Что такое Байкало-Амурская магистраль (сокращенно — БАМ), знает, пожалуй, всякий человек в России. Для старшего поколения это красивая легенда, вызывающая добрые воспоминания о той стране, которой больше нет, и о той жизни, которая также осталась в прошлом, равно как и страна. Для нового поколения это часть истории.

Впрочем, и ностальгические воспоминания, и наука под названием «история» — все это понятия не материального, а больше духовного свойства. А есть БАМ и вполне реальный. Стоит лишь взглянуть на карту российского Дальнего Востока, и вы увидите тонкую извилистую линию, берущую свое начало от озера Байкал и упирающуюся другим своим концом в Тихий океан. Это и есть БАМ. Он до сих пор еще не достроен, но тем не менее по нему идут поезда с различными грузами, идут также и пассажирские поезда. С запада на восток и с востока на запад… БАМ — это легенда и история, имеющие свое реальное воплощение, — можно сказать и так.

К строительству Байкало-Амурской магистрали приступали несколько раз — в разное время. И каждый раз по какой-то причине железную дорогу не достраивали. То нехватка средств, то война…

В последний раз попытка завершить строительство магистрали случилась в шестидесятых годах минувшего века. О, это была великая, можно даже сказать, грандиозная стройка! Старшее поколение помнит то время! Какие лозунги тогда звучали! Какие песни пелись! Сколько людей стремилось принять участие в строительстве легендарной магистрали! Какие у этих людей были счастливые, одухотворенные лица!

Это была, так сказать, поэзия Байкало-Амурской магистрали. А была еще и проза. В те годы Советский Союз, скажем так, был не в ладах со своим южным соседом Китаем. Страны готовились к войне друг с другом, и такая война казалась неминуемой.

По советской территории пролегала железнодорожная линия, соединявшая центральную часть страны с ее окраиной — Дальним Востоком. Это была единственная ветка, которая соединяла две части страны. К тому же она пролегала вблизи советско-китайской границы. Не надо быть стратегом, чтобы понять очевидную истину: в случае военного конфликта между СССР и Китаем Китай запросто мог захватить железнодорожную ветку и таким образом отрезать советский Дальний Восток от центральной промышленной части страны. Проблема усугублялась еще и тем, что никаких других дорог и магистралей — ни железнодорожных, ни автомобильных — в тех краях не существовало. Оружие, продовольствие, промышленную технику можно было доставить на Дальний Восток только по железной дороге, пролегавшей вблизи советско-китайской границы, и никак иначе.

Поэтому строительство параллельной железнодорожной магистрали, то есть БАМа, которая проходила бы северней, подальше от границы, было для Советского Союза просто-таки насущной необходимостью как в военном, так и в промышленном плане.

Понимали это все: и советское правительство, и китайское, и, между прочим, правительства стран Запада. Казалось бы — какое дело западным странам до строительства Байкало-Амурской магистрали? Где Запад, а где советский Дальний Восток? Однако же это были довольно-таки наивные вопросы. Было западным державам дело до советского Дальнего Востока, было! А значит, было дело и до строительства БАМа. Для многих западных держав Советский Союз был врагом — вечным, заклятым. И отчего бы такого врага не одолеть не собственноручно, а с помощью третьей стороны, скажем, того же Китая? И пожинать затем богатые плоды такой победы? А чтобы Китаю сделать это было легче, необходимо ему помочь.

Как именно? Например, помешать строительству Байкало-Амурской магистрали. То есть разрезать гигантскую территорию Советского Союза на две части. Простая и вместе с тем гениальная мысль. Если вывести из строя железные дороги, соединяющие западную часть СССР с ее восточной частью, то восточная часть таким образом окажется беспомощной и парализованной. Бери ее голыми руками со всеми ее неисчерпаемыми богатствами! Воевать с паралитиком — это так просто и так заманчиво. Тем более не своими, а чужими руками!

Итак, Китаю в его устремлениях захватить восточную часть СССР надо помочь. Совсем немного — сорвать строительство Байкало-Амурской магистрали. Погасить рвение советского народа и его энтузиазм! Сделать так, чтобы речи и песни советских людей умолкли, а сами строители-энтузиасты врассыпную побежали во все стороны со своей «стройки века» — как они ее называют! И тогда дело можно будет считать сделанным. Стройка будет остановлена, артерия, соединяющая территории огромной страны, будет перерезана. Останется только подождать, когда китайцы приберут к рукам другую артерию — ту железнодорожную ветку, которая проходит вблизи границы. Ну, за этим, думается, дело не станет…

Кабинет был как кабинет — со стандартной мебелью, мрачного вида металлическим сейфом в углу, полузадвинутыми шторами, вентилятором с лениво шевелящимися лопастями под потолком. Единственное отличие от других подобных кабинетов — географические карты на стенах. Карт было несколько, они занимали сразу две стены. Все это были карты восточной части Советского Союза. Точнее сказать, не всей восточной части, а той, которая примыкала к советско-китайской границе. Карты были выполнены в разных масштабах, на некоторых из них были видны непонятные, разного цвета обозначения. Отдельным ярко-оранжевым цветом была изображена извилистая линия, начинавшаяся у озера Байкал и упиравшаяся в какую-то точку у побережья Охотского моря. На этой линии в нескольких местах значились другие непонятные обозначения, нарисованные красным цветом.

В кабинете было три человека — все мужчины среднего возраста. При внимательном взгляде легко можно было определить, что один из них начальник, а двое других — его подчиненные. У начальника было насмешливо-ироничное выражение лица, казалось, что он постоянно улыбается. Про себя подчиненные его так и называли — «смеющийся шеф». Или проще — «Веселый». На самом же деле начальник улыбался, а тем более смеялся исключительно редко. Это был въедливый, педантичный сотрудник разведки, и к своим подчиненным он относился так же въедливо и педантично.

— Вот, — сказал начальник, подходя к картам. — Это результат труда всего нашего отдела. Должен сказать, что труд был довольно-таки кропотливым и во всех смыслах непростым.

При этих словах подчиненные переглянулись между собой, а один из них даже усмехнулся едва заметной саркастической усмешкой. Дело в том, что любую работу, даже самую малозначительную, которую доводилось выполнять отделу, начальник непременно считал непростой и кропотливой. Даже если выполнять ее не составляло никакого труда.

— Да, именно так — дело оказалось кропотливым и непростым, — шеф, разумеется, заметил, как один из подчиненных усмехнулся. — Я всегда называю вещи своими именами! Прежде чем создать эти карты, нам пришлось провести большую работу. В нашем распоряжении оказались схемы и планы работ, которые русские производят на этом участке. Вы профессионалы и потому понимаете, что добыть такие планы — дело весьма нелегкое. Но наши люди их раздобыли…

Шеф помолчал, прошелся по кабинету и вновь остановился у развешанных по стенам карт.

— Кроме того, — веско произнес он, — при составлении этих карт использованы снимки наших разведывательных спутников. Что тоже, как вы понимаете, дело непростое. Так что ваш сарказм, Майк, — он взглянул на одного из подчиненных, — в данном случае неуместен. Я всегда называю вещи своими именами! — повторил он.

— Прошу прощения, — сказал на это Майк.

Но шеф, казалось, не обратил на эти слова никакого внимания. Его взгляд был устремлен на карты.

— Вот, — сказал он, указывая на карты, — это то, что русские называют главной стройкой пятилетки и даже стройкой века. Или, если убрать патетику и лирику, Байкало-Амурской магистралью. Впрочем… — он помедлил и по очереди посмотрел на каждого из подчиненных, — патетика в данном случае имеет некоторый смысл. Действительно, для русских это очень важное дело. Строительство параллельной железной дороги, которая должна проходить гораздо севернее, чем та, которая у них уже имеется! Джентльмены, вы, разумеется, в курсе тех отношений, которые в настоящее время сложились между русскими и китайцами. И вы понимаете, какую выгоду мы можем извлечь из этих отношений. Поэтому останавливаться подробно на этом вопросе я не стану. Скажу о другом…

Шеф, которого подчиненные называли «Веселый», вновь несколько раз прошелся по кабинету и опять остановился у карт.

— Скажу вот о чем, — произнес он. — Все изменится, если русским удастся построить магистраль. Все существенно изменится, и притом не в лучшую для нас сторону! Прошу ознакомиться с картами!

Оба подчиненных поднялись со своих мест и подошли к картам. Какое-то время они молча их изучали, а затем так же молча взглянули на шефа.

— Джентльмены, вам все понятно? — спросил шеф.

— Не совсем, — сказал один из подчиненных. — Карта — это еще не железная дорога. Насколько мне известно, русские пытались построить эту магистраль уже несколько раз. И каждый раз им это по разным причинам не удавалось. Почему же это у них должно получиться сейчас?

— Сейчас русские взялись за это дело основательно, — заметил шеф. — В настоящее время эта магистраль для них — вопрос жизни и смерти. Вы же знаете их отношения с Китаем…

— Насколько мне известно, — сказал второй подчиненный, — там очень сложные условия. Лес, горы, вечная мерзлота, болота… Вдобавок — большие реки. Кажется, никто еще не строил железную дорогу в таких условиях.

— Никто, — согласился шеф. — Но русские построят. Они… — шеф замялся, вспоминая нужное слово, — энтузиасты.

— Ну, — не согласился подчиненный, — на одном энтузиазме мост через реку не построишь и тоннель в горе не пробьешь…

— Русские построят и пробьют, — возразил шеф. — Для них энтузиазм — это движущая сила. Оружие! Майк, не стоит недооценивать врага. Не повторяйте ошибок предшественников. И где они теперь — те, кто недооценивал? Русские лбами пробьют тоннель в горе, голыми руками возведут мост через реку — но магистраль построят! Уверяю вас!

— Значит, задача у нас безнадежная, — хмыкнул Майк. — Как можно помешать тем, кто лбами пробивает тоннели?

— Ваша ирония не к месту, — вот уже во второй раз шеф с застывшей гримасой, напоминавшей усмешку, взглянул на Майка. — Любого врага можно победить. Значит, и русских тоже. Несмотря на их энтузиазм и всю их фанатичность. И наша с вами задача сделать это. Пока что не в глобальном масштабе, а лишь на одном отдельно взятом участке. На том месте, где они пытаются строить свою магистраль.

На этот раз подчиненные не сказали ничего. По опыту они знали, что коль уж шеф заговорил о грядущей победе, значит, у него имеются на этот счет кое-какие соображения. Дельные и выверенные соображения, можно сказать и так.

— Прошу внимательно взглянуть на карты, — сказал шеф. — Что вы на них видите?

— Разноцветные знаки, — сказал первый подчиненный. — Хотелось бы получить по поводу них подробные разъяснения.

— Вы смотрите в самую суть, — одобрительно произнес шеф. — Именно на знаки и следует обратить особое внимание. Итак, фиолетовым цветом на картах изображены места наиболее сложных участков на месте строительства предполагаемой магистрали. То есть это именно те места, где русские предполагают строить мосты, тоннели и прочие сложные технические сооружения. Повторяю: сложные и при этом весьма затратные! — шеф многозначительно поднял палец. — Как видите, таких мест довольно много. Прошу обратить внимание на те места, где рядом с коричневыми обозначениями имеются символы, обозначенные красным цветом. Как вы думаете, что это такое?

Вопрос был больше риторический, чем конкретный, поэтому подчиненные промолчали.

— Это наиболее уязвимые места на месте строящейся магистрали, — пояснил шеф.

— Что значит уязвимые? — уточнил Майк. — В чем их уязвимость? И почему мы должны именно на них обращать внимание?

— Вопросы по существу, — ответил шеф. — На этих местах расположены важные объекты, имеющие большое значение для всей магистрали. И соответственно, для людей, которые строят магистраль. Причем, прошу заметить, все это готовые объекты, которые уже действуют или вот-вот должны быть запущены в эксплуатацию. Строительство большей части этих объектов, — продолжал шеф, — далось русским с большим трудом. Причины здесь разные, но в данном случае они для нас не важны. Важно другое: эти объекты имеют для русских огромное значение как в материальном, так и в моральном плане. Ну и, разумеется, в политическом плане тоже. И если их вывести из строя…

Шеф внезапно умолк и испытующе посмотрел на подчиненных.

— А теперь, джентльмены, я хочу услышать вас, — сказал он. — Как вы считаете, что будет, если названные мною объекты вывести из строя? Как на это отреагируют русские?

— Ну, — усмехнулся Майк, — энтузиазма в этом случае у них поубавится — это уж точно!

— Кроме того, — добавил другой подчиненный (его звали Михаэль), — русским будет нанесен значительный материальный ущерб. Потребуется долгое время и вложения значительных средств, чтобы восстановить выведенные из строя объекты. Думается, ни того ни другого у русских не будет, учитывая скорое столкновение Советского Союза с Китаем.

— Все правильно, — одобрил шеф рассуждения своих подчиненных. — Но вы упустили еще один момент, а это очень важный момент! Добавьте к разрушениям еще и человеческие жертвы. Много жертв — чем больше, тем лучше. И каковы же будут последствия? А таковы, что люди просто не пожелают участвовать в строительстве магистрали! Они начнут разбегаться и устраивать бунты! И в результате строить магистраль будет некому. Останутся лишь солдаты и заключенные, которые также участвуют в строительстве. У них, как вы понимаете, нет возможности уйти с магистрали или устроить бунт. Но таковых немного. А коль так, то ее строительство остановится на долгое время!

— Несмотря на лозунги, бодрые песни и энтузиазм, — хмыкнул Майк.

— Именно, — кивнул шеф. — Такова теоретическая подоплека предстоящей задачи. А теперь поговорим о ее практической части.

Шеф умолк и стал пристально глядеть на подчиненных. Подчиненные также молчали, ожидая от шефа дальнейшего продолжения разговора.

— Еще раз прошу обратить внимание на карты, — сказал наконец шеф. — А именно — на символы, обозначенные красным цветом. Их суть всем нам понятна, поэтому повторяться не буду. Скажу о другом: те объекты, которые на картах обозначены красным цветом, нам необходимо вывести из строя. В этом и заключается практическая часть порученной нам задачи.

— Что, сразу все объекты? — удивленно спросил Майк. — Их на картах никак не меньше двух десятков! Для этого нам надо объявить русским настоящую войну…

— Джентльмены, будем реалистами, — недовольным тоном произнес шеф. — Никто от нас не ставит такой непосильной задачи. То есть никакой войны для этого не потребуется. Все гораздо проще. Нужно лишь вывести из строя несколько объектов, а все остальное случится само собой.

— Кажется, у русских это называется эффектом домино, — усмехнулся Майк. — Уронишь одну костяшку, а все остальные…

— Именно так, — прервал его шеф. — Все остальные рухнут сами по себе. А если учесть, что люди — это все же не костяшки домино, то тем более разрушать сразу все объекты на магистрали нет никакой надобности. Для начала, я думаю, достаточно будет вывести из строя всего несколько объектов — самых значимых. Хватит двух.

— И каких именно? — поинтересовался Михаэль.

— Прошу взглянуть вот на эту карту, — сказал шеф. — Обратите внимание на этот объект. Это железнодорожный мост через реку Витим. Очень сложное инженерное сооружение! Наша разведка внимательно следила за его возведением. Представьте, джентльмены, что русские строили этот мост почти десять лет! И когда они его построили, это был для них настоящий праздник. Победа, как они провозгласили.

— Победа над кем? — не понял Майк.

— Не знаю, — пожал плечами шеф. — Просто все свои значимые достижения русские именуют победой. Может, над природой, может, над собой… Понять психологию русских — задача для нас практически невыполнимая. У русских своя логика. Хотя, на мой взгляд, полное отсутствие таковой… Но не в этом сейчас дело. Итак, мост. Его-то нам и нужно будет вывести из строя. Проще говоря, взорвать. Надеюсь, джентльмены, вы понимаете, что это будет значить для русских?

— Еще бы! — ухмыльнулся Майк. — В этом случае их победа превратится в поражение!

— Можно сказать и так, — согласился шеф. — Поражение со всеми вытекающими из него последствиями. Последствий же, насколько я понимаю, будет множество. И главное такое последствие — это сигнал. Возможно, именно от звука взрывов на этом мосту спящий дракон наконец проснется и пойдет на север… Надеюсь, джентльмены, вы правильно поняли суть моего иносказания?

Подчиненные разом кивнули.

— Теперь прошу взглянуть вот на этот символ, — указал шеф на карту. — Это поселок для строителей магистрали. Он расположен примерно в пятидесяти километрах к востоку от моста. Итак, поселок…

Представьте — раньше строители жили практически под открытым небом. Ну, или в палатках, что, по сути, одно и то же. А что такое жить под открытым небом в местах, где летом дожди, зимой снег, где вечная мерзлота, насекомые, звери… Скажите, джентльмены, сколько времени лично вы смогли бы прожить в таких условиях? Можете не отвечать, я отвечу за вас. Максимум неделю — и это несмотря на то что вы люди подготовленные и закаленные. А русские жили в таких условиях годами! Все, в том числе и женщины. И вот представьте себе поселок. Настоящие дома с крышей над головой и отоплением! Конечно, это довольно-таки примитивные жилища, так называемые общежития, в которых проживает множество людей и имеется минимум удобств, но в них тепло, и это главное! К тому же такие поселки имеют огромное символическое значение, что для русских весьма важно.

— И что же они символизируют? — не понял Майк. — Это же всего лишь сооружения, в которых можно укрыться от снега и дождя…

— Они символизируют заботу правительства о тех, кто строит магистраль, — возразил шеф. — Вообразите, лишь вчера вы ночевали под открытым небом у костра, а сегодня — под теплой крышей. Разумеется, вы правы, — шеф взглянул на Майка. — По меркам цивилизованного мира, это немного. Но русским многого и не нужно. Особенно когда они объединены некой общей целью. Некой задачей, которую они выполняют сообща. Тогда для них примитивное деревянное строение все равно что для вас, Майк, дворец британской королевы, — кажется, здесь шеф позволил себе усмехнуться, но из-за застывшей на его лице гримасы настоящую усмешку разглядеть было невозможно. — Ну а дальше, джентльмены, говорите вы…

— Дальше ясно, — сказал Михаэль. — Если мы уничтожим поселок, то начнутся недовольство, разброд, страх, а в результате люди станут уходить. К тому же их вера в заботу правительства изрядно пошатнется.

— Именно так, — согласился шеф. — На это и расчет. Все это — и взрыв моста, и уничтожение поселка — должно надолго остановить строительство магистрали. Согласимся, что это логично. Люди везде люди. Они не любят, когда взрывают и поджигают их дома.

— Из каких материалов построены здания в поселке? — поинтересовался Майк.

— Наша разведка сообщает, что из дерева, — ответил шеф. — Самый доступный и подходящий материал в тех местах. Не считая, разумеется, камня, но из камня строить сложнее и дольше. А русским надо, чтобы было быстрее и проще.

— А дерево очень хорошо горит… — ухмыльнулся Майк.

— Я рад, что вы смотрите в суть вопроса, — одобрительно произнес шеф. Он помолчал, несколько раз прошелся по кабинету и остановился перед подчиненными. — Итак, джентльмены, теоретическая и практическая суть предстоящей задачи вам ясна. Дело остается за малым… То есть уничтожить мост и поселок. Причем в самое короткое время. А вот как именно это сделать лучше всего — думайте. Вы профессионалы с немалым опытом. Завтра жду от вас готовых предложений. Встречаемся здесь же в такое же время. Я вас больше не задерживаю.

На следующий день они встретились вновь.

— Итак, джентльмены, я слушаю ваши предложения, — сказал шеф.

Суть предложений заключалась в следующем. Майк и Михаэль предлагали отправить на магистраль две группы диверсантов. Одну — к мосту и другую — к поселку. Соответственно, первая группа должна взорвать мост через реку Витим, а другая — сжечь поселок. Как именно группы будут действовать на месте — это их дело: давать какие-то конкретные поручения в данном случае — дело бессмысленное. Кто знает, что может ожидать группу на месте? Впрочем, беспокоиться на этот счет нужды нет: состав групп должен быть укомплектован опытными специалистами, не раз уже выполнявшими подобные поручения в разных концах планеты.

— Допустим, — сказал на это шеф. — Но как группы доберутся до места?

— Разумеется, под прикрытием, — ответил Майк. — То есть, я хотел сказать, используя легенду.

— И какова легенда? — спросил шеф.

— В строительстве магистрали, помимо строителей-профессионалов, участвуют и те самые энтузиасты, о которых мы упоминали вчера, — ухмыльнулся Майк. — То есть добровольцы. Это так называемые ударные бригады, состоящие в основном из студентов и молодежи. Причем это студенты и молодежь не только из Советского Союза, но и из других стран. Разумеется, все это страны так называемого социалистического лагеря.

— И что же? — спросил шеф.

— По сути, это и есть легенда, — пояснил Майк. — То есть под видом такой группы мы отправляем на магистраль наших диверсантов. Скажем, это будут добровольцы из Болгарии или Венгрии. Да хотя бы из Монголии. Монголы, оказывается, также большие энтузиасты… Документами прикрытия мы их обеспечим. По ним они беспрепятственно пересекут советскую границу и вместе с другими энтузиастами доберутся до места проведения диверсий. А уж там…

— Что будет там — об этот поговорим чуть позже, — сказал шеф. — Сейчас будем говорить о болгарах, венграх и монголах. То есть под каким прикрытием вы предполагаете отправить на магистраль наших диверсантов?

— Однозначного ответа, похоже, здесь нет, — ответил на сей раз Михаэль. — В каждом варианте имеются свои плюсы и минусы. Конечно, в каком-то смысле проще отправить на место, где мы рассчитываем провести диверсии, наших людей под видом монголов. Магистраль не так и далеко от советско-монгольской границы. Во всяком случае, гораздо ближе, чем от западных границ. Но… Для этого все наши люди должны, соответственно, иметь монгольскую внешность. Или, скажем так, подчеркнуто азиатскую. А к тому же знать еще и монгольский язык. Внешность — это не проблема. Мы бы вполне могли подобрать группу людей азиатской наружности. А вот с языком хуже… Среди наших людей, насколько известно, нет ни одного, кто бы мог изъясняться по-монгольски.

— Значит, болгары или венгры, — продолжил Майк. — С таким прикрытием проблем будет меньше. Есть у нас специально обученные люди из болгар-эмигрантов. Из них мы и сформируем группу. И, разумеется, обеспечим их соответствующими документами. Придумаем также, как их внедрить в состав настоящих болгарских энтузиастов. — Похоже было, что Майку чем-то понравилось слово «энтузиаст», и потому он часто его повторял к месту и не к месту.

— Допустим, — осторожно согласился шеф. — И что же дальше?

— А дальше наши люди вместе с истинными энтузиастами, — Майк вновь ввернул в разговор любимое словечко, — добираются до нужного места. Путешествие долгое, ну да что делать? Ну а добравшись до этого места, они приступают к действиям…

— С этого момента как можно подробнее! — потребовал шеф. — Со всеми нюансами. Надеюсь, вы их продумали, такие нюансы?

— Разумеется, — почти одновременно произнесли Майк и Михаэль.

— Я вас слушаю, — сухо произнес шеф.

— Нюансы таковы, — сказал Михаэль. — Как мы уже сказали, наши люди вместе с болгарами-строителями добираются до нужного места. Как именно они будут добираться — об этом, думаем, нам беспокоиться не нужно. Доставку к магистрали обеспечивает советское правительство. Практически из любых точек планеты: хоть из Монголии, хоть даже из Кубы. Соответственно, из Болгарии тоже.

— В этом деле Советы нам помогут — хотят они того или не хотят, — добавил Майк с усмешкой.

— Никакого оружия и взрывчатки наши люди с собой брать не будут, — сказал Михаэль. — Это очень рискованно. Им придется пересекать границу, а советские пограничники очень бдительны, и они профессионалы. Утаить от них личное оружие и взрывчатку — дело практически невыполнимое. Поэтому наши люди поедут с пустыми руками. Так будет гораздо надежнее.

— Допустим, — сказал шеф, и было непонятно, согласился ли он с таким предложением или против него возражает.

— Взрывчатку и стрелковое оружие, если оно им понадобится, наши люди должны добыть на месте, — пояснил Майк.

— И каким же способом? — спросил шеф.

— Способ простой, — стал пояснять Майк. — Особенно что касается взрывчатки. Дело в том, что на магистрали проводится много взрывных работ. Там, как мы знаем, весьма сложный ландшафт, поэтому без взрывных работ обойтись невозможно. А где взрывные работы — там и взрывчатка. Ну а добыть ее таким профессионалам, как наши люди, дело не такое уж и сложное.

— Дальше, — сказал шеф, и опять было непонятно, одобряет ли он такое предложение или он с ним не согласен.

— А дальше все просто, — на этот раз сказал Михаэль. — Впрочем, мы слегка забежали вперед… Позвольте я все изложу в хронологическом порядке.

Шеф молча кивнул.

— Итак, наши люди прибывают на место, — начал Михаэль. — Осматриваются, вникают в обстановку.

— Возможно, какое-то время им придется поработать на строительстве, — вставил Майк. — Проявить энтузиазм…

— Именно так, — сказал Михаэль. — Необходимо будет легализоваться. Лучшего способа, чем участие в строительстве магистрали в качестве рабочих, не придумаешь. Тем более что на магистрали, скорее всего, присутствуют специальные наблюдатели. Я имею в виду сотрудников КГБ. Магистраль, прежде всего, имеет военное значение, поэтому сотрудники КГБ просто обязаны там присутствовать. Ну а легализовавшись и усыпив бдительность КГБ, наши люди должны приступить к выполнению поставленных перед ними задач.

— Здесь мы предлагаем вот что, — продолжил Майк. — Группа должна разделиться на две части. Одна часть занимается мостом, другая — поселком. Обе акции должны состояться одновременно — так сказать, для пущего устрашения и большего политического эффекта.

— Давать нашим людям какие-то исключительно конкретные поручения, — сказал Михаэль, — думается, смысла нет. Диверсанты должны действовать в соответствии с обстановкой.

— Мы сейчас говорим не о тактике, а о стратегии, — дополнил Майк. — Тактика должна вырабатываться на месте с учетом всевозможных обстоятельств, которые отсюда нам попросту не видны. Ну да ничего страшного в этом нет. Наши люди — профессионалы высокого класса. А потому они легко приспособятся к любым обстоятельствам и извлекут из них необходимую выгоду.

— И что же дальше? — спросил шеф.

— А дальше — все, — развел руками Майк. — Дальше — сумятица, волнения и, как следствие, экономическая и политическая нестабильность у Советов. И, разумеется, приостановка строительства магистрали на неопределенный срок.

— Как вы намерены вывести наших людей из игры? — спросил шеф.

— Тут все будет зависеть от того, как сложится обстановка на месте, — сказал Михаэль. — Уходить с магистрали сразу же после того, как дело будет сделано, неразумно. Потому что это обязательно вызовет подозрения. Поэтому какое-то время наши люди должны оставаться на месте. Да и куда можно уйти из тех мест? На Запад? Каким, спрашивается, образом? Аэропортов поблизости нет, поезда не ходят… А если и ходят, то лишь специальные, а это означает под контролем КГБ или каких-то других силовых структур. Идти на юг с целью пересечь границу Монголии или Китая? Тоже не выход. Во-первых, далеко, во-вторых — пограничники.

— Да и что они там будут делать, в Монголии? — покрутил головой Майк. — Монголия — это не наша территория… Поэтому после выполнения задания наши люди какое-то время должны оставаться на месте.

— Но не просто оставаться, а действовать, — дополнил слова Майка Михаэль. — Возможно, если представится удобный случай, устроить еще какую-то громкую акцию. В том хаосе и неразберихе, которые непременно возникнут после взрыва моста и поджога поселка, взорвать или поджечь еще что-нибудь не такая уж и сложная задача. Впрочем, это — как получится. Главная задача наших людей после совершения акций будет заключаться в другом. Во-первых, это сбор и систематизация различной информации. Уверен, что там, на строящейся магистрали, есть много чего такого, о чем мы пока не знаем, но что, безусловно, будет представлять для нас интерес. Это, повторяю, первое. А второе — наши люди должны будут вести определенного рода агитацию среди строителей магистрали.

— А именно? — спросил шеф.

— Агитацию в смысле «все пропало, спасайся, кто может, вот до чего довело нас советское правительство своими авантюрами», — пояснил Майк. — Как говорят сами русские, подбрасывать дров в костер. Проще говоря, сеять панику и неуверенность. Ну, а где паника и неуверенность, там и мятежные настроения. А где мятежные настроения — там, разумеется, не может быть и речи о какой-то осмысленной работе.

— Для этого наши люди должны знать русский язык, — заметил шеф. — Хотя бы некоторые из них.

— Разумеется, — ответил Майк. — Многие болгары прекрасно умеют говорить по-русски. Так что это не вызовет никаких особых подозрений там, на магистрали.

— Ну а дальше будет видно, — сказал Михаэль. — Дальше ничего конкретного предположить просто невозможно. Дальше может быть все, что угодно. Может быть, даже война Советов с Китаем. Поэтому в такой обстановке наши люди должны будут действовать на свой страх и риск. Возможно даже, все они будут разоблачены. КГБ умеет это делать… Что ж, в этом случае мы лишимся десятка профессионалов, только и всего.

— Впрочем, и в этом случае мы также сможем извлечь некоторую выгоду, — сказал Майк.

— Поясните подробнее, — потребовал шеф.

— Допустим, КГБ и впрямь удастся выявить и арестовать наших людей, совершивших диверсии на магистрали, — сказал Майк. — Что ж, замечательно. В этом случае они должны будут говорить, что к нам они никакого отношения не имеют, а действовали по заданию китайских спецслужб. В этом случае отношения между Советами и Китаем, безусловно, испортятся еще больше. Что нам и нужно.

— Да, но Китай будет это отрицать, — заметил шеф.

— И что с того? — пожал плечами Майк. — Пусть отрицает, сколько ему заблагорассудится. Кто Китаю поверит? Советы так уж точно не поверят.

— Да, но что тогда станется с нашими людьми? — спросил шеф. — На войне как на войне, — Майк еще раз пожал плечами. — Впрочем, мы обнадежим наших людей. Скажем, что выменяем их по дипломатическим каналам. В конце концов, — добавил он, — это их работа, на которую, насколько мне известно, они согласились добровольно. И за выполнение которой им обещано немалое вознаграждение. Да потом — еще далеко не факт, что КГБ их непременно изобличит. Безусловно, в КГБ работают профессионалы, но ведь и наши люди также профессионалы. Так что речь здесь идет всего-навсего о профессиональном риске. А он присутствует в любой работе. Я так думаю, — Майк ухмыльнулся, — что энтузиасты на магистрали рискуют ничуть не меньше. Одно только жительство в палатках, когда под тобой вечная мерзлота, чего стоит!

— Вот, собственно, и весь наш план, — подвел итог разговора Михаэль. — Остаются сугубо практические моменты, с которыми мы справимся без затруднений.

— Что ж… — неопределенно произнес шеф и стал ходить по кабинету.

Ходил он довольно-таки долго, не говоря при этом ничего. Майкл и Михаэль также молчали и ждали, что шеф скажет и что он решит.

— План мне понятен, — сказал наконец шеф. — И особых возражений он не вызывает. За исключением одного момента. Это очень важный момент. Это момент одновременно и психологического, и политического свойства. И вы, джентльмены, этот момент упустили.

Майкл и Михаэль по-прежнему молчали: по опыту они знали, что в таких случаях шефа перебивать не следует, он сам скажет все, что сочтет необходимым.

— Да, это очень важный момент! — заговорил наконец шеф. — Точнее сказать, целых два важных момента! Рассмотрим их по порядку. Сколько людей вы намерены отправить на магистраль?

— Десять, — ответил Майк. — Больше рискованно. Чем больше людей, тем больше вероятность их разоблачения. Мы считаем, что десять — наиболее оптимальное число.

— Десять, — сказал шеф и повторил, будто пробуя это слово на вкус: — Десять… Десять человек, которые, прибыв на место, должны будут разделиться на две группы… Одна группа должна будет взорвать мост, а вторая — отправиться за двести километров, чтобы поджечь поселок. Пять человек на мост, и еще пять — на поселок… Джентльмены, вам не кажется, что это маловато?

— Да, но риск разоблачения… — попытался возразить Майк.

Шеф раздраженно махнул рукой.

— Мост — серьезный объект, — сказал он. — Весьма серьезный… Наверняка и подобраться к нему будет нелегко. Я убежден, что он серьезно охраняется. А потому взорвать его впятером — дело весьма затруднительное, если не сказать — невыполнимое. Кому-то нужно будет закладывать взрывчатку — причем сразу в нескольких местах, кому-то — быть в охранении. Я уже не говорю о том, что прежде необходимо будет ликвидировать охрану моста. И как со всем этим справиться впятером? Джентльмены, вы не задавались всеми этими вопросами? Вижу, что не задавались. А следовало бы! — назидательно произнес шеф.

Он умолк и вновь стал ходить по кабинету — такая у него была привычка. Находившись, он продолжил свою повелительную речь:

— То же самое я могу сказать и о поселке. Разумеется, это задача проще хотя бы потому, что там-то никакой охраны, скорее всего, не предвидится, но тем не менее необходимо и в этом случае учитывать возможные непредвиденные риски. И справиться впятером с такими рисками — дело непростое. Даже если ваши люди и впрямь профессионалы высокого класса. Ведь поджигать придется не одно здание, а, я думаю, добрых два десятка зданий. И это впятером? Джентльмены, я призываю вас быть реалистами.

Майк и Михаэль переглянулись. Они чувствовали и понимали, что шеф куда-то клонит. Знать бы еще куда. Наверняка у него есть свой собственный план, оттого он и затеял столь долгую подробную речь. И точно, шеф повел разговор дальше:

— Это первый момент. Так сказать, момент практического свойства. А есть еще и момент политического свойства. И этот момент в определенном смысле важнее.

Майк и Михаэль еще раз переглянулись. Шеф это заметил.

— Я вижу, джентльмены, — сказал он, — что вы меня не совсем понимаете. Что ж, постараюсь изъясняться совсем просто. Одно дело — если акцию совершат наши люди. И совсем другое — если ее совершат строители магистрали своими руками. Вам понятна разница? Вы понимаете, какой политический колорит приобретет такая акция! Отчаявшиеся строители магистрали — той самой магистрали, которой Советы придают столь большое значение и на которую возлагают так много надежд, — сами, своими собственными руками устроили диверсию на этой самой магистрали. Пускай это будет всего лишь сожженный поселок — в данном случае это не имеет особого значения. Главное, что собственными руками. Народ протестует, он не желает участвовать в авантюрах своего правительства. Он не желает гибнуть в болотах и в вечной мерзлоте. Вот вам и политическая подоплека.

Шеф помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— К тому же это отчасти решит и вопрос нехватки наших людей. Группе не надо будет делиться на две части, все люди смогут сосредоточиться на подрыве моста. А что касается поселка, то его подожгут другие люди из числа местных. Теперь-то вам понятна моя мысль?

— Вполне, — осторожно ответил Майк. — Вопрос только в том, где мы найдем таких людей…

— Вопрос закономерный, — кивнул шеф. — Джентльмены, открою вам секрет. На магистрали действуют наши люди — разведчики. Разумеется, они надежно зашифрованы. Разумеется также, что у нас с ними имеется связь. К сожалению, их не так много, но это не имеет особого значения. В данном случае хватит и одного нашего человека. Так вот. Такому человеку будет дано соответствующее поручение — организовать диверсионную группу из числа строителей магистрали. Она-то и должна поджечь поселок. Понятно, наш человек, о котором я веду речь, при этом обязан позаботиться и о том, чтобы после поджога по всей магистрали разошелся слух: и поджог, и взрыв моста совершены именно руками строителей и не еще чьими-то. Джентльмены, надеюсь, вы понимаете, что будет дальше? Каков будет эффект? Каково смятение на всей магистрали? Какую растерянность, в конце концов, испытает советское правительство?

— Понимать-то мы понимаем, — все так же осторожно произнес Майк. — Да вот только… Попробуй-ка уговорить всех этих энтузиастов на такое дело! Кто же согласится?

— Там, — шеф ткнул пальцем куда-то вверх, — предусмотрели и это. И я вполне согласен с теми, кто предусмотрел все эти непростые моменты. Есть такие люди, которых будет легко уговорить.

— И кто же они? — недоверчиво поинтересовался Михаэль.

— Вы наверняка знаете, — сказал на это шеф, — что на магистрали, помимо профессиональных строителей и добровольцев, работают и другие категории советских граждан. Я имею в виду военнослужащих и заключенных. Не будем говорить о военнослужащих, поговорим о заключенных. На том месте, где должна пролегать магистраль, расположены несколько исправительных учреждений, в которых отбывают наказание многие сотни, если не тысячи советских преступников. И они, разумеется, недовольны советской властью, заключившей их в лагеря, да еще и заставляющей строить их магистраль. Вот об этом-то и идет речь. Представьте: в один прекрасный день, — здесь шеф позволил себе ироничную и вместе с тем победоносную улыбку, — из одного из таких учреждений совершается массовый побег. Разумеется, заранее подготовленный. Понятно также, что его участники пожелают оказаться как можно дальше от магистрали. Для этого им нужны будут деньги, которыми их снабдит наш человек, но не просто так, а в обмен за некую незначительную для них, но очень важную для нас услугу…

— Поджог поселка! — догадался Майк.

— Именно так, — кивнул шеф. — Поджог поселка. Уж кому-кому, а им-то, я имею в виду заключенных, совершить такое дело не составит никакого труда. На то и расчет. А далее мы постараемся объяснить миру, что сделали это не беглые уголовники, а те самые энтузиасты, — тут шеф мельком взглянул на Майка. — И мост они взорвали, и поселок тоже подожгли они. Ну а объяснять мы умеем… — здесь шеф позволил себе еще одну усмешку. — А если к тому же обе акции произойдут одновременно, то из этого и вовсе получится настоящая информационная бомба! Вот это и есть те самые два момента, которые вы, джентльмены, упустили из виду. Я закончил и жду от вас вопросов.

Вопросов не последовало.

— Что ж, джентльмены, приступайте к выполнению своей части задачи, — приказал шеф. — Готовьте группу. Постарайтесь сделать это как можно быстрее. Сейчас лето, а летом все горит и взрывается куда как веселее. Держите меня в курсе событий. Ну а всем прочим я займусь сам.

В военное училище Сергей Кислицын поступил легко и учился в нем охотно. А отчего бы не учиться, если Сергей сам, без чьей-либо подсказки выбрал себе такое поприще? Впрочем, некоторая проблема с выбором все же была: Сергей долго не мог определиться, в какое именно училище он будет поступать. Может, в артиллерийское? В пограничное? А может, ему стать танкистом или военным моряком? В конце концов, он сделал окончательный выбор — решил стать курсантом училища, в котором готовят офицеров внутренних войск. Почему именно такое решение принял Сергей — он и сам этого не знал. Просто понравилось. Да и надо же было принять какое-то окончательное решение.

В училище Сергея определили на факультет, где готовили оперуполномоченных для работы в исправительных учреждениях. И это ему также нравилось. По своему характеру Сергей был изворотливым, хитрым, отчасти даже коварным, к тому же обладал неплохими артистическими способностями. По его мнению, именно такими качествами и должен обладать тюремный или лагерный оперуполномоченный — кум. Именно так, «кум», называют в тюрьмах и лагерях оперуполномоченных. Причем называют все — и заключенные, и коллеги. Почему кум? Да кто ж его знает? Просто прижилось в местах лишения свободы это словечко, и все тут. Может, это оттого, что слово оперуполномоченный слишком длинное. А может, по какой-то другой причине. Да это, в общем, и не важно.

Преподаватели в училище — подполковники и полковники — также утверждали, что хитрость, изворотливость, артистизм, даже некоторое коварство — все это черты характера, которыми в обязательном порядке должен обладать настоящий кум. Потому что ему придется иметь дело с заключенными, а они все сплошь хитрецы и артисты, все изворотливы и коварны. И, образно выражаясь, бить их нужно их же оружием — то есть хитростью, коварством, артистизмом. Поэтому замечательно, если у курсанта все эти свойства присутствуют изначально. А если их нет, то все эти профессиональные качества придется в себе вырабатывать. Иначе какой же ты будешь кум? Обведет тебя вокруг пальца самый завалящий заключенный.

Словом, все у Сергея в училище было хорошо до тех пор, пока не настала пора распределения по будущим местам службы. Ни сам Сергей, ни его товарищи-курсанты не горели особым желанием попасть на службу в какие-нибудь отдаленные, суровые и холодные края. Конечно, служба в таких краях имела некоторые преимущества: тут тебе и повышенный оклад, и год службы, который засчитывался за полтора, а то и за два года. Но все же недостатков и неудобств было гораздо больше. Вечный холод. Нет уж, лучше как-нибудь извернуться и получить место где-нибудь получше, в каких-нибудь теплых и обжитых краях. А еще лучше — если уж не в столице, то хотя бы в каком-нибудь крупном областном центре. А почему бы и нет? Тюрьмы есть везде, не только в отдаленных северных краях, но и в тех местах, где теплое солнышко, люди, цивилизация и все блага, которые она дарует.

С такими-то мечтами и надеждами лейтенант Кислицын и предстал перед распределительной комиссией. И каково же было его разочарование, когда он услышал о месте своей будущей службы! Хабаровский край! Даль далекая, о которой Сергей и представления никакого не имел, так как за всю свою жизнь восточнее Волги никуда не ездил! А тут, можно сказать, Дальний Восток! Одно только это словосочетание пугало Сергея, не говоря уже о том, что ему предстояло в тех неведомых местах служить, да что там служить — ему предстояло там жить.

— Но… — робко пытался выразить протест Сергей.

— Вам что-то неясно, товарищ лейтенант? — спросил его незнакомый полковник, возглавлявший распределительную комиссию.

— Все ясно, — пробормотал Сергей. — Только я хотел служить где-нибудь поближе…

— Но ведь и там кому-то надо служить, — по-отечески произнес полковник.

— Так точно, — уныло согласился Сергей. — Но…

— Кру-гом! — скомандовал полковник. — Шагом марш!

На том, собственно, разговор и закончился. С тяжелым сердцем и унынием в душе Сергей вышел из кабинета. Еще в большее уныние он впал, когда вечером того же дня нашел в библиотеке подходящую книжку о Хабаровском крае и прочитал в ней, что представляют собой те места, где ему предстоит служить. Ничего хорошего, по мнению Сергея, они не представляли. Крупных городов почти нет, природа — сплошь тайга и горы, к тому же холодно почти год напролет. А в отдельных местах присутствует даже вечная мерзлота — вот так-то. Эта предполагаемая вечная мерзлота добила Сергея окончательно. Это надо же — вечная мерзлота! Подумать только!

Но что же поделать? Нужно привыкать к мысли о будущей службе, нужно готовиться к неизбежному. Уклониться от предназначенной судьбы было никак невозможно, за это могли последовать суровые кары вплоть до трибунала. Как-никак Сергей был военным человеком, распределение — это приказ, а невыполнение приказа — это трибунал.

Но и это была еще не вся беда для Сергея. У него была любимая девушка Катя, можно сказать, невеста. Они должны были вскоре пожениться. Катя была очень милой девушкой, к тому же ее отец занимал какой-то видный пост в областных руководящих верхах. Больше того, Катя однажды рассказала Сергею, что отца скоро должны перевести на какую-то ответственную должность не куда-нибудь, а в саму столицу. А коль так, то и Катя переберется туда же. Ну а вслед за Катей в столицу должен отправиться и сам Сергей, как ее муж. А как иначе? Здесь все справедливо, все по закону. Быть того не может, чтобы начальство Сергея разлучило их. Ведь они муж и жена, ячейка общества! Конечно, могла случиться и обратная ситуация — то есть Катя, как офицерская жена, поедет с ним в какую-нибудь тьмутаракань в тысяче километров от столицы.

Все могло случиться, однако же женитьба на Кате — это был для Сергея шанс остаться служить в столице. Конечно, если жениться на Кате загодя, еще до того, как Сергей получит распределение. Но Катя пока свое окончательное согласие на брак не давала. И кто его знает почему. Может, так ей присоветовал папа-начальник, может, оттого, что и сама Катя училась в университете и должна была его окончить только через два года. Она так и сказала Сергею — давай, мол, подождем, куда нам торопиться. И добавила с лукавой усмешкой, не опасайся, дескать, никуда я от тебя не денусь. Сергей и согласился, а что еще ему оставалось делать? Мысль о том, что его самого при распределении могут отправить в какую-нибудь отдаленную глухомань, он старался от себя отгонять. «Почему именно меня? — думалось ему. — Есть ведь и другие… Вот пускай они туда и едут!»

И вот на тебе — отправили в эту самую глухомань не кого-нибудь, а именно его, Сергея! О чем Сергей и поведал Кате на свидании. Катя выслушала горестный рассказ Сергея с молчаливой холодной отстраненностью.

— И что же, поедешь в свой Хабаровский край? — спросила она, когда Сергей умолк.

— А куда мне деваться? — уныло произнес Сергей. — Это приказ.

— Почему же ты не сказал, что у тебя невеста и что ты собираешься жениться? — спросила Катя.

— Ну да, им скажешь! — махнул рукой Сергей. — У них один разговор — кругом и шагом марш. А то сказали бы: женись и отправляйся к месту службы вместе с женой. Вот и все. — Он помолчал и нерешительно спросил: — Ну что, поедешь со мной?

— Куда? — каким-то чужим голосом спросила Катя.

— В Хабаровский край, куда же еще, — пожал плечами Сергей.

— Я спрашиваю, куда именно? — все тем же голосом повторила вопрос Катя.

— Куда? — Сергей растерянно потер лоб. — Куда назначат… Может, останусь в Хабаровске, может, отправят куда-нибудь дальше… Хабаровский край большой. Горы, тайга…

— И где мы там будем жить, в той тайге? — скривилась Катя. — И что мне там делать — с моим университетским образованием?

— Ну, живут же там люди… — неуверенно возразил Сергей.

— Здесь тоже живут! — отчеканила Катя. — И в Москве живут! — Она помолчала и добавила: — Три дня назад отец получил новое назначение. В Москву. С предоставлением жилплощади. Вот готовимся к отъезду… Доучиваться буду в Москве. А ты мне говоришь о Хабаровском крае… Где Москва, а где твой Хабаровский край!

— А как же я? — спросил Сергей и почувствовал, что вопрос получился глупым, неуместным и даже каким-то бессмысленным.

— А что ты? — пожала плечами Катя. — Ты — это ты. А я — это я…

После такого ответа разговор можно было бы и не продолжать. Но и заканчивать отношения с Катей вот так по-глупому Сергею не хотелось. Тем более что у него был к ней еще один вопрос, очень для Сергея важный.

— Послушай… — сказал он. — Может, попросить твоего папу…

— О чем? — спросила Катя.

— Чтобы он за меня похлопотал, — пояснил Сергей. — Ведь он у тебя начальник! Большой начальник, московский. Замолвит за меня словечко, где надо, ну и… Расскажи ему обо всем. Обо мне и о тебе… О нас.

На это Катя ничего не сказала, лишь усмехнулась и покачала головой.

— Но почему же? — в отчаянии спросил Сергей. — Ведь это так просто — взять и попросить!

— Ты плохо знаешь моего папу, — Катя усмехнулась еще раз. — Не станет он ничего ни у кого просить. Еще и меня отругает. Он такой принципиальный.

— Понятно, — после молчания произнес Сергей.

Ему отчего-то показалось, что дело здесь вовсе не в принципиальном папе, а в самой Кате. Это она ни о чем не хочет просить папу. А значит, не хочет выходить за Сергея замуж. Да-да, так оно и есть. Вот какая она сейчас холодная и отстраненная. Девушки, которым грозит потеря любимого, такими не бывают. Ну, так то если они теряют любимого, а не еще кого-то. Словом, здесь все понятно. Остается только попрощаться с Катей и забыть о ней навсегда. А винить ее не надо. В чем Сергей может ее обвинить? В конце концов, каждый выбирает для себя свою собственную жизненную дорогу. Катя выбрала для себя дорогу, и Сергею на той дороге места нет. Вот и все.

Ничего не говоря, Сергей повернулся и ушел. И с тех пор он Катю больше не видел. Даже почти о ней не думал. И на то были свои причины. Когда Сергей начинал думать о Кате, ему тут же приходили в голову и другие мысли. Например, о том, что жизнь с ним поступила несправедливо. Хотя что такое житейская несправедливость? Она существует не сама по себе, ее творят люди. Конкретные люди. К примеру, взять того полковника из распределительной комиссии. Что ему стоило выслушать Сергея и принять другое решение — то есть не отправлять его в этот окаянный Хабаровский край? Нет же, не пожелал выслушать. Кругом, шагом марш — и все тут. Но ведь этот полковник — не сам по себе полковник, он представитель власти, часть государства. Значит, это не полковник, а государство поступило с Сергеем так несправедливо. Вот в чем дело.

И у Сергея постепенно сформировалась обида на государство. На то государство, которому он, как человек военный, обязан был служить честно и безропотно. А вот поди ж ты — обида… Сергей понимал, что это нехорошее и даже опасное чувство и его всеми силами и способами следует от себя гнать, и он его старался гнать, но оно отчего-то далеко не уходило. Сегодня ты его от себя отгонишь, завтра оно подступает к тебе опять, уже с другого боку и, кажется, еще с большей силой, чем вчера…

С такими-то мыслями и чувствами, в таком-то расхристанном душевном состоянии Сергей и отбыл к месту своего назначения. В принципе, ему было все равно, куда его назначат по прибытии. Хабаровск так Хабаровск, глушь с тайгой и вечной мерзлотой — что ж, пускай будет так. Какая, по большому счету, разница? Все равно жизнь не задалась. Ни тебе теплого солнца над головой, ни многолюдных городов, ни Кати… Ну а все прочее просто не имеет значения.

В Хабаровске его не оставили, а приказали отправляться дальше на север в какой-то затерянный поселок, который и названия-то своего не имел, а именовался как-то по-казенному — Участок номер семнадцать. В том поселочке имелась колония строгого режима — вот в ней-то и должен был теперь служить лейтенант Сергей Кислицын. Само собой оперуполномоченным — на кого и учился.

Поселок Сергею не то чтобы не понравился, но и особого отвращения у него не вызвал. Может, потому что ничего этакого Сергей и не ожидал, а может, и по какой-то другой причине. Местность, в которой расположился поселок, была соответствующей: кругом горы и тайга с чахлыми деревьями, под ногами влажный мох, сверху — угрюмое северное небо какого-то неопределенного то ли серого, то ли бледно-зеленого цвета. Сквозь поселок протекала такого же цвета река, разрезавшая поселок примерно на две равные части. Строения в поселке были все больше барачного типа, продолговатые, приземистые, выстроенные из круглых серых бревен, с серыми крышами и серыми окошками. Одним словом — Север во всем своем неброском, суровом, мрачном величии.

Лагерь, где содержались заключенные, Сергей нашел сразу же — его было видно издалека, это было самое грандиозное сооружение в поселке. Сергея принял начальник лагеря — майор с помятым, усталым лицом: из-за этого невозможно было определить возраст майора, да Сергей, впрочем, к этому и не стремился.

— Проходи, — совсем не по-уставному произнес майор, пожимая Сергею руку. — Моя фамилия Торгованов, зовут меня Михаилом Семеновичем. Я начальник лагеря. Хозяин, на здешнем наречии. А там — лагерь… — майор неопределенным жестом указал куда-то в сторону окна. — Твое, значит, место службы. Ты по распределению или, так сказать, по зову души?

— А что, есть разница? — криво усмехнулся Сергей.

— Разница, конечно, имеется… — неопределенно ответил майор. — А впрочем… Там поглядим.

— По распределению, — признался Сергей.

— Ну, понятно, — равнодушно кивнул майор. — Значит, будешь всеми силами стремиться обратно на Большую землю… Те, кто по распределению, всегда так делают. Стремятся, бунтуют, добиваются… Как, скажем, твой предшественник старший лейтенант Алябьев. Он тоже добивался. И вот добился перевода. А ты, значит, на его место. Да… Ну, ничего, ничего… Кальченко! — крикнул он, приоткрыв дверь. — Где ты там? Мигом ко мне!

Через минуту в помещение неторопливо вошел коренастый мужчина средних лет и с погонами прапорщика. Докладывать о своем прибытии, как оно полагается по уставу, он не стал, а просто остановился у двери и выжидательно уставился на майора.

— Вот тебе, Кальченко, наш новый кум — лейтенант… как бишь тебя?.. Ах, да, лейтенант Кислицын. Прибыл к нам после окончания училища. Отведи его на квартиру, покажи, растолкуй, что к чему. Да и возвращайтесь оба обратно. Будем беседовать о службе.

Кальченко лениво махнул рукой: этот жест явно означал, что Сергей должен следовать за ним. Они вышли из помещения. На дворе нудно моросило. Казалось, дождь сочится отовсюду — падает сверху, возникает откуда-то со стороны, вернее сказать, сразу со всех сторон. Дул ветер не слишком сильный, но довольно-таки холодный. У ветра был свой собственный запах — незнакомый и отчего-то смутно тревожащий душу. Сергей остановился и посмотрел на небо.

— Да-да, — усмехнулся Кальченко. — Дождь. Уже вторую неделю кряду — с небольшими перерывами. Ну, ничего: когда-нибудь да закончится. И тогда наступит чистый тебе курорт. Все тридцать три удовольствия! Сам увидишь. Ну, пойдем, что ли? Здесь недалеко.

И впрямь идти оказалось недалеко, и вскоре Кальченко привел Сергея к приземистому барачного типа зданию, стоявшему особняком от других таких же строений.

— Это общежитие нашего комсостава, — пояснил он. — Живут здесь и семейные, и холостые — всякие. Ты-то сам семейный или холостой?

— Холостой, — буркнул Сергей.

— Вот и хорошо! — отчего-то обрадовался прапорщик. — Холостой — это замечательно. Я и сам холостяк. Меньше, знаешь ли, хлопот, когда холостой. Сам себе казак, да и жена пилить не будет, ежели чего. А то ведь пилят. Как послушаешь других, которые при женах, так просто за голову схватишься. Сплошные семейные сцены. Сплошные женские монологи. Пилят, говорю тебе.

— Это за что же? — криво усмехнулся Сергей.

— Оттого, что страдают и маются, — пояснил прапорщик. — А куда им, бедолагам, податься? Тут для них нет никакого простора. Никакого фронта работ, правильнее выражаясь. Кто-то, конечно, пристроился при школе, другие — при больничке, третьи — продавщицами в магазине… А все прочие тоскуют. Ну а куда им податься? Конечно, под боком — зона, да ведь женщину туда не пристроишь. Сам небось понимаешь — дело такое… На зоне сплошь мужской пол. А тут женщина. Это, если что, постоянный конвой к ней приставлять надо! Да и то… У нас зона строгого режима, понятно тебе? Там не абы кто, там зверье в человеческом обличье… Э, да сам увидишь. Лучше покажу-ка я тебе твою квартирку. Да ты не сомневайся, квартирка что надо. По здешним меркам, так даже со всеми удобствами. Ни у кого в поселке больше нет таких квартир — только в нашем ведомстве! Наш майор постарался насчет удобств. Дельный мужик. И справедливый. Ты, главное, не делай никаких подлостей ни по службе, ни вообще. Уж тогда он расстарается ради тебя.

Слушая разговорчивого Кальченко, Сергей невольно вспомнил о Кате. Точнее, о том, что она не захотела стать его женой и отправиться с ним в качестве боевой подруги в неведомые дали. То есть получается, в этот поселок, который даже названия и то не имеет. Что бы она делала в этом поселке с ее университетским образованием? Вот то-то и оно. И получается, что Катя, как это ни скорбно осознавать, поступила правильно. Разумно она поступила…

— А вот и твоя квартира, — сказал Кальченко. — Как видишь, даже с отдельным входом. Отдельный вход многое значит. Можешь позволить себе какие-никакие вольности вдалеке от посторонних глаз, — прапорщик с двусмысленным видом подмигнул.

Вошли в квартиру. Она была небольшой — с крохотной прихожей, кухонькой и комнатой, которая, как уразумел Сергей, должна была служить и гостиной, и спальней, и кабинетом, если, конечно, таковой Сергею понадобился бы. В комнате была даже мебель — самодельный шкаф из цельного дерева, такой же самодельный стол и несколько стульев, а в углу — железная кровать с заправленной постелью.

— Говорю же, наш майор постарался, — указал на всю эту роскошь Кальченко. — Как узнал, что к нам направили нового кума, то есть тебя, так и дал команду все приготовить честь по чести. Говорю же, дельный он мужик. По нашим меркам — это просто-таки царские апартаменты! Ну, располагайся.

Примерно через час Сергей явился к майору Торгованову — своему непосредственному начальнику.

— Осмотрел жилье? — спросил майор. — Понравилось? Ну, да это и не важно — понравилось или не понравилось, потому что все равно ничего лучшего предложить не могу. Сам проживаю примерно в таких же условиях, да притом еще и с семейством. А у тебя-то, кстати, как насчет семейства?

— Никак, — односложно ответил Сергей.

— Ну и ладно, — махнул рукой майор. — Со временем появится и семья… А пока давай-ка поговорим о твоей службе. Введу тебя в курс дела. Ознакомлю, так сказать, со всеми моментами.

Проговорили они больше часа.

— Вот такая, значит, у нас обстановка на данный момент, — подвел итоги беседы майор. — Как видишь, пока ничего особенного. За пределы, так сказать, не выходим. Вот и блюди эти пределы — в этом и будет твоя задача. Главное, чтобы не случилось побегов или какой-нибудь резни. Добывай информацию, выявляй, пресекай на корню… Какими именно способами ты будешь это делать — тебе виднее. Главное, чтобы был результат. Теории ты обучен, а практика — что ж? Будет тебе и практика. А если что, обращайся ко мне. Подскажу, помогу, направлю… Значит, с завтрашнего дня и приступай к службе.

Сергей хотел уже уходить, но майор его остановил.

— Погоди, — сказал он. — Куда тебе торопиться? Сам же говоришь — семейства у тебя нет. Ты вот послушай… Особое внимание обрати на наших прапорщиков-контролеров. Взять, к примеру, того же Кальченко… Да и другие не лучше. Вступают наши контролеры в неслужебные отношения с заключенными — такая, понимаешь, беда. Выполняют всякие их поручения с выгодой для себя. Скажем, покупают в нашем вольном магазине водку за десять рублей, а продают ее заключенным за сто рублей. Выгода? Еще какая! А коль выгода, то чем их остановишь? Никак я их остановить не могу, и Алябьев, бывший кум, тоже не мог. Потому как шальные деньги! Покупаешь бутылку за десять рублей, а продаешь — за сто! Девяносто рублей выгоды с одной только бутылки! Тут не то что Кальченко, а какой-нибудь святой — и тот, пожалуй, не устоял бы!.. Ну, что ты на меня смотришь? Удивляешься? Говорю же, это от отсутствия практики. Вот поднаберешься практики, тогда, я думаю, и не станешь удивляться. В училище-то, я думаю, тебе ни о чем таком не рассказывали? Так то училище, а здесь — жизнь…

Майор помолчал, задумчиво глядя в окно, затем продолжил:

— А написать рапорт на того же Кальченко я тоже не могу, — вздохнул он. — Потому что нет в том никакого смысла. Ну, напишу… Так завтра на его место пришлют кого-нибудь другого — такого же. А то, может, еще хуже… Или вовсе никого не пришлют. Немного, знаешь ли, желающих в здешних краях выполнять такую работу — день напролет пересчитывать заключенных по головам. Вот так-то… Так что считай, что это мой тебе приказ. В смысле, обратить внимание на товарищей прапорщиков. Да гляди, сам не поддавайся их влиянию. А то ведь станут искушать и соблазнять. К примеру, тот же Кальченко… Ты не гляди, что он душа-мужик. Он, понимаешь ли… — майор не договорил и лишь махнул рукой.

Опять помолчали. И опять первым заговорил майор.

— Есть и еще одна закавыка, — сказал он. — Уж и не знаю, радоваться ли мне такой закавыке или горевать. Слышал или нет — железную дорогу строят в здешних местах. Называется БАМ. Слышал или нет?

— Разумеется, — ответил Сергей. — Как не слышать? Ведь и в газетах об этом пишут, и по телевизору говорят! Хорошее, наверно, дело.

— Хорошее-то оно хорошее… — майор в задумчивости прошелся по тесному кабинету. — Да только вот дорога-то эта должна проходить аккурат мимо нашего поселка!

— И в этом я не вижу ничего плохого, — пожал плечами Сергей. — Железная дорога — это цивилизация! Так что мигом преобразятся здешние места! А то ведь глушь. Вот даже своего названия у поселка нет.

— И с этим я согласен, — кивнул майор. — Будет, я думаю, и цивилизация, и название… А только строить-то эту дорогу придется нам с тобой, вот ведь какое дело!

— Это как же так? — удивленно спросил Сергей.

— А вот так, — вздохнул майор. — Руками наших заключенных, точнее говоря. Не всю, конечно, дорогу, а тот ее участок, который будет пролегать мимо нашего поселка. Говорят, на строительстве не хватает людей. Может, оно и так — не хватает… Мне уже дан приказ сформировать из заключенных строительную бригаду. Строительный отряд, точнее говоря! А для этого перевести их из конвойников в бесконвойников. Ну а коль приказ, то его следует выполнять. Будем формировать бригады. Хотя кого переводить, а кого нельзя переводить ни в коем случае — это, понимаешь ли, тоже задача… Переведем какого-нибудь варнака, а он и ударится в бега! Лови его потом! Хотя, конечно, из этих мест далеко не убежишь, а все равно… В общем, вот тебе еще один мой приказ — присматриваться к каждому заключенному, которого придется переводить в бесконвойников. Просвечивать его насквозь! На три метра вглубь под его ногами! Особенно тех, кто по своей воле будет проситься в бригаду. А такие будут, уж я-то знаю. А уж как ты это будешь делать — это дело твое. На то ты и кум.

И пошла у Сергея служба. Ну а что? Хочешь или не хочешь, а приказы надо было выполнять. Сергей и приступил к их выполнению. Вначале дела шли со скрипом, затем пошли веселее. Сергей втянулся в службу, обзавелся осведомителями, еще часть осведомителей досталась ему от прежнего оперуполномоченного Алябьева. То есть у Сергея появились в лагере свои глаза и уши, а это очень важно для лагерного кума — иметь в лагере глаза и уши. Это означает, что ты владеешь важной информацией, что ты в курсе дел, которые подспудно творятся в лагере. Может, и не всех дел, но хотя бы некоторых, самых важных и потенциально опасных.

Постепенно формировалась и бригада будущих строителей магистрали. Кого-то из заключенных Сергей рекомендовал в такую бригаду, кого-то рекомендовать не хотел, руководствуясь ему одному известными соображениями. Начальник лагеря доверял мнению Сергея о том или ином заключенном, и это Сергея ободряло. Это, несомненно, означало, что у него все получается, он становится настоящим лагерным уполномоченным-кумом. Но никакой радости от этой мысли Сергей не ощущал. Наоборот, отчего-то она его тяготила, вызывала в нем неудовольствие и даже отвращение. На свою службу он смотрел, как, должно быть, ледащая лошадь смотрит на свой хомут: хочешь того или не хочешь, а тащить его на своей шее надо, потому что нет никакой возможности его сбросить.

Такая душевная угнетенность не проходила в нем даже тогда, когда он заканчивал работу и возвращался домой. Домой… Сергей упорно не желал называть выделенное ему жилище домом — отчего-то у него протестовала душа против такого слова. Какой же этот дом? Разве о таком доме мечтал Сергей? Это холодный и неуютный казенный угол, а не дом. И, что самое главное и печальное, нет у Сергея никакой возможности выбраться из этого угла, потому что выбраться означало поменять место службы. Добровольно он этого сделать не мог — он был человеком военным, а значит, исполнял приказ. Конечно, можно было написать рапорт о переводе в другое место, при желании можно было бы написать хоть десять рапортов. Да вот только что с этого проку? Все равно ведь не переведут, а если и переведут, то наверняка в такое же место, как и то, где он служит сейчас. А то, может, еще и в худшее — хотя есть ли где место хуже, чем этот чертов Участок номер семнадцать?

Не ладилось у Сергея и с личной жизнью. И речь здесь шла не только о женщинах, вернее сказать, не столько о женщинах. С женщинами, теоретически рассуждая, у Сергея особых проблем как раз и не было. Он был молод, красив и одинок, да еще и с приличной, по местным меркам, жилплощадью, и потому на него сразу же положили глаз местные красавицы. В принципе, при желании Сергей мог бы даже жениться — кандидаток на роль его невесты хватало. Но он пока не хотел жениться.

Не было у него и настоящих друзей. Да, он изредка встречался с другими офицерами, даже приглашал их к себе домой, даже они вместе пили водку, но на этом все и заканчивалось. У офицеров была своя жизнь, у Сергея — своя. А завести какого-нибудь закадычного друга-приятеля Сергею хотелось. По характеру он был человеком общительным, и одиночество его тяготило.

И потому он волей-неволей сошелся с прапорщиком Кальченко. Нельзя сказать, что этот Кальченко был ему симпатичен или что у них имелись какие-то общие интересы. Ничего такого как раз и не было. Можно сказать, даже наоборот. Будучи лагерным оперуполномоченным, Сергей волей-неволей имел некоторые представления о том, кто таков Кальченко на самом деле. Прохвост и проныра — вот кто он такой. Вступает в неслужебные отношения с заключенными, продает им втридорога водку и закуску, купленную в вольном магазине и тайком пронесенную на зону. У Сергея имелись на этот счет неопровержимые доказательства, и он докладывал о них начальнику лагеря Торгованову. Доклады начальник внимательно выслушивал, вздыхал и говорил Сергею постоянно одно и то же: «Ладно… Ты сказал, я услышал. Будем разбираться. Благодарю за службу. Ступай». Вот и все. А уж как он там разбирался, да и разбирался ли вообще, того Сергей, конечно же, не знал.

И вот, поди ж ты, именно с Кальченко Сергей и сошелся. Даже, можно сказать, подружился. Возможно, это случилось потому, что надо же было ему хоть с кем-то сблизиться, а может статься, оттого, что сам Кальченко был человеком общительным, напористым и энергичным, а потому сближение случилось больше по его воле, чем по инициативе Сергея. Но как бы там ни было, они стали часто встречаться. Иногда у Сергея, иногда у Кальченко. Прапорщик так же, как и Сергей, проживал в одиночестве в своей квартирке, очень похожей на квартирку Сергея. Даже в том же самом доме, правда, в другом его крыле.

Встречались они в основном после работы, по выходным и по праздникам. Что они делали при встрече? Пили водку, беседовали. Иногда в женской компании, но чаще вдвоем. При женщинах, впрочем, никаких серьезных бесед не вели, было, как и полагается в таких случаях, сплошное игривое легкомыслие, а вот когда Сергей и Кальченко оставались вдвоем, беседы случались гораздо серьезнее. Говорил больше Кальченко, а Сергей слушал, соглашался с ним или не соглашался, молчал или возражал — это смотря о чем велась беседа. Так было и в этот раз.

— Тоска! — пожаловался Кальченко. — Ох и тоска же! Лютая тоска! И вчера была тоска, и сегодня тоска, и завтра она будет так же, родимая!.. Ничего, кроме тоски, в здешних местах нет и никогда не будет. Вот в чем беда. А ведь я такой же столичный житель, что и ты. Ты спросишь — как меня занесло в эти погибельные места? Ну, об этом долго рассказывать… Да и не в этом дело! То есть не во мне дело, а в тебе! Я-то что? Я прапорщик. Захочу, и напишу рапорт об увольнении хоть завтра. И уволят меня, куда они денутся. А почему? А потому что я пешка, понятно тебе? Таких, как я, много. А вот ты — другое дело. Ты офицер. А потому как ты ни колотись, сколько рапортов ни пиши, а никто тебя не уволит. Не для того тебя пять лет учило родимое государство, чтобы взять да и уволить! А потому так ты здесь и останешься на веки вечные в лагерных кумовьях. Ну, может, со временем выбьешься в лагерное начальство… А только это одно и то же. Даже еще хуже, потому что на тебе больше будет лежать ответственности. И вот я у тебя спрашиваю — об этом ли ты мечтал? Это ли цель твоей жизни?

— Но ведь мой предшественник Алябьев сумел добиться перевода, — возразил полухмельной Сергей.

— Алябьев! — с нотками презрения произнес Кальченко. — Сумел добиться перевода! Да, сумел! Да вот только… Знаешь ли ты, сколько лет он протрубил здесь в кумовьях, пока там, наверху, изволили обратить внимание на его горестные вопли? Не меньше десяти лет. Десять лет! Можно сказать, все молодые годы. Да и то… У Алябьева были связи, так сказать, мохнатая рука, которая и вытащила его отсюда. А вот у тебя есть мохнатая рука?

— Нет, — ответил Сергей. — Была бы, разве я сюда угодил бы?

— Вот! — Кальченко многозначительно поднял палец. — А потому никто тебе не поможет! А отсюда вывод — спасаться собственными усилиями. Так сказать, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Вот и делай выводы! — назидательно произнес Кальченко.

— Да какие тут могут быть выводы? — уныло спросил Сергей. — Нет тут никаких выводов. Так, сплошная теория…

— Ну, это как сказать! — не согласился Кальченко. — Умный человек всегда найдет выход. Было бы только желание и понимание. А ты, я вижу, человек умный…

— И что с того? — поморщился Сергей. — Умный, неумный… Значит, не слишком умный, коль угодил в эту дыру.

— Эге! Угодить в дыру может любой, — не согласился Кальченко, — и умный, и дурак. А вот выбраться из нее — это под силу только умному! Вот и соображай!

— Да о чем тут соображать? — криво усмехнулся Сергей. — Выход… Где он, этот выход? Может, его и вовсе нет?

— А может, и есть — да только ты его не замечаешь? — возразил, в свою очередь, Кальченко и посмотрел на Сергея глазами, в которых, казалось, не было ни капли хмеля, хотя пил он наравне с Сергеем.

— А ты, значит, замечаешь? — спросил Сергей. — Ну так подскажи, коль ты такой прозорливый и проницательный!

Но Кальченко, как обычно, уклонился от ответа и постарался перевести разговор на другую тему.

— Вот ты оперуполномоченный, — заговорил он. — Кум… А значит, много чего тебе известно — и о заключенных, и о нашем брате, контролере-прапорщике. Например, о том, что мы делаем свой маленький гешефт. То есть продаем заключенным водку втридорога… Ведь знаешь же? Ну вот, знаешь… И даже докладываешь обо всем Торгованову. А мы на тебя не в обиде. И я тоже на тебя не в обиде. Правильно делаешь, что докладываешь. Такая, понимаешь, у тебя должность. Алябьев тоже знал и докладывал. Да вот только… Скажу тебе по-честному: как все оно было, так и будет. И знаешь почему?

— Догадываюсь, — ответил Сергей.

— Вот и молодец, — поощрительно проговорил Кальченко. — Давай за это выпьем. За твою догадливость.

Они выпили и какое-то время молчали, думая каждый о своем. А затем Кальченко, глядя с хитрецой на Сергея, продолжил:

— Между прочим, и ты тоже мог бы иметь здесь неплохой приработок. Ну а что? Деньги всегда пригодятся. Это здесь нам деньги ни к чему, а вот когда мы отсюда выберемся на широкие просторы да на солнечную часть планеты… А уж там-то без денег просто никак. Вот и разумей… Оно, конечно, ни в какие деловые отношения зэки с тобой вступать не станут. Ты кум, и этим все сказано. Подумают, что это твоя кумовская хитрость. А вот, скажем, если через меня… Тогда другое дело. Я у зэков свой человек. Ну, так как?

— Не хочу, — пьяно помотал головой Сергей. — Не по мне это торгашество. Да и ты прекратил бы. А то ведь рано или поздно…

— Не будет здесь никакого рано и никакого поздно! — уверенно сказал прапорщик. — Здесь, понимаешь ли, такое место, что всегда будет одно и то же. И сегодня, и завтра, и послезавтра. Во веки вечные! Ну, так как?

— Все равно не хочу! — помотал головой Сергей.

— Ну, как знаешь, — спокойно ответил Кальченко. — Дело, конечно, хозяйское…

И он перевел разговор еще на одну тему. Темой этой было строительство магистрали.

— Вот БАМ, — проговорил он. — Железнодорожная ветка, которая пройдет мимо нашего поселка, соединит, так сказать, поселок со всем миром. Может, и соединит. А только по большому счету ничего от этого не изменится. Я знаю, что говорю… Как была здесь глушь, так она и останется. Единственное удовольствие — проще будет сесть в вагон и уехать туда, — Кальченко неопределенно указал рукой вдаль. — Вот так-то…

Сергей на это ничего не ответил, да и что тут можно было ответить? Ну, дорога, ну, соединит она поселок с внешним миром. Так и что с того? Как от этого изменится его жизнь? Похоже, что никак она не изменится.

Ударный строительный отряд из зэков формируешь? — как бы невзначай интересовался Кальченко.

— Формирую, — неохотно ответил Сергей.

— Ну, и как успехи? Охотно идут заключенные в отряд? Или упираются?

— Кто как, — ответил Сергей.

— Ну да, ну да, — задумчиво покивал Кальченко. — Кто как… Ну, давай еще по одной! За строительство БАМа. И за наше с тобой участие в этой стройке века!

Они выпили еще. Сергей опьянел, а вот Кальченко, похоже, хмель не брал вовсе. Во всяком случае, глаза у него оставались трезвыми и осмысленными.

— Ты вот что, — сказал он. — Имеется у меня к тебе одна маленькая просьба. Так, пустяк… Но все равно уважь. По-дружески. Для тебя это не составит никакого труда. А мне пригодится…

— Ты это о чем? — непонимающе спросил Сергей.

— О строительном отряде, — ответил Кальченко. — То есть о зэках. Точнее говоря, о том и другом вместе.

— Не понимаю, — Сергей с пьяным удивлением посмотрел на своего товарища и собутыльника.

— Я тебе сейчас все разъясню. Вот ты формируешь строительный отряд из зэков. И даешь характеристику каждому кандидату. Докладываешь обо всем Торгованову, а он с тобой соглашается. И никогда тебя не перепроверяет, потому что доверяет тебе… Так или не так?

— Ну, так…

— Вот! — хлопнул ладонью по столу Кальченко. — К тому я и веду!

— И к чему ты ведешь? — все еще не понимал Сергей.

— А ты возьми и включи в строительный отряд нескольких зэков, имена которых я тебе назову, — пояснил Кальченко. — Немного, всего каких-то десять человек. Только и того. Вот в этом и заключается моя пустяковая просьба. Ведь пустячная же просьбочка, разве не так?

— Да для чего же это тебе надо? — с удивлением спросил Сергей.

— А ты не опасайся, — уклончиво ответил Кальченко. — Никакой потайной мысли у меня за душой нет. Вот я тебе сейчас все объясню… Ты правильно сказал — есть такие заключенные, которые хотят поучаствовать в строительстве. Хотят-то они хотят, да вот только грехи не позволяют… Оттого-то ты и не включаешь их в свой рекомендательный список. А ты возьми и включи! Только и всего. Да ты не опасайся! Никакой беды никому от этого не будет. Никуда они не побегут, потому что отсюда некуда убежать. Да и нет у них такой цели — бежать.

— А какая же у них цель?

— Обыкновенная цель, зэковская. Говорят, что всем зэкам, которые будут строить дорогу, будет положена амнистия. То есть досрочное освобождение. Разве это не резон для любого зэка? Оттого они меня об этом и попросили. Помоги, говорят, попасть нам в списочек… Отчего же не помочь?

— Да тебе-то что от этого за выгода?

— А никакой мне выгоды, — беспечно хмыкнул Кальченко. — Просто попросили люди… Ну, разве что сделают они когда-нибудь через меня какой-нибудь коммерческий заказец. Водки им принести или еще чего-нибудь… Вот и вся выгода. Ну, так сделаешь мне такое одолжение?

— Давай! — Сергей пьяно махнул рукой. — Действительно, дело пустячное. Какая разница, зэк Иванов или зэк Сидоров будет участвовать в строительстве. Все они одинаковые, эти зэки.

— Ну, а я о чем говорю! — обрадованно поддакнул Кальченко. — Значит, вот тебе списочек. В нем имена тех зэков, за которых я ходатайствую. Только ты его никому не показывай, ладно? А то ведь невесть что могут подумать… Хотя на самом деле ничего противозаконного здесь и нет. И быть не может!

И Кальченко протянул Сергею листок бумаги с именами.

На самом же деле Кальченко, уговаривая Сергея включить десяток заключенных в список строительного отряда, преследовал совсем другие цели. И если бы, скажем, Сергей знал об этих целях, то, скорее всего, он ни за что не взял бы у Кальченко список с десятью фамилиями зэков. Да и самому прапорщику, наверно, не поздоровилось бы. Но Сергей ни о чем таком не ведал, да к тому же был пьяным и вдобавок считал прапорщика Кальченко своим приятелем.

Так какую же мысль преследовал Кальченко? Тут, прежде всего, надобно сказать о нем самом. На самом деле он не был никаким Кальченко, у него была совсем другая фамилия. И ни в каких столицах он отродясь не жил, он был коренным обитателем Хабаровска. Вернее даже, и не самого Хабаровска, а одного из его пригородов. И вел он в этом пригороде довольно-таки легкомысленную жизнь. Работать не любил и потому ни на одном рабочем месте долго не задерживался, а вот погулять был не дурак.

Но для разгульной жизни надобны деньги, а где их взять? Разве что в долг. Кальченко, который, впрочем, не был тогда еще никаким Кальченко, а был субъектом по фамилии Николаев, так и делал. И, в конце концов, у него накопилась немалая сумма долгов. А долги-то тем и страшны, что их рано или поздно приходится отдавать. А чем, спрашивается, их отдавать, из каких таких доходов? Не было у Николаева никаких источников дохода. А кредиторы наседали. Сгоряча Николаев попытался даже совершить несколько краж, но очень скоро понял, что кражи не его стихия. Но где же тогда ему раздобыть денег, чтобы хватило и на покрытие долгов, и на дальнейшую беспечную жизнь?

Выход из безнадежного, казалось бы, положения образовался вдруг, как бы сам собой, будто бы кто-то подстроил его нарочно. Однажды поздним вечером, когда Николаев возвращался домой с очередной гулянки, его остановили какие-то люди. Их было пятеро — пять мрачных крепких мужчин. Они подошли к Николаеву вплотную, окружили его, прижали к стене — вырваться из этого кольца не было никакой возможности.

— Что вам надо? — нервно спросил Николаев.

— Деньги, — ответил один из мрачных мужчин. — Ты взял деньги в долг у одного человека. Пятьсот рублей — припоминаешь?

— Это очень добрый и терпеливый человек, — добавил второй мрачный мужчина. — Он ждал полгода, пока ты вернешь ему долг. Но ты не хочешь возвращать долг. И этот добрый человек обиделся на тебя. И попросил нас помочь. Ну? — грозно и вместе с тем насмешливо произнес мужчина. — Пришла пора рассчитаться. Прямо здесь и сейчас. Гони деньги. Иначе…

— У меня нет таких денег, — ответил Николаев, и его глаза испуганно забегали. — Сейчас нет… Но скоро будут. Послезавтра… И я отдам. Обязательно отдам.

— Сейчас, а не послезавтра! — жестко произнес мрачный мужчина. — Сей-час! Ты понял? Иначе мы сделаем с тобой то, что ты заслуживаешь. Нет, убивать мы тебя не станем — зачем нам пачкаться? А просто мы возьмем тебя в плен. Отправим тебя в глухую тайгу валить лес. Бесплатно, само собой, — пока не отработаешь долг, а кроме того, не возместишь моральный ущерб. А он очень большой, потому что тот человек, у которого ты полгода назад занял деньги, очень на тебя обиделся. Так что потрудишься с годик в тайге, а там — поглядим… Ну так что?

Угроза была серьезная и при этом вполне реальная, так что Николаев не на шутку испугался. Ему доводилось слышать о том, что есть такие ловкачи, которые и в самом деле набирают по вокзалам и пристаням всякий забубенный люд, обещают им золотые горы, отбирают у них паспорта, после чего отвозят в глухую тайгу, и там эти люди день и ночь валят лес. Причем, по сути, бесплатно, в буквальном смысле за кусок хлеба и миску похлебки. Отказаться от такой работы нельзя, потому что приставленные надзиратели мигом объяснят тебе, что и к чему, убежать тоже проблематично, потому что это тайга и до ближайшего населенного пункта добрая сотня километров, да и непонятно при этом, в какой именно стороне этот населенный пункт находится. А если к тому же зима? То вообще гиблое дело… Слышал о таком рабстве Николаев, как не слышать — многие о нем слышали. Кто-то верил таким слухам, кто-то не верил, считая их обычными народными легендами-страшилками. Николаев не верил, да и какое ему было дело до всех этих разговоров и пересудов? Но, оказывается, зря он не верил, потому что вот они, эти страшилки, в реальном, как говорится, исполнении. То, что окружившие Николаева люди не шутят — в этом сомневаться не приходилось.

— Я вижу, тебе наше предложение не нравится, — ухмыльнулся один из мужчин. — А тогда возвращай деньги.

— У меня нет денег! — хрипло повторил Николаев. — Сегодня нет…

— Ну, тогда вернешь их завтра, — в голосе мужчины послышалась ирония. — Или послезавтра. А можешь через неделю. Или даже через месяц. Но с процентами. По сто рублей за каждый день просрочки тебя устраивает? Неужели не устраивает? Вот ведь какой ты капризный. И то тебе не нравится, и это… Ты уж выбирай. А то ведь положение у тебя безвыходное. Или ты этого не понимаешь?

— Ну уж и безвыходное! — раздался голос из темноты. — Умный человек из всякого положения найдет выход!

Николаев от неожиданности вздрогнул. Что же касается пятерых мужчин, то они, похоже было, ничуть не удивились этому голосу и лишь расступились в стороны. Из темноты вырисовался силуэт еще одного мужчины. Насколько Николаев мог разглядеть, этот мужчина казался старше обступивших Николаева ночных разбойников. Те были молодыми балбесами, а этот мужчина едва ли не годился им в отцы. Никаких других подробностей Николаев разглядеть не мог — было довольно-таки темно.

— Я говорю — из любого положения можно найти выход, если ты человек умный, — повторил возникший из темноты мужчина, вплотную подойдя к Николаеву. — Что ты на это скажешь, сынок?

— Можно, — Николаев сглотнул. — Почему же нельзя?

— Вот это разумные слова, — одобрительно произнес мужчина. — А разумные слова может говорить только умный человек. Глупый человек умных слов не скажет. Мальчики, оставьте нас и покурите в сторонке. А мы перекинемся парой слов.

Молодые ночные разбойники тотчас же отошли в сторону и пропали из виду.

— Зови меня дядя Сева, — сказал мужчина Николаеву. — Ну а ты сам можешь не представляться, я и без того знаю, как тебя звать-величать. Ну и заодно я знаю о тебе еще кое-что. Знаком, так сказать, с некоторыми чертами твоего характера. Впрочем, сейчас это не так и важно. Сейчас важно другое…

— Кто вы такой? — спросил Николаев.

— Дядя Сева, — повторил мужчина. — Я ведь уже отрекомендовался.

— Что вам нужно? — спросил Николаев.

— Хороший вопрос, — сказал дядя Сева. — Прямой и конкретный. Сразу видно, что задает его умный человек, который попал в затруднительное положение. Ну, да это бывает даже с умными людьми… Так вот: на прямой вопрос полагается давать такой же прямой ответ. Я хочу помочь тебе выпутаться из того затруднительного положения, в которое ты угодил. А оно и впрямь затруднительное. И чревато множеством бед и неприятностей. Потому что эти мальчики не шутят. Они, видишь ли, также по-своему люди разумные и называют вещи своими именами. Без всяких иносказаний и тому подобных эпитетов! Валка леса в зимней тайге — значит, так оно и есть, сто рублей процентов в день — и это тоже сущая правда. Так вот, я хочу помочь тебе выпутаться из беды. То есть избавить тебя от валки леса в зимней тайге и от неподъемных процентов. Ну да я выразился неточно. Я сказал, что хочу тебе помочь. Правильнее будет сказать, я могу тебе помочь. Ты понимаешь, в чем здесь разница?

— Понимаю, — кивнул Николаев. — Могу помочь — это означает, что и я должен чем-то вам услужить.

— Совершенно верно, — спокойно ответил дядя Сева.

Николаев вдруг поймал себя на мысли, что ему хочется убежать. Оттолкнуть этого невесть откуда взявшегося дядю Севу и бежать, не разбирая дороги! Но он тут же постарался погасить в себе эту мысль и это отчаянное желание. Он понимал, что молодые ночные разбойники находятся неподалеку и они его догонят. И тогда ему будет еще хуже, чем сейчас. Тогда они его могут даже убить. А почему бы и нет? Ночь, тьма, глухая городская окраина, никаких свидетелей… Так что не стоит испытывать судьбу. Лучше подробнее разузнать, что надо этому дяде Севе. Ведь неспроста же он затеял с ним этот разговор. А скорее всего, этот разговор, и вся эта сцена с ночными разбойниками, и все эти слова, которые сейчас говорит дядя Сева и которые он еще скажет, — все это не что иное, как спектакль. Да-да, постановка, а коль оно так, то, значит, у нее должна быть и конкретная цель. Что ж, поглядим, коль оно так.

— И чем же я могу вам помочь? — спросил Николаев.

— Вопрос делового человека! — одобрительно произнес дядя Сева. — С тобой, сынок, приятно иметь дело — ты все схватываешь на лету. Но вначале поговорим о том, чем именно могу тебе помочь я. Отчасти я об этом уже упоминал, но повторю. Ты не платишь никаких долгов и процентов по ним, и тем более никто не отправит тебя в тайгу валить деревья. Такая, значит, будет тебе от меня помощь. Тебя это устраивает?

— Устраивает, — сказал Николаев. Непонятно отчего, но он почти перестал бояться этого человека и лишь изредка опасливо посматривал в ту сторону, где таились ночные разбойники. — Меня — устраивает. Но…

— Что такое? — спросил дядя Сева.

— Помимо этих пятисот рублей, у меня есть и другие долги…

— Это также вопрос решаемый, — ответил дядя Сева. — Если, конечно, мы договоримся в главном…

— А главное — это что? — спросил Николаев.

— Ничего особенного, — ответил дядя Сева. — Так, пустяки. Несколько необременительных для тебя услуг. Для тебя они необременительные, а вот для меня очень важные.

— И какие же это услуги?

— Об этом потом, — сказал дядя Сева. — Для начала достаточно твоего предварительного согласия. Да ты не беспокойся, услуги самые пустячные. Просто ты поможешь провернуть мне кое-какое дельце. Коммерческое дельце. Еще и заработаешь на этом. Ну, так как — согласен?

— От выгодных дел я никогда не отказываюсь, — сказал Николаев. — Но…

— А вот обо всех «но» и «однако» мы потолкуем в другой раз, — перебил его дядя Сева. — Скажем, завтра. Надеюсь, ты сможешь уделить мне завтра немного времени?

— Смогу, — ответил Николаев.

— Вот и замечательно, — ответил дядя Сева. — Значит, сделаем так. Завтра ровно в десять часов утра жди меня у кинотеатра «Амур». Знаешь, где он находится?

— Знаю, — кивнул Николаев.

— Вот и жди. Тогда и потолкуем. А сейчас ступай. И не бойся, никто тебя не тронет.

Его и впрямь никто не тронул — ночных разбойников и видно нигде не было. Шагая в темноте, Николаев какое-то время размышлял, кто он на самом деле, этот дядя Сева, и что ему он него надо? Но скоро он отмахнулся от этих размышлений. Для чего попусту размышлять, если завтра дядя Сева придет к кинотеатру «Амур» и сам ответит на этот вопрос.

Дядя Сева явился на встречу, как и обещал, минута в минуту. Причем не пешком, а за рулем новеньких «Жигулей». Увидев Николаева (он пришел к кинотеатру несколько раньше), дядя Сева сделал приглашающий знак рукой — садись, мол, в машину. Николаев хотел сесть на заднее сиденье, но дядя Сева отрицательно мотнул головой.

— Садись на переднее, — сказал он. — Не люблю, когда сидят сзади и дышат мне в затылок. Покатаемся по городу, полюбуемся видами. Ты не против?

— Не против, — ответил Николаев.

Тронулись, проехали по центральным улицам, выехали на окраину и остановились на берегу небольшого озера. Была осень, по воде пробегала рябь, прибивая к берегу палые листья. Поблизости никого не было — ни пешеходов, ни машин.

— Люблю осень и пустынные места, — сказал дядя Сева и внимательно взглянул на Николаева. — Это хорошо, что ты явился, как мы договаривались. Хорошо, что не обманул. Терпеть не могу тех, кто желает играть со мной в прятки! Впрочем, ты не в таком положении, чтобы играть… Поговорим?

— Поговорим, — согласился Николаев.

— А разговор будет такой, — помедлив, произнес дядя Сева. — Итак, мое вчерашнее предложение остается в силе. Слово за тобой.

Николаев отрицательно покачал головой и сказал:

— Вы не сказали, что вам от меня надо. Поэтому и своего слова я давать не буду. Вот скажете — тогда и поглядим…

— Разумно, — согласился дядя Сева. — Что ж… Вот что я попрошу тебя сделать в обмен на мою помощь…

То, что сказал дядя Сева, вызвало в Николаеве самые противоречивые чувства: и удивление, и недоумение, и растерянность, и желание задать множество самых разных вопросов, и даже открыть дверцу автомобиля и немедленно уйти. Но он не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Дядя Сева был прав — не в том Николаев был положении, чтобы предпринимать какие-то необдуманные и импульсивные действия. А между тем и удивляться, и впадать в недоумение было от чего.

— Вот что, сынок, — сказал дядя Сева. — Во-первых, тебе нужно уехать из города. Исчезнуть. Да ты не бойся — это, во-первых, не так и сложно, а во-вторых, далеко уезжать тебе не придется. Во всяком случае, не дальше Хабаровского края.

— Но… — попытался было возразить Николаев.

— Молчи и не перебивай! — нахмурился дядя Сева. — Когда я доскажу, ты все поймешь и без вопросов. Итак, исчезнуть из города. Но не просто так, а по подложным документам. Для этого я сделаю тебе паспорт на другое имя. Ты спросишь, зачем такие сложности? Но ведь ты сам говорил, что у тебя много долгов. От всех твоих долгов я тебя избавить не могу. Я обещал, что избавлю тебя от долга в пятьсот рублей, и это обещание я выполню. А со всеми прочими долгами разбирайся сам. Тем более что эти твои долги, насколько мне известно, — это банковские кредиты. А связываться с банками, то есть с государством, я не хочу, да и нет у меня такой возможности. Так что разбирайся сам. Впрочем, я готов помочь тебе и здесь, так уж и быть. Разбираться с государством лучше всего, когда ты поменяешь фамилию. Они будут искать тебя под фамилией Николаев, а у тебя будет другая и, кроме того, далеко за пределами города. Пускай поищут!

Дядя Сева умолк и стал внимательно смотреть, как по серой холодной воде плывут разноцветные листья. Николаев размышлял. И по всему выходило, что дядя Сева прав. Поменяв фамилию, он надежно спрячется от всех своих кредиторов. Заманчивое предложение, что и говорить… Но все же кто он таков, этот дядя Сева, чтобы предлагать такое? Откуда он возьмет паспорт на другое имя?

— Откуда я возьму новый паспорт? — как бы угадав мысли Николаева, спросил дядя Сева. — Ну, уж это мое дело… А ты слушай дальше.

А дальше дядя Сева сказал вот что. После того как Николаев получит новый паспорт, он должен немедленно уехать из города в поселок Участок номер семнадцать. В том поселке есть колония, в которой содержатся заключенные. Николаев должен устроиться на работу в эту колонию контролером. Контролеров, сказал дядя Сева, в колонии не хватает, так что Николаева возьмут. Дальше Николаев должен обосноваться в упомянутом поселке. И ждать сигнала. Точнее сказать, весточки. Когда-нибудь, через год, а может, через два, к нему явится человек и передаст ему привет от дяди Севы. Вот это и будет та самая весточка. А дальше Николаев должен будет выполнить поручение этого человека. Только и всего. Нет-нет, ничего страшного в этом поручении не будет! Так — всякие пустяки коммерческого свойства. Но эти пустяки очень важны для дяди Севы. Вот этим-то Николаев и отплатит дяде Севе за его помощь. К тому же за выполнение поручения Николаев получит еще и немалую сумму. После чего может или оставаться в поселке, или отправляться на все четыре стороны — вольному воля.

— Риск для тебя минимальный, выгода налицо, — подвел итоги разговора дядя Сева. — Так что решай.

— А что, если я соглашусь и потом обману вас? — спросил Николаев.

— А что, у тебя есть такое намерение? — спросил в ответ дядя Сева.

— Нет, — ответил Николаев. — Это я просто так…

— Вот и не задавай глупых вопросов! — назидательно произнес дядя Сева. — Ну, так что же?

— А давайте! — решительно махнул рукой Николаев.

— Молодец! — похвалил Николаева дядя Сева. — В этой жизни нужно быть решительным. Иначе что это за жизнь? В общем, так. Завтра в это же самое время встретимся вновь. Принеси мне свое фото на паспорт. А все остальное — мое дело.

Назавтра они встретились вновь. А еще через два дня дядя Сева вручил Николаеву новый паспорт, в котором значилась совсем другая фамилия — Кальченко. Николаев недоверчиво повертел паспорт в руках, но все же не отказался от него и сунул в карман.

— А теперь немедленно исчезай из города! — приказным тоном потребовал дядя Сева. — Родных у тебя в городе нет, так что никто тебя не хватится, а друзья-приятели скоро тебя забудут.

— Откуда вы знаете о моих родных? — с удивлением спросил Николаев — теперь уже, впрочем, Кальченко. У него и в самом деле не было родни ни в городе, ни в его окрестностях, ни на всем белом свете. Он был детдомовец.

— Знаю, — неопределенно произнес дядя Сева. — Ну, покамест прощай.

Новоиспеченный Кальченко совсем уже было собрался выходить из машины и даже открыл дверцу, но дядя Сева неожиданно придержал его за руку.

— Погоди, — сказал он. — Хочу, чтобы ты на прощание послушал одну песенку…

— Какую еще песенку? — удивленно спросил Кальченко.

— Хорошую песенку, — загадочно ответил дядя Сева. — Такую, какая запоминается на всю жизнь.

С этими словами он нажал на панели машины какую-то кнопку. И Кальченко услышал свой собственный голос и еще — голос дяди Севы. Оказывается, разговор между ними от начала до конца, со всеми подробностями был записан на магнитофонную пленку. В том числе и разговор о фальшивом паспорте. Жить по фальшивому паспорту — преступление, и это Кальченко при всей его легкомысленности понимал отчетливо. И ему стало страшно.

— Зачем это вам? — спросил он.

— На всякий случай, — ответил дядя Сева и усмехнулся. — На всякий случай… Чтобы ты не совершил какой-нибудь глупый поступок. Да ты не опасайся! Будешь вести себя разумно — все останется между нами. Мне ведь тоже нет никакого резона светиться с липовым паспортом. Ну, ступай. И завтра чтобы тебя в городе уже не было. Помни дядю Севу.

Вот так Кальченко и оказался в населенном пункте Участок номер семнадцать. Здесь и в самом деле находился лагерь заключенных, которому и впрямь нужны были прапорщики-контролеры. Дядя Сева оказался прав. Кальченко вначале даже подивился — откуда дядя Сева все это мог знать? Но поскольку ответа на этот вопрос все равно не было, он лишь махнул рукой и пошел записываться в лагерные контролеры. Его взяли и отправили в школу прапорщиков. Окончив учебу, он вернулся и приступил к службе как прапорщик Кальченко.

Вначале он чувствовал себя неуютно и тревожно. Ему казалось, что не сегодня так завтра его непременно изобличат, и тогда он из надзирателя превратится в заключенного. Но никто его не изобличал. Кроме того, он пытался понять, кто же таков этот дядя Сева на самом деле. Но у него не было на этот вопрос ответа. Еще он ожидал обещанной весточки от дяди Севы, но и ее все не было и не было.

Так проходили дни за днями, недели за неделями, месяцы за месяцами. И в конце концов, Николаев начал постепенно забывать, что он на самом деле Николаев, а не Кальченко.

Стал он забывать и о дяде Севе. Ему даже стало казаться, что никакого дяди Севы в его жизни и вовсе не было, что он ему приснился, или пригрезился, или, может, он его просто придумал. В другой раз ему казалось, что дядя Сева все же был, но что-то с ним случилось: он или умер, или по каким-то причинам отбыл из Хабаровска на другой край света и, значит, никогда больше не возникнет в его жизни. А коль так, то можно жить спокойно и безбоязненно. Пускай даже и под другой фамилией, по фальшивому паспорту — какая разница?

Тем более что та жизнь, которой он жил, ему в общем и целом нравилась. То есть ему вполне нравилось быть прапорщиком-контролером в лагере для заключенных, он постепенно и исподволь обнаружил здесь немало выгод. Например, продажа водки заключенным втридорога — чем не выгода? Конечно, здесь таился немалый риск, но, в конце концов, многие другие контролеры делали то же самое — и ничего, все сходило с рук.

Так он прожил два с половиной года. Но однажды случилось то, что и должно было случиться — к нему прибыл вестник от дяди Севы. Все случилось неожиданно и при этом обыденно. Недалеко от поселка находились старые, едва ли не с дореволюционных времен торфяные разработки. На них трудились и вольные жители поселка, и некоторые заключенные — словом, разработки так или иначе кормили весь поселок. На эти самые разработки из Хабаровска или еще невесть откуда часто приезжали всяческие инспектирующие и проверяющие лица. Вот под видом такого лица и прибыл в поселок посланец от дяди Севы.

Встреча произошла вечером. Кальченко, закончив работу, зашел в поселковый магазин, чтобы прикупить себе что-нибудь на ужин. Тут-то к нему и подошел незнакомый человек.

— Ты — Кальченко? — вполголоса спросил он.

— Он самый, — с некоторым удивлением ответил Кальченко. — А ты-то кто такой?

— Тебе привет от дяди Севы, — все так же тихо произнес уполномоченный.

У Кальченко отчего-то зазвенело в ушах. Какое-то время он с молчаливым, даже испуганным удивлением смотрел на уполномоченного.

— Тебе привет от дяди Севы, — повторил уполномоченный и усмехнулся: — Забыл, что ли, дядю Севу?

— Припоминаю, — выдавил из себя Кальченко.

— Вот и хорошо, — сказал уполномоченный. — Возьми бутылочку, пойдем к тебе, посидим, поговорим… Ну, чего остолбенел? Говорю — пойдем к тебе. Ты ведь проживаешь один?

— Один, — сказал Кальченко.

— Вот и хорошо, что один.

Кальченко привел уполномоченного к себе домой. Пить не пили, да оно было и понятно. Уполномоченный прибыл сюда не затем, чтобы пить, а Кальченко водка просто не лезла в горло. Он ждал, что ему скажет уполномоченный.

Посидели за столом, на котором сиротливо стояла нетронутая бутылка, помолчали, глядя друг на друга.

— И как там дядя Сева? — спросил наконец Кальченко.

— Жив и здоров, — ответил уполномоченный. — Велел тебе кланяться. А заодно велел спросить, помнишь ли ты ваш давний уговор?

— Что ему надо? — спросил Кальченко.

— Сущие пустяки, — ответил гость. — Однако же дядя Сева просил, чтобы ты отнесся к его просьбе со всем вниманием. И выполнил ее со всей старательностью. Иначе дядя Сева даст кое-кому послушать красивую песенку. Не знаю, что это за песенка. Но дядя Сева сказал, что ты должен ее помнить.

— Что ему надо? — повторил вопрос Кальченко.

— А вот что… — сказал уполномоченный.

Таинственному дяде Севе надо было вот что. В тех краях, где был расположен поселок Участок номер семнадцать, должна будет проходить железнодорожная магистраль. Точнее сказать, участок магистрали, название которой — БАМ. Со слов дяди Севы, участок этот будут строить заключенные из той колонии, в которой Кальченко трудится контролером.

— Я это знаю, — нетерпеливо произнес Кальченко. — Дальше-то что?

А дальше, по словам уполномоченного, Кальченко должен пристроить в зэковский строительный отряд верных людей из числа заключенных. Много не надо — человек десять.

— Зачем? — спросил Кальченко.

— Для выполнения ответственного задания, — сказал уполномоченный. — То есть это задание должны будут выполнить именно они, заключенные. Твое же дело — растолковать им, что от них требуется. Ну и, конечно, убедить их. Так сказать, нацелить и сориентировать.

— Какое задание? — отрывисто спросил Кальченко.

На этот вопрос уполномоченный ответил не сразу. Он взял бутылку с водкой, повертел ее в руках, хмыкнул, для чего-то ее встряхнул, поставил на место и лишь затем произнес:

— Невдалеке от поселка, в котором мы с тобой сейчас находимся, есть другой поселок. Километрах в пятидесяти, не больше. Совсем новый, только-только выстроенный. Называется Светлый. Поселок, сплошь состоящий из общежитий. И живут в тех общежитиях люди, которые строят БАМ. Такова, стало быть, общая картина…

— И что же? — нетерпеливо спросил Кальченко.

— Этот дивный поселочек нужно сжечь, — спокойно, с откровенно подчеркнутыми нотками равнодушия произнес уполномоченный. — Чтобы, значит, он сгорел дотла. Если при этом еще и погибнут люди, будет совсем хорошо. Это и должны сделать твои верные люди из числа заключенных. А уж при твоем ли участии, без него ли — это ты решай сам. Главное — чтобы дело было сделано.

— Зачем? — все так же коротко спросил Кальченко.

— Что зачем? — не понял уполномоченный.

— Зачем его нужно поджигать, тот поселок? Да еще вместе с людьми?

— Ну, уж это не нашего ума дело, — пожал плечами уполномоченный. — Значит, так нужно. Дядя Сева — человек серьезный, и бессмысленных поручений он не дает. Разве ты еще не понял, что он человек серьезный?

— И как я должен это сделать? — спросил Кальченко.

— А как хочешь, — уполномоченный равнодушно пожал плечами. — Мое дело — передать тебе просьбу от дяди Севы. А там — думай сам. А чтобы тебе думалось легче и радостнее, дядя Сева велел передать тебе вот это.

Уполномоченный пошарил у себя за пазухой и вытащил оттуда завернутый в оберточную бумагу сверток.

— Что это? — спросил Кальченко.

— Деньги, — ответил уполномоченный.

— Какие деньги? — не понял Кальченко.

— Настоящие, — ухмыльнулся уполномоченный. — Рубли. Много рублей.

— Зачем? — спросил Кальченко.

— А это плата за твои труды, — пояснил уполномоченный. — Дядя Сева так и сказал… А еще он сказал, что доверяет тебе, потому и передает деньги еще до того, как ты сделал дело. А доверие дяди Севы многое значит! Да ты возьми пакет-то! Разверни, полюбуйся, сосчитай…

Кальченко с осторожностью взял пакет и развернул его. Там и в самом деле были деньги. В основном червонцы, но были и двадцатипятирублевки, и даже пятидесятирублевые и сотенные купюры.

— Ну, убедился? — хмыкнул уполномоченный. — Говорю же тебе — деньги. Самые настоящие. И все они твои. Впрочем, дядя Сева рекомендовал часть денег отдать заключенным, которые будут поджигать поселок. Иначе чем ты их соблазнишь? А так — подожгут они поселок, получат от тебя деньги, и — вольному воля. С деньгами отчего бы им не совершить побег? Ну, ты все понял? А то мне пора уходить.

— Понял, — хриплым голосом ответил Кальченко.

— Вот и хорошо, — усмехнулся уполномоченный. — Тогда действуй. Да, гляди, не хитри и не балуй! Поджечь поселок ты должен ровно через три недели. Лучше ночью, ну да так и удобнее. Ночью кто вас увидит? Да и народу в поселке будет куда как больше ночью… Так сказал дядя Сева. Давай-ка с тобой сосчитаем, когда это должно произойти… Ну да, в ночь с тридцатого на тридцать первое июля. Запомни эту дату и не забывай ее. Это просьба дяди Севы.

С этим словам гость встал из-за стола и вышел за дверь. А Кальченко остался. За окном темнело, в окно стучал редкий дождь. Битый час Кальченко сидел за столом, тупо глядя на лежавшие перед ним купюры. Подспудно он понимал, что начался новый этап в его жизни. Может, удачный и счастливый, а может, и погибельный. Тут уж как получится…

Постепенно он стал приходить в себя. Для начала он сосчитал деньги — сумма и впрямь была немалая. Даже если он отдаст половину этой суммы заключенным, как советовал дядя Сева, то и в этом случае денег останется немало. С такими деньгами можно безбоязненно уволиться из контролеров и отправиться куда-нибудь подальше, под какие-нибудь пальмы, в какие-нибудь благословенные края, где всегда много солнца, всегда тепло, а потому всегда беззаботно и радостно.

Вот только вначале нужно сделать дело. То есть поджечь этот окаянный поселок Светлый. Интересно бы знать, для чего это понадобилось дяде Севе? И вообще кто он такой, этот дядя Сева? Откуда у него столько денег? Да ведь все равно, сколько ни размышлял, а ответы на все эти вопросы не отыщешь. А потому нужно сделать то дело, о котором просил дядя Сева. И за которое, между прочим, он заранее заплатил. Щедро заплатил…

Да, но как же его сделать? Над этим вопросом Кальченко размышляя трое суток кряду — и днем, и даже по ночам. И, в конце концов, у него вырисовался план.

Во-первых, зэки. Были среди них у Кальченко свои знакомые, можно даже сказать — приятели. В основном, конечно, из тех, кого он снабжал водкой. Конечно же, все они слышали, что где-то там, за стенами лагеря, строится какая-то грандиозная железная дорога. Об этом много писалось в газетах и говорилось по радио, а зэки слушали радио и читали газеты. С недавней поры в лагере стали распространяться слухи о том, что всякий желающий заключенный, в принципе, может поучаствовать в строительстве дороги, и в качестве вознаграждения за ударный труд заключенным будет дарована амнистия.

Попасть под амнистию было желанной мечтой большинства заключенных. И потому многие из них любыми способами пытались попасть в желанные списки строителей магистрали, потому что не всякий заключенный мог быть зачислен в этот самый список. Колония-то была строгого режима, а в ней, как известно, содержатся весьма опасные и сомнительные личности. Именно эти личности и искали возможность выбраться за пределы колонии под видом строителей магистрали. Для чего? Тут можно было лишь догадываться. Может, чтобы и впрямь получить амнистию, а может, и для каких-то других целей. Например, чтобы таким способом совершить побег.

Так вот этих-то зэков-приятелей Кальченко и вознамерился включить в список стройотряда. Тем более что некоторые из них и сами намекали прапорщику — а нельзя ли нам как-нибудь пристроиться работать на БАМ? Ты уж, друг Кальченко, подумай на этот счет, подсуетись, а уж мы в долгу не останемся. До поры до времени Кальченко отмахивался от таких просьб: зачем ему надо хлопотать насчет каких-то зэков? Да и подозрительно это выглядело бы, если бы он и вправду вздумал хлопотать. «А что это ты лезешь не в свое дело?» — мог бы спросить его тот же начальник лагеря Торгованов. И что бы Кальченко ему ответил? И промолчать в ответ на такой вопрос также было нельзя. Вот и выкручивайся, как знаешь. А в двусмысленное положение Кальченко попадать никак нельзя — хотя бы потому, что он никакой не Кальченко… Нет уж, лучше не затевать с зэками никаких разговоров на эту тему! Целее будешь — в самом прямом смысле этого понятия!

Но все поменялось, когда к Кальченко явился посланец от дяди Севы. Тут уж хочешь или не хочешь, а пришлось-таки по собственной инициативе затевать разговор с зэками. Ведь не пойдет же Кальченко самолично поджигать этот поселок! Во-первых, сам он с таким опасным делом не справится, а во-вторых, даже если он и справился бы, то все равно не пошел бы. Зачем ему такие риски? У него впереди безбедная жизнь у теплого моря. С такими-то деньгами, которые он получил от дяди Севы — да рисковать! Нет уж, пускай поселок поджигают зэки. Им-то что? Они ребята рисковые. Подожгли — и только их и видели. Конечно, придется им за это заплатить, куда деваться? Иначе они ни за что не согласятся. А вот за деньги — пожалуй что и согласятся. Деньги всегда нужны. Особенно когда ты беглый зэк. Далеко ли можно убежать без денег?

На эту-то тему и состоялся у Кальченко разговор с зэками. Точнее сказать, с одним зэком. Все его в лагере звали Ракетой, и среди заключенных он имел немалый авторитет. С несколькими заключенными одновременно Кальченко на такие темы говорить не хотел. Как знать, кто может быть среди них? Может, чей-нибудь осведомитель. Например, начальника лагеря или лагерного кума. Нет уж, на такие темы лучше говорить с кем-то одним.

И такой разговор состоялся. Как контролер Кальченко имел беспрепятственный доступ в зону. И вот однажды утром, сразу после развода на работы, Кальченко подошел к Ракете и шепнул ему:

— Через полчаса будь у себя в шхере. Надо поговорить…

Ракета работал в лагере, за пределы зоны его не выпускали. Внутри колонии имелась небольшая фабрика по пошиву спецодежды, там-то и трудился Ракета в качестве бригадира. Как бригадиру ему полагалась отдельная каморка — на лагерном наречии «шхера». Там-то Кальченко и вознамерился побеседовать с Ракетой.

Через полчаса они встретились в шхере.

— Ну? — спросил Ракета у Кальченко.

— Помнится, ты очень хотел строить железную дорогу, — начал Кальченко издалека.

— Ну, хотел, — подчеркнуто сквозь зубы произнес Ракета. — И что?

— Не перехотел? — спросил Кальченко как можно беспечнее.

— Хотел, перехотел, опять захотел, — скривился Ракета. — Ты к чему это клонишь?

— Я могу помочь, — сказал Кальченко.

— Помочь чем? — уточнил Ракета.

— Попасть тебе в список строителей, — пояснил Кальченко. — Тебе и еще девятерым. Любым, кого ты сам выберешь.

На это Ракета ответил не сразу. В самом деле Кальченко произнес такие слова, на которые сразу давать ответ было бы неправильно. Тут прежде надо было подумать.

— И как же ты поможешь? — наконец спросил Ракета. — Какими такими способами?

— Ну, это уж мое дело, — ответил Кальченко. — Сказал, помогу, значит, помогу. Дело за тобой.

И опять Ракета долго молчал.

— А что это ты вдруг так расстарался? — наконец спросил Ракета. — Мне припоминается другое… Раньше я тебе на это намекал, а ты лишь отмахивался. Говорил, что, кроме водки, тебе ничто не интересно. А тут вдруг предлагаешь? Так что не темни. Какой тебе в том интерес?

— А интерес мой такой, — сказал Кальченко. — Я сделаю так, что ты окажешься за пределами зоны. На законных основаниях! И с тобой девять твоих корешей. То есть почти на свободе. А дальше ты уж думай сам. Хочешь — строй дорогу, а хочешь… А взамен ты и твои кореша должны оказать мне одну услугу. Не задаром, а за деньги. За хорошие деньги.

— Что-то я тебя не пойму, — сказал на это Ракета. — Кто кому должен платить — ты нам или мы тебе?

— Я вам, — сказал Кальченко.

— Вот оно как, — насмешливо протянул Ракета. — Значит, ты — нам… И за что же?

— Я же сказал — за услугу.

— И что же это за услуга?

— Ничего особенного, — неопределенно произнес Кальченко. — Для таких ловких ребят, как ты сам и твои дружки, — это сущий пустяк.

— Выкладывай карты на стол, — сказал Ракета, не сводя с Кальченко глаз. — И не прячь туза в рукаве. Иначе разговора не будет.

— Выкладываю, — сказал на это Кальченко. — Дело вот в чем. Вы оказываетесь за пределами зоны не для того, чтобы махать кайлом, а чтобы отправиться в поход. — Походом на языке зоны назывался побег из лагеря. — Но по пути вы должны завернуть в один поселочек. Он недалеко, в пятидесяти километрах отсюда. Называется Светлый. Вы должны поджечь этот поселок. Как говорится, со всех четырех углов. За это я плачу вам деньги. Половину суммы — до того, как вы сделаете дело, другую половину — после. Встретимся в условленном месте, я рассчитаюсь, и мы расстанемся.

— Значит, поджечь? — после короткого молчания спросил Ракета.

— Да, — ответил Кальченко.

— Вместе с людьми?

— Ну уж это как получится. С людьми — так с людьми, без них — так без них.

— И огрести за это вышку? — спокойным, почти безразличным голосом спросил Ракета.

— Это за что же вышку? — удивился Кальченко. — За поджог? За это вышки не дают. Или ты не знаешь Уголовного кодекса? И потом — кто будет знать, что это сделали именно вы?

— Например, ты, — все тем же голосом произнес Ракета.

— А мне-то какой резон трепать языком? — пожал плечами Кальченко. — Уж кто-кто, а я в первую очередь должен помалкивать! Ты рассуди — ведь я здесь выступаю как организатор! Мне больше всех и достанется! Я что же, дурак, чтобы доносить на самого себя? У меня, знаешь ли, другие планы. Уехать после всего из этой дыры в какие-нибудь райские места…

— Это весь твой интерес? — спросил Ракета.

— В общем, да, — ответил Кальченко. — Так что решай. Но не затягивай с решением. Потому что времени в обрез. Дело должно быть сделано в конкретный срок. В ночь с тридцатого на тридцать первое число.

— И для чего такая точность? — поинтересовался Ракета.

— А ты не спрашивай, — сказал Кальченко. — А просто сделай, и все.

— Ну-ну… — ухмыльнулся Ракета. — А ведь мы догадывались…

— О чем?

— О том, что ты — это не ты, — ухмылка не сходила с губ Ракеты. — Что ты всегда ходишь в маске. Прапорщик…

— Что же, это так заметно? — криво усмехнулся Кальченко.

— Кому как, — ответил Ракета. — Нам — так очень даже заметно. Но мы молчали. Все ждали, когда маска спадет с твоего лица. Или когда ты ее сам снимешь. Вот ты ее и снял…

— У каждого из нас своя маска, — сказал Кальченко. — На этом свете прожить без маски нельзя. У тебя — своя, у меня — своя. Ну, так что ты скажешь?

— Ничего не скажу, — ответил Ракета. — Нет в нашем разговоре моментального ответа. Надо посоветоваться и подумать.

— Думайте, — сказал Кальченко. — Но не слишком долго. Потому что времени — в обрез.

— Приходи завтра, — сказал Ракета. — Тогда и будет тебе наш ответ.

На следующий день они встретились вновь.

— Ну, и что? — нетерпеливо спросил Кальченко. — Посовещались? Подумали?

— Да, — коротко ответил Ракета.

— Вот и хорошо, — облегченно выдохнул Кальченко. — Значит, делаем так…

— Делаем так, как скажем мы, — перебил его Ракета. — Мы, а не ты.

— Это почему же так? — недовольно спросил Кальченко.

— Мы так решили! — жестко произнес Ракета. — Играем по нашим правилам!

— Но…

— Не надо, прапорщик! — поморщился Ракета. — Я же сказал — играем по нашим правилам. Или разбегаемся. А будешь трепыхаться — так мы и донесем. Скажем, склонял нас навредить советской власти. По нашим правилам — это мы можем. Никто нам за это не предъявит. Так что слушайся нас, и все будет хорошо.

Кальченко хотел еще что-то возразить, но промолчал. А что здесь было возражать? Ему во что бы то ни стало нужно выполнить поручение дяди Севы. Ракета и его дружки это прекрасно понимают — хотя, конечно, и не знают ни о каком дяде Севе. Зато они уяснили для себя другое — поджог поселка для Кальченко очень важен. А потому никуда он не денется и согласится играть по любым правилам. Да и к тому же заключенные будут чувствовать себя гораздо надежнее и увереннее, когда будут играть по своим же правилам. Знать бы еще, что это за правила…

— Ладно, — хрипло произнес Кальченко. — Убедили… Говори, что вы там надумали.

— А правила такие, — сказал Ракета. — Я диктую тебе имена, ты, как и обещал, вносишь их в список строителей. В первый же день, как мы выйдем из зоны, ты отдашь нам обещанную половину денег. Теперь к тебе вопрос: когда ты собираешься рассчитаться с нами полностью?

— После того, как вы сделаете дело, — ответил Кальченко.

— А точнее?

— Встретимся в условленном месте, я и рассчитаюсь, — сказал Кальченко. — И гуляйте себе.

— Сделаем по-другому, — сказал Ракета. — Ты пойдешь с нами.

— Куда? — не понял Кальченко.

— На дело. Жечь поселок, — пояснил Ракета. — Деньги прихватишь с собой. Можешь нам их не показывать — припрячь их где-нибудь поблизости. Ну а сразу после дела рассчитаешься.

— Ну уж нет! — возмущенно произнес Кальченко. — Так мы не договаривались!

— А мы еще никак не договаривались, — невозмутимо парировал Ракета. — Вот договариваемся сейчас. И все будет так, как того хотим мы. А нет — так и нет. А то ведь еще и донесем. Хозяину или, скажем, куму…

Неприятный холодок пробежал по телу прапорщика. А еще он ощутил злость на Ракету. Это надо же, как он все ловко придумал! В какие жесткие, неумолимые клещи взял его! И ведь не вырвешься из этих клещей, не разожмешь их стальных объятий! По всему получается, что и впрямь придется играть по правилам, придуманным Ракетой и его дружками. Да ведь это еще только половина беды, а явственно вырисовывается и другая половина! И она, эта вторая половина, куда как опаснее первой! А вдруг Ракета с дружками, сделав дело и получив деньги, захотят избавиться от Кальченко как от ненужного свидетеля! Может ли быть такое? А почему бы и нет? Уголовники — они и есть уголовники, всегда и везде.

Ну, ничего, ничего! Он тоже не промах! По всей видимости, ему и впрямь придется идти вместе с Ракетой и его дружками поджигать поселок. Но он будет предусмотрительным и бдительным. Он захватит с собой огнестрельное оружие! Конечно, ни пистолета, ни автомата ему никто не выдаст, но они ему и не нужны. У него имеется обрез, сделанный из пятизарядного охотничьего карабина! Этот обрез год назад Кальченко по случаю приобрел у одного таежного бродяги. Точнее сказать, изъял, используя свое служебное положение. Да так и оставил его у себя. Зачем — он и сам того не знал, а просто подумал, что может пригодиться. И вот, похоже, пригодился…

— Да, но как же я пойду с вами? — попытался вывернуться Кальченко. — Я на службе. Кто же меня отпустит?

— Это твое дело, — равнодушно произнес Ракета. — Ты парень верткий. Придумаешь причину…

— Ладно, — сказал Кальченко. — Будем считать, что договорились. Диктуй фамилии. Я запишу.

Ракета назвал фамилии десятерых заключенных, включая себя самого, Кальченко занес их в записную книжку. Он не опасался этого делать. Обыскивать его никто не имел права, значит, и записанных фамилий никто увидеть не мог. Да если бы кто-то их и увидел — какая разница? Мало ли для чего контролер занес в свою записную книжку фамилии десятерых заключенных? Может, для того, чтобы не упускать их из виду как особо подозрительных, может, по какой-то другой служебной причине…

— Хорошо, — сказал Кальченко. — Ждите. Начальник лагеря говорил, что строительство начнется уже через неделю. Так что будьте готовы.

На это Ракета не сказал ничего, лишь насмешливо сверкнул глазами. Он знал, что его план — надежный, прапорщик Кальченко у него на крючке и никуда он с крючка не сорвется.

Ракета и его девять дружков-подельников замыслили побег. А отчего бы и впрямь не воспользоваться случаем? Ведь случай-то, можно сказать, уникальный! Оказаться за пределами зоны, не прилагая для этого никаких особенных усилий и ухищрений — такой фарт в жизни зэка случается нечасто. А значит, им непременно надо воспользоваться. Надеяться на амнистию? Ну, так будет ли она, та амнистия? И когда она случится? И подпадут ли под нее Ракета с подельниками? Скорее всего, что и не подпадут — с их-то прегрешениями перед законом! Значит, бежать. Сейчас лето, у них будут деньги. Да, будут, тут сомневаться не приходилось. Вряд ли этот сомнительный прапорщик блефовал. Видимо, ему и впрямь очень нужно, чтобы тот поселок сгорел. Для чего это ему нужно? Какая разница? Здесь важно другое: на данном этапе интересы прапорщика и интересы Ракеты с компанией совпадают. А там поглядим…

Не слишком Ракета терзался и тем, что ему придется поджечь какой-то поселок. Вернее сказать, не терзался совсем. Поджечь так поджечь. Почему бы и нет, если за это обещаны немалые деньги, а вслед за ними — и свобода? С деньгами да еще летом Ракета улетит очень далеко из здешних мест! Так далеко, что никто его и не отыщет!..

…Ну а дальше у Кальченко был пьяный разговор с лагерным оперуполномоченным Сергеем Кислицыным. Впрочем, если можно так сказать, пьяным этот разговор был лишь с одной стороны — со стороны Сергея. Сам же Кальченко во время этого разговора был трезв, как никогда, хотя и пил наравне с Сергеем. Разговор закончился так, как Кальченко того и хотел. Сергей взял у него список из десяти имен заключенных и внес его в другой список — в список строителей железнодорожной магистрали.

Специальная группа диверсантов, задачей которой был взрыв моста через реку Витим, насчитывала десять человек. Все это были профессионалы своего дела. В состав группы входили подрывники, разведчики, а также специалисты, которые должны были прикрывать подрывников, когда те будут минировать и взрывать мост. Кроме того, каждый из группы прекрасно знал русский язык и то, что называется русским бытом и русскими обычаями. Действовать группа должна была в автономном режиме, то есть без всякой помощи извне. Не было у группы ни оружия, ни взрывчатки — все это она должна была добыть на месте.

После выполнения основного задания группа, если она уцелеет, обязана оставаться на магистрали и действовать в соответствии с обстановкой. То есть внимательно следить за тем, какие разговоры и какие настроения будут на БАМе после того, как осуществится диверсия. Любые действия, любые слова должны группой фиксироваться, анализироваться и в сжатом виде передаваться в центр через специального агента, который давно уже обосновался на магистрали. Координаты агента будет знать лишь один человек — старший группы. Имя старшего, вернее, его псевдоним — Борис Господинов.

Группа должна оставаться на магистрали до тех пор, пока из центра не будет дана команда возвращаться. Когда будет дана такая команда, группа должна будет вернуться, а каким именно образом, будет опять же зависеть от сложившихся обстоятельств. Не исключено, что группе нужно будет совершить еще несколько диверсий, прежде чем вернуться.

Такова была инструкция, в соответствии с которой должны были действовать диверсанты. По сути, это была группа одноразового действия, группа без права и возможности возврата. Потому что сложно было представить, что после взрыва моста через Витим диверсанты рано или поздно не попадут в поле зрения советских спецслужб. А уж коль попадут, то вырваться из цепких рук КГБ будет практически невозможно. Тем более что и уходить-то с магистрали группе некуда. Западная граница находится на другом краю земли, в Монголию уходить бессмысленно, через советско-китайскую границу не пройдешь. Там и река Амур, и бдительные пограничники, да и расстояние до границы немалое.

Так что, по сути, диверсионная группа, направлявшаяся на БАМ под видом болгарского строительного отряда — это были смертники. Конечно же, ничего этого диверсантам не говорилось. А уж догадывались ли они об этом сами — как знать?

В завершение диверсантам была выдана еще одна инструкция. Оказавшись на БАМе, они должны были совершить подрыв моста как можно быстрее. В идеале — через три недели после прибытия на магистраль, потому что взрыв на мосту будет не просто сам по себе взрыв, это будет своего рода сигнал, вслед за которым должны будут последовать и другие похожие акции. Какие именно, группе знать не надо, для нее главное — как можно скорее и как можно успешнее выполнить порученную ей задачу.

О том, когда именно диверсанты прибудут на магистраль, в центре будут знать. Из каких источников — никого из группы не должно волновать. У группы своя задача, у тех, кто будет за группой наблюдать, — своя.

Добирались диверсанты до места вместе с другими будущими строителями магистрали долго. Вначале поездом от Софии до советской границы. Затем, также поездом, от границы до Москвы. В Москве строительным отрядам пришлось задержаться на несколько дней. Импровизированные митинги, торжественные концерты, просто стихийное студенческое веселье — на все это требовалось время.

От Москвы до Иркутска, конечной станции назначения, также добирались долго, целых десять дней. В Иркутске также пришлось прождать неделю, пока прибывших строителей распределяли по конкретным участкам, а затем попутным транспортом увозили к месту назначения.

Словом, времени прошло немало, однако для диверсионной группы даже не это было основной проблемой. Для нее было главным попасть на участок, который бы находился как можно ближе к реке Витим и, соответственно, к мосту через эту реку. Но как это можно было сделать? Прибывших строителей большей частью направляли на самые разные участки трассы, а это расстояния в сотни километров. Угодить на участок, расположенный в нескольких сотнях километров от моста через Витим, для диверсантов было сродни провалу. Попробуй-ка доберись через сотни километров бездорожья к намеченной цели! Мало того, что это немыслимо далеко, так ведь еще и внимание на тебя обратят, и заподозрят: а по какой такой причине, спросят, эти десять молодцев самовольно оставили порученный им фронт работ и подались неведомо куда?

Поэтому-то во что бы то ни стало диверсанты должны были попасть на участок, находящийся поблизости от моста. После долгих размышлений решено было поступить следующим образом. Борис Господинов отправился к начальству, ведавшему распределением, и заявил, что ему и его звену из десяти человек во что бы то ни стало нужно увидеть грандиозное сооружение — мост через реку Витим. А следовательно, он просит направить все звено на какой-нибудь участок, который находится не слишком далеко от того самого моста.

— И для чего это вам надо? — удивилось начальство. — Почему именно к мосту?

— Видите ли, — стал пояснять Борис Господинов. — Мы все будущие инженеры-мостовики. Когда мы закончим учебу, будем строить мосты. Поэтому нам бы очень хотелось увидеть мост через Витим. Ведь это же грандиозное сооружение. Быть будущему мостовику на БАМе и не увидеть мост через Витим — это преступление.

— Что да, то да, — простосердечно согласилось начальство. — Мост через Витим — наша гордость. Что ж, уважим вашу просьбу. Поезжайте и посмотрите. И сделайте у себя такой же.

Таким вот образом и была решена проблема. Уже через три часа группа диверсантов попутным транспортом ехала в сторону моста через Витим.

Прибыв на место, диверсанты практически сразу же начали готовиться к диверсии. Конечно, к мосту они тотчас не пошли, это могло бы выглядеть подозрительно. Для начала нужно было легализоваться во всех возможных смыслах этого понятия.

Прежде всего диверсанты поинтересовались у встречавшего их начальства, каков у них будет фронт работ, где именно находится их рабочее место, где они будут жить. Оказалось, что рабочее место находится неподалеку, жить они будут, как и все прочие строители, в палатках или временных бараках, а вот что касаемо фронта работ — то он зависит от того, какими специальностями обладают прибывшие на трассу строители-энтузиасты.

— Механизаторы среди вас имеются? — поинтересовалось начальство. — Экскаваторщики, грейдеристы, бурильщики?

Оказалось, что нет. И это самое «нет» было сказано не просто так, а с умыслом и с дальним прицелом. Назваться экскаваторщиком, грейдеристом или бурильщиком означало существенно осложнить выполнение задачи — взрыва моста. Хоть экскаваторщик, хоть грейдерист, хоть бурильщик — все они привязаны к своей технике, и оставить ее хоть на малое время было делом весьма проблематичным и подозрительным. А диверсантам нужно быть налегке, они не должны быть обременены ничем, никакими привязками и непреодолимыми обязательствами.

— Ну а взрывники? — поинтересовалось начальство. — Со взрывным делом кто-нибудь из вас знаком?

Диверсанты переглянулись между собой. Стать взрывником было очень заманчиво, так как можно получить доступ к взрывчатке. Это было как раз то, что нужно, это было везением. Но вместе с тем соглашаться сразу на такое дело было рискованно и опасно. Это могло вызвать подозрения.

— Теоретически знакомы, — ответил Господинов, улыбаясь при этом как можно беспечнее. — Проходили в институте. А вот в практическом смысле соприкасаться с таким делом не приходилось. Скажите, а это очень опасно?

— Разумеется, — ответило начальство, — в какой-то мере, конечно, это опасно. Но за все время строительства никто из взрывников на работе не пострадал.

— А тогда, — махнул рукой Господинов, — записывайте нас во взрывники! Веселое дело! — он с улыбкой посмотрел на девятерых диверсантов. — Поучимся взрывать?

— Ну, — сказало на это начальство, — всех-то вас во взрывники определить не могу. Так — человека три. А все прочие — на общие работы. Выравнивание насыпи, укладка шпал и рельсов, в общем, как обычно. Так что решайте, кому из вас стать взрывником.

— А можно, мы посоветуемся? — спросил Борис.

— Советуйтесь, только недолго, — разрешило начальство. — А то у меня и без вас дел хватает.

Конечно же, никаких совещаний диверсантам проводить было не нужно. Тут все было понятно и без совещаний: к взрывчатке должны были получить доступ специалисты-взрывники. В группе их было трое.

— Вот, — сказал Борис Господинов, все так же продолжая беспечно улыбаться. — Эти трое… Между прочим, экзамен по взрывному делу все они сдали на «отлично»! Они самые толковые из нас. Берите, не пожалеете!

— Ну, они так они, — согласилось начальство. — Конечно, непосредственно к взрывным работам вас никто не допустит — для этого нужно специальное разрешение. А вот в качестве подсобной силы — пожалуйста. А все остальные — на общие работы. С завтрашнего дня и приступите к работе. А пока я покажу вам место вашего жительства. Да и документальным образом нужно оформить ваше пребывание. Не задаром же вы будете трудиться, а за хорошие деньги!

— Скажите, а мост через Витим отсюда далеко? — осторожно поинтересовался Господинов.

— Что, и вам захотелось на него посмотреть? — спросило начальство. — Это правильно. Мост у нас знаменитый. Такого моста больше нет нигде в мире. Памятник, а не мост! Монумент! Будет время, обязательно взгляните. Он невдалеке, всего в каких-то пятнадцати километрах отсюда. За пару часов пешком можно добраться.

Местом жительства оказались палатки. Возводить какие-нибудь капитальные сооружения смысла не имелось. Строители магистрали вели полукочевой образ жизни. Построили участок магистрали, снялись с места, перебрались на другой, не освоенный еще участок, и так далее. Какое уж тут капитальное строительство?

Тут же, у палаток, диверсанты устроили короткое совещание. По всему выходило, что дела у них складывались неплохо. Можно даже сказать лучше, чем ожидалось. Во-первых, они беспрепятственно, не вызвав никаких подозрений, добрались до места. Во-вторых, им повезло обосноваться недалеко от объекта — моста через Витим. Пятнадцать километров — это и впрямь удача. В-третьих, троим из них удалось пристроиться поближе к взрывчатке. Конечно, быть рядом со взрывчаткой вовсе не означало получить к ней беспрепятственный доступ, но все же, все же…

— Пока ничего не предпринимаем, — давал распоряжения Господинов. — Ведем себя так же, как и все другие. Стараемся ни у кого не вызывать никаких подозрений. Поэтому не ленимся, трудимся, вместе со всеми поем патриотические песни и так далее. В самое ближайшее время постараемся добраться до моста. Пока только посмотреть и оценить обстановку. А дальше будет видно.

…На строительстве был лишь один выходной день — воскресенье. Да и то не у всех, а только у тех, чьи работы в этот день не были срочными. Так решили сами строители магистрали, и решение это соблюдалось повсеместно и безропотно. В самом деле: время было летнее, работы — невпроворот, а потому только успевай поворачиваться.

И тут-то диверсантам повезло. Первый выходной у них случился буквально через день. В этот день они и отправились к мосту. Пешком, впрочем, к мосту им идти не пришлось — они добрались на попутной дрезине. Настоящих поездов на магистрали еще не было, по готовым участкам взад-вперед ходили лишь рабочие поезда и дрезины. Вот на такой дрезине диверсанты и добрались до моста. Он их поразил. В самом деле это было величественное и необыкновенное сооружение. Это было понятно всякому, даже тем, кто не имел никакого отношения к мостам. Поразила их и река — угрюмая, с серой водой, с обрывистыми каменными берегами и дикой растительностью на берегах.

Впрочем, диверсантам некогда было любоваться видами, да и не такими они были людьми, чтобы замечать красоты. Окрестности интересовали их в сугубо специфическом смысле — как, используя их, половчее подобраться к мосту, когда наступит подходящее время. Соответствующий интерес вызывал у них и сам мост — в какие места и в каком количестве нужно будет подложить под него взрывчатку.

— А мост-то, кажется, не охраняется, — заметил один из диверсантов. — Беспечные люди, эти русские… Такой мост да не охранять!

— Ну, не такие уж они и беспечные, — возразил другой диверсант. — Глянь на то сооружение на краю моста. Не иначе как сторожевая будка. Значит, охраняется. А кроме того, видишь, сколько людей снуют по мосту? При таком количестве народа и охранять ничего не надо. Попробуй затей какие-нибудь странные действия на мосту! Мигом обратят внимание, изобличат и скрутят! Советский народ — бдительный народ. Разве тебя этому не учили в разведшколе?

Так, переговариваясь, они ступили на мост. Несмотря на выходной день, движение на мосту было довольно-таки активным. Туда и обратно передвигались люди, одна за другой прокатились три дрезины, прогрохотал рабочий поезд, везший шпалы и какие-то механизмы. Кто-то из диверсантов мимоходом заглянул в сторожевую будку — там было пусто.

— В самом деле никого нет, — пожал он плечами.

— Напрасно сторожевую будку никто возводить на мосту не будет, — сказал Борис Господинов. — Если есть будка, то должна быть и охрана. Если нет ее днем, значит, она выставляется в ночное время. Вопрос только в том, насколько она многочисленна, а также имеется ли у нее оружие. Придется вернуться сюда ночью и провести дополнительную разведку.

— А взрывчатки понадобится немало, — заметил один из диверсантов. — Мост основательный, одной тротиловой шашкой его не возьмешь!

Так, переговариваясь, они прошли по мосту сначала к его противоположному концу, затем вернулись обратно. По внешнему виду диверсанты ничем не отличались от других людей, поэтому никто не обращал на них внимания.

Во второй раз к мосту была выслана разведка — три диверсанта. Разведка была ночная, необходимо было узнать, охраняется ли мост. К мосту пришлось отчасти добираться на попутной дрезине, но большую часть расстояния разведчики преодолели пешком. Дождавшись темноты, они приблизились к мосту, но не слишком близко, так как это могло вызвать подозрение у охраны — если таковая там и вправду имеется.

Укрывшись в близлежащих зарослях, разведчики принялись наблюдать. И довольно-таки скоро добыли сведения, которые им были нужны. Во-первых, в ночное время людей на мосту почти не было, дрезин — тоже, да и рабочие поезда не ходили. Во-вторых, ночная охрана при мосте все-таки была, но, судя по всему, охранников было мало, да и никакого оружия они не имели. Впрочем, это даже могли быть и не охранники, а стрелочники, или монтеры, или какой-нибудь другой обслуживающий персонал. Ну, да это было и не важно. Важно было то, что люди были без оружия и их немного.

Пока диверсанты вели ночную разведку у моста, у Бориса Господинова произошла неожиданная встреча с неким субъектом. Внешне этот субъект напоминал прораба, которых немало было на магистрали. После ужина, когда Борис в задумчивости сидел перед палаткой, этот самый прораб, или кто он был на самом деле, возник перед ним из полутьмы.

— Закурить не найдется? — спросил незнакомец.

— Не курю, — рассеянно произнес Господинов.

— Концерт должен состояться через три недели, — подчеркнуто отстраненным голосом произнес тип, похожий на прораба. — В центре просили напомнить…

— Что? — Господинов явно не ожидал таких слов от незнакомца.

— А все-таки удивительные ночи здесь, на Севере! — нарочито громким голосом произнес незнакомец. — Вот на юге совсем не то. Ну, так нет, говоришь, у тебя закурить? Что ж, тогда извиняй за беспокойство!

И незнакомец тотчас же поднялся и растворился в полумгле, будто бы он был и не человеком вовсе, а каким-то таежным призраком. Какое-то время Борис молча смотрел ему вслед. Он прекрасно понимал, кем был этот ночной пришелец. Он был представителем центра, так сказать, надзирающей инстанцией, которая наблюдала за ним, Господиновым, и его командой. И перед этой инстанцией, очевидно, диверсанты будут держать ответ, если не выполнят задания. Вернулись разведчики лишь под утро. Перед тем как отправиться на рабочие объекты, они устроили совещание.

— Проще всего, — сказал Борис, — подобраться к мосту ночью. Здесь имеется ряд преимуществ. Во-первых, темнота. Во-вторых, ночью на мосту почти пусто. В-третьих, днем нас могут хватиться. Спросят, куда это вы отлучались, да еще и всей компанией? Итак, ночью…

— Как будем закладывать взрывчатку? — спросил один из диверсантов.

— Как учили, — ухмыльнулся Господинов. — Вчера, когда мы прогуливались по мосту, мы определились, под какие именно опоры лучше всего ее заложить.

— Это понятно, — сказал диверсант. — Я спрашиваю о другом — как именно мы будем закладывать взрывчатку? Каким способом?

— Тут надо подумать, — сказал Борис. — В принципе, имеется два способа. Способ первый — зайти ночью со взрывчаткой на мост, заложить ее куда полагается, зажечь шнур и тотчас же уйти. Но это, конечно, дилетантство. Да и опасно. Или кто-нибудь нас увидит, или не успеем уйти — и взлетим на воздух вместе с мостом. А потому будем действовать по-другому. Нужно будет подобраться к мосту вплавь и заложить взрывчатку под опоры. Река шумная, а потому пловцов никто не услышит и не увидит, поскольку делать это мы будем ночью. Словом, как учили…

Господинов помолчал и неожиданно сменил тему разговора.

— Концерт должен состояться через три недели, — сказал он. — Отсчет с сегодняшнего дня. Так велели в центре…

Никто из диверсантов не поинтересовался, каким таким образом повеление из центра дошло до здешних отдаленных мест. Коль старший группы об этом говорит, значит — дошло. Был ли из центра специальный вестник, таежная птица ли на хвосте принесла весточку — какая разница? Главное — обозначен срок. Через три недели, начиная с нынешнего дня. — Что со взрывчаткой? — Господинов глянул на взрывников.

— Взрывчатки сколько угодно, — ответил один из них. — Да вот только доступ к ней почти невозможен. Во-первых, она находится под надежной охраной…

— И кто охраняет? — спросил Борис.

— Солдаты, — ответил взрывник. — Вооруженные солдаты. Кроме того, взрывчатку выдают строго по разнарядке. Замучаешься, пока все согласуешь. Ну, а в-третьих, нам ее на руки никто не выдаст. Выдают мастерам-взрывникам, а мы подмастерья, — ухмыльнулся взрывник.

— То есть раздобыть ее на складе нереально? — уточнил Господинов.

— Думаю, что так и есть, — кивнул взрывник.

— Ваши предложения? — спросил Борис у всех трех взрывников сразу.

— Предложение, собственно, одно — добыть взрывчатку по пути со станции на склад, — ответил один из взрывников. — Больше — никак.

— Говорите конкретнее, — сказал Господинов.

Конкретнее дело обстояло так. Взрывных работ на магистрали проводится много, поэтому периодически взрывчатка на складах заканчивается. И тогда на склады подвозят новые партии взрывчатки. Привозят ее обычно рабочим поездом — к нему в этом случае цепляют специальный дополнительный вагон. Само собой, при вагоне имеется вооруженная охрана — солдаты. На станции взрывчатка выгружается из вагона, и далее ее на дрезинах или вездеходах доставляют на места. При этом дрезины и вездеходы солдатами уже не охраняются — ответственность за взрывчатку несут те, кто ее доставляет к месту назначения. А это обычные мастера-взрывники или заведующие складами, на которых будет храниться взрывчатка. Далее взрывчатка поступает на склады, которые, как уже было сказано, также охраняются.

— То есть получается так, что легче всего взрывчатку можно добыть по пути от станции на склады? — уточнил Господинов.

— Именно так, — ответил диверсант-взрывник.

— Где находится станция, на которую доставляют взрывчатку? — спросил Борис.

— Их несколько, — ответил один из диверсантов-взрывников. — Ближайшая от нас — в шести километрах к востоку. Называется «Комсомольская».

— На чем доставляют туда взрывчатку?

— На вездеходе. Дрезины туда пока не ходят, так как рельсы к ней еще не проложены.

— Каков маршрут вездеходов?

— Вдоль насыпи. Насыпь — это в данном случае ориентир для вездехода.

— В какое время суток перевозится взрывчатка?

— Днем. Ночью перевозить не рискуют… Ночью и заблудиться недолго. Так они говорят…

— Хорошо, — сказал Господинов. — Значит, заберем взрывчатку с вездехода по пути от станции «Комсомольская» к складам… Конечно, нам нужно будем подготовиться. Разработать план… Кстати, имеется ли какой-то график поставок взрывчатки со станции на склады?

— Да, — ответил один из взрывников. — Обычно ее доставляют раз в неделю. По пятницам.

— Почему именно по пятницам? — спросил Господинов.

— Чтобы хватило на следующую неделю, — пояснил взрывник. — Во всяком случае, так мне объяснили…

— Когда мы должны дать концерт? — спросил Борис. — Какой это будет день недели?

— Воскресенье, — подсказал кто-то.

— Вот как… — Борис Господинов даже слегка удивился тому, что назначенный день именно воскресенье.

Впрочем, особо удивляться было нечему. Тот, кто назначал конкретный день диверсии, наверняка брал в расчет и то, какой именно это будет день. В воскресенье взрывать было проще всего. Воскресенье — выходной день, а значит, куда-нибудь отлучиться диверсантам будет гораздо проще. Предусмотрительные люди в центре, что и говорить. Ну да у такой предусмотрительности имеется и другое название — профессионализм. Итак, воскресенье…

— Итак, — сказал Господинов. — Пока что ведем себя как обычно. В нашем распоряжении еще почти две недели. Ближайшую пятницу мы пропускаем. Добываем взрывчатку через пятницу. Всех прошу подумать над планом. Вечером в четверг встречаемся здесь же. У всех должны быть конкретные предложения, как нам лучше разжиться взрывчаткой. Думайте… При этом прошу учесть, что пятница — рабочий день, а значит, нам нужен весомый повод, чтобы всем разом отлучиться с рабочего места. Да, кстати. Одной разведки на мосту мало. Нужно еще провести разведку на станции «Комсомольская». — Борис посмотрел в сторону диверсантов-разведчиков.

Те молча кивнули.

— Разведку нужно провести не ночью, а днем, — сказал Господинов. — Потому что взрывчатка поступает на станцию именно днем. Разведайте все подходы, места выгрузки, определитесь, где нам лучше укрыться, в общем, учить вас не буду. И сделать это нужно как можно скорее. Придумайте повод, чтобы отлучиться с рабочего места. Вам все понятно?

Разведчики еще раз кивнули.

…В тот же день они отправились на разведку. Никакой особой причины, чтобы отпроситься с работы, они так и не придумали, да и что тут можно было придумать? Диверсанты поступили просто — подошли к начальнику участка, на котором они работали, и сказали, что им крайне необходимо отлучиться.

— Это куда же? — спросил начальник.

— На станцию «Комсомольская», — ответили диверсанты.

— За какой такой надобностью?

— Земляк там у нас, — сказал один из разведчиков-диверсантов. — Тоже из Болгарии, как и мы… Говорят, заболел. Проведать хотим.

— Вот и шли бы после работы.

— Так ведь после работы будет ночь. А ночью, как говорят у нас в Болгарии, каждый шаг вдвое длиннее. Да мы мигом — туда и обратно. Здесь всего-то шесть километров! А положенную работу сделаем. Вернемся и приступим с энтузиазмом. Земляк же! Болеет…

— Ну, ступайте, — разрешил начальник и в недоумении пожал плечами.

До станции диверсанты добрались быстро — их подвез попутный вездеход. Походили, разведали, что надо, и совсем уже было собрались возвращаться, как вдруг их окликнул чей-то голос:

— Эй, землячки! Погодите минутку!

Диверсанты остановились и оглянулись. К ним приближались два парня — по виду обыкновенные рабочие из тех, которые на магистрали встречаются на каждом шагу.

— Привет! — сказал один из парней, улыбаясь. — А мы все гадаем — вы это или не вы! Оказывается, вы и есть!

— Мы — это кто? — спросил один из диверсантов.

— Ну как же! — парень продолжал улыбаться. — Ведь это же вы в прошлое воскресенье были на витимском мосту? Вместе с товарищами… Гуляли, смотрели… Точно, вы. Я вас запомнил. Мы с ним, — парень кивнул на своего приятеля, — также там были. Мы разъездная бригада. Ездим, приводим в порядок все, что нужно… Где подвинтить, где укрепить… В воскресенье мы были на мосту. А сейчас здесь… Ну, и видим знакомые лица. Вы откуда будете, братишки?

— Из Болгарии, — коротко ответил один из диверсантов.

— Да неужто? — искренне поразился парень. — Из самой Болгарии? Здорово! Ну и как вам здесь?

— Нормально, — ответил один диверсант.

— А здесь-то что делаете? — не унимался парень.

— По делам… — неопределенно ответил диверсант.

— Понятно, что по делам! — весело сказал парень. — Видим — ходите туда и обратно. Все ходите и ходите… Конечно, здесь у нас у всех дел по горло. А что вы хотите — БАМ! Ну, бывайте, братишки! Еще свидимся. На одном историческом отрезке живем. И БАМ — один для всех тоже! Так что будем считать, что познакомились.

С тем парни и распрощались. Какое-то время они стояли, глядя вслед уходящим диверсантам, а затем тот парень, который все время молчал, спросил у другого, говорливого парня:

— Тебе ничего не показалось странным?

— А что такое? — в недоумении произнес говорливый парень.

— Да, в общем, ничего. А только как-то странно… Непонятно. Они сказали, что здесь по делам…

— Ну?

— А какие у них дела? Мы наблюдали за ними почти полчаса, а то и больше. И все это время они ходили, ходили… Будто что-то высматривали.

— Ну, значит, так им нужно, — беспечно махнул рукой говорливый парень. — Стали бы они ходить просто так!

— Может, и нужно. А только… На мосту ходили и смотрели, здесь тоже ходят и смотрят… Что это за такая работа — все время ходить и смотреть?

— Ну, не знаю… — в некоторой растерянности сказал говорливый парень. — Да нам-то какое дело?

— Наверно, никакого, — ответил второй парень. — А только все равно странно.

На том их разговор и закончился. Что же касаемо диверсантов, то они и вовсе не придали значения ни этой встрече, ни легковесному, ни к чему не обязывающему разговору. У них были другие заботы…

Через неделю после разговора Кальченко с Ракетой, а затем и с оперуполномоченным Сергеем Кислицыным отряд строителей, сформированный из заключенных, впервые вышел за пределы зоны. В числе вышедших был и Ракета с девятью своими дружками. Конвоя не было — все строители считались бесконвойниками. Правда, на всякий случай рядом с заключенными находились несколько контролеров, в том числе и Кальченко.

В обеденный перерыв (строители обедали здесь же, на месте будущей насыпи), выбрав подходящий момент, Кальченко подошел к Ракете.

— Ну? — процедил Ракета, глядя куда-то вдаль.

— Принес, — ответил Кальченко. — В свертке…

— Брось сверток на землю и уходи, — все так же глядя вдаль, произнес Ракета.

Кальченко так и поступил. Он понимал, что деньги ни Ракета, ни его дружки в лагерь не понесут. При входе в зону всех заключенных обыскивают — как при этом можно доставить сверток в лагерь? Да и к чему? Деньги Ракете и дружкам понадобятся здесь, за пределами лагеря. А потому, скорее всего, заключенные припрячут пакет где-нибудь здесь, недалеко от строящейся насыпи. Ну, да это их дело. Главное, что они приняли от Кальченко сверток с деньгами. Значит, и от всего остального не откажутся.

Прошла неделя. До назначенного времени поджога поселка оставалась ровно неделя. Кальченко нервничал, и чем дальше, тем больше. Он то и дело посматривал в сторону Ракеты, но тот вел себя так, будто вовсе не замечал многозначительных взглядов Кальченко. Минуло еще три дня следующей недели — Ракета вел себя все так же.

В конце концов, Кальченко не выдержал и сам попытался завести разговор с Ракетой: дескать, что же ты медлишь, уже пора. До назначенного времени четыре дня!

— Остынь! — сквозь зубы произнес Ракета, не глядя на Кальченко. — Завтра и пойдем в поход. На трассе есть хорошая ложбинка. Нырнем в нее в обеденное время, и айда! Пока нас хватятся, мы уже будем далеко. Будь готов и ты. Жди нас в обед в той ложбинке. Без тебя не побежим.

— Понял, — сиплым голосом произнес Кальченко. — Буду!

В тот же вечер, после того как закончилась работа и строителей отвели в зону, Кальченко подошел к начальнику лагеря майору Торгованову.

— Тут такое дело, товарищ майор, — помявшись, сказал он. — В Хабаровск мне надо съездить. Всего на два дня. Срочно…

— А что такое? — спросил Торгованов. — С чего это тебя приспичило?

— По личным делам, — промямлил Кальченко. — Невеста у меня в Хабаровске. Пишет, что разлюбила… Съездить бы надо, поговорить…

— Ну, коль невеста, то, конечно, надо, — согласился простодушный Торгованов. — Съезди, поговори. Да и с женитьбой не откладывай. А то я думаю, что она и разлюбила-то тебя оттого, что ты не спешишь на ней жениться. Коль есть невеста, то надобно жениться. Когда думаешь отбыть?

— Завтра, — сказал Кальченко.

— Ну, завтра так завтра, — согласился начальник. — Разрешаю.

…Как Кальченко провел ночь, того он и сам не помнил. Впрочем, что тут помнить? В тревоге и смятении он ее провел. А еще он готовился. Для начала он подготовил гражданскую одежду — не в военной же форме шастать ему по тайге! Военная форма приметная. А вот в штатской одежде кто только не шастает!

Затем он достал из тайника обрез и внимательно его осмотрел. Обрез был в полной исправности, и обойма была полна. Правда, в ней было всего пять патронов, но в случае чего должно было хватить и этого. Конечно, лучше вообще ни в кого не стрелять и разойтись с Ракетой и его дружками чинно и мирно, но уж это как получится.

На следующий день Кальченко на строительство не пошел. Он заранее оделся в цивильную одежду, спрятал под одеждой обрез, там же приладил и сверток с деньгами и заранее, за несколько часов до условленного времени, окольными путями, стараясь, чтобы его никто не заметил, отправился к той самой ложбинке, о которой вчера толковал Ракета.

Добравшись до ложбинки, Кальченко оглянулся, но никого поблизости не заметил. Он пошарил у себя за пазухой, достал оттуда сверток с деньгами и сунул его в дупло дерева, росшего на краю ложбины. Отсюда он достанет деньги и отдаст их Ракете и его дружкам, когда дело будет сделано. Правда, для этого придется возвращаться из поселка, который Ракета и дружки сожгут, ну да что же из того? Возвращаться придется по-любому — поселок Светлый находится на том месте, где никаких дорог нет, дорога там только строится. Единственная дорога, которая ведет из поселка на Большую землю, проходит именно в этом месте, вдоль этой самой ложбинки, и значит, мимо дерева с дуплом, в котором лежат деньги. Так что тайник вполне надежный, его никак не минуешь.

Оглядевшись еще раз, Кальченко нырнул в ложбинку и затаился. Оставалось лишь дождаться, когда сюда явится Ракета с дружками. В какой-то миг Кальченко подумалось, что решившие сбежать заключенные не явятся. Может, побоятся, может, у них вдруг поменялись планы… И что тогда? А тогда остается одно: Кальченко придется самому поджигать поселок. Хочешь не хочешь, а придется.

Конечно, теоретически рассуждая, он мог этого и не делать. Сдался ему этот поселок. Он мог бы уволиться с работы и, имея на руках деньги, полученные от дяди Севы, и еще другие деньги, которые он скопил в результате своих коммерческих махинаций, продавая заключенным водку в десять раз больше ее цены, податься куда-нибудь подальше, на самый край земли. С деньгами отчего бы и не податься?

Но он понимал, что никуда он не подастся. Во-первых, никто его просто так не уволит — это он прекрасно знал. Будут уговаривать, грозить, изыскивать разные причины и предлоги, но не уволят, потому что в лагерях нехватка персонала. А оставить работу самостоятельно Кальченко не мог. Он был человеком военным, и такой поступок приравнивался бы к преступлению. Ну а где преступление, там и расплата за него. А во-вторых, Кальченко просто-напросто боялся дяди Севы. Он не знал, кто такой дядя Сева, не знал, для чего ему нужно поджечь поселок, не знал, откуда у него столько денег. Человек всегда опасается того, чего он не знает или не понимает. А вдруг этот дядя Сева настолько могущественный, что отыщет его в любом месте — даже на пресловутом краю земли? И уж тогда-то Кальченко несдобровать…

Нет уж, лучше не испытывать судьбу и выполнить просьбу дяди Севы. Лишь бы Ракета со своими дружками-подельниками не подвел, лишь бы они явились…

Они явились. Точнее сказать, вначале возник один из беглецов. Сунувшись в ложбину и увидев там Кальченко, он ухмыльнулся, приложил палец к губам и исчез. Через несколько минут он возник вновь, но уже не один, а вместе с Ракетой и несколькими своими дружками. Одеты все они были не в рабочие спецовки и не в зэковские робы, а в обычные одежду, в каких в поселке ходят почти все вольные. Где беглецы их раздобыли — того Кальченко не знал, да это было ему и неинтересно. Для него было главным то, что Ракета и его дружки прибыли.

— Привет! — дурашливым тоном сказал Ракета, обращаясь к Кальченко. — Вот и мы! Ты, я вижу, тоже здесь. Это правильно. Среди разбойничков все должно быть честно. Я правильно говорю?

— Правильно, — кивнул Кальченко.

— Ну а коль правильно, то покажи-ка нам, что у тебя таится под одеждой. Какие, так сказать, презенты ты там прячешь?

— Ничего я там не прячу, — сказал Кальченко, внутренне холодея.

Да и было отчего. Ведь если Ракета и его дружки отыщут под одеждой обрез, то что они подумают? Так что лучше ему самому, так сказать, добровольно показать обрез. Что он и сделал.

— Вот, — сказал он.

— Ого! — насмешливо произнес Ракета, взяв обрез. — Серьезная штука. Основательная. Да еще и с полным боекомплектом! — он клацнул затвором. — Молодец, прапорщик… Вот только имеется у меня один маленький вопросец. Для кого ты припас эту шикарную дуру? Не для нас ли?

— На всякий случай, — сказал Кальченко. — Дело-то опасное. Вот я и подумал…

— Правильно подумал, — одобрительно, но вместе с тем с иронией произнес Ракета. — Предусмотрительный ты человек, прапорщик. Но, видишь ли, я тоже предусмотрительный. Так что пускай эта красивая дура побудет у меня. И нам всем будет спокойнее, да и тебе тоже. Не возражаешь?

— Не возражаю, — сказал Кальченко. Ну а что еще он мог сказать в такой ситуации?

— Вот и молодец. Ну а, скажем, денег, которые ты нам обещал, при тебе нет?

— Нет, — ответил Кальченко.

— И где же они? А?

— Деньги получите, как сделаем дело, — сказал Кальченко. — Как мы и договаривались. Среди разбойников все должно быть честно. Ты сам говорил… — И Кальченко криво усмехнулся.

— Говорил, не отрицаю, — сказал Ракета и потянулся так, что у него хрустнули суставы. — Все так и будет. Подожжем тебе твой поселочек так, что любо-дорого будет посмотреть. Делов-то. А только деньги наперед. Всю сумму сполна. Тогда будет и дело.

— Но ведь мы договаривались… — упавшим голосом произнес Кальченко.

— А я передумал! — сказал Ракета. — Правильнее сказать, мы передумали сообща — я вместе с братвой. Имеется, знаешь ли, у нас насчет тебя сомнение. А вдруг ты после дела не пожелаешь с нами рассчитываться? Может такое случиться? Братва говорит — может. Потому что ты лагерный прапорщик, сторожевой пес, а значит, нет к тебе доверия. Ну так где деньги? При тебе, я так думаю, их нет — не такой ты дурак. Так где же они?

Говоря это, Ракета красноречиво и недвусмысленно перебрасывал с руки на руку обрез. И Кальченко понял: если он сейчас не отдаст им денег, Ракета его просто застрелит. Ну а что ему стоит?

— Здесь деньги, недалеко… — хриплым голосом произнес Кальченко.

— Ну, так неси их, — спокойно произнес Ракета.

Кальченко поднялся. Вместе с ним поднялись трое беглецов. Кальченко сделал несколько шагов к выходу из ложбины — трое беглецов сделали то же самое. Это, так сказать, был персональный конвой Кальченко. Конвой, без которого Кальченко, пока не отдаст денег, не сделает и шагу.

Выйдя из кустарника, густо обрамлявшего ложбину, Кальченко осмотрелся, никого поблизости не обнаружил, подошел к дереву с дуплом, сунул руку в дупло и достал оттуда сверток. Тотчас же к нему подскочил один из беглецов и вырвал у него сверток из рук. Два других беглеца подошли вплотную к Кальченко и несильно, но настойчиво толкнули его в спину — возвращайся, дескать, обратно в ложбину.

— Ты глянь, и вправду деньги! — с дурашливым удивлением произнес Ракета, разворачивая пакет. — Купюры! Все ли? Слышь, прапорщик, ты ничего не утаил? Не урвал от нашей скорбной доли куска для себя? Это ты можешь, потому как ты лагерный пес, и повадки у тебя соответствующие. Урвать, ущипнуть, втихаря проглотить… Ну, не обижайся! Это я так, шутки ради… А теперь присядь и замри, а я потолкую с братвой. Ну что, братва? Как поступим с нашими кровными купюрами?

Беглецы переглянулись между собой.

— Как и полагается, — сказал один из них. — Разделим поровну.

— А дальше? — спросил Ракета подчеркнуто безучастным тоном.

— А дальше вперед на запад, — сказал другой беглец. — Как можно дальше от этих мест. А то ведь станут искать…

— А как же дело? — спросил Ракета тем же самым тоном.

— А что дело? — сказал третий беглец. — Дело… Для чего нам оно нужно, это дело? Тем более дело-то нехорошее. Не воровское. Поджог… А оно нам надо? Деньги-то у нас на руках.

— Но ведь мы обещали, — тон у Ракеты был прежним. — Как же так? Обещать, взять деньги и не выполнить… Не по-нашему это. Не по понятиям.

— А при чем здесь понятия? — удивленно спросил беглец. — Кому мы давали обещание? Разве мы что-то обещали таким же бродягам, как мы сами? Что-то я такого не припоминаю… Мы обещали вот ему, — он указал на Кальченко. — Лагерному псу! А пса и обмануть не грех. Для бродяг обмануть пса — это заслуга. Или я в чем-то не прав? Ну, так пускай мне кто-то обоснует, если я не прав!

— Прав, прав, — примирительно произнес Ракета. — Тут и обосновывать нечего. А только… Вот что я мыслю, братва. Да не галдите вы, как вороны! Мы в бегах, если кто-то еще не понял. Вот что я мыслю… Поселок… Спрашивается, что это за поселок?

— Ну, поселок… — неуверенно произнес кто-то. — Как и все прочие поселки… Да ты куда клонишь, Ракета? Ты уж нам объясни…

— А вот куда я клоню, — после молчания сказал Ракета. — Это не просто поселок. Это частица советской власти. Так или не так?

— Ну, так… — ответил кто-то из беглецов. — И что с того?

— А вот что, — сказал Ракета. — Мне советская власть не нравится! Что, кроме тюрем и лагерей, она мне дала? И не даст она мне ничего, потому что ничего другого для меня у нее нет! И вам она тоже ничего, кроме нар и цугундера, тоже не даст! Так мы все и загнемся — на нарах да в цугундере! Я правильно говорю?

— Ну, так… — согласились сразу несколько человек.

— А коль оно так, то отчего бы и нам в ответ не куснуть советскую власть? — сказал Ракета. — С ног мы ее, конечно, не свалим, но хороший пинок дадим за милую душу! Подожжем поселок! То-то будет шухеру, то-то страданий!

— И что это тебе даст? — спросил кто-то из беглецов.

— Душевное успокоение, — ухмыльнулся Ракета. — Это, так сказать, будет отмщение — слыхали такое слово? Разве это не по-нашему, не по-воровски — мстить за причиненные обиды? Вот мы и отомстим.

Такого поворота в разговоре никто из беглецов, похоже, не ожидал. В ложбине послышался приглушенный ропот. Удивился даже Кальченко — он также не ожидал ничего подобного.

— Тихо, братва, тихо! — поднял руку Ракета. — Вот что я предлагаю. Подожжем поселок, разделим по-честному деньги и — кто куда. Хоть вместе, хоть порознь — дело хозяйское. У кого-то будут возражения?

— А почему бы не поделить деньги прямо сейчас? — спросил кто-то.

— А потому, что в этом случае большинство из вас не захотят поджигать поселок, — сказал Ракета. — А для меня это дело принципа. Уж очень я не люблю советскую власть!

Среди беглецов опять послышался ропот.

— А может, кто-нибудь желает взять у меня свою долю насильно? — опять усмехнулся Ракета, и на этот раз его усмешка больше походила на волчий оскал, чем на человеческую усмешку. — Ну, так попробуйте. Я не против.

И он перебросил из руки в руку обрез. И даже выразительно щелкнул затвором. Никто из беглецов не стал даже приближаться к Ракете.

— Ну, вот и договорились, — волчий оскал с лица Ракеты исчез. — Значит, берем ноги в руки и айда на восток. Пока нас не хватились. Прапорщик нам покажет, где тот поселок. Ты ведь знаешь, где он находится? — он глянул на Кальченко.

— Знаю, — сказал Кальченко. — Смотрел по карте.

— Имеется у меня еще один резон, — сказал Ракета, поднимаясь. — В какой стороне находится этот поселочек?

— Пятьдесят километров к востоку, — сказал Кальченко.

— Два дня пути, — проговорил Ракета. — Точнее сказать, две ночи пути. В темноте да по тайге — раньше не управимся. Да оно и ладно — времени у нас хватает. Я вот о чем хотел сказать. Отправиться на восток — это хорошо, потому что искать нас будут в западном направлении. Именно в ту сторону ведет дорога на Большую землю. А вот в сторону востока никаких дорог пока нет. Значит, и искать нас в той стороне никто не станет. Кто может помыслить, что мы подались на восток? Так что пускай поищут… А уж когда мы подожжем поселок, то и вовсе всем будет не до нас. Под шумок мы успеем далеконько ускакать… Вот такой мой резон. Возражения имеются?

Возражений не последовало. Наверно, у кого-то они и имелись, но возражать было опасно. Во-первых, все знали, что Ракета не терпел никаких возражений, а во-вторых, у него в руках был обрез. Попробуй возрази при таких аргументах…

Среди десяти заключенных-беглецов был один беглец по прозвищу Стриж. Преступная специальность у него была вор-форточник. Срок отсидки был восемь лет, причем срок этот только-только начался, так что топтать зону ему было еще долго. А томиться в неволе Стриж не хотел, натура у него была свободолюбивая, а устремления — как у той птицы, по названию которой была у него кличка. Нынешняя отсидка у него была третья по счету, так что выйти раньше срока он не надеялся. Какая может быть амнистия вору с третьим сроком заключения?

Когда по лагерю стали гулять слухи о том, что вот-де где-то за лагерными стенами затевается грандиозное строительство железнодорожной магистрали и те из заключенных, которые будут участвовать в строительстве, могут рассчитывать на амнистию, Стриж воспрянул духом. А почему бы и не поучаствовать? Зазорного здесь ничего нет, еще, говорят, и денег подзаработаешь, а в обмен — амнистия!

Но очень скоро его энтузиазм угас, и причиной тому был авторитетный вор Ракета. Вернее сказать, слова, сказанные Ракетой в одной из вечерних бесед.

— Амнистия! — скептически произнес Ракета. — Ишь ты, раскатал губу! Ты, Стриж, в доме родном вот уже по третьему разу, а мыслишь, как первоход! Обманет тебя власть с амнистией, вот увидишь. Зря только горб наживешь на той великой стройке! А вот ты лучше послушай, что я тебе скажу.

То, что Ракета сказал, Стрижу неожиданно понравилось. Записаться в строительную бригаду и дать деру — что может быть заманчивее? А главное, и трудов-то почти никаких! Ведь что такое зэковская строительная бригада? Это бесконвойники! А уж сбежать, когда рядом с тобой нет конвоя — что может быть проще? Тем более Ракета обмолвился, что побег этот будет не с пустыми руками, а с приличными деньгами в кармане. Ну а с ними-то легко можно убежать хоть на край света! Прикупить липовые документы и отлично зажить! Да, заманчиво…

— Ну, так как? — спросил Ракета. — Прибивайся к какому-нибудь берегу. А то ведь желающих много. Не ты, так кто-то другой вместо тебя. Решайся, дело верное!

И Стриж решился. И вот сейчас он, а также Ракета и еще восемь заключенных не просто сами по себе заключенные, а бегунки. А бегункам, как известно, назад дороги нет. Потому что обратная дорога — это дополнительный срок. А значит, только вперед и как можно дальше.

Так-то оно так, да вот только Стрижу с самого начала не легла на душу идея с поджогом поселка. С какой стати он должен поджигать тот поселок? Да еще вместе с людьми, которые ему не сделали ничего плохого. Если Ракете так надо, пускай он и поджигает. А он не душегуб. И потому он не станет поджигать поселок.

Да, но как ему избежать этого страшного дела? Уговорить Ракету? Ну да, его уговоришь… Он человек горячий и самоуверенный. Еще, глядишь, и выстрелит в тебя из обреза, если ты начнешь слишком громко протестовать… Поговорить с другими беглецами и устроить бунт? Мы, дескать, не каратели и не фашисты, чтобы жечь безвинных людей, мы, мол, всего только воры, на руках которых нет напрасной крови? Тоже не выход — хотя бы потому, что Стриж своих компаньонов по побегу, считай, совсем не знает и не уверен, поддержат ли они его или нет. Хорошо, если поддержат, а если нет? И что тогда? А тогда Стрижу верная смерть. Убьют. Во время побега всегда избавляются от тех, кто идет супротив общего мнения. У тех, кто в бегах, свои законы.

Так что же делать? Остается лишь одно — действовать втихую. То есть никому ничего не говоря. Это в теории. А в смысле практики — отбиться по дороге от всей компании и пойти своей дорогой. Одному. Да вот только далеко ли ты уйдешь по той дороге в одиночку? По тайге, по бездорожью, без денег? Ведь денег Ракета пока никому не дал. Сказал, что даст потом, когда будет сделано дело. То есть когда беглецы всей компанией подожгут поселок. А может, не даст денег и тогда. Хитрый он, этот Ракета, себе на уме, а таким верить нельзя. Но даже и не это главное. Главное — это поселок. Живые люди в том поселке, которые не сделали Стрижу ничего плохого. Они не причинили ему никакого вреда, а он должен их поджечь. Это неправильно, так быть не должно. Как потом ему жить — с таким-то грехом на душе? Уж лучше домотать срок до конца, лучше получить к сроку прибавку, чем податься в бега. В бега через смерть… И ладно бы это была чья-нибудь другая смерть, к примеру, конвоиров. Такая смерть укладывалась в миропонимание Стрижа. Ты пытаешься сбежать, конвоир хочет тебя догнать, ты в него стреляешь… Здесь все просто и понятно, это вполне укладывалось в голове и душе Стрижа. А вот поджог поселка не укладывался никоим образом.

Итак, он не станет жечь поселок. Он к нему даже не пойдет. И вообще ни в какие бега не подастся. Он вернется в лагерь. И скажет там, в лагере: так, мол, и так, спасайте поселок Светлый. И людей в том поселке тоже спасайте. Потому что им грозить погибель. То есть получается, что он выдаст своих подельников-беглецов. И того прапорщика, который пойдет с ними, тоже выдаст. Ну и пусть. Зато он спасет тем самым ни в чем не повинных людей. И может, свою воровскую душу тоже спасет. Хотя бы отчасти. И вообще такой его поступок не может считаться каким-то нехорошим делом. Потому что нельзя убивать безвинных людей. Может, это Ракета считает, что ему можно, а вот он, Стриж, так не считает. Убийство безвинных не отвечает никаким воровским понятиям. Вор он все же, не каратель. И с помощью этого довода Стриж оправдается перед любым воровским судом. А уж перед своей совестью — в первую очередь.

Здесь главное — половчее отстать от общей группы. Незаметно отстать так, чтобы никто и внимания до поры до времени не обратил, что тебя вместе со всеми нет. Как это лучше сделать? Да вот так и сделать — ночью. Ночь, она все укроет: и тебя самого, и твои следы, она сделает неслышными твои шаги и твое дыхание. Главное — ее дождаться.

— Значит, делаем так, — распорядился Ракета. — Сейчас ползком и на четвереньках передвигаемся по этой ложбинке в сторону тайги. Достигнем тайги, а там уж в полный рост и бегом. Как можно дальше, пока нас не хватились. Прапорщик идет с нами. Братва, приглядываем за прапором, чтобы он не отбился от коллектива! Ну, пошли!

До тайги добрались без происшествий. И дальше все пошло так же гладко. Бежали, шли ускоренным шагом, шли медленным шагом, опять бежали, делали короткие привалы, пили воду из ручьев и бежали дальше… К вечеру добрались до какого-то небольшого покосившегося строения, притаившегося в чаще.

— Ты глянь, хата! — выдохнул кто-то из беглецов.

— Ша! — сказал Ракета. — Всем затаиться! Там, где хата, там должны быть и люди… Слышь, прапорщик, ты не знаешь, что это за хатка?

— Наверно, заимка, — предположил Кальченко. — В здешних местах их много. Потому что охотничьи здесь места…

Ракета снарядил двоих беглецов в разведку. Разведчики вскоре вернулись и доложили: хата как хата, дверь не заперта, вокруг никого, внутри — тоже. Огня в хате также не наблюдается, посторонних звуков не слыхать.

— Точно, заимка, — сказал Кальченко.

— Пошли, — дал команду Ракета. — Если что, в ней и передохнем. И как окончательно стемнеет, пойдем дальше.

Внутри заимка оказалась вполне обустроенной. Грубо сколоченный стол, скамейки вдоль стен, очаг, а главное — запас продуктов: сухари, консервы, сахар, чай.

— Вона! — радостно произнес кто-то из беглецов. — Прямо-таки продуктовый склад! Эх, припоминаю — подломил я однажды настоящий продуктовый склад! И чего там только не было!..

— Ша! — прикрикнул Ракета. — Значит, так. Подкрепляемся харчами, остальное забираем с собой. Пригодится. Ждем ночи и двигаем дальше. Слышь, прапорщик, ты в точности знаешь, где находится тот поселок?

— Вроде знаю… — не слишком уверенно произнес Кальченко.

— Ну, гляди…

— Не приведи только нас обратно в лагерь! — хохотнул кто-то из беглецов. — А то ведь кто тебя знает?..

Огня не зажигали. Беглецы, подкрепившись найденными в заимке харчами, отдыхали, сидя кто на скамьях, кто на полу. Лишь изредка кто-нибудь из них на короткое время выходил из заимки, но почти сразу же возвращался. Не считая, конечно, часовых, которых выставил предусмотрительный Ракета. Часовых было двое, они расположились снаружи: один — по одну сторону от заимки, другой — по другую. Одним из часовых был Стриж. Он специально напросился на пост. С поста проще было уйти обратно в лагерь. Идти к поселку Стриж по-прежнему не намеревался.

Здесь было главным выбрать подходящий момент. То есть чтобы Стрижа загодя не хватился кто-нибудь из других бегунков. Если хватятся потом — ничего страшного не случится. Никто за ним не кинется в погоню, это уж точно. Пропал кто-то из беглецов, и ладно. Во время побега главное спасти самого себя.

Стриж дождался момента, когда в заимке раздались приглушенные голоса и замельтешили смутные тени. Это означало, что Ракета дал команду приготовиться к дальнейшему путешествию по ночной тайге. Медлить было нельзя. Ракета приказал взять поклажу и отправиться в путь. С поста вернулся лишь один часовой.

— А где другой? — спросил Ракета.

— Не знаю, — растерянно произнес тот, кто созывал их свистом. — Обо что-то споткнулся… Сейчас явится…

Но, конечно, Стриж не появился.

— Выйди и свистни еще раз! — велел Ракета. — Может, он не слышал…

Свистун вышел и вскоре вернулся.

— Никто не отзывается, — сказал он с растерянным удивлением. — Я уж и свистел, и вокруг хаты обошел… Никого!

— И куда же он подевался? — задал кто-то бессмысленный вопрос.

— Всем еще раз обойти вокруг хаты! — приказал Ракета. — Все осмотреть! Живо!

Но и такие поиски также ничего не дали.

— Так! — жестко произнес Ракета и задумался. Думы у него были тревожные и злые. Он прекрасно понимал, что просто так, ни с того ни с сего часовой пропасть не мог. Не медведь же его задрал в самом деле! А коль оно так, то, следовательно, он ушел сам. Вот только куда и зачем? Ответы на оба этих вопроса были очень важными, но не было на них ответов. Вернее сказать, они были, но их было множество, и попробуй-ка выбери среди них правильные. А знать бы надо, потому что уход часового может таить в себе опасность для Ракеты и всей компании беглецов. А вдруг этот пропавший часовой решил соскочить, то есть отказался от побега? И беда не в том, что отказался, а в том — по какой причине. Тот, кто отказался, тот опасен. Он и донести может…

Искать в ночной тайге беглеца было делом нереальным. Кто знает, в какую сторону он мог податься? Или в каком лежбище затаился? Да и не для поисков заключенные собрались в заимке. Они беглецы, их самих, должно быть, сейчас ищут.

— Кого нет? — спросил Ракета.

— Кажись, Стрижа, — ответил кто-то. — Точно, его. Неужто соскочил? Вот сука…

— Берем поклажу, покидаем хату и ходу! — скомандовал Ракета. — Прапор, ты указываешь нам дорогу. Но гляди, если и ты попытаешься соскочить!..

Беглецы мигом расхватали поклажу и один за другим вышли из хижины. Кальченко повел их прямо на восток, к поселку Светлый…

…Стриж знал, что никто за ним по ночной тайге не погонится. Можно было и не торопиться, но он все равно спешил вернуться в лагерь и сказать там: «Так, мол, и так, спасайте поселок Светлый, через две ночи его должны поджечь». И выложить все доводы, чтобы ему поверили. А уж дальше будь что будет… Главное, побыстрее добраться до лагеря. Главное, успеть.

Однако спешка сыграла с ним очень неприятную штуку. Он заблудился в ночной тайге. Вместо того чтобы идти прямо на запад, где находился лагерь, он свернул на юг. Небо было беззвездным, и ориентироваться по звездам Стриж не мог. Да и не умел он ориентироваться по звездам, хотя бы они и были на небе. Поэтому он шел и шел на юг, оступаясь, запинаясь о коряги и камни, проваливаясь в какие-то ямы с водой, и уходил от лагеря все дальше и дальше…

Если ты спецназовец КГБ, то о многих обычных и привычных любому человеку вещах и понятиях можешь забыть. Потому что почти не бывает в твоей хлопотной жизни этих самых вещей и понятий. Например, полноценного отпуска. Даже если ты в отпуске, то все равно должен быть готовым в любую минуту и в любое время суток о нем забыть и мчаться, образно выражаясь, на зов боевой трубы. То есть приступить к выполнению очередного задания, которое, конечно же, очень важно и при этом не терпит отлагательств. Ну а что поделать, на то ты и спецназовец КГБ.

Именно так все и случилось со спецгруппой спецназа, возглавляемой майором Вячеславом Богдановым. Он сам, а также его подчиненные майор Александр Дубко, капитан Федор Соловей и прапорщик Геннадий Рябов пребывали в отпуске. Они отдыхали в санатории. Причем все вместе, вместе с женами, и не где-нибудь, а в солнечном Крыму. Что же касается еще одного члена спецгруппы — старшего прапорщика Степана Терко, то он ни в каком отпуске не находился, а лежал в столичном госпитале, где лечил старые боевые раны, которые прежде ему было вылечить недосуг.

И вот тут-то, в это самое время, после целой недели блаженного ничегонеделания ранним утром в номере Богданова раздался телефонный звонок. По опыту Богданов знал, что коль звонят ранним утром, то сразу же вслед за звонком вся его последующая жизнь изменится самым мгновенным и решительным образом. Утренний звонок, где бы Богданов ни находился, всегда был сигналом к немедленному действию. Так было всегда, так случилось и в этот раз.

— Богданов слушает, — сказал Богданов в трубку. — Что? Понятно. Будем… Увы, — это слово было адресовано исключительно жене. А больше и говорить ничего было не надо. Если ты жена спецназовца, то ты всегда поймешь своего мужа даже по произнесенному им междометию.

Примерно те же самые междометия сказали своим женам Дубко и Рябов. Что касается Соловья, то ему и объясняться было не с кем, так как он не был женат.

Отбыть срочным образом из Крыма в Москву, да еще в разгар курортного сезона — проблема, по сути, неразрешимая. Но не для спецназовцев. Спустя три часа после утреннего звонка Богданову он сам, а также Дубко, Соловей и Рябов уже были в симферопольском аэропорту, и более того, сидели в самолете, который выруливал на взлетную полосу, готовясь вылететь в Москву. Ну а спустя два с половиной часа они уже были в Москве.

А еще спустя час Рябов по поручению Богданова беседовал в больничном холле со Степаном Терко.

— Будем считать, что курс лечения ты прошел полностью, — говорил Рябов Степану. — В ускоренном темпе, как и полагается настоящему спецназовцу. Собирай манатки — и поехали. Кажется, намечается дело.

— Что за дело — известно? — поинтересовался Терко.

— Пока нет, — ответил Рябов. — Да и какая разница? В любом случае это будет увлекательная и веселая прогулка в каком-нибудь живописном месте. Как обычно.

— Ну, это понятно, — усмехнулся Терко.

— А если понятно, то зачем спрашиваешь? Собирайся. Да не забудь трогательно и нежно попрощаться с врачами. Все-таки они тебя лечили: ставили уколы, припарки, клизмы…

Лечащий врач категорически отказался отпускать Степана.

— И что с того, что вы спецназовец? — резонно возразил он. — Мне это без разницы. Здесь госпиталь, лечебное учреждение. А в нем нет никаких спецназовцев и тому подобных таинственных личностей. Будь вы хоть английская королева, мне без разницы. Для меня вы обыкновенный больной, который нуждается в лечении. И курс вашего лечения, между прочим, еще не окончен.

Пришлось Степану вступить в беседу с главным врачом госпиталя.

— Ну, что с вами делать? — развел руками главврач, выслушав просьбу и доводы Степана. — Все равно ведь поступите по-своему! Так что отправляйтесь совершать свои подвиги. Но с условием. Как только ваши подвиги закончатся, вы вернетесь к нам долечиваться. Подвиги подвигами, а здоровье главнее.

— Совершенно с вами согласен! — сказал на это Терко. — Обязательно вернусь — обещаю!

— Ну-ну, — с сомнением произнес главврач.

— Нет, точно! — заверил Степан. — Есть у меня что-то вроде предчувствия, что вернусь. Вы верите в предчувствия?

— Верю, — сказал главврач.

— Тогда до скорого свидания!

Главврач и Терко пожали друг другу руки, и с тем Степан отбыл из госпиталя.

— Итак, вся компания в сборе? — полковник Акулинин оглядел по очереди Богданова, Дубко, Соловья, Рябова и Терко.

— Вся, — коротко ответил Богданов.

— Вся, да не вся, — с загадочными нотками в голосе возразил полковник Акулинин. — Впрочем, об этом потом. А пока познакомьтесь, — и он указал на сидевшего чуть в стороне незнакомого мужчину в штатской одежде. — Это подполковник Ткачишин. Оттуда, — Акулинин указал пальцем вверх. — Он введет вас в курс дела.

— А дело такое, — без всяких предисловий произнес подполковник Ткачишин. — Что такое БАМ, вам всем, разумеется, известно.

— Так точно, — за всех ответил Богданов.

— Скажите конкретнее, — потребовал подполковник Ткачишин и указал на Терко.

— Это железнодорожная магистраль, — старательно, будто ученик у доски, — ответил Терко. — Точнее сказать, никакой магистрали еще нет, она только строится. Ударными темпами. Комсомольско-молодежная стройка! И вот когда ее построят, БАМ будет иметь огромное значение. И в экономическом плане, и в социальном, и в военном. В военном в первую очередь. Потому что рядом Китай, а с ним у нас не очень хорошие отношения.

— Все правильно, — сказал подполковник Ткачишин. — И экономическое значение, и социальное, и военное… Ну а коль оно так, то нетрудно догадаться, что наши враги проявляют к этой стройке повышенное внимание и всячески стараются нам навредить. Вот об этом я и хочу поговорить с вами подробнее. Однако чтобы не говорить одного и того же дважды… — Ткачишин не договорил и выразительно посмотрел на Акулинина.

— Один момент, — сказал Акулинин.

Он вышел и через минуту вернулся не один, а с двумя незнакомыми молодыми мужчинами. У обоих мужчин был ярко выраженный монголоидный тип лица.

— Прошу познакомиться, — обратился Акулинин к спецназовцам. — Вот лейтенант Прохор Эльчин, а это прапорщик Серафим Чудояков. Оба они ваши коллеги. То есть такие же спецназовцы, как и вы сами. Мы решили их также включить в состав вашей группы. Для чего — это вам станет понятно чуть позже. Продолжайте, товарищ подполковник.

— Так вот, — продолжил подполковник Ткачишин. — Враги всячески стараются нам навредить. Даже, если удастся, сорвать строительство магистрали. Ну, или если не сорвать, то приостановить на долгое время. По нашим сведениям, они засылают на магистраль своих агентов. Или пытаются завербовать их среди жителей, строителей, военных… Часть вражеской агентуры нам удалось выявить, но, к сожалению, не все так просто. По нашим данным, на трассе действуют и невыявленные вражеские агенты. Кто-то из них активен, другие пребывают, так сказать, в спящем состоянии. Разумеется, рано или поздно они начнут действовать и натворят немало бед…

Подполковник встал, в задумчивости прошелся взад-вперед, постоял, посмотрел в окно и продолжил:

— Впрочем, об агентуре я говорю в порядке общего ознакомления. Чтобы вы были в курсе. А вот конкретно я хочу сказать вот о чем. В последнее время враги замышляют новые акции. По нашим данным, они подготовили специальную диверсионную группу и перебросили ее на БАМ.

Подполковник умолк. Спецназовцы переглянулись между собой. Кажется, им становилось понятно, какое задание их ожидает. Они поедут на БАМ, чтобы ликвидировать там вражескую диверсионную группу. Так-то оно так, однако же у спецназовцев имелись уточняющие вопросы. Кажется, подполковник Ткачишин для того и умолк, чтобы спецназовцы могли задать свои вопросы.

— Что конкретно известно о диверсантах? — спросил Богданов. — В частности, точно ли они уже на БАМе?

— Скорее всего, да, — не сразу ответил Ткачишин. — Скажем так: вероятность того, что они на БАМе — восемьдесят процентов.

— Немало… — в раздумье проговорил Дубко. — Но все же — почему не сто процентов?

— Формирование и заброска группы — все это проводилось под строжайшим секретом, — сказал Ткачишин. — Ну а где строжайшие секреты, там и процентная вероятность.

— Что еще известно о них? — спросил Богданов.

— Они не какие-нибудь любители, а профессионалы, — ответил подполковник. — Это понятно — дилетантов на такое дело не пошлют. Это первое. Второе, они прибыли или прибудут в самое ближайшее время на магистраль под легендой…

— Ну, это понятно, — кивнул Дубко. — Не в открытую же им прибывать.

— Могу даже предположить, какова именно их легенда, — сказал Соловей. — Скорее всего, они прибудут под видом строительного отряда. Из какой-нибудь социалистической страны… А что? Самый простой и самый надежный способ! Сейчас, насколько мне известно, оттуда прибывает много строительных отрядов. Ну, значит, и они тоже…

— Именно так и есть, — кивнул подполковник Ткачишин. — Скорее всего, под видом стройотряда.

— Остается только выяснить, под видом какого именно стройотряда эти красавцы прибудут или, может, уже прибыли на БАМ, — сказал Терко. — Думается, это не так и сложно. Какие страны присылают на трассу своих строителей?

— Я где-то читал, что в основном Венгрия, Болгария и Монголия, — сказал Соловей.

— Ну, Монголию можно отставить в сторону, — сказал Терко.

— Это почему же? — не понял Богданов.

— Далековато она от Запада, вот почему, — сказал Терко. — Хлопотно будет господам западным разведчикам. Пока туда доберешься, пока оттуда вернешься… Так и засветиться недолго. К тому же монголы — это монголы. Характер у них не такой, чтобы что-то взрывать, ломать и крушить. Конечно, и среди них можно найти всяких гадов, но это же для начала их надо найти! Нет, не годятся монголы для такого дела!

— Ну, это как сказать! — не согласился Рябов. — Ведь запросто можно вместо монголов набрать каких-нибудь других личностей с монгольскими физиономиями! Скажем, тех же китайцев…

— Нельзя, — неожиданно отозвался один из недавно представленных спецназовцев. Кажется, это был Серафим Чудояков. — Никак нельзя!

— Это почему же? — удивленно спросил Рябов.

— Потому что монгол не похож на китайца! — пояснил Чудояков. — А оба они не похожи на японца или, скажем, на меня. Или на него, — он указал на своего товарища Прохора Эльчина. — Никак мы друг на друга не похожи! Здесь у нас каждый отличит монгола от китайца! А потому не станут диверсанты так рисковать. Они профессионалы, как тут уже говорилось.

— Вот оно как! — почесал в затылке Рябов. — Я как-то на эту тему не задумывался… Ты вот что, братишка! — он глянул на Чудоякова. — Ты как-нибудь научи меня отличать китайца от монгола, а монгола, скажем, от тебя. Пригодится.

— Обязательно научу, — улыбнулся Чудояков.

— Итак, монголов отставляем в сторону, — продолжил свою мысль Терко. — Сосредоточимся на болгарах и венграх.

— Скорее всего, — вмешался в разговор Ткачишин, — это будут болгары. Из эмигрантов и разных прочих… — подполковник скривился и махнул рукой. — Есть у нас основание так предполагать.

— С вероятностью в восемьдесят процентов, — дополнил Богданов, и в этих словах не было ни малейшего намека на шутку или иронию.

— Примерно так и есть, — согласился Ткачишин.

— Итак, диверсанты под видом болгарского стройотряда… — задумчиво произнес Богданов. — Сколько стройотрядов из Болгарии прибыло на БАМ — скажем, в течение последнего месяца?

— Три, — ответил Ткачишин.

— Три, — повторил Богданов.

— Ну, это ни о чем еще не говорит, — сказал Дубко. — Потому что не факт, что один из этих отрядов состоит из диверсантов. Может, они еще и вовсе не прибыли, а только собираются.

— Может, и собираются, — согласился Богданов. — И это было бы хорошо, если бы они только собирались. Намного хуже, если они уже там. Что известно об их задании? — Богданов глянул на Ткачишина.

— Не так и много, — вздохнул подполковник. — Впрочем, имеются предположения, что они намерены вывести из строя какой-то важный объект. Очень важный объект, который нанесет всему строительству немалый урон. К тому же диверсия вызовет и огромный общественный резонанс — без этого никак. Видимо, у них расчет и на это тоже.

— Ну, это уж как водится, — согласился Богданов. — Вопрос только в том, что это за объект. Думается, таких объектов на магистрали немало. Мосты, тоннели, вокзалы… Да мало ли что еще?

— Немало, — согласился Ткачишин. — В том-то наша радость, и в том-то наша беда, как поется в песне. Поди угадай, какой именно объект они решили вывести из строя! А может, сразу несколько объектов — как знать? Сведений-то у нас на этот счет почти никаких. Имеются лишь предположения и логические обоснования.

— Ну и это немало, — сказал Дубко. — Логика в нашем деле многого стоит! И что же это за предположения?

— Не так давно на БАМе завершено строительство одного очень значимого объекта, — сказал Ткачишин. — Это мост через реку Витим. Важен он и сам по себе, но важно также и то, как его строили. Тяжело его строили, с огромными трудностями. Больше десяти лет его строили! Там, говорят, очень сложный ландшафт. Горы, болота, кажется, даже вечная мерзлота… Никто не верил, что мост можно построить. А его построили! Не так давно об этом писали в газетах. Таких мостов больше нет нигде в мире! И вот представьте, что случится, если этот мост взорвут…

— Витим, — в раздумье проговорил Богданов.

— Кстати, что означает это название? — спросил Терко то ли у Эльчина, то ли у Чудоякова.

— Болотная трава, — ответил Эльчин. — Много болотной травы.

— Что, ее там и вправду так много? — спросил Терко.

— Да, много, — ответил Эльчин. — И травы, и камней, и коряг. И бурное течение. И холодно. Я знаю — я оттуда родом.

— Ну, теперь понятно, почему вас прикомандировали к нам! — усмехнулся Терко. — Чтобы мы не заблудились и не потонули в том Витиме! Я прав? — и Степан с улыбкой посмотрел на полковника Акулинина.

— В общем, так и есть, — подтвердил полковник.

— Вы нам сказали все, что хотели? — Богданов взглянул на Ткачишина.

— В целом, да, — кивнул Ткачишин.

— Хорошо, — сказал Богданов и на этот раз посмотрел на полковника Акулинина. — Итак, наше задание…

— Немедленно прибыть на БАМ, найти там вражескую диверсионную группу и обезвредить ее. Само собой, до того, как она совершит свое черное дело. Вы, конечно, понимаете, что войсковую операцию мы устраивать не можем. В этом нет никакого смысла, да и нежелательный резонанс может быть… Поэтому посылаем вас. Это приказ Родины, — сказал полков-ник.

Помолчали, каждый думая о своем. Молчание, впрочем, длилось недолго.

— Теперь мы с подполковником слушаем ваши конкретные вопросы и предложения, — сказал Акулинин.

Вопросы и предложения, конечно же, последовали.

— Как мы доберемся до места? — спросил Богданов.

— До Иркутска на самолете, — ответил Акулинин. — Ну а оттуда до места — на вертолете. Обо всем уже договорено.

— И какой это будет самолет? — спросил Терко.

— Разумеется, транспортный военный, — ответил полковник. — Кто же вас пропустит на гражданский самолет с оружием и прочим вашим снаряжением?

— С этим понятно, — сказал Богданов. — Под какой легендой мы будем действовать?

— Я думаю, — отозвался подполковник Ткачишин, — что лучше всего под видом инспекции из Москвы. Сейчас там множество всяких комиссий и инспекций, так что одной больше — одной меньше, никто и не заметит. К тому же такая легенда позволит вам беспрепятственно передвигаться по всей трассе и узнавать все, что необходимо для выявления группы диверсантов. Если вы согласны с такой легендой, то соответствующие документы будут готовы через час.

— Легенда подходящая, — сказал Богданов. — Но все же что именно мы будем инспектировать? Специалистов-железнодорожников среди нас нет, так что запросто можем проколоться. Ляпнем что-нибудь невпопад — и готово дело. А это нежелательно. Лучше, если никто не будет знать, кто мы такие. Так и для дела будет лучше, да и нам спокойнее.

— Продуман и этот вопрос, — сказал на этот раз полковник Акулинин. — Поедете проверять, насколько бдительно охраняются всякие важные объекты. Уж тут-то вы сможете выдать какую-нибудь ценную рекомендацию!

— Тут — сможем, — скупо улыбнулся Богданов.

— Когда думаете отбывать? — спросил Ткачишин.

— Через два часа мы будем готовы, — ответил Богданов.

Как и было сказано, через два часа группа спецназа КГБ была готова к вылету. Еще сорок минут понадобилось на то, чтобы добраться до аэродрома. А еще через двадцать минут Богданов со своими подчиненными уже летел на военно-транспортном самолете из Москвы в Иркутск.

Пока летели, знакомились с двумя новичками группы — Прохором Эльчиным и Серафимом Чудояковым. Оказалось, что Эльчин лишь недавно определился в спецназовцы, а вот Чудояков — боец опытный и, что называется, обстрелянный, его спецназовский стаж насчитывает более десяти лет.

В пути определились, как следует себя вести, прибыв на место.

— Значит, так, — втолковывал подчиненным Богданов. — Никто не должен знать, кто мы на самом деле такие. Мы — комиссия из Москвы. Проверяем, как охраняются стратегически важные объекты на магистрали. В первую очередь обращаем внимание на мост через Витим. Опять-таки в первую очередь прикидываем, как нам выйти на след диверсионной группы. Выходим на ее след, а дальше действуем по обстоятельствам.

— Информации у нас маловато о диверсантах, — недовольно произнес Дубко. — Можно сказать, что ее и вовсе нет.

— Ну, не так уж и маловато, — не согласился Богданов. — Во-первых, нам известно, какой именно объект диверсанты предполагают уничтожить. Во-вторых, мы знаем, под какой личиной должны скрываться диверсанты. По всей вероятности, под видом строителей, приехавших из Болгарии. Думаю, не так и много болгар работает на магистрали. Стало быть, круг подозреваемых не слишком широк. — Богданов помолчал, подумал и продолжил: — Но на самом деле он еще уже. Гораздо уже. Вот что я думаю. Допустим, некто решил взорвать мост. И что из этого следует? Давайте будем размышлять логически.

— А следует из этого то, что этот самый некто должен обосноваться как можно ближе к объекту, — продолжил мысль Богданова Степан Терко. — Не за тысячу километров и даже не за сто, а где-то совсем рядом. Чтобы в нужное время можно было как можно скорее подобраться к объекту.

— К тому же, — добавил Дубко, — прежде чем взорвать объект, на нем предварительно проводят разведку. А бегать в разведку за тысячу километров, ну, это вряд ли целесообразно. И это второе доказательство, что диверсанты должны обосноваться где-то поблизости от моста.

— Не думаю, что все сплошь болгары, приехавшие на БАМ, трудятся рядом с мостом, — добавил Рябов. — Скорее всего, их отряды разбросаны по всей магистрали. А неподалеку от моста трудится или делает вид, что трудится, какой-нибудь один болгарский отряд. Ну, или, в крайнем случае, два. Не больше. Вот среди них и следует искать диверсантов.

— Вопрос в том, каково их количество, — сказал до сих пор молчавший Федор Соловей. — Хотя, думается, не так и много. Мы знаем, что диверсионные группы обычно не слишком большие. Пять, десять, от силы пятнадцать человек. Такова специфика действий диверсантов. Для верности возьмем усредненное число. Получается десять или, в крайнем случае, двенадцать человек.

Все эти рассуждения, которые по очереди высказывали спецназовцы, для Прохора Эльчина и Серафима Чудоякова были, судя по выражению их лиц, делом необычным и новым. Оба они то и дело переводили удивленные взгляды на говоривших и слушали их едва ли не с открытыми ртами. И сам Богданов, и другие спецназовцы заметили, разумеется, такую реакцию новичков группы.

— Это называется «предварительный мозговой штурм», — пояснил Богданов Эльчину и Чудоякову. — Можно сказать, наша традиция.

— Хорошая традиция, — одобрительно произнес Чудояков. — Правильная.

— А то! — улыбнулся Терко. — Конечно, правильная! Сколько раз она нас выручала, такая традиция. И в этот раз выручит.

Спецназовцы все разом зашевелились и заулыбались. Улыбнулись и Эльчин с Чудояковым.

— Ладно, продолжаем, — сказал Богданов. — Мы еще не приступали к самому главному вопросу. А главный вопрос такой…

— Каким таким макаром диверсанты будут взрывать мост, — продолжил мысль Богданова Дубко. — А ведь они его будут именно взрывать — это факт. Никаким другим способом его невозможно разрушить. Значит, нужна взрывчатка. Много взрывчатки. И вот тут-то возникает очень интересный вопрос: а где они ее добудут, ту взрывчатку?

— С собой они ее не повезут, — сказал Рябов. — Во-первых, далеко, да еще и с пересадками, во-вторых — граница. Значит, сюда они прибыли с пустыми руками. Скорее всего, даже без стрелкового оружия. Тут все очевидно: коль они мирные строители, то и выглядеть должны соответственно. К тому же оружие могут обнаружить при пересечении границы. А из всего этого следует лишь один вывод: и взрывчатку, и оружие они рассчитывают добыть на месте. Главным образом, конечно, взрывчатку. Вопрос — каким таким способом они ее намерены добыть?

— Ну так ясно, каким… — поразмыслив, сказал Соловей. Я, конечно, не специалист в плане строительства железных дорог, но тут, я думаю, и не надо быть специалистом. Тем более что я где-то читал или, может, слышал: БАМ — это скалы, твердая почва, тоннели… А что нужно, чтобы проложить тоннель через скалу? Взорвать эту скалу, не так ли? А чем взорвать? Понятно чем — взрывчаткой. Думается, на магистрали ее навалом. А дальше свою мысль я могу и не продолжать…

— И тут одно из двух, — сказал Дубко. — Либо диверсанты намерены сами раздобыть взрывчатку, либо ее для них уже раздобыли. Лежит она сейчас в каком-нибудь потаенном месте и ждет своего часа. Кто раздобыл — объяснять, думается, не надо.

— Получается, — впервые подал голос Прохор Эльчин, — что на БАМе разветвленная и законспирированная вражеская агентурная сеть?

— Ну а ты как думал, — ответил Богданов. — Скорее всего, так оно и есть. Ведь что такое БАМ? Это, в числе прочего, важный стратегический объект. Ну а где стратегия, там и вражеская агентура. Иначе и быть не может.

Богданов глянул на часы, затем для чего-то посмотрел в иллюминатор самолета и глянул на часы еще раз.

— Скоро подлетаем, — сказал он. — На аэродроме нас должны встречать. Тот, кто нас будет встречать, знает, кто мы на самом деле такие. Для всех прочих — мы комиссия из Москвы. Прошу об этом не забывать.

Пока спецназовцы находились в воздухе и размышляли над всевозможными нюансами предстоящей операции, события на земле шли своим чередом. И самое важное заключалось в том, что Богданов с подчиненными не имел ни малейшего понятия, что это за события и как они развиваются.

Спецназовцы летели из Москвы в Иркутск в субботу, а накануне соответственно была пятница. И не просто пятница, а особенная пятница. Иными словами, последняя пятница перед подрывом моста через реку Витим. В эту пятницу со станции Комсомольская в разные места строящейся магистрали должна была отправляться взрывчатка. Она и отправлялась — перебои в снабжении строителей этим специфическим материалом случались редко. И именно в этот самый день диверсанты должны были совершить налет на вездеход, который должен был доставить взрывчатку на один из строительных участков. Это был тот самый участок, на котором обосновались диверсанты.

Конечно, теоретически рассуждая, в этом случае диверсанты подвергали себя дополнительному риску. Несомненно, слух о налете на вездеход и пропаже взрывчатки тотчас же разлетится по магистрали, налетчиков станут искать, и вполне может случиться так, что в числе прочих заподозрят и самих диверсантов. Разумеется, в их расчет не входило подвергать себя дополнительному риску, но Борис Господинов рассудил, что иначе нельзя, поскольку диверсантам пришлось бы уходить с рабочих мест, и уход этот никак не мог бы остаться незамеченным. А дальше все ясно. Дальше те, кто будет заниматься расследованием, вполне могли сопоставить по времени их уход с рабочих мест и налет на вездеход. И взять под подозрение, а может статься, даже под негласное наблюдение всю диверсионную группу. Быть под подозрением, а тем более под негласным наблюдением — это все равно что быть привязанным к конкретному месту. Попробуй тогда отправиться ночью к мосту… Так что Господинов мыслил вполне логично и обоснованно.

Диверсанты заранее вычислили, по какому пути будет следовать вездеход. Путь был прост и логичен — вдоль насыпи, на которой не было еще ни шпал, ни рельсов. Как говорится, не заблудишься. К тому же такой путь можно было считать проторенной дорогой — по нему, помимо взрывчатки, доставляли на участок и другие необходимые грузы. По местным меркам — столичная дорога, а не ухабистый и каменистый шлях.

Здесь, к слову, для диверсантов таилась еще одна угроза: на дороге и движение соответствующее. То есть вездеход со взрывчаткой мог двигаться не в одиночку, а в составе небольшой колонны. Но, по мнению диверсантов, иного варианта у них все равно не было.

Вычислили диверсанты и время следования вездехода. Здесь обычно сбоев также не бывало. Взрывчатка — это не такой груз, который можно отправлять в любое время, ее обычно отправляют по строгому графику.

Итак, у диверсантов все для нападения было готово. Оставалось лишь дождаться того момента, когда вездеход с грузом отправится со станции Комсомольская.

С рабочих мест они ушли загодя — за два часа до того момента, когда, по их расчетам, вездеход будет проходить по удобной части дороги. Чем она была удобна? Тем, что этот участок дороги был очень узким, да еще к тому же по сторонам от нее в беспорядке валялись огромные камни. По сути, это было узкое ущелье. Кроме того, в этом месте дорога делала крутой изгиб, как и сама железнодорожная насыпь, вдоль которой дорога шла. Стало быть, какое-то время вездеход не будет виден ни с той части дороги, которую он миновал, ни с той ее части, которая впереди. Конечно, если он будет двигаться один, а не в составе колонны. Вдобавок в этой части дороги вездеходы обычно притормаживают, а то и вовсе останавливаются, чтобы убедиться, не движется ли им навстречу какой-нибудь другой транспорт. Потому что разминуться двум вездеходам на таком участке невозможно. Приходилось выжидать и даже отправлять вперед пешую разведку, чтобы узнать, нет ли с обратной стороны ущелья встречного транспорта, а значит, можно ли двигаться.

Вот на это у диверсантов и был расчет. Они заранее сделают на этом участке засаду, и когда вездеход притормозит, совершат на него налет. Все произойдет неожиданно и быстро, и те, кто будет в вездеходе, не успеют даже опомниться, а коль не успеют опомниться, то, значит, не смогут оказать сопротивление.

Убивать пассажиров диверсанты не собирались, и в этом также таился хитрый расчет. Они их просто обездвижат, на долгое время лишат сознания, свяжут и оставят в вездеходе. То, что пассажиры, придя в сознание, будут свидетелями налета, диверсантов не беспокоило. Во-первых, диверсанты при налете будут в масках, а потому в случае чего пассажиры их опознать не смогут. А во-вторых — и это было главным — никто попервоначалу пассажирам не поверит. Какой такой налет, что вы! Отродясь ничего подобного не бывало на магистрали! Откуда они взялись, эти налетчики? И почему не убили пассажиров вездехода? Ведь свидетели же! Эге-ге, да уж не врут ли эти пассажиры, не сочиняют ли? А может, это они сами все устроили? Так сказать, разыграли спектакль? Вопрос только — с какой целью и для кого? И пока следователи будут искать ответы на эти вопросы, пройдет немало времени.

Но даже и не это главное. Главное — что следователи сосредоточатся на выяснении этих важных для них вопросов и, таким образом, надолго забудут о настоящих налетчиках-диверсантах. За это время они успеют сделать дело, замести следы, и ищи их потом! В таком деле, как взрыв моста, главное для следователей — обнаружить горячий след и стремительно по нему пойти. А не нашли и не пошли — раскрыть преступление будет сложно. И чем больше пройдет времени, тем сложнее. Так что лучше людей, перевозящих взрывчатку, оставить в живых. Хотя, впрочем, может случиться и так, что их придется убить. Всего предвидеть невозможно, даже если ты профессионал.

Как замышляли диверсанты, так они и сделали. За два часа до того, как, по их расчетам, вездеход со взрывчаткой должен быть на условленном месте, они незаметно ушли с рабочих мест. Здесь им повезло — время приближалось к обеденному, а значит, никто ни в чем не должен был их заподозрить. Ну а в чем их подозревать? Просто ребята заранее выполнили порученную им работу и решили передохнуть, а заодно и перекусить — благо вот оно, обеденное время, на подходе. А то, что их нигде не видать, в этом тоже нет ничего подозрительного. БАМ — это не городская столовка, где виден каждый. Ушли ребята в какую-нибудь ложбинку или укрылись за камешком, вот их и не видно. Обычное дело. Ничего — отдохнут, перекусят и вернутся. Куда они денутся? Ребята бравые, добросовестные, трудолюбивые. А иных на БАМе и не бывает.

Оказавшись на месте, диверсанты перво-наперво определились с местом засады. У каждого из них было свое место — с таким расчетом, чтобы в нужное время броситься на вездеход сразу со всех сторон. А чтобы вездеход притормозил наверняка, они перегородили дорогу и без того узкую камнями. Камни они расположили таким образом, чтобы это напоминало камнепад. Иначе говоря, чтобы те, кто будет в вездеходе, ничего не заподозрили до самого последнего момента. Ну а что тут можно будет заподозрить? Камнепад — он и есть камнепад. Стихийное бедствие. Нужно только остановиться, убрать камни с дороги и ехать дальше.

Перекрыв дорогу, диверсанты натянули на лица заранее изготовленные маски, укрылись за камнями и принялись ждать, ничем не выдавая своего присутствия.

И вот вдалеке послышался надсадный рев мотора. Но это был не вездеход со взрывчаткой. Это был другой вездеход, и он тащил за собой прицеп, наполненный шпалами и костылями, с помощью которых рельсы крепят к шпалам. Вездеход остановился у каменного завала, из него вышли двое. Они подошли к лежащим поперек дороги камням. Один из вышедших с досадой пнул камень.

— Черт, только завала нам и не хватало! — со злостью произнес он. — Откуда только он здесь взялся? С чего бы вдруг? Ведь только вчера мы здесь проезжали, и ничего. Дорога была свободна! А тут на тебе — камни! Подозрительное дело… Камни — они сами по себе не падают…

— Еще как падают! — возразил его попутчик. — Или ты этого не знал? Подточило камень водичкой — он и сдвинулся с места. И увлек за собой другие камни. Обыкновенное дело.

— Так ведь вроде и дождя ночью никакого не было! — не мог успокоиться первый мужчина. — Откуда же водичка?

— Да какая разница? — махнул рукой его попутчик. — Давай-ка убирать с дороги камни. Да и поедем дальше.

С камнями они провозились недолго, убрали их с дороги и поехали дальше. Как только вездеход скрылся за поворотом, четверо диверсантов выбрались из своих убежищ и еще раз разложили камни на дороге, соорудив из них подобие естественного обвала. Оставалось дождаться нужного вездехода со взрывчаткой.

Вездеход появился через полчаса. Как и предыдущий транспорт, он остановился у камней, лежащих поперек дороги. Из вездехода вышли три человека — водитель и двое сопровождающих. Внутри машины не осталось никого — это затаившиеся диверсанты могли видеть отчетливо. Никакого оружия у вышедших мужчин при себе не было. Все трое подошли к завалу и с недоумением стали его рассматривать. По сути, они говорили о том же, что и предыдущие ездоки, — то есть удивлялись, откуда мог взяться на дороге завал из камней. И так же, как и предыдущие ездоки, они, посовещавшись, принялись расчищать дорогу, отбрасывая камни в сторону.

Но этого им сделать не удалось. Вдруг из засады выскочили десять человек в масках. Завязалась короткая схватка, которая, конечно же, была не в пользу мужчин, убиравших камни с дороги. Просто потому, что их было меньше — трое против десяти. Однако же тут-то диверсанты дали маху. Оказалось, что они все же не доглядели четвертого ездока. Он оставался при взрывчатке внутри вездехода — должно быть, так полагалось по инструкции. И вот когда у каменного завала началась схватка, мужчина, сидевший внутри вездехода, встревоженный непонятным шумом, выскочил из кабины, держа в руках оружие — нарезной многозарядный охотничий карабин. Мужчине необходимо было время, чтобы понять, что к чему, и этот короткий отрезок времени оказался роковым. Когда он понял, в чем дело, он выстрелил из карабина в одного из нападавших. Выстрел был удачным — пуля сразила диверсанта наповал. Но еще раз выстрелить он не успел. Сразу трое диверсантов набросились на него, выхватили у него оружие, и следующим же выстрелом мужчина был убит.

Сгоряча убийца направил оружие на остальных ездоков (они к этому времени все уже были обездвижены и без сознания), но Господинов успел ухватить за ствол карабина и буквально выдернул оружие из рук разгоряченного убийцы. Знаками он приказал обыскать вездеход и изъять из него взрывчатку. Что и было сделано. Взрывчатка была упакована в специальные тюки, имевшие кубическую форму, и это было очень удобно. Такие тюки легко можно было тащить на себе, их также легко можно было до поры до времени спрятать.

Вместе со взрывчаткой в вездеходе был обнаружен еще один многозарядный охотничий карабин. И два ножа в ножнах. Это были специальные ножи, которые носили с собой многие строители-бамовцы. Такие ножи не считались холодным оружием, но ими легко можно было наколоть лучину для растопки, открыть консервы, да мало ли еще для чего мог пригодиться нож в походных условиях? Это были внушительные, надежные ножи, и они в случае необходимости могли быть и орудием убийства. Разумеется, у бамовцев такой необходимости не возникало, но в данном случае речь шла не о бамовцах, а о диверсантах.

Итак, диверсанты заполучили и взрывчатку, и оружие. Борис Господинов знаками приказал уходить с дороги вместе со взрывчаткой, забрав с собой и тело убитого диверсанта. Убитого же охранника взрывчатки и его обездвиженных товарищей Господинов приказал оставить на дороге. Что и было выполнено.

Вместе со взрывчаткой, добытым оружием и телом своего товарища диверсанты устремились подальше от дороги, стараясь ничем не выдавать своего стремительного движения. Они не говорили друг другу никаких слов, ступали беззвучно, не оставляли после себя никаких следов — словом, вели себя так, как и полагается профессионалам.

Так они прошли примерно полтора километра, после чего Господинов дал команду остановиться. Место для остановки было выбрано также профессионально. Это была неглубокая, поросшая деревьями и кустарником ложбина, которую ко всему прочему еще и со всех сторон обступали огромные валуны.

Предстояло решать, что делать дальше. Перво-наперво необходимо было припрятать взрывчатку и оружие. Место для этого и впрямь было удобным: безлюдное, да еще и неподалеку от строящейся магистрали, а значит, неподалеку и от моста через Витим. Итак, с тайником особых проблем не возникало.

Проблемы были с убитым диверсантом. Такого поворота событий диверсанты никак не ожидали. Неожиданная смерть их товарища повлекла за собой множество самых разных неприятностей. Конечно, пока что это были всего лишь теоретические, умозрительные неприятности, но очень скоро они непременно должны были вылиться в неприятности практического свойства.

Разумеется, мертвое тело легко можно похоронить — тут-то как раз ничего мудреного не было. Но что потом? Ведь исчезновение человека на магистрали рано или поздно обнаружат и забьют тревогу, станут искать, расспрашивать… Скорее всего, к расспросам и розыску подключатся и правоохранительные органы — ведь должны же быть их представители на БАМе! А коль так, то, скорее всего, те, кто будет вести поиски, рано или поздно выйдут и на группу диверсантов. Ведь пропавший числится таким же строителем-болгарином, как и все другие диверсанты! Начнутся расспросы, кривотолки, а где расспросы, там и подозрения. А тут еще взорванный мост! И как прелюдия ко взорванному мосту — ограбление вездехода со взрывчаткой и убийством одного из охранников! И где гарантия, что пропажу строителя из болгарского стройотряда и ограбление вездехода не свяжут со взрывом моста? Обязательно свяжут, ведь это же элементарная логика… А следовательно, диверсантам необходимо быть ко всему этому готовыми. Нужно договориться, выработать правильную линию поведения и определиться, что следует отвечать на всевозможные расспросы.

Прежде всего следует надежно спрятать тело. Здесь же, в этой самой лощине, рядом с тайником со взрывчаткой и оружием. А дальше — немедленно возвращаться на свои рабочие места, пока никто их не хватился. И ждать назначенного часа, то есть ночи с тридцатого на тридцать первое число. Иначе говоря, ночи с субботы на воскресенье.

Ранним утром спецназовцы были уже на месте. В одном из военных аэропортов Иркутска спецназовцев, как им и было обещано, ждали. На специальном автобусе их привезли в областное Управление КГБ. Здесь их встретили три человека, одетые в штатское.

— Я полковник Васильев, — представился один из встречающих. — А это мои заместители — подполковник Седов и майор Малинин.

Представились и спецназовцы — каждый по очереди, начиная с Богданова.

— Между прочим, у нас тоже имеется свой спецназ, — подполковник Седов пожал плечами. — И ничуть не хуже столичного…

— Ладно! — прервал его Васильев. — Хуже или лучше — какая разница? Нам дан приказ, и мы его обязаны выполнить. А все прочее — лирика.

— «Сочтемся славою — ведь мы свои же люди», — строкой из стихотворения ответил Богданов, улыбаясь. — Наша легенда, под которой мы будем работать, вам известна?

— Известна, — сказал Васильев.

— Тогда введите нас в курс дела, — сказал Богданов. — Ознакомьте, так сказать, с последними новостями.

И тут-то полковник Васильев с подчиненными, образно выражаясь, вылили на спецназовцев даже не ведро, а огромную бочку ледяной воды.

— Что ж, слушайте и вникайте, — сказал Васильев.

И он рассказал им о недавнем ночном происшествии с ограблением вездехода со взрывчаткой. Пока лишь в самых общих чертах.

— Так, — задумчиво и даже отчасти растерянно произнес Богданов, явно не ожидавший, как и вся его группа, такого поворота событий. — А теперь расскажите обо всем случившемся в подробностях.

— Тогда задавайте вопросы, а мы постараемся на них ответить, — сказал Васильев. — Так вам будет проще понять.

— Да, пожалуй, — согласился Богданов и тут же задал первый вопрос: — Когда это случилось?

— Вчера, — ответил Васильев.

— Что, прямо посреди бела дня? — удивленно спросил Дубко.

— Да, среди бела дня, — подтвердил Васильев.

— Но для чего же этим налетчикам так было рисковать? — еще с большим удивлением спросил Дубко.

— А иначе было нельзя, — ответил на этот раз майор Малинин. — Взрывчатку на объекты доставляют всегда днем. По специальному графику — один раз в неделю. Вчера как раз и был такой день.

— К тому же, — добавил Васильев, — не так уж они и рисковали, эти самые налетчики. Дорога пустынная, да это и не дорога вовсе, а так — колея вдоль строящейся насыпи. Это — раз. Нападение произошло на одном из самых сложных участков этой, с позволения сказать, дороги. Это — два… Нападение организовано весьма профессионально — это три.

Далее Васильев рассказал обо всех нюансах нападения: и об искусственном каменном завале, и о том, что трое из тех, кто перевозил взрывчатку, были обездвижены, а четвертый застрелен из огнестрельного оружия, и о том, что вместе со взрывчаткой были похищены два охотничьих карабина и три ножа.

— Кто первым обнаружил вездеход и людей? — спросил Богданов.

— Ехали по дороге люди на двух вездеходах, они и обнаружили, — ответил подполковник Седов. — Они же обо всем и сообщили.

— Люди, на которых напали, уже пришли в себя? — спросил Богданов.

— Да, — ответил майор Малинин. — Пришли. И они допрошены. Допрашивал лично я всех троих. Ну и, конечно, милицейские следователи.

— И что они сказали? — спросил Богданов.

— Что сказали… — в задумчивости переспросил майор Малинин. — Двигались они по дороге на вездеходе, везли взрывчатку. Тут, на самом сложном участке дороги, каменный завал. Трое вышли из вездехода — надо же было расчистить дорогу. Четвертый остался в кабине. И тут на них набросились из-за камней, которые лежали по обеим сторонам от дороги… Не прошло и минуты, как все три охранника были обездвижены и потеряли сознание. Профессионально сработано, скажу я вам, прямо-таки мастерски. Все трое утверждают, что никакого оружия против них не применялось. Похоже, нападавшие действовали голыми руками.

— Вот как… — произнес доселе молчавший Терко.

— Именно так, — подтвердил Малинин. — Голыми руками… Дальше начинаются предположения. Похоже, что четвертый охранник, который находился в кабине, услышал шум и выскочил с карабином в руках. Скорее всего, из этого карабина его и застрелили. То ли налетчики отобрали у него карабин, то ли он его выронил… Скорее всего, отобрали, потому что имеются основания предполагать, что он успел-таки выстрелить из карабина. Один раз или несколько — того мы пока не знаем, но, кажется, он попал в одного из налетчиков.

— Почему вам так кажется? — спросил Богданов.

— Я вместе с другими нашими людьми и следователями из милиции был на месте происшествия, — ответил на этот вопрос подполковник Седов. — Так вот там были обнаружены пятна крови. Наши эксперты уже дали заключение, что эта кровь принадлежит не убитому, а кому-то другому. И кроме того, на месте происшествия были обнаружены две гильзы. А вот пулевое отверстие на теле убитого всего одно. Из чего следует вывод — помимо охранника, был ранен или убит еще один человек — кто-то из налетчиков.

— Ничьего другого тела на месте не обнаружили? — спросил Дубко.

— Нет, не обнаружили, — ответил Седов.

— Из какого оружия стреляли? — спросил Рябов.

— Из охотничьего нарезного карабина, — ответил Седов.

— Карабин нашли? — спросил Рябов.

— В том-то и дело, что нет, — развел руками Седов. — Пропал карабин… Точнее сказать, пропали два карабина. Охранники сказали, что карабина было именно два. Так полагается по инструкции, когда перевозишь взрывчатку.

— Понятно, — отозвался на этот раз Дубко. — Ни взрывчатки, ни огнестрельного оружия… Все исчезло.

— Я распорядился прочесать окрестности в радиусе километра от места происшествия, — сказал Васильев. — Ищут… Но пока никого и ничего не нашли.

— Угу… — задумчиво произнес Богданов. — Что-то еще есть? Может, что-то такое, что не имеет прямого отношения к происшествию?

Полковник Васильев пожал плечами и по очереди посмотрел на своих подчиненных.

— Разве что побег… — потер лоб майор Малинин.

— Какой побег? — насторожился Богданов.

— Позавчера из одной колонии сбежали сразу десять заключенных, — пояснил Малинин. — Массовый побег.

— Что за колония? — спросил Богданов.

— Имеется у нас в области населенный пункт Участок номер семнадцать, — сказал Малинин. — А в нем — колония для заключенных. Вот из нее и сбежали… Впрочем, как сказать — сбежали? Сбежали не из самой колонии, а из-за ее пределов. Рядом с тем поселком строят одну из ветвей БАМа. В числе прочих на строительстве работают и заключенные. Так называемые бесконвойники. Вот они-то и сбежали. Как обычно, вышли на работу, а в колонию не вернулись. Значит, сбежали.

— Никого не поймали? — спросил Дубко.

— Вроде нет, — пожал плечами Малинин. — Да мы особо и не интересовались. Это, так сказать, не наше поле деятельности. А просто вы спросили, я вам ответил…

Богданов хотел еще что-то спросить, но его перебил телефонный звонок. Трубку взял Васильев. Какое-то время он молча слушал, затем сделал многозначительный знак рукой, после чего опять стал слушать. Длилось это долго, несколько минут.

— Так, хорошо… Я все понял. Примем к сведению… Что, он здесь?.. Ну, так пускай идет ко мне. Даже не идет, а бежит!.. Да, я жду, — сказал Васильев и положил трубку.

Какое-то время он молчал, затем сказал:

— Вот ведь какие удивительные получаются дела! И удивительные, и тревожные. Есть на магистрали, на том самом участке, где совершено нападение на вездеход, свой участковый — некто младший лейтенант Юрий Окуньков. Понятно, что он тоже принимает участие в расследовании. Так вот он, как мне только что сообщили, раздобыл очень интересные сведения. Он уверяет, что они имеют непосредственное отношение к происшествию. Главное, никто из следователей отчего-то не придал значения этим сведениям, хотя этот самый Окуньков и всячески уверял следователей, что сведения важные. Оскорбили, короче говоря, парня. И вот он, уж и не знаю, каким образом, преодолел огромное расстояние, чтобы познакомить с этими сведениями лично нас — то есть КГБ. Говорит, что коль уж ему не доверяет его непосредственное начальство, то, может, его захотят выслушать в КГБ. Ну что, познакомимся с младшим лейтенантом Окуньковым? Как знать, может, он и в самом деле раскопал что-нибудь стоящее?

Окуньков явился через несколько минут. Это был совсем молодой человек с симпатичным лицом и улыбчивыми глазами. Обычно такие люди обладают легким характером, без особых трудностей сходятся с людьми, способны их разговорить и, что называется, играючи выудить у них любые сведения. Это была, так сказать, поверхностная характеристика младшего лейтенанта Окунькова.

— Я Окуньков, — представился парень всем сразу, так как не знал, кто в этом кабинете главный и кому, соответственно, следует представляться в первую очередь. — Участковый инспектор. На том самом участке, где произошла беда…

— Полковник КГБ Васильев, — отрекомендовался Васильев. — Это мои заместители Седов и Малинин. А это — товарищи из Москвы. Специальная комиссия. Прибыли, чтобы проверить и наладить охрану важных объектов на магистрали.

— Вот как! — улыбнулся младший лейтенант. Похоже было, что его ничуть не смутил ни полковник Васильев с его высоким званием и серьезной должностью, ни таинственная комиссия. — Прибыли! Комиссия! И правильно сделали, что прибыли. Потому что здесь у нас случилось такое… Наверно, уже слышали?

— Слышали, — скупо улыбнулся Богданов. Ему нравился этот веселый и разговорчивый парень.

— Да, беда! — вздохнул Окуньков. — Такое происшествие! А вот если бы вездеход со взрывчаткой охраняли как следует, то, может, и не случилось бы никакой беды. А то ведь погубили человека ни за что ни про что! Такое горе! Уж вы, товарищи из комиссии, наладьте все в самом лучшем виде! Прошу вас, как представитель власти, ну, и от себя лично.

— Обязательно наладим, — пообещал Богданов.

— На чем вы к нам добрались? — спросил Васильев у Окунькова.

— Ох! — вздохнул Окуньков. — На чем только я не добирался. На вездеходах, на дрезинах… Большую часть, конечно, на вертолете. Уговорил летчиков, чтобы подбросили. А то бы, конечно, не успел. Дорога-то неблизкая.

— Вы что-то хотели нам сообщить? — спросил Васильев, также невольно улыбаясь.

— Ну да, — кивнул Окуньков, — сообщить… Оно, может, того и не стоит, да вот только сомнения у меня… Я, конечно, сначала, соблюдая субординацию, сунулся с этими сомнениями к своему начальнику. Так, мол, и так, говорю… А он замахал на меня руками. Вечно, говорит, у тебя, Окуньков, всякие фантазии и домыслы! Ступай, говорит, и не путайся под ногами. Без тебя горя хватает. А только сомнения у меня… С тем-то я к вам и прибыл, с сомнениями то есть. Разузнал, что и вас, КГБ то есть, заинтересовала эта беда с вездеходом, и, значит, прибыл. Нарушив, так сказать, субординацию. Уж вы извиняйте за такое дело. А только — сомнения у меня…

— Вот и выкладывай свои сомнения, — сказал полковник Васильев. — Садись, успокойся, выдохни и начинай.

— Со всеми подробностями, — дополнил Богданов.

— Да, конечно, — присаживаясь на стул, согласился младший лейтенант Окуньков. — С подробностями…

Конечно, как только Окуньков услышал о происшествии с вездеходом, он тут же помчался на место происшествия. Сам он жил на станции «Комсомольская», ютился, как и большинство бамовцев, в бараке. От станции до места происшествия расстояние, по местным меркам, было небольшое, и вскоре он был уже на месте. Следственной бригады еще не было, а вот бамовцев — хоть отбавляй. Слухи о небывалой трагедии успели уже разлететься по магистрали, и народ, бросив работу, всеми возможными способами, на попутном транспорте и пешком устремился к месту происшествия. Для чего — того люди, наверно, и сами не знали. Но и не прибыть к месту беды они тоже не могли. А вдруг понадобится их помощь? Да хотя бы и не конкретная помощь, а просто участие, соболезнование, да мало ли еще что? Ведь беда-то какая! Люди толпились у замершего вездехода, гомонили, топтались, некоторые с видом знатоков осматривали окрестности. При этом народу становилось все больше, и непонятно было, откуда он брался — будто из-под земли вырастал.

— Ну, так я и знал! — в отчаянии воскликнул Окуньков, пробираясь сквозь толпу. — Ну-ка, пропустите меня к месту происшествия! Пропустите власть, вам говорят! Ну, чего вы здесь столпились? Что вы здесь ищете? Давайте-ка расходитесь. Ведь все истопчете! А тут могут быть следы преступления!..

Окунькова на магистрали хорошо знали и уважали его за беззлобность и легкость нрава. И даже по этой причине многие позволяли себе всякие такие шуточки в его адрес, на которые Окуньков никогда не обижался — ни как человек, ни как представитель власти.

— А, прибыло следствие! — раздались отовсюду голоса. — Долго спишь, Окуньков! Тут такое дело, а ты, понимаешь, дрыхнешь!.. Человека убили, всю взрывчатку из вездехода унесли! А ты спишь…

— А кто спит? — искренне возмутился Окуньков. — Это я-то сплю? Между прочим, как только я услышал, что здесь такая беда, так и сразу же сюда примчался! Да и не следователь я — он скоро будет. А я до его прибытия обязан стеречь место происшествия. Так что расступись, братва лихая! И не топчите здесь следы! Кому говорят, отойдите на десять шагов. И замрите!

Требования Окунькова были справедливыми, и люди, недовольно ропща, стали расступаться. Когда вокруг вездехода образовался более-менее свободный круг, Окуньков воочию увидел место происшествия. Прямо посреди дороги стоял вездеход, а в трех шагах от него лежало мертвое тело. Кто-то успел прикрыть мертвеца брезентовой дерюгой. Других охранников, подвергшихся нападению, у вездехода видно не было.

— А где другие? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Окуньков.

— Увезли других, — ответил кто-то из толпы. — В больницу. Оглушенные они какие-то… Ну, мы и подумали…

— Вообще-то правильно сделали, — неуверенно произнес Окуньков. — Коль они оглушенные, то, конечно…

Он подошел к убитому и с осторожной боязливостью снял с него дерюгу. Так полагалось по инструкции — на месте происшествия все должно быть в первозданном виде. Страдальчески скривившись, участковый стал осматривать тело.

— Стрельнули-то почти в упор, — тоскливо произнес он, обращаясь невесть к кому, а скорее, к самому себе. — С трех, а то, может, и с двух шагов. Из нарезного ствола… Да, так и есть… Гладкий ствол такой раны не даст… Не говоря уже о дроби… Ах, ты ж, бедолага! — последние слова относились к убитому охраннику. — Кто же это тебя, а? За что?

На последний вопрос, впрочем, ответ у Окунькова имелся. Коль в вездеходе не оказалось взрывчатки, то, стало быть, из-за нее все и произошло. Хотя при этом и непонятно было, кому и для каких таких целей эта взрывчатка могла понадобиться.

Отойдя от мертвого тела, Окуньков принялся осматривать само место происшествия. Вначале он забрался в кабину вездехода и с неудовольствием отметил, что до него тут успели побывать многие. Ну, народ, сладу с ним нет! Тем не менее участковый внимательно осмотрел вездеход внутри, но ничего стоящего, по его мнению, внимания он там не нашел.

Выбравшись из вездехода, Окуньков приступил к осмотру близлежащей территории. И вскоре обнаружил пятна, похожие на кровь. Эти пятна находились в десяти шагах от убитого. И еще он обнаружил две стреляные гильзы.

Участковый внимательно осмотрел гильзы, даже их понюхал, после чего аккуратно положил находку на место и посмотрел на столпившихся вокруг людей.

— Никто из вас не находил на этом месте ничего интересного? — спросил он сразу у всех. — Скажем, стреляных гильз или еще чего-нибудь необычного…

Оказалось, что ничего интересного никто не находил.

— Ну-ну… — с сомнением произнес участковый. — Не находили… А в кабину для чего лазили? Да еще с грязными сапожищами? Кто вас просил? Ведь там могут быть следы преступления.

— Так ведь мы думали, что там кто-нибудь мертвый или, может, раненый! — объяснили из толпы. — Как же не залезть и не посмотреть?

— Так не всем же скопом! — страдальчески поморщился участковый. — Ну что вы за люди! В общем, так. Не желаете расходиться, так стойте. Но только на месте. Кто переступит вот эту черту — того немедленно арестую как злостного нарушителя порядка!

— А поговорить-то с тобой можно, Окуньков? — спросил кто-то из толпы.

— Это смотря о чем, — ответил участковый.

— О деле.

— О деле можно, — разрешил Окуньков. — Выходи и говори.

Из толпы вышли двое молодых людей. Это были те самые парни, которые давеча на станции «Комсомольская» говорили с диверсантами-разведчиками.

— Тут, понимаешь, такое дело… — помявшись, сказал один из парней. — Секретное, короче говоря, дело. Не для широкой публики. Отойдем-ка в сторонку, и мы тебе расскажем… Может, это пустяки, а может, и наоборот…

И парни поведали Окунькову о том, как они встретили на станции «Комсомольская» двух болгар-строителей. А еще, днем раньше, они видели их же на мосту через Витим.

— И что с того? — не понял Окуньков.

— В общем-то ничего, — пожал плечами один из парней. — А только понимаешь ли, какое дело… И на мосту они ходили, и на станции тоже… Без дела ходили, будто какие-нибудь туристы. Или, может, наблюдатели. Разведчики… Ведь без дела же — прямо как какие-нибудь зеваки! А у нас, ты сам это знаешь, без дела шляться не принято. Ладно бы мост — может, там они вправду были, чтобы полюбоваться. Мост-то знаменитый, многие, особенно которые новички на БАМе, ходят на него посмотреть. Но на станции, да среди бела дня, да без дела… Сомнительно это!

— А вы их не спрашивали, что они там на станции делали? — спросил Окуньков. — Может, по служебной необходимости приехали туда.

— Как же, спрашивали, — ответил второй парень. — Ну, так они просто ушли от ответа. Сказали, что по делам, и все. И сразу же распрощались с нами.

— Вот мы и подумали, — продолжил первый парень. — Станция «Комсомольская»… А ведь это именно с нее и везли взрывчатку! Вчера эти болгары разгуливали по станции, а сегодня это горе произошло. Нападение на вездеход да еще и убийство! Ну и что, Окуньков, ты на это скажешь?

— Угу, — сказал на это Окуньков, подумал и добавил: — Болгары, говоришь… Шлялись без дела по станции… Откуда, между прочим, всегда развозится взрывчатка на всякие объекты… Вчера, значит, они там околачивались, а сегодня на тебе — нападение на вездеход со взрывчаткой с одним убийством и тремя ранеными.

— Не забывай и про мост, — напомнили парни.

— Да еще и мост, где они, как вы говорите, тоже околачивались, как какие-нибудь ротозеи… Вот что, братцы. Настоятельно вас прошу — нет, даже приказываю: кроме меня, об этом никому ни слова! А уж я доложу по инстанциям.

— Хорошо, — согласились парни.

Но, как оказалось, это был не единственный интересный разговор. Примерно через полчаса после него прибыла наконец следственная бригада и приступила к работе. Окунькову было велено разогнать столпившихся людей, но он лишь в отчаянии махнул рукой — как же, разве их разгонишь!

И тут его опять кто-то окликнул из толпы.

— Ну, я Окуньков, — ответил участковый на оклик. — А ты-то кто таков есть? Выйди да покажись!

Вышел не кто-нибудь, а начальник одного из строительных участков. Ничто человеческое было ему не чуждо, и он также, оставив дела, примчался на место происшествия. И вот теперь ему для чего-то понадобился Окуньков.

— Я слушаю, — сказал участковый.

— Да тут, — замялся начальник участка, — такое дело… Уж и не знаю, стоит ли о нем говорить. Скорее всего, никчемное дело, пустяк. А может, и не пустяк…

— Дядька, не томи мою душу! — поморщился Окуньков. — У меня и без твоих иносказаний — проблем. Так что отойдем в сторонку, и поведай мне, о чем хотел. А я уж сам разберусь, пустяк это или серьезное дело.

И вот что рассказал Окунькову его собеседник. Есть у него на участке болгарское звено — десять человек. Прибыли они на БАМ недавно — нет еще и месяца. Троих начальник приставил ко взрывному делу — помощниками мастеров-взрывников. Эти трое сказали, что теоретически знакомы со взрывным делом, якобы изучали его в институте. Отчего бы и не приставить их к взрывникам? Прямого касательства ко взрывчатке они в соответствии с инструкцией не имеют, а помощники мастерам нужны. Остальные семеро трудятся, как и все прочие — строят железнодорожную насыпь. И все бы ничего, да вот только какими-то странными оказались эти ребята-болгары. Нет, трудятся они исправно, но часто отлучаются с рабочих мест. То посмотреть на мост через Витим — дескать, отродясь не видели такого чуда, то — на станцию «Комсомольская» проведать какого-то земляка, а то и вовсе на какое-то время исчезают без всякой причины и конкретной надобности. Исчезнут, а потом как ни в чем не бывало возвращаются и без всяких объяснений приступают к работе. И так несколько раз кряду. Конечно, ничего особо подозрительного во всем этом нет, а только тут такие события… А потому непонятно, как следует расценивать такое поведение болгар. Главное, все прочие всегда на виду, а эти куда-то отлучаются. Спрашивается, куда и зачем? К примеру, какой такой земляк вдруг образовался у них на станции «Комсомольская»? Откуда он мог там взяться?..

Окуньков слушал, не перебивая. Опять таинственные болгары… Опять мост через Витим и станция «Комсомольская»… Таинственные отлучения…

— Дядька, ты не припомнишь, когда эти болгары отлучались в последний раз? — спросил участковый.

— В последний раз? — переспросил начальник. Похоже, что этот вопрос его озадачил. — В последний раз… Нет, не припоминаю. Хотя, погоди-ка… Ну да, точно! В последний раз они отлучались примерно в то самое время, когда случилась вся эта беда. Нападение на вездеход… Отлучились, а вскоре вернулись. Сказали, что заранее закончили работу и решили пообедать. Время, припоминаю, было не обеденным, то есть рановато было обедать, но мне-то какая разница? Пускай обедают, когда хотят. Хоть три раза за день…

Начальник умолк. Молчал и участковый. Неизвестно, о чем думал начальник, а вот Окуньков думал напряженно, и мысли у него были путаными. Он силился выстроить в уме общую и понятную картину. Нападение на вездеход, болгары-строители, о которых только что рассказали парни со станции «Комсомольская», а вот теперь, по сути, об этом же самом говорит и начальник участка. Там болгары, и тут болгары, там мост через Витим и станция «Комсомольская», и тут — то же самое… Окуньков чувствовал, что во всем этом кроется какой-то смысл, какая-то суть. Может, этот смысл и эта суть и не имели никакого касательства к нападению на вездеход, но во всем этом что-то такое все равно таилось. Что-то непонятное, какая-то неясная, но конкретная логика. И эта неуловимая логика не давала сейчас покоя Окунькову. Смутно у него было на душе и тревожно.

— Вот что, дядька! — сказал он начальнику участка. — Во-первых, благодарю тебя за бдительность и вообще за твой рассказ. А во-вторых, не говори о нашей беседе никому. Будто ее и не было! Но это еще не все. Продолжай наблюдение за теми болгарами. Но, конечно, так, чтобы они ни о чем не заподозрили. И если заметишь что-то такое, немедленно докладывай мне. Просто-таки найди меня, где хочешь, откопай из-под земли, вынь из болота, а найди и доложи!

— Понятное дело, — сказал начальник, помолчал и спросил: — А может, они и на самом деле того…

— Кто? — очнулся от размышлений Окуньков.

— Ну, эти болгары, или кто они есть на самом деле…

— Не знаю я этого, дядька! — вздохнул Окуньков. — Но буду соображать…

На том они и расстались. И вот что было делать Окунькову? Только одно — доложить о разговоре с парнями со станции, а потом и с начальником участка по инстанциям. То есть прежде всего следователю. Вот он, следователь, копошится неподалеку с озабоченным видом.

Что Окуньков и сделал. Вернее, попытался сделать, но следователь лишь отмахнулся от него. Какие болгары, какой мост? Городишь что ни попадя! Лучше бы занимался своим делом — отгонял зевак от места происшествия! На том разговор и закончился.

От такого разговора Окуньков едва не впал в отчаяние. Ну, что это за следователь, который отмахивается от версий, выдвинутых своим коллегой, даже толком их и не выслушав! А может, он, Окуньков, и впрямь хотел сообщить что-нибудь дельное! Вот и работай бок о бок с таким следователем, вот и раскрывай с ним тяжкое преступление!

Но куда было деваться Окунькову? Дождавшись, когда следственная бригада закончит свое дело, Окуньков тотчас же помчался к своему непосредственному начальнику. Но и он не пожелал его выслушать.

— Вечно у тебя какие-то фантазии! — отмахнулся начальник. — Из-за них и работа на участке запущена до безобразия. Ох, дождешься ты неприятностей на свою голову! В общем, так: занимайся своим делом, а кому раскрыть преступление, найдется и без тебя. Вот даже Комитет госбезопасности подключился! Словом, ступай и не нервируй меня своими предположениями. Болгары какие-то, понимаешь…

От начальника Окуньков вышел в угнетенном состоянии. Угнетали его мысли об этих болгарах и их таинственном поведении. Это были мысли, от которых Окуньков никак не мог отвязаться. Более того — это было чувство, от которого он никак не мог отделаться.

И вот с таким-то настроением, больше суток не спавши и не евши, Окуньков и прибыл в Иркутск, чтобы найти Управление КГБ и поделиться здесь своими мыслями и чувствами. И вот он сейчас здесь ими делится.

— Ну, так подошел бы ко мне там, на месте преступления, — хмыкнул Седов. — Я ведь там присутствовал…

— Так кто же знал, что вы — это вы? — пожал плечами Окуньков. — Там было много всяких… Мне и одного следователя хватило! Ну, так и что вы все мне скажете? Если скажете, что я дурак, то ничего, я не обижусь. Зато уйду со спокойной душой. Потому что, может статься, я и вправду дурак. Надумал чего ни попадя…

Полковник Васильев ничего не ответил на вопрос участкового Окунькова, лишь молча покосился на Богданова.

— Скажу я, — самым серьезным тоном произнес Богданов. — Ты, парень, не смотри, что мы специальная комиссия. Мы тоже каким-то образом причастны к этой беде. Так вот: спасибо тебе. То, что ты здесь сообщил, для всех нас очень важно. Может статься, что ты ухватил кончик той самой ниточки, с помощью которой можно размотать весь клубок. То есть раскрыть страшное преступление. А может, и не одно… Так что ты молодец! И наблюдательность у тебя, и смекалка — будь здоров. Ты всем нам очень помог.

— Правда? — просиял Окуньков, и его улыбка была настолько искренней и по-детски простосердечной, что все, кто находился в кабинете, невольно улыбнулись и сами.

— А то! — подтвердил на этот раз Дубко. — А на следователя не обижайся, да и на свое начальство тоже. Потому что разные бывают следователи, и начальство тоже бывает разным.

— Так что же мне теперь делать? — спросил участковый.

— Помогать нам в раскрытии преступления — что же еще? — ответил полковник Васильев. — Но, конечно, без самодеятельности. Есть у нас план, им мы и руководствуемся. С планом мы тебя ознакомим и нагрузим обязанностями. Не сомневайся, нагрузим! Так что работы тебе хватит. Но, повторяю, без анархии! И в первую очередь не приближайся без нас к тем болгарам! Даже виду не показывай, что в чем-то их подозреваешь! Тебе понятно?

— Конечно, понятно, — усмехнулся Окуньков. — Как только что было доказано, не такой уж я безнадежный дурак!

При этих словах все, кто был в кабинете, опять невольно улыбнулись. Похоже было, участковый нравился всем.

— Ладно-ладно, — произнес полковник Васильев и глянул на своего заместителя Седова. — Введите младшего лейтенанта в курс дела.

— Пойдем, — махнул рукой Седов, обращаясь к Окунькову. — Потолкуем.

Они вышли.

— Что же, вы и вправду подключите его к расследованию? — спросил Богданов.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Васильев. — Конечно, подключим. Во-первых, он и впрямь смышленый парень. Такой пригодится. А во-вторых, если мы его не подключим, то он подключится и без нас. С его-то неуемным характером и авторитетом среди народа…

— Вот и правильно, — одобрил Богданов.

Помолчали.

— Ну и что вы думаете обо всем этом? — спросил наконец Васильев.

— О таинственных болгарах? — уточнил Богданов.

— О них, — вздохнул Богданов.

— Версия, конечно, интересная, — уклончиво ответил Богданов. — Есть в ней некоторые таинственные моменты… Но мы бы хотели все обсудить в своем кругу. Нарисовать общую четкую картину. Такая, понимаете, у нас давняя привычка. Результатами, разумеется, поделимся с вами.

— Хорошо, — подумав, согласился Васильев. — Пускай будет так. Как долго длится этот ваш общий мыслительный процесс?

— Это у нас называется «общий мозговой штурм», — улыбнулся Богданов. — Недолго. Мы умеем думать очень быстро.

— Понятно, — сказал Васильев. — Но все же какая от нас требуется помощь?

— Для начала нам нужно попасть на мост через Витим, — сказал Богданов. — Это далеко?

— Далековато, — ответил Васильев. — Но мы все предусмотрели, не беспокойтесь. Полетите на вертолете.

— Отлично, — кивнул Богданов.

— А как же ваше снаряжение? — спросил Васильев.

— Какое снаряжение? — не понял Богданов.

— Ну, вы ведь спецназ, — Васильев даже слегка удивился такому вопросу Богданова. — Значит, при вас должно быть какое-то снаряжение…

— Ах, вон вы о чем! — усмехнулся Богданов. — Здесь мы пользуемся золотым древним правилом, которое гласит: «Все свое ношу с собой». Вот и мы все носим с собой. Здесь все наше снаряжение, — он кивнул на рюкзак, который лежал у его ног. Точно такие же туго набитые рюкзаки имелись и у других спецназовцев. — Оружие, рации, кое-какая мелочовка — а больше нам ничего и не нужно.

— Главное наше снаряжение — вот оно, — вступил в разговор Терко и постучал себя пальцем по лбу.

— Вам виднее, — заключил Васильев. — Когда вам нужен вертолет?

— Через полчаса, — ответил Богданов. — К этому времени мы полностью будем готовы к вылету. То есть к дальнейшим действиям. А пока отведите нас в какой-нибудь закуток, чтобы мы могли пошушукаться.

— Ну что — будем рисовать картинку? — спросил Богданов, по очереди оглядев каждого подчиненного.

— Как обычно, — отозвался Дубко.

— Тогда, — сказал Богданов, взглянув на Эльчина и Чудоякова, — начните вы.

Все понимали, что такие слова Богданов сказал не просто так. Таким способом он давал возможность двум новичкам спецгруппы стать ее полноправными членами. Влиться в коллектив, так сказать. Ну и заодно все должны были увидеть, на что способны новички. Пока в плане теории, а уж дальше дойдет и до практики.

— Я думаю, — осторожно начал Эльчин, — что замыкаться на одной лишь версии с болгарами не совсем правильно. Тем более что этот веселый парнишка-участковый мог что-то и напутать. Или домыслить. А мы все невольно попали под его очарование. Но с другой стороны — версия заслуживает того, чтобы ее рассмотреть досконально. Других версий у нас пока нет…

— Я тоже так считаю, — отозвался Чудояков.

Эльчин помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Болгары… Болгарский стройотряд… Что может помешать западной разведке отправить на БАМ своих диверсантов под видом строителей? Очень даже удобный способ… А уж болгары они на самом деле или кто-то другой — это не так и важно. Кто их тут будет проверять? Кто здесь смотрит на национальность? Здесь совсем другие критерии проверки.

— Хотя я так думаю, — продолжил мысль Эльчина Чудояков, — что они и вправду болгары. А то вдруг ненароком окажется, что болгарин — это не болгарин, а лишь выдает себя за него? Тогда возникнут подозрения: почему так, кто он на самом деле… А коль он и на самом деле болгарин, то какие могут быть вопросы?

— Да, но болгары — наши друзья, — с некоторым недоумением произнес Рябов. — Братья.

— Ну, допустим, не все они друзья и братья, — возразил Терко. — Имеются и разные прочие… Как и везде.

— Итак, допустим, что эти болгары не просто энтузиасты-строители, а хорошо подготовленный диверсионный отряд, который прибыл на БАМ, — продолжил Эльчин. — Спрашивается, для чего? Ну, а для чего вообще существуют диверсанты? Чтобы совершать диверсии. Например, чтобы взорвать мост через Витим.

— Добраться до БАМа диверсантам проще всего вместе с другими строителями, — сказал Чудояков. — Никто и не подумает, что ты диверсант. Едем строить БАМ, и все тут! Тут тебе и почет, и уважение, и всякая помощь. Прекрасная маскировка!

— Итак, допустим, они прибыли на БАМ, — сказал Эльчин. — Они уже здесь. И что же дальше? А дальше им нужно обосноваться на магистрали. Причем где-нибудь поближе к мосту. Что они и сделали. Ведь они работают где-то невдалеке от моста, не так ли? Вот видите, как все складно получается…

Эльчин умолк, и в разговор вступил Федор Соловей:

— Ну а обосновавшись, они тотчас же должны были приступить к действиям. И они приступили. Побывали на мосту, чтобы составить о нем общее представление, а заодно определиться, в какие места удобнее подложить взрывчатку, затем выслали разведку на станцию «Комсомольская». Ведь это именно с нее рассылается взрывчатка в разные стороны? Ну, вот видите… А дальше, третьим, так сказать, актом драмы, должно последовать главное — взрыв моста. Логично? По-моему, вполне.

Никто на это ничего не возразил, все были согласны с Федором.

— Конечно же, прибыли они сюда без всякого снаряжения. Это понятно, потому что как его провезешь через весь Союз? Или пограничники обнаружат, или другие стройотрядовцы пронюхают. Одним словом, рискованно. А коль так, то все, что им нужно, они рассчитывали добыть на месте… А что им необходимо в первую очередь? Взрывчатка. Потому что как иначе вывести из строя мост? И нападение на вездеход со взрывчаткой очень даже замечательно вписывается в эти наши рассуждения.

— Теперь у них есть самое главное для диверсии, — сказал Дубко. — Взрывчатка, которую они до поры до времени припрятали.

— И припрятали они ее где-то неподалеку, — предположил Терко. — Нет, и в самом деле! Во-первых, далеко унести ее они не могли — не успели бы. А во-вторых, для чего им таскать ее на другой конец тайги? Какой в этом смысл? Взрывать-то они собираются мост через Витим! Значит, и взрывчатка должна находиться где-то близ моста. Так сказать, в целях удобства, чтобы в положенный час можно было ее достать из тайника, скорым темпом доставить к мосту и… В общем, дальше — дело техники.

— Тайник… — проговорил Эльчин. — Вот что нам надо искать! Он должен быть где-то неподалеку от места нападения на вездеход.

— Так ведь вроде ищут… — с некоторой неуверенностью произнес Рябов. — Полковник так и сказал. Ищут, да пока ничего не нашли…

— Да, ищут… — задумчиво произнес Богданов. — Может, и найдут… — он вдруг хлопнул себя по лбу. — Вот ведь незадача!

Весь без исключения отряд в недоумении уставился на своего командира.

— Ну как же! — воскликнул Богданов. — Ведь здесь все понятно! Ищут! И ладно бы, если ничего не нашли, а то ведь, чего доброго, найдут! И что будет дальше?

— А дальше, — уловил мысль Богданова Дубко, — слух о находке разлетится по всему БАМу. О нападении на вездеход разлетелся, значит, и тут будет то же самое! И это плохо.

— Конечно, плохо, — согласился Соловей. — Потому что об этом же узнают и диверсанты. И они затаятся. Лягут на дно.

— А нам надо, чтобы они плавали на поверхности, — продолжил Терко. — Я правильно понимаю? Нам надо, чтобы они до самого последнего момента ни о чем не подозревали. То есть пребывали в уверенности, что все у них идет как надо. Уверенного в себе врага брать куда как проще, чем затаившегося.

— Все так и есть, — подтвердил Богданов. — Вот я сейчас сбегаю к полковнику! Попрошу, чтобы немедленно прекратили поиск. Лучше мы сами. Втихую…

…Богданов отсутствовал довольно долго, а когда вернулся, вид у него был озабоченный и вместе с тем он был как-то по-особенному воодушевлен.

— Что такое? — спросил Дубко. — Полковник не согласился с нашими доводами?

— Согласился, — рассеянно ответил Богданов. — И уже дал команду прекратить поиски. А только… Понимаете, какое дело… Он выдал мне одну очень любопытную информацию. Многозначительную информацию… И, честно говоря, я пока не знаю, что с ней делать…

— Ну так поделись, — сказал Дубко. — Подумаем сообща.

— А информация такая, — Богданов загадочно усмехнулся. — Только что Васильев получил последние новости с места происшествия. То есть с того самого места, где было совершено нападение на вездеход со взрывчаткой. Пропал один из строителей-болгар.

— Это как так пропал? — не понял Терко.

— А вот так — пропал, — развел руками Богданов. — Об этом следственной бригаде сообщил начальник участка — тот самый, где эти болгары трудятся. Исчез бесследно. Все прочие на месте, а его нет!

— А что говорят сами болгары? — спросил Дубко.

— Ничего не говорят, — ответил Богданов. — Вернее, говорят, что и сами не знают, куда он запропастился. Беспокоятся и удивляются. Уверяют начальника, что их товарищ скоро вернется.

Информация при всей ее кажущейся простоте тем не менее впечатлила всех без исключения спецназовцев. Было в ней что-то загадочное и многозначительное, с далеко идущими последствиями.

— Эге-ге! — воскликнул Терко. — Да уж не его ли это кровь обнаружил наш веселый участковый, когда осматривал место происшествия! Главное, кровь присутствует, а того, из которого она вытекла, на месте нет! Интересная загадка…

— Думаю, отгадка еще интереснее, — сказал Эльчин. — Судя по найденным гильзам, выстрелов из карабина было не меньше двух. Одним выстрелом охранник поразил нападавшего диверсанта, а другим выстрелом был убит уже сам охранник. Допустим, кто-то из диверсантов выбил у охранника карабин из рук, и… Впрочем, сейчас это не так и важно.

— Да, сейчас это не главное, — согласился Дубко. — Главное в другом: куда делось тело? Ну да ответ тут прост. Тело унесли с собой. Не оставлять же его на месте. Ведь это же улика! Вот, дескать, застрелили одного болгарина прямо на месте преступления! Значит, и другие его сотоварищи также были там. Нет, точно — тело унесли!

— А коль унесли, то и спрятали, — предположил Рябов. — Потому что куда его девать?

— И спрятали где-то неподалеку, — сказал Чудояков. — Потому что у них не было времени, чтобы унести тело далеко.

— А коль оно так, то тело должно находиться где-то рядом с тайником со взрывчаткой, — проговорил Соловей. — Опять же по причине нехватки времени. Им-то, диверсантам, нужно было как можно скорее вернуться на свои рабочие места. А то ведь спросят, куда это вы запропастились? А коль спросят, то и заподозрят.

— А не увлеклись ли мы этой версией? — задал Богданов вопрос. — В ущерб другим версиям?

— Ну, так никаких других версий у нас и нет, — пожал плечами Дубко. — Да и для чего они? Ведь и в этой версии все кирпичики укладываются так ловко, что лучше и не придумаешь. Кирпичик за кирпичиком, и вот тебе готовая картинка…

— Тут главное — найти тайник со взрывчаткой и телом, — сказал Чудояков. — Если найдем, то и все прочие наши рассуждения окажутся правильными.

— Ну да, — с иронией произнес Терко. — Найти… Попробуй их найди вот так запросто. Семь потов сойдет. Да и времени у нас в обрез.

— Тайга, — с загадочной улыбкой произнес Серафим Чудояков. — В тайге всегда много следов… Нельзя пройти по тайге и не оставить следов! На земле, на траве, на камне, на дереве — везде! Надо только уметь замечать эти следы и правильно их читать. И тогда в тайге можно найти все, что хочешь.

— А ты умеешь их читать? — спросил Терко.

— Мой прадед умел их читать, — ответил Серафим. — Мой дед умел их читать. Мой отец умел их читать. Я тоже умею их читать. И он, — Серафим указал на Эльчина, — тоже умеет. Надо только поскорее попасть на место происшествия.

— Вообще-то мы все обучены этому делу, — сказал Дубко. — В спецназе без этого никак. Но вы, конечно, здесь ученее нас.

— Это правильно, — согласился Чудояков. — Ученее. Потому что здесь наш дом. У нас говорят так: в своем доме всегда увидишь соринку, в чужом — не заметишь медвежьего следа. Надо поскорее попасть на место…

— Еще один вопрос, и полетим, — сказал Богданов. — А вопрос такой… Мы совсем забыли о массовом побеге заключенных из лагеря, который находится в поселке Участок номер семнадцать…

— Допустим, не забыли, — возразил Дубко. — Непонятно только, куда приткнуть этот факт. К чему его привязать? По-моему, диверсия на мосту — это само собой, а побег — это дело отдельное. Просто воспользовались заключенные моментом, ну и рванули. Им-то какое дело до моста? У них свои интересы, уголовные.

— Может, и так, — в раздумье проговорил Богданов. — А что, если не так? Мне кажется, мы упускаем здесь один интересный момент…

— Ты имеешь в виду, что и побег из лагеря, и нападение на вездеход случились одновременно? — спросил Дубко.

— Да, это, — сказал Богданов. — Но не только это…

— Да, но для чего уголовникам такие страсти? — спросил Терко. — На самом деле у них свои интересы. Специфические. Ведь как ни крути, а напасть на вездеход — значит, обратить на себя внимание. Засветиться. Какой здесь уголовникам резон? Наоборот, они будут стараться не обращать на себя внимания. Побег всегда дело тихое.

— Так-то оно так, — согласился Богданов. — Но вдруг им что-нибудь пообещали, этим бегункам? Допустим, деньги. Ведь без денег далеко ли убежишь? Ну, они и согласились…

— Кто им пообещал? — не понял Рябов.

— Откуда мне знать? — ответил Богданов. — Например, те же диверсанты…

— Но тогда получается, что они же и устроили заключенным побег? — сказал Рябов.

— Да, получается именно так, — согласился Богданов.

— Но в этом случае у диверсантов слишком длинные руки, — сказал Рябов. — А ведь они, по нашим расчетам, прибыли на БАМ совсем недавно…

— Они-то, может, и недавно, — сказал Богданов. — А вот прибыли ли они на пустое или заранее подготовленное место — это еще вопрос.

— То есть ты предполагаешь, что здесь у них широкая разветвленная агентурная сеть? — спросил Дубко.

— А почему бы и нет? — ответил на это Богданов. — В конце концов, БАМ — это прежде всего политика. Ну а где политика, там и шпионы.

— Это так, — согласился Дубко.

— Так оно или не так, этого мы наверняка не знаем, — сказал Богданов. — Во всяком случае, пока. Равно как не знаем и того, по какой такой причине именно в этот самый момент зэки побежали из лагеря. Может, это и впрямь только совпадение. А может… Ведь есть же у нас золотое правило! Все его помнят? Два настораживающих события, которые случились одновременно, просто так не случаются. Почти всегда они бывают между собой связаны. Припоминаете?

— Припоминаем, — вразнобой ответили спецназовцы.

— Хотя, конечно, фактов у нас пока маловато! — вздохнул Богданов. — Что ж, будем добывать факты. А дальше поглядим, что это за факты…

— Вот это мост! — восхищенно произнес Терко, тем самым выражая мнение всех спецназовцев. — Какая махина! Это же надо, построить такое диво дивное!

Восхитила Степана, а вместе с ним и всех остальных спецназовцев и сама река, через которую был возведен мост, и природа вокруг. В самом деле, полюбоваться здесь было на что, да вот только разве можно выразить истинную красоту словами? Ее, истинную красоту, полагается наблюдать воочию — только тогда она накрепко запечатлеется в памяти и в душе.

— И такую-то красоту всякие разные гады собираются уничтожить! — не унимался Терко. — Ну, уж этого я им не позволю! Жизнь положу, а не позволю! А коль останусь жив, то после разоблачения этих самых гадов станцую на мосту танец! Вы еще не видели, как танцует Степан Терко! Обещаю — вы это увидите собственными глазами!

Высказавшись таким решительным и всеобъемлющим образом, Терко наконец умолк, и спецназовцы приступили к действиям. Те, кто сновал взад-вперед по мосту, не обращали на них особенного внимания. Каким-то непостижимым способом все уже знали, что это прибыла специальная комиссия из Москвы.

Перво-наперво спецназовцы определились с тем, как охраняется мост.

— Плохо он охраняется! — проворчал Дубко. — Можно сказать, никак. По-хорошему, надо бы организовать здесь настоящую охрану. Днем и ночью! Да вот, я так думаю, пока нельзя. Потому что могут возникнуть всякие вопросы. Отчего это, мол, усилили охрану моста именно в этот момент? Думается, такой вопрос возникнет и у диверсантов. А коль возникнет, то они, чего доброго, испугаются и затаятся. А нам надо, чтобы они были на виду. Как мухи на ладошке. Раз — и прихлопнул.

— Так-то оно так, — вздохнул Терко. — Да вот только попробуй сперва заманить тех мух к себе на ладошку! Нутром чую — это не простые мухи. Хитрые и коварные!

— Ничего, — улыбнулся Дубко. — Как-нибудь управимся, не впервой. Видали мы всяких насекомых.

— Что да, то да, — согласился Терко.

— Отставить лирику и иносказания, — сказал Богданов. — Приступаем к делу… Федор, — обратился он к Соловью, — ты у нас главный специалист по взрывному делу. А потому скажи-ка нам вот что. В какие места диверсанты захотят заложить взрывчатку на этом мосту? Так — чтобы наверняка? Где у этого моста ахиллесова пята?

— Ну, — ответил Соловей, — здесь как раз все просто. В принципе, у всех мостов на свете одни и те же слабые места — это опоры. Рухнет опора, рухнет и мост. Можно, конечно, поступить и проще — заложить взрывчатку под полотно моста. Но это малоэффективно. В лучшем случае — вернее сказать, в худшем — обрушится пролет. Ну, два пролета, если взрыв будет мощным. А вот сам мост устоит.

— Значит, опоры, — сказал Богданов. — Да, конечно… Вот только они вон какие основательные. Мощные. Много потребуется взрывчатки, чтобы их разрушить.

— Так ведь и взрывчатки украдено немало, — возразил Терко. — Целый вездеход! Уж хотя бы на одну-то опору должно хватить. А то, может, и на две.

— На одну опору должно хватить, — в задумчивости повторил Богданов. — А то, может, и на две… Да вот только как они намерены закладывать под опоры взрывчатку? Сверху несподручно. Неужто будут подбираться к опорам вплавь?

— Скорее всего, так и будет, — подтвердил Соловей.

— И это, скорее всего, случится ночью, — сказал Богданов. — Днем, опять же, не слишком для них удобно. Народу на мосту многовато днем. Итак, вплавь…

— Река-то с норовом, — с сомнением произнес Дубко. — Бурная речка… Да еще и незнакомая нашим диверсантам. Рискнут ли они ночью-то?

— А ты бы рискнул, если бы пришлось? — спросил Чудояков.

— Ну а куда же деваться? — хмыкнул Дубко. — Если надо, то, конечно, рискнул бы.

— Вот и им тоже надо, — сказал Чудояков. — И потом, не такой уж это и риск, если хорошо умеешь плавать. Помнится, мы эту самую речку с отцом переплывали. И не на лодке, а, можно сказать, как бобры. С помощью всяких подручных средств. Был такой случай в моей жизни…

— Ну да? — удивился Дубко. — Это как же так получилось?

— Долго рассказывать, — вздохнул Чудояков. — Как-нибудь потом…

— Сегодня у нас какое-то нерабочее настроение, — с неудовольствием произнес Богданов. — То лирика, то ностальгия… Отставить. Давайте заниматься делом. У меня вопрос ко всем. Как по-вашему, когда диверсанты намерены взорвать мост?

— Я так думаю, для них чем скорее, тем лучше, — высказал предположение Рябов. — Понятное дело, им надо спешить. Они ведь понимают, что их ищут. Ну, не их конкретно, а тех, кто напал на вездеход, но это без разницы. А коль ищут, то могут напасть на их след. Значит, нужно поторопиться.

— Думаю, они попытаются взорвать мост в ближайшую же ночь, — сказал Соловей. — В крайнем случае не в эту, а в следующую ночь. Рябов прав, им надо торопиться.

— Скорее всего, это будет именно эта ночь, — сказал Терко.

— Почему ты так считаешь? — спросил Богданов.

— Ну, тут все как раз понятно, — усмехнулся Терко. — Ближайшая ночь с субботы на воскресенье. А что такое воскресенье? Это выходной. Значит, народу на мосту будет мало. А может, и вовсе никого не будет. Как-никак ночь.

— Ночь на воскресенье — самое злодейское время, — проговорил Чудояков. — В это время из тайги выходит всякая нечисть творить злые дела.

— Опять лирика? — нахмурился Богданов.

— Какая уж тут лирика, когда напали на вездеход, забрали взрывчатку и убили человека? — покачал головой Чудояков. — Никакой лирики, а самая что ни на есть правда.

— Ночь с субботы на воскресенье, ночь с тридцать первого июля на первое августа… — рассеянно то ли проговорил, то ли пропел Терко.

— Что? — глянул на него Богданов.

— Ничего, это я так, для собственного душевного равновесия, — отмахнулся Терко. — Хотя… Сколько раз я сталкивался с тем, что всякие злодейские акции совершаются именно на стыке дат! То накануне большого праздника, то к началу месяца… Отчего-то любят господа диверсанты и прочие им подобные личности всякие круглые и торжественные даты!.. А между прочим, наступающая ночь и есть та самая дата. Ночь на первое августа. Да… Предчувствие у меня, братцы, что именно в эту ночь все и случится.

Никто при этих словах ничего не возразил Степану, и никто не поднял его на смех. К предчувствиям спецназовцы относились со всей серьезностью.

— Ладно, — сказал Богданов. — С мостом, похоже, мы разобрались… Или нет? Прохор, — он глянул на Эльчина, — ты, кажется, хотел что-то сказать…

— Да, — кивнул Эльчин, — хотел. Я вот думаю: а что, если диверсанты уже успели заложить взрывчатку под мост? Почему никто из нас об этом не сказал ни слова?

— Потому, что ты думаешь неправильно, — ответил ему Соловей. — Когда бы они успели ее заложить?

— Допустим, минувшей ночью, — сказал Эльчин. — Вчера они добыли взрывчатку, ночью ее заложили, а следующей ночью взорвут. Почему же нет?

— Это вряд ли, — сказал на этот раз Дубко. — Такие дела слишком быстро не делаются. Что такое ограбление вездехода, да еще и с убийством? Это шум, кутерьма, много народа… Значит, нужно выждать — хотя бы сутки. Ну, пока кутерьма немного уляжется.

— А потом, — сказал Соловей, — для чего им закладывать взрывчатку загодя? Ведь это же не мина с дистанционным действием, а, так сказать, мирная взрывчатка, которая может взорваться только от присоединенного к ней шнура. Ну и представь: они заложили взрывчатку, протянули к ней шнур, а этот шнур кто-то взял, да и обнаружил! Может такое быть? Теоретически — да. Значит, может быть и практически. А это для диверсантов — полный крах. Для чего же им лишний раз рисковать? Нет, они будут действовать наверняка. То есть заложат взрывчатку в самый последний момент. Ну а под шумок, то есть когда взорвется мост, и скрыться недолго. Кто их будет искать в этот самый момент?

— Все, прения закончены! — поднял руку Богданов. — Тем более что времени у нас в обрез. Теперь вот что: нам необходимо добраться до того места, где было совершено нападение на вездеход. И чем быстрее, тем лучше. Не забудьте рюкзаки со снаряжением, спорщики!..

Проплутав по тайге почти двое суток, Стриж наконец сориентировался и, таким образом, определился, где он находится. Ну а определившись, выбрал верное направление и вскоре вышел к строящейся магистрали.

Он возник из тайги, как некая лесная нежить — заросший, оборванный, с бегающими глазами. Какое-то время он молча смотрел на работавших на магистрали людей, а люди с таким же молчаливым удивлением смотрели на него.

— Ты откуда взялся, браток, в таком виде? — наконец спросил кто-то из строителей. — Кто ты есть вообще?

— Начальство мне нужно, — хриплым голосом ответил Стриж. — Лучше, если милиционер… Есть здесь милиционер?

— Вона как — милиционер! — удивленно хмыкнул строитель. — А зачем он тебе? Никак ты что-то натворил? Ну, так и расскажи нам, что такого ты натворил… Расскажи, не тушуйся. А мы поразмыслим. Здесь, братишка, милиция — редкий гость. А что ей тут делать? Здесь мы сами себе и милиционеры, и народные судьи.

— Милиционер мне нужен! — упрямо повторил Стриж. — Срочно! У меня важное сообщение. А какое — не вашего ума дело!

— А что это ты такой дерзкий?.. — нахмурился строитель, но другой строитель, на вид постарше, перебил его:

— Уймись, Василий. Что ты взъелся на человека? Может, у него и вправду какое-то важное дело… Слышал или нет — недалеко от «Комсомольской» было нападение на вездеход со взрывчаткой? Говорят, что еще и человека там застрелили?

— Да слышал я! — скривился Василий. — Все об этом слышали!

— Вот и остынь. А ты, парень, погоди тут, — обратился строитель к Стрижу. — Кажись, где-то тут мелькал наш участковый Окуньков. Братцы, кто видел Окунькова?

Окуньков был найден и объявился через двадцать минут.

— Кому это я тут понадобился и для чего? — еще издалека спросил он.

— А вот ему, — указали рабочие на Стрижа, который в изнеможении сидел на штабеле новых шпал.

Окуньков подошел к Стрижу. Стриж, увидев милиционера, поднялся со шпал.

— Ты кто такой? — спросил милиционер.

— Отойдем в сторону, — сказал Стриж. — Надо поговорить…

Они отошли в сторону — так, чтобы их не слышали рабочие, и присели прямо на насыпь.

— Пожрать у тебя что-нибудь найдется? — спросил Стриж у Окунькова. — Считай, трое суток ничего не ел…

— Это почему же так? — спросил Окуньков, с любопытством глядя на Стрижа.

— А ты сперва накорми, а потом спрашивай, — мрачно усмехнулся Стриж. — А то, чего доброго, грохнусь в обморок. И ничего ты от меня не услышишь…

У Окунькова были с собой бутерброды с салом. Оно и понятно — участок у него был большой, Окуньков зачастую дневал здесь и ночевал, а столовых и ресторанов на трассе не было. Приходилось иметь при себе запас еды. Окуньков порылся в вещмешке, который висел у него на плече, и вытащил оттуда краюху хлеба со шматом сала на ней.

— Вот, — сказал Окуньков. — А больше у меня ничего и нет.

— Благодарю. — Стриж буквально выхватил еду из рук участкового и впился в нее зубами.

Какое-то время Окуньков с участием и жалостью наблюдал за тем, как Стриж ест. Когда от краюхи и сала почти ничего не осталось, он спросил:

— Ну, теперь-то ты не будешь падать в обморок?

Стриж усмехнулся и покачал головой.

— Тогда говори, — спокойно произнес Окуньков.

— Заключенный я, — помедлив, сказал Стриж. — Из колонии, которая на Участке номер семнадцать. Слышал про такую?

— Слышал, — кивнул участковый. — А что же это ты шастаешь по лесам, коль ты заключенный? Заключенным полагается сидеть взаперти.

— Бегунок я, — пояснил Стриж. — В бегах…

— Вот оно как, — удивился Окуньков. — В бегах… А не врешь?

Стриж отрицательно покачал головой.

— А для чего же тебе понадобился милиционер, коль ты в бегах? — еще больше удивился Окуньков. — Наоборот, ты должен от меня скрываться, а не искать со мной встречи. Несоответствие получается.

— Ничего такого не получается, — возразил Стриж. — Точно, в бегах я. Стриж мое прозвище. Могу сказать и фамилию с именем, и срок, и статью, по которой чалюсь. Вообще форточник я. Но не в этом дело. Ты вот послушай меня.

И Стриж приступил к рассказу. Он сообщил Окунькову все, как оно есть на самом деле: и про то, как он вместе с другими заключенными напросился в строители БАМа, и про то, как десять человек заключенных, улучив момент, подались в бега, и про то, что за главного у беглецов авторитетный вор по прозвищу Ракета…

— Но это не главное, — торопливо говорил Стриж. — А главное, что они собираются поджечь поселок вместе с людьми!

— Это как так — поджечь? — Окуньков от удивления даже привстал. — Для чего поджечь? Какой такой поселок?

— Поселок Светлый, — упрямо повторил Стриж. — В пятидесяти верстах отсюда. Ночью. Вместе с людьми.

— Но зачем же? — участковый был просто-таки ошарашен такими словами. А главное, он не мог решить, верить ли своему собеседнику или не верить. Все-таки он беглый заключенный, а от них разве услышишь правду?

— А вот ты послушай! — Стриж мотнул головой. — Для чего бы я стал тебе врать? Какой мне в этом прок? А тем более — для чего бы я стал искать встречи с тобой? А вот для чего. Не понравилась мне их затея с поселком! Как это так — погубить людей ни за что ни про что? Мне-то для чего это нужно? Я вор-форточник, а не душегуб. Да и вообще… — он не договорил и положил ладонь себе на грудь. — Вот тут у меня болит — при одной такой мысли. Пропади она пропадом, такая свобода! Уж лучше размотаться на четвертной, чем так-то… Потому-то я и дал деру от их компании. Я, значит, к вам, а они — к поселку.

— Но для чего же им поджигать поселок? — все никак не мог понять Окуньков. — Чем он им так насолил, тот поселок?

— Так ведь за такое дело им обещаны деньги, — невесело усмехнулся Стриж. — Немалые деньги… Без денег далеко не убежишь. А с деньгами — хоть куда. Оттого и пошли они на такое поганое дело. А я не хочу!

— Да кто ж им даст те деньги? — спросил участковый.

— Нашелся такой желающий, — вновь невесело усмехнулся Стриж. — Вот ты послушай…

И он рассказал участковому все, что знал о прапорщике Кальченко. И о том, что этот самый Кальченко — контролер в той же самой колонии, где отбывал срок сам Стриж, и о том, что именно Кальченко и подбил заключенных на побег, и о том, что это именно он посулил беглецам деньги за то, что они подожгут поселок, и о том, что половину обещанных денег он выплатил беглецам загодя, авансом, а вторую половину обещал выполнить после того, как будет сделано дело, то есть подожжен поселок.

— Да только Ракета его перехитрил, этого Кальченко, — сказал Стриж. — Он заранее выманил у него и другую половину денег. Да еще и обрез в придачу. У этого прапора имелся при себе многозарядный обрез, так вот Ракета его и отнял. Ракета теперь и при деньгах, и при оружии. А прапор пошел с ними поджигать поселок.

— Но откуда же у этого Кальченко столько денег? — Окуньков удивлялся все больше и больше. — И кто он вообще такой? И для чего ему нужно поджечь поселок? Непонятно мне…

— Ну, уж это ты соображай сам, — вздохнул Стриж. — Мне-то, зэку, откуда знать о таких делах? А только мыслю я, что этот Кальченко не совсем прапорщик. То есть он только выдает себя за прапорщика, а на самом деле он кто-то другой… Ты вот что, участковый. Давай-ка отведи меня к своему начальству, да побыстрее. Дело-то безотлагательное. Какое сегодня число?

— Тридцать первое, — сказал Окуньков. — А что?

— А то, что если не нынешней, так следующей ночью эти суки и должны поджечь поселок. Такой был уговор. Ракета так и сказал: для меня, говорит, это дело принципа, потому что уж очень мне не по душе советская власть. Говорит, уж очень я мечтаю сделать советской власти какую-нибудь пакость. На душе, говорит, у меня из-за этого будет веселее. А уж затем — и в дальние бега.

— Ах ты ж… — Окуньков не договорил и в волнении вскочил с места. — Да это же — почти совсем не остается времени!

— Ну, а я о чем толкую? — Стриж тоже поднялся. — Так что ты шевелись, участковый.

Окуньков в смятении заметался по насыпи: он соображал, что ему необходимо предпринять. Причем предпринять сейчас же, немедленно, безотлагательно! Ведь вот какие дела творятся!

Очень скоро он вспомнил, что при нем имеется переносная рация. Этой рацией его снабдили в Иркутске, в Управлении КГБ, когда Окунькова привлекли к раскрытию преступления — нападению на вездеход и убийству. Там, в КГБ, ему так и сказали: если у тебя появятся какие-то срочные и важные сведения, то сообщи о них нам по рации. Не бойся, никто тебя не подслушает, рация работает на специальной волне. И вот важные сведения у него появились. Да притом какие важные! Тут и побег заключенных, и таинственный прапорщик Кальченко, который, оказывается, совсем не прапорщик, а кто-то другой, и, главное, поджог поселка. Было отчего Окунькову прийти в волнение.

— Ты вот чего, — сказал он Стрижу. — Ты пока посиди. А я буду предпринимать срочные меры!

Окуньков включил рацию. И, насколько это было возможно по рации, рассказал о Стриже и о тех сведениях, которые Стриж ему сообщил. К его радости, на том конце беспроводной линии связи отнеслись к сообщению со всей серьезностью. Окунькову было велено тотчас же явиться вместе со Стрижом в указанное место.

— Я понял! — торопливо ответил Окуньков и стал лихорадочно соображать, на чем же ему явиться туда, куда было велено. Не пешком же — это займет немыслимое количество времени! Невдалеке стоял вездеход, с которого только-только разгрузили шпалы. Его водитель, судя по всему, еще нескоро намеревался отправиться в обратный путь. Он сидел на подножке своей машины и курил, блаженно щурясь на солнце. Окуньков подлетел к нему, как торпеда.

— Срочно заводи, и поедем! — задыхаясь, приказал он.

— Это куда же? — лениво взглянул на него водитель. — И по какому такому праву?

— По закону! — окрысился на него участковый. — Оперативная необходимость! Слыхал или нет — на магистрали убили человека и ограбили вездеход со взрывчаткой?

— Так бы сразу и сказал. — Водитель тотчас же поднялся.

Он вскочил в кабину, вездеход взревел и круто развернулся.

— Поехали! — крикнул Окуньков Стрижу. — Давай, давай!

Вездеход еще раз взревел и тронулся с места. Рабочие на миг прекратили работу и проводили вездеход долгими взглядами.

Само собою на месте происшествия никого уже не было. Следователи закончили свою работу, взволнованные небывалым событием строители разошлись по рабочим местам. И это было хорошо, потому что никто не мог помешать спецназовцам заняться своим делом. А дел у них здесь хватало. Конечно, они не надеялись отыскать какие-то новые следы непосредственно на месте преступления, да это было им и не нужно. У них была совсем другая задача.

Перво-наперво они внимательно изучили само место, где разыгрались трагические события.

— А местечко-то и впрямь выбрано с толком, — сказал Дубко. — Лучшего места для нападения и не придумаешь. Сразу видно — поработали люди знающие, диверсанты, одним словом.

— А ты что же, надеялся, что для такого дела сюда пришлют хористов из хора мальчиков? — хмыкнул Терко. — Понятно, что профессионалы.

— Изучаем место! — дал команду Богданов. — Нужно определиться, в какую сторону подались отсюда эти самые профессионалы!

Нет такого спецназовца, который не умел бы читать следы. Этой мудреной науке спецназовцев обучают самым обстоятельным образом. Однако же умение умению рознь. Бывают такие следы, которые невозможно разглядеть при всем умении и старании, будь ты хоть спецназовец самого высокого класса. Особенно те следы, которые остаются в природных условиях. Природа с ее изначальной мудростью и сложностью мудрее любого человека. Можно даже сказать — хитрее и коварнее любого человека. Порою она так запутает и зашифрует чьи-либо следы, что узреть их, а тем более разгадать их суть может лишь самый проницательный человек. Или человек, который родился в тех самых местах, где обозначились следы, которые необходимо выявить и расшифровать. Человек, который является частью тех самых мест, неотделимым придатком, продолжением.

Такими людьми были спецназовцы Прохор Эльчин и Серафим Чудояков. Они были уроженцами здешних суровых краев, здесь жили их отцы, деды, прадеды и прочие предки. Выжить в здешних краях, не умея читать следов, запечатленных в природе, было делом немыслимым. Пропадешь, если ты не следопыт, сызмальства сгинешь. Умение разбираться в таинственных знаках, изображаемых природой и запечатленных в природе — это, можно так сказать, один из базовых инстинктов у тех людей, которые веками жили в здешних местах. Несомненно, такими инстинктами обладали Прохор Эльчин и Серафим Чудояков. Оттого-то они и были включены в состав группы спецназа КГБ, которая должна была выявить и ликвидировать вражеских диверсантов. Мудрыми и дальновидными были те люди, которые включили Прохора Эльчина и Серафима Чудоякова в состав небольшого отряда под командованием Богданова.

Прохор и Серафим внимательно обследовали место происшествия и по им одним ведомым признакам определили направление, в котором ушли диверсанты.

— Туда они пошли, командир, — сказал Чудояков, обращаясь к Богданову. — На север, стало быть. Там и нужно их искать. Ступайте за нами, мы вам покажем…

И они пошли. Разумеется, не гурьбой, а в специальном боевом порядке. А то ведь мало ли что? А вдруг диверсанты приготовили на пути какую-нибудь коварную ловушку? Бывали случаи… А что оно такое — случай, который был? Это приобретенный опыт: и сугубо профессиональный, и житейский. А что такое опыт? Это один из самых верных, самых надежных помощников любого человека, а уж спецназовца — в первую очередь.

Впереди шли Чудояков и Эльчин, за ними — Богданов, Соловей и Рябов, замыкали колонну Дубко и Терко. Так прошли чуть больше километра. Неожиданно Эльчин подал знак, означавший, что всем нужно остановиться. Остановились, взяв оружие на изготовку и внимательно глядя вокруг. Место представляло собой небольшую впадину, с трех сторон обрамленную деревьями и кустарником. Одна из сторон — южная — была открыта, с этой стороны не было ни камней, ни растительности. Благодаря такому ландшафту место напоминало древнее полуразрушенное строение со входом в него с южной стороны и без крыши.

Добрых десять минут Эльчин и Чудояков, беззвучно ступая, рыскали по впадине, затем взобрались на камни, прошли пятьдесят или шестьдесят шагов к северу, вернулись, прошли к востоку, а затем в сторону запада, опять вернулись, спустились в ложбинку. Все прочие спецназовцы молча наблюдали за их перемещениями.

— Здесь, — сказал Эльчин. — Здесь надо искать… Дальше следов нет ни в какую сторону.

— Александр и Геннадий — наблюдайте за местностью! — распорядился Богданов. — Остальные занимаются поисками. Будьте внимательны — не напоритесь на сюрприз. Федор, будь готов убрать сюрприз.

— Всегда готов, — откликнулся Федор.

Дубко и Рябов вскарабкались на каменные стены, обрамлявшие ложбину, и тотчас же исчезли среди камней и зарослей — будто их там не было вовсе. Остальные приступили к поискам.

Первым обнаружил нечто необычное Эльчин. Он приблизился к куче камней, наваленной у восточного края ложбины, присел на корточки, внимательно осмотрел кучу, а затем стал убирать камни в сторону.

— Здесь! — негромко сказал он.

Все прекратили поиски и осторожно подошли к Прохору.

— Вот, — сказал Эльчин, — тело…

— Да, тело… — сказал Богданов. — В рабочей спецовке, заваленное камнями. — Ага! — произнес Терко. — Должно быть, это и есть тот самый пропавший болгарин! Он же — вражеский диверсант… По логике, и взрывчатка должна также быть где-то неподалеку!

— Федор, — сказал Богданов. — Приступай. Всем остальным отойти в сторону и укрыться за камнями.

Федор Соловей принялся осматривать тело. Понятно, что он искал — сюрприз. Тело вполне могло быть заминировано.

Однако никакого сюрприза при мертвеце не оказалось.

— Чисто, — сказал он, распрямляясь.

Богданов подал знак, тело извлекли из импровизированной могилы, чтобы его как следует осмотреть. Осмотр длился недолго.

— Смерть наступила явно от огнестрельного ранения, — констатировал Терко. — Стреляли почти в упор, характер раны тому свидетельство. Выстрел был произведен из оружия крупного калибра… Что там говорилось об охотничьих карабинах? Вот из него-то, похоже, и пальнули…

— Причем совсем недавно, — сказал Богданов. — Судя по состоянию тела… Что ж, пока сходится. Это, похоже, и есть тот самый убитый диверсант…

— Фальшивый болгарин, — поморщился Терко. — Тот самый, который пропал из такой же фальшивой болгарской строительной бригады.

— Ну, этого мы пока в точности не знаем, — сказал Богданов. — Давайте-ка поищем взрывчатку.

…На этот раз повезло Федору Соловью. Он-то и нашел взрывчатку. Тайник со взрывчаткой находился у западного склона ложбины. Определившись, что в тайнике именно взрывчатка, Федор радостно присвистнул. Все тотчас же оставили поиски и замерли.

— Вот она, родимая! — воскликнул Федор. — Да как много! Всем отойти и укрыться!

Никаких сюрпризов не было обнаружено и при взрывчатке. Впрочем, оно было и понятно: не для того она здесь находилась, чтобы взорваться при чьем-то неосторожном прикосновении. У нее было другое назначение…

— Угу! — прокомментировал находку Богданов. — Насколько я понимаю, нам нужно посовещаться.

Он три раза коротко свистнул, и почти тотчас же из кустов показалась голова Дубко.

— Никак что-то нашли? — спросил он.

— Не что-то, а все, что положено, — сказал Богданов. — Кроме огнестрельного и холодного оружия. Ну да его, думается, тут нет. Припрятали в каком-то другом месте.

— Точно, в другом, — подтвердил Серафим Чудояков. — А то бы мы нашли.

— Ты гляди, как получается! — удивился Дубко. — Складно да ладно… Ну-ну…

— Прекратить наблюдение, — сказал Богданов. — Спускайтесь вниз. Пошепчемся.

…Совещание длилось недолго. На долгие разговоры не было времени, да и не было у спецназовцев такой привычки — долго совещаться.

— Значит, так, — сказал Богданов. — Вот он — покойник, а вот — тайник со взрывчаткой. Из чего следует — мы на верном пути. А потому поговорим, что нам делать дальше. Как я вижу, вырисовываются два варианта. Вариант первый — зарыть тело и тайник и уйти отсюда, как будто бы нас здесь никогда и не было. И ждать диверсантов у моста, чтобы прихватить их на горячем. Как вам такой вариант?

— По-моему, — сказал Дубко, — вариант неплох. Однако наряду с плюсами в нем имеются и минусы. И главный минус таков. А вдруг эта взрывчатка предназначена не для моста? Вдруг мост — это диверсантская дезинформация? Отвлекающий маневр? И что тогда?

— А тогда, — сказал Терко, — случится вот что. Мы их будем ждать у моста, а они взорвут какой-нибудь другой объект. Скажем, ту же станцию «Комсомольская» или какой-нибудь тоннель… — Там, у моста, и замаскироваться-то как следует не получится, — сказал Рябов. — Не можем же мы принять вид столбов или семафоров! А у них-то, у диверсантов, глаз тоже зоркий — не хуже нашего. А значит, вычислят они нас у моста на раз-два-три.

— А самое-то главное, — высказался и Федор Соловей, — это люди. Там, на мосту, их хватает и днем и ночью. А вдруг придется стрелять? Не надо забывать, что у диверсантов имеется огнестрельное оружие. По крайней мере, два карабина, а то, может, и еще какие-нибудь стволы. Откуда нам знать, как на самом деле они вооружены? А пуля, как известно, дура — хоть вражеская, хоть наша. А удалить людей с моста — дело безнадежное. Все равно кто-нибудь да высунется в самый неподходящий момент. Вот так…

— А если не высунется, тоже ничего хорошего, — сказал Терко. — Все равно слух о том, что с моста зачем-то убрали людей, мигом разлетится по всему БАМу. Сразу начнутся толки, кривотолки и всякие домыслы, а коль так, то обо всем прознают и диверсанты и затаятся до следующего удобного случая. А когда он наступит, этот случай? Что же, нам их здесь пасти до самой зимы, этих диверсантов?

— Здесь и услышать диверсантов будет проще, чем у моста, — сказал Чудояков. — Там бурлит река, грохочет железо, а здесь тишина. Здесь мы услышим их издалека. Учуем.

— Никто больше не хочет высказаться? — спросил Богданов. — Никто… Что ж… Лично я, в общем и целом, разделяю ваше мнение. Здесь-то мы их и подождем. Конечно, малость не поспим, ну да что же делать? Словом, все как обычно. В общем, так. Тело и взрывчатку — спрятать обратно. Чтобы все выглядело так, будто никто ничего не находил и вообще будто нас здесь не было. Приступайте. А я свяжусь с вышестоящими инстанциями. Надо же им доложить последние новости.

Богданов с рацией вскарабкался наверх: здесь, внизу, общаться по рации было затруднительно. Остальные спецназовцы принялись наводить порядок — прятать обратно мертвое тело и взрывчатку.

Богданов отсутствовал довольно-таки долго, а когда спустился в ложбину, вид у него был озадаченный.

— Никак непредвиденные новости? — спросил Дубко. — Экий у тебя двусмысленный вид!

— Новости, да еще какие! — вздохнул Богданов. — Прямо голова кругом…

— Ну, если наш командир ударился в эмоции, тогда и действительно дело худо! — усмехнулся Терко. — Ты успокойся и выкладывай все по порядку. Как-нибудь да разберемся.

— Ну, если по порядку, то дело обстоит так, — сказал Богданов. — Вначале я доложил о наших находках и о нашем решении ждать диверсантов не у моста, а здесь. Предупредил, чтобы никто пока не устраивал никаких облав и прочих массовых и громких поисковых затей. Чтобы, значит, ненароком не спугнуть наших пташек… Начальство оказалось понятливым и со мной согласилось. Ну а потом огорошило меня новостью… Помните тех десятерых беглецов из колонии? Мы еще недоумевали — как можно прицепить их к тому делу, которым мы сейчас заняты, и можно ли вообще? Похоже, что можно. Похоже, все становится на свои места…

Спецназовцы, не перебивая, слушали своего командира и не задавали ему никаких вопросов. Они знали, что Богданов и сам им скажет все, что нужно — доходчиво, обстоятельно и в полной мере. Богданов продолжил:

— Оказывается, беглецов не десять, а одиннадцать. Одиннадцатый некто Кальченко. Прапорщик-контролер из той самой колонии, откуда был совершен побег. То есть он тоже подался с заключенными в бега, чтобы сообща с заключенными сжечь поселок Светлый, который примерно в пятидесяти верстах отсюда. Желательно вместе с людьми, которые в нем живут. За это прапорщик Кальченко пообещал заключенным много денег. Они и согласились. Следовательно, поджечь поселок желает именно этот самый Кальченко, а беглецы — исполнители. Для чего этому Кальченке потребовалось сжечь поселок и вообще — кто он на самом деле такой, того никто не знает. Вот такая, стало быть, новость…

— Откуда обо всем этом стало известно? — спросил Дубко.

— От одного из беглецов по кличке Стриж. Он один из всех не пожелал творить такое паскудство и сбежал от своих товарищей. Вначале вроде как поплутал по тайге, но потом все же вышел на магистраль и нашел милиционера. И как, по-вашему, кто этот милиционер?

— Да тут и гадать нечего, — усмехнулся Терко. — Скорее всего, наш старый знакомец — тот самый участковый по фамилии Окуньков.

— Точно, — усмехнулся и Богданов. — Он и есть. Ну, так вот: ему-то этот Стриж все и рассказал. Ну а наш Окуньков тотчас же обо всем по рации доложил в иркутское Управление КГБ. А уж сотрудники об этом же самом доложили мне. Но и это еще не все… Еще — поджечь поселок должны то ли ближайшей ночью, то ли следующей. Стриж сказал, что на этом настаивает Кальченко. Дескать, ему очень важно, чтобы поселок сгорел как можно быстрее.

— Что будет предпринимать иркутский КГБ? — спросил Дубко. — Или — что там успели предпринять на данный момент?

— Сказали, что собираются взять поселок под усиленную охрану, — ответил Богданов. — Сгоряча собирались отправить туда вооруженных солдат. Но мне удалось отговорить их от этой затеи.

— Да, действительно, не слишком разумная затея, — мрачно изрек Дубко.

— Ну так ведь сгоряча! — сказал Богданов. — К тому же ничего подобного в этих местах никогда не случалось. А значит, и соответствующего опыта ни у кого нет… Да, так вот: я, кажется, отговорил их от этой затеи. Сказал, что таким способом мы лишь спугнем этих поджигателей. А нам надо бы прихватить их с поличным…

— Ты думаешь, что взрыв моста и поджог поселка — это звенья одной цепи? — спросил Соловей.

— Думаю, да, — кивнул Богданов. — Иначе — для чего этому Кальченко, кем бы он ни был, так торопиться? Это акция. Здесь бахнуло, там запылало. Да еще и человеческие жертвы… А что это означает? А означает это то, что остановится вся стройка. Вся БАМ! Если уж здешний народ так всполошился из-за нападения на вездеход и убийства одного-единственного человека, то можно представить, что будет, когда рухнет мост и сгорит поселок! На то, я думаю, и расчет.

— Да, расчет очевиден, — согласился Дубко. — А из этого следует единственно правильный вывод: тот поселочек — тоже наше дело. Как и мост через реку Витим. Вот только не разорваться же нам на две части! Как тут быть?

— Полковник Васильев сказал, что направит туда наших коллег, — ответил Богданов. — Местный спецназ, который, по его словам, ничуть не хуже нас. Что ж, пускай отправляет. А мы займемся мостом. Ничего, сочтемся славой… Дело-то общее.

— Во всей этой картине меня на данный момент смущает один персонаж, — почесал затылок Степан Терко. — Некто Кальченко. Прапорщик, понимаете ли… Нехороший это персонаж! Винтик какой-то вражеской машины, не иначе!

— Вот пускай полковник Васильев вместе с подчиненными и занимается всеми этими винтиками и шпунтиками, — сказал Богданов. — Наше дело — мост.

— Так-то оно так, — согласился Терко. — Да вот только хотелось бы поучаствовать и в защите поселка. Тоже ведь наше дело, что и говорить!

— Широко шагаешь — штаны порвешь, — усмехнулся Рябов.

— А может, и не порву, — возразил Терко. — Может, выпадет нам фартовый случай! Душой чувствую, что выпадет!

— Все, прекращаем лишние разговоры! — распорядился Богданов. — Готовимся встречать гостей. Маскируемся, дышим через раз — словом, все, как обычно. Думается, этой ночью они придут. Помните, всех не убивать! Нескольких гостей нам нужно взять в живом и не слишком помятом виде!

К поселку Светлый уголовники-беглецы вместе с прапорщиком Кальченко подошли ближе к вечеру. Близко к поселку они не подходили, затаились почти в полукилометре от его окраины. Всего поселка отсюда видно не было, виднелись лишь несколько длинных деревянных строений. Ракета и другие беглецы засомневались, что это именно тот самый поселок, который им нужен. Никаких наезженных дорог и никаких указателей за все время пути они нигде не видели, так что вполне могли и заблудиться.

— Да тот это поселок! — настаивал Кальченко. — Видите — деревянные бараки! Совсем еще новые! Других таких поселков в здешних местах нет! Сплошные палаточные городки! А здесь настоящие деревянные дома!

И все-таки беглецы сомневались. И чтобы развеять сомнения, Ракета обратился к Кальченко с такими словами:

— Ты вот что, прапор. Давай-ка сходи в разведку. Разнюхай там, что к чему. Тихо ли там, чисто ли… И вообще, то ли это место, которое нам нужно, или мы все-таки заплутали. Валяй. А мы подождем тебя здесь.

Кальченко с мрачным недоверием глянул вначале на Ракету, а затем и на других беглецов.

— Ты не зыркай! — заметил его взгляд Ракета, и на его лице появился волчий оскал. — Ты ступай. Не тревожься, никуда мы отсюда не двинемся. Будем дожидаться твоего возвращения. Коль уж я обещал…

Кальченко помедлил, еще раз внимательно взглянул на Ракету и шагнул в сторону поселка. То, что его в чем-то заподозрят или, больше того, разоблачат — этого он почти не опасался. Как можно его разоблачить, по каким таким приметам? Одет он был неброско, так же, как и большинство других строителей, внешностью также не выделялся. Ну а то, что в поселке он будет личностью, никому не знакомой, так и в этом нет ничего опасного. На магистрали много разных людей, а если так, то много их и в поселке. Быть того не может, чтобы все знали друг друга в лицо! Стало быть, никакая опасность с этой стороны прапорщику не грозила.

Опасность грозила ему с другой стороны — от беглецов. Не доверял им Кальченко, а особенно не доверял Ракете. Что им стоило отправить его в разведку, а самим уйти вместе с деньгами, махнуть рукой на свое обещание поджечь поселок? Они уголовники, с них станется. Но с другой стороны — уйти они могли и раньше, как только выманили у Кальченко все деньги. Для чего им было переться пятьдесят верст на восток, если их путь лежал в обратную сторону, к западу? А вот же они пошли не на запад, а на восток и пришли к поселку. А коль так, то, наверно, у них и впрямь имеется намерение поджечь поселок. Все получается логично. И от такой логики на душе Кальченко становилось спокойнее.

Когда Кальченко ушел, двое беглецов, переглянувшись между собой, подступили к Ракете. Тот взглянул на них спокойно и безбоязненно и даже — с легкой ухмылкой. Было похоже, что он ожидал такого демарша от своих сотоварищей по побегу, и более того, был к нему готов.

— Ну и что? — процедил он сквозь зубы и нарочито демонстративно сунул руку за пазуху, где у него хранился обрез. — Вы хотите мне что-то сказать? Если по делу, то говорите…

— Хотим, — сказал один из беглецов. — Ты вот что, Ракета… Не дело ты затеял. Мы насчет поселка… Для чего нам нужен этот поселок? Чего мы этим добьемся? Только засветимся и огребем новые сроки. А то еще и положат нас здесь, у этого поселочка… Расклада-то мы не знаем! Мало ли кто в том поселке обретается! А вдруг легавые! Пронюхали и пошли по нашему следу… Перекрыли наши пути.

— И что вы предлагаете? — лениво поинтересовался Ракета.

— А вот что! — сказал другой беглец. — Бросаем все и уходим обратно. Деньги у нас при себе, а этот прапор — для чего он нам? Вернется из разведки, а нас уже и нет. Такое, значит, у нас предложение… А то — положим этого прапора, когда он вернется, да и все дела. Засыплем его землицей и айда в обратную сторону!

— И что же, все думают так же, как и вы? — с прежней ленцой спросил Ракета, не вынимая руки из-за пазухи. — Или у кого-то имеется другое мнение?

Он по очереди оглядел всех остальных беглецов. Сгущались сумерки, но лица пока еще были видны. И выражение лиц тоже. Никто больше ничего Ракете не сказал: кто-то отвел глаза, кто-то иронично скривил губы, но все молчали.

— Вот видите, — сказал Ракета двум парламентерам. — Общего мнения-то и нет. Вы в меньшинстве, а потому заткнитесь-ка оба! Или я помогу вам это сделать.

— Погорим, — тоскливо произнес один из парламентеров. — Или на деле нас накроют, или этот прапор на нас донесет…

— Это что же, он станет доносить на самого себя? — ухмыльнулся Ракета. — Он с нами повязан по самое не могу. Он с нами в доле.

— Ну, так непонятно, для чего он вступил с нами в долю, — не желал сдаваться парламентер. — Сомнительная он фигура! Для чего ему все это надо? Откуда у него столько денег?

— Тебе непонятно, а вот мне понятно! — отрезал Ракета. — И на данном этапе его интересы совпадают с моими интересами. А потому ждем, когда прапор вернется из разведки.

— Ракета, ты забыл о Стриже, — напомнил второй парламентер.

— А что — Стриж? — сплюнул Ракета.

— Ты думаешь, он заблудился? Отбился от компании? Его задрал медведь? — в голосе парламентера слышалось ехидство. — А по-нашему — он затеял нехорошее дело…

— Да какое дело? — скривился Ракета. — Просто решил в одиночестве уплыть на льдине. Имеет право.

— Ну-ну… — сказал парламентер. — А что, если он отказался от побега и вернулся в лагерь? Что тогда? А тогда он всех нас заложит! Обязательно заложит. А может, уже и заложил. Насчет поселка и вообще… Он-то знает, куда мы подались! Как тебе такой расклад, Ракета?

Похоже, Ракета об этом не подумал вообще или, может, и подумал мимоходом, но тотчас же отогнал от себя такую мысль. И вот сейчас ему об этом опять напомнили… Целую минуту он молчал, будто что-то обдумывая, а затем сказал:

— Ладно… Пока что никто не взял нас за штаны… Да и никаких признаков погони за нами нет. В общем, все умолкаем и ждем прапора.

…В поселок Кальченко вошел незамеченным. Не то чтобы никто не видел, как он вошел, а просто никому до него не было особого дела. В поселке царила веселая кутерьма. Насколько Кальченко мог уяснить, совсем недавно, буквально какой-то час назад, сюда прибыла большая группа новоселов. Да и не просто прибыла, а еще и привезла с собой дизельный генератор, который вырабатывал электричество. По такому случаю поселяне устроили праздник. Отовсюду слышались смех, молодые задорные голоса, шутки и веселые возгласы.

— Ну, — мимоходом крикнул Кальченко какой-то парень, — теперь, братишка, мы заживем! Со своим электричеством! Прямо как в Москве-столице!

— Ну да! — добавил другой парень и хлопнул Кальченко по плечу. — Просто-таки не будет никакой разницы — что Москва, что поселок Светлый! Завтра же и подключим! Ура!

Итак, это был именно поселок Светлый. И это для Кальченко было хорошо. Это означало, что он не ошибся и привел беглецов-уголовников по правильному адресу. Плохо было другое — веселая праздничная суета. По всему получалось, что празднование в честь установки электрического генератора будет продолжаться долго, скорее всего, ночь напролет. А это означало, что при таком раскладе поджечь поселок вряд ли удастся. Мигом заметят, разоблачат, налетят и скрутят и, скорее всего, еще и осудят собственным коллективным судом. Молодые, задорные, бесхитростные парни и девчата — от таких не увернешься, не скроешься, таких не обманешь. Значит, с поджогом придется повременить. Скорее всего, придется ждать до следующей ночи.

Кальченко со злостью сплюнул. Такой расклад его не устраивал по многим причинам — главная из которых заключалась в том, что не было никакой гарантии, что беглецы-заключенные согласятся ждать еще целые сутки. Скорее всего, что не согласятся. А если Кальченко будет настаивать, то что им стоит расправиться с ним и повернуть вспять? Ничего не стоит, на то они и уголовники. Но никакого другого выхода из сложившейся ситуации Кальченко не видел.

Вернулся он к Ракете и его компании, когда уже совсем стемнело. Оказалось, что уголовники никуда не делись. Все они, похоже, были на месте, хотя из-за темноты Кальченко толком никого и не увидел. Так, лишь смутные беззвучные тени…

— Ну вот, вернулся наш прапор, — раздался из темноты насмешливый голос Ракеты. — А мы уж сомневались, вернешься ты или… Ладно. Ну, и как? Что там за кутерьма в поселении? Никак гуляют?

— Гуляют, — недовольно ответил Кальченко. — Привезли электрический генератор, вот они и радуются, что будут жить при электричестве. Как в столице… Народу тьма. Вот разожгли костры… Видите? Значит, будут веселиться до самого утра. — Кальченко помолчал и добавил: — Думаю, придется подождать до следующей ночи. Этой ночью не получится поджечь поселок.

— Хм! — произнес в ответ Ракета, и было непонятно, что таится в этом коротком безликом слове. — Значит, до следующей ночи…

— Ну да, — тоскливо подтвердил Кальченко.

— А когда они планируют подключать свой агрегат? — спросил Ракета.

— Сказали, завтра, — ответил Кальченко.

— Ну да, — с каким-то неестественным равнодушием произнес Ракета. — Завтра… И все в поселке засияет и заискрится… И будем мы — как вши на ладони…

— Но как же тогда? — упавшим голосом спросил Кальченко. — Сегодня они гуляют, завтра подключат электричество…

— Братва, вам понятен расклад? — не отвечая на слова Кальченко, произнес Ракета в темноту. — Надо потолковать. Каждый должен сказать свое слово, конечно, если ему есть что сказать.

— Надо уходить, — сказал кто-то из темноты. — Не дожидаясь никаких завтра и послезавтра.

— Мы честные воры, а не диверсанты, — произнес второй. — Если прапору надо, пускай он сам и поджигает.

— Уходить, — раздался чей-то третий голос.

Остальные молчали. Почему — было понятно: все знали крутой нрав Ракеты и опасались проявления этого нрава. Никому не известно было, как может повести себя Ракета в следующий момент. Тем более за пазухой у него таился обрез, и это был дополнительный и притом весьма весомый аргумент и напоминание, что лучше промолчать, чем сказать что-то самому себе на беду.

— Значит, никто больше не желает высказаться? — в голосе Ракеты послышалась ирония. — Что ж, у всякого свое право. Это закон любого толковища. Хотите — говорите, не желаете — не говорите. А тогда скажу я. Я бы подождал до следующей ночи. Ну а что? Жратва у нас имеется, видеть нас никто не видит… А электричество… Так, может, его и не включат к следующей ночи. А если и включат, что за беда? Всего-то несколько тусклых лампочек, которые и вывернуть не составит труда. В общем, я за то, чтобы подождать до следующей ночи. Уж очень мне хочется поиграть с советской властью в игру на интерес! Посмотрим, кто из нас лучше играет — я или советская власть…

Ракета помолчал и спросил:

— Ни у кого возражений нет? Или, может, кто-то остался при своем мнении? Ну так пускай он его выскажет. Значит, никто не желает… Что ж, тогда толковище объявляю законченным.

Кальченко облегченно вздохнул.

…А что же спецназ КГБ? Не тот спецназ, который под видом комиссии прибыл из Москвы, а местный, иркутский, который обещал прислать в поселок полковник Васильев? Местный спецназ — отряд в количестве четырнадцати человек — был уже на месте, в поселке. Спецназовцы прибыли в поселок вместе с веселыми новоселами, которые привезли электрический генератор. Конечно, никто не знал, что они спецназовцы. Бойцы были похожи на обычных строителей магистрали, были такими же веселыми и горластыми, а что таилось в их походных рюкзачках — так это кому какое дело?

Прибыв в поселок, спецназовцы занялись своим делом. Пока было сравнительно светло, они внимательно осмотрели поселок, чтобы определить наиболее вероятные места поджога. Очень скоро они их определили. Затем они принялись изучать веселых строителей-бамовцев, стараясь по некоторым приметам выяснить, не затесались ли среди них беглые уголовники-поджигатели. По всему выходило, что таковых среди празднующего народа нет. То ли беглецы не добрались еще до поселка, то ли добрались и где-то затаились поблизости, то ли и вовсе отказались от своей затеи… Все могло случиться, а значит, спецназовцам необходимо было постоянно быть начеку. Иначе говоря, им нужно было быть готовыми в любую минуту пресечь намерения поджигателей, вступить с ними в схватку и выиграть ее.

Как только начало темнеть, диверсанты собрались в условленном месте. Так приказал Борис Господинов. Риск, что кто-то заметит их отсутствие и поднимет тревогу, был минимальный. Во-первых, рабочий день уже закончился, так что любой бамовец волен был заняться своими делами. А во-вторых, с наступлением вечера начался дождь, и похоже было, к ночи он должен был усилиться. Дождь в данном случае был помощником диверсантам. Когда шел дождь, на магистрали обычно не было никаких сверхурочных и ночных работ, а если нет работ, то, следовательно, нет и людей. Значит, диверсантов никто не увидит. Кроме того, дождь и ветер создают шум, который заглушает человеческие шаги и голоса. Да и видимости при дожде также почти нет. Словом, сплошные плюсы.

— Все готовы? — спросил Господинов.

Ответом было молчание, означавшее, что все в сборе и все готовы к выполнению диверсионной операции — подрыву моста через реку Витим.

— Оружие при себе? — спросил Господинов.

— Разумеется, — ответили ему. — Два карабина с двадцатью четырьмя патронами. Еще у каждого ножи.

— Сухую одежду, чтобы переодеться после акции, припасли?

— Да.

— Об убитом у вас спрашивали? — коротко поинтересовался Борис.

— Спрашивали, — вразнобой ответили несколько голосов. — Мы сказали, что не знаем, где он.

— Кто спрашивал?

— Начальник участка.

— Больше никто?

— Пока никто…

— Пошли, — дал команду Господинов. — Идем, как положено по инструкции. Впереди — разведка, сзади — замыкающие. Остальные — в центре. Добираемся до тайника, берем взрывчатку и идем к мосту. Дальше будет видно.

Диверсанты тронулись в путь. Идти было не так и далеко — чуть больше километра. Дождь усиливался, темнота сгущалась. Впрочем, ни дождь, ни темнота ничуть не мешали диверсантам. Все они были людьми опытными, обученными и прекрасно умели ориентироваться при любой погоде и в любых условиях.

А что же спецназовцы? А они ждали. В отличие от диверсантов, дождь и ветер им, конечно, мешали. Когда идет дождь и дует ветер, в тайге так много всяких звуков! И попробуй отличить, чьи это звуки… Но спецназовцы умели различать звуки. Что же касается Эльчина и Чудоякова, то у них такое умение было врожденным.

Еще загодя спецназовцы определились, как именно они будут встречать «гостей». Лучше всего их встретить, когда они зайдут в ложбину, чтобы извлечь из тайника взрывчатку. Ложбина — это своего рода ловушка, у нее только один вход, а значит, и один выход, и из нее просто так не выскочишь.

Конечно, могло так статься, что не все диверсанты спустятся в ложбину, кто-то в качестве прикрытия останется наверху. Ну так тех, кто останется, необходимо будет убрать. Врукопашную с ними сходиться не надо, для этого у спецназовцев имеется бесшумно стреляющее оружие.

Убрать людей, которые будут осуществлять прикрытие, Богданов поручил Рябову и Чудоякову. Остальные спецназовцы должны были заняться теми диверсантами, которые спустятся в ложбину за взрывчаткой. Их также лучше уложить бесшумным оружием.

— Но не всех! — в который раз напутствовал подчиненных Богданов. — Двух, а лучше трех человек обязательно нужно взять живыми, чтобы они потом ответили на кое-какие наши вопросы.

— Понятное дело, командир, — ответил за всех Дубко. — Все сделаем в лучшем виде. Не впервой…

…Первым приближение диверсантов услышал Серафим Чудояков. Как и было договорено заранее, он издал три протяжных крика — так кричит таинственная ночная таежная птица, которую редко кому доводилось видеть, а вот ее крики слышал каждый, кто хоть один раз побывал в ночной тайге. Тотчас же вслед за этим троекратным птичьим криком раздались еще три похожих крика — это Эльчин предупреждал своих товарищей, что он тоже услышал чужие шаги.

Вскоре в темноте смутно вырисовались два силуэта: это были диверсанты-разведчики. Подойдя ко входу в ложбину, оба силуэта замерли, а замерев, слились с ночной, пронизанной дождем тьмой. Их не было ни видно, ни слышно, но они были там, у входа в ложбину стояли и прислушивались. Не обнаружив ничего подозрительного, разведчики коротко свистнули, подавая сигнал своим сотоварищам. Вскоре из-за камней стали появляться другие силуэты.

У спецназовцев имелись при себе приборы ночного видения. Разглядеть через них человеческое лицо было мудрено, а вот фигуры можно было увидеть отчетливо. Всего диверсантов вместе с разведчиками было девять человек. Какой-то миг все девятеро неподвижно постояли у входа в ложбину, затем семеро из них стали спускаться вниз, а двое остались наверху. Это было прикрытие, как Богданов и предполагал.

Вскоре в ложбине зажглись несколько фонарей. В почти непроницаемой тьме без света сложно было определить, где находится тайник со взрывчаткой. А уж извлечь взрывчатку из тайника и уложить ее в рюкзаки тем более. С фонарями сделать это было проще. Но вместе с тем фонари выдавали местонахождение диверсантов. Свет фонаря в ночной тьме — это, по сути, мишень. И попасть в такую мишень легко может любой стрелок, а уж что говорить о спецназовцах?

Всего горели три фонаря, и спецназовцы потушили их с первых же выстрелов. Выстрелы были бесшумными. В тот же самый миг Рябов и Чудояков такими же неслышными выстрелами убрали двух оставшихся наверху наблюдателей.

Да, диверсанты просчитались. Ложбина оказалась для них ловушкой. Западней. Но тем не менее они были опытными бойцами, не раз выходившими из всяческих передряг. Однако точно такими же матерыми бойцами были и обложившие их спецназовцы. В этой ночной схватке в дождливой тайге опыт сошелся с опытом, сила сошлась с силой. И одна сила должна была одолеть другую силу. Никаких компромиссов не предполагалось.

Впрочем, преимущество было на стороне спецназовцев. Они весьма умело воспользовались ситуацией, устроив засаду у тайника со взрывчаткой и у могилы убитого диверсанта.

Богданов, укрывшись за камнем, на скорую руку определил, какую конкретную пользу можно извлечь из этого преимущества. Значит, всего диверсантов — девять человек. Трое из них, которые с фонарями, были уложены первыми же выстрелами. Еще двоих, которые осталось наверху, убрали Рябов и Чудояков. Три плюс два получается пять. Итого остались четверо диверсантов. Но это если рассуждать теоретически, в идеале. А вот в практическом смысле диверсантов могло остаться и больше, потому что те, в кого угодили пули, могли быть не убитыми, а ранеными. А раненый противник может оказать сопротивление. И все же надо было исходить из того, что всего в живых остались четверо диверсантов, которых во что бы то ни стало необходимо было взять живыми. Давать на этот счет специальную команду подчиненным у Богданова нужды не было — все было оговорено заранее. На этот случай у спецназовцев заранее был разработан план. И сейчас настал момент реализовывать этот план.

— Те, кто в ложбине, слушайте! — крикнул Богданов. — Мы спецназ КГБ! Нас здесь много! Вы окружены! Большая часть из вас убита. Вас осталось четверо. Из западни вам не выбраться! Поэтому предлагаю всем четверым подойти к выходу из ложбины. Без оружия. Подходить поодиночке. Кто окажет сопротивление, будет немедленно убит! Даем три минуты на размышление!

Почему именно три минуты давал Богданов на размышление диверсантам? Пока Богданов обращался к диверсантам, пока истекали те самые три минуты, в это время остальные спецназовцы должны были оказаться в ложбине, на самом ее дне, в непосредственной близости от диверсантов, чтобы их обезвредить, если они вдруг задумают оказать сопротивление. И чтобы взять живыми двоих или лучше троих из них.

Не успел еще Богданов закончить свою предупредительную речь, как откуда-то снизу в его сторону один за другим раздались четыре выстрела.

Стреляли, понятно, по Богданову, и возможно даже, какая-то из пуль угодила бы в него, но Вячеслава на том самом месте уже не было. Выкрикнув последнее слово, он тотчас же откатился в сторону, и там, где он только что находился, было пустое пространство, которое и пронзили все четыре пули. «А ведь стреляют — из одного карабина! — мимоходом подумал Богданов. — А их должно быть два… Интересно, почему стреляли только из одного карабина, куда подевался второй?»

Но размышлять на эту тему Богданову было некогда. Он уже спускался вниз по скользкому мокрому каменному склону стены, и все его внимание было сосредоточено именно на этом процессе. Не оступиться бы, не упасть, успеть бы ухватиться за каменный выступ или корневище, не наделать бы шуму…

Кроме Богданова, в ложбину спускались Дубко, Эльчин, Соловей и Терко. Рябов и Чудояков караулили у входа в ложбину.

Больше карабин не стрелял, и Богданов догадывался почему. Скорее всего, кто-то из его подчиненных бесшумно выстрелил в ответ, и выстрелил метко. С одной стороны, это было хорошо, но вот с другой — больше стрелять спецназовцам было никак нельзя. По расчетам, в живых оставалось только три диверсанта, которых во что бы то ни стало нужно было взять живыми.

Спецназовцы возникли на дне ложбины подобно привидениям. Своих противников они почти не видели — они их, можно так сказать, чуяли. Миг — и трое диверсантов оказались поверженными и обезвреженными. Правда, один из них успел что-то крикнуть, причем не по-русски, но второй раз крикнуть он уже не смог.

Оставалось лишь отыскать и сосчитать убитых. Для этой цели можно было включить и фонари — на дне ложбины было темно, как в преисподней. Первым фонарь включил Эльчин — и тут же раздался выстрел. Эльчин вскрикнул и уронил фонарь, и это означало, что тот, кто стрелял, не промахнулся.

— Прохор! — закричал Степан Терко и, спотыкаясь о камни и коряги, кинулся к тому месту, где, по его мнению, должен был лежать раненый или убитый его товарищ.

Это было неправильно, это было против всех, какие только есть, спецназовских инструкций! Инструкции на этот счет советовали не бросаться опрометью к поверженному товарищу, а, наоборот, тотчас же отбежать от него, залечь, укрыться, затем вычислить того, кто стрелял в твоего товарища, ликвидировать стрелка, а уже затем помогать товарищу — если, конечно, он жив.

Но Терко, повинуясь зову своего сердца, кинулся к упавшему Эльчину — и тотчас же из темноты прозвучал еще один выстрел. И тоже угодил в цель, потому что было слышно, как Степан рухнул наземь…

«Вот он, второй карабин!..» — лихорадочно подумал Богданов, стреляя из своего бесшумного автомата в ту сторону, откуда раздались два роковых выстрела. Похоже было, что стреляли и Дубко, и Соловей — быть того не может, чтобы они сейчас не стреляли! Точно, они стреляют, потому что Богданов слышал, как по невидимым камням прыгают и звенят автоматные гильзы. Без сомнения, стрелок, кем бы он ни был, был прошит десятками пуль, и надо было прекратить стрельбу, прекратить немедленно, потому что, чего доброго, пули могли угодить в Эльчина и Терко, а они, может быть, еще живы…

— Прекратить стрельбу! — громко крикнул Богданов, чувствуя при этом, что его собственный палец будто прирос к спусковому крючку и с трудом подчиняется команде собственного мозга. — Не стрелять! Не стрелять!

Звяканье гильз тотчас же прекратилось, и это означало, что Дубко и Соловей прекратили вести огонь.

— Рябов, Чудояков! — крикнул Богданов. — Бегом ко мне! Смотреть за задержанными! Остальным — обыскать ущелье! Искать диверсантов! Но в первую очередь — Степана и Прохора! Фонари не включать! Диверсантов, если они живы, уничтожить! Пленных не трогать!

Начались лихорадочные поиски. Помимо того, что было темно и все так же лил дождь, поиски осложнялись еще и тем, что в любой момент из темноты мог раздаться выстрел. Но, к счастью, в спецназовцев никто больше не стрелял. А вскоре Дубко наткнулся на неподвижное тело, рядом с которым валялся карабин.

— Вот оно, ружьишко! — сказал Дубко и в сердцах выругался.

— Я нашел второй карабин! — сказал Соловей. — Никто в нас больше не выстрелит…

— Ищите Прохора и Степана! — потребовал Богданов. — К черту все остальное.

— А что меня искать? — раздался неожиданный голос из темноты. — Тут я…

Это, несомненно, был Терко.

— Степан! — радостно воскликнул Богданов. — Это ты? Живой?

— А то кто же еще? — ответил из темноты Терко. — Конечно, я. Живой и почти целый. Вот только встать почему-то не могу… Да вы вначале найдите Прохора, а я никуда не денусь. Прохор-то не отзывается…

— Включить фонари! — нервно произнес Богданов. — Теперь уже в нас не выстрелят…

Сразу несколько фонарей вспыхнули и отодвинули неуютную мокрую тьму к стенам ложбины. В их свете совсем несложно было обнаружить неподвижные тела шестерых диверсантов. Но на них никто толком и не взглянул, все сразу кинулись к лежащим на камнях товарищам — Степану Терко и Прохору Эльчину. Дубко стремительно опустился на колени перед Эльчиным и прислушался.

— Вроде дышит, — неуверенно проговорил он. — Точно, дышит! Братцы, он живой! Ну-ка посветите мне сразу двумя фонарями!

В свете двух фонарей, которые держал в руках Соловей, Дубко принялся оказывать Эльчину помощь. Такую помощь умел оказывать каждый спецназовец КГБ, поскольку проходил медицинскую подготовку.

Богданов же тем временем склонился над Степаном Терко.

— Куда тебя? — спросил он.

— Понятия не имею, — чувствовалось, что Терко с трудом произносит каждое слово, хотя и старается делать вид, что с ним все в порядке. — Вроде бы и никуда… Но все-таки что-то застряло у меня внутри. Силы выматывает… — Степан собрался с силами и продолжил: — Только ты не говори сейчас никаких глупостей, ладно? Ну, вроде того, что я, мол, нарушил инструкцию и подставился под выстрел.

— Так ведь нарушил же, — качнул головой Богданов.

— Да, нарушил… А ты бы не нарушил? Просто я среагировал быстрее, чем ты. Вот и вся разница.

— Да, нарушил бы, — сказал Богданов.

— Вот то-то и оно, — сказал Степан. — Так что посадишь меня под арест потом, когда наши приключения закончатся. За нарушение инструкции. А пока посмотри — что там у меня, куда и как.

После оказания первой помощи Терко заявил, что чувствует себя гораздо лучше. И даже попытался встать на ноги.

— Лежи и не шевелись! — прикрикнул на него Богданов. — Побереги силы!

Степан скептически хмыкнул, но подчинился. Что же касается Эльчина, то он по-прежнему был без сознания.

— И что будем делать дальше? — спросил Дубко у Богданова.

— Значит, так, — подумав, сказал Богданов. — Сейчас я свяжусь по рации с Иркутском и коротко обрисую им ситуацию. Далее сделаем так… Мы втроем берем раненых и как можно скорее несем их на магистраль. Должна же там быть хоть какая-то больничка! Рябов и Чудояков останутся здесь охранять пленных. Не тащить же их с собой! А то вдруг они сиганут в темноту с какой-нибудь кручи. Ищи их потом…

— Ну так они связанные, — отозвался Рябов.

— И что с того? — поморщился Богданов. — Сиганут и связанные! Разве ты на их месте не сиганул бы?

— Обязательно сиганул бы, — согласился Рябов.

— Ну так и они тоже… В общем, так. Остаетесь и охраняете. А мы займемся ранеными. Сейчас это важнее всего. Ждите меня, я скоро.

Он выбрался из впадины — рация здесь волны не ловила. Отсутствовал он недолго.

— Что, обрадовал иркутских полковников и подполковников? — спросил Дубко.

— Еще как, — усмехнулся Богданов. — Сказали, что поднимаются по тревоге и мчатся к нам на всех парах! Конечно, для этого надо какое-то время… А потому ждать их мы не будем. Рябов и Чудояков остаются здесь, мы трое готовимся к транспортировке раненых.

— Понятно, — за всех ответил Дубко.

И вдвоем с Соловьем они стали мастерить носилки. Вскоре носилки из жердей и веток были готовы. Дубко и Соловей осторожно уложили на носилки все еще пребывающего без сознания Эльчина.

— А ты поедешь на мне верхом, — сказал Богданов Степану Терко.

— Да ты только помоги мне подняться, — запротестовал Терко. — И поддерживай меня по ходу движения. А там уж я как-нибудь и сам… А то ведь упреешь и уронишь ценную ношу в моем лице!

— Ничего, я подхвачу! — отозвался Дубко. — Не расшибешься! Тут и идти-то всего ничего — чуть больше километра! Ну что, командир, потопали?

— Одну минуту, — сказал Богданов. — Вот задам только несколько вопросов этим молодцам и пойдем. Ну-ка, посветите мне фонарями!

Рябов и Чудояков включили фонари и направили их на пленных. Пленные были связаны, они безучастно сидели рядышком, прижавшись к холодному плоскому камню. Сверкающие в свете фонарей дождевые капли струились по их лицам и одежде. Богданов приблизился к пленным и какое-то время молча их разглядывал.

— У меня к вам вопрос, — сказал он. — Только один. На другие вопросы у меня нет времени. Их вам будут задавать другие люди. Вопрос такой: что вы знаете о поджоге поселка в пятидесяти километрах отсюда? Поселок называется Светлый.

Ни один из троих диверсантов ничего не ответил.

— Не усугубляйте свою вину, — мрачно предупредил Богданов. — У вас она и так большая. Попытка подрыва важного государственного объекта — раз. Сбор важных сведений стратегического характера, то есть шпионаж, — два. Ну и, наконец, вы ранили двух наших товарищей — можно сказать, двух государственных служащих. Это три. Весь этот букет по нашим законам тянет на очень и очень крутую меру. Так что не берите на себя еще и вину за поселок Светлый. Итак, я повторяю свой вопрос…

Но и на этот раз никто из пленных не проронил ни слова.

— Угу, — мрачно произнес Богданов. — Молчите… Что ж, мы можем поступить и по-другому. Я вот сейчас возьму и пристрелю одного из вас! Ничего, для допросов нам хватит и двоих! Третий — лишний… Выбирайте — кто из вас хочет быть этим лишним? Или мне выбрать самому?

Богданов угрожающе вскинул автомат и ткнул срезом ствола в лоб одному из пленных.

— Ты? — яростно скаля зубы, спросил он, после чего проделал точно такую же процедуру в отношении остальных пленных. — А может, ты? Или — ты?

Столь угрожающие действия Богданова оказались не напрасными.

— Мы не знаем ни о каком поселке, — мрачно ответил один из пленных. — У нас было другое задание…

— То есть взорвать мост? — уточнил Богданов.

— Да…

— И все? Я спрашиваю, это все?

— В зависимости от обстоятельств, — все так же мрачно ответил пленный. — Либо оставаться здесь, либо — уходить.

— С кем вы здесь поддерживали связь? — все так же напористо спросил Богданов. — Есть такие люди?

— Да, есть…

— Вездеход со взрывчаткой — тоже ваших рук дело? — отрывисто и зло спросил Богданов.

На это диверсанты не ответили ничего, лишь смутно шевельнулись в темноте.

— Понятно! — выдохнул Богданов. — Подробности будете рассказывать в другом месте. А у нас сейчас другие дела…

Дубко и Соловей подняли носилки с Эльчиным, Богданов кряхтя взвалил себе на загривок Степана Терко.

— Все, поскакали! — дал он команду.

И они пошли по направлению к магистрали. Дождь к этому времени уже прекратился, и это было хоть и маленьким, но все-таки добрым подспорьем для спецназовцев. Идти под дождем куда как неприятнее, чем если дождя нет.

Шли быстро — настолько быстро, как только могли. Терко то и дело пытался протестовать и уверял, что он вполне может идти самостоятельно, но Богданов лишь один раз цыкнул на него, а все остальное время молчал — берег силы.

— А давай-ка поменяемся! — предложил Богданову Дубко, когда они прошли половину пути. — Ты — берись за носилки, а я — понесу Степана!

Но и на этот раз Богданов ничего не сказал и ноши своей никому не отдал. В таком-то порядке — с Эльчиным на носилках и со Степаном Терко верхом на Богданове спецназовцы и добрались наконец до магистрали.

Здесь их уже ждали. Люди толпились на насыпи и вдоль нее и гомонили. Отдельных лиц видно не было, в ночном мраке смутно угадывались лишь силуэты большого количества людей. Невесть откуда по магистрали разлетелся слух о том, что где-то невдалеке какие-то неведомые люди ведут бой с диверсантами, которые, ни много ни мало, намеревались взорвать мост через Витим.

Бамовцы выскакивали из палаток, торопливо натягивали на себя брезентовые дождевики, а то и вовсе обходились без них и пешком, а если было далековато, то на вездеходах мчались к тому месту, где, по их предположениям, происходило сейчас сражение. Для чего они туда мчались? Понятное дело — чтобы помочь. Как и чем именно они могли помочь — таким вопросом никто из них не задавался. Помочь чем-нибудь, как-нибудь! Ведь нельзя же оставаться безучастным, когда на магистрали творятся такие дела! БАМ строили люди молодые, искренние, неравнодушные, горячие…

И неизвестно было, во что бы вылилось это искреннее и вместе с тем безрассудное стремление помочь в схватке с диверсантами, если бы не участковый Окуньков. Он в числе самых первых оказался на месте, в гуще событий, и, как мог, сдерживал бамовцев в их благородном и опрометчивом порыве.

— Стоять! — надрывался он. — Куда вы поперлись, обормоты! Что вам там делать? Там справятся и без вас! Я сказал — стоять! А то ведь сейчас начну стрелять в воздух!

Он прокричал свои угрозы во второй раз, и в третий, и в четвертый, и уже охрип от криков, но все же добился своего. Люди постепенно стали останавливаться на насыпи и вдоль нее темными неподвижными шеренгами. Замереть-то они замерли, но вот всяческие разговоры при этом не умолкали. Больше всех от этих разговоров настрадался, конечно же, участковый Окуньков.

— Ну, и чего мы тут ждем? — донимали Окунькова голоса из мрака. — Какого, спрашивается, лешего мы сюда приперлись? Сколько нам еще здесь стоять?

— А кто вас вообще сюда звал? — огрызался Окуньков. — Сидели бы себе на месте! Спали бы… Нет же — понесла вас нелегкая! Как будто бы без вас здесь не справились!

— Это с диверсантами-то? — ехидно интересовались из толпы. — Ты, что ли, Окуньков, с ними собрался воевать? Ну, так иди и воюй — чего ты здесь торчишь? Вояка…

— Есть кому справиться и без меня! — ответил Окуньков, и в его голосе слышались обида и злость.

Он злился и обижался, потому что ему казалось, что эти ехидные голоса из тьмы во всем правы. В самом деле, что он здесь делает? Ему бы сейчас быть там, где идет сражение… Но, с другой стороны, никто не давал ему такого распоряжения — сражаться с диверсантами. И потом — кто бы тогда сдерживал этих обормотов в их стремлении попереть в атаку на диверсантов, которых неведомо сколько и которые неведомо где? В расхристанном душевном состоянии находился сейчас участковый Окуньков, оттого он и злился.

— Обойдутся и без вас! — раз за разом повторял он. — И без меня тоже!..

— Идут! Идут! — вдруг послышались голоса. — Вот они!

В толпе произошло движение. Похоже было, что каждый стремился пробиться в первые ряды, чтобы лично убедиться, кто это идет, и услышать, что пришедшие станут говорить.

— Не напирайте, черти! — отчаянно крикнул Окуньков. — Вот ведь наказание на мою голову! Все услышат и увидят! Замрите на месте, вам говорят!

С огромным трудом Окуньков пробрался сквозь ряды бамовцев, чтобы оказаться в первом ряду. В это самое время те, кто вышел из тьмы, остановились и опустили на землю какую-то ношу.

— Кто такие? — строгим голосом спросил Окуньков. — Откуда?

— А, участковый! — приглядевшись, сказал Богданов. — Ну-ка, помоги мне снять мою ношу! Да осторожнее, боец ранен.

Окуньков также узнал Богданова, осторожно подхватил Терко и стащил его со спины Вячеслава.

— Не урони меня, юноша! — слабым, но одновременно и насмешливым голосом произнес Степан. — А то расшибешь вдребезги. Раненый я, не могу, понимаешь ли, стоять на ногах…

При этих словах из толпы тотчас же выбежали несколько человек с дождевиками в руках и устлали ими мокрую землю в несколько слоев. На эти-то дождевики Окуньков осторожно уложил раненого Степана.

— Там второй раненый, — сказал Богданов. — Без сознания… Вот что, участковый. Нужно срочно доставить их в больницу. Есть тут у вас поблизости больница?

— На станции «Комсомольская»! — раздались голоса из толпы. — Там есть больница! И врачи! Это недалеко!

Из толпы вышли несколько парней.

— У нас вездеход! — сказали они. — На вездеходе быстро доставим!

— Давайте! — сказал Богданов. — Мигом!

Четверо парней подошли к носилкам, еще двое — к Терко.

— Я с вами! — сказал участковый. — Подсоблю!

— Нет, — сказал Богданов. — Ты останься. Для тебя будет другая работа… Ребята, — обратился он к парням, — вы уж сами, ладно?

— Сделаем! — раздались сразу несколько голосов.

— Если в больнице станут спрашивать, кто эти раненые и откуда, то скажите, что это спецназовцы КГБ из Москвы.

При этих словах по толпе пробежал ропот. Оно было и понятно — никто из бамовцев даже предположить не мог, что здесь, рядом с ними, окажутся столь таинственные личности. Спецназ КГБ из Москвы — только подумать!

— А как же мост? — задал Окуньков вопрос, который в буквальном смысле вертелся на языке у всех, кто присутствовал сейчас здесь. — Как диверсанты…

— Все в порядке, — сказал Богданов и улыбнулся в темноте. — Все в порядке, ребята… Стоит мост и будет стоять.

Вновь в толпе послышался ропот, и суть его была вполне понятна.

— Поезжайте, — еще раз сказал Богданов парням.

— Командир, погоди секунду! — раздался голос Терко. — Подойди ко мне, я хочу сказать тебе пару нежных слов…

Богданов подошел и опустился перед лежащим на дождевиках Степаном на колени.

— Вот что, командир, — сказал Терко. — Вы ведь сейчас помчитесь спасать тот самый поселок, верно? Ну, который эти изверги собираются поджечь?

— Если там еще не справились без нас, то да, помчимся, — кивнул Богданов.

— Я так и знал, — вздохнул Терко. — А я вот…

— Ничего, — ответил Богданов. — Хватит подвигов и на твою долю.

— Оно, конечно, так, — сказал Терко. — Но все равно обидно. Вы уж там поберегитесь, если что. А то ведь получится перебор. Хватит и нас двоих с Прохором.

— Побережемся, — серьезно ответил Богданов. — И явимся за вами.

— Только не забудьте, — усмехнулся Терко. — И все-таки есть у меня еще одна обида. Может быть, самая главная…

— Это какая же? — спросил Богданов.

— Да вот — не смогу я выполнить свое обещание, — пояснил Терко. — Помнишь, я обещал сплясать на мосту через Витим, когда мы повяжем диверсантов? Их-то мы повязали, а вот я… Получается, что соврал я всем вам. Тем более вы никогда еще не видели, как я танцую «Цыганочку с выходом».

— Ничего, еще увидим, — улыбнулся Богданов.

— Вы уж спляшите ее сами, — сказал Терко. — Без меня и Прохора. Когда управитесь с делами.

— Спляшем, — сказал Богданов. — Обязательно спляшем!

Раненых погрузили на вездеход, машина взревела и, разбрызгивая во все стороны грязь и воду, тронулась в путь.

— А что делать мне? — спросил Окуньков.

— А тебе будет особое поручение, — сказал Богданов так, чтобы его слышал только участковый и никто больше. — Ответственное. Подбери нескольких надежных ребят и вместе с ними отправляйся… В общем, тебя с ребятами проводят. Оружие у тебя имеется?

— Да, пистолет, — сказал участковый.

— Пистолет — это, пожалуй, маловато, — сказал Богданов. — Вот возьми еще это. На всякий случай, — и он протянул участковому короткоствольный автомат, принадлежавший то ли Эльчину, то ли Терко — сейчас это не имело значения. — А поручение вот какое. Там, — Богданов взмахнул рукой, — мы прихватили трех диверсантов. В живом виде, а есть еще и убитые. Будешь с ребятами их охранять, пока к вам не прибудут из Иркутска. И живых, и убитых. Особенно, конечно, живых. Задание понятно?

— Понятно, — кивнул Окуньков. — Но, может, тех, которые живые, доставить сюда?

— Чтобы эти энтузиасты, — Богданов указал на толпу, — сгоряча учинили над ними расправу? Пускай уж они побудут там. Они ценные источники информации. Так что берегите их.

— А вы? — спросил Окуньков.

— А у нас, чувствую, есть еще одна небольшая работка, — усмехнулся Богданов. — В общем, все, разговор окончен. Бери ребят и отправляйся… Федор, — Богданов подозвал к себе Соловья. — Покажешь им то самое место… И вместе с Рябовым и Серафимом сразу же возвращайся. Чем быстрее, тем лучше.

После того как пятеро помощников для Окунькова были отобраны, Соловей велел им идти за ним. Толпа постепенно стала расходиться.

— Вот и хорошо, — устало усмехнулся Богданов.

Он отошел в сторону, связался по рации с Иркутском и вкратце доложил о последних событиях. Из Иркутска в ответ сообщили, что немедленно высылают на вертолетах людей в помощь.

— Понятно, — сказал Богданов. — Что с поселком?

Оказалось, что оттуда нет никаких вестей — ни хороших, ни плохих. То есть на данный момент никто поселок поджигать не намеревался. Возможно, из-за дождя, а возможно, на то были какие-то другие причины. В общем, в поселке все без изменений. Но волноваться не стоит, так как местный спецназ уже на месте и контролирует ситуацию.

— Передайте местному спецназу, — сказал Богданов, что мы также скоро прибудем в поселок. На помощь.

В Иркутске обещали передать, хотя и выразили осторожное сомнение в том, что такая помощь понадобится.

— Ничего, — усмехнулся Богданов, — авось пригодимся и мы.

— Ну, как хотите, — сказали Вячеславу. — Только держите нас в курсе.

— Обязательно, — пообещал Богданов.

Толпа еще не разбрелась, и это было хорошо, потому что Богданов второпях забыл об одном очень важном обстоятельстве.

— Ребята, — громко сказал он, — нам понадобится вездеход! Кто из вас водитель вездехода?

Водителей оказалось немало, больше десятка. Все они желали помочь спецназовцам.

— Ну, столько нам не нужно, — усмехнулся Богданов. — Хватит и одного.

— А куда ехать? — спросил кто-то.

— В поселок Светлый, — сказал Богданов. — В пятидесяти верстах отсюда. — Слышали о таком? Знаете туда дорогу?

Оказалось, что дорогу в поселок знают не все.

— Я был в Светлом, — сказал один из водителей. — Возил туда стройматериалы.

— Вот и хорошо, — сказал Богданов. — Значит, дождемся, когда вернутся остальные, и покатим. Только учти, мчаться придется во весь дух!

— Довезу в лучшем виде! — пообещал водитель.

Вскоре вернулись Соловей, Рябов и Чудояков.

— Как я понимаю, предстоит забег в известном направлении? — спросил Рябов, переводя дух.

— А ты сам как думаешь? — спросил в ответ Богданов.

— Значит, поселочек цел, но проклятые враги не выловлены, — сказал Рябов. — Что ж, тогда вперед. Чего ждать? На чем, кстати, поскачем?

— Вот, — указал Богданов на вездеход.

— Подходящая техника, — усмехнулся Рябов. — Грозная и величественная! Кстати, а где наши подранки?

— Уехали в больницу, — сказал Богданов.

— Тогда командуй, командир!

Пятеро спецназовцев мигом уселись в вездеход, машина грозно взревела и помчалась в ту сторону, где находился поселок Светлый.

К заданию участковый Окуньков отнесся со всей ответственностью.

— Вот, — сказал ему и пятерым парням Соловей, когда они прибыли на место. — Видите этих троих? Это и есть диверсанты. Ваша задача охранять их до тех пор, пока за ними не прибудут из Иркутска. В беседы с пленными не вступать, на их провокации не поддаваться. И уж тем более их не развязывать. В случае непредвиденных ситуаций применять оружие. Задание понятно?

— Понятно, — за всех ответил Окуньков.

— Вот и славно, — сказал Соловей. — Тогда оставайтесь, а мы побежали.

И спецназовцы скрылись в темноте. Вооруженный пистолетом и автоматом, Окуньков выбрал для себя самую подходящую, как ему казалось, позицию — напротив задержанных. Пятерых своих помощников он расставил кого где: двоих — у входа в ложбину, еще троих — по периметру ложбины. Уже начинало светать, и становилось видно, что творится в ложбине.

— Эге! — сказал один из парней. — Да тут мертвых много! Вот я сейчас сосчитаю, сколько их. Один, два…

— Отставить! — строго сказал Окуньков. — Нам велено охранять живых, а не мертвых! Вот они, которые живые! Видишь?

— Вижу, — сказал парень.

— Вот и карауль. А мертвых — что их считать? Без нас сосчитают.

— Да, похоже, здесь было сражение! — присвистнул парень. — Надо же! Здесь, на БАМе!

— Уймись, наконец! — прикрикнул на него Окуньков. — Или, может, ты боишься мертвяков?

— Ничего я не боюсь, — обиженно ответил парень. — Это я просто так…

— Вот и умолкни.

В ложбине воцарилась тишина. Время тянулось медленно, светало неохотно, как оно обычно и бывает в северных краях, когда утро пасмурное.

— Слышь, земляк! — неожиданно отозвался один из диверсантов. Это был Борис Господинов, он был один из трех уцелевших в ночной схватке со спецназовцами.

Окуньков покосился на говорившего, но ничего ему не ответил.

— Послушай, землячок! — повторил Господинов. — Поговорить нам надо… И все остальные тоже послушайте… Разговор касается всех.

— Умолкни, — сказал Окуньков. — Разговаривать еще с тобой, с душегубом…

— А ты поговори! — настойчиво произнес Господинов. — Я напрасного не скажу! Не в том, понимаешь, я положении, чтобы говорить понапрасну. Я буду говорить дело!

— Какие у нас с тобой могут быть дела? — презрительно усмехнулся участковый. — Ты враг. Вот и все. И умолкни, сказано тебе.

— Враг, друг… — сказал Борис. — Все это относительно, понимаешь? Тебе-то какой я враг? Вам всем — какие мы враги? Что мы лично вам сделали плохого?

— Как это что? — спросил один из парней. — Вот, говорят, хотели взорвать мост… Вездеход со взрывчаткой ограбили. Человека убили…

— Твой, что ли, это мост? — усмехнулся Господинов. — Тебе-то что с того моста? Да и не собирались мы взрывать никакой мост… Недоразумение это. С чего ты взял?

На это простодушный парень не нашелся, что ответить, он лишь мрачно взглянул на Бориса Господинова и сплюнул.

— А насчет того, что мы якобы кого-то убили — так ты посмотри, сколько наших полегло в этом ущелье! — продолжал Господинов. — Сосчитай и сделай выводы, если у тебя есть голова на плечах.

— Что тебе надо? — спросил Окуньков.

— А вот что нам надо, — ответил Борис. — Всем нам надо, троим… Вы бы нас развязали и отпустили, а мы вам за это заплатили бы. Хорошо бы заплатили, а не так, как платят вам на этой стройке! Вернее сказать, даже не так. Вы отведите нас связанными к тому месту, которое мы укажем. Там будет тайник, а в нем — деньги. Много денег, и все они ваши. А нас — отпустите.

— А больше ты ничего не хочешь? — мрачно спросил Окуньков.

— Боишься? — усмехнулся Господинов. — А ты не бойся… Чего тебе бояться? Ну, выгонят тебя с твоей работы за то, что ты нас упустил, так и что с того? А с вас, рабочих, так и вовсе никакого спроса. Зато все будете при деньгах! Уедете с этих гиблых мест в теплые края… С деньгами можно уехать куда хотите! Мы дадим вам столько денег, сколько вы не заработаете за всю вашу жизнь! Разбогатеете уже сегодня! Ну так что — договорились? Или, может, вам нужно посовещаться? Так совещайтесь, но только скорее. Время не ждет. Вот уже светает…

И пятеро бамовцев, и сам Окуньков оторопели от таких слов. Никто еще им не говорил ничего подобного, никто их не пытался подкупить. Тем более так — откровенно, бесстыдно, цинично. Какое-то время все они ошарашенно молчали, лишь переводили изумленные взгляды друг на друга, и всем им отчего-то было стыдно — будто они и впрямь все сообща согласились на такое немыслимое предложение. Особенно стыдно было Окунькову — как-никак он был здесь главным, а значит, это именно ему в первую очередь адресовалось это поганое предложение.

— Ну, что скажете? — поторопил их Господинов. — Решайтесь, дело верное. Не в том мы положении, чтобы врать.

— Что мы скажем? — Окуньков наконец обрел дар речи. — А вот что мы скажем…

Он поднялся, подошел к Господинову, размахнулся и отвесил ему оплеуху. Хорошая получилась оплеуха, смачная и звонкая — так что эхо от нее прокатилось по всей ложбине.

— Тебе понятен наш ответ? — высоким голосом спросил Окуньков. — А если не понятен, то я могу разъяснить дополнительно!

Господинов ничего не ответил, лишь злобно взглянул на Окунькова. Участковый также больше ничего не сказал, он лишь вытер о штанину руку, которой только что отвесил оплеуху, и, усевшись на место, демонстративно взял автомат на изготовку.

Вскоре в ложбине появились люди из Иркутска. Во главе их был полковник Васильев. Случай, произошедший на БАМе, был небывалым, и полковник не мог оставаться в Иркутске и маяться в своем кабинете в неведении. Окуньков передал полковнику и его людям трех плененных диверсантов, а также автомат, который дал ему Богданов.

— Спасибо тебе, Окуньков! — сердечно сказал полковник. — И вам, ребята, тоже огромное спасибо! Можно сказать, от лица всей нашей страны! Потому что большую помощь вы нам оказали! Хорошие вы ребята, славные!

Полковник пожал Окунькову и пятерым парням руки, его подчиненные подняли с земли троих диверсантов.

— Погодите, — окликнул полковника Окуньков. — Это… хочу вам что-то сказать… Не хотел говорить, но, думаю, надо…

— Что такое? — спросил полковник.

— Деньги они нам предлагали, — сказал Окуньков, глядя в землю: отчего-то ему по-прежнему было стыдно. — Много денег. За то, чтобы мы их отпустили. Думали, что мы польстимся… Но мы не согласились! — горячо заверил Окуньков.

— Вижу, что не согласились, — улыбнулся Васильев. — Ничуть в том не сомневаюсь.

— Я это к чему? — сказал Окуньков. — Забрать бы у них эти деньги… Пустить на общее дело. Чего им зря пропадать? Вы уж там разберитесь…

— Обязательно разберемся! — пообещал полковник и еще раз пожал Окунькову руку.

Водитель вездехода, проникшись ответственностью за порученное дело, гнал во всю мощь. Пару раз машина едва не опрокинулась из-за чрезмерных усердий водителя. Но все-таки не опрокинулась, и до поселка Светлый спецназовцы добрались благополучно.

Вездеход с разбегу влетел в поселок и резко затормозил. Спецназовцы вышли из вездехода и осмотрелись. Поселок был небольшим — всего-то от силы пятнадцать длинных приземистых зданий из бревен плюс какое-то громоздкое квадратное сооружение в центре — то ли клуб, то ли магазин, то ли то и другое вместе. Весь поселок можно было рассмотреть из конца в конец.

Никто не обратил на них особого внимания. Кто-то из обитателей поселка мимоходом поприветствовал их, кто-то торопливо прошел мимо, даже не взглянув в их сторону. Что ж, все было логично: на лбу у спецназовцев не было написано, кто они такие.

Но все же вскоре их заметили. Не прошло и пяти минут, как к спецназовцам подошли три крепких парня, одетых в рабочую одежду, какую носит большинство бамовцев, но только новую и не испачканную. Такую одежду можно было считать особой приметой, даже изобличающей приметой, и Богданов с подчиненными беззлобно усмехнулись.

— Приветствуем вас, коллеги, — сказал Дубко. — Одежонка-то на вас несоответственная. У всех поношенная и замызганная, а у вас — новенькая. Разоблачили мы вас, ребята. А коль разоблачили мы, то могут разоблачить и другие.

— Да и вас заметно за версту, — не остались в долгу местные спецназовцы. — Потому-то мы и подошли к вам.

— Это чем же мы отличаемся от здешнего народа? — хмыкнул Дубко.

— Физиономиями, — улыбнувшись, ответил один из подошедших спецназовцев. — Нездешние они у вас. Выражение на них не то.

— Скажите, пожалуйста! — оскорбился Дубко. — Физиономии! Тоже мне физиономисты!

— А то! — еще шире улыбнулся парень.

— Будем считать, что познакомились, — вступил в разговор Богданов. — Я майор Богданов, это моя группа. Прибыли к вам на помощь. Если, конечно, не прогоните.

— Ничего, потеснимся, — миролюбиво произнес парень. — Общее дело делаем.

— Сколько вас здесь? — спросил Богданов.

— Десять человек.

— Вас десять да нас пятеро — итого пятнадцать. Тех, кого мы здесь караулим, — десять человек. Девять заключенных и беглый прапорщик. Счет в нашу пользу.

— Это если сидеть в поселке и дожидаться, когда они сюда явятся, — возразил местный спецназовец. — А вот если, скажем, прочесать окрестности…

— То беглецы мигом рассыплются по тайге, и никого мы не поймаем, — перебил его Богданов. — Нет уж, лучше сидеть на месте и ждать.

— А если они не придут? — усомнился один из местных спецназовцев.

— Придут! — уверенно произнес Богданов. — Есть у меня такое предчувствие. Скорее всего, они где-то поблизости. Затаились и выжидают. А может, уже и разведку выслали.

— Не учуяли мы никакой разведки, — сказал местный спецназовец. — Держали нос по ветру, а все равно не учуяли.

— Значит, она была здесь еще до вашего появления, — предположил Богданов. — Быть того не может, чтобы они не додумались до такого простого дела, как провести разведку!

— Скорее всего, так и есть, — согласился местный спецназовец. — Вчера вечером и всю ночь напролет в поселке был праздник. Привезли электрический генератор для освещения поселка, вот народ и веселился. Несподручно было поджигать…

— Ну, стало быть, нужно встречать их сегодняшней ночью, — сказал Дубко. — Долго они ждать не станут — все-таки беглецы. Им полагается бежать и бежать до полного изнеможения, а не таиться по дебрям.

— Что ж, встретим, — кивнул местный спецназовец. — Кстати, вам нужно бы как-нибудь замаскироваться. Чтобы никто не обратил на вас внимание как на бездельников. Начнут приглядываться, строить домыслы — и разоблачат. Здесь каждый на виду, а народ здесь — ушлый и сообразительный.

— Это мы уже знаем, — улыбнулся Богданов. — Но вот как же нам замаскироваться?

— Присоединяйтесь к нашей ударной бригаде, — улыбнулся парень. — Мы копаем котлован под новое общежитие. Уже второй день. Вот и вы поработайте землекопами. Лопаты мы вам дадим.

— Всю жизнь мечтал! — проворчал Дубко. — Землекоп — просто-таки розовая мечта моего детства!

— Тогда — какие проблемы? — развел руками местный спецназовец.

Водитель вездехода между тем сидел на подножке своей машины, прислушивался и скалил зубы. Все, что он сейчас видел и слышал, было для него ошеломительной новостью и веселым приключением.

— А ты, — сказал ему Богданов, — сделай вид, что твой транспорт поломался, и приступай к его починке. Но шибко не торопись, растяни починку на весь день. А вот уезжать — не уезжай. Ты нам еще понадобишься.

Минул день, близился вечер. За весь день на спецназовцев, рывших котлован, никто не обратил никакого внимания. Когда начало темнеть, спецназовцы отставили лопаты и выбрались из котлована.

— Пора заняться и более веселым делом! — сказал Дубко.

Дождавшись, когда основательно стемнеет, спецназовцы рассредоточились по заранее условленным позициям. Все это они сделали незаметно для местных жителей, которых с наступлением сумерек стало в поселке куда как больше, чем было днем. Группе Богданова досталась западная окраина поселка. Оставалось ждать.

Первым приближающиеся шаги услышал, как и полагается, Серафим Чудояков. А услышав, он издал звук, напоминающий шелест крыльев встревоженной ночной птицы — так было условлено. Вслед за шелестом первой птицы тотчас же испуганно вспорхнула и вторая птица. Спецназовцы приникли к приборам ночного видения. В их красноватом цвете они разглядели движущиеся фигуры. Всего таких фигур было десять. Фигуры двигались друг за дружкой, и это было объяснимо: гуськом по лесу двигаться куда как проще, чем шеренгой.

Выйдя на окраину поселка, люди на миг замерли, затем пошли цепью. Тут-то Богданов заметил, что некоторые люди держат в руках что-то квадратное. Богданов сразу же сообразил, что это такое. Несомненно, это канистры с горючим — иначе поджечь поселок будет сложно. Стены не просохли еще от вчерашнего дождя, да и вообще дерево, облитое горючим, горит веселее. Где и каким способом поджигатели раздобыли горючее — сейчас это было не важно. Сейчас важно было совсем другое…

А дальше все было совсем просто, разумеется, для спецназовцев. Они стреляли в поджигателей из бесшумного оружия. И если уж опытные и матерые диверсанты там, в ложбине, растерялись от бесшумных выстрелов, то что уж говорить о неопытных в таких делах уголовниках? Впрочем, скоро они сообразили, что здесь что-то неладно.

— Назад! — раздался чей-то голос. — В лес!

Несколько темных силуэтов устремились в сторону леса. Им наперерез бросились спецназовцы. Завязалась короткая, яростная, молчаливая рукопашная схватка в темноте. Вскоре все было закончено.

— Оружие! — крикнул Богданов. — У них было оружие!

— Все в порядке! — раздался голос в темноте. — Обрез у меня!

Послышался приглушенный топот ног — это к месту схватки бежали местные спецназовцы. Разумеется, они услышали шум сражения и теперь мчались на помощь своим собратьям по оружию.

— Не растопчите нас от усердия! — сказал Дубко. — Здесь мы, поблизости…

— Говорите, что делать! — отозвался чей-то голос.

— Осмотрите место, сосчитайте тела, — сказал Богданов. — Мы взяли пятерых. Значит, еще пятеро должны лежать…

Вспыхнули фонари. Их лучи заметались в темноте.

— Четыре… — вскоре сказал голос из темноты. — Всего четыре…

— Ищите пятого! — приказал Богданов. — Мертвого или живого!

Опять заметались лучи фонарей. Группа Богданова в это время обыскивала и поднимала за шиворот на ноги пятерых задержанных.

— Ого! — сказал кто-то из темноты, кажется, это был Соловей. — Да тут какой-то сверток с бумажками. Не иначе как деньги!

— Смотри, не потеряй такое счастье! — ответил голос Дубко.

— Никого, — опять раздался голос из темноты. — Похоже, ушел пятый…

— Попробуйте догнать, — сказал Богданов.

— Попробуем, — ответили из темноты, и тут же во тьме раздались удаляющиеся шаги.

Пятеро оставшихся спецназовцев тем временем повели задержанных в квадратное здание, расположенное посреди поселка. Там горел свет, и можно было разглядеть, какой улов попался в руки спецназовцам.

И опять же — откуда только взялся народ? Кажется, и схватка была тихой, и выстрелов слышно не было, а вот поди ж ты — людей в ночном поселке было столько, что не повернуться и не разминуться. Кажется, не осталось в общежитиях никого, все высыпали на улицу, всем хотелось знать, что стряслось в поселке и кто кого поймал. Впрочем, ответ на эти вопросы был уже готов. Тут и там раздавались голоса, что поймали неких личностей, которые собирались поджечь поселок, а те, кто их поймал, — спецназ из Иркутска и даже из самой Москвы. Люди ахали, охали, судили и рядили, не обходилось, конечно, и без крепких выражений.

— Ведут! Ведут! — раздались голоса. — Тех, которые взяты живыми! А на околице еще и убитые! Двадцать человек! Двадцать восемь! Нет, тридцать пять!

Народ засуетился, затолкался — каждому хотелось взглянуть на пойманных поджигателей самолично.

— Отойдите назад! — крикнул Богданов. — Не напирайте! И успокойтесь, все хорошо! Внутрь никому не входить!

Задержанных провели в здание. Кажется, это действительно был клуб, а вместе с ним — и столовая, и магазин, и актовый зал. Следуя указаниям Богданова, никто из жителей поселка внутрь помещения не вошел, зато к окнам приникло множество лиц. И, по большому счету, это было неплохо, на этом можно было сыграть. Что Богданов и сделал. Задержанных выстроили вдоль стены, руки у них были связаны.

— Гляньте на окна, — сказал Богданов, обращаясь к пятерым задержанным. — Видите эти лица? Если мы отдадим вас этим людям, через полминуты от вас останется мокрое место. А ведь отдадим, и никто с нас за это не спросит. Так что соображайте, если есть чем. Кто из вас кто?

Четверо задержанных, среди которых был и Ракета, нехотя назвались. А вот пятый задержанный не сказал ничего.

— Ну, а ты? — глянул на него Богданов. — А, понятно… Должно быть, ты и есть прапорщик Кальченко. Я угадал? Так вот скажи-ка ты мне, прапорщик Кальченко — кто тебя надоумил на такие дела? Для чего ты все это затеял? Откуда у тебя такие деньги? Ну, не молчи, красавец! Не в том ты положении, чтобы молчать… Каждое сказанное тобой слово — это лишняя минута твоей жизни. А может, целых десять лишних минут… Понимать должен. Ну так говори, мы слушаем.

— Попросили, — мрачно ответил Кальченко. — Дали денег, растолковали, как уговорить заключенных…

— Сука! — дернулся Ракета. — Игру с нами затеял? Под политику нас подвел? Под вышку? Ну, ты ответишь…

— Стой и не дергайся! — поморщился Дубко. — У тебя-то у самого разве нет головы на плечах? Тебе-то разве нечем было думать? Или польстился на деньги? Какого дьявола тебе понадобилось поджигать поселок? Тебе, уголовнику?

Ракета понурился и не сказал ничего.

— Вот и молчи, — сказал Дубко. — Говорить будешь в другом месте. А ты, красавец, — Дубко глянул на Кальченко, — скажи нам вот что. Ты знаешь тех, кто попросил тебя о таком паскудстве, как поджог поселка?

— Знаю…

— Вот и замечательно, — улыбнулся Дубко. — Смотри, не забудь до той поры, пока тебя об этом не спросят основательно! Ну а другие помощники у тебя имеются?

— Имеются…

— И о них не забудь тоже! — назидательно произнес Дубко. — Очень тебе советую!

Снаружи послышался шум, и в помещение вошел один из местных спецназовцев.

— Не нашли мы пятого! — развел он руками. — То ли затаился, то ли ушел…

— Да и черт с ним! — махнул рукой Богданов. — Все равно далеко не убежит… Где твоя команда?

— Охраняет поле битвы, — сказал спецназовец. — От любопытствующих и всяких разных экспертов. Ну, народ здесь! И откуда только все узнали? И про нас, и про них? — он кивнул в сторону задержанных. — Прямо-таки необъяснимые чудеса.

— Ну да, чудеса, — скривился Дубко. — А мы-то, как дураки, весь день напролет рыли котлован! Называется, шифровались…

Богданов включил рацию — нужно было связаться с полковником Васильевым. Дубко же тем временем вышел наружу увещевать народ.

— Говорят же вам — все в порядке! — сказал он волнующейся толпе. — Да, были некоторые трудности и приключения… Но были и закончились. Все! Часть поджигателей мы положили, часть задержали. А потому поводов для беспокойства нет никаких. Живите спокойно. Трудитесь.

— А кто они такие, эти гады? — спросили из толпы. — Чем им не угодил наш поселок?

— А вот это мы еще будем выяснять, — ответил Дубко. — Долго и старательно. Не волнуйтесь, выясним.

Вскоре в поселок примчался самолично полковник Васильев вместе с целой командой сопровождающих лиц. Уже рассвело, и толпа на улице значительно поредела. Прорвавшись сквозь толпу, полковник Васильев не вошел, а просто-таки вбежал в помещение, служившее одновременно и клубом, и столовой, и магазином, и красным уголком.

— По всему БАМу приходится за вами гоняться! — выдохнул он. — Ну, как у вас дела? Все живы?

— Вот, — сказал Богданов. — Принимайте улов. Поджигатели собственными персонами.

— Вижу, — сказал полковник.

— Отойдем в сторону, — сказал Богданов. — Введу вас в курс дела.

Они отошли в какой-то закуток, и Богданов рассказал полковнику все, что ему удалось выведать минувшей ночью у диверсантов и нынешней ночью — у уголовников-поджигателей, а более того — у прапорщика Кальченко.

— Похоже, этот Кальченко — интересная штучка, — сказал Богданов. — Не иначе как вражеский агент. Так что разбираться вам и разбираться.

— Ничего, разберемся! — произнес полковник, помедлил и добавил: — Спасибо вам.

— Да чего там, — махнул рукой Богданов. — Упустили мы одного бегунка, вот что. Ни среди убитых его нет, ни среди живых. Ушел…

— Ничего, поймаем! — ответил полковник. — Один бегунок много бед не натворит! А вы, значит, домой?

— Да, пора, — кивнул Богданов.

— Кстати, — сказал полковник. — Ваших раненых уже отправили в Иркутск. А там на самолете в Москву.

— И когда вы только успели? — удивился Богданов.

— Мы хотя и замшелая провинция, но кое-что умеем! — важно произнес полковник.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

… — Отвези-ка нас в одно место! — сказал Богданов водителю вездехода.

— Куда угодно! — радостно отозвался водитель. — После таких-то дел… Хоть до самой Москвы!

— До Москвы не надо, — улыбнулся Богданов. — А вот до моста через Витим — будет в самый раз. Есть там у нас одно незаконченное дельце…

— Такси готово! — сказал водитель. — Садитесь!

До моста ехали целый час по тряской дороге. А когда приехали, спецназовцы увиденному удивились. Весь мост и все подступы к нему были заполнены людьми. Люди явно кого-то ждали, и с первого взгляда спецназовцам стало понятно, кого именно ждут. Ждали их. Но откуда бамовцы могли знать, что в этот самый момент спецназовцы должны быть на мосту? Чудеса, да и только.

— Приехали! — раздались крики. — Вот они!

— Лишь бы не били! — усмехнулся Дубко. — А то ведь не отобьемся! Вот их сколько!

— Будем надеяться, — усмехнулся и Богданов. — Ну что, пойдем принимать слова благодарности от народа.

— А куда деваться? — вздохнул Чудояков. — Да вы не бойтесь! Здесь люди смирные!

— Видим, какие они смирные! — проворчал Рябов.

Спецназовцы подошли к мосту. Толпа расступилась, давая им дорогу. Пятеро спецназовцев ступили на мост и растерянно остановились.

— Ну, и что будем делать дальше? — спросил Соловей.

Ответ пришел сам собой. Вдруг раздалась музыка — это какая-то гармоника заиграла «Цыганочку».

— Да они и об этом знают! — ахнул Дубко. — Знают, что мы прибыли на мост, чтобы станцевать «Цыганочку»! Да кто же им об этом сказал? Ну, народ! Но что же делать?

— Танцевать, — спокойно ответил Богданов. — Слышишь — музыка играет? Так что — вперед…

И они стали танцевать. Конечно, это был неловкий, простенький танец — по-настоящему спецназовцев никто танцевать не учил. Но разве в этом было дело? Гармонь играла, а пятеро уставших людей танцевали под ее звуки. А когда музыка умолкла и спецназовцы подумали, что на этом уже все, гармонь заиграла вновь.

— Теперь на бис! — послышалось из толпы. — На бис!

И пятерым спецназовцам пришлось станцевать еще один раз — теперь уже на бис.