Распахнулись глаза — и она испытала дикий страх. Она словно ослепла, перед глазами была густая чернота. Девочка в скрюченной позе лежала на полу, руки были связаны в запястьях. Ныли мышцы и суставы, болела голова, а вкус во рту был такой, словно выпила касторку. Может, это ей снится? Нет, тогда бы не болело… Девочка подтянула под себя ноги, чтобы уменьшить боль, попыталась успокоиться. Но как? Она еще не умела управлять своими чувствами. Ей было всего одиннадцать лет! Надо просто полежать, попытаться уснуть — и все пройдет, всегда будет мама и все остальное, к чему она так привыкла… Но ничего не менялось, и ее охватывал вселенский ужас. Она была в своей курточке, но пуговицы, кажется, оторвались, шапочку потеряла… Девочка потрясла ногами — осенние ботинки, купленные мамой еще весной, были на месте. «Мама! — сверкнуло в голове, — она ведь ждет, уже пришла с работы, наверное, нервничает…»

Девочка решила: надо успокоиться. Она была умна и рассудительна для своих лет, училась на твердые четверки. «Эх, Рита, — сокрушенно вздыхала классная руководительница Зоя Максимовна, — если бы не твои регулярные приступы лени и эта пагубная привычка лезть не в свои дела, ты бы стала моей любимицей и поступила бы в любой институт Красноярска». Всегда было смешно. Какой институт? Она учится в четвертом классе, у нее впереди еще шесть лет учебы! Боль усилилась, она подползла ближе к стене, но руки задрались еще выше. Эту прерывистую боль пока еще можно было терпеть…

— Помогите, — неуверенно произнесла Рита. — Здесь есть кто-нибудь? — она не узнала свой сдавленный голос.

Прошуршали лапки, кто-то пискнул совсем рядом. Захлестнула волна страха — Рита замычала, стала бить ногой по полу. Холодный пот выступил на лбу. Крыса убежала, затаилась в темноте. Страх не отпускал, слезы бежали по щекам, девочка шмыгала носом, давилась соплями. Происходящее было выше ее понимания об окружающем мире. Папа не жил с мамой, но все равно приходил, играл с дочкой. О Рите заботились, ее баловали, оберегали от дурного воздействия улицы. Она закричала уже громче: «Помогите! Пожалуйста!» Стала извиваться. Но руки привязали к железному крюку, вмурованному в стену, оторвать веревку было невозможно. Кожу жгло — протерла до крови. Рита дрожала, рыдания сотрясали тельце. Никто не отзывался, не приходил на помощь. Крыса не возвращалась, попискивала в темноте. Сырость пробирала до костей. Где ее хваленые спокойствие и рассудительность? Насилу успокоилась, вернее, погрузилась в какое-то оцепенение. Глаза привыкли к темноте. В какой-то момент она обнаружила, что темнота не абсолютная. Проступали стены с ободранной штукатуркой, низкий потолок, на котором болталась лампочка. Немного света поступало из крошечного оконца под потолком. Значит, полуподвал, не очень глубоко под землей. Прищурившись, она увидела звезды. Сколько времени она здесь? Звон в ушах стал меньше, она стала различать звуки — теперь не только крысиный писк. Капала вода, разбиваясь о бетонный пол. Где-то вдалеке проехала машина. Девочка заволновалась, снова стала кричать. Но крик застрял в горле, она закашляла. «Не впускай в себя страх, — мысленно твердила Рита. — Не впускай, будет только хуже. Так однажды говорил папа, когда она испугалась бродячей собаки. Псина зашла во двор, глухо зарычала, ее глаза горели. Рита с воплем умчалась, хлопнула дверью. Вечером рассказала отцу. «Не впускай в себя страх, милая, — строго внушал отец. — Пусть будет рядом, но не в тебе, иначе съест. Гони его и думай головой. Это всего лишь собака, она тоже боится. Веди себя естественно, не забывай, что с любой собакой можно справиться».

Что произошло? Шла из школы. Было три часа дня. Уроки закончились в час, но после занятий было пионерское собрание. Выступала завуч Антонина Савельевна, после завуча — председатель школьной дружины Максим Дубинин. Слушали историю становления детской ленинской организации, выяснили, чем пионеры отличаются от скаутов — детской организации в буржуазных странах… Что еще? Класс приняли в пионеры девятнадцатого мая, в День пионерии, пролетело лето, сейчас осень, конец сентября. Дождь прекратился, остаток дня выдался солнечным, Рита шла в расстегнутой куртке поверх школьной формы, на ее груди алел пионерский галстук. Не привыкла еще к нему, необычно как-то… На повороте стоял Витька Малеев (по прозвищу Бармалеев) со своими дружками. Мимо пойдешь — точно привяжутся. С Витькой в этот день поцапались на математике, сорванец дернул Риту за волосы, а та в отместку подложила ему на сиденье кнопку. Витька сел — а потом так на нее посмотрел: мол, все, портфелем по затылку не отделаешься. Пришлось свернуть в переулок — Витька с пацанами ее не заметили. Родители наставляли: не ходи по закоулкам. Но Ри-та пошла. Заборы, кусты, частные дома в низине, и жильцам не видно, кто идет по переулку. Машина стояла — вроде не легковая, в марках Рита не разбиралась. Задняя дверь была открыта, в машине возился человек в балахоне. Рита не видела его лица. «Девочка, помоги достать эту штуку, — с хрипотцой попросил дядечка. — Подержи вот здесь, а я достану». Помогать людям — первая обязанность пионера. Последнее, что запомнила — как к лицу прижали смоченную чем-то едким тряпку…

Страх вернулся: за дверью кто-то ходил! Правильно поняла: это не тот, кто ее спасет. Поскрипывала каменная крошка. Человек что-то перетаскивал, напевая под нос. Мурашки ползли по коже, девочку знобило. Повернулся ключ в замке, дверь со скрипом открылась. Возникло пятно. Горло сжалось, кричать она не могла. Ослепил яркий свет. Кто-то подходил, девочка скулила, задыхалась. Казалось, еще немного, и она умрет от страха. Голос прорезался, сначала Рита что-то пискнула, потом завизжала. Никто не препятствовал, незнакомец дождался, пока она захлебнется от визга, присел на корточки. Он с любопытством разглядывал искаженное от страха лицо девочки, получая удовольствие.

— Рита, Риточка, Ритуля… — пропел он хриплым голосом и засмеялся таким смехом, что кровь застыла в жилах. — Все хорошо, милая, потерпи, ладно? А потом мы с тобой поиграем. Я знаю одну забавную игру…

Откуда он знал, как ее зовут? Хотя все понятно, в портфеле были тетради по математике, по русскому языку ученицы 4-го «А» класса общеобразовательной школы… Пальцы коснулись плеча, побегали, сжали. Рита брыкнулась, взвизгнула — получила по макушке, и из глаз посыпались искры.

— Что же ты орешь так, Ритусик? — глухо ворковал незнакомец. — Думаешь, кто-то услышит? Веди себя прилично, ты же хорошая девочка. А знаешь, как мы поступим?

Он ушел, потом вернулся, стал разматывать широкую изоляционную ленту. Мурлыча под нос, обернул несколько раз вокруг головы девочки. Рита дернулась, но получила затрещину и замерла.

— Не вертись. Подождешь немного, хорошо? — изо рта этого зверя разило табаком, чем-то гнилостным. Дышать стало трудно, мешали сопли в носу, голова, казалось, распухла. Рита жалобно замычала. — Ну, потерпи, потерпи, — мужчина издевательски похлопал ее по щеке. — Я бы сразу тобой занялся, но пока не могу.

Он привстал, проверил, как затянут узел на крюке, снова замурлыкал. Хрустнули коленные суставы, когда он поднимался. Шаги стали отдаляться, закрылась дверь, и в замке провернулся ключ. Девочка застыла в оцепенении, потекли долгие минуты. Глухо завелся двигатель, прерывисто заработал. Машина тронулась, и вскоре шум затих.

Рита выдохнула через нос, зашевелилась. Сделала попытку оттянуть языком вонючую изоленту — ничего не вышло. «Думай, думай, — говорила она себе. — Ты уже взрослая. Дома мама волнуется, папа может прийти. А мама однажды сказала, что папа только с виду такой здоровый и сильный. А на деле он больной. Не сбежал бы он к «той выдре», мама поставила бы его на ноги, а той это надо? Только и умеет задницей вертеть…» Рита привстала на колени, обернулась пару раз вокруг себя, чтобы раскрутить веревку. Поднялась на дрожащие ноги. Веревку прочно привязали к крюку, стащить не получилось, только вспотела. Это был тканевый трос с плоским сечением — очень прочный. Не капроновая веревка, которая легко развязывается. Другой конец обматывал запястья. Дотянуться до узла было невозможно, кисти так не гнулись. «Думай, думай, — умоляла она. — И перестань бояться, страх не поможет. Что было сегодня? Витька Малеев сидел на передней парте, обернулся, щелкнул тебя по носу, когда ты старательно записывала уравнение. Чуть язык не проглотила. Зоя Максимовна отвернулась, ты взяла учебник математики и треснула Малеева по башке, чтобы знал. Умнее тот не стал, дернул тебя за косичку. Ты стерпела, а потом дождалась, пока он привстанет, и сунула ему под задницу кнопку. Как красиво он подлетел… Пионеры смеялись, возмущалась Зоя Максимовна, Витька затаил обиду, да и шут с ним. Прозвенел звонок, Витька обернулся, сделал «козу» — ты дернулась, смахнула на пол пенал. Высыпались скрепки из коробочки. Витька засмеялся, убежал на перемену. Ты ползала по полу, собирала скрепки, убрала их на место, а коробочку — в пенал. Потом заметила еще одну под партой, нагнулась, сунула в правый карман форменного школьного платья, чтобы не открывать пенал и коробочку. Потом забыла. Она до сих пор в этом платье…» Ноги дрожали, не слушались, тянуло к полу. Но Рита держалась. Опустить руку в карман она не могла. Длина привязи — сантиметров двадцать. Куртка была расстегнута, не мешалась. Рита нащупала локтем форму в районе бокового кармана, потащила ее наверх. С третьей попытки платье задралось. Она вытягивала, как могла, большой палец левой руки, зацепила внутреннюю часть кармана. Потащила его наверх большим и указательным пальцами — осторожно, не дыша. Прижала карман предплечьем, чтобы не упал, просунула внутрь пальцы левой руки. Нащупала скрепку — сердце заколотилось. Выждала, перевела дыхание. Медленно стала разгибать скрепку, держа ее обеими руками. Отогнула кончик — не такой уж острый, но зазубренный. Выгнула кисть, насколько могла. Кончик канцелярского изделия карябал веревку у левого запястья без всякого, казалось бы, толка! Девочка заплакала — все напрасно. Она успокоилась, усилила нажим и чуть не выронила скрепку. Потом терла скрепкой несколько минут — и вдруг надорвала веревку! Сколько же времени понадобится, чтобы ее перетереть? Час? Два? А если жуткий дядька вскоре придет?

Пальцы онемели, но Рита терла, делала короткие передышки, молила бога, чтобы скрепка не выпала. Тогда все, другого шанса разрезать веревку не будет.

Это продолжалось минут сорок. Силы иссякли, но скрепка оставалась в руке. Что-то получалось. Дернула — веревка порвалась, руки оказались на свободе! Обрывки веревки повисли на крюке…

Она лежала на полу, не чуя ног, глотая слезы. Не верилось, что она это сделала. Запястья горели огнем. Стала отрывать от головы клейкую ленту, но руки ослабли, плохо слушались. Сдвинула ее на подбородок, вдохнула полной грудью, закашлялась…

В этот момент и появился страшный хозяин подземелья! Неслышно подъехала машина, где-то наверху заскрипела дверь. Слезы хлынули потоком, вернулся первобытный страх. Что может сделать маленькая девочка взрослому мужчине? Рита завыла тоскливо, обреченно…

Злоумышленник шатался по подземелью, снова что-то таскал, напевая под нос. Подошел к двери, открыл ее ключом. Вошел внутрь, встал, расставив ноги. Свет от фонаря еще не осветил крюк в стене. Что-то просочилось между ног! Он замешкался, не успел схватить девчонку за шкирку. Рита перекатилась, перебежала на четвереньках. Соседнее помещение было просторнее предыдущего. Тусклый свет поступал непонятно откуда — он почти ничего не освещал! Девочка поднялась, куда-то бросилась, свалила колченогий стул. Сама не устояла на ногах, ударилась плечом о стену. Она металась, как загнанный бельчонок, что-то роняла, получала шишки. Ее преследовал луч света, но не поспевал за хаотичными метаниями девочки. Злоумышленник сипло смеялся.

— Браво, Ритуля, не ожидал, да ты у нас просто молодец… Иди скорее ко мне, я тебя обниму…

Сердце сжималось от страха. Рита побежала, не видя дороги, споткнулась, растянулась на холодном полу. Свет, казалось, обжег ее. Несколько мгновений Рита приходила в себя, подняла голову. Незнакомец неспешно приближался, посмеивался. Лучик фонарика высвечивал во мраке ржавые потеки на ободранных стенах, свисающую, словно бахрома, штукатурку. Какие-то измазанные лопаты, разорванный мешок с цементом. Осветилось мертвое детское лицо, рядом еще одно. Две девочки без одежды лежали рядом, их лица были в крови, в глазах застыла нестерпимая боль, а волосы… Волос почему-то не было, но было много крови — она засохла, казалось, девочки надели на головы кровавые шапочки. Рита никогда не задумывалась о смерти — ее холили, лелеяли, оберегали от всего страшного. Но что такое смерть, девочка знала, недавно скончалась бабушка, и страшная тайна человеческой жизни вылезла наружу: люди, оказывается, смертные. Паралич сковал конечности, Рита безотрывно смотрела в мертвые глаза девочек. Эти бедняжки были того же возраста, что и она. Одну из них Рита знала — не близко, но видела, наверное, учились в параллельных классах… Что-то сдвинулось в голове, туман накрыл жуткую картину. Именно в этот момент с ней что-то произошло. Опустился занавес, закончился спектакль, остался лишь животный ужас. Она не могла пошевелиться, дрожали руки. За спиной раздался шорох, человек нагнулся, и тяжелое дыхание обожгло затылок. Незнакомец утробно урчал, цепкие пальцы схватили ворот ее куртки. Вернулась чувствительность, Рита завизжала, стала вертеться. Она вырвалась! Злоумышленник, не ожидавший такой реакции, замешкался. Девочка покатилась по полу, вереща во весь голос, и вскочила. Луч фонарика заметался, злодей не успевал отслеживать ее перемещения. Он тоже был подвижен, не отставал. Обозначился деревянный косяк, чернота внутри проема. Рита нырнула в него за мгновение до того, как ей перекрыли дорогу. Страшный дядька уже не смеялся, он тяжело дышал и сдавленно матерился. Девочка выбежала в соседнее помещение. Здесь не было абсолютной темноты, источник света находился в смежном отсеке. Это были подвалы заброшенного предприятия или что-то в этом роде. Остатки мебели, доски, оборудование под пыльными чехлами. У девочки словно выросли крылья! Она, как бабочка, полетела на свет. Злоумышленник споткнулся о порог, это и отсрочило неизбежное. Грязно ругаясь, он растянулся на полу, но живо поднялся, бросился в погоню. В соседнем зале горела маломощная лампочка, освещая какие-то лопасти, обросшие грязью вентиляционные решетки. Чернел проем. Рита шмыгнула в него, взлетела по ступеням, уперлась в скособоченную стальную дверь. Она запиралась на засов. Открыть дверь не составило труда даже ребенку. Дверные петли были смазаны, засов разработан. Ее уже настигали, когда Рита кубарем выкатилась на улицу! Она помчалась, не веря своему счастью, не видя дороги, с воем покатилась по кирпичной крошке. Но поднялась, обернулась. Незнакомец тоже выбежал на улицу, светил фонарем во все стороны. Испустил злорадный рык, обнаружив беглянку. Настала ночь, тучи затянули небо. Ветер налетал порывами, швырял потоки воды, льющейся с неба. Девочка не замечала дождя. Она бежала, перепрыгнула через обломок бетонной плиты. Здесь был задний двор, громоздились плиты, металлический мусор. Чуть не ухнула в открытый колодец, но сумела перемахнуть его. За спиной доносился топот, злодей приближался. Теперь она не оборачивалась, улепетывала, как заяц. Чернел лес, а может, просто лесополоса. Осенние ботиночки вязли в грязи, но страх гнал ее все дальше. Деревья были рядом. Рита задыхалась, боялась обернуться. Влетела в лес, посадила шишку на лоб, ударившись о какой-то толстый сучок. Старые осины перемежались березами, хрустел под ногами увядающий папоротник. Пошли лопухи, нога провалилась в какую-то яму. Прыжок не удался, она упала боком, угодив в перехлесты корней. Листья репейника сомкнулись над головой. Риту обуял немыслимый страх, но она поняла, что вставать нельзя, угодит прямо в лапы подбегающему злодею. А тот уже был рядом, отдувался. Он тащил что-то тяжелое, бряцал металл. Даже представлять не хотелось, что это такое… Рита сжалась в комочек, зажмурилась. С закрытыми глазами намного проще перебороть страх…

Трещали сучья, подбежал человек. Он запнулся, глухо выругался, встал. Луч света блуждал по деревьям, по лопухам под ногами.

— Ритуся, детка, куда же ты так спешишь? — прозвучал над головой голос. — Вставай, поднимайся, родная моя, я вижу тебя…

От страха заледенело сердце, ком застрял в горле. Рита съежилась и твердо решила: вставать не буду. Если надо, пусть сам поднимает. Мучительно тянулись секунды. Сердце колотилось, казалось, этот стук разносится по всему лесу. Незнакомец выжидал. Потом сплюнул, двинулся дальше. Чавкала под ногами мокрая земля. Врал он все, не видел он девочку! А ведь мог посмотреть под ноги! Рита лежала ни жива ни мертва. Треск сучьев стал затихать. Но ей не хватило терпения, она выбралась из ямы, побежала куда-то по диагонали. И зря! Злодей расхохотался, бросился наперерез. Его фигура мелькала за деревьями. Виднелся просвет, проехала машина. Рита первой выбежала на опушку! Куртка превратилась в лохмотья, она постоянно за что-то цеплялась. Проваливались ноги, но Рита выбралась из канавы и оказалась на проезжей части. С обеих сторон возвышался лес, слева виднелись постройки. Там — в нескольких шагах — начинался город! Трасса уносилась вдоль массивов осин. В город двигалась машина. Рита замахала руками, но тщетно, автомобиль уже уехал. Его фары озаряли вдали установленный вдоль дороги плакат с огромными буквами: «Решения XXI съезда КПСС — выполним!» Рита побежала к строениям, хотя до них было не меньше километра. Что-то черное двигалось наперерез, выбиралось из канавы. Злодей не собирался отпускать свою добычу! Ноги подкашивались от усталости, Рита бежала. А может, ей думалось, что бежит, а на самом деле она едва ковыляла… Она припустила обратно, сообразив, что не успеет проскочить. Сзади приближалась машина. Светили фары, водитель отчаянно давил на клаксон. Рита метнулась к обочине, стала отчаянно семафорить, кричать: «Помогите! Помогите!» Машина, не останавливаясь, проехала мимо. Девочка побежала дальше, она выдыхалась, чудилось, что к ее ногам привязаны чугунные гири. Приближался второй автомобиль. Рита замахала руками, кричать на уже не могла. Водитель стал останавливаться — заскрипели тормоза. Это была «Победа» — «ГАЗ-М‐20», не новая, с помятым капотом. Девочка бросилась к машине. За спиной прогремел выстрел из охотничьего ружья! Следом еще один — для острастки. Заметалось эхо между обочинами. Водитель струхнул, поддал газу. Он объехал детскую фигурку и помчался дальше. За спиной прозвучал дьявольский смех. Внутренности онемели, Рита задыхалась. Она опять осталась наедине с чудовищем. Силы покинули ребенка. Рита ковыляла по дороге, давилась слезами. Дождь продолжал идти, холодные капли проникали за воротник. Отклеилась подошва от демисезонного ботинка, она болталась, мешала передвигаться. Злоумышленник топал по дороге, догонял. А Рита выдохлась, больше не могла сопротивляться. Их разделяли считаные метры. Дождь усилился, предельно ухудшив видимость. Подвернулась нога с порванным ботинком, было очень больно. Рита села посреди дороги, залилась слезами, стала растирать глаза грязными кулачками. Нависла тень чудовища, крепкие пальцы вцепились в ворот…

Всю ночь шел дождь, бил по стеклам, заливал дороги и тротуары. На рассвете прекратился. Когда я открыла глаза, выбираясь из странного сна, по карнизу уже ничто не стучало, солнышко пробивалось сквозь штору. Колебался потолок, который давно пора было побелить. Сон был очень странный, невероятные события происходили словно в реальных декорациях. Оставалось лишь гадать, что это было. Я выбиралась из кровати, как из зыбкого песка. Настенные часы показывали половину девятого. Ничего ужасного, сегодня суббота. Я сидела на кровати, стряхивая остатки сна. Рядом что-то заворочалось, отогнулось одеяло, возникло существо мужского пола — заспанное, взъерошенное. «Вахромеева, ты падшая женщина», — с тоской подумала я.

— Малеев, что ты делаешь в моей постели? — прохрипела я. В голове витали обрывки недосмотренного сна (а бывают вообще досмотренные сны?), смутные мечтания и какое-то безотчетное беспокойство.

— Вахромеева, перестань, мы с тобой шесть лет женаты… — отозвался мужик и снова спрятался под одеялом.

Я машинально себя ощупала, ночная сорочка была на месте. Ладно, поверим на слово… Голова возвращалась в норму, сон уже не путался с явью. Спать не хотелось. Я натянула халат, побрела на кухню. Солнце передумало ярко светить, спряталось за облаками. Я отогнула занавеску, убедилась, что нет дождя, машинально потрогала батарею. Тепло не дали, хотя могли бы, сентябрь в разгаре, а живем мы не в Сочи. Пока еще было терпимо, но с каждым днем становилось неуютнее, приходилось спать под двумя одеялами. На газовой плите забурчал чайник. Я слила подогретую воду в турку, добавила кофе и включила соседнюю конфорку. Кофе превращался в дефицит, добыть его без нервов становилось невозможно. Я задумалась, в итоге чуть не проворонила кофе — отставила турку, когда по ней уже сползала пена.

Жизнь возвращалась с каждым глотком напитка, очертания предметов становились резче. Я обитала в двухкомнатной квартире на шестом этаже девятиэтажного дома в центре славного городка Грибова, затерянного в красноярской тайге. Стандартные комнаты, стандартная кухня, стандартный вид из окна во двор. Я стояла у окна с чашкой в руке, смотрела вниз, словно искала что-то новое в застывшем пейзаже. Но там ничего не менялось. Заборы, детская площадка, напротив — пятиэтажка с залитой гудроном крышей. Несколько машин, редкие прохожие, задирающие голову к небу. На торце райисполкома, до которого по прямой двести метров — белым по красному: «Решения XXV съезда КПСС — одобряем!» На дворе 18 сентября 1976 года, суббота. Плакатов и транспарантов в стране победившего социализма становилось больше, колбасы — меньше. Приближалась знаменательная дата, до нее оставался год с хвостиком — шестидесятая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Большую часть своей сознательной жизни я провела в Грибове. Городок не самый захудалый, сорок тысяч населения, 150 километров на северо-восток от Красноярска, между Енисеем и Бирюсой…

Я забралась в одноименный холодильник, поискала что-нибудь съедобное. Добытчик в семье отсутствовал. Пожевала вчерашнюю кашу, вынула тарелку с позавчерашними пельменями, прикрытыми блюдцем. Съела их с остатками кофе. Снова застыла у окна, всматривалась в лица прохожих. Город раскинулся на десять километров. А с учетом окрестных деревень и поселков — целая агломерация. Важный индустриальный центр, здесь работал мощный оловокомбинат, ставший некогда градообразующим предприятием. Помимо «Оловяшки» — еще ряд заводов и фабрик, в основном обрабатывающих цветные металлы: цинк, свинец, медь, кадмий. Месторождения находились севернее — тайгу прорезала сеть узкоколеек. Грибов был классическим промышленным городом. Дым, смог, вредные и не очень выбросы. Трубы заводов тянулись в небо. Жилые зоны чередовались с индустриальными районами, простирался обширный частный сектор, который неспешно заглатывали серые пятиэтажки. Но зеленых зон в городе хватало, власти с переменным успехом боролись со свалками, разбивая скверы. Я не была фанаткой этого поселения, но все же признавала — оно не хуже других. Упрощенная версия какого-нибудь уральского индустриального района. Зато за городом, в какую сторону ни пойди, начиналась девственная, никем не испорченная природа…

— Дорогая, что делаешь? — донесся из спальни слабый голос.

— Курю, — отозвалась я.

— Ты же не куришь.

— Ладно, ты меня раскусил, — я вздохнула. — Не курю.

— Может, полежим? — в голосе благоверного прослеживалась неуверенность. Он словно и не хотел.

— Может, вечером? — отозвалась я с той же неуверенностью.

— Ладно… — он драматично вздохнул, заскрипела кровать, видимо, перевернулся на другой бок. Возвращаться в постель решительно не хотелось, но как ему это объяснить человеческим языком? От неловкой ситуации избавил телефон, зазвонивший в прихожей. Я отправилась в коридор, пулей промчавшись мимо спальни.

— Вахромеева, ты? — грубовато осведомился старший лейтенант Полухин, дежурный по управлению.

— И что? — буркнула я, — Тридцать лет как Вахромеева и еще бы дважды по столько не возражала. Что надо? — безотчетное беспокойство вдруг усилилось, отодвинув в сторону меланхолию и неловкость.

— Тебе же нет тридцати, — задумался дежурный. — Знаешь, Вахромеева, ты единственная в мире баба, которая преувеличивает свой возраст. Хатынский просил передать, что хочет видеть тебя на работе. Кое-что произошло…

— А то, что на дворе суббота — ничего?

— Ничего, — уверил Полухин, — это нормально. Преступники работают без выходных, нам надо брать с них пример.

— Что случилось, хоть намекни? — настроение было и так-то не очень, а теперь окончательно свалилось на дно колодца.

— Я точно не знаю… — начал выкручиваться дежурный. — Лазаренко принимал вызов… Слушай, Вахромеева, не тяни резину, приезжай, сама все узнаешь… — Голос дежурного по управлению подозрительно дрогнул, и он швырнул трубку.

А я свою положила аккуратно — ее так часто швыряли, что треснул корпус, и пришлось обмотать его изолентой. В финальных нотках дежурного звучало что-то… растерянное, что ли. Вроде ко всему привыкли. Или еще нет? По правде, не хотелось сидеть дома. Бежать на работу тоже не хотелось, но это другая история. Когда я пробегала мимо спальни, Малеев снова высунул нос из-под одеяла, сладко зевнул.

— Далеко, дорогая?

— На работу вызывают, — отчиталась я.

Шкаф с одеждой находился в гостиной. «Ты ужасно не организованна», — сокрушался мой избранный. Я не возражала. Однако смысл имелся: терпеть не могу одеваться в присутствии посторонних. В полный парад сегодня можно было не облачаться. Я надела строгий костюм, рассчитанный именно на то, чтобы никто не заподозрил во мне женщину, причесалась. Из зазеркалья смотрела странная особа с сероватым лицом и зелеными глазами. Ей не мешало бы потолстеть. Крутиться перед зеркалом было не самым моим любимым занятием. С некоторых пор отражение перестало молодеть. Большого неприятия оно пока не вызывало, но уже начинало раздражать. Это был тревожный звоночек. Я снова куда-то проваливалась. Мысли потекли обходным маршрутом. Опомнилась, бросилась в прихожую.

— Когда придешь? — крикнул вдогонку Малеев.

Аж злость взяла — разлегся тут. Законный выходной у человека. Творческий работник, замдиректора Дома культуры — там никого не убивают, не грабят, начальство с ножом у горла не стоит, ежедневные отчеты не требует…

— Даже не знаю, милый, — проворковала я. — Хотелось бы пораньше, но с этой работой, сам знаешь… Раньше вечера не жди. Можешь уборку сделать, ужин приготовить, займись чем-нибудь…

— А поцеловать? — спохватился Малеев, но я уже была в прихожей.

— Вечером! — прокричала я, всовывая ноги в чехословацкие демисезонные туфли.

Приличный, кстати, год. В СССР потоком шли товары из братских восточноевропейских стран. Чешская обувь, одежда из ГДР и Польши, болгарский табак, овощи, фрукты, югославская кухонная техника. Доставалось это, понятно, не всем, но если имеешь знакомства и определенные навыки в добывании товаров, то в целом без проблем. И вообще хороший год. Развитой социализм построили, войн нет, отгремела Олимпиада в Инсбруке, где Советский Союз занял второе место, отгремел ХХV съезд партии с очередными эпохальными решениями. Неувядающий Леонид Ильич съездил на Кубу, где обнимался с товарищем Фиделем Кастро, о чем-то договорился в Ливии с товарищем Каддафи, подписал договор с Америкой о подземных ядерных испытаниях в мирных целях. В Набережных Челнах вступил в строй автомобильный гигант КамАЗ. В Липецком научном центре заработала первая электронно-вычислительная машина. По всей стране открывались крупные рыбные магазины «Океан» — и до изобилия (по крайней мере, рыбного) было теперь рукой подать…

В прихожей я снова глянула в зеркало. Для определения, так сказать, мнения о том, готова ли к труду и обороне старший лейтенант милиции Вахромеева — заместитель начальника отдела дознания Грибовского УВД? Что-то в этом взгляде внушало сомнения. Беспокойство росло, колебалось на грани паники. Я ничего не понимала. Видимо, не стоило ехать на работу. Но я поехала.

Рядом с домом коротал ночные часы в меру ржавый синий «Москвич‐408», купленный в прошлом году у более удачливого коллеги, присмотревшего «Москвич‐412». Права я получила в ДОСААФ два года назад. Сколько крови при этом пролилось, лучше не вспоминать. До работы четыре минуты езды на машине — можно пешком, но как-то не по чину…

Не дойдя до своего кабинета, я в коридоре столкнулась с подполковником Хатынским. Высокий, седоватый, за пятьдесят лет, Виктор Анатольевич производил положительное впечатление. С подчиненными общался уважительно, спокойно. Мог, правда, иной раз и наорать, но особо этим делом не увлекался.

— Вот ты где, Вахромеева, — обрадовался Хатынский. — Большое спасибо, что вышла на работу — от всего коллектива, так сказать, и от себя лично. Не бойся, без иронии. В кабинет можешь не заходить. Опера выезжают через три минуты. Поедешь с ними. Скажу по секрету — это убийство… — Виктор Анатольевич как-то стушевался, стал прятать глаза — ну, вылитый дежурный Полухин номер два!

Я открыла было рот, чтобы напомнить о своих обязанностях. Подразделение дознания занимается расследованием уголовных дел и направлением их в суд. Но только этим оно роднится со следствием. Наши отделы расследуют преступления небольшой и средней тяжести, за которые могут отправить за решетку максимум лет на пять. Тем самым мы своей работой снимаем нагрузку со следователей, избавляя их от необходимости заниматься пустяками. А еще органы дознания проводят предварительное расследование по уголовным делам, в которых не обязательно проведение предварительного следствия.

— Так, помолчи, — поморщился Хатынский. — Знаю, что ты хочешь сказать. Хорошо, кстати, выглядишь, Вахромеева. Немного серовато, формально, но… хорошо.

Два года назад Виктор Анатольевич пытался за мной приударить. Вился кругами вокруг моего стола, заходил без причины, всячески опекал. Однажды предложил посидеть в кафе после работы. «Это приказ?» — пошутила я. И напомнила про мужа — тезку моего нового воздыхателя. Объяснила тактично, стараясь не задеть тонкие мужские струны — ведь все они такие нежные, чувствительные! Проблемы на работе мне не требовались. Вроде разошлись, пошутили на прощание, Виктор Анатольевич оказался незлопамятным. У него была семья — две дочери, улетевшие из семейного гнезда, супруга — милейшая интеллигентная женщина. Что еще надо мужику?

— Войди в положение, Вахромеева, — увещевал Хатынский. — Следователь Кожемякин в отпуске, поехал к родным на Сахалин. А это далеко даже от нас. Липницкая в больнице — по вашим женским делам. Больше никого, хоть шаром покати. Так что прогуляйся, Вахромеева, в качестве исключения. Ознакомишься с ситуацией, соберешь отчеты криминалистов, оперативников, возбудишь уголовное дело, а большего от тебя и не требуется. Ты сможешь. Или не мечтаешь уже стать нормальным следователем?

— Кого убили-то? — проворчала я.

— Поезжайте, товарищ старший лейтенант, и во всем разберитесь, — подполковник отвернулся и стал удаляться.

Преследовало ощущение, что меня подставляют. Имелись догадки, но так не хотелось в них верить… Путешествовать с опергруппой я отказалась, отправилась своим ходом, уточнив координаты: второй километр Приваловского шоссе. «Москвич» начинал барахлить — заводился после долгих уговоров, издавал пугающие звуки.

«Замок зажигания надо менять, — объяснил всезнающий слесарь дядя Володя из управленческого гаража. — И генератор капитально ремонтировать. Но на нас, дорогуша, даже не рассчитывай, все запчасти под строгим учетом. Ищи сама и приноси — сделаем».

Дефицит запчастей в Стране Советов был чудовищным — даже для сотрудников органов. Родному мужу проблемы машины были до лампочки. Но машина пока ездила, и то хорошо…

Приваловское шоссе стартовало от автовокзала на восточной окраине, перебегало мостик через Карагач и терялось среди лесов и деревень. Я медленно вела машину, объезжая выбоины в асфальте. Водители-мужчины, обгоняя меня, посмеивались, какой-то хам гудел в спину.

С приближением к месту происшествия становилось неспокойно. Трасса на этом участке входила в поворот к мосту. Встречные машины выскакивали из слепой зоны, тарахтели по своей полосе. Слева к обочине подступал старый осинник, справа простирался сосновый бор. У левой обочины стояли машины патрульного экипажа, криминалистов, опергруппы на стареньком рижском «рафике». Я встала у обочины, забрала свою сумку с ремешком, папку с бланками.

На опушке курили люди, смотрели на меня без обычного снисхождения. Я, обходя лужу, споткнулась. Никто не издевался, не иронизировал, хотя в иной день из кожи бы вылезли. Миша Хорунжев — молодой лейтенант с непокорными вихрами — даже помог перелезть через поваленную березу. Опера, покуривая, молчали. Отвернулся Глеб Шишковский — спокойный и рассудительный малый, — не дурак полениться, но опер нормальный. Саня Горбанюк — рослый, стремительно лысеющий мужик, временно исполняющий обязанности начальника угро — сухо кивнул. Я тоже держалась официально.

Среди деревьев, метрах в пятнадцати от опушки, возились люди: криминалист Головаш Владимир Александрович — еще молодой, но уже много повидавший и грамотный, и взятая им на стажировку недавняя выпускница мединститута Римма Высоцкая, особа впечатлительная, между прочим, отличница. Сегодня Римма усердия не проявляла, двигалась приторможенно, и вид имела такой бледный, словно завтра ей рожать.

— Что случилось? — негромко спросила я.

— Она даже не в курсе, — вздохнул Хорунжев.

— В курсе чего? — разозлилась я. — Все такие таинственные, слова не вытянешь.

— Девочку убили, — пояснил Шишковский. — Тело полтора часа назад нашли грибники. Сейчас опят в лесу — хоть лопатой греби…

К горлу подступил ком. Вот и сбывалось то, что пророчилось… Но что-то в этом деле все равно было не так. При чем тут моя персона? Или беда на всех общая?

— Та самая девочка? — спросила я.

— Та самая, — мрачно и торжественно подтвердил Горбанюк. У него был густой выразительный голос — с таким природным даром мог бы и диктором устроиться.

Двое суток назад пропала десятилетняя Дина Егорова, ученица четвертого класса средней школы № 1 и внучка председателя горисполкома товарища Егорова Павла Афанасьевича. Никто специально девочку не охранял, город спокойный, преступность не лютует. Возможно, присматривали, но у семи нянек, как известно… К тому же девочка проживала в обычной семье, сын Павла Афанасьевича привилегиями не пользовался. Девочка росла непоседливой, постоянно куда-то пропадала, но чтобы на двое суток… За ней присматривала няня, проживавшая в том же подъезде. Соседке, разумеется, приплачивали. Довести до школы в соседнем квартале, привести домой, накормить — вот и все обязанности. Супруги трудились на заводе «Красмет» — молодое начальственное звено. В четверг соседка, как обычно, отвела егозу в школу, вернулась домой. Около часа дня пошла обратно — Дины уже не было. Пропала на перемене перед последним уроком. Перемена была длинной, многие ученики проводили время на улице. Выбегали и за пределы школьной территории. По словам подружек, подобрали на задворках бездомного котенка, стали с ним играть, потом вспомнили — надо на урок. Дина сказала, что сбегает к соседнему дому, может, пристроит котенка в добрые руки. Не бросать же его. Или пускай присмотрят, а после урока она заберет его домой — пусть мама с папой порадуются. Подружки побежали в школу, а Дина припустила через гаражи к жилым домам. Там целый квартал пятиэтажек. К началу урока Дина не пришла. К концу — тоже. В школьном дворе ее не было. Никто не видел девочку в нарядной пятнистой куртке и с забавными косичками. Соседка вся избегалась, пила корвалол с валидолом. Прибежал отец ребенка, приехала мать, впала в истерику. К окончанию рабочего дня в школу в сопровождении начальника ГУВД прибыл товарищ Егоров, он сильно волновался. Девочка не нашлась. Ждать двое суток не стали, заявлению дали ход. Соседку прессовали — ей по-настоящему стало плохо. За женщиной не было никакой вины. Весь остаток дня милиция прочесывала район, оперативники опрашивали жильцов. Ничего. В жилом массиве девочку, тем более с котенком, не видели. Хозяева гаражей разводили рукам. Зачем она вообще здесь пошла? Пожилой автолюбитель припомнил, что вроде видел незнакомую машину, капот высовывался из кустов. Насчет окраски не уверен — может быть, черная, синяя, темно-коричневая. С маркой — та же беда. «Москвич‐408», «Москвич‐412», «Иж-Комби» — у всех передок примерно похожий. И зрение у пожилого автолюбителя так себе. Водителя рядом с машиной не видели. К тому же машина могла и не иметь отношения к пропаже ребенка. Стояла, что с того? Вечером Дина домой не вернулась, утром — тоже. Родители сходили с ума, Павлу Афанасьевичу вызвали скорую помощь. Милиция тактично интересовалась: не связано ли происшествие с его работой? Не было ли завистников? Не переходил ли кому дорогу? Не ввязывался ли Павел Афанасьевич в предприятия, не особо одобряемые Уголовным кодексом? Егоров категорически отвергал инсинуации. Оперативники недоумевали: куда могла пропасть девчонка? Решила насолить родителям? Маловата для таких демаршей. И не тот характер, все в один голос утверждали: девочка домашняя, ссориться не любит. А мама с папой категорически запрещали заводить котенка…

Последнего, кстати, нашли. В кустах между гаражами. Лежал и жалобно мяукал. Пушистый, со светлым пятном на грудке. Подружки подтвердили: тот самый. Мать, когда услышала, разразилась горьким плачем. Дело принимало скверный оборот.

И все же подобного исхода дела не ожидали. Что угодно, только не это…

— Тебе, Маргарита Павловна, на это лучше не смотреть, — мрачно сказал Мишка Хорунжев.

— Может, сразу уволиться? — огрызнулась я. — Ладно, всякое видали.

— Не думаю, — поморщился Шишковский. — Такого, Маргарита Павловна, даже мы не видели.

Я ступила в лес, как на минное поле, шла по нему, и дышать становилось все труднее. Тело лежало в густых лопухах, криминалисты накрыли его тканью, видимо, закончили работу. Римма сидела на корточках и заполняла бланк шариковой ручкой. Покосилась на меня, ничего не сказала. Отличительной чертой этой девушки были задорные веснушки, облепившие всю физиономию, а особенно курносый нос. Назвать ее симпатичной ничто не мешало, даже веснушки. Бледность прошла, и в графе «опыт» можно было поставить еще одну галочку.

Головаш разглядывал меня с меланхолией.

— Язык не повернется сказать «доброе утро», Маргарита Павловна. Скажем просто — здравствуйте.

— И вам того же, ребята… — в горле подозрительно запершило. — Это точно Дина Егорова?

— Да, — кивнул Владимир Александрович. — Тело обнажено, одежды нет. Личных вещей вроде школьного ранца тоже нет.

— Ранца не было, — подсказала я. — Пропала на перемене, была в шапке и курточке. Вещи оставались в классе.

— Принято, — кивнул Головаш. — Ее раздели, задушили, изнасиловали…

— Вы уверены, что именно в этой последовательности? — спросила Римма.

— Не уверен, — допустил эксперт. — Могли придушить, чтобы не кричала и не сопротивлялась. Но потом все равно задушили. Половой контакт с трупом тоже допускаю, но это, извините… некрофилия какая-то, — эксперт с усилием сглотнул. — Убили здесь. Есть кровь, но немного, сами понимаете, от чего. Привезли на машине, затащили в лес, здесь и надругались. Время от двух до четырех часов ночи — примерно так. С дороги не видно, да и кто тут поедет от двух до четырех часов ночи…

— Рядом с телом лежало вот это, — Римма встала с корточек и сунула мне в руку предмет в целлофановом кульке. Я недоуменно повертела. Деревянная фигурка, способная поместиться в кулачке, гипертрофированный уродец, отдаленно смахивающий на птицу. Возможно, птица и была — ни на что другое уродец не походил. Взъерошенный экземпляр, резьба выполнена намеренно грубо, острый клюв, непропорциональные глаза, страшноватые коготки, сведенные вместе и приклеенные к овальной подставке. Данное изделие явно не плод фантазии советских мультипликаторов.

— Что это? — не поняла я.

— Сами скажите, — пожал плечами Головаш. — Это не наша компетенция. Фигурку потерпевшая сжимала в руке — явно вложил убийца. Сами выясняйте, что он хочет этим сказать. И еще одно… — Головаш помялся. — Этому нет объяснения… В общем, труп скальпирован.

— Вы уверены, Владимир Александрович? — картинка перед глазами вдруг стала туманиться. — Что за бред, ведь это ребенок…

— Про это я и говорю, — вздохнул Головаш. — Но факт остается фактом, с головы покойной снят скальп. Простите за натурализм, делаются круговые надрезы ниже ушей, вокруг волосяного покрова — и голову просто вытряхивают, сжимая края кожи… В нашем случае скальп был снят вместе с ушами…

Римма отвернулась, взялась за горло. Но обошлось. Верной дорогой шла девушка, скоро станет невозмутимой, как сфинкс. А вот мне становилось дурно. Онемели конечности, я их почти не чувствовала. Тянущее чувство возникло в лопатках — словно кто-то смотрел с противоположной стороны дороги. Недобро смотрел. Но я отвлеклась от этой мысли, мной вдруг овладевало желание взглянуть на труп… Куда меня понесло? Сделала знак Головашу: уберите простыню. Он поколебался, но убрал. Я смотрела на нагое тельце, и в душе, и в памяти что-то происходило. Словно тумблер перевели, и потекли воспоминания. Образы, видения, какая-то вакханалия… Я знала: что-то было той ночью, семнадцать лет назад, но заслонку в памяти не отодвигали. Может, и к лучшему. И вдруг отодвинули — и такое увиделось… Я смотрела на детское тело и начинала задыхаться. Кислорода не хватало. В потускневших глазах ребенка отпечатался пещерный ужас. Лицо исказилось — перед смертью ей было очень больно. Я однажды видела такие глаза — не эти, но такие же…

— Закурить дашь? — спросила Римма. Она стояла рядом, держала за уголок целлофан с причудливой уликой. Я хотела сказать, что не курю, но только промычала. Казалось, кислород в природе закончился. Римма всмотрелась и тоже перепугалась.

— Алло, мать, ты чего? Эй, мужики, давайте сюда, девушке плохо!

Спохватился Головаш, подставил плечо — я шаталась, как пьяная. Голову распирало. Самое время начинать борьбу за выживание. Меня куда-то повели. Озадаченно чесали затылки оперативники — чего это с ней? Через минуту я отдышалась, но состояние оставалось плачевным.

— Ты здесь, коллега? — всматриваясь в мое лицо, спросил Мишка Хорунжев. — Лунное затмение, Вахромеева?

— Ага, короткое замыкание, — усмехнулся Шишковский. — Ау, ты с нами, подруга? Пошли-ка к машине…

Я была никакая — хоть по асфальту размазывай. Когда меня грузили в мою машину (почему-то назад), казалось, из воздуха материализовался подполковник Хатынский Виктор Анатольевич. Он угрюмо наблюдал за происходящим. Не вынесла душа, лично прибыл на место происшествия. Поколебался, решил проявить участие.

— Сочувствую, Вахромеева, я явно переоценил твои возможности. Ладно, другие поработают. Поезжай домой и хорошенько отдохни, таблетки попей. В понедельник приходи, будем рады. Справишься? Глеб, отвезешь домой нашу фарфоровую вазу?

— Виктор Анатольевич, нам надо поговорить… — простонала я.

— Поговорим, Вахромеева, обязательно поговорим. Вот в понедельник и начнем. Глеб, увози ее отсюда, пока я не начал ругаться…

Шишковский вел мою машину, как настоящий профессионал — практически не тормозя. Ямы и обрывы объезжал в последний момент. Признался по дороге, что готов везти меня хоть на край света, лишь бы не находиться на месте преступления. И прекрасно меня понимает.

— Эй, ты живая там? — спрашивал он, оборачиваясь через каждые сто метров. — Изрядно тебе поплохело, подруга, белая вся. Беременная, что ли?

Было плохо, но я посмеялась. Приеду — обязательно расскажу мужу, вместе посмеемся. Тема пополнения семейства у нас с Виктором поначалу вызывала интерес, но со временем теряла остроту и с каждым годом становилась все менее привлекательной. Меня эта тема вгоняла в грусть, Малеева — пугала. Зачем он женился на мне шесть лет назад, оставалось загадкой.

Окружающее меня пространство затягивал плотный туман. За окном мелькали кварталы нашего провинциального, но промышленно развитого городка. Дымили заводы и фабрики, гигантские плакаты на стенах зданий призывали крепить единство пролетариев всех стран. К булочной на улице Орджоникидзе вытянулась очередь. Хлеб пока не привезли, но ожидалось. У пивного ларька за сквером Энергетиков тоже давились люди — даже больше, чем за хлебом. Пролетарии имели право на отдых. Зато у магазина радиодеталей никаких очередей не было — заходи и покупай, что хочешь. Мой дом находился в жилом квартале за школой номер два. В металлических гаражах, примыкающих к образовательному учреждению, школьники в темно-синей форме курили сплоченной командой. Преподаватели об этом не знали, но вся улица видела. Советские школьники учились по субботам. Наверное, и поэтому мечтали поскорее вырасти — чтобы иметь двухдневные выходные.

— Проводить тебя до постели? — обернулся и подмигнул Шишковский. — Мне не трудно, Вахромеева, добрые дела — это именно то, для чего существует милиция.

— Проводи, — проворчала я. — А то муж что-то расслабился. У памятника останови, ладно? Посижу, приду в себя, потом сама дойду…

— А где тут памятник? — Шишковский завертел головой. Потом сообразил, засмеялся, подвел машину к недостроенному зданию районной библиотеки. Начало строительства объекта четыре года назад стало главным культурным событием года. Обещали построить быстро и даже возвели трехэтажный каркас. Власти хвастались, что это будет крупнейшая библиотека в крае — отдельное красивое здание в доступном городском районе. Но на этапе возведения стен что-то пошло не так. Работы заморозили, строительную технику стыдливо вывезли под покровом ночи. Стройку обнесли забором, а самые живописные дыры затянули сеткой. Событие связывали со сменой первого секретаря, который, в отличие от предшественника, не любил читать, а любил футбол. Недостроенная библиотека превратилась в городской позор, зато в Грибове появилась футбольная команда и даже что-то выиграла на первенстве низшего дивизиона.

Я поблагодарила Глеба за доставку, попросила подогнать машину к подъезду, а сама перебралась через дорогу и битый час просидела на лавочке. Дышать стало легче, но в голове витали пугающие образы. Их предстояло систематизировать в хронологическом порядке. Кое-что я уже понимала. На часах был почти полдень, когда я вошла в подъезд. Ноги подкашивались, но в целом держали. Лифт работал, поднял меня на шестой этаж. Я открыла дверь ключом, вошла в прихожую. Повесила сумку на крючок, присела на мягкий пуфик. Что-то в квартире было не так. Я не сразу поняла, подняла голову, поводила носом, прислушалась. Все не так — запахи, звуки. Странные приглушенные голоса в голове, тихие стоны. Что со мной? Какие глубины подсознания разверзлись от увиденного в лесу? Впрочем, с подсознанием все было нормально — почудилось. Я на цыпочках пересекла гостиную, осторожно отворила дверь в спальню… и с открытым ртом застыла на пороге.

В моей постели творилось что-то невообразимое! В ней, как змеи в клубке, сплелись обнаженные тела, которые совершали хаотичные движения. Женщина стонала, хрипел и кряхтел мой муж Малеев. Постельное белье было скомкано, одеяло валялось на полу. Я стояла и не верила глазам. Вот это да! Меньше всего ожидалось в собственной постели увидеть ВОТ ЭТО. Они не сразу обнаружили постороннюю, поскольку были увлечены своим делом. Я обломала им всю кульминацию — выразительно кашлянула. Что тут началось! Малеева отбросило от его любовницы, он выпучил глаза. «Дама сердца» расстроилась, хотя и не очень. Возможно, именно об этом она и мечтала. Сделала для порядка печальное лицо, прикрыла руками самые «ответственные» участки своих пышных телес. Я знала ее — Светка Елкина, одинокая разведенка с девятого этажа. Работала в торговле. Не красавица, постарше меня, низкорослая, пухлая — из тех, которых проще перепрыгнуть, чем обойти. Но на безрыбье, как говорится…

Малеев схватил одеяло с пола и стал в него заворачиваться, как будто прятал что-то такое, чего я не видела.

— Ритуля, ты сегодня так рано, ты же никогда так рано не приходишь, что случилось? — бормотал Малеев.

Мне даже жалко его стало — он трясся, словно подхватил лихорадку Западного Нила.

— То есть это я виновата, — хмыкнула я. — Рано пришла. Знаешь, дорогой, когда я тебе предложила чем-нибудь заняться в мое отсутствие, я имела в виду совсем не это.

— Подожди, Ритуля, — опомнился законный супруг. — Это совсем не то, что ты подумала…

— Не то? — удивилась Елкина.

Я засмеялась каким-то утробным демоническим смехом — чего и сама от себя не ожидала. Пожалуй, в данном вопросе мы с любовницей моего мужа были на одной волне. Хотелось бы выслушать объяснение. Впрочем, нет, уже не хотелось.

— Одно огорчает, Малеев, — вздохнула я, — что вместо меня в нашей кровати не какая-нибудь хорошая девушка из приличной семьи, а эта… — я поколебалась, но закончила, — смесь бульдога с носорогом.

— Знаешь, Ритка, ты тоже не королева Марго, — огрызнулась Елкина, выбралась из кровати и стала одеваться, никого не стесняясь. Обиделась, что ли? А я-то гадала, чего она всякий раз отводит глаза и ухмыляется, когда мы сталкиваемся в лифте или у подъезда…

— Этого забери, — кивнула я на мужа, который продолжал лежать под одеялом. Видимо, рассчитывал на прощение. — И презервативов побольше купи.

— Это еще зачем? — не поняла Светка.

Я популярно объяснила:

— Чтобы такие, как он, больше не рождались… Что ждем, Малеев? — обратилась я к своему суженому. — Кино окончено, больше ничего не будет. Сматывай удочки, три минуты на сборы. Бери только самое нужное. На развод подам сама. В понедельник, пока буду на работе, так и быть, можешь прийти и забрать свои вещи. Сопрешь что-то лишнее — пожалеешь. Квартира и машина — мои, даже не помышляй о них. Закон и справедливость на моей стороне. Вперед, душа моя, заре навстречу. Радуйся, Елкина, теперь это чудо — твое.

— Но, Рита, так нельзя… — потрясенно пробубнил Малеев — кажется, он начал соображать, что натворил. Пунцовая ранее физиономия приобретала цвет известки.

— Шевелись! — прикрикнула я. — Разговоров не будет! Хочешь права покачать? Ладно. Звоню ребятам из уголовного розыска, у них сегодня как раз паршивое настроение, и нужен подозреваемый. После беседы с ними тебя даже Елкина не возьмет. Вон отсюда! — вскричала я в порыве благородной ярости.

Малеев стал суетливо одеваться, что-то мямля под нос. Я удалилась в гостиную, терпеливо ждала его ухода. Ухмылялась Светка, добилась-таки своего. А что, товар неплохой, не просроченный, надо брать. Когда еще удастся? Витька Малеев, между нами, девочками, парень видный, не дурак, хотя субъект, надо признаться, скользкий. И где шесть лет назад были мои глаза, отдельная грустная тема. «Вот и встало все на свои места, — думала я, наблюдая за его метаниями по гостиной, куда он переместился. — Все недосказанности, сомнения, подозрения. Ранний приход с работы — и все выстроилось по ранжиру, стало простым и понятным».

— Послушай, дорогая, может, все-таки… — сделал последний заход добиться перемирия Малеев.

— Проваливай! — прорычала я. — А то, видит бог, я за себя не отвечаю!

Светка Елкина схватила Малеева за руку и потащила прочь из квартиры. Отметилось мимоходом: никакой гордости в современных бабах. Про мужиков и говорить нечего. Где те люди, что с боем брали Зимний и умирали на кронштадтском льду? Дверь захлопнулась. Наступила оглушительная тишина. Жить большого желания не было, но и в петлю не тянуло. Я на цыпочках вошла в прихожую, постояла у двери. Наверху сработал лифт, открылись двери. Странный сегодня день. Вернулась дрожь в коленках, поплыла голова. Я схватилась за стенку, чтобы не упасть. Появления Малеева ждать не приходилось, особенно в ближайшие часы. Светка возьмет его в оборот и своего добьется не мытьем, так катаньем.

Причудливо менялась жизнь — сознание не поспевало за событиями. Состояние ухудшалось. Возникла тяжесть в груди, чреватая новыми проблемами с дыханием. Я плохо помнила, как переодевалась в домашнюю одежду. Стащила с кровати скомканное постельное белье, вытряхнула подушки из наволочек, одеяло из пододеяльника. Потащила эту гору в коробку для грязной одежды, стала запихивать. Передумала, вынула обратно, стала утрамбовывать в помойное ведро. Именно так человечество, смеясь, расстается со своим прошлым. Потратила время, энергию, окончательно расклеилась. Бросила на диван подушку, завернулась в плед, уснула. Снилась полная белиберда, очнулась через несколько часов с распухшей головой. Доползла до аптечки, отыскала термометр. Других лекарств в доме не было. Градусник издевательски показывал 36 и 6. Но чувствовала я себя на все сорок. Что происходило? Снова устроилась на диване, свернула «конвертик» из пледа, попыталась уснуть. Плавала по волнам, падала с обрыва — очнулась, не долетев до дна. За окном стемнело. Состояние улучшилось, но осталась слабость. Странно, просыпался голод. Я побрела на кухню, извлекла из холодильника банку с вишневым вареньем, отыскала в шкафчике корзинку с недоеденным овсяным печеньем, понесла все это на диван. Попутно включила телевизор. Как обидно! «Ирония судьбы» уже заканчивалась. Новый телефильм Рязанова о новогодних странностях судьбы впервые показали первого января текущего года. Народ было за уши не оттащить. Смотрели все, и даже мы с Малеевым. Сегодня решили повторить, чтобы население не скатилось в осеннюю хандру. Лукашин спал в своей квартире, Надя сидела рядом и будила его. Я открыла рот, чтобы не пропустить самое главное. В это время зазвонил телефон. Чертыхнувшись, я принесла телефон из прихожей — благо провод позволял.

— Приветствую, товарищ старший лейтенант, — поздоровался капитан Горбанюк из уголовного розыска. — Ты как? Звоню по поручению подполковника Хатынского… и от себя лично.

— Как Плохиш, — призналась я. — Банка варенья, корзина печенья. Пытаюсь смотреть «Иронию судьбы», но ты не даешь.

— Не беда, Маргарита Павловна. В понедельник напомни, расскажу, чем все закончилось. То есть в целом норма? Голос слабый, но, главное, живая.

— А сам Виктор Анатольевич не мог позвонить?

— А ему статус не позволяет, — без обиняков объяснил Горбанюк. — Но человек переживает, не думай. Ты же у него одна… не считая остальных.

Краем глаза я следила за событиями на экране. Страстные объятия, заявились дружки-собутыльники, так некстати объявилась мама… Я еще не выучила этот фильм наизусть, и интрига сохранялась.

— Ты извинись от меня перед мужем, — сказал Горбанюк. — Все же посторонний мужик звонит. Но, сама понимаешь… коллектив волнуется.

— Хорошо, — согласилась я. — Извинюсь. Никаких проблем. Новости есть?

— Безрадостные, Маргарита Павловна. Вызвали кинолога с собакой, дошли до дороги, где собака и села. Другого от нее и не ждали. Нелюдь прибыл и убыл на машине. Ночью и утром шел сильный дождь, смыл следы, если таковые были. В окрестностях тела ничего интересного не нашли…

— Биоматериал? — перебила я. — Кровь, сопли, слюни, сперма, может, моча?

— Ничего, — повторил капитан. — Убийца не зря раздел жертву и забрал одежду. Он не дурак.

— Он точно был один?

— А маньяков бывает двое? — озадачился собеседник. — Хотя тьфу на меня, за такие слова можно и выговор получить…

— Вот именно. Ты еще скажи, массовый убийца, или, как говорят за бугром, серийный убийца. Виктор Анатольевич такое не одобрит. Серия подразумевает несколько аналогичных эпизодов. Нам только этого не хватало.

— Согласен. То, что случилось, уже перебор. До пенсии расхлебывать. Убийство совершено с крайней жестокостью, такого мы еще не видали. Похищение, изнасилование, убийство, да еще и скальпирование — и все это касается десятилетней девочки… Павла Афанасьевича Егорова увезла с инфарктом скорая. Возможно, выкарабкается, но работать уже не сможет. У матери Дины поехала крыша — будем надеяться, вернется на место. Отец держится, но замкнулся, слова не вытянешь. В общем, что удалось выяснить… семье не угрожали, никакие подозрительные личности вокруг дома не крутились, жизнь шла своим чередом…

— Он просто хватает девочек примерно одного возраста, возможно, с определенной внешностью, — сказала я. — Где ему удобно, где есть возможность остаться незамеченным — там и хватает. И неважно, кто она — внучка председателя горисполкома или дочь технички. Отключает сознание эфиром, бросает в багажник и увозит…

— А ты откуда знаешь? — насторожился Горбанюк. — Так говоришь, словно случай не единичный.

— Предположение, — объяснила я. — Что еще?

— Ничего. Снова отрабатывали те самые гаражи за школой. Опрашивали всех подряд. Ни одного завалящего очевидца. Девочку с котенком будто корова языком слизала. Вся надежда на ту неопознанную машину — то ли «Москвич», то ли «Иж-Комби». Но автомобилей, подходящих под описание, только в нашем городе триста штук — сама понимаешь, во что это выльется. А в отделе четверо, и телефон постоянно барахлит.

— Что по птичке?

— Издеваешься? — рассердился Горбанюк. — Только об этих уродцах и думали. Ну, вложил девочке в руку поделку — и теперь мы должны его мысли угадывать? Психологический образ составлять? На фигурке нет исходящих данных — кто производил, артикул, номер партии. Уродство какое-то, а не поделка. Явная кустарщина, может, сам убийца вырезал и наделил ее глубоким смыслом… Считаешь, это важно? — насторожился Горбанюк.

— Понятия не имею. Но сам сказал — вырезал и наделил смыслом. Больше ничего?

— Самого главного не сказал, — мрачно проговорил капитан. — То, что похитили и убили не простую девочку, а внучку предгорисполкома, уже аукнулось. В Грибов приезжает старший следователь по особо важным делам краевой прокуратуры. Хорошо, что один. И хорошо, что прокуратура краевая, а не Генеральная. Но все равно хорошего мало. Будет наводить свои порядки, учить работать. Ладно, Вахромеева, доедай свое варенье и смотри, чтобы ничего не слиплось…

Новость о приезде следователя меня не кольнула. Пусть хоть все приезжают. Телевизор начал рябить, побежали полосы. Но все прошло, вернулось изображение. Малеев не объявлялся — видимо, давал мне время сойти с ума и начать молиться о его возвращении. Вишневое варенье только раздразнило аппетит. Соорудив себе пончо из пледа, я побрела на кухню, забралась в холодильник. Оценка «мышь повесилась» была бы грубоватой, но суть отражала. Именно сегодня продукты вздумали закончиться. Предстояла беготня по магазинам, но точно не сегодня. С продуктами в стране творилось что-то странное. Не то чтобы все пропало, но понемногу начинало пропадать. Промышленность наращивала обороты, производилось все и в нужном объеме, братские страны эшелонами отправляли к нам свои товары. Но вот же парадокс — по дороге все терялось, не доходя до населения. Вспомнился анекдот: дети пишут диктант. Учительница диктует: «Вороне где-то бог послал кусочек сыра». Все пишут, Вовочка руку тянет: «Мария Ивановна, бога же нет, сами говорили». — «Знаешь, Вовочка, сыра тоже нет, так что же теперь, диктант не писать?» Я не антисоветчица, горячо поддерживаю линию партии (а если и колеблюсь, то вместе с ней), но надо же высмеивать отдельные недостатки?.. В итоге отыскала три последних яйца, сварганила глазунью. В морозилке отыскались куриные субпродукты — жутко обрадовалась, хоть завтра никуда не идти. До понедельника из дома — ни ногой.

Стало легче, но подавленность не проходила. Я готова была на все, лишь бы не остаться наедине с прошлым. После ужина снова включила телевизор, зарылась в плед. Крутили в записи речь Леонида Ильича на пленуме ЦК КПСС. Генеральный секретарь пока еще смотрелся неплохо, но уже не то. Возраст брал свое, поседели густая шевелюра и знаменитые брови, кожа обвисла, перекатывалась на шею. Он начал шепелявить, теряться в пространстве, иногда задумывался — правильно ли читает по бумажке? «Бровеносец в потемках» — гулял по кухням анекдот из трех слов. Из сбивчивой речи явствовало, что в стране все прекрасно, прогрессивный мир за нас, и нужно сделать лишь последний рывок, чтобы искупаться в лучах прекрасного коммунистического завтра. Эти мантры звучали из каждого холодильника, к ним привыкли, и мало кто задумывался, что они означают. Хотелось переключить программу, но не хотелось вставать. Вот бы научиться переключать каналы усилием мысли.

Внезапно с Леонидом Ильичом произошла беда — он стал пропадать, по экрану побежали волны. Речь окончательно скомкалась и превратилась в треск. Рябящее изображение немного повисело и свернулось. Значит, судьба. Обмотавшись пледом, я слезла с дивана и отправилась ремонтировать бытовую технику. Трахнула ладошкой по крышке телевизора. Изображение вернулось, я обрадовалась: советское — значит, отличное! Но пока дошла до дивана, телик снова сломался, и на этот раз окончательно. Смутно вспомнился Малеев — уж этот изменник сразу вызвал бы мастера. Но, с другой стороны, появилась свобода — можно читать книжки, вышивать крестиком, пилить лобзиком, выжигать выжигателем… Я выдернула вилку из розетки и забралась на диван. Гнетущие мысли тут же полезли в голову. Я побежала на кухню, извлекла из шкафа початую бутылку грузинского коньяка и стала ее гипнотизировать. Будь я своим мужем (надеюсь, бывшим), вопросов бы не возникло. Но я — это я, и служба в милиции не сделала из меня алкоголичку. В итоге я рискнула — выпила мелкими глоточками полстакана, отдышалась, занюхала спичечным коробком. Результат оказался полностью противоположным — память только укрепилась.

Я вышла на балкон и стала смотреть на огни. В городе был единственный квартал девятиэтажек — и только здесь можно было подумать, что ты живешь в большом городе. Но Грибов и не был маленьким — учитывая частный сектор и промышленную зону. А на западе от города — тайга, низины, болотистая местность. Единственный поселок в том районе так и называется — Болотный. На юге сплошные леса, редкие деревни. К северу от города — обширное Мараканское урочище. Места красивые, до сих пор загадочные, неосвоенные. Говорят, там есть природные ловушки, «ведьмины круги», целые хребты из скал, где можно заблудиться и пробегать по замкнутому кругу до старости. Глупость, конечно, но пропадали люди в Маракане, особенно в шестидесятые, когда молодежь не боялась ни бога, ни черта, отправлялась в экспедиции, а запахи тайги и туманы гнали ее в непролазные дебри. Южную часть урочища отдали под заповедник и хоть немного окультурили. Но белых пятен в районе оставалось с избытком. К востоку от города все выглядело более цивилизованно. Две шоссейные ветки — Приваловская и Покровская, мосты через полноводный Карагач, текущий с юга на север, за мостами два поселка: севернее — Арбалык, южнее — Мытарево, довольно современные, с добротными домами, с промышленными предприятиями. Там были школы, детские сады, поликлиники. В Арбалыке на улице Тюленина проживала моя мама, и сама я провела там несколько лет своей жизни…

Воспоминания давили — и я сдалась, отдаваясь им. Вернулась в комнату, расправила на диване простыню, принесла пододеяльник. Выключила свет, оставив гореть лишь светильник над головой…

Память вернулась. В конце пятидесятых годов мы жили в Грибове на улице Коминтерна. Воспоминания о детстве были смутные, но все же были. Частный дом, несколько комнат. Потолки осыпались, половицы под ногами угрожающе прогибались, но все же для меня это были хоромы. Отец оставил семью, но связь с нами не терял. Мама слыла модницей — помню, как вертелась перед зеркалом, примеряя собственноручно сшитые наряды. Школа находилась в десяти минутах ходьбы. Город в те годы выглядел по-другому. Зданий выше трех этажей почти не было. Тот сентябрьский день я запомнила, хотя и не весь. Почему так произошло — даже умные врачи не могли понять. Мне было одиннадцать лет, возвращалась из школы, свернула в переулок, чтобы не попасться хулигану Малееву (к сожалению, не однофамилец моего беспутного мужа), пошла по короткой, но «опасной» дороге. Кавычки можно снять, она и впрямь оказалась опасной. Помню, как шла, помахивала портфелем (который впоследствии так и не нашли), красный галстук реял на ветру и норовил попасть в рот. Стояла машина, в ней кто-то возился, попросил помочь. Запомнила резкий запах от тряпки, что прижали ко рту… И все. То есть вообще все. Память включилась гораздо позже, последующей ночью. Я металась по сумраку, билась в сырые стены. Страх охватил — прямо недетский. Кто-то гнался за мной. Выбежала на улицу, потом в лес, меня преследовали. Мужчина то смеялся, выкрикивал угрозы, называя меня по имени. Место было безлюдным, заброшенные строения, лесополоса. Я выскочила на дорогу, гудели машины. Кто-то хотел остановиться, но гремели выстрелы — и меня никто не забрал. Помню, как чесала по дороге, сходя с ума от ужаса, споткнулась, меня схватили, потащили в лес. Я уже не могла сопротивляться. Потом были крики, ревела сирена, мимо, на мое счастье, проезжал милицейский экипаж! Злодея они толком не видели. Тот испугался, отшвырнул меня, бросился в лес. Видимо, я сама выбежала на дорогу, и добрые дядечки в погонах меня защитили. Даже то, что запомнилось, восстанавливалось плохо. Я долго приходила в себя, выла, плакала, потом замкнулась. Но имя собственное назвала. Прибежали перепуганные родители — шутка ли, ребенок пропал после школы, а нашли его только ночью — в восьми километрах от школы и отчего дома. И в каком виде нашли! Вся в синяках, порезах, на запястьях волдыри. К тому же ранее пропали две девочки десяти и одиннадцати лет — Оля Конюхова и Катя Загорская. Одна утром спешила в школу, другая вечером гуляла с подружками, но все вернулись домой, а они — нет. Тоже неверной дорогой пошли? Судя по всему, я должна была стать третьей… Сутки валялась в больнице, родители не отходили от меня. Врачи лечили раны, мазали зеленкой, марганцовкой. Позже узнала, что со мной беседовал психиатр — умный дядечка, выписанный из Красноярска. «Психика ребенка не пострадала, — вынес заключение психиатр. — Пережить ей пришлось многое, но девочка здорова. Одна закавыка: эта странная потеря памяти… Что за избирательность: здесь помню, здесь не помню?» А я виновата? Я не помнила, что со мной происходило той ночью. Только финал драмы — метание по подвалу и так далее. И ничем не доказано, что мое похищение связано с пропажей Оли и Кати. Точно ли это был подвал? Да, я была уверена. На улицу выбежала по короткой лестнице наверх. Неглубокий, но подвал. Меня опрашивали милиционеры. Родители были против, но их согласие и не требовалось. Я сама хотела помочь! Сотрудники были в недоумении: может, притворяется, что ничего не помнит? Но доктора заступались за меня — мол, такой вид амнезии, редко, но бывает. Я как могла описала место, где находилась. Но что я могла описать? Какое расстояние пробежала, пока меня поймал патрульный экипаж? Это был участок Покровского шоссе перед мостом через Карагач. Вдоль дороги — склады, сельскохозяйственные хранилища. Искали, но ничего не нашли. Как найти иголку в стоге сена? Меня водили за руку, угощая барбарисками, но я ничего не узнала. Кто меня преследовал? Тоже вопрос интересный. В то время я оперировала другими категориями: Бармалей, Карабас-Барабас, злой и страшный серый волк, плохой дядечка… В переводе на взрослый мои показания звучали примерно так: мужчина среднего роста, средней плотности, одет в мешковатый балахон с капюшоном, подвижен, хотя и кряхтит. Лица не видела. Возраст — непонятный. Вроде не молод, но утверждение субъективное, для меня в то время все мужчины старше двадцати были глубокими старцами. Голос… Грубоватый, но может менять модуляцию, говорить почти ласково (во всяком случае, ему так кажется). Есть ли у человека высшее или хотя бы среднее образование? Увы, я даже слов таких не знала. Как описать этот голос? Да никак! Если дадут послушать, может, и узнаю… У меня волдыри на запястьях, значит, привязывали. Что я могу об этом сказать? Да ничего я не могла сказать, белое пятно в памяти!

Дело закончилось ничем. «Поздравляю, мамаша, у вас бойкая девочка, — сказал офицер милиции. — Она не сдалась, проявила смекалку, продемонстрировала волю к победе — и ей удалось бежать. Не всем такое удается, берегите свою дочь». Пропавших Олю с Катей не нашли. Родные терзались, надеялись — вдруг живы? Мало ли что, похитили, вывезли в другую область или даже за границу, сейчас у них другая жизнь, может, и счастливая. Кто отнимет у родителей последнюю надежду? Были сердечные приступы, писали в прокуратуру, жаловались на бездействие органов, но следствие с места так и не сдвинулось. Если не ошибаюсь, семьи Загорских и Конюховых разъехались, одни подались в Красноярск, другие на восток, продолжали как-то жить. Мне повезло больше других. Мама забрала меня из школы, мы переехали в Арбалык, где я стала ходить в другую школу. Ее и окончила. Отец погиб на работе от удара током, когда я училась в седьмом классе. Жили с мамой в частном доме. Последние два года я училась как проклятая, старалась не зубрить, а понимать. Подала документы в красноярский филиал Томского юридического института и прошла по конкурсу! Пять лет жила в общежитии, окончила с дипломом с отличием. Серьезных отношений за годы учебы не было, но науку интима, пусть не в полном объеме, освоила. Вернулась в родные края, хотя могла поехать и в Москву. Мама по-прежнему жила в Арбалыке, нашла «молодого человека», поженились, но и этот несчастный скоропостижно скончался. Город Грибов я не узнала. Все изменилось. Тянулись в небо многоэтажки, открывались новые предприятия. Город превратился в важный центр металлургической обработки. Зябнуть в Арбалыке я не собиралась, нацелилась на общежитие в Грибове. Но дико повезло. У покойного мужа моей мамы была квартира в новостройке — мужчина оказался непростой, полжизни провел на Севере. Квартира перешла моей матери. Но уезжать из Арбалыка она не хотела. «Живи, дочь. Прописывайся, обустраивайся. Надеюсь, будешь счастлива». Сказать, что я была на седьмом небе — это просто промолчать! Устроилась в милицию, смирившись с тем, что звезд с неба хватать не буду. Столкнулась на улице с Витькой Малеевым, оба удивились. Он предложил посидеть в кафе, пообещав, что не будет дергать меня за косички. А я в свою очередь пообещала, что не буду подкладывать под него кнопки. В общем, дурой оказалась, прожили шесть лет — ни детей, ни удовольствия…

С той ночи, когда за мной по лесу гонялся «страшный серый волк», минуло семнадцать лет. История забылась, ничего подобного не повторялось. Я занималась мелкой уголовщиной — воровством, драками, подумывала о переходе в уголовный розыск. Тамошние опера во главе с Горбанюком искренне недоумевали: неужели я правда этого хочу? Смеялись, что карьеру я на этом не сделаю, сравнили свой отдел с кораблем, на борту которого присутствие женщин нежелательно. Дискриминацию никто не отменял даже в самом справедливом в мире государстве…

И вдруг все озарилось ослепительным светом. Я смотрела на мертвую Дину Егорову, с головы которой сняли скальп, и остро чувствовала, как возвращается прошлое. Не скажу, что все вспомнилось идеально, но детские тела со снятыми скальпами я увидела. Причем так ярко и в деталях, что чуть не сошла с ума. Затем вспомнилось все остальное, картинка складывалась. Словно фильм монтировали: резали пленку, склеивали. Меня отключили, видимо, эфиром, привезли в подвал, там я очнулась, привязанная к крюку. Это был маньяк, никаких сомнений, до этого он похитил Олю с Катей, надругался над ними, насиловал в своем подвале, затем зверски задушил и снял скальпы. Трупы временно оставил в подвале, и я на них наткнулась. Меня поджидала та же участь, но у злодея были дела, а спешить он не хотел, чтобы не скомкать удовольствие. Место было заброшенным, и он не боялся, что придут посторонние. Сделал свои дела, вернулся. Я же ухитрилась выпутаться с помощью скрепки. Он не ожидал, что я пролезу между ног, оттого замешкался. Дальше — понятно. Воспоминания стабилизировались, картинка устоялась. Мертвые девочки настолько ярко стояли перед глазами, что впору зажмуриться. Почему? Ведь прошло семнадцать лет! А детская память такая неустойчивая… Вопрос к психологам, психиатрам и специалистам по устройству головного мозга. Одну из девочек я, кажется, знала, мы учились в одной школе. Но трудно идентифицировать лицо, когда нет волос, а верхняя часть головы залита кровью… Что за зверь такой? Получает удовольствие от того, что вытворяет со своими жертвами? Другого объяснения не было, корыстный и прочие мотивы отсутствовали. Про маньяков-педофилов я слышала на факультативных занятиях в институте. Явление приписывалось буржуазному обществу. Хотя… лектор неохотно признавал: в Советском Союзе данная проблема также существует. Информация не для широкой публики, а для тех, кто этому явлению противостоит…

Только теперь доходило: а ведь и после спасения я подвергалась опасности! Преступник не был уверен, что я его не разглядела. Но шли дни, за ним никто не приходил, расследование сошло на нет. И он решил оставить меня в покое. Больше подобных случаев в городе не происходило. Зверь перестал выходить на охоту. Почему? Сел в тюрьму, переехал, исправился? И вот проходит семнадцать лет, похищена десятилетняя девочка, найден ее обнаженный труп. Она изнасилована, задушена, да еще и скальпирована…

Это не могло быть совпадением. Действовал тот же субъект. Откинулся с зоны, вернулся на родные хлеба? Понял, что погорячился с исправлением? Взялся за старое, и убийства будут продолжаться? И самое интересное — он может знать, кто я такая. Несостоявшаяся жертва, уязвленное самолюбие. Уже не глупая девчонка, а женщина с юридическим образованием и опытом работы. Возраст не тот, но он ведь не давал себе зарок не убивать взрослых? Некстати вспомнилось: при осмотре тела Дины возникло неприятное жжение в спине. Навалилось тогда изрядно, просто не придала значения. Могли наблюдать из кустов на другой стороне дороги, видели, кто приехал на вызов. Старая байка, что преступника тянет на место преступления, может, и не байка вовсе?

Я вскочила в два часа ночи и стала блуждать по квартире. Страхи возвращались. Где был этот нелюдь семнадцать лет? Не важно. Теперь он снова в строю. В пятьдесят девятом орудовал именно он, а теперь вернулся, и знаю об этом только я…

Мысль была убийственной. Значит, следовало рассказать еще кому-то. Но с кем поделишься столь длинной историей в два часа ночи? Нынешние сотрудники и не знают о той истории. Она не прибавила престижа советской милиции. Пожилые могут вспомнить, но будут «плавать». Родные пропавших девочек давно не живут в городе. Где работал в пятьдесят девятом году подполковник Хатынский? Да нигде, пришел в управление годом ранее меня, перевелся то ли из Канска, то ли из Ачинска…

Я убедила себя не пороть горячку, попыталась уснуть. «Спи спокойно, дорогая, — уговаривала я себя. — Никто не придет тебя убивать. Посмотри на себя, размазня несчастная, а еще сотрудница милиции!» Кое-как я уснула.

А проснулась ночью — страх сковал суставы. Тихо провернулась собачка в замке, но я услышала, хотя между мной и входной дверью была еще одна дверь! Лежала ни жива ни мертва, стараясь не дышать. Может, почудилось? Как говорил один мой шапочный знакомый, пролежавший год в психлечебнице (до этого он разобрал на детали телефонную трубку): немного паранойи не повредит. Было тихо. Я расслабилась. Померещилось… Но снова онемела кожа на лице — тихо звякало, злоумышленник просунул руку в щель и снял цепочку. Я должна была бежать, бить его по рукам, звать на помощь! Но не могла пошевелиться, мной овладела предательская слабость. Снова тишина, потом открылась входная дверь. Человек вошел, постоял на пороге, двинулся дальше. Онемение прошло, нужно было что-то делать! Я как сомнамбула поднялась с дивана, села, зачем-то сунула ноги в тапочки. Никакого оружия поблизости. Телефон не оружие, да и жалко. Я пошарила вокруг себя, левая рука уперлась в стену, зацепила металлический настенный светильник. Он едва держался, Малеев прикручивал его шурупами к стене, искрошил весь бетон. Конструкция поддалась, звякнула стеклянная подвеска. Второй рукой я выдернула шнур из розетки. Приоткрылась дверь из прихожей в гостиную, что-то перетекло, застыло посреди арочного проема. Человек всматривался. Я подскочила с неудержимым индейским воплем, метнула светильник! Получай, маньячина! И ведь попала, прозвучал вопль, злоумышленник отпрянул, повалил стул, стоящий у стены. Я вскочила, пользуясь замешательством противника, бросилась в атаку, оттолкнула его, метнулась в коридор, побежала к входной двери.

— Ритка, дура, ты что, спятила? — прохрипел злоумышленник.

Неясное чувство заставило остановиться. Голос был знакомый, а я, кажется, оконфузилась. Помялась, вернулась к проему и включила свет в гостиной. Поражение было точным, светильник угодил Малееву в голову. Разбились подвески, лопнули лампочки. На лбу у Малеева набухала роскошная царапина. Он стряхивал с кофты осколки стекла, но напрасно — стекло вцепилось в шерсть, он только ранил пальцы.

— Это кто тут дура? — не поняла я. — Крадешься, как тать в ночи, а я виновата? Меня из-за тебя чуть кондратий не хватил! Малеев, объясни, какого рожна тебе надо в моей квартире в два часа ночи? В постель ко мне решил прыгнуть? Елкина уже не котируется? И давай сюда ключи, иначе замки поменяю!

Мой бывший имел несчастный вид, даже жалость взяла. И напрасно, своим «эффектным» появлением он просто разорвал мою нервную систему!

— Ритусь, прости, хреново мне, — начал плакаться Малеев. — Пусти обратно, я больше не буду…

Детский сад, да и только! Я рассмеялась демоническим смехом.

— Малеев, все кончено! Будь мужиком, прими эту чертову реальность! Ты трахался с бабой в нашей постели, будучи уверен, что я на работе. И предлагаешь тебя простить? Поимей мужество, Малеев, не ной, что бес попутал, жить негде. Забирай свои вещи и катись к Елкиной. Уверен, она тебя приютит. Но знаешь, баба не дура, понимает, что если ты со мной так поступил, то и с ней так же поступишь. Уходи, Малеев, будь человеком, — взмолилась я. — Мне и без тебя тошно. В понедельник придешь, заберешь свои вещи.

— Может, хоть покормишь? — сник этот несчастный. — Светка готовить не умеет. Ты тоже не повар, но хотя бы не травишь. Да и нет ее, к матери в больницу на ночь умотала. У нас рыбка в морозилке есть, я знаю. Там немного, но мне хватит, быстро пожарю…

— Блистательно, Малеев, — восхитилась я. — И рыбку съесть, и на елку влезть. Может, тебе еще и рюмочку налить? Ладно, горе луковое, жарь свою рыбу, но, чур, не засиживаться, спать пора. Поел — и отвали, моя черешня.

Я сметала с пола осколки, украдкой посмеиваясь, а Малеев колдовал на кухне. Гремели шкафы, шипело масло на сковородке. Светильник свой срок завершил ударно — аж железо погнулось.

— Милая, посиди со мной, — жалобно протянул Малеев. — Давай поговорим, не уходи…

Он давился своей камбалой, а я сидела на пионерском расстоянии, скрестив руки на груди, и выражала полное презрение. Где же раньше была моя проницательность? Все отдала работе, не видела, что происходит под носом. Витька, подлец, променял меня на Елкину, а теперь с такой же легкостью готов поменяться обратно. А Светка дура, свято верит, что у них все будет, как в сказке. Малеев жадно ел, поглядывая на меня со щенячьей преданностью. «Сейчас насытится и будет окучивать», — подумала я. Смотрела на него и еле сдерживала улыбку. «Витя Малеев в школе и дома», блин. Была в пятидесятые годы популярная книжка Николая Носова, посвященная бытию обычного советского школьника. Местами забавная, местами нравоучительная. Но написанная талантливо. Совпадение было стопроцентным. Над Малеевым ржали, ехидно спрашивали, поделился ли писатель с ним авторским гонораром. Впрочем, Витька мог за себя постоять, рука у него была тяжелая. Но все равно у него за спиной хихикали. Та история давно забылась. Из школьного хулигана выросло что-то непутевое, хотя и обладающее высшим образованием.

— Ладно, я виноват, — Малеев закончил трапезу и сыто срыгнул. — Глупо не признать свою вину. Но ведь и ты, Ритуля, не ангелок на этажерке. Давай вспомним, сколько раз за последний год…

Он говорил, распалялся, приводил доводы в свою пользу — смешные, но с видимостью логики. Я тоже начала распаляться, собралась ударить контраргументами. Ну все, держите меня семеро. Но затем передумала. Зачем? Сколько можно себя растрачивать? Малееву ничего не докажешь, мужик всегда прав.

— В общем, давай обо всем забудем, — миролюбиво предложил Малеев. — И начнем все заново, с чистого листа.

— Согласна, — сказала я. И быстро добавила, чтобы он не раскатывал губу, — но только с первой частью твоей декларации. Давай обо всем забудем, Малеев. Шесть лет — это много, но сделаем вид, что их не было. Знаешь, дорогой, — я немного помялась, — ведь дело даже не в том, что ты мне изменил в нашей супружеской кровати.

— А в чем? — физиономия Малеева вытянулась от удивления.

— А в том, что я ничего не почувствовала, — объяснила я. — Ни горя, ни потрясения, ни даже злости. А ведь ты ложе наше испоганил, белье пришлось выбросить. Вот смотрела я на вас, совокупляющихся — и хоть бы что, представляешь? Нормальная баба бросилась бы с кулаками, за нож бы схватилась — а мне вот совершенно было фиолетово. Так, немного удивилась, не более того. Понимаешь, к чему клоню?

— Не понимаю… — Малеев было воспрянул, а теперь опять начал скисать.

— Не осталось к тебе ничего, Малеев, — популярно объяснила я. — То есть вообще ничего, пустота. А это самое страшное. Поэтому давай вести себя как нормальные люди. Мой посуду и вытряхивайся из моей квартиры. Из МОЕЙ — понимаешь смысл слова? На машину тоже не облизывайся, да и водить все равно не умеешь. И давай без сцен. Ты же не в тюрьму уходишь, Елкина нормальная баба… если присмотреться. И без воплей, не багровей. Посмотри на меня внимательно. Представь, что такое тротиловый эквивалент. Угроза позвонить моим коллегам остается в силе. А они очень не любят, когда их будят посреди ночи…

Он в итоге убрался, а я уснула. Пробудилась утром и пропела славу господу: спасибо, Господи, что сегодня снова выходной! Свернулась в позе эмбриона и провалилась в сон. А когда очнулась, можно было уже и не вставать. Выходной заканчивался. Потрясающе! В голове царила муть, мысли не клеились. Малеев своими посещениями больше не радовал. Я склевала все, что осталось на кухне, смерила взглядом отощавшее отражение в зеркале. Это был трельяж, и худых уродок я насчитала целых три! Остаток вечера бесцельно прошаталась по квартире. За окном шел дождь, не хотелось выходить даже на балкон. Телевизор не работал, читать я не могла — строчки плясали перед глазами. Делать генеральную уборку было поздно. Да и незачем. Пусть Малеев унесет свои вещи, тогда и сделаю.

Я уснула лишь после лошадиной дозы снотворного. Утро понедельника было соответствующим — мир шатался и распадался на атомы. Я поехала на работу в штатском — в таком состоянии только мундир позорить. Синий «Москвич» бодро бежал по центральным улочкам городка. В дороге я пришла в себя, подкрасилась на светофоре. И все же у входа в управление произошел конфуз. Я лихо подрулила к ступеням, затормозила. Боковое зрение сегодня не работало. Слишком близко подъехала к стоящим справа белоснежным «Жигулям» — эта машина прибыла за мгновение до меня, водитель еще не вышел. Что-то хрустнуло, разбилось. Мое зеркало заднего вида зацепило зеркало «Жигулей». Первое оказалось прочнее, почти не пострадало. У соседа же раскололся пластиковый корпус, часть его повисла в кронштейне, само же зеркало упало на асфальт и лопнуло. А я виновата?! Голова непроизвольно втянулась в плечи, я затаила дыхание. Осторожно покосилась через плечо. На водительском сиденье «Жигулей» кто-то возился. Попытался открыть дверь, но она уперлась в мою машину. Водитель со злостью ее захлопнул, опустил стекло. В проеме возникло раздосадованное мужское лицо, темные глаза недобро меня ощупывали. Он что-то сказал, я не слышала, но догадалась. Включила заднюю передачу, откатилась назад — и снова подъехала, теперь соблюдая дистанцию. Мужчина вышел из своей белоснежной красавицы и мрачно уставился на свисающие обломки зерцала. Делать было нечего, я тоже вышла, обогнула капот. Он смотрел на меня исподлобья, враждебно. Субъект был, слава богу, в штатском (видимо, вызвали по повестке), довольно высокий, плотно сложенный. На лицо я даже внимания не обратила — обычное лицо, вроде нормальное. Но эта неприязнь в глазах, которую он на меня просто изливал, решительно не понравилась.

— Вы что вытворяете, гражданка? — спросил он. — Эта машина была такой незаметной?

— А чего вы тут встали? — буркнула я и отвела глаза. Кажется, щеки заалели.

— Понятно, — кивнул субъект, — вину признавать не желаем, ведем себя грубо и вызывающе. Что будем делать — ГАИ вызывать?

— Грубо и вызывающе? — удивилась я. — Знаете, гражданин, если я буду вести себя грубо и вызывающе, то вам не понравится еще больше. Признаю я свою вину, отстаньте, — бросила я. — Задумалась, не заметила, с вами такого никогда не случалось? Ущерб возмещу, но сейчас, извините, не до вас, работать надо. Напишите свои данные в блокноте, вырвите лист и суньте под стеклоочиститель. Прошу простить. И знаете… очень неприятно было познакомиться.

Я задрала нос и двинулась вверх по лестнице. На нас уже посматривали, перешептывались: дескать, бабе в руки руль — то же, что обезьяне гранату с выдернутой чекой…

— Вы здесь работаете? — спросил он в спину.

— Представьте себе.

— Назовите свою фамилию, если не сложно.

— Вахромеева! — Я распахнула дверь и с силой захлопнула, войдя в здание. Да пошли они все! Подумаешь, еще одна проблема. Я их скоро перестану замечать. С гордо поднятой головой я прошествовала мимо дежурного, поднялась по лестнице. У дверей своего кабинета вспомнила, что забыла в машине сумочку, ругнулась, воровато посмотрела по сторонам (не слышал ли кто) и пошла обратно.

— Вахромеева, ты куда? — бросили в спину.

— В депо, — машинально откликнулась я.

— Смешно. Но неуместно, — меня догнал подполковник Хатынский, и пришлось остановиться. — Ты же не сбегаешь с работы, нет?

Я объяснила, что забыла в машине сумочку. Не имею права?

— Предвосхищаю ваш третий вопрос, Виктор Анатольевич, голову не забыла.

— Ладно, — Хатынский раздраженно поморщился. — Заканчивай свои утренние приготовления и чтобы через десять минут была в моем кабинете. Как здоровье, кстати?

— Спасибо, что спросили, думала, не спросите. Я в порядке, Виктор Анатольевич, до обеда инсульта не будет.

Я подкралась к кабинету начальства ровно через десять минут, поскреблась в дверь, что-то предчувствуя. Поэтому не удивилась. В кабинете сидел тот самый тип, чью машину я так ювелирно отрихтовала, и, не мигая, смотрел на меня. Взгляд его за прошедшие четверть часа ничуть не потеплел.

— Проходи, Вахромеева, будь как дома, — великодушно соизволил предложить Хатынский. — Познакомьтесь, это Туманов Михаил Сергеевич, майор, старший следователь краевой прокуратуры. Вахромеева Маргарита Павловна, старший дознаватель. Товарищ Туманов прибыл расследовать дело Дины Егоровой. Все отделы и структурные подразделения обязаны оказывать нашему гостю посильное содействие. Это приказ.

«В баню его не забудьте сводить, — подумала я. — Попарить и напоить».

Мужчина приподнялся, помялся и протянул руку. Я тоже помялась, но пожала.

— Вы знакомы? — насторожился наблюдательный Хатынский.

— Нет, мы впервые видим друг друга, — медленно произнес Туманов. Но выразительный взгляд явно говорил об обратном. Майор был молодой, да ранний. Если присмотреться, лишь на пару лет старше меня. Добротный костюм из мягкой шерсти сидел как влитой. Бежевый плащ был свернут и покоился на спинке стула.

«Городской пижон, — мгновенно оценила я. — Понаехали тут…»

— Я правильно понимаю, Виктор Анатольевич, вы решили поставить меня на это дело? — уныло спросила я.

— А кого, если не тебя, Вахромеева? — подполковник нахмурился. Он хотел услышать от меня другое. — Ты выздоровела, полна сил, имеешь потенциал. Не только ты, все управление будет заниматься этим делом. Михаил Сергеевич имеет опыт в подобных расследованиях, грамотный специалист, сам из здешних мест. Надеюсь, Михаил Сергеевич, вы сработаетесь с нашими сотрудниками, в частности с Маргаритой Павловной. Она, конечно, не простой человек… — Виктор Анатольевич снова свернул на скользкую тропу, но поспешил вернуться. — В общем, насчет рабочего места мы с вами определились, транспорт вам не нужен — имеете свой…

«Подбитый», — подумала я.

— Вам передадут материалы дела — отчеты экспертов, оперативного отдела, протоколы опроса свидетелей… Есть вопросы к товарищу Туманову, Маргарита Павловна?

— Вы прибыли один, товарищ Туманов? — спросила я. — Или представляете группу лучших краевых специалистов, которые за сутки докопаются до истины?

— Чувствую иронию в твоих словах, Вахромеева, — подметил Хатынский. — Не обращайте на нее внимания, Михаил Сергеевич, все новое Маргарита Павловна встречает в штыки.

— Уже заметил, это нестрашно… Прибыл один, — пояснил Туманов, не сводя с меня темных въедливых глаз. — Но лучшие специалисты ждут своего часа, чтобы направиться в этот город и навести здесь свои порядки. С вашего позволения, Виктор Анатольевич, я навещу оперативный отдел.

— Да, конечно, — Хатынский встрепенулся. — Вам будет оказано необходимое содействие, товарищ майор. А ваши лучшие специалисты… пусть посидят в Красноярске, хорошо? Маргарита Павловна, вы тоже можете идти.

— Виктор Анатольевич, попросите меня задержаться, — сказала я.

Оба уставились на меня с удивлением. Туманов поднялся, направился к выходу, смерив меня придирчивым взглядом.

— Ну, хорошо, прошу вас задержаться, Маргарита Павловна, — неуверенно произнес Хатынский.

— Слушаюсь, товарищ подполковник.

Дверь мягко закрылась.

— Вахромеева, что за демарши? — Виктор Анатольевич мгновенно переменился в лице. — Что ты взъелась на этого парня? Я же не слепой. Знакомы, что ли?

— Нет, Виктор Анатольевич, просто полчаса назад мы столкнулись с вашим товарищем у крыльца управления, причем столкнулись без всяких фигуральностей…

Я рассказала печальную историю невезучей автолюбительницы. Все готовы ополчиться на бедную женщину. А он там стоял — да еще весь белый, блин. Виктор Анатольевич сделал страдальческую мину и схватился за голову.

— Молодец, Вахромеева, так держать, — простонал он. — Из всех машин на свете ты предпочла именно эту. Будешь восстанавливать, лично бегать по мастерским и договариваться с механиками. Потрясающе, Вахромеева. Что ты за человек такой? Вот смотрю на тебя и не знаю, откуда ты нанесешь очередной удар.

«Есть одна задумка», — подумала я.

— Ты пойми, мы все находимся в заднице, — подполковник перешел с ругательств на почти нормальную речь. — Кровавый насильник-убийца надругался над внучкой председателя горисполкома. Это нормальная ситуация для промышленного города? В то время, когда все трудящиеся дружно строят социализм…

— Коммунизм, товарищ подполковник, — скромно поправила я. — Социализм уже построили, — хотела добавить «с божьей помощью», но постеснялась.

— Да какая разница? — рассердился Хатынский. — Снова ты, Вахромеева, умнее всех. Элементарных вещей не понимаешь? Нас же размажут! Не свое начальство, так краевое! Дружить надо с этими залетными, в рот им смотреть, а не тачки их курочить!

— Может, лучше преступление раскрыть? — осторожно спросила я.

— Это тоже, — отмахнулся Хатынский и вымучил несчастную улыбку: — Ты как, вообще, Вахромеева? С настроением, вижу, проблемы, цвет лица — нездоровый. Ты точно в строю?

— В строю, Виктор Анатольевич. Не спрашивайте каждые полчаса.

— Подожди, а что хотела-то? — вспомнил Хатынский. — Рассказать, как ты доблестно долбанула «копейку» Туманова?

— Поговорить надо, Виктор Анатольевич. Пока наедине. Потребуется полчаса как минимум. И отнеситесь к этому серьезно.

— Замечательно, Вахромеева, — всплеснул руками Хатынский. — Подумаешь, полчаса рабочего времени. Ну давай, что там у тебя наболело? Пять минут уже прошло. Подожди… ты беременна?

Далась им всем моя беременность!

— Я не беременна, Виктор Анатольевич. Даже больше скажу, я развожусь со своим мужем. Но и это не имеет отношения к разговору.

— Знаешь, Рита Павловна, мы еще не начали разговор, а ты меня уже убила, — уныло заметил Хатынский.

«О, вы еще не знаете, что будет дальше», — подумала я.

Повествование прерывалось дважды. Постучалась секретарь, спросила, не здесь ли некая Вахромеева, которую потеряли в отделе? Потом зазвонил телефон, Виктор Анатольевич раздраженно схватил трубку и положил обратно. Он слушал меня угрюмо, не прерывая, пару раз порывался что-то сказать, но отменял решение. Дослушал до конца как увлекательную, но мрачноватую сказку на ночь. Как ни крути, а она имела прямое отношение к нашей работе. Я завершила рассказ, и наступила тоскливая тишина.

— Лучше бы ты была беременной, — резюмировал Виктор Анатольевич и печально уставился на дверцу шкафа из мутного стекла, за которой держал коньяк. Утверждение было спорным, но я не стала комментировать. Хатынский колебался, борясь с искушением выставить меня за дверь. Нет человека — нет проблемы.

— Спасибо тебе, Вахромеева, — наконец с чувством поблагодарил подполковник. — Ты превзошла саму себя. Умеешь же собрать все проблемы и вывалить на голову… Ладно, давай разбираться. То, что за работой криминалистов наблюдали из ле-са — отвергаем сразу. Это паранойя. Не усложняй.

— Как скажете.

— Не знал, что ты была замешана в той истории… Знаком с ней понаслышке, меня тогда в Грибове не было. Личный состав давно сменился, никого не осталось. Городской милицией в те годы руководил Бережной Павел Лукьянович. Он уже был не молод, вышел на пенсию и скончался. После него на посту начальника ГУВД сменились двое. Я — третий. Чего ты хочешь от меня, Рита? То дело давно забылось и быльем поросло.

— И вдруг вспомнилось, Виктор Анатольевич. И мертвые девочки стали вставать из могил…

— Да иди ты, — испугался подполковник. — Мертвые девочки у нее, видите ли, в глазах…

— Две девочки, Оля Конюхова и Катя Загорская, пропали бесследно. Их не нашли ни живых, ни мертвых. Расследование зашло в тупик, дело закрыли. Если бы не моя потеря памяти, маньяка продолжали бы искать и могли найти.

— Это точно были они?

— Точно. Другие девочки тогда не пропадали. С Катей Загорской мы учились в одной школе — знакомы не были, но сталкивались на переменах.

— То есть ты увидела скальпированные трупы девочек в подвале и от страха потеряла память? — со скепсисом спросил Хатынский и почесал переносицу.

— Забыла, что было до этого, — подтвердила я. — С момента похищения — и до того, как фонарь злодея высветил из мрака тела девочек. Я не знала, что такое скальпирование, это мальчишки смотрели фильмы про индейцев, где отважные герои снимали скальпы с трупов своих врагов. Просто на черепах застыла кровавая корка… Прошу прощения за натуралистические подробности. Что было после этой вспышки, как раз помню. Металась по подвалу, выбежала на улицу, лес, дорога… Уже рассказывала, Виктор Анатольевич. Все это есть в материалах дела, нужно лишь сходить в архив. Не думаю, что его выбросили. Дело было громким. Все эти годы я помнила лишь то, что было ПОСЛЕ. Оттого мои показания неполные. В них не фигурировали трупы. И девочек продолжали искать, надеялись, что найдут живыми. В субботу я увидела перед собой скальпированный труп Дины Егоровой, и вся подвальная эпопея семнадцатилетней давности вспомнилась так, словно это было вчера. И такие же переживания я испытала, что и в тот раз — вы видели, в каком состоянии меня вели к машине.

— К психиатру тебе надо, Вахромеева, — проворчал Хатынский. — А не в милиции на ответственной должности работать.

— Может, и так, — допустила я. — Любому человеку, пережившему подобное, не помешает встретиться с психиатром. Можете ерничать и не верить мне, Виктор Анатольевич, но понимаете, я не сочиняю. И все мои воспоминания истинны.

Хатынский подскочил и в волнении забегал по кабинету. Он уже осознавал масштаб проблемы.

— Ладно, допустим, я тебе верю. Излагай свои соображения. С чем мы столкнулись?

— Семнадцать лет назад в Грибове орудовал маньяк-педофил, извращенец и серийный убийца. Понятия — иностранные, но что поделать, своих не придумали. Похищал, насиловал, убивал, снимал скальпы… Зачем делал последнее — не знаю, допустим, в качестве трофея или на добрую память. Или для чего-то их использовал. У него имелось безлюдное место, куда свозил своих жертв. Там насиловал их и убивал. Это могли быть подвалы заброшенных мастерских, складов, чего угодно. Место за пределами городской черты, что уменьшает вероятность случайных прохожих. Но город рядом. Именно там он похищал детей. Значит, имел транспорт. Меня он тоже похитил, используя при похищении машину. С перерывом в несколько дней он выкрал и умертвил Олю и Катю. Затем схватил меня. Но мне удалось бежать. Выручил милицейский патруль. Злодей сбежал в лесополосу. Со мной беседовали сотрудники милиции после того, как я пришла в себя. Но что я тогда помнила? Лишь завершающий этап своих мытарств — и никаких мертвых девочек. Связали ли милиционеры этот инцидент с пропажей Оли и Кати — даже не знаю. Я была ребенком.

— Что ты запомнила?

— Немногое. Даже сейчас внешность убийцы — в тумане. Мужчина, крепкий, среднего роста, голос грубоватый. Возможно, роль играл, а в жизни совсем другой. Подстраховывался — и оказалось, не напрасно. Свое лицо он ни разу не осветил. Помню запутанные лабиринты, подвалы, голые каменные стены, потеки. Какое-то оборудование под брезентом, цементный пол. Во дворе — штабеля бетонных блоков. Бежала влево, по диагонали — через лесополосу. Город, кажется, был слева. Вдоль дороги — плакат на столбиках, «Слава КПСС», или что-то в этом духе… Или еще ВКП(б) была? — я невольно задумалась.

— Твоя политическая безграмотность просто обезоруживает, — вздохнул Хатынский. — С 1952 года — КПСС. В пятьдесят девятом году трудящиеся горячо поддерживали решения XXI съезда партии.

— Да, наверное, — я смутилась. — Покровское шоссе. Никого тогда не нашли. Прочесывали склады, подвалы — но не усердствовали. Знали бы про трупы — проявили бы больше рвения. Уверена, где-то там преступник и спрятал тела.

— Ты же не хочешь сказать, что преступник вернулся через семнадцать лет? — насторожился Хатынский. — Прости, но это глупо.

— Согласна, — кивнула я. — Глупее некуда. Но это так. Это он, Виктор Анатольевич, я чувствую. И не надо звонить в психушку. Да, уже не молод, но еще крепкий и дееспособный, так сказать. Где он был семнадцать лет, надо выяснять. Не думаю, что сидел. Ведь понимает: это элементарно — выявить тех, кто в нужный период загремел на долгий срок, и взять на заметку. Мог и прекратить убивать, почему бы и нет? А теперь сорвался. Мог сменить место жительства, а потом вернуться. Могли измениться личные, семейные обстоятельства, мог заболеть. Нужно выяснять, случались ли в других регионах подобные преступления. Раньше девочки просто пропадали. Он их держал у себя в подвале, по лесу не разбрасывал. Сейчас у него нет надежного логова, поэтому мы нашли труп. Нужно форсировать расследование, Виктор Анатольевич, привлекать все силы. Найти останки Оли и Кати, известить родственников. Теперь мы точно знаем, что они мертвы. Во всяком случае, я это точно знаю…

— Во-первых, твое озарение никакой не документ, — в принципе, справедливо заметил Хатынский. — Никто не позволит нам делать выводы на основе твоих детских якобы воспоминаний…

— Так ищите тела! — воскликнула я. — Район известен — помогу. Не факт, что он вытаскивал их в лес, чтобы зарыть. Это риск даже в безлюдном месте. Тела могут выкопать собаки, найти дети. Уверена — они до сих пор в подвале. Кирки, ломы, перфораторы — мне вас учить, что делать? Найдутся тела, и эти два дела можно объединять…

— Поучи нас, как выполнять работу, — проворчал Хатынский. — Допустим, я тебе верю. Люди Горбанюка обязаны об этом знать. Этот чертов приезжий тоже должен знать. Представляю, какая вонь пойдет, если мы утаим от него эту информацию. Поручу-ка это дело тебе.

— Как скажете, товарищ подполковник. Но не рассчитывайте, что сразу побегу исполнять ваше поручение. Раздражает меня этот тип. И еще одно, — я собралась с духом. — Об этом никто не говорит, мы эту тему старательно обходим. Над Диной Егоровой маньяк надругался в пятницу вечером или в ночь на субботу. Сегодня понедельник. Он будет продолжать, и это не зависит от того, сколько помоев вы на меня сейчас выльете. Может, именно сейчас продолжает или уже сделал. Представляете последствия? Ведь шила в мешке не утаишь.

Хатынский выразительно указал на дверь. Он был бледен, губы дрожали.

— Уйди, Вахромеева, прошу тебя. С тобой даже не помрешь нормально…

Потом он обвинял меня, будто я накаркала. Не прошло и часа, как у дежурного зазвонил телефон. Снова труп, снова ребенок… Опера и криминалисты умчались на место происшествия, а я сидела на своем рабочем месте и чувствовала, как погружаюсь в какой-то беспросветный кошмар. Заброшенная свиноферма неподалеку от деревни Урбень. Северо-восточное направление, выезд на Приваловское шоссе, а затем поворот на проселочную дорогу недалеко от моста через Карагач. Две версты по лесу, холмы, заросшие ельником. Прямо по курсу урочище Маракан, овеянное дурной славой. Заброшенные свинарники ютились здесь между лесными массивами. Некто Гудков, механизатор из Урбени, получил отгул за работу в выходные, решил провести его с пользой. Взял собаку — лохматую беспородную псину — и отправился на рыбалку. Подготовился основательно: рюкзак, чехол с удилищами, соответствующая экипировка, включающая болотные сапоги. Шел напрямую к Карагачу мимо свинофермы, было восемь часов утра. До речки оставалось около километра — Карагач в этом месте давал крутой изгиб. Собака бежала рядом — и вдруг с лаем умчалась куда-то в сторону, пропала за постройками. Гражданин Гудков стал кричать, звать пса, в итоге вышел из себя и полез через кустарник, увяз в зацементированных досках. Непослушную, но обладающую безупречным нюхом псину он обнаружил во втором строении, в глубине прогнившей загородки. Если бы не этот случай, тело могли вообще не найти! Собака скулила, обнюхивала труп. Рыбалка отменялась. Чертыхаясь, Гудков оттащил от тела собаку, побежал обратно в Урбень, где из сельского совета позвонил в полицию Грибова, а потом побежал обратно. Своих оперов в Урбени не было, если не считать вечно похмельного участкового…

Меня на данное мероприятие не пригласили — думаю, в том заслуга подполковника Хатынского. Мир вокруг меня неуклонно превращался в кошмар. Я не могла работать, не понимала, о чем говорят коллеги. Клин выбивался клином. Я спустилась в фойе, перекинулась парой слов с дежурным, после чего отправилась на стоянку к своему «Москвичу». Минут за пятнадцать добралась до городских окраин, свернула с Приваловского шоссе на север и поехала по бездорожью. Устала так, словно шла пешком. Свиноводческое хозяйство не работало уже лет пятнадцать, но запашок остался. Бесхозяйственность в животноводстве царила пугающая, но говорить об этом могли только в киножурнале «Фитиль». Если здесь забросили, значит, в другом месте построили. Грязь стояла по колено. Пришлось обходить стороной, выискивая сухие места. На пригорке стояли несколько машин. На меня косились люди в форме и без. Я шла через препятствия, задирая ноги, обогнула трухлявый сарай. Саня Горбанюк опрашивал мужчину в брезентовой накидке, делал пометки в блокноте. Под ногами у гражданина вилась вислоухая собака со смешными пятнами — видимо, герой дня.

— Гудков, — в ответ на мой немой вопрос объяснил Мишка Хорунжев. — Человек и его собака. Прикинь, Ритка, если бы не эта шебутная псина, мы бы тело вообще не нашли. Слушай, а ты что здесь делаешь?

— Работаю, — буркнула я и побрела дальше.

Под просевшим фундаментом буйно произрастали полынь и крапива. Под крышей постройки возились люди. Присутствовал Туманов — сосредоточенный и мрачный. Он сменил франтоватый плащ на серую куртку, мял в руке эспандер — тугое резиновое колечко для развития пальцев. Покосился в мою сторону, недовольно поморщился, но воздержался от комментариев. Работали эксперты — Головаш и Римма Высоцкая; что-то записывал в протокол на коленке Глеб Шишковский. Пахло в свинарнике, мягко говоря, невкусно. Загородки частично развалились, сквозь гнилые половицы прорастал бурьян. Я встала на пороге. Дальше — ни шагу. Вцепилось что-то в ноги, и даже карьерный экскаватор не смог бы меня сдвинуть. Кажется, снова начиналось — нехватка кислорода, тремор конечностей, обильное потоотделение. Хорошо хоть постепенно, а не обухом по голове… Извращенец на этот раз постелил в загородке покрывало — рваное, с мазутными пятнами. Что за удовольствие на голой земле? Спазм сдавил горло, насилу отдышалась. Детский трупик лежал на покрывале — беззащитный, трогательный, маленький. Мутные глазенки смотрели в небо. Ноги были согнуты в коленях, руки разведены. Видимо, после умерщвления убийца придал телу такое положение. На запястье поблескивал розовый браслетик — дешевое украшение из магазина бижутерии. Скальп был срезан. Жалостливые эксперты прикрыли часть головы картонным обрезком.

— Кто она, неизвестно? — прохрипела я.

Эксперты вопрос проигнорировали. Владимир Александрович Головаш пристроился на коленях рядом с трупом и изучал через лупу синеватую полосу на горле. Римма Высоцкая аккуратно, словно девочка была живая, ощупывала ее руку от запястья до плеча.

— Подвинься, столбовая дворянка, — пробурчал Шишковский, выбираясь на улицу.

Я машинально посторонилась.

— Почему дворянка?

— Потому что столбовая, — объяснил опер. — Болезнь есть такая, как раз про тебя.

Он похлопал по карманам, сунул в рот сигарету, стал ломать спички. Вроде спокойный был на вид, а пальцы дрожали. Он справился с огнем, жадно затянулся.

— Ты как, Вахромеева? Снова белый свет не мил? Требуется эвакуация?

— Лучше, чем в прошлый раз, Глеб. Обойдемся без эвакуации. Что по девочке?

Эксперты укрыли тело простыней — видимо, закончили предварительный осмотр. Пищала рация в милицейской машине, сотрудник вызывал спецтранспорт. Мимо прошел Туманов с непроницаемым лицом, сделал вид, что старшего лейтенанта Вахромеевой на свете не существует. Я тоже вышла из свинарника.

— Можем не париться с установлением личности, — мрачно поведал Шишковский. — Маша Усольцева, двенадцать лет, семья проживает над нами. Отца нет, бегает от алиментов, есть мать и бабушка, приличные люди. Бабушка до выхода на пенсию работала в ОТК на заводе, ее дочь преподает в школе, кажется, биологию. Вот же совпадение, едрить его… — сотрудник щелком отправил окурок в бурьян. — Вчера с работы поздно возвращался, Алевтина стояла у подъезда, в шаль куталась — Маша, говорит, задерживается. К однокласснице побежала в соседний квартал, да что-то не возвращается. И у одноклассницы нет телефона — не позвонить. А я, голова садовая, даже в ус не дунул, хоть бы что в башке щелкнуло… Всегда так думаешь: с кем-то другим случается, а с теми, кто рядом — просто невозможно… Да придет, говорю, куда денется, время еще детское — и в квартиру к себе побежал, Ленка как раз пирог испекла… Утром первым делом сводки посмотрел — Алевтина Усольцева в милицию прибегала, взволнованная очень — дочка так и не пришла. Приняли заявление, все-таки несовершеннолетний ребенок пропал… Как мне теперь в глаза Алевтине смотреть? Маша веселая была, смешливая, общительная, жила, радовалась жизни…

Подул ветер, зашелестели отсыхающие листья. Под лопаткой зачесалось — словно букашка под кофтой проползла. Внимание отвлек истошный собачий лай. Возбудилась вислоухая псина. Рыбак Гудков еще не убыл — затянулось составление протокола. Он держал свою питомицу на коротком поводке, а та вставала на дыбы, заливалась лаем. Причиной стала служебная овчарка, высадившаяся с кинологом из «буханки». Человек с собакой прошли по дорожке. Овчарка даже ухом не повела, лишь высокомерно покосилась на гавкающую дворнягу. Люди расступились. Одежды на трупе не было, окрестности тоже обыскали — ничего не нашли; кинолог дал понюхать собаке покрывало, приговаривал: «Ищи, Буян, ищи». Собака сорвалась с места, натянула поводок. Оба выбежали из свинарника, овчарка бороздила носом землю. Они исчезли в кустах, следом устремились два вооруженных милиционера.

— Ну-ну, — скептически пробормотал Мишка Хорунжев. — Впрочем, хрен его знает, подождем… Есть соображения, Маргарита Павловна? Сегодня вы с нами, это радует. Я тут подумал, когда Дину Егорову нашли: может, он специально убивает детей наших чиновников? Ну, недоволен властью, все такое, протест выражает в извращенной форме… Но Маша Усольцева… девочка из обычной семьи, даже неполной, жили от пенсии до зарплаты… Промазал, в общем.

Горбанюк закончил опрашивать рыболова, отпустил с миром. Собака благодарно лизнула ногу капитана, и оба двинулись по дорожке в обратную от реки сторону.

— Социальное положение жертв не имеет значения, — выдавила я. — Но убийцу привлекает определенный возраст. От десяти до двенадцати. Не младше, не старше. Пока это непонятно…

— Ты, мать, ничего не путаешь? — Мишка Хорунжев озадаченно почесал ушную раковину. — Было только два убийства — Дина Егорова и Маша Усольцева. Трудно делать выводы на основании пары эпизодов, не находишь? Это может быть обычным совпадением. Или мы чего-то не знаем?

Оперативники насторожились. Сделал уши по ветру следователь из краевой прокуратуры — он, как и все, хотел все знать. Эспандер перекочевал в другую руку. «А хрен вам, — подумала я. — Пока не будет отмашки сверху, ничего не скажу. Хватит с меня неприятностей. Обвинений в дестабилизации общества я уже не переживу».

Подошла Римма Высоцкая, потом вспомнила, что я не курю, обратила взор на Шишковского. Глеб проворчал: «Сколько можно побираться», — но сигарету дал. Подошел Головаш, показал фигурку птички в целлофановом кульке. Та же птичка, только еще страшнее, не птичка, а какой-то птеродактиль с гипертрофированным клювом и глазами навыкат.

— Лежала на покрывале, — сообщил Владимир Александрович. — Не скажу, что фигурка абсолютно идентична предыдущей, но из той же серии. Явно ручная работа. Вырезана из сосны, залита лаком. Делал мастер, правда, что пил при этом, непонятно. Отпечатков пальцев на данном экземпляре нет, то есть вы имеете дело не с полным профаном. Фигурку тщательно вытерли, прежде чем положить на покрывало.

— Обнаружены следы одного человека, — поставил в известность Хорунжев, — уходящие к реке. От нее же, кстати, идут и в обратном направлении. Сюда шел с грузом на горбушке — ну, это и понятно, отпечаток глубже. Обратно — налегке. До реки тут метров восемьсот, если идти по тропе через лес. Обувь — предельно стоптанные резиновые сапоги. Размер сорок четыре-сорок пять.

— Девочку убили ночью, — сообщил Головаш. — Часов десять-двенадцать прошло. Имело место изнасилование. Этот зверь использовал презерватив — знал, как себя обезопасить. По остальному биоматериалу — так же глухо. Все облазили, осмотрели, даже обнюхали…

— Что с покрывалом? — спросила я.

— Покрывало как покрывало, — подала голос накурившаяся Римма. — Стеганый войлок, этой тряпке сто лет в обед. На ней многолетняя грязь — мазут, машинное масло, прожжена в нескольких местах. Такие изделия в быту уже не используют. А вот сделать подстилку для собаки или, скажем, использовать в гараже, чтобы залезть под машину… Заберем, короче, поколдуем, но надежд обнаружить что-нибудь стоящее не питайте. Это просто тряпка.

— Нежился, сука, с девчонкой на этом покрывале… — не сдержался Головаш, — пока она в отключке лежала. Разрядку получает, подонок… Когда насиловал, жертва, очевидно, была в полубессознательном состоянии. То есть шевелилась, стонала, но сопротивляться не могла. Именно то, что ему нужно. Удовлетворил свою похоть, задушил, снял скальп. Собрал вещички, в том числе одежду и обувь — и в путь. Покрывало оставил, не бог весть какая ценность. По девочке: скальп срезан острым лезвием — практически одним заходом. Видимо, нож — небольшой, с удобной рукояткой, с тонким, возможно, обоюдоострым лезвием. В момент захвата девочка сопротивлялась, сломана ключевая кость. Также сломано предплечье, локоть вышел из сустава. На теле многочисленные порезы и гематомы, в том числе на спине — видимо, тащил девочку через кустарник. А также вот, полюбуйтесь.

Эксперт открыл франтоватый «дипломат» и достал очередной кулек. Горбанюк первым прибрал его к рукам.

— Кассета от фотопленки, — объяснил для самых непонятливых Головаш. — Стандартная кассета, пленка на тридцать шесть кадров. Ничего не скажу, решайте сами. Валялась в метре от трупа. Вряд ли она здесь была. Не то место, где прохожие выбрасывают кассеты от фотопленок. Отпечатков пальцев на этой штуке нет — проверили.

— Точно, — подтвердила Римма.

— Получается, он здесь перезаряжал фотоаппарат? — изумился Хорунжев, — А на хрена? Он что, фотограф?

— Любитель, — подошел следователь Туманов, осмотрел улику, покачал головой. — Он еще и эстет, работает с расчетом на вечную память… Видимо, ведет съемку по мере экзекуции. Использует вспышку и в этой связи выбирает безопасные для него места. Пленка закончилась, вот и сменил. Не удивлюсь, если он пользуется качественной техникой, делающей снимки хорошего качества.

— Но зачем? — отчаянно тупил Мишка Хорунжев.

— Эстет, говорю же, — пожал плечами Туманов. — Снимает во всех ракурсах, как пытает, насилует, а потом убивает. Пленки не хватило, значит, делает много кадров. Есть такие уникумы — им интересно не только насилие и убийство, как таковые, но и сам процесс умирания, реакция жертвы, их заводят переживания несчастных в тот момент, когда они понимают, что обречены. Убивает ведь он не всегда, а удовольствие надо получать постоянно. Вот он его и получает тоскливыми зимними вечерами, глядя на снимки, переживает все заново. Значит, имеется фотолаборатория — по крайней мере, увеличитель и все необходимое для проявки и печати. Не думаю, что по профессии он фотограф — в наше время многие этим занимаются…

— Эй, товарищ, какие тоскливые зимние вечера? — возмутился Шишковский. — У нас всего лишь два убийства, на календаре сентябрь.

Туманов пожал плечами, не стал развивать свою мысль. Я удивилась: он что-то знал? Подполковник Хатынский успел доложить? Сомнительно, не было у них времени. Вернулись кинолог с овчаркой, следом тащились уставшие милиционеры. Собака трусила, опустив голову — будто провинилась. Кинолог тоже не был в восторге от прогулки.

— Дошли до берега, — сообщил он. — Буян подбежал к воде — и сел. Там берег пологий, обрыв сбоку. Вода спокойная, можно грести и против течения, если посудина легкая. Ваш злодей использовал лодку. Привез девочку, поднял по тропе на свиноферму — здесь быстрым шагом минут восемь. Откуда привез, сами выясняйте. Карагач, в принципе, цепляет юго-восточную окраину Грибова. Шерстить владельцев лодок бесполезно — разве что он сам к вам с поднятыми руками придет…

— Маша проживала на улице Лермонтова, — сказал Шишковский. — Восточные кварталы, реки там нет. Умыкнул девчонку, понятно, на машине. Удобное место для своих игрищ подобрал заранее — не стал бы его искать с брыкающимся ребенком на загривке. А на Приваловском шоссе он уже отмечался, решил не рисковать: патрулей в ночное время стало больше. Вряд ли от пристани отплывал, очевидно, он держал лодку в уединенном месте, возможно, замаскировал. Он мог проплыть на ней метров триста — ночью берега безлюдные, высадиться, где нужно, а потом на ней же вернуться, пересесть на машину…

— Осторожный, гад, — задумчиво вымолвил Горбанюк.

Санитары из морга погрузили тело в машину. В какой-то момент опять зачесалась спина. Неприятные ощущения усилились. Я вспомнила, что такие же ощущения были в субботу при осмотре тела Дины. Становилось неуютно, щетинистый ком полз от желудка к горлу. «Откуда такая чувствительность? Память повторно не прояснится, все, что можно было вспомнить, я уже вспомнила… На меня смотрели из леса, и этот тип явно не был доброжелателем — смотрел недобро, источая тяжелую энергетику — я ее буквально чувствовала! За что такая честь?» Я вертелась, как на углях, привлекая к себе внимание.

— Ритуль, ты чего? — насторожился Шишковский. — В туалет, что ли, хочешь?

Ну не могла я сказать, что в кустах стоит маньяк и на нас смотрит! Может, и не маньяк, откуда я знаю? Или нет там никого. У меня и так репутация неважная. Слава богу, все уже кончалось! Уехала «буханка», подрагивая на ухабах, двинулась с места разбитая «Волга-ГАЗ‐21», которую Владимир Александрович любовно называл «Линкольн-Континенталь» (и с ветерком возил Римму по местным «автострадам»).

— Ты в отдел? — настойчиво заглядывая мне в глаза, спросил Глеб Шишковский. — Точно не требуются услуги поводыря?

Кажется, отпустило, прошла чесотка, и страх рассосался. Навыдумывала себе на голову ужасов. Я всматривалась в кусты на опушке, щурилась, но ничего не видела. А ведь чуть не опозорилась!

— Мать, ты меня пугаешь, — проговорил Глеб. — Не сочти за приставание, но давай-ка я тебя отбуксую куда-нибудь. Отвлечься тебе надо, голову проветрить.

— Нет, я в полном порядке, — я выбралась из оцепенения. — Спасибо, Глеб, услуги поводыря, эвакуатора точно не требуются. Но проветриться надо. Прикроете на пару часов?

— А куда это мы навострились? — насторожился Шишковский.

— К маме в Арбалык, сто лет не виделись. Просто заеду, удостоверюсь, что все в норме, и вернусь в город.

— Мама — это святое, — неуверенно протянул Шишковский. — Тут, кстати, дорожка прямая к мосту. Пара километров по ухабам — и ты на той стороне. А в объезд полдня уйдет.

— Знаю, Глеб, местная я…

Самое смешное, что я действительно соскучилась по маме. Куда еще поехать, если в жизни все кувырком? Потянуло так, что я решилась. Подождет работа, подождет подполковник Хатынский — а то я точно свихнусь с ними со всеми! Я добрела до машины, завела двигатель — и снова провалилась в одуряющий ступор. Реальность заменялась чем-то другим, туман клубился перед глазами. Я сопротивлялась, терла глаза, путала передачи, тормоз принимала за газ. Но в итоге тронулась. Никто не смеялся. Опера, еще не покинувшие место преступления, провожали меня взглядами. Я видела их хмурые лица. Исподлобья поглядывал старший следователь краевой прокуратуры. Я в принципе неплохо вожу, но сегодня это было не про меня. Потеряла кучу времени, прежде чем покинула территорию свинокомплекса и выехала на грунтовку. Добралась до развилки, чуть не проехала мимо. Грунтовка с умеренным количеством ухабов тянулась прямо к Приваловскому шоссе. К дороге слева примыкал проселок через гущу леса — ухаб на ухабе, но зато напрямую к мосту. Тащиться в объезд было невыносимо, прав Шишковский. С чего я решила, что, находясь в машине, ничем не рискую? Сдала назад, повернула влево — на узкую лесную дорогу, заросшую чертополохом и подорожником…

Осень до лесной чащи еще не добралась. Старые осины, скрещивая ветки, нависали над дорогой. Деревья еще не сбросили листву. Трава по пояс, заросли лопухов, папоротника. Смутно выделялась проезжая часть — колея была глубокая. «Дорожное полотно» пересекали узловатые корни, машина постоянно вздрагивала, наезжая на них. Деревья росли все гуще, становилось темно. Я уже жалела, что выбрала эту дорогу. Но развернуться было невозможно. Колея углубилась, безжалостно трясло, я сбросила скорость, тащилась, как черепаха. Одолела метров четыреста, осталось столько же. Деревья вдруг начали расступаться, стало свободнее, светлее. Уплотнился кустарник справа от обочины, но это было не важно. Ослабевала тяжесть, сдавившая грудную клетку. Дорога стала ровнее, и я, недолго думая, утопила педаль акселератора в пол. «Москвич» вздрогнул и как пришпоренная лошадь рванулся вперед. За кустами маячил плавный поворот. Я не останавливалась, впрочем, на изгибе придавила тормоз. Хлопок прозвучал как выстрел, меня аж подбросило! Лопнуло колесо. Какого черта я не смотрела под колеса?! Машина затряслась, стала вилять. Страх пригвоздил меня к сиденью. Обливаясь потом, я вцепилась в баранку. Только бы снова педали не перепутать! Кажется, не перепутала, но вместо прерывистого торможения применила экстренное! В итоге чуть не треснулась макушкой о стекло, ушибла ребра и вытерпела радужную круговерть в глазах. Но машина встала, и я почти не пострадала. Страх пощипывал, но все же я вылезла из машины, завертелась. Что случилось? Наехала на корень? Никто не пользуется этой дорогой, одна лишь я, как умная Маша! Левое переднее колесо вроде было целое. Я обежала капот — и уткнулась в огромную нерешаемую проблему. Покрышка правого колеса расползлась по дороге, как медвежья шкура по полу! Я смотрела на нее, постепенно осознавала масштаб бедствия, и по коже поползли мурашки. Влипла, очкастая! Продолжать движение было бессмысленно, только пешком. Куда? Да в любую сторону! Лучше назад, может, опера еще не уехали. Четыреста метров — ерунда, были времена, когда я лучше всех пробегала кроссы…

Но это были еще цветочки. В машине осталась сумочка. Я распахнула правую дверь, чтобы ее забрать… и стала леденеть от страха. Из кустов за правой обочиной кто-то выбирался! Тряслись ветки, хрустели сучья под тяжелыми ботинками. Я распрямила спину и больше не могла пошевелиться. Теперь я точно знала, что такое столбовая болезнь. Человек еще не вышел из кустов, но был уже рядом. А я таращилась на этот чертов орешник и рада была бы бежать, да ноги не работали. Не просто так чесалась спина! Не просто так мое колесо наехало на препятствие! Раздвинулись ветки, я разглядела брезентовый балахон болотного цвета. Беги не беги, все равно догонит. Я вышла из ступора, попятилась, открыла рот, чтобы истошно заорать…

В этой девушке имелась странность. В любой женщине имеются странности, но в этой они просто зашкаливали. Михаил смотрел, как она садится в машину, изображает, как не надо трогаться с места, в итоге трогается. До этого она вела себя не менее загадочно, пугливо озиралась, ежилась. «Параноидальный синдром, — догадался Туманов. — Но что с таким заболеванием она делает в милиции?» Остальные тоже подмечали причуды в поведении Вахромеевой, но помалкивали, переглядывались. Майор подслушал разговор про короткую дорогу через лес — к мосту и далее, на Арбалык. Зачем ей в Арбалык? Неплохо проводим рабочее время, Маргарита Павловна. И это в то время, когда трагические события в Грибове, похоже, становятся нормой…

Дурной пример заразителен — тоже пробежал взглядом по опушке. Возможно, почудилось, что вглубь леса кто-то отступил — как раз в тот момент, когда Маргарита Павловна садилась в машину. Разумеется, почудилось, никого там не было! Самому до паранойи — рукой подать… Он мотнул головой, выбивая дурь, вынул сигарету. С ней и сел в машину — белоснежные «Жигули», приобретенные по случаю в позапрошлом году. Оперативники уезжали — у свинарника никого не осталось. Туманов подождал, пока они выедут на дорогу, пристроился в хвост. «РАФ» разогнался, проскочил развилку с лесной дорогой, покатил к выезду на шоссе. Туманов притормозил, чтобы выбросить окурок… и вдруг резко свернул на проселок. Чем думал в это время, непонятно. Несколько минут назад сюда свернула Вахромеева. Как ни крути, а интрига. Он выжал тормоз, встал — неужели безумие настолько заразительно? Ладно, не трагедия, вырулит к мосту, развернется и по нормальной дороге вернется в город. Он мягко отпустил сцепление, переключил передачу. Работало что-то безотчетное, заставляя двигаться дальше. Водил машину он неплохо и даже по этой пересеченной местности ехал быстро, успевая оценивать возможные сюрпризы. Дорога петляла между деревьями, ерошился кустарник. На одном из участков он даже включил повышенную передачу — словно что-то почувствовал. Истошный женский крик огласил лес! Михаил ахнул, невольно ускорил движение. «Жигули» подбросило — не уследил, но вроде обошлось. Кричали за поворотом, туда он и гнал. И что-то надоумило — надавил на дугу звукового сигнала и не отпускал, пока не прошел поворот. Взбудораженные птицы летели с веток, сам чуть не оглох. На лесной дороге стоял знакомый синий «Москвич» — в него и уперся. Как-то странно он стоял, кособоко. Женская фигура справа по борту — вроде стояла, а не лежала в крови… Он выключил двигатель, вышел из машины. «Москвич» не заглушили, из выхлопной трубы вился дымок. Девушка держалась за открытую дверь, у нее дрожали губы. Старший лейтенант Вахромеева даже не пыталась скрыть испуг. Облегченно выдохнула, обнаружив знакомое лицо, выстрелила пальцем в сторону леса.

— Там кто-то есть… — голос подрагивал. — Он хотел выйти, уже почти вышел, но отступил, когда вы загудели…

Женские страхи, как правило, носят иррациональный характер. То есть женщины не только не знают, чего хотели, но и боятся неведомо чего. Туманов приблизился, не спуская глаз с побелевшего лица.

— Вы в порядке, Маргарита Павловна?

— Нет, я не в порядке! — вскрикнула сотрудница милиции. — Сказала же — вы русского языка не понимаете? Он где-то здесь, не мог далеко уйти, это он убил Дину Егорову и Машу Усольцеву, но это было много лет назад… — договаривать она не стала, закашлялась.

Утверждение было спорным, Михаил поколебался, но подошел к кустам, прислушался. В лесу что-то хрустнуло, потом еще раз — шел человек. Странно, там действительно кто-то был! Туманов вынул ПМ из кобуры под мышкой, помялся, но снимать с предохранителя не стал. Отвел руками ветки, протиснулся между корявой осиной и кустом шиповника. Замер, поводил носом. Запах табака летучий, но все же им повеяло. И снова за деревьями хрустнуло.

— Эй, кто тут? Стоять, стрелять буду! — грозно прокричал Туманов и двинулся дальше.

Ветки сомкнулись за спиной, вокруг потемнело. Он прошел несколько метров, ноги стали вязнуть в буреломе. Выбрался на твердую почву, замер. В этом лесу кто-то был, и он не спешил подавать голос! Какое-то досадное беспокойство, чувство опасности… «А вдруг она права? — мелькнула мысль. — И это тот самый кровавый маньяк? А почему он охотится за взрослой женщиной, можно выяснить позднее. Что мешает его взять? — Глаза сканировали окружающую местность. — Почему листва не облетает? Звук слегка правее — явно металлический…» Он двинулся на шум, перепрыгнул через поваленное дерево. И вдруг земля разверзлась под ногами! Лопнули гнилые доски, на которых был навален дерн. В приступе паники он отшатнулся — но поздно, уже провалился. Он падал, нецензурно выражаясь в полный голос, ему на голову валились доски и жердины. По счастью, яма была не бездонная, ударился о землю плечом, откатился. За шиворот посыпалась земля, в голове пульсировал страх. Еще и по макушке огрело собственным пистолетом. Ошалевший Михаил встал на колени, стал лихорадочно себя ощупывать. Целый, даже не больно, хорошо, что «городскую» одежду перед поездкой оставил в гостинице. Он схватил пистолет, стал осматриваться. Яма метра два глубиной, откуда здесь такая? Спасибо, что колья в землю не врыты. Валялись обрывки дерна, сломанные жердины. Михаил поднялся — ноги тряслись. Кто-то подбежал, выстрелила ветка из-под ног. Он вскинул пистолет. Девушка отшатнулась. Она была растрепана, в глазах плескался ужас.

— Эй, не стреляй, это я… ты в порядке? Что случилось?

Как это мило — плавно и естественно перешли на «ты».

— Уходи, зачем пришла? Дуй к машине…

— Не знаю… — ужасно нервничая, она кусала губы. — Ты так матерился, когда падал… Ты всегда так материшься?

— Нет, — он проглотил смешинку. — Только в тех случаях, когда попадаю в волчью яму…

— Руку давай, помогу вылезти…

— Издеваешься? — смешинка все же вырвалась. — Я вдвое тебя тяжелее, это ничего? Вмиг окажемся в одной яме… Слушай, смотри по сторонам, он здесь?

Рита отпрянула, завертелась. Глаза вдруг испуганно забегали, челюсть отвисла.

— Черт, он, кажется, здесь, за деревьями…

— Держи, — он кинул ей «ПМ». Рита машинально поймала пистолет, уставилась как на живого тарантула. — Умеешь пользоваться?

— Да, умею… в теории…

— Поверни флажок предохранителя и передерни затвор. Если полезет — стреляй…

Девушка оказалась не тормоз, стала быстро выполнять инструкции. Вытянула перед собой пистолет, ее глаза бегали по сторонам. Внезапно дернулась, развернулась в прыжке на сто восемьдесят градусов. Правильно, а вдруг враг с тыла зайдет? До их пор не покидало ощущение чего-то гротескного, комичного. Но поджилки дрожали самым натуральным образом.

— Видишь его?

— Нет, он спрятался… Эй, не подходи! — на всякий случай крикнула Рита. — Буду стрелять! Слушай, а что мне делать, если он выбежит? — прошептала она, облизывая губы. — Я не могу стрелять в человека…

— Ты уж постарайся.

— Нет, я правда не могу… Выстрелю в воздух — а вдруг не подействует?

— Маргарита Павловна, кончайте нести вздор! — Туманов разозлился. — Он убьет вас, убьет меня, но это ничего, главное, что вы не можете стрелять в человека… Стреляйте по ногам, если такая чувствительная, стреляйте в плечо…

— Хорошо, я поняла… — кажется, она и вправду поняла. Заняла круговую оборону, пистолет держала уже уверенно, закусила губу.

Михаил перевел дыхание, сосредоточился. Выбрал сравнительно целую жердину, пристроил наверху — концами на твердой почве. Стал подтягиваться, забросил предплечья. Знал, чем может закончиться, сгруппировался. Жердина переломилась, упал, но без неприятных последствий. Другого подходящего материала не нашлось, одни обломки. Задачка оказалась сложнее, чем думалось. Приставил огрызок доски к земляной стене, попробовал вскарабкаться — с тем же успехом. Краем доски проделал углубление в стене — чтобы вошел носок ботинка. Полуметром выше — еще одно. Техническое мышление все-таки работало. Вставил ногу в выемку, резким движением оттолкнулся, подпрыгнув вверх, вцепился в дерн на краю ямы. Сунул вторую ногу в верхнее отверстие, снова оттолкнулся — и покатился по земле, но затормозил, уперевшись в женскую ногу. Рита помогла подняться. Она уже свыклась с новой ролью крутого милиционера и не паниковала. Туманов вымученно улыбнулся, отобрал у нее пистолет. Никаких активных событий наверху не происходило. Лес помалкивал. С одной стороны возвышалась груда переломанных веток, напротив — сломанная пополам береза, дебри сухостоя.

— Не появлялся?

— Больше нет, ушел…

— Видела его? Лицо срисовала? Какой он?

— Ничего я не видела, — Рита расстроенно кусала губы. — Он так умело прячется… Болотный плащ, макинтош или что-то такое. Капюшон на голову натянул, лица не видно… Рост примерно средний, комплекция средняя…

— Ты потрясающе наблюдательна, — похвалил Туманов.

Он осторожно заглянул в яму, передернул плечами. Сколько лет ей уже? И никто не попался, кроме старшего следователя краевой прокуратуры… Он вслушивался в звуки леса, прошелся по окрестностям со стволом наперевес. Табаком уже не пахло. Наткнулся на след, сделал знак Рите, чтобы следила за обстановкой, а сам присел. След оставил резиновый сапог сорок пятого размера. Подошва изрядно стертая. Такая обувь — у каждого третьего. Возможно, Рита права, это был именно тот, кто надругался над Машей Усольцевой. Лес словно издевался — снова щебетали птицы, в чаще ухал филин, журчал по камням ручеек. Не было смысла затевать охоту — неизвестно, кто окажется дичью.

— Пошли на дорогу, — Михаил вернулся к одиноко стоящей фигуре. — Только осторожнее, смотри по сторонам. Мы не знаем, что у этого гада на уме…

Огнестрельного оружия у «этого гада» не было. Иначе применил бы — сомнений не возникало. Вернулись на дорогу, Рита стояла на проезжей части, Туманов обошел машины, заглянул в салоны.

— Что случилось? — спросил он. — Ты ехала по лесу, почему остановилась?

Она показала глазами на колесо. Михаил присел. Мысленно прикинул тормозной путь, сместился по дороге, стал осматривать заросшую сорняками колею. Поднял какую-то штуку, выразительно глянул на коллегу. Рита подошла, косясь по сторонам. К опорной плоскости из мягкого металла крепился заостренный шип — эдакая канцелярская кнопка, увеличенная в десять раз. Изделие походило на звено шипованной ленты, используемой автоинспекторами для принудительной остановки автотранспорта. Или нет. Но у кого-то в хозяйстве явно нашлась подходящая вещица, чтобы остановить машину, и он ее с успехом применил.

— То есть я не сумасшедшая? — поколебавшись, спросила Рита.

Туманов покачал головой.

— К сожалению, нет. Все хуже, чем можно было представить… Так, — он резко встал. — Надо уезжать. А то не могу избавиться от ощущения, что за нами наблюдают. Есть запасное колесо?

— Это и было запасное колесо… — Рита виновато опустила голову. — Так получилось… Проколола еще летом, добрый человек проезжал мимо, помог поставить запаску, а испорченное колесо до сих пор лежит в багажнике…

— Принято, — вздохнул Туманов. — То есть мужчина из тебя неважный, а муж или кто-то другой — не по этой части… Держи, уже имеешь опыт, — он сунул в руки Рите пистолет. — Будем выбираться на моей машине. А твоя не маленькая, не замерзнет. И не возражай, твое мнение никого не интересует.

Исключать внезапное нападение не стоило. Местная флора вплотную подступала к дороге, злоумышленник мог подкрасться с любой стороны. Майор забрал у девушки ключ зажигания, заглушил двигатель «Москвича», запер двери. Сдал назад свои белые «Жигули», затем ювелирно объехал «Москвич», почти касаясь деревьев. Рита привстала на соседнем сиденье, энергично вращала головой. Михаил искоса поглядывал на ее раскрасневшееся лицо. «Ни дня без приключений, Маргарита Павловна? Интересная полоса настала в жизни».

Место происшествия осталось позади, «Жигули» покатили по лесной дороге. Разговаривать не хотелось. Напряжение не отпускало. Впереди появился просвет. Обозначилась опушка, поваленные деревья на краю осинника — словно баррикады для защиты лесных тайн, — и машина вырвалась на травянистый пригорок. Ромашки и лютики давно отцвели, но здесь было широко, вольготно, грудь отпустило, стало легче дышать. Несколько минут грунтовка тянулась по возвышенности, забирая вправо. Проехали развилку, захрустел гравий под колесами. Проплывали строения — механические мастерские, склады, неухоженное футбольное поле со сломанными воротами. Начиналась цивилизация. У придорожного кафе стояли несколько тяжелых грузовиков. За спиной раздался грохот — Туманов глянул в зеркало и на всякий случай сместился к обочине. Мимо протарахтел тяжелый самосвал — такое ощущение, будто он шел на взлет. Дорога пошла вниз. Слева показались серые воды Карагача, далеко впереди — мост, через который пробегало Приваловское шоссе. Туманов съехал к приютившейся за забором автомастерской (вывеска уверяла, что здесь обслуживаются только транспортные средства ПАТП‐4), поставил машину недалеко от ворот.

— Найдешь чем заняться? — Михаил насмешливо глянул на спутницу.

— Найду, — кивнула Рита. — Посплю. Стоит понервничать — такая сонливость нападает…

Впрочем, когда он вернулся, девушка не спала. Михаил уселся за руль, облегченно выдохнул.

— Успешно? — осторожно спросила Рита.

— Не хочу клеветать на нашу сферу обслуживания, но это… что-то, — он повернулся к девушке. — Только служебные корочки и спасли, а также угроза прийти с проверкой на их предприятие. Думаешь, не за что? Да чтобы на таком предприятии, да не было причин завести уголовное дело? Держи карман шире. Не занимаются они, видите ли, ремонтом личных автомобилей граждан… Все в порядке, Маргарита Павловна. Твою колымагу привезут из леса, починят колесо, заодно проверят уровень масла в двигателе и коробке передач, еще кое-что, касающееся ходовой части, и сегодня к девяти вечера доставят к твоему дому. Ключи оставят в бардачке.

— Ничего себе, — восхитилась Рита. — Спасибо, Михаил Сергеевич. Просто неземная благодарность. Используем служебное положение в личных целях?

— В ВАШИХ личных целях, Маргарита Павловна, — уточнил Туманов. — Увы, быть кристально чистым и безупречным не получается. Пробовал — нет, не выходит.

— Да шучу я, правда, спасибо…

— Не за что, Маргарита Павловна. Умение разговаривать с людьми — часть моей работы. Человека можно раскусить, если правильно с ним пообщаться. А там и решаешь — кнут использовать или пряник.

— Меня тоже раскусил?

— Пока нет. Ты — собрание белых пятен, Маргарита Павловна. Не обижайся. Ладно, с машиной вопрос решили. Надеюсь, из леса ее не угонят, разве что наш анонимный приятель в сердцах побьет стекла. Это шутка, уверен, чужие транспортные средства ему не интересны. Есть мысли?

— Ты следил за мной? — в упор спросила Рита. — Так внезапно возник — и в самый интересный момент. Нет, я, конечно, не в претензии… — девушка смутилась.

— Ну, слава богу, — засмеялся Туманов. — Ты странно себя вела, чего-то боялась. Мне тоже показалось, что в лесу кто-то был. Назови это как угодно — интуицией, опаской, желанием убедиться, что все понял неправильно…

— Когда работали с Диной Егоровой, из леса тоже наблюдали, — проворчала Рита. — Подполковник Хатынский в это не поверил, посоветовал не усложнять. А я была права. И сегодня я была права… Спасибо, что спас мне жизнь.

— Пустяки. Ты тоже спасла мне жизнь, — напомнил Туманов. — Впечатлен, Маргарита Павловна, ты не струсила, побежала оказывать посильную помощь. Не возникни ты над ямой, мои посиделки могли плохо кончиться.

— Значит, квиты…

— Точно, квиты. Преступники возвращаются на место преступления — иногда это правило работает, иногда нет. Но наш случай особый. Не знаю, чем ты насолила нашему другу, но у него на тебя зуб. Допускаю, он следил за тобой и в прошлый раз. Убийца или кто-то другой, связанный с этим делом. Чего не знаем, того не знаем. Готова рассказать, почему тебе хотели навредить?

Рита замотала головой.

— Ладно, подождем, — Туманов вздохнул. — Но Хатынскому ты что-то рассказала, верно? Полчаса просидели у него в кабинете, явно не чаи гоняли. Некто наблюдал за свинарником, и тебя он, безусловно, знал. Ты была на своей машине. А он изображал рыбака-грибника-геолога — список можешь продолжить, то есть одет по-походному, с рюкзаком за спиной. Подобной публикой в этих местах никого не удивишь. Возьми того же гражданина Гудкова с питомцем, обнаруживших тело. Шип завалялся в рюкзаке, не мог он обладать даром предвидения. Народ потянулся с места преступления, ты внезапно ушла на проселок, он и понял, что это шанс встретиться с тобой. Двигался параллельно — то есть мужчина физически подготовленный. Впрочем, дорога там такая, что пешком быстрее, чем на колесах. Он даже обогнал тебя, подложил шип в нужном месте, спрятался в кустах. Тело сбросил бы в яму, куда я так неосторожно свалился. А нет тела — нет и дела. Он знал про эту яму, — предвосхитил Туманов резонный вопрос Риты. — Просто знал, и все. Рядом с ней и устроил засаду, чтобы далеко тебя не тащить. Отсюда следует вывод, что он хорошо знает леса. Может, лесником работал или кем-то в этом роде. Но не обязательно. Что за яма? Понятия не имею. Но ей много лет, если не десятилетий. Просто чудо, что до меня в нее никто не попал. В этих краях раньше обитали племена. Сейчас их называют нацменьшинствами. Занимались охотой, собирательством трав. Потом растворились среди прочих, но где-то еще есть компактные деревушки. Устраивали засады на кабанов, и эта яма, возможно, одна из ловушек, дожившая до наших дней. Не могу прогнать мысль, что наш незнакомец намеренно вел меня к этой яме… Ладно, разговорился, в отличие от некоторых, — Туманов посмотрел на часы. — Ты в Арбалык собиралась…

— Да, к маме…

— И отменить этот визит уже не в состоянии, даже если разверзнется земля. Ладно, поехали, до Арбалыка рукой подать, — Туманов запустил стартер. — Быстро делаешь свои дела, а я подожду в машине. Не забывай, что рабочий день в разгаре. Кстати, кто у нас мама?

— Уже на пенсии, — объяснила Рита. — Хорошая женщина, живет одна, отец умер много лет назад. Заводила новые отношения, но все закончилось печально… Можем вместе зайти, ты наверняка голодный, а от моей мамы еще никто голодным не уходил.

«Почему это я должен знакомиться с ее мамой?» — насторожился Туманов.

— Не волнуйся, мы всего лишь коллеги, — девушка наблюдала за его лицом. — Работали, проезжали мимо. Так, собственно, и есть. Не укусит, не бойся. Не к лицу старшему следователю по особо важным делам бояться чьей-то мамы, верно? — она все же нашла чем его укусить.

— Не старайся, я спокоен как удав, — Михаил пожал плечами. — Только приведи себя в порядок, у тебя коленки грязные и листва в волосах. Да и я не лучше. Для справки — ты замужем?

Рита помялась.

— Нет.

— А почему так неуверенно?

— Так я и не уверена…

Туманов рассмеялся. С этими женщинами хоть не разговаривай. Любую тему извратят до полного абсурда.

— А твоя мама в курсе, что ты не замужем?

— Так, хватит оттачивать на мне свое остроумие, — Рита насупилась. — С мужем мы жили плохо, а в субботу я поймала его за руку… вернее, не за руку, и выставила из дома. Это все, обратной дороги нет. Мама этого типа никогда не любила — особенно в детстве, когда он дразнился и дергал меня за косички. Но это не важно. Мы с тобой в любом случае просто коллеги. Для той же справки… ты женат?

— Нет, — вздохнул Туманов и тронул машину с места. — Но однажды был — так, на минуточку…

День был странный. Из телефона-автомата на въезде в Арбалык Туманов позвонил в городское управление, поставил в известность подполковника Хатынского, что отрабатывает внезапно возникший след. Чтобы не теряли. Некая Вахромеева находится с ним, консультирует по ряду вопросов. Имело место быть небольшое происшествие, сейчас все в порядке. Кроме того, Туманов позвонил в автомастерскую, назвал мой домашний адрес, который я ему продиктовала, куда должны подогнать машину.

…Родительница Риты проживала на симпатичной улочке, застроенной частными домами, за оградой из синего штакетника. Окна обрамляли нарядные наличники. По двору разгуливал пушистый рыжий кот, косил хозяйским глазом. Мама оказалась вполне эффектной для своего возраста — осанистая, фигуристая, с модной прической. Разве возраст — пятьдесят шесть? В дом пустили не сразу. Женщины пошептались в сенях, мама сокрушенно вздыхала, иногда с интересом косила взгляд в приоткрытую дверь.

— Что же вы тут мнетесь, как бедный родственник? — вдруг ахнула мама, появляясь на пороге. — Немедленно заходите, давайте знакомиться. Для кого я кастрюлю борща наварила?

Туманов смутился, пробормотал, что они на работе, сегодня много дел. Никто не возражал. Но за стол сесть пришлось. Почему он так смущался? Обстановка — необычная и непривычная, к тому же в разгар рабочего дня. Со стен из рамочек смотрели какие-то серьезные родственники. Самостоятельно отворил дверь, вошел и разлегся на пороге рыжий кот. Борщ удался, Туманов съел тарелку, а когда предложили добавку, не стал ломаться. Анна Георгиевна спрашивала про Красноярск, правда ли, что он там живет, вспоминала места, которые помнила. Жаловалась, что дочь ничего не ест, стала худой, как палка. Это было правдой. Поправиться старшему лейтенанту точно не мешало. К окончанию трапезы он немного разговорился, стал улыбаться. Но неловкость не проходила. Украдкой посмеивалась Рита — мелочь, а приятно. Простились почти как родные — обняться лишь осталось и троекратно поцеловаться. Такое чувство, что Анна Георгиевна присматривалась к нему, мысленно оценивала. Зачем?

— Ну, все, бегите, раз вы такие занятые, — спохватилась женщина. — Работа у вас ответственная. Заезжайте как-нибудь, Михаил, дрова поколете, забор поправите — а то он скоро к соседям ляжет… Да шучу, не бойтесь, — женщина добродушно засмеялась. — Мы мужской труд не эксплуатируем, сами все делаем. Но все равно приезжайте, буду очень рада. Я украду у вас еще на несколько минут свою дочь? Нужно вправить ей мозги по некоторым вопросам…

Анна Георгиевна не походила на сельскую жительницу. Видимо, много лет прожила в городе. Туманов поблагодарил, любезно раскланялся и вышел во двор. Зачем-то подошел к забору, разделяющему участки, оценил характер повреждений. Подошел кот, сел рядом. Михаил почесал его за ухом, затем пристроился на завалинке, закурил. Из сеней доносились приглушенные голоса.

— Я говорила тебе, дочь, что добром этот брак не кончится. У твоего прохиндея все на роже написано… Радуйся, что детей не завела… А вот к этому парню присмотрись, он точно всего лишь коллега?.. Ах, даже не коллега… А на вид положительный, производит хорошее впечатление. Замороженный только какой-то… И еще, дочь, я не стала говорить за столом: вы где так испачкались? Меня не обманешь, как ни очищайся. Вы словно с сеновала сошли… Не стыдно, дочь? Работают они, так тебе и поверила. Знаем мы эту работу, проходили…

В желудке клокотало. Михаил выбрался за калитку, стал прохаживаться рядом с машиной. Оторванное зеркало все портило. Он временно примотал его клейкой лентой, скрепил проволокой. Как всегда — для других в лепешку разбивается, а себе — в последнюю очередь…

Рита пулей вылетела из калитки, облегченно вздохнула.

— Исполнила свой дочерний долг? — покосился на нее Туманов.

— С избытком, — выдохнула Рита. — Можно ехать. Мама назвала тебя принцем на белом «Мерседесе», и я не нашлась что ей ответить. Стыдно, конечно. Но переживу.

— Ты не рассказала маме про недавний инцидент?

— Я же не фашистка, — испугалась Рита. — Но мама обратила внимание на наш внешний вид, решила, что мы с тобой… Ладно, поехали.

В Арбалыке хорошо дышалось, пахло сеном, отходами жизнедеятельности домашних животных. И мама у Риты оказалась хорошей женщиной. Туманов развернул машину, выехал за пределы поселка и остановился на обочине.

— Эй, ты что? — забеспокоилась Рита. — Бензин закончился?

— Рассказывай, — потребовал Туманов, — кто и почему хочет тебе навредить. Отказ не принимается. Я все равно узнаю. Но не люблю играть в испорченный телефон.

Рита побледнела, пальцы забегали по дверной ручке. На миг показалось, что она хочет убежать от него в чистое поле. Но слабость прошла. Девушка что-то знала. Туманов вдруг засомневался: а хочет ли он тоже это знать? Рита лихорадочно размышляла, близилась капитуляция.

— Закурить хоть дай, — проворчала она.

— Ты куришь?

— Нет.

— Тогда не дам. Не уводи разговор в сторону. Не понимаю, в чем проблема. Мы, кажется, сошлись во мнении: ты не сумасшедшая. Готов осмыслить все, что ты наговоришь. К тому же я в курсе, что в Грибове много лет назад уже происходило что-то подобное.

— Серьезно? — Рита встрепенулась, пристально посмотрела ему в глаза. — Что ты знаешь о тех событиях?

— Немногое. Пока неизвестно, связана ли та история с текущими событиями. Надеюсь, что нет. Сейчас то дело закрыто. Семнадцать лет назад, осенью пятьдесят девятого года, в Грибове пропали две девочки одиннадцати-двенадцати лет. Оля Конюхова и Катя Загорская. Детей искали, но так и не нашли. Опрашивали всех, кто мог что-то видеть, устраивали рейды, проверяя сомнительные места, прочесывали подвалы, чердаки. Потом пропала еще одна девочка — позднее выяснилось, что ее похитил неопознанный мужчина. Ребенку удалось спастись — проявила смекалку и вырвалась. Личность своего похитителя она описать не смогла. У девочки был психологический шок и проблемы с памятью. Нет очевидных доказательств, что ее похищение связано с пропажей Оли и Кати. Две последние пропали бесследно. В последующие годы о них не было никаких вестей. Родители не теряют надежды, что они остались живы, возможно, им дали другую жизнь, дети обрели опекунов и уже не помнят, что с ними произошло. Ведь детская память — такая шаткая штука…

— История с третьей девочкой связана с пропажей Оли и Кати, — негромко сказала Рита. — Это я третья девочка.

Туманов поперхнулся, закашлялся, потом изумленно воззрился на девушку. Он этого не знал. Всего не могут знать даже старшие следователи по особо важным делам.

— Удивила, черт возьми… Подожди, надо подумать… — он повращал ручку на дверце, открывая окно. Рита со своей стороны сделала то же самое — для лучшей вентиляции. Туманов жадно затянулся. Рита поглядывала на него с растущим интересом. И уже готова была догадаться, что к служебному интересу примешан личный…

— Ты прав, девочек так и не нашли, — с растяжкой проговорила Рита. — Меня опрашивали лучшие специалисты по работе с детьми в… разговорном жанре. Была потеря памяти, и она стала досадной помехой в расследовании. Я помнила частично лабиринты подвала, страшного дядьку без лица, бегающего за мной… Ничего конкретного, даже место, где меня держали, найти не смогли. Преступник избежал наказания. Родственники пропавших писали в прокуратуру, чуть не в ЦК КПСС, жаловались на работу милиции. Но не думаю, что милиция плохо делала свою работу. Просто преступник оказался умным и изощренным. Детская память действительно решето. Я не спятила, вернулась к жизни. Случались перебои со здравомыслием, проблески того, чего я не помнила, но вести нормальную жизнь научилась. Пропавших спустя какое-то время объявили умершими, родственники потеряли надежду их найти. Кто-то умер, кто-то уехал. Про Олю ничего не скажу, но Катя училась в моей школе в параллельном классе. У нее был брат на пару лет старше нас. Над ним смеялись — нескладный такой, анемичный, нерешительный, да еще и болезненный. Их вместе видели на переменах. Не помню, был ли у них отец, но мама точно была. Мать и сын уехали через год или полтора после случившегося. Вроде в Красноярск, но точно не уверена. Над этим парнем, когда все случилось, уже никто не смеялся…

— Да, уехали в Красноярск, — подтвердил Туманов. — Отца не было — в принципе, как вид. Хотя неправильно, где-то он был, ведь я не от святого духа образовался…

Теперь уже Рита поперхнулась и закашлялась. Туманов участливо похлопал ее по спине, смутился, убрал руку. Рита отдышалась, покрутила головой.

— Все правильно, — подтвердил Туманов. — Болезненный, анемичный хлюпик — это я.

— Поняла уже, — кивнула Рита. — В общем, удивили друг друга. То есть Катя Загорская — твоя родная сестра. Но ты не Загорский.

— Мама рвала с прошлым, взяла девичью фамилию моей бабушки — в ЗАГСе не возражали. Мою фамилию тоже переписала. Представь нервотрепку — в сознательном возрасте менять фамилию. Но все прошло без казусов, дело было летом, первого сентября я пошел в новую школу уже как Туманов. О нашем прошлом, о том, что у меня есть пропавшая сестра, я никому не рассказывал, это было нашей с мамой тайной… А тем ущербным задохликом я пробыл недолго. Четырнадцать лет, восьмой класс. Пару раз получил по сусалам и пришел к выводу, что так жить нельзя. Начал качаться, записался в секцию по вольной борьбе, попутно занимался боксом. Через год родная мама не узнала, старые обидчики получили ответку по сусалам. Язву вылечил — помогли регулярные поездки в горы. Девчонки стали интересоваться моей персоной… — Туманов усмехнулся. — Фото Кати у нас в семье всегда висит на видном месте. Я ее никогда не забывал. После школы отслужил в армии, поступил на заочное отделение в юридический…

— Я тоже там училась, — проворчала Рита, — Но тебя не припомню.

— Я тоже тебя не видел, — кивнул Туманов. — Дневники и заочники как параллельные прямые — не пересекаются. Не поверишь, с самого детства мечтал стать следователем, найти Катю. Я, наверное, единственный человек на земле, ставший именно тем, кем хотел в детстве. К сожалению, работы вагон, к тому делу даже близко не подступиться. Когда узнал, что нужен человек для работ в Грибове, вызвался первым… А здесь опять такая свистопляска, зверски убита девочка, а сегодня — еще одна. И если это хоть как-то связано с пропажей моей сестры…

Он замолчал, погрузился в раздумья. Потом очнулся, стал выбираться из размышлений. Рита побледнела, порывалась что-то сказать, но не решалась. Туманов насторожился, мурашки побежали по коже — предвестник скверных новостей.

— Что? — Михаил сглотнул.

— Ничего, — Рита энергично замотала головой.

— Говори, — рассердился Туманов. — Я уже неплохо тебя узнал за сегодняшний день. Излагай, не отнекивайся.

Слезы заблестели в глазах Риты. Это было неожиданно, Туманов осекся. Дурные предчувствия уже сбывались.

— Слушай, я не хочу, чтобы ты меня запомнил как вестницу несчастья, — забормотала Рита. — Может, с подполковником Хатынским поговоришь… Ну, хорошо, хорошо, не бесись, дай с мыслями собраться…

Она несла какой-то вздор, но в целом картина выстраивалась. Кровь отливала от щек, дышать становилось трудно.

— Не хочу, чтобы ты питал ложные надежды, — закончила Рита. — Катя мертва. Она была мертва уже тогда — когда я очутилась подвале. Поверь, я ее узнала, мы учились в одной школе, часто сталкивались, а прошедших семнадцати лет в тот момент словно и не было… С них обеих сняли скальпы — как с Дины Егоровой и Маши Усольцевой спустя семнадцать лет… Прости, что вывалила на тебя эту информацию, но утаивать такой факт просто невозможно. И Виктор Анатольевич все знает… кроме того, что ты родственник пропавшей девочки…

— Объясни, почему я должен верить твоему озарению? — голос Туманова внезапно осип.

— Не должен, — пожала плечами Рита. — Но ты же веришь? Мы люди при исполнении, ведем серьезное дело, и заниматься сочинительством — опасное деяние. Я говорю о том, что видела. А почему моя память включилась только сейчас, объяснений нет. Мне жаль, Михаил…

Прошла минута. В машине царило тягостное молчание. В Арбалык въехал крупный рейсовый автобус. В салоне возились люди, подтаскивали к выходу сумки и корзины.

— Надави на Хатынского, — сказала Рита. — Твое положение позволяет. Пусть ищут подвал, где меня держали. Я помогу. Воспоминания уже не мечутся — устоялись. Преступник той ночью был напуган. Я сбежала, и милиция его чуть не схватила. Он должен был избавиться от тел. Переносить их в лес он бы побоялся. Считаю, что закопал там же — в подвале. Найти захоронение вполне реально.

Туманов выбрался из машины, побрел в поле. Несколько минут стоял неподвижно, отвернувшись от дороги. Вернулся, тяжело ступая, посеревший, сел на место. Он верил, что так и произошло, не могла сестра выжить, но кто запретит надеяться на лучшее?

— Поедем? — предложила Рита.

— Подожди. Хатынский в курсе, что мы задерживаемся. Этот вопрос я утрясу. Предлагаю систематизировать все, что имеем. Пятьдесят девятый год, в Грибове объявился маньяк. Душитель, насильник, убийца, да еще и любитель снимать скальпы. Мужчина от тридцати до пятидесяти, так? Мы не эксперты по девиациям, сексуальным отклонениям и шизофреникам-психопатам. Поэтому рассматриваем только факты. Для всех он обычный человек, иначе давно бы попался. Свои звериные наклонности тщательно скрывал. Откуда взялся, чем занимался до этого — будем выяснять в другое время и в другом месте. По профессии явно не врач и не инженер. Имел транспорт. Кишка не тонка — похищал девочек днем, то есть рисковал. Отвозил в свое убежище — предположительно подвал заброшенного предприятия, где и издевался над ними. Известно о трех случаях… включая твой. Ты сбежала — и ему пришлось эту лавочку прикрыть. От тел избавился, подвалы больше не навещал. Возможно, следил за работой правоохранительных органов. А когда понял, что опасность миновала, успокоился.

— С тех пор в Грибове девочки не пропадали, — сказала Рита. — Во всяком случае, в милицию заявления не приносили. Заметь, тогда никто не знал, что убийца снимает скальпы со своих жертв. Видела только я, но… забыла.

— Прошло семнадцать лет, и все стартовало заново, — угрюмо продолжал Туманов. — Пропадают школьницы примерно одного возраста, впоследствии находят их скальпированными, задушенными и изнасилованными. Дина Егорова, Маша Усольцева… Почему этот упырь не давал о себе знать семнадцать лет? Сел? На такой срок можно загреметь только за убийство или госизмену. Сесть за госизмену, совершенную в Грибове… маловероятно. За убийство — все случаи наперечет, и убийца не стал бы так глупо подставляться. Уехал бы в другой регион и там продолжал бы свое черное дело. Но он снова здесь — в Грибове. При одном условии…

— Что это тот же самый человек, — догадалась Рита.

— Именно. Все указывает именно на это. Возраст жертв, пол, скальпы… Заметь, если бы не твое чудесное возвращение памяти, было бы немного оснований связать дела пятьдесят девятого и семьдесят шестого годов. Где он был так долго? Постарел ведь, а ведь и в пятьдесят девятом был не мальчик. Кто напал на нас сегодня, мы не видели, но мужчина сильный, выносливый, хорошо бегает и ловко прячется. В пользу того, что это тот же преступник, говорит еще один факт. Он охотился за тобой, то есть знает, кто ты такая. Откуда? Он не похож на человека, вращающегося в правоохранительных кругах. Или мы чего-то не знаем. А вот кто ты, он знает. И угрозы ты для него не представляешь. Единственная причина, по которой он за тобой охотится, — уязвленное самолюбие. И это чувство с ним на протяжении многих лет. Сопливая девчонка обвела вокруг пальца, сбежала, заставила менять привычки и испытывать страх. Ну что ж, придется заботиться о твоей безопасности… Надеюсь, справлюсь, не паникуй раньше времени. В городской квартире тебе бояться нечего. Но меры безопасности лучше принять.

— Не волнуйся, я взрослая девочка, смогу о себе позаботиться. Птички-фигурки, которые убийца оставляет на телах, — это что?

— Нужно разбираться. Эти уродцы могут иметь значение. Назревает резонный вопрос: а появлялись ли эти пичужки в прошлом?

— Прошлое было другое, — поморщилась Рита. — Он оставляет эти поделки на телах, словно хочет что-то сказать. В пятьдесят девятом году тела не находили. Преступник похищал детей, удовлетворял свои гнусные потребности, а потом прятал. Мертвых на обозрение не выставлял. Сейчас все по-другому. Остался только почерк и выбор жертв. Но убийца тот же, только постаревший — я в этом уверена.

Она смотрела на Туманова с жалостью. Следователи по важным делам тоже люди. Тоже могут надеяться, хвататься за соломинку. Туманов сохранял самообладание. Подрагивала лишь жилка на виске.

— Маме расскажешь? — тихо спросила Рита.

Он энергично потряс головой.

— Ни за что, это ее убьет… Все эти годы она не устает повторять: «Катюша жива, я знаю, что она жива, просто у нее теперь другая жизнь, другие родители…» Мама ошиблась, подвела родительская интуиция…

Он резко запустил двигатель и вывел машину на дорогу.

— При всем уважении, Михаил Сергеевич… — недовольно начал подполковник. — Полдня о вас двоих ни слуху, ни духу. Зверски убита вторая девочка, расследование топчется, у бабушки Маши Усольцевой сердечный приступ, и вряд ли она оправится. Если бы не ваш звонок, мы бы уже начали поисковую операцию. Рабочий день в разгаре — это ничего? В городе маньяк убивает девочек… давайте уж называть вещи своими именами — это натуральный маньяк…

— Рад, что вы понимаете создавшуюся ситуацию, Виктор Анатольевич, — учтиво сказал Туманов. — Вашу сотрудницу я отвез домой и данной мне властью посадил под замок. На нее сегодня покушались, и хорошо, что я оказался рядом. Если хотите, прослушайте всю историю целиком. О своем «чудесном прозрении» Вахромеева вам рассказала. То есть связь между нынешними убийствами и событиями семнадцатилетней давности вы улавливаете. Поэтому мой рассказ не затянется.

Он рассказывал несколько минут. Хатынский слушал угрюмо, потом вдруг начал меняться в лице, ерзать. Человеку становилось неуютно в собственном кабинете. К окончанию истории он явно начал скисать.

— Пока не понимаем, хотели ли Вахромееву устранить или похитить. Также неясно, имеет ли этот субъект прямое отношение к похищениям и убийствам. Склоняюсь к мысли, что да. Если не прямое, то опосредованное. Пора принимать решение, Виктор Анатольевич, не находите? На свою карьеру мне плевать: понизят — переживу. Но вам же не нужны оргвыводы? Это не угроза, Виктор Анатольевич, а всего лишь предложение поработать. На данный момент мы имеем два детских трупа в пятьдесят девятом, два трупа с аналогичными следами преступления в семьдесят шестом, а также сбежавшую от маньяка в пятьдесят девятом Вахромееву и ее же, едва не прибитую сегодня — предположительно тем же лицом.

— Впечатлили, Михаил Сергеевич, — подполковник недоверчиво помотал головой. — Получается, в этом деле есть ваш личный интерес. Екатерина Загорская, пропавшая в далеком пятьдесят девятом, ваша родная сестра?

— Так точно, — кивнул Туманов. — Если это уместно назвать личным интересом.

— Простите за нетактичную формулировку. Боюсь, такое не допускается. Нельзя расследовать дела, в которых потерпевшими проходят твои родственники. Страдает объективность, человек чересчур вовлечен в процесс поиска преступника, может наломать дров… Мне кажется, перед поездкой в Грибов вы не откровенничали со своим начальством о драме, разыгравшейся в вашей семье. Простите, могу перегибать, сочувствую вашей утрате…

— Я похож на необъективного невротика, Виктор Анатольевич? — Туманов невесело усмехнулся. — Давайте решать. Звоните в Красноярск, сообщайте, что я не могу вести расследование. Меня отзовут, пришлют другого или других, которые быстро наведут здесь свои порядки. В дело будут вникать долго, за это время убийства продолжатся, но это ведь не страшно, верно? Главное, соблюсти букву закона. Это мой родной город, Виктор Анатольевич, не хочу, чтобы в нем страдали люди. Вахромееву тоже придется привлекать — хотя она не только вовлеченная, но и когда-то потерпевшая. Без ее содействия дело развалится. Принимайте решение, Виктор Анатольевич.

— У вас уже есть соображения? — подполковник сглотнул.

— Отлично, я знал, что вы проявите благоразумие. Распорядитесь, чтобы оперуполномоченные и прочие службы оказывали содействие. Люди Горбанюка должны быть в курсе происходящего… я сам с ними поговорю. Проверяем все лесничества, службы заповедника, таксидермистов, мастеров по изготовлению париков и тому подобного — надеюсь, понимаете, с чем это связано. Нужно обследовать несколько мест — позднее я их назову. Человек, которого мы ищем, любит не только насиловать и убивать несовершеннолетних, но также подглядывать за работой правоохранительных органов. Боюсь, он не оставит попыток добраться до Вахромеевой. На рожон, конечно, не полезет, но не преминет воспользоваться нашей ошибкой. Поэтому ошибки недопустимы. Вахромееву лучше опекать в любое время дня и ночи. Через нее можем выйти на убийцу… Это была улыбка, Виктор Анатольевич?

— Вам показалось, Михаил Сергеевич. У Маргариты Павловны, если мои данные не устарели, есть муж.

— По новым данным, мужа нет. Возможно, придется понаблюдать за домом. И еще одно дело, не терпящее отлагательств: мы обязаны выявить место, где семнадцать лет назад маньяк истязал своих жертв. Милиция в пятьдесят девятом имела возможность это сделать, но не проявила усердие. Сейчас это сделать сложнее, но мы попробуем…

В епархии оперуполномоченных царило тягостное молчание. Люди безбожно переводили табачные изделия. Окна с внутренней стороны были покрыты желтым налетом никотина. Народ собирался расходиться, когда Туманов возник на пороге и потребовал минуту внимания. Сотрудники роптали, но, когда он начал говорить, стали слушать. А теперь никуда не спешили, окуривали помещение.

— Теперь вы все знаете, — закончил выступление Туманов. — По крайней мере, ровно столько же, сколько и я. Можем на «ты», если не коробит. Согласен, тезка? — повернулся он к Мишке Хорунжеву.

— Давай, — отмахнулся Миха. — Ты вроде наш, грибовский.

— За Маргариту Павловну благодарим покорно, — проворчал Горбанюк. — Не дал ей пасть смертью храбрых. Ритка баба нормальная, жалко будет, если потеряем. И в детстве такое пережила. Блин, а мы даже не знали…

— Я вообще не в курсе, что в Грибове пропадали малолетки, — буркнул Шишковский. — В те годы я еще соплей зеленой был, в Иркутске с семьей жили, в комсомол готовился вступать…

— Думаешь, работает тот же хмырь, что семнадцать лет назад? — спросил Хорунжев.

— Есть такое мнение, — Туманов помялся. — Многое указывает на это. Тот же почерк, и жертвы — школьницы от десяти до двенадцати лет…

— Ну, то, что Ритке что-то привиделось, еще не бетонный факт, — в общем-то верно заметил Шишковский. — Милиция не работает по озарениям и прояснениям. Имеется что-то материальное?

— Давайте искать, где ее держали. Найдем это место — от него и попляшем. Доподлинно известно, где патруль в пятьдесят девятом подобрал сбежавшую девчонку. Много ли она пробежала? Пусть километр или полтора. Будем проверять, что там за лесополосой. Склады, мастерские, небольшие предприятия. Не думаю, что в той местности занимались сносом или перестройкой. Найдем место, где патруль ее подобрал — от него и пойдем. Назовем это следственным экспериментом. Готовы сотрудничать, мужики?

— Он еще спрашивает, — проворчал Горбанюк. — Да за этих девчонок я готов без сна пахать. Лично бы задушил эту мразь…

— Эмоции не помогут, — отрезал Туманов. — Головы иногда охлаждайте.

— Сталкивался в Красноярске с подобными преступлениями? — спросил Горбанюк.

— Одно время, — сказал Михаил, — девушки в политехе стали пропадать, а потом их истерзанные трупы находили в лесопосадках за городом. Преступник сажал их в машину, оглушал и привозил в лес. Там привязывал к пенькам, затыкал рот, чтобы не кричали, и издевался. Наносил многочисленные удары ножом, отверткой, отрезал пальцы, куски плоти, двум жертвам выколол глаза, а глазные впадины набил глиной. Причем глаза удалял еще до наступления смерти. Жестокость в кубе. Рвало всех, кто это видел, даже опытных криминалистов. Сексуальный подтекст имел место, но без изнасилований. С живыми, бессознательными, он половые акты не совершал. С мертвыми, кстати, тоже, а то имеются такие «эстеты», некрофилами их называют. На окровавленных телах находили следы спермы, то есть эякулировал на своих жертв, онанист хренов… — не сдержавшись, выдал Туманов. — По этой повадке его и искали. Тип, не уверенный в себе, неспособный на полноценный половой акт по состоянию здоровья или по психическим причинам. Трех девушек успел растерзать, прежде чем его взяли. Тихий интеллигентный очкарик, лаборант в том же вузе. На занятиях и подбирал себе жертв — тех, кто посмеивался у него за спиной. В жизни подвергался насмешкам, пренебрежительному отношению. Даже родной отец считал его жалким и недоделанным. Папа, кстати, умер за полгода до этого — списали на несчастный случай в гараже. Опора подломилась, а он под машиной лежал. Раздавило в лепешку. На допросе очкарик и признался, что дефект с домкратом — его работа. Транспорт требовался человеку, да и родитель надоел хуже горькой редьки… Одна из погибших девчонок была всеобщей любимицей на потоке, активная, заводила, комсорг курса…

— Откуда такие нелюди берутся? — скрипнул зубами Хорунжев. — Ведь в нашей стране никакой социальной почвы для подобного…

— Коллеги из КГБ потом работали на курсе. Проводили беседы с теми, кто все знал, заставляли подписывать документы о неразглашении. Никакой огласки, правильно, тезка, нет у нас социальной почвы, а есть лишь отдельные проявления…

— Есть предположение, кто орудует в Грибове? — спросил Шишковский. — Ведь не мог ты об этом не думать.

— Только и делаю, — признался Туманов. — Мужчина, уже не мальчик. Минимальный возраст — лет сорок пять. Максимальный… не больше шестидесяти. Трудно в почтенном возрасте с такой прытью бегать по лесу. Это точно не «лаборант», имеет транспорт, но не гнушается и пеших прогулок. Знает окрестные леса — по крайней мере, про ту удачно подвернувшуюся яму-ловушку он знал. Отчасти знаком с анатомией человека. Не душа компании, но в обычной жизни — человек как человек. На него не подумаешь. Имеет работу, но не привязан к рабочему месту. То, что он психопат, никто не подозревает. В прошлом мог лечиться у психиатра — и эту версию надо проверить. Но внешне он не псих — настаиваю. Среди таких людей могут встречаться общественники, они поддерживают линию партии. Но что у них в головах, боюсь представить. С чего все началось? Жил человек, был как все и вдруг стал извращенцем? Может, и так. Снедало что-то, мучило. Не мог понять, что именно, и вдруг однажды прозрел. Эти звери получают удовольствие, мучая своих жертв. Для них это высшая степень наслаждения. Природа зовет, и не до рассуждений, что такое хорошо, а что такое плохо. Нашего маньяка привлекают именно девочки-школьницы, другие не заводят. Он может иметь жену и детей, почему бы и нет? Начинаются позывы — ищет жертву, удовлетворяет потребности. Потом какое-то время живет, как все — до следующего позыва… Кое-что настораживает. Лаборант совершал нападения раз в месяц — ему хватало. В пятьдесят девятом году нападения случались чаще. Между похищениями Оли и Кати прошло два дня. Еще двое суток — и под удар попала маленькая Рита Вахромеева… Но с ней ничего не вышло. Потом многолетняя тишина… Почему? И вот снова. Дина Егорова. Через двое суток — Маша Усольцева…

— Хочешь сказать, что следующий удар он нанесет послезавтра, а потом опять многолетнее молчание? — проворчал Шишковский. — Или… продолжит, видя свою безнаказанность?

— М-да, маловат у него цикл… — почесал макушку Хорунжев.

— Цикл — у баб, — отрезал Горбанюк. — А у этой нежити — хрен знает что. Но в целом Мишка прав, мы не успеваем оформить одно преступление, а он уже совершает другое. Не дадут нам оповестить население. А если и дадут? Запрут мамаши своих чад. Но не все же узнают. Сколько останется неоповещенных, сколько неблагополучных семей, где родителям плевать, чем занимаются их дети? Подобные преступления он может совершать годами, согласен, майор? До тех пор, пока он не допустит ошибку или не поможет случай.

— А вот такие мысли запирайте в сейф, — скрипнул зубами Туманов. — Будем работать. Если понадобится, сутками и без выходных. План мероприятий я уже набросал. Зачем убийца оставляет на телах крылатых уродцев? Действительно ли он фотографирует своих жертв? Нюансов — море. Подбрасывайте версии, кем может оказаться убийца.

— Дарю, — проворчал Шишковский. — Он медик, в душе маргинал и садист. Например, хирург. Режет людей. Но этого мало, убивать на операционном столе нельзя. Поэтому днем спасает людей, а ночью — наоборот. Или сотрудник морга — еще лучше. Патологоанатом, например. Насмотрелся у себя в мертвецких, захотелось чего-то свеженького…

— Глеб, ну, заткнись, наконец, — простонал Горбанюк. — Без тебя тошно…

Догадки Риты оказались верными. У нее была невероятная чувствительность! Наблюдательный пункт выявили за полчаса. Второй километр Приваловского шоссе, кусты — в тридцати метрах от обочины. Удобный травянистый пятачок, за спиной лес. «Сука, он бы еще раскладушку с собой принес», — ругался Хорунжев. За работой милиции на месте гибели Дины Егоровой пристально следили. Человек с удобством расположился в траве, подсматривал за милиционерами сквозь листву. Осенний листопад фактически не начинался. Криминалисты ползали по траве, надеясь отыскать что-нибудь новенькое. В общем-то нашли: два фантика от конфет «Мечта», превращенные в зубочистки, и два окурка, вдавленные пальцем в податливую землю. Папиросные мундштуки, а курево — папиросы «Север», только у них такой миниатюрный мундштук. «Значит, долго сидел, — мысленно прикинул Михаил. — А может, заядлый курильщик». Папиросы «Север» плавно переходили в разряд дефицита, но пока еще в табачных киосках их можно было найти. Зачем он тут сидел? Следил за Вахромеевой? Откуда мог знать, что Вахромеева приедет? Не знал, но вдруг увидел и заинтересовался? Это был вариант.

Вопросов назревала масса — и все без ответа. У свинофермы, где нашли тело Маши Усольцевой, Михаил почти не сомневался — что-то найдет. Преступник наблюдал, даже вспомнилось откуда. За деревьями обнаружили растоптанный пятачок. Нашли единственный окурок, на треть заполненную мочой банку из-под сайры. Явно человеку было скучно, упражнялся на меткость. Банку оставил не преступник, валялась еще до него, видимо, с дороги швырнули… С этого места наблюдатель фиксировал работу группы. Подкрасться ближе не мог. Отсюда же видел, как разъезжается народ. А высунувшись из кустов, мог засечь, как Маргарита Павловна свернула на проселок. Недолго думая рванул параллельным курсом, держа в голове памятную «волчью яму»…

Все это являлось банальной констатацией произошедшего. Личность преступника оставалась в тумане. Вытекало лишь одно: Вахромеева не сумасшедшая. Но это и так понятно! Предыдущая ночь в гостинице выдалась бессонной, ворочался с боку на бок, расставался с последней надеждой увидеть живой сестру. Только жить начинала Катюша… Кто этот урод, возомнивший себя хозяином человеческих жизней?

Сводную группу приказом начальника ГУВД усилили операми из районов. Снова шли по следу Дины Егоровой, но словно бились лбом о бетон. Восстанавливали последние часы жизни Маши Усольцевой. Шишковский, лично знавший семью, пытался расспросить несчастную мать о дочери. В доме собрался целый выводок сердобольных соседок и родственников. Никакой реальной помощи они не оказывали. Приступы истерики у матери сменялись провалами в транс. В моменты прояснения женщина суетилась: надо приготовить ужин, скоро придет Машенька… Потом в ней что-то переключалось, она замирала, гасли глаза, затихали жизненные процессы. Нет на свете хуже: пережить своего ребенка. Зачем поперлась на ночь глядя отдавать однокласснице ее тетрадку по русскому языку, найденную под партой… Лучше бы не находила! Следы Маши терялись в темноте кварталов и подворотен. Ее никто не видел — день отгорел, жильцы разошлись по своим типовым убежищам. Незнакомые машины у подъездов не стояли, сомнительные личности по углам не шастали…

В половине пятого пополудни поисковая группа высадилась из двух машин на третьем километре Покровского шоссе. Старое дело худо-бедно восстановили. Патрульный из далекого пятьдесят девятого подтвердил: девчонку подобрали именно здесь. В трехстах метрах от этой точки на восток горели кумачом полуметровые буквы: «Решения XXV съезда КПСС — в жизнь!» В пятьдесят девятом году там тоже что-то горело, вернее, озарялось светом фар — какой тогда был съезд? Подсчитать оказалось непросто — за истекший период по крайней мере один съезд был внеочередным.

Рита выглядела вялой, нерешительной. Воспоминания оживали, подлый страх забирался в душу. Пугали кусты, шедшие вдоль обочин, мрачный лес. Восстановить каждый шаг было невозможно, только примерное направление. Она указала рукой: туда. Люди в форме шли вдоль обочин, скептически переглядывались. Маргариту Павловну в узких милицейских кругах, конечно, уважали, но чтобы найти иголку в стоге сена… С ней что-то происходило. Девушку знобило, поднималась температура. Снова за ней наблюдали из леса? Но это полная чушь! Недолго свихнуться, если повсюду будут мерещиться маньяки! Метров через четыреста она насторожилась, стала вертеться.

— Надо к лесу, — неуверенно сказала Рита. — Видите, впереди съезд с шоссе? Он довольно широкий. Ничего подобного я не перебегала…

«Ничего подобного» в то время могло и не быть. Семнадцать лет страна на месте не стояла. Впрочем, работники горисполкома предпенсионного возраста, курирующие промышленность района, уверяли, что в этом районе ничего нового не строили. А то, что оставалось, выводилось из эксплуатации и ветшало. Участок севернее шоссе считался неблагополучным в геологическом плане. Грунтовые воды откачивали в неприличных объемах — возможностей Карагача для нужд промышленности не хватало. Под землей образовались огромные пустоты, грозящие в будущем крупными неприятностями. От греха подальше здесь больше не строили. Пригодных территорий для строительства в районе хватало. Про то, что находилось за лесополосой, просто забыли. Группа цепью шла по касательной. Лесополоса была в глубину метров сто. За семнадцать лет растительность разрослась, никто ее не контролировал. Кусты и деревья забирались на огороженные территории. Догнивали заборы и металлические изгороди, целые секции прятались под «культурными» слоями почвы. Все ликвидное растащили рачительные горожане, остальное валялось в пыли и грязи. Зарастали кустарником свалки металлолома. Вздулся и лопнул асфальт на подъездных дорожках. Здесь ранее работали механические мастерские. Серели в темнеющем небе приземистые строения. Обвалились крыши, кирпичи выпадали из стен и фундаментов. «Постиндустриальная эпоха», — малопонятно пошутил Шишковский, прочитавший несколько книжек по фантастике. Царило запустение, какая-то пугающая тишина. Даже мужикам, не верящим ни в бога, ни в дьявола, становилось не по себе.

Что-то четвероногое прошествовало между корпусами — то ли кошка, то ли собака… Стихали разговоры, люди спешили закончить поиски. Внутреннее «убранство» зданий почти не интересовало, искали подвалы. В мастерских вход в подземелье нашли лишь на обратной стороне — утопленная в толщу бетона дверь. Рита покачала головой: не то. Она выбежала прямо к лесу. Люди шли дальше вдоль лесополосы, плутали по каким-то лабиринтам. Но ориентир — лесополоса — оставался неизменным. Здания разрушались, в крышах зияли дыры. Обнаружили площадку на заднем дворе, полностью заросшую сорняками. Под ногами хрустела плитка, ушедшая под землю. Эти руины городские власти игнорировали. Что здесь было «при жизни», уже никто не помнил.

Дверной проем в подземную часть руин порядком деформировался. Пробираться внутрь пришлось гусиным шагом. Снова не то? Туманов начинал раздражаться. Бездействие в такое время — почти преступление! Люди просачивались внутрь, включали фонари. Это был уже третий подвал, осмотренный за сорок минут. Лестница под ногами «плавала», как гать по болоту. Стены рушились, находиться здесь было рискованно. Люди перебирались на корточках чрез завалы, чихали, поднимая пыль. Потом растекались по сумрачным помещениям, возвращались, пожимая плечами. В какой-то момент Туманов потерял Риту. Она блуждала где-то рядом и вдруг пропала, стоило только отвернуться. Екнуло сердце. Он вернулся назад, направляя луч в черные проемы. Какие-то склепы, мешки, пыль по колено… В глубине коридора возились сотрудники милиции, пытаясь сдвинуть плиту, загородившую проем. Вахромееву не видели. Следить за своей подопечной надо лучше, товарищ майор! Да куда она денется из этого склепа, который всех и похоронит? Он снова пошел по закоулкам, хрустя кирпичной крошкой под ногами. Свернул в отросток, едва не проскочил проем. В темноте колебались блики. Вернулся, настроил фонарь на рассеянный свет. Слава богу, девушка находилась здесь! Фонарь осветил понурую спину. Рита стояла неподвижно, в ее руке был включенный фонарь, освещавший фрагмент стены. Туманов окликнул ее — никакой реакции. Стало тревожно. Бегло пробежался лучом по стенам — больше никого. Вошел, на всякий случай кашлянув, встал рядом. Стена была каменная, хорошо сохранилась. В круге света обозначился вмурованный в стену крюк. Стояла тишина. Туманов осторожно посветил на Риту. Она не шевелилась, прижав к груди фонарь, поедала глазами крюк. Девушка смертельно побледнела, кожа на скулах напряглась. Казалось, она не дышала. Но в голове что-то происходило, бурлили процессы. Туманов почувствовал тошноту. Неужели… нашли? Он деликатно коснулся плеча девушки, кашлянул. Возникло чувство, что он пытается оживить покойницу…

Время перестало существовать. Словно не было этих семнадцати лет — лишнее отрезали, и состыковались два временных отрезка. Я таращилась на этот крюк, по коже головы бегали мурашки, я куда-то уплывала. Боль в привязанных к крюку запястьях была почти настоящей, я ее чувствовала! Я снова была напуганной маленькой девочкой. Извивалась, пытаясь выбраться из неудобной позы, отбила коленку о каменный пол, врезалась в стену плечом. Встала на дрожащие ноги, стала локтем задирать школьное платье. Что там лежало в кармане?.. Точно, скрепка… Я переживала события практически в метре от реальности! Два мира соприкоснулись — прошлое и настоящее…

Детские воспоминания были яркими, эмоциональными и захватили меня полностью. Туманов приводил меня в чувство, но я не желала возвращаться в настоящее. Он упорствовал.

— Ладно, все, — я глубоко вздохнула, передернула плечами. — И что за привычка, Михаил Сергеевич, светить прямо в глаза? Вас чему там учили на юридическом — пыткам во время допроса?

— Ну, знаешь ли, — он выдохнул. — Ты меня напугала. Что это было, Маргарита Павловна? Привидением заделались?

— А вы догадайтесь, Михаил. Маньяка мы с вами не выявили, но это то самое место, где меня держали.

— Ты уверена?

— Перестань, — ко мне вернулось раздражение. Потянуло на свежий воздух. — Тот самый подвал, в нем ничего не изменилось, кроме того, что он сейчас находится в аварийном состоянии. Я по-прежнему убеждена, что останки находятся здесь. Ищите, Михаил Сергеевич…

Я совершенно не думала в тот момент, что предлагаю майору поискать труп его собственной сестры. Только потом, сидя во дворе на бетонной плите, сообразила, что могла бы и помягче. Улеглось возбуждение, стало прохладно. В подвале возились люди, перекликались. Подъехала машина, мужчины в комбинезонах извлекали из кузова какие-то инструменты, приборы. Начиналось «таинство». Кто-то кричал, чтобы работали осторожнее — одно неверное движение, и все провалится к едрене фене! Я сидела на улице, тосковала, мне было холодно. Тенью отца Гамлета слонялся по двору милиционер — видимо, получил приказ охранять тело. Туманов ни разу не подошел, но я прекрасно его понимала. Милиционер принес из патрульной машины форменную фуфайку, набросил мне на плечи. Я слабым голосом выразила благодарность. Потом он снова подошел, сказал, что не может на это смотреть. Почему бы мне не пройти в машину, где включена печка? Почему-то подумалось, что он ухаживает за мной. Но нет, просто оказался хорошим человеком. Я залезла в машину, согрелась в тепле и задремала, а он ходил по кругу, выполняя свои обязанности.

Из дремоты вывел шум. Я приоткрыла треугольное окошко, смыкающееся с основным. В подвале что-то происходило. Доносились крики: «Нашли! Здесь что-то есть!» Снова начинался нездоровый зуд. Я откинула голову, заставляла себя успокоиться. Новость, если вдуматься, была отвратительной. Сомнения ушли, но так хотелось, чтобы это оказалось неправдой! Успокоившись, я покинула теплую машину, спустилась в подвал. Горели фонари, блуждали люди. Основные события разворачивались в помещении, смежном с тем, где меня держали. Бетонная заливка одного из участков отличалась от основного покрытия. Ее долбили кирками, работал перфоратор. Бетон был замешан вручную и снимался без проблем. Люди отбрасывали куски бетонной массы, разрывали землю. Откуда взялся Головаш, я даже не поняла. Он отчитывал рабочих: к черту лопаты, можно переломать все кости. Опустился на колени бледный, как призрак, Туманов, стал разрывать руками землю. Досталось и ему — Головаш никого не щадил. Я держалась в отдалении, все и так было ясно. Срабатывала фотовспышка — эксперт делал снимки. Извлекли кости, аккуратно вынули череп, следом еще один. Кого-то вырвало — слабоват оказался организм.

— Это дети, — глухо сообщил Головаш. — Двое детей. Трупы скелетированы, ни плоти, ни одежды… если была на них какая-то одежда. Многие кости отделены от скелетов, тела долгое время пролежали под землей. Обычно на черепах сохраняются лоскуты кожи и обрывки волос, но здесь мы такого не видим. Это косвенное подтверждение, что трупы были скальпированы. Также есть царапины на черепах, подтверждающие это. Маргарита Павловна, вы здесь? Снимаем шляпы — вы во всем оказались правы.

Я на цыпочках покинула подземелье, заспешила на свежий воздух. Экспертам и прочим работникам предстояла непростая ночь.

Соглядатаев в погонах, кажется, не было — впрочем, я не всматривалась. Выбежала на дорогу, вскинула руку, приготовив на всякий пожарный служебное удостоверение. Обошлось, попался пенсионер, за рубль довез до подъезда, где мы и расстались, довольные друг другом. Дорога до квартиры была тернистой. Вызвала лифт, доехала, вышла из него с закрытыми глазами (так проще), потом открыла сумочку, осмотрелась, стала искать ключи. Хатынский выразил готовность предоставить мне табельное оружие, но это породило с моей стороны только ехидство. Где я и где табельное оружие? Разве только с единственным патроном — для себя. К угрозам я относилась серьезно, но в плане личной безопасности была полным профаном.

В десятом часу вечера я переступила порог родного дома, стащила с ног ботинки, не развязывая шнурков, и со стоном смертельно раненого бойца рухнула на диван. Отлежавшись, сняла с себя часть одежды, потом убедилась, что в квартире не спрятался бывший муж, сняла остальное и отправилась в душ. День был трудный, и что-то подсказывало, что он еще не кончился. Купить продукты я, конечно же, забыла. Пришлось довольствоваться святым духом. Я с чашкой чая стояла у окна, сплющив нос о стекло, глазами искала во дворе свою машину. Зазвонил телефон.

— Ты как, Вахромеева? — ворчливо осведомился подполковник Хатынский. — Жива еще?

Я чуть не подавилась. Чай был горячим, пришлось пристроить чашку на холодильник.

— Что хотите услышать, Виктор Анатольевич? Кстати, спасибо, что оценили мой ум, интуицию и превосходную девичью память. Или… не оценили? А еще спасибо за звонок, очень приятно, что вам небезразлична моя судьба.

— Издеваешься, Вахромеева? — вспыхнул подполковник. — Ладно, признаю, что был не прав. Ты всех уделала. Находки прискорбные, но имеем ясность. К сожалению, от тел ничего не осталось, невозможно определить, кто это. Но, с другой стороны, это могут быть только Оля Конюхова и Катя Загорская.

«Действительно», — подумала я.

— Эксперты сделают все возможное, может быть, найдутся зубные карты девочек или что-то в этом духе. Живых родственников, к сожалению, в городе нет, надо искать, оповещать…

— Чем вас не устраивает майор Туманов? — осторожно спросила я. — Прямой родственник одной из потерпевших.

— Ты права, — Хатынский смутился. — Но ума не приложу, как он может опознать свою сестру. Кстати, насчет Туманова — он не у тебя?

Я все же подавилась. Эти мужчины — самые беспардонные на свете существа!

— В каком это смысле, Виктор Анатольевич? — спросила я ледяным тоном оскорбленной добродетели. — Я замужем, если забыли.

— Ты разводишься, — напомнил Хатынский. — Если не врешь, конечно. Очень удобно, Вахромеева. То есть майора Туманова ты после подвала не видела?

— Нет! — рявкнула я. — Это возмутительно, Виктор Анатольевич!.. А что случилось?

— Ладно, — вздохнул начальник. — Почти верю. Мне показалось, что вы сработались… м-да. Хотел поговорить — теперь нам есть что обсудить. Говорят, что после известных событий он был сам не свой. Таким бледным его еще не видели. До последнего надеялся, что сестренка жива… В гостиничном номере его нет — горничная стучала, проверила. В управлении тоже нет. А человек известно, в каком состоянии. Ладно, будем надеяться, что обойдется. Спи спокойно, Вахромеева. — Виктор Анатольевич повесил трубку.

Спать после этих слов я уже не могла — ни спокойно, ни буйно. Мужчины как дети, за ними глаз да глаз нужен. Кто он был мне, этот майор Туманов? Да никто! Я кипела от злости. Оделась, схватила сумку, выбежала из квартиры. Счастье маньяка, что в этот вечер он меня не караулил — на кусочки бы порвала! Машина стояла под домом — не было у меня гаража, как у всех нормальных людей! За несколько минут домчала по пустым улицам до гостиницы с оригинальным названием «Спутник». На всякий случай Туманов сообщил номер — 33. Я ворвалась в фойе искрящей кометой, направилась к стойке администратора, на ходу вынимая удостоверение. Девица на часах не спала, смотрела на меня, как на какую-то ночную бабочку. Служебный документ не убедил — бабочки разные бывают.

— Нужен гость из 33-го номера, — отбарабанила я заготовленный текст. — Срочная служебная необходимость. Позвоните ему.

Девица пожала плечами, позвонила, сверившись со списком. Никто не отвечал.

— Где он? — потребовала я, покосившись на соседнюю дверь с табличкой «Ресторан закрыт по техническим причинам». Работница помялась, затем указала подбородком.

— Девушка, вы вроде местная, а не знаете, куда ведут все дороги… Улицу перейдите, но я вам ничего не говорила.

— А вы откуда знаете, что он там? — насупилась я.

— Из номера спустился уже нетрезвый, — пояснила работница. — Такой… ну, просто смотреть страшно. Словно потерял кого-то близкого. Я в окно смотрела, как он дорогу переходил. Уверенно так переходил, чуть не сбил последний рейсовый автобус. Мне жаль, товарищ старший лейтенант, — на этом месте я почувствовала в ее словах злую иронию, — но завтра я буду вынуждена доложить своему руководству. Это образцовая гостиница, у нас запрещено приносить и распивать спиртные напитки. Правила едины для всех.

Все дороги в этом городе вели в «Москву». Но не в ту, что град семи морей и далее по списку — а в одноименный ресторан. Мое оперативно-поисковое мероприятие закончилось успешно. Нашла. Когда я вошла в ресторан, в зале приглушенно пел Муслим Магомаев, часть столиков была занята. Крупных драк с нанесением телесных повреждений не происходило. Но пьяный Туманов уже прижал за стойкой бара официанта и явно собирался сделать из него отбивную. Мужчина допустил неосторожное замечание, и это моему коллеге не понравилось. С другого конца зала бежала взволнованная официантка. Посетители с интересом наблюдали за развитием событий. Никто не вмешивался. Я успела к самой раздаче. Еще немного — и ресторан бы содрогнулся.

— Мужчина, что вы себе позволяете… — хрипел припертый к стене халдей. — Люся, вызывай милицию…

— Какая удача, я уже здесь! — я замахала раскрытым удостоверением. — Что происходит, граждане? Михаил Сергеевич, не трогайте человека, он играет, как может! Отставить, Михаил Сергеевич!

— Так вы его знаете… — выдавил официант и получил свою плюху (надеюсь, заслуженную). Взвыл, схватился за скулу. Заголосила официантка, прибежал, но не быстро, второй работник заведения. Я схватила Туманова за шиворот, стала оттаскивать. Он резко развернулся, занес кулак. В заплывших глазах мелькнуло что-то осмысленное, он задумался. Пользуясь моментом, я ногой подтащила стул, усадила его и зашептала на ухо:

— Михаил, ты охренел? Еще чуток — и я не смогу отстоять твою блистательную карьеру. Сиди смирно и не возникай.

— Плевал я на карьеру… — он попытался встать, хватаясь руками за воздух. — На хрена мне эта карьера? У меня сегодня… У меня сегодня…

Он словно забыл, что у него случилось сегодня. Зла уже не хватало на этих существ мужского рода! Можно подумать, не догадывался все эти годы, что его сестра мертва! Расклеился, разнюнился, смотреть противно! Моя решимость немного привела его в чувство. Он начал соображать, кто перед ним. Я смотрела на него и приходила в ужас. Невозможно одному человеку выпить такое количество алкоголя!

— Так, граждане, все в порядке, меры приняты, — объявила я. — Нарушитель нейтрализован и больше вреда не причинит. Что произошло?

— Да он пришел уже поддатый, — пожаловался официант, потирая отбитое место. — Заказал графин водки, затем еще один. Почти не ел. Мы намекнули гражданину, что пора закругляться — и тут он взбунтовался, стал орать, что всех нас посадит, что у него огромные связи, что он работает старшим следователем Генеральной прокуратуры…

Ага, размечтался. С такими успехами, какие он выказал в ресторане, он скоро грузчиком станет работать.

— Послушайте, а он правда работает в Генеральной прокуратуре? — осторожно спросил официант.

— Правда, — подтвердила я, машинально подставляя локоть, — мой коллега стал заваливаться. Боевой задор угас, наступал здоровый крепкий сон. — Так, — сказала я. — Все в порядке, граждане, ничего не произошло, инцидент исчерпан. У коллеги горе, он потерял близкого человека. Никаких жалоб — в противном случае я буду вынуждена принять меры. Мы договорились? А теперь помогите донести человека до машины.

— Ага, перебьется, — проворчал официант. — Он мне, значит, по челюсти, а я его до машины должен провожать?

— Конечно, поможем, — черненькая официантка отличалась сообразительностью, украдкой показала коллеге кулак. Действительно, кому нужны набеги ОБХСС? — Николай, сделай лицо попроще и помоги товарищам.

— А расплачиваться кто будет? — возмутилась вторая официантка — светленькая, а потому не очень сообразительная. — Он ел, пил, нанес материальный ущерб.

— Сколько? — вздохнула я.

— Шестнадцать рублей, — выпалила официантка.

— Сколько-сколько? — я прищурилась.

— Ну, извините, по прейскуранту, — блондинка задрала нос. — Два графина водки, порция яичницы, два разбитых бокала…

Устраивать разборки, очевидно, не стоило. Про ресторанные наценки в курсе все. Обшаривать карманы коллеги не хотелось. Я достала кошелек из сумочки. Заявленная сумма, как ни странно, нашлась. Последний рубль пришлось отсчитывать мелочью: пятаками и десятками. Официант поглядывал с презрением: нищета, дескать, а туда же. Это был неприятный момент в моей жизни. Меня слушались, но за спиной корчили рожи. Я первой вышла из ресторана, распахнула заднюю дверь. Бесчувственное тело грузили без всякого уважения — как мешок с капустой. Но иначе он бы и не вошел в автомобиль. Поначалу Туманов сопротивлялся, хватался за дверцу, требовал продолжения мероприятия. Он даже кобуру свою не снял! До стрельбы дело не дошло, я вовремя прекратила его потуги взяться за пистолет. Официанты захлопнули дверцу и поспешили убраться. А я села на водительское место и задумалась. Часы показывали начало двенадцатого. Ночь пришла. В городе — ни души. Только я… с обременением. Обернулась — за что я такое заслужила?! Уличный фонарь освещал моего незваного пассажира. Он свернулся на заднем сиденье, посапывал. Гостиница рядом, можно его оставить в фойе и сбежать. Но утром весь город будет в курсе и дойдет до руководства. А к вечеру — до краевого. Пока о его подвигах известно немногим. Фамилию дебошира не спрашивали, и имелся шанс все замять. Я завела машину, вывела ее из освещенной зоны и покатила домой…

Двор был пуст. К ночи похолодало, ветер обрабатывал содержимое мусорных баков. Я поставила машину у подъезда, чтобы не тратить лишнюю энергию, перетаскивая Туманова к дому. Это были непростые двадцать минут. Я проклинала свою мягкотелость, доброту, пагубную привычку помогать близким и дальним! Туманов не желал выходить из машины. Он был — ну просто никакой! Сначала я извлекла ноги, потом самого, подняла, придерживая за пояс. Качнулась земля. Я умоляла его хоть на минутку прийти в себя, сделать самостоятельно несколько шагов. Не понимаю, как добрались до лифта. Последний работал — слава труженикам коммунальных служб! На выходе он начал падать, но стена оказалась рядом. Пока я искала ключи, он несколько раз пытался упасть. Открыла, втолкнула в квартиру. Какое счастье, что никто из соседей этого не видел! Я облегченно перевела дыхание, включила свет. Что дальше? Туманов в расстегнутой куртке распростерся на пуфе, откинул голову на вешалку. Спал как ни в чем не бывало! Тесная прихожая наполнялась алкогольными парами. Возникло сильное желание треснуть его по затылку.

Но тут в глубине квартиры что-то скрипнуло.

Я прижалась к стене, в горле онемело. Вытянула шею и обнаружила тусклый свет, поступающий из спальни. Почему я с улицы его не заметила? Да потому что окна спальни выходили на другую сторону дома! Страх усилился. Кто-то приближался, я слышала крадущиеся шаги, глухо поскрипывали половицы. Я чуть от страха из квартиры не вынеслась. Туманов спал и в ус не дул — какая от него помощь? Я нашла решение, метнулась к нему, сунула руку за пазуху — и отшатнулась к входной двери, — но уже с пистолетом! Перевела предохранитель, передернула затвор.

В прихожую, мягко ступая, вошел Малеев. Увидел ствол, направленный в голову, позеленел. Какого дьявола он был в трико?!

— Эй, мать, не стреляй, свои… — потрясенно вымолвил Малеев. И тут взорвался дремлющий во мне «тротиловый эквивалент». Ну, не рассчитана моя нервная система на такие потрясения! Я орала, как припадочная, потрясала пистолетом у него под носом. Никакая я ему не мать, никакая не своя, мы совершенно чужие люди, и он не имеет права появляться в этой квартире, тем более ночью и тайком!

— Ритуля, ты что, с шабаша вернулась? — только и промямлил мой законный бывший.

Что и вызвало новую волну гнева. Какая ему разница, с шабаша я вернулась или с работы! Это не его дом, и в следующий раз я точно спущу курок! В разгар полемики очнулся Туманов, обвел пространство мутным взором и пробормотал:

— Слушайте, давайте тише… — он уронил голову и вновь отключился.

Я с изумлением на него уставилась. Какова наглость!

— Жалко мне тебя, Ритуля, — вздохнул Малеев. — Не выживешь ты одна. Посмотри — уже пьяных мужиков в дом тащишь. Совсем с дуба рухнула?

— Так, — сказала я. — Ну все, мой бывший милый. Довольно, натерпелись. Елкина уже не греет? Это твои проблемы, согласись. Откуда ключи? Ты же оставлял в прошлый раз.

— Так это… — Малеев смутился. — Запасные.

— И сколько их у тебя?

— Нет больше, — мой «милый» явно лукавил — с чего бы тогда беспрекословно вынул из кармана комплект ключей и отдал мне? — Слушай, Рита, а кто это? — Малеев кивнул на спящего следователя. В глазах определенно читалась ревность.

— Понятия не имею, — отрезала я. — В подъезде нашла. Завтра верну владельцам. Я не поняла, Малеев, ты ждешь прощения? Забудь. Между нами все кончено. На днях меняю замки. И не канючь, займись лучше чем-нибудь полезным. Обустрой, например, свою личную жизнь — желательно подальше от меня. Наивных дур в городе хватает. И больше ни звука, выметайся!

Я вновь рассвирепела и вскинула пистолет. Чем я рисковала? Напишет заявление в милицию, что бывшая жена угрожала огнестрельным оружием? Так это недоказуемо! Малеев сбежал, как кот от пылесоса. Я захлопнула дверь, в изнеможении опустилась на пол. Потом поднялась, стерла с пистолета свои отпечатки пальцев, сунула оружие на место. Туманов даже ухом не повел. Предстояла еще одна работенка: доставить тело до кровати…

Утром все тело болело. За окном моросил дождь, клубились тучи. На плите пыхтела сковородка — готовилась глазунья. Несколько минут назад я сходила к соседке — такой же разведенке, постояла под дверью, убедилась, что она уже встала, и только после этого позвонила. Попросила четыре яйца, пообещав на днях вернуть с процентами. «Ты же выгнала своего? — удивилась соседка. — Зачем тебе еда?» Логика была безупречной. «Надо», — сказала я. «Мужика завела, — догадалась соседка. — С чем и поздравляю тебя, Марго. Заранее прими сочувствия. Ладно, заходи, получишь свои яйца. Не забудь про проценты».

В спальне что-то заскрипело, донесся душераздирающий стон. Резко оборвался, настала тишина. Прошла минута, скрипнула половица. «Долгое включение», — догадалась я. Прошелестели шаги — товарищ посетил уборную, спустил воду. Набравшись смелости, вошел на кухню — мятый, всклокоченный. Обувь, куртку и пиджак я с него сняла — что потребовало дополнительных усилий. Он уставился на меня с каким-то щемящим изумлением, взор туманился. «Определенно, мы с вами где-то встречались», — подумала я. Он сделал еще два шага, споткнулся о табуретку, успел поймать ее в полете.

— Французская болезнь, — констатировала я. — Непошарам называется. Развивается у тех, кто с вечера не закусывал.

— Ты что здесь делаешь? — прохрипел Туманов. Вопрос поставил меня в тупик, я не придумала, что ответить. Он начал соображать, с ужасом смотрел по сторонам.

— Послушай, мы с тобой, что… спали?

Вопросы по утрам — это точно не его конек.

— Спали, — кивнула я, доставая из сушилки чашки. — Вернее, ты спал, а я не очень. Тебя рвало — я бегала с тазиками. Потом тебе приспичило уйти — причем босиком. Я отловила тебя в подъезде, вернула в кровать и какое-то время стояла на часах. Представь, какая выдалась ночка. А через полчаса на работу.

Он застонал, схватился за голову. Вдруг что-то вспомнил, покрылся «трупными» пятнами, куда-то побежал.

— Твой табельный на месте, — бросила я вдогонку. — Все в порядке, им вчера почти не пользовались.

Туманов вернулся, неуверенно взялся за косяк, переместился на табуретку. Но снова поднялся с обеспокоенным видом.

— Удостоверение тоже на месте, — сказала я. — Сядь, наконец, и не мельтеши. Без тебя голова кругом.

Он опустился на табуретку и стал ерошить слипшиеся волосы. Глазунья еще не подошла. Я поставила чайник на плиту — довести до нужной кондиции. Туманов растерянно озирался.

— Где твой муж? — он уставился на люстру, в которой перегорела лампочка. Видимо, память приоткрыла форточку.

— Уже говорила — не замужем.

— Но ты сомневалась…

— Хорошо, я и сейчас сомневаюсь, — допустила я. — Но этого человека в квартире нет, и петушиные бои сегодня не заказывали.

— Слушай, да что вчера было-то? — осторожно спросил Туманов. — Почему я у тебя в квартире и ни хрена не помню?

— Выпил мало, — объяснила я с металлическими нотками в голосе. — Выпил бы больше — все бы помнил. Моя версия такова. Ты убедился, что твоя сестра мертва — причем уже давно, и решил залить горе. Сразу уточню — я искренне тебе соболезную. Но вел ты себя по-свински. Начал пить еще в номере, потом душе захотелось простора, переместился в ресторан. Там набрался до свиней, почти не закусывая. Бил посуду, официанта… в общем, я пришла вовремя. Испорченный вечер для остальных посетителей заведения — это мелочи. Я тащила тебя через весь город — представь, какой это рабский труд. С тебя шестнадцать рублей, я не собираюсь оплачивать твои кутежи.

— Отдам, обещаю… — Туманов съежился.

Я положила ему на тарелку глазунью и себе немного, налила чай. Кофе в доме закончился, как и все остальное. Ткнула в плечо, выводя Туманова из оцепенения: ешь. Он послушно взялся за вилку, стал жевать, не понимая, что делает. И для кого я старалась?

— Послушай, кто-нибудь еще видел меня… таким? — он сглотнул, на бледных щеках заиграл румянец. Я не отказала себе в удовольствии.

— О том, как ты опозорил высокое звание следователя, знаю только я и московские товарищи.

Он онемел, его глаза опять стали наполняться ужасом.

— Имеется в виду персонал ресторана «Москва», — пояснила я, — где ты, собственно, и блистал, представившись следователем Генеральной прокуратуры.

— Хорошо, мне стыдно, ты довольна? — он скрипнул зубами и отставил пустую тарелку.

А как же «Спасибо, дорогая, за еду, заботу, бескорыстную помощь в трудную минуту?» — «Да что ты, дорогой, вовсе не за что, мне это ничего не стоило…»

— Извини, — буркнул Туманов, отводя глаза.

— Да без проблем, товарищ майор, — живо откликнулась я. — В жизни каждого мужчины случаются моменты, за которые мучительно больно по утрам. Главное, чтобы они не повторялись. Все, Михаил Сергеевич, забыли, ничего не было. Дуй в гостиницу, прими душ, переоденься, выпей кофе. Прекрасного самочувствия не обещаю, но сам виноват. Все, уходи. И не благодари, чего уж там.

Дважды повторять не пришлось. Дверь он не закрыл, лифт проигнорировал, стал спускаться по лестнице. Я высунулась в подъезд. Из квартиры напротив выглядывала соседка, одолжившая яйца, она провожала взглядом моего гостя. В принципе, мужчина видный, вот только… Уставилась на меня — за разъяснениями.

— Так надо, — сказала я и захлопнула дверь.

Продолжалась кровавая жатва — маньяк опять вышел на охоту. Сообщение в дежурную часть пришло только утром. Женя Радченко, ученица четвертого класса средней школы № 2 не вернулась вечером домой. Проживала она на улице Некрасова, где преобладала двух-, трехэтажная старая застройка, отправилась вечером к подруге — на улицу Лермонтова, что практически рядом, и та же застройка. Негодовал подполковник Хатынский: «Что происходит?! Почему об этом узнаем только сейчас?!» Вскрывались злосчастные подробности. «Расстреливать надо таких родителей! — сошлись во мнении сотрудники УВД. — Вывозить за город и убивать в овраге без суда и следствия!» Семья оказалась неблагополучной, точнее, только мать — отец лет десять назад отрастил крылья и улетел осваивать дальневосточные просторы. Галина Радченко пила, выполняя лишь минимальные обязанности по воспитанию дочери. Женечка росла умницей, училась на четверки, готовила еду, бегала в аптеку за таблетками от похмелья для мамы. Галина смутно помнила ее слова: схожу к Наташке. Наташка проживала на Лермонтова, в двух кварталах. Оделась и ушла, не выносила пьяную мамашу с ее закидонами. Пошутила еще перед уходом: «Щи в котле, каравай на столе…» Последние мозги Галина Радченко еще не пропила. Очнулась утром — дочери нет. Да и не было, портфель и школьная форма на месте. Вспомнила о материнском долге, выбежала во двор, стала метаться, приставать к соседям. Кто-то вспомнил, как в восемь вечера Женечка вышла из дома. Галина вспомнила: к Наташке собиралась! Побежала на улицу Лермонтова, долбилась в квартиру подружки. Маму Натальи она немного знала, работали когда-то на одной фабрике. Светлана огорошила: да не было у нас вчера твоей дочери! Не веришь, обыщи. Хотела прийти, девчонки договорились — но не пришла. Наташенька расстроилась. Решили, что Галина дочь не отпустила. На этом месте до Галины и дошло, что все скверно. Побежала в милицию. В другой бы день пьянчужку и на порог не пустили, но в связи с возникшей в городе ситуацией…

Отреагировали моментально. Но какой толк? Столько времени упустили! Прочесали весь маршрут от дома на улице Некрасова до дома на улице Лермонтова. В восемь вечера уже темнело, но люди во дворах были. Двое свидетелей видели девочку в светлой курточке — шла, помахивая книжкой с раскрасками. И во дворе того дома, куда она шла, Женечку видели, и даже две старушки от подъезда напротив наблюдали, как она вошла в дом. Зрение у старушек на зависть, погода еще не портилась. Даже обсудили эту тему: вот бы ремня всыпать, чтобы дверьми так не хлопали!

На вызов бросили весь оперативный отдел. Примчался Туманов на белых «Жигулях». И когда успел отремонтировать зеркало? Себя вот только не починил, был бледным, дерганым, смотрел на всех как волк. Я тоже приехала — Хатынский попросил. Думаю, в этом деле Виктору Анатольевичу требовался свой человек, а легкомысленным операм он не доверял. Все собрались на улице Лермонтова. Словно что-то чувствовали. С девочкой все могло быть в порядке — заблудилась, потерялась, сбежала из дома, поругавшись с пьяной матерью, уснула в каком-нибудь заброшенном доме…

Но ситуация возникала нестандартная. Получалось, Женечка вошла в дом… и пропала? Городским оперативникам помогали местные уполномоченные, бегал участковый. Это был двухэтажный старый дом с единственным подъездом. Четыре квартиры. Выход на чердак был заколочен, черный ход отсутствовал. Справа от лестницы на первом этаже имелась ниша, а в ней две двери, запертые на висячие замки. За первой дверью — подсобка, за второй — спуск в подвал. «Да все тут заперто, — проворчал участковый и подергал первую дверь. — Сто лет не открывали». Каждую квартиру в доме тщательно проверяли, опрашивали жильцов, интересовались, не будут ли граждане возражать, если милиция осмотрит жилище? Можно и ордер подождать, но кому в этом доме нужны проблемы? Проблемы не требовались. Гражданам нечего было скрывать. Чужую девочку никто не видел, в дверь не стучалась. Показывали фото: ее узнавали, да, бывает такая, с Наташкой играют, но не вчера. «Да ладно, — не верили опера. — Вошла в дом и исчезла?» «Значит, кто-то врет, — глубокомысленно изрек Хорунжев. — Может, через окно вылезла?» И смутился, когда товарищи стали дружно крутить пальцами у виска. В четвертой квартире заявляли категорически: Женечка вчера не приходила. В этом не сомневалась мать Наташи, работающая сегодня во вторую смену, это же подтверждала старенькая бабушка, резво бегающая по квартире. Самой Наташи не было — с утра на занятиях.

— А что случилось? — забеспокоилась женщина. Внезапно побледнела, прижала руку к груди.

— Бред какой-то, — ворчал Туманов, выслушивая доклады сотрудников. — Вы сами-то себя слышите? Где эти чертовы бабули, которые все видели?

Он лично опрашивал старушек — вывел их из квартир и подверг давлению. Видимо, похмелье входило в критическую фазу. Иногда он со злостью поглядывал в мою сторону: дескать, что на «съемочной площадке» делают посторонние? Я благоразумно помалкивала. Туманов был прав: хочешь добиться результата — сделай все сам. Старушки возмущались: они уже все рассказали. Не такие уж старушки, лет шестьдесят с небольшим. С глазами и головой все в порядке. Информация подтверждалась: девчонка в светло-бежевой куртке и с распущенными светлыми волосами вошла в дом.

— Так и запишите, товарищи милиционеры, — важно заявила одна из свидетельниц. — Нам скрывать нечего. До пенсии я в системе исправительных учреждений работала, женскую колонию в Пермском крае сторожила. Зрение и наблюдательность еще не разбазарила. Мартыновна в районной прокуратуре трудилась, тоже знает, что такое заведомо ложные показания… Ну, чего вы мне суете эту фотографию? Не первый раз ее видим. Мимо нас прошла — и туда. Дверью еще хлопнула — в окнах аж стекла зазвенели…

— Назад не выходила?

— Нет, — покачала головой свидетельница. — Темнело уже, не без этого, но все же…

— Слушай, Филипповна, а вроде зашел кто-то в дом после девчонки, нет? — неуверенно вспомнила сотоварка. — Я вот не уверена, но, кажись, видела кого-то…

— Да ладно, Мартыновна? — не поверила пенсионерка. — А я почему не видела?

— Так ты на Нинку отвлеклась, она как раз из нашего подъезда вышла. Шалавой, как всегда, обозвала и вслед плюнула.

— Серьезно? — задумалась очевидица. — Ну, помню, отвлеклась… А что было-то?

— Мартыновна, на вас вся надежда, — взмолился Туманов. — Вспомните, что вы видели.

Женщина не была уверена, мялась. Но все же вертухайское прошлое заставило сосредоточиться. Девчонка — другое дело. Курточка характерная — светлая, пробежала мимо, да еще и дверью хлопнула. С той же личностью — совсем не так. Мимо не проходил, был одет во что-то серое. На таких и взгляд не задерживается. Девочка вошла в подъезд, он тут же появился на углу того же дома, прошел к подъезду и пропал. Дверь не хлопала.

— Сочиняешь, Мартыновна, — насупилась Филипповна. — Разве было такое? А что не сказала?

— Да мало ли кто тут ходит, — фыркнула соседка. — Ты на Нинку собак спустила, а потом… как-то и забылось. А теперь вспомнилось — когда товарищ из милиции начал настойчиво интересоваться.

— Хорошо, допустим, — Туманова снедало нетерпение. — Вы видели, как девочка вошла в подъезд. Затем вдоль дома проследовал человек и тоже вошел в подъезд. А дальше? Кто-нибудь из них выходил?

— Нет, никто, — помотала головой Мартыновна. — Да мы, мил-человек, больше и не задержались. Холодало уже. Поднялись и пошли по домам…

Туманов метал молнии. Он уже догадывался. Благодарить ценных свидетельниц пришлось мне, а он уже бежал через пустырь. Остальные, переглядываясь, семенили за ним. Туманов ворвался в дом, повернул в неосвещенную нишу. Лампочка в этой части подъезда перегорела — напрасно он щелкал выключателем. Включил фонарь, подергал дверь с навесным замком. Подергал вторую — и она неожиданно открылась! Замок висел на скобе, и когда они обе были сведены, возникала иллюзия, что подвал заперт.

— Кретины! — схватился за голову Туманов. — Какие же кретины! Подергать было трудно? И я такой же кретин, доверяю людям, не соответствующим занимаемой должности! — он первым бросился в подвал, прыгая через ступени. Заметался по облупленным стенам электрический свет. Спустились остальные, светя под ноги. Кто-то отыскал выключатель, и пространство озарил мерцающий свет. Подвал был небольшим, разбитым на отсеки. Переплетались трубы, обернутые стекловатой — канализация, водопровод, паровое отопление. Жильцы подвалом не пользовались — кабинки отсутствовали. Бытового мусора здесь практически не было. Я спускалась последней, внезапно закружилась голова, и я сделала остановку. Словно чувствовала… Внизу усилился шум, рвало участкового, пожелавшего реабилитироваться. Он пулей промчался мимо меня, выбежал на улицу. Пояснения не требовались. У остальных желудки был крепче. Поколебавшись, я продолжила движение в преисподнюю, плутая между загородками, пошла на голоса. В тусклом свете возились люди, срывался на фальцет Мишка Хорунжев: «Убью суку! Лично сдеру с него скальп, когда поймаю»! Я мялась у соседнего отсека, не решаясь войти. В горле стоял ком. Утробно урчали трубы — проводили пробную подачу воды в систему парового отопления. Из загородки потянулись оперативники, хватаясь за сигареты. Туманов взял меня под руку, оттащил в сторону.

— Не заходи туда, не стоит тебе смотреть… Бедная девчонка, он ее просто растерзал… Все, как раньше, ничего нового, снятый скальп, долбаная птичка, которую я, хоть тресни, не знаю, куда присобачить… Все, мужики, молчим и курим, ждем криминалистов. Маргарита Павловна, ты бы вышла на свежий воздух, что тут торчать? Внутри уже запах чувствуется — батареи греют, скоро такое благоухание начнется…

Криминалисты задерживались. Оперативники приглушенно переговаривались.

— Хрень какая-то, — пробормотал Саня Горбанюк. — Он что, специально это местечко подобрал? Чушь, не мог он это сделать…

— Откуда он знал, что Женя пойдет к подружке в определенный час? — задавался вопросом Шишковский. — Точно, полная хрень вырисовывается…

— Темнеет, убийца рыщет по городу в поисках жертвы… — услышала я вдруг собственный голос и испугалась. Никто не прервал — удивились. — Или просто шел по своим делам, — допустила я. — Он ведь не только маньяк, верно? Он еще и советский гражданин, имеет работу, круг каких-то обязанностей, возможно, семью… Идет человек, не вызывает подозрений, ничем не отличается от окружающих. Как тот почтальон — с толстой сумкой на ремне.

— Почему с сумкой? — тупо спросил Хорунжев.

— Элементарно, — вздохнула я. — И ничего подозрительного. Полгорода ходят с сумками, сетками, авоськами, небоськами… Идет человек по своим делам, никому не интересен — он же не идиот, чтобы в открытую приставать к детям? Или просто гуляет, дышит воздухом, присматривается. Только за угол сворачивает, видит, девчонка спешит через пустырь к дому. Волосы по ветру, курточка расстегнута, в идеале бы еще и пионерский галстук… Не спятила, мужики. Когда маньяк меня прибрал семнадцать лет назад, я вся такая и шла — беззаботная, куртка нараспашку, волосы по ветру, красный галстук развевается… Мы же не знаем, может, его определенный тип заводит или некая манера поведения. А если завелся, то уже не остановится. Меня в багажник бросил — хотя не имел стопроцентной уверенности, что нас не видят. И здесь то же самое. Женечка вошла в подъезд, припустил следом, оценив мимоходом, что явных свидетелей нет. Возможно, внешность изменил — очки, усы и так далее. Догнал на лестнице, придушил, поволок в подвал. Откуда знал, что подвал открыт и там никого нет? Хороший вопрос. А вдруг он в местном ЖЭУ работает? Сантехником, электриком, водопроводчиком? Или инженером по теплосетям, или еще кем-то? Или просто наудачу действовал, имея при себе набор полезных инструментов, включая фомку. Об этом узнаем только после его поимки…

— Маргарита Павловна права, — поддержал меня Туманов. — Мог действовать наудачу, в успехе своего мероприятия уверенности не имел. Он любит рисковать, получает от этого дополнительное удовольствие. Адреналин ведрами, все такое… И если спалят, то будет убивать не только малолетних девочек — это понятно. То есть работает наш упырь без продуманного плана, рискует, импровизирует. Причем уверен в своих возможностях, чувствует безнаказанность. Когда-нибудь попадется, но мы не можем ждать…

— А сумка-то ему зачем? — не понимал Хорунжев.

— Да что тут непонятного, — разозлился Шишковский. — Он с девчонок снимает одежду, самому нужно переодеться после содеянного. Это он здесь зверь — когда малолеток терзает. А в свет выходит — должен быть как все, сливаться, так сказать, с местностью… Как долго он пробыл в этом подвале? Может, час, или около того. Утолил свою жажду, переоделся. Убедился, что в подъезде никого нет, вышел из подвала, затем на улицу — а тогда уже окончательно стемнело…

— Не верю, чтобы его никто не видел, — крякнул Горбанюк. — Он же не пустое место, не из воздуха сделан.

— Надо проверять, — согласился Туманов. — Опрашивать жильцов, возвращать им память. Работа предстоит колоссальная.

В подвал спустились эксперты. Охала Римма Высоцкая: что за ужасные ступени? Почему так глубоко? А ничего, что у нее клаустрофобия и весьма скромная зарплата? Посмеивался Владимир Александрович, помогая коллеге спуститься. Обнаружив внизу угрюмых оперативников, прекратил смеяться, расстроился.

— Снова вы? Да еще и в полном составе, включая высоких краевых гостей? Мы скоро от вас шарахаться будем. Не говорите только, что опять…

Этих не рвало, ко всему привыкли. Но черным юмором перестали злоупотреблять, и голоса подсели. «Жертва задушена, — глухо вещал из-за стенки Головаш. — Предположительно руками. Насилие видно невооруженным глазом. Убийца вошел в исступление — видимо, обстановка подействовала, наносил сопутствующие удары, ломал кости, вывернул девочке челюсть. Скальп снимал небрежно, видимо, света не хватало, остались трещины на костях черепа… Нет, мужики и дамы, дальше без комментариев, все подробности прочтете в отчете…»

Наверху шумели люди, истошно голосила женщина. «Женечка, солнышко, ненаглядная моя!» Она кубарем катилась по ступеням, стала биться в загородки — растрепанная, источающая запах спиртного, в засаленной куртке неопределенного цвета. Оттолкнула Хорунжева, по глупости заступившего дорогу. Остановить этот хмельной ураган было невозможно. Она влетела внутрь, заголосила, как ненормальная, рухнула на колени, стала ползать вокруг трупа. «Женечка, что с тобой сделали?! — верещала она с надрывом. — Господи, за что ты меня наказываешь?!» Римма Высоцкая попыталась оттащить горе-родительницу, но это было бесполезно. Два тела — живое и мертвое — сплелись в каких-то страшных объятиях, замогильный вой огласил пространство подвала.

— Мужики, будем смотреть или что-нибудь сделаем? — взорвался Головаш.

Женщину оттащили. Она рычала, как тигрица, отбивалась ногами. От этого можно было тронуться! Проще всего заклеймить позором такую мамашу, объявить виноватой — забросила ребенка, не следила за ним. И это правильно. Если забыть, что остальные жертвы были из благополучных семей… Непутевую мать выносили втроем. Она колотилась в истерике, разбивала лоб о стену. Бригада из психбольницы была бы кстати. Бригадой, кстати, и закончилось, но об этом мы узнали только на следующий день…

Город Грибов содрогнулся от ужаса. Родители прятали детей по домам. Матери отпрашивались с работы, встали в строй бабушки и дедушки, проверенные няни из числа соседок и забытых, но любимых родственников. Официального обращения к горожанам не было — на такое партийные власти пойти не могли. Но люди о произошедшем знали, слухи расползались. Детям запрещали гулять, а если и разрешалось выйти во двор, то только под присмотром. Пацанов это, к счастью, не касалось, только девочек, но кто мог гарантировать, что однажды маньяк не возьмется за мальчишек? Разумеется, удержать всех детей дома было невозможно. Много понимают дети? Если с кем-то и случаются неприятности, то с ними точно ничего не произойдет! Всеми правдами и неправдами дети сбегали из дома, играли во дворах, лезли в гаражи… Личный состав городской милиции был поднят в ружье. Прибыли дополнительные силы из пригородных поселков. Наряды милиции и люди в штатском с красными повязками прочесывали дворы, проверяли чердаки, подвалы, нежилые или заброшенные строения — как будто там мог спрятаться маньяк, не имеющий собственного угла. Подобные мероприятия совершались несколько раз на дню и даже ночью, когда город вымирал. Подозрительных личностей задерживали, отвозили в отделение милиции для выяснения личности, мурыжили, потом отпускали. Примет преступника не было. Ничего — ни приблизительного описания, ни отпечатков пальцев. Майору Туманову только в моем присутствии несколько раз звонили из Красноярска. Он менялся в лице, но отвечал уверенно и четко, перечислял проведенные мероприятия, отчитывался о планах следствия. Проблема заключалась в том, что не было даже намека на результат, и эта проблема начинала довлеть.

Оперативный отдел работал по шестнадцать часов в сутки. Хатынский сообщил: дело на контроле там — указал пальцем в потолок, намекая явно не на бога. И если ситуация усугубится, а результатов по-прежнему не будет, то можно скручивать звезды с погон. Проверялись мастерские таксидермистов. Их в городе оказалось только две. В одной работал пенсионер, способный передвигаться только в инвалидном кресле (а также его супруга и внучок с признаками аутизма), в другой — сорокалетние сестры-близняшки, по национальности селькупы — мрачноватые, неразговорчивые, но едва ли тянущие на убийц. На вопрос, доводилось ли им снимать скальпы, сестры переглянулись, дружно кивнули. Потом уточнили: эти несчастные были не люди, тем более не маленькие русские девочки. На последний вопрос — где их мужья, женщины дали иносказательный ответ: духи забрали восемь лет назад. «Огненная вода была некачественной», — предположил Туманов, вернувшись в кабинет.

Проверяли работников заповедника, лесников, но без особого энтузиазма. Странная картина вырисовывалась: убийца девочек в лесу чувствовал себя как рыба в воде. А также успешно растворялся в городской среде, что было как-то фантастично. «Разные люди?» — предложил завиральную версию Хорунжев. «Это как?» — не поняли остальные. Туманов попробовал объяснить: серийные убийства — дело сугубо индивидуальное, в некотором роде интимное, и две, к тому же кардинально противоположные, личности — просто нонсенс. Чтобы две «одинокие» души нашли друг друга — не смешите мои тапочки, что называется. Побудительных причин у серийных убийц не так уж много. Наслаждение властью над жертвой — раз. Сексуальный подтекст (традиционно получать удовольствие от близости он не может) — это два. Месть — три. Голоса в башке, призывающие убивать — четыре. Власть над беспомощным ребенком — так себе удовольствие. Месть — тоже из другого болота. Голоса в башке — возможно, но сомнительно. А вот сексуальное удовольствие — гнусное, извращенное, неприемлемое для нормального человека, да еще и помноженное на страсть к убийству — это то, что, собственно, и происходит. «Коллектив единомышленников», мягко говоря, сюда никак не вписывается.

Особое внимание уделяли пациентам психбольницы. Проходящие лечение не волновали — только выписанные. Я лично занималась этим вопросом, собирала информацию, погружалась в чарующий мир умственных патологий. Главный врач лечебницы Нефедов Юрий Иванович психологическому портрету маньяка, слава богу, не соответствовал. Он был любезен, предложил кофе, заставил помощницу извлечь из архива пыльные истории болезней. Шизофрения, диссоциативные расстройства, паранойя, маниакальные синдромы, психопаты… Ничего стоящего, к сожалению, не выбрала. Женщин вычеркнула сразу. Белая горячка, деменция, запутанные расстройства психики, несовместимые с нормальной жизнью, — тоже исключила. Большинство из тех, кого выписывали, снова попадали в больницу, другие покидали регион, их следы терялись. Около десятка оставались на учете у психиатра, принимали лекарства, проходили профилактические осмотры. Я напрасно теряла время! Убийца не был сумасшедшим. Нормальным человеком он тоже не был, но все же психических отклонений не имел. Что и подтвердил в доверительной беседе Юрий Иванович Нефедов:

— Прекрасно понимаю, душечка, зачем вы это делаете. Я в курсе происходящего. К сожалению, вы зря теряете время. Тот, кого вы ищете, прежде всего педофил. У него нездоровая тяга к малолетним девочкам. И только во вторую очередь он жестокий убийца. Однако он не псих — судя по тому, что его еще не поймали. Этот человек отлично заметает следы, сливается с местностью, располагает, судя по всему, заурядной внешностью. Он ВМЕНЯЕМ, как бы вам ни хотелось обратного. Подобные пациенты через мои руки не проходили. Наша клиентура, как бы это выразиться… несколько проще. И с чего вы взяли, что он «выпускник» нашей больницы? В районе несколько подобных учреждений. В крае — сотни. В Советском Союзе… даже страшно представить… Ищите своего клиента среди тех, кто держится подальше от заведений, кои я имею честь представлять. Заходите, если что, буду рад, Маргарита Павловна. Вынужден, кстати, предупредить: в ваших глазах порой возникает блеск, который я часто вижу у своих пациентов. Так что будьте осторожны, некоторых тем лучше не касаться…

Доктор был прав, безумие становилось моей повседневностью. Хуже всего приходилось ночью: являлись люди без лиц, стучали в окно, я слышала глухие голоса. Я просыпалась в холодном поту и однажды пожалела, что выгнала Малеева — хоть кто-то был бы рядом. Туманов же вел себя скромно, при встрече опускал глаза, все еще стыдился своего «провала». Я давно об этом забыла — подумаешь, напился мужик. Ему даже в голову не приходило спросить, как я сплю ночами! Прошло два дня. Все звонки в дежурную часть сопровождались замиранием сердца. Сводки просматривали, не дыша. Убийца затаился, на дело не спешил. Видимо, включился инстинкт самосохранения. Вероятность попасться выросла в разы. Он мог сделать паузу или решил сменить тактику.

— Не думаю, что он прекратит, — бормотал Туманов, просматривая отчеты оперативников. — Но может взять тайм-аут, присмотреться к новой для себя реальности. Воспользуемся затишьем, товарищи офицеры, или как всегда?

В накуренном помещении собрались все оперуполномоченные и даже я. Просить не курить было глупо. Все равно не поймут, что я имею в виду.

— Тему с умалишенными я бы закрывать не стал, — сказал Горбанюк. — Все маньяки по-своему психи. Он мог стоять на учете, принимал таблетки, купирующие позывы к насилию. Для подобных препаратов, разумеется, нужен рецепт.

— Или не нужен, если ты сам медик, — хмыкнул Шишковский. — Об этом не подумали? Как насчет похоронных агентств, сотрудников патологоанатомической службы? Этих добрых людей хлебом не корми — дай кого-нибудь препарировать. Наверняка знают, как снять с человека скальп.

— Им это зачем? — не понял Туманов. — Подобными манипуляциями прозекторы не занимаются. Работникам морга, готовящим тела к погребению, такое тоже ни к чему. Их задача — откачать кровь, заполнить тела бальзамирующим раствором, придать человеку в гробу относительно сносный вид. Но Глеб прав, этих людей надо проверять. По крайней мере, они умеют держать скальпель в руке и знают, чем его заменить в «полевых» условиях. Будем вычислять этого Виннету, вождя апачей…

— С индейцами, кстати, история мутная, — сказала я. — Считается, что краснокожие после сражений снимали скальпы со своих врагов. Это приносило удачу, служило подтверждением боевой доблести. Но я читала, что все это чушь и неправда. Снимать скальпы индейцев научили белые колонизаторы — а раньше им такое и в голову не приходило, индейцы были белые и пушистые.

— Спасибо, Маргарита Павловна, что пытаетесь отвлечь нас от работы, — ухмыльнулся Туманов. — Это именно то, что нам сейчас нужно. По делу замечания есть?

— Пока нет, — вздохнула я.

— Отлично… в смысле, плохо. Что по опросу граждан, проживающих на улице Лермонтова?

— Без откровений, — сказал Горбанюк. — Из всего, что мы услышали, только одно свидетельство достойно внимания. Мужчина в инвалидной коляске сидел у окна. Он проживает через дом от здания, где произошло убийство. Уже темнело, да еще эти чертовы тучи… Свидетель — инвалид, не ходит, много лет назад неудачно перебежал дорогу перед несущимся товарняком. Он видел, как мужчина вышел из-за угла — в длинном плаще защитного цвета и капюшоном, вроде бы с сумкой, быстро прошел вдоль задней стороны барака и свернул в подворотню — в направлении улицы Лескова. Ничего конкретного свидетель не заметил. Лица не видно, не хромал, шагал широко. Что взять с такого свидетеля? С глазами у него, конечно, лучше, чем с ногами, но тоже не Зоркий Сокол. Точного времени, когда засек незнакомца, свидетель не помнит, но девяти еще не было. По часам совпадает. Сколько времени убийца провел в подвале? — Горбанюк смутился. — Мы же знаем, чем он там занимался… Допустим полчаса — плюс-минус… Тот двор, куда он свернул, также осмотрели, опросили жильцов. Постороннего никто не видел ни в окно, ни напрямую. Время уже было позднее, двор засажен тополями, ни одного осветительного прибора…

— Так много слов — и ничего полезного, — заключил Туманов. — Начать с того, что это мог быть кто угодно. А если и наш объект, то какие выводы? Мужчина, ходит уверенно, не хромает, в росте и комплекции ничего выдающегося, имеет плащ с капюшоном… Ладно, лучше, чем ничего. Ну что, товарищи, будем ждать, пока эта гадина снова выйдет на охоту или попробуем все же ее вычислить?

«К вам это тоже относится, товарищ майор», — подумала я. К сожалению, милиция не наработала опыт расследования подобных преступлений. Отсутствовали методики, соответствующие экспертизы, в том числе психологические и психиатрические.

— Позволите пару слов, Михаил Сергеевич? — сказала я. — Спасибо. Мы забыли, что убийца не только снимает скальпы со своих жертв, но и проводит фотосъемку. Пустая фотокассета на месте преступления — предмет не случайный. С нее же сняли отпечатки пальцев?

— Сняли — чисто, — бросил Хорунжев.

— Значит, тем более предмет не случайный. Можно зайти с этой стороны. Преступнику требуются химикаты, фотобумага, специальное оборудование для печати, вспомогательная мелочь — бачки, ванночки, пинцеты. Разумеется, вспышка. Возможно, пользуется экспонометром, если хочет делать качественные снимки. Идея так себе, но наряду с психами, прозекторами и набивщиками чучел я бы проверила и профессиональных фотографов. Сколько в городе фотоателье? Думаю, немного. Второе. Не дает покоя мысль: где все эти годы был убийца? Почему не совершал аналогичных преступлений? Вылечился? А потом опять «заболел»? Идея с длительным заключением не выдерживает критики. То же самое, что самому прийти с повинной. Отсутствовал, проживал в другом регионе? После чего вернулся — на круги своя, так сказать? Это больше похоже на правду. Мог сменить несколько мест жительства. Не мог не наследить — все согласны? Зверские убийства детей с характерным почерком в пятьдесят девятом году. Такие же убийства в семьдесят шестом. Семнадцать лет бездействия? Не верю. Натуру не задушишь, не подавишь никакими таблетками. В других районах он совершал подобные же деяния. Другое дело, жертвы могли не находить — допустим, надежно прятал. Детей объявляли пропавшими, и таковыми они числятся по сей день. Но чтобы ни разу не нашли тело? Тоже не верю. Нужно время, ресурсы и отдельное финансирование, чтобы прочесать всю страну от Калининграда до Владивостока, не забыв при этом про Прибалтику и Среднюю Азию…

— Без обид, Маргарита Павловна, — перебил Туманов, — но подобные мысли витают не только в вашей светлой голове. Про ресурсы и финансирование вы правильно сказали. Забыли про время, которое потребуется для выполнения этой задачи. Месяц, два? Нас всех уже уволят без возможности восстановления в органах. Даже если обнаружим схожие с нашими случаи — это не приведет к мгновенной поимке маньяка. Работать в этом направлении нужно, никто не спорит, но давайте что-нибудь более прикладное.

— Извольте, — сказала я. — А с чего решили, что семнадцать лет назад после моего бегства все кончилось? Маньяк испугался и стал добропорядочным членом общества? Сразу уехал? Это только предположение. Какое-то время он мог продолжать творить свои злодеяния. По крайней мере, до определенного предела.

— Но ничего подобного больше не происходило, — возразил Хорунжев.

— А тебе откуда знать? — парировала я. — Ты в те годы пешком под стол ходил. Не было заявлений в милицию о пропавших девочках. Но это не значит, что дети не пропадали.

— Что значит не было заявлений? — оторопел Горбанюк. — Вы говорите, да не заговаривайтесь, Маргарита Павловна. Это все же дети, а не шапка, которую с вас сдернули в подворотне.

— Кстати, в этом есть рациональное зерно, — неожиданно встал на мою сторону Туманов. — Объяснений немного, но они есть. До сих пор мы считали, что убийства прекратились в сентябре пятьдесят девятого года. Это надо уточнить, но не во вред основной работе. Доходят свидетельства, что семнадцать лет назад милиция в этом городе работала не очень добросовестно. Вот вы и займитесь, Маргарита Павловна.

Я с головой ушла в работу. Призраки убитых девочек бегали за мной, как щенки за мамкой. Преследовала уверенность, что эта сволочь не остановится — просто затаилась, переждет и вновь обрушится на город! О том, что мне самой угрожает опасность, я часто забывала. И только вечером при подходе к дому включался предохранитель в голове, и я начинала осматриваться, входила в подъезд вместе с соседями, пулей вылетала из лифта, вваливалась в квартиру. Туманов был вечно занят, да и не требовались мне сопровождающие! Подозрительных звонков не было, Малеев не возвращался, что, кстати, начинало нервировать. Принимать его обратно я бы не стала, просто было странно, не похоже на него. Нашел кого-то лучше, чем я? Елкина приняла таким, какой есть? Но по большому счету все это было неважно. Преступник сделал паузу, выжидал. Патрулирование в городе продолжалось, привлекались все силы милиции и добровольной народной дружины. У горожан повысилась бдительность — ложным вызовам наряда было несть числа. Подозрительных отправляли в КПЗ, проверяли. Оперативники пошучивали: «А город подумал, ученья идут». Работал принцип: лучше загрести сотню невиновных, чем пропустить одного виновного. В моей работе помог подполковник Хатынский, спасибо ему огромное. Саму бы никуда не пустили и не стали бы откровенничать перед «пигалицей». В бытность Бережного Павла Лукьяновича милиция действительно не преуспела. Главным в работе считались показатели, а не реальная победа над преступностью. Сталинские времена прошли, компетентные органы расслабились. Я ходила по адресам, которые подкидывал Виктор Анатольевич, говорила с людьми, рылась в старых архивах. И нашла одно дело, в котором милиция проявила недостойное бездействие! В колодце теплотрассы на Садовой нашли труп ребенка. Сколько он там пролежал, одному богу ведомо. Лежал бы и дальше, если бы у пацанов случайно не укатился мяч. Находку зафиксировали летом шестидесятого года. Тело полностью разложилось, остался один скелет. Эксперты сделали вывод, что останки принадлежали девочке от восьми до двенадцати лет. Снимали ли скальп, неизвестно — над трупом потрудились крысы. И не знали в то время, что жертв скальпируют, кто бы стал проверять подобные вещи? Уголовное дело не заводили! Невероятно, но факт. Предложили дикую версию — девочка играла возле теплотрассы и случайно упала. Ведь никто не заявлял о пропаже ребенка. Почему так вышло, тоже выяснили. Следователь Панайотов был уже на пенсии и сильно пил — видимо, заливал алкоголем угрызения совести. Еще одна неблагополучная семья. Отца за драку с тяжелыми увечьями отправили на зону, где он благополучно и загнулся от туберкулеза. Мать допилась до белой горячки, неделю, когда пропала дочь, прожила, ничего не соображая. Школу Ульяна посещала через день, и уже решался вопрос о лишении родительских прав и об отправке в детдом. То, что Ульяна пропала, обнаружилось не сразу. Мать увезли в психдиспансер, подвергли процедурам. Внятно ответить на вопрос, есть ли у нее дети, женщина не смогла. Девочку вроде видели на берегу Карагача из проезжающей мимо машины — ребенок неприкаянно блуждал по побережью. Потом у воды нашли детские ботинки, что было полным абсурдом. Пошла купаться в холодном октябре? Приняла недетское решение утопиться? Но зачем снимать ботинки? Как бы то ни было, ребенка не нашли. Особо и не искали, объявили умершим. У матери от пьянки снесло крышу, женщина прочно обосновалась в дурдоме. Умерла через год, о дочери даже не вспомнила. Следователь Панайотов получил приказ уголовного дела не заводить — и тоже не кочевряжился. Когда через девять месяцев нашли обглоданный крысами скелет, ничего не изменилось. Органы допустили, что это могла быть Ульяна Берестова, но от первоначальной версии не отказались: играла, упала. Родных уже не было, судьба ребенка никого не интересовала…

И даже сейчас мне настоятельно рекомендовали не предавать это дело огласке. Просто взять на заметку и не трубить о нем. Ведь столько воды утекло, кто об этом помнит? Милиция давно не та, престиж органов — на высоте, и незачем ворошить старое дерьмо…

Получалось, на мне убийца не закончил. Ульяна Берестова пропала в первой половине октября пятьдесят девятого года.

— Хорошая работа, Маргарита Павловна, — сказал Туманов. — Возможно, ты права, и Ульяна — неучтенная жертва нашего маньяка. Мать увезли в психушку, отец умер, девочка была предоставлена сама себе. Неприкаянно болталась, попала на глаза маньяку. Ботинки намеренно оставил у воды, чтобы запутать следствие, куда-то увез, надругался, тело сбросил в колодец… Но доказательств этому нет, уж извини, Маргарита Павловна.

На следующий день в частном секторе на улице Рылеева обнаружили страшную находку. Милицию вызвал некий Ренат Ахмедов, новый владелец дома. Вселился неделю назад, купил участок за бесценок у родственницы бывших хозяев, скончавшихся лет восемь назад. До настоящего времени участок пустовал, зарастал бурьяном. Гражданин Ахмедов решил выкопать погреб на краю участка, углубился в землю на метр — и в ужасе побежал звонить в милицию. На место прибыла опергруппа — вот только меня не поставили в известность. Конечно, кто я такая? «Решили поберечь твои нервы», — позднее объяснил Туманов. Из земли зловеще скалился маленький череп. Гражданин Ахмедов заламывал руки, взывал к Всевышнему. Будь проклят тот день, когда он купил этот участок. Почему не насторожила низкая цена? Из земли извлекли скелет — вернее, то, что от него осталось. Кости вынимали практически весь день, после чего отвезли на экспертизу. «Ребенок, — мрачно резюмировал Головаш. — Девочка. Лобковая кость еще не сформировалась. Точно возраст определить нельзя, навскидку лет девять-двенадцать». — «Долго ли труп находится в земле?» — «Долго, — ответствовал эксперт. — Ответ не даст даже экспертиза. Годы, десятилетия — устроит?» Похоже, и у него сдавали нервы.

Гражданина Ахмедова задерживать не стали, но допросили тщательно. К Сибири до последнего месяца он никакого отношения не имел. Всю сознательную жизнь прожил в Татарской АССР. Потом влюбился в простую сибирскую девушку, и началась бессознательная жизнь. Обменял жилище в Казани на квартирку в Красноярске, потом случилась печальная история (из разряда «с любимыми не расслабляйтесь»), и оставшихся денег хватило только на покупку запущенного участка в сибирской глуши. Возвращаться на родину гражданин Ахмедов не хотел — было стыдно перед родными. И вот нате вам, вырыл, называется, погреб… Следы особы, продавшей участок, в принципе, нашлись, а вот дальше было сложно. Проживали безвредные пенсионеры, прибывшие с Дальнего Востока, но уже после пятьдесят девятого года. Опрашивали старожилов, и вскрылась неутешительная информация, что с пятьдесят восьмого по шестьдесят первый год дом на улице Рылеева пустовал…

Я заглянула к Туманову незадолго до конца рабочего дня. Он никуда не собирался, сидел в окружении странных предметов. Вздрогнул, устремил глаза куда-то сквозь меня.

— Входи, Маргарита Павловна. Присаживайся. Могу чай приготовить.

— Спасибо, Михаил Сергеевич, не хотелось бы вас обременять. Есть новости, нет? Или что это было с лицами людей капитана Горбанюка?

— Кое-что отыскали. Эти люди, оказывается, тоже могут работать. Случай помог, но это не важно. В середине ноября пятьдесят девятого года из детдома на улице Рябиновой пропала воспитанница Даша Малиновская. Девочке было одиннадцать лет, ее не нашли ни живую, ни мертвую, уголовное дело не заводили.

— Почему? — не поняла я. — Мы живем в стране, где пропажа детей не считается чем-то чрезвычайным?

— Не наговаривай на страну, — нахмурился Туманов, — Страна не виновата, что кое-кто у нас порой честно жить не хочет. Шишковский вышел на некую Лопухину Тамару Сергеевну, работавшую в то время в социальной службе горисполкома. Дама на пенсии — и даже в те годы была уже не молода. Ты, кстати, была права, детские дома следовало проверить в первую очередь. О пропаже девочки заявили — все как положено. Даша грозилась сбежать, не устраивала жизнь в детском доме. Ей взбрело почему-то в голову, что в Чите у нее проживает родная тетушка. Это проверяли, никакой тетушки в Чите не было, а была старая знакомая ее покойного отца, скончавшаяся в пятьдесят восьмом году. Однажды Даша сбежала, ее поймали на железнодорожной станции, вернули, посадили в кар… или куда там сажают провинившихся воспитанников? Наказали, в общем. Но это не помогло. В середине ноября пятьдесят девятого года, через месяц после пропажи Ульяны Берестовой, она сбежала снова. Во всяком случае, так считалось. Девочку искали, потом поступил сигнал со станции Жердянской, что там видели похожего на Дашу ребенка. Девочка находилась в компании гражданина сомнительной наружности, с которым и села в поезд. Дежурному милиционеру на станции показали фото девочки, и он, колеблясь, сказал, что вроде она. Этого «вроде» хватило, чтобы снять с руководства детского заведения обвинения в халатности. Ведь к каждому ребенку милиционера не приставишь? Дашу искали на просторах Восточной Сибири — вернее, объявили в розыск, а искали или нет, дело темное. Много в те годы по стране бегало неучтенной детворы. В Красноярском крае ее, понятно, не искали. Детский дом остался не при делах. Его возглавлял некий Грабовский Игорь Денисович и, кстати, возглавляет до сих пор, являясь заслуженным работником народного образования. Есть подозрение, что труп на улице Рылеева — это Даша Малиновская. То есть не сбежала, попалась под руку маньяку. В пустующем доме он над ней и надругался, а потом ночью закопал в саду. И если бы не гражданин Ахмедов со своим погребом… Повторяю, это версия, но звучит правдоподобно, и многое указывает именно на это.

— Подожди, — задумалась я. — То есть потерпев со мной фиаско, маньяк не одумался, продолжал злодействовать?

— Выходит, так. Мне жаль, Маргарита Павловна, но звание человека, остановившего маньяка, с тебя снимается. После пропажи Даши ничего подобного больше не было, город спал спокойно. Серия преступлений оборвалась. Уточним, конечно, но похоже на то. Итак, в пятьдесят девятом году мы имеем пять эпизодов и четыре тела. Кому-то повезло, не будем показывать пальцем. В текущем году — три эпизода и три тела. То есть по меньшей мере, семеро погибших детей… Кстати, мы рассылали запросы в соседние области. Убийства случались. Дети пропадали и пропадают. Кого-то насилуют, потом убивают, кого-то просто насилуют, а потом запугивают. Зверья в стране хватает. Но чтобы где-то при этом с жертв снимали скальп… Такого не припомнят даже ветераны МВД.

— А ты чем занимаешься? — я вытянула шею.

Туманов как-то смутился, перемешал лежащие на столе фотографии. Пасьянс раскладывал? Я подошла к нему сбоку, заглянула через плечо. Он вздохнул и снова стал раскладывать снимки. Пять карточек поместил в верхний ряд, три — в нижний. На многих фотографиях изображения были размыты. Остальные были сносного качества. На всех карточках фотографы запечатлели девочек примерно одного возраста. Одни позировали, другие не знали, что их снимают. На двух фотографиях присутствовали другие дети — поэтому нужное лицо было обведено красным карандашом. Задорные, смеющиеся, серьезные, кто-то в форменном школьном платье с пионерским галстуком, кто-то в обычной одежде. Придирчиво смотрела на фотографа девчонка с надутыми губами и торчащими в разные стороны косичками.

— Это Оля Конюхова, — глухо сообщил Туманов, сдвигая вверх левое верхнее фото, — пропавшая, а затем убитая в пятьдесят девятом году девочка. Это моя Катя… — голос Туманова задрожал, он со злостью кашлянул. — Екатерина Загорская, пропавшая через два дня после Оли. Это Ульяна Берестова, это Даша Малиновская — она обведена красным цветом, запечатлена с другими воспитанниками детского дома…

— А вот эту я, кажется, знаю… — я ткнула пальцем в надутую девчонку с косичками.

— Да, это ты, — согласился Туманов. — Фото нашлось в школьном архиве. Здесь ты окончила третий класс, снимок сделан за несколько месяцев до твоего похищения.

— А почему я оказалась в компании мертвых девочек? — захотелось перекреститься.

— А потому, что ты сама едва не стала такой же, — не очень-то деликатно отрезал Туманов и перегнал мое фото в верхнюю часть «пасьянса». Странно, но этот снимок я не помнила. — А кто вот эти трое, ты уже догадалась. Качество фотографий вполне приличное — современность какая-никакая. Дина Егорова, Маша Усольцева и Женя Радченко. Все снимки сделаны не ранее, чем за полгода до похищения девочек и… смерти.

— И что это значит? — не понимала я. — Зачем ты их собрал? Непросто, наверное, было собрать всю коллекцию.

— Непросто, — кивнул Туманов. — Зато имеем наглядное свидетельство. Посмотри внимательно на всех восьмерых. И признайся: теперь находившихся под вопросом Дашу Малиновскую и Ульяну Берестову можно смело отнести к жертвам нашего маньяка. Смотри внимательно на всех — и на себя тоже. Очень внимательно, я тебя не тороплю.

Я смотрела, глаза перебегали с одного лица на другое. Сначала не понимала, потом вдруг стало неуютно, зачесалась лопатка — именно то место, до которого можно дотянуться только палкой! Спина чесалась просто невыносимо. Туманов вник в мои страдания, вытянул руку, почесал спину.

— Спасибо… — я сглотнула.

— Не за что. Обращайся. Ты увидела то же, что и я. Все девочки чем-то похожи. Не одно лицо, это было бы странно — но один тип. Светло-русые волосы, большие глаза, сравнительно круглое скуластое лицо. Почему-то именно такие девочки заводят нашего маньяка. Нет ни одной темненькой, обрати внимание. Почему? Это с чем-то связано. Может быть, из детства или еще откуда-то. Но явно не совпадение — не бывает таких совпадений. Девчонки смешливые, задорные, подвижные — и все примерно одного возраста. Совсем маленькие или подростки маньяка не интересуют. Есть соображения?

— Ни одного, — призналась я. — Может, его в школе похожая одноклассница шмякнула энциклопедией по башке? Вот и пронес это яркое чувство через всю жизнь. А теперь мстит всем на нее похожим, ассоциируя их со своей обидчицей.

— Блестящая версия, — похвалил Туманов, убирая фотографии в стол. — Ладно, забудь. Теперь мы знаем, кому следует опасаться больше всех… Чего зашла-то — по делу или от безделья?

— Про мини-ящеров хотела поговорить.

— Про этих? — Туманов открыл второй ящик и стал извлекать и расставлять на столе страшноватые деревянные фигурки, олицетворяющие причудливых пернатых. Мелькнула мысль: «Видимо, в детстве маньяк не наигрался в пластилиновых солдатиков».

— А они не должны находиться в хранилище улик? — задумалась я.

— А смысл? — отмахнулся Туманов. — Здесь они могут принести пользу, например, натолкнуть на свежую мысль. А там?

— Натолкнули на мысль?

— Пока нет. Но это не из того разряда: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю». С буддийскими монахами эти чудики меньше всего ассоциируются. Что-то вертится, не могу сообразить…

Фигурки были похожие, но все равно разные. Одна птичка выпучивала глаза сильнее остальных, другая приоткрыла клюв, словно просила ее покормить. У третьей были цепкие когти — предельно гипертрофированные, выпуклые. Их колючие перья смутно ассоциировались с иголками отощавших дикобразов. Небрежность в изготовлении, видимо, была намеренной.

— Я тут подумала… — неуверенно начала я, — а ведь эти штуки могут иметь отношение к селькупским обрядам — по крайней мере, их символизировать. У селькупов был развит шаманизм, причудливые обычаи, верования. Для их культуры данные поделки — в самый раз. С шаманизмом селькупы как бы распрощались, отчасти все же…

— Селькупы, селькупы… — задумчиво забормотал Туманов, устремив мутный взор в потолок.

— Меня восхищает твоя эрудиция, — обрадовалась я. — Появится минутка — навести музей истории и культуры народов Сибири. В нашем районе когда-то проживали селькупы — вымирающее нацменьшинство. Здесь располагалось несколько деревень. Сейчас не осталось ни одной — во всяком случае, действующих. Но селькупы есть, никуда не делись. Существует их культура, работают этнографы, собирают уцелевшее наследие. Несколько лет назад я этим вопросом интересовалась, читала про шаманские обряды. У этого народа остались духи-покровители, странные божества, с которыми лучше не ссориться. В деревнях — и вообще где ни попадя — ставили тотемы. Тотемизм, кстати, проявлялся в том, что у северных селькупов семьи ведут свой род от лесных зверей, а у южных — от птиц. В нашем районе селились южные селькупы.

— Маргарита Павловна, ты решила нам все усложнить? — Туманов уставился на меня с какой-то картинной мольбой. — Скажи на милость, какое отношение культура селькупов имеет к убийствам русских девочек? Эти птички, с позволения сказать — божества? — он пренебрежительно кивнул на фигурки.

— Ну, у них не было ни Айвазовских, ни Микеланджело, — резонно заметила я. — Люди простые. Но согласись, в этих чудиках имеется что-то зловещее. Вылитый Гитлер. Ну, не знаю я, Михаил Сергеевич, — разозлилась я. — У нас так много версий, что можем их игнорировать? Ведь зачем-то их подбрасывают? Явно хотят что-то сказать. Думаешь, не осталось селькупов? Да они среди нас, мы их порой не замечаем, принимаем за татар, за калмыков. Вырастают дети из смешанных семей, а культура и поверья никуда не пропадают, остаются в головах, могут принимать извращенные формы. А если все это накладывается на клиническую перверсию, на какие-то сексуальные расстройства…

— Что ты хочешь-то от меня, Маргарита Павловна? — Туманов продолжал раздражаться. — Окунуться с головой в чуждые традиции? Отыскать шамана, чтобы сделал нам полный расклад, включая имя убийцы?

Я не знала, что ответить. Мое дело — предложить идею, а там уж выпутывайтесь, как хотите. Версия хромает, не спорю — и вообще это не было никакой версией! Но ведь что-то нам хотел сообщить маньяк? А маньяки, они такие, открытым текстом никогда не скажут.

Туманов перестал злиться, сделал задумчивое лицо, глянул на часы. Рабочий день, в принципе, закончился, но до полной темноты еще часа три.

— Предлагаешь прогуляться? — проворчал он.

«Всяко лучше, чем лежать в гостинице кверху пузом», — подумала я.

— Ладно, рассказывай, — он обреченно вздохнул с таким видом — мол, проще согласиться, чем объяснить, почему не хочешь.

— До ближайшей заброшенной деревни — километров девять от городской черты, — сказала я. — На машине — рукой подать. Сорок минут по бездорожью, и мы там. Это за Урбенью и свинофермой, где нашли Машу Усольцеву. Не заблудимся. Деревня заброшена много лет. Но люди туда иногда приезжают…

— Бродячие этнографы? — хмыкнул Туманов.

— Напротив, этнографы приезжают организованными группами. Я бывала там года четыре назад. Сохранились дома, тотемные столбы. Атмосфера так себе, жутковатая. Поговаривали, что в лесу за околицей похоронен шаман, и это место считается гиблым. Не верю в эти сказки, но есть поверье, что прогулка на могиле шамана — к большим бедам…

— Это если преступника не найдем — к большим бедам, — проворчал Туманов. — Ладно, поехали, до темноты вернемся. Куда еще пойти в этом городке после работы? Только на могилу шамана.

«Тем более в ресторане ты уже был», — хотела сказать я, но вовремя прикусила язык.

Вечер был тихий, немного потеплело. Солнце опустилось, зависло над шапкой леса. Когда мы свернули с Приваловского шоссе и запрыгали по ухабам, оно ярко светило сбоку, заставляя щуриться.

— Чего вертишься? — покосился на меня Туманов.

— А не догадываешься? — фыркнула я. — Меня уже пытались убить — недалеко, кстати, отсюда. Тебе хорошо, на тебя никто не покушается.

Туманов засмеялся.

— Я к тому, что зеркало есть. Не надо выворачивать шею, можно просто посмотреть. Никто за нами не едет.

Не верила я зеркалам, лучше самой убедиться. Шоссе отдалялось, по нему проносились машины, но за нами никто не сворачивал.

— Убийца с топором уже там, — продолжал издеваться Туманов. — Ждет, заряжается негативом от могилы шамана.

— Почему с топором? — я невольно поежилась.

— Ну, так, — он пожал плечами, — для красного словца. Не хочешь с топором — пусть будет с бензопилой.

— Выдумал еще, — хмыкнула я. — Где ты встречал серийного убийцу с бензопилой? А если бензин закончится?

— У маньяков бензин не кончается…

Мы проезжали памятный поворот на лесную дорогу. Туманов замолчал, проводил его глазами. Я сделала то же самое. В душе поселились сомнения. Лучше бы домой пошла, чего опять потянуло на приключения? Слева проплывала заброшенная свиноферма, земляной вал, заросший частоколом крапивы. Все сильнее становилось не по себе.

— Ну, что ты все время ерзаешь? — недовольно спросил Туманов.

— Сиденья у тебя неудобные, — буркнула я.

— Нормальные сиденья. И машина практически новая, с обивкой все в порядке. Принцесса на горошине? — догадался он.

Я почувствовала, что краснею.

— Терпеть не могу горох, — проворчала я. — Больше кофе люблю.

— Хорошо, будешь принцессой на кофейном зернышке. — Туманов засмеялся и посмотрел на меня как-то странно и долго. Потом опять уперся взглядом в лобовое стекло.

А я задумалась: что означал этот взгляд? Раньше он так не смотрел. Пока я думала, свиноферма осталась за спиной, и потянулись жизнерадостные пейзажи. От сердца отлегало. К востоку от Урбени местность была живописная в любое время года. Бежали по пригоркам березки, подернутые желтым налетом. Зеленела трава — все еще густая, насыщенная соками. Покатые холмы вздымались волнами. Осинник справа резко отодвинулся, уступил место черничному бору. На опушке «живописно» валялись деревья, побитые бурями. Мараканское урочище находилось левее, на северо-западе — в эту клоаку, со скалами, черными осинниками и природными ловушками, нам сегодня не требовалось. Проселочная дорога забирала вправо. Где-то на востоке, в трех километрах, протекал полноводный Карагач. Леса справа уплотнялись, дорога гуляла волнами, обстановка уже не казалась безмятежной, как пять минут назад. Я снова стала вертеться, «кофейное зернышко» впивалось в чувствительную кожу.

— Далеко еще? — спросил Туманов, мельком глянув в зеркало над головой. И ему становилось неуютно. Солнце опустилось за шапки деревьев, но до сумерек еще оставалось время. Затухали дневные краски, рябил воздух. Машина въезжала в узкое пространство между обрывами, Туманов сбросил скорость. Колея углубилась, железо практически скребло спрессованную глину. С обрывов надменно взирали рослые сосны.

— Скоро, — прошептала я. — Проедем Гнилую яму, а там минуты три, если память не подводит…

— Ну и названьица у вас… — Туманов машинально снизил скорость, чтобы не повредить бампер.

Яма оборвалась за поворотом, потянулся длинный извилистый подъем. На вершине холма все изменилось, лес потемнел, жухлая трава стояла по пояс. Несколько подъемов, спуск. Справа показалось дощатое догнивающее строение с окнами-глазницами. Назначение его оставалось неизвестным, сама деревня находилась в глубине леса. Постройка служила ориентиром — мимо точно не проедешь. Справа спускался под горку смешанный хвойный лес. Автомобильной дороги в деревню не было. Машину мы оставили в кустах у дороги и стали спускаться под горку. Лес был вполне проходимым, обозначилась тропа. Туманов шел первым, настороженно озирался. В этих краях давно никого не было — ни следов, ни свежего мусора. Запах хвои подавлял все прочие запахи. Чирикали птички, прыгали по веткам. Мимо проплыл обросший мхом тотемный столб в полтора метра ростом. Резьба в верхней части столба практически стерлась. Сходить с тропы не стали — тотем окружали заросли крапивы. У подножия возвышенности было как-то глуховато, воздух стал другим, уплотнился, закружилась голова. Слева журчала вода на перекатах, за кустами протекала полутораметровая речушка, заваленная ветками и корягами. Безымянная водная артерия начиналась на северных возвышенностях и на востоке впадала в Карагач.

Мы шли по низине по берегу реки, теперь уже я возглавляла шествие. За четыре года все забылось, изменилась растительность. Уперлись в завал, река оказалась почему-то в стороне, пришлось пройти часть пути по покатой балке. Деревня находилась за крутым косогором. Туманов подал мне руку, буквально волоком втащил наверх. Хорошо, что не на шпильках отправилась в это таежное путешествие… Лес за косогором разредился, здесь преобладали сосны с голыми стволами. За маленьким обрывом журчала речка, к ней вела еще не заросшая тропа. Здесь и находилась деревня селькупов.

Мы бродили между странными постройками, осматривались. Царило запустение, постройки поросли бурьяном. Жилища у селькупов были затейливыми. Некоторые имели остроконечную форму — словно крыши с обычных русских изб срезали и врыли в землю. Наклонные стены были покрыты соломой и дерном. Странно смотрелись кусты, растущие из стен. Другие строения напоминали юрты: к шестам, расставленным по окружности и собранным концами в пучок, крепился брезент, поверх — обрывки войлока. Все обветшало, в постройках зияли дыры. Летом селькупы обивали свои жилища берестой, зимой использовали войлок, шкуры. Туманов присел, отогнул клок истлевшей ткани, поморщился. Я не стала туда заглядывать, тоже почувствовала запах. Поразительно, но за много лет этот запах не выветрился — гнилостный, специфичный. Туманов потянулся к сигаретам, прикурил от зажигалки, выпустил струю паровозного дыма.

— Чувствуешь что-нибудь? — спросила я.

— Хреново здесь, — откровенно признался он. — Пусто, заброшено, жили люди, а теперь не живут — грустно…

Сколько раз убеждалась — хорошо быть толстокожим, ничем не прошибить. А меня уже потряхивало, витало что-то над душой, нарастал заунывный звон в третьем ухе. Я помотала головой — не помогло.

Деревня находилась на сравнительно открытом пространстве. Несколько сосен, кусты, зато за пределами деревни растительность произрастала бурно, она окружала деревню практически по кольцу. «Странно, — подумала я, — много лет тут все заброшено, а растительность не спешит осваивать пространство. Словно выжидает чего-то, побаивается. Не сказать что я была суеверной, но к тому, чего не понимаю, предпочитала относиться с опаской. По крайней мере, ничего от этого не теряла.

Туманов становился угрюмым, настороженно смотрел по сторонам. В его глазах застыл вопрос: ну и какого мы сюда пришли? Крупная хищная птица, тяжело махая крыльями, опустилась на ветку сосны, слилась с хвоей. Мы прошли через деревню. За последним чумом обозначился пятачок, ограниченный парой столбов. Данные тотемы сравнительно сохранились. Затейливая резьба по дереву, начиная от середины столба — и вверх. Страшноватая башка, струпья, некое подобие изогнутого клюва, развернутое на девяносто градусов. Ветра и осадки отполировали столб, божок смотрелся молодцевато и словно косил на нас безумным взглядом. Между столбами было открытое пространство, выжженная земля диаметром в пару метров — на ней практически не росла трава. Золы и пепла давно не осталось, все вымели ветра. Застыла раскоряченная обугленная коряга. Я миновала столб, подошла к «древнему» кострищу. Машинально глянула на небо — подступали сумерки. Здесь действительно было неприятно, чесалась спина, давил атмосферный столб. Казалось, духи усаживались на спину, щекотали горло, что-то бубнили, бубнили…

— Это место, где похоронен шаман? — спросил Туманов.

Я чуть не поперхнулась.

— Бог с тобой, скажешь еще… — я откашлялась. — Шаман похоронен в лесу — надеюсь, не на околице. Если он вообще здесь похоронен… На этом пятачке еще живой шаман проводил свои камлания — особые ритуальные действия по общению с духами. Этакий колдовской ритуал у огня…

— Знаю, не тупой, — проворчал Туманов. — Пляска с бубном, протяжное пение, заунывное бормотание. Скажем так — специфическая психотехника, ритуал, рассчитанный на необразованные слои населения.

— Не спешила бы с выводами, — я поежилась. — Особенно касательно тех дел, в которых ни черта не смыслишь… Без обид, Михаил.

— Честно говоря, мне до фени, — выдавив улыбку, сказал он пренебрежительно. — Не понимаю, почему мы здесь. Припасла идею? В принципе, неплохо — проветриться перед новым рабочим днем, получить заряд бодрости. Но как-то здесь депрессивно, нет? И ты напряжена. Выкладывай, о чем думаешь.

— Представляю образ шамана, — призналась я. — Фигура влиятельная, авторитетная, всячески почитаемая. Шаманский дар передается по наследству, чаще всего от деда внуку. Разделение труда — прямо как на производстве: есть шаманы, камлающие при свете, есть шаманы, камлающие в темноте… Вот он пляшет — в парке, нагруднике, специальной шапке… — я зажмурилась. — У него бубен и две колотушки. Первая обита мехом с оленьего лба, вторая — мехом медвежьей лапы. С помощью первой колотушки он путешествует в Верхний мир, с помощью второй — в Нижний… Шаманский костюм — не просто так, на нем железные пластины — своеобразные подвески с изображением карра — это некая птица, возможно, журавль, но не точно… Все дело в этих птицах, они придают силу, и подвески нужно заслужить… Начинающий шаман крепит к своей парке только железные крылья. Следующая ступень — обладание полной фигуркой птицы, но шаман не имеет права ее носить, а крепит с обратной стороны бубна. По мере роста колдовской силы шаман получает следующие карра, крепит эти подвески на спине… Самый сильный шаман имеет семь карра… Подвески — это шаманские духи-помощники, они неотлучны от шамана, всегда рядом, позволяют проникать в другие миры. Особое значение имеет также костюм так называемого «зверя-птицы». Без подвесок, прикрепленных к костюму, шаман — никто, пустое место, превращается в обычного человека. Но когда он камлает, духи-помощники должны быть рядом, они умножают силу, показывают верную дорогу в потусторонний мир…

— И бледные поганки человеку в помощь, — усмехнулся Туманов. — Скушал порцию, и вперед — в неизведанное… Эй, ты далеко собралась? — он встревожился, потряс меня за рукав. — Не уходи, Маргарита Павловна, лучший мир — он здесь, что бы о нем ни говорили…

— Прости, отлетела на минутку, — я пришла в себя, повела плечами. — Дальше не пойдем, хватит. Не могу избавиться от чувства, что мы придем на могилу шамана, а с этими вещами лучше не шутить… Знаешь, что селькупский шаман не просто умирает — происходит целая битва? Духи-защитники выходят на бой с темными силами, стремящимися погубить шамана, бьются до последнего. Иногда шаман выздоравливает, может протянуть еще несколько лет. Иногда духи проигрывают, умирают вместе с шаманом…

— Духи бывают мертвыми? — засомневался Туманов.

— Бывают, — кивнула я. — У селькупов точно бывают. Изображения умерших духов кладут в могилу вместе с шаманом, и эти ребята продолжают после смерти его охранять. Поэтому подходить к могиле нельзя. Никто на тебя, понятно, не набросится, но неприятностями себя обеспечишь. Будешь болеть, жизнь покатится по наклонной…

Ноги ослабли, я прислонилась к столбу, но, подумав, отошла от него — вдруг кому-то не понравится?

— Хорошо, в лес не пойдем, — Туманов с сомнением разглядывал опушку. — От греха, как говорится. Итак, суммируя сказанное… что ты хочешь внушить? Убийца возомнил себя селькупским шаманом, с каждым убийством он набирает силу, и чтобы стать могущественным, должен убить семь девочек? А птичьи фигурки — те самые пресловутые карра? Типа, журавли, хотя на журавлей они похожи в последнюю очередь. Может, ты и права, поскольку за процессы в воспаленном мозгу убийцы мы не отвечаем. Но при чем здесь сексуальное насилие над детьми и снятие скальпа? Каким бы ни был воспаленный мозг, а объяснение он иметь обязан. При чем тут шаманизм? Наш убийца — селькуп? Некий полукровка? Русский, укушенный селькупским шаманом?.. Сплошные нестыковки, Маргарита Павловна. Идея, конечно, свежа, интересна, даже увлекательна, но, как бы это выразиться… Не продумана, в общем.

— Слушай, говори потише, — встрепенулась я. — Что ты шумишь на весь лес? На кострище, где камлал шаман, нельзя кричать, смеяться, материться…

— Целоваться можно? — спросил Туманов.

— Целоваться? — я пребывала в каких-то нездешних эмпиреях. — Не знаю… Целоваться, наверное, можно. А почему ты спра…

Он нагнулся и поцеловал меня. Да еще и обнял, чтобы не вырвалась. Сначала я ничего не поняла. Что это было, зачем, с какой целью? Занервничала, забеспокоилась. Всякие мысли полезли в голову. Но, помнится, не сопротивлялась, руки висели плетьми. А Туманов продолжал меня целовать — не грубо, но напористо, и так, что в итоге мне стало нравиться. И уже догадывалась, что за взгляды он бросал в мою сторону…

И неизвестно, чем бы все это закончилось. Из леса прогремел выстрел. Что-то ударилось в тотемный столб над моей головой, щепки посыпались на голову. Я испуганно охнула, Туманов схватил меня за ворот и куда-то швырнул…

Такой миг — и все вдребезги! Ладно, полностью не отключился, не потерял возможность из-за этой девушки соображать. Стреляли из леса, со стороны «могилы шамана». Работало охотничье ружье. Туманов схватил Риту за ворот, отбросил от себя. Покушение номер два! А ведь могли бы и спрогнозировать… Рита взвизгнула, но физическая форма была в порядке, сгруппировалась, пока летела, упала сравнительно удачно. Михаил пригнулся — и вовремя, прогремел второй выстрел. Снова мимо, пуля умчалась в открытое пространство. Значит, стреляют из двустволки. Требовалось время на перезарядку, но много ли? Он бросился к девушке, она испуганно хлопала глазами, замешкалась, когда он схватил ее за руку. Напрасно, потеряли драгоценные секунды. Словно торнадо налетел! Михаил толкнул ее в спину по направлению к ближайшему чуму — бегом! Припустили вприпрыжку, он держал ее за шиворот, чтобы не поднимала голову, сделал подножку перед входом (вернее, лазом). Брезентовая обшивка сохранилась, хотя и стала тряпьем.

— Вползай! — крикнул он.

— Но там же западня! — ахнула девушка.

— Вползай и не умничай! — возникло острое желание придать ей ускорение по нужному месту. Как знать, может, и не западня. Уж лучше так, чем мерцать на открытом месте под прицелом.

Словно в подтверждение его мыслей грянул третий выстрел, и пуля выбила из земли клок дерна. Повторять не пришлось, Рита на карачках вползла в чум, отбросив головой свисающий полог. Туманов вкатился следом. Рита завизжала, ногу отдавил. Подумаешь, какая нежная, принцесса на кофейном зернышке! Лежа на спине, он извлек из кобуры табельный «макаров», передернул затвор.

— Сплющись, не шевелись!

Девушку трясло, но молчала, что тут скажешь? Он все еще чувствовал вкус ее губ, и это было, мягко говоря, странно. Не вставая, Михаил сжал рукоятку двумя руками, выстрелом продырявил полог. Из леса пальнули в ответ. Он произвел второй выстрел — в белый свет, как в копеечку. Поколебавшись, отправил в лес еще пару пуль. Пусть знает наших!

— Туманов, прекрати… — простонала Рита. — Меня сейчас наизнанку вывернет…

Стрелок из леса не выходил, снова перезаряжал ружье. Анализировать ситуацию было явно не с руки. Михаил подполз к противоположной стене чума. Как назло, здесь брезент был прочный, руками не порвешь. Он выхватил из кармана перочинный ножик, вытащил лезвие. Провел размашисто — сталь прорезала брезент, словно бумагу.

— Ползи… Не вставай, до леса тридцать метров, ныряй в кусты, я прикрою… Не вздумай вставать, какое-то время этот чум будет тебя загораживать…

Рита уползала, энергично мельтешили ее конечности. Михаил переполз ко входу, привстал на одно колено, отогнул полог. Шевельнулись кусты, но могло и показаться. Если там стрелок, то чум действительно прикрывал Риту. В обойме остались четыре патрона, запасной обоймы не было. Снова жахнуло, дымок потянулся из дикой жимолости. Михаил повалился на живот, вскинул руку и выстрелил. Прицелиться не было возможности. Невидимый стрелок опустошил второй ствол, пуля прошила брезент. Стрелок он, слава богу, был неважный, хотя решимость имел нешуточную. Туманов переполз в дальний конец чума. Рита почти доползла до леса. Туманов облегченно вздохнул — переволновался что-то за Маргариту Павловну… Но терпения у нее не хватило, до леса осталось метров пять, когда отказали нервы, она вскочила и понеслась прыжками! Пот хлынул градом. Теперь злодей ее видел! Выстрел прозвучал, когда Рита вбежала в лес и повалилась в какую-то яму. Вроде не зацепило, но уверенности не было. Михаил задыхался, выбрался с обратной стороны чума, побежал, подставив спину. Споткнулся — да и слава богу, пуля пропорола землю в том месте, где он мог оказаться в следующий миг. Перекатился, помчался дальше. Предугадал очередную попытку продырявить ему спину — метнулся в сторону за долю секунды до выстрела. Голова кружилась, болела подвернутая нога, но он добежал до опушки, нырнул за дерево — и утонул в жухлых иголках. Преступник запоздало выстрелил. Михаил привстал за деревом, произвел ответный выстрел и сполз обратно.

— Фу, ты цел… — бросилась к нему перепачканная землей девушка.

Он прижал ее к земле, они лежали рядом, тяжело дыша.

— Я тоже рад тебя видеть, — признался Туманов. — Отползи подальше, но не вставай. Лесная фигура, замри — улавливаешь мысль?

— Слушай, это опять… тот самый? — жарко зашептала Рита. — Он следил за нами, подгадывал момент… Но ведь никто не ехал следом, мы проверяли…

— Плохо проверяли, — отрезал Туманов. — Или имеем дело с призраком. Меня самого эта ситуация начинает напрягать. Многостаночник какой-то, а еще за девочками успевает охотиться… Ползи, Рита, спрячься вон за теми кустами. Увидишь, что кто-то идет, откатывайся еще дальше. Станет невмоготу, кричи, прибегу…

— Эй, ты куда? — заволновалась девушка. — Я не хочу оставаться одна… Ладно, делай, что считаешь нужным, потерплю. Только, ради бога, не лезь под пули…

Что-то подсказывало, что незнакомец не пойдет через открытую местность. Будет таиться, наносить удары исподтишка — и до последнего сохранять свое инкогнито. Туманов перекатился за дерево, привстал. За ветками просвечивала деревня селькупов. Солнце зашло, тускнели краски. Никто не появлялся. Что делает этот тип? Сидит в кустах, ждет у моря погоды? Сматывает удочки, признав очередное поражение? Восемь километров до города, не мог он бежать за машиной по пересеченной местности. Значит, сам за рулем, где-то припрятал свое транспортное средство. А до деревни добрался пешком…

— Эй, может, не надо? — жалобно прозвучал из кустов голос. — Пошли отсюда, а, Туманов? Мы его по-другому найдем…

Нет, мы не можем ждать милости от природы. Михаил отступил в глубину леса и, пригнувшись, припустил в обход деревни. Крался за деревьями, прислушивался, огибал кусты и валежник, использовал удачно подвернувшуюся канаву. Он пересек тропу, о наличии которой даже не подозревал, снова вклинился в заросли. Судя по всему, пришел — обогнул деревню. Перебежал еще немного, дальше передвигался на цыпочках, согнувшись пополам. Присел на колено, начал прислушиваться. Какие действия предпримет противник? Или уже предпринял, сбежал к своей машине? Вспомнилась тропа, которую он миновал четыре минуты назад. Может, зря не пошел по ней? Оторвался от дерева, переступил через поваленную осину, обросшую толстым слоем опят, сел на колени и снова стал слушать. В обойме оставались два патрона, лучше, чем ничего.

Где-то за спиной сломалась ветка. Туманов вздрогнул, затаил дыхание. Вроде далеко, но… почему сзади? Нужно ли заострять на этом внимание? Природа изобилует своими звуками. Шум не повторился. Но вот опять хрустнуло! Теперь уже по курсу! Напрягся палец на спусковом крючке. Туманов крался гусиным шагом, смотрел под ноги. Расступились деревья, возникла крохотная поляна, за ней косогор, увитый корнями и мелкой порослью, далее — деревня… Увидел скорчившегося человека, он сидел спиной к майору, привалившись к косогору, закутанный в макинтош, с капюшоном на голове, то ли всматривался, то ли вслушивался. Хреново, значит, вслушивался! Крик уже рвался из горла: «Ни с места! Милиция!» Но снова начиналась какая-то муть! Незнакомец почувствовал присутствие постороннего, дернулся, взлетела охотничья двустволка — прикладом почему-то вверх. «Патроны кончились», — мелькнула мысль. Увидел рыжую бороду, безумный взгляд — и больше ничего вразумительного. Стрелять надо было — но не выстрелил, рассчитывал взять живым. Незнакомец атаковал, он был стремительный, как метеор! Взметнулись полы плаща, перекошенная рожа вдруг оказалась совсем рядом. Преступник толкнул майора, тот, падая, махнул ногой, и оба покатились. Пистолет пропал. Михаил ударился затылком о корень, стелющийся по земле, искры брызнули из глаз — все озарилось и потемнело. Опять подвергся атаке, он не видел лица, лишь мутное пятно — какой-то демон без видимых примет! «Мостик» делать не разучился — соорудил, долю мгновения опирался на лопатки — согнул и резко выпрямил сведенные вместе ноги. Незнакомец отлетел, выронил ружье. Но он снова оказался рядом, готовился броситься с низкого старта. Картинка перед глазами теряла четкость, дышать становилось трудно. Колебалось размытое пятно. Туманов зашарил руками по земле, наткнулся на собственный пистолет — да неужели! И в тот момент, когда незнакомец совершил бросок, выстрелил!

Метель кружилась перед глазами. Метались ведьмы на ступах. Размытое пятно отлетело в сторону, чтобы не попасть под пулю — и, к сожалению, не попало. Захрустели сучья — злоумышленник упал, стал подниматься. Михаил встал на колени, всмотрелся, поднял руку с пистолетом. Последний патрон в стволе, но ничего, главное, правильно им распорядиться. Он уже готов был выстрелить, и преступник понял, что это не его час, схватил упавшее ружье и прыжком перевалился через косогор!

Михаил поднимался, скрипя зубами от досады, разъезжались ноги. Преступник убегал вдоль опушки, хрустел валежник. Сознание не отказывало, но вело себя капризно. Михаил поднялся на колени, стал растирать виски. Вроде цел, но голова трещала, в ногах слабость. Сзади кто-то подбежал — он машинально схватился за пистолет.

— Это я, — выдохнула Рита, падая на колени. — Эй, ты чего? В порядке? — потрясла за плечо, ощупала затылок. — Ого, какая шишка…

— Где он? — Туманов кое-как поднялся, доковылял до косогора. Споткнулся, посыпалась земля. Мир поплыл, угрожающе накренился — словно подбитый самолет заваливался на крыло. Рита подбежала, схватила за руку.

— Кто это был, Михаил? — она заикалась от волнения. — Ты же разглядел его лицо?

— Черта лысого я разглядел, — проворчал Туманов. — Рыжая борода клочьями, рожа перекошена, больше ничего не помню… Сбежал, гад, теперь не догонишь…

— Слушай, а он точно не вернется? — заволновалась девушка.

— Точно не вернется, у него патроны кончились, а у меня еще нет… Ты что здесь делаешь? — сообразил майор. Зрение возвращалось, перепачканное землей девичье лицо колебалось перед глазами. — Зачем пришла? Это ты там ломала ветки у меня за спиной? Я же приказал сидеть и не отсвечивать…

— А мы не на службе, чихала я на твои приказы, — отрезала Рита. — Захотела — и пришла. Помощь не нужна?.. Ну, не могла я там сидеть, — призналась она. — Лешие мерещатся под каждым кустом, гномы, вурдалаки… Тебе повезло, — она продолжала ощупывать пострадавшую голову. — Шишка огромная, но всего лишь шишка, раны нет. Но приедем в город — первым делом к врачу, нужно убедиться, что это не сотрясение мозга.

— Откуда там мозг? — подвергая себя беспощадной самокритике, проворчал Туманов. — Был бы мозг — преступник в связанном виде лежал бы у нас под ногами… Пошли, — он сунул пистолет в карман. — Веди, Маргарита Павловна, теперь ты главная, перехватывай инициативу. Как насчет горящих изб и коней на скаку?

— Это точно не мое, — испугалась Рита, но все же подставила плечо.

— Тогда представь себя в конкурсе «А ну-ка, девушки», — он слабо засмеялся.

Несколько раз пришлось останавливаться, отдыхать. Через пару привалов услуги «сестры милосердия» уже не требовались. Злоумышленник испарился, с ним все было ясно. Воевать без патронов — себе дороже. Неизвестно, где он спрятал машину, но явно не рядом с белыми «Жигулями» — в противном случае проткнутые колеса стали бы самой невинной местью. Машина не пострадала. Попытка сесть за руль не увенчалась успехом. Рита отстранила его, заняла водительское место. Вела старательно, пару раз, впрочем, царапнув крыло. Перед выездом на Приваловское шоссе поменялись местами — самочувствие позволяло. Сумерки сгущались, когда Туманов въехал во двор Риты. Остановился, заглушил двигатель. Не сговариваясь, уставились друг на друга.

— Замечательно, — покачала головой Рита. — Если я выгляжу так же, как ты, то дела плохи. Гардероб придется менять, а у меня не очень большая зарплата.

— Мои дела еще хуже, — усмехнулся Туманов. — Прибыл в этот город с единственным чемоданом. После ямы еще привел себя в божеский вид, а вот что делать после сегодняшней этнографической прогулки…

— Заходи как-нибудь, — откликнулась Рита. — Возможно, муж забрал не все свое барахло, что-нибудь подберем.

— Но не сегодня? — уточнил Михаил.

— Не сегодня, — Рита смутилась, опустила глаза. — Сегодня каша в голове. Ты еще со своими поцелуями… Не уверена, что смогу думать и поступать адекватно. Брошу одежду в стиральную машину и спать пойду… Не обижаешься? — она быстро посмотрела ему в глаза и потупилась.

— Нисколько. Но до квартиры я тебя провожу, даже не перечь. А в семь сорок пять утра позвоню в дверь и довезу до работы.

— Какая прелесть, — восхитилась Рита. — Надеюсь, теперь так будет всегда?.. Шучу, пойдем, горе-напарник. Но только до квартиры…

Он сдержал обещание, заветный порог не переступил. Вел себя, как истинный джентльмен — немного уставший, немного не в форме. Пожилая женщина, попутчица в лифте, втянула голову в плечи и прошептала: «Мужчина, вы испачкались. С вами все в порядке? Может, милицию вызвать?» Усилилась головная боль, но в желудке клокотало. Шарахалась не только старушка — шарахались все. Дежурный администратор в гостинице оторвала глаза от переносного телевизора, по которому показывали любовные приключения Андрея Миронова в телефильме «Соломенная шляпка», — в них застыл немой вопрос.

— В тайфун попал, — объяснил Туманов. — Все штатно, барышня, не спешите вызывать моих коллег. Если не трудно, пришлите через полчаса горничную — возможно, она придумает, что можно сделать с этой одеждой.

— Конечно, — кивнула администратор. — Только я уже придумала. Выбросьте ее, товарищ.

Он завалился спать голодный, с раскалывающейся головой. Цитрамон не помогал. Вертелся, обливался потом, кое-как уснул. Видения преследовали всю ночь, рыжебородые маньяки шли в психическую, а у Анки-пулеметчицы было чертовски знакомое лицо. Он пробивался через частокол вопросительных знаков. Чуть свет бросился под душ, соскреб отрастающую щетину приличным лезвием «Спутник». «Оживить» гардероб удалось лишь частично, но горничная постаралась. Брюки и куртку застирала, отгладила, отдельные пятна грязи сменила равномерно размазанная грязь. В принципе, это было можно надеть. «Придется посетить местный универмаг, — тоскливо размышлял Туманов, созерцая отражение в зеркале. — Вся страна выбирает изделия советской легкой промышленности — чем ты хуже?» Универмаг на улице Калинина открывался в одиннадцать утра, но пока было не до него. Он послонялся по номеру, всунул в стакан кипятильник, похрустел вафлями, сбреженными на черный день. Голод был зверский, уже забыл, когда в последний раз нормально ел. В семь сорок он вышел из лифта, встал на часы у входной квартиры. Появилась соседка — особа лет тридцати пяти — уставилась круглыми глазами. Кивнула: «Здравствуйте». Туманов отозвался: «И вам не болеть». Соседка дошла до лифта, не сводя с него глаз, надавила кнопку, продолжая выворачивать шею. Промахнулась, входя внутрь, ударилась лбом о раздвижную дверь.

— Ну вот, теперь синяк будет, — пожаловалась, растирая ладошкой ушибленное место.

— Сочувствую, — сказал Туманов. — Вы весьма любопытны, гражданка.

— Любознательна, — поправила соседка, находя на ощупь нужную кнопку. — А также бдительна. Меня Александрой зовут, — представилась она. — Заходите, если что.

Она уехала. Через минуту вышла Рита, захлопнула дверь, хотела что-то сказать… Он обнял ее, стал целовать, пока не опомнилась. Девушка застыла, но сопротивления не оказывала, и это было добрым знаком. Отпускать не хотелось, весь день бы так стоял…

— Ты напряженная, — прошептал он, отстраняясь.

— Боюсь, что опять прилетит пуля… — она задрожала, тонкие руки поползли по плечам майора. — Это шутка, не обращай внимания. Я часто неудачно шучу, когда застают врасплох. Ты напал на меня… Почему здесь?

— А где? — он покрывал ее лицо ласковыми поцелуями. — На работе нельзя…

— Ты противник служебных романов?

— Убежденный… Отношения с коллегами ведут к расстройству внимания, осечкам и промахам в работе. Они недопустимы… Так, не вырывайся, стой спокойно. Между прочим, минуту назад вышла твоя соседка Александра и предложила вечную дружбу… если что.

Вздрагивая от смеха, они ввалились в лифт, Туманов неохотно нажал на кнопку.

— Поправь меня, если ошибаюсь, — предложила Рита. — В каждом городе, куда тебя приводит служебный долг, ты заводишь себе женщину. А потом уезжаешь с чувством выполненного служебного долга, а женщина остается. То есть коллекционируешь разбитые сердца. И много уже собрал?

Он только отмахивался, ведь лифт не будет ехать вечно! На улицу вышли чинно, со спокойными лицами, проследовали в «поданную» белую машину.

— Только не здесь, — сказала Рита, устраиваясь на пассажирском сиденье. — Люди смотрят. Войди в мое положение. Ты уедешь, а мне здесь жить. Хоть за угол сверни, а там…

Он свернул, прижался к бордюру. Тонкие руки обвились вокруг шеи, его губы впились в ее горячие губы…

Происходило что-то странное, он сам себя не узнавал. Начет коллекции разбитых сердец Рита преувеличила, но… всякое случалось. Хранить верность той единственной, с которой еще не познакомился, было бы странно. Случайные связи не мешали работе. А вот теперь… Нельзя было этого делать! В голове шумело, мысли разбегались. Рита тоже забеспокоилась.

— Так, остановись за пару зданий от управления, — приказала она. — Дойду пешком, проветрю мозги. Откуда ты только взялся на мою голову, Туманов… И не вздумай при всех показывать, будто мы с тобой… ну, ты понимаешь. Нет у нас ничего с тобой. А будет ли — я еще не решила.

— Понял, — кивнул Туманов, останавливая машину. — Выходите, Маргарита Павловна, удачного вам дня.

…Подполковник Хатынский, выслушав отчет о посещении деревни селькупов, сделал сложное лицо, стал в нервном возбуждении вышагивать по кабинету.

— Вот зачем, Михаил Сергеевич, вы туда поехали? Да еще и с Маргаритой Павловной, у которой семь пятниц на неделе! Ну, и как, проверили версию? Что теперь прикажете — маньяка-шамана искать?

— Ни в коем случае, Виктор Анатольевич. Считаю эту версию притянутой за уши и неправдоподобной. Убийца оставляет фигурки на телах жертв с целью запутать следствие, увести его в другую плоскость. У Маргариты Павловны просто буйное воображение. Ничего страшного, Виктор Анатольевич, мы провели этот эксперимент, так сказать, в нерабочее время. Но теперь знаем точно — преступник охотится за Вахромеевой, хочет завершить начатое семнадцать лет назад. Месть это или что-то другое, пока не скажу. Он также не прочь избавиться и от меня.

— Прикажете предоставлять вам охрану? — насупился Хатынский.

— Перебьемся. Во всяком случае, я точно перебьюсь. В городе маньяк не нападает — есть такое… природное наблюдение. В дикой природе он действует увереннее. Это необъяснимо, но факт. Смущает, что он в курсе милицейского расследования и оказывается там же, где и мы. Это интересный маньяк, Виктор Анатольевич.

— Да с вами просто свихнуться можно, — совершенно справедливо констатировал подполковник. — Хорошо, действуйте, как считаете нужным, мы по-прежнему оказываем вам полное содействие. И это самое… не подставляйте под удар Маргариту Павловну, договорились?

В отделе Горбанюка после повествования Туманова установилось тяжелое молчание. Оперативники хмуро переглядывались, не решались высказать все, что думали по этому поводу.

— Ну ты даешь, Михаил, — нарушил молчание Шишковский. — У вас с Маргаритой Павловной возникает добрая традиция влипать в истории. Подумать только — шаманы, чумы, тотемные столбы, мертвые духи, покровительствующие серийным убийцам… Перебор, Михаил, при всем уважении, перебор. Вы с Вахромеевой — два сапога пара, прошу прощения. Детективный тандем, так сказать…

— Так, я бы попросил…

— Неравнодушны мы к ней, — объяснил ситуацию Горбанюк. — Не в том смысле, что ты подумал, а в хорошем. Путная баба, хотя и с ветром в голове. Ты уедешь, а нам ее хоронить? Ладно, я тоже чего-то загибаю. Не твоя это была идея — шарахаться по заброшенным деревням. Отбились — и ладно. Объясни мне популярным языком, Михаил: вот ты видел этого хмыря, и не просто видел, а вступил с ним в смертельную, так сказать, схватку. И это происходило, заметь, не в темноте. Как можно не заметить, с кем дерешься?

— А ты обвини меня в профессиональной несостоятельности, — проворчал Туманов. — Или в сговоре с преступником. Вас бы туда — вмиг бы обездвижили и личность установили. Повторяю для тех, кто на бронепоезде. Удар головой, муть в глазах, преступник был закутан в балахон, включая голову, рта не раскрывал. Обильная рыжая растительность на лице — уверен, что бутафория. И ту разглядел лишь мельком. Рост средний, комплекция средняя. Возможно, в годах, но проворен. Может перемещаться быстро, знает местность, способен перевоплощаться. Имеет автомобиль. Располагает свободным временем. Что еще? Неважно стреляет — это, пожалуй, плюс.

— Да вас, ребята, охранять надо, — проворчал Хорунжев. — Как народное достояние…

— Разговорчики! — вспыхнул Туманов. — В общем, так, продолжаем работу. Будем опрашивать городских и сельских жителей — возможно, кто-то натыкался на похожую фигуру. Субъект колоритный, не заметить трудно. Необходимо установить личности владельцев двуствольных охотничьих ружей, думаю, что ружье, из которого в нас стреляли, зарегистрировано. Нужно выехать к деревне селькупов — это со мной, осмотреть район на предмет следов и выявить место, где преступник ставил машину. Все, мужики, работаем, нечего поедать меня глазами…

Зарегистрированных единиц охотничьего оружия в районе оказалось несколько сотен — любил народ поохотиться. С этой стороны копать можно было годами. Повторная экспедиция по памятным местам тоже не принесла результата. Тропу, по которой подошел преступник, выявили быстро. По ней путь был даже короче. Получается, злоумышленник их все-таки вел, держался на удалении. Рисковал потерять, но был уверен, что его не засекут. После Гнилой ямы не осталось сомнений — парочка направляется к заброшенной деревне. Больше некуда. Преступник вышел раньше, по тропе добежал до опушки и к их прибытию уже сидел на позиции, ждал момента, чтобы выстрелить. Сидел он там недолго, минут десять, выкурил папиросу «Север», мундштук от которой втоптал под корягу, и сгрыз пару леденцов. Курильщик, да еще и сластена… Оперативники облазили все вокруг и не нашли ни одной гильзы — преступник все собрал. Место стоянки автомобиля обнаружилось у истока тропы, рядом с грунтовкой. Злодей не доехал трехсот метров до белых «Жигулей» Туманова. Оттого и не мог над ними «надругаться». Машина стояла минут сорок, навскидку предположил эксперт. Поддон дырявый, масло вытекает из двигателя — не критично, но траву оросило. На вопрос, какая машина, Владимир Александрович сделал смешное лицо и поинтересовался: он похож на Хоттабыча? Даже протектор идентифицировать невозможно! Под колесами была трава, рисунок шин не отпечатался. То же самое на самой дороге — колея поросла чертополохом. Да еще Туманов своими «Жигулями» все затер. Так что нечего рассчитывать на науку, она сегодня бессильна…

В четвертом часу пополудни наметились подвижки. Распахнулась дверь, появился лейтенант Хорунжев, которого не видели уже несколько часов.

— Есть контакт, товарищи офицеры! — объявил он гордо, глянул свысока на загрустившего Туманова. — Данная фигура в природе существует, ареал обитания — Мараканское урочище. Ближайший населенный пункт — деревня Чибисы. Это северо-западнее Урбени, если кто-то не знает. Вчера этого типа видели в тех краях: балахон, капюшон, тащил на закорках какой-то мешок. Все как вы сказали, товарищ майор — страшноватый, рыжая борода. Насчет ружья не скажу. В тех местах его многие знают. То ли старовер, то ли раскольник какой-то. Отшельник, в общем. Людей не любит, держится от них подальше, живет самостоятельно. У него землянка в лесу, ловит рыбу, собирает грибы-ягоды, ставит капканы на птиц и мелкую живность. Чудак, короче говоря. Обитает в заповеднике уже много лет. И зима ему не в тягость, и прочие природные катаклизмы. Раньше хватало в лесах подобной публики, а сейчас как-то мало стало, все-таки жизнь изменилась… Пытались очеловечить этого парня, приобщить к цивилизации, а он ни в какую — постоянно в лес сбегает. А что с ним сделаешь, законов не нарушает, а за убеждения у нас не судят, если они не направлены против существующего строя…

— А подробнее? — хмыкнул Туманов.

— А я чем сейчас занимаюсь? — удивился Хорунжев. — Просили найти — вот он. Сидит в лесу в трех километрах от Чибисов, делает вылазки в южном направлении, промышляет какими-то делами. И все про него знают — в тех местах, разумеется. Он считается безвредным, но с ним предпочитают не пересекаться. Мужик угрюмый, неразговорчивый, диковатый, неизвестно, что у него на уме. Имя-отчество-фамилию по понятным соображениям сообщить не могу, вехи биографии — тоже. Но в Чибисах есть участковый, и если он не знает про этого парня на своей земле, то грош цена такому участковому.

— Подожди… — замотал головой Туманов. — То есть этого чудака-человека, проживающего в лесу у черта на рогах, ты мне сватаешь на роль маньяка, убивающего девочек в Грибове? Неуловимый осведомленный злодей, принимающий любой облик и обводящий вокруг носа милицию?

— На такое не замахиваюсь, — не смутился Хорунжев. — Пока я его лишь сватаю на роль человека, который мог обстрелять вас с Маргаритой Павловной. Я выполнил задание, Михаил Сергеевич, вы снова недовольны? Если не провозимся, еще успеем рвануть на природу, погулять по лесу и доставить подозреваемого в КПЗ. До Чибисов — километров двенадцать. Это точно он, товарищ майор, — настаивал Хорунжев. — Люди описывают его так же, как и вы своего.

«А чего я колеблюсь?» — подумал Туманов. Совершать рискованные прогулки по тайге становилось практически нормой.

— Да знаю я этого парня, — отмахнулся участковый Синицын. — Хотя какой он, на фиг, парень, под полтинник мужику. Чудак местный, иначе и не скажешь. Никакой он не старовер и с богом не в ладах. Просто бирюк — одинокий волк, людей не выносит. Петькой Шайтаном его кличут. Сидел по молодости, вроде не тяжелая была статья, нанесение увечий или что-то в этом роде. За девчонку вступился — ну и увлекся, троих инвалидами сделал. В армии уже отслужил — ну, и загремел лет на восемь в благодатный Колымский край. С судьей и прокурором просто не повезло. Вышел озлобленный на весь белый свет, не женился, детей не завел. Так и жил бобылем. Сторожем в Бирюсинске работал, чернорабочим, скитался по каким-то общагам и съемным углам. Потом в наш район забрел, землянку себе вырыл в урочище, стал жить-поживать… А чего натворил наш Шайтан?

— Да так, проверяем одну версию, — уклончиво отозвался Туманов. — Возможно, ваш Петька и не при делах. Имя-фамилия у него есть?

— Так это… — участковый задумался. — Драгунский Петр Алексеевич, вот. Видная фамилия, да не в пользу.

— Часто его видите, Федор Аверьянович?

— Сдался он мне, — ухмыльнулся участковый. — Кабы проблемы от него были — так чаще бы виделись. А так лишь народ честной пугает. Прикиньте, встретиться с таким в полумраке на лесной тропе. Обделаться можно. А ему ведь не объяснишь, что нужно прилично одеваться, бороду брить, знать такие слова, как «здравствуйте» и «до свидания». Да и мыться иногда не мешает, а то, ей-богу, лохматое вонючее чудовище… А он, между прочим, десятилетку с отличием окончил, в вуз бы поступил, кабы не та драка. А сейчас мычит, слов почти не говорит, отвык с людьми общаться.

— Пьет?

— Случается. Иногда заходит на окраину деревни, выменивает лисьи шкурки на хлеб, самогон, спички… Да нет, товарищ майор, не такой уж он выпивоха. Сами представьте, пил бы беспробудно — разве выжил бы в тайге? Так, в свободные часы, сидя в своей землянке… Смешно — он газеты старые собирает, читает. Однажды видели, как он связку книг тащил…

— Эрудит, — усмехнулся Мишка Хорунжев.

Все присутствующие заулыбались.

Опорный пункт милиции в Чибисах оказался на удивление обустроенным, чистым. Имелась даже агитация, шкаф с документами. Жилище участкового находилось за стенкой. Гремела поварешками пышнотелая Груша — законная жена товарища Синицына. И сам он производил впечатление приличного человека. Местному «Анискину» было далеко за сорок, форма сидела ладно, не лоснилась, лепешки грязи с сапог не отваливались. Спиртным не пахло, и никаких похмельных явлений в участковом не отмечалось. Просто образец советского деревенского милиционера. До деревни добрались за час — по ухабам и колдобинам. «А что, нормально, — прокомментировал окончание поездки Шишковский. — Пешком бы еще шли». Деревня на сорок дворов располагалась на краю густого смешанного леса. Соваться в него особо не хотелось. До памятного поселения селькупов здесь было чуть больше трех километров.

— Часто Шайтан уходит из леса? — спросил Туманов.

— Так я же не сторож ему, — развел руками Синицын. — Ну да, бывает, люди наблюдают за его перемещениями. Выходит эдакое чучело из леса — и по своим делам. Народ, понятно, другую дорогу выбирает, чтобы не столкнуться. Но как он часто это делает… не знаю, товарищ майор.

— Инциденты случались?

— Безвредный он… если с миром, конечно. Кажется, в прошлом году пара дружков, бывших сидельцев, к одному нашему тунеядцу в гости прибыла. Сильно не безобразничали, но Петьку однажды решили подразнить. На мостике через ручей столкнулись. Ох и намял он им бока… Драку не видели, только последствия. Одного с мостика скинул, чуть шею бедолаге не сломал, второму по фонарю под каждым глазом поставил, и еще тот кровью харкал. А мужики здоровые, косая сажень в плечах. Так через пару дней их из нашей деревни как ветром выдуло…

— И последний вопрос, Федор Аверьянович. У Драгунского есть ружье?

— Не знаю… — участковый смутился. Он явно лукавил. Поразмыслил, сообразил, что ведет себя неправильно, и со вздохом признался: — Ладно, грешен, знаю. Есть у Шайтана старенький «ИЖ‐12», двенадцатого, соответственно, калибра. Честное слово, товарищ майор, несколько раз собирался реквизировать, да так и не смог… Шайтану плевать, власть я или не власть, прирежет в сердцах, и дело с концом… Да не балует он с этой пушкой, не волнуйтесь. По деревне с ней не ходит, использует только в урочище, в самой глуши, обращаться с оружием умеет, да и патронов у него кот наплакал. Не взыщите, не знаю, где он их берет… Справедливости ради, товарищ майор, как ему зимой без ружьишка-то? Повсюду снег, на реках лед, одна надежда — подстрелить что-нибудь прыгающее или летающее…

— Добрый вы, Федор Аверьянович. А добрыми намерениями сами знаете, куда дорога вымощена. Ладно, не нам призывать вас к ответственности, ведите к своему вундеркинду, полюбуемся, что за фрукт такой. Почему занервничали, Федор Аверьянович? Дорогу забыли?

Часть пути проехали на машине. Дальше грунтовка уходила в сторону, через лес отправились пешком. В урочище было мрачновато, смешанный лес, перемежаемый скалами, тянулся на многие километры. Такого обилия бурелома Туманов еще не встречал. Оперативники ругались, вязли, злой, как барракуда, Горбанюк покрикивал на отстающего Хорунжева, не догадавшегося сменить обувь. Поднялись на пригорок, дальше стало легче, двигались вдоль вереницы молодых елей. Потом опять был спуск, ручей, у которого передохнули, обогнули непробиваемый кустарник. Риту с собой не взяли, даже не поставили ее в известность. Такое ощущение, что в этот день она усердно избегала своего красноярского коллегу. Видно, требовалось время, чтобы все осмыслить. О чем тут думать? Туманов не понимал. Но у женщин свои соображения, и мозги устроены не так, как у нормальных людей…

Местность возвышалась уступами. Характер леса изменился, террасы густо поросли ельником.

— Намекаете, Федор Аверьянович, что мы должны туда подняться? — устало спросил Туманов. — И других вариантов не предусмотрено? Уверены, что в вашем роду не было никого с фамилией Сусанин?

— Поднимемся, это несложно, — прокряхтел Синицын. — Сами же хотели. Могли зайти сзади, но потеряли бы двадцать минут. Справа тропка, видите? Петляет между елочками, с террасы на террасу. Три минуты, и мы наверху. Там и землянка вашего «подозреваемого». У мужика губа не дура, вечерами со склона холма, знаете, какой вид на закат открывается?

— А что, я бы тут пожил, — проворчал Горбанюк, с любопытством озираясь. — Местечко роскошное, и жена сюда не доберется…

Выстрел оборвал мечтания — долбанул по ушам, отразился от холмов трескучим эхом! Пуля выбила кусок дерна из-под ног Шишковского. Оперативник оторопел, уставился себе под ноги. Охнул участковый. Туманов толкнул Шишковского — не стой, замерзнешь! Сотрудники бросились врассыпную, нырнули в кусты. Михаил скорчился за переломанным деревом. Снова прозвучал выстрел. Участковый неудачно высунулся — пуля смахнула с головы фуражку. Головной убор покатился в канаву, и у служивого хватило ума не бегать за ним.

— Эй, что за черт?! — заорал Шишковский. — Слышь, старлей, а он точно мирный, этот твой бирюк?

— Откуда я знаю? — зубы участкового выбивали чечетку, а сам он сделался каким-то пятнистым. — Никогда так себя не вел… Эй, Петька, прекращай! — гаркнул он на весь лес. — Ты что там, белены объелся? Мы к тебе, как к нормальному, с дружеским визитом!

— Нам только спросить! — нервно засмеялся Мишка Хорунжев. И охнул, когда очередная пуля чуть не оторвала ухо.

Стреляли с вершины холма, над шапками кустарника вился дымок.

— Ну, что, обратно пойдем? — пошутил Горбанюк. — Не в духе сегодня твой леший, старлей, завтра придем.

— Эй, прикройте, — бросил Туманов, перелезая через канаву.

Пригнувшись, петляя, как заяц, он припустил к подножию возвышенности, растянулся на ветках стелющегося можжевельника. На этих маньяков чистой одежды не напасешься! Маневр стал неожиданностью, выстрел грянул с запозданием, пуля воткнулась в муравейник. Оперативники открыли беглый огонь. Вооружены были все, за исключением участкового. Что-то здесь было не так. И предстояло выяснить, что именно. Выстрелы с горы прекратились. Опера перебегали под огнем товарищей, ложились рядом. Последним вприпрыжку примчался Синицын — он так и норовил придержать фуражку, которой на голове не было.

— Товарищ майор, это хрень какая-то… Не должен Петька стрелять, он хоть и с гусями, но не настолько же…

— Разберемся, — проворчал Туманов. — Все целы? Что, товарищи, вечерок перестает быть томным? Есть еще желающие побегать под пулями? Прошу не волноваться, имеем дело не со снайпером… — он привстал на колено, вытянул шею, чтобы зафиксировать тропу. Она петляла, выделялась нечеткой штриховкой среди неровностей рельефа. Движение не осталось незамеченным — грохнуло ружье, и по тропе покатился ком глины, ухнул с обрыва, разбился. Очевидно, стрелял не снайпер. Было в этом что-то знакомое, очень уж навязчиво напоминало — суток не прошло…

— Я что-то не понял, Михаил Сергеевич? — неуверенно произнес Хорунжев. — Мы собираемся штурмовать эту Сапун-гору?

— А у тебя больная жена, семеро по лавкам, — ухмыльнулся Шишковский.

Хорунжев смутился.

— Ну, будут когда-нибудь…

— Из ума пока не выжили, — проворчал Туманов. — Но уйти уже не можем, лично мне чисто по-человечески любопытно, что там с ним. Надеюсь, и остальным тоже. Особенно Федору Аверьяновичу… — он покосился на съежившегося участкового. Тот не был трусом. Но и образец беспримерной отваги из него был так себе. Подобрал где-то корягу, сжимал ее двумя руками, как древко знамени. — Федор Аверьянович, ты своим табельным вчера орехи колол?

Оперативники вяло похихикали.

— Шевели извилинами, Федор Аверьянович, где еще, помимо тропы, мы можем подняться?

— Там, дальше, — участковый изобразил пальцем загогулину. — Метров тридцать отсюда, склон сглаживается, есть покатая горка… Только дальше обрыв надо преодолеть, прежде чем наверх заберемся…

— Перелететь предлагаешь? — проворчал Шишковский.

— Ладно, с неприятностями будем разбираться по ходу. — Михаил оттянул затвор, оглядел свое унылое войско. — Синицын, Хорунжев, остаетесь на месте, создаете видимость большого отряда. Если этот черт побежит по тропе, ловите его, но не подставляйтесь под пулю. Остальные за мной, только головы не поднимайте…

Часть пути проползли, уповая на тугодумие стрелка. Спешили укрыться за раскидистой рябиной. Перевели дыхание, стали перебегать. Стрелок молчал, что становилось подозрительно. Постоянно задирали головы, оглядывали вершину холма. Михаил карабкался первым, хватаясь за глиняные выступы, делал передышки на уступах. Махнул рукой: давайте. Сам следил за гребнем холма, готовый стрелять по мишени. Стрелок помалкивал — видимо, отвел душу. Отдуваясь, на уступ взгромоздились Горбанюк и Шишковский. Последний ворчал: тесно тут у вас. Туманов отправился дальше — поднимался боком, как лыжник. Снова отдышался, прижавшись к земляному откосу. На завершающем отрезке пути действительно образовался обрыв — небольшой, но досадный. Он протянул руку, помог товарищам вскарабкаться.

— Ну, и как мы эту штуку будем осваивать? — недоверчиво спросил Шишковский.

— Старательно, — объяснил Туманов. — Могу ошибаться, но наверху уже никого нет… Или наш Шайтан чертовски умный парень и приготовил смертельную засаду…

— Михаил, я бы так не шутил, — упрекнул Горбанюк. — А то дошутимся однажды. Смерти уже не боимся?

— А чего ее бояться? — сдавленно хохотнул Шишковский. — Все равно не узнаем, что померли.

— Хватит, — перебил Туманов. — Поднимемся, там и пошутим. Горбанюк, отслеживай вероятного противника, а ты, Глеб, помоги забраться…

Наверху прозвучал выстрел. Но как-то глуховато, словно в закрытом пространстве. Стреляли не в милиционеров. Опера застыли, вслушивались. Стрелок молчал. Оставалось только строить предположения, что там происходит. Туманов кивнул — Шишковский свел в замок кисти рук, соорудив ступеньку. По корням, которые тянулись по откосу, Михаил, цепляясь за жухлую траву, свисающую с обрыва, взобрался наверх. Дальше было проще. Обнял кочку — и Шишковский забрался по его ногам, помог Горбанюку. Дальше шли, согнувшись, увязая в траве. Землянка находилась за деревьями метрах в тридцати от края обрыва — действительно неплохое местечко. Накат из неровных бревен, оконце со стеклом, пара ступенек в земле. Ржавая печная труба под углом торчала в небо. Поленница с дровами под навесом, примитивная печь, обмазанная глиной, разбросанный мусор. Туманов приложил палец к губам, выразительно окинул взглядом пространство — проницаем, дескать. Не было здесь никого!

Он ворвался с пистолетом в землянку, ушел с линии возможного огня. Все равно рисковал — выстрел в упор из двустволки проделал бы в животе гигантскую дыру! Некому было оказывать сопротивление. Под ногами поскрипывали доски. В углу — сбитый из бруса примитивный стол. Такой же табурет, крытые дырявым матрасом пожитки. Привалившись к топчану, на полу сидел мужчина в длинной брезентовой штормовке. Голова была отброшена, рыжая борода торчала клочьями, в угреватую кожу въелась грязь. Мутные глаза вываливались из орбит. Похоже, он самостоятельно выстрелил себе в подбородок. Сел поудобнее, приставил ствол ружья к основанию подбородка, дотянулся большим пальцем до спускового крючка. Дуло, видимо, сдвинулось, фактически выстрелил себе в шею. Лицо не пострадало, но смерть наступила мгновенно, кровь еще выходила толчками из горла, растекалась по животу. Тот самый последний выстрел, сообразил Туманов. Ружье валялось рядом — старенькая слабая двустволка «ИЖ‐12». Их выпускали с шестьдесят второго года, ружье считалось устаревшим, его давно заменили новые модели.

— Ни хрена себе, натюрморт… — выдохнул в затылок Горбанюк. — Дострелялся, сука…

— Глеб, высвистывай тех двоих, — бросил через плечо Туманов. — Осмотреть все вокруг, да осторожнее, мужики…

— Зачем? — не понял Шишковский. — Он же тут. Ладно, как скажешь, товарищ майор, ты сегодня у нас командир на белом коне…

Шишковский, пятясь, вылез из землянки. Донесся молодецкий свист, он что-то прокричал. Михаил опустился на корточки, пристально разглядывал охладевающий труп. Смерть наступила несколько минут назад, кожа еще была теплой. От покойника пронзительно воняло — гнилью, потом. Слипшиеся волосы торчали пучками, выделялась лысина на макушке. Кожа огрубела, под кривыми ногтями на пальцах чернела грязь. Михаил покосился на винтовку, выпавшую из руки мертвеца.

— И как это будем понимать, Михаил? — неуверенно произнес Горбанюк. — Отбегался… наш маньяк? Пострелял по нам, затем вернулся в землянку и свел счеты с жизнью?

— Сам-то в это веришь?

— Не очень, — признался капитан.

— Вот и я — не очень… Это оборванное бородатое чудо бегало по городу — до которого, заметь, двенадцать километров, — похищало, убивало девочек, и никто его не замечал? Растолкуй, как такого можно не заметить? А еще весь такой компетентный — знал, как проходит милицейское расследование, кто в нем участвует…

— Мужики, тут гильзы на обрыве! — донесся с улицы крик Хорунжева. — Штуки три точно вижу!

В землянку, отдуваясь, втиснулся участковый Синицын, охнул, стал креститься. Потом опомнился, как-то стушевался.

— А чего это он, товарищ майор? Сам на себя руки наложил?

— Это Шайтан, Федор Аверьянович?

— Дык кто же еще… Он самый, Петька Шайтан собственной персоной… Совсем, видать, поплохело мужику, крыша от одиночества поехала…

— Намекаешь, это не он обстрелял вас с Вахромеевой у селькупов? — спросил Горбанюк.

— Похож, Саня, видит бог, похож… Под него и косил наш вурдалак, знал, что рано или поздно мы выйдем на эту приметную личность. Тот был какой-то бутафорский, а этот — настоящий. От этого несет, как из помойного ведра, а от того не пахло. Так, порохом, табаком, не больше. Неужели не почуял бы? Мы же с ним практически врукопашную сошлись.

— Да уж, серьезно, с этим не поспоришь, — Горбанюк озадаченно почесал ухо, — такого за версту почуять можно по специфическому аромату…

— И не был парень в деревне таким оборванным, — продолжал Туманов, — Нормальный макинтош — может, малость заношенный. Обрати внимание, — Михаил указал пальцем, но не стал дотрагиваться. — Борода торчит, но виден синяк на скуле — внушительный, кстати, синячище… Сам додумаешься, что здесь произошло, или помочь? Снова нас опередили, знали, куда мы направляемся. Убийца прибыл с обратной стороны холма, где-то бросил машину. Видел лес на востоке? Уверен, там есть тропа. Шайтана вырубил одним ударом, затем в кустах на холме засел, нас ждал. Стрелял, кстати, не из «ИЖ‐12», помощнее аппарат имелся, современнее, возможно, «ИЖ‐59», но не уверен. Калибр допускаю тот же. А вот последний выстрел — когда мы под обрывом зависли — был произведен как раз из «ИЖ‐12». Послабее был выстрел. Настрелялся, в общем, наш сукин сын, побежал обратно в землянку, вдарил еще Шайтану, чтобы не очнулся раньше времени… и вообще чтобы не очнулся! Приставил его палец к спусковому крючку, чтобы мы потом отпечаток срисовали, упер ствол, куда надо, произвел выстрел — дескать, сам Шайтан застрелился. И почесал в лес. Он уже далеко, не станет воевать с кучей оперов. Если пороемся — следы найдем. Уверен, что не ошибаюсь.

— На хрена ему это надо? — недоумевал Горбанюк. — Верит, что мы купимся на эту хрень? Да из нее же нестыковки торчат, как колючки из ежика.

— Но ты же чуть не купился? — усмехнулся Туманов. — Признайся, Саня, велико было искушение списать на это чудо-юдо все преступления? А уж у начальства какой будет соблазн. На них прокуратура давит, краевые власти давят, скоро КГБ начнет интересоваться, если уже не интересуется. В любом случае будет заминка, спутаются карты. Думаешь, Хатынский не сделает стойку? Виктор Анатольевич не дурак, поймет, когда объясним. Но дураков же хватает? Короче, экспертов надо звать, да поскорее — день не резиновый.

— Да они обматерятся, пока сюда доберутся…

— Пожалеем? Сами сделаем их работу? — начал горячиться Туманов. — Хорунжев, Синицын, пулей в деревню, телефонируйте в Грибов и ссылайтесь на меня. Лично встретите гостей и сюда приведете. Наш стрелок уже далеко… но все же поглядывайте по сторонам. Остальные будут работать здесь…

До прибытия криминалистов осмотрели местность вокруг землянки, обнаружили в грязи за поленницей следы резиновых сапог. Ничего нового — убийца предпочитал не менять обувь. В лесу за поляной нашли окурок папиросы «Север», те же следы без характерного отпечатка протектора. Незнакомец шел по траве, обломал несколько веток. Обратно тоже шел — версия о его бегстве обрела основания. Вышли на тропу — и на ней отпечатались подошвы резиновых сапог. Далеко не пошли — отсутствовал смысл. Могли нарваться на засаду. Вернулись к землянке, заняли круговую оборону. Труп неумолимо охладевал, густел комок крови на горле…

Только поздно вечером, уставший, как собака, Туманов добрался до города, развез оперативников по домам. Загорались редкие фонари, мерцали звезды. Выбралось из-за угла девятиэтажки ядовито-желтое «волчье солнышко», озарило город мерклым светом. Лифт не работал, пришлось тащиться пешком на черт-те какой этаж. На площадке горел свет. Его придирчиво рассмотрели в дверной глазок, затем отомкнули запоры. Он вошел во мрак прихожей и утонул в женских объятиях. Рита накинула домашний халат — легкий и почти неощутимый. Она волновалась, льнула к нему, жадно осыпала поцелуями. Возвращались силы, майор уже не был тем изможденным существом, что пять минут назад плелось по лестнице.

— Решил завернуть к тебе на огонек, — путано объяснил он. — Просто потянуло, не знаю, как объяснить…

— Не надо объяснять… Я бы очень удивилась, если бы ты не заглянул… Все знаю, час назад вернулась с работы. Немного понервничала, но сказали, что у вас все в порядке. В тебя опять стреляли, а меня рядом не было… Снимай все с себя, иди в душ, я приготовлю что-нибудь поесть…

— Не надо, не утруждайся, давай завтра… — так не хотелось выпускать из рук трепетное тело.

— Завтра? — Рита засмеялась. — То есть ты все уже распланировал, а меня в известность не поставил… Ладно, не пугайся, вы все такие. Посмотрим на твое поведение. Но чаем напою уже сегодня… Слушай, иди в душ, от тебя не очень вкусно пахнет. Полотенце уже там — знала, чем это кончится…

«Ничего еще не кончилось, — думал Туманов, скидывая куртку. — Все только начинается. Покуда смерть или еще какая-нибудь фигня…»

Наутро подполковник Хатынский, хватаясь за голову, жаловался, что уже ничего не понимает. Много событий, внимание распыляется, и кажется порой, что часть эпизодов вообще не относится к делу. Что за происшествие в деревне селькупов? Какое отношение маньяк, нападающий на девочек, имеет к охоте на Туманова и Вахромееву? Что за история с Петькой, мать его, Шайтаном? Откуда взялся этот колоритный персонаж и как он связан с преступлениями в городе, а тем более с событиями семнадцатилетней давности?! «Да никак, — простодушно объяснил Туманов. — Просто некто позаимствовал образ, чтобы не выдумывать свой».

Когда он заглянул к Рите, она сидела за столом, зарывшись в бумаги, облизывала кончик цветного карандаша. Михаил задумчиво постучал ногтем по барометру, висящему на стене. Стрелка дернулась, сместилась вниз. Атмосферное давление понижалось, намекая на конец бабьего лета и грядущий сезон дождей. Сидящая в отделе женщина в годах тяжело вздохнула, поправила прическу и вышла из кабинета. Слухи в женском коллективе разносились моментально.

— Так, я занята, — сделала предостерегающий жест Рита. — Когда мы на работе, мы просто работаем, обращаемся друг к другу почтительно и не допускаем вольностей… — и все же потянулась к нему, приоткрыла рот для поцелуя. Потом поправила челку и перевернула страницу.

— Что делаешь? — спросил Туманов.

— Начинаю все заново, — сообщила Рита. — Мы топчемся на месте, не знаем, за что хвататься, теряем ниточки, и это может продолжаться вечно — чего и хочет от нас преступник. Предлагаю пройти заново весь путь. Первые похищения… извини, там была твоя сестра — рассматривать нет смысла в связи с отсутствием свидетелей. Дело некой Маргариты Вахромеевой… — Рита поежилась. — Я заново просматривала отчеты, рапорты, заключения криминалистов. Опрашивались свидетели. Громко, конечно, сказано, но именно так их назвали. Первое — старший патрульного наряда, некто сержант Бурмистров, его люди подобрали меня в ту памятную ночь на дороге. Преступник бросил меня, побежал к лесу. Бурмистров уверял, что видел его — вернее, нечеткий силуэт человека, спешащего к опушке. Пока остановились, опросили зареванную девочку — прошли драгоценные минуты, и преследовать уже было некого. По словам Бурмистрова, незнакомец был среднего роста, крепкий, двигался быстро. Сержанту Бурмистрову уже в те годы перевалило за сорок, а сейчас и вовсе на пенсии. Могли бы опросить, но проживает человек в Минусинске, что, понятно, не ближний свет. И что он вспомнит через семнадцать лет, если и в ту ночь не мог вспомнить ничего важного? Второе — водитель «Победы», который не остановился на призыв заплаканной девочки. Вернее, хотел остановиться, но услышал выстрелы и дал по газам. Номер я не запомнила — ничего удивительного. Но историю с «Победой» вспомнила и все рассказала милиционерам. Помогли автоинспекторы — их пост стоял неподалеку от моста через Карагач. Машин в ночное время было немного, и «Победу» запомнили. Водитель правил не нарушал, но вел машину нервно. По номеру его нашли. Некто Плакун, бухгалтер с завода, ехал в Мытарево к матери, которую разбил инсульт. Позвонила сестра, сообщила новость — что и позвало в дорогу. Вот его показания. Гражданин юлил, выгораживал себя — ничего противозаконного он не совершал, просто по жизни трус. Бежала девочка, с ней было что-то не так — разумеется, хотел остановить, посадить в машину. Но тут посыпались выстрелы, забарабанили пули по капоту… Глаза у страха велики, вот как это называется. Выстрелов было два, преступник стрелял в воздух. Но Плакуну хватило — плюнул на девочку и помчался дальше. Следователь, проводивший опрос, отметил: свидетель был подавлен, выгораживал себя, потел. В итоге признался — ну да, струхнул, своя-то жизнь дороже. Он видел преступника — человека с ружьем, бегущего через пустырь за девочкой. Плакуну он показался огромным, просто гигантом, и стрелял не из какой-то берданки, а прям из ручного гранатомета… В общем, обделался гражданин. Хотелось бы посмотреть ему в глаза, но гражданин Плакун, к сожалению, скончался два года назад от инсульта, то есть пошел по стопам матери…

— Там еще сторож был, — вспомнил Туманов.

— Был, — согласилась Рита. — Вот его показания, — она извлекла из папки пару скрепленных пожелтевших листов. — Некто Ковалев Александр Михайлович, сорок пять лет, сторож складов Вторчермета. Склады находились на той же линии, что и заброшенное предприятие, где меня держали. Но, в отличие от него, склады работали. Они и сейчас частично работают. Лесополоса от трассы их не заслоняла — контора находилась фактически на дороге, поэтому сторож все слышал. И даже видел — когда прозвучал первый выстрел. Он покинул свою будку и добежал до угла, откуда имел неплохой обзор. То есть не трус, в отличие от Плакуна, или просто любопытный. Оружия по работе не полагалось, поэтому геройствовать Ковалев не стал. Видел два силуэта на дороге — маленький и большой. Но до места, где он стоял, эти двое не добежали. Не мог понять, что происходит. Уходила машина — видимо, с гражданином Плакуном. Мужчина догнал девочку, схватил ее. Ковалев решился исполнить свой гражданский долг, заступиться за малолетку — уже было кинулся. Но тут показался милицейский патруль, и Ковалев передумал. Уголовного прошлого человек не имел, но пару раз привлекался за драки, поэтому милицию, мягко говоря, не уважал. Он видел, как убегал преступник, как милиционеры спасли девочку. Но перехватить плохиша не мог — тот бежал в обратную сторону. Несколько дней Александра Михайловича терзали противоречивые чувства, в итоге любовь к детям перевесила нелюбовь к милиции, и он сам явился к следователю, рассказал, что видел. Показания Ковалева соответствуют показаниям Бурмистрова — про средний рост, физическую развитость преступника. Одет был в балахон, капюшон надвинут на глаза. Видимо, затянул резинки, чтобы капюшон не свалился во время бега. Балахон был расстегнут, может, пуговицы оторвались, под ним преступник носил фуфайку. Бежал ровно, не хромал, не спотыкался. Когда появилась милиция, встал как вкопанный, поднял ружье. Но передумал стрелять, подался к лесу… Это место Ковалев впоследствии показал — от его складов действительно далековато…

— И что с ним стало, с этим ценным свидетелем? — вздохнул Туманов. — Умер, переехал?

— Жив, — улыбнулась Рита и убрала под стол руку, к которой уже подкрадывалась алчная конечность майора. — Человек на пенсии, есть сын, супруга умерла лет десять назад, проживает в частном секторе на улице Авиастроителей.

— И что нам с того? — не понял Туманов. — Хочешь повторно снять показания? Человек и в те годы был так себе свидетелем, что он вспомнит сейчас?

— Слушай, а вдруг… это он? — Рита втянула голову в плечи. — Все врет, ничего не видел, а сам за мной бегал? Ведь никто не видел, как он все видел… Знаешь, я уже два часа ковыряюсь в этих записях, думаю…

— Это новая идея фикс? — насторожился Туманов. — Деревни селькупов не хватило?

— Ты не понимаешь, — стала горячиться Рита. — Я слышала в ту ночь голос маньяка, даже видела его. Вдруг придет озарение, что-то щелкнет, когда я его услышу или увижу… Не понимаю, откуда столько скепсиса, — рассердилась девушка. — Здесь десять минут езды, через час вернемся…

Озарения, увы, не случилось. По чисто выметенному двору бродил, прихрамывая, пожилой мужчина в ватных штанах и меховой безрукавке — наполовину седой, наполовину лысый, со сморщенным, но не отталкивающим лицом. Он недавно поколол дрова, теперь стаскивал их к поленнице и укладывал аккуратными рядами. Работал неспешно, размеренно, делая паузы, чтобы отдышаться. Покосился не особо приветливо.

— Александр Михайлович? — учтиво осведомился Михаил. — Следователь Туманов. Это моя коллега. Есть минутка?

Мужчина поморщился — видимо, чувство к компетентным органам он пронес через всю жизнь.

— А чего хотели-то? — проворчал он. — Я того… занят вроде.

Туманов покосился на спутницу — что там насчет озарения? Рита уныло помалкивала.

— Мы ненадолго, — Михаил в нескольких словах описал цель визита. — Можем в дом не проходить, здесь поговорим, если вы такой занятой.

— Ну, вы и вспомнили… — лицо свидетеля вытянулось от удивления. — Так это когда было? Мне без разницы, — пожал он плечами. — Можете в дом пройти, чаю хлебнуть. Но потом с дровами поможете, договорились? — он язвительно ухмылялся. — Ну, нет так нет, — сел на завалинку, вытряс папиросу из пачки «Беломорканала», прикурил от горящей спички. — Спрашивайте, коль пришли. Правда, ума не приложу, за каким рожном вам все это понадобилось…

Поговорили минут десять, дольше и смысла не было. Александру Михайловичу было шестьдесят два года, уже на пенсии, здоровье бог отнял, хотя он и старается молодиться. Последнее место работы — сторож в продуктовом магазине на Советской.

— Так всю жизнь сторожем и проработали? — поинтересовался Туманов.

— Не всю, — помотал головой Ковалев. — И фрезеровщиком работал, и стропальщиком на крановом заводе — пока здоровье позволяло. Все работы у нас, товарищ, хороши, выбирай на вкус, как говорится. А сторож — профессия ответственная. Дважды ловил воришек и в милицию сдавал, даже руку однажды сломали, а все равно обоих скрутил. Так ваши даже грамоты не дали. Про денежную премию вообще помалкиваю в тряпочку. На словах поблагодарили — мол, спасибо за работу, дражайший Александр Михайлович, а с вашей премией — шли бы вы лесом…

Супруга скончалась от тяжелой болезни десять лет назад, похоронили на грибовском кладбище. Остались с сыном, Виталька уже взрослый, работает на ответственной работе, вот только жениться никак не может — и Александр Михайлович уже опасается, что останется без внуков. А это — просто караул…

— Сын с вами проживает? — спросил Туманов.

— Со мной, глядите, какой домина, — кивнул мужчина на собственную «хатку». — Не пропадать же добру? Вроде средний был теремок, да дважды нему пристройки приделывал, вот и разросся. К нам даже из горисполкома приходили, замеры делали — мол, не жирно ли на двоих? Вроде не положены такие хоромы советским людям. Так не ломать же? Отбились с Виталькой, а потом он на ответственную работу перешел — так и вовсе забылось…

— Можете вспомнить ту ночь, Александр Михайлович? — спросил Туманов.

Вспоминал свидетель натужно, без особых откровений. Нового не добавил, даже то, что рассказал семнадцать лет назад, наполовину забыл. Сетовал, что по долгу службы не полагалась ему берданка, иначе пустился бы преследовать преступника. А так какой смысл? У преступника ружье было, не из палки же он стрелял? Не трус он, не был никогда трусом, но, извините, идти супротив ружья, не имея в запасе еще одной жизни… В принципе, претензий к человеку не было, девочке уже не угрожала опасность.

— А что с ней стало, с той девчонкой, не знаете? — поинтересовался Ковалев, раздавливая окурок носком сапога. — Жива? Выросла, поди?

— Все хорошо у девочки, — кивнул Туманов. — Живет в другом городе, да и не девочка уже, почтенная мать семейства, добилась общественного положения… — он проглотил смешинку, почувствовав сбоку сверлящий взгляд.

— Ну, и бог ей в помощь, — крякнул Ковалев. — Не знаю уж, чего хотел от нее тот мужик, но нельзя так с детьми… А вы, гражданочка, почему все время молчите? — перевел он взгляд на необычно тихую Риту. — Вы точно из милиции?

— Стажерка, — объяснил Туманов. — Набирается ума-разума.

За оградой просигналила машина — сиреневые «Жигули», и через несколько секунд появился жилистый субъект в темном расстегнутом плаще. Он был сравнительно молод, имел скуластое вытянутое лицо. Субъект хмурился. Родство с Ковалевым-старшим было видно невооруженным глазом. Отогнулся борт плаща как бы случайно, мелькнул прикрепленный к лацкану пиджака депутатский значок. «Только этого не хватало», — мрачно подумал Туманов.

— У нас гости, отец? — близко посаженные глазки придирчиво ощупывали посетителей.

— Это из милиции, — пояснил свидетель. — Так, Виталик, поговорили немного…

— Минуточку, это по какому такому праву? — молодой человек просто не мог не блеснуть своим положением. — Кто такие, немедленно представьтесь. Я депутат городского совета Ковалев Виталий Александрович. Кто дал вам право допрашивать моего отца? — Он всмотрелся в предъявленное удостоверение, явно запоминая фамилию владельца. Словосочетание «следователь по важным делам», похоже, не смутило.

— Виталик, кончай выеживаться, — поморщился отец. — Мы просто поговорили. Товарищей интересует старое дело, я проходил по нему свидетелем…

— Да мне плевать, что их интересует! — депутат продолжал петушиться. — Приходят, видите ли, опрашивают без ордера… — молодой человек мазнул взглядом по Рите, не задержавшись на ней, видимо, не увидел ничего заслуживающего внимания. — Это беззаконие, товарищи милиционеры, или кто вы там такие! Я буду жаловаться вашему начальству — подполковнику Хатынскому и полковнику Курочкину!

— А вам есть чего опасаться, товарищ Ковалев? — Туманов изобразил сухую усмешку. — Это не допрос, и ордер нам не нужен. Мы пришли поговорить с вашим отцом, он не возражал, в чем проблема, Виталий Александрович?

— А в том, что это идеологическая диверсия! — начал разоряться депутат. — Вы хотя бы задумывались, к кому вваливаетесь без приглашения! Мой отец болен, он уважаемый человек, заслуженный член общества…

— Виталя, да уймись ты! Не с той ноги встал? — прикрикнул отец. — Все в порядке, нам что, побеседовать нельзя? Не обижайтесь на этого выскочку, товарищи, — вступился за сына пенсионер. — Нормальный человек, только зазнался, когда мандат получил…

Когда они уходили, эти двое продолжали переругиваться, и даже в машине за закрытыми дверьми было слышно ворчание отца и нервные выкрики сына. Потом хлопнула входная дверь, стало тихо. У Ковалева-младшего, видимо, были неприятности, потому он решил сорваться на них.

— Да уж, вляпаться в народного избранника как-то не рассчитывали. — Туманов засмеялся — но тоже вышло с нервным надрывом. — Ладно, неприятностями нас не испугать, и не такое переживали. В принципе, этот субъект прав: могли бы предварительно пробить Михалыча… И что скажешь, Маргарита Павловна? — повернулся он к спутнице. — Ничего в душе не екнуло?

Рита вздохнула и втянула голову в воротник куртки.

— Понятно, — констатировал Туманов. — Знаешь, что больше всего убивает в нашей работе? Это то, что ради зернышка истины мы перелопачиваем горы силоса. И это отнимает массу времени. Но иначе нельзя. То есть это не он? Голос, ужимки, все такое?

— Да не знаю я, не похож, — Рита раздраженно закряхтела. — Столько лет прошло…

— Курит «Беломор», — осторожно заметил Михаил. — И трудно представить, чтобы этот пенсионер бегал по лесам, как молодой заяц. А вот что курит его сынуля, мы не знаем. И курит ли вообще. Но что-то подсказывает, что это не «Север».

— Нужно все равно проверить алиби Ковалева, — проворчала Рита.

— Которого? Извини, смешинка в рот попала. Проверим, Маргарита Павловна, обязательно проверим. Мы же не боимся трудностей и увольнения с позором? Знаешь, не дает покоя кое-что другое, — майор сменил тон и сделал серьезное лицо. — Помнишь Гудкова?

— Гудкова? — Рита задумалась. Туманов с трудом оторвал от нее взгляд. Препятствия следствию были налицо, причем не извне.

— Да, это мужчина с собакой, которые обнаружили тело Маши Усольцевой.

— Тебя что-то смущает?

— Ничто не смущало — пока не начал думать. Собака почуяла запах, побежала к заброшенным строениям, Гудков отправился за ней и наткнулся на тело. Оно лежало в таком месте, где его могли вообще не найти. Или найти через год, через два. Далековато от дороги, не находишь? Либо у псины прекрасный нюх, либо тут что-то другое. Маньяк не просто убивает и насилует. Мол, сбросил напряжение — и все. Ему нужно похвастаться, нужно, чтоб тело нашли и ужаснулись его поступку, содрогнулись от страха. Вот и придумал, позвонил в милицию, мол, так и так…

— А что с собакой? — не вникала Рита.

— Далась тебе эта собака. Никуда она не бегала и труп не находила. Это Гудков говорит про собаку. У нее ведь не спросишь, что они делали с хозяином? Существо умное, но бессловесное. Гудкову лет сорок восемь или сорок девять, семнадцать лет назад было уже за тридцать…

— Вряд ли соглашусь, — Рита помялась. — Тела находят только сейчас, в семьдесят шестом году. В пятьдесят девятом жертв не находили. Оля Конюхова, Катя Загорская… их останки нашли только несколько дней назад. Ульяна Берестова в коллекторе, Даша Малиновская, зарытая в саду гражданина Ахмедова… Раньше маньяку реклама не требовалась. Он тела, наоборот, прятал.

— Возможно, ты права, — Туманов поразмыслил и сказал: — Но годы меняют людей, теперь он действует так. Могу ошибаться, но отработать Гудкова следует. Непонятно, почему это не сделали раньше.

С гражданином Гудковым пообщались после обеда. Выехали в Урбень вдвоем с Горбанюком. Фигурант с перевязанным горлом сидел дома и усердно кашлял. На другой половине дома кашляла старенькая мать, она, кряхтя, спросила утробным голосом: «Кого там черти принесли?» Деревенский дом ничем не отличался от соседних, утопал в ранетках и рябине. По двору бегала, как заведенная, знакомая псина, мела ушами пыль. Гудков обложился таблетками, жаловался на горло и усердно хрипел. Возможно, простуда была и невыдуманной.

— Отлыниваем от работы, гражданин Гудков? — нахмурился Туманов. — В то время, когда советские колхозы ударными темпами завершают уборочную кампанию… Да вы не возмущайтесь, это шутка. Прекрасно понимаем, как может привязаться эта хворь. Давно болеете?

— Третий день, — прокряхтел Гудков. — Башка трещит, ребра ломит… Я вас помню, товарищи, вы были тогда… на свиноферме. У вас остались вопросы?

— Хотелось бы вновь услышать, что произошло, Георгий Тимофеевич. Сотрудник, заполнявший протокол, сделал это с нарушением процессуальных норм, приходится за него исправлять.

Мужчина был кряжистый, сильный и выносливый. Колючие глаза настороженно следили за пришельцами. Он стал вспоминать события того тяжелого дня — как отправился на рыбалку и дернул же черт выбрать короткую дорогу мимо свинофермы! Поводок Гудков использует только при людях, не хочется держать псину на привязи. Алмаз безвредный, на людей не бросается, бегает, где вздумается, роется в мусоре, но не было еще случая, чтобы не вернулся по первому зову. А тут сорвался, как бешеный, припустил к заброшенным постройкам. На грозные крики не реагировал. Пришлось бежать за ним — ну и чем эта гонка закончилась, все уже знают. «Пес Барбос и необычный кросс», — подумал Туманов. Фигурант нервничал, в какой-то момент даже забыл, что надо кашлянуть — впоследствии наверстал. Горбанюк с непроницаемой миной заполнял протокол. Гудков чувствовал себя не в своей тарелке, с тоской поглядывал за окно. Там жила своей жизнью рядовая советская деревня — кудахтали куры, мычали коровы, буксовал в грязи старенький «газик», а местные силачи с помощью грубой физической силы и такой-то матери пытались его вытащить.

— Семья у вас есть, Георгий Тимофеевич? — спросил Михаил.

— Если вы про жену и детей, то уже нет, — сокрушенно вздохнул Гудков. — С женой прожили в мире и согласии много лет, есть сын Сережка, уже большой, пятнадцать лет мужику… Полгода назад спуталась, зараза, с приезжим агрономом — мы тогда теплицы под присмотром городских шефов строили — и умотала с ним в город, а на суде сказала, что я ее поколачивал — и отсудила, сволочь, сына…

— Но вы ее не поколачивали?

— Нет, конечно, — вспыхнул Гудков. — Ни разу за все годы руку не поднял. Пусть не свистит, дрянь этакая. Хитрая стала, хорошо, что дом не ее, а моей матери…

— Понятно, — вздохнул Туманов. — Женщины — они такие — палец покажешь, а они уже руку откусывают. То есть уже полгода вы проживаете без семьи — с мамой.

— А что не так? — насторожился Гудков. — Проживаю, представьте себе. За мамой уход и присмотр нужен, на мусорку не выкинешь. Есть еще старший брат Иван — пятьдесят три года мужику, в Грибове проживает, по медицинской линии трудится — фельдшером на станции скорой помощи. Тоже мужику с семьей не повезло… Приезжает в гости пару раз в месяц — мать проведать, водочки со мной накатить…

Офицеры переглянулись. Старший брат, проживающий в городе — это неожиданно. Гудков как-то стушевался — не ляпнул ли чего ненужного?

— В каком году вы начали совместную жизнь со своей женой?

— А какое это имеет…

— Ответьте, пожалуйста.

— Да мне все равно, — Гудков махнул рукой. — В начале шестидесятого и начали встречаться с Людмилой… Ну, как начали? — Гудков усмехнулся: — На конфеты и букеты времени не было, работы в колхозе невпроворот — вещи перевезла, и жить стали.

— В начале шестидесятого? — уточнил Михаил.

— Ну да… — глаза у Гудкова стали воровато бегать, изменился цвет лица — определенно не от болезни. — В январе шестидесятого, сразу после елочки… Послушайте, товарищи, к чему все эти вопросы?

— Все в порядке, Георгий Тимофеевич, — уверил Туманов. — Стандартные вопросы, нет повода беспокоиться. Вы отвечаете — мы записываем и уходим. Вы владеете личным автотранспортом?

— Владею, — проворчал Гудков. — Но почти не езжу. «Москвич‐408» у меня, стоит в гараже, постоянно ломается. Даже бывшая на него не покусилась — зачем ей лишняя головная боль?

— Что курите, Георгий Тимофеевич?

— Издеваетесь? — беспокойство буквально съедало человека.

— Вы просто ответьте, не надо комментариев.

— Да что куплю, то и курю… Сигареты без фильтра — «Ватра», «Прима», «Астра». Недавно «Памир» купил за двенадцать копеек — горлодер невозможный… «Беломор» иногда курю. Сигареты с фильтром почти не позволяю — дорого. В рабочее время предпочитаю «японские» — под названием «Цузые», — Гудков криво усмехнулся. — Сейчас вообще почти не курю. Только затянешься — потом полчаса прокашляться не можешь…

— «Север» не употребляете?

— Редко. Хоть и папиросы, а дефицитные, зараза… В прошлом месяце пару пачек купил, растянул на неделю.

— Охотничье ружье имеется?

— Конечно, — Гудков словно споткнулся. — Чего же не иметься? Все законно, оформлено через охотничий клуб, есть разрешение. Уток иногда постреливаем, раньше, бывало, на кабанов ходили…

— Можете принести?

Фигурант удалился, вернулся через несколько минут с ружьем в потертом чехле. Милиционеры переглянулись. Губа у человека была не дура. Из чехла извлекли гладкоствольное охотничье ружье «ИЖ‐58» с горизонтальным расположением стволов. Изделие производилось с пятьдесят восьмого года на Ижевском механическом заводе. Конструкция оказалась настолько удачной, что изделие выпускали и по сей день, проводя лишь незначительные улучшения. Двустволка предназначалась для любительской и промысловой охоты, но в случае нужды могла быть обращена и против человека. Горбанюк перегнул ствол, понюхал.

— Недавно стреляли, — он вопросительно уставился на фигуранта.

— Так и что с того? — Гудков, похоже, подготовился к этому вопросу. — Для того и оружие, чтобы стреляло, а не на стенке висело. Третьего дня по болотам блуждал километрах в пяти от деревни, не в заповеднике — не думайте. Пару вальдшнепов подстрелил, потом матери приготовил. Не верите — у нее спросите. Она их обожает. Мясо мягкое, нежное, без всякого привкуса. Там, кстати, и провалился по колено в трясину — хорошо, за ветку зацепился. Пока выбирался, промок до нитки, вот эту проклятую хворь и подхватил…

Задерживать гражданина Гудкова оснований не было. «Проследить бы за ним», — мечтал капитан Горбанюк, когда проселочными дорогами офицеры выбирались к городу. «Тип подозрительный — не отнимешь. Может, и непричастный, но все, что требуется для маньяка, у Гудкова есть. Возможности, злость, старые обиды… И что за брат такой обитает в городе? Эх, мало у нас людей, чтобы отрабатывать все эти версии…»

Людей и рабочего времени не хватало катастрофически. Появлялись новые фигуранты, разбегались глаза. По всем направлениям требовались проработки. Гудков не мог самостоятельно проворачивать дела в городе — проживал далеко, вряд ли хорошо ориентировался в Грибове. Но поработать на подхвате в той же деревне селькупов, у землянки отшельника Шайтана… Почему бы и нет? Но в любом случае картина рисовалась фантастическая. Про Ковалевых тоже не забывали. Алиби по текущим преступлениям, чем уважаемый Александр Михайлович занимался семнадцать лет назад? Каким образом его отпрыск дорос до целого депутата горсовета и как с этим бороться? Причастность Ковалевых выглядела еще фантастичнее. А еще пощипывало смутное подозрение, что на этих фигурантах свет клином не сошелся…

Что и подтвердила Маргарита Павловна, подкинув еще одну версию. Видимо, предыдущие стали казаться пресными. В кабинете сидел представительный, хорошо одетый товарищ с выражением умеренного беспокойства на честном лице. Ему было лет пятьдесят, но годы пощадили человека, забрали лишь самую малость. Он был подтянут, с крапинками седины в темно-русой молодящей его шевелюре, имел правильное лицо и положение в обществе. Одевался товарищ недешево и со вкусом — мягкая замшевая куртка была расстегнута, из-под нее выглядывал элегантный костюм из серого шевиота. «И на чем у нас можно делать такую зарплату?» — невольно задумался Туманов. Оказалось, что на детях.

— Очень хорошо, Михаил Сергеевич, что вы подошли, — встрепенулась Рита. — А у нас сегодня гость.

— Которого вы сами же и вызвали, — прокомментировал мужчина и выразительно посмотрел на часы. У него был мягкий баритон с бархатными нотками. Отдельные представительницы слабого пола от такого голоса просто немеют. Но Маргарита Павловна к таким не относилась.

— Прошу любить и жаловать, товарищ майор. Грабовский Игорь Денисович, бессменный директор детского дома на улице Рябиновой. Образцовое, можно сказать, учреждение. А Игорь Денисович пользуется неизменным уважением и покровительством наших городских властей, включая первого секретаря райкома товарища Чебышева.

Она украдкой изучала сидящего напротив человека. Видимо, пыталась представить его — воспитанного и интеллигентного — маньяком семнадцатилетней давности, привязавшим ее к крюку в подвале.

— Хочу ошибиться, но в голосе Маргариты Павловны слышу иронию или даже что-то другое, — сделал глубокомысленное наблюдение «приглашенный» товарищ, повернулся, привстал и протянул руку. — Грабовский, очень приятно, товарищ. Конечно, готов оказать любую помощь следствию… если таковая помощь возможна, в чем я сильно сомневаюсь.

У директора было твердое рукопожатие. И смотрел он не куда-то вбок, а в глаза собеседнику. «Объяснитесь, Маргарита Павловна?» — прозвучал немой вопрос. Рита отвела глаза, откашлялась. Хоть не оставляй ее одну! Вовремя заглянул — Грабовский только подошел.

— Сожалеем, Игорь Денисович, что вынуждены отвлечь вас от важных дел, — сказала Рита, — но такая работа. Ваши заслуги никто не умаляет, вы делаете все, чтобы малыши, лишенные родительской ласки, имели детство. Никакой иронии, вам показалось. С какого года вы работаете директором учреждения? С пятьдесят пятого?

— С пятьдесят четвертого. Мне было двадцать восемь лет, вышел по возрасту из комсомола, получил партбилет. В районо пошли на эксперимент — идею предложил Петр Максимович Кутепов, бывший директор детдома, уходящий на пенсию. Молодые в то время были в почете… — Игорь Денисович смущенно кашлянул. — Через год заявили, что эксперимент удался, учреждение по показателям вышло на первое место в районе. Мы привлекли к работе лучшие кадры. Я лично ездил по городам и весям, подбирал опытных и чутких педагогов и воспитателей. Питание, бытовые условия, неустанная забота, пресечение конфликтов в среде воспитанников — все это стало нашими приоритетами. Уже через шесть лет мы стали первыми в крае.

«А инцидент замяли, — подумал Туманов. — Иначе не видать вам первого места, как своих ушей».

— Я, кажется, догадываюсь, Игорь Денисович, для чего вас пригласили в управление. Я продолжу, не возражаете, Маргарита Павловна? Вы, конечно, в курсе, что происходит в городе. Из земли извлечены останки ребенка многолетней давности. Есть основания предположить, что это труп одиннадцатилетней Даши Малиновской, пропавшей из вашего учреждения в ноябре пятьдесят девятого года.

— Не основания, а уверенность, — поправила Рита, — найдены старые медицинские карты. В возрасте девяти лет Даша ломала левую ключицу. А еще у нее был сломан мизинец, который впоследствии неудачно сросся. Девочка была непоседливая, с ней постоянно что-то случалось. Эксперты подтвердили: на ключичной кости — следы перелома, а верхняя фаланга левого мизинца зафиксирована под углом. Двойное совпадение. Это, без сомнения, Даша Малиновская.

— Вы думаете, я не переживал? — вспыхнул директор. — Весь коллектив переживал. Многие сотрудники до сих пор помнят эту девочку живой и здоровой. Мы не снимаем с себя ответственность. Но и вы постарайтесь понять. Этот случай — единственный за все годы. Нет, случалось всякое, беспризорники, сами знаете, какой народ. Матерятся, курят, ножичками вертят, причем с самого нежного возраста. Многие приходят уже готовыми уголовниками. Непослушные, заносчивые, чуть что — лезут в драку. И девочки такие же. Мы научились с этим справляться — и не одним лишь добрым словом, это тоже понятно. Методы разные. Но детей мы не бьем и достоинство их не унижаем. Это факт общеизвестный, можете даже не проверять. Случались драки, даже поножовщина — в старших группах. Били окна, доставалось и воспитателям. Но трагических случаев никогда не было — это факт.

«Про Дашу тоже узнали семнадцать лет спустя», — подумал Туманов.

— И второе, — директор не менялся в лице, но в голосе зазвенела торжественность. — Даша была строптивым ребенком — ветреным, непослушным. Ей не нравилось находиться взаперти и соблюдать правила. Мы практикуем к каждому ребенку индивидуальный подход. Но в данном случае это не сработало. Поймите правильно, такое бывает. Даша несколько раз сбегала, ее ловили. Поймай ее еще раз, уверен — из девочки бы вырос достойный член общества. Но случилось именно то, что случилось. Досадный человеческий фактор. Еще до побега она шепталась с девочками, говорила, что сбежит в Читу, где проживала женщина, ошибочно принимаемая ею за родственницу. Постовой милиционер на станции, когда ему показали фото, заявил определенно: видел эту девочку. Цеплялась к пассажирам, следующим на восток, кто-то ее забрал. Человек ошибся — и после этого Дашу искали на маршруте поезда, а потом в Восточной Сибири. Естественно, не нашли.

— Все это время она была в Грибове, — удрученно заметил Туманов. — Сначала живая, потом мертвая. История не получила огласки — дети молчали, воспитатели молчали, осведомленные представители власти тоже молчали…

— А что вы хотели? — резко отозвался Грабовский. — Вы сами не представитель этой же власти? Хоть одна подобная история получает огласку? Лично вы бы этого хотели? Не пытайтесь пристыдить, товарищ как-вас-там, мне нечего стыдиться. Дашу искали всем миром, а поиски прекратили по понятным причинам. И не судите, пока сами не побывали в этом дерьме! На ваших глазах пропадают и гибнут дети — что вы сделали, чтобы это предотвратить? Ах, вы работаете…

— Спокойствие, Игорь Денисович, — миролюбиво сказал Туманов. — Не будем мериться, сами знаете, чем. Без обид, согласны? У вас дети есть?

— Целый детдом, — насупившись, проворчал Грабовский. — Полтораста душ, и все мои. А своих, увы, нет. Не сложилось. Дважды был женат, и дважды не дошло до заведения потомства.

— Но вы же не чувствуете себя одиноким?

— Вы это к чему? — вновь насторожился директор. — У меня есть человек, который мне не безразличен, и надеюсь, я ему тоже. У этой женщины есть ребенок, но пока мы проживаем на разных территориях… Не пора заканчивать, товарищи? — Грабовский демонстративно посмотрел на часы. — В отличие от некоторых, у меня масса неотложных дел.

— Разумеется, Игорь Денисович, вы можете уйти в любой момент. Вас никто не задерживал. Возможно, мы еще вас пригласим.

Он попрощался, будучи воспитанным, и дверью не хлопал — по той же причине. Но было заметно, что уважаемого в обществе человека довели.

— Ты не резко с ним? — спросила Рита, уставившись на закрывшуюся дверь.

— О, это я еще с тобой не разговаривал, Маргарита Павловна, — процедил сквозь зубы Туманов и потряс головой. — Знаешь, совершенно не хочу ссориться. Может, объяснишь, зачем ты его вызвала? Согласен, директор детдома — лучший кандидат на роль убийцы-педофила, но, может, стоит согласовывать наши действия?

Версия с директором детдома просто просилась. Я вертела ее и так, и эдак, примеривалась, приценивалась как на базаре. Мужчина со всех сторон положительный, в авторитете у начальства, сделавший миллион добрых дел. Друзья и приятели во всех сферах власти — элементарно может быть в курсе расследования. Сам себе начальник, может уйти с работы в любое время. Физически развитый, умный, увлекается охотой, рыбалкой, прекрасно знает окрестные места. Всю жизнь рядом с детьми, вот и взыграло. Вернее, взыграло давно — еще в смутные пятидесятые, потом была длительная пауза… Кстати, почему? Нелогичности и нестыковки не смущали, я шла напролом, наводила справки об этом человеке. Он был просто памятник, безгрешен с любого ракурса. Однажды не устоял, похитил ребенка из собственного учреждения. Замяли, стрелки перевели, прошли годы. Взял себе за правило: не гадить в собственной песочнице. Версия увлекла, я рискнула позвонить Игорю Денисовичу и вызвать на беседу — в принципе, понимая, что выхожу за рамки полномочий. Но пришел Туманов и все испортил…

Это не значило, что я отказалась от своих планов. Продолжала копать, взвешивать все за и против. Думала на работе, думала дома — после того как уничтожила скромный «холостяцкий» ужин. Позвонил Туманов, убедился, что я жива, поставил в известность, что сидит на работе, но скоро придет. Я не возражала. Человек неплохо устроился, можно только поздравить…

Но все опять пошло кувырком. Преступник напомнил о себе — чтобы не расслаблялись. Дежурный по управлению обзванивал всех причастных, не забыл и про меня. В жутком смятении я бросила трубку, забегала по квартире, судорожно вспоминая, куда бросила одежду. За окном злобно щурилась луна. На город опускался поздний вечер…

О деталях произошедшего оповестили уже позже. Танечка Кулагина училась в четвертом классе средней школы номер три. В рост пока не пошла, была от горшка два вершка, носила забавную челку и была не по годам умненькой. Родители трудились во вторую смену на «Оловяшке» — ничего необычного, комбинат функционирует круглосуточно, куя оборонную мощь страны, и полгорода на нем работает. Занятия в школе закончились в два часа. Потом была продленка, кулинарный кружок, где девочек учили радовать будущих мужей. Данное будущее было туманно, но готовить Танечке нравилось. Потом дежурная завуч сделала объявление: никому не расходиться, специальный автобус развезет детей по домам. Автобус, как назло, сломался, школьный механик ковырялся в капоте, уверяя, что через пять минут все будет готово. Танечка здраво рассудила: пока всех развезут, она опять окажется последней. Шепнула подружке, чтобы ее не искали, и побежала домой. В гулкой подворотне она услышала, как сзади подъехала машина и остановилась. Танечка обернулась — ослепили фары. Из машины кто-то вышел и быстро пошел к ней! В этот момент она и сообразила, что зря ушла из школы. Страх прошил до пяток. В подворотне ни одной живой души! Девочка сломя голову пустилась прочь, но незнакомец догнал ее в несколько прыжков, схватил сзади. Танечка брыкалась руками, ногами, головой, но тот не отпускал. Видимо, собирался усыпить эфиром, но жертва оказалась слишком верткой. Рука сжимала горло, в глазах у девочки потемнело. Но Танечка сопротивлялась изо всех сил — и в какой-то момент врезала ему пяткой по причинному месту! Незнакомец задохнулся, выпустил ребенка. Девочка покатилась по асфальту, вскочила, бросилась бежать. Подворотня оказалась длинной, злоумышленник потопал за ней, наступая на пятки. Но, кажется, споткнулся, отстал. Девочка выскочила во двор, промчалась мимо гаражей — и через минуту выбежала на освещенную улицу, бросилась к группе подвыпивших прохожих. Публика, к счастью, оказалась приличной. А после смены как не выпить? Из ближайшего автомата позвонили в милицию, примчался экипаж. Энтузиасты-добровольцы вместе с милиционерами прошли по темным закоулкам, дважды прочесали ту самую подворотню…

Когда я примчалась в больницу, весь город уже был там. По крайней мере, милицейское управление. У палаты толпились люди в белых халатах, в штатском, в форме сотрудников милиции. Девочка получила ушибы и психологическую травму — именно об этом извещал собравшихся дежурный врач. Истерила мама: оставьте Танечку в покое, не видите, как ей плохо?! Озадаченно чесали затылки поднятые по тревоге опера. Взъерошенный Туманов окучивал маму пострадавшей девочки, доказывал, что ее немедленно надо опросить. Или мама хочет, чтобы маньяк растерзал еще какого-нибудь ребенка?

— Давай, Маргарита Павловна, действуй, — схватил он меня за локоть. — Ты женщина, найдешь подход к ребенку. Смотри, чтобы с Танечкой не случилось что-нибудь необратимое.

Мама сдалась — как не сдаться, когда над душой нависла вся мощь милицейского управления? Мне сунули халат, подтолкнули к палате. Можно подумать, я детский специалист! Опыта общения с детьми никакого. Дежурная медсестра на цыпочках удалилась из палаты. Девочка лежала под одеялом, съежившись в комочек, все еще дрожала. Подрагивали ресницы. Ручка вылезла из-под одеяла, теребила каркас кровати. В горле образовался комок, я встала как вкопанная. Но нужно работать, невзирая ни на что. Я придвинула стул, села рядом, взяла руку девочки в свои руки. Она перестала дрожать, покосилась на меня. Не все девочки в четвертом-пятом классах вытягиваются, как жирафихи. Кто-то остается мелким. Танечка Кулагина была из последних. В схватке с маньяком она получила ссадины и шишки, медики обработали их зеленкой и йодом, облепили всю девочку лейкопластырем.

— Привет, — сказала я.

— Здравствуйте, тетенька… — прошептала Таня. — Почему вы так смотрите?

— Уважаю, подруга, — улыбнулась я. — Ты прямо как я в детстве… не растерялась, отбилась, молодец…

— Я не понимаю вас…

— Да и ладно, прости. Слушай, я в милиции работаю, мы ищем очень нехорошего человека. Если поможешь, будет здорово.

В принципе, я справилась с поставленной задачей. Девочка говорила — при этом мне удавалось не бередить ее душу страшными воспоминаниями. К чему ей знать, что маньяк хотел надругаться над ней и убить? Просто попугать решил. Плохой дядька, хулиган. И нам обязательно нужно его поймать, пока он еще кого-нибудь не напугал. Не знаю, поверила ли девочка. Нынешние школьницы уже не столь наивные. И слухи ходят по городу — и по школам в том числе. Танечка говорила, при этом сильно сжимала мою руку. Задачу я выполнила, но мы по-прежнему находились в тумане. Единственная отрада: очередной жертве удалось спастись. О том, что приключилось, я уже знала, волновал лишь один вопрос: КТО ЭТО БЫЛ? И снова жертва его не видела, напал сзади. Руки сильные, но много ли надо, чтобы справиться с ребенком? Подъехал на машине, бежал за ней, она слышала отчетливые звуки, хотя он и не топал, как слон. Ясно, чего хотел: усыпить эфиром — и в машину. Танюша отбивалась со всей яростью, звезданула по колену, еще куда-то. Во что одет, не помнила, пыталась прокусить ему руку, когда он давил на горло, но ткань была грубая, прокусить не смогла. «Жаль, — подумала я. — Человека с отметинами на запястье мы бы нашли». В пах она специально не била — много понимает в мужской анатомии? Просто вышло так — да и слава богу…

— Запах был, — вспомнила девочка. — Не сильный, но присутствовал. Только сейчас вспомнила. Примерно так от папы пахнет, когда они с мамой в гости собираются.

— Мужской парфюм? — изумилась я.

Запах был не сильный, но все же ощущался. В марках мужского одеколона девочка не разбиралась. Но не «Шипр», потому что «Шипром» пользуется папа, и она этот запах знает. Флакончик все время стоит на трюмо. Запах от «хулигана» был совершенно другим. Каким именно, Танюша объяснить не могла. А я терялась в догадках. «Тройной» одеколон, обожаемый алкашами? «Гигиенический»? Что-то благороднее? «Магнолия»? «Красный мак»? «Огни Москвы»? «Озеро Рица», которым всю дорогу пользовался Малеев и который у меня в печенках сидит? То есть, идя на дело, он душится парфюмом, чтобы легче было его поймать? Или все проще? Утром перед работой побрызгал на себя, запах за день не выветрился — значит, штука дорогая. Он же не рассчитывал, что жертва вырвется, а потом даст на него показания?

Все это было как-то глупо. От директора детдома особо не пахло. Я бы почувствовала. Сбивает следствие с толка, как он обычно и делает? По крайней мере, это была зацепка. Пока единственная. Девочка вспомнит этот запах — теперь он будет стойко ассоциироваться с нападением в подворотне…

Сон в этот вечер пришлось отменить. Работа кипела. Опера и криминалисты обшаривали подворотню, ползали по асфальту. Постороннего мужчину никто не видел. Делали поквартирный обход, поднимали людей. Жильцы испуганно ежились, пожимали плечами. Пенсионер проходил по аллее с собакой, вроде почудились отдаленные крики, но не точно. Еще один мужчина курил на балконе, заметил тусклый свет в подворотне, но не всматривался, да и жена позвала…

И все же задержание произвели. Шишковский и Хорунжев работали по школе — оттуда и потянули ниточку. Гардеробщица видела, как учитель пения, некто Глазьев, вышел вслед за девочкой. Вел себя неровно, словно не в себе был. Вахтер на крыльце курил, видел, как Танюша покинула школу. Сбежала по ступеням и засеменила вдоль здания, ранец за плечами подпрыгивал. Еще подумал: куда это она одна по темноте? Вроде был приказ по школе в темное время сопровождать детей. Но разве за всеми уследишь? Вахтер был пожилой, разменял седьмой десяток. Следом вышел Глазьев, обнаружил рядом вахтера и стал ходить вокруг да около по крыльцу. То есть вел себя в высшей мере подозрительно. Вахтер докурил, вошел в здание. Потом надоумило что-то — приоткрыл дверь, высунулся на улицу. Глазьев торопливо уходил туда же, куда ушла девчонка. Все это показалось странным, но вахтер значения не придал. И только потом, когда пришли оперативники, он начал вспоминать…

Учителя пения взяли по свежим следам — в одиннадцать вечера. Он еще не спал, испуганно хлопал подслеповатыми глазами. В квартире, кроме фигуранта, находилась мать — женщина малоподвижная, но крикливая. Она пыталась вступиться за сына, но особо не преуспела. «Задержан на двадцать четыре часа до выяснения обстоятельств», — объявил старший наряда.

В этот вечер по домам никто не расходился. Фигуранта допрашивали с особым пристрастием. Руки не распускали, но над душой висели. Я наблюдала за ним из соседней комнаты. Получасом ранее вытряхнули из постели директора школы с требованием выдать объективную характеристику учителю пения. Глазьев человек замкнутый, работает в школе несколько лет, семьи, насколько известно, нет. Педагог нормальный, на детей не кричит. Даже наоборот, чересчур сюсюкает с ними, использует уменьшительно-ласкательные обороты. Всегда какой-то потный, лоснящийся, волосы прилизаны. Со старшеклассниками заниматься не любит, предпочитает давать уроки третьим — пятым классам. Во время занятий словно преображается — становится увлеченным, стремится всех присутствующих вовлечь в свою орбиту. От природы имеет хороший музыкальный голос. Есть у него и любимчики, которым он уделяет повышенное внимание — странно, в их числе оказалась и Танюша Кулагина… На вопрос, допускал ли Глазьев в отношении детей что-то недозволенное, директор задумался, неуверенно ответил, вроде нет, Дмитрий Валентинович сохраняет дистанцию, а что вы, собственно, имеете в виду? И за что его, черт возьми, задержали?

Напротив Туманова сидел в меру упитанный мужчина лет сорока с небольшим. Вылитый Карлсон, кабы не отсутствие пропеллера. Жиденькие волосы, гладкая кожа, грушевидное лицо с испуганными глазами. Он нервничал, постоянно менял позу, несколько раз вытаскивал из кармана носовой платок и протирал очки.

— Какая глупость… Что вы от меня хотите? Я ничего не сделал… — бормотал мужчина.

Туманов настаивал: люди видели, как он направился за Таней Кулагиной. А через несколько минут в подворотне на нее напали. И кто это, интересно, может быть?

— Да вы в своем уме? — схватился за голову школьный педагог. — Ради бога простите, что вынужден грубить, но это возмутительно… Я не шел за Таней и не мог на нее напасть, я очень люблю своих детей. Поймите, я не тот человек, который может сделать плохо ребенку… Вахтеру показалось, это вышло случайно… Да, передо мной шла девочка, но потом я свернул за угол, где стояла моя машина… У меня серый «ЗАЗ‐968», можете проверить, я приезжаю на нем на работу, сейчас он стоит во дворе под домом…

— Ну что ж, еще лучше, — вкрадчиво проговорил Туманов. — Вернее, хуже… Для вас, Дмитрий Валентинович. Вы догнали Таню Кулагину на машине. Оставили на въезде в подворотню автомобиль с включенным двигателем и горящими фарами и побежали за девочкой. Не надо отпираться, Дмитрий Валентинович, что было, то было.

— Да не было! — фигурант обильно потел, не зная, куда деть руки. — Не преследовал я Танечку, поехал совсем в другую сторону… Скажите, с ней все в порядке?

— Да, ей удалось вырваться. Но вы же знаете об этом?

— Так спросите у Танечки, она скажет, что это был не я! — жалобный глас вопиющего в пустыне взывал к всевышнему.

Туманов скисал — это было видно невооруженным глазом.

— Почему тогда так волнуетесь, Дмитрий Валентинович, если ни в чем не виноваты?

— Да потому, что вы мне не верите! — взвизгнул Глазьев. — Обвиняете не пойми в чем!

— Правда? — удивился Туманов. — Сдается, вы начали волноваться еще до того, как мы приступили к обвинениям. Вы пользуетесь одеколоном?

— Что?

— Это простой вопрос, гражданин Глазьев.

— Да, конечно… как любой следящий за собой мужчина… Каждое утро пользуюсь одеколоном «Майский ландыш»…

Упомянутый парфюм принадлежал у категории «Б» — с повышенным содержанием воды и пониженным — парфюмерной композиции. Если душиться подобной продукцией только утром, к вечеру никакого запаха не останется. Туманов потягивал носом, недовольно морщился — фигурант явно не благоухал.

— Послушайте, вам же известно время, когда напали на Танечку? — оживился Глазьев. — Я вернулся домой в четверть десятого — помню точно, потому что глянул на часы в прихожей… Мама меня встречала, она подтвердит… Где напали на Танюшу? В одном из переулков Пархоменко? Боже правый, я проживаю совсем в другой части города, у меня бы просто не хватило времени доехать до дома…

А вот это утверждение следовало проверить незамедлительно. Туманов покинул комнату для допросов, а чтобы подозреваемый не скучал, при нем остался дежурный милиционер. Это было полное фиаско — что понимал даже Туманов. Даже без алиби он не соответствовал критериям маньяка. Вся его натура была как на ладони, в первую очередь — трус. Я стояла у окна, тоскливо смотрела в черноту. Подошел Туманов, встал рядом.

— Это не он, — сказала я. — Слабак, кишка тонка. Да, испытывает нездоровое влечение к маленьким детям, но не убийца. Даже на насилие вряд ли способен — так, побыть рядом, потрогать, помечтать… Тьфу. Да, хотел побежать за Танюшей, металась душа. Рискну предположить, что только довести до дома, пообщаться, так сказать, с объектом вожделения. Но передумал — испугался последствий. Или спугнул кто. Свернул за угол — и к машине. Ты же сам видишь — совсем другой тип. Увези его в лес — не выберется самостоятельно, от голода помрет. Допускаю, что мир не то, чем кажется, но здесь другой случай. Если мать подтвердит алиби, надо выпускать.

Мама подтвердила, кто бы сомневался. В час ночи измученного Глазьева выпустили из камеры. Извиняться не стали — много чести. Все силы этой ночью бросили на ложный след, настоящий преступник успел уйти. Новое нападение было не за горами — все это чувствовали кожей. Я поспала четыре часа — и снова отправилась на любимую работу. Танечку Кулагину, отстоявшую свое право на жизнь, под конвоем родных и близких перевезли из больницы домой, категорически запретили посещать школу — во всяком случае, в ближайшее время. Майора Туманова в своей постели я так и не увидела. Он оставался на работе, спал на жесткой кушетке, становился злым и циничным. Позднее выяснилось — натравленные им опера продолжали рыть под Глазьева — чем-то взял его за живое этот тип. Мне он тоже, в принципе, не нравился. Создавалось ощущение, что через этого «педагога» Туманов собирался выйти на крупную рыбу. Каким, интересно, образом?

Опера работали в школьном коллективе, провели беседу с родителями, с парой малышей. Вырисовывались детали. Этот неприятный тип обожал трогать детей! Боялся, смущался, но никогда не отказывал себе в удовольствии. Переходил черту, приобнимал, словно невзначай дотрагивался до разных мест. А дети много понимают? Кому-то было неприятно, других это забавляло. Слухи особо не ходили — просьбу сохранять «военную тайну» Глазьев подкреплял шоколадкой или кульком арахиса в шоколаде. По меньшей мере два факта выплыли наружу.

— Ладно, берите этого мерзавца, — разрешил Хатынский. — Пойдет по 119-й — «Половое сношение с лицом, не достигшим половой зрелости».

Статья была щадящая — до трех лет. Те же действия, но совершенные в извращенных формах — уже до шести. Но тоже не смертельно. А если учесть, что все «насилие» заключалось в поглаживании и прикосновениях, то ума не приложу, что грозило Глазьеву. На работе в этот день он не появился, видимо, зализывал оскорбленную добродетель. С ордером на руках опера нагрянули к нему на квартиру. Мать не открывала. Пригрозили, что взломают. Открыла, обложила оперов по полной парадигме. Дома его не оказалось. Соседка нашептала, что еще утром Дмитрий Валентинович уехал на дачу под Мытарево. Адрес прилагался. На двух машинах ворвались в дачный кооператив, отыскали нужный дом. У калитки прохлаждался серый «Запорожец». Значит, верной дорогой шли. Дачный сезон уже закончился, землю устилали рябиновые листья. Оперативники разошлись по саду, Туманов постучал в дверь. Никто не открыл. Не раздумывая, ее взломали — и… несколько озадачились. Посреди гостиной висел в петле гражданин Глазьев. Перевернутая табуретка валялась рядом. Голова покойника свешивалась набок, язык торчал изо рта — словно дразнил напоследок…

Факт самоубийства был налицо. Двойная бельевая веревка, петля. Снял люстру, висевшую в центре гостиной, закинул на крючок веревку. Сам же отбросил ногой табуретку, чтобы не было соблазна вернуться. Все чисто, не подкопаешься. Человеку могли помочь, но подтверждений этому эксперты не нашли. Дачу обыскали. В доме у Глазьева имелся собственный кабинет, ящик в канцелярском столе был заперт на ключ. Его взломали в первую очередь. В ящике лежали мягкие игрушки, рисунки, нацарапанные детской рукой, фотографии малышей (к счастью, одетых и живых) — видимо, сам снимал, блуждая по детским площадкам. Там лежали рисунки, сделанные собственноручно. Посвящалось это творчество, разумеется, детям. Мне впоследствии показали — чуть не вырвало…

— Глупо, — констатировал Туманов. — Все это хозяйство явно не подбросили. Страсть, мягко говоря, нездоровая. Если собрался уйти из жизни, почему все это не выбросил? Плевать хотел, что о нем подумают? Но остается мать, к которой он вроде неплохо относился. Будь я проклят, товарищи, если это самоубийство…

Дальше больше! Оперативники обшаривали подпол, извлекли коробку с детской одеждой! Даже бывалым работникам милиции становилось не по себе. Часть одежды была испачкана кровью. Находку упаковали, доставили в управление…

Я сидела в одиночестве у себя в кабинете, вычерчивала на листе формата А4 «рабочие» диаграммы, записывала имена, фамилии, вела кривые стрелки. Вошел Туманов — уставший, какой-то придавленный. Сел на стол, забыв поцеловать, выругался (пока литературно).

— Представь, Маргарита Павловна, одежда, что нашли на даче Глазьева, принадлежит погибшим детям. Кофточка — Дины Егоровой, мама ее опознала. Ботиночки — Жени Радченко, вязаная шапочка — Маши Усольцевой. Сомнений — никаких, только ее бабушка вяжет таким рисунком. Что остальное — пока не знаем, эксперты выясняют…

— Позволь предположить, — сказала я. — Только мы с тобой такие умные и понимаем, что все это Глазьеву подбросили. И сделал это тот, кто его повесил. Или заставил залезть в петлю. Кстати, у Глазьева имелись все основания добровольно уйти из жизни, и убийца на этом сыграл. Но наше начальство не такое, оно умнее нас. Убийца найден, дело закрыто, и нечего умничать. Изувер понял, что дни его сочтены, и покончил с собой.

— Примерно так, — согласился Туманов. — Следствие закончено, забудьте. Бумаги подошьют и сдадут в архив. Данное мнение выражает не только ваше грибовское руководство, но мое — краевое. Считают, что улики неопровержимые. Убийца не дурак, сделает паузу. А дальше сменит тактику, возможно, будет гадить в другом месте.

— И никаких перспектив найти настоящего преступника?

— Пару дней сможем поработать, — утешил Туманов, — пока у начальства эйфория, пока следователи подбивают бабки. Нужно опросить соседей по даче на предмет появления посторонних лиц. Сомневаюсь, что там вообще были соседи, но проработать следует. Вижу, ты правильно понимаешь суть проблемы — он перегнулся через плечо, взглянув на мои диаграммы. — Молодец, приятно иметь дело с единомышленниками. Прорабатываем все факты, словно и не было никакого Глазьева. Есть несколько фигурантов — доведем с ними дело до конца. Алиби, возможность совершения преступлений. Где была вся эта публика вчера вечером? Где они были сегодня днем, когда гражданин Глазьев якобы самостоятельно влез в петлю. И мы опять упускаем важную деталь: почему преступник бездействовал целых семнадцать лет…

За окном буйствовала непогода, дождь лил как из ведра, стучал по козырьку пулеметными очередями. Прорывались раскаты грома. Я сидела в кабинете оперативников, перебирала горы бумаг на столе Туманова. Сам майор убыл на беседу с неким Иваном Гудковым, братом нашего фигуранта, работающим в районной больнице. Вызывать в управление не спешили, хотелось присмотреться к человеку в естественной среде обитания. Неохотно встали и удалились по рабочим делам оперативники. «Холодно стало, осень настала», — поеживаясь и застегивая куртку, сказал капитан Горбанюк. «Что-то стало холодать, не пора ли нам поддать?» — задался классическим вопросом Шишковский. «Что-то дует ветер в спину, не пора ли к магазину?» — не отставал от товарища Мишка Хорунжев и усердно мне подмигивал. В коридоре кого-то отчитывал подполковник Хатынский — отчитывал бодро, можно сказать, жизнерадостно. Имелась веская причина для хорошего настроения — маньяк нейтрализован, и мирные граждане могут спать спокойно. Говорить с ним по душам было бесполезно. Я пыталась, ничего не вышло. «Вахромеева, отставить, дело закрыто, преступник не вынес висящей над ним тяжести разоблачения! Сама подумай — все улики говорят об этом. Любитель девочек, преследовал Таню Кулагину — а на алиби плюнуть и растереть, какая мать не станет выгораживать сына? Вот скажи, твоя мама не позаботилась бы о твоем алиби? Вещи погибших девочек в подвале — лучшее подтверждение о его причастности к преступлениям. И краевые товарищи полностью с нами солидарны. Так что не умничай на ровном месте, возобновляй текущие дела. А Туманов пусть передает дела следователю и уезжает в свой Красноярск. Что мы такие кислые, Вахромеева? А ну, марш крепить престиж советской милиции!»

Я стала рыться в бумагах, пытаясь представить, что случилось в конце пятьдесят девятого, начале шестидесятого годов — почему маньяк прекратил охоту, а возобновил ее лишь семнадцать лет спустя. Гражданин Глазьев в то время был молодым преподавателем в музыкальном училище, причем училище находилось не в Грибове, а в Канске, а это, между прочим, две большие разницы. Как можно игнорировать элементарные вещи? «Где Вахромеева? Кто видел Вахромееву? — гремел по коридору голос Виктора Анатольевича. — Да что за работнички у нас собрались?!» Я не подавала признаков жизни, хотела поработать в одиночестве. Нет Вахромеевой, кончилась! Шум затих, я продолжала рыться в бумагах. Что случилось с маньяком семнадцать лет назад? Сел в тюрьму? Тогда точно вышел без мозгов — да и проверили уже всех, кто отбывал в шестидесятом году на долгие сроки… Решил остепениться, делать только добрые дела? Такую версию я даже не рассматривала. Переехал? Заболел? Лишился важной части тела, а спустя семнадцать лет отрастил ее снова?

Странно, но именно в последнем предположении крылось зерно истины. Под ворохом бумаг на столе Туманова я наткнулась на выписки из больниц и поликлиник. Добросовестные сотрудники собирали все это по регистратурам и больничным архивам, а Туманов не нашел времени даже пролистать! Я, бегло просматривая бумаги, наткнулась на фамилию Ковалев — и благополучно ее пролистнула. ОБЫЧНАЯ фамилия — рядовая, неброская. И только через минуту что-то щелкнуло в голове, задумалась, стала листать обратно. Кошелев, Кулешов… Ковалев. Александр Михайлович Ковалев, 1914-го года рождения, установлен протез на правую ногу… Стоимость (ого), оплачено через Грибовское отделение Государственного банка СССР… Ну да, Александр Михайлович прихрамывал, слоняясь по двору, хотя в глаза это не бросалось. Почему не сказал? Почему раньше не узнали? Так никто и не спрашивал! Странно завести разговор о своем протезе — с чего бы? Люди так не делают. Информация, возможно, чего-то стоила, но я не понимала чего. Ну, бывает, прыгал без ноги, потом сынок-депутат собрал кровно заработанные деньги и справил отцу новую ногу. Кто запретит? Протезы желательно ставить импортные, ибо то, что производят в СССР, протезами фактически не является… И все же я заинтересовалась, стала искать медицинскую карту Ковалева. Затем позвонила в больницу, представилась сотрудницей правоохранительных органов и потребовала предоставить информацию. Обещали сделать через полчаса. Я перезвонила, выслушала полученные сведения и снова задумалась. Человека с фамилией Ковалев я с некоторых пор перестала подозревать. Интерес вызывал гражданин Грабовский, директор детского дома. Данная версия представлялась более перспективной. Но и другие не стоило игнорировать. Хотя, если честно, все это казалось помехой… Протез швейцарского производства гражданину Ковалеву установили в декабре семьдесят четвертого года. Несколько раз он приходил на осмотр, учился заново ходить. До этого, надо полагать, прыгал на костылях с культяпкой. Так и оказалось — до декабря семьдесят четвертого никаких протезов у Ковалева не было. Ногу ампутировали в январе шестидесятого, имел место несчастный случай в столярной мастерской. Погрузчик двигался задним ходом, Ковалев его не заметил. Много крови потерять не успел, быстро доставили в больницу. Со временем поставили на ноги (вернее, на ногу), оформили инвалидность… Я тупо смотрела на эту дату — январь шестидесятого… В сентябре пятьдесят девятого маньяк едва не скальпировал меня, в октябре расправился с Ульяной Берестовой, в ноябре — с Дашей Малиновской. После чего — семнадцатилетний перерыв. С культяпкой за девочками не побегаешь — это факт. Убийства возобновились совсем недавно, и по времени это совпадало с адаптацией к протезу…

Да ну, я не верила. Просто тупо уперлась в Грабовского, все остальное казалось второстепенным. Ну, протез, и что? Какой бы ни был он импортный, а ногу не заменит, вряд ли позволит бегать по лесам, и все такое. Но провести соответствующую работу мы были обязаны. Хотя бы для галочки. Все это раздражало, отвлекало от правильного пути. Я схватилась за телефон, кому звонить? Туманов уехал, «гвардейцы» Горбанюка — тоже. Согласовывать вопрос с Хатынским было просто глупо — дело закрыто. Я посидела минут пятнадцать. Ни Туманов, ни опера не возвращались. И я решила самостоятельно опросить Ковалева. Пенсионер — должен быть дома. Надела плащ, подхватила сумочку и покинула кабинет. Главной задачей было не столкнуться с Хатынским, и я блестяще с ней справилась. Преодолела коридоры, лестничные проемы, устремилась к окну дежурного, чтобы оставить информацию для Туманова. Но этот горе-работник куда-то отошел, в каморке никого не было. Я помялась пару минут, не дождалась дежурного и выбежала под дождь. Город накрыла черная туча, было темно, как вечером, дождь шел косой стеной. Хорошо, что зонт не забыла. Я добежала до машины, завела двигатель, включила дворники. Дождь усилился, стеклоочистители едва справлялись с потоками воды. По двору, натянув на голову куртку, пробежал Глеб Шишковский и исчез в здании. Я не успела его окликнуть. Выбираться из машины и бежать за ним под проливным дождем? Фигушки… Я переключила передачу и стала выезжать со двора.

Дороги были пусты. За восемь минут я добралась до улицы Авиастроителей, поставила машину на противоположной стороне. Дождь понемногу начал стихать. Улица была пуста в обе стороны. Открыв зонт, я добежала до калитки в непроницаемом заборе, подергала, хотела позвонить. Но, видимо, хорошо тряхнула, крючок соскочил со скобы, и калитка приоткрылась. Я недолго колебалась — не хотелось мокнуть. Протиснулась внутрь, закрыла дверь и побежала через пустой двор. Шевельнулась штора на окне — а может, показалось. Я поднялась на крыльцо, провозилась с зонтом. Плохо закрываться стал, надо новый доставать (к сожалению, слово «доставать» в нашей стране стало плавно вытеснять слово «купить»). Снова почудилось — будто в замке что-то звякнуло. Трагедия заключалась в том, что мои мысли были далеки от происходящего. Я постучала. Дверь вздрогнула и приоткрылась. Я всунула голову внутрь, громко спросила:

— Эй, хозяева, есть кто в доме?

Хозяева не отзывались. Помявшись, я вошла внутрь, вытерла ноги о коврик. Ничто не настораживало, обычная обстановка, разве что кубатура приличная, не нужно нашему человеку столько пространства. Пахло табаком — не так давно здесь курили. Слева находилась кухня — электроплита, навесные шкафы, тумба, на которой хоть лося разделывай. Справа — место для отдыха: тахта, цветной отечественный телевизор, мягкие кресла. Ничего удивительного, не припомню, чтобы народные избранники плохо жили. На первом этаже никого не было. Я поднялась до середины лестничного пролета, повторила вопрос. Дом загадочно помалкивал. Все ушли. Я спустилась с лестницы и для очистки совести заглянула в коридор между лестницей и гостиной. Там была единственная дверь, приоткрытая — видимо, в подвал. Коридор освещался из замутненного окна напротив. Я так и не чувствовала подвоха! Сунулась за дверь — вниз уходила лестница, сжатое пространство освещала тусклая лампочка. Далеко внизу кто-то возился, кряхтел. Ну, слава богу!

— Ау, товарищи! — крикнула я. — Есть кто? Я из милиции, хочу задать несколько вопросов!

Возможно, мне что-то ответили, я не слышала. Спускалась, держась за стенку — словно кто-то приказывал! Не было ничего в голове, и только внизу, у подножия лестницы, я что-то почувствовала. Почему не раньше? В подвале царил полумрак, стена изгибалась куда-то вправо. Пока спускалась, впереди мерцал свет, но сейчас его там не было. По инерции я сделала несколько шагов. За углом что-то шевельнулось, там хрипло дышал человек. И вдруг дошло, страх пронзил меня до кончиков пальцев! Что же я натворила? Нечто вылупилось из-за угла, стало стремительно приближаться! Я взвизгнула, бросилась обратно, споткнулась о ступень. Но не упала, перепрыгнула через нее. Меня преследовали с плотоядным урчанием! Сюрреализм какой-то! Я швырнула назад свою сумочку — через плечо, с полуоборота. Вложила в этот бросок все, что имела. Не бог весть что, но порядок я в сумке не наводила давно. Кажется, попала, преследователь взревел от боли, сбился с курса. Я прыжками понеслась наверх. Впереди мерцала освещенная зона. Тусклая лампочка, дверь на свободу… Тот, что был сзади, отстал. Видит бог, я бы вырвалась! Запрыгнула на площадку, бросилась к двери. Та сама распахнулась, я ее даже не трогала! Кто-то заступил дорогу, я получила мощную затрещину, от которой брызнули искры из глаз. Меня толкнули, и я покатилась по ступеням с одной лишь мыслью: «Какая же я идиотка!»

Когда очнулась, все болело, в первую очередь голова. Меня куда-то волокли, скрипела крышка люка, стаскивали вниз по крутым ступеням. «Подвал в подвале?» — подумала я, а потом опять все пропало. Пробуждение было смерти подобно. Так не хотелось пробуждаться! В помещении было душно, я плавала в собственном поту, голова раскалывалась. Горели свечи, серые тени блуждали по каменным стенам. Я словно спала. Но слишком уж чувствительным оказался сон. Зрение понемногу возвращалось. Какие-то фотографии на стенах. В углу… манекены, что ли? Я ничего толком не понимала… Я лежала на холодном цементном полу, ноги были связаны в лодыжках. Руки стянуты в запястьях — хорошо хоть не за спиной. В голове варилась каша, жить не хотелось. Да, видимо, и недолго осталось… Я подтянула под себя ноги, села, опираясь на связанные руки. Слабость была невероятная. Но зрение вернулось. Я находилась в каком-то склепе с каменными стенами. Электричество заменяли свечи на полу. Многие фотографии выцвели, пожелтели от старости, другие имели свежий вид. Я всматривалась в эти снимки, и по моей коже ползли мурашки. Эти упыри действительно увлекались любительской фотографией. Умирающих, уже мертвых жертв запечатлевали во всех ракурсах. Обнаженные истерзанные тела, кровь, исковерканные мукой лица. Вот она, вечная память… Сколько бы лет ни прошло, а смотришь, наслаждаешься, вновь переживаешь. Можно что-нибудь подергать — и снова становится хорошо, напряжение уходит из тела… Я плохо помнила Катю Загорскую, но была уверена, что это она. Новейшая история — Дина Егорова, Маша Усольцева на фоне покореженных стен свинарника. Женя Радченко — еще живая, жалобно умоляет…

С содроганием я вглядывалась в «манекены». Что в мозгах у этих нелюдей? Бюсты из глины, из соломы или еще чего-то, одетые в окровавленные курточки, болтались штанишки, шапочки на макушках. А вот волосы и уши были настоящие, срезанные с детей, попавших в капкан…

Я не могла на такое смотреть, задыхалась. Упала на спину, уставилась в облезлый потолок. Потом опомнилась, стала извиваться, пыталась распутать веревки на запястьях. Бесполезно, у этого отродья уже имелся опыт, как обращаться с некой Ритой Вахромеевой…

Я выбилась из сил, отдышалась. Наверху что-то загремело, откинулась крышка люка. С лязгом опустилась раскладная лестница. Спускались двое. Я закрыла глаза, притворилась бесчувственной. Можно поздравить, Маргарита Павловна, вы в гостях у семейки маньяков…

— Хорошо, что ты пришел, Виталька… — пробурчал хриплый голос. — Эта шалава могла уйти, тогда бы точно швах…

— Так я же в отпуске, батя, — усмехался второй, помоложе. — В горсовете не задерживаюсь, ухожу, когда вздумается. Красота, еще неделю отгулять осталось…

Я ловила ушами обрывки разговора. Так вы еще и в отпуске, товарищ депутат. Понятно, откуда у вас столько свободного времени…

— Батя, ты не сбрендил, почему у тебя все двери нараспашку? Как она прошла?

— Военная хитрость, сынок… Слушай, ты точно отогнал ее машину? Не видел никто?

— Точно отогнал, не волнуйся. За свалкой она, через две улицы. Найдут нескоро, а когда и найдут, с нами не свяжут…

— Вот и славно, Виталик… Уверен, что она одна пришла? А если сообщила своим, куда едет?

— Не волнуйся, старый, полтора часа прошло. Кабы знали, где она — уже бы свора слетелась. Да и придут — пусть ищут, мы ничего не знаем. Бабу не видели, не доехала. Эту комнату даже с собаками не найдут…

Тоска пилила, я задыхалась от отчаяния. Сама загнала себя в ловушку, поехала навстречу собственной смерти, никого не известила…

Они молча склонились надо мной. Загорелся фонарик, стало светлее. Я уже не могла притворяться спящей, ресницы расклеились.

— Ну, здравствуй, дочка, — проурчал со зловещим придыханием Ковалев-старший.

А вот теперь я узнала этот голос! Словно ветер просквозил через годы и пространства, я снова была в том подвале, а в голове звучал этот неприятный голос…

— Как ты без меня все эти годы? — продолжал урчать старый маньяк. — Соскучилась? Ну, ничего, вот ты и вернулась к папочке, теперь все у нас будет хорошо… Что, сука, не ожидала? — он схватил меня за волосы, оторвал голову от пола, бросил обратно. Я успела ее повернуть, ударилась виском, но все равно было больно. Засмеялся второй. Он нагнулся, разглядывал меня с каким-то зоологическим интересом. В его глазах было что-то не русское — я только сейчас это обнаружила. Возможно, мама принадлежала к нацменьшинствам, к тем же селькупам — почему бы и нет? От мамы унаследовал тягу к дикой природе, выносливость, умение вести себя в лесу, знания об оставшихся ловушках в окрестных лесах. От папы… — ясное дело, что. Но и сам был не дурак, хорошо учился, получил высшее образование, вел активный образ жизни, стал депутатом — то есть человеком по определению безгрешным, неподсудным, а еще информированным…

— Что, Виталик, — прошептала я, — открыл тебе папуля дивный мир? Конечно, папа плохому не научит…

— Ты никак стыдишь меня, лапа? — оскалился депутат. — Не боишься, нет?

— А чего тебя бояться? Ублюдок ты редкий, последние часы доживаешь на свободе… А потом решетка, стенка… Слушай, а нормально ты с бабами не пытался? Импотенция не позволяет?

Видимо, я хотела, чтобы он меня ударил. Потерять сознание, не видеть всего этого. И он ударил от души. Но сознание осталось со мной, просто было очень больно.

— Сука, — емко выразился Ковалев-младший.

— Да не слушай ты ее, сынок, — махнул рукой глава семейства. — Брешет она, блефует. Никто не знает, что она у нас. Надо избавиться от тела, только по-умному.

— А когда мы поступали не по-умному, батя? — усмехнулся депутат. — Давай сообразим, как эту выскочку утилизировать…

А у меня все плыло перед глазами. Проплывали видения, тоска душила. События выстраивались в логическую цепочку. Супруга Ковалева-старшего скончалась десять лет назад. Не приложил ли руку Александр Михайлович к этому событию? Могла что-то выведать, заподозрить. Да и сынок подрастал, будущая смена.

— Ковалев, скажи, откуда ты знал подробности милицейского расследования? — прошептала я.

— Так это элементарно, душа моя, — охотно отозвался маньяк. — Полухин — вечный дежурный по вашему управлению. Он через сутки на службе. А если и не в будке, то все равно в курсе событий. Видит, кто куда уходит, знает о готовящихся мероприятиях. Изящно, согласись. Он имел недолгую половую связь с супругой вашего дражайшего Виктора Анатольевича, и знаю об этом только я. Даже есть, так сказать… документальное подтверждение. Ты же знаешь, у Хатынского молодая жена, пылинки с нее сдувает, а сам уже не жеребец. А у той кровь бурлит. Молодая же… В общем, на крючке этот парень, все сделает. И ему совершенно плевать, зачем мне это надо. Небогатого ума товарищ. Депутатский корпус контролирует работу правоохранительных органов. Еще есть вопросы?

— Ты каким одеколоном пользуешься, Виталик?

— А, это… — убийца пошмыгал носом. — «Огни Москвы», нравится? Приятный стойкий запах. Что еще спросишь? Про папиросы «Север»? Да, покуриваю, так сказать, эстетствую. Но на людях предпочитаю другую марку.

— Зачем вы скальпируете свои жертвы? Мама в детстве за волосы таскала?

Депутат прыснул. Одноногий родитель что-то проворчал.

— Полно, батя, дальше подвала уже не уйдет… На то особое пожелание моего родителя, солнышко. Лично мне без разницы, а ему это надо. Мама и впрямь за волосы таскала — не меня, понятно, а батю. И не моя мама, а его. Но дело даже не в бабушке. Не любила она моего батю, всячески унизить старалась — и физически, и морально. От первого мужа он был, а там история особая. А вот сестренка батина — желанная. Так ее обхаживала, ласкала, последнее отдавала — да еще у бати на глазах. Представь, как он люто ее ненавидел — сестрицу свою. Вот и не вынесла душа поэта… Нашли ее однажды, утопшую в реке. А когда вытащили, обнаружили, что рыбы скальп объели — почти полностью. Зрелище так себе. Но бате понравилось. Не дожила, в общем, моя тетушка до своего двенадцатилетия. А хорошенькая такая была — волосы светлые, глаза по полтиннику. И бабуля моя не выдержала — в тот же вечер померла от разрыва сердца, да и хрен бы с ней… И еще, батя, мне всю жизнь не дает покоя вопрос: какого хрена ты в пятьдесят девятом полез в свидетели? Ну, охранял свои склады, попутно в соседнюю развалюху бегал, где соплюх держал. Ну и сидел бы спокойно. Нет, полез — я, мол, свидетель, видел злодея. Нервишки решил пощекотать — возбудиться по полной? В пятьдесят девятом прокатило, а вот сейчас тобой интересоваться начали. Ведь чувствовали, что скоро за нами придут, когда за этой парочкой следить начали…

— Ну, все, довольно, — перебил Ковалев-старший. — Что было, то было, назад не воротишь. Давай мозговать, как вылезем из всего этого… Слушай, сделай с ней что-нибудь, — разозлился старик. — Не могу смотреть, как она на меня глазищами лупает.

— А это охотно, — осклабился депутат и ударил меня по лицу. Я лишилась чувств…

Туманов нервничал — куда пропала Рита? Он вернулся в управление полчаса назад. Брат Гудкова, как и сам Гудков, в роль маньяка не вписывался. Двенадцать часов на работе, дико устает, у соседей на виду. Прозрачен, как пустой стакан. А еще два месяца назад перенес операцию по удалению аппендицита, теперь имеет проблемы с дыханием и подвижностью. Подтягивались опера, занимали свои места за столами.

— Где Вахромеева? — потребовал ответа Михаил.

— А мы ей не конвой, — ответствовал Горбанюк. — Нет — значит, ушла.

— В последний раз, когда мы ее видели, она сидела за твоим столом, — добавил Шишковский. — Рылась в твоих бумагах.

Туманов рассеянно поворошил документы. Связь между ними и отсутствием Риты не просматривалась. Читать не хотелось — мысли разбегались. Он собрал их в стопку и сдвинул на угол стола. Подождал пару минут, снял трубку, набрал номер домашнего телефона Риты. Никто не отвечал. И что бы она там делала, если время рабочее?

— Вернется, товарищ майор, — пробормотал Шишковский. — Куда она денется? Маргарита Павловна всегда возвращается.

— Она ничего не говорила? Может, высказывала какие-нибудь версии, предположения?

— Вроде нет, — оперативники дружно пожали плечами.

Беспокойство не проходило. Что-то было не так. У Маргариты Павловны семь пятниц на неделе, а еще она стала ему небезразличной!

— Уж не к свадьбе ли идем? — как бы разговаривая сам с собой, заметил Шишковский.

— Так, разговорчики, товарищи офицеры…

Он покинул кабинет, прошелся по зданию. Риты не было ни у себя, ни у Хатынского, ни в туалетах. Встречные сотрудники пожимали плечами. То же самое сделал и дежурный на первом этаже, уверил, что Вахромеева мимо не проходила.

— А ты точно никуда не отлучался, Полухин? — засомневался Михаил.

— Точно, — кивнул дежурный.

Получалось, что Рита находится в здании. Но никто ее не видел. Чудеса в решете. Он заставил себя успокоиться, вернулся в отдел. Появился Мишка Хорунжев, хлопнул дверью.

— Из мира интересного, Михаил Сергеевич. Помните страшненькие птичьи фигурки, что преступник оставлял на телах жертв? Мы сошлись, что это делают для того, чтобы заморочить нам головы. Может, и так. Я знаю, где и когда производились эти фигурки. Ручная работа, ограниченная партия, мастерская народного промысла на улице Луначарского. Штат состоял из представителей народности селькупов. Маргарита Павловна, к удивлению, не ошиблась. Изделия запретили продавать после того, как мастерскую посетили товарищи из горкома. По мне, так правильно, незачем пугать народ такими изделиями. Что в этих страшилах созидательного? Изделия утилизировали, да, видимо, не все. Часть партии растащили по домам. Мастерской в те годы заведовала некая Ковалева Тамара Максуновна, сама из этнических селькупов. К сожалению, женщина скончалась через год или два…

— Что?! — Туманов поднял голову, среагировав на знакомую фамилию.

— Шутите? — расстроился Хорунжев. — Мне все заново повторять?

— Ковалева?

— Ну да… Постойте, Михаил Сергеевич, — встрепенулся оперативник. — У нас же был фигурант с такой фамилией… Простая такая фамилия, забываешь ее мгновенно.

— То ли дело твоя, — хмыкнул Горбанюк. — Вас что-то смущает, товарищ майор? Фамилия, в принципе, популярная.

— Не думаю, — Туманов пожал плечами. — Не знаю. Ладно, съезжу к Ковалевым, разберусь, — он посмотрел на часы, поднялся. — Сам справлюсь, без сопровождающих. Появится Вахромеева — привяжите ее к стулу.

Дождь утих, город Грибов превратился в большую лужу. Ливневая канализация не справлялась с таким объемом воды. Улица Авиастроителей исключением не стала. Михаил нашел сравнительно неглубокое место у забора, поставил машину. Чертыхаясь, запрыгнул на бордюр, припустил к калитке. Собрался позвонить, но что-то остановило. Со двора доносился шум. Он отыскал щель в неплотно пригнанных досках, припал к ней. Рядом с крыльцом депутатских хором стоял УАЗ — «буханка» с открытыми задними дверьми. Двое мужчин загружали в салон что-то тяжелое, похожее на скатанный ковер. В горле внезапно пересохло, по коже поползли мурашки. Казалось бы, что необычного? Но возникли проблемы с дыханием, спина взмокла. Он оторвался от забора, привел в порядок дыхательную систему. Звонить расхотелось. Калитка была заперта на крючок, сквозь щель просматривался его фрагмент. Михаил приподнял крючок лезвием перочинного ножика, аккуратно опустил, чтобы не брякнул. Справляться с волнением просто не было времени. Открыл калитку, направился к машине. Отец и сын Ковалевы, одетые в непромокаемые куртки, закончили погрузку, закрыли задние двери. Удивились, обнаружив постороннего, забеспокоились.

— Здравствуйте, — с улыбкой поздоровался Туманов. — Поговорить бы надо, товарищи. Помните меня? Прошу прощения, что отвлекаю, это ненадолго.

— Эй, а вы как вошли? — спросил депутат. Лицо его сделалось напряженным, побелело.

— В смысле, как прошел? — удивился Туманов. — Ногами прошел. У вас открыто было.

Мужчины переглянулись. В их взглядах не было ничего хорошего.

— Что-то грузили? — спросил Туманов, кивая на дверцы. — Могу спросить, что?

— Да так, — пробормотал старший Ковалев. — От ненужного мусора избавляемся.

Прозвучало недвусмысленно. Михаил все понял. Уж больно напряженными были эти товарищи. Он отступил, расстегнул верхнюю пуговицу, чтобы вынуть пистолет. Старший Ковалев бросился на него, сбил с ног! Но и сам не устоял, поскользнулся, грянул оземь. Пока кряхтел, поднимался, навалился сын. Подниматься не было времени. Михаил ударил пяткой по коленной чашечке депутата. Тот взвыл, рухнул на колени. Уж очень соблазнительно открылась голова. Ноги майора сомкнулись на шее Ковалева, сжали. Удушающий прием — популярный, но редко эффективный. Но сегодня удавалось. Ярость затмевала рассудок, добавляла сил. Он отчаянно сжимал голени, депутат хрипел. Лицо посинело, глаза полезли из орбит. Он схватился за ноги своего противника, стал их раздирать. Но это было то же самое, что бороться с камнем. Давление усилилось, депутат слабел. Так некстати активизировался Ковалев-старший, привстал на колени, ударил майора в челюсть. Михаил стерпел. Может, раньше эти кулаки и представляли опасность, но прошли те времена. Он продолжал работать — только бы не выпускать, закончить начатое! Депутат еще трепыхался, но вроде засыпал, клонился на сторону. Перевалились — теперь майор лежал на боку, продолжая душить неприятеля. Его отец снова занес кулак. Приходилось работать на два фронта — всеми конечностями. Он перехватил занесенную руку, вывернул, насколько позволяло пространство. Маньяк заорал благим матом. Михаил ударил его в челюсть, затем второй раз, третий! Хрустнули раздробленные кости — слава богу, не в его кулаке! Старик хрипел, уронив голову. Сопротивления в ногах уже не было, депутат обмяк. Михаил расслабился, поднял голову. На Ковалева-младшего было страшно смотреть. Весь синий, глаза навыкате, кончик языка свешивался изо рта. Кончился депутат, «отговорила роща золотая…»

Туманов поднялся, ноги предательски дрожали. Депутат не шевелился, с ним было все кончено. Второй подрагивал, глаза его блуждали. Туманов распахнул задние дверцы. Внутри лежал скатанный ковер — явно не пустой. Охнув, он схватился за него, выволок наружу, пристроил под машиной, стал раскатывать. Живая, слава селькупским богам! Рита стала приходить в себя, застонала, давясь слезами. Вроде целая, не считая нескольких припухлостей на лице. Рухнуло напряжение, сдавившее грудь.

— Вахромеева, чудо мое пучеглазое… что ты делаешь в ковре? — пробормотал Туманов. — Я ищу тебя по всему белу свету…

Схватил ее, обнял, потащил к крыльцу, где пристроил под козырьком. Рита прижалась спиной к стене, ее знобило. Застонал Ковалев-старший, начал подниматься. С рыком Туманов подлетел к нему, послал в нокаут. Старик что-то булькнул и лишился чувств. Пошатываясь, Михаил забрался на крыльцо, пристроился рядом с девушкой. Как раз вовремя — она повалилась ему на плечо. Покосился — вроде дышала, глаза оставались полуоткрытыми.

Заскрипела калитка, всунулся какой-то гражданин.

— Эй, соседи, чего шумим? — он осекся, вытаращил глаза. Затем попятился, бросился прочь — надо полагать, звонить в милицию.

Михаил обнял девушку, прижал к себе. Она не вырывалась — сил не было.

— Это… они? — спросил Туманов.

— Угу… — Рита поняла, что он хочет сказать — Их оказалось двое…

— Я понял. Ты молодец, девочка…

Так не хотелось ее ругать. Успеется еще. Сам-то чем лучше?

— Что в доме? — спросил он.

— Не спрашивай… Экспозиция… Если не готов, то лучше не смотреть… Я увидела и теперь не знаю, как от этого избавиться… Послушай, — она приподняла голову. — Ты убил народного депутата СССР. Это нормально?

— Ничего страшного. Защищался я… Это мразь, а не депутат. Будем разбираться, как он стал народным избранником. Полетят головы…

— И правильно сделают, что полетят, такого быть не должно…

Они помолчали, приходя в себя. Подрагивал Ковалев, его скрюченные пальцы тряслись. Он не спешил приходить в себя, догадывался, что ничего хорошего на этом свете не будет.

— К маме в Арбалык надо съездить… — прошептала Рита. — Давно не ездили… Не ездила, — поправила она.

— НЕ ЕЗДИЛИ, — усмехнулся Туманов. — Возьми меня с собой, у тебя мировая мама. Забор надо починить, а то падает…

— Ты скоро уедешь? — спросила она.

— Не знаю, — искренне сказал Туманов. — Имею ли я право бросать тебя после твоего сегодняшнего бенефиса? Опять куда-нибудь вляпаешься, а я места себе в Красноярске не найду. Знаешь, Маргарита Павловна, сегодня ты перещеголяла саму себя…

За воротами с ревом и цветомузыкой останавливались машины. Люди просачивались сквозь калитку, бежали к крыльцу. Знакомые лица: оперативники Горбанюка, подполковник Хатынский собственной персоной. Они не успели отстраниться друг от друга, так и сидели обнявшись, с виноватыми лицами, ждали, что будет дальше…