Франческа вышла первой. Прикрыла глаза от солнца. Посмотрела на ярко-красные ворота. Свет бил в глаза, мешая что-либо различить, но они точно были там — так человек, встречи с которым ты бесконечно долго ждал, приветствует тебя, раскрывая свои объятия. Франческа улыбнулась.

Она скрылась в салоне черного «Рено сценик» и вытащила из автокресла Эмму, младшую дочь. Едва оказавшись на руках, годовалая малышка с пепельными кудряшками, такими же, как у отца и сестры, сжала ее ладонь. Больше всего на свете она любила играть с пальцами Франчески. Даже ее первым словом был палец, других она, кажется, и не знала.

Девочка устроилась в объятиях матери. Та указала на ворота.

— Видишь, дорогая, какие они красивые, красные? — спросила Франческа.

Эмма взволнованно заерзала, словно танцуя. Франческа засмеялась и легонько поцеловала девочку в ухо. Эмма была неотразима. Франческа сжала ее крепче. Сделала шаг к воротам.

Она не могла оторвать от них глаз.

Массимо, ее муж, тоже вылез из машины. Потянулся к задней дверце, открыл ее. И появилась Анджела, старшая дочка. Сначала одна нога на земле, потом другая, кроссовки со звездочками, которые девочка надевала каждый день. Массимо немного наклонился и взял ее за руки, помогая выбраться из салона. Береги голову.

Франческа улыбнулась. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что происходит за спиной: сцена повторялась каждый раз, где бы они ни оказались.

Голосок Анджелы доносился будто издалека, ему вторил мужской голос, который Франческа знала лучше всех голосов на свете: Массимо. Затем муж и старшая дочь подошли к ней. Вот они уже рядом. Франческа взяла дочь за руку. Ее макушка почти на уровне пояса — как быстро она выросла! Их ожидают прекрасные дни, и надо не забыть насладиться ими сполна. Массимо обнял жену за плечи. Все четверо посмотрели на ворота.

Теперь Франческа могла хорошенько их разглядеть: ярко-красные, кажется, что свежевыкрашенные, литые, величественные, всего в нескольких метрах. Неприступные. И она отчетливо видит каждую малюсенькую деталь. Франческа снова улыбнулась — возможно, никогда прежде ее лицо не сияло таким счастьем.

Ее окружало все, что она любила. Идеальный круг: муж, дочери и их новый дом за красными воротами. И в этом доме наконец-то появится шанс осуществить свою мечту. Поработать над книгой.

Он, ее мужчина, отец ее дочерей, сказал, ласково касаясь ее спины:

— Франческа, ты готова?

Она была готова, она никогда не чувствовала себя так хорошо. Новый мир начинался именно здесь. Она нежно прижала к себе Эмму.

— Ну, мы идем? — сказал Массимо, обращаясь к семье, и засмеялся.

Франческа вдохнула воздух последних дней февраля, которые здесь казались весенними, и ответила:

— Идем.

Рука, удерживающая Эмму, немного ныла — слабая тупая боль, фон, напоминающий шум в ушах. На самом деле неприятное ощущение приносило радость: весомое, живое свидетельство существования дочери.

Потому что Франческа была матерью и хотела быть ею больше всего на свете, а матери всегда обнимают своих дочерей.

Анджела устала, тряхнула руку Франчески, а потом вырвалась. Вихрем пролетела несколько метров до ворот. С каждым шагом серьезность, которая появилась в ней с тех пор, как родилась младшая сестра, исчезала; Анджела снова превращалась в ребенка, и это было так заметно. Девочка бросилась всем телом на ворота, да так, что отскочила рикошетом назад, но створки даже не пошевелились.

— Первая! — крикнула она, хохоча, и обернулась к родителям, ожидая заслуженной похвалы. Те кивнули, улыбаясь, и впервые за несколько месяцев глаза Анджелы, по-кукольному большие и круглые, перестали строго смотреть на мать и отца, как происходило с пятилетнего возраста. Они сияли от радости.

— Ка-сный.

Франческа недоверчиво посмотрела на Эмму. Детка сказала: «красный». Ее первое слово после «пальца».

— Очень хорошо, дорогая! Красный, да! — и Франческа снова поцеловала ее.

Массимо, нагруженный чемоданами, присоединился к Анджеле у ворот. Повернулся к Франческе. Он никогда еще не выглядел настолько довольным.

Здесь мы будем счастливы.

Свободной рукой Франческа дотронулась до красных ворот. Толкнула створку, открывая ее, чувствуя, как та накалилась от солнца. И боль, словно от укуса, внезапно пронзила ее ладонь.

Она отдернула руку от раскаленного металла. Посмотрела на руку.

Кровь, красная, цветом темнее краски ворот, текла по ее ладони к запястью.

Франческа удивленно посмотрела на ранку. Потом прижала ладонь к губам.

Все еще держа Эмму на руках, осмотрела ворота. Ничего. Должно быть, какое-то насекомое. И ранка почти прекратила кровоточить.

— Вы кого-то ищете? — отвлек ее властный голос. Франческа и думать забыла о руке.

С ней заговорила маленькая, очень худая женщина лет шестидесяти пяти, с волосами, собранными в пучок. В руках метла до этого она подметала двор. Женщина пристально смотрела на Франческу.

И не двигалась с места, словно преграждая путь. Мы семья Феррарио, — Франческа протянула было руку, но вспомнила о ранке и отдернула ее. — Новые жильцы.

Женщина смотрела на ее кисть, словно переваривая услышанное. Франческа обернулась за поддержкой к мужу, но тот, как назло, немного отстал. Зато ее догнала Анджела. Прижалась к ноге матери.

— Пусть проходят, Агата.

За спиной сухопарой женщины появился невысокий мужчина с густыми белыми волосами, приглаженными водой или гелем, одетый в голубую рубашку и серые брюки. Услышав его слова, Анджела оторвалась от матери и побежала вперед. Массимо пробормотал приветствие консьержам и торопливо зашагал за ней. Оба, радостно-возбужденные, устремились во двор. Франческа смотрела им вслед.

Невысокий мужчина продолжал изучать ее очень серьезным взглядом, а женщина снова взялась за метлу, не сводя глаз с отца и дочери. Франческа ждала, сама не зная чего. Затем мужчина приветливо улыбнулся.

— Вы Феррарио, да-да, — сказал он. — Лестница «Б», пятый этаж, квартира восемь. Вы рано, мы ждали вас к полудню. Я Вито, консьерж. Но мы уже встречались. Помните? — он протянул руку. Франческа ответила на пожатие левой рукой. Ладонь мужчины была теплой, мягкой, с неожиданно гладкой кожей.

— Моя жена, Агата, — Вито указал на женщину с метлой.

Агата перестала мести. Кивнула, что означало: добро пожаловать. Вито подошел ближе.

— Какая красивая малышка, — сказал он и взъерошил Эмме волосы.

Та в ответ распахнула глаза и глухо вскрикнула. Она всегда так делала. Поэтому мама и папа в шутку звали ее Психо. Вито продолжал улыбаться.

— Какая темпераментная, — он осторожно убрал РУКУ.

— Она проголодалась… — Франческа смущенно посмотрела на дочь. — Массимо?

Муж вернулся, растрепанный и веселый, в волосах цветы жасмина, которыми посыпала его голову Анджела. Старшая дочь свернулась клубочком на клумбе. Франческа улыбнулась.

Кажется, Анджела снова почувствовала себя ребенком, каким была до рождения Эммы. Старшая дочь с самого раннего возраста хохотала как сумасшедшая по любому поводу, размазывала яблочное пюре по лицу, рукам, одежде; ее глаза с выпачканными кашей ресницами округлялись, стоило чему-либо попасть в ее поле зрения, — она удивлялась всему так, будто каждый раз совершала невероятное открытие. Мир был чудесным, восхитительным местом. Пытливый, строгий взгляд появился у Анджелы сразу после рождения Эммы. Еще накануне родов она рисовала синее море, красный дом, желтое солнце, напевая «Брата Мартино»[5] или «Афтехаус»[6] — ей особенно нравилась песня «Баллада для моей маленькой гиены»[7], дочка пела ее с отцом — и постоянно просила Франческу включить мультфильм «Коты-аристократы»: «Опять, мама, опять». А на следующее утро, в день своего рождения — ей исполнилось четыре годика — Анджела стояла радом с отцом в роддоме и сурово смотрела на родителей и новорожденную сестренку. С тех пор для Франчески и Массимо она стала Генералом.

И больше Анджеле не нравились «Коты-аристократы». «Это старый мультик, мама», — заявила она, скрестив руки. Но теперь девочка будто заново родилась.

Массимо о чем-то разговаривал с консьержем, но Франческа не слышала ни слова. Эмма, разглядывая двор, успокоилась в ее объятиях.

Тут стояли шесть синих зданий. Очень чистых. Две группы по три строения по обе стороны двора. В каждом здании пять этажей плюс терраса наверху. В некоторых квартирах за балконами с решетками, выкрашенными в такой же красный цвет, как и ворота, буйствовала зелень, высаженная в ящики и вазоны: камелии, цикламены, мандарины, жасмин, мимозы и даже небольшое банановое дерево — словно жильцы соревновались друг с другом. У Массимо был диплом биолога, и Франческа теперь тоже хорошо разбиралась в растениях. Повсюду разносится аромат цветов и зелени. Французские двери и окна распахнуты настежь.

Франческа присмотрелась и заметила, что ни в одной квартире нет занавесок. Можно было разглядеть всю обстановку через окно. Издалека все выглядело аккуратным, безупречным, а люди передвигались по комнатам, как виртуальные модели в проектном эскизе хорошего архитектора.

Франческа перестала рассматривать здания. И только тогда обнаружила, что двор переполнен детьми. Только тогда услышала веселые крики, смех, топот и шум. В душе пробудилось тепло. Рядом с дальними от ворот домами малыши облепили красно-желтую пластиковую горку и красные качели. А в глубине двора виднелся новенький сарайчик лимонно-желтого цвета. Все эти краски были предвестниками весны и сияли под солнцем, которое казалось по-летнему ярким.

— Эй! Поможешь мне? — Массимо осторожно тряхнул её за плечо.

Франческа пришла в себя и захотела обнять его. Но не смогла, потому что Массимо, увешанный чемоданами, уже протягивал ей ручку сумки на колесиках. Эмма в одной руке, сумка в другой, Франческа пошла к лестнице «Б». Массимо скрылся за дверью подъезда.

— Мама? — окликнула ее Анджела.

Франческа обернулась. И получила в лоб камешком. Перед глазами закружились звезды. Эмма покачнулась на руках матери.

— Какого чер…

— Простите, синьора! — к ней обратился подросток лет шестнадцати, высокий, стройный, очень красивый, его густые вьющиеся волосы спускались до плеч. — С вами все в порядке? Простите, нам очень жаль.

Парень подошел к ней. Он немного вспотел, выглядел расстроенным, но в то же время невинным, двигался энергично, как наэлектризованный. Следом за ним шли две маленькие девочки лет пяти, ужасно удрученные и явно ожидающие выволочки. Парень, указав на них, сказал с глубоким вздохом:

— Мы играли в классики, Тереза бросила камень слишком далеко. Простите нас. Вы правда в порядке? Тереза, извинись перед синьорой.

Тереза неохотно шагнула вперед, лицо красное, маленькие ручки скрещены за спиной, голова опущена, волосы взъерошены. Франческа помассировала лоб.

— Извините, — выдавила наконец Тереза. У нее были черные волосы, заплетенные в две растрепанные косы, голубые глаза с золотыми искорками.

— Дай синьоре руку, — велел подросток.

Малышка протянула детскую ладошку, крошечную и пухленькую. На запястье был завязан маленький ярко-красный браслетик, по сути — небольшая ленточка.

Анджела, спрятавшись за спину матери, хмуро посмотрела на девочку. Франческа повернулась к юноше и указала на Эмму:

— Она могла попасть в мою дочь.

— Пожалуйста, никому не говорите, — попросил парень и смущенно потоптался на месте. — Родители платят мне, чтобы я присматривал за ними, и, знаете…

На его лице появилось то же выражение, что и у Терезы, и он стал еще красивее, и эта бросающаяся в глаза красота и мерцающее за ней будущее заставили Франческу подумать: мои дети будут такими же красивыми в его возрасте. Девочке позади Терезы стало скучно. Она расставила руки и принялась бегать кругами, притворяясь, что летит. Она носила такой же красный браслетик.

— Девочка, — вдруг радостно сказала Тереза Анджеле. — Пойдешь на горку? Мне нравится кататься, успокаивает.

Успокаивает? Франческа посмотрела на нее. Анджела тоже иногда выдавала что-нибудь этакое. Ей захотелось улыбнуться.

— Можно? — спросил подросток.

— Если она захочет, — ответила Франческа.

— Нет, — ответила Анджела с горящими глазами и еще теснее прижалась к матери.

Тереза с подругой беззаботно ринулись прочь и начали гоняться друг за другом. Они перестали кричать, только когда заметили бело-серого котенка с маленькой круглой головкой, и принялись его гладить. Животное приняло ласку — глазки полуприкрыты, по мордочке расплылась блаженная улыбка. Чуть дальше стояли миски с едой и водой. При виде кота Анджела вспыхнула счастьем. Но не вышла из-за спины матери.

— Это Бирилло, дворовый зверь. Его все тут любят. Это всехний котенок, — подросток наклонился и уперся руками в колени, чтобы поговорить с Анджелой. — Он всегда здесь, если захочешь с ним поиграть. Теперь он и твой котенок. — мальчик ждал ответа, но Анджела не проронила ни звука. — Ничего. Я до сих пор чувствую себя виноватым, — подросток смущенно улыбнулся одними глазами. И добавил: — В любом случае меня зовут Карло. И мне очень жаль. Добро пожаловать.

И он деловито зашагал к девочкам.

Как Франческа и представляла, их новый дом распахнул перед ними свои двери на пятом этаже. Они с Массимо видели кондоминиум всего пару раз, и еще несколько раз она приезжала сюда одна. Очень непросто организовать переезд из Милана в Рим, когда, с одной стороны, на тебе висят дети, а с другой — работа. Так что либо она ехала смотреть квартиры, а муж оставался с дочерьми, либо наоборот. В покупку этого жилья были вложены все их сбережения, все их усилия. Они вычерпали все до донышка. Мысль взволновала Франческу: это все, о чем можно мечтать. Она словно совершала прыжок в темноту — бросить любимую работу в журнале, лучшую подругу и коллегу Еву, людей, которых она знала с рождения, отца, места, где родилась и выросла, одним словом, знакомый и родной Милан, и вслед за Массимо уехать в Рим, где у них никого не было. Родители ее мужа, коренные миланцы, лет десять назад переехали во Фьезоле, маленький городок под Флоренцией. От Рима, в общем-то, недалеко, но эти двое никогда не покидали свое убежище среди холмов Тосканы. Они отказались от машин, поездов, самолетов: «Никуда дальше газетного киоска я от дома не уйду», — заявил отец Массимо. И за десять лет ни разу не нарушил своего слова.

Франческа приложила массу усилий, совершенствуясь в мастерстве иллюстратора, и со временем достигла определенных высот, хоть ей это и непросто далось. Сначала появилась на свет Анджела, потом Эмма, но Франческа и Массимо всегда помогали друг другу в повседневных хлопотах. Казалось, жизнь налаживается, Эмме исполнилось шесть месяцев, и Франческа вернулась к работе. А потом — эта новость.

«Ты спишь? — спросил Массимо в ту ночь. — Эй. Ты спишь?»

«Спала, — повернувшись, она посмотрела на мужа. — В чем дело?»

Нет, Массимо не хватило смелости предложить ей такое безумие: переезд в Рим. Но среди университетских преподавателей проводился конкурс, и у ее мужа были очень хорошие шансы на победу. Он предложил ей всего лишь подумать.

«Давай поговорим об этом завтра, что скажешь?»

Но через несколько минут она придвинулась к нему в постели, обняла и прошептала:

«Это ужасно интересно. У меня есть одна идея».

Приоткрывать свой замысел она не стала. И в последующие дни, когда он спрашивал, только улыбалась, игриво и загадочно. Через месяц они узнали, что Массимо выиграл конкурс.

«Уверена, что хочешь переехать?» — спросил он. Она обвила руками его шею. А на следующий день позвонила подруге-редактору и сказала: «Пора, пора мне решиться и сесть за книгу, которую ты всегда просила меня написать».

Голос Евы в трубке задрожал от восторга.

«Фра-а-а! — она всегда так говорила. — Ка-а-акие прекрасные новости! Отли-и-ично! Когда сдашь рукопись?»

Текст детской книги, которую Франческа задумала давным-давно, был готов. «Подруга-темнота». Не хватало только иллюстраций. Рисование было ее страстью, самым прекрасным делом на свете, но раньше она рисовала только для себя. Франческа всегда думала, что рано или поздно бросит все, чтобы осуществить свою мечту. И вот этот момент настал.

«А когда нужно сдать?»

Сразу после этого разговора она сообщила начальнику о своем решении уволиться с должности арт-директора журнала. Ее попросили поработать еще два месяца, и это время пролетело незаметно. В ее последний день в редакции все плакали.

— Ты уверена? — спросила Ева, когда они вместе возвращались домой по Навильи[8]. Остановилась и взглянула на Франческу. — Ты сумасшедшая. Это дело всей твоей жизни.

Но Франческа не испытывала никаких сомнений. Массимо получил прекрасную возможность реализоваться, его карьера шла в гору. Результат, заработанный страстью и талантом.

Ее муж станет преподавать на кафедре биологии и охраны окружающей среды, начнет участвовать в престижных международных исследованиях. Достойная награда за все, чем он пожертвовал. А она теперь сможет работать в любом городе, в любом месте, ее карьера будет такой же яркой, как и вся жизнь. И начнется она с чистого листа: в другом городе — городе, который она полюбит, городе, тонущем в солнечном свете, — в Риме, в собственной квартире.

Франческа трепетала от радости. Новое жилье оказалось просторным, полным света; все новенькое, с иголочки. Франческе показалось, что дом шагнул ей навстречу со словами: «Дорогие мои, все вы, четверо, я так ждал вас». Анджела прокралась в гостиную и бросилась на белый диван. На кресле лежали пакеты.

Гостиная была забита чемоданами; между аквамариновым с желтыми колесиками и огромной косметичкой с медными молниями затерялись Синьор Пеппе, плюшевый медвежонок Анджелы, и Дьявол — медвежонок Эммы, размером поменьше. Генерал так обозвала младшую сестру, когда Психо разорвала пополам ее игрушку. Набивка Синьора Пеппе вылезла наружу, будто его стошнило собственными внутренностями.

«Дьявол, а не ребенок», — сказала Анджела, серьезно глядя на плюшевого мишку. Теперь живот Синьора Пеппе пересекал грубый вертикальный шов, как после операции на открытом сердце, Яркое солнце отважно проникало в дом через окно. Все было идеально.

Довольная Франческа села рядом с дочерью и проверила телефон. Четыре непрочитанных сообщения. Важных только два. Ева: «Я уже скучаю по тебе, подруга, но уверена, что все будет замечательно. У тебя прекрасная семья, и это все благодаря тебе, удачной поездки, дорогая, я скоро к тебе приеду!!!» (Ева жила с сыном-младшеклассником в районе Порта Романа, в нескольких шагах от их миланского дома.)

Отец: «Удачи, котенок». Он до сих пор называл так ее, а теперь еще и внучек. Котенок, котенок два, котенок три. Это все, что они могли выжать из своих отношений. Пусть лучше так.

— Фра? — из спальни вышел сияющий Массимо. — Иди сюда, посмотри.

Эта комната оказалась именно такой, о какой они мечтали: большая, полная света, сияющая белизной. Они посмотрели друг на друга. И для картин нашлось подходящее место. В углу уже стоял распакованный манеж для младшей дочери, Франческа положила туда Дьявола. Руки наконец освободились, и она смогла обнять Массимо.

— Тебе не кажется, что дом с нами поздоровался? — спросил он и тут же закрыл тему: — Ну да и ладно.

«А знаешь что? — хотелось ей ответить. — Я тоже об этом подумала».

— Это прекрасная квартира, — сказала Франческа.

Она поцеловала Массимо, и он поцеловал ее; они повторяли снова и снова, и его рука слегка коснулась ее колена, затем бедра, а затем голой кожи под клетчатой юбкой, поднялась выше, медленно, и она почувствовала, как у нее сладко закружилась голова — восхитительно, — как вдруг из другой комнаты раздался голос.

— Солнце высоко, пора обедать, — приказала Генерал.

— Это ты виноват, ты ее научил, — засмеялась Франческа.

— Как прикажете, Генерал! — Массимо тоже засмеялся и пошел к Анджеле.

Франческа легла на двуспальную кровать — такая огромная и удобная, так приятно лежать — и подумала о них с Массимо, обнаженных, о его руках, о его поцелуях, о его прикосновениях. Она сладко вздохнула и прикрыла глаза, улыбаясь в потолок. Подняла веки.

Потом сняла очки. Без них она ничего не видела. Она пробовала пользоваться контактными линзами, но дело было заведомо проигрышным. Кроме того, ей нравились очки. И Массимо нравились. Он говорил, они придают ей женственности. Франческа открыла глаза. Она заметила на потолке какое-то темное пятнышко — наверное, плесень. Нет, не плесень: оно двигается, дышит.

Франческа приподнялась на локтях, присмотрелась. На потолке и правда что-то извивалось, вроде червяка, но толще и более слизистое. Нечто распухшее, словно обожралось чего-то — чего? — и вот-вот лопнет. Франческа снова надела очки. И собралась позвать Массимо, но странная штука перестала шевелиться. Франческа подождала. Ни малейшего движения. Теперь нечто на потолке казалось обычным пятнышком, ничего особенного.

Надо проверить — она поставила пометку в глубине сознания, в укромном уголке, куда даже хозяину иногда нет хода, — и выбросила из головы. Из гостиной доносились знакомые голоса. Франческа закрыла глаза.

«Ты с ума сошла, раз ушла из журнала. Это дело всей твоей жизни», — услышала она слова Евы. Улыбнулась.

Я не сошла с ума, я наконец-то свободна.

В дверь позвонили. Запыхавшийся Массимо заглянул в спальню.

— Да кто там, кто там пришел? Тут такой бардак.

Квартира и в самом деле была завалена коробками, которые привезла транспортная компания, и чемоданами.

— Мы только что переехали, — потянулась Франческа. — Беспорядок — это нормально.

Она встала с постели, бодрая как никогда.

За дверью оказалась элегантно одетая дама лет семидесяти — шелковая рубашка и черные брюки, пара старинных золотых серег, длинных, до плеч, простых, но в то же время элегантных, светлые короткие волосы уложены в изысканную прическу, в руках букет белых нарциссов — она выставила его далеко вперед, так что первым на пороге их дома оказался букет.

— Я могла бы испечь вам торт, — сказала она с едва заметным французским акцентом, словно погребенным годами общения на другом языке, — но побоялась отравить.

Она улыбнулась. Очаровательная открытая улыбка.

— Добро пожаловать в «Римский сад», — и дама смерила их взглядом миндалевидных льдистых глаз.

Третий человек, который поздоровался с ними за — сколько? За несколько часов? Четвертый, если считать дом.

Они не знали, куда ее усадить, гостиная больше походила на поле боя, и Эмма как раз проснулась. Говоря откровенно, Психо не просто просыпалась, как остальные дети. Она восставала, словно одержимый бесами.

Массимо пошел за девочкой, а Франческа попыталась освободить стул, чтобы усадить синьору. Та и бровью не повела, ее не смутили ни раздрай вокруг, ни вопли Эммы. Она расчистила место на столешнице из белого дерева и небрежно уронила букет на блестящую поверхность, как оперная дива в собственной гримерке.

— Дорогуша, — сказала она, — меня зовут Колетт, — и протянула Франческе белую руку. Три тонких браслета идеально круглой формы из темного золота звякнули на ее запястье.

Вскоре после этого пожилая синьора, похожая на актрису («Если бы у малышек была такая бабушка! — думала Франческа. — Такая шикарная бабушка, было бы хорошо, если бы они тоже стали такими»), нашла чайник и чашки в коробках — с первого раза, хоть ей и пришлось кружиться, будто в танце, в этом хаосе, парить над ним, — и теперь потягивала зеленый чай. «Я подумала, у тебя дома его нет», — сказала синьора, доставая три пакетика из сумочки. Она жила на третьем этаже в этом же здании. И теперь рассказывала о соседях. Франческа завороженно слушала. Массимо пытался скрыть зевоту.

— Еще есть синьора Руссо, вот увидите, она вам все уши прожужжит, какая у нее особенная дочь, Беа. Ее муж никогда не бывает в Риме, он актер, — она прошептала имя, и оно на самом деле принадлежало известному актеру. — Он столько зарабатывает, что они могли бы себе позволить жилье в центре, но захотели остаться здесь. Мы тут все знаем друг друга.

Массимо извинился и попробовал было встать, но старушка удержала его за руку и продолжила:

— Синьора Руссо — очень хороший человек. Собственно, как и все здесь. Мы все друзья или родственники. Мы основали кооператив и годами ждали, чтобы все наладилось и… — она нахмурилась, стрельнула в сторону льдистыми глазами. — Мой муж так и не успел тут пожить.

Эмма скучала на руках у Массимо. Тот пытался ее развлечь. Тем временем Анджела исчезла в своей новой спальне. Франческа открыла рот, намереваясь что-то сказать, но синьора Колетт тут же вернулась к рассказу. Франческе пришлось закрыть рот.

Еще есть Микела Нобиле и ее муж Лука, они молодая пара, и мы очень рады, что они ждут ребенка, еще один малыш, который родится прямо здесь, — дама улыбнулась и посмотрела куда-то мимо Франчески. — Семья Сенигаллиа. Увидите, их сын — просто ходячий мешок с вопросами. Но несмотря на это, он замечательный ребенок. Они без ума от… как это называется — фитнеса? Еще есть семья Алеччи, Марика и Джулио. Очень хорошие люди, — должно быть, пожилой гостье нравилось это выражение, очень хороший человек. — У них магазин в Риме, дома практически не бывают. Дочь всегда с бабушкой и дедушкой. Они живут здесь, на втором этаже. Двое стариков. Такие же, как я, — снова эта улыбка, на что-то намекающая, искушающая. — Их внучка — умница, прекрасный ребенок. Но ты, дорогая Франческа, уже встречалась с Терезой.

Синьора Колетт уставилась на нее, уголки ее миндалевидных глаз, казалось, стали еще длиннее, во взгляде скрывалась двусмысленная улыбка. Тереза. «Так как вы познакомились?»

И снова Франческа собиралась ответить, но синьора не позволила ей заговорить.

— И с Карло вы тоже встречались, если я не ошибаюсь. Золотой мальчик.

Психо захныкала. Массимо вскочил.

— Простите, пойду переодену ее, — сказал он, испытывая искреннюю благодарность к ребенку.

Синьора Колетт продолжила рассказ как ни в чем не бывало:

— Мать Карло — учительница в средней школе, преподает английский язык. Живет со своим сыном здесь, на втором этаже, на той же лестничной площадке, что и бабушка с дедушкой Терезы. Она разошлась с мужем еще до переезда сюда. Постепенно все жильцы стали оставлять своих детей на попечение этого мальчика, он зарабатывает пару монет и очень хорошо ладит с детьми, и позвольте мне добавить, что…

Вдруг послышалась музыка.

Казалось, зазвучал сам дом. Комната, в которой они сидели. Это была виолончель. Франческа замерла и словно увидела чьи-то пальцы на струнах инструмента. Даже синьора Колетт замолчала. В певучих нотах скрывались бескрайние прерии, прекрасный солнечный день, погоня на головокружительной скорости. Франческа не могла сказать почему, но была уверена, что музыка заговорила с ней. Сказала, что это правильное место. Ее, Франчески, место. Голос шел из стен самого дома. Франческа затаила дыхание. Синьора Колетт вздохнула:

— Познакомьтесь со своим соседом на площадке, Фабрицио Манчини, — она наклонилась к Франческе, овевая прекрасным ароматом; сережки качались туда-сюда. — Он милый, без сомнения. Но от него трудно услышать что-то кроме «доброе утро», «добрый вечер», «спасибо», «пожалуйста». Все остальные слова он, кажется, считает излишеством, — она пожала плечами.

— Он музыкант? — спросила Франческа, а музыка все еще разносилась по комнате, легко просачиваясь сквозь стены, и вместе с ней проникали волнующие образы: конец замечательного дня на побережье, юность, купание в теплой воде, кишащей рыбками.

— Да, — сказала женщина самодовольно. — Конечно, он ип beau garcon[9], или скорее ип canon[10], как сегодня говорят, — постановила она, — но не более, — она сделала руками жест, который Франческа не смогла расшифровать. — Дает уроки музыки детям во дворе, — синьора немного помолчала. — А еще есть Вито, — промолвила она с милой, загадочной улыбкой. — Ты, наверное, его видела, дорогуша, наш консьерж, просто дар небес, — и ее глаза заблестели. — Он мой близкий друг. Я знаю его практически всю жизнь. Как и другие жильцы, он словно стал одним из нас. Для него работа — святое.

Франческа заговорила:

— Да, на самом деле мне это показалось слишком…

Но Колетт склонила голову набок, открыла свой красивый рот, губы едва накрашены блестящей помадой — и сказала:

— А вы что мне расскажете?

Франческа хотела было ответить, но синьора посмотрела на часы.

— Уже так поздно! — она вскочила с ловкостью и грацией двадцатилетней. — Ты должна меня извинить, дорогуша, мне правда пора идти, — и исчезла в мгновение ока.

Массимо вернулся, только когда услышал, как закрылась входная дверь. Осторожно заглянул в комнату и прошептал одними губами:

— Ушла?

— Ушла, — засмеялась Франческа, или скорее, — протянула она мечтательно, — испарилась, как фея.

Эмма радостно пролезла между ног родителя:

— Фе-е?

Массимо театральным жестом вытер пот со лба:

— Как же, фея, скорее ведьма! Я думал, это никогда не закончится, — он огляделся. — Боже мой, я так не хотел, чтобы нас настигло худшее из проклятий: навязчивая и болтливая соседка, — он рухнул на диван, усталый, но веселый. — Хуже, — добавил он, — армия назойливых соседей. Мы всегда вместе, мы знаем друг друга всю жизнь… — сказал он, передразнивая Колетт. — Я не хочу ни с кем разговаривать. Ненавижу саму концепцию соседей, ты отлично знаешь.

— Да брось, — улыбнулась Франческа, — она мне понравилась. Такая очаровательная женщина. И очень красивая.

— Может быть. — Эмма забралась Массимо на колени, он с улыбкой поднял ее и прижал к себе, покачивая на коленях вверх-вниз. Малышка засмеялась. — Я чуть не умер от скуки, — он изобразил, как затягивает на шее петлю. — Что, если все остальные соседи такие же? Проклятие… — сказал он испуганно.

— Ничего ты не понимаешь, — счастливая Франческа распахнула окно и выглянула вниз, во двор.

— Давай, иди сюда, — сказал Массимо. — Пожалуйста, давай поговорим еще об этих фантастических жильцах.

Франческа обернулась, взглянула на мужа и дочь и села рядом с ними. Массимо обнял ее за плечи и сидел так, пока Эмма весело карабкалась по родителям. Анджела тоже пришла и с улыбкой принялась рассказывать обо всем, что видела, слышала и воображала.

С самого рождения уложить Эмму-Психо удавалось с огромным трудом. Но в ту ночь, в их первую ночь в новом доме, она заснула очень рано и не просыпалась до самого утра. Ей шел первый год; она спала на животе в своей кроватке, источая дерзкое совершенство, раскинув руки-ноги «звездой», красные губки приоткрыты, блестящие, похожие на бутончик, мягкие волосы вьются, словно облачко. Даже Анджела после обычной сказки на ночь, которую рассказал ей отец, медленно закрыла глаза.

— Здесь и правда хорошо, папа, — пробормотала она в полудреме.

Франческа и Массимо болтали допоздна, как подростки. Иногда смеялись так громко, что могли разбудить Психо и Генерала. А потом, пока девочки спали, а дом окутывал аромат ранней весны, они занялись любовью. В своей новой постели, на свежих простынях, они занимались любовью снова и снова. И заснули обнявшись.

Массимо лежал спиной к Франческе, и его вьющиеся волосы — совсем как у Анджелы и Эммы — торчали во все стороны, непокорные, дерзкие; простыня поднималась и опускалась в такт его дыханию. Франческа кожей ощущала тепло тела мужа. Oнa чувствовала, что вокруг нее дом; дом, который вот-вот станет ее домом, квартал, который станет ее кварталом, город, который станет ее городом. Но будущее ее не пугало. И внезапно ей расхотелось спать. Пробудился голод. На улице еще царила ночь.

Через некоторое время на кухню вошел и Массимо, волосы зализаны набок, смешно взъерошены подушкой.

— Проголодался? — она улыбнулась и протянула мужу пачку печенья.

Он подарил ей долгий поцелуй:

— Ужасно.

Они вместе ели, болтали и строили планы на будущее. Затем он зевнул и сказал:

— Пойду немного вздремну, что скажешь? Часок.

Это была длинная, прекрасная ночь. Оставшись одна, Франческа выглянула из окна гостиной и посмотрела на безлюдный двор — «Римский сад» казался необитаемым. Мерцали уличные фонари. Некоторые потухли в полной уверенности, что новый день скоро настанет. Франческа точно так же была уверена в семье, которую они с Массимо создали — из ничего, как во сне, — и в счастье, которое теперь принадлежало ей. Это было настоящее счастье, прочное, как кирпич, как здание. Деревья качались от ветра. В темноте Франческа вдохнула холодный воздух и закурила. И, вернувшись в постель, уютно устроившись в объятиях Массимо, услышала дыхание, ровное дыхание, такое же невинное, светлое, настоящее, как и эта ночь. Дыхание дома.

Франческа протянула руку к той стороне кровати, где спал Массимо. Пусто. Она надела очки. Посмотрела на часы. 6:30.

— Массимо? — эхо ее голоса растеклось по комнатам.

«Массимо-Массимо-Массимо», — сказал дом.

— Массимо? — вернулось к ней.

А вместо ответа послышался крик, еще не демонический, только прелюдия к катастрофе.

— Палец! — донеслось из комнаты девочек.

Франческа поспешила встать, пока не проснулась и Анджела. В спальне никого. Выйдя в коридор, она внезапно увидела, что он девственно пуст.

— Привет, дом, — сказала она. — Как ты сегодня?

Но Франческа точно не осталась в одиночестве. Эмма подтянулась на прутьях кроватки и теперь стояла на коленях, беззаботно улыбаясь. Она совсем недавно перестала спать в одной комнате с родителями, и Франческа иногда открывала посреди ночи глаза, уверенная, что дочь посапывает рядом, и ее отсутствие все еще сбивало с толку. Франческе не хватало малышки. Сама же Эмма, несмотря на привязанность к матери, похоже, хорошо восприняла, что теперь делит комнату со старшей сестрой.

— Палец, — Эмма протянула руки к матери. Франческа немного постояла в дверях, глядя на дочерей и улыбаясь.

Она привыкла уговаривать девочек завтракать быстрее, привыкла собирать их в детский сад и в школу, противостоять коротким, но полным слез прощаниям с обеими, а потом врываться в круговерть телефонных звонков, просьб и обязанностей. А что теперь?

Теперь она займется тем, чего с предвкушением ждала несколько месяцев, а теперь будет делать каждый день. Заботиться о девочках: об Эмме — они с Массимо решили, что до конца учебного года малышка посидит дома, — и об Анджеле, которая через несколько дней, когда освоится, пойдет в новую школу, а еще — работать над книгой. Ее собственной книгой! Над чем-то своим.

Она станет ходить за покупками, готовить, обедать с девочками, в «тихий час» Эммы заниматься хозяйством или играть с Анджелой. И еще работать. Теперь ей на все, на все, что захочется, хватит времени. Что это, если не райская жизнь? Впереди череда наполненных смыслом и светом дней. И все для нее и Массимо. Хотя муж теперь трудится в столичном университете на очень важной должности — настоящий скачок в карьере, который позволит ему впоследствии стать профессором, — он заверил Франческу, что первое время задерживаться не намерен. «Я буду дома уже к трем». — сказал он вчера.

Франческа взяла Эмму на руки.

— Доброе утро, милая!

Она прижала дочь к себе, та приятно пахла. И просто излучала радость. Разум — это американские горки, они возносят тебя вверх, к небу, а потом низвергают вниз, во тьму, когда меньше всего ожидаешь, эти американские горки одержимы собственной волей, они движутся, действуют, дышат сами по себе и живут сами по себе. Но Франческа не знала, что такое тьма. Либо ты знал ее всегда, либо никогда не познаешь.

Миг растерянности — и она вытряхнула из памяти пугающие слова. Громко рассмеялась.

— Палец, — повторила Эмма, сжимая палец матери. — Дом («Она действительно сказала дом?» — сердце Франчески забилось от радости), — и девочка улыбнулась ей улыбкой настолько широкой, что та растеклась по воздуху, по всему дому. Адом улыбнулся в ответ.

— Хочешь есть? — прошептала Франческа. — А как насчет… дай-ка подумать… Может ты хочешь… молока и печенья?

Эмма вскрикнула от радости. Она плохо говорила, но удивительно, сколько всего выучила за последние несколько недель. Иногда Франческе казалось — слишком много для ребенка ее возраста. Какой была в этом возрасте Анджела? Когда начала понцмать все или почти все?

— Мама! — раздался голос с другой кроватки. Франческа улыбнулась и закатила глаза: вот еще одна. — Солнце! Идем на улицу! — крикнул этот голос, и его обладательница запрыгала на кровати, как будто та раскалилась добела.

Жалюзи в комнате девочек — Анджела хотела покрасить их в желтый цвет, а потолок в голубой: «Конечно, любимая, мы приклеим там звезды, которые светятся ночью», — были опущены. Единственный свет исходил от ночника в виде Свинки Пеппы, без него Анджела не двинулась бы с места.

А на улице еще темно. Почему Анджела сказала: «Солнце»?

— Разве ты не хочешь поспать еще немного, котенок? — с надеждой спросила Франческа.

«Котенок, — подумала она. — Я никогда не называла ее котенком, для нас она Генерал». Откуда взялся этот котенок? Отец в детстве каждый день будил ее, называл так и пел песенку. А где была по утрам ее мама? Франческа знала, что ее мать, идеальная, по-настоящему идеальная любящая мать, всегда рядом. У нее, счастливой и спокойной, есть решение — действенное решение — для любой проблемы. Франческа знала это. Не потому, что ей так сказали. Это было частью ее опыта, событий, которые сделали ее личностью — сильной, одухотворенной. Но память ее не сохранила и следа воспоминаний о черноволосой, как сама Франческа, женщине с взрывным смехом, о ее любви к дочери и к отцу. Ни намека. Об отце — всё. Где была мама, пока ее отец пел? Она стояла за его спиной, широко раскинув руки, готовая к новому приключению «в чудесном мире, который существует только для тебя, котенок». Но это были всего лишь слова. Как Франческа ни присматривалась, за спиной отца она видела лишь его тень.

Сейчас, не выпуская из рук Эмму, она опустилась на кровать рядом с Анджелой.

— Не хочешь поцеловать маму и пожелать ей доброго утра?

Генерал перестала прыгать и, сказав, как и всегда: «Сначала очки», сняла их с Франчески, а потом удовлетворенно коснулась ее лица. Франческа без очков ничего не видела, но ритуал, придуманный дочерью, был исполнен нежности. Анджела легонько поцеловала ее. Потом Франческа попыталась снова надеть очки, но дочь, как обычно, воспротивилась:

— Нет-нет. Так ты красивая.

А она, как обычно, возразила:

— Дорогая, мама без очков не видит твое красивое личико.

И снова их надела.

— Мама, там солнышко! — повторила то, с чем проснулась, Анджела. — Я хочу пойти к коту-аристократу! — и она залилась смехом.

И Франческе показалось, что серьезность, которая овладела Генералом с момента рождения сестры, исчезла в мгновение ока. «Кот-аристократ», — сказала ее старшая дочь. С тех пор как родилась Эмма, Анджела мрачнела, только услышав об этом мультфильме. Теперь название с неожиданной радостью сорвалось с ее губ. Франческа отвела дочерей на кухню завтракать. И там нашла записку от Массимо: «Любимая, извини, я ушел не попрощавшись, но ты так крепко спала. Я подумал, что приеду на работу в первый день пораньше, чтобы устроиться и произвести хорошее впечатление. Я тебя люблю». Кофе был уже готов, как и все остальное, для всех троих, Массимо нашел время немного навести порядок в доме. Кухня и гостиная не казались такими необжитыми, как другие комнаты. Здесь всем будет хорошо.

— Мама, пошли гулить! — настаивала Анджела. — На улице солнце!

— Нет, любимая, еще темно, — и Франческа подошла к окну, чтобы показать дочери, что за ним.

«Будет солнечно, — сказал дом, — на самом уже солнечно. Свет пробивается к вам с другой стороны земного шара, где настал поддень, и этот свет вовсе не где-то далеко, он совсем рядом. Он будет здесь через мгновение, он уже здесь, вам просто нужно увидеть, представить себе солнце до того, как оно взойдет».

Франческа отдернула занавески, подняла жалюзи, и яркий, красный, идеально круглый шар озарил небо вдалеке. Солнце ни секунды не колебалось перед тем, как взойти.

Они совершили обзорную прогулку по окрестностям, пока шли домой из магазина. Франческа улыбнулась: они возвращались домой. Несколько часов назад она пыталась позвонить Массимо, когда Эмма, прижимаясь к ее груди в своем слинге, теплая и трепетная, впервые сказала:

— Мя-ик.

Франческа с энтузиазмом заставила ее повторить это слово и сняла для Массимо видео:

— Ты видел, папа? Она сказала «мячик»!

Но Массимо не ответил и не посмотрел ввдео в «Вотсапе».

— Он, наверное, занят, — сказала Франческа девочкам или самой себе, и мысль, что ее муж так сосредоточен на работе, взволновала ее.

Вместе они прошли весь «Римский сад», свой квартал, новый квартал на виа ди Малафеде («Разве Малафеде[11] — не что-то плохое, мама?» — испуганно отреагировала Анджела, пока Франческа рассказывала ей историю «Римского сада». — «Но откуда ты знаешь значение этого слова?» Анджела посерьезнела: «Я знаю»), построенный в начале 2000-х годов между Римом и Остией. Далековато от центра, но на машине, без пробок, Массимо доберется до работы минут за сорок. После работы еще сорок минут, и он дома. Франческа не могла сесть за руль. Они с Евой, отмечая грядущий переезд, после работы пошли в бар в Навильи. Франческа выпила немного вина, но по дороге домой ее остановила полиция, и тест на алкоголь оказался положительным. У нее забрали права. Теперь ее ждал долгий бюрократический процесс. Франческа приехала домой на такси, кипя от гнева: она выпила всего два бокала вина! И как теперь прикажете обходиться без машины с двумя маленькими детьми? Массимо утешил ее, а затем принялся шутить, заключив в объятия: «Оказывается, ты плохая девчонка! Не знаю, могу ли я доверить тебе моих дочерей». Франческа слегка улыбнулась: «Угу». — «Да брось, вот увидишь, ты вернешь права раньше, чем думаешь».

Единственным недостатком «Римского сада» было сообщение с внешним миром. Конечно, используя общественный транспорт, доехать и удалось бы, но за целую вечность. Франческа, впрочем, не очень расстраивалась: дома полно дел — разбор вещей, книга и все остальное. Они выбрали «Римский сад» по финансовым соображениям — квартиры очень красивые, новые и дешевле, чем в других местах, — но не только. Еще и из-за зелени, которой тут было предостаточно («Мам, лес!» — кричит Ацджела, мчась к ясеневой роще), и мест, где можно погулять. «Римский сад» представлял собой самодостаточный мир, своего рода остров со школой, важной инфраструктурой, магазинами. Всем, что может понадобиться семье. Они прошли через парк Миа Мартини и пересекли виа Доменико Модуньо. Перед ними высился стройный ряд сосен, скрывавших здания, ferr'j Сколько деревьев! — снова закричала Анджела, приходя в восторг; щеки ее раскраснелись, глаза блестят, ноги, обтянутые легкими колготками, так и просятся обежать окрестности.

Франческа огляделась. Кругом и правда много зелени. Насколько хватает глаз, от одной стороны дороги до другой, и дальше, вглубь квартала. Мало зданий и много деревьев. Она внезапно почувствовала себя свободной.

В воздухе ощущался аромат приближающейся весны. Прогулка с дочерьми, чудесный солнечный день… «Тут совсем не как в Милане, — сказала она себе. — Совсем не так, как в моей прошлой жизни. И я хочу быть здесь».

Большая вывеска «Бар Мэри» висела над дверью небольшого заведения с двумя окнами и столиками снаружи.

— Что скажешь, дорогая, хочешь мороженого? — она подмигнула дочери.

— Ага! — Анджела была на седьмом небе от счастья. Как и Франческа.

С другой стороны улицы за ними наблюдали ярко-красные ворота. Их ворота. Люди в баре болтали, смеялись. Интерьер оказался очень симпатичным, на стенах муралы[12], девушка за стойкой казалась милой. Ее волосы и глаза были одинакового голубого цвета.

— Сливочно-шоколадный рожок! — сказала Анджела.

Чуть позже, сидя за столиком вместе с дочерьми, Франческа разговорилась с одной женщиной. Та была невысокого роста, загорелая — вокруг рта и на щеках темные пятна, — говорила с легким римским акцентом. Очень ухоженная. Они болтали обо всяких мелочах, потом женщина вдруг стала серьезной.

— Знаете, здесь можно почувствовать себя в изоляции, — она сделала паузу. — По-настоящему в изоляции, — уточнила она. — Ближайшая больница… совсем не близко, — она посмотрела в глаза Франческе. — И недавно кое-что случилось.

— Что именно? Осторожно, на тебя капает мороженое, — Франческа помогла Анджеле не испачкаться.

Женщина с некоторой опаской огляделась, затем прошептала:

— Пожары. Очень много пожаров. Подожженные машины. Контейнеры для мусора. Двери зданий. Общественный комитет созвал собрание, но это не помогло. Много пожаров. Несколько недель. Месяцев, — она глубоко вздохнула. — Разве вам никто не говорил?

— И кто это натворил? — Франческа на секунду забыла о мороженом Анджелы и об Эмме, завозившейся в слинге.

— Никто не знает, — сказала женщина, доливая кофе. — Но все уверены, это кто-то из жильцов. Странное дело, — она так медленно и тягуче произнесла это слово, что Франческе показалось — прошла вечность. — У меня от этого мурашки по коже, — женщина сделала паузу. — Впрочем, я уезжаю. Мы продали все. Это было непросто, и теперь у нас много долгов, но… Я переезжаю в Рим с семьей. Не могу больше это выносить… — она повела рукой, не указывая ни на что конкретно. — Чувствовать себя взаперти.

— А мы только переехали… — пробормотала Франческа.

Мороженое Авджелы упало на землю. Но девочка не закричала, а принялась с удовольствием прыгать на нем. Франческа не заметила. Она смотрела на женщину, которая мгновенно убрала с лица мрачное выражение и снова стала счастливой, как несколько минут назад.

— Да, вы приняли отличное решение, — она внезапно перешла на «вы». — Это прекрасное место. Вот увидите, как хорошо вы тут заживете.

— Ой! — Анджела поскользнулась на мороженом и заплакала.

Франческа встала, чтобы помочь девочке.

— Что ты наделала? — мягко сказала она («Взаперти», — подумала она, слово, произнесенное женщиной, будто вспыхнуло в ее мозгу).

Но вот Франческа подняла взгляд, и оказалось, что загорелая женщина исчезла.

— С кем ты говорила, мама? — спросила Анджела, когда Франческа помогла ей подняться и почистить платье.

— С той тетей, конечно же.

Анджела выглядела удивленной.

— С тетей, которая пила кофе… — начала объяснять Франческа.

— Какой тетей? — Анджела подняла голову. — Тут не было никакой тети, мама.

Франческа пожала плечами («Взаперти», — снова подумала она) — одна из обычных шуток Анджелы, она и раньше так шутила, а теперь внезапно взялась за старое.

Внушительные ярко-красные неприступные ворота открылись без скрипа. Консьерж и его жена поздоровались. Эмма сказала «мячик», «мама», «палец», «красный». Очень много слов. А потом запела. Карло, подросток, которого они встретили накануне, сидел на качелях. Он рассеянно раскачивался взад-вперед, разговаривая с двумя мальчиками и девочкой. Франческа помахала ему, но парень ее не увидел.

Анджела улизнула от матери и нырнула в зеленый двор, кишащий детьми, за которыми присматривала парочка родителей. Франческа понадеялась на лучшее, но Анджела по-прежнему старательно избегала сверстников.

— Мама, смотри, кот-аристократ! — крикнула она, бегом бросаясь к котенку. — Это мой котенок, — она обняла его, погладила, прижала к себе.

— Это кот всех жильцов, — сказала Франческа. Простая картинка — маленькая девочка, которая гладит зверюшку, находясь в полном симбиозе с ней, — очень ее порадовала. И прогнала мрачное чувство, которое оставила после себя женщина из бара.

Тереза, маленькая девочка, которая накануне бросила камень ей в голову, тоже подошла к котенку.

— Кошки не похожи на собак, — сказала она Анджеле. — Они умнее и очень независимые, — она тщательно выговаривала каждое слово, и у Франчески снова возникло впечатление, будто она слышит собственную дочь.

Тереза была просто замечательная. Они с Анджелой наверняка подружатся.

— Хочешь посмотреть, как он мурлычет? — спросила девочка Анджелу. — Если погладить его по животу, он будет издавать звуки. Вроде храпа, но это потому, что ему нравится. Этот звук называют «мурлыкание».

Франческа следила за реакцией дочери на слова Терезы. Анджела в Милане ни с кем не дружила с момента рождения Эммы. Педиатр сказал дать ей время, но прошел годи…

— Я Марика, мама Терезы, — послышался голос, когда Франческа заметила невероятное — ее дочь начала болтать с Терезой. Франческа подняла голову.

Ей протягивала руку женщина одного с ней возраста. На лице улыбка, каштановые волосы собраны в хвост, голубые глаза, как у дочери, голова немного склонена к плечу, аромат мыла и свежести — такая красивая.

— Франческа, — улыбнулась она и протянула руку.

Девочки играли, как умеют играть только маленькие дети — будто они знакомы всю жизнь, а если ссорятся, то лишь потому, что когда-то случайно причинили друг другу боль. Марика говорила и вела себя как ее дочь и с тем же беззаботным энтузиазмом, приправленным искренним волнением, сообщила, что Тереза рассказала ей об Анджеле.

— Вы приехали в подходящее место, — улыбнулась Марика. — Здесь здорово. Идеально для детей. И люди замечательные, — она выразительно посмотрела на Франческу. — Ты уже познакомилась с Колетт? Та еще штучка… Она похожа на актрису, да?

Затем она указала на свою мать, бабушку Терезы, которая болтала с беременной женщиной («ее зовут Микела Нобиле»).

— Мне нравится твоя дочь, — сказала она с удивительной непосредственностью, с нежностью глядя на Анджелу. — Уверена, они станут лучшими подругами, — и добавила, будто разговаривая со старым другом: — Мне очень нужно передохнуть. Может, мы с тобой как-нибудь сходим выпить по бокальчику?

И тогда Франческа (взаперти) не сдержалась и робко задала вопрос:

— Слушай, я могу тебя кое о чем спросить? Мне говорили, что здесь были пожары. Что скажешь? Насколько это опасно?

Марика немного помрачнела, прикоснулась к своей шее, а потом уверенно заявила:

— Ничего опасного.

И отвернулась.

Они молча наблюдали за играющими девочками. Франческа не знала, продолжать разговор или нет — Марика выглядела слишком серьезной. Она почти решилась, когда ее новая знакомая подняла руку, чтобы поприветствовать кого-то за ее спиной. Франческа обернулась и увидела высокого смуглого мужчину в джинсовой рубашке и легкой куртке, с большим футляром для какого-то музыкального инструмента за плечами. Мужчина дружелюбно ответил на приветствие Марики и кивнул Франческе. У него были красивые глаза, с хитринкой. Он проскользнул в здание.

— Это Фабрицио, ваш сосед по лестничной площадке. Он играет в Римской опере, но больше я ничего о нем не знаю. Иногда Тереза берет у него уроки музыки. Он всегда вежлив, но очень замкнут. Я отвожу ее, потом забираю, и все, — сказала Марика, снова заулыбавшись. — Мы тут все друзья, но ничего о нем не знаем. Никто ничего о нем не знает. Он загадочный парень, — сказала она и подмигнула. — Мне нравятся загадочные мужчины, а тебе? Кроме того, у него классная задница, — шепнула она, нагнувшись к Франческе, и расхохоталась.

Значит, это Фабрицио играл ту мелодию. Франческа улыбнулась, посмотрела на пятый этаж, на свой дом. И дом ответил ей улыбкой.

Массимо не пришел ни к трем, ни даже к половине четвертого. Он не пришел ни в четыре, ни в пять, ни даже в семь. Франческа получила голосовое сообщение: «Извини, дорогая, буду поздно, ужинайте, потом расскажу», — всё на одном дыхании. Анджела весь день говорила о котенке — «Мой Аристокот и моя подруга Тереза», — взволнованная, разговорчивая, Франческа никогда не видела ее такой раньше. Спустя столько месяцев дочь даже попросила включить ей мультик!

Дел оказалось ужасно много, и вечер наступил незаметно. Уделить работе хоть полчаса Франческе не удалось, но первый день прошел неплохо, а потом время для книги непременно отыщется, утешала она себя. Однако в половине девятого почувствовала себя одинокой. Дом показался ей чужим.

Наконец в девять вернулся Массимо. Раскрасневшийся, возбужденный — совсем как Анджела, взрослая копия. И понимают они друг друга с полуслова. Конечно, Франческа — мама, но папа — это другое. Она помнила, как сама, маленькая, играла с отцом, как разговаривала с ним, и он всегда мог ее утешить — ни у кого другого так не получалось! Да и Эмма ведет себя также. Когда Франческа оказывалась в распоряжении малышки, та вцеплялась в нее и буквально готова была проглотить своим широко раскрытым ртом. Но самые искренние улыбки, самый искренний смех, маленькие победы — все это доставалось Массимо. И похожи Массимо, Анджела и Эмма так, словно сошли с одного конвейера.

Ни одна из девочек не унаследовала черные волосы темные глаза и овальное лицо своей матери Франческа хотела рассказать мужу обо всем — о пожарах, особенно об этих странных пожарах. — но в половине десятого он заснул в кроватке Аиджелы, с ней вместе; книга, которую он начал читать, так и осталась лежать раскрытой на его груди. Франческе не хватило духу разбудить Массимо. Она стояла и смотрела на мужа и дочь, и ее сердце наполнялось нежностью. Потом она услышала снаружи шум, будто кто-то бежит, а точнее — убегает.

Она бросилась к окну гостиной. Снова этот шум, громче и отчетливее. Мгновение она колебалась, затем распахнула окно.

В дом ворвался холодный ветер.

Во дворе было темно, лишь тусклый свет уличных фонарей. Шум повторился. Она нагнулась ниже, сердце колотилось. Никого не видно. Она высунулась немного дальше. И что-то такое увидела, какую-то тень, двигающуюся очень быстро. Будто прячущуюся от света фонарей.

— Кто там? — испуганно крикнула Франческа.

Тень остановилась.

Казалось, услышала окрик с пятого этажа.

И посмотрела на нее.

Франческу охватил страх. Она отшатнулась. Тут безопасно, в доме. Несколько секунд постояла неподвижно, пытаясь отдышаться. Но не могла притвориться, что ничего не случилось, — ее дочери спали в соседней комнате. Она снова высунулась из окна.

В том месте, где, как ей показалось, она увидела тень, было дерево. Просто дерево, которое качается на ветру. Ничего страшного.

Все в порядке. Шум тоже исчез.

«Это просто усталость, — сказала она себе. — Усталость играет злую шутку с твоим разумом». (Кто ей это всегда говорил? Мать? Она не знала.)

Франческа пошла на кухню. Выпила стакан воды. Тепло дома окутывало ее. Она покачала головой. Отдохни немного, неделя была трудной. Сейчас, в теплом коконе, она едва не рассмеялась — чуть не приняла дерево за… Кого?

Она вернулась в спальню Анджелы и Эммы и укрыла девочек — родных, таких родных! — получше. Убирая руку Анджелы под простыню, Франческа заметила на запястье дочери такое же украшение, как у Терезы и ее маленькой подруги: маленький красный браслетик.

— Поймай меня! Поймай меня! — взволнованный голос Анджелы. Смех Эммы. Звук удара. Крик.

Франческа разбирала коробки и заполняла шкафы, ящики и стеллажи. Каждый день, всю неделю. Час за часом пыталась привести дом в порядок. Но порядка как не было, так и нет. Зато есть полные пакеты мусора, ожидающие отправки на помойку, и пыль, вездесущая пыль, которая, кажется, появляется из ниоткуда. А еще надо сходить за покупками, приготовить еду. И заняться девочками. До переезда в Рим Франческа тратила на работу по дому совсем немного времени и всегда разделяла обязанности с Массимо. Теперь ей приходилось все делать самой. Она столько дней трудилась, а комнаты все еще погребены под коробками, еще полными и уже пустыми. Но допустить, чтобы дочери жили в таком бардаке, она не могла и крутилась словно белка в колесе. У нее не было ни минуты порисовать.

Дни, до невозможности похожие один на другой, тянулись мерной чередой. Новая свободная жизнь в Риме оказалась не совсем такой, какой Франческа себе ее представляла.

Звук удара. Крик.

Она замерла. Той ночью, в тот короткий отрезок времени, когда ей удалось поспать, она видела пожар. Девочкам грозила опасность, они звали на помощь… Этот сон преследовал ее весь следующий день. И никак не хотел забываться, хотя она изо всех сил пыталась вытеснить его из памяти.

Вот и теперь звуки доносились откуда-то издалека. Анджела закричала: «Мама!».

Франческа немедленно высунула голову из антресолей, где раскладывала зимнюю одежду всей семьи.

Покачнулась на лестнице:

— Анджела! Эмма!

Спрыгнула, ощутив резкую боль в щиколотке, бросилась в комнату девочек.

И обнаружила, что они держатся друг за дружку и смеются.

— Что случилось?

Франческа подхватила на руки Эмму, осмотрела ее. Затем осмотрела Анджелу.

— Ничего, а что? — Старшая дочь выглядела ангелочком, а младшая пиналась, пытаясь вернуться к сестре.

— Я услышала шум, — сказала Франческа. У нее болела нога. — Ты поранилась?

Девочки не ответили.

— Ты меня звала, Анджела, и…

Эмма заверещала, стремясь вернуться к сестре. Анджела протянула руки к малышке.

— Я не звала тебя, — раздраженно сказала она Франческе. — Ай, мама, дай нам поиграть.

— Точно ничего не случилось?

— Ничего, ничего, ничего, — пропела Анджела.

— Ни-во, ни-во, ни-во, — повторила Эмма. И снова потянулась к сестре. Потом повернулась к матери и обняла ее. Начала ее целовать. Тогда Анджела тоже встала и обняла Франческу, очень довольная.

Франческа чувствовала тепло своих детей. Нужно просто на время стиснуть зубы, привыкнуть к новому укладу, найти свое место. Подождать, пока начнется новая жизнь.

Вскоре она с легкой душой выставила на лестничную площадку последние коробки — потом они с Массимо их выбросят. И перед соседской дверью увидела маленькую девочку. Лет семь-восемь, очень светлые, почти белые волосы ниже пояса, глаза на мокром месте. В руках малышка держала ноты.

— Привет! — Франческа шагнула вперед. Девочка молча уставилась себе под ноги. Франческа нагнулась к ней. — Ты в порядке, детка? — спросила она. — Эй, хочешь, я позвоню твоей маме? — и она попыталась коснуться плеча девочки.

Но та ожгла ее сердитым взглядом и, рыдая, убежала вверх по лестнице.

Массимо опять вернулся очень поздно, усталый. Пару раз ему удавалось приходить домой пораньше, но потом работа стала занимать все больше и больше времени. Франческа уложила девочек, правда, без отцовской сказки на ночь им, особенно Анджеле, требовалась вечность, чтобы угомониться. Муж обнаружился в гостиной — осунувшееся лицо, красные глаза. И все же он наполнил два бокала вином и предложил один Франческе:

— Хочешь?

Она взяла. Села рядом. Массимо очень уставал, да, но вот парадокс — выглядел он весьма воодушевленным. Работа ему определенно нравилась.

— Надо немного потерпеть, Франческа. — Ему важно заслужить доверие начальства, находиться под рукой, показать, что он умеет всецело, душой и телом, посвящать себя работе. Поэтому он приезжает домой так поздно. — Но это ненадолго, Фра, потом все наладится.

— Да, — сказала она. — Я понимаю.

И она действительно понимала, понимала его волнение, его бурное воодушевление, она испытывала то же самое, когда работала в журнале, когда создавала репутацию профессионала и изо всех сил старалась добиться успеха. Они немного поговорили, вернее, он говорил. Она слушала. Какие насыщенные дни у Массимо!

— А ты? Чем вы тут занимались?

Я? Что она могла сказать? Что она сделала такого примечательного? Она рассказала ему об Анджеле и Эмме («Да ладно, они просто играли», — сказал он). Вспомнила о заплаканной девочке с очень светлыми волосами («Сколько всего интересного ты ему рассказываешь», — думала она, пока говорила). Массимо зевнул.

— Ах да, я думаю, это Беа, дочь того известного актера…

— Мне стало ее так жалко. Но она не позволила мне попытаться утешить ее…

— Она прекрасный ребенок, — продолжал Массимо. — Очень чувствительный. Талантливый.

Франческа изумилась: откуда муж это знал, если даже ей не удалось увидеть этих соседей? Когда умудрился познакомиться с девочкой? Или Массимо просто повторяет чьи-то слова («очень хороший человек»: она вспомнила, как произносила эту фразу Колетт, а еще чрезвычайно общительную Марику), но ведь он сам твердил, что жильцы кондоминиума — ожившее проклятие, что они скучные?

— Откуда ты столько знаешь о скучных соседях? Ты же сам так их назвал, разве нет? Ожившее проклятие.

Он с легким раздражением ответил:

— А тебе разве никогда не хотелось просто с кем-то подружиться? Вечно критикуешь всех направо и налево.

Критикует направо и налево? Всех? Она, у которой была тысяча друзей в Милане? Франческа попыталась сказать что-то еще, но Массимо отвлекся проверить почту на телефоне, и его глаза вспыхнули.

— Пойдем спать, ладно? — она посмотрела на него так, как они всегда смотрели друг на друга, когда хотели заняться любовью. Он нехотя отложил телефон. И пошел за ней в спальню.

Франческа поставила перед собой задачу узнать получше других жильцов. Познакомилась с синьорой Руссо, женой знаменитого актера, которая постоянно твердила, что ее дочь Беа — идеальная и уникальная девочка (Беа, по правде говоря, не казалась на первый взгляд ни необычной, ни особо одаренной); с семьей Сенигаллиа — фанатами фитнеса, их сын непрестанно сыпал вопросами, и все они каждое утро, на рассвете, отправлялись на пробежку, были подтянутыми и мускулистыми; с Микелой Нобиле и ее мужем Лукой, молодоженами, она — на пятом месяце беременности, он — милый и добросердечный человек. Люди во дворе относились к Франческе хорошо, все были добрые, отзывчивые, слишком отзывчивые. (Навязчивые? — Нет, как тебе такое могло прийти в голову!) Чувства общности не возникало, но, вероятно, просто следовало узнать соседей получше. Она задавала всем вопросы о пожарах, которые продолжали пылать в ее мыслях. Все отвечали одинаково: игнорировали. «Прекрати пугать людей своими расспросами», — велела себе Франческа.

«Подружись с ними», — звучали у нее в ушах слова Массимо.

«Дай им время, — говорила она себе. — Новые знакомства заводить нелегко. Дай время себе».

Кроме мужа, у нее больше никого не было. Связь с отцом становилась все слабее и слабее. Да, он звонил ей, говорил ласковые, ничего не значащие слова, обещал скоро приехать в Рим, повидаться. Но так и не приехал. И никогда не приедет, Франческа слишком хорошо его знала. Ее подруга Ева, в первые дни сыпавшая обещаниями («Я скучаю по тебе! Я очень скоро приеду!»), втянулась в привычную рутину и больше не выходила на связь. Как и остальные друзья и коллеги.

Тем временем Анджела пошла в школу. Франческа была уверена, что отсутствие старшей дочери позволит ей хоть немного заняться собой, но стало только хуже, если такое вообще возможно. По утрам она металась по квартире, собирая девочек, потом запихивала Эмму в коляску и отводила Анджелу в школу, а после уроков забирала ее. За первые дни Эмма успела привыкнуть к постоянному присутствию сестры, и теперь, скучая по ней, еще больше липла к матери. Тем более что Анджела подружилась с Терезой и все больше времени проводила с ней.

Франческа обнаружила, что завидует своим дочерям. За ними всегда кто-то присматривает, говорит им, что делать. Они никогда не бывают одинокими. Но за Анджелу, потихоньку обретавшую самостоятельность, она была рада.

Однажды днем старшая дочь ела печенье, которое принесла ей Тереза («Знаешь, мама? Тереза каждый день печет печенье с бабушкой, почему мы так не делаем?» — спросила она с укором), и листала старую книгу о Робин Гуде, с картинками, делая вид, будто читает.

— Какая замечательная книга! Кто ее тебе дал? Тереза? — спросила Франческа.

— Это твоя книга, мама. Когда ты была маленькой, читала ее со своей бабушкой.

— Кто тебе это сказал?

— Ты, — пожала плечами девочка, продолжая рассматривать книгу.

— Как я? Что ты такое говоришь? Я никогда не видела эту книгу, — Франческа подошла к дочери. — Давай, глупышка, ты можешь сказать, кто тебе ее дал?

Анджела перестала листать, зевнула.

— Ай, мама, у тебя такие скучные шутки.

— Это ты шутишь. Ну же, дорогая. Скажи мне. Чья это книга?

— Тво-о-оя, ма-а-ама. Ты мне тысячу раз рассказывала, как читала ее с бабушкой. А в Милане вы мне ее всегда читали, — Анджела выглядела очень довольной. И продолжила изображать, что сосредоточенно читает очередную главу.

Что за чертовщина? Дочь, конечно, разыгрывает ее. Франческа была уверена, что никогда не видела эту книгу. И никогда не читала ее с… Образ из прошлого, очень четкий, осязаемый — почти как если бы она заново пережила тот миг, — поразил ее до глубины души. Первое настоящее воспоминание о матери: устроившись под одеялом в ее детской кровати, при свете лампы с огненно-красным абажуром они читают «Робин Гуда» — смеются, пугаются, сопереживают героям. Как она могла забыть? Как вышло, что из ее памяти исчез факт существования этой книги, ведь она же читала ее дочери и привезла с собой в Рим?

О боже. Что со мной? Франческа попыталась вспомнить, как подарила «Робин Гуда» Анджеле в Милане, как рассказывала дочери о бабушке, когда они принялись за чтение.

Ничего.

Как она положила книгу в чемодан, чтобы взять с собой в Рим.

Ничего.

Такого с ней никогда не случалось.

И что теперь делать? Стоит волноваться?

Она посмотрела на Анджелу, которая, как только что выяснилось, читала «Робин Гуда», много лет назад принадлежавшего ей и ее матери. Господи, да что же такое происходит? С тех пор как родилась Эмма, Анджела возненавидела старые мультфильмы и старые сказки Франчески.

— Тебе нравится эта книга? Я очень рада, — сказала она дочери.

— Ненавижу ее, — и Анджела с силой швырнула книгу на пол.

Та раскрылась и порвалась от удара, из переплета вылетели страницы. Робин Гуд, переодетый в Длинноногого аиста из Девоншира, на соревнованиях по стрельбе из лука и леди Мэриан, сидящая рядом со злым принцем Джоном, который радостно приветствует стрелка. Еще одна картинка из прошлого: они с мамой на пляже, мокрые после купания, едят персики, и мама читает ей «Робин Гуда». И как они были счастливы, читая эту книгу вместе! Много смеялись.

Почему она не помнит, как читала ее Анджеле?

Потом она позвонила Массимо и рассказала, что случилось.

— Я правда не помню, Масси, ничего не помню.

— Брось, не волнуйся, — сказал он. — Все что-то забывают. И я не исключение.

Франческа услышала голоса на заднем плане. Кто-то обращался к ее мужу.

— Прости, мне пора. Увидимся!

И она сказала себе, что Массимо прав. И с головой погрузилась в дела. У нее были обязанности. Очень много обязанностей.

Массимо пришел домой с дивиди-диском «Робин Гуда».

— Она им в тебя швырнет, — подмигнула Франческа.

Вместо этого Анджела прыгнула в объятия отца. — Спасибо, папочка, спасибо! Папочка мой, мой, мой, папочка мой любимый!

На следующий день Анджела показала фильм Терезе. Они посмотрели его дважды, подряд. Тереза пришла в восторг. Франческа наблюдала за девочками, такими радостными, беззаботными, и ей ужасно хотелось стать такой же маленькой, лечь на диван, пока мама что-то готовит, и унестись в другой мир, в котором нет никаких проблем.

Пару дней спустя Анджела играла в своей комнате.

— Мама!

Франческа обернулась. Она сидела в гостиной с занесенным карандашом в руке и смотрела на чистые листы, готовая рисовать. Внезапный окрик перепугал ее. Она подскочила в кресле.

— В чем дело, милая? — она отложила карандаш.

— Мама, — Анджела вскарабкалась ей на руки, царапаясь и дергая ее за волосы. — А ты знаешь, что Тереза выйдет замуж за Робин Гуда? Они любят друг друга, — и она хихикнула.

— А ты? — Франческа взяла дочь поудобнее. — Чего бы ты хотела?

— Когда я вырасту, я стану астронавтом, — заявила Анджела. — Как та женщина по телевизору, — потом она обеспокоенно посмотрела на мать. — Мама, тебе грустно?

— Нет, дорогая, все хорошо, — Франческа погладила дочь по голове. — Я так рада быть рядом с тобой и твоей сестренкой.

И гримаса страдания исказила ее лицо. Головная боль… Она не уходила в течение нескольких дней — а может, нескольких недель — и ночей. Франческа почти не спала.

Как обычно, ярко-красные ворота беззвучно распахнулись в улыбке.

Консьерж улыбался. Его жена подметала. Микела Нобиле, беременная женщина, улыбалась. Ее вечный животик улыбался. Дети, которые всегда толпились во дворе, улыбались (эти дети, чьи они? их всегда много, с каждым днем становится все больше и больше, весь мир заполняется детьми, которые никогда не повзрослеют, никогда-никогда). Тереза улыбалась. Бабушка Терезы улыбалась (Марики, матери Терезы, не было видно, она на работе, счастливая женщина, у нее есть работа: Марика была другой, проблеском надежды, Франческа должна сделать все возможное — быть веселой, молодой, уверенной, что они подружатся, чего бы это ни стоило, — потому что эта женщина ей нравилась). Жасмин улыбался. Миндальные деревья улыбались. Растения на балконах улыбались и пахли еще сильнее, чем обычно. Сначала это напоминало аромат изысканных духов, а теперь — тошнотворное зловоние. Дома без занавесок улыбались (но почему бы вам не повесить их, эти проклятые занавески? Не хочу знать, как вы там счастливы, как идеально живете).

— Прятки-и-и! — взволнованно крикнула Анджела матери.

При звуке голоса дочери Франческа застыла. Она внезапно поняла, что не помнит, чем занималась до того, как остановилась у ворот. Просто оказалась тут. Ее сердце бешено заколотилось. Девочки! Она огляделась — дочери рядом. Эмма спала в коляске. Анджела возбужденно тянула ее за руку. Ладно, ладно, все в порядке. Но как они добрались до ворот?

Прошел месяц после переезда.

Что она сделала за этот месяц? Помнит ли она хоть один день, отличающийся от других? Помнит ли просто хотя бы один день?

А не все ли равно?

Тебе не должно быть все равно. Чем ты занималась до того, как оказалась здесь? Думай. Думай. В руках тяжелые сумки с покупками. И коляска очень тяжелая. Эмма спит, слава богу. Наверное, все было так: они с Эммой пошли забрать Анджелу из школы, потом прошлись по магазинам, а теперь собирались домой. Да, должно быть все так. Но ты помнишь это, хоть что-то из этого помнишь? Нет, я ничего не помню.

«Что со мной происходит? — сказала она себе, но не испугалась: это не имело значения. — Нужно быть начеку». Она должна быть начеку, хорошо, и должна сделать все, что нужно.

— Мне надо пописать, бабушка! — голос Терезы был слышен во всем дворе, во всем мире (почему дети всегда кричат? у меня болит голова, болит голова, сколько уже, день, неделю, всю жизнь; эти пронзительные голоса, замолчите, ради бога, умоляю). Франческа, не отрываясь, следила за девочкой, которая делала то же, что и всегда (все как обычно, сколько я уже здесь живу — и все как обычно). Тереза предупреждала бабушку, что ей надо в туалет, бабушка звала дедушку — они жили на втором этаже (и, конечно, никаких занавесок, окна постоянно открыты, ты кричишь, и все тебя слышат). Дед переставал разгадывать кроссворды, смотреть политические дебаты или телевикторину (я знаю все, все, все обо всех, все всегда одно и то же), открывал дверь и ждал, пока внучка поднимется. Всего два этажа. В «Римском саду» не было ничего, ничего, только дороги, деревья, слишком много деревьев, несколько магазинов. Бар, супермаркет, салон красоты, аптека — Франческа каждый день перечисляла про себя. Ничего для взрослых, только необходимый минимум для семьи. И все улицы названы именами певцов или актеров (по никто не поет). Сущий рай на земле, ни с кем ничего не могло произойти, ничего хорошего, ничего плохого, ничего. Никогда. Почему ни с кем ничего не происходит? Пусть даже что-то плохое, лишь бы что-то произошло (ты злая тварь — прости, прости).

Зазвонил телефон. Франческа надеялась, что это Массимо. Но это был не он, Франческа знала, кто теперь ей звонит. Руки дрожали, когда она взяла мобильник. Перестав получать от нее новости о книге, редактор (в ее голове она больше не значилась подругой-редактором) начала звонить.

«Когда ты мне что-нибудь пришлешь?» Очень скоро. Клянусь.

Но теперь Франческе просто не хватало смелости отвечать. Несколько дней она оставляла телефон звонить, глядя на имя на экране и не находя сил даже взять его в руки. Разве она может сказать, что не успевает, что ужасно опаздывает? Что ничего не получается? Нет, иначе она потеряет эту работу, свою единственную работу. Нет, невозможно. Я должна ответить. Если я не отвечу, будет хуже. Ответить. Но сейчас я не могу, слишком боюсь. Потом, обещаю, отвечу в следующий раз. Она выключила звук (заткнись, я тебя умоляю), положила мобильник обратно в сумку. Но прежде чем телефон погрузился в темноту, она прочитала начало сообщения: «Почему ты мне не отвечаешь? Время поджимает, Франческа. Не разочаровывай меня». Она представила себе чистые листы, девствен но-белые, будто неотъемлемая часть дома, как что-то недостижимое. Работа казалась ей очень далеким эхом, чем-то, чего она раньше никогда не делала, чем-то, что невозможно сделать. Я потеряю работу. В животе образовался кратер.

Она просто хотела домой. Головная боль сводила сума.

— Где Тереза! — радостно закричала Анджела. — Где Тереза! Давай играть в прятки! — она потянула Франческу за подол юбки.

— Не сейчас, дорогая, давай спустимся поиграть позже, нам нужно домой (нам нужно подняться, Анджела, нам нужно идти домой, я устала, устала).

— Но мама! — возразила девочка.

— Не сейчас, Генерал, ты разве не видишь, Эмма спит? — Франческа, не останавливаясь, шла к подъезду.

— А я хочу играть! — прокричала Анджела сердито и затопала ногами.

— Если я говорю, что позже, значит, позже. Ты должна слушаться маму, — Франческа обернулась, наклонилась и взяла дочь за руку, чтобы увести домой (прошу тебя).

Но та вырвалась.

— Прятки-и-и-и!

— Хватит, Анджела, пойдем! — в голосе Франчески прозвучала истерическая нотка.

Дочь завопила во все горло, не сходя с места:

— Прятки! Прятки! Прятки!

Жильцы выходили на балконы, чтобы посмотреть, в чем дело. Не один или два человека, а все они (или так только казалось?). Они думали, что Франческа плохая мать. Минуту назад все были во дворе. А теперь все оказались дома и наблюдали (шпионят за мной, проверяют меня) с балконов. Эмма проснулась и пронзительно заплакала.

У меня голова раскалывается. Пожалуйста, заткнись. Пожалуйста.

— Тереза-а-а! Прятки! — Анджелу было не остановить.

— Дорогая, — слово вышло скрипучим, словно карканье ворона, — ты разве не видела, как Тереза пошла домой к бабушке с дедушкой? Она пошла отдыхать, вернемся позже. Идем домой.

И правда, не было видно не только Терезы, но и бабушки, которая обычно оставалась во дворе, когда девочка уходила в туалет.

— Нет. Она сейчас придет, — заявила Анджела.

— Нет, дорогая, дорогая… — эта «дорогая» била ей по голове, пронзала череп, ломая зубы болью. — Тереза дома, мы вернемся позже. Пожалуйста, послушай меня. Разве ты не видишь, что во дворе никого нет?

— Тогда подождем. Бирилло!

Ладно (только заткнись, заткнись, пожалуйста, заткнись). Ладно (Франческа начала потряхивать коляску, безуспешно пытаясь укачать Эмму). Ладно, пойдем искать Бирилло (Эмма продолжала вопить). Будем ждать Терезу сколько тебе угодно. Мамино маленькое сокровище, мой единственный лучик света, моя жизнь, мой единственный смысл жизни, мы будем делать то, что ты захочешь, конечно (ты злая — просто устала). Мы будем ждать Терезу, пока не треснем, а сейчас пойдем искать этого дурацкого кота. Никогда не любила кошек. Они всегда были мне противны. Если бы ты, дорогая Анджела, сердце мое, испытывала к своей матери хоть тысячную долю уважения и заботы, какие ты испытываешь к этой глупой мохнатой скотине!.. Если бы только. Идиотский бесполезный кот.

— Аристоко-о-от! — снова закричала Анджела и запрыгала, такая живая (а яш не можешь быть немного менее живой? — неосознанно мелькнуло в голове у Франчески, но она укорила себя: «Что ты такое говоришь, ты мать или какая-то злодейка?» И ответила, испытывая стыд и сожаление: «Прости, прости, я хотела сказать — менее живенькой, не менее живой, просто неправильное слово, извини, пожалуйста»). А потом Анджела убежала.

Умчалась во двор, крича о Терезе, кошке, прятках. И Франческа ее больше не видела.

«Анджела, — попыталась она сказать, превозмогая усталость, — возвращайся». Но ее дочь исчезла среди деревьев.

Она сделала несколько шагов, ища взглядом Анджелу, в руках коляска и сумки, становящиеся все тяжелее. Наклонилась, чтобы взять на руки Эмму. Психо успокоилась.

Затем Франческа что-то увидела вдалеке.

На нее пялилась свиная харя, перекошенная, отвратительная, сидящая на человеческой шее вместо головы.

Харя смотрела на нее, только на нее: я иду за тобой.

Я иду за тобой и твоей дочерью.

Франческа почувствовала слабость.

Фигура сделала к ней шаг, затем еще один. Я тебя поймаю, нет смысла убегать.

Франческа не могла двинуться с места. Анджела. Она должна спасти Анджелу. Беги. Свиная харя пялилась на нее. Еще на один шаг ближе. Ухмылка.

У нее были желтые горящие глаза.

— Анджела! — крикнула Франческа.

Морда распахнула пасть и разразилась ужасным хохотом.

— Анджела!

Что-то ударило ее по колену.

Франческа посмотрела вниз и увидела еще одно животное. Отвратительная псина с вываленным наружу языком. Она тронула Франческу лапой. Она что-то кричала, но Франческа не понимала ни слова, не могла понять. Головная боль захлестнула ее, в череп, в лоб, в глаза словно вколачивали гвозди. А потом еще одна морда, тоже внизу, ослиная рожа, демоническая харя. И другие морды, отвратительные, искаженные, звериные, больше прежних, выше, почти с нее ростом. Что случилось? Анджела, где Анджела!

— Где Анджела? — сказала собака.

И стащила звериную морду. Осел поступил так же. И вдруг чудовища исчезли, остались только две маленькие девочки: Тереза и ее подруга Валерия, которые размахивали картонными масками в виде звериных морд. Просто дурацкие картонные маски.

— Доброе утро, синьора, — сказала свиная харя, но это было не чудовище, а подросток, Карло. Он улыбнулся. Эмма тоже весьма удивилась и разволновалась.

— Ну-ка снимайте маски, вы пугаете синьору, — сказал Карло другим страхолюдинам. Они тут же превратились в двух мальчишек и девчонку, которых Франческа видела в компании с Карло.

Анджела бежала с другого конца двора.

— Мама, можно я с ними поиграю?

Глупая. Ты стала такой глупой. Глупая трусиха.

— Мы напугали вас, извините, — сказал Карло.

— Нет… — Франческа рассмеялась так естественно, как только могла. — Конечно, иди поиграй, дорогая.

Ладно. Она села на скамейку, взяла на руки Эмму. Карло сел рядом с ней, и другие ребята последовали его примеру. Втайне от всех — но не от Франчески — Карло с друзьями закурили. Они сидели спиной ко двору, прикрывая руками сигареты.

— А вы спокойная, — сказал Карло, имея в виду Франческу.

Он снова улыбнулся ей. Он сидел и курил, одним глазом поглядывая на нее, другим — на девочек. Франческа попыталась расслабиться. Надо бы воспользоваться возможностью поболтать с ним, было бы здорово. Но она так устала. Они молчали. Однако само присутствие этого парня заставило ее почувствовать себя не такой одинокой.

Через какое-то время он попрощался с ней и ушел вместе со своими друзьями. Надо было отвести Терезу и ее подругу домой.

— Можно мне пойти поиграть с Терезой? — спросила Анджела.

— Пожалуйста, синьора, умоляю! — Тереза издала радостный вопль, который пронзил уши Франчески и залил голову болью. — Бабушка не против!

— Да, да, — сказала Франческа.

Головная боль, как живое существо, цеплялась за ее череп. Франческа ничего вокруг не видела.

Немного посвдела на лавочке с Эммой на руках. Попыталась восстановить хотя бы видимость ясного рассудка. И ясного зрения. Потом встала, а свиная харя все еще плясала перед ее глазами (смотрела на нее, только на нее, чудовище пришло за ней), но Франческа отогнала этот образ, достала ключи.

Анджела вернулась домой счастливой, но в придачу и очень сердитой на Франческу. Как выяснилось, у Терезы было море игрушек. Дочь уже в который раз об этом говорила. У нее это вызывало смесь уважения и зависти. Она не в первый раз спрашивала мать, почему у Терезы столько игрушек, а у нее нет. Франческа всегда отвечала, что, если у тебя чего-то слишком много, ты не замечаешь того, что имеешь, и всегда думаешь о том, чего у тебя нет (но было ли правильно говорить так серьезно с маленькой девочкой? и вообще, она говорила это дочери или самой себе?).

— Только папа дарит нам подарки, а ты — плохая, — сказала Анджела и исчезла в своей комнате.

«Но это неправда! — захотелось крикнуть Франческе. — Ведь это я всегда с вами! Это я вас люблю!»

Массимо стал похож на ее мать, какой Франческа ее помнила. Несколько скупых слов за весь день. Времени посмотреть друг другу в глаза, поговорить, побыть с детьми больше не было. Осталась только работа. Весь день. С рассвета до поздней ночи. Всю неделю, часто даже в выходные. В искупление своего отсутствия муж ставил перед Франческой торт или подарок для нее или дочерей. В итоге они засыпали, не сказав друг другу ни слова. Знаешь, как долго могут тянуться дни? Знаешь, почему бывает страшно в одиночестве?

Но Массимо устал слушать ее жалобы (она редко говорила с кем-то, кроме него или девочек, ни с одним взрослым не перекинулась лишним словом: холодно, жарко, я прочитала книгу, я была в кино). И она чувствовала себя тупицей, маленькой надоедливой занозой в заднице, которая все время твердит: тебя никогда не бывает, тебя никогда не бывает, тебя никогда не бывает.

Она открыла окно гостиной, чтобы впустить свежий воздух. Был конец марта, и миндальные деревья стояли в буйном вихре цветов, но это не доставляло ей радости. Деревья были просто отражением жизни, а не самой жизнью.

Она выглянула в окно. Взрослые и юные обитатели кондоминиума, как и всегда — вероятно, летом до позднего вечера, — Читали на скамейках, игра ли в игры, гуляли или катались по двору на роликах Все видели, как она, словно последняя дура, до полусмерти испугалась невинной шутки, как ругала дочь, а потом потеряла голову. Все видели, и все думали, что она сошла с ума. Плохая мать. Она слышала их голоса. Все такие вежливые, добрые, отзывчивые, да, но совершенно непроницаемые. Так близки друг к другу и так далеки от остального мира, они казались семьей (нет-нет, чем-то большим, о чем не хотелось даже думать).

Той ночью, как и много раз до этого, Франческа не спала. Ей даже не хотелось ложиться в постель. Не хотелось заходить в спальню, та теперь казалась ей ужасной. Бессонница сжала горло. В гостиной она проверила мобильник: ни сообщений, ни звонков. Пусто. Ее больше никто не ищет.

Солнцезащитные очки Массимо небрежно валялись на столе. Она прикоснулась к ним. Эти очки каждый день выходили на волю. Пока она сидела тут взаперти. Анджела обзавелась друзьями и стала такой болтушкой, Эмма начала говорить, да и Массимо изменился с тех пор, как они переехали. Теперь ясно. Несколько раз Франческа ловила себя на мысли, что это дом заставил их измениться («Что ты говоришь?» — отругала она себя). Она посмотрела на листы для эскизов, сложенные друг на друга, готовые к работе. Неразрезанные. Прикоснулась к ним. Села. Взяла карандаш. Каждое утро, отведя Анджелу в школу и покормив Эмму, она пробовала рисовать.

«Почему ты мне не отвечаешь? Время уходит, Франческа. Не разочаровывай меня». Я очень скоро что-нибудь тебе пришлю. Клянусь.

На это нужно время, просто нужно время — она приклеивала пластырь на содранную коленку Анджелы, готовила обед; нужно время — она стирала очередной комбинезончик Эммы, заляпанный детским питанием; просто нужно немного времени.

Потому что Франческа была матерью. А матери — так учила ее мать — матери любят. Матери идут на жертвы. Матери знают, что правильно, а что нет. У матерей бывают моменты в жизни, когда материнство отнимает все их силы и время. Но это моменты в жизни, просто моменты, Франческа, поверь мне. (Как часто она разговаривает сама с собой, все чаще и чаще — вслух? Как часто она не помнит, что делала всего лишь секунду назад или весь день? Как часто у нее бывают провалы в памяти и она оказывается в разных местах, не помня, как попала туда?) Матери счастливы быть матерями.

А ты?

На следующий день Франческа развешивала одежду девочек, сильно высунувшись из окна, чтобы дотянуться до самых дальних веревок. Она думала о простых вещах. Сейчас надо развесить белье. Потом попытаться поработать. Пять минут назад Психо сходила с ума. Генерал после визита к Терезе часами дергала мать: она любой ценой хотела заполучить плюшевого Робин Гуда и леди Мэриан, которых подруге подарили по первому ее требованию («Но тебе даже не нравится этот мультфильм», — сказала ей Франческа. «Нет, мне он очень нравится, я хочу Робина и Мэриан!» — пронзительно закричала дочь). Затем, без предупреждения, она перестала напоминать об игрушках. И принялась настойчиво твердить об «очень важной работе, как у папы» (Анджела больше не помышляла об астронавте, теперь ей хотелось еще больше походить на отца), которой займется, когда вырастет. «Я буду самым важным человеком в мире, мама. Как папа».

Не как я.

Движение в соседнем окне, которое Франческа уловила краем глаза, заставило ее оторвать взгляд от мокрой одежды.

Окно музыканта Фабрицио располагалось в угловой части здания. Она могла видеть его, а он мог видеть их, когда они были дома. Они находились так близко, что при желании могли поболтать. Время от времени Франческа смотрела в том направлении: что-то привлекало ее в Фабрицио с самой первой их встречи, точнее, с того момента, когда Колетт рассказала о музыканте; но что пробуждало интерес, она сказать не могла. Однако в соседнем окне с момента переезда никто так и не появился. Занавески — единственные во всем кондоминиуме — всегда были задернуты, за ними иногда скользили тени. Но сейчас они были открыты. В спальне. И кто-то стоял у окна.

Фабрицио? Франческа прежде не видела его вблизи — по крайней мере, не больше минуты. С тех пор, как она впервые заметила его во дворе, с Марикой, она надеялась случайно столкнуться с ним, поговорить. Зачем? Она снова бросила взгляд на соседское окно. Всего на секунду. Отвернулась, за чужим домом не шпионят. Но потом снова посмотрела. И осознала, что именно видит. Фабрицио стоял у окна совершенно голым.

Мысли, прежде совершенно неотчетливые, пронеслись в ее голове, словно порыв теплого ветра, и все они были связаны с этим человеком — всегда немного отстраненным, скромным, но все равно таким… Франческа перестала развешивать белье, даже не осознавая этого. Фабрицио стоял в своей спальне, обнаженный, с меланхоличным видом, на его губах застыла какая-то горько-сладкая полуулыбка. Плечи мускулистые — в меру, грудь гладкая, рельефная, живот подтянутый. А ниже, под животом — ее взгляд продолжал скользить по телу музыканта, дыхание стало глубже, — угадывался еще один, сугубо мужской элемент: сначала темная тень волос и потом то, что она видела только у Массимо и никогда — у другого мужчины… У нее закружилась голова, она глаз не могла оторвать от этого тела, все смотрела и смотрела.

Фабрицио чуть повернул голову.

И она увидела себя со стороны: женщина развешивает белье — она плохо одета, волосы растрепаны, лицо усталое, в пятнах лихорадочного румянца — и украдкой поглядывает на голого мужчину. Франческа дернулась назад, в безопасность комнаты — шорты Анджелы упали во двор, — но ей показалось, он ее заметил. И, вероятно, подумал, что она вуайеристка?[13]

Она присела под окном, удары сердца отдавались во всем теле. Я подглядывала. Фабрицио задернул шторы. Франческа закрыла лицо руками. Оно пылало от стыда. Раздался звонок в дверь. Франческа вскочила.

О боже. Он увидел меня и теперь пришел сказать, насколько я нелепа, и это правда. Он увидел меня и пришел сказать: синьора — он непременно назовет меня синьорой, потому что я уродливая и старая, — синьора, пожалуйста, ведите себя прилично.

— Иду! — крикнула она, изображая радость.

Какого хрена, какая ужасная фраза. Что мне ему сказать? Что придумать? Она мельком глянула в зеркало, немного привела себя в порядок, но все равно осталась некрасивой и старой. Я придумываю оправдание, воображаю, что контролирую — что? погоду? влажность воздуха? Снова раздался звонок в дверь. Ее сердце колотилось. По многим причинам. Она открыла дверь.

На пороге стоял не Фабрицио, а синьора Колетт. Она держала в руках большую книгу в кожаном переплете. Синьора Колетт, которая внезапно показалась Франческе Цербером этого кондоминиума, пунктуальная, как смерть или как бог.

— Здравствуй, дорогуша! Хочу кое — что тебе пока — зать, — проскрипела она (прокаркала).

Франческа попыталась взять себя в руки. Она не могла двинуться с места. Старушка вошла в дом — юркая, очаровательная, несмотря на почтенный возраст, запакованная в голубое платье, — не дожидаясь приглашения, даже не взглянув на Эмму, которая, играя в манеже в гостиной, разбирала его на части, радостно декламируя какой-то стишок. Франческа попыталась выровнять дыхание, но перед глазами снова встал образ Фабрицио в окне. Контролируй себя. Успокойся.

— Мы с мужем, как ты знаешь, — синьора Колетт положила большую книгу на стол, — чрезвычайно любили путешествовать, — сказала она, как бы продолжая разговор, начатый некоторое время назад.

Франческа не понимала ни слова. Почему я так разволновалась? Приди в себя (и она снова и снова видела обнаженного Фабрицио). Она попыталась сосредоточиться на Колетт, подошла к ней. Встала рядом.

Старушка открыла альбом со старыми фотографиями, экзотическими снимками, которые пролетевшие годы сделали еще более привлекательными. Она погладила их аккуратными пальцами — ногти покрыты темно-красным лаком, — на одном старинное золотое кольцо с маленьким сапфиром. Тонкие, прозрачные пальцы, видны все жилки. Руки гостьи сновали по фотографиям, касались их, переворачивали страницы, и Франческа наблюдала за этими движениями, не в силах оторваться. Сосредоточься, Франческа. Приди в себя.

— Мы объездили весь свет вдоль и поперек. Понимаешь? — Колетт замерла. — Вот здесь мы в Индии.

Она указала на фотографию — красочный рынок, и юная Колетт с бирюзовым шарфом на шее обнимает сияющего мужчину в темных очках и панамке, он очень привлекателен, она обезоруживающе яркая (это ведь и была жизнь, в отличие от моей?). Но Франческа ничего не видела.

— Мы пробыли в Индии два года, не хотели возвращаться.

Франческа услышала — будто весть из другого мира, — как дверь в квартиру Фабрицио открылась. Кто-то — Фабрицио — вышел. Дверь закрылась. Он спускается по лестнице. Он красив, Фабрицио. Прекрати. Сосредоточься на Колетт.

— Садись, Франческа, — приказала Колетт и нежно посмотрела на нее своими очаровательными глазами.

Франческе показалось, что старушка роется в ее душе и видит все, о чем она думает. Франческа попыталась отогнать образ Фабрицио — обнаженного, полностью обнаженного, — чтобы женщина, знавшая все, не смогла его увидеть.

Ей хотелось бы довериться этой старушке, поговорить с ней, но Колетт начала рассказывать истории о соблазнительной экзотической жизни, которую вели они с мужем, жизни, полной путешествий, вечеринок, танцев, приемов и других обитателей этого кондоминиума, все они были великолепны (почти все). Она заворожила Франческу своими волшебными сказками, Франческа заблудилась там, потеряла ориентацию, но Колетт не позволила ей вставить ни слова. И не смотрела на девочек, не брала их на руки и не играла с ними. Она так и не освободила Франческу — хоть на мгновение, Колетт, пожалуйста, — от ее вечных материнских обязанностей. Честно говоря, эта очень элегантная пожилая француженка избегала любого контакта с девочками. Словно не видела их. Словно их не существовало.

Это был бесконечный день. За ним последовал слишком короткий вечер. Массимо пришел поздно и очень быстро лег спать. Эмма не хотела засылать. Погружаясь в темноту гостиной с дочкой на руках под круглой, смеющейся и беспощадной луной. Франческа спрашивала себя: «Что же ты натеорила сегодня?»

Она, как ни старалась, чувствовала себя словно внутри какого-то облака. Провалы в памяти продолжались. Все чаще и чаще, например, за мытьем посуды ей никак не удавалось вспомнить, поели ли девочки. Или наступал вечер, а она не имела представления, что происходило днем. Могла посмотреть фильм и начисто забыть сюжет и актеров к следующему утру.

Время от времени в ту бесконечную ночь, укачивая Эмму, Франческа невольно подходила к окну. На нее снова обрушивался поток горячечных мыслей, как тогда, когда она увидела Фабрицио — в спальне, обнаженным. Но в последний момент она удерживалась от соблазна и так ни разу и не посмотрела в окно соседа по лестничной площадке.

Не заглянула в дом Фабрицио.

— Покатаемся на велосипедах по кварталу, а? Что скажешь, детка?

— Да-а-а! — крикнула Анджела, хлопая в ладоши.

Она встала на цыпочки и попыталась открыть дверь лимонно-желтого сарайчика. В нем хранились велосипеды, ролики, скейтборды и другие громоздкие предметы, которые жильцы не хотели держать дома или считали неудобным каждый раз таскать туда-обратно из квартиры.

«Как удобно», — подумала Франческа и улыбнулась.

Сарай даже не запирали. Никому здесь не пришло бы в голову украсть что-то у соседа.

Солнце стояло уже высоко, но грело приятно. В то утро Франческа проснулась в ясном сознании и, впервые за долгое время, в хорошем настроении. Девочки вели себя хорошо, были послушными, даже забавными. Идея просто наслаждаться их скоротечным, прекрасным детством приносила радость. Сколько раз друзья с детьми постарше говорили ей: наслаждайся этими моментами, ты будешь ужасно по ним скучать. И ей снова захотелось насладиться ими. Даже двор казался ей другим, даже жильцы. Только гляньте, что способен сотворить маленький стресс, сказала она себе. Но теперь все кончено. Я в порядке. Образ обнаженного Фабрицио в окне вернулся к ней, и она чуть не утонула в нем. Я знаю почти всех жильцов, это правда, но я ничего не знаю о Фабрицио. Это была приятная мысль.

Что, если Фабрицио действительно ее видел? В каком ужасном свете она себя выставила, ей было страшно стыдно, но где-то в душе таилась надежда (может, он увидел меня… может, увидел меня и не подумал, что я уродливая, может, увидел и подумал… ее сердце колотилось), а затем еще одна мысль, какое-то застенчивое разочарование: нет, он меня не видел, совсем не видел, и все это происходит только в моей голове. Но воспоминания об этом моменте не переставали всплывать такие теплые. Она собиралась сохранить все так: не много эмоций, маленький секрет. Невинный секрет.

Она попыталась помочь Анджеле открыть дверь сарая.

— Я сама, — сосредоточенно сказала девочка.

Франческу умилило желание дочери поскорее вырасти.

— Давай, ты сможешь, — подбодрила она ее. Эмма улыбнулась и сильнее завозилась в своем слинге.

После нескольких попыток Анджеле удалось открыть дверь. Все трое вскрикнули от радости. Они вошли в сарай. Его недавно красили, стены оказались желтые не только снаружи, но и внутри, высоко, почти под потолком, для освещения — несколько маленьких окошек. Лучи солнца мягко проникали внутрь. Все было аккуратно, почти сверкало чистотой. Приятно. Жильцы хотели, чтобы все было идеально. А заботится об этом, как всегда, Вито.

Франческа остановилась сразу за порогом, чтобы найти шлем дочери и убрать чемоданы, которые принесла из дома. Анджела прошла мимо ряда ящиков и металлических полок, стремясь побыстрее добраться до своего бело-розового велосипеда.

— Мама, тут Бирилло! — радостно крикнула она из глубины сарая. — Ты взяла ошейник?

— Да, дорогая. Сейчас принесу тебе.

В школе Анджела сделала для Бирилло картонный ошейник. Аккуратно вырезала и написала на нем какие-то корявые буквы, которые должны были обозначать его имя. Франческа надеялась, что захватила поделку. Она перерыла всю сумку, но ничего похожего не попадалось. Теперь Анджела наверняка разрыдается. Она продолжала искать, и как по волшебству — вот он, ошейник.

— Аристокот! — снова донесся до нее голос Анджелы. — Темно, мама, ты идешь? Я должна надеть ему ошейник!

— А вот и я, — Франческа нашла шлем дочери и присоединилась к ней. — Идем к Бирилло.

Эмма, услышав это имя, стала крутить головкой с широко раскрытыми, полными любопытства глазами.

Котенок лежал в уединении в тени металлических стеллажей с полками, на которых аккуратными рядами хранились вещи жильцов. Он был таким маленьким. Как ее дочь, как ее дочери. Такой невинный.

Ободренная присутствием матери Анджела восторженно бросилась к котенку. Котенок, котенок два, котенок три. Она была ужасно счастлива. Франческа посмотрела на нее. И при виде сияющей — от такой малости — Анджелы неделями истязавшая ее головная боль вдруг исчезла. В голове больше не крутились темные мысли, отравлявшие каждый день, черная липкая патока, которая не позволяла Франческе думать, о чем хотелось, заставляла забыть обо всем, что она сделала, омрачала самые дорогие воспоминания. У тебя есть муж, которого ты любишь, две прекрасные девочки. Все отлично. Она вздохнула, и ее грудь наполнилась теплом. Вот это и называется счастьем? Его могут подарить вот такие мелочи? Очевидно, да. Ей просто нужно научиться жить иначе. По-новому. Солнце сияло, оно ждало их там, скоро наступит лето, Массимо возьмет отпуск, и они все снова будут вместе. Франческа улыбнулась, и сарай, двор, и все здание улыбнулись ей в ответ: вот и вы, наконец-то.

После поездки по кварталу на велосипедах, Франческа сразу начнет рисовать — не совсем сразу, конечно, после того, как закончит с домашними делами. Вдруг у нее возникло безумное желание рисовать, появилось столько идей. Она закончит книгу через несколько недель. Эмма хихикнула, играя с волосами матери.

— Во-сы, — сказала она. Малышка говорила все лучше и лучше. Это было заметно даже соседям.

Франческа собиралась ей что-то сказать, когда…

— Мама? — это Анджела позвала ее, она наклонилась погладить котенка.

— Что такое, дорогая?

— Мама, почему Аристокот не храпит, он меня больше не любит? — маленькая девочка прилегла рядом с котенком и гладила его.

— Он спит, разве ты не видишь? Хватит, не мешай ему. Он маленький, ему нужно поспать. Как Эмме, да? Маленьким нужно много спать, потому что им нужно расти. Оставь его в покое, вернешься и поиграешь потом.

— Мама, — Анджела легонько встряхнула котенка. — Давай отнесем его на солнышко, здесь холодно.

— Ну нет, ему не холодно, он выбрал место… — Франческа подошла к коту. И только тогда увидела.

— Его убили.

Так сказала беременная женщина, Микела Нобиле. Так сказал ее муж Лука, добрый и симпатичный мужчина. Так сказала синьора Руссо, жена известного актера. Так сказали спортсмены, семья Сенигал-лиа. Так сказали бабушка и дедушка Терезы. А еще Карло, и его мать, и другие люди, которых Франческа теперь знала хотя бы в лицо. В зал собраний пришли все жильцы. Только Колетт хранила молчание, казалось, она впервые хочет остаться в стороне. Но ее пронзительные глаза, замечавшие все на свете, говорили совсем о другом. Она молча восседала на стуле, как на троне, такая непостижимая. Королева, которая могла быть великодушной или жестокой.

Не хватало только Фабрицио.

Было слышно, как звуки виолончели на верхнем этаже вибрируют и беспрепятственно летят над двором. Франческа перестала слушать голоса окружавших ее людей. Музыка сперва была хрупкой, затем окрепла, отступила на шаг, потом проникла внутрь нее, закрутилась вихрем и постепенно успокоилась. Франческе захотелось оказаться в доме, в его четырех стенах, смотреть на девочек, рисовать и слушать эту музыку. Зачем нужно это собрание — поговорить о мертвом котенке? Это только напугало ее еще больше. Откуда этот страх? К сожалению, бывает, что кто-то не любит дворовых животных и совершает ужасные поступки. Ты должна осуждать злодея.

А не бояться. Этот дом сделал тебя такой мягкой? (ты понимаешь, что с ним сделали? как его убили?) Анджела сидит на полу у ее ног и торопливым шепотом говорит с Синьором Пеппе, своим плюшевым мишкой. Эмма пытается поучаствовать в игре сестры, но та не слушает, Дьявол безжизненно валяется рядом. Франческа посмотрела на своих дочерей — такие беззащитные. Такие невинные.

В панике, пытаясь спасти себя и девочек, она позвонила Массимо и все ему рассказала. Муж позволил ей выговориться, задавал правильные вопросы, произносил правильные слова. Да. Все правильно.

Но было ясно, что он сразу отвлекся, думал о чем-то другом, толком не расслышал ни слова; двухминутный телефонный разговор был лишь уступкой ноющей нервной жене. И она все еще говорила — пошла третья минута, — когда Массимо прервал ее:

— Прости, Фра, меня зовут, очень жаль, мне пора идти. Я перезвоню тебе, о’кей? Скоро.

О’кей. Но он так и не перезвонил. Меня кто-нибудь слышит?

Она огляделась. Тут собрались все жильцы. Они казались ей сектой (это слово уже приходило ей на ум, но она не решалась произнести его даже мысленно).

Почему никто не упомянул о пожарах? Почему никто, хотя она несколько недель подряд всех расспрашивала, почему никто ни разу не ответил ей, когда она спрашивала об этих страшных пожарах? Сначала пожары, теперь кот. Это не просто мое воображение. Это не только в моей голове. Что-то происходит на самом деле. Решено: она задаст этот вопрос. Она обо всем расскажет. («Да, но, — прозвучал в ее голове подлый голосок, по-змеиному скользкий, как у сэра Хисса из “Робин Гуда”, — правда и то, что ты ненавидела этого кота. Что, если жильцы каким-то образом узнают об этом?» Но откуда они могут знать? «Нет, ты права, они ничего не знают. Но если предположить обратное? Подумай, они непременно обвинят тебя». Я не имею к этому никакого отношения! «Ты уверена?» Да. «Уверена?») А еще была та тень во дворе и шум ночью, но как доказать, что Франческе не пригрезилось ни то ни другое? Можно ли рассказать об этом, или остальные будут шептаться: «Она сумасшедшая, сумасшедшая, сумасшедшая…»?

Ладно. Она ничего не скажет. Она сюда совсем недавно переехала. Но, в конце концов, кто-то должен сказать об ужасающих странностях, ведь умолчать невозможно. Она смотрела на соседей, на каждого по очереди. Скажите что-нибудь, скажите! На мгновение воцарилась тишина, будто все прислушивались к ее мыслям. Потом Микела Нобиле, положив руки на свой животик, расплакалась:

— Бедный Бирилло… Кто мог такое с ним сотворить?

Карло поднял голову, будто собираясь что-то произнести. Франческа насторожилась. Но прежде чем парень открыл рот, консьерж Вито откашлялся и ласково, со своей обычной улыбкой сказал:

— Это был котенок, синьора Нобиле. Котята порой гибнут. Их может сбить машина, а потом они приходят домой умирать. Не волнуйтесь, мы с женой позаботимся обо всем в этом дворе.

Все посмотрели на него и закивали, благодарные этому спокойному, обнадеживающему голосу уверенного в себе человека.

— Но его зарезали! Это был кот наших детей, а теперь он мертв. Его убили! — Микела Нобиле встала с места.

Вито подошел к ней, такой понимающий, посмотрел по-отечески.

— Мне очень жаль, синьора.

— Успокойся, Микела. Вито прав. Успокойся, ну, — ее муж Лука с усеянным веснушками лицом, плотный галстук стягивает шею, заставил женщину сесть.

Консьержка пристально наблюдала за жильцами из-за спины своего мужа.

— Разве это не он убирает в сарае? — Микела медленно, слабеющей рукой указала на консьержа. — Почему он ничего не заметил?

Жильцы загудели.

— Дорогие мои. Успокойтесь. — Все повернулись. Это был голос Колетт. Ее французский акцент властно взвился над их головами. — Вито правильно сказал. Мы знаем, что он для нас делает. Больше, чем должен. Сколько раз он приглядывал за нашими детьми? Могли бы мы отпустить их спокойно играть во дворе, если бы не знали, что он там, у ворот, наш неутомимый страж? Микела, милая, — она с улыбкой посмотрела на синьору Нобиле, — ты права. Может, нашего котика не сбила машина. Может, кто-то причинил ему зло. Но Вито тоже прав, — она окинула взглядом всех собравшихся. — Может, бедный Бирилло пострадал где-то в другом месте, а потом пришел домой умирать. От всего сердца я прошу каждого из вас задуматься: даже при всей преданности делу, при всей своей заботливости, как мог Вито этому помешать? — Она спокойно сложила руки на коленях. Голубые вены были прелестны. — Вито защищает наш двор. Но он не провидец. Как он мог знать, что происходит с маленьким Бирилло за воротами? — Все взгляды были прикованы к царственной пожилой даме. — Давайте не позволим зерну страха, посеянному кем-то извне, проникнуть в наш рай. Упасть между нами.

Она говорила как по писаному. Все снова повернулись к Вито. До этого жильцы заглядывали в рот Колетт, теперь ждали речи консьержа. И он открыл рот и начал успокаивать их, утешать, а они желали еще, еще. Кто знает, как долго это продлится. Франческа съежилась, молча взяла девочек и медленно начала выбираться из толпы. Я хочу домой.

— Франческа, — властный окрик Колетт, до времени скрытый милым старушечьим голоском, хлыстом стегнул ее по спине. — Франческа, — повторила Колетт, как приказ, тем же сладким, почти слащавым тоном, и буква «р» прокатилась в воздухе громовым раскатом. — Куда ты идешь, Франческа?

И она улыбнулась. Она улыбалась как ведьма.

Франческа, застигнутая на месте преступления, обернулась. Крепко стиснула кулаки (они думают, что это я? потому что я не одна из них, а пришлая?).

— Колетт, извини, все извините меня, — пробормотала она (что с тобой? кто для тебя эти люди? никто! просто уходи, и все). — Мне нужно подняться наверх, простите, Ацджела… Эмма… — она, запинаясь, указала на девочек. А потом убежала, ничего не объяснив.

По крайней мере пятьдесят пар широко раскрытых глаз проводили ее пристальными взглядами, проникавшими даже сквозь стены (нуокно купить занавески, нужно опустить жалюзи), проникавшими прямо в нее. Эти глаза видели всё и всегда, их владельцы всё знали, никогда не переставали видеть, знать. Даже то, чего еще не знал ты сам.

Она поднялась на свой этаж запыхавшись, в диком ужасе (но отчего? кто вселил такой страх? успокойся). Впустила девочек в дом. Анджела прошла в гостиную и включила телевизор. Эмма увлеченно играла в коляске с Дьяволом. И снова Франческа услышала звуки виолончели. Она не удержалась, вышла на лестничную площадку. Громкая музыка бурлила рекой. Она отдавалась у Франчески в животе, в сердце, в голове. Поднималась, росла, кружила ее, будто в танце, потную, задыхающуюся. Понемногу под звуки этой мелодии ужас начал отступать.

Она закрыла глаза. Задержалась на несколько секунд в этой музыке.

Положила руку на стену рядом с дверью Фабрицио, а затем, почти не осознавая этого, на саму дверь (что ты делаешь? он может открыть ее в любой момент. «Не бойся, Франческа, отдохни здесь, отдохни, тебе это нужно», — сказал ей другой голос). Дверь Фабрицио вибрировала, словно музыка была чем-то живым, сильным. Дыхание Франчески выровнялось, и какое-то тепло, чудесное изумление охватило все ее тело. Накатила слабость.

Она не открывала глаза. Что это за музыка? Кто этот загадочный человек, так не похожий на других? Эти мысли остались, даже когда музыка стихла.

В квартире Фабрицио раздался шум, словно кто-то приближался к двери.

Франческа быстро убрала руку и приготовилась убежать. А потом не устояла, снова положила руку на деревянную дверь. Прислушалась. Ей показалось, что она почувствовала чье-то присутствие с той стороны. Подождала немного. Снова шум, ей показалось, что дверь вот-вот откроется. Она быстро отошла, поспешила к себе домой, закрыла за собой дверь, задыхающаяся, потрясенная.

Она внутри.

— Мама, — улыбнулась Эмма, протянув ей Дьявола.

Что я делаю?

Что ты делаешь! Франческа, приди в себя. Я все исправлю, все снова будет идеально, моя семья будет идеальной. Даже если придется навязать это Массимо силой.

Она отряхнула одежду, будто бежала под дождем бог весть из чего и какая-то жидкость попала ей на кожу, на лицо, в ее материнское сознание. На ее тело.

 Несколько часов спустя Франческа стояла посреди кухни с горящими глазами.

— Ей-богу, у тебя две маленькие дочери. Две дочурки! Почему, когда я рассказывала тебе, что случилось, ты меня даже не слушал? Ты думаешь, я дура и не понимаю, когда ты меня не слушаешь. «Я перезвоню тебе, Фра», — сказал ты мне, но так и не перезвонил. Что у тебя в голове? Кем ты, черт возьми, стал? Раньше такого никогда бы не случилось? — последняя фраза намеренно вышла тихо, так чтобы потеряться за шумом готовки.

— Франческа, успокойся, это плохо, но никакой опасности нет, это просто котенок, — сказал Массимо, пытаясь ее утихомирить.

— Нет, я не успокоюсь, дело не в том, что я должна успокоиться, а в том, чтобы ты, черт возьми, принимал участие в жизни семьи. Ты их отец, ты должен быть рядом, когда нужна твоя помощь. Когда им страшно. Ты хоть представляешь, как Анджела любила этого кота? А? Отвечай, черт возьми, — но она не позволила мужу ответить. — Нет, ты не знаешь, тебя здесь не бывает, ты больше ничего не знаешь!

Из ее души рвался этот истерический крик, и она никак не могла остановиться. Эмма, сидя на цветном ковре в гостиной, играла на маленьких игрушечных барабанах (этот шум проникал Франческе в голову), Анджела рисовала и сосредоточенно пыталась написать свое имя. Свое имя и имя своего котенка (выпотрошенного), маленького Аристокота Бирилло.

— Франческа, — Массимо подошел к ней. — Не думаю, что девочки так уж напуганы. Ты очень хорошо справилась, позаботилась, чтобы они ничего не заметили. А теперь я скажу тебе кое-что, только не сердись. Всего одно, хорошо? Может, это ты испугалась? Ты, а не они?

— Какого хрена ты такое спрашиваешь? Конечно, я испугалась. У нас во дворе выпотрошили кошку, если б ты только видел… насколько это ужасно. Мне было страшно, и я попыталась поговорить со своим мужем, чтобы понять, как поступить с девочками. Вместо этого мне пришлось взять их обеих на собрание. Где я могла их оставить? Дома? Одних? А? Они всё слышали. Ты не представляешь, как они расстроены. Ты ни хрена не знаешь.

— Я готова к школе для больших! — закричала Анджела из другой комнаты. Массимо посмотрел на Франческу, как бы говоря: вот видишь? — Я расту с каждым днем, разве вы не видите, как я расту? — дочь орала во все горло, ожидая ответной радости от родителей.

— Успокойся, — Массимо подошел к Франческе и попытался обнять ее со спины, пока она возилась с ужином. — Мне жаль, что ты испугалась.

Франческа передала ему тарелку для Анджелы, наполненную пастой с помидорами. Она смягчилась. Посмотрела на мужа с нескрываемой грустью и тихо сказала:

— Иди к своей дочери и объясни ей, что ее Бирилло больше нет. Я не могу этого сделать.

Позже Анджела спала, обнимая отца, который пообещал полежать с ней в кроватке, «пока ты не уснешь, дорогая», а затем заснул рядом. Франческа стояла и смотрела на них, на отца и дочь, смотрела на них обоих, как и много раз до этого, и знала, что их магический круг существует только для них двоих. Но сегодня вечером она почувствовала благодарность за то, что он вообще существует. В полумраке Свинка Пеппа сияла милосердным светом.

Она проснулась посреди ночи. Это было радостное пробуждение. Образ мертвого котенка покинул ее мысли. Эта картинка и ужасное чувство, способные в любой момент наполнить ее сон, внезапно растворились в одно мгновение. Исчезли. Массимо обнял ее в темноте, медленно погладил.

И она так хорошо знала эти руки. Франческа вздохнула. Лунный свет — чистый, текучий, как на картине — заливал комнату. Массимо коснулся ее головы, шеи, спины. Он знал, что она проснулась, чувствовал это. Она взяла его за руку. Закрыла глаза. Он снова принялся ласкать ее. Его голос звучал тихо.

— Мне очень жаль. Ты права. Прости, любимая, я оставил тебя одну. На все это время. — Она не возражала: да-да, ей померещилось, он всегда был тут, всегда рядом, и всегда будет, они всегда будут вместе. — Когда ты позвонила мне сегодня, я правда очень торопился. Это потому, что у нас полно дедлайнов, проектов, которые нужно проверить, исправить и переделать. Мы не можем ошибиться. Я не могу, — он провел рукой по ее волосам. — Но ты права, есть вещи поважнее. И самое главное — это ты. Все изменится, я приложу все усилия, обещаю, не стану столько взваливать на себя, все станет как прежде, — прошептал он, поглаживая ее.

Она повернулась, он коснулся ее лба, ее глаз, ее губ и посмотрел на нее. Она хорошо знала этот сияющий взгляд.

У нее всегда кружилась голова, когда он смотрел на нее так, словно становился воплощением желания. И всегда желал только ее. Смотри на меня. Всегда смотри на меня вот так. (Как она могла подглядывать за тем незнакомым мужчиной? Ее место здесь, всегда было и всегда будет.) Они поцеловались. Он коснулся ее шеи, груди под майкой, живота, провел рукой по ее трусикам. Она вздохнула, прижалась к нему всем телом, почувствовала, как его твердый член прижимается к ней, еще вздохнула и издала легкий стон. Как я скучала по тебе. Она провела рукой по его груди, по животу, ниже. Ощутила его снова, ярче. Их дыхание стало глубже, прерывистей.

Она стянула с него трусы и почувствовала, как закружилась голова. Массимо лежал рядом — вот оно, его прекрасное тело. Он снова посмотрел на нее так. У нее перехватило дыхание Он целовал ее шею, грудь, ниже, ниже, она дышала все быстрее и быстрее, и она знала, она ждала, и он целовал ее все сильнее и сильнее, в живот, ниже. Она ловила ртом воздух, он стянул с нее трусики, прижался губами к ее коже, она что-то сказала, но не знала — что. Он прижался губами к ней, оказавшись в ней, под трусиками, замер так, губы на ее коже, и все стало восхитительным.

В ту ночь, закончив заниматься любовью, они говорили так, как не разговаривали долгое время. Франческа снова рассказала ему о пожарах и объяснила, в каком состоянии нашла кота.

— Что, если здесь действительно поселился какой-то злодей? Кто-то… сумасшедший?

Массимо улыбнулся ей и крепко обнял.

— Ну что ты такое говоришь, любимая, тут не происходит ничего странного. Это прекрасное место, где живут замечательные люди. И ты это знаешь, — он сжал ее еще крепче (слишком сильно? — нет). — Я уже говорил, Фра, тебе следует больше с ними общаться, проводить с ними время. Они примут тебя в свой круг. Просто дай им этот шанс. Нельзя все время быть одной.

И в глубине души она знала, что он прав. («Но как такое может быть? — спросил дом. — Разве он не говорил, что они навязчивы?» Мы уже обсуждали, это было давно, когда он еще не был с ними знаком, сказала она. «А скажи, пожалуйста, когда он с ними познакомился, если у него нет времени даже на тебя, на твоих дочерей? Когда, а? Он когда-нибудь говорил, что общался с ними? А если общался, то почему тебе не рассказал?» Заткнись, ответила она.) Внезапно из ее головы стерлись воспоминания о том, какими враждебными казались ей жильцы на собрании, какими сплоченными они выглядели. В их поведении не было ничего странного, ведь они друзья; а ей просто хотелось, чтобы ее успокоил муж (и с каждым часом в ее голове сгущались ужасные мысли, мысли, в которых она никогда не признается даже самой себе; но теперь они исчезли, их прогнал теплый любимый голос). Она заснула спокойно, полная надежды.

Утро выдалось сонным и мирным. Она услышала шум воды в ванной. Бесшумно вошла. В воздухе висел пар, сладкое тепло, от которого захотелось раздеться, принять душ и больше ни о чем не думать. Она отдернула занавеску. Массимо стоял к ней спиной, обнаженный.

Она вспомнила прошлую ночь. И снова ощутила себя той Франческой, какой родилась на этот свет: безмятежной, счастливой, уверенной в себе. Она прикоснулась к мужу. Кожа Массимо была теплой, упругой и влажной — она хорошо знала эти ощущения; по ее ладони побежали струйки прирученного дождя.

Муж повернулся к ней. Улыбнулся. Это он, он, которого она всегда знала. Массимо. Он взял ее за руку. Он останется, он никуда не уйдет.

Но любовь — не та сила, что способна преодолеть любые препятствия. Любовь может ошибаться, быть эгоистичной, ее может стереть плохой сон или внезапная побудка от нежданного утреннего звонка, она может рушиться или тонуть, но то и дело возвращается. Иногда она судорожно ловит ртом последний глоток воздуха. Любовь просто есть, и тогда ты забываешь, где ты, будто теряешь память, пусть и на мгновение. Любовь — это перчатка, тесно обтягивающая кожу, и дыхание, которое теряется в тысячах происходящих вокруг мелочей, в существующих радом людях, в стискивающих тебя мыслях. Это не плохо и не хорошо. Любовь — это не то же самое, что правда. Это всего лишь правдоподобная гипотеза.

Шли дни (сколько дней? — она не знала), и воспоминания о вечере, когда они занимались любовью с Массимо, сначала радовали ее, потом стали мучить, затем померкли и, наконец, исчезли. Вскоре муж опять отстранился и занялся работой. Возвращался домой всегда уставшим. Или возбужденным — ему столько нужно было изучить или написать; а потом он засыпал за книгами или за компьютером. Они больше не прикасались друг к другу в постели.

Знаешь, почему человека в одиночестве одолевает страх?

Однажды днем к ее двери с застенчивой улыбкой подошла Микела Нобиле. Франческа впустила ее. В квартире царил беспорядок. Как-то не находилось времени прибраться.

— Здравствуй, Микела, — Франческа постаралась улыбнуться гостье так, чтобы не казаться расстроенной и подавленной, чтобы выглядеть нормальным человеком.

«Какая ты красивая», — подумала она. Микела стояла у двери, у нее были длинные, очень блестящие и пушистые светлые волосы, платье в цветочек, подчеркивавшее ее животик — он довольно быстро вырос, заметила Франческа, — ее глаза сверкали, а кожа сияла. Красивая молодая женщина — ей, наверное, нет и тридцати — всем своим видом излучала безмятежность.

— Мы с остальными жильцами думаем разбить общий огород во внутреннем дворе, — сказала Микела, и эти слова о счастливом мире, населенном счастливыми людьми, который простирался за дверью квартиры Франчески, доходили до нее как из другого измерения. — Собираем голоса. Что думаешь? — И порыв ветра, неизвестно откуда взявшийся, заставил платье будущей матери затрепетать. У нее оказались идеальные ноги, совсем не испорченные беременностью; она казалась такой очаровательной, такой чувственной.

— Проходи в гостиную, — предложила Франческа, любуясь гостьей.

— Хорошо, но я только на минутку. — зазвенел в ответ голое Микелы, — муж ждет меня обедать. — она улыбнулась.

— Садись. Всего минутка.

Микела последовала за Франческой и села на диван.

Для тебя все станет только лучше, подумала Франческа, глядя на нее. Ты сияешь. И неизвестно, о чем думаешь, когда смотришь на меня, может — бедная женщина, с ней покончено. Не смотри на меня.

Итак, этот огород. Расскажи подробнее, — Франческа все еще не могла отвести от гостьи глаз. Микела сложила руки под грудью. Я тоже когда-то была такой, как ты, меня тоже ждал муж, и обещание светлого будущего росло в моем животе.

— Ничего особенного… Как я говорила, мы подумываем устроить общий огородик. Как ты на это смотришь?

Раньше я тоже была счастлива, у меня были планы, чудесные причины вставать по утрам. Как у тебя.

— Что планируете посадить? — спросила Франческа твердым, ровным голосом.

— Мы подумали, — начала Микела; теперь она, должно быть, заметила, что Франческа смотрит на нее, и поменяла позу на более закрытую, — что можно начать с чего-то вроде базилика, спаржи, свеклы, кабачков…

— Кабачки сажают в июле, — серьезно сказала Франческа. — Спаржа — непростое растение, нужно отвести ей целый участок, специально подготовить его, особенно если хотите посадить ее сейчас. Требует много места. Не советую.

Ты все еще занимаешься любовью со своим мужем, верно? Так, да? Видно по тому, как ты улыбаешься.

— Хорошо, я запомню. Что скажешь насчет моркови и салата?

— Отлично. Самое подходящее время, — Массимо больше не смотрит на меня. Больше не прикасается ко мне. — О чем еще вы думали?

— Цветная капуста… — сказала она. — Репа.

— Нет, — возразила Франческа, — сейчас не подходящий месяц сажать репу.

Хорошо… Ты-то, конечно, все знаешь! — Микела сказала это слишком громко.

Я знаю, потому что мой муж научил меня этому, а чему научил тебя твой? Ты целыми днями фантазируешь о своем животе, а он тебя обнимает, верно? И говорит все, что ты хочешь слышать.

— Что муж говорит о ребенке? Франческа перевела взгляд на живот гостьи.

Микела прикрыла его руками, словно хотела защитить. У нее были красивые ухоженные кисти и идеальные запястья.

— Это девочка, — улыбнулась она, и было видно, что ей не по себе.

Франческа стиснула кулаки. Страдания скрутили кишки, голову, ее белые руки, очень белые, с прорезавшимися голубыми венами — теперь они походят на руки синьоры Колетт, с ужасом подумала Франческа. Я постарела.

— А папа? Что говорит папа? — настаивала она — Папа уже ее любит, — и на этот раз Микела снова невольно улыбнулась.

Любит.

— Что еще вы посадите? — Франческа посмотрела на нее темными глазами.

— Чеснок? — поколебалась Микела.

— Чеснок сеют в декабре.

Для моего мужа мое тело больше не существует. Мы раздеваемся только перед сном или чтобы принять душ, мы проскальзываем под простыни или под струю горячей воды. Его и моя нагота — это просто переход из одного состояния в другое, перед сном, перед выходом на улицу. «Спокойной ночи, любимая», — ион засыпает прежде, чем я успеваю сказать: «Массимо, я…» Но меня больше нет. Я всего лишь функция, вещь, которая кому-то нужна, как половник.

— Что-то еще? — она посмотрела ей в глаза.

— Не знаю… Тыквы?

— С тыквами надо подождать пару недель.

А ты, с вершины своей сказочной жизни, своего идеального мира, своей любви и своего влюбленного мужа, своей работы, которую ты не потеряла, напротив, беременность волшебным образом улучшила твое положение, ты, с вершины своего совершенства, как ты смеешь приходить ко мне домой, чтобы похвастаться своим безмерным счастьем, удачей быть той, кто ты есть? А?

— Еще?

— Я не знаю… Теперь у нас больше информации…

Как ты посмела прийти и сказать мне, что я неудачница? Что ты знаешь о том, какой может стать жизнь, когда каждый день душит тебя? Говори!

Франческа тяжело вздохнула. Микела посмотрела на нее странным взглядом, будто испуганным. Неужели последние слова прозвучали? Неужели она действительно сказала все, что пришло ей в голову? Франческа поискала ответ в глазах Микелы. Но та только сказала, вставая:

— Мы последуем твоему совету, спасибо. Но мне правда пора идти. — Не уходи. Мне больше не с кем поговорить. — Спасибо, Франческа, до скорой встречи.

Неужели она все время думала вслух? Боже, она все это сказала? Она не могла вспомнить. Она никогда ничего не помнила. Умоляю, скажи, я говорила вслух? Но на лице Микелы не было ответа.

Прости, хотела сказать Франческа. Не думай обо мне как о человеке, которого следует избегать. Мне нужен друг, мне ужасно нужен друг. Скажи что-нибудь успокаивающее. Но она боялась, что наговорила вслух всякого, и больше ничего не сумела выдавить.

Гостья встала. Надо ее проводить.

— Не беспокойся, все эти дома одинаковые, — улыбнулась ей Микела — натянуто, — погладила живот и исчезла за дверью.

Франческа снова осталась одна.

И снова упустила возможность найти друга, поговорить, найти кого-то, на кого можно рассчитывать.

«Она сумасшедшая», — перешептывались жильцы.

Они правы?

«Ты пропала». Она наконец нашла время принять душ, и в этот момент пришло сообщение от редактора. Застало ее в ванной, голой, словно крючок — червяка. Франческа не отвечала на регулярно приходившие сообщения, а в последние несколько дней на нее обрушился водопад звонков. На них она тоже не ответила.

Работа всегда была для Франчески источником жизни, влекла ее за собой. Да, она всегда рисовала. Всегда писала. Всегда работала. А что сейчас? Даже думать больше сил нет.

Франческа в ужасе посмотрела на телефон. Отвернулась. Оставила его за спиной. Бледная, ступила под душ. Телефон снова ожил. Франческа замерла. Если она и на этот раз не ответит, ей конец. Она стояла неподвижно, ожидая, когда телефон перестанет звонить. Он перестал.

Франческа провела рукой по лбу, по глазам.

И почувствовала какое-то безумное облегчение. Все кончено, наконец-то.

Но телефон тут же зазвонил снова. Франческа повернулась, собираясь заставить его замолчать, и он стих, а потом зазвонил прямо у нее в руке, и, сама не понимая как, она ответила.

— Привет, Франческа, — голос редактора был серьезным, Франческа такого никогда от Евы слышала. — Почему не отвечала мне, все в порядке?

Франческа закрыла глаза.

— Привет, дорогая! — она ответила так радостно, как только могла. Ноги подкосились, она сидела голая на полу ванной. — Мне так жаль, ты права, — сказала она со смехом, разум затягивало в какую-то пучину. И прежде чем редактор смогла вставить слово, продолжила: — Я была очень занята переездом, девочками и работой над книгой. Прежде всего — книгой.

Голос Франчески излучал радость, а желудок сжался, засасывая ее в выгребную яму. На другом конце трубки тишина, потом неуверенное:

— Отдел маркетинга попросил меня показать книгу представителям торговой сети. Отложим выход?

— Нет! — Франческа перебила ее, едва не крикнув: «Все в порядке».

— Книга продвигается? Уверена?

Сердце колотилось, живот скрутило. В голове звенело: у тебя никогда не получится. Ее затошнило. Она свернулась клубочком, бледная, с отчаянием в глазах. Но радостно прощебетала в ответ:

— Все почти готово. Поверь мне.

— Франческа, если ты не пришлешь мне хоть что-нибудь, мы все потеряем, — сказала редактор.

— Не волнуйся, я очень скоро пришлю все! — повторила она, положила трубку и обхватила голову руками. Она ничего не нарисовала.

Что от нее останется, если огонь творчества так и не вернется, не придаст смысла ее жизни? Она исчезнет, затеряется между горой детского питания для Эммы, стиркой и новыми кроссовками для Анджелы. И никто ее не найдет, никогда.

Она вошла в спальню обнаженной. Огляделась. Эта ужасная комната. Этот ужасный дом. Одним взмахом руки она смела на пол безделушки, фотографии — воспоминания, которые они с Массимо вместе расставляли на деревянном комоде с большим зеркалом, видевшим все.

Хрупкие вещицы разбивались. Ей хотелось растоптать их. Растереть в пыль. Расколотить. И кричать. Но она не могла. Эмма спала. Эмма, слава богу, спала. Эмма. Фотография без рамки свалилась на пол — ни она, ни Массимо никогда не любили рамки. Еще минуту назад она стояла, опираясь на зеркало. Франческа встала на колени, чтобы поднять снимок. Это фото сделал Массимо: Франческа, новорожденная Эмма и маленькая Анджела. Так близко друг к другу. Закутанные в пальто, шарфы, шапки. Улыбаются. Как на любой фотографии любой счастливой семьи. Позади виднеется Эйфелева башня.

Когда мы путешествовали. Когда мы были свободны. Они поехали в Париж через месяц после рождения Эммы. И ничто их не пугало. Казалось, все по плечу. И все удавалось.

Да. Но это была лишь иллюзия. Дочери. Эти девочки — причина всего. Причина того, что она не может больше работать. Причина всякого зла. Если бы их не существовало, она была бы свободна.

Франческа стояла и смотрела на снимок. Счастливые лица, радостные рожицы девочек Потом вдруг, как зверь, бросающийся на добычу, принялась рвать фотографию.

В этот момент в дверь громко постучали. Она очнулась. Что за непотребство ей вздумалось учинить? По двери продолжали колотить.

Она поднялась на ноги. Надела халат. Подошла к двери. Открыла ее.

На лестничной площадке никого не было. Но ей показалось, она заметила тень — снова тень, — скользнувшую вниз по лестнице. Она прислушалась, но ничего не услышала. Никакого шума. Никаких шагов по ступеням.

Она остановилась на пороге, крикнула:

— Кто там?

Никого.

«Закрой дверь, Франческа, — послышался спокойный, уверенный голос — голос дома. — Оденься. Убери беспорядок, который тут развела. Выброси, что сломала. Все в порядке. Поставь уцелевшую фотографию дочерей на место. Мужу, если он заметит, скажешь кое-что разбилось во время уборки, случайность. Но как ты объяснишь ему, почему семейный портрет разодран на клочки?»

«Но я не хотела его рвать».

«Конечно, хотела».

«Нет».

«Чего ты добилась, разорвав фото? Ничего. Только поступки имеют значение».

«Но я не хотела!..»

«Хорошо, Франческа, хорошо. Только сделай то, что я тебе сказал».

И она послушалась.

В тот же день она вернулась домой, нагруженная пакетами с покупками, коляской с Эммой и Анджелой на буксире. Франческа не сомневалась, что после смерти Бирилло ее старшая дочь потеряет интерес к играм во дворе, но ошиблась — та, не снимая, носила красный браслет, «который мне дала моя подруга Те-ре-э-за», и играла с дарительницей. Когда взгляд Франчески падал на место, где раньше всегда лежал Бирилло, она чувствовала: видеть его таким, пустым, без всяких доказательств существования котенка, невыносимо. Она хотела поговорить об этом с кем-то, кто мог бы ее понять, но мать Терезы, Марика, почти не появлялась во дворе «Римского сада». Всего один короткий разговор состоялся несколькими днями ранее.

Мы слишком редко видимся, — сказала Марика, глядя на свою дочь, которая играла во дворе с Анджелой и другими детьми. — Работа день за днем. Походы по магазинам тоже отнимают много времени. Кто знает, как мы будем скучать по этой веселой, чудесной девочке, когда она вырастет и станет чуточку рассудительней и печальней, — она посмотрела на Франческу с грустной улыбкой. — Ты, счастливица, можешь проводить время со своими дочерьми.

Франческе хотелось обнять Марику и поговорить по душам, но та, как всегда, была по горло в делах, ей пришлось бежать. Неужели я навсегда останусь тут, взаперти, одна?

Но думать, что произойдет когда-то, не имело смысла, пока имелось кое-что важное в настоящем Мать всегда говорила Франческе: «Будущего не существует, живи как можно ярче, пробуй на вкус каждый миг». Относительно себя ее мать оказалась права. В свои сорок пять она была красива: длинные, до плеч, черные волосы — она носила их распушенными, — глаза блестят, пышное летнее платье выгодно подчеркивает фигуру. Но однажды все «сегодня» для нее закончились. Живи как можно ярче. Сейчас.

А как я живу, мама? Почему не могу поднять трубку и позвонить тебе, пожалуйста, пожалуйста, давай прогуляемся на солнышке, только вдвоем?

Лифт приехал. Франческа с трудом открыла решетку и пропустила вперед девочек. Потом зашла в кабину, поставила пакеты на пол и собиралась задвинуть решетку, когда увидела, что в подъезд заходит Фабрицио. И смотрит на лифт — на нее. В голове всплыло яркое воспоминание о том дне, когда она подглядывала за ним из окна, а он обернулся и увидел это. Она вспомнила его обнаженное тело. А потом еще другой день, когда погиб дворовый котик и она вышла на лестничную площадку, чтобы послушать мелодию виолончели, а затем положила руку на дверь Фабрицио и в конце концов услышала движение за той дверью. Он догадался, что она там?

Франческа вспыхнула от стыда. Темного, липкого стыда, похожего на смолу. Ей страшно захотелось захлопнуть решетку лифта и уехать, не проронив ни звука. К черту хорошие манеры. Но Анджела остановила ее:

— Подожди, мама, там дядя!

Черт бы меня побрал, что я научила ее хорошим манерам.

— Конечно, — сказала она.

И она ждала.

Фабрицио за пару шагов добрался до лифта. Но Франческе этого хватило, чтобы понять, насколько неряшливо она выглядит. Не женщина, а мать, усталая мать, в которой женщина погребена слишком глубоко.

— Доброе утро, — сказал Фабрицио. Улыбнулся и вошел в кабину.

Франческа поспешно нажала кнопку. Пять. Сколько времени нужно лифту, чтобы добраться до пятого этажа?

— Привет, дядя, — сказала Анджела (с каких это пор она стала такой общительной?). — Меня зовут Анджела, — и потянула его за куртку.

Фабрицио на мгновение взглянул на Франческу, приветливо кивнул. Франческа не сказала ни слова, кивнула в ответ (какая ты уродина), она не знала, куда смотреть (он видел меня), и чувствовала, как ее сердце забилось быстрее. Ей хотелось очутиться где угодно, только не здесь.

— Привет, Анджела, рад познакомиться, — сказал Фабрицио. Он снова улыбнулся, очень мило.

— Как тебя зовут? — девочка снова потянула его за куртку. Сколько можно ехать на пятый этаж?

— Меня зовут Фабрицио, — представился он, и девочка протянула ему ладошку.

Франческа, мечтая раствориться в тесных стенах лифта они были сделаны из искусственного дерева с прожилками, похожими на лица проклятых. — чувствовала себя отвратительной, старой, неухоженной.

— А это моя мама. — сказала Анджела. — Ее зовут Франческа. Но она не немая.

Фабрицио рассмеялся. Франческа покраснела.

— Простите меня, — сказал он, протягивая руку. — Фабрицио.

Ей пришлось поднять глаза (ты видел меня в окне? думаешь, что я уродина? что я странная?), во рту пересохло. Сколько, боже, ну сколько можно ехать до пятого этажа? Она взяла его за руку. Раздался робкий голос, шепот:

— Франческа.

Он снова улыбнулся. Пятый этаж по-прежнему не появлялся.

— Странно, что мы не знакомы, — сказал он между четвертым и пятым этажами. — Мы же соседи по площадке.

Она кивнула, и, к счастью, по Божьему провидению появился пятый этаж. Им пора было выходить, но она не могла разорваться натрое между Анджелой, Эммой в коляске и пакетами. Не могла двинуться с места.

Он, спокойный, добрый, предложил:

— Позвольте помочь.

Она отвернулась и закрыла глаза.

— Мама, тебя отнести? — спросила Анджела.

Фабрицио снова засмеялся. Франческа подтолкнула коляску к двери. Милостью Божьей она быстро нашла ключи. Открыла дверь. Затолкала Анджелу и коляску внутрь. Потом ей пришлось повернуться к Фабрицио. Она видела, как он, непроницаемый, но вежливый, с легкостью держит пакеты, будто они весят не больше перышка. Он смотрел на нее. И Франческа услышала собственный голос, будто исходящий от другого человека, из другой Вселенной, который сказал со смущением, но очень четко:

— Могу я предложить вам кофе?

Той ночью в постели, как всегда без сна, Франческа услышала ответ Фабрицио: «Спасибо, но я тороплюсь». И он ушел, вежливый, но непреклонный (или раздраженный?). И на фоне этой сцены, которую она уже видела, каждый раз сгорая со стыда, с каждым разом все больше, произошла еще одна ссора с Массимо. Девочки все больше нервничали. Массимо напрягся. «Ты не понимаешь!» — «Нет, это ты не понимаешь!» Кто кого не понимал?

Франческа вздохнула, ей показалось, она слышит музыку, доносящуюся из квартиры Фабрицио (но это невозможно, сейчас поздняя ночь или раннее утро). Подумала о его обнаженном теле в окне. О Фабрицио. О нем. О его гениталиях, которые могла только представить себе. Она почувствовала, что кровать закачалась, будто в ее голову втиснули облако — и оно, вместе во всем снаружи, колышется в тишине. Она задышала быстрее, потом медленнее — ей снова стало стыдно: и как только в голову пришло предложить ему кофе после того, как он застукал ее подсматривающей за ним, голым, через окно? Ей было стыдно, но наряду со стыдом она чувствовала что-то такое… неизведанное. Музыку, которой не было, музыку, похожую на бушующую реку, на шторм. И снова увидела этого обнаженного мужчину. Она лежала в постели, погрузившись в эти ноты (в это тело), темные мысли покидали разум; рука начала двигаться, словно по собственной воле, погладила ее живот, а затем — она взжжмуля — потянула резинку трусиков, и горячие образы затуманили ее разум. Ее рука — будто чужая (Фабрицио) рука — отодвинула трусики, пальцы коснулись кожи, она прикусила губу, рука замерла, а затем начала двигаться, медленно, затем быстрее, потом еще немного быстрее, и когда ее сердце ускорилось и она вошла в другое измерение, в тишине раздался вопль:

— Мама! Какать!

Франческа посмотрела на листы бумаги и краски, разбросанные по столу в гостиной. «Жила-была маленькая девочка, которая боялась темноты», — было написано в ее книге (она написала ее сама или это сделал кто-то другой, кого она не помнит? когда-то я умела писать, умела работа, я много чего умела). Ей нужно было нарисовать девочку с фонариком под одеялом, маленькую девочку, убежденную, что темнота — это опасный враг. Потом, по ходу повествования, героиня, уже спокойная и счастливая, выясняла, что темнота не таит в себе чудовищ. Напротив, она надежный друг. И все в мире — друзья, а чудовищ не существует. На последнем листе девочка, прежде чем выключить свет, улыбалась подруге-темноте, а та улыбалась в ответ; с самой первой страницы можно было догадаться, что все движется к счастливому финалу, когда все будут жить долго и счастливо. Франческе нужно было нарисовать маленькую героиню. И она занялась этим. Наконец.

Она изрисовала несколько листов, изучая девочку. Это были прекрасные эскизы. И это она их нарисовала. Как приятно пахнут краски, как прекрасно пахнет бумага. Спустя бог весть сколько дней она снова смогла рисовать. Она неплохо потрудилась. Из колонок компьютера лилась мягкая музыка. Все как положено. Все как всегда.

Я едва не потеряла это.

Как объяснить, что значит утратить страсть, которая сопровождает тебя на протяжении всей жизни? Ты не можешь сказать, когда впервые ее ощутила, потому что она всегда была с тобой, столько, сколько ты себя помнишь. Страсть, похожая на человека, любовника, друга, отца, мать, сестру — больше, намного больше — любовь, которая никогда не покидала тебя. Даже в моменты, когда ты оказывалась наедине с бедой, когда все шло не так и никто не мог прийти, чтобы спасти тебя, ты не оставалась одна, ты никогда не теряла по-настоящему все, потому что она была рядом, и она была неотделима от тебя. И ты говорила себе: боже, боже мой, как мне повезло с этим, огненная энергия движет моим телом. Каждое мгновение. И ты говорила себе: боже, боже мой, что бы я сделала, если бы однажды ее не стало, если бы она покинула мое тело? Никогда не оставляй меня. А потом ты улыбалась и отвечала: невозможно, чтобы она меня бросила, она всегда со мной, с тех пор как я родилась. Это как мои черные глаза. Как моя группа крови. Как имя моей матери и моего отца.

И вот однажды ее не стало.

И ты ищешь ее, словно проклятая, словно одержимая, и не находишь, и ты корчишься от тоски по ней в своем воздержании. Говоришь себе, что она вернется, не может быть, чтобы не вернулась, она не может исчезнуть, разве это может случиться с моими черными волосами, с моей группой крови, с моим именем? Но ее больше нет. Как объяснить, что значит — потерять такое? То, чье присутствие ты ощущала так сильно?

Это хуже смерти. Потому что с этого момента впервые в жизни ты действительно одинока.

Но теперь я ее нашла.

Она замерла, на мгновение задумалась над эскизами. Эмма и Анджела спали. Она могла еще какое-то время поработать. Да. Она улыбнулась.

— Мама! — прогремела Генерал из своей комнаты.

Франческа подпрыгнула, словно от выстрела. Лицо скривилось в гримасе.

— Мама-мама-мама-мама!

Франческа попробовала сосредоточиться на работе.

— Мама — мама — мамочка — мама — мама — мама-маму-лечка!

Франческа закрыла глаза рукой. Вздохнула. Встала.

И тут в ее голове мелькнуло сомнение: почему дочь проснулась? Я ее накормила? Когда я ее кормила? Нет, конечно, она покормила Анджелу (те темные пятна, моменты, про которые она не помнила, чем занималась, разрастались все больше и больше, лужи становились озерами, озера — морями, моря — океанами. Целые дни выпадали из памяти. «Что я думаю, когда не помню, как думаю?» — спросила она у дома). Они с Массимо так хотели дочерей. Я все еще люблю их. И дом понимающе сказал: «Неужели?»

— Мама, я боюсь… — Анджела чуть не плакала, ее голос был таким встревоженным и дрожащим, что сердце Франчески сжалось.

Она бегом бросилась к дочери. А та одарила ее широкой обезоруживающей улыбкой.

Телефон зазвонил, когда Генерал перекусывала, сидя за столом рядом с Франческой, и рисовала («как мама» — как я). Время от времени Франческа делала глоток кофе, а Анджела — глоток молока. Мама продолжала рисовать, дочь тоже: рисовала и напевала под нос мелодию из «Маши и Медведя». На улице лило как из ведра. Дождь шел уже несколько дней. В доме, когда-то залитом солнечным светом, потемнело. И он стал меньше. Я знаю, что он не мог уменьшиться. Но он уменьшился.

Да, но теперь Франческа с головой погрузилась в любовь, чувство близости с дочерью и в работу, которая отлично продвигалась и которую она будет делать и дальше. Всегда. Она снова нашла это. И это было ее. Она услышала звонок. Где телефон? Она огляделась. Звук доносился из комнаты Анджелы. Должно быть, Франческа бросила его там, когда кинулась на зов дочери. Надо побыстрее до него добраться, пока Эмма тоже не проснулась.

Она, затаив дыхание, прибежала в комнату девочек — Эмма все еще спала, несмотря на звонок мобильника (спасибо, боже), — выключила звук, но не успела посмотреть, кто звонил, потому что малышка медленно открыла глазки. Потом так же медленно закрыла в полусне.

— Спи, детка, — Франческа положила руку ей на животик, и ребенок снова заснул.

Но затем глаза Эммы распахнулись. И она пронзительно завопила. В тот же момент из гостиной донесся звук падения и звон чего-то разбившегося, сердце Франчески тревожно сжалось. Телефон выскользнул из рук. Она подхватила Эмму на руки. Закричала:

— Анджела!

Бросилась к старшей дочери, сердце бешено колотилось.

— Анджела!

Она бесконечно долго бежала в гостиную и уже успела перебрать тысячи ужасных вещей, что могли случиться с ее девочкой, увидеть тысячи предзнаменований судьбы, вспомнить все услышанные новости, рассказанные истории, мрачные пророчества, что кошмарного может случиться с детьми (потому что дети умирают, если за ними не следить). Она не хотела видеть. Она не хотела знать. Она заставила себя посмотреть.

И ее сердце взорвалось облегчением.

С Авджелой все было в порядке. Просто она, наверное, рисовала и уронила кружку с молоком, которая разбилась на тысячу осколков. Но с Анджелой все было в порядке, она по-прежнему сидела в кресле, подложив под зад подушки, чтобы оказаться повыше.

Франческа почувствовала тепло и радость, неудержимую радость, совершенную радость, ее грудь распирало от счастья. С Анджелой все хорошо. С ее девочками все хорошо. Только это имело значение. Ей захотелось смеяться.

— Дорогая, как я тебя лю…

Как я тебя люблю.

Чего-то не хватало. Чего-то важного.

Где они? Она искала взглядом. Шарила из стороны в сторону. Потом увидела.

На полу. Вся моя работа.

Все, что ей удалось нарисовать со дня переезда. Все эскизы для ее книги. Все идеи и усилия. Ее сущность целиком. Всё испорчено.

Она рухнула на пол рядом с набросками, Эмма все еще на руках. Мои рисунки. Моя работа. Моя сущность. Они упали на пол (или эта сбросила их специально?) вместе с кружкой. Они были насквозь мокрыми, размокшими, в молоке. Ни на что не годными. От нарисованной девочки не осталось и следа, только скользкая жидкость. Франческа стояла и смотрела на листы бумаги, не имея смелости поднять их, как если бы это был маленький труп.

Она посмотрела на Анджелу, которая все еще что-то бормотала, сидя в кресле (ты, неблагодарная, ты хоть знаешь, что наделала). Франческа смотрела на существо, которое сама породила, на свою плоть и кровь, вышедшую из ее тела, но которой не было никакого дела до счастья матери, до целостности ее рассудка. Никакого дела до нее. Анджела все еще напевала мелодию из «Маши и Медведя», будто это не она только что разрушила всё. Франческа почувствовала, как что-то зарождается внутри нее, что-то не поддающееся контролю. Она встала.

— Ты понимаешь, что натворила, а?! — заорала она, вне себя от злости.

Анджела продолжала петь (хотя бы заткнись, помолчи хоть один гребаный раз; почему ты проснулась? почему ты, черт тебя дери, так долго не позволяла мне заниматься тем, чем я хочу, маленькая сучка? я тоже существую-существую-существую, не только ты).

— Послушай меня!

Но Анджела продолжала рисовать. Франческа смотрела на нее и ненавидела больше, чем когда-либо кого-либо ненавидела на всем белом свете.

— Заткнись, иначе я тебя навсегда заткну!

Она дрожала.

Внутри клокотал гнев, который мог бы вырвать с корнем все эти долбаные дома в этом долбаном дворе и всех, кто в них живет, и все это долбаное…

— Ты понимаешь, что натворила? Ты, дрянь! — кричала она на дочь. Эмма, все еще на руках, начала хныкать.

— Ай, — сказала она.

Франческа ничего не замечала. Ей было все равно.

— Посмотри на меня, Анджела! Посмотри, что ты сделала!

Но девочка продолжала рисовать. Франческа ничего перед собой не видела.

Она схватила запястье Авджелы, держащей в руке кисточку. Сжала его. Сильно. Красный браслет на запястье казался еще более красным, невыносимо красным.

Она сжала еще сильнее. Она ничего не чувствовала. Она больше не слышала, плакали девочки или молчали. Она сжала сильнее. Потянула. Кисточка выпала из руки дочери.

— Мама! Ты делаешь мне больно! — послышался крик Анджелы.

Но ей было все равно («Сжимай, сжимай, — сказал дом. — Сжимай сильнее, со всей силы»). И она сжимала, сжимала, и продолжала сжимать, и, о да, она продолжала сжимать это маленькое запястье, пока…

Телефон в комнате девочек снова зазвонил.

Это было похоже на пробуждение от гипноза. Рука ослабила хватку. Если не считать звонящего телефона, в комнате воцарилась полная тишина, будто дом затаил дыхание, чтобы точно понять, в какой момент он потерпел поражение.

Эмма смотрела на Франческу широко раскрытыми глазами, слезы текли по ее щекам, в глазах было отчаяние, но она больше не плакала.

Анджела в ужасе уставилась на мать, ее рука бессильно лежала на столе, будто она не могла пошевелить ею. Боже мой, что я наделала. Боже мой, что я думала (я тебя навсегда заткну). Боже, что со мной происходит. Что я собиралась сделать (и сделала бы, содрогаясь заметила она). Боже мой, малышка, прости меня.

— Прости меня, дорогая.

Она сделала шаг по направлению к Анджеле, но девочка испуганно отпрянула. Она не переставала пялиться на мать (дети все знают — перестань так на меня смотреть, пожалуйста). Она не плакала.

На ее запястье отпечаталась темная полоса (похоже на след от удушения). Анджела не двигала рукой.

Боже мой, Анджела, боже мой. Мама, где ты? Что мне теперь делать? Ее сотрясала непроходящая дрожь.

— Тебе больно, дорогая? — Франческа наконец смогла взять в руки это маленькое запястье. — Где болит? Расскажи маме, — она дрожала, удары сердца отзывались во всем теле. — Где болит, милая? — она была вне себя и не могла перестать дрожать (матери не дрожат).

Затем что-то изменилось в глазах Анджелы. Какими бы холодными они ни были, их наполнила безграничная печаль. Но ни следа слез.

— Мама, — сказала она, — мне немножко больно. Ничего страшного, — и ее взгляд не изменился. — Прости, мама.

Франческа обняла ее, не слушая обвинений, которые мысленно обрушила на себя саму. Она обняла Анджелу вместе с Эммой, которая теперь удобно устроилась на руках матери, прижавшись к сестре.

— Мои любимые, — она поцеловала их обеих. — Простите, простите, пожалуйста, мои дорогие.

Со стороны они выглядели живым воплощением любви.

Будто икона.

Франческа провела остаток дня, наблюдая, как Эмма с Анджелой играют, смеются, едят, смотрят мультфильмы как ни в чем не бывало. Но она знала, что произошло. И они тоже знали, эти две маленькие, уверенные в себе девочки. Запомнят ли они это на всю жизнь? Какие последствия будет иметь этот ужасный случай в будущем? Что она, мать, сделала с ними?

Ближе к вечеру, когда вот-вот должен был вернуться Массимо (жестокая, ты стала жестокой матерью, вот кем ты стала, муж никогда бы ее не простил), Анджела подошла к матери, которая неподвижно сидела на диване, с прямой спиной, и смотрела в пустоту. Девочка положила руку ей на колено: след на ее запястье исчез.

— Мама, — с внезапной серьезностью сказала она. — Давай не будем ничего говорить папе, хорошо?

Франческа взглянула на нее. Маленькая, маленькая взрослая девочка. Ее глаза затопили слезы. Она не смогла их сдержать. Обхватила голову руками и заплакала.

— Ш-ш-ш, мама, — Анджела положила руку ей на голову, погладила. — Мама, не волнуйся, больше не болит.

Когда обе девочки заснули, Массимо еще не вернулся. Франческа взяла телефон, собираясь позвонить ему сейчас, пока была одна, рассказать, что происходит, рассказать всю правду, попросить о помощи. Она набралась храбрости. Позвонила. Гудки, потом голос Массимо, счастливый-счастливый-счастливый, сказал, что это его автоответчик. В ломе было очень темно. Франческа оставила мужу голосовое сообщение: «Перезвони мне, как только сможешь. Это срочно, — и добавила: — Пожалуйста». Она ждала его ответа в темноте, но он так и не перезвонил. Ен отчаянно нужно было услышать голос. Чей-нибудь голос. Кому можно позвонить?

Она позвонила отцу.

Папа. Она посмотрела на эту строчку на экране. Закрыла глаза. Сейчас я ему все расскажу. И он мне поможет. Он мой отец. Он мне поможет. Она почувствовала облегчение. Позвонила.

— Алло?

— Папа.

Ее отец, за шестьсот километров отсюда, ответил.

— Привет, котенок. Уже поздно. Что-то случилось? Вы в порядке?

— Привет, папа, — сказала Франческа, пытаясь не заплакать. — Да, мы в порядке. Но…

— Я сегодня отвез машину к механику, — сказал ее отец.

— Папа, я хотела тебе сказать… важную вещь… сегодня днем я работала, Анджела рисовала рядом со мной и…

— Помнишь синьору Макиавелли? Она упала и сломала бедро.

— Эмма проснулась, и мне пришлось пойти туда… — Тишина. Она собралась с силами. — Папа, я вернулась, и Анджела…

— Погода здесь хорошая.

— Папа, послушай, я хотела тебе сказать, я говорю тебе, что…

— А у тебя? Как там погода?

Франческа закрыла глаза.

— Здесь дождь, — сказала она. — Но он закончится. Пока, папа.

— Пока, котенок.

Итак, этой ночью, как и в любую другую ночь, в постели лежали муж и жена. И ни один из них не имел ни малейшего представления, о чем думает другой. Странно находиться так близко, когда теплые тела соприкасаются под простынями, и думать о вещах таких ужасных, что они едва не кричат из твоей головы. Массимо, если бы ты знал, что я сделала с твоей дочерью, если бы ты слышал, какие кошмарные мысли теснятся в моей голове, — он небрежно гладил ее по ноге, но о чем думал на самом деле? — если бы я могла слышать твои мысли. Он убрал руку с ее ноги, перевернул страницу книги — сможем ли мы когда-нибудь снова посмотреть друг другу в глаза? Или в ужасе отвернемся, вскочим на ноги и убежим? Подальше друг от друга, чтобы забыть о встрече с такими отвратительными людьми, как мы.

На следующее утро случившееся стало казаться очень далеким сном. Чем-то нереальным, что никогда не происходило. Анджела завтракала, смеялась и ничем не показывала, что она изменилась, или перенесла травму, или что боится своей матери.

Проснулся и муж, как обычно весело насвистывая, полный энергии и планов.

— У меня болит голова, — попыталась сказать ему Франческа (убери этот плаксивый тон, ты все делаешь не так), и он скривил губы.

Эмма тоже была бодра, они с Анджелой кидались друг в друга завтраком и играли, а папа смеялся. И мягко сказал Франческе, поглаживая ее ладонь и поднимаясь из-за стола:

— Попробуй улыбнуться хоть разок.

Он принялся собираться.

— Сегодня важный день, я немного задержусь.

— Надолго? — спросила она с оттенком паники.

Зазвонил его телефон. Массимо сразу ответил. Сказал что-то очень эмоционально. Его глаза засверкали. Она испугалась. Он сжал ее горячие руки.

— Кажется, меня выбрали вести исследования в Лондоне!

— Что? — спросила она.

— О, еще не все решено, — он поцеловал ее руку, лицо раскрасневшееся, светящееся радостью. Франческа посмотрела на свою руку, затем — в глаза Массимо. — Ты понимаешь? — сказал он, кипя эмоциями. — Но, может, они выберут меня!

— Лондон, — сказала она. — Когда?

— Этим летом, — он беззаботно подхватил ключи от машины.

— Надолго? — спросила она.

— Еще не знаю, — ответил он.

— Может, мы с девочками поедем с тобой, если это будет летом…

— Посмотрим, — он разгладил руками рубашку. — Я буду очень занят, Фра. И знаешь, сколько стоит снять квартиру в Лондоне для семьи из четырех человек? В любом случае посмотрим…

Это звучало разумно.

— Но мы поедем, так?

Муж посмотрел на нее без всякого выражения.

— Нет смысла переживать о том, что еще не произошло. Разве ты не рада за меня?

Она проводила его до двери — по пути он сделал еще один глоток кофе, — машинально отправилась следом, когда он уходил строить свою жизнь. И снова вспомнила о матери, еще одна картинка, яркая вспышка в мозгу. Они вдвоем играют с маленькой игрушечной кухней и смеются. Сидят вдвоем на паркете. Была ли ее мать счастлива?

Она закрыла дверь за Массимо. Долго наблюдала за ним из окна — он вышел на волю, она осталась в тюрьме. Перспектива лета — единственное, что давало ей якорь надежды, — превратилась из золотисто-желтой мечты в ураган. И дом зашептал, сперва тихо, потом все громче и громче: «Плохо! Плохо! Плохо!»

— Мама! Стой, мама, остановись! Я боюсь! — кричала девочка.

Но Франческе было все равно. Она сжимала. Думала только: сжимай сильнее, не останавливайся.

— Мама! Нет! Ты делаешь мне больно! Хватит, мама! Больно? Я делаю тебе больно? А что насчет всей боли, которую ты мне причинила?

— Помогите! — девочка пронзительно вскрикивала, все реже и реже, взмахивала своим красным браслетом перед ее лицом, пыталась прижаться к ней. Барахталась. — Помогите!

Теперь ты увидишь, как я тебе помогу, маленькая сучка.

— Нет! Хватит! — крик вышел приглушенным, девочка пыталась выдавить воздух из легких.

Но она сжимала, сжимала, как приятно было сжимать. Наконец-то сжать сильнее. Сжать навечно. Но эти маленькие, противные ручки цеплялись за нее, царапали ее, этот глупый красный браслет обжигал глаза. Голова раскалывалась от боли. Оставь меня в покое, черт возьми! Перестань наконец меня трогать! Франческа сжимала, сжимала изо всех сил, ее не волновал этот крик, то, что она делала. Наконец она смогла сжать. До конца.

— Пом-моги…

Заткнись! Замолчи! Ты должна заткнуться!

А потом она уже ничего не слышала. Руки маленькой девочки соскользнули с ее лица.

Где я. Она вспотела. Вымокла до нитки от пота. Волосы растрепались, прилипли к лицу. Одежда помялась. Она тяжело дышала. Сердце билось очень быстро, словно после нечеловеческого напряжения. Где я? Она огляделась. Она стояла перед чем-то белым. Диван. Какой диван? Мой диван. Ее диван в ее квартире. Мой дом. Она не сжимала — запястье? шею? — Анджелы. Ее дочь не звала на помощь. Она стояла в своем доме перед своим диваном. Успокойся,  сказала она себе. Успокойся, это не взаправду.

На диване лежала открытая книга. Читала? Она не помнила. Спала? Нет, спать стоя невозможно. И… что она делала? Как она тут оказалась? Она не помнила. Обернулась. Глянула в окно. Был ранний поддень. Небо меланхоличного желтого цвета. Гостиную заливал солнечный свет, и в доме наконец-то воцарилась тишина. Она заметила записку на журнальном столике. «Привет, любимая. Я взял Эмму на прогулку. В такую жару ей не хотелось сидеть дома, а ты так сладко спала. Анджела тоже спит. Отдыхай, поработай немного, почитай. Целую вас обеих». Внизу две подписи, настоящая и неровный кружок. Она улыбнулась.

Она не помнила, как заснула. Вернее, подумав об этом, вспомнила, как легла, но потом ей показалось, что она проснулась и что-то сделала. Но что? Она попыталась порыться в памяти. Но не смогла (ладно, это не важно — что не важно?). На столе стоял стакан, вода на донышке. Должно быть, она выпила его еще в полусне. И похоже, действительно только что проснулась. Да. Наверное, она очень устала и легла вздремнуть. Но теперь ей лучше. Она проснулась бодрой и полной сил.

Она чувствовала себя в мире с самой собой.

И сварила себе кофе в сердце этой тишины, этого мира.

Из комнаты Анджелы не доносилось ни звука. И Франческа не пошла проверять, что там происходит. Отсюда дверь в детскую, что расположена в самом конце коридора, не видно, но хоть раз не слышать доносящийся из нее шум так приятно.

Она включила музыку. Свою музыку. Никаких бесконечных крокодилов — Эмма обожала эту песенку[14], — никаких бесконечных Робин Гудов. Высунулась в окно, зажгла сигарету. После рождения Эммы она редко курила, но совсем бросить так и не смогла. Лениво скользила взглядом ло двору — посмотреть в сторону квартиры Фабрицио ей и в голову не пришло. Выкинула окурок.

Ей хотелось рисовать, хотелось работать, впервые за долгое время. Сейчас было подходящее время. Идеальное время. Но где ноутбук?

Только тогда Франческа заметила, что графический планшет и ноутбук лежат на столе. Ноутбук был открыт. Рядом громоздились ее наброски, забрызганные молоком, разорванные и почти совершенно бесполезные. Но выбрасывать их ей не хотелось. Она восстановила, что смогла. Однако вспомнить, как она доставала ноутбук и старые черновики, не удавалось. Но ей так не терпелось перейти на следующий уровень: попробовать что-нибудь нарисовать на компьютере, начать работать по-настоящему! Она сделала глубокий вдох, как перед прыжком в воду.

— Да.

Она прикоснулась к компьютеру, и он ожил. На экране высветилось несколько неплохих эскизов: большой улыбчивый белый лабрадор с высунутым языком играет на лугу. Когда она изобразила этого лабрадора? Она даже не помнила, как стала рисовать и почему начала с питомца маленькой девочки, а не с образа самой девочки, главной героини истории.

Она испугалась.

Что происходит? Почему я не помню, как… «Хватит ломать голову по пустякам», — раздался ободряющий голос дома. И в тот момент ей не хотелось бояться и думать. Хотелось работать.

Двор был полон людей. Все жильцы находились тут. Они безумно кричали. Бесцельно бегали взад-вперед. Франческа повернулась к Фабрицио. И не увидела его. Где ты?

Что случилось?

Она огляделась, пытаясь во всем разобраться. Заметила синьору Колетт, синьору Сенигаллиа, но потом все смешалось, она перестала различать лица.

— Что случилось? — испуганно спрашивала она. — Что случилось?

Ей никто не отвечал. Она видела только глаза. Глаза, полные ужаса. И эти глаза были на тех самых лицах, которые давным-давно — когда это было? — улыбались. Дети и взрослые метались по двору, и Франческа пыталась кого-то остановить, спрашивала:

— Что происходит? Что случилось? — но никто не отвечал.

Она бросилась в гущу толпы, одна из многих.

— Девочка! — раздался четкий пронзительный крик.

А потом ее сердце остановилось.

Девочка.

Какая девочка?

Нет, не может быть.

— Что случилось? Расскажите мне, что происходит! — теперь она тоже кричала. А потом увидела что-то красное. Ослепительный свет, исходящий из одной точки и заливающий все вокруг. Крошечная ярко-красная вещица, поглощающая все остальные цвета.

Браслет. Маленький красный браслетик.

Это красный браслет.

— Девочка!

Кто кричал? Где? Какая девочка?

Девочка.

Моя девочка? Где Анджела?

Нет!

Сердце Франчески разлетелось на тысячу осколков, и каждый осколок пробил насквозь один из жизненно важных органов. Ноги отнялись, дыхание, голос, кровь — все застыло. Она вспомнила кое-что, эта мысль словно выбралась из своего тайного убежища. Из памяти всплыло: она подумала «этот глупый кот», а потом кот умер. Кто его убил?

Кто-то.

Ты уверена?

Моя девочка. Больше не было внешнего и внутреннего, «сейчас» и «потом», были только тысячи ужасных образов, которые обрушились на нее. Девочка. Моя девочка. Где Анджела? Массимо написал в записке, что Анджела осталась дома, дома с ней, и спала. Почему она не пошла проверить, спит ли ее дочь? И что делала до того, как очутилась в гостиной, перед диваном? Что я натворила, что?

Боже, прошу тебя, что я сделала? Ничего не помню.

А потом к ней вернулась мысль, прежде приходившая тысячу раз. Здесь никогда ни с кем ничего не происходит, ничего хорошего, ничего плохого. Никогда.

Почему ничего ни с кем не происходит? Пусть даже что-то плохое, лишь бы что-то произошло.

Что-то плохое.

Что она натворила?

Вспомни, вспомни все, что было до этого. Все началось с криков Анджелы: «Мама, ты делаешь мне больно!» — и она, пылая ненавистью, сжимала, сжимала — что, что она сжимала?

Это был сон, просто сон. Это обязан быть сон.

А потом Франческа оказалась перед диваном, на столе — ноутбук с рисунками, и она не помнила, что работала над ними когда-нибудь…

«Мама! Нет! Помогите!» — вернулся еще один фрагмент воспоминаний.

Нет. Нет. Это невозможно. Невозможно, чтобы я… Это просто сон.

Провал в памяти. Но что она делала тогда?

Как могла не обратить внимание на Анджелу, спящую в своей комнате? Но что, если она обратила?

И пошла туда, к дочери… Только именно этот отрезок времени не сохранился в памяти. Что произошло в детской? Она что-то сделала с Анджелой? (Закрой рот, иначе я тебя навсегда заткну.) В голове пусто. Что она натворила? Что я натворила.

(«Мама, нет! Помогите!» — а она сжимает… запястье… или шею?) Но нет. Это был просто сон.

Что я с ней сделала?

Дом сказал: «Во всем виноваты девочки». Франческа согласилась: «Во всем виноваты девочки».

— Моя дочь! — закричала она, с колотящимся о ребра сердцем.

Маленький красный браслетик.

Крик поднялся из живота, оттуда, где зарождается весь ужас и вся любовь.

Не может быть. Только не Анджела. С Анджелой ничего не могло случиться. Я бы никогда не причинила боль Анджеле. Ни ей, ни Эмме (ты уверена? ты уверена? а те крики, которые ты слышала? — они были в моей голове, только в моей голове). Нет, этого не может быть. Ее дочь дома, в целости и сохранности. Конечно. Так должно быть. Она не могла причинить ей боль. Она мать, а матери… Итак, что ты делала? Что стерлось из памяти? Или никогда не появлялось в ней. Ты проснулась, пошла проверить, спит ли Анджела, и…

И?

Нет.

Приехали карабинеры.

Франческа держалась в стороне. Анджела, кажется, вполне довольная жизнью, в пижаме и немного великоватой куртке, которую ей дал кто-то из жильцов, спокойно стояла рядом. Обитатели двора столпились вокруг карабинеров, привлеченные вихрем синих огней над крышами патрульных машин. Все хотели что-то сказать, что-то узнать и, главное, заявить полиции, что необходимо немедленно найти маленькую девочку.

Девочку, которая еще минуту назад принадлежала матери, отцу, бабушке и дедушке, а теперь, в мгновение ока, стала общей собственностью: «Нашу Терезу».

Марика, застывшая изваянием возле своих родителей, могла произнести лишь несколько бессвязных слов. Кто-то другой сообщил карабинерам, что Тереза исчезла час назад и что ее мать, Марика, ее дедушка с бабушкой и другие жильцы кондоминиума уже обыскали весь двор и окрестности. Без толку. Мужа Марики, Джулио, оповестили, и он на полной скорости летел домой с другого конца Рима, чтобы найти свою дочь.

Вито, консьерж, повторял со слезами на глазах, стискивая кулаки:

— Она не выходила со двора, могу поклясться. Я, как всегда, сидел в своей будке. Ворота всегда закрыты. Я бы увидел ее, увидел, если бы вошел кто-то незнакомый, — он снова и снова окидывал взглядом двор. — Клянусь всем, что мне дорого: эта девочка мне как дочь. Все местные дети мне как родные. Я бы никогда не упустил из виду ни одного ребенка, никогда бы не отвлекся. Пожалуйста, поверьте мне!

Потом он зажмурился, закрыл лицо руками и пошатнулся — вот-вот упадет. И Микела, беременная женщина, обняла его:

— Тише, Вито, вот увидишь, она скоро найдется.

Толпа людей собралась вокруг Колетт, которая говорила громко, словно командир перед битвой. Тереза наверняка где-то поблизости — порой случается, что ребенок ускользает от взгляда родителей. Нужно просто держаться вместе. Ее скоро найдут.

Карабинеры обыскали двор. Жильцы в ужасе наблюдали. В их рай, в их бастион безопасности внезапно вторглись пришельцы, ведущие расследование. Всюду топочущие сапоги, настырные инструменты, бесцеремонные руки, роющиеся в укромных уголках. Франческа чувствовала: это место больше не принадлежит обитателям ковдиминиума. Оно стало колонией чужаков. Хуже — общественным местом.

Прошло еще несколько минут, люди приходили и уходили.

Искали где-то снаружи и возвращались.

— Они нашли ее! — знаменитый актер, запыхавшись, ворвался во двор.

Марика в мгновение ока вновь стала собой, будто после смерти к ней вернулась жизнь.

— Тереза! — крикнула она.

Наконец-то, Тереза. Единый выдох пронесся по двору. Миндальные деревья, жасмин, карусели и окна без занавесок вздрогнули от этого вздоха облегчения. Неужели кошмар, кошмар, который грозил навсегда уничтожить жизнь обитателей рая, наконец закончился?

Франческа тоже шагнула вперед, держа Анджелу за руку (с дочерью все в порядке, я ничего не сделала — она не могла перестать думать об этом).

— Где Тереза, мама? — спросила девочка.

— Она уже вдет, котенок, скоро будет здесь.

У актера зазвонил телефон. Все замерли. Актер ответил. Все слушали.

— Скажите, где она, я должна пойти за ней! — глаза Марики расширились, она дрожала всем телом, но с ее дочкой всё хорошо, хорошо.

— Они ошиблись, — тихо сказал актер, склонив голову. — Это не она. Прости, Марика. Не знаю, как такое могло случиться.

И он снова исчез, так быстро, как только мог, стремясь убежать от взгляда впавшей в отчаяние женщины, не в силах его вынести.

— Где моя дочь? — ошеломленно проговорила Марика. Карабинеры посоветовали ей остаться во дворе на случай, если Тереза вернется. — Скажите мне, где моя дочь! — она все еще сжимала в руках этот глупый красный браслет. Тереза, где ты?

— Где ты? — повторяла Марика. И из ее рта лились ужасные прогнозы, будто исчезновение дочери, словно острие какого-то оружия, пронзило ее мозг, и теперь все страхи, которые никто и никогда не хотел бы ни слышать, ни озвучивать, вытекали из проделанной дыры.

Безучастное солнце шествовало по небосклону. И всем казалось — оно не должно зайти, пока Тереза не вернулась домой. Было невероятно важно отыскать ее при свете этого дня. Надо было спешить.

Торопиться.

— Подожди меня здесь минутку, — сказала Франческа Анджеле.

Она отошла на несколько метров, пристально глядя на дочь. Ей нужно позвонить Массимо. Убедиться, что с Эммой все в порядке. Что с Массимо все в порядке. Три, четыре длинных гудка разорвали ее на части. Затем бодрый голос:

— Привет, Фра! Мы на море!

— Массимо… Все хорошо? — Конечно, все просто замечательно, нам очень весело. Верно, Эмма?

Послышался смех. У Франчески сжалось сердце.

— Поезжайте домой немедленно, пожалуйста.

Тон Массимо изменился:

— Да ладно, Фра, мы на море. Тут здорово. Приедем чуточку попозже.

— Нет. Возвращайтесь сейчас. Я очень прошу.

Массимо встревожился:

— Что-то случилось?

— Нет-нет, ничего. Только приезжайте поскорее.

Массимо спросил что-то еще, но она уже отключилась. Разве можно о таком рассказать по телефону?

— Мама, почему все опять бегают и кричат? — спросила Анджела. Хотя Франческе казалось, дочь уже поняла всё, поняла раньше, чем она сама.

— Ничего, дорогая, не волнуйся, сейчас пойдем домой. Только что там делать?

— Не хочу домой. Хочу подождать Терезу! — Анджела затопала ногами.

— Пойдем, — сказала Франческа и потянула дочь к подъезду. Ты уходишь ради нее или ради себя? К чему эти мысли, если она должна отвести дочь в безопасное место? Отвести ее домой. Франческа как раз достала ключи, когда ее окликнул Карло.

— Синьора Франческа… — парень был сам на себя не похож. Если бы она не была уверена, что это Карло, то могла бы поклясться, что никогда прежде не видела этого подростка с безумным взглядом. Она вспомнила, как Марика рассказывала, что Карло почти неделю плохо себя чувствует, что у него грипп, грипп, который бродил от порога к порогу, как скверный гость. — Я не могу пойти со всеми искать Терезу. Можно остаться с вами? — спросил он.

— Где твоя мама? — Франческа искала выход.

— В школьной поездке, — голос Карло дрожал. — Можно, синьора? Пожалуйста.

— Мы останемся, мама? — Анджела потянула ее за руку. Парень с надеждой посмотрел на нее.

— Хорошо, — сказала Франческа, глядя прямо перед собой. — Мы подождем здесь. Тереза вернется, вот увидишь. Все будет хорошо.

Счастливый, взволнованный лай — поисковые собаки с милыми мордочками и влажными носами ворвались во двор и принялись проворно сновать между скамейками, горками, качелями, деревьями и кустами, обнюхивать, вилять хвостами, бегать. А потом к ним присоединились карабинеры — серьезные, суровые. Похоже, полицейских возмущала сама суть жизни, протекавшей в кондоминиуме до сего момента, и они давали понять, что это не хорошо, совсем не хорошо.

А Марика и ее родители всё ждали и ждали Терезу во дворе. Они стояли и цеплялись друг за друга.

Прибыло еще подкрепление: полиция, пожарные, гражданская оборона, даже вертолеты.

Чужаки заполнили двор, а потом вышли за ворота и, как лесной пожар, расползлись по «Римскому саду» и его окрестностям — по всему заповеднику Дечима Малафеде. Огромная территория, граничащая с их кварталом, больше шести гектаров — бесконечное пространство для исследований, — когда-то любимая жителями «Римского сада», теперь стала угрожающей, скрывавшей зло, полной опасностей.

Вспомнился старый слух, что здесь был найден труп. Убитый. Брошенный в черном мешке. Так сильно поклеванный чайками, что когда его обнаружили, то не смогли опознать. На него наткнулась старая собака, которая гуляла и резвилась со своим молодым хозяином; наглядное доказательство того, что счастье и трагедия вечно идут рука об руку.

Но с Терезой, с «нашей Терезой», не могло произойти ничего плохого.

Когда ее видели в последний раз? Пару часов назад, не больше.

Закат над двором покраснел и залил землю огнем. Марика, опираясь о ствол миндального дерева, ждала, когда вернется ее девочка; от запаха кружилась голова, он был слишком сильным, почти до обморока. Мать гладила ее по руке. Отец стоял, не отрывая глаз от своих женщин, его щеки запали, как шрамы от ножевых ударов.

Родители не могли оставить Марику одну и отправиться на поиски внучки, а Марика не хотела уходить с места, где в последний раз видела дочь.

Большинство жильцов кондоминиума вышли следом за карабинерами за неприступные ворота, чтобы найти ребенка. Во дворе остались только Франческа с прикорнувшей у нее на коленях Анджелой, и Карло, сидящий рядом. В какой-то момент, пока солнце скрывалось за горизонтом и уходило глубоко под землю, парень уронил голову Франческе на плечо, и она ласково погладила его по волосам.

Солнце не должно было зайти раньше, чем Тереза вернется домой, это было крайне важно. Но оно все же село. И стало ясно, что воскресенье, начавшееся весело и беззаботно, умерло еще в ту минуту, когда исчез ребенок.

Исчезновение хуже смерти. Когда ты умираешь, тебя просто больше нет. А когда исчезаешь, где ты?

В ворота вошел мужчина. Фабрицио.

Он выглядел усталым, измученным, осунувшимся, но в глазах светилось безграничное бесстрашие. Франческа надеялась: она кивком спросила его, есть ли новости. Он уныло покачал головой.

Затем выражение его лица изменилось, на нем появилась решимость, надежда, он пожал плечами. Потому что старики — мать и отец Марики — тоже заметили его и бросились ему в ноги, умоляя найти ребенка.

Фабрицио заверил, что Терезу ищут все соседи и по крайней мере сорок сотрудников правоохранительных органов, которые прочесывают весь квартал и окрестности, сантиметр за сантиметром, а еще задействованы вертолеты и собаки. Он пообещал, что все будет хорошо, что девочку найдут. И впервые с тех пор, как Франческа узнала его, он не выглядел застенчивым, скованным. Он обнял бабушку и дедушку Терезы, а те прижались к его груди. Марика тоже выпрямилась, будто в трансе, и присоединилась к объятиям — вероятно, все трое раньше обменивались с Фабрицио парой слов, не больше, — но теперь он казался таким сильным, несгибаемым, такой надежной защитой от боли и кошмаров.

— Франческа! Анджела!

Сначала послышались стремительные шаги, затем — голос. Франческа все еще смотрела на Фабрицио и семью Марики, когда рядом оказался запыхавшийся муж с Эммой в коляске. Карло вздернул голову. Франческа взяла Анджелу на руки и встала. Девочка даже не проснулась.

Массимо был в панике. Побледнел от страха. Тяжело дышал.

— Франческа! — он обнял ее и Анджелу. — Почему ты мне ничего не сказала?

— Не получилось… — объяснила она. — Не смогла по телефону.

— Мне позвонила Колетт, — сказал он. — И все рассказала. Такая трагедия.

Франческа подхватила на руки и Эмму. Она хотела сжать в объятиях все, что имело для нее значение. Ее маленькие девочки целы.

Массимо засыпал ее вопросами:

— Как вы? Вы что-нибудь видели? Испугались?

А Анджела? Ты уверена, что с ней все в порядке? Пытаясь сопротивляться страху с помощью слов, от которых перехватывало горло, он касался то жены, то дочерей. Франческа не отвечала, просто смотрела остекленевшим взглядом в никуда.

— Пойдем домой, давай, — Массимо нежно дотронулся до ее спины. — Какой смысл здесь оставаться? Анджеле и Эмме давно пора спать.

— Да, пойдем…

Но как раз в эту минуту перед воротами припарковалась патрульная машина.

Франческа рывком отстранилась — от мужа, от своей семьи, сунув дочерей ему в руки, — чтобы посмотреть, кто приехал. Даже Марика и ее родители словно очнулись.

Марика бросилась к полицейским, ожидавшим за красными воротами. Мужчина с густыми каштановыми волосами и рыжеватой бородой, женщина с круглыми глазами и маленьким ртом.

Марика забыла открыть им ворота, кричала что-то через решетку, сжимая прутья, будто заключенная в тюрьме.

Фабрицио открыл створку и впустил полицию во двор. В который раз за несколько часов.

Мужчина с рыжеватой бородой — должно быть, капитан — шел первым, а за ним женщина — старший сержант. Марика смотрела на них бездонными глазами, будто страдала от непереносимого голода и только эти двое могли его утолить.

— Вы нашли ее?

— Добрый вечер, синьора. Я капитан Рибальди, это — старший сержант Борги. Разрешите задать вам несколько вопросов? Мы уверены, что скоро навдем вашу дочь. Главное — действовать быстро. Первые сорок восемь часов имеют решающее значение.

Франческа посмотрела на несчастную мать, ожидая, что та потеряет рассудок. Вместо этого Марика внезапно собралась. Казалось, к ней вернулась ясность мысли. Она кивнула.

— Вы должны рассказать нам, как все произошло, — сказала старший сержант. — Все, что знаете.

— Конечно, — голос Марики был твердым.

— Мы можем подняться? Если вы не против, мы хотели бы осмотреть комнату малышки Терезы.

— Да, — ответила Марика без тени слез или дрожи в голосе.

— И еще не помешает зайти домой к вашим роди — телям и расспросить их. Девочка направлялась к дедушке, когда пропала, верно?

Раздался шум, что-то упало на землю. Франческа внимательно слушала карабинеров и не сразу поняла, что это было. Но двое мужчин — Массимо и Фабрицио — уже помогали отцу Марики подняться. Он успел сказать только: «Это я во всем виноват» и потерял сознание. Мать Марики замерла на несколько секунд, затем склонилась над своим мужем, хрупким семидесятилетним старичком.

— Раффаэле. Раффаэле, ты меня слышишь?

— Скорую, — громко произнес капитан Рибальди.

Марика повернулась к отцу.

— Папа, — только и сказала она.

Подошла к нему. Франческа присоединилась к ней, не зная, что нужно делать, почему она все еще здесь и может ли помочь.

Минут через десять другая сирена разорвала воздух когда-то наполненного радостью двора. Появились двое с носилками, подняли отца Марики, положили. Мать Марики посмотрела на дочь, затем на мужа, который исчез в салоне машины скорой помощи. Марика, новая Марика, уверенно сказала матери:

— Езжай с папой, — затем она огляделась, ее взгляд упал на Франческу, и сердце той разлетелось на кусочки. — Ты не могла бы пойти со мной, мне надо ответить на вопросы полиции?

Конечно, я пойду.

Массимо и Фабрицио какое-то время стояли рядом, даже не замечая этой близости. Массимо робко махнул жене, взял девочек и направился к подъезду лестницы «Б». Фабрицио немного постоял посреди двора. Затем двинулся обратно к воротам — сила, казалось, не покидала его ни на секунду, он снова отправился искать ребенка. Они с Франческой какое-то время смотрели друг на друга, а потом каждый занялся тем, чем должен был.

Марика включила свет, будто вернулась домой в конце обычного дня.

Огляделась и увидела циничную обыденность предметов, которые ничего не знают. Франческа отметила, что у Марики такая же квартира, как у нее, даже комнаты расположены точно также, только обставлены по-другому.

В гостиной в большой корзине лежали игрушки Терезы. Корзина была переполнена (сколько раз Анджела говорила Франческе с оттенком зависти и укором в голосе, что у Терезы mhqto всяких чудесных вещей. «Мама с папой всегда приносят ей что-нибудь. Каждый день», — заявляла она, строго глядя на мать). И правда, здесь находилось практически все, что можно отыскать в детских магазинах: альбом для рисования, тетрадь с прописями, куклы — Красная Шапочка, бабушка, волк, плюшевый Робин Гуд (Анджела настойчиво просила у матери такого), механическое пианино (его она тоже просила) и море более мелких кукол и зверюшек, беспорядочно сваленных в кучу. Игрушки девочки, маленькой девочки, ничем не отличающейся от других маленьких девочек, которая была здесь всего пару часов назад.

Марика кинула быстрый взгляд на корзину.

— Могу я вам что-нибудь предложить? — произнесла она, обращаясь к карабинерам. И Франческа изумилась, как эта мать может смотреть на все эти игрушки и — дышать, сохранять ясность мыслей, заботиться о ком-то еще.

И что ей, женщине, которую позвали помочь, теперь делать? Как ей, чьи дочери спаслись, себя вести? Она посмотрела на дверь, испытывая искушение сбежать.

— Франческа, поможешь мне на кухне?

Конечно, помогу.

Марика поставила кофе (я тоже недавно варила кофе, как раз когда все это случилось). Франческа сосредоточилась на поиске всего необходимого: чашки, сахар, поднос, остро чувствуя чужую потерю и опасаясь ее, как заразы. Опасаясь, что Марика скажет ей что-нибудь ужасное. Проклянет ее маленьких дочек. Предаст их анафеме. Но та молчала. Доносящееся с плиты бульканье разрядило обстановку. Марика не бросилась на пол с криком, не вонзила себе нож в сердце, не убила Франческу, виновную в том, что ее девочки спят дома.

— Мы не собирались сегодня оставаться здесь, понимаете? — Марика с очень прямой спиной села перед капитаном Рибальди и старшим сержантом Борги.

Карабинеры переглянулись. Франческа вознесла хвалу небесам, что ей есть чем заняться. Она подала кофе, наугад положив каждому сахар, раздала ложки. Что делать теперь? Она села.

— Мы с мужем обещали Терезе, что днем отвезем ее в кино. Может, вместе с дочерью синьоры Феррарио, — она указала на Франческу. — Наши девочки ровесницы. Лучшие подруги.

Лучшие подруги? Реальность и прошлое, даже такое близкое, рассыпались в мозгу Франчески на части, и она перестала понимать, говорит Марика правду или нет.

— Но муж решил съездить по делам, а мне как-то не захотелось… ну, знаете… садиться за руль… Мы всё неправильно сделали, — рассеянно сказала она после паузы, допивая кофе. — Знаете, иногда ведь не догадываешься, что совершаешь огромную ошибку.

Капитан Рибальди попытался сказать что-то утешающее, но Марика положила руки на столешницу и сказала:

— Что вы хотите знать?

Старший сержант достала записную книжку. Кажется, ей было неловко, как и капитану.

— Синьора, не могли бы вы еще раз рассказать нам, что случилось? Мы понимаем, это больно, но ради маленькой Терезы.

Марика посмотрела на корзину с игрушками. Франческа сосредоточилась на униформе карабинеров, на черном и красном, на ботинках, на значках, прикрепленных к курткам, на золотых языках пламени на фуражках, лежащих на столе. Она не могла оторвать от них глаз.

— Хорошо. Я отвечу на ваши вопросы, — спокойно сказала Марика.

— Синьора, в какое время вы в последний раз видели свою дочь?

Франческа продолжала разглядывать форму, не понимая, кто говорит, ей даже не удавалось отличить женский голос от мужского.

— Думаю, в десять минут пятого.

Не могла различить ни голос Марики, ни этот.

— Чем занималась ваша дочь?

— Играла в прятки.

— Кто за ней присматривал?

— Мы с матерью.

— Там был кто-нибудь еще?

— Жильцы из нашего дома.

— Вы помните их имена?

— Были синьора Сенигаллиа, синьора Колетт Роман, синьора Нобиле. Они точно были.

— С кем играла ваша дочь?

— Со своей подружкой Валерией Маккиа.

— Они играли вдвоем?

— Еще сын синьоры Сенигаллиа, Марко.

— Другие? Синьора, любая деталь может нам помочь.

— Кажется, дочь Руссо, Беатриче. Она немного старше, ей семь.

— Во дворе больше никого не было?

— Почему же? Были и другие жильцы… Но я не помню, кто именно. Просто из головы вылетело. Это очень важно?

— Не волнуйтесь. Итак, синьора, девочка играла в прятки. Верно?

— Да.

— Очень важно, чтобы вы рассказали все, что помните. Мы знаем, как вам трудно, синьора, нам очень жаль.

— Что вы хотите узнать?

— Что произошло дальше?

— Тереза захотела писать.

— И вы отвели ее домой?

— Нет.

— Что она сделала?

— Ей пять, и она может… — впервые голос Марики оборвался. Франческа смотрела на карабинеров, на их фуражки.

— Расскажите нам все, что помните. Попытайтесь вспомнить, синьора.

— Мы с мужем то на работе, то ездим за покупками. Поэтому девочка часто остается с бабушкой «и дедушкой. Ей нравится бывать у них, — она посмотрела на обоих карабинеров.

— Продолжайте.

— Мои родители живут на втором этаже. И вот уже несколько месяцев, когда Тереза хочет писать, мама со двора кричит отцу — он обычно разгадывает дома кроссворды, смотрит телевикторину или фильм, окно открыто. И тот открывает дверь. Мама провожает ребенка до двери подъезда. Девочке нужно пройти всего два лестничных пролета. Она всегда так делала. Знаете, немного… ну… самостоятельности… и…

— Это была идея вашей матери?

— Какая?

— Позволить девочке подниматься по лестнице одной.

— Нет-нет, это я… Я говорила маме постоянно, знаете, чтобы не… Она возражала, но это важно, чтобы ребенок… Важно было разрешить ей… На самом деле моя мама сначала ни в какую не соглашалась.

— Хорошо, не волнуйтесь, пожалуйста.

Марика замолчала.

— Синьора, получается, даже в таких ситуациях, как нынешняя, когда вы были не на работе, а гуляли с дочерью во дворе, писать девочка ходила в квартиру своих бабушки и дедушки?

— Что, простите?

— Хотелось бы уточнить. Сегодня маленькая Тереза не попросилась домой, когда захотела пописать. Но почему? Вы ведь находились рядом. И почему вы не пошли с дочерью к ее дедушке?

— Мы с мамой…

— Вернемся на мгновение назад. Когда маленькой Терезе нужно было пописать…

— Да?

— …вы оставили ее одну?

— Но она была не одна, она…

— Она пошла наверх одна?

— Да.

— Да?

— Да.

— Продолжайте.

— Что я должна еще сказать? Не могли бы вы задать конкретный вопрос?

— Во сколько девочка пошла к дедушке?

— Я…

— Мы знаем, это сложно, синьора. Но, поверьте мы ее отыщем.

— Конечно.

— Так что сосредоточьтесь, синьора, не торопитесь. Сколько было времени? Можете вспомнить?

— Я уже вам говорила, разве нет? Если не ошибаюсь, десять минут пятого, я видела на экране смарт фона, потому что мне как раз написал муж.

— Уверены?

— Да.

Франческа смотрела на белые рубашки и золотую фурнитуру.

— Что произошло дальше?

— Мой отец открыл дверь. Ему кто-то позвонил. И он забыл… проверить, вошла ли Тереза в квартиру.

— Вы говорили по телефону, когда девочка поднималась?

— Да, но…

— Дедушка дома говорил по телефону?

— Да, но…

— Разве он не ждал свою внучку Терезу у двери?

— Обычно он так и делает, но…

— А потом?

— Потом он закончил говорить по телефону и понял, что Терезы нет.

— Сколько было времени?

— Двадцать пять минут пятого, не больше.

— Когда вы в последний раз ее видели?

— Кого?

Наступила минута молчания. Франческа не выдержала и сказала:

— Я много раз видела, как Тереза бегает вверх-вниз, чтобы пописать, и уверяю вас, что…

— Когда вы в последний раз ее видели? — Франческу прервал голос, который она не узнала.

— Не могли бы вы пояснить вопрос?

— Когда вы в последний раз видели свою дочь Терезу?

— Когда она сказал мне: мама, мне нужно в туалет.

— Вы с мамой были последними, кто ее видел?

— Думаю, да.

— Она не дошла до вашего отца?

— Нет.

— Кто-нибудь видел, как она входила в дверь?

— Насколько я знаю…

— Вы видели, как она вошла в дверь? Вы проследили, что девочка вошла?

— Нет… но я…

— Подведем итоги. Девочка говорит, что ей нужно в туалет, и никто, ни вы, ни ваша мать, не следит за тем, чтобы маленькая Тереза вошла в дверь подъезда?

— Простите, простите, клянусь вам, я…

— Синьора, простите, мы вас ни в чем не обвиняем. Каждый может на секунду потерять своего ребенка из виду.

— Правда? — умоляющим голосом спросила Марика.

— Конечно. Расскажите, что делал ваш отец, пока маленькая Тереза шла по этим двум лестничным пролетам?

— Но она уже рассказывала! — взорвалась Франческа. — Дедушка отвлекся на секунду, такое бывает, такое бывает со всеми, с деть…

— Что делал ваш отец, пока маленькая Тереза шла по этим двум лестничным пролетам?

— О боже. Он говорил по телефону, разве я не сказала?

— Итак, ваш отец разговаривал по телефону. А вы с матерью что делали в это время?

— Мы… мы были уверены, что Тереза с дедушкой.

— Что вы делали?

Марика посмотрела на свои руки. Они дрожали. Она сжала их. Руки перестали дрожать.

— Синьора? Что выделали?

Марика, продолжая смотреть на свои руки, ответила:

Мы спорили, какую скатерть постелить на стол в день рождения Терезы, — и она взглянула на карабинеров, ища прощения.

— Не волнуйтесь, синьора. Такое может случиться. Такое может случиться с кем угодно.

— Да.

— Теперь скажите, где был ваш муж?

— Я же уже говорила, ездил по делам.

— Каким делам?

— Сейчас я не…

— Да при чем тут дела мужа! Пропала маленькая девочка! — воскликнула Франческа, с ужасом понимая, что единственная в комнате повысила голос. Она собрала чашки. Поставила их на поднос. Почему все молчат? У нее не хватило смелости поднять голову. Чашки были белыми с красным сердечком на донышке. Она смотрела на белое и красное.

— Чем в это время занимались другие жильцы?

— Не знаю, я разговаривала с мамой и…

— Разве никто из них не видел, как маленькая Тереза вошла в дверь?

— Не думаю, что… Они сказали мне…

— Скажите, пожалуйста, во что была одета Тереза?

— Желтое хлопковое платье в красный цветочек, легкая белая курточка, белые кроссовки…

Голос Марики словно карабкался на вершину очень крутого склона, каждое слово превращалось в лавину, но Франческа больше ничего не слышала, она с головой нырнула в эти красно-белые чашки.

— Мы опубликовали фотографию вашей дочери, синьора, — и на этот раз Франческа узнала голос, который задавал вопросы Марике: женщина, старший сержант. — Мы оповестили больницы…

— Больницы?

— …аэропорты…

— В каком смысле «аэропорты»?

— …И мы делаем все, что в наших силах. Вы в надежных руках. Вот увидите, все будет хорошо.

— Да…

— Вы не против, если мы взглянем на комнату девочки? — капитан, поправляя форму, поднялся со стула. Старший сержант тоже встала. Они переглянулись с серьезным видом. Казалось, Марика и Франческа для них не существуют.

— Конечно, я провожу вас.

Франческа видела, как они стоят в гостиной, но видела она не людей, а черные ботинки, идеально выглаженные брюки, черные куртки с красной каймой, которые вздымались и опадали в такт дыханию. Но внутри костюмов никого не было.

Марика двинулась вперед. Потом остановилась. Обернулась, посмотрела в глаза старшему сержанту и капитану:

— Могу я задать вам вопрос?

Конечно, синьора. Спрашивайте все, что захотите. Для этого мы здесь.

— У вас есть дети?

Капитан и старший сержант не двинулись с места.

— Надеюсь, с вашими детьми все хорошо, — сказала Марика. — С ними все и всегда будет хорошо.

В ту ночь за окном хлестал ливень. Франческа не спала, ожидая новостей о Терезе. Она не могла лечь в кровать, залезть под одеяло, заснуть, пока маленькая девочка… где она?

Оставив Массимо храпеть в спальне, Франческа села на диван, включила новости. Тьма расползалась по дому, поглощая все, кроме экрана маленького телевизора.

На нем сменяли друг друга кадры их двора, Марики, жильцов, карабинеров, повторялись по тысяче раз. Одни и те же слова, одни и те же картинки.

Не осознавая этого, Франческа начала рисовать на обратной стороне объявления о собрании жильцов, валяющегося на журнальном столике перед диваном, а затем на графическом планшете, не отрываясь от новостей.

Кадры из телевизора заполнили ее голову. Она больше не пыталась изобразить счастливую, доверчивую девочку или лабрадора. Из-под ее рук выходили только рисунки в резких, мрачных тонах. Прямая противоположность мягким и ясным, которые она использовала до этого. Белая антропоморфная тигрица — миндалевидные притягательные глаза, их взгляд пронзает насквозь, тело окутывает голубая мантия, золотые серьги свисают до плеч.

Самка кенгуру с пухлой сумкой, с длинными светлыми волосами, красными губами и двумя острыми клыками вместо зубов.

Мужская фигура, высокая, черная, неприступная, окруженная плавающими вокруг него нотами: синьор Мрак, темное порождение музыки.

Во всех этих персонажах угадывалось что-то зловещее, кроме синьора Мрака, который был истинным чудовищем и с виду. Франческа не думала, пока рисовала. Она просто рисовала. Она впервые почувствовала, что работает не над тем, что планировала, что обязана была сделать. А над тем, над чем действительно хотела работать.

На рассвете она рассмотрела рисунки, и они показались ей ужасными — просто эмоциональная разрядка, не более. Она кинула всё в корзину.

И отправила редактору эскизы с маленькой девочкой и лабрадором, которые забросила, когда все это произошло.

В полицейском участке, в кабинете, который больше походил на детскую, в присутствии Франчески, капитана и старшего сержанта дама-психолог с длинными светлыми волосами и пухлыми, будто накачанными силиконом губами — почему Франческа вдруг стала рассматривать ее рот, вместо того чтобы сосредоточиться на том, что происходит? — задавала вопросы ее старшей дочери. В комнате было много игрушек — конструкторы, пара кукол, красный пластиковый домик, фломастеры, — но Анджела, сидевшая на маленьком желтом стульчике, не смотрела на них. И на мать тоже. Она сосредоточенно разглядывала пол, болтая ногами.

— Ты играла сегодня? — спросила психолог.

— Да.

— Во что ты играла?

— Я рисовала.

— А потом?

— В повара.

— Тебе нравится играть в повара?

— Да.

— Это твоя любимая игра?

— Нет.

— Вы когда-нибудь играли в повара с Терезой? — В прятки.

— Тереза твоя подруга?

— Да.

— В какие игры ты обычно играешь с Терезой? — В прятки.

— А еще?

— С горки катаемся.

— Здорово… И еще что делаете?

— Смотрим мультики.

— А еще?

— Еще играли с Бирилло… но его больше нет, — и только тогда Анджела взглянула на мать. — Где папа? — спросила она.

— Бирилло звали… — начала было Франческа, но психолог сделал ей знак замолчать.

Франческа закусила губу и посмотрела на дочь. Ее девочка казалась такой маленькой и уязвимой, здесь, среди незнакомцев, которые задавали ей вопросы. Тот, кто говорит, что дети ничего не понимают, сам ничего не понимает.

— Кто такой Бирилло?

— Аристокот, — выпалила Анджела, но потом исправилась и посерьезнела — Кот.

— Твой кот?

— Мой и Терезы.

— Его больше нет, потому что он сбежал?

— Его больше нет, — девочка посмотрела в глаза психолога, вспыхивающие и гаснущие под завесой густых ресниц.

Они долго говорили о котенке, психолог и девочка. Никто из жильцов ни словом не обмолвился о Бирилло и его смерти (и о пожарах, но даже Франческа, когда настала ее очередь говорить с карабинерами, не упомянула ни зверька, ни пожары), и Франческа боялась, что под легким, но настойчивым давлением психолога ее дочь расплачется. Но нет. Похоже, она не слишком хорошо знала дочь, которую сама родила. Не знала эту храбрую маленькую девочку?

— С кем еще ты обычно играешь во дворе?

— С Валерией.

— И все?

— С Карло.

— А еще?

Анджела не колебалась.

— С Марко, — вопрос-ответ.

— Больше ни с кем?

— С Беа.

— С вами еще кто-нибудь когда-нибудь играл? Хоть раз?

Анджела замолчала. Поджала губы. Воздух в комнате завибрировал.

— Нет.

— Ты уверена?

— Да.

— Точно уверена? Я никому не скажу, обещаю. Анджела сидела неподвижно, все еще хмурясь.

Франческе хотелось утащить ее из этого места, отвести домой, прижать к груди, исполнить любое ее желание — сделать все, чего дочь захочет или в чем нуждается. Психолог очень профессионально вырывала детство из рук ее девочки. Это было так душераздирающе, так несправедливо! А где другая невинная малышка? Нет, она не в безопасности со своей семьей, а где-то под дождем, который превратился в град, под этим ужасным ветром. Одна, в темноте, под этим градом. С незнакомцами, которые причинили ей боль.

Тебе страшно, Тереза?

Где ты?

Перестань, перестань думать… я не хочу больше думать, не хочу больше видеть. И в ее голове — даже если Франческа этого не замечала — у Терезы было лицо ее старшей дочери.

— Нет, — сказала Анджела.

— С вами еще кто-нибудь когда-нибудь играл?

— Мамы. И один дядя.

— Какой дядя?

Вибрация в комнате усилилась — теперь это был еще уловимый звук или неприятное мерцание.

— Этот… дядя… у ворот…

— Какой дядя?

Франческа увидела, как ее дочь сжалась в комочек на стуле от этой мощной вибрации взрослой жизни, и сказала:

— Ты имеешь в виду Вито, дорогая?

— Да.

— Вито — консьерж кондоминиума. Когда его жена сидит в будке, он иногда играет с детьми. Он порядочный человек.

Не теряйте время, терзая мою дочь! Найдите пропавшую девочку, она одна, и она боится.

Если не найдете, я вас прокляну.

— Папа! — обрадовалась Анджела, забираясь в салон черного «Рено сценик».

Эмма на коленях у отца вскрикнула. Массимо ждал их в машине, сегодня он сумел уделить время семье.

Он тоже, как и Франческа, чувствовал себя виноватым. С тех пор как они узнали об исчезновении Терезы, они думали, жили, действовали под руководством великого кукловода, имя которому — чувство вины.

Но поговорить друг с другом никак не решались. Когда рядом не было девочек, они искали любой повод чем-то заняться: умыться, прибраться, принять душ.

Только бы не оставаться лицом к лицу.

— Как все прошло, детка? — спросил Массимо, передавая Эмму Франческе — та запротестовала, она хотела остаться на руках у отца, — и подождал, пока жена усадит ребенка в автокресло. Потом завел двигатель автомобиля, который раньше был их милой, хорошей машиной, а теперь, как и все остальное, стал чужим.

— Ну? Расскажи мне, дорогая, — сказал Массимо, отъезжая от полицейского участка так быстро, как только мог.

— Я скучала по тебе, — Анджела приподнялась и с серьезным видом положила руку на голову отцу.

«Римский сад» тоже больше не был прежним. К дому они пробирались через толпу зевак и репортеров. Они возникли из ниоткуда, едва ли не через секунду после исчезновения Терезы. Окопались напротив ворот, обвешались микрофонами, как гроздьями артишоков. Мелькали вспышки фотоаппаратов, лампы камер. Репортеры постоянно забирались в фургоны и выбирались из них. Прятались под зонтами или, чтобы урвать хоть крупицу сенсации, бесстыдно бросались на жильцов под проливным дождем. Они не уезжали ни на минуту. Героически вели новые репортажи, один за другим, под струями воды. Они импровизировали с цифрами и статистическими данными о пропавших без вести детях: «Каждую неделю в Италии пропадают в среднем десять несовершеннолетних, и только семь процентов из них впоследствии удается обнаружить», вспоминали самые известные случаи: «Дэниз Пипитоне, пропала без вести 1 сентября 2004 года, около 12 часов дня возле своего дома в Мадзара-дель-Валло[16], сегодня ей было бы семнадцать. Анджела Челентано, пропала 10 августа 1996 года на Монте-Файто[17], ей было всего три года, сегодня ей бы исполнилось двадцать четыре», — они не замолкали ни на минуту. Эти имена детей звучали мрачным предзнаменованием, но в них было что-то неестественное, потому что они совсем не походили на имя их девочки. Разве неясно, что Тереза не такая, как другие?

Помимо журналистов перед домом толпились зеваки, а еще они бродили по окрестностям. И, шагая под дождем в этой толпе незнакомцев, ощущая едкий запах их пота, глядя в незнакомые лица, Франческа невольно думала, что, возможно, среди них был тот или та, у кого сейчас Тереза, и этот человек вернулся за другой жертвой, за другим малышом.

Марика и ее муж Джулио держались за руки. В каждом ввдеообращении, в каждом интервью, в каждом репортаже. А в другой руке Марика всегда сжимала любимую игрушку Терезы. Плюшевого Робин Гуда, рыжего, яркого, идеально чистого лиса: зеленый костюм и шляпа с красным пером, белая мордочка, черный нос — облик обнадеживающий и милый, своей безупречностью только подчеркивающий отчаяние и боль осиротевших родителей. По телевидению, в газетах, в прямом эфире во дворе или в «Римском саду» Марика и Джулио всегда действовали одинаково: мать умоляла тех, кто что-нибудь знал, сообщить об этом, постоянно запиналась, сбивалась с мысли, потом плакала; отец говорил серьезно, но сдержанно, просил, но не умолял. Деловито, четко и по делу — он хотел вернуть дочь, — обнимал жену и поддерживал ее. У матери и отца пропавшей малышки были безучастные бледные лица, широко раскрытые от душевной муки глаза. Плюшевый Робин Гуд в кулаке, она корчится от боли, он изо всех сил старается держать себя в руках.

Франческа сделала все возможное, чтобы больше не встречаться с Марикой, — будто сменила кожу и теперь жила на другой планете. Мать Терезы — мать пропавшего ребенка — казалась очень далекой и пугала ее. Оставалось только затаиться и молча ждать новостей.

И действительно, через два-три дня после исчезновения девочки новости появились. Кто-то — а потом еще кто-то и еще кто-то — видел девочку, похожую на маленькую Терезу, с растрепанными волосами и грязным лицом, которую вела за руку цыганка. В Остии, возле пристани. Они просили милостыню на набережной. У цыганки были рыжие крашеные волосы и красно-зелено-синего цвета широкая юбка до пят. Карабинеры, бросились на место. И действительно у пристани нашли такую цыганку. Но девочки с ней не было. Нищенку долго допрашивали, но задерживать оснований не нашли.

Это был след? Или просто иллюзия?

Вскоре — когда? слухи были очень противоречивыми — раздался телефонный звонок: «Меня зовут Джорджио, я знаю, где находится Тереза. Я скоро с вами свяжусь». И потом еще один: «Я Джорджио, мы свяжемся с вами через несколько часов, чтобы попросить выкуп за Терезу. Девочка в порядке». На заднем плане послышался голос: мама! Голос Терезы или другого ребенка?

— Да, — сказали родители.

— Вы уверены?

К сожалению, нет. Но этот парень, Джорджио, больше не выходил на связь, а полиция заявила, что, как ни печально, им не удалось отследить номер, с которого поступали звонки. Люди ждали, не отрываясь от газет, от телевизоров, от Интернета, где сообщали новости, правдивые и лживые; от социальных сетей, от видео, от теорий об исчезновении.

Она больше не была маленькой Терезой, принадлежавшей своей матери. Она больше не была даже нашей Терезой — нашей лпя жителей двора. Она была «наша Терезина» — никто в семье и во дворе ее так не называл, — наша для всего города, для всего региона, для всей страны, наша для всего мира.

«Что делал консьерж, когда девочка исчезла? Что, если чудовище — это он?» СМИ вернулись в прошлое и перебрали все случаи, когда убийцей оказывался консьерж. «Что, если он — серийный педофил? Что, если он продал Терезу, намереваясь подзаработать?» СМИ требовали, чтобы сотрудники правоохранительных органов проверили банковский счет, доходы, расходы Вито.

А так ли безупречны жильцы «Римского сада»? Знаменитый актер и его жена: «Сколько гнили в мире шоу-бизнеса? Уж мы-то знаем». Пожилая француженка: «Она приехала в Италию, чтобы сбежать от неспокойного прошлого?» Беременная женщина и ее муж: «Беременные могут быть святыми или демонами во плоти. Могла ли ее обуять жажда убийства?» Карло: «Почему подросток так много времени проводил с детьми, особенно с Терезой?» Семья Сенигаллиа: «Под личинами борьбы за экологию и здорового образа жизни прячутся двое убийц?» Франческа и Массимо: «Они приехали последними и, конечно, не были так уж сильно привязаны к нашей Терези-не. Что, если это их рук дело?»

Поток репортажей в СМИ и сплетен не прекращался.

«Терезина исчезла, когда шла к дедушке. Этот человек что-то знает, но не говорит? Доверенные источники сообщают об огромных долгах, которые этот субъект скопил за всю жизнь».

Неужели долги на самом деле существовали? И старик знал что-то, но не говорил? Правда ли, что карабинеры часами допрашивали его, пока он был в больнице, поскольку его версия развития событий выглядела неубедительной? И после выписки дедушка Терезы затаил обиду на полицию? Действительно ли, ощущая себя виноватым из-за того, что он говорил по телефону и не проверил, вошла ли его внучка в квартиру целой и невредимой, старик вскрыл себе вены, но помощь прибыла вовремя и его спасли? СМИ наперебой утверждали: да, это святая истина, а еще у него был инсульт, он неизлечимо болен, у него всегда было железное здоровье, он бывший солдат, он участвовал в протестах 1968 года[18], он фашист, он коммунист, он из секретной службы, он непогрешим, прожил безупречную жизнь и даже штрафа ни разу не получил!

Марика переехала к родителям. По слухам, она сделала это, потому что не могла спать в доме, куда не вернулась ее дочь. «Как она может находиться под одной крышей с отцом, хотя это он виноват в том, что Терезина исчезла? Как себя чувствует эта женщина? Она его сообщница?» В соцсетях, по телевизору, на улице — люди говорили, обвиняли, защищали, спорили.

Отец Терезы, Джулио, продолжил управлять своим магазином. Иногда он ночевал у себя дома, иногда у родителей Марики, с женой. Ходили слухи, тайком выбалтывались секреты, и часто люди, упоминая Терезину, плакали. «Что, если на самом деле виновен ее отец? Что, если он что-то сделал с Терезиной? Почему этот мужчина сразу вернулся к работе, если он так расстроен исчезновением дочери?»

В любое время дня и ночи звучали обвиняющие, защищающие, вопрошающие голоса.

«Что, если это была Марика? Вам не кажется, что эта женщина больше хочет засветиться на экране, чем отыскать Терезину? Это далеко не первый случай, когда мать убивает дочь». А потом всегда упоминали Франзони и ее домик в Конье[19].

Никто никому не доверял.

Только двор остался сдержанным, сплоченным. Семью Костантини — бабушку и дедушку Терезы — все знали и уважали, как и их дочь Марику и ее мужа Джулио. Они были частью Большой семьи. И соседи считали своим долгом оказывать им всяческую поддержку. Актер, муж синьоры Руссо, покинув международную съемочную площадку, чтобы внести свой вклад, обращался к фанатам в своих мегапопулярных социальных сетях, выступал по телевидению, каждый раз прижимая к груди фотографию, ту самую фотографию Терезы, маленькой и счастливой. Колетт погадала по «Книге перемен»[20] — она питала к ней страсть с тех пор, как долго путешествовала с мужем по странам Востока — во время очередного собрания жильцов, когда все зажгли свечи и тусклый свет томно растекался по предметам и людям. Пришли все, в том числе и родители Терезы, а еще консьерж и его жена. Вся семья. Франческу тоже пригласили, и она сидела и наблюдала за происходящим, сжав руки на коленях, как ее дочь на допросе психолога. «Книга перемен» решила, что Тереза вернется. Важно было держаться вместе.

— Вер-нет-ся! — по слогам проскандировала Колетт, и жильцы подняли бокалы с красным вином и выпили за скорое возвращение ребенка. Внезапно черное ночное небо вспыхнуло ослепительно-желтым. Франческа как раз успела повернуться к свету, и зал собраний жильцов, все здание, весь двор, весь «Римский сад» сотряс такой сильный раскат грома, что, казалось, он исходил из недр земли, и все вокруг — стены, окна, люди — задрожали.

И сквозь этот гром прорывались душераздирающие звуки музыки. Кое-кто заметил, что музыкант Фабрицио не пришел на собрание.

А потом кто-то расплакался. Все повернулись на этот плач. Вито, консьерж, стоял, сжавшись в комок, прижав ладонь к губам и пытаясь сдержать рыдания.

— Это я во всем виноват, я во всем виноват, — сказал он. Он пытался говорить сквозь слезы, его жена безучастно стояла радом.

— Что ты говоришь, Вито? — это была Колетт. — Тут никто не виноват. По крайней мере, никто из нас.

Но Вито плакал, плакал и не мог остановиться.

А затем, на четвертый день исчезновения Терезы, укладывая Эмму спать, Франческа услышала — как и все остальные — новость, появившуюся на всех экранах: нашу Терезину заметили у автогриля[21] на шоссе, недалеко от Больцано[22].

Правоохранительные органы реквизировали записи системы видеонаблюдения. Но кто-то выпустил их в эфир без разрешения карабинеров. И на записи можно было различить маленькую девочку, которую держал за руку мужчина, блондин с волосами до плеч, в легкой футболке и шортах. Съемка велась сверху, маленькая девочка шла с этим мужчиной мимо бензоколонок в сторону туалетов. Видно было только их спины. На ней было желтое платье — такое же, как у Терезы в день исчезновения. Прошло несколько минут. Девочка повернулась лицом к камере. Изображение зернистое — это правда, далековато — тоже правда, но она так похожа на Терезу!

Ролик набрал миллион просмотров. Франческа видела его несколько десятков раз. Пусть это будет Тереза. Пусть схватят этого человека. Пусть они вернут нам девочку. Судя по новостям, карабинеры уже предупредили контрольно-пропускные пункты возле автогриля на магистрали, где была замечена Тереза. «ТЕРЕЗИНУ НАШЛИ? — Она может быть в Больцано с каким-то блондином. Вот фоторобот. Между тем по всей Италии организуют молитвенные группы за скорейшее возвращение ребенка в семью».

Рисунок, фоторобот, появившийся во всех газетах, во всех выпусках новостей и в Сети изображал человека с длинными, до плеч, волосами, маленькими злобными глазками и губами, растянутыми в ухмылке. И рядом — фотография маленькой Терезы. Обычный ребенок в солнечный день, счастливый, с косичками, голубыми глазами с золотыми искорками и красными блестящими губками, как у всех детей.

Франческа не могла оторвать глаз от этого изображения, не могла перестать думать о том, каким пыткам мужчина на фотороботе мог подвергнуть ребенка. В своих грезах наяву она видела, как фоторобот длинноволосого оживает и танцует вокруг нее, зернистый, с этой ужасной ухмылкой на лице. Будто злой дух. Видела она и Анджелу в желтом платье, волосы заплетены в две косички — девочка идет рука об руку с рисунком того человека к туалетам автогриля, вид со спины. Франческа их рисовала. Навязчивые, повторяющиеся образы, один раз, сто, тысячу раз. Капитан Рибальди выступил с официальным заявлением для журналистов:

— Видеозапись проверили эксперты. Велика вероятность, что девочка у автогриля — маленькая Тереза. Мы надеемся, что сможем вернуть ее в объятия родителей в течение нескольких часов.

Но это требовалось сделать быстро, очень быстро.

Если этот ребенок — Тереза, есть ли уверенность, что она снова не растворится в воздухе?

Есть ли уверенность, что она еще не умерла?

После исчезновения девочки Массимо пробыл дома два дня, на третий день пришел с работы раньше, а на четвертый вернулся к своему обычному распорядку. Дом спросил Франческу: «Что ты об этом думаешь?» Франческа молча пожала плечами. Но она снова осталась одна, и теперь, когда Массимо не было дома, на улице шел дождь, а у нее на руках остались двое детей, она участвовать в поисках Терезы не могла.

Она снова превратилась в узницу, а двор тем временем пустовал даже в солнечные дни, редкие, будто вернулась зима. Никто больше не рисковал отпускать туда детей. Сквозь закрытое окно Франческа видела, как жильцы входят и выходят из подъездов, неутомимые, преданные своей семье. След в Больцано подарил настоящую надежду, но жильцы продолжали собственные поиски. Не останавливались ни на минуту. Они не планировали останавливаться, пока «наша Тереза» не вернется домой.

«А мы? Что делаем мы?» — спросила Франческа у дома, изнывая от заточения в четырех стенах вместе с детьми.

Анджела снова стала серьезной, как когда они жили в Милане, и молчаливой: в день несколько слов и исключительно о Терезе. Все вопросы были о Терезе.

— Мама, — Франческа говорила со своей матерью. Постепенно к ней вернулись некоторые воспоминания: гостиная в их доме и букет ароматных роз в вазе на столе, ее мать сидит спиной к ней, уронив голову на сложенные руки, Франческа, еще очень маленькая, говорит: «Мама?» — и мама оборачивается, улыбается. Но только теперь, когда Франческа повзрослела и сама стала матерью, она поняла, что, наверное, ее мать плакала. Мама, спросила она ее, что мне сказать дочери? Как я могу ее утешить? Как я могу ее защитить? (Как перестать чувствовать себя запертой в клетке? Как стать хорошей мамой? Но после всего, что произошло, она не могла даже мысленно задать эти вопросы.) Если бы ты была на моем месте, мама, ворота этой тюрьмы распахнулись бы и мы все вышли бы на свободу.

Целыми днями, в одиночестве, Франческа пыталась чем-то занять своих дочерей, а еще стирала, гладила, составляла компанию, утешала, готовила, спала. По ночам она искренне пыталась поработать над «Подругой-темнотой», но обессиленно падала на столешницу, не успевая нарисовать что-то более-менее законченное.

Прошло пять дней, а о Терезе не было никаких вестей.

Утром шестого дня ей позвонила редактор. Франческа не ответила. «Во имя всего святого, разве у тебя есть время поработать, когда вокруг разворачивается такая трагедия?» — спросил дом. «Другие работают, несмотря на несчастье, — сказала она. — Массимо, например». — «Массимо? Конечно. Массимо не бывает дома весь день, ему все равно, а тебе — нет», — возразил дом.

Редактор отправила ей голосовое сообщение: «Это тебя я видела по телевизору? Боже мой, мне так жаль, что это случилось с вами, — голос Евы звучал мягко, успокаивающе. — Как дела? Знаю, сейчас неподходящее время, но я хотела сказать, что эскизы, которые ты мне прислала, очень милые, так держать! А еще, послушай, извини, что беспокою тебя с этим, но в издательстве на меня давят… Крайний срок сдачи первых тридцати страниц прошел 20 апреля, помнишь? Я понимаю, что ситуация у тебя сложная, поэтому мы попросили продлить срок до 4 мая, ты уложишься? Держи меня в курсе и, пожалуйста, не задерживай так отправку эскизов, потому что у нас совсем нет времени. Целую!»

«Видишь?» — сказал дом.

Франческа немного воспряла духом. Полиция едет в Больцано, чтобы забрать Терезу, она скоро вернется домой. Огляделась. Несмотря на все ее усилия, в доме царил беспорядок. Это было несправедливо по отношению к ее дочерям. «Жаль, что Массимо здесь нет, чтобы тебе помочь, — сказал дом. — Он из тех людей, которые убегают от боли». Чтобы не слышать этот голос, Франческа вытащила из шкафа одежду Анджелы и стала раскладывать ее заново. «Эта маленькая девочка там одна, а Массимо ничего не делает», — прошептал дом ей на ухо. Она сложила красную блузку. «Вообще ничего», — добавил дом. Она сложила шорты в бело-голубую полоску. «Он бросил вас!» — дом повысил голос. Она остановилась.

— Никто никого не бросает, мы все тут, вместе, — сказала она вслух.

Потом вытащила из шкафа кучу футболок и под ними обнаружила плюшевую игрушку, которую раньше никогда не видела.

Она побежала в гостиную с игрушкой в руке — сердце билось так сильно, что мешало дышать, образы пропавшей Терезы каруселью вертелись в голове, из горла рвался крик. Тереза, Анджела. Эмма хлопала ладошкой по игрушечному бубну в манеже, Анджела играла на детском планшете, напевая мелодию из «Маши и Медведя». Франческа бросилась к старшей дочери, даже не подозревая, насколько страшный у нее взгляд. Глаза — два омута безумия.

Она рухнула на колени переддевочкой, схватила ее за плечи, сильно встряхнула:

— Кто тебе это дал?

Она помахала перед дочерью мягкой игрушкой. Ткнула в лицо. Это была прекрасная леди Мэриан, возлюбленная Робин Гуда.

Я играю, мама! — отпрянула Анджела. Попыталась вернуться к игрушке на планшете, взвизгнула, когда мать снова схватила ее за плечи.

— Кто тебе это дал?! — Франческа не могла сдержать крик. — Скажи мне, кто тебе это дал!

Анджела склонила голову набок, не глядя на нее. Она стала очень серьезной. «Успокойся, — сказал дом. — Если ты не успокоишься, она никогда тебе не ответит». Франческа попыталась успокоиться. Отпустила дочь.

— Эта леди Мэриан просто очаровательная, дорогая, — сказала легко, хотя ее сердце разрывалось на части. — Кто тебе ее дал? Это очень хороший подарок.

Анджела не ответила.

— Пожалуйста, — выдохнула Франческа. Она пыталась дышать ровно. — Кто дал тебе эту игрушку? Пожалуйста, скажи мне.

— Тереза.

Тереза.

— Тереза дала ее тебе? Когда?

Тереза.

— Как-то раз.

— Попробуй вспомнить, когда?

— Тереза мне ее дала, я же сказала.

Тереза.

— А почему, дорогая, — Франческа старалась быть максимально нежной, — ты ее спрятала?

Анджела не ответила.

— Почему ты ее спрятала?! — крикнула Франческа.

Девочка вскочила — планшет упал на пол — и закрыла уши ладошками. На мать она не смотрела.

— Извини, — сказала Франческа. — Извини, я больше не буду кричать, обещаю, — она осторожно отвела руки Анджелы от ее ушей. — Не хочешь сказать, почему ты спрятала игрушку? Обещаю, что…

— Почему ты злишься? — спросила Анджела. И только тогда взглянула на свою мать, готовая вот-вот заплакать. — Ты каждый раз обещаешь. Но потом всегда злишься. Я боюсь.

«Я боюсь». Перед глазами Франчески вспыхнуло видение — ее дочери, уже взрослые, повторяют, как заведенные: «Проблема в матери-матери-матери. Мы боялись матери-матери-матери-матери». Она погружалась в черную бездну, которая мало чем отличалась от бездны, в которой, по ее представлению, оказалась маленькая Тереза.

Похоже, произошло вот что. Подруга подарила ее дочери мягкую игрушку, которая ей так нравилась, игрушку, которую Анджела тысячу раз просила у Франчески. И девочка ее спрятала. Потому что боялась непредсказуемой реакции своей матери (даже сейчас, разве она в мгновение ока не перешла от ярости к нежности, а потом опять стала кричать?). Что я делаю со своими дочерьми? Стены дома склонились над ней. Мать. Мать, которой нельзя доверять. Мать, которая должна защищать, помогать детям чувствовать себя любимыми и желанными. А вместо этого вызывает страх. Она услышала звук осыпающейся штукатурки. Мать, которая должна быть воплощением безопасной гавани, убежища, источником уверенности, человеком, который любит тебя больше всего на свете, кем бы ты ни был, что бы ты ни сделал или еще сделаешь, тем, кому можно доверять. Она видела, как стены трескаются и готовятся рухнуть. Мать, которая всегда рядом, когда тебе грустно, страшно или просто нужна любовь. Такой была моя мама.

А мои собственные дочери мне больше не доверяют. Стены клонились все ниже и ниже, через несколько секунд они погребут их под собой: ее и ее невинных детей. Как они могут мне доверять?

Матери, которой надо бояться.

Черные толстые корни поднимались из земли и обвивали ее. Мать. Франческа не могла пошевелиться, корни росли, закручивались вокруг ее тела.

— Мама! — голос Анджелы.

Все громче и громче:

— Мама!

Франческа только сейчас поняла, что одной рукой сжимает леди Мэриан, а другой — плечо дочери. Достаточно сильно, чтобы оставить на нем большую красную отметину. Франческа зажала рот рукой, будто увидела что-то ужасное, что сотворил кто-то другой. Она попыталась приласкать дочь, но та старалась высвободиться, прожигая ее серьезным взрослым взглядом, который, испепелив женщину, мать, снова превратил Франческу в маленькую девочку. Маленькую девочку, которая хотела извиниться перед Анджелой, попросить простить ее, понять ее, помочь ей. Позаботиться о ней. Сказать ей, что делать. Ты чудовище. Маленькая девочка исчезла. Исчезла, понимаешь? С тобой рядом твои дочери, живые и невредимые, а ты, как ты распоряжаешься всей этой роскошью, этим богатством, этим великим даром?

Той ночью дом заявил: «Хватит. Ты не можешь здесь оставаться, вечно чего-то ждать, сражаться с репортерами, липнуть к экрану компьютера или мобильного телефона в поисках новостей о пропавшей маленькой девочке, безвылазно сидя в четырех стенах с дочерьми. Хватит, тебе пора подышать воздухом, хоть пару дней. Поезжай куда-нибудь с Массимо, с девочками, всей семьей. Вот увидишь, когда вернетесь, Тереза тоже вернется. Полиция привезет ее домой. Все снова будет как было».

«Но мне надо работать!»

«Это все равно невозможно, если ты целыми днями занимаешься девочками, Франческа. Отдохни».

«Но куда мы можем поехать? — спросила Франческа, сидя на кровати. — К моему отцу?»

«Нет, — сказал дом. — Ты станешь нервничать еще больше».

«Ты прав, — сказала Франческа. — Так куда? К друзьям в Милан?»

«Нет. Друзья будут приставать с вопросами, никакого отдыха. А потом, твои друзья, твой отец — где они были все это время?»

«Ну, мы могли бы просто поехать куда-нибудь вчетвером».

«Нет. Тогда вам с Массимо придется круглые сутки заботиться о девочках».

«Так куда? Куда?»

«Поезжайте к родителям Массимо во Фьезоле. Старики обрадуются возможности какое-то время побыть с малышками, а у вас с мужем появится время во всем разобраться. Остаться наедине. И заняться любовью. По-моему, вы очень давно этого не делали».

«Ты уверен?» — спросила Франческа, легла на кровать, и ее глаза тут же закрылись, как по волшебству.

«Конечно, я уверен» — заявил дом.

Франческа с надеждой улыбнулась, потом нахмурилась: «Массимо не сможет никуда поехать. Даже на два дня. Ты же знаешь, у него работа».

«Попробуй, — сказал дом. — Чтобы попробовать, тоже нужно мужество. Засыпай».

И Франческа заснула.

— Хорошо. Мы можем уехать в пятницу и вернуться в воскресенье вечером. Что скажешь, Фра?

Хорошо? Франческа не верила своим ушам. Массимо сказал «да»? Разве это не он постоянно твердил о работе, долгой дороге, усталости и о том, что время неподходящее, что его нет никогда и ни на что, кроме новой жизни, в которую он погрузился с головой? Жизни, в которой незнакомец, десять лет являвшийся ее мужем, мужчиной, с которым она делила радости и печали, внезапно свернул с прежнего пути и пошел по дороге, которая увела его от всего, что они построили, что планировали и о чем мечтали.

«Но теперь он с тобой согласился, — сказал дом. — Не жалуйся. Улыбайся. И не болтай слишком много, не испорти все. Будь краткой».

Франческа улыбнулась мужу.

— Отлично, — сказала она.

«Теперь можешь что-нибудь добавить…» — посоветовал дом.

«О’кей».

«Франческа?»

«Да?»

«Ни на что не жалуйся. Настоятельно тебе советую».

Массимо доставал посуду из посудомоечной машины и расставлял ее по местам, пока она убирала на кухне и придумывала, что ему рассказать («Попробуй найти что-нибудь забавное в том, как прошел твой день, — предложил дом. — Или, лучше, гораздо лучше, спроси его о чем-нибудь, спроси что-нибудь о нем»), чтобы хоть как-то сократить расстояние между ними. Но ничего не приходило в голову. Ей пришлось сдаться. Но Массимо, выйдя из кухни, погладил ее по спине. Она повернулась и улыбнулась ему. Он тоже ей улыбнулся.

В пятницу утром Массимо проснулся, как всегда, рано, но на этот раз сделал это ради семьи. Открыв глаза, Франческа увидела, что он уже упаковал чемоданы и готов выезжать. Ее переполнила безмерная радость, и впервые сразу после пробуждения она не подумала о Терезе — о том, как та стоит одна под градом или под палящим солнцем, увезенная прочь незнакомцами. Очень скоро карабинеры вернут ее домой.

Она села и открыла рот, чтобы сказать «доброе утро» мужу. Комната начала кружиться, и живот скрутило. Франческа успела вовремя вскочить, чтобы ее не вырвало прямо в постель. Вскоре оказалось, что у нее грипп, температура тридцать девять и горло горит огнем.

— Поедем в следующие выходные, хорошо? — сказала она Массимо, седевшему рядом с ней, — она лежала в постели, он держал ее за руку.

Муж смущенно закусил губу, опустил глаза.

— Вообще-то… ты ведь знаешь моих родителей… Мама уже несколько дней готовит, отец накупил девочкам игрушек. Они ждут… Все подготовили. Если я им сейчас скажу, что мы не приедем, они ужасно разволнуются, бедолаги, а еще… Я взял день и…

Я точно не смогу в следующие выходные, — он ласково поглаживал руку Франчески. — Ты не расстроишься, если мы все равно поедем?

— Хотела бы я поехать, но просто не могу. Боюсь голову поднять, чтобы меня не вырвало… — С неожиданным пониманием она посмотрела на мужа. — Ты хочешь сказать — поедете вы втроем? Не расстроюсь ли я из-за этого?

«Он все равно хочет поехать, понимаешь?» — сказал дом.

«Из-за девочек, конечно, чтобы они сменили атмосферу», — пояснила Франческа.

«Но есть еще и ты, — сказал дом. — Разве вам не надо что-нибудь сделать вместе, вдвоем? Хоть раз, один раз, что-нибудь для тебя?»

Все окна внезапно распахнулись, и стало очень-очень холодно.

— Я замерзла, — сказала Франческа Массимо, и он подоткнул ей одеяло.

Тогда, в пучине лихорадки, она не могла поручиться, поговорили они с мужем или нет. Только вспомнила, что в конце концов Массимо забрал девочек и они ушли. Радостная Анджела, сияющая от предвкушения грядущей поездки и возможности повидать дедушку с бабушкой, даже не соизволила взглянуть на мать перед отъездом. Эмма моргнула и крепко обняла отца, повернувшись к ней спиной.

— Папочка, — нежно сказала она.

Массимо попрощался, избегая взгляда Франчески. Они ушли наслаждаться жизнью. Без караулящих за каждым углом чудовищ. Без пропавших без вести девочек.

Или все было не так? Может, Анджеле так не хотелось расставаться с матерью, что она даже немного поплакала? А Эмма испустила один из своих истерических воплей? И Массимо ушел очень грустный, с виноватым видом, но ведь он пообещал?..

Она не знала. С трудом встала с кровати. Закрыла все окна. Опустила жалюзи. Попила воды, правда, губы остались сухими, как и горло. Залезла под одеяло. Попыталась представить счастливый, свободный от чудовищ мир, который должна была открыть для себя маленькая девочка из «Подруги-темноты», но так кружилась голова, что Франческа ничего не увидела. Снаружи светило солнце. Дождь прекратился. Должно быть, на улице стало тепло, приятно тепло, освежающе. Но тут, в комнате, было холодно, так холодно! И дом сказал: «Теперь ты и правда одна».

В субботу днем Франческа наконец пришла в себя. Зазвонил телефон. Она попыталась поднять голову. Голова больше не кружилась. Она прикоснулась пальцами ко лбу. Кажется, едва теплый. Мобильник продолжал звонить. Она взяла его. Номер Массимо.

— Привет, Фра, как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Лучше, намного лучше, а вы как, как дела, развлекаетесь?

Потом Анджела захотела рассказать ей, как интересно гостить у бабушки с дедушкой: «Не хватает только тебя-а-а», и Психо завопила, когда услышала ее голос:

— Палец! Папочка?

Когда Франческа положила трубку, дом сказал: «Они веселятся без тебя. Ты разрываешься ради них, а им на тебя плевать». Она ответила: «Я не знаю, что мне делать. Что думать». Дом поднял жалюзи: «Иди погуляй, ты не можешь всю жизнь просидеть взаперти».

«Но я больна».

«Ты выздоровела».

«Что, если у меня все еще небольшая температура?»

«У тебя ее нет».

«Разве я не должна отдохнуть?»

«Иди», — приказал дом и включил душ.

Франческа разделась, ступила в душевую кабинку, и струи горячей воды приободрили ее. Выйдя, она задержалась перед зеркалом. Возможно, все не так уж и плохо. Кроме того, ей всего тридцать пять.

Она вытиралась, глядя на свое отражение: лицо, шея, грудь, живот. Это ее тело, оно живое и теплое. Телефон зазвонил снова, еле слышно, словно из другого измерения. Она не собиралась отвечать — и был ли звонок? — ей просто нужно было побыть в этом мире, оставаться красивой, принимать душ, дышать и… Что, если кто-то звонит ей, чтобы рассказать о Терезе? Что, если что-то случилось с ее дочерьми? Она выбежала из ванной голая, мокрая, схватила очки и телефон, посмотрела на экран. Тереза? Анджела? Эмма?

Это оказался отец. Сердце все еще бешено колотилось. Она глубоко вздохнула. Попыталась найти верный тон.

В последнее время отец звонил ей чаще обычного, и она отвечала, что все хорошо, ему не о чем беспокоиться, что все в порядке, девочки тоже. «Уверена? — спрашивал он. — Просто я чувствую, что все не совсем хорошо, но не критично, иначе я бы уже приехал. Но если хочешь, я все равно приеду». Нет-нет, я уверена, папа. И он с легкой душой вешал трубку.

Она снова посмотрела на телефон — сердцебиение унялось, разум прояснился, и тело, которое она ощущала таким близким, таким своим всего мгновение назад. снова стало далеким — и застыла так. пока не прекратились звонки. Ей хотелось выйти на улицу. а не разговаривать. Уйти прямо сейчас. И долго ходить по улицам.

Она гуляла, как казалось, уже несколько часов. Сначала долго пробивалась сквозь поток людей перед воротами и на ближайших улицах, потом стало гораздо легче. А вот куда это она забрела?

После града и прохлады пришла удушливая жара.

Был уже поздний вечер — часов девять, Франческа не смотрела на телефон, — а совершенно нечем дышать. Она огляделась и, рассматривая лачуги с крышами из листового железа и изъеденными непогодой стенами, поняла, что оказалась за границей жилого района своего квартала (моего квартала?). Вдалеке завыла собака. Небо раздулось от жары, свинцово-серое марево скрывало черноту ночи. Звезд не видно. Вокруг ничего, кроме лачуг, гор мусора и неухоженной растительности. На этом бесконечном пространстве —⁴ по крайней мере, так ей казалось, когда она щурилась в темноту, — если полиция ошиблась, Тереза могла потеряться. Пораниться. Оказаться в ловушке. Сейчас, в эту самую минуту, подвергаться истязаниям. Тереза могла уме… Заткнись.

Неужели она пришла сюда в трансе, не видя, куда идет? И потерялась. Возможно, провалы в памяти вернулись? Она сходит с ума? Она уже сошла с ума?

Франческа крутанулась вокруг своей оси, узкая тропинка пробивалась между деревьями и кустами, дальше растворяясь в пустоте. Кто угодно мог подкрасться к ней со спины. Если она закричит, никто ее не услышит. Что, черт возьми, она наделала! Она вытащила телефон, чтобы вызвать такси. Экран был черным как ночь, как небо, и не подавал признаков жизни. Что-то зашелестело в кустах: животное, ветер или человек?

Приближается.

За низкой стеной блеснули глаза. Кровь застыла в жилах.

— Кто там? — сказала она, и глаза исчезли и снова появились, и что-то небольшое, о чьих очертаниях во тьме ночи можно было только догадываться, шумно бросилось прочь, сперва споткнулось, а потом побежало все быстрее и быстрее, прочь. Какая-то птица забранилась, закричала, зашумела в ветвях. Франческа поворачивалась лицом ко всем звукам, которые слышала, к чудовищу, схватившему Терезу, — неизвестно, правда ли она там, где ее ищет полиция, в сотнях километров отсюда, или она здесь, сейчас, и ее… схватили, сожрали, ее и ее дочерей, подожгли, выпотрошили кошку. («Кошк-к-ку», — сказала Франческа, и ее зубы застучали от невыносимого ужаса,) — и причинили боль Терезе. Кто знает, что за ужасы сотворили с малышкой Терезой, а теперь пришли за ней. Что-то скрипнуло под ногами. Звук шагов. Шорох листьев. Тьма. Она побежала.

Она знала, что это не ее разыгравшееся воображение, что это все взаправду. Кто-то бежал за ней.

Гнался. Больше она ни о чем не думала. Куда она бежала, кто за ней гнался? Она бежала изо всех сил, мимо деревьев и кустов, мимо переполненных мусорных баков, мимо рядов металлических листов. Неслась в темноте в поисках света, молясь — пожалуйста, Боже, пожалуйста, пожалуйста, — чтобы преследователь не догнал ее. Но звуки быстрых тяжелых шагов звучали все громче. Она вся покрылась мурашками. Сердце колотилось так, что того и гляди выскочит. Боже, пожалуйста! Шаги все ближе и ближе. Франческа не видела, куда бежит. Она ослепла. Она слышала дыхание позади, вздох. Чудовище? Мужчина. Почти настиг ее. Вдалеке какие-то огни. Она рванулась к дороге и споткнулась. Упала. Встала. Пожалуйста. Дай мне добраться до огней. Пожалуйста. Преследователь рядом. Она слишком устала. Он дышал ей в спину. Огни. Пожалуйста. Франческа поставила ногу на асфальт. Почувствовала движение воздуха — тот, позади нее, прыгнул вперед, пытаясь ее схватить. Увидела приближающийся свет фар. Из последних сил подняла руку, чтобы привлечь к себе внимание. Водитель наверняка заметил ее. Но автомобиль промчался мимо.

Уже угасая, его фары осветили машину, припаркованную неподалеку. Похоже, в салоне кто-то сидит. Ждет ее? Может, это сообщик того, кто гнался за ней? «Беги», — сказал ей внутренний голос. «Не могу. Куда мне идти?» Она не могла вернуться: кто-то поджидал там, на тропинке среди кустов. И не могла бежать дальше, мимо автомобиля, который поглотит ее навсегда. Она остановилась.

Из машины кто-то вышел.

Возможно, мужчина, но было слишком темно. Ее трясло от ужаса, как при землетрясении. Темный силуэт приближался. Франческа огляделась в поисках выхода. «Ищи! Ищи!» — «Мне некуда бежать!»

Мужчина был уже в нескольких шагах от нее. И она оказалась в ловушке.

— Все хорошо? — прозвучал вопрос. — Что ты здесь делаешь? — Тишина. — Эй, Франческа, ты как?

Наконец она узнала говорившего. Ее сердце переполнилось облегчением. Черная тень превратилась в Фабрицио.

— Все хорошо, — улыбнулась она, стряхивая с себя боль и ужас. — Я пошла погулять и…

— Давай подвезу тебя домой.

Франческа с легким сердцем пошла за ним, больше не ощущая усталости от бега и липкого пота; и даже жара теперь превратилась в тепло, освежающее тепло. И она даже не задавалась вопросом, что Фабрицио делал в этой дыре в такой час.

В свете фар она увидела, что перепачкалась:

— Я немного прошлась…

— Я заметил, — сказал он, но ничего не спросил.

Она попыталась отряхнуть свое темно-зеленое платье в маленький красный цветочек, но успеха не добилась. Фабрицио открыл перед ней дверцу. Она забралась в салон. Он сел за руль.

Ехали молча. Внезапно она спросила:

— Хочешь пива?

Он посмотрел на нее. Он мог бы спросить ее о дочерях и муже, но просто сказал:

— Да.

А потом улыбнулся:

— Куда хочешь пойти?

— Надо выбраться из этого квартала. Поехали в Рим?

Как только они приехали, она пошла в туалет, чтобы почистить платье. Он сел за столик на террасе. Они устроились в кафе в одном из римских парков на открытом воздухе — белое прямоугольное здание, окруженное большими дубами, несколько столиков. Снова выбраться в свет с мужчиной, который был не Массимо, казалось ей таким странным. Что бы сказал на это дом? Если бы мама была здесь, что бы она мне сказала? Из памяти вынырнула белая двуспальная кровать с лежащей на ней матерью — длинные, иссиня-черные волосы рассыпались по подушке. Франческа выглядела точно так же, когда рожала. Но ее мать в тот момент ничем таким не занималась. Двуспальная кровать, ее мама лежит, улыбается, маленькая Франческа, ей четыре или пять лет: «Можно рассказать тебе сказку, мама?» — «Иди поиграй, детка, — мать улыбается и гладит ее по голове. — Развлекайся, играй». Будь счастлива. А сейчас ты счастлива, Франческа?

Франческа направилась к столику, за которым сидел Фабрицио. Уже принесли пиво. Он поглядывал по сторонам. Ее сердце готово было разлететься на части. Она подумала, что надо подзарядить мобильник на случай, если девочки будут ее искать. Теперь ты счастлива, Франческа? Сейчас, в этом парке, в этом незнакомом городе, рядом с этим человеком, которого не знаешь. Ты счастлива? Она попросила кассира поставить ее смартфон на зарядку. И решила все же дойти до столика.

Фабрицио увидел ее, и в его глазах промелькнуло непонятное выражение.

— Я должна привезти сюда девочек, — сказала Франческа и села. Взяла пиво. Ее руки дрогнули. Она покраснела. Он заметил. Засмеялся. Потом взглядом извинился за этот смех.

Они молчали. Пили. Она свернула самокрутку. У нее не было зажигалки. Он дал ей прикурить. Франческа огляделась. Пиво закончилось. Они молчали. Он достал сигарету. Она встала и пошла за телефоном.

— Поедем домой? — спросил Фабрицио, когда она вернулась.

Франческа впервые после того, как они сели за столик, посмотрела ему в глаза. Да, конечно, надо возвращаться. Она ненадолго покинула квартал, выпила пива с незнакомцем — теперь-то, конечно, они познакомились, но точно он не являлся старым другом и был мужчиной, — и потому нужно ехать домой. Да, конечно.

— Нет, — сказала она. — Хочешь еще пива?

— Да.

И как объяснить, что произошло в голове у Франчески, что ощутило ее тело?

Они встали из-за столика почти через два часа. Франческа, пребывая в стадии сладкого легкого опьянения, весело смеялась. Фабрицио стал разговорчивее и от души хохотал. Когда она ехала домой, она откинулась на сиденье и закрыла глаза. Окно было открыто, и в салон задувал ветер. Фабрицио вел машину одной рукой, свесив вторую наружу. В какой-то момент — ее глаза всё еще были закрыты — он на секунду повернулся к ней. Она это почувствовала. И спросила, когда они проехала до конца виа Кристофоро Коломбо и свернули на виа Малафеде.

— Давно один? — Еще немного, и они будут дома. Слишком быстро.

— Недолго.

— Тебе нравится жить одному? (Одному — это так приятно звучало, когда разговор шел о нем).

Переключая скорости перед поворотом, он, скорее всего случайно — рука Франчески лежала на колене, рядом с рычагом, — коснулся ее пальцев и ответил:

— Да. А ты, — он посмотрел на нее, — хотела когда-нибудь жить одна?

Она ничего не ответила, только вздохнула. Над дорогой, петлявшей между лесами и полями, витал аромат свободы.

Было уже очень поздно. Массимо так и не позвонил. Они были немного пьяны и счастливы. И вместе вошли в лифт. В тот самый лифт, в котором он видел ее растрепанной, усталой, с сумками и дочками. Где она испытала удушающий стыд из-за того, что подглядывала за ним, голым, из окна. Голый — сейчас думать об этом было невозможно. Не хватало духу. Пока лифт поднимался, они смотрели друг на друга.

Отвести глаза никак не получалось. Почему бы тебе не подниматься вечно, лифт? Почему бы не подниматься вечно…

На третьем этаже лифт остановился. Он не хотел ни подниматься, ни спускаться.

— Такое часто случается, — сказал Фабрицио с легкой усмешкой. Разве с ней такого никогда не случалось? Нет. Они снова пристально посмотрели друг на друга.

Затем раздвижные двери открылись, выпуская их на третий этаж.

Они вышли, разгоряченные, растерянные, ей показалось, что она слышит шум, шорох за дверью. На этом этаже жила Колетт. Подглядывает в глазок? Но все это в твоей голове, сказала она себе, ночь, все спят. Фабрицио свернул на лестницу и зашагал вверх, Франческа последовала за ним. Они добрались до пятого этажа.

Вот и дверь в квартиру. Ее сердце упало. Она повернулась к Фабрицио. Опустив глаза, он стоял на площадке. Потом неожиданно серьезно сказал:

— Сегодня был хороший вечер, — и полез в карман за ключами.

Не уходи.

— Спокойной ночи, — сказал он.

Повернулся, заскреб ключом в замке. Она замерла. Ждала. Чего-нибудь. Хоть чего-нибудь. Не сказав больше ни слова, он исчез в квартире, закрыв за собой дверь.

Фабрицио ушел. Почти не прощаясь. Франческа посмотрела на свои руки, на свои туфли, на свои колени, как бы вспоминая, кто она такая. Надо достать ключи. В сумке лежала пачка фиолетовых носовых платочков с красными сердечками, она носила их для дочерей. Потому что была матерью. В сумке было много всего, даже ракушка — какая жалкая романтика! — которую ей подарил Массимо. Ракушка, как в любовном романе. Что происходит?

Ничего. Я выпила пару бутылок пива с одним человеком (точнее, с мужчиной). С одной личностью. Однако это больше никогда не повторится. Она порылась в сумке. Это больше не повторится (голос матери: «Ты счастлива?»). Принялась перетряхивать мелкие вещицы. Я выпила пива с одним (мужчиной, но не с Массимо) и теперь больше не узнаю этот дом, эту сумку, эту семейную фотографию из моего кошелька — там лица моих дочерей и моего мужа. Я выпила пива с одним (мужчиной), но такое больше никогда не повторится. Она вздохнула. Присела, вывалила содержимое сумки на пол. Где ключи? (Маленькая девочка пропала в этом дворе, а ты…) Где ключи?

Посмотрела на телефон: половина третьего ночи.

Она снова услышала свой смех — это звучало неприлично, просто непотребно, да и Фабрицио, должно быть, думал, какая она нелепая, эта мать семейства — и те его слова там, снаружи, перед кафе.

И они двое в лифте. У нее не хватило духу.

Она мысленно вернулась назад, увидела, как идет гулять, как ей показалось — давным-давно, может, лет десять назад? Идет подышать воздухом, а дом ее подгоняет, торопит. Дом все знал? Знал, что она встретится с Фабрицио? Не поэтому ли заставил ее забыть ключи?

Что за чушь? Ты сошла с ума.

И что теперь делать? Посплю на лестничной площадке. Около семи Вито откроет свою будку у ворот. Я попрошу у него запасные ключи. Ждать осталось недолго.

Она коснулась входной двери. «Нельзя спать на лестничной площадке, — сказал дом из-за двери. — Кто-нибудь может тебя застать. Ты уверена, что, например, Колетт не видела, как вы с Фабрицио вернулись?» (Этот шум, этот шорох.)

«Но я ничего не сделала».

«Позвони в дверь Фабрицио. Единственное, что ты можешь сделать, это переночевать у него».

«Спать у него? Ты с ума сошел?»

«Я не сумасшедший, — сказал дом. — Я реалист. Нажми на кнопку звонка».

Фабрицио открыл дверь.

Знал ли он, что это Франческа? Конечно. Кто еще мог в такое время позвонить в его дверь? Кто еще это мог быть: он только что оставил ее на лестничной площадке. Ее сердце колотилось. Мысли превратились в ножи, летящие ей в голову. Она была ассистенткой метателя ножей, стояла у стены, неподвижная, немая, а он швырял в нее своя лезвия. Стоит шевельнуться — и одна из этих мыслей убьет ее.

Фабрицио смотрел на нее, и ей никак не удавалось разгадать выражение его лица. Он ждал. Фабрицио умел быть здесь и одновременно где-то еще — это была одна из мыслей-ножей Франчески, — умел, оставаясь немногословным и вежливым, быть обнадеживающим и загадочным одновременно. Красивым. И совершенно непроницаемым.

Он молчал. Она, смущаясь, заговорила:

— Извини… — закусила губу. Покачала головой, как ребенок. Почему все так сложно? — Извини, я оставила ключи дома, — она показала на сумку, словно на виновницу ее появления. — Н-не знаю, как так вышло. Со мной такого никогда не случалось.

Фабрицио по-прежнему не раскрывал рта. И это нервировало.

Почему он молчит?

Фабрицио провел рукой по лбу. Затем наконец шагнул в сторону, пропуская ее.

— Заходи.

И от одного слова — заходи — на сердце стало тепло, как несколько часов назад. Она вошла в дом Фабрицио.

Планировка оказалась такая же, как и у самой Франчески и у Марики. Но, как и там, все было иначе. Фабрицио, похоже, много путешествовал. На стенах прихожей висели оперные афиши со всего мира: Санкт-Петербург, Чикаго, Сидней, а в коридоре — литография с изображением скачущего кентавра: в одной руке топор, в другой охваченное пламенем бревно, и живописное полотно, на котором ребенок рисовал что-то на кирпичном полу.

— Мне нравится, — сказала Франческа. Фабрицио не ответил. Не услышал?

Посередине гостиной стояла виолончель. И сразу стало ясно, что она — центр мироздания. Комната была чем-то вроде алтаря, выстроенного вокруг инструмента. Не только комната, весь дом. Квартал. Город. Фабрицио посмотрел на виолончель, словно то ли опасаясь рассердить ее, то ли сожалея, что она слишком громоздкая, и повернулся к Франческе с мимолетным блеском в глазах — для нее, только для нее. В комнате царил полумрак. И из окна, как и из того, что в спальне Фабрицио, можно было увидеть ее квартиру (существует ли еще, мой дом?).

— Хочешь чего-нибудь выпить?

Теперь в этой комнате появилась интимность, появилось дыхание, появилось сердцебиение, которого нельзя было избежать; им пришлось оказаться лицом друг к другу, но оба притворились, что ничего не произошло.

— Да.

— Садись, — он указал на диван.

Она села. Бледная тонкая полосочка луны, показавшаяся на черном небе, с любопытством заглядывала прямо в гостиную. Ночь наступила так давно.

Фабрицио вернулся с двумя стаканами, наполненными янтарной жидкостью. Протянул ей один. Сел рядом на двухместный диван. Их тела соприкоснулись, случайно.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— Ко мне никто не заходит… У меня нет креста или… для гостей. Тебе жарко?

— Жарко.

Как странно: всего полчаса назад они смеялись, разговаривали — на самом деле она никогда раньше так не болтала, — рассказывали друг другу истории, а теперь… Теперь осталось только дыхание.

— А давай-ка, — он вскочил, будто больше не мог находиться так близко, — я пойду постелю тебе свежее белье.

— Спасибо, — сказала она.

В доме звучало сердцебиение, которое никак не утихало.

Фабрицио скрылся в комнате, которая в доме Франчески была их с Массимо спальней. Она вздрогнула от внезапной вибрации. Проверила телефон. Не может быть, чтобы семья разыскивала ее так поздно. Снова вибрация. Телефон спокойно лежал, поблескивая черным экраном. За стеной возился Фабрицио.

Франческа медленно сделала глоток. Взглянула на его стакан, оставленный нетронутым на кофейном столике перед диваном. Взяла его в руки. Покрутила. Поставила обратно. Стала рассматривать вещи Фабрицио — всё вокруг, — пытаясь дышать размеренно и унять колотящееся сердце.

Радом с виолончелью лежали партитуры. Одна стена заставлена книгами и дивцди. Какая-то фотография, но слишком далеко, Франческе не хватило смелости встать и рассмотреть ее.

Она услышала шаги, Фабрицио возвращался. Закусила губу.

— Все готово, — сказал он и улыбнулся. Она тоже улыбнулась, и наконец холодок между ними растаял. — Хочешь спать?

Однако он по-прежнему тщательно отмерял слова, словно каждое дорого ему обходилось.

Спать? Что такое сон? О нет, я не хочу спать и, наверное, никогда не захочу.

— Да, — сказала Франческа, искоса взглянув на него.

— Пойдем, — предложил он. — Покажу тебе комнату.

Она последовала за ним по коридору. Она шла в спальню человека, который не был Массимо — такого с ней не случалось уже тысячу лет, — так почему же голова пухнет от мыслей, в которых нет и следа чувства вины? На мгновение, когда Фабрицио пропускал ее вперед в коридоре, их тела соприкоснулись.

— Извини, тут небольшой беспорядок.

Он скованно обвел рукой комнату. Там была двуспальная кровать с синими простынями. Прикроватная тумбочка со стопкой книг. Старинный шкаф из дерева, покрытого бирюзовым лаком. Репродукция картины Эдварда Хоппера, море и маяк. Но все это едва коснулось ее сознания. Она видела только разложенную повсюду одежду. Одежду Фабрицио. Он надевал ее и снимал, в промежутках оставаясь обнаженным.

— Хочешь футболку, шорты? — спросил он так буднично, словно перечислял: тумбочка, часы, стул. Намеренно избегая и тени намека на ее наготу под одеждой.

— Да.

Он поискал вещицы, протянул Франческе.

— Мужское, но…

Они задержались рядом на секунду — или чуть дольше секунды, — глядя на кровать, в руке Франчески одежда Фабрицио. Словно ужасно рискованно было стоять так близко в тишине — все, что они могли сделать. Франческа взглянула ему в лицо, хотела сказать… Но Фабрицио ее опередил.

— Увидимся завтра, — он улыбнулся. И снова оказался где-то далеко.

Спокойный, непроницаемый.

Уверенный, что правильно, а что нет. Хозяин своих эмоций. Ее совершенная противоположность. Она ему позавидовала.

Уснуть никак не получалось. Долго — с час? — она пролежала в кровати, кровати Фабрицио, не смыкая глаз. Луна последовала за ней в спальню — жалюзи не были опущены, — а потом нахально проникла в дом, ее язык скользнул сквозь стекло, по полу, по покрывалу, под покрывало. Коснулся ее кожи, двинулся по ее ногам от щиколоток, по икрам, бедрам. Замер на секунду. Потом двинулся выше. Франческа положила руку на шорты Фабрицио, надетые поверх трусиков, преграждая путь луне. И замерла, едва не лишившись чувств от ощущения трения между трусиками и кожей. Застыла. Смелости встать не хватало: бог весть, куда направится ее тело, если покинет постель. Она закрыла глаза и даже зажмурила их, как ребенок. Спи! Глаза открылись. Сами собой. Мир за пределами дома Фабрицио все еще существовал или все взорвалось?

Он спал на том маленьком диванчике в гостиной. Она представила — как он спит? В футболке и трусах? Голый? (Прекрати.) Он так близко. Она опустила веки.

Но оставаться прикованной к кровати было невозможно. Она встала. Стараясь не шуметь, прошла по коридору на кухню. Свет включать не стала. Пробиралась на ощупь. Налила себе воды. Выпила. За стеной кухни — Фабрицио.

— Тоже не спишь?

Голос хлестнул ее сзади, она повернулась и почувствовала, как ослабли ноги. Фабрицио, в футболке и шортах, смотрел на нее. Не осознавая, что делает, она подошла к нему.

— Нет.

Внезапно ей стало жарко. Возможно, он тоже это почувствовал, потому что секунду спустя они отодвинулись друг от друга.

Теперь можно было услышать пульсацию крови в теле, даже если заткнуть уши.

— Ты хорошо смотришься в мужской одежде, — улыбнулся он.

Она почувствовала внезапную легкость:

— Тебе слишком неудобно там, на этом диване. На нем невозможно спать. Пойдем.

Что еще можно было сделать? Она хотела сказать пойдем со мной, но не договорила.

Они молча, бок о бок, одолели коридор. Вошли в спальню Фабрицио. Франческа посмотрела на него. Села на кровать. Затем проскользнула под простыню Не переставая смотреть на него. Он тоже посмотрел на нее, окруженный синевой ночи. Они были так близки. Куда-то подевалась нахальная луна. За окном темнота. Темнота долгой ночи, которая никак не заканчивалась.

— Сколько лет твоим дочерям? — спросил он несколько часов назад, когда они с Франческой сидели на террасе и пили пиво.

Она была немного пьяна и довольна жизнью. Сладко пахло весной. Как долго она не чувствовала себя свободной!

— Моим дочерям? — переспросила она со смешком.

— Да, — улыбнулся он. Улыбнулись и его круглые, большие, невероятные глаза.

— Разговоры о детях такие скучные, — засмеялась она.

— На самом деле я люблю детей. И часто даю уроки музыки малышам, например тем, кто живет у нас. Я очень люблю детей.

Черная тень промелькнула в его глазах.

Да, Франческе рассказывали, что Фабрицио давал уроки музыки. И она видела, как самоотверженно он искал маленькую Терезу. Но теперь она не хотела думать о детях. Ни об одном ребенке, Господи, прости меня.

— А что за музыку ты всегда играешь? — она склонила голову набок и сделала глоток пива.

— Э-э… Прямо-таки всегда?

— Ну, чаще всего.

— Альфредо Пиатти[23].

— Не знаю его, — Франческа сделала еще один глоток пива и посмотрела на Фабрицио, задержав взгляд на секунду дольше, чем следовало бы.

Он тоже отхлебнул пива.

— Каприс № 1. Это… Да ладно, о музыке говорить тоже скучно.

Он засмеялся. Она тоже засмеялась.

— Скажи мне кое-что.

— Что?

— Почему виолончель?

— Это инструмент, способный сотворить невообразимое, — он улыбнулся, опустил глаза. Она ждала. — Не мои слова, к сожалению, так говорил Пиатти.

И это определение, не важно, кто произнес его первым, проникло Франческе в голову. Мир Фабрицио был именно таким, невообразимым.

На следующее утро новый свет, невиданный прежде, осветил стол в гостиной. Франческе он показался совершенно незнакомым. Некоторое время она рисовала, но ее не оставляла мысль, что никогда раньше не видела этот ноутбук. Она подняла голову. Огляделась. Взяла сигарету, зажигалку, пепельницу; все предметы казались чужими.

И руки, руки, двигающиеся по графическому планшету, несомненно ее собственные, неужели они были такими всегда? Она поиграла с золотым кольцом, которое носила на безымянном пальце левой руки. Сними это кольцо. Прочти, что написано внутри. Вспомни, кто ты. — Не хочу вспоминать.

Она видела себя как бы со стороны. Длинноволосая брюнетка сидит за столом. Рисует. На экране ноутбука эскизы — много, много рисунков. Она прокручивает вверх-вниз наброски и макеты страниц. Эта женщина — я? Неужели это я?

Музыка за стеной. Звук виолончели. Каприс № 1, теперь она это знает. Черноволосая женщина рисует на планшете в своей гостиной, и все кажется ей другим после того, что случилось прошлой ночью. Женщина, внутри которой грохочет и ревет неиссякаемый водопад.

Они были близко, слишком близко в той голубой постели. Что им теперь делать? Что бы ты ни сделал, завтра непременно наступит или мир рухнет? Франческа сглотнула.

Этот звук наполнил весь дом, этот звук выдал все ее желания. Рядом с ней лежит этот мужчина. В нескольких миллиметрах от нее.

Не дыши! Не глотай слюну, не двигайся. И ее начало трясти. В голубой постели, в постели Фабрицио, рядом с самим Фабрицио. Дрожь сотрясала ее ступни, лодыжки, икры, колени, бедра и выше, глубже, пробегала сквозь нее. Как долго с ней такого не происходило! Боже, пожалуйста, что мне делать?

Прошло какое-то время. Сколько? Они не шелохнулись ни разу. И это была противоестественная неподвижность. Она разрывала уши, как крик, взрывающий безмолвие. Но они не могли шевельнуться. Если это произойдет, невозможно предсказать, смогут ли они остановиться.

Женщина с ревущим водопадом внутри улыбнулась. Этот новый дом, это новое «я»: это была она. Впервые за долгое время она чувствовала себя в своей тарелке, по-настоящему собой. Она чувствовала себя Франческой. Она работала. Рисовала. Наконец-то. Она чувствовала себя хорошо. По другую сторону стены был человек, играющий каприс. Ей достаточно встать, подойти к окну, наклониться влево, и она увидит его. Но она не вставала, она работала, наконец работала, и в ее теле бил кристально чистый родник.

Окно. Она посмотрела на окно. Белые рамы, чистые стекла. Это окно не казалось ей незнакомым. За этим окном, сразу за ним, возможно, таился смысл всего.

Фабрицио так близко. В этой голубой постели.

И неподвижен.

А потом…

Его движение прошло сквозь нее и поразило ее. У нее потекли слезы. Прекрати. Тело Фабрицио Касание. Прекрати. Посмотри на это тело — обнаженное. Прекрати. Его тело. Оно рядом, оно вну три нее.

Руки Франчески замерли. Глаза видели рисунок на экране компьютера — миленькая, совершенно безопасная детская. Это она нарисовала. Для своей книги. Она — Франческа. Что ей теперь делать?

«Наслаждайся свободой, — сказал дом. — Делай что хочешь. Сейчас — слушать эту музыку за стеной и работать над книгой? Продолжай слушать и рисовать. А если потом захочешь встать и пойти в дом, из которого льется эта музыка, вставай и иди. Не останавливайся».

Пожалуйста, ближе, Фабрицио (не приближайся).

Она попыталась унять дрожь.

Фабрицио снова пошевелился. Но и не приблизился. Ближе — не приближайся.

Сила, вырвавшаяся из-под ее контроля, толкнула ее изнутри и прижала к телу Фабрицио. Остановись. Не двигайся. Пожалуйста, не двигайся. Не делай этого. Не шевелись. Она сжала руки, чтобы они не сделали то, что хотели сделать. Прижала их к ногам, чтобы те не двигались. Остановись. Не двигайся. Не дрожи. Не позволяй понять. Не позволяй понять, что ты рядом. Не шевелись. Не приближайся. Не двигайся. Не шевелись. Что мне делать? Я хочу двигаться. Я хочу прикоснуться к нему. Я должна прикоснуться к нему. Прикоснись к нему. Нет, пожалуйста, не двигайся. Фабрицио, ближе. Не приближайся. Я должна прикоснуться к нему.

Она услышала вздох.

А потом Фабрицио задержал дыхание. Его тепло — кипящая энергия — растопило все преграды и притянуло ее к его телу.

Фабрицио!

Поработав некоторое время, Франческа сохранила новые эскизы и встала. «Кто это нарисовал, а, Франческа?»

«Я», — Франческа посмотрела на свои рисунки. Это я. «Теперь я узнал тебя, Франческа», — сказал дом. Я тоже, дом, подумала она. Это воскресенье было похоже на белую вату, такую белую, что ничего не было видно. Но у нее все еще есть время. Много времени. До того, как все вернутся (кто «все»? ты хочешь сказать — все? не хочу об этом думать). Она не стала выключать ноутбук.

Как в трансе. Подошла к входной двери. Чтобы вернуться туда, где были тот человек и та музыка Наконец-то.

Фабрицио прикоснулся к ней.

Коснулся ее руки. Взрыв. Франческа подскочила. Повернулась к нему.

Фабрицио посмотрел на нее. Взгляд был живым и вмещающим в себя все. Прикоснись ко мне снова.

Франческа собиралась открыть дверь, но та распахнулась сама собой.

Фабрицио, прошу тебя, прикоснись ко мне еще раз. Сделай это сам, потому что я не могу пошевелиться. Дотронься до меня. Снова. И снова.

Если бы мысль была материальна, эта комната уже была бы в огне.

Дотронься до меня. Фабрицио сжал ее руку. Он тяжело дышал, все тяжелее и тяжелее, пытался задержать дыхание, но ему требовалось хоть немного воздуха, чтобы жить. Кровь бурлила в теле Франчески. Что мне делать?

Но что ей мешало? Чужая сила, которой она противостояла до последнего вздоха, только бы не допустить соприкосновения?.. В той голубой комнате.

Дверь Франчески распахнулась.

Ее захватило потоком лавы. Дочери, вереща от возбуждения, набросились на нее, осыпали поцелуями, криками «мама, мама, мамуленька, мамочка моя», вихрь маленьких ручек, пытающихся обнять ее, пока она все еще стояла в дверном проеме (куда это ты собралась?), сжать ее крепко-крепко — сколько хватит сил у двух маленьких девочек, втолкнуть ее обратно в дом, с той же силой — какой силой? — втолкнуть ее обратно, туда, где она должна была находиться, поток поцелуев, еще один поцелуй, «поцелуй в губы моей мамы», поцелуйчи-ки, поцелуи с детской слюной, «хочу попробовать свою маму на вкус, я хочу почувствовать запах моей мамы, мама-мама-мамуленька моя», вихрь глазок, ручонок и этого запаха, который она не спутала бы ни с каким другим в мире, запах ее дочерей, плоть от ее плоти, кровь от ее крови, мама, Генерал, Психо, «я так тебя люблю, люблю тебя, я люблю тебя». Как наркотик, струящийся по венам, запах ее дочерей яростно боролся со всеми мыслями Франчески, с ее воспоминаниями о прошлой ночи, с ее волей. А она отчаянно сопротивлялась, обезумев от любви и одержимости, не желая вновь брать на себя опостылевшую власть материнства.

Фабрицио был тут. Франческа должна была решить. Именно сейчас. Решить все. Взять эту руку. Или отстраниться. Это решение таило в себе все. Я хочу, я хочу, я хочу.

Я не могу пошевелиться, Фабрицио, помоги мне!

И пока ее дочери кричали от радости, бешеной радости, вокруг нее и внутри нее, Массимо стал еще одним порывом бури, которая подхватила ее и унесла против ее собственной воли. Он был средоточием этой бури. Может, он тоже кровь от ее крови? «Твой муж притворяется стихией, — голос дома пробивался сквозь весь этот гвалт. — Но он такой же человек, как и все остальные. И он тебе чужой, — дом помолчал, потом: — Как и остальные, а может быть, все, кроме одного».

Неужели она слишком долго ждала в этой голубой комнате?

Солнце внезапно пробилось сквозь окно, не защищенное жалюзи. Наступил жестокий день. И в один присест проглотил ту бесконечную ночь.

Что мне делать? Я не хочу возвращаться домой. — Тебе пора домой. — Я не хочу возвращаться.

Ее тело было водой, и его тело тоже было водой. Нет, нет, я хочу остаться, я не хочу уходить!

Она не хотела. Она не хотела уходить.

Она ждала, что он что-нибудь сделает. Пусть берет на себя ответственность за все.

Фабрицио скользнул рукой по ее руке.

Массимо подошел, нежно посмотрел на нее.

— Не спросите маму, как она себя чувствует? Вы же помните, она была больна? — муж достал из чемодана бутылку вина. — Хочешь ты или нет, но сегодня вечером мы это выпьем.

И он принялся непринужденно расхаживать по дому, который только что сиял первозданной новизной, и рассказывать смешные случаи, которые произошли с ним и с его родителями, об их навязчивых идеях и о бесчисленных проделках девочек. Франческа была там, с ним, но на самом деле ее там не было.

— Мы вернулись раньше, видишь? Мы планировали уехать после обеда, но потом… — он провел рукой по волосам. — Я скучал по тебе, — он улыбнулся и прикоснулся к ней.

Солнце с силой направило свои лучи в голубую комнату. Сначала прицел скользнул по руке Фабрицио, затем ослепительный свет ударил в их липа, в их разгоряченные тела. Свет, испепеляющий все.

Повернись к нему! Возьми его! У тебя еще есть время.

Тебе пора идти, Франческа. Уже день.

Я не хочу.

Иди.

Я не хочу.

Коснись его снова. Дай ему знать, что ты здесь.

Но она не могла пошевелиться.

Фабрицио, сделай это сам. Возьми меня. Пожалуйста, возьми меня, а я возьму тебя и…

Вместо этого она сказала:

— Будка Вито… открывается…

Рука Фабрицио остановилась.

Почему ты это сказала? Вернись. Сотри все. Сотри то, что ты сказала. Быстрее, Франческа!

Нет, Франческа, иди домой.

Нет. Останься!

Она собрала все мужество, которое у нее было, и приготовилась заговорить, когда он будто все понял и сказал:

— Сварить тебе кофе?

Нет, нет, нет, останови меня!

— Спасибо, но мне пора домой.

Франческа закусила губу. Фабрицио отдернул руку.

Почему ты это сказала? Потому что я не могу этого сделать! Пожалуйста, Фабрицио, останови меня, задержи здесь, рядом с тобой!

— Хорошо, — сказал Фабрицио.

Франческе пришлось встать. Она выскользнула из этой постели (нашей постели — что ты такое говоришь!).

Вышла из комнаты.

Я хочу остаться!

Она вышла из голубой комнаты.

Подожди. Он сейчас позовет тебя. Сейчас позовет и…

Она ждала минуту, час, всю жизнь, чтобы он позвал ее. Пожалуйста, предложи мне вернуться. Пожалуйста!

Сделай это сама. Вернись.

Но я не могу этого сделать! Фабрицио, предложи мне вернуться.

Ничего не произошло.

Иди домой, Франческа, уже очень поздно.

Фабрицио. Останови меня.

Она медленно шла к гостиной Фабрицио по коридору Фабрицио.

Виолончель смотрела на нее.

Фабрицио, позови меня.

Он не позвал.

Франческа забрала свои вещи, оделась, пошумела, чтобы он знал, что она все еще здесь, и направилась к входной двери. Медленно. Чтобы дать ему время.

Догони меня, Фабрицио. Попроси меня не уходить.

Она подождала.

Ничего.

Она открыла дверь так громко, как только могла. Обернулась. Но он не выглянул из спальни. Ни звука, ни движения.

Франческа переступила порог квартиры Фабрицио в половине восьмого утра в начале мая, уже не являясь собой и всем существом стремясь остаться в этом доме. Фабрицио. Она закрывала за собой дверь, когда услышала шум.

Вот и ты, наконец-то! Она была готова ко всему. Она нашла в себе мужество. Она наконец решилась. Я хочу.

— Ну, малышки. Не расскажете маме, чем занимались в гостях у бабушки с дедушкой?

Маме, подумала она. Ты мать, и сегодня ты забыла об этом.

Но нет, я не забыла, я просто сделала то, что хотела. Один раз. Всего один раз. При чем тут вообще девочки?

Ты права.

Я права?

Да, ты права.

Они сидели на диване. Массимо тепло и заботливо положил руку ей на бедро. Она посмотрела на эту руку. Потом на Массимо.

— Мы бесились! — сказала Анджела.

— О, правда? — сказала она с улыбкой.

— А ты выздоровела, мама?

— Да, я выздоровела, котенок.

Массимо погладил ее по ноге:

— Мне так жаль, что мы оставили тебя здесь одну.

Ее тело и голова твердили: Фабрицио.

Неужели Массимо не заметил, что с ней происходит?

— Держу пари, ты все время просидела здесь. Массимо обвел рукой дом с таким видом, будто это было самое темное и убогое место на планете («Гляньте на него, как только духу хватило», — сказал дом).

Франческа открыла рот и собралась рассказать правду. Дом приказал:

«Скажи “да”».

Франческа ответила:

— Да.

Она впервые солгала Массимо. Массимо, с которым прожила больше десяти лет. С которым делилась всем. Тело человека, который не был им, и желание — о нет, не просто желание, а потребность, — тело Фабрицио в ее теле.

И в этот момент она вспомнила последний кусочек прошедшей ночи.

Она закрыла дверь квартиры Фабрицио. Шум.

Это он. Он! Да. Я здесь! Я хочу.

Но дом, ее дом, теперь, когда она снова оказалась рядом, заговорил с ней. Голос доносился издалека, еле слышно. «Шум не…» — сказал дом, но последние слова смазались расстоянием.

Фабрицио, Фабрицио, вот я, я хочу, я здесь, я здесь!

«Что шум “не”?» — спросила Франческа у дома.

«Повернись… медлен… но. Повернись… медлен…» Дом пытался докричаться до нее, но он был далеко, слишком далеко, за закрытой дверью.

Франческа повернулась к лестнице. Там кто-то был, на пять-шесть ступенек ниже лестничной площадки.

Сперва она увидела макушку. Черные взъерошенные волосы. Потом глаза. Маленькие, черные глазки, как у дикого зверя. «Глаза ласки >, — подумала Франческа. Потом она увидела все остальное.

На лестнице стояла Агата, жена консьержа.

И, сжимая в руках привычную метлу, смотрела на нее.

Консьержка видела, как она вышла из квартиры Фабрицио.

Как она могла не думать об этом весь день? Консьержка видела, как Франческа вышла из квартиры Фабрицио рано утром, а потом пошла к консьержу, чтобы попросить у него ключи от своего дома.

Муж и жена знали все. Они расскажут обо всем другим жильцам. А другие жильцы, под предводительством Колетт, расскажут обо всем ее мужу. Это вопрос нескольких часов.

Итак, это последний раз.

В последний раз она проводила время с дочерьми и мужем. Затишье перед бурей.

Сейчас они ужинали все вместе. В последний раз.

— Мама! — Эмма проглотила последнюю чайную ложку тертого яблока и улыбнулась ей.

— Мама-а-а! — присоединилась к ней Анджела и подняла вилку к потолку.

На ее тарелке лежал красивый сочный персик, который мама купила ей с любовью, с такой любовью. Массимо рассмеялся. Сделал глоток пива.

— Мама, а ты знаешь, бабушка Альда покатала меня на лошади, знаешь, дедушка Пьеро купил мне рюкзак с Машей и Медведем, тот, что я хотела, а ты мне никак не покупала, знаешь, я видела уток, гусей, цыплят, мама?

— О, как здорово, дорогая, — сказала Франческа — Если бы ты знала, как хорошо она держится в седле, она очень храбрая, — сообщил Массимо и улыбнулся ей. В последний раз.

— Папа, а можно показать маме рюкзак с Машей и Медведем?

— Да, Генерал. Доедай, а потом папа тебе его принесет. Хорошо? — предложил Массимо.

— Правда, мама?

— Да, конечно, Генерал, правда, — сказала Франческа. И это все было правдой.

Анджела вернулась к персику, очень довольная.

«Мама, мама, мама, мама-а-а, мама-а-а-а-а!» Обе дочери продолжали кричать, останавливаясь только для того, чтобы громко посмеяться. Анджела сняла с нее очки:

— Какая ты красивая без очков. — Франческа ничего не видела, дочь коснулась ее лица, довольная, хлопнула в ладоши, затем снова надела их: — Уродина! — хихикнула, потом снова сняла. Франческа позволяла ей делать все, что захочется, а Эмма ликовала и всхлипывала, как делают маленькие дети, когда слишком много смеются.

Массимо легонько погладил жену по плечу. Франческа дотронулась до его пальцев, один за другим.

И вся семья была здесь только ради нее. В последний раз.

Той ночью, в темноте, Франческа легла спать рядом с мужем. Она секунду колебалась, перед тем как скользнуть под простыню. Весь день она вела себя просто великолепно, никто ничего не заметил. Массимо включил прикроватную лампу, взял книгу — у фабрицио был маленький фонарик на этом месте, — сказал: «Спокойной ночи» и принялся читать.

— Спокойной ночи.

Через полчаса, когда он уже заснул, она встала.

Перешла в гостиную. Села за стол и начала рисовать.

Она рисовала долго, продолжала то, что начала утром. Может, это ее способ спрятаться от зла? Это была ее последняя ночь. Ее последняя ночь в роли доброй и верной жены. Она рисовала. А потом заснула на диване.

Рано утром ее разбудили лучи солнца, ударившие в лицо. Она открыла глаза, боясь, что Массимо найдет ее тут. О чем-нибудь спросит. Она не сможет снова солгать в ответ. Она вскочила, открыла крышку ноутбука и увидела, что нарисовала.

Что она наделала?

Все ее наброски за прошлый день никуда не годились. Эскизы, над которыми она работала для «Подруги-темноты», снова приобрели мрачный, пугающий оттенок. Счастливые персонажи, которых она собиралась нарисовать, стали зловещими. Повсюду царила гнетущая атмосфера. Даже главная героиня изменилась. Теперь у нее были глаза Терезы, голубые с золотыми искорками, и светлые кудри ее дочери Анджелы. И она была в ужасе.

Вместо того чтобы работать над своим проектом, Франческа снова нарисовала чудовищный мир. Она покачала головой, ее охватили гнев и отчаяние. Но времени не было: Массимо мог проснуться в любую минуту. Она в очередной раз удалила все эскизы и быстро, стараясь не шуметь, проскользнула в постель мужа (это не постель моего мужа, это наша постель). «Я горжусь тобой, Франческа, — сказал дом, как только Франческа очутилась под простынями. — Ты очень хорошо врешь, я этого не ожидал. Правда хорошо».

Франческа прикрыла уши. «Жаль, что этот неожиданный талант тебе не пригодится, Фра, — прошептал ей дом. — Консьерж и консьержка уже сообщили обо всем остальным жильцам, и те проболтаются Массимо. Это может случиться в любой момент. Это случится. Сегодня, завтра или на следующей неделе. И все будет кончено, твоя жизнь закончится. Навсегда».

«Но я ничего не сделала, — сказала Франческа, ее разум пошел трещинами и внезапно затянулся пеленой сонливости. — Я просто спала там. Это не измена».

Дом открыл все окна, все двери, поднял все жалюзи и разразился громким, тяжким хохотом.

Франческа резко проснулась. Массимо рядом не было. Неужели все случилось? Массимо, направляясь на работу, спустился во двор и узнал? Вчера было последнее утро, когда Франческа проснулась частью этой семьи?

Она встала. Оказывается, ее старшая дочь не спит. Сколько времени? Где Массимо?

— Какая ты красивая сегодня, мама. Даже в очках, — Анджела обняла ее в коридоре.

— Ты наконец проснулась! — Массимо вышел из ванной после душа, застегивая рубашку. Посмотрел на жену.

Массимо знал ее очень давно. Он мог обо всем догадаться. Всегда догадывался обо всем, что происходило в ее голове.

И муж действительно наклонился к ее уху. Сейчас он мне все расскажет. Прямо сию минуту, и я тоже, наконец, все ему расскажу. Все, с самого начала.

— Ты всегда прекрасна, не только сегодня, — прошептал он.

Как долго он ей такого не говорил! Неужели он ни о чем не догадался, неужели не понял, что его предала женщина — его женщина? «В любом случае, скоро кто-нибудь ему расскажет», — заметил дом. Массимо подошел к ней, чтобы поцеловать. Она позволила поцеловать себя. И почувствовала этот поцелуй, очень горячий. Последний поцелуй.

Анджела с Эммой засмеялись.

— Мама с папой обжимаются! — крикнула Генерал со смесью отвращения и веселья. Через минуту он узнает. Он все узнает, и все погибнет. («Ты уверена, что не хочешь, чтобы он узнал?» — сказал дом. Заткнись.)

— От кого ты услышала это слово, Генерал? — Массимо с улыбкой погрозил дочери пальцем. Затем снова прошептал жене: — И я думаю, ты чудесная всегда, Фра.

В ее груди словно разорвалась граната. Он думает, я чудесная. Но сейчас, сегодня, завтра он обнаружит, что я ужасна.

«Ты всегда чудесная, чудесная, чудесная. Фра», — сказал дом.

— Массимо?

Массимо обернулся.

Франческа подыскивала слова.

— Что такое? — спросил ее Массимо.

«Хорошего дня», — сказал дом.

— Хорошего дня, — сказала Франческа.

Массимо улыбнулся ей, взял портфель и направился к двери. В этот момент музыка Фабрицио прогремела сквозь стену их дома. Несколько нот, несколько секунд, не более. Массимо поправил куртку перед зеркалом.

— А он молодец, этот наш сосед, — сказал он. — Верно, Фра?

Нет.

И будто едва начавшийся день был таким же, как и любой другой, Массимо отодвинул задвижку и открыл дверь.

— Хорошего тебе дня.

«Вы прощаетесь в последний раз», — сказал дом.

Франческе пришлось одевать девочек, чтобы отвести Анджелу в школу. Она выглянула в окно, снимая высохшую майку Эммы, и какая-то сила заставила ее взглянуть в сторону квартиры Фабрицио. «Смотри, — сказал дом. — Смотри. Фабрицио стоит у окна. Наблюдает за тобой. Ждет тебя. Смотри». — «Да пошел ты в задницу, дом», — сказала Франческа и, вместо того чтобы посмотреть налево, в квартиру Фабрицио, через силу посмотрела вниз. Массимо разговаривал с консьержем.

«Вот и все: бабах!» — засмеялся дом.

Франческа наклонилась ниже, но выражения лиц мужа или Вито ей различить не удалось.

Словно удар ножом в сердце.

«Что мне теперь делать, дом?»

«Твои проблемы», — ухмыльнулся дом.

Но затем он внезапно сменил тон: «Включи телевизор, Франческа».

«Телевизор? — спросила Франческа. — При чем тут телевизор?»

Дом не ответил, и она нажала на клавишу. Обычный новостной канал, который Франческа смотрела, не отрываясь, несколько дней подряд. На экране мелькали разрозненные трясущиеся кадры, словно человек, держащий камеру, бежал. Сначала аллея с деревьями, потом куст, потом подъем на холм и приземистое полуразрушенное строение, которое снимали сверху. Внизу экрана бегущая строка: «СРОЧНО — НОВОСТИ ОБ ИСЧЕЗНОВЕНИИ ТЕРЕЗИНЫ — СПЕЦИАЛЬНЫЙ ВЫПУСК». Голос комментатора пояснил, что полиция ворвалась в дом похитителя Терезы. Ворвалась? Им удалось? Репортаж вряд ли шел в прямом эфире, Франческа хотела взять телефон, но не смогла оторваться от экрана. Дом похитителя. Да какой дом — лачуга. Лачуга в Валь-Гардена[24], посреди леса, этакая хижина на высоте полутора тысяч метров. Отличное укрытие. Кто смог бы найти их там, похитителя и маленькую Терезу?

И правда, как их нашли? Они шли по следу, и у них был «крот». Да, но где этот «крот»? Кто он?

— Мама, я опаздываю в школу, — сказала Анджела.

— Иди поиграй со своей сестрой, — ответила Франческа, ничего другого в голову не пришло.

Как в кино, сотрудники правоохранительных органов окружили хижину, лица закрыты масками, все готовы атаковать — по крайней мере, так казалось со стороны, на мутных кадрах теленовостей, — дула автоматов или какого-то другого, с неизвестным Франческе названием, оружия нацелены на дверь. Звук был приглушенным.

Казалось, что она оказалась прямо там, но на самом деле это произошло несколько часов назад. И голос с экрана не говорил, чем все закончилось. Это держало в напряжении, заставляя смотреть, не отрываясь.

Входная дверь открылась. Это Массимо. Неужели он вернулся, чтобы сказать ей, что все кончено? Франческа вздрогнула. В животе образовался вакуум. Но он сел рядом, все внимание приковано к экрану телевизора.

Карабинеры стояли неподвижно, нацелив стволы на лачугу. Вдруг раздался выстрел. Сразу после этого все попадали на землю и поползли к хижине по-пластунски. Возможно, раздался какой-то крик.

Дверь открылась. Вышел мужчина. Блондин, длинные волосы падали на глаза, светлая грязноватая рубаха, наверное, та самая, в которой он был на видео, красные шорты. Он вышел с поднятыми руками и зашевелил губами — звука не было.

Потом началась суматоха, камера судорожно задергалась — кто снимал? карабинер? — оператор ворвался в хижину вместе с силами правопорядка (это голос комментатора назвал их так — «силы правопорядка»).

В лачуге царил невероятный бардак, хаос. Брошенные на пол пивные бутылки, футболки и штаны, окурки, обувь, нижнее белье, носки, спортивная сумка, одежда маленького размера. Очень маленького размера. Игрушки. Признаки присутствия маленькой девочки.

Камера немного приподнялась. Раздавались взволнованные голоса. Только слова разобрать не получалось. Звук был плохой.

Снова раздался выстрел, дальше, чем раньше, но камера затряслась. Оператор развернулся. Другие взволнованные голоса. Несколько шагов туда, откуда стреляли. Нечеткие звуки. Камера снова повернулась. Еще несколько шагов, оператор входит в хижину. Диван, накрытый одеялом. Что-то под одеялом. Камера очень осторожно приближается.

Из-под одеяла видна маленькая черноволосая головка. С двумя косичками.

Жива? Мертва?

Съемка прервалась. Возможно, камера выпала из рук того, кто ее держал?

Трансляция вернулась в студню. Комментатор сокрушенно покачал головой и объяснил:

— Это не наша Терезина. Этот парень, албанец, возможно, нелегал, — продолжил рассказ комментатор, — действительно проезжал мимо того автогриля на автостраде вместе с маленькой девочкой в желтом платье. Но, судя по документам, эта маленькая девочка, так похожая на Терезину, на самом деле дочь этого мужчины.

Слово дали гостю в студии, неопознанному эксперту, который усомнился.

— Что-то не так в этой истории, — сказал он, — от нас что-то скрывают.

— Что? — спросил другой гость. Мужчина пожал плечами и промолчал.

Франческа и Массимо неподвижно смотрели телевизор.

В сознании Франчески скрипнула адская машина, называемая чувством вины. Тереза все еще где-то там, далеко, в темноте. Одна. Чудовище, которое ее утащило, может оказаться где угодно.

И я, которой посчастливилось иметь двух дочерей, что я сделала? Я просто перестала об этом думать!

Она ждала, она знала, что дом ее оправдает, простит, поймет. Но дом молчал.

Затем она повернулась к Массимо. Теперь он расскажет ей, почему вернулся. Ее руки дрожали.

У Массимо были пустые глаза и поза, совершенно для него несвойственная.

Франческа ждала взрыва. Как взрывается вся жизнь? Единственная вспышка в небе и раскат грома или бесконечная череда острых осколков повсюду?

— Я вернулся, потому что Вито рассказал мне о рейде и я не хотел, чтобы ты узнала обо всем в одиночестве. Очевидно, у них ничего не вышло, — вздохнул он. — Мне так жаль.

И он ласково погладил ее по спине.

«Опять грех эгоизма, Фра, — сказал дом. — Вечно ты думаешь, что дело в тебе. Массимо говорит о более важном. Не знаю, помнишь ли ты, но здесь жила маленькая девочка, ее звали Тереза, а теперь ее нет».

Но когда Массимо обнял ее, объясняя, что должен идти, хотя ему жаль, но теперь он правда должен, она не чувствовала его объятий, его рук, тепла его тела. И не потому, что не хотела этого.

Дом обрушился на нее: «Ты поняла, что дело не только в тебе? Всё, всё, всё, всё, — повторял он, — всё, всё, всё, и это всё — не ты».

Прошел один день, другой, третий, а последний раз еще не наступил. Последний раз, когда муж поцеловал ее. Последний раз, когда все разошлись — кто в школу, кто на работу.

После ужасной погоды, стоявшей все прошлые дни аномальная жара подушкой накрыла Рим и окрестности. Франческа пыталась проникнуть под маски, которые натянули на лица жильцы кондоминиума, и понять, что они о ней на самом деле думают. Но те лишь плавились под лучами солнца, непроницаемые, как и прежде. Произносили одинаковые фразы, одинаковые слова, даже с одинаковой интонацией.

Это было взаправду или только ее фантазией, что однажды днем, на лестнице, с ней поздоровалась синьора Колетт, назвала «дорогушей», но таким насмешливым тоном? А в другой раз Микела Нобиле странно посмотрела на нее, а ее муж буквально источал отвращение? Эта шлюха синьора Франческа Феррарио.

Когда все случится?

«Не думай, — сказал дом, когда она вернулась. — Улыбайся всем. Всегда улыбайся».

Она улыбалась.

«ТЕРЕЗИНА: ЭТО БЫЛ КОНСЬЕРЖ», — кричали на следующий день газетные заголовки.

«Скорее всего, ответственность за исчезновение ребенка, которого похитили 22 апреля из объятий родных, несет 62-летний Вито Ло-руссо, консьерж кондоминиума “Римский сад”, где жила Терезина, хорошо знакомый и любимый всеми жильцами. По нашим данным, у карабинеров есть веские доказательства его вины. При допросе следователи обнаружили, что в алиби Лоруссо, подтвержденном всеми жильцами, есть одна странность. Несколько минут, в течение которых консьерж, как он сам заявил — только сейчас, — отсутствовал на своем рабочем месте. “Я приготовила ему кофе”, — заявила полиции его жена, Агата Пирелли.

Почему синьор Лоруссо только сейчас упомянул о своем отсутствии на рабочем месте?

Что он скрывает? Почему он солгал? Почему его жена, синьора Пирелли, сначала подтвердила первую версию событий, рассказанную Лоруссо, а затем вторую? Очевидно, она — ненадежный свидетель.

Что на самом деле делал консьерж в те несколько минут? Что известно его жене Агате, этой загадочной и странной женщине, тени своего мужа? Почему она никогда не стремилась сделать какое-нибудь заявление для прессы?»

«ГДЕ ТЫ СПРЯТАЛ ТЕРЕЗИНУ?» — эхом спрашивал известный веб-сайт.

«Где наша маленькая девочка? Что ты с ней сделал?»

И они продолжали обращаться к Вито, будто тот стоял тут, рядом, засыпали его вопросами, будто он должен был — и мог — на них ответить.

Будто факт, что Вито не отвечал на них, был неопровержимым доказательством его вины.

Впервые Вито допрашивали сразу после исчезновения ребенка, как и других жильцов, взрослых и детей, — так писали СМИ. И в его показаниях не обнаружилось ничего странного. Он казался искренним, убитым горем, как и все остальные. Потом, после провала спецоперации, его снова допросили, как и всех остальных. В тот день в полицейском участке было очень жарко. Вито «обильно потел» — так говорили журналисты. Он выглядел взволнованным. На нем была теплая куртка, которая привлекла внимание карабинеров. В такую жару ее стоило снять, что они и посоветовали сделать, иначе велик риск теплового удара. Вито настоял, чтобы куртку не трогали, чуть ли не плакал.

СМИ сообщили, что в первые дни после исчезновения Терезины весь полуостров страдал от холода и проливных дождей. Таким образом, карабинеры допрашивали Вито в жаркий день первый раз. Жара была «мягко говоря, удушливая».

В конце концов на глазах у карабинеров Вито был вынужден снять куртку. Затем началась реклама. Передача продолжится после рекламы. Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один. Программа возобновилась. Вито снял куртку, оставшись в рубашке с коротким рукавом. На правой руке от плеча и почти до запястья виднелся свежий шрам. Достаточно глубокий и потому не заживший за несколько недель после исчезновения Терезины.

— Синьор Лоруссо, как вы поранились? — по словам журналистов, спросили его карабинеры.

— Подрезал больное миндальное дерево во дворе, чтобы оно не заразило остальные растения, — якобы ответил он.

— Когда это случилось?

— Утром… в то утро.

— Под «тем утром» вы имеете в виду утро исчезновения девочки?

Вито вроде бы кивнул, опустив глаза.

— А почему вы скрыли рану? Почему так отчаянно старались не дать нам ее увидеть?

— Я не скрывал, — растерянно ответил Вито. — Просто так получилось…

По сообщениям СМИ, именно так начался перекрестный допрос, который длился почти двенадцать часов. В ходе его карабинеры якобы выявили изъян в алиби консьержа. Несколько минут, о которых тот умолчал. Синьор Лоруссо долго отрицал это, а затем, загнанный в угол, разрыдался. СМИ — благодаря очень достоверным слухам — сообщили, что консьерж сказал следующее:

— Я солгал. Я всегда сидел в своей будке у ворот, понимаете, всегда, каждый день, даже по выходным, годами. Но в тот день, в тот день я отлучился на пару минут. Клянусь, на две минуты, не больше, — синьор Лоруссо словно искал утешения в глазах карабинеров, заламывая руки, — чтобы выпить кофе, который приготовила жена. Проклятый кофе!

И даже будто бы дал себе пощечину вне себя от горя.

— Ворота всегда закрыты, я слежу. Пока я свдел в своей будочке, никто не приходил и не уходил, — по их словам, бормотал он сквозь слезы. — Две минуты, две минуты, кофе, это всё моя вина, — и он огляделся по сторонам.

Почему он не сказал об этом сразу?

— Потому что я чувствовал себя виноватым, — ответил консьерж сквозь слезы. — Я чувствую себя виноватым.

За то, что он сделал с ребенком? Синьор Лоруссо не ответил на этот вопрос.

— И потому, что боялся, — добавил он через некоторое время.

Боялся? Чего? Кто-то ему угрожал? — якобы спрашивали его. Но Вито не проронил больше ни слова.

Несколько минут отсутствия — те, что Вито провел с женой, которую называли «подозрительно лаконичной» и «странной», вплоть до «страдающей умственной отсталостью», — в сочетании с раной, которую обследовал какой-то там эксперт, заявивший, что получена была она как раз в момент похищения нашей Терезины, заставили карабинеров «навострить уши». Те несколько минут и чашечка кофе сами по себе не являлись доказательствами вины. Но в сочетании с раной, так упорно скрываемой, стали вероятным ключом к разгадке. Кто может подтвердить, что консьерж не покидал двор? Он единственный, кто следил за воротами. Он единственный, кто мог выйти и снова войти, никем не замеченный. Он мог увести Терезину куда угодно, а затем спокойно вернуться. Будка у ворот, квартира Вито и Агаты — все это подверглось обыску, а пара находилась под арестом. «Кто сторожит сторожа?» — написал кто-то в «Твиттере», как только узнал новости. Все газеты вспоминали Розу и Олиндо Бацци[25] и время от времени вместо фотографии консьержей публиковали фотографию супругов из Эрбы[26] — скорее чтобы привлечь внимание, заодно накрутив число просмотров.

Подозрение, павшее на Вито, выставило весь двор в новом свете. Жителей кондом и ниума описывали как «бедных» — в смысле «несчастных», «отчаявшихся», «желающих помочь полиции любым способом», «злых, потому что прошло двадцать дней, а новостей по-прежнему нет». Теперь «Римский сад» превратился в дом с привидениями. Кто-то что-то знает? Кто-то покрывает Вито? Ими кто-то руководит? Повсюду крутилось видео, где Колетт кричала:

— Оставьте его в покое! Он ничего не сделал! Он один из нас!

«Все ли из них знают, что сделал Вито? Все ли они коварны? Арестуют ли карабинеры всех остальных жильцов кондоминиума?»

На следующий день Колетт созвала собрание.

Вито невиновен, и они докажут это. Несколько минут отсутствия на рабочем месте, невинная чашечка кофе — это не преступление.

— Вито такой же человек, как и все мы. Он стыдился того, что отошел на две минуты. У него не хватило смелости рассказать нам. Но он не похищал нашу Терезу, и вы все это знаете.

Они знали Вито, они знали его долгие годы, он был одним из них, повторяла она.

— А теперь все, кто думает, что он невиновен, — поднимите руки.

Она командовала жильцами, словно кондотьер своим войском; на собрании присутствовали все, кроме Фабрицио — как обычно — и Массимо, который задержался на работе. Несколько человек сразу подняли руки. Франческа огляделась: она не хотела злить соседей, но и не хотела торопиться с выводами. Тем временем в воздух решительно взмывали все новые и новые руки. Неоновый свет, освещавший комнату, заморгал, погас на мгновение и опять вспыхнул. Новые руки.

Затем из глубины зала собраний появились трое — Марика и ее родители. Повисла тяжелая тишина.

Все замерли.

— Я не хочу делать поспешных выводов и торопить правосудие, не хочу, чтобы в тюрьму сел невиновный человек, я просто хочу вернуть свою дочь, — сказала мама Терезы. У нее были страшные глаза, растерянные и отчаявшиеся, но при этом чрезвычайно настороженные.

Ее мужа, Джулио, рядом не было.

— Я просто хочу ее вернуть, — повторила Марика.

Все они говорили как герои пьесы, будто выходили на сцену в темном театре, прожектор освещал их одного за другим, пока они произносили заученные строки, а затем отступали, пропадали в темноте.

Эти трое исчезли, как и появились. Еще секунда тишины, а потом Колетт сказала:

— Собрание окончено.

И тоже исчезла.

Как по команде все присутствующие снова задышали и сразу разбились на группы, стали переговариваться друг с другом. Франческа не хотела задерживаться и с кем-то разговаривать, она взяла Эмму на руки, а другой рукой сжала ладошку малышки Анджелы.

Она была настроена решительно. Хотела убежать из этого места, из этого двора, из этого ужасного города. Свет снова ненадолго выключился. Включился. Кучки людей сжались плотнее. Франческа вышла на улицу со своими дочерьми, пока не стало слишком поздно.

«Давай, Франческа! Домой! Ко мне! Ко мне!» — крик дома достиг двора. Но Франческа никого и ничего не слушала. Если это действительно был Вито, что он сделал с Терезой? Она больше не хотела и шагу делать во двор.

Откуда эта уверенность, что это не он? Соседи покрывают его? А не имеют ли они отношения к исчезновению маленькой девочки? «Это будет не первый случай убийства дочери собственной матерью», — тысячу раз писали СМИ. Это даже не первый случай, когда группа людей — секта, ты же видела, секта, — делала все, чтобы мальчик или девочка исчезли ради…

«Давай, Франческа, иди домой, домой, домой!» — кричал дом. Он кричал изо всех сил, так громко, так сильно, что в ту минуту его голос был слышен даже на улице.

Франческа не остановилась. И с каждым шагом страх уступал место решимости. Ей просто нужно уйти. Пройти через эти ворота.

И тогда в далеком красном свете фонарей она увидела и что происходит за ними. За воротами рыскали темные твари. Там были представители СМИ, зеваки и разъяренная толпа, своего рода представители простых людей, они держали гигантские плакаты с изображением Вито — огромное зернистое лицо, пустые глаза смотрели со снимка, взятого в лучшем случае из газеты или с какого-то веб-сайта. Лицо убийцы, определенно убийцы, с красными надписями на нем, как торговая марка — «УБИЙЦА», — и фотография Терезы, фотография Терезы, которую все теперь знали, тоже огромная и зернистая, улыбка, которая теперь казалась гримасой маленькой мертвой девочки, и надпись черным «СПРАВЕДЛИВОСТИ ДЛЯ НАШЕЙ ТЕРЕЗИНЫ». «Спра-вед-ли-вость, спра-вед-ли-вость, спра-вед-ли-вость», — скандировали эти надписи, без крика или стука касками по асфальту.

Что, если жильцы кондоминиума правы? Если это был не Вито? В таком случае чудовище где-то рядом. Таится в тени. Готово появиться и забрать ее дочерей. Это кто-то из соседей? Или какой-то незнакомец, человек извне, и теперь он опять тут? Я могла встречаться с ним на улице, в супермаркете, он мог быть продавцом, почтальоном, журналистом. Если это Вито, если жильцы кондоминиума ошибались, по крайней мере всему этому настанет конец. Виновный установлен. Мои маленькие девочки в безопасности. А если он на свободе? Возможно, в толпе, которая вливалась и выливалась из двора. Маленькая девочка исчезла. Отсюда. Неизвестно, кто ее забрал. Франческа крепче прижала к себе дочерей. Все может быть, но она справится с этим чудовищем.

Она проталкивалась вперед, сквозь толпу — никогда раньше не видела этих людей, разве они тоже тут живут? — все пытались выбраться со двора, выскакивая из укрытий, как крысы, и наваливаясь на ворота. «Спра-вед-ли-вость, спра-вед-ли-вость, спра-вед-ли-вость». Эмма принялась ерзать. Франческа, на мгновение отпустив ладошку старшей дочери, придержала ее обеими руками.

И вот так она потеряла Анджелу.

Она взглянула вниз, чтобы снова взять девочку за руку, но той уже не было. Успокойся. Она должна быть где-то здесь. Франческа огляделась. Попыталась посмотреть сквозь толпу. Анджелы нигде не было.

— Анджела! — крикнула она, крепко прижала к себе Эмму, та заплакала. Успокойся, Франческа, успокойся. — Анджела! — крикнула она громче. — Вы не видели тут маленькую девочку? Вы не видели мою дочь? — она выкрикивала имя и спрашивала людей, видели ли они ее девочку. «Моя дочь! Моя дочь!» — слышался ей голос Марики в день исчезновения Терезы, виделся красный браслет, безжизненно лежащий на ее ладонях. «Спра-вед-ли-вость, спра-вед-ли-вость, спра-вед-ли-вость» — звучало все более и более мрачно, все более и более угрожающе.

— Дайте пройти! — она толкалась и протискивалась между телами, плотно прижатыми друг к другу. — Анджела!

Бросаясь из стороны в сторону, она искала в толпе дочь, выкрикивая имя. И толпа, готовая разорвать ее на части и поглотить, смотрела на Франческу пронзительными взглядами, обращала к ней свои раззявленные рты и оскаленные зубы. Анджелы нигде не было.

Чудовище забрало ее. Чудовище тут. Все это время оно пряталось. Ждало подходящего момента. И теперь схватило ее.

— Анджела! — заплакала Эмма.

— Тихо, детка, мы сейчас найдем твою сестру и пойдем, мама вас отсюда увезет, — она попыталась пробиться, но толпа сплотилась, готовясь поглотить. Чудовище ее забрало, чудовище ее забрало! «Спра-вед-ли-вость, спра-вед-ли-вость, спра-вед-ли-вость» (моя дочь, моя дочь, и красный браслет, и чудовище там, прямо здесь, в толпе за воротами, вернулось и забрало ее дочь), и на фотографиях Терезы теперь была не она, а Анджела: светлые кудри, строгие глаза спрашивают: «Мама, почему?»

Она налегла сильнее.

— Анджела! (Моя дочь!)

Она кричала и толкалась изо всех сил.

И с последним рывком — толпа едва не засосала ее — ей удалось пробиться сквозь живую стену из тел и выбраться.

Она огляделась.

— Анджела! — снова крикнула она.

Но Анджелы не было. Ее не было во дворе. Ее не было в толпе. Ее не было за воротами. Франческа с Эммой на руках искала Анджелу и выкрикивала ее имя.

Солнце било в лицо, ослепляя.

Анджелы не было.

Ее больше никогда не будет.

Ее забрало чудовище.

— Анджела! — крикнула она еще громче.

— Мама!

Голос Анджелы. Голос ее дочери. Она кричала. Ее забрало чудовище. Мама, помоги, меня уносят. Да, чудовище схватило ее, но она могла спасти дочь. Я помогу тебе, я пришла спасти тебя, любимая.

— Мама!

Моя дочь! Моя дочь Анджела!

Она не могла дышать. Откуда исход ит голос дочери? Ей пришлось остановиться и, подобно зверю, определить направление, чтобы спасти Анджелу от смерти.

— Мама!

Она побежала на голос, теперь он был ближе. Ее забрало чудовище. Но она сильнее.

Потом она увидела дочь.

Дальше по улице, на руках у мужчины. В объятиях человека, который схватил Терезу, а теперь схватил ее.

— Отпусти ее! — крикнула Франческа и бросилась на похитителя. Выхватила ребенка из его рук.

— Мама, зачем ты это делаешь? — услышала она спокойный голос Анджелы. Даже заинтригованный. — Я была с дядей музыкантом.

Франческа ахнула. Поперхнулась. Посмотрела — никакое это не чудовище.

— Дыши, — рука мужчины коснулась ее, теплая, успокаивающая. Погладила ее по щеке. — Это просто паническая атака. Дыши. Франческа Эй, Франческа!

Франческа снова начала дышать. Изо всех сил, со всей нежностью, на какую была способна, она сжала в объятиях своих дочерей, вдыхая их запах, самый невероятный запах во всем мире, запах, от которого можно сойти с ума.

А затем она подняла взгляд и улыбнулась человеку, который спас Анджелу от темных тварей. От чудовища, которое могло оказаться среди них.

Она с благодарностью посмотрела на человека, который однажды уже спас ее, а теперь спас ее дочь.

Фабрицио. Казалось, что Фабрицио всегда появлялся внезапно и всегда в нужный момент. В момент, когда весь мир становился тебе врагом, когда ты остался один и у тебя больше нет ни капли надежды.

Она обнимала своих малышек — спасибо, боже, спасибо, — обнимала их, защищала их. Солнце заливало их своим светом, крики толпы всё еще доносились со двора в нескольких сотнях метров от них. Но они были далеко. Теперь для них наступил мир. Фабрицио улыбался ей, он был там, с ними, все было хорошо. Ее дочери спасены. Он спас их.

Она втолкнула девочек в прихожую. Закрыла за собой дверь. Заперла ее. Посмотрела в глазок, чтобы убедиться, что никто не прячется на лестнице, зловеще хмыляясь («Я просто жду подходящего момента. «пабы осветить вас, Франческа». — и шипящий смешок) Теперь они снова были дома, в безопасности, она и ее девочки. Но чудовище едва не схватило их. Что бы случилось, не вмешайся Фабрицио?

Что бы произошло?

«Но кое-что может тебя обрадовать», — сказал дом.

Франческа вздрогнула. «Что?» — умоляла она, готовая заплакать. Если даже чудовища не было там, за пределами двора, потому что это Вито, чему тут радоваться?

«Ну, — сказал дом, — консьерж и консьержка больше тут не работают. И если они еще ничего не рассказали жильцам о вас с Фабрицио, то и не расскажут».

«Что ты такое говоришь, дом, это ужасно!»

«Будто я тебя не знаю», — сказал дом.

— Можно немножко поиграть с твоим телефоном, мама? 777 спросила ее Ацджела. Она очень хорошо знала: играть с телефоном матери нельзя. Но теперь можно, и это она тоже знала. Конечно, любовь моя, можно все, все.

Франческа нашла в сумочке смартфон. И заодно узнала о пропущенных звонках от своего редактора.

И голосовое сообщение, голос строгий, тон деловой: «Хорошо, Франческа. Если не хочешь отвечать, это твое дело. Однако я вынуждена сообщить, что после постоянных задержек и очевидного отсутствия у тебя интереса к проекту, в который мы так много вложили, мы решили приостановить работу над книгой. Нет никаких возможностей уложиться в сроки релиза, запланированного на сентябрь. Ты получишь электронное письмо, чтобы уладить все формальности. Пока».

Она почувствовала себя опустошенной, вывернутой наизнанку. Она потеряла все.

Она, Франческа, умерла. Единственное, что было ее, единственное, что всегда защищало ее и что она всегда защищала, исчезло.

«Дом? — пробормотала она. — Что мне теперь делать?»

Дом вздохнул: «Прости, Франческа. Я не знаю, как тебе помочь».

Она отдала телефон дочери, чтобы та могла поиграть с ним. Там, за стенами дома, было чудовище, но и внутри этих стен — тоже. Не в доме, а внутри нее. Внутри нее родилось чудовище, и теперь Франческе некуда бежать.

Между тем просочилась новость, что у консьержа и Агаты есть сын, которого они не видели двадцать лет. Мужчина, которому сейчас под сорок, дал интервью: когда он жил с родителями, Вито, отец, избивал его. Агата, мать, ничего не делала, просто сидела в углу, не произнося ни слова. Накануне своего восемнадцатилетия, после очередного избиения — «Поверьте, я чуть не умер», — мальчик собрал вещи и ушел из дома. Он больше никогда не видел своих родителей и не общался с ними.

Пресса немедленно осудила Вито. В Интернете началась дискуссия: «Смертная казнь для тех, кто совершает насилие над детьми? Пройдите онлайн-опрос».

Жильцы кондоминиума знали, что у Вито есть сын? Знали, что он избивал мальчика? Знали, что его сын ушел из дома и не вернулся, что боялся своего отца? Франческа не могла перестать задаваться этими вопросами. Дом, который казался теперь очень кротким, сказал: «Франческа? Послушай меня минутку, Франческа».

Но Франческа не слушала. Она думала. Она думала.

Был ли этот маленький человечек, с виду такой скромный, действительно способен на такую жестокость? Только подумать, он провел последние несколько месяцев там, во дворе, постоянно там, рядом с ее дочерьми, такими невинными, беззащитными перед лицом любого зла. Он присматривал за сараем, заботился о котенке — это он его убил? Он так любил этот двор и этот квартал — это он устроил те поджоги? Так и было? Только подумать, каждый день существовал риск, что этот человек заберет одну из ее дочерей. Подумать только, похитив маленькую девочку, он впал в отчаяние, казался искренне расстроенным, потому что пропала «наша Тереза, которая нам всем как дочь, которая мне как дочь. Как и все дети в этом дворе». Это сводило Франческу с ума.

Кого она могла спросить? Кому могла доверять?

А потом она снова подумала: а что, если это не Вито?

Неизвестно, что хуже. Она хотела уйти. И не слушать больше дом. Не думать.

Комнату наполняли голоса ее играющих дочерей. Нужно с кем-то поговорить, с кем-то увидеться, прежде чем она окончательно потеряет рассудок. Прежде чем ее голова взорвется.

Она сделала два шага в сторону комнаты девочек. Остановилась в коридоре, чтобы отдышаться. Почувствовала, как набирает силу новая паническая атака. Что, если чудовище вернется и она не сможет позаботиться о девочках? Хватит. Пора перестать скрывать свои чувства, какими бы они ни были. Она по-прежнему хотела найти друга (Ева, где же Ева?). Если бы Ева была рядом, она поговорила бы с ней, доверилась ей, призналась, как долго ни с кем не общалась. Почему у нее больше не получается общаться? Это дом виноват? Ева помогла бы ей не сойти с ума. Ева поняла бы. Франческа рассказала бы ей все. Вместе они бы нашли решение. Вместе. Но Евы больше нет.

«Франческа? — кротко спросил дом. — Франческа, послушай меня, пожалуйста».

«Замолчи. Это твоя вина, что я больше ни с кем не разговариваю. Я говорю только с тобой. Мне не нужен дом, который со мной разговаривает. Мне нужны друзья. И у меня была подруга. Мне надо поговорить с мужем, а муж у меня есть. Ты мне не нужен».

Она позвонила Массимо.

— Вчемдело, Фра? — ответил муж встревоженно.

Я больна, боюсь, у меня приступ паники, пожалуйста, вернись. Она не знала, нужно ли ему это рассказать, и не знала как. В итоге Массимо пообещал ей:

— Я вернусь, как только смогу. Очень скоро буду рядом. Дай мне минут сорок, я уже еду.

Он скоро приедет. И она все ему расскажет.

«Франческа, — сказал дом. — Подожди. Подожди, пожалуйста»

«Заткнись, черт возьми, я больше не хочу тебя слышать!»

Прошло сорок минут. Потом час. Полтора часа. Она написала Массимо: «Когда ты приедешь?» Он ответил: «Прости, любимая, неприятности, скоро буду».

Неприятности.

Она сдала задом. Автомобиль выскользнул со стоянки. На виа Массимо Троизи было темно. Фонари погасли, улипу заполонили тени сосен и кустарников, выжженных зноем последних дней. На круглой клумбе посередине дороги росла густая трава в человеческий рост. И ни одной живой души. Вдалеке виднелись гигантские световые пилоны, похожие на механических инопланетян в белых, красных и серых доспехах, с широко расставленными ногами и руками на бедрах. Она выехала на виа Остиенсе, и даже там уличные фонари перегорели или перегорали, стоило ей подъехать ближе. Возле Тибра растительность стала пышнее, но казалась черной. Она миновала Тор ди Валле. Справа АЗС. Мертвая, безжизненная, как и все остальное. Рядом с заправкой обнаружился бар с вывеской «Всегда открыто» и с ржавыми опущенными рольставнями.

Будто прокатилась волна эпидемии и вся округа вымерла. Повсюду валялись большие черные пакеты. Она мельком заметила — стая некрупных зверей с желтыми глазами набросилась на один — и сбавила скорость, сама того не осознавая. Звери крались среди мусора, набрасывались друг на друга, грызлись из-за еды, рвали мешки и пожирали что-то дурно пахнущее. Прилетели чайки. Накинулись на четвероногих. Начали кричать.

Франческа прибавила газу. По ошибке свернула в боковую улину. Перед ней мелькнули деревья и забор, за которым угадывались остатки ржавой жестяной крыши. Заборы тут были обшиты черной пластиковой пленкой. За ними ничего нельзя было рассмотреть. Слышались пронзительные звуки, вроде бы человеческие голоса или крики каких-то существ. Она нашла выезд. Вернулась на главную дорогу. Въехала в Рим.

И тут освещения почти не было. В ЭУР[27] удалось различить только одну вывеску. Франческа заметила ее под высокой бетонной конструкцией — клубком гигантских массивных пилонов, которые торчали из сооружения вроде космического корабля, покоящегося на вершине, — что-то вроде огромного ядовитого гриба, который говорил: «Заходи, заходи». Она зашла.

Заведение было открыто. Очень маленькое помещение. Внутри никого. Она села за темно-зеленый стол. Положила сумку на стул рядом с собой. Выпрямилась, сложила руки на зеленой столешнице. Подождала. Появилась неряшливая женщина, лицо и глаза опухшие, как у человека, злоупотребляющего алкоголем или наркотиками. Женщина, должно быть, сказала, растягивая слова: «Чего вам, мы закрываемся». Кажется, Франческа ничего не услышала. Кажется, ничего не ответила. Через мгновение перед ней появился стакан с чем-то темным и немного безвкусной картошки фри в кроваво-красной миске. Она выпила. Поела. Ей было хорошо. Она хотела остаться тут навсегда. «Закрываемся», — наверное, сказала Франческе женщина, но она не была уверена, что действительно слышала этот голос. «Пять евро». Она не двигалась. Выпила. Женщина подошла, мягко подтолкнула ее рукой, должно быть сказала: «Эй, я говорю — мы закрываемся». Пять евро. Куда ей теперь идти? «Пять евро». Франческа открыла сумку. Внутри было все, что может пригодиться настоящей матери, бумажник и мятый конверт. Она взяла конверт. Посмотрела на него. И обнаружила цель.

Она заплатила пять евро. Женщина начала опускать рольставни, Франческе пришлось наклониться, чтобы выскользнуть на улицу и шагнуть в темноту. С конвертом в руке.

В машине она включила навигатор. Вокруг ни единого огонька. Она ехала в полной темноте. Виа Кристофоро Коломбо — никого. Проехала по Гар-бателла. Пересекла виале Марко Поло. Через несколько километров остановилась. Машина заглохла с тяжелым выдохом, будто из легких вырвался воздух.

Она снова положила руки на руль. Сжала. Замерла. Она смотрела вперед сквозь лобовое стекло, на вспышку света.

Тут были зелень и величественные просторы римских руин. Раздался звук, первый человеческий звук с тех пор, как она вышла из дома. Музыка вдалеке: нечто вроде бесконечной волны, которая поднялась со всей мощью, готовая уничтожить тебя, а затем разбилась о берег, опадая на землю. Она вышла из машины.

Гравий хрустнул под ногами. С каждым шагом руины становились все величественнее. Шагали ей навстречу. Деформировались под ударами музыки. Они были чудовищными, парили над землей, вместе со своими колоннами и порталами, пронизывающими стены, рухнувшие бог знает как давно.

Она остановилась. Открыла мятый конверт. Вытащила билет. Отдала его тому, кто просил ее об этом.

— Все уже скоро закончится, — было сказано ей укоризненным тоном.

— Пропустите меня.

Когда она вошла, музыка взорвалась.

На сцене, устроенной в руинах терм Каракаллы[28], оркестр аккомпанировал сопрано. Музыканты были одеты в черное. Дирижер стоял спиной, его волосы развевались. Слушая партию сопрано, Франческа попыталась вычленить звук виолончели среди других инструментов. А затем увидела силуэт Фабрицио, обнимающего виолончель. Руки Фабрицио, скользящие по струнам. Осторожно нажимающие на них. Заставляющие их петь. Она увидела лицо Фабрицио. Подбородок, шею, рот, глаза, цвет его глаз. Но, может, ей только показалось? Он был далеко, и света маловато. Может, это всего лишь ее воображение? Она села на последнем ряду.

И позволила виолончели, на которой он играл, слиться с собой.

После концерта она осталась сидеть, пока публика аплодировала, сначала тихо, затем все громче и громче. Аплодисменты не смолкали. Зрители стояли и хлопали в ладоши. По одному или группами по двое или трое. Из недр земли донесся рев, ритмичный звук, гул, как перед битвой. Это музыканты топали ногами, аплодируя по-своему.

Дирижер заставил музыкантов встать. Аплодисменты не прекращались, они взрывались повсюду.

Теперь, при свете, Франческа могла ясно разглядеть лицо Фабрицио. Потное, счастливое.

Она выкурила сигарету, перед тем как вернуться в машину, все еще наполненная музыкой. Бросила окурок и уже собиралась уйти, когда увидела, как он идет, с инструментом на плече, окруженный толпой зрителей. На мгновение их взгляды встретились, а потом волна поклонников поглотила его. Они хвалили его, обнимали, улыбались ему, пожимали ему руку. И казалось, его душа сияет.

Затем, едва отбившись от толпы, которая требовала его внимания, он посмотрел на Франческу и направился к ней. Растрепанный, раскрасневшийся, похожий на мальчишку, он улыбался.

— Я думал, мне показалось…

— Нет, не показалось, — она не знала, что еще сказать. Его поклонники издали наблюдали за ними. — Тебя ждут.

Он повернулся к поджидавшим его людям, потом опять к ней.

— Я устал. Не подвезешь? Поедем домой вместе, поболтаем.

Да.

Они ехали уже минут двадцать. Сначала обсудили концерт, потом Франческа сказала, что на самом деле у нее нет водительских прав и Фабрицио находится в руках «угонщика», что ужасно развеселило его.

Но чем ближе они подъезжали к «Римскому саду», тем реже звучали слова. Они возвращались домой. Осталось несколько сотен метров. Они посмотрели друг на друга. Неожиданно стало нечем дышать.

— Притормози на минутку. Пожалуйста, — сказал он.

Франческа остановилась. Она не могла больше вести машину. Не хотела оказаться в конце пути. Она смотрела прямо перед собой. Видела ночь и одновременно не видела ничего. С тех пор как она села в машину — но нет, целыми днями, даже сама этого не осознавая, — она думала о руках Фабрицио, о его губах, о его обнаженном теле, о его гениталиях. Она пыталась думать об асфальте, о бутылке, о сломанном кончике карандаша. Но не могла. Мысли плескались, как лава в пустой породе, и жили собственной жизнью. Она могла видеть отражение собственных мыслей на его теле.

— Фабрицио, сказала она, потому что должна была произнести его имя, ее сердце колотилось в груди.

Он повернулся. Поднял руку, положил ей на бедро. Она взглянула на его руку, чувствуя ее тепло через ткань джинсов. Рука медленно двигалась. Они посмотрели друг другу в глаза. Фабрицио передвинул ругу немного выше, медленно, еще выше. Стекла машины запотели. Она сделала незаметное движение, что-то вроде просьбы — продолжай, — и он повиновался. Коснулся пуговицы на ее джинсах. Его пальцы замерли. Она вздохнула. Они снова посмотрели друг на друга. Она что-то сказала глазами. Он шевельнул пальцами. Очень легко другой рукой коснулся молнии на своих джинсах. Она вздрогнула.

Схватила его за руку. Почувствовала руку Фабрицио в своих руках. Она будет не первой и не последней женой, предавшей мужа. Что такое предательство? Ничто. Они с Массимо больше не дети. Но это не будет предательством. Это будет конец. Она ослабила хватку, расслабила локоть, запястье, пальцы. Оттолкнула его руку.

Он воспринял это как «остановись». И остановился. Но она расстегнула пуговицу на джинсах. Можно было почувствовать, как кровь течет по их сосудам. Он расстегнул ей молнию. Она вздохнула. Он спустил джинсы, его рука была теплой, надежной, замерла на ее трусиках. Она почувствовала, как ее тело превратилось в воду.

Она хотела положить его в рот. Ей хотелось положить его в рот и проглотить. Она хотела положить Фабрицио в рот и проглотить его. Она прижала к себе его руку. Он почувствовал давление, и его рука отреагировала и опустилась на ее трусики, в нескольких сантиметрах от того места, где все начинается. Их осветили фары.

Они были в нескольких сотнях метров от дома.

Они не могли контролировать свои мысли. И тела — в ту минуту. Им было наплевать. На фары, на то, что кто-то мог их увидеть, на все, что могло случиться дальше.

Они увидели, как машина проехала мимо, и Франческа ясно рассмотрела лицо Колетт, глядящую на них из окна. Ее глаза внезапно уменьшились, отдалились, стали раскосыми, зрачок узкий, вертикальный, как половая щель Франчески, как кошачьи глаза.

Вдалеке, как обычно, бдительно дремали фургоны прессы.

Они посмотрели друг на друга. Разгоряченные. Задыхающиеся. Проехавшая мимо машина канула во тьму. Неужели это действительно Колетт? И что Колетт делала в машине ночью? Спросить Фабрицио, но…

— Мне пора, извини, — сумела выдавить ома, несмотря на то чего желал ее мозг, ее тело, вся ее сущность.

— Не беспокойся, — Фабрицио положил руку на дверцу машины. Собрался уходить.

«Поцелуй меня», — мысленно сказала она ему. Он заколебался, будто услышал. Воздух в машине вибрировал от напряжения. Он посмотрел на нее. Она шумно выдохнула.

— Спокойной ночи, Франческа.

Его голос вошел в нее. Все начало разваливаться. Фабрицио вышел из машины, забрал виолончель с заднего сиденья, закрыл дверцу.

Он отправился домой. Она видела, как он исчез за деревьями, неся за спиной свое счастливое дитя. Невозможно сказать, о чем он думал и что чувствовал. Она тяжело дышала. Что происходит? Франческа чувствовала себя глупым подростком, пылающим от страсти. Она сидела в машине, пытаясь перевести дух.

Колетт — в ее голове раздался далекий голос. Голос дома или ее собственный. Колетт. Звук, который вернул ее к реальности. Словно рухнула плотина — теперь Франческа больше не могла укрыться от потока мыслей, который обрушился на нее и затопил то, о чем она действительно думала. Неужели эта ухмыляющаяся женщина в медленно проехавшей мимо машине и правда Колетт? Она их видела? Она должна была осознать масштабы того, что может случиться завтра. Неважно, была это Колетт или кто-то другой. Консьерж и консьержка знают. Все знают. И они могут уничтожить меня завтра или когда захотят — точнее, когда захочет она, Колетт. Их лидер. Она, с этим невинным выражением лица, может угрожать мне столько, сколько захочет. Может мотать мне нервы день за днем или стереть мою жизнь одним махом. Нет надежды, что получится выйти невредимой из этой ситуации. Только не с Колетт. Никто не может пойти против Колетт. Она непобедима.

Все это правда. Но всерьез опасаться этого, бояться француженки Франческа была не готова. Не сейчас. Возможно, она отключилась на несколько минут, откинув голову на спинку сиденья. Бежать некуда. Она вышла из машины. Снаружи, слава богу, было еще темно. Она посмотрела на телефон: казалось, прошла целая жизнь, но на самом деле был час ночи. Еще не поздно. Она приехала домой.

Передней появились красные ворота, которые она считала неприступными. Навалилось воспоминание, как они приехали сюда: она, Массимо и дети — семья. Эмма плакала. Анджела бегала. Цветы, которыми Анджела, смеясь, посыпала волосы отца. Улыбка ее мужа, человека, к которому она чувствовала самую большую в мире привязанность. Так, будто ее привязали веревками, чтобы защитить или заточить в тюрьму. Любовь к дочерям была словно родниковая вода, но это не волшебство и не дар небес — ее нужно взращивать. Любовь к мужу была выстроена упорным трудом и счастьем, это как посадить лес (а не одно-единственное дерево), построить лодку. Неужели всего этого больше не будет? Неужели все закончилось?

Она вставила ключи в замок на красных воротах, но на самом деле думала только о Фабрицио. Минуты, только что проведенные с ним, пробегали по ее коже мурашками в абсолютной тишине ночи. Она повернула ключ в замке и собралась войти Фабрицио.

Вдалеке в небо поднималась тонкая полоска света, как дым небольшого костра, но прозрачная, а не серая или белая. Она остановилась, чтобы посмотреть на эту полоску. Что это? Нить света погасла. Вокруг нее снова сгустилась темнота, вязкая, плотная темнота.

И в этой темноте внезапно раздался звериный вой.

Франческа в ужасе огляделась. Откуда это? Словно тысяча булавок одновременно пронзила ее тело. Кошмар. Она покрутилась, отыскивая источник звука. Где это? Что это? Плач усиливался — предсмертный крик зверя. Она никогда не слышала ничего подобного.

Вой пронзил барабанные перепонки, разорвал сердце, вверг все ее существо в кромешный мрак. Природа создала этот звук для разрушения. Но это был еще и крик, которому невозможно было сопротивляться. Природа создала его, чтобы ты пришел на его зов.

Это кричало чудовище? То самое, похитившее Терезу?

Но все же нужно найти источник этого звука. Этого крика.

Франческа прошла метров сто в полной темноте. Ощупью проверяя, куда идет. Ее словно тянуло магнитом. У нее не хватило смелости подсветить себе телефоном. Крик не умолкал. Затем она увидела.

Бетонная скамейка со сколами по бокам и трещинами посередине, будто какой-то реликт ядерной войны. Рядом, у горящего фонаря, рой мотыльков. Насекомые кидались к свету, сгорали и умирали у подножия столба, но их место занимали другие, стремящиеся к своей смертоносной луне. Крик не смолкал. Его источник находился прямо перед Франческой. Источник непереносимой боли.

«С возвращением, Франческа», — голос дома застал ее врасплох, когда она осторожно, стараясь не шуметь, открыла дверь. Это был приятный понимающий голос «Налей воды», — предложил дом. Франческа подошла к холодильнику. «Нет, я передумал, — сказал дом. — Лучше чего-нибудь покрепче».

Франческа вытащила из бара бутылку джина и стакан. Села в темноте.

«С девочками все в порядке?» — спросила она у дома.

«Они мирно спят. Пару раз просыпались. Я заставил их снова заснуть».

«О чем думал Массимо?»

«Налей себе выпить».

Она налила.

«Выпей».

Она выпила.

«До конца».

Она осушила свой стакан.

«Я поговорила с Марикой. И я не…»

«Ш-ш-ш, Франческа. Я знаю все. Пей». Франческа посмотрела на пустой стакан. Он сиял в свете той же луны, которая врывалась в дом Фабрицио тысячу ночей назад. Она налила еще джина. В голове сверкнул образ: мать пьет стакан за стаканом, наливая что-то из темной бутылки. Франческа немного понаблюдала за ней: ее мама вела себя странно. «Ты устала, мама?» — прозвучал ее детский голос. Она сделала пару глотков. И спросила у дома:

— Он убил ее?

Франческе пришлось произнести это вслух, возможно, даже прокричать, потому что потом ее родные заворочались во сне, каждый в безопасности, в своей постели.

«Зло существует, Франческа».

«Это он ее убил? Расскажи мне. Ты же знаешь».

«Пей», — сказал дом.

«Что, если он кому-то ее отдал? Понимаешь, она всего лишь маленькая девочка, потерявшаяся девочка. Гораздо хуже, если он отдал ее кому-то для…»

Дом не ответил.

«Чем я могу ей помочь? Чем помочь этой маленькой девочке? И этой матери».

Дом нежно погладил ее по голове.

«Закрой глаза», — сказал он.

Она закрыла их.

«Тебе нужно восстановить силы, Франческа. Иначе ты никому не поможешь. Ни Терезе, ни Марике, ни твоим дочерям. Ты должна взять себя в руки».

«И на фоне всего этого ужаса я сегодня вечером в машине… Фабрицио… Я чудовище, дом, верно? Ты это знаешь. Скажи мне. Как я могла думать о себе в такой ужасной ситуации?»

«Пощади себя, Франческа, — сказал дом. — То, что случилось с Терезой, не твоя вина».

Но Франческа не хотела щадить себя.

За завтраком никто не разговаривал. Ни Массимо, ни Франческа, и даже девочки будто что-то понимали. Они ели, пили, одевались без капризов и болтовни. Раньше такого не случалось.

Гостиную окутало не язвительное молчание, а непостижимая тишина.

Чашки, кружки и столовые приборы, напротив, производили оглушительный шум.

Франческа ждала реакции Массимо. Она слишком хорошо его знала. Это произойдет внезапно, когда она меньше всего ожидает. «Где ты была сегодня вечером? Что делала?» Или: «Прости, вчера вечером я перегнул палку». Или: «Пошла ты, сука». Все, что угодно. Ее муж не сказал ни слова. И она тоже. Допивая кофе, Массимо смотрел новости на айпаде и тоже узнал о Вито то, что она услышала ночью. И тихо спросил:

— Ты читала?

Она кивнула. Будто слова не могли вырваться наружу — ни у него, ни у нее. Массимо провел рукой по губам, покачал головой, его глаза наполнились болью. Наверное, в эту минуту они могли сказать друг другу что-нибудь важное, но не сделали этого.

Он ушел, бросив на Франческу прощальный взгляд. И расшифровать его смысл она не смогла.

Весь день СМИ крутили новости о Вито. Интервью с родственниками, друзьями, знакомыми. Реконструкции похищения, проводимые в студни. Плохо поставленные ролики, показывающие жизнь Вито. Графики с расположением пятен крови, обнаруженных на его одежде, выводы на основе траектории ее разбрызгивания и происхождения. Размышления высоколобых интеллектуалов, социологов и простых людей. Хэштеги: #свободутерезине, #высшаясправедливость.

Едва Анджела ушла в школу, а Эмма заснула, Франческа позвонила в дверь Фабрицио. Соседская маленькая девочка была одна, в темноте, или, того хуже, маленькая девочка была убита. И Франческа хотела поделиться с ним этим. И многим-многим другим, просто поговорить. О Терезе, о Вито и о них двоих. И больше всего ей хотелось его обнять. Дотронуться до него. У нее перехватывало дыхание, пока она ждала, когда он откроет дверь.

Она ждала. И ждала. Но он не открыл. Наверное, куда-то ушел, не слышно даже музыки. Ей пора возвращаться домой. Она попробует еще раз позже. Даже если каждая минута покажется вечностью.

В гостиной работал телевизор. Полиция продолжала давить на Вито, пытаясь вытащить из него правду. Что он сделал с Терезиной? Он ее кому-то передал? Или спрятал, и теперь маленькая девочка осталась в том тайном месте одна, без еды и воды? Он убил ее? Большинство было убеждено: Вито виновен, надо сделать все, чтобы он заговорил. Были те, кто призывал силы правопорядка пойти на жесткие меры. Но потом кто-то заявил, что консьерж невиновен, перечислив ряд очевидных нестыковок в ходе расследования, и тогда даже самые упертые внезапно изменили свое мнение. Люди меняли мнение по десять раз на дню, не меньше.

В семь вечера Франческа услышала, как открылись двери лифта. Она несколько раз звонила в квартиру Фабрицио, но того не было дома. А теперь он вернулся? Она собирала пазл с Анджелой и одновременно кормила Эмму. Прислушиваясь, замерла, держа на весу кусочек картона. Она ждала звука открывающейся двери квартиры Фабрицио и размышляла, как быть с девочками.

Но вместо этого открылась дверь ее дома.

— Папа! — Анджела вскочила на ноги.

— Пап! — повторила Эмма.

— Массимо? — спросила Франческа.

Через полчаса ей показалось, что она услышала, как открывается дверь квартиры Фабрицио. Но уже ничего не могла поделать.

В восемь все загрузились в лифт. Отец, мать и две дочери. Массимо приехал пораньше, чтобы извиниться (хотя он этого и не сказал). Ты мог вернуться вчера, когда я просила тебя, когда я умоляла тебя, когда ты обещал мне, минута за минутой, час за часом. Когда еще не было поздно. Он пришел домой с пакетом в руках и с виноватой улыбкой на лице. Протянул ей пакет, сказал:

— Я заказал столик в отличном рыбном ресторане. Нам понравится.

— Где? — обронила она, принимая пакет. — Мы должны вернуться пораньше, раз идем с Анджелой и Эммой.

— Тут неподалеку, — ответил он. — Десять минут на машине. Мне его порекомендовал коллега, — потом он улыбнулся ей, указывая на пакет: — Не хочешь открыть?

Внутри лежало платье. Светло-зеленое, на бретельках, длинное. Массимо попросил примерить, и девочки начали играть с юбкой.

— Покрутись, мама, покрутись!

И разве Франческа могла отказать им?

Они собрали девочек и вышли — из квартиры, из лифта, за ворота. Массимо с Анджелой застряли у клумбы: дочь хотела, чтобы папа рассказал ей о цветах, которые она сорвет. Франческа подошла к машине, усадила Эмму в детское кресло, села впереди и повернулась к малышке, чтобы убедиться, что всё в порядке.

А через пару минут, вновь взглянув через лобовое стекло, она увидела неподалеку другую машину, а рядом с ней — человека. Фабрицио. Стоит возле своего автомобиля. Красивый, высокий, невероятный Фабрицио. И он наблюдал за Франческой. Она почувствовала, как что-то прыгает внутри нее, от желудка до мозга. Она сидела в своей семейной машине и ждала мужа. Но на самом деле она хотела быть с Фабрицио.

И, надеясь, что Массимо не появится в эту самую минуту, улыбнулась ему. Фабрицио улыбнулся ей. Она посмотрела на него и попыталась одним взглядом сказать ему все, что хотела. Его улыбка стала еще теплей. Все существо Франчески потянулось к Фабрицио.

Но из подъезда выскользнула ярко накрашенная смуглая женщина с белокурой девочкой на руках. Захлопнула дверь хозяйским жестом и подошла к Фабрицио. И он только тогда, казалось, заметил ее присутствие. Женщина передала ему ребенка, он улыбнулся девочке, смотревшей на него немного застенчиво, поцеловал в щечку и нежно прижал к себе. Затем женщина обвила рукой шею Фабрицио, сжала его плечо. Просияла. Маленькая девочка на руках Фабрицио смотрела на взрослых круглыми голубыми глазами. На Франческу больше никто не обращал внимания. Все трое погрузились в автомобиль Фабрицио.

— Готовы? — спросил Массимо, запуская в их машину Анджелу и занимая водительское место. Такой счастливый.

Франческа подпрыгнула, словно до этого сидела в звуконепроницаемом пузыре и тот вдруг лопнул.

Анджела тоже со счастливым видом держала в руке букетик цветов.

— Мама, это… — начала она, но Франческа не услышала.

Массимо завел двигатель.

— Эй, Фра, — он погладил ее по голове. — У нас будет рыба на ужин и…

Но она не услышала и это.

Кто те женщина с девочкой?

Фабрицио тоже завел двигатель. Некоторое время они медленно ехали по узкой улочке, Фабрицио впереди, они сзади. Франческа, не отрывая глаз, смотрела на него. Перед знаком «Стоп» Фабрицио затормозил и подождал, пока сможет повернуть на виа Остиенсе.

Ей казалось, он смотрит на нее в зеркало заднего вида и говорит глазами: а теперь выйди из машины и иди ко мне. Иди ко мне.

Массимо что-то рассказывал. Она не слышала. Положила руку на ручку двери. Что ей делать? Она несколько секунд держалась за ручку, а потом стало поздно (для чего? там женщина и ребенок, кто они?) — машина Фабрицио тронулась и покатила по виа Остиенсе. Массимо ускорился, догнал ее, и Франческа повернулась к Фабрицио, но тот разговаривал с женщиной. На заднем сиденье, рядом с маленькой девочкой, стоял красный чемодан.

— …дочь? — услышала Франческа.

— Что? — сказала она.

— Я сказал: странно, а ты знала, что у нашего соседа есть жена и дочь?

Жена и дочь? Она покачала головой и не смогла, не смогла сдержать слезы, которые наполнили ее глаза и потекли по щекам. Все кончено! «Не попадись, Франческа», — сказал чей-то голос. Но она не могла не плакать.

— Эй, в чем дело? — повернулся к ней Массимо.

— Я так рада, что мы проведем вечер вместе, — всхлипнула Франческа, кротко улыбаясь мужу.

Он тоже улыбнулся и обнял ее.

Машины Фабрицио больше не было видно.

И все, абсолютно все было кончено.

Она позвонила в дверь. Позвонила снова.

Но Фабрицио не открыл. Ни в тот день, ни на следующий. Когда она выглядывала в окно, жалюзи в его квартире — в его спальне — были опущены.

А ты знала, что у нашего соседа есть жена и дочь? А ты знала, что у нашего соседа…

Чего она ждала? Что снова станет шестнадцатилетней девчонкой? Окажется в сказке? Все то хорошее, что случилось с ней, не могло длиться вечно. Все плохое, что случилось с ней, не могло ей навредить. Это было неразумно. Это не совпадало с тем, что произошло. Точнее, не произошло.

Франческа покачала головой. Возьми себя в руки.

Сколько раз за прошедшие месяцы она говорила: возьми себя в руки. Слишком много раз.

Трудно сказать, что происходило — и происходило ли? — на следующей неделе. Дни словно тонули в непроглядной тени. Но кое-что сохранялось в памяти.

Франческа помнила, как вели себя жильцы кондоминиума — единственные, кто никогда не менял своего мнения. Они настаивали: Вито ни при чем. Они были возмущены и обращались к остальным с призывами: «Оставьте невинных в покое. Вы зря тратите драгоценное время. Ищите нашу девочку». Сеть отвечала: «Закрой рот, кондоминиум смерти». Выходили статьи, изображавшие двор пристанищем заговорщиков. Все его обитатели определенно потворствовали похитившему ребенка чудовищу. Все были чудовищами. Франческа тоже.

Результаты ДНК-теста крови на одежде Вито задерживались. ДНК оказалась неполной, кровь смазанной, результаты противоречивыми — в СМИ появлялись новости, которые и новостями-то не были. После многодневной осады зеваки и журналисты покидали окрестности. Известие об исчезновении нашей Терезины быстро устаревали. В газетах, на телевидении, в социальных сетях об этом говорили все реже и реже.

Ночью Франческа слышала, как соседи болтают, но не знала, откуда доносятся звуки. Голоса становились громче, замолкали, и временами ей казалось, что жильцы поют хором, шепчутся, тянут странные литании. Она пыталась заснуть. Марика ходила взад-вперед сквозь красные ворота, обезумевшая, измученная, сильная. Она просто хотела узнать правду. Ее мужа Джулио больше не показывали ни по телевизору, ни в блогах.

Внезапно, несмотря на опасения Франчески, жильцы кондоминиума стали относиться к ней намного добрее. И однажды утром Колетт представила ее мужчине в темном костюме и с редеющими волосами, с которым выходила из дома, улыбнулась и сказала:

— Это Франческа, одна из нас.

Единственное яркое воспоминание о том периоде касалось Карло. Франческа не могла сказать, сколько дней прошло с тех пор, как стало известно о случившемся с Вито и об отъезде Фабрицио (два дня, три, неделя?). Тем днем, возвращаясь домой с девочками, Франческа встретила во дворе Карло. Время, когда он играл там с Терезой и Анджелой, казалось, осталось в каком-то другом мире. Подросток выглядел печальным, что-то рисовал на экране большого айпада. Франческа несла в рюкзаке новый высокий и тяжелый стульчик для Эммы. Старый начал разваливаться, и девочка могла упасть.

Карло поднял голову. Увидел ее.

— Вам помочь?

Нет, никаких проблем, собиралась ответить она. А вместо этого сказала:

— Спасибо.

Ацджела в восторге прыгнула на парня.

— Осторожнее, ты его свалишь, — сказала Франческа механическим, словно чужим голосом.

Карло вызвал лифт и поставил рюкзак на пол.

— Пойду, — улыбнулся он.

Она секунду колебалась, потом:

— Не хочешь бутылочку пива?

Бутылочку пива? Что ты такое говоришь. Карло смущенно посмотрел на нее. Он думает: чего хочет от меня эта старушка? Эта старушка одна-одинешенька, цепляется за кого угодно, даже за маленького мальчика?

— Прости, — сказала Франческа. — Ты рисовал, а я тебя оторвала. До скорой встречи, — она попыталась скрыть смущение.

Подошел лифт. Карло сказал:

— Я поднимусь, — он заговорщицки посмотрел на нее, понизив голос, добавил: — Но только если смогу покурить у вас, — он сделал паузу, глядя на девочек, — из окна.

— Да, иде-е-е-ем! — закричала Анджела и уже не умолкала.

— Хорошо ли это? Но… — Но мне нужно с кем-то поговорить. — Ладно, — сказала Франческа.

Дома Ацджела, вне себя от восторга, обрушила на Карло поток вопросов: «Хочешь поиграть в прятки? Хочешь посмотреть мои книги? Хочешь увидеть, какая мама красивая без очков?»

— Да, конечно, давай посмотрим, — ответил Карло.

Анджела сняла с матери очки и в восторге коснулась ее лица.

— Видишь, какая красивая?

— Да, — согласился Карло. — Очень красивая.

— Но так я ничего не вижу.

Франческа смутилась и попробовала забрать очки, но дочь, как обычно, сказала:

— Нет, вот так. Так ты красивая.

А она мягко возразила, как всегда:

— Дорогая, мама без очков не увидит твоего прекрасного личика.

Взяла очки, надела, принесла две бутылки пива. Они пили молча, Анджела наконец успокоилась и смотрела мультфильм с Эммой.

— Я покурю, ладно? — спросил разрешения Карло.

— Я обещала, — кивнула Франческа: — Но у окна. И я покурю с тобой…

Как стыдно быть настолько матерью, настолько старой! Она глотнула пива, внезапно ставшего даром небес. Сейчас она чувствовала себя почти счастливой.

Ее взгляд упал на айпад Карло.

— Что ты рисуешь?

— Портреты. Хотите посмотреть?

Да.

И говори мне «ты», прошу.

Это были грустные, меланхоличные портреты, очень красивые. Люди, которых Франческа никогда не видела. Их головы окружали прозрачные стеклянные сферы, будто часть скафандров. Тела — стройные и андрогинные, одежды — всегда белые. Иногда на заднем фоне виднелись лунные пейзажи.

— Ты отлично рисуешь, — она с искренним восхищением посмотрела на Карло.

— Моя мама тоже рисует! — встряла Анджела.

— Не кричи, пожалуйста, — Франческа попыталась заставить ее замолчать.

— Можно посмотреть? — спросил Карло.

— Там не на что смотреть. Я больше не рисую.

— Да ладно, Франческа. Ты же видела мои картинки, — он чарующе улыбнулся. Казалось, ему очень интересно.

— Давай, мама-а-а!

Франческа посмотрела на них обоих, и у обоих в глазах светилась надежда. Она сдалась. Передала ему ноутбук.

— Это книга, над которой ты работаешь? — спросил Карло, глядя на эскизы «Подруги-темноты».

— Это была моя книга, — Франческа пожала плечами, словно ей было на все наплевать. — Но я больше этим не занимаюсь. Поругалась с издательством. Ничего особенного, рисунки уродливые. Я же говорила, что больше не рисую.

Карло снова взглянул на эскизы «Подруги-темноты» и сказал несколько ободряющих слов, которые, однако, совершенно не подходили к обстоятельствам.

— Видишь, они тебе не нравятся, — констатировала Франческа.

— Нет-нет, они очень милые, — ответил подросток растерянно.

Она не хотела оставаться лицом к лицу со своей неудачей и закрыла крышку ноутбука.

— Я собираюсь выпить травяного чая, хочешь? Карло грустно кивнул. Они сидели в мрачном молчании. Она собиралась встать, когда снова вмешалась Анджела:

— Нет, мама, покажи ему женщину-лошадь!

— Женщину-лошадь? — Франческа посмотрела на дочь. — Откуда ты знаешь о ней?

— Видела и догадалась, — пожала плечами Анджела.

— Когда?

— Ну всегда, — сказала она. — Я же вижу тебя, мама.

Франческа схватила ее за руку:

— Что ты такое говоришь, идем со мной, будем готовить травяной чай.

И она отвела дочь на кухню.

Когда они вернулась в гостиную, выяснилось, что Карло снова открыл ее ноутбук и рассматривает что-то на экране.

— Что ты делаешь? — резко спросила Франческа.

Он напрягся.

— Прости, я открыл корзину. На мой взгляд, в корзине всегда больше всего такого… — начал он. И показал на экран.

Это были эскизы, которые Франческа рисовала ночью после того, как исчезла Тереза, и днем после того, как провела ночь в голубой спальне Фабрицио.

— Зачем ты тратишь время, рассматривая эти рисунки? Они ужасны, — Франческа попыталась отобрать ноутбук, но Карло оказался сильнее. Он посмотрел ей в глаза:

— Это неправда, Франческа, они классные. Классные, клянусь. Посмотри на них внимательно. Для своей книги… Ты их должна отправить издателю.

— Они отвратительны.

Но она все же посмотрела на экран и будто впервые увидела собственные эскизы. Они, пусть только набросками, один за другим, рассказывали историю. Горстка антропоморфных животных: белая тигрица, кенгуру со светлыми волосами, женщина-павлин и мужчина-лось, ее прекрасный муж — все они на первый взгляд могли показаться безмятежными и изящными, но на самом деле вызывали ужас. И среди них затесалась испуганная маленькая девочка со светлыми кудрями и голубыми глазами с золотыми искорками. Вот женщина-лошадь, о которой говорила Анджела (я же вижу тебя, мама), с волосами, собранными в хвост, с мертвенно-бледной кожей. Она держалась за руку с человеком-червем, грязно-желтым, с огромными глазами, в которых таились безумие и страх. А еще был учитель музыки синьор Мрак, весь черный, с виду — сущее чудовище, но, возможно, единственный, кто не вызывал страх.

— Я сейчас просто удалю их.

— Поверь мне, Франческа. Попробуй.

— Не говори так.

— Тогда я сам отправлю, — Карло с надеждой посмотрел на нее. — Давай, перешли их мне. Ты не будешь нести никакой ответственности. Что скажешь?

Франческу охватила эйфория, которая всегда охватывала ее раньше, когда она работала. Энергия охватила ее и встряхнула, будто котенка за шкирку. Это длилось всего секунду.

— Очень мило, но я сказала нет.

— Почему? Попытайся.

— Серьезно, Карло: нет.

Он посмотрел на нее:

— А что, если мы вместе напишем письмо с извинениями в издательство и отправим эти эскизы? Это точно начало книги. Ты могла бы назвать ее, ну, не знаю… «Клятва мрака».

Опять эта дрожь, эта энергия.

— Нет, — возразила Франческа, но уже не так уверенно.

— Давай, давай попробуем, что тебе стоит?

Франческа какое-то время молчала.

— Ладно, — прошептала она, — чего уж. Хуже не будет…

Карло довольно улыбнулся. Они действительно начали вместе писать электронное письмо редактору, и он быстро нажал кнопку «Отправить». Быстрее, чем Франческа успела передумать.

И именно тогда, в этот радостный миг, ей вспомнились хитрые глаза консьержки, лицо — возможно, нереальное — Колетт той ночью в машине, слова Марики об одежде, залитой кровью, внезапная доброта жильцов кондоминиума… Почему все так добры? И Фабрицио. Фабрицио был везде.

— Отправлено! — сказал Карло. — Может, тост? — он улыбнулся, как ребенок после удачной проделки.

Франческа улыбнулась ему в ответ, искренне.

— Да.

А потом на ее компьютере появилось уведомление от «Фейсбука». Карло и Франческа прочитали его одновременно. И испуганно переглянулись.

— Мама, иди сюда!

Франческа пыталась переварить новости, которые прочитала накануне вечером вместе с Карло.

Это было невозможно. Неужели такова правда? Неужели…

— Мама-а-а!. — Анджела толкнула ее.

Франческа что-то судорожно рисовала на подвернувшемся под руку листе бумаги, рисовала и думала, что всегда одержима одним и тем же, всегда одними и теми же мрачными образами. А сейчас она рисовала просто черные завитки, прорезающие бумагу, как лезвия.

— Мама-а-а! — рука дочери царапала ее икры.

— Ты делаешь мне больно, — Франческа посмотрела на Анджелу. Потом сказала мягче: — В чем дело, милая?

— Прости, мама, я думала, ты уже умерла, — девочка бросилась обниматься. — Я звала тебя целую вечность, а ты не отвечала.

Она сжала Франческу так крепко, что ее волосы, рассыпанные по плечам, натянулись и стали рваться.

— Все в порядке, детка. Что ты хотела мне сказать?

Лицо ее дочери озарила широкая улыбка. Она протянула ручку:

Пойдем, мама, мы там радуемся, и ты порадуйся.

За кого вы там радуетесь?

Анджела утащила ее за собой.

Малышка привстала на цыпочки, выглянула в окно и довольно заулыбалась. Франческа тоже выглянула. Будка Вито у ворот больше не была опечатана.

Внутри — это просматривалось и отсюда — сидел худой мужчина, старик, который, казалось, страдал от сердечной недостаточности. Незнакомец. Тщательно выбритый, опрятно одетый. Он смотрел в окно, проверяя, кто вошел, а кто вышел, почти незаметный на фоне неприступных красных ворот.

Растрепанная женщина — черные волосы с полоской отросших седых корней — в просторном и, возможно, не совсем чистом халате подметала асфальт перед будкой консьержа. Она смотрела в землю, но если бы вы могли увидеть ее глаза, вы бы испугались.

Синьора Нобиле была рядом с Вито и его женой: они вернулись.

Значит, это правда. СМИ не солгали. Вито невиновен, и воскресла не только надежда найти Терезу невредимой (что ты такое говоришь, прошло слишком много времени, эта маленькая девочка мертва), но и ужас: чудовище все еще бродит по округе.

Франческа подняла глаза и увидела, что все во дворе заметили возвращение Вито, все разом. Словно Микела Нобиле мысленно оповестила их. Как если бы во дворе обитало ползучее, скользкое существо, многоклеточный организм, который назывался «кондоминиум “Римский сад”» и представлял собой единую сеть толстых вен, соединяющих сердца жильцов и перекачивающий их кровь. Не исключено, так оно и было.

Они выглядывали из окон и с балконов — больше не приелись, как тараканы, а сияли, как маленькие солнца, — выходили во двор из подъездов и кладовок. Вито — исхудавший, на лице остались только глаза, теперь желтоватые, с сеткой капилляров, испуганные — выполнял свою работу, как и каждый день до этого, будто никогда не уходил, а обитатели шести домов подняли руки на уровень сердца и принялись аплодировать.

Это длилось несколько секунд или минут. Жена Вито стала еще усерднее мести двор, а сам Вито, несчастный старик, пытающийся сдержать слезы, с дрожащими губами, огляделся и, пока гремели аплодисменты, протянул синьоре Нобиле, которая радовалась, сложив руки на животике, кивала, улыбалась, конверт и сказал:

— Синьора, вам почта.

Анджела смотрела на соседей и на Вито. Кивала. Улыбалась. Аплодировала. Как все. Франческа покосилась на нее. Ребенок или взрослый, часть единого целого. Одна из них.

Наконец, после многочисленных недоразумений и задержек пришли результаты теста ДНК. То, что перепачкало одежду Вито, была кровь, но не Терезы, а, как и уверял Вито с самого начала, кровь самого консьержа.

Выходит, все произошло в соответствии с его показаниями: он поранился утром в день исчезновения девочки, а на следующий день отнес рубаху в прачечную, потому что боялся карабинеров. Это казалось странным — и на самом деле оставались те, кто не верил в эту версию, — но, видимо, так оно и было.

И это еще не все. Услышав от родителей, что Вито вернулся домой, сын семьи Сенигаллиа Марко — хилый на вид ребенок лет шести — залился слезами, когда шел на плавание с отцом:

— Я не хочу в тюрьму!

Его отец, стройный, загорелый, с рельефными мускулами, наклонился и обнял мальчика.

— Тебя не посадят в тюрьму, родной. Не волнуйся, — улыбнулся он. — Откуда у тебя такие ужасные мысли?

— Я не хочу в тюрьму! — ребенок кричал и пинался. Он бросился на землю.

Отец поднял его и осторожно усадил на скамейку у школы плавания.

— Что с тобой, Марко?

— Я взял мяч, — сказал он сквозь слезы.

— Какой мяч?

— Во… дворе.

— Не понимаю, родной. Перестань плакать и расскажи мне.

— В тот день… когда во дворе все кричали… — и он заплакал громче.

Через пару часов маленький Марко и его отец пришли в полицейский участок. Ребенку очень хотелось «во всем признаться». Никто не знает, как на самом деле прошла эта беседа и как такой маленький ребенок смог придумать настолько подробную историю. Но то, что передавалось из уст в уста, звучало примерно так. В день исчезновения Терезы Марко играл в прятки с ней и остальными детьми. Он затаился в кустах рядом с будкой консьержа у ворот, просидел там достаточно долго и уже предвкушал победу: его еще никто не нашел. Из своего укрытия он прекрасно видел Вито. Сидя в будочке, консьерж внимательно следил за всем, замечал любое движение, «каждый шевельнувшийся листочек». Как всегда. В какой-то момент Марко стало скучно. И вот тогда, поглядывая по сторонам, чтобы скоротать время, он увидел мяч. Ярко-красный, совсем рядом с воротами, близко к его укрытию. Ничей. Мальчик захотел достать мяч во что бы то ни стало. Но Вито сидел очень близко и наверняка заметил бы Марко. Этот застывший в будке человек «был похож на солдата». Мальчик, однако, не мог перестать думать о мяче. Это был самый красивый мяч, который он когда-либо видел. И он должен был достать его. Марко пригнулся и стал ждать подходящего момента.

Еще несколько минут. Еще немного. Марко не знал, сколько времени прошло. И вот наконец шанс: Вито покинул свой пост. Ребенок был очень взволнован и с огромной осторожностью готовился завладеть столь желанным предметом. Он заглянул в будку, чтобы убедиться, что там никого нет. И застыл. Вито оказался там, в глубине, но стоял спиной к двери — и, следовательно, обернувшись, вполне мог схватить Марко — в маленькой комнатушке с газовой плитой, примыкавшей к основному помещению. Он пил кофе.

Его жена стояла рядом — она тоже не смотрела в сторону Марко, — ждала, пока муж допьет, чтобы забрать чашку. Молчаливая, неподвижная, с протянутой рукой. Ребенок оцепенел. Он стоял, не в силах пошевелиться, будто совершил какое-то преступление. Консьерж допил кофе, отдал чашку жене и стал поворачиваться, чтобы вернуться на свой пост. Марко внезапно обрел способность двигаться, нагнулся, схватил мяч, прыгнул в кусты и убежал. Именно тогда раздались первые крики Марики.

Остальной разговор в участке, передаваемый из уст в уста, проходил примерно так:

— Ты случайно не видел, в то время, когда Вито пошел пить кофе, кто-нибудь входил или выходил из ворот? Мужчина, женщина или сама Тереза? — тихо и нежно спросила психолог.

Заплаканный Марко покачал головой. Ничего не происходило, ворота все время были закрыты. Он прятался рядом с ними и постоянно следил за этим направлением, чтобы никто не подобрался исподтишка.

— Потому что он мог отправить меня в тюрьму, — добавил мальчик; большие круглые слезы, как у клоунов, текли по его рубашке, и он не вытирал сопли.

Несколько минут молчания, затем бледный, сжавшийся в комок ребенок снова крикнул:

— Я не хочу в тюрьму!

Если Марко говорил правду, никто не входил во двор и не выходил из него. Но где же тогда Тереза? Может, её похитили, спрятали где-нибудь во дворе и увезли позже? Или она все еще тут?

«ПОЛИЦИЯ БЛУЖДАЕТ ВО ТЬМЕ. ГДЕ ТЕРЕЗИНА?» — спрашивал газетный заголовок.

Очень странно, что такой маленький ребенок так точно реконструировал факты, говорили люди. Это просто слухи или все правда? И если это правда, то ребенок сам решил сознаться в увиденном или его кто-то надоумил? И если да, то почему? Были скептики, которые с самого начала кричали про заговор жильцов кондоминиума. Были те, кто верил всему, что слышал, видел или читал.

После второго допроса в СМИ появилась информация, что ребенок противоречит сам себе. Перекрестный допрос вызвал большой резонанс, какой-то эксперт по детской психологии признал показания мальчика недостоверными. Вроде бы вторая версия полностью отличалась от первой. Те, кто верил в заговор, писали в «Твиттере» заглавными буквами: «ВОТ ВИДИТЕ??????!!!!???» Те, кто верил Марко, отвечали: «ДЕТИ ВИДЯТ ИСТИНУ!!!!» В конце концов, он был маленьким ребенком. Шести лет. Абсолютно нормально, что под грязными взглядами взрослых малыш запаниковал, растерялся, перестал понимать, что видел на самом деле. Но детям нужно верить: Марко говорил правду.

Карабинеры сделали единственное заявление: «Экспертиза младшего Сенигаллиа дала отрицательный результат. Мы изучаем другие варианты. Мы сделаем все возможное, чтобы вернуть домой маленькую Терезу».

Что обо всем думала Марика? Она постоянно повторяла; ей нужно, чтобы ее дочь вернулась домой. Ей было наплевать на чьи-то идеи и домыслы. Она просто хотела, чтобы расследование шло полным ходом. Она попросила представителей СМИ взять у нее интервью. Никто не пришел. После заголовков о консьерже, после шумихи со свидетельскими показаниями Марко СМИ публиковали новости неохотно, словно по инерции. Тем временем в центре Рима в результате утечки газа обрушился дом. Список погибших и инвективы против администрации здания, поиск выживших, фотографии жертв и их истории, «если вы перейдете по ссылке после небольшой рекламы», заполнили веб-сайты. Для карабинеров там тоже нашлась работа.

Марике пришлось самой записать видеообращение. Сначала она попросила мужа помочь со съемкой, но его руки, несмотря на горячее желание, ужасно тряслись, а обратиться с подобной просьбой ни к своим родителям, ни тем более к другим жильцам кондоминиума она не решилась.

— Не бросайте моего ребенка!

Впервые Марика отбросила маску силы и сдержанности.

— Не оставляйте ее одну! Я ее мать, я бы почувствовал, если бы она умерла! Я знаю, она жива! Она одна, и она боится, пожалуйста, помогите ей!

Она напечатала футболки с лицом Терезы, носила такую сама и раздавала всем, кого встречала. Плюшевый Робин Гуд стал еще более потертым, измученным. Первые несколько дней Марика, должно быть, часто стирала его. Теперь она этого больше не делала. У игрушки появились пятна на спине, порвалось ухо — будто его кто-то укусил, — со шляпы пропало перо, а мех на тельце засалился и стал жестким. В некоторых местах он совсем вытерся.

И только жильцы кондоминиума не сомневались — Марко сказал правду. Эксперт по детской психологии, безусловно, заставил ребенка отказаться от прежних показаний, сбив его с толку своим профессорским видом. Но соседи знали: мальчик ничего не придумывает. Они заявили об этом во всеуслышание и стали спокойно ждать. Это просто вопрос времени. Карабинеры прибудут и раскроют дело в один момент. Они вернутся во двор. Снова всех допросят. Привезут поисковых собак. Обследуют каждый укромный уголок.

Жильцы обратились в полицию:

— Еще раз допросите мальчика, ребенок не врет.

Но прошел день, другой, и никто не пришел, а средства массовой информации зациклились на обрушившемся здании: они писали о действиях карабинеров, гражданской обороны и пожарных, готовых отдать все силы для спасения того, что еще можно было спасти.

Жильцы шептались: нас бросили.

Но покой не вернется в их любимый двор, если не обнаружится похититель. И значит, им самим придется отыскать его.

Об этом никто и нигде не говорил, ни одна живая душа. Но, может, жильцы кондоминиума общались мысленно?

Они явно выработали четкий план. Каждую ночь Франческе мешали спать какие-то шаманские напевы. Но проснувшись, не слышала ничего такого.

Жильцы кондоминиума были единым телом — телом, вооруженным челюстями, которые непрерывно что-то жевали. И у этого существа был план. Ради его достижения оно сделает все что угодно.

Вдруг на всех окнах и балконах кондоминиума появились занавески и рольставни.

Франческа только что проснулась. Выглянула во двор и увидела слепые окна под навечно опущенными веками. Мертвые глаза. Должно быть, всё это установили ночью.

Соседи больше не улыбались друг другу так открыто и искренне, как раньше. Шторы были одинаковые: темно-зеленые портьеры, тяжело падающие на пол. Кто знает, что происходило за этими полотнищами. Франческа появилась в гостиной, перед ее глазами все еще стояли темные шторы. Она хотела поговорить об этом с Массимо. Хотела сказать: «Ты видел, что сделали наши соседи?» И обнаружила, что муж стоит на стремянке и вешает шторы. Такие же, как у всех.

— Где ты это взял?

— Попросил Колетт купить, — ответил он, балансируя на верхней ступеньке, — они показались мне очень симпатичными. Что скажешь?

Да неужели? И с каких это пор ты разговариваешь с Колетт? А еще они ужасны, Массимо, и ты это знаешь. Что с тобой происходит? Она собиралась сказать это вслух, но дом прошептал ей на ухо: «Заткнись, Франческа».

В тот день, когда она играла с Анджелой в «Модный показ»[31], ее взгляд упал на шторы. Темная, плотная ткань, а на улице стоит сумасшедшая жара. У нее перехватило дыхание. Анджела заметила, что мать смотрит на темно-зеленую ткань с воланами, подбежала и спряталась за ней. Потом завертелась вокруг своей оси, обернулась в штору:

— Мама, ты меня видишь?

Франческа посмотрела на дочь — та была похожа на мертвого мумифицированного ребенка — и с силой выдернула ее наружу.

Анджела начала кричать.

— Почему ты никогда не даешь мне играть, мама-а-а!

Сколько места на этой скамейке в нашем дворе! Мы с тобой, Массимо, сидим на ней этим воскресным утром. У тебя есть пара часов до работы, еще очень рано, и здесь, во дворе, только мы вчетвером. Ты только что положил газету на скамейку и проверяешь электронную почту в своем смартфоне, Эмма тихо сидит в коляске, листает маленькую тканевую книжку со стихами «Джеф на ферме», Анджела играет — я не спускаю с нее глаз, она всегда под моим присмотром. Я мешаю ложечкой кофе — принесла чашку из дома, чтобы выпить на свежем воздухе, — и смотрю на отражение.

Оно интересует меня больше того, что происходит вокруг.

Мы кажемся спокойными. Расслабленными. Счастливыми. Ты откладываешь телефон, рассеянно гладишь меня по коленке, берешь газету.

Я все время вижу Фабрицио.

Каждый проходящий мимо человек — мужчина или женщина — это он. Даже дети. Его квартира стоит закрытой уже неделю. Я не могу ему позвонить, мы не обменялись номерами. Но что толку? Его больше нет, его никогда не было.

«Ты знала, что у нашего соседа есть жена и дочь?»

Мы с тобой никак не можем поговорить. О Лондоне, куда ты скоро поедешь — я слышу, как ты взволнованно обсуждаешь это не со мной, а со своими коллегами по телефону. О соседях по кондоминиуму, о нас с тобой, даже о Терезе. Ни о чем. Не обсуждаем версию, что Марко Сенигаллиа говорит правду и, следовательно, чудовище — кто-то из нас. Я звонила карабинерам даже не знаю, сколько раз, узнавала, что делать дальше. Я не сказала тебе об этом. Наконец мне удалось поговорить со старшим сержантом Борги. Она подтвердила то, что писали газеты: показания младшего Сенигаллиа признаны достоверными. Я спросила ее, следует ли нам уехать отсюда (и куда?). Она рассеянно ответила: «Вы и ваша семья в безопасности. Пожалуйста, не мешайте нам работать». Это было похоже на автоответчик. Вы и ваша семья в безопасности — что это значит, Массимо? Я пыталась перезвонить, но безуспешно. Что, что, черт возьми, мне теперь делать?

Если, как говорят карабинеры, сын Сенигаллиа не лжет, чудовище здесь, ты понимаешь, Массимо? Почему мы никогда не говорим об этом? Оно может наблюдать за нами прямо сейчас.

Возвращаясь домой и отправляясь на улицу, я смотрю на дверь Фабрицио. Он единственный, с кем я могла бы сейчас поговорить. Только он никогда не вернется. У него есть жена и дочь, о которых он мне не рассказывал. Хотя много ли мы говорили? Но ему тоже нельзя доверять. Как и всем остальным.

«Что мне делать?» — спрашиваю я каждый день у дома, пока хлопочу по хозяйству, ведь я хорошая мама.

«Поверь мне, Франческа, — говорит мне дом. — Пока мы друзья, все будет хорошо».

Я говорю только с домом.

Ты берешь газету, и я вру себе, что этот перепачканный типографской краской лист бумаги может рассказать нам, где находится Фабрицио, и сообщить, когда он вернется. Ты что-то читаешь, не знаю о чем. Затем отрываешься от газеты. Хочешь сказать, что там больше не пишут о Терезе?

Что боишься за своих дочерей? Или спросить, что с нами случилось, Франческа, что с нами происходит? А может, тебя восхищает утреннее солнышко? Скажи мне что-нибудь, что угодно.

И ты действительно открываешь рот. Я жду, я не могу заговорить, если ты не сделаешь этого первым. Я могла бы все тебе рассказать. Но ты просто улыбаешься мне. У меня есть мгновение, в которое я могу втиснуться, трещина, в которую стоит пролезть, чтобы удержать тебя, но я говорю:

— Тебе пора?

На самом деле, может, этой фразой я не отпускаю, а прогоняю тебя? Может, у тебя оставалось десять минут или час, но я разрушила чары. Может, из-за этого ты больше ничего мне не рассказываешь? Уже несколько месяцев.

Ты смотришь на часы, отвечаешь немного растерянно:

— Да, вообще-то да.

Целуешь дочерей, и я вижу, что ты смотришь на них испуганно, с отчаянием, но когда поднимаешь взгляд на меня, выглядишь как обычно. Прощаешься. Уходишь. Ветер подхватывает газету, я не успеваю ее схватить. Черная, как ночь, фотография, на которой видны два очень сердитых белых глаза, ползет по песочного цвета плитке, которой вымощен двор. СМИ больше не пишут о Терезе и Вито. И никто о них не говорит. Даже здесь. Пожилая, изысканного вида дама, наклоняясь, чтобы поднять газету, укоризненно смотрит на меня. Не могу сообразить, кто она. Возможно, это Колетт, хотя…

Она делает вид, что тоже не узнает меня — имитирует, ведь мы в двух шагах друг от друга, — и шагает со свернутой газетой в руках к урне. Сквозь шорох падающего листа бумаги я слышу ее слова:

— У некоторых нет ни капельки стыда.

Каждый день, даже в это воскресенье, мне звонит редактор. Сердце заполошно бьется, но я не отвечаю. Как мне только в голову пришло отправить ей те эскизы? Стоило хорошенько подумать. Я получаю голосовое сообщение, Анджела включает его (откуда она все знает?), и комнату оглашает голос редактора: «Материал, который ты мне прислала, это просто что-то невероятное, я никогда такого раньше не видела!» Она очень взволнована. Тогда я набираюсь смелости и перезваниваю ей.

— Фра-а-а! Как приятно наконец-то тебя услышать! Я просто в восторге! «Клятва мрака» — это бомба! Вот он, наш проект! Наконец-то! Я раздала эскизы всем в издательстве. Нам безумно нравится, Фра, безумно. Эта книга — просто джекпот.

— А как насчет «Подруги-темноты»? — недоверчиво спрашиваю я.

— Это мусор. Вот настоящая ты. Джекпот, Фра.

Я уже думаю, как запустить проект, доверь это мне.

— Но… я… — у меня колотится сердце.

— Когда планируешь закончить? — спрашивает меня Ева.

Даже не задумываясь, отвечаю:

— Через пару недель.

Редактор искренне смеется:

— Ты гений, Фра, ты всегда была гением.

Потом отключается. Я инстинктивно улыбаюсь, глядя на телефон, и внезапно чувствую себя довольной, счастливой, и дом говорит: «Вот, ты забываешь Терезу».

«Если мне суждено что-то забыть, дай мне забыть Фабрицио».

«Ты заслужил побыть один, без нас», — сказала она дому. Взяла девочек и ушла.

Она ощущала что-то — что-то вроде маленького настоящего счастья? — после разговора с редактором. И хотела подержать это чувство в руках, согреть его, заставить расти, а не потерять из-за споров с домом.

Они вышли за ворота и сразу повернули в «Бар Мэри» — ведь стояло отвратительное воскресенье, такое же мерзкое, как все другие воскресенья, и с ним не хотелось иметь ничего общего. Эмма в коляске, Анджела бегает вокруг.

Барменша улыбнулась Франческе.

— Кофе, горячее молоко и круассан с шоколадной начинкой, — сказала она.

— Конечно. Как дела? — поинтересовалась барменша.

Как дела? — Видишь, это ты на самом деле не хочешь ни с кем дружить. Ты могла бы спросить ее, а не сразу нагружать заказом.

Франческа выпила кофе за стойкой. Время от времени давала Эмме глотнуть горячего молока. Анджела о чем-то болтала, стоя перед муралами на стене бара и время от времени откусывая от круассана. Барменша разговаривала с другим клиентом. Франческа чувствовала себя хорошо.

— Привет, — она услышала рядом с собой теплый голос. Голос, который хорошо знала.

Она обернулась. Ее сердце сильно забилось.

— Привет, — сказала она.

Фабрицио! Он неизвестно откуда взялся и когда пришел. Он был прекрасен. Волосы немного отросли, появилась бородка. Он смотрел на Франческу и не собирался отворачиваться или уходить.

— Ты, наверное, думала, что я сбежал. И мне все равно, — он, не отрываясь, смотрел на нее.

— Я думала, ты отправился в путешествие с женой и дочерью. О которых ничего мне не говорил. Но тебе и не надо со мной ни о чем таком говорить.

У меня тоже есть муж и две дочери.

Он взял ее за руку посреди бара, где их могли увидеть десятки людей, но жильцы кондоминиума крайне редко посещали это заведение. Франческа потому сюда и ходила. Чтобы не видеть эти ужасные лица.

Он не убирал руку.

— Ты можешь делать и думать все, что захочешь, Франческа. Тебе решать. Но у меня нет ни жены, ни дочери. У меня никого нет. Я просто хотел тебе это сказать.

Он выпустил ее руку. И собрался уходить.

— Как ты меня нашел? — спросила она, повышая голос, чтобы остановить его.

— Я очень хотел сказать тебе все это. Думал только о тебе. И решился проследить.

— Но где же, черт возьми, ты был все это время, Фабрицио? Где?

— Та женщина, которую ты видела… Она жена моего отца. Ей тридцать лет. Ему семьдесят. У них двухлетняя дочь. Веришь? Мой папа всегда был дураком и засранцем. Я всю жизнь пытался не быть таким, как он. Почти с самого рождения.

— Ты так внезапно уехал, ничего мне не сказал. Даже не пытался меня предупредить. Это так ты не думаешь ни о чем, кроме меня?

— Мой отец болен. Я ему понадобился. Как всегда, — он посмотрел на стакан, который заказал. Выпил. — Он живет в Болонье. Я должен был пожить там, пока он не придет в себя. Я знаю, это было слишком долго.

Франческа смотрела на него и не знала, верить или net.

— Ты мне не веришь. Ты права. Я тоже не поверил бы. Но я должен был тебе сказать. Я просто хотел вернуться к тебе, Франческа.

Она покачала головой.

— Я верю тебе.

— Даже если все так странно выглядит?

— Да, — и она засмеялась.

Подошла к нему, взяла за руку и оказалась очень близко. И вдруг глаза Фабрицио потемнели. Он оттолкнул Франческу.

Она испугалась.

— Что случилось?

— С тобой все в порядке, дорогуша? — услышала она голос рядом. Обернулась. Колетт!

Что эта дамочка делает в моем баре? Она никогда сюда не заходила. Что ты здесь делаешь? Ты за мной следила? (Ты видела меня во дворе.) Но почему они, сначала Фабрицио, а затем Колетт, оказались здесь, в этом баре, где Франческа никогда никого из них не встречала? И, черт возьми, что видела Колетт? Зал начал медленно кружиться. Франческа взяла на руки Эмму, словно щит.

— Ты бледная, — бросила Колетт, словно Фабрицио тут и не было.

— Добрый день, — поздоровался Фабрицио.

И только тогда Колетт быстро кивнула ему в знак приветствия. Франческа почувствовала, что у нее подгибаются ноги.

— Простите, мне пора. Желаю хорошо провести воскресенье, — сказал Фабрицио, серьезно и пристально глядя на Колетт.

Через несколько секунд он действительно ушел. Франческу окутал аромат Колетт, очень хороший парфюм, внутри которого таилось что-то резкое, от чего сжимались кишки.

Встреча с Фабрицио превратилась в тающий сон. Теперь ее окутывал только аромат француженки.

На Колетт было длинное платье цвета охры и маленькое коралловое ожерелье. На пальцах правой руки — три золотых кольца, очень тонких, почти незаметных. Ногти были покрыты темно-бордовым, почти черным лаком, идеальный маникюр. Или лак был просто черным? На мгновение, когда она легко, словно перышко, подняла высокий табурет и села у стойки рядом с Франческой, не спрашивая разрешения, платье на ее груди сдвинулось на несколько миллиметров. Франческе показалось, что она увидела тень маленькой уродливой татуировки. Но Колетт сразу поправила платье, и татуировка исчезла. Может, померещилось? Но Эмма тоже смотрела на грудь Колетт.

— Дай мне, — сказала она и указала на ее грудь. — Посади ее в коляску. Давай, дорогуша, ты не должна все время держать девочку на руках. Твои дочери и без того слишком избалованы.

Франческа посадила Эмму в коляску, будто выполняя приказ. Слава богу, малышка не возражала. Франческа больше не слышала никаких звуков в баре, она огляделась и увидела толпу людей. Их губы шевелились, но из них не вылетало ни единого звука. Они мешали ложечками в чашках, пили, ели, шевелились. Но не издавали ни звука. Она могла слышать только голос Колетт, видеть только глаза Колетт. «Дом?» — попыталась позвать она.

— Сядь, дорогуша, — велела Колетт.

Франческа взяла высокий стул. Села.

— Видела? Мы были правы. Похититель не Вито, — и француженка посмотрела на нее. — Я не помню, как ты голосовала на собрании, — голос Колетт звучал вкрадчиво, но четко и ясно. — За то, что он виновен или что арестован напрасно, — она снова посмотрела на нее, прямо в глаза. Будто два крючка вылетели из глаз Колетт и вонзились в глаза Франчески.

— Невиновен, — обронила Франческа.

Колетт молча продолжала смотреть на нее. Взгляд, в котором было что-то томное, обволакивающее. Пожилая дама была красивой.

— Да, ты права, — наконец кивнула она. — Я только сейчас вспомнила. Идеально.

Колетт пронзала Франческу взглядом.

И та больше не чувствовала ни тепла, ни холода, ни даже собственного тела.

— В любом случае, поскольку мы обе случайно оказались здесь… — ожерелье француженки сдвинулось, будто по своему собственному почину, приковывая к себе внимание Франчески. — Я хотела спросить, не могли бы вы прийти сегодня вечером немного пораньше? Микела быстро устает и поэтому…

Сегодня вечером? Куда?

Глаза Колетт, миндалевидные, с удлиненными уголками, смерили ее сверху донизу. Она улыбнулась самой невинной улыбкой, какая только могла существовать на свете.

— Массимо сказал тебе об ужине, не так ли? Ужин у меня дома, — она сделала паузу. — Ой. Он ничего тебе не говорил?

У тебя дома, подумала Франческа и только тогда поняла, что никогда раньше не видела ее квартиру. «Массимо? Ужин? Какой ужин?» Но ее разум все еще пребывал в тумане, искрящемся каплями росы.

— Да, конечно… Конечно, да.

У Колетт были желтые глаза, как у какой-то дьявольской твари. Она улыбнулась, соскользнула со стула.

— Значит, увидимся позже. — Сделав пару шагов, Колетт развернулась и, хищно глядя на Эмму, рявкнула: — Думаю, твоей дочери нужно сменить подгузник. Сейчас же, Франческа.

— У нас сегодня ужин с Колетт? — этими словами Франческа встретила мужа, едва тот переступил порог («Дом?» — «Что такое?» — фыркнул дом. «Для начала прости меня». — «Я прощаю тебя, Франческа, я всегда тебя прощаю»).

— Да, — тихо сказал Массимо, — кстати, я думаю, мы опаздываем.

— Ты мне ничего не говорил.

— Вылетело из головы, прости. Колетт пригласила нас к себе. Всех жильцов. Ты против?

Всех.

— А когда ты ее видел?

— Она позвонила мне. Это так мило, я рад, что нас пригласили. Первое приглашение на ужин с жильцами кондоминиума. Там будут все.

Все.

И с каких это пор вы с Колетт стали так близ — ки? С каких это пор у Колетт есть твой номер?

«Можно спросить у тебя, дом?»

«Нет, — сказал дом. — Улыбнись и скажи: это пре красная идея».

— Хорошо, — обронила Франческа.

«Я велел тебе сказать: это прекрасная идея!» — грянул дом. Франческа молчала.

— Давай, Фра, идем, мы уже опаздываем, — Массимо сиял, словно новенький кофейник. — Анджела! Идем!

И он взял на руки Эмму.

Потом поправил галстук, гладя в зеркало в коридоре, и открыл дверь.

На лестничной площадке чужого дома находились муж, жена, две дочери и бутылка вина — в руке мужа. Приятно пахнущие. Хорошо одетые. Семья. Дьявол, заточенный в теле Франчески, бешено молотил кулаками, пытаясь выбраться наружу.

Колетт им открыла. Впервые кто-то из жильцов кондоминиума распахнул перед Франческой двери своего дома. Они провели в «Римском саду» почти полгода, но встречались с другими жильцами только во дворе. И еще некоторые приходили — вламывались? — к ней домой. За все это время единственным домом, который она видела, был дом Фабрицио (и Марики в день допроса, но Франческа не хотела об этом думать).

Мы все будем там. Дьявол в ее теле сказал: «Теперь ты снова увидишь Фабрицио».

Колетт была одета в легкий шелковый костюм цвета ржавчины, на пальцах три маленьких золотых кольца, лак на ногтях под цвет костюма, золотистые волосы уложены идеальными локонами, духи — ее духи — с великолепным ароматом… с той почти незаметной ноткой, той странной ноткой, которая растеклась по телу Франчески, пока они обменивались имитационными поцелуями.

Все уже были внутри. Фабрицио-Фабрицио-Фабрицио. Жильцы кондоминиума разговаривали и улыбались. Квартира Колетт, наверное, была не больше, чем их с Массимо, но казалась бесконечной. Дом женщины, которая долго жила и много путешествовала; на стенах — старые фотографии Колетт с мужем на фоне красивых пейзажей, старинные картины в отреставрированных рамах, блестящий пол, чистый и стильный. Франческа искала глазами Фабрицио, но не могла не заметить, что Колетт тепло, очень тепло, поздоровалась с Массимо и обняла его, как друга, как сына. И Анджела тут же вклинилась в толпу жильцов, без раздумий бросила мать, стала играть со взрослыми и детьми, и даже Эмма переходила из рук в руки, радостно повизгивая и лепеча. Жильцы кондоминиума с таким воодушевлением встретили Массимо и девочек, будто знали их всю жизнь. Даже Колетт, которая всегда игнорировала малышек, теперь ласкала и целовала их, а те весело смеялись. Массимо отдал Колетт бутылку вина и принялся болтать с соседями, как с давними друзьями. Будто знал весь кондоминиум, как свои пять пальцев. Будто давно к нему привык.

— Когда ты успел здесь побывать? — шепотом спросила его Франческа, пока жильцы наливали себе выпить.

Её окликнула Микела Нобиле, обвила руками за шею. Она была красива.

— У тебя просто великолепный муж, — сказала она Франческе, — тебе страшно повезло.

С каких это пор Массимо так хорошо знает этих людей? Познакомился, когда вешал шторы, такие же, как у всех? Или это случилось раньше, когда он начал поздно возвращаться с работы? Или еще раньше?

С ней, конечно, тоже говорили. Но с такой же отстраненной добротой, как всегда. Они приглашали выпить, сесть, закусить, хвалили ее потрясающие волосы, фантастическое платье, дочерей, которые были как два сокровища. Да, но…

«Дом? — спросила Франческа. — Что происходит?» Но дом был далеко и не мог ей ответить. А Фабрицио? «Там все будут», — сказал Массимо.

Сейчас я его спрошу, иначе умру. Что делает Фабрицио? Он придет?

Ты сумасшедшая, закрой рот и улыбайся.

Этот голос, который с ней говорил, не мог быть голосом дома. Дом был похож на мать: ее советы делали Франческу лучше. Направляли на правильный путь, позволяющий встретиться с миром лицом к лицу.

— Привет, Франческа, как поживаешь?

Она повернулась и увидела Карло. «Успокойся, — казалось, говорил взгляд подростка, — дыши». Она ему улыбнулась: «Да». Они выпили по бокалу — она вина, он колы, — стоя рядом, в тишине.

Фабрицио вот-вот придет, сказала себе Франческа. Колетт попросила минутку внимания.

— В такие мрачные моменты, как этот, — возвестила она с вершин своей власти, — очень важно встречаться и поддерживать друг друга! Давайте помнить каждую минуту о Марике, Джулио и бабушке с дедушкой пропавшей малышки. Мы для них надежда и опора. И давайте всегда помогать друг другу. Не будем забывать, кто мы такие, — она улыбнулась, источая храбрость, — будем рядом.

Все они посмотрели друг на друга, будто Колетт только что прочитала «Отче наш»[32], а потом приступили к ужину.

Он просто опаздывает. Придет.

Франческа заставила себя съесть незнакомое блюдо с пряностями. Когда он придет? Она даже не знала, как называлось это блюдо. Специи ощущались очень остро. Она открыла рот. Сунула туда вилку с едой. Прожевала. Проглотила. Выпила. Она улыбалась в ответ тем, кто улыбался ей. Отвечала тем, кто задавал вопросы. Болтала, как если бы хорошо умела болтать.

Просто нужно подождать. Фабрицио придет. Но когда легчайшим штрихом в минуту тишины ее ушей коснулись звуки музыки, музыки Фабрицио, той, что теперь была ее музыкой, сердце Франчески разбилось и осколки прозвенели: его не пригласили. Он не придет.

Дайте мне послушать эту музыку. Хотя бы дайте мне послушать мою музыку.

Но ей показалось, что, как только заиграла виолончель, жильцы стали говорить громче, подняли шум Все пошло в ход: столовые приборы, смех, стаканы, шаги, болтовня, кастрюли, крышки, дети — все что угодно, лишь бы заглушить эту музыку.

— Франческа, дорогуша.

Колетт, похоже, обращалась к ней не в первый раз, поскольку все замолчали и уставились на нее, и мелодия, чистая и прозрачная, хоть и звучала далеко, заполнила все пространство. И Франческе было невыносимо сложно сидеть тут, а не броситься ей навстречу.

— Прости, Колетт, — улыбнулась она хозяйке дома. — Я слушаю.

— Ты не могла бы принести хрустальные бокалы? Мы с мужем, — ее взгляд смягчился, — купили их много лет назад. Целую жизнь назад. В поездке по Америке. Я уже немолода, — она огляделась, и все улыбнулись, будто эти слова произнесла двадцатилетняя женщина, — и мне приходится беречь силы… И я буду тебе очень признательна, если ты принесешь эти бокалы… для меня.

Для меня. Буквы «д», «л», «я», «м», «е», «н», «я» кружились перед глазами Франчески. Почему Колетт попросила ее? Почему не обратилась к кому-то из близких друзей (одному из членов семьи)? «Они в кладовке, последняя дверь слева, на нижней полке», — сказала Колетт, и эти слова мягко вытолкнули Франческу из гостиной, дальше по коридору, на кухню. Все прекрасно знали, где стоят бокалы.

Здесь музыка Фабрицио была не слышна.

Наклонившись, чтобы достать бокалы, Франческа уловила шелестящий шум, доносящийся из гостиной. Казалось, там все перешли на шепот. О чем говорили эти люди? Франческа беззвучно достала бокалы. Нужно торопиться. Где поднос? А, вот он! Так, всё на месте. Теперь быстро назад. И как можно тише.

Франческа затаила дыхание, стараясь сохранить баланс и донести чертовы стекляшки без единого звяка. Выскользнула из кухни. Беседа в гостиной шла своим чередом. Слов разобрать не удавалось. Она двинулась по коридору. Стремительно. Тихо. Что-то пошло не так. Что-то было абсолютно неправильным. Она остановилась в шаге от двери, где ее не могли заметить. Прислушалась, ни секунды не сомневаясь, что соседи шепчутся о ней. Затаила дыхание. Но не могла ничего разобрать. Осторожно заглянула в гостиную — сердце колотилось — и увидела, как они склонились над столом, вытянув шеи, чтобы быть ближе, чтобы не повышать голос. Словно чертовы черепахи. Она снова прислушалась. Что вы говорите? Речь шла о ней? «Твоя душечка-жена — такая шлюха, дорогой Массимо».

Но я ничего не делала!

В ее голове, в сердце, в каждой клеточке ее тела стучали молоточки. Вы сплетничаете обо мне? Соседи не умолкали. Слов было не разобрать. Она очень скучала по Фабрицио.

Сперва животик. Затем груди (уже налившиеся молоком). Потом тело. Потом лицо. Улыбка. Улыбка, скрывающая угрозу?

— Франческа нашла бокалы! — громко прощебетала Микела Нобиле.

И тут же бормотание превратилось во вполне себе обычную болтовню: столовые приборы, стаканы, смех, стулья двигались. Как ни в чем не бывало.

Значит, они действительно говорили о ней! Этот ужин — ловушка для Франчески? Они хотели разлучить ее с Массимо? Почему? Что она сделала этим людям? Они не подумали о ее семье? О ее маленьких девочках? Настал момент, которого она боялась уже несколько недель, момент, который, она знала, наступит: жильцы всё рассказали Массимо о ней и Фабрицио? Последний раз?

Микела Нобиле осторожно взяла поднос из рук Франчески. Ты ведь знаешь, что я догадалась: вы отослали меня, чтобы поговорить обо мне в мое отсутствие. И я знаю, что вы что-то задумали. Чего вы хотите от меня? Чего вы хотите от моего мужа? Чтобы он стал одним из вас? Он уже один из вас? Не верю. Не знаю. Но ты, Микела, знаешь, я поняла: вы что-то замышляете, и теперь, черт побери, хоть раз скажи мне, скажи прямо в лицо, какого дьявола тебе и вам всем от меня надо. И позволь мне ответить, что я об этом думаю. Просто выслушай. Никто не повернулся и не взглянул на Франческу, словно ничего не произошло.

— Давай, дорогая, не стесняйся, — Микела пригласила ее в гостиную. — Давай, ты одна из нас, — она слегка подтолкнул Франческу.

Из нас.

Массимо даже не взглянул на нее. Он казался очень спокойным. Ждет, пока они вернутся домой, чтобы сказать ей, что она стерва, шлюха и что их жизнь кончена? Вы всё рассказали моему мужу? Ладно, гребаные придурки. Теперь я скажу вам все, что о вас думаю, самодовольные лицемерные уроды, а потом заберу свою семью и расскажу вам, какие вы на самом деле ублюдки, и уеду…

Но как только она вошла в гостиную, эти мысли растворились в воздухе, исчезли.

Она села за стол, ее приветствовали улыбками. Знаменитый актер сказал несколько эмоциональных слов о Терезе и ее семье, все кивали и выглядели опечаленными, но это была общая сладкая печаль, несущая не отчаяние, а утешение. Затем элегантно, без перехода он принялся рассказывать увлекательные смешные случаи из жизни. Он импровизировал, разыгрывал неизвестную ей роль из какого-то фильма, и все аплодировали и смеялись. Жена актера налила игристое вино в бокалы, которые принесла Франческа. Даже дети с широко распахнутыми глазами и открытыми ртами смотрели на выступление знаменитого актера посреди гостиной. Он и правда хорошо играл. Настоящий талант. Франческа поймала себя на том, что искренне улыбается одной из его шуток. Затем она подумала, что произойдет, когда они с Массимо выйдут из дома Колетт. Ее захлестнуло чувство вины. Что она сделала со своим мужем? Со своими дочерьми? Что на самом деле сделал с ней Массимо, чтобы заслужить это? Заставить ее всем, абсолютно всем рискнуть? Она огляделась. Но когда жильцы кондомимиума подняли бокалы, произнося тост: «За “Римский сад”!» — она тоже сказала это вместе с остальными, будто стала одной из них.

Когда они вернулись домой, было уже очень подано. Анджела спала на руках у отца, Эмма — на руках у матери. Как в старые добрые времена, когда они жили в Милане и у них были друзья. Близкие друзья. Они ходили гулять по вечерам. По выходным часто брали машину и отправлялись исследовать город, предместья или окрестности.

Они раздели девочек, стараясь не разбудить. Уложили в кроватки. Укрыли. Как всегда делали раньше.

— Хочешь еще бокальчик перед сном? — спросил Массимо.

Она ждала удара. Массимо сровняет ее с землей своим гневом или уничтожит своим разочарованием? Она почувствовала, как подкосились ноги. Хочешь еще бокальчик перед сном?

Бокальчик перед сном. Он хочет со мной поговорить. Это явный признак. Он уже целую вечность не предлагал выпить, перед тем как забраться в постель. Франческа попыталась прочитать выражение его лица. Что ты мне скажешь?

Хочешь еще бокальчик перед сном?

Да. Она совсем не возражает. Она села на диван.

Он принес два бокала белого вина. Устроился рядом. «Дзинь», они выпили. Она ждала. Сейчас. Сейчас начнется. Боялась ли она? Да, даже больше, чем думала. Я тебя разочаровала, мне так жаль. Я не хотела тебя разочаровывать. Он улыбнулся ей. Она улыбнулась ему. Он налил еще вина. Они снова выпили. За окном плыла гигантская огненно-красная луна. Луна конца света, она была прекрасна. Массимо допил. Поставил бокал на стол. Франческа тоже допила и поставила свой бокал рядом с его бокалом.

— Франческа, — сказал Массимо спокойным нежным голосом. А вот и оно. Ударь сейчас. — Ты же знаешь, что я тебя люблю?

— Я тоже тебя люблю, — ответила Франческа.

А то, что произошло потом, имело привкус прошлого — мирного, здорового и правильного, — и хватило всего мгновения, чтобы оно стало настоящим. Достаточно было захотеть. И казалось: все вернулось.

Значит, все это моя паранойя. Я вечно придумываю веяную фигню. Он ничего не знает. У меня еще есть время. Позже, засыпая, Франческа подумала, что, возможно, на ужине не происходило ничего странного. И нет никакого заговора против нее. Все просто: друзья, объединенные одним двором, собираются и ужинают вместе, чтобы почувствовать себя ближе и не думать об исчезновении ребенка. Чтобы обнимать, защищать и заботиться. Большая семья. И ее семья тоже.

Залитые светом неоновых огней проходы между рядами супермаркета были неестественно безлюдны, словно наступил апокалипсис. Эмма сидела в тележке и указывала на все, что видела, что-то радостно лепеча. Анджела трусила рядом со своей сестрой и матерью, затем подпрыгнула и, промчавшись по проходу, исчезла из поля зрения. Франческа вздрогнула, как от удара, и бросилась с тележкой догонять дочь.

— Анджела, вернись! — закричала она.

Догнала. Присела на корточки, чтобы сравняться в росте, и мягко постаралась вдолбить в голову дочери, что та не должна убегать от матери.

— Ты можешь играть сколько хочешь, но только там, где я могу тебя видеть. О’кей?

— Хорошо, мама.

Взгляд Анджелы лучился такой искренностью, что Франческа обняла ее и поцеловала. Эмма протянула ручки из тележки, Франческа взяла малышку на руки и потом обняла и поцеловала обеих девочек. Быть матерью — это не просто череда обязанностей и жертв. Быть матерью — это прежде всего вопрос любви.

Они остановились в отделе с фруктами. Анджела с прозрачным полиэтиленовым пакетом в руках рассматривала персики, вишни, абрикосы. Франческа занималась покупками немного дальше.

— Здравствуйте, синьор, — услышала она голос дочери, выбирая сыр в отделе по соседству с фруктовым.

Здравствуйте, синьор.

Она резко повернулась, готовясь убивать.

Рядом с Анджелой стоял Фабрицио.

— Привет, Анджела, — сказал Фабрицио. — Как дела?

Девочка, никак не отреагировав, принялась складывать в пакет зеленые цукини, фиолетовые баклажаны, красные помидоры.

Фабрицио приближался к ней.

Вали отсюда, скомандовала себе Франческа. Разворачивайся на каблуках, бери дочь и уходи. Закрой эту главу. Навсегда. Прощай. Вали отсюда. Взгляды жильцов кондоминиума повсюду. Они видят то, чего не видишь ты. Она покосилась на него. Ты спаслась один раз, но ты не сможешь спасаться вечно.

Анджела в овощном ряду напевала колыбельную, которую мать пела Франческе, когда та была маленькой. «А — авантюристы, Б — бравые ребята, В — это воришки, избежавшие расплаты».

Фабрицио подошел к ней.

— Как ты снова меня нашел? — спросила она.

— Выследил, — с улыбкой ответил он. И попытался обнять ее.

Она отстранилась.

— Не волнуйся, никого нет. Я проверил, — сказал Фабрицио.

Они смотрели друг на друга.

Она отвернулась и наклонилась, чтобы взять банку помидоров без кожуры.

— В чем дело, Франческа?

Она положила очищенные помидоры в тележку.

Взяла банку консервированного тунца.

— Мне нужно идти, извини, — она сжала руки на ручке тележки.

Сидевшая в ней Эмма была настоящей, реальной, в отличие от того, что происходило тут.

— Франческа, — Фабрицио положил руку ей на плечо. — Скажи мне, что происходит?

Теперь она посмотрела на него.

— Мне правда нужно идти.

Он убрал руку с ее плеча.

— Ладно.

— Слушай, — сказала она. Он остановился. — Из-за тебя у меня проблемы. Эта гребаная игра, Фабрицио, эта наша игра слишком опасна для меня.

Вот, она это сказала. Теперь все кончено. Наконец.

Она должна уйти. Уйти немедленно. Она услышала шум в другом проходе. Какой-то настойчивый шорох. Кто там?

Фабрицио тоже огляделся.

— Мне больше нечего тебе сказать, Фабрицио.

Она смотрела на него слишком долго. Бежать, скорее бежать отсюда! В соседнем проходе кто-то шуршал, продвигаясь сюда, и Анджела теперь тоже наблюдала за ними со стороны. Франческа заметила в глазах дочери взрослый интерес.

— Мама? — услышала она и потянула тележку.

— Тебе нечего мне сказать, но я должен, — он не двинулся с места. Преградил ей путь.

— Тогда говори и уходи.

— Я влюбился в тебя.

Он произнес это, глядя ей в глаза, стоя в миллиметре от нее, и, сказав, не ждал больше ни секунды. Исчез, будто его никогда и не было.

— Мама, этот дядя — плохой? — Анджела догнала ее.

— Плохой? — прошептала Франческа, не понимая, что говорит ее дочь, не понимая, что говорит она сама, в ушах стоял звон, шум крови. — Нет, котенок, — выдохнула она, — он не плохой.

Анджела выпрямилась, уперла руки в бока и сказала:

— Нам он не нравится.

— Вам с сестрой? — уточнила Франческа, все еще в своих мыслях.

— Нет. Нам.

Прихожу домой из супермаркета. Уже поздно. Ты мне напоминаешь, что в понедельник едешь в Лондон на первую встречу. Не знаю, ошибаюсь ли я, но мне кажется, ты смотришь на меня грустно, беспокоясь о боли, которую можешь мне причинить. Ты добавляешь про «несколько дней» и ждешь моей реакции, каких-то слов. Я и сама хотела бы сказать тебе кое-что важное, но девочки требуют твоего внимания и тихий-тихий голосок говорит: «Мой папа». Даже ты не можешь устоять. И правильно, надо идти к ним.

Я начинаю разбирать покупки и понимаю, что не купила ничего нужного. Забыла. Тут только вредные сладости, которые тщательно выбирает Анджела, а я обычно тихонько ставлю обратно на полку в магазине, бутылка молока — я не проверила дату, срок годности истекает завтра, мыло, которое, я точно знаю, страшно жжет глаза девочек, да вдобавок тунец и майонез, несъедобные, по мнению семейства. И никаких нужных продуктов. Я достаю из морозилки бульон, который заморозила для Эммы. Заказываю три пиццы. Воспользовавшись тем, что ты в кои-то веки дома, с головой бросаюсь в свою книгу — просто чтобы не думать. Но потом звонит домофон, я выныриваю на поверхность, и мысли возвращаются. Лондон, думаю я. Слово, которое так напугало меня, когда ты произнес его впервые. Теперь я просто думаю: не оставляй меня одну. Это обычная мысль, я обычная плакса, которая всегда твердят одно и то же, всегда жалуется и не может ничего предпринять. Но теперь эта мысль имеет совсем другое значение, а именно: помоги мне быть хорошим человеком, не позволяй мне сделать то, чего я так страстно хочу.

Рассвет вошел в дом, округлый, чистый, легкой лазурью проник в спальню. Франческа забыла опустить жалюзи. Как только она открыла глаза, рассвет изменился: солнце превратилось в раскаленный шар. Франческа ахнула. Она почувствовала, как что-то укусило ее за руку — больно. Она посмотрела — струйка крови. Кто ее укусил? Какое-то насекомое? К ней вернулось туманное воспоминание о том дне, когда она приехала в этот дом, когда впервые коснулась красных ворот. Тогда и начался конец света. На границе между сном и бодрствованием ей стало ясно — все было предрешено с самого начала.

Несколькими днями ранее весь кондоминиум устроил факельное шествие во имя Терезы, организованное Колетт. Об этом не упоминалось в СМИ. Пока жильцы группками — все, кроме Фабрицио, — гуляли по «Римскому саду», требуя у мироздания вернуть домой нашу Терезу, на улице никого из посторонних не было. И только парочка голов высунулась из окон и с балконов. Массимо тоже был во дворе, тоже скандировал:

— Наша Тереза должна вернуться! Мы обязаны сделать все возможное, мы все сделаем, мы готовы на все.

Соседи разговаривали с ним громкими, уверенными голосами.

А сейчас ее муж стоял у дверей с чемоданом в руке.

— Это всего на три с половиной дня, — он взглянул на окно, — затянутое темными тяжелыми шторами. — Я скоро вернусь.

— Да, — и чужим, чьим-то другим голосом произнесла: — Счастливого пути.

Массимо подошел к ней. Поцеловал в лоб. Поцелуй ощущался странно, будто у него во рту был кусок льда. Она ничего не сказала. И он ушел.

Готовя завтрак для девочек, Франческа, как обычно, обыскала всю сеть в поисках новостей о Терезе. И ничего не нашла. Хотя побывала на самых разных сайтах. Она делала это каждый день. Чуть ли не каждую свободную минутку. Но ничего больше не появлялось.

Она одела девочек. Проводила Анджелу в школу в «Римском саду», который внезапно превратился в сюрреалистическую пустыню. Вернулась домой с Эммой. Переделала тысячу дел, перевернула всю квартиру, все перемыла и расставила по местам.

Потом забралась на антресоли, решила рассортировать то, что там хранилось, и выбросить ненужное, когда прозвучало: «Хватит, Франческа, пора работать. Тебя ждут новые эскизы. Не подведи издательство на этот раз. Направь мысли в правильное русло. Подумай о книге».

«Но я думаю о книге. Просто я сейчас занята».

«То есть ты считаешь, что если будешь вот так думать о книге, она материализуется сама собой? Если я правильно помню, ты была очень счастлива, когда редактор сказала: ты гений, Фра».

«Заткнись, я же сказала, что занята».

«Я знаю, о чем ты думаешь».

«Ладно. И о чем я думаю?» — Франческа замерла. Вопрос был серьезный.

«Ты думаешь, что твоего мужа здесь нет, Анджела в школе, Эмма тихонько играет в манеже, а Фабрицио находится в сантиметрах от тебя. Ты думаешь о том, что он сказал тебе в супермаркете, и пытаешься прогнать эти мысли. Ты делаешь все возможное, чтобы не пойти к нему сегодня прямо с утра. Думаешь, что у тебя всего три дня. На самом деле три ночи. Всего три ночи. А потом вернется Массимо. Ты думаешь, что все в твоих руках».

«Это неправда. Я думаю, что вчера вечером я снова обрела Массимо, мы занимались любовью, и я была здесь, с ним. Я мать и жена. И люблю своего мужа.

И он меня любит. С книгой все будет в порядке. Мы счастливы. Это моя жизнь. Я уже наделала много всякой ерунды. Хватит».

«Я знаю тебя, Франческа. Ты не идешь к Фабрицио из-за верности мужу, дорогому и любимому Массимо, или из-за страха? Чего ты боишься, Франческа?»

«Оставь меня в покое».

«Я знаю, чего ты боишься. Заниматься любовью с другим мужчиной. Последствий. Не знаешь, как управлять тем, что будет дальше. Вот почему ты не бежишь к Фабрицио. Только из-за этого».

«Я должна работать, ты сам так сказал».

«Я сказал? Когда это? Я вообще не умею говорить, Фра».

Она с головой погружалась в любую работу по дому, а в перерывах играла с Эммой. Когда Массимо позвонил ей днем, чтобы узнать, как дела, она отдала трубку Анджеле. Дочь взяла телефон, а потом заговорила шепотом, отошла в сторону, украдкой покосившись на мать, а потом исчезла в своей комнате. День медленно подходил к концу.

«Ты, черт возьми, не с той связался, дом, — сказала Франческа, уложив девочек спать. — Я выиграла».

«Урашечки», — саркастически ответил дом. Настала ночь.

Первый день прошел.

Ночь.

Шум.

Франческа заснула перед телевизором. Вздрогнула, проснулась.

Опять шум.

Она посмотрела на экран.

Шум шел не оттуда. Она сонно огляделась, будто ее разум совершенно не хотел возвращаться к реальности.

Еще один удар. Стук.

Она подняла голову. Шум шел с потолка. Но над их квартирой только терраса. Кто там мог быть так поздно ночью?

Чудовище.

Она вскочила на ноги.

Что происходит?

Чудовище.

Опять шум. Уже сверху. Удар. Откуда? Казалось, из-за двери.

Чудовище тут. Кошмары вернулись. Я всегда знала, что после Терезы настанет очередь одной из моих дочерей.

Чудовище.

Она бросилась в комнату девочек, и тут это случилось.

Шум стал идти отовсюду, со всех сторон разом. Град ударов, словно кто-то колотил руками, ногами, бог знает чем еще. Все (кто все?) против дома. «Беги к девочкам!» — кричал дом. Франческа бросилась в детскую и пробежала, казалось, несколько километров, а шум тем временем усиливался, умножался.

Чудовище здесь.

Что я могу сделать? Позвонить Массимо? Но что толку? Массимо нет. И чудовище это знает.

Чудовище знало, что Массимо уехал. Чудовище знало, что Франческа и ее дочери остались одни. Чудовище шло за ними, следило за ними, постоянно следило за ними. Оно их искало. Оно выследило их. Оно хотело их заполучить.

Шум везде. Теперь, казалось, даже внутри дома. Возможно, шаги. Что, если оно уже вошло?

Девочки! Шум. Сильнее и сильнее. Шквал ударов. Что, если оно их уже схватило?

«Быстрее, Франческа!» Я спасу их. Сделаю все, что надо.

Стук в потолок в спальне девочек стал сильнее, когда она вошла в комнату. Они мертвы? Неужели они проскользнули в ту дыру, из которой нет пути назад, дыру, из которой доносился крик исчезла, исчезла, исчезла?

Нет!

Она бросилась к их кроваткам. Одеяла были смяты, будто под ними что-то пряталось. Кто или что скрывалось под ними? Шум стал таким громким, что стены тряслись. «Дом, помоги!» Она сорвала с Эммы одеяло. Мгновение тьмы, ее глаза ничего не видели.

— Эмма!

И она увидела.

Ее дочь там.

Спасибо. Спасибо.

Франческа схватила малышку на руки. Стук в дверь или еще куда-то. Она бросилась к кроватке Анджелы. Кто-то колотил так сильно, что, казалось, хотел вышибить — дверь, стену, потолок. Шум. Чудовище внутри? Где? «Спаси их!» — сказал дом.

Она стянула с Анджелы одеяло. Услышала дыхание дочери. Сдернула ее с кровати.

Спасибо. Спасибо.

Шаги. Шаги внутри дома?

Удары. Шум. Град ударов, становящихся все сильнее и сильнее. Повсюду. Снаружи или внутри. Это чудовище. Оно тут. «Беги!» — крикнул дом.

«А если оно ждет, когда мы выйдем, чтобы заманить нас в ловушку?»

«Поверь мне, Франческа!» Франческа всем сердцем доверилась дому и убежала.

Оставила дом там, в одиночестве.

Кто-то стоял на лестничной площадке. Но это было не чудовище. Фабрицио. Им не нужно было ничего говорить друг другу, он быстро распахнул дверь своей квартиры. Они вошли. Он запер за ними. Эмма захныкала. У Франчески подкашивались ноги. Фабрицио подхватил Анджелу, которая пробормотала во сне: «Ну, мама, дай поспать», — но не открыла глаза. Франческа взглянула на длинный черный коридор, ведущий в гостиную.

Они стояли там, напряженные, так близко друг к другу, глядя на входную дверь, дыша так тихо, как только могли, прислушиваясь.

Шум смолк.

Когда Эмма наконец заснула в постели Фабрицио, обнимая сестру, Франческа присоединилась к нему в гостиной. Фабрицио курил в темноте, сидя на диване, и смотрел в окно.

Она села рядом.

— Устала? — спросил он. — Можешь тоже пойти спать.

— Но что случилось? — Франческа посмотрела на него. — Ты слышал что-нибудь?

— Шум, удары, все громче и громче, — пожал плечами Фабрицио. — Кто-то был на террасе.

Они молчали. Фабрицио курил.

— Хочешь позвонить мужу?

Франческа немного помолчала.

— Нет, — еще помолчала, подольше. — Как думаешь, что это было?

— Не знаю.

— Я должна успокоиться. Все в порядке, — прошептала она себе.

— Что ты говоришь?

— Я слишком нервная. Массимо всегда мне это говорит. «Успокойся, Франческа. Ничего страшного». Ничего страшного, — она посмотрела на него.

Фабрицио глубоко затянулся. Ночь внезапно стала уютной и безопасной, а этот дом, несмотря ни на что, был очень милым.

Фабрицио помолчал еще немного, затем произнес:

— Я хотел бы заверить тебя, что все в порядке, Франческа. Ничего не произошло. Но правда в том, что кое-что случилось.

Она посмотрела на Фабрицио, и ее разум наконец прояснился, все обрело рациональность. Его слова не напугали, а действительно успокоили ее. Наконец-то кто-то думает о том же, о чем и я.

Она напрягла слух. Девочки спали. Тишина. Сейчас опасность миновала. Франческа взяла Фабрицио за руку. Поток тепла прошел через их соприкоснувшиеся ладони, поток Фабрицио вошел через руку в ее тело, в ее голову.

Конечно, опасность была, это правда. Зло затаилось неподалеку, еще когда они приехали сюда.

Может, оно существовало и раньше. Еще до их приезда. Но теперь, впервые за несколько месяцев, рядом оказался действительно близкий ей человек. К ней вернулась надежда. Теперь она, как это ни парадоксально, чувствовала себя в безопасности. И не только в безопасности — она чувствовала себя собой. И она находилась именно там, где ей хотелось быть.

Она вытащила ладонь из ладони Фабрицио. В тишине по воздуху растекалась нежность. Она провела рукой по его предплечью. Пальцами коснулась его кожи и почувствовала ответ, исходящий от этой руки, от этого человека. Снова чувство, будто все вот-вот взорвется, но взорвется внутри нее.

Фабрицио поднял на нее глаза.

— Не смотри на меня, — сказала Франческа. Он не послушался.

Она провела пальцами по его руке. Как объяснить, что каждое прикосновение было взрывом. Она сжала его плечо. Теперь они дышали тяжелее. Он приблизился, коснулся ее шеи, провел пальцами по ее изгибу, до уха. Смотрел на нее — как мужчина, дотрагивался, как мужчина. Она хотела прикоснуться к его коже своими губами, своим телом. Кончиками пальцев она дотронулась до лица Фабрицио. Лоб, брови, глаза, нос. Рот. Ее палец медленно скользнул ему в рот. Она ощутила на пальце его слюну. Место, где все начинается, внутри нее, стало мягким, жидким, теплым и твердым прямо внизу живота. Фабрицио схватил ее за руку. Она почувствовала толчок.

— Франческа, — сказал он. Его голос был невероятным.

Он проник внутрь нее своим взглядом. Обхватил ее голову, затылок, не переставая смотреть на нее. Она положила руку ему на грудь. Почувствовала, как бьется его сердце. Провела рукой по его груди, животу, по рубашке, ниже и ниже — ей бы остановиться, но она не остановилась. Добралась до его штанов. Впервые ощутила его эрегированный член. Член, который не принадлежал ее мужу. Другое тело — подобного она не чувствовала уже тысячу лет. Ночь была тихой. Она на мгновение задержалась на штанах — тысяча вопросов в голове: ты хочешь это сделать, ты уверена, что хочешь это сделать, ты правда это делаешь, ты уверена, предательство, предательница, разбитая семья, на части, чувство вины, всемогущество. Фабрицио посмотрел на нее так, будто она уже была обнаженной. Будто он уже внутри нее. Она расстегнула его штаны. Расстегнула пуговицу.

За все эти годы она ни разу не прикасалась к мужчине, кроме своего мужа. И это не было мелким предательством, погребенным под подушками, одеялами, поездками за город, вкусными блюдами, поцелуями, нужное, чтобы просто снова ощутить собственное тело, не забыть, что оно всегда было твоим. Это было совсем другое.

Тело Фабрицио казалось ей невероятным. Она хотела его.

Она ждала, что он скажет: «Остановись». Думала, что мать мысленно велит ей: «Остановись». Дом проскачет по всему своему королевству, разнесет стены и рявкнет: «Остановись». Ей было все равно.

Она собрала все мужество, которое у нее было, и не остановилась. Расстегнула молнию. Его эрегированный член натягивал ткань трусов. Фабрицио тяжело дышал.

Все было таким напряженным, что Франческа почувствовала слабость, даже головокружение, и комната начала вращаться. Она подняла голову. Взглянула в лицо Фабрицио. Посмотрела на него как на мужчину.

Ни звука.

Неужели Фабрицио все понял?

Понял, что в этом месте, в это время, пока длится эта вспышка, даже одно движение, один жест воплотит в себе всё?

А потом Фабрицио схватил ее и прижал к себе. И она оказалась так близко, что, одетая, почувствовала, как его член упирается ей в живот. Ощутила, как он твердеет, плотнее прижимается к ткани, которая их разделяет, только ткань, ничего больше. Это все, больше она ни о чем не думала. Она сделает все что угодно. Все. Не. Останавливайся.

Руки Фабрицио. Рот. Боже, этот рот. Не останавливайся.

Фабрицио снова прижался к ней. Его руки скользили по ее телу.

Стекло взорвалось, в окно влетел камень.

Шторы были задернуты, камень врезался в них, как чайка, сбившаяся с пути и в безумии бросившаяся в стену. Он даже, кажется, чирикнул. Упал на пол. Девочки!

Фабрицио вскочил на ноги и помог Франческе подняться. На мгновение, повинуясь инстинкту, они замерли рядом друг с другом, стоя перед окном, словно ожидая прихода зла в человеческом обличье, готовые сражаться насмерть. Но ничего не было слышно. Франческа побежала к девочкам, чтобы проверить, живы ли они. Девочки! Они спали. Спокойно спали.

— Я видела синий воздушный шар, — сказала Анджела во сне. Потом пробормотала что-то непонятное. Потом еще раз: — Да, мороженое!

— Спи, любимая, — Франческа села рядом с ней. Что произошло? И что она делала минуту назад?

Фабрицио заглянул в спальню.

— Как они?

— Спят.

— Наверное, это хулиганы. Кто-то, кому нравится пугать и без того напуганных людей. Я на это надеюсь, — сказал он. — В любом случае, завтра пойду к карабинерам.

Она посмотрела на него. Господи, сколько мыслей крутилось у нее в голове. Противоречивые, как они неслись с безумной скоростью, сталкивались и лопались, а некоторые рикошетили от стен и никак не хотели умирать.

— Мы можем остаться тут до утра?

Он сказал:

— Если это поможет тебе чувствовать себя спокойнее, то да.

— Это не только ради спокойствия.

— А ряди чего еще? — спросил он. Столько всего случилось, а они говорят об этом!

— Ряди всего, — сказала она. И заставила себя улыбнуться.

Разум — непостижимая вещь, таящая в себе бесконечную тишину и невероятные бездны ужаса, прозрачную синеву морей, в которую можно окунуться и больше никогда не испытывать боли, и слизистую жижу зыбучих песков, которые поглощают тебя и лишают надежды когда-нибудь выбраться наружу. Не все можно объяснить даже себе. Сложно подобрать слова и еще сложнее произнести их вслух.

Всю ночь они сидели рядом на полу, привалившись к стене в голубой комнате, где спали девочки. Стояли на страже. Рядом.

— Иди спать, — сказал он в какой-то момент. — Я побуду здесь.

Она не двинулась с места. Они сидели молча. В какой-то момент дом снова показался спокойным, и она попросила у Фабрицио бумагу и карандаш. Пока он по-прежнему настороженно прислушивался, она начала рисовать. Простые наброски. Профиль Фабрицио. Спящие дочери. Голубая комната. Делать это рядом с ним, несмотря ни на что, было прекрасно. Уже почти рассвело, когда она отложила наброски и положила голову ему на плечо. Через некоторое время, сама того не осознавая, заснула.

Почти каждое утро с тех пор, как они приехали в «Римский сад», она просыпалась недовольной, и это утро не стало исключением. Они выпили кофе. Она была очень молчалива. Затем в какой-то момент ей пришлось заговорить.

— Сегодня я пойду к агенту по недвижимости, — сказала она Фабрицио. — Хочу продать квартиру. Мы с девочками должны уехать. Меня не волнует, что скажет Массимо. Так или иначе, я сделаю это. Мы вернемся в Милан.

Он не спросил: хочешь, чтобы я пошел с тобой? И она была ему благодарна. Он не сказал: но, если ты уедешь в другой город, мы с тобой больше никогда не увидимся. Бросить, оставить, уйти, исчезнуть — это были слишком пугающие слова, она не смогла бы их вынести. Настало время действовать.

— Я согласен, — сказал он. — Здесь вы в опасности.

И даже если они хотели — боже, как они этого хотели, — они не поцеловались, не обнялись, не пожали друг другу руки, когда Франческа уходила с девочками. Они даже не дотронулись друг до друга.

Потом Фабрицио пошел к карабинерам и рассказал о случившемся. Карабинеры записали его показания, но объяснили, что на данный момент все, что они могут сделать, это зафиксировать его жалобу на действия неизвестных. Они заверили его, что изо всех сил работают над исчезновением Терезы и проведут тщательное расследование, чтобы установить, есть ли какая-либо связь между этим исчезновением и событиями минувшей ночи.

— Но не волнуйтесь, вот увидите, ничего страшного не произошло. Тут полно хулиганов. Есть люди, которых притягивают места, где случилось несчастье.

Фабрицио прямо из отделения полиции пошел на репетицию, крепко держась за свою виолончель. Вернулся домой он только вечером.

Тем временем, вернувшись к себе, Франческа одела дочерей и подготовила их к выходу на улицу. Она не остановилась, чтобы послушать, что говорил, а потом кричал ей дом. Она делала все с максимальной скоростью. Как только девочки были готовы, она вывела их и на минуту оставила на площадке. Вернулась в квартиру. «Неизвестно, что ты можешь выкинуть», — сказала она дому. Взяла ключи, закрыла окна и вышла. Она дважды повернула ключ в замке. Запертый внутри дом кричал.

Она отвела Анджелу в школу. Затем, с Эммой в коляске и ни о чем, ни о чем не думая, направилась в агентство недвижимости, услугами которого они с Массимо воспользовались, покупая квартиру в кондоминиуме. Солнце пульсировало красной огненной бомбой размером с весь горизонт. Она вытерла пот со лба, дала Эмме попить. Поправила ей панамку и надвинула поглубже верх коляски. У нее было мало времени. Она должна сделать все до возвращения Массимо. Должна убедиться, что, когда Массимо вернется, все будет готово, кристально ясно, неопровержимо. Чтобы ему осталось только сказать: «да».

— Ты рада? — спросит она Анджелу с обнадеживающей и счастливой улыбкой на лице, улыбкой, которую так хорошо умела изображать и ее мама. — Ты рада, любовь моя? Мы возвращаемся в Милан.

По дороге Эмма скакала в коляске как бесноватая. Безумно счастливая, пела, кричала, бормотала «Что говорит крокодил?». Франческа пыталась малышку успокоить. Заставить сидеть смирно. Было ужасно жарко. Психо не унималась.

Жара стояла безумная. Асфальт таял, и колеса проседали, оставляя глубокие следы, которые навсегда останутся в гудроне. На мгновение Франческа подумала: если мы умрем сегодня, наши следы останутся тут и постепенно их затопчут. Горячий ветер дул в лицо. Из машины, пролетевшей мимо на полной скорости, на нее посмотрело круглое личико маленькой девочки с черными косичками и голубыми глазами. Тереза. Но нет, это была не Тереза. Ей нужно спешить. Эмма вертелась, как маленький бесенок.

Когда до агентства осталось несколько десятков метров, Психо внезапно перестала петь и начала плакать, пинаться. Ее невозможно было успокоить. Они обе вспотели. Франческа остервенело толкала коляску. Наконец они вышли на виа Риссоне. Вывеска агентства недвижимости висела на том же месте, будто ничего не произошло за эти несколько месяцев. Но ведь та полная энтузиазма пара, которая купила великолепную квартиру в прекрасном кондоминиуме, намереваясь жить в нем долго и счастливо, могла измениться за это время? Да?

Офис оказался именно таким, каким она его запомнила, там были кондиционер и улыбающаяся девушка, которая сидела за аккуратным столиком.

— Привет, красавица! Как тебя зовут, малышка? — обратилась девушка к вопящей Психо.

Девочка посмотрела на нее. Перестала кричать и брыкаться. Улыбнулась, как ангелочек.

— Садитесь, синьора, — сказала девушка, выслушав Франческу. — Я позову сотрудника, который оформлял вашу сделку. Не волнуйтесь, все будет хорошо.

Франческа почувствовала облегчение. Все будет хорошо.

— На улице очень жарко, правда? — девушка улыбнулась ей. — Сядьте и отдохните.

Франческе захотелось плакать. Сядьте и отдохните: как долго она хотела, чтобы кто-нибудь ей это сказал.

Она не заплакала. Села.

— Я сейчас вернусь, — девушка ушла в другую комнату.

Франческа поискала в сумке Дьявола, медвежонка Эммы. Протянула его девочке. Та радостно обняла игрушку. Затем указала пальцем на ухо и с интересом посмотрела на мать.

— У-хо, — по слогам произнесла Франческа с улыбкой.

Эмма взволнованно рассмеялась.

— У-о, — сказала она.

— Отлично! — воскликнула Франческа. Потом спросила ее: — Где глаз?

Эмма провела пальцем по телу плюшевого мишки, сосредоточилась, а затем указала на глаз. С надеждой посмотрела на Франческу:

— Га-з.

— Глаз, да, очень хорошо, милая!

Они играли, и обе были так счастливы от того, что все скоро уладится. Достаточно просто держаться подальше от двора, от дома, в который их заточили. Они снова были счастливы и исполнены любви.

— Синьора Феррарио! Как я рада снова видеть вас!

Франческа пожала руку улыбающейся женщине, очень полной, волосы мелированные, у корней темные, почти черные. Дама пригласила ее в свой личный офис, предложила располагаться поудобнее. Именно она тогда помогала им с покупкой. Франческа с Массимо прозвали ее Мизери, потому что она выглядела как главная героиня одноименного фильма. Это воспоминание ужалило Франческу, но сейчас не время было думать. Не время вспоминать.

— Скажите, что вам нужно, и я сделаю все, чтобы вы остались довольны, — успокаивающе прожурча-ла Мизери.

Она слушала ее серьезно, понимающе. Печатала на компьютере все, что говорила Франческа. Потом подняла глаза, долго размышляла, а потом долго говорила. Продать квартиру было сложно: ипотека и ряд оговорок, ограничения, ситуация с банком и…

— Но мы все решим. Будьте спокойны.

Франческа расслабилась в своем кресле. Какое красивое слово: спокойны. Прощай навсегда, Рим. Прощай, «Римский сад». Прощай, дом. Через минуту я забуду о тебе.

В офисе Мизери зазвонил телефон. Она подняла руку, показывая Франческе: простите, я на минутку. Ответила на звонок. Послушала.

— Но кто… — она снова прислушалась. Хорошо, — сказала она. Положила трубку. — Сейчас придет руководитель нашего филиала, — я улыбнулась.

Руководителем оказалась дама в светло-сером костюме и больших очках в золотой оправе. Она говорила с Франческой спокойно, с улыбкой, как это делала Мизери. Недвижимость, о которой идет речь… м-м-м… э-э-э… стала сценой того ужасного… происшествия. Недвижимость, из которой… э-э-э… пропала та бедная маленькая девочка.

Франческа хотела сказать: «Нет, нет, нет?»

Дама произнесла еще миллион слов, чтобы объяснить — Франческа с согласия мужа может выставить их общую собственность на продажу. Ее право. Но, как профессионал, руководительница филиала категорически не советует это делать. Самый лучший исход в такой ситуации, поскольку эта квартира, расположенная в кондоминиуме, где произошла ужасная история, и расследование еще не закончилось, уйдет только по смешной цене. Насколько смешной? По меньшей мере половина того, что они заплатили (точнее, того, что они все еще платили и должны платить еще много лет). А худший вариант? Наиболее вероятно, сказала дама, по-прежнему добрая и улыбчивая, что они никогда ее не продадут. До тех пор, пока ребенок не вернется. Или пока дело не закроют. Или пока вся эта история не забудется. Пока дело не закроют, звенело у Франчески в ушах.

«Простите», — хотела сказать она и добавить то, что могло бы изменить мнение этой дамы.

Но взгляд руководительницы филиала оставался твердым, ни единой трещины, в которую можно было бы проникнуть.

Итак, мы в ловушке.

Франческа ворвалась в дом, дрожа от ярости. Дом был светлым. Безупречным, аккуратным, сверкающим. Всё на своих местах. «Добро пожаловать домой, дорогая», — сказал дом.

«Отпусти меня. Умоляю».

Она почувствовала прикосновение к ноге. Опустила взгляд. Анджела положила свою маленькую ручку ей на бедро, серьезная, обеспокоенная.

— Мама, — сказала девочка и погладила ее, легонько, нежно. — Мама, мамочка моя.

Франческа прикрыла глаза. Анджела гладила ее, как мать, будто заботиться о ней — ее работа. Сможешь ли ты меня когда-нибудь простить, нежное, невероятное дитя?

«Дом, — сказала Франческа, — извини, если я тебя обидела, прошу прощения».

Дом не ответил.

«Я никогда не смогу уйти отсюда, не так ли?»

«Может, и сможешь; может, и не сможешь; быть может, сможешь; быть может, не сможешь», — лукаво ответил дом, и свежий ветерок пронесся по всем комнатам.

Вечер. Девочки спали. Когда Массимо позвонил, Франческа ничего ему не сказала. Ни о чем. Однако в голосе мужа Франческа уловила особую нотку: что-то вроде резкого запаха, прячущегося под восхитительным ароматом духов Колетт. Фабрицио ей не звонил. Не искал ее. Поздно ночью она услышала, как его дверь открылась и закрылась. Кроме того, именно об этом она неявно просила его, когда сказала: «Я возвращаюсь в Милан». «Ищи его, — сказал дом, — он не всегда должен тебя искать». Это прозвучало, как если бы кто-то дал ей разрешение, которого она ждала. Страстно ждала. Она взяла телефон, Фабрицио дал ей свой номер накануне вечером, написала: «Спишь?» и отправила сообщение. Только потом ей показалось, что это не ее, а чьи-то чужие руки взяли телефон и написали сообщение. Руки дома.

Франческа открыла дверь квартиры. Фабрицио! Она не могла не броситься в его объятия. Он поймал ее, прижал к себе.

— Я не уеду, — прошептала она, я останусь здесь.

Он ничего не сказал. Они стояли, обнявшись, какое-то время, которое нельзя было измерить ничем, даже самыми точными в мире часами. Затем она потащила его в квартиру. Но он сопротивлялся. Он был странный, очень темные глаза, бледное лицо.

— Что-то еще случилось? — спросила она. — Что с тобой?

— Ничего, — ласково сказал он, — не волнуйся, — он поколебался. — Но я должен кое-что сделать. Я не могу зайти, — сказал он. — Ничего серьезного. Мне очень жаль, что придется бросить тебя одну.

— Что случилось? — повторила она. — Ты можешь мне сказать.

— Ничего, — он сжал ее руки, — ничего не случилось. Просто… я должен кое-что сделать. Мой отец… — сказал он и покачал головой.

Но что-то было не так.

Франческа пыталась заставить его говорить, но взгляд Фабрицио блуждал где-то невероятно далеко. Он сказал ей правду? Неужели ему действительно нужно ехать к отцу? Или он напуган? Почему? Из-за того камня? Или было что-то еще? Или он уезжал из-за чего-то, связанного с женщиной и девочкой, которых она видела вместе с ним? Они правда жена и дочь его отца? Он солгал ей? Она еще чего-то не знала? Что она вообще знает о Фабрицио? Был ли хоть кто-то на этом свете, кто мог сказать, что знает его? Если да, то кто?

Она хорошо, очень хорошо понимала — конечно, это могло оказаться ошибкой, — на самом деле его никто не знал. Почему он не говорит с ней?

Она попробовала еще раз, но он, казалось, был бесконечно далеко отсюда. От нее.

— Все в порядке. Но я должен поехать к отцу. Прости, Франческа. Правда.

И она стала жесткой.

— Хорошо. Пока, — и начала закрывать дверь.

— Пока, Франческа, мне очень жаль.

Дверь захлопнулась с глухим стуком.

Ладно, хватит, он такой, какой есть, появляется и исчезает, когда захочет, он мне ничего о себе не рассказывает, никогда ничего не говорит. Было весело, да, но теперь все кончено. Послезавтра вернется Массимо, вернусь и я. Обычная Франческа. Я не кукла, с которой можно играть, когда захочешь. Пошел ты, Фабрицио.

«Ой-ой, — сказал дом, — бедная, бедная Франческа», — и захихикал. Франческа не ответила. Она начала рисовать. Чтобы войти в другое измерение. В свое измерение. Рисуй, чтобы не бояться. Рисуй, чтобы стать собой хотя бы на время. Она рисовала почти всю ночь. И в ту ночь она закончила свою работу — только картинки, без текста. Это была история о маленькой девочке, которая боялась чудовища, синьора Мрака, но потом обнаружила, что настоящие чудовища — другие. Они безо всякого страха показывались на солнце. Белая тигрица, кенгуру, павлин и все остальные. Они были настоящими чудовищами. И никто не догадывался об этом. Значит, все потеряно? Как маленькая девочка собиралась их победить? Синьор Мрак поклялся: я помогу тебе, доверься мне.

И правда, с помощью синьора Мрака маленькая девочка с кудрявыми волосами и золотыми искорками в глазах победила чудовищ, которые не боялись выходить на солнце. Чудовищ, в которых только она и синьор Мрак видели их чудовищную сущность. Синьор Мрак сдержал свою клятву. Теперь маленькая девочка была свободна. На рассвете Франческа осторожно вытащила девочек, все еще крепко спящих, из их кроваток.

Они спали вместе, мать и две дочери. В тесноте. Каждый раз, когда ее начинали обуревать мысли, Франческа вдыхала запах своих маленьких девочек и снова засыпала, по крайней мере на время. «Что ты собираешься делать с Массимо? — гремел дом. — Что ты собираешься делать с Массимо? Что ты собираешься делать? С Массимо-массимо-массимо?»

Но Франческа не открывала глаза и пела колыбельную, которую пела ей мать: «А — авантюристы, Б — бравые ребята, В — это воришки, избежавшие расплаты».

Прошел второй день без Массимо. Предпоследняя ночь без него.

На следующее утро все закончилось и стало как обычно.

Никто не пытался войти в дом, не было ни странного шума, ни тревоги.

Ни Фабрицио, ни чудовищ. Обычная жизнь.

Фабрицио ее не искал.

Но это было прекрасно.

Это было правильно.

Пока дочери заканчивали завтрак, она просмотрела книгу и отправила ее. «Что думаешь, дом?» — «Думаю, что ты заслуживаешь своего собственного, особенного места в жизни, Франческа. И если это твое место, — он указал на готовые эскизы, — больше не забывай об этом» Франческа удивленно подняла глаза. Улыбнулась и сказала: «Спасибо», но кто знает, дом вдруг куда-то подевался и перестал с ней разговаривать. Франческа проверила, нет ли новостей о Терезе.

Наконец-то новости. След педофила обнаружен во Франции, никаких подробностей. СМИ писали, что карабинеры стягивают туда свои силы. Писали, что полиция намерена удвоить усилия, что есть надежда. След во Франции был обнаружен благодаря «абсолютно конфиденциальной» информации, которую нельзя было разглашать под угрозой скомпрометировать следствие. Но разве оно не было скомпрометировано, раз информация появилась в СМИ? Средства массовой информации, как же, как же: Франческа читала новости на каком-то криво слепленном сайте, где вывешивали текущие события; страницы его пестрели рекламными баннерами с сомнительными товарами, а статья была размером не больше шести строчек. Франческа по ошибке нажала на баннер, и из колонок во всю мощь грохнула реклама лубриканта «чтобы продлить удовольствие для него и для нее».

— Будем надеяться, — сказала Франческа Эмме, одевая ее, — будем надеяться, что на этот раз они быстро найдут Терезу.

«Ну-ну, и ты считаешь, что у тебя надежный источник информации? И какой же? Сайт “Итальянская чернуха”? — дом разразился смехом. — Девочка все еще не найдена, газеты и полиция практически не говорят о ней, а ты думаешь, что именно сейчас настало подходящее время?» Эмма всем телом привалилась к матери, подняла одну ногу, чтобы обуть свои небесно-голубые сандалии с белыми облачками. «Эта девочка одна, ее никто не ищет!» — кричал дом. Эмма продолжала прислоняться к матери, ее маленькие красные губки прикоснулись к ее шее. Звук ее дыхания стал странным, когда она прижала рот к ее шее. Девочка рассмеялась. Сделала это снова, и снова. Подняла другую ногу. На ней была другая сандалия. «И если судьба Терезы не трогает тебя, Франческа, — продолжал раскатисто грохотать дом, — разве ты не думаешь о своих дочерях? Чудовище еще может быть здесь!» Франческа закончила застегивать Эмме сандалии. Посмотрела на свою прекрасную дочь, такую маленькую и такую идеальную.

«Ты понимаешь, что теперь он может забрать Анджелу и Эмму? Понимаешь или нет, что твои дочери…» Франческа взяла Эмму на руки. Выпрямилась. Порылась в ящике. Взяла кремовый шарф. Не шевельнув и бровью, заткнула рот дома кляпом.

Все трое уже готовились выйти, когда пришло сообщение: «Поедем на море? Остия в двух шагах». Это был Фабрицио.

Она не ответила.

Она, как обычно, проводила Анджелу в школу. Вернулась домой. Приняла ванну вместе с Эммой, они поиграли с любимой желтой уточкой малышки. Вылезли из воды. Высушились. Эмма, продолжая играть, попыталась высушить маму. Спели «Робин Гуд и Крошка Джон по лесу гуляли». Оделись.

«Вы могли бы пойти на прогулку, проветриться», — предложил дом. Отличная идея.

— Хочешь прогуляться? — спросила Франческа Эмму. Маленькая девочка засмеялась и захлопала в ладоши.

Они собрались. Она посадила Эмму в коляску. Открыла дверь.

Перед ней стоял Фабрицио.

Он протянул ей букет роз. Искренне улыбнулся.

— Поехали со мной на море, сегодня чудесный день, — сказал он, улыбаясь.

Она посмотрела на него. «Разве ты этого не ожидала? — сказал дом. — Разве ты не ожидала, что он так поступит? Он принес тебе цветы, пригласил тебя на море. Давай, Франческа, не будь такой капризной. Вчера он должен был поехать к отцу. Ты не можешь его винить. Теперь он здесь. Почему ты злишься?»

Почему я злюсь? Она снова посмотрела на Фабрицио, серьезно. Потом улыбнулась. Он подошел к ней, будто хотел поцеловать. Дом изо всех сил дернул ее назад. «Не убегай, Франческа».

Фабрицио вышел из подъезда первым. Она долго ждала, потом тоже вышла вместе с Эммой. Заметила, что Вито, превратившийся в старика со слезящимися глазами, увидел ее. Несмотря на происшедшее, ничего не ускользало от его внимания, как и прежде. Она почувствовала приступ паники. Откатила коляску с Эммой подальше от ворот. Подошла к черному «Рено сценик». Вытащила детское кресло. Здесь она вне поля зрения Вито. Прошла еще немного дальше. Остановилась через несколько метров, скрывшись за поворотом и зеленым языком кипарисовой рощицы. Фабрицио прятался от чужих глаз неподалеку, в своей машине. Увидев ее, он расплылся в улыбке.

Машина Фабрицио, на которой они ехали к морю, плавно входила в повороты. Перед отъездом Франческа хотела спросить у дома, не было ли смертным грехом взять с собой младшую дочь, которая ничего не могла рассказать отцу. Не было ли смертным грехом взять с собой дочь, когда ты собираешься сделать что-то очевидно неправильное. Кроме того, хотела она спросить у дома, где она могла оставить дочь? С кем? Но у нее не было времени задавать вопросы. На лестничной площадке она посмотрела Фабрицио в глаза и ясно увидела там правду, неудержимую правду. Разве не дом ее заставил? Да, но дом — это дом, никогда не знаешь, что еще он придумает.

И она ни о чем не стала спрашивать. Выскочила за дверь. Прочь из дома, который все знал.

Возможно, это был самый прекрасный момент.

Правда, завтра вернется Массимо. Но пока что до следующего дня было так далеко. До того момента, когда настанет пора возвращаться с моря, было еще так далеко. Франческа выглянула в окно. Фабрицио рядом с ней, такой теплый. Эмма на заднем сиденье, невероятно послушная.

Как только Франческа села в машину, зазвонил телефон Фабрицио.

— Добрый день, — он слушал. Лицо стало жестким, потом озадаченным, потом: — Хорошо.

Франческа посмотрела на Фабрицио, но она ничего не знала об этом человеке и не знала, может ли задавать вопросы. Он никогда ничего не рассказывал о себе. Если она спросит, он разозлится?

— Плохие новости? — попробовала Франческа.

— Нет, нет, ничего такого, — ответил он с улыбкой. — Завтра днем у меня должен был быть урок гитары с ребенком. Но он отменился, — он переключил передачу. — Так даже лучше. Жарко. Этот бедолага прав. Зачем торчать в четырех стенах и заниматься? Он наверняка хочет поиграть, сходить на пляж. Как мы.

А она подумала, что они близки и, если она спросит его сейчас, что произошло накануне вечером, он ей ответит.

— Фабрицио, — она посмотрела на него, он молча повернулся. — Как твой отец? Расскажешь, что случилось с ним прошлой ночью? Ты заставил меня поволноваться…

Я тут. Расскажи мне.

— Расскажи мне.

Он помолчал секунду, затем сказал:

— Ну, ничего страшного, правда, говорить об отце всегда грустно и скучно. Давай не будем говорить о скучных вещах, а? — и улыбнулся ей.

Его слова ее не убедили. Но зачем портить этот радостный момент? Если он не хочет сейчас говорить, она не будет его принуждать. Она будет радом все время. Теперь никакой тени между ними. Больше никогда. Фабрицио вернулся к ней.

Они молчали несколько минут, затем Эмма начала кричать. Франческа не расстроилась.

— Она сходит с ума, если не слышит музыку в машине, — объяснила она Фабрицио, смущенно улыбаясь. С телефона запустила привычную песню про крокодила. — Не раздражает?

Он покачал головой:

— Это моя любимая песенка, — голос был веселым.

Эмма запела вслух, вне себя от счастья.

— Это полное безумие, — засмеялась Франческа.

И Фабрицио тоже засмеялся. (О чем думала Франческа, когда они всей семьей ехали в Рим из Милана? О «Крокодиле» для Эммы и «Маленькой гиене» для Анджелы — и они пели все вместе, всей семьей, в их машине, когда все еще было возможно? И было ли это на самом деле? Реальности не существует. Существует только то, что происходит сейчас.) По дороге они сотню раз послушали песню про крокодила, но это не имело никакого значения. И Франческе казалось, что она никогда не слушала ее с Массимо, с его семьей.

Дул ветерок, который немного утихомиривал жару.

Франческа вышла из машины. Наклонилась вытащить Эмму из автокресла. Фабрицио достал из багажника пляжный зонт, закинул на плечо. Растерянно наблюдал за ней какое-то время, потом присоединился. Помог ей посадить Эмму в коляску. Маленькая девочка была очень взволнована.

— Палец! — щебетала она.

Когда они вышли на дорожку к морю, малышка широко распахнула глаза, открыла рот и сказала:

— Море.

Франческа с удивлением посмотрела на нее. Как ее дочь узнала, что это море, она так редко видела его, кажется, несколько месяцев назад, то есть, по меркам Эммы, целую жизнь назад, и, наверное, это вообще была другая жизнь, не та, что она проживала сейчас? И как ей удалось так четко, правильно, не задумываясь, произнести это слово?

— Да, милая, это море, — прошептала Франческа. — Очень хорошо, любовь моя, это правда море.

Интересно, кто-то из тех, кто видел, как они идут по набережной, предположил, что они семья? Или заметил, что между Франческой и Фабрицио, даже когда они не касались друг друга, проскакивали молнии, искры, языки огня, бесконечный водопад сверкающих осколков, заметных невооруженным глазом? Или всем, всем, кто там был, даже тем, кто на них не смотрел, было ясно, что она прелюбодейка, он — кто он? — а маленькая девочка — невольный свидетель, жертва злой матери?

— Поможешь мне? — спросила Франческа.

Фабрицио вытащил Эмму из коляски. На мгновение маленькая девочка оказалась в его руках. Образ мужчины с ее малышкой на руках, несмотря на все, что случится потом, больше никогда не покинет Франческу.

Эмма повернулась к незнакомцу лицом. Ее губы задрожали. Фабрицио застыл. А потом девочка улыбнулась.

— От, — сказала она, касаясь его рта. — От, — и улыбнулась.

Фабрицио незаметно поморщился, словно от боли. А потом тоже расслабленно улыбнулся. Они прошли мимо купальщиков, загорающих на полотенцах, и остановились на линии прибоя. Фабрицио установил зонтик. Франческа положила Эмму на большое теплое оранжевое пляжное полотенце и вытащила формочки, чтобы та могла поиграть. В это время в сумке у Франчески звонил телефон, но звук был выключен, и его никто не услышал.

Эмма увлеченно играла с песком — на головке шляпка, тельце белое от солнцезащитного крема. Потом стала жмуриться, ронять формочки — устала. Франческа взяла дочку на руки, и вскоре та заснула. Франческа положила Эмму на полотенце под зонтиком.

— У тебя есть плавки? — спросила она Фабрицио. Он покачал головой. — Я тоже без купальника, — засмеялась она и ступила в воду.

Зашла глубже, по щиколотки, по колено, чуть выше. Море лизало подол ее красной юбки, которую раздувало ветром, — Франческа была трепещущей молнией, бьющей в сверкающий поток. Юбка промокла. Франческа засмеялась. Повернулась к Фабрицио.

— Иди сюда!

Он искоса взглянул на нее, от чего мурашки пробежали по всему ее телу. Затем двинулся ей навстречу, его джинсы намокли. Он посмотрел на нее. Секунду. Чуть дольше. Потом прижал ее к себе, горячую, пульсирующую, плотно прижал к своему телу — невозможно было рассказать этому телу, что делать дальше, приказать вести себя хорошо. Он крепко сжимал ее своими восхитительными руками.

— Франческа.

Невозможно сказать, что это имя, сорвавшееся с его губ, сотворило с ней.

Она отстранилась. Вышла на берег. Что она делает? Она разделась. Осталась в лифчике и трусиках. Вернулась к воде.

А на телефоне было два новых звонка и не отвеченное сообщение, но никто не смотрел на экран и не заметил этого.

Обнаженная; Фабрицио видел ее — сильную, хрупкую, ее грудь, ее живот, ее белые трусики, которые становились прозрачными в воде, медленно или одним махом вода омывала ее колени, ее бедра, гениталии, гениталии, которые, как она чувствовала, соприкасались с водой, а потом проступили сквозь влажный хлопок, в шаге от него; вода слегка коснулась ее, дотронулась до нее, проникла везде. Сзади, где изгиб спины заканчивается в миллиметре от трусиков. Живот в воде, грудь Франчески в воде, в той воде, которая забирала все, забирала ее, которой она позволила забрать себя. Франческа наблюдала за всем. Море, ее спящая дочь, ее мужчина — мой мужчина, подумала она, сама этого не осознавая. — бесконечное мерцание пляжа. И Франческа исчезла и снова появилась среди спокойных медленных волн, капли соленой воды бесстыдно скользили по всему ее телу. Потом она нырнула и стала рыбой, рыбой-Франческой, с чешуей, блестящей на солнце, с голубыми жабрами, поднимающимися и опадающими в морской воде. Франческа в море. Море внутри Франчески. Внутри. Проникло внутрь Франчески.

Существовало только то, что произошло. И то, что произошло, было неопровержимым фактом. Он и она заодно с морем сотворили то, что не имело названия. Они не могли остановиться.

Франческа вышла из воды. Зрачки как жерла, она была в огне, дрожала. Улыбнулась. Подошла было к нему, но потом осторожно отпрянула. Близость была слишком опасна под взглядами всех этих людей, рядом с дочерью. Как им остановиться?

Он не отводил от нее глаз. Она стояла мокрая, солнечный свет обнимал ее, окутывал. Он скользнул внутрь нее — пальцы, язык, руки.

Потом хлынул ливень.

Они укрылись под навесом ресторана. Пахло жареной рыбой и спагетти с моллюсками.

Эмма сияла, сидя в коляске. Фабрицио помог Франческе ополоснуть девочку от песка, вытереть и переодеть так, чтобы она не проснулась. Для этого им троим пришлось забиться в маленький и очень жаркий туалет Он с малышкой на руках — маленькая головка, все еще в полудреме, на его плече, и ее придерживает, едва поглаживая, его большая рука, — а в это время Франческа надевала девочке комбинезончик и все остальное. Фабрицио осторожно усадил Эмму в коляску. Франческа с легким щелчком застегнула ремни. Эмма посмотрела на обоих взрослых и улыбнулась. А потом принялась напевать себе под нос.

Они вдвоем, очень близко друг к другу, в центре шторма.

Фабрицио остановился подальше от ворот.

Теперь Франческе нужно было выйти из машины. Они молчали. Потом она решилась, вдохнула полной грудью:

— Не хочешь прийти ко мне сегодня вечером, после того как я уложу девочек спать?

Нет. Он должен был сказать «нет». Фабрицио всегда так поступал. Он приблизился, затем отстранился.

— Да, — сказал Фабрицио.

Да.

Фабрицио первым вошел в ворота. Франческа, сидевшая за столиком перед «Баром Мэри» вместе с Эммой, проследила за ним взглядом. Они с Фабрицио больше не могли возвращаться домой вместе. Пока он шел по двору к подъезду, жильцы косились на него. Осторожно отступали, когда он проходил мимо. Но Фабрицио, похоже, ничего не замечал.

Наверное, ничего страшного, просто какое-то глупое чувство, одно из тысячи.

Последнее прикосновение, которым они обменялись в машине — просто прикосновение в тишине, — вызвало волну электрического тока, прокатившуюся по ним обоим. Ближе они находиться не могли. Это было бы слишком.

Но Франческу охватила неудержимая радость. Радость, смешанная со страхом. Они снова встретятся сегодня вечером.

Но теперь она должна взять себя в руки. Забрать Анджелу из школы, принять душ и искупать Эмму, побыть с дочерьми. Но все это казалось нереальным. То чувство не исчезало. Существует только сейчас. Фабрицио сказал, что, как и каждую среду, в четыре часа у него репетиция. Сейчас он примет душ, потом уйдет. А когда вернется, придет к ней. Ко мне. Но сейчас она не должна об этом думать.

Наконец она решила, что прошло достаточно времени. Взяла сумку и рюкзак с вещами Эммы, мокрый комбинезончик, игрушки, полотенце. Встала. Пошла забирать Анджелу. Они болтали всю дорогу домой. Войдя в ворота, Анджела вцепилась в сумку матери. В сумке был телефон. Франческа собиралась вытащить его, чтобы проверить, кто звонил, но тут Эмма начала кукситься. Она проголодалась, хотела пить — все сразу. Правда, лучше поторопиться, пока Психо не начала плакать.

Она открыла входную дверь, Эмма была более-менее спокойна. Франческа оказалась в каком-то сверхъестественном вакууме. Песок в обуви и мелкие песчинки по всему телу. Волосы все еще немного влажные. Запах летнего дождя. Чье-то отражение в зеркале в коридоре, но она не знала, кто это. Она остановилась на секунду, чтобы присмотреться получше. Женщина тридцати пяти лет, щеки слегка тронуты румянцем, на лице веснушки от солнца. И она все еще была с Фабрицио.

— Эй, а вот и вы.

Незнакомый голос. Никогда его не слышала. «Вовсе даже знакомый, Франческа, — сказал дом. — Верни обычную Франческу. Быстро, пока голос не засек тебя. Скажи: «“Массимо!” Радостно-удивленно». Франческа сказала:

— Массимо! — радостно.

Массимо вышел в коридор.

— Где вы были? — он посмотрел на Эмму, Эмма замахала руками и ногами и пролепетала что-то, что могло означать: как приятно снова видеть тебя, папа, я скучала по тебе. Протянула ручки.

— Папа! — закричала Анджела.

— Привет, — улыбнулась Франческа, настолько искренне, насколько могла. — Ты вернулся раньше!

«А теперь обними его, — сказал дом. — Ты счастлива, что он здесь».

Франческа обняла его. Массимо, немного сбитый с толку, обнял ее в ответ. Эмма испустила вопль.

— Мы закончили раньше. Слава богу, потому что я не очень хорошо себя чувствую. Думаю, у меня температура, — он посмотрел на Франческу неуверенно.

Она чуть отстранилась, чтобы получше взглянуть на него, и увидела, что он и в самом деле немного бледный, усталый. Ей стало его жаль.

«Как ты себя чувствуешь?» — подсказал дом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

Я не смогу увидеть Фабрицио! — подумала она. Дом пресек: «Не раскисай».

Эмма снова протянула ручки к отцу, и Анджела хотела обнять его, но Массимо сказал: «Малышки, папе нехорошо, простите, — а потом добавил то, что обычно говорят отцы — Мои малышки, вы такие замечательные, я так по вам скучал, а вы скучали по мне? Поцелуйте меня».

Сердце Франчески колотилось в груди. На этот раз Массимо, должно быть, все понял. Невозможно не увидеть, что, уходя, он оставил дома безгрешную жену, а теперь перед ним стояла свободная женщина, в которой побывал другой мужчина. «Франческа!» — крикнул дом.

«Дом, я решила. Если он не поймет в этот раз, я сама ему расскажу. Я хочу ему все рассказать. Я влюбилась…» — «Мне жаль, что тебе нездоровится, тебе что-нибудь нужно? Иди спать, давай, отдохни», — с нажимом сказал дом. «Но я должна увидеться с Фабрицио сегодня вечером! Я должна его увидеть! Я обязательно должна его увидеть». — «Мне жаль, что тебе нездоровится, — голос дома стал резким, он повторил: — Тебе что-нибудь нужно? Иди полежи, отдохни».

— Мне жаль, что тебе нездоровится, тебе что-нибудь нужно? Иди полежи, отдохни, — сказала она.

— Я звонил тебе, — сказал Массимо, когда Франческа вошла в спальню и начала вынимать вещи дочери из рюкзака как ни в чем не бывало, словно хлопотала по хозяйству, как обычно. — Я звонил тебе много раз, писал тебе сообщения. Хотел сказать, что вернусь раньше. Почему ты не отвечала? Я волновался.

«Что мне делать с Фабрицио, дом? Помоги», — но дом не ответил на этот вопрос. Он диктовал, что ей делать и что говорить. Франческа делала. Она расстелила влажное полотенце, сполоснула комбине — зончик Эммы. Массимо следил за ней, и она сказала: «Было жарко, у нас было время до того, как у Анджелы закончатся уроки, и мы поехали на море “Ты была на море? — Анджела услышала ее и удивленно распахнула глаза. — Я тоже хочу на море, мама, хочу на море!" — и, чтобы отомстить, решила сыграть в игру “мама в очках и мама без очков"; Франческа ей разрешила), ты бы видел, как она веселилась, она даже сказала слово “море"! Ты понимаешь? Она сказала “море”! Море! Потом я пошла забирать Анджелу из школы, я правда не смотрела на телефон, прости, я поняла только сейчас, это было просто крошечное мгновение… (“Помоги, дом, крошечное мгновение чего? Мгновение с Фабрицио! На ум приходит только имя Фабрицио”. — “Мгновение только для нас с малышкой, — сказал дом. — Не обратила внимания, прости, если заставила тебя поволноваться”) крошечное мгновение только для нас с малышкой, не обратила внимания, прости, если заставила тебя поволноваться».

Она пошла в ванную.

— Как ты добралась до пляжа без машины? — спросил Массимо и пошел за ней следом.

«Как мы добрались, дом? Нет, хватит, уже поздно, сейчас я ему скажу…» — «На паровозике. Вы поехали на маленьком паровозике. Представь, как веселилась Эмма!» Они поехали на паровозике, Эмма веселилась. Франческа искупала Эмму, а потом разделась, чтобы принять душ. Фабрицио внутри нее. По-прежнему там. «Он может его видеть, дом?» — «Только если ты захочешь», — сказал дом. «Что, если он его увидит? Лучше не раздеваться, он увидит!» — «Раздевайся, — посоветовал дом, — иначе он что-то заподозрит. Помни: он может его видеть, только если ты захочешь». — «А если захочет он?» — «Ты должна превратить свое тело в ложь и потом просто надеяться. Раздевайся давай».

Франческа сняла бюстгальтер и трусики. Сейчас он увидит. Муж действительно смотрел на нее, когда она входила в душ. И сказал, или, вернее, прошептал, как они всегда делали, когда девочки были рядом и они не хотели, чтобы их поняли, что-то, что достигло ушей Франчески, что-то прекрасное («Закрой свой разум, не слушай!» — сказал дом). И Франческа закрыла разум и не слышала.

Она задернула занавеску. Включила душ. Мама Анджелы и Эммы, жена Массимо вернулась.

— Что, если бы звонили из школы? Чрезвычайная ситуация… Анджела, что угодно, — пробурчал Массимо из-за занавески без особой убежденности. Она ответила то, что дом велел ей сказать.

«Почему он не вышел из ванной?» — спросила она у дома. «Потому что он твой муж, — ответил дом, — это нормально. Он может остаться, если захочет. Ты тоже делала это тысячу раз, хотя, возможно, ему этого совершенно не хотелось. А теперь выйди из душа». Она вышла. Пока промакивала волосы полотенцем, Массимо начал:

— Как думаешь, наш сосед…

— М-м-м… да? — пробормотала Франческа, не оборачиваясь — ее сердце едва не выпрыгивало из груди — и продолжая вытираться.

— У тебя есть его номер?

Удар ножом. «Держись, Франческа, — сказал дом, — двигайся, продолжай двигаться».

Она осталась стоять. «Отвечай мягко: его номер? А потом небрежно добавь: нет, кажется, нет, а что?»

— Его номер? — удивилась она, направляясь в спальню. — Нет, кажется, нет. А что?

— Нет, ничего. — Массимо шел следом. — Просто, когда я приехал, в его квартире сработала сигнализация. Я постучал, но никого не было. Через некоторое время это прекратилось. Должно быть, короткое замыкание. И, в общем, я подумал… если такое опять случится, пусть лучше у нас будет его номер, тогда сможем его предупредить, верно? — Пауза. — Если только он не играл на виолончели, а я принял это за сигнализацию, — засмеялся он.

И это действительно было похоже на шутку, как и все остальное, что говорят друг другу муж и жена, близкие, искренние люди, которые живут вместе, делятся чем-то важным, или глупым, или смешным.

Франческа ничего не сказала. «Последнее усилие, — сказал дом. — Ответь ему: да, правда, лучше взять его номер, и посмейся».

— Да, правда, лучше взять его номер, — сказала она и засмеялась.

«Атеперь одевайся», — дал отмашку дом.

— Ну все, ложись, — сказала Франческа мужу, одеваясь в спальне. — Я приготовлю тебе что-нибудь горячее.

Из корзины с грязным бельем торчал краешек одежды, которая была на ней в ту ночь, когда в стекло попал камень, когда она собиралась заняться — заняться любовью, заняться сексом, сделать то, что, боже мой, они собирались сделать, когда их прервали. Ей показалось, что болтливая ткань выдала не только то, что она собиралась сделать, но и то, что она уже сделала. Испугавшись, что муж все сразу поймет, она схватила корзину с бельем и сказала:

— Я сделаю тебе ромашковый чай.

Она пошла на кухню и сунула вещи в стиральную машину. Нужно насыпать туда весь порошок. Выставить температуру в сто градусов. Тысячу градусов. Два миллиона градусов. Массимо потащился за ней, чтобы взять что-то из кладовки.

«Я хочу пойти к Фабрицио», — сказала она дому.

— Кофе почти закончился, — протянул Массимо.

«Ты не можешь», — сказал дом.

— Порошок тоже, — парировала она.

«Я должна уввдеть его, дом».

— Я пойду полежу, хорошо? — Массимо ласково прикоснулся к ней.

«Но ты его не увидишь», — сказал дом.

— Я принесу тебе ромашку.

Оставшись одна, она наблюдала, как закипает вода.

«А теперь иди в спальню, принеси ему ромашковый чай, улыбнись и скажи: вот! С самым невинным и честным выражением лица, улыбайся».

— Вот твой ромашковый чай, — сказала Франческа немного позже.

«Я велел тебе сказать: вот! И улыбаться», — прогремел дом.

— Я принесла тебе тахипирин[33].

Массимо лежал в кровати, подложив под спину две подушки. Он посмотрел на нее блестящими от лихорадки глазами — за все эти годы она ввдела такое много раз. И все же смягчилась.

— Хочешь чего-то еще? — спросила она его.

— Нет, высплюсь, и все пройдет.

Это она виновата, что муж заболел? Это все еще был ее Массимо, и ей было жаль видеть его таким.

Она хотела отправить сообщение Фабрицио — Массимо вернулся раньше, у него жар, мы не можем, в любом случае я не могу, дело не в этом, — но все, что она могла ему написать, выглядело бы чередой оправданий. Слишком много слов. В каждом слове — ловушка, которую, есть доля вероятности, он поймет неправильно. Она найдет предлог, чтобы выйти из дома. Она не могла пойти к нему, пока ее муж тут. Она напишет сообщение и попросит Фабрицио увидеться за пределами этого проклятого двора. Лицом к лицу будет легче. Любой повод выйти. Да, так она и должна поступить. Она взяла телефон. С ужасом поняла, что уже двадцать минут четвертого. В четыре часа Фабрицио уйдет на репетицию. «Увидимся через десять минут у твоей машины?» — написала она.

Подождала. И еще подождала.

Но Фабрицио не ответил. Она позвонила ему тайком, забившись в ванную, открыв все краны — его телефон не отвечал.

«Что делать?» — спросила она дом.

«Ты такая глупая, Франческа. Он же сказал: примет душ, а потом отправится на репетицию. Сейчас он собирается, готовится. Ты не можешь с ним увидеться. Просто успокойся».

— Как ты?

— Лучше, — сказал Массимо.

Это была неправда. Очень бледный, с горящими лихорадкой глазами, он сидел под одеялом с раскрытой книгой на коленях. И вдруг стал таким обессиленным, побежденным.

Позавчера ночью я услышала какой-то шум, Массимо. Мы с девочками ночевали у соседа. А потом, Массимо, между нами что-то произошло. А сегодня мы вместе поехали на пляж и… Целый мир, целая жизнь, о которой ты скорее всего и не знаешь. Не знаю, хочешь ли знать. «Давай, время пришло, расскажи ему все», — сказал дом. Она остановилась посреди комнаты. «Скажи ему». Она не двинулась с места. «Давай, черт возьми, скажи ему». — «Но…» — «Я знал, что так будет, — сказал дом. — Делай то, что должна, и перестань вести себя как ребенок».

Она должна был выйти, перехватить Фабрицио перед репетицией. Он ответил несколько минут назад: «Извини, я только что прочитал. Да, конечно, встретимся у машины. Только у меня очень мало времени, прости». Это был единственный шанс его увидеть хотя бы на минуту.

— Я схожу, куплю тебе лекарство, — сказала она Массимо.

— Но они не помогают, — возразил он.

— Нет, помогают, — отрезала она.

— А Эмма? Возьмешь с собой на улицу опять?

— Эмма спит (она уже спала у моря, а теперь, после душа, снова заснула. «Море усталости, — сказал дом и дико расхохотался. — А ты только и делаешь, что цепляешься за отражение в зеркале…» Он чуть не лопался от смеха. «Прекрати!»).

— Анджела?

— Играет в своей комнате.

Массимо просто нужно было убедиться, что все в порядке. Что ему не придется вставать. Достаточно прислушиваться. Она очень скоро вернется.

Ее муж протестовал, что-то говорил, но было без четверти четыре — пора идти. Надо купить лекарства и вернуться вовремя, чтобы увидеть Фабрицио. У нее только один шанс.

— Хорошо, — Массимо нервничал, — но возвращайся, пока Эмма не проснулась, пожалуйста. В таком состоянии я даже не могу встать и еще боюсь ее заразить. Если она проснется, а тебя не будет, начнется бедлам.

Франческа пообещала. Вышла. Она должна вернуться ровно через полчаса. Должна перехватить Фабрицио у машины. Она сядет с ним в машину, и они поговорят. Несколько минут. Но она хотя бы увидит его. И он поймет.

В аптеке она не смогла вспомнить название лекарства. Она говорила низким, хриплым голосом, на грани паники. Но успела все сделать в положенное время. Без пяти четыре она сидела возле «Бара Мэри», откуда были видны ворота. Она могла следить за двором и улучить момент, когда Фабрицио выйдет. Никто из жильцов ее не увидит.

Во дворе торчала пара соседей. Там всегда кто-нибудь был. Добровольные соглядатаи! Тысячи внимательных глаз — одни липнут к окнам, другие прячутся за деревьями, тщательно стараясь остаться незамеченными. Хуже тараканов. Проклятые, проклятущие жильцы. Неважно.

Пока она ждала, страх ушел. Остались только радостные эмоции. Они будут спешить. Поговорят всего несколько очень важных минут. Она была не в себе. Как только они окажутся подальше от посторонних глаз, она обнимет его.

В четыре во дворе появился Фабрицио. Обычная фигура идущего человека, но она что-то пробудила внутри нее. Она сидела там, ждала, он пока не видел ее. Он нес за спиной виолончель. Виолончель и Фабрицио были единым целым — как и в первый раз, когда она его увидела. Она почувствовала что-то очень похожее на укол ревности. Потому что знала — по его рассказам (если подумать, то о своей жизни он рассказал только это), по его игре на концерте, по тому, как люди стекались к нему, ее почти пугало то, как он играет, играет в любое время, она слышала, — она знала, что он любит этот инструмент.

Фабрицио пересек двор. Встретил пару жильцов кондоминиума. Приветственно кивнул. Франческа увидела, что они смотрели на него серьезно, не отрываясь, но в ответ не поздоровались. Фабрицио открыл ворота. Сердце Франчески разлетелось на осколки. Фабрицио подошел к машине. Огляделся. Он искал ее. Открыл заднюю дверцу, аккуратно положил внутрь футляр с инструментом. Закрыл дверцу. Франческа встала — а вот и я — и увидела приближающуюся к Фабрицио Колетт.

У нее на лице блуждала растерянная старушечья улыбка. Франческа снова села за столик. Она увидела, как Колетт указала на большую сумку, которую держала в своих тонких прозрачных руках со вздувшимися синими венами, заметными даже на таком расстоянии невооруженным глазом. Наверное, сумка была очень тяжелой. А француженка действительно очень немолода. И улыбка, которой она одарила Фабрицио немного застенчиво, словно извиняясь, была искренней. Я все нафантазировала. Как всегда, я все нафантазировала. Колетт указала Фабрицио надвор, пожала плечами, будто хотела попросить прощения.

Фабрицио вздохнул, с тревогой огляделся. Но что он мог сделать? Он, как всегда, вежливо улыбнулся. Кивнул. Взял сумку Колетт — француженка кивком поблагодарила его — и устремился к воротам. Но Колетт смущенно окликнула его, семеня следом: потная, бледная, смущенная. Он подождал. Она сказала что-то, вытирая пот со лба, — дескать, слишком жарко для женщины ее возраста.

Но уже 16:02! Фабрицио, поторопись!

Фабрицио предложил Колетт свободную руку, она легонько оперлась на него, они вместе побрели во двор. Физически ощущалось, как утекают секунды. Что теперь делать? Фабрицио опаздывает на репетицию. Колетт крадет время, их время, очень важные минуты. Ему придется спешить. В машине они успеют только обняться. Ладно, ладно, пусть так. Телефон Франчески зазвонил. Массимо. Боже мой, Массимо, не сейчас. Не отвечай. Я должна ответить.

— Алло.

Эмма проснулась. У него все еще жар. Франческе нужно идти домой. Немедленно.

— Уже иду, дай мне пять минут, — с трудом выдохнула она.

Пять минут, пожалуйста. Массимо запротестовал, она пообещала поторопиться. Повесила трубку.

Теперь и времени посидеть в машине с Фабрицио нет. Ни минуты. Эмма проснулась, и ее ждал муж. Что делать? Франческа ни о чем не думала, не разрабатывала никакого плана, просто сказала себе: я должна прикоснуться к нему.

16:03.

Фабрицио с Колетт вошли в ворота и отыграли немного времени. Было видно, что Фабрицио пытался ускорить шаг, но француженка еле тащилась… Не могла угнаться за ним. Франческа изобразила женщину, которая спешит по делам, и вышла из бара. Она могла встретить его в подъезде. Она будет осторожна, позаботится, чтобы их никто не увидел. Чтобы они были только вдвоем. Да, это опасно. Но это единственный вариант. Она должна это сделать.

16:04.

Она вошла во двор, но держалась на расстоянии. Не хотела, чтобы Колетт попросила ее отнести сумку. Тогда у нее не осталось бы ни единой минуты, чтобы побыть с Фабрицио. В любом случае она должна найти какой-то способ, хоть какой-нибудь. Фабрицио и Колетт одолели половину двора.

16:05.

Она сокращала расстояние, отделявшее ее от Фабрицио и Колетт. Француженка еле переставляла ноги, стараясь как можно меньше опираться на Фабрицио. Время от времени она останавливалась перевести дух. Что-то сказала, застенчиво улыбнулась, и он кивнул. Франческа почувствовала, как в такт ударам сердца в ушах пульсирует кровь. Медлительность Колетт раздражала — сколько секунд прошло? Вот-вот будет 16:06. Франческе очень хотелось выстрелить француженке в затылок. Посмотреть, как та рухнет на землю. Фабрицио опоздает. Она опоздает. Единственное, что оставалось, — сдаться. Но она не могла сдаться. Шевелись, сука, черт тебя дери! Наконец они подошли к двери.

16:06.

Ужасная мысль: а что, если Колетт попросила Фабрицио проводить ее до лифта? Что, если он оставит там сумки и пойдет к машине? А она еще не успеет нырнуть в подъезд! Ведь посреди двора, под взглядами соглядадтаев, они не смогут даже посмотреть друг на друга. Нет-нет! Франческа ждала, затаив дыхание.

В дверях Колетт что-то сказала Фабрицио. Фабрицио серьезно кивнул, и она стала искать ключи в сумочке.

Да, да! Они зайдут. Но Колетт все еще искала ключи в своей сумочке. Часы тикали. Пришло сообщение от Массимо: «Где ты?» — «Иду». Не будет времени обняться в подъезде? По всему выходит — нет.

16:07.

Франческа была в панике. Что придумать, чтобы не подходить сейчас к двери подъезда? Она уронила на землю сумочку. Наклонилась поднять ее, и вот наконец Колетт с Фабрицио вошли в подъезд.

16:08.

Очень поздно. Но сейчас она не могла войти. В холле были Колетт с Фабрицио. Ей придется подождать. Да, но сколько? Если Фабрицио уйдет, а я останусь здесь, все будет напрасно. Но она не могла рисковать и столкнуться с Колетт. Ей придется ждать, пока приедет лифт и эта старая сука уберется с глаз долой. Боже, пожалуйста. Сколько ждать? Минуту? Две? Как протянуть время? Она деловито проверила содержимое пакетов. Сделала вид, что читает инструкцию к лекарству, чтобы убедиться, не ошиблась ли. Ее сжирала тревога. Пора идти? Прошло слишком много времени, Фабрицио ужасно опаздывает, муж ждет. Неужели они не смогут даже поздороваться?

16:10.

Она набралась храбрости. Вошла. Француженки нет. Спасибо! Но и Фабрицио тоже нет. На лестнице слышались голоса. Фабрицио и Колетт. Старуха попросила проводить ее? Отпусти его! Ей хотелось крикнуть, приказать: отпусти немедленно! Остается только подождать его в подъезде. Колетт пожирала секунды, предназначавшиеся Франческе. В ушах стучало: Фабрицио, Фабрицио, Фабрицио.

16:11.

Лифт подал сигнал «занято». Как долго эта чертова штука будет спускаться? Но лифт не спустился. Его остановили на третьем этаже. Было слышно, как автоматическая дверь открывается и закрывается. И голос Колетт все еще долетал до нее. О чем, черт возьми, талдычит эта старая сука?

16:12.

Очень поздно. Слишком поздно? Нет, не может быть. Наконец лифт начал спускаться.

16:13.

Фабрицио.

Франческа притаилась в углу, скрылась от посторонних глаз, но так, что он сможет ее увидеть, выходя из лифта.

Раздвижная дверь открылась.

Сияющий жар растекся по голове и телу Франчески. Фабрицио.

16:14.

Фабрицио выглядел встревоженным — он серьезно опаздывал. Но увидел ее и просиял, действительно просиял! Она прикусила язык, чтобы не произнести его имя, и покрепче уперлась ногами в пол, чтобы не побежать к нему. Она не могла выбраться из своего укрытия. А минуты были на исходе.

Он подошел к ней. Они не сказали ни слова. Он находился в одном шаге от нее, а она оказалась в чертовски правильном и чертовски счастливом мире, сотканном из огней и цветов, когда снаружи грохнуло.

Взрыв? Странный шум. Он шел извне. Откуда? Что это? Они с тревогой переглянулись. Что происходит?

— Оставайся здесь, — прошептал Фабрицио.

Выглянул за дверь. Шагнул вперед. Сердце Франчески колотилось, на этот раз от страха.

— Фабрицио? — окликнула она его.

Он не ответил. Он бросился бежать и исчез из вида. Она подошла к порогу. Увидела, как он бежит.

В теле Фабрицио, в том, как он сгибал ноги и вытягивал их, чтобы бежать быстрее и быстрее, в том, как двигались его мускулы, его руки, плечи и бедра, — во всем этом читалась трагедия.

А потом Франческа тоже побежала за ним, не обращая внимания ни на что.

Что случилось? Кто-то попытался их всех убить?

Огонь за воротами. Отсюда были видны только языки пламени.

Фабрицио бежал навстречу пламени.

Желто-красному, ослепляющему пламени.

Она бежала за ним.

Чудовище. Оно тут. Чтобы уничтожить всех нас.

Она не заметила, что другие жильцы даже не пошевелились. Он впереди, она сзади — они бросились навстречу огню, а другие оставались неподвижны.

— На помощь! — раздался одинокий крик Фабрицио.

Выскочив за Фабрицио за ворота, она увидела, как он бросился к гигантскому огненному шару. В центре темнело что-то большое, твердое, а вокруг плясало красное пламя, казавшееся живым. Стояла адская жара. И вдруг из сердца пламени послышался какой-то стон — стон живого существа, пойманного в ловушку, пытающегося сопротивляться, умоляющего спасти, а потом сдавшегося. Только тогда Франческа поняла, что происходит.

Она закричала и сумела остановить Фабрицио за мгновение до того, как он бросился в огонь и огонь поглотил его навсегда. Она обвила его руками, всем телом. Она впилась ногтями в его плоть. Фабрицио был очень силен, он превратился в зверя, он хотел освободиться и броситься в это пламя, но она держала его — она тоже стала очень сильной, тоже превратилась в зверя. Она хотела спасти его.

Он перестал бороться. Какое-то время они оставались единым целым. Потом она отпустила его. В холодных глазах Фабрицио полыхал огонь, преломлялся в зрачках. Сердцем этого пожара была его машина. И внутри этой машины умирало сердце Фабрицио — возможно, было уже мертво — его виолончель.

Вызвали пожарных и карабинеров. Фабрицио и Франческа, оба перемазанные сажей, не сдвинулись с места. Некоторые соседи тоже вышли за ворота и стояли теперь не слишком близко, но и не слишком далеко. Молчали. Не двигались. Наблюдали.

Франческа на одном дыхании выпалила Фабрицио:

— Я хочу остаться с тобой.

Правда, Массимо, наверное, вне себя от ярости — кто знает, как долго кричала Эмма. И если она останется тут с Фабрицио, все будет кончено. Все будет ясно.

Фабрицио, похоже, угадав ее мысли, сказал:

— Иди домой, — и улыбнулся.

Она не двигалась. Звук сирен становился все ближе. Фабрицио хотел взять ее за руки, но не рискнул. На них смотрело слишком много глаз.

— Спасибо. За все. Правда.

Он был опустошен.

— Это они сделали! — воскликнула Франческа Вой сирен разрывал уши. — Скажи им. И скажи, что и была тут. Я тут, чтобы дать показания.

Домой вернулась совсем не та Франческа, что уходила. Старая ведьма Колетт задержала Фабрицио, чтобы другие жильцы кондоминиума могли поджечь его машину. Ясно. Кристально ясно. Но зачем? Они — мерзкие люди. Я знаю. Знаю слишком хорошо. Но почему они злятся на Фабрицио? Может, потому, что он не из их числа? Но я тоже не из их числа. А со мной они так не поступали. Но на этот раз они зашли слишком далеко. На этот раз они за это заплатят.

Массимо был одет, но все еще бледен и явно нездоров. Он сидел за столом в гостиной, перед компьютером. Работал. Рядом, сидя на высоком стульчике Эмма листала матерчатую книжку. Анджела смотрела мультфильм.

Правильные люди в правильном месте.

И среди них внезапно появляется она — грязная, расстроенная. Инородное тело.

Она вошла, как входят воры или заблудшие души.

Массимо заметил ее уже в гостиной, на секунду оторвав взгляд от экрана компьютера. Ей хотелось броситься к нему, но дом пресек ее порыв.

— О боже, Франческа, что случилось? — спросил Массимо и начал вставать.

— Ты ничего не слышал? — воскликнула она. — Как тебе это удалось? Там внизу настоящий ад!

Сейчас я все расскажу Массимо. Я расскажу ему, что жильцы сделали с Фабрицио. Он не может не помочь ему.

— Простите? — раздался голос из прихожей.

Франческа, похоже, оставила дверь открытой.

Она обернулась, на пороге стояла Микела Нобиле. Источала здоровье изо всех пор.

— Можно? — поинтересовалась она.

— Входи, входи, — сказал Массимо.

Что происходит? «Дом? Что случилось?»

Эмма обернулась на звук голоса Микелы. Увидела ее, засмеялась.

— Привет! — сказала Анджела.

Микела Нобиле держала в руках что-то, обернутое тканью. Франческе захотелось вырвать руки незваной гостье, но что она могла сказать? «Я знаю, что ты преследуешь Фабрицио. Но я не понимаю почему. Что за ужасные мысли бродят в твоей хорошенькой головке?» Но сейчас не ее очередь принимать решения. Придется подождать, чтобы поговорить с мужем.

— Я принесла горячий бульон, — Микела передала обернутую в тряпку кастрюлю Франческе. — Для больного, — и сладко улыбнулась.

Как ты узнала, что он болен? Он тебе звонил?

— С тобой все хорошо, Франческа? — Микела странно посмотрела на нее. — Ты была такой храброй.

Франческа краем уха слушала, о чем ее муж говорил с гостьей: Микела Нобиле рассказывала Массимо, что машина соседа-музыканта сгорела, а Франческа бросилась ему на помощь. И даже односложно отвечала.

Массимо ничего не слышал. Никакого взрыва. Не видел огня.

— Телевизор, — он указал на Анджелу.

Он сожалел и волновался за Франческу и за соседа, у которого сгорела машина. Гордился Франческой, но в следующий раз ей нужно быть осторожнее. «Не бросайся в огонь, — сказал он, — ты понимаешь, чем рискуешь?»

Микела Нобиле согласилась с ним: «Ты такая благородная». Никто не видел, что произошло непосредственно перед пожаром. Все они жалели музыканта. Должно быть, короткое замыкание.

— Такое случается каждый день, как повезло, что его не было в машине в это время.

Микела и Массимо поговорили еще немного, после чего гостья спросила Франческу, нужна ли ей помощь. Франческа поблагодарила. Все нормально.

— Хорошо, тогда я пойду. Пока, малышки! — Микела попрощалась с девочками. Пожелала ее мужу: — Выздоравливай, пожалуйста, — и ушла.

О чем на самом деле они говорили?

Самые важные моменты в жизни часто наступают внезапно. И ты годами, веками готовишься к этим моментам. Но невзирая на всю твою подготовку, они могут уничтожить тебя. Или ты сумеешь выстоять.

Франческа закрыла дверь за Микелой Нобиле.

— С тобой все хорошо? — снова спросил Массимо. И это было последнее, что она ожидала от него услышать.

— Да.

— А наш сосед? Как он?

И о чем же они сейчас станут говорить? О пожаре — несколько бессмысленных слов об обстоятельствах, например был ли это поджог или нет, и если да, то кто виноват, — об отношениях Массимо с соседями или о том, что происходит с ними обоими? Только сейчас, вспоминая ту виолончель в огне, Франческа поняла: в кондоминиуме ненавидят Фабрицио. А Массимо об этом знает? Знает причину ненависти? Наши отношения с Фабрицио? Соседи не хотят, чтобы я предала мужа?

Она ответила на вопрос Массимо:

— Думаю, не очень хорошо, — и стала ждать его следующего хода.

«Ты. Что ты делала там с Фабрицио?» — мог бы спросить Массимо.

Когда ужасно боишься скандала, факт, что этот скандал начинается, уже приносит облегчение.

— Могу представить, — сказал Массимо недовольным голосом. — Если ты в порядке, я пойду немного полежу. О’кей?

— Составить тебе компанию?

Она вспомнила настольную игру, в которую играла с мамой. Очень давно. Это была игра «в жизнь». И там была колонка, которая называлась «Подведение итогов». И только после заполнения этой колонки можно было узнать, проиграл ты в этой жизни или победил. Ни ходом раньше. Надо было играть уверенно, мужественно и ждать окончательного вердикта.

Массимо зевнул. Прикрыл глаза.

— Нет, я немного посплю.

И она не остановила его, чтобы спросить, как, черт возьми, Микела Нобиле узнала, что у него жар (и какого хрена притащила ему горячий бульон). И как так вышло, что он не знал про заговор жильцов кондоминиума против Фабрицио? И не хочет ли он рассказать, как он стал одним из них?

И он, такой больной, не проронил ни звука, а просто встал, сонно пошатнулся и прошел мимо нее в спальню — ничто в его теле не выдавало ненависти, обиды, подозрений. Лег в постель и заснул.

Черт, кем они стали?

Два умных мошенника, два циничных лжеца, два куска дерьма? Или только она одна такая?

Но кем бы они ни стали, Франческа больше не боялась этой чудовищной секты. Она готова сражаться.

На следующий день Массимо стало лучше и он собрался на работу, хотя чувствовал себя еще скверно. Глядя на него, внезапно постаревшего и усталого, Франческа ощутила какое-то щемящее чувство — то ли нежность, то ли боль. Может, ей было грустно из-за него. Она впервые за очень долгое время смотрела из окна, как он — не другие жильцы, не Фабрицио — уходит.

Он всегда был хорошим, верным. И каким стал?

Она смотрела, как он, явно нездоровый, то и дело вытирая лоб, идет через двор, немного сутулясь, кудрявые волосы отросли — в ее дочерях столько от Массимо. Франческа узнала бы походку мужа за несколько километров. Она знала о его теле больше, чем о своем собственном. В руке Массимо держал портфель. Его первый портфель они покупали вместе — и как тогда веселились! Массимо считал портфель атрибутом взрослого человека и, собираясь на свою первую работу, обязательно хотел его приобрести. Сколько им было тогда лет? Около двадцати? Меньше?

Мечта Массимо ужасно смешила ее, а его энтузиазм делал счастливой. Почему бы не помочь? Они вместе ходили по магазинам, и Франческа хотела подарить портфель Массимо на счастье, но он сказал: «Лучше отложи пока эти деньги. Мы что-нибудь придумаем и потратим их вместе». Массимо был особенным. Он не походил ни на ее бывших парней, ни на мужчин, о которых ей рассказывали подруги. Он никогда не пасовал перед ответственностью, обязательствами, чем-то новым и не боялся нарушить правила.

Они сразу решили жить вместе — без колебаний, без отлагательств. Решили завести первого ребенка, потом — второго. По крайней мере, так ей казалось, так помнилось. Тем не менее в ту ночь, когда они поссорились, в ту ночь, когда она оказалась на концерте — когда это было? казалось, целую жизнь назад; последний искренний разговор? — в тот вечер муж рассказал ей совершенно другую историю: «Мы всегда делаем то, что хочет Франческа… Франческа хочет ребенка. Франческа хочет еще одного ребенка… Пришло твое время страдать».

Она была капризной подружкой, а потом стала самовлюбленной женой? И по ее вине они оказались в такой ситуации?

Сколько же секретов у Массимо? В каком неизвестном Франческе мире он обитал? В мире, из которого изгнал ее? Массимо один из них?

«Заткнись, — окоротил ее дом. — Подумай, сколько секретов у тебя».

«Ты со мной или против меня?» — спросила она, почти умоляюще.

Дом повеял ветерком в комнатах.

«Ты уверена, что ты действительно та женщина, на которой когда-то женился Массимо?» Прошло несколько часов, и теперь голос дома остановил ее, когда Франческа собиралась открыть дверь и пойти к Фабрицио. «Хочешь, чтобы я пришла к тебе?» — написала она ему. Он ответил: «Если хочешь». Она должна была уйти любой ценой. Быстрее. Она еще не говорила с Фабрицио после того, что произошло. «Ты уверена, что не говорила?»

«Что тебе от меня нужно?» — крикнула Франческа.

«Не кричи, Франческа, — в голос дома закралась угрожающая нотка, которая испугала ее. — Я только прошу тебя задуматься».

«Ты не просишь, ты приказываешь», — прошептала она.

«Что ты сказала?»

«Ничего», — сказала Франческа. Она повернула ручку и собралась выйти.

«Утоли мое любопытство».

Франческа обернулась.

«Девочки. Куда ты их дела?» — спросил дом.

«Мои дочери не вещи, они люди. Они никуда не делись».

«Хорошо, если ты так хочешь: где ты их оставила? Где ты их бросила? Теперь лучше? Соответствуют ли эти слова твоему чувствительному вкусу? Твоей безупречной морали?»

«Я не бросила их. Но я не могу бросить Фабрицио. Не сейчас. Анджела в школе».

«А Эмма? Маленькая, миленькая Эмма, от которой никак не избавиться? Где она?»

Франческа не ответила.

«Эй, — сказал дом, — ты же знаешь, врать бесполезно».

«Я попросила Карло. Чтобы он посидел с ней. Пару часов».

«С каких это пор Карло работает у тебя нянькой?» «Мы должны помогать друг другу, по-соседски.

Я никогда его раньше ни о чем не просила».

«А мать Карло знает? Она дома?»

«Мамы нет, она на работе».

«Так позволь уточнить. Ты отводишь Эмму к Карло, а потом идешь к Фабрицио. Почему ты не позвала Карло сюда?»

«Потому что…»

«Дело в том, что ты хочешь убрать свидетеля. Молодец, Франческа. Я горжусь тобой. Должен признаться, на этот раз ты меня удивила. Теперь все идеально. Ты отправила старшую дочь в школу, заплатила пару монет шестнадцатилетнему подростку, доверила ему годовалую девочку. Какая организованность».

«Те, у кого есть дети, не могут импровизировать. Только организовывать».

«Организовывать что? Зачем ты это делаешь?»

«Ради Фабрицио. Потому что я не слышала и не видела его после пожара. Потому что он тысячу раз спасал меня, и теперь моя очередь ему помочь».

Дом грохнул взрывом смеха, затрясся от хохота. Франческа потеряла равновесие. Прислонилась к стене. Но та внезапно оказалась уже не из кирпича и извести, а из резины или пластилина и прогнулась под весом Франчески. Она почти повалилась на пол, но тут стена затвердела и вновь стала надежной опорой.

«Давай, продолжай, Пресвятая Франческа, мать сирых и убогих[34]», — сказал дом.

Но она устала спорить. И хотела получить ответы. «Ты знаешь, почему они взъелись на Фабрицио, не так ли, дом? Знаешь! Ты знаешь все».

«Хватит, Франческа, время уходит. Тик-так, тик-так. Иди к Фабрицио, или через минуту пора будет забирать Эмму. Те, у кого есть дети, не могут импровизировать. Только организовывать».

«И давно ты это знаешь?»

«Ах, Франческа, — сказал дом. — Только дурак не понял бы этого. С самого начала».

«Тогда расскажи мне. Расскажи. Ты должен мне рассказать!»

«Я ничего не должен, моя дорогая пресвятая мать и просветленная женщина. У меня нет обязательств. Я делаю, что хочу. И говорю, что хочу».

«Тогда просто скажи».

Тишина. Вдали пронзительная тревожная сирена.

«Дом?»

Тишина. Сирена. Свирепые крики чайки.

«Ты не можешь сейчас молчать! Ты должен говорить!»

«Тик-так, тик-так».

«Дом, пожалуйста!»

«Жизнь — это вопрос логики, Франческа. Причина и следствие. Разве тебя не учили этому в начальной школе? Ты такая глупая. Ты как ребенок, только постаревший. В конце концов, посмотри на свое тело: оно сдает позиции».

Франческе хотелось взглянуть на себя, но пока ей удавалось сопротивляться этому желанию.

«Пожалуйста, дом, клянусь, не буду…»

«Прыгни раз, прыгни два, — скандировал дом. — Поклонись. Повинись»[35].

«Поговори со мной!»

«Ладно, ладно», — сказал дом, словно отмахиваясь от комара. И замкнулся в себе, в глубине себя, и Франческа знала, что, даже если она встанет на колени, он больше не заговорит.

«Пошел ты», — сказала она и вышла.

Прыгни раз. Прыгни два. Поклонись. Повинись. Она остановилась перед лифтом. Может, дом выполнил ее просьбу. Все дело в логике. Ей придется прыгнуть.

Совершить логический прыжок. Залезть в головы обитателей кондоминиума. Поклонись — Фабрицио никому не желал зла и не совершал его. Повинись — в том, что он сделал. Но что?

Ответ взорвался не в ее голове, а в груди. Ослепил.

И как она раньше не подумала об этом?

Теперь она знала, почему соседи ополчились на Фабрицио. Это было ужасно. Настолько абсурдно, что ее разум отвергал это изо всех сил. Но хватит. Теперь Франческа столкнулась с реальностью. Жильцы сошли с ума.

Однако оставался один вопрос, который не переставал мучить ее, пока она стояла перед дверью Фабрицио. Массимо все знал? Знал о судебном процессе без возможности подать апелляцию, на который жильцы кондоминиума выставили Фабрицио, и о бессмысленном приговоре, который вынесли ему без каких-либо доказательств (давно ли это случилось)? Или эти засранцы потихоньку делают ее мужа одним из них и, когда окончательно приручат, взорвут ее жизнь?

Но почему, черт возьми, почему, если Массимо все знал и был согласен с ними, он не заставил ее покинуть это опасное место? Ее и девочек.

Дверь открылась.

Фабрицио молча впустил ее и направился в гостиную.

Алтарь, возведенный вокруг виолончели, опустел. И это причиняло боль. Франческа, ничего, по сути, не зная о Фабрицио, ощутила ее. Должно быть, он очень страдал, но никому не было позволено это увидеть.

Фабрицио выглядел как обычно, хотя где-то внутри него зияла рана. Он деловито ходил по комнате, не глядя на Франческу.

— Спасибо, что пришла, — обронил он. Официальным тоном.

Но она хотела пробиться сквозь защитную броню и понять. И потому осыпала его вопросами — они следовали один за другим, как если бы она прокручивала их у себя в голове.

— Ты видел, как они смотрели на тебя, как молчали в ответ на приветствия и отворачивались, когда ты проходил мимо?

Он, стоя к ней спиной, передвинул стул, поставил на него картину — ему явно нужно было чем-то себя занять, что-то делать.

— Шум ночью. Камень в окно твоей квартиры. Это они тебе угрожали, — Франческа вздохнула и продолжила: — А что случилось потом, следующей ночью? Дело и правда было в твоем отце? Что на самом деле произошло? Расскажи мне.

Он высыпал окурки из пепельницы. Поставил ее обратно.

— Подожди, я еще не закончила. На днях в твоем доме сработала сигнализация. Знаешь, да? Да, ты знаешь. А еще знаешь, что однажды вечером за ужином — на ужин пригласили всех, кроме тебя, — они специально заставили меня уйти, чтобы о чем-то пошептаться, но как только я пришла, перестали разговаривать? А теперь это. Колетт — дьявол. Она отвлекла тебя, а ее сообщники подожгли твою машину. Все знали, что там твоя виолончель. Каждую среду в одно и то же время ты ходил на репетицию. Все знали, — она замолчала. — Этого хватит?

Она посмотрела на него, и по его глазам было ясно: он все это знал. Все.

— Фабрицио, ей-богу. Стремясь найти виновного, эти сумасшедшие решили, что это ты похитил и неизвестно что сделал с Терезой. Понимаешь, да? Не знаю почему, но они решили, что это ты. У них нет доказательств, поэтому они хотят тебя запугать. Заставить тебя уехать. Ты все это понимаешь, отлично знаешь и ничего не делаешь? Они думают, что ты убийца Терезы!

Вот. Она это сказала. Ему. Себе.

Фабрицио не отреагировал, он снял с полки несколько книг, перебрал их и положил обратно.

— Ну? Ты сообщишь об этом карабинерам? Расскажешь обо всем, что местные засранцы сделали?

— Хочешь чего-нибудь выпить? — он наклонился поднять что-то с пола.

— Ты сказал, что я могу выступить свидетелем?

Он отправил подобранное в мусорное ведро.

— Ты этого не сделал, так? — она стояла посреди комнаты. В пустоте, оставшейся после виолончели. — А почему, черт возьми?

Фабрицио налил себе в стакан водки. Похоже, не в первый раз. Ну да, он пытался спастись с помощью алкоголя. Франческа только сейчас это сообразила.

— Ну? Почему? — повторила она.

Он выпил и налил себе еще. Понес стакан на кухню. Принялся там возиться. Она присоединилась к нему.

— Значит, ты сдаешься.

Он не ответил. Переставлял с места на место тарелки, столовые приборы, безделушки. Выпил.

— Ты должен сообщить о них, Фабрицио! — она повысила голос, пронзительно крикнула. — Они хотят тебя запугать. И они уже причинили тебе слишком много вреда. Твоя виолончель, Фабрицио, твоя…

Он повернулся и посмотрел на нее. Холодно, свирепо.

— Хватит.

Он отвернулся. Вдруг швырнул на кухонный стол пепельницу. Та упала и разлетелась на тысячу частей.

Несколько секунд они стояли неподвижно. Дышали. Она подошла к нему. Легонько прижалась к его напряженному телу. Почему ты со мной не разговариваешь, Фабрицио?

Постепенно он задышал спокойнее. Мышцы его тела, прижимающегося к Франческе, медленно расслаблялись. Он обернулся. Они оказались очень близко друг к другу.

— Почему они уверены, что это ты? — спросила она шепотом. — Я не понимаю, Фабрицио. А ты? Ты знаешь почему? — она положила руку ему на грудь. — Скажи мне, потому что тогда мы сможем встретиться с ними лицом к лицу, мы вдвоем. Поговори со мной, пожалуйста.

Он секунду смотрел на нее. Что таилось в этих глазах? Выло невозможно сказать. Это могло быть что угодно. Даже самое ужасное из всего, что существует на свете.

А потом он поцеловал ее.

Она почувствовала, что тонет. Он снова поцеловал ее, крепко, словно хотел проглотить. Обхватил ладонями ее бедра и прижал ее к стене.

По всему ее телу разлилось тепло, кровь закипела в венах, тело стало мягким, расплавилось, голова — тяжелой. Легкой, пылающей, какое прекрасное пламя. Кожа пульсировала, что-то билось там, где все начинается, и говорило: не останавливайся, умоляю, продолжай, не останавливайся. Язык, губы, руки, тело Фабрицио прижались к ней, она почувствовала, что его волнение растет, и сказала ему: не останавливайся, прошу, продолжай.

Они прилипли друг к другу. Будто их тела являлись единым инструментом удовольствия.

Мысли стали чем-то бесполезным, кто из них вообще о чем-то думал в своей жизни? Он поцеловал ее и прижался к ней промежностью. Она почувствовала, как его член твердеет, растет. Он оттолкнул ее.

И еще раз, пока они не перестали прикасаться друг к другу. Она не поняла, но не нужно думать, чтобы понять: он хотел, чтобы она оказалась в постели. В постели, которая когда-то была голубой и свела их с ума.

Теперь безумие развивалось, разворачивалось. Он сильно толкнул ее на кровать. Она позволила. Потянулась к нему, ее губы на его шее, на шее Фабрицио.

Он крепко держал ее, ладони на бедрах. Она чувствовала его руки. Он встал. Посмотрел на нее. Он был прекрасен, когда стоял.

Она притянула его к себе.

Он стянул с нее штаны.

Она собиралась снять трусики, когда он остановил ее. Она бы сделала что угодно. Что угодно. Не. Останавливайся.

Он поднял ее рубашку. Она почувствовала себя некрасивой, но он так смотрел, что стало ясно: она великолепна. Фабрицио прикоснулся губами к ее груди. Кее соску. Сколько, сколько, сколько я этого ждала!

Он провел языком по ее соску. Вибрация внутри, которая никак не прекращалась. Она положила руки ему на голову. Он спускался все ниже, ниже и ниже, и она сжала его голову руками, и он наконец стянул ее трусики, и его губы оказались там, где она хотела, как долго она хотела, всегда хотела. Язык, губы на ее теле. Где все начинается. Боже. И он оказался на ней, эти губы, его язык змеей скользил по ее гениталиям, жидкий, вездесущий. Ее сердце готово было вот-вот вылететь из груди, взмыть к потолку и разорваться на тысячу восхитительных осколков. Она чувствовала, что все может закончиться слишком рано. Она не хотела, чтобы все заканчивалось.

Руки Фабрицио. Губы. Боже, эти губы. Она села. Он посмотрел на нее. Он посмотрел на нее всю. А потом она сильно прижала его к себе, к своему животу, и он поцеловал ее, сильно, боже, наконец, наконец, и она еще сильнее прижалась к нему, ее гениталии к его гениталиям.

Она превратилась в воду. Ноги были в огне.

Мгновение они смотрели друг на друга звериными глазами. Она стянула с него рубашку, штаны, трусы, он раздел ее. Он коснулся ее, каждое прикосновение было взрывом. Она наклонилась и обхватила его член губами, медленно, быстро. Ее голова взорвалась, ее руки взорвались, ее тело взорвалось.

Она посмотрела на него, продолжая держать губами его член и мед ленно двигаясь. Ее глаза заблестели.

Он взял ее, поднял, и она оказалась на нем. А потом Фабрицио вошел в нее.

Наконец. Внутри нее. Как долго. Как долго. Как долго я этого хотела. Она чувствовала все — твердый член внутри, пульсацию — и стала жидкостью, стала водой, ощущениями и водой. Она втолкнула его внутрь. Все начало расти. Он вошел, вышел, вошел, они поцеловались. Наконец. Он начал расти. Не останавливайся. Франческа почувствовала приближающийся прилив и знала, что он означает. Она не хотела, чтобы это закончилось. Остановись. Не останавливайся. Он прикоснулся пальцами к ее гениталиям, находясь внутри нее. Она больше не чувствовала, были ли это пальцы, тело, сверхъестественное существо. Она толкала, двигалась, она чувствовала это внутри, внутри, он касался ее, кровь пульсировала, пульсировала, и все росло — росло — внутри нее или внутри него.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Остановись. Не останавливайся. Прорыв или электрическая волна. Внутри нее, наконец-то, боже, наконец-то, снова, не останавливайся, поднимается, все поднимается, растет, они соприкоснулись, она укусила его за плечо, он схватил ее за руки, ногти впились в плоть, растет, не останавливайся, его член внутри нее, и она вокруг него, ее гениталии пульсируют вокруг него. Не останавливайся. Умоляю. Продолжай. Не останавливайся.

Очень сильная боль? Восторг. Вспышка. Взрыв.

О боже.

Она упала на него. Но он подтолкнул ее тазом, он все еще двигался под ней, резко, и она начала снова, сердце, кровь, гениталии, жидкость, все росло, и все возвращалось, а потом… Рев водопада в ее голове и во всем теле. То, что никак не заканчивалось.

Потные. В сумерках. Они дышали. Они оставались неподвижными. Она на нем. Неподвижные.

Переступая порог его квартиры, она поклялась:

— Я тебя не брошу.

Женщина, которая пришла забрать свою дочь Эмму из дома Карло, выглядела так же, как и все дни до этого. Она улыбнулась, поблагодарила подростка, спросила, как вела себя Эмма, не утомила ли его. Он опустил глаза и сказал:

— Все было спокойно.

Женщина, которая пришла забрать свою дочь, торопилась выйти в мир, и то, что вошло в ее тело и в ее мысли, когда она впустила в себя Фабрицио, никак не уходило. Она обняла Карло. Попрощалась с ним. Ушла.

Женщина, которая шла по двору с дочерью на руках, смотрела в глаза каждому встречному жильцу. Если Фабрицио ничего не сделает, чтобы защитить себя, она защитит его. Женщина, которая вошла в дом и закрыла за собой дверь, была жива.

Эта женщина поклялась.

Раздался звонок в дверь. Женщина, вышедшая из дома Фабрицио, которая пошла забрать дочь от Карло, отправилась открывать дверь, увидела на пороге Колетт и даже глазом не моргнула.

— Проходи.

Показалось, что Колетт на миг растерялась. А потом впервые заговорила с ней, как с ровней:

— Хочу тебе кое-что показать.

Франческа взяла сумку. Пристегнула Эмму в коляске. Она не собиралась решать, да или нет. Она не хотела убегать. Она должна идти. Ее не удивило и то, что Колетт снова вела себя так, будто ее дочери не существовало. «Когда твой муж рядом, — сказал дом, — она хорошо с ними обращается. Когда его нет, она даже не смотрит на них, никогда не смотрит на них». — «Теряешь хватку, — сказала Франческа дому, — я уже сама это заметила».

«Римский сад» был круглым и квадратным, протяженным и компактным, многолюдным и располагающим к одиночеству. Полным зелени. Почти таким, каким увидела его Франческа, когда они переехали сюда. Зеваки пропали. Когда прогремела новость о преступлении в Аветране[36] ужасной смерти Сары Скацци, — rag кто-то организовал экскурсии со всей страны. Любопытные, испытывающие болезненное влечение к смерти, ехали посмотреть на то место, где в последний раз видели Сару, место, куда она отправилась со своим двоюродным братом, которого обвинили в убийстве, дом, где она жила, и тот, где жили ее кузина Сабрина, ее тетя Козима, ее дядя Микеле, колодец, где нашли ее безжизненное тело; экскурсия заканчивалась возложением белых цветов на могилу (в стоимость тура входила поездка туда-обратно и обед). Экскурсии продолжались еще месяцами после того, как суд вынес свой вердикт. Может, и до сих пор проводятся. В голове Франчески долго гудел вопрос: станет «Римский сад» таким же местом или нет?

— Тереза исчезла. И тело не нашли. Похитителя не нашли. Вообще ничего не нашли. Она будто растворилась в воздухе, — заговорила Колетт, словно отвечая на ее мысли.

«Мама, — подумала Франческа, — эта женщина знает все, что происходит в моей голове. Каким образом?» — но на этот раз она не испугалась.

Колетт указала на широкие пустые улицы их квартала.

— Тут больше никого нет, видишь? Они забыли о нашей маленькой девочке.

Франческе нехотя пришлось осмотреться. И правда, никого не осталось. Они уже забыли.

— Этот квартал мы сами выбрали, Франческа, много лет назад. Место, куда мы вложили свои сбережения, — старуха не была похожа на обычную Колетт, загадочную, неприступную, — наши мечты, — она казалась искренней, почти беззащитной (но ты не обманешь меня, сука, я знаю, что ты затеваешь).

Франческа старалась не смотреть на нее.

— Посмотри на эти маленькие деревца.

Они вошли в парк Лучо Баттисти. Наверняка когда-то он был новым, манящим. Миндальные деревья, лужайка, скамейки вокруг детской площадки и аккуратный ряд сосен по периметру. Да, он, несомненно, был красивым и цветущим, но теперь его забросили. На газонах торчали сорняки. Аттракционы не работали. На стенах бетонной будки недалеко от детской площадки — старые муралы, исписанные райтерами[37], надписи накладываются одна на другую. Невозможно угадать ни цвет стены, ни хотя бы одну букву.

— Го-ка, — Эмма повернулась к Колетт и указала на горку.

Старуха вела себя так, словно никто ей ничего не говорил.

— Да, горка, дорогая, — сказала Франческа, поглаживая дочь по голове. — Попозже пойдем туда.

— Деревца, — безмятежно приказала Колетт.

Франческа посмотрела на них: ряд очень молодых стволиков, которые робко пытались поднять к небу свои щуплые ветки и стать крепче. Стать деревьями.

— Мы посадили их, когда приехали сюда. Каждый из нас посадил по одному. Если посчитать, то тут окажемся все мы, — Колетт провела рукой по сухеньким губам. — Тут есть и дерево моего мужа.

Я его посадила. Он не мог приехать и жить тут, но это место принадлежит и ему тоже.

— У меня нет лишнего времени, Колетт.

— Я хотела показать тебе «Римский сад» глазами человека, который его любит, — француженка не дрогнула. — Хотела показать тебе эти деревья.

— Я их увидела. Теперь мне пора домой.

— Франческа, голос Колетт стал жестче, — ты понятия не имеешь, не имеешь ни малейшего понятия.

Франческа выдержала ее взгляд.

Колетт молча села на скамейку. Франческе пришлось сесть рядом. Ее будто притянула какая-то сила.

— Это наше место, — продолжила Колетт, словно рассказывая сказку. — Мы слепо доверяем друг другу.

Франческа ничего не ответила.

— Итак, мы хотим сделать тебе одолжение.

Франческа ничего не ответила.

— Марко, сын семьи Сенигаллиа, признался карабинерам в своем маленьком преступлении. Помнишь? Он взял тот мяч, это правда, а потом признался в своем проступке.

Конечно, я помню, я же не тупая. И еще я помню, что потом он отказался от своих показаний. И что карабинеры долго разбирались, но так и не поверили мальчику.

— Знаешь, почему он это сделал?

Тишина.

— Потому что Марко — один из нас. А мы всегда говорим друг другу правду. Иногда мы можем ошибаться, как и все люди. Но потом мы всегда всё рассказываем друг другу.

Да, конечно, вы никогда не лжете друг другу. Так почему, дорогая синьора, Вито не рассказал вам о тех двух минутах, когда он отсутствовал на рабочем месте? Черт, ты права, какая я глупая — он просто немного забывчивый.

— Марко не лгал. Его слова доказывают, что ни кто не входил во двор и не выходил из него в то время, когда Тереза исчезла. Карабинеры не хотели верить, что это неопровержимое доказательство, потому что им наплевать на Терезу. У них есть другие дела. У мира всегда есть другие дела. Но мы так не поступаем, — взгляд старухи проник внутрь Франчески. Затем она взяла сумку, достала носовой платок, вытерла лоб и рот. Было очень жарко, и они сидели под палящим солнцем. Но Колетт не спешила уйти. — Мы знаем Марко, и Марко знает нас. Он один из нас. Ребенок не лжет.

Тишина.

— Франческа, тот, кто забрал Терезу, находится среди нас. Не один из нас, послушай меня внимательно, а тот, кто живет среди нас, в нашем дворе.

— Хватит обтекаемых фраз, Колетт. У меня полно дел. Скажи, что собиралась, и оставь меня в покое.

— Карабинеры не берут наши слова в расчет. Но мы знаем, кто он.

Потому что ты все знаешь, правда?

— Подумай, дорогая. Единственный жилец, у которого никогда не было партнера, девушки, кого-то, хоть какого-то близкого человека? Ты когда-нибудь видела его друга или подругу?

Замолчи.

— Единственный, кто никогда ни с кем не разговаривает, не имеет семьи, никогда не дружил ни с кем из нас? Единственный, кто едва улыбается из вежливости и исчезает? Всегда.

Молчи.

— Единственный, у кого нет детей?

Какое это имеет значение? Что за херню ты несешь!

— Помнишь, когда ты приехала? Ни у кого тут не было штор на окнах. Ни у кого. А у него были. Что он делал за этими шторами? Что делает?

Что, мать твою, ты несешь? Заткнись.

— Мы ничего о нем не знаем. Он единственный, о ком мы ничего не знаем.

Вы ничего не знаете. Я знаю.

— Кто та женщина с девочкой? Ты же их тоже отлично помнишь, верно, Франческа?

Я знаю, кто они. Он сказал мне.

— Это жена его отца. А маленькая девочка — дочь его отца, — вырвалось у нее. Почему ты ей ответила? Тебе не нужно с ней разговаривать. Тебе не нужно ей ничего рассказывать.

Колетт не дрогнула, она просто протянула сладким голосом:

— Конечно. Жена его отца. Такая молодая женщина может быть только женой мужчины, которому — сколько? — семьдесят? И эта белокурая и красивая маленькая девочка может быть только его дочерью. Дочь отца Фабрицио. Или самого Фабрицио. Что было бы намного лучше, Франческа.

Лучше… чего? Что ты имеешь в виду?

— Я просто говорю… — продолжила Колетт. — Может быть, эта маленькая девочка… — она с невинным взглядом пожала плечами. — Эта маленькая девочка даже не дочь той женщины, которая держала ее на руках.

А чья же тогда?

— Знаешь, каждый день пропадает много детей. Слишком много детей.

Что ты, черт возьми, несешь? Безумная старуха. Его отец болен. Женщина — его жена. Я знаю это. Ты просто сумасшедшая сука. Захлопни свою гребаную пасть, уродливая старая сука.

— Франческа. Я задаю тебе вопрос, но ты не обязана мне отвечать. Мы знаем, мы всё видим. Мы всегда защищаем свой двор. Ничто не ускользает от нас. А поскольку мы знаем всё, — она наклонилась, чтобы поднять дикий цветок, белый с желтым, съеденный солнцем, — мы задаем тебе этот вопрос, — она понюхала цветок, будто он был парниковой розой. — Но нам не нужен ответ.

Все. Все вернулось к началу. Утро, когда консьержка увидела, как она крадучись выходит из квартиры Фабрицио. Они всё знали. С первой минуты. Они просто играли с ней.

— Знаешь, что он делает, когда он не с тобой? А может, с тобой случалось что-то странное, когда ты была с ним? У тебя есть хоть малейшее доказательство того, что он сказал тебе правду?

Мне не нужны доказательства. Я знаю его.

Я доверяю ему.

— Он когда-нибудь рассказывал тебе что-нибудь о себе? Он когда-нибудь рассказывал тебе что-нибудь по-настоящему личное? Ты, Франческа, можешь с чистой совестью сказать, что знаешь, о чем он думает, хотя бы приблизительно? Можешь сказать, что ведешь с ним диалог? — она вздохнула. — Ты можешь сказать, что знаешь его?

Да. Да. Я его знаю.

— Ты, например, знаешь, что он был женат? Что много лет назад его жена вдруг бросила его в одночасье и ушла? Он тебе это рассказывал? Сказал, почему она сбежала? Говорят, она и правда бежала.

Нет, он мне не рассказывал. Что-то завибрировало внутри нее. Но какое это имеет значение, Колетт. Ты знаешь, сколько времени у нас было на разговоры? Украденные секунды в море ничего.

— Конечно, он рассказал мне, — сказала она. А потом: — Я знаю, он не мог этого сделать. Когда Тереза исчезла, он был со мной. И вы все это знаете.

Не разговаривай с ней, Франческа! Она де-моница, пьет твою жизненную энергию, чтобы стать сильнее. Все сильнее и сильнее. Все могущественней.

— Ты уверена, что знаешь, чем он был занят до того, как пришел к тебе? Разве ты не понимаешь, что он манипулирует тобой и использует тебя как алиби?

Тишина.

Это невозможно. Я знаю его. Я знаю его, а вы его не знаете, и мне не нужно разговаривать с ним, чтобы узнать его. Я знаю его, а вы не знаете его, и приговор, который вы ему вынесли, ужасен. И всё просто потому, что он не такой, как другие, просто потому, что он не такой, как вы. Вы чудовища, это вы — чудовища.

Но я всегда это знала. Я знаю его. Я знаю его. Я знаю его, я его знаю.

— Чего ты от меня хочешь? — Франческа сердито посмотрела на француженку.

— У тебя прекрасная семья, Франческа.

Заткни свою чертову пасть.

— У тебя прекрасный муж. Мы любим твоего Мужа.

Что ты с ним делаешь? Что вы делаете с Массимо, которого я знала?

— У тебя замечательные дочери. И им нужно быть со своей мамой.

Ты мне угрожаешь, ублюдочная сучья шлюха?

— Ты, Франческа, все еще можешь стать еще одним маленьким деревцем.

Что ты, черт возьми, говоришь!

— Мы даем тебе шанс.

Невозможно, но в воздухе запахло морем.

— Часто в жизни нет возможности выбрать. Но тебе повезло, теперь ты можешь выбрать: одно из этих деревьев, дерево вашей семьи, одно из этих деревьев рядом с нашими. Или пучина, — Колетт магнетическими движениями потерла свою руку, покрытую пергаментной кожей.

Я знаю все. Я знаю все, что ты сделала. Я знаю, что ты делаешь. Я знаю, но не доставлю тебе удовольствия и не скажу это. Сейчас я попрощаюсь, и ты исчезнешь. И мы с Фабрицио уничтожим тебя, вместе.

— Мы не можем ничего оставлять на волю случая. Ты должна выбрать, Франческа.

Я должна выбрать — с вами или против вас? Иначе ты расскажешь моему мужу все о нас с Фабрицио?

Колетт встала.

— Хорошего дня, — сказала она, перекинула лямку сумки через плечо и повернулась на каблуках. Пошла к выходу из парка. Издалека она казалась очень красивой, нестареющей женщиной. Легкой как перышко.

Франческа не пошла домой. Она осталась погулять с дочерью.

— Слишком жарко сейчас кататься на горке, пойдем туда позже, любимая, — пообещала она Эмме.

Они остановились у бара, которого Франческа никогда раньше не замечала. Он был уютный, почти никого внутри, неизвестно откуда дул ветерок. Из кармана коляски Франческа достала новую любимую книгу Эммы «Кто в моем домике?» и посадила малышку себе на колени. Маленькая девочка в восторге хлопнула ладошками по книге. «Кто в моем домике?» — прочитала Франческа. На первой странице был нарисован дом. Франческа дернула «язычок», и из кустов появился котенок, свернувшийся клубочком. «Кто играет с котенком?» Эмма замахала ногами и руками, все веселее и веселее. Франческа перевернула страницу.

Потянула еще один «язычок», и в окне дома появилась улыбающаяся ведьма, пожилая, но все же красивая. «Кто-то колдует», — прочитала Франческа. «Кто это?»

Франческа посмотрела на часы.

Пора забирать Анджелу из школы. Она быстро расплатилась. Они с Эммой читали книжку, и время пролетело очень быстро, словно она была погружена в блаженное оцепенение, которое испарилось, стоило выйти на улицу. На столике в баре осталась лежать забытая детская книжка — маленький домик, теперь пустой, но улыбающийся. Хотя его страницы были сделаны из картона, они шевелились от ветра. Кто в моем домике?

Теперь тебе нужно решить, Франческа, она знала, что скажет дом. Он засыплет ее тысячей вопросов, тысячей возьми на себя ответственность, как только она придет домой. Она знала это, но оставалось еще несколько минут до того, как это прозвучит.

Проходя с девочками через красные ворота, Франческа подняла голову, посмотрела в сторону своего дома и ощутила укол страха. Некуда бежать.

Она подготовится, и все будет в порядке. Она не та Франческа, которую все знали. Из дома Фабрицио вышла другая женщина. Она никогда не станет прежней.

Франческа вышла из лифта с девочками. И увидела надпись. Она была огромной. Красной. Краска капала на поверхность цвета дерева. Под надписью висело фото, приколотое гвоздем. Гвоздь был ржавым, взгляд Франчески приковало к этой детали. Все что угодно, лишь бы не смотреть.

Она не могла пошевелиться, и глаза человека на фотографии умоляли ее взглянуть. Ты забыла меня?

Франческа подняла голову. Посмотрела прямо в глаза маленькой девочке. Она вспомнила, когда в последний раз видела ее, возвращаясь с прогулки в парке со своей дочерью, миллион лет назад, и машинально закрыла рукой глаза Анджеле.

Красные буквы промелькнули в ее голове, отпечатались в памяти.

— Ты дашь мне войти? — раздраженно сказала Анджела. Избавилась от рук матери. Франческа не могла оторваться от этой фотографии, этой огромной надписи. Но все же заставила себя войти в дом.

Красная надпись перед ее глазами никуда не делась. Включила телевизор, поставила мультик. Ее девочки чуть не лопнули от счастья при этом нарушении правил. Она взяла Анджелу на руки и посадила на диван. Та завороженно смотрела в телевизор, говоривший знакомым голосом:

— Давным-давно жил добрый король…

Все нормально, будто ничего не произошло. Франческа даже не заметила, что включила Робин Гуда.

Она поставила манеж Эммы рядом с диваном. Посадила туда девочку. Та сразу же принялась танцевать, потому что знала — скоро начнется песня Робин Гуда и Крошки Джона.

Франческа опустилась на колени перед Анджелой (в ее голове вспыхнула красная надпись).

— Милая, — сказала она, — пожалуйста, милая. Посмотри на меня на секундочку.

Анджела посмотрела на нее, пристально, серьезно, одним из своих взрослых взглядов. Что она сделала со своими дочерьми?

— Милая, — Франческа взяла ручонки дочери в свои, нежно сжала, — посиди здесь, хорошо? Не уходи с дивана. Обещаешь?

— Обещаю.

— И присмотри за сестрой, пожалуйста. Не позволяй ей вылезать из манежа. Я скоро вернусь. Обещаю. Я вернусь очень быстро.

— Очень быстро, — повторила Анджела.

— Мама будет близко, поняла? На лестнице. Я оставлю дверь открытой. Позови меня, и я тут же приду. О’кей? Ты можешь сделать это для меня?, — Сделать-сделать-сделать, — пропела Анджела.

И серьезность исчезла из ее глаз, она больше не слушала маму, она хохотала во все горло, увлекшись мультиком, и ее младшая сестра тоже смеялась.

Франческа взяла ведро, налила туда спирт, добавила горячей воды. Захватила пару губок.

Вышла в прихожую. Оглянулась. Ее дочери так похожи на двух маленьких девочек из самой обычной семьи. Выскользнула на площадку. Оставила дверь открытой. Она могла слышать, как ее малышки шепчутся, пока смотрят мультфильм — голоса персонажей казались такими счастливыми.

Ее взгляд сразу метнулся к надписи. К двери Фабрицио была прибита фотография Терезы. Пропавшая малышка смотрела на нее и шептала, прямо в голове: ты бросила меня? Над фото, красным цветом — гигантская надпись:

Ты с нами или против нас? С деревьями или в пучине?

Она написала Фабрицио сообщение: «Возвращайся домой». Наклонилась.

Обмакнула губку в ведро. Начала отмывать.

Когда двери лифта открылись, ее сердце подпрыгнуло. Она выпрямилась и захотела подготовить его к тому, что он увидит. Она не могла написать ему об этом в СМС или рассказать по телефону. Ей было так жаль. Она надеялась, что сможет стереть большую часть надписи до возвращения Фабрицио. Но ей нужно было еще поговорить с ним до того, как вернется Массимо (те, у кого есть дети, не могут импровизировать, только организовывать). Она не сумела остановить его вовремя. Увидела, как его глаза расширились. Лицо побледнело. Она тоже повернулась к надписи, и ей стало ясно: она трудилась все это время, но не смогла стереть ни одной буквы. Надпись стала еще ярче, краснее, более блестящей, будто в попытке стереть она подарила ей новую жизнь.

Ну хотя бы фото Терезы не было. Оно лежало в кармане Франчески и кричало оттуда.

Фабрицио сделал два шага. Она гневно зашипела, стараясь, чтобы девочки не услышали:

— Что им еще нужно сотворить, чтобы ты решился сообщить в полицию? Фабрицио, пожалуйста, — она обняла его так крепко, как только могла, сжала: — Уезжай отсюда. Убирайся. Мы с тобой найдем способ. Уезжай, сообщи о них, я тебе по могу. Мы призовем их к ответу.

Он напрягся. Сказал:

— Это мой дом.

Пучок лезвий, вылетевший из рук метателя ножей, вонзился в сознание Франчески. Но Фабрицио прав. Зачем ему уезжать из кондоминиума? Зачем покидать свой дом? Он ничего не сделал.

— Позволь тогда мне что-нибудь сделать.

— Ты уже много сделала. Ты единственная.

Ты единственная. Ты ему веришь? Да.

Франческа подошла к двери Фабрицио. Склонилась над ведром. Взяла губку. Передала ее Фабрицио. Он посмотрел на нее, казалось, с облегчением, взял губку. Она взяла другую, обмакнула ее в ведро и снова принялась тереть. Фабрицио тоже начал оттирать дверь. Веселые голоса из телевизора неслись из дома Франчески. Она не бросила его.

Она поклялась ему.

— Мы уезжаем, — сказал Массимо, входя в дом.

Франческа купала Эмму. Жестом велела мужу не кричать. Вытащила девочку из воды, завернула в маленький халат с капюшоном в форме утки. Малышка была теплой и ароматной, она улыбалась. Массимо тоже ей улыбнулся. И пошел в гостиную.

Франческа нашла его в темноте, комнату освещал только далекий свет фонарей на улице и луны на небе.

— Мы уезжаем, — повторил он.

— О чем ты говоришь.

— Ты видела, что там? — Массимо был вне себя. — У двери этого… (Кого «этого»? Скажи.)

Франческа остановилась в полумраке гостиной.

— Я видела.

— Он, должно быть, пытался стереть надпись, этот… (Этот?) Мы уезжаем.

— Ты знаешь, кто это написал, верно? — Франческа говорила спокойно.

— Кто бы это ни был, Франческа, мне насрать. Кто-то уверен, что это он забрал Терезу. Мне плевать, мне плевать. Бери Анджелу и Эмму и отправляйтесь в отель. Сегодня же.

— Я никуда не поеду.

— Но Франческа, ради бога! Ты же сама хотел уехать отсюда. Ты всегда… Ты хотела уехать с того самого дня, как мы переселились сюда. Ты была права. Ты была права. — В тусклом свете было слышно, как скрипит дом. — Уходите сейчас же.

— Нет.

— О да, да, ты уедешь. Вы уедете, — голос стал жестким, угрожающим.

— Массимо, о чем ты говоришь? Как им удалось тебя убедить?

— Им? Кому, Франческа? Ты с ума сошла?

— И давно ты знаешь? Давно ты знаешь, что они думают, будто это он забрал Терезу? А если ты знал, знал то, что знаешь сейчас, то, в чем ты сейчас уверен, что Фабрицио — педофил, почему ты ничего не делал все это время? Ты позволил своим маленьким девочкам жить рядом с убийцей?

— Только что, Франческа, я узнал все только что, — муж провел рукой по побелевшему лбу. — Но сейчас вы уедете, втроем. Я приеду завтра.

— Почему завтра? Что ты должен сделать? Что вы должны сделать?

— Заткнись, Франческа, — он сжал кулаки. Костяшки так побелели, что, казалось, сейчас прорвут кожу. — Заткнись.

— Назови мне одно доказательство, всего одно доказательство его вины, которое у вас есть. Только одно, и я уеду.

«Франческа, — сказал дом, — держи язык за зубами».

Массимо стукнул кулаком по столу. Он посмотрел на нее, будто хотел наброситься на нее. Она подобралась. Если он все еще был тем Массимо, которого она знала, он никогда не причинит ей вреда. Если нет, Франческа была готова. Он подошел к ней, злобно глядя ей в глаза, лицом к лицу, лицом, которое Франческа так хорошо знала.

Затем его глаза превратились в две узкие щели, он замер в миллиметре от нее. Сказал (но на самом деле это не было вопросом):

— Как думаешь, почему они больше не отправляют к нему детей учиться?

— Кто не отправляет?

— Жильцы, Франческа, все жильцы, — Массимо посмотрел на нее. — Ты не знала?

В ее голове промелькнуло воспоминание: она, Фабрицио и Эмма едут на пляж, и он говорит, что «ребенок» отменил урок музыки. Но он не сказал, что это был маленький ребенок или ребенок из их двора. И не сказал, что этот ребенок был не единственным. Что они все так поступили. По ее коже пробежали мурашки: почему он мне не сказал? Потому что он не хотел, чтобы ты волновалась.

— Ну, как думаешь, почему они больше не позволяют ему видеться со своими детьми?

— Потому что они сумасшедшие.

— Я бы хотел, чтобы они были просто сумасшедшими, Франческа, — Массимо успокоился, посмотрел на нее нежным, отстраненным взглядом. — Я бы хотел, чтобы мы были просто сумасшедшими. Но это не так.

Вы. Ты сдался, Массимо? Теперь ты один из «них»?

— Массимо, о чем ты, черт возьми, говоришь? Что вы знаете такого, чего не знаю я? Что вы затеяли? Расскажи мне!

«Молчи, Франческа», — сказал дом.

Массимо взял ее за руку. Он дрожал.

— Франческа!..

Он всегда был ее мужем. Каким бы путем он сейчас ни шел, он по-прежнему оставался человеком, которого она знала лучше всех на свете.

— Да, — единственное, что ей удалось сказать.

Казалось, внутри него с чудовищной силой бурлила волна темной энергии, он боролся с ней. Но он все еще был очень нежен, когда сказал:

— Я совершил так много ошибок, — он держал ее за руку. Она позволила ему держать ее за руку. — Я совершил так много ошибок. И ты тоже наделала много ошибок, — волна кислоты прокатилась по ее желудку, разлилась по всему телу. — Но для меня, Франческа, наша семья стоит на первом месте. Прости мне мои ошибки, — Массимо, казалось, съежился в полумраке, — потому что я готов простить твою.

Он знает.

Она крепко держала его за руку. Время настало.

— Расскажи мне все, Массимо, — сказала она, и это была Франческа, настоящая Франческа, которую он не видел несколько месяцев. — Хоть раз давай посмотрим правде в глаза.

Он убрал руку. Напрягся.

— Некогда. Бери девочек и уезжай.

Нет, я его знаю. Он был со мной, когда Тереза исчезла. Я знаю его. Я не брошу его. Яне позволю тебе сожрать его.

— Давай поговорим, — попросила Франческа. — Пожалуйста, Массимо. Я тебя слушаю. Давай поговорим.

— Заткнись хоть сейчас! — крикнул он. Затем понизил голос и что-то прошептал, но Франческа не расслышала, потому что слова заглушил вкрадчивый стук в дверь. Кто-то стучал в дверь. Не звонил в дверной звонок. Стучал.

Массимо пошел открывать.

— Не уходи, — сказала Франческа. — У тебя есть выбор.

Но он не остановился. Он открыл дверь, и кто мог оказаться на пороге, кроме Колетт? Цербера Колетт, которую никто не мог победить.

Эти двое о чем-то говорили, Франческа не слышала ни слова, потому что готовилась к последней битве. Я не уйду.

«Франческа», — позвал дом таким тихим голосом, будто задыхался от нехватки кислорода.

«Слушаю тебя, дом», — сказала она, убитая горем.

Последовало молчание. Дом думал. «Делай, что я тебе говорю».

«О чем ты?»

— Привет, Франческа, — Колетт подошла к ней. «Твой муж знает все о вас с Фабрицио».

«Но Колетт сказала, что, если я выполню ее указания, она подождет!»

«Но она не стала ждать, Франческа. Обещания для детей. Держись от них подальше, Франческа, и слушай меня. Твой муж знает все о вас двоих, и все соседи убеждены, что Фабрицио — педофил. Если ты не сделаешь то, что они сейчас скажут, они могут отыграться на тебе, даже попытаться отобрать девочек. И даже если они их не заберут, если не будешь делать то, что они говорят, ты не сможешь помочь Фабрицио. Иди. Изобрази покорность. Ощути себя покорной. Стань такой. Но как только они отвернутся — вспомни, что поклялась не бросать его».

— Колетт отвезет тебя в отель, — сказал Массимо.

«Меня от них тошнит», — сказала Франческа дому.

«Но вместо этого просто мило улыбнись. И лелай то, что они говорят. Иначе они победят».

Взгляд Франчески смягчился.

— Пойду соберу вещи девочек, — сказала она. «Дом, меня увозят от тебя, что мне теперь делать?» «Я всегда буду здесь, Франческа. Буду ждать тебя, — и, возможно, впервые Франческа услышала, как этот голос надломился, как если бы дом плакал. — Франческа, — дом сдерживал слезы? — Я всегда тебя любил. С самого начала. С того самого момента, как увидел».

«Дом, я не хочу уезжать. Я не могу оставить тебя один на один с ними! Что с тобой будет?»

«А теперь делай то, что они тебе говорят», — голос дома стал прежним.

Франческа пошла собирать сумку. Колетт и тот, кто был или не был ее мужем, видели все, что она делала, в какой бы части дома она ни находилась, в каком бы уголке ни пряталась.

Неоновый свет в кабине лифта дрожал, разбрасывая тени. Колетт держала Эмму, та что-то напевала, положив голову ей на плечо. Франческа держала Анджелу. Маленькая девочка настояла, чтобы ее тоже несли на руках, она восхищенно смотрела на Колетт, улыбалась ей.

В тишине толчки лифта отдавались эхом, как при взрыве, или это дом Франчески кричал откуда-то сверху.

— Сука дерьмовая, — прошептала Франческа сквозь зубы, глядя Колетт в лицо, со всей ненавистью, какую только можно себе вообразить.

— Я не могла ждать, дорогуша, — улыбнулась ей Колетт, — я не могла рисковать. Я спасла тебя. Ты еще меня поблагодаришь.

Анджела перевернулась во сне. Открыла глаза.

— Куда ты идешь, мама?

— Ш-ш-ш, спи, детка, сейчас ночь, — сказала Франческа, пытаясь выскользнуть из постели.

В последнее время, когда они спали вместе, Анджела за нее все время цеплялась. Не отходила ни на минуту. Висла на ней всем телом, пленяла ее. Эмма той ночью, как и всегда, спала на животе, раскинув руки-ноги «звездой» и занимая гораздо больше места, чем могла занимать такая малышка. Франческе удалось вырваться из хватки старшей дочери, ощущая легкость. Свобода — свобода движения, свобода мыслей. Свобода, которая слишком дорого стоила. Очень скоро она вернется в рабство. Это тоже одна из сторон материнской любви.

И что она делала с этими девочками, которых вытащила из дома вечером? Неужели она действительно все это делала ради них?

Франческа открыла дверь гостиничного номера, куда их поселили, — грубые белые простыни с коричневой полосой, тяжелые темно-бордовые шторы, казавшиеся пропитанными кровью.

Она посмотрела на телефон. Услышала, что лифт достиг нужного этажа. Ее сердце забилось у нее в горле. Это было очень опасно. Возможно ли, что они оставили ее тут без присмотра? Конечно, ее кто-то охраняет, ответила она сама себе. У стен были глаза, и кто знает, кто прятался за запертыми дверями. Они депортировали ее сюда, Колетт ушла только после того, как убедилась, что Франческа вошла в номер. Невозможно, что они оставили ее вот так, на свободе.

Это было очень опасно. Высока вероятность того, что кто-то ее тайно контролировал. И Фабрицио так сказал, когда она написала ему: «Не ходи домой! Я объясню позже» и попросила его приехать к ней в отель. «Это опасно, Франческа. Ты уверена, что за тобой никто не следит?» — ответил он. Но она настояла (она сделала это для него или для себя?). И вот он приехал.

Она увидела его, и внутри загрохотал водопад. Он шагнул ей навстречу и долго целовал за дверью, у стены. Они не хотели останавливаться. Веки на стенах, разбросанные по всему коридору, внезапно приподнялись. Зрачки расширились. Они не могли оставаться в коридоре. Он отвернулся от нее.

Она взяла его за руку и повела в комнату. Перед самой спальней, где спали девочки, был узкий проход, где стоял дрянной деревянный стол и два красных стула.

Они тяжело дышали. Смотрели друг на друга, как будто занимались сексом.

— Хочешь сесть? — она не знала, что сказать, смотрела на него так пристально, как могла, но в то же время мягко. Ее сердце билось так сильно, что перехватывало дыхание.

Они остались стоять лицом друг к другу. Они говорили очень тихо.

— Вы в порядке? — сказал Фабрицио.

— Да, — сказала она. — А ты?

— Да.

— Ты вернулся домой?

— Нет.

— Они что-то с тобой сделали? — она имела в виду — что угодно, во всех смыслах этого слова.

Он молчал, и в этой тишине произошло столько всего, произошло столько всего неизвестного ей. Фабрицио сказал:

— Нет.

Еще нет, подумала Франческа. Что я могу сделать?

Он посмотрел на нее.

— Не думай об этом, Франческа, — сказал он. — Думай о себе и о девочках.

— Я не знаю, что они задумали, Фабрицио, я не знаю, что, черт возьми, эти безумцы собираются сделать, но они хотят уничтожить тебя. Они сумасшедшие, понимаешь? Они способны на все. Они сумасшедшие.

Он подошел к ней. Они хотели обняться. Комната закружилась вокруг них. Если они обнимутся, то потеряют ясность мыслей. Им нельзя было дотрагиваться друг до друга. Они были очень близко.

— Послушай меня, — она подняла руку, чтобы погладить его по щеке, опустила. — Ты не должен сегодня возвращаться домой, ни за что на свете. Они отослали меня, значит, что-то затеяли. Они обязательно что-нибудь сделают.

Она попыталась успокоиться.

— Послушай, вот что мы сделаем.

Она прикоснулась к нему мысленно. Коснулась его лица. Коснулась его рук. Она не хотела его терять. Это была их последняя встреча? Что будет дальше? Она не могла об этом думать. Нет, нет. Они найдут способ.

— Ты пойдешь и сообщишь о них полиции, немедленно. Я побуду здесь столько, сколько потребуется. А потом…

Он кивнул, этого было достаточно. Она замолчала. Она хотела его обнять. Она не хотела его терять. Ей хотелось обнять его, поцеловать — вот все, чего она хотела больше всего на свете. Она сопротивлялась этому желанию, но не могла сопротивляться долго. Было очевидно, что он тоже не мог.

— Ты сделаешь то, что я тебе сказала?

Запах старого изношенного ковра бил в нос и в голову. Дыхание девочек в комнате.

— Обещаешь? — повторила она.

Он сказал:

— Да.

Она закусила губу, и все, чего она коснулась, все, что она видела, все, что витало в воздухе, — все это было Фабрицио.

— Франческа, — выдохнул он.

— Подожди, — она не могла произнести его имя, иначе бы не устояла. Она не могла его потерять.

Она взяла его за руку. Он сжал ее ладонь. Кровь, как всегда, стремительным потоком заструилась по их жилам. У них было мало времени. Очень мало времени.

— Обещай мне, что мы найдем способ.

Он вздохнул:

— Ты уверена, что хочешь этого?

— Да.

Им пришлось разжать руки. Он подошел ближе. Он не трогал ее. Она хотела стать частью его тела.

— Скажи мне кое-что, — попросила она. Не позволяй ему уйти. Дверь — это все, что их защищало, но она могла и уничтожить их, если бы открылась. Повсюду были глаза: они были уверены в этом. — Скажи мне кое-что. Только одно, пожалуйста.

Хорошо, ответил Фабрицио взглядом. Луны не было, даже за толстыми окнами. Луна никогда не заглядывала сюда. Раздался скрип.

Это было очень опасно. Для нее, для него. Фабрицио рисковал всем ради нее, и она знала это.

— Если бы ты встретил меня при других обстоятельствах, не в этом проклятом кондоминиуме, что бы ты сделал? — ее тон стал мечтательным, словно они оказались не здесь, не в этой комнате, не в этой жизни.

Темнота снаружи не будет длиться вечно. Они не знали, что еще случится. Но знали, что у них мало времени. Мало времени. И даже не касаясь друг друга, они соединялись в объятиях.

— Не знаю… Я бы пригласил тебя на ужин к себе домой.

— Пригласил на ужин? Это все, что ты можешь придумать? Пригласить на ужин к себе домой? — она улыбнулась, несмотря на отчаяние.

— Я никогда никого не приглашал к себе домой на ужин.

Ее глаза вспыхнули счастьем в тусклом свете. Счастьем в сердце этого ужаса. За занавесками было что-то, шевелилось, перемещалось, не останавливалось ни на секунду. Да, но сейчас, именно в эту минуту они были вместе.

И что-то должно было случиться, потому что Фабрицио нарушил все правила и импульсивно обнял ее. Она отбросила всякое сопротивление, и позволила поцеловать себя, и, в свою очередь, поцеловала его, прижалась к нему всем телом. Как отказаться от того, что притягивало их друг к другу? Как предотвратить взрыв, который случится сейчас, в этой комнате? Как не закричать? Как не заплакать?

Франческа застыла. Отодвинулась от него на сантиметр.

— Когда ты впервые пришел ко мне, — дыхание. — Когда ты попросил у меня гаечный ключ. День, когда исчезла Тереза.

Он слушал.

— Ты сказал мне, что раковина сломалась.

Он слушал.

— И что ты должен быстро починить ее, потому что… ты пригласил кое-кого на ужин, — какая-то птица издала длинный глухой свист. — Или я что-то путаю? — старые стены скрипели. — Фабрицио!

Было неясно, что таилось в этом голосе.

Фабрицио немного отстранился, совсем ненамного. Теперь они больше не являлись единым целым. Прошло неизвестно сколько времени, а потом он сказал:

— Это неправда.

— Как это — неправда?

— Это было просто оправданием. Я хотел познакомиться с тобой. Я должен был познакомиться с тобой, Франческа. Я только и делал, что думал о тебе. Я увидел, что твоего мужа и Эммы нет дома, и пришел.

— Как ты узнал, что их нет?

— Я следил за тобой, Франческа. С самого начала.

— Но ты мог бы придумать тысячу других причин, чтобы встретиться со мной. В миллион других дней, — она посмотрела на него очень внимательно, готовая поверить всему, что он скажет.

— Это единственное, что пришло мне в голову: гаечный ключ.

— Гаечный ключ, чтобы починить раковину к ужину, которого у тебя не было и не могло быть? — она пыталась переубедить свой разум.

Взрыв. Воспоминания о тех месяцах. Но она не хотела видеть эти воспоминания. И все же с ее губ сорвался вопрос:

— Почему ты всегда один? Фабрицио, пожалуйста, ответь мне.

Он стоял перед ней и молчал. Высокий, сильный.

Глаза такие темные.

Ты никогда не отвечаешь, хотелось ей крикнуть, но приходилось шептать, потому она закричала шепотом.

— Что с тобой? — она его оттолкнула. — Почему ты никогда ничего не рассказываешь? Я ничего о тебе не знаю.

Он уставился на нее. Он не двигался.

— Поговори со мной хотя бы один раз, черт! — она толкнула его снова, сильнее.

Она всего лишь просила окружавших ее людей поговорить с ней. Но никто с ней не разговаривал. Девочки заворочались во сне. Он не ответил.

— Почему у тебя нет детей? Почему у тебя нет женщины? Почему ты не можешь быть нормальным? Почему ты не можешь быть таким, как все?

Эти мысли тебе вкладывают в голову жильцы, ты так не думаешь! Это они! Он говорит, что солгал, чтобы узнать тебя поближе! Безобидная ложь, чтобы познакомиться с тобой! Она слышала голос дома, это был он, никаких сомнений, но это совершенно невозможно.

Он не двигался.

— М-да, ты не отвечаешь. Ты никогда не отвечаешь! Виолончель. Это все, что для тебя важно. Как ты можешь быть всегда один? Никто не хочет быть один.

Взрыв. Воспоминания, долгие месяцы, сломавшие ей мозг. Что-то пошло не так. Но она не хотела, не хотела, чтобы что-то исчезло. Такого не могло быть.

— Никто не хочет быть один, — мягко повторил он. И она посмотрела на него, все еще полная надежда. Такого не могло быть.

— Почему ты никогда не говорил мне, что был женат?

— Но какое это имеет значение, Франческа?

— Почему твоя жена вдруг сбежала из дома?

Это не твои слова, Франческа, это слова Колетт! Ты не такая!

Фабрицио провел рукой по липу. И снова промолчал.

— Почему ты не сказал мне, что все малыши во дворе больше не ходят к тебе заниматься?

— Франческа, на что ты, черт возьми, намекаешь, — сказал он, разводя руками, как бы говоря: только посмотрите на нее.

Эта женщина. Эта маленькая девочка. «Если бы она была дочерью Фабрицио, это было бы намного лучше», — снова услышала она голос Колетт. Темноволосая женщина с красивой белокурой малюткой на руках, лицо этой девочки — ошеломленное, а не застенчивое, как она сначала подумала, на маленьком личике такое выражение, будто ребенок никого тут не знает. Женщина передает ребенка в руки Фабрицио. Дверца машины закрывается за ребенком. Фабрицио исчезает на несколько дней. Но нет, о чем ты думаешь?!

Он подошел к ней:

— Я был с тобой, Франческа. Когда мы услышали крики во дворе в тот день, когда исчезла Тереза, я был с тобой. Ты же знаешь.

Воспоминание потрясло Франческу. Фабрицио на пороге ее дома, впервые. Потный. Возбужденный. Как если бы… Нет. Это невозможно. Она больше не контролировала свое тело, и это тело попятилось.

— Но у тебя было время… сделать это… сначала… А потом пойти ко мне, — она замолчала. Не верила в то, что говорила. — Ты был весь потный, когда пришел, — она снова замолчала, недоверчиво. — Время, чтобы… время, пока Марика не заметила, что ее дочь исчезла. Время, чтобы прийти ко мне.

Он подошел ближе. Она застыла. Он остановился.

— Это невозможно. Ты же знаешь. Это невозможно.

— Ты был весь потный.

Он положил руки ей на бедра.

— Подожди, — сказала она. Оттолкнула его.

Еще одно воспоминание. Как она бежала ночью, без мобильного телефона. И он оказался там и спас ее. Потом они выпили пива, и все закрутилось. Другие воспоминания. В толпе у ворот она никак не могла найти Анджелу. Анджелу нашел он. Он спас ее. Сколько раз он спасал ее и ее дочерей?

— Почему ты всегда оказываешься радом, когда я или мои дочери в опасности или нуждаемся в помощи? Почему ты всегда появляешься из ниоткуда и спасаешь нас?

— Клянусь, Франческа!..

Либо он говорил правду, он всегда говорил правду, а она совершала самую большую ошибку в своей жизни, либо он был дьяволом.

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

Тем не менее часть ее умоляла его предоставить доказательства, неопровержимые доказательства. (Он удивил ее в баре, он удивил ее в полупустом супермаркете, как он узнал, что она там? Я знаю, потому что следил за тобой. Она была такой глупой? Неужели ее соблазнили, как маленькую девочку? Она была настолько эгоистичной, что ничего не заметила? Я следил за тобой. Есть ли доказательства, хоть одно доказательство того, что он следил за ней, чтобы поговорить с ней тет-а-тет?)

— Как я могу тебе верить, если я тебя не знаю?

Фабрицио пристально посмотрел на нее:

— Ты знаешь меня, Франческа. Ты единственная знаешь.

Он остановился. Он дрожал. Малышки спали в шаге от них. Ее малышки. А Фабрицио, кем был Фабрицио? Что она знала о Фабрицио? Могла ли она сказать с чистой совестью, что знает его?

Еще одно воспоминание взорвалось. Дочь актера с партитурой в руках плакала перед дверью Фабрицио, а затем убежала («Как думаешь, почему они больше не отправляют детей учиться у него?» — голос Массимо. «Потому что они сумасшедшие», — ее ответ. «Я бы хотел, чтобы мы были просто сумасшедшими, Франческа»). Еще одно воспоминание. Первая встреча с Марикой: «Иногда Тереза берет у него уроки музыки. Он всегда вежлив, но очень замкнут. Я привожу ее, потом забираю, и все».

Почему он пошел к ней в день, когда исчезла Тереза? Кем она для него была? Всего лишь… алиби?

Нет, это невозможно.

Вспоминай, вспоминай, как Фабрицио смотрит на твоих дочерей? Как дотрагивается до них? Очень яркий образ: она, Фабрицио и Эмма у моря, она передает ему Эмму, чтобы намазать ее кремом. Его лицо дергается, отчетливо меняется на мгновение, всего на мгновение, когда маленькая девочка на руках дотрагивается до его губ. Он потом держал ее на руках. А если Фабрицио делал все это — мед ленно, но неумолимо подбирался к ней, — чтобы забрать ее дочерей?

И в этот момент ей все стало ясно: она среди ночи в гостиничном номере с незнакомцем. Совершенно неизвестным ей человеком. Ее маленькие девочки спали тут, слишком близко.

Боже.

Ужас обрушился на нее тяжелой льдиной. Пронзил ее. Жильцы правы? Это он — чудовище?

У Фабрицио было достаточно времени, чтобы убить Терезу, а затем пойти к ней, чтобы обеспечить себе алиби, к ней, Франческе. Если подумать, все началось не в тот день, когда они пили пиво. Все началось еще тогда.

— Черт возьми, ответь мне! — закричала она. — Мне нужны доказательства, понимаешь? Доказательства твоей невиновности!

Он не ответил. Подошел к ней. Ее охватили гнев и страх. Она бросилась на него. Ударила его кулаком в грудь. Потом еще раз. Потом еще раз. Град ударов.

— Что, черт возьми, ты наделал!

Еще больше ударов. Он непоколебимо вынес эти удары, а затем внезапно остановил ее.

Он резко схватил ее за руки. Они тяжело дышали.

— Отпусти меня!

Было слышно, как девочки бормочут во сне. Франческа попыталась освободиться. Они яростно посмотрели друг другу в глаза. Он сжал сильнее.

Затем он прижал ее к себе, поцеловал. Он не давал ей вырваться. Она почувствовала его тело вплотную к своему, комната вращалась, она тоже поцеловала его, прижалась к нему, почувствовала, как растет тело Фабрицио. Какого хрена ты делаешь! Она вывернулась.

— Убирайся! — она посмотрела на него, готовая убивать.

— Мама? — сказала Анджела во сне.

— Ш-ш-ш, спи, детка, — сказала она, не отрывая взгляда от Фабрицио. Затем ровным голосом произнесла: — Я не знаю, кто ты.

Она не могла позволить себе ни тени сомнения — она мать, она должна спасать дочерей.

Она двигалась медленно, но решительно, не переставая смотреть на него. Осторожно открыла дверь, будто находилась в одной комнате с бомбой.

— Убирайся.

У него был непроницаемый взгляд. Некоторое время они стояли лицом к лицу. Он мог убить ее там, он мог просто поднять руку. Она не отводила от него безжалостного взгляда, который говорил: не подходи ближе. Он снова посмотрел на нее, глаза черные, как в ее самых страшных кошмарах.

Хочешь убить меня? Я готова.

Он смерил ее взглядом. В последний раз. Вышел. Она бросилась к двери и налегла на нее, закрывая, будто кто-то или что-то изо всех сил пыталось проникнуть внутрь.

Телевизор. Картинки по телевизору. На экранах всех телевизоров. И на компьютерах, и на телефонах, и на планшетах. Одни и те же кадры везде.

Утро, а может быть, день. Весь экран занимает разъяренная толпа — журналисты, фотографы, зеваки, которые собрались перед дверью полицейского участка. Толпа кричала, выставив на всеобщее обозрение фото нашей Терезины, в последнее время позабытой, несла ее образ в сердце или над головой.

— Убийца!

Дверь полицейского участка открылась. Наступила минута тишины, словно перед стартом гонки, а потом люди стали кричать еще громче, на эту дверь нацелились вспышки, фотоаппараты, смартфоны.

— Убийца-педофил!

Наружу вышел карабинер, держа за локоть человека в наручниках, который опустил голову, чтобы его лицо не попало в кадр. Другой карабинер держал мужчину за другой локоть. Следом появились еще четверо карабинеров. Они окружили мужчину с опущенной головой. Они защищали его от толпы. Вместе они спустились по ступеням полицейского участка.

Толпа хотела его сожрать.

— Смерть! — крикнул кто-то.

— Смерть! — повторили остальные.

Они хотели наброситься на него. Они хотели стереть его с лица земли.

С трудом прорвавшись сквозь толпу, карабинеры и человек с опущенной головой смогли добраться до трех патрульных автомобилей.

— Убийца!

— Животное!

— Чудовище!

— Выродок!

— Запереть в камеру и выбросить ключ!

— Кастрировать педофилов!

За мгновение до того как человек в наручниках скрылся в салоне машины, камера смогла поймать в объектив его лицо. Фабрицио.

Франческа смотрела репортаж, не шевелясь. Жильцы кондоминиума были правы. Они всё видели. Они всё знали. Это она ничего не понимала. С самого начала.

Все это происходило той ночью, когда Франческа была в отеле, и на следующий день. Пока Франческа и девочки были в безопасности, жильцы «Римского сада», получив доказательства того, чего, к сожалению, уже некоторое время опасались, собрались вместе.

Они поддерживали друг друга, как семья.

Они объединились, они общались, делились информацией, ужасающими догадками и собирались выполнить свой долг. Они пошли к карабинерам.

СМИ сказали, что Беатриче Руссо, дочь известного актера, заговорила. Сквозь слезы она призналась в том, в чем не хотела никогда признаваться. Она была одной из учениц Фабрицио Манчини. По ее словам, во время уроков Фабрицио причинял ей боль. Много раз. Что именно произошло — СМИ не говорили.

Мать была в шоке, она подтвердила — ее дочь неизвестно сколько раз возвращалась от Фабрицио в слезах. И в какой-то момент стала просить, умолять, чтобы ее больше туда не отправляли. Но мама списала эти слезы на капризы дочери.

— Я просто хотела лучшего будущего для нее…

Ее глаза потемнели. Она заставляла девочку изучать танцы, музыку, актерское мастерство ради ее же блага. И она не могла понять, что ребенок отчаянно пытался ей объяснить. Сколько всего знают дети. Сколько всего не понимают взрослые.

— Я никогда себе этого не прощу, — сказала она в интервью.

Сразу после показаний Беатриче двое других малышей сознались. Фабрицио причинил им боль.

Фабрицио причинил боль неизвестно скольким маленьким детям.

— Почему они не говорили об этом раньше? — спросил репортер с очень густыми рыжими вьющимися волосами.

— Они боялись. Неизвестно, чем их запугали, — это была Колетт, обнимавшая мать Беа и поддерживающая ее. — А теперь оставьте нас в покое.

Но заговорили не только эти дети — те, которым посчастливилось остаться в живых, чтобы наконец рассказать о случившемся, — не только они ходили на занятия в дом Фабрицио. Тереза тоже была там.

Но она — слишком маленькая, слишком беззащитная — не успела ничего рассказать.

Карабинеры просили сохранить информацию в тайне, чтобы не навредить ходу расследования.

— Мы задержали синьора Манчини, — сказал капитан Рибальди.

— Вы уверены, что он виновен? — спросили репортеры.

— У нас есть показания детей, — его нельзя было сбить с толку. — Он под стражей. Мы его допрашиваем.

Марика пыталась убежать от толпы, но вдруг остановилась, плюшевый Робин Гуд исчез из ее руки. Она повернулась к микрофонам и зарычала:

— Он должен заплатить за это. И сказать нам, где Тереза, чтобы мы могли снова обнять нашу дочь, — последние слова она произнесла так, словно тельце ее дочери обрело жизнь где-то в другом месте. — Моя жизнь окончена, но я еще не умерла по одной причине, только по одной причине.

Потом все завертелось, родители спрятали ее от объективов телекамер и увели прочь.

— По какой причине, синьора? — закричали ей репортеры из толпы.

Ее крик был слышен издалека:

— Справедливость!

— А ваш муж? Что думает ваш муж? — кричали ей репортеры.

Но мужа Марики давно не было видно. По слухам, он сошел сума.

Франческа с изумлением, переходя с канала на канал, смотрела новости, пытаясь хоть что-то понять. Значит, опасности больше нет. Чудовище поймано и привлечено к ответственности.

Когда она вернулась домой из отеля, Фабрицио уже увезли. Массимо широко распахнул дверь и обнял жену и дочерей, будто они с Франческой никогда не произносили того, что звучало в этих стенах прошлой ночью. Он не комментировал. Он просто крепко обнимал ее и девочек. Она позволила себя обнять. Во все последующие дни Массимо ни разу не упомянул Фабрицио в разговорах с Франческой.

Она расплатилась за свою вину. Может, он на самом деле простил ее. Или, возможно, для Массимо молчание казалось лучшим наказанием, которое никогда не закончится.

Позвонил отец Франчески.

— Какое ужасное происшествие, котенок, — сказал он. И, конечно же, присовокупил другие слова, на которые Франческа, должно быть, ответила соответствующим образом, потому что ее отец не бросил все и не приехал к ней в Рим и не попросил ее вернуться в Милан.

Ева тоже звонила, и Франческа, должно быть, тоже говорила с ней, потому что если разблокировать телефон, то последнее сообщение в переписке с Евой было от нее. Эмодзи. Сердечко.

«Клятва мрака» была одобрена издательством. «Франческа, это прекрасно, я рыдаю. И не только я. Мы все рыдаем». Книга была сногсшибательной, никто раньше не видел ничего подобного. «Это начало твоей новой жизни», — написала ей редактор.

Фабрицио дома, играет на виолончели. Во всем мире существует только он и его инструмент. Пока он играет на виолончели, ни с кем не может случиться ничего плохого. Потом крик во дворе все разрушает.

Привычный крик. Уже несколько месяцев его уши слышали каждый звук, как если бы его усилили в тысячу раз. Тереза собирается в туалет, как всегда. Одна.

Фабрицио бросает виолончель, которая, упав, издает пронзительный звук. Каждый раз, когда он слышит этот крик, он бросается к двери. Он знает, что девочка поднимается по лестнице одна. Что от двери подъезда до второго этажа с ней рядом никого нет. Он представляет, как она поднимается. Он прижимается к двери, слышит каждый звук. Перестает дышать. Он может слышать все за миллион километров отсюда. Легкие шажочки Терезы поднимаются по лестнице. Шаги, которые он слишком долго хотел заполучить только для себя.

Он хочет выломать дверь и прыгнуть ей навстречу. Он не может. Страстное желание.

Вот шаги замирают на втором этаже. И сейчас она благополучно исчезнет в квартире бабушки и дедушки.

Но нет.

На этот раз шаги двигаются дальше. Он знает все, что делает Тереза, ему не надо видеть ее. Он понимает, что она поднимается еще на один этаж. Почему она не остановилась? Его мозг закипает. Он прилипает к двери. Начинает задыхаться.

Маленькая девочка не останавливается даже на третьем этаже. Даже на четвертом.

Мозг Фабрицио заволакивает тьма.

Тереза приближается к его квартире. Почему? Дедушка всегда ждет ее у дверей, он это прекрасно знает. Все это прекрасно знают. Почему на этот раз девочка продолжает подниматься? Она заблудилась?

Шаги Терезы останавливаются перед его дверью. Его лестничная площадка, его дверь. Такая же, как все остальные лестничные площадки и все остальные двери в здании.

Тереза, его Тереза, здесь. И Фабрицио борется изо всех сил, он борется уже несколько месяцев, потому, что не хочет быть тем, кто он есть. Он хочет спасти ее.

Он чувствует ее присутствие перед дверью Он смотрит на виолончель. Спаси нас. Но никто не приходит их спасти.

Устоять невозможно.

Он перестает сопротивляться. Открывает дверь. Тереза оборачивается. Замечает его. Улыбается.

— Привет, — говорит она ему.

А потом, после того, что происходит, он готов на все, чтобы спастись. Теперь он знает, что должен спастись.

Ночь была тихой и больше не таила в себе чудовищ. Маленькие девочки Франчески мирно спали. Массимо сопел рядом. Прошло две недели, но они с мужем так ни о чем и не поговорили. Он перестал задерживаться допоздна. Первые несколько дней иногда проводил вечера у соседей — у одного, у другого, и даже дочерей брал с собой. Франческа говорила, что плохо себя чувствует, просила Массимо извиниться перед остальными, оставалась дома и просто смотрела в никуда.

Однако постепенно она тоже стала принимать участие в жизни кондоминиума. Пока Массимо был на работе, вместе с остальными жильцами ухаживала за общим садом, принимала гостей или сама ходила в гости, пекла торты с Микелой, которая к тому времени родила прекрасную девочку с большими голубыми глазами. Франческа теперь давала ей советы по уходу за ребенком. Иногда она навещала Колетт. Француженка обнимала ее дочерей, потом те играли, а Колетт рассказывала о своих невероятных путешествиях и чудесной жизни.

— Но даже сейчас жизнь может быть прекрасной, — сказала она однажды вечером Франческе.

Франческа уже в дверях посмотрела ей в глаза и сказала:

— Спасибо за все, — и улыбнулась.

Массимо в последнее время проводил больше времени с семьей. Был очень нежен с дочерьми, неохотно с ними расставался. А девочки, как и раньше, когда они только переехали в этот дом, всецело принадлежали Франческе.

Постепенно она сблизилась с Эммой и Анджелой. — Мама, споешь мне песенку?

Спою тебе от всего сердца, любимая.

Она становилась одной из них. Но теперь это больше ее не пугало. Они стали нами, и в этом не было ничего плохого. Они являлись сообществом, в котором произошла трагедия. Вместе боролись, чтобы победить зло, ворвавшееся в их жизнь. И теперь держались поближе друг к другу, чтобы найти утешение, обрести покой. Не то чтобы это было легко. Тереза никогда не вернется. Но они будут сражаться, сберегая свой уголок безмятежности — маленький кусочек покоя, который жизнь позволяет тебе построить своими руками, твой оплот; бережно оберегай его, заботься о нем, несмотря ни на что. День за днем.

Дом больше не разговаривал с ней.

Дом Фабрицио остался пустым.

Франческа вошла в квартиру Марики, как это произошло всего один раз, миллион лет назад: в тот день, когда исчезла Тереза и ее безутешная мать попросила поддержки на допросе карабинеров. Дверь была открыта. Франческа втолкнула в прихожую коляску с Эммой.

Она попросила Карло зайти к ним и посидеть с Анджелой пару часов эт этого должно было хватить. Эмму же, напротив, взяла с собой: Франческе казалось, что оставить на подростка обеих девочек — это слишком. Марика попросила ее зайти. Отказаться не представлялось возможным. Есть кое-что, от чего никак нельзя убежать.

Она остановилась на мгновение.

— Марика?

— Заходи, — раздался голос из гостиной.

Она направилась на звук. И увидела женщину, сидящую на стуле. В руках та держала плюшевого Робин Гуда — выцветшего и порванного, но выглядевшего не так ужасно, как в последний раз, когда они встречались. Марика, похоже, постирала игрушку и кое-как починила.

— Привет, — сказала Франческа самым милым голосом, какой была способна изобразить.

Марика подняла голову. Сначала увидела девочку, потом Франческу. Улыбнулась отчаянно, нежно.

Франческа почувствовала себя виноватой: как она смела привести сюда ребенка?

— Привет, детка, — Марика встала, присела на корточки перед Эммой. — Как дела?

И она погладила малышку. Казалось, была рада — если такое слово позволительно использовать в отношении Марики — видеть ее.

— Хоро-шо! — Эмма являлась воплощением счастья и обычной жизни. Того, чего у Марики больше никогда не будет.

Марика снова опустилась на стул и, пытаясь сохранить на лице улыбку, сказала Франческе:

— Привет.

Теперь в Марике ничего не осталось от молодой мамочки с хвостиком, которую Франческа когда-то знала. Худая, с изможденным лицом, волосы пострижены очень коротко. Но она была женщиной, которая твердо стояла на ногах. Которая боролась за свою дочь. Что таилось в глубине этих глаз и в глубине этого разума, никто, кроме самой Марики, не мог понять. Они молчали, глядя друг на друга. Марика ждала каких-то слов, жеста, утешения? Франческа шагнула к ней. Обняла.

Ей показалось, что Марика охотно приняла это объятие, что она в нем нуждалась. Затем Марика отстранилась, ее улыбка дрожала.

— Сегодня не так уж жарко.

— Да, — согласилась Франческа. — Можно дышать.

— Располагайся, — Марика указала на стул, — я хотела кое-что тебе передать. Извини, что без договоренностей попросила тебя зайти, но мои родители уехали по делам, вернутся только через несколько часов, и я не могла этим не воспользоваться. Они никогда не оставляют меня одну.

Эмма принялась дрыгать ногами.

— Тебе помочь? — спросила Марика.

Отстегнула ремни в коляске, освободила малышку, подняла ее на руки. Замерла на мгновение — что она видела в этот момент? — передала девочку Франческе.

Франческа заметила, что гостиная полупуста. Корзина с игрушками исчезла. И чего-то еще не хватало. С кухни донесся свист.

— Чай будешь? — спросила Марика.

— Да, спасибо.

Марика осторожно положила игрушечного Робин Гуда на стул. Исчезла в коридоре. Франческа села, Эмма у нее на коленях хлопнула руками по столу. Франческа старалась не смотреть на мягкую игрушку.

— Ну, веди себя хорошо, — прошептала она дочери.

— Мы переезжаем через пару месяцев, — Марика, похоже, заметила, что Франческа осматривала гостиную.

Мать Эммы и Анджелы повернулась к матери Терезы: женщина держала поднос — две чашки в завитках пара, сахарница, две чайные ложки.

— Хотели уехать раньше, но, к сожалению, не вышло. Мы уже увезли кое-какие мелочи, но почти все вещи оставляем тут.

Она поставила поднос на стол, протянула Франческе ее чашку. Взяла свою. Прочистила горло. Откуда у Марики такая сила?

— Судебный процесс начнется в ближайшее время.

— Я знаю, — кивнула Франческа.

— Наконец-то, — сказала Марика.

— Наконец-то, — сказала Франческа.

Марика взяла ее за руку. Франческа сжала ее.

— Он еще не признался. Но адвокат говорит, в этом нет необходимости. Все и так ясно. Я просто надеюсь, это скоро закончится.

— Я с тобой, Марика, — заверила ее Франческа. — Я серьезно, несмотря ни на что, я с тобой.

— Спасибо, — кивнула Марика. — Он даже не сказал, где… она. Надеюсь, он скажет, Франческа. Я должна ее увидеть. Я должна увидеть ее в последний раз.

Раздался шум. Тот, кто был мужем Марики, вышел из коридора. Джулио появился в гостиной, подволакивая ноги, как лунатик, кожа грязно-желтого цвета. Помятая пижама, покрытая пятнами. Пустые глаза человека, который ничего не видел или видел слишком много. Он похудел так сильно, что лицо превратилось в череп, а ноги — в две палки. Казалось, он не видит, куда идет.

Франческа обмерла. Впервые она оказалась так близко к нему с тех пор, как все это произошло. Что случилось с Джулио? Это больше не он. Он казался каким-то чудовищем, ходячим мертвецом.

Джулио покрутил головой, будто оказался в кромешной темноте. Взгляд отсутствующий, в глазах ничего, кроме ненависти и злобы. Затем Джулио увидел Эмму. Остановился. Попятился, будто испугался. Франческа инстинктивно обняла дочь. Марика сделала вид, что ничего не происходит. Встала. Подошла к мужу.

— Давай я отведу тебя смотреть телевизор.

Он отвернулся и позволил увести себя, не произнося ни слова.

Франческа не знала, что делать, она схватила дочь и собиралась посадить ее в коляску, но меньше чем через минуту Марика вернулась. Сказала:

— Он больше не говорит. Не ест. Не знаю, понимает ли он, что происходит. У него бывают очень сильные приступы гнева. А потом он снова погружается в безразличие. Врачи пичкают его лекарствами, но если ему их не давать… это еще хуже. Его надо лечить, так говорят, а я… — она посмотрела в окно. — Теперь он будет спать.

Было ясно, что говорить об этом Марика не хочет.

— Я тебя отпущу, у тебя наверняка много дел… — Она взяла со стула плюшевого Робин Гуда, села. — Я попросила тебя зайти, потому что… хотела его тебе подарить. Возьмешь? — она робко протянула игрушку.

Франческа взяла. Это было меньшее, что она могла сделать. Взять эту мягкую игрушку. Эмма увидела ее и радостно закричала:

— Оби!

— Конечно, возьму. И сохраню.

— Я не хотела его выбрасывать. Или отдавать неизвестно кому. Но не могу и… — он вздохнула. — Я хотела, чтобы он был у Анджелы.

Франческа пыталась не заплакать — кто ты такая, чтобы плакать, — но глаза Марики сказали ей: не волнуйся.

Марика встала.

Франческа тоже поднялась, ноги у нее дрожали, но она старалась стоять ровно.

— Я… — выдохнула она. — Если бы я могла помочь тебе.

— Ты мне помогла, — сказала Марика. — И сейчас тоже помогаешь, — она посмотрела на мягкую игрушку, улыбнулась: — Я ведь так и не успела поблагодарить тебя за этот подарок. Я хотела сделать это в тот день, когда мы встретились на скамейке, но… — она на мгновение замолчала. — Я скажу сейчас: спасибо. Ты не представляешь, как сильно Тереза хотела получить Робин Гуда. Мы подарили ей миллион игрушек, но ты сделала ей подарок, который она любила больше всего.

— Нет, прости… — пробормотала Франческа.

— Когда Тереза сказала мне: «Посмотри, что дала мне моя подружка Анджела», ее глаза заблестели. Я никогда этого не забуду.

Это невозможно. Что происходит? Кровь Франчески заледенела, ужас пронзил каждую клеточку ее тела.

Она не знала, как попрощалась с Марикой, не знала, как отвезла Эмму домой, не знала, как открыла дверь, прошла по коридору и оказалась в гостиной. По телевизору шел «Робин Гуд». Анджела с Карло смотрели мультфильм.

— Мама! — Анджела радостно повернулась к матери.

— Привет! — сказал Карло.

Робин Гуд и Крошка Джон по лесу гуляли… — пел телевизор.

Франческа пыталась сохранять спокойствие. Это, наверное, ошибка. Должно существовать какое-то объяснение. Она чего-то не помнила. Вообще-то она не помнила слишком многого.

Но если она хочет выяснить правду, главное — не напугать дочь. Она должна взять себя в руки. Хотя бы на несколько минут. Еще на несколько минут.

…обсуждая то да сё, весело смеясь»,

— Иди сюда, — сказала ей Анджела, дважды хлопнула по свободному месту рядом с собой на диване. — Это Робин.

Не теряй самообладания. Веди себя как обычно. Франческа села, держа на руках Эмму, но не смогла заговорить. Анджела посмотрела маме в глаза и сразу, с обычным раздражением, сняла с нее очки, но потом Робин Гуд и Крошка Джон снова захватили ее внимание.

Франческа быстро расплатилась с Карло, тот улыбнулся и пошел к двери.

Эмма хотела, чтобы ее посадили рядом с сестрой.

Франческа устроила ее рядом с Анджелой, будто ничего необычного не происходило.

…вспоминали о былом, дурака валяли…

Вытащила плюшевого Робин Гуда из пакета, который ей дала Марика. Нельзя пугать Анджелу. Франческа улыбнулась ей. Показала игрушку. Нельзя дрожать. Она не могла произнести ни слова. Но нет, этого не может быть.

…тили-тили, трали-вали, что за чудный день.

— Робин! — радостно воскликнула Анджела. Она потянулась к игрушке, раскрасневшаяся, взволнованная, как если бы всю жизнь мечтала о таком подарке.

— Ты знаешь, кто подарил Робина Терезе?

Это невозможно.

Анджела засмеялась. Потом понизила голос и меч тательно протянула:

— Робин…

Amo мог думать, что в водице…

Дом начал вращаться.

— Дорогая, послушай меня минутку. Послушай маму. Этот Робин, эта плюшевая игрушка. Кто подарил Робина Терезе?

…будет западня таиться…

Анджела посмотрела на нее и произнесла, как если бы это было частью песенки:

— Есть плюшевый Робин, и есть настоящий Робин. Парень Терезы.

Настоящий Робин? Парень Терезы. Боже, пожалуйста.

— А кто такой настоящий Робин, милая?

…что Ноттингемский шериф вместе со своим отрядом…

— Настоящий Робин подарил Терезе мягкую игрушку.

— Да, милая, я понимаю. Но кто такой настоящий Робин? Скажи, пожалуйста, как его зовут? Чтобы мы могли его поблагодарить.

Это невозможно. Это не взаправду. Этого не может быть.

— Дай мне Робина, мама! Он мой!

Нет, не зли ее, иначе она больше с тобой не заговорит. Найди другой способ. Спроси ее о самом важном. Не дрожи. Не дрожи.

— Вот он, моя дорогая, — Франческа протянула дочери Робин Гуда.

…притаился где-то рядом, выследил и окружает их.

Анджела крепко сжала игрушку и прищурилась. Стала напевать под нос «Робин Гуд и Крошка Джон по лесу гуляли». Снова увлеклась мультиком.

— Милая. Милая. Послушай меня немного, а потом будешь смотреть телевизор.

Анджела раздраженно глянула на нее.

— Настоящий Робин подарил тебе леди Мэриан? Настоящий Робин подарил Терезе плюшевого Робина, а тебе — леди Мэриан? Это был он?

Боже, пожалуйста, пожалуйста.

— Нет, — ответила Анджела, ее глаза потемнели.

Робин Гуд и Крошка Джон по лесу бежали…

— Скажи мне правду, любимая. Обещаю, я не рассержусь.

— Обещаешь? — спросила Анджела, глядя на нее со смесью надежды и страха. Потом взглянула на нее серьезно.

— Поверь маме. Скажи мне правду.

…меж деревьев, через ограду, мчались, как олень…

— Это неправда. Ты разозлишься. Я знаю. Ты всегда сердишься.

— Клянусь тебе, дорогая. Я клянусь тебе, а ты знаешь, что когда мать клянется…

— Чем клянешься, мама?

— Бабушкой. Клянусь тебе моей мамой, любимая …от погони ускользнули, вновь шерифа обманули…

Анджела взвешивала слова матери.

Господи, пожалуйста. Заставь ее поверить мне. Сделай так, чтобы после всего, что я с ней сотворила, она все еще могла мне доверять. Даже если это будет в последний раз.

Наступила бесконечная тишина.

…тирли-тирли, трули-трули, что за чудный день.

Потом:

— Я украла ее, — выпалила Анджела на одном дыхании, едва не заплакав.

— У кого?

Анджела ничего не сказала.

— Пожалуйста, дорогая, у кого?

Кто мог думать, что в водице…

— Не рассердишься? Клянешься бабушкой?

— Нет, милая, я не сержусь. Ты не сделала ничего плохого. Ничего.

— Клянешься бабушкой?

— Клянусь бабушкой.

Мама, помоги мне.

Анджела с надеждой посмотрела на нее, затем прошептала:

— У Терезы, — и тут же добавила: — Настоящий Робин подарил Терезе Робин Гуда и леди Мэриан. А мне ничего. У нее столько игрушек, а у меня нет, и я… взяла леди Мэриан. Ты злишься, мама?

Думай. Думай. Размышляй.

— Ты мне ее не купила… — Анджела пожала плечами, надеясь на прощение.

…будет западня таиться…

— Ты злишься? — девочка, казалось, начала успокаиваться.

Думай. Размышляй. Размышляй.

— Нет, дорогая, я не сержусь. Скажи мне еще кое-что. Хорошо?

Сохраняй спокойствие, не пугай ее, не пугай. Но Анджела ее больше не слушала, Робин Гуд играл в лесу с Крошкой Джоном.

— Анджела, дорогая… — начала Франческа. Ребенок, казалось, не слышал. Идея. Нужна идея. — Хочешь мамины очки?

При этих словах Анджела просияла.

— Да-а-а! — она подвинулась ближе к матери.

— Но сначала последний вопрос. О’кей?

— Сначала очки, — приказала Анджела.

Все в порядке. Все в порядке. Маленькая девочка, как всегда, сняла очки и в восторге прикоснулась к ее лицу. Без очков Франческа ничего не могла видеть, как обычно, все окуталось туманом, парило в нем. Она собиралась забрать очки, но дочь, как всегда, сказала:

— Нет-нет, вот так. Так ты красивая.

И в тот день Франческа не могла ей возразить. Она не стала забирать очки. Порадуй ее. Анджела некоторое время изучала вещицу, затем подкинула.

— Лети! — радостно крикнула она. Потом поняла, что натворила, решила, что мать ее отругает, и снова испугалась.

Но Франческа улыбнулась ей и не двинулась с места, чтобы не потерять внимание дочери.

— Сейчас моя очередь. О’кей? Кто такой настоящий Робин, дорогая?

Анджела молчала. Она снова с любовью смотрела на Робин Гуда.

…что Ноттингемский шериф вместе со своим отрядом…

— Угадай кто, ладно?

— Хорошо, — сказала Франческа, уступая. — Это Фабрицио, дорогая? Настоящий Робин — это тот синьор, который жил по соседству?

…притаился где-то рядом, выследил и окружает их.

— Не-е-ет… — Анджела рассмеялась.

— Ты уверена? Ты можешь сказать маме. Я не злюсь, я же обещала тебе. Не на что злиться. Поверь мне. Поверь своей маме.

— Нет, нет, — сказала маленькая девочка, продолжая смеяться.

— Тогда кто же это? Кто настоящий Робин, любимая? Ты можешь сказать маме, — сама того не желая, не осознавая этого, Франческа теснее прижалась к дочери. Будто хотела высосать правду из ее глаз, чтобы ребенку не нужно было ничего говорить. С этого расстояния Франческа отлично видела свою дочь. Только ее и ничего больше.

Робин Гуд и Крошка Джон по лесу бежали…

— Кто такой настоящий Робин, малышка?

Анджела минутку посидела с застывшей улыбкой на лице. Потом посмотрела мимо матери и, хихикая себе под нос, прикрыв рот рукой, подмигнула кому-то или чему-то за плечом Франчески.

Франческа обернулась.

…меж деревьев, через ограду, мчались, как олень…

Позади нее вырисовывался смутный силуэт. Кто-то знакомый. Мужчина. Но не ее муж. И не Фабрицио (конечно). А — Карло. На него, на Карло, смотрела Анджела.

Но он больше не был Карло.

…от погони ускользнули, вновь шерифа обманули…

Голова Франчески взорвалась, тело заледенело.

Карло превратился в другого человека. Даже не так. Карло превратился в воплощение ужаса.

…тирли-тирли, трули-трули…

Казалось, она ясно видела его. Гримаса на лице, глаза безумные, угрожающие. Он посмотрел на нее, а затем на ее дочь. Карло, золотой мальчик, который очень хорошо ладит с детьми, мы всегда оставляем их на его попечение и…

Каждую секунду мог прогреметь выстрел из пистолета.

…тирли-тирли, трули-трули…

У нее кровь застыла в жилах. Она схватила в охапку дочерей. Сжала их. Упала вместе с ними на пол. Они оказались в глухом углу, зажатые между диваном и книжным шкафом.

Ты была неправа. Ты все неправильно поняла. Вы в ловушке.

Карло поднял расплывчатую левую руку. Он что-то сжимал в ней. Что это? Где очки? — подумала Франческа. Неизвестно, где они. Ничего не вижу, ничего не вижу, черт, глаза, сфокусируйтесь! Карло шагнул к ним. Этот шаг взорвался бомбой.

…что за чудный день.

Франческа закричала. Она ничего не видела. Девочки заплакали.

— Карло, — умоляла Франческа, — пожалуйста, Карло…

Карло сделал еще шаг. Еще один взрыв.

— Карло… пожалуйста… девочки…

Кто мог думать, что в водице…

— Не произноси мое имя! Заткнись! — Карло закричал, взревел: — Молчи! Молчи! Молчи!

Еще шаг. Еще один взрыв. Девочки тихонько плакали. Солнечный луч из окна уткнулся в руку Карло. Предмет, который он держал, засиял. Лезвие. Нож?

…будет западня таиться…

Разделочный нож для мяса. Для их мяса. Для мяса ее дочерей. Нож в горле ее дочерей.

…что Ноттингемский шериф…

Карло стоял перед ними. Блестящая штука указывала в их сторону. Всесильный Карло. Гигантский. Очень высокий. Невозможно разглядеть выражение его лица. Пожалуйста, посмотри, Франческа, посмотри! — Я ничего не вижу!

Он. Дьявол во плоти. Он. Чудовище.

(Но нет, чудовище — это Фабрицио! Это точно Фабрицио. Все так говорят. Все! Будет суд! И сцена, где Фабрицио открывает дверь своего дома и втягивает внутрь Терезу: она видела это тысячу раз. Да, все верно, я видела это, но в голове, только в своей голове. Она верила всем версиям, а потом, как и все остальные, прокручивала их в голове, неосознанно, безостановочно.)

… месте со своим отрядом…

Карло. Улыбчивый, красивый подросток, которого она встретила в первый же день в «Римском саду». Карло, которого она прижимала к себе в день исчезновения Терезы. Карло, который вернул ей смысл жизни, убедив отправить книгу редактору. Карло, который помог ей перестать чувствовать себя такой одинокой.

Карло. Чудовище.

Франческа посмотрела на то, что должно было быть коридором, но не увидела его. Единственный выход. И в конце коридора — дверь, а за дверью — спасение. У нее получится, пусть даже придется несколько раз споткнуться, упасть и снова подняться. У нее получится. Она должна снова увидеть своих дочерей. Она начала двигаться.

Но Карло проследил за ее взглядом.

— Даже не думай.

…притаился где-то рядом, выследил и окружает их.

Он присел перед ними. Она все еще не могла его четко видеть. Но нож, этот нож — нож в горле ее дочерей — все еще сиял, указывал на них.

— Я ничего не скажу, Карло, клянусь… мои дочери… оставь моих дочерей в покое… — сама не осознавая, она повысила голос.

Робин Гуд и Крошка Джон по лесу бежали…

— Я сказал тебе заткнуться! — грохнул он. Предмет, который, наверное, был ножом, опасно дернулся.

Франческа в ужасе уставилась на Карло. Но она не видела его, и это было еще более чудовищно, она не знала, что он делает, не знала, какое у него выражение лица.

— Не смотри на меня!

— Мама… — прошептала Анджела, пытаясь сдержать слезы. — Он так играет, да?

— Тише, дорогая, тише, конечно, он играет, все в порядке, — прошептала Франческа.

…меж деревьев, через ограду, мчались как олень…

Она снова попыталась посмотреть Карло в глаза. Изо всех сил.

— Мама, мне не нравится эта игра…

…от погони ускользнули, вновь шерифа обманули…

— Не смотри на меня, Франческа!

Франческа закрыла глаза.

Она почувствовала, как что-то холодное и острое прижимается к ее шее.

…тирли-тирли, трули-трули…

— Хорошо, — сказала она тогда. И у нее был почти спокойный голос. — Хорошо, Карло. Делай, что должен. Но я единственная, кто может на тебя заявить. Только я могу тебе навредить. Они всего лишь маленькие девочки, посмотри на них. Делай со мной что хочешь, но позволь этим девочкам жить, они ничего тебе не сделали.

…что за чудный день.

Она почувствовала, как холодный, острый предмет все сильнее и сильнее прижимается к ее плоти.

— Подумай о моих дочерях… — повторила она.

А потом перестала чувствовать давление лезвия.

Она умерла?

…тирли-тирли, трули-трули…

Она открыла глаза.

Карло стоял очень близко, на коленях, склонив голову, одна рука за спиной (нож, нож). Анджела взяла его за плечо. Он уставился на эту маленькую ручку.

— Ты меня пугаешь… Карло, хватит… — испуганно сказала Анджела.

…тирли-тирли, трули-трули…

Потом он встал. Всесильный, гигантский и вновь окутанный туманом, непостижимый.

…что за чудный день.

Сделал шаг назад, еще один. Какое у него было лицо? Что он собирался делать? Боже, пожалуйста, верни мне зрение, пожалуйста, Боже! Как я могу защитить своих дочерей, если я ничего не вижу? Пожалуйста! Пожалуйста! Еще шаг назад, и Карло оказался в коридоре. Шагнул в него. Потом остановился.

Тирли-тирли, трули-трули…

Он повернулся к ним? Сейчас бросится на нее и девочек? И все кончится. И во всем, во всем, во всем виновата она, виновата Франческа. Такой расплывчатый, он был демоном.

Он стоял на месте бесконечно долго. Затем, как если бы на мгновение вернулся «мальчик, замечательный мальчик, который заботится о наших детях», сказал голосом, полным боли:

— Она любила меня.

…что за чудный день.

Голос его дрожал, он говорил как взрослый человек, потерявший все:

— Я ничего не сделал твоим дочерям. И никакой другой маленькой девочке. Клянусь тебе, Франческа. Клянусь моей Терезой.

Тирли-тирли, трули-тру ли…

И, порождение тьмы, Карло вошел в коридор и двинулся по нему громадными, гудящими шагами. …что за чудный день.

Было слышно, как открылась дверь.

Виале Азиа, 48, Рим, ЭУР.

— Быстро, как можно быстрее, — прошептала она таксисту, приблизившись к его уху, чтобы не услышали девочки. Словно шептала что-то чувственное, но подгонял ее ужас.

Эмму Франческа все это время держала на руках — пятнадцать бесконечных минут, — неизвестно, поняла ли девочка, что произошло. И, наверное, что-то говорила детям, успокаивая их, но не помнила ни собственные слова, ни интонации. Но сейчас девочки казались умиротворенными. Рим проплывал за окнами такси, и они с одинаковым выраженим на личиках смотрели на него, как если бы внезапно стали одним человеком. Но разве две сестры — это не один человек? Они пришли в этот мир из одного источника, они дышали одним воздухом в одной комнате, играли и спали вместе, вместе плескались в ванне, в одной воде, миллион раз говорили друг с другом без слов. Они боролись, любили, презирали и страдали от невероятной, драматической, обвиняющей, яростной любви, которая связывает детей и их родителей.

Франческа опустила глаза и увидела, что Анджела и Эмма, не глядя друг на друга, держатся за руки. Небо потемнело, затянулось облаками, а ЭУР казался обнаженным и безликим. Всем этим районом владели римские сосны. Полицейский участок располагался в длинном здании с грязно-серыми окнами, высокими и узкими, как щели. Тот же полицейский участок, из которого Фабрицио вывели в наручниках на растерзание толпы, готовой его линчевать. Фабрицио, который был невиновен. Такси остановилось.

Почему она не заперлась дома, не вызвала карабинеров и не дождалась их, прижавшись к дочерям? Потому что она должна была кое-что спросить у Анджелы. Перед тем, как звонить Массимо. Перед тем, как говорить с карабинерами. Должна была задать дочери несколько важных вопросов, и лучше всего за мороженым.

Анджела держала в руке рожок с кремом и шоколадом, а Франческа, не отрываясь, смотрела на улицу. Ей нужно проверить. Но она должна оставаться рациональной и не впасть в иллюзию самообмана, несмотря на спешку.

— Ты разве не собираешься его есть? Оно тает, дорогая, — сказала Франческа.

Анджела посмотрела на свое мороженое. Вздохнула и поднесла его ко рту. Но сейчас есть ей явно не хотелось. Она пыталась сделать это, только чтобы доставить удовольствие маме.

Франческа это заметила. Инстинктивно и бесконтрольно всхлипнула. Головой она понимала, что плакать сейчас, перед девочками, будет только законченная эгоистка.

Она с улыбкой взяла рожок из рук Анджелы и стала кусать мороженое, подавляя тошноту, есть его так, будто это самое лучшее лакомство на свете. Анджела смотрела на нее с изумлением.

— Нам нужно поговорить, — сказала Франческа. — Как взрослым.

Девочка улыбнулась.

— Это игра?

— Нет, не игра, любимая. Не в этот раз. Только не в этот раз. Но мы вместе, ты, твоя сестра и мама. Мы вместе и всё друг другу расскажем, хорошо?

— Да, — согласилась Анджела, будто все поняла.

— Ты готова?

— Я готова, мама.

Карло, превращающийся в другого человека, когда Анджела смотрела на него и смеялась. Настоящий Робин. Демонический, всесильный, готовый на все Карло. Франческа никогда этого не забудет. В этом мальчике, которого она, казалось, знала, таилось оно, чудовище, которое Франческа воображала все те дни, недели, каждую минуту. Оно… Юный, милый Карло, которому она оставила Анджелу тем утром, потому что все за него ручались. Они знали его всю жизнь.

И боже, должна ли она благодарить бога или дом, что чудовище выбрало другую девочку вместо ее дочери? Или ей просто нужно проклясть это чудовище?

А теперь сможет ли она спросить у дочери самое главное?

— Ты готова?

— Готова.

Сидя на скамейке в баре на виале Азиа, мать и дочь несколько часов разговаривали так, как никогда не разговаривали раньше. Мать спрашивала, дочь отвечала, а иногда дочь спрашивала, и мать отвечала. Только правду. Они говорили, не умолкая, и были близки, как никогда прежде, и потом — десятилетия спустя, одной летней ночью, под звездами — Анджела внезапно вспомнила этот разговор, и, как ни странно, он показался ей прекрасным. Мать и дочь разговаривали друг с другом, грустные, серьезные, счастливые, бок о бок, Анджела все еще держала за ручку младшую сестренку. Они говорили обо всем, чему следовало уделить внимание.

Потом они вышли из бара — вдалеке к небу поднимался столб белого дыма — и направились в полицейский участок. Франческа прижимала к себе младшую дочь и крепко держала за руку старшую, зная то единственное, что имело значение: Карло и пальцем не притронулся к ее девочкам.

У старшего сержанта Борги, выглядевшей усталой и задерганной, волосы были собраны в пучок. Им пришлось долго сидеть в коридоре перед дверью ее кабинета. Наконец выкроив время на Франческу, Борги вызвала младшего сержанта Де Сантиса и передала Анджелу и Эмму в его надежные руки. Потом она извинилась перед Франческой за задержку, пригласила войти, спросила, не слишком ли сильно включен кондиционер, и, предложив занять стул для посетителей, села за свой стол.

Франческа рассказала ей все спокойно и вдумчиво, объяснила каждую деталь. И чем дольше она говорила, тем сильнее чувствовала, что все наконец окончено. Чудовище, прятавшееся в тенях и угрожавшее ее дочерям — им оказался Карло, — обнаружено. И оно не причинило вреда ее девочкам. А Фабрицио невиновен. Борги внимательно наблюдала за ней, делала пометки, соглашалась, пару раз ей пришлось прервать Франческу, чтобы ответить на звонок. Похоже, какая-то чрезвычайная ситуация требовала внимания Борги, но она вела себя не как гражданское лицо или старший сержант — просто две женщины, две матери сидели радом в одном кабинете. Борги слушала, делала пометки, задавала вопросы.

— Мне очень жаль, что все это с вами произошло, синьора, — сказала она, когда Франческа замолчала. — Мы обо всем позаботимся, — она успокаивающе улыбнулась. — Мы совершили роковую ошибку. Наша работа — добраться до истины и привлечь преступника к ответственности, и я обещаю вам, мы это сделаем.

Франческа улыбнулась.

— И что будет дальше? — ей хотелось обнять старшего сержанта. — Вы отправите кого-нибудь за ним? Он наверняка сбежал. Будет сложно найти? — потом она посмотрела на Борги с надеждой. — Мы останемся здесь, пока вы его не найдете, верно? Домой нам возвращаться слишком опасно.

Борги провела ладонью по усталому лицу. Две женщины. Две матери. Невинный в тюрьме. Фабрицио. Маленькая девочка, которая больше никогда не вернется домой.

Телефон снова зазвонил. Борги ответила:

— Иду, — посмотрела на Франческу. — Мы почти закончили, — сказала она и улыбнулась.

Франческа тоже улыбнулась. Как только она выберется отсюда, надо будет позвонить Массимо. Шаг за шагом, сказала она себе. Почти готово.

— Может, стоит выдать ордер на… — намекнула Франческа. Но потом ей стало стыдно за эти глупые слова. — Простите.

— Не волнуйтесь, синьора, все в порядке. Просто кратко проговорим то, что вы рассказали. Хорошо?

— Конечно.

— Я могу включить запись?

— Конечно.

— Хотите, чтобы мы вызвали адвоката? Знаете, я должна это сказать, для протокола.

— Нет, в этом нет необходимости. Меня ждут дочери.

— Хорошо. Итак, прежде всего: вы видели Карло Бернини в своем доме?

— Да.

— Когда он вам угрожал?

— Нет, я же говорила. Моя дочь сняла с меня очки, а без очков я ничего не вижу.

— Хорошо. Вы видели, как он наставил нож на вас с дочерьми, а потом приставил его к вашему горлу?

— Нет. Я была без очков. Но я знаю, что нож был. Я увидела сияющее лезвие. А потом отчетливо почувствовал его у себя на шее.

— О’кей. Бернини ударил вас? Он бил вас или ваших дочерей, или он использовал любую другую форму насилия, свидетелем которой вы стали?

— Нет, но… — голос Франчески стал тише.

— Бернини признался в убийстве маленькой Терезы Алеччи?

— Нет, но…

— И в том, что изнасиловал ее?

— Нет, совершенно точно нет, но…

— Вы можете повторить мне точные слова Бернини?

— Точно не смогу, но было что-то вроде «она меня любила», а потом…

— Кто «она»?

— Ну, Тереза.

— Он сказал это?

— Нет.

— А потом?

— Потом он сказал, что никогда не причинял вреда моим дочерям или другим девочкам. Он сказал: клянусь, клянусь своей Терезой.

— Простите, я хочу во всем разобраться. Он действительно сказал, что клянется, что никогда не причинял вреда ни вашим дочерям, ни другим девочкам?

— Да.

— Итак, послушайте меня, логично, что если он не причинял вреда вашим дочерям или другим девочкам, то он не причинил вреда и Терезе. Разве нет?

— Ну нет, нет, никакой другой девочке, кроме Терезы.

— Он так сказал?

— Нет…

— Он сказал что-нибудь еще? О Терезе?

— Нет, но… он сказал «моя Тереза».

— Конечно. Но как вы думаете, были ли Карло Бернини и маленькая Тереза связаны близкими отношениями?

— Раньше, ну… думаю, да…

— А вы когда-нибудь говорили о маленькой девочке или мальчике, к которому были глубоко привязаны, «моя» или «мой», даже если это был не ваш ребенок?

— Да, но в этом случае…

— Вы когда-нибудь похищали, насиловали или убивали ребенка, синьора?

— Что вы такое говорите! — Франческа вскочила. — Я думала, что вы… — и она собралась уходить. — Сейчас я…

— Синьора Феррарио, — сказала старший сержант Борги спокойным, умиротворяющим голосом, — пожалуйста, сядьте. Мы просто пытаемся все прояснить.

Франческа села.

— Ваша дочь говорила вам когда-нибудь, что что-то видела? Что между Терезой и Бернини были любовные отношения?

— Нет, — покачала головой Франческа, — нет но простите, разве того, что моя дочь сказала мне недостаточно, разве недостаточно того, что Карло нам угрожал, разве того, что мы пережили, недостаточно для полиции?

— Конечно, синьора. Но мне нужно понять. Если хотите, мы можем прерваться.

— Нет-нет, продолжайте…

— Ваша дочь когда-нибудь говорила, что Бернини приставал к ней?

— Нет-нет, мы с ней много говорили до того, как прийти сюда. Он ничего с ней не сделал. Ни с ней, ни с Эммой. Он и сам об этом мне говорил, — Франческа вздрогнула на слове «он».

— Что именно рассказала ваша дочь, когда вы вернулись из дома синьоры Марики Алеччи?

— Что Карло подарил две мягкие игрушки Терезе, леди Мэриан и Робин Гуда. Что Карло был парнем Терезы.

— Она действительно сказала «Карло»?

— Нет-нет, — сказала Франческа, — она сказала «настоящий Робин», но потом… она посмотрела на него. И он свихнулся. Если бы она была там… если бы она видела…

— Но вы его не видели, синьора, не так ли? На вас не было очков, если я не ошибаюсь.

— Нет, но иногда и не нужно видеть, и вы это очень хорошо знаете…

— Могу я попросить вас снять очки, синьора?

— Да, но… — Франческа сняла их.

— Вы можете разглядеть выражение моего лица?

— Нет, но я… Это несправедливо, вы…

— Наденьте очки.

Франческа надела очки дрожащими руками.

— Вернемся к подарку. По-вашему, это доказательство акта педофилии? Или убийства? Вы когда-нибудь дарили что-нибудь другому ребенку, не своему?

— Но… но почему, если Карло не замышлял дурного, он велел Терезе сказать матери, что плюшевого Робин Гуда подарила ему Анджела?

— Это ваша дочь сказала? Или Бернини?

— Нет, никто из них. Но ясно, что это так. Иначе почему…

— Разве Тереза не могла просто невинно солгать? В конце концов, бедняжка была еще ребенком.

— Ну нет, ну нет, это тут ни при чем… — Франческа была в отчаянии.

— Синьора, прошу прощения, но, с соблюдением всех мер предосторожности, в присутствии психолога, адвоката, всех и всего, что для этого нужно, мы сможем задать вашей дочери пару вопросов? Я говорю это в первую очередь для вас.

— Нет, — голос Франчески стал очень жестким. — Оставьте в покое мою дочь.

— Вы уверены? Не хотите немного подумать?

— Не хочу.

— Хорошо, тогда я спрошу вас. Разве ваша дочь Анджела не солгала и не сказала вам, что мягкая игрушка, леди Мэриан, была подарком Терезы?

— Да, конечно, но… я была… немного подавлена, и… она боялась, что я разозлюсь.

— «Немного подавлена»? В каком смысле «немного подавлена»?

— Я… мы только что переехали из Милана, я никого не знала и…

— Вы страдаете от депрессии, синьора?

— Нет. Нет. Со мной все хорошо.

— Потому что, если вам нужна помощь…

— Нет, нет, нет, я совершенно адекватна.

— Хорошо. Если вы согласны, я задам вам еще два вопроса, или мы можем предоставить в ваше распоряжение психолога. Я говорю это в первую очередь для вас, для ваших девочек, синьора.

— Задавайте.

— Как хотите. Это правда, что ваша дочь солгала о происхождении игрушки леди Мэриан?

— Да.

— Потому что она вас боялась?

— Нет-нет. Это была игра. Игра.

— Тогда, может, обе девочки солгали ради забавы. Просто чтобы посмеяться. Может так быть?

— Пожалуйста, старший сержант, поверьте мне… я знаю. Я знаю это. Убийца на свободе, а в тюрьме сидит невиновный! Поверьте мне!

— Синьора, — Борги положила руки на стол и посмотрела ей прямо в глаза, — в тюрьме нет невиновных, — она сверлила ее взглядом. — Уже несколько месяцев — месяцев — мы собираем и анализируем любые подсказки, которые нам выдают за свидетельские показания разные сказочники! — прогремел ее голос.

— Сказочники? Но я не сказочница, я говорю правду! Разве у вас нет ни капли совести? У нас есть мать, которая должна знать правду о смерти дочери!

— У вас какие-то проблемы с жильцами кондоминиума, синьора Феррарио? Какие-нибудь ссоры с кем-то из соседей?

— Нет, а что?

— Я не должна вам это говорить, но, честно говоря, другие жильцы рассказали мне кое-что, что имеет отношение к вам и тому человеку, которого вы, синьора, называете невиновным. Они лгут?

— Конечно, лгут… но сейчас… какое это имеет значение? Вы хотите сказать, что я хочу освободить его, потому что…

Борги прервала ее.

— Мне все равно, синьора. Даже если это правда, это, по вашим словам, не имеет никакого отношения к расследованию, — она помолчала. — Но, синьора, я дам вам совет, от себя лично. Вы вместе с другими жильцами должны перестать использовать полицейский участок в качестве арены для выяснения отношений, — она сделала еще одну паузу. — И для начала вам с соседями следует прекратить использовать детей для разрешения личных ссор. Расплачиваются за ваши проблемы ваши же дети. А мы теряем доверие общественности и не можем выполнять свою работу. И прежде всего страдает единственный человек, о котором вы должны заботиться: маленькая Тереза.

У Франчески больше не было слов.

— Синьора, — снова сказала Борги. — Закон всегда защищает несовершеннолетних. Если я заподозрю, чисто гипотетически, что вы или кто-то другой из жильцов вашего кондоминиума не в состоянии заботиться о детях, я буду обязана…

— Нет-нет. Пожалуйста. Нет.

— Мое время истекло, синьора. Пожалуйста, уходите, — она ткнула в нее пальцем, и Франческе пришлось встать, но она не понимала, что делает.

— Но… преступник на свободе и… невиновный в тюрьме… и мать, которая…

— Это правда, — сказала Борги. — Это правда, конечно, виновник преступления на свободе. Но в тюрьме нет невиновных, синьора. Мы обо всем позаботимся. Теперь идите. Ради вашего же блага.

Ноги Франчески двинулись сами собой, пронесли ее по кабинету и поднесли к двери. Франческа открыла ее. Обернулась. Старший сержант сидела за столом и просматривала папки, словно Франческа никогда и не заходила в этот кабинет.

Перед кабинетом Борги она, будто во сне, увидела, как младший сержант Де Сантис читает Эмме и Анджеле детскую книжку. Малышки казались завороженными. Они подняли головы и улыбнулись маме.

— Спасибо, — сказала Франческа Де Сантису и взяла Эмму на руки, а Анджелу за руку.

— Куда мы идем, мама? — спросила старшая.

— Сейчас скажу, милая, — сказала Франческа, стараясь говорить своим обычным голосом.

Они пошли к выходу. И в том, что все еще казалось ей кошмарным сном, Франческа услышала голос Де Сантиса, окликнувший ее:

— Синьора?

Она даже не обернулась.

— Когда вернетесь домой, посмотрите новости.

Но Франческа шла по коридору со своими девочками — потерявшая слух, слепая. Неожиданно они оказались на улице.

Что теперь делать?

Ехать назад, рискуя, что чудовище убьет ее дочерей, потому что они маленькие девочки — и в том их единственная вина, — и ее, женщину, которая знает, что оно существует? Наверное, оно следило за ними. Может, таится неподалеку даже сейчас.

И гнев чудовища будет невообразимым.

Позвонить Массимо, все объяснить, попросить помощи? А если Массимо, как и старший сержант Борги, каки все остальные, посчитает ее просто придурковатой сказочницей?

Обратиться за помощью к соседям? Но они подкупили Массимо и заставили полицию арестовать Фабрицио. Жильцы кондоминиума никогда не поверят ее слову против слова Карло.

Фабрицио, единственный человек, который всегда ей верил, всегда спасал ее, — и тот, кого она предала, — сидел в тюрьме тоже из-за нее.

Единственный шанс — добраться до дома и запереться. Попросить Массимо немедленно приехать. Объясниться лицом к липу. Сказать, что дело не в тебе и не в нем, а в них, в наших дочерях. Массимо тоже мог дать слабину. Стать членом Большой семьи. Но речь шла о девочках, об их девочках! Франческа не могла позволить себе ни малейшего сомнения, как и тогда, в номере отеля, когда она допустила ошибку, самую большую ошибку в своей жизни Только тогда Массимо ей поверит. (Поверит ли? А какие еще у нее варианты?)

Такси остановилось перед красными воротами. Франческа заметила, что во дворе собралась целая толпа. Жильцы.

Они собираются убить ее и ее дочерей?

Сохраняя ясность мысли, она попросила таксиста подождать — это ее спасительная соломинка. Обитатели кондоминиума не смогут расправиться с ними на глазах свидетеля.

Франческа вышла и взяла девочек с собой — она не доверяла и таксисту, не верила, что тот не похитит их, не изнасилует, не убьет.

Некуда бежать.

Она вытащила из сумочки телефон. Набрала номер Массимо.

Во дворе заметили остановившуюся машину, и вся толпа разом уставилась на вышедших из нее пассажиров.

Они тут из-за меня. Они готовы. Они собираются напасть. — Беги, Франческа!

Наперерез ей двинулась Колетт.

Свидетель, у тебя есть свидетель, здесь они не могут вас убить. Франческа крепко обняла дочерей.

— Карло мертв, — рыдая, произнесла Колетт и обняла ее.

Его сбила машина сразу за границей «Римского сада». Потрясенный водитель сообщил, что подросток появился из ниоткуда на виа Остиенсе. «Он переходил дорогу и не смотрел по сторонам, — повторял мужчина, — шел быстрым шагом». Сразу за границей «Римского сада». Как будто это проклятое место мешало ему уйти. Хоть раз ты на моей стороне, «Римский сад». Чудовище уничтожено.

Впервые в жизни Франческа поняла, что значит радоваться чьей-то смерти. И не нашла в этом ничего ужасного. Закон оказался не на ее стороне, но Карло сам отыскал единственно правильный выход. Умер, расплачивясь за то, что сделал с маленькой Терезой. Умер, спасая от себя ее дочерей. Во что превратил меня этот квартал?

Соседи, до сих пор считающие ее одной из них, рассказывали ей новости — общий огород, кофе у меня и у тебя, собрания, — и Франческа жадно впитывала все это, надеясь уловить что-то иное. Но нет, будто ничего не произошло. Она для вида погоревала об общей потере. И повела девочек домой. Их ждут покой, свобода.

Да, но в тюрьме сидит невиновный человек. И Франческа не защитила его — она действительно стала одной из них, одной из жильцов кондоминиума. И тем вечером она слово в слово задавала злобные вопросы Колетт. Почему у тебя нет детей? Почему у тебя нет женщины? Почему ты не можешь быть нормальным? Почему ты не можешь быть таким, как все? Фабрицио поклялся, что не имеет никакого отношения к смерти Терезы. Как я моги тебе верить, если я тебя не знаю? Да, она так ему и сказала — я тебя не знаю. Ты меня знаешь, Франческа. Ты единственная меня знаешь. Но она ему не поверила. Она сама так сказала, она, которая считала себя особенной, лучше, чем все эти, которая клялась, что не бросит его.

Но, оказалось, она как все. Даже хуже.

Франческа открыла дверь, с горечью думая о маленькой Терезе, которая умерла в руках Карло. Казалось, она поворачивала ключ в замке целую жизнь назад. И дом, с тех пор как она предала Фабрицио, больше не разговаривал с ней. Она огляделась. Что мне теперь делать?

«Франческа», — ее имя эхом заметалось между белыми стенами, отскочило от книжного шкафа, от телевизора, растаяло на полу, оставив после себя влажное пятно.

«Дом, — сказала Франческа, чувствуя, как сердце колотится в горле. — Ох, дом. Ты вернулся. Фабрицио невиновен, понимаешь? Он невиновен, и он в тюрьме! Я ему не поверила».

«Франческа, успокойся», — сказал дом.

Франческа послушалась. Кого еще ей слушать?

«Сядь на диван, включи телевизор, дыши».

Франческа села на диван, включила телевизор.

«Попробуй расслабиться на минутку».

«Расслабиться?» — из телевизора донеслись голоса, появилось изображение, и туман в ее голове медленно рассеялся. Младший сержант в полицейском участке… что он ей сказал?

«Синьора, когда вернетесь домой, посмотрите новости».

В прямом эфире прошла пресс-конференция представителей полиции. Все обвинения с Фабрицио сняты.

Свидетельские показания детей были подвергнуты серьезной проверке. Которую не прошли. СМИ широко комментировали новость. Например, вполне обоснованно утверждали, что жители «Римского сада» промыли мозги своим детям: они были настолько убеждены, что в преступлении виноват Фабрицио Манчини, что настроили против него своих собственных детей. В пример приводили тысячи подобных случаев. «Кто-то из родителей неправильно понимает слова своего ребенка. И начинает нервничать понапрасну. Убеждает себя, что за словами сына или дочери скрывается нечто большее. Ребенок, ощущая тревогу родителя, тоже начинает волноваться. И, в свою очередь, убеждает себя, что то, о чем говорит родитель, действительно произошло. Он не выдумывает, а принимает на веру слова взрослого. И как только это случится с одним ребенком, убедить других не составит труда. Так рождается чудовище».

Да. Таких случаев известно много. Но немало и других случаев, когда дети говорили правду. А их не услышали. И не помогли им. «МЫ ТОЧНО УВЕРЕНЫ, ЧТО ВСЕ ИМЕННО ТАК И ПРОИЗОШЛО?????» — написал один пользователь в «Твиттере», крича о заговоре. Что бы Франческа ни думала, сеть уже наполнили оскорбительные высказывания в адрес карабинеров и обвинения их в некомпетентности.

Так вот что имела в виду старший сержант Борги, когда сказала, что преступник определенно на свободе! Возможно, поэтому она так жестко разговаривала с Франческой. Наверное, старший сержант по телефону получила подтверждение, что Фабрицио невиновен, и приняла Франческу за одну из экзальтированных психопаток, которые отправили своих детей на передовую и использовали их как оружие в своей войне.

Оправдан! Ее разум был похож на карусель, и эта карусель вознесла к небу и Франческу, и ее дом, и «Римский сад», и Италию, и Землю, и всю Вселенную — вверх, на невообразимую высоту, в безбрежность пространства. Момент чистого счастья, когда метатель ножей переводит дыхание, вытирает лоб, оглядывается, и ты понимаешь, что трюк завершился. Больше он ничего в тебя не бросит. Он устал или ему все равно. А ты еще жив.

Фабрицио. «Невиновен», — сказал дом.

— Мама, я голодная, — заныла Анджела.

— Конечно, дорогая, я приготовлю тебе что-нибудь поесть.

«Разыщи Фабрицио», — сказал дом.

— Мама, мама, мама, мама! — завопила Эмма.

— Я иду, милая.

«Разыщи Фабрицио, — сказал дом. — Скажи ему, что ты совершила самую большую ошибку в своей жизни».

— Горячо, мама. Подуй! — велела Анджела.

— Конечно, дорогая, подую, — согласилась Франческа. И подула на пасту с соусом, которую приготовила дочери.

«Это твой шанс, — сказал дом. — Иди к нему».

Анджела уронила вилку. Франческа наклонилась поднять.

«Франческа?»

Пока Франческа кормила Анджелу, пока купала Эмму, дом продолжал давить на нее. «Давай, Франческа. Давай, Франческа. Давай, Франческа», — он не замолкал ни на секунду.

Но метатель ножей вернулся. К сожалению, передышка длилась всего несколько минут. «Я все неправильно поняла, дом, — голос Франчески скрипел, будто несмазанные ворота, раздавался вороньим карканьем. — Я ужасный человек. Я ему не поверила. Я поверила им. Он никогда мне этого не простит. Я решила, что он педофил-убийца, верила в это всем сердцем, дом. Я проснулась утром и поверила в это.

Я заснула и поверила в это».

«Что ты, черт возьми, говоришь, Франческа, это невозможно! Невозможно, чтобы ты даже не попыталась!» — стены дома дрожали.

Франческа молчала.

«Что будешь делать? — голос дома звучал умоляюще, впервые в жизни. — Останешься здесь с мужем, в этом логове предательства, в этой чужой жизни? Франческа, я не могу в это поверить. Франческа, только не ты».

«Массимо ошибся, потому что боялся. Жильцы ошиблись, потому что боялись. Единственный, кто не должен был ошибаться, это я. У меня нет оправданий. И я бросила его».

«Что ты говоришь, жильцы — чудовища, и ты это прекрасно знаешь!»

«Ты ошибаешься, дом, — Франческа провела рукой по голове дочери, — жильцы в основном хорошие люди. И у меня есть обязанности. Я мать».

«Так что ты будешь делать?»

«Я скажу тебе, дом. Я проснусь. Приготовлю завтрак. Одену девочек. Отведу Анджелу в школу. Эмма пойдет в детский сад. Через полгода я приготовлю рождественский ужин. По воскресеньям с мужем и дочерьми буду путешествовать по окрестностям. И спать со своим мужем».

«И ты не попытаешься его найти?»

«Я напортачила. Я думала только о себе. Если бы мы уехали, я с девочками, куда бы мы отправились? Стоит ли растить их без отца? Отца, который… какие у него недостатки, если задуматься? Я не имею права поступать так со своими дочерьми».

«Франческа, — голос дома стал резким. — Это отговорки. Правда в том, что у тебя нет сил уйти отсюда».

Франческа какое-то время молчала. «А если это так? Если у меня действительно нет сил? Если их не хватает даже на то, чтобы просто жить? А, дом?»

Месяц спустя

Тот же кабинет. И две женщины сидят лицом друг к другу. Одна за столом, другая — там, где всего месяц назад сидела Франческа.

Женщина за столом все та же: стройная, в форменной одежде, она, кажется, не испытывает никаких эмоций. У другой волосы очень короткие, выглядят так, будто кто-то выстриг их клочьями, в гневе, невыразительное бледное лицо, темные круги под огромными льдисто-голубыми глазами. Очень внимательными глазами, от взгляда которых ничего не ускользает. Ее руки лежат на коленях. Она без конца перебирает пальцами со сгрызенными под корень ногтями.

Разговор, похоже, подошел к концу, и старший сержант Борги повернула ноутбук экраном к Марике:

— Вы уверены, что хотите это увидеть?

— Почему так долго… — Марика не спрашивала и не упрекала.

— Это требует времени, синьора. Он все стер. Он был подростком. Дети такого возраста отлично разбираются в технике.

Лицо Марики исказила гримаса, губы сжались в длинную черную линию. Она положила руки на ноутбук, пальцы дрожали.

— Вы уверены, что не хотите дождаться мужа? Вдвоем вы могли бы…

— Нет, — остановила ее Марика. — Моего мужа больше нет. Есть только тело, которое дышит; почти не ест и пялится в пространство.

— Не буду вам мешать, — тихо сказала Борги. Встала.

Марика на секунду глянула в окно. Был конец июля, и всего минуту назад над Римом сияло безжалостное солнце. А теперь сгущались тучи. Она нажала на кнопку «Плей».

На экране появилось искаженное лицо Карло. Он, вероятно, сидел за своим столом перед компьютером. Позади него можно было разглядеть кое-что из обстановки: кусок кровати, плакаты на стене, закрытую дверь. Несколько секунд Карло молчал. Затем вздохнул и сказал:

— Марика.

Марика вздрогнула, услышав свое имя.

За дверью на видео послышался шум. Карло занервничал. Видимо, нажал на паузу, потому что запись прервалась на какое-то время, а потом возобновилась.

— Марика, я много раз пытался… Я много раз пытался найти в себе смелость сказать тебе правду. Но не смог, — он вздохнул, раз, другой. — Ты не представляешь, сколько раз я пробовал. Подойти к тебе и сказать… — он покачал головой. — Сколько раз я… Но я должен все тебе рассказать. Я должен это сделать. Так что, поскольку у меня не хватает смелости поговорить с тобой, я скажу все так, и, может быть, однажды… — он замолчал, с трудом переводя дыхание. Покачал головой. Провел рукой по лицу. — Я готов.

В тот день, как ты помнишь, мне нездоровилось. Некоторое время я плохо себя чувствовал, — казалось, он силой вырывает из себя каждое слово. — Я сидел дома один, моя мама была в школьной поездке. Бедная мама, если бы она знала, что, будь она дома, я бы не… — он снова замолчал. Испуганно оглянулся. Опять повернулся к камере. — Я сказал соседям и матери, что у меня грипп, — у него пересохло во рту. Он облизнул губы, продолжил: — На самом деле я собирался умереть.

Он снова замолчал. Покачал головой.

— Я не могу это сделать, Марика. Не могу! Мне очень жаль, — и ему пришлось снова нажать на паузу, потом запись возобновилась, но уже с другим освещением. На этот раз лицо Карло источало отчаяние, но в то же время и решительность. — Я постараюсь все рассказать, Марика, хорошо?

Казалось, он спрашивает ее разрешения. Он приблизился к экрану. И сразу отшатнулся, будто увидел Марику по ту сторону пространства и времени. Посмотрел вниз.

— Прошли месяцы с тех пор… Я больше не могу это выносить, — он вздохнул. — Кто-то причинил мне боль? Нет. Тогда какого хрена, какого хрена? — он оглянулся, повернулся к экрану. — Просто я боялся того, что могу сделать. Я был уверен, что… если бы я не перестал с ней встречаться… я бы смог.

Он вскочил, и его лицо исчезло с экрана. Мелькнула красная футболка, обтягивающая грудную клетку, джинсы. Вернулся, сел, тяжело дыша. Марика смотрела.

— Клянусь богом, я не хотел! Я до последнего боролся, чтобы спасти ее. Клянусь тебе, Марика, — он положил руки на экран. — Единственное решение, которое я нашел, — не видеться с ней. Я сказал, что плохо себя чувствую. Я закрылся дома. И мне на самом деле было нехорошо. Я чувствовал, что умираю, — он смотрел прямо в экран. — Если бы я продолжал видеться с ней… я должен был спасти ее. Был кто-то, кто хотел причинить ей боль. И это был я. Я? — Колебание, почти изумление. — Я любил ее. Я никогда не любил никого, кроме нее.

Марика смотрела, собрав на это все силы, лицо на экране распадалось, тело мальчишки таяло, и появлялась маленькая девочка, ее дочь.

— Я никогда не испытывал ничего подобного ни к одной другой девочке или мальчику. Я любил ее, любил только ее. Понимаешь?

Марика дернулась, словно ее ударили по лицу. Потом качнулась обратно.

— Я любил ее не как младшую сестру, маленькую девочку, к которой ты привязан, — он тяжело дышал. — Марика, я любил твою дочь, как мужчина любит женщину.

Марика заплакала, но это были тихие слезы. Запись снова прервалась, возобновилась, Карло отодвинул компьютер в сторону.

— Ты спросишь, Марика, знал ли я, что твоя дочь еще ребенок. Да, знал. Ты спросишь, понимал ли я, что это неправильно. Да, Марика, да. И что? Скажи мне, черт, что? — он ударил по экрану. — Я не смог. Я хотел ее. Я любил ее. Чтобы спасти ее, я заперся дома, — он поднял взгляд. — Поверь мне, Марика, я все сделал, — он стучал и стучал по экрану, невротик, компьютер дрожал. — Почему я не обратился за помощью? Кто-то мог бы мне помочь. — Тишина. — Потому что мне было стыдно. Я боялся. Никто бы меня не понял, понимаешь? — еще один удар по компьютеру. Запись опять прервалась. Потом продолжилась. Карло снова оказался в центре кадра.

— Что случилось в тот день. Что случилось, хорошо, хорошо, — он вздохнул. А Марика больше не дышала. — Я был один дома, думал, как умереть. Клянусь памятью той маленькой девочки. Из своей комнаты я мог слышать счастливые голоса детей, голоса во дворе. Я изо всех сил боролся, чтобы не спуститься и не присоединиться к ним. Чтобы не видеть мою Терезу. Я не спустился, — где-то за стеной, на видео, эхом разносился рев самолета. — А потом услышал, как она крикнула, как обычно.

Марика зажала рот рукой. Она задрожала, вцепилась в столешницу.

— Твоя дочь сказала, что ей нужно в туалет. Мои уши слышали каждый звук, как если бы его усилили в сотню раз. А потом я услышал, как дедушка Терезы открыл дверь. Я услышал, как эта дверь открылась прямо на моей лестничной площадке. В тот момент я умер, потому что твоя дочь поднималась, она приближалась, она была в одном шаге от меня, — он встал. Сел. Марика держалась за столешницу. — Я должен был ее увидеть. Увидеть в последний раз. И потом я бы покончил с собой. Я должен был попрощаться.

— Как ты хотел попрощаться? — это был голос Марики, шепот, полетевший прямо от нее к Карло.

— Я слышал, как открылась дверь. Я слышал шажочки Терезы. Я присел, прижался ухом к двери.

Снова послышался какой-то шум за стенами комнаты. Карло обернулся. Повернулся к экрану. Наклонился к экрану.

— Я открыл дверь.

— Что ты сделал… — прошептала Марика.

— Приоткрыл дверь, щелочку. Просто чтобы увидеть ее. Я знал, что дедушка будет у двери. Я увидел бы ее в последний раз. Я… прошли месяцы с тех пор. Мне казалось, я контролирую себя… Я открыл дверь. Щелка. Я был в пижаме и, должно быть, ужасно выглядел, потому что, когда она увидела меня, сказала: «Ты заболел?» Своим прекрасным голосом. — Из горла Марики вырвался всхлип, будто ее душа исторглась из тела и унеслась прочь. Марика закусила губу. — Клянусь, я держал дверь приоткрытой. Я просто хотел ее увидеть. Но дедушки у дверей не было.

— Где он был… — Марика прижала руку к лицу. Рука тряслась.

— Наверное, он говорил по телефону или что-то в этом роде. Я плохо помню, что он рассказал потом. А тогда на пороге квартиры никого не было. Дверь приоткрыта. Твоя дочь оглядывается, будто она потерялась. Видит меня. Ее милые глазки загораются. «Карло!» — кричит мне. Потом начинает волноваться: «Карло, ты болен?» И подходит все ближе.

Глаза Марики расширились. Она задрожала всем телом.

— Я говорю ей, чтобы она не подходила, потому что я болен, да, у меня жар, лихорадка, я могу ее заразить. Тогда у нее тоже поднимется температура.

И если у нее поднимется температура, ей нужно будет обратиться к врачу. А ей не нравится ходить к врачу. — Марика всхлипнула, снова закусила губу. — Я сказал это, Марика. Клянусь Богом, — Карло обхватил себя руками, словно ему стало очень холодно. — Я не могу этого сделать, Марика, — он выдохнул. И через мгновение решительно сказал: — А ты, Марика, теперь ты меня спросишь: что тогда делала Тереза? — он вздохнул. — Она любила меня. — Тишина. — Что она сделала, что она сделала. Она снова подходит к двери. Она говорит: «Привет», — он несколько раз с силой провел рукой по губам. — Я говорю: «Привет». Твоя дочь смотрит на меня и говорит: «Мне жаль, что ты болен». Я ей говорю: «Отойди. Иначе тоже заболеешь», — он какое-то время сидел неподвижно, молчал. Потом: — Почему я не закрыл дверь, Марика? Ты можешь мне сказать почему? — его голос дрожал, он покачал головой. — Она была такой красивой. И я так сильно ее любил.

Запись опять прерывается, опять новый кадр. Теперь Карло вплотную приблизился к компьютеру, лицо на весь экран.

— Я никогда ничего такого не испытывал к другим мальчикам или девочкам. Я никогда раньше не обижал твою дочь. Я никогда не прикасался к ней, никогда не ласкал ее, никогда не приставал к ней. Я клянусь. Я клянусь. Я пытался сопротивляться. Я хотел жениться на ней. Только на ней, — он отодвинулся от экрана. Посмотрел поверх него, сказал: — Я изо всех сил пытался закрыть дверь. У меня не получилось. Это было сильнее меня. Она улыбнулась и ласково сказала: «Я сейчас сделаю тебе лекарство, которое тебя вылечит. Мама всегда готовит его для меня». — Марика беззвучно заплакала, коснулась экрана, закрыла глаза при слове «мама». — Я не сделал ничего, чтобы ее отговорить. Я не мог. Уже нет, — Карло все еще смотрел поверх экрана. — Я посмотрел на дверь квартиры ее дедушки. С того времени, как твоя дочь поднялась на лестничную площадку, прошло, наверно, две минуты. Я надеялся, что дедушка придет. И я всем сердцем надеялся, что этого никогда не случится… — Тишина.

— Он пришел? — прошептала Марика.

— Он не пришел, — пауза. — Твоя дочь подошла ко мне с улыбкой. Я все еще держал дверь полуоткрытой. Она сказала: «Ты такой страшный». Она рассмеялась. «Ты правда болен».

Марика огляделась. Был ли тут кто-нибудь, кто мог прийти и спасти ее дочь?

— Я не сделал ничего, чтобы отговорить ее. Тогда — нет. Она протиснулась в щель моей двери. — Марика крепко прикусила дрожащие губы. — Я… я не помню, вошла ли она сама или я ее впустил. Я клянусь, — он снова посмотрел на экран. — Марика, клянусь тебе, — он опустил голову. — Она взяла меня за руку, я почувствовал ее руку в своей. Я впустил ее. А потом закрыл дверь.

Марика выключила ноутбук. Вскочила на ноги, бросилась прочь. Испустила невероятный вопль, неизмеримо долгий, ее колотило. Она плакала и дрожала, не в состоянии сдержаться, и ее крик, должно быть, послужил сигналом для кого-то снаружи, потому что спустя секунду старший сержант Борги широко распахнула дверь. Она подошла к Марике, и Марика бросилась в ее объятия, в объятия незнакомки, и через секунду неподвижности старший сержант Борги обняла ее. И не стала мешать ей плакать.

После этого Марика захотела узнать все остальное. Но не подробности убийства. И смотреть оставшуюся часть видео не стала. Молча она выслушала Борги, которая объяснила, что, пользуясь отсутствием матери, Карло спрятал тельце в доме. В холодильнике, где розыскные собаки не могли его почуять. Потом он спустился, чтобы принять участие в поисках. А позже, когда суета в доме немного утихла и поиски вышли за пределы двора, растеклись по окрестностям, как лесной пожар, он уложил ребенка в чемодан на колесиках, который ему купила мать на шестнадцатилетие. На видео Карло точно указал, где находится тело. В заповеднике Дечима Малафеде, где полиция работала еще в тот первый день. И ничего не нашла.

— Карабинеры уже там, — пояснила Борги. — Пожалуйста, дождитесь, пока ее найдут, прежде чем делиться с кем-нибудь тем, что я вам показала.

Она не добавила — скоро ваш ребенок вернется к вам.

Скорее всего, то, что произошло с Карло месяцем ранее, сказала старший сержант Борги, не являлось случайностью. Подросток специально бросился под машину, прекрасно осознавая, что делает. Но Марике эти слова были совершенно не интересны.

Наступило долгое молчание, и старший сержант Борги не знала, как и чем его заполнить. Никто не учит, как сообщить родителям, что их ребенка убили.

В какой-то момент тишина и боль стали слишком невыносимыми. Старший сержант отчаянно хотела, чтобы эта несчастная мать ушла.

— Синьора Алеччи… — начала она. И было ясно, что она готова попрощаться.

Но Марика еще не все сказала. Она посмотрела на Борги и сказала серьезно, твердо, будто все происходящее случилось не с ней:

— Я хочу кое-что узнать.

— Слушаю вас, синьора.

— Почему вы стали подозревать Карло?

— Франческа Феррарио, — ответила Борги. — Она пришла сюда и рассказала, что это был он, — старший сержант опустила глаза. — Хотите, чтобы я рассказала вам, как она об этом узнала?

— Нет. Продолжайте. Синьора Феррарио рассказала вам, а вы что сделали?

— Я не поверила ей, — Борги помолчала. — Я прогнала ее.

— А что дальше? — было похоже, что теперь Марика вела допрос.

— Не прошло и часа, как Карло умер, попал под машину. Это было слишком странным совпадением.

— И что дальше?

— Я позвонила Феррарио. Я извинилась. Заверила ее, что мы проведем расследование в отношении подростка.

— Феррарио знала, что случилось с моей дочерью, и ничего мне не сказала, — Марика произнесла это без выражения, как и все остальное.

— Нет, синьора. Это я запретила ей говорить, опасаясь скомпрометировать расследование. Феррарио вынуждена была согласиться, но сказала: «Действуйте быстрее. Марика не может больше ждать». Уверяю вас, что…

— И что случилось потом?

— Мы осторожно начали расследование в отношении Карло. Под предлогом, что подросток был няней и другом вашей дочери Терезы, мы попросили у его матери разрешения проверить комнату Карло, его вещи, его компьютер, надеясь найти что-нибудь полезное, что-то, что прольет свет на судьбу ребенка.

— Она согласилась?

— Она была в отчаянии, синьора. Да.

— А потом?

— Потом нам пришлось много работать. Но в конце концов мы наткнулись на удаленное видео, — Борги сделала паузу. — То, что вы видели, синьора.

Марика посмотрела в окно. Помолчала. Потом повернулась и взглянула на старшего сержанта.

— Когда я смогу увидеть свою дочь?

Снаружи раздался ужасный гром. И в одночасье на землю низвергнулся поток воды.

Известие о виновности Карло станет достоянием общественности только на следующий день. Заполнит страницы газет по всей Италии. Новость взорвется, как бомба, распространится, как эпидемия. Видео с признанием Карло будет загружено в Интернет анонимным источником — скорее всего, по словам журналистов, близким к полиции — и будет доступно несколько часов до того, как его удалят. Его успеют посмотреть все. Люди смогут представить реакцию Марики и в этот раз угадают правильно.

Но сейчас и следующие двадцать четыре часа происшедшее останется между карабинерами и Марикой, будет ее личным делом.

Даже Франческа еще ничего не знала.

И жильцы кондоминиума еще ничего не подозревали, оставаясь убежденными в виновности Фабри цио и в том, что страна отвернулась от них.

Тем временем, месяц назад, Фабрицио освободили. С тех пор его никто не видел, даже Франческа.

Мы с мужем едем домой. Мой муж и весь мир говорят, что сейчас конец июля, что прошел месяц со дня смерти Карло, месяц с того момента, как Фабрицио вышел из тюрьмы. Ничего не знаю, больше ничего не вижу. Сейчас полдень, я смотрю в окно, но, пока мы едем на машине, небо темнеет, словно спустилась ночь. Я слышала, что Марику вызвали карабинеры, и сейчас, пока мы в машине, а я смотрю в окно, она должна быть сейчас в участке. Я не знаю, почему они ее вызвали. Я просто знаю, что это имя разрывает мое сердце на куски.

Раздается ужасный гром. И в одночасье на землю низвергается поток воды. Проливной дождь, мгновенно затопивший улицы. Я не вижу ничего за окном, кроме рек, текущих вокруг нас и под нами. Люди и машины снаружи становятся призраками, они хаотично двигаются, очертания размываются, лица стираются, несколько зонтиков выворачивает наизнанку ветер.

Мы поехали в Рим, чтобы купить что-нибудь для нашей семьи на лето. У Массимо десять дней отпуска, потом он на время поедет в Лондон. Мы отправились в торговый центр в ЭУР, недалеко от полицейского участка, куда я ходила с девочками, того самого полицейского участка, где сейчас должна находиться Марика. Дни идут, и я делаю то, что должна, но меня больше нет.

Виа Кристофоро Коломбо тонет в потоке машин и воды. Массимо протирает рукой запотевающие стекла, дворники быстро щелкают туда-сюда.

Мы оставили девочек у Колетт. В машине только я и он. Мы не говорим. Дождь. Массимо кладет руку мне на колено, затем убирает, чтобы переключить передачу.

Мы выезжаем с виа Кристофоро Коломбо и едем по виа ди Малафеде. Дорога, ведущая в наш «Римский сад». Дорога, по которой мы с Фабрицио ехали на машине после того, как выпили пива. Слегка пьяные, счастливые. Но я закрываю глаза рукой, опускаю голову и не смотрю.

— Что с тобой? — спрашивает Массимо.

Просто немного болит голова.

— Это из-за влажности.

Да.

Виа Марчелло Мастроянни, вот и кондоминиум. Льет как из ведра. Кажется, что сейчас ночь, ничего не видно. Дождь усиливается. Клумбу в центре перекрестка затопило. Виа Массимо Троизи. Тут должны быть улицы, тут должен быть «Римский сад». Но за окнами на самом деле ничего нет. Массимо ведет на ощупь, очень сосредоточенно.

Подъезжаем к нашим красным воротам, видно только алое пятно посреди пустоты. Останавливаемся. Мы могли бы воспользоваться пультом и заехать во двор, чтобы не так сильно промокнуть. Массимо об этом не думает. Я думаю. Но ничего не говорю. Я хочу промокнуть. Хочу исчезнуть в этих потоках воды.

Мы выбираемся из машины, зонтов у нас нет, когда мы выезжали, было солнечно. Бежим к багажнику, я хватаю наугад несколько пакетов, он берет коробку побольше — палатка для Анджелы, мы ей обещали, что будем спать вместе, одну ночь она с мамой, другую ночь она с папой. Ее очень волнует, какие впечатления останутся от похода. Мы поставим палатку в маленьком садике у дома, который мы арендовали у моря, в Сабаудии[38]. Пара часов — и больше никаких лишних мыслей.

Между тем сегодня утром по почте пришел сигнальный экземпляр моей книги «Клятва мрака». Я достала его из конверта. Прижать к груди? Уничтожить? Но у меня не было времени думать об этом, потому что Анджела, увидев сигнал, начала прыгать от радости:

— Дай посмотреть, мама!

Я дала ей книгу, и они с сестрой начали ее листать, совершенно зачарованные. Массимо тоже подошел и, улыбаясь, погладил меня по спине. А потом начал пересказывать девочкам содержание, а те прижались к нему и слушали очень внимательно.

Массимо бежит к воротам, укрываясь коробкой с палаткой, я не укрываюсь и просто иду с сумками в руках.

Во дворе перед дверью нашего подъезда стоит неизвестная машина. Единственная машина. Водитель, наверное, заехал, чтобы разгрузить или погрузить что-то тяжелое. Но я знаю машины всех жильцов. Кто это?

Мне все равно. Массимо бросается к двери и торопит меня. И я тоже бегу. Мы промокли.

Я вижу, как из дверей нашего подъезда выходит мужчина с парой сумок и чемоданом. Он тоже бежит под дождем. Он кладет вещи в багажник.

Мы с Массимо пробегаем мимо него, и я вижу его лицо.

Фабрицио.

Я знаю, что Массимо тоже его видел.

Мы смотрим друг на друга, мы с Фабрицио, мимоходом.

И метатель ножей пронзает меня своим лучшим броском.

Я стискиваю зубы — не плакать, не плакать, — я продолжаю бежать следом за мужем, несколько шагов отделяют нас от двери, я не знаю, о чем думает Массимо, я знаю, о чем думаю я, но не могу признаться даже себе.

Не плакать, не плакать, меня тянет к Фабрицио невероятная сила, но я сопротивляюсь, мой муж ищет ключи, а я сопротивляюсь, мы с мужем открываем дверь, а я сопротивляюсь. Это все, что мне остается делать. Я сопротивляюсь.

Мой муж открывает дверь и бросается внутрь. Я сопротивляюсь. Но не могу не обернуться. Я вижу, как он стоит под дождем и смотрит на меня. И улыбается мне своей невероятной улыбкой. Он всегда здоровается со мной своей красивой улыбкой.

Ты простил меня, Фабрицио? Как ты мог меня простить?

Муж держит дверь открытой для меня, на улице очень темно, дождь усиливается, его лицо в тени, я его не вижу. Я вижу перед дверью подъезда другие чемоданы. И силуэт виолончели, прислоненной к стене. Мне нужно подняться по ступенькам к лифту. Мне нужно подняться на лифте. Мне нужно зайти в лифт вместе с мужем. Пойти к дочерям. Принести Эмме купленный нами надувной бассейн и палатку Анджеле. Они будут плакать от радости, в безопасности, в сладком убежище дома, здоровые и счастливые, обнимут маму с папой. Так правильно. Я вхожу.

Массимо вызывает лифт. Может, он украдкой смотрит на меня. Я не знаю, на что смотрю. Эта мама, которая является мной, ждет лифта рядом с мужем. Какая-то сила тянет меня назад, во двор, очень мощная, но я сопротивляюсь.

Пока мы ждем, дверь подъезда открывается. Мы с мужем не оборачиваемся. Мы слышим, как кто-то ходит позади нас, возле двери. И шум дождя. Ни вздоха. Я оборачиваюсь. Дверь закрывается.

Лифт, пожалуйста, приди, лифт, быстрее (тот самый лифт, который я ждала вдень, когда сгорела виолончель, чтобы увидеть, как из него выходит Фабрицио). Не плакать. Не оборачивайся.

Приходит лифт. Массимо открывает дверь, ставит внутрь коробку с палаткой. Он держит дверь открытой для меня.

Я делаю шаг клифту. Я напрягаю слух, чтобы услышать, как заводится двигатель машины Фабрицио, но ничего не слышу. Он все еще здесь, Фабрицио все еще здесь. Я рядом с ним в последний раз.

Я делаю еще один шаг к лифту. Меня ждет Массимо. Конечно, Фабрицио собирается уезжать. Массимо смотрит на меня.

— Франческа, — говорит он.

Я всем телом ощущаю, как колотится сердце, и я думаю обо всем — о своих дочерях, о своей вине. Эта сила, она тянет меня, но я должна сопротивляться, я сопротивляюсь, я слышу рев оживающего двигателя.

У меня подгибаются ноги. Массимо не двигается. Я выпрямляю спину. В последний раз я слышу звук, принадлежащий Фабрицио.

— Заходи, — говорит Массимо.

Я делаю еще один шаг по направлению к нему.

— Франческа, — снова говорит он.

Я смотрю на него и собираюсь подойти к своему мужу, и сила тянет меня назад, и я сопротивляюсь, а потом…

Я поворачиваюсь и бегу вниз по лестнице к двери. «Беги, Франческа!» Я слышу издалека голос дома, последнее нечеловеческое усилие, это нужно было услышать, хоть и вдалеке, я чувствую взгляд Массимо между лопаток, бегу к двери, распахиваю ее, дождь заглушает мой голос.

— Фабрицио! — кричу я, но он не слышит, машина вот-вот выедет за ворота и исчезнет навсегда.

— Фабрицио! — кричу я, тяжело дыша, и бегу, бегу. Ворота открываются, чтобы выпустить машину. Он уезжает, уезжает навсегда. Нет, это невозможно. — Фабрицио! — снова кричу я и бегу.

Автомобиль останавливается у ворот. Он все еще в нашем дворе.

Мое сердце разлетается на осколки.

Дверца открывается. Фабрицио выходит из машины. Он меня услышал!

Он высокий, кажется, что стоит очень далеко, но это он, это он, и я бегу ему навстречу.

Я не знаю, что делаю, но на этот раз я свободна.

Я бегу, а он ждет меня, и я не могу поверить, что он ждет меня после всего, что я с ним сделала.

Я бегу, и я счастлива. Это я.

Я улыбаюсь, плачу. От радости.

Я в одном шаге от него.

Дождь.

Он улыбается.

Улыбается. Мне. Только мне. И все в порядке, все как должно быть. Наконец-то. А вот и я.

Я бросаюсь ему на шею.

И он меня обнимает.

Мы обнимаемся, я плачу, я не знаю, что мы говорим друг другу под дождем, мы обнимаемся, мы целуемся.

И я жива.

Мы снова целуемся, он сжимает меня в объятиях.

— Я люблю тебя, Фабрицио, — говорю я ему, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, и он целует меня, улыбается мне.

— Я тоже тебя люблю, — говорит он, — как и всегда любил.

— Я хочу быть с тобой, Фабрицио, я хочу быть с тобой, я хочу заниматься с тобой любовью.

Он прижимает меня к себе, он снова меня целует, и этот поцелуй тоже говорит: я хочу быть с тобой, я тоже хочу заняться с тобой любовью.

— Я поеду с тобой, — говорю я ему, плача и смеясь одновременно. — Я поеду с тобой, Фабрицио, если ты хочешь. Уедем.

Навсегда.

А как насчет моих дочерей? Я не могу их бросить. Они тоже приедут, если Фабрицио захочет. Мы поживем минутку только для нас двоих, а потом вернемся за ними. Все получится. Все будет прекрасно, все, правда. Если он этого захочет.

— Девочки? — спрашиваю я его. Жду.

Он кивает. Он здесь. Он снова улыбается. Он хочет быть с нами. Он хочет быть со мной. Я все еще обнимаю его. Он сжимает меня крепче.

— Пойдем, — говорит он.

Он открывает мне дверцу под потоками дождя. Я собираюсь сесть в машину, потом поворачиваюсь к нему, плачу, смеюсь и, прежде чем сесть в машину, снова целую его. И он меня целует.

Не знаю, что происходит первым: я читаю удивление на его лице или слышу грохот.

Фабрицио падает.

Я не понимаю. Поднимаю голову. Что происходит?

И вижу в этой апокалиптической тьме, в этом урагане конца света, как все жильцы кондоминиума выглядывают из окон, с балконов. Их силуэты проступают медленно. Вот они под дождем, все, неподвижные. Серьезные. Не издают ни звука. Не двигаются. Я не могу различить их черты. Но вижу глаза.

И снова смотрю на Фабрицио, бросаюсь к нему и замечаю возле красных ворот человека. Его очертания размывает ливень, но я знаю, кто это. Джулио, муж Марики, отец Терезы.

С отсутствующим выражением на лице. С пистолетом в руке. По-прежнему направленным на Фабрицио.

Жильцы наблюдают. Это ритуал мести.

Понимание настигает меня, но я не хочу понимать.

Я падаю на колени рядом с Фабрицио, обхватываю его голову руками. Кровь. Море крови.

Это неправда. Это невозможно.

Я не могу говорить. Не могу кричать. Я держу его крепко, пытаюсь промокнуть рану руками, он смотрит на меня:

— Фабрицио, пожалуйста! — Он смотрит на меня. — Фабрицио, пожалуйста… Если бы я не позвала тебя, если бы ты не вышел из машины ради меня. Если бы я не заставила тебя ждать… Фабрицио, пожалуйста, пожалуйста!..

Я сжимаю его в объятиях, пытаюсь остановить кровь, как могу. Может, ору жильцам: «Что вы сделали?! Он невиновен, он не имеет к этому никакого отношения!» Но потом разум подсказывает мне, что обитатели «Римского сада» никогда не переставали считать Фабрицио виновным. Закон отвернулся от них. И они отомстили.

— Пожалуйста, Фабрицио, пожалуйста, — я стараюсь удержать его в сознании. — Фабрицио, — повторяю и плачу. — Фабрицио, все в порядке, все в порядке…

Я обнимаю его, целую. Твержу себе — скажи ему, скажи это сейчас: «Я полюбила тебя с первого взгляда». Но получается только:

— Фабрицио.

Он все еще смотрит на меня. Он улыбается мне. Он справится. Справится!

Затем он обмякает в моих объятиях. Я чувствую, как он уходит.

— Останься со мной. Пожалуйста, останься со мной! — Я глажу его, целую, я должна его спасти. — Останься со мной, Фабрицио, я люблю тебя.

— Франческа… — шепчет он.

Франческа. Имя на его губах. Мое имя.

И он закрывает глаза.

Остается только рев дождя.