Среда, 26 декабря, обеденное время

В обычных обстоятельствах Митч Максвелл находился бы за миллион миль отсюда во время разгрузки товара. Зачем рисковать и приезжать на склад, пока там есть наркотики? Однако это не обычная партия товара — по вполне понятным причинам. И чем меньше вовлечено людей, тем лучше, учитывая текущее состояние дел.

Он перестает барабанить пальцами лишь тогда, когда принимается грызть ногти. Он не привык нервничать.

Кроме того, сегодня День подарков, в который Митчу совсем не хотелось оставаться дома. И даже не стоило, честно говоря. Дети вчера совершенно расшумелись, а вдобавок ко всему он подрался с тестем в процессе выяснения, где еще они могли видеть одного из актеров рождественского эпизода сериала «Вызовите акушерку». Теперь тесть лежит в больнице Хемел Хемпстед с переломом челюсти. По непонятным причинам жена и теща обвинили в этом Митча, поэтому он рассудил, что береженого бог бережет и поездка за сто миль в Восточный Сассекс с целью лично проконтролировать дела может стать удобным поводом побыть подальше от дома.

Митч здесь для того, чтобы обеспечить выгрузку одной простой шкатулки с героином стоимостью в сто тысяч фунтов стерлингов из машины, которую только что доставил паром. Не сказать, что великая ценность, но смысл здесь совершенно в другом.

Груз успешно прошел таможню. А это главное.

Джойс

И снова здравствуйте!

Вчера я ничего не писала в дневник, поскольку случилось Рождество, которое полностью меня захватило. Такое ведь и с вами бывало, правда? Бейлис, рождественские пироги и телевизор. Джоанна сказала, что в моей квартире слишком жарко, потом я что-то подкрутила — и стало слишком холодно. У Джоанны повсюду полы с подогревом, о чем она не устает все время напоминать.

Вокруг меня повсюду украшения, вызывающие улыбку. Красные, золотые и серебряные отблески светящихся гирлянд, на стенах открытки от старых и новых друзей. На верхушке рождественской елки (она ненастоящая, скажу вам по секрету; я купила ее в «Джоне Льюисе»[5], но, если честно, вы бы не заметили разницы) красуется ангел, которого Джоанна сделала еще в начальной школе. На самом деле это втулка из-под туалетной бумаги, немного алюминиевой фольги, кружево и лицо, нарисованное на деревянной ложке. Ангела я ставлю на верхушку елки уже сорок с лишним лет. Полжизни, по сути!

Первые лет пять Джоанна страшно гордилась и радовалась, когда видела своего ангелочка на верхушке. Но затем последовали два-три года нарастающего смущения, что привело к трем десятилетиям откровенной, так сказать, враждебности по отношению к бедному созданию. Однако в последние несколько лет я стала замечать некоторое потепление, а в это Рождество, зайдя в комнату с тарелкой яффских пирожных в руках, я увидела, как Джоанна прикасается к ангелу и в глазах ее блестят слезинки.

Признаюсь, меня это застало врасплох, но, с другой стороны, она, наверное, носила это в себе почти всю жизнь.

Джоанна приехала со своим кавалером по имени Скотт. Он председатель футбольного клуба. Вообще-то я собиралась навестить их — ведь дом Джоанны выглядит таким милым и «рождественским» в соцсетях. Цветы, бантики, настоящая елка. Свечи, на мой взгляд, поставлены слишком близко к занавескам, но кто я такая, чтобы давать советы самостоятельной женщине?

И вот только 20 декабря Джоанна объявила, что они встретят Рождество у меня, добавив, чтобы я не беспокоилась о еде, так как они привезут ужин из какого-нибудь ресторана в Лондоне.

— Тебе не нужно ничего делать, мам, — сказала она, и я даже немного расстроилась, поскольку с нетерпением ждала возможности что-нибудь приготовить.

Вы спросите: почему они поехали ко мне? Ну, они собрались лететь на Сент-Люсию вечером в Рождество, и в последний момент вылет их рейса изменили с аэропорта Хитроу (недалеко от них) на Гатвик (недалеко от меня).

Но я на них не в обиде. Иногда лучше так, чем никак, верно?

Позвольте рассказать еще кое-что, пока не забыла. На рождественский ужин у нас был гусь. Гусь! Вы можете представить? Я предупредила, что у меня есть индейка и я могла бы запечь ее в духовке, но Джоанна возразила, что гусь на самом деле более традиционен, чем индейка, и я воскликнула: «Это ж надо такое выдумать!» — а она ответила: «Мама, Рождество придумал не Чарльз Диккенс, знаешь ли», и я сказала: «Я очень хорошо это понимаю» (хотя я не очень поняла, что она имела в виду, но чувствовала, что теряю доводы, и мне понадобилась опора), и она подытожила: «Что ж, значит, будет гусь», и я предложила: «Тогда я подготовлю рождественские крекеры», а она возразила: «Нет! Какие крекеры, мам, сейчас не восьмидесятые». Но в остальном Рождество получилось замечательным, мы даже посмотрели поздравительную речь короля, хотя я знала, что Джоанна этого не любит. Честно говоря, мне тоже не очень-то хотелось, но мы обе понимали, что я заслужила компенсацию. Кстати, Чарльз неплохо справился со своей ролью — уж я-то помню, как чувствовала себя в первое Рождество без мамы.

Джоанна преподнесла мне прекрасный подарок: фляжку, из каких пьют в космосе, и на ней поздравление: «С Рождеством, мамочка! Выпьем за то, чтобы в следующем году не было убийств!» Интересно, гравировку сделали в том же магазине, где она ее покупала? Еще Джоанна принесла цветы, а ее председатель футбольного клуба подарил мне браслет, что я сочла вполне удачной идеей.

До чего же приятно открывать подарки! Я купила Джоанне новый роман Кейт Аткинсон и небольшой флакончик духов, название которых она прислала мне по электронной почте. Ее футбольному председателю я подарила набор запонок, который, как я подозреваю, он тоже мог бы счесть удачной идеей. Кстати, я всегда дарю подарки вместе с чеками. Так делала моя мать. Но я не думаю, что он сдаст запонки обратно в магазин, поскольку я покупала их в «Марксе и Спенсере» в Брайтоне, а Скотт, кажется, всегда бывает либо в Лондоне, либо в Дубае.

Сегодня я обедала с бандой, так что наконец-то мне удалось поесть индейку и хлопнуть крекерами. Я на этом настояла. Как понимаете, Элизабет стала возражать против того и другого, но потом передумала, поскольку у меня, полагаю, был весьма решительный вид. Однако я, пожалуй, допустила ошибку, пригласив Мервина присоединиться к нам. Я еще надеюсь, что он потеплеет, но уже боюсь, что в этот раз, возможно, направила силы не в то русло. Просто я верю, что когда-нибудь попаду в нужное русло. Если у меня не кончатся русла. Или силы.

После обеда мы переместились в квартиру Ибрагима, а Мервин пошел домой. Он сказал, что у него есть девушка по переписке по имени Татьяна. Он никогда не встречался с ней вживую, но тем не менее вовсю ее финансирует. Ибрагим считает, что Мервин стал жертвой «любовной онлайн-аферы», и хочет поговорить об этом с Донной и Крисом. На какой день после Рождества полиция приступает к службе? Джерри обычно возвращался на работу где-то около 4 января, но рабочий режим полиции наверняка отличается от режима Совета графства Западный Сассекс.

Расскажу подробно о подарках, которые мы подарили друг другу.

Четверг, 27 декабря, 10 часов утра

— Мервин, я понимаю, что это нелегко принять. Но Татьяна ненастоящая.

Донна протягивает Мервину руку утешения, но та остается нетронутой, как мог бы сказать Ибрагим. Мервин не из тех, кто берет жизнь за руку. Он предпочитает находиться на безопасном расстоянии от нее.

Они попросили Донну навестить вместе с ними Мервина, чтобы поговорить о его новой возлюбленной. Джойс решила, что сотрудница полиции могла бы больше повлиять на Мервина, хотя его взгляд на обеде в День подарков подсказал Ибрагиму, что на него вообще мало что способно повлиять.

Мервин вяло улыбается.

— Боюсь, у меня есть фотографии и электронные письма, свидетельствующие об обратном.

— А мы могли бы взглянуть на эти фотографии, Мервин? — спрашивает Элизабет.

— Интересно, а я мог бы почитать ваши личные электронные письма? — отвечает Мервин вопросом на вопрос.

— Я бы этого не советовала, — говорит Элизабет.

— Я знаю, это трудно, — продолжает Донна. — И понимаю, что может показаться неловким…

— Не вижу ни малейшей неловкости, — отрезает Мервин. — Вряд ли можно найти что-то более далекое от истины. От вашего мнения до истины многие мили, дорогая моя.

Джойс вставляет:

— А вдруг это всего лишь недоразумение?

— Вроде случайного перехлеста проводов? Как-то глупо… — говорит Ибрагим.

Мервин изумленно качает головой.

— Наверное, это немодно, но во мне живет такая маленькая штучка, как вера. Которая, осмелюсь заметить, в наше время недооценивается. В полиции и не только.

Высказывая это, Мервин смотрит на всю банду целиком.

— Я знаю, что вы четверо здесь самые «крутые», это я уже понял…

Ибрагим замечает, что Джойс слегка взволновалась.

— …но вы не всегда знаете всё.

— Я постоянно твержу им это, Мерв, — говорит Рон.

— И ты худший из всех, — перебивает Мервин. — Если бы не Джойс, я бы никого из вас не вытерпел. Я отказался от обеда в честь Дня подарков, чтобы составить вам компанию, не забывайте об этом.

— И я была вам очень признательна за это, Мервин, — говорит Элизабет. — Согласна, у нас есть недостатки — как по отдельности, так и у всех вместе, — и, на мой взгляд, вы правы, выделяя Рона как худшего из нас. Но мне кажется, Донна хочет показать вам нечто такое, что могло бы вас поколебать.

— Я не стану колебаться, — заявляет Мервин.

Донна включает ноутбук и открывает сразу несколько окон.

— Очень любезно с вашей стороны навестить нас в свой выходной, — замечает Джойс.

— Не стоит благодарности, — отвечает Донна.

— А вы знаете, что Донна арестовала кого-то на Рождество? — спрашивает Джойс у Мервина. — Я и понятия не имела, что вы на такое способны, Донна.

— И что же случилось? — интересуется Рон. — Кто-то пытался угнать оленей?

— Сексуальное домогательство, — отвечает Донна.

— Подумать только, на Рождество! — качает головой Джойс. — Людям вечно чего-то не хватает для счастья.

Донна находит наконец то, что искала, и разворачивает экран к Мервину.

— Итак, Мервин, Джойс переслала мне фотографию Татьяны, которую вы отправили ей…

— Она в самом деле это сделала?

— Да, я это сделала, — отвечает Джойс. — И не изображайте оскорбленный вид. Вы прислали ее мне лишь для того, чтобы покрасоваться.

— Мужское тщеславие, — соглашается Ибрагим, радуясь, что ему есть что добавить.

— Она красотка, — замечает Рон. — Кем бы она ни была.

— Она Татьяна, — бурчит Мервин. — И ваше мнение мне неприятно.

— Что ж, в том-то все и дело, — говорит Донна.

Она показывает Мервину присланную им фотографию на экране компьютера рядом с другой — точно такой же. Одна и та же женщина, одна и та же фотография.

— В интернете можно сделать поиск по фотографии. Я проделала это с вашей, и, как вы можете убедиться теперь, это отнюдь не фотография женщины по имени Татьяна. На самом деле ее зовут Лариса Блейделис, она литовская певица.

— Значит, Татьяна — певица? — спрашивает Мервин.

— Нет, Татьяны не существует, — отвечает Донна.

Все видят, что это ясно как божий день, но Мервин ничего не хочет понимать.

Слушая его, Ибрагим думает, что это как пытаться поговорить с Роном о футболе. Или о политике. Или вообще о чем угодно. Мервин называет их теорию «абсурдной». Он даже произносит словосочетание «полный бред», что, по мнению Ибрагима, является самым сильным ругательством, на которое когда-либо отваживался Мервин. Он продолжает сопротивляться. Мервин говорит, что у него есть еще много других фотографий, личных сообщений, признаний в любви и вот этого всего. Он даже хранит их в отдельной папке, что заставляет Ибрагима отнестись к нему чуть теплее.

Теперь эстафету принимает Джойс:

— Вы когда-нибудь слышали о такой штуке, как «любовная афера»?

— Нет, но я слышал о любви, — отрезает Мервин.

— Об этом есть целая телепрограмма, — продолжает Джойс. — Она идет сразу после «Завтрака Би-би-си».

— Я не смотрю телевизор, — отвечает Мервин. — Я называю его «дуроскопом».

— Да, многие так говорят, — замечает Элизабет. — Мне кажется, это выражение придумали не вы.

— Наверное, совпадение, — вмешивается Ибрагим, — и я не имею в виду ничего такого, но у удивительного числа серийных убийц никогда не было телевизора.

Алан, песик Джойс, лижет Ибрагиму руку, то есть занимается своим любимым хобби. Остальные усматривают в этом глубокую связь между ними двоими, не зная, что Ибрагим всегда кладет в карман мятные конфетки «Поло», после того как обнаружил, что Алан питает к ним страсть.

Донна открывает новое окно на ноутбуке, в котором появляется еще больше фотографий.

— Мошенники используют одни и те же фотографии раз за разом. Здесь есть канадская женщина-пилот, юристка из Нью-Йорка, Лариса и множество других, похожих на нее как две капли воды. Банды «любовных аферистов» просто пускают такие фотографии по кругу. Им нужен типаж красивой женщины, не внушающий опасений.

— Как раз такой образ мне по душе, — замечает Джойс.

Донна показывает Ибрагиму женщину-пилота, и он не может не отметить ее привлекательность. Довольно сильную.

Мервин по-прежнему непоколебим. Он заявляет, что разговаривает с Татьяной уже пять или шесть месяцев. Много раз в день.

— Разговариваете?

— Ну, переписываюсь — это вообще-то одно и то же, — раздраженно уточняет Мервин.

В воображении Ибрагима возникает образ одинокого человека, не знающего, чем заполнить пустые часы жизни. Никто ему не звонит, никому он не нужен.

Затем Джойс напоминает Мервину, что он отправил Татьяне пять тысяч фунтов стерлингов, и в ответ тот хвастается, что, конечно же, отправил. Ведь если кому-то, кого ты любишь, нужна новая машина или, скажем, виза, то обязательно следует помочь. Это вполне естественно!

— Вы всё увидите сами, — добавляет он. — Татьяна приедет 19 января, и когда она появится в Куперсчейзе, то кто-то должен будет признать свою неправоту. Я рассчитываю на извинения.

Все чувствуют, что эту тему пока лучше закрыть. Они собирают вещи и отправляются обратно к Джойс, обдумывая затруднительную ситуацию. Элизабет возвращается домой к Стефану, поэтому Джойс решает воспользоваться возможностью и расспросить Донну о ее Рождестве с Богданом.

— Неужели у него везде татуировки?

— В основном да, — подтверждает Донна.

— И даже на…

Донна перебивает ее:

— Нет! Там нет. Джойс, вас когда-нибудь называли извращенкой?

— Не будьте ханжой, — отвечает Джойс.

Ибрагим задается вопросом: что им делать с Мервином? Несомненно, это тяжелый случай, и он попал в их поле зрения лишь потому, что Джойс не смогла устоять перед густым голосом и ощущением таинственности. Но он одинокий человек, и им воспользовались. Кроме того, было бы неплохо, если бы у Клуба убийств по четвергам появился смежный проект, более мягкий, чем основной. Что-то новое и менее убийственное.

Поздним вечером Саманта Барнс пьет джин с тоником и добавляет подпись Пикассо и порядковый номер к нескольким карандашным рисункам голубя. На протяжении многих лет Саманта так часто подписывалась именем Пикассо, что однажды случайно поставила его подпись вместо своей на бланке заявления о закрытии ипотеки.

Ее мысли блуждают. Это самая приятная часть работы. Помимо момента получения денег, конечно.

Подделывать Пикассо намного проще, чем может показаться. Конечно, не большие картины, для них нужна серьезная квалификация, которой Саманте не хватает, но эскизы и литографии — в общем, все, что люди покупают онлайн, не особо присматриваясь к деталям, — подделывать проще простого.

В настоящем антиквариате водятся деньги, что очевидно, но в поддельном их гораздо больше. В поддельной мебели, в поддельных монетах, в поддельных эскизах.

Допустим, Саманта покупает письменный стол Арне Воддера[7] середины прошлого века за три тысячи двести фунтов стерлингов и продает его за семь тысяч. То есть прибыль будет три тысячи восемьсот фунтов стерлингов, что, конечно, очень приятно, покорнейше благодарю.

Но если Саманта заплатит пятьсот фунтов стерлингов человеку по имени Норман, который работает в здании старой маслобойни в Синглтоне, за изготовление точной копии письменного стола Арне Воддера, после чего продаст стол за семь тысяч, то ее прибыль уже составит шесть с половиной тысяч фунтов стерлингов. Это, как настаивает ее Гарт, чистая математика.

Точно так же, если Саманта проведет вечер за изготовлением литографий Пикассо из ограниченного тиража — как, например, она сделала сегодня, вернувшись домой из бридж-клуба, — то стоимость исходных материалов может дойти до двухсот фунтов стерлингов. Однако к тому времени, когда через интернет она продаст литографии покупателям из Лондона, которых прельщает идея обзавестись картинами с подписью Пикассо и не слишком заботит вопрос об их происхождении, то ее прибыль составит около шестнадцати тысяч фунтов стерлингов.

Собственно, поэтому у Саманты Барнс больше нет ипотеки.

Она приступает к съемке картин Пикассо для своего интернет-магазина. Саманта поставит цену в две с половиной тысячи фунтов стерлингов за штуку и с радостью возьмет за них по тысяче восемьсот.

Когда-то Саманта была законопослушной, честное слово. В те времена, когда жила с Уильямом. Маленький магазинчик в Петворте, поездки по всей стране для пополнения ассортимента, постоянные клиенты, торг — все это было прекрасно и приносило умеренную выгоду. Но с каждым годом магазин становился слишком привычным и терял былое очарование. То, что некогда казалось уютным и безопасным, сделалось маленьким, как дом детства. Поездки по стране превратились в рутину, в которой одни и те же лица продавали одних и тех же фарфоровых кошечек.

Короче говоря, они начали играть по-маленькому — Саманта и Уильям. Сэм и Билли. Чисто потехи ради, ничего более. Надо же чем-то заполнять дни, верно? И вот одна конкретная игра привела ее к тому, чем она занимается теперь. И чем же? Подделывает Пикассо в лучшем доме Западного Сассекса, слушая прогноз погоды по радио «Би-би-си».

Она часто вспоминает, с чего все началось.

Уильям принес домой чернильницу — невзрачную, унылую вещицу среди множества товаров, которые он приобрел в Мерсисайде. Они уже хотели выбросить ее, когда Уильям вдруг предложил спор. Он вызвался продать бесполезную чернильницу за пятьдесят фунтов стерлингов раньше, чем это сможет сделать Саманта. Не кому-то из своих постоянных клиентов, разумеется, и не тому, кому это будет явно не по карману, а просто в качестве приятного развлечения. Они заключили пари и продолжили распаковывать настоящий антиквариат.

На следующий день Уильям поставил чернильницу в отдельную запертую стеклянную витрину и прикрепил бирку с надписью: «Письменный прибор, предположительно богемский, предположительно XVIII века, цену, пожалуйста, уточняйте у продавца. Принимаются только серьезные предложения».

Можно ли это считать бесстыдством? Да, немного. Имели ли право они так делать? Нет, не имели, но им было скучно, они были влюблены и хотели развлечь друг друга. Далеко не худшее преступление из тех, какие бывают в антикварном бизнесе. Саманта хорошо теперь это знает, поскольку совершила их все.

Завсегдатаи заходили, удивленно таращились на витрину и спрашивали, что особенного в этой обычной на вид чернильнице. Саманта и Уильям слегка пожимали плечами: «Возможно, ничего, просто интуитивное ощущение», — и вскоре на чернильницу перестали обращать внимание. Правда, до тех пор, пока три недели спустя крупный канадец, припарковавшийся на месте для инвалидов возле магазина, не купил ее за семьсот пятьдесят фунтов стерлингов.

— Он сбил цену с тысячи, — признался Уильям.

Саманта подписывает следующего «Пикассо» и закуривает сигарету. Курение — это еще одна вредная привычка, помимо массового изготовления фальшивок, которую она приобрела с Гартом. Однако сигаретный дым действительно полезен для старения бумаги.

Они повторили этот трюк несколько раз. Сломанные часы, винтажная тарелка, однорукий плюшевый мишка. «Антиквариат» уходил благодарным домовладельцам, а деньги — во всяком случае, бо́льшая их часть — на благотворительность. Они с нетерпением перебирали новые предметы антиквариата, чтобы выбрать для себя очередной вызов, то есть следующего обитателя стеклянной витрины с замком. Это была тайная игра, в которую были посвящены только они двое.

А потом Уильям погиб.

Они проводили отпуск на Крите. После обеда он пошел искупаться — и его унесло отливом. Саманта вернулась в Англию на корабле с гробом в трюме, и вскоре после этого ее унесло собственной волной.

Следующие несколько лет она провела в состоянии слишком печальном, чтобы жить, но слишком напуганном, чтобы умереть. Она блуждала в тумане горя и безумия, всегда готовая предложить чашку чая и улыбнуться покупателям, выслушивала их доброжелательные соболезнования, играла в бридж, управляла магазином, произносила по памяти любезности и банальности и каждый день надеялась, что завтра ей проснуться не придется.

Джойс

Так, я приготовила для вас загадку.

Как отпраздновать Новый год с друзьями и при этом рано лечь спать?

Потому что сегодня вечером я сделала именно так.

У нас получилась самая замечательная новогодняя вечеринка. Мы выпили, произвели обратный отсчет до Нового года и посмотрели салют по телевизору. Мы спели хором «Старое доброе время», Рон упал на кофейный столик, а затем все разошлись по домам.

Одним словом, с наступающим Новым годом всех! И, что самое приятное, сейчас еще только десять вечера, так что я имею возможность улечься спать в нормальное время.

В общем, дело было так.

Есть один прекрасный человек по имени Боб Уиттакер из Вордсворт-корта (он не в моем вкусе, сразу предупреждаю), и он разбирался в компьютерах еще до того, как все стали разбираться в компьютерах. Обычно Боб обедает один, но при этом он весьма общителен. В прошлом году он построил квадрокоптер, запустил его полетать над Куперсчейзом, после чего пригласил всех нас в общий зал посмотреть получившийся фильм. Кино оказалось чудесное — он даже наложил на него музыку. Мы увидели лам и озера, еще мы увидели, что на крышах фургонов доставки «Окадо» написано слово «ОКАДО» — они в самом деле учитывают абсолютно все. Кажется, это было летом, еще до первого убийства, но иногда ведь сбиваешься со счета, верно? После фильма он прочитал лекцию о квадрокоптерах, которая была уже не так интересна, но, по словам Ибрагима, очень хороша.

Короче говоря, идею предложил Боб. Он арендовал зал для собраний с большим телевизором и пригласил туда всех желающих. В конечном счете нас набралось, наверное, с полсотни. Порой, оказываясь в подобной толпе, начинаешь действительно понимать, сколько тебе лет. Ощущение, будто проходишь по зеркальной галерее.

Мы все принесли с собой еду, но главным образом выпивку и посмотрели несколько серий ситкома «Дуракам везет», которые Боб скачал нелегально.

Затем примерно без десяти девять Боб переключил телевизор на турецкий канал, где шел обратный отсчет до наступления Нового года, опережающий нас на три часа. Я не знаю, где Боб его отыскал, наверное, в интернете. В нем ведь можно найти турецкое телевидение, да?

В общем, там была музыка, танцы и ведущий, которого мы не могли понять, но это абсолютно всем знакомый типаж, так что можно примерно представить, о чем он говорил. На экране появились часы обратного отсчета (оказывается, турецкие цифры такие же, как у нас), и духовой оркестр заиграл национальный гимн (или что-то вроде этого). Как только секундная стрелка дошла до десяти, мы все присоединились к обратному отсчету; и вот пробило девять вечера, в Турции пробило полночь, там запустили салют, мы все обнялись, стали подбадривать друг друга и желать счастливого Нового года. Потом по телевизору заиграла какая-то рок-группа, так что Боб выключил звук, и Рон запел «Старое доброе время». Мы взялись за руки, вспомнили старых знакомых и поблагодарили нашу счастливую звезду за то, что встретили еще один Новый год. Еще минут через десять или около того мы все поплелись по домам, радуясь, что уже отпраздновали Новый год и теперь можно пораньше лечь спать.

Встретив Боба в ресторане или во время прогулки по деревне, вы могли бы счесть его скучным человеком. Он тихий, застенчивый и всегда одет в серый джемпер поверх накрахмаленной белой рубашки. Но у него хватило щедрости подарить всем нам чудесный вечер. Что тут можно еще добавить? Суметь подключить турецкое телевидение к английскому телевизору и понять, насколько всем это придется по вкусу, — для этого нужен настоящий мужчина, отличающийся добротой.

Я знаю, о чем вы подумали, но повторюсь: он не в моем вкусе. Но я бы хотела, чтобы был в моем…

Я отправила Джоанне сообщение: «С Новым годом». И она ответила: «СНГ». Можно подумать, написание слов целиком требует каких-то особых усилий. А еще я отослала поздравление Виктору и получила такой ответ: «Да будет даровано вам здоровье, богатство и мудрость, и да увидите вы отражение своей красоты в окружающих». В общем, сообщение Виктора мне понравилось гораздо больше. Затем я, как всегда, подняла бокал за Джерри.

Я подняла бокал и за Бернарда, который был здесь в прошлый Новый год, но теперь его нет. Следующий год мы тоже встретим не все. Увы, но это факт. Первые в очереди падут, и никто из нас не знает, когда придет его черед. Хотя в моем возрасте уже можно иметь приблизительное представление. Как иногда говорит Ибрагим: «Цифры не в нашу пользу».

Однако есть много других вещей, которые следует ждать с нетерпением, и это, пожалуй, главное. Какой смысл в следующем годе, если его будет нечем заполнить? Я, например, очень хочу узнать, какой план придумает Донна, чтобы помочь Мервину, — даже если из-за этого я потеряю самого Мервина. Ну почему у Боба из Вордсворт-корта не могут быть брови Мервина и его густой голос, а Мервин не может обладать добротой и умом Боба? Наверное, я поверхностная, раз только об этом и мечтаю.

Как только я начинаю думать на эту тему, то сразу вспоминаю, что Джерри были присущи и доброта, и ум. Вероятно, за всю жизнь можно встретить лишь одного такого мужчину.

Я слышу стук хвоста Алана по ножке стола, хотя сам он крепко спит.

С наступающим Новым годом. Желаю вам увидеть еще много приятного.

Жертвой оказался мужчина по имени Калдеш Шарма, и его тело пролежало здесь несколько дней. Торговец антиквариатом из Брайтона. Сегодня около половины седьмого утра машину нашел местный житель, выгуливавший собаку. Как можно выгуливать собаку в темноте раннего утра в первый день Нового года? Все-таки это довольно странно, кто бы что ни говорил. Впрочем, Криса это не касается — он должен разбираться с трупом.

И вот они на месте.

«Здесь почти прекрасный вид», — думает Крис, выдыхая пар в холодный воздух раннего утра.

Узкая, изрытая глубокими ямами проселочная дорога змеится сквозь покрытые инеем леса Кента и резко обрывается у деревянного забора зимнего загона для овец. Сцена из глубин веков, не меняющаяся поколениями. Серебристо-белые ветви, раскинувшиеся над головой, обрамляют ослепительно-голубое небо.

Такой вид мог бы украсить любую рождественскую открытку, если бы не преступление, совершенное здесь с особой жестокостью.

У Криса выдалось несколько выходных на Рождество. Из Лондона приехала Патрис, и Крис приготовил для нее индейку, которая оказалась слишком большой и готовилась чересчур долго, но, похоже, очень ей понравилась. На какое-то время — возможно, при просмотре фильма «Звуки музыки», заставившего Патрис заплакать, — Крисом завладело желание сделать ей предложение прямо сейчас, но в последний момент он сдержался. Что, если она сочтет это смешным? Или преждевременным? Да и кольцо осталось дома в кармане пиджака — в ожидании, когда он наберется смелости.

В отличие от Криса, Донна работала. Однако Рождество в полицейском участке часто проходит довольно весело. Праздничные пироги, необычайные аресты, двойная оплата. К Крису и Патрис она присоединилась вчера вечером, приехав вместе с Богданом. Крис внезапно запаниковал при мысли о том, что Богдан мог сделать ей предложение. Может, он бы преподнес еще более красивое кольцо? Нет, это действительно было бы преждевременно.

Под ногами хрустит снег.

Если птиц и потревожил выстрел, то беспокойство давно оставило их, и теперь над головой разносится радостный щебет. Даже овцы вернулись к своим делам. Место преступления выглядит вполне мирно, и белоснежные комбинезоны судмедэкспертов ярко сияют в лучах низкого зимнего солнца. Поднырнув под полицейскую ленту, Крис и Донна направляются к маленькой машине, которая похожа на пухлого ягодно-красного жука, забравшегося в рождественский грот.

Проселок ответвляется от грунтовки, которая, в свою очередь, примыкает к окруженной живой изгородью дороге, медленно и спокойно тянущейся от деревни в Кенте. Сама деревня оказалась настолько красивой, что Крис зависал на сайте с недвижимостью вплоть до того момента, когда они наконец доехали до места преступления; 1,8 миллиона фунтов стерлингов за фермерский дом. Деревня на сайте была охарактеризована как «безмятежная».

Правда, сегодня такое определение не пришло бы в голову даже лучшему агенту по недвижимости в Кенте.

— Мама говорит, что у вас не было конфет «Кволити Стрит», — обращается к нему Донна. — За все Рождество?

— Ни «Кволити Стрит», ни «Шоколадных апельсинов Терри», ни «Бейлиса», — отвечает Крис.

Лакомства прошлого Рождества. Для него они теперь призраки. Зато сейчас у него почти появился пресс.

— Не могу поверить, что ты не сделал ей предложение, — говорит Донна.

— Еще не вечер.

Запах впечатляет их раньше всего остального. По самым приблизительным оценкам, тело пробыло здесь с вечера 27 декабря. Прошло уже пять дней. Крис и Донна подходят к машине. Их приветствует судебно-медицинский эксперт по имени Эми Пич.

— С Новым годом, — говорит Эми, осторожно кладя окровавленный подголовник в пластиковый контейнер.

— И с Благовестием, — кивает Крис. — Это мистер Шарма?

— Судя по визитной карточке с крупным тиснением — да. И по носовому платку с монограммой.

Пуля пробила стекло со стороны водителя, а затем и череп бедного Калдеша Шармы. Кровь, брызнувшая на стекло пассажирской двери, на жестоком морозе давно превратилась в розовые кристаллики льда.

По замерзшим следам от шин Крис видит, что сюда подъезжали две машины. Через несколько дней после Рождества на тихой дороге, ведущей в никуда, остановились две машины. Для чего? Для деловой встречи? Для совместного удовольствия? Но чем бы это ни было, оно закончилось смертью.

Следы шин указывают, что одна из машин выехала задним ходом: дело сделано, возвращаемся к обычной жизни. Другая достигла своего конечного пункта назначения.

Крис осматривает место преступления. Оно немыслимо уединенное. Никого на много миль вокруг. На всем протяжении пути ни одной камеры видеонаблюдения — лучшего места для убийства и не придумаешь. Крис смотрит в окно машины. Выстрел был сделан один.

— Выглядит как профессиональная работа, — говорит он.

Донна пристально изучает тело. Заметила ли она что-то такое, что упустила Эми Пич?

Однажды Крис и Эми провели вместе пьяную ночь после вечеринки по случаю ухода коллеги, и ни один из них не проявил себя с лучшей стороны. Эми стошнило прямо на диван Криса, но лишь потому, что Крис заснул на полу ванной, закрывшись изнутри. С тех пор они испытывали тихую неловкость, пересекаясь по работе. Никто никогда не узнает причин, но этот танец стыда, без сомнения, будет продолжаться до тех пор, пока кто-то из них не уйдет на пенсию или не умрет. Но уж лучше так, чем об этом упоминать.

— Это тебе решать, не мне, — отвечает Эми. — Но ты прав, работа проделана весьма чисто.

Сейчас Эми замужем за адвокатом из Уодхерста. А Крису в конце концов пришлось избавиться от дивана.

Далее в качестве вещественных доказательств берутся слепки следов шин, сохранившиеся на льду. Правда, если это в самом деле профессиональная работа, то улики ни к чему не приведут. Украденная машина с полностью стертыми отпечатками пальцев рано или поздно где-нибудь найдется. Окажется на автостоянке без камер видеонаблюдения, например. Или ее уже раздавил прессом местный дружелюбный мусорщик. Крис давным-давно научился ничего и никогда не предполагать заранее, но данный случай имеет все признаки разборки наркоторговцев.

Хотя, пожалуй, не все. Наркоторговцы, достаточно влиятельные для того, чтобы их убивать, обычно разъезжают на черных «Рейнджроверах», а не на красном «Ниссан-Альмера». Возможно, тут скрыто нечто большее, чем может показаться на первый взгляд.

— Я была с ним знакома, — говорит Донна.

— С Калдешем Шармой?

— Познакомилась, когда мы расследовали дело о Викинге, — уточняет она.

— Господи! Совсем недавно?

Донна кивает:

— Ездила к нему со Стефаном. С мужем Элизабет.

— Уж кто бы сомневался, — ворчит Крис. — Может, хоть в этот раз нам удастся не впутать сюда Элизабет и ее банду?

— Ох, — вздыхает Донна. — Абсолютно несбыточная мечта. Калдеш был хорошим человеком. А ты действительно подарил моей маме садовые перчатки на Рождество?

— По ее словам, именно их она больше всего и хотела, — отвечает Крис.

Донна качает головой:

— Каждый раз, когда мне кажется, что я подготовила тебя, я понимаю, какой долгий путь нам еще предстоит.

Они идут вместе обратно по проселку. Донна глубоко задумывается.

— Ты вспоминаешь Калдеша? — спрашивает Крис. — Мне очень жаль.

— Нет. Я гадаю, что было между тобой и нашим судмедэкспертом.

— Было? Ничего, — отвечает Крис. — Мы коллеги.

Донна отмахивается:

— Ну конечно!

— Кстати, ни слова об убийстве Богдану, — говорит Крис. — А то он, как обычно, расскажет Элизабет.

— Конечно, — соглашается Донна. — Если ты поклянешься, что между тобой и судмедэкспертом никогда ничего не было.

— Ему прострелили голову, — говорит Богдан, склонившись над шахматной доской. — С одного выстрела.

Сегодня хороший день. Стефан помнит его, помнит шахматы. Неплохое начало года.

— Ужасно, — отзывается Стефан. — Бедный Калдеш.

— Ужасно, — соглашается Элизабет, заходя в комнату с двумя чашками чая. — Богдан, я положила всего пять кубиков сахара, вам следует поменьше есть сладкого. Дайте себе такое новогоднее обещание. Подозреваемые уже определены?

— Донна говорит, что действовал профессионал, — говорит Богдан. — Учитывая меткое попадание.

Элизабет хмыкает и поворачивается к мужу, радуясь искорке в его глазах, которой теперь так часто не хватает.

— Калдеш из тех, кто способен влезть не в свое дело?

Стефан кивает:

— Калдеш-то? Конечно. Я виделся с ним на днях, кстати. Вы знали?

— Мы виделись с ним вместе, Стефан, — напоминает Богдан. — Он нам отлично помог. Очень приятный джентльмен.

— Как скажешь, старина, — говорит Стефан. — Хотя, конечно, он постоянно что-нибудь замышляет.

Элизабет спрашивает:

— Они вломились еще и в его магазин, я правильно расслышала? До или после убийства?

— Донна говорит, что после.

— Они не нашли того, что искали, — рассуждает Элизабет. — И все же зачем было его убивать? Что еще рассказала Донна?

— Мне нельзя вам говорить, — отвечает Богдан. — Это дело полиции.

— Какая чепуха! — возражает Элизабет. — Не вижу никакого вреда, если в работу включится еще один мозг. В магазине были свидетели? Видеонаблюдение?

Богдан поднимает палец:

— Минуточку!

Он достает телефон, листает до голосового сообщения и нажимает воспроизведение. В комнату врывается голос Донны:

«Элизабет, здравствуйте, это Донна. Я знаю, что Калдеш был другом Стефана, кстати, привет, Стефан…»

— Он замечательный человек! — говорит Стефан.

«Богдану строжайше запрещено раскрывать вам детали этого дела, так что, пожалуйста, оставьте ваши обычные фокусы…»

— Фокусы!.. — обиженно фыркает Элизабет.

«Он осознаёт, какие последствия его ждут, если он решит поделиться с вами подробностями. Вы многоопытная женщина, Элизабет, и наверняка догадываетесь, о каких последствиях идет речь…»

Подняв бровь, Стефан смотрит на Богдана, и Богдан кивает в подтверждение.

«…так что я была бы вам безмерно благодарна, если бы вы просто дали нам выполнить нашу работу. С любовью ко всем, и пока что до свидания!»

Богдан кладет телефон и, посмотрев на Элизабет, с извиняющимся видом пожимает плечами.

— Богдан, она блефует. Взгляните в зеркало. Если бы я занималась с вами сексом, то, отказав вам, я бы наказала, скорее, себя. Без обид, Стефан.

— О, я не в обиде, — отвечает Стефан. — Вы только посмотрите на этого мужчину!

— Я дал слово, — говорит Богдан. — Оно нерушимо.

— Господи, какими благородными могут быть мужчины, когда им это выгодно! — фыркает Элизабет. — Богдан, вы побудете здесь еще пару часов?

— Если нужно, — отвечает Богдан. — Куда вы собрались?

— Я хочу взять Джойс и съездить вместе с ней к магазину Калдеша. Пока не вижу иных альтернатив.

— А вы не могли бы просто оставить это дело Донне и Крису?

— Положа руку на сердце, — говорит Элизабет, натягивая пальто, — это стало бы пустой тратой времени для всех нас.

— Дорогая, тебе это понравится, — замечает Стефан.

— Это тут ни при чем, — отвечает Элизабет.

— Передавай от меня привет Калдешу. Скажи, что он тот еще хитрый лис!

Элизабет подходит к мужу и целует его в макушку.

— Обязательно, дорогой.

Магазин Калдеша неузнаваем. Все разграблено, разбито вдребезги. Некто явно тут что-то искал, от чего пребывал не в лучшем настроении. Донна не желает думать о том, сколько всего ценного было здесь уничтожено. Ей хочется думать о чем-то более приятном.

— Ты давал себе какие-нибудь новогодние обещания? — спрашивает она Криса.

Новогоднее обещание Донны состоит в том, чтобы притвориться, будто она изучает польский, приложив ровно столько усилий, чтобы их оценил Богдан, прежде чем в конце концов она сдастся.

— Я дал себе обещание купаться в море каждый день, — говорит Крис. — Это невероятно полезно для здоровья. Кровообращение, суставы и все такое.

— Невозможно купаться в море каждый день, — возражает Донна.

— Ты меня недооцениваешь, — говорит Крис. — Это большая ошибка.

— Сегодня ты залезешь в море?

— Ну нет, только не сегодня, — отвечает Крис. — Сегодня мы работаем вообще-то.

— Ты ходил купаться вчера?

— Мы осматривали место убийства, Донна, — напоминает Крис. — Так что нет. Но послезавтра я точно искупаюсь.

Они проходят в подсобное помещение, где все так же перевернуто вверх дном. Первое, что бросается в глаза, — это выдвинутые ящики, разбросанные по полу бумаги и взломанный большой напольный сейф зеленого цвета.

— Господи! — вырывается у Донны.

Ее мысленный взор до сих пор занят трупом Калдеша Шармы, одетым в костюм и шелковую рубашку с расстегнутыми по-щегольски верхними пуговицами. Честно говоря, она узнала его только сзади — по блестящей макушке, которая осталась почти цела. Донна видела его в последний раз (и он же первый вообще-то) в этом самом магазине, когда приехала вместе с Богданом и Стефаном просить помощи в розыске нескольких редких книг. Был ли Калдеш изворотлив? Безусловно. Замешан в торговле наркотиками? Донна не могла этого знать. Но вот теперь они здесь, в разгромленном магазине, расследуют его убийство, исполненное чрезвычайно профессионально.

И в этом присутствуют едва уловимые признаки того, что, возможно, он был в чем-то замешан.

— Кто-то здесь что-то искал, да? — риторически спрашивает Крис.

— Причем когда Калдеша уже убили, — отвечает Донна.

Местную полицию вызвали к магазину около полудня 28 декабря — через несколько часов после того, как кто-то выпустил пулю в голову Калдеша. Донна думает о статуэтке, которую купил для нее Богдан. О той самой, которую Калдеш в конце концов отдал ему за фунт стерлингов во имя любви. Означает ли это, что статуэтка теперь может приносить несчастья? Донна надеется, что нет.

Рождество с Богданом прошло так, как она могла только надеяться. Нет, не так — даже лучше. Ну, может, не во всем: он подарил ей уроки катания на квадроциклах.

— Итак, кто-то договаривается о встрече с Калдешем… — начинает рассуждать Крис.

— У Калдеша есть что предложить им, а у них есть то, что хочет получить он. Допустим, деньги.

В этот момент Донна листает конторскую книгу.

— Машины доезжают до конца проселочной дороги, останавливаются. Наш убийца выходит из машины, стреляет в Калдеша через окно и забирает все, что Калдеш для них приготовил?

— Только у него ничего нет, в смысле нет в машине. Он оставил это здесь. Для подстраховки.

Из конторской книги следует, что в магазин Калдеша 27 декабря заходило не очень много посетителей. Проданы только три предмета: фонарь за семьдесят пять фунтов стерлингов наличными, «Морской пейзаж без подписи» за девяносто пять фунтов с кредитной карточки некоего Теренса Брауна и «Ложечки в наборе» за пять фунтов.

Донна замечает мобильный телефон, засунутый за батарею отопления. Она удивляется, почему Калдеш не взял его с собой, но после вспоминает, что ему было лет восемьдесят. В любом случае он не поленился спрятать его, поэтому, возможно, в нем найдется что-нибудь интересное. Она вытаскивает телефон из-за батареи и кладет в пакет для улик.

Конечно, Калдеш мог продать любое количество вещей неофициально. Записи видеонаблюдения могли бы дать подсказку. Но если камера была подключена к компьютеру Калдеша, то им очень не повезло, поскольку компьютер теперь лежит разбитый вдребезги возле пустого сейфа.

— Итак, вопрос: что они искали? Что именно было у Калдеша?

— И еще, — говорит Донна, продолжая разглядывать пустой сейф, — нашли они это или нет?

Когда они выходят из подсобного помещения, Донна смотрит на камеры, установленные внутри магазина. Те кажутся надежными, и она надеется, что резервные копии записей хранились где-то еще, кроме разбитого офисного компьютера.

С улицы доносятся знакомые голоса. Крис тоже их слышит.

— Может, не будем выходить? — предлагает Донна.

— Думаю, придется, — вздыхает Крис.

Элизабет и Джойс не сумели попасть в магазин Калдеша. Фасад обмотан полицейской лентой, а разбитые окна заколочены толстыми досками. Однако это Брайтон, а потому на досках уже написано: «Смотрите, как горит капитализм» — и расклеены рекламные листовки, заманивающие в ночные клубы на набережной. Элизабет пытается вытащить что-нибудь сквозь щель между досками, но безуспешно.

— Надо было взять с собой топор, — говорит Джойс. — Просто я как представлю тебя с топором…

— Не шути так, Джойс, — перебивает Элизабет.

Подняв голову, Джойс с восклицанием замечает камеры видеонаблюдения.

— Сдержи восторг, — осаживает ее Элизабет. — У любого, кто достаточно профессионален, чтобы убить человека одним выстрелом через окно машины, хватит профессионализма вывести из строя систему видеонаблюдения. Мы имеем дело не с детишками.

Донна и Крис выходят из бокового переулка.

— Чем могу помочь, дамы? — спрашивает Донна. — Мы из полиции, зарабатываем на жизнь расследованием преступлений. Приятно с вами познакомиться.

— Мы любуемся витринами, — объясняет Элизабет.

— С Новым годом! — говорит Джойс. — Спасибо за медного песика, Донна.

— Рада, что понравилось, — отзывается Донна, затем поворачивается к Элизабет. — Мне казалось, я была довольно вежлива, когда просила оставить это дело нам. Вежлива даже по собственным меркам…

— Вы были безупречны, — соглашается Элизабет. — Я очень вами горжусь.

— И все-таки, — Крис указывает на двух женщин и на разграбленный магазин, — почему-то мы все оказались здесь.

Элизабет поясняет:

— Я вдруг вспомнила, что никогда не бывала в магазине Калдеша. И решила, что должна это исправить. Донна, вы недавно приезжали сюда с Богданом и Стефаном. Это можно назвать несанкционированным маленьким приключением, вот я и подумала, что могла бы устроить свое собственное.

— Вряд ли Стефан нуждается в вашем разрешении на приключения, — парирует Донна.

— Я имела в виду вас и Богдана, дорогая, — говорит Элизабет.

— Я не нуждаюсь…

— А я на самом деле люблю антиквариат! — перебивает Джойс. — Джерри коллекционировал подковы. К концу жизни у него их было штук семь или восемь.

— Кажется, вас, как обычно, притягивают трупы, — замечает Крис.

Элизабет кивает:

— Постоянно. Хотя, скорее, это их тянет ко мне. Есть успехи с записями с камер видеонаблюдения?

— Слишком рано делать выводы, — отвечает он. — Кстати, это тоже вас не касается. Выберите ответ, который вам больше по душе.

— Я думаю, — вступает Джойс, — что у любого, кто достаточно профессионален, чтобы убить Калдеша одним выстрелом на проселочной дороге, хватит профессионализма и для того, чтобы вывести из строя систему видеонаблюдения.

— Ты правда так думаешь, Джойс? — спрашивает Элизабет.

Но Джойс уже разглядывает красочную рекламу ночного клуба, наклеенную на доски.

— Интересно, что такое «Кет Донк»?

— Дальше по улице есть кафе, — говорит Крис. — Мне кажется, вам там понравится.

— О, кафе! — оживляется Джойс.

— Мы работаем, Крис. — Элизабет качает головой. — Убили друга Стефана. И вы решили, что вам удастся сплавить нас в кафе?

— Мы тоже работаем, — напоминает Крис. — Причем это наша настоящая работа. Я уверен, вы поймете.

— Я вас прекрасно понимаю. Что ж, не будем вам мешать. Дадите нам знать, если что-нибудь найдете?

Крис вздыхает:

— Я работаю не на вас, Элизабет.

— Извините, — говорит Донна. — Он считает ваше вмешательство унизительным. И даже я, хоть и не понимаю, как у вас это получается. Может, будет лучше, если вы просто позволите нам разобраться самим?

— Как пожелаете, — отвечает Элизабет. — Не всеми знаниями стоит делиться.

Затем она берет Джойс под руку и ведет ее вниз по улице к кафе.

— Ты спокойно сдалась, — озадаченно произносит Джойс. — Я думала, шуму будет больше.

— По дороге сюда я заметила кафе, — отвечает Элизабет. — Там пирожные на витрине…

— Замечательно, — радуется Джойс. — Я ничего не ела с одиннадцати вечера.

— …и камера видеонаблюдения снаружи.

Джойс улыбается подруге:

— Кафе порадует нас обеих?

— Совершенно верно, — кивает Элизабет. — И мы только что договорились, что не всем стоит делиться.

Конни Джонсон разворачивает рождественский подарок от Ибрагима. Это маленькая записная книжка в черном кожаном переплете.

— Такие постоянно показывают по телевизору, правда? — спрашивает Ибрагим. — Наркоторговцы любят вести записные книжки. Цифры, переводы денег, всякое такое. Нельзя доверять компьютерам из-за контроля полиции. Поэтому, лишь увидев это, я подумал о тебе.

— Спасибо, Ибрагим, — отвечает Конни. — Я бы подарила тебе что-нибудь, но в тюрьме можно купить только экстази и сим-карты.

— Это вовсе не обязательно, — говорит Ибрагим. — Кроме того, ты не должна дарить подарки своему психотерапевту.

— А разве терапевтам разрешается дарить блокноты наркоторговцам?

Ибрагим улыбается:

— Только в честь Рождества. Но если ты действительно хочешь сделать мне подарок, позволь задать пару вопросов.

— Полагаю, вопросы будут не о моем детстве?

— Вопросы об убийстве. Элизабет заставила меня их записать.

Вчерашнее заседание Клуба убийств по четвергам было по-настоящему жарким. По мнению Ибрагима, оно как никогда раньше приблизилось к тому, о чем гласило название.

— Обещаю, что со временем мы доберемся и до детства.

— Валяй, — соглашается Конни Джонсон.

— Позволь описать ситуацию, — начинает Ибрагим. — Представь, что мы находимся в конце глухой проселочной дороги в густом лесу. Стоит поздняя ночь. И две машины.

— Приехали потрахаться.

Ибрагим качает головой:

— Вряд ли. Водитель машины «А», торговец антиквариатом…

— Хуже некуда, — замечает Конни.

— …остается за рулем своей машины, в то время как некто из машины «Б» подходит к окну и выпускает пулю антиквару в голову.

— Один выстрел? — спрашивает Конни. — И сразу на поражение?

— Сразу на поражение, — подтверждает Ибрагим.

Ему нравится произносить это словосочетание.

— Неплохо, — говорит Конни. — Давай поговорим о детстве в следующий раз.

— Машина «Б» исчезает, возвращаясь туда, отколь она появилась…

— Никто из моих знакомых не говорит «отколь».

— Значит, пора расширять круг общения, — отзывается Ибрагим. — Несколько часов спустя магазин, принадлежащий торговцу антиквариатом, грабят.

Конни кивает:

— Ага.

— Ни одного отпечатка пальца — ни на месте преступления, ни в магазине.

— Этого не может быть, — возражает Конни, делая пометку в своей новой записной книжечке.

— О, я так рад, что появились первые замечания, — говорит Ибрагим.

— А как насчет видеонаблюдения?

— В магазине все уничтожено, но в кафе ниже по улице, где, по словам Джойс, подают превосходное миндальное печенье, камера видеонаблюдения зафиксировала мужчину в дорогом пальто. Мы знаем об этом, но полиция — нет.

— Вот это и правда удивительно, — хмыкает Конни.

— Он зашел перекусить и завел беседу с хозяйкой кафе. Хозяйку зовут Луиза, если тебе важно знать имя.

— Не важно, — отвечает Конни. — Когда мне понадобится информация, я спрошу.

Ибрагим продолжает:

— Хорошая новость в том, что Луиза, по ее словам, предпочитает не обращаться в полицию, поскольку ковид был надувательством. Что-то в этом роде. Мы не знаем наверняка, побывал ли он в антикварном магазине, но он пришел именно оттуда, и в кармане у него лежало около пятидесяти фунтов наличными, которые он достал, чтобы расплатиться. Поэтому Луиза предположила, что он мог получить их от антиквара. Я склонен согласиться с ней. В наше время люди редко рассчитываются наличными.

— Да, это какой-то кошмар, — подтверждает Конни. — Даже мне теперь приходится пользоваться системой «Эппл Пэй». А у того мужчины был акцент?

— Ливерпульский, — отвечает Ибрагим. — Он из Ливерпуля.

Конни кивает:

— Ты в курсе, что иногда слишком подробно объясняешь?

— Спасибо, — говорит Ибрагим. — Здравый смысл, которому не всегда нужно следовать, но который порой преобладает по веским причинам, подсказывает, что данное убийство имеет признаки профессионального исполнения, и мне стало интересно, какое у тебя на этот счет будет мнение.

— У меня будет мнение, ага, — отвечает Конни. — Ты обратился по адресу. Проселочная дорога, один выстрел, профессиональное попадание. Торговец антиквариатом — это идеальный скупщик краденого, помимо всего прочего. Ты гарантируешь, что эта информация еще не попала к полиции?

— Они остаются в неведении, — говорит Ибрагим.

— Окей. Тогда хорошо одетый ливерпулец может быть человеком по имени Доминик Холт, который переправляет героин через Нью-Хейвен. Сейчас он живет неподалеку отсюда, в доме на берегу моря. Наверняка они использовали магазин как перевалочный пункт. «Присмотрите за нашим героином до завтра» или типа того. Обычно Дом Холт не доставляет товар сам, но все мы иногда проявляем неосторожность.

— У него есть босс? — спрашивает Ибрагим.

— Еще один ливерпулец, Митч Максвелл.

— Они из тех, кто способен на убийства?

— Господи, ну конечно! — отвечает Конни. — Или из тех, кто способен нанять убийц.

Ибрагим поднимает бровь:

— Это одно и то же.

— Э-э-э, не совсем. Убить кого-то самому или нанять убийцу — абсолютно разные вещи.

— Ладно, обсудим это на следующем сеансе, — говорит Ибрагим. — Потому что во многом это одно и то же.

— Давай останемся каждый при своем, — отвечает Конни.

— А ты знаешь, где их можно найти, этих Доминика Холта и Митча Максвелла?

— Да, — говорит Конни.

— А нельзя ли подробнее?

— Нет. Дальше копай сам, — качает головой Конни. — Ты сказал, что торговца антиквариатом убили в тот же день, когда он выдал наличные щеголю из Ливерпуля. Я намекнула на героин и назвала имена Доминика Холта и Митча Максвелла. Все, что сверх того, — это стукачество, Ибрагим. Ты не единственный, кто соблюдает клятвы.

— Не думаю, что вы по-настоящему даете клятвы, — говорит Ибрагим. — А Дом Холт тебе не соперник?

— Нет, он торгует героином, я — кокаином.

— Разве эти миры никогда не пересекаются?

Конни смотрит на Ибрагима как на сумасшедшего.

— С какой стати им пересекаться? Может, на рождественских корпоративах? Очевидно, уже не в этом году.

Ибрагим кивает:

— А если я узнаю что-нибудь еще, мне стоит держать тебя в курсе?

— Обязательно, — отвечает Конни. — Но, может, продолжим сеанс? Я повспоминала отца, как ты просил.

Ибрагим снова кивает:

— И ты испытала злость?

— Огромную.

— Прекрасно! — говорит он.

Джойс

В газете «Куперсчейз без купюр» часто публикуются имена новых жителей — с их разрешения, разумеется. Это хороший способ представиться местному обществу, до того как вы приедете сюда на мебельном фургоне. Да и нам это дает шанс проявить известное любопытство.

Как бы то ни было, на следующей неделе у нас поселится человек по имени Эдвин Мэйхем.

Эдвин Мэйхем!

Наверное, это сценический псевдоним. Может, он раньше был фокусником или каскадером? Или поп-звездой шестидесятых? В любом случае он может стать хорошей темой для моей колонки «Джойс все видит». В этом месяце я брала интервью у женщины, переплывшей Ла-Манш. Правда, в момент заплыва забыли засечь время, так что через месяц ей пришлось переплывать заново. Кстати, она до сих пор любит купаться в бассейне.

Я, конечно, проторю дорожку к дверям Эдвина Мэйхема. Дам пару дней, чтобы он мог освоиться и расставить мебель по вкусу, а потом нагряну с лимонным безе и блокнотиком.

Уже поздно, и я наблюдаю через окно, как гаснет свет то в одном, то в другом домике. Однако некоторые из нас до сих пор не спят. Куперсчейз выглядит как адвент-календарь.

В этом году у меня был адвент-календарь от «Кэдбери», и я даже отправила одну шоколадку Джоанне в конце ноября. Джоанна говорит, что в «Кэдбери» изменили рецептуру, поэтому она не будет его есть, но я не заметила никакой разницы. Когда-то она любила шоколад «Дайри милк», не на шутку любила, но теперь в его адрес вы слова доброго от нее не услышите! Надо в следующем году подарить ей адвент-календарь, полный бриллиантов или хумуса.

Прямо сейчас я смотрю на свою фляжку. Выпьем за то, чтобы в следующем году не было убийств. Было бы здорово. Но возможно ли? Я начинаю забывать, чем занималась до того, как стали происходить эти убийства. Помню, что хотела научиться играть в бридж, но теперь все отошло на второй план. Кроме того, на моем «Скай Плюсе»[8] сохранено слишком много серий «Инспектора Морса» — я и не знаю, что с ними делать. Однако, бедный Калдеш…

Когда тебе почти восемьдесят, рядом маячит столько естественных причин для смерти, что добавлять к этому списку убийство кажется неоправданным. Его застрелили; очевидно, он кого-то расстроил. Я спросила Элизабет, откуда она узнала все подробности, и она сказала, что состоит в одной группе в «Ватсапе», куда сливают информацию обо всем. Я совсем недавно открыла для себя «Ватсап». Я вступила в группы «Собачники» и «Знаменитости, которых видели в Кенте». В группе «Что говорят мои внуки» мне пришлось отключить звук — там, кажется, в основном показуха. Как восьмилетний ребенок может сказать: «Бабушка, ты похожа на принцессу»? Увы, но я в это не верю. Знаю, знаю, мне не стоит быть такой циничной.

Наше первое направление в расследовании — человек по имени Доминик Холт. Он руководит компанией под названием «Логистика Сассекса», расположенной в промышленной зоне, довольно близко ко всем крупным портам, так что на следующий после похорон день Ибрагим отвезет нас туда, и мы прикинем, что к чему. Это как полицейская слежка. Элизабет будет отвечать за мозги, Ибрагим поведет машину, а я возьму на себя закуски. Только Рон пожаловался, что ему нечем будет заняться, но Элизабет заявила, что он нужен для настроения, и его это вроде бы утешило.

Рон был сварливым (или, точнее, сварливее, чем обычно) почти всю прошлую неделю. На Рождество он поссорился с Полин. Он не рассказывает мне, что произошло, но, по словам Ибрагима, это было связано с моментом открытия подарков. Рон решил, что откроет сразу после завтрака, а Полин сказала, что надо открывать только после обеда, в общем, слово за слово — и обстановка накалилась. Когда Ибрагим пришел к ним вечером, они даже не стали играть с ним в «Крокодила», хотя Рон знает, что Ибрагим очень любит эту игру; так что ссора, должно быть, разразилась серьезная. Я помню, как Ибрагим однажды изобразил «Пятьдесят оттенков серого» для Элизабет. Уверяю, такого вы точно никогда не видели.

Ибрагим поужинал на Рождество в одиночестве, уверяя, что ему нравится именно так. Я приглашала его к себе — приготовленного мной гуся хватило бы на всех, — но он признался, что на самом деле не верит в Рождество. Как-то это слишком душещипательно. Однако стоит отметить, что, когда он пришел погулять с Аланом, на его голове была шапка Санты.

Элизабет, конечно, осталась дома со Стефаном. Я не добилась от нее почти никаких рассказов, за исключением того, что она дала немного индейки маленькому лисенку, который в последнее время к ним захаживает. Они называют его Снежком из-за белых кончиков ушей. Укладываясь на землю, лисенок думает, что стал невидимкой, однако маленькие ушки всегда его выдают. С каждым днем он подходит все ближе к их патио. Он и сейчас где-то там, в темноте.

Я увижу всех завтра на похоронах Калдеша. Мы не знали его по-настоящему, но у него не осталось семьи, так что надо же кем-то заполнить скамьи, верно? Уверена, вы и сами были бы рады, если для вас кто-нибудь сделал бы то же.

Вот тебе и «без убийств», Джоанна. Хотя завтра я обязательно воспользуюсь твоей фляжкой. В крематориях часто дуют сильные сквозняки.

Всему личному составу было приказано собраться в 8:30 4 января в диспетчерской полицейского участка Файрхэвена, чтобы обсудить расследование убийства Калдеша Шармы.

Крис должен был управлять процессом — отдавать приказы, выдвигать версии, отвечать за маркеры и белую доску, но это утро преподнесло сюрприз.

Сюрприз принял форму старшего следователя Джилл Риган из Национального агентства по борьбе с преступностью, которая, как стало теперь ясно, возьмет на себя руководство расследованием, и причин этого никто из них пока не понимал.

В Кенте убили торговца антиквариатом из Брайтона. Какое это может иметь отношение к Национальному агентству по борьбе с преступностью и старшему следователю Джилл Риган?

Сейчас она пишет на доске Криса его маркерами. Донна чувствует, что его это постепенно приводит в ярость.

— Итак, что мы имеем? — спрашивает Джилл Риган. — Мы имеем квадратный корень из абсолютно ничего. Прошло больше недели с момента убийства, а у нас ни зацепок, ни тем более улик, — она медленно обводит взглядом собравшихся полицейских, — и никакой информации.

— Она душка, — шепчет Донна Крису.

Джилл продолжает:

— У нас отсутствуют записи видеонаблюдения из магазина, и рыдать из-за этого смысла уже нет. Следы на проселочной дороге ни к чему не привели — да и когда вообще бывало по-другому? Ни отпечатков пальцев, ни полезной ДНК, ни свидетелей, а я тем временем стою в комнате, полной полицейских, сидящих на попах ровно.

— Но это вы велели нам сесть, — напоминает Донна.

— Это была метафора, если вы когда-нибудь слышали такое слово, — отрезает Джилл. — Четыре дня, и никакого прогресса. Но теперь все будет по-другому. В полдень ко мне присоединятся коллеги из Национального агентства, а вы все будете отстранены. Вход в эту дежурку будет закрыт. Вход в мой кабинет — Крис, у меня есть полномочия воспользоваться вашим кабинетом — также будет закрыт. Вопросы есть?

Крис приподнимает руку:

— Да, просто…

— Шутка, — перебивает Джилл. — Вопросов нет. Спасибо всем, что явились в такую рань. А теперь найдите себе какое-нибудь другое преступление для раскрытия — если у вас они, конечно, бывают.

Полицейские расходятся, многих радует возможность провести спокойный день. Но Крис задерживается, и Донна следует его примеру.

— Что происходит? — спрашивает Крис.

— Ничего, — отвечает Джилл. — В том-то и проблема.

Он качает головой:

— Нет. Что происходит в целом? Всего лишь убийство в Кенте, и сюда подключают целое Национальное агентство по борьбе с преступностью?

— Я не знаю, что вам ответить, Крис, — пожимает плечами Джилл.

— Вам нужны мои вводные? Все, чем мы располагаем на данный момент?

— Нет, спасибо. Всё в порядке. Немного тишины и покоя — вот что нам нужно. Дайте нам шанс просто сделать нашу работу. Вы нашли его телефон?

— Чей телефон? — переспрашивает Крис. — Калдеша?

— Ого, — говорит Джилл, — ум острее бритвы. Да, Калдеша.

— У него при себе не было телефона, — отвечает Крис.

— И даже в магазине?

— Если бы мы нашли его в магазине, то телефон уже внесли бы в список вещественных доказательств, мэм, — вмешивается Донна.

Она должна была сдать его вчера, но в хранилище никого не оказалось. В кои-то веки Донна ощущает благодарность за то, что полицию недостаточно финансируют.

— Это как-то связано с организованной преступностью? — высказывает предположение Крис. — Пересеклось с делом о международной торговле наркотиками, которое вы уже расследуете?

— Если и так, то я бы вряд ли вам сказала, верно? — говорит Джилл. — Нисколько не сомневаюсь, что у вас найдутся и другие важные дела, которыми следует заняться.

— Не то чтобы важные, — отвечает Донна. — Где-то неподалеку от Бенендена украли лошадь.

— Вот и займитесь расследованием. И чтобы я не видела никого из вас рядом с камерой для допросов. Старший инспектор Хадсон, для вас выделен временный кабинет в вагончике на автостоянке. Почему бы вам не пройти туда?

Крис недоуменно спрашивает:

— То есть мы просто прекращаем наше расследование?

— Оставьте дело профессионалам, — отрезает Джилл. — Ваша задача — найти бедную лошадку.

Чувствуя, что эту схватку лучше отложить на другой день, Донна выводит Криса из диспетчерской и спускается с ним по парадной лестнице участка.

— Ну и как это понимать? — произносит он.

Донна подхватывает:

— Неужели в реальной жизни кто-то бывает таким несносным?

— Именно об этом я и думаю, — говорит Крис. — Похоже, от нас очень-очень хотят избавиться. Но почему?

— В этом убийстве есть нечто такое, о чем мы, по ее мнению, не должны знать?

Крис кивает:

— Именно это мы и должны выяснить.

— Начнем с главного, — решительно говорит Донна. — Я принесу мобильник Калдеша из своего шкафчика.

Крис снова кивает:

— По-быстрому проверим его звонки. А потом вплотную займемся кражей лошади в Бенендене.

На похоронах оказались заполнены только два ряда кресел. Калдеш не практиковал индуизм, да и вообще не придерживался какой-либо религии. Единственное оставленное им пожелание заключалось в том, что он хотел простой кремации и церемонии прощания под руководством местного викария, с которым его покойная жена познакомилась на курсах безопасного вождения и который ей очень понравился. («Какой-то Джон из Хоува. Я уверен, вы сможете его найти».)

В первом ряду сидят Джойс, Элизабет, Рон и Ибрагим. За ними Крис, Донна, Богдан и мужчина в шляпе, который представился как Большой Дэйв. Викарий, удивленный тем, что вообще здесь оказался, старается изо всех сил.

— Калдеш был владельцем магазина, человеком, ценившим антиквариат. Он был из Брайтона, так что наверняка любил море…

Элизабет решает, что эту часть можно пропустить, и поворачивается ко второму ряду, чтобы обратиться к Крису.

— Давайте обменяемся информацией, — шепчет она.

— Мы на похоронах, — шепчет Крис в ответ.

— Он жил в одноэтажном домике в деревне Овингдин, — продолжает викарий. — Калдеш явно был не тем человеком, которому нравились лестницы…

— Ладно, — кивает Крис. — Тогда вы первые.

Элизабет качает головой:

— Думаю, наша информация ценнее вашей. А значит, при всем уважении, вы начинаете первыми.

— Спасибо за уважение, — вставляет Донна.

Ибрагим, тоже обернувшись к ним, присоединяется к разговору.

— В данном случае она права. У нас есть существенная часть головоломки, которой нет у вас.

— Да неужели? — спрашивает Крис. — Позвольте вам не поверить. Мы продвигаемся довольно успешно.

— А сейчас было бы неплохо, если бы вы все присоединились ко мне в молитве, — продолжает викарий. — Даже если Калдеш был верующим человеком, то он хранил эту веру в глубокой тайне. Но поскольку никогда не знаешь наверняка… Отче наш…

Пока викарий произносит молитву, Элизабет и Крис продолжают разговор шепотом, но теперь почтительно склонив головы.

— Записи видеонаблюдения проверены? — спрашивает Элизабет. — Вы знаете, кто посещал Калдеша в день его смерти?

— Пока нет, — отвечает Крис.

— Надо же! А мы знаем!

— Вы не можете этого знать, — говорит Донна, закрывшая глаза и сцепившая руки. — Они блефуют, Крис.

Когда молитва заканчивается, они хором произносят:

— Аминь.

— А теперь, — говорит викарий, — давайте помолчим минуту вместе и вспомним нашего друга Калдеша Шарму. Или продолжайте шептаться друг с другом, только потише. Вы знали его гораздо лучше, чем я, хотя мне и понравилась его жена, когда мы познакомились.

Крис выдерживает всего пару секунд, после чего возвращается к беседе.

— Положа руку на сердце, — говорит он, — мы с этим разберемся. Прошло всего пять дней. У нас есть команда, хорошая команда, все с приличным интеллектом, у нас криминалисты, способные проверить что угодно. Что бы там ни произошло, мы это распутаем. И не волшебным образом, а с помощью упорного труда.

К обсуждению наконец присоединяется Джойс:

— Выходит, вы уже поговорили с Луизой из кафе? Это хорошо.

— С кем? — переспрашивает застигнутый врасплох Крис.

— С Луизой, — повторяет Элизабет. — С той дамой, которой принадлежит кафе ниже по улице. Вы же отправили нас туда, чтобы мы не путались под ногами. Надеюсь, вы догадались потом с ней поговорить?

— Конечно, — отвечает Донна. — Я поговорила с ней. Именно этим занимается полиция.

— В том-то и проблема, да? — мягко замечает Элизабет. — Не все вам доверяют, бог знает почему. Лично я считаю, что вы проделываете потрясающую работу. Конечно, среди полицейских найдутся и паршивые овцы, но их немного. Жаль, не все разделяют мое мнение. Кто знает, вдруг Луиза из кафе могла проявить бо́льшую откровенность с парой немолодых женщин, насладившихся чашкой чая с тортиком?

— Вообще-то мы ели миндальный бисквит, — поправляет ее Джойс. — Любые мелочи важны, Элизабет.

— А теперь, — говорит викарий, — мне кажется, один из друзей Калдеша хотел бы сказать о нем несколько слов. Богдан Янковский.

Джойс аплодирует, когда Богдан выходит вперед. Любой шепот немедленно прекращается. Богдан проверяет микрофон, стуча по нему указательным пальцем, и остается доволен акустикой.

— Калдеш был хорошим человеком, — начинает он. — А ведь далеко не все люди хорошие.

— Это точно, — кивает Рон.

— Он был добр ко мне и к Донне, он был хорошим другом Стефана. Я попросил Стефана рассказать о нем. Стефан сказал, что он был добрым и честным. Что его могли обзывать на улице, а он продолжал идти. По его словам, Калдеш был тот еще фрукт, но в хорошем смысле. Всегда смеялся, всегда помогал. В общем, я хочу сказать, перед лицом Бога… — Богдан смотрит на крошечную паству перед собой. — Калдеш, вы были другом Стефана, а значит, вы и наш друг. И я обещаю: мы обязательно найдем тех, кто стрелял в вас. Сначала мы выследим их, а потом убьем…

— Может, лучше арестовать, дорогой? — предлагает Донна.

Богдан пожимает плечами:

— Можно и так. Арестуем или убьем. Спасибо вам, Калдеш. А теперь, пожалуйста, отдыхайте.

Богдан крестится.

Когда он сходит с кафедры и возвращается на свое место, Большой Дэйв издает возглас, и начинаются всеобщие аплодисменты.

Церемония продолжается с чуть большим почтением. Джойс, Богдан и Рон даже проливают слезы.

В конце викарий произносит несколько заключительных слов:

— Наверное, сегодня я был здесь немного лишним. Но я желаю вам всем удачи, и я действительно жалею, что не был с ним знаком. Прощай, Калдеш.

Скорбящие начинают расходиться.

— Так и что вам сказала эта Луиза? — спрашивает Крис у Элизабет.

— Прошу прощения, — отвечает она, — я думала, мы не делимся информацией? Однако факты по этому вопросу таковы: мы располагаем описанием человека, который посетил Калдеша Шарму в день его смерти. А вы?

Крис и Донна смотрят друг на друга, затем одновременно качают головами.

— К тому же мы узнали имя того, кто точно соответствует описанию, и это имя Ибрагим получил от одного из ведущих импортеров наркотиков на южном побережье…

— Которого я не могу раскрыть, — предупреждает Ибрагим.

— У вас есть имя подозреваемого? — спрашивает Элизабет.

Крис и Донна переглядываются еще раз и снова качают головами.

— Наконец, я узнала, что Национальное агентство по борьбе с преступностью отобрало у вас расследование, так что вся ваша бравада не более чем хорошая мина при плохой игре. Это вполне объяснимо, но существенно замедляет процесс.

— Но как вы… — начинает Крис, однако Элизабет отмахивается от него.

— Каким бы делом вы сейчас ни были заняты, это не убийство Калдеша Шармы.

— Кто-то украл лошадь в Бенендене, — признаётся Донна.

— Ого! — восклицает Джойс.

— В общем, у нас довольно много информации, — говорит Элизабет. — А что найдется взамен у вас?

Донна достает из сумки телефон.

— У нас есть его телефон, Элизабет. Его не должно было быть, но он у нас.

— Как мило, — комментирует Рон.

Элизабет хлопает в ладоши.

— Чудесно, Донна, просто чудесно. Богдану чрезвычайно повезло, что у него есть вы. Простите, если я разговаривала с вами чрезмерно резко. Я над этим поработаю. Наша версия в том, что некий Доминик Холт доставил партию героина в магазин Калдеша, и что Калдеш решил украсть ее по причинам, известным только ему, и что после этого его кто-то убил. Это новости для вас, Крис?

— Это подтверждает многое из того, что я подозревал…

— Вздор, — недоверчиво говорит Элизабет. — А теперь ваша очередь: что вы узнали из телефона?

— Он сделал два звонка, — отвечает Крис. — Около четырех часов пополудни в день своей смерти.

— Один звонок женщине по имени Нина Мишра, — продолжает Донна. — Она профессор исторической археологии в Кентербери.

— Господи боже мой, профессор! — восхищается Джойс.

Рон закатывает глаза:

— Ох уж эти профессоры.

— Вы были у нее? — интересуется Ибрагим.

— Мы только утром получили распечатки, — качает головой Донна. — Так что нет.

Элизабет задумчиво произносит:

— Кажется, эта задача как нельзя лучше подходит нам?

— Да, мэм, — кивает Крис.

— Великолепно! — говорит Джойс. — Я давно хотела съездить в Кентербери.

— А как насчет второго звонка? — напоминает Ибрагим.

— Он состоялся примерно через десять минут после разговора с Ниной Мишрой, — отвечает Донна. — Но пока ничего не ясно. Номер неотслеживаемый.

— Неотслеживаемый? — переспрашивает Элизабет. — Позвольте не поверить.

— Он пробивается как код 777, — поясняет Донна. — Время от времени мы с таким сталкиваемся.

— О, — отзывается Элизабет.

— Код 777, — повторяет Джойс. — И что это значит?

— Так бывает, когда действуют преступники высокого класса, — говорит Крис. — Это признак блокирующего программного обеспечения — абсолютно незаконного и очень дорогого, разумеется, но оно избавляет от необходимости покупать одноразовые телефоны.

— Вероятно, откуда-то из даркнета, — глубокомысленно кивает Ибрагим.

— Итак, Калдеш звонит профессору, — говорит Джойс. — А потом сразу преступнику высокого класса?

— Могут быть и другие объяснения, — качает головой Элизабет.

Крис язвительно откликается:

— С нетерпением жду возможности их услышать.

— Есть два ключевых вопроса, — продолжает Элизабет. — Пытался ли Калдеш продать этот героин? И если да, то кому именно?

— Я не согласен ни с тем, ни с другим, — возражает Рон. — Извините. Калдеш находит тайник с героином и решает его продать? Нет. Он бы пришел в ужас. Кто-то другой туда вошел и его выкрал. Точно вам говорю. Калдеш никак не смог бы его украсть.

— Простите, — произносит чей-то голос, — но я не мог не подслушать.

Они поворачиваются и замечают Большого Дэйва, незнакомца с похорон.

— Мне кажется, я был последним, кто видел его живым, — говорит Большой Дэйв.

— Когда именно? — уточняет Элизабет.

— Вечером 27 декабря, — отвечает Большой Дэйв. — Около пяти часов. Я уже закрывался, в тот день покупателей особо не было.

— Он что-нибудь сказал? — спрашивает Крис. — Сказал, куда поедет?

— Нет, он просто пожелал мне счастливого Рождества, — говорит Большой Дэйв, застегивая пальто. — А потом купил лопату.

Всю дорогу домой с похорон они продолжали выдвигать различные гипотезы. Конкурирующие банды наркоторговцев? Шантажисты? Рон, как обычно, подозревал мафию. Однако оставались нерешенными некоторые интересные вопросы. Почему Калдеш не сделал так, как было велено? Зачем он звонил Нине Мишре? И кому был адресован второй звонок — тот самый, под кодом 777? Элизабет отмахнулась от замечания Криса о высококлассных преступниках, но не могла не признать, что он прав. Разжиться номером, не оставляющим следов, — чрезвычайно трудная задача. И эту тактику применяют люди совершенно особого типа.

Ну и, конечно, ключ ко всему вышесказанному: где теперь находится героин?

Элизабет зевает. Наконец-то долгий день закончился.

Она открывает входную дверь.

И сразу понимает, что в доме что-то не так. Она чувствует: произошло что-то очень плохое. Своим чувствам она давно научилась доверять.

Телевизор выключен, и это необычно. Стефан теперь сидит и смотрит его целыми днями. Канал «История», как правило. Раньше он часто рассказывал ей о том, что видел, но сейчас все реже и реже. Иногда по вечерам она смотрит телевизор вместе с ним. В основном про нацистов и Древний Египет. Довольно интересно.

Она снимает пальто и вешает на крючок в прихожей возле стефановской непромокаемой куртки. Куртка нужна для прогулок, которые они обычно совершают вдвоем. Несколько часов пешком, затем паб с камином и дружелюбной собакой, помощь Стефану с кроссвордом. Впрочем, так было раньше. Теперь они пытаются хотя бы час в день ходить по лесу. Никаких больше пабов с каминами. Еще одна традиция ушла в небытие — а ведь их и без того оставалось так мало!

Элизабет дотрагивается до рукава куртки.

У входа тихо, но Стефан, должно быть, дома. Она чувствует смутно знакомый запах.

Знакомый, но откуда?

А вдруг Стефан потерял сознание? Вдруг с ним случился сердечный приступ? Неужели еще немного — и она обнаружит его на полу? С серым лицом и посиневшими губами? Неужели их прекрасный роман закончится вот так? Ее сильный мужчина будет лежать распростертым на ковре? Один на один с Элизабет? Так и не попрощавшись?

— Элизабет?

Это голос Стефана. Он доносится из-за двери его кабинета. Элизабет чуть не сгибается от облегчения. Она толкает дверь, и вот он здесь. Стефан полностью одет, выбрит, его волосы аккуратно причесаны. Он сидит за столом, за которым работал много лет. В окружении книг — об исламском искусстве, о ближневосточных древностях. Целую полку занимает нон-фикшен Билла Брайсона. Раньше она часами могла слышать, как Стефан корпит здесь над древним текстовым процессором[9], который он категорически отказывался менять на что-нибудь посовременнее. Элизабет всегда дразнила его тем, что он печатает как слон, но знала, какая за этим скрывается радость. Как же он любил свою работу! Как ему нравилось писать, читать лекции, преподавать, переписываться с коллегами! Чего бы она только не отдала, лишь бы снова услышать, как он тарахтит на клавиатуре!

— Здравствуй, дорогой, — говорит Элизабет. — Мы нечасто сидим здесь в последнее время.

Стефан жестом приглашает Элизабет присесть. Она видит письмо у него на столе.

— Я бы хотел… — начинает Стефан. — Не возражаешь, если я прочитаю тебе письмо, которое получил сегодня?

Она видит лежащий там же конверт. Почту принесли после ухода Элизабет.

— Прошу, — говорит она.

Стефан берет письмо со стола, но, прежде чем приступить к чтению, смотрит прямо на Элизабет.

— Мне нужно, чтобы ты была честна со мной, понимаешь? Если ты меня любишь, я хочу, чтобы ты не лгала.

Элизабет кивает. Что еще тут можно сделать? Интересно, кто отправил Стефану письмо? И о чем же оно? Может, это был Калдеш? Может, в нем ключ к разгадке его убийства? Просьба о помощи к старому другу?

Стефан начинает читать. Когда-то он читал ей в постели. Диккенса, Троллопа. Или Джеки Коллинз под настроение.

— Дорогой Стефан, — начинает он. — Это письмо трудно писать, но я знаю, что читать его будет еще труднее. Перейду сразу к главному. Я подозреваю, что у тебя ранняя стадия слабоумия, возможно, болезнь Альцгеймера.

Элизабет слышит, как бьется в груди ее сердце. Кто, черт возьми, решил нарушить их право на частную жизнь? Кто вообще об этом узнал? Ее друзья? Мог ли написать кто-нибудь из них? Они бы не посмели без ее разрешения. Разве что Ибрагим. Он мог бы осмелиться.

— Я не эксперт, но я изучил эту тему. Слабоумие — это когда забываешь о многих вещах, впадаешь в замешательство. Я прекрасно знаю, что ты мне ответишь на это: «Но я всегда что-то забывал. Я часто приходил в замешательство!» И ты будешь, конечно, прав, но этот недуг, Стефан, совсем другого масштаба. С тобой что-то происходит, и все, что я читал, указывает только в одну сторону.

— Стефан, — говорит Элизабет, но Стефан мягким жестом просит ее помолчать.

— Кроме того, ты должен знать, что и слабоумие развивается лишь в одном направлении. Когда ты начнешь скатываться вниз по склону (и, пожалуйста, поверь: ты уже начал и назад пути не будет), тут и там могут найтись опоры для ног, могут найтись выступы, на которых можно передохнуть, и вид сверху время от времени может показаться прекрасным, но обратно тебе вскарабкаться уже не удастся.

— Стефан, кто написал тебе это письмо? — спрашивает Элизабет.

Стефан поднимает палец, прося ее потерпеть еще немного. Ярость Элизабет утихает. Такое письмо она должна была написать ему сама. Не следовало оставлять это незнакомцу. Стефан вновь продолжает чтение:

— Возможно, все это ты уже знаешь; возможно, ты сидишь, читаешь и задаешься вопросом: зачем этот проклятый дурак рассказывает мне то, что уже давно известно? Но я должен написать, потому что вдруг ты не знаешь? Что, если ты уже слишком далеко скатился по склону, чтобы понять правду о своем скольжении? Если эти слова покажутся далекими от тебя, то я, по крайней мере, надеюсь, что они зазвенят где-то в глубине — и ты осознаешь истинность того, что я пишу. Ведь ты знаешь, что можешь мне доверять.

— Кому доверять? — спрашивает Элизабет.

— А это имеет значение? — ласково интересуется Стефан. — По твоим глазам я вижу, что это правда. В смысле я уже знаю, что правда, но все-таки рад видеть, что ты подтверждаешь. Позволишь мне продолжить? Письмо недлинное.

— Я должен написать это письмо сейчас, потому что если звонок уже прозвенел, Стефан, то мне нужно, чтобы ты сделал две вещи. Во-первых, прочитай это письмо вслух Элизабет, а во-вторых, я хочу, чтобы ты заставил ее пообещать, что она будет позволять тебе читать письмо каждый день, чтобы ты не забывал. Насколько я понимаю, ты так и поступишь.

Элизабет знает теперь, кто написал письмо. Конечно знает.

— Ты написал письмо самому себе?

— Да, выходит, написал, — отвечает Стефан. — Ровно год назад.

Уж чего-чего, а такого Элизабет совершенно не ожидала.

— Как ты это сделал? Отдал конверт своим адвокатам и попросил их отправить тебе письмо по почте через год?

— Наверное, да, — пожимает плечами он. — Должно быть, именно так. Но мне важнее знать: это правда?

— Чистая правда, — говорит Элизабет.

— Симптомы становятся хуже?

— Все очень плохо, Стефан. Сегодня на редкость хороший день. Мы цепляемся за каждый.

Стефан кивает:

— И что же теперь делать?

— Зависит от тебя, — отвечает Элизабет. — Это всегда будет зависеть только от тебя.

Стефан улыбается:

— Какая чушь. Почему зависит от меня? Решать нам обоим, и, похоже, остается совсем немного открытых окон. Буду ли я продолжать жить? Или это уже невозможно?

— Это трудно, — отвечает Элизабет. — Но не невозможно.

— Скоро все изменится.

— Меня не волнует, что будет скоро, — заявляет она. — Меня волнует то, что есть сейчас.

— Какой бы прекрасной ни казалась эта мысль, но я чувствую, что, кажется, не имею права на подобную роскошь, — говорит Стефан. — Я уверен, есть места, где мне бы оказали медицинскую помощь. Заодно тебе стало бы полегче. Надеюсь, у меня остались деньги? Я еще не все проиграл в карты?

— У тебя есть деньги, — кивает Элизабет.

— Недавно я продал несколько книг. Дорогих.

Стефан, должно быть, замечает что-то в ее глазах.

— Я не продавал книги?

— Нет, не продавал, — отвечает Элизабет. — Хотя ты помог раскрыть убийство с помощью некоторых из них.

— Я действительно это сделал? Мы же в полной глуши.

— Ты хочешь дочитать письмо?

— Да, — говорит Стефан, — с удовольствием.

Он снова берет страницу в руки:

— Стефан, что за жизнь ты вел! Ты наполнял смыслом каждую быстролетящую минуту, а что за женщину ты нашел в лице Элизабет, я даже выразить не могу! Можно сказать, ты любимчик Фортуны! Какая удача тебе выпала, какие возможности представились, какие достопримечательности ты увидел. Ты везучий сукин сын, и за это тебе, вероятно, причитается неприятная расплата. И вот она пришла. Ты должен распорядиться этим так, как решишь сам, и это письмо — мой подарок тебе, чтобы ты знал, с чем придется столкнуться, если все остальное потерпело неудачу. Сейчас я каждый день читаю о слабоумии, стараясь все учить, пока способен на это, но говорят, что со временем забываешь даже самых близких. Я снова и снова читаю о семьях, в которых мужья забывают жен, матери забывают детей, но после того, как имена и лица уходят из нашей памяти, дольше всего, мне кажется, сохраняется любовь. Поэтому, в каком бы положении ты теперь ни находился, я надеюсь, ты понимаешь, что тебя любят. Элизабет не оставит тебя, мы оба это знаем. Она не запрет тебя дома, как бы плохо тебе ни было и какой бы трудной ни стала жизнь с тобой. Но ты должен убедить ее, что есть лишь один правильный выход. Она не должна продолжать заботиться о тебе — ни ради себя, ни ради вас обоих. Элизабет тебе не нянька, она твоя любовь. Прочти ей письмо, а потом, я прошу тебя, проигнорируй ее возражения. Я оставил листок с планом действий внутри справочника Багдадского археологического музея, он на третьей полке справа от тебя. Надеюсь, найденное там окажется именно тем, что тебе нужно.

Стефан, я теряю разум. Я чувствую, как он ускользает с каждым днем. Я посылаю тебе свою любовь, дорогой, на целый год вперед. Надеюсь, мое письмо станет для тебя поддержкой. Я люблю тебя, и, если предположить, что ты выполнил мою просьбу и прочитал письмо Элизабет, то, Элизабет, тебя я люблю тоже. Искренне ваш, Стефан.

Стефан откладывает письмо:

— Такие, значит, у нас дела.

— Такие дела, — соглашается Элизабет.

— Кажется, теперь мы оба должны заплакать?

— Я думаю, нам обоим пока что понадобится хладнокровие, — отвечает Элизабет. — Поплачем позже.

— А мы уже беседовали о таком раньше? — спрашивает Стефан. — Мы разговаривали о слабоумии?

Элизабет кивает:

— Время от времени да. Ты определенно чувствуешь, что происходит что-то неладное.

— И как долго… Это невозможный вопрос, я понимаю… Но как долго мы сможем поддерживать беседу? И сколько окон вроде этого у нас осталось?

Элизабет больше не может обманывать себя, не может держаться за Стефана. Пришел день, который, как она знала, рано или поздно бы наступил. Она теряла его абзац за абзацем, и вот очередная глава закончена. Вся книга теперь близка к завершению.

Стефан, полностью одетый и выбритый, стоит среди своих книг. Здесь же вазы и скульптуры, привезенные из путешествий, и многие другие вещи, которые он находил значимыми и прекрасными, которые собирал всю жизнь. Рядом награды и фотографии со старыми друзьями, улыбающимися из лодок, или мальчиками-школьниками, одетыми как юные мужчины. Вот Стефан в горах, на раскопках в пустыне. Вот он поднимает бокал в безвестном баре или целует жену в день их свадьбы. Эта комната похожа на кокон, в каждом дюйме которого отражен его интеллект, его улыбка, его доброта, его способность дружить и любить, его шутки… Его разум, полностью выставленный на всеобщее обозрение.

И он знает, что все это практически потеряно.

— Не так уж долго, — отвечает Элизабет. — Хорошие дни приходят все реже, плохие становятся хуже.

Стефан надувает щеки и выдыхает. Похоже, для него остается все меньше вариантов.

— Ты должна отправить меня куда-нибудь, Элизабет. Туда, где мне будут оказывать круглосуточный должный уход. Составь список мест, я посмотрю.

— Я могу заботиться о тебе, — говорит Элизабет.

— Нет, — качает головой Стефан. — я этого не потерплю.

— Надеюсь, в этом вопросе у меня будет право голоса?

Стефан тянется через стол и берет ее за руку.

— Пообещай мне, что не уничтожишь это письмо.

— Я не стану давать обещаний, которые не сумею сдержать, — отвечает Элизабет.

«Господи, его рука и моя рука, — думает она, — как же они подходят друг другу!»

— Мне нужно, чтобы ты показывала мне это письмо каждый день, — продолжает Стефан. — Понимаешь?

Элизабет смотрит на мужа. Затем на письмо, которое этот умный человек написал самому себе ровно год назад. Через что ему пришлось пройти? В один из тех дней, когда в кабинете стучала шумная клавиатура, он печатал это письмо. А потом он, наверное, вернулся в гостиную с широкой улыбкой на лице: «Чайку, моя старушка?»

Показывать Стефану письмо каждый день означает потерять его. А не показывать — предать.

Так что у нее вообще нет выбора.

— Я обещаю, — говорит Элизабет.

Теперь слезы проливаются из глаз Стефана. Они встают и обнимают друг друга. Стефан дрожит и всхлипывает. Он говорит:

— Прости.

Она отвечает:

— Прости. — Но кого прощать и за что, не понимают оба.

Теперь Элизабет знает, чем пахло, когда она вошла в квартиру пятнадцатью минутами ранее, то есть целую жизнь назад. Она много раз сталкивалась с этим запахом.

Это был страх. Пропитанный по́том, леденящий душу страх.

В теории Рон был согласен последить за крупным центром по ввозу героина и попытаться найти убийцу.

Однако на практике это свелось к тому, что он битый час торчал на заднем сиденье своего «Дайхацу», через купленный в супермаркете бинокль разглядывая склад, в котором за все это время не мелькнуло ни признака жизни.

— Работать шпионом всегда так скучно? — спрашивает он Элизабет. На фоне Ибрагим читает Джойс статью об Эквадоре из журнала «Экономист».

Элизабет сегодня нехарактерно молчалива.

— На девяносто процентов — да, пять процентов бумажная волокита, и еще пять — убийства людей, — объясняет она. — Ибрагим, эта статья когда-нибудь кончится?

— Мне нравится, — говорит Джойс.

— Джойс статья нравится, — отвечает Ибрагим и продолжает читать абзац о давлении, которое испытывает Кито, технологический сектор столицы Эквадора.

Черный «Рейнджровер» останавливается перед ними на стоянке, перегораживая выезд.

— Ай-яй, — говорит Рон, опуская бинокль.

Рука Элизабет инстинктивно тянется к сумке. С водительского места «Рейнджровера» вылезает мужчина и подходит к «Дайхацу». Он стучит в окно Ибрагима. Ибрагим опускает стекло.

Мужчина просовывает голову внутрь и разглядывает четыре фигуры — одну за другой.

— Я смотрю, у кого-то выходной? — говорит он с ливерпульским акцентом.

— Наблюдаем за птицами, — отвечает Рон, подняв для убедительности бинокль.

— Какое прекрасное пальто, — замечает Джойс. — Хотите «Перси Пиг»?

Она протягивает мужчине пакетик со сладостями. Мужчина берет одну конфету и засовывает в рот.

— Вы уже час таращитесь на мой склад, — говорит он, жуя. — Заметили что-нибудь?

— Ничего особенного, мистер Холт, — отзывается Элизабет.

Услышав свое имя, Доминик Холт на мгновение замирает:

— Зовите меня просто Дом.

— Ничего особенного, Дом, — повторяет Элизабет, — ни намека на героин. Это похвально с вашей стороны. Хотя, полагаю, отгрузки бывают нечасто и далеко друг от друга?

— В большинстве случаев вы просто держите все под контролем? — спрашивает Джойс.

— Я управляю абсолютно законной логистической компанией, — отвечает Дом.

— А я безобидная пенсионерка, — говорит Элизабет.

— Я тоже, — кивает Джойс. — Еще конфетку? У меня всегда большой запас.

Дом Холт поднимает руку в знак отказа:

— Могу я спросить, откуда вам известно мое имя?

— Достаточно слегка копнуть вопрос о торговле героином на южном побережье, чтобы всплыло ваше имя, — поясняет Элизабет.

— Ясно, — задумчиво говорит Дом.

Рону и раньше доводилось видеть, какой эффект оказывает на людей Клуб убийств по четвергам.

— Не знаешь, что с нами делать, сынок? — спрашивает он.

Дом бросает на них еще один взгляд и, кажется, принимает решение.

— Я скажу, что с вами сделаю, — говорит он. Затем указывает на Рона. — Ты старик Джейсона Ричи. Рой?

— Рон, — поправляет Рон.

— Видел тебя с ним раньше. Он тот еще мутный тип, так что, полагаю, и ты тоже. — Теперь Дом указывает на Ибрагима. — Я не знаю, как зовут тебя, но ты тот парень, который навещает Конни Джонсон в тюрьме «Дарвелл». Ходили слухи, что ты марокканский импортер кокаина. Это правда?

— Без комментариев, — отвечает Ибрагим.

Рон не припомнит, чтобы когда-нибудь видел его таким важным.

— Теперь ты, — говорит Дом, кивая в сторону Элизабет. — Понятия не имею, кто ты такая, но в твоей сумочке лежит пистолет. Плохо спрятанный.

— Я этого и не скрываю, — отвечает Элизабет.

— Теперь расскажите что-нибудь обо мне, — просит Джойс.

Дом смотрит на нее:

— У тебя такой вид, будто ты попала в дурную компанию.

Джойс кивает.

Дом делает подзывающий знак рукой для всех сразу:

— Теперь выходите. Все.

Банда выбирается из машины. Рон радуется возможности размять ноги. Дом осматривает всю группу.

— Короче, передо мной плутоватый кокни, торговец кокаином, какая-то старушка с пистолетом и…

Он снова смотрит на Джойс.

— Джойс, — подсказывает та.

— И Джойс, — кивает Дом. — Вы следите за моим складом январским утром. Вы понимаете, что у любого разумного человека могут возникнуть к вам вопросы?

— Абсолютно верно, — соглашается Элизабет. — И у нас есть свои собственные вопросы. Почему бы вам не пригласить нас внутрь? Мы можем устроить старую добрую «терку» и все объяснить.

— Ты когда-нибудь стреляла из пистолета? — спрашивает Дом, указывая на сумочку Элизабет.

— Конкретно из этого нет, он чистый, — уточняет Элизабет. — Я вам не какой-нибудь любитель.

— Ты работаешь на Конни Джонсон, да? Наверное, ее бабушка или что-то в этом роде? Чего она хочет?

— Конни — просто наша приятельница, — отвечает Ибрагим.

— Но не моя, — говорит Рон, — если честно.

— Она хочет убить Рона, — поясняет Джойс.

Дом смотрит на Рона и кивает.

— Почему-то я не удивлен. Ну и в чем же дело? Что вам нужно? Мне следует о вас беспокоиться или я могу заняться своими делами?

— Вы почувствуете облегчение, узнав, насколько все просто, — говорит Элизабет. — Мы ищем человека, убившего нашего друга.

— Окей, — кивает Дом. — Кто ваш друг?

— Калдеш Шарма.

Теперь Дом качает головой:

— Никогда о нем не слышал.

— Но вы были в его магазине сразу после Рождества, — говорит Джойс. — Возможно, вы не помните? Антикварный магазин. В Брайтоне.

— Нет, — отвечает Дом.

— Его убили поздно вечером 27 декабря, — продолжает Элизабет. — Теперь вы понимаете, почему мы подумали, что вы можете быть в этом замешаны?

Дом снова качает головой:

— Никогда о нем не слышал, никогда не был в его магазине, никогда его не убивал. Однако сочувствую вашей потере.

— Вы нашли героин? — спрашивает Ибрагим. — Когда обыскивали его магазин? А что, если в данный момент он находится у вас на складе?

— У тебя богатое воображение, — хмыкает Дом. — Отдаю тебе должное.

— Но вы, конечно, слыхали о Калдеше, — говорит Элизабет. — Даже дурак бы это понял по вашему виду, когда мы упомянули его имя. И у нас есть довольно веские доказательства того, что вы посещали его магазин.

— Доказательства?

— Ничего такого, что могло бы иметь значение на суде, — отмахивается она. — Не паникуйте.

— Короче, единственный вопрос, который у нас остался, — говорит Рон, — это ты его убил?

— Вот зачем мы приехали сюда, — кивает Джойс.

— Просто посмотреть, что мы можем здесь увидеть, — добавляет Ибрагим. — И провести день на свежем воздухе, конечно.

— Ждите здесь, — велит Дом, после чего отходит к своей машине.

Джойс наблюдает, как Дом Холт роется в багажнике «Рейнджровера».

— Он кажется довольно милым. Для торговца героином.

— Опа! — говорит Рон, глядя мимо Джойс.

Дом Холт возвращается с клюшкой для гольфа, одновременно вынимая большой нож из своего идеально пошитого пальто. Затем он кивает банде.

— Просто для уточнения: у вас есть страховка на машину?

— Никогда не приобретал, — отвечает Рон. — Они только сосут деньги.

— Не понимаю, Рон, как можно жить без страховки, — изумляется Ибрагим, и Рон пожимает плечами. — Как, черт возьми, ты спишь?

— Короче, так, — заявляет Дом. — Сейчас я проколю вам шины и разобью ветровое стекло. Так что вам, скорее всего, понадобится некоторая помощь.

— Возможно, есть смысл обсудить… — начинает Ибрагим, но Дом уже приседает и прокалывает правое переднее колесо.

— Я не могу допустить, чтобы вы висели у меня на хвосте целый день. Но примерно через милю отсюда по дороге есть автомастерская, — говорит он, вставая. — Я дам вам их номер, кто-нибудь приедет оттуда и вас выручит.

— Спасибо, — отвечает Джойс. — Что бы мы без вас делали?

— И если когда-нибудь я увижу вас снова, последствия будут неприятнее, — предупреждает Дом.

— Знаете, все это наводит меня на мысль, что именно вы убили Калдеша Шарму, — заключает Элизабет.

Дом пожимает плечами.

— Мне как-то начхать. Здесь мое рабочее место, и я не люблю, когда меня беспокоят. Особенно, если это кокни-фанат «Вест Хэма», который слишком скуп, чтобы платить за страховку; торговец кокаином, тусующийся с Конни Джонсон; старушка, слишком напуганная, чтобы выстрелить из пистолета, и Джойс. Я не убивал вашего приятеля, но, если вы продолжите лезть туда, где вам не рады, я убью вас.

Он опять приседает.

— Старушка, слишком напуганная, чтобы выстрелить из пистолета? — переспрашивает Элизабет, когда очередное колесо с шипением сдувается. — Это мы еще посмотрим.

— Я так понял: вы не в курсе, куда делся героин? — произносит Дом, уперев руки в бока и переводя дыхание от напряжения. — Если вы что-то знаете, лучше скажите мне.

Среди банды воцаряется молчание.

— Ты ошибаешься насчет страховки, — говорит наконец Рон. — Денег больше экономится, если…

Однако остальная часть его речи заглушается грохотом ветрового стекла, которое ливерпулец разбивает сразу в нескольких местах при помощи клюшки для гольфа и врожденной злобы.

Несколько дальше по дороге курьер на мотоцикле покупает бургер в придорожной закусочной и наблюдает за ними.

Тут вот какое дело: гораздо легче, когда тебя допрашивает полиция, чем другой преступник. Митча Максвелла много раз допрашивала полиция, но их ресурсы и возможности ограничены. Все пишется на пленку, рядом сидит оплаченный с лихвой адвокат, качая головой в ответ на вопросы, и по закону вам обязаны предоставить чашку чая.

При этом не имеет значения, что́ вы совершили: подожгли фабрику, похитили делового партнера, запустили беспилотник с травкой в тюрьму, — и неважно, какие у них имеются доказательства. «Вы согласны, что на этой записи с камер видеонаблюдения видно, как вы, мистер Максвелл, убегаете с места происшествия с канистрой из-под бензина?» — и можно спокойно сидеть и отвечать: «Без комментариев» — всякий раз, когда возникает пауза, и ждать хоть целые сутки, пока не отпустят на волю.

Конечно, допрос в полиции способен доставить известные неудобства. Возможно, вы планировали сыграть партию в гольф с сыновьями, а может, вам нужно забрать полный чемодан денег из туалета автосервиса. Но до тех пор пока вы не сглупите (а Митч Максвелл далеко не глупый человек), никто не сможет вас ни в чем обвинить.

Таким образом, Митч — хотя в идеале он желал бы вообще не подвергаться допросам — предпочитал, чтобы его допрашивала полиция, а не налоговик, журналист или, скажем, хороший друг и деловой партнер Лука Буттачи, который в данный момент занят тем, что разбивает очередной бильярдный кий о голову Митча.

— Если ты мне лжешь, — орет Лука после того, как кий разлетается на щепки от удара, — я тебя убью!

Митча и раньше много раз били. Всё в порядке. Это больно, конечно, но он будет жить. Если бы Лука был настроен серьезно, то воспользовался бы бейсбольной битой.

— Лука, дружище… — пытается сказать Митч.

— Пропала партия героина на сто тысяч, а я до сих пор для тебя дружище? — кричит Лука, швыряя остатками кия в бетонную стену.

Митч в очередной раз задается вопросом о том, где они находятся. Хорошая у Луки тут обстановка: просторное, явно звуконепроницаемое помещение, с бильярдным столом в углу и множеством сломанных киев. Строго говоря, Лука позволяет себе вольность. Митч уже немолод для такого обращения. Кроме того, хотя Лука в бизнесе чуть дольше и Митч согласен с его опасениями, но они оба владеют домами с бассейнами, теннисными кортами и конюшнями. И знаете что? Это равняет.

К тому же Лука осведомлен об их проблемах не хуже, чем Митч. Такие проблемы влияют на них обоих.

Обычно они соблюдают четкое разделение труда. Митч выполняет тяжелую работу по ввозу наркотиков в страну. Лука выполняет тяжелую работу по их распространению внутри страны. И ни одному из них не следует знать подробности дел друг друга.

Для взаимодействия существует крайне простой, но чрезвычайно ответственный механизм. Детали, конечно, меняются, но обычно все сводится к следующему: кто-то, кому доверяет Митч, относит терракотовую шкатулку, доверху наполненную героином, в антикварный магазин, после чего на следующий день кто-то, кому доверяет Лука, заходит в тот же магазин и покупает шкатулку. В этот момент заканчивается работа Митча и начинается работа Луки.

Но в данном случае произошла, скажем так, осечка. Героин доставили в антикварный магазин. Ставим галочку. Однако на следующее утро магазин закрылся, а шкатулка пропала. За одну ночь невесть куда исчезла партия героина на сто тысяч фунтов стерлингов, и Лука по понятным причинам расстроен. Особенно на фоне прочих проблем, с которыми они столкнулись в последнее время: перехват поставок, падение прибыли и так далее.

— Ты понимаешь, почему я был обязан это сделать? — спрашивает Лука, немного успокоившись.

— Конечно, — отвечает Митч. — Я бы поступил точно так же. Чтобы расставить все точки над i.

Лука кивает:

— Но шкатулка не могла пропасть просто так, согласен? Значит, кто-то ее взял.

Митч понимает, к чему клонит Лука. Шкатулку украл или курьер Митча Дом, или антиквар, или курьер Луки. Казалось бы, загадка несложная, но решения по-прежнему нет.

А значит, Лука не может не допускать возможности того, что за кражей стоит сам Митч. Вот почему сейчас Митч сидит привязанный к стулу, из головы его течет кровь, а по телевизору с большим экраном, который висит на дальней стене, идет «Путешествие по антиквариату знаменитостей» на полном звуке. В целом, если подумать, Митчу жаловаться не на что.

— Конечно, кто-то взял, — подтверждает он.

В телепрограмме популярный в восьмидесятые годы певец опрометчиво покупает кружку.

Лука снова кивает:

— Дело не в ста тысячах, ты же понимаешь. Речь о будущем всего бизнеса. Мы истекаем кровью.

— Я понял, — отвечает Митч.

Это небольшое соглашение между Митчем и Лукой оказалось чрезвычайно выгодным для обоих. Разумеется, на пути встречались ухабы, но ничего подобного теперешней ситуации никогда не возникало. Ну и, как говорит Лука, деньги на самом деле не главное. Все отношения в этом бизнесе строятся на фундаменте доверия. Если Лука не сможет доверять Митчу, то все предприятие рухнет.

— Пока я вез тебя сюда, — говорит Лука, — мне на глаза несколько раз попадался один и тот же мотоциклист. Он один из твоих?

— Не-а, — отвечает Митч. — Может, полиция?

— Не-а. Не полиция.

Пока Лука его развязывает, Митч успевает осмотреться.

— Славное местечко, Лука, — замечает он. — Где мы находимся?

— Под «ИКЕА», — отвечает Лука. — Невозможно представить, да?

Что ж, это как минимум объясняет, почему все оружие лежит на деревянных этажерках.

Митч знает: хотя они с Лукой и старые, очень старые друзья, но это потеряет всякое значение, как только Лука перестанет ему доверять.

Лука помогает ему подняться на ноги и пожимает руку. Но хватает одного взгляда в глаза старому приятелю (просто Джону-Люку Баттерворту, когда они познакомились в Колонии для малолетних преступников, или Луке Буттачи, когда тот почувствовал необходимость в устрашающем псевдониме), чтобы понять: ситуация вполне может закончиться тем, что один из них убьет другого. Когда страсти накалятся и все такое.

Лучшее, что можно было бы предпринять, — найти героин. Это всех устроит. Митч с Домом полностью перерыли магазин, но ничего не нашли. А ведь он должен быть где-то. Более того, он должен быть у кого-то.

Сейчас примерно четыре утра, а уже в семь ему надо отвести дочь на фигурное катание. Именно в это время каток открывается для серьезных тренировок.

— Мы закончили? — спрашивает Митч.

— На сегодня, — кивает Лука. — Один из моих парней подбросит тебя до дома.

Митч расправляет плечи. Ему нужно принять обезболивающее, посмотреть на тренировку, а потом найти шкатулку, полную героина.

Так получилось, что у него есть уже одна слабенькая зацепка. Дом сказал, что возле склада околачивалась компания пенсионеров и задавала вопросы. Один из старичков работает на Конни Джонсон. Митч выяснит, где они живут, и нанесет им небольшой визит.

Не будет мира нечестивым!

— Жаль, что я не училась в университете, — вздыхает Джойс, пока они ждут у кабинета Нины Мишры.

Элизабет знала, какое впечатление на нее произведет Кентербери. Средневековые стены, булыжные мостовые, магазины чая, называемые здесь «чайными лавками», — для Джойс это как кошачья мята для кота. Она не выходит из транса с тех пор, как они сошли с поезда.

— А чему бы ты там училась? — интересуется Элизабет.

— Насчет учебы не знаю, — пожимает плечами Джойс, — но мне бы очень хотелось покататься здесь на велосипеде в шарфе. А тебе нравилось в колледже?

Элизабет кивает:

— Я умею получать удовольствие в любой обстановке.

— А у тебя там были любовные связи с мужчинами постарше?

— Не все сводится к сексу, Джойс, — отзывается Элизабет.

Конечно, там были мужчины постарше, плюс один или двое помоложе. Но это оказались не столько «любовные похождения», сколько «издержки профессии». В ее колледже учились двенадцать женщин и около двухсот мужчин. Это очень хорошо подготовило ее к миру шпионажа. Элизабет всегда считала, что предпочитает мужское общество женскому, правда, только недавно ей пришло в голову, что в этом вопросе у нее прежде не появлялось особого выбора. Когда несколькими минутами ранее они проходили по кампусу Кентского университета, она была счастлива увидеть, что молодых женщин здесь учится столько же, сколько мужчин.

Джойс заявляет:

— Так и вижу тебя в библиотеке. А напротив — застенчивого мальчика в очках.

— Перестань проецировать, Джойс, — ворчит Элизабет, глядя в окно приемной на каменные здания под серебристым небом. Мимо зданий кучками проходят сгорбленные от холода студенты, стремящиеся скорее добраться до тепла.

Но Джойс уже не остановить:

— Ты ловишь его взгляд, он краснеет и опускает глаза в книгу. Его волосы падают на лицо, как у Хью Гранта. Ты спрашиваешь, что он читает…

Через окно Элизабет видит, как молодая женщина роняет книги. В мире Джойс к ней обязательно подошел бы сокурсник, чтобы помочь собрать книги, и глаза бы их непременно встретились.

— И он отвечает: «Книгу про историю» — или что-то в таком духе, а ты говоришь: «Забудь про историю, давай поговорим о нашем будущем».

— Господи, Джойс! — не выдерживает Элизабет.

Раздражающе красивый молодой человек помогает девушке собрать книги. Она заправляет выбившуюся прядь волос за ухо.

— И ты кладешь руку на стол, и он накрывает ее своей ладонью. А потом он снимает очки — оказывается, он очень красив, как Колин Ферт или даже лучше, — и приглашает тебя на ужин.

Джойс продолжает свою историю, а неуклюжая девушка и красивый юноша тем временем расходятся в разные стороны. В мире Джойс каждый из них оглянулся бы через плечо с разницей в несколько мгновений. Черт, именно так они и делают. Какие предсказуемые!

— И сначала ты говоришь: «Нет». Но потом добавляешь: «Я вернусь сюда завтра, потом послезавтра и однажды скажу да». А он говорит: «Я даже не знаю, как тебя зовут». И ты отвечаешь: «Однажды узнаешь».

Элизабет смотрит на подругу:

— Ты опять начиталась книг?

— Да, — признается Джойс.

Дверь открывается, и Элизабет видит Нину Мишру. Высокая, элегантная, с неуместно фиолетовой прядью в волосах, но выглядит достаточно приятно.

Нина улыбается:

— Элизабет и Джойс? Извините, что заставила вас ждать.

— Вовсе нет, — отвечает Элизабет, вставая.

Встреча началась с опозданием в семь минут, и это абсолютно в границах допустимого. Двенадцать минут — предельный срок, после которого начинается хамство. Нина заводит их в кабинет и садится за свой стол, в то время как Элизабет и Джойс рассаживаются напротив.

— Мне нравится ваша фиолетовая прядь, — говорит Джойс.

— Спасибо, — отвечает Нина. — Мне нравятся ваши серьги.

Элизабет не заметила, что Джойс надела серьги. Они выглядят действительно прекрасно.

— Вы хотите поговорить со мной о Калдеше? — спрашивает Нина. — Ужасное потрясение! Вы были друзьями?

— Он был другом моего мужа, — отвечает Элизабет. — А вы с ним дружили?

— На самом деле он дружил с моими родителями. Но время от времени просил меня об одолжениях. Что касается Калдеша, я никогда не могла ему отказать. Уж такое он производил впечатление на людей.

— Какие одолжения?

— По поводу предметов, с которыми он сталкивался, — поясняет Нина. — Ему была важна моя точка зрения.

Элизабет уточняет:

— В качестве историка?

— В качестве мудрого друга, — говорит Нина. — Калдеш не всегда интересовался моим мнением об антиквариате. Иногда… о моральной стороне дела.

— Значит, не столько оценка, сколько…

— Это были скорее вопросы, касающиеся, — она тщательно подбирает слово, — происхождения.

— На антикварных выставках много говорят о происхождении, — замечает Джойс.

— В смысле украдены предметы или нет? — спрашивает Элизабет.

— Украдены ли они? — кивает Нина. — Не слишком ли хороши, чтобы быть подлинными? Как они очутились в Англии? Он знал, что может обратиться ко мне в любой момент, когда ему что-то казалось неправильным. Как это выглядит с точки зрения законов? Это одна из областей моей компетенции. Он доверял мне. Доверял всему, что́ бы я ни сказала.

— И как часто ему что-то казалось не совсем правильным?

Нина улыбается:

— Мои родители оба были торговцами, Элизабет. Причем неудачливыми. Слишком честными. Мир антиквариата и древностей не всегда безупречно чист. Мои родители знали это, я знаю, и Калдеш знает тоже.

— Знал, — поправляет Элизабет.

— Господи, да, — произносит Нина. — Бедный Калдеш. Извините.

— О чем вы говорили в тот день, когда он умер?

— Откуда вы знаете, что мы говорили?

— Мы тоже не всегда бываем безупречно чисты, — признаётся Джойс.

— Но я клянусь вам, что мы друзья, — добавляет Элизабет. — И клянусь, что мы не полиция.

— Тогда кто же вы такие?

— Мы — Клуб убийств по четвергам, — отвечает Джойс. — Но сейчас нет времени вдаваться в подробности, потому что нам надо успеть на поезд в 16:15.

Нина выдыхает:

— Калдеш спросил, как у меня дела, и мы немного поболтали. Я торопилась, о чем теперь жалею, поскольку он сразу сказал, что у него проблема, с которой я, возможно, могла бы ему помочь.

— Проблема? — переспрашивает Элизабет. — Именно так и сказал?

Нина на мгновение задумывается:

— Дилемма, если быть точной. Дилемма. Ему нужен был совет.

— Есть какие-нибудь соображения о том, в чем именно могла заключаться дилемма?

Нина качает головой.

— А если попробовать угадать?

— Обычно бывало так: некто принес вещь и Калдеш знает, что она украдена. Стоит ли ему все-таки ее покупать?

— Нет, — говорит Джойс.

— Некто принес ценную вещь, но понятия не имеет о ее ценности. Должен ли Калдеш ему это сообщить?

— Да, — кивает Джойс.

— Или некто попросил Калдеша продать что-то или оставить на хранение, не афишируя.

Джойс говорит:

— Отмывание денег. Как раз об этом мы знаем всё.

— Неужели? — удивляется Нина.

— И что же вам подсказывают инстинкты в этот раз? — интересуется Элизабет.

— Он никогда прежде не говорил таким тоном, — отвечает Нина. — Значит, что бы там ни было, это серьезно.

— Или ценно, — добавляет Элизабет.

— Или ценно, — соглашается Нина. — Но если вам нужна моя интуиция, то я бы сказала, что он был чем-то напуган и взволнован.

— Как Алан, когда видит корову, — подсказывает Джойс.

— Возможно. Это было скорее похоже на «Во что я вляпался?», чем на «Ты ни за что не догадаешься, что я только что купил».

Элизабет кивает:

— Это очень полезное наблюдение, Нина. Интересно, вы когда-нибудь принимали героин?

— Прошу прощения?

— Героин? Вы когда-нибудь его принимали? Я заметила в ваших волосах фиолетовую прядь. Возможно, вам нравится вести неформальный образ жизни?

— Ваша подруга — само очарование, — обращается Нина к Джойс.

— Она ничего не понимает в моде, — пожимает плечами та.

Нина спрашивает:

— Вы думаете, здесь замешан героин?

— Мы думаем, что мужчина по имени Доминик Холт оставил сверток с героином в магазине Калдеша утром в день его смерти, — отвечает Элизабет.

— Ох, Калдеш… — вздыхает Нина, слегка откидываясь на спинку стула.

— Приходится признать это, — кивает Элизабет.

— На следующее утро, — продолжает Джойс, — другой мужчина является, чтобы забрать посылку, но Калдеша не застает.

Нина изумляется:

— Калдеш украл героин? Но он не был таким глупцом. Простите, но это невозможно. Невозможно!

— И все же его застрелили, — напоминает Элизабет. — После того как он побеседовал с вами и, возможно, договорился о встрече. Пропавший героин до сих пор не найден.

— Все это действительно выглядит слегка подозрительно, — качает головой Джойс.

— Он не договаривался с вами о встрече? — прямо спрашивает Элизабет.

— Нет, — отвечает Нина. — Кажется, сказал «увидимся», и ничего более.

— И он не упоминал в ходе разговора о героине?

— О героине? Конечно, нет, — отвечает Нина. — Он знал, какой была бы моя реакция.

— А у вас не возникло бы соблазна подзаработать немного денег? — спрашивает Джойс.

— Никто бы вас не осудил, — уверяет Элизабет. — Вы стали первым человеком, которому он позвонил, так что никто больше об этом бы не догадался.

— Кажется, вы сказали, что не имеете отношения к полиции? — напоминает Нина.

Раздается тихий стук в дверь, и Нина приглашает посетителя войти. В комнату заходит слегка сутулый, лысеющий мужчина, которому, судя по виду, может быть как сорок пять, так и семьдесят. Его манера входить, как и стук в дверь, несет в себе извиняющийся оттенок.

— Простите, — говорит он. — Вызывали меня, миледи?

Нина представляет его:

— Это профессор Меллор. Он… как бы ты выразился, Джонджо?

— Кто-то вроде твоего начальника? — подсказывает Джонджо.

— Рада познакомиться с вами, профессор Меллор, — говорит Джойс, привставая с места. — Я Джойс, а это Элизабет, которая тоже в некотором роде мой начальник.

Профессор Меллор кивает Элизабет, получает кивок в ответ, после чего садится.

— У нас тут что-то вроде еженедельных «летучек», — поясняет Нина. — По насущным вопросам. Делимся друг с другом тревогами. Надеюсь, вас не расстроит, что я поделилась своими тревогами с Джонджо? Он консультирует некоторые местные аукционные дома.

— В основном военные, — добавляет Джонджо.

— Выходит, знали не только вы? — спрашивает Элизабет.

— Я просто подумала, что он сможет помочь, — отвечает Нина.

— Это впечатляет, — говорит Джонджо. — Если забыть про убийство, то очень увлекательно. Не знаю, уместно ли такое слово? Вы друзья покойного джентльмена?

— Мы расследуем обстоятельства его смерти, — отвечает Элизабет.

Она задается вопросом: притворны ли простодушные манеры Джонджо? Хорошо бы, если так.

— Нина была последней, кто разговаривал с Калдешем, — говорит Джойс.

Элизабет добавляет:

— Насколько нам известно.

— Насколько вам известно, — кивает Джонджо, после чего вынимает из кармана апельсин и принимается его чистить. — В том-то и загвоздка. Даже если увидишь миллион белых лебедей, все равно нельзя утверждать, что все лебеди белые. Но, увидев всего одного черного лебедя, мы можем с абсолютной уверенностью сказать, что не все лебеди белые.

— На днях лебедь погнался за Аланом, — вспоминает Джойс.

— Дольку апельсина? — спрашивает Джонджо, предлагая угощение всем желающим.

Джойс берет одну.

— Витамин С — самый важный витамин после витамина D, — говорит она.

— Вы многое знаете о торговле наркотиками, Нина? — спрашивает Элизабет. — Или, может, вы, профессор Меллор? Сталкивались вы с чем-то подобным в своей работе? Со шкатулками, полными героина, и всяким таким?

— Речь идет о посылке с героином? — уточняет Джонджо. — Я еще более заинтригован.

— Вы наверняка слышали о компаниях, использующих антиквариат в качестве прикрытия, — говорит Нина.

— Те, что ввозят вещи, которые нельзя ввозить, — добавляет Джонджо.

— Но это намного превышает доходы Калдеша. Он арендовал небольшой муниципальный гаражный бокс где-то в Файрхэвене. Там можно было бы хранить что-нибудь из «неучтенки», но, я уверена, он этим не занимался.

— А вы, случайно, не знаете, где именно находится этот бокс? — спрашивает Элизабет.

Нина качает головой:

— Только то, что у него был один.

— И последний вопрос, если позволите, — говорит Элизабет. — Мы знаем, что Калдеш звонил вам около четырех часов дня, верно? А он, случайно, не просил о встрече?

— Нет, не просил, — отвечает Нина.

— Поверю на слово, — кивает Элизабет. — Ведь вы единственный свидетель того, что было сказано в том разговоре.

— А вы жесткая, — качает головой Джонджо. — Мне это нравится.

Элизабет продолжает:

— Несколько минут спустя Калдеш сделал еще один телефонный звонок.

— Но мы не можем понять, кому он звонил, — добавляет Джойс.

— Итак, мой вопрос заключается в следующем. Если бы этот героин попал к вам в руки точно так же, как к Калдешу, и вы по какой-то причине вдруг решили его продать, то к кому бы вы обратились?

— К Саманте Барнс, — говорит Нина.

— К Саманте Барнс, — без колебаний повторяет Джонджо.

— Боюсь, вы оба ставите меня в тупик, — признаётся Элизабет.

Джонджо поясняет:

— Она торгует антиквариатом. Живет в роскошном доме недалеко от Петворта.

— Для торговцев антиквариатом характерно жить в роскошных домах? — спрашивает Джойс.

— Отнюдь, — отвечает Джонджо.

— Если только они не… — многозначительно произносит Элизабет.

— Именно так, — соглашается Нина. — У нее очень хорошие связи. Я даже ее боюсь, хотя вы двое, подозреваю, не испугаетесь.

— Я тоже это подозреваю, — кивает Элизабет. — Она из тех людей, у которых может быть свое мнение о героине?

Нина отвечает:

— Она из тех людей, у которых на все есть свое мнение.

— Таких немало, — замечает Джойс.

— И Калдеш мог ее знать?

— По крайней мере, о ней он знал точно, — говорит Нина.

— Тогда я думаю, что нам стоит навестить Саманту Барнс, — заключает Элизабет.

— Сначала Кентербери, теперь Петворт. Не жизнь, а социальный вихрь какой-то! — радуется Джойс.

— У вас есть номер ее телефона? — спрашивает Элизабет.

— Я могу поискать, — отвечает Джонджо, доедая апельсин. — Только, пожалуйста, не говорите ей, что узнали его от нас.

Саманта Барнс всегда с нетерпением ждет собраний своего книжного клуба. Первый вторник каждого месяца в ее доме — за исключением того раза, когда Эйлин попала в больницу по поводу ног, и еще одного, когда саму Саманту допрашивала столичная полиция по делу о мошенничестве в Музее Виктории и Альберта. В обоих случаях освободили их довольно скоро.

Гарт никогда им не мешает. Литература не для него: «Это все ложь, дорогая, ничего подобного не случалось». Однако среди ее друзей он вызывает любопытство, и многие часто любят приходить пораньше, чтобы мельком его увидеть. Они говорят: «Привет, Гарт», а тот отвечает: «Я не знаю, кто ты такой» — или же совершенно игнорирует. Его искреннее безразличие, кажется, приводит людей в восторг.

Саманта это принимает. В тот день, когда он вернулся в ее магазин (с окладистой бородой, в клетчатой рубашке и вязаной шапке) и наставил на нее пистолет, погруженная в горе Саманта просто расплакалась. Она не испытывала страха и не пыталась торговаться. Она даже хотела, чтобы он ее застрелил. Гарт чрезвычайно терпеливо подождал, пока она перестанет плакать, после чего заговорил:

— Зачем вы продали мне ту чернильницу?

— Мы просто веселились.

— Мне было не смешно.

— Простите, но вы все-таки припарковались на месте для инвалидов.

— Я впервые приехал в Англию и не знал о местах для инвалидов.

— Вы вернулись, чтобы меня застрелить?

— Нет, просто хочу задать вам пару вопросов. Где ваш муж?

— Он умер.

— Сочувствую вашей потере, мэм. Вам нравится веселье?

— Нравилось.

— Вы бы хотели купить украденную картину?

И вот, к своему удивлению, она обнаружила, что действительно этого хотела.

Сегодня, как обычно, Гарт не сказал Саманте, куда направляется; так как он взял с собой биту, она очень надеется, что он пошел поиграть в крикет. Однако с Гартом никогда ничего не понять.

Поскольку клубная компания распивает вино, «Волчий зал»[10] начинает получать все более положительные отзывы. Джилл, работающая в ветеринарной клинике на площади, говорит, что она высказала бы Томасу Кромвелю все, что о нем думает, если бы жила в то время. Интересно, знают ли они, чем Саманта зарабатывает на жизнь? Должны же быть у них какие-то предположения? Например, Брона, работающая в кулинарии, однажды заблудилась по дороге в туалет и зашла в комнату, в которой сушился свеженаписанный Джексон Поллок. Кроме того, больше ни у кого в Петворте нет «Феррари Тестаросса». Так что ключей к разгадке более чем достаточно.

Саманта удаляется на кухню, чтобы сварить кофе. Ей позвонили прямо перед тем, как пришли ее друзья, и этот разговор вызвал беспокойство. Впрочем, действительно ли вызвал? Скорее, подтолкнул к нему. Возможно, это лишь тревога, сидящая у нее в голове.

Звонила женщина по имени Элизабет. Очень уверенная в себе. «Простите за беспокойство, но мне стало интересно, вы, случайно, не слышали о человеке по имени Калдеш Шарма?» Разумеется, Саманта отказалась отвечать на вопрос. Никогда не раскрывайте информацию добровольно, если в этом нет нужды. Это азы, которым Саманта обучилась за последние несколько лет. «Ах, — вздохнула Элизабет, — какая жалость, я была уверена, что вы его знаете». Что-то в поведении Элизабет заставило Саманту защищаться. У нее возникло чувство, будто ее допрашивал великий мастер шпионажа. Затем Элизабет захотела выяснить, что Саманта знает о торговцах героином. Что ж, это был действительно непростой вопрос. Саманта могла бы дать развернутый ответ, но вместо этого предпочла короткое: «Ничего». Элизабет опять сделала паузу, будто записывая все, что говорила Саманта. Затем она спросила, как организована парковка в Петворте, и Саманта, радуясь, что наконец-то задан вопрос, на который она может дать прямой ответ, сказала, что местный паркинг, должно быть, дело рук самого дьявола. Элизабет заметила, что им это наверняка не понравится, но «боюсь, придется рискнуть». На что Саманта, естественно, спросила: «Кому и чем придется рискнуть?» Элизабет сообщила ей, что «они» — это Джойс и Ибрагим, которые очень скоро приедут ее навестить, и что оба чрезвычайно разговорчивы, каждый по-своему, но у обоих вполне добрые намерения. Саманта ответила, что ее не будет дома ближайшие несколько дней, поскольку она собирается на ярмарку в Арундел, и что ей очень жаль, на что Элизабет сказала: «Саманта, никогда не лгите лжецу».

Затем она пожелала Саманте очень хорошего вечера и повесила трубку.

И вот что теперь думать?

Саманта возвращается с чашками кофе и слышит в ответ удовлетворенные охи. Может, ей в самом деле стоит просто исчезнуть на несколько дней? Побыть подальше от опасности?

У Саманты нюх на неприятности, но также имеется и нюх на возможности. По правде говоря, это одно и то же.

Элизабет общалась совсем не как офицер полиции. Она слишком стара и недостаточно вежлива. Может, ей все-таки стоит поговорить с этими Джойс и Ибрагимом? Что ей терять? Они ведь наверняка ничего не знают. А если даже знают, то что?

Дамы перешли от обсуждения книги к теме секса в постменопаузе. Саманта поднимает кофейную чашку и говорит, что ей не на что жаловаться. Это правда — ее большой канадский медведь никогда ничего не делает наполовину.

Во время телефонного разговора Элизабет подкинула ей неожиданный фрукт. Калдеш Шарма. И героин. Возможно, Саманта узнает что-то полезное для себя. Она обсудит с Гартом, но заранее понимает, что́ он ответит. То же, что и всегда:

— Детка, из этого можно извлечь деньги?

И в данном случае это вполне вероятно.

Свет притушен, музыка приглушена, и, если быть до конца честным, настроение Криса тоже так себе. Джойс заканчивает свой рассказ о Доме Холте, торговце героином.

— С клюшкой для гольфа, представляете? — говорит она. — И с большим ножом для прокалывания шин. Как в каком-нибудь документальном фильме! Я бы сфотографировала, но не знала, как спросить разрешения, и не хотела показаться невежливой.

— Полагаю, выдвигать обвинения вы не собираетесь? — уточняет Крис, потягивая диетический тоник с лаймом.

— О, вам стоит хотя бы иногда брать выходной, — замечает Элизабет, и Патрис смеется в свой виски.

Крис расстроен. Он с удовольствием арестовал бы Дома Холта за противозаконное причинение небольшого ущерба. Это могло слегка освежить обстановку в файрхэвенской тюрьме. На днях он проходил мимо диспетчерской отдела полиции — просто хотел бросить взгляд, — но все жалюзи оказались плотно закрытыми. Патрис повела его и Донну в паб, чтобы немного подбодрить, и к ним присоединились Элизабет с Джойс.

Почему их отстранили от расследования? На этот вопрос у него до сих пор нет ответа.

— Контора Доминика Холта расположена недалеко от Нью-Хейвена, — сообщает Джойс. — Элизабет считает, что мы должны проникнуть внутрь и посмотреть, что там.

— Не смейте, — предупреждает Крис. — Честно говоря, мне очень хочется кого-нибудь арестовать. Если что, могу и вас.

Элизабет говорит:

— Ну, кто-то же должен что-то делать, Крис. Есть какие-нибудь новости от старшего следователя Риган?

— На днях она попросила Криса переставить машину, чтобы она могла парковаться на его месте, — отвечает Донна. — Это сойдет за новость?

— В моей старой школе была одна учительница, у которой имелась своя отдельная кабинка в туалете, — рассказывает Патрис. — К двери даже была прибита табличка: «ТОЛЬКО ДЛЯ ПОЛЬЗОВАНИЯ ДОРОТИ ТОМПСОН».

— Полагаю, ты все равно туда ходила? — спрашивает Донна.

— Конечно, ходила, — отвечает Патрис. — И все ходили. Просто это напомнило мне о вашей Риган. Такого рода штуки никогда не работают долго, правда? В конце концов эта Дороти закрутила роман с учителем Закона Божьего, и их застукали за потрахушками в одном из лабораторных кабинетов. Подобных людей лучше всего просто пережидать.

Донна фыркает:

— Сколько виски ты выпила, мама?

— Ровно столько, сколько нужно, — парирует Патрис.

— Но героин до сих пор не нашли? — спрашивает Элизабет.

— Насколько нам известно, нет, — отвечает Крис.

— Это хорошо, — кивает Джойс. — Я бы предпочла, чтобы его нашли мы.

Официант приносит счет, и Крис отмахивается от всех остальных:

— Со счетом разберусь сам. Хоть для чего-то я еще полезен.

— Есть что-нибудь новое о боссе Доминика Холта, Митче Максвелле? — спрашивает у него Элизабет. — За ним установили слежку?

— Я не знаю. Сколько раз я должен это повторять?

Элизабет продолжает:

— Тогда к более важному делу. Вы не знаете, есть ли на радаре Риган имя Саманты Барнс? Или на вашем?

— Никогда о ней не слышал, — отвечает Крис, глядя на счет с легкой досадой.

— Она похожа на Конни Джонсон, — поясняет Джойс, — только в мире антиквариата.

— Нам следует ею заняться? — интересуется Крис.

— Нет, нет, — отвечает Элизабет. — Я уверена, что эти два дела совершенно не связаны. В общем, какие у вас планы насчет Дома Холта?

Крис пожимает плечами:

— Мы ничего не сможем сделать. Мы отстранены.

— О, никогда не бывает так, чтобы ничего нельзя было сделать, — возражает Элизабет. — Было бы желание.

— В отличие от вас, Элизабет, — говорит Крис, прикладывая карточку к устройству для оплаты в руках официанта, — мы не можем преступать закон.

Элизабет кивает, встает и начинает надевать пальто.

— Вам не повредило бы время от времени огибать его, дорогой. Полагаю, нам с Джойс придется пока избегать Дома Холта, так что вам, возможно, пора подключаться к делу. Кстати, спасибо за выпивку.

— Не за что, — отзывается Крис.

— Никто не будет возражать, если я прихвачу эти свиные котлетки для Алана? — спрашивает Джойс.

— И я хотела бы попросить вас еще об одном одолжении, — говорит Элизабет, доставая телефон. — Донна, вы не могли бы проверить записи моих телефонных разговоров? Посмотреть, кому я звонила?

Донна удивленно глядит на нее:

— Вы что, не знаете, кому звонили?

— Вполне резонный вопрос, — кивает Элизабет. — Но все равно, вы не могли бы меня побаловать?

Донна берет телефон.

— Здесь есть что-нибудь такое, чего мне не следует видеть?

— Полно́, — отвечает Элизабет.

— И что же мы надеемся найти? — спрашивает Донна.

— Если повезет, то нашего главного подозреваемого, — говорит Элизабет. — Спасибо вам заранее, дорогая.

Рон не может иметь ничего общего с компьютерами. Он изложил эту точку зрения Бобу Уиттакеру из Вордсворт-корта.

Рон полагал, что его речь была страстной, но, безусловно, справедливой. В какой-то момент он поймал себя на том, что употребил фразу «Карл Маркс, должно быть, переворачивается в гробу», но в целом он говорил кратко, разумно и по существу. Выпалив последним залпом: «И это я еще не коснулся соцсетей!» — он энергично откинулся на спинку стула.

Теперь Рон пытается разгадать выражение лица Боба. Он впечатлен? Нет, дело не в этом. Задумался? Вряд ли. Кроме того, куда делся Ибрагим?

Словно по сигналу, Ибрагим возвращается в гостиную.

— Я стою в коридоре уже восемь минут и сорок секунд, Рон, — говорит он. — Жду, когда ты закончишь.

— Я болтал с Бобом, — отвечает Рон. — О компьютерах.

— Да, отличная получилась беседа, — замечает Ибрагим. — За все это время бедный Боб сумел сказать всего четыре фразы, я их даже записал. Он произнес… сейчас будут прямые цитаты: «Ясно» — это прозвучало примерно через полторы минуты. Через три минуты семнадцать секунд он сказал: «Да, я понимаю, почему вам могло так показаться». Чуть позже пяти минут, пока ты набирал в легкие воздух, он успел произнести: «Ну, подобное мнение я определенно уже слышал». И примерно девяносто секунд назад последний вклад Боба в разговор был таким: «Интересно, куда делся Ибрагим?»

— Ну нет, он слушал, — возражает Рон. — Людям нравится выслушивать мое мнение, так было всегда.

— И все же Боб сидит здесь одновременно со скучающим и напуганным выражением лица.

Ах, да, соображает Рон, это тот самый взгляд: скучающий и напуганный. Ему следует признать, причем не в первый раз, что он способен увлекаться.

— Извини, Боб, — говорит Рон. — Иногда я раскрываю сердце нараспашку.

— Ничего страшного, — отвечает Боб. — Много пищи для размышлений. И я обязательно передам ваш отзыв кому-нибудь в IBM, как только представится возможность.

— Довольно скоро вы поймете, Боб, что с Роном не обязательно соблюдать такую вежливость, — говорит Ибрагим. — Мне потребовалось на это около недели.

Боб кивает.

— Кроме того, его легко отвлечь. Как только вы почувствуете, что Рон начинает уходить в сторону, что иногда с ним бывает, то простое «Вы видели матч?» или «Вы видели бой?» сработает как кнопка перезагрузки.

— Как «Челси» выиграл этот матч, я даже знать не хочу, — ворчит Рон, качая головой. — Грабеж средь бела дня!

— Тогда за работу, джентльмены, — говорит Ибрагим.

Ноутбук Боба стоит открытым на столе, и трое мужчин собираются вокруг него. Вчера Рон с Ибрагимом нанесли Мервину еще один краткий визит, объяснив по-мужски, что, по их мнению, происходит. Рон рассудил, что будет лучше, если Мервин узнает это от них, поскольку он из тех мужчин, которым труднее усваивать информацию, когда она исходит от женщин.

Мервин согласился притормозить общение на неделю и передать им свою переписку с Татьяной. Главная идея состояла в том, чтобы расставить ловушку и посмотреть, кто стоит за аферой и можно ли вывести этих людей на чистую воду. Затем, по мнению Рона, их следует «хорошенько вздуть» или же, по мнению Ибрагима, «сдать соответствующим властям».

Разумеется, Мервин продолжает надеяться, что Татьяна — это именно Татьяна и что его одиночеству может прийти конец. Рон это понимает. Он провел Рождество с Полин, и все прошло не совсем гладко. Она потрясная цыпочка на самом деле, и Рон знает, что попытался прыгнуть выше головы, но он собирался открыть подарки сразу после завтрака, поскольку это правильно, в то время как Полин хотела подождать окончания обеда. Конечно, они открыли их после обеда, но это было совсем не то. Рону не привыкать к компромиссам, отнюдь, но на сей раз дело зашло слишком далеко. Так что теперь у них небольшой перерыв, чтобы побыть отдельно друг от друга и остыть. Рон скучает по Полин, но не собирается извиняться, ведь он явно прав.

Боба Уиттакера они рекрутировали в качестве технического эксперта после его блестящего выступления в канун Нового года. Сначала все они вместе посмотрели турецкий Новый год, а потом разбрелись по своим постелям. И только Рон с Ибрагимом решили не спать. Они сели пить виски и три часа спустя еще раз встретили Новый год, подняв бокал за Джойс и Элизабет в их отсутствие.

Джойс предупредила, что Боб может проявить застенчивость и сказать нет. Однако Ибрагим изложил Бобу свой план, и Боб, который, как и Джойс, смотрел программу о «любовном мошенничестве», был только рад помочь. На самом деле он даже был счастлив воспользоваться шансом.

Прямо сейчас Боб открыл последнее сообщение Татьяны Мервину. После недолгих переговоров они решили, что Рону будет позволено зачитать это вслух, чему Рон, безусловно, рад, поскольку ему кажется, что ни Ибрагим, ни Боб не решились бы читать с акцентом, а акцент — это практически половина удовольствия. Рон читает:

— Мой дорогой, мой принц, моя сила… — Прямо непорочная любовь, господи! — Осталось чуть больше недели до того мгновения, когда я увижу тебя, когда растаю в твоих объятиях, когда мы поцелуемся как любовники. — Наверное, тут можно и без акцента. — Я надеюсь, ты так же взволнован, как я. Только у меня есть одна проблема, мой милый, добрый мальчик. — О, вот оно! — Мой брат недавно попал в больницу из-за несчастного случая на работе. Он упал с лестницы, и потребуется, скорее всего, две тысячи фунтов стерлингов, чтобы оплатить его счета. — Держу пари, так и будет! — Если у меня не получится заплатить, то, боюсь, я не смогу приехать к тебе, поскольку буду выхаживать брата. Дорогой, что мне делать? — Я бы подсказал, что ей делать. — Я не могу просить у тебя еще больше денег, ведь ты и так был щедр со мной. Но, боюсь, что без денег мне придется остаться и заниматься братом. У тебя всегда было хорошо с идеями, мой Мервин, возможно, ты подскажешь, что можно сделать. Мысль о том, что я не увижу тебя на следующей неделе, разбивает мне сердце. Твоя вечно любящая Татьяна.

— Бедный Мервин, — вздыхает Ибрагим.

— И что теперь? — спрашивает Боб.

— Теперь мы ответим, — говорит Ибрагим и начинает печатать: — Моя дорогая Татьяна, как я тоскую по твоим прикосновениям…

Как бы сильно Рон ни ценил романтическую поэзию, он решает, что на сегодня с него достаточно, и оставляет переписку Бобу с Ибрагимом. Последний выглядит довольно счастливым. Рон до сих пор чувствует вину за то, что они не поиграли на Рождество в «Крокодила». Но Ибрагим должен понимать, что дело тут в принципах.

Когда Рон идет по Куперсчейзу, дорогу ему перебегает лисенок. С белыми кисточками на обоих ушах. Рон часто видит его — то шныряющего по кустам, то вылезающего из них. С лисами проще, чем с людьми: они не пытаются никого дурачить, не притворяются тем, кем не являются.

— Удачи тебе, старина, — говорит лисенку Рон.

А может, Рону и вовсе не придется слишком долго переживать о Полин? Подарки после обеда — надо же такое выдумать! Честно говоря, это даже не первый случай. Она слушает «Радио-2» вместо спортивного, а еще заставила его смотреть французский фильм или что-то в этом роде. Хотя если привыкнуть к «Радио-2», то оно даже начинает казаться неплохим. И фильм тоже был хорош, про интересное убийство, пусть даже с субтитрами. И вообще, открывать подарки после обеда тоже нормально, просто тогда он был слишком возмущен, чтобы признать это. Может, она все-таки достаточно хороша для него? Хотя если она хороша, а Рон до сих пор продолжает размышлять и сомневаться, то хорош ли для нее он? Что Полин видит от него, кроме упрямства? Хотя, с другой стороны, он упрям лишь тогда, когда прав, и в этом не изменится ни на йоту. И даже не просите, сэр!

Однако Рону бы хотелось, чтобы сейчас она была здесь.

Рон смотрит на телефон. Ни одного нового сообщения. Что ж, выводы напрашиваются сами собой. Выходит, она просто легла спать, не поцеловав его на ночь. Может, стоит ей написать?

Некоторое время Рон глядит на телефон, будто каким-то волшебным образом в нем может появиться ответ.

Наверное, именно поэтому (как он понимает позже) он не заметил признаков того, что в квартире что-то не так. Он упустил тот факт, что свет в его квартире был выключен, хотя он всегда оставляет его включенным.

Вот почему он зашел прямо в ловушку.

Стефан бродит по гостиной.

Уже поздно, и он один, что кажется не совсем нормальным. Он чувствует себя не в своей тарелке. Трудно сказать почему.

Он знает диван, и на нем безопасно. В этом Стефан совершенно уверен. Диван коричневый, обитый чем-то вроде бархата, на котором остался отпечаток его спины — более светлого, золотисто-коричневого оттенка. Если он знает этот диван, то все не так уж плохо. Худшее тянется к худшему. Сядь поудобнее, подожди и посмотри, что произойдет. Поверь, в конце концов все обретет смысл.

Он не может найти сигареты — никак и нигде. Он даже пепельницу найти не может. Ни зажигалки, ничего. Он выдвинул все ящики на кухне. Стефан видит, что диван стоит на кухне, так что, скорее всего, это его кухня. Тут явно происходит какая-то чертовщина. От него что-то скрывают. Но что и почему?

Главное — не паниковать. Он чувствует, что уже проходил через все это раньше. Через эту путаницу в мыслительных процессах. Глубоко внутри себя ему хочется кричать, попросить о помощи, воззвать к отцу, чтобы тот пришел и забрал его, но он старается зацепиться за позитив. За диван. За свой диван.

На кухонной столешнице стоит фотография. На фотографии он выглядит намного старше, чем помнит, и рядом с ним пожилая женщина. Он знает ее, даже знает, как ее зовут. Он не может вспомнить прямо сейчас, но уверен, что она ему знакома. Куда он подевал сигареты? Неужели он что-то забывает? Что-то кружится вокруг, но это не комната и даже не зрительный эффект. Это его память. У него кружится голова от воспоминаний. Но как бы Стефан ни старался закрепить их, они отказываются стоять неподвижно.

Он решает съездить к заправочной станции на углу и купить сигареты там. В прихожей на крючке висит куртка. Он надевает ее и ищет ключи от машины. Их нигде не видно. Кто-то провел здесь генеральную уборку. Это очень неприятно — когда привык все держать на своих местах. Зачем надо что-то куда-то перемещать? Снова это кружение. Пора ложиться на диван.

Стефан хочет сбросить с себя этот груз. Он чувствует себя намного старше, чем следовало бы. Наверное, ему стоит обратиться к врачу. Но что-то подсказывает ему, что это бесполезно. Что-то подсказывает: у него есть секрет, о котором другие знать не должны. Сиди на диване смирно и не поднимай тревогу. Скоро все снова встанет на свои места. Туман обязательно рассеется.

Загорается огонек наружной сигнализации. Стефан выглядывает в окно. На поле, которое он не совсем узнаёт, примыкающем к земельному участку, который он не может точно вспомнить, хотя вполне уверен, что проходил мимо него сегодня, появился кто-то, кого он хорошо знает. Это лисенок.

Каждый вечер лисенок подбирается немного ближе, Стефан помнит это совершенно отчетливо. Мечущаяся походка, глазки, бегающие туда-сюда… Человек, который знает страх, понимает, что люди могут причинить лисенку зло. Наконец лисенок устраивается поудобнее. Он кладет голову на лапы и смотрит в окно — как всегда. Стефан пытается вспомнить прошлое — как всегда. Они кивают друг другу. Стефан понимает, что на самом деле они не кивают друг другу — ведь он не сумасшедший, — но существование друг друга они, безусловно, признаю́т. Стефан называет его Снежком из-за белых кончиков на ушах. Когда Снежок ложится, ему кажется, что он хорошо замаскирован, но кончики ушей всегда его выдают. У самого Стефана теперь седые волосы; он заметил это лишь утром, и этот факт его ошеломил. Хотя у его отца тоже седые волосы, и, возможно, он просто что-то напутал.

Снежок катается по земле примерно в шести метрах от патио, и Стефан вспоминает. Элизабет. Так зовут женщину на фотографии. Пожилую женщину. Стефан смеется: ну конечно, она пожилая, ведь он и сам старик. Он прекрасно видит себя в отражении окна. Элизабет сказала ему, чтобы он не приманивал Снежка, сказала, что Снежок — вредитель. Она прогоняет его каждый раз, когда видит. Однако кто-то оставил миску с собачьим кормом у них на террасе, и это точно был не Стефан.

Элизабет вернется скоро. Она найдет ключи от машины, после чего он поедет в магазин. Возможно, навестит отца — он должен что-то ему сказать, хотя совершенно не может вспомнить, что именно. Наверняка он где-нибудь это записал.

Снежок, диван, Элизабет. Стефана любят, и он в безопасности. Что бы ни происходило — а что-то определенно здесь происходит, — но Стефана любят, и он в безопасности. Это отправная точка. Это скала, за которую можно зацепиться.

Снаружи лает собака, и Снежок торопится уйти. Стефан одобряет его решение: лишняя предосторожность никогда не вредит. Все это чудесно — кататься по траве и все такое, — но никогда нельзя игнорировать лающую собаку. Так что до завтра, дружище.

Элизабет живет здесь — Стефан понимает это по фотографиям на стене и бокалам на столике в прихожей. За ним присматривают. Они женаты; возможно, у них есть дети. Он должен это знать. Но почему он не знает? Вот вопрос, на который предстоит ответить.

Когда приедет Элизабет, он подойдет, чтобы поцеловать ее, и только после этого точно поймет, женаты они или нет. Он уверен, что женаты, но проверить стоит. Лишняя предосторожность никогда не вредит. Вокруг лающие собаки и все такое. Он приготовит для нее чай. Стефан бредет на кухню, свою кухню, хотя в этом не уверен, и понимает, что не вполне знает, как варить чай. У него есть профессия, вспоминает Стефан и начинает беспокоиться, почему он сейчас не на работе. Есть работа, которую он еще не доделал. Она срочная? Или, может, он ее все-таки закончил?

Как зовут того человека? Его приятеля? Калдеш, точно! Это имя у всех на устах. Он женат на Прише, Стефан недавно передавал ей привет.

Он открывает кран. Это отправная точка, он в этом убежден, и, конечно, человеческому уму не составит труда продумать следующий шаг. Он ищет подсказки. Он на кухне, но не на собственной. Он начинает чувствовать себя маленьким и слабым, но приказывает себе успокоиться и ровно дышать. Всему найдется объяснение. Он начинает плакать. Это просто страх, он это понимает. Черт возьми, бери себя в руки, старина. Что бы там ни было, оно пройдет. Картина прояснится, и наверняка раздастся голос, который его успокоит.

Вернуться на диван, похоже, будет безопаснее всего. Вернись на диван и жди эту Элизабет. Немного поразмысли, попытайся понять, чего не хватает. А вдруг тебя сегодня еще раз навестит Снежок? Снежок — это лисенок с белыми ушами, довольно милый, он приходит сюда каждый вечер. Элизабет подкармливает его тайком и думает, что Стефан об этом не знает.

Он садится. В замке стучит ключ. Это может быть кто угодно. Стефан пугается. Пугается, но готов ко всему. Вода переливается через край раковины и стекает на кухонный пол.

Заходит Элизабет, женщина с фотографии. Она улыбается, потом видит, что вода льется на пол, с плеском подходит и закрывает кран. Она очень красива.

— Я готовил тебе чай, — говорит Стефан.

Должно быть, он оставил кран открытым.

— Что ж, теперь я дома, — отвечает Элизабет. — Почему бы эту честь не предоставить мне?

Она подходит к дивану и целует Стефана. И какой же это поцелуй! Господи боже, о боже, они когда-нибудь поженятся?!

— Я так и знал, — говорит он.

Но почему он не мог вспомнить? Почему он не был уверен? Где-то глубоко внутри звенит колокольчик. Резко и пронзительно.

Она прикасается к его лицу, и он снова начинает плакать. Элизабет поцелуями вытирает слезы, но их становится все больше.

— Я с тобой, — говорит Элизабет. — Не нужно слез.

Но слезы продолжают катиться. Потому что Стефана настигает вспышка памяти. Она нечеткая и изломанная, как луч солнечного света, проникнувший сквозь разбитый витраж. Но этой вспышки достаточно. Сейчас он точно знает, что происходит. Он видит воду на кухонном полу, опускает взгляд на свои изодранные пижамные штаны и собирает обрывки мыслей воедино достаточно долго, чтобы понять, что они означают. И что будут означать в будущем. О, Стефан, это же удача! Он смотрит на жену и видит по ее глазам, что она тоже это знает.

— Я люблю тебя, — признаётся он.

Что тут еще можно сказать?

— И я тебя, — отвечает Элизабет. — Тебе не холодно?

— Нет, пока ты рядом, — говорит Стефан.

Звонит домашний телефон. Наступает полночь.

Рона валят на пол сразу, как только он открывает входную дверь. Рука зажимает рот, колено упирается в спину. Настойчивый шепот прямо в ухо:

— Только пикни — и я убью тебя. Понял?

Ливерпульский акцент. Но это не Дом Холт. Рон кивает в знак согласия. Именно такое обращение он получал от полиции во время пикетов в восьмидесятые, но теперь он на сорок лет старше. Давайте включим свет и оценим ситуацию.

Ладонь отпускает рот Рона, сильные руки помогают ему подняться на ноги.

— Вставай, старичок. Никаких резких движений и без шума.

— Резких движений? — переспрашивает Рон. — Мне почти восемьдесят, дружище. Гордишься собой?

— Хорош прибедняться, — говорит мужчина. — Я видел, как боксирует твой сын. Мне не хотелось рисковать.

Зажигается свет, и Рон бросает на мужчину взгляд. Ему сильно за сорок, на нем водолазка под темным костюмом и золотая цепочка, у него густые темные волосы и голубые глаза. Красивый шельмец. Телохранитель Дома Холта? Для этого он слишком дорого одет. Мужчина жестом приглашает Рона сесть на стул, сам садится напротив.

— Рон Ричи?

Рон кивает:

— А ты?

— Митч Максвелл. Ты знаешь, почему я здесь, Рон?

Рон пожимает плечами:

— Ты психопат?

— Боюсь, все гораздо хуже, — говорит Митч. — Кто-то украл у меня кое-что.

— Не могу их за это винить, — отвечает Рон. У него начинает ныть бедро. Боль того рода, что не исчезнет к утру. — Ты работаешь на Дома Холта, да?

Митч смеется:

— Я что, выгляжу так, будто на кого-то работаю?

— Каждый на кого-то работает, — замечает Рон. — Только слабые люди притворяются, что это не так.

— А ты болтливый паршивец, верно? — говорит Митч. — Типичный болельщик «Вест Хэма». Дом Холт работает на меня.

— Неужели? Передай ему, что он должен мне три тысячи за ремонт «Дайхацу».

— Мистер Ричи, — говорит Митч, — 27 декабря вашему приятелю Калдешу Шарме была доставлена небольшая шкатулочка, набитая героином. На следующий день шкатулка, героин и ваш приятель — все исчезло. Потом вашего приятеля нашли с пулей в черепе, что, безусловно, очень обидно, но моего героина по-прежнему нет. Мы разворошили весь его магазин, и ничего. Так, может, вы знаете, где нам искать? У Калдеша был в запасе весь день. Может, он принес шкатулку сюда, а? Попросил своих приятелей присмотреть за ней, пока он попытается сделать свой ход?

— Он не мой приятель, — отвечает Рон. — Я слышал о нем, но никогда с ним не встречался.

— Но ты же в курсе, что он умер? Вы обвинили Дома в его убийстве.

— Ну да, — соглашается Рон. — И в этом есть резон, верно? Сначала грабят сволочного торговца героином. Потом убивают того, кто ограбил. Без обид, приятель, но это мог быть и ты. Ты выглядишь как человек, который вполне на такое способен.

Бедро начинает пульсировать. Но Рон не собирается выдавать, что ему больно.

— Людей иногда убивают, — пожимает плечами Митч. — Однако героин до сих пор не найден. И мне он нужен как можно скорее.

— Из-за этого ты вломился в мою квартиру?

— Поставь себя на мое место, Рон, — говорит Митч. — Совершенно обычная партия героина ввозится в страну в маленькой шкатулочке, запрятанной в кузове грузовика. Затем она пропадает. Через пару дней вы наносите визит в мой офис. Один из вас — отец Джейсона Ричи, так что мне становится интересно. Потом я узнаю́, что в этом замешан приятель Конни Джонсон и какая-то старушка с пистолетом. И что мне прикажешь думать?

Рон улыбается:

— Ты считаешь, Калдеш отдал нам героин перед смертью?

— Это только предположение, — говорит Митч. — Пока ты не докажешь обратное.

Рон наклоняется вперед, стараясь не морщиться. Затем кладет подбородок на сцепленные руки.

— Ты свободен на ближайшие пару часов?

Митч смотрит на наручные часы.

— У моего сына перед школой занятие по уличным танцам, но до тех я в твоем распоряжении.

— Я хочу сделать пару звонков, — говорит Рон. — Позвать сюда своих друзей. Посмотрим, сумеем ли мы как-нибудь с этим разобраться.

— Я могу им доверять? — спрашивает Митч.

— Нет, — отвечает Рон, поднимая телефон и набирая номер. — А мы можем доверять тебе?

— Нет.

— Что ж, тогда извлечем все возможное из того, что мы имеем, — говорит Рон, ожидая ответа на звонок.

Сначала он набрал Элизабет. Иначе никак. Если он сперва позвонит Ибрагиму и она узнает, то расплата будет суровой.

— Лиз, это Рон, обувайся и заходи ко мне. У вас все в порядке? Точно? Ладно, поверю, хотя другие бы не поверили. Ты звонишь Джойс, а я позвоню Ибрагиму. И да, я бы, пожалуй, прихватил с собой пистолет.

Закончив разговор, он набирает номер Ибрагима.

— Может, виски? — спрашивает Рон у Митча. — Пока ждем?

Митч кивает и встает:

— Я принесу. Тебе нужно что-нибудь для бедра?

Рон качает головой. Очевидно, он скрывал боль не так хорошо, как ему казалось. И все же он не собирается доставлять Митчу удовольствие признанием, что тот причинил ему боль.

— Я схожу сам.

Ибрагим отвечает на звонок.

— Иб, это я. Я! Рон. Кто еще, по-твоему, будет звонить так поздно? Меган Маркл?

— Если тебе когда-нибудь понадобится героин, — говорит Митч, — ты только скажи.

Митч предпочел бы говорить с Лукой. Лучше терпеть удары сломанным бильярдным кием в подземном ангаре. Когда точно знаешь, где находишься. Когда понятны правила. Однако сейчас, посреди глубокой ночи, он сидит в удобном кресле и пьет хороший виски с четырьмя пенсионерами.

Нет никаких сомнений, что Митч вышел из своей зоны комфорта.

А ведь план был так прост: напугать до полусмерти этого Рона Ричи, а потом пытать его до тех пор, пока он не расскажет, где героин. Но что-то пошло не так. Женщина с пистолетом, по-видимому, является их главарем. Ее зовут Элизабет. Пистолет не пугает Митча — пугает она сама. За долгие годы ему доводилось видеть такое выражение глаз всего у нескольких человек. Большинство из них сейчас мертвы, сидят по тюрьмам или живут на больших виллах с высокими заборами в Испании.

— Вы гордитесь тем, как зарабатываете на жизнь? — спрашивает Элизабет.

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать меня, — напоминает Митч.

— Если вы вломились в чужой дом в полночь, то, вероятно, будет уместным ответить на несколько вопросов. Это обычная вежливость, — говорит мужчина, представившийся Ибрагимом.

Тот самый, который работает с Конни Джонсон. Теперь он делает пометки.

— Немного гадко, да? Торговать героином?

Это снова произносит Элизабет, сидящая с пистолетом на коленях. Что таится в ее прошлом? Митч знает всех в своем бизнесе, но про нее не слышал никогда.

Женщина поменьше ростом в зеленом кардигане наклоняется вперед:

— Мистер Максвелл. Мы не просили вас приходить сюда. Это был только ваш выбор.

— Совершенно верно, Джойс, — кивает Элизабет. — Вы избили нашего друга…

— Он меня не бил, — быстро говорит Рон.

Элизабет отзывается:

— Что ж, посмотрим завтра, согласится ли с этим твой лечащий врач. Так вот, мистер Максвелл. Должно быть, вы уже заметили, что нам плевать на вашу так называемую крутизну. Мы имели дела с людьми гораздо худшими, чем вы.

— Вы едва попадаете в десятку худших, — подтверждает Ибрагим. — И уж поверьте, такая десятка у меня наберется.

— Если позволите сделать замечание, мистер Максвелл, у нас с вами, похоже, общая цель, — продолжает Элизабет. — Мы желаем выяснить, кто убил Калдеша; вы хотите найти свой героин. Правильно?

— Я хочу вернуть назад свой товар, — говорит Митч. — Я должен вернуть свой товар.

— О боже! — вздыхает Элизабет. — Избавьте нас от эвфемизмов. Мы не дети и не офицеры полиции. Давайте называть героин героином.

— Я должен вернуть свой героин, — повторяет Митч. — Он в маленькой терракотовой шкатулочке, она стоит кучу денег, и она моя.

— С моральной точки зрения, вас, наверное, тяготит торговля героином? — спрашивает Ибрагим.

— И это говорит парень, работающий на Конни Джонсон, — парирует Митч. — Слушайте, прежде чем мы продолжим, ответьте на один простой вопрос: кто вы такие?

— Я Джойс, — отвечает Джойс.

— А мы все — друзья Джойс, — добавляет Ибрагим. — Итак, теперь, когда все прояснилось, позвольте задать вам еще несколько вопросов — просто чтобы узнать вас получше. Чтобы мы почувствовали, что можем вам доверять.

Митч вскидывает руки вверх:

— Тогда валяйте.

— Вы гордитесь тем, что занимаетесь контрабандой героина? — снова спрашивает Элизабет.

— Я горжусь своими успехами, — отвечает Митч и понимает вдруг, что никогда по-настоящему о таком не задумывался. — Но здесь, я думаю, о гордости говорить нельзя. Просто я увлекся этим делом, и у меня стало хорошо получаться.

— Вы могли бы заняться чем-то другим, законным, — предлагает Джойс. — Например, программированием.

— Мне скоро пятьдесят, — напоминает Митч.

Как бы ему хотелось отказаться от всего этого. Когда он найдет героин, все будет кончено. Он уволится.

— Вы когда-нибудь сидели в тюрьме? — спрашивает Ибрагим.

— Нет, — говорит Митч.

— Вас когда-нибудь арестовывали? — спрашивает Джойс.

— Много раз, — отвечает Митч.

— Ты когда-нибудь кого-нибудь убивал? — спрашивает Рон.

Митч хмыкает:

— Если бы я всем подряд признавался в убийствах, разве не попал бы в тюрьму?

— Рон, с твоим бедром все в порядке? — интересуется Джойс.

— Все нормально, — отвечает тот.

— И самый главный вопрос, — говорит Элизабет. — Кто убил Калдеша Шарму? Вы?

Митч улыбается:

— Хорошая попытка, но старайтесь лучше.

— Еще виски? — предлагает Ибрагим.

Митч отказывается. Уже скоро он должен будет вернуться в Хартфордшир, и, поскольку в багажнике у него лежит самозарядное оружие, он не хотел бы, чтобы его останавливали за вождение в нетрезвом виде.

— Тогда вопрос попроще, — продолжает Элизабет. — Кто еще знал о шкатулке с героином?

— Несколько афганцев, — отвечает Митч. — Но вряд ли кому-то из них понадобилось бы это красть. Еще посредник, переправивший наркотики в Молдову, но он один из моих парней.

— Как его зовут? — спрашивает Ибрагим, делая пометки.

— Ленни.

— У кого-то здесь недавно родился правнук по имени Ленни, — встревает Джойс. — Имена постоянно ходят по кругу. Удивительно, да?

— Где его можно найти? — продолжает Ибрагим.

— У Дома есть его номер, — говорит Митч.

— О, наш друг Дом, — оживляется Элизабет. — Разумеется, он тоже в курсе дел? Должно быть, вы все время спрашиваете себя: не он ли стащил героин? Не подставил ли Калдеша в качестве козла отпущения?

Митч качает головой:

— Он знает все, но я не задумываясь доверил бы ему жизнь.

— Однако он знал, что хранилось в шкатулке. Он доставил шкатулку. Именно он встречался с Калдешем?

— Это большие деньги, — напоминает Джойс.

— По большому счету, не очень, — возражает Митч.

— Но ты зарабатываешь больше, чем он, — говорит Рон. — Сто тысяч все равно большие деньги для Дома.

— Они не облагаются налогом? — интересуется Ибрагим. — Скорее всего, нет. Но это я ответил на свой же вопрос. А вы знаете, что выигрыши в викторинах тоже не облагаются налогом? Между викторинами и контрабандой героина есть что-то общее.

Все ждут, пока не убеждаются, что Ибрагим полностью закончил.

— Все верны друг другу до первого предательства, — замечает Рон.

— Я не вижу никакого предательства, — говорит Митч. — Извини.

— Есть еще кто-нибудь, на кого бы вы могли направить наш интерес? — спрашивает Элизабет. — Вы продавали героин, но кто-то же его покупал?

— Ну уж нет, — отвечает Митч. — Вы получили от меня все, что хотели.

— Пока что, — говорит Ибрагим.

— А могу я теперь задать пару вопросов? — спрашивает Митч. — Прежде чем уйду.

Похоже, никто не против. Так что Митч сначала обращается к Ибрагиму:

— Ты действительно работаешь на Конни Джонсон?

— Ага, — подтверждает Ибрагим.

— Что ты для нее делаешь?

— Не могу сказать, — отвечает Ибрагим.

— Все настолько плохо, да? — говорит Митч. Затем переводит взгляд на Элизабет. — Теперь вы. Почему у вас пистолет?

Элизабет насмешливо улыбается:

— Что значит зачем? Чтобы стрелять в нехороших людей.

Господи! Митч поворачивается к Рону:

— Я действительно повредил тебе бедро?

Рон кивает:

— Конечно, повредил. Я же старик, идиот!

— Извини, — говорит Митч. — Я думал, что вы сперли мой герыч.

— Мы его не крали, — отвечает Джойс.

— Теперь вопрос для всех. Ну вы что, серьезно? — спрашивает Митч. — Вы же не думаете, что Дом в самом деле стал бы у меня красть? Даже ради ста тысяч это не имеет никакого смысла. С чего бы он взял, что ему это сойдет с рук?

— Что ж, — говорит Джойс, которая до сих пор вела себя так тихо, что Митч почти забыл о ее присутствии. — Вы сказали, что могли бы доверить ему свою жизнь. И он наверняка об этом знает, верно? Ну и у кого же лучше всего красть?

Она говорит это с такой теплотой, что Митч мгновенно понимает: возможно, она действительно права.

Ранним утром в вагончике довольно холодно, так что Донна до сих пор сидит в пуховике. Крис обеими руками сжимает стаканчик чая, купленный в автомате.

— Чем подробнее я навожу справки о Доме Холте и Митче Максвелле, тем мрачнее рисуются портреты, — говорит он. — Калдеш понятия не имел, с кем связался.

— Но Дом Холт не стал бы красть собственный героин, не так ли?

— Может, он поссорился с боссом? — предполагает Крис.

Он скатывает шарик из бумаги и бросает его по крутой дуге в мусорное ведро в углу комнаты. Шарик ударяется о бортик и отскакивает в сторону.

— Ага, боссы бывают те еще гады, — соглашается Донна. — Но как бы там ни было, сможем ли мы взглянуть на него, не привлекая внимания старшего следователя Риган и ее честно́й братвы? Есть кто-нибудь, с кем мы могли бы поговорить?

— Джейсон Ричи?

— Сын Рона? — переспрашивает Донна. — Почему нет, он вращается в интересных кругах.

Крис теперь дышит на руки.

— Можно попробовать узнать, что ему известно. Я поговорю с Роном.

Сильный порыв январского ветра вторгается в вагончик, когда старший инспектор Джилл Риган открывает дверь.

— Вы забыли постучать, — напоминает Крис.

— Теперь вы так одеваетесь на дежурство? — спрашивает у Донны Джилл.

— Какой-то идиот запихнул нас в вагончик, — отвечает Донна, еще сильнее застегивая молнию. — Мэм.

Джилл садится.

— Для вас в порядке вещей называть старших по званию идиотами, констебль?

— Именно так, — кивает Крис. — Я к этому вполне привык. Чем мы можем помочь?

— Кое-что показалось мне странным, — говорит Джилл.

— Вы служите в Национальном агентстве по борьбе с преступностью, — пожимает плечами Крис. — Странное, должно быть, случается каждый день.

Джилл продолжает:

— Где его телефон? Вот что меня по-настоящему беспокоит.

— Чей телефон? — переспрашивает Донна.

— Калдеша Шармы, — поясняет Джилл. — Интересно, куда он подевался?

— Это не наше дело, — напоминает Крис.

— Ага, — говорит Джилл. — Я тоже так подумала. Ваше дело — гоняться за лошадьми, не так ли?

— Мы делаем все, что в наших силах, — отвечает Крис. — Они очень подвижные.

— Вот только… Донна запрашивала вчера телефонную распечатку, — говорит Джилл, растирая озябшие руки. — Как же здесь холодно…

— Обычное расследование, — пожимает плечами Донна.

— Короче говоря, меня это насторожило. Вы когда-нибудь запрашивали распечатки звонков с других телефонов? И почему я нигде не вижу результаты последнего запроса?

— Мы — полицейские, — отвечает Крис. — Мы запрашиваем множество телефонных распечаток. Интересно, в диспетчерской есть запасной обогреватель?

— Если у вас вдруг окажется его телефон, — говорит Джилл, — то вас уволят из полиции, вы это понимаете?

— Тогда нам повезло, что его у нас нет, — заявляет Донна.

Все трое некоторое время пристально смотрят друг на друга. Крис пытается слегка повернуться на своем офисном стуле, и одно из колес отваливается. По мнению Донны, Крис держится довольно неплохо.

— Не пытайтесь влезать в это дело, — наконец произносит Джилл.

— Разумеется, — соглашается Крис. — Оно в надежных руках Национального агентства по борьбе с преступностью. Если вам понадобится наша помощь — мы тут неподалеку. Стоим, прислонившись к воротам, и жуем соломинки.

Джилл встает:

— Но если вдруг вы случайно наткнетесь на телефон…

— Тогда мы знаем, где вас искать, — кивает Крис.

— Как коллега коллегам… — говорит Джилл, — не вмешивайтесь.

— Принято к сведению, — отвечает Крис. — Не забудьте закрыть дверь, когда будете выходить.

Джилл удаляется, оставляя дверь широко открытой.

Крис встает, чтобы закрыть ее, и заодно убедиться, что старший следователь ушла.

— Есть информация по телефону Элизабет?

Донна смотрит на часы.

— Придет с минуты на минуту.

Сегодня четверг, поэтому вся банда собралась в Мозаичной комнате. На столе для сбора пазлов стоит наполовину съеденный бисквит королевы Виктории.

Время от времени они любят приглашать экспертов, и сегодня на беседу с ними пришли Нина Мишра и ее босс Джонджо, чтобы прочитать лекцию о том, как работает антикварный бизнес. Никогда ведь не угадаешь, что может пригодиться. Ибрагим, как всегда в подобных случаях, почитал кое-что загодя и думает теперь, что знает почти все.

— Если начать с самых основ, — говорит Джонджо, — то антиквариат — это все, чему больше ста лет. Все остальные предметы либо винтажные, либо коллекционные.

— Это согласуется с тем, что я прочитал, — кивает Ибрагим. — Он прав.

— А я и не знала, — говорит Джойс. — Мы с тобой коллекционные предметы, Элизабет.

— Все, чему больше ста лет, имеет свою историю, — продолжает Джонджо. — Кто сделал эту вещь и где?

— Кто купил, за сколько и когда? — подхватывает Нина.

— Ухаживали ли за ней, баловались ли ею, ремонтировали, перекрашивали или же долгое время держали на солнце?

— Однажды Джерри приобрел соусник на барахолке, — рассказывает Джойс. — Он был твердо уверен, что ему сотни лет, но потом мы увидели точно такой же в хозяйственном магазине.

— На самом деле вещи семидесятых годов теперь в большой цене, — замечает Нина.

Джойс улыбается:

— О, ему было бы приятно об этом узнать. А в то время я обзывала его по-всякому.

— Но даже если вещам больше ста лет, — продолжает Джонджо, — почти все они практически ничего не стоят — по причине массового производства, низкого качества или просто потому, что людям это не интересно.

Нина кивает:

— Мои родители иногда приносили домой замечательнейшие вещи: штопоры в форме павлинов, жестянки из-под печенья «Биг Бен». Все это потом продавалось в их магазине за десятку.

— Нина права, — соглашается Джонджо. — Почти все ничего не стоит. Самый легкий способ сколотить небольшое состояние на антиквариате — это профукать большое. А значит, вокруг тех немногих вещей, которые представляют какую-либо ценность, вращается весь антикварный бизнес. Сейчас, например, это какой-нибудь обеденный сервиз Клариссы Клифф[11] или керамика Бернарда Лича[12]. В следующем году будет что-то другое.

— Итак, если вы хотите просто зарабатывать на жизнь, — говорит Нина, — то уравнение довольно простое. Хотите продать вещь за десятку? Убедитесь, во-первых, что она обойдется вам всего в пятерку, а во-вторых, что она модная.

— То есть, что на нее найдется спрос, — поясняет Джонджо.

— Если вы сделаете все правильно, то будете год за годом зарабатывать на безбедную жизнь. Мои родители так до конца и не разобрались, как это работает. Они постоянно влюблялись в свой товар.

Джонджо наставительно произносит:

— Первое правило антикварных игр: никогда ни во что не влюбляйся.

— Дельный совет, — замечает Ибрагим, — о жизни в целом.

— Наверное, Калдеш зарабатывал на жизнь именно так? — спрашивает Джойс.

— По моему мнению, да, — отвечает Джонджо. — Он занимался антиквариатом полвека, знал, на что обращать внимание, у него имелись постоянные клиенты, которые ему доверяли, и арендная плата, которую он мог себе позволить. Уверен, у него бывали пустые недели, но вообще это неплохой рецепт здорового бизнеса.

— Плюс удовольствие от работы с необычными, красивыми или редкими вещами, — добавляет Нина. — Ты не станешь миллионером, но и скучно тебе не будет.

— А если действительно захотеть стать миллионером? — интересуется Рон. — Как это можно сделать?

Джонджо воздевает палец вверх:

— Вот! Чем не вопрос дня?

— Вы уже встречались с Самантой Барнс? — спрашивает Нина.

— Это следующий пункт в нашем списке дел, — отвечает Джойс.

— Давайте я вам кое-что покажу, — говорит Джонджо.

Порывшись в кожаном портфеле, он достает оттуда маленький бархатный мешочек. Затем надевает пару белых перчаток, развязывает шнурок мешочка и выкладывает себе в ладонь серебряную медаль.

— О-о-о! — вырывается у Джойс.

Джонджо поднимает руку и показывает медаль каждому по очереди.

— Итак, предмет нашего внимания — только, пожалуйста, не трогайте руками! — медаль «За выдающуюся службу», которую вручали во время Второй мировой войны. С тех пор ее передавали из поколения в поколение внутри одной семьи, однако их правнуки теперь поступили в университет, так что владельцы медали принесли ее мне, попросив оценить, за сколько ее можно продать.

— Она прекрасно смотрелась бы в соцсетях, — замечает Джойс. — А у меня там в основном фотографии Алана. Вы не возражаете?

— Минуту, — говорит Джонджо. — Я спросил у семьи, каково их мнение относительно стоимости медали, и они мне ответили, что, судя по тому, что они прочитали, «За выдающуюся службу» может стоить до десяти тысяч фунтов стерлингов.

— Да ладно! — удивляется Рон.

— Я обязан был сообщить им, что их дезинформировали, — продолжает Джонджо. — И что на самом деле, учитывая великолепное состояние медали и ее происхождение — ведь она хранилась в семье с момента вручения, — ее цена может значительно превысить тридцать тысяч фунтов.

Рон изумленно восклицает:

— Етить-колотить!

— Рон, — укоряет его Джойс.

— Красивая медаль, правда? — спрашивает Джонджо.

— Очень, — соглашается Джойс.

Джонджо кладет медаль обратно в мешочек и снимает перчатки.

— А чем она особенно прекрасна, Джойс, как вы считаете?

— Ну, она довольно… блестящая?

— Я скажу вам, что́ в ней самое прекрасное, — говорит Джонджо. — И это подскажет вам, как стать миллионером в мире антиквариата. Самое прекрасное в медали — бархатный мешочек, белые перчатки и то, как я понизил голос, изображая благоговение.

— Я тоже иногда так делаю, — перебивает его Ибрагим.

— Самое прекрасное — это история, — продолжает Джонджо. — О правнуках и семье, которая решилась, наконец, продать награду предка.

— Что ж, да, — кивает Джойс. — Это тоже было великолепно.

— Но все это ложь, — говорит Джонджо, бесцеремонно бросая медаль на стол. — Это совершеннейший хлам, изготовленный в мастерской примерно в двадцати милях отсюда. Есть один джентльмен, который зарабатывает ими на жизнь, и вы должны тщательно отслеживать таких людей. Данный экземпляр просочился через сеть местного аукционного дома, но, к счастью, под рукой оказался я, чтобы указать им на ошибку. С тех пор я храню эту медаль, дабы преподавать тот урок, который я только что преподал вам. Суть урока: если вы способны рассказать интересную историю, то сможете продать кусочек металла стоимостью в пять шиллингов за тридцать тысяч фунтов. Именно так становятся миллионерами.

— И именно такую игру ведет Саманта Барнс, — подхватывает Нина. — Подделки. Имитации. Фальшивки. В основном картины. Практически каждая гравюра Пикассо, выпущенная ограниченным тиражом, которую можно увидеть в интернете, — это ее рук дело. Большинство работ Бэнкси и Дэмьена Херста. Она пишет и Лоуренса Лаури — что угодно.

— И, как я подозреваю, теперь она замешана в чем-то похуже, — говорит Джонджо. — И Калдеш мог об этом знать.

Нина кивает:

— Мне тоже известна ее репутация.

— Я где-то читала, что Бэнкси — это на самом деле человек, который создал передачу «Сделай сам», — встревает Джойс. — Ник Ноулз. Правда, стоит ли в это верить? Не знаю.

Ибрагим воспринимает это как сигнал к тому, чтобы перейти к насущным делам.

— Вот график, — говорит он и раздает всем ламинированные листы. — Я начинаю думать, что такого рода информацию мне стоит распространять в цифровом виде. Печатные копии довольно ресурсоемки. Мне бы хотелось, чтобы к 2030 году Клуб убийств по четвергам стал углеродно-нейтральным.

— Для начала можно перестать ламинировать все подряд, — замечает Рон.

— Шаг за шагом, Рон, — отвечает Ибрагим, — шаг за шагом.

В глубине души он осознаёт, что Рон прав, но не чувствует в себе достаточно сил, чтобы расстаться с машинкой для ламинирования. Наверное, точно так же Америка относится к угольным электростанциям.

— Мне нужно уйти без четверти двенадцать, — говорит Элизабет. — Просто ставлю вас в известность.

— Но на двенадцать назначена встреча, — напоминает Ибрагим. — Как обычно.

— У меня другие планы.

Джойс интересуется:

— Какие планы?

— Прокатиться со Стефаном. Немного подышать свежим воздухом. Ибрагим, давайте перейдем к графику.

— Кто будет за рулем? — не отстает Джойс.

— Богдан, — отвечает Элизабет. — Ибрагим, прошу, я тебя задерживаю.

— Возможно, я была бы не против прокатиться, — говорит Джойс, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ибрагим снова берет процесс в свои руки. Жаль, он не знал, что у них всего сорок пять минут на встречу. Его жизнь измеряется часами. Впрочем, неважно — просто плыви по течению, Ибрагим. Он подготовил примерно восьмиминутную преамбулу о природе зла, но теперь придется отложить ее на другой случай и сразу перейти к делу. Это немного огорчает.

— Чтобы добраться до смысла убийства, — начинает он, — похоже, нам предстоит ответить на два ключевых вопроса. Во-первых, где теперь героин, а во-вторых, кому звонил Калдеш после разговора с Ниной? Я что-нибудь упустил?

— Зачем он купил лопату? — спрашивает Рон.

— Это упомянуто в разделе «Прочие факты» на листе, который ты держишь в руках, Рон.

— Приношу свои искренние извинения, — отзывается тот. — Так и где же героин?

— Нина, вы сказали, что Калдеш арендовал гаражный бокс в Файрхэвене? — спрашивает Джойс.

— Именно, — кивает Нина. — Правда, понятия не имею где.

— Возможно, героин лежит там, — предполагает Джойс. — Держу пари, мы могли бы найти его следы.

— Возможно, — соглашается Ибрагим. — Или он уже продан. Конечно, вряд ли героин прибрал себе Митч Максвелл. Но тогда кто же?

— Интересно, — подхватывает Элизабет, — не найдется ли у Конни Джонсон еще какой-нибудь информации для нас, Ибрагим? Мы до сих пор не знаем, кто деловой партнер Митча.

— Я увижусь с ней в понедельник, — говорит Ибрагим.

Джонджо спрашивает:

— Кто такая Конни Джонсон?

— Она похожа на Саманту Барнс, только в области наркотиков, — поясняет Джойс. — Возможно, я могла бы испечь для нее булочек, Ибрагим. Не думаю, что в тюрьме кормят булочками.

— Конечно, — ворчит Рон. — Она хочет меня убить. Испеки ей булочки.

— И все же, чем ты займешься? — спрашивает Джойс у Элизабет. — Куда вы поедете?

— Есть чем заняться, есть кого повидать, — туманно отвечает та.

У Джойс звонит телефон. Она смотрит на дисплей, затем принимает вызов.

— Привет, Донна, какой приятный сюрприз! А я как раз вчера о вас вспоминала. По ITV3 идет сериал про полицейских, «Кегни и Лейси», и вот Кегни, а может быть, и Лейси — во всяком случае, блондинка — заходит в бар и говорит… О… Да, конечно, да… — Немного приунывшая Джойс протягивает телефон Элизабет. — Тебя.

Элизабет прикладывает телефон к уху.

— Да? Мм... хм… Мм... хм… Мм... Хм-м! Да… Да… Это вас не касается… Да… Спасибо вам, Донна, я очень благодарна.

Она возвращает телефон Джойс.

— Так вот, Кегни или Лейси заходит в бар, и…

— Ибрагим, — говорит Элизабет, — ты свободен сегодня днем?

— Я надеялся позаниматься зумбой, — отвечает Ибрагим. — У них появился новый учитель, и он…

— Ты поедешь в Петворт с Джойс, — перебивает его Элизабет. — Мне нужно, чтобы вы немедленно поговорили с Самантой Барнс.

— Что ж, мне действительно нравится антиквариат. И еще меня очень интересует контрабанда героина. В греховных занятиях есть что-то…

Элизабет останавливает Ибрагима поднятием руки:

— Донна проверила распечатки моих телефонных разговоров.

— Так-так, — говорит Рон.

— Во вторник в 16:41 я позвонила Саманте Барнс.

Ибрагим отрывает взгляд от своих заметок.

— И что?

— А то, — отвечает Элизабет, — что вместо номера Саманты Барнс в распечатках стоит код 777.

Они ползут в пробке по шоссе А23, чуть севернее поселка Кулсдон, однако Стефан, сидящий впереди с Богданом, похоже, наслаждается поездкой. Он не перестает закидывать Богдана вопросами с тех пор, как они покинули Куперсчейз.

— Есть один хороший музей, — говорит Стефан, — в Багдаде. Ты там был?

Он задает этот вопрос уже во второй раз.

— Бывал ли я в Багдаде? — переспрашивает Богдан. — Нет.

— О, тебе обязательно надо побывать, — произносит Стефан.

— Хорошо, обязательно побываю.

Время, конечно, вышло неудачное: Элизабет жалеет, что пришлось так резко прервать встречу. Но у Виктора плотный график, а ей необходимо его увидеть. И Виктор должен увидеть Стефана.

Джойс наблюдала, как они все вместе садились в машину, но даже не помахала на прощание, так что, возможно, она что-то подозревает. Элизабет надеется, что Джойс отвлечется на важную поездку к Саманте Барнс. Хорошо, что Элизабет догадалась попросить Донну проверить номер Саманты, чтобы узнать, не окажется ли он с кодом 777. С ее стороны это была счастливая догадка, и предчувствие ее не обмануло. Но действительно ли Калдеш звонил Саманте? Он спрашивал совета? Он хотел продать ей героин?

Элизабет пытается пока выбросить эти вопросы из головы. Сейчас надо сосредоточиться на куда более важных делах.

— Есть вещи, в которые трудно поверить, — говорит Стефан. — Которым тысячи лет. Они заставляют посмотреть на жизнь с другой стороны. Ты когда-нибудь прикасался к чему-нибудь такому, чему было бы шесть тысяч лет?

— Нет, — отвечает Богдан. — Возможно, машина Рона?

— Нам надо съездить туда, Элизабет. Всем вместе. Свяжись со старым турагентом.

— Там больше нет туристических агентств, — отвечает Богдан, перестраиваясь на автобусную полосу, чтобы объехать пробку.

— Нет туристических агентств, — говорит Стефан. — Для меня это новость.

— Я попробую узнать, — успокаивает его Элизабет. — Багдад…

Чего бы она сейчас не отдала, чтобы повторить ту поездку! Она вспоминает, как Стефан обнимал ее за талию. Как они пили холодную водку под солнцем Ближнего Востока.

Теперь Богдан выезжает на аварийную полосу, чтобы обогнать очередную машину.

— Вы ужасно водите машину, — замечает Элизабет. — И нарушаете правила.

Богдан соглашается:

— Я знаю. Но я обещал привезти вас к 13:23.

— У нас полно времени, — говорит Стефан. — Оно кружит вокруг и смеется над нами.

— Скажи это гугл-карте, — отзывается Богдан.

— А куда мы едем? — спрашивает Стефан.

И этот вопрос он задает не в первый раз.

— В Лондон, — говорит Элизабет. — Повидаться со старым другом.

— С Калдешем?

— Нет, Стефан, не с Калдешем, — отвечает она.

Ее мучит чувство вины. Элизабет слишком много расспрашивала Стефана о Калдеше. Об их общих знакомых и прочем. Она даже упомянула Саманту Барнс и Петворт, но в глазах Стефана не мелькнуло ни намека на воспоминания.

— С моим старым другом или с твоим? — спрашивает Стефан. — А мы можем заскочить в «Реформ-клаб»[13] на обратном пути? В их библиотеке есть книга, которую я ищу.

— Мы едем к моему другу, но ты уже с ним знаком, — отвечает Элизабет. — Он может нам помочь.

Стефан разворачивается на сиденье и смотрит на Элизабет:

— А кому конкретно нужна помощь?

— Всем нам, — говорит Богдан, — если мы хотим успеть к 13:23.

Пробка не рассасывается вплоть до бывшей электростанции «Баттерси». Лондон забит машинами до отказа.

Сейчас Элизабет почти не скучает по Лондону. Раньше они со Стефаном постоянно бывали здесь: посещали выставки, спектакли, обедали в клубе. А однажды попали на лекцию профессора физики Брайана Кокса в Альберт-холле. Слушали о величии космоса. «Мы все пришли со звезд, и все вернемся к звездам». Ей понравилась лекция, но зачем-то там были лазеры, без которых она легко могла бы обойтись.

Понимала ли она тогда, что это были лучшие времена? Что это был высший момент счастья? Пожалуй, да. Понимала, что ей достался великий дар. Элизабет вспоминает, как разгадывала кроссворд в вагоне поезда и рядом с ней сидел и зачитывал подсказки Стефан в очках, наполовину спущенных на нос, и с банкой пива в руках. («Я буду пить пиво только в поездах и больше нигде, не спрашивай почему».) Настоящий секрет в том, что, когда они смотрели друг на друга, каждый думал, что заключил выгодную сделку.

Но сколько бы жизнь ни учила вас тому, что ничто не вечно, все равно каждая утрата вызывает шок. Когда мужчина, которого ты любишь всем сердцем, начинает возвращаться к звездам — постепенно, атом за атомом.

А что же Лондон? Лондон медлителен, сер и забит машинами. Теперь придется пробираться по нему с трудом. Неужели именно в это превратится жизнь без Стефана? В медленный поток машин, смердящих выхлопными газами и моргающих стоп-сигналами?

Богдан проверяет маршрут через «Гугл», в то время как Стефан указывает на ориентиры.

— «Овал»! Это же «Овал», Элизабет!

— Крикетный стадион, да?

— Ты прекрасно знаешь, что да, — говорит Стефан.

Богдан сворачивает в противоположную сторону — на узкую, мощенную булыжником улочку.

К месту назначения они прибывают в 13:22.

Ибрагим начинает отчаиваться. Они доехали до самого центра Петворта, не увидев по дороге ни одного парковочного места. Город весьма красив — с мощеными улочками, цветами в витринах, антикварными лавками через каждые пять ярдов, — но он не может им насладиться. Как быть, если просто-напросто негде припарковаться? Что тогда? Парковаться незаконно? Нет уж, спасибо, штраф на ветровом стекле им совершенно ни к чему. Или, что еще хуже, машину куда-нибудь отбуксируют. Тогда как они вернутся домой? Они застрянут. В Петворте. Как бы очаровательно ни выглядело это название в путеводителях, Ибрагиму оно чуждо. Где бы он ни был и что бы ни делал, всегда лишь одна мысль не дает ему покоя: как я вернусь домой? А если машину конфискуют? Вернуться будет невозможно.

Ибрагим пытается взять под контроль дыхание. Он уже собирается сказать: «Ну что же, Джойс, тут нет мест для парковки, так что давайте вернемся домой и приедем в следующий раз», когда из ниши справа от них задним ходом выезжает «Вольво». Джекпот!

— Сегодня наш счастливый день, — говорит Джойс. — Мы должны купить лотерейный билет!

Ибрагим выдыхает, но не упускает возможности преподать ей важный урок.

— Джойс, как раз этого мы ни в коем случае не должны делать. Не бывает никаких счастливых дней, есть только отдельные порции удачи.

Джойс лишь вздыхает в ответ.

Пространство внутри ниши широкое, открытое и гостеприимное. Даже боковым зеркалам ничто не угрожает.

— Нам только что досталась толика удачи: освободилось парковочное место. Ожидать немедленной второй удачи — безумие. Маленькие крупицы удачи, подобные этой, на самом деле — если заглянуть в самую суть — говорят о невезении.

— Может, выйдем из машины? — предлагает Джойс.

— Итак, причина, по которой существует невезение, — продолжает Ибрагим, — заключается в логичном предположении, что в нашей жизни всем выпадает одинаковое количество моментов случайной удачи. Забудьте на мгновение об «удаче», которую мы приобретаем упорным трудом; я говорю об элементарной удаче, которая выпадает на нашу долю. О счастливых случайностях, как выразились бы поэты.

— Мне кажется, Алан хочет в туалет, — замечает Джойс, и Алан, бродящий взад-вперед по заднему сиденью, лает в знак согласия.

— И если нам выпадет одинаковое число этих случайных мгновений удачи, — говорит Ибрагим, выравнивая машину в последний, как он надеется, раз, — то лучше не тратить их по мелочам. Возможно, вы успеете на автобус, имея в запасе секунду, или найдете идеальное место для парковки, но эти две крупицы везения могут означать, что у вас не останется других мгновений удачи для больших дел, например для выигрыша в лотерею или встречи с мужчиной вашей мечты. Гораздо лучше выбрать день, когда бы мы не нашли места для парковки, чтобы сказать: «Мы должны купить лотерейный билет». Понимаете?

— Конечно, понимаю, — кивает Джойс, отстегивая ремень безопасности. — Спасибо вам, как всегда.

Ибрагим не уверен, что она действительно понимает. Иногда Джойс говорит то, что ему хотелось бы услышать. Кстати, так делают многие люди. Но он все равно прав. Приберегайте удачу для больших дел, пусть на мелочи тратится невезение. Джойс выходит из машины и берет Алана на поводок. Ибрагим, выйдя, оглядывается по сторонам. Только теперь, припарковавшись, он может оценить, насколько красив Петворт. И если он правильно запомнил карту — а он ее запомнил, — то путь до антикварного магазина Саманты Барнс должен пролегать дальше по той улице, где они остановились, затем второй поворот направо и первый поворот налево. А кафе, в котором Джойс хочет пообедать, — в том же самом направлении, налево, затем первый поворот направо. Он скачал для нее меню, но не стал распечатывать, поскольку надо же с чего-то начинать. Ибрагим прилепил и к принтеру, и к ламинатору стикеры с вопросом: «А что бы на твоем месте сделала Грета Тунберг?»

Джойс идет впереди с восхищенным Аланом, который останавливается через каждые несколько ярдов, чтобы понюхать какую-нибудь очередную чудесную новинку. Он лает на почтальона, неизменно попадающегося Алану, где бы тот ни оказался, и пытается перетащить Джойс через дорогу, когда замечает другую собаку. Они сворачивают во второй поворот направо, а затем в первый налево и оказываются перед магазином «Г&С АНТИКВАРИАТ. В ПРОШЛОМ — С&У АНТИКВАРИАТ».

Колокольчик на двери производит ласкающий душу местечковый «звяк», как только они входят. Заранее предупрежденная Элизабет Саманта Барнс уже ждет их с чайником чая и тортом «Баттенберг» на прилавке. Элизабет наверняка захочет узнать, как выглядит Саманта Барнс. Ибрагим не очень хорошо запоминает такие вещи, но он постарается. Она одета в черное и чрезвычайно элегантна. Для более подробного описания Ибрагим чувствует себя недостаточно компетентным. Хотя если попробовать сосредоточиться, то можно отметить, что у нее темные волосы и красная помада. Остальные детали, пожалуй, лучше оставить Джойс.

— Вы, должно быть, и есть те самые Джойс и Ибрагим? — спрашивает Саманта.

Джойс пожимает Саманте руку.

— И Алан, да. Очень любезно с вашей стороны встречать нас вот так. Уверена, у вас полно забот.

Саманта указывает на пустой магазин:

— Мне стало интересно, о чем вы хотите спросить. Кстати, если Алану захочется пить, под прилавком есть миска с водой.

Теперь Ибрагим протягивает ладонь:

— Ибрагим. Вы не поверите, где мы припарковались. Просто не поверите.

— Уверена, что не поверю, — соглашается Саманта, пожимая руку и ему. Затем приглашает их присесть и принимается наливать чай. — Любопытно, что за история с наркотиками? Звучит не слишком по-петвортски.

— Героин вдруг оказывается везде и сразу, — говорит Джойс, — как только начинаешь обращать на него внимание. Вы пока разливайте чай, а я нарежу «Баттенберг».

— И убийства тоже?

— Пугающе распространенное явление, — кивает Ибрагим. — Мы слыхали, у вас очень красивый дом, миссис Барнс.

— Зовите меня Самантой, — говорит она. — И где же вы такое слыхали?

— Схватываем то там, то здесь, — уклончиво отвечает Джойс.

Ибрагим видит, что в отсутствие Элизабет Джойс начинает копировать ее манеры, получая от этого нескрываемое удовольствие.

— Что ж, у нас действует правило: если что-то схватил — плати, — говорит Саманта. — Молоко? Сахар?

— А это обыкновенное молоко? — спрашивает Джойс.

— Конечно.

Джойс кивает:

— Тогда с молоком для нас обоих. Вы знаете, что нашего друга Калдеша Шарму убили?

— Да, читала об этом в вечерке «Аргуса», — говорит Саманта. — И что же вы думаете? Это я его убила? Или, может, знаю, кто убил? Или же вы подозреваете, что я могу стать следующей жертвой? В любом случае это чрезвычайно будоражит нервы.

— Мы просто надеялись, что у вас может оказаться какая-нибудь информация, — объясняет Ибрагим. — Мы предполагаем, что кто-то использовал магазин Калдеша для перепродажи партии героина. Вам это не кажется нереалистичным?

Саманта отхлебывает чай.

— Нереалистичным? Нисколько. Я бы не сказала, что это обыденное явление в мире антиквариата, но время от времени можно услышать о таких вещах.

— А вас когда-нибудь просили о подобном? — спрашивает Джойс.

— Никогда, — отвечает Саманта. — Да никто бы и не посмел.

— В таком случае Калдеш, похоже, решил взять быка за рога и сам продать героин, — говорит Ибрагим. — Об этом писали в вечерке «Аргуса»?

— Ни слова, — качает головой Саманта. — Вы знаете, кому он его продал?

— Нет, потому-то мы и здесь, — говорит Джойс. — Кстати, «Баттенберг» потрясающий. Из «Маркса и Спенсера»?

— Его испек мой муж Гарт, — отвечает Саманта.

— У него талант, — восхищается Джойс. — Поймите, мы здесь не для того, чтобы совать нос в ваши дела или, боже упаси, обвинять в чем-то. Просто у вас на вид небольшой антикварный магазинчик…

— И все же вы зарабатываете ужасно много денег, — подхватывает Ибрагим.

Джойс продолжает:

— И вот нам подумалось — признаться, с подачи Элизабет, — что вы могли бы стать хорошим консультантом в области пересечения антиквариата с преступностью. Согласитесь, звучит логично.

— Я абсолютно не понимаю, к чему вы клоните, — отвечает Саманта. — Но могу высказать свою дилетантскую точку зрения, если вы считаете, что она вам в чем-то поможет.

— Мы лишь о том, — успокаивает ее Ибрагим, — что свежий взгляд, безусловно, не помешает.

— Допустим, у вас в руках оказалось большое количество героина… — говорит Джойс.

— Насколько большое? — перебивает ее Саманта.

— На сто тысяч фунтов стерлингов или около того. Кому бы вы попытались его продать? Есть ли на примете темные личности, которым вы могли бы позвонить?

Саманта качает головой:

— Сходу никто не припоминается.

— Мы сделали предположение, — продолжает Ибрагим. — Всего лишь предположение, что если Калдеш решил продать героин, то он мог позвонить вам.

— В самом деле? — спрашивает Саманта, после чего отхлебывает чай. — И какие же основания были для такого предположения?

— Калдеш звонил на номер, который невозможно отследить, — отвечает Ибрагим. — Незадолго до собственной гибели. По каким-то причинам, известным только вам, — я уверен, по совершенно невинным причинам, — у вас такой же неотслеживаемый номер. И вот, сопоставив эти два факта, мы задались вопросом: не являетесь ли вы той самой темной личностью, которую мы ищем?

— Мм, — тянет Саманта. — Это слишком смелый вывод. И к тому же попахивающий клеветой.

Остудив чай, Джойс спрашивает:

— А как вы зарабатываете на жизнь? Вы не против, если я полюбопытствую?

— Я продаю антиквариат.

— Мы посмотрели на ваш дом в «Гугле», — говорит Джойс. — Должно быть, продажа вешалок для шляп приносит несметные богатства.

— Пожалуй, и сама погуглю, когда вы уйдете.

— У вас есть подработки? — спрашивает Ибрагим.

— Я преподаю танцы в клубе для пожилых, — отвечает Саманта. — Хотя мне за это не платят.

— Значит, точно, — говорит Джойс; чай наконец остыл настолько, что можно сделать глоток, — героин.

Дверь магазина открывается, и практически весь проем сверху донизу заполняет крупный мужчина в стеганке и шерстяной шапке. Затем он входит, слегка пригнувшись.

— Гарт, дорогой, — обращается к нему Саманта. — А это Джойс и Ибрагим.

— И Алан, — добавляет Джойс.

Гарт безо всякого выражения смотрит на Джойс с Ибрагимом, затем переводит взгляд обратно на Саманту и пожимает плечами. Алан тут же устремляется к новому интересному человеку, но если Гарт и замечает собачьи подскоки, то никак на них не реагирует.

— Саманта сказала, что это вы испекли «Баттенберг», — говорит Джойс, держа десертную вилку. — Он по-настоящему восхитителен.

— Секрет в муке грубого помола, — отвечает Гарт.

— Гарт, милый, — начинает Саманта, — Джойс только что интересовалась, кто мог бы купить героина на сто тысяч фунтов стерлингов?

Гарт смотрит прямо на Джойс:

— Вы продаете героин?

— Нет, — хихикает та. — Один наш друг. Хотя я не стала бы зарекаться, что через пару лет мы этим не займемся.

Саманта поясняет:

— Кто-то нарвался на убийцу. Наверное, сделка или еще что-то пошло наперекосяк. Героин пропал, и к нам обратились за экспертным мнением.

— Вообще без понятия, — отвечает Гарт. — Какой забавный вопрос для четверга.

— Тебе тоже так показалось? — подхватывает Саманта.

Алан впадает в неистовство, поскольку Гарт не обращает на него внимания. Он демонстрирует все свои трюки, но тот даже не смотрит. Гарт усиленно размышляет, как включившийся мощный суперкомпьютер. Он пристально смотрит на Джойс:

— Вы знаете, где сейчас героин, бабуля?

— Джойс, — поправляет она. — И нет, не знаю. Но где-то он точно есть. Полагаю, кто-то его взял. Кто-то ведь должен был взять, да? Как вы думаете, Гарт?

— Где-то он есть, безусловно, — соглашается Гарт. — У вас есть какие-нибудь идеи? Или, может, подозрения?

— Кому бы вы позвонили, Гарт, если бы в ящике вашего стола вдруг появилась шкатулочка с героином?

— Я бы позвонил в полицию, — отвечает Гарт, после чего кивает Саманте. — Верно, милая?

— Когда появляется что-то незаконное, мы сразу звоним в полицию, — подтверждает Саманта. — Ведь кто еще защитит нас, кроме них?

Джойс отхлебывает чай.

— И все же вы предполагаете, что сумеете найти героин? — спрашивает Саманта. — Может, еще чашечку чая, Джойс?

— В последнее время моего мочевого пузыря не хватает на две чашки. А ведь раньше я хлебала его, как верблюд.

— Мы найдем пропажу, — говорит Ибрагим. — Я по-прежнему в это верю. Если вы нуждаетесь в моем взвешенном мнении…

Гарт, на которого продолжает напрыгивать Алан, отворачивается от Ибрагима и обращается к Джойс:

— Между прочим, такая собака стоит миллион баксов.

— Вы можете погладить его, если хотите, — предлагает Джойс. — Его зовут Алан.

Гарт качает головой:

— С собаками нужно вести себя твердо. Пусть сначала заслужит ласку.

— Абсолютно согласен, — кивает Ибрагим, украдкой засовывая мятную конфету «Поло» обратно в карман.

— Ибрагим, у меня к вам вопрос, — говорит Саманта, — по поводу человека, который принес героин в магазин. Вы, случайно, не знаете, кто это?

— Знаем, — отвечает Ибрагим. — На самом деле мы с ним даже встречались. Он показался нам достаточно любезным человеком, хотя и склонным к перепадам настроения. Хотя, я думаю, такова природа наркобизнеса, верно? Продавать наркотики — это вам не обувью торговать. Или, скажем, антиквариатом. Такое занятие наверняка привлекает определенного рода…

Гарт поднимает руку, останавливая Ибрагима:

— Мне бы хотелось, чтобы вы поменьше болтали. У меня низкая переносимость скуки. Я таким родился, и врачи ничего не могут с этим поделать.

— Я вас понял, — отвечает Ибрагим. — Низкая переносимость скуки часто может означать, что…

Гарт снова поднимает руку. Ибрагим с некоторым трудом прекращает говорить. Это огорчительно, поскольку он приблизился к тому, чтобы высказать интересную мысль. Как же часто люди обрывают его, когда он только-только подходит к предгорьям результатов наблюдений. Подобное чрезвычайно расстраивает. Как же много мир упускает из виду, не давая Ибрагиму достаточно времени, чтобы по-настоящему включиться в работу. Безусловно, это свидетельствует, что общество сейчас страдает от дефицита внимания. Непреодолимое влияние современного мира практически уничтожает всё… Ибрагим вдруг понимает, что кто-то прямо сейчас задал ему вопрос.

— Прошу прощения?

— Я спросила, как зовут этого джентльмена? — говорит Саманта, отрезая кусочек «Баттенберга» для Гарта.

— Мистер Доминик Холт, — отвечает Ибрагим. — Он из Ливерпуля.

— Может, вы что-то о нем слышали? — спрашивает Джойс.

— Доминик Холт?

Саманта вопросительно смотрит на Гарта. Тот качает головой.

— Нет, мы его не знаем, — говорит Саманта. — Извините.

Однако Ибрагим, с радостью и благодарностью принимающий второй кусочек «Баттенберга», готов поспорить на парковочное место в Петворте, что оба их собеседника лгут.

— Элизабет попросила меня поговорить с тобой, Стефан, — произносит Виктор. — Виски?

— Мне нельзя, я за рулем, — отказывается тот. — Ты же знаешь, как теперь с этим строго.

Стефан и Виктор сидят на широком белом полукруглом диване в огромном пентхаусе Виктора. За панорамными окнами перед ними раскинулся Лондон. Элизабет с Богданом вышли наружу и расположились на террасе, плотно укутавшись, чтобы не мерзнуть.

— Стефан, у тебя деменция, — говорит Виктор. — Полагаю, ты об этом знаешь?

— Э-э, об этом речь уже заходила, верно? Я еще не совсем в отключке. В батарейке еще осталось немного заряда.

— Это письмо дает тебе Элизабет каждое утро?

Виктор протягивает Стефану лист бумаги. Стефан берет его в руку, окидывает взглядом.

— Да, я его помню.

— Ты веришь в то, что там написано?

— Да, наверное. Что мне еще остается?

— Это очень смелое письмо, — продолжает Виктор. — Очень мудрое. И очень печальное. Элизабет говорит, вы оба не знаете, что делать.

— Напомни еще раз, кто ты такой?

— Виктор.

— Да, я знаю, что ты Виктор. По дороге сюда мы только и говорили, мол, «Виктор то» или «Виктор сё». Но кто ты? И почему мы здесь?

— Когда-то я был высокопоставленным сотрудником КГБ, — отвечает Виктор. — Теперь, полагаю, кто-то вроде мирового судьи для международных преступников. Я разрешаю споры.

— А откуда ты знаешь мою жену?

— Я познакомился с Элизабет, когда она работала в МИ-6, Стефан.

Стефан смотрит на балкон. Смотрит на жену.

— Вот уж темная лошадка…

Виктор кивает:

— Очень темная.

— Знаешь, когда я был мальчиком, — говорит Стефан, — у нас ездил троллейбус. Ты знаешь, что такое троллейбус?

— Это как автобус?

— Как автобус, ага. Не совсем автобус, но что-то вроде него. Он ездит за счет тока в проводах. Они курсировали по всему Бирмингему, откуда я родом. Ты бы ни за что не догадался, что я из Бирмингема, да?

— Да, — соглашается Виктор. — Ни за что бы не догадался.

— Ага, акцент из меня выбили еще в школе. Так вот, из центра города ходил троллейбус, доезжавший до конца нашей улицы. Мы жили на крутом холме, и туда не очень-то хотелось подниматься пешком. Так что мы доезжали из центра на этом троллейбусе. Но в троллейбус, идущий в центр, мы не садились, поскольку, знаешь ли…

— Он едет вниз, — подсказывает Виктор.

— Под гору, — подтверждает Стефан. — Но вот в чем штука, шеф, вот в чем штука: знаешь, какой номер был у этого троллейбуса?

— Нет. Но ты знаешь.

— 42, — говорит Стефан. — По субботам это был маршрут 42а, а по воскресеньям он не ходил.

Виктор снова кивает.

— И я помню это ясно как божий день. Тот троллейбус словно выжжен в моем сознании. Но я впервые слышу, что моя жена работала в МИ-6. Полагаю, она мне это уже говорила?

— Говорила, — соглашается Виктор.

— И каково это? Для Элизабет? Каково ей жить со мной?

— Очень трудно.

— Она ведь не на это подписывалась, да? — спрашивает Стефан.

Виктор качает головой:

— Нет, она подписывалась на любовь. Она очень тебя любит. В этом ты везунчик.

— Везунчик? У тебя ведь тоже есть к ней чувства, да?

— А у кого их нет?

— Ни у кого больше, шеф, — заявляет Стефан. — Насколько мне известно, только у тебя и у меня.

Оба мужчины улыбаются.

— Она доверяет тебе, — говорит Стефан.

— Доверяет, — кивает Виктор. — Итак, расскажи мне немного о том, что ты чувствуешь.

Стефан глубоко вздыхает:

— Виктор, это все в моей в голове, пока я еще могу объяснить… Вещи как бы замерли вокруг меня. Хотя мир… Он продолжает двигаться вперед, я понимаю это, я чувствую. И ничто не остановит этого движения. Но мой мозг все время возвращается назад. И даже сейчас возвращается. Это как ванна, из которой вынули пробку. Круги, круги, круги. И каждый раз что-то новое, что-то опять неведомое, и вот я пытаюсь карабкаться вверх по воронке. И это я еще в своей лучшей форме, когда хоть как-то улавливаю суть.

— Я так и понял, — говорит Виктор. — Ты все объясняешь здраво.

— Троллейбус номер 42, Виктор, вот где я остаюсь. Все остальное — белый шум, слова, которых я не слышу.

— Стефан, я здесь, чтобы помочь тебе… По крайней мере, надеюсь, — произносит Виктор. — Я здесь, чтобы выслушать и увидеть, как сильно у тебя болит. Именно это хочет понять Элизабет. Она знает, что ты не скажешь правду, если она спросит у тебя прямо. Ей нужно, чтобы спросил я.

Стефан понимает.

— Думаю, я уже знаю ответ, — вздыхает Виктор. — Твое лицо говорит само за себя. Тебе действительно настолько больно?

Стефан улыбается и опускает взгляд в пол. Затем выходит к Элизабет и Богдану на террасу и, наконец, снова возвращается к Виктору. Он наклоняется и успокаивающе кладет руку Виктору на колено.

— Именно так, шеф, именно так. Больно настолько, что словами не выразить.

Джойс

Я только что испекла «Баттенберг» из муки грубого помола; и оказалось, что Гарт совершенно прав. Правда, торт получился не так хорош, как у него, поэтому, полагаю, он утаивает что-то важное. Когда мы встретимся в следующий раз, я обязательно спрошу.

У меня в самом деле есть предчувствие, что мы еще встретимся.

Похоже, мы с Ибрагимом оба поняли, что Саманта и Гарт лгали. Хотя в чем именно? Они определенно знают больше, чем говорят.

Но в любом случае он умеет печь.

Было так приятно побывать в Петворте вчера! После визита к Саманте и Гарту мы прошлись по местным магазинчикам. Я купила подкову, потому что Джерри обязательно бы ее захотел, а Ибрагим по каким-то одному ему известным причинам разжился старым лондонским уличным указателем с надписью «Эрлс-Корт-роуд». Он объяснил, что купил его только потому, что название звучит ужасно по-королевски, но я, если честно, ему не поверила. У него всегда есть причина — это же Ибрагим. Я спросила его, что происходит с Роном и Полин, а он ответил, что хотел спросить меня о том же самом, поэтому, думаю, между ними все может быть кончено. Это очень-очень печально. Всегда возникает соблазн вмешаться, когда на твоих глазах кто-то совершает ошибку, верно?

Едва вернувшись домой, я сразу заскочила к Элизабет, чтобы дать полный отчет, но оказалось, что ее до сих пор нет. Куда бы она ни поехала со Стефаном и Богданом, это вряд ли была обычная прогулка.

Может, они ездили присматривать дом престарелых, как вы думаете? Для Стефана? Нет, не хочу пока об этом говорить. Придет время, и мы всё узнаем. В любом случае кусочек «Баттенберга» останется ждать ее возвращения.

В конце концов я решила, что не буду печь булочки для Конни Джонсон. Рон совершенно прав. К тому же Ибрагим говорит, что для Конни в тюрьму регулярно привозят продукты из пекарни Гейла, так что у нее, наверное, этих булочек хоть отбавляй. Кстати сказать, филиал «Гейла» теперь есть и в Файрхэвене. Хотя я по-прежнему предпочитаю веганское кафе у набережной, Донна однажды посоветовала мне попробовать в «Гейле» сосиску в тесте, и, признаюсь, с тех пор я на них подсела. Теперь, как правило, я пью чай с булочкой во «Всем живом», а на обратном пути к микроавтобусу покупаю сосиску в тесте, чтобы разогреть ее дома и съесть под серию «Бержерака».

Один раз, придя домой, я забыла сосиску в сумочке и, представьте себе, зашла потом в гостиную и обнаружила помаду и сумочку на полу, а рядом сидел Алан с крошками на морде и с совершенно невинным видом.

Я до сих пор не нашла в интернете ничего об этом новом мужчине, который скоро заедет к нам, и от этого он стал для меня еще более загадочным и волнующим. Я про Эдвина Мэйхема, разумеется. Если он приедет не на мотоцикле, я буду очень разочарована.

Завтра суббота, а по субботам никогда ничего не происходит, правда? Если уж, конечно, вы не любите спорт — тогда все для вас случается именно в субботу. Я надеюсь, что смогу все рассказать Элизабет, но ее голова, похоже, занята чем-то другим.

Ее можно понять, но мы же до сих пор не приблизились к убийце или шкатулке, так что, возможно, пришел момент и мне взять в руки бразды. Хотя бы на время.

Джойс будет за главную. Даже не знаю. Честно говоря, я не люблю брать на себя ответственность, мне больше нравится выполнять поручения. Но я люблю, когда меня слушают, поэтому, наверное, мне стоит быть посмелее.

Ведь если Элизабет пропадет надолго, то кто нас поведет?

Ибрагим?

Рон?

В этом месте я не удержалась от смеха. В любом случае, если не произойдет ничего значительного до того, как вновь появится Элизабет, то все будет хорошо. К тому же, как я и говорила, в субботу действительно никогда ничего не происходит.

Так что сладких снов всем и каждому!

Иногда Донне больше хочется быть частью Клуба убийств по четвергам, нежели полицейской. Членам Клуба не приходится носить форму, отдавать честь паяцам и блюсти Закон 1984 года о полиции и уликах, не так ли? Они просто добиваются результатов. Донна справедливо полагает, что если бы ей разрешили подбрасывать наркотики, угрожать оружием, инсценировать смерти и отравлять подозреваемых, то она, скорее всего, тоже добивалась бы результатов.

Сегодня она впервые проверит это на практике.

Строго говоря, Донна не должна этого делать — разумеется, нет. Но она считает, что виной всему старший следователь Риган. Крис куда решительнее нее, однако в этот раз Донна самолично хочет взять верх над Риган и Национальным агентством по борьбе с преступностью. А еще, наверное, она хочет доказать Элизабет, что тоже способна нарушать правила. В общем, сегодня она собирается узнать что-нибудь новое о Доминике Холте. Кому от этого станет хуже?

Кроме того, Донне никогда еще не доводилось бывать на футбольном матче, а значит, ей удастся провести пару часов с Богданом, с чистой совестью называя это работой.

Корпоративная ложа постепенно заполняется перед субботним дневным матчем. В теплом помещении для ожидания имеется буфет и бар, а позади него, за сдвинутыми сейчас дверями, расположены двадцать посадочных мест, с которых открывается вид на середину поля. Поле великолепно, как изумрудный амфитеатр. Жаль портить такую красоту игрой в футбол, но, в конце концов, люди собираются здесь именно для этого.

Донна никогда раньше не работала внедренным агентом. Не то чтобы теперь она стала внедренным агентом. Крис убил бы ее, если бы узнал, что́ она задумала. Все это сугубо неофициально. Прямо сейчас Крис поехал в садоводческий торговый центр с ее мамой, поскольку она решила, что в их квартире не хватает кислорода.

Донна думала, что будет выделяться на общем фоне, но, к ее удивлению, все входящие в ложу так мило сопротивлялись фанатскому дресс-коду (только пиджаки с галстуками, никаких джинсов или кроссовок), что как один походили на внедренных полицейских.

Богдан приносит ей игристое вино. Оно с местной винодельни, там даже проводят экскурсии. Богдан пьет негазированную воду, потому что газированная вода вредит зубной эмали.

— Его еще нет здесь? — спрашивает он, озираясь по сторонам.

Донна качает головой. Корпоративная ложа принадлежит автосалону Масгрейва, который, насколько можно судить по данным из полицейского компьютера, является чистым и законным бизнесом. Должны же еще оставаться где-то законные бизнесы — чисто статистически?

Донна берет себе веганскую сосиску в тесте. На каждый домашний матч Дэйв Масгрейв приглашает друзей и клиентов — посмотреть игру, немного выпить, разумеется, обсудить деловые вопросы. Одному богу известно, во сколько ему обходится вся эта затея, но Донна предполагает, что оно того стоит. Когда продаешь «Рейнджроверы» и «Астон Мартины», то можешь себе позволить потратиться на несколько сосисок в тесте.

Донна видит идущего к ним Дэйва Масгрейва.

— Ты умеешь стебаться? — быстро спрашивает она у Богдана.

— Стебаться? Конечно.

— Ты уверен? Я никогда такого от тебя не слышала.

— Это несложно, — говорит Богдан. — Я давно здесь живу. Ты же говоришь что-то о гольфе, да?

Дэйв Масгрейв подходит к ним и протягивает Богдану руку. Он не смотрит на Донну и даже не обращает на нее внимания. Ну и отлично. Если выбирать между мужчинами, которые не обращают на женщин никакого внимания, и мужчинами, которые это внимание беспрестанно демонстрируют, то Донна всегда выберет первое. Кроме того, ей на руку оставаться как можно более незаметной. Она продолжает беспокоиться, что любой следующий человек, который войдет в эту дверь, может оказаться тем, кого она ранее арестовывала. Это же футбол, в конце концов.

— Ты Барри? — спрашивает Дэйв у Богдана.

— Я Барри, — соглашается тот.

— Нико говорит, что ты чертова легенда.

Нико — друг Богдана. Точнее, Николас Летбридж-Констанс. Он изобрел разновидность портативного ветряного двигателя и ушел на пенсию в пятьдесят лет. Богдан выполнил для него кое-какую работу. Донна надеется, что это была лишь строительная работа, и избегает выяснять подробности. Нико был рад дать на него рекомендацию и даже глазом не моргнул, когда Богдан попросил представить его под вымышленным именем. Очевидно, Богдан — очень-очень хороший строитель.

— Нико сказал: «Дэйв — отличный парень, — сообщает Богдан. — У него хорошие машины по хорошим ценам, но он плохо играет в гольф».

Дэйв издает радостный рев и хлопает Богдана по спине:

— Ого, а ты мне нравишься, Барри! Нравишься!

— Я нравлюсь тебе, а мне нравится пиво! — отвечает Богдан и ответно хлопает по спине Дэйва.

Дэйв ревет еще громче:

— Он говорит: «Пиво!» Наконец-то с нами живой человек!

Похоже, Богдан действительно умеет стебаться. И почему она в этом сомневалась? Донна отходит к фуршетному столу, позволив мальчикам поговорить наедине. Она видит тарелку с креветками, но Донне никогда не хватало уверенности, чтобы разобраться, какие части креветок есть можно, а какие нет, поэтому вместо них она берет куриный гужон.

— Ну и какой, по-твоему, будет счет, Базза? — спрашивает Дэйв у Богдана.

Ох, какой опасный момент! Богдан — эксперт по многим вопросам, но футбол к ним не относится.

— Я думаю, 3:1, — не моргнув, отвечает Богдан. — Оборона «Эвертона» слишком рыхлая, они пропускают слишком много голов, плюс в нынешнем составе очень много старых игроков. Уэлбека и Митомы хватит за глаза. А если в дело вступит Эступиньян, то игра, считай, сделана.

Так вот что он читал на телефоне вчера вечером, пока она смотрела «Крепкого орешка».

— Надеюсь, ты прав, Базза, — говорит Дэйв. — Сейчас бы сюда кого-нибудь из скаузеров[14]… Ого, только помяни дьявола…

Дэйв Масгрейв поворачивается лицом к двери. Донна смотрит туда же. Входит Дом Холт, чрезвычайно дорого одетый. Наконец-то появился хоть кто-то, кто не похож на внедренного полицейского. Дэйв покидает Богдана в пользу новой, более перспективной и богатой добычи.

Узнают ли они нечто такое, что им еще не известно? Совершит ли роковую оплошность человек, наслаждающийся футболом, когда язык его развяжется от выпивки? Добудет ли Донна самородок, который можно вручить Крису? Очень хочется надеяться, что да. Так или иначе, но Дом Холт по самую свою обернутую в кашемир шею замазан в убийстве Калдеша Шармы. И если ей придется просидеть полтора часа на футболе, чтобы доказать это, то оно того стоит. На всякий случай она захватила с собой книгу и задается теперь вопросом, удастся ли ей почитать.

Она думает о Крисе, своем начальнике, который прямо сейчас толкает тележку между кустарниками для посадки в торговом центре для садоводов, переплетя руку с рукой ее мамы. Прости, Крис, но кто-то же должен бросаться в авантюры, какие ты не позволишь себе никогда.

Крис допивает второй бокал английского игристого вина. Два бокала прилагаются к экскурсии бесплатно. За все, что сверх того, придется платить.

Строго говоря, Криса здесь быть не должно, но он вовсе не прочь оставить с носом старшего следователя Риган. Наверное, не стоит быть таким мелочным? Не следует опускаться до подобного, нужно быть сильным, как Донна, но такой уж он человек. Выпить пару бокалов игристого, провести послеобеденное время с Патрис и в какой-то момент, дождавшись подходящего затишья, незаметно улизнуть, чтобы порыскать по складу «Логистики Сассекса», расположенному напротив автостоянки. Донна убила бы его, если бы узнала, что он здесь. Прямо сейчас он должен находиться в садоводческом торговом центре, пока Донна с Богданом смотрят художественную выставку в Гастингсе. Бедные, им можно только посочувствовать!

Пусть женщина в брайтонском кафе и опознала Дома Холта — как и Клуб убийств по четвергам, — хотите верьте, хотите нет, но ее показания не подтвердятся на суде. Кроме того, им ни за какие коврижки не выдадут ордер на обыск «Логистики Сассекса», поэтому Крис решил, что пора брать дело в свои руки.

По правде говоря, для него это нетипично, но Крису уже надоело наблюдать, как Элизабет и ее развеселая компания идут напролом, чего ему делать не позволяют. Это ужасно несправедливо. Крис полон решимости раскрыть дело раньше старшего следователя Риган и, если быть честным с собой до конца, раньше Клуба убийств по четвергам. Ему бы хотелось увидеть выражение лица Элизабет, когда он найдет героин и убийцу Калдеша. И чем бы ни был занят сегодня Клуб — хоть даже перестрелкой в жерле извергающегося вулкана, — но Крис знает, что вламываться в «Логистику Сассекса» они не станут.

И Дом Холт сегодня не приедет — Крис уверен в этом абсолютно. Сегодня «Брайтон» играет с «Эвертоном» — домашний матч на побережье. Такой человек, как Дом Холт, обязательно должен находиться в какой-нибудь корпоративной ложе. Крису всегда хотелось посмотреть футбольный матч из корпоративной ложи. Он видел, что это такое, на стадионе «Кристал Пэлас»: там есть выпивка и еда, удобные теплые сиденья и мужчины, пожимающие руки другим мужчинам. Может, когда-нибудь… Наверное, в семидесятые годы работать в полиции было намного проще, когда можно было открыто брать взятки. Он помнит, как его наставник, старый детектив-инспектор, в первые дни службы запросто получил места в Королевской ложе Уимблдона только за то, что потерял важную улику.

Может, в «Логистике Сассекса» вообще никого не будет? Может, их склад безлюден в выходные? Крис уже знает о боссе Дома Холта, Митче Максвелле, который на днях нанес визит Клубу убийств по четвергам, но он проживает где-то в Хартфордшире и редко бывает в центре событий.

Может, где-нибудь останется открытым окно? Приоткрытая пожарная дверь? Наверняка там есть сигнализация, но Крису в свое время довелось немало их отключить. А если вдруг вызовут полицию, то Крис захватил с собой рацию, чтобы первым прибыть на место происшествия и заняться расследованием факта взлома.

После окончания дегустации вин поступило предложение воспользоваться туалетом, пока не началась экскурсия по винодельне. Крис почему-то думал, что они будут осматривать виноградник, но виноградники и винодельни — это совершенно разное. Сколько же нового он сегодня узнал!

Он смотрит на Патрис и указывает головой в сторону двери. Она кивает в ответ. Не передать словами, какой она испытала восторг, когда он изложил свой план. («Я буду стоять на настоящем «шухере»? Наконец-то свидание что надо!») Незаметно выскользнув на холодный воздух, они берутся за руки и целуются.

— Готовы нарушить парочку законов, миледи?

— Ради вас, сэр, всегда, — отвечает Патрис. — Донна бы нас убила, да?

— Она на художественной выставке в Гастингсе, — говорит Крис. — Она покончит с собой быстрее.

Богдану удалось сесть прямо возле Дома Холта. Для этого ему пришлось — совсем чуть-чуть — отпихнуть локтем какого-то ребенка, но он не хотел подводить Донну.

Он опускает свое мускулистое тело в кресло, едва подходящее для его размеров. Они кивают с Домом Холтом друг другу, как незнакомцы в поезде. Богдан достает из кармана куртки шарф «Эвертона» и набрасывает на свои огромные плечи. Шарф привлекает внимание Дома.

— Вы за «Эвертон»? — спрашивает он.

— Ага, за «Эвертон», — отвечает Богдан. — Наверное, я тут такой единственный.

— Точно так же думал и я, — произносит Дом и протягивает ладонь. — Итак, теперь нас двое. Меня зовут Дом.

Богдан пожимает Дому руку. Хорошая хватка, но это ни о чем не говорит. В жизни Богдану приходилось встречать худших людей, у которых были крепчайшие рукопожатия.

— Я Барри, но это не настоящее мое имя. Меня в основном зовут Поляк.

— Ничего не имею против, — отвечает Дом. — Как же так получилось, что польский бедолага стал фанатом «Эвертона»?

— Мой дедушка сидел в одной тюремной камере с убийцей из Англии. Тот был большим фанатом «Эвертона». Потом англичанин убил охранника, и его подстрелили, так что дедушка больше его не видел. С тех пор вся наша семья болеет за «Эвертон».

Дом кивает:

— Вполне логично, Базза. Не думаю, что у нас есть шансы на выигрыш. А вы?

— Не знаю, зачем я хожу сюда каждую неделю, — качает головой Богдан. — Эта игра меня когда-нибудь доконает.

Богдан чувствует Донну на сиденье прямо за Домом Холтом. Она подслушивает. Богдан сказал, что в этом нет необходимости и что он все запомнит, но Донна — женщина независимая.

— Откуда вы знаете Дэйви Масгрейва? — спрашивает Дом.

— Я знаю парня, который его знает, — говорит Богдан. — Я оказал ему услугу.

— И чем же вы занимаетесь?

— Да так… то да сё, — уклончиво отвечает Богдан.

— В этом мы схожи, — понимающе кивает Дом. — Это и моя сфера деятельности.

Начинается матч, и Богдан ограничивает беседу с Домом Холтом комментариями о происходящем на поле.

— Да вон же Ивоби! Он ждет пас. Где все?

— Ты прав, приятель, где все?

Богдан хочет, чтобы Донна им гордилась. Рождество прошло волшебно: они поздно просыпались, смотрели австралийские реалити-шоу, поигрывали в настольные игры. Богдан не испытывал потребности, чтобы им гордились, с тех пор как умерла мать. Теперь ему этого действительно хочется.

«Эвертон» пропускает гол на десятой минуте, и оба мужчины мрачнеют. На двадцать пятой минуте «Брайтон» забивает второй гол, и игра становится уже не такой интересной.

— Вы живете где-то здесь? — интересуется Дом.

— В Файрхэвене, — отвечает Богдан. — Но, знаете ли, разъезжаю. Повсюду. Где есть работа, там и Барри.

— А почему вам так захотелось сесть рядом со мной? — спрашивает Доминик Холт.

Он листает что-то в телефоне, не глядя на Богдана.

— А?

— Вы сразу направились ко мне, — поясняет Дом.

— Тут хорошее место, — отвечает Богдан. — И на вас красивое пальто.

Дом продолжает что-то читать в телефоне.

— Кажется, вас зовут Богдан Янковский.

— Не могу отрицать, — говорит Богдан. — Хотя очень бы хотелось. Но у вас хорошее польское произношение.

— А прямо за нами сидит констебль Донна де Фрейтас.

Доминик разворачивается назад и протягивает Донне ладонь.

— Дом Холт, — представляется он, как только Донна берет его за руку. — Впрочем, вы знаете и так.

Кажется, Богдан сел в лужу.

— Забавная ситуация, — говорит Дом. — Вы и ваш парень? Это вообще нормально для полиции Кента? Или вы тут неофициально?

— Мы просто смотрим футбол, — отвечает Донна. — Ни один закон этого не запрещает.

— Вы можете назвать хоть кого-нибудь из игроков «Эвертона»?

— Господи, нет, — говорит Донна. Богдан пытался заставить ее выучить вчера вечером. Просто на всякий случай. Но, ей-богу, кто станет тратить на это время? — А вы можете назвать кого-нибудь из группы «Шугабейбс»?

— Пожалуй, на этом и закончим, — говорит Дом Холт, вставая. — В этот раз спущу на тормозах, я же все понимаю. Но если я еще раз замечу, что кто-то из вас следит за мной, я обращусь в суд. Договорились?

— Где героин, Дом? — тихо спрашивает его Донна. — Вы его ищете? Или сами украли?

Дом отвечает не менее тихо:

— Неудивительно, что у вас забрали дело и передали его в Агентство. Дилетанты…

«Брайтон» забивает третий гол, и дальнейшие слова Дома заглушает вскочившая толпа. Богдан прикладывает ладонь к уху Дома.

— Просто Донна очень вежлива. Я лично знал Калдеша Шарму. Если его убил ты, то я убью тебя. Это понятно?

Дом Холт отступает и окидывает взглядом Богдана. Толпа рассаживается по местам. Дом переводит взгляд с Богдана на Донну:

— Наслаждайтесь игрой.

Энтони практически не работает на дому. Но некоторые правила созданы для того, чтобы их нарушать.

Элизабет приготовила для него чашку чая и сидит теперь на диване, наблюдая, как Энтони стрижет Стефану волосы. По-хорошему, ей стоило сделать это перед визитом к Виктору, но Виктор не из тех, кого волнуют такие мелочи.

— Как Элизабет удалось тебя захомутать? — спрашивает Энтони Стефана. — Уму непостижимо. Элизабет, ты в курсе, что у тебя в руках настоящий Клуни?

— Клуни? — переспрашивает Стефан.

— Ну и как тебе живется с ней, Стефан?

Тот смотрит на Энтони через зеркало:

— Простите, вы ставите меня в тупик…

— Я Энтони, — говорит Энтони, убирая волосы вокруг ушей Стефана. — Каково это — жить с Элизабет?

— С Элизабет?

— Я о том, что мы все любим сильных женщин, верно? — продолжает Энтони. — Но ведь наверняка существует предел. Я хочу сказать, нам всем нравится Шер, но стал бы ты жить с ней? Может, пару недель и получилось бы вытанцовывать на кухне, но в конце концов обязательно понадобился бы выходной.

Стефан улыбается и кивает:

— Да, примерно так и есть.

— Энтони всегда тебя подстригает, Стефан, — поясняет Элизабет.

Возвращение в четверг от Виктора прошло спокойно. Стефан все время спал, а Элизабет с Богданом вдруг поняли, что обсуждать больше нечего.

— Правда? — удивляется Стефан. — То-то я чувствую что-то знакомое. Не могу вас вспомнить, но все возможно. В последнее время я не всегда на высоте.

— Просто у меня незапоминающееся лицо, — говорит Энтони, расчесывая волосы Стефана спереди и подыскивая идеальный угол для пробора. — Помогает смешиваться с толпой. Полезное свойство, когда требуется избегать полиции.

— Я очень седой, — замечает Стефан, осматривая себя в зеркале.

— Чепуха! — возражает Энтони. — Вот Элизабет действительно седая, а ты «Отполированная платина».

Элизабет улыбается:

— Вы прекрасно справляетесь с работой, Энтони. Ну разве он не красавчик?

— Настоящий симпатяга, — соглашается Энтони. — Вы только взгляните на эти скулы. С ними ты и минуты не продержался бы на параде в Брайтоне, малыш Стиви. Кто-нибудь наверняка утащил бы тебя на съемную квартиру и там развратил по-всякому.

— Так вы из Брайтона?

— Из Портслэйда, — отвечает Энтони. — Но это ведь практически одно и то же, верно?

— Может, вы знакомы с моим другом Калдешем?

— Может быть, — кивает Энтони.

— Он лысый, как колено, — говорит Стефан и начинает смеяться.

Энтони ловит взгляд Стефана в зеркале и тоже хихикает:

— Для меня это плохая новость, да?

Стефан кивает и спрашивает:

— А чем вы занимаетесь, Энтони?

— Я стилист по прическам, — отвечает Энтони, прикладывая пальцы к вискам Стефана и наклоняя его голову то в одну, то в другую сторону. — А как насчет тебя?

— Ну, — говорит Стефан, — я в основном слоняюсь без дела. Немного занимаюсь садоводством. На небольшом участке.

— Я убил бы за такой участок, — признается Энтони. — Я выращиваю травку под солярием, но на этом все. Сегодня вы стрижетесь для особого случая? Пойдете на танцы?

— Просто решили, что пора, — объясняет Элизабет.

— Если увидите Калдеша, передавайте привет от меня, — говорит Стефан. — Скажите ему, что он старый шельмец.

— Мне нравятся шельмецы, — замечает Энтони.

— Мне тоже, — отвечает Стефан.

Он помнит уже совсем немного прежних друзей. В основном школьных времен. Элизабет слушает одинаковые истории и смеется в одинаковых местах, поскольку Стефан из тех, кто может сто раз рассказать вам одно и то же и все равно заставить рассмеяться — с таким изяществом и заразительной радостью льется его речь. Бо́льшую часть времени теперь он мучается со словами, но старые истории остаются безупречными, и улыбка на лице, когда он пересказывает их, все такая же искренняя. Он помнит Калдеша, потому что с ним связано его последнее приключение: поездка вместе с Богданом и Донной. Должно быть, после нее он почувствовал себя живым.

— Раньше я стригся в Эджбастоне, — говорит Стефан. — Вы знаете, где это?

— Никогда о таком не слышал, — отвечает Энтони. — Я раньше думал, что Дубай находится в Испании. Страшно удивился, когда узнал, как долго до него лететь.

— Там был парикмахер по имени Фредди. Его все звали Лягушонок Фредди, даже не знаю почему.

— Может, за длинный язык? — предполагает Энтони.

— За такой же длинный, как у вас, — улыбается Стефан. — Он был уже немолод. Наверное, уже умер, да?

— Когда это было?

— Господи, в пятьдесят пятом? Что-то вроде того.

— Тогда, наверное, умер, — говорит Энтони. — А может, он любил квакать?

Стефан смеется так, что под халатом трясутся плечи. Элизабет живет ради таких моментов. Сколько их еще осталось? Приятно побыть немного с мужем. Приятно не думать какое-то время о деле, хоть раз передав его другим. Где бы ни была пропавшая шкатулка, она может подождать. Джойс, вероятно, догадывается. Джойс всегда догадывается, когда что-то происходит. Рано или поздно Элизабет придется с ней поговорить.

Энтони заканчивает, и Элизабет роется в сумочке в поисках кошелька. Кошелек стал немного тяжелее, чем был до их поездки к Виктору.

— Даже не думай, — заявляет Энтони. — Самым красивым всегда бесплатно.

Элизабет улыбается Стефану в зеркале, и тот улыбается ей в ответ. Иногда любить — это так просто. Она решает на время выключить телефон. Смогут же без нее обойтись хотя бы денек. Ей, конечно, интересно, как Джойс и Ибрагим пообщались с Самантой Барнс, но сегодня она предпочла бы уделить внимание Стефану. Работа — это еще не всё в нашей жизни.

Энтони бросает на Стефана последний взгляд:

— Вот, совсем другое дело.

Стефан любуется своим отражением в зеркале:

— Вам когда-нибудь попадался парикмахер по имени Лягушонок Фредди?

— Фредди из Эджбастона? — спрашивает Энтони.

— Ага, тот самый, — говорит Стефан. — Он все такой же активный?

— Крепок как никогда, — отвечает Энтони.

— Лягушонок Фредди всегда в отличной форме, — кивает Стефан.

Энтони кладет руки Стефану на плечи и целует его в макушку.

Проникновение в здание с ордером на руках может доставить массу удовольствия. Утренние рейды, как правило, веселее всего, особенно самые ранние. Сначала съедаешь сэндвич с беконом в фургоне, а потом берешь наркоторговца, не успевшего надеть штаны. Иногда кто-нибудь пытается сбежать, выпрыгнув из задней части дома, и тогда можно наблюдать, как запыхавшийся сержант кладет его на землю ловким приемом из регби.

А иной раз злоумышленники прячутся на чердаке, и тогда приходится затевать игру в карты на лестничной площадке, пока они не попросятся в туалет.

Однако проникновение в здание без ордера — это совсем другое. Патрис расположилась у парковочного столбика, откуда открывается прекрасный вид на винный склад, «Логистику Сассекса» и въезд в промышленную зону. Крис приходится подождать некоторое время, пока из виду не исчезает пожилая дама в красном пальто. К своему удивлению, он обнаруживает, что окно уже взломано. Кто знает, как давно это было, но в этот конкретный склад мог проникнуть только очень храбрый или исключительно глупый человек. Крис предпочитает не думать, кем является он сам. Окно приводит его в небольшую кладовку для хранения чистящих средств. Пока никаких тревожных сигналов.

Медленно открыв дверь кладовки, Крис оказывается в большом помещении, уставленном коробками вдоль дальней стены. Интересно, что в них? Три потрепанных дивана расставлены полукругом около телевизора — такого старого, что он даже без плоского экрана. Тех, кто обычно сидит на этих диванах, сейчас нет. Шаги Криса эхом отдаются по бетонному полу, а от его дыхания в холодном воздухе поднимается пар.

В одном конце склада он замечает металлическую лестницу, поднимающуюся к деревянному модульному офису, образующему антресольный этаж. Крис видит на двери висячий замок. Наконец хоть какие-то меры безопасности.

Крис решает пока оставить коробки и подняться в офис. Что он ожидает там найти? Номера телефонов? Что угодно, если честно. Что угодно, чего нет у Элизабет, осознаёт он. Неужели действительно до этого дошло? Он мечтает перехитрить пенсионерку ради удовлетворения профессиональной гордости?

Может, там будет просто лежать героин. Разве он не станет тогда героем?

В здании никого нет, но Крис все равно как можно тише поднимается по решетчатой металлической лестнице. На небольшой лестничной площадке он видит окурки сигарет, а на двери офиса — нечто похожее на засохшую кровь. Несмотря на то что следы старые, он надеется не обнаружить за хлипкой дверью свежий труп.

Возможно, Крису придется ломать замок. Сработает ли наконец сигнализация? Пока ничего подобного не случилось, и это кажется странным. Крис начинает ощупывать висячий замок — и тот открывается у него в руках. Дверь не заперта.

Крис долго стоит неподвижно, просто прислушиваясь. Из кабинета не доносится ни звука. Со стороны склада он слышит лишь неравномерное металлическое позвякивание закрытых грузовых ворот, колыхаемых зимним ветром. Он нажимает на ручку и открывает дверь — очень осторожно, боковой стороной правого ботинка.

Сигналов тревоги по-прежнему нет.

Как Крис и надеялся, он замечает шкафы для хранения документов, а также угол деревянного письменного стола.

Зайдя в офис, он видит весь стол целиком. А за письменным столом, в удобном эргономичном кресле с высокой спинкой расположился Дом Холт.

С пулевым отверстием во лбу.

— Видите ли, я не могу сообщить об этом по телефону, — говорит Крис. — Потому что меня здесь быть не должно.

— Усек, — кивает Рон, пока они вместе с Джойс внимательно осматривают труп Доминика Холта с отстраненным видом людей, изображающих из себя профессионалов. — Значит, мы стали первыми, кому ты позвонил?

— Конечно, — отвечает Крис.

— Самыми первыми?

— Элизабет не взяла трубку.

— Не могу поверить, Патрис, что ты стояла на «шухере», — говорит Джойс, возвращаясь к маленькому диванчику, чтобы сесть рядом с ней.

— Он преподнес это как свидание. Я была полностью за, — отвечает Патрис.

— Немного похоже на комнату с квестом, — замечает Джойс. — Джоанна как-то попробовала сыграть, но запаниковала, и ее пришлось выпустить. Однажды она застряла в лифте в Торремолиносе[15], и эта фобия осталась с ней навечно.

— Я собирался зайти сюда на пять минут, — поясняет Крис. — Покопаться в папках, посмотреть, найдутся ли какие номера или контакты.

— Это нарушение закона, Крис, — замечает Джойс. — Вы что-нибудь нашли?

— Знаете, Джойс, после того как я увидел труп, мне расхотелось ковыряться в папках.

— Дилетант, — ворчит Рон. — И все же, зачем мы здесь?

— Мне нужна от вас услуга, — отвечает Крис. — Мне нужно, чтобы кто-нибудь притворился, будто услышал выстрел, а потом позвонил мне. Чтобы можно было объяснить, почему я тут оказался. Вы можете сказать, что совершали винный тур и в какой-то момент вышли подышать свежим воздухом?

— Врать полиции… — говорит Рон. — Ну да, такое очень хорошо удается Элизабет.

— У нас тоже получится, — уверенно отзывается Джойс. — Иногда можно обойтись и без Элизабет.

— Кстати, где она? — вспоминает Патрис.

— Обычно лучше об этом не спрашивать, — говорит Рон.

— А кто-нибудь сюда уже едет? — интересуется Джойс.

Крис кивает:

— Теперь, когда мы в безопасности, я позвоню старшему следователю из Национального агентства по борьбе с преступностью. Ее зовут Джилл Риган. Скажу, что мне позвонили обеспокоенные граждане, я вломился внутрь и обнаружил тело.

— Как долго они будут ехать, по-вашему? — спрашивает Джойс.

— Они все в Файрхэвене. Минут двадцать пять?

Джойс смотрит на часы, затем на шкафы для хранения документов.

— Этого нам вполне хватит. Давайте займемся папками.

— Сейчас нельзя прикасаться к ним, — предостерегает ее Крис.

Джойс закатывает глаза и натягивает перчатки.

— А что бы на нашем месте сделала Элизабет?

— Если я позволю вам заглянуть в папки, то вы подыграете моему плану? — спрашивает Крис.

— Вы не можете нам что-то позволить, Крис, — возражает Джойс. — Сейчас вы не в том положении, чтобы давать разрешения.

— Вы даже говорите как Элизабет, — замечает Патрис.

— Очевидная чушь, дорогая, — отвечает Джойс, и они вместе начинают хихикать.

— Нам нравится план, — говорит Рон. — Полчаса назад я сидел, задрав ноги, наблюдая за матчем по керлингу, и где я теперь? Склад, труп, душевная компания.

Джойс наставительно произносит:

— Постарайтесь дышать тяжело, когда будете звонить вашей старшей следовательнице, Крис. Помните, вы нашли труп только что.

— А не вломились сюда и не сделали звонок двум пенсионерам с просьбой вас «отмазать», — добавляет Рон.

Крис выходит из офиса и спускается по металлической лестнице, чтобы позвонить Джилл Риган. Джойс дергает верхний ящик ближайшего шкафа. Тот не сдвигается с места.

— Рон, надень перчатки и поищи какие-нибудь ключи.

— И где их искать? — ворчит тот.

— У него в карманах. — Джойс указывает на труп Дома Холта. — Серьезно, Рон, пораскинь мозгами.

Рон неохотно достает из кармана куртки водительские перчатки.

Джойс проходит вдоль каждого шкафа по очереди, проверяя, откроются ли выдвижные ящики. Оглянувшись, она видит, как Рон осторожно пытается залезть в карманы Доминика Холта.

— Знаете, это могла бы сделать я, — предлагает Патрис. — Если вам неудобно.

— Глупости, — возражает Джойс. — Ему это нравится. Начнет красоваться перед Ибрагимом сразу, как только мы вернемся домой.

— Попались, мерзавцы! — торжествующе восклицает Рон и преподносит Джойс большую связку ключей.

Затем он тихо говорит Доминику Холту: «Извини, приятель», чтобы покойник не был на него в обиде.

Джойс начинает перебирать связку маленьких узких ключиков, когда Крис возвращается.

— Группа уже в пути, — сообщает он.

Выдвигается ящик, затем другой, потом еще один, и Джойс начинает доставать папки. Она кладет их на стол, стараясь не испачкать кровью, и отдает распоряжения.

— Патрис, у вас есть телефон?

— Представьте себе, есть, — откликается та.

— Я не хочу торопить вас, но вы не могли бы сфотографировать как можно больше страниц? Крис, выведите Рона на улицу. Рон, тебе нужно выглядеть более бледным, потрясенным, будто ты беззащитный старик.

Рон бормочет:

— Теперь я не уверен, что мне нравится новая Джойс. Можно вернуть прежнюю?

Джойс работает быстро. Она будто вновь ощущает себя медсестрой — в одну из тех ночей, когда нельзя останавливаться, но при этом все должно быть сделано идеально. Как только Патрис заканчивает фотографировать содержимое очередной папки, Джойс возвращает ее на то же место и ставит в том же порядке, в каком она была найдена. Две женщины действуют слаженно под пристальным взглядом Дома Холта.

Опустошив и наполнив снова последний шкафчик, Джойс кладет ключи обратно в карман Дома Холта, прошептав: «Спасибо», и жестом приглашает Патрис последовать за ней к выходу.

Но, прежде чем спуститься по металлической лестнице, Джойс долго размышляет, что еще могла бы сделать Элизабет. Может, они что-то забыли? Что-то такое, что заставит Элизабет закатить глаза, когда они вернутся? Вдруг на нее нисходит озарение. Она увлекает Патрис обратно и просит сфотографировать труп со всех сторон. Великолепная идея!

Гарт прохаживается по квартире Джойс, за ним послушно следует Алан. Всегда можно выяснить, кто где живет, если знать, как искать. А Гарт умеет искать.

Время от времени Алан рявкает на своего нового друга, и Гарт отвечает:

— Ты все правильно понял.

Или:

— А вот тут я с тобой не согласен, приятель.

Он надеялся застать Джойс дома, но и в ее отсутствие не помешает осмотреться. В воздухе витает запах выпечки. Очень похоже на «Баттенберг» его собственного изготовления, только без корицы.

Джойс поддерживает образцовый порядок, чем нисколько не удивляет Гарта. Джойс — весьма аккуратная леди. Гарту нравится, как она одевается и как говорит, а оглядевшись здесь, он понимает, что ему нравится и ее образ жизни. Родная бабушка Гарта, его любимая бабушка, командовала бандой музейных воров в Торонто. Вот кто в первую очередь привил Гарту интерес к этому бизнесу. Она крала произведения искусства из любви к искусству, тем же самым заразив Гарта. Другая его бабушка зачитывала прогноз погоды по телевидению в Манитобе[16].

В доме до сих пор висят рождественские украшения. Плохая примета, Джойс. Гарт интересуется у Алана:

— Знает ли Джойс, что это плохая примета?

Алан лает. Джойс знает, просто они слишком ей нравятся.

Гарта подмывает сорвать их, чтобы защитить Джойс от нее самой, но он не желает дать ей понять, что он сюда приходил. Он не намерен ни пугать Джойс, ни вторгаться в ее личную жизнь. У нее много рождественских открыток, а значит, много друзей, и в этом нет ничего удивительного. Гарт хотел бы завести как можно больше друзей, но так и не научился этому искусству. Он слишком часто переезжал с места на место, пока не встретил Саманту.

Гарт открывает холодильник. Миндальное молоко. Джойс идет в ногу со временем.

Они с Самантой только что побывали в гостях у женщины по имени Конни Джонсон. Она продает кокаин, и им известна ее репутация. Они сделали ей предложение. Похоже, в героиновом бизнесе можно найти ряд интересных возможностей, и они подумали о том, не захочет ли она присоединиться к ним. Ее связи плюс их деньги можно реализовать к обоюдной пользе.

Конни сказала, что подумает, но Гарта на это не купишь. Он считает, что в конечном счете им придется все делать самим — и вряд ли это так уж сложно.

Гарту довелось заниматься в жизни многими вещами: он учился в художественном колледже, как-то раз угнал стадо бизонов, немного поиграл на бас-гитаре. А еще совершил крупнейшее в истории Канады ограбление банка. Правда, не один — ему помогал двоюродный брат Пол, после чего бабушка отмыла бо́льшую часть денег.

К тому же Гарт некоторое время работал в сфере корпоративного шпионажа и научился проникать в самые разные места так, что никто об этом даже не догадывался. Поскольку ему досталось крупное телосложение, он вырос осторожным. Он стал большим, как медведь, и тихим, как мышка. Если Гарт что-то трогает, он кладет это обратно.

Что он ищет в квартире Джойс? Да кто ж его знает. О чем бы он спросил Джойс, будь она здесь? Опять же, без понятия. Но если что-то и помогало Гарту оставаться в живых на протяжении долгих лет, это осторожность; и теперь он должен быть уверен, что Джойс не пытается заморочить им головы. Никто еще не умирал от лишней информации.

Он ходил взглянуть и на квартиру Элизабет, но там оказался парикмахер, а также такая система сигнализации, какую можно увидеть только в тюрьме строгого режима.

Поиски оказались тщетны, Гарт в этом уже уверен. Он собирается уходить, когда слышит, как друг Джойс Ибрагим стучит в дверь, после чего заводит разговор с Аланом через почтовый ящик. Гарт спокойно заваривает чай, ожидая окончания разговора. На это уходит довольно много времени.

Как только Ибрагим уйдет, Гарт помоет и высушит чашку, а потом немного побродит по Куперсчейзу. Надо осмотреться, что тут и как.

Гарт чует, что здесь сокрыты новые возможности.

И какие-то тайны, но какие?

А еще ему нужно поразмыслить о Конни Джонсон.

Спустившись по лестнице и выйдя за ворота склада, Джойс и Патрис присоединяются к Крису и Рону. Крис вроде нервничает, но для этого нет причин: всё, в общем-то, под контролем.

Джойс рада видеть, что Рон выглядит испуганным, беззащитным стариком. Джойс понимает, что иногда они его недооценивают. И это после всего, чего он достиг в жизни! Рону нравится прикидываться дурачком, однако он далеко не так прост, как кажется.

Первая патрульная машина с визгом въезжает в ворота. Джойс не совсем понимает, зачем нужен этот визг. Тут всего лишь труп.

Из машины выскакивают два полицейских в штатском. Ну и к чему эта спешка?

Крис берет одного из полицейских за руку:

— Сюда, я покажу.

Второй остается с Роном, Джойс и Патрис. У него есть к ним ряд вопросов.

— Так, дамы, сэр, мне нужно, чтобы вы взяли себя в руки. Вы сможете ради меня успокоиться?

Рон заходится рыданиями, и Джойс спешит его утешить. Молодого сотрудника полиции это повергает в смущение.

— Я вас не тороплю. Просто расскажите, что случилось.

— Мы были с другом… Кстати, это Рон, я Джойс. Мы были на экскурсии на заводе игристых вин «Брамбер», это вон там…

— Подарок моего сына, — плачет Рон. — Сертификат.

Ну хватит, Рон, не переигрывай. Но потом до Джойс доходит: поскольку сегодня она превратилась в Элизабет, то Рону пришлось стать ею. Она определенно ляпнула бы что-нибудь о сертификатах. Сегодня все растут над собой, так что продолжай, Рон.

— Мы так мечтали туда попасть! — говорит Джойс. — Но приехали поздно и заблудились.

Подъехал еще один патрульный автомобиль, и полицейский жестом направляет новоприбывших коллег на склад.

— Мы только-только вышли из машины, — говорит Джойс, — и буквально несколько секунд спустя раздается выстрел.

— Вы уверены, что это был именно выстрел? — спрашивает полицейский.

— Да, — отвечает Джойс.

— Просто много что может звучать как выстрел, особенно если у вас нет опыта обращения с оружием.

— У меня есть немного, — признается Джойс. — Нам показалось, что звук донесся из здания слева — именно из этого, из «Логистики Сассекса».

— Понятно, — кивает офицер. — И поэтому вы…

— Ну, у Рона был телефонный номер полицейского, с которым мы уже имели дело раньше.

— Номер старшего инспектора Хадсона?

— Он хороший, — говорит Рон, вновь обретая самообладание.

Как же ему это нравится!

— А еще очень красивый, — добавляет Джойс.

— В общем, я звоню Крису… — говорит Рон.

— Старшему инспектору Хадсону, — поправляет его Джойс.

— И говорю такой: «Тут стреляют, дружище». А он такой: «Ты уверен?» — а я такой: «Уверен, уверен, давай скорей! Тут, может, псих сбежал из дурдома». Типа того. И он, как храбрец, бросается к нам на помощь, чтобы мы не пострадали. Правда же, не все они плохие, да? Я имею в виду копы.

Полицейский поворачивается к Патрис:

— А вы кто, мэм?

— Я подруга Криса, — отвечает та. — Мы как раз направлялись в садоводческий торговый центр, когда нам позвонили.

— Ладно, — говорит полицейский. — Чуть позже старший следователь задаст вам дополнительные вопросы.

И тут, как по команде, на большом «Лексусе» с благородно сдержанной синей мигалкой подъезжает старший следователь Джилл Риган.

— Отличная машина, — сообщает Рон Джойс.

— А у тебя отлично получилось, Рон, — говорит Джойс, и они пожимают друг другу руки.

— Тело на складе, мэм, — докладывает молодой полицейский. — Эти двое услышали выстрел и позвонили старшему инспектору Хадсону.

Джилл по очереди изучает Джойс и Рона.

— И каким образом у вас оказался личный номер старшего инспектора Хадсона?

Не успевает Джойс подыскать достойный ответ, как Рон вновь ударяется в слезы и прячет голову на ее плече.

— Извините, — одними губами произносит она.

Джилл качает головой и, не сказав больше ни слова, заходит в здание.

— Как вы думаете, нам еще долго здесь придется находиться? — спрашивает Джойс у полицейского.

— Нет, нет, — отвечает он. — Мы вызовем вас позже, но теперь вам, наверное, не терпится вернуться домой?

«Ты даже не представляешь насколько», — думает Джойс.

Ведь теперь у них есть ужасно много фотографий, которые хочется как следует рассмотреть.

Ибрагим хотел поговорить с Элизабет об их поездке к Саманте Барнс, но телефон Элизабет оказался выключен. Тогда он подумал, что, возможно, стоит вывести Алана на прогулку, однако Джойс не было дома. Ибрагим услышал лай Алана, поэтому некоторое время они поболтали через почтовый ящик, но без ключа это был предел возможного веселья. «По крайней мере, Рон наверняка будет дома, — подумал Ибрагим, — и они смогут посмотреть фильм. — Но нет, Рон тоже пропал невесть куда. — Где, черт возьми, его носит? Может, они с Полин наконец помирились?»

Неохотно тащась домой, думая о Саманте Барнс, думая о Гарте, думая о том, как загорелись их глаза, когда речь зашла о героине, Ибрагим внезапно вспомнил, что у него теперь есть новый друг и еще один интересный проект. На одном Клубе убийств по четвергам свет клином не сошелся!

Поэтому сейчас Ибрагим пьет мятный чай с Бобом Уиттакером, приятно проводя время. Вообще-то они заняты очень важным делом, но разве нельзя получать от этого удовольствие? Ибрагим зачитывает свою последнюю переписку с Татьяной (от имени Мервина, разумеется), пока Боб потягивает чай и светится радостью оттого, что появился повод выбраться из дома.

Мервин. Моя любовь открыта, как лепестки цветка, которые были долго сомкнуты весенним морозом и еще боятся солнечного света, оживляющего их. Моя любовь открыта, как рана — нежная, уязвимая и доверчивая, требующая за ней ухода. Моя любовь открыта, как дверь в лесном домике, ожидающая твоих шагов.

Татьяна. Деньги до сих пор не поступили. Ты можешь попробовать еще раз, мой дорогой?

Мервин. Что такое, в сущности, деньги? Одинокая чопорная роза на лугу. Слезинка в водопаде.

Татьяна. В банке денег нет. Мне не на что купить билеты на самолет.

Мервин. Лети ко мне, Татьяна. Позволь дыханию любви бросить тебя в мои объятия. Я встречу тебя в Гатвике. У Северного терминала есть очень хорошая парковка, хотя структура ценообразования оставляет желать лучшего.

— Вот тут я с тобой согласен, — комментирует Боб. — Пятнадцать с половиной фунтов, а ведь я пробыл там всего час!

Татьяна. Я люблю тебя, Мервин. Я должна получить деньги в ближайшие шесть часов, иначе мое сердце будет разбито.

Мервин. Я еще раз поговорю с банком. Но сегодня суббота, к тому же они все время спрашивают меня, на что будут потрачены деньги. Я отвечаю, что на любовь, а они почему-то говорят, что им надо провести дополнительные проверки.

Татьяна. Скажи им, что деньги нужны на машину. Не упоминай о любви.

Мервин. Как я могу не упоминать о любви, дорогая? Когда каждое биение сердца поет твое имя?

Татьяна. Скажи им, что это на машину. И пожалуйста, поторопись. Я должна быть с тобой.

Мервин. Я могу передать тебе наличными?

— Это что, насаживание наживки? — спрашивает Боб.

— Конечно, — отвечает Ибрагим. — Идея Донны.

Татьяна. Значит, ты отправишь наличные?

Мервин. Отправлю? Вряд ли получится из-за почтовых забастовок. Королевская почта систематически недофинансируется уже много лет. Стоит ли удивляться, что вполне лояльные работники устраивают забастовки? А что им еще остается? Это общий недуг позднего капитализма.

Татьяна. А я могу попросить друга забрать наличные? У меня есть друг в Лондоне.

Мервин. Друг? Какая замечательная идея. Встретить твоего друга — это мечта сама по себе. Мы будем говорить о тебе до самой поздней ночи!

Татьяна. Он не сможет долго говорить. У него важная работа в Лондоне. Его не следует отвлекать попусту.

Мервин. Все, что пожелаешь, любовь моя. Я сниму наличные в ближайшие дни и буду ждать инструкций. И тогда мы приблизим нашу мечту.

Татьяна. Две тысячи восемьсот фунтов стерлингов.

Мервин. Это как-то слишком дорого для билета на самолет.

Татьяна. Не забывай про налоги.

Мервин. Ах, кажется, Франклин сказал, что в жизни нет ничего определенного, кроме смерти и налогов? Часто люди неправильно приписывают это Оскару Уайльду, не так ли?

Татьяна. Не говори о смерти, мой прекрасный Мервин.

Мервин. Твои слова мудры, Татьяна.

Татьяна. Сейчас мне нужно спешить на работу. Друг выйдет на связь, и вскоре мы будем вместе и навсегда. Это моя мечта.

Мервин. Конечно. А вот Оскар Уайльд сказал, что в жизни бывают лишь две трагедии: один не получает того, чего хочет, а другой получает.

Татьяна. Твой друг очень мудрый. Шлю тебе много-много поцелуев.

Мервин. И я тебе, милая Татьяна.

— Итак, теперь мы ждем, — подытоживает Боб.

— Теперь мы ждем, — соглашается Ибрагим.

Боб переводит взгляд на него:

— Вы очень красиво пишете.

— В моей профессии часто приходится слушать о любви, — пожимает плечами Ибрагим. — Я понял, что это легко сымитировать. В значительной степени это всего лишь добровольный отказ от логики.

Боб кивает:

— Вы не верите в любовь?

— В любовь? — Ибрагим задумывается. — Боб, мы с вами сделаны из одного теста.

— Из какого теста? — удивляется тот.

— Мы живем в мире систем и закономерностей, нулей и единиц. В мире двоичных инструкций, придающих жизни смысл. Возможно, мы способны увидеть преимущества и недостатки любви, но рассматривать ее как объективную сущность — это удел поэтов.

— А вы, значит, не поэт? — спрашивает Боб.

Раздается настойчивый стук в дверь.

Ибрагим идет открывать, после чего возвращается вместе с Джойс и Роном. Джойс выглядит взволнованной.

— Вы ни за что не догадаетесь! — выпаливает она.

Рон смотрит на Боба и Ибрагима.

— Значит, вы занимались Татьяной без меня, парни?

— Тебя не было дома, — говорит Ибрагим. — Я тебе звонил.

Джойс впервые замечает Боба:

— Здравствуйте, Компьютерный Боб!

— Просто Боб, — отвечает тот.

Рон огорченно вздыхает:

— Но я думал, что мы будем делать это вместе.

— Мы с Бобом тоже друзья, — говорит Ибрагим. — Так что за новости?

— Доминик Холт мертв, — отвечает Рон.

Ибрагим тихонечко присвистывает.

— И это в субботу! — восклицает Джойс.

— Доминик Холт? — переспрашивает Боб.

— Наркоторговец, — поясняет Рон, пренебрежительно взмахнув рукой.

— Вы всё узнаете, — обращается Джойс к Бобу. — Если у нас на мобильном есть фотографии, мы их сможем показать на экране телевизора? Помню, Джоанна проделывала что-то такое, когда вернулась из Чили.

— Конечно, — отвечает Боб. — Проще простого. Можно вывести прямо с телефона. У вас айфон или андроид?

— Я не знаю, — признается Джойс. — Он в желтом чехольчике.

— Неважно, — говорит Боб. — Для айфона зайдите в «Настройки», затем в «Центр управления». Там будет опция под названием «Повтор экрана». Предположу, что у вас еще есть и «Эппл ТВ». Если да, то выберите его из списка, который должен…

— А может, вы придете и сделаете это для нас? — спрашивает Джойс. — Вы ужасно заняты?

— Нет, я уверен, что смогу помочь, если вы не против того, чтобы в ваш дом зашел чужой человек.

— Вы мне не чужой, — возражает Джойс. — Вы Компьютерный Боб.

— Не тушуйся, малыш Бобби, — говорит Рон. — Ты прекрасно впишешься.

Боб кивает:

— Тогда показывайте дорогу.

— Но, прежде чем мы приступим, я должна кое-что уточнить, — говорит Джойс. — Большинство фотографий — это просто документы, но как вы отнесетесь к тому, что среди них будет труп?

— Хм, — отвечает Боб. — Честно говоря, даже не знаю. Раньше до такого как-то не доходило.

— К этому быстро привыкаешь, — успокаивает его Ибрагим, натягивая пальто.

Начинает падать снег, и Куперсчейз окутывает серебристое электрическое сияние. Все войска собраны, и даже Элизабет поднята по тревоге благодаря настойчивому стуку в дверь и обещанию показать фотографии с места преступления.

— Господи, будет у меня когда-нибудь нормальный выходной? — вздохнула она.

Субботними вечерами телевизионный зал почти всегда пуст, но в этот раз в центре переднего ряда сидит женщина по имени Одри, чей муж был нечистым на руку бакалейщиком. Она заявляет, что хочет смотреть шоу «Маска» на телевизоре с большим экраном. С ней проводятся короткие и совершенно безрезультатные переговоры. Предлагаются деньги. Хотя, если подумать, денег было предложено явно недостаточно, учитывая, сколько ее муж наворовал у сети «Теско» до того, как его попросили досрочно уйти на пенсию. Ибрагим пытается воззвать к лучшей стороне души Одри, но не обнаруживает ее. В какой-то момент Одри угрожает вызвать полицию, на что Крис ей отвечает: «Я и есть полиция». Однако она лишь бросает на него испепеляющий взгляд и говорит: «В футболке? Не думаю».

В одной руке Одри держит пульт дистанционного управления (как держала, должно быть, руку матери в детстве у светофора), а в другой — водку с тоником. Она явно не собирается никуда уходить.

Возникает еще одна заминка, вызванная попыткой Джойс объяснить ошарашенной Элизабет, в чем смысл шоу «Маска», а потом еще больше времени тратится впустую, поскольку Ибрагиму вдруг понадобилось узнать, является ли певица в костюме мусорного бака настоящей Элейн Пейдж.

— Я прямо это чувствую, — говорит он, прежде чем его оттаскивают прочь.

И вот, несмотря на то что квартира Джойс слишком мала для такой толпы, именно здесь все и собрались: Джойс, Элизабет, Рон, Ибрагим (продолжающий бормотать что-то об Элейн Пейдж), Крис и Патрис, Донна и Богдан, а также продолжающий удивляться всему происходящему Компьютерный Боб. Богдан отправляется в квартиру Рона за дополнительными стульями.

Алан совершает обход, бдительно контролируя, дабы ему уделили всё внимание, которое он заслуживает. Компьютерный Боб для него в новинку, поэтому Алан проводит с ним чуть больше времени, чем с другими, — просто чтобы убедиться, что он тоже в игре.

На экране телевизора Джойс — фотография Дома Холта, откинувшегося на спинку стула, с пулевым отверстием во лбу.

— Ты сказала мне, что поедешь в садоводческий торговый центр, — упрекает маму Донна, — а не вот это всё.

— Я просто постояла на «шухере», — отвечает Патрис. — Не сходи с ума.

— Как вы все можете увидеть, — комментирует фотографию Джойс, — еще одна смерть, еще одно профессиональное убийство. Единственный выстрел в череп.

Боб неуверенно поднимает руку.

— Да, Боб?

— Еще одна смерть?

— На днях наркоторговцы убили нашего друга Калдеша, — объясняет Ибрагим. — Алан, ты не мог бы, пожалуйста, оставить Боба в покое? Его застрелили на проселочной дороге после того, как он украл у них немного героина.

— Еще вопросы, Боб? — спрашивает Элизабет. — Или можем продолжить?

Боб разводит руками, как бы говоря: «Пожалуйста, не обращайте на меня внимания».

— Итак, — произносит Джойс, — кто его убил и почему?

— Наверняка это Митч Максвелл, — говорит Рон. — Так или иначе, но Дом потерял героин, а Митч не может такого допустить, поэтому стреляет ему в «котелок».

Джойс добавляет:

— Кроме того, полагаю, Митч точно знал, где найти Дома.

— Только есть одна проблемка, — добавляет Крис. — Когда я вломился на склад…

Донна закатывает глаза.

— …окно на первом этаже уже было разбито. Митч Максвелл вошел бы через парадный вход.

— Возможно, он не хотел, чтобы его заметили, — говорит Донна. — Кстати, ты бы ни за что не пролез в то окно, если бы не начал худеть. Видишь, в какие неприятности ты влипаешь из-за диеты?

— Вы не против, если я выскажу свое мнение? — спрашивает Джойс. — Когда мы с Ибрагимом ездили к Саманте Барнс в Петворт… Боб, вы когда-нибудь бывали в Петворте?

— Э-э, нет, — отвечает Боб.

— Непременно побывайте. Там очень красиво, а в будние дни не слишком многолюдно, так что мы успели посмотреть всё. И если вы действительно туда наведаетесь, то рекомендую чудесное кафе рядом с…

— Ты высказала свое мнение, Джойс? — перебивает ее Элизабет.

— О да, — отвечает Джойс. — Ради всего святого, Алан, ты же видел эту обувь раньше! Извините, Боб. Да, когда мы упомянули Дома Холта при Саманте Барнс и ее муже…

— Гарт его зовут, — вставляет Ибрагим. — Почти наверняка канадец.

— …то оба поклялись, что никогда прежде не слыхали этого имени. Но они лгали, да, Ибрагим?

— Точно так, — соглашается тот.

— Как вы можете знать это наверняка? — спрашивает Донна.

Джойс пожимает плечами:

— Мы просто знаем. Точно так же, как я знаю, что вы с Богданом сюда не с художественной выставки приехали. Но это можно обсудить позже.

— А откуда вы приехали? — удивляется Крис.

— Мы ходили на футбол, — говорит Богдан.

— На матч «Эвертона»?

— Я не запомнила, какие играли команды, — отвечает Донна. — Может, и они.

— Встретили там кого-то интересного?

— Выходит, его мог убить Митч Максвелл или Саманта Барнс со своим канадцем, — вмешивается Элизабет. — Кто-нибудь еще?

— Тот, кому Митч Максвелл продает героин, — говорит Донна. — Это ведь еще более серьезный мотив, не так ли?

Джойс кивает:

— Именно поэтому мы сфотографировали бумаги. Надеюсь, я все сделала правильно, Элизабет?

— Ты все сделала правильно, — соглашается та.

Джойс будто становится выше на целый дюйм.

— Итак, Боб, вы не могли бы открыть фотографии документов, которые у нас есть? Правда, боюсь, вам придется прокрутить несколько снимков пулевого ранения крупным планом…

Боб листает фотографии на высокой скорости, пока не появляется первый документ.

— Из этих бумаг, я совершенно уверена, мы сможем точно выяснить, кому и что он продает, — говорит Элизабет. — И все благодаря Джойс.

— Я тоже помогал, — напоминает Рон.

— Да, он помогал, — подтверждает Джойс. — Он рыдал.

— Молодец, Рон, — говорит Элизабет, и после ее слов Рон тоже вырастает на дюйм.

— Может, пора заварить чаю? — спрашивает Джойс. — Впереди у нас долгий вечер.

— Давайте приготовлю я, — предлагает Ибрагим. — Похоже, всем остальным есть чем заняться.

Элизабет качает головой:

— Похоже, документы зашифрованы, Ибрагим. Вы окажете неоценимую помощь, если займетесь расшифровкой. А чай тем временем приготовлю я.

Рон и Джойс обмениваются взглядами. Такое случилось, безусловно, впервые.

— Правда, я не уверена, что у меня найдется девять кружек, — говорит Джойс.

— Возможно, я тут лишний, — смущенно произносит Боб, но бурные крики «Что вы! Что вы!» плюс Алан, свернувшийся калачиком у его ног, заставляют его остаться.

— Возьму кружки у Элизабет, — решает Богдан. — Заодно передам от всех привет Стефану.

Элизабет сжимает его руку, прежде чем отправиться на кухню.

Богдан не очень любит снег. По его многолетнему опыту, только два типа людей действительно любят снег: те, кто мало его видит, например британцы, или те, кто живет возле гор. В Польше он наблюдал ужасно много снега, и никто при этом не катался на лыжах. К чему Богдану снег?

Он входит в квартиру Элизабет и Стефана. В гостиной горит свет, так что Богдан идет туда. У окна стоит Стефан, вглядываясь в снежную мглу.

— Стефан, — зовет Богдан, — это я.

— Старина, — говорит тот, — происходит что-то странное.

— Окей. Хочешь чаю? Или виски? Смотришь телевизор?

— Я тебя знаю, — произносит Стефан. — Мы беседовали.

Богдан кивает:

— Я твой друг. Ты мой друг. На днях мы с тобой прокатились.

— Так я и думал, — говорит Стефан. — Если я расскажу тебе кое-что, ты не подумаешь, что я съехал с катушек?

— Ты съехал с катушек?

Это нечто новое для Богдана.

— Я съехал с катушек! — внезапно раздражается Стефан.

Он никогда прежде не раздражался на Богдана.

— Рехнулся, спятил, господи!

— Нет, ты на катушках, — возражает Богдан, надеясь, что такое выражение существует.

— Правда, есть лисенок… — продолжает Стефан. — Он приходит меня навещать.

— Снежок?

— Да, Снежок, — отвечает Стефан. — Ты его знаешь? Такой парняга с ушками?

— Я его знаю, — кивает Богдан. — Прекрасный лисенок.

— Он не пришел сегодня вечером.

— Из-за снега, — предполагает Богдан. — Где-то спрятался и греется.

Стефан возражает:

— Ерунда! Лисы совсем не против небольшого количества снега. Лис он совершенно не волнует. Ты что, вообще ничего не знаешь о лисах?

— Не так чтобы много, — признается Богдан.

— Что ж, поверь на слово человеку, который знает. Где он?

— Может, ты скучал по нему?

— Я никогда по нему не скучаю, — уверяет Стефан. — Можешь спросить мою жену, она где-то бродит. Я никогда не скучаю по нему. Мы никогда не скучаем друг по другу.

— Хочешь, я поищу?

— Наверное, стоит поискать вместе, — говорит Стефан. — Я не против признаться, что волнуюсь. У тебя есть фонарик?

— Есть, — отвечает Богдан.

— А мы приятели? Хорошие приятели?

Богдан кивает.

— Я был резок с тобой? — спрашивает Стефан. — Мне показалось, я говорил довольно грубо, хотя не желал этого. Видишь ли, я тебя не ждал, и у нас ничего нет.

Богдан качает головой:

— Нет, ты не был со мною резок. Давай-ка тебя оденем. На улице холодно.

— Кажется, раньше сюда заходил здоровенный парень с бородой и в шляпе, — задумчиво говорит Стефан. — И что-то произошло…

Пока они просматривают документы, позволив Ибрагиму выполнять свою работу, Элизабет слушает их из кухни. В какой-то момент она думала позвонить Кашье — женщине, с которой сотрудничала раньше. Кашья была, пожалуй, величайшим криптографом в истории МИ-6, но теперь она работает на Илона Маска. Но как только Элизабет услышала Ибрагима, объясняющего Джойс: «Видите, A равно единице, Б равно двум и так далее», то поняла, что этот отдельно взятый код, возможно, не потребует вмешательства Кашьи.

Боже, благослови Джойс! Какую же хорошую работу она проделала! Вскоре Элизабет понадобится еще больше свободного времени, так что это только к лучшему.

Элизабет опускает взгляд на кружки с заваренным чаем. Джойс была права: кружек всего восемь, однако даже для них ей пришлось кипятить чайник трижды. К тому же она забыла вынуть первые пакетики, так что чай в некоторых кружках оказался намного крепче, чем в прочих. А потом Элизабет случайно налила миндальное молоко, потому что ей даже в голову не пришло, что оно может оказаться в холодильнике Джойс. И в довершение она рассыпала по всему полу сахар. Разумеется, он был немедленно собран: Джойс как-то сказала ей, что сахар привлекает муравьев. Дважды Джойс окликала ее с предложением помощи, и дважды Элизабет отвечала, что вполне способна сделать чай, спасибо, Джойс.

Однако что-то ей удается, а что-то — не очень.

Занося в комнату кружки на подносе, Элизабет надеется, что чай понравится всем. Конечно, друзья произнесут воодушевляющие слова, в чем Элизабет нисколько не сомневается, но она предпочтет сосредоточиться на выражении глаз Джойс, поскольку они никогда не лгут.

Ибрагим извлек имя, сокрытое в неумело зашифрованных документах.

— Лука Буттачи, Элизабет, — сообщает Джойс. — Если это имя произносится именно так.

— Я произношу его как Буттачи, — ворчит Рон.

— Ты не помогаешь, Рон.

— Я немного погуглил, — вмешивается Боб. — Просто чтобы принести хоть какую-то пользу. Но ничего не вышло. По крайней мере, ничего связанного с наркотиками. Нашлись всякие итальянские мэры, садовники и один школьник из юго-западного района Лондона, но никаких записей о судимостях, арестах или о чем-то криминальном.

— Возможно, это псевдоним, — говорит Джойс.

— Может быть, — соглашается Элизабет.

О боже, теперь она начала повторять за Джойс? Нет уж, довольно! Пришло время брать быка за рога. Она хлопает в ладоши.

— Итак, у нас есть Лука Буттачи, и теперь он новый подозреваемый в убийстве Калдеша, а также в убийстве Доминика Холта.

— И что же дальше? — спрашивает Донна, окидывая взглядом присутствующих. — Я засветилась на футболе, потом Крис нашел труп. Не думаю, что мы способны так же хорошо нарушать закон, как вы.

— Так могут очень немногие, дорогая, — успокаивает ее Элизабет. — Что нам нужно, так это очная ставка.

— Ох, очная ставка, Алан! — восклицает Джойс.

Элизабет замечает, что та до сих пор не допила свой чай.

— Нам следует собрать всех вместе в одной комнате и посмотреть их карты, — продолжает она. — Пока есть чувство, что все лгут. Митч Максвелл лжет нам, как и Саманта Барнс с ее мужем. Крис и Донна, Национальное агентство по борьбе с преступностью лжет вам. Дом Холт лгал нам и, учитывая пулю в его черепе, наверняка лгал кому-то еще.

— Вот что бывает, когда портишь мой «Дайхацу», — мрачно заявляет Рон.

— Прекрасный чай, Элизабет, — говорит Джойс.

— Господи, и ты туда же, — вздыхает Элизабет. — Итак, давайте найдем Луку Буттачи. Ибрагим, полагаю, тут могли бы помочь твои дружеские связи.

— Ты имеешь в виду Боба? — спрашивает тот.

— Я имею в виду Конни Джонсон, — говорит Элизабет, — хотя твой ответ трогателен. Спроси ее, где можно найти Буттачи, и на следующей неделе мы пригласим его, Митча, Саманту и Гарта на воскресный обед. Посмотрим, что это нам даст.

— Давненько не пил такой вкусный чай. — Рон протягивает Элизабет пустую кружку.

Против воли она чувствует внутри приятный трепет.

— До чего же хорошо вновь собраться вместе, — говорит Джойс.

— И еще, Джойс, — продолжает Элизабет, — я была бы рада, если бы мы смогли найти гаражный бокс Калдеша до очной ставки. Может, займемся этим в понедельник?

— Так ты действительно с нами? — спрашивает Джойс. — Какая приятная перемена.

Джойс не злая, Элизабет прекрасно это понимает. Просто она чувствует, что что-то не так, и беспокоится о ней. Элизабет никогда не умела ладить с беспокоящимися о ней людьми.

Очная ставка — хорошая идея. Она даст каждому то, над чем можно подумать. И когда все закончится, Элизабет сможет перейти к настоящему приближающемуся делу.

Размышляя об этом, Элизабет начинает задаваться вопросом о том, куда делся Богдан. Она знает, что он бы позвонил, если бы возникла проблема. Может, они со Стефаном играют в шахматы? Эта мысль утешает. Но теперь ее терзают сомнения. Может, они сели поговорить? Стефан уже не всегда понимает, кто такой Богдан, но ему нравится его спокойствие. На днях он заснул на плече Богдана, и тот, чтобы его не тревожить, пропустил тренировку в своей качалке.

Фигуры двух мужчин, бредущих по свежевыпавшему снегу, подсвеченные туманным натриевым светом, ярко выделяются в черно-белом мире. Снег скрипит под ногами, снег кружится над головой. Стефан одет в длинное пальто, найденное Богданом в глубинах шкафа, шерстяную шапку, перчатки, два шарфа и походные ботинки. Сам Богдан, проявив редкую слабину, надел футболку с длинными рукавами.

Идти скользко, поэтому Богдан держит Стефана за руку. Луч фонарика мечется по убеленной снегом траве в поисках Снежка. Они высматривают взмах хвоста, блеск глаз, кончики беленьких ушек.

Стефан останавливается и поворачивается направо. Они отошли от квартиры, наверное, ярдов на сорок или около того. Перед цветником возвышается небольшой холмик — просто кочка, ничего особенного. Однако Стефан отпускает руку Богдана и ковыляет вверх по склону к холмику. Богдан размахивает фонариком, стараясь освещать землю перед Стефаном. Наконец Стефан опускается на колени и кладет руку на вершину кочки. Догнав его, Богдан видит то же, что увидел Стефан: лисенка в снегу, безмолвного и безжизненного. Кончики белоснежных ушек утопают в снегу.

Стефан смотрит на Богдана и кивает:

— Мертв. Наверное, сердце не выдержало: он выглядит умиротворенным.

— Бедный Снежок, — говорит Богдан и опускается на колени рядом со Стефаном. Тот счищает свежевыпавшие кристаллики снега с шерсти Снежка. Затем он оглядывается и смотрит на окно квартиры.

— Полагаю, он шел повидаться со мной. Наверное, хотел попрощаться, но не успел.

— Нам не всегда удается попрощаться, — кивает Богдан.

— Так и есть, — тихо говорит Стефан. — Когда удается, это чистая удача. Прости, дружище Снежок.

Богдан поглаживает Снежка по шерстке.

— Тебе грустно?

Стефан треплет ухо лисенка.

— Мы смотрели друг на друга через окно, и оба знали, что нам недолго осталось. Наверное, нас это сблизило. Ты знал, что я нездоров?

— С тобой все в порядке, — говорит Богдан. — Элизабет будет грустить?

— Напомни еще раз: кто это?

— Твоя жена. Она будет грустить?

— Так я и думал, — отвечает Стефан. — Ты разве ее не знаешь? Она похожа на тех, кто впадает в грусть?

— Не очень, — признается Богдан. — Но я думаю, ее это огорчит.

Стефан встает и стряхивает снег с колен.

— Что скажешь? Похороны со всеми воинскими почестями?

Богдан опять кивает.

Стефан пробует ковырнуть землю носком ботинка.

— Ты любишь копать? У тебя такой вид, словно это вполне возможно.

— Да, мне доводилось копать ямы, — отвечает Богдан.

— Правда, зимой земля просто ужасна, — говорит Стефан. — Как будто ковыряешь асфальт.

— Где его оставим до утра?

— Думаю, здесь с ним ничего не случится, — отвечает Стефан. — В такую погоду хищники не бродят. Только разверни его лицом к моему окну, чтобы я знал, что он на меня смотрит.

Богдан осторожно передвигает тело Снежка. Затем кладет голову лисенка на его же лапы, лицом к квартире Стефана и Элизабет.

Стефан наклоняется и гладит Снежка по голове.

— Теперь ты в безопасности, старина. Скоро мы спрячем тебя от холода, и тебе больше не придется спать с открытыми глазами. Было приятно с тобой познакомиться.

Богдан кладет руку на плечо Стефана и мягко сжимает.

Крис и Донна спросили, нельзя ли поболтать с Джейсоном. Спросили очень вежливо, тут честь по чести, и Рону это не показалось ужасной идеей. Рон поинтересовался у Джейсона, тот сказал, почему бы и нет, и вот они все здесь — ни свет ни заря явились к нему утром в понедельник.

Рон любит бывать в доме сына. Весь его подвал — чисто берлога. У него тут бильярдный стол, музыкальный автомат, бар, спортивные тренажеры. Сердце Рона наполняется гордостью.

Бокс принес сыну большие деньги, и Джейсон распорядился ими с умом. Не спустил все, как некоторые. Тем не менее были годы, когда Рон видел, что его мальчик испытывает трудности. Никаких больше выплат после ухода из спорта, никакой работы. Но Джейсон засучил рукава, построил себе прекрасную карьеру в реалити-шоу в качестве эксперта, даже поиграл какое-то время в кино, и деньги стали постепенно к нему возвращаться. Джейсон был хватким по жизни, и ничто не заставило бы Рона гордиться им больше, чем это. Судя по всему, он наконец-то остепенился.

Сейчас Рон сидит на угольно-черном диване вместе с Крисом и Донной. Прямо в этот момент они наблюдают за тем, как Джейсон боксирует с тенью на ковре посреди комнаты. Он попросил их помолчать пару минут, чем они как раз и заняты. Рон терпеть не может молчать. Джейсон боксирует, не переставая комментировать:

— Джейсон Ричи пытается ошеломить Тони Вейра коротким ударом, но у него ничего не выходит. Тони Вейр, этот крепкий мужчина сорока пяти лет, появился из ниоткуда, чтобы сразиться за титул чемпиона мира в среднем весе. Какое же рубилово он затеял! Вейр наносит сильный удар справа Джейсону Ричи. Последний ныряет, одновременно уклоняясь в сторону. Какой бой между двумя великими боксерами! Но тут раздается удар гонга и…

Джейсон прекращает боксировать, набрасывает полотенце на плечи и наклоняется над ноутбуком, поставленным на стойку бара. Он смотрит прямо в камеру.

— Привет, Тони, это Джейсон Ричи. С днем рождения тебя, Крепыш, отличный получился бой. Твоя жена Габби сказала, что сегодня тебе исполнилось сорок пять лет и что она безумно тебя любит. Так что продолжай пригибаться и уклоняться, брат, а если тебя ушатают, то тут же вставай обратно. Габби и твои дети, Ной и Саския, хотели, чтобы я пожелал тебе всего наилучшего, так что хорошего дня, не ешь слишком много торта и завтра возвращайся в спортзал. Сногсшибательного тебе дня, приятель, мира и любви от Джейсона.

Джейсон исполняет свое фирменное дерзкое подмигивание, затем нажимает «Стоп» на экране и обращает, наконец, внимание на гостей.

— Кто такой Тони Вейр? — спрашивает Рон.

— Какой-то чудик, — отвечает Джейсон. — Я не знаю.

— Очень мило с твоей стороны поздравить его с днем рождения. Прекрасный поступок. Хороший парень.

Последний комментарий адресован Крису и Донне. Рон знает, что не все связи Джейсона безупречно чисты, но все-таки хочет напомнить Крису и Донне, что он порядочный парень. Порядочный пятидесятилетний парень.

— Они мне платят, пап, — говорит Джейсон. — Это называется «камео». Вы платите знаменитости, и та отправляет вам сообщение — неважно о чем. Поздравление с днем рождения, например, или с днем свадьбы, или, как я недавно, предложение оформить развод.

— Тебе за это платят? — удивленно спрашивает Крис.

Джейсон кивает:

— Сорок девять фунтов за сообщение. Все знаменитости промышляют этим, и я могу записывать такую ерунду хоть в нижнем белье.

— Тогда не будем тебе мешать, — бормочет Донна.

Рон ошеломленно качает головой:

— И сколько раз в день тебя об этом просят?

— С десяток, — отвечает Джейсон. — Плюс-минус. Любителей бокса довольно много.

— Ты получаешь полтысячи фунтов стерлингов в день только за то, что говоришь «Пригибайся, брат» и лениво подмигиваешь? — изумляется Донна.

— Раньше мне платили за то, что меня били по голове, — напоминает Джейсон. — Думаю, я это заслужил.

— И Дэвид Аттенборо[17] этим занимается? — спрашивает Рон.

— Очень вряд ли, папа. У него денег точно больше, чем у меня.

— Похоже, у тебя все в порядке с головой, — произносит Крис, оглядывая бар и бильярдный стол в подвале. — Кстати, ты мог бы нам кое в чем помочь.

— Они продолжают утверждать, что ты плут, Джейс, — говорит Рон, — без каких-либо на то доказательств.

Донна возражает:

— Мы не утверждаем, что он плут. Мы утверждаем, что почти каждый человек, с которым он знаком, — плут.

— Жизнь в самом деле иногда подкидывает веселье, — соглашается Джейсон. — Чего вы хотите?

— Ты слышал что-нибудь о героине? — спрашивает Рон. — В последнее время?

— А что с ним?

Рон объясняет:

— Целая партия пропала. И ответ на эту загадку может привести нас к человеку, убившему нашего друга. Ты знаешь типа по имени Дом Холт?

— Ливерпульца? — уточняет Джейсон. — Это ему снесло башню после игры с «Эвертоном»?

— Ему, — кивает Донна.

— Что-то об этом слышал.

В дверь заглядывает подруга Джейсона Карен:

— Я возьму свеклу и папайю. Здравствуй, Рон, привет, ребята. Нам понадобится что-нибудь еще?

— Здравствуй, милая, — отзывается Рон.

Крис и Донна поднимают руки.

— Я прикончил остатки киноа, — говорит Джейсон.

— Ладно, красавчик. Вернусь через двадцать минут. Люблю тебя.

— Люблю тебя, детка, — отвечает он, и Карен исчезает.

Рон интересуется:

— Она переехала к тебе?

— Практически.

— Вот и славно, — радуется Рон, после чего вновь обращается к Крису и Донне: — Хорошие ребята. Он хороший парень.

— Кажется, мы говорили о героине? — напоминает Крис. — Что тебе известно?

— Здесь действует только одна главная банда, — говорит Джейсон. — Один главный канал поставок. Бандой рулит тип по фамилии Максвелл. Пронесся слух, что у него проблемы, и это привлекло внимание акул.

— Каких акул? — спрашивает Крис.

— Во-первых, твоей подруги, пап, — отвечает Джейсон, — Конни Джонсон. Она что-то вынюхивает.

— Как Конни Джонсон узнала, что у Максвелла проблемы? — интересуется Донна.

— В тюрьме ее навещает какой-то старикан. Заходил туда несколько недель назад, и, после того как он ушел, она развила дикую активность. Все южное побережье сходит с ума. Но никто не знает, кто этот человек, так что не спрашивайте.

— Мы знаем, кто этот человек, — говорит Крис.

— Это Ибрагим, — добавляет Рон.

Джейсон смеется:

— Господи, папа. Так и думал, что это Ибрагим. Теперь ты с друзьями развязываешь нарковойны. Мне больше нравилось, когда ты писал письма в городской совет с жалобами насчет мусорных бачков.

— Их обязаны опустошать раз в неделю, Джейс, — веско говорит Рон. — Я плачу за это муниципальный налог.

— Когда ты говоришь «дикая активность», — вмешивается Крис, — ты что имеешь в виду?

— Она делает определенные шаги, — поясняет Джейсон. — Разговаривает с людьми Максвелла, выясняет, не хотят ли они спрыгнуть с корабля и присоединиться к ней.

— То есть, помимо кокаина, она хочет контролировать и героин?

— Ну, «Амазон» ведь не только книги продает, верно? — пожимает плечами Джейсон.

— Она разговаривала с Домом Холтом? — спрашивает Донна.

— Без понятия. Это все не более чем сплетни в пабе.

— А Лука Буттачи? — вспоминает Крис. — С ним она говорила?

— Я не знаю, кто это, — отвечает Джейсон. — Что ж, думаю, я внес свою лепту. Все время забываю, что вы из полиции.

— Я тоже периодически забываю, — признается Крис. — Из-за твоего отца.

— А если бы Конни захотела кого-нибудь убить, — говорит Донна, — она смогла бы это организовать с мобильного телефона?

— Легко, — уверенно отвечает Джейсон. — Нет ничего проще.

Теперь всем есть о чем задуматься. Прямо сейчас Ибрагим с Конни. Но у Рона на уме кое-что другое.

— Могу я задать еще один вопрос?

— Конечно, пап.

Рон наклоняется вперед:

— Вы с Карен когда открываете подарки на Рождество?

— Сразу после завтрака, — отвечает Джейсон. — А когда их еще открывать?

— Черт, я так и знал! — ворчит Рон.

Он смотрит на Криса, потом на Донну. Ищет в их глазах поддержку.

Крис выжидает минуту или две, после чего продолжает предыдущий разговор:

— А кого бы использовала Конни, Джейсон, если бы она захотела кого-то убить?

— Хороший вопрос, — кивает Джейсон, поднимаясь на ноги и готовясь записывать следующее видео. — За последние пару недель Ибрагим был не единственным ее загадочным посетителем. Приходила женщина лет сорока или чуть младше, навещала пару раз. Никто ее не знает, но у нее опасный вид. И это, заметьте, говорят заключенные.

— Имя неизвестно? — спрашивает Крис.

— Точно нет, — говорит Джейсон. — Она внезапно стала захаживать пару недель назад. Сразу после интересующего вас убийства, кажется?

Ибрагим думал, что понедельники в тюрьме могут ощущаться немного иначе, но они кажутся точно такими же, как любой другой день. Наверное, в этом и есть смысл тюрьмы.

И хотя он психиатр, обремененный профессиональным долгом, сегодня Ибрагиму кое-что нужно от Конни. Элизабет дала ему задание, и он предпримет все усилия, чтобы его выполнить.

Конни откидывается на спинку стула. На ней новые дорогие часы.

— Интересно, ты когда-нибудь слыхала о человеке по имени Лука Буттачи? — спрашивает Ибрагим.

Конни обдумывает вопрос, отламывая палочку «Кит-Ката» и макая ее в кофе с молоком.

— Ибрагим, тебе не кажется иногда, что ты не очень хороший психиатр?

— Объективно говоря, я считаю, что я квалифицированный специалист, — отвечает Ибрагим. — Бывают ли у меня сомнения в себе? Да. Верю ли я, что помог многим людям? Тоже да. Тебе я помог?

Конни приступает ко второй палочке. Она указывает ею на Ибрагима.

— Давай-ка я расскажу тебе историю.

— А я могу делать записи?

— Полиция увидит твои записи?

— Нет.

— Тогда валяй, — великодушно разрешает Конни и принимается за свой рассказ: — Сегодня в очереди на обед передо мной протиснулась девушка…

— О боже, — вырывается у Ибрагима.

— Вот именно «о боже». Наверное, она не знала, кто я такая. Молодые иногда не знают. Но, как бы то ни было, она расчищает перед собой дорогу локтями, так что я хлопаю ее по плечу и говорю: «Я дико извиняюсь, но, похоже, ты влезла на мое место».

— Это были твои точные слова?

— Не совсем, — отвечает Конни. — Короче, она поворачивается ко мне и говорит такая: «Прошу прощения, но я никогда не стою в очередях, так что если у вас возникли проблемы, то эти проблемы точно не мои» — опять же, это не совсем точные слова. А потом она меня толкнула.

— О боже, — вновь произносит Ибрагим. — А у нее есть имя, у этой молодой женщины?

Конни на мгновение задумывается.

— Стейси, кажется. Вроде так ее назвали санитары. Естественно, вокруг воцаряется тишина. Все смотрят на нас. Я вижу по ее глазам, как до нее постепенно доходит, что, возможно, она толкнула не того человека…

— Как она могла это понять?

— Один из надзирателей хотел вмешаться, но, когда я попросила его отойти, он просто кивнул и одними губами сказал ей: «Простите». Думаю, в этот момент на нее сошло озарение. Потом я замахиваюсь — и она падает на пол.

— Окей, — говорит Ибрагим. — И какой же вывод из этой истории? Что-то она мне не очень нравится.

— Суть в том, что произошло дальше, — поясняет Конни. — Я смотрю на нее, растянувшуюся на линолеуме, и уже засучиваю рукава, чтобы провести воспитательную беседу и как следует указать на ее ошибки, когда в моей голове вдруг раздается твой голос.

— Господи боже мой! — восклицает Ибрагим. — И что я говорил?

— Ты велел мне отсчитать от пяти. Чтобы понять, контролирую ли я ситуацию; почувствовать, в мире ли сама с собой. Кто в этой ситуации главный — я или мой гнев? Каков может быть рациональный образ действий?

— Ясно, — отвечает Ибрагим. — И какой ответ ты дала?

— Я не смогла представить, чего можно достичь, если встать коленями ей на грудь и продолжить избиение. Типа одного удара достаточно, чтобы донести свою точку зрения. Все, что сверх того, только потешило бы мое эго.

— А ты — это не твое эго, — кивает Ибрагим. — Или, по крайней мере, не только эго.

— В общем, девушка, — продолжает Конни, — надо отдать ей должное: чтобы влезть в очередь в тюрьме, требуется некоторое мужество, так что в принципе она мне понравилась. Я вижу по ее глазам, что урок усвоен, поэтому просто перешагиваю через нее, беру обед и продолжаю день как ни в чем не бывало. Я даже почувствовала гордость за себя и подумала: «Держу пари, Ибрагим будет гордиться мною».

— А что же девушка? — спрашивает Ибрагим. — Как она?

Конни пожимает плечами:

— Да кому это интересно? Короче, ты гордишься мной?

— В известной степени да, — отвечает Ибрагим. — В этом виден определенный прогресс, не так ли?

— Так и знала, что ты оценишь! — сияет Конни.

— Интересно, ты когда-нибудь пересмотришь концепцию первого удара?

— Она толкнула меня, Ибрагим.

Ибрагим кивает:

— Я помню. И без раздумий и колебаний твоей первой реакцией стало немедленное насилие.

— Спасибо за комплимент, — говорит Конни. — Все случилось довольно быстро. А теперь позволь спустить тебя с облаков и вернуть на землю, поскольку я думаю, что ты хочешь спросить меня о Луке Буттачи.

— Э-э… — говорит Ибрагим.

— Вот и я про что. Я как птица со сломанным крылом, которая платит тебе за исцеление; за то, чтобы ты увел меня с пути насилия и эгоизма, чтобы я обрела хоть какой-то смысл в своей жизни, проживаемой в хаосе… Кстати, это все твои прямые цитаты…

— Я знаю, — отвечает растроганный Ибрагим.

— Но на каждом сеансе ты затягиваешь меня обратно. Как бы ты могла убить кого-нибудь, Конни? Ты смогла бы украсть что-нибудь из камеры, Конни? А теперь ты спрашиваешь, знаю ли я одного из крупнейших торговцев героином на южном побережье.

— Это не совсем традиционная терапия, признаю, — говорит Ибрагим. — Извини.

Конни отмахивается:

— Меня это не беспокоит — зато тебя излечивает от чрезмерного ханжества. Просто я хочу, чтобы ты время от времени смотрелся в зеркало. Ты приходишь сюда, спрашиваешь уязвимую пациентку о негодяйском преступнике, и всё окей. Я рассказала тебе, как ударила кого-то всего один раз вместо тринадцати или четырнадцати, и, замечу как на духу, Ибрагим, ты не выглядел особо впечатленным.

— Согласен, у меня есть недостатки, — признаётся Ибрагим. — И если на меня не произвело должного впечатления, что ты так сильно ударила молодую женщину, что ей пришлось обращаться за медицинской помощью, то я приношу извинения.

— Спасибо, — отвечает Конни. — И да, я знаю Луку Буттачи. Знаю, кто он такой.

— А у тебя есть способ связаться с ним?

— Есть. А почему ты спрашиваешь?

Ибрагим поясняет:

— Мы хотим пригласить его на обед.

— Мне кажется, он ест только то, что убивает самолично, — замечает Конни.

— По воскресеньям у нас готовят мясные блюда, — сообщает Ибрагим. — Очень вкусные. Непременно заходи, если тебя когда-нибудь отпустят. И если ты пообещаешь не убивать Рона. Как думаешь, я бы мог получить телефонный номер Луки Буттачи?

— Напомни, о чем наша терапия? Ты же помнишь, что я тебе плачу?

— Терапия — это всегда танец, — отвечает Ибрагим. — Мы должны двигаться словно под музыку.

— Ты так увлечен своим делом, — восхищенно говорит Конни. — Повезло тебе, что ты мне нравишься. Я не могу дать тебе его номер, но могу передать сообщение. Здесь работает его шурин.

— В тюремной охране?

— Я понимаю, здесь все может казаться безупречно чистым, но…

Ибрагим опускает взгляд в свои записи. Пора менять тему.

— Элизабет просила узнать, не могла бы ты высказать свое мнение по поводу субботнего убийства?

Конни отламывает третью палочку «Кит-Ката». Это не в ее привычках — как правило, она съедает две палочки во время сеанса и забирает две с собой в камеру. Замечать такие вещи — работа Ибрагима.

— Кого убили? — спрашивает Конни.

— Доминика Холта, — отвечает Ибрагим. — Он один из тех людей, о которых ты нам рассказывала. Тебе нравится этот «Кит-Кат»?

— Хех, — говорит Конни. — Полагаю, это коснется всех нас.

Телефон Ибрагима жужжит. Вообще-то телефоны положено конфисковывать у всех посетителей тюрьмы «Дарвелл», но, как только упоминаешь имя Конни, охранники позволяют оставить телефон при себе. Он проверяет входящие сообщения. Донна.

— А тебя навещает кто-нибудь еще? — спрашивает Ибрагим.

— Разные люди, — отвечает Конни. — Спортивный массажист, гадалка по картам таро, учитель испанского.

— Женщина лет сорока с небольшим, которая стала захаживать пару недель назад.

Конни пожимает плечами:

— Наверное, флористка. Заходит ко мне иногда. В камерах часто серо и уныло.

— Я не думаю, что она флористка, — говорит Ибрагим.

— Тогда это загадка. Тебе нужно от меня что-то еще или можем приступить к настоящей терапии?

— А ты мне все рассказываешь, Конни? — спрашивает Ибрагим. — Все, что знаешь?

— Это ты у нас специалист, — говорит Конни. — Вот ты и скажи.

Джойс

Что ж, гаражный бокс Калдеша мы отыскали без особых хлопот. Однако не торопитесь восхищаться.

Элизабет хотела найти его до нашей «очной ставки». А еще она хочет посетить завтра старшую следовательницу Риган. Я не знаю зачем, и мне очень хочется это выяснить.

Я сказала, что ячейку нашли «мы». Элизабет пришла в голову блестящая идея явиться в городской совет Файрхэвена, притворившись вдовой Калдеша.

Ох и дала же она им прикурить! Убитая горем вдова потеряла номер бокса, наполненного семейными фотографиями и памятными сувенирами. Рассказ занял добрых пять минут или около того, поскольку она действительно им увлеклась. Женщина из Совета Файрхэвена — ее зовут Лесли — все время сочувственно кивала. Элизабет закончила эффектно, отдав свою судьбу на милость Лесли, совету и самим богам.

В этот момент Лесли сочувственно кивнула в последний раз, после чего сказала, что сообщать, где находится бокс, им нельзя из-за Закона о защите персональных данных.

Я говорила Элизабет, что все этим кончится. Всю дорогу в микроавтобусе я повторяла: «Ты напрасно потратишь время, от совета ничего не добиться». А она сказала: «Я выведывала у КГБ советские ядерные секреты, уж с советом Файрхэвена как-нибудь справлюсь». Я знала, что она ошибается, и было приятно в этом убедиться. Я даже одарила Элизабет специальным взглядом «Я же тебе говорила», который всегда ее раздражает.

И тогда она прибегла к давно привычному трюку: разрыдалась навзрыд. Не могу не отдать должного — получилось убедительнее, чем всегда, но я могла бы заранее сказать ей, что это тоже бесполезно. Лесли из Совета Файрхэвена осталась безупречно невозмутимой. В какой-то момент она предложила Элизабет стакан воды, но не более того.

И вот тут вмешалась я.

Пока Элизабет всхлипывала, сидя на пластиковом стуле, я сказала Лесли, что, поскольку Калдеш мертв и все его счета заморожены, он не заплатит за гараж в этом месяце. Этот факт живо заинтересовал Лесли. Если что-то и нравится городским советам больше, чем Закон о защите данных, так это деньги.

Я сказала, что с радостью заплачу́ все, что причитается. Более того, я вижу в этом свой гражданский долг. И вот через несколько минут в моих руках уже оказалась распечатанная квитанция: 37,60 фунта стерлингов за аренду муниципального гаражного бокса за номером 1772, Певенси-роуд, Файрхэвен.

Я заверила Лесли, что займусь оплатой немедленно, поблагодарила ее за сноровку и вывела Элизабет через двойные двери на свободу.

Элизабет обратилась в саму любезность, после чего мы договорились на будущее, что КГБ она пусть оставляет себе, а местными советами, пожалуй, буду заниматься я. У каждого должна быть своя специализация. К примеру, я поинтересовалась у Элизабет, как мы попадем в бокс без ключа, но она только посмеялась.

Я сказала, что нам, наверное, стоит позвонить Нине Мишре, если мы решили покопаться в вещах Калдеша. Даже если героина там не окажется, мы можем найти что-то еще, что приведет нас к нему, и кто, как не Нина, может подсказать, на что обращать внимание. Элизабет упрекнула меня в том, что я слепо восхищаюсь Ниной, и это, возможно, правда. Мне всегда нравились сильные женщины. Сильные не в том смысле, что бодибилдерши… Ну вы понимаете, что я имею в виду. Как бы то ни было, Нина согласилась встретиться с нами после утренних лекций.

Мы прошли пешком по Певенси-роуд, это оказалось совсем недалеко. Я спросила у Элизабет ее мнение о том, пригласят ли нас на свадьбу Донна и Богдан, если решат когда-нибудь пожениться, на что она сказала: «Ты можешь сосредоточиться на деле хотя бы на две секунды?»

Наконец мы дошли до двух рядов гаражей, обращенных друг к другу. Все с ярко-зелеными воротами, к каждым из которых приклеены предупреждения о безопасности. Ворота двух или трех гаражей были открыты, изнутри доносились стуки и скрежет пил. Мы прошли до середины ряда, время от времени отступая в сторону, чтобы пропустить автомобили, пока не нашли номер 1772.

Потом Элизабет достала что-то из сумочки — я так и не поняла, что именно, какой-то тонкий кусочек металла. Она вставила эту штучку в замок гаража и резко толкнула ладонью, затем потянула ворота вверх — и они открылись.

Я не знаю, что надеялась увидеть. Наверное, что-то вроде сокровищницы — наподобие тех, что бывают в диснеевских мультфильмах: золото, драгоценности, дублоны. Но на деле в гараже оказались простые старые картонные коробки, аккуратно расставленные вдоль стен, и на каждой из коробок был нацарапан номер. Мы уже сняли крышки с нескольких из них, когда к нам присоединилась Нина, подъехавшая на такси.

В волосах у нее была очень красивая заколка.

Шкатулку мы, конечно, не нашли. Если бы нашли, я бы вам об этом уже рассказала. Ясное дело, когда на обеденном столе лежит героина на сто тысяч фунтов стерлингов, уже не до разглагольствований о заколках и бодибилдершах.

В коробках хранилась всякая ерунда: старые часы, ювелирные украшения, даже пара гравюр Пикассо. Элизабет спросила, может ли Нина пристроить это все куда-нибудь, однако Нина высказала мнение, что многие из этих вещей, скорее всего, были когда-то украдены и что лучше всего сдать их в местный полицейский участок. Я пообещала ей, что мы отправимся туда завтра. Элизабет спросила, насколько ценны гравюры Пикассо, но Нина с одного взгляда на них сказала, что это довольно очевидные подделки, так что мы с Элизабет можем взять себе по одной, если хотим. Конечно же, мы захотели, и теперь набросок с изображением голубя стоит на моей каминной полке. В Хэйуордз-Хит живет человек, который делает очень хорошие рамы, так что, когда буду там в следующий раз, непременно к нему обращусь. Я сделаю вид, будто картина настоящая. Наверное, именно так людям сходят с рук подделки произведений искусства? Всем выгодно притворяться, что они настоящие.

Кстати, у вас могло сложиться впечатление, что мне нравятся сильные женщины, но не нравятся бодибилдерши. Я имела в виду совсем другое. Бодибилдинг точно не для меня, но я понимаю, почему многим из вас он нравится. Это полезное для здоровья развлечение — второе по значимости из всех существующих.

Сейчас вы можете подумать, что день стал сплошным разочарованием, но это вовсе не так. Элизабет говорит, что найденный гараж — наша козырная карта. Теперь все, что нужно сделать, — это намекнуть о его существовании во время воскресного обеда, после чего заняться наблюдением. У каждого будет возможность найти его, и каждый захочет взглянуть.

А если кто-то не захочет, значит, героин наверняка у него.

Так рассуждает Элизабет. Более того, она попросила Нину прийти к нам на обед, чтобы сделать прозрачный намек. Просьба Нину испугала и взволновала одновременно. Наверное, это похоже на то, что я постоянно ощущаю с тех пор, как познакомилась с Элизабет.

Итак, завтра мы планируем встретиться со старшей следовательницей Риган. Чем больше информации мы сможем собрать до воскресного обеда, тем счастливее станет Элизабет. Сейчас она какая-то совсем грустная. Сегодня, кстати, были похороны, довольно необычные. Подробности расскажу потом, когда сама пойму, как мне к этому относиться.

Я спросила Элизабет, назначена ли на завтра встреча с Риган официально, и она ответила, что, конечно же, нет, но беспокоиться об этом не надо. Я напомнила ей, что микроавтобус по вторникам не ходит, но она сказала, что Рон отвезет нас, поскольку ему нечем заняться — тем более что его «Дайхацу» уже вернули из ремонта.

Мне кажется, эта неделя будет очень важной для выяснения, кто убил Калдеша. Или даже кто именно украл героин. Элизабет словно расставляет все фишечки по местам. А вдруг она что-то знает?

Алан не в настроении, ведь меня целый день не было дома. Как объяснить собаке, что такое героин и убийство? Разве что только собаке-ищейке. Алан лежит обиженный в гостевой спальне и то и дело вздыхает — просто чтобы я знала, что он еще там. Хотя я понимаю, что долго он так не выдержит. Позвольте, я позову его сюда.

И вот он входит, виляя хвостом. Великодушно простив мне все прегрешения.

— Старшего следователя Риган, пожалуйста, — говорит Элизабет дежурному сержанту в полицейском участке Файрхэвена.

— Как мне доложить, кто ею интересуется? — спрашивает дежурный сержант, женщина лет пятидесяти с небольшим.

— Доложите, что это Элизабет и Джойс. По поводу убийства Доминика Холта.

— Вы хотите признаться? — Сержант набирает номер на телефоне. — Пришли Элизабет и Джойс, хотят встретиться со старшим следователем Риган. Информация о Доминике Холте.

Следует недолгая пауза, после чего сержант кивает.

— Спасибо, Джим. Боюсь, ее нет на месте, — сообщает она Элизабет и Джойс, положив трубку. — Может, вы оставите свой номер телефона?

— Ее нет на месте? — удивляется Элизабет.

— Боюсь, что так. Ваши признания придется отложить.

— Что ж, это очень странно, не так ли, Джойс? — Элизабет кивает в ее сторону. — Это Джойс.

— Очень странно, — соглашается та. — Мы видели, как она вошла… — Джойс открывает блокнот, — …в 10:23, и с тех пор она не выходила, хотя мы пристально наблюдали за дверью.

— Здесь есть машины, — говорит сержант. — И вообще-то следить за полицейскими участками нельзя.

— Но мы находились на общественной территории, — возражает Элизабет. — На маленькой скамейке в парке.

— Я прихватила с собой фляжку, — поясняет Джойс.

— С тех пор из участка выехали только две машины, и Риган не было ни в одной из них, — говорит Элизабет. — А это значит, что… Сколько сейчас времени, Джойс?

— 11:04.

— Сейчас 11:04…

— Уже 11:05, — поправляется Джойс.

— И мы подумали, что старшему следователю Риган, вероятно, хватило времени, чтобы влиться в работу и провести утреннюю планерку. Теперь она, наверное, пьет кофе и просматривает электронные письма.

— Вот мы и подумали: когда еще зайти, если не сейчас? — добавляет Джойс.

— Когда, если не сейчас? — повторяет Элизабет. — Так что не могли бы вы позвонить еще разок? Просто чтобы убедиться, что ошибки нет. Нам бы очень хотелось с ней поговорить. Микроавтобус поедет в Куперсчейз в три часа дня, а у нас на сегодня запланированы и другие дела.

Дежурный сержант встает и кладет ладони на стойку:

— Дамы, это все очень забавно, но старшего следователя Риган здесь нет. Это здание можно покинуть и через другие двери.

— Мы знаем. Рон стоит у запасного выхода, — кивает Элизабет. — Риган никуда не выходила.

— А я вам говорю, что выходила, — повышает голос сержант. — Так что оставьте свой номер телефона, и я обещаю ей передать. Кроме того, я настоятельно не советую наблюдать за полицейским участком, если вы не хотите, чтобы вас арестовали.

Элизабет достает телефон и фотографирует сержанта.

— Фотография сделана в 11:07, — комментирует Джойс.

— Если еще раз это сделаете, — говорит сержант, пристально глядя в глаза Элизабет, — я вас точно арестую.

Элизабет поворачивается к Джойс и приподнимает одну бровь. Джойс смотрит на часы, на мгновение задумывается, затем легчайшим образом кивает.

Элизабет делает еще одну фотографию.

Саид смотрит вниз, на горы. Все, что на дне долины, принадлежит ему, и все, что на северных склонах, тоже. Южные склоны — это уже Пакистан. Кому принадлежат они, Саид не знает, но с этими людьми никогда не возникало проблем. А больше желать и нечего. В нынешние времена и так хватает неприятностей.

Он не получал вестей от Ханифа со среды. Ханиф был в Молдове, задавал вопросы и сказал, что направится в Англию, поэтому, должно быть, уже что-то выяснил. Саид не будет чувствовать себя полностью довольным, пока все не образуется. Конечно же, не будет. Его даже не должно быть в этом вертолете, потому что всякое бывает — иногда достаточно одной шальной пули, чтобы потерпеть крушение. Но альтернативой была бы шестичасовая поездка на джипе и лошади.

Ему еще не доводилось попадать в такую ситуацию, и лучше бы все исправить как можно скорее. Саид даст Ханифу еще примерно неделю. Он верит, что тот выйдет на след груза. Но это не значит, что ему можно просто звонить и болтать.

Ханиф поговорит с Митчем Максвеллом, а тот поговорит с Лукой Буттачи. Сначала вежливо, а потом уже не так вежливо, если не получит требуемого. Саид не любит, когда его кидают. В конце этого пути лежит смерть.

Конечно, и Ханифа придется наказать, если они не смогут найти общий язык. Уж, по крайней мере, у Ханифа есть мотивация.

Из открытой двери вертолета Саид наблюдает поля, на которых скоро зацветут маки, и это немного улучшает его настроение. Потому что всем очевидно, что поля красных маков в полном цвету могут означать только одно.

Прибыль.

Старший следователь Джилл Риган явно не из тех, кого легко впечатлить.

— А вы… — Она указывает на Джойс. — Вы были на складе, где застрелили Доминика Холта.

— Была, — не отрицает Джойс. — И это замечательно, поскольку многие не запоминают мое лицо. Или не помнят, где меня видели. Спустя годы некоторые пациенты подходили ко мне в «Сайнсбери» и говорили…

— Пожалуйста, — перебивает Джилл, — избавьте меня от ваших рассказов. Вообще-то я веду расследование убийства.

— Не очень эффективно, — замечает Элизабет. — Не возражаете, если я выскажу мнение?

— Возражаю, — отвечает Джилл. — Кто-нибудь из вас когда-нибудь ловил убийцу?

— Да, — кивает Элизабет.

— И даже не одного, — добавляет Джойс.

Джилл скрещивает руки на груди:

— У вас пять минут. Какой информацией вы располагаете? Постарайтесь меня заинтересовать.

— Могу я прежде спросить, — говорит Элизабет, — что вы здесь делаете?

— Сижу в допросной с «Золотыми девочками»[18], — отвечает Джилл. — Понятия не имею, о чем вы.

— Нет, — возражает Элизабет. — Вы прекрасно понимаете, о чем я. Почему к расследованию убийства Калдеша Шармы привлечено Национальное агентство по борьбе с преступностью?

— А вам какое дело?

— Мы налогоплательщики, — заявляет Элизабет. — Но еще и заинтересованные наблюдатели.

— Вы знакомы со старшим инспектором Хадсоном? — спрашивает Джилл у Джойс.

— Да, — отвечает та. — И с его подружкой, той самой Патрис. Вы ее знаете?

— Это он попросил вас прийти, да?

Элизабет смеется:

— Господи, нет! Думаю, он пришел бы в ужас, если бы узнал, что мы здесь.

— Он обязательно узнает, — заверяет их Джилл.

— Давайте я хотя бы изложу свою теорию, — предлагает Элизабет. — Я не считаю, что вас интересует Калдеш, или, по крайней мере, вряд ли он интересует Национальное агентство по борьбе с преступностью. Мне думается, у вас профессиональный интерес к героину.

— Жизнь не шпионский детектив, — отвечает Джилл. — И даже не «Нетфликс».

— О, я прожила такую жизнь, которая заставила бы «Нетфликс» побледнеть. Полагаю, героин был частью крупной операции Национального агентства. Вы планировали отследить его и впустить в страну, чтобы накрыть и арестовать сразу всех. Я права?

— Если на этом все, мне пора возвращаться к работе, — говорит Джилл.

— Но героин пропадает, — гнет свою линию Элизабет. — Тот самый героин, который вы позволили ввезти в страну. Который пропустили через таможню в Нью-Хейвене. А значит, вся операция провалена, и репутация Национального агентства теперь в большой опасности. Уже не в первый раз, смею заметить. Более того, застрелен невинный человек, ну, не совсем невинный, но, по крайней мере, наш друг. Я могу поверить, что вы никогда прежде не слышали о Калдеше Шарме и не предполагали, что он окажется замешан в этом деле. Короче говоря, хотя я и уверена, что вы были бы не прочь раскрыть его убийство, но, думаю, прежде всего вы хотите найти героин.

— Окей, — произносит Джилл. — Полагаю, время вышло.

— А потом убивают еще и Дома Холта, — продолжает Элизабет. — Интересно, не был ли он вашим информатором? А вдруг кто-то об этом прознал?

— Кто вы? — спрашивает Джилл.

Элизабет удовлетворенно кивает:

— Наконец-то умный вопрос. Я та, кто мог бы вам помочь.

— Как именно?

— Мы могли бы вам помочь найти героин. Верно, Джойс?

— Нам уже доводилось находить бриллианты, — подтверждает Джойс.

— Если вы знаете, где героин, и не…

Элизабет успокаивающе останавливает Джилл:

— Разумеется, у нас его нет, старший следователь Риган. Но могу поспорить, что подобрались мы к нему куда ближе, чем вы. И поскольку я хочу выяснить, кто убил нашего друга, то вот что мне хотелось бы знать: кто именно работает на вас? Кто ваш информатор, которого вы прикрываете? Им был Дом Холт?

— Я никого не прикрываю, — отрезает Джилл.

— Мм, — говорит Элизабет. — Значит, вы планировали операцию без участия кого-то изнутри? Что ж, вполне возможно. Мы проделали такое в Будапеште в 1968-м, но сейчас я вряд ли в это поверю, уж извините.

— А что было в Буда…

— Итак, Джойс назовет вам четыре имени, — продолжает Элизабет. — Один из них работает или работал на вас, и по вашей реакции мы сможем определить, кто именно. Все, что нам нужно, — это малейшее подергивание мышц.

— Хватит, — обрывает ее Джилл. — Это какой-то цирк.

— Митч Максвелл, — начинает Джойс.

Джилл встает, намереваясь выйти.

— Прошу прощения, дамы.

— Лука Буттачи, — говорит Джойс.

— Вы так произносите это имя, Джилл? — спрашивает Элизабет.

Джойс продолжает:

— Саманта Барнс.

— Я велю одному из констеблей вывести вас вон, — предупреждает Джилл.

— Доминик Холт, — произносит Джойс.

Джилл останавливается у двери.

— Если я еще раз увижу кого-то из вас, то, надеюсь, только по поводу найденного вами героина.

— Того самого героина, разумеется, — говорит Элизабет, в то время как Джилл закрывает за собой дверь.

Элизабет поворачивается к Джойс:

— А она хороша.

— Даже не вздрогнула, — соглашается Джойс.

— И это означает одно из двух. Либо она психопатка…

— О-о-о…

— …во что я не верю, — продолжает Элизабет. — Она подкрасила губы, прежде чем спуститься к нам. Хотела произвести на нас хорошее впечатление.

— Мне кажется, психопатки тоже пользуются помадой, — замечает Джойс.

— Другое объяснение тому, что она не дрогнула, Джойс, — говорит Элизабет, — заключается в том, что никто из банды не работает на Национальное агентство.

— Тогда отчего же мы ищем их здесь?

— Может, оттого, что кто-то из Агентства работает на банду?

Ресторан Куперсчейза многое повидал за последние несколько лет. Однажды бывший судья Верховного суда Великобритании умер здесь в ожидании пирога баноффи. А в другой раз разгорелся столь бурный семейный скандал, что восьмидесятидевятилетняя женщина в конце концов развелась со своим шестидесятивосьмилетним мужем. Здесь состоялось даже публичное предложение руки и сердца, которое было встречено с громким восторгом, но быстро и тихо забылось, поскольку оказалось, что влюбленный мужчина уже женат. В ресторане отмечались праздничные торжества и поминки, случалась новая любовь и шествие детей, внуков и правнуков и даже отмечался однажды столетний юбилей, закончившийся вызовом полиции из-за инцидента с участием мужчины-стриптизера.

Но никогда прежде здесь не видели такой странной компании, какая собралась сейчас за отдельным столом в зимнем саду. Двое самых плодовитых британских наркоторговцев, мультимиллионерша, промышляющая антиквариатом, и ее муж-канадец огромного роста, профессор исторической археологии Кентского университета, польский строитель, покрытый многочисленными татуировками, и во главе стола — гордые хозяева: бывшая медсестра, бывшая шпионка, бывший влиятельный профсоюзный деятель и до сих пор практикующий время от времени психиатр.

Тема беседы: где найти пропавшую партию героина? Прежде чем начать общение, все были представлены друг другу. Разговор порой прерывается официантами, подносящими еду, поэтому принято единогласное решение, что в такие моменты они будут притворяться оргкомитетом, обсуждающим благотворительный летний праздник.

— У каждого из нас имеются свои причины, — говорит Элизабет, — для того, чтобы прийти сегодня сюда. Митч, у вас украли героин и застрелили вашу «правую руку». Хотя, конечно, вы могли бы застрелить Дома Холта и сами…

— Я этого не делал, — возражает Митч Максвелл.

— Но кто-то же сделал, — замечает Лука Буттачи.

— Что ж, для того мы здесь и собрались, — кивает Ибрагим, — чтобы откровенно все обсудить.

— Лука, — говорит Элизабет, — вы также понесли финансовый убыток, хотя, с другой стороны, вас можно считать подозреваемым и в исчезновении героина, и в смерти…

— И надувной замок для детей, — перебивает Джойс, как только три молоденькие официантки приносят закуски. — Дело, кстати, прибыльное. Мы могли бы брать по пятьдесят пенсов за вход.

— Два фунта за вход, — говорит Саманта Барнс.

— Полтора, — возражает Митч Максвелл. — Ну серьезно! Два фунта?

— Не смей так разговаривать с моей женой, — говорит Гарт, кивком выражая благодарность официантке.

— Категорическим требованием при посещении надувного замка должно быть отсутствие обуви, — высказывается Ибрагим. — Даже если есть страховка, мы должны…

— …в смерти Дома Холта от выстрела, — заканчивает фразу Элизабет, как только отходит последняя официантка.

— Я ни в кого не стрелял, — говорит Лука.

— Это двойное отрицание, — замечает Ибрагим. — Возможно, было бы лучше…

Рон кладет руку ему на плечо:

— Не сейчас, дружище. Не забывай, он торговец героином.

Ибрагим кивает и набрасывается на свою моцареллу буффало.

— Саманта и Гарт, — продолжает Элизабет. — Вы здесь по целому ряду причин. Во-первых, благодаря вашему опыту в данной сфере. А во-вторых, потому, что вы солгали Джойс и Ибрагиму, когда говорили, что никогда не слышали о Доминике Холте.

— Мы лжем? Да ладно! — защищается Саманта. — Кто сказал?

— Так сказали Джойс и Ибрагим, и для меня этого вполне достаточно.

— Простите, но вы определенно лгали, — заявляет Джойс. — Жаль, я не заказала креветок, ваши выглядят очень аппетитно.

— И самое главное, ваш телефонный номер блокируется кодом 777, что встречается чрезвычайно редко, поэтому мы подозреваем, что днем накануне своего убийства Калдеш звонил именно вам.

— Держу пари, так же думают и Митч с Лукой, — говорит Саманта.

Двое мужчин кивают.

— Наши телефоны мы просто выбрасываем, — поясняет Митч.

— Вот почему мы хотели, чтобы вы пришли сюда, Саманта, — продолжает Элизабет. — Хотя мне в самом деле любопытно, почему вы приняли приглашение? Что для вас значит эта маленькая встреча?

— Какой хороший вопрос! Надеюсь, мы все честны?

— Насколько это возможно для компании лжецов и жуликов, — кивает Элизабет.

— Героина в партии на сто тысяч фунтов, и я готова поспорить, — говорит Саманта, — что мы могли бы организовать киоски, торгующие джемами и чатни.

— Да, и провести конкурс на лучший, — соглашается Джойс. — А судьей позвать местную знаменитость. Мы знакомы с Майком Вэгхорном, диктором новостей.

Официантка ставит на стол свежий кувшин с водой и уходит.

— И я готова поспорить, что кто-нибудь из присутствующих обязательно найдет этот героин, — возвращается к теме Саманта. — Мы с Гартом пришли посидеть, послушать и прикинуть, удастся ли нам получить какие-нибудь подсказки относительно того, где он находится.

— Чтобы потом украсть его самим, — поясняет Гарт. — Просто ради веселья — для нас это не такие уж большие деньги. Но поскольку я полагаю, что мы самые умные люди за этим столом, то шансы меня устраивают.

— Однажды я проходил тест на IQ, — говорит Ибрагим, — еще в школе, и стал…

Рон снова кладет руку на плечо друга:

— Пусть он считает, что самый умный, Иб. Это играет нам на руку.

— Но я и есть самый умный, — не сдается Гарт.

Ибрагим хочет что-то сказать, но Рон бросает на него быстрый взгляд.

— Нина здесь, поскольку она последняя, как мы точно знаем, разговаривала с Калдешем. А это значит, конечно, что она одна из подозреваемых. Это легко можно обосновать, так что простите меня, дорогая.

— Я отнюдь не в обиде, — отзывается Нина. — Я бы чувствовала себя ущемленной, если бы меня не подозревали.

— Богдан же тут на случай, если кто-то из вас попытается нас убить, — продолжает Элизабет. — У меня, конечно, есть пистолет, но вас довольно много, так что лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

— А еще я проголодался, — говорит Богдан, — и знал Калдеша.

— А как насчет вас четверых? — спрашивает Саманта. — Вы-то почему с нами? Что вам это дает?

— Что нам это дает? — переспрашивает Элизабет. — Кто-то убил друга моего мужа, и я готова поставить неплохие деньги на то, что этот кто-то сидит с нами за одним столом.

Джойс подхватывает:

— В общем, мы просто посидим и послушаем. Хорошенько пообедаем, а заодно посмотрим, не выдаст ли кто себя с головой.

— Каким бы умным он сам себе ни казался, — добавляет Ибрагим, ни на кого конкретно не глядя.

— Если найдете героин, — говорит Элизабет, — то оставьте его себе. Нам нет до него никакого дела. Итак, не начать ли нам с самого начала? Ибрагим?

Ибрагим достает папку.

— Начнем с вас, мистер Максвелл. Откуда сюда привозят героин? Из Афганистана?

— И еще пивная палатка, — вмешивается Рон. — Посмотрим, дадут ли нам скидку на местное пиво.

Основные блюда поданы.

Ханиф остановился в отеле под названием «Кларидж». Он в самом центре Лондона, и в нем есть номер на верхнем этаже. И это единственный номер на верхнем этаже! К услугам гостей личный дворецкий, бассейн и рояль. Ханиф не умеет ни плавать, ни играть на рояле, но то и другое отлично смотрится в его соцсетях.

Это его любимый отель по огромному числу причин. Расположен лучше некуда — рядом с элитными магазинами на Бонд-стрит и Сэвил-роу, а также художественными галереями на Корк-стрит. Плюс бар и ресторан как квинтэссенция Лондона — непринужденные, но в то же время изысканные и очень дорогие. Однако самое замечательное — абсолютная честность персонала. Ханиф, который и в лучшие времена бывает рассеян, забыл револьвер и восемьдесят тысяч фунтов стерлингов наличными на кровати, когда спускался на завтрак, а вернувшись, обнаружил, что уборщица аккуратно убрала и то и другое в ящик прикроватной тумбочки. В обычных сетевых отелях о таком уровне сервиса даже мечтать не приходится.

Вступив в контакт с Митчем Максвеллом, он предъявил ему ультиматум: найти груз к концу месяца или последует жестокое наказание. Он позаботился и о том, чтобы такое же сообщение было передано Луке Буттачи. Вообще-то крайний срок должен быть пораньше, но Ханифу ужасно хочется провести пару недель в Лондоне — он не бывал здесь с университетских времен, а еще мечтает попасть на концерт «Колдплэй» на стадионе «Уэмбли». После убийства Митча и Луки придется немедленно уезжать. К тому же немного дополнительного времени им не повредит. Ханиф никогда прежде не встречался с Лукой Буттачи, но с Митчем они познакомились в корпоративной ложе ФИФА на чемпионате мира в Катаре и отлично поладили. Поскольку Митч уверяет, что все находится под контролем, Ханиф настроен оптимистично и надеется, что его убивать не придется.

Схема с отправкой груза была идеей Ханифа, и Саид очень недоволен тем, куда все зашло. Если потерянное не будет найдено, то Ханиф, конечно, убьет Митча и Луку, но по возвращении в Афганистан нет никакой гарантии, что Саид не расправится с ним самим. Но таковы правила игры. За это ему, собственно, и платят. Сегодня днем он намеревается посетить массаж, где постарается забыть о проблемах хотя бы на часок.

А вечером в Мейфэре состоится встреча — его пригласили на званый воскресный ужин. Один из старых друзей Ханифа по Итону решил устроить целое мероприятие, увидев в соцсетях, что Ханиф в Лондоне, хотя и немного удивившись тому, что он играет на рояле.

Будет приятно пообщаться с друзьями, послушать, чем занимаются они, соврать о том, чем занимается он сам, да посмотреть, кто какого достиг успеха.

Ханиф поводит плечами, ощущая мышечное уплотнение, от которого он никак не может избавиться. Он надеется, что массажисту удастся сотворить какое-нибудь чудо.

Ханиф по-настоящему желает, чтобы его план увенчался успехом. Ему вовсе не хочется кого-то убивать. И уж точно он не хочет, чтобы убили его. На решение вопроса у него есть время до конца месяца.

В общем, приятнее всего было бы, если бы шкатулочка просто нашлась.

Хотелось бы насладиться концертом «Колдплэй», не думая о том, как придется хоронить мертвые тела.

Ситуация обсуждалась и разбиралась на части и за главным блюдом, и за десертом. Пока подавали кофе, разгорелся спор, стоит ли арендовать шатер или можно положиться на английскую августовскую погоду.

— Я не знал, кто такой Калдеш, пока тот не погиб, — говорит Митч.

Лука кивает:

— Аналогично. Просто какой-то мужчина со своим магазином.

— А у вас есть конкуренты? — интересуется Рон. — Не может же быть так, что вы единственные на всем южном побережье продаете героин?

— Скажу честно, — отвечает Митч, — если бы у кого-то здесь внезапно он появился на продажу, мы бы об этом услышали. Можешь убедиться у своей подружки Конни Джонсон.

— Она мне не подружка, — ворчит Рон.

— Вы по-прежнему отрицаете, что Калдеш связывался с вами, Саманта? — спрашивает Элизабет. — Гарт?

— Я была бы только рада, если бы он мне позвонил, — отвечает Саманта. — Получилась бы приятная легкая сделка. И я бы не стала его убивать.

— Гарт?

— А я бы, наверное, убил. Просто для порядка. Но я этого не делал.

— Мне в голову пришла одна мысль, — говорит Саманта. — Вдруг она окажется полезной?

— Прошу вас, — кивает Элизабет.

— Как выглядит шкатулочка, в которой был контрабандно завезен героин? Не думаю, что он останется в ней надолго, так что, вероятно, вещица где-то всплывет. А вдруг однажды эта шкатулка появится в чьем-нибудь магазине? И ваш убийца заодно?

— Весьма маловероятно, — говорит Нина.

Митч смеется:

— Уж мне-то можете не рассказывать! Хотите, покажу? Погодите минутку. Не думаю, что кто-то захочет продать это через антикварный магазин.

— Мы до сих пор не рассмотрели убийство Доминика Холта, — пытается перехватить инициативу Ибрагим. — Кто это сделал и почему.

Порывшись в телефоне, Митч находит фотографию. Он протягивает телефон Саманте. Та снимает очки и подносит экран поближе.

— Вы действительно упаковали героин на сто тысяч фунтов вот в такую штуку? Никакого изящества.

Она передает телефон Гарту, который тут же корчит гримасу.

— Разве что для лавки старьевщика. Но, детка, идея отличная. Возьми на заметку.

Он возвращает телефон Митчу.

— Этой штуки определенно не было в его боксе, — замечает Нина.

Реплику ей загодя надиктовала Элизабет.

— Где? — удивляется Митч.

— Он называл так подсобку своего магазина, — быстро говорит Элизабет. — Мы поспрашивали соседей.

— Никто не называет подсобку боксом, — настораживается Лука. — Вы пытаетесь скрыть, что у Калдеша был гаражный бокс?

— Прости, — обращается Нина к Элизабет.

И снова безупречный вброс.

— Ну хорошо, — якобы сдается Элизабет. — Да, у Калдеша имелся арендуемый бокс, но я не собираюсь говорить вам, где он находится, и…

Гарт поднимает руку.

— Нет, Гарт, даже если вы будете угрожать мне смертью.

Никого не обрадовала возникшая ситуация. И это прекрасно само по себе.

— Хотя в общем и целом, — продолжает Элизабет, — я хотела бы найти этот героин раньше, чем его найдет старшая следовательница Ронсон.

— Риган, — поправляет Лука.

— Простите. Само собой разумеется, если все здесь говорят правду, то никаких проблем не возникнет. Потому что у всех нас есть общая цель. Объединив усилия, мы можем найти героин и человека или нескольких человек, стоящих за убийствами.

— А если здесь все говорят неправду… — начинает Ибрагим.

— То рано или поздно разразится кровавая бойня, — заканчивает Рон. — Может, устроим катания на ослах? В наше время еще можно кататься на ослах или они запрещены?

Официантки пришли убрать кофейные чашки, а значит, обед подходит к концу.

Теперь все разойдутся составлять заговоры и обдумывать схемы — Элизабет могла бы поставить на это хорошие деньги.

— И что же теперь? — спрашивает Нина, прежде чем уйти.

— Теперь посмотрим, кто переживет эту неделю, — спокойно отвечает Элизабет.

Джойс

Мы обедали вчера с несколькими очень неприятными персонажами — и до чего же это было весело! Мы заняли отдельный кабинет в ресторане и — что бы вы думали? — многих вывели из себя. Я слыхала шепотки: «Кем она себя возомнила?» — когда ходила в туалет.

С нами были Митч Максвелл, торговец героином, и Лука Буттачи, еще один торговец героином, чье имя звучит, будто он итальянец, хотя это вовсе не так. Еще были Саманта и Гарт, с которыми мы познакомились в Петворте. Саманта чмокнула меня в щеку, а Гарт спросил: «Где Алан?» — а когда я сказала, что Алан дремлет дома у батареи, ответил: «Не на это я рассчитывал». Нина Мишра приехала тоже и долго восхищалась Куперсчейзом. Должна признать, в свете зимнего солнца это место действительно выглядит довольно мило. Нина уже планирует переезжать сюда лет через тридцать пять.

Мы не узнали ничего нового, но именно в том, чтобы не узнать ничего нового, и заключался смысл ужина. Элизабет просто решила посадить всех на одно дерево и хорошенечко его потрясти.

«Выдайте им подлиннее веревки» — так обычно говорят у нас, но Элизабет выразилась немного иначе: «Давайте посмотрим, кто кого убьет следующим».

Мне показалось, что каждый из присутствовавших знал какую-то часть общей картины, но никто не видел ее целиком. Полагаю, именно на это и рассчитывает Элизабет.

Так что теперь мы просто ждем. Позволим им начать рвать друг друга на куски и, пока они будут заняты этим, увидим, какие секреты выпадут из их карманов.

После обеда Элизабет сказала мне, что на пару дней пропадет. И звонить ей будет бесполезно. Она говорит, это срочно, и, наверное, так оно и есть.

Ее дела меня не касаются, ну и, конечно, всем нам время от времени требуется уединение. Особенно здесь. Иногда мы позволяем себе немного залезть за личные границы друг друга, и я знаю, что такое не всем по вкусу. Но мне это нравится. Я люблю находиться среди людей. Я обожаю болтать, и даже неважно, о чем именно.

Однако Элизабет другая, и я научилась это в ней уважать. Я научилась оставлять ей пространство и удерживаюсь от соблазна за ней шпионить. Правда, на днях я заметила из окна, как к ее дому ехал парикмахер Энтони. Он всегда говорит нам, что принципиально не делает визитов на дом, так что, вероятно, происходит что-то из ряда вон. Можно будет пройтись живописной тропкой по дороге в магазин — просто глянуть, задернуты ли у нее занавески. Это само по себе о многом скажет.

Зачем Энтони ездил к Элизабет? Зная ее, можно предположить, что она, скорее всего, отправилась ко Двору — чтобы встретиться с королем и получить очередную медаль. Шпионам медали почему-то вручают постоянно. Нет чтобы медсестрам. Клянусь, если Элизабет встретится с королем Карлом, не предупредив меня, то мне будет что ей высказать. Друга Джерри однажды пригласили на вечеринку в сад Букингемского дворца. Он был главой ротари-клуба или что-то в этом роде, и они собрали деньги на хоспис. Представьте себе: он не пошел, потому что играл в тот день в гольф! В моей голове это просто не укладывается.

Мне кажется, я бы смогла поладить с королевой. Она мне очень напоминает саму Элизабет. Разве что чуть более доступна.

Однако когда Элизабет пропадает, мне становится нечем заняться, а я не очень это люблю. Я могу побродить по дому какое-то время, посмотреть с Аланом «Охоту за выгодой» по телевизору. Но рано или поздно настает потребность чем-то с кем-то заняться. С Джерри было легко: я могла помогать ему с кроссвордом или говорить, что думаю по тому или иному поводу. Я часто рассказываю Алану, что думаю о том или другом, и это даже кажется нормальным, пока не взглянешь на себя со стороны.

Может, в эти пару дней оказать помощь мальчикам в их выведении брачных мошенников на чистую воду? Я могла бы посмотреть на все это с точки зрения женщины. Хотя, как утверждает Рон, Ибрагим может запросто писать такие сообщения, от которых даже грузчик зардеется.

Они тоже знают, что Элизабет будет занята, поэтому, увидев меня, нисколечко не удивятся. Испеку им что-нибудь, пожалуй.

Может, мне стоит навестить и Мервина? Интересно, как он там? В последнее время мы стали избегать друг друга, когда выводим собак на прогулку. Как только Алан видит Рози из окна, то начинает сходить с ума. Он принимается кататься по полу и показывать живот. Иногда он мне действительно напоминает меня саму.

Прямо сейчас я смотрю в окно — туда, где я заметила припаркованную машину Энтони. Она стояла на гостевом парковочном месте. Я уже знаю, о чем вы думаете, — ведь я далеко не дура. И знаю, почему он на самом деле приезжал.

На днях мы похоронили Снежка — я не упоминала об этом, учитывая сколько всего произошло. Снежок — это лисенок с белыми кончиками ушей, который хозяйничал здесь по ночам. Богдан вырыл для Снежка могилу, «красивую и глубокую, чтобы никто не мог его тронуть». Это не первая могила, которую Богдану довелось выкопать за последнее время, и в этом деле он кое-что понимает. Чем больше я смотрю на то, как Богдан копает могилы, тем чаще задумываюсь, не изменить ли свое желание быть кремированной после смерти.

Богдан и Стефан нашли Снежка в прошедшие выходные. Теперь он лежит в биоразлагаемой плетеной корзинке, которую устелили белыми цветами.

На удивление похороны получились довольно многолюдными. Наверное, все мы считали его своим особым секретом, но, как только подробности о похоронах были вывешены на доске объявлений, проститься с ним пришло полдеревни. Все знали его под разными именами: Счастливчик, Типпи, Лунный свет и так далее. Имя Снежок ему дал Стефан. Я же всегда называла его Мистер Лис — очевидно, из-за недостатка воображения. Джоанна мне всегда об этом говорит.

А овдовевшая недавно женщина из Рёскин-корта называла его Гарольд. Она была одной из многих, кто плакал, когда мы пели гимн и предавали лисенка земле.

Как бы то ни было, но, кажется, впервые с бог знает каких пор на людях появился Стефан.

Они с Элизабет подошли к земельному участку рука об руку, и Стефан поздоровался со всеми собравшимися. Каждый для него был «приятелем», «старым другом», «шефом». А когда его обнял Ибрагим, Стефан радостно улыбнулся и назвал его Калдешем.

Рон пожал руку Стефану довольно сдержанно. Оно и понятно — объятия ему всегда даются нелегко. Стефан бросил взгляд на татуировки Рона и сказал: «Парень из Вест Хэма, да? Лучше бы тебе тут поостеречься», и только после этого Рон его обнял. Увидев меня, Стефан произнес: «Это Джойс. Так вот где она!»

Так или иначе, но мне показалось, что Элизабет привела его попрощаться. Естественно, когда я его обнимала, мне не хотелось его отпускать.

И конечно же, прическа Стефана была безукоризненна.

Так что да, я вовсе не дура. В глубине души я знаю, что Энтони приезжал, чтобы увидеться со Стефаном. И что Элизабет «пропадет» на следующие несколько дней, поскольку они повезут Стефана туда, где за ним будут должным образом присматривать. Наконец-то она его отпустит. Наверное, ей следовало это сделать еще несколько месяцев назад, и она это понимает прекрасно, но, пока есть за что цепляться, хочется не терять надежды. Интересно, что заставило ее передумать? Обсуждали ли они это между собой?

Энтони проделал невероятную работу. Элизабет явно хотела, чтобы Стефан выглядел безупречно. Куда бы ни направился Стефан, Элизабет желает, чтобы он производил хорошее впечатление, заставлял людей понять, до чего он особенный и насколько достоин любви.

Я не знаю, как они будут жить раздельно. Стефан, конечно, вступит в новый мир, однако он и так уже давно там живет. Элизабет любит его невероятно, и он любит ее невероятно, так что этого у них никому не отнять.

Я надеюсь, он будет жить где-то рядом, и она сможет навещать его почаще. И вдвоем они все обсудят — насколько это возможно. Любовь всегда находит общий язык. Элизабет пришла не для того, чтобы просить у меня помощи или совета, и я это полностью принимаю. Я знаю по опыту, что горе невозможно разделить ни с кем.

Не могу даже представить, через что проходит Элизабет. Может, она чувствует, что Стефан давно ушел. Может, они уже там. Это касается только их двоих, и все, в чем я уверена, — что я останусь с ней рядом. Даже если я не в силах дать ей ничего больше.

Говорят, время смягчает боль, но все это сказки. Если бы не они, то кто вообще мог бы полюбить вновь? К сожалению, до сих пор случаются дни, когда мне хочется вырвать собственное сердце и продолжать оплакивать Джерри. «Случаются дни»? Каждый из них таков. И моя лучшая подруга только начинает этот путь.

Так что простите, если еще какое-то время я буду представлять себе, будто Элизабет отправляется во дворец повидаться с королем.

Рон ждал звонка в дверь. Время можно было рассчитать практически до секунды.

Элизабет уехала на пару дней, и он знает, что Джойс обязательно придет. Не представляющая, чем себя занять, разумеется, и, хотелось бы надеяться, с выпечкой. Оставив занятых работой Ибрагима и Компьютерного Боба, он идет открывать.

— Это Джойс, Боб, и она принесла пирог, — говорит Ибрагим. — Я в этом не сомневаюсь.

— Кстати, а где Элизабет? — спрашивает их Рон, удерживая дверь открытой в ожидании Джойс.

Ибрагим пожимает плечами:

— Поехала в кого-то пострелять?

Джойс появляется на верхней площадке лестницы с пищевым контейнером в руках. Алан трусит за ней, вынюхивая приключения.

— Кокос с малиной, — говорит Джойс, приподнимая контейнер. — Здравствуйте, мальчики.

Боб встает, как только она входит в квартиру.

— Садитесь, Боб, не обращайте на меня внимания, — велит ему Джойс.

— Может, чаю? — спрашивает Рон.

— У тебя есть молоко?

— Нет, — признаётся он.

— А чай?

Рон задумывается:

— Нет, чай тоже закончился. Тогда, может, светлого?

— Мне хватит стакана воды, — отвечает Джойс. Она заходит на кухню и бросает через плечо: — Итак, что у нас с Татьяной?

— Мы в точности последовали совету Донны, — сообщает Ибрагим.

— Она не предлагала писать любовное стихотворение из пятнадцати строф, — ворчит Рон.

— Я внес кое-какие штрихи от себя, — признаётся Ибрагим. — Но приманка заложена, и мы надеемся, что капкан вот-вот захлопнется.

Джойс возвращается, подтаскивает стул к столу и садится рядом с Бобом и Ибрагимом.

— Вам это нравится, Боб?

— Думаю, да, — поразмыслив мгновение, отвечает тот. — Но на самом деле я тут вроде технической поддержки. Вся тяжелая работа на Ибрагиме — это он пишет стихи и так далее. Но иногда отключается вайфай, и тогда пригождаюсь я. В общем, для меня это все забавно.

— А еще мы говорим о жизни, — встревает Рон.

— И да, мы говорим о жизни, — соглашается Боб.

— Ну и что, например, Боб думает о жизни, Рон? — спрашивает Джойс. — Если судить по всем вашим разговорам.

Рон задумывается:

— Он любит компьютеры.

Джойс поворачивается к экрану. Ибрагим начинает печатать.

— Итак, на какой мы стадии?

— Мы согласились отдать им еще две тысячи восемьсот фунтов стерлингов, — рассказывает Ибрагим. — Но Татьяне мы сообщили, что наш банк не позволяет переводить такие деньги. Что это будет отмечено как подозрительный платеж.

— Так было с моей оплатой, когда я покупала диван, — кивает Джойс. — Они выжали из меня все соки.

— Короче говоря, мы спросили, есть ли кто-нибудь в Англии, кто мог бы приехать, чтобы забрать у нас деньги и передать их ей.

— Сообщник? — переспрашивает Джойс.

— Мы организуем встречу, — говорит Рон. — Появляется конкретный человек, мы передаем деньги, после чего Донна с ее дружками врываются и всех арестовывают.

— Значит, друг Татьяны, а не сама Татьяна…

— Никакой Татьяны не существует, — уточняет Ибрагим.

— О да, — отвечает Джойс.

— Я уже переписываюсь с этим другом Татьяны. Его зовут Джеремми. С двумя «м».

Джойс читает то, что появляется на экране по мере их беседы:

Джеремми. У тебя есть деньги?

Мервин. Расскажите мне подробнее о Татьяне. Как давно вы ее знаете? Ее глаза в самом деле такие ясные и голубые, какими кажутся? Как будто в них можно утонуть…

Джеремми. В среду я свободен.

Мервин. Никто из нас по-настоящему не свободен, Джеремми, у всех есть свои цепи. У вас очень необычное имя. Есть ли история о том, откуда оно взялось?

Джеремми. А ты в среду тоже свободен?

Мервин. Вы сами передадите деньги Татьяне? Если да, то я вам завидую. Мне придется ждать больше недели, чтобы увидеть ее лицо, вдохнуть ее запах.

Джеремми. Лучше всего в Лондоне. В Лондоне в среду.

Мервин. Боюсь, не смогу, Джеремми. У меня ограниченная подвижность, и я нахожу Лондон чрезвычайно недружелюбным местом. Там еще и шумно, вам не кажется? Как вы его выносите, Джеремми? Наверное, потому, что вы молоды и суета большого города только ускоряет пульс? Вам придется приехать сюда.

Ответ долго не поступает.

— А будет забавно, — замечает Джойс, — если он приедет сюда и его арестуют. Хорошая тема для «Куперсчейза без купюр».

— Я бы хотел, чтобы Мервин с ним познакомился, — говорит Ибрагим. — Это могло бы послужить некоторым итогом. Кстати, как он?

— Я давно его не видела, — качает головой Джойс.

— Алан, должно быть, ужасно скучает по Рози?

Алан, услышав свою кличку совокупно с кличкой Рози, падает на пол и подставляет живот. Рон оказывает ему честь.

— Что ты думаешь о вчерашнем дне? — спрашивает Рон у Джойс.

— Я не доверяю Митчу, я не доверяю Луке, я не доверяю Саманте и не доверяю Гарту, — отвечает она. — Хотя тот и очень брутален.

— Я видел, как вы заняли отдельный кабинет, — говорит Боб. — Об этом только и судачили в ресторане.

— А еще я думаю вот что, — продолжает Джойс. — Если бы у кого-то был героин или если бы он знал, где тот находится, то не пришел бы на обед. Похоже, все они искали подсказки.

— А Калдеш?

— Мне кажется, его убил кто-то из тех, кто сидел с нами за столом, — отвечает Джойс. — По крайней мере, один из них.

— А как насчет человека на фотографиях? — спрашивает Боб. — Я про Доминика — который с пулей в голове?

Рон отмахивается:

— Его мог убить любой. Злодеи стреляют в злодеев. Кого это волнует?

— Спасибо тебе, Рон, — говорит Ибрагим. — Ты действительно облегчаешь нам душу, пока Элизабет с нами нет.

— И все-таки где она, Джойси?

— Ты не хуже меня понимаешь, где она, — отвечает Джойс. — Я видела, как ты обнял Стефана.

— Ага, — говорит Рон, глядя на пивную этикетку, а не на Джойс. — Может, им нужна наша помощь?

Ибрагим вздыхает:

— А чем тут поможешь? Если что, она знает, где мы.

Новое сообщение появляется на экране компьютера.

Джеремми. Хорошо, я к тебе приеду. У тебя точно есть деньги?

Мервин. О, это очень любезно с вашей стороны, Джеремми, спасибо, что идете навстречу. Люди часто не делают скидок на старость. Даже отсюда я чувствую вашу доброту и чуткость. Вы останетесь на ужин? Я бы с удовольствием узнал вас получше. Возможно, мы станем верными друзьями, когда приедет Татьяна!

— Неужели они не заметили, что вы говорите уже не как Мервин? — спрашивает Джойс.

— Они так близко подобрались к деньгам, что теперь поверят во что угодно, — отвечает Ибрагим. — Они сами провернули этот трюк с Мервином: найдите то, что больше всего нужно человеку, и подвесьте так, чтобы он не мог дотянуться. Мервин мечтает о любви; они мечтают о деньгах Мервина.

Джеремми. Я не смогу остаться на ужин. У меня очень много дел. Деньги у тебя наличными?

Мервин. Да. Целых две тысячи восемьсот фунтов стерлингов. Хорошо, когда деньги тратятся не зря.

Джеремми. Теперь пять тысяч фунтов стерлингов. С учетом расходов.

Мервин. У меня нет пяти тысяч фунтов стерлингов.

Джеремми. Тогда займи. Иначе я не смогу приехать, и Татьяна рассердится на нас обоих.

Мервин. Что ж, мы не должны этого допустить. Когда вы сможете приехать?

Джеремми. Завтра.

— Нет, — говорит Джойс. — Давайте подождем возвращения Элизабет. Оставим для нее самое приятное — арест.

Мервин. На следующей неделе. На этой неделе мне назначена операция на яичках.

Ибрагим смотрит на Джойс:

— Слово «яички» положит конец любому спору. Ни один мужчина не захочет такое обсуждать.

Джеремми. Хорошо, в следующую среду. У нас есть твой адрес.

Мервин. Великолепно! Буду с нетерпением ждать встречи с вами, Джеремми.

Джойс хлопает в ладоши, чем будит Алана.

— Прелестно! Чем займемся теперь?

— Мы собирались выпить виски и посмотреть игру в снукер, — отвечает Рон. — Это единственный вид спорта, который нам обоим нравится.

— Хотя я начинаю привыкать к дротикам, — говорит Ибрагим.

— К игре в дартс, — поправляет Рон.

— Может, я останусь? — предлагает Джойс. — Можем затеять старые добрые тары-бары о том о сем.

— Если мы смотрим снукер, — говорит Ибрагим, — то единственные старые добрые тары-бары могут быть только о снукере. Например, на сколько очков мог бы оторваться Марк Селби. Или сможет ли Шон Мерфи забить особенно сложный закрытый шар. Боюсь, разговора о том о сем не получится.

— Пожалуй, выйду с Аланом на прогулку, — решает Джойс. — Боб, не хотите ко мне присоединиться?

— Ну, я, э-э…

Он будто боится в чем-то признаться.

— Ты любишь снукер, Боб? — спрашивает Рон.

— Я, э-э, да. Я как раз собирался пойти его смотреть.

— А хочешь посмотреть с двумя приятелями?

— Ну, я, да… Это было бы… Это было бы замечательно, — мнется Боб, словно мальчик, которого после школы пригласил в гости одноклассник.

— Но только никаких разговоров, кроме как о снукере, — предупреждает Рон.

— Прекрасно! — отвечает Боб.

Джойс встает. Алан бегает за своим хвостом по ковру Рона.

— Ты никогда его не поймаешь, Алан, — говорит Рон.

— В том-то и суть, не так ли? — откликается Джойс, надевая пальто. — Всегда есть что-то недосягаемое: любовь, деньги. Хвост Алана. Героин. Все гонятся за тем, чего у них нет. Сходят с ума, пока не получат это.

Рон включает трансляцию матча по снукеру.

— И такое практически каждую ночь. Мне снится Джерри. Я знаю, что не могу его вернуть, но все равно постоянно пытаюсь.

Ибрагим и Рон смотрят на Джойс, затем друг на друга. Ибрагим слегка кивает, и Рон закатывает глаза:

— Хорошо, можешь остаться и болтать о чем угодно.

— Только если вы не будете против, — говорит Джойс, уже сняв наполовину пальто.

На самом деле Нине Мишре не нравится ее работа. В основном из-за зарплаты, разумеется. Она прочувствовала это вчера до глубины души, пока сидела за одним столом с наркоторговцами и поддельщиками произведений искусства, изо всех сил стараясь ничего не пролить на платье, чтобы на следующий день сложить его и сдать обратно в «Асос».

Это несправедливо. Тем более что есть аспекты в ее работе, которые ей действительно нравятся. Ей нравится читать, свернувшись калачиком в кресле и вникая в сексуальную политику Месопотамии, — такое всегда интересно. Она любит путешествовать: Турция, Иордания, Ирак — она побывала везде. Она вполне довольна тем, что можно вступать в интимные связи с коллегами на конференциях. Но что ей по-настоящему не нравится, кроме низкой заработной платы, так это преподавание. А если говорить конкретнее, то студенты.

Сейчас с ней один из них — парень лет двадцати с абсолютно шаблонным лицом, определенно первокурсник. Его зовут Том, или Сэм, или, может быть, Джош? Он одет в футболку с надписью Nirvana, несмотря на то что родился спустя годы после смерти Курта Кобейна.

Они обсуждают эссе, которое он не писал: «Римское искусство и манипулирование исторической памятью».

— Может, вам хотя бы понравилось об этом читать? — спрашивает Нина.

— Нет, — отвечает парень.

— Понятно. Хотите что-нибудь добавить? Причины, по которым вам это не нравится?

— Просто скучно, — пожимает плечами он. — Не моя область интересов.

— И все же ваш курс называется «Классика, археология и древние цивилизации». Что вы считаете своей областью интересов?

— Я просто хочу сказать, что плачу девять тысяч фунтов стерлингов в год не за то, чтобы читать, как кучка ученых левого толка переписывает римскую историю.

— Полагаю, девять тысяч фунтов платят ваши мама с папой, не так ли?

— Не надо упрекать меня родителями, — говорит Том, или Сэм, или Джош. — Я ведь могу на вас и донести.

Нина хмыкает:

— Должна ли я понять это так, что вы не планируете в ближайшее время заканчивать эссе?

— Загляните в мое личное дело, — предлагает парень. — Я вообще не обязан писать эссе.

— Окей. А чем, по-вашему, вы должны здесь заниматься? Чему и как вы надеетесь обучиться?

— Я здесь, чтобы учиться на собственном опыте, — отвечает парень с видом познавшего жизнь мудреца, уставшего от необходимости разъяснять очевидные вещи дуракам. — Лучше всего учит взаимодействие с реальным миром. Книги — это напрасная…

Раздается стук, несмотря на приклеенную к двери записку «ИДЕТ ЗАНЯТИЕ». Нина уже собирается криком отослать невидимого посетителя, когда дверь открывается и входит не кто иной, как Гарт — тот самый огромный канадец, с которым она познакомилась за воскресным обедом.

— Простите, у меня индивидуальное занятие, — говорит Нина. — Вы Гарт, не так ли?

— Мне кое-что нужно, — заявляет тот. — И нужно прямо сейчас. Вам вообще повезло, что я постучал.

— Я занята обучением, — отвечает Нина и смотрит на мальчика, — насколько это возможно.

Гарт пожимает плечами.

— Это значит, что вам придется подождать, — продолжает она. — Мы пытаемся обсудить римское искусство.

— Я никогда не жду. От этого я становлюсь нетерпеливым.

— Наверное, это СДВГ, — замечает парень, явно радуясь, что в кабинете появился мужчина.

Гарт смотрит на парня, будто заметив его впервые:

— На тебе футболка с «Нирваной»?

Тот глубокомысленно кивает:

— Да, она подходит моей энергетике.

— Назови свою любимую песню.

— Smells like…

— И если ты скажешь Smells Like Teen Spirit, я вышвырну тебя из окна.

Теперь парень явно менее доволен тем, что в кабинете появился мужчина.

— Гарт, у меня учебное занятие, — напоминает Нина.

— У меня тоже, — отвечает Гарт.

— Э-э-э… — произносит парень.

— Я задал простой вопрос. «Нирвана» — четвертая по значимости группа всех времен. Назови их лучшую песню.

— The man who… э-э…

— Если ты собрался сказать The Man Who Sold the World, то подумай еще раз, — перебивает Гарт. — Это кавер на Боуи. Обсудить Боуи мы можем в другой раз, но не раньше, чем закончим с «Нирваной».

— Оставьте его в покое, Гарт, — вмешивается Нина. — Он еще ребенок. За которого я несу ответственность.

Парень протестует:

— Я не ребенок!

— Так ты хочешь, чтобы я помогла, или нет? — спрашивает Нина прямо. — Почему бы нам не перенести занятие? Если эссе не написано, мы зря теряем время.

— С удовольствием, — говорит парень, поднимаясь очень поспешно.

— Так, стоп! Ты что, не написал эссе? — изумляется Гарт.

— Оставьте его в покое, Гарт.

— И какая же была тема? Я про эссе.

— Римское искусство или типа того, — отвечает парень.

— И ты ничего не написал? Ничего не потрудился сделать?

— Просто я не… Просто мне было… неинтересно.

Гарт, взревев, бьет себя в грудь. Парень инстинктивно льнет к Нине, и та обнимает его, будто испуганного малыша.

— Тебе неинтересно? Римское искусство? Ты в своем уме? Ты находишься в прекрасном кабинете с умнейшей женщиной. Вы обсуждаете римское искусство, но тебе это неинтересно. Тебе неинтересно… У тебя осталось три года до того момента, когда придется идти устраиваться на настоящую работу! Ты знаешь, на что похожа работа? Это ужас. Думаешь, ты сможешь обсуждать римское искусство, когда придется работать? Думаешь, тебе хватит времени читать? Что тебя интересует в целом?

— У меня есть канал в «ТикТоке», — неуверенно произносит парень.

— Продолжай, — подбадривает его Гарт. — Мне правда интересен «ТикТок». Я даже подумывал о том, чтобы побаловаться самому. Чем ты там занимаешься?

— Мы делаем… э-э… обзоры на фастфуд.

— О, мне это нравится. Обзоры ресторанов быстрого питания. Где продают лучшие бургеры в Кентербери?

— В «Як Хаусе», — отвечает парень.

— Я запомню, — кивает Гарт, — и проверю. А теперь мне нужно поговорить с мисс Мишрой, так что прошу тебя… свали отсюда подальше.

Парня не нужно просить дважды, он немедленно бросается к двери. Протянув тяжелую руку, Гарт останавливает его.

— Три замечания, прежде чем ты уйдешь. Во-первых, если твое эссе не будет готово к следующей неделе, то я тебя убью. Я серьезно. Это не сотрясание воздуха в стиле «Мама убьет тебя, если ты не приберешься в комнате». Я убиваю по-настоящему. Ты мне веришь? — Парень кивает. — Хорошо. Перестань пренебрегать возможностями, братан, ну ей-богу. Во-вторых, если ты кому-нибудь расскажешь, что я угрожал тебе убийством, то я убью тебя уже за это. Окей? Ни слова никому.

— Окей, — снова кивает парень.

— Надеюсь, что окей. Бог плачет каждый раз, когда кто-то лжет канадцу. Теперь в-третьих: лучшие песни «Нирваны» — это Sliver и Heart-shaped Box. Усек?

— Усек.

— Когда-то я играл на басу в группе «Мадхани» на двух гастрольных концертах. Ты когда-нибудь о ней слыхал? — спрашивает Гарт.

— Кажется, да, — мямлит парень.

— Отлично. Ты зацени ее музыку, а я заценю твой «ТикТок». Теперь можешь идти, чемпион.

Гарт взъерошивает ему волосы и смотрит, как он выбегает. Затем вновь поворачивается к Нине:

— Славный малец. Нина, где находится гаражный бокс?

— Вы напугали его, Гарт, — говорит Нина. — Напугали ребенка.

— Мне все равно, — отвечает Гарт. — Опять же, не в стиле «Мне все равно, какой фильм смотреть», мне буквально все равно, и я сейчас нисколько не преувеличиваю. Где находится бокс?

— Я не знаю.

— Да бросьте! Мы будем выяснять быстро или медленно? Уверяю вас, чем быстрее, тем лучше.

Нине приходится соображать как можно скорее. У нее только одна главная задача: выяснить, кто убил Калдеша. Так как же воспользоваться этой ситуацией? Станет ли этот человек помогать им или предпочтет помешать? Это как раз то, чего добивалась Элизабет: направить их всех по ложному следу. Вы только взгляните, какая поднялась пыль!

Наконец Нина принимает решение.

— Ладно. Допустим, я скажу… — начинает она.

— Допустим, вы скажете, — соглашается Гарт.

— И что мне за это будет?

Гарт смеется:

— Это же вполне очевидно: я не выброшу вас из окна.

— Гарт, вы продолжаете угрожать вышвыриванием людей из окон, — говорит Нина. — Мне кажется, вы никогда не делали ничего подобного в реальной жизни.

— Попробуйте угадать еще раз, мисс, — усмехается Гарт. — Где находится бокс?

— Я хочу десять процентов, если вы найдете груз.

— Вы хотите забрать десять процентов героина?

— Я и близко не подойду к героину, — отвечает Нина. — Но я хочу получить десять процентов прибыли, когда вы его продадите.

Гарт задумывается.

— Однако готов поспорить, вы уже обыскивали бокс. Предполагаю, героина там нет?

— Я не знала, что искать, — пожимает плечами Нина. — Возможно, удача улыбнется вам.

— Удача тут ни при чем, — отмахивается Гарт. — Нужно просто продолжать работать.

— К тому же мне доверяют — как Элизабет, так и вся остальная банда. Все, что будут говорить мне, я могу передавать вам.

— А почему вы не захотели остаться на их стороне?

— Ну, они же не собираются продавать героин, верно? — говорит Нина. — С ними никакой прибыли.

— Да, эти живчики тут же отдадут его копам. Окей, договорились, — подытоживает Гарт. — Где находится бокс? А потом я намереваюсь заглянуть в «Як Хаус». Интересно, почему его не назвали «Як Хижиной»?

Похоже, Гарт серьезно размышляет над этим вопросом. Нина на мгновение перестает писать.

— Боюсь, я не знаю. Вам придется спрашивать у них.

— Обязательно спрошу, — кивает Гарт. — И вам лучше поверить, что я именно так и сделаю.

Нина протягивает ему адрес. Хорошая ли это была идея или плохая? Она уверена, что третьего варианта здесь не будет.

Донна отхлебывает кофе и зачитывает текст:

Это не срочно, но у меня возник вопрос: если бы вы когда-нибудь вышли замуж, свадьба была бы пышной? На какие расходы вы могли бы пойти? Вчера я увидела в фильме, как полицейская застрелила кого-то на автостоянке, и сразу подумала о вас.

— Это от Джойс? — спрашивает Крис.

Донна кивает. После вчерашнего обеда Элизабет попросила их присмотреть за гаражным боксом. «Просто понаблюдайте, кто придет», — сказала она.

— И что ты ответила?

— Я написала, что не выхожу замуж и мне по-прежнему не разрешают носить оружие, — говорит Донна. — Она сказала, что это очень печально. И что мне бы подошло и то и другое.

Крис на мгновение подносит бинокль к глазам и тут же его опускает.

— Ложная тревога. Значит, ты не собираешься замуж?

— Мне пока есть чем заняться, — отвечает Донна. — Я никогда не была в Индии, никогда не прыгала с парашютом. Никогда никого по-настоящему не била.

— Ага, сбрось с себя этот груз, — говорит Крис. — Нельзя выходить замуж, пока остается столько незавершенных дел.

— У тебя, наверное, тоже есть список желаний?

Крис задумывается:

— Ну, я ни разу не смотрел «Титаник». Еще я бы хотел съездить в Брюгге. Но все это, наверное, можно сделать и с твоей мамой.

— Мама — счастливая женщина, — вздыхает Донна.

Теперь она берет бинокль в руки и быстро осматривает пейзаж.

— Пусто. Думаешь, мы зря тратим время? Как-то странно сидеть на холме и ждать торговцев героином.

— Элизабет сказала, что они придут, — говорит Крис. — Значит, они придут.

— Похоже, она действительно тебя околдовала.

Крис кивает:

— Да. И я предпочитаю это принять.

Донна и Крис припарковались на высоком холме над рядом гаражных боксов возле набережной Файрхэвена. Они уже бывали здесь раньше, когда наблюдали за офисом Конни Джонсон. Теперь у Конни другой офис — в камере тюрьмы «Дарвелл». Правда, поговаривают, что и там она развела бурную деятельность.

Расследование дела о краже лошадей в Бенендене продолжается и в их отсутствие. В последнее время кражи распространились так далеко, что даже достигли Писмарша. Поскольку ни одна лошадь теперь не в безопасности, люди стали браться за оружие.

Однако у Криса и Донны уже создалось довольно твердое представление о том, кто именно совершает кражи: это человек по имени Ангус Гуч, который управляет конюшней недалеко от Баттла и имеет ряд судимостей. Он крадет лошадей на заказ, после чего развозит их по всей стране. Очевидно, это прибыльный бизнес, поскольку он ездит на «Ауди ТТ».

Им потребовалось около суток, чтобы раскрыть это дело, и улик для ареста, безусловно, уже более чем достаточно. Однако они специально тянут время, чтобы казаться очень занятыми, пока кипит работа над поисками вместе с Клубом убийств по четвергам. Ангус не убивает лошадей, а значит, что́ плохого в том, чтобы позволить ему похитить еще нескольких? Тем более когда есть уверенность, что достаточно скоро лошади вернутся к своим законным владельцам.

Если бы старший следователь Риган узнала, чем они занимаются, то последовали бы немедленные дисциплинарные меры, но поскольку Крис и Донна в данный момент ведут себя в участке безупречно — не пытаются качать права и не создают проблем, — то и она, в свою очередь, оставила их в покое. В чем бы ни заключалась головная боль старшего следователя Риган, теперь это не Крис с Донной. Что дает им известную свободу.

А если она вдруг спросит, зачем они следили именно за этим конкретным гаражным боксом (чего она, конечно же, не сделает, поскольку чрезвычайно нелюбопытна для офицера полиции), то они ответят, что проверяли информацию о жителе Файрхэвена, у которого внезапно обнаружилось несколько седел.

— Дождались, — говорит Донна и снова поднимает бинокль.

Затем она протягивает бинокль Крису, чтобы и он взглянул на то, что увидела она.

Бдительно озираясь по сторонам, между гаражами крадется Митч Максвелл с листиком бумаги в руках. Дойдя до номера 1772, он пытается открыть дверь. Та не поддается. Тогда он достает из кармана пальто металлический предмет, вставляет его в замок и нажимает. Слабый скрежет доносится аж до вершины холма. Однако дверь остается запертой. Митч пробует снова.

— Тут требуется определенная сноровка, — комментирует Донна.

С пятой попытки замок поддается, и Митч открывает дверь гаража.

— Итак, можно вычеркнуть Митча Максвелла из списка, — говорит Крис. — Если бы он знал, где героин, то не пришел бы искать сюда. Напишу, пожалуй, боссу.

— Боссу? — переспрашивает Донна.

— Элизабет.

Донна фыркает:

— Действительно, как же я не догадалась! Как продвигаются морские купания?

— Один раз сходил, — отвечает Крис. — Оказалось, что это очень холодно. В смысле я знал, что будет холодно, но это просто капец. Так что вместо купаний я буду учиться играть на трубе.

В гаражном боксе Митч явно очень занят. Наверняка ищет героин, хотя Крис и Донна уже могли бы сказать ему, что его там нет.

— Ты выяснил что-нибудь о Саманте Барнс? — спрашивает Донна.

— Ну, я звонил в отдел уголовного розыска Чичестера, — отвечает Крис. — Сказал, что мы расследуем кражи лошадей и что всплыло ее имя. Они ответили, что она крайне любезна и никогда не совершает ошибок.

— И никаких связей с торговлей наркотиками?

— Они сказали, что у нее чрезвычайно обширные связи. Правда, инспектор добавил, что кража лошадей — это нечто новенькое и они обязательно внесут это в базу, спасибо.

Крис снова смотрит в бинокль.

— Бедный Митч, ему даже довериться некому.

— Это очень печально, — соглашается Донна, — когда даже торговцы героином теряют веру. Элизабет ответила?

Крис проверяет телефон.

— Она даже не прочитала. Интересно, чем она занята?

— А как насчет тебя? — спрашивает Донна. — Ты планируешь на ком-нибудь жениться?

— Обещаю, что ты узнаешь об этом второй, — отвечает Крис.

Тем временем черный «Рейнджровер» медленно проезжает по дорожке между гаражами и останавливается у бокса номер 1772.

Митч слишком умен, чтобы Элизабет удалось от него что-то скрыть, и в этот солнечный понедельник он уже роется в картонных коробках, забравшись в тайный гаражный бокс. Митч заметил, как изменилась в лице Элизабет, как только Нина Мишра упомянула о боксе. В нем определенно что-то прятали.

Отвечающий за компьютерное оборудование конторский работник из совета Файрхэвена, у которого давно имелись проблемы с героином, был только рад помочь с адресом. Правда, потом он немного расстроился, когда Митч сообщил, что именно в данный момент из-за непредвиденных обстоятельств у него героина-то и нет.

Прилетевший в Англию Ханиф дал Митчу время до конца месяца, чтобы найти пропажу. Митч заверил его, что к истечению срока товар вернется к своему владельцу.

Если Дом и в самом деле был слабым звеном организации Митча, то его смерть должна немного сгладить неловкую ситуацию. Возможно, Ханиф войдет в положение, даже если Митч не сможет найти наркотики? Нет, он их обязательно найдет.

Митч извлекает из одной из коробок винтажные швейцарские часы «ТАГ Хойер» и кладет их в карман. Ну в самом деле, не пропадать же добру?

Дверь гаража открывается с металлическим скрежетом, и Митч стремительно достает пистолет. В гараж ныряет силуэт Луки Буттачи, и Митч засовывает пистолет обратно за пояс.

— А я все думал, как скоро ты появишься, — говорит он. — Как ты нашел гараж?

— Через маячок на твоей машине, — отвечает Лука. — Что-нибудь раздобыл?

— Отличные часы, — хмыкает Митч. — Героина нет.

— Кто-нибудь еще сюда заходил? Может, канадец?

— Если он и был здесь, то все оставил в порядке, — Митч качает головой. — Правда, он не производит впечатления аккуратиста.

Лука садится на груду коробок и закуривает сигарету.

— Ну и где же груз, черт возьми?

— Может, слышал какие сплетни? Я по-прежнему не доверяю Конни Джонсон.

— Он просто… — Лука делает пальцами движение типа «облачко дыма», — …исчез, пфффф! Митч, ты понимаешь, что рано или поздно мне придется искать кого-то другого, кто будет снабжать меня товаром? Если у тебя не закончатся проблемы.

— Понимаю, — отвечает Митч. — Могу я задать тебе вопрос? Ты скажешь мне правду?

— Зависит от вопроса, — пожимает плечами Лука. — Попробуй.

— Окей. Учти, что я спрашиваю Джона-Люка Баттерворта, своего старого приятеля, а не Луку Буттачи. Ты поддерживаешь связь с афганцами?

Лука качает головой:

— Я не знаю афганцев. И даже знать не хочу — это твой участок.

— Окей, — снова говорит Митч. — Ты в этом уверен?

— Уверен, — кивает Лука. — Мне не нужны все эти головняки. А почему ты спрашиваешь?

— Приехал один из них, — поясняет Митч.

— Прямо сюда?

— Ага.

— Но их никогда здесь не бывало.

— Я знаю, — говорит Митч. — Но теперь они хотят встретиться с нами.

— Ну, тогда нам трындец, — вздыхает Лука. — Чего они хотят?

— Думаю, мы это выясним. Но общение сложится проще, если героин найдется до того, как они появятся. Но он точно не в этом боксе.

— Что нам известно об этом парне Гарте? Кроме того, что он канадец.

— Очень мало, — говорит Митч. — Зато мы многое знаем о его жене. Этого вполне достаточно.

Митч ощущает в кармане тяжесть часов. Они могут стать хорошим приветственным «подгоном» для Ханифа. Если они уже приговорили Митча, то он обязательно будет убит, но от наличия часов хуже не станет.

Кроме того, может найтись совершенно невинное объяснение тому факту, что Ханиф пролетел тысячи миль, чтобы с ним встретиться.

Митч выходит вслед за Лукой из гаража на морозный морской воздух.

Затем они оба весело машут полицейским, наблюдающим за ними с высоты холма.

На следующей неделе Саманта Барнс будет читать лекцию в Женском институте Петворта. Тема — подделки и фальшивки, а также способы их распознавания. В наше время это достаточно просто.

У нее успело накопиться много хороших примеров.

Главное, что следует знать, когда вы покупаете, к примеру, картину Бэнкси, — к ней прикладывается сертификат подлинности от организации под интересным названием «Комитет по борьбе с вредителями». К сертификату подлинности прикрепляется половина десятифунтовой банкноты. Вторую половину банкноты эта организация хранит у себя. Если к произведению не приложена половина десятки, значит, это подделка. Ни в коем случае ее не покупайте!

Это очень умная система аутентификации, и кому, как не Саманте, об этом знать. Она весь день провела за кропотливой работой, разрезая поддельные банкноты и приклеивая их к поддельным сертификатам, чтобы подтвердить подлинность картин Бэнкси, которые она печатает на чердаке. Если бы ее покупатели действительно хотели разбираться в нюансах, то обнаружили бы подделку. Но кто, уже потратив десять тысяч фунтов на подписанного Бэнкси с законным сертификатом подлинности, захочет копаться в этом глубже? Просто вставляйте в рамку и вешайте у себя в гостиной, где друзья могут любоваться ими и выражать восхищение. А если дело дойдет до перепродажи, то и следующий владелец вряд ли будет присматриваться слишком пристально. Такова правда жизни. Разумеется, если бы кто-то стал жаловаться, то она немедленно вернула бы деньги, но, как ни странно, до сих пор после продажи многих тысяч работ Бэнкси, Пикассо, Лаури, Херста и Эмин ни единой жалобы к ней не поступало, за исключением одного случая, когда ленивый курьер перебросил картину Кандинского через садовую ограду. Разумеется, это форс-мажор и полный возврат.

На юридическом языке это называется «преступление без жертв». Как и то, что они задумали провернуть с Гартом.

Она ждет возвращения Гарта, чтобы приступить к осуществлению плана. Обед в Куперсчейзе изменил всё. Буквально всё.

Подумать только, а ведь они почти отказались туда ехать. Ей даже пришлось убеждать Гарта, что это может быть полезным.

— Обед? С людьми, которые почти при смерти?

Но она убедила его, и оба оказались этому рады. В машине по дороге домой Гарт сказал:

— Когда ты права — ты права, детка.

Саманта понимает, что со стороны их отношения могут показаться странными: она — истинная английская леди, и он — молчаливый, обросший шерстью канадский мамонт, который к тому же на двадцать лет ее моложе. Но с того момента, когда он наставил на нее пистолет, оба поняли, что это любовь. По этому огненному пути они и шли с тех пор — Саманта с ее здравым смыслом и мастерством и Гарт с его мозгами и умением запугивать. При взгляде на их банковские счета ее разбирает смех. Близлежащие благотворительные организации приняли их очень хорошо, хотя Саманта и понимает, что это не более, чем грубый подкуп. Она ведь не платит никаких налогов, так что это самое малое, чем она может отплатить. Всякий раз, когда она отправляет очередной взнос на очередное местное доброе дело, Гарт закатывает глаза и называет ее сентиментальной. Сам Гарт жертвует деньги лишь приюту для домашних животных в Баттерси и больше ни на что. В прошлом году он перечислил им семьсот тысяч фунтов стерлингов.

Саманта обдумывает свой следующий шаг.

О Митче Максвелле и Луке Буттачи она невысокого мнения. Саманта верит, конечно, что они хороши в своем деле, поскольку контрабанда наркотиков — довольно агрессивный бизнес, но сомневается, что им удастся найти героин. Вот Элизабет — другое дело. Она вполне на это способна. Она и ее развеселая банда. И к моменту, когда они найдут груз, Саманта и Гарт будут наготове. Нина уже проговорилась о запертом гараже. Вот с него-то они и начнут. Гарт уже сегодня отправился на поиски. Элизабет Бест знает, где гараж, как знает и профессорша из университета, а значит, и Гарту не составит труда это выяснить. Шкатулочки там может и не оказаться, но Саманта уверена: что-то обязательно будет, какая-то зацепка, за которую можно ухватиться, нечто такое, что упустила старая леди. Уловили ли Митч с Лукой оговорку про гаражный бокс? Если да, то они тоже пойдут по следу и как только найдут гараж, то перероют его сверху донизу в поисках своего товара. Но Гарт позаботится, чтобы выигрыш в этой игре достался им. Гарт никогда ее не подводит.

Завтра они поедут к гаражу, а по дороге продолжат слушать подкаст о настоящих преступлениях. В данный момент они слушают выпуски о хоккеисте, умершем в туалете самолета. Всего четырнадцать серий.

Саманта приступает к чтению статьи о Грейсоне Перри, художнике, которого иногда показывают по телевизору. Его работы сейчас очень ценятся, но, судя по тому, что видела Саманта, подделать их довольно сложно. Она уверена, что смогла бы найти кого-нибудь, кто был бы на это способен, но на самом деле ей больше нравится подделывать самой. Когда меньше промежуточных звеньев, получается больше прибыли. Дэмьен Херст — ее абсолютный фаворит, как за красоту его работ, так и за легкость для фальсификации.

Дверь внизу издает скрип. Должно быть, вернулся Гарт, так что она решает на этом закончить. Саманта встает и потягивается, слушая его шаги внизу — несколько более тихие, чем обычно. Неужели он похудел? Саманта надеется, что нет. Его масса — то, что удерживает ее на земле. Удерживает от того, чтобы взвеяться и снова воссоединиться с Уильямом.

Спустившись по узкой лесенке с самого верха дома, Саманта оказывается на парадной лестнице, которая обошлась в сто пятьдесят тысяч. Она из мрамора и вишневого дерева, с совсем небольшими вкраплениями слоновой кости, но, пожалуй, об этом никому лучше не рассказывать.

— Гарти, я наверху! — кричит Саманта.

Но если Гарт что-то и ответил, то Саманта его не слышит. Получив резкий удар по затылку, она кувыркается вниз по лестнице. Она ничего не успевает заметить, кроме отблеска люстры в тысячу свечей. Саманта всегда мечтала вознестись, чтобы вновь увидеться с Уильямом, но последнее, что она чувствует перед смертью, — это ощущение падения. Вниз, вниз и еще раз вниз.

Шторы задернуты, отопление включено, на проигрывателе играет Дворжак. Все как они договаривались.

Дело сделано.

Дело? Разве это можно назвать делом? Однако в любом случае пути назад больше нет. И оба это знают.

Они разговаривают уже несколько часов. Они успели и посмеяться, и поплакать, понимая оба, что смех и слезы теперь одно и то же. Он прекрасно выглядит в своем костюме. Богдан сфотографировал их перед уходом. Перед тем как обнял Стефана и сказал, что любит его. Стефан ответил Богдану, чтобы тот не вел себя как глупый старый дуралей. Уходя, Богдан обнял и ее, спросив, не засомневалась ли она.

Засомневалась? Конечно, да. Теперь она всегда и во всем будет сомневаться. Уверенность — это для молодых и для шпионов, а она уже давно ни то ни другое.

Тем не менее они решились. Стефан сам ввел себе препарат. Он настоял на этом. На его месте Элизабет поступила бы так же.

— Похоже, мы неправильно рассчитали время, — говорит Стефан, лежа головой на коленях Элизабет. — Ты так не думаешь?

— Я бы нисколько не удивилась, — отвечает она. — Мы почти всегда и все рассчитываем неправильно, да?

— И то верно, — соглашается Стефан очень тихим голосом. — Гвоздь вбит окончательно и бесповоротно, моя старушка. Нам кажется, что время движется вперед, летит по прямой, и мы спешим вместе с ним, стараясь не отстать. Торопись, торопись, время не ждет! Но на самом деле все не так. Время просто закручивается вокруг нас. Ничто не уходит в никуда. Все, что мы сделали, все люди, которых мы любили или которым причинили боль, — они по-прежнему здесь, с нами.

Элизабет гладит Стефана по волосам.

— К этому пониманию я пришел, — продолжает он. — Мои воспоминания похожи на изумруды — они чистые, светлые и истинные, но каждый новый день рассыпается, как песок, и я никак не могу ни за что ухватиться.

Инъекция получилась непростой. Не болезненной, не умиротворяющей, не угнетающей, просто неприятной. Просто еще одна будничная задача в целой жизни будничных задач.

— Это демонстрирует всю ложь происходящего, — говорит Стефан. — Ложь времени. Все, что я делал, и все, чем я был, остается в одном и том же месте. Нам кажется, самое важное — то, что только произошло или произойдет вот-вот. Но мои воспоминания не воспоминания, и мое настоящее уже не настоящее. Это все одно и то же, Элизабет. Что это был за мужчина?

— Мужчина? — переспрашивает она.

— Ну, тот поляк?

— Богдан, — отвечает Элизабет.

— Да, я именно о нем, — говорит Стефан. — Он не… Прости, если это очевидно, или мы говорим об этом уже не в первый раз, но он… Ведь он не мой сын, верно?

— Нет.

— Я так и думал, что нет. Ведь он же поляк, — вздыхает Стефан. — Не все сходится идеально, да? В жизни?

— Не всё… — вынуждена согласиться Элизабет.

— Я хотел спросить об этом его самого, но, наверное, это выглядело бы нелепо. У тебя есть друзья?

— Есть, — отвечает Элизабет. — Раньше не было, теперь есть.

— Хорошие? Они помогут в тяжелой ситуации?

— Думаю, да.

— А сейчас тяжелая ситуация? Как ты считаешь?

Элизабет хмыкает:

— Жизнь и есть череда тяжелых ситуаций, разве нет?

— И то верно, — соглашается Стефан. — Почему смерть должна быть чем-то другим? Они знают, что́ мы сделали? Твои друзья?

— Нет, не знают, — качает головой Элизабет. — Это только между нами.

— А они поймут?

— Наверное. Может быть, не примут, но я думаю, что поймут.

— А представь, что было бы, если бы мы не встретились, — говорит Стефан. — Только представь.

— Но мы же встретились, — отвечает Элизабет, снимая пушинку с плеча его пиджака.

— Страшно подумать, чего бы я лишился, — продолжает Стефан. — Ты позаботишься о моем земельном участочке?

— У тебя нет земельного участка, — мягко говорит Элизабет.

— С редиской, — настаивает Стефан.

Они проходят мимо грядок с редиской каждый день. Стефан смотрит на них и говорит: «Выкопай. Лучше выращивай розы, ради всего святого!»

— Я присмотрю за ним ради тебя, — обещает Элизабет.

— Конечно, присмотришь, — кивает он. — А знаешь, в Багдаде есть музей. Мы там были вместе?

— Нет, мой дорогой.

Это одно из многих мест, где им вместе не побывать уже никогда.

— Я записал для тебя его название, — говорит Стефан. — Оно лежит на моем столе. Там есть экспонаты, которым шесть тысяч лет, ты можешь себе представить? На некоторых можно заметить отпечатки пальцев или царапины. Наверное, какой-то ребенок отвлек гончара — и вот они остались. Ты понимаешь, что все эти люди до сих пор живы? Каждый, кто умер, остается в живых. Мы называем их «мертвыми» только потому, что нам нужно какое-то слово, но «мертвый» просто означает, что время для них перестало двигаться, понимаешь? На самом деле не умирает никто.

Элизабет целует Стефана в макушку. Пытается его вдохнуть.

— Я понимаю, — отвечает она. — Но несмотря ни на какие слова в мире, когда я лягу спать сегодня, твоей руки больше не будет в моей. Это все, что мне известно.

— Подловила, — говорит Стефан. — На это у меня нет ответа.

— Горю нужны ответы не больше, чем любви. И это не вопрос.

— А ты купила молоко? — спрашивает Стефан. — Гости захотят чаю.

— Оставь мне заботы о молоке, — просит Элизабет.

— Я не знаю, зачем мы на этой земле. Честно, не знаю. Но если бы я искал ответ, то начал бы с того, как сильно я люблю тебя. Я уверен, что ответ где-то там — внутри нас. Я уверен. В холодильнике осталось полбутылки, но этого вряд ли хватит. Иногда я забываю, что люблю тебя, ты знала об этом?

— Конечно.

— Я рад, что теперь помню, — говорит Стефан. — И я рад, что больше никогда не забуду.

Веки Стефана начинают смыкаться. Все идет именно так, как говорил Виктор. Именно так, как они обсуждали со Стефаном. Насколько это было в их силах. В последний раз они прочитали письмо вместе.

— Тебе захотелось спать? — спрашивает Элизабет.

— Немного, — отвечает Стефан. — Сегодня был напряженный день, да?

— Именно так, Стефан, именно так.

— Напряженный, но счастливый, — говорит он. — Я обожаю тебя, Элизабет. Жаль, что так вышло. Но ты разглядела во мне все самое лучшее? Так же было не всегда?

— Ты был моей мечтой, — отвечает Элизабет.

В моменты прояснений все сомнения Стефана рассеиваются. Его время подходит к концу.

— Они позаботятся о тебе? Твои друзья?

— Постараются, насколько смогут, — говорит Элизабет.

Но все подумают о выборе, который сделали бы на месте Стефана. Какой выбор сделала бы сама Элизабет? Она не знает. Но Стефан нисколько не сомневался.

— Джойс, — говорит Стефан. — Джойс — это твоя подруга.

— Так и есть.

— Передай Калдешу, что я скоро с ним увижусь. В выходные, если он никуда не соберется.

— Я передам, мой дорогой.

— Хочется на минутку прикрыть глаза, — говорит Стефан.

— Конечно, — отвечает Элизабет. — Я думаю, ты заслужил отдых.

Глаза Стефана закрываются. Его голос становится сонным.

— Расскажи мне, как мы впервые встретились, — просит он. — Эта история моя любимая.

Эта история любимая и для Элизабет.

— Однажды я увидела прекрасного мужчину, — начинает она. — И сразу поняла, что влюбилась. Потом я уронила перчатку возле книжного магазина, а он поднял ее и отдал мне. С тех пор моя жизнь изменилась навсегда.

— Он был красив?

— Невероятно красив, — отвечает Элизабет, и слезы текут из ее глаз потоком. — Ты даже не представляешь насколько. И, знаешь, моя жизнь не изменилась в тот день, Стефан. Она началась.

— Похоже, везучий сукин сын, — сонно говорит Стефан. — Ты будешь видеть меня в снах?

— Конечно. А ты будешь видеть меня в своих, — обещает Элизабет.

— Спасибо тебе, — выдыхает Стефан. — Спасибо, что даешь мне поспать. Это именно то, что мне нужно.

— Знаю, любимый, — говорит Элизабет и гладит его по волосам до тех пор, пока у него совсем не останавливается дыхание.

Джойс

Я даже не знаю, что сказать. Или сделать. Так что просто напишу то, что приходит на ум. Вроде как подумаю вслух.

Скорая помощь приехала около пяти часов вечера. Без сирен, что, как правило, говорит само за себя. Когда уже незачем спешить.

Когда видишь скорую помощь, всегда задаешься вопросом, к кому она едет. Это вполне естественно. Однажды она приедет за вами, и тогда другие люди будут смотреть на нее и обсуждать происходящее. Такова жизнь. Похоронное бюро обычно пригоняет длинный белый фургон. И это тоже не в диковинку для Куперсчейза.

Стефан умер. Элизабет поехала с ним в машине скорой помощи. Я бросилась к ней, как только поняла, что происходит. Но добралась лишь к тому моменту, когда в машину уже клали тело. Элизабет садилась на заднее сиденье. Поймав мой взгляд, она кивнула. Элизабет была сама на себя не похожа — будто призрак какой. Я протянула ей руку, и она ее пожала.

Я сказала, что немного приберусь, пока ее не будет. Элизабет поблагодарила и ответила, что будет только рада. Я спросила, был ли уход мирным, и она ответила, что для Стефана, безусловно, да.

Я видела, как Рон спешит к нам, прихрамывая на колено и бедро. Он выглядел таким старым… Элизабет закрыла дверь скорой помощи раньше, чем он успел до нас добраться.

Рон держал меня, пока уезжала скорая. А ведь я должна была догадаться, верно? Должна была догадаться, что задумали Элизабет со Стефаном. Но что бы я могла им сказать? Что бы вы сказали?

Тут сказать нечего, и все же я хочу кое-что заметить.

Я бы не смогла сделать подобный выбор, это точно. Если бы я была Элизабет, а Джерри — Стефаном, то я бы цеплялась за него до последнего. Я нашла бы ему хорошее место в хорошем доме престарелых и навещала бы каждый день — по мере того как он переходил бы от знакомства со мной к узнаванию меня, к непризнанию меня и даже к тому, что никогда обо мне не слышал. Я бы приняла все до конца. Моя любовь не допустила бы иного исхода. Я знаю многих, кто заботится дома о своих любимых, о тех, кто медленно умирает, и вы бы не пожелали такой участи даже злейшему врагу. Но покончить с этим разом? Покончить прежде, чем придет естественный конец? Я на такое точно бы не пошла. Пока жива любовь, я ни за что не решилась бы ее убить.

Но все это касается лишь моей любви, верно? Что, если бы моя любовь жила, а любовь Джерри уже нет? Что, если я просто думаю о той радости, которую доставил бы мне взгляд на него и возможность его обнять? О той радости, которая продлилась бы гораздо дольше, чем его? И все это понимая, что каждый вечер и каждое утро он будет засыпать и просыпаться в одиночестве, испуганный, сбитый с толку?

Я и в самом деле не знаю. Деменция не лишает до конца радости и любви, даже если чертовски старается. Да, остаются улыбки и смех, но появляются и крики боли. Два года назад или около того у нас в Куперсчейзе разгорелся спор насчет эвтаназии. Спорили страстно, аргументированно, вдумчиво, но трогательно и по-доброму с обеих сторон. Я не помню, говорила ли что-нибудь Элизабет. Я сказала немного — лишь о своем опыте оказания помощи умирающим в больницах. И о тех случаях, когда мы увеличивали дозу лекарств в самом конце — просто чтобы сократить страдания и остановить жестокую боль.

Но Стефан не подошел к концу, ведь так? Хотя, может, люди по-разному понимают, что такое конец…

Наверное, они приняли взвешенное решение. Приняли вдвоем. Вы только представьте эти разговоры. Обычно люди уезжают в Швейцарию, чтобы обратиться в Dignitas[19], — у нас было здесь таких двое или трое. Но решать часто нужно куда раньше, чем хотелось бы. Во-первых, вы должны быть дееспособны умом и телом, чтобы дать согласие. Во-вторых, требуются силы на долгое путешествие. Таким образом, невозможно ждать до последней минуты, и в этом заключена жестокая несправедливость. Я изучила все это, конечно, изучила. Любой человек моего возраста, который рассказывает, что не взглянул хотя бы глазком, лжет.

Элизабет и Стефан, разумеется, не нуждались в Dignitas. У Элизабет есть доступ ко всему, что ей может понадобиться. Когда приехала скорая помощь, врач общей практики уже уходил, и этого врача я никогда не видала здесь раньше.

Я часто шучу о бесчувственности Элизабет, и порой она этого заслуживает — что правда, то правда. Но не сегодня. Я знаю, она расскажет когда-нибудь — когда будет готова, — но решение наверняка осталось за Стефаном, верно? Он ведь всегда был очень сильным мужчиной, абсолютно уверенным в себе. Я думаю, он просто не вынес того, что с ним происходило, — ведь это жизнь, которую он терял. И он решился, пока еще мог с этим что-то поделать, пока окончательно не потерял волю.

Я должна была предвидеть.

Когда Элизабет пропала на несколько дней. Когда в гости приехал Энтони. Я должна была догадаться, что Элизабет не собиралась расставаться со Стефаном, а Стефан не мог позволить Элизабет ухаживать за ним, когда подступающая деменция волна за волной разрушает его мозг. Он не хотел, чтобы она видела, как он проходит через все это. Есть люди, живущие по иным правилам. А я всегда была слишком труслива, чтобы поступить так же.

Я все понимаю, правда. Если бы Джерри стал умолять меня, я бы, наверное, тоже согласилась. Мне не хочется признаваться в этом самой себе, но я должна. Любовь означает так много разного, правда? И ценность любви не отменяет ее сложности.

Когда я увидела Элизабет в машине скорой помощи и взяла ее за руку, это была любовь. Когда Рон пытался добежать до нее, это тоже была любовь. И то, что Ибрагим повел Алана прогуляться на полчасика вместо меня, может означать только любовь.

Я готовлю пастуший пирог с намерением оставить в холодильнике Элизабет, когда пойду к ней. Я знаю Элизабет достаточно, чтобы понимать, что в квартире будет безупречно чисто, однако пропылесосить и, возможно, зажечь свечу совершенно не повредит.

Я буду скучать по Стефану, но я и так по нему уже скучала. Может, Элизабет чувствовала то же самое? И, что главное, именно так, должно быть, чувствовал себя Стефан. Наверное, он скучал по себе прежнему каждый день.

Пожелала бы я такого кому-нибудь? Нет.

Хотела бы я, чтобы кто-то сделал для меня то же самое? Нет.

Я буду цепляться, брыкаясь и крича, за каждую секунду жизни, которую уготовила мне судьба. К добру это или к худу, но я хочу увидеть все до конца.

Я знаю, что Рон и Ибрагим встретятся вечером, и знаю, что если приду, то они будут очень рады, но сегодня мне нужно время подумать. О Джерри и Стефане, о Элизабет и любви.

Я буду вспоминать, как на днях прощался с нами Стефан. Гордый мужчина — настолько красивый, что его улыбка творила обычное волшебство. Стефан хотел, чтобы его запомнили именно таким, и, конечно же, он это заслужил.

Именно таким я его и запомню. Я буду помнить и его последние слова: «Привет, шеф», «Привет, старина». Я буду помнить зимнее солнце, птиц в небе и вездесущую любовь.

С высокого холма доносится шум строительства, внизу, в деревне, кипит обычная жизнь. Собаки гоняются за собаками, разгружаются фургоны доставки. Доставляются письма.

Однако холодное солнце не развеивает печаль. Куперсчейз облачен в смерть, как в кольчугу.

Сегодня четверг, одиннадцать утра, однако в Мозаичной комнате никого нет.

«История искусств», как всегда, убрала стулья, и они так и останутся собранными, пока в полдень не начнется «Разговорный французский». В подсвеченном солнцем воздухе медленно парят пылинки. Членов Клуба убийств по четвергам нигде не видно. Их отсутствие отзывается эхом.

Рон пишет сообщение Полин, отчаянно надеясь, что она наконец ответит. Джойс накупила для Элизабет всякого-разного, оставив у ее дверей. Она пыталась дозвониться, но тщетно. Ибрагим сидит у себя дома, уставившись на картину с лодкой на стене.

А что же Элизабет? На данный момент она будто выпала из времени и пространства. Она нигде и ни в чем не присутствует. Однако Богдан не оставит ее без присмотра.

Джойс выключает телевизор — там нет ничего интересного. Алан лежит у ее ног, наблюдая, как она плачет. Ибрагима посещает мысль, что, возможно, стоит прогуляться, но вместо этого он продолжает смотреть на картину. Рону приходит сообщение — но не от Полин, а от поставщика электроэнергии.

Остается убийство, нуждающееся в раскрытии, но сегодня никто заниматься им не будет. Графики, фотографии, гипотезы и планы придется отложить. А может, его не раскроют никогда? Вдруг смерть победила их всех своим последним хитроумным трюком? У кого теперь хватит духу вступить с ней в противоборство?

Они по-прежнему есть друг у друга, но только не сегодня. Когда-нибудь снова вернется смех, поддразнивания, споры и любовь, но не сегодня. Только не в этот четверг.

Пусть все волны мира разобьются о них, но этот четверг будет посвящен Стефану.

Джойс

Кремация состоялась в Танбридж-Уэллсе. Мы все поехали туда небольшим кортежем: впереди катафалк, за ним мы с Элизабет и Богданом в похоронном автомобиле; потом Рон в отремонтированном «Дайхацу» вместе с Полин и Ибрагимом. Увидеть Полин было приятным сюрпризом. Наконец, Крис, Донна и Патрис в новой машине Криса. Я не знаю, какой марки машина, но она серебристая и вместительная.

Я думала, что в крематории соберется небольшая толпа, но, когда мы туда прибыли, там оказалось всего четыре человека — трое мужчин и одна женщина. И все на вид такие же старые, как мы. Каждый обнял Элизабет и представился мне. Среди них были Марианна и весьма симпатичный Уилфрид, но остальных имен я толком не расслышала. Уилфрид, вероятно, был поляком, поскольку некоторое время беседовал с Богданом. Он познакомился со Стефаном где-то на Ближнем Востоке — я не расспрашивала о подробностях. А Марианна знала Стефана еще со студенческих времен. Ну тут-то все ясно. Сразу бы сказали, что они когда-то были любовниками.

Короче говоря, пришли все, кто остался из друзей Стефана. Или все, кого Элизабет сочла нужным пригласить. Не думаю, что она забрасывала сеть дальше абсолютно необходимого.

В крематории было довольно мило — насколько такое слово вообще приличествует крематориям. На небе ни облачка, солнце яркое. Богдан, Донна и Крис вызвались нести гроб вместе с одним из работников похоронного бюро. В последний миг Рон похлопал гробовщика по плечу и встал на его место.

Мы вошли первыми — я с Элизабет под руку. Конечно, это было не время и не место, но я все равно сказала ей, что черный цвет ей идет. Однако меня он, боюсь, совсем выбивает из колеи. Чтобы разбавить его хоть чем-то ярким, я надела красивую брошь в виде солнца, которая, мне кажется, понравилась бы Стефану. Кстати, я заметила, как Уилфрид с интересом к ней присматривался.

В таких местах делают все возможное, чтобы люди чувствовали спокойствие и умиротворение. В них ощущаешь себя так, будто оказался в коконе, совершенно отделенном от внешнего мира. Но потом замечаешь надпись «ПОЖАРНЫЙ ВЫХОД» над дверью — и реальный мир возвращается. Кстати, на одной из скамей кто-то забыл старую шариковую ручку без колпачка.

Как только гроб был водружен на место, Богдан подошел и сел по другую сторону от Элизабет. При этом он плакал, а она — нет. Донна села во втором ряду прямо за ним и время от времени поднимала руку и сжимала его плечо. Просто давала знать, что она рядом. Я стала делать то же самое для Элизабет, но позади не было никого, кто мог бы жать плечо мне.

Церемонию провела необыкновенно милая молодая женщина. Она рассказала несколько историй о Стефане (их собрал для нее Ибрагим), а потом прочитала пару отрывков из Библии, как положено. Я побывала уже на многих похоронах, и везде люди проходили «долиною смертной тени». Надеюсь, на моих похоронах прочитают что-нибудь более оптимистичное. Мне очень трудно сохранять спокойный и торжественный вид, но, полагаю, это необходимо. Во время прощания с Джерри я не рыдала только в тот момент, когда викарий рассказывал нам о доброте и всепрощении Бога.

Я пыталась вообразить, что́ чувствовала Элизабет, — учитывая, какую роль она сыграла в смерти Стефана. Надеюсь, она больше думала о той роли, какую сыграла в его жизни в целом. Наконец, зазвучал незнакомый мне гимн, и гроб медленно уполз вниз под звуки какой-то классической музыки. Я не узнала музыку — ни по рекламе, ни по чему-либо еще, однако Стефан в ней прекрасно разбирался. Именно в этот момент Элизабет стала плакать. Богдан обнял ее за плечи, а я — за талию, но могу поклясться, что она не чувствовала ни того ни другого.

Я украдкой глянула на остальных. Рон и Полин вдвоем заливались слезами. Ибрагим сидел с опущенной головой, закрыв глаза. Посмотрев еще дальше, я заметила, что Марианна ушла.

Помянуть Стефана мы договорились у меня — все согласились, что не стоит заказывать зал и выставлять Элизабет напоказ. Друзья Стефана отказались идти с нами, попрощавшись еще в крематории. Впрочем, оказалось, что Марианна никуда не ушла: она сидела снаружи на одной из скамеек и горько плакала. К ней подошел Уилфрид, чтобы утешить. У всех есть какие-то тайные истории, не так ли? Интересно, если бы мы последовали за Марианной или Уилфридом к ним домой, что бы мы там увидели?

Фотография Стефана теперь стоит на моем обеденном столе. На ней он курит сигару, явно рассказывая анекдот. Я зажгла несколько свечей, Богдан расставил шахматы. Фигуры воспроизвели позицию последней выигранной Стефаном партии. Богдан пытался объяснить мне, в чем там суть, но я ответила, что лучше займусь свечами.

У нас было несколько бутылок английского игристого вина, которое привез с собой Крис. Патрис купила их, даже несмотря на убийство Доминика Холта, «потому что тем, кто посетил экскурсию, полагалась тридцатипроцентная скидка». Вот эта женщина мне точно по сердцу!

Закуски мы набрали в основном в магазине «Альди», прикупив все же кое-что в дорогом «Уэйтроуз».

Я включила радио «Классик FM», что оказалось вполне удачным выбором, если не обращать внимания на рекламу.

Важно было показать Элизабет, что мы рядом с ней. Что у нее есть своя верная банда. Не только Клуб убийств по четвергам, но и целая компания бродяг, которых мы, похоже, подобрали по пути: это, конечно, Богдан и Донна, Крис и Патрис. Да и Полин теперь кажется постоянным членом нашей команды. Даже Компьютерный Боб зашел отдать дань уважения. Но Мервина нет, хоть я и сказала, что ему тут будут рады. «Я не знал этого человека» — так он мне ответил.

Крис хотел объявить что-то важное, но, судя по выражению его лица, сомневался, стоит ли. На мгновение мне показалось, что он собрался делать предложение, но, по-моему, в данных обстоятельствах это было бы уже чересчур. Но нет, предложения не последовало. Вместо этого он сообщил нам — под строжайшим секретом, разумеется, — что Саманта Барнс убита. Он отметил, что сегодня обсуждать это не стоит, однако он посчитал нужным сказать нам об этом как можно скорее.

После объявления Криса Элизабет воспользовалась возникшей паузой, чтобы уйти. Какое-то время ей точно будет ни до каких расследований. Богдан проводил Элизабет домой и не возвращался около часа.

Мы поговорили о Стефане, потом немного о Саманте Барнс — правда, без особого интереса, потому что ну какой смысл обсуждать все это без Элизабет? Донна рассказала ребятам о Мервине и Татьяне. Ребята повеселились. Жизнь продолжается, что бы ни происходило. Жизнь как большой упрямый бульдозер.

Все разошлись примерно в девять, и я сразу вымыла посуду. Теперь всех нас ожидает долгая ночь.

Наверное, позвоню Джоанне. Я знаю, что уже поздно, но вряд ли мы придерживаемся одного и того же расписания. Однажды я позвонила ей в девять утра в субботу, и она прочитала мне целую нотацию. Я-то к тому времени уже часа три бываю на ногах. Я очень надеюсь, что она возьмет трубку. Мне просто хочется послушать, как прошел ее день, — какие-то простые, обыденные вещи. Может, между делом поговорим о ее отце…

Алан понимает, что мне грустно. Он лег у стула, положив лапы мне на ноги, и следит за тем, чтобы меня никто не обидел.

Рон обнимает Полин.

Он скучал по ней, поэтому написал ей СМС. Она скучала по нему, но не ответила. Он скучал по ней, поэтому повторно написал ей СМС, на этот раз с шуткой о лошади, играющей в крикет. Она скучала по нему, посмеялась над сообщением, но не ответила. Он скучал по ней, поэтому позвонил ей, хотя и понимал, что этого делать не стоит. Она скучала по нему, но не взяла трубку.

Он скучал по ней, поэтому написал ей сообщение о похоронах. Рассказал о своих чувствах, признался, что любит ее и скучает по ней. И вот она отпросилась на работе, оделась в черное, приехала в Куперсчейз, постучала в его дверь, поцеловала, сказала, что нельзя надевать галстук с логотипом «Вест Хэма» на похороны Стефана, но смягчилась, когда он ответил, что у него нет других галстуков. Он сказал ей, как сильно она ему нравится в черном; она ответила, что это неуместно, потом взяла его за руку и с тех пор не отпускала.

— Как думаешь, сейчас спит кто-нибудь? — спрашивает Рон.

— Наверное, нет. Элизабет будет плакать, Джойс — печь, Ибрагим — гулять и притворяться, будто думает о чем-то другом.

— По-твоему, они поступили правильно? Стефан и Элизабет?

— Нет ничего правильного, Ронни, — мягко говорит Полин. — Ни правильного, ни неправильного. Они сделали то, чего действительно хотели. Они не причинили вреда никому, кроме себя самих, а это невозможно запретить.

— Как, например, писать СМС бывшей, когда этого делать не следует?

— Помогать уходу любимого из жизни и отправлять СМС бывшей — это не совсем одно и то же, — качает головой Полин. — И кроме того, я тебе не бывшая.

— Неужели?

— Ага. Смешные мы с тобой, Ронни. Но, может, это и нормально?

— Я не смешной, — отвечает Рон. — Тебе надо еще постараться, чтобы найти кого-то более се…

Полин прикладывает палец к его губам:

— Тсс! Ты смешной. Потому все и любят тебя, Ронни. Твои друзья. Ты прекрасный, большой, сильный, смешной мужчина.

— Зато ты вовсе не смешная, — говорит он.

— Я у тебя в постели, не так ли? И на пути сюда я не видела очереди серьезных женщин, — отвечает Полин.

Рон улыбается и тут же чувствует вину за это.

— Как мы поможем Элизабет?

— Просто дай ей время, — говорит Полин. — Просто будь рядом и дай время. Ей понадобится пара недель, чтобы…

Телефон Рона звонит. Он смотрит на Полин, и она ободряюще кивает, чтобы Рон ответил. На дисплее телефона написано: «Лиззи».

Ибрагим не может уснуть. Он знал, что это неизбежно. Он знал, что не сможет спать ночью, и знал, о ком будет думать.

О Мариусе.

Он вышел прогуляться по деревне. В окне Рона горит мягкий свет. С ним Полин, и Ибрагим благодарен ей за это. Рону она сегодня необходима. Он лишь притворяется, будто ни в ком и ни в чем не нуждается. Кого же это напоминает Ибрагиму?

У Джойс тоже горит свет. С ней Алан. Он будет рад просыпаться среди ночи. Она станет смотреть повторы чего-нибудь по телевизору и думать о Джерри. Может, вечером позвонит Джоанне. Ибрагим надеется, что Джоанна поймет, почему ее мать захотела поговорить с ней именно сегодня.

Дни смерти — это дни, когда голыми руками приходится взвешивать наши отношения с любовью. Это дни, когда мы вспоминаем о том, что ушло, и боимся того, что грядет. Это дни, когда мы думаем о радости, которую приносит любовь, и о цене, которую мы за нее платим. Это дни, когда мы благодарим, но также и молимся о милосердии. Вот почему Джойс думает о Джерри, вот почему Рон и Полин лежат в объятиях друг друга, вот почему одинокий старый египтянин идет по Куперсчейзу, думая о Мариусе. Думая о другой жизни.

Возможно, однажды он расскажет о нем, а возможно, и нет. Это шкатулка, которую, открыв раз, уже нельзя будет закрыть обратно, и Ибрагим задается вопросом, хватит ли сил его сердцу, чтобы справиться. Да и с кем он вообще стал бы этим делиться? С Элизабет? Что ж, теперь она его поймет. С Роном? Ради неуклюжего объятия? С Джойс? А что, если он заметит жалость в ее глазах? Ибрагим не знает, сможет ли это вынести.

Конечно, окна светятся и в еще одном доме — в квартире Элизабет. Этот свет теперь не погаснет много ночей подряд. Внутри нее и так довольно тьмы.

Ибрагим размышляет о шкатулках. О шкатулке с героином внутри, доставившей немало неприятностей. О шкатулке с Мариусом, в которой сокрыто столько боли. Наверное, теперь они откажутся от поисков героина. У кого он может быть? Кто об этом знает? Кто убил Калдеша, в конце концов?

Кем бы ни были эти люди, но им все сойдет с рук…

Но остается еще шкатулка с Мариусом. Осмелится ли он вскрыть ее? Осмелится ли рассказать эту историю?

День смерти — это день любви. Ибрагим многое понимает и в том и в другом. Возможно, как раз пришло время…

Внезапно у него звонит телефон.

Сейчас три часа ночи, и Богдан плачет в объятиях Донны.

Плачет, сожалея о том, что он сделал, и горюя о том, кого потерял.

Он старался быть храбрым и сильным ради Элизабет. И не плакать при ней, кроме как на похоронах. Просто слушать и помогать.

Неделю назад он сыграл со Стефаном последнюю партию в шахматы. Это была даже не игра как таковая. Богдан предложил Стефану научить его шахматам, и Стефан согласился: «Всегда мечтал понять, как в них играют!»

Богдан надеялся, что память вернется к Стефану, когда он покажет, как делать ходы, однако Стефан лишь покачал головой: «Не могу понять, дружище, и всё тут!»

Однако они сидели по обе стороны доски и болтали, и Богдан мог притворяться, что все нормально. Стефан всегда знал, что с Богданом он в безопасности, даже если не понимал, кто это такой. И Богдан всегда чувствовал себя спокойно со Стефаном.

Стефан изложил ему свой план. Элизабет уже рассказала о нем, но Богдан был рад, что услышал от Стефана лично. Услышал уверенность в его голосе. Стефан не стремился к исчезновению или вознесению в космос. Он хотел сохранить контроль над жизнью, и Богдан не мог отказать ему в этом праве.

На похоронах Богдан сидел рядом с Элизабет, чему был рад. Донна сидела сзади, прикасаясь к нему время от времени, и этому он был очень рад тоже.

Донна целует его слезы.

— Расскажи мне о чем-нибудь еще, — просит Богдан, сдерживая дрожь в голосе. — Спой колыбельную.

Донна утыкается головой ему в шею и шепчет:

— Саманту Барнс ударили тупым предметом по голове. Но умерла она от падения с лестницы.

— Спасибо, — отвечает он, смыкая веки.

— Гарт куда-то пропал, — продолжает Донна. — А это значит, что либо он сделал это сам, либо скрывается от убийцы.

— Но зачем было ее убивать? — спрашивает Богдан. — Разве что ради героина. Думаешь, она его украла?

— Кто знает? Митч Максвелл и Лука Буттачи оба побывали в гаражном боксе и ушли оттуда с пустыми руками, так что, может, они решили нанести визит ей? В то же время Гарта не было в гараже. А вдруг героин все-таки у него?

— Хм, — задумчиво тянет Богдан. — Не думаю, что у Элизабет теперь хватит сил продолжить поиски.

— Ей нужно много времени, чтобы прийти в себя, — соглашается Донна. — А как ты думаешь: она имеет отношение к смерти Стефана? По-твоему, это она… ну, ты понял?

— Нет, — решительно отвечает Богдан. — Это противозаконно.

— Да ладно тебе! Это же Элизабет. Я бы не стала винить ее. Противозаконность для нее ничто.

— С ее стороны было бы противозаконно помогать Стефану. И было бы противозаконно, если бы кто-то знал, что она помогла, и не сообщил в полицию. Например, знал бы я или знала бы ты.

— Я согласна с тобой, — говорит Донна. — Но, чисто гипотетически, ты бы ей помог?

— Я бы помог Элизабет, и я бы помог Стефану, — без колебаний отвечает Богдан.

— Так я и знала.

— Слушай, как думаешь: героин может быть у Гарта? А вдруг он каким-то образом его нашел?

— Я думаю, что это стоит проверить, — произносит Донна. — Наверное, ты прав, и Элизабет пока дергать не стоит. Так, может, попробуем разобраться сами? Сделаем ей маленький подарок?

— Это необычный подарок, — замечает Богдан.

— Она — необычная женщина.

— Так ты действительно считаешь, что можно…

Телефон Богдана, лежащий на прикроватном столике, начинает вибрировать. Сейчас 3:15. Он смотрит на Донну, и та кивает ему, чтобы он ответил на звонок. Экран телефона сообщает, что звонит Элизабет.

— Элизабет, — говорит Богдан. — Всё в порядке? Я вам нужен?

— Да, вы мне нужны, — отвечает Элизабет. — Донна с вами?

— Ага.

— Приходите вместе. Я знаю, где героин.

Сможет ли она теперь когда-нибудь уснуть? Элизабет лежит на кровати и удивляется тому, что разбитое сердце способно биться так часто.

Сейчас 4:55. Любой, кому доводилось работать по ночам или не спать ночь за ночью, скажет вам, что время с трех до четырех утра — это всегда самый длинный час. Час, когда безжалостное одиночество берет полный верх. Когда каждое тиканье часов отдается жестокой болью.

Ей приходится продолжать твердить себе, что это было неизбежно. Это была последняя воля Стефана, практически приказ, а Элизабет знает, как исполнять приказы. Это было правильно, это было безболезненно, Стефан распоряжался сам и контролировал себя тоже сам. Это было последнее проявление достоинства человека, который подобное заслуживал и ценил больше всего на свете.

Виктор, побеседовав со Стефаном, дал свое заключение Элизабет. Они пришли к общему мнению: Стефан точно знает, чего хочет.

Виктор подарил ей маленькую коробочку с секретами. Где он ее взял, Элизабет даже не потрудилась спросить. Все, что она хотела знать, — получится ли процедура быстрой и безболезненной. И конечно, не поддающейся выявлению. Такая вот последняя практичность. Стефан не хотел бы, чтобы ее посадили в тюрьму. Да и, сказать по правде, этого бы не хотелось и большинству судов в стране, но у них не осталось бы выбора. Быть рядом и ничего не предпринять — значит сделаться соучастником. Заповедь «не убий» никто не отменял.

Врач общей практики, констатировавший смерть, был старым другом Элизабет еще по прежней Секретной службе. Она назначила время и место, и он прибыл вовремя. Оформленные им документы выглядели безупречно — на случай, если кому-то вдруг захочется взглянуть. Ну а как иначе? Никогда ведь не знаешь наверняка. Время смерти, причина смерти, объятия и слова утешения вдове, и вот он отправился в обратный путь. Теперь нет необходимости ехать в Швейцарию, нет нужды вырывать Стефана из его дома.

Что ж, страдания Стефана закончились. Он больше не в плену своего разваливающегося разума. Его больше не мучат приступы прояснения, он больше не похож на утопающего, который выныривает на краткий миг из пучин, прежде чем его снова захлестнет волной. Дальнейшего угасания не будет. С этого момента угасать будет только она. И вся боль будет принадлежать только ей. Она примет ее со смирением, считая, что вполне заслуживает наказания. Это похоже на своего рода епитимью.

Но виновата ли она в том, что помогла Стефану? В самом деле? Нет, за это Элизабет не ощущает вины. В глубине души она чувствует, что это было проявление любви. Джойс поймет, что это была любовь. Почему ее вообще волнует, что подумает Джойс?

Нет, это наказание за все остальное, что она натворила в жизни. За все, что ей пришлось совершить за долгую карьеру, вне всяких сомнений. За все, под чем она подписалась, за все, на что дала согласие. Это расплата за все ее грехи. Стефан был послан ей свыше, а потом отнят, чтобы наказать. Она поговорит об этом с Виктором, и он наверняка согласится. Какими бы высокими материями ни оправдывались ее деяния на службе, они были не настолько благородны, чтобы обелить пренебрежение к чужим жизням. День за днем, задание за заданием… разве это избавило мир от зла? Можно ли надеяться, что все дьяволы до одного умрут? Смех да и только. Зло всегда будет нарождаться заново, как весной нарциссы.

Так для чего же все это было? Вся эта пролитая ею кровь?

Стефан оказался слишком прекрасен для ее испорченной души. Вселенная ведала об этом, потому его и забрала.

Но Стефан-то ее знал, разве нет? Разве он не увидел ее такой, какая она есть, и разве не понимал, кем она была? Однако Стефан все равно ее выбрал. Стефан создал ее заново — вот в чем истинная правда. Он склеил ее воедино.

И вот она лежит одна. Разваленная. Расклеенная.

Как теперь продолжать жить? Разве это возможно? Она слышит шум машины на далекой дороге. С какой стати кто-то сел за руль? Куда теперь вообще ехать? Почему часы в прихожей продолжают тикать? Разве они не знают, что остановились несколько дней назад?

По дороге на похороны в машине с ней сидела Джойс. Они не разговаривали, потому что сказать пришлось бы слишком многое. В какой-то момент, бросив случайный взгляд из окна, Элизабет увидела, как мать малыша, сидящего в коляске, поднимает оброненную им мягкую игрушку. Элизабет чуть не разразилась истерическим смехом оттого, что жизнь осмеливалась продолжаться. Разве эти люди не знали? Разве они не слышали? Теперь все изменилось, абсолютно всё. И все же не изменилось ничего. Ничего. День продолжался своим чередом. Старик на светофоре снял шляпу, увидев проезжающий мимо катафалк, но в остальном улица осталась той же самой. Как эти две реальности могут существовать одновременно?

Может, Стефан был прав насчет времени? За окном машины оно двигалось вперед, наступая и маршируя, не сбиваясь ни на шаг. Но внутри оно уже сворачивалось и пятилось назад.

Ее жизнь со Стефаном всегда будет значить для нее больше, чем та, что придет после. Она уже понимает, что проведет больше времени там — в их прошлом. И по мере того как мир помчится вперед, она будет отступать все дальше и дальше назад. Обязательно настает момент, когда вы начинаете листать фотоальбомы чаще, чем смотреть новости; когда и вовсе отказываетесь от времени, позволяя ему делать свое дело, пока вы сосредоточены на собственном. Вы просто перестаете танцевать под тамтамы, вот и всё.

Она замечает это в Джойс. Несмотря на ее суету и жажду жизни, есть часть, самая важная часть, запертая где-то вовне. Там, где навсегда осталась Джойс, хлопочущая в опрятной гостиной, и Джерри, сидящий с задранными ногами, и маленькая сияющая Джоанна, открывающая подарки.

Жить прошлым. Элизабет никогда не могла этого понять, но теперь осознаёт с поразительной ясностью. Прошлое Элизабет всегда было слишком темным, слишком несчастливым. Семья, школа, опасная аморальная работа, разводы. Но три дня назад ее прошлым стал Стефан, и только там она теперь хочет жить.

На похороны пришло не так много друзей, хотя ей удалось найти и собрать нескольких из них. Она задумывается: приехал ли бы Калдеш, если бы все сложилось иначе? Стефан столько твердил о нем в последние недели…

Элизабет вновь включает прикроватный светильник. Сейчас она точно не заснет. Может, стоит прогуляться? Пока некому ее увидеть, некому выразить соболезнования. Она размышляет, что может наткнуться на Снежка, совершающего ночной обход, но внезапно вспоминает… Бедный Снежок. Элизабет начинает плакать. Она плачет по Снежку и Калдешу. Слезы по Стефану Элизабет пока сдерживает внутри. Они будут совершенно иной силы.

Бедный лисенок. Его погребли возле огорода, возле редиски, на которой Стефан совершенно помешался в последние дни жизни. Он никогда не увлекался огородничеством — просто его мозг сыграл с ним очередную шутку.

Ей даже нелепо представить, как бы он…

Элизабет никогда не понимала, как и откуда появляются моменты вдохновения. Внезапно в голову приходит мысль, которая все объясняет, которая проливает свет там, где только что была тьма! Самое умное, что она могла бы сказать: вдохновение посещает, когда две совершенно разные мысли сходятся в одной точке и там внезапно взаимно обретают смысл.

Стефан так много говорил о Калдеше в последние дни. «Видел его недавно». Стефан твердил о земельном участке и редиске: «Обещай, что позаботишься о нем».

«Какой же ты был умный, Стефан, — думает Элизабет. — И в тумане угасающего разума ты сумел осветить мне путь».

Даже после ухода Элизабет со службы у нее осталась определенная защита: тревожные кнопки и горячие линии на случай, если ее когда-нибудь настигнет прошлое. И, как она понимает теперь, почти наверняка ее домашний телефон снабжен номером, который невозможно определить. Под кодом 777.

Вот она дура! Второй звонок, который Калдеш сделал в день гибели, был на ее собственный домашний телефон. Он звонил ее прекрасному Стефану.

Стефан теперь в прошлом Элизабет, и когда-нибудь она наверняка смирится с этим. Но теперь — по крайней мере еще на несколько дней — Стефан может стать и ее будущим.

Элизабет задумывается, не слишком ли поздно звонить сейчас Богдану. Но потом вспоминает, что время остановилось насовсем и что Богдан наверняка спит не крепче, чем она. В общем, она решает: была не была!

Однако сначала следует надеть какие-нибудь ботинки, натянуть пальто и подняться на холм — просто чтобы убедиться в догадке. Она вскрывает замок сарайчика для арендующих земельные участки, и — спасибо Рону — внутри ее ждет новенькая лопата.

Джойс позвонили около двадцати минут назад, и вот она стоит на склоне холма, кутаясь в зимнее пальто. Элизабет и Богдан встретили ее на месте, а снизу уже поднимаются Ибрагим, Рон и Полин.

— Надеюсь, я тебя не разбудила, — говорит Элизабет.

— Ты же знаешь, что не разбудила, — отвечает Джойс. — Я смотрела «Путешествие по антиквариату» и плакала. Богдан, ты бы надел куртку.

— Богдан считает, что куртка — это признак слабости, — говорит Элизабет.

— Да, — соглашается тот.

— Знала бы — прихватила бы фляжку, — ворчит Джойс, пока к ним подходят Ибрагим, Рон и Полин. — Может, сбегать обратно?

— Утро такое, что не помешало бы, — замечает Рон, после чего обнимает Элизабет.

Она принимает его объятия неохотно.

— Давай не будем к этому привыкать. Спасибо всем, что пришли.

— Мне казалось, мы откажемся от этого дела, — произносит Джойс. — После того, что ты говорила.

— Мне тоже так казалось, — отвечает Элизабет. — Но я не спала, как вы, верно, догадываетесь. Все думала о Стефане.

Джойс кивает:

— Конечно, думала. И я тоже. Ну, о Стефане и Джерри.

— Чего я только не передумала — и корила себя, и тосковала о нашем счастье. Потом мне вспомнился Калдеш. Как было бы мило, если бы он был с нами! Ведь Стефан очень много говорил о нем в последние дни.

Джойс замечает, как Рон, бросив взгляд на Богдана, начинает снимать куртку. Он не позволит, чтобы его переплюнули в «мачизме».

Элизабет продолжает:

— Но потом мои мысли разбежались в самых разных направлениях. Почему Стефан все время его вспоминал? Он сказал, что недавно видел Калдеша, и мы все предположили, что он имеет в виду поездку в магазин вместе с Богданом и Донной.

— А это не так? — удивляется Богдан.

— Меня это буквально поразило, — говорит Элизабет. — А вдруг я что-то упускаю? Вдруг Стефан в самом деле встречался с Калдешем совсем недавно?

— В смысле? — спрашивает Рон, притворяясь, будто ему не холодно.

— А что, если он видел Калдеша после Рождества?

— После того как Калдеш исчез? — изумляется Джойс.

— Мы уже знаем, что Калдеш попал в беду, — говорит Элизабет. — Он позвонил Нине и рассказал ей об этом. И если Нина не смогла помочь, кому Калдеш позвонил бы следующим?

— Стефану, — отвечает Ибрагим.

— Перед Калдешем встала дилемма. На него свалились какие-то наркотики класса А, и он решил, по «мудрости» своей, их украсть.

— И ему понадобился кто-то, кому можно доверять? — предполагает Донна.

Элизабет кивает:

— Совершенно верно. Старый подельник. Кто-то, с кем он виделся недавно. Кто-то, кому он мог полностью довериться. Кто-то, кто жил не очень далеко.

— Но Стефан отказал бы ему наотрез, — замечает Джойс.

— Может, и отказал бы, но я так не думаю. Полагаю, Калдеш приехал 27 декабря, когда мы были с Донной и Мервином. Два старика, целое состояние в виде наркотиков и неприятности на хвосте. Где может быть безопаснее сохранить шкатулочку, чем в Куперсчейзе?

— Когда мы нашли Снежка, — вспоминает Богдан, — Стефан сказал, что копать эту землю очень трудно. Я даже не придал значения.

— А еще он просил меня позаботиться о земельном участке, которого у него никогда не было, — кивает Элизабет. — Он повторял это снова и снова: Калдеш и участок, Калдеш и участок.

— Значит, шкатулка закопана здесь? — спрашивает Донна. — Это и есть наша гипотеза?

— Скоро выясним, — отвечает Элизабет. — Богдан, вы не могли бы оказать мне честь?

Богдан берет новехонькую лопату и принимается копать как можно ближе к редиске.

— Тебе помочь, Богдан? — спрашивает Рон.

— Справлюсь, Рон. Спасибо.

Пока он копает, скрежеща металлом по неподатливой земле, Ибрагим поднимает руку, как школьник:

— Прошу прощения. Может, я глупый, но я не понял, зачем Стефан решил помочь Калдешу?

— Но они же друзья, так? — отвечает Рон. — Я бы помог тебе.

— То есть, если бы я зарывал героин, ты бы помог мне? — удивляется Ибрагим. — И не сказал бы: «Не зарывай героин, Ибрагим. Отнеси лучше в полицию, Ибрагим. Или отдай бандитам, пока тебя не убили, Ибрагим»?

— Я бы точно не посоветовал обращаться в полицию, — ворчит Рон.

— Пай-мальчик… — говорит Полин.

— Но я понимаю, о чем ты. Зачем ему это было надо, Лиззи? Зачем он связался с наркотиками? Это не похоже на Стефана.

— Возможно, дружба, Рон, — пожимает плечами Элизабет, — возможно, лихое безрассудство. Но, скорее всего, он не очень-то понимал, о чем его просят.

Это немного успокаивает, и единственные звуки, раздающиеся теперь на темном склоне холма, — это скрежет лопаты Богдана, разгребающей землю, и шелест куртки Рона, который снова решил ее надеть.

Лопата ударяется обо что-то твердое.

— Есть, — говорит Богдан, расчищая рыхлую землю вокруг того, чем бы ни был этот предмет.

В конце концов он опускается на колени и вытаскивает из ямы маленькую, приземистую, уродливую шкатулочку. Он кладет ее на землю.

— Ну и Стефан, ну и старый жук! — вырывается у Рона.

На крышке шкатулочки виднеется небольшой выступ. Все таращатся на него какое-то время.

Наконец Джойс решает, что слишком холодно, чтобы ждать. Она опускается на колени рядом со шкатулкой и смотрит на остальных.

— Ну что, побуду за хозяйку?

Получив кивки, Джойс осторожно просовывает пальцы под выступ крышки — и та начинает поддаваться. Она уверена, что внутри ничего нет. Не знает почему, но уверена. Она встает с колен.

Шкатулочка не пуста. Шкатулочка набита упаковками с чем-то белым.

— А это точно героин? — взволнованно интересуется Рон. — А вдруг это стиральный порошок?

Полин наклоняется над шкатулочкой, достает ключи и надрывает полиэтилен одной из упаковок. Затем облизывает кончик пальца, сует его в порошок и пробует содержимое на вкус.

— Это героин, — выносит она вердикт.

— Рада, что ты с нами, Полин, — говорит Элизабет.

— Героин на сто штук, — добавляет Рон.

— Из-за которого погибло уже немало людей, — напоминает Ибрагим, пугливо оглядываясь по сторонам, будто выискивая снайперов на деревьях.

Джойс закрывает шкатулку и засовывает ее под мышку.

— Могу я сказать кое-что? Это важно.

Все показывают жестами, что слово ей предоставлено. Джойс не очень понимает, как выразить то, о чем она думает. Тем не менее она пробует:

— Настал тот момент, когда ответственность на себя обычно берет Элизабет. Но сегодня я этого не допущу. У Элизабет есть заботы поважнее. В общем, я снова беру все в свои руки… Прости меня, Элизабет, но это моя позиция… Богдан, вы не могли бы, пожалуйста, надеть куртку… Теперь у нас есть то, что ищут все. То, ради чего убивают. Вот эта маленькая шкатулка. Калдеш, Доминик Холт, Саманта Барнс, бог знает кто еще. И пока никто не знает, что она у нас, мы находимся в выгодном положении.

— Прекрасная речь, — хвалит Ибрагим. — Очень похоже на Элизабет.

— Спасибо, — отзывается Джойс. — Итак, я предлагаю вот что. Элизабет, можешь участвовать в этом или нет — как захочешь. Мы в любом случае с тобой. Что касается остальных, то те из нас, кто может спать, пусть немного поспят. А завтра мы объявим, что нашли героин. Мы не скажем, где нашли, и не скажем, где он, — только то, что он в нашем распоряжении. А потом мы подождем.

— Подождем, когда нас убьют? — уточняет Рон. — Действительно, очень похоже на Элизабет.

— Именно так, — кивает Джойс. — Мы подождем и увидим, кто приедет нас убивать. Мы используем героин как приманку — посмотрим, поможет ли это разоблачить того, кто убил Калдеша. Чем черт не шутит, верно? Чтобы что-то сдвинулось, нужно подтолкнуть самим.

Она одаривает банду своим лучшим суровым взглядом. Когда она так смотрит, с ней невозможно не согласиться.

— Это станет нашим прощальным подарком Стефану. Хорошо, Элизабет?

Элизабет кивает подруге:

— Подарком станет тот, кто убил Калдеша, но в остальном — да.

Он никогда не устраивал званых ужинов. Да и званый ли это ужин — овощное карри в воскресенье днем?

— Убавь огонь, — подсказывает Патрис Крису, прежде чем налить Джойс бокал вина.

Крис предпочитает думать, что это званый ужин. В каком-то смысле. Донна и Богдан. Джойс и Ибрагим. Крис и Патрис. Героин нашли, ну конечно же, нашли, почему Крис вообще в этом раньше сомневался, и теперь все, что нужно сделать, — использовать его для поимки убийцы. Очень просто.

— Я создал группу в «Ватсапе» под названием «Кто убил Калдеша?» — говорит Ибрагим. — Вы, естественно, все включены. Я выкладываю для вас электронную таблицу, поскольку окончательно отказался от бумаги.

— А вы знали, что для изготовления телефонов добывают кобальт? — спрашивает Патрис.

— Прошу, не надо, — отзывается Ибрагим. — Я могу только по одному шагу за раз.

Разные телефоны издают разные звуковые сигналы.

— Рон и Элизабет также включены в группу, — продолжает Ибрагим. — Но, наверное, прямо сейчас от Элизабет не стоит ожидать слишком многого? Как вы думаете, Богдан?

— Я думаю, да, — говорит тот.

— Рон же упорно отказывается понять, как работает «Ватсап».

Донна открывает вложение Ибрагима на своем телефоне и принимается читать.

— «Кто мертв?» Смелое начало.

— Спасибо, — отвечает Ибрагим. — Кто мертв? Калдеш мертв. Доминик Холт мертв. Саманта Барнс мертва. По словам Донны, человек по имени Ленни тоже мертв.

— Он работал на Митча, — поясняет Донна. — Убит в Амстердаме. Я узнала это вчера у кофемашины. Кое-кто из Национального агентства по борьбе с преступностью пытался произвести на меня впечатление.

— Как его зовут? — немедленно спрашивает Богдан.

— Ее, — отвечает Донна. — Перестань быть таким ревнивым.

— Позвольте, я внесу в список новое имя, — говорит Ибрагим. — Карри пахнет восхитительно, Крис.

— Вы уверены, что я ничем не смогу помочь? — интересуется Джойс.

— Все нарезано, почищено и тушится на медленном огне, — отвечает Крис, стоящий у плиты. — Просто пейте вино и беседуйте об убийствах, связанных с наркотиками, и о флирте Донны.

— Окей, я добавил Ленни в таблицу «Кто мертв?», — сообщает Ибрагим.

— Ну а кто еще жив? — спрашивает Богдан, читая с экранчика своего телефона.

Ибрагим начинает перечислять:

— Митч Максвелл еще жив. Лука Буттачи и, наверное, Гарт, хотя никто не видел его с тех пор, как убили его жену. Могу предположить, что одно из имен в нашем списке «Кто жив?» принадлежит убийце по крайней мере некоторых людей из списка «Кто мертв?». Нам также стоит добавить Нину Мишру и Джонджо Меллора в «Кто жив?», поскольку они втянуты с самого начала. Джойс, почему ты не смотришь в свой телефон?

— Я не смогла открыть электронную таблицу, — признается та. — Но уверяю, я слушаю очень внимательно. Из Нины Мишры получилась бы весьма эффектная женщина-убийца. Хотя Джонджо Меллор, наверное, больше смахивает на мокрушника. Так еще говорят — «мокрушник»?

— Может, добавим еще женщину средних лет, которая продолжает навещать в тюрьме Конни Джонсон? — предлагает Донна.

— Кушать подано! — объявляет Крис, поднося к столу дымящуюся кастрюлю с карри.

Стол столько лет стоял неприкаянно — заваленный меню ресторанов с доставкой, старыми газетами, а порой и фотографиями с мест преступлений. А теперь — вы только посмотрите! Люди сидят вокруг него с ножами и вилками, раскладывая по тарелкам рис. Какую метаморфозу ему довелось совершить! Тем не менее Крис замечает рядом с гибискусом большую фотографию мертвого тела Саманты Барнс. Что ни говори, а некоторые вещи никогда не меняются.

— Очень вкусно, учитывая, что это овощи, — говорит Донна.

— В самом деле вкусно, — соглашается Джойс. — Рону бы точно не понравилось.

— А где он сегодня? — интересуется Патрис.

— Пошел на ароматерапию вместе с Полин, — отвечает Ибрагим.

— Значит, они снова сошлись? Эти двое будто участники реалити-шоу «Остров любви».

— В Польше «Остров любви» иногда называют «Горой любви», — вспоминает Богдан. — Там однажды кто-то замерз насмерть.

— Накладывайте еще, — говорит Крис.

Ему всегда хотелось сказать что-либо подобное. Беседа течет своим чередом, и еда в самом деле очень даже неплоха. Донна была права: догадаться, что это баклажаны, довольно трудно.

— Как продвигается дело о краже лошадей? — спрашивает Джойс.

— На сегодняшний день оно оказалось для нас самым сложным, — отвечает Донна. — Мы побывали уже буквально везде. Лошадей нигде нет.

— А где сейчас героин? Просто интересно, — говорит Крис.

— В одном безопасном месте.

— Обычно это означает ваш чайник, Джойс, — напоминает Донна.

— Для чайника героина оказалось слишком много, — признаётся Джойс. — Пришлось положить в микроволновку.

— В той же самой шкатулочке? — удивляется Богдан. — Она же грязная.

— Нет, я хорошенько ее вымыла, и она идеально подошла для разных мелочей, которые я держу под раковиной.

— Доброму вору всё впору, — говорит Ибрагим. — Крис, а вы знали, что баклажан на самом деле фрукт? А американцы называют его «яичное растение», потому что первые сорта были белого цвета и овальной формы?

— Нет, я этого не знал, — признаётся Крис.

— Я пришлю вам статью. Донна, еще мне нужно проинформировать вас о нашей схеме с Татьяной. Мне кажется, у нас произошел прорыв.

Телефоны опять издают разнообразные звуки. Пришло групповое сообщение. Крис бросает взгляд на экран. Сообщение от Рона — это картинка, на которой по непонятной причине изображена панда в шляпе. Все видят, как Ибрагим пишет ответ: «Спасибо тебе, Рон».

— А как вы сообщите всем, что героин у вас? Как установите ловушку? — спрашивает Патрис.

«Кажется, всем действительно понравилось», — думает Крис, пока течет интересная беседа. Можно ли назвать это успехом? Он считает, что можно.

— Очень просто, — отвечает Ибрагим. — Завтра я опять навещу Конни Джонсон. Расскажу ей, что мы нашли наркотики, и попрошу, чтобы она ни в коем случае не говорила этого ни одной живой душе.

— После чего мы спокойно ждем, когда она расскажет всем, — заключает Джойс. — Я бы не отказалась от еще одного глотка того вина, Патрис. Ждем и смотрим, не попытается ли кто-нибудь нас убить.

В этот раз Ибрагим повел себя несколько более профессионально. Он добросовестно отработал свой час с Конни — на все, как говорится, деньги. Они беседовали о боли. И о тех формах, в которых мы пытаемся ее избежать.

Перед тем как уйти, Ибрагим роняет сенсационную новость, словно бомбу.

— Вы его откопали? — не верит своим ушам Конни. — Груз на сто тысяч?

— Да, мне сказали, что он стоит сто тысяч, — кивает Ибрагим. — Сам я, к сожалению, не настолько в курсе рыночных цен, как хотелось бы.

— Какой вес? — спрашивает Конни.

— 1,2 килограмма. Если верить кухонным весам Джойс.

— 1,2 килограмма прямиком из Афганистана, — произносит Конни, уже подсчитывая в уме стоимость. — Сто десять тысяч фунтов или около того. Он неразбавленный?

— Я не знаю, — говорит Ибрагим. — Могу спросить у Полин.

— Насколько он белый?

— Он очень белый.

— Тогда, наверное, чистый, — кивает Конни. — Если правильно разбавить и расфасовать, то можно выручить примерно четыреста тысяч.

— А я думал, ты разбираешься только в кокаине, — замечает Ибрагим.

Конни хмыкает:

— Рыбак должен знать цену на картошку фри[20]. Что вы собираетесь с этим делать?

— Мы не знаем, — признаётся Ибрагим. — А что бы сделала ты?

— Я бы продала, Ибрагим, — отвечает Конни. — Я же наркоторговец.

— Ну да, — соглашается он. — Но если бы ты была на нашем месте, что бы ты сделала?

— Ибрагим, самое простое, что тут можно сделать, — обратиться в полицию. Но когда это вы, ребята, шли простым путем?

Ибрагим кивает:

— Да. Я думаю, если бы мы были уверены, что это приведет нас к убийце Калдеша, то немедленно обратились бы к властям. Но мне кажется, Джойс и Элизабет не очень-то доверяют старшему следователю Риган. Они считают, что у нас самих шансов больше.

— Вы хоть немного приблизились к разгадке? — интересуется Конни.

— Ну, Митч Максвелл и Лука Буттачи до сих пор ищут пропажу, — говорит Ибрагим. — Они выглядят чрезвычайно увлеченными.

— Вот что героин делает с людьми, — замечает Конни.

— Кроме того, убита еще и Саманта Барнс. Ее муж Гарт, кажется, в бегах. Или мертв. Хотя он не похож на тех, кто умирает, так что, скорее всего, в бегах.

— Они знают, что героин теперь у вас?

— Мы никому не говорили, — отвечает Ибрагим. — Мы очень тщательно обдумываем каждый следующий шаг.

— Ну, от меня-то точно никто ничего не услышит, — произносит Конни.

— Я на это рассчитываю, Конни, — кивает Ибрагим. — Не зря же мы доверяем друг другу?

— А могу я все же кое-что заметить? — спрашивает она. — Как профессионал своего дела?

— Конечно. Ты же знаешь, что я поощряю откровенный обмен мнениями.

— 1,2 килограмма героина — это не так уж много, — говорит Конни. — В общем и целом.

— В микроволновке Джойс он выглядит вполне солидно, — отмечает Ибрагим.

— Просто ставлю тебя в известность, — пожимает плечами Конни. — Митч и Лука не стали бы убивать из-за 1,2 килограмма героина.

— И все же люди умирают, — напоминает Ибрагим.

— Слишком активно, — соглашается Конни. — Все гонятся за какими-то призраками, сюда даже приехал человек из Афганистана. Наверняка речь о чем-то большем. Или о ком-то покрупнее, попомни мои слова.

— Только все это не отвечает на вопрос о том, кто убил Калдеша.

— Ну, это ваши заботы, не мои. Ты же знаешь, как я занята, — говорит Конни. — Однако Калдеш обокрал двух крупнейших наркоторговцев юга Англии. Через день его застрелили. Что тут думать-то?

— То есть ты считаешь, что Калдеша убил либо Лука, либо Митч? Заманил на ту проселочную дорогу и собственноручно застрелил? — спрашивает Ибрагим.

— Я бы поступила именно так, — кивает Конни. — При всем уважении к вашему другу.

— Но кто из них это мог быть?

Конни подходит к двери и открывает ее для Ибрагима.

— Я бы сказала, что наверняка тот, кто умер последним. Согласен?

— Но они оба до сих пор живы, Конни, — говорит Ибрагим.

— Что ж, давай проверим, надолго ли?

— Ты пройдешься со мной?

— Не-а. Останусь здесь, — отвечает Конни. — Впереди еще одна встреча.

Конни касается руки Ибрагима, когда тот выходит. Никогда прежде она ничего подобного не делала. Что это может означать? «Я доверяю тебе»? «Беспокоюсь за тебя»? «Ценю тебя»? Любое подобное проявление чувств стало бы прогрессом.

Ибрагим выходит в вольный мир и размышляет об этом всю дорогу, пока едет домой.

Кстати, сев в машину, он успел заметить женщину средних лет, входившую в тюрьму.

За вид, открывающийся с вершины многоэтажной парковки, можно умереть: Ла-Манш, уходящий в бесконечность.

«Это здание можно было бы превратить в многоквартирный дом», — размышляет Митч, пока подъезжает к стоящим впереди машинам.

Быть застройщиком — вот прекрасное дело! Подкупить пару местных депутатов — и дальше только плюсы: никто не пытается убить, можно самому выбирать цветовую гамму… Можно подумать об этом, когда все закончится. Если, конечно, получится выжить.

Митч останавливает свой черный «Рейнджровер» рядом с черным «Рейнджровером» Луки. Возле автомобиля Луки стоит маленький желтый «Фиат-Уно», из которого прямо сейчас выбирается Гарт. Он выглядит так, будто только что проснулся.

— Плохо спал, приятель? — спрашивает Митч.

— Да, — говорит Гарт, поднимая руки над головой и потягиваясь. — Спасибо вам обоим, что приехали.

— Ты прислал сообщение с моим адресом и словами, что взорвешь всю мою семью, если я не приеду, — напоминает Митч, стряхивая с пиджака крошки от сосиски в тесте.

— И кинул кирпич мне в окно, — добавляет Лука.

— И вот вы здесь, — кивает Гарт. — Это самое главное.

Высоко над улицами Файрхэвена дует пронизывающе холодный ветер. Чего Гарт хочет от них? Знает ли он то же, что знают они?

— Мне жаль твою жену, — говорит Лука.

При чем тут жена Гарта? Тот тоже выглядит озадаченным.

— Что?

Лука повторяет:

— Мне жаль твою жену.

— А что случилось с его женой? — не понимает Митч.

— Кто-то ее убил, — отвечает Гарт вместо Луки.

— Господи! — вырывается у Митча.

Сколько людей еще должны умереть? Митч надеется, что нисколько. Ну или, по крайней мере, не он.

— Извини, приятель.

— Это ты ее убил? — быстро спрашивает Гарт.

— Нет, — качает головой Митч.

— Тогда зачем ты извиняешься? Я недавно узнал, что героин находится в деревне престарелых. Вы тоже такое слыхали?

— Ага, — говорит Лука.

Митч кивает. Он услышал эту новость вчера от одного из людей Конни Джонсон.

— Так как же нам забрать его, никого не убив? — спрашивает Гарт.

— Может, попросить вежливо? — говорит Лука.

— Или предложить сделку, — добавляет Митч.

Как было бы здорово прийти на встречу с Ханифом с пропавшим героином в руке! В смысле в сумке, конечно, но все равно здорово. Если за это придется расплатиться с четырьмя пенсионерами, то пусть так. Уж лучше остаться без гроша в кармане, чем умереть. Отдать Ханифу наркотики, пожать руку, извиниться и выйти из игры навсегда. Прямо в строительный бизнес. Или в производство игристого вина.

— Я не заключаю сделок, — отрезает Лука.

— Ну и как, помогает? — спрашивает Гарт. — Вот что предлагаю я: вы готовите двести тысяч на двоих. Мы едем в Куперсчейз с оружием и чемоданом денег. Они отдают нам героин, вы отдаете им сто тысяч, и мы уезжаем.

— А остальные сто тысяч куда? — интересуется Лука.

— Отдадите мне, — пожимает плечами Гарт. — За мою помощь и душевную боль.

— Вот что я скажу тебе, — говорит Лука. — Почему бы нам с Митчем не поехать туда вдвоем? Помашем оружием и свалим с героином. Ничего им, ничего тебе. Как тебе такой расклад, а?

— Я бы очень этого не советовал.

Лука смеется:

— Гарт, мы наркоторговцы. А ты простой любитель антиквариата с поехавшей крышей. Так что езжай домой, похорони жену и продавай дальше свои механические часы.

Митча терзают смутные сомнения. Гарт может быть кем угодно, но он точно не простой торговец антиквариатом. И с теми старичками из деревни Митчу уже доводилось иметь дело. Они не показались ему пугливыми или глупыми.

— Гарт, — говорит он. — Мы даем тебе пятьдесят тысяч, мы даем им пятьдесят тысяч. И никакого оружия.

Лука качает головой:

— Да ладно тебе, Митч. Давай просто убьем его и поедем.

— Никаких больше убийств, — возражает Митч. — Пожалуйста.

С улицы далеко внизу доносится вой сирены. Мужчины замирают на месте, как сурикаты, пока звук не исчезает вдали, затем возобновляют разговор.

— Это последнее, я обещаю, — говорит Лука, после чего достает пистолет, засунутый сзади за пояс брюк, и направляет его на Гарта.

Когда-то был игрок в регби Джона Лому, новозеландский маори, из-за роста и скорости которого пришлось переписывать правила игры. Никто раньше не видел подобного — когда такая громадина, эдакий огромный танк был способен двигаться столь быстро и с невероятной грацией. Именно воспоминания о Джоне Лому проносятся в голове Митча, когда Гарт подбегает к Луке, хватает его за талию и перебрасывает через парапет паркинга. Наступает долгая, ошеломляющая тишина, за которой следует громкий отдаленный хруст и вой автомобильной сигнализации. Митч пристально смотрит на Гарта. Тот спокойно расчесывает волосы.

— Как он узнал, что моя жена умерла? — спрашивает Гарт.

— Э-э?

Митч хотел сказать что-то другое, но ничего больше не сумел выдавить.

— Как он узнал, что моя жена умерла? — терпеливо повторяет Гарт. — Об этом знали только копы и убийца.

— Так значит, он…

Гарт перебивает его:

— Он убил Саманту, а я ее любил. Знаю, я не похож на сентиментального человека. Но я именно такой.

— Я уже понял, — отвечает Митч, пытаясь хоть немного взять себя в руки. — И что теперь?

— Полагаю, у нас есть около семи минут, чтобы отсюда убраться. Давай поедем на твоей машине.

— Куда?

— В Куперсчейз, — отвечает Гарт. — Посмотрим, не сможем ли мы вернуть твой героин.

— Только никаких убийств, — говорит Митч. — Я серьезно. Хватит уже.

— Ничего не могу обещать. Но если они пойдут навстречу, с ними все будет в порядке.

Митч слышит крики внизу, и ему становится дурно до глубины души. Почему все умирают? Чего ему не хватало?

Пусть все это поскорее закончится. И пусть он выберется из передряги живым.

Ибрагим понимает, что сейчас нужно просто ждать. Кто-нибудь наверняка наведается в Куперсчейз за героином. Каждая новая машина, въезжающая в ворота, может сулить смерть.

Хорошо, что они могут отвлечься от этого хотя бы сегодня.

Друг Татьяны Джеремми приедет вечером, чтобы забрать деньги. По крайней мере, так он думает. Более вероятно, что его ждет сильнейший шок. Джойс уже наметила на этого Джеремми определенный план.

Примерно в шесть вечера все они встретятся в ее квартире. Донна сейчас там, наслаждается гостеприимством Джойс. Если кто-то и решит сегодня попытаться отнять у них находку, то дамам достанет сил отбиться.

Ибрагим пригласил Боба немного раньше необходимого, сам не зная почему. Хотя, может, и зная. Дальше будет видно.

— Ну и что ты думаешь о нас, Боб? — интересуется Ибрагим, наливая две чашки мятного чая.

— Я никогда не чувствовал себя способным как-то влиять на кого-либо, — признаётся Боб. — Никогда не умел ладить с людьми. Почти любой человек для меня загадка.

— Всякая истинная душа непознаваема.

— Кто это сказал? — спрашивает Боб.

— Я, Фрейд, Юнг, некоторые другие люди, — отвечает Ибрагим. — Собственно, поэтому мне нравится моя работа. Можно узнавать очень многое. И все равно мы всегда остаемся недосягаемыми друг для друга.

— Конечно, остаемся, — соглашается Боб.

Ибрагим продолжает:

— Я знаком с одной женщиной — торговкой кокаином, которая способна убивать людей одним щелчком пальца. И все же в понедельник она положила руку мне на плечо почти как любовница.

— Не думаю, что это оправдывает убийство людей, — говорит Боб. — Ведь так?

— Нет, господи, конечно, не оправдывает. А сегодня, представь себе, она прислала мне прекрасный букет цветов. Он сейчас в раковине.

— А я ведь люблю цветы, — признаётся Боб. — Но мне никогда не приходило в голову покупать их самому себе. Всегда казалось, что это как-то глупо. Правда, однажды, несколько лет назад, я купил орхидеи и, расплачиваясь, сказал, что они для жены. Не знаю почему. Как бы то ни было, я оставил их в поезде.

— Знаешь, мне очень понравилось работать с тобой, Боб, — говорит Ибрагим. — Вот эти несколько недель.

— Не уверен, что был полезен, — говорит Боб, — разве только в начале.

— Но тебе удалось хоть немного повеселиться?

Боб делает первый глоток чая.

— Знаешь, да. Просто я в основном убиваю время за онлайн-викторинами, или читаю что-нибудь, или жду обеда, а это дало возможность заняться чем-то еще. Наверное, я слишком много времени провожу в одиночестве.

Ибрагим кивает:

— Приятно, когда появляется выбор, не так ли?

— А еще смотреть вместе снукер, — продолжает Боб. — Мне очень понравилось. Мне даже понравилось отвечать на вопросы Джойс.

Кажется, мы прекрасно проводим время? Ой ли? Ибрагим полагает, что прекрасных времен уже не будет никогда.

— Знаешь, Боб, когда мне было двадцать лет, я был студентом-медиком.

— Неплохо, — отвечает Боб. — А я в двадцать лет устроился слесарем на завод, где работал мой отец.

— О, понятно, — говорит Ибрагим. — Расскажешь подробнее?

— Нет, нет, — качает головой Боб. — Расскажи лучше о себе, Ибрагим.

— Ты уверен?

— Ну, у нас есть полчасика.

— Что ж, — говорит Ибрагим и откидывается на спинку стула. Он предпочитает не смотреть прямо на Боба. Вместо этого он смотрит на картину на стене с изображением лодки; картину, которую он много лет переносил с собой из офиса в офис. — Я жил в Эрлс-Корте, знаешь, где это?

— Да, это в Лондоне, — отвечает Боб.

— Именно так. У меня было очень мало денег, но я получал стипендию, которая помогала сводить концы с концами. Обычно я учился весь день, а вечером возвращался домой, в крошечную комнатушку. Это было в 1963 году, если правильно помню.

— Время «Битлз», — говорит Боб.

— Время «Битлз», — соглашается Ибрагим. — Мой английский был неплох, я учил его в школе. Я достаточно хорошо ладил с сокурсниками, мне нравилось обедать в кафе, а иногда я ходил слушать джаз. Когда это было бесплатно.

— Звучит приятно, — замечает Боб. — Можно мне бисквит?

— Прошу. — Ибрагим указывает на тарелку. — Однажды вечером я познакомился с человеком по имени Мариус.

— Ясно.

— Ему тоже нравился джаз. Не так сильно, как мне; я джаз очень любил, но он вполне им наслаждался, и я познакомился с ним в пабе недалеко от Кромвель-роуд. Он назывался «Черриз».

Боб хмыкает.

— Его там больше нет, — говорит Ибрагим. — Теперь там супермаркет «Теско Метро».

— Это еще не всё? — спрашивает Боб.

— Обычно я там бывал один. Брал с собой газету, даже читаную, — просто чтобы сидеть одному было не так неловко. А Мариус сидел за соседним столиком, тоже с газетой. Как думаешь: нам уже пора идти к Джойс?

Боб смотрит на часы:

— У нас полно времени.

Ибрагим кивает:

— Да, наверное, так, Боб. Я узнал, что Мариус — немец. Но по внешнему виду ни за что не скажешь. Во всяком случае, мне показалось, что он похож на финна. Первые его слова, обращенные ко мне, были: «Я думаю, ты уже читал эту газету», а мои первые слова: «Боюсь, я не помню», после чего он угостил меня выпивкой. Тогда я толком еще не пил, но попросил пинту, потому что приятно же вписываться в компанию, верно?

— Верно, — соглашается Боб. — Людям нравится, когда ты на их волне.

— Я пил очень долго. Он — гораздо быстрее. Или так, как обычно пьют… ну, знаешь…

— Просто в сравнении, — подсказывает Боб.

— Да, — произносит Ибрагим. — Мы поговорили, он рассказал, что изучает химию в Имперском колледже, который тоже в Лондоне…

— Я знаю, — кивает Боб, протягивая руку за очередным куском бисквита. — Никогда не получается съесть только один, правда?

— Сочетание сахара и жира сводит нас с ума, — подтверждает Ибрагим. — В этот момент начал играть джаз-банд. Это был квартет, очень спокойный, но они знали свое дело, так что я стал слушать, и Мариус стал слушать, и не успели мы опомниться, как уже слушали вместе.

— Звучит славно.

— Да, это было именно славно, — говорит Ибрагим. — Самое подходящее слово. Не знаю, делал ли я в жизни прежде что-нибудь вместе хоть с кем-то. Когда Мариус пошел воспользоваться удобствами, в смысле в уборную, я допил остатки пинты, и к тому времени, когда он вернулся, я купил для нас еще по пинте. Он поблагодарил и спросил о том, бывал ли я в итальянском ресторане рядом с метро «Эрлс-Корт». Я не бывал, но сказал, что был, потому что не знал, как ответить правильно; и он предложил поужинать после того, как квартет закончит, но я ответил, что у меня другие планы, а он посоветовал их отменить.

— У тебя были другие планы?

— Тогда у меня вообще не бывало никаких планов, — признаётся Ибрагим. — В общем, я заказал в ресторане спагетти вонголе, и Мариус сказал, что возьмет то же самое.

— И что же было дальше? — спрашивает Боб.

— Это очень хороший вопрос, — говорит Ибрагим. — В каждой истории должно быть «Что же дальше?». Он проводил меня до дома, мы пожелали друг другу спокойной ночи, а потом он сказал, что если мне это интересно, то он будет в том же пабе в то же время на следующей неделе.

— И тебе было интересно?

— Было, — отвечает Ибрагим. — Так что я вернулся через неделю, опять с газетой, ну, чисто на всякий случай…

Боб кивает.

— И в этот раз я попросил бокал вина, — продолжает Ибрагим. — Потому что чувствовал, что могу говорить честно. Там был тот же квартет, мы пошли в тот же ресторан, мы говорили о Германии, мы говорили о Египте, мы говорили о том, почему оказались так далеко от дома, я даже немного рассказал о своем отце, чего не делал ни до, ни после. Конечно, надо было быть осторожными.

— Конечно.

— Через месяц или около того мы сняли квартиру с двумя спальнями. В Хаммерсмите. Ты знаешь, где это?

— Знаю, — говорит Боб.

— Мариус устроился на работу велокурьером в одну из газет, я устроился в магазин по продаже зонтиков — просто потому, что мы могли себе это позволить. Я продолжил свою учебу, он продолжил свою. Его ждала карьера. В корпорации «Байер» — была такая химическая компания и, возможно, есть до сих пор. Он был таким сильным и одновременно уязвимым, а я стал самим собой, что раньше считал невозможным. Иногда я несу много чепухи, Боб, но все мы когда-то испытывали чувства. Не думаю, что когда-нибудь раньше я произносил такое вслух…

— Нет, — говорит Боб. — Нет.

— Его учеба подходила к концу, — продолжает Ибрагим, глядя на лодку на стене, — и уже ждала работа в Манчестере. Так что пора было что-то решать. Все или ничего. Я не мог себе представить будущего. Ведь тогда к этому относились совсем не так, как теперь. Я не жалуюсь — мы рождаемся, когда рождаемся. Я подумывал о том, чтобы сменить университет и перевестись на север; мне даже сказали, что это не станет проблемой. Ведь у меня были довольно хорошие оценки. И вот я подумал: была не была. Понимаешь?

— Всегда надо пробовать, — кивает Боб. — И плевать на последствия.

— Плевать на последствия, — соглашается Ибрагим. — Раньше меня постоянно преследовал страх. Но, движимый чувствами, я решился сделать шаг. Все когда-то бывает в первый раз.

— Да.

— А потом раздался стук в дверь. Было где-то половина десятого. Май, сумерки. Я готовил говяжий стейк в красном вине. Оказалось, что пришел полицейский. Он сообщил, что мой сосед по квартире попал в аварию. Его сбили с велосипеда недалеко от Стрэнда, и он погиб. Есть ли у меня сведения о его родителях?

— Понимаю, — тихо произносит Боб.

— У меня не было их контактов, Мариус никогда не разговаривал с ними при мне, но я сказал, что найду. Полицейский явно обрадовался, что ему не придется с этим возиться. И вот я смог организовать все сам, прикрывшись тем, что якобы выступаю от имени его родителей, и мы устроили кремацию в Сент-Панкрасе, а потом я попросил отдать прах мне.

— Где он теперь?

— В стене есть сейф, — отвечает Ибрагим, — за картиной с лодкой.

Боб поднимает на нее взгляд.

— Значит, ты не хочешь выставлять Мариуса напоказ?

— Наверное, сложно избавиться от старых привычек, — говорит Ибрагим. — Я все еще держу свои чувства взаперти.

Боб кивает.

— Наверное, время уже вышло? — спрашивает Ибрагим. — Спасибо тебе большое, что выслушал меня.

Боб смотрит на часы.

— Да, пора уже идти.

Они оба поднимаются.

— Спасибо тебе, Боб, — повторяет Ибрагим.

— Не стоит благодарности, — говорит тот. — Буду с нетерпением ждать продолжения твоей истории.

— Ты уже все слышал.

— Ну да, — отвечает Боб. — За исключением ответа на вопрос: «Что же дальше?»

Гарт водит машину точно так же, как живет. С абсолютной, спокойной уверенностью в том, что правила не для него.

Это не значит, что он ведет себя безрассудно, вовсе нет. Да, он проезжает на красный свет, но перед этим обязательно убеждается, что ни слева, ни справа никого нет. Да, он может проехать по обочине или тротуару, чтобы не застрять в пробке, но, если тротуар будет кем-то занят, Гарт обязательно опустит стекло и извинится за беспокойство. Он даже подбросил до местной деревни женщину, которую едва не сбил на автобусной остановке.

Несмотря на то что вокруг кромешная тьма, фары он включает только в случае крайней необходимости.

— В этой стране слишком много светового загрязнения, Митч, — говорит он. — А вот в Канаде до сих пор можно увидеть звезды.

Свои собственные чувства в этот момент Митч описал бы как противоречивые. Казалось бы — только что он увидел, как одного из его самых старых друзей сбросили с пятого этажа автостоянки. И вот он уже в пути — спешит забрать товар, чтобы спасти свою жизнь. Вечные качели жизни бизнесмена.

— Ты уверен, что он точно там? — в очередной раз произносит Митч.

— Героин? Конечно, — отвечает Гарт. — Не парься.

— Не парься? — переспрашивает Митч. — А ты знаешь, что я не доживу до конца недели, если не получу его обратно?

— Думаешь?

— Думаю? Я знаю.

— А тебе не кажется это странным? — интересуется Гарт, который едет теперь по встречной полосе без всякой понятной Митчу причины.

Митч пожимает плечами:

— Мне многое кажется странным. Почему ты едешь по встречке?

— Когда никого нет, я езжу так, как мне нравится, — поясняет Гарт. — А весь этот ажиотаж из-за каких-то ста тысяч тебе странным не кажется?

— В этом бизнесе я чего только не видал.

— А ты вообще умный человек, Митч? — спрашивает Гарт. — Как сам считаешь?

Это интересный вопрос. Раньше Митч считал себя умным. До всего этого. До того, как засбоили поставки и начали гибнуть люди. Но что, если ему просто везло? С безжалостностью и удачливостью можно зайти очень далеко. Митч осознаёт, что слегка подрастерял уверенность в себе. Тесть сказал ему однажды, что есть три главные вещи, которые следует беречь, — это колени, зрение и уверенность в себе. Митч снова смотрит на Гарта — на этого человека-гору, которому равнодушие и интерес, кажется, свойственны в равной и огромной мере.

— Мне действительно жаль твою жену, — говорит Митч.

— Спасибо, дружище, — отзывается Гарт. — Я расстроился не так чтобы сильно, но вполне достаточно.

— Хочешь поговорить об этом?

— Нет. По крайней мере, не с тобой.

— Ты действительно считаешь, что ее убил Лука? — спрашивает Митч. — Такое чувство, что вполне возможно…

— Я же сказал: не с тобой, — обрывает его Гарт.

Пока они едут в сторону Куперсчейза, Митч остро осознаёт, что главный здесь отнюдь не он. Пусть героин и принадлежит ему, но Гарт совсем недавно потерял жену, из-за чего сбросил Луку Буттачи с верхнего этажа паркинга, и пистолет у него, скорее всего, гораздо крупнее. Так что Митч пока с радостью сыграет роль младшего партнера. Однако он уверен, что оба они знают: как только в руках у них окажется героин, все прежние договоренности утратят силу.

В квартире Джойс сейчас находятся пятеро: Джойс, Элизабет, Рон и Ибрагим — весь Клуб в полном составе, а также их новый друг Компьютерный Боб. Ибрагим видит, что Боб чувствует себя кем-то вроде пятого битла. Он рад, что Боб счастлив, и рад, что наконец рассказал кому-то о Мариусе.

Минуту назад в квартире было шестеро, но Джойс только что отправила Донну на улицу, чтобы та спряталась за кустом.

С того момента, как они откопали героин, Джойс спланировала все в деталях. Ибрагим очень гордится тем, что дружит с ней.

Ноутбук уже установлен, чай налит, и даже принесены дополнительные стулья от обеденного стола, когда раздается звонок в дверь — предположительно, последний за вечер. К этому моменту Алан пережил аж три звонка в дверь и теперь совершенно вне себя от радости.

Джойс открывает дверь молодому человеку, который явно не ожидал настолько радушного приема.

— Входите, — говорит она. — Вы, должно быть, Джеремми.

— Где деньги? — спрашивает Джеремми.

Он, предположительно, «эмиссар» от «Татьяны». К сожалению, он не так умен, как может показаться. Компьютерный Боб обнаружил, что «Татьяна» и «Джеремми» отправляют сообщения с одного и того же IP-адреса.

Итак, Джеремми не работает на брачную аферистку и не оказывает ей услугу, Джеремми и есть брачный аферист. Человек, обманом выудивший у Мервина пять тысяч фунтов стерлингов, пришел сюда, чтобы забрать еще пять.

Однако ему не повезло.

— Господи, не спешите так, голубчик, — говорит Джойс и не оставляет Джеремми другого выбора, кроме как последовать за ней в глубь квартиры.

Джеремми озирается по сторонам:

— Кто из вас Мервин?

— Он не смог подойти, — отвечает Ибрагим. — Присядьте на минуту — у нас есть для вас предложение.

— Мне пора возвращаться, — говорит Джеремми.

— Ерунда! — возражает Рон. — Вечер только начался. Садись и слушай.

— Вам придется обойтись обеденным стулом, — заявляет Джойс. — Кто пришел первым — того и кресло.

Джеремми садится на стул, глядя на всех сразу. Крепко обхватив руками сумку.

— Перво-наперво вот что, — начинает Ибрагим. — Боюсь, вы не получите никаких денег.

Джеремми медленно качает головой:

— Пять тысяч в эту сумку. Или кто-нибудь словит пулю.

Ибрагим по привычке поворачивается к Элизабет.

— Не смотри на меня, — качает головой она. — Бразды правления у Джойс.

— Пистолет в сумке, да? — интересуется Рон.

Джеремми кивает.

— То есть ты сел в поезд, чтобы оказать услугу подруге, просившей встретиться со стариком, и взял с собой пистолет?

— Я всегда предельно осторожен, — отвечает Джеремми.

— С трудом верится, но да ладно. Окей. Давайте сыграем в игру «Поднимите руки те, у кого в сумке есть пистолет».

Мужчина поднимает руку, после чего видит, как Элизабет делает то же самое. Рон выглядит приятно удивленным.

— Не думал, что ты возьмешь его сегодня, Лиззи.

— Я в скорби, Рон, — отвечает Элизабет, — а не мертва.

Рон кивает и поворачивается обратно к гостю.

— Видишь? Даже если у тебя есть пистолет, которого, я уверен, нет, то и у нас найдется тоже. Так что заткнись и слушай, и, глядишь, мы тебя отпустим. Как только сможем.

Ибрагим видит, как Джойс радостно кивает.

Крис ест жареный батат. Он убеждает себя, что батат не хуже картофеля, однако, разумеется, это не так. Но мы ведь должны убеждать себя во многом — просто чтобы пережить день, верно? Патрис наблюдает, как он вяло гоняет батат по тарелке.

— Я знаю, любимый. Я сама ем рыбу на пару, я понимаю твою боль.

В гастропабе «Ле пон нуар» народу много, что неплохо для вечера среды. Однажды Крис арестовал одного из совладельцев этого заведения за вождение в нетрезвом виде по трассе А272. Насколько помнит Крис, он ехал на элегантном «Порше», так что, очевидно, морской укроп и чоризо приносят неплохие деньги.

Крис замечает старшего следователя Джилл Риган сразу, как только она входит. Джилл оглядывает зал, словно кого-то высматривая.

— Притворись, будто мы разговариваем, — говорит Крис.

— Я думала, мы и так разговариваем, — отвечает Патрис.

— Только что вошла Джилл Риган. Сделай вид, будто я сказал что-то смешное.

Патрис трижды стучит кулаком по столу, изображая смех до слез.

— Можно было просто хохотнуть, — шепчет Крис, с ужасом понимая, что они привлекли внимание Риган.

К еще большему ужасу, становится очевидно, что Крис — именно тот человек, которого она искала.

— Она подходит, — говорит Крис. — Не забудь: я занят кражей лошадей.

Джилл берет стул у соседнего столика и втискивается между Крисом и Патрис.

— Вы, должно быть, Патрис, — улыбается она, — а я Джилл Риган.

Женщины пожимают друг другу руки.

— Простите, что побеспокоила вас обоих, — говорит Джилл. — Но мне нужна помощь, а все, с кем я работаю, меня ненавидят.

— Вы в курсе, что мы трудимся в одном участке? — спрашивает Крис. — Вовсе не обязательно искать меня в ресторане.

Джилл только отмахивается:

— Что вы узнали, пока следили за Митчем Максвеллом и Лукой Буттачи?

— Я за ними не следил, — говорит Крис, нанизывая на вилку жареный батат. — Я расследую кражи лошадей.

— У меня мало времени, Крис. Лука Буттачи мертв.

— Какая досада!

— Да, это очень досадно, — кивает Джилл. — Потому что Лука работал на нас.

— А мне казалось, что он торговал героином, — замечает Патрис. — Я знаю, что Национальное агентство по борьбе с преступностью занимается разными вещами, но не до такой же степени?

— Он торговал героином, — соглашается Джилл, — пока мы не накрыли его в отеле «Кларидж» с пакетом кокса, парой проституток и сестрой жены до кучи. С тех пор он работал на меня.

— Кто его убил? — спрашивает Крис.

— И как? — добавляет Патрис. — Прошу, угощайтесь брокколи.

— Вы знаете человека по имени Гарт, Крис?

— Нет, — говорит он.

— И ни разу не натыкались на него, пока выслеживали тех лошадей?

Крис качает головой.

— А если серьезно, — вновь встревает Патрис, — как его убили?

— Сбросили с крыши паркинга, — отвечает Джилл.

— Ого, — Патрис уважительно кивает. — С которого из них?

— Давайте начистоту, — говорит Крис. — Допустим, я знаю, о ком вы говорите. Почему вы пришли?

Женщина, сидящая за пианино в углу ресторана, начинает тихо наигрывать Tiny Dancer.

— О, это Элтон Джон, — замечает Патрис.

— У меня неприятности, — признаётся Джилл. — И все в Агентстве от этого в восторге.

— Вы не пользуетесь популярностью? — осведомляется Крис.

— Да хватит вам! А то вы меня не знаете.

Он улыбается:

— Мне кажется, с вами все в порядке. Конечно, мне не понравилось, что меня вышвырнули из собственного кабинета, но вы, похоже, настоящий коп.

— Господи, женись тогда на ней, — говорит Патрис.

— Видите ли, это я курировала Луку Буттачи, — признаётся Джилл. — Он был моим человеком. И вся эта затея была моей. Борьба с героином.

— Спецоперация? — спрашивает Крис.

Джилл кивает:

— Мы подрывали работу Митча Максвелла не один месяц. Задержали партию героина, взяли несколько мелких пешек, проверили, не играет ли против нас Лука.

— И это было самое главное?

Джилл снова кивает:

— Можно взять немного вашего картофеля?

— Боюсь, это всего лишь жареный батат, — отвечает Крис.

— О, тогда не стоит беспокоиться, — говорит Джилл. — Мы получили добро на пропуск груза через таможню и на отслеживание всего его пути.

— То есть вы хотели взять Максвелла с поличным? — уточняет Крис.

— Именно так. Проследить за каждым движением, сделать фотографии, видеозаписи, и, когда героин благополучно оказался бы в руках Луки, а значит, и в моих руках тоже, мы бы ворвались и арестовали Максвелла.

— Только до рук Луки героин так и не добрался? И до ваших тоже.

— Сбылся мой самый страшный кошмар, — признаётся Джилл. — Этот посредник, Шарма…

— Калдеш, — подсказывает Крис.

— Он уехал куда-то среди ночи, его убили, а героин исчез.

— Героин на сотню тысяч окажется на улицах, а у вас даже нет доказательств, что он вообще существовал?

— В той шкатулочке может быть хоть стиральный порошок, — говорит Джилл, — пока мы не проверим и не докажем, что это наш героин.

— Значит, всех вас притащили из Лондона, — рассуждает Крис, — якобы для расследования убийства, но на самом деле для того, чтобы выяснить, куда делся героин?

— Ну, одно другому не мешает, — отвечает Джилл, — но вообще да. Лука думал, что напал на след. У него появилась новая информация, и сегодня он собирался ее проверить.

— Пока его не сбросили с крыши паркинга, — заканчивает за нее Патрис. Затем она отвлекается на пианистку. — О, Careless Whisper!

— Короче говоря, произошла катастрофа, и теперь мне грозит внутреннее расследование, — продолжает Джилл. — А я работаю среди людей, которым не доверяю и которые прекрасно знают, что на кону моя голова и она вот-вот слетит.

— Какой ужас, — говорит Крис.

— Вот именно, ужас. И все свалилось на меня. Вот почему я хочу спросить вас, как офицер офицера: вы можете мне помочь? У вас есть информация, которой располагал Лука?

Крис задумывается:

— Если допустить, что мы с Донной к этому как-то причастны?

— Крис, я знаю, что причастны, — говорит Джилл. — Это я позволила вам обоим этим заниматься.

Крис приподнимает брови:

— А я думал, Агентство нам не доверяет.

— Агентство не доверяет. А я не доверяю Агентству, поэтому рискнула.

— И что будет, если я помогу? — спрашивает Крис.

— Тогда… хм, даже не знаю, — отвечает Джилл. — Что ж, тогда, например, я никогда никому не покажу записи с камер наблюдения, на которых вы влезаете на склад в день убийства Дома Холта. Так пойдет?

Крис опускает взгляд на свой жареный батат, слегка кивает, затем снова смотрит на Джилл.

— Вы знали, что я влез на склад?

— Я знала, что вы влезли на склад, я знала, что Донна пошла на футбол. — Джилл начинает загибать пальцы. — Я знаю, что человек по имени Ибрагим Ариф навещает Конни Джонсон в тюрьме раз в неделю. Я также знаю, что он ездил в гости к женщине по имени Саманта Барнс с женщиной по имени Джойс, которая, по совпадению, оказалась возле склада, где вы обнаружили тело Дома Холта. Я знаю, что она фотографировала его документы, пока он оставался там в мертвом виде. Еще я знаю, что ей помогал мужчина по имени Рон Ричи, отец Джейсона Ричи, которого вы навещали две недели назад.

— Окей, — говорит Крис, но Джилл не собирается заканчивать:

— Я знаю, что Саманта Барнс, Лука Буттачи и Митч Максвелл десять дней назад ездили в деревню для престарелых, и теперь двое из них мертвы. Я знаю, что Донна нашла телефон Калдеша Шармы, но у меня нет возможности это доказать, поэтому я просто надеюсь, что вы извлекли из него пользу. И самое главное, я знала, что чем больше вы ненавидите меня, тем активнее будете расследовать — просто чтобы меня уязвить. И я знала, что вы, Донна и эта компания пенсионеров, с которой вы, кажется, спелись, — мой лучший шанс сохранить работу.

— Хех, — говорит Крис. — Вы действительно очень хороший полицейский.

— Так вы нашли его? — спрашивает Джилл.

— Героин? — уточняет Крис. — Да, мы его нашли.

— Я смогу его забрать? Как вы думаете?

Крис пожимает плечами:

— Зависит от обстоятельств. А вы могли бы помочь нам выяснить, кто убил Калдеша? Как думаете?

— Хм, — задумчиво тянет Джилл Риган. — Наверное, я смогу назвать вам имена нескольких человек, которые определенно его не убивали. Это поможет?

— Это, конечно, неплохо. Для начала, — отвечает Крис.

Джеремми хочет убедиться, что он не ослышался и правильно понял слова Ибрагима.

— Героин? — переспрашивает он.

— Видите ли, мы не знаем, что с ним делать, — объясняет Джойс. — Но мы подумали: какая удача, что вы, похоже, преступник и приедете к нам сами.

— И где вы его взяли? — спрашивает Джеремми.

— Выкопали из грядки, где росла редиска, — отвечает Элизабет. — Хотите верьте, хотите нет. Одному богу известно, что он там делал.

— Вот мы и подумали, — говорит Ибрагим, — что вместо того, чтобы сдавать это в полицию…

Джойс закатывает глаза:

— Сколько же там бюрократии!

— …возможно, мы могли бы начать новое дело и заработать немного наличных.

— У пенсионеров не так уж много денег, старина, — грустно поясняет Рон.

— Ну, что скажете? — спрашивает Элизабет. — Мы даем вам этот пакет с героином, вы его продаете, а выручку мы делим пополам?

Джеремми предоставили некоторое время на размышление. Но он по-прежнему сомневается.

— Мне это не нравится, я вас не знаю. Просто отдайте мне мои пять тысяч, и я пойду.

— Какой же он крутой! — восхищается Джойс. — Я такое только в «Охоте за выгодой» видала. Ну хорошо, Джеремми, мы погуглили немножко, сколько стоит героин, и, знаете, это очень-очень много.

Элизабет предлагает героин на пробу Джеремми, который смачивает палец и макает его в порошок.

— Мы ведь не глупые, — говорит Джойс, — хоть и выглядим старыми. Мы подсчитали, что героина у нас аж на двадцать пять тысяч фунтов.

Ибрагим замечает, как дергается Джеремми. Тот уже понял, что в сумке героина гораздо больше, чем на двадцать пять тысяч фунтов стерлингов. Алчность всегда побеждает.

— То количество, что есть у вас, можно продать максимум за пятнадцать, — возражает Джеремми.

— Я только что сказала, что мы не глупые, — напоминает Джойс.

— Ну, что скажешь, сынок? — спрашивает Рон. — Поможешь банде старых чудаков немного шикануть напоследок?

Ибрагим предлагает:

— Скажем, вы дадите нам пять тысяч, а остальные двадцать забирайте себе.

Джеремми еще раз оглядывает всех по очереди. Этих «гениальных преступников».

— Пять тысяч за этот пакет героина?

— Если вы согласны, — говорит Ибрагим.

Джеремми согласен. Ибрагим не удивлен. Джеремми пришел сюда за пятью тысячами, а уйдет с прибылью в девяносто пять тысяч.

— Не то чтобы мы вам не доверяли, мой дорогой, — говорит Джойс, — но не могли бы вы перевести нам пять тысяч через банк, прежде чем мы вас отпустим? Просто для нашей уверенности.

Джеремми укладывает героин стоимостью в сто тысяч фунтов в свою сумку, явно довольный тем, что провернул аферу века. Боб сообщает ему номер счета, и Джеремми открывает банковское приложение.

Джойс застегивает для него молнию на сумке.

— Хотите, я дам вам немного «Баттенберга» на дорожку? Буфет на вокзале не всегда работает.

— Нет, спасибо, — говорит Джеремми, завершая транзакцию.

— Многое потеряете.

Джойс поглядывает на Боба, который смотрит на экран своего компьютера.

Ибрагим вынужден отдать должное Джойс. Конечно, она спросила разрешение у Донны, можно ли пустить в ход героин, пока он находится в ее квартире. «Я знаю, рано или поздно он вам понадобится, — сказала ей Джойс, — но не будете ли вы сильно возражать, если мы одолжим его ненадолго?»

— Пришло, — подтверждает Боб, закрывая ноутбук.

Это значит, что Джеремми только что перевел пять тысяч фунтов — все до последнего пенни, что он похитил у Мервина, — обратно на его банковский счет.

— Бывай, сынок, — говорит Рон.

Джеремми не нужно просить дважды, и он сразу же выходит за дверь со своим огромным запасом героина.

Джойс берет телефон и звонит Донне.

— Он уже в пути. Да, у него в сумке. Надеюсь, вы не слишком замерзли под кустом.

— У вас прекрасный дом, — обращается Гарт к Джойс, направляя пистолет прямо на нее.

Разумеется, он здесь уже бывал.

Они рассчитывали прибыть гораздо раньше, но, как только они приехали, на них насела и устроила долгий спор женщина, представившаяся членом Парковочного комитета Куперсчейза. Осознав, что нарвался на такую же упертую, как он сам, Гарт был вынужден припарковаться в отдалении на главной дороге.

— Спасибо, — отвечает Джойс. — По утрам вторника ко мне заходит уборщица на пару часов. Я сопротивлялась так долго, что…

— Где груз? — перебивает Митч Максвелл, также направляя пистолет на нее.

— А кто-нибудь из вас мог бы направить пистолет на кого-то другого? — осведомляется Джойс. — Только не на Элизабет — она недавно потеряла мужа. Но, к примеру, на Рона — почему бы нет?

— Я недавно потерял жену, — сообщает Гарт, кивая Элизабет. — Мои соболезнования.

Джойс поворачивается обратно к Митчу.

— Боюсь, вы немного опоздали, мистер Максвелл. Приехали бы вы на полчасика раньше…

— Что? — не верит своим ушам Митч. Его начинает бить крупная дрожь. — Кто забрал?

— Вы неважно выглядите, — замечает Ибрагим. — Вас не огорчает, что я так говорю?

— Господи! Ради всего святого! — стонет Митч. — Просто скажите, где героин.

Рон любезно поясняет:

— До него добралась полиция. Товар изъят как вещественное доказательство.

Митч опускает пистолет.

— Вы отдали его полиции? Мой героин?

— Боюсь, что так, — кивает Ибрагим.

— Я мертв, вы понимаете? — упавшим голосом говорит Митч. — Вы только что меня убили.

Гарт начинает смеяться. Затем смех перерастает в заразительный хохот, и вскоре Джойс уже хихикает вместе с ним, хотя дуло его пистолета все еще направлено на нее. Наконец Гарт успокаивается и поворачивается к разъяренному Митчу.

— Ты до сих пор не понял, Митч? То есть все это время ты понятия не имел, что происходит?

Молодого человека, которого они только что допросили, зовут Томас Мердок. Он отвечал: «Без комментариев» — на каждый вопрос, за исключением одного-единственного: когда Джилл поинтересовалась, кто продал ему героин. Ответ «Пять пенсионеров», кажется, не убедил даже его собственного адвоката.

Томас Мердок может говорить «Без комментариев» сколько душе угодно: с таким богатым криминальным прошлым и сумкой, полной героина, он в любом случае отправится в тюрьму надолго.

Что же касается пятерых пенсионеров, то Джилл не думает, что Томас Мердок добровольно подтвердит эти показания на суде.

Руководствуясь профессиональным долгом, она спросила у Донны, что произошло на самом деле, и Донна рассказала ей, как Томас Мердок промышлял мошенничеством, вытягивая деньги у одиноких стариков. Этого, собственно, хватило, чтобы у Джилл больше не возникало вопросов.

Она получила свой героин обратно, а значит, угроза над ней больше не висит. Кроме того, сейчас она, одетая в пальто и перчатки, распивает бутылку вина с Крисом и Донной в заиндевевшем вагончике.

— Это был не Митч Максвелл и не Дом Холт, — говорит Джилл. — За ними обоими постоянно следили. Включая ту ночь, когда убили Калдеша.

— Лука Буттачи? — спрашивает Донна.

— И не Лука Буттачи, — отвечает Джилл, допивая стаканчик до дна.

— Вы уверены?

— Конечно, — кивает Джилл. — Он был со мной у меня дома.

— О боже, — говорит Донна.

— О боже, — соглашается Джилл.

— Хотя вполне могу себе представить.

Джилл заставляет себя слегка улыбнуться.

— Итак, вы незаконно пролезли на склад, — продолжает она, указывая рукой в перчатке на свой стаканчик. — Вы потворствовали нахождению посторонних на месте преступления и утаивали улики в ходе уголовного расследования, а я спала с ключевым свидетелем. Я бы сказала, что это почти нас уравнивает.

— Как вы восприняли новость о том, что его скинули с автостоянки? — спрашивает Донна.

— Очевидно, я это переживу, — отвечает Джилл. — Спасибо вам обоим, что спасли мою карьеру.

— Мэм, — говорит Донна, шутливо отдавая честь.

— И теперь вы поможете нам? — спрашивает Крис.

— Я думаю, так будет честно, — отвечает Джилл.

— Вы ведь наверняка уже проверили дилеров-конкурентов? Тех, кто хотел бы заполучить наркотики в свои руки?

Джилл пожимает плечами:

— У Митча и Луки здесь нет конкурентов. Во всяком случае, в торговле героином.

— Может, кто-то новый пытается подняться?

— Я просто не представляю, кто еще мог знать об отправке, — отвечает Джилл.

— Еще и афганцы вышли на охоту? — спрашивает Донна.

— Если честно, я понятия не имею, с какой стати, — говорит Джилл. — Может, волнуются, что полиция выйдет на их след?

— Все это уже стало причиной многих смертей, — напоминает Крис. — Калдеш, Дом Холт… Луку скинули с паркинга, Саманту Барнс столкнули с лестницы. Кто-то ведь их всех убил. Из-за какого-то маленького пакетика героина. Нелепость!

Справедливости ради стоит отметить, что Гарт завладел вниманием сразу всех. Он кладет пистолет и садится.

— Садись, Митч, — приглашает он. — И позвольте всем вам задать один вопрос.

Митч подчиняется.

— Я уже спросил Митча чуть ранее, — говорит Гарт, — неужели никому не показалась странной вся эта беготня за героином?

— А разве люди не бегают повсюду за героином? — пожимает плечами Джойс.

— Хотя бы даже сто тысяч… Неужели они стоят всех этих усилий, всех этих смертей?

— Мне нужно было… — начинает Митч.

— Я знаю, зачем тебе нужно было это найти, — перебивает Гарт. — Вся ваша бизнес-схема рушилась, и афганец собирался вас убить. Конечно, ты хотел, чтобы все стало как прежде. Но я? Почему я стремился найти героин не меньше? А моя жена? А тот парень из Афганистана, которого ты так боишься? Почему мы все так упорно гнались за сотней тысяч? Мы ведь богатые люди.

— Я просто решил… может, жадность? Не знаю… — растерянно говорит Митч. — Вообще-то я об этом даже не думал.

— Ну и зачем вы все сюда слетелись? — интересуется Рон. — Как синезадые мухи на известно что.

— Может, кто-нибудь уже догадался? — спрашивает Гарт, оглядывая комнату.

Элизабет поднимает голову:

— Я могу предположить.

— Валяйте, — говорит Гарт.

— Есть один важный момент, который я, если честно, долго не могла понять. С какой стати Стефан согласился помочь Калдешу? Ради продажи героина? Калдеш даже не стал бы просить о таком, а Стефан точно бы не согласился. И с чего Калдеш вдруг решил, что знает, как продавать наркотики? Это была еще одна вещь, которая не давала мне покоя.

— Согласен, — кивает Гарт.

— Эта маленькая шкатулочка с героином, ввезенная в страну, — продолжает Элизабет, — уничтожила все и вся на своем пути. Люди так отчаянно пытались найти ее, а Калдеш так отчаянно пытался ее спрятать, что я вижу лишь одну причину: дело вовсе не в героине.

Гарт одобрительно кивает.

— Это все из-за шкатулочки.

— Видит бог, она попала в самую точку, — говорит Гарт.

— Из-за шкатулочки? — изумленно повторяет Рон.

— Вы, должно быть, увидели ее на нашем обеде, Гарт, — произносит Элизабет. — В телефоне Митча?

— Мы чуть было не отказались от приглашения на тот обед, — отвечает Гарт, — но у Саманты было предчувствие насчет всех вас, и она вроде как в самом деле заинтересовалась наркоторговлей. А разглядев эту шкатулочку, мы уже совсем не думали о героине. Это же самое прекрасное, что я видел в жизни. Я рад, что и Саманта увидела ее перед смертью. Этой шкатулке шесть тысяч лет, представляете? Она вырезана из кости, а не слеплена из глины. И украшена Оком дьявола.

— Я в самом деле заметила какие-то отметины, — произносит Джойс. — Хорошо, что вы напомнили.

Рон бурчит:

— Да, конечно, рассказывай сказки, Джойс!

— Такие штуки крали, — продолжает Гарт. — Сотни лет. Из Египта…

— Ого, — удивляется Ибрагим.

— Из Ирака, Ирана, Сирии. Там разграблены все храмы. Даже если кто-то работал там, выдавая себя за археолога, то все без исключения были грабителями. Потом вывозили контрабандой. Я вижу, как время от времени всплывают вещи, которые не должны продаваться; вещи, за которые можно серьезно отсидеть. Но подобного я не видел никогда и нигде. Ух! Зато увидел теперь! Эти хитрые афганские парни завезли контрабандой в страну шкатулочку стоимостью в десятки миллионов, Митч, и даже не поставили тебя в известность. Вот почему все убивают друг друга. Никому нет дела до твоих ста тысяч.

Теперь Митч наставляет пистолет на Джойс.

— Отдайте мне шкатулку. Живо!

Гарт направляет свой пистолет на Митча.

— Нет, Джойс, отдайте шкатулочку мне.

— Никто больше не должен пострадать, — говорит Митч. — Это моя шкатулка, все по-честному. Я заберу ее и верну Ханифу. Главное, чтобы никакого больше оружия и никаких неприятностей!

— Чувак, моя жена погибла, — напоминает Гарт. — Шкатулка останется у меня.

Митч разворачивается к нему, не опуская пистолет:

— Может быть, впереди еще одна смерть?

— Может быть, — отвечает Гарт.

Митч снимает пистолет с предохранителя. Гарт делает то же самое.

— Мальчики, — говорит Джойс. — Не хочу портить вам веселье, но у меня больше нет этой штуки.

— Ну уж нет, — качает головой Митч. — Только не сейчас, когда я уже так близок.

Джойс продолжает:

— Она простояла у меня под раковиной несколько дней, пока не завоняла плесенью. Алану это очень сильно не понравилось, поэтому вчера я выбросила ее в мусорный контейнер. Сейчас она, наверное, уже на свалке в Танбридж-Уэллсе.

Джойс

Что за день у нас выдался! Теперь мы с Аланом измотаны оба. Он лежит на коврике мордой вниз с высунутым языком, а я просто собираюсь записать перед сном впечатления на бумагу. Сделаю-ка в виде списка — в том порядке, как все происходило сегодня, поскольку очень хочу спать.

1. В магазинчике уже какое-то время продается миндальное молоко, на которое я никогда не обращала внимания до своей ссоры с Джоанной. Притворившись, будто мне не впервой, я увидела, как два человека подняли и поставили его обратно. Сами понимаете, как оно тут приживается. Я отправила Джоанне свою фотографию с поднятыми большими пальцами рядом с миндальным молоком, но ответа пока не получила. Наверное, она в Дании по работе, так что, возможно, сообщение до нее еще не дошло.

2. За Аланом погналась белка. Честно говоря, мне бы хотелось, чтобы он хоть иногда защищался. В конечном счете он спрятался за моими ногами, когда белка застыла примерно в пяти ярдах от нас и уставилась прямо мне в глаза.

3. На канале ITV выходит новое вечернее шоу — викторина под названием «Так в чем же вопрос?». Я вообще не поняла, о чем это, но угадайте, кто ведущий? Майк Вэгхорн! Ну разве он не превзошел сам себя? Там одна женщина из Абердина выиграла набор для барбекю, так что завтра я посмотрю снова.

4. Человек, который называл себя Джеремми (с двумя «м»), приехал к нам из Лондона с большой дорожной сумкой, надеясь, что кто-нибудь даст ему пять тысяч фунтов. Но, как часто бывает, когда людям кажется, будто они могут отобрать что-то у нас, он ушел разочарованным. Чай, бисквиты, приятные беседы? Да, конечно, с удовольствием. Но деньги, героин, бриллианты? Ну уж нет! Короче говоря, мы воспользовались героином, который откопали на днях, — и вот вам итог: Мервин вернул свои деньги обратно, а Джеремми теперь отправится в тюрьму.

5. Ибрагим сегодня весь день какой-то другой. Не спрашивайте меня, какой именно, но я обязательно разберусь, когда будет больше свободного времени.

6. Митч Максвелл и Гарт (простите, но я не знаю его фамилии) пришли с оружием, чтобы отнять у нас (как мы думали) героин. Мы ответили, что героин в полиции, и было видно, насколько Митч расстроился (не знала, что ему так нравится его работа), однако Гарт рассмеялся, и вскоре мы выяснили почему.

7. Проблема тут вовсе не в героине. Все дело в шкатулочке. Ей шесть тысяч лет, и она защищает от зла или что-то в таком духе. Хотя, по моему мнению, справляется она довольно плохо. Элизабет сказала, что во всем уже разобралась, но, если честно, мне показалось, что ее осенило в ту же секунду, потому что ничего подобного она нам раньше не говорила. Но было приятно снова увидеть ее в деле, так что я просто сказала ей: «Молодец».

8. Я сообщила им, что выкинула шкатулку вместе с мусором. Митч Максвелл тут же побледнел, как привидение, и стал будто прозрачный. А потом он побежал спасать свою жизнь, полагаю. Гарт отнесся к этому с пониманием, даже произнес: «Селяви», что прозвучало довольно забавно. А потом мы все вместе сели пить чай. Гарт сказал, что восхищен, как мы со всем справились, и, если нам когда-нибудь понадобится интересная работа, мы всегда можем прийти и пообщаться с ним. Затем они с Элизабет поговорили о своем, и я оставила их наедине, чтобы не мешать.

9. Когда Гарт уже собрался уходить, он заметил Пикассо, которого я забрала из гаражного бокса Калдеша. Он стал смотреть на него, и я сказала, что знаю, что это подделка, но мне все равно нравится, но он покачал головой и ответил, что рисунок настоящий. Похоже, его жена действительно производила большинство подделок в Великобритании. «Это Пикассо, а не моя жена» — таковы были его точные слова. В общем, теперь я владелица подлинной картины Пикассо. Я сразу написала об этом Джоанне, но опять-таки без ответа. Наверное, в Дании очень медленный интернет. Но интернет там определенно есть, я уже погуглила.

10. И еще кое-что, напоследок, до того как я лягу спать. В конце дня, когда все завершилось, Элизабет сказала, что у меня очень быстрый ум, чем заставила меня широко улыбнуться. С тех пор как я стала чуть-чуть активней после смерти Стефана, я и сама удивляюсь тому, на что, оказывается, способна. Элизабет очень хорошо на меня влияет. Надеюсь, что и я влияю на нее в хорошем смысле. В любом случае я ее очень впечатлила. «Очень спокойная реакция в стрессовой ситуации, не во гнев будет сказано». Я ответила ей, что нисколечко не во гнев. Потому что, когда Гарт раскрыл нам секрет шкатулочки — ну, тот факт, что шкатулка, которую я держала под раковиной, была в высшей степени нелегальной и стоила миллионы фунтов стерлингов, — я действительно очень быстро приняла решение. Я сказала им, что сдала ее мусорщикам.

А я, представьте, не сдала! Шкатулка все еще стоит у меня под раковиной. Правда, я вынула из нее бутылку чистящего средства для сливных отверстий.

Элизабет говорит, что у нее появилось предположение о том, кто убил Калдеша, и шкатулочка поможет это проверить. Ну и, понятно, что на сей счет у нее уже созрел план.

— Я все думаю, может ли она быть месопотамской, — говорит Элизабет, пока Джонджо осматривает шкатулку на своем столе.

Кабинет Джонджо Меллора в точности такой, каким вы могли бы его себе представлять: две стены от пола до потолка заставлены книгами, стена из больших сводчатых окон смотрит на кампус Кентского университета, а каждая горизонтальная поверхность уставлена вазами, черепами, трубками и кружкой «Лучший дядя в мире».

Чтобы освободить место для изучения шкатулки, он, насколько мог, расчистил письменный стол. Теперь на стульях и на полу громоздятся стопки бумаг. Компьютер перенесен на подоконник — к бронзовой корове.

— Если это предположение, то оно верное, — кивает Джонджо, счищая со шкатулки пылинки тонкой кисточкой. — Я бы сказал, что вы попали в точку.

Элизабет объясняет:

— Стефан что-то говорил о музее в Багдаде. Он редко тратил слова впустую, даже когда их было легко подобрать. Должно быть, они с Калдешем обсуждали это между собой.

— Находка необычайная, я буду вынужден о ней сообщить, — говорит Джонджо. — Но не могли бы мы взять паузу, чтобы немного поразмыслить? Всего на час или два? Я никогда не видел ничего подобного.

— Стефан говорил о предметах, на которых можно заметить отпечатки пальцев и следы царапин, — отвечает Элизабет.

— Что ж, говорил он не зря. Все это присутствует в явном виде. Значит, эту штуку ввезли контрабандой торговцы героином?

— Полагаю, невольно. Им казалось, что они просто ввозят героин. Значит, упаковывалось это в Афганистане.

— Логично, — кивает Джонджо. — Везде, где настает смута, люди стараются защитить свои активы. Или продать.

— Это имело религиозное значение? — спрашивает Элизабет.

— Когда-то все имело религиозное значение, все боги и дьяволы обретались на свободе. Эта шкатулочка, я бы сказал, — «шкатулка для грехов». Скорее всего, она располагалась снаружи важной гробницы в качестве эдакого «духоулавливателя». И эту гробницу разграбили много лет назад. Иракцы наверняка скажут точнее.

— Ну и каков будет следующий шаг? — осведомляется Элизабет.

— Я информирую Министерство иностранных дел Великобритании о том, что́ мы нашли, — отвечает Джонджо. — Они приедут, заберут, удостоверят подлинность, выйдут на связь с иракцами, и в течение года она будет перемещена в Багдад. Хотя можно попросить разрешения поэкспонировать ее некоторое время у нас.

— Я не смогу ждать год, — говорит Элизабет.

— Прошу прощения?

— Я не буду ждать, — повторяет Элизабет. — Я должна быть откровенной с вами, Джонджо. У меня есть предложение, и я не приму нет в качестве ответа.

— Господи! — вырывается у Джонджо.

— Я хочу, чтобы шкатулка отправилась в Багдад. И хочу, чтобы в ней был прах Стефана.

— Его прах?

— Он практически попросил меня об этом, — объясняет Элизабет. — Теперь я это понимаю. Короче, как только мы закончим, я заберу шкатулку с собой и буду хранить ее до тех пор, пока все договоренности не будут приняты на приемлемых для всех сторон условиях.

— Я не думаю, что вам следует забирать шка…

Элизабет перебивает его:

— Меня не очень волнует, что вы думаете. И я надеюсь, вы понимаете, что это не из-за неуважения. Но дело будет сделано именно так и никак иначе. Как вы считаете, это можно осуществить?

— Полагаю, я смогу попробовать, — говорит Джонджо без особой уверенности.

— Превосходно, — кивает Элизабет. — Это все, о чем я хотела попросить. Чтобы вы попытались. Единственная причина, по которой у нас есть теперь эта шкатулка, заключается в том, что Калдеш и Стефан решили ее сберечь. Не забывайте, что Калдеш отдал ради нее жизнь.

— Вы еще не приблизились к выяснению, кто это сделал? — спрашивает Джонджо.

— Я надеюсь, что шкатулка позволит завершить эту историю, — заявляет Элизабет. — Последний злой дух уже на прицеле.

— Звучит весьма загадочно, — качает головой Джонджо.

— Может, есть неофициальные каналы, о которых мы забыли упомянуть? Которые позволят как можно скорее доставить шкатулку в Багдад?

— Ну… это был бы не очень правильный поступок, — отвечает Джонджо.

— Правильные поступки так редко удаются, — говорит Элизабет.

— Но я уверен, что способы есть. Вы не против, если я подумаю несколько дней? А заодно поизучаю шкатулку?

— Конечно. Я буду знать, что она в надежных руках…

Настойчивый, пронзительный звук пожарной сигнализации разрезает воздух.

— Да что б тебя! — ругается Джонджо. — Обычно это занимает всего несколько секунд.

Они ждут несколько секунд, но сигнал тревоги не прекращается. Джонджо смотрит на шкатулку и выглядывает наружу.

— Пойдемте, — говорит он. — Здесь она будет в безопасности. Если пожар настоящий, мы зайдем обратно и ее спасем.

Джонджо похлопывает по шкатулке рукой. Элизабет в последний раз выглядывает в окно. Она видит, как Джойс тихо выходит из кампуса. Элизабет тоже похлопывает по шкатулке и направляется следом за Джонджо из кабинета.

— Спускайтесь во двор, — велит Джонджо. — Я пойду узнаю, что к чему.

— Как скажете, — отвечает Элизабет и спускается по винтовой каменной лестнице.

Она оказывается в большом, покрытом газоном дворе, где сейчас толпятся студенты, охваченные волнением от краткого мига свободы, подаренного им пожарной сигнализацией.

Как же они молоды, хотя многие наверняка чувствуют себя старыми. Как они прекрасны, хотя многие считают себя уродливыми. Элизабет помнит, как почти шестьдесят лет назад лежала на траве в таком же университетском дворе. Хотя, конечно, не шестьдесят лет назад, потому что она по-прежнему там, она все еще чувствует запах травы и сигарет и касания грубых рук в твидовых рукавах. Она помнит вкус вина и поцелуев, но ни то ни другое ей пока не понравилось. Она слышит восклицания мальчиков, привлекающих внимание. Она способна дышать тем же воздухом. Как молода и красива она была, но какой старой и уродливой ощущала себя в тот момент! Зато сейчас она чувствует себя молодой и красивой — ведь об этом позаботился Стефан. Он заставил ее понять, какая она на самом деле. Как часто бывало, Стефан и в этом оказался прав: наши воспоминания не менее реальны, чем любой момент, в который нам довелось жить, — будь то сегодня или шестьдесят лет назад. Конечно, большие часы слева от университетского двора продолжат свою работу. Но они не раскроют всю историю целиком.

Рядом с Элизабет целуются парочки. Для одной девушки поцелуи в новинку, и этот момент останется с ней навсегда.

Случившееся не отменить. Смерть Стефана не отменить. Детство Элизабет не отменить, но и вино, и поцелуи, и любовь, и беспомощный смех тоже никуда не денутся. Эти взгляды на званых обедах, разгаданные до конца кроссворды, музыка, закаты, прогулки — все это останется с ней.

Ничто из этого не исчезнет, пока не исчезнет сразу все…

А как же Джойс, Рон и Ибрагим? Они ведь тоже не исчезнут в ближайшее время. Элизабет понимает, что она совершенно одинока, но и знает, что это не так. Наверняка она побудет здесь еще какое-то время.

Опытная девушка приподнимается на локте, в то время как неопытная смотрит в небо и задается вопросом о том, изменится ли теперь ее жизнь.

Элизабет ложится на спину и смотрит в небо. На облака. Стефана не видно в небе, но ведь он где-то есть, и почему бы не поискать его именно там? Найти его улыбку, его объятия, его дружбу и мужество. Элизабет начинает плакать и впервые с того ужасного дня улыбается сквозь слезы.

Пожарная тревога умолкает, и студенты начинают неохотно возвращаться в лектории и библиотеки. Элизабет поднимается и отряхивает траву и землю с юбки.

Возвратившись к лестнице, она встречает Джонджо, выходящего из соседней двери.

— Ложная тревога, — сообщает он. — Надеюсь, вы не очень скучали.

— Вовсе нет, — отвечает Элизабет. — Это было лучшее время моей жизни.

Они направляются к кабинету Джонджо, он открывает дверь, и она входит вслед за ним.

Две стены, уставленные книгами. Одна стена с окнами во двор. Столы с вазами, черепами, трубками и кружкой с надписью «Лучший дядя в мире».

Но шкатулки нет.

Случилось именно то, чего ждала Элизабет.

Потому что шкатулке по-прежнему есть о чем рассказать.

Ей нужно поймать еще одного, самого последнего дьявола.

Типично британский придорожный автосервис под серым январским дождем. Последнее место, где кому-то захотелось бы ждать. А значит, оно практически идеально.

К тому же в данном случае неудобства будут компенсированы.

Сколько лет этой шкатулке — шесть тысяч? А теперь она просто лежит в багажнике машины. Разумеется, она стоит миллионы, если отдать ее правильному человеку. И таких правильных людей довольно много, когда знаешь, что делать. Один из них появится буквально через мгновение. Выпьем по-быстрому кофе, осуществим сделку, и что дальше? Конечно же, надо уезжать за пределы страны. Возможно, в Ливан?

Шкатулке шесть тысяч лет. А людям все кажется, будто они имеют какое-то значение.

Осмотримся по сторонам. Мужчина с портфелем и грустным лицом сидит у игрового автомата. Молодая мама с покрасневшими глазами катает коляску взад-вперед, явно убивая время. Девочка-подросток шокированно слушает, что ей говорят по телефону. Старик в пальто склонился над пластиковым столом, перед ним стоит недопитая чашка кофе.

Все это навевает определенные мысли.

Все мы — крошечные, незначительные мгновения истории мира, которому наплевать, будем мы жить или умрем. Разве тому, кто сделал эту шкатулку шесть тысяч лет назад, не наплевать, что мы занимаемся пилатесом или едим по пять раз в день? Мы жалуемся на жизнь так бесконечно и так горько, но все равно цепляемся за нее изо всех сил. Разве это не нелепость?

Дорогу пересекает крытый надземный переход. Наверняка в шестидесятые он смотрелся чрезвычайно гламурно, изящно и футуристично. Наверняка это выглядело как будущее. И что же в итоге? Будущее, придя, оказалось таким же серым и унылым, как прошлое. Чего бы ни надеялись достичь архитекторы своим красивым переходом, какую бы ни питали грандиозную мечту, но они потерпели неудачу. Все заканчивается неудачей, все терпят крах.

В этот момент в окнах перехода появляется безошибочно узнаваемая фигура Гарта. Вон идет тот, кто понимает жизнь не хуже, чем она.

Мандраж теперь наступает настоящий.

Человеческому естеству очень трудно принять тщетность. Чего только не придумывают люди, лишь бы придать смысл своей крохотной жизни: религия, футбол, астрология, соцсети. Все прилагают героические усилия, но в глубине души каждый знает, что жизнь — это одновременно и случайность, и проигранная битва. Никого из нас не запомнят. Со временем все будет занесено песками. Даже те пять миллионов фунтов стерлингов, которые Гарт собирается заплатить за шкатулку, превратятся в пыль. Насладись ими, пока можешь.

Конечно, эти мысли не оригинальны, но они успокаивают. Когда принимаешь пустоту всего сущего по-настоящему, становится намного легче убивать.

Как, например, Калдеша.

Рон редко ездит на север, но, когда отваживается, это всегда доставляет ему удовольствие. Он вспоминает ночи, проведенные с йоркширскими шахтерами в 1984-м. Сталелитейщиков графства Дарем. Эти люди влегкую перепивали даже кокни. А однажды трое копов сломали ему ребра в ноттингемском полицейском участке — по одному ребру каждый. Можно ли считать Ноттингем севером? Рон полагает, что да. Сейчас они едут к придорожному автосервису недалеко от Уорика, и даже это, в общем-то, путь на север. Из предосторожности он на всякий случай надел толстый джемпер поверх футболки «Вест Хэма». В прошлый раз одежду для него покупала Полин, заявив: «Я же должна хорошо смотреться с тобой, верно?»

— Мы не можем рассчитывать, что нам удастся купить еду, — говорит Джойс, распаковывая коробку шоколадных брауни с фундуком.

Она, Элизабет и Ибрагим втроем теснятся на заднем сиденье. Богдан за рулем. Пока что стабильная скорость девяносто пять миль в час[21].

Элизабет уснула? У нее закрыты глаза, но Рон сомневается, что она спит.

Донна и Крис доберутся отдельно. Вместе со старшим следователем Риган. Теперь они, очевидно, друзья. С копами всегда так: невозможно ничего угадать. Закон и порядок у них — для самих себя.

Элизабет сказала полицейским, чтобы они прибыли к трем часам дня.

Однако сделка будет заключена на час раньше, и Элизабет ожидают последствия, когда полиция выяснит, что она солгала.

«Похоже, для нее никогда не бывает никаких последствий», — думает Рон, а потом вспоминает о себе. Горе пугает его, особенно горе Элизабет. Рону страшно было видеть ее в таком состоянии. Страшно осознать, что бывают айсберги, способные ее потопить. Надо быть поосторожней с любовью — такое у него мнение. Сегодня они покупают тебе свитеры и курят с тобой на лужайке перед боулингом, а завтра ты уже не можешь без них жить и твое сердце уже не принадлежит тебе. Он опускает взгляд на свитер и улыбается. Сам бы он себе такой не купил даже в полной отключке, а поди ж ты.

— Хочешь брауни, Рон? — спрашивает Джойс с заднего сиденья.

— Не люблю, — отказывается он.

Рон бережет место в желудке для полноценного английского завтрака в придорожном автосервисе. Он все-таки надеется, что у них найдется на это время.

— А это правда, что Полин кладет травку в свою выпечку? — интересуется Джойс.

— Кладет, — кивает Рон. — И кокос.

— Интересно, что если и мне попробовать испечь что-нибудь с травкой?

Ибрагим замечает:

— Она развязывает язык.

— О, тогда, наверное, не стоит, — говорит Джойс. — Вы и так едва успеваете вставить слово.

Рон замечает впереди над автострадой длинный крытый надземный переход. Грязные окна и давно выцветшие полосы краски. Богдан впервые за девяносто миль съезжает со скоростной полосы и направляет машину в сторону автосервиса.

— Приехали! — восклицает Джойс.

Элизабет открывает глаза:

— Который час?

— 13:52, — отвечает Богдан. — Прибыли в точности — как я и говорил.

Он паркует машину достаточно далеко от выезда, чтобы оставаться незаметным, но с видом на пешеходный переход. Рон чувствует запах английского завтрака. Он понимает: они приехали сюда не есть, — но почему бы не позволить себе то, что Полин называет «дополнительной выгодой». «Дополнительная выгода» самой Полин заключается в продаже на «Ибэй» барабанных палочек, которыми играли в группе «Айрон Мэйден». Она закупает их коробками по пятьдесят штук в музыкальном магазине Файрхэвена.

Тем временем в заляпанных окнах перехода появляется безошибочно узнаваемая фигура Гарта.

— Понеслась! — говорит Рон.

— Всем удачи, — добавляет Богдан.

Гарт чувствует, как трясется под ногами переход, пока он шагает. Конструкция ржавая и почти заброшенная. Ему нравится.

Он уже нажал кнопку записи на телефоне. Он знает, как это бывает.

Полиция ищет его с тех пор, как он сбросил Луку Буттачи с крыши паркинга. Гарт понимает их и не осуждает. Они не поймают его — по крайней мере, в этой жизни, — но им положено выполнять свою работу, и они будут пытаться изо всех сил. Гарт добирается до лестницы в конце перехода. Здесь пахнет дешевой жареной едой и мочой. Британцы никогда не жалуются, из чего следует, что им приходится мириться со многим. Только представьте подобное в Канаде! Или в Италии.

Возможно, Италия станет следующей страной, куда отправится Гарт. Хорошее место, чтобы зализывать раны, а ведь Гарт с детства не получал таких ран, как теперь. Он был готов исчезнуть прошлой ночью, пока Элизабет не нашла его в домике глубоко в лесу.

Как, черт возьми, она это сделала? Гарт понятия не имеет, но рад, что она все-таки на него вышла. Она рассказала ему то, что знала, и то, что от него хотела. Сообщила, кто убил его жену и как можно отомстить.

Гарт проходит мимо туалетов, мимо мужчины с грустным лицом и портфелем у игрового автомата, мимо женщины с красными глазами и детской коляской. Положив руку ей на плечо, он утешает ее: «Скоро станет легче, ты отлично справляешься» — и идет дальше. Над картонным стаканчиком кофе сидит сгорбленный старик. Гарт лезет в карман и протягивает ему десятифунтовую банкноту. «Купи себе что-нибудь поесть, отец», — говорит он. Гарт находит, что доброта — это интересно. На самом деле доброта не его конек, но если бы здесь была Саманта, то она обязательно поговорила бы с матерью и дала бы старику денег на еду, поэтому отныне Гарт будет поступать именно так.

И тут Гарт видит убийцу своей жены.

— Привет, Нина, — говорит он, садясь напротив.

— Гарт, — отвечает Нина. — Спасибо, что встретились со мной.

— У вас есть то, что нужно мне. Давайте уже покончим с этим поскорее. Я должен покинуть страну и, полагаю, вы тоже, да?

— Мне нет нужды бежать, — говорит Нина. — Никто, кроме вас, не знает, что шкатулка у меня. Никто не видел, как я ее украла. И вы, похоже, не из тех, кто будет об этом рассказывать. Так что я в безопасности.

Элизабет поведала Гарту о краже. Как только она узнала о шкатулке, осталось только двое подозреваемых: Нина и ее начальник, профессор Меллор. Подруга Элизабет включила пожарную сигнализацию, еще один друг, специалист по компьютерам, установил маленькую камеру — и Нина угодила прямо в ловушку. С тех пор за Ниной следит какой-то парень из КГБ. Они знали, что шкатулка у Нины, но у них не было доказательств, что она убила Калдеша, дабы ее заполучить. Потому-то Гарт и здесь.

Вчера вечером он позвонил Нине и сказал, что не смог найти шкатулку, как ни искал, но, если она наткнется на нее когда-нибудь, у него есть клиент, готовый щедро заплатить. Это правда, но Гарт знает, что не получит шкатулку. Элизабет хочет забрать ее себе, и, когда она объяснила зачем, он с радостью согласился. Гарт будет награжден уже тем, что увидит, как убийца его жены сядет в тюрьму. В идеале он хотел бы ее убить, но Элизабет слишком хитра, чтобы это сошло ему с рук. Такие вещи надо понимать, когда встречаешь достойного соперника.

— Она у вас? — спрашивает Гарт.

Нина открывает ярко-синюю икеевскую сумку, стоящую у ее ног. Внутри лежит шкатулка.

— Можно мне потрогать? — спрашивает Гарт.

— Конечно, — отвечает Нина. — Но только попытайтесь что-нибудь устроить — и она останется со мной.

Гарт не может удержаться от смеха. Он дотрагивается до шкатулки. Это своего рода кайф. Саманте бы понравилось, он это знает. Они просто психи, все до одного: Саманта, Нина, Калдеш. Это же несерьезно — так переживать из-за какой-то шкатулки. Гарт, конечно, пришел в восторг от ее цены, но не от самого предмета. Кто-то сделал ее давным-давно? Ну и что? Говорите, на ней глаз дьявола? Такого не бывает, это же очевидно. Гарт точно знает, что дьяволы разгуливают среди нас.

Но Калдеш отдал за это жизнь, а Нина даже убивала. Саманта, вероятно, убила бы тоже — Гарт не может этого отрицать, — однако Нина добралась до шкатулки первой. Как только Нина поняла, что Гарт знает о ценности шкатулки, она тут же подписала смертный приговор Саманте. А ведь он ел бургер, пока Нина сталкивала его жену с лестницы.

Правда, чем больше он размышляет об этом теперь, тем больше не понимает, как Нине это удалось. Гарт беспокоится, что, возможно, его поймали на привычках. Хотя найти его слабости чрезвычайно непросто. А кроме того, если не Нина убила Саманту, то кто?

Он не сомневается, что Нина убила бы и его, если бы могла, но Гарта убить сложно. Многие пытались.

— Вы основали компанию, как я говорил? — спрашивает Гарт, доставая телефон.

Нина кивает.

— Тогда вам придет уведомление сразу же, как только пять миллионов упадут на ваш счет, — говорит Гарт. — Потом все будет зависеть только от вас. Отследить этот счет невозможно, но как вы станете переводить с него деньги на ваши обычные счета — это исключительно ваша забота. Можете поинтересоваться, как это делается, в интернете.

— Только этим и занимаюсь, — отвечает Нина.

— Зачем вам понадобилось его убивать? Это единственное, чего бы не сделал я.

— Я никого не убивала.

— Нина, — вздыхает Гарт. — Я мыслю не так, как другие люди. Вы это понимаете?

— Я понимаю, — кивает Нина.

— Тогда не лгите мне, — говорит Гарт. — В этом нет смысла. Я впечатлен тем, что вы сделали. Вы увидели возможность и теперь заработаете пять миллионов, в то время как все вокруг гоняются за собственными хвостами.

— Спасибо, — отвечает Нина.

— Но я все равно не понимаю, зачем вы его убили? Ведь можно было просто напугать его и забрать?

— Ему было восемьдесят лет, Гарт, — напоминает Нина.

— Ясно.

— А этой шкатулке шестьдесят веков. Вы можете хотя бы попробовать это осознать? Никто из нас не имеет значения, Гарт. Мы притворяемся, что это не так, делаем вид, будто заняты чем-то важным, но планета существовала без нас миллионы лет и будет жить миллионы лет после. Каждый наш вздох — это предсмертный вздох. В человеческой жизни нет ничего священного.

— Очень удобное оправдание всему, — замечает Гарт. — По крайней мере, признайтесь, что вас обуяла жадность и вам было на все плевать. Вы могли бы ее просто выкрасть.

— Он попросил меня сдать ее в музей. Он доверял мне, — отвечает Нина. — Верил, что я передам шкатулку нужным людям. Он знал моих родителей, знал меня с детства. Думаете, он бы смолчал, узнав, что я ее продала?

— Может, надо было подкинуть ему миллиончик? — интересуется Гарт. — Этим можно было бы купить молчание.

Нина качает головой:

— Он бы отказался. Но посмотрите на это с другой стороны. Он прожил долгую, веселую и насыщенную жизнь — что́ бы люди под этим ни подразумевали. Он звонит. Говорит, что доверяет мне, и рассказывает, что́ оказалось в его руках. Я отвечаю, чтобы он не боялся, что мы сможем найти решение, что я помогу. Я спокойна, поэтому он спокоен тоже. Мы договариваемся о встрече…

— В лесу? — уточняет Гарт.

— Как можно дальше от любопытных глаз, — отвечает Нина. — Мне показалось, что наш разговор его даже немного воодушевил.

— Воодушевишься тут…

— Он едет в Кент, сворачивает на проселочную дорогу, чтобы встретиться с тем, кому доверяет. Я выхожу из машины, делаю один выстрел. Он его не увидел, не почувствовал, не успел ощутить страх. Его жизнь оборвалась мгновенно, и лучшего невозможно желать, ведь верно? Долгая жизнь и быстрая смерть — я и сама бы этого хотела. По сути, я оказала ему услугу.

— Безболезненная смерть для него и пять миллионов для вас?

— Выиграют все, — пожимает плечами Нина. — Мои родители о таком даже мечтать не могли. Я никогда больше не стану жить в бедности.

— Вы довольно хорошо стреляете, — говорит Гарт. — Убить человека одной пулей через окно — задача нетривиальная. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

— Благодаря «Ютубу», — отвечает Нина. — Я быстро учусь. Я хотела, чтобы он умер безболезненно, поэтому смотрела много видео о том, как ветеринары убивают лошадей.

— Господи! — вырывается у Гарта. — И после этого меня считают психопатом.

— Я не психопатка, — возражает Нина. — У меня мало денег и много долгов, а свою профессию я ненавижу. Моих родителей больше нет. И вот внезапно, будто с небес, свалился шанс никогда больше не работать.

— Эта шкатулка не падала с небес. Она выскочила прямиком из ада.

— Это всего лишь шкатулка, — напоминает Нина.

Гарт качает головой.

— Так что я поступила разумно. И не более того.

Гарт задумывается. Философию Нины он находит интересной. Но, как бы то ни было, согласиться с ней он не может. Убивать людей, конечно, допустимо, если они делают что-то плохое. Если этого заслуживают. Но ради прибыли? Нет. Он осознал это лишь тогда, когда Элизабет объяснила ему, что Лука Буттачи не убивал Саманту. Лука знал, что она мертва, поскольку работал с копами. Что почти не менее плохо, но все же…

При этом Лука сам убил много других людей. Когда убиваешь кучу людей, надо быть готовым, что однажды тебя сбросят с многоэтажной автопарковки. Когда-нибудь и Гарта кто-нибудь сбросит с высоты или собьет, к примеру, грузовиком, и у Гарта не будет к нему никаких претензий. Но Калдеш?

Калдеш не заслуживал смерти.

— А ведь ты могла его не убивать, — говорит наконец Гарт. — Можно было бы засучить рукава на работе, знаешь ли. Наладить жизнь, расплатиться с долгами… Взять на себя часть ответственности за свои же проблемы.

Нина кивает:

— Может, и так, но все вышло намного проще.

— Ты плохой человек.

— Всю жизнь я старалась быть хорошим человеком и не вылезала из бедности, — отзывается Нина. — Теперь я стала плохой и вдруг разбогатела.

— Убийство моей жены тоже было разумным поступком?

— Твоей жены? — переспрашивает Нина. — Саманты? Я ее не убивала.

— Не лги мне, — предупреждает Гарт.

— Я убила Калдеша, — говорит Нина. — И он ничего не почувствовал. Но твою жену я не убивала. И какой смысл был обещать мне пять миллионов фунтов, если ты думал, что я убила твою жену?

— Ты убила ее, — настаивает Гарт. — И никаких пяти миллионов не будет. Я договаривался только о том, что заставлю тебя признаться, а взамен мне будет позволено свалить.

— Кем позволено? — переспрашивает Нина.

— Попробуйте угадать, — говорит Джойс, присаживаясь за стол вместе с Элизабет и Богданом.

— Нет, это… Что вы здесь…

Больше Нина не может вымолвить ни слова.

— Давайте пройдемся вместе, — предлагает Элизабет. — Только чтобы без борьбы и суеты. Гарт, у вас есть двадцать минут, чтобы исчезнуть.

— Премного благодарен, — говорит Гарт и протягивает свой телефон Элизабет. — Я все записал.

— Но вы не можете этого сделать, — обретает дар речи Нина.

— И все же делаем, дорогая, — отвечает Элизабет. Она поворачивается к Гарту. — И куда вы теперь?

— В Испанию. Я люблю тапас. А вы будьте деликатны со своим горем, дайте ему время.

— Обязательно, — кивает Элизабет. — Если вы перестанете убивать людей.

— Обещаю, мэм, только кроме самых плохих, — говорит Гарт.

Он поворачивается и уходит, сопровождаемый своей массивной тенью. Все смотрят ему вслед.

— То есть вы просто так его отпустите? — спрашивает Нина, которую Богдан теперь ведет к автостоянке.

Элизабет и Джойс идут позади.

— Да, таковы условия сделки, — подтверждает Элизабет.

— А я могла бы заключить с вами сделку? — спрашивает Нина.

— Нет, дорогая, — говорит Джойс.

Нина оглядывается по сторонам:

— А что, если я закричу?

— Тогда я начну кричать тоже, — отвечает Элизабет. — И, поверьте, этот крик, возможно, не получится прервать.

Температура где-то ниже нуля, но при этом идет проливной дождь. Митч Максвелл карабкается по огромной куче отходов на свалке в Танбридж-Уэллсе. Под ним гора из металла и слизи. Запах пристает к нему, пока он ползет к вершине, оскальзываясь и проваливаясь в мягкое. Со лба катится отвратительный пот, который он даже не может вытереть из-за невыразимо гнусных пятен на перчатках. Все это время он копал и зарывался в глубины в поисках шкатулки, которая спасет ему жизнь. К этому моменту он уже превратился в перепуганное животное, ковыряющееся в отбросах ради выживания. Он думает о своей яхте, пришвартованной в Пул Харборе. Однажды он даже пригласил футболиста Джейми Реднаппа на барбекю. Он думает о своих конюшнях возле дома, о лошади дочери, о лыжном походе, который они запланировали на зимние каникулы. Он думает о телевизорах с сенсорными экранами и кашемировых свитерах, о водке премиум-класса в золотых бутылках и ВИП-местах на боксерских поединках. Он думает о первом классе в самолетах «Бритиш Эйрвейз», об ужине в ресторане «Скотс», о том, как с него снимали мерки для костюмов в элитном ателье «Оливер Браун» на Слоун-стрит. О за́мках с вертолетными площадками и стаканчике алкоголя на ночь. Он думает о легкости, комфорте и тихой дорогой роскоши.

Он думает о своих детях, об их школах и их друзьях с бассейнами. Металлический штырь прорывает его куртку и ранит руку. Он ругается, оскальзывается и падает. Кровь сочится сквозь куртку, когда он лезет обратно вверх на кучу. Вонючие отходы жизни человеческих масс. И где-то в этой куче зарыта шкатулка. Где-то в этой куче находится его спасение.

Он встречается с Ханифом в два часа — в отеле рядом с аэропортом Гатвик. Ханиф попросил его принести с собой шкатулку и сказал, что если Митча там не увидит, то найдет его и убьет.

Однако Митч не собирается сегодня умирать. Только не после всего, через что он прошел. Только не после той жизни, которую он сам создал для себя, — начиная от дома, в котором вырос, и заканчивая домом, которым наслаждаются его дети. Он жалеет, что успех ему принес героин, но он родился в таком месте, где особого выбора не было. С этим он вступил во взрослую жизнь и в этом достиг результатов.

Но если он найдет шкатулку, вернее, когда он найдет шкатулку, со всем этим будет покончено. Лука мертв, и афганцы больше не смогут ему доверять. Пришло время диверсифицироваться. Он разговаривал с производителями английских игристых вин. Есть один участок земли в Сассексе, в Дитчлинге: южный склон, меловая почва, все как надо. Митч его купит, и они начнут управлять настоящим бизнесом.

А что, если он не найдет шкатулку? Тогда меняем план. Он поедет в Гатвик, как задумал, но, вместо того чтобы зайти в бар отеля «Рэдиссон», он направится прямиком на регистрацию, и не успеет никто глазом моргнуть, как он уже вылетит в Парагвай трехчасовым рейсом. У него есть там давние знакомые.

Жена и дети улетели сегодня утром. Келли живет с ним достаточно давно, чтобы знать: если Митч говорит, что надо собирать чемодан и вывозить детей из страны, то у него есть на то веские причины. Келли прислала ему сообщение, когда они уже сидели в самолете. Афганцам не поймать его в Парагвае, это точно. В таком случае им придется пробиваться через колумбийцев, но на это у них духу не хватит.

Митч продолжает карабкаться вверх по склону из мусора, рука кровоточит, одежда промокла насквозь, ноги в синяках и ноют. Покинув квартиру Джойс, он тут же поехал на свалку, но здесь не разрешается лазать по кучам мусора. В общем, пара звонков и знакомства в совете графства Кент дали ему полтора часа на сегодняшние поиски. Группа мусорщиков в жилетах со светоотражающими вставками сидит в вагончике с запотевшими от чая окнами и гадает, что здесь понадобилось ливерпульцу в стеганке. Один из наиболее предприимчивых даже предложил помощь, но Митч желает все сделать сам. Никто из них не помнит никакой маленькой терракотовой шкатулки, привезенной на мусоровозе из Кента.

Митч наступает на куклу — и та произносит «Люби меня» глубоким, замедленным голосом игрушки с разряженными батарейками. Ветер швыряет ему в лицо коробку из KFC. Он отбрасывает ее в сторону и продолжает восхождение. Он почти на вершине, и вокруг воет ветер, наполненный вонью всего, что оставили после себя люди; всего, что списали в утиль. Шкатулки по-прежнему нет. Митч уже понимает, что ее не найдет. Понимает, что придется спасаться бегством. Вырывать жену с ее работы, отрывать детей от их друзей, начинать все заново, в незнакомом месте. Он вдыхает зловоние и принимает его. Вдруг сердце его замирает, когда ему чудится, что он видит шкатулку. Он роется в подгузниках и тостерах, расчищая пространство. На мгновение его захлестывает что-то вроде экстаза, но, сдвигая в сторону вешалки для одежды, он видит, что эта «шкатулка» — лишь старый ящик из-под апельсинов. Кто бы сомневался! Митч начинает истерически хохотать.

Он карабкается все выше и выше, уже не озираясь по сторонам, просто стремясь достичь вершины. Зачем? Кто знает. Мы все хотим достичь вершин, не так ли?

Митч карабкается на морозильную камеру холодильника, зеленую от скользкой слизи. Ну вот и всё — это верхняя точка, взбираться больше некуда. Он как-то ухитряется встать. Сломленный, истекающий кровью, промокший насквозь человек стоит на вершине мира. Он смотрит на открывшийся перед ним вид. Пустота. Просто серое облако, серый дождь, серый туман.

В Парагвае будет солнечнее, он найдет там работу. Построит свой бизнес, организует что-нибудь полезное. Торговлю фруктами или вроде того. Если кто-нибудь из колумбийцев захочет вступить с ним в контакт, то и прекрасно. Он сообщит им, что вышел из игры. Пусть оставят себе свой кокаин, а он займется бананами. В Парагвае ведь выращивают бананы?

Митч вытирает коричневое пятно с «Ролекса». Час дня, пора ехать в Гатвик. На минуту он кладет руки на колени, отдыхая после напряженного подъема и готовясь к спуску. При умеренном трафике он сможет…

Боль пронзает левую руку Митча Максвелла. Он сжимает ее. Он чувствует дождь, стекающий по лицу, прежде чем до него доходит, что дождя больше нет. Митч падает на колени, скользит по склизкой поверхности морозильника. Проходит еще несколько мгновений, прежде чем Митч Максвелл, лежащий на вершине кучи с пылающим сердцем, задыхающийся от боли, окруженный вонючей грязью и сумрачной серостью, закрывает глаза в последний раз.

Ибрагим опирается локтем о крышу патрульной машины и прислушивается к далекому шуму дорожного трафика.

Крис, Донна и примкнувшая к ним старший следователь Джилл Риган прибыли примерно через пятнадцать минут после ухода Джойс и Элизабет. Рон успел-таки съесть полноценный английский завтрак и теперь светится от счастья. В данный момент он находится с другой стороны машины, удовлетворенно похлопывая себя по животу через новый свитер, который в самом деле прекрасно ему идет.

— Как называется этот цвет? Светло-вишневый? — спрашивает Ибрагим.

— Красный, — отвечает Рон.

Трое полицейских слушают запись на заднем сиденье патрульной машины. Один за другим они вылезают наружу. Джилл поднимает телефон.

— Второй голос на этой записи принадлежит Гарту? — уточняет она.

— Его ни с кем не спутать, — отвечает Ибрагим.

— А где он? — интересуется Крис.

— Сбежал, — отвечает Рон. — Он слишком здоровый. Мы не смогли его остановить.

— Вы сказали, чтобы мы приехали сюда в три, — говорит Джилл. — А запись на этом телефоне начинается раньше двух.

Ибрагим пожимает плечами:

— Без понятия. Вам нужно поговорить с Элизабет.

— И где Элизабет? — спрашивает Крис.

— Возвращается в Куперсчейз, насколько мне известно. Сейчас мы стараемся не напрягать ее слишком сильно.

В настоящее время Элизабет и Джойс едут домой с Марком из робертсбриджского такси. Марку объяснили, что ехать довольно далеко и что он не сможет присоединиться к Рону за английским завтраком. Похоже, его это немного расстроило, но повел он себя как истинный профессионал.

— Значит, вы с Роном все это организовали сами? — спрашивает Крис.

— Мы вполне дееспособны, — отвечает Ибрагим, пока Рон извиняется за негромкую отрыжку.

— Давайте-ка уточним для ясности, — говорит Джилл. — Вы позвали нас сюда к трем часам и сказали, что передадите нам Нину Мишру, Гарта и шкатулку. Я вижу Мишру, но не вижу ни Гарта, ни шкатулки. И после этого вам можно доверять?

— Я бы так вам ответил, — произносит Ибрагим, — в нашу защиту: мы уже передали вам героин. А сейчас передаем убийцу Калдеша Шармы и Саманты Барнс.

— Женщину-убийцу, — уточняет Рон.

— Теперь подчеркивать пол не принято, Рон, — замечает Ибрагим.

— Однако человек, который, скорее всего, убил Луку Буттачи, таинственным образом исчез. А может, он убил и Дома Холта, — говорит Джилл. — Ну ладно, а где же шкатулка?

Рон пожимает плечами.

— Я говорила, что будет проще принять это, мэм, — вмешивается Донна. — Честно говоря, это сэкономит кучу времени.

— Я уверен, что шкатулка рано или поздно всплывет, — говорит Ибрагим. — Что касается Гарта, то однажды правосудие настигнет и его. Однако мне почему-то кажется, что ваше начальство уже будет в восторге от раскрытия двух убийств и обнаружения героина. Полагаю, вы его проверили?

— Чистейший, — отвечает Крис.

— Значит, теперь вы сможете арестовать и Митча Максвелла, — замечает Ибрагим.

— Я бы сказал, результат достойный, — говорит Рон.

Он жестом указывает на «Дайхацу», и Богдан выходит, чтобы привести к ним Нину.

Джилл встречает их на полпути, зачитывает Нине ее права, надевает наручники и ведет к патрульной машине.

Крис смотрит на Богдана:

— Я понимаю, что все они нам лгут. Но вы, должно быть, знали, что должны были подъехать сюда в два?

— В 13:52, — уточняет Богдан.

— И вы все равно солгали нам? — продолжает Крис. — Солгали Донне?

Богдан смотрит на Донну.

— Он не лгал мне, — отвечает та. — Я тоже знала. Гарт был единственным, кому Нина могла признаться. А без признания мы бы ничего не добились. Я готова была на все, лишь бы ее взять. Калдеш стал первым человеком, узнавшим, что Богдан в меня влюблен.

— Я еще рассказывал одному парню в спортзале… — начинает Богдан.

— Не порти момент, милый, — перебивает его Донна.

Крис смотрит на разношерстную команду: Рон и Ибрагим, Донна и Богдан. Он качает головой:

— А где все-таки шкатулка?

— Она нужна Элизабет, — отвечает Ибрагим. — Надеюсь, этого достаточно, чтобы ты нас простил?

Ханиф смотрит на часы, допивая кофе. Митч Максвелл не придет. Смешно и думать, что он внезапно войдет в отель «Рэдиссон» аэропорта Гатвик со шкатулкой в руках.

Значит, так тому и быть. А ведь это Ханиф придумал весь план. Саид получил предложение о покупке шкатулки от шведа, который живет в Стаффордшире с десятью миллионами, прожигающими дыру в его кармане. Вместо того чтобы утруждать себя разработкой нового сложного маршрута для контрабанды, почему бы просто не воспользоваться старым? Если бы они рассказали Митчу и Луке о задуманном, то те затребовали бы долю. Хотя на самом деле их следовало поставить в известность. Теперь-то ясно, что они проявили бы намного больше осторожности. Правда, Ханиф узнал, что у них давно были проблемы с поставками, поэтому им вообще не следовало доверять.

Следить за шкатулкой неотступно и забрать ее у Луки Буттачи должен был юный двоюродный брат Ханифа. Он даже купил ему мотоцикл за хлопоты. Но потом шкатулка пропала, и его родственник всего лишь гонялся за призраками.

Как бы то ни было, Ханиф напортачил. Думал, что самый умный, но не справился с домашней работой. Деньги потеряны, многие умерли, и все это из-за него.

Однако невозможно вечно извиняться за каждую маленькую ошибку, верно? Так и с ума сойти недолго. Хаос, следующий за вами по пятам, — это не ваша вина.

Если он вернется обратно в Афганистан, то его тоже убьют, и поэтому, поразмыслив, Ханиф решает остаться в Лондоне, вне досягаемости Саида. Торговать героином он научился быстро, не говоря уже о том, что это было очень, очень прибыльное дельце, но теперь, возможно, пришло время воспользоваться полученными навыками и заняться чем-то новым. Начать все с чистого листа, отбросив сожаления.

Один университетский друг предложил ему работу в хедж-фонде, а другой человек, с которым он познакомился на устроенном в его честь ужине, позвал в политику, предложив несколько полезных знакомств.

Приятно, когда есть варианты.

Кэролайн убивает людей для Конни, причем давно. Если требуются ее услуги, достаточно позвонить по номеру прачечной самообслуживания в Саутвике и спросить об услуге стирки. Она искусна, надежна и являет собой глоток свежего воздуха в отрасли, где традиционно доминируют мужчины.

Конни отправляет ей электронное письмо с хорошими новостями. Кто-то другой убил Луку Буттачи вместо них. Все электронные письма Конни шифруются с помощью очень сложного программного обеспечения, которое запрещено во всех странах мира, кроме Венесуэлы. Естественно, Кэролайн сохранит за собой пятидесятипроцентный задаток за работу, согласно их обычному уговору.

В последнее время у Конни и Кэролайн работы было чрезвычайно много.

Надо уметь ловить возможности, выпадающие на вашу долю. Именно так Конни достигла своих успехов. Не с тюрьмой, понятное дело, это как раз пример неудачный, а тогда, когда стала главным торговцем кокаином на южном побережье Англии.

Да и теперь, когда читает очередное электронное письмо от Саида из Афганистана — главного торговца героином.

При этом Конни ощущает вину, изо всех сил пытаясь понять, с какой стати. Она чувствует себя виноватой и признаёт, что эта эмоция для нее в новинку. Она ей ни капельки не нравится, но в кои-то веки Конни не хочет от нее закрываться. Она пользуется советом Ибрагима — впускает эмоцию внутрь. Надо смириться, даже если от этого больно. Ведь чувство вины действительно причиняет ей боль.

Все началось с того, что Ибрагим рассказал ей о Калдеше.

Конни рада, что они поймали женщину, убившую Калдеша, — в самом деле рада. Он ведь был совсем не при делах, верно? Если вы плотно варитесь в этом бизнесе, то должны быть готовы в любой момент схлопотать пулю. Таковы издержки профессии. Но Калдеш лишь попробовал ввязаться в то, во что ввязываться не стоило. Конни гордится тем, что знает всё, но даже ей не удалось понять, кто стрелял в Калдеша. Никто в мире наркоторговли не знал этого, и теперь она понимает почему. Убийство Калдеша не имело никакого отношения к наркотикам.

Однако в тот момент, когда Ибрагим рассказал ей о Калдеше, она начала планировать. Митч и Дом испытывали огромные проблемы, и новая неудача подкосила их еще больше. Конни почувствовала, что они слабы, учуяла возможность завладеть их бизнесом и перешла в атаку. Не успел Ибрагим закончить свой рассказ, как она приняла решение убить Дома Холта. Два часа спустя она уже звонила в прачечную самообслуживания в Саутвике.

Она помнит, как они спорили с Ибрагимом, есть ли разница в том, чтобы убивать кого-то или платить кому-то за убийство. В тот раз они согласились остаться каждый при своем мнении, но, возможно, Ибрагим был прав.

Кэролайн убила для нее Дома Холта и взяла заказ на убийство третьего заместителя Максвелла, Ленни Брайта. Следующим в списке был Лука Буттачи.

Навестить ее приезжала и Саманта Барнс. Питая ту же идею, что родилась у Конни. Она предложила партнерство. Конни выслушала, признала некоторые преимущества, которые могли бы обеспечить бизнесу Саманта и Гарт, и пообещала ей подумать. Они пожали друг другу руки, и через несколько минут Конни снова разговаривала по телефону с прачечной самообслуживания. Ходят слухи, что полиция обвинила в убийстве Саманты Нину Мишру. Бедная Нина. Хотя, если судить по опыту Конни, стоит только начать убивать людей — и пошло-поехало. Аппетит приходит во время еды.

Вообще-то одновременно с Самантой Кэролайн намеревалась убить и Гарта, но тот почему-то не пришел домой. Наверное, его что-то спугнуло. Стоит признать, у канадского парня довольно хорошо развит инстинкт самосохранения. Сейчас его и в стране-то нет, и теперь он — ходячая мина, которую, возможно, когда-нибудь придется нейтрализовать.

Но с чего вдруг она чувствует себя виноватой?

Все, кого убила Кэролайн, были так или иначе связаны с наркобизнесом, так что вина ее гложет совсем не за это. В зеркальной ситуации точно так же убили бы ее.

Договор с Саидом заключен, и отныне она крупнейший импортер героина, но и это не причина для чувства вины. Если кто-то в любом случае будет импортировать героин, то почему бы не она?

Но, если честно, она знает, в чем причина. Разумеется, знает. Это из-за того, что она солгала Ибрагиму. Хуже того, она использовала его. Она хотела извиниться, когда он приходил на днях, но пока не нашла нужных слов. Конни даже не помнит, извинялась ли когда-нибудь искренне. Она попросила свою флористку отправить ему цветы, но это вряд ли сойдет за извинение.

Конни закрывает глаза. Она вспоминает о Гарте, бегающем на свободе. Рано или поздно он узнает, что Конни заказала смерть его жены, и захочет отомстить. Это даже прекрасно, Конни нравится думать о подобных вещах. Гарт против Конни — такая битва достойна внимания!

Однако образ Гарта сменяется образом Ибрагима — с его добрыми глазами и нежной душой. С его искренней верой в нее. Она изо всех сил сопротивляется, пытаясь сосредоточиться на оружии, наркотиках и хаосе, но доброта Ибрагима побеждает.

Когда-нибудь Конни придумает, как извиниться.

Джойс

Шкатулка, та самая простая маленькая шкатулочка, в которой когда-то запирали духов и дьяволов, затем прятали большой пакет героина, потом она хранила средство для прочистки засоров, универсальную политуру и пакеты для мусора, теперь содержит прах Стефана. Джонджо полетел с нею в Ирак. Я видела фотографии в соцсетях. Представляете, я даже не знала, что профессорам разрешают заводить там профили!

Шкатулка заняла свое законное место в Багдаде, и у нас теперь есть бессрочное приглашение в музей, если мы когда-нибудь окажемся в тех краях. Правда, в какой-то момент Министерство иностранных дел Великобритании принялось вставлять палки в колеса, однако Элизабет уладила все одним звонком.

Элизабет хочет слетать туда в следующем месяце. Она обещала Стефану, что однажды они посетят Багдад вместе. Уже вскоре они с Виктором отправятся в Дубай, чтобы проверить кое-какие зацепки по делу Бетани Уэйтс, и, судя по всему, перелет из Дубая в Багдад не будет слишком трудным.

Можно только гадать, чем мы с ней займемся, когда она вернется. Пока ее не будет, Богдан хочет сделать ремонт. Ну, такой, скорее, косметический. Не стоит закрашивать все подряд, пока человека нет дома.

В Куперсчейзе полно вдов и вдовцов. Мы все засыпаем с призраками и просыпаемся в одиночестве. Но надо продолжать сражаться, и Элизабет продолжит, не сомневайтесь. Конечно, не каждый помогает своему мужу уйти из жизни, но — строго между нами — таких людей гораздо больше, чем вам кажется. Любви присущи собственные законы.

Мы узнали, что Митч Максвелл умер, пытаясь найти шкатулку на свалке. Когда с мечом живешь, от него и умрешь. А у Рона бедро все еще побаливает.

Вы, верно, подумаете, что чем ближе подбираешься к смерти, тем больше она беспокоит, но, по-моему, все наоборот. Я ее не боюсь. Меня пугает боль, но не смерть. Наверное, и перед Стефаном встал такой выбор.

Что же еще вам рассказать? Джоанна подарила мне фритюрницу. Пока я просто экспериментирую с ней — на спагетти болоньезе и сосисках в тесте, — но все идет хорошо. Как мы помним, недавно у меня был чайник, полный бриллиантов, а потом микроволновка, полная героина, так что никогда не угадаешь, что и как может пригодиться в следующий раз.

Мервин был рад, что к нему вернулись пять тысяч фунтов, но, вообще-то говоря, его сердце разбито. Мне хотелось бы сказать, что это послужило ему уроком, но недавно я узнала, что Мервин решил отдать всю сумму брокеру, который ни с того ни с сего прислал электронное письмо с предложением вложиться в секретный фонд, «о котором умалчивают эксперты». Донне снова пришлось заскочить и перекинуться с ним парой словечек.

Рон и Полин провели выходные в Копенгагене. Я спросила у Рона, как ему город, и он ответил, что как любой другой за границей. Не думаю, что мы повезем прах Рона в Багдад, когда он умрет.

А еще — я вам клянусь! — на нем была сиреневая рубашка поло. Она очень подходит к его глазам.

Ибрагим стал каким-то молчаливым. Мне кажется, ему трудно находиться рядом с горем. Возможно, он принимает все слишком близко к сердцу, взваливая на собственные плечи. Конечно, мне тоже грустно, когда грустят другие, но в жизни и так достаточно своих печалей, так что надо быть с этим поосторожней. Иногда стоит просто скинуть свой большой плащ, не так ли?

Я видела, как в субботу он обедал с Компьютерным Бобом. Меня это очень порадовало. Иногда Ибрагим слишком сильно зависит от компании Рона, но я думаю, что с Бобом у них гораздо больше общего.

В этом году нарциссы распустились очень рано. Уже почти восемьдесят лет я наблюдаю, как распускаются нарциссы, и они по-прежнему для меня маленькое чудо. Как интересно все еще быть живой, все еще видеть цветы, которых так много людей уже никогда не увидят! Каждый год они высовывают свои любопытные головки, желая посмотреть, кто еще остался здесь, чтобы насладиться представлением. Правда, в этом году они появились очень рано, что, скорее всего, связано с глобальным потеплением, от которого в итоге все умрут. Но разве это помеха тому, чтобы оценить цветок по достоинству? Он дает надежду даже в апокалипсис.

Алан побывал у ветеринара после того, как кошка поцарапала ему нос. Рон пришел в великое негодование. Он не мог поверить, что Алан проиграл драку коту, но Алан от природы любовник, а не боец. Ветеринар сказал, что Алан в прекрасной форме и что видно, как хорошо я о нем забочусь. Я ответила, что Алан тоже хорошо заботится обо мне.

Кажется, теперь мы сможем насладиться тишиной и покоем, да? Парой месяцев без убийств и трупов, без бриллиантов и шпионов, без оружия, наркотиков и опасных людей. Надо дать Элизабет время встать на ноги.

Но я скажу вам, чего бы мне хотелось вместо этого: свадеб. Все равно кого с кем. Донны с Богданом, Криса с Патрис, Рона с Полин, а может быть, даже Джоанны с ее председателем футбольного клуба. Вот что начинаешь ценить, когда становишься старше. Когда вокруг сплошные похороны и слишком мало свадеб. А я люблю свадьбы. Давайте устраивать их почаще. Давайте любить.

Кстати, есть еще кое-что, о чем я забыла упомянуть. Помните, несколько недель назад, до всей этой заварушки, я рассказывала вам о человеке по имени Эдвин Мэйхем? Ну, о нашем новом будущем соседе?

Меня так впечатлило его имя, что я немедленно нафантазировала себе кучу замечательных вещей. О том, что он мотоциклист-каскадер или какой-нибудь рестлер.

И что бы вы думали? Оказалось, что это была лишь опечатка и что на самом деле его зовут Эдвин Мэйхью, а это, разумеется, куда приземленнее. Когда он все-таки заехал и я зашла навестить его, на нем был только джемпер и старые плисовые брюки. Он родом из Каршалтона и всю жизнь проработал геодезистом. Его жена умерла года четыре назад — по мне так достаточно приличный срок, — и его дочь, ровесница Джоанны, которая тоже живет в Лондоне, убедила его переехать сюда. Я спросила, пьет ли еще его дочь нормальное молоко, и он ответил, что нет. Он сказал, что на прошлой неделе она приготовила ему латте с куркумой и ему он совершенно не понравился.

В общем, как бы то ни было, но дочь Эдвина Эмма (кстати, прекрасное имя, я бы хотела быть Эммой) решила, что Куперсчейз может подарить ему новую жизнь. Я уже знаю, что Эмма права, но было заметно, что Эдвина мучают сомнения. «Не обижайтесь, — сказал он, — но меня тревожит, что здешний темп жизни может показаться мне слегка замедленным».

Можно подумать, Каршалтон — это вроде Лас-Вегаса!

Однако он очень обрадовался моему лимонному безе и сказал, что если мне когда-нибудь понадобится что-нибудь починить, то в этом он большой мастер. «Краны, полки, что угодно», — сказал он. Я ответила, что у меня есть картина Пикассо, которую нужно повесить, и он только рассмеялся.

Он заварил для нас чай, потом зашел с грелкой для чайника на голове и притворился, будто не может ее найти. Алан пришел в дикий восторг. Я пообещала показать ему окрестности и познакомить кое с кем из местных обитателей. Сразу видно, что он прекрасно впишется в нашу компанию. Однажды я расскажу ему, как думала, что его зовут Эдвином Мэйхемом. Не сегодня — когда-нибудь в другой раз.

В том-то и прелесть Куперсчейза. Со стороны кажется, будто тут тихо и степенно, как на сельском пруду летним днем. Но на деле здесь никогда не прекращается движение, не прерывается круговерть из старения, смертей, любви, горя, последних украденных мгновений и упущенных возможностей. Старость всегда безотлагательна. Ничто не подарит вам ощущение жизни так, как неизбежность смерти.

И это напомнило мне кое о ком.

Джерри, я знаю, ты никогда на самом деле не прочтешь это, но вдруг все-таки прочтешь? Вдруг прямо сейчас ты читаешь через мое плечо? Если да, то тот серебряный соусник, который ты купил на гаражной распродаже, сейчас в большой моде. Так что ты был прав, а я ошиблась. А еще, если ты читаешь меня, — я тебя люблю.

Я не хотела, чтобы это выглядело печально, наверное, я просто слегка устала. Возможно, мне не помешает отпуск — небольшая приятная пауза где-нибудь не здесь. Джоанна покупает небольшой дом в Котсуолдсе, так что, пожалуй, именно этого мне как раз и недостает. Я ведь в самом деле очень горжусь ею и всем, чего она достигла. Представьте, она ответила на мое сообщение о миндальном молоке и сказала, что теперь я официально хипстер. Я тут же похвасталась об этом Рону, и он сказал, что если дело так пойдет дальше, то и ему когда-нибудь придется стать псевдохипстером.

Сегодня я хочу сделать торт со взбитыми сливками и фруктами. Только с манго. Вот вы сейчас, наверное, удивились, да? Я видела, как такое приготовили в программе «Субботняя кухня». Хватит и Ибрагиму, и Рону, и Элизабет. А возможно (пока только возможно), какой-нибудь кусочек достанется и Эдвину Мэйхью.

Кстати, когда я заходила знакомиться с Эдвином, он спросил меня о том, не состою ли я в каком-нибудь клубе Куперсчейза.

Подумать только, я и какой-нибудь клуб Куперсчейза!

Наверное, это разговор не на ночь глядя, верно?

Пожалуй, самое время ложиться спать. Я понимаю, что это покажется глупым, но я чувствую себя не такой одинокой, когда пишу. Так что спасибо вам за то, что составили мне компанию, — кем бы вы ни были.