Звиру очень хотелось выстрелить. Притом не в лоб, а в какую-нибудь менее существенную часть тела, чтобы было очень болезненно, но не слишком опасно для жизни. А потом, в более подходящей обстановке, устроить мне что-нибудь совсем уж экзотическое, вроде сдирания с еще живого кожи. В таких делах он был признанный специалист.

В просторном помещении уютно потрескивал камин. Меня слегка покачивало, ребра болели. А Звир все целился. И в глазах, как всегда безумных, жила вечная жажда бесконечной власти над людьми, которую дают только чужие страдания и смерть. И ему стоило немалых усилий сдерживать себя.

— Ну вот, коммунячка, и конец тебе пришел… — Его палец потянул спусковой крючок «Люгера».

В стороне стояли Купчик и Оглобля — так их прозвали с детства. Сейчас даже и не знаю, как их именовать: клички бандеровцы меняют в целях конспирации постоянно.

Купчик, моя заноза еще с давних детских времен, теребя ремень карабина, жадно взирал на происходящее и радостно лыбился. Он тоже надеялся на то, что в скором времени я сдохну в мучениях. Ему хотелось, чтобы я вопил, ползал на коленях. Чтобы слюной изошел. Но его устраивало и то, что меня сейчас просто продырявят. Это был его счастливый день.

Оглобля, тоже старый мой недруг, но куда умнее и расчетливее своих подельников, был напряжен. Хорошо заметно, что и экзекуция, и ситуация его сильно тревожат. Больше всего ему хотелось сейчас очутиться от этого заброшенного хутора как можно дальше. Он до белизны сжимал в пальцах автомат, направив ствол в мою сторону, будто опасался, что я сейчас издам молодецкий клич да раскидаю всех, порву на клочки.

Холодный ствол «Люгера» уперся мне в лоб. Потом пополз ниже, уткнувшись в плечо. И на лице Звира появилось счастливое выражение.

А ведь эта сволочь сейчас, забыв обо всем, все же выстрелит! Не сдержится! Как же тяжело с вами, психопатами!

И грохнул выстрел!

Вот же проклятые нацистские твари! Когда я впервые ощутил, что нам не по пути и что драться с ними придется всю жизнь? Да кто знает. Наверное, когда мне было тринадцать лет. За школой, в садике, где мы прогуливались на переменках. И тогда напротив меня стоял Купчик — прям как сейчас…

Купчик с раннего детства был похож на крысу-пасюка: вытянутая морда, весь поджарый, глаза-бусинки — злые и бегающие. И таращился на меня он с ненавистью. Почему? Повода вроде бы я для такого сильного чувства не давал.

Он был сыном местного частного торговца, я — сельского кузнеца. Родители наши в Бортничах и окрестностях люди примечательные и известные, только по-разному. Один — мироед и сквалыга, опутавший село долговыми расписками. Другой — трудяга, не наживший добра, но всегда готовый помочь людям и словом, и делом. Недолюбливали наши семьи друг друга, но видимой вражды не проявляли. Точнее, вражда все же постепенно зародилась из диаметрально противоположных взглядов на жизнь и однажды вылезла на свет в задиристой мальчишеской перепалке.

За бревенчатым, приземистым, знавшим лучшие времена, а ныне полуразвалившимся зданием сельской школы имелась утоптанная земляная площадка, а за ней — густые смородиновые кусты, тропинка к ручью, заросшая лопухами, крапивой и диким кустарником. Здесь мы обычно бесились на переменках, в стороне от учительских глаз. Гоняли футбольный, набитый тряпками, самодельный кожаный мяч. Тут же выясняли отношения и выплескивали детские обиды. И даже курили самокрутки с самосадом, желая ощутить себя взрослыми.

Здесь мы и схлестнулись с Купчиком. Наши былые приятельские отношения остались в прошлом. И трещина между нами прошла идеологическая, как ни глупо это звучит для мальцов.

Стоя в окружении своих прихвостней, Купчик процедил обидные, подлые и явно не свои слова:

— Вот власть у поляков скоро отнимем. Тогда всех вас, прихвостней большевистских и всяких пролетариев, на деревьях развесим. Будет вас ветер качать!

Тут я ему нос и расквасил, а заодно по уху его защитнику, высокому и жилистому Оглобле, съездил. Хорошо получилось. Душевно. Они даже ответить всерьез не сумели, потому как рука у меня, сына кузнеца, постоянно помогающего отцу в кузне, не по возрасту тяжелая.

Это уже была не обычная мальчишеская потасовка. Это было мое первое идейное сражение.

Особенно почему-то задело это брезгливое «пролетариев». Я вообще-то гордился, что сам из пролетариев. Даже, можно сказать, из пламенных большевиков. Во всяком случае, к отцу все это можно было отнести в полной мере. Он был большевиком и по убеждениям, и по причастности. А Купчик и его семья горячо ратовали за Западную Украину, «свободную от жидов, большевиков и поляков».

Хотя в нашем селе, да и в ближайшем к нему тихом небольшом городишке Вяльцы особо остро национальный вопрос не стоял. У нас испокон веков простые поляки, русские, евреи, украинцы, именовавшие себя не иначе, как русинами, жили мирно, если не считать мелких соседских склок. Разговаривали между собой на дикой смеси русского, украинского, идиша и польского. Национальностью никто никого не попрекал. Вон, на той же Львовщине даже в быту такая ненависть тлеет, что поляк на хохла злыднем смотрит, а еврей — так вообще их общий враг. У нас в Полесье народ куда терпимее друг к другу. И озабочен всегда был больше тем, как выжить в «Великой Польше», которая все никак не сгинет. Жизнь в ней была голодная, к простому народу не расположенная.

Зато польское начальство у нас ненавидели все дружно. И было за что. Гордые шляхтичи все свои экономические неурядицы пытались покрыть за счет украинцев. Их нещадно вытесняли с земель, которые предки пахали веками, туда заселялись поляки, в основном ветераны, многие наделы передавались польским помещикам. Народ в ответ за вилы брался. Приезжали солдаты. Стреляли. Забирали бунтовщиков в тюрьмы, а то и казнили.

И все равно простой народ национальностью у нас не мерился. До тех пор, пока в селе не появился учитель Василь Молчан, которого мы прозвали Химиком. Он преподавал всякие точные науки, но химия была его основным предметом. Вечно улыбчивый, сладкоголосый и страшно убедительный, он постепенно очень умело вливал нам в уши: Западная Украина — центр Мироздания и благословенная земля. Вокруг же живут нелюди, которые не дают украинцам построить рай земной и все время ее оккупируют: то Австрийская Империя, то Российская, а вот теперь, по Рижскому договору 1921 года, тут правит одолевшая большевиков в кровавой двухлетней войне Польша.

Однажды, наслушавшись от него сказок о будущей Свободной Украине с кисельными берегами и молочными реками, я впечатлился до крайности и тут же вывалил все эти идейки отцу.

Тот даже не разозлился, а посмотрел на меня с какой-то скорбной жалостью и некоторой растерянностью:

— Свободная Украина для украинцев. Это, скажу я тебе, сынок, дичайшее мракобесие.

— Почему? — даже обиделся я, поскольку выходило, что я тоже мракобес, хотя, как все дети, считал себя сильно умным.

— Это все отжившие свое игрушки. Наследие былого. Я так тебе скажу. В мире есть алчные эксплуататоры. А есть эксплуатируемый трудящийся народ, который должен взять свое и обустроить не какую-то национально однородную Украину. Он должен обустроить весь мир.

— Когда это еще будет? — не унимался я.

— Скоро… Наверное, — не так уверенно добавил отец. — А все эти карликовые якобы свободные государства — они не что иное, как орудие буржуазии для разобщения трудящихся и увода от классовой борьбы. Так что с этими гниловатыми идейками нам не по пути. Любой оголтелый национализм — враг большевизма.

Авторитет отца был для меня непререкаем. И воспринял я эти слова очень серьезно. Всей душой был готов принять, что наш народ однажды скинет буржуев со своей шеи, забудет о национальной вражде, станет брататься, вне зависимости от языка и крови. Только со временем уверенность эта сильно ослабла. Ведь националистических агитаторов становилось все больше. И я видел, как от одного упоминания о «Свободной Украине для украинцев» глазки некоторых односельчан радостно загораются, а от речей о диктатуре пролетариата и колхозах как-то сразу тухнут или отсвечивают подозрительностью. Это что же получается: наши люди за национальную свободу головы сложить согласны, а за диктатуру пролетариата — не особенно?

После той потасовки около школы мои противники долго боялись с разбитыми физиономиями на люди показаться. А к отцу пришел разбираться отец Купчика.

О чем они там говорили — не знаю. Но досталось мне по первое число. Правда, отец ни разу нас рукой не тронул. Однако сам голос его мог как воодушевлять, так и замораживать. Отчитал меня он так строго, что я готов был сквозь землю провалиться, а потом со вздохом произнес:

— Руки, сын, никогда не распускай первым. Если донести свою мысль словами не можешь, горячая рука только хуже сделает.

— Но он же враг? — все не мог угомониться я.

— А после оплеухи другом стал? Можно и руками махать, и стрелять, но для этого причина очень веская должна быть, а не детские обиды. Понял?

— Понял я все. Не буду больше, — сказал я искренне, потому как слово отца почитал за мудрость в последней инстанции.

Правда, мою уверенность поколебал старший брат, который после моего разговора с отцом прошептал заговорщически:

— Да правильно ты ему врезал. Молодец.

В общем, вынес я из той истории урок — бить стоит не когда тебе этого хочется, а когда очень надо. Вот только как это «надо» вовремя и правильно распознать?

Недруги теперь обходили меня стороной. Была у них шальная мысль гуртом навалиться, но подсчитали, что дорого обойдется. Отныне малолетние украинские националисты тихо жили своим узким кружком, секретно обсуждали друг с другом и с Химиком очень важные вопросы и все время заговорщически переглядывались, как будто уже решили, когда будут брать власть, гнать поляков и евреев. Выглядело это несерьезно. Но на деле все оказалось очень серьезным. Долго потом этот поганый кружок люди недобрым словом поминали.

Впрочем, заговоров, секретов и в нашей семье хватало. Отец давно был членом запрещенной в Польше Коммунистической партии Западной Украины — КПЗУ. Со временем в нее вступили и мои старшие братья. А меня на очередном тайном заседании приняли в комсомол. Вообще комсомольцев и большевиков в Бортничах и Вяльцах насчитывалось около полусотни человек — достаточно крепкая организация.

В четырнадцать лет со школой я закончил. Стал помогать отцу в кузне, заодно пристроился учеником в мастерскую по ремонту сельскохозяйственной техники. Погрузился с головой в комсомольскую работу: занимался агитацией, распространял листовки, выполнял отдельные партийные поручения. Считал себя опытным подпольщиком и ничего не боялся.

А зря не боялся. Иногда бояться полезно…

Пуля вжикнула где-то совсем рядом. Это был первый раз, когда в меня стреляли. И я буквально всем телом ощутил холод смерти, прошедший совсем неподалеку. И понял, что сейчас меня могли, да и должны были убить…

Да, смертельный холод от выстрела из полицейского карабина тогда прошел надо мной и ушел в сторону, не в силах развеять овладевший мной лихой азарт.

По партийным поручениям не раз доводилось мне выезжать из родного села, передавать товарищам по борьбе записки или сообщения на словах. Были задания и поопаснее.

Польские власти давили большевиков нещадно. Кидали в тюрьмы, не скупясь на длительные сроки. Немало коммунистов томилось в казематах. Вот и приходилось мне разными способами передавать туда весточки или получать оттуда сообщения. Интересно было. Кровь будоражила близкая опасность. И охватывало пьянящее, упоительное осознание своей личной значимости.

В тот день я подобрал брошенный из тюремного зарешеченного окна, выходившего на площадь, камешек с запиской. Вот только недооценил то, сколько вокруг трется шпиков и полиции. Послышалась отчаянная переливистая трель свистка. Я успел схватить сообщение и сделал ноги.

За мной бухали тяжелые полицейские сапоги. Сбивая дыхание, я мчался по мостовой. При этом воспринимал все как забавное приключение, эдакое спортивное мероприятие. Я же юный и сильный. Весь мир принадлежит моей отчаянной молодости и бурлящей энергии. Что со мной может случится, с самым ловким и быстрым?

Тут бухнул выстрел.

Переживать у меня времени не было. Я припустился еще быстрее. Вот только свистки теперь переливались трелью со всех сторон — меня брали в клещи. Вырисовывалась мрачная перспектива попасть в лапы врагов, и даже не обязательно живым.

Спасло то, что я всегда чтил старших товарищей и их уроки. А они напутствовали: перед любой, даже самой незначительной акцией надлежит тщательно изучить местность и присмотреть пути отхода. Я юркнул в заранее приглянувшийся тупик. Кошкой забрался на крышу. Распластавшись там, ехидно смотрел, как мечутся по улицам полицаи в поисках меня, преданного бойца мировой революции.

Вернулся я после этого задания здоровый, немного испуганный, но довольный собой. Впрочем, мне хватило соображения прикусить язык и не распространяться о своих приключениях. Только брату сказал, и мы оба решили, что отца информировать не обязательно.

Однако отец все узнал. Собрал на семейный совет всех, кроме матери. Лицо его было бледное и злое.

— Тебя пристрелить могли, Иван!

— Да плевое дело, — хорохорился я. — Было бы о чем переживать.

— Нет плевых дел! Есть наплевательское отношение!

Братья были пунцовые. Ведь это они подбили меня на задание. Хотя дело и правда казалось плевым, но ведь могло окончиться плохо.

— Если ввязался в авантюру, так продумывай все! — напирал отец. — А пока запрещаю тебе все эти подвиги! Подрасти! Поумней!

— А как же долг комсомольца?! — обиженно воскликнул я.

— Придумаем, как его выплачивать, — усмехнулся отец. — И не обязательно для этого совать голову льву в пасть!

Говорил он все это якобы грозно, но больше с надеждой. С тщетной надеждой. Он нас так воспитывал — быть стойкими бойцами. И в клетке его страхов за нашу судьбу удержать нас вряд ли было возможно.

Сам отец с детства был именно таким бойцом. Охочий до знания, умеющий работать руками, он быстро дослужился до мастера на заводе во Львове. Будучи одержимым идеей справедливости и равенства, вступил в КПЗУ, стал активным функционером. После массовых стачек и столкновений с полицией, а также голодных крестьянских выступлений, в которых принимал непосредственное участие, едва не был схвачен полицией. Пришлось срочно бежать из Львова. Осели мы в Бортничах, где у мамы родня.

Жили сперва очень тяжело. Это было начало тридцатых, только стал отступать страшный голод, косивший и Польшу, и соседние страны. Но мы выжили. Отец пристроился на первых порах на заводике в Вяльцах, а потом ему досталась от маминой родни кузница.

Партийную деятельность он не оставил. Приступил к формированию партийной, а затем и комсомольской подпольных ячеек. Уставший от панского произвола народ большевикам сочувствовал, так что ячейка укреплялась. Их заседания чем-то напоминали коллективные молитвы. Только «прихожане» не просили Бога о прощении грехов, а призывали на Западную Украину всемогущий СССР и добрую советскую власть. Заодно читали воззвания, партийную литературу, грезили, какая светлая жизнь настанет без панов.

Мне в селе нравилось куда больше, чем во Львове. Здесь мы не ютились в крохотной квартире, а имели просторный дом. Здесь вокруг простирались раздолья, дремучие леса, которые наполняли меня величественной земной силой. Здесь у нас была кузня. И я был счастлив, когда не только видел, как из грубых заготовок появляются прекрасные предметы, но и сам участвовал в процессе. Вообще, природа и металл — в этом было для меня свое личное счастье.

А вот с учебой сперва было совсем плохо. Паны наше село не любили, считали его рассадником большевистских настроений. До революции здесь была церковно-приходская школа, но православная церковь сгорела, школу закрыли, а грамотность подрастающего поколения не интересовала никого.

Читать-писать меня научили родители и братья в раннем детстве. Но образование — это все же несколько большее. Отец считал, что мы обязаны стать образованными людьми. Мечтал, что когда-нибудь дети получат высшее образование.

Однажды двери школы распахнулись. И по хатам стал ходить болезненно худой, бледный молодой человек, представившийся новым учителем Станиславским. Он зазывал детей в школу. Самое интересное, никто его туда не назначал, учить он собрался за собственный счет. Но тут проснулась местная власть и все же выделила какие-то средства.

Семен Станиславский был сбежавшим в село подальше от полицейского надзора социалистом. Читать, считать учил качественно, детишек любил, не забывал агитировать за справедливость и социализм. Власти спохватились, что неизвестно кто учит детей неизвестно чему. Станиславского, с учетом его авторитета у местных жителей, трогать не стали. Но прислали еще двоих. Директора, ярого польского националиста. И Химика — отпетого националиста украинского. Первый страдал формализмом, крайней строгостью и чванством. Второй, вкрадчивый и сладкоголосый, профессионально запудривал детям мозги о грядущей свободной и счастливой Галиции.

Потом в селе появился еще один представитель племени радикальных украинских националистов, да еще какой колоритный. Это был Юлиан Юстинианович Спивак, но все его звали Сотником. Необъятный в обхвате, с вислыми запорожскими усами, в вечных папахе, гимнастерке, галифе и до блеска вычищенных офицерских сапогах. Он в одиночку мог взвалить на плечо толстое бревно, которое под силу не меньше чем двум крепким мужичкам. Но главная сила его была не в литых мышцах, а в длинном языке. Ох, умел он интересно и доходчиво, хотя и немного косноязычно говорить, собирая вокруг себя односельчан. А уж рассказать ему имелось о чем. Жизнь его была полна самых необычных поворотов и приключений.

Еще в Первую мировую войну он дослужился до поручника «Украинского добровольческого легиона». Их называли еще сечевыми стрельцами и верными янычарами Австрии. После краха Австро-Венгерской империи он прибился к петлюровцам, где командовал казачьей сотней. Потом ненароком оказался в Польше. Сначала служил на панов, даже повоевал против СССР, а потом взялся бороться с ними. Вступил в радикальную украинскую националистическую организацию. После очередной боевой вылазки прятался. Его гнала полиция, как волка, а приютил в селе мой отец. Они давно по подпольным делам сошлись, когда Сотник еще думал, к кому прибиться — к социалистам или националистам.

Сначала Сотник жил у нас, все больше по подвалам и погребам. Боялся преследователей. Потом что-то поменялось, и он вылез на свет божий. Прикупил себе хату рядом с нами. Никто не видел, чтобы он где-то работал, но в средствах не стеснялся. Время от времени куда-то выезжал. И всегда возвращался, хотя отец говорил каждый раз:

— Вряд ли теперь вернется.

Они с отцом любили вечером за наливочкой поговорить на общемировые темы. Сам Сотник широтой и глубиной образования похвастаться не мог, все его изречения были просты и категоричны; отец же, наоборот, был глубоко образован и не терял надежды перетянуть собеседника на нашу сторону.

— Ты человек искренний и неравнодушный, — говорил отец. — За справедливость. За народ. И всего себя посвятил какой-то свободной Западной Украине, которую выдумали поляки, австрийцы и грекокатолики, чтобы русский дух в этих землях изжить. Сколько тысяч русинов австрияки казнили и в лагерях под лозунги об этой свободной Украине сгноили?

— Свободную Украину никто не придумывал, — отвечал Сотник, хмурясь. — Она сама взрастает на обломках империй. Наш народ жаждет свободы.

— Да миф же это все!

— То не миф. То народное устремление. И то наше будущее, — обижался Сотник и тянулся за рюмкой с настойкой, которую опрокидывал, не замечая вкуса.

Сдвинуть его с позиции не удавалось даже на сантиметр. Он с упорством сектанта держался за бредни, которые вещали фанатичные униаты и упертые националисты, хотя сам и тех и других недолюбливал.

Пацаны вертелись вокруг Сотника, который захватывающе рассказывал о подвигах козаков да гайдамаков. А все по правильным идеологическим полочкам потом в их сознании аккуратно раскладывал Химик.

У меня же были свои учителя. И свои песни. Будучи убежденным комсомольцем, слушая рассказы о Стране Советов, я испытывал двойственное чувство. Обида — ну почему я не там. И вместе с тем гордость: нам еще только предстоит свержение буржуев и строительство нового социалистического государства. В СССР идет тяжелая повседневная работа по построению социализма. А здесь бурлит романтика революции.

Между тем я взрослел. И вот пришла пора засматриваться на девчонок. Почему-то от взгляда на них в груди становилось тепло и ум уплывал за разум, навевая неопределенные, но сладкие грезы. Правда, при взгляде далеко не на всех девчонок. А еще точнее, на одну-единственную — на Арину Лисенко.

По всеобщему мнению, она была птичка не нашего полета. Стоявший в нашем селе добротный кирпичный дом принадлежал врачу Парамону Лисенко. Арина была его единственной дочерью, училась в женской школе и на селян поглядывала свысока. Была она вся воздушная, легка в походке и словах, производила какое-то неземное впечатление. Друзей и подруг среди селян у нее не было. Девчата завидовали городской крале за ее наряды и надменность, свойственную людям высоких сословий. Ребята в основной массе сразу махнули рукой — не про нас она. Некоторые же сохли молча, теряя дар речи при ее приближении и провожая туманным взором.

Но я не прочь был набиться ей в друзья. А то и побольше.

Все бы хорошо, но примерно такие чувства испытывал и мой закоренелый недоброжелатель Купчик. В старые времена все бы просто решилось на дуэли. В мои времена все решается мордобоем. Но нам запретили не только дуэль, но и мордобой, поэтому мы вынуждены были бороться за расположение прекрасной дамы мирными средствами.

Мы с Купчиком устроили некое соперничество — привлечь ее внимание. Я собирал цветы, часами караулил ее у дома, чтобы, краснея и теряя дар речи, вручить ей подарок. И жалел, что у нас не приняты серенады и что я не владею музыкальными инструментами. Еще я собственноручно выковывал забавные фигурки на кузне и преподносил ей. Она принимала все подарки как должное, порой с оттенком благосклонности.

Я стремился очаровать ее своей преданностью. Купчик хотел просто купить. Его преимущество было в богатой одежке и в наличии денежных средств. Он даже затащил Арину пару раз в кондитерскую в Вяльцах — испить кофею, который я в свои шестнадцать лет не пробовал ни разу и испробовать уже не надеялся, все же не из панов, а из трудящегося люда.

Юношеская пылкая страсть. Была ли Арина той суженой, что мне определена? Вряд ли. Уже позже я понял, что мне по душе цельные натуры, которые знают, что хотят, могут работать над собой и другими. Но в ней было что-то, от чего теряют голову. Явно не чистота и наивность — уж наивной она не была никогда, а больше расчетливой. И морочила нам головы с прирожденной непринужденностью и коварством, так что мы готовы были за нее броситься головой вниз с отвесной кручи. Тонкая, с пушистыми каштановыми волосами и темно-карими глазами, в которые хотелось провалиться, не сказать, что слишком красивая, однако симпатичная, она выглядела нежным побегом, взросшим на каменистом поле нашего сурового бытия. И манила нас своими флюидами, как цветы манят пчел нектаром.

Я просто места себе не находил, когда она шла по селу под руку с Купчиком. И, сидя на берегу, тихо подвывал, глядя в черноту омута. Зато когда она прошлась со мной, я был на седьмом небе.

О замужестве она даже не помышляла — не видела вокруг себя достойных. С Купчиком у нее постепенно как-то разладилось — он стал еще злее, а она еще беззаботнее. На мои заходы — «вот подрастем и женимся» — не реагировала. Вольностей не позволяла. И вообще, что у нее в голове было — одному Богу известно. Точнее, богиням, которые делают женщин такими непостижимыми и странными.

В общем, можно считать, что моя жизнь была полноценная, наполненная надеждами и устремлениями. И работа, и подпольная деятельность, и даже личные отношения вполне устраивали меня, я был почти счастливым человеком. Почти — потому что счастье есть остановка и довольство тем, что имеешь. А я был доволен тем, что буду иметь. А буду иметь я рано или поздно социалистическое государство. Хорошую работу. И прекрасную жену — Арину. Почему-то был в этом свято убежден.

Хотя, по идее, должен был понимать, что загадывать на будущее нельзя. С нашими подпольными делами мы все ходим по краю. И за этот самый край однажды можем заступить. Но где набраться ума и опыта в шестнадцать лет? Тем более чужой опыт не воспринимается как нечто весомое.

Как-то я в очередной раз почти что решился признаться Арине в вечной любви, расставить окончательно все точки над «i». Почему-то был уверен, что стоит мне только набраться смелости и она мне ни за что не откажет. Только сначала мне надлежало съездить в Луцк.

Катался я по окрестным городам постоянно. Был связным между коммунистическими организациями. Выполнял разные задания: разбрасывал листовки, передавал сообщения, привозил агитационную и партийную литературу. И, надо отметить, достаточно поднаторел во всяких конспиративных премудростях, что позже мне сильно помогло.

В Луцке я принял участие в кустовом совещании комсомольцев. Там все единогласно проголосовали за усиление идеологической борьбы и более активную работу среди галицких крестьян, застрявших в Средневековье, к тому же во многом отравленных националистической идеологией.

Домой я возвращался в приподнятом настроении. Полный порыва решить не только общественные, но и личные дела.

Вот прям сегодня… Нет, завтра. Ну максимум послезавтра откроюсь Арине во всей красе. Могу даже колено преклонить. Или это будет по-буржуазному? Нет, скорее, по-рыцарски. Вон, у Вальтера Скотта, книга которого была в нашем доме и зачитана до дыр, такое сплошь и рядом. Дамам нравится коленопреклонение. Прекрасным дамам. А Арина именно прекрасная.

Вернувшись к обеду в родные края, я шел беззаботно по нашему участку к дверям дома. И даже в груди ничего не екнуло. Никаких опасений, предчувствий. Наоборот — летний день был светлый, солнце сияло ласково, и жизнь моя была безоблачна. Даже не насторожило, что слишком тихо вокруг. И что в кузне, которая располагалась через ручей, напротив дома, ничего не пыхтело и не дымилось.

Я толкнул дверь, крикнул:

— Вернулся я, люди добрые!

Увидел стоящую в сенях Оксану — живущую с нами мою двоюродную сестру. Отметил ее странный взгляд, почему-то наполненный ужасом, открытые губы, замершие в немом крике.

И тут покой и тишина взорвались и обрушились. Я ощутил сильную боль в животе. И все закрутилось, как в калейдоскопе…

Он прятался за дверью. Поджидал, когда я перешагну порог. И стоило мне сделать это, он выступил вперед и увесистым кулачищем саданул меня в живот.

Было очень больно. Но дыхание нападавший мне сбил не окончательно. Я еще мог дышать, шевелиться и видеть, что творится. А увидел я эту здоровую тушу в гражданском костюме. Он замахивался для еще одного удара. И так заманчиво открылся, что я саданул его прямиком в подбородок. Мой кулак, не по возрасту увесистый, попал точно в цель. Здоровяк грохнулся на пол, похоже на некоторое время потеряв сознание.

Я разогнулся, пытаясь восстановить дыхание. Огляделся, полный решимости продолжить бой.

Но повоевать мне не дали. Вокруг закружилось слишком много народу — в партикулярной одежде, в полицейской форме. Меня толкнули, прижали к стене так, что не вздохнешь. Съездили по ребрам, а потом по хребту прикладом. Уронили на пол и еще добавили ногами.

Сознание я не терял, хотя перед глазами все плыло. Ощущал кожей лица гладкие доски пола.

Рядом кто-то отчаянно верещал, требуя, чтобы ему дали добить «большевистского ублюдка». Ему отвечали, что этот самый ублюдок нужен живым и относительно здоровым, так что выйди-ка вон.

Потом меня усадили на табурет. Поляк в дорогом костюме требовал назваться. Я, сплевывая кровь и понимая, что за дерзость снова будут бить, а сломанные ребра мне совсем не нужны, послушно назвал фамилию и имя. На следующий вопрос, с какого времени состою в подпольной большевистской организации, ответил, что вообще не понимаю, о чем идет речь. Мне надавали увесистых оплеух, но я твердо продолжал стоять на своем.

В голове тревожно стучали вопросы: «Где мать, отец, братья?» Но я был ошеломлен и не решался задать их.

На меня надели кандалы — тяжелые, чугунные, от которых запястья сразу покраснели и стали затекать. К дому подогнали грузовую машину серого мышиного цвета с глухим кузовом. Меня затолкали в нее. Перед тем как за мной закрылась дверь, я увидел глумливые рожи местных националистов, толкавшихся у нашего дома. Среди них был и радостный Купчик. Слетелись, как воронье!

Когда транспорт для перевозки арестованных тронулся с места, я с горечью подумал, что нечасто мне доводилось кататься на автомобилях. Честные люди ездят на них или в наручниках, или в качестве шоферов при буржуях.

Постепенно мне стало понятно, что произошло. Польская полиция не дремала. Уже потом, познав конспиративные премудрости, я понял, что нам просто внедрили агентов, так что власть была в курсе наших дел. И при обострении внутриполитической обстановки польские сатрапы принялась за любимое занятие — зачистку коммунистов.

Пока я был в Луцке, полиция нанесла удар по верхушке наших ячеек. Целую войсковую операцию провели. Но задержали всего троих, поскольку в ночь перед облавой к отцу пришли товарищи и предупредили об опасности. Вся семья тут же снялась и укатила к родне в заранее присмотренное для таких случаев местечко. Только двоюродная сестра наотрез отказалась уезжать, сказав, что с нее взятки гладки, она ничего не знает и ей никто ничего не сделает. Разбежались и остальные коммунисты-комсомольцы, остались только те, кому предъявить нечего.

Политическая полиция прознала про меня, что я должен вернуться. Раздосадованные в целом неудачей операции, полицейские оставили на меня в доме засаду.

Мои соратники пытались как-то предупредить меня. Даже дежурили на околице, чтобы заранее высмотреть и остановить. Но я по берегу реки да по оврагу, беззаботно собирая лютики-цветочки для Арины, как-то обошел их. И угодил прямиком в лапы врагов.

В воеводском управлении сотрудники Польской государственной полиции, поняв, что я ничего рассказывать не собираюсь, только пожали плечами. Было видно, что всерьез они меня не воспринимали. Надавали мне для порядка еще тумаков и, не торопясь, решали, что со мной делать.

Но тут кто-то донес, что у меня хранились списки подпольной организации и комсомольские билеты. Также полицейских сильно интересовало, где могут прятаться мои родные. Допросы стали интенсивнее и дольше. А вопросы каверзнее и конкретнее. При этом колотили меня куда более азартно. А затем снова махнули рукой и отправили на дальнейшие мучения в Брестскую крепость, где сидели политические, в том числе и дожидавшиеся суда.

Сперва была пятиместная камера, которую я делил с крестьянами-бунтовщиками. Они забили до смерти своего землевладельца, решившего прибрать кусок народной землицы в свою пользу и заручившегося в этом гнусном деле помощью властей.

С сокамерниками я жил мирно. Они внимательно слушали мои речи о справедливом социалистическом обществе. Только кривились иногда:

— Это что, нам с москалями вместе жить предлагаешь?

— А с поляками лучше?

Крестьяне считали, что их непременно повесят за убийство помещика, и горестно костерили свою незавидную судьбинушку. Но при этом с удовольствием убили бы помещика еще раз.

Меня не трогали недели две. А потом за меня взялся следователь политической полиции пан Завойчинский. Исключительная сволочь была. И хуже всего, что он имел на меня кое-какие планы, а кроме того, обладал достаточным временем, чтобы реализовывать их неторопливо…

— А знаешь, что ты хуже распоследнего упрямого украинского националиста, Иван Шипов? — долдонил страшно унылый следователь с видом человека, ненавидящего не только свою работу, но и все ее атрибуты, а именно таким атрибутом я и являлся в тот миг.

Было видно, что ему больше всего хочется домой, у него слезятся глаза от чтения бесконечных бумаг, нездоровый оттенок кожи свидетельствовал о его ежедневной потребности накатить хоть немного спиртного. Он тщетно пытался изобразить вялую заинтересованность в моей судьбе, хотя за человека меня не считал, а видел лишь вредное насекомое, мешающее ему жить.

— Почему? — удивлялся я, зная, что украинские националисты очень успешно грабят банки, убивают министров и помещиков, льют кровь, как водицу, и до коликов ненавидят польское государство. А главные враги, оказывается, мы, хотя большевики такими вещами сроду не баловались, все больше сея в сердцах доброе и вечное, в том числе учение о диктатуре пролетариата. — Они же стреляют направо и налево. И вашу власть хотят скинуть.

— Именно! Нашу власть. А ты вообще всю человеческую власть скинуть хочешь, — усмехнулся Завойчинский и сладко зевнул.

— И как же я без власти? — тоже усмехнулся я.

— Почему без власти? Просто ваша власть будет бесовская, большевистская.

Так скучающе, ненароком продвигая разговор в нужную сторону, Завойчинский делал пока еще аккуратные заходы по моей вербовке. При этом внешне не выражая никакой заинтересованности.

Уже потом, поднабравшись ума и опыта, я понял, что он обволакивал меня словами и вызывал на эмоции достаточно мастерски. Пытался создать впечатление, что работа на него и в его лице на польскую контрразведку — это дело донельзя обыденное и вовсе не постыдное. И что он дает мне, заблудшему, шанс выйти из пикового положения и дурной компании. Все это сочеталось с плохой едой, теснотой камеры и периодическими побоями со стороны надзирателей — били не чтобы покалечить, как говаривали они, а дабы ума вложить.

Дни тянулись за днями. Атмосфера в камере постепенно сгущалась до полной безысходности. Сидевшие со мной крестьяне ждали приговора, и их уверенность в неминуемой страшной расплате крепла, вызывая апатию и уныние. Я пытался поддерживать нормальное настроение, при этом, как и учили, постепенно наращивая коммунистическую агитацию. Но атмосфера обреченности становилась все тяжелее.

— А, все эти твои большевики, все польские паны, австрийские герры — вся власть одно направление имеет, — вздыхал самый старый крестьянин — ему было уже под шестьдесят.

— Какое? — поинтересовался я.

— Крестьянина притеснить. Обобрать, унизить, а то и убить. И на нашем хребте в рай въехать. Любой начальник враг крестьянину. За грехи вы нам все даны, городские.

А меня продолжали где-то раз в два-три дня таскать к следователю.

Думаю, будь я фигура более значительная, ломали бы меня с куда большим напором. Но особого интереса я не представлял. Даже списки организации Завойчинский требовал как-то лениво: похоже, и без них ему было все известно.

Однажды состоялся разговор, где он попытался расставить все акценты и подвести итоги:

— Бросили тебя твои товарищи, Иван Шипов. Сгниешь в тюрьме. Если не научишься друзей выбирать.

— Друзей? — картинно изумился я. — Это вас, что ли?

— Нас. Польское государство.

Тут меня и понесло по кочкам и ухабам. Я объявил, что буржуазная Польша совсем скоро сгорит в пламени истории, обратится в прах, и ставить на эту заезженную клячу может только очень наивный и сильно беспринципный человек. И ни побои, ни подкуп, ни сладкие речи не заставят меня предать мое дело и товарищей по борьбе. Даже смерть.

— Что же вы все смерть-то призываете, борцы за идеалы… — нахмурился Завойчинский, с которого на миг слетела вечная его ленивая расслабленность, лицо заострилось, а глаза стали на миг яростные. — И не боитесь, что она откликнется?

— Мы, революционеры, не боимся ничего! — пафосно изрек я, а потом поежился. Конечно же, я ее боялся.

— Ну, ты сам выбрал, — холодно улыбнулся собеседник. — Оставляю тебе последний шанс. Когда поймешь, что сил нет, — сообщи. И я объявлю тебе условия.

На этот раз я даже не ответил и не стал принимать гордые позы. Ясно понял: своей несговорчивостью вывел его из себя. И он из тех людей, кто обязательно отомстит.

А ведь эти тюремные стены, возможно, последнее, что я увижу в жизни. И смерть — это вовсе не героизм гордых поз, а ножницы, которые обрежут будущее, все мечты, стремления. И жутко от этого стало до невозможности. Захотелось малодушно согласиться на все. Вот только восстало привитое с детства отвращение к предательству — самому страшному греху, после которого ты и человеком быть перестаешь, а становишься жалким слизнем.

Ждал я какой-то большой подлянки. И дождался достаточно быстро. На следующий день дверь камеры распахнулась. Конвоир ткнул в меня пальцем:

— На выход! С вещами!

И я ощутил нутром, что мне приготовлены круги ада…

Сидя в камере с наивными и, в принципе, беззлобными крестьянами, поднявшими барина на вилы, я не сильно задумывался о том, что в тюрьме самым страшным могут быть люди, с которыми делишь заключение. Ведь тюрьма — это не воскресная школа. Там помимо борцов за свободу собран самый отпетый преступный элемент. Многие настоящие звери, в клетке с которыми тебя вполне могут запереть.

А еще там можно легко найти идейных врагов. Например, украинских националистов, которые ненавидели коммунистов еще больше, чем ляхов, ощущая в них непримиримых противников в борьбе за души украинского населения. И взаимные счеты у нас накопились суровые.

В стремлении обломать меня или добить окончательно Завойчинский велел сунуть в камеру именно к таким.

За спиной с лязгом закрылся тяжелый тюремный засов. Я напряженно огляделся. Постояльцы просторной камеры с двумя зарешеченными сводчатыми окнами напоминали каких-то чертей — истощенные, осунувшиеся, бледные. И на меня смотрели с такой ненавистью, что сразу стало понятно: меня здесь ждали и отлично знали, кто я такой.

С нар поднялся дерганый, с резкими движениями, как у марионетки, худосочный мужичонка с глубокой морщиной, прорезавшей лоб. Ему можно было дать и тридцать, и пятьдесят лет. Он встал напротив, упершись в меня оловянным бессмысленным взглядом.

— Коммунячка? — спросил он не поздоровавшись.

Я только кивнул в ответ.

— Я Звир. А ты… — В его глазах плеснулась дикая злоба, лицо перекривила улыбка, и он выразительно провел себя ребром ладони по горлу. После чего потерял ко мне всякий интерес.

Я бросил мешок со скудными вещами под нары. Присел на корточки в углу: все лавки были заняты, а на нарах сидеть и лежать до отбоя запрещалось под угрозой карцера, в котором легко оставить свое здоровье.

Вокруг меня образовалась полоса отчуждения. Только мелкий и суетной парнишка, которого шпыняли все кому не лень, время от времени подсаживался ко мне. Ему нравилось, что кто-то здесь по статусу ниже его. Радостно шептал:

— Ох, плохо тебе здесь будет, коммунячка. Но недолго. Жить тебе недолго.

Не обращавшие на меня внимания сидельцы беседовали, смеялись, играли в засаленные карты, балагурили. Звир преимущественно молчал, а когда бросал веское слово, все замолкали в ожидании и напряжении. Мне показалось, его здесь боялись все.

Так я сидел на корточках и готовился к неминуемой погибели. Точнее, к бою.

Пускай этот бой последний, но я буду драться. Благо, молодецкой силушки полно. Конечно, со всей камерой мне не сладить, но пару человек вполне могу с собой забрать на тот свет. Голову пробить, придушить, шею сломать — это как получится.

Правда, давало надежду одно соображение. Если Завойчинский надеется перетянуть меня на свою сторону, то просто так убить не даст. Скорее, надеется создать невыносимые условия, запугать, чтобы я всем телом в дверь камеры бился и просился к нему на беседу. Но возможно и иное — следователь решил меня укокошить, устроить показательное растерзание. Заодно представит националистов зверьем.

Всю ночь я не сомкнул глаз. Но никто меня бить и убивать не пришел.

На следующий день повторилось примерно то же самое. Я под каким-то куполом отчуждения сидел в углу, внутри все ворочалось от все больше давящего тягучего страха. Неопределенность терзала нервы. Уж лучше бой, чем вот так ждать неизвестно чего.

Суетной парень меня в покое не оставлял.

— Чего, не спал, да? Ждал, да? Не бойся, дождешься. Звир — он добрый, сразу убивать не станет, чтобы тюремщиков не беспокоить. Но сильно ты не радуйся. Тут слух прошел, что сегодня к нам в камеру настоящего волка приведут. Всем волкам волка. Так что жить тебе до того момента, как он узнает, что среди нас коммунячка.

— Когда приведут-то? — пытаясь говорить равнодушно, на самом деле холодея внутри, спросил я. Мне с трудом представлялось, что появится кто-то похуже Звира с его оловянными глазами заправского убийцы.

— Так сегодня. Жди. Готовься, большевичок. Ночью тебя на вилы точно поднимут. Этот не пощадит!

Вечер близился. А обещанного страшного серого волка все не вели.

А я ждал. И дождался!

Перед отбоем дверь камеры с лязганьем отворилась. Постояльцы уже стояли на ногах, как на параде, торжественно встречая долгожданного и страшного гостя.

И вот порог перешагнул этот самый новенький. Нет, вовсе не волк. Скорее, он походил на медведя — огромный, необъятный. Он быстро и деловито обвел глазами присутствующих. Скользнул взором по Звиру, узнал, поджав губы, кивнул.

Потом его пристальный взгляд остановился на мне. Он расплылся в хищной улыбке, шагнул ко мне навстречу очень быстро и резко — трудно представить в нем такую прыть. И…

«Медведь» распахнул свои медвежьи объятия, сжал меня до хруста костей. И стал похлопывать по спине, добродушно приговаривая:

— Ванька, тебя-то какими судьбами! Доагитировался за своих бородатых Карла с Марксом?

— Доагитировался, дядя Юлиан, — вздохнул я.

«Чудны дела твои, Господи», — так говаривал мой дед. Тот самый долгожданный и страшный националист оказался нашим соседом и отцовским приятелем Сотником.

Отпустив меня, он огляделся на присутствующих. Сразу увидел, как окрысились сокамерники. Встал посреди камеры, скрестив руки на груди. И объявил:

— Мальца руками не трогать. И зубами не грызть. Малец хороший. Просто у него своя вера, а у нас своя.

Слова звучали как приказ. А приказы принято выполнять безоговорочно. Так что своим я в камере не стал, все меня сторонились, кроме Сотника, любившего поточить со мной лясы, как с непримиримым идейным противником. Но и трогать меня никто не смел. Даже после того, как Сотника и Звира перевели в камеру смертников.

Взяли их вместе на горяченьком, когда они грабили почтовый пункт, экспроприируя средства на освобождение Галиции от польского ига. Как я понял, у них это была не первая их экспроприация. Но на сей раз все закончилось перестрелкой с полицией, сопряженной с жертвами и арестом.

Учитывая их прошлые криминальные заслуги, обоим выписали смертную казнь. И началась длинная юридическая процедура кассаций, апелляций, просьб о помиловании. Особых надежд на успех не было, но для приговоренных появлялась возможность потянуть чуток время на этой земле. А там, глядишь, что и изменится. Ибо весь мир сейчас походил на пороховой склад, в котором устроили курилку.

По поводу Звира никаких сожалений у меня не было: есть люди, которые рождены для виселицы, и с первого взгляда видно — он именно из таких. А вот Сотника было жалко просто до боли. Все же помимо пещерного национализма в нем было много хорошего: душевная широта, щедрость, истинная любовь к своему народу. Кроме того, я был благодарен, что он спас меня. Иначе рано или поздно националисты задавили бы меня в камере.

Потекли какие-то бессмысленные дни. Я ни с кем не общался. Разговоры сокамерников сводились к способам обработки их жалких наделов земли. К виду на урожай. К тому, какие все паны мерзавцы и кого надо будет повесить в первую очередь, когда Украина станет свободной.

Ни прессу, ни книг в камеру не доставляли. Что творилось на воле, мы знали плохо. В последнее время все чаще разговоры шли о войне с немцами. Только все почему-то считали, что война будет вместе с немцами против СССР, а не против немцев. Советский Союз сокамерники считали порождением ада. Спорить с ними было бесполезно, потому что, стоило заикнуться о государстве рабочих и крестьян, на меня тут же смотрели с явным желанием причинить боль и мучения.

Следственные органы интерес ко мне потеряли. Пан Завойчинский не вызвал больше ни разу — даже стало как-то недоставать наших бесед. Вместе с тем мне светил приличный срок, и дикая тоска стискивала от осознания того, сколько времени я потеряю в застенках. В моем возрасте эти пять-шесть лет казались вечностью.

Ощущая, что впадаю в тоску, о своей судьбе я старался не думать. И правильно делал. Потому что судьба, она такая — непредсказуемая.

В сентябре 1939 года по тюрьме прошел слух, что Германия напала на Польшу. Вовсю идет мобилизация. А Красная армия вошла на Западную Украину.

Следователь Завойчинский, который наконец сподобился меня вызвать, чтобы дать подписать итоговые документы следствия, выглядел сейчас вовсе не сонным, а злым как черт.

— Рано радуетесь, клопы тюремные! — воскликнул он. — Сейчас по правилам военного времени вас всех к стенке поставят!

На этом наш разговор закончился. А заодно закончилась и еда. Нас просто перестали кормить. Теперь уже не открывалось окошко, не совали в него миски с баландой. Пришел настоящий голод. В общем, к стенке нас никто ставить не стал. Нас просто решили заморить.

Но мы выжили. Через неделю охрана побросала ключи и исчезла. Нам удалось вскрыть сначала свою камеру, а потом и другие.

Пришли советские войска. Брест вошел в советскую зону оккупации. И теперь я шел по улице, ощущал лицом порывы осеннего воздуха. И мне не верилось, что я опять живу полноценно, а не прозябаю в каменных застенках.

Кое-как, на перекладных, я добрался до дома. Застал там всю семью. Слава Богу, все мои выжили.

Сбылась наша мечта о пришествии СССР, но она была сильно омрачена. Все-таки поляки никак не желали уходить просто так, без крови. Я с горестью узнал, что наша подпольная организация КПЗУ, зная о подходе советских войск, провела собрание и решила встретить освободителей празднично. На въезде в село устроили все как положено: девушки в сарафанах, каравай, даже плакат написали по-русски «Добро пожаловать, освободители». Весь комитет по встрече высыпал встречать.

Вот появилась длинная колонна — с машинами и артиллерией. И люди почувствовали неладное при ее приближении. Она казалась не похожей на Красную армию.

Оказалось, что это отступающая, обозленная польская армия. Поняв, что встречают не их, а РККА, паны пришли в неистовство. Арестовали весь актив, оттащили в школу и там всю ночь пытали. Утром десять истерзанных подпольщиков солдаты отвели на кладбище. Зачитали постановление военного командования, где половина слов была «изменники». И расстреляли.

Понятное дело, что любви к польским властям это не добавило. И в народе было скрытое ликование, что Польша как государство перестала существовать. Даже местные поляки, и те радовались: натерпелись от своих же панов не меньше нашего.

Несмотря на все горести и потери, жизнь продолжалась. Новая жизнь. Я стал гражданином Советского Союза. И уже не прятался в подполье, открыто носил комсомольский значок.

Начиналась новая, трудная, но, я был уверен, счастливая жизнь. Как будто тебя вывели из чулана на улицу, и ты увидел широкий простор, полный чудес и возможностей…

— Я уезжаю, — как бы между делом произнесла Арина.

Мы стояли на заснеженном берегу огибающей село реки, и девушка смотрела куда-то вдаль, при этом не видя ничего, вся погрузившись в себя.

Задумчивость — это было настолько редкое ее состояние, что я решил подивиться на него. А потом до меня дошло это холодное слово — уезжаю.

— Куда? — спросил я.

— В Белоруссию. В медицинское училище.

— А я? — Во мне стали подниматься возмущение и обида.

— А ты остаешься. Куда же ты уедешь от всех своих забот? — Она рассмеялась и стала сама собой — беззаботной птахой, в которой надолго не задерживались серьезные мысли и переживания.

Я совсем погрустнел и еще раз, без особой надежды, спросил:

— А мы?

— Мы, — произнесла она рассеянно. — Ну конечно. Я буду тебе писать.

И она уехала. Поступила в медучилище. А я остался.

Арина вспомнила свое обещание и нашла время на страничку в конверте, где писала, как у нее все хорошо, сколько в Минске магазинов, театров и соблазнов, но она девушка серьезная и предпочитает только учиться, во что верилось с трудом. Грустила, что денег не хватает на все, — в это верилось больше. А чувства мои бурлили: не забыла, вспомнила, написала!

Собирая рассыпанные зерна здравомыслия, я ясно осознавал, что не светит нам с ней ничего в будущем. И что единственное письмо за год — это отписка. Но чувства всячески этому сопротивлялись.

А вообще теперь я старался отодвигать от себя подальше всякие душевно-любовные терзания. Иногда заглядывался на девчонок, а они — на меня, но позволить себе крутить с ними шашни не мог. Да и после неудач на сердечном фронте стал слишком критично относиться к своей внешности. Явно же не герой-любовник из кинофильмов, вкус к которым мы прочувствовали, когда кинотеатр в Вяльцах стал доступен обычному человеку. Не вышел я ростом, был весь квадратно-приземистый, как тяжелый трактор. И стеснялся своих широченных, мозолистых, будто сделанных из чугуна ладоней. С детства на кузнице отцу помогал, вот такие руки-тиски и заработал. Хотя и плюсы были — хватка такая, что никто не вырвется. И кулак увесистый, что им, наверное, быка смог бы опрокинуть, хотя не пробовал — ничего мне плохого те самые быки не сделали. А вот те, кто сделали, от могучего удара сразу в землю пикировали. Но все равно я мечтал об ухоженных руках с музыкальными пальцами. Не дано!

В общем, куда такому с девчонками, небесными созданиями, накоротке общаться! Кроме того, рядом со мной не просто девчонки. Рядом — товарищи по комсомолу. И задача у нас общая и важная — строить новую жизнь.

Перемены можно воспринимать с радостью или с печалью. Но они всегда тревожны. Особенно такие грандиозные, когда меняются весь многовековой уклад, государственные и экономические основы. Когда приходит другая власть.

Кто-то от перемен отгораживается, ностальгируя по прошлому. Кто-то идет радостно им навстречу в уверенности, что все будет только лучше. Особенно приятно шагать вперед, когда молодая кровь бурлит в жилах, когда у тебя несгибаемая уверенность в счастливом будущем и стремление сбросить проржавелые оковы прошлого. И еще — когда ты комсомолец в социалистической стране и все дороги для тебя открыты.

Воссоединение наших земель с СССР, конечно, было делом непростым и полным самых разных эксцессов. И новая власть достаточно умело действовала кнутом и пряником.

Перво‐наперво мелким гребешком прошлись по представителям польской администрации, военным, полицейским. Кого выселили в дальние заснеженные края, кого простили, а тех, кто запятнал себя преступлениями против народа или планировал вооруженную борьбу, — с теми по всей строгости.

Однако если с поляками эксцессы были единичными, то украинские националистические движения ринулись в бой с «москальскими оккупантами» со всей своей дури. Понятное дело, что подбивали их на это немцы. С оккупированной фашистами Польши шли и шли диверсанты, целые националистические отряды. И во всей красе проявляли свою звериную сущность.

Появлялись листовки, зовущие народ на бунт и призывающие сжигать сельсоветы и колхозы. Но народ сжигать ничего не спешил, поэтому националистические террористические группы занимались этим сами. Притом с потрясающим воображение зверством. Отрубить головы председателю колхоза и его семье, развесить их на штакетнике, как в сказках про Бабу Ягу, — это было в порядке вещей.

Советскую власть украинские националисты ненавидели люто. Ну и советская власть платила им той же монетой: арестовывала, ставила к стенке, выселяла. А из-за границы приходили новые бандотряды. И они готовы были резать каждого несогласного. Мечта о Великой Галиции перед ними сияла недостижимым мертвенным светом. И уже шептались они о намеченном всеобщем восстании, которое должно затронуть не только Украину, но и некоторые южные российские области.

Бандналеты в Полесье стали не редкостью. Их было куда больше, чем при поляках: националисты просто закусили удила. Хотя именно в нашей местности все было относительно спокойно.

Да и власти не сильно донимали народ. Лишь поначалу почистили окрестности от старых польских начальников и помещиков. Выселили богатеев и кулаков, которых и так все ненавидели. В том числе выдворили отца моего школьного врага и антагониста Купчика с семьей.

Некоторые высланные через год вернулись назад. А часть из них вступила в колхоз «Родная Украина».

Как простой народ относился к новой власти? Ну, как обычно — настороженно и с недоверием. Вообще, у местных к любой власти отношение фатальное. Она издавна считалась наказанием от Бога. От нее надлежало держаться подальше. Бить поклоны. И всегда держать за спиной вилы, чтобы воткнуть их ей при необходимости в спину. Потому как на Западной Украине власть всегда была чужая. Эту несчастную землю испокон веков делили между собой большие державы.

Особенно волновал местных крестьян вопрос колхозов. Одним из главных козырей пропаганды против Советов в Польше было: «Вот если коммунисты придут, то всех в колхоз загонят. Станете даже не в крепостных, а в рабах у Сталина. Даже бабы общие будут». И действовало.

Страх, однако, быстро развеялся. Под угрозой револьвера никто в коллективные хозяйства никого не загонял. И шли в них не особо активно — к началу войны записалось не больше четверти наших селян.

У любого крестьянина такое свойство — он все время выгадывает. Вот и выгадывали: где сытнее, где власть меньше обижать будет. Но в целом настроения были вполне лояльные. Советскую власть приняли. Да, именно приняли, как данность. Для большинства селян своей она так и не стала.

Обывательская жизнь достаточно быстро вошла в новую, относительно спокойную колею. Люди продолжили трудиться, растить хлеб, учить детей. При этом материальное положение медленно, но улучшалось. Приходили позитивные изменения. В городе разворачивались новые предприятия. Открывались клубы, детские сады. Появилась потребкооперация с приличными товарами для крестьян. Бурлила общественная жизнь, в которую вовлекали в основном нас, молодежь, и нам это нравилось.

В сельсовете организовали самообучение народа, началась ликвидация безграмотности — людей еженедельно собирали в избе-читальне, под которую был отдан дом выселенного кулака, и учили складывать буквы в слова. Беднякам дали землю, за что те были очень сильно благодарны новой власти.

В Вяльцах была создана машинно-тракторная станция, призванная заменить тяжелый сельский ручной труд на машинный. Верховодили там веселые и отзывчивые, хотя иногда и буйные ребята, которых направили к нам из России по комсомольскому набору. Пришла и техника — трактора, комбайны. Прибыли агрономы. Из России везли качественный посевной материал. Забрезжил впереди пока еще далекий, но уже ощутимый свет достатка и сытости, так редко посещавших наши голодные края.

Мне лично все происходящее было в радость. Я был уверен, что советская власть — это единственный способ вывести западноукраинский народ из вечного рабства, нищеты и отсталости. И был готов приложить для этого все силы.

Между тем наш дом опустел. В республике наблюдалась дикая нехватка местных проверенных кадров, поэтому отец с матерью и братья разъехались по всей Украине. Отца назначили председателем райсовета во Львовской области. Братья оказались на службе в различных партийных органах. В результате в нашем большом доме остались только я, моя двоюродная сестра Оксана, а потом из глуши приехала тетка Мариша — полнотелая, добрая, заботливая и очень шумная женщина, изумительно готовившая и вечно сокрушавшаяся, что мы худенькие и на недокормышей похожи. Жили мы очень дружно.

Кузню пришлось забросить и передать в колхоз. Оно и к лучшему. Меня тянуло к серьезной технике. Так я оказался в ремонтных мастерских МТС. Имея тягу ко всякому железу, я там быстро постигал рабочую профессию.

Поскольку среднее образование я так и не получил, то записался в вечернюю школу. Мечтал потом поступить в политехнический институт, стать повелителем сложных машин.

Наша сельская школа сильно разрослась. Под нее отдали кирпичный дом бывшего польского сельского старосты. Днем там обучали детей, вечером — взрослых.

Польского директора компетентные люди куда-то увезли и обратно не привезли. Наш любимый русский учитель Станиславский уехал в район заведовать всем образованием. А вот украинец-националист Химик оставался на своем месте незыблемо при всех режимах.

Еще нам прислали двоих девчонок, только окончивших учительские курсы в Сибири. Это были молодые комсомолки, веселые, изо всех сил пытавшиеся казаться строгими. Мы относились к ним с пиететом. Они были для нас из другого мира, куда более светлого.

Интересно, что перед молоденькими учительницами Химик заискивал, юлил и всячески им угождал. Но я пару раз ловил его тайный взгляд в спину, и он был как выстрел — полный энергии такой ненависти, что мне за них становилось страшно.

Вокруг Химика продолжали крутиться его любимчики, нашпигованные националистической идеологией. Вскоре в село вернулся Купчик со своим оруженосцем Оглоблей. Кстати, сути их отношений я никогда понять не мог. Оглобля был гораздо умнее своего «сеньора», куда более образован, начитан, да еще и физически сильнее. Но добровольно определил для себя такую странную подчиненную роль.

Пришибленные и притихшие, эти двое устроились работать на складах в Вяльцах и, как встарь, снова крутились около учителя. Но при этом хорошо затаились, не демонстрируя своих истинных взглядов, так что предъявить им было нечего.

Конечно, мне нелегко было. Общественная работа, заботы по дому, мастерские и еще вечерняя школа. Но я справлялся. Мне казалось, что запас сил у меня неисчерпаем.

Постепенно передо мной вставали две перспективы: институт или призыв в РККА по достижении девятнадцати лет. Притом армия виделась более вероятной, и я даже был этому где-то рад. Не то чтобы я имел склонность к военной службе, но ведь может и понравиться, а дело это для страны важное.

За готовность тянуть военную лямку соседи искренне считали меня дураком. Сами селяне в большинстве своем на военную службу не стремились. Опыт постоянных переходов этой территории от одного государства к другому приучил местный народ ни за кого добровольно не воевать, потому как есть риск, что опять придут другие и спросят: «А чего это ты, дорогой человек, за тех, а не за этих бился?» И вообще, хата наша с краю, да еще кустами прикрыта, чтобы не увидели ненароком.

В общем, пребывал я в оптимизме. В будущее смотрел бодро. И предпочитал не замечать, что под боком творится что-то нехорошее, назревает напряжение. Международная обстановка накалялась, но это Бог с ней. Хуже, что бурления в республике не прекращались, а уходили куда-то вглубь. Тайный враг сорганизовывался и раскидывал свои сети. А такой враг куда хуже явного. И лица этих врагов стали постепенно возникать передо мной.

В тот субботний вечер мы с ребятами из МТС отправились в Вяльцы, в городской клуб, под который был отдан первый в городе кинотеатр. Там давал концерт духовой оркестр, один из тех, что создали при недавно образованной областной филармонии для культурного воспитания трудящихся.

Музыку я всегда любил. Притом бодрые военные марши мне по душе куда больше, чем церковные песнопения. Такие мелодии духовой оркестр из Луцка и наяривал — азартно и вполне профессионально.

Отзвенел «Марш авиаторов». Под аплодисменты артисты перевели дыхание. И я столкнулся глазами с одним из них. Недобрыми, какими-то оловянными. Которые ни с какими другими глазами не спутаешь.

Мы поймали взгляды друг друга. И тут же отвели их. Зачем пялиться, когда и так все ясно?

На сцене, в обнимку с медной трубой, радовал публику своей игрой Звир.

Я не ошибся — это был именно приговоренный за налеты и убийства к смертной казни еще поляками мой бывший сокамерник…

Осторожненько я навел справки. Выяснилось, что Звир ни от кого не прятался, не таился. Расстрелять его поляки не успели, а советская власть освободила. Да еще признавала пострадавшим от произвола польской буржуазии. Жил он вполне легально, претензий к нему, похоже, не было.

Узнал я, что он очень неплохо играл на трубе и при поляках даже этим зарабатывал в ресторанах и тавернах — между грабежами и налетами. Теперь он выглядел тихим и потухшим. Кивал всем подобострастно и даже пытался улыбаться. Но я знал, что это за человек. И отлично помнил с ненавистью произнесенное в мой адрес слово «коммунячка». Такие не меняются.

Духовой оркестр стал частым гостем в наших местах. И его музыканты в свободное время активно крутились среди простого народа. При этом не раз видел их в компании с нашими затаившимися националистами, в том числе с Купчиком, Химиком. Наиболее активным и общительным из оркестрантов был Скрипач, как его прозвали, хотя играл он на тромбоне. Долговязый, уже за тридцать лет, очень говорливый и чрезвычайно наглый, он отлично умел заводить разговоры и говорить весомо, убедительно.

После каждого приезда музыкантов народ, особенно закоренелые единоличники, начинал шептаться о том, что вот опять все то же: раньше поляков кормили, теперь москалей кормим, вместо того чтобы кормить самих себя. И что пора создавать Свободную Украину.

Когда наш комсомольский агитотряд колесил по Полесью, зазывая народ в колхозы, с каждым днем похожие реплики звучали все чаще и громче. «Кормим москаля, а свои дети голодные». Люди быстро забывали, как «сладко» им жилось в составе Польши.

Эти лозунги — они как зараза. Завелась такая вредная идеологическая бацилла и множится уже естественным воздушно-капельным путем — через коварные речи, пустые, глупые амбициозные надежды, липкие необоснованные страхи и обиды.

Всем этим я поделился со старшим братом. Рассказал и о Звире, и о музыкантах. Он отнесся к моим словам серьезно. Посоветовал помалкивать. Мол, сигнал принят, разберутся те, кому за это жалованье положено.

Разбирались долго, потому что музыканты так и продолжали встречаться с народом и играть раз в две недели в клубе.

А между тем чудеса продолжались. Как-то так совпало, что в свой короткий отпуск приехали отец с мамой. А еще через два дня ожил до того заколоченный соседний дом.

Да, в соседний дом вернулся хозяин — как всегда важный и умиротворенный, будто северный морж, Сотник. И тут же стал по-соседски заглядывать к нам. Он и рассказал, что их со Звиром не успели казнить, спасибо Красной армии. Так что теперь он чист перед законом.

— А что делать собираешься? — спросил отец. — С работой могу помочь. При советской власти ведь каждый работать должен. Филонить, как раньше, не получится.

— У каждого своя работа, — туманно пояснил Сотник.

— Только не берись за старое, — нахмурился отец. — Наша власть украинцу не враг. Наша власть — ему друг и надежда.

— Да знаем мы, какие вы друзья, — отмахнулся Сотник.

Каждый вечер, пока отец был в отпуске, они так и сидели, как встарь, за настоечкой. И отец предпринимал настойчивые попытки наставить приятеля на путь истинный. Спорили порой до глубокой ночи.

— Какая незалежность, Юлиан? Зачем тебе нищая страна с нищим народом? А ведь он будет нищим, ты же понимаешь. Только советская власть даст народу в перспективе сытую и достойную жизнь. Пока все у нас не так хорошо. Но все будет.

— Нам все не нужно. Нам достаточно малого, — упорно долдонил Сотник. — Но только своего.

— Ты мелкий собственник. А это уже прошедшая эпоха. Как питекантропы вымерли, так и собственник вымрет. «Исторический процесс» называется. Почитал бы, что ли, того же Маркса.

— Да тьфу на тебя с твоим бородатым! И поглядим еще, что вы построите. Тогда и подумаем. А пока у вас свой сарай. У нас — свой, галичанский.

— У нас дворец строится.

— И на здоровье. Только подальше от нашего сарая стройте. Так нет, вы все влезть на наш участок норовите. Только не удержите нас. Не удержите!

— Не желаешь ты добра своему народу, Юлиан.

— Не желаю.

— Тогда что желаешь?

— Желаю ему свободы. А добро после само придет… Или не придет…

Отец не сдал Сотника в НКВД за крамольные речи и настроения и по этому поводу мучился. Как коммунист — обязан был уведомить компетентных товарищей, а как человек… Как человек он отлично помнил, кто меня выручил в каземате.

Однажды Сотник исчез с концами. И куда он делся — нам долго не было известно. А потом узнали такое! Но об этом позже…

Стоял июнь 1940 года. Работа в мастерских кипела. Техники поступало много: трактора, комбайны с Харьковского и Челябинского тракторных заводов, грузовики. Колхозы укреплялись. МТС расширялась теперь за счет местных кадров. Жизнь налаживалась.

Я, весь в машинном масле и мазуте, пытался справиться с ходовой частью трактора-«харьковчанина». Тут и окликнул меня наш мастер Сашка Калюжный как-то озадаченно и виновато:

— Вань. Тут тебя зовут.

У кирпичного здания конторки прохаживался невысокий, суровый мужчина в гимнастерке без знаков различия. Сердце екнуло. Вроде и не чувствую за собой никакой вины, а все равно визит уполномоченного НКВД напрягает, так что невольно начинаешь перебирать в уме свои прегрешения, не находя таковых. Хотя времена такие — сам порой не знаешь, что у тебя за грехи накопились.

Уполномоченный Логачев пожал мне крепко руку, отвел в сторону, где не так мешало разговору вечное наше лязганье металла о металл. И вытащил пачку папирос «Крестьянка»:

— Кури, Ваня. Не стесняйся.

— Наше вам спасибо. — Я потянул из пачки папиросу.

Смолил я по-черному, в основном самосад, и от доброй папиросы никогда не отказывался. Тем более она означала, что разговор будет дружеский.

— Ты, говорят, места вокруг Седой Балки хорошо знаешь, — закинул удочку уполномоченный.

— Так там хутор Роднянских был. После освобождения Украины хозяева оттуда съехали. Он сейчас пустой стоит. Хотя дальняя родня их за ним иногда присматривает.

— Присматривает, говоришь. А проведешь туда? Чтобы осторожно и незаметно.

— Смогу, — кивнул я. — А что стряслось?

— Знаешь, враги народа по укромным щелям любят забиваться. А мы любим их оттуда выковыривать, — пояснил он.

Стало немного понятнее: там намечается какая-то вражья сходка.

Мы договорились о месте и времени встречи. Естественно, Логачев меня накачал никому ничего не говорить, даже малейшим намеком. И я стал ждать вечера с таким нетерпением, что привычная до автоматизма работа валилась из рук.

Мне предстояло серьезное приключение. Возможно, опасное. Но опасности меня по молодости лет только бодрили и толкали вперед, к черту в пасть.

На условленном месте, у небольшого пруда в лесочке, я был секунда в секунду. Солнце уже клонилось к закату.

На месте меня уже ждали Логачев и невысокий, широкий в кости военный командир с двумя шпалами в петлицах и в фуражке с околышком василькового цвета — майор войск НКВД. Судя по всему, каша заваривалась густая.

Я сжато и четко объяснил, куда и как нам лучше выдвигаться. Командир удовлетворенно кивнул:

— Хорошо докладываешь. Добрый боец будешь.

Я гордо расправил плечи.

— Ну пошли, — кивнул майор. — Как буза начнется, вперед батьки в пекло не лезь. Держись позади. Ты человек гражданский и невооруженный. За тебя с нас голову снимут. Доходчиво объяснил?

— Уже доходчивее некуда, — немного обиженно произнес я. Так хотелось в самую гущу боя, а мне — «без сопливых разберемся». Хотя я понимал его правоту.

Это была первая моя чекистско-боевая операция. Эх, знать бы наперед, сколько их, опасных, кровавых, еще будет в моей беспокойной жизни… Но тогда я воспринимал все как чудесное приключение.

Быстро темнело. Выбрав точку наблюдения на пригорочке, я мог видеть, как к хутору осторожно стягиваются сотрудники НКВД.

Местность оцепила цепочка бойцов — их оказалось вполне достаточно для плотного ее перекрытия. Вперед выдвинулась группа захвата под руководством огромного старшины.

Двое бойцов без шума, криков и пыли умело скрутили худосочного человека, прогуливающегося по участку, — как я понял, это был наблюдатель, и атаку он успешно прозевал. Потом наши ввалились в просторный хуторской дом. Что-то там внутри мельтешило, кто-то кричал.

К моему разочарованию, прошло все быстро, обыденно и без героизма. Ну хоть бы кто выстрелил или оказал достойное сопротивление — так не было этого и в помине.

Из хаты стали выводить людей. Руки за спину, все понурые, никто и не думал трепыхаться. Некоторых ласково подгоняли прикладами в спину.

Процессия уныло потянулась в сторону дороги, до которой идти было километра два. Конвоировали их спереди, сзади и сбоку — умело, чтобы никто не ушел, да еще ремни забрали, так что штаны едва не падали. Зрелище было немного комичным, но вместе с тем и жутковатым. Задержанные еще недавно были уверены в своей силе и правоте, плели какие-то козни, были реально опасны. Теперь же, жалкие, беспомощные, думают лишь об одном — как спасти свою шкуру. Какая-то страшная неотвратимость судьбы, тасующей людей, как карты в пасьянсе, виделась во всем этом.

Я следом за уполномоченным НКВД и майором зашел в хуторской дом. Там обстановка была небогатая, да еще все перевернуто: табуретки, лавки.

Меня записали в понятые. Логачев составил протокол. Среди вороха бумаг лежал толстый гроссбух, страницы которого заполнены записями, исполненными карандашами и чернильными перьями.

— Ценная вещь, — взвесив его в руке, отметил уполномоченный. — Смотри, что тут у них.

В гроссбухе были заполнены три раздела с фамилиями и пометками. «Члены организации». «Сочувствующие». «Враги». Кстати, в первых строках «врагов» числилась вся наша семья.

Еще при обыске изъяли всякую националистическую литературу, пачку листовок.

— И чего это за сборище было? — поинтересовался я.

— Националисты, — пояснил Логачев. — ОУН. Такая бандитская организация, опутавшая всю Западную Украину и Польшу. Вот и в твоем селе они ячейку подпольную пытались организовать.

— Вот так комедия, — протянул я, хотя, в принципе, ничего нового для меня не было. Я и так знал, что националисты кучкуются друг с другом. Просто они теперь обозвались организацией.

— Осталось дело за малым — установить личность каждого задержанного, — сказал уполномоченный.

— А чего их устанавливать, — пожал я плечами. — Я их всех знаю.

— Не боишься светиться?

— Да чего бояться? Я все равно у них в списках главных врагов.

— Ну, тогда поехали, — кивнул Логачев…

Во дворе районного отдела НКВД выстроились доставленные. Встали мы в сторонке с Логачевым, и я ему обозначил каждого. Знал я действительно всех до единого. В основном это были местные. Двое из Вяльцев, остальные наши, селяне. По большей части единоличники. Хотя затесался даже колхозный агроном, прибывший к нам из Станиславской области.

А вот еще один персонаж, который давно мозолил мне глаза. Скрипач из того несчастного оркестра, где играл на трубе Звир. Недаром я подозревал его в том, что он ведет среди народа националистическую агитацию. Попался, записной болтун!

Я дал каждому коротенькую характеристику, Логачев сделал отметки карандашом в своем толстом блокноте, который таскал в командирской дерматиновой сумке.

Когда арестованных заводили со двора в помещение отдела, в сутолоке ко мне приблизился Скрипач и прошипел разъяренным камышовым котом:

— Лучше сам повесься! Не так больно будет, гаденыш!

Боец внутренних войск, обратив на это внимание, не стал мудрствовать лукаво и выписал негодяю увесистого пинка, смазав весь пафос момента. Совершенно комично Скрипач влетел в дверной проем, где и распластался на полу.

Узнав, что мне наговорил Скрипач, уполномоченный как-то погрустнел:

— Да, не надо тебя было светить.

— Все равно бы узнали, — беззаботно отмахнулся я.

— Ты поосторожнее будь. И как только что подозрительное заметишь — сразу ко мне. Ты парень смышленый и преданный нашему делу. Такие нам нужны.

— Хорошо, — кивнул я.

Еще не воспринимал я угрозы националистов со всей серьезностью. И сильно ошибался.

Из арестованных в село вернулся один единоличник, тише воды, ниже травы. Его все спрашивали с нездоровым любопытством, как с ним обращались в НКВД. Он молчал, но, судя по его затравленному виду, пришлось ему там несладко.

А я продолжал жить своей насыщенной жизнью. Закрутился в делах, и все эти шпионские страсти отошли на второй план. Только расслабился я рановато. Вообще, в жизни расслабляться нельзя. Особенно когда тебя пообещали прикончить.

В тот вечер я возвращался с работы домой, как всегда срезав путь через бурный ручей. С утра как-то все не ладилось. Трактора не заводились. Инструмент ломался. Да еще и сейчас поскользнулся на камне и промок в ручье.

Состояние было какое-то напряженное. И это напряжение росло с каждым шагом. Меня пронзило предчувствие — что-то будет. Как истинный материалист, я только отмахивался от него. А как нормальный человек, максимально сосредоточился и ждал подвоха.

Скользнул, спускаясь по покрытому травой склону. Уловил какой-то шелест. И на меня сейчас же лавиной обрушилось ощущение чего-то враждебного, холодного и смертельного рядом…

Уже не заботясь о том, что могу выглядеть глупо, я резко согнулся. Споткнулся. Распластался на земле.

И вовремя. Грянул выстрел. Над моей головой просвистела пуля. С таким же примерно звуком, как и тогда, когда в меня палил польский полицейский.

А потом все мое существо заполонил порыв: «Беги!»

Пригнувшись, я резво припустился прочь. Грянул еще один выстрел. Но я уже подбегал к своему дому, до которого было совсем недалеко.

Заскочил в дом очумелый, с выпученными глазами. Поймал на себе такие же очумелые взгляды родни.

— Чтой-то там грохотало? — заверещала моя тетя.

— Стреляли, — коротко ответил я.

— И в кого ж то стреляли?!

— В меня!

— Ой, страхи-то какие!

Но я на причитания родных внимания не обращал. Метнулся в чулан. Там лежало отцовское охотничье ружье, которое он раньше прятал от польских властей, а теперь зарегистрировал как положено. Схватил его и, загоняя патрон, ринулся из дома.

— Куда? Не пущу на погибель! — закричала тетя.

Но я обогнул ее, крикнув:

— Уйдет ведь, сволочь!

Выскочил из дома. Огляделся.

И тут вернулась способность трезво соображать. За кем бежать? В кого стрелять? Злоумышленник, скорее всего, давно уже чешет через заросли, как лось в период гона. А еще хуже, если затаится и рубанет по мне из засады.

Оставалось вернуться в дом. Там всю ночь я не сомкнул глаз. А утром отправился к уполномоченному.

Логачев, выслушав новости, посмурнел:

— Все же решили отомстить. Знаешь, лучше бы тебе пока куда-нибудь съехать. На учебу там…

— Все равно скоро в армию.

— Это когда будет. А достать они тебя могут в любую минуту. Чистим мы их, чистим, а они, как тараканы, снова лезут. Много их, сволочей.

Обстановка действительно была неспокойная. Продолжались террористические вылазки против властей. Так что прибьют тут меня, никто и не заметит. Но сниматься с родного села я не собирался.

— Не поеду! Мне бы револьвер. От врагов отбиваться.

— Дал бы. Но не могу. Револьверы только партийным и советским начальникам положены.

Я знал, что НКВД выдавало начальству со своих складов наганы в смазке. У отца такой был. А братья не дослужились. Ну а я уж и подавно.

— Неправильно это, — посетовал я. — Идейный большевик должен быть вооружен не только словом, но и револьвером.

— Чтобы стрельба по городам и весям не прекращалась, — усмехнулся уполномоченный. — Большевики тоже разные бывают. Многим и столовый нож не доверишь.

— А все же интересно, кто та паскуда, что в меня стреляла, — задумчиво произнес я.

— Будем разбираться.

Разбирались, разбирались, да не разобрались. Аресты в селе и городе продолжились — ячейку ОУН доскребали. Но в нападении на меня никто не признался.

К удивлению моему, среди арестованных не было ни Химика, ни его воспитанников‐националистов вроде Купчика. На них никто не показал.

Хотя, надо отдать должное, сам Химик внешне отлично перекрасился. Не уставал внушать на уроках детям, какое счастье, что пришла советская власть и освободила народ от панов и капиталистов. А еще он вечно терся около властей, всячески подчеркивая верноподданичество.

Я давно твердил о его ненадежности, но старшие товарищи поправляли:

— Мы всем даем шанс. Тем более искренне ставшим на сторону трудящегося народа.

Эх, тут сомнения были — по поводу искренности. Ведь я знал Химика другим. И был уверен, что ведет он со своими прихвостнями вражью работу.

После покушения на меня я присматривался к этой компании внимательно. Не раз сталкивался с Купчиком на улице и по работе, заглядывая на склад, где он трудился. Он был внешне равнодушен, старался меня игнорировать. Во мне же крепла уверенность, что стрелял в меня он. Почему? Было в его взоре и поведении нечто неуловимое, что задевало мои обостренные чувства. Будто стрелка компаса показывала на него. Но доказать я ничего не мог.

С уполномоченным Логачевым мы теперь встречались постоянно. Мне показалось, он присматривается ко мне. Нет, ни с какими подписками не приставал, не предлагал сотрудничать. Хотя я, наверное, не отказался бы, но оперативного интереса не представлял. Кому нужен агент — принципиальный комсомолец? Вот если бы бандит был… Скорее всего, он просто присматривал будущего сотрудника. Сначала призыв в войска НКВД, потом соответствующее обучение — и вот новый готовый оперуполномоченный. Но меня больше тянуло к высшему образованию и к железу, поэтому всякие намеки отводил в сторону.

В ноябре 1940 года Логачев вызвал меня к себе и спросил:

— Ты своего соседа давно видел?

— Какого соседа?

— Юлиана Спивака.

— Это Сотника?

— Его самого.

— Полгода как не видел. Птица вольная. Исчезает, появляется, когда захочет.

— Увидишь его — сообщи незамедлительно.

— А что с ним такое? — напрягся я.

— За старое взялся, неугомонный. Советская власть его от расстрела спасла. А он опять воду мутит. В подполье ушел. За вольную Украину воюет. Шастает везде, народ на бунт подбивает.

— Это он может.

— Ты ведь и в Бресте с ним сидел. С кем он там общался?

— Звир у него на побегушках был. Это который трубач с духового оркестра. Я же вам говорил. Присмотрелись бы к нему.

— Уже присмотрелись. Он тоже исчез. И тоже вместе с Сотником воду мутит.

— А я предупреждал!

— Самый умный? — неожиданно взвился уполномоченный. — Предупреждал он. Если бы мы всех арестовывали, о ком предупреждают, эта земля обезлюдела бы… Ладно, живи как живется. Не бери в голову.

Я и жил как жилось. Весь в делах и заботах.

А в январе 1941 года на меня свалилась новая, точнее, хорошо забытая старая забота. В село вернулась Арина. И потухшие было эмоции вспыхнули с новой силой…

— Приходи к нам в комсомольский агитотряд, — сказал я.

Мы с Ариной стояли на нашем любимом месте — на берегу, откуда открывался красивый вид на село и на изгиб реки. Погода была хмурая, все завалило снегом, но я любил зиму, было в ней свое суровое очарование. Наверное, любил я и Арину, только и ее очарование тоже становилось каким-то суровым. И от того робость моя никуда не девалась, а только росла.

— В агитотряд? — удивленно приподняла она бровь. — Я?

— Ну да, — горячо закивал я, любуясь на нее — такую ладную и точеную, напоминающую Снегурочку в своем отлично подогнанном полушубке и пушистой шапке. — Ведь ты… Ты такая. Ты же почти состоявшаяся актриса. Такие нам нужны.

— Ой, Ванюша. — Называла она меня всегда только так. — Все эти наивные детские игры. Все эти балаганы… Я уже давно взрослая. И жизнь моя взрослая.

Да, тут она права. Эта ее показная взрослость смущала меня больше всего.

Она вернулась в начале 1941 года, по окончании медучилища, и теперь работала вместе с отцом в больничке в Вяльцах. И за то время, что мы не виделись, изменилась очень сильно. Действительно перестала быть тем наивным и непосредственным ребенком, а становилась вполне взрослой дамой, которая все время приценивается, стреляя метко глазами и что-то выбирая, при этом как бы само собой демонстрируя свои многочисленные достоинства.

Восемнадцать лет — девушка уже на выданье. Однако она относилась к «отвергательницам», которые заняты больше не тем, кого выбрать из воздыхателей, а как отвергнуть больше народу. В результате таскался за ней хвостом только я, остальные держались на расстоянии. А потом, решив, что время положило конец былым раздорам, пошел в атаку Купчик.

Она же упоенно занималась тем, что приближала сначала одного из нас, потом другого. Прорывался в ней какой-то злой, бесшабашный женский норов.

Я вздыхал по ней. Мучился. А потом погружался в заботы и на время забывал. А она обижалась.

Потом она снова разругалась с Купчиком, как клялась, уже окончательно. И куда более благосклонно поглядывала в мою сторону. Так эти качели и раскачивались. Я уже привык к этому и жил то отвергаемый, то приближаемый. Время от времени думал расставить все по своим местам в серьезном разговоре с ней, но в очередной раз не решался.

В апреле Купчик, который все маячил в самые неподходящие моменты у меня перед глазами и раздражал неимоверно, куда-то пропал. Вместе с ним пропал и его приятель Оглобля. Поговаривали, что органы все же заинтересовались ими, вот они и сдернули от греха подальше. И как-то свободнее сразу дышать стало. Я сильно надеялся, что больше их не увижу.

Между тем пришла новость, которая опечалила меня, хотя я давно ожидал чего-то подобного. НКВД взяло Сотника при нападении на военные склады. До этого он слонялся по лесам, собирая свою освободительную армию. И вот решил затовариться оружием. Попался в ловушку. Теперь сидел в Луцке в следственной тюрьме НКВД. Понятно, что судьба его предрешена. Поставят к стенке, к доктору не ходи. И хотя он и противник нашему делу, но все равно мне было его жалко. Да и жизнью ему обязан. Но тут уж поделать ничего было нельзя.

Настало жаркое лето. К нам в МТС пришла еще техника, ее нужно было налаживать, имелось много брака, так что работы прибавилось.

Так я и крутился волчком. Готовился к призыву в армию. Иногда мотался с агитотрядом по городам и весям.

Эх, хорошо, когда только начинаешь сознательную жизнь. Все пути перед тобой кажутся светлыми и прямыми. Это только позже они начинают извиваться и путаться. А порой безжалостное течение жизни и ход истории так переплетают их, что перед тобой уже и не путеводные нити, а сплошной гордиев узел. Так запутаешься, что и не распутать, только разрубить. И вот таким великим путаником стала для всех нас война…

Война началась неожиданно. Точнее, неожиданно для таких восторженных юнцов, как я. Говорили же мне вполне официально: «У нас с немцами пакт о ненападении». Я свято в это верил. А оно вон как вышло. Хотя брат еще зимой заверял: скоро немец попрет. Но по громкоговорителю на улице села вещали другое, а громкоговоритель — он куда более информирован, как я честно полагал.

После того как Молотов объявил о вероломном нападении Германии, ощущения у меня были путаные. С одной стороны, конечно, дураку понятно, что война — это ужас, лютая погибель, да еще когда она прямо под боком — ведь до границы совсем недалеко. С другой — накатила совершенно дурацкая и непозволительная легкость мыслей с некоторой долей воодушевления. Была твердая уверенность, что немцам быстро надают по шее. А наши комсомольские агитаторы с глубоким знанием предмета утверждали, что одновременно начнется революция в Германии, поскольку взыграет пролетарская солидарность и германский рабочий класс скинет иго нацистов. Вот в это я верил с трудом, поскольку за время коллективизации и общения с народом понял: сознательность масс сильно преувеличена, а способность буржуазного государства пудрить народу мозги и посылать его в бой — безгранична. Иначе на всей Земле буржуев бы давно скинули.

Но в чем я был свято убежден — победим мы быстро. И тут главное не упустить возможность, не опоздать, проявить себя, внести свою лепту в победу по примеру романтических героев Гражданской войны.

Господи, какими же дураками мы все были. С самого начала было видно, что все идет не так, как нам издавна внушали: не заметно было побед могучим ударом на чужой территории. Немцы очень быстро вгрызались в нашу территорию. А мы утешали себя, что завтра все изменится как по волшебству.

Потом началась суета. Эвакуация. Оборудование МТС вывозили, но далеко не все. Осознав, что немец вполне может дойти до нас, я тоже хотел свалить побыстрее, но все никак не получалось. А тут еще двоюродная сестра с теткой завели шарманку, что не поедут никуда. Здесь все налажено, а немец вряд ли доберется. Если же доберется, то надолго не задержится. А потом собирай снова все семейное добро.

В общем, какая-то ерунда получилась. Слава богу, больше родни здесь не было. Отец и один из братьев записались в армию. Другой брат занимался партработой далеко отсюда. А я застрял, прикованный к родному дому.

Эх, все эта чертова надежда на авось. Нужно было собирать чемоданы, а то и двигать без них в тот самый миг, когда через село потянулись на восток первые потрепанные колонны РККА и обозы с ранеными. И когда красноармейцы, останавливавшиеся испить воды или молока, которое им щедро преподносили селяне, на вопрос, скоро ли остановим изверга, только одичало смотрели и обреченно отмахивались.

В тот душный день в начале июля небосвод обрушился на нас. Обрушился с треском. Точнее, с гулом танковых двигателей.

Я как раз зашел к соседке за молоком — она держала домашнюю скотину, и мы всегда брали у нее свежие продукты. И тут загрохотало, зарокотало, затряслось. Сначала отдаленно, потом ближе и ближе.

Выйдя на порог, я так и застыл, совершенно ошеломленный, будто превратился в соляной столб. Мимо меня двигался неумолимый, нереально мощный, овеществленный стальной кошмар.

Рычали, поднимая гусеницами пыль, стальные громады танков. Причем в стволах некоторых торчали бутылки — мол, остается только пить, когда враг уже разгромлен. Чеканила шаг пехота, так что только искры из-под сапог летели. Здоровые, сытые, каркающие на своем языке. Одетые в пропыленные фельдграу, на головах — похожие на средневековые шлемы каски, рукава закатаны, на боку — ранцы и тубусы противогазов, на плечах — карабины, иногда автоматы. Сопровождали эту поступь переливистые мелодии губных фрицевских гармошек, без которых не обходилась ни одна колонна. Вообще, с трудом верилось, что это живые люди, а не какая-то нечистая сила.

Бронетранспортеры, танки, мотоциклы. И как апофеоз потустороннего абсурда — по селу строем проехало подразделение велосипедистов.

Конца и края не было этим колоннам. И возникла предательская мысль: «Такую силу не остановить ничем».

От одной из колонн отделились трое немецких военнослужащих и направились в нашу сторону. У меня заныло внутри. Никогда я так не боялся. Эта железная поступь несокрушимых батальонов, готовая раздавить всех, вогнала меня в ступор. Я ощущал себя букашкой, которую, судя по всему, сейчас и раздавят. Многого не надо — одного выстрела хватит за глаза.

Долговязый «фриц» оглядел меня и спросил на польском, почти без акцента:

— Кто хозяин дома?

Выскочила хозяйка и испуганно заверещала:

— Я хозяйка! Я! Ничего нет в доме! Никого нет!

Немец внимательно посмотрел на набирающего вес кабанчика в загоне. Быстро скинул с плеча карабин. Одним выстрелом уложил несчастную и не знавшую до того горя зверюгу. А его сопровождающие положили бренное свинячье тело на плащ-палатку и поволокли в сторону, весело переговариваясь и демонстративно похрюкивая.

Соседка чуть не грохнулась в обморок, а потом, растеряв испуг, отчаянно завопила:

— Что же вы творите, аспиды?! Как нам теперь жить? По миру пустили!

«Фриц» только равнодушно пожал плечами. Вытащил из сумки квитанцию, которую заполнил химическим карандашом, и сообщил:

— Следом идут тыловики. По квитанции получите у них девятьсот рублей.

И небрежно бросил бумажку на землю — так обычно подают нищим, которым демонстрируют презрение.

Понятное дело, денег соседка никаких не увидела, равно как и тыловиков. Будучи по природе настырной, пыталась досаждать коменданту и угомонилась, только когда тот пообещал ее расстрелять за саботаж. Но это все будет потом.

А пока в селе немцы по отработанной на всех оккупированных территориях тактике начали устанавливать местную власть.

На въезде в село в тот же день установили пропускной пункт фельджандармерии. Быстро соорудили шлагбаум, укрытие, поставили пулемет.

Еще через день возник пузатый самодовольный немец в сопровождении нескольких солдат. Была еще группа гражданских, одетых разношерстно: в костюмы, гимнастерки, френчи. Их роднило одно — повязки на рукавах. Они назвались народной украинской милицией и стали методично ходить по домам, сгонять селян на сход. Так что вскоре вся площадь, даже с учетом того, что многие успели сбежать из села, была переполнена народом.

Пузатый немец взгромоздился на телегу. Начал бормотать что-то по-своему. Переводил дистрофичного вида усатый тип с повязкой — из тех самых «милиционеров».

До нас довели, что теперь в Бортничах и Вяльцах вся власть у районной немецкой комендатуры, а пузатый немец и есть тот самый комендант, который отныне царь и бог для нас. Кто связан с советскими органами власти, а также советские военнослужащие подлежат аресту или уничтожению. Поскольку Германия свято уважает волю простого народа, натерпевшегося от большевиков, то дает возможность от щедрот своих нам самим избрать старосту. Это такой человек, который будет отвечать за все: за сельхозработы, за порядок, за сохранность имущества. И в любой момент с него немцы спросят.

Народ сначала угрюмо молчал. А потом увлекся выборами старосты. Кто поумнее, отбрыкивался от такой чести. Кого подурнее назначать смысла не было. Тем более кандидат должен быть обиженным на советскую власть.

Нашли в результате единоличника, мужика работящего, в деревне уважаемого. Того аж било нервной дрожью, когда он давал согласие. При этом рыскал затравленно глазами, будто пытался найти щель, куда забиться.

По окончании выборов комендант объявил, что главное — это орднунг, то есть, по-простому, порядок. Кто соблюдает орднунг, будет жить сыто и пользоваться всеми благами, которая принесла на эту дикую землю развитая немецкая цивилизация. Кто не чтит орднунг — будет наказан, а то и расстрелян. Потому что орднунг превыше всего, а человек ценен лишь тогда, когда он часть этого орднунга. В общем, этот персонаж любил пофилософствовать.

А напоследок немец «поднял» новоизбранному старосте настроение:

— Имущество колхоза не растаскивать. За воровство — расстрел. За то, что староста не уберег, — расстрел.

— За все расстрел, — буркнул кто-то в толпе.

Комендант выжидательно посмотрел на переводчика. Тот перевел. Комендант радостно закивал:

— Йа, йа! За все расстрел!

Потом немцы с «милиционерами» пошли по домам. Искали коммунистов и евреев. Забрали начальника ремонтных мастерских Лаэрсона вместе с семьей, при этом нещадно избили. Больше их никто не видел.

Коммунисты все успели уйти из села. А на комсомольцев махнули рукой, староста заступился, мол, молодые, глупые и подневольные. Значок с Лениным носили? Так прикажи — значок с Гитлером прицепят.

Вот так и начался новый порядок.

Сама «милиция» долго не просуществовала. Что-то у немцев с ними не заладилось. Часть из нее где-то через месяц разоружили. А часть перекрасили в полицаи.

Как ни странно, жизнь немножко вошла в какую-то устойчивую колею. Поскольку колхозный кузнец сбежал из села, то хозяйства остались без столь ценного специалиста. Староста уговорил меня снова взяться за семейное дело. Мне вернули кузню, где я работал с утра до вечера.

Конечно, больше всего мне хотелось смыться из села и уйти в леса, где формировался партизанский отряд. Но командир отряда, он же уполномоченный НКГБ, так хорошо знакомый мне Логачев, передал записочку, чтобы я оставался на месте. Включен в подполье как связной. Инструкции поступят позже.

Идея жить в самом логове, где с одной стороны комендатура, с другой — полицаи, мне совсем не улыбалась. Но против комсомольского задания не попрешь. Надо — значит надо.

Тем более как кузнец я мог выбираться из села — отвозить свою продукцию в город, ездить за сырьем и необходимым оборудованием. Даже подмастерье мне дали. Так что передавали мне записочки наши люди, внедрившиеся в качестве персонала в различные учреждения. Я передавал их людям из леса. Или сам нырял в лес. По-разному бывало. Напоминало мне все это то, чем я уже занимался при поляках. Но сейчас было все гораздо жестче. И гораздо опаснее. Немцы цацкаться не будут. А как они умеют пытать и казнить — об этом были все наслышаны.

Но пока эксцессов не было. Селяне нас, комсомольцев и активистов, кто отличился при СССР, сдавать не спешили, даже закоренелые националисты. Одни жалели или сочувствовали, другие просто опасались и жили по принципу «пусть кто другой заложит, но не я, а то отомстят».

Между тем эти националисты, наши и пришлые, заняли все хлебные и административные должности в селе и в городке. И начали проталкивать везде свои идейки — о вечном и благодатном союзе Гитлера-освободителя и Западной Украины.

Но и это еще было не страшно. А страшное началось, когда в сентябре прибыло пополнение во вспомогательную полицию. Три десятка человек, заселившихся в казарме в Вяльцах. На следующий день они пошли наводить порядок в селе всей толпой. И в этой самоуверенной, лыбящейся, бесстыдной толпе я рассмотрел сперва Купчика, а потом и Оглоблю. Нашлась пропажа. Долго таились и вот вылезли.

Что их возвращение выйдет мне боком — в этом сомнений не было. Да и не только мне. Эта парочка знала тут всех, наверняка уже составила арестный список. У них ко многим счеты. И я был в списке на самом видном месте.

Я раздумывал, не пора ли уже делать ноги. Но не успел. Ко мне пришли в один далеко не прекрасный вечер.

Полицаи вышибли ударом ноги дверь. Ворвались в дом. Тетку уронили на пол. Сестре врезали ногой так, что она сползла по стенке. А меня от души отделали прикладом.

— Э, он нам живой нужен! — остановил избиение Оглобля, когда Купчик вошел в раж. — И способный говорить.

— Да тут бы его и закопать. — Купчик перевел дыхание и вытер со лба выступивший пот.

— Ты чего. У нас приказ, — сказал Оглобля. — А то немцы нас самих закопают. Ты же их знаешь…

В тот вечер в Бортничах и Вяльцах задержали еще семерых комсомольцев. В комендатуре у меня всю ночь выспрашивали, какие козни я плету против Нового Порядка, кто мои соучастники. Били. Потом переполненная камера в здании бывшего отдела НКВД, где ныне располагалась полиция.

— Положат нас всех. Не выпустят, — сокрушались сокамерники-комсомольцы.

Я тоже мысленно расстался с жизнью. Сомневаться, что полицаи пристрелят нас без лишних душевных терзаний, а наоборот, с большой радостью, не приходилось.

Спас ситуацию наш сельский староста. Напросился к коменданту с жалобой. Мол, и так рабочих рук не хватает, а тут еще кузнеца единственного забрали. Да и остальные задержанные в хозяйстве люди полезные. А вдруг, глядя на такое, вся молодежь убежит? Кто налог платить будет?

Новые власти на местах тогда еще не озверели окончательно. И поскольку комендант отвечал и за хозяйство, и за поборы с населения, то только махнул рукой:

— Выпустить грязных мерзавцев.

И нас отпустили.

Другим так не повезло. Месяцем позже в соседнем селе Нижние Пороги полицаи повязали всех оставшихся там коммунистов, комсомольцев и просто лояльных к советской власти. Троих забили и запытали насмерть. Остальных отправили в лагеря.

В декабре во всем крае прошлись по евреям — притом снова, когда те уже почувствовали себя в безопасности, пережив первую чистку. В числе прочих взяли отца Арины. Чем приглянулся гестаповцам старый доктор, так и осталось до конца не понятным. С подпольем он не якшался. Насчет его еврейства были, конечно, некоторые вопросы, а все сомнения у немцев решались явно не в пользу подозреваемого. В общем, забрали.

Узнав об этом, я тут же отправился к Арине домой. Она даже дверь не закрывала. Сидела, понурившись, на мягком стуле в центре комнаты, положив руки на колени. Только вскользь глянула на меня, как на пустое место.

— Помочь? — засуетился я. — Скажи, что сделать?

— Что сделать?! — вскинулсь она, и голос ее сейчас был не обычно обволакивающий, а визгливый, на грани истерики. — Вы только и делаете что-то! И все по-дурацки! А простые люди гибнут!

— Так то ж война, Арина. Оккупация.

— Война. Оккупация, — передразнила она зло. — Что делать, спрашиваешь?

— Что? Всем, чем могу, помогу!

— Тогда верни мне отца! — взвизгнула она и в этот момент была совсем не изящна и не красива.

— Как я его верну?

— Не можешь, да!.. Ну тогда уйди! И не приходи больше!

Конечно, я ее не оставил. С Ариной меня как будто связывали незримые нити. Тянула она меня к себе. Через некоторое время она немножко успокоилась. И с ней снова можно было общаться.

Я время от времени заходил к ней, искренне стараясь помочь хоть чем-то. Но в помощи она не нуждалась. Работала все в той же больнице и снабжалась куда лучше нас. А «верни отца» — это было нереально, поскольку немцы не возвращали никого.

Об отце она больше вообще не заговаривала. Ни разу. Зато жаловалась, что к ней начал вновь подбивать клинья Купчик. Сулил златые горы, если она, вечная недотрога, станет его. Он тоже был к ней какими-то нитями привязан. В ее присутствии этот наглый и упрямый баран терялся, и ему требовались определенные усилия, чтобы вернуть свой обычный хамский вид. Я думал, что, наверное, со стороны выгляжу таким же дураком.

— Держись от него подальше, — волновался я. — Он же предатель!

— Да предатель, не предатель — это все ваши мужские дела, — небрежно отмахнулась она, как будто речь шла о чем-то незначительном. — Есть вещи похуже.

— Какие?

— Он мне просто противен.

— А ведь одно время под ручку с ним гуляла, — не сдержался и мстительно напомнил я.

— Ванюша, ты ревнуешь? — улыбнулась она.

— Да очень надо!

— Ревнуешь, — с насмешкой, но какой-то холодно-равнодушной, повторила она. — Не стоит ревновать. Я все равно не твоя.

— Твоя, не твоя. Не на рынке… Лучше скажи, что за кошка между тобой и Купчиком пробежала?

— Черная, — усмехнулась она. И больше к этой теме не возвращалась, а я и не поднимал ее.

Отношения у нас были какие-то странные. Еще до войны дистанция была гораздо меньше, а сейчас будто трещина прошла и ширилась. И я с упорством горного барана эту трещину постоянно пытался перепрыгнуть. Не получалось. Все чаще появлялось желание больше не перешагивать порог ее дома, не встречать ее у больницы, рискуя не успеть вернуться домой до начала комендантского часа и попасться патрулям. И село, и город теперь постоянно мерили шагами патрули — немецкие солдаты в сопровождении полицаев.

Ситуация с Ариной меня беспокоила все больше. Купчик продолжал виться вокруг нее, притом все настойчивее, и было понятно, что до бесконечности это продолжаться не будет. Он обязательно сотворит что-то гнусное и подлое. Даже не хотелось думать о том, что он возьмет ее силой… Или вернет ее силой — я же свечку не держал и не знал, какие у них раньше отношения были. Или, если она совсем заупрямится, объявит ее пособником партизан — тогда сгноят девчонку в казематах или расстреляют.

Я осторожно предложил ей уйти в лес, к партизанам. От греха подальше. На что получил холодный ответ:

— Я отсюда никуда, ни в какой лес не уйду!

— Но Купчик…

— Лучше умру, но с ним не буду, — жестко осекла она меня. И тут я почувствовал стальной стержень в этом воздушном создании.

Прикидывал я разные варианты. В том числе — как бы тихонько отправить Купчика к праотцам. Но это было не так легко, к тому же чревато последствиями для всего села: немцы спрашивали за такие вещи серьезно, от этого страдало мирное население.

Однажды между ними произошло какое-то грандиозное объяснение с последствиями. И Купчик отстал от нее, правда, не забыв добавить:

— Приползешь еще, сука! Молить о пощаде будешь!

И больше к ней не подходил.

Потом я узнал, как ей удалось отделаться от него. Главный врач городской больницы, который неизменно руководил ей с давних польских времен, пользовался у коменданта города большим уважением. Он и доложил коменданту, что много возомнивший о себе полицай разводит шекспировские страсти, использует высокое служебное положение, которое ему дала Германия, в личных амурных целях, позоря свое звание. Комендант только бровь приподнял грозно, и вопрос решился. Спорить с герром Шольцем вряд ли кто дерзнул бы: быстро у стенки окажешься, и в тебя будет целится взвод немецких солдат или тех же полицаев. Последним вообще все равно, в кого стрелять, в своих или чужих, — уложили бы боевого товарища и не поморщились.

Между тем жизнь на оккупированных территориях стала входить в какие-то свои берега. Потянулись пусть беспросветные, но становящиеся уже привычными дни.

Работал вовсю колхоз, теперь он назывался «общим двором». Присматривать за ним немцы поставили пожилого поляка — бывшего управляющего крупным панским поместьем. Теперь он по старой привычке драл с крестьян три шкуры. Налоги были тяжелые, но при определенных усилиях подъемные. Немцам сдавали скотину, картошку, буряк, зерно.

У обывателя поначалу даже создалось ложное впечатление, что при оккупантах жить можно. Притом не сильно хуже, чем при поляках и коммунистах. Главное — затихариться, не высовываться и выполнять требования властей беспрекословно. Глядишь, и оставят в покое.

Многие жители пристроились в различных службах, и пристроились неплохо. Гарные дивчины держались поближе к немецким офицерам. И получали то, о чем и не мечтали раньше: цветы, шампанское, а потом, по мере истасканности, должности в борделях.

Правда, настроение сильно портили полицейские акции. Но на то она и власть, чтобы себя показывать и порядок блюсти. «И нечего в партизаны ходить, только суета от них и маета», — бурчал обыватель.

У нас образовался такой временный островок спокойствия. Между тем доходили жутковатые слухи о погромах во Львове, массовых расстрелах евреев и коммунистов, где счет жертв шел на десятки тысяч. О женщинах и детях, которых заставляли голыми руками копать могилы, куда их же потом и клали. О немецких зондеркомандах, совместно с подразделениями вспомогательной полиции сжигающих деревни дотла вместе со всеми жителями, от мала до велика. «Но то далеко. Да и правда ли — никто не знает», — настойчиво успокаивал себя обыватель.

Иллюзии о том, что надо сидеть тихо, приспосабливаться и тогда все наладится, быстро рассеялись. Немцы, раздосадованные провалом наступления на Москву, принялись активно закручивать гайки на оккупированных территориях. При этом ясно показывая населению, что те всего лишь недочеловеки, весь смысл их существования — служить высшей расе рабами. И сдохнуть, но обеспечить Германию всем необходимым для войны.

В начале 1942 года оккупанты повелели сдать всю лишнюю скотину. На двор оставляли по одной корове и по одной лошади. Полицаи вместе с тыловыми немецкими службами ходили по селу и угоняли скот. В иных дворах не оставляли даже коровы. Добычу погружали на платформы и увозили в Германию.

Но этого показалось мало. И в Германию стали гнать людей. Как скот. Даже хуже, чем скот. К скоту отношение у немца было куда более гуманным. Врывались полицаи в дома. Переворачивали все вверх дном. И угоняли в основном полных сил молодых парней и девчат.

— Радуйтесь, вахлаки! — смеялись полицаи. — В культурную страну едете! Поработаете на победу великой Германии!

— Да, да, Великая Германия! Арбайтен! — кивали слегка поднаторевшие в польском и украинском языках немецкие тыловые крысы.

Заодно уже по которому разу начали очищать населенные пункты от большевиков и их пособников. Принялись грести всех тех, кого вроде бы недавно простили.

— Ты есть партизан! — говорили при задержании.

И это можно было считать приговором.

Я сидел как на иголках. Все еще выполнял поручения подполья, типа передать весточку и заложить послание в тайник, но понимал, что долго это не продлится. Главное — не пропустить момент, когда будет поздно. А товарищи из леса, считая выполняемую мной подпольную работу важной, настоятельно рекомендовали держаться максимально долго.

Мартовское потепление грянуло неожиданно. Снег подтаял, хмурые тучи нависали над землей. И настроение было такое же, хмурое. Я все ждал, что ночью в мой дом постучатся. Тогда уж лучше погибнуть в схватке, чем сгинуть в гестаповских застенках. Но и погибнуть с честью не удастся: оружия в доме не было, отцовское ружье закопано в лесу, поскольку при его обнаружении полагался расстрел.

Уже за полночь в дверь постучали. Размеренно, тяжело.

Сердце ухнуло в предчувствии страшного.

Засуетилась тетя:

— Ох, что ж за черта веревочного принесло на ночь глядя?!

Я осторожно подошел к окну. И рассмотрел фигуру в полицейской форме.

Вздохнул, пытаясь унять пулеметное сердцебиение. И подошел к двери. А потом решительно отодвинул засов…

— Что, дрыхните беззаботно? — прищурившись, посмотрел на меня полицай, перешагивая через порог.

— Так время позднее, — отозвался я. — Спать давно пора.

— Э, нет. Спать тебе сегодня не придется, Иван.

— Это почему?

— Потому что под утро тебя забирать придут.

Микола поставил в угол свой карабин системы «Маузер» и уселся устало на лавку. Тетка, хорошо знавшая его, засуетилась:

— Молочка тебе, родненький?

— Да какое молоко! — взбеленился он. — Собирайте вещи быстро! И в лес! Или вас всех убьют!

— Да как же в лес? А дом! А скарб! — засуетилась тетка.

— На том свете они вам совсем не надобны будут!

Микола был моим хорошим приятелем еще по школе. Правда, общался он накоротке и с националистами, входил в окружение Химика. При немцах стал полицаем, но тяготился этим, жаловался, что выхода ему другого не оставили. При этом потихоньку сбрасывал нам информацию, предупреждал об облавах и прочих кознях властей. В общем, работал на нас.

— Собирайтесь, — велел он. — Я проведу. За околицей Евсей с телегой ждет.

Тетка закудахтала, обреченно глядя на груду вещей, которую необходимо забрать с собой. «Как же я что-то брошу! Все ж непосильным трудом нажито!» Ей вторила моя двоюродная сестра. Да уж, тут обоз нужен, а у нас всего лишь маленькая телега.

— Оставляйте все ненужное! — прикрикнул я с раздражением. — Жизнь дороже!

Главное — теплые вещи и еда. Остальное все ерунда, особенно разные милые сердцу сувенирные безделушки, без которых себя не представляют люди.

— Может, я с вами? — вдруг как-то обреченно спросил Микола. — Не сегодня завтра меня тоже в расход. Подозревают.

— С нами так с нами… Но учти, проверять в отряде тебя будут не по-детски. Если что — на березе вздернут.

— Да это и корове понятно, — усмехнулся он. — Нет у меня камня за пазухой. А германцев я ненавижу всей душой. Насмотрелся и на них. И на наших. Теперь только за оружие и в лес остается.

Как заправские мешочники, с баулами и коробами, мы достаточно удачно пробрались по ночному селу к Евсею с обещанной телегой. С перипетиями и конспирацией, наконец, оказались в партизанском лагере, в самых непроходимых болотах и лесах. Там, в землянках, оставшихся еще с Первой мировой, обустроилось вполне обжитое хозяйство. Помимо бойцов собралось много женщин с детьми, бежавших от отправки в Германию. Чем-то все это напоминало цыганский табор. И сильно радовала вырубленная в лесу полоса для посадки самолетов. Она свидетельствовала о связи с Большой землей, о том, что нас не забыли.

В этот момент я не жалел, что оставил свой дом в селе. Ведь настоящий мой дом сейчас здесь. Среди своих. Где я мог быть самим собой — идейным комсомольцем, несгибаемым борцом с фашистскими оккупантами.

Бывший уполномоченный НКВД, а теперь командир отряда Логачев принял меня в тесной землянке с закопченным низким бревенчатым потолком. Там был дощатый стол с картой. В углу — лежанка и пирамида с автоматами.

Был он усталый. Выслушав меня, согласился:

— Правильно ушел.

— Готов за оружие и в бой. Хоть сейчас.

— Рановато тебе в бой. Ты в других делах поднаторел. Сможешь и дальше связным шастать?

— Опаснее стало. Теперь я на нелегальном положении.

— И все же?

Прикинул я свои возможности и кивнул:

— Смогу. Особенно если с аусвайсами поможете.

— Поможем. А еще в разведке в лесу примешь участие. Скучать не придется.

Я погрустнел. Мне хотелось простоты и прямолинейности: вот проклятый враг, вон магазин в ППШ, я стреляю, в меня стреляют. В упрощении жизни есть своя прелесть, а мне судьба подкидывала все больше сложностей: таиться, менять маски.

— Не горюй, Ваня, — уловил мое настроение командир. — Еще настреляешься. А у нас есть сейчас дела поважнее. Район около Больших Озер хорошо знаешь?

— Приходилось бывать.

— Ну тогда…

В общем, пошла у меня разведывательная работа…

Тела лежали на опушке. Зверски изуродованные. Уже закоченевшие. Покрытые первым ноябрьским снегом, пушистым и неестественно чистым в страшное время пожарищ до небес и стального лязга железа.

— Ну вот и нашли братишек, — прохрипел сдавленно командир нашей группы.

— Уверен? — спросил я.

— Знаю. Это они.

Это парашютисты с Большой земли — их мы должны были встретить в данном квадрате и вывести к объекту, который они укажут. Пятеро человек. Хорошо вооруженные, опытные. И теперь мертвые.

Как я понял, группа сумела после выброски собраться воедино и двинуться в точку рандеву. Напоролась на засаду. Как бились наши соратники, дорого ли продали свою жизнь? Неизвестно.

— Кто ж их положил так умело? — покачал я головой. — Немцы?

— Да какие там немцы! — встрял в разговор бывший полицай, а ныне красный партизан Микола.

Он успешно прошел все проверки, теперь воевал честно, чаще плечом к плечу со мной. Вот только был у него заскок — не упускал случая пустить пулю в лоб своему бывшему сотоварищу-полицаю, которых ненавидел больше «фрицев».

— А кто? — покосился на него старший.

— Бандиты-националисты.

Его правда. От немцев можно ожидать всякого, но не такого. Трупы были раздеты, включая исподнее. Забрали с них все, даже зубные коронки вырвали. Стандартный почерк жадных и не знающих никакого чура украинских националистов.

— Время придет, сочтемся. За все, — угрожающе произнес старший. — Уходим. Делать тут больше нечего.

Это был далеко не первый раз, когда мы сталкивались с националистами. Портили они нам кровь порой даже больше, чем немцы. Притом если немцы воспринимались как совершенно чуждая, сверхрациональная и непостижимая сила, то эти были свои, во всей их подлости, злобе и коварстве. А со своих спрос строже.

Начали проявлять они свою звериную сущность с первых дней немецкого вторжения. Моментально все их подпольные структуры и им сочувствующие сбились в стаи, выкопали оружие из схронов и принялись бить в спину отступающей Красной армии.

Попалась мне как-то местная гнусная газетенка еще от июля прошлого года, где с придыханием описывались подвиги «захисников Украины».

«Под натиском непобедимой германской армии советские войска, отступая, приближались к окраинам нашего города. Для того чтобы парализовать отступление большевиков и нанести им в спину решающий удар, 2‐го июля комендант партизан «Степ» выступил со своей боевкой в составе 200 человек, которые оцепили лес.

Они нападали на небольшие подразделения красных, разоружали их и, используя захваченное оружие, атаковали кавалерийскую часть. Уничтожали телефонные провода, в результате местные большевистские власти вынуждены были немедленно эвакуироваться.

Рано утром 5‐го июля остатки большевистской кавалерии отступили. А отряды партизан с возгласами «Слава Украине» вошли в город».

Уверенная немецкая рука будто стаю бешеных псов выпустила из псарни. И эти националистические бандиты радостно бросились грызть горло всем, до кого дотянутся, ведомые призывом своих предводителей «Наша власть должна быть страшной».

Уже 1 июля 1941 года Организацией Украинских националистов был издан приказ «О введении коллективной ответственности (семейной и национальной) за измену матери Украине». Всех сочувствующих Красной армии приказывалось уничтожать, включая женщин и детей. Украинкам рекомендовалось после гостеприимной встречи обваривать красноармейцев кипятком, выжигать глаза и сдавать националистам. Особенно страшная участь ожидала членов семей красноармейцев из местных украинцев: им выкалывали глаза, отрезали уши, носы, душили колючей проволокой, разбивали головы камнями, новорожденных детей топили. Девушек, встречавшихся с «восточниками», стригли, сажали на бутылки, вешали за косы и убивали. «Мы организованный народ. И наша борьба святая!»

Они выявляли оказавшихся в окружении красноармейцев, зверски убивали их или сдавали немцам. Притом если немец еще мог сказать «воевать не будешь, дом нашел, работай, солдат», то украинский националист убьет обязательно, притом вместе с теми, кто приютил «москаля», а дом разграбит. Жестоко расправлялись они и со сбежавшими из концлагерей военнопленными. Сдавали в гестапо членов компартии Западной Украины, а многих на месте зверски забивали до смерти. Особенно любили «работать» с евреями.

Зазвучал во весь голос в селах и лесах их лихой призыв: «Ты, козаче, беры ниж: жида, ляха, москаля, коммуниста, комсомол бий, грабуй, риж!» И били, и грабили, и резали.

Притом бесчинствовали не только оуновцы. Столько сортов этой гнили, столько украинских националистических движений было, что порой даже не разберешься, кто есть кто и за кого.

Националисты стали огромной проблемой для всех жителей Украины. А особенно для нас, партизан. Сталкивались мы с ними везде — и в деревнях, и в лесах. Иногда расходились мирно. Иногда лупили друг в друга со всей дури и всеми видами оружия.

Мешали они нам сильно. Главной нашей задачей являлась работа по немецким коммуникациям, прежде всего подрыв эшелонов. Оккупанты железную дорогу охраняли серьезно. Каждый наш выход на подрыв — это как поход за смертью. А успешное возвращение — как подарок судьбы, которая от щедрот своих отсыпала нам еще немножко жизни.

И если немцев мы научились как-то обходить, то главной занозой стали националистические группы, которые, отлично зная местность, встречали нас на подходе. Мы несли от них потери. А еще они сдавали карательным отрядам наше местоположение.

Прилетал к нам с Большой земли майор из спецотдела НКВД. Интересный человек, побывавший на многих оккупированных территориях. Только что вернулся из Белоруссии, где значительная часть территории контролировалась партизанами, целые районные центры были, куда немцы не совались. И население партизан поддерживало массово. И он все удивлялся:

— Господи, сколько же у вас на Украине предателей.

— Немало, — кивал Логачев.

— После войны чистить нам эти места и чистить.

— И хрен до конца вычистим, — буркнул Логачев, по своей практике работы в НКВД и НКГБ знавший, о чем говорит.

И вот очередной удар националистов — уничтожена группа советских парашютистов.

Логачев, которому мы доложили обо всем по прибытии в расположение отряда, выслушал нас мрачно. Не стал ни распекать, как обычно, ни грозить, обещая кары небесные.

На следующий день он вызывал меня:

— Разговор есть, Ваня.

— Доброму разговору всегда рад, — хмыкнул я.

Но он мой легкий тон не поддержал, а сразу взял быка за рога:

— Ты же хорошо Сотника знаешь.

— Неплохо.

— Подумай, как нам с ним встречу устроить.

— Встречу? С ним? — изумился я.

— Обсудить накоротке пора, как нам с ним по соседству дальше жить.

— Попробую, — неуверенно произнес я.

— Пробовать не надо. Ты сделай. Помощь любую окажу.

— А по своим каналам не пробовали с ним связаться?

— Бесполезно. Не признает нас, баран упрямый. А тебе в просьбе не откажет. Он к тебе слишком хорошо относится. Спас тебя в тюрьме, как я помню.

Эх, опер, одно слово. Все знает. Все просчитал. Знаток человеческих душ.

Вообще, с Сотником закрутился такой сюжет — любой авантюрный роман в подметки не годится. Уже и годков ему немало, а он все никак не успокоится. Его три раза приговаривали к смерти, и три раза он уходил из-под расстрела в последний момент.

Должны его были расстрелять в Киеве за антисоветскую деятельность в двадцатом году. Поляки освободили. Вместе с ними он затем и воевал против большевиков. Потом воевал против поляков. Освободили его большевики в 1939‐м. Затем опять воевал против советской власти. Освободили его немцы. Теперь готов был воевать со всеми: и с поляками, и с большевиками, и с немцами — за Свободную Украину. Он просто пошел вразнос.

Еще в начале войны я слышал, что в лесах Сотник собирает национальную украинскую армию. Оуновцев, петлюровцев, гетманцев — всех скликает постоять за свободу. Собрал значительную силу. Добыл оружие. И готовился к решающему бою. Но как-то лениво готовится, не доставляя немцам особого беспокойства. В наших краях большинство вооруженных националистов входили именно в эту его армию.

Зачем встречаться с ним — было понятно. Поделить сферы действия и исключить лишние эксцессы. Логачев давно уже этого хотел, но Сотник в своей привычной манере дикого медведя обращать внимания ни на кого не собирался и тем более с кем-то там договариваться.

Задача организации встречи оказалась для меня не такой простой. Пришлось контактировать с разными людьми. Передавать весточки. Ездить по оккупированной территории. Один раз даже угодил в полицию, но выданный мне в отряде поддельный «аусвайс» оказался крепкий, так что меня отпустили. Полицаи, может, и прибили бы для порядку да прикопали, но там оказался немец, а у того орднунг. Бумага в порядке — значит, иди, крестьянин, крепи своим трудом Великую Германию.

В конце ноября мы все же договорились о встрече. Нашли устраивающее всех место — старое польское лесное хозяйство, от которого осталось три домика, цех с заржавевшей лесопилкой и присматривающий за этим управляющий.

Мы с Логачевым зашли в натопленный деревянный домик. Нас ждал пожилой галичанин с вислыми усами, заискивающий и предупредительный.

— Баньку бы стопили, да вот сгорела недавно, — вещал он.

Как-то странно все выглядело. Неестественно. Эта лесопилка, этот предупредительный до холуяжа управляющий. И до конца не верилось, что Сотник появится. И что это не коварная ловушка.

Мы расположились за дощатым столом. В воздухе витало напряжение. На улице быстро темнело.

Сердце мое екнуло, когда в окошко увидел приближающиеся к дому три фигуры. В полутьме и не разглядеть их наверняка. Вон тот грузный — Сотник или нет? Похож. Хорошо, если он.

Я встал перед дверью. Она распахнулась. На пороге возник не Сотник, как я ждал, а…

Да, передо мной стоял Звир!

Он одарил меня своим оловянным взором, как и тогда, в тюрьме, в первую встречу. Видно было, что узнал.

Уголок его губ кровожадно дернулся, как у волка, почуявшего кровь.

Я невольно потянулся рукой за пазуху, за наганом, понимая, что сейчас придется стрелять…

Сердце пропустило удар и болезненно заныло.

Тут зарокотал густой бас:

— Ну, чего встал! Пропусти командира!

Сотник бесцеремонно отстранил Звира и важно зашел в дом.

Обнял меня, похлопал по плечам:

— Эка ты заматерел! Настоящий партизан! Жалко, не с нами.

Церемонно поздоровался с командиром отряда.

Подбежал управляющий и заискивающе заюлил:

— Пожалуйте! Все уже готово!

И провел нас в другой конец дома. Я удивился. По прибытии мы осмотрели все помещения, и в этой комнате был лишь гладкий стол с лавками. Теперь он был богато накрыт: бутылочка самогона литра на три и всякая снедь, среди которой на самом видном месте приковывал взор роскошный шмат сала.

— Це дило, — удовлетворенно произнес Сотник, а потом кивнул Звиру: — Ты выйди пока. Нам с гостями накоротке поговорить надо.

И мы остались за столом втроем.

— Не бойся. Не отравим. — Сотник разлил по стопкам самогон. — Ну, за встречу партизан-большевиков с партизанами-патриотами!

Опрокинул в себя содержимое. Крякнул. Логачев последовал его примеру. Я едва приложился — не сильный любитель самогона, хотя он и был неплох.

Разговор сразу заструился какой-то легкий, непринужденный. Два ушлых артиста и интригана — Сотник и Логачев — знали, как важна эта беседа, как и куда ее вести. И оба пока что осторожно прощупывали друг друга, делясь к слову новостями, некоторые из которых были весьма любопытны.

Постепенно они подошли к главной проблеме. Как только Сотник чуток расслабился, тут же Логачев и ударил его вопросом:

— Скажи-ка лучше, зачем твои люди наших парашютистов в Залесье положили?

— Положили? — Сотник непонимающе посмотрел на командира партизанского отряда. — Не, то не наши. Мы в те места не лазим. И с твоими не бодаемся.

— Тогда кто? — напирал Логачев, сразу же откинувший за ненадобностью былую расслабленность.

— Да кто угодно. Знаешь, сколько всякой швали сейчас под знаменем Свободной Украины бандитствует? Не счесть.

— И тебе, борцу за народное счастье, по пути с такими вот бандитами?

— Ну с кем как, — неопределенно пожал плечами Сотник.

— А знаешь, Юлиан Юстинианович. Я уполномочен официально довести до тебя, что в случае, если мы с тобой будем согласованно бить немца, советская власть все претензии к тебе снимает. И в будущем, когда фашистскую гадину раздавим, станешь уважаемым членом общества. Должность какую-никакую получишь. По способностям.

Сотник удивленно посмотрел на командира отряда. Потом задорно рассмеялся:

— Покупаешь меня, значит, Андрей Пантелеймонович!

— Покупают овцу на базаре. А я призываю послужить людям по-настоящему.

— Я и служу. Вольной Украине. С козаками, сотниками и набожным народом, ходящим в храмы. И с доброй украинской песней. — Глаза Сотника мечтательно затуманились. Мне подумалось, что по привычке сейчас затянет старую казацкую песню, но он сдержался.

— Юлиан, ну что вы все хорохоритесь? — устало спросил Логачев. — Все равно вас задавят. Не может ваша мышь Галиция рядом с такими тиграми, как СССР и Германия, выжить и свободной остаться.

— А как тигры друг дружке усы повыдергивают да раны зализывать отползут, то на мышь никто и не посмотрит.

— Так не бывает. Кто-то да посмотрит.

— А если мышь бешеная, — прищурился хитро Сотник, — тогда себе дороже будет ее загонять.

— Что, станете бешеными?

— А что, думаешь, не сможем? Мы сможем. Наш народ хоть умом недалекий, но дюже упрямый. Злобы в нас много накопилось за столетия. Не приведи Господь выплеснем ее на кого.

Логачев не слишком надеялся обратить Сотника в нашу веру. Понятно, что лесной командир себе на уме: сильно с немцами не закусывался, предпочитая щипать их понемножку и выжидать удобного момента, чтобы поднять войско на борьбу за Свободную Украину. Наивно рассчитывал, что русские с немцами изнемогут во взаимной бойне, тогда можно будет выгодно продаться Англии или Франции, заручившись их помощью в признании суверенитета.

Но все же итоги встречи в целом были удовлетворительные. Хотя о совместных действиях против немцев и не договорились, однако заключили пакт о ненападении. Теперь наши люди друг друга не трогают, во всяком случае, на подконтрольных территориях. Сотник пообещал также других националистов вразумить, чтобы слишком в партизан не палили, но честно предупредил, что это вряд ли удастся.

— Только за своих отвечаю. А по лесам столько шушеры ползает. Даже на нас прыгают.

Обменялись паролями, как различать друг друга. Утрясли другие вопросы. Договорились обмениваться информацией по немцам, если те будут затевать что дурное.

И надо отметить, слово свое Сотник держал. Боестолкновений с его людьми не было. Где мы пересекались, пароли помогали, и расходились миром.

Еще не раз приходилось мне с заместителем командира отряда по разведке Наумом Решетовым встречаться в этом лесохозяйстве с Сотником. Однажды лесной хозяин сильно нам помог, скинув информацию по военнопленным. В результате мы провели акцию, освободили людей, которые влились в отряд.

— Можем же вместе идти, — удовлетворенно произнес на последующей встрече Решетов. — Немцев гнать.

— Можно и гнать. Только не обижайся: потом я вас буду гнать, — прищурился Сотник.

— Ну, попробуй… Хотя то дело будущее. А пока — немец…

Сотник задумчиво смотрел на нас. И было видно, что он что-то задумал. Распирало его похвастаться, но не стал.

С другими националистами стычки у нас продолжались. Притом становились чем дальше, тем ожесточеннее.

А к концу 1942 года у националистов пошло какое-то движение в их отрядах и подпольных структурах. Они сильно активизировались. И мы ждали от них какую-то грандиозную мерзость…

Храм Вознесения с пятью куполами и изящной каменной резьбой был слишком большой и просторный для такого заштатного городишки, как Вяльцы. Впрочем, он был известен на всю область, к нему съезжались грекокатолики из самых разных, в том числе отдаленных, мест. Сколько помню, около него всегда теснились толпы паломников, религиозных фанатиков. И проводились такие массовые мероприятия, во время которых сам город казался совсем крошечным, эдаким бледным приложением к храму.

В 1940 году храм Вознесения советская власть закрыла. Открыли его вновь уже немцы. В него прибыл служить хорошо известный среди униатов, а еще больше — среди радикальных националистов священник Стрельбицкий. Он настолько умело жег глаголом сердца, что пользовался популярностью побольше, чем самые знаменитые оперные певцы. Народ просто ломился к нему. Слушали его обычно не проронив ни слова, и глаза у паствы были какие-то жадные, кадыки ходили, а у кого и слезы наворачивались на глаза.

Вот и сейчас вся площадь перед храмом была заполнена народом. Сам Стрельбицкий величественно возвышался на мраморных ступенях и внушал что-то благостное своей благодарной пастве.

Вклинившись поглубже в толпу, я смог расслышать проповедь о том, как нужно любить немца — спасителя от большевистской заразы.

Прибыл я в Вяльцы этим утром и, дабы не искушать судьбу, ближе к вечеру должен был покинуть городок. Заложил в тайник послание. Взял почту. Сделал свое дело.

За последние месяцы я научился настолько мастерски просачиваться через все преграды и пудрить мозги полицаям, фельджандармам, размахивать документами, что постоянно использовался как связник. Ну а в свободное от посещения оккупированных городов и весей время участвовал в партизанских акциях, где очень кстати пришлись мои таланты по ориентированию в лесу и хорошее знание местности.

Что стало для меня самым тяжелым в партизанской жизни? Трудно поверить, но труднее всего было бросить курить. Огонек в лесу — это демаскировка. А смолил я самым ядреным табаком с детства и уже не представлял себя без этого пагубного пристрастия. Пришлось бросать разом и навсегда, а не как у Марка Твена: «Курить бросать удивительно легко, я сам бросал раз сто».

Конечно, была опасность, что в Вяльцах меня опознают, хотя я старался изменить внешность, отрастил усы, голову брил наголо. Но все равно узнавали.

Пару раз наталкивался на знакомых. Говорил им, что пристроился у дальней родни в соседнем районе. Несмотря на хваленый немецкий орднунг и бюрократию, многие крестьяне свободно снимались с мест и переезжали в поисках более благодатных краев, еще не осознавая, что катастрофа царит везде.

В разговорах с односельчанами выяснилось, что после побега из села меня и не искали толком. Полицаи удостоверились, что я уехал, поставили галочку и отвязались. И загрести меня хотели не как подозреваемого в связах с партизанами, а как неблагонадежный элемент, которого ждет не дождется трудовой фронт в Германии. Не застав меня, схватили кого-то другого.

В общем, при соблюдении мер осторожности чрезмерного риска в таких вылазках не было. Хуже всего было нарваться на Купчика или его товарищей по оружию. Но я научился обходить загодя такие препятствия.

У храма полицаи присматривали за порядком, но все были, к счастью, незнакомые. Бросилась в глаза масса народа в полувоенной форме, в шинелях, в перетянутых ремнями зипунах. Вид у этих людей был решительный. И раньше я подобных субъектов в таких количествах не видел.

Стрельбицкий между тем перешел к коронному номеру своих «театральных программ» — как нижайше всем честным униатам нужно молиться за свободную Галицию.

Все эти его проповеди с самого начала больше смахивали на митинги. Он с ликованием зачитывал решения ОУН, воззвания Бандеры, транслировал в массы идеи независимой Украины, которой Гитлер пока что союзник. Договорился до того, что однажды приехали фельджандармы и отвезли его на разбирательство в комендатуру. Выпустили, правда, на следующий день. После этого разглагольствовать он меньше не стал, но теперь все больше распинался об ужасах и мерзостях большевизма, а также о мудром Гитлере. И все же не удерживался, не упускал случая вставить: «Галиция станет свободной!»

Вот и сейчас он прошелся по большевикам, которых надо выявлять и поднимать на вилы. По партизанам и беглым военнопленным, которых тоже надо срочно найти и поднять на вилы. По евреям, заговорщикам, врагам Свободной Украины, коих тоже непременно ожидают вилы.

За все эти явно не христианские, а по-бесовски кровожадные призывы хотели мы его прихлопнуть, но передумали. Не стоило злить и отвращать от нас население, большая часть которого колебалась.

Добрая половина присутствующих на площади, особенно те, что в шинелях, на моих глазах буквально впадала в религиозный экстаз. Многие уже стояли на коленях, в чем-то клялись, за что-то обещали умереть. И не только обещали — готовы были умереть и убивать хоть сейчас. Без оглядки. В слепой холодной ярости идти туда, куда взмахом указующей длани пошлют попы и командиры. За Свободную Украину без большевиков, жидов и поляков.

Зрелище давало повод для размышлений. Для меня было очевидно, что националистическая истерия нарастает. И это явно неспроста. Вскоре будет такое давление в этом котле, что он рванет и разнесет все вокруг.

С церковной площади я двинул в сторону нашего села. Было еще одно недоделанное дело. При каждом визите в наши края я старался навестить Арину. Просто не мог оставить ее одну. Она все так же притягивала меня, заставляла вращаться вокруг своей персоны.

Она была дома. Присмотревшись и оглядевшись окрест, я осторожно двинулся к крыльцу с покосившейся незапертой дверью. Мог нарваться на любые сюрпризы, поэтому не уставал озираться. Это уже давно вошло в привычку — чутко ощущать изменения в окружающей среде.

Сейчас я опасности не ощущал. Зато, как всегда, когда переступал этот порог, испытал тягостное чувство. Тягостен этот опустевший после смерти ее отца и наполнившийся тоской гулкий дом. Все тягостнее становилось и состояние Арины.

Она стала крайне замкнутая. Одеваться старалась как замарашка и постоянно прятала взгляд. Делала все, чтобы на нее не обращали внимания. И стала очень злой, но все равно оставалась для меня такой же привлекательной.

Приняла она меня, как всегда, холодно. Но все же приняла, в очередной раз всем своим видом показывая, что я ей не в радость и что меня здесь не ждут. Или все же ждала? Кто этих женщин поймет… Они все равно говорят всегда не то, что думают, а думают не то, что чувствуют. Поступают же вообще вопреки и чувствам, и мыслям, и логике.

Она разлила по чашкам какой-то эрзац. Он считался у немцев кофе, и ей выдавали его в клинике.

— Арина, ты же скоро совсем зачахнешь, — произнес я, отхлебнув горький и неприятный на вкус «кофе». — Что ты тут вообще делаешь?

— Тебе не понять, — ледяным тоном ответила она.

— Ну так объясни!

— Я медик. Я помогаю людям. Я лечу людей. В то время, как вы все больше их калечите.

— Мы калечим? Вообще-то мы с оккупантами боремся.

— Вы все время с кем-то боретесь. За клочки земли. За вашу глупую идеологию. Только не за людей. А человек хочет покоя. Вы же несете ему разорение и гибель… Вы…

Она судорожно вздохнула. На глазах выступили слезы.

Да, что-то совсем все запуталось у нее в голове. И как-то неправильно она распоряжалась своей жизнью. Я ничего не мог с этим поделать. Только обивать ее пороги и играть дурацкую роль влюбленного рыцаря.

Ушел от нее, в очередной раз чертыхаясь и решив, что надо заканчивать с этими визитами. Я же подвергаю себя риску. В неуравновешенном состоянии она вообще может меня сдать полицаям. Но очень хотелось верить, что не сдаст.

Мальчишество все это, конечно, однако куда же мне без него, если я и был мальчишкой. Просто на мои плечи легла неподъемная тяжесть долга и борьбы. Но шальные юношеские порывы это не отменяло. И я знал, что при случае все равно приду снова…

— Ложись! — заорал я что есть силы.

Уж не знаю, как оно получается, то ли ухо что-то уловило, то ли хваленое и неизведанное наукой шестое чувство сработало, но я знал, что из кустарника справа от тропы сейчас по нам вдарят со всех стволов.

Подавая пример, тут же рухнул в снег.

Наученные горьким опытом, мои спутники медлить не стали и попрыгали кто куда. И захлопавшие винтовочные выстрелы не достали никого.

А я уже поливал кусты из немецкого пистолета-пулемета МП‐40, с которым сроднился.

В кустах возникло движение. И мои товарищи дружно врезали в ту сторону…

Вскоре все затихло. И мы ползком, потом бегом, пригнувшись, двинули вперед. Можно было ждать любой пакости — что в нас выстрелят снова. Или швырнут гранату.

Обошлось.

В кустах лежало тело. Лицом в снег, сжимая карабин маузера.

Микола перевернул убитого. Очередь прошлась по нему беспощадно, сразу же выбив из исхлестанного ею тела всякую жизнь. Скоро труп окоченеет, остеклеет, да так и будет валяться до лета, если только подельники убитого не вернутся… Нет, не вернутся — они никогда не возвращаются за своими. Хотя в ходе боя тела стараются забирать с собой.

— Нацбандит, — удовлетворенно кивнул Микола.

Ну а кто же еще. Явно не немец. Польская шинель и военная кепка. Перемотан ремнями. Карабин явно из запасов польской армии. Образок на груди. На ногах обмотки. Весь потертый, неказистый, худой.

Недалеко мы обнаружили следы крови. Другой нападавший был явно ранен.

Хорошо мы по ним отработали. Все же в лесу автомат против карабина верх всегда возьмет. Решает тут не меткость, а плотность огня.

— Житья от этих собак не стало, — устало произнес я. — Уходим, пока кто по нашему следу не двинул.

Наша разведывательно-диверсионная группа устремилась вперед.

Как-то вся вылазка пошла неудачно. Не сумели приладить к полотну дороги взрывчатку, потому что немцы опять усилили меры охраны путей сообщения. И теперь еще эта стычка.

Наши диверсии приносили немцам много вреда. Задерживалось снабжение войск, уничтожалась техника и живая сила. И может быть, именно наш подрыв эшелона в какой-то из боев Красной армии поможет переломить ситуацию.

Оккупанты предпринимали серьезные меры противодействия. Сперва вырубили по обеим сторонам от полотна железной дороги лес на пятьдесят метров. Когда поняли, что маловато будет, порубили еще на полсотни. Ходили патрули, в том числе с собаками. Организовывались секреты и засады.

Игра шла не на жизнь, а на смерть. Потери несли все стороны. Неделю назад наш отряд потерял диверсионную группу. Сегодня едва не нарвались мы, но ушли.

Патрули с собаками — еще полбеды. На подходе к железной дороге нас все чаще караулили националисты. Действовать из-за них становилось все тяжелее. А их становилось все больше. И с каждыми днем они были все агрессивнее и наглее.

Доходила информация, что руководство ОУН еще в октябре 1942 года приняло решение о формировании своих вооруженных сил. И этот маховик постепенно раскручивался, что мы и ощущали на себе.

Начало 1943 года преподнесло множество сюрпризов. Да еще каких! Сильно воспряли мы духом, когда узнали о разгроме немцев под Сталинградом.

Комиссар отряда, выстроив нас и зачитав сообщение Совинформбюро, воодушевленно воскликнул:

— Это перелом в войне, братья! Теперь уже до Берлина! Без остановок!

До Берлина без остановок, конечно, получалось с трудом. Предстояла еще долгая и кровопролитная битва. Но немец начал сдавать. Даже в Африке малохольные англичане сильно отделали Роммеля.

Бандеровские крысы тоже держали нос по ветру и решили, что настает время, когда можно урвать свой кусок со стола, где идет кровавое пиршество. Они вовсю продвигали идею, что совсем скоро русские и немцы друг друга измордуют до смерти. И тут из леса вылезают они — УПА, мощная армия Свободной Украины.

Но это, конечно, все сладкая сказка для пушечного мяса. У верхушки ОУН и взгляды, и резоны, и расчеты были куда прагматичнее. Та торговалась с немцами, стремясь получить от них побольше преференций за борьбу с Советами.

Дальше начались чудеса в решете. В феврале в Вяльцах отряд полицаев, состоявший из сотни человек, захватил немецкие склады с оружием и боеприпасами. Интересно, что немцы, их там было человека три, вообще не сопротивлялись. Бодро сдались на милость победителя. А в конце еще и руки полицаям пожимали — мол, гуд, никаких обид. После чего самоуволившиеся со службы полицаи ушли в леса, примкнув к формируемой УПА.

По всей Западной Украине полицаи бежали в чащобы с оружием. Сила националистов росла с каждым днем. И это все неприятнее сказывалось на нашей боевой работе.

Ситуацию надо было попытаться хотя бы немного прояснить. Договорились о новой встрече с Сотником. На нее пошли я и начальник разведки Решетов.

Сотник встретил нас приветливо. Был, как всегда, словоохотлив. Но ощущалось, что какая-то тень легла на него. Что-то его тянуло за душу.

— Что в лесах творится? — спросил Решетов.

— Да то и творится, — как от зубной боли сморщился Сотник. — Этот ОУН бандеровский решил все под себя подгрести. Велели полицаям, которых сами же на службу немцам толкали, в леса уходить. Только к бандеровцам не все идти хотят, дюже они бешеные. Много людей ко мне подалось. Знают, где настоящая народная справедливость.

Да, к Сотнику тянулись многие. Особенно беднейшие крестьяне. Ведь он тяготел к лихой крестьянской вольнице, чем был солидарен с легендарным батькой Махно.

— Эти бандеровцы заявляют, что теперь они вроде как бы и военное, и гражданское правительство по всей Западенщине. Порешили с каждой деревни и с каждого человека налог брать на свое содержание, — пояснил Сотник.

— Не много налогов? — хмыкнул Решетов. — Тебе, немцам, нам.

— Много, — вздохнул Сотник. — Но так уже повелось: народ всегда платит.

— А сам ты что решил с этой УПА?

— Чтоб я под ОУН пошел! Знаю их как облупленных. Одно время тесно с ними общался, кое-что вместе делали.

— И что?

— Того тебе знать не следует. Дело прошлое. Но скажу, что Мельник и Бандера есть люди крайне несерьезные. Пустые, балагуры. Бандере бы и дальше почтовые кареты грабить, а Мельнику — штабом батальона командовать. Кроме того, с чужого голоса все поют — с немецкого, а свой и проявить боятся. Вот их крестный отец Коновалец — да, тот силен был. Того уважаю. В руках всех держал, пока ваши чекисты его не убили.

— Так уж и чекисты? — скривился Решетов, имевший отношение к этой профессии. — Больше некому?

— Не сомневайся. Поэтому у украинских патриотов к большевикам счет неоплаченный… У бандеровцев сейчас знаешь, кто всем заправляет?

— Кто?

— Шухевич. Капитан вермахта. Его украинский отряд вместе с немцами во Львов входил. И резню там устроил такую, что даже у меня волосы дыбом встают. Поверь, они еще и не такую кровищу прольют. Жид, лях и коммунист для них непримиримые враги.

— А для тебя? — усмехнулся Решетов.

— Для меня — хоть и ляхи, и жиды народ вредный, но ежели не мешают, то пусть живут на Свободной Украине!

— Щедр ты. И добр.

— Все такое говорят. Правда, Ванюша? — обернулся Сотник ко мне.

Я только пожал плечами.

— В общем, в их игры я не играю, — хлопнул широченной ладонью по столу Сотник, так что бутылка с неизменным самогоном подпрыгнула. — У меня свои игрушки-погремушки. И скоро такое устрою, что всем небо в овчинку покажется.

— Что устроишь-то? — поинтересовался я, зная на практике, что если Сотнику что-то взбрело в голову, то устроит обязательно, чего бы это ни стоило. Дурной энергии в нем было, как электротока в Днепрогэсе.

— А вот увидите! — с угрозой пообещал он…

И действительно, Сотник устроил так устроил. В начале марта собрал всю свою рать да и заявился в Вяльцы. Объявил, что он здесь теперь власть. И что отныне это Свободная Западноукраинская Республика.

Интересное совпадение — за три дня до этого немцы вывели оттуда гарнизон. Оставили только коменданта, который тоже успешно смылся перед приходом «освободителей». Полицаи тут же перешли на сторону «Республики».

Мы ожидали, что немцы, обалдевшие от такой наглости, тут же пришлют войска СС, танки да и сметут город с лица земли. Готовились к худшему.

К нашему изумлению, немцы вообще будто забыли об этом населенном пункте и никаких попыток вернуть его под свой контроль не предпринимали. Чем это объяснялось? Неудачами на фронте и отсутствием нужных сил? Что-то не верилось мне в это. История разворачивалась какая-то странная.

Между тем Сотник начал обеспечивать народное счастье в его понимании. Объявил, что это только начало истинно свободного Полесья. А Бандеру и Мельника он в свинарнике видал, где им и место. Ни их, ни немцев, ни большевиков здесь больше не будет.

Ввел налог — куда без него. Запустил школу, где детей стали учить грамоте и правильной оценке истории, политической ситуации. Директором назначили Химика. Выплыл опять, гад такой: потрясающая способность пристраиваться при всех режимах. Теперь он, уже не скрываясь, воспитывал детей в крайне националистическом духе.

«Республике» достались приличные продовольственные склады, так что ее вожакам о пропитании народа можно было не заботиться и посвятить всех себя организационным вопросам. Перво‐наперво они занялись военным строительством — что за государство без армии? Со всеобщим призывом решили подождать, пока хватало добровольцев. Зато открыли кавалерийскую школу, курсы младших командиров.

Вопрос с инструкторами решили просто. Поставили на обучение прибившихся к отряду бывших советских военнопленных.

Волшебным образом собрались вместе и пристроились в этой анекдотичной псевдогосударственной структуре все мои старые недобрые знакомые. Звир стал заместителем у Сотника и чем-то вроде министра обороны, а заодно начальника гестапо — на него замыкались все вооруженные люди. Химик заведовал образованием и воспитанием. Даже Купчик с Оглоблей пригрелись в качестве командиров в «роте обеспечения порядка и закона». Ну и увидел я там же одного из музыкантов — того самого Скрипача с затейливой фамилией Отченаш, которого повязали перед войной при моей помощи и который обещал мне мучительную погибель.

Было у меня беспокойство за знакомых, оставшихся на этой территории. Особенно за Арину. Все же неугомонный Купчик не упустит возможности вновь попытаться покорить ее, а при отказе сделать может гадость. Успокаивало, что Сотник знал ее и наверняка в обиду не даст.

Пару раз я еще приходил к Арине. Положа руку на сердце — лучше бы не приходил. Поводов для оптимизма она мне не давала. Но и не гнала — уже спасибо. Не раз заклинал себя не малодушничать и просто забыть о ней. И все равно ноги будто сами несли к ее дому.

Мы на Вяльцы с ее новой властью плюнули: ну, правит там Сотник — и пускай правит. С ним у нас договор о ненападении, и он продолжал действовать. Палки в колеса, в отличие от боевых подразделений ОУН, он нам не ставил. А заняться нам было чем. Вон сколько невзорванных рельсов и эшелонов.

Между тем оуновские боевые подразделения неожиданно показали свой оскал во всей первозданной ярости. В Полесье пришел настоящий кошмар. И однажды я увидел его своими глазами…

Копыта лошадей вязли в раскисшей от первой весенней оттепели земле. Вообще, вся эта разведывательная вылазка шла через пень колоду. Да и не она одна. И виной всему эти чертовы националисты.

Была у них оперативная связь с немцами. И, зная окрестности не хуже нас, они исправно докладывали им о наших перемещениях.

Когда их было немного и они нас еще побаивались, то проблема стояла не так остро. Но с начала года, с реальным формированием УПА, они, как собаки по команде «фас», набросились на партизан и с каждым днем вредили все больше.

Три дня назад эти мерзавцы раскрыли расположение нашей стоянки в Восточных лесах немцам, и те тут же послали на прочесывание войска. Хорошо, что нас вовремя предупредили и мы успели сняться с места. Притом в таком темпе, что даже не вывели все хозяйство. Пришлось оставить немало продовольствия, которое с таким трудом наскребли по деревням у населения, уже и так обобранного националистами и «фрицами».

Теперь мы зарылись глубоко в болота. Там было безопаснее, но и оперативный простор далеко не тот. Труднее стало добираться до мест проведения акций.

Многих наших людей это глубокое залегание даже устраивало — сидеть и ждать спокойно, пока война закончится, чтобы потом выйти из болот и победно кричать: «Мы кровь проливали!» Но Логачев был не из той породы. Он, как и я, и многие другие, желал бить врага везде и чем только под руку попадется. Притом бить с умом.

В эту вылазку мы должны были присмотреть маршрут для рейдовой группы. Когда пересекали открытую местность, напоролись на заслон «фрицев» — мотоцикл, пулеметный расчет. Они нас тут же причесали из МГ‐42, так что пули вокруг стригли ветки. Это чудо, что мы все остались живы. Отходя, вышли к селу Нова Воля.

Бывал я тут года три назад с нашим комсомольским агитационным отрядом. Тогда это было опрятное, чистенькое село, где компактно проживали поляки. С достатком жили, получше чем мы, и никого чужого к себе не пускали. И в колхоз идти желания не изъявляли, за что я их тогда прозвал куркулями.

Село вставало из утреннего тумана. И что-то в окружающем было неправильно.

Туман был слишком плотный и какой-то темный. Отчетливо потянуло запахом гари.

Потом мы въехали на околицу…

Первый раз в жизни чуть не лишился сознания. Накатило так, что я едва не вывалился из седла, и только резкий окрик Миколы привел меня в чувство.

Я смотрел перед собой, не в силах отвести глаза. А потом все же поднял их к небу, будто вопрошая: «Как может такое быть?»

На въезде в деревню на штакетник были нанизаны тела пятерых детей возраста трех-четырех лет.

— Как же это? — сдавленно произнес я, ощущая себя вмиг каким-то ослабевшим, никчемным. Мне показалось, что все это происходит с кем угодно, но не со мной. Потому что в моей жизни, при всех ее трудностях, жестокости и издержках, такого быть просто не может.

Но «полицай-партизан» Микола взбодрил меня:

— Чего размяк, командир? Вперед! Осмотримся!

Все же наработанные рефлексы взяли верх. Мы осторожно въехали в село, так, чтобы не попасть под огонь и вовремя дать отпор, прикрывая друг друга.

Врага там не было. Вообще никого из живых не было.

Мы ехали от дома к дому. От некоторых остались угольки. Другие стояли целые. И везде валялись трупы. Истерзанные, зарубленные, расстрелянные. Истязали их страшно.

В одном из домов, среди объедков и недопитых бутылок самогона, лежал мертвый годовалый ребенок, голое тельце которого было прибито к доскам стола штыком. В рот ему изверги засунули недоеденный квашеный огурец.

Страшный запах шел от сгоревшей католической церкви.

— Понятно все. Зашли. Порубили, кого могли. Остальных в церковь загнали и живьем сожгли, — сделал заключение Микола.

— Кто? — сдавленно произнес я — до сих пор как-то не мог восстановить связь с реальностью и двигался на автомате. — Немцы?

— Да не смеши! Это наши землячки. Борцы за чистоту нации, — произнес, недобро щурясь, Микола.

— Почему думаешь?

— Немцы бы топорами рубить не стали. Да и следов от машин нет. Зато следов от подвод полно. Это награбленное на телегах увозили. Притом совсем недавно.

— Догоним. — Я собрался и вернул себе решимость. В груди просыпалась ярость, и она смывала морок.

— Куда нам троим, — поморщился Микола.

— Догоним! — настойчиво повторил я и резко пришпорил коня.

И догнали. Благо дорога из села вела одна-единственная, а разбойники не торопились. Завидев вдалеке движение, сближаться мы не стали, а направили коней в лес. По широкой дуге, чтобы не терять маскировку, обогнули дорогу. И выбрали место для засады.

Показалось восемь тяжело груженных подвод. На них сидели мужики — человек десять. Только у двоих виднелись ружья, и еще у одного — немецкий автомат. Были они беззаботны, балагурили и курили. Еще на подводе ехали женщины, счастливо кудахтали, на ходу примеряли на себя тряпки, явно из сундуков жителей сожженного села.

Когда обоз приблизился на оптимальную дистанцию, Микола вопросительно посмотрел на меня. И я с видимым удовольствием приказал:

— Огонь!

Бандиты были к такому совершенно не готовы. Они пребывали в эйфории от удачно обтяпанного дельца и успели произвести в ответ лишь один выстрел. Да так и легли под градом пуль. Всех в расход! И плевать, что там женщины. Это те женщины, которые примеряли кофточки убитых полячек.

Одного живого, без единой царапины, мелкого, жилистого и гладко выбритого мужичка неопределенных лет мы извлекли из-под телеги, где он надеялся переждать тяжелые времена. Теперь эта трясущаяся тварь стояла на коленях, все пытаясь подползти и целовать нам сапоги.

— Не убивайте! — отчаянно верещал он.

— Вы село сожгли? — поинтересовался я для порядка.

— Ну…

— Говори.

— Было такое дело!

— Зачем всех убили? Зачем женщин и детей резали?

Мужичонка недоумевающе посмотрел на меня:

— Так то ж поляки.

Ну тогда, конечно, сразу все понятно: поляк — значит, надо резать.

— Вы вообще кто? — спросил я.

— Так мы с села Андрушовка.

— Сами додумались на этот разбой?

— Да какой сами. Мы люди простые. Пришли хлопцы из леса. Сказали, что они теперь украинская повстанческая армия. И что пора поляков резать. А мы что? А мы завсегда. Поляк — зверь вредный.

— Где эти повстанцы? — Я обвел рукой окрест.

— Так как закончили с селом, они обратно в леса ушли. Правда, взяли самое дорогое — золотишко там. И ушли. А мы обозом. Чего добру пропадать-то. Вот, везем.

— А что еще вам поведали эти люди лесные?

— Сказали, что все только началось. Чтобы вилы далеко не прятали, скоро пригодятся… Пощади, хлопец.

— Пощадить? Ты что, смеешься? — Микола поднял автомат и одиночным выстрелом срубил мужичка.

Потом мы пошли «проконтролировали» всех. Патроны не тратили — жалко на таких. Работали ножами. Я ощущал себя мясником. Противно было до ужаса. Но знал, что эту работу обязан сделать. Никто не должен уйти.

Вот так впервые мы наткнулись на следы масштабной акции, которую руководители ОУН назвали «Деполонизация Полесья»…

Странен все-таки наш мир. Он, как многогранная игрушка-головоломка, все время поворачивается к нам неизведанными сторонами.

Только что в грани этой игрушки я увидел совершенно безумный кошмар. Тот самый штакетник мне будет сниться до самого конца. А вскоре тот же мир повернулся другой гранью, засиял неведомыми доселе, волнительными и светлыми чувствами.

В тот вечер мы, удачно рванув состав с бронетехникой и уходя от преследователей, встали на постой в избе в глухой деревне на пару десятков дворов. Дорог вокруг нормальных не было, поэтому немцы с полицаями редко сюда заглядывали. В связи с этим и голод, охвативший нашу землю, обошел это место стороной. Так что в хате, в которую мы зашли, нам накрыли щедрый по нынешним временам стол — с курицей, салом и самогоночкой. Мы поделились немецкими консервами, которые добыли на одной из вылазок, подломив продуктовый склад.

Приняла нас достаточно радушно одинокая вдовушка. Ну как вдовушка — старше меня лет на пять. Мужа ее призвали с первых дней войны в РККА, а потом пришло письмо: «Погиб геройски».

Несмотря на тяжелую деревенскую жизнь, была она вся такая ладная, такая изящная и крепкая. И от нее исходили дурманящие волны, как и от Арины, отчего голова кружилась похлеще, чем от самогона, к которому, кстати, я не притронулся.

Потом ночь подошла. Распределились мы, кто стоит на карауле. Мне выпало первому. Каждому из нас было хорошо известно, что караул — это не формальность, а возможность выжить. Так что я держал ушки на макушке. Дождавшись сменщика, пошел спать.

Постелила вдовушка мне заранее, притом отдельно — на сеновале. Я уже готов был провалиться в сон, когда пришла она…

Это было какое-то обрушение в иной, чувственный мир. Накатил штормовой волной, захлестнул, закружил меня шторм страсти, да так, что я потом плохо помнил, как все было. Но зато отлично помнил, насколько это было хорошо. Жизнь повернулась ко мне другой, доселе неведомой стороной.

Утром, за завтраком, она даже виду не подала, что между нами что-то было. Я пытался ловить ее взгляд. Назойливо крутилась мысль о том, что хорошо бы, если когда-то снова, на сеновале… Вместе с тем меня, воспитанного в строжайших правилах, жег стыд. Воспользовался женской доверчивостью. Можно сказать, соблазнил. Нет, жениться, конечно, был не готов. Но желал объясниться и объяснить. И узнать, что дальше, поскольку сам этого не знал.

Она демонстративно игнорировала меня. И лишь при прощании взяла за руку и с ласковой, всепонимающей улыбкой произнесла:

— Эх, мальчонка. Ну что ты весь раскраснелся и растерялся. Я же тебя замуж не зову. Но будешь мимо проходить, так заглядывай. Чайку погоняем.

Я спустился с небес на землю. После этих слов половину романтики сдуло, но вторая половина осталась. Жизнь так и сияла новыми красками.

Еще меня смущала одна назойливая мысль: ведь у меня есть Арина. Неужели я так вот походя и легко изменил ей телесно?

Хотя это я по наивности считал, что она у меня есть. Сама она этого моего мнения не разделяла, и постепенно понимание этого, раньше смутное и отталкиваемое, проникало в меня все сильнее.

В общем, теперь голова моя непозволительно много была занята амурными делами. А нужно было думать о боях, о подвигах, о славе. О том, чтобы как можно больше накрошить врагов и пустить поездов под откос.

Конечно, вскоре я собрался с мыслями и чувствами. Отодвинул бурные эмоции подальше. Я всегда мог собираться и концентрироваться, за что меня ценили…

Униатский храм Вознесения в Вяльцах стал какой-то местной Меккой. Коленопреклоненных перед ним становилось все больше. Настоятель Стрельбицкий расправил плечи, его проповеди становились все радикальнее. Он с утра до вечера призывал не давать пощады врагам и строить Свободную Украину. И разобраться наконец с гнуснейшими порождениями ехидны — поляками и евреями.

Националисты продолжали бесчинствовать. И их призывы к насилию, к сожалению, находили свой отклик в народе.

Поляков в наших краях было почти четверть населения. Взаимных претензий за века совместного сосуществования накопилось много, но как-то все решали раньше без особой крови. Раздували это пламя ненависти больше пришельцы из Львовской и Станиславской областей — те при виде поляка и еврея зверели.

Много взаимных обид накопилось и во время фашистской оккупации. Немцы обычно ставили поляков на должности управляющих, присматривающих за большими хозяйствами, образованными из колхозов. А поляк-начальник — это сам черт. Хуже никого не видел. Даже с немцами, при всей их жестокости, порой легче было. От них всегда понятно, что ждать. Они жили приказами и правилами. Польский начальник всегда тянул в свой карман все, до чего дотягивался, а жестокостью обладал не меньшей, но при этом отличался заносчивостью, взбалмошностью и каким-то дамским непостоянством. Поступки его диктовались не столько правилами, сколько сумасбродством, да еще знаменитым шляхтическим гонором. При этом он и свой народ не жалел, что говорить о чужих.

Подогревало ситуацию и то, что поляки нередко поддерживали партизан. А еще шалили отряды Армии Крайовы — военизированные структуры, подчинявшиеся польскому правительству в изгнании, то есть в Англии. В этой АК собрались те еще бандиты, которые всегда были под шумок готовы пограбить, а то и вырезать украинскую деревню.

Резня разгоралась постепенно. Сперва были отдельные эксцессы, вроде того, в селе Нова Воля. И все не верилось, что это войдет в систему. Думал, ну, зайдут националисты к полякам, постреляют, пошумят, выяснят отношения и разойдутся, может, прихлопнут ненароком кого-то. Но такое!!!

Летом сорок третьего года центральный провод ОУН принял постановление о радикальном решении в Полесье польского вопроса. И полякам был выдвинут ультиматум — за двое суток свалить с этих краев куда угодно, потом будут приняты меры.

Простые поляки уже поняли, что здесь их не ждет ничего хорошего, и собирали пожитки. Но тут появились эмиссары польского правительства в изгнании:

— Всем оставаться на местах! Иначе потеряем свои земли!

Чтобы предотвратить резню, к бандеровцам прибыл с визитом представитель польского правительства. Тут, надо сказать, бандеровцы немножко погорячились и слегка нарушили дипломатические процедуры — привязали посла живьем к лошадям и разорвали на части.

После чего резня пошла массовая. И во многих местах по жестокости была даже похлеще, чем виденная мной расправа в Новой Воле.

Немцы на резню особенно не реагировали. Наверное, даже радовались — это же счастье, когда славяне славян режут. Меньше останется бузотеров. Тем более польские села считались пособниками партизан. Немцы сами мараться не хотели. А националисты замараться были не против — по самую макушку. Да еще с удовольствием похрюкивать, выплевывая человечью кровь.

Когда резня достигла пика, немцы стали лениво шевелиться. Вывезли часть поляков в города или переселили. Часть взяли служить в полицаи. Потом эти полицаи к нам перебегали и воевали, надо отметить, отчаянно, вымещая все обиды.

Где могли, мы поляков спасали. Но сил достаточных на это не было. Да и задачи стояли совершенно другие, за которые спрашивали с Большой земли.

А между тем «Республика» Сотника продолжала свое существование. Крепилась обороноспособность. Была организована школа танкистов — и как такое в голову взбрело?! Где танки, а где эта «Республика».

Жизнь и быт налаживались. В Вяльцах запустили электростанцию, центр города освещать начали. Открылся небольшой драмтеатр, а также кинотеатр «Запорожская сечь». Его хозяева где-то разжились двумя немецкими кинолентами, которые крутили каждый вечер, и при этом зал был постоянно полон.

В общем, жизнь была похожа на настоящую. Но настоящей не была — так, скорлупка в океане событий, шатающих земную ось.

В польской резне Сотник принимать участие отказался категорически, пригрозив страшными карами своим подчиненным, если те вдруг по глупости своей решат резать мирное население. Хотя и на антипольские проповеди Стрельбицкого не реагировал — ну, трепется в своем храме, так и пускай. В «Республике» приютили несколько беглых польских семей, мол, присягайте нам на верность, и будет вам безопасность со счастьем в комплекте.

Немцы упорно продолжали не замечать эти фокусы. Все это выглядело удивительно. И было понятно, что идиллия не продлится долго.

На что рассчитывал сам Сотник, демонстративно наплевав и на немцев, и на бандеровцев, — непонятно. Отказала ему его хваленая осторожность. Победили лихое отчаянье и беспредельное самомнение. А это недостатки при нашем роде деятельности смертельно опасные. Так что он был приговорен в любом случае. Вопрос лишь, сколько продержится.

Однажды вызвал меня командир и спросил:

— Слышал новости о Сотнике?

— Нет, — покачал я головой.

— Подстрелили его. Насмерть.

Ну вот и доигрался, старый националист. Хоть и враг, но все же не чужой человек. И сдавила мою грудь жалость и зеленая тоска.

— Кто его? — сипло спросил я.

— Неизвестно. Погиб прямо в городе. Что там дальше будет — одному черту известно. Так что давай-ка туда выдвигайся. Разберись в обстановке на месте. И прикинь, чем это для нас чревато.

— Есть, — по военному четко ответил я…

Шел я по утопающим в зелени улицам Вяльцев, на этот раз неустанно озираясь и всячески таясь. При Сотнике все двери мне там были открыты. Сейчас обстановка изменилась. И не в лучшую сторону.

Соблюдая все предосторожности, я добрался до дома нашего добровольного помощника. Этот человек был не только информирован обо всем, творящемся в окрестностях, но и, что не менее важно, готов был информировать нас. Он и рассказал, что случилось с Сотником.

В центре Вяльцев, в бывшем здании библиотеки, располагался штаб «Освободительного войска». В последнее время он больше походил на трактир, потому что его постоянно сотрясали гулянки и пьянки. Оно и не удивительно. Сотник, по большому счету не понимавший, что ему делать дальше с его «Республикой», решил просто расслабиться и получать от жизни удовольствие.

В этом штабе его и подстрелили. Наследники его дела официально объявили, что виноваты красные партизаны. Именно они пальнули в окно и не промахнулись по объемной фигуре жертвы, представлявшей прекрасную мишень. Только вот я место это отлично знал. И пальнуть там с улицы просто не могли. Очень похоже было, что вся стрельба шла внутри помещения. Следовательно, что? Стреляли свои!

На троне воцарился Звир. И первое, что он сделал, — послал гонцов в местный провод ОУН с благой вестью: «Освободительная армия» отныне подчиняется командованию УПА. Конечно, при условии сохранения на своих местах старого командования.

Понятное дело, ответ был получен положительный. Притом с такой скоростью, которая навевала подозрения: а не заранее ли это спланировано? Отныне новое подразделение УПА именовалось «Отряд Корни», а Звиру даже присвоили какое-то звание.

В благодарность за это Звир отрядил вооруженную группу для участия в расширяющейся «деполонизации». Теперь «Корни» азартно жгли польские деревни и села. Скоро должны вернуться с победой и награбленным добром.

Новости были хуже некуда. Вместо лояльного Сотника мы получили под боком многочисленное вооруженное подразделение УПА. И, зная Звира, нетрудно предположить, что кровью он не насытится никогда — все ему будет мало.

И еще плохо, что Арина, о которой я не забывал никогда, оказывается под ударом. Так она была под покровительством Сотника. Сейчас возникла опасность, что тот же Купчик выместит на ней всю свою накопившуюся злость. Или чего еще похуже сотворит. Поэтому, рискуя своей шкурой, я не двинул сразу в леса, а дождался ее около дома.

— Опять ты, — поморщилась она, заходя в дом и бросая на пол брезентовую медицинскую сумку с красным крестом.

— Арина! Уйдем со мной! Будем вместе. Вместе навсегда, — произнес я взволнованно.

— Я? С тобой?.. Мечтатель ты, Ванюша… Ни-ко-гда, — по слогам произнесла она последнее слово.

Делал я такие заходы, и отшивали меня уже не первый раз. Но таким тоном и такими словами — это было нечто новое. Как обухом по голове.

И вдруг я подумал, что совсем не знаю ее. Точнее, знаю ее образ, который сам себе и создал. А что в этой красивой голове, какие мысли? Какая у нее жизнь была и идет? Ничего не знаю. Тьма неведения.

Что-то оборвалось в душе. Я просто повернулся и ушел. А она даже не посмотрела мне вслед.

Сказать, что сразу выкинул ее из сердца, нельзя. Эта колдовская зависимость от нее оставалась.

Наверное, мне надо было увести ее под угрозой оружия. Или силой. Но вряд ли сработало бы. Она была и раньше упрямая. А после всего, что произошло при оккупации, вообще что-то сдвинулось в ее голове. Заставить ее что-то сделать против ее воли было невозможно.

Клонилось к исходу лето. Приходилось шастать в Вяльцы еще не раз — там появилось много подпольных дел. Но после того разговора Арина даже не пускала меня в дом, отчеканив, как пригвоздив:

— Ты мне не нужен!

Ну, не нужен, так не нужен. Обидно, что не нужен. И наверное, не лучше было бы, если бы вдруг понадобился.

Пора уже, наконец, включить голову на все обороты и думать трезво. Ясно же, как божий день: никогда не быть нам вместе. Тщетную надежду пора бы оставить навсегда.

Но я все же продолжал присматривать за ней. Несмотря ни на что, мир был для меня светлее, потому что в нем жила она.

Ладно, прочь лирику. Без этого было полно дел.

А дела в Полесье шли кровавые. Звир разошелся не на шутку…

Поляков повесили торжественно. Тех самых, которые сбежали к Сотнику от преследования бандеровцев и которым тот обещал жизнь.

Сам Звир речи говорить не любил. Обычно отделывался сухим «Слава Украине». За него говорил Химик. Вот тот трепаться был мастак, все же учитель, оратор и вообще инженер человеческих душ. На пальцах он живо и доступно объяснил собравшемуся на главной городской площади народу, какие несносные люди поляки и почему им жить незачем. А потом и повесили пятерых, младшему было одиннадцать лет.

Кто-то заблеял в толпе козлом: «Слава Украине». Но остальной народ, пригнанный на расправу руганью и прикладами, просто молчал, угрюмо и зло. «Республика» сейчас поворачивалась к людям своей совсем уж неприглядной стороной.

После этого зверского действа страх местных жителей начал пронизывать как бы не сильнее, чем при немцах. Потому что все знали: если от немца можно ждать только того, что расписано в приказах, то от подручных нового предводителя «Республики» жди чего угодно.

Казни стали постоянной местной забавой. По обвинению в связях с партизанами повесили военспеца из бывших бойцов РККА, призванных в школу младших командиров инструктором. Повесили ни за что, потому что никаких связей у того не было. Общались мы совсем с другими его товарищами.

Остальные инструктора поняли, что сами могут в любой момент оказаться «шпионами и диверсантами», и благоразумно решили делать из «Республики» ноги. Вышли на подполье с просьбой о помощи. Я ездил в Вяльцы обговаривать, как их выводить.

В первой группе перебежчиков оказался «барабанщик», он и вложил всех. На выходе из села военспецы нарвались на заслон. Даже отстреляться не могли — оружия не было.

В тот же день их торжественно повесили на площади. Химик опять говорил и говорил. А внимали ему люди все более мрачно. Еще погода испортилась, хлынули мелкие моросящие дожди. И вообще, отныне в Вяльцах царила непроходимая безысходность.

Все же несколько военспецов и гражданских — всего десять человек, которые были заключены в тюрьму, — смогли сбежать двумя днями позже. Взломали замки и безжалостно придушили охранника. Добрались до лесов. Там вышли на нашу точку. И сейчас тоже были под охраной — на сей раз уже нашей.

Я отправился разбираться с ними. Был вовсе не призрачный шанс, что вместе с ними нам подсунут информатора с целью выведать расположение отряда.

Переговорил я с каждым по методике, которой учил Логачев. Подозрений никто не вызвал. Можно было часть этих людей хоть сейчас включать в боевое расписание: ребята опытные, инструктора все же. Но проверки будут продолжаться — уже в деле, без этого никак.

Один военспец спросил меня:

— Вы медсестру Арину знаете?

— Знаю, — ответил я, холодея. — Что с ней?

Мне показалось, что услышу нечто страшное. Вот сейчас скажет что-то вроде «повесили».

— Пропала на днях, — вздохнул военспец.

— Как пропала?

— Да никто не в курсе. В больницу не пришла. Дом закрыт.

— Вы откуда знаете?

— Ногу наш курсант сильно растянул. А лучше Арины никто с такой бедой помочь не может, руки у нее золотые. Искали ее. Не нашли. Думали, к вам ушла.

— Не нашли… — задумчиво протянул я.

Что же там случилось? Захватили ее подручные Звира? Или на самом деле ушла? Но куда? На особые случаи я ей давал контакты и предлагал варианты, как выбраться на простор и куда двигаться. Но она нигде не появлялась.

На душе стало тревожно. Не хотелось верить в плохое, но времена такие — хорошим радуют редко…

Мы воевали и воевали в немецком тылу, пытаясь нанести «тевтонам» наибольший ущерб. Сменялись времена года — они были и врагами, и друзьями партизана. Когда вокруг зелень, все пахнет и цветет — гораздо легче путать следы, устраивать засады, уходить от преследования. Но зато и самому попасться в засаду или наступить на мину раз плюнуть. Зима — это холод, голод. Зато звуки долетают дальше, видно все окрест, труднее врагу незаметно подобраться к нашей лежке. Но и самим куда тяжелее подойти к железнодорожному полотну. Осень — это распутица и грязь. В ней утопаем дружно и мы, и наши преследователи — егеря с полицаями.

Мне больше по душе все же лето. Хоть и опасностей полно, но тепло. И от солнышка ласкового душа поет, зовет к подвигам. И на этой же душе очень слякотно осенью, особенно такой, как сейчас: дождливой, холодной, бесконечной.

Но были у нас отличные поводы для оптимизма. С фронта приходили обнадеживающие известия. Наши войска освобождали город за городом. И мы всем своим существом ощущали, как близился сладкий час, когда и наше Полесье станет свободным от фашистской сволочи. К этому моменту в том дождливом сентябре 1943 года готовились все, но по-разному. Кто-то готовился встречать освободителей, кто-то точил нож, которым будет тыкать им в спину.

Интенсивность боевой работы росла с каждым днем. Становилось больше нас. Вон, Ковпак прокатился бульдозером по Белоруссии, Украине и Карпатам, вызвав панику у немцев и националистов.

Куда больше стало и всякой националистической нечисти. Соответственно множились и столкновения с ними.

А у простых жителей наших краев голова шла кругом. Они с трудом понимали, кто есть кто и как с ними со всеми ужиться. Слишком много бродило вокруг злых, как медведи-шатуны, вооруженных людей, именовавших себя единственно законной властью. Сам черт ногу сломит.

Вот вам ОУН во всей красе, слушайте и повинуйтесь. Только и с ней ничего не понятно — она давно раскололась на бандеровцев и мельниковцев, все себя главными считают, все указания дают. А тут еще Безпека ОУН — рыщут везде, даже по медвежьим углам, все ищут коммунистов, партизан и их пособников, чтобы голову отрезать. Вокруг множество и других участников этого дурного театрального представления: милиция УНР, петлюровцы, последователи гетмана Скоропадского. Кто тут за немцев, кто против — сам черт голову с рогами сломает. Ну еще красный партизан ночью заглянет, напомнит, что территория здесь все же советская. Армия Крайова в стороне не стоит, все счета за притеснения поляков предъявляет, притом порой кровавые. И всем что-то нужно. В основном жратва, информация и лояльность. Ну как тут крестьянину не свихнуться?

Наглее всех вели себя самые многочисленные и влиятельные — бандеровцы. Обложили данью на нужды Свободной Украины все села и деревни, каждое хозяйство, каждую пошивочную мастерскую. Вынь да положь — иначе ты враг Украины, а с врагами разговор короткий.

Потом они вообще объявили, что проводят мобилизацию, и стали грести из сел молодых парней. Тех, кого еще не прибрали немцы на работы в благословенном Фатерлянде. За отказ могли принародно выпороть, избить, а то и расстрелять — это зависело от доброты бандеровца. Вон, Звир поставил к стенке всю семью такого уклониста и лично палил из винтовки.

Куда простому селянину податься? Лучше всего, конечно, затаиться, как мышь под веником, да только не всегда получается. А многие, к слову, наиболее тупые и дурные, так и вообще все эти движения с большой радостью и энтузиазмом принимали. Масштабы резни поляков были такие, что УПА и Безпека сами ее вытянуть не смогли бы. Поэтому набирали по деревням добровольцев из тех самых простых крестьян, от которых отбоя не было, под таким приятным сердцу истинного галичанина кличем: «Идем грабить поляков!»

Многие украинские села были переполнены польским скарбом. Местные жители на радостях после таких походов пили за здоровье батьки Бандеры, за удачу, и хоть бы кто выпил за упокой души детей, которых насаживали на штакетник.

Между тем созданная бандеровцами УПА укреплялась, оттесняла конкурентов. И смех с ними был, и грех. Понавыдумывали своим бандам какие-то названия — всякие куреня, сотни, чоты. Присяга, построения, звания потешные: вистуны, хорунжие, генералы. Одного субчика мы взяли в лесу, так на груди его крест сиял — оказывается, они уже и ордена друг другу на грудь навешивали. Ощущение, будто дети копируют взрослых в своих играх. Вроде потешно все, но гарь сожженных деревень иронии не способствовала.

Меня больше всего поражало, откуда у них столько оружия. Вооружить такую толпу — на это не один армейский склад уйдет. А у них и автоматы были — немецкие и советские, — и боеприпасов завались, и даже минометы. У основной массы воинов — хорошие карабины. Униформа появилась: в основном бушлаты, шинели и кепки польской армии, немецкой вспомогательной полиции, эмблемы в виде трезубца.

В сказки про то, что весь свой арсенал и снаряжение они прихватили у немцев, когда уходили в леса с тепленьких должностей разных старост и полицаев, а также со старых советских складов и мест боев, мне не верилось.

— Да немцы их снабжают, — сказал резидент в Луцке, с которым я вышел на связь в начале сентября. Это был врач, который служил в немецком госпитале и знал все обо всем.

— Зачем? — изумился я. — Оуновцы же вроде с немцем борются.

— Кто?! — развеселился доктор. — И много забороли? С нами они борются. И с поляками.

И действительно, когда бандеровцы рапортовали об эпохальных победах над немецкими захватчиками, на проверку оказывалось, что речь шла о разграблении вещевых и продовольственных складов.

Вообще отношения немцев и бандеровцев выглядели чем дальше, тем страннее. Например, банда Звира продолжала спокойно править в Вяльцах. Притом правила кроваво. Население осталось наедине с озверевшими бандитами. И аппетиты их с каждым днем становились все больше, с внешне пристойно обставленных налогов они переходили к открытым грабежам. Хорошо жили при них только те, кто участвовал в налетах на поляков.

Обычные обыватели стали массово сниматься с насиженных мест и покидать «Республику». Особенно мозги просветлялись после очередной несправедливой казни. Когда казнить за конкретные дела было некого, казнили в назидание просто попавшихся под руку. Казнили за то, что внук был комсомольцем. Казнили тех, кто первым вступил в колхоз.

Немцы на «Свободную республику» вообще внимания не обращали. Скорее всего, имелись какие-то скрытые договоренности. Но только у кого с кем и с какой целью?

Закончилась история с этой «Свободной республикой» страшно. В конце октября до немцев, как до жирафа, наконец дошло, что приличная часть оккупированной ими территории управляется какой-то шайкой, налоги с нее не идут. И псы-рыцари отправились наводить железный порядок.

Я как раз был в разведрейде и засек двигавшуюся в сторону Вялец немецкую колонну. Шли мощным потоком пехота, бронетранспортеры, пара танков Т‐2, легких, устаревших, но для того, чтобы гонять всякую шушеру, вполне пригодных. По моим подсчетам, шло не менее батальона. Здесь же маршировали и полицаи в нестройном строю — судя по всему, из поляков, только что призванных немцами на службу и находящихся в состоянии смертельной обиды на всех украинцев. Эти спуску не дадут.

— Ну все, конец Звиру, — прошептал мой друг и напарник «полицай» Микола. — Не сдюжит.

— Ну хоть побьют друг друга. Все нам легче, — прошептал я. — Снимаемся. Доложить командованию надо.

Что было дальше, мы не видели. Но потом восстановили порядок событий.

Немцы с ходу штурмовать Вяльцы не стали. Подошли к городу и выстроились вдоль реки. Спокойно так, без стрельбы и эксцессов. Таким мирным военным лагерем. Хорошо обустроились. Горячая пища. Звуки губной гармошки. Смех. Настроение явно не боевое.

Так они простояли несколько часов. Потом в воздухе появилась «Рама» — разведывательный самолет «Фокке-Вульф‐189». Видимо, наблюдатели с воздуха и дали отмашку — все тихо, можно заходить.

Банда Звира еще ночью собрала свои пожитки, напоследок слегка пограбила еще не до конца ограбленное население и двинула в Онжесские болота, где у них давно были оборудованы запасные убежища как раз на такие случаи.

А немцы с полицаями так же весело, под гармошку, даже без танков, которые оставили на въезде в городок, вошли на улицы. И так же весело стали жечь дома «бунтовщиков».

Загрохотали выстрелы. Послышались истошные крики. Потянуло гарью. Город и людей стали методично уничтожать, стреляя всех подряд.

Знали каратели, что их противник ушел, и остались лишь мирные жители? Знали, конечно. А если и не знали, то должны были видеть: нет против них вооруженных людей. Ну, на нет и суда нет. Стали жечь невооруженных. Женщин. Детей. Да какая разница?

Немцы жгли, так как был приказ, потому что здесь бунтовщики. Поляки-полицаи вымещали озлобление за резню своих сородичей. А люди умирали за то, что просто попали в страшные жернова преступных амбиций.

В Вяльцах и в Бортничах перебили около тысячи человек. Многих арестовали, угнали в Германию. «Свободная Республика» и жила кроваво. И в итоге захлебнулась в крови мирного населения.

После этого в Вяльцы вернулась оккупационная власть. Снова полицаи — на сей раз из «мельниковцев». Снова комендатура. Снова проклятый, опостылевший всем немецкий орднунг, ничем не лучше бандеровского «порядка»…

Судьба Вяльцев потрясла нас. Конечно, к ужасающим преступлениям, к потокам крови, к бесчисленным страданиям людей на оккупированных территориях мы давно привыкли. Насмотрелись на резню поляков, на сожженные за связь с партизанами деревни. Но Вяльцы были родным городом для многих наших партизан. Там жила их родня, знакомые, с кем они росли и кто теперь сожжен заживо. Произошедшее там — это как будто тебя по живому резали.

И еще поражало, с каким цинизмом бандеровцы подставили людей и город под карателей.

Все мы горели желанием отомстить и бандеровской сволочи, и немцам. Ну, немцам понятно как — более ударно пускать под откос железнодорожные составы. Для победы над страшным врагом этот способ партизанской войны был самым эффективным. Гораздо более болезненным, чем нападение на гарнизоны, полицаев, открытые боестолкновения. Мы пережимали вермахту его транспортные артерии, по которым струилась его гнилая кровь.

А вот бандеровцев надлежало наказать более грубыми и наглядными методами.

Присутствовал я на совещании у Логачева. Проходило оно ночью. Закопченная гильза, приспособленная под масляную лампу, кидала мечущийся бледный неверный свет на спартанскую обстановку. Присутствовало все руководство и разведчики.

— У меня сомнений нет, что Звир с немцами сговорился. Он знал, что фашисты идут свой орднунг восстанавливать. И просто тихо ушел, по-английски, не прощаясь, — произнес начальник разведки Решетов.

— А зачем такую дикую резню было устраивать? — угрюмо спросил Логачев.

— Резня всем выгодна. Немцам — как урок, что будет, если против них попрут. Для бандеровцев повод кинуть клич: «Немцы — кровавые оккупанты, айда все к нам в леса!» И все довольны. Кроме растерзанных людей.

— Похоже на правду, — кивнул Логачев. — И что, так и спустим это им?

— Бандитов надо наказать, — уверенно сказал Решетов. — Причем тоже показательно.

— Есть куда их побольнее ударить?

— Да знаю местечко, где у них стоянка. Там кто-то из бандеровской верхушки все время ошивается. До поры до времени не хотели трогать. Вот и пригодилась. Можно поработать.

— Ну так работайте, — воскликнул Логачев. — Бери кого нужно, и в путь!

Среди тех, «кого нужно», оказался и я. Тоже был зол неимоверно. И все мое существо жаждало мести. Притом мести как у Гоголя, страшной.

Подобрались мы к их стоянке на рассвете. Моросил противный дождик, размеренный шелест которого скрывал посторонние звуки и усыплял. Да и время мы выбрали по классике, так называемый «час быка», когда человек, даже заставляющий себя бодрствовать, одной ногой находится в царстве Морфея, а то и проваливается в него. И наплевать, что стоишь на посту. Спать-то очень хочется.

Часовой в охранении клевал носом. Время от времени вздрагивал, оглядывался очумело, однако вскоре опять проваливался в дрему.

Сумел я незаметно и тихо, как рысь, к нему подползти. Выпрыгнул стремительно. Зажал железной рукой рот. И вогнал финку под сердце.

Хорошо отработал. Как учили присланные к нам в командировку инструктора из ОСНАЗ НКВД. Часовой даже не пискнул. А у меня никаких эмоций — ни жалости, ни страха, только толкающий вперед импульс доделать дело. Ничего постороннего. Будто ты не человек, а часовой механизм, в котором вращаются колесики и шестеренки.

На заимке было два десятка бандеровцев. Среди них охрана «подполковника» — заместителя Звира, ответственного за мобилизацию. Ну а еще несколько карателей — те, кто устраивал показательные экзекуции отказывавшимся добровольно и с радостью вступать в ряды УПА.

Часть врагов мы аккуратно взяли в ножи. Потом кто-то поднял крик, и добивали уже со стрельбой. В один из домов кинули гранату и расстреляли тех, кто выскочил наружу.

Троих удалось взять живыми. Среди них оглушенный взрывом гранаты «военком».

Допрашивали их жестко. Бандеровцы сперва хорохорились, но недолго. Выложили в итоге все как на исповеди.

Примерно очертили, где у них лежки. Подтвердили, что Звир еще накануне отхода из Вяльцев объявил: «Скоро придут немцы, и драться с ними бессмысленно. Понежились в городе, теперь пора и в леса идти, свободу Украине там добывать».

Поскольку меня так и долбила клювом назойливая мысль, что же с Ариной, я спрашивал о ее судьбе всех, кому она могла быть известна. Вот и сейчас во время допроса «подполковника» поинтересовался, что он об этом знает.

Тот прищурился насмешливо. И выложил всю историю в подробностях.

Как и следовало ожидать, Купчик продолжал донимать Арину. Что-то у него тоже в голове странное творилось. Силой взять ее никак не решался — тормоз в голове стоял, хотя возможности такие были. Объяви ее комсомольской подстилкой, запри в камеру — и делай что хочешь. Но не делал этого. Дожидался своего часа, чтобы отыграться за все, притом страшно. И час настал.

«Командующий» Звир пил редко, зато молился и крестился постоянно. Молясь, становился сосредоточенным и серьезным, будто и правда говорил с Богом. Судя по тому, что после этого остервенелость в нем лишь росла, телефонный провод его вел не к Богу, а прямиком в преисподнюю. Зато когда все же пил, то пил крепко. Обычно ровно сутки. И тогда ему обязательно таскали гарных дивчин, на которых в остальное время он не обращал никакого внимания.

В такой загул Купчик и шепнул ему: «Есть тут одна краля, прямо напрашивается в вашу компанию».

Поздно вечером хлопцы извлекли ее из дома и представили перед оловянными очами главного бандита. Тот облизнулся и потянул к ней свои корявые руки.

Естественно, она закочевряжилась. Естественно, что ее убили. Притом жестоко. Чтобы не будоражить народ, все-таки медсестричку в окрестностях знали хорошо и ценили, оттащили ее к реке. Там с грузом на ногах сбросили в воду.

— Под бережком спит твоя зазноба, — захохотал радостно и как-то безумно «военком». — Нырять и проверять будешь?

— Это уже не твоя забота. — Я едва сдержался, чтобы не ударить его.

Потом «военком» и еще двое его ближайших сподвижников повисли на суку. А один из пленных согласился открыть нам проход к убежищу Звира…

Логачев, выслушав доклад о результатах нашей вылазки, решил:

— Ударим по Звиру всеми силами. Пусть заплатит!

Но ударить нам не пришлось. Немцы бросили на нас войсковые части. Сплошная проческа леса. Цепочки солдат. Лай собак. Пулеметчики, причесывающие пулями лес при малейшем почудившемся им движении. И проводники хорошие, явно из бандеровцев.

С потерями, но мы оторвались от них. Ушли еще глубже в леса. Там зализывали раны и собирались с силами.

А у меня ныли еще и душевные раны. Первые недели после того, как я узнал о страшной гибели Арины, не находил себе места. Не отпускали мрачные мысли. Тянула она меня за душу даже с того света. Во мне даже не любовь и привязанность звучали тонкой струной, а больше басовито гулко звенел ужас от того, как в наши страшные времена легко растоптать столь нежный цветок. Будто на плечи неподъемный груз повесили, и он к земле тянул. Краски мира блеклые стали. Да и мой вечный юношеский оптимизм сильно потускнел.

Это истинное мучение, когда засыпаешь с тяжелыми мыслями. Но даже во сне нет отдыха, а есть лишь кошмары. Хотя и просыпаться неохота: знаешь, что тяжесть этого мира никуда не ушла и тебе ее тащить дальше.

Через пару недель этих терзаний я уединился в землянке и рассек бритвенно-острым немецким ножом, который постоянно таскал с собой, запястье. Зашипел от боли и смотрел, как по коже течет кровь. На этой крови я и поклялся страшно отомстить Звиру. Неправильно это, что мы по одной земле с ним ходим.

Поскольку горестно-отчаянный настрой меня все не отпускал, я напрашивался на самые опасные задания. Это наконец заметил и Логачев. Вызвал меня к себе, налил горячего отвару из лесных ягод и трав. И по-отечески, сочувственно произнес:

— Ну что, Ваня. Знаю твою кручину. Но это не значит, что со смертью надо встречи искать.

— Да не ищу я с ней встречи! — возмущенно отозвался я.

Действительно, уж чего-чего, а смерти я не искал. Слишком много недоделанных дел накопилось. А искал скорее остроту жизни, ощущение опасности, сильных чувств, которые выбьют меня из тесного тусклого мирка скорби. И еще мне нужно во что бы то ни стало найти Звира. Или для начала хотя бы Купчика.

По поводу последнего была у меня кое-какая информация, и даже вылазки и засады мы делали, чтобы его прижать. Но это никак не удавалось. В результате нарвались на немецкий патруль, был ранен партизан, после чего командир запретил вылазки в личных целях:

— Людей и себя погубишь! Позволить такое не можем! А Звира и его палачей мы возьмем! Дай только в себя прийти!

Наступила зима. А вместе с ней пришли трескучие морозы. И наконец мы собрались на известную нам тайную лежку Звира с визитом вежливости.

Проводник-бандеровец не обманул — лежка была на месте. Даже не просто лежка, а целый лагерь из бревенчатых срубов и землянок. Мы растянулись цепочкой, беря его в окружение.

Атаковали, как обычно, на рассвете, силами под сотню бойцов. Должно было хватить. Против нас было максимум человек двадцать-тридцать — ближайшая охрана и отборные каратели Звира. А еще мы рассчитывали на эффект внезапности.

Но с внезапностью сразу не задалось. Наша передовая группа налетела на хорошо замаскированный заслон в отдалении от стоянки. Вступила с ним в огневой контакт.

Тут уж весь вражеский лагерь ожил. В свое ближнее окружение Звир отбирал лучших бойцов, имевших боевой опыт. Да еще автоматов у них много. И пулемет имелся. Враги моментально рассредоточились по огневым точкам. И завязался полноценный бой.

Меня ударило горячо по щеке. В глазах поплыло, прошла ужасом волна по телу — достала-таки меня вражья пуля! Я ощупал небольшую царапину, которая уже больно саднила. И перевел дыхание: пуля вышибла из березы рядом со мной щепки, одной из них меня подранило. Пустяк.

Бросок вперед. Укрытие — небольшое углубление в земле. Срисовать, откуда по нам бьют. Ударить короткой очередью в ответ. Поддержать огнем товарища, меняющего позицию. Вперед. Только вперед.

Тарахтели одиночные выстрелы и очереди. Заработал пулемет. Потом еще один. Рванула граната.

Мы уже на окраине лагеря. Все вертелось в такой карусели, что картина боя давалась мне с трудом. Но я усек, что оставшаяся часть бандитов сгруппировалась и устремилась на отчаянный прорыв. У них будто напрочь выключился страх.

Большинство их срезали пулями, приголубили гранатами. По-моему, их здесь оказалось даже больше трех десятков, но потом посчитаем, когда перебьем. Большинство уже лежало. Но часть проскочила в лес. Второго эшелона у нас, конечно, не было.

Додавить оставшихся оказалось делом пяти минут. Оборона врага уже была на издыхании.

Под треск очередей начальник разведки Решетов кинул мне отрывисто:

— Звир ушел! За мной!

Мы ринулись по следам пробившейся через нас группы. Прошли несколько сот метров. А потом нас встретили пулеметным и ружейным огнем.

С заслоном пришлось повозиться. Огневая точка расположилась удобно, держа просеку и часть леса. Нас прижали. Мне, как самому шустрому, все же удалось подобраться поближе. Швырнул гранаты. Прострочил из автомата шевельнувшуюся тень.

В общем, пулеметчика и стрелка я снял. Еще двое бандеровцев были оглоушены. Мы их передали идущим следом и вновь устремились за Звиром. Судя по следам, с ним ушло всего пара человек…

Так и не настигли их. Звир ушел. Была у него такая особенность — дикая изворотливость и везение, позволявшее выходить из самых тупиковых ситуаций.

Вернулись мы в разбитый лагерь бандеровцев. Подошли к пленному, который прикрывал отход командира. Решетов присел рядом с ним на колено, глядя в перекошенное ненавистью, чумазое, худое лицо с потеками крови из рассеченной шальным осколком брови.

— Ну что, бросил тебя Звир, — усмехнулся Решетов. — Ты его отход своим телом прикрыл. Он же о тебе уже завтра и не вспомнит. Что же вы за дураки такие, что на все обманы ведетесь?

— Лучше мертвым лечь, чем вам в руки даться, — просипел бандеровец. — Или Звиру на зуб попасть.

— Зверье вы. И ваши нравы звериные. У вас Звир поэтому и командир.

— Это вы зверье краснопузое! Время придет — и вам, и вашим детям с жинками брюхо вспорем. На кусочки попилим. Бошки отрежем! В кипятке сварим!

Перечисляя виды казни, которым нас мечтал подвергнуть, бандеровец распалялся и входил в эйфорический транс. Во мне всколыхнулась ответная ненависть, и я поднял автомат.

— Не надо, — остановил меня начальник разведки. — Он нам еще много должен поведать.

Я кивнул и отошел в сторону, сильно раздосадованный. Похоже, Звир сейчас уйдет отсюда к основным своим силам. Так у него сотни человек, биться с ними в открытую у нас не получится. Тем более у нас другие задачи. Получается, эта мразь опять выскользнула из моих рук.

Значит, опять оттягивается его расплата за Арину. Ничего, рано или поздно час настанет. Тем горше будет ему подыхать.

А между тем наши еще в ноябре освободили Киев и в декабре ступили на Западную Украину. Немцы еще были достаточно сильны, но что-то заржавело в мощной военной машине Третьего рейха.

Мы готовились к встрече Красной армии. И со все большим энтузиазмом выходили на задания. Взрывали пути. Били безжалостно немцев и полицаев. Как только могли приближали ту счастливую минуту, когда советский солдат в пропыленной шинели и стоптанных длинными маршами сапогах улыбнется и скажет:

— Мы вернулись. Теперь навсегда…

Столкнулись с этой шайкой чуть ли не лоб в лоб. Мы пробирались пешком, местами по пояс в снегу, через выстуженный морозами лес. А они спокойно трюхали на телегах по утоптанной дороге, под звук так опостылевшей мне губной гармошки.

Как всегда, все решили секунды. Враги были расслаблены, под парами самогона. А мы собраны, и моя рука привычно лежала на автомате.

Когда они еще поднимали оружие, я уже жал на спусковой крючок. Вспухло и прорвалось дырами пальто на груди ближайшего боевика. Ребята так же надежно приголубили остальных.

Я оглядел поле боя. Что мы имеем? Четыре подводы. Пять сопровождавших их бандеровцев, разношерстно одетых: в пальто, тулупах, шинелях и фуражках с бандеровскими эмблемами. И еще два немца. Пленные, что ли? Да какой там! Оба при оружии, на плечах карабины, а по виду — не прожженные штурмовики, а тыловые крысы: полненькие, чистенькие.

Остались в живых двое. Один, молчаливый бандеровец, был ранен в плечо. Второй, немец, совершенно целый, после первых выстрелов рухнул на землю и сейчас только скулил, не предпринимая попыток к сопротивлению. На ломаном русском просил не стрелять, он только выполняет приказы, а Гитлера ненавидит. А отец у него рабочий, и он сам рабочий. Гитлер капут. Да здравствует Сталин… Что-то много рабочих у немцев после страшных поражений на фронтах развелось. А еще недавно все господа были.

Ладно, «языки» нам не помешают. Пусть пока поживут. А что тут у нас на подводах? Те были прикрыты дерюгой, но там было что-то объемное. Я сдернул покров.

— О как! — восторженно воскликнул Микола.

Ящики с карабинами. Несколько пулеметов. Боеприпасы. Прям целое богатство.

— Что, склад обокрали? — спросил я.

— Не украл! Нет! — заголосил «фриц». — Команда! Отдали!

— Бандеровцам?

— Приказ. Украинцу дай оружие. Дай патроны. Приказ!

Голосил «фриц» так, будто я собирался привлекать его к ответственности за расхищение немецкого военного имущества.

Стоявший рядом, покачиваясь, раненый бандеровец угрюмо подтвердил, что по приказу Звира выделили команду. Должны были получить оружие у немцев. Не в первый раз. Уже много те передали. Говорят, даже пушку прикатили. Небольшую, но достаточную, чтобы по кацапам хорошенько врезать. И добавил мечтательно, как от нас, коммуняк проклятых, от этой артиллерии пух и перья полетят.

Тут ему Микола и врезал — не от злости, а чисто для науки, чтобы знал, где языком не стоит молоть. И прикрикнул грозно:

— Где Звир?!

— Так кочует, — с трудом вернув дыхание, ответил бандеровец. — Склады заполняет.

Это было не первое свидетельство, что бандеровцы и немцы отныне лучшие друзья. И живут душу в душу.

Мы недавно перехватили письмо от куренного УПА своему агенту.

«Друже Богдан.

Пришлите 16 человек к нам в курень, которые будут работать на строительстве моста. Я договорился с немецким капитаном, что мы построим мост для переправы немецких войск, за что они дадут нам подкрепление — два батальона со всей техникой. Совместно с этими батальонами мы очистим от красных партизан лес и дадим свободный проход в тыл Красной армии своим войскам УПА, которые там ждут.

На переговорах мы пробыли в течение 15 часов, немцы нам устроили обед.

Слава Украине. Командир куреня Орел».

Наш куратор, теперь уже подполковник, прилетел в очередной раз с Большой земли. Ознакомился на месте с ситуацией. То, что бандеровцы сотрудничают с немцами, его нисколько не удивило, и он пояснил:

— Так они договор заключили. Немцы вооружают УПА, создают им всякие склады. Десятки тысяч единиц оружия. Пулеметы. А УПА воюет с коммунистами.

— То есть с нами, с партизанами, — уточнил я.

— Ну, партизаны для «гансов» не главная головная боль. Немцы понимают, что Украина будет освобождена в ближайшие месяцы. И что мы пойдем дальше. Чтобы спасти хотя бы свои владения, им нужны те, кто будет бить в спину РККА.

— Вот же бандеровские шкуры продажные, — покачал я головой. — А сколько криков было, как они за украинский народ с гитлеровцами бьются!

— И что, отважно бились?

— Бились — сильно сказано. Но все же стычки бывали. И немцы их тоже били.

— Милые бранятся, только тешатся, — хмыкнул подполковник. — Есть у бандеровцев в Германии добрый дядюшка, оказывающий покровительство.

— Кто?

— Абвер. Военная разведка.

Ну, все, что он сказал, в общем-то укладывалось в мою картину действительности. И только подтвердило предыдущие выводы.

СД, гестапо, фельджандармерия, конечно, преследовали бандеровцев за нарушение общественного спокойствия. Да и сам вождь Бандера сидел в тюрьме за буйный нрав, объявление самостийности, хотя ему намекали: не надо самодеятельности, здесь земля немецкая, протекторат. Переоценил себя. Ну а еще за растрату переданных Германией средств и за кровавую мясорубку, которую устроил своим соратникам — последователям Мельника. Кстати, мельниковцы вообще идеально вписались в немецкую систему, большинство полицаев были из них, также как и карательные отряды, и расстрельные команды.

Игры с бандеровцами вел абвер. Там собрались интеллектуалы и манипуляторы. Им было давно понятно, что народ в массе своей оккупантов на Украине не слишком жалует. И был пример Белоруссии, которая вообще почти вся записалась в партизанский отряд. Чтобы на Украине такого не произошло, недовольство решили выплеснуть в рамках националистических организаций, достаточно хорошо контролируемых и прикормленных, где количество германской агентуры зашкаливало. А чтобы пудрить мозги простому народу, создавая иллюзию борьбы за независимость, давали зверушке иногда покусывать хозяйскую длань — не слишком сильно, не слишком больно. Если и случались серьезные стычки оуновцев с немцами, то чаще случайно. А так на каждом заседании ОУН, когда буйные и наивные «патриоты» требовали решительных мер в борьбе с немцами, все это забалтывалось, сглаживалось абверовскими агентами, в результате принималось решение: немцев не трогать, чтобы не вызывать ответные меры в отношении мирного населения.

Сейчас же вообще бандеровцы и немцы перестали скрывать свои милые отношения. Однажды при налете на небольшой немецкий гарнизон нам достался любопытный приказ.

«С руководителями национально-повстанческой армии успешно проведены переговоры и достигнута договоренность:

Немецкие части не подвергаются нападению со стороны членов УПА.

УПА засылает лазутчиков, преимущественно девушек, в занятые врагом районы и сообщает результаты разведотделу боевой группы.

Пленные Красной армии, а такие советские партизаны препровождаются в разведотдел для допроса, местные чуждые элементы используются боевой группой на работах.

Чтобы на мешать этому необходимому взаимодействию, ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Агентам УПА, которые имеют соответствующие удостоверения за подписью наших офицеров, или тем, кто выдает себя за члена УПА, разрешать беспрепятственный переход, оружие оставлять при них. По требованию агента предоставлять им быстрейший доступ в разведотдел.

2. Члены частей УПА при встрече с немецкими частями для опознавания поднимают левую руку с раздвинутыми пальцами к лицу, таковых не задерживают, это означает их взаимопонимание.

Генерал-майор СС Шмидт Бреннер».

Все было ясно. ОУН полностью лег под «фрицев»…

После Нового года события понеслись вскачь. РККА быстро продвигалась вперед и вот уже вовсю освобождала Галицию. Оккупации приходил конец.

Наш отряд в числе десяти подобных входил в соединение генерал-майора Федорова. В марте нам поступил приказ двигаться вперед, к польской границе.

Погода была снежная, потеплело резко, повсюду слякоть. Через реку, где было окно в линии фронта, на подконтрольную РККА территорию прошло несколько отрядов. Наши люди были страшно голодными и замерзшими. Все перепуталось, по мосткам шли бойцы, переносили грузы. Падали в воду. Но выбирались.

А уже днем мы вышли на тракт и соединились с частями Красной армии. Точнее, с мотострелковым батальоном, который двигался на запад.

Вояки, побитые войной, закаленные бесконечными маршами, в изношенных шинелях и тулупах, несмотря на естественную на войне потрепанность, выглядели браво и молодцевато. На нас посматривали с любопытством и некоторой иронией. Оно и неудивительно. Перед ними были разношерстно одетые лесные люди, бородатые, продубленные холодами и солнцем, перевязанные пулеметными лентами, кто в папахе, кто в треухе. Одно слово — партизаны.

Ход колонны тут же затормозился. Сперва нас держали на прицелах бронемашины — во избежание эксцессов. Но потом все расслабились. Пошли братания, обнимания. Смех, подковырки, подколки.

А я стоял в каком-то ступоре, глядя на это. Как-то смущенно и глуповато улыбался. И по щекам моим текли слезы.

Понимал умом, что я заматерелый партизанский разведчик. Повидавший такое, чего люди видеть не должны. Прошедший не через одно персональное чистилище. И все равно не мог сдержать слез. Свои! Теперь вокруг будут только свои!

Очнувшись, обратил внимание, что не у одного меня глаза блестят от слез. Блестят они и у сурового начальника разведки. И у эмоционального замполита, который по привычке тут же зацепился языком с новыми людьми. И даже у всегда сдержанного, являвшегося для нас подобием невозмутимого олимпийского божества Логачева…

Восторженно-эйфорическое состояние не проходило. Наша взяла! Немцев выбили! Впереди только счастье побед!

Вместе с тем сжимало сердце беспокойство. Оно всегда возникает, когда человек переходит из одного положения в другое. Только что мы пахали на брюхе землю, мерили шагами бескрайние украинские леса, и сам черт нам был не брат. Мы знали, что и как делать. Мы знали цену и себе, и врагу. И вдруг нас выбросило в новое пространство, пусть и куда более уютное, но где еще только предстоит найти свое место.

Нашему отряду был дан приказ передислоцироваться в небольшой городок, где располагался партизанский штаб.

Мы шли по заснеженным дорогам, запруженным военными колоннами и техникой. Мне вспоминался 1941 год, когда немецкие армады, бесконечные, лязгающие сталью гусениц и тяжелым топотом сапог, двигались на восток. «Фрицы» были веселы, безжалостны и уверены в своей непобедимости. Со стыдом вспоминал я свой миг малодушия, когда мне казалось, что нет в мире силы, которая их остановит. Сегодня такие же мощные, уверенные в победе советские войска двигаются на запад. Только вот у «фрицев» уверенность была разбойничья, бесчеловечная, хищная. А у нас — праведная и справедливая. Поэтому победим мы. Потому что всегда побеждает тот, за кем правда.

Через некоторое время наш отряд и толпа еще незнакомых нам бойцов стояли в строю на площади перед двухэтажным кирпичным зданием партизанского штаба. И ждали с нетерпением, куда дальше пошлет нас военная судьба и воля командования.

По ступенькам спустился незнакомый нам генерал-майор. За ним чинно шествовали Логачев и еще пара командиров других отрядов.

Генерал обвел нас прищуренным хитрым взглядом и бодро воскликнул:

— Ну что, братцы партизаны! Не навоевались еще?! Или уже охота к жинке под бок?!

— Наша жинка — винтовка! Пока до Берлина не дотопаем, никому ее не отдадим! — крикнул записной балагур, вокруг которого, пока мы ждали построения, постоянно толпился народ, падкий до острых шуточек.

— Ну, вижу, боевой запал не иссяк, — улыбнулся генерал и зачитал приказ командования о расформировании нашего партизанского соединения. А потом продолжил: — Теперь будем решать, кого и куда. Нужно пятьдесят человек в десантную школу. Добровольцы?

Особо много добровольцев не набралось. Добрали в приказном порядке. Я в это число не попал.

— Хорошо, — кивнул генерал. — Этим немцев добивать в Берлине. А остальным бить врага внутреннего.

Оставшихся отрядили в войска НКВД по охране тыла и на работу в тыловых районах. Такое решение, в общем-то, напрашивалось. На освобождаемых от немцев территориях было неспокойно. Бузили и националисты, и оставленные немцами диверсионные группы, и отдельные немецкие подразделения, не поспевшие за основными силами и не желавшие сдаваться. Это была наша земля. Мы ее освободили. Но сколько же на ней еще осталось мин — и в прямом, и в переносном смысле этого слова…

Нам довели порядок комплектования подразделений и выдвижения. Обозначили командиров и маршрут: кому под Киев, кому в Житомир. Кому учиться, кому сразу в бой. Определили время сбора и выдвижения. И строй распустили.

Парни прощались, хлопали друг друга по плечам, обменивались безделушками на память. Или, наоборот, были рады, попав в одну команду. Никто с распределением не спорил. Есть приказ. Есть слово «надо».

К перспективе служить в войсках НКВД я отнесся достаточно спокойно. Как понял, предстояло заниматься тем же, чем и раньше: лазить по лесам-болотам и уничтожать группы врага, диверсантов и прочих вредителей. Дело знакомое. И Миколу, к моей радости, определили туда же, несмотря на его полицейское прошлое.

Тут ко мне подошел Логачев вместе с румяным, высоченным, под два метра, улыбчивым мужчиной лет тридцати пяти. Взгляд у последнего был хитрый и насмешливый, одет по гражданке, в ватнике, но на плече автомат Судаева с рожковым магазином.

— Вот что, Ваня, — приветливо произнес Логачев. — С Житомиром тебе придется подождать.

— А что случилось? — напрягся я.

— Не надоело тебе по лесам, как лось, метаться и по кустам палить? — хмыкнул Логачев. — Тут тебе дельце похитрее предложить хотим. Работу, так сказать, с людьми.

— И с нелюдьми, — добавил, жизнерадостно улыбнувшись, его спутник. — Иди к нам. Не сомневайся! У нас ребята отзывчивые. А вся бандеровская сволочь будет нами расфасована и упакована. Так, Андрей Пантелеймонович?

— Истину глаголешь, — тоже улыбнулся Логачев и вновь обратился ко мне: — Соглашайся, Иван. Я из всех только тебя рекомендовал.

Так я попал на краткосрочные курсы оперативных работников НКВД. И путь мой пролег прямиком до Харькова…

— Порядок и график встреч на конспиративной квартире? — внимательно взирал на меня пожилой преподаватель, возможно, сам скрывавшийся еще до революции на таких вот квартирах от царской охранки.

Я бойко отвечал заученными пунктами наставления по агентурной работе, заодно приправляя фактами из собственного, пусть и не слишком богатого, но достаточно бурного опыта.

Учить чекистским премудростям нужно годика три минимум. Ну или хотя бы год, чтобы человек понял, кем он будет и как надо работать. Полгода — это в условиях военного времени. Ну а четыре месяца — это уж совсем слезы. Это когда очень уж припрет и люди нужны как воздух. И выпустят тебя со словами: «Чему мы не научили, служба научит».

Программа была очень напряженная. Голова пухла от избытка информации. Тело ломило от физических упражнений, отработки приемов рукопашного боя, метания гранат. Постоянно хотелось спать. Времени не хватало ни на что. Утрамбовать великое множество необходимых чекисту знаний нужно было в крайне сжатые сроки.

Спасала меня хорошая память, а также то, что учиться я всегда любил. Да и премудрости, которые в меня вкладывали, будто только ждали своей минуты, чтобы накрепко укорениться в моем сознании.

Все эти чекистские и конспиративные правила — мне приходилось с ними сталкиваться еще в комсомольской юности. И закрепил их хорошо при оккупации, будучи в разведке партизаном. Связные, резиденты, агенты, внедрение, вывод источника из агентурной разработки — все это я видел на практике. Во всем участвовал. Явки, пароли, объект агентурного интереса — все испытано на своей шкуре.

Топография — это вообще мое. Умел и по картам, и без таковых в лесу ориентироваться. Ну а диверсионные дела — тут сам мог бы быть преподавателем. Как прикрепить взрывчатку. Как выйти к объекту. Но по этому вопросу нас не готовили. Нас учили бороться с диверсантами, а это несколько другое.

Хотя, надо отметить, узнал я много нового. Не уставал донимать учителей своими вопросами.

Сильно меня успокоило, что удалось списаться с родными. Отец в Москве с матерью, на партработе. Братья воюют. Тетка с двоюродной сестрой вернулись в наш дом, который выстоял и теперь ожил. Все живы и здоровы — по нынешним временам это уже огромное счастье, доступное, к сожалению, немногим.

Проживали мы в теплых кирпичных казармах. Кормили вполне прилично и, главное, регулярно. Это вам не партизанский отряд, где сегодня у тебя сало и разносолы, а завтра шишки жуешь, чтобы с голоду не умереть, потому что немцы сожгли все продовольственные запасы.

По большей части курсантами были наши, из партизан, или военные, которых после излечения и ранений отправили не в свою часть дослуживать, а бороться с внутренним врагом.

Здесь я нашел именно то, что мне было нужно. Какие еще были варианты? Идти в армию? С одной стороны, она вызывала у меня трепет своей необоримой мощью, четкой организованностью. А с другой — с моей партизанской школой жизни было бы достаточно тяжело стать винтиком этого гигантского механизма, определенным в свой узкий паз. Меня больше тянула свобода партизанского разведчика, простор, когда есть только ты и враг. Ну а что касается боевых достижений, то и тут есть чем похвастаться, все же не горькую водку мы по лесам откушивали, а поезда с техникой и «фрицами» под откос пускали, и вклад наш в общее военное дело вышел немалый. В общем, с таким настроем мне самое место было на оперативной работе, которая подразумевала определенную свободу и творчество.

Ни у кого из курсантов не было сомнений: скоро в бой. Только неизвестно, удастся ли доучиться. Обстановка на освобожденных территориях накалялась все больше.

Как и ожидалось, бандеровцы после освобождения Западной Украины стали тем шилом, которое немцы пытались воткнуть нам в спину. И шилом неожиданно острым и длинным.

Даже я, излазивший все леса и сталкивавшийся с националистами не раз, не ожидал, что их так много. Тысячи и тысячи боевиков представляли из себя хоть в массе и плохо обученную, но вполне организованную военную силу.

Как до нас довели на занятиях, при организации УПА наиболее ушлые лидеры ОУН двигали мысль, что держать столько вооруженного народа в лесах и еще именоваться армией — это форменное самоубийство. Все равно Красная армия все это вычистит. Поэтому больше внимания они предлагали сосредоточить на создании подпольной сети, заточенной на агитацию, террор. Но немцам нужна была полноценная, вооруженная их оружием украинская армия, которая убьется об РККА и даст шанс вермахту восстановить свои силы и отбиться от русских. Ее и создали.

Стычки наших войск с УПА начались сразу, как только советские войска вошли на Западную Украину. Бандеровцы открывали огонь по колоннам, нападали на маленькие гарнизоны. Развоевались так, что советскому командованию пришлось оттягивать силы с фронта, не говоря уж о том, сколько нагнали войск НКВД.

Терпеть этих вредных насекомых никто не собирался. Начались целые войсковые операции, которые давались нам нелегко. В лесах ни бронетехника, ни авиация не помощники. Ствол на ствол. Прочесывание, окружение, боестолкновения, в которых участвовали десятки тысяч человек. Били бандеровцев сильно, но казалось, что меньше их не становится.

Где-то в Полесье сейчас славился своими зверствами и отряд «Корни» под предводительством Звира. По своему обыкновению, воевал он больше не с военными, а с гражданскими, объявив непримиримую борьбу «пособникам Советов», к которым относились колхозники, специалисты, представители администрации.

Для борьбы с этим националистическим сбродом вечно не хватало людей, и нас два раза поднимали по тревоге, загружали в машины и товарняки, везли на запад — контролировать местность, держать оцепление. В общем, быть на подхвате. Заодно участвовали мы в проверке населенных пунктов.

В июне 1944 года нас опять подняли по тревоге. Мы выстроились на плацу. Получили приказ немедленно получить оружие и снаряжение: фляги, лопатки. За нами были закреплены автоматы ППШ — главное оружие борца с лесным бандподпольем. Дополнительно нам выдали по два диска с патронами. Потом новое построение.

— Товарищ полковник! А куда нас? Снова с Бандерой воевать? — послышался веселый голос из строя, бесцеремонно нарушающий субординацию.

— Ну так с Гитлером вам пока рановато, — усмехнулся начальник курсов.

— Повоевали и с ним, — откликнулся один из курсантов, бывший старшина-артиллерист. — Ему мои снаряды до сих пор икаются!

К школе подогнали грузовые полуторки.

— Смирно! — скомандовал начальник курсов, прервав диспут. — По машинам!

Полсотни курсантов с курирующими офицерами загрузились в машины. И колонна ушла в ночь и неизвестность.

По дороге капитан — преподаватель по специальной подготовке, руководивший нашей группой, — проговорился:

— В Цусманском лесу крупное соединение зажали. Там бандеровцев как сельдей в бочке.

— А отряд «Корни» там? — заволновался я.

— Похоже, что да, — кивнул капитан.

Ничего я не забыл. Шрам на моей руке и клятва никуда не делись. Я должен был достать Звира. И судьба, похоже, предоставляла мне шанс.

Хотя вряд ли моя роль в этой операции будет столь уж велика, и шанс на встречу микроскопический. Но какой бы микроскопический он ни был, если появится случай, я сделаю все, чтобы не упустить его.

— А в связи с чем интересуешься? — покосился на меня капитан.

— Счет у меня к Звиру неоплаченный.

— У нас у всех к ним счетов много накопилось. Ничего, заставим заплатить, дайте только время. По самой высокой расценке…

Ни в каких хитрых комбинациях, в штурмах укреплений и лихих атаках мы, конечно, не участвовали. Нас с бойцами комендантской роты поставили в лесу прикрывать возможные пути отхода противника, притом наименее вероятные. Настоящих волкодавов двинули на реальные цели.

Не то чтобы я так сильно рвался под пули — их вокруг меня немало просвистело, так что давно отпало желание нарываться лишний раз. Удручало то, что в таком тихом месте шансы столкнуться со Звиром и его подельниками стремились к нулю.

На рассвете загрохотало. Заработала артиллерия. Потом послышались далекие автоматные очереди. В Цусманских лесах закипал бой.

Наш заслон растянулся цепью на достаточно большое расстояние. Ночью прошел дождь, и трава была мокрая. Мы оборудовали укрытия, окопались.

Лежать на земле, притворяясь деталью окрестностей, было неприятно. Страшно захотелось затянуться цигаркой, как встарь, но курить я бросил сразу по приходе в партизанский отряд. Мы сохраняли максимальную сосредоточенность. Расслабляться даже во второй линии, когда идет бой, нельзя. Если, конечно, хочешь еще пожить.

Я хотел. Бойцы наши тоже. Поэтому бдили строго. И врага заметили вовремя.

Их было человек десять. Выскочили как ошпаренные на полянку, по краю которой мы залегли. Один, израненный, тут же упал, да так и не встал. Остальные на него вообще внимания не обратили — шли тупо вперед, держа наизготовку автоматы.

Хорошо, что у меня была не винтовка, а ППШ — убойная штучка на малых и средних дистанциях. А в лесу дистанция редко сто пятьдесят метров превышает. Я тут же опустошил добрую половину диска. Ребята тоже. В общем, одним махом семерых побивахом.

Валяются те семеро, раскинув руки, и не шевелятся. Остальные залегли. Но укрытий нормальных не было, так что добить их было нетрудно.

— Встать! — потребовал я. — Или гранатами забросаем!

Деваться бандеровцам было некуда.

— Не стреляй! — послышался звонкий голос.

Наши противники поднялись, вздернув руки вверх. Я рассмотрел их. И тут моя голова аж закружилась.

Вот учили меня, учили, что Бога нет. Но в такие моменты поверишь и в Бога, и в его предначертания. И в воздаяние.

Передо мной стояли трое. Неизвестный мне, какой-то зачуханный и занюханный бандит в польской шинели не по жаркой погоде и с трезубом на кепке. А еще двое в военной форме, но куда более гладкие, судя по всему, командиры.

Ну конечно же командиры. Сам Звир и его прихвостень Скрипач, из тех музыкантов, что агитировали за Вильну Украину. Только Купчика не хватает.

Встрепенулось все в груди. Сразу вспомнилось, что Звир сотворил с Ариной. И как подставил под убой почти тысячу жителей Вялец.

Я медленно подошел к ним, подняв автомат. Зачуханный бандит выглядел испуганным до дрожи в коленях. Скрипачу, похоже, все было до лампочки, он задумчиво смотрел в нахмурившееся небо. Набычившийся Звир глядел, как всегда, оловянно — даже искорки страха в нем не было, а была звериная ярость, которая не находила выхода. И были еще какие-то тормоза, не дававшие сразу броситься на меня и лечь срезанным пулями.

— Коммунячка, — процедил он и смачно сплюнул на землю.

— Вспомнил, сволочь. Хочу, чтобы ты знал, за что сдохнешь. За Арину, которую ты замучил. За Вяльцы. За моих павших товарищей.

— Не митингуй, щенок. Я твоим командирам живым нужен. Под трибунал пойдешь.

— Какой трибунал? Между нами кровь. Так что отбегался ты. Я твой трибунал.

Все же что-то дрогнуло в его лице. Он опустил глаза:

— Ну, стреляй. Вскоре на том свете свидимся. И там уж за все сочтемся.

И я уже готов был стрелять. Сержант из комендатуры только напомнил:

— А ведь правда приказано их живыми брать!

— Так сопротивляются же, — недобро оскалился я.

Да будь что будет. Но эту скотину я кончу лично! Прям сейчас!

Бабахнуло. Все заволокло дымом. Земля ушла из-под ног…

Моя щека ощущала мокрую траву. Вокруг было дымно. Я попытался пошевелиться и с удовлетворением отметил, что могу двигаться. Приподнялся. Закашлялся.

Черт, что же такое?! Привстал на колене и увидел, как через поляну на нас движется еще полтора десятка бандитов.

Потянулся за ППШ, который, к счастью, лежал рядом. И молился лишь о том, чтобы его не переклинило.

Как серые крысы, в своей разномастной форме бандеровцы неслись вперед. Хлопали выстрелы.

И заработал мой автомат.

Палил я в полубессознательном состоянии. Все вокруг было мутно. Но руки действовали сами. Как у пресловутого робота, описанного Карелом Чапеком.

Я стрелял. Менял диски. Попадал.

Короче, и эту группу мы общими усилиями срубили полностью. У нас же было всего лишь трое раненых. Бог войны иногда раздает и такие приятные сюрпризы.

С трудом поднявшись, когда выстрелы стихли, я огляделся, пытаясь понять, что произошло. Невдалеке от себя увидел воронку, вполне характерную.

Все ясно: пока я решал, стрелять или не стрелять в Звира, прилетела мина. Наша или бандеровская, откуда стреляли — да сам черт не разберет. На то он и бой, чтобы ничего не понятно было. Хорошо, что нас не посекло осколками, а только оглушило.

Я увидел задрипанного пленного бандеровца. Он был мертв — его прострочили, как швейной машинкой. А Звира и Скрипача не было вообще. Они не только уцелели от взрыва мины, но и нашли в себе силы смыться. При этом даже не попытались нас прикончить — не до того было. Просочились через оцепления и ушли восвояси…

Контузия моя оказалась легкой. Некоторое время еще тревожили головокружения и головные боли. Но это все мелочь. Куда больше голова болела от острой и какой-то проникающей, будто стилет, мысли: Звир был в моих руках, и я его не убил.

Честно говоря, сам не знаю, нажал бы я на спуск. Все-таки приказ — это на уровне рефлексов. А приказ был брать живым. Правда, все равно бы повесили негодяя. Но если сразу не кончить, дальше всякое может быть…

Как я и ожидал, доучиться нам не дали. На месяц раньше, в середине июля, состоялся выпуск. Командиры решили, что дальше нас учить — только портить.

На торжественном построении нам объявили о присвоении званий младших лейтенантов. И как будто не первые погоны со звездочками дали, а крыльями одарили, так что парить над грешной землей хотелось.

Все, отныне я офицер государственной безопасности. Лицо, облеченное властью. Конечно, не велика шишка. Вот если бы чуть раньше такое звание дали, когда армейские считались на два ниже соответствующих в госбезопасности, тогда бы был я по-армейски капитаном, а это уже величина! Но и сейчас обижаться грех. Что уж лукавить — мое новое положение мне нравилось. Власть вообще как мед сладка и притягивает людей, как пчел. Главное, не объесться ею и не забыть, зачем она тебе дана.

А потом — распределение. Предписание. Получение зимней и летней формы, которую с трудом удалось втиснуть в тюк, свернутый из плащ-палатки. И на новое место службы! Вперед, младший лейтенант!..

Я бросил объемный тюк на асфальт — иначе было наружу не выбраться. Спрыгнул со ступенек вагона на бетон платформы. И огляделся.

Сколько раз бывал в Усть-Каширске за последние годы, а вот на станции в первый раз. Все больше пробирался по лесам да дорогам.

Станционный павильон маленький. Народу толчется немного: пара военных и крестьяне с корзинами. Дальше — небольшая привокзальная площадь и просторный, практически одноэтажный городок, выросший из большого села.

Я крякнул и взвалил на плечо успевший мне осточертеть тюк. Он был не тяжелый, но страшно неудобный. С ним в одной руке и с фибровым чемоданчиком в другой я входил в новую жизнь. Сколько раз за мои двадцать с единичкой годков я начинал новую жизнь? Да это происходило постоянно!

На привокзальной площади стоял военный грузовик. Капитан-пехотинец, старший машины, вопросительно посмотрел на меня:

— Куда спешите, товарищ лейтенант?

— В отделение НКВД.

— Так и нам туда же. Подбросим.

Через каких-то пять минут я спрыгивал из кузова.

Двухэтажное кирпичное здание, явно какой-нибудь бывший лабаз. Двор с приткнувшимися «Виллисом» и двумя полуторками. От «Виллиса» отделилась громадная фигура: одежда гражданская, на плече пистолет-пулемет Судаева. А знакомое ведь лицо.

— О, Шипов! — радостно воскликнул этот человек. — Легок на помине. Тебя нам, партизан, сильно не хватало.

Это был тот самый здоровяк, который с Логачевым определял меня на курсы оперсотрудников. Капитан Розов, начальник районного подразделения по борьбе с бандитизмом.

— Что, забыл старого знакомого? — открыто и доброжелательно улыбнулся здоровяк.

— Никак нет.

— Ты, значит, моим подчиненным будешь. Принимай приданную нам команду, партизан. — Он кивнул в сторону группы из десятка бойцов в форме ВВ, перекуривавших в глубине двора. — Твоя теперь шайка-лейка. Спуску не давай, но и лишний гонор не показывай. Мы на войне.

Я был ошарашен от такого захода. Только прибыл — и бери, командуй группой головорезов.

— Ты деревню Лозовую знаешь? — спросил капитан.

— Бывал как-то, — сказал я. — Найду дорогу.

— Ну вот сразу и сработаемся, в бою. В машину. Тюк свой в дежурку брось. И запомни: враг будет схвачен и расхреначен. Наш девиз!

На Лозовую я вывел группу точно, тютелька в тютельку. Зрительная память у меня такая, что помню все и ориентируюсь не хуже какого-нибудь путешественника Пржевальского или его лошади.

По дороге начальник вручил мне наган — пока свое оружие табельное не получу.

— Негоже оперу на задание с одной командирской сумкой. Без оружия даже во двор не выходи — такая жизнь пошла, — пояснил он.

Скатались впустую. В Лозовой в интересующей нас хате вообще никого не оказалось. Тогда начали таскать в клубную избу одного за другим жителей деревни и коротко опрашивать, как относятся к советской власти и как часто к ним заглядывают бандиты. К власти все местные относились, как сами горячо заверяли, с огромным почтением, а бандитов здесь сроду никаких не было.

Наконец, на пороге показался хлипкий мужичонка с жиденькой бородкой. И капитан Розов уставился на него вопросительно:

— Ну и где добры молодцы твои?

— Так с утра утекли, — развел руками мужичок. — Были. И утекли.

— Эх, Клим, второй раз нас гоняешь попусту.

— Так до того все ж хорошо прошло.

— Ладно. Поднадоел ты мне сильно. Вот наш новый сотрудник. — Розов кивнул в мою сторону. — Теперь ты с ним на связи. Годится?

Мужичонка только пожал плечами:

— Мне хоть с чертом теперь.

— Только если юлить, двурушничать и тунеядствовать будешь — сам знаешь, какие способы у меня приведения в рабочее состояние имеются. Так что не чуди, чудило.

— Да знаю, что с вами не забалуешь. Давно уже у вас на крючке, как рыбешка какая.

— Ну тогда так и запишем: «Взаимопонимание в ходе переговоров достигнуто».

Вечером я получил первое рабочее дело осведомителя «Рыбак», которое улеглось в моем сейфе. Так началась моя беспокойная и не похожая ни на что ранее виденное, даже с учетом партизанского прошлого, жизнь оперуполномоченного ОББ.

Когда приходишь на ответственную, новую для тебя работу, притом практически с ученической скамьи, самый большой страх — не справиться, не оправдать доверия. И живет он у кого неделю, а у кого и год. Но когда вокруг все кипит, бурлит и поток событий бешено несет тебя вперед, тут не до переживаний — успевай только уворачиваться от камней и держаться на плаву. И моментально учишься плавать. А потом вообще становится не до посторонних эмоций: ты в бою, ты должен выжить и победить. И ты должен оказаться лучше, умнее врага. При этом жалеть себя и других не обязательно. Для таких, как я, этот бой вечен.

Вошел я в работу быстро и органично. Будто всю жизнь этим занимался. Подчиненная мне группа насчитывала полтора десятка бойцов войск НКВД. На первые выходы со мной ходил старшина Белоусов, опытный волкодав с таким тяжелым взором, от которого кровь в жилах стынет. Потом он объявил, что дальше я вполне справлюсь самостоятельно. Я и правда справлялся.

В этих местах я партизанил. Лазил по лесам, прячась от врагов. Теперь мне предстояло обшаривать их, ища тех, кто прячется от нас. Занятие привычное. И побеждает в нем обычно тот, кто лучше знает лес и у кого больше автоматического оружия.

Подчиненные в основном были опытные. А у кого опыта не хватало, натаскивались очень быстро. Обстановка не способствовала выживанию необучаемых и нерасторопных. Из-за каждого куста в разведвыходе могли по тебе выстрелить. И единственная возможность выжить — засечь противника и выстрелить на секунду раньше…

Лето и осень 1944 года выдались для нас очень тяжелыми. Чуть ли не каждый день приказ:

— В машину! Сегодня в Лавские болота. Там видели банду.

И мы с бойцами войск НКВД снова бросались к черту в пасть.

Шел самый масштабный и кровавый этап борьбы с националистами — уничтожение крупных бандформирований. Мы даже не находили времени, чтобы перевести дыхание, оглядеться. Вперед. Только вперед.

Особых оперативных изысков в это время не требовалось. В принципе, и так ясно, где дислоцируются подразделения УПА. И боролись с ними больше войсковыми методами. Оцепить лес, навалиться всей мощью, сузить кольцо. Не дать прорваться за линию оцепления. Уничтожить.

За моей командой была больше разведка на местности. Контакты с местными жителями, сбор информации — это все имело место быть, на то и я опер, чтобы общаться с агентами. Но главное — топать своими ногами по лесам и болотам. И вовремя отсемафорить основным силам: «Банду нашли, выдвигайтесь».

Бились с нами бандеровцы отчаянно не только на военном, но и на политическом, организационном поле. В еще не освобожденной от немцев Львовской области, в лесничестве Самборских лесов, летом 1944 года состоялся Первый большой собор Украинской главной освободительной рады — эдакого парламента «Незалежной Украины». И кровавое колесо национального раздора и ненависти пошло на следующий оборот.

Интересно, что делегаты были по большей части из образованной среды, можно сказать, галичанские мыслители. Так уж повелось, что уже сто лет именно эта публика подогревает здесь националистические бредни.

Посмотреть на руководство ОУН — так все сплошь бывшие офицеры, адвокаты, униатские священники, недоучившиеся студенты, учителя — последних больше всего. Среди них были фанатики, измышляющие не имеющие никакого отношения к реальности националистические, исторические и политические фантазии. И отпетые авантюристы, закоренелые преступники. И те, кто просто паталогически жаждал власти. Именно все эти умники давали топор в руки погрязшему в невежестве западенскому крестьянину, которого в простонародье именовали «рагуля», указывали ему врага и говорили: «Грабь и руби чужого! В том наше единство!»

Эта самая чертова Рада приняла массу «судьбоносных» документов. Теперь у несуществующей Свободной Украины появилась писанная на бумаге Конституция. Заодно были приняты присяга УПА, прочие приятные мелочи. А также масса совершенно оторванных от жизни деклараций, по тональности и пафосу больше подходящих для какой-нибудь мировой державы, решающей судьбы мира.

Конечно, весь этот морок, обманка Свободной Украины к реальной жизни отношения не имели и годились только для охмурения паствы. Зато более практичные люди на фоне этой говорильни ставили вполне конкретные задачи, за которыми угадывались интересы немецких «союзников», а на деле просто хозяев. А задачи были простые и крайне подлые. Главная — это срыв уборки урожая на покинутых немцами украинских территориях. Пусть все украинцы с голоду сдохнут, зато и москалю поголодать придется. И немцу будет легче против голодной армии воевать. Вторая задача — срыв военного призыва. Ведь успешный призыв не только создавал проблемы немецким «союзникам», но и подрывал социальную базу националистов. Где гарных парубков взять, чтобы в леса загнать, если они все в РККА?

Отдельная, подразумеваемая, но не декларируемая открыто задача — борьба с цивилизаторской деятельностью «клятых москалей». С разными там учителями, агрономами, техниками. Зачем рагулю электричество и трактор? Сохой будем пахать, как деды! Рагулем и управлять легче, если он ни грамоту, ни трактора знать не будет. Так вожди националистов рассудили.

Вся эта многочисленная, вооруженная немцами, безумная в своей злобе сила, собранная в УПА, с готовностью бросилась выполнять руководящие указания. Сплошняком пошли диверсии и вредительства, нападения на зернохранилища, колхозы.

Пока в боях не перемололи основную массу бандеровцев и они еще действовали крупными силами, то пробовали себя в масштабных атаках. Особенно на них был богат август 1944 года. На Львовщине, в Поморянском районе, бандеровцы распустили двадцать сельских советов из двадцати восьми. Через несколько дней там же отряд УПА напал на райцентр, поджег здание НКВД и освободил три десятка своих собратьев. Еще через день в другом районе были разгромлены здания райкома партии и НКВД, а все арестованные были освобождены.

В Станиславской области за несколько дней в трех селах УПА и Безпека зверски убили шестьдесят человек, в том числе более двадцати детей, сожгли пятнадцать хозяйств, имущество забрали.

«Убивай, убивай, убивай» — потоком шли указания и приказы от разных руководителей ОУН. Убивай партийцев, заезжих специалистов. Убей в каждом селе каждого десятого колхозника, чтобы другим в колхозы неповадно вступать было. На Западной Украине должен поселиться страх, чтобы ни один человек не чувствовал себя в безопасности. Чтобы спали селяне чутко, с ужасом ожидая, что ночью придут они, «борцы за свободу». И не просто заберут твою жизнь, но заберут и всю твою семью. Притом заберут страшно.

Постепенно я начинал ориентироваться в запутанной системе бандеровцев. Во всех этих проводах, референтурах, экзекуторах, замороченной иерархии подчинения. И уже отлично знал, где какие банды шалят.

По почерку мог судить, с кем мы имеем дело. «Рысей» больше тянуло к вещевым складам и к грабежам колхозного имущества. «Говерла» в своей глупой, но заслуживающей даже некоторого уважения отчаянности все силилась дать большое сражение красноармейцам, при этом теряла людей самыми быстрыми темпами: живыми в плен ее бойцы не давались, подрывая себя гранатами.

Был еще один отряд, по свирепости в отношении мирного населения готовый соперничать с самими отборными немецкими зондеркомандами. На трупах убитых колхозников, учителей, секретарей райкомов эти изверги всегда оставляли свою метку. Обычно прикалывали на грудь жертвам бумажку, на которой было изображено дерево с глубокими корнями и написано: «Большевиков на ножи!»

Отряд этот был мне хорошо и печально знаком. Это были «Корни». А предводительствовал им Звир. Он, сволочь, проклятый упырь Галиции. Прилип к нашим краям как репей, не отдерешь.

Сколько раз, глядя на очередные его жертвы, проклинал я тот миг, когда задержался и не нажал на спусковой крючок. И фактически дал окончательно слетевшему с тормозов Звиру уйти.

В середине сентября мы вернулись с очередного прочесывания лесов. Вернулись с победой — нащупали лежку бандгруппы, сели в засаду и уничтожили пятерых бандеровцев. Не успели даже пообедать, как новая команда:

— В Степняках ЧП! По машинам!..

В Степняки мы прибыли на шапочный разбор. Все уже было закончено. Бандиты давно на своих лежках, так что никого не надо преследовать. Но, наверное, лучше выдержать пару боев, чем видеть то, что мы увидели.

Точнее, сначала не увидели ничего. Только узнали, что позавчера в деревню вошла очередная банда борцов за Свободную Украину. Пришли по-хозяйски, как к себе домой. Обставлено их появление было как заправский балаган. Шли чуть ли не строевым шагом. А гордо шагающий впереди бандит держал в руках транспарант: «Треба крові по коліна, щоб настала вільна Україна».

Веселые были ребята. С гиканьем и смехом вытаскивали людей из домов. И угоняли из села. Куда? Это и предстояло нам установить.

Вот и установили!

Места эти я знал хорошо. Здесь в лесу мы хоронились перед выдвижением к железнодорожной ветке. Хороший тогда вышел подрыв. Эшелон сошел с рельсов прям под горочку, сдетонировали боеприпасы, огонь взмыл до небес.

Сейчас путем наблюдения и умозаключений худо-бедно мне удалось определить направление, куда ушла банда. В лучших традициях следопытов Фенимора Купера по едва видным признакам мы отследили начальный отрезок маршрута.

Вышли в результате к соседней деревне Клячкино, в которой никто не жил с начала 1943 года. Тогда за связь с партизанами подразделение вспомогательной полиции сожгло хаты вместе с людьми, а тех, кого пощадили, тут же угнали на работу в Германию. С тех пор это было безжизненное гиблое место. Будто какая-то тьма тут сгустилась. Здесь мы и нашли тех, кого угнали бандеровцы из Степняков. И кроме них еще многих нашли. У меня же прибавился новый кошмар, который будет преследовать всю оставшуюся жизнь.

Колодец стоял в самом центре деревни. Служебная собака, которую мы часто брали с собой, бросилась к нему, а потом легла и жалобно заскулила.

Колодец. В груди все похолодело. Знал я уже, что бандеровцы испытывают к ним какую-то противоестественную тягу. И боялся того, что мы сейчас увидим.

Но делать было нечего. И я произнес:

— Будем разбирать!

Приступили к разбору. Работа предстояла трудная. Колодец был большой, глубокий, отделанный камнем. И плотно забит булыжниками и бревнами.

Первые камни полетели в сторону. И тут будто переключилось что-то в голове. Я крикнул:

— Замерли!

Боец застыл как вкопанный. И вовремя, тем самым спас себе жизнь.

По своему обыкновению, бандеровцы оставили для нас сюрпризы. Установили 81‐миллиметровые немецкие мины. Все это должно было рвануть при начале разборки завала. И рвануть хорошо — многих бы не досчитались.

Верхний слой мы разминировали своими силами. Я уже не раз мысленно благодарил моих товарищей по партизанскому отряду. Подрывники у нас были с Большой земли, собаку съевшие на взрывном деле. И меня учили, как ставить мины у железнодорожных путей, так и снимать их. Здесь же все взрывные устройства и ловушки были знакомыми.

Сняли мы несколько мин. А потом нам в помощь прикатил саперный взвод из ближайшего гарнизона. Притом с техникой и инструментами. И работа пошла куда более бодро.

А работы был непочатый край. Применяли даже стальной трос с деревянным блоком. Промаялись почти трое суток.

Потом подвели страшный итог: почти полтора десятка тел. В колодец на протяжении пары месяцев бандиты сбрасывали людей, в том числе детей. Кого-то еще живым, кого-то уже мертвым. Но живые могли только позавидовать мертвым. А потом забили колодец бревнами и минами. И не уверен, что такой колодец в моей практике последний.

Потом мы протоколировали показания селян в Степняках. Нужно было попытаться установить, что же за банда такая покуролесила. Чтобы было, с кого спросить по всей строгости.

— Что за бандеровцы были? — спросил я председателя сельсовета, чудом выжившего, поскольку соблюдал правило — не ночевать два раза в одном месте и ни на миг не терять бдительности. Он сумел зарыться в овине и дождался, когда бандиты уйдут. Винить его в этом трудно. С одним наганом много не навоюешь.

— Рассмотрел только издали. С Подхолмских болот пришли. Это же вообще не люди, а черти болотные! И вел их тот долговязый, ну чистый леший!

— Что за долговязый?

— Да известная сволочь. До войны в каком-то оркестре играл. А сейчас бандеровец. Он в нашем селе был за пару дней до прихода этих баранов. Заходил к кому-то.

— К кому? — заинтересовался я.

— Да не знаю… Этот музыкант… Он у бандитов вроде разведчика. Приходит. Цели намечает. А потом… Потом приходит банда. Раз — и в колодец. — Председатель вздохнул горестно.

Я еще поспрашивал у него про этого самого музыканта. И убедился в правильности своей догадки. Да это же Скрипач! Который меня еще в 1941 году обещал пристукнуть. И которого я в лесу вместе со Звиром на мушке держал. Тогда все становится понятным. И кто приходил. И кто колодец наполнил.

Чего же вы постеснялись и свою метку на колодце не оставили, «Корни»? Ну, твари, не будет вам ни амнистии, ни пощады!..

Когда мы вернулись из Степняков, начальник, приняв мой рапорт, сочувственно поинтересовался:

— Умаялись?

— Больше обозлились.

— Понимаю. Значит, «Корни».

— Они.

— Ничего. Рано или поздно мы эти «Корни» выдернем. А ты пока с личным составом отдыхай. Вижу, еле на ногах держитесь. Выезд за выездом.

— Есть!

С капитаном Розовым мы как-то сразу сработались и даже душевно сроднились. Он был страшно обаятелен, неизменно оптимистичен и ленив. И не уставал повторять любимые поговорки, ставшие девизом отдела: «Все будут расфасованы и упакованы». Или «Все будут схвачены и расхреначены».

При всей своей внешней лености, дела в отделе он организовал на отлично. Отлаженный им механизм работал как часы. Уже потом я понял, что это высший уровень управления, когда кажется, что все делается само собой. На выездах он преображался в настоящую гончую, появлялся в нем горячий азарт и неудержимое стремление гнать врага до конца, невзирая на препятствия и риск. А еще в нем просыпался зверь при нерадивости подчиненных и халтуре — тогда он щедро и эмоционально сыпал самой площадной руганью и выдумывал такие иезуитские наказания, что в эти минуты вызывал у подчиненных ужас вместе с восторгом.

А еще он всегда стоял за своих людей. И в бою, и перед начальством. «Под мою ответственность» — не многие готовы произнести такие слова, притом что ответственность в боевой обстановке — это когда действительно отвечаешь головой.

В общем, повезло нам с ним. И бесценные навыки оперативных премудростей, а он был их энциклопедией, передавал мне тоже невзначай, но все въедалось в память намертво.

Выйдя из кабинета руководителя, я наскоро перекусил в солдатской столовой. Чуть не задремал за столом. И отправился к себе перевести дух и наконец выспаться на чистых простынях.

Да, заснуть сейчас часов на двадцать. И проснуться, когда мерзкие ощущения от того, что мы видели, немножко сгладятся. Кошмары лечит только время. Свежий, не сглаженный хотя бы сном кошмар слишком тяжело давит на грудь. А вообще, коллекция кошмаров у меня теперь велика и множится с каждым днем.

Я поднялся по ступеням на второй этаж. Отпер дверь своего жилища, по-спартански обставленного казенной мебелью с бирками «ХОЗО НКВД».

Сперва я жил в казарме внутренних войск. Но через месяц мне выделили комнату в единственном в райцентре трехэтажном доме, где когда-то было реальное училище, а теперь жили сотрудники разных ведомств. Комната была большая, когда-то являлась учебным классом. На антресолях я нашел учебные пособия по геодезии.

Сложив аккуратно одежду на единственном стуле, я повалился на узкую кровать, под синее солдатское одеяло. И вот же незадача — не шел сон, когда он так нужен. Этот колодец не пускал меня в него, все стоял перед глазами.

Может, напиться? Нет, не пойдет. В моей команде запрет на спиртное без особого на то повода. Расслабиться никто не возбранял, но только на побывке, а не когда в любую минуту тебя могут поднять по тревоге. Но напиться очень хотелось.

А еще подумалось, что вряд ли мне дадут всласть отоспаться. Жизнь наша полосами идет. И сейчас как раз такая полоса, когда на тебя градом обрушиваются события и приказы. И когда никакого продыха от них нет.

Подтверждением верности этой теории стал явившийся через полтора часа по мою душу вестовой, сильно взволнованный:

— Товарищ младший лейтенант. Начальство из области прибыло. Вас кличут.

Ну что, отдохнул, пора на службу. Хорошо еще, не разоспался, тогда было бы тяжелее.

Быстро добравшись до райотдела, я увидел несколько тентованных грузовиков. Скорее всего, они приехали вместе с тем самым областным руководством. Для охраны их было слишком много. Значит, затевалась какая-то масштабная операция.

Зашел в кабинет начальника отдела, уже приготовившись чеканно доложиться заезжему руководству.

— Товарищ… — начал я.

Тут меня сгребли в охапку, похлопали радостно по плечам.

— Орел! — радостно воскликнул Логачев.

Он и был тем самым начальником из области. Сменил землянку командира партизанского отряда на кабинет заместителя начальника областного управления НКВД, курировал отдел по борьбе с бандитизмом.

— Пойдешь с нами, — сказал он. — Ты места около Лубяного леса лучше всех знаешь. А дельце нам предстоит интересное. Даже очень.

— Кого брать будем? — спросил я, примерно представляя, что за раскладка сил в тех лесах и кто там шалит.

— Гостей будем принимать. Из-за линии фронта.

— Мою группу поднимать?

— Если только кто тебе крайне необходим. Стрелки нам не нужны. Сами справимся…

Ближе к вечеру мы загрузились в машины и отбыли в сторону Лубяного массива. Самые гиблые и дальние места, которые сейчас так любили бандиты и где так легко спрятаться, уйти от погони. Наш партизанский отряд там тоже одно время хоронился.

Мои спутники были настоящие волкодавы. Откуда таких только берут? Прожженные, матерые, они напоминали осназовцев, которые прилетали в наш отряд с Большой земли для проведения особо важных диверсий. Помню, такие же вот уверенные в себе ребята захватили руководство абверовской школы, на которую мы их навели.

В лесном массиве я вывел отряд аккуратно и точно в ту точку, которую Логачев указал на карте. Продвигались осторожно, чтобы ненароком не налететь на заслон. Знал я один хитрый обходной маршрут, откуда никогда не ждут гостей.

Вышли к цели, когда уже совсем стемнело. Оцепили аккуратно место, сами не засветились. А через некоторое время засекли активность противника. Через лес к точке стали стекаться вооруженные люди. Мы затаились, боясь даже громким дыханием нарушить тишину. В таких делах лишний раз чихнешь — и операция завалена.

Но нам повезло. Замаскировались мы капитально. Позиции выбрали хорошие. Через деревья было видно, как на просеке в полукилометре от нас взметнулись вверх костры. А через некоторое время, уже на исходе ночи, гудя моторами, зашел на посадку на вырубленную в лесу просеку, ориентируясь на посадочные костры, немецкий транспортный самолет. Крылатая тень на бледнеющем перед рассветом небе смотрелась фантастически.

Вообще, самолет в этой обстановке — это не просто крылатая машина. Это еще и символ того, что о тебе не забыли. Что ты в общем строю. Встречающие и были в общем строю с «фрицами».

Мы начали движение, сжимая кольцо. А потом послышался крик Логачева в рупор, который мы специально тащили с собой:

— Вы окружены! Сдавайтесь! Тогда вам будет сохранена жизнь!

Ответом послужил бестолковый огонь из стрелкового оружия.

С нашей стороны врезал пулемет.

Ночной бой — это просто кошмар. Палишь щедро всюду, где мерещится движение. Патронов не жалеешь. Иначе быстро ляжешь от шальной бандитской пули.

После первых выстрелов самолет взревел своими тремя моторами, развернулся и попытался вырулить на взлет. Тут уж я рванулся вперед.

Чернота. Вспышки выстрелов. Красные костры. Подсвечивающийся ими силуэт ревущего винтами самолета. Это был «Юнкерс», я видел такой в партизанах, когда мы присматривались к фашистскому аэродрому, но атаковать так и не смогли. А сейчас птичка сама шла в руки.

Я швырнул гранату под шасси без особой надежды. И…

Вот бывают же удачи! Грохнуло. Шасси подломилось. Самолет накренился, скребя крылом землю.

Стрельба стала стихать. Послышались крики на русском:

— Сдаюсь!

Кто-то что-то проблеял на немецком…

Живыми в итоге взяли одного летчика, пару пассажиров и с пяток бандеровцев.

Выяснилось, что в этот знаменательный день националисты ждали в гости своих кураторов в лице оберлейтенанта абвера с диверсионной группой из десятерых «фрицев». Заодно самолет должен был привезти оружие, боеприпасы.

Положили мы весь торжественный комитет по встрече, в который входили заместитель начальника областного провода ОУН Шершень и куренной в банде «Корни» по кличке Подхрамный — приближенный самого Звира. Притом куренной сам застрелился, когда стало понятно, что не скрыться.

— Звир у немцев самый доверенный, — позже, когда уже отбывал от нас в область, пояснил Логачев. — Служит абверу верой и правдой. Поэтому диверсанты прибыли именно к нему. И снабжают его из-за линии фронта по первому разряду. Другие командиры обзавидовались.

Потом не раз проходила информация, и мы выдвигались в леса, куда сбрасывались на парашютах очередные посылки с оружием и боеприпасами для бандеровцев. Слышали мы, что иногда садились самолеты с кураторами. Но такой удачи, как с тем «Юнкерсом», больше не подвернулось. Просто удивительное было везение: и что получили информацию, и что смогли подобраться к месту незаметными, и что не упустили этот чертов аэроплан с крестами.

Фронт уходил все дальше, и советские войска уже ступили в Германию. А поток помощи бандеровцам все не иссякал. Самолет за самолетом методично доставляли необходимое. Немцы не забывали своих протеже. Их план оттягивать советские вооруженные силы на борьбу с националистами в тылу худо-бедно срабатывал. Вот только спасти Германию не удалось бы никому на свете…

Интересно разбрасывает судьба свои карты. Даже и не думал снова встретиться с этим человеком, а оно вон как получилось.

Но так всегда и бывает. Прошлое никогда нас не оставляет. Время от времени возникают из него и черти с вилами, и былые страхи, и нерастраченная злость. И прекрасные создания, подарившие незабываемые минуты и приходящие в воспоминаниях.

Мое сердце екнуло, когда она скользнула по мне взглядом своих красивых карих глаз. И какая-то обида уколола, когда в этих глазах не отразилось ничего — ни узнавания, ни теплоты.

Мы как раз с группой из пятерых бойцов были в поиске. В этих местах должны были нарисоваться бандиты из отряда «Корни». Устроить очередную показательную казнь «зрадников Украины». Но куда именно ударят — этого мы не знали. Вот и метались в надежде наткнуться на этих выродков по чащобам, по колено в осенней грязи, к утру нередко покрывавшейся льдом.

Были мы продрогшие, уставшие и с настроением ниже нуля. Поэтому я и велел устроить привал в деревенской хате в дальней деревеньке, так врезавшейся в мою память по партизанским делам. И, как и тогда, самой подходящей оказалась хата, где прошла та незабываемая ночь. Когда впервые я прижимал к себе горячее тело молодой вдовушки и был даже не на седьмом, а на тридцать седьмом небе.

Хозяйка нисколько не изменилась. Вот только была она уже не вдова. Нет, не выскочила снова замуж. Просто нашелся ее суженый, которого ошибочно посчитали убитым. Суровый, недоброжелательный, подозрительный крестьянин, и она перед ним чуть ли не на задних лапках скакала, как цирковая собака Каштанка, что меня немножко коробило.

И ведь даже глаз на мне не остановила. Полное равнодушие. Ну начальство из района нагрянуло с оружием, надо что-то на стол поставить — и все! Я, конечно, тоже виду не подавал.

Наше пребывание в этом доме не затянулось. Под утро прибежал малец из Бусаков, сын моего агента, знавшего о нашей дислокации. Сообщил испуганно, что бандиты зашли в село. Устроили кровавую бойню. А парторг колхоза еще жив. Его утром казнить поведут.

— Подъем, тревога! — разбудил я сладко задремавших бойцов.

Ввел в курс дела. Никому не нужно было объяснять, что банде нельзя позволить уйти безнаказанной. И надо непременно спасти людей любой ценой.

Когда мы оставляли дом, в сенях женщина осторожно коснулась меня ладонью и прошептала едва слышно:

— Рада, что ты жив, партизан. Будет тебе счастье.

Будет. Надеюсь. Хотя счастье — понятие растяжимое и неопределенное. Вот сейчас, например, для меня счастье повязать хоть кого-то из «корней» и выбить информацию о расположении их стоянки.

Холодное мокрое октябрьское утро. Мы по грязи чапали в сторону села Бусаки. Думали только о том, как при случае засечь противника быстрее, чем он засечет нас. Маскироваться при облетевшей листве и в грязи — не лучшее занятие. Но у врага проблем еще больше, поскольку бандит выучкой и мастерством редко мог похвастаться, хотя бывали и исключения.

Хотели аккуратно приблизиться к селу. Провести визуальную разведку. Может, дернуть кого из крестьян на допрос. А потом или начать действовать, или двинуть за подмогой — в зависимости от количества и вооружения противника. Но все наши планы в один момент полетели к чертям.

Среагировали мы на отдаленное чавканье. Кто-то тяжело ступал по грязи. Я подал знак. Мы распластались на земле, и Бог с ним, что в жирной жиже. Главное — удобная позиция. Грязь отмоется, а кровь, если из раны вытечет, обратно не вольешь.

И вот соткалось из утреннего тумана совершенно ирреальное зрелище. По грязи шел босой человек, понурив плечи и еле передвигая ноги. Он был связан веревкой, которая тянулась куда-то в лес.

Я даже встряхнул головой от абсурдности происходящего. И тут у меня разом вся картина сложилась. Веревка — это такой бандитский инструмент. Любили ею негодяи вязать пленных, как крымские татары встарь угоняемых рабов — такая цепочка, один за другим.

И правда, показался еще один «раб». Значит, недолго ждать и «людоловов».

Я подал условный звук, под лесную птицу, — «внимание».

Вот и бандиты! Идут вальяжно, расслабленно, стволы карабинов смотрят вниз.

Я прицелился в ближайшего. Задержал дыхание. И плавно потянул спуск.

Рявкнула короткая очередь. Тут же заработали автоматы моих ребят.

Скосили мы их за несколько секунд, как острой косой. Завалились бандиты сразу, как снопы сена в ураган. Только один успел юркнуть в кусты. Но мой боец тут же угостил его гранатой.

Все было кончено. Конечно, жалко, что языка взять не удалось. Но хорошо, что людей спасли. Впереди идущий пленник рухнул на колени с первым выстрелом, да так и стоял, не в силах ничего связного сказать. Второй оказался более разговорчив.

Выяснилось, что эти двое — председатель и парторг колхоза. Бандиты ворвались в их дома, домодчадцев избили или чего еще похуже. Всю ночь самих активистов жестоко пытали в здании сельсовета. А утром повели в лес казнить.

Бандеровцы решили «зрадников Украины» не расстреливать и даже не вешать. Есть же старый добрый дедовский способ — сгибают деревья, привязывают к ним ноги человека, потом стволы отпускают, они распрямляются, разрывая бедолагу на куски.

Даже после всего виденного за последние годы у меня так и не укладывалось в голове, как можно дойти до такой степени озверения. Но я еще во время резни поляков понял, что галицийский нацизм — это вирус бешенства. Подцепив его, человек теряет рассудок, критичность мышления, чувство самосохранения, становится готов на любые зверства. Притом не просто готов, а зверства ему нравятся. Он уже жить не может без крови и мучений жертв, которые наполняют его какой-то темной силой.

Больше в селе бандитов не осталось. Тела убитых мы даже подбирать не стали. Крестьяне потом закопают. Обычно они их как бешеных собак хоронят где-то в лесу, но иногда до кладбища доносят. Меня это не интересовало. Нам нужно было отработать село. Очень уж быстро и точно бандиты вышли на нужные дома. Значит, в селе имели пособников.

Работали мы жестко. Заходили в дома. Устраивали допросы с пристрастием. Обещали кары небесные. Пару раз пальнули в воздух для острастки. И сработало. Сначала один, а потом другой запуганный крестьянин шепнул, что к Акиму-единоличнику из леса люди приходили.

Акима вытащили из хаты. Вся его семья забилась на полки и испуганно молчала.

Бандеровский пособник пытался юлить — я не я, и лошадь не моя. Лечится эта дурная привычка к вранью просто. Мы поставили его к стенке хаты, и я приказал:

— Готовьсь!

Мои бойцы вскинули автоматы. Тут, как и ожидалось, Аким поплыл. И пошла заезженная песня, мол, не хотел, заставили. Семью убить обещали, детей в лес увести.

— Кто к тебе с леса приходил и наводку на дома активистов брал? — спросил я.

— Да ходит тут один. Прилипчивый такой, как репей. Все вызнать хочет и про всех. И страшный. Ну, который на гуслях раньше играл.

Я не понял, что за гусли. А потом до меня дошло:

— Скрипач, что ли?

— Слышал, и так называли.

— Он из бойцов Звира?

— Ни. Бери выше. С Безпеки. И в какое село он заявится, туда после него через день-другой всей толпой нагрянут «Корни». Ну и лютуют… Ох как они лютуют…

Оперативная работа затянула меня, поглотила, оттачивая, как заправский ювелир пока еще бесформенный камень. Я становился матерым и опытным не по дням, а по часам.

Да, теперь я далеко уже не тот мальчишка, что ушел в партизаны. «Жизнь видел» — так говорят. Да нет, не я увидел жизнь. А она увидела меня и стала усиленно мять и пробовать на прочность, на растяжение и на сжимание. Вот и был я такой — слегка покореженный, прожженный, обугленный, но сильно закалившийся и реально оценивший цели и цену всего сущего.

В этих бесконечных делах встретили мы 1945 год. И были абсолютно уверены, что это последний год войны. Просто расходились мнения — добьем мы немца к весне или все же ближе к осени. Но что гитлеровцы не жильцы — это уже стало понятно всем. Даже союзнички из кожи вон лезли, пытаясь доказать, что их Второй фронт жизненно необходим. Где вы, твари, были в сорок первом, когда наши солдаты из последних сил обороняли Москву?

Наша война тоже менялась, притом сильно. Основные силы националистов удалось уничтожить или распылить. Укрепрайоны и расположения банд по несколько тысяч человек ушли в прошлое. Руководство ОУН-УПА перешло к новой тактике. Большими группами не собираться. Прятаться, маскироваться и из укрытия наносить жалящие укусы. На рожон не лезть, бить в спину. Основной упор делать на усиление конспирации, укрепление агентурных сетей. И на все более кровавый террор. Ставка на всеобщий страх повышалась. Одно только слово «бандеровец» должно было сеять ужас, панику, парализовать волю. Им так хотелось.

Между тем немцы продолжали поддерживать своих прихвостней. Все так же бесперебойно опускались в леса парашюты с посылками. И вместе с оружием шли инструкции. Удалось даже сбить пару самолетов с грузом.

— Интересно, кто бандитов снабжать будет, когда немцев добьем? — усмехнулся я.

— Найдется кому, — заверил мой начальник Розов. — Так что не расслабляйся, Ваня. Наша война с этой бандеровской сволочью — она надолго. Не один год нам их еще из схронов выкуривать.

Ох уж эти схроны. Именно по ним рассосались развеянные подразделения УПА, всякие оуновские службы, Безпека.

Не знаю, достиг ли кто на Земле больших успехов в искусстве прятаться. Все леса и даже населенные пункты на Украине покрылись сетью хитрых схронов. Такое подземное убежище, где живет и не тужит, смеясь над глупым москалем, небольшая группа борцов за «народное украинское счастье». Их оборудовали чаще поблизости от поселений, а то и в самих населенных пунктах, с системой подземных коммуникаций. Притом в их обустройстве устроители достигли небывалого мастерства. Неделю ходишь по покрытому дерном люку схрона и не знаешь, что под твоими ногами хлопцы оружие чистят и бомбы мастерят.

Поразительно, какой гигантский объем работ был проведен, притом тайно и за такое кратчайшее время. Эх, эту бы энергию да в общественно полезных целях!

Правда, часть бандитов мирно жила и работала в селах, преображаясь ночью и выходя на свой неправедный промысел. Но таких мы быстро вычисляли и брали.

К весне сорок пятого уже редко где встречались банды более двух десятков человек. Однако, напоминая о себе, иногда они собирались вместе и устраивали большой скандал с битьем посуды. Могли завалиться в небольшой городок, поубивать там представителей власти, взорвать исполком и раствориться в болотах, как черти. Но отваживались на такое редко по причине значительных потерь. Так что предпочитали тихонько бить в спину.

Еще порой устраивали рейды. Собиралось несколько шаек под одного командира и шли чесать через леса, избегая столкновения с боевыми частями, наводя ужас на села и небольшие городки.

Такой рейд однажды устроил Звир. Собрал кулак в пару сотен своих головорезов и пошел по лесам. Заходят в деревню. Арестовывают активистов. Собирают народ на площади. Химик, который так и оставался неизменно при нем эдаким политработником, зачитывает пламенную речь о том, как вредны большевики и их пособники и как полезна для народа Свободная Украина. Дальше следовала казнь. Повешенье вскоре отринули, как слишком гуманное. Все больше баловались четвертованием — обрубали топором сперва руки, ноги, потом сносили голову. Заветы предков!

Бросили наши дивизию войск НКВД на прочесывание. Рейдовый отряд «Корней» сильно пощипали. Но сам Звир со своими приближенными снова сбежал. Поразительной изворотливости аспид.

В нашей работе акцент с войсковой работы и прочесывания лесов стал смещаться в сторону более тонких мероприятий. Теперь, чтобы бороться с наглухо законспирированными, опасливыми, затаившимися в схронах и очень коварными врагами, нужны были везде глаза и уши.

У обычного человека два уха и два глаза. У оперативного работника их десятки — это глаза и уши агентуры, которые слышат и видят то, что для оперативника было бы закрыто. И там, куда его бы никогда не пустили и оттуда не выпустили бы. Это все называется оперативное освещение — когда источник оперативной информации будто фонариком подсвечивает определенную сферу, слои общества, представляющие оперативный интерес. Агент — это наше главное оружие.

Набрать источники оперативной информации по территориальному признаку для меня труда не составило. Еще в партизанскую бытность мотался по населенным пунктам, знал хорошо людей. Помогали они нам тогда, помогали и сейчас. Так что пособники бандитов в селах и на хуторах вне поля нашего зрения не оставались.

Куда сложнее приобрести глаза и уши в самих бандах, особенно обеспечить с ними связь. Но и это нам удавалось — правда, не без труда, но проблема оказалась вполне решаемой.

В лесах пряталось полно народу, которые хотели вернуться к нормальной жизни, но боялись ответственности. Им обрыдли сказки про страшных большевиков и добрых Бандеру — Шухевича, которые спать не могут, все пекутся об Украине. И они готовы были искупить вину кровью. В том числе и в качестве агентов НКВД.

Немало удалось навербовать, когда народ полез из лесов после объявления амнистии. Конечно, некоторые и уходили в леса, но вылезало оттуда куда больше. Деятельное раскаянье — это такая штука, когда тебе придется постараться, чтобы тебя признали не участвовавшим в преступлениях против мирного населения.

В общем, рычаги были. И мы ими пользовались в полной мере. Вербовали рядовых бойцов и командиров, представителей оуновских проводов и даже сотрудников службы безопасности. После чего вскрывали схроны, снимали агентурные сети. Эта работа вполне успешно шла по всей Украине. Земля начинала гореть под ногами бандеровцев.

Наиболее ценные агенты работали с нами из идейных соображений. Да, были и такие, кто на своей шкуре ощутил, что такое бандеровская Украина, и возненавидел ее всей душой.

Так, однажды к нам в райотдел пришел Яков Стацко, он же Крук — сотник отряда «Дружинники».

Густо заросший щетиной, поперек себя шире, продубленный солнцем и ветрами, пропахший лесом и дымом костров, в зипуне, без шапки, с германским автоматом на плече. Его на подходе к пропускному пункту по дороге в город доблестные воины из комендатуры взяли на мушку. Он послушно откинул автомат, не делая резких движений. Задрал руки вверх. И потребовал:

— Ведите в НКВД!

Я как раз был в райотделе — наше районное отделение в Усть-Каширске еще осенью 1944 года повысили в статусе. Мне туда и привели задержанного под конвоем — при этом выглядел он эдаким нагулявшим жир медведем, которого гонит пара охотничьих псов.

Я внимательно оглядел нежданного гостя. В нем вообще не ощущалось страха. Была бесшабашная злая решимость. Как у человека, подведшего черту и скинувшего давно тяготивший его груз.

— Я их грохнул. Всех, — рубанул он воздух ладонью, похожей на лопату.

— Кого — всех? — полюбопытствовал я.

— Ну, Богуна, куренного нашего. Свиста — тот с областного провода. И немчика.

Я изумленно уставился на гостя. Если он прав, то мне надо тут же его обнять и наградить именными часами. Потому как за Богуном мы бегали по лесам уже полгода. А Свист — тоже сволочь известная, полковник из генеральной военной округи «Север».

— Рассказывайте, гражданин, — строго произнес я.

Со слов Крука получалось, что он давно тяготился тем, что делает. Одно дело биться, как солдат, с врагами Отечества. Другое — заниматься карательными акциями против народа. Сильно покоробило его заявление Шухевича о том, что пускай погибнет большая часть украинского народа, но остальная будет наша.

В прошлом горный инженер, он уже лет десять участвовал в деятельности различных структур ОУН. Знал многих. И давно хотел расплеваться с ними. Все не решался. Но этот гость из-за линии фронта переполнил чашу терпения.

В ту ночь немецкие самолеты сбросили не только ценный для прячущихся в лесах «повстанцев» груз, но и двоих «фрицев», полномочных представителей немецкого командования. Что у них за миссия — простому сотнику не донесли. Доходили слухи, что прибыли они на переговоры с центральным проводом ОУН, и предстояла какая-то масштабная акция.

Крук был на заимке, когда туда привели этих двоих немцев. Держались они чопорно, высокомерно, как хозяева. Хоть бы раз улыбнулись. Зато принимающие их руководители бандеровских формирований не знали, как еще расшаркаться и как шире улыбку растянуть, но при этом чтобы щеки не полопались.

Крук как увидел «фрицев», так и застыл каменным столбом. Того, что помоложе, спесивого мерзавца, он запомнил очень хорошо. Приходилось столкнуться пару раз с ним еще во время оккупации немцами Украины. Именно эта гладкая брезгливая харя командовала зондеркомандой, которая сожгла целое село за связь с партизанами.

Вообще-то, сел зондеркоманды сожгли немало. Но именно в том селе была одна многочисленная семья — родня Крука. Последние его близкие люди. И сейчас, при виде этого офицера, былое горе, а вместе с ним и ненависть прорвали плотину в его сознании. И мелькнула мысль: «Или сейчас, или уже никогда».

Стрельцы из сотни Крука обеспечивали охрану важной встречи и с гордостью несли службу, чутко прислушиваясь и присматриваясь к лесным шорохам. А договаривающиеся стороны беседовали в доме, по традиции разбавляя разговор доброй закуской и хорошей выпивкой, где кроме самогона имелся и отличный французский коньяк.

Крук не стал изобретать хитрых ходов. Он просто приказал несшим охрану подчиненным занять другие позиции. Сам же направился к домику. Одной очередью обнулил скучающую на крыльце и прилично продрогшую на морозе личную охрану полковника Свиста из трех человек. Потом бросил гранату в дом. Спокойно зашел туда и деловито добил всех присутствующих.

В возникшей неразберихе сразу никто не понял, что произошло. Тем более Крук теперь оставался старшим по званию и должности. В результате он спокойно ушел, и его даже преследовать не стали.

Вот и стоял сейчас вопрос: к стенке этого заслуженного бандеровца или использовать в дальнейшей работе?

Я его запер в камеру и сообщил в Луцк. Оттуда вскоре прибыл начальник ОББ области. Он долго беседовал с Круком. Притом добрый такой разговор был — я им замаялся чай с печеньем таскать. А потом был вердикт начальства: «У нас теперь новый секретный сотрудник!»

Приобретение оказалось крайне ценным. Он сдал нам несколько схронов. Целую толпу пособников бандитов. Один раз его так хорошо внедрили, что мы уничтожили добрую часть областного провода ОУН.

А потом мы с ним принялись за создание конспиративно-разведывательной группы. И началась у меня новая жизнь…

— Ну что, Елена Троянская, из-за тебя сейчас война почти что мировая начнется, — хохотнул начальник Ивановского райотдела НКВД, когда в его кабинет завели сухонькую злобную тетку лет тридцати, смотревшую на нас с глухой ненавистью.

— Чего? — по-деревенски растягивая слова, произнесла она. — Какая я тебе Елена?

— Правильно. Елена была гордая эллинка, а ты прошмандень, подстилка бандеровская, — еще задорнее хохотнул румяный и оптимистичный капитан.

— Ах ты кацап клятый!

— Да не бесись, Зорька. Из-за тебя твой благоверный вот-вот голову сложит. Неземная любовь, гляжу, у вас. Лебединая. Это не всем дано, аж завидно.

Женщина что-то булькнула нечленораздельное и с писком, как бешеная крыса, кинулась на начальника. Стоявший сзади конвоир ухватил ее за волосы и впечатал в стенку со словами:

— А ну стоять, курва!

Да, страсти тут кипели воистину шекспировские. Эта злобная мегера была связной по кличке Зорька — прям как корова, хотя по телосложению больше тянула на тощую овцу. Заодно она была полюбовницей куренного по кличке Лыхо.

Этот самый куренной пару месяцев назад откололся от отряда Звира. Что-то они там не поделили, а оба были бешеными. Вот Лыхо и перебазировался в местные леса.

Узнав об аресте зазнобы, он привычно вышел из себя, если он когда-то и был в этом самом себе. Накатал ультимативное письмо начальнику райотдела НКВД с требованием освободить его любовь. Достаточно красочно расписал, как учинит поток и разорение в райцентре, кого и каким удивительным способом лишит жизни, если ультиматум не будет выполнен.

Под ружьем у него стояло две полных сотни, разношерстные приданные силы — всего более четырехсот боевиков. Так что угроза была вполне реальной, и бед он мог принести немало.

Вот только куренной одного не учел. Того, что моя разведгруппа вдумчиво и последовательно работала по нему уже почти неделю. И в ней кроме обычных моих подчиненных был перебежавший сотник Крук. Тот неплохо знал и эти места, и лежки, и самого Лыхо.

Начало марта выдалось прохладным. Снег никак не сходил и даже не таял, что для нас было не так и плохо. По лесу можно двигаться свободно. Вот мы и двигались. Взяли двух языков. Очертили схроны, места дислокации основных сил куреня. И тем предрешили его судьбу.

За сутки до истечения ультиматума войска НКВД, пограничники и ВВ, вышли на позиции и начали стягивать кольцо.

Работали методично. Прочесывали лес неторопливо, щедро поливая из пулеметов и автоматов все окрестности в ответ на любое подозрительное движение. И так метр за метром.

То в одном, то в другом месте вспыхивали жаркие перестрелки. Плотность огня у войск НКВД была кратно выше: в основном бойцы воевали автоматическим оружием, что, как всегда в таких операциях, предопределило и успех, и огромную разницу в потерях.

Где схватки были особо ожесточенные, туда выдвигались резервные группы, оснащенные пулеметами.

Основная часть шайки пала, решив биться до конца и не понимая, что это они не воюют. Это их просто уничтожают. Наиболее разумные подняли руки:

— Сдаемся! Не стреляй! Мы народ подневольный!

Моя команда в самом боестолкновении не участвовала. Мы баловались чайком в жарко натопленном райотделе и ждали результатов.

А результаты получились удивительными и даже восхитительными. Конечно, плохо, что погибло и пропало без вести пятеро пограничников, с десяток ранено. Но бандеровцев укокошили почти три сотни. Еще две сотни попало в плен.

Сам Лыхо идти в плен отказался наотрез. Теперь уж и не узнаешь, готовы ли были сдаться его ближайшие сподвижники, потому что и себя, и их он приговорил, подорвав связкой гранат.

Задержанных свезли в район. Я с удовлетворением смотрел на эти толпы, которые больше не поднимут на нас оружие. Им отвели здание в комплексе МТС — только что восстановленное, но пока стоявшее без станков и оборудования. Там их охраняли. Оттуда водили на допросы.

Пострелять мне не пришлось. Вот я и следовал завету «Главное оружие оперативника не автомат, а авторучка». Этой авторучкой я заполнял бесчисленные протоколы. Порассказали мне арестованные много интересного, я только успевал делать отметки на будущее.

Потом позвонил Логачев. И озадачил меня так, что умиротворение от монотонной работы как ураганом смело:

— Хорош там бумагу марать! Давай, создавай из пленных КРГ!

— Конспиративно-разведывательную группу?! Из кого тут создавать? — воскликнул я.

— Да из кого найдешь! Два дня тебе!

— Два дня! — изумился я. — Их только проверять месяц надо!

— В деле проверишь. На чем цеплять — не мне тебя учить. Извернись, растянись в шпагат, как в цирке. Но больше двух дней не дам.

— Но как?

— Сам не знаешь — спроси у Крука. Он тебе объяснит.

— Есть, — пробурчал я.

КРГ, конечно, дело хорошее. Они обычно состояли из офицера НКВД и нескольких агентов — раскаявшихся бандеровцев, кровью искупающих прощение. Начали создавать их еще в середине прошлого года, и они оказались чрезвычайно эффективны. Внедрялись в банды, уничтожали их, наводили войска.

Главное тут подобрать подходящих людей и заставить их служить. Притом не за страх, а за совесть.

— Что делать? — спросил я, доведя до Крука указание начальства.

Он с усмешкой посмотрел на меня:

— Что делать? Сортировать надо людей. Говорить надо с людьми. Агитировать надо людей и убеждать!

— Эту бандитскую шушеру агитировать?

— Ну и запугивать, — зло осклабился Крук. — Куда без этого.

И мы с ним приступили к изучению контингента. Просматривали допросы. Анализировали данные. Вычленяли тех, с кем можно работать, и тех, кому только пуля поможет. Подобрали для вербовки полтора десятка человек.

Собрали их в продуваемом всеми ветрами холодном помещении гаража. Хорошее место для подобных бесед — не расслабишься. Особенно когда рядом маячат четверо автоматчиков и смотрят недобро.

Я вышел перед угрюмой публикой. Представился. Объявил, что поскольку их всех взяли с оружием в руках перед масштабной бандитской акцией в отношении мирного населения, то кара ждет соответствующая.

Увидел, что парни совсем погрустнели, поспешил успокоить: расстреливать, конечно, никого не будем. С расстрелами ныне напряженно. Надо патроны жалеть — они при штурме Берлина пригодятся. Поэтому завтра суд. А послезавтра — повешенье на глазах у селян, в которых они стреляли еще недавно.

Увидел явственно, как холод пробрал парней не только снаружи, но и внутри. Горько задумались они о своей незавидной участи. Один даже заорал в сердцах что-то типа: «Не надо! Не хочу на виселицу!» И на колени упал. Эта публика вообще любит на колени падать по любому уважительному поводу и даже без такового.

— Конечно, некоторые могли бы искупить вину, — задумчиво протянул я. — Но уже поздно.

Тут встрял Крук:

— Товарищ уполномоченный. Может, еще не поздно? Может, пускай поживут еще. Парней ведь по их дури заманили да по принуждению. Отпетых тут не вижу. Правда? — покосился он на толпу.

Крики донеслись:

— Заставили!

— Семью вырезать обещали, если не пойду в лес!

— Да я б этого Бандеру с Гитлером оглоблей!

— Товарищ уполномоченный, — снова обратился ко мне Крук. — Может, переговорю с ними? Выявлю степень раскаянья и границы содействия.

— Ну, попытайтесь. Сомнения берут. Но попытка не пытка… Пытки потом будут, — усмехнувшись, не удержался я.

И вышел, дав возможность моему помощнику накоротке пообщаться с пленными. Заодно велев стоявшим у входа бойцам внутренних войск присматривать и, если нашего человека эта толпа бросится рвать на куски, положить тут всех к чертовой матери.

Но все прошло нормально. В агентурную группу изъявили живейшее согласие записаться все полтора десятка человек.

Но на этом дело не закончилось. Бандиты же: сейчас дали слезное обещание, а при первой вылазке стрельнут нам в спину да двинут обратно в лес. Поэтому с каждого надлежало не только взять подписку о верности Советскому государству и органам НКВД, а также о стремлении докладывать все ставшие им известными данные о деятельности бандформирований, готовящихся или совершенных преступлениях. Маловато этого было. Поэтому под протокольчик я заставил каждого вломить хоть кого-то, рассказать о злодеяниях, о тайниках, в общем, получал оперативно значимую информацию. Это и был крючок, потому что отныне они предатели бандеровского движения. А с предателями националисты обращались страшно. Казнили жесточайшим образом не только их самих, но и членов семей. Так что пути назад им вроде бы уже и не было. Но могут ведь и попробовать.

— Тут я в группу еще двоих присмотрел, — сказал Крук. — В изоляторе в Луцке сидят. И тоже рвутся в бой.

— Кто такие? — поинтересовался я.

— ОУН. Мельниковцы. Они бандеровцев ненавидят. Так что будут друг на друга барабанить. А мы будем держать руку на пульсе.

Мельниковцы оказались бывшими петлюровскими вояками. При этом выглядели куда интеллигентнее звероподобных невежественных бандеровцев, которые еле могли связать два слова.

Много раз я потом благодарил Крука за его предусмотрительность. Она не раз спасала нам жизнь.

В два дня мы уложились. КРГ была готова ринуться в бой…

В село мы вошли ранним утром, когда крестьянин уже проснулся, но еще не раскочегарился. В лучших бандитских традициях на главную площадь согнали местных жителей. Попинали некоторых для острастки — не слишком сильно. Заперли в пустующем амбаре с десяток человек, в том числе председателя сельсовета, объявив, что по решению надрайонной Безпеки все они будут казнены за связь с большевиками.

Тут и пошли откровения. Председатель сельсовета напросился на разговор, валялся в ногах и твердил, что всей душой за батьку Бандеру. Что в селе много таких, как он, и даже имеется ячейка юных помощников. Сыпал фамилиями, а в конце сообщил, что к нему постоянно приходят из леса. Из отряда Черемыша, которому он от души помогает всем, чем только может.

На что Крук, умело играющий командира боевки Безпеки, сказал, что знать ничего не знает, у него поручение референтуры. И кто в списке числится, тех и повесят.

А ближе к вечеру заявились бандиты. Почти два десятка человек, разношерстно одетых и разномастно вооруженных. Рожи весьма сытые. Похоже, председатель сельсовета не лукавил и кормили здесь этот сброд щедро.

Ну а дальше — притирка и приценка. Подержали мы немного друг друга на мушке, обозначились, кто есть кто. Залюбовался я Круком: когда он представлялся референтом Безпеки, от него исходило такое жестокое высокомерное презрение к окружающим его людишкам, что даже мне не по себе становилось. А что, такие они и есть — судьи и палачи пресловутой Службы безопасности, при одном упоминании о которых у людей в селах нервная икота начинается.

Худощавый, долговязый, деревенского вида мужичок представился командиром отряда Черемышем и тут же в категорическом тоне потребовал освободить арестованных, потому как это его село и это его люди. И только ему решать, кого здесь повесить.

— Твои люди? Твое село? — изумился Крук. — А пошли-ка это обсудим.

Я, Крук, мой старый и надежный помощник еще по разведгруппе старший сержант Белоусов, пара пришлых бандитов всей толпой отправились в здание сельсовета, где нам то ли от страха, то ли от почтения накрыли щедрый стол. Между тем бойцы с обеих сторон были напряжены и не убирали рук от оружия.

В хате бандитский вожак опять напирал, что он в этих лесах и деревнях единственный хозяин. А Крук холодно интересовался: почему ему не указ решения провода ОУН и командования УПА? Тогда его надлежит расценивать не как повстанческое войско, а как банду, с которыми разговор короткий, как и с большевиками.

Тут запал у Черемыша как-то потух. Стать врагом не только большевикам, но и ОУН — это очень изощренный способ самоубийства. Поэтому тон он сбавил. И вскоре уже клялся в верности Организации и вышестоящим командирам.

В общем, бандиты расслабились. Половину задачи мы выполнили — неуловимую банду из леса выманили. Теперь вторая часть — ликвидация. А вот тут имелись сложности.

Мы прорабатывали несколько вариантов нейтрализации банды. Напрашивалась идея перестрелять их и перерезать в расслабленном состоянии. Но как себя поведут мои бойцы?

Это была первая боевая вылазка нашей КРГ. Цель состояла не только в ликвидации банды, известной своими кровавыми похождениями, но и в спайке команды, проверке в деле и в повязывании всех бандеровской кровью. И я прекрасно понимал, что вероятность получить пулю в спину от своих же крайне велика. Переклинит у моих бандеровцев что-то в голове — и, позабыв обо всем, пойдут они воевать за Свободную Украину в расчете на то, что грехи им спишут за скальп уполномоченного НКВД.

Решили мы действовать по второму варианту. Крук объявил приказ командования группы «Север» УПА: отряду Черемыша выйти в условленное место на соединение с другими подразделениями для участия в нападении на Пригорьинские воинские склады.

Тут у главного бандита слюнки потекли. Все же его ватага поизносилась, поиздержалась, да и с оружием обстояло неважно. А склады — это как копи царя Соломона. В общем, он купился.

Выходить решили к месту вместе — так легче отбиться, если напорешься на злых «кацапов». И вышли.

Дальше мы их просто завели в засаду, где ждала верная моя разведывательная группа. Там и положили всю банду — жертвы даже пикнуть не успели. При этом я внимательно смотрел за своими бандитами. Часть азартно палила по бывшим соратникам. Другая часть явно отлынивала.

В плен не брали никого. Сам Черемыш пал первым. Как это ни жестоко, но своим «бандитам» я приказал добить раненых бандеровцев. Не тащить же их через лес. Да и вязать кровью надо крепко.

Первая операция моей КРГ увенчалась успехом. Не каждый день удается уничтожить полноценную банду.

А потом пошли один выход за другим. Мы разрабатывали всякие комбинации. Выявляли связников, пособников бандитов. Работали не жалея сил…

Весна 1945 года. Красная армия победоносно шагала по Германии. А мы все обшаривали леса в поисках бандитов.

У меня забот прибавилось. Теперь мне нужно было заботиться не только о том, как найти чужих бандитов, но и как не подставиться своим, входящим в мою группу. Народ все же не шибко надежный. Вполне могли переметнуться в любую минуту. А в свободном полете часто склонялись к грабежам, пьянству и злоупотреблениям. Поэтому вопрос, как держать их в кулаке, оставался актуальным.

Конечно, строить их, как в армии, отдавать приказы и долдонить об ответственности за неисполнение — это хорошо. Но все как у волков — бесполезно просто рычать и скалиться. Нужно делом подтвердить право на старшинство в стае. И такая возможность вскоре представилась. В группе все же назрел бунт.

Мельниковцы вовремя шепнули, что трое бандеровцев, которых я и раньше считал самыми неблагонадежными, хотят уйти и организовать свою банду. А потом решать: к УПА примкнуть или выход непосредственно на немцев искать, которые, несомненно, скоро вернутся. Эти балбесы реально надеялись на возращение Гитлера! К немцам вообще рагули испытывали какое-то рабское благоговение и с бараньим упорством отказывались верить, что жалкий «Иван» победит непобедимого «Фрица».

Заводила этой «оппозиции» носил кличку Безродный. С самого начала он мне не понравился. По виду туповат, но при этом себе на уме. Строит из себя молчуна, но когда шушукается со своими накоротке, сразу и красноречие просыпается, и какая-то приземленная убедительность прет — тут он мне Звира напоминал. Понятно, что парень непростой. Возможно, мы неправильно оценили его роль в разгромленной банде. Подбирали ведь обманутых и заблудших овец, а этот, скорее всего, был из идейных и близких к бандеровскому командованию шакалов. Надо было его давно тихо убирать, но с этим мы опоздали. Теперь с болезнью не справиться без хирургического вмешательства.

Хотя для начала надо было определиться, сколько в этой информации правды. Наговорить мельниковцы, учитывая их неприязнь к бандеровцам, много чего могли. Необходимо все проверять. Притом быстро. А быстро — это только когда жестоко и радикально.

Местом постоянной дислокации у нас была хата в деревне Подгатьево. Мы там хорошо обжились. Мои «бандиты» даже откуда-то патефон притащили, и теперь он постоянно играл единственную пластинку — танцевальные австрийские мелодии.

Вечерело. Я зашел в хату. Критически осмотрел подчиненных и кивнул Юрко. Тот входил в число «оппозиционеров» и из них был самый мягкотелый и безвольный.

— Пойдем со мной. Осмотримся. Какое-то шевеление в окрестностях. Остальным — ждать.

Мы удалились недалеко в лес. Юрко испуганно вертел головой, не понимая, куда и зачем мы идем.

— Подожди, не спеши, — притормозил его я.

Юрко остановился, обернувшись ко мне.

Я ударил ему кулаком в живот. Сбил с ног. С самого начала надо было дать понять: комедия кончилась, началась суровая драма.

— Значит, с Безродным бежать собрались, — нагнувшись над Юрко и взяв его за шею, поинтересовался я. — Ну молись. Отбегался.

И улыбнулся я при этом ласково и как-то окончательно — так улыбаются, когда приговор вынесен и обжалованию не подлежит.

Перепугался Юрко до икоты. Сначала, как положено, пытался юлить. Потом хлюпнул носом:

— Да не пошел бы я на это. Просто кивал ему. Иначе он меня на вылазке положил бы.

— Убедил, речистый ты наш, — кивнул я. — Пока советская власть тебя прощает. До первого прокола. Годится?

— Да я его своими руками!

— Ну пошли, поговорим с боевыми соратниками.

Раскаявшемуся грешнику я предварительно приказал сидеть тихо. Хотя, если кто не поймет политику партии, можно внушить ее кулаками, которые у Юрко были на редкость тяжелыми. Иначе, если пальба начнется, никого не пожалеем.

Около хаты прохаживались как бы невзначай Крук и старший сержант Белоусов — матерый, ушлый, ловкий и решительный, его побаивались все, даже иногда у меня от его взгляда спирало дыхание и кололо в сердце. Такой настоящий волкодав, бандеровцев ненавидел всей душой и готов был в любую минуту перестрелять их до единого.

Я подал условленный знак. Они все поняли. И мы вчетвером зашли в хату, где скрипяще играл патефон и чинно проходил ужин.

Вид у нас был решительный. Автоматы наперевес. Остальное же оружие аккуратно стояло в оружейной пирамиде в углу. В общем, понятно, что дергаться не стоит.

— Значит, немцев ждешь, Безродный, — произнес я, холодно улыбаясь. — Двурушничаешь потихоньку!

— Ты чего, командир! — Бандеровец насупился и зло зыркнул на меня.

Я взмахнул автоматом:

— Встать, вражина!

Все же дисциплину кое-какую им и в УПА привили, и я тоже. Нехотя он поднялся, кинув мимолетный и алчный взор в сторону стоявших в углу автоматов. Как же ему хотелось сейчас дотянуться до одного из них.

— За мной!

Вывел я его во двор. Около сарая поставил к стеночке. Он уже понял, куда дело идет, глаза забегали, весь напрягся.

— Э, ты чего! — заверещал он, желая не столько убедить меня, сколько заболтать и притупить бдительность, а потом совершить отчаянный бросок. — Превышаешь власть, командир! Слухам поверил!

— Я тебя предупреждал: не играй с нами, — наставительно произнес я. — Доигрался, считай.

Безродный помолчал хмуро. А потом его как прорвало:

— Ненавижу вас, отродье большевистское! Правильно вас вешал и бил! И тебе скоро брюхо вскроют, так что умирать будешь долго! Твои же холопы и вскроют! Так что оборачивайся почаще!

— Напоследок решил мне раскол с группой устроить. Разберемся, Безродный. За меня не беспокойся, я живучий. Но тебя это больше не должно волновать. За двурушничество приговариваю… — нараспев начал я.

Он все же бросился на меня. Отчаянная попытка хоть что-то сделать. Быстрый был, сволочь. Но пуля быстрее.

Рухнул он у моих ног. Поскулил да издох.

Когда я вернулся в хату, там царила гробовая тишина.

— Моими правами предатель и двурушник ликвидирован, — буднично уведомил я и обвел всех тяжелым взором. — Сочувствующие ему есть?

Сочувствующих не оказалось. Третьего участника «оппозиции» пока помилуем.

— Напоминаю, вы здесь все условно живые, — наставительно продолжил я. — Пока не искупите кровью вину перед трудовым народом, любого и в любой момент пущу в расход, и мне ничего не будет… Ну что, дальше будете планировать, как к немцам тикать?

— Не будем, — послышалось ворчание.

— Все поняли, командир.

Действительно поняли. Больше таких эксцессов не наблюдалось. Хотя при проведении операций я все еще опасался оставлять моих бойцов за спиной. Мало ли, чья пуля прилетит…

Мой начальник и теперь уже добрый товарищ капитан Розов не сдержался, выскочил из кабинета и начал палить в воздух из пистолета:

— Победа, братцы! Победа!

Обычно спокойный, он просто сорвался с катушек — в хорошем смысле.

Я палить не стал, но ощущал, что глаза влажные, дыхание спирает.

Победное 9 мая. Невероятное ощущение света и счастья после торжественно произнесенного Левитаном слова «Победа!».

Потом мы сидели в начальственном кабинете, накатив по стопке трофейного коньяка. Вспоминали, через что пришлось пройти. Как я подрывал рельсы, отрывался от немецких егерей и собак. Розов, вздыхая, вспоминал бои в адски холодном сорок первом под Москвой, битву за Харьков, ранения и госпиталя. Поминали боевых друзей, которые отдали все за эту победу.

— Но наша война продолжается, Иван, — подытожил Розов.

— Вот добьем бандеровцев… — мечтательно протянул я.

— А у госбезопасности и без них врагов на сто лет вперед припасено. Думаешь, нашу страну оставят капиталисты в покое?

— Вряд ли.

— Союзнички скоро себя еще покажут.

И действительно показали. Во всей своей буржуйской подлости. Все сделали, чтобы огонь на Западной Украине не затухал. Украинских нацистов они не стали выдавать СССР, а отправили по всему миру, в основном в Канаду, где и так украинцев полно. Стали создаваться разведшколы, значительная часть курсантов была из тех же оуновцев. И самое показательное — как только война закончилась и перестали летать немецкие самолеты с грузами для ОУН-УПА, их сразу же заменили американские. Грузы оставались все те же: оружие и боеприпасы.

Так что наша работа продолжалась. КРГ скучать не приходилось. Боевые выходы шли один за другим.

Сильно повлияло на настроения в группе счастливое 9 мая. Теперь уже даже самому тупому становилось понятно, кто победитель и на чьей стороне надлежит быть. И что Советский Союз не потерпит на своей территории никаких националистов, их погибель — лишь вопрос времени.

«Боевой козак» — это название придумал Крук, чтобы потрафить националистической романтике. И мои подчиненные стали гордиться, что мы самые боевитые и суровые в этих краях. Бойся, Бандера и Шухевич!

Вот так постепенно сработались. Своевались. Спайка нашего отряда, при всей его разношерстности, произошла. Понял я это, когда боец КРГ заслонил меня собой от шальной пули и сам был ранен. А бывший бандеровец с риском для жизни спас на операции бывшего мельниковца.

Уже к лету мы имели длинный список заслуг и поощрений. И продолжали усердно работать.

У бандеровцев после того, как «немец-освободитель» сдался на волю победителя-москаля, концепция изменилась. Созрело понимание, что им с советской властью не тягаться. И теперь они ждали, когда Америка с Англией объявят СССР войну, и уж тогда настанет час Свободной Украины. Когда львы дерутся, у шакала всегда свой кусок будет.

Сама ОУН находилась в состоянии вечной реорганизации, пытаясь подстроиться под новые реалии. Летом подразделения УПА были переподчинены окружным проводам, равно как и Безпека. Да и сама их деятельность подверглась качественной перестройке.

В самой повстанческой армии дела шли неважно. Десятки тысяч бойцов бесславно пали в боях. Ощущалась, несмотря на английскую и американскую помощь, катастрофическая нехватка оружия и боеприпасов. Сужалась кормовая база — сотни тысяч «повстанцев» в нынешних условиях прокормить было нереально. Среднестатистический воин УПА был плохо одет, неважно вооружен, голоден и завшивлен. Не удивительно, что, когда объявлялись амнистии, из лесов их выходили тысячи. И советская власть прощала заблудшие души, возвращала к созидательному труду. Все больше распространялось массовое дезертирство. Каралось оно одним наказанием — расстрелами, которые сотнями исполняла бандеровская военно-полевая жандармерия. Но дезертиров меньше не становилось.

Руководство националистов прекрасно понимало, что воевать пушечным мясом в такой обстановке нереально. Поэтому и в дальнейшем держало уже взятый ранее курс на действие небольшими подразделениями. Ставка была на схроны, конспирацию и террор. А еще — на чистку и сокращение рядов УПА. Доходило до того, что Безпека тайно сдавала НКВД целые отряды, которые отличались излишней самостоятельностью и были трудно управляемы.

В соответствии с этим менялись и наши методы. Операции готовились более тщательные. И порой напоминали шахматные игры с Безпекой, специалисты которой наблатыкались на противодействии нам.

Один за другим уходили в глухое подполье, исчезали из поля зрения и уничтожались гремевшие в свое время отряды: «Черный лес», «Тигры», «Прорыв». Оставшиеся били по нам аккуратнее, хотя и не менее болезненно.

И только один отряд продолжал и дальше ломиться вперед, как слон в посудной лавке, щедро сея смерть и разорение. Это были «Корни».

Их кровавый след тянулся по всей Западной Украине. Основные удары были направлены на органы власти. Именно они совершили нападение на группу советско-партийного актива Вязовского района — восемь человек убиты, одиннадцать захвачены живыми и зверски замучены. Именно на них были длинные списки замученных специалистов из России: агрономов, учителей, трактористов. А также колхозников.

Впрочем, Звир лишь добросовестнее других исполнял указания, идущие от вышестоящего руководства.

«Необходимо перейти к физическому уничтожению колхозных активистов, принуждать селян забирать заявления о вступлении в колхоз, уничтожать МТС, собранный урожай. Повесить по два активиста на село, а остальным дать по 30 палок» — гласило письмо областного провода ОУН.

Распространялись листовки с предупреждением, что тот, кто в течение трех дней не заберет заявление и не сдаст денежной суммы «повстанцам», будет ликвидирован, а его имущество уничтожено.

В селе Адамово председателю колхоза «Корни» отрубили голову и насадили ее на палку, его зама обезглавили косой, активиста насадили на вилы. В деревне Колково, где Звир вытащил все население на сход, один крестьянин заявил, что он в колхозе, а дети его воюют в Красной армии и он этим горд. Так сначала зверски убили его. А потом еще полтора десятка человек, носивших такую же фамилию.

В общем, Звир зверствовал. Его именем в деревнях пугали маленьких детей. Он был в народном сознании кем-то типа Кощея Бессмертного — неуловим, силен и чудовищно жесток.

Именно он был моей целью номер один. Впрочем, таковой его банду считало и областное руководство. «Убей Звира!» — появился такой негласный лозунг. Который, к сожалению, только и оставался призывом. Звира достать не удавалось никак.

Куда ни придешь по его душу — везде он «был вчера». Схроны его разоряли. Лежки вскрывали. Следы находили… Вчерашние.

«Пан Вчера» мы его прозвали. И почему-то не было ни разу, чтобы он оказался сегодня. Как заколдованный. И в ногу с ним шел тоже заколдованный Скрипач, который, как обычно, возникал там, куда вскоре придут бандеровские каратели «Корни».

В конце июля жарким вечером я зашел в кабинет Розова. Он налил мне в стакан ягодного морса и сообщил, что сегодня войсковой группе удалось окружить и хорошо потрепать «Корней».

— А Звир? — Я в волнении отхлебнул холодного морса.

— Опять ушел.

— Вот же нечистая сила! — воскликнул я.

— Подранили его хорошо. Может, сдохнет, — с надеждой произнес начальник.

— Не сдохнет, — ответил я зло. — Пока я ему не помогу…

— Что-то не видать вас, Иван Пантелеевич, — таинственной улыбкой Моны Лизы одарила меня миловидная соседка Надя, с которой я столкнулся в коридоре. Иногда казалось, что она поджидала меня там в засадах, потому что сталкивались мы постоянно, стоило мне вернуться домой.

Надя была учительницей, которую по комсомольской линии направили из Московской области поднимать удручающе низкое образование на Западной Украине. Ее поначалу хотели отослать в дальний район, но я настоял, чтобы этого не делали. Девчонку там просто убьют, как убили уже немало таких вот молоденьких учительниц. Она упорно строила мне глазки. Понятно, хотела опереться на крепкое мужское плечо в чужом краю. И хотя она мне нравилась, я ее сторонился.

— В командировке был, Надюша, — ответил я, вытирая щеку от остатков крема для бритья.

— Вы все по разъездам. Небось воюете.

— Я? — искренне удивился я. — Нет, мы по хозяйственной части.

И со вздохом посмотрел на Надю. Ничего не мог поделать с собой. Когда пытался сблизиться с женщинами, мне вечно вспоминалась Арина, и тут же наступал какой-то ступор. Несмотря на нелепость наших отношений с ней, они оставили во мне слишком глубокий и все еще саднящий порез.

Хотя совсем без женского внимания я не оставался. Слишком много молодых и красивых женщин после бойни, забравшей миллионы мужчин, изголодалось по мужским ласкам. Тут даже мое патриархальное воспитание дало трещину, а потом и совсем осыпалось.

Но все это у меня было как-то ситуативно, несерьезно. И без дальнейших обязательств. На более-менее серьезные отношения будто какой-то внутренний запрет стоял. И преодолеть я его не мог. Боялся вновь потерять дорогого человека, что в наше тяжелое время очень просто. И боялся, что дорогой человек потеряет меня.

Эх, Арина. Понимал, что бред это, но все же мне казалось, что если полюблю кого-то, то тем самым предам ее память. А потом постановил, что буду ломать голову над своей личной жизнью только после того, как покончу с бандеровской сволочью. Ну или хотя бы, для начала, достану Звира и его ближайшего прихвостня Купчика. К последнему счет не меньше, просто он сам куда более жалок и куда менее опасный.

Перекинувшись с Надей еще несколькими легкими и ничего не значащими репликами, я вернулся в свою комнату. Присев на подоконник, стал задумчиво смотреть в окно, на кусочек покрытой брусчаткой улицы — главной в нашем заштатном райцентре.

Мысли никак не успокаивались. Они крутились вокруг Звира. Он давно стал для меня навязчивой идеей. Значит, ранили его. Может, это исчадие ада все же наконец издохнет? Хотелось надеяться. Каждый час пребывания его на грешной земле сильно множил здесь боль. Но надежды мало. Слишком он живуч. И слишком ему везет.

Итак, что имеем? Часть банды «Корни» с раненым предводителем ушла. Куда же они двинули?

Мелькнула однажды информация, что в непроходимых, раскинувшихся чуть ли не на сотню километров Чумских лесах у «Корней» накопано немало схронов. И что там имеется их полевой госпиталь, где они лечат раненых, притом не всех, а особо доверенных.

Может, Звир сейчас валяется в этом самом госпитале? Что это значит для меня? Все просто. Как поется в песне:

На эту нелепую парочку мы наткнулись на вторые сутки поиска. «Пузан» носил польский китель на два размера меньше, а на прыщавом «дистрофике» была чешская гимнастерка на четыре размера больше. Зато на головах одинаковые серые кепки с трезубами. Карабины тащили без всякого почтения, как лопаты, и не факт, что представляли, как с ними обращаться. Они уныло плелись по влажной от росы утренней траве, четко держа курс к известной только им цели.

— Стоять! Руки в гору! — остановил я их беззаботную прогулку, появляясь из зеленых насаждений и выразительно демонстрируя свой автомат ППШ.

С другой стороны вышли Крук и еще один боец.

«Пузан» икнул, отбросил винтовку, как раскаленную кочергу, и поспешно вздернул руки вверх. Худой даже этого не додумался сделать, а так и стоял, тупо пялясь на нас.

— О, кацапы! Расстрелять! — кивнул я.

— Какие кацапы? — заверещал «пузан» и от испуга решил покачать права. — Вы сами чьих будете?!

— Областной провод ОУН, — отчеканил Крук. — Пришли эти края от шушеры почистить.

— Так мы свои! — завопил пузан. — От Звира! Интенданты!

— Ага. Дезертиры! — обрадованно закивал Крук. — Я Старый, комендант полевой жандармерии областного провода.

Тут парочка вообще стала белее первого снега. Слава у палача Старого, имя и репутацию которого сейчас без особых церемоний присвоил Крук, шла впереди его. Да и вообще у военно-полевой жандармерии с теми, кто решил оставить стройные ряды УПА да и просто не выражал желания служить, разговор короткий — расстрел. Руки у каждого такого экзекутора по локоть в крови.

— Чем докажешь, что не кацап? — хмыкнул Крук. — Может, и пароль знаешь?

— Свобода, Винница, — тут же отозвался «пузан».

— Это я и без тебя знаю. Это отзыв. Ты пароль говори!

— Свобода, Львов.

Крук удовлетворительно кивнул. Все дело в том, что бандиты уже были осведомлены о КРГ — зубастых волках НКВД, рядящихся в овечьи бандеровские шкурки. Поэтому повысили конспирацию до небес, ввели постоянно меняющиеся пароли для контактов между своими. Вот эти балбесы-интенданты сейчас их и выложили…

А дальше все было просто феерично. В очередной раз я убедился в справедливости крылатого выражения «Наглость города берет».

У въезда в село Загоровка лениво подпирали штакетник двое вооруженных винтовками Мосина хлопцев, лузгающих семечки. Я произнес пароль, услышал отзыв. Все сработало. Хотел пройти мимо, но Крук напустился на часовых:

— Я комендант полевой жандармерии областного провода Старый. Представьтесь!

Бандиты всполошились, приняли стойку смирно, семечки полетели в сторону. Что-то оправдательно заблеяли.

— Назовитесь, — вновь потребовал Крук и, когда бойцы назвали свои клички, удовлетворенно кивнул: — Что и требовалось доказать. Одни дезертиры в этой сотне. Сдать оружие. Задержаны до выяснения.

К моему изумлению, оба бойца послушно протянули нам свои винтовки.

— Где командир? — напирал Крук.

— Так с головой сельским и с местным станичным в сельсовете совещаются.

— Остальные где?

— Так медицинский пункт экспроприируют.

— Зачем?

— Так лекарства нужны. Хворых и раненых в сотне много.

Наш отряд из полутора десятка человек беспрепятственно оказался в селе. Мы вломились в приглянувшийся мне дом, откуда был виден сельсовет, представлявший собой крепкое деревянное одноэтажное строение, походившее на контору еще польских времен. Хозяева нам слово лишнее сказать боялись — знали, что бандитам возражать опасно для здоровья. Мы обустроили там огневую точку.

Около сельсовета ошивался охранник — здоровенный украинец с вислыми усами.

История повторилась. Пароль-отзыв сработали. Крук велел:

— Теперь веди к сотнику.

— Сейчас доложу. Может, примет, — без всякого почтения отозвался часовой и шагнул в дом.

Ждать мы не стали. Шагнули следом, при этом я грубо отстранил вислоусого.

В доме вели добрый разговор четверо. Седой солидный полнотелый бандеровец в военной форме. Рядом с ним — совсем молоденький парень, по виду из студиозов, такие есть в каждой банде, обычно служат за пламенных пропагандистов. Два селянина: тот самый станичный, присматривающий от районного провода ОУН за селом, и председатель сельсовета, присматривающий за селом от советской власти, но на деле сразу же легший под бандитов. И обсуждали они вполне мирный вопрос — налог на содержание банды. На столе стояла немудреная закуска и неизменная бутылка с мутной жидкостью — еще ни одной их посиделки и совещания не припомню без самогона.

— Пируем, значит, — удовлетворенно кивнул Крук, нагло ставя ногу на лавку.

— А ты что за гусь? — хмуро посмотрел на нас седой.

— Повисишь на площади, узнаешь. Комендант жандармерии Старый. Ищу дезертиров с куреня Сизого. Говорят, у вас прибились. Доложите обстановку.

Седой напрягся, но сдаваться не собирался. Что-то вякнул в ответ нечленораздельное — вроде и не противоречил, но и не шел навстречу.

И тут Крук разыграл целое представление. Сыпал известными именами, угрожал, поощрял. Я аж сам заслушался.

В результате седой сотник размяк и стал потихоньку выкладывать все как на духу. Выяснилось, что в «Корни» он не входит, у них со Звиром просто договор о равноправном сотрудничестве. Но дела вместе делают хорошие.

— Чего-то не вовремя вы вылезли, — сказал уже более покладисто Крук, усаживаясь за стол и отведывая с кряканьем преподнесенную ему услужливым председателем сельсовета добрую стопку самогона. — Вон, НКВД шуршит по лесам.

— Медикаменты нужны, — пояснил сотник. — Для госпиталя.

— Нежные стали, — пожал губу презрительно Крук. — Без таблеток твои орлы, чай, не сдохнут.

— У нас там сам Звир, — заговорщически произнес сотник. — Может без лекарств и не вытянуть.

Тут у меня екнуло сердце. Вот он! Как говорится, не зря на огонек заглянули. Я аж зажмурился, представив, как вскоре буду держать на мушке эту нелюдь.

— Нашли лекарства? — деловито осведомился Крук.

— Нашли. Тут хороший медпункт. Фельдшера, правда, пришлось в распыл. А медсестричку с собой заберем. Ее с России прислали, так что пускай на Свободную Украину поработает. Потом позабавимся и грохнем.

Раньше после такого заявления у меня бы в глазах потемнело от ненависти к этим изуверам. А сейчас уже привык, насмотрелся и не на такие их фокусы, так что сохранял самообладание без каких-либо усилий. Это было вообще в их стиле — набирать на работу пленных и потом приканчивать. Одно время особенно охотно загребали они евреев‐мастеровых. Те в лесах шили одежду, обувь чинили, а при передислокациях или авралах бандиты их просто расстреливали и шли дальше.

— Так, собирай весь отряд сюда. Мне нужно проверить, нет ли перебежчиков. По списку. Не найдем таких — разойдемся, тогда, считай, повезло тебе. Или хочешь оспорить? — недобро посмотрел Крук на сотника.

— Да чего тут спорить? Проверяй. Кого найдешь — все твои. Не жалко, — небрежно махнул рукой сотник. — Новых наберем.

Вскоре вся шайка, человек двадцать, собралась на площадке у сельсовета. Даже выстроились в подобие строя.

— Оружие на землю, — приказал Крук. — Приготовиться к личному досмотру.

Настал самый напряженный момент. Бандиты не шевелились. Потом один положил карабин. Другой.

Была надежда, что так и разоружим их без единого выстрела. Но тут кто-то отчаянно заорал:

— Измена! Кацапы!

И навскидку выстрелил, так что пуля пропорола рукав моего потертого и видавшего виды пиджака, но, к счастью, не до кожи.

Я вскинул автомат и нажал на спуск. И тут же бросился на землю, выбирая укрытие.

На такой дистанции покрошили бы обоюдно друг друга в хлам. Но подключилась огневая точка, которую мы установили в соседнем доме. Пулеметчик причесал строй. А я в это время ползал на брюхе и достреливал выживших.

Вскоре послышались отчаянные визги:

— Не стреляй! Сдаемся!

Битва закончилась. У нас ни одного убитого, два легко раненных. Бандитам повезло меньше. Шальной пулей убило сотника. Я лично пристрелил вислоусого, который пытался швырнуть «лимонку» — посекло бы к чертям всех. Председатель сельсовета и местный станичный забились в доме под лавки, их колотила мелкая дрожь.

И вот четверо выживших бандеровцев стоят на коленях. И ведь ни единой царапины на них.

— Ну что, враги советской власти. Жить хотите? — поинтересовался я, прохаживаясь перед ними.

— С вами рядом?! — воскликнул бандеровец средних лет. — Да лучше сдохнуть!

— Как скажешь, — Крук поднял автомат.

Грохнул одиночный выстрел. Бандеровец со стуком, как мешок, повалился на землю. Остальные смотрели на расправу с ужасом.

— Прощения от советской власти нужно? Или вслед за этим? — я кивнул на только что застреленного.

Конечно, самосуд — это некрасиво и даже незаконно. Если до разбирательств доходит, то порой чревато последствиями. Только где мы, а где разбирательства и где последствия. На таких выходах законы свои. Обе стороны играют на страхе. И пугать в таких случаях противника нужно так, чтобы выбить из головы всю дурь одномоментно.

— Хотим жить! Все равно для этих братьев мы не братья, а холопы! — с чувством произнес один из выживших.

— Ну тогда начнем перевоспитание. Первый вопрос: где ваш госпиталь?

— Так не знаем! — заверещал молодой. — Не были там! Знаем, что где-то есть! И что зарыт сильно глубоко!

Между тем один из пленных едва заметно кивнул в сторону своего лысого и вместе с тем щедро бородатого товарища. Я нагнулся над ним, ткнул стволом автомата, ласково посмотрел в глаза:

— И ты не знаешь?

— Знаю, — буркнул лысый. — Лежал там.

— Выведешь?

— Выведу!..

Вышли мы к госпиталю ближе к полудню. Действительно, без проводника его найти было практически невозможно. Это своеобразное лечебное учреждение располагалось в схроне, сооруженном еще поляками: у тех тут были какие-то секретные склады с военным имуществом. Имущества давно не осталось, зато сами подземные помещения отлично сгодились на большой схрон. И на подпольный госпиталь.

Когда бандеровец пообещал вывести нас сюда, встал сразу вопрос: как это использовать? По идее, надо было двигать в цивилизованные места, где есть связь. Вызывать подмогу, оцеплять место войсками и проводить масштабную чекистско-боевую операцию. Вот только время работало против нас. Сейчас там на коечке лежит Звир и ждет нас. Но может и не дождаться. Он же Пан Вчера. Да и переполошить можем окрестности. Нет, надо атаковать самим. Вот только хватит ли сил?

Должно хватить. Со слов бандеровца, там человек десять охраны и персонала. Пара десятков больных, из которых треть вполне может держать оружие. И еще пленные.

— Зачем там пленные? — удивился я.

— Да держат. Зачем — не знаю, — потупился лысый бандеровец.

Что-то он темнит, но сейчас это неважно. На месте разберемся.

Пленные в госпитале — это затруднение. Значит, не забросаешь всех гранатами. Надо действовать предельно аккуратно.

А как аккуратно? Один шальной выстрел — и вся аккуратность побоку. Одна граната — и гора трупов. Да еще выкуривать бандитов из подземного бункера — то еще удовольствие. Притом при наших ограниченных силах.

И мы опять вернулись к старому постулату — «Наглость города берет. А хитрость — целые страны». Решили поиграть в хитрушки и игрушки. А для начала из подручных средств, которые добыли в селе, соорудили реквизит.

Вышли мы на цель — на просторную полянку в самой чаще. Пленный, хорошо вписавшийся в нашу группу, крикнул куда-то в пространство пароль. Из пространства донесся отзыв. Пока все работало.

Из кустов показались два племенных бугая — вот же отъелись на госпитальных харчах!

— Павло, принимай больных! — крикнул наш пленник, узнав часового.

— Это что же, опять? Так жратвы на всех не наберешься! — пробурчал часовой о своем, о наболевшем.

— Байда сам велел. Наши на засаду НКВД у ближнего ручья напоролись. Вот двое — посеченные и контуженные. Забирай.

— Сейчас свистну. Пускай начальство решает.

«Контуженные» на самодельных носилках — это были я и старший сержант Белоусов, опыт и боевые качества которого сейчас были нам нужны как воздух.

Вышел тучный, неповоротливый субъект в белом халате, подчеркивавшем его статус. Судя по всему, санитар. Поморщился, оглядев двоих новых пациентов, кинул небрежно:

— Сами затаскивайте эти туши.

Туши? Это кто бы говорил!

Ладно, чего спорить. Затащили «туши». В результате в бункерном помещении очутились четыре диверсанта.

Окон там не было, а значит, и времена суток не менялись. Светили то тут, то там керосиновые и масляные лампы. Как они тут оперируют без электричества? При свечах?

Я прикрыл глаза. Можно сказать, расслаблялся после тяжелого и быстрого похода по лесу. Голова обвязана. Тряпки кровавые на руке и груди. Смотрелся непрезентабельно.

Нас аккуратно уложили на холодный бетонный пол. А затем пошла веселая работа.

Санитар получил рукояткой пистолета по черепу и отрубился. Бил я его умело. Не так просто вырубить человека, чтобы до потери сознания, но не смертельно. Нужно приложить очень аккуратно.

Потом мы похватали оружие. И пошли вперед, каждый в свою сторону.

Порядок действий был проработан заранее. Благо пленный бандеровец предварительно начертил подробный план госпиталя.

Около оружейки стояли двое. Карабины в углу, на боку кобуры с пистолетами, состояние расслабленное. Одному я нанес страшный удар в челюсть и отключил сразу. Другой хотел было заорать, но Белоусов небрежно и играюче насадил его на нож.

В другой стороне Крук и наш боец зачищали комнату отдыха, где проводит свободное время охрана. Там все пошло не так гладко. Послышался выстрел. И отчаянный крик:

— Тревога!

Все вмиг зашевелилось. Я сунулся было в ближайшую палату. Оттуда в меня выстрелили, едва не попали. Ну, сами напросились. Специально припасенная граната добила лечащихся бандеровских недобитков.

Прогремел еще один взрыв. Несколько выстрелов. И все затихло.

Кажется, готово. Схрон взят. Теперь можно поближе ознакомиться с тем, что оказалось в наших руках.

Я с трудом отодвинул тугой засов и распахнул тяжелую дверь помещения, где содержали пленных. И застыл на пороге. Будто что-то сдвинулось в сознании. Как тогда, в польской деревне, которую вырезали националисты.

В просторной комнате со спертым воздухом рядами стояли нары, на которых лежали детишки возрастом от пяти до десяти лет. Изможденные, бледные, на последнем издыхании. У некоторых воткнуты иглы в вены и сцеживается кровь. Доноры!

Почему-то у местных мракобесов от медицины считалось, что детская кровь лучше всего подходит для переливания. Вот бандеровцы и насобирали детей врагов Свободной Украины. Что сделали с их родителями — даже представить страшно.

Увидев меня, совсем мелкая малышка заголосила:

— Опять иголки?! Я не хочу! Девочки от них умерли! Не хочу!

— Кто втыкал иголки? — приблизившись и погладив ребенка по голове, полюбопытствовал я.

— Тетя Ганна.

Тетя Ганна была жива. Мелкая, тощая, некрасивая, в белоснежном халате, стояла, прислонившись к стене, в процедурном кабинете, с ненавистью глядя на нас.

— Иголочки, значит, детям втыкала, — прищурился я.

Она ничего не ответила, презрительно поджав тонкие губы.

Волна неукротимой ярости поднялась и понесла меня вперед. Эта тварь еще и ухмыляется! Я ладонью влепил ей такую оплеуху, что ее тут же снесло на пол. Она всхрюкнула, как подсвинок.

А я присел, придавил ее коленом, вытащил нож, вдавил лезвие в шею:

— У тебя иголочки, у нас ножики. Молись, курва!

Она плюнула в меня. Я успел отпрянуть и едва сдержался, чтобы не прирезать. Потом встряхнул головой, приходя в себя.

Нельзя их вот так убивать. Стерва эта непростая. Много знает. А каждое слово — это порой спасенные жизни солдат и мирного населения.

Как-то мы гоняли в приграничных лесах бандеровцев. Пограничники без разговоров расстреляли троих таких вот пленных медичек. Капитан-пограничник тогда сказал: «Это зверье хуже любого палача из Безпеки. Ты не представляешь, что они с нашими пленными делают». Оказывается, у ОУН были свои курсы медицинской подготовки. Обучение строилось следующим образом: пленным советским солдатам ломали руки и ноги — и девочки-санитарки учились накладывать шины. Так же обучали работе с огнестрельными ранениями.

Я поднялся на ноги и спросил угрожающе:

— Где Звир?!

— Утек Звир, — через силу улыбнулась медсестра. — Вчера ночью его хлопцы забрали! Теперь жди! Он и за тобой придет! Он за нас за всех отомстит!

— Думаешь? — уже спокойно произнес я.

— Знаю! Все кровью зальетесь! Просить о смерти будете! Вы — жертвы. А он палач. И не тебе это менять!

И снова плюнула в меня. Ну чистый верблюд.

Я сдержался и не пнул ее. Незачем. Ей и так в жизни предстоят очень тяжелые минуты.

— Вяжите эту мразь, — велел я…

— Да не переживай ты так, — сочувственно произнес Розов, выслушавший мой доклад.

У него было чемоданное настроение. Его переводили начальником областного отдела по борьбе с бандитизмом. И эту должность он заслужил как никто другой. На его место назначили нынешнего зама — тоже человека боевого и заслуженного, с которым мы давно сработались.

— Ну почему так получается? Какая-то мистика. Пан Вчера не выходит из роли.

— Везение — вещь не бесконечная. Возьмем мы его. Со временем непременно возьмем, — кивнул Розов.

— Все будут расфасованы и упакованы, — усмехнулся я, произнеся наш девиз.

— Верно!

— Вот только плохо, что как раны Звир залижет, жди новых кровавых вылазок.

И ждать долго не пришлось. Его шайка уже через неделю устроила в лесу засаду на большую группу партийно-хозяйственного актива. Погибло двадцать шесть человек, в том числе секретарь Крынского райкома партии.

А мне оставалось лишь листать сводки и проклинать свою нерасторопность. На день раньше пришел бы, на час раньше… Но приходил всегда позже.

Минуло лето, пришла осень. Сначала сухая, потом пролилась дождями. Мы все шарили по дальним лесам с КРГ и моими штатными разведчиками, вычищая схроны, ища Звира, выкорчевывая «Корни». Поголовье их бойцов сокращали ударными темпами. Но Звир продолжал бесчинствовать. Правда, теперь выбирал населенные пункты подальше. Все же войска НКВД прикрывали от бандитов все большие пространства, вытесняя банды глубже в леса.

Схема у него была устоявшаяся. В половине случаев перед бандой в селах появлялся Скрипач. Он и определял цели.

Мы не только занимались поисковыми операциями. Работали и по связям Звира, а также его приближенных. Постоянно забрасывали ориентировки во все органы НКВД и НКГБ. Ориентировали и армейцев. В итоге нашли только двоюродного брата Звира, который работал на хорошей должности в Киеве и всячески открещивался от бедового родственника.

У нас такое гуманное правило — родных не трогать. Если не считать выселения семей бандеровцев, которое, впрочем, долго не продлилось. Когда родня завязана в делишках — тут дело другое, тут вся строгость. А остальные… Вон, у Шухевича, главаря УПА, полно родни на Западной Украине. Дядька вполне востребованный адвокат во Львове, мать тоже живет там. Довольные и сытые, в то время как их родственничек посылает своих палачей резать мирное население и свергать советскую власть…

Интересно, что не только я искал Звира, но и Звир меня.

Вообще, бандиты чаще бьют не по конкретной фамилии, а по должности. Неважно, кто там начальник отдела НКВД — Нечипарюк или Сидоров. Состоишь на должности — значит, под прицелом. Личные счеты и кровная вражда встречаются не так часто. И уж совсем редко стороны давали зарок изничтожить друг друга. А мы со Звиром со всем нервным накалом стремились убить именно друг друга, какие бы погоны ни носили.

Вот и Звир устраивал засады на пути нашего возможного движения. Терял людей и все равно пытался меня подловить.

Однажды в Усть-Каширске взяли бандгруппу из трех человек с револьверами и гранатами. При них была моя фотография, притом явно с гестаповского розыскного бюллетеня — обклеили немцы такими все столбы, когда искали меня как связного подполья. Бандиты поведали, что именно человека с фотографии им поручил грохнуть лично Звир, пообещав за это златые горы.

Теперь уже и из дома не выйдешь без того, чтобы не оглядеться десять раз, держа ладонь на рукояти пистолета. Хотя дома я практически не бывал. Только когда заглядывал в отдел, отписаться по операции. Чтобы незамедлительно снова уйти в поиск.

Конечно, эта игра в прятки со Звиром не могла продолжаться вечно. И Розов был прав по поводу везения. Невозможно все время ездить на удаче. Когда-нибудь она взбрыкнет и повернется к другому. Вот она и повернулась — к Звиру задом, ко мне передом.

Дело сдвинулось с мертвой точки при встрече с моим агентом. Того я знал давно, он жил в Вяльцах и работал на базе материально-технического обеспечения шофером. Колесил по всей республике. Во время плановой встречи, высыпав на меня гору малозначительной информации, вдруг заявил:

— Чуть не забыл. Видел в Луцке музыканта из того довоенного оркестра. Длинный такой.

— Скрипач! — аж подался я вперед.

— Ну так. Главное, идет такой вальяжный. Пальто длинное из фетра, шляпа из фетра. Прям большой начальник. И ничего не боится.

— Не перепутал ты?

— Да как же, спутаешь его.

— Не проследил? — Я лихорадочно просчитывал варианты, что можно поиметь с этого. — Как его искать?

— Он с бабой под ручку шел.

— Что за баба? Опиши.

— Ничего такая. И фигура, и… Ну все такое. Она в военной комендатуре работает. Какие-то бумажки пишет и штампы ставит. Мне путевой лист месяц назад отмечала.

— В комендатуре, значит, — задумчиво произнес я. Некоторые моменты начинали складываться.

Ну что, пора собираться в гости к Розову. На этот раз Скрипача я не упущу. А там и до Звира рукой подать…

Розов, уже освоившийся в кресле начальника ОББ области и успевший получить майора, встретил меня как родного. Особенно узнав, по какому я поводу. И его ребята оказались отзывчивые, понятливые. А главное — информированные и шустрые.

Установить женщину, с которой под ручку гулял Скрипач, оказалось не сложно. Под описание подходила только одна — Клара Стасько, тридцати годков от роду, прибыла из Львова, происходит из семьи школьных учителей, образование незаконченное высшее, Львовский университет, филологический факультет. Работала в Луцке учительницей, но с конца прошлого года пристроилась в комендатуру. Проживала в небольшой квартирке, в мансарде старого купеческого дома, откуда открывался вид прямо на замок Любарта. Отличное местечко для лежки: первый этаж, вокруг частная застройка, дворы, легко засечь наблюдение, затеряться и уйти. Так что Скрипач подобрал себе даму с хорошим жильем.

Подключили мы особистов, обслуживающих комендатуру. И выяснились интересные подробности. Дама одно время крутила шашни с заместителем коменданта, многодетным отцом семейства, с готовностью уронившего свой моральный облик к ногам львовской красавицы. Работа у нее канцелярская, непыльная, но при всем она имеет допуск к приказам, в том числе секретным, и, следовательно, ко всей значимой служебной информации. А комендатура — это такое заведение, где при желании можно узнать много чего полезного для вражьего внимания, в том числе о планируемых войсковых операциях, о передвижении военных колонн.

Розов вытащил из папки фотографию и бросил передо мной на стол:

— Любуйся.

— Да, у Скрипача губа не дура, — покачал я головой.

С фотографии на меня взирала кокетливая, ухоженная дама с тонкими чертами лица. Даже на снимке видно, что глаза холодные, оценивающие и жесткие. Непростая куколка, ох непростая.

— Знатная подстилка бандитская, — оценил Розов. — Теперь понятно, почему бандеровцы так точно били. И так удачно уходили от нас при масштабных операциях. Интересная картина гуашью получается, а, лейтенант?

— Что делать с ней будем? — спросил я. — Брать?

— Это никогда не поздно. Но надо быть мудрее. А мудрость — эта та же хитрость, только высказанная умными словами.

— И что нам та мудрость говорит?

— Что хитрее надо быть. Нам же Скрипач нужен. А эта мадам вполне может закрыться в себе. Или сигнал при задержании какой подать — знаешь же, как у них такое отработано. И тогда обрываем контакт. А сама она вряд ли много знает. Типичный объектовый агент для сбора развединформации.

— Тогда наблюдаем, — предложил я. — И ждем Скрипача.

— Вот это уже теплее.

— Ну да, — буркнул я. — Набираюсь мудрости. Значит, «наружка».

Наружное наблюдение — один из основных методов оперативной работы. И один из самых рискованных. Потому что если наблюдатель будет проявлен, то вся комбинация тут же летит в пропасть. Насчет дамы не знаю, а у Скрипача фантастический нюх на опасность. В своих вояжах по селам и деревням он всегда чудом избегал ловушек и уходил, когда уйти вообще было невозможно. Что, если и сейчас что-то почует?

— Не бойся, — правильно поняв мои сомнения, произнес Розов. — У нас в «наружке» ребята тертые. И при малейшей угрозе расшифровки у них приказ — объект бросать.

С его доводами пришлось согласиться. И к Кларе прилип «хвост».

Заодно особисты осторожно подвели к ней своего человека — сотрудницу райвоенкомата. Как раз появился повод — распределение выделенной комендатуре для гражданских служащих продовольственной помощи, которым занималась агентесса, что в голодные времена весьма актуально. В общем, предложила она Кларе чуть схитрить, чтобы что-то выгадать, — на Украине обычное дело. Народ у нас ко всяким хитрушкам, чтобы что-то взять сверх положенного, весьма склонен. На этой почве дамы зацепились языками. Поведали друг дружке о своей тяжелой женской судьбе. И стали почти подружками.

Похоже, Клара, пребывавшая в вечном нервном напряжении и подозрительности, как и любой шпион, нашла в лице сослуживицы человека, которому можно поплакаться. Расслабилась. Вот только ничего ценного не сообщила. Зато утопила в словах. Сетовала, что годы проходят, а счастье все не приходит. И что она дама, цену себе знающая, абы на кого не клюющая. Но так хочется крепкого мужского плеча. Чувств. Любви. И вот вроде есть такое плечо, но самого мужика нет — он все время где-то в разъездах, приходит нечасто. Но он все же из редких птиц, за кого можно и в омут с головой. И она готова в омут. Но вот только плохо, что и в самом деле с таким до омута недалеко. А если задуматься, так в омут ей особенно и не хочется. Жизнь ныне опасная: сегодня жив, завтра нет. А годы проходят. Да и вообще… Ну а замкоменданта — так, минутное увлечение и возможность пристроиться на теплое местечко. Больше этого козла безрогого к себе не подпустит.

Твердое мужское плечо — скорее всего, под ним подразумевались достаточно узкие плечи Скрипача. Вообще, при изучении многословных агентурных сообщений возникало ощущение, что читаю сопливый французский романчик о суровой доле, выпавшей воздушной и нежной красавице, ищущей большую любовь.

Агентесса аккуратно попыталась перевести разговоры на политику, сказала, что вот власти строгий порядок в Республике наведут, тогда и у простой бабы появится шанс на счастье. Тут милое лицо Клары перекосила злая гримаса. «Порядок? Это ты про кацапов?!» Но быстро взяла себя в руки, заявив, что политика не ее дело и лучше о мужиках говорить, — те хоть понятны, в отличие от всей этой политики. Но на миг приоткрылся дремлющий вулкан. И очень похоже, что она не жертва обстоятельств и страстей, а идейная украинская националистка.

«Наружка» не сплоховала. Шел восьмой день моего бестолкового пребывания в Луцке — ох, не привык я столько времени бездельничать в ожидании. И тут пошли добрые вести.

Засекли наши разведчики из «наружки» контакт фигурантки. Да еще какой!

— Он прямо внаглую к ней и заселился, — сообщил, улыбаясь как ребенок, получивший конфетку, майор Розов.

— С чемоданами и тортом? — хмыкнул я.

— Ну, наверняка с гостинцами пришел, — заверил Розов. — Бандеровцы много денег и продовольственных карточек награбили. Есть чем поделиться с дамами сердца.

— Теперь будем их брать, — в сладостном предвкушении улыбнулся я.

Ну что, Скрипач, наконец-то встретимся! Интересно, вспомнишь ты меня, узнаешь в потертом жизнью волкодаве того щенка, который пять лет назад помогал прихлопнуть в Бродичах вашу оуновскую ячейку?

— Думаешь, стоит? — выжидательно посмотрел на меня майор.

— А что с ними делать? Почетную грамоту с посыльным передать?

— Чего ершишься, — хмыкнул Розов. — Нам сам Скрипач, конечно, интересен. Но вот только Звир и вся его шайка куда интереснее. Личность Скрипача мы хорошо изучили. И, положа руку на сердце, этого психопата перевербовать вряд ли удастся. Он скорее себе пулю в лоб пустит или голову о стенку разобьет, чем «клятому москалю» поддастся. Редкостный фанатик. Кроме того, он может быть под контролем. Тогда что? Берем его. Ниточка обрывается. Звир уходит еще дальше в леса. А потом снова наносит удар за ударом.

— И что вы предлагаете?

— Готовим концертную программу. По заявке слушателей из отдела по борьбе с бандитизмом.

И он обрисовал мне задумку.

— Может получиться, — согласился я. — Но очень много технических трудностей.

— Вся наша работа — сплошная техническая трудность. Но ничего. Работаем. И даже чего-то достигаем. И сейчас отработаем Звира. Будет схвачен и расхреначен! Кстати, знаю, у тебя к нему глубоко личное чувство. И тут ты не опер, Ваня, а Д’Артаньян.

— Почему? — удивился я.

— У тебя же со Звиром дуэль.

— Нет. Я загонщик. Гоню бешеного зверя.

— Прямо в волчью яму. Хвалю твой порыв…

На самом верху озаботились слабыми темпами колхозного строительства на Западной Украине. Хотя и сделано уже немало, но тянуть резину дальше нельзя. Единоличное хозяйство должно быть окончательно и бесповоротно повержено в пользу коллективной собственности.

Игры в либерализм, как в 1939 году, когда мы присоединяли эти земли, закончились. После войны весь запад страны напоминал кровоточащую рану. Руины городов, остовы промышленных корпусов, засеянные железом земли, разоренные крестьянские хозяйства. Быстрое восстановление было возможно только максимальной концентрацией и централизованным распределением ресурсов. Страна балансировала на грани голода. И единоличные хозяйства позволить себе не могла.

Кроме того, именно куркуль и единоличник были главной базой националистического движения на Украине. И поэтому именно против колхозов так рьяно бились бандеровцы.

Вопросам завершения колхозного строительства было посвящено межрайонное совещание в Полоньске, мелком городишке в тридцати километрах от Луцка. В нем должны были принять участие секретарь обкома по сельскому хозяйству, местные активисты. Заодно туда собрались командир дивизии НКВД и областной военком. Всем было ясно, что без НКВД и армии никакая коллективизация здесь не задастся.

В восемь утра с просторного двора обкома партии должен был отбыть кортеж. При одном взгляде на него все моя партизанская натура воспряла, а рука потянулась к связке гранат — настолько мне эта кавалькада напомнила те, которые мы выпасали на трассах во время оккупации и на кого обрушивали огонь. Ну а что, машина для начальства — серый, отполированный до зеркального блеска трофейный «Мерседес». Рядом стоял массивный тяжелый грузовик «Татра» с глухим кузовом — тоже трофейный, немецкий. В нем должен был перевозиться военный груз: боеприпасы, гранаты для войсковой части под Полоньском, а также крупная сумма денег. С оказией решили послать, чтобы лишний раз не заморачиваться с охраной, денежное довольствие военным, а также средства для наличных расчетов райисполкома. Только машина охраны наша, отечественная, — чернильно-черная «М‐1».

— Ну что, по машинам, — приказал старший колонны с погонами майора.

Я расположился в «М‐1», где уже пребывали трое, включая водителя, все в форме внутренних войск, старший с погонами капитана. В салоне было очень тесно. Мало того, что спутники сами по себе плотные, так еще и увешаны оружием, включая гранаты, ручной пулемет. Ладно, в тесноте, да не в обиде. А оружие вещь не только полезная, но порой и жизненно необходимая, поскольку от него и зависит жизнь.

День выдался не по-осеннему солнечный и светлый, идеальный для дальних прогулок. Колонна устремилась прочь из Луцка. Остались позади древние крепостные стены и серый, видавший виды замок. По обеим сторонам прилично разбитой гусеницами и снарядами дороги потянулись поля, постепенно переходящие в густые леса, ласкавшие взор осенней охрой, готовившиеся вскоре укрыться снежным покрывалом и заснуть до следующей весны.

Наша перегруженная машина тянула с трудом, несмотря на усиленный двигатель. Не дай бог встанет.

Бодро катящаяся перед нами машина саперной разведки неожиданно резко затормозила. Это саперы обнаружили по пути следования на обочине фугас. Разминировали его быстро.

После этой задержки колонна двинулась дальше. Неторопливо втянулась в обширный лесной массив. Отсюда начинались глухие чащи, простиравшиеся до Польши.

Да, не слишком доброе место для беззаботных прогулок. Сплошные заросли, овраги. Много складок местности, где можно незаметно укрыться. И возникает одно желание — проскочить его побыстрее. Но дорога такая, что не разгонишься. То тут, то там выбоины, присыпанные землей и щебенкой.

— Приготовиться! — приказал капитан.

Ну, так мы всегда готовы. Я только крепче сжал свой верный ППШ.

И не зря готовились. Ухнул взрыв, которого так ждали. Да, если бы рванул фугас, было бы хуже. А тут лишь сработала граната.

По ушам ударил отчаянный стрекот очередей. Противник чтил заповедь: весь успех засады в первых секундах массированного огневого поражения, и тут уж патроны жалеть нельзя. Бей со всех стволов во все, что движется.

Застучало — будто град прошелся по нашей машине. Только это вовсе не градины, а пули. И призваны они сделать из нашей «М‐1» решето, надежно упокоив всех, кто находится в салоне.

Я облегченно перевел дух. Как мы и рассчитывали, первую пулеметную очередь наша машина выдержала. Только бронированные стекла местами пошли трещинами.

— Вперед! — прикрикнул капитан.

Мы слаженно и ловко вылетели из машины. И я огляделся. Чему научился за свою не слишком долгую жизнь — это видеть полотно боя. Сознание отмечало расположение вспышек — это из леса лупили по нам. Ну и я лупанул в ответ.

Из других машин колонны тоже сыпались бойцы. Их оказалось очень много, что явилось неприятной неожиданностью для бандеровцев. Заработал наш пулемет, усердно подстригая придорожные заросли.

— Обходим справа! — приказал капитан.

Наша группа махнула в кусты. Бежал я, пригибаясь чуть ли не до земли. И в душе горел радостный азарт.

Ну что, твари, не ждали, а мы пришли! Бандеровцы наивно рассчитывали снять охрану внезапным шквальным огневым налетом, прикончить или пленить больших начальников, завладеть деньгами и уйти обратно в леса. Только никуда теперь вы не уйдете! Потому что это вы попались в ловушку, а не мы!

В небе загудел моторами разведывательный самолет с Луцкого аэродрома. Да, у нас сегодня все серьезно и масштабно.

Мы перемахнули через канаву, огораживающую лесок. Скатились в небольшой овраг, тянущийся в чащу. Увидели группу из десятка разношерстно одетых бандитов — кто в серой военной форме, кто в пальто и фуфайках. И мне не требовался бинокль, чтобы сначала почувствовать, а потом и рассмотреть: Звир там!

Не спутаешь его ни с кем — слишком характерная фигура, слишком знакомые угловатые движения. Он прятался за тушами своих телохранителей из числа самых отпетых и опытных боевиков, к тому же вооруженных автоматическим оружием.

А кто с ним еще? Вот сюрприз! Ближнее окружение главаря. Похоже, ринулись на вылазку всем скопом, понадеялись на сладкую поживу и легкую победу. А я, глядя на эту компанию, будто в школу вернулся. Вон Химик, обучавший нас точным наукам и национализму. Вон мой школьный недруг и соперник в сердечных делах Купчик, а теперь ненавистный враг, подло погубивший Арину. Только Оглобли не видать.

— Огонь, — приказал капитан.

Большую часть охраны смело сразу. Особенно хорошо поработал наш пулеметчик. Телохранители до последнего старалась прикрыть Звира и его ближайших соратников своими телами. И ведь прикрыли. Дали возможность увеличить дистанцию.

Черт, автомат для дальнего боя не слишком хорош, тем более ППШ. Но я все же прицелился и без особой надежды рубанул по пытавшемуся скрыться в зарослях Химику. Мне показалось, что он вздрогнул, но не упал, зараза такая, а только припустил еще быстрее.

Ничего. Догоним. Возьмем. Не упустим! Буду гнать Звира по лесу хоть до Польши или до Австрии!

Я уже было рванулся вперед на всех парах. Но вместо этого пришлось резко шлепнуться на землю, пропуская над головой пули.

Прошляпили мы приличную группу бандеровцев, зашедшую нам справа. Капитан споткнулся, рухнул, держась за простреленную ногу. Мы начали палить в ответ.

Стреляли по нам враги отчаянно и бестолково. Матерились, снова стреляли. И сами не заметили, как наши им самим зашли в тыл.

Потом послышались вопли:

— Сдаюсь!

Тут же:

— Не возьмете, курвы!

Общими усилиями положили мы и этих, но свое черное дело они сделали. Дали возможность уйти главарям.

Ничего, далеко не уйдут. Им везде приготовлен теплый прием. Потому как мероприятия организованы масштабные, задействованы все возможные сила и средства.

То, что Звир клюнет на разложенную нами в капкане наживку, у меня сомнений не было. Разом прихлопнуть столько шишек — это большой искус. А тут еще крупная сумма денег, боеприпасы.

Так же сработал и расчет, что Звир пойдет на дело сам. Даже не столько из желания лично пристукнуть важных большевистских начальников, сколько из-за опасения, что под шумок его шайка растащит все деньги. Вороватый нрав своих соратников атаман знал отлично: три пишем, два в уме, еще пять на карман. Тут присмотр нужен. Притом он не только сам пошел, но и все свое окружение прихватил.

Прикинув расчет сил и получив согласие руководства, мы через Клару Стасько, не подозревающую, что она у нас на крючке, слили бандеровцам информацию о готовящемся выезде больших начальников. Притом в приказе коменданта по обеспечению выезда, который ей подсунули, были четко расписаны силы и средства, взаимодействие с НКВД, маршрут движения колонны. Так что Звиру оставалось только выбрать место для засады. И выбрал именно то, на которое я, со своим партизанским опытом, и подумал. На въезде в лес. Удобно, все простреливается, есть где затаиться, отличные пути отхода.

Бандеровцы планировали гранатами и пулями сделать из машин сито, забрать все нужное и уйти. Вот только наткнулись на машины-ловушки вместо обычного транспорта.

Трофейные «Татра» и «Мерседес» использовались немцами в свое время в борьбе с партизанами. Укрепленные днища, пуленепробиваемые стекла, броня корпусов, мощные двигатели. А в грузовике еще и бойницы для пулеметов и автоматов, которые распахиваются в нужный момент и дают отличный, чуть ли не круговой сектор стрельбы. Эти прекрасные машинки пылились в спецгараже областного НКВД, пока не пригодились. И легковушка «М‐1» из той же категории, только нашего производства.

Так что бандеровцы вместо обычных жестянок нарвались на настоящую бронетехнику, которой и пулеметные очереди, и гранаты нипочем. Зато в этих машинах, вместо секретаря обкома, военкома и их приближенных, ждали своего часа опытные и отлично вооруженные бойцы. Они сразу положили ядро банды.

Часть бандитов, поняв, что дело пахнет керосином, в панике двинула в леса. Только и там их не ждало ничего хорошего. Туда нагнали поисковые группы ВВ и погранвойск в таком количестве, что выйти из района стало большой, практически нерешаемой проблемой.

Главная опасность при подготовке операции заключалась в том, что враг уловит нашу активность и насторожится. Ведь во всех населенных пунктах у него есть осведомители. Но надо отдать должное военным, провели они перегруппировку и рассредоточение настолько филигранно, что бандеровцы ничего не заподозрили. Теперь националистов отлавливают и добивают.

На месте мы положили под полусотню бандитов. Вот только одно расстраивало — Звира среди них опять не было.

— Заколдованный, — покачал я головой, когда мы с Розовым подбивали промежуточные итоги. — Опять ушел!

— Не надо мистики и мракобесия, Ваня. — Розов, как всегда, не терял оптимизма. — Может, еще найдется.

Но весточки о том, что Звир задержан или уничтожен, мы не дождались. Зато вскоре нашли Химика.

Мы тут же выехали на место. Приближенный Звира лежал с не сильно опасной, но глубокой раной на бедре — это от меня ему привет. И с куда более серьезной дырочкой в голове. Бросились в глаза следы близкого выстрела в голову — металлизация, порох.

— Не стали тащить с собой. — Розов бесцеремонно пнул труп носком сапога.

— Сам Звир добил, — сказал я. — Другим бы не позволил.

Действительно, раненый — это обуза. Тащить на себе тяжело. Оставлять НКВД нельзя — слишком много знает. А сзади враги на пятки наступают. Напрашивается простое решение: «Извиняй, Химик, старый друг, но вот тебе пуля в лоб!»

Благодарность нам за успешную операцию вынесли. Начальник областного управления самолично сердечно руку жал.

А вот успех это или провал — мы лично для себя так решить и не смогли. Под сотню боевиков перемолото. Еще столько же взято в плен. Изъято значительное количество оружия. По наводке пленных уничтожено несколько схронов. Успех, конечно. И большой успех. Но Звир опять ушел. Значит, и отряд «Корни» жив. И вскоре снова проявит себя.

Розов горевать не собирался.

— Грустить не надо, Ваня. — Он отстучал пальцами на крышке своего начальственного стола такт. — Кончики у нас остались.

— Клара? — спросил я.

— Она самая. По-хорошему, конечно, ее бы сейчас в холодную. Допросить с пристрастием. Но пусть еще походит на поводке. Тем более наша «нора» к ней приноровилась. Держит крепко.

Не сильно я верил в успех этого мероприятия. После такого феерического провала вряд ли снова Скрипач появится здесь. Но попробовать стоило. К тому же к ней могут и из лесов волчары наведаться, начать задавать неудобные вопросы о том, почему их охота не удалась, и тут мы с рогатинами и сетями. Так что обложили мы пани Стасько по всем правилам. В том числе и с изъятием почтово‐телеграфной корреспонденции.

Сама Клара впала в тяжелую меланхолию. Дабы развеять ее, попыталась опять повеситься на шею заместителю военного коменданта, но тот после намека товарищей из политотдела о вреде для послужного списка чрезмерной тяги к женскому полу озаботился своим моральным обликом. Интересно, что это она на бывших мужиков своих кидается? Ищет замену Скрипачу? Понимает, что позарастали к ней отныне его стёжки-дорожки?

Еще интереснее, что с самим Скрипачом сделает Звир. Спишет все на фатальное невезение? Обвинит в предательстве и повесит на суку, где тот будет смотреться очень даже органично? Во всяком случае, для моей эстетствующей натуры — что поделаешь, люблю, когда на суку болтаются те, кто на этих же суках вешал мирное население и моих соратников.

Но события стали разворачиваться быстро и неожиданно. Сработала выемка почтово‐телеграфной корреспонденции. Суть этого следственного мероприятия в том, что вся почта подозреваемого сперва просматривается нами. Вот и просмотрели.

Телеграмма пришла из далекого Воронежа.

«Уезжай. Бросай все. Люблю. Больше не увидимся».

— Вот же шустрила этот Скрипач, — с некоторым даже уважением произнес Розов. — Все же смылся.

— И что Клара делать будет? — произнес я. — Упакует чемоданы и уедет? Или бросится к бандеровцам доказывать свою невиновность?

— Скоро увидим.

В бега она подаваться не стала. В тот же вечер, как получила весточку от «надежного плеча», рванула по подругам. Точнее, к подруге, живущей на улице Маяковского. После этого пару дней, сказавшись больной, на работу не выходила. Будто что-то ждала.

А потом наша «наружка» прошляпила все на свете.

Недаром мы с самого начала посчитали, что квартирка Клары хороша для конспиративных встреч и позволяет избежать наблюдения. Вот и не увидели наши разведчики, кто проник в нее и как. Зато увидели результат.

На полу лежало тело — еще некогда красивая женщина теперь напоминала разделанную мясником тушу. Жертву обездвижили, в рот сунули кляп, чтобы крики были не слышны. А потом… Рука отрублена. Голова размозжена. Ноги переломаны.

— Вот же зверье, — покачал головой Розов. — Не перестают удивлять своей сумасшедшей жестокостью.

Я встал перед дверью в комнату. В нее был глубоко, со всей силой пришпилен ножом листок:

«Так будет с каждым предателем Украины. Отряд «Корни». Мы живы! Мы боремся! Мы победим!»

По идее, мне пора было возвращаться в свою привычную среду обитания — в леса. Там продолжать со своей КРГ выявлять схроны, ликвидировать бандеровцев. Вот только была у меня уверенность, что кое-что мы не доделали.

— Вот интересно, — сказал я, когда мы поздним вечером обсуждали проблему с Розовым в его кабинете. — Клара, получив телеграмму, тут же побежала на улицу Маяковского к некой даме. Кто она? Ее лучшая подружка? У Клары есть подружки?

— Намек понял. То есть нам сейчас все бросить и начать разрабатывать эту, как ее… — Розов полез в свой толстый блокнот. — Елизавету Шкурко.

— Получается, что так.

— Устами младенца глаголет истина. Вот и займись. А мы поможем. Только не затягивай. Если забуксуешь, мы ее просто арестуем. Что-нибудь да расскажет.

— Что-нибудь мало. Нужно что-то конкретное.

Интересной фигурой оказалась эта Елизавета. Как и Клара, родом из Львова. Хотя внешностью уступала подруге, немножко полновата, но очень энергична, возраст двадцать пять годков. Отец — музыкант. Сама окончила что-то вроде музыкального училища и теперь трудится в нашей знаменитой областной филармонии. Филармония! Это не там, где Скрипач работал и Звир подрабатывал? Конечно, там, только трудится она с начала этого года, к тому времени бандеровцев там не было давным-давно. Но все равно настораживает — какая-никакая, но связь нащупывается. Музыканты, черти их дери! Такие вот музыканты!

Лиза, Лизавета. Чем-то не давало покоя мне это имя. Где же я слышал его? Никак не мог вспомнить.

Наши оперативники все занимались допросами задержанных бойцов Звира. Некоторые из пленников говорили вполне охотно и искренне, выторговывая себе жизнь и прощение. Я и накидал для них контрольные вопросы. Не то чтобы сильно надеялся на успех, но отработать эту линию надо.

И через пару дней получил результат. Раскололся взятый в плен со всеми функционер из районной Безпеки. Подробностей он, по причине собственной малозначимости, не знал, но слышал, что в Луцке есть надежный агент — дивчина, которую за глаза называют музыканткой.

Я отправился в спецбольницу, где и нашел боевика Безпеки, лежащего на койке: бледного, потерянного, но страшно желающего жить. Поэтому он старательно пытался вспомнить все, что слышал о «музыкантке».

— Говорили, страшно идейная. Со Львовщины. Была связной «Корней» с областным проводом. Одно время в центральном проводе трудилась функционером женской секции. Несгибаемая.

Интересная пьеса! Женская секция ОУН долгое время существовала на правах референтуры, и в ней служили самые фанатичные и отпетые твари.

Дальше было еще интереснее. Другой бандеровец после наводящих вопросов и угроз проговорился:

— У Бобра любовь в Луцке была. Какая-то связная. Говорил, что без нее свет ему не мил. Стрелялся из-за нее с сотником Павло, тот тоже виды имел. Даже шептался, что увезти ее готов и бежать на край света. Но только она сильно идейная. Уходить отказывалась. Еще говорил, что она в каком-то хоре или оркестре.

— А как ее зовут?

— Вроде Лиза…

Ну, можно сказать, прямое попадание. Конечно, совпадения бывают разные, случайные и неопределенные. Но иногда они куда больше похожи на рок и судьбу. Бобер и музыкантка. А ведь Бобер — это не кто иной, как Оглобля. Просто для конспирации бандеровцы сейчас постоянно меняют клички, чтобы нас запутать. Так что Бобер — это мой одноклассник, приятель Купчика и правая рука Звира.

Лиза. Музыкантка. Функционерка женской референтуры. Судя по дальнейшим расспросам, выходило, что она совершенная фанатичка, с психовинкой. Если ее сейчас арестовать, то вряд ли что скажет.

Жить, значит, Оглобля без нее не может. А что это значит? А значит это, что рано или поздно он у нее появится. Поэтому будем за ней наблюдать. И ждать.

Розов со мной согласился.

— Только бы «наружка» снова не прокололась, — посетовал я.

— Не проколется, — заверил майор.

— Я это как-то уже слышал. Вроде с Кларой.

— Ладно попрекать прошлым, лейтенант, — добродушно улыбнулся Розов. — Нужно смотреть в будущее. А оно у нас светлое.

Меня эти заверения не устроили. И я предложил свой план. Розов, тщательно взвесив мои доводы, дал согласие.

После этого в Луцк прибыл Крук с наиболее надежной и проверенной частью нашей КРГ. Почему-то у меня была четкая уверенность, что им придется вскоре поработать в нашем особенном стиле.

После этого я тщательно подготовил организационные и материальные моменты пока еще гипотетической операции.

Ну а дальше пошло-поехало. Разведчики из «наружки», как я и ожидал, вскоре прокололись…

«Наружка» таскалась за Лизой Шкурко дней пять. И все это время фигурантка вела свой привычный образ жизни. Работа, дом, выезды на концерты с музыкальной бригадой. Общественная работа — выступление перед солдатами гарнизона.

Засекли, как она крутилась около исторического замка Любарта, и там на время ее потеряли из виду. Наверняка заглядывала в тайник. Или получила информацию, или, наоборот, передала. Место осмотрели. Тайник не нашли.

С этого момента Лиза стала нервничать. Пыталась проверяться на предмет «хвоста» за собой. Только делала это не слишком умело. Неужели все же заметила наблюдение? Тогда пришло время подключаться нам.

На следующий день музыкантка стала вести себя еще более нервозно, снова попыталась выявить «хвост». На что рассчитывала, если обнаружит? Смыться и затаиться? Не знаю. Все, рассусоливать больше смысла не было.

«Наружка», действуя по новым инструкциям, перекрыла ей отход в проходном дворе полуразрушенных бомбежкой домов. Двое разведчиков прижали ее нежно к стене.

— Заорешь — сразу маслину в лоб, краля! — по блатному растягивая слова, произнес разведчик, впечатывая даме в лоб ствол нагана.

Тут и я подоспел. Важный такой. В длинном кожаном пальто, которое мне три дня назад выдали на складе областного НКВД как гражданскую одежду — оперативнику положено. Да и Розову надоело видеть в моем лице вечного оборванца в фуфайке. Шляпу еще дали. А молоденьким я уже давно не выгляжу. В общем, с натяжкой за начальника сойду.

— Мадам Шкурко, — официально произнес я, глядя на нее, раскрасневшуюся, злую.

Она не ответила.

— Вы арестованы, — сказал я.

— НКВД, — рассерженной кошкой прошипела Лиза. — Не имеете права!

— НКВД? Экая вы оптимистка. Нет, голубушка, мы гораздо хуже. Безпека центрального провода.

Лиза прикусила губу.

— Дернешься, заорешь — сразу нож в бок, — проинформировал разведчик из «наружки» — хорошо у него получается, убедительно. — Идем спокойно. Каблучками стучим, как будто ничего не происходит.

Вышли к безлюдному тупичку, где среди мусора и сломанных ящиков стоял фургон для перевозки мяса. Его большим плюсом был глухой просторный кузов, что позволяло успешно использовать его для тайной перевозки лиц, представляющих оперативный интерес.

— Лимузин подан, мадам, — указал я на фургон. — Поедем, переговорим в спокойном месте.

Спокойное место мы подобрали заранее. Несколько дней назад недалеко от Луцка, в уютном лесочке, оперативники накрыли схрон начальника организационного отдела областного провода. Его и охрану с небольшим административным аппаратом взять не смогли. Бандеровский руководитель сначала застрелил своих помощников, а потом застрелился сам. Но нашли там много интересного. А заодно я получил хорошую театральную сцену.

Вывели Лизу из фургона в лучших бандеровских обычаях — с матерчатым колпаком на голове, который не позволяет через него рассмотреть хоть что-то.

В схроне с низким потолком, чесавшим затылок, ее грубо усадили на стул. В свете керосиновой лампы обстановка казалась достаточно удручающей, что нам и требовалось.

Потом появился Крук. И пошла потеха.

Все же ему после того, как с бандеровцами покончим, надо в театр идти работать. Играть главные роли героев‐злодеев. Умеет пустить пыль в глаза.

— Экзекутор центрального провода Легенда, — представился он.

Судя по тому, как побледнела Шкурко, эту кличку она знала. Действительно был такой. И она наслышана о его методах.

— Поручение мое знаешь от кого? — ласково поинтересовался Крук.

Лиза отрицательно помотала головой.

— И лучше тебе не знать. Зато мне от тебя много что нужно узнать. Сеть провалилась, а ты живая. Так бывает?

— Какая сеть?

— Клара с комендатуры сгорела. Ее связник сгорел. Список могу продолжать. И везде ты близко… Говорить будешь или прижечь тебя для взбодрения металлом?

Лиза встрепенулась, побледнела еще больше. Как умеет добывать истину СБ, она знала. Инструментарий широк. Пытки дыбой, огнем, отрубание конечностей, сожжение заживо, медленное удушение удавкой. Выбирай по вкусу.

— Что вы хотите знать? — тихо спросила она.

— Давайте рассказывайте подробности: чем занималась последние полгода. И что подозрительное видели, пани Шкурко. — Крук демонстративно перешел на «вы».

— Я все скажу.

— Ну и хорошо. Открываем протокол, — кивнул Крук худосочному парнишке, сидевшему в углу за печатной машинкой. — Итак, фамилия, имя, отчество, год, место рождения? С какого времени в организации?

И Шкурко выдала все как на духу.

Пару дней, с перерывами на сон и обед, она диктовала всю свою подноготную, просвещала о деятельности бандеровцев, с которыми свела ее подпольная судьба. Ну что, представление удалось на славу. Очередная бандеровка поплыла.

Вообще, отпетые бандеровки — это по большей части сумасшедшие тетки, склонные как к садизму, так и мазохизму. Их отличает иррациональная преданность своему якобы праведному делу. Они готовы терпеть боль, лишения. И были бы идеальными подпольщицами, если бы не вечная, как само человечество, бабья дурь, а также бытовая хитрость, сопряженная с крайней наивностью. Если умело играть на этом, то из них можно выудить все.

Одну такую бандеровку, которая готова была терпеть любые муки, развели по камере агенты, что если ее и дальше так будет давить москальский оперативник, она может не выдержать. Поэтому ее командира надо предупредить, чтобы заранее сменил место обитания. Та и передала ему через агента записочку на волю, заодно засветив явку, а потом и схрон.

Другую дуру взяли. Так та сперва перепугалась и обязалась работать на нас. Должна была прийти в хату, где ждал ее муж-бандит, потом подать сигнал. В хату она прошла, и ни слуху ни духу оттуда. Уже решили брать дом штурмом, как из него выстрел доносится. Заходим, а она с дыркой во лбу. Рядом — пистолет из тайника и вполне грамотно написанная записка: «Я верна мужу и родной Украине. И не предам их никогда. А мужа здесь никогда не было. Он в другой хате в деревне. И вам его никогда не схватить!» Самое смешное, муж, услышав стрельбу, рванул из своего схрона за домами прямо в лес, где наткнулся на нашу группу прикрытия, которая его и упокоила.

Ну и Шкурко наивно купилась на легенду о расследовании Безпеки. Она действительно много чего знала. И работы у нас по проверке и реализации информации будет полно.

— Теперь по Бобру, — перешел к главному Крук. — Как вы его оцениваете?

— Верен нашему делу, — оттарабанила Шкурко, характеризуя моего одноклассника. — Смел. Отважен. Умен. Инициативен. Перспективен.

Сыпала такими превосходными терминами, что мы невольно расплылись в улыбке.

— И хорош в любовных утехах, — добавил я.

Она зло зыркнула на меня. Потом кивнула, упершись глазами в пол.

— Только есть одно настораживающее обстоятельство, — продолжил я. — Он тоже был рядом со всеми, кто провалился.

— Он не может быть предателем! — воскликнула Лиза.

— После бойни в Выгодском лесу мы потеряли связь с его отрядом «Корни». Когда он придет к вам, пани Шкурко? — немигающим взором уставился на нее Крук.

Она замялась. Помолчала.

— Лиза, мы не так страшны, как все полагают, — почти ласково заворковал Крук. — Хотя можем быть куда страшнее. К врагам. Если Бобер докажет, что он не враг, ничего ему не угрожает. Но связь с «Корнями» нам нужна. Когда он будет?

— Должен появиться у меня через пару дней.

— Остановится тоже у вас?

Она покраснела и кивнула.

— Ну тогда и мы его подождем у вас. И с вами. Если вы, конечно, не против, — сказал я.

— Я против, — едва слышно произнесла она.

— Вы против Безпеки? — удивился Крук.

— Хорошо. Я согласна… Только не причините ему вреда, — с мольбой в глазах произнесла она.

— У нас власть справедливая. Нет вины — нет вреда, — пообещал Крук.

А я задумался. Похоже, у Оглобли и Лизы настоящая любовь. Еще одна влюбленная парочка на нашу шею. Но это же и хорошо! Любовь — это сильная эмоция. Играя на ней, можно достигнуть многого.

Но сперва дождемся Бобра-Оглоблю…

Ни через два, ни через три дня Оглобля не появился. Боевики Безпеки — так воспринимала Крука и бойков КРГ Лиза — терпеливо ждали в ее съемной крохотной, но с кухней, туалетом и водопроводом квартирке на Маяковского.

— Боюсь даже представить, что вы нас разочаруете, пани Шкурко, — покачал головой Крук. — Вы же знаете, чем закончится ваша ложь.

— При чем тут я?! Он приходит, когда ему надо. А не когда надо мне! — В этих ее словах прорезались горечь и какие-то застарелые обиды.

Он пришел на четвертый день. Обошел дом. Рассмотрел, что знаки, отсутствие которых сигнализирует об опасности, все на месте. Занавеска. Фарфоровая статуэтка на подоконнике.

Разведчики, которые засекли его подход, замерли в тревожном ожидании. Зайдет или не зайдет?

Он постоял. Огляделся. И направился к подъезду. Значит, игра продолжается!

— Лизавета, солнце мое незакатное! — распахнул он объятия, возникнув в прихожей. — Это я!

Кроме Лизы нашлось кому его обнять. Стальные клещи сгребли его, развернули, ткнули мордой в стену, заломили руку. Тут же подскочил другой оперативник и как тисками зажал вторую руку, схватил за волосы, задрал голову вверх, исключая возможную попытку раскусить вшитую в воротник капсулу с цианистым калием.

Яд у него и правда нашли. Но воспользоваться гость им даже не пытался. Лишь шипел и плевался:

— Чекисты! Песья кровь!

Играть так играть.

— Что же вы нас все за НКВД держите, — театрально возник из комнаты Крук. — Экзекутор Безпеки центрального провода Легенда. Есть разговор…

Опять фургон, дорога за город. И в том же склепе теперь на допросе пребывал Оглобля. Но только вот с ним так гладко не прошло.

Он объявил, что будет беседовать с доселе незнакомыми людьми только после подтверждения их полномочий. А ему предъявили старый пароль, что наводит на подозрения. Так что разговаривать он не собирается. Если так хочется, то «захватчики» могут его сразу расстрелять. Но отвечать им тогда придется перед пославшим его Звиром, который за такое обращение с его людьми может и самой Безпеке крылышки подрезать.

Вывели Оглоблю на расстрел в лесочке рядом со схроном. Пульнули пару раз у уха из «Люгера». Не помогло. Держался он стойко.

Тогда его запихнули все в тот же фургон «Мясо». И выгрузили уже в областном управлении НКВД. Провели в кабинет.

— Ну привет, одноклассник, — приветствовал я его.

Странно, но на его лице читалось облегчение. Боялся он нас куда меньше, чем Звира и Безпеку? Или это гордость от того, что оказался прав в своих подозрениях?

— Какая же ты живучая сволочь! Три раза тебя на мушке держал, — сообщил он, отхлебывая чай, что я ему по старой дружбе-вражде налил в стакан без подстаканника и блюдечка.

— Где это? — удивился я.

— В сорок третьем в Выгодках. Потом у моста в Апашнях. И наконец, в Вольском лесу. Все время ты уходил.

— Это ты уходил, — хмыкнул я. — Даже убегал.

— Да сроду от вас не бегал!

— Это ты серьезно?

— Отступал! Тактически грамотно!

Безпеке он ничего не сказал. Не собирался говорить и НКВД. Но постепенно его все же немножко разговорили — в основном подтвердил то, что мы и так знали. Потом уперся. Притом намертво.

Все же он был далеко не дурак, и с ним можно было работать, попытаться перетянуть его на нашу сторону. Этим и занялся я. Призывать его к совести бесполезно. А вот разговоры на разные темы, в том числе и злободневные, обращение к логике и убеждениям вполне могли пробить его стальную броню. Такое нам уже удавалось с другими.

— Миломир, ты умен, начитан. Ты же не тупой кровосос, как Купчик. Не маньяк, как Звир. Вот объясни, зачем тебе это нужно? Ты правда веришь в благословенную свободную бандеровскую Украину?

— Верю, — усмехался он.

— Но это же антинародные сказки галичанской буржуазной интеллигенции. Да и как вы строите свою сказку? На реках крови! На палачах. На невиданном садизме.

— Вы, что ли, свою большевистскую сказку строили иначе?

— Иначе, друг мой. Мы совсем другие.

— А, все одно. Государственная независимость строится только на большой крови.

— Да что ты! Это ваша сказочная независимость строится на крови. У вас же вообще культ смерти. Где вы, там бесчисленные жертвы и страдания. Вы ни других, ни себя не жалеете. Только и слышно от вас: «Всех искалечим, всех убьем». А знаешь, то, что взросло на смерти, жить не может.

— Даже так, — хмыкнул Оглобля.

— На ненависти дворец не построишь. Только схрон.

— Демагогия. Повторяю: сперва кровь и смерть. И ненависть. А потом конституции и парламенты.

— Это маньяк Звир приведет вас к конституции?

— Звир знает одно слово — стая. И готов все отдать, чтобы верховодить ей.

— Ну да. Чтобы наслаждался властью. Решать, кому жить, а кому умереть.

— Пусть и так. Но ведь теперь и я часть этой стаи. Тут уж инстинкт — свои и не свои. А за стаю волк умереть готов.

— И ты готов умереть за эту стаю? Прям сейчас?

Он задумался:

— Не знаю. Теперь уже не знаю.

— А все ведь очень просто. Ты берешь и отрываешь от себя эту пиявку предубеждений, фанатизма и несбыточных надежд. И искупаешь вину. Содействуешь мирной жизни и борьбе с бандитизмом.

— Бандитизмом? — Оглобля внимательно посмотрел на меня и улыбнулся. — Это ты про вашу власть? Я с ней уже давно борюсь.

— Так, разговор не получается? — нахмурился я.

— И не получится.

Я задумчиво посмотрел на него. И что с ним, поганцем, делать?..

Не раз я участвовал в подобных мероприятиях. И удовольствия они не доставляли никакого, хотя я признавал их необходимость и неизбежность. Не нравилось мне выворачивать крестьянину руки. Притом крестьянину запуганному, которому пришельцы из леса не раз намекали: кто вступит в колхоз, будет болтаться на веревке.

Вот и сейчас, как только я вернулся из Луцка, меня подрядили на это дело — обеспечение вступления крестьян в колхозы. Во исполнение последних решений партии и правительства.

Процесс выглядел так. Село окружают войсками НКВД для обеспечения порядка. Заходим в каждый дом и гоним крестьян на заседание в сельсовет. Дальше выступление представителя райкома. Пламенная агитация, красивые слова и угрюмое недоверие на лицах крестьян. Потом радостный вопрос представителя власти:

— Ну, кто будет записываться?

И тут молчание сгущается, становится совсем вязким и очень злым, а еще паническим. Первым быть не хочет никто. Немало случаев, когда именно к первым приходили люди из леса. И вырезали в назидание всю семью.

Потому что для бандеровца колхоз даже пострашнее НКВД. Ведь мы — это враг, в которого надо стрелять, с кем приходится биться. А вот колхоз — это совершенно иной, куда более современный, жизненный уклад. Это другое общество, где бандеровцу места нет. Вот и режут националисты нещадно колхозников, активистов.

А собрание все идет. Все более безрадостно. Кажется, не согласится никто. Но представители властей ребята опытные. Им удается раскачать народ. А потом просто подходят к каждому, протягивают бумагу:

— Распишись.

Потом председателя выбирают. И колхоз «Красный восход» начинает свою жизнь.

А у нас прибавляется забот. Теперь нужно спланировать, как защитить людей от бандеровцев, которые обязательно сюда придут следом за нами. Как подловить врагов, наказать и навсегда отвадить. Именно для этого есть разведчики и КРГ. Справимся. Не в первый раз.

Из этих мероприятий удается извлекать и вполне ощутимую пользу в оперативном плане. Обычно после всех процедур ходишь по домам, общаешься накоротке с населением, пытаешься уловить его настроение. А заодно под это мероприятие можно встретиться с агентом.

Плохо только, что слишком много драгоценного времени все это забирает. Вот уже и первый снежок сыпанул. А дела все накапливаются. Банды все шалят. И Звир все на свободе.

Когда мы проводили агитационные мероприятия по третьему селу, то шепнули мне на ушко знающие люди: местным этого не простят. Тут шалит банда Палого. Обещали жестокую резню устроить, если с колхозом местные завяжутся.

Пока шла агитация, мои люди рассосались по ближнему лесу и по нескольким домам. И стали ждать.

Банда заявилась на следующий день после того, как оргбригада из района убыла. Бандеровцев было десять человек. Они чувствовали себя в селе вольготно. А мы с пулеметчиком затаились мышками на чердаке и ждали.

Когда бандиты начали выгонять людей из домов, тут мы и приступили к работе.

— Огонь! — приказал я.

В результате на площади улеглось десять безжизненных тел во главе с Палым. У меня — трое раненых, слава богу, не опасно для жизни.

В общем, когда вернулся в Усть-Каширск, мне было чем отчитаться. В нашем краю стало больше колхозников и меньше националистов. Так и катится колесо истории: их все время становится меньше, а нашего народа больше. Придет время, когда их совсем не останется. Пускай на том свете свою Свободную Украину строят, у чертей. Они общий язык найдут.

Обосновавшись в своем кабинете, я наслаждался комфортом бытия, теплым помещением, чаем в стакане, закованном в серебряный подстаканник — его мне оставил Розов. Передо мной лежала толстая пачка накопившихся сводок и спецсообщений. В них был пульс событий. Все казусы, трагедии и победы.

Пролистнув очередную сводку, я наткнулся на телеграмму. Произошел очередной побег арестованных. Что ж, к сожалению, события такие не редки. Этапировали на спецмашине заключенных в спецтюрьму, открытую недалеко от Луцка в бывшем здании монастыря. Следственная тюрьма в самом областном центре была давно переполнена, и ее таким образом время от времени разгружали.

Недалеко от Луцка «воронок» наехал на мину, так что оторвало колесо. Тут из близлежащих развалин врезали из пулемета. Конвой начал огрызаться огнем. А арестованные принялись разбегаться.

В итоге двое подконвойных бандеровцев погибло, пятеро разбежались. Ранило двоих конвоиров. Наши все живы — уже хорошо.

Так, список скрывшихся. Фамилии, к ним бандеровские клички — я их лучше запоминаю. Потап, Родион, Лысый. Двоих знаю. А вот это кто же у нас такой быстрый! Лука. Он же Бобер. Он же Оглобля!

Да, повезло ему. Так сложилось. Теперь ему дорога опять в леса. После наших камер с сомнительным гостеприимством там очень даже неплохо. Или плохо?

Тут вопрос встает: примут ли его свои? Давно в руководстве УПА и Безпеки идут разговоры, чтобы сбежавших из тюрем не пускать обратно в банды. Слишком много среди них перевербованных. Но принимают их все равно. Особенно таких верных шавок, как Оглобля. Правда, после тщательной и порой жестокой проверки.

Эх, Оглобля. Я усмехнулся. Ну что же, пожелаем ему удачи, свободной птице!..

На ныне заброшенном польском хуторе в теперь казавшемся далеком 1943 году хозяева дали убежище бежавшим из лагеря евреям. Оккупанты, узнав об этом, устроили показательную кровавую расправу. Повесили всех. А добротные кирпичные строения остались нетронутыми.

Дурное место. Ощущается тяжесть человеческих страданий. Не знаю, мистика это какая-то, в которую я, как кандидат в члены ВКП (б), верить не должен, или непознанный закон природы, но я такие места просто физически чувствую. Легонько сдавливает виски, земля будто под ногами шатается. И прохладный страх ползет по позвоночнику. Самое страшное даже не мои ощущения, а то, сколько таких мест после немцев осталось. Сколько горя «фрицы» принесли.

В камине — да, здесь был камин — уютно потрескивают поленья, вырывая из стылой заснеженной поздней осени кусочек тепла и умиротворения. И липкий страх дурного места отступает.

Греюсь, держа над огнем ладони. Я тут не просто так. Я на работе. А именно — на встрече с источником оперативной информации.

Источник важный. Источник нужный. Источник из референтуры Безпеки, который может много что мне поведать и немало бандеровских планов пустить по ветру. Поэтому я собран и ответственен.

Я жду. Встреча будет. Наверняка будет. Она очень важна. И я надеюсь, что все пройдет по плану…

Они пришли, когда солнце уже начало клониться к закату. Я даже не успел среагировать, когда дверь вылетела от мощного удара ноги. В дом ввалились четверо.

Тянуться за оружием бесполезно — я уже был на мушке. И судя по лицам гостей, больше всего на свете им хотелось пристрелить меня на месте сразу же.

— К стене, москальская курва! — послышался глухой голос.

— Осторожнее с оружием. Бывает, что оно стреляет, — наставительно произнес я, поднимая руки.

— Поговори мне! — вновь подал голос Купчик — как-то он охрип и осип в своих схронах и вообще стал походить на заросшего щетиной голодного кабанчика.

Он обыскал меня, извлек из кармана ТТ и бросил на пол презрительно, будто склизкую жабу.

Это же не просто вечер. Это праздник какой-то. Встреча старых друзей. Точнее, врагов, что событие тоже знаменательное. Все ж люди не чужие, вон сколько времени друг друга искали, чтобы впиться зубами в загривок.

Вместо долгожданного агента пожаловала стая. Ее вожак Звир стоит передо мной. Рожа, как всегда, угрюмая, в оловянных глазах проявляется что-то человеческое — торжество и жажда крови. Купчик — с этим все попроще, в нем бурлит веселое озлобление и упоение оттого, что нашел-таки своего врага. А дальше будет самое интересное — когда этот враг, истерзанный и потерявший человеческий облик, будет ползать на коленях и просить милости… Нет, это он зря. Такого не будет ни при каком раскладе.

А вот и Оглобля — удачливый бегун из застенков НКВД. Все же приняли его бандиты снова в свой дружеский круг, несмотря на то что он побывал в наших лапах. Доверяют парню — Звир его даже в свою ближнюю охрану допустил. Стоит, как часовой на посту, у дверей, плечи расправил. И, грозно хмуря брови, неустанно водит стволом автомата Судаева из стороны в сторону. Демонстрирует, что на страже и готов костьми лечь за Украину и лично за Звира. Еще один худосочный субъект, тоже с автоматом, подпирает стенку. Такой мелкий крысеныш с равнодушным ленивым взором человека, для которого главное всласть пожрать, выпить и поспать — лучше с особью противоположного пола, притом ее согласие не так и важно. Видимо, опасен: такие мелкие и жилистые обычно весьма быстры, а поскольку своих мозгов с грецкий орех, то исправно выполняют любые приказы свыше.

— Давно тебя искал, комсомолец, — прохрипел Звир. — Встретились.

— Тоже тебя искал, — кивнул я. — Только думал, что встретимся по-другому.

— Ты думал, будет по-твоему. А все вышло по-моему. Зря ждешь своего стукачка. Не придет он.

— Я тут просто отдыхаю. Места тут упоительные.

— Вот же курва москальская, — нахмурился Купчик.

Ну а дальше мы некоторое время точили лясы. Немножко пустого разговора — они ликуют и грозят, я лениво огрызаюсь.

— Хватит угрожать, Звир, — наконец устало произнес я. — Хотел бы убить, давно бы убил. Но я ведь тебе нужен.

— Зачем? — краем губ улыбнулся Звир. — Чтобы в котле тебя живьем сварить — это да!

— Чтобы договариваться. В этой голове живет много такого, за что ты руку на отсечение дашь. Наши правила и методы. Агентура в вашей среде. Да куча еще всего. Таких, как я, просто так не убивают.

— Прав, комунячка, — согласился Звир. — Под пытками скажешь.

— Э, нет. Так скажу… Если договоримся.

Звир смотрел на меня в упор. И глаза его становились все более безумными.

Шагнул ко мне. В мой лоб упер люгер. Выстрелит или нет? Страшное желание его жгло — нажать на спусковой крючок.

Потом он опустил пистолет и вдавил ствол в мое плечо.

Понятно. Ярость желала выхода. Сейчас прострелит мою руку, чтобы я шел своим ходом, но сделать ничего не мог. Выплеснет таким образом сжигающие его чувства.

Эх, зря ты так, Звир. Не учили тебя в школе НКВД, что нельзя упираться стволом в противника. Особенно когда противник умел и силен.

Я отбил руку с пистолетом, одновременно шарахнув Звира лбом в переносицу. Что-то у него треснуло. Он упал на колени, из носа хлынула кровь. Он еще что-то хотел изобразить, но получил страшный удар ладонью по голове — специально меня так учили — и отключился.

Одновременно с этим грохнула автоматная очередь.

Палил Оглобля. Первыми выстрелами он срезал крысеныша у стены.

Купчик резко обернулся к нему, вскидывая карабин. И только успел крикнуть:

— Ты чего?!

Получил пулю в ногу и завалился.

— Да ничего! — улыбнулся радостно Оглобля. — Просто давно об этом мечтал.

А потом с улыбкой вдавил спусковой крючок. И автоматная очередь покромсала задергавшееся под градом пуль тело его давнего друга.

— Никогда его не любил, — все так же радостно улыбаясь, произнес Оглобля.

— И рассказать он много что мог про твои подвиги, — поддакнул я.

— Не без этого. Но не это главное, Ваня. Не поверишь, я лет с пятнадцати хотел его кокнуть. Потому что даже по сравнению с теми скотами, с которыми мне довелось общаться, эта скотина из ряда вон выходящая. Всем скотинам скотина! Так что благое дело сделал. Притом при задержании. Претензий ведь не будет? — испытующе и недобро посмотрел на меня Оглобля.

— Не будет, — отмахнулся я небрежно, поднимая с пола ТТ. — Чего застыл? Нам работу надо доделывать.

Завозился и стал приподниматься с пола Звир. Я помог ему. Вздернул его за шкирку, ощущая, насколько он физически слабее и что я могу его просто порвать на куски голыми руками. Прислонил к стене. Теперь зрачок ствола ТТ смотрел ему в разбитую переносицу.

Ох, как мне хотелось сейчас выстрелить. Чтобы эта слякоть не грязнила нашу жизнь. Чтобы за все ответил он именно здесь, именно сейчас. И только от моей руки.

Во мне отчаянно боролись долг и эмоции. Эмоции толкали: «Стреляй». Долг твердил, что живой Звир может сильно помочь нашей борьбе.

Я уже почти дожал спусковой крючок… Потом убрал палец.

Долг победил.

— На колени! — прикрикнул я.

Звир не спешил выполнять мой приказ. Тогда я сбил его ударом ноги на пол.

— На колени, руки за спину.

Звир повиновался. Я связал его специально приготовленным шнурком — крепко, по-партизански, так, что не развяжется.

Вскоре над хутором взмыла выпущенная мной зеленая ракета. Еще через несколько минут там стояли группа солдат ВВ и два оперативника. С удовлетворением и неким интересом рассмотрели, как лошадь перед покупкой на рынке, связанного Звира.

— Пошли шайку брать, — сказал я.

Ломиться через лес нам пришлось часа три. Прилично умотались. Но наконец вышли к цели. Уже была глухая ночь, правда, сегодня полнолуние, так что хоть что-то можно рассмотреть.

Пригляделись. Прислушались. Никакого шевеления и намека на присутствие разумной жизни.

— Точно там схрон? — прошептал я.

— А как же! — отозвался Оглобля.

Мы осторожно подобрались к месту, где должен был быть засыпанный осенними листьями и припорошенный снегом двойной люк.

— Сам пойду. — Оглобля спокойно поднялся во весь рост.

Он отряхнулся от снега. Расправил плечи и направился к схрону. Крикнул:

— Мазила, Тугуш, вы как службу тянете?!

Никакого ответа.

Он покопался в листьях под пригорком. И исчез, как по волшебству, будто сквозь землю провалился. Через некоторое время появился вновь на поверхности и помахал рукой:

— Заходи! Забирай груз!

Схрон был просторный, с казарменными помещениями, двухъярусными нарами, складом боеприпасов и оружия, кухней, отдельными комнатами для начальства. И весь завален телами.

Живыми! Они сладко посапывали.

— Хорошее зелье. Я бы еще прикупил, если недорого, — хмыкнул Оглобля.

— В аптеках пока нет, — ответил я.

Спецсредство «Нептун» только появилось у нас. Этот порошок добавляется в еду, водку, питье. Результат один — через несколько минут человек вырубается на много часов. И приходит в себя уже в камере.

Семнадцать человек, отведавших наваристого борща, в который Оглобля подсыпал отраву, так и прилегли поспать. Еще двое, не успевшие насладиться борщом, глядя на падеж своих товарищей, моментально смекнули, куда дело идет. Знали, что после такого волшебного сна обычно появляется НКВД. Так что тут же приняли мужественное и единственно верное решение — смылись в неизвестном направлении…

Дожали мы Оглоблю вовсе не в разговорах о судьбе Украины. Додавили его на неземной любви к Елизавете.

Сперва додавили ее саму. После того, что она выложила об Организации, ей одна тернистая дорожка — дружить с нами. Иначе смерть лютая от своих же. Постепенно она втянулась и начала сотрудничать со все возрастающим рвением. В том числе расписала всю подноготную своего возлюбленного, а также адресочек, где у того скрывается вся родня.

После этого я очертил Оглобле перспективы отказа от сотрудничества с нами. Лиза, к которой он прикипел всем своим существом, как это часто бывает у людей жестоких, живущих в вечной атмосфере смерти и насилия, — ради нее он готов был почти на все. А тут еще и его родня известна. И все они в наших руках.

— Все же важнее не стая, а семья, — усмехнулся я, шулерским взмахом выложив из рукава козыри.

Тут он и поплыл. Нехотя кивнул: ваша взяла. Только я ему до конца не верил. Была немалая вероятность, что, если его заслать в банду, он там сразу расколется, покается да еще прощен товарищами по оружию будет.

Полгода назад мы завербовали руководителя надрайонного провода. Добились согласия, что с его помощью почистим окрестности от банд. Отпустили его в лес. Держим с ним связь. А он нас все завтраками кормит. «Не смог. Ушли. Не успел. Но завтра непременно». Снова прихватили его уже крепче. Выяснилось, что, вырвавшись из застенков, собрал он своих близких помощников, рассказал им про вербовку. И они вместе начали нас дурить.

Тут такой вариант тоже был возможен. Поэтому мы решили эмоционально закрепить соглашение. Устроили ему свиданку с Лизой. Буквально на минуту, подстраховавшись, чтобы она не брякнула от избытка чувств: «Не предавай! Лучше умрем вместе!» Ничего, обошлось. И подогрели решимость Оглобли капитально.

— Сорвешь операцию и пострадает наш сотрудник — конец всем твоим. Меня ничего не остановит, — напутствовал его напоследок Розов. Все же, когда хотел, он был очень убедителен, так что даже и у меня кровушка в жилах стыла. Чего уж говорить о новом агенте.

Так и началась наша оперативная комбинация.

Ничего нового изобретать не стали. Устроили Оглобле побег. Пришлось до кучи отпустить еще нескольких бандеровцев, но это не страшно — и так счет их ликвидированных тел шел уже на десятки тысяч, если не больше. Ну погуляют на свободе еще несколько человек, все равно финал известен.

Дальше начиналось самое сложное. Нужно было, чтобы его приняли обратно, а не грохнули по подозрению в предательстве.

Тут вступила в силу вторая часть комбинации, притом наиболее важная и заковыристая. Незадолго до этого мы арестовали одного задрипанного студента учительского института — связного между областным проводом и бандой Звира. И одновременно наши специалисты раскололи шифр их общения. Этим грех было не воспользоваться. Притом как можно быстрее, потому что долго такое счастье не продлится. Вскоре выяснится, что связь оборвана, и шифр сменится.

У бандеровцев есть такая конспиративная хитрость — «мертвый пункт» связи. Сам связник не знает, где схроны, не имеет доступа к функционерам. Он только знает тайник, куда кладет сообщение. Вот в такой «мертвый пункт» мы и опустили зашифрованное послание Звиру.

«Проведена проверка в отношении Бобра. Его оправдания находят свое объективное подтверждение. Предательских действий и намерений не выявлено. На деле доказал верность Украине. Рекомендовано в дальнейшем использовать при проведении наиболее серьезных акций.

Ожидается встреча оперуполномоченного ОББ Шипова с неустановленным предателем из руководства Безпеки. Приняты соответствующие меры, передвижение подозреваемых ограничено. Однако необходимо предпринять следующие меры:

— Выдвинуться в район Кременчугских лесов. Произвести арест уполномоченного Шипова.

— Привлечь к этому наиболее преданных бойцов, доказавших верность на деле. Рекомендуются Бобер и Шурф (это они так Купчика прозвали).

Остальные соратники не должны быть посвящены в курс операции.

Сохранить жизнь Шипову, доставить в укромное место в Северном массиве. Ждать дальнейших указаний по передаче его представителям Безпеки центрального провода.

Слава Украине».

Сперва, когда взяли «Студента» и расшифровали шифр, была идея просто дать Звиру приказ о передислокации в определенный район. А там уже встретить его чин по чину. Но мы опасались, что он просто откажется — уже бывало такое, когда он вызывающе игнорировал приказы провода под предлогом «Опасно. Нет возможности. Действуем по своему плану». И сделать с ним ничего нельзя. Он и так все время грозился выйти из-под контроля. Нужна была хорошая приманка, чтобы его очень серьезно заинтересовать. Чтобы он послушно снялся с места и пошел на дело, притом с небольшой свитой. А я для него был как красная тряпка для быка. Так что не удивительно, что он, получив указание из провода по моему поводу, тут же взрыхлил землю копытом и бросился в бой.

Был риск, что он грохнет меня сразу. Но с другой стороны, ему куда больше хотелось, чтобы я претерпел адские муки перед смертью. Так что будет брать живым… Так и оказалось.

В общем, в самый напряженный момент сработала наша закладка. Оглобля отыграл хорошо, если не считать, что грохнул своего друга, — но это мы ему простим.

Потом Звир еще долго возил оперативников по схронам. Сдавал своих пособников. Вдруг оказалось, что он страшно хочет жить.

Как-то свиделись мы с ним в кабинете Розова. Злоба у бандита, конечно, осталась. Но ушла куда-то глубоко внутрь, прикрывшись маской равнодушия.

И я задал ему вопрос, который мучил меня давно:

— Звир, вот скажи как на духу — ведь дело уже прошлое, кроме нас, никому не интересное. Ты лично своего родного командира и наставника Сотника застрелил?

— Я застрелил, — довольно улыбнулся Звир. — Мешал он нам. Дурак был. Не понял, кому служить надо.

— А ты понял? И немцам, и Бандере!

— Украине.

— Понятно. Свободе.

— Свободе? Мне не свобода нужна. Мне нужно, чтобы вас, поганцев, на моей земле не было. Чтобы всех закопать. Всех извести. Сжечь. Похоронить и солью засыпать. Я вас ненавижу всех: красноперых, поляков, жидов. Если вас больше закопаю, вот оно мне, счастье.

Ненависть — ключевое слово. Его фетиш и бог. Этот лишенный каких-то своих оригинальных мыслей, косноязычный, примитивный, до безумия упрямый и до сумасшествия властолюбивый человек, по большому счету полнейшее ничтожество, именно благодаря этой самой ненависти стал лидером самой отпетой бандеровской ватаги. Именно эта всепоглощающая, рвущая его изнутри ненависть затягивала в свою воронку всех, кто находился рядом.

— Говорливый ты стал, — сказал я.

— Жизнь заставила.

— Да, жизнь рассудила правильно. Ты в наших руках. Нет теперь твоей банды. И Бандеры твоего скоро не будет.

— Пока хоть один хлопец останется с Галицией в сердце, так и Галиция жива будет…

Через месяц, когда мы немножко ослабили хватку, на выезде к очередному добровольно сданному тайнику Звир решился на побег. И был остановлен пулей в спину.

Ранение оказалось тяжелым. Помер он в госпитале, шепча проклятия и москалям, и украинцам, и всему человеческому роду.

А мне стало куда спокойнее на душе. Неправильно было, что мы с ним ходили по одной земле.

Справедливость восторжествовала. Нет теперь ни Звира, ни его цербера Купчика. Отомщена и Арина, и многие другие — убитые и замученные.

Но война не закончилась. Она трансформировалась. Шла по новым правилам. Хотя и не менее жестокая.

И мой бой продолжался…