличивал, коллеги действительно подозревают его, — признал Логов. — Если он не виновен, то больше всех заинтересован, чтобы мы поймали убийцу. Поможет ли мисс Марпл?»

Чтобы не пугать ее, Артур заранее энергично высморкался и поискал взглядом мусорную корзину. Кирилл молча указал в угол, а Никита сочувственно качнул головой.

— Болеть сейчас нельзя, — произнес Артур сурово, обращаясь то ли к ним, то ли к себе.

— Лучше вообще не болеть! — отозвался Ивашин, развеселив его. Только он умел произносить прописные истины с видом мудреца.

«Какой кабинет у Высоковской? — гадал Артур, пока они поднимались на второй этаж. — Такой же серебристый и чистенький, как она сама? Или ей удастся удивить меня?»

Ей удалось. Стены в ее офисе оказались синего цвета, а по ним, как надувные мячи по волнам, были разбросаны разноцветные пятна пейзажей — городских и сельских.

— Это все — дорогие вашему сердцу места? — спросил он после приветствия.

Не удивившись их появлению, Мария Владимировна обвела картины пристальным взглядом, точно давно не замечала их:

— Вы угадали, молодой человек.

— Артур Александрович, — подсказал он.

Она улыбнулась:

— Конечно. Думаете, я могла забыть имя такого невероятного мужчины?

«Да она не промах!»

— Мария Владимировна, вы смущаете меня!

— Полноте… Уж вам наверняка не привыкать к дамским восторгам.

— Не стану вас разочаровывать.

— Но, с вашего позволения, я буду держаться от вас подальше. В буквальном смысле: у вас насморк, насколько я успела заметить? А мне необходимо оставаться в строю. Особенно теперь, когда с нами нет Виктора Михайловича…

Кивнув, Артур остановился перед изображением узкой испанской улочки. Как они с Оксаной мечтали поколесить по стране фламенко и корриды… Горячий ветер ворошил бы ее солнечные волосы, а море оглаживало загорелые плечи. Она смеялась бы, а он целовал ее соленые губы…

За плечом раздался голос Марии Владимировны:

— Это Ронда. Не бывали?

Он покачал головой:

— Так и не довелось…

— Ну какие ваши годы! — бодро возразила она, и Артуру показалось, что эта женщина уловила его печаль. — Мы путешествовали по Испании с мужем. Он умер… Уже около двадцати лет назад. Восемнадцать, если быть точной.

— О… Так давно? Вы были счастливы с ним?

— Мы любили друг друга всю жизнь. А счастье… Это категория не постоянная. Оно проявляется вспышками. Никто не может быть счастлив постоянно, это состояние зависит от многих обстоятельств, не только от любви. Вы согласны?

Отвернувшись от несбывшейся мечты, он попросил:

— Мы можем снова поговорить с вами о дне ограбления?

— Разумеется.

— Только заранее прошу прощения, если буду шмыгать. Просквозило, видимо.

— Обычное дело в такую жару. Отцу моей подруги детства пришлось голосовые связки удалить после того, как напился кваса из холодильника. Так и булькал до конца жизни.

Сухонькая ручка протянулась к небольшому столу для совещаний, и Артур обошел его, чтобы сесть напротив нее. Ивашин пристроился с ним рядом и достал диктофон. Логов указал на него глазами:

— Вы не против?

— Да что вы, пожалуйста!

— Мария Владимировна, — начал он вкрадчиво, — вы сообщили нам, что во время убийства Шмидта находились по левую руку от него. Так?

Она помедлила только пару секунд:

— Как мне помнится…

— Вот в этом и беда! — сокрушенно воскликнул Артур.

— А что такое?

— Память. Она подводит нас чаще, чем хотелось бы…

— Вы имеете в виду…

— Есть еще один человек, который убежден, что находился на этом месте — слева от Виктора Михайловича.

— Да уж я догадалась, — насмешливо подтвердила она. — Игнат Науменков.

— Выходит, он лжет?

Покрытое сеточкой морщин лицо даже не дрогнуло. Опустив короткие ресницы, Высоковская задумалась и выразила сомнение движением губ, показавшимся Никите неприятным.

— Возможно, вы правы… Вы же понимаете, там царила такая паника. Может, я что-то перепутала… Лево-право. Помните, в царской армии крестьянам-новобранцам привязывали к рукам пучки сена и соломы? Тем никак не удавалось запомнить, где право, где лево… Так им подавали команды: «Сено! Солома!» О чем, бишь, я? Возможно, я находилась слева от Виктора Михайловича, потому что помню его бородавку, но между нами был Игнат… Я не отрицаю этого.

— Вы симпатизируете этому парню? — Артур решил спросить напрямик, хоть ему и не хотелось смущать Марию Владимировну.

Эта пожилая дама нравилась ему. Его мама сейчас была бы ее ровесницей.

— Он — добросовестный, хороший мальчик, — отозвалась она сдержанно.

— Директор был им доволен?

— Господи, о чем вы?! Шмидт… То есть Виктор Михайлович его в глаза не видел.

— То есть никакого конфликта у них даже не намечалось?

Высоко подняв круглые брови, Мария Владимировна произнесла с откровенным сарказмом:

— У директора банка с простым консультантом в зале? Вы шутите? Они жили в разных мирах…

— Вот и я о том же, — подхватил Логов. — Что, если Игнату Науменко до смерти хотелось просочиться в мир шмидтов? Просто до смерти…

Женя с сыном улетели в понедельник днем, но такси я заказала им сразу после завтрака, чтобы не опоздали на регистрацию и не устраивали суету в аэропорту. Вишенку они увезли с собой…

Мне показалось, Женя взглянула на меня с обидой, когда во время воскресного ужина Артур объявил, что взял им билеты.

— В онлайн-кассе уже ничего не осталось, пришлось использовать свои каналы, — сообщил он.

Потом признался: ему удалось устроить все так, чтобы никто не сомневался — у собачки имеются необходимые прививки. Наверняка же покойная Татьяна Андреевна следила за ее здоровьем!

Я не решилась спрашивать, в каких еще сферах у него имеются «свои каналы». Сейчас никто не называет их блатом, хотя суть не изменилась.

— Хорошо. Спасибо, — в Женином голосе послышалась сдержанная покорность.

И от этого мне вдруг стало не по себе, точно я прогоняла безобидную собаку, только-только поверившую, что она нашла свой дом. Женя ведь не была послушной девочкой, которой можно было командовать, но спорить не стала, хотя, может, ей вовсе и не хотелось улетать так сразу…

— Мне все равно нужно на работу, — добавила она, будто пыталась помочь нам справиться с неловкой ситуацией.

А после ужина сразу увела сынишку в комнату, сославшись на разницу во времени — в их городе уже наступала ночь. А мне вспомнилось, что еще утром она собиралась сводить Ромку на ВДНХ и на Красную площадь…

От Никиты это тоже не ускользнуло, и когда я мыла посуду после ужина, он вернулся в кухню и принялся пытать меня:

— А что произошло? Вы поцапались?

Я изобразила недоумение:

— С кем?

— Да с Женей, конечно! С чего она так вдруг засобиралась домой?

— А я-то при чем? Это Артур купил им билеты.

Делиться с ним своими сомнениями я не собиралась…

— То есть ты была не в курсе? — Он по-прежнему таращился на меня с подозрением. — А с чего ты вдруг сегодня удрала из дома? Да еще во время грозы…

Выключив воду, я медленно стянула перчатки. Никита напрягся, точно я могла швырнуть одну из них ему в лицо.

— Слушай, радость моя… Ты не совал бы свой нос не в свое дело, а? Тебе не хватает официальных расследований?

Он расплылся в детской улыбке:

— А-а… Значит, в точку? Сашка, а ты не ревнуешь его часом?

— Что?! — Я так и задохнулась.

— Очень похоже. Меня это, конечно, не радует, но я могу понять: Логов — практически идеален. Умный, благородный. Мне не совсем нравится, как он пользуется своей физиономией, чтобы разговорить свидетельниц, прямо влюбляет в себя каждую! Но, как говорится, у каждого собственный метод. А следак он отличный… Чем не идеал? И, самое странное, от этого даже не тошнит…

— Что ты несешь вообще? — Я толкнула его в плечо. — Заткнись немедленно.

— Ты сейчас о том, что Логов — не идеален? Или о том, что ты не влюбилась в него по уши? Да не бей ты меня! Отвяжись… Вы же взрослые люди, кому какое дело? Даже я не буду против.

— Замолчи! — взмолилась я. — Ты даже не понимаешь, какую чушь несешь!

— Не понимаю, — согласился он. — В чем же чушь?

Я отрезала:

— Во всем! И только попробуй еще хоть раз заговорить на эту тему.

Ухмылка сползла с его губ, и лицо Ивашина уныло вытянулось. Несколько секунд он смотрел на меня своим единственным грустным глазом, потом вздохнул:

— Твое дело. Но жизнь проходит, Сашка! Тебе ли этого не знать… Чего тянуть? Пусть только кто попробует вас осудить — я первый заткну ему рот.

Ивашин вышел из кухни, а я сползла на пол и прижалась спиной к дверце рабочего стола. То, о чем говорил Никита, было так глупо… Он не смел даже заикаться о таком! Даже мысли допускать…

Но и злиться на него я не могла. Не только потому, что он так много сделал для меня — квартиру продал, лишь бы мне удалось создать собачий приют, о котором я мечтала, и не думать с ужасом, чем стану кормить своих друзей завтра… Это было грандиозное самопожертвование с его стороны, но не поэтому я так дорожила своим другом. Он был таким своим! По-настоящему родным, как брат, которого у меня не было, и я скорее руку себе отгрызла бы, чем согласилась расстаться с Никитой.

Он мог бы даже оставить квартиру себе, я не умерла бы, если б ничего и не вышло с приютом. Миллионы людей так и живут с несбывшимися мечтами и, возможно, даже считают, что их жизнь удалась. По крайней мере, не начинают утро с оплакивания своей судьбы. И я выстояла бы… Хотя и не чувствовала бы себя настолько счастливой.

Счастливой?

Похоже, будто я счастлива? Сижу в уголке кухни, обхватив колени, как девочка, которую наказали за разбитое окно… А если я разбила жизнь? И Артуру, и Жене, и даже этому чудесному Ромке, который мог получить прекрасного отца. Какого черта я тут устроила?!

Уцепившись за край стола, я поднялась и на цыпочках побежала к Артуру. Я должна была убедить его, что между нами ничего не изменится, даже если он женится — хоть десять раз! Это никак не скажется на наших совместных расследованиях, на разговорах о самом важном, и я всегда буду присылать ему свои новые рассказы. Они даже могут остаться здесь, в этом доме места хватит и для Жени с Ромкой.

Ногтем постучав в дверь, за которой Артур, наверное, проклинал меня, я прислушалась и чуть не оглохла от жаркого шума, родившегося в голове: «А вдруг там Женя?!» Перед моими глазами мгновенно пронесли сцены, которых мне лучше было не видеть: «сплетенье рук, сплетенье ног…»

И в ту же секунду я поняла, что не выдержу, если они останутся жить здесь и будут заниматься любовью в нескольких метрах от меня.

Мои ноги стали ватными, но мне как-то удалось сделать несколько шагов прочь, когда дверь вдруг распахнулась и на пороге возник Артур — уже в другой футболке, бирюзовая же промокла насквозь, но все же не раздетый…

— Сашка? — не похоже было, чтоб он особенно удивился.

— Я хотела сказать…

— Заходи. — Артур посторонился, пропуская меня.

В его комнате я бывала десятки раз, но сейчас окинула ее особым взглядом. Я искала следы Жениного пребывания здесь. Но все выглядело как обычно. И мамины фотографии — на стенах, на письменном столе и рядом с кроватью на тумбочке — он не убрал.

— Садись, — предложил он, указав на кожаный стул, больше похожий на небольшое кресло с подлокотниками.

И сам сел напротив, внимательно рассматривая и выцарапывая заусеницу на большом пальце.

«Он не идеален, — подумала я с облегчением. — Он не думает о красе ногтей…»

— Ты решила проверить — не затащил ли я ее к себе? — не глядя на меня, уточнил Артур. — Не затащил, как видишь.

— И желания такого не было?

Он поднял глаза — в них было столько печали, что у меня защипало в носу. Отвечать он был не обязан, но все же сказал:

— Было. Я ведь живой человек, Сашка. Не робот, лишенный физических потребностей. Но от многих людей я отличаюсь тем, что изо дня в день наблюдаю, как люди калечат свои судьбы, просто поддаваясь тайным желаниям. И не только свои…

— Ты не искалечил бы ничью судьбу, если б…

Артур вгрызся в ноготь и с облегчением сплюнул в сторону.

— Болеть будет, — предупредила я. — Не стоило этого делать.

— Вот и я так решил: не стоит…

— Я… Я не о том.

— А я о том. Не сочти за пафос, но я предал бы… себя в первую очередь, если бы… Честнее снять проститутку, когда совсем невмоготу.

Это стало для меня откровением, но не вызвало протеста. Действительно, честнее.

Обведя взглядом стены, с которых улыбалась моя мама, Артур заговорил тихо и неспешно, но я не могла отделаться от впечатления, будто он сглатывает кровь:

— Ты никогда не задумывалась о том, что главная движущая сила человеческой жизни — ожидание? Ребенок ждет, когда повзрослеет. Подросток — когда сойдут прыщи. Студент живет в ожидании диплома. Потом начинается ожидание встречи со своим человеком, рождения ребенка, желанной вакансии… А вот выплачу ипотеку, тогда, наконец, и начнется жизнь! Пенсия, как освобождение от нелюбимой работы. Прибавка к пенсии. Вечное ожидание…

— К чему ты клонишь?

— Я больше ничего не жду, — признался он. — И не хочу. Но продолжаю жить. Зачем?

Нужно было срочно найти самые правильные слова, которые убедили бы Артура, что он живет не зря, но, как назло, ничего не приходило в голову. Там все было выжжено тем жарким ужасом, который я испытала, стоя перед его дверью.

— Так это и правильно, — заметила я неуверенно. — Ты живешь и занимаешься очень нужным делом. Не ждешь чего-то, упуская сегодняшний день, как миллионы других… Я вот тоже ничего не жду.

— Нет? — удивился он.

— Да у меня все есть! Из возможного, конечно.

Было одно, о чем мы с ним мечтали в равной степени, но как раз это оставалось в разряде невозможного… Мы разом взглянули на мамино лицо — я на снимок на одной стене, Артур — на другой.

— А мне хотелось бы чего-то ждать, — вздохнул он. — Это придает смысл пробуждению… А так порой не знаешь, ради чего вставать. Стоит ли?

— Ради Моники, — напомнила я. — Ради меня.

Он фыркнул:

— Скажи еще: ради одноглазого!

В его устах это не звучало оскорбительно, ведь я точно знала, что за Никиту он пристрелит любого. Ну, может, не пристрелит, все-таки Логов на стороне добра… Но глаз выбьет точно.

Мне опять вспомнилась Женя:

— Ты хоть извинился перед ней за синяк?

Он пожал плечами и шаловливо усмехнулся:

— Что было, то было…

— Значит… Она улетает утром?

— Днем. Да, это дело закрыто.

Мы посмотрели друг на друга и разом отвели взгляды. Опять уставившись на ноготь, Артур пробормотал:

— У нее все будет хорошо. Мы нашли ее сына, она счастлива. И мужа своего она любит, что бы ты там ни думала… Настоящая жена зэка. Он вернется, и они будут счастливы.

Я почувствовала, что пора уходить, и Артур поднялся за мной следом.

— Спокойной ночи, — почему-то это прозвучало вопросительно.

Пригладив теплыми ладонями мои волосы, он улыбнулся:

— Сладких снов, Сашка! — и на миг прижался губами к моему лбу.

А утром я вызвала Жене такси.

Уже в самолете, уносившем их с сыном в ту привычную жизнь, из которой Жене почему-то на мгновенье захотелось вырваться, она вспомнила о свернутых трубочкой тетрадных листках, которые Саша сунула ей возле такси. В ее глазах льдисто светилось отчаяние, и Женя понимала, почему та чувствует себя виноватой. И даже не попыталась снять тяжесть с ее души… Наверняка Саша наговорила что-то Артуру, может, даже пригрозила ему.

Все эти россказни насчет ее покойной мамы, которую он любил, — бред сивой кобылы! Ну не может такой мужчина, как Логов, больше года страдать по женщине, которой даже нет в живых… Женя не сомневалась, что Сашка сама имеет на него виды, только пока не добилась своего. Потому он и потянулся к Жене… Это заметил даже тот одноглазый парень, как его? Илья? Или Никита?

Неважно. Все неважно, кроме того, что эти чужие люди нашли Ромку и помогли им вернуться домой. Женя никак не могла прекратить тискать сына, прижимать его разгоряченное впечатлениями вертлявое тельце:

— Ну дай мама тебя обнимет!

На миг Ромка замирал, прижавшись к ней, но в аэропорту было столько интересного! Гигантские экраны, на которых возникали разные картинки… Макеты самолетов… Исчезающие пятнышки на полу, по которым можно было прыгать… Кажется, он мог развлекаться так целую вечность.

Теперь Женя не спускала с сына глаз и догадывалась, что этот страх поселился в ее душе навечно. Пройдет десять, двадцать, тридцать лет, а она все так же будет цепенеть, почти теряя сознание, когда ее мальчик вовремя не вернется домой, не ответит на звонок…

Вдруг вспомнилось, как отец, забиравший ее на воскресенье, вечером сажал маленькую Женю в такси, чтобы отправить назад — в унылую жизнь без него. Так отчетливо увиделся тихий летний закат: неподвижные тополя, уже отяжелевшие от пыли, сеть трещин на асфальте, сбитый бордюр, окна домов напротив, которые ловили отсветы красноватого солнца, вечно озабоченные чем-то голуби, расхаживающие возле самых ее ног, обутых в сандалии, подаренные папой… Женя надевала их, только когда собиралась к отцу в гости, а в другие дни берегла — они сиротливо стояли на полочке, дожидаясь воскресного утра. Она сама была как эти сандалики…

«Почему папа за меня не боялся? — впервые ее резануло это. — Сажал в такси, давал денег… А если б за рулем оказался педофил? Ему это даже в голову не приходило? Или плевать было? Ну да, мы весело проводили выходной, но он ведь ни разу не предложил провести вместе лишний день… Незапланированный. Только то, что положено».

Глупо было обижаться на того, кто умер в прошлом году… Ухаживала за ним уже третья жена, совсем не молоденькая — совсем не этого искал в женщинах. Нашел ли?

Женя вот, похоже, нет… Сейчас ей никак не удавалось отделаться от ощущения, что Артур отправлял ее домой так же, как отец когда-то, — нимало не заботясь о ее завтрашнем дне… И от этого было трудно дышать, хотя она пыталась чувствовать себя счастливой.

В самолете, когда Ромка занял место возле иллюминатора, через который были видны другие пассажиры, еще только поднимавшиеся по трапу, ему пришлось успокоиться.

— А то стюард тебя высадит! — пригрозила старушка, оказавшаяся их соседкой.

Испуганно притихнув, Ромка прижался к маме, и тогда она вдруг вытащила бумажную трубочку, оказавшуюся настоящим волшебным калейдоскопом, ведь через нее он увидел… сказку! Мама сказала, что ее написала Саша — специально для него. Но Ромка не поверил: Саша ничуть не походила на писательницу! Он, конечно, не знал, как они выглядят, но уж точно не как обычные девушки…

— Будешь слушать?

Ромка быстро закивал. Ему всегда нравилось слушать, как мама читает. У нее такой голос, от которого любая книга становилась еще более волшебной. Улыбнувшись, она зачем-то прижалась губами к его волосам и начала…

На этот раз Артур не взял Сашу — ее участие не требовалось. В лесочке на Дмитровском шоссе обнаружили брошенную машину, которая, судя по записям с камеры банка, принадлежала грабителям. Оперативники и криминалисты уже умчались туда, а Логов прихватил с собой Никиту. Без своего неунывающего помощника он уже начинал скучать…

— Ой, я все мечтаю в Дмитров съездить, — признался Никита, копаясь в сумке, из которой то и дело доставал что-то и с недоумением разглядывал. — Старинный же город, да? Вы там когда-нибудь были?

— А ты забыл? Сашкина бабушка живет в Дмитрове.

— Точно! А я и думаю: что-то связано с этим городом… Там есть что посмотреть?

— Ну мы с ней не то чтобы на экскурсии были… Но Кремль помню. И какую-то улочку, вроде нашего Арбата. Съездим как-нибудь, это не так далеко.

Никита с удивлением заметил:

— А ваш насморк прошел! Вы больше не в нос говорите.

— Сила воли творит чудеса. И таблетка шипучки на ночь…

— Это хорошо! А то — что за ищейка без нюха? — он сам рассмеялся своей шутке.

Оглушив ревом двигателей, над ними низко пролетел самолет. Никита вывернул шею и проводил его взглядом, как делают все дети. Потом боязливо взглянул на Логова:

— Женя с Ромкой уже улетели, наверное…

— Наверное.

— Это хорошо.

— Да?

— Он сказал мне, что скучает по дому…

Артур кивнул:

— Не сомневаюсь. Дети обычно очень привязаны к дому. Особенно если у них хорошая семья.

— А если одна мама? Она может считаться семьей? У меня был только дед… Ну, в последние годы. Но я считал, что у нас семья.

— Конечно, — подтвердил Артур. — Семья — это не заданный шаблон. Она может быть разной, но всегда это люди, которые тебе дороже всех остальных. Если это не так, зачем такая семья?

Точно выжидая, Никита молчал, коротко взглядывая на него, и Артур улыбнулся:

— Для меня вы с Сашкой — семья. И наши собаки. Пока никого другого я не хочу видеть рядом с собой.

Обмякнув, словно с его души свалился груз, Никита выпалил:

— Ой, слава богу! А то я подумал…

— Стоп, — бросил Артур. — Не продолжай. Я знаю, что ты подумал.

— Ладно-ладно! Мы уже где-то близко, да? Как думаете, там найдется хоть один отпечаток? Они же не идиоты, чтобы наследить в машине, которую собираются бросать?

Отвечать не требовалось. Такие приступы болтливости случались с Ивашиным от радости, и оставалось только терпеливо переждать… Не прерывая его, Артур думал о своем: злые языки в банке болтали, что Шмидта убил любовник его молодой жены Марианны. Как и положено по статусу, бывшей фотомодели.

Заинтересовавшись, Логов встретился с ней сам и был разочарован: кроме худобы, бросающейся в глаза, и высокого роста в этой рыжеволосой девушке не было ничего особенного. К концу разговора она уже казалась ему ходячим штампом — раньше Логов был уверен, что на самом деле модели не бывают глупыми как пробки и все это происки сценаристов… Но Марианна могла с лету уничтожить любые иллюзии.

Хотя сохранить фигуру после рождения двух детей уже чего-то стоит! Пытаясь расположить вдову Шмидта, Артур сказал об этом, изобразив восхищение, но она охладила его пыл:

— Детей родила суррогатная мать. Что вы так смотрите? Вы же просили ничего не скрывать! Ну вот…

Настояв, чтобы следователь приехал к ней домой, Марианна приняла его в розово-бирюзовом пеньюаре, не особо походившем на траурный наряд. Но Артур был рад и тому, что разговор проходил не в спальне, а в гостиной, стилизованной под Версаль. Марианна заняла небольшой диванчик с ажурной золотистой спинкой и без стеснения вытянула длинные ноги. Логов сел в кресло, стараясь не обращать внимания, как ее узкие ступни время от времени трутся друг о друга. Хотелось шлепнуть по ним, чтоб она прекратила спектакль, но Логов решил продержаться.

— Проблем с суррогатной матерью не возникло? Расстались по-хорошему?

Марианна устремила на него ничего не выражающий взгляд:

— А на что ей обижаться? Все услуги оплачены в полном соответствии с договором.

«Услуги!» — Артур едва удержался, чтобы не поморщиться.

— Ваш супруг не был против использования суррогатной матери?

Ухоженные пальцы нервно скрутили поясок:

— А с чего бы ему быть против? Что вы как маленький? Виктор на мне просто так женился, что ли? Он статусную жену искал. А я — богатого мужа. Ему первой клуши хватило — вот она и с подгузниками сама, и с кастрюлями… Кому такая жена нужна?

— Мне, например, — слегка разозлившись, бросил Артур.

Приняв это за шутку, Марианна хихикнула, но, не дождавшись от него ответной улыбки, изумленно протянула:

— Не-ет… Вы же прикалываетесь, да?

— Ничуть. — Логов постарался подавить неприязнь, от которой внутри жгло, как от изжоги. — Но речь сейчас не обо мне. Марианна, у кого, по вашему мнению, были причины желать смерти вашему мужу?

Приподняв растопыренными пальцами волосы у самого основания, она провела рукой до кончиков, стряхнула огненную паутинку и выразительно пожала плечами:

— Без понятия!

«Карикатура на женщину», — подумал он, стиснув зубы. Потом вынудил себя спросить:

— Как насчет первой жены?

— Ой, ну убивать она его точно не стала бы! Они же с дочкой доили его, как последнего козла…

— Козу…

— Что? Ну да. Пока дочка в Америку не укатила за мужем, Виктор их обеих содержал. Мамашу она тоже с собой прихватила, так что это не они — железно.

— Уже хорошо. Кто еще мог желать смерти вашему мужу?

Аккуратно подкрашенные губы скривились недоумением:

— Без понятия!

— Вы хоть иногда разговаривали с ним?

— Ну само собой…

— И он никогда не жаловался? Не рассказывал о конфликтах? На работе или где-то еще…

— Да нет. Он меня не грузил.

«Попытался бы он», — подумал Артур, впервые испытав сострадание к погибшему.

— До знакомства со Шмидтом вы с кем-то встречались?

— Само собой. — Марианна смотрела на него снисходительно, точно беседовала со стариком в деменции. — Я с тринадцати лет одна не оставалась.

Подавив прорывающийся сарказм, Логов уточнил:

— Кто-то из покинутых вами возлюбленных мог отомстить счастливому мужу?

— Ой, ну вы скажете! — прыснула она. — Возлюбленных…

— А как вы их назвали бы?

— А материться можно?

Он покачал головой:

— Так что с чувством мести? Кто-то из этих… ребят… мог решиться на убийство?

— Да прям… Если б кто-то из них был круче Вити, думаете, я пошла бы за старого урода?

«Охренеть! — Логов онемел от такой откровенности. — Она даже не пытается сделать вид, что огорчена его смертью… Хотя так честнее, конечно».

— А где ваши дети? — спохватился он.

В доме стояла такая тишина, которой не бывает, если есть хоть один ребенок. А у Шмидта было двое сыновей!

Марианна изящно взмахнула рукой:

— Они у этой… У свекровки.

— У матери Виктора Михайловича?

— Ну да.

Артур изменил тон:

— Мне нужен ее адрес.

Почуяв недоброе, Марианна насторожилась:

— А с ней-то о чем говорить? Она в Твери живет.

— Это уж мое дело, какие вопросы я задам матери убитого.

Марианна медленно опустила ноги на пол, нащупала изящные шлепанцы, выпрямила спину, глядя на Логова испытующе. Только он и не такие взгляды выдерживал…

— Ну ладно, — произнесла она растерянно. — Сейчас найду ее адрес. Где-то записан вроде.

— Вы даже не знаете точно, где находятся ваши дети?

— Ну да, да, — в ее голосе послышалось раздражение. — Я — современная мать. Я не собираюсь отказываться от жизни ради детей. У меня карьера и все такое… И что? Чего вы так уставились? Мне, типа, стыдно должно быть?

— Я не из полиции нравов, — заверил Артур. — Мне по хрену, что вы из себя представляете, если вы не замешаны в убийстве мужа. Но если я найду улики, доказывающие, что вы причастны к этому преступлению, обещаю, вам мало не покажется.

Ее лицо залило жаром, и оно стало почти одного цвета с волосами. На какой-то миг Артуру показалось, что из аккуратного носика Марианны сейчас хлынет кровь. Он упрекнул себя: «Не сдержался. Не надо было говорить “по хрену”… Даже если это так».

Но уже через пару секунд Логов решил, что все сделал правильно — только такой тон Марианна и могла услышать.

— Извините, — пролепетала она. — Я не хотела… Но я правда вообще не при делах! У меня никаких… этих… подозрений.

— Ясно, — поднявшись, Артур бросил на кресло визитку. — Звоните, если вам будут угрожать.

— Угрожать?!

— Мы же не выяснили, за что убили вашего мужа… Если это не деловые претензии, а личные счеты, тогда вам и детям тоже может грозить опасность.

Он сознавал, что нарушает все этические нормы, запугивая вдову жертвы, но безразличие Марианны просто выводило его из себя. Ему доставило удовольствие наблюдать, как эта холеная продажная девица, которая была немногим старше Сашки и в разы глупее и бессердечнее, теряет показное высокомерие. Она скукожилась на глазах, и голосок ее зазвучал потерянно:

— А что же мне делать? Вы можете меня защитить?

«Дрянь, — чуть не сплюнул Артур. — Даже сейчас думает только о себе?»

— Звоните, — процедил он.

Пока Марианна не звонила.

Коршун вылетел ему навстречу, радостно помахивая прозрачным пакетиком, в котором лежала свернутая вдвое бумажка. Артур даже остановился: кажется, он впервые видел их криминалиста в таком возбуждении. «Что?!» — спросил он движением головы, побоявшись спугнуть удачу голосом.

— В кармане кресла нашел, — раздув ноздри, выпалил Коршун. С Логовым ему приходилось разговаривать, задрав голову. — Номера машины, ясное дело, перебиты, отпечатки стерты, бардачок пуст… А вот квитанцию о ремонте наши орлы забыли.

Артур почувствовал себя так, будто с него сняли тяжеленный хомут, и тело вдруг стало легким, подвижным.

— Да что ты?! А жизнь-то налаживается, да? Осчастливь меня, скажи, что там есть фамилия.

— Да еще какая… Малафеев! Надеюсь, не вратарь…

— Не хотелось бы, — согласился Логов и перехватил пакетик. — Сейчас отправлю опера в этот сервис.

— Только квитанцию не отдавай.

— О чем ты? Сфотографирует.

Он с удивлением проводил криминалиста взглядом: в походке Коршуна появилась незнакомая размашистость. В Комитете все знали, что недавно он развелся и всю зиму ходил растерянный, придавленный давно забытым ощущением одиночества. Даже те, кого семейная жизнь не делает счастливым, привыкают к определенному укладу и после развода чувствуют себя выброшенными за борт в холодном океане. Никакой опоры, а берега даже не видно…

Но сейчас Коршун точно и впрямь обрел крылья, и Артур подумал: «Не иначе как встретил кого-то».

В этот момент его не скрутило от зависти. Если б захотел, то и в его жизни хоть сейчас появилась бы женщина… Только она не смогла бы стать Оксаной, как ни пыталась бы, а другая ему — зачем? Женя была хорошей… Возможно, очень хорошей. Только теперь Артур и сам удивлялся тому, что потянулся к ней, забывшись… Хотя допускал, что мог почувствовать себя счастливым с нею рядом. Но ему не хотелось этого. Пока не хотелось. И он понял бы это очень быстро, вот только, скорее всего, недостаточно быстро и уже втянул бы Женю в марево самообмана, откуда ей потом пришлось бы выбираться. Не заслужила она еще одной обиды…

Так что они оба должны быть благодарны Сашке, заставившей их протрезветь. Как? Она просто исчезла. Перед ним распахнулась пугающая панорама жизни без нее, и Логов отшатнулся в ужасе… Сашка была последней ниточкой, связывающей с Оксаной. С той жизнью, которая могла бы сложиться…

Однажды ему приснился младенец, голенький и прекрасный в своей естественности. Артур помнил, как держал его в ладонях, обмирая от благоговения и восторга. Вдыхал его ни с чем не сравнимый аромат, боязливо трогал губами гладенькую кожу. Сердце зашлось от нежности… И вдруг этот чудесный ребенок начал осыпаться прахом, просачиваться между пальцами. Было так жутко, что Артур закричал, срывая связки, и от этого проснулся — мокрый, оглушенный стуком в груди и в голове.

Лежа на спине, точно пригвожденный к постели, он долго смотрел в потолок и думал о том, что ему, должно быть, приснилась его зарождающаяся счастливая жизнь. Он не сумел удержать ее…

В автомастерскую пришлось ехать Поливцу — его напарник опрашивал старика, наткнувшегося на брошенный в лесочке автомобиль грабителей. Проходя мимо, Логов прислушался, но в разговор встревать не стал — вряд ли можно было выудить что-то интересное. Старик пространно повествовал о приболевшей жене, которая любит полевые цветы, вот он и отправился собрать букетик.

«Я тоже однажды принес Оксане, — вспомнил Артур и вдохнул поглубже. — Ромашки, кажется? Нет, васильки. Они были светло-синими, и ей показалось, будто цветы похожи на Сашкины глаза. Я не сказал, что нарвал их на месте преступления… Мы выезжали за город. Уже не помню куда. Кто-нибудь заметил тогда, что я собираю васильки? Наверняка я дождался, пока все разъедутся… Может, не стоило этого делать? Вдруг эти цветы впитали энергетику смерти, а Оксана вдохнула ее?»

Он одернул себя: сколько можно?! Все, о чем он думал, так или иначе сводилось к Оксане. Это не казалось ему правильным даже год назад, а уж теперь тем более. Но так происходило само собой, Логов не контролировал ситуацию… И не мог сказать, сколько это будет продолжаться. Может быть, всегда.

Пытаясь сосредоточиться на деле, Логов проговорил вслух:

— Куда они могли податься отсюда?

И чуть не подскочил, услышав ответ:

— Я выяснил, здесь неподалеку Старо-Марковское кладбище.

— Ивашин! Черт…

Никита уставился на него в недоумении:

— Вы забыли, что я с вами?

— Нет. Нет, конечно. Просто… Ты ведь отходил куда-то?

— Да я с вами уже минут пять своими соображениями делюсь, — в его голосе зазвучала обида.

Логов невозмутимо кивнул:

— Я все слышал.

— Ну конечно… Вы научились исключать мой голос из диапазона звуков, который воспринимает ваш слух?

«Похоже на то», — согласился Артур. И проговорил бодрым тоном:

— Так что там с кладбищем?

— Они могли там спрятать сумку с деньгами…

— Ты фильмов насмотрелся? На кой черт им лезть на кладбище, когда кругом лес? Под любым деревом можно закопать.

Ивашин вздохнул:

— Но на кладбище — эффектнее…

Артуру захотелось погладить его пушистую голову: ну надо же, какой дурачок…

— Может, ты не ту профессию выбрал? — подсказал он. — У нас ведь красиво-то редко бывает. В основном грязно, уродливо… Просто.

— Я уже понял.

Логов улыбнулся, чтобы подбодрить его. Он давно знал, как действует на людей его улыбка.

— Вот и хорошо. Я вызвал кинологов, надеюсь, собачка возьмет след.

— Поэтому Коршун никого к машине не подпускает?

— А ты думал, не хочет делиться добычей?

Ивашин уставился на него:

— Как вы догадались?

— Вот черт! Радость моя, ты серьезно?

— Нет, конечно, — тотчас увильнул помощник. — Шучу.

«Я учу ребенка врать, — признал Артур с грустью. — Оброс детьми, а как их воспитывать, понятия не имею…»

Ему захотелось обнять Никиту за плечи, но сейчас это выглядело бы странновато. Артур решил, что с этим можно повременить до дома.

Ищейка взяла след и привела к шоссе… Приземистая немецкая овчарка буквально стелилась по земле, собирая рыжими лохмами пыль с придорожной травы. Возле автобусной остановки начала крутиться на месте, потом села, всем своим видом показывая: все, парни, я свое дело сделала, дальше сами как-нибудь…

Это был не лучший исход, ведь здесь проехали тысячи машин и десятки могли останавливаться. На обочине Коршун обнаружил несколько смазанных следов автомобильных шин, что давало надежду выяснить, на чем грабители отправились дальше, но поиск не обещал быть простым.

Заняться этим нашлось кому, и Логов вернулся в Комитет: у него была назначена встреча с Валерием Афанасьевым — тем самым сотрудником банка, который занимался ипотечным кредитованием.

Дожидаясь в комнате для допросов его повторного появления, Артур крутил в пальцах гелевую ручку, пытаясь понять, о чем же хотела сообщить ему несчастная хозяйка Вишенки.

Тот парень в кофте с капюшоном, что столкнул ее под поезд, судя по записям камер метро, был ростом не выше ста семидесяти сантиметров, Игнат Науменков перерос его на голову. Значит, по крайней мере в этом случае, он вне подозрений. При первом допросе Артуру не терпелось увидеть Афанасьева: может, Валерий Сергеевич подойдет под эти параметры? Тогда можно попробовать надавить на него и выжать нужную информацию.

Убийца Бочкаревой не стал садиться в поезд на противоположной платформе, чтобы не светиться в вагоне, и это было умно. Тот парень сразу влился в толпу и вышел из метро там же на «Курской», где Татьяна Андреевна собиралась пересесть, чтобы добраться до «Новокузнецкой» — они с Вишенкой жили на Большой Татарской. Там, кстати, своих банков хватало, зачем она моталась на «Электрозаводскую»?

Сделав пометку в блокноте, чтобы попробовать выяснить это, Артур встал и почувствовал, что теряет терпение — Афанасьев опаздывал. Что, если парень пустился в бега? Это сразу давало ответы на многие вопросы и значительно облегчило бы работу следствия.

Но надеждам Логова не суждено было сбыться: когда сотрудник банка появился на пороге, Артур чуть не взвыл: Афанасьев был в три раза толще парня из метро! Можно загримироваться под толстяка, прикинуться выше ростом, но никак не удастся изобразить противоположное…

Сейчас Логов уже не вышел из себя, увидев Афанасьева, который на этот раз пришел вовремя, и вежливо предложил:

— Присаживайтесь, Валерий Сергеевич. Ну как у вас дела? Ничего не вспомнили?

Налитые щеки огорченно обвисли:

— Ничего. Как будто шторка в голове… Только попытаюсь вернуться в тот день, а она — раз! — и опустилась.

— Шторка, говорите? — рассеянно повторил Артур. — Очень жаль.

Он заставил себя встряхнуться:

— Валерий Сергеевич, я вот о чем хотел с вами поговорить… Точнее, о ком. Игнат Науменков вам хорошо знаком?

Афанасьев вытащил платок — настоящий, тканевый, а не бумажную салфетку, какими все сейчас пользуются! Промокнул над верхней губой, уже усеянной капельками пота.

«То, что он потеет, еще ничего не значит, — предупредил себя Логов. — Он просто полный человек, им это свойственно. Тем более, чувствует себя виноватым — ничем же не может помочь…»

— Игнат? Ну да. Я его знаю. Мы в курилке встречаемся иногда. Мне сказали, что курение помогает похудеть…

— Да что вы? В первый раз слышу!

— Может, поприкалывались, — вздохнул Афанасьев.

Очевидно, над ним подшучивали так часто, что он давно привык к этому.

— Несмотря на провал в памяти, вы кажетесь человеком наблюдательным. Какое впечатление у вас сложилось о Науменкове?

Откровенная лесть Афанасьева не удивила, и Логов сделал пометку: «Глуповат, но высокого мнения о себе». Аккуратно сворачивая платок («Еще и педант, однако!»), Валерий Сергеевич принялся обстоятельно излагать свои мысли:

— Не могу сказать, что подобные краткие встречи позволяют составить определенное мнение о человеке… Игнат кажется неплохим человеком. Правда, звезд с неба не хватает, поэтому и работает консультантом.

«А ты у нас прямо финансовый гений!» — Артур улыбнулся:

— Ему удается ладить с людьми? Конфликтов в последнее время ни с кем не было?

— Ни в последнее время, ни вообще. Это же главное требование к консультанту — приветливость и стрессоустойчивость.

— А компетентность?

— Ну это само собой!

— Значит, работой Науменкова все довольны?

Слегка закатив глаза, Афанасьев сделал вид, будто вспоминает, но можно было не сомневаться, что ответ у него готов. На всякий случай он поджал губы, точно извинялся, и уверенно проговорил:

— Думаю, все. А некоторые так вообще без ума от него. Он же такой… милаш…

«Ага! — обрадовался Логов. — А ты его недолюбливаешь, приятель!»

Но к делу это отношения не имело, пусть все банковские сотрудники на дух не переносили бы друг друга. Артур ухватил зубами пластиковую макушку ручки, стиснул, потом опомнился, заметив, что Афанасьев поглядывает на него с испугом.

— У Игната Науменкова нет проблем с деньгами?

— Ну вы спросили! У кого их нет?

— Это верно. Кому знать, как не вам, вы же с ипотекой работаете? А себе жилье прикупили?

Уголок маленького рта сместился кверху. Опустив глаза, Валерий Сергеевич водил пальцем по ребру крышки стола, надеясь скрыть усмешку.

— Мне не требуется. Родители трешку на Ленинском проспекте нам с женой оставили, а сами на дачу перебрались. Детей у нас нет и проблем с деньгами тоже… Мне грабить банк ни к чему. Вы же это хотели выяснить?

— И это тоже, — невозмутимо подтвердил Артур. — Но вы так и не ответили насчет Науменкова.

— Да потому что я и не знаю толком! У меня он никогда не занимал. Не просил даже, так что…

— Он приезжий?

— Без поня… — Он вдруг поднял глаза. — А! Знаю. Он как-то рассказывал в курилке, как в детстве любил бегать в зоопарк — жили рядом. Сейчас — не знаю.

— Детство на Пресне? Неплохо.

— Ну где-то там… Так что у него тоже с жильем все в порядке. Он еще рассказывал, что мечтал забрать из зоопарка слоненка. Типа, квартира большая, места хватило бы… Очень ему нравился этот слоненок! Представляете?

Афанасьев посмотрел на него испытующе, точно ждал одобрения:

— Ну в самом деле! Какой мужик такое о себе станет рассказывать?

Почему-то на этот раз Артуру не захотелось подыгрывать, как он делал обычно, чтобы вызвать на откровенность. Его редко так раздражали собеседники, а сейчас этому тем более не находилось объяснений, ведь он и сам был таким же московским мальчиком, которому не пришлось биться за то, чтобы столица приняла его. Никакой зависти провинциала…

И все же Логов испытал облегчение, когда на экране телефона высветилось сообщение от Поливца: «Нашел Малафеева. Поедешь?» Он нажал заготовку ответа: «Иду». И без обычной улыбки посмотрел на Афанасьева:

— Вы свободны. Благодарю.

— Ничем вам не помог, да? — спросил тот, поднимаясь из-за стола. — Ну извините. Грабители-убийцы мне неизвестны.

— Не факт…

— Что вы хотите сказать?

— Результаты расследования порой многих удивляют.

— То есть вы полагаете…

— Всего доброго, — буркнул Артур. — Узнаете в свое время.

Все еще не решаясь уйти, Валерий Сергеевич неловко потоптался у двери, бросая на следователя настороженные взгляды:

— А я… Вы же меня ни в чем не подозреваете?

— А должен? — Логов посмотрел на него тем ласковым взглядом, от которых у подозреваемых обычно сводило живот.

Вздрогнув, Афанасьев схватился за ручку, рванул на себя дверь и вышел, не попрощавшись. То, что он занервничал, могло ничего не значить, но само по себе было неплохо. Если этому человеку хоть что-то было известно, утратив душевное равновесие, он мог наделать ошибок. А это всегда на руку следствию…

— Поехали, — бросил он, заглянув в кабинет, где оставил Никиту разбираться в финансовых документах Шмидта. — Проветришься немного… Накопал что-нибудь?

Тот подскочил, как кузнечик, которого накануне Артур ловил в Сашкиной комнате, а она тихонько повизгивала от страха, забившись в уголок дивана. Уже на ходу Ивашин бодро отчитался, что все отчеты, на его взгляд, в полном порядке, но лучше передать их аналитикам Комитета, пусть пороются.

— Передай, — отозвался Логов без энтузиазма. Он уже заранее знал, что ничего сомнительного они там не отыщут.

— А мы куда? — бодро осведомился Ивашин.

Ему все время приходилось сдерживать шаг, чтобы не забегать вперед, хотя Логов и сам ходил быстро, но Никиту так и тянуло перейти на бег — засиделся с бумажками. Узнав, что они отправляются к владельцу машины, которую использовали грабители, он чуть не подпрыгнул от радости: живая работа намечается!

По дороге Ивашин то и дело начинал ерзать от нетерпения, потом спохватывался, что, наверное, раздражает Логова, который вел машину с таким флегматичным видом, точно они и не направлялись к предполагаемому преступнику.

«А ведь мы даже оружие не взяли! — вспомнил Никита на полпути. — Или у Артура с собой? Вряд ли… Не мог же он меня так подставить? Там, конечно, Поливец будет, а у него всегда пушка с собой, но и нам бы тоже не помешало вооружиться».

— Еще чего! — хмыкнул Логов, когда он заговорил об этом. — Чтобы ты мне башку отстрелил?

— Да я нормально стреляю! — возмутился Никита. — Мне даже…

— …глаз закрывать не надо. Я помню. Ты мне это еще при первой встрече сообщил. Если бы все были такими честными, как ты!

Имея в виду банковских работников, Ивашин спросил:

— Как думаете, кто из них врет?

— Все, — отрезал Артур. — Но по разным причинам. И ложь большинства из них не имеет для нас особого значения… А вот кто-то умышленно вводит нас в заблуждение. И я пока не знаю — кто.

Было заметно: собственная беспомощность злит его до того, что щека подергивается. Лучше было не заговаривать об этом… Но они ведь должны обсуждать положение дел, а сейчас как раз выдалось время. Собравшись с духом, Никита снова спросил:

— Вы поручали проверить, у кого из сотрудников банка имеется мотоцикл… Что выяснилось?

— Ничего утешительного. Опять Игнат Науменков всплыл, но он в тот день, когда пытались задавить Сашку, до самого закрытия был на работе. Она и сама его видела… Хотя это ничего не значит, он мог выйти из банка следом за ней. Но Антон Поливец уходил оттуда позднее и тоже подтвердил, что Науменков оставался в банке. И остальные коллеги побожились…

— А еще у кого-то есть?

— У парня, который сейчас лежит в больнице — его клещ цапнул. Не выходил, я уже проверил. Остальные предпочитают четыре колеса.

— А может, кто-то взял мотоцикл Науменкова? Он на нем приезжает на работу?

У Логова неожиданно вытянулось лицо. Ударив ладонью по рулю, он завопил:

— Молодец! Почему мне это в голову не пришло?! Дай-ка я позвоню нашему гонщику…

Никита с опаской огляделся: машины вокруг так и сновали, перестраиваясь из ряда в ряд.

— Может, остановимся?

— Некогда, — отрезал Логов и, придерживая руль левой рукой, начал копаться в телефоне.

— Нарушаете, — вздохнул Ивашин.

— Не впервой. Ага, вот он, голубчик! — Его большой палец мазнул по экрану. — Алло, Игнат? Это снова Логов. Забыл уточнить одну вещь.

Покосившись на помощника, Артур подмигнул ему, мол, не беспокойся, я помню, что это ты подкинул догадку, но парню сообщать об этом не обязательно…

«Да никаких обид, — улыбнулся Никита. — Какой начальник не воспользуется идеей подчиненного? Логов еще не такой козел, как большинство… Да он вообще не козел!»

Спустя год он уже мог без придыхания говорить о работе с этим следователем, но знал: многие неприкрыто завидуют ему. И это еще не подозревая, что они и живут под одной крышей! Хотя Никита и дома не нарушал субординацию, к чему приучил его покойный дед — полковник МВД, и обращался к Артуру хоть и по имени, но исключительно на «вы», но догадывался, что давно перестал быть для Логова просто помощником.

Положив телефон на панель возле ручного тормоза, Артур озабоченно проговорил:

— Этот простофиля только после моих слов догадался, что кто-то воспользовался его мотоциклом. Бензин оказался почти на нуле, а он вроде как только заправил. Подумал, что подтекает, поискал… Никакого отверстия не нашел, конечно. А что кто-то сгонял в Образцово и обратно…

— И как у него ключи стащили, не заметил?

— А самое любопытное знаешь что? Он живет в Крюково и часто оставляет мотоцикл на перехватывающей парковке на площади трех вокзалов. На случай, если после работы с друзьями пивка выпить захочется… Тогда можно будет на электричке поехать.

— С Ленинградского вокзала.

— Именно. А наш, Ярославский, рядом, как ты знаешь. И Сашка оттуда домой поехала. Билета «Москва-обратно» у нее не было, я же всех привез, так что она брала его в кассе. И если кто-то пас ее от банка, то на его месте я встал бы за ней в очередь и услышал бы, до какой станции она берет билет. А потом оседлал мотоцикл и помчался бы за электричкой, чтобы подкараулить Сашку на Соколовской.

Никита с сомнением качнул головой:

— Но как этот парень узнал, на какой вокзал она поедет? Ему же заранее нужно было стянуть у Науменкова ключи… И шлем! Сашка говорила: он был в шлеме, лица она не видела.

— Загадка, — согласился Артур. — Надо будет Сашку расспросить: не болтала ли она лишнего в банке? Кто-то мог подслушать…

Заметив, что Никита вытащил телефон, он остановил его жестом:

— Не сейчас. Приехали.

Я отвыкла от того, что наш дом пуст. И когда Женя с Ромкой уехали, стало как-то не по себе. Нужно было отправить их пораньше и умчаться вместе с моими сыщиками в Москву, где у них полно было дел — нашлось бы и для меня.

Правда, Артур еще не остыл до конца после моей выходки, хотя и сам считал, что мотоциклист не собирался меня убивать… Скорее, припугнул: не стоит лишний раз соваться в банк, если я даже не вхожу официально в следственную группу.

Сейчас мне нужно было занять себя чем-то, пока они не вернулись, и я проявила чудеса находчивости: воспользовавшись помощью интернета, приготовила мясо по-французски и оставила его в духовке, которая долго хранит тепло, — на случай, если Артур заскочит пообедать. Уж после такого угощенья он точно простит меня!

Потом я поиграла с собаками, погоняла их по саду… Или они меня? Собрала в пакет все следы их жизнедеятельности, которые они оставили в его разных концах, и свалила все в яму с компостом. Артур твердил, что она нам еще пригодится. Не знаю на что… В нашей маленькой семье явно не хватало человека, который хоть что-то понимал бы в садоводстве и в хозяйстве во-обще.

Женя могла бы стать таким человеком?

Меня продолжало терзать ощущение, будто я бесцеремонно вырвала из двух душ, потянувшихся друг к другу, нечто крошечное, трепетное, только нарождающееся, и отправила их скитаться по свету с зияющими отверстиями. Такие мысли вытягивали силы, и я опустилась на траву под высоким кленом, пока еще зеленым, как все остальные деревья. Осенью он порадует нас невиданным оперением…

Ко мне тут же подскочил мой любимец Бутч и пристроил на коленях большую черную голову, которую так приятно было гладить. А Мари вытянулась сбоку, прижавшись всем телом. Застенчивый Друлл топтался рядом, не решаясь втиснуться в эту кучу-малу, а старик Дики и сам избегал толчеи. Он улегся под соседним деревом так, чтобы видеть нас всех, если, конечно, сам захочет, и мирно задремал.

— Ложись, Друлл, — позвала я и похлопала по траве. — Иди поглажу.

Он радостно рухнул рядом с Бутчем, недовольно заворчавшим, но я погладила обоих, и они смиренно затихли. Только Моника держалась на расстоянии, храня верность Артуру. Она сидела у беседки, метрах в десяти от нас, и прислушивалась к чему-то. Может, надеялась различить звук его «Ауди»?

Но вместо этого заиграла мелодия звонка на моем телефоне. У меня подпрыгнуло сердце, когда на экране высветилось: «Клим». Я не стала добавлять никаких расшифровок к его имени, не сомневаясь, что не забуду его.

— Алло, — произнесла я настолько ровным голосом, насколько это возможно, когда тебе нечем дышать.

— Саша? — уточнил он. И когда я подтвердила, улыбнулся — это стало понятно по голосу. — Привет, это Клим. Помнишь? Футболист.

— Помню. Привет! Как ты?

Как у меня вырвался этот идиотский вопрос?! Сама терпеть не могу, когда об этом спрашивают. Еще хуже только: «Ты в порядке?» Особенно если точно знаешь, что нет…

Может, Клим чувствовал примерно то же, потому что ничего не ответил. Вместо этого он спросил:

— А ты дома? Я у твоей калитки.

Меня так и подбросило:

— Ты здесь? Правда? Стой на месте, я сейчас…

Собаки недовольно заворчали, когда я растолкала их и бросилась к воротам, но все же сочли своим долгом помчаться следом. Только Дики рассудил: пусть молодежь поработает… И Моника не двинулась с места. Никого, кроме Артура, она встречать не собиралась.

— Не гавкать, — предупредила я собак, отпирая калитку. — Свой.

Это звучало завораживающе: Клим — свой. Не знаю, расслышал ли он, как я произнесла это, но его лицо сияло, когда я наконец открыла. В глазах цвета молочного шоколада отблескивало солнце, которое мне хотелось поймать ладонями. Закрыть бы ему глаза и поцеловать… Да, вот так — с ходу. Зачем тянуть, если это обоим подарит радость?

Понятно, что я не сделала этого… Только улыбнулась в ответ и отступила:

— Проходи.

— Сегодня ты не мокрая, — подмигнул он.

Похоже, это было комплиментом…

Надо отдать должное моим псюхам, никто не издал ни звука. А вот у Клима вырвался восторженный вопль, когда он увидел эту троицу. Тут же забыв про меня, он присел и раскинул руки:

— Привет, лохматые!

И эти продажные твари бросились к нему обниматься… Только Бутч для порядка взглянул на меня: «Ты же не против?» и напрыгнул на Клима следом за остальными.

Почему-то эта сцена напомнила мне какой-то эпизод из прошлого. Что-то связанное с Артуром… Может, он так же себя вел, когда мама впервые взяла его с нами в собачий приют? Точно я уже не помнила, но смутное ощущение возникло и отозвалось радостью: Клим — хороший парень, раз у него есть нечто общее с Артуром Логовым.

Мы с собаками показали Климу их домики, не похожие ни на будки, ни на вольеры. И каждый из этих троих притащил любимую игрушку, уговаривая поиграть. Клим никому не отказал, и я поняла, что мы все влюбились в него по уши…

Уважительно потрепав Дики, он серьезно взглянул на Монику, так и не покинувшую свой пост:

— Кого она ждет?

Пришлось наскоро объяснить, кто входит в мою семью, но Клима больше заинтересовал не Артур, а Никита:

— Так ты с ним…

— Мы — друзья, — перебила я. — Просто друзья. Не более того. Точнее, он мне как брат.

Клим улыбнулся:

— Как скажешь.

Хотелось думать, что он произнес это с облегчением, но, может, безразличие звучит похоже?

Вспомнив о мясе, томившемся в духовке, я возликовала: мне удастся поразить его воображение еще и тем, какая хозяюшка Саша Каверина! Не просто мокрая курица, бегающая от мотоциклиста… А это он еще не догадывается, что я работаю на Следственный комитет!

— У вас обалденный дом, — сказал Клим, когда мы добрались до кухни. Хотя я не заметила, чтобы он глазел по сторонам.

— Я тебе говорила: он достался мне по наследству. Моей заслуги тут нет.

— Тоже боишься, что тебе припишут папины заслуги?

Не церемонясь, он уселся за стол и побарабанил пальцами, поторапливая. Это развеселило меня.

— Тоже? А ты чего боишься?

— Мой отец — футболист. Но я всем говорю, что однофамилец.

Я насторожилась:

— А как твоя фамилия?

Он назвал, и я ахнула. Даже мне, человеку очень далекому от футбола, был известен этот нападающий.

— Ого!

— Вот именно, — вздохнул Клим. — Но я не собираюсь выезжать на его достижениях.

— Здорово, — заметила я осторожно. — Только неужели лютые папарацци до сих пор вас не вычислили?

Он как-то съежился:

— А я от первого брака. С мамой они прожили всего года три. И мы не так уж прям общаемся с отцом… В общем, я особо не интересен журналистам.

— И слава богу!

— Это точно. Ты, вроде, собиралась угостить меня чем-то?

Мне понравилось, что Клим не ломается и ведет себя так, будто мы знакомы уже тысячу лет. Хотя где-то свербела мысль: не будь он таким симпатичным, я решила бы, что он просто плохо воспитан. Если он так же панибратски будет держаться с Артуром, то нас всех ждут большие проблемы. Конечно, Логов не вправе запрещать мне встречаться с кем-то или приглашать домой гостей… Но у него имеются рычаги влияния — в следующий раз он просто не станет привлекать меня к расследованию, если начну пренебрегать его мнением, и я взвою первой.

Но Климу удалось не разочаровать меня.

Я еще не успела достать противень, как приехали Артур с Никитой. Когда они вышли из машины, Моника чуть с ума не сошла от радости. Правда, у нее это проявлялось так: собака медленно подошла и ткнулась мордой в колени Артура.

— Привет, моя красавица. — Он погладил ее и чмокнул в лоб.

Меня он так не приветствовал…

— У нас гость, — предупредила я с крыльца, чтобы их не хватил удар.

Артур мигом изменился в лице:

— Кто?

— Мой друг.

Я назвала только имя, которое уже было ему известно, и Артур кивнул:

— Спаситель юных дев?

— Вроде того…

Мне не понравилось, что это прозвучало во множественном числе, как будто Клим каждый день отправлялся на подвиг.

— Познакомишь? — усмехнулся Артур. — Или ты его уже спрятала подальше?

— Ничего подоб… — начала я и вдруг обнаружила, что Клим вышел на крыльцо.

Сейчас он выглядел подтянутым и серьезным, никакой улыбки, никаких распахнутых объятий.

— Здравствуйте, Артур Александрович, — он чуть наклонил голову — еще не поклон, но уже точно проявление уважения.

Потом его взгляд переместился на лицо Никиты, и я замерла, ведь любой намек на торжество мог больно ранить моего старого друга. Сама я на Никиту старалась не смотреть. Обижать его мне совсем не хотелось, и я была бы просто счастлива, если б он тоже научился видеть во мне сестру…

Но Клим кивнул точно так же:

— Никита? Рад познакомиться.

Кажется, они оба оценили то, как Клим держался. Я поняла это, когда Артур, поднявшись на крыльцо, первым подал ему руку:

— Добрый вечер, Клим. Будь как дома.

Может, Никите и хотелось пробурчать: «Но не забывай, что в гостях», только он удержался и лишь молча пожал протянутую руку.

А минут через десять мы все уже сидели за столом, и я таяла от радости, любуясь тем, как все трое уплетают приготовленное мною мясо.

— Как тебе удавалось столько времени скрывать свой кулинарный талант? — поддел Артур и подмигнул Климу: — Ты заходи почаще… Хоть нормально питаться начнем!

— Правда, Саш, очень вкусно, — проговорил Никита с набитым ртом и для убедительности трижды кивнул.

От их похвал у меня так поднялась самооценка, что я решила и завтра удивить их чем-то…

Не раздувая тайну на ровном месте, Артур увлеченно, как мальчишка, рассказывал о задержании владельца машины:

— Дома его не оказалось, и мы с Никитой рванули на стройку, где тот парень работает, — соседи подсказали. И что ты думаешь, этот шустрик, как узнал, кто его ищет, полез на подъемный кран!

— Прыгнуть собирался?

— А черт его знает! Но крановщик оказался тяжеловесом и выдавил нашего чахлика на землю. Где Поливец его принял в жаркие объятья!

— Даже представлять не хочется, — призналась я.

— Мы потолковали прямо на стройплощадке. И хотя были предельно вежливы… Правда же, Никита? Парень наш развесил сопли и начал клясться, что просто не смог отказать двоюродному брату, который попросил его поработать водилой. Якобы этот кузен не раз выручал их семью деньгами, а у нашего верхолаза сестренка — инвалид детства и все такое, обычный набор.

Артур не назвал ни одного имени — осторожничал. И правильно делал, мы ведь уже не раз прошли: доверять нельзя никому. И то, что мне неистово хотелось верить Климу, еще ничего не значило.

— В общем, наш парень согласился помочь. Но якобы он ни сном, ни духом не знает, кто руководил операцией из банка. Возможно, если он действительно «шестерка», а не прикидывается… Говорит, что брат особо не посвящал его в детали. И правильно делал, судя по тому, как он с ходу раскололся. Поливец даже брови сдвинуть не успел… Прекрасного кузена наши ребята уже взяли, утром допросим.

— Обалдеть! — искренне воскликнул Клим. — Какая у вас работа интересная… А к вам никак не попасть после Института физкультуры?

— Ты там учишься? — только сейчас я сообразила, что не знаю этого.

Наспех кивнув, он опять начал пожирать глазами Логова:

— Может, сначала в полицию пойти?

— Может, — равнодушно отозвался Артур. — Но я бы на твоем месте этого не делал… Вот если б мне сейчас было как тебе — двадцать?

— Двадцать один…

— Вот именно. Я выбрал бы нормальную жизнь. Без всей этой сволоты, с которой приходится встречаться изо дня в день. Без уродов, которые до смерти насилуют своих детей… Без девочек, перерезающих горло «папикам», которые купили их за копейку… Без… Ну, в общем, ты понял, да?

Мне вдруг очень захотелось это узнать:

— А чем бы ты занялся, если б тебе сейчас было двадцать лет?

Артур перевел на меня взгляд, и только сейчас я заметила, до чего он устал, хоть и пытается бодриться ради меня. Под глазами набрякли мешки, и кожа стала казаться серой.

— Я уехал бы к морю, — он улыбнулся мне краешком рта. — Помнишь тот дикий пляж возле Евпатории? Вот такой уголок нашел бы. Завел бы собак… Разбил садик. Ловил бы рыбу.

— Собаки не едят рыбу, — мне еле удалось произнести это связно, так вдруг свело губы.

Артур кивнул:

— Верно. Я продавал бы ее и покупал им мясо. — Он рассмеялся. — Или приучил бы их есть рыбу вместе со мной! Мы ведь со многим миримся ради тех, кого любим, правда?

— Вы заскучали бы от такой жизни, — усомнился Никита.

Мне захотелось зажать ему рот ладонью. Он не понял. Они оба не поняли, о чем говорит Артур…

— Поедешь с нами, целее будешь, — объявил Артур после завтрака.

От того, что Сашка так и просияла, у него тепло заволновалось сердце: она еще с нами! Не готова отказаться от всего на свете ради этого футболиста, что приходил вчера… Неплохой парень и симпатичный, но разве он стоит целого мира? Невероятного Сашкиного мира, сотканного из придуманных историй и настоящего горя. Что Клим знает об этом? Сможет ли оценить? Вдруг и читать-то не любит? Что свяжет их тогда? Песнь гормонов стихает быстрее, чем кажется…

Всю ночь Артур просыпался в тревоге, даже вставал и, отодвигая штору, переглядывался с яркой луной. Пока она была маленькой и худенькой, как Сашка, но неудержимо стремилась вырасти… Зачем? Он прижался лбом к стеклу: «Что за глупый вопрос?» Все в мире стремится стать больше, обрести значимость. И никто не желает помнить о том, что, став полной, луна опять пойдет на убыль, а человек, достигнув расцвета, начнет стареть, добравшись до вершины, неудержимо покатится вниз…

— Зачем тебе взрослеть, маленькая? — прошептал он, думая не о луне.

Заставил себя вернуться в постель и, на удивление, быстро уснул, но через час очнулся ото сна с той же мыслью, уже налившейся отчаянием. Ему захотелось разбудить Сашку и спросить напрямик: ты только и ждешь, когда мы с Никитой уедем, чтобы зазвать Клима? Мы уже мешаем тебе?

Поэтому утром, увидев неподдельную Сашкину радость, сам чуть не завопил от восторга, как в детстве, когда они играли в индейцев и носились по московским дворикам, потрясая сухим прутиком вместо копья. Никто из них почему-то не желал примерять форму шерифа, и Артур тоже готов был драться за роль Чингачгука или Грязного Гарри. А теперь оказался на другой стороне… И не жалел об этом, хотя все то, что наговорил вчера о жизни на берегу моря, тоже было правдой. Та, несостоявшаяся, судьба могла быть чистой, как прозрачная волна… Но кому-то же приходится и дерьмо разгребать…

Он подумал об этом, когда они приехали в Комитет и Володя Овчинников ворвался в его кабинет:

— И что ты думаешь?! Я пробил место рождения Малафеева и его брата Николая Ткаченко. Они оба провели детство на окраине Мытищ. Так себе райончик…

— В таких и зарождаются банды, — усмехнулся Логов. — Интересно! И кто же у них ходил в друзьях детства?

— Несколько имен проверяем, но одно тебя порадует…

Артур погрозил кулаком:

— Не тяни!

Лицо Овчинникова приняло торжественное выражение:

— Та-дам! Данила Макарычев. Помнишь такого?

— Да ладно?! — ахнула Сашка. — В жизни бы не подумала! Такой… Иванушка-дурачок…

— Вот тебе и дурачок! Они с Ткаченко учились в одном классе, а Малафеев на два года младше. Наверняка он и тогда у них на побегушках был. Ничего особо не изменилось.

Пытаясь не выдать вскипевшего в душе ликования, Логов вскинул ладони:

— Спокойно. Это пока ничего не доказывает. Мало ли с кем я в детстве гонял, половина из них, может, срок мотает…

— Даже не сомневаюсь, — хмыкнул Овчинников. — Ты у нас везде свой…

— Типун тебе, — пожелал Логов от души. — Значит, Макарычев? Будем посмотреть…

Никита напомнил:

— Его не было в банке во время ограбления. Это уже проверено десять раз. Убить директора он никак не мог.

— Своими руками — нет, — согласился Артур.

— Значит, внутри был еще один сообщник? — загорелась Саша. — Только не Марго — она его на дух не переносит!

— Или делает вид…

— Я же убедилась, что она говорила мне правду!

Логов не смог удержать смешка:

— Ты опять о книжных шкафах? Знаешь закон успешного обмана? Его надо укутать в несколько слоев правды. Желательно такой, которую нетрудно проверить.

— Как наличие книжных шкафов, — ввернул Никита.

Недобро зыркнув на него, Саша буркнула:

— Отвяжись!

— Тогда есть шанс, что и ложь никто не заметит, — продолжил Артур, пропустив их маленькую стычку.

Облокотившись о колени, она уставилась в точку возле коричневого плинтуса:

— Я видела, как они общались… Он ее откровенно бесил! Они не для меня это изображали, я же как бы не с вами была.

Артур вздохнул:

— Мы пытались делать вид, что ты не с нами. Но Макарычев приехал позднее. Возможно, одновременно с нами… Он мог заметить, как мы вместе вышли из машины. И они с Марго вполне могли успеть распределить роли, чтобы заморочить тебе голову.

Сашкины глаза потемнели от отчаяния:

— А я ей поверила!

— Погоди, я же не сказал, что именно так и было! Так могло быть… Ты же помнишь? Во время расследования никому нельзя доверять, — Логов указал пальцем на каждого, кто находился в кабинете. — Кроме нас. Ну Поливцу еще немножко…

Все трое расхохотались, но Саша даже не улыбнулась. Сцепив пальцы, она смотрела перед собой, точно отрешилась от всего, что не имело отношения к Марго. Артур осторожно тронул ее плечо, и Сашка вздрогнула.

— Эй, ты что? Никто же не утверждает, что именно Марго стала соучастницей. Но хорошо бы проверить: умеет ли она стрелять?

— Как? — спросил Володя. — Для этого не обязательно учиться в ДОСААФ… Ее мог обучить… кто-нибудь. Вряд ли она стала бы трепаться о таком в банке.

Логов решительно встал:

— Собери о ней информацию. И о Макарычеве, само собой. А мы пойдем потолкуем с братьями…

— Нашими меньшими? — попытался сострить Овчинников, но никто не улыбнулся.

Прокручивая в уме варианты, Артур смотрел на помощника:

— Попробуем спровоцировать.

Ивашин догадался:

— Скажете, что вам известно о роли Макарычева? Они ведь еще не в курсе, что вы раскопали об их общем детстве!

— С кого начнете? — уточнил Овчинников деловитым тоном. Ему самому уже стало неловко за неудавшуюся остроту.

— Думаю, Олег Малафеев не скажет нам ничего нового, — поморщился Логов. — Нечего и время терять… Сами потом его допросите. А вот на Ткаченко стоит попробовать надавить.

Он задумался:

— Что-то не сходится… Если представить: Макарычев — мозг, Ткаченко — сила, Малафеев — «шестерка»… Ну еще пара бойцов на подхвате. Вас в этом раскладе ничего не смущает?

Саша подняла голову:

— Макарычев. Какой из него мозг?

— Вот и я сомневаюсь… Или он настолько умен, что отлично прикидывается глупышом.

— Кем?! — она фыркнула. — Где ты слово такое выкопал?

— А вы так разве не говорите?

— Я говорю: скрепышом.

— А это еще что значит?

— Ты забыл? В супермаркетах дают в подарок такие резиновые штучки со смайликами. Их можно скреплять между собой и цеплять куда-нибудь — на сумку или на волосы.

— Гос-споди… У тебя тоже есть?

Никита вступился:

— Даже у меня валяются где-то!

Устремив на него долгий взгляд, Артур изобразил изнеможение:

— Надо нам провести генеральную уборку… Ладно, черт с ним! Пусть будет скрепышом. Я, кстати, сразу подумал, что Макарычев не такой уж дурак… Шмидт же не был ни идиотом, ни гомосексуалистом! Зачем бы ему понадобился заместитель с мозгом колибри.

Он перехватил вспыхнувший Сашкин взгляд:

— Стоп! Не надо сейчас ничего рассказывать про колибри… Я не сомневаюсь, что энциклопедия у тебя в голове открылась на нужной странице, но нам пока не до этого.

Она только развела руками: хозяин — барин.

Но в коридоре, когда они втроем направлялись в допросную, а Овчинников пошел распорядиться, чтобы туда доставили подозреваемого, Артур сам не выдержал:

— Ну говори.

Подняв лицо, Сашка невинно моргнула:

— О чем?

— О колибри, конечно. Ты же хотела сообщить нам что-то жутко интересное…

— Между прочим, да! Ученые развеяли миф о том, что колибри не обладают обонянием.

— Да что ты?!

— Ничего смешного. Оказывается, эти птички распознают запахи. И не только пищи, обоняние помогает им спасаться от хищных насекомых.

— И как же ученые это установили? Дали понюхать Никиткины носки? — он пихнул в бок Ивашина, который обиженно пробубнил:

— Очень смешно. Я их каждый день меняю, между прочим.

Закатив глаза, Сашка простонала:

— Детский сад, ясельная группа… Я читала, что натуралисты заметили, как избегают колибри некоторые цветы. И обнаружили — внутри них прячутся опасные насекомые. Вот они и догадались, что птицы улавливают их запах и не нарываются на контакт. А потом они еще и провели эксперимент: установили поблизости две поилки. В одну налили обычный сахарный сироп, а в другую еще добавили какое-то вещество, которое выделяют пчелы. И колибри от нее шарахались.

— Действительно, интересно, — признал Артур и открыл перед ней дверь в допросную.

Шагнув в знакомую комнату, она оглянулась:

— А ты меня слушал? Мне показалось…

— Прости! Я опять вспомнил, что Бочкарева…

— Хозяйка Вишенки?

— Она. Помните, она хотела поговорить со мной о каком-то запахе… Мы так и не догадались, о чем речь. Думаю, она вспомнила, как пахло от человека, лежавшего с ней рядом на полу.

Никита уточнил:

— Возможного убийцы Шмидта?

— Именно. Какой-то парфюм… Или запах лекарства.

— Больной убийца? Корвалола наглотался? Или валерьянки?

В ее голосе слышалось сомнение, и Артуру нечего было возразить. Сашка уже по привычке устроилась у него за спиной, а Никита сел ближе к камере, чтобы включить ее во время допроса.

— Сладкий запах, — добавил он. — Так ведь Бочкарева сказала подруге по телефону? Странный и сладкий. Мы еще решили, что это трупный запах.

Артур кивнул:

— Именно. Но, может, это был запах лосьона? Или аромат трубочного табака?

Сашка поморщилась:

— Табак бывает сладким?

— Трубочный имеет приятный аромат. Татьяна Андреевна вспомнила запах, и он потянул цепочку ассоциаций, которые вывели ее на некую личность, которая находилась рядом с ней, когда наш прекрасный Ткаченко со товарищи ворвался в банк.

— Пока он предполагаемый грабитель, — напомнил Ивашин.

— Душнила, — процедила Саша.

Быстро найдя номер, Логов позвонил Поливцу:

— Антон, нужно выяснить: кто-нибудь из заложников курит трубку. Потом объясню. Действуй, у меня допрос начинается.

— Назовите свою фамилию и полное имя-отчество.

— Ткаченко. Николай Эдуардович. Не особо звучит, да?

— Нормально. Нам и не такое приходилось слышать. Вы знаете, какое обвинение вам предъявлено, Николай Эдуардович?

— Ну… Ваш мент сказал, что я, типа, участвовал в ограблении банка. Какого-то…

— А вы не участник ограбления?

— Да я вообще не в теме!

— Не участник. Значит, вы — организатор?

— Чего?! Это уж точно нет!

— Конечно. Чтобы провернуть такое дело, нужно знать банк изнутри, верно? Поэтому мы вас и обвиняем только в участии. Организатором же был ваш друг детства — Данила Макарычев.

— Макар? Да у него мозгов не хватит…

— Макар — это его детская кличка?

— Почему — детская? Мы и сейчас его Макаром зовем. Промеж себя.

— Ладно, пусть будет Макар, если вам так удобнее. Вы с ним просто росли в одном дворе или прямо друзья-друзья?

— Ну… Не знаю, как сказать. Считались закадычными. Сейчас он в банке работает, я на заправке — какая на фиг дружба?

— Но деньги у вас водятся, Николай Эдуардович. И для заправщика неплохие.

— Это кто сказал? Малафей? Трепло собачье!

— Малафеева мы еще не допрашивали. А вот с Макарычевым беседовали дважды.

— И че? Он, типа, на меня все свалил? Что я — организатор? Да хрена с два! Мне б в жизни такое в голову не пришло… Банк!

— А ему пришло…

— И ему не пришло! Я ж говорю, у него мозгов не хватит.

— А у кого хватило? Кто это все придумал?

— Да я без понятия! Макар типа связного у нас был. А кто там в банке рулил, я не в теме.

— А вы уверены, что кто-то был? Может, Макарычев только делал вид, будто получает от кого-то инструкции, а на самом деле это полностью были и его идея, и исполнение? Что молчите, Ткаченко?

— Думаю, блин! Не-не, был человек в банке. Макар же прямо при мне ему звонил.

— Когда звонил?

— Да прям перед началом… операции.

— Так Макарычев был с вами? Где вы собрались?

— Блин, как вы меня раскрутили так хитро?! Вроде как я уже и сознался, да?

— Да. Так что отпираться нет смысла. Содействие следствию скажется на приговоре. Если, конечно, не вы убили директора.

— Да вы вообще, что ли?! Еще и трупак на меня повесить хотите?

— Я — нет. А вот Макар ваш хочет, похоже… Так где он был с вами перед тем, как вы отправились грабить банк?

— Где… У нас там — во дворах…

— В Мытищах?

— Вы и сами все знаете.

— Где проходила встреча? У вас дома?

— Ага! Прям потащу я всю банду к себе домой! Мне мамка башку потом оторвет…

— Вы живете с матерью?

— Она так хочет. Я бы съехал давно. Но ей страшно там одной. Все ждет, когда снесут наш барак. Снесут, как же! Да он еще меня переживет…

— Возможно.

— Чего?

— Так где проходила встреча?

— Да там сарай у нас старый… В детстве там штаб был. Наш, советский. А у фашистов — на погребах.

— И Макарычев оттуда звонил кому-то в банк. Во сколько это было?

— Ну прям перед выездом. Часов в десять. Утра.

— Конечно, утра. Зачем он звонил?

— Ну, типа, проверить: все ли в порядке? Ему тот человек «добро» дал. Тогда мы и рванули.

— А он?

— Макар, типа, на встречу поехал. Чтобы алиби себе обеспечить. У нас такой уговор был.

— Как он обращался к этому человеку из банка?

— Да никак. Сказал: «Это я». У того, видать, определился номер. Или по голосу его узнал.

— А голос в трубке вы не слышали?

— Не, он отошел маленько.

— Хотя бы — мужской? Женский?

— В смысле — женский?! Хотите сказать, что нами баба руководила?!

— Не исключено.

— Да вы че?! Охренеть… Вот это подстава! В жизни подкаблучником не был.

— А вы женаты?

— Чего? Нет.

— И не были?

— Ну не был! Что с того? Бабы же все жадные, суки, им только бабло нужно. А у меня… Вот я и клюнул на эту удочку. Думал, хоть заживу, как человек.

— Отсидите и заживете.

— Вот спасибо!

— Назовите нам имена ваших подельников. Да не скрипите вы зубами, Ткаченко! Не ломайте комедию. Мы все равно их найдем, только вам помощь уже в зачет не пойдет.

— Ладно. Это с нашего двора пацаны — Генка Сыромятников и Валерка Калинин.

— Они там же и живут, в Мытищах?

— А куда им деваться? Дома-то не сносят, не то что у вас тут…

— Хорошо. Кто достал оружие?

— Оружие! Скажете тоже… У нас только один пистолет настоящий был.

— Ого! С игрушками в бой пошли?

— А где бы мы на всех взяли? Вот один нашелся — Генкин дед ныкал. Не знаю, где он взял.

— Ясно. Стрелял Сыромятников?

— Он никому свою пушку не дал.

— Значит, у него нервы сдали, когда собачка взвизгнула?

— Да блин, сучка эта напугала всех… А Генка, ссыкло, палить давай!

— Сколько раз он выстрелил?

— Да одного хватило. Я вообще не понял, как пуля в башку этому чуваку прилетела… Генка же вверх выстрелил! Срикошетило, что ли? Но он точно не хотел никого мочить… Отвечаю! Мы так и договаривались, что настоящий ствол на всякий случай берем. Ну, типа, припугнуть кого. Вот так — в воздух пальнуть. Пальнули, блин…

— Я вас понял, Николай Эдуардович. А теперь хорошо подумайте, прежде чем ответить: вы слышали только один выстрел?

— В смысле?

— Во время ограбления стрелял только Сыромятников?

— А кто еще? У остальных-то игрушки были…

— Значит, второго выстрела вы не слышали?

— Вот же блин! Слышал… Я еще потом все башку ломал, что за отзвук был? А это второй выстрел? Кто-то еще пальнул? Твою ж…

— Стоп. Это мы, собственно, и сами знали: баллистическая экспертиза подтвердила, что пуля, застрявшая в лепнине потолка, была выпущена из пистолета «Балтиец»…

— Точно! «Балтиец». Это Генкин…

— А пуля, от которой погиб директор банка, выпущена из другого пистолета.

— Какого?

— А вам это зачем знать?

— Ну ладно, чего вы окрысились? Просто спросил… Так, значит, это не мы того мужика грохнули? Ой, блин… Прям камень с души!

— Ограбление все равно на вас.

— Ну это уже полегче, да?

— Статья полегче, это точно. Где сейчас деньги?

— В сарае…

— В той самой развалюхе в Мытищах?! Вы смеетесь, Ткаченко?

— А куда б мы их дели? Там денег-то… Мы думали побольше прихватить.

— Великолепно. Николай Эдуардович, вы очень нам помогли. Обещаю, что это зачтется вам на суде.

— Сколько мне впаяют?

— Это уж суд решит. Но следствие будет ходатайствовать за то, чтобы ваше содействие раскрытию преступления было учтено.

— Ага. Спасибо. А совсем меня отмазать не получится?

— Увы… Ничего, Ткаченко, еще и жениться успеете, если больше глупостей не натворите…

Почему-то с тех пор, как мы поселились за городом, мне стало все труднее заставлять себя входить в мамину квартиру. Не страшновато, нет… Но что-то во мне противилось этому. Хотя, казалось бы, меня, наоборот, должно было тянуть в те стены, где прошло детство и где я была абсолютно счастлива, как понимаю теперь.

Подозреваю, я даже не осознавала, насколько хорошо и спокойно мне было рядом с мамой. Наверняка находилась какая-то ерунда, заставлявшая меня страдать и мучиться сомнениями… Школьная жизнь давала осечки, такие мелкие, что сейчас их и не разглядеть, но любой подросток склонен вырастить их до гигантских размеров. И я ничем не отличалась от других: крошечная тучка закрывала мне весь небосвод. Как в этой тьме заметить, до чего же мне повезло с мамой!

Все мои одноклассницы постоянно ныли и жаловались на родителей, особенно на матерей, которые априори должны понимать своего ребенка, только на деле это происходит так редко… Мельком я радовалась, что моя мама готова принять от меня любую правду, она не подталкивает меня ко лжи, которая взрослому даже удобнее, чем ребенку. Но разве я ценила это, как мама того заслуживала?

Потом я просто сбежала подальше от нашего дома, чтобы не испытывать укора, исходящего от ее платьев, едва слышно шуршащих в шкафу, от маленьких подушечек, сиротливо жмущихся друг к другу на остывшей постели, от книг, любимых мамой, но еще не прочитанных мной… Нет, мама никогда не стала бы упрекать меня в чем-то. Но лишившиеся хозяйки вещи не были столь великодушны. Поэтому мне и не хотелось возвращаться в нашу квартиру…

В доме отца я не испытывала угрызений совести. Мы стали чужими людьми, когда он предал маму, и я так и не смогла простить ему ни того, ни другого… Но когда дело касалось денег, я никогда не проявляла особой принципиальности, поэтому мне и в голову не пришло отказаться от его наследства. С какой стати? Разве он узнает об этом и сможет торжествовать, что победил меня? Нет. Тогда для кого совершать подобный демарш? Ведь я за всю жизнь не заработаю столько, чтобы построить для своих собак приют! Я вообще еще ничего не заработала, если не считать той «социальной помощи», которую перечисляет мне Артур за помощь в расследовании. До сих пор не знаю: может, он выплачивает это из своей зарплаты? И спрашивать не хочется…

На этот раз, чтобы наведаться в нашу квартиру на «ВДНХ», я прихватила с собой Никиту. Наверное, Артур все бросил бы и отправился со мной, если б я попросила, но они с оперативниками после допроса Ткаченко рванули брать Макарычева, потом собирались в Мытищи, чтобы забрать похищенное из банка. Меня ни то, ни другое особо не интересовало, но Артур решил, что мне еще рано шляться по Москве одной, ведь мотоциклист может снова меня выследить.

Поэтому он приставил ко мне Ивашина в качестве телохранителя. Уж не знаю, много ли было бы от него толка, если б меня опять попытались убить? Было бы спокойней, если б рядом оказался здоровенный Клим, но не могла же я постоянно срывать ему тренировки ради собственной безопасности. Никита был еще не худший вариант — Артур вполне мог отправить со мной Поливца… Который, кстати, выяснил, что любителей трубочного табака среди заложников не было, значит, Татьяна Андреевна вспомнила другой запах.

— Можно плюнуть на эту зацепку, — гримасой выразив презрение, сказал Никита, когда мы уже пересекали двор моего детства. — Запахов миллион. И не факт, что тот тип еще раз использует парфюм, который ей запомнился. Если не дурак, так уже двадцать раз его выкинул!

Я слушала его, но мой взгляд цеплялся за тысячи раз виденные песочницу, трансформаторную будку, в стену которой мы бросали мячик, деревянный домик под липой…

— Липа! — вопреки его призыву, воскликнула я. — Вот у нее сладкий запах.

Он посмотрел на меня скептически:

— И что? Думаешь, убийца обмахивался веточкой липы?

— Это впечатлило бы…

Мы уже поднимались по лестнице. Площадка, впитавшая кровь моей мамы, осталась позади. Мне удалось…

— Может, он просто съел конфету, чтобы не дергаться? — не унимался Никита, хотя сам призывал не развивать эту тему. — Шоколад же успокаивает… В общем, запах — это не тот признак, за который стоит цепляться.

— Да я и не спорю…

Он бросил взгляд на часы — начал носить, подражая Артуру:

— Тем более Макарычева уже наверняка взяли. Логов выжмет из него всю инфу…

— Ты намекаешь, что Артур будет его пытать?

— Что ты такое несешь? — Ломаясь, он выпучил глаза. Как только стеклянный не выпал?

— А я бы ему двинула! Человек погиб…

Никита постарался сохранить объективность:

— Ну, стрелял в директора не Макарычев.

— Один хрен…

Я знала, что он терпеть не может грубые выражения, но решила слегка поддразнить его. Откровенно поморщившись, Ивашин пробурчал:

— Открывай уже.

Мы стояли перед нашей дверью, и мои пальцы непроизвольно отыскали ключи на дне сумки.

«Только не паниковать! — приказала я себе и с первого раза попала в замочную скважину. — Отлично. Теперь повернуть. Толкнуть дверь… Нет, надавить на нее, зачем толкать? Дверь ни в чем не виновата. Выключатель слева. Я буду помнить это и через десять лет… Вот и все. Я дома, мам…»

За моей спиной щелкнул замок — Никита справился сам. Его голос прозвучал как-то робко, видно, до него дошло, что со мной происходит:

— Разуваться?

— Не надо, на улице чисто. Все равно здесь никто уже сто лет не убирал.

Я прошла в комнату: с первого взгляда не видно было пыли, но все стало каким-то затуманенным… Мне захотелось найти тряпку.

— А что ты хотела забрать? Помочь найти?

— Не надо, я знаю, где что лежит… Можешь пока… Я не знаю! Чайник вскипяти, что ли.

Послушно скрывшись на кухне, Никита громыхнул чем-то, потом крикнул:

— Это ты воду перекрыла?

— Вентиль под раковиной, — отозвалась я и прошла в свою комнату.

Недавно у меня неожиданно проснулось желание рисовать, и я решила наведаться домой, чтобы забрать бумагу, карандаши и акриловые краски. У меня их было навалом, потому что я ничего не рисовала раньше, но все время заговаривала об этом, и мама покупала — про запас. Вдруг на меня снизойдет среди ночи, и я создам «Джоконду» или что-нибудь в этом роде? Не снизошло.

Поэтому все запасы сохранились практически нетронутыми, и я надеялась: вдруг вдали от своей настоящей жизни, пребывая в иллюзорном мире, который, возможно, и не существует вовсе, в мире, где нет мамы, а я пытаюсь разгадать ход мыслей человека, способного на убийство, вдруг в этой реальности мне удастся стать кем угодно — писателем, художником, следователем? И однажды даже получится почувствовать себя счастливой… Или не получится?

Сейчас, вот в этот момент, когда я ссыпаю в пакет карандаши, а Никита хлопает дверцами кухонных шкафчиков, хранящих пустоту, никто еще не знает, что будет с нами завтра. И вспомню ли имя Клима, побывав там, где мне суждено было жить, но я не выдержала этого испытания — Москвой, одиночеством, болью? Что, если при перемещении из одной реальности в другую неизбежны потери? И Клим станет первой…

— Господи, что я несу?!

— Ты что-то сказала? — Никита заглянул в комнату — похоже, он был настороже.

На его лице, когда он обращается ко мне, обычно возникает то запредельно милое выражение, с каким добрый щенок смотрит на обожаемого хозяина: «Ты не обидишь меня? Не прогонишь?» Какое было бы счастье, если б я смогла влюбиться в него, ведь Никита Ивашин — лучший парень на свете! Я могу поручиться за это. Вот только полюбить его не получается… И каждый раз он читает это в моих глазах. За это мне хочется отстегать себя прутом, но разве наказание изменит что-то?

Отведя взгляд, он смущенно произнес:

— Странно, окна закрыты, а не сказать, что воздух тут не свежий. Хоть сейчас заселяйся и живи.

— Хочешь?

— А ты хочешь, чтобы я свалил? — Никита посмотрел мне прямо в глаза.

Если б я была чуть более жесткой, то ответила бы правдой: «Да, хочу. Лучше тебе держаться от меня подальше, ведь ты и сам уже понял, что ничего у нас не получится. Есть люди, обреченные быть только друзьями. Как мы с тобой. И этого не изменить. Но ты страдаешь, я же вижу… Думаешь, я не заметила, как ты смотрел на Клима? И все пытался понять: что в нем такого, чего нет в тебе? Кроме очевидного, конечно, — он красив и силен. Но ты слишком уважаешь меня, чтобы предположить, будто этого мне достаточно… Ох, если б я и вправду была такой, какой вижусь тебе!»

— Что ты несешь? — буркнула я. — Ты же знаешь, я рада, что вы со мной. В одиночку я с ума сошла бы в том огромном доме…

— Ты осталась бы здесь. А у меня теперь и квартиры нет… Но я и не хотел оставаться в дедовской. Его уже не было, а запах оставался. Знаешь, этот старческий запах… У меня просто дрожь от него.

— Никита…

— Ну да, нельзя так говорить, понимаю. Но меня даже мутило слегка…

— Никита! Я не о том. Запах. А что, если это был он?

До него дошло сразу, объяснять не пришлось:

— В банке? Но от кого могло пахнуть старостью?

Мы прямо бросились друг к другу, догадавшись одновременно:

— Высоковская!

— Звони Артуру! — завопила я.

Он уже вытащил телефон, но пробормотал с сомнением:

— Артур же общался с нею. Если от нее исходил такой запах, он почувствовал бы.

— Но он же не прижимался к ней! И потом, у него был насморк, помнишь? Я тоже с ней разговаривала, но между нами оставалось расстояние. Я ничего не уловила… А Бочкарева лежала с Высоковской совсем рядом. И потом, может, от волнения этот запах становится резче? Надо почитать.

Качнув головой, он пробормотал:

— Ну не знаю… Старушка-киллер? Мы же не уверены, правда?

— Конечно. Но Артуру эту идею стоит подкинуть! Пусть присмотрится к Марии Владимировне.

Никита хмыкнул:

— Точнее, принюхается… Тебе не кажется, что он заржет в ответ?

— Пусть. Потом все равно задумается. Мы ведь уже сталкивались с тем, что самое невероятное оказывается правдой.

— Постоянно…

— Ну вот. Звони.

В его глазах, даже в стеклянном, засветилась мольба:

— Может, ты сама? Тебя он не пошлет подальше…

— Ты его боишься?! Ну ладно, давай я. Только это ведь ты догадался!

— Разве?

— Конечно, ты. О своем дедушке ты ведь заговорил.

— Вроде я. Но…

— Никаких — но! Когда это дело будет раскрыто, Артур узнает, что это была твоя блестящая идея.

Он усмехнулся и пожал плечами:

— Если ты настаиваешь…

Боюсь, у него тоже возникло ощущение, будто я в который раз откупаюсь от него за свою нелюбовь.

Выслушав Сашку, которая непривычно путалась в словах, Логов взглянул на Поливца:

— Сегодня отдыхать не придется.

— А то я так надеялся, — хмыкнул тот. — Погоняемся за Макарычевым? Вот же! С виду — полный простофиля, а смыться успел. Почуял, зараза, что мы вышли на след…

— Ориентировки Володя уже разослал по аэропортам и вокзалам. Гаишников привлекать нет смысла: его машина на парковке банка осталась, значит, на такси смотался. Но я даже не сомневаюсь, что его засекут. Он нервный, выдаст себя. Таксистов опросим. Все это, конечно, время займет…

— Еще и денег на месте не оказалось! День прожит зря…

— Найдутся.

— Макарычев прихватил?

Логов слегка скривился:

— В любом случае банк не разорится от такой потери… Пошли, надо наведаться туда.

— Опять? Я утром там был.

— Они уже истосковались по тебе. — Артур шмыгнул носом. — У тебя насморка нет? Я ни черта запахов не чувствую… А надо бы принюхаться к одной даме.

Поливец оживился:

— О! Это всегда пожалуйста.

— Семидесяти лет…

— Я так и знал, что ты ничего хорошего мне не поручишь.

Пока спускались на парковку, Логов наскоро пересказал ему разговор с Сашкой, но опер только хмыкнул:

— Серьезно? Мы бросаем все дела только потому, что девочке пришла в голову очередная бредовая идея?

— Эта девочка уже не раз подбрасывала нам блестящие идеи, — отозвался Артур достаточно сухо, чтобы Антон прочувствовал, как близко оказался к грани. — И жизнью рисковала ради расследования — забыл?

— Да помню я… Ладно тебе, шеф. Я ж ничего против Саши не имею. Просто звучит дико — определяем убийцу по запаху.

Артур усмехнулся:

— А чем ищейки занимаются? Мы же с тобой ищейки…

И подергал носом:

— Только вот я временно нюха лишился.

— Мой нос в твоем распоряжении. — Поливец сел с ним рядом. — На твоей приятнее ехать.

— Наслаждайся! Это моя вина, что гипотеза с запахом как-то выпала из нашего поля зрения… Я ее отверг, потому что подруга убитой Бочкаревой — как ее там? Врач. Она предположила, что это может быть запаховой галлюцинацией. После коронавируса многие страдают.

— Ох ты… А Бочкарева переболела?

— Вот именно. Поэтому я и не воспринял всерьез то, что ее преследует сладковатый, но неприятный запах, как она сказала. Но ведь началось это после ограбления! До него никаких галлюцинаций не было. Значит, и на этот раз ей могло не померещиться, а вспомниться. А вспомнив, она уже не смогла отвязаться.

Поливец смотрел на него с недоверием, которое обычно не позволял себе:

— Шеф, ты всерьез подозреваешь старушку? Это дико. Ты ж ее видел: она пистолет-то не поднимет…

— Не суди о книге по обложке, — заметил Логов. — Сашка тоже — чистый дохлик с виду, но, если понадобится, она еще нам фору даст в стойкости. С женщинами всегда так, у них в решительный момент внутренние резервы просыпаются. Помнишь все эти невероятные истории о матерях, поднимающих многотонные машины, чтобы спасти ребенка? Или даже паровозы…

— Должен быть сильный мотив, — проговорил Поливец задумчиво. — Я про Высоковскую… Пока мы ничего такого не нашли.

— Не особо и старались! Согласись, мы ведь практически не брали ее в расчет. Крутились рядом, но как реального стрелка Высоковскую никто не рассматривал. Ты правильно сказал: потому что это кажется диким… И если действительно она за всем этим стоит, то именно на такую реакцию наша дама и рассчитывала.

— Она — не дура, да?

— Далеко не дура. Нам нужно узнать о ней все, Антон. Если человек в старости идет на убийство, возможно, у этого преступления глубокие корни. Какие-то у нее счеты со Шмидтом…

Поливец побарабанил пальцами по ручке дверцы:

— Никто даже не намекал, что у них были какие-то контры…

— Контры? Сто лет этого слова не слышал. Бабушка моя так говорила.

— И моя.

— Только зашла речь о пожилой даме, и наши бабушки тут как тут! Надо заодно медицинскую карту Высоковской проверить: иногда люди решаются на действие, которое вынашивали годами, только узнав, что им осталась пара месяцев… Уже и посадить не успеют.

Поливец вытащил телефон:

— Сейчас сделаем. Наши техники пробьют за пять минут.

Отправив сообщение, Антон отвернулся к окну. В его голосе прозвучали незнакомые Логову нотки:

— Моя бабушка во сне умерла. Вторую я не знал толком, а эта — по маме — с нами жила. Такая тихая, сидела все на балконе, никому не мешала. И ушла так же тихо. Мне лет двенадцать было. Кажется, я ее толком и не замечал, пока она жива была… А как похоронили, вдруг стало ее не хватать. И места ведь не занимала, а дом словно опустел без нее.

— Тебя одна мама вырастила? — осторожно поинтересовался Артур.

Впервые на его памяти Антон разрешил ему заглянуть в душу, и не хотелось спугнуть его.

— Ну как одна? Вот как раз с бабушкой. Пока я сопливым был, она со мной возилась, мама-то работала… Я потом все сказки вспомнил, которые она мне рассказывала. Мама ее младшей дочерью была, так что бабушка уже состарилась, пока я родился. Ты знаешь, я не помню, чтоб от нее как-то неприятно пахло…

— Я тоже не помню, но это же общеизвестный факт. Только не все пожилые люди этим страдают. Там, видно, что-то на клеточном уровне происходит. Но мы не принимаем эту Сашкину идею как догму, — предупредил Логов. — Может, Бочкарева вообще о другом запахе речь вела.

— Теперь не узнаешь. А! Володя прислал инфу по Маргарите Лобацевич… Ты запрашивал?

— Это Марго. Читай.

Поливец театрально прокашлялся:

— Лобацевич Маргарита Максимовна… Ох ты! Ей уже тридцатник… Я думал, моложе. Москвичка. Родители… Так, мать Лобацевич Ирина Андреевна умерла шестнадцать лет назад. А Лобацевич Максим Альбертович живехонек, артист кино. Слышал про такого?

Логов только качнул головой. Потом добавил:

— Забавно. Отец артист, а дочь становится финансистом. Протест?

— Нищета осточертела, — предположил Антон. — Папа-то явно не процветает… Опять же дети вечно все делают назло родителям. Так что окончила Марго Финансовую академию. В Москве, естественно…

— Естественно.

— А! Так это у нее второе высшее. А первое… Не поверишь! Актерское.

— Вот теперь верю… Никакого подросткового протеста не было, просто таланта не оказалось.

Артур подумал, какое это должно быть мучительное разочарование, когда обнаруживаешь: как бы ты ни старался, сколько учебников ни вызубрил бы наизусть, мечта остается столь же недоступной, если взрасти она может лишь на почве таланта, которого у тебя нет. Просто не тянешь… И тут ничего не поделаешь. Но жалость к Марго сменилась уважением: не скисла, не забилась в уголок, сделала свою жизнь достаточно успешной, хоть ее русло пролегло далеко от видевшегося в мечтах курса.

Поливец все бубнил:

— Не замужем, детей нет. А пора бы уже…

— Похоже, у Марго все по полочкам разложено: сначала карьера, потом свадьба, затем дети. Правильная девушка.

Поливец хмыкнул:

— Иногда ты хвалишь таким тоном, что лучше б обругал…

— Не в ее случае. Она действительно молодец! С внешностью у нее все в порядке, другая на ее месте цеплялась бы за проходные роли, прыгала бы из койки в койку, лишь бы удержаться в кино. А эта, видишь, не побоялась начать все сначала.

— Так, что еще? Не привлекалась. Но ты это и без меня уже понял.

— Ну почему? Правильные девушки тоже иногда попадают за решетку…

— Только не эта. В коллективе отношения со всеми ровные, но дружбы не завела.

Артур предположил:

— Могло сказаться, что она — бывшая артистка.

— Типа, зависть?

— Зависть, злорадство… Ну и вообще не их поля ягода. Таких не любят. Но как раз Шмидт вряд ли мог быть замешан в травле… Если она вообще была! Так что мотива мы пока не накопали. Может, нам еще раз проверить всех случайных посетителей банка?

Выключив телефон, Антон вздохнул:

— А смысл? Они все четко помнят, где находились, и это не те места, откуда можно было попасть в башку Шмидта. Никто из них лично не был знаком с директором. По крайней мере, никаких свидетельств нет…

— Я тоже склонен думать, что замешан кто-то из своих, — согласился Артур. — Будем копать…

Они еще не успели добраться до банка, как пришел краткий отчет о состоянии здоровья Марии Владимировны Высоковской. Быстро пробежав глазами, Поливец раздосадованно воскликнул:

— Твою ж мать! Она здорова, как чемпион мира. У нее даже давление в норме… Такое вообще бывает в семьдесят лет?

— Будем надеяться, — вздохнул Артур.

— Вот только сахарный диабет имеется…

Резко повернувшись, Логов отрывисто переспросил:

— Диабет? Вот черт! Ну конечно…

— Что? — не понял Поливец.

— Я же знал, что пот диабетиков может источать сладкий запах. Если она волновалась, то могла вспотеть. Вот же дебил… Ее возраст тут ни при чем. Тем более она — женщина современная, деловая, вряд ли она запустила бы себя до такой степени. А вот болезнь до конца не спрячешь…

Антон неуверенно разулыбался:

— Значит, она? Уверен? Или диабет не дал бы ей провернуть такое?

— Да уже не помешал бы. Им же главное — инсулин вовремя вколоть, а уж об этом Мария Владимировна наверняка позаботилась. А в остальном она достаточно крепкая, и ей вполне под силу было и спланировать это ограбление, и обвести Ткаченко со товарищи вокруг пальца. Ну конечно! У нее имелся собственный тайный план, и она блестяще его реализовала.

— Эй! Ты прямо в восторге от нее, да?

— Знаешь, как я это вижу? Высоковская имела зуб на Шмидта… Или чем-то он ей очень мешал! Выясним. Но она спланировала убийство директора, замаскировав все под банальное ограбление. Чем-то она подкупила его заместителя — Данилу Макарычева, и тот взялся найти исполнителей. Наверняка Мария Владимировна выяснила, откуда он родом, может, раскрутила на доверительный разговор.

— А он все консультанта подставить пытался, урод, — мрачно заметил Антон. — Типа, это он — любимчик старушки…

— Игната Науменкова? Да, Макарычев откровенно пытался произвести подмену. Как бы то ни было, банду он собрал и ограбление провернул. С помощью Высоковской, конечно. Она тут мозг… Но при этом у нее был свой план, для которого она использовала даму с собачкой.

— Бочкареву…

— Высоковской не составило труда установить, что Бочкарева является в банк строго двадцать первого числа. И всегда с Вишенкой под мышкой… Так у Высоковской и возникла мысль использовать собачку. Возможно, она уже проследила за приятелями Данилы. Вряд ли она стала бы знакомиться с ними открыто. Ткаченко не врал: они действительно не знали «человека из банка». Все инструкции им передавал Макарычев.

— Согласен, — вставил Антон, и Артур покосился на него с веселым удивлением.

Но продолжил тем же серьезным тоном:

— Высоковской нужно было убедиться, что единственный, у кого будет настоящий пистолет, истинный неврастеник. И напугать его не составит труда.

— Геннадий Сыромятников.

— Именно. Я с ним уже побеседовал — он дважды за время допроса чуть не отключился…

— Серьезно?!

— Вполне. Итак, дата ограбления — двадцать первое июня — не могла корректироваться. Если б в этот день что-то пошло не так, Высоковская перенесла бы всю операцию на месяц. Но все сложилось…

Поливец перебил его:

— Погоди, шеф! Если эта бабуля такой мозг, как же она не додумалась, что ее выстрел ни один эксперт не примет за рикошет?

— Видимо, на это она и не надеялась… Может, не нашла другого решения. Рассчитывала, что в этой суматохе никто толком не вспомнит, где лежал сам и кто находился рядом. Что, собственно, и произошло. Но бедную хозяйку Вишенки она все же решила убрать на всякий случай… Предполагала, что когда Бочкарева придет в себя, то вспомнит, кто мог кольнуть ее собачку и выстрелить директору в голову.

— Стой-стой! Это все пока твои предположения или ты прямо уверен-уверен?

Артур на мгновенье закатил глаза:

— Ну… Скажем, на девяносто… пять процентов. Красиво же вырисовывается.

— Только мотива не хватает.

— Душнила, — огрызнулся Логов.

— Сашкино словечко?

— Моя семья — сплошные подростки, что поделаешь? Мотив нам пока неизвестен, это точно. Но мы докопаемся.

По дороге в банк Артур прислал мне сообщение, чтобы мы с Никитой тоже мчались туда — расследование вступает в завершающую стадию. Приглашать нас дважды было не обязательно, мы тут же поймали такси и приехали на Большую Семеновскую почти одновременно с ними. Поливец еще курил у входа, когда мы выскочили из машины, и кивком головы дал понять, что Логов уже внутри.

— Будем брать Высоковскую? — деловито осведомился Никита, но прозвучало это до того смешно — стоило лишь представить хрупкую старушку! — что мы с Поливцом так и покатились со смеху.

— Что я сказал? — смутился мой друг и скрылся за стеклянной дверью.

Видимо, решив не уступать нам пальму первенства, Антон загасил окурок и вошел в банк вместе со мной. Охранник встретил нас унылым вздохом: похоже, каждое наше появление портило настроение всем сотрудникам… Может, они и не были заинтересованы, чтобы убийца был пойман?

Артур уже беседовал с Игнатом Науменковым, нежное личико которого покрылось пунцовыми пятнами. Из такого, как он, убийца никогда не получится… К счастью, конечно.

Когда я приблизилась к ним, то расслышала, как Игнат пробормотал:

— Просто она — очень хороший человек.

Его ожидало еще немало разочарований в людях…

Артур заверил, что нас не нужно провожать до кабинета Марии Владимировны, дорога уже известна, и мне показалось: Игнат с облегчением перевел дух. Меньше всего ему хотелось предстать перед той, что так по-доброму относилась к нему, плечом к плечу с ее преследователями. Конечно, вряд ли Логов сообщил ему, что мы приехали арестовать Высоковскую, но этот парень явно почуял недоброе. Может, он не так прост, как мне кажется?

Но сейчас нам было не до него. Поднявшись по уже знакомой мне лестнице, мы попали в тот коридор, где я должна была мирно дожидаться консультации по ипотечному кредитованию, а вместо этого устроила спектакль в кабинете Шмидта. Тогда я не заметила, что по правую руку от него находился офис Высоковской, а слева — Макарычева, и это говорило о многом…

Артур приостановился, взглянув на табличку с именем заместителя директора, хоть и знал, что Данилы Яковлевича там нет — его сейчас ловит вся московская полиция.

— Заглянем? — Он подмигнул мне, хотя Поливец с Никитой уже прошли вперед и поджидали нас у намеченной двери.

Не знаю, почему кабинет Макарычева оказался открыт, если его там не было? Или это некая демонстрация деловой прозрачности? Как в Швеции не занавешивают окна, тем самым показывая, что скрывать им нечего? Артур толкнул дверь, она открылась завораживающе медленно, словно знала, что именно я увижу сейчас.

— Простенько, но со вкусом…

Окинув взглядом стандартную обстановку, Артур уже хотел закрыть дверь, но я проскользнула под его локтем и подбежала к большой фотографии, висевшей над столом. На ней желтело приземистое дерево с очень густыми, широко раскинутыми ветвями и мелкими листьями, среди которых призывно светились растущие семейкой плоды. Но не это было в нем самым удивительным: на причудливо изогнутых ветвях примостились… козы. А в стороне стояли…

— Что ты там увидела? — Артур подошел сзади. — Ух ты! Шустрые какие… Где это снято?

— В Марокко, — прошептала я. — Аргания растет только в Марокко.

Он все еще не понимал, что меня так потрясло, ведь его не было с нами в той русской избе. Ткнув пальцем в фотографию, я сказала:

— Два мотоцикла.

— Да, — его голос напрягся — слово «мотоцикл» заставило насторожиться. — Макарычев умеет водить мотоцикл. Но он не мог тебя преследовать в тот день…

— Не о нем речь. Марго была в Марокко этой зимой, она сама говорила об этом. Только сделала вид, будто они с Макарычевым — чужие люди.

— И она — мотоциклистка, — добавил Артур так осторожно, будто боялся ранить меня. Он ведь знал, как мне понравилась Марго.

Почему я решила, что она была честна со мной во всем, раз не солгала о том, что Шмидт любил читать? Какая глупость… Как она, должно быть, потешалась, устроив мне буллинг на Клязьме! Загнала в воду… Издевалась…

— Марго, — повторил Артур задумчиво, мысленно связывая обрывки нитей. — Ей тоже хотелось стать королевой? На сцене не удалось…

Меня осенило:

— Королевой — женой короля. Что, если она была влюблена в Шмидта? Вот почему она так тепло говорила о нем… А он женился на другой.

— На полной дуре, к слову, — ввернул Артур.

— Вот именно. Поэтому Марго и выстрелила ему именно в голову — это же намек на то, что у него не было мозгов.

Мы застыли друг против друга и чуть ли не кричали от возбуждения. С порога донесся насмешливый голос Антона:

— Ну это уж ты загнула… С намеком! Куда еще она могла выстрелить, чтобы наверняка убить, если они оба лежали на полу? В сердце никак не попадешь…

— Ну да, верно, — согласилась я.

А Никита разочарованно протянул:

— Значит, вся эта линия с запахом была ложной?

— Погоди, может, еще обнаружится какой-то запах, — попыталась утешить я его.

— Кто ищет, тот всегда найдет, — пробормотал Поливец — не удержался!

Мне захотелось пнуть его, но, поравнявшись, я только скорчила гримасу, чтоб он даже не пытался смотреть на меня свысока. Физически такое под силу почти каждому, но не об этом же речь…

Артур скомандовал:

— Ивашин, быстро найди кабинет Марго и делай что хочешь, только удержи ее. Можешь лечь на пороге, можешь в любви ей признаться…

— Очень смешно, — пробормотал Никита и в ту же секунду исчез.

— А мы спросим у Высоковской, где ее прекрасная подчиненная?

Артур быстро направился к кабинету Высоковской, а я потопала за ним. На душе у меня было пакостно… Разве человек может чувствовать себя иначе, если минуту назад осознал, что обречен всю жизнь наступать на одни и те же грабли?

Почему меня всегда тянет к людям, уже задумавшим меня обмануть? Мне так понравилась Марго… Не только тем, что она действительно была прекрасна и от нее исходил теплый свет. Мне показалось, будто ей интересно со мной. Как слепой кутенок, я продолжаю тыкаться носом, пытаясь отыскать того, кто полюбит меня… Происходило бы такое, если б мама осталась жива? Но, с другой стороны, кому для счастья хватает материнской любви?

В коридоре меня догнал Поливец:

— Саш… Да стой ты! Ну, извини.

— Не бойся, я не нажалуюсь на тебя Логову, — огрызнулась я.

— Можно подумать, я испугался, — буркнул он мне в тон.

— Тогда что?

— Я же сказал! Извини. Ты — молодец.

— Ты всегда извиняешься таким тоном?

Он так удивился, что я чуть не расхохоталась.

— А что не так с моим тоном?

— Поливец, ты просто уникум, — простонала я. — Ладно, закрыли тему.

Оглянувшись на нас, Артур демонстративно натянул самую лучезарную улыбку и, коротко постучавшись, открыл дверь в кабинет Марии Владимировны. Правда, ее отклика я не услышала. И, подойдя поближе, поняла почему: выпрямив спину, Высоковская стояла посреди кабинета, точно уже давно ждала нашего прихода. Мне почудилось, будто сейчас она протянет руки, хотя на поясе Логова не болтались наручники. Я покосилась на Антона: а у него с собой? Он поймал мой взгляд и виновато улыбнулся. К чему бы это? Нашего Поливца не назовешь чувствительной натурой, страдающей из-за обиды, нанесенной другому. Уж не заболел ли он?

— Вы за мной? — спросила Мария Владимировна, глядя только на Артура. — Что ж… Я готова.

С его лица сползла улыбка:

— Почему вы решили, будто мы пришли за вами?

— Потому что я убила Виктора Михайловича Шмидта и чистосердечно признаюсь в этом.

Она произнесла это так четко, словно перед ней держали диктофон. Впрочем, я не удивилась бы, если б в джинсовке Поливца лежал включенный, он уже как-то проделал такое. И хотя суд не принял запись, сделанную незаконно, зато вывести расследование из тупика это помогло.

Не выказав изумления, Артур спросил:

— Кем вам приходится Маргарита Максимовна Лобацевич?

«О ком это он?» — успела удивиться я, прежде чем до меня дошло. Мария Владимировна вскинула голову. Теперь она смотрела на Артура с откровенной неприязнью. Если б Высоковская чуть хуже владела собой, я решила бы, что она ненавидит Логова.

— Какое это имеет значение? — произнесла она с надменностью, которая восхитила меня, хотя это чувство было сейчас неуместно.

— Огромное. И вы это прекрасно понимаете.

Она заупрямилась:

— Нет, не понимаю. Что вам еще нужно? Я призналась. При чем здесь моя внучка?

«Внучка!» — меня так качнуло, что я уцепилась за локоть Антона, но, кажется, он этого даже не заметил. Бабушка насоветовала Марго книги Дюма, в том числе и ту, что сподвигла ее сменить имя. В том, как улыбалась Марго, вспоминая это, было столько любви… Они всегда были очень близки с бабушкой.

И вот она — эта бабушка…

Сделав несколько шагов вперед, я принюхалась: от нее едва уловимо пахло духами. И больше ничем. Похоже, предстоящий арест не вызывал у нее ни малейшего волнения.

Высоковская попыталась и меня уничтожить взглядом, но я посмотрела на Артура и слегка качнула головой. Думаю, поняли меня только они с Антоном.

— Ваш диабет передался ей по наследству? — спросила я.

— О чем вы?

Из ее светлых глаз так и выстреливали колкие искры, но это меня не пугало.

— О вашей болезни, — пояснил Артур. — Говорить сейчас неправду — бессмысленно, мы проверим и вашу, и ее медицинские карты.

— Я просто не понимаю, при чем здесь диабет? Да, Марго тоже страдает этим. Даже в большей степени…

— Вы тоже называете внучку Марго?

Она пожала сухонькими плечами, прикрытыми светлым шелком блузки:

— Ей так хочется.

— Вы поддерживаете все ее желания?

На этот раз Высоковская промолчала, ведь вопрос можно было счесть риторическим. Она любила Марго. Лучшим доказательством этого стало то, что она готова была отправиться вместо внучки в тюрьму.

— Вы помогли ей осуществить этот план, — проговорил Артур задумчиво. — Без вас она не справилась бы…

На пороге возник запыхавшийся Никита и выпалил:

— Ее нигде нет. Но никто не видел, чтобы она выходила из банка.

Кивнув ему, Артур опять обернулся к Марии Владимировне:

— Вы уже спрятали Марго? Где?

Она улыбнулась. Артур действительно рассчитывал получить координаты? Наклонившись к ней, он произнес так мягко, что от этого стало страшновато даже мне:

— Вы же понимаете, что обрекаете ее на долгие скитания и постоянный животный страх? Я не говорю — бесконечные, потому что мы все равно поймаем ее.

— Даже не обсуждается! — ввернул Поливец.

Мне опять захотелось пнуть его, но Никита успел остановить меня, едва заметно дернув головой.

— Позвольте заметить, что я в этом не уверена, — проговорила Мария Владимировна, не обратив внимания на опера. — Поверьте, я позаботилась о том, чтобы вы не нашли Марго. Никогда.

У меня проскользнула преступная мыслишка: «Мне бы такую бабушку!»

Моя, живущая в Дмитрове, даже видеть меня не хочет. Конечно, понять это нетрудно: ее сын тоже не особо рвался встречаться со мной, когда бросил нас с мамой. Ему вполне хватало одной дочки — Машки, которая ушла с ним. Даже страшно представить, что тогда творилось в маминой душе…

— Ну что ж, — произнес Артур так, словно размышлял, стоит ли сделать то, что собирался. — Значит, нам придется арестовать вас… Как бы это ни было мне неприятно. Вы — соучастница… Кроме того, укрывательство человека, совершившего двойное убийство, это тоже преступление.

— Ваше право, — кивнула Высоковская царственно.

Никита не удержался:

— На Макарычева ориентировки уже разосланы, а раз они удрали вместе…

— С кем?! — воскликнула Мария Владимировна презрительно. — С этим ничтожеством? Вы пытаетесь оскорбить мою внучку, молодой человек?!

Бедный Ивашин залился краской и начал заикаться:

— Но она же… Она… Ездила с ним в Ма… Марокко.

Высоковская поморщилась с таким омерзением, точно он напомнил, как у нее публично задралась юбка:

— На это у нее имелась причина.

Снова просияв, Артур заговорил с увлечением:

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но как мне кажется, ваша внучка была влюблена в Шмидта. Возможно, у них даже был роман… Который окончился тем, что он женился на другой. И Марго решила отомстить.

Она зло усмехнулась:

— Мимо.

Лицо Логова так и вытянулось от разочарования:

— Все мимо?

— Марго никогда не была влюблена в этого старого дурака. Еще не хватало… Она любила совсем другого человека, которого Шмидт подставил и посадил в тюрьму вместо себя. А на его место принял это ничтожество — Макарычева.

— Сколько ему дали? — спросил Поливец. — Тому парню? Скоро уж вернется, поди… Стоило огород городить!

— Не вернется, — отрезала Высоковская. — Денис протянул на зоне только полгода. Потом покончил с собой. Думаю, вам не нужно объяснять — почему…

Логов хмуро согласился:

— Я понимаю, почему Марго пошла на это. И не сомневаюсь, что у вашей внучки хватило ума подготовить такую операцию. От вас по наследству ей достался не только диабет…

— Я должна принять это как комплимент? — усмехнулась она.

— Как вам будет угодно, — холодно отозвался Артур. — Напомню, что кроме Шмидта, которого она считала виновным в смерти Дениса, Марго убила…

— Я не говорила, что она кого-то убила!

— …убила еще и ни в чем не повинную женщину — Татьяну Андреевну Бочкареву.

— У вас нет доказательств, что это сделала Марго.

— И пыталась убить нашего сотрудника, — он указал на Сашу. — Чем это вы можете оправдать? Зачем Марго так хотелось жить, если человек, которого она любила, умер?

Что-то изменилось в вызывающем взгляде, Артур успел заметить это, хотя Мария Владимировна тут же опустила глаза. Она точно знала ответ, но не хотела открывать ему тайну, которую внучка доверила ей.

Понизив голос, Логов спросил:

— Она беременна?

— Что?! — Ее лицо мгновенно заострилось. — От кого? Что вы такое говорите?

— Значит, нет… Тогда что же изменилось в ее жизни? Ведь изменилось? Обычно мстители отправляются в тюрьму с гордо поднятой головой… Но Марго не собиралась этого делать. Ей до сих пор хочется избежать ареста.

— Уже нет, — раздался за спиной высокий голос.

Он заметил, как вздрогнула Сашка, и ему захотелось прижать к груди ее светлую голову: «Маленькая… Ты опять обманулась… Наша профессия учит тому, что на свете не так уж много хороших людей».

— Зачем ты вернулась?! — выкрикнула Высоковская, вмиг утратив признаки царственности. Сейчас рядом с ними оказалась поникшая, слабая старушка… Разве такая выживет в тюрьме?

Шаги Марго звучали почти бесшумно, но уверенно — сегодня на ней были удобные кроссовки, джинсы и свободная майка. Она явно собиралась в долгое, непростое путешествие… Подойдя к бабушке, Марго порывисто обняла ее, крепко прижав. От стона Марии Владимировны кошки заскребли на душе не только у него:

— Что же ты наделала, моя девочка… Он ведь все понял.

— Думаю не все, — разжав руки, Марго встала с ней рядом. — Вы меня искали, Артур Александрович? Я здесь.

— Благодарю, что не заставили нас гоняться за вами по всей стране, — учтиво отозвался Логов. — Если не секрет, в каком городке вы собирались спрятаться от нас?

— Секрет, — отозвалась она холодно и перевела взгляд на Сашу. — Ненавидишь меня? Извини. Тот вечер в кафе был чудесным. Я буду вспоминать его на зоне… Хотя я ведь уже знала, что ты — обманщица.

Сашин голос прозвучал отстраненно:

— Мы обе обманули и обманулись…

— Ради бога, — взмолился Артур, обращаясь к Марго, — не пугайте меня, скажите откровенно: вы ведь не ради… моей помощницы вернулись? Это не то, что мне померещилось?

Откинув со лба светлые кудри, Марго улыбнулась ему:

— Не то. Я вернулась ради бабушки. Она не заслужила того, чтобы остаток жизни провести за решеткой. Официально заявляю: Мария Владимировна Высоковская не имеет ни малейшего отношения к тому, что… произошло здесь двадцать первого июня. Это только моя вина.

Поморщившись, Артур покачал пальцем:

— Я не точно сформулировал вопрос… Хотя вам, безусловно, делает честь то, что вы не приняли жертву Марии Владимировны.

— Как глупо, — прошептала Высоковская, точно в забытьи покачивая головой.

— Но я хотел спросить о другом… Со Шмидтом все более или менее понятно. Но почему вы не остановились? Почему испугались, что дама с собачкой вас разоблачит?

— Дама с собачкой. — Марго усмехнулась и посмотрела на кожаный диван у стены. — Мы можем присесть? Меня ноги не держат…

Логов разрешил жестом:

— Прошу.

Сам он сел напротив бабушки с внучкой, а Сашка по привычке устроилась за его спиной. И только Поливец с Никитой как стражники остались стоять у дверей.

— Она ведь ни разу даже не посмотрела на меня… Ваша дама с собачкой, — проговорила Марго и на ощупь нашла пальцы бабушки и переплела их со своими.

Артур подумал, что это чудовищно — рассказывать, как ты совершил убийство, держа за руку человека, который любит тебя с рождения. Эту девочку Мария Владимировна кормила кашкой и читала ей «Маленького принца»… Читала ведь? А девочка выросла и толкнула на рельсы ни в чем не повинную женщину…

Сдвинув темные брови, Марго упорно смотрела на носок белой кроссовки:

— Как уткнулась лбом в пол, так и лежала — головы не подняла. Я знала, что она именно так будет себя вести. Трусиха.

— Вы давно наблюдали за ней?

Марго дернула плечом:

— Точно не скажу… Больше года.

— И она всегда приходила с Вишенкой. Поэтому вы сделали ставку на нее?

— Так и знала, что вы догадаетесь, — Марго произнесла это без досады, даже как будто с уважением. — А вот как эта Бочкарева догадалась, что я была с ней рядом, до сих пор…

— Диабет, — коротко ответил Логов. — Вы сами этого, возможно, не чувствуете, но когда диабетик волнуется, его пот источает сладковатый запах. Ситуация была стрессовой для вас, как бы вы ни продумали все детали…

Покраснев до самых корней волос, Марго пристыженно пробормотала:

— Вот оно что…

— Ей вспомнился этот запах, только она никак не могла его идентифицировать. За этим и отправилась в банк снова. Незапланированный визит, который вы отследили. Как вы догадались, что она хочет что-то сообщить нам?

Марго взглянула на бабушку:

— Я читаю по губам.

— Вы не слышите меня сейчас? — не поверил Артур.

— Слышу. — Она приподняла волосы и показала крошечный слуховой аппарат, вставленный в ухо.

— Как и я, — призналась Мария Владимировна. — Это связано с диабетом… Врачи не знают точного объяснения, поэтому я всегда опасалась, что Марго ждет та же участь. Я сама давно научилась читать по губам и внучку научила. На всякий случай — вдруг аппарат выйдет из строя? Или не будет денег… Знаете, кто жил в девяностые, никогда не смогут расслабиться.

— Понимаю. И что вы прочли по губам Татьяны Андреевны Бочкаревой?

— Она сказала вам перед отходом, что какая-то мысль вертится у нее в голове, только ей не удается ухватить ее. Но рано или поздно она вспомнила бы, о чем хотела сказать…

Артур кивнул:

— Так и произошло.

— Я не знала, что речь о… запахе. Но когда она снова явилась в банк и начала подходить то к одному сотруднику, то к другому, это показалось мне странным. Я решила не попадаться ей на глаза. На всякий случай… Но подумала, что стоит за ней проследить.

Подняв глаза, Марго произнесла будто бы с укором:

— Она позвонила вам. Первым делом, как только вышла из банка… Но вы не взяли трубку, и она наговорила голосовое. Отошла в сторонку, и я из своего офиса прочла по губам, что у нее есть для вас важное сообщение. Она просила вас перезвонить.

— И вы решили, что не позволите нам поговорить…

Она кивнула.

— Понятно. Давайте пойдем по порядку… Вы задумали отомстить Шмидту за смерть Дениса. Но об этом не знал никто, кроме Марии Владимировны…

— Нет! Бабушка ничего не знала.

— Не морочьте мне голову, — он сам услышал раздражение в своем голосе и вдохнул поглубже. — Макарычева, который уже был в вас влюблен, вы убедили, что задумали обычное ограбление. Это не только подправило бы ваше финансовое положение, но и подмочило бы репутацию Шмидта, который, возможно, лишился бы должности. Как вам удалось убедить Макарычева, что директором непременно назначат его?

Марго весело взглянула на Сашку, точно они до сих пор оставались подругами:

— С мужчинами так просто! Они до отвращения предсказуемы… Я имею в виду обычных мужчин. Таких как Данила… Яковлевич.

— Ты специально обращалась к нему только по имени-отчеству и на «вы»? — спросила Саша. — Чтобы сохранять видимость официальных отношений?

Марго пожала плечами:

— На работе все отношения должны быть официальными.

— Макарычеву вы поручили набрать исполнителей. Знали, что он вырос в неблагополучном районе?

— Этот болван сам начал хвастаться! Еще на первом корпоративе… Мол, его друзья детства зону топчут, а он, единственный из двора, выбился в люди. И еще подчеркнул, что он не загордился, все равно за руку с ними здоровается. — Она презрительно фыркнула. — Велика честь!

— Когда вы ездили с ним в Марокко…

Она перебила, глядя поверх его плеча:

— Козы подсказали?

Не оборачиваясь, Логов почувствовал, как Саша кивнула.

— Но как ты догадалась, что с ним?

— У него в кабинете висит фотография аргании с этими козами. И рядом — два мотоцикла.

— Вот же урод! — вырвалось у Марго. — Когда он успел повесить ее?!

Артур предположил:

— Очевидно, перед побегом. Вы отказались составить ему компанию, и он решил отомстить. Заранее подготовил снимок: распечатал, поместил в рамку… Видно, не особо доверял вам, да? Хотя шансов, что эта подсказка сработает, было немного.

— Но сработала же! Глупо было болтать о Марокко, — вздохнула Марго. — Я ведь уже догадалась, что ты с ними. Когда ты отправилась к следователю… к вам… за разрешением уйти в кафе. И вы это разрешение дали. Любому другому из нас вы приказали бы сидеть и не рыпаться.

«В точку», — выждав, Артур убедился, что Сашка ничего не ответит.

— Где вы взяли пистолет?

В ее улыбке просияло озорство, и Марго покачала пальцем:

— Нет-нет! Я никого сдавать не собираюсь. Достала. Кто помог — неважно.

— На самом деле — важно. Ну да ладно, мы еще вернемся к этому. Как вам удалось уложить Бочкареву рядом с собой и оказаться точно напротив Шмидта? — Он взглянул на Марию Владимировну. — Вы репетировали этот момент?

По растерянности, возникшей в глазах обеих женщин, Логов понял, что попал в точку. Марго справилась с собой быстрее.

— Бабушка не имеет к этому ни малейшего отношения, — повторила она твердо.

Их руки опять крепко сплелись, и Артур с трудом подавил вздох: «Вот еще — бандитки… Новая вариация…»

— Это было нетрудно, — добавила Марго. — Там такая паника поднялась, никто ничего не соображал… Я ухватила ее за локоть и подтащила к нужному месту. По-моему, эта… дама с собачкой… даже не поняла, что ее уложили на намеченный квадрат.

— Татьяна Андреевна, — отчетливо проговорила Саша. — Так ее звали.

Сожаление в голосе Марго не показалось ему наигранным. Хотя в чем можно быть уверенным, если имеешь дело с артисткой? Пусть и не очень талантливой…

— Поверь, она не должна была погибнуть. Если б не совалась не в свое дело, жила бы с Вишенкой припеваючи!

— Чем вы укололи собачку? — вспомнил Артур.

— Обычной булавкой. Она была воткнута в пояс моей юбки, и я достала ее, когда мы упали. Пистолет, совсем маленький, находился в уголке папки, которую я носила с собой. На меня никто не смотрел, мне удалось достать его и навести на Шмидта. Между нами было чуть больше метра, не промахнешься… Левой рукой я уколола Вишенку, а правой нажала на курок.

Поливец вспомнил:

— На ее одежде не нашли следов пороха. Ну, грубо говоря…

— Я успела переодеться до вашего прихода. Блузку и папку с пистолетом я сунула в пакет и спрятала в тайнике под полом моего кабинета. Я устроила его там заранее.

— Теперь тайник уже пуст?

— Ну конечно!

— У вас все получилось. Зачем вы тогда пытались задавить мою помощницу? — Он оглянулся на Сашку и улыбнулся одними глазами.

Марго тоже посмотрела на нее:

— Я тебя не убила бы. Мне кажется, нет…

— Кажется?

— Футболисты не позволили мне убедиться в этом. Но я должна была припугнуть тебя, ты начала слишком активно совать нос…

Зло прищурившись, Логов прервал ее:

— Вам это не удалось.

— Я вижу. — Марго вдруг улыбнулась.

Она загоняла его в тупик, и это начинало раздражать Артура. Ни в ее взгляде, ни в улыбке не проступало ни следа озлобленности, которую обычно испытывают загнанные в угол преступники. Если б они беседовали при других обстоятельствах, он мог бы поклясться, что Марго испытывает симпатию к ним обоим.

Но голос его прозвучал спокойно:

— Когда вы с Макарычевым отдыхали в Марокко, вы уже задумали использовать его для мести Шмидту?

— А ради чего еще можно отправиться на край света с таким… как он?

— Почему такая озлобленность на него? Макарычев ведь не виноват в случившемся с вашим женихом…

Она процедила почти с отвращением:

— Это ничтожество посмело вообразить, что заменит его… Денис умер за три месяца до этой поездки. Первые два — бабушка подтвердит — я вообще не способна была ни думать, ни разговаривать…

— Я помогла через старую приятельницу оформить больничный, чтобы в банке не заметили, в каком Марго состоянии. — Высоковская вдруг спохватилась: — Я не скажу вам имя врача!

Логов махнул рукой:

— Это не по моей части.

— Вы ловите убийц, — медленно, точно смакуя, произнесла Марго. — Я — убийца.

— На вашей совести двойное убийство.

— Нет. Только одно — Бочкаревой. Со Шмидтом это было не убийство — кара.

— С вашей точки зрения. Но, полагаю, суд решит иначе.

— А мне плевать! «Есть грозный суд: он ждет; Он не доступен звону злата, И мысли, и дела он знает наперед».

— Пушкин? — спросил Никита, уже оседлавший стул за другим плечом Логова.

— Лермонтов, — отозвалась Сашка.

Марго опять тепло улыбнулась:

— Я не сомневалась, что ты знаешь…

— Это школьная программа.

— А он, — Марго подбородком указала на Ивашина, — в школе не учился?

Он смущенно буркнул:

— Ну забыл…

— Вот так же и Шмидт сделал вид, что забыл о Денисе, — произнесла она с горечью. — Был человек, и нет человека. Если б его спросили, какие у Дениса были глаза, этот ублюдок и не вспомнил бы, что по серой радужке были рассыпаны темные узоры… Ни у кого я больше не встречала таких глаз. И он понятия не имел, какие у Дениса были губы… И волосы — такие мягкие! Они пахли полевыми цветами.

Артура кольнуло: «Как у Оксаны». Его так и бросало от презрения к Марго, такой невозможно жестокой, к состраданию ей, любившей всем сердцем. Сам он сумел превозмочь скрутившее душу желание отомстить, но не всем ведь удается справиться с болью… Не ему было судить эту девушку. Он свое дело сделал.

— Ему нравилось носить в кармане камешки, которые мы привезли с моря. Денис говорил, что, перебирая их во время совещания, чувствует меня рядом. Он любил Паустовского… Кто сейчас читает Паустовского? При этом он был толковым аналитиком, и Шмидт ценил его. Но не настолько, чтобы не спасти свою шкуру за его счет…

Позади что-то упало, и Логов резко повернулся, но Сашка уже выбегала из кабинета, оттолкнув Поливца, попытавшегося удержать ее.

— Ты, — Артур ткнул пальцем в Никиту. — Догони ее. Проследи.

Поливец находился ближе к двери, но был космически далек от Сашки. Если б чьим-то рукам она сейчас и доверилась бы, то лишь Никитиным. Но Логов допускал, что она не подпустит и его…

Артур ошибся, вообразив, будто я выскочила потому, что меня душили слезы. Их не было вообще… Я задыхалась от ярости! Ее обжигающая волна вынесла меня в рекреацию и забросила в приемную директора, где секретарь, тотчас узнав меня, вскочила и попыталась загородить дверь его кабинета, но я успела проскочить.

— Вранье! — выкрикнула я, замерев напротив книжного шкафа. — Вы ничего не стоите!

Распахнув дверцы, я начала яростно сбрасывать на пол книги, от прикосновения к которым еще утром у меня задрожали бы руки. Достоевский и Стейнбек, Чехов и Мердок, Апдайк, Толстой, Набоков, Гессе, Тургенев с глухими ударами вповалку падали друг на друга, неуклюже растопыривая корешки. Желтые потрепанные и белые листы подгибались, что-то шепча мне… Молили о пощаде? Тот сероглазый парень, которого любила Марго, тоже умолял пощадить его? Или принял муки молча, а потом так же молча вскрыл вены?

Человек, с такой любовью перечитывающий эти книги, не вобрал из них ни доброты, ни порядочности, ни великодушия… Чего же они стоят, в самом деле? Зачем мы пишем, выворачиваясь наизнанку, выжимая живые соки из своей души, если даже гениальная литература не делает людей ни на йоту лучше, чем они были в каменном веке? Та же борьба за выживание любой ценой… Сожрать ближнего своего, выгрызть сердце соперника — такие, как Шмидт, поступают так изо дня в день. Состоятельные, успешные, холеные каннибалы…

Я была наивна, как трехлетний ребенок, поверив, будто человек, читавший Пушкина и Толстого, не способен на изуверскую подлость. Мир опять преподал мне жестокий урок: никому не верь. Никому.

Теплые сильные руки обняли меня сзади. В первое мгновенье я подумала, что это Артур, но запах был другим… Никита прижал меня и прошептал в самое ухо, чтобы не расслышала визжавшая позади секретарша:

— Я с тобой. И Артур с нами. Мы выстоим, Сашка. Хороших людей в мире все равно больше.

Он был еще наивнее меня.

Но рядом с ним я неожиданно успокоилась, как будто Никита и впрямь стал мне родным человеком. Может, этого достаточно для счастья? Он любит и понимает меня, я дорожу им… Мы любим наших собак, занимаемся одним делом и прижились в новом для нас доме. И Артур стал нам кем-то вроде приемного отца. Разве мы не настоящая семья?

Повернувшись, я поцеловала его в губы, но не ощутила волнения, которое было бы вполне естественным. Зато испытала нечто еще лучшее — такое блаженство, точно в этот момент воссоединилась с некогда утраченной частью себя самой. Мы стояли посреди разгромленного кабинета убитого банкира и целовались так тихо и нежно — у меня от удовольствия подкашивались ноги. Вот уж не думала, что губы Никиты могу подарить столько радости…

— Охренеть!

Изумленный возглас Поливца пробился сквозь мягкий шум, окутавший нас. Он походил на шепот прибоя, и я подумала, что хочу оказаться с Никитой на море. Целоваться, стоя по пояс в прохладных, обволакивающих негой волнах, никуда не спешить, ни о чем не думать… Боже, вот чего я хочу. Просто обмякнуть в его руках…

Антону пришлось расцеплять нас. Мне показалось, он был смущен больше, чем мы, потому что все время отводил глаза и бормотал:

— Ну вы даете… Эй, ребята! Очнитесь. Ну хватит уже… Мы же на месте преступления! Ивашин, твою мать, отцепись от нее!

Не помню, кто из нас первым разнял руки, губы… Может, мы сделали это одновременно?

Поливец вздохнул, оглядев наши бессмысленно-счастливые лица:

— Блин… Вас нельзя сейчас к людям выпускать, — взглянул куда-то вниз и добавил: — Особенно тебя, Ивашин… Катитесь-ка вы! Я объясню шефу.

Нас выпустили на свободу, но дело все равно держало, мешая думать о себе. Никита тоже не стал прикидываться, будто сумел все выкинуть из головы.

— Марго, конечно, жуткий человек, — вздохнул он. — И все же… Поищи другого преступника, который вернулся бы ради бабушки!

— Даже каннибалы опутаны родственными узами.

— Каннибалы? Это сильно… Слушай, а если б она убила одного Шмидта? Отомстила за своего Дениса… Ты согласна была бы отпустить ее?

— Не знаю, — честно ответила я. — Когда мы болтали с ней в кафе, мне даже хотелось, чтобы мы подружились. Но сейчас я уже не могу вспомнить ту Марго… И те эмоции, которые она у меня вызвала. А ты?

Его голос внезапно стал жестким, а лицо будто заострилось:

— Она пыталась убить тебя. Да я сам готов ее придушить!

«Сейчас он заговорит о Климе…»

Никита улыбнулся невидимой птичке, чирикавшей в густой листве высокой березы, и беспечно проговорил:

— Хорошо, что тогда эти футболисты появились… Он тебе понравился, да? Тот парень, что к нам приходил.

— Клим, — подсказала я, потому что глупо было изображать полное непонимание. — Хороший парень. Но теперь…

Сжав ладонями его лицо, я заставила Никиту посмотреть мне в глаза:

— В мире миллионы хороших парней. Но есть ты. И я. Мы. Я хочу, чтобы теперь было так.

— Мы, — повторил он таким тоном, будто готов был расплакаться. И прошептал, как ребенок: — Я боюсь поверить, Сашка…

— А ты поверь. Знаешь, я ведь довольно надежный человек, хоть с виду и не скажешь.

— Ты прекрасна!

Это прозвучало так пылко, что я не удержалась от смеха. Но разубеждать его я тоже не собиралась… После мамы он был первым человеком, которому я казалась прекрасной, и мне хотелось, чтобы так и оставалось. О вечности я не загадывала, но «как можно дольше» меня вполне устраивало.

В тот день мы бродили до вечера по закоулкам Москвы, и нас сопровождало только неяркое солнце, похожее на то необъяснимое, что зародилось в нас. Оно не опаляло, как страсть, но дарило тепло, без которого невозможно жить. Я показывала Никите любимые домики и переулки, сохранившие мамины следы. Кто знает, может, она и сейчас шла за нами и улыбалась? Охраняла свою девочку, как это было на протяжении восемнадцати лет… Теперь она передавала меня в надежные руки, и душа ее, наконец, могла обрести покой.

Никто не звонил нам, хотя вообще-то был рабочий день, по крайней мере у Никиты. Только часов в девять вечера Артур прислал сообщение: «Ребята, домой поедете? Откуда вас забрать?» Но это не прозвучало набатом: сказка кончилась… Ведь нас приглашали вернуться туда, где все главное должно было только начаться.

— Поедем домой? — спросила я, и Никита улыбнулся так светло, что меня качнуло от радости: он воспринял это точно так же.

Я написала Артуру, куда подъехать. Мы обнялись, дожидаясь появления знакомой «Ауди», и Никита тихо признался:

— Знаешь, мне однажды приснилось, что мы живем с тобой на необитаемом острове. Носимся по песку, жуем бананы. Ночуем в гамаках на деревьях. Только мы с тобой и тропические зверюшки… И ни одного человека на сотни километров вокруг. Это был лучший сон в моей жизни! Я никогда не чувствовал себя настолько счастливым… Да я вообще никогда не чувствовал себя счастливым. — Он виновато поджал губы. — Но ты, наверное, не согласилась бы на такое счастье?

— А на этом острове у меня были бумага и ручка? — я спросила об этом всерьез.

— Все, что захочешь, — ответил он так же серьезно.

— Тогда… Я согласилась бы!

Никита до того осторожно прижал меня к себе, будто опасался, что у него сейчас разорвется сердце. А ведь я ничуть не лукавила: для счастья мне действительно нужны только любовь и возможность сочинять. Последнему требуется душевный покой, и Никита уже дарил мне его. Я нашла его губы и не смогла оторваться, пока не услышал веселый голос Артура:

— Эй, птенчики мои! Вы, может, и готовы умереть с голоду ради любви, но мы с собаками нет. Прыгайте на заднее сиденье и целуйтесь сколько влезет. Я даже подглядывать не буду.

Так мы и поступили. Но до того, как совсем раствориться в Никитином тепле, я успела услышать, как Артур пробормотал:

— Удивительная девушка эта Марго… Пожертвовать собой ради бабушки? Вот кто уж если любит, то до полного самоотречения! И ненавидит так же.

Если б они встретились при других обстоятельствах…

Весна — лето 2022 г.