Скверный город! Холодно, сыро, до костей пробирает мороз, а уж мостовые — прямое убийство: щербатые, скользкие, подметки горят. И так осталась на троих одна-единственная пара опорок, и та дышит на ладан.

Она с наслаждением разогнулась, вытерла с лица черный жирный пот, машинально отряхнула ладони, невольно рассмеялась — глупая. Эту угольную пыль и мылом не выведешь, только если с наждаком.

Кругом пыль, грязь. Как же так все получилось? Ведь полугода не прошло, как текла совершенно иная жизнь — спокойная, красивая. Она наконец-то защитила кандидатскую, свершился первый в ее жизни образцово-показательный выпуск учеников, блестяще доказавший на практике эффективность ее подхода к детям, построенного на единственно верной форме индивидуального воздействия на воспитуемого — беседа с ним.

Ребята получились великолепные, восприимчивые, их не надо было тянуть на аркане к знаниям. Она умела создать в процессе обучения атмосферу светлой, радостной, волнующей тайны, стремясь узнать которую, ребята легко, играючи одолевали любые высоты в знаниях. Пять круглых отличников! Пять!

Она в легком строгом платье, пошитом на заказ, в туфельках, такая вся молоденькая, казалась не старше выпускниц, горделиво сияя, принимает заслуженные поздравления. Все тогда было по-иному: притихшие пустые классы с распахнутыми окнами, сирень бушует, залиты светом школьные дворы, и букеты, букеты, букеты! А сколько угощений, сколько еды. Какими они были тогда расточительными, когда было что расточать. Сверкающей и легкой была жизнь, как золотистые пылинки в солнечных лучах, а впереди — только долгие, счастливые три месяца отпуска.

Мужа ожидал перевод в Ленинград, на новый, перспективный участок государственного значения — поступили новые экспериментальные образцы картофеля, который, как полагали, можно «приучить» расти и обильно плодоносить при экстремально низких температурах и скудном освещении.

И в преддверии серьезной, напряженной работы супругу с семейством выделили драгоценную путевку. Правда, по окончании отпуска придется покинуть родную столицу. Было немного жаль, но и Ленинград ничуть не хуже. К тому же это будет потом, в сентябре. А пока ничего впереди не омрачает горизонты. Дети — старшая Идочка, младший Сима, — впервые увидев теплое, огромное вздыхающее море, были в восторге. Ни родная Яуза, ни Сокольнические пруды ни в какое сравнение не идут. Идочка, правда, сначала немного побаивалась моря, беспокоясь о том, что не видно другого берега. Однако, очень скоро выяснив, что тут проще плавать, чем в Оленьих прудах, так же, как и брат, уже не вылезала из воды. Папа шутил, что у них вот-вот прорежутся жабры.

И как гром среди ясного неба — эта телеграмма. Срочный вызов в Ленинград.

Муж быстро собрался, поцеловал, на все вопросы отшутился, пообещал с улыбкой, что скоро все «устроится», и уже строго-настрого предписал не волноваться. Таким он навсегда остался в памяти: высокий, большерукий, большеногий, с такими искрящимися, хулиганскими синими глазами.

Где же он теперь? Жив ли? Как же не хватает его уверенности, спокойствия… Эгоизм, конечно, с ее стороны, но она так привыкла к тому, что он всегда рядом с ней, что он старше и умнее ее, что он всем всегда доволен. Он неизменно призывал никогда не задумываться над тем, что же случится завтра. «Живи по писаному, — смеялся супруг, — будет день, и будет пища».

Знакомые шутили, что они друг друга дополняют. Она всегда хлопотала, во всем находила повод для беспокойства и готовилась к худшему. Даже уходя гулять по любимым Сокольникам, хлеба с собой набирала, как в тайгу, — так уж привыкла с детства.

Оказалось, что ни она, никто иной не был готов к тому, что в разгар легкой, яркой жизни начнется война, померкнет мирное небо, и его будут рвать огненные всполохи. И всем, даже ей, сильфиде[1] бесплотной, придется браться за лопаты, и вместе с целой толпой незнакомых людей, со всем городом, рыть траншеи, возводить какие-то варварские ловушки, точно на мамонтов.

Спина ныла, нежные руки немедленно стерлись, мозоли с великой скоростью набухли, тотчас порвались, загрязнились — в первый вечер она с ужасом рассматривала свои ладони, чужие, страшные, с чернющей кромкой под обломанными ногтями. Во второй вечер уже стало не до того, на третий — не было времени ужасаться.

Из Москвы — ни весточки. От мужа — ни слова.

Дети, воспитанные, не выказывая ни тени испуга, сидя на чужой кровати, никаких вопросов не задавали, но было видно, как ужасно они боятся. Вставать лишний раз не решались с кроватей, вздрагивали и тряслись, прислушиваясь к пока еще далеким взрывам.

К чести администрации, из санатория никто никого не гнал, только когда усилился гул в небе, старый главврач мимоходом заметил, что скоро, должно быть, койки понадобятся.

И все равно все еще казалось дурной шуткой, ночным кошмаром, от которого очень просто очнуться, стоит захотеть.

Взрослые с утра и дотемна рыли траншеи — с остервенением, старясь тяжелым трудом прогнать из головы дурные мысли. Удивительно, но вскоре она, рафинированная интеллигентка, весьма ловко навострилась орудовать лопатой, да так, что все удивлялись: как, вы из Москвы? Педагог? А она работала, работала… тяжелый труд порождал безумную надежду на то, что чем лучше работа будет сделана, тем быстрее «все окончится». Однако все только начиналось.

Вскоре и город, и окрестности накрыла душная тьма, грохочущая разрывами. Было страшно, но не за себя, а за детей. Не станет ее, убьют — что с ними будет? Как они будут жить воспитанные, вежливые, робкие? Останутся одни, без денег, без мало-мальски теплых, не говоря о зимних, вещей, они же приехали в отпуск. И без обуви — с нею особенно туго.

С безумной надеждой она все еще вслушивалась в разговоры, жаждала привычных успокаивающих речей — первое-то время они звучали. Многие люди, особенно те, что в возрасте, которым более всего доверяешь, уверяли, что это ненадолго, что немцы — это не страшно, вы просто не помните, а вот в прошлую войну они приходили по-европейски культурно. Потом поползли такие слухи, от которых все умиротворяющие рты закрылись.

И вот прозвучало дикое слово «эвакуация». Скомандовали подниматься и грузиться. Она попыталась настоять на том, чтобы вернуться в Москву, ее подняли на смех: да молчите вы! Повезете детей волкам в пасть? Куда отправят — туда и отправитесь.

Куда, зачем? — никто не отвечал.

Тащились невесть куда как были, в летних платьицах и шортах, совершенно покорившись судьбе. Сначала ехали в переполненных вагонах пассажирских поездов, потом, когда попутчиков стало еще больше, их перекинули в теплушки, уже забитые предыдущими эвакуирующимися. Потом кончились и рельсы, и транспорт, и вообще дороги. Они пошли пешком, когда везло — ехали на попутных грузовиках.

Еды не оставалось совсем, приходилось попрошайничать — ничего, подавали. Идочка сначала смущалась, потом привыкла, Сима сперва краснел и отказывался есть, но потом голод сделал свое дело, начал есть, еще как.

Пошли дожди. Добрались до какой-то станции, узловой, судя по всему. Эшелонов было много, но все забиты людьми, они висели на выступах, невозможно было не то что ногу поставить — рукой зацепиться. Но она уже закалилась: ногтями, зубами, криком добыла детям место на крыше. Так проехали еще и еще.

Справедливости ради надо сказать: чем дальше отъезжали, тем спокойней становилось. Уже где-то у черта на куличках местная сердобольная бабка ужаснулась: «Батюшки, вы откуда такие?!» — и почему-то сама, без просьб, снабдила чем было — потрепанными домоткаными юбками, штанами такими, что в Москве не каждый старьевщик решился бы их надеть. И все-таки стало теплее. Вот только с обувью случился полный швах, ее у местных не было. Им с дочкой нашлись опорки, на их небольшие ножки, а сын, с его огромными, как у отца, лапами, страдал. Кто-то из попутчиков пожертвовал старое одеяло, его разрезали и наматывали на ноги, на манер портянок — как это делается, показал какой-то дед.

Очнулись, а на дворе аж Омск. Она, вспомнив карту Союза, ужаснулась: как же они отсюда выбираться-то будут?! И мысли не было о том, что будет кому выбираться.

К тому же повезло, им выделили в общежитии целую комнатушку на две с половиной койки. Дети, ангельски тихие, привыкшие ко всему, были и тому рады, что не трясет, не стучат колеса, да и не дует.

Она первое время думала лишь о том, чтобы было тепло — тепло и было, даже душно. Центрального парового отопления нет, горькой гарью тянуло от буржуек, диким керосином — от примусов. И все-таки тепло, и это очень, очень хорошо, ведь уже осень, ужасная, холодная.

Вот с едой было плохо. И по-прежнему от мужа ни весточки.

Она попыталась устроиться на работу по специальности, но царила дикая неразбериха, таких, как она, учительниц, было пруд пруди. Сердобольный старикан, с которым случайно разговорились, которого, по его словам, перебросили уже на столичный, тоже эвакуированный, завод, пособил, их приписали к столовой для сотрудников этого предприятия. Потом, чуть позже, он принес еще партию ватина, из которого она с грехом пополам пошила детям подобия телогреек.

Но теплой обуви по-прежнему не было.

Выпал снег, ударил мороз, случилось страшное: заболел младший. Он ходил за хлебом, думая помочь маме, и что-то случилось, чего-то испугался, побежал, потерял свои обмотки и босым пришел домой. Поднялась высоченная температура. Целыми днями сын плакал, потом, сорвав голос, лишь покрикивал, пронзительно, со рвотой, метался в корчах, запрокидывая голову чуть не к лопаткам… Она пыталась размять затекшую тонкую шейку, но сын только кричал, дергая руками и ногами.

Менингит, сказала одна знающая женщина, небось схватился грязными руками за глаза. Даже если выживет — слепой останется.

Потянулись страшные, сумеречные дни — он кричал на любой свет. Мать уже забыла, когда спала. Последнюю дорогую вещь — обручальное кольцо — продала за копейки, пригласила некого местного чудо-доктора. Тот пришел, послушал, поправил очки, никаких надежд не дал. Ждите, мол, кризиса. Как должен был выглядеть этот кризис?

Сын уже не приходил в сознание, метался, раскрывался, а она, как сумасшедшая, как заведенная, все терла и терла его красные ноги кем-то пожертвованным спиртом, разведенным с горчицей. Как будто трением пыталась добыть всесильного джинна, который всех спасет.

Она сама уже впадала в забытье, и тогда Идочка, придя со смены — и она трудилась, бедная, которая раньше и веник в глаза не видела, — оттаскивала ее на койку.

Как-то привиделось жуткое. Вроде бы Олений пруд, но на берегу — черные, точно обугленные, сосны, и сам берег не зеленый, а засыпан белым, как пепел, песком. Ужасно хочется пить, но что-то не пускает к кромке. Не идется. Ноги босые, свинцовые, еле передвигаются, вязнут в песке, а он ледяной! И в ноздри бьет какое-то тревожащее, липкое тепло, которое никак не может исходить от водоема. Ногам очень холодно, голове — жарко, очень хочется пить, и она все бредет, бредет — вот уж совсем близко вода, а над ней курится странный красноватый туман. Она кидается ничком, окунает лицо в воду — и пусть это не вода, а кровь, густая, пахучая, но как же пить охота…

Сделала она глоток или нет — неясно, из кошмара вырвал тихий возглас дочки и зов сына:

— Мама! — испуганный, но осознанный, крепкий голос.

Она вздрогнула, проснулась, сердце колотилось около горла. Идочка, с вытаращенными глазами, руки у рта, сидела на табуретке, как на жердочке, почему-то поджав ноги. И сынок сидел — сидел! — на кровати, в полном сознании. И пусть глазик один раскосенький был мутный, как свернувшийся белок, но второй, хотя и запавший, смотрел осмысленно, ясно.

— Мама, можно хлебушка?

Она зарыдала от счастья.

Пришедший «профессор» флегматично констатировал:

— Зрения на одном глазу нет. Но кризис миновал. Теперь все будет хорошо, главное — ноги держать в тепле.

В мозгу тотчас отозвалось эхом: «В тепле…» Хорошо ему толковать, чудо-доктору, в очках, пальто и теплых сапогах. Где же взять это тепло?

Прошлась по соседям — те лишь руками разводили: нет лишних, да еще Симочкиного размера.

На местном базаре разной обуви хватает, но у нее совершенно ничего нет — ни денег, ни украшений, ни даже лишней снеди на обмен не было. Подумала было о самом гнусном — но зеркало убедительно показало, что этот путь ей заказан: ни былой, ни какой-то иной красы и в помине не было. За это валенок не выручишь, а позора — сколько угодно. Как бы с квартиры не попросили.

Тут она глянула на часы и переполошилась. Пора бежать на смену.

Чудом удалось добыть работу в местном кинотеатре — вот и пригодился ее «талант» махать лопатой, взяли на место запойного инвалида-кочегара.

Дочка, все еще какая-то испуганная, но уже постепенно оживающая, синяя от бессонницы, пролепетала:

— Я посижу с Симочкой, не волнуйся.

Ангелы, белокурые ангелы! Жаль, что, в отличие от настоящих, им нужны и кусок хлеба, и одежда, и на ноги что-нибудь… «Кому молиться, кому жертву принести, чтобы вот тут, в углу, появились хоть какие-нибудь валеночки?!» Супруг так любил, когда она ходила в ма-а-аленьких туфельках, с бантиками, а теперь извольте натянуть на покрасневшие, начинающие пухнуть ступни разваливающиеся опорки, перемотанные проволокой да остатками одеяла, и бежать по жгучему снегу на работу за два квартала.

Трудилась она в котельной кинотеатра. Это была местная достопримечательность, деревянное здание, срубленное на высоком берегу реки заезжим купцом. После национализации заведение осталось служить культуре, в нем показывали фильмы не только революционного содержания, но и комедии, и приключения, в связи с чем кинотеатр процветал.

Задачи кочегара обычные: топить да прибираться между сеансами и после. Котельная располагалась в подвале, оттуда было два хода — с улицы и с потаенного уголка фойе, в который кроме нее, старательной уборщицы, мало кто заглядывал. На работе было тошно, грязно, зато тепло. В крайнем случае можно было бы и ребят сюда пристроить, и Симочку перенести — если начальство согласится, он мальчик с норовом, а после болезни стал таким нервным.

«И где же все-таки… валенки найти? Ох и навозили же ножищами…»

Публика уже вошла в зал, и лишь какой-то парнишка замешкался у закрытых касс, озираясь. Довольно-таки упитанный, круглощекий, но по его «туалету», по разрозненным его деталям, было ясно, что он то ли из эвакуированных, то ли из пролетарского семейства, в котором мал-мала меньше и в котором принято донашивать за братьями и сестрами. Не похоже, что беспризорник, хотя кто их знает…

Все мысли померкли, когда в глаза ей так и бросились… валенки! Прекрасные, новехонькие, подшитые толстой кожей, и размер сорок четвертый, не меньше, как раз с запасом!

Прежде чем замысел оформился окончательно, она спросила, улыбаясь:

— Что, малыш, не попал на сеанс? А хочешь, покажу тайный ход?

Он весь вспыхнул от радости, как новогодний фонарик, на мгновение шевельнулась жалость — но как-то быстро пропала, поскольку была не ко времени. За эти месяцы она оторвалась не только от дома, но отреклась и от прежней жизни, от всего прошлого, отреклась от самой себя — лишь бы детей выпестовать. Лишь бы не голодали, не мерзли. Ради этого она готова… ну, в целом уже на все.

Главное — не наследить, а за этим дело не станет, главное — тщательно распределить по топке жаркие угольки, аккуратно раздробить крупные частицы, перемешать кусочки, проследить за тем, чтобы ничего не выпало на всеобщее обозрение.

…Валенки, почти новая ушанка, целый ватник, сатиновая рубаха, суконные добротные штаны — семейство внезапно разбогатело. Что-то можно было оставить, что-то продать, главное — спороть вот эту метку.

«Надо же, Ваня Жуков… да уж, нарочно не придумаешь…» — а вот как раз и ножичек, маленький, острый, со множеством лезвий, вилкой, ложкой, шилом и прочим. За него можно немало выручить. Но Симочка вцепился в него бледными лапками, смотрел так просяще. Пусть себе оставит, решила она, ничего. Теперь все будет в порядке, хотя бы понятно, что делать.

Главное, чтобы он ничего не знал. Идочка старшая, она поймет — а этот маленький, избалованный… не простит.

Ничего. Пока живем — а там будет день и будет пища. Все будет по писаному.

Заслуженный кинотеатр «Родина» доживал свои последние деньки — и поделом, в последнее время он вызывал массу нареканий, являя собой гнездо разврата и разложения. Это почтенное здание было выстроено для других целей, как бывшая церковь при уже несуществующем доме призрения чахоточных. Хозяйство здесь завели до Первой мировой местные буржуи, князья Трубецкие, которые задумались о своих душах и пожертвовали свой парк больным, чтобы они жили посреди полезных для их здоровья зеленых насаждений. Тогда он был наверняка гуще, но после революций и трех войн, заметно поредев, целебные свойства утратил. Сам чахоточный дворец, где ранее в относительном комфорте доживали свой век болезные, вообще перипетий истории не перенес. Один корпус разнесло немецкими бомбами, от второго остались стены и фундамент. Уцелела и церковь, которую сначала оборудовали под склады, потом, с тридцатых годов, под кинотеатр, в суровые военные времена — под все, что понадобится.

Теперь вся эта местность и вообще весь этот порядком облысевший, поредевший парк требовал активного вмешательства. Нет, на Первомай и на осенние субботники пионеры и комсомольцы старательно высаживали чахлые деревца, но в целом атмосфера не способствовала их выживанию — их или ломали на опахала, отгонять комаров, или они сами засыхали. С мусором такая же история: собирали его намного медленнее, нежели набрасывали. Грязно в парке, неуютно. Степень разрухи была такая, что требовалось намного больше усилий, чем те, которые применялись.

Пока в Моссовете утрясали и согласовывали перспективы развития парка, его территорию захламили окончательно. Разрушалось все — дорожки вздымались, поднимаемые корнями деревьев, скамейки частью переломали, частью растащили на дрова, равно как и помост, и навес над танцплощадкой.

В основном теперь в парке собирался несознательный элемент, который не устраивал культурный отдых при текстильной фабрике. Вот там развернулись, обустроили сквер, выстроили новехонькую танцплощадку под навесом-«ракушкой», на которой невероятно приятно звучал не только патефон, но и самодеятельный духовой оркестр.

Дом культуры реконструировали, побелили, новые стулья поставили — и открыли сказочный кинотеатр, даже с бархатным занавесом и буфетом, где предлагали исключительно соки-воды и мороженое. И перед киносеансами обязательно проводили беседы на различные животрепещущие темы.

Так что теперь сознательный народ обретается тут, а в парке — те, что предпочитают развлекаться с отрывом от производства. К тому же с некоторых пор, как отправился в учебный отпуск неутомимый труженик Марк Лебедев, а Марина Колбасова — в декрет, дружинники-бригадмильцы предпочитают нести службу в более комфортных, культурных условиях, нет прежнего энтузиазма мотаться по темным улицам. К тому же и автомобиль летучего патруля захандрил, и руки ни у кого не доходят его реанимировать.

Итак, в парке не так людно. Сонно постукивает морось по веткам и особо стойким листьям, под ногами прель и лужи. Сыро и темно, лишь вдалеке между мокрыми стволами тускло подмигивают огоньки кинотеатра «Родина», покрытые облупленной зеленой, красной, синей краской. Он похож на «Летучего голландца» или всплывший «Титаник». Все, ископаемый островок культуры, пора на покой, пора и честь знать.

Однако сборы тут все еще полные. Завкино Ляпунов, пронырливый товарищ, для демонстрации фильмов выбирал менее серьезные картины, нежели заведующий домом культуры на фабрике. Народ, не всегда понимающий, что наиболее увлекательное — наименее полезно, в зал «Родины» за один раз не помещался, так что устраивали несколько сеансов. Соответственно, росли и сборы.

Комсомольский актив, не без подачи заведующего фабричным домом культуры, регулярно поднимал вопрос о смене перечня фильмов, семафоря в управление культуры, требуя вместо трофейной гнили или сомнительной французской «Битвы на рельсах» запускать нормальную картину о подвигах наших партизан. Однако, даже будучи вызываем на ковер, хитрован завкино неизменно со всем соглашался, демонстрируя полную поддержку генеральной культурной линии. А потом у кинотеатра опять появлялись художественные афишки, сообщающие о том, что будет идти очередная легкомысленная картина. И все оставалось по-прежнему: несмотря на то что уже всем было известно, что дни «Родины» сочтены, кинотеатр до последнего обеспечивал полный сбор и все желающие в зал не помещались.

Вот и сегодня вечером давали сразу два сеанса перченой комедии про любовь, рассказывавшей о беспорядочной интимной жизни французов. В кассы выстраивались худосочные ромео в малокопеечках[2], желающие прельстить условных джульетт в косынках, дождевиках и ботах на резине походом на дефицитное кино. Таились в потемках фабричные ребята и девчата, сконфуженные, старающиеся сохранять независимый, вызывающий вид. Попадались чистенькие старушенции, от которых несло нафталином, «Букетами императрицы»[3], а воротники на пальто в прошлой жизни были соболями. И не обходилось без бодрых пацанов-перекупов, предлагавших «лишние» билетики с огромной переплатой.

На фоне этой серо-буро-коричневой толпы, ожидающей вечернего сеанса, бросались в глаза роившиеся несознательные дети. К слову, вот еще один повод для недовольства, на недопустимость чего неоднократно указывал начальник райотделения капитан Сорокин: даже во время вечерних сеансов вокруг «Родины» шныряла куча ребятишек. Особенно маячило ярким пятном алое пальтишко, очень красивое и необычное, скроенное колокольчиком. То ли трофейное, то ли самошвейное, оно было сделано из материала, дождевая влага с которого скатывалась, как с листа, а по вороту и полам шла опушка из неведомой зверушки белого-пребелого цвета. Помещалась в этом пальто небольшая девчонка в круглых очках, выделяясь не только пальто и добротными сапожками на резиновом ходу, но и повадкой взрослой барышни, уверенной в себе не по росту и возрасту. Однако поскольку все-таки была маленькой, то с остальной детворой маялась у касс, совершенно очевидно изыскивая пути, чтобы попасть на фильм, для мелкоты не предназначенный.

А вот и еще парочка. Одна постарше, повыше и потоньше, вторая помладше, потолще и пониже, причем верховодила, очевидно, мелкая. Она вела себя уверенно, не сказать нахально, выдвинув твердый подбородок и задрав без того вздернутый носик, настойчиво, хотя не без достоинства, приставала то к одной, то к другой персоне, прося провести на сеанс. Разумеется, безуспешно. Причем во время этих потуг первая, что постарше, нервничала — чувствовалось, что она мечтает лишь об одном: как можно быстрее отсюда сбежать.

Начался киножурнал, толпа рассосалась. Среди тех, кому так и не посчастливилось попасть внутрь, оказались и девчонки. Мелкая, потерпев фиаско, расстроилась, но вела себя мужественно, а вторая — испытывая видимое облегчение, попыталась поторопить младшую, что, мол, домой пора. Маленькая встала на дыбки, разговор у них, по пантомиме было видно, состоялся краткий и жесткий, похожий на столкновение. Наконец мелкая, развернувшись на каблуках, пошла прочь твердой походкой человека, уверенного в том, что весь мир у ее ног… ну или просто что впереди ничего страшного нет.

Конечно, нет. Ни буки в кустах, ни бездонных омутов в осенних лужах, ни ужасных подземелий под чугунными круглыми крышками люков. Лишь одинокая тень, что, выползши из своего подземелья, хоронясь в сумерках, избегая неяркого света редких фонарей, неслышно следовала наперерез за ней.

Вот уж красное пальтишко совсем близко, только голос подай.

— Соня! — шлепая по лужам видавшими виды ботиками, подружку догоняла та, что постарше. — Ты куда? Я с тобой. Темно уж.

— Горе ты луковое, трусиха! — со взрослым презрением бросила мелкая. — Пошли уж. Все из-за тебя! Ноешь и маячишь, снова на картину не попали.

— А мы в другой раз, — приговаривала подружка, — ничего.

— Ничего, ничего, — передразнила маленькая диктаторша, — снесут скоро, а в дом культуры не пустят!

И, продолжая пикироваться, они пошли по пустынной аллее, постепенно исчезая в мороси и сумраке, — та, что повыше, трусила точно, та, что пониже, трусила тоже, но виду не подавала. Обе делали совершенно правильно. Девчонкам вообще свойственно тонко чувствовать опасность. Можно попробовать понаблюдать за ними, ну если повезет проследить…

…Нет, на этот раз не удалось, но ничего, получилось в другой. Осталось аккуратно все прибрать, тщательно измельчить, уничтожить, а чтобы избежать разного рода неудач и наверняка сбить со следа, — а заодно и обеззаразить ткани, — достаточно окурить дымком. Остался еще лапник и можжевельник. Осталось улучить момент, чтобы вынести добычу.

Походкой гуляющего человека, удалившись от дома, чтобы не было видно в окно, Колька Пожарский припустил с места в галоп. До чертова парка неблизко! От злости так и распирало, сотни ругательств вертелись на языке, аж уши закладывало. И одновременно противно холодело внутри от мысли: а ну как в самом деле что-то стряслось?

«Отставить бабьи истерики! — думал он. — Что с этими дурами сделается, кому они нужны! Уж и задам я этой Палкиной!»

Он был совершенно уверен в том, что во всем виновата Сонька Палкина, не сестра Наташка. Сестра — мелочь воспитанная и ответственная. Она неоднократно помогала маме по работе, в больнице, без ропота и капризов убиралась, мыла посуду, меняла белье. К тому же отличница, разумная и дисциплинированная.

«Во всем виновата избалованная Сонька, — продолжал размышлять Пожарский. — Зараза и клоп самостоятельный! Наташку с пути сбивает… Вот сперва ей по шее надаю, потом за ухо отволоку к дому… Ух и выскажу я этой Наталье! А то лучше мать натравлю…» Колька ругался, кипел от злости и несся на полной скорости, сигая через лужи. Приговаривал, как заклинание: «Нет, ничего не случилось! Этого быть не может. Да еще с обеими сразу…»

И все-таки куда они запропали, Сонька и Наташка?

Этот беспокойный вечер начинался безоблачно, по-домашнему.

В семейном гнезде Акимовых-Гладковых царила тихая, радостная кутерьма: накрывали столы, поджидая маму. Она задерживалась из-за комиссии — понятно, работа, но ведь нынче годовщина свадьбы! Нешуточный повод прийти пораньше.

Спецгость Колька, в свежевыглаженной рубашке, прилизанный — уши врозь, — нарезал хлеб, под бдительным оком Оли стараясь брать потоньше, «покультурнее», равно как и сохранять серьезный вид. Сама надзирательница тоже хлопотала, помогая любимому отчиму накрывать на стол. Они никак не могли согласовать место для супницы.

Ох уж эта супница! Толстая, поповского фарфора, румяная — вопиющий символ всего самого бабско-мещанского, что только можно вообразить! К тому же в ней имел место борщ, сваренный лейтенантом Акимовым собственноручно, из кости, добытой в результате специальной операции на таинственном рынке у «секретного» мясника.

Да ни одна коммунальная кухня не видала такого священнодействия, которое развел Палыч! Соседки, которые пытались сделать ценные материнские или сестринские — зависит от возраста — замечания насчет того, как «правильно» готовить, натыкались на ледяное молчание и, смущаясь, замолкали. Акимов, человек по натуре мягкий, в деле варки борща держался своей линии и был непоколебим.

Сам лейтенант, заметно пополневший, округлившийся, упакованный в фартук, вызывал у Кольки тихое желание расхохотаться. Что ж это делается, граждане, каких людей теряем! Этот вот, который неоднократно рассказывал про твердость мужского характера и умение настоять на своем, вот уж целый год бегает по очередям да рынкам, добывая провизию, хлопочет на кухне, стирает, выжимает и гладит, варит как заведенный борщи-холодцы, моет полы и посуду… тьфу!

Последнее Кольку веселило и в то же время задевало особенно сильно, поскольку этот вид трудовой деятельности он просто презирал, его даже мама не могла заставить заниматься женскими делами. К тому же и Ольга теперь совершенно не стеснялась помыкать Палычем. В общем, обабился лейтенант. (Тот факт, что и отец Кольки не чурался никакой домашней работы, парень, когда требовалось, забывал — это другое.)

И вот теперь все вроде готово, а Палыч все суетится, находя поводы для хлопот, то запаковывая букет в газету, то распаковывая. Между прочим, шикарный букет, не без зависти отметил Колька, где это он его осенью раздобыл? Надо бы выяснить, Ольга не преминет привести в пример данное геройство отчима.

Колька попробовал выяснить, когда вышли перекурить на лестницу, так как отцу семейства в комнатах дымить не положено. Хитрый Палыч папиросой-то угостил, но ни источников, ни цены шикарного подарка не раскрыл. Пожарский затаил обиду, не ведая, что дело обстояло проще: лейтенанту неловко было признаться, что букет добыл не он, а капитан Сорокин. Заезжая по делам в город, воспользовался служебным положением и добыл эту ботанику в цветочном на Петровке. И деньги от подчиненного наотрез отказался брать:

— Иди уж, молодожен ситцевый, не сверкай фотокарточкой.

Сержант Остапчук, таинственно подмигнув, протянул газетный кулек, в котором безошибочно угадывался силуэт заветной тещиной бутылки.

Акимов начал отнекиваться, но старший товарищ немедленно успокоил:

— Ни-ни. Не первач, а краснорябиновая настойка, легкая, как облачко. Ее же и монахи приемлют. Дают — бери.

Эта рубиновая красота, налитая в фамильный графин, скромно сияла теперь в надлежащем месте стола, рядом с компотом.

Как бы ни был саркастически настроен Колька, даже он не мог не признать, что стол получился на ять. Скатерть белоснежная, снежно же хрустящая, салфетки сложены красивыми конусами, возвышаются, как ослепительные айсберги. Сияет в кольцах аппетитного лука масляная селедка, соленые огурчики, явно хрустящие, нагоняют полный рот слюны. Преет, заботливо укутанная в шерстяное одеяло, целая кастрюля картошки — не мороженой, не зеленой, а с рынка, белотелой, рассыпчатой. И как же она будет красоваться, кокетливо посыпанная порубленным подрумяненным лучком…

Тарелки блестящие — и они тоже, как и супница, еще поповские, чудом сохранившиеся, пережившие вместе с гладковским семейством все беды и голодные годы. Ложки-вилки-ножи, начищенные до сияния серебряного. (Колька, невинно тараща глаза, предложил принести шлифовалку, чтобы натереть пастой ГОИ, расписывая перед наивной Ольгой картинами будущего невероятного блеска, и она совсем уже было согласилась, но Палыч, случайно услышав, откомандировал рационализатора начищать приборы горчицей и тряпкой.)

«Где она шляется, тещенька? Когда уж заявится? — размышлял Колька, ощущая посасывание в желудке и нетерпение в организме в целом. — Так и слюной захлебнуться недолго!»

Однако тут радостная кутерьма сменилась активностью совершенно иного рода. В общую входную дверь кто-то начал трезвонить, игнорируя записки с количеством звонков тех, к кому пришли. Потом принялись колотить кулаками. Тетки с кухни побежали разбираться — но вместо скандала получилось нечто иное: грохнула входная дверь, вскрикнула какая-то соседка, вторая что-то спросила — и ахнула. Послышалась несомненная паника, нарастая, приближались взволнованные, встревоженные голоса, вопли, множество ног затопало по скрипучим дощатым полам.

И в гладковские покои без церемоний и стука ворвались две встрепанные фигуры, а сочувствующие остались маячить в коридоре, перебирая ногами, накатывая на тотчас закрывшуюся дверь.

Женщина поменьше, пополнее, с ребенком на руках — Сергеевна, она же Катерина Введенская, — успела вежливо поздороваться, но ее прервала ее золовка, Введенская Наталья, которая, давясь воздухом и дыша, как астматик, завела одно и то же, монотонно, страшно икая:

— Соня, Соня, Соня, Соня!..

Пока мужики пытались сообразить, что к чему, Ольга, плеснув из графина компоту, сунула стакан ей под нос, заставила выпить. Та, стуча зубами о стекло, проглотила залпом. Помогло: выражение лица сохранялось дикое, но глаза вернулись в положенные орбиты, и она, машинально жуя какой-то попавшийся сухофрукт, выдохнула:

— Про… ик! …пала.

Пришла очередь ожить Палычу.

— Да в чем дело-то? — спросил он и быстро, воровато глянул на часы.

Как это было ни неуместно, Колька чуть не прыснул: ну и ну! Точно обабился. Все ясно как день: трусит, что с минуту на минуту заявится Владимировна, а тут Сергеевна, которую она давно недолюбливает. Несдобровать супругу, и поминать Сергеевну ему будут долго, до свадьбы золотой, — у мамы Веры память отличная, никогда ничего не забывает.

Введенская-младшая в целом тоже нервничала, хотя вела себя спокойнее, ведь не по своей же воле она ворвалась в чужой дом, с бедой на праздник.

В этот момент слово чуть было не взяла товарищ Введенская-старшая: открыла рот, закрыла, снова икнула, припала к пустой посуде.

Сергеевна, укачивая свой драгоценный сверток, доложила относительно спокойно:

— Сонька после уроков не вернулась.

— В школе были, нет? — быстро спросил Палыч.

— В школе только вечерники, — доложила она. — Никто никакой Сони не видел. Я говорю: она, должно быть, у Пожарских.

Колька очнулся, это и его касается:

— Это почему вдруг?

— Потому что подруги. Помчались туда — там никого дома. Антонина еще со смены не пришла.

— Что, и Наташки нет? — вскинулся Пожарский.

— Наташки тоже нет, — подтвердила Сергеевна.

Гладкова-младшая пикнуть не успела, Палыч все соображал и никак не мог уразуметь, что тут к чему пристегнуто, а Кольку уже буйным ветром унесло. Оля, опомнившись, ринулась за ним.

Наталья Введенская-старшая, перестав икать, сбивчиво, то и дело дергаясь, точно снова потеряв разум, принялась объяснять, что вот, ждала Соню к трем, а ее нет.

— Полчетвертого — нет, четыре — нет, полпятого — нет, — говорила она, зачем-то загибая пальцы. — В красном пальтишке была…

— Наташа, — снова подала голос Сергеевна, — возьми Мишутку, сейчас расплачется.

Наталья переполошилась еще более — хотя казалось бы, куда еще более:

— Ни-ни, упаси боже!

Воровато перекрестив племянника (который, к слову, и не думал просыпаться, почивал сном праведника), она убежала в коридор, было слышно, как она сама уже шикает на разошедшихся, галдящих теток.

Катерина плотно прикрыла дверь.

— Сергей Палыч, что делать будем?

— Думаю. Раньше Соня задерживалась?

Она всплеснула руками:

— Что вы! Да постоянно! Переходный возраст, от горшка к нужнику! Гонор полез этот, фамильный, Введенский: не тронь, мать, сама все знаю.

— Вы ее из школы…

Катя по старой памяти прервала вопрос ответом:

— Да встречали! Да недолго! Та такую куриную истерику закатила, в голос: не смей так больше делать, сбегу! Дура Наталья уступила, а та наседать стала — нарочно опаздывает, сперва на четверть часа, потом на двадцать минут, а там и больше.

— Не мудри, прям специально… дите ведь.

— Вам бы такое дите! — посулила Катя. — Сергей Палыч, дрянь же мелкая!

— И Наташка с ней. Где могут быть, как полагаешь?

— Если с Наташкой, то точно в город не могли уехать…

Акимов ужаснулся:

— Что, и такое было?!

— Было! Задумали, заразы, метро изучать, на трамвае покататься — поглядеть, где у трамвая конечная остановка! А у этого трамвая круговой маршрут… Хорошо, милиционер попался бдительный — отконвоировал до дому, ох и досталось Наталье!

— Да помню, — заверил Сергей.

— Скорее всего, потащились в парк, — предположила Катерина.

— Почему туда?

— Так на вечерний сеанс пробраться, там картину для взрослых показывают.

— Ну так айда в «Родину»? — спросил Акимов, потянувшись к плащу.

Тут простучали по коридору знакомые каблучки, послышался взволнованный голос Веры, и вошла она сама. Сергей совершенно глупо дернулся, чтобы развернуть букет, он же так и стоял, упакованный в главковскую многотиражку, с которой глупо ухмылялись бравые коллеги-муровцы. Дернулся, но вовремя притормозил, сообразил, что не надо суетиться — будет лишь хуже.

Что она могла слышать из коридора? «…Картину для взрослых дают», «Айда в “Родину”?». Как по-идиотски все выходит.

По лицу Веры трудно что-либо прочитать. Она, стоя на пороге собственной комнаты, не торопилась входить, как бы подчеркивая: не помешала ли? И лишь с невинным вопросом переводила глаза с мужа на гостью. Вера женщина мудрая, с немалым чувством собственного достоинства, ни слова не произнесла, лишь взгляд потемнел и стал таким, что Сергей, подавив вздох, начал тихо, устало:

— Верочка…

Екатерина же Сергеевна, осознав смысл происходящего, ничего не сказала, но как-то по-особенному скривила рот, юмористически подняла брови, чуть заметно подбоченилась… что за бабы эти женщины. Умеют из ничего нагнать жуткую атмосферу.

И тут, весьма кстати, появилась Ольга, легкая, как эфир, спокойная, румяная после улицы. Впорхнула, повесила плащик, поцеловала маму, втерлась между ней и отчимом, предложила отменно вежливо, звонким пионерским голосом:

— Поступило предложение: присесть за стол и чего-нибудь съесть. Скоро все будет в порядке. Екатерина Сергеевна, изволите откушать с нами борща?

Катя собралась было ответить, но тут в коридоре заворочался, басовито гаркнул Мишка, и она бросилась к нему.

Акимов снова потянулся было к вешалке и плащу, но падчерица спокойно предписала:

— Не надо, Сергей Палыч. Николай приведет их.

Вера Владимировна устало поинтересовалась:

— Что тут происходит, скажет кто толком?

И получила твердое заверение от дочери:

— Обязательно. Но потом.

— Когда?

— Как только все выяснится. Скоро. А пока можно вымыть руки и сесть за стол.

— Здравая мысль, — одобрила мама, и, уже направляясь в ванную, поручила мужу:

— Пригласи, пожалуйста, Введенских за стол, неловко. Некрасиво.

Разумеется, сыр-бор был не из-за чего, девчонок — сестру Наташку и Соньку Палкину, Натальину дочку, — Колька выловил в парке.

Вот уже недели две как эти две малолетние дурищи, отучившись положенное, не шли чинно обедать и делать уроки, а отправлялись блуждать невесть где. Мамы-тетки и весь район с ними на ушах стоят — а они мир, понимаешь, постигают. И тот факт, что опять эти слоняются, пиная мокрые листья, среди лысых и сырых деревьев, свидетельствовал об их скудоумии и отсутствии совести. Ведь говорено им было, и не раз. На Колькиной только памяти мать неоднократно просила Наташку: сначала покажись дома или в больнице — по ситуации, а там уж гуляй на все четыре стороны, и вот на́ тебе, пожалуйста! Снова за каким-то лешим не идет домой, а бродит кругами средь темных деревьев в компании с этой Сонькой. Колька уж совсем собрался сломать пару прутиков погибче да с сучками, но Наташка, увидев знакомый силуэт, взвизгнула и бросилась обниматься, причитая: «Колька! Колька!»

«Чего это?» — удивился он мысленно, моментально смягчаясь. Ну да уж, ребенок, девчонка, испугалась же. Вслух же спросил, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— Вы что тут шатаетесь, под дождем? Горе луковое, на мою голову, в бога душу мать! Ремня захотели? — стал он ворчать и ругаться, переводя все-таки дух. Пока бежал, пес знает что надумал, много чего.

Наташка продолжала икать и цепляться за него, а Сонька Палкина, нахальный клоп в красном пальто, сбросила с рук долой кучу чахлых кленовых листьев, руки в боки уперла:

— Тронь только попробуй, все маме скажу!

— Маме я сам скажу, — посулил Колька, снова заводясь, — да так скажу — неделю сесть не сможешь. Вы какого дьявола после школы гулять упилили? Пять часов назад уроки кончились! — Для наглядности он пальцы растопырил: — Пять! Мать с теткой места себе не находят!

— Я тоже, — тоненько подтвердила Наташка, прилипнув к нему, — пойдем, Коля, домой.

Пожарский бесцеремонно, не обращая внимания на сопротивления-возражения, крепко ухватил за руку Наташку и Соньку и потащил их прочь из парка.

От сердца отлегло совершенно, но все же, читая нотации, он почему-то никак не мог отделаться от нудящего, как волокно в зубе, ощущения, что будто за ними кто-то плетется по пятам, да еще и в спину таращится. Смешно сказать, но пару раз он все-таки, как бы невзначай, оглянулся — и, как и следовало ожидать, никого не увидел.

Выслушивая очередную воспитательную отповедь, несносная, избалованная Сонька Палкина вдруг задала вопрос:

— Ты откуда знал, где нас искать?

— Это уж мое дело, — веско заявил Николай и нахлобучил ей пижонский капюшон на нос, нанеся тем самым оскорбление действием.

Вернувшись в дом Акимовых-Гладковых, они застали взрослых совершенно размякшими. Атмосфера царила самая семейная. И пусть до дружеского застолья дело не дошло и перед каждым стояло по тарелке нетронутого борща, но Катерина Сергеевна и Владимировна дружески вполголоса обсуждали какую-то сугубо деликатную вещь, рецепт некой укропной воды, а маленький Михаил почивал на руках Веры Акимовой.

Наталья Введенская сидела вроде бы спокойно, с красными, но сухими глазами, и Ольга втолковывала, гладя ее по ладони: «Вспомните Песталоцци, ведь в точности ваш случай».

Лишь Акимов сидел, пригорюнившись, дурак дураком, одинокий, как чертополох в цветнике, и, отколупывая по кусочку, питался хлебушком. Хотя свой борщ он с голодухи съел.

— А вот и мы, — Колька впихнул в комнату Соньку. — Получите и распишитесь.

Наталья, вскрикнув, кинулась к дочке обниматься, целоваться, ощупывала, проверяя, все ли у нее на месте и цело, а девчонка высокомерно-снисходительно принимала мамины ласки. Екатерина Сергеевна от всей души, с чувством пожала Колькину руку, подергала золовку за кофту, деликатно позвала:

— Ната-а-аша! Пора и честь знать. Продолжишь на улице.

— Да-да, — спохватилась та, отвлекаясь от дочки, — спасибо! Уж извините!

— Не за что, — Вера Владимировна передала Мишу его маме, — долг прежде всего… Ребята, а вы-то куда?

— Наташку отведу домой, — объяснил Пожарский.

— А я провожу, — тотчас заявила Ольга.

— Как же… — жалко встрял Акимов, указывая на стол.

Однако падчерица сказала голосом, не допускающим возражений:

— Все можно подогреть, еще вкуснее будет, — и, прихватив пальтишко, выпорхнула из комнаты.

Невеселое торжество выходило.

Вера, переведя дух, сузив глаза, посмотрела многообещающе и отвернулась.

Лишние уши убрались, уже не надо было изображать из себя уравновешенную даму, радушную хозяйку. Ушла и дочь, которой нельзя было показывать дурного примера, как не надо себя вести в семейной жизни. От злости сводило скулы, кривился рот. Почему-то лишь сейчас бросились в глаза глупый газетный сверток, торчащий в вазе, и выеденный до капельки борщ только в одной тарелке, и толсто нарезанный хлеб, и эти чертовы крошки на скатерти! Сто раз говорила — не ломать хлеб, а если невтерпеж, то над тарелкой!

Боже, как она все это ненавидит. И эту глупую улыбку, и виноватый, как у прибитой псины, взгляд, и мягкое выражение на лице, как у добродушной, выжившей из ума бабули. И то, что обычно к приходу с работы теперь все выметено, прибрано, приготовлено, теперь не умиляет, а приводит в бешенство! То ли от неимоверной усталости, то ли из-за глупости всей ситуации — ведь впервые решили отпраздновать годовщину свадьбы, и все сразу через… то есть насмарку, или даже от того, что маячила тут эта… Сергеевна! Ну вот бывают же такие люди, которые неприятны не потому, что что-то тебе сделали, а так…

Захотелось просто уйти в комнату, хлопнув дверью, но надо же сунуть в его глупую морду этот глупый подарок, новенькую американскую бензиновую зажигалку фирмы «Зиппо». Кстати, где она?

Вера, с отвращением отвернувшись, полезла в сумочку — а когда повернулась, перед глазами маячил невероятный, роскошный, яркий букет. Вот это да! Сто лет, а то и никогда такого не видела.

Опытный муж не лепетал, не мямлил, просто вручил цветы, дождался, пока жена — ну совершенно случайно — погрузит осунувшееся, усталое лицо в букет, вдохнет пусть и невнятный, но нежный аромат, сделал вид, что скромно отходит прибирать со стола. И тактически выверенно зашел с тыла.

Вера принялась было отбиваться:

— Сережа, погоди, с ума сошел!

— Ничего не слышу. И знать не хочу.

…Некоторое время спустя Акимов курил, выпуская дым в форточку, как и положено отцу семейства, непосредственно в собственной комнате, и любовался подарком. Хорошо, когда все само по себе складывается. Жаль, что редко.

Рассерженный Колька всегда носился мустангом, поэтому Наташка еле поспевала за ним, задыхалась. Но упрямо лепетала и ябедничала:

— …А потом Сонька говорит: пойдем посмотрим фильм. Я ей грю: нельзя, это для взрослых, а она: ничего, еще и пройдем бесплатно, или проведут.

Брат рявкнул:

— С чего вдруг?

Сестра с готовностью донесла:

— А она сказала: мол, если взросло себя вести да сказать слово волшебное…

Было видно, что по итогам приключеньица перетрусила она ужасно и до небес рада тому, что наконец следует домой — даже несмотря на то, что маячит впереди серьезная головомойка.

— Не ругайся, Коля.

— И не собираюсь, я это матери предоставлю, — пообещал брат, — пошли, понимаешь, культурно просвещаться, в кино на вечерний сеанс. Как это вам в голову-то взбрело?!

Наташка открыла было рот, и Оля, которая легкой иноходью поспевала рядом, немедленно ласково спросила:

— А ты, сестренка, видать, испугалась?

— Да, — тоненько вякнула та.

— А с чего? Что-то случилось?

Наташка рот закрыла, поежилась, помялась, а потом смущенно призналась, что нет, не случилось, но просто уж… темно и страшно.

— Ребенок же, — пояснила Ольга примирительно, — что хотя бы показывали?

— Ну это же самое, — не без некой укоризны ответила Наташка, — ты что, Оля?..

— Ладно, ладно, — поспешно прервала та.

Колька подозрительно глянул через плечо на нее, но она встретила его взгляд своим, таким чистым-пречистым, невинным-преневинным, что Пожарский понял: серьезный разговор неизбежен. Теперь главное уследить, чтобы эта хитрая лиса не увильнула от него.

Наташке снова повезло. Мама Антонина Михайловна настолько утомилась после смены, что до сих пор почивала. Брат, сурово ткнув сестрицу под ребра, приказал:

— Нюни подбери. Твое счастье.

Та вновь начала блеять:

— Коля…

Он прикрикнул:

— Цыц! Не скажу, так и быть. И ты не вздумай мать волновать, а то все про тебя расскажу. И к папе на выходные не поедешь.

Наташка вся раздулась, как шар, и в глазищах, налитых счастливыми слезами, читались огромное счастье и готовность скорее сдохнуть, нежели хоть слово проронить — исключительно чтобы не огорчить маму! Пользуясь случаем, Колька взял у сестрицы обещание заодно и сделать уроки, приказал:

— Ставь кипяток, — и для порядка уточнил, будет ли Ольга пить чай.

— Буду, — покладисто отозвалась она, садясь за стол.

…Наташка, быстренько прикончив свою кружку, ушла к маме под бок. Сейчас повозится, как воробей, и сделает вид, что давно тут лежит.

Ольга щебетала какую-то дежурную чушь, охала по поводу распущенности молодого поколения и даже заявила, что они такими не были. Сходила второй раз поставить чайник.

Колька ждал. Гладкова, вернувшись, с подозрительной заботливостью стала спрашивать, как дела у Игоря Пантелеевича и почему до сих пор не решились переехать, и да как в целом жизнь-то?

Пожарский спокойно, обстоятельно и в очередной раз поведал, что в целом все неплохо, но в связи с некоторыми формальными проволочками не решился еще вопрос о приеме его, Кольки, на работу. Чистая перестраховочка по поводу судимости. Папа пытается решить вопрос через местком, но пока глухо. Так что на семейном совете решили пока оставить все как есть.

— А в ремесленном-то, на работе как?

И Колька терпеливо поведал — тоже в десятый раз, — что и тут все хорошо, и. о. директора, Казанцев Семен Ильич, его старый мастер, которого уговорили начальствовать до тех пор, пока не придет кто-то на смену, с готовностью оформил его на работу. На судимость плюнули — к тому же особо никто не рвался в преподаватели. И вот теперь Николай Игоревич нянчится с первокурсниками, а заодно ведет, как умеет, занятия по физической подготовке.

— Ну а как дела с…

— Так, хватит, — решил Колька и спросил в лоб, по-мужски: — Ну?

— Что? — отозвалась Оля с такой готовностью, что Николай понял: виновата.

— Спрошу то же, что и Сонька у меня: ты откуда знала, где они, куда пошли?

Взрослая, серьезная комсомолка Оля вспыхнула не хуже Наташки и призналась:

— Моя работа, Коля, не уследила. Как они ее в библиотеке подцепили — ума не приложу! Ведь так хорошо спрятала.

— Что именно подцепили? — насторожился он.

— Да вот… книжку, «Манон Леско».

Николай вспылил:

— Мать, ты совсем одичала? Что у тебя за безобразия в библиотеке?

Оля, краснея, стала оправдываться:

— Коля, ну я случайно! Я ее списала уж… то есть подготовила на списание.

— И сама небось зачитывалась?! Признавайся!

— Я сама одним глазком только. Ну а тут еще и в «Родину» эту картину завезли…

— Тьфу ты, пропасть. Ты совсем?..

Оля перешла в контрнаступление:

— А я-то тут при чем? Это завкино! Он всякую гадость привозит и крутит. Говорят, его не раз прорабатывали!

— С ним разберутся где следует, за собой смотри!

Однако Оля не унималась:

— Ты сам-то куда смотришь? Почему позволяешь им общаться? Сонька плохо влияет на Наташку!

— И что же мне их, разводить? — огрызнулся он.

Что это значит, по какому праву Гладкова, не имеющая младших братьев-сестер, читает ему нотации? Сама бы попробовала воспитывать младшую сестру!

— Вот еще! Я что, диктатор какой? Что мне, свободной личности диктовать — с той дружи, с той нет?

Так, вроде бы все было сказано, поэтому замолчали.

Оля, помолчав и подувшись, пошла на попятный и призналась, что никто не спорит, непростое это дело: присматривать за мелкими, которые воображают себя взрослыми. К тому же девчонки, получив выволочку, могут надуться, а потом задать каверзный вопрос: а где это, собственно говоря, написано, чтобы после школы тотчас домой идти? Гулять полезно для здоровья!

Уже не бомбят, на улицах не грабят, в фашистов-шпионов-диверсантов за углами не поверят — ну как тут внятно объяснишь этим воображалам, что взрослые волнуются даже в мирное время, даже когда вы опаздываете хотя бы на полчаса?

— Характер у них, — напомнила зачем-то Оля.

— Да уж, — дополнил и развил мысль Колька, — мы-то в их возрасте такими не были.

Она не сдержалась, прыснула и тотчас вновь посерьезнела:

— Тетку Наталью жаль. Как бы опять не свихнулась.

Введенская-старшая, потеряв двух детей, трясется над Сонькой студнем, а та из нее веревки вьет, не слушается.

— Ну а что предлагаешь? Посадить за решетку? На цепь? В кандалы заковать? — Колька все предлагал и предлагал вполне рабочие варианты.

А Оля, молча вздыхая, соображала: вот тебе педагогическая задачка, будущая учительница. Что предпринять, чтобы и без насилия, и без изоляции от общества себе подобных сделать так, чтобы Соня-негодница не пропадала после школы допоздна, и ни Наташку, и никого бы другого за собой не тащила.

Ведь это хорошо еще так получилось, что Антонина Михайловна ничего не узнает, стало быть, и лишний раз нервничать не будет. Беда, если она начнет нервничать, ведь одно дело, когда дергается художник-надомница Введенская, и совершенно другое, если вдруг будет нервничать старшая медсестра Пожарская. Трясущимися руками уколы делать, повязки накладывать, распределять лекарства — тут не до шуток!

Колька, судя по нахмуренным бровям и надутым щекам, думал о том же, а еще о том, что права Ольга, по-хорошему надо бы навсегда отцепить Наташку от Соньки. Последнее ведь невозможно: не старые времена, чтобы взрослые приказывали детям, с кем дружить.

Сонька — обаятельная, умница, развитая не по годам. И мать Наталья, и тетка Катерина с ней подолгу и с удовольствием занимаются, а поскольку обе особы исключительно образованные, то и подопечная прямо вундеркинд. Ей в первом классе скучно. Наташка — девчонка восприимчивая, внимательная, но ведомая, прирожденный номер два, слушает Соньку, открыв рот.

Вдруг Оля вспыхнула, как железнодорожный фонарь. Ее осенила потрясающая, идеальная мысль.

— Эврика, Коля! Эврика, что по-древнегречески значит «нашел».

— Что именно?

Темные глазищи Оли горели неподдельным вдохновением, казалось, в них блистали молнии.

— Раз они любят разного рода истории, так почему бы не подкинуть им такую, чтобы не то что по темноте шляться — на горшок ночью сто раз подумали пойти.

Колька, обмозговав этот проект, признал, что в нем есть благородное безумие, но уточнил:

— А что, ты сможешь?

— Обижаешь!

— А вдруг не испугаются?

— Испугаются!

— Попробуй, мысль здравая! — И тут же предупредил: — Только не переборщи, еще нам мокрого не хватает.

Посмеялись и сели испить еще по одной-второй-третьей чашечке чаю. Как справедливо рассудили, домой Оле не стоит пока торопиться.

Трудовой понедельник, заполненный важными делами, прошел. Вторник, более спокойный, клонился к вечеру — и все-таки только сейчас удалось присесть попить чаю. Выслушав историю бурного празднования годовщины семейной жизни, сержант Остапчук хохотнул и тут же солидно заметил:

— Умеете вы веселиться, молодежь.

— Это у нас запросто, — благодушно подтвердил Сергей, — с огоньком.

— И ведь даже и не пили. Не отведали же моей наливочки?

— Я отведал, — признался лейтенант, — но оставшись с бутылочкой наедине.

— И как?

Акимов молча, но красноречиво выставил большой палец.

Посмеявшись, Иван Саныч мимоходом посоветовал, то ли в шутку, то ли всерьез:

— Резвись, да не очень. Да, и с Сергеевной все ж таки поаккуратнее.

Сергей возмутился:

— Саныч, и ты туда же? Жене простительно, но от тебя!..

— Ты послушай, а не квакай в ответ. Правда, благоверная твоя с придурью, хотя просветы бывают.

— Вот спасибо.

— Кушай — не обляпайся. А вот Катька, — Остапчук задумчиво постучал карандашом по подстаканнику, — еще когда чажолой ходила, как-то жалилась: урка ее нет-нет, а в дурь прет.

— Что ты выдумываешь?

— Ревнует. Будто здесь, окромя его законной, достойных женских кандидатур нету.

Акимов не поверил:

— Да брось ты.

— А вот так вот! Так что смотри, ему до дембеля недолго осталось. Вернется — кто его знает, что учудит?

Сергей сердечно попросил отвалить. Однако если Иван Саныч открыл рот, то выложит все, что в душе накопилось.

— Все мы, глаза имеющие, видим, что против товарища Гладковой Сергеевна ну никак не тянет. И все-таки есть такие личности, что искренне своих жен почитают красавицами, и что других хлебом не корми — а дай за ними поволочиться. Вот это — наиболее опасные, — со знанием дела заявил Остапчук и совсем было собрался поведать некую охотничью историю из своей бурной биографии, но тут появился Сорокин.

— Завершаем байкотравлю, отправляемся в общежитие. Иван Саныч, это я тебе, — на всякий случай пояснил капитан.

— А что там? — заинтересовался сержант.

— Темные бытовые истории, как раз как ты любишь. Вроде бы мальчишеская драчка, но ее никто не видел, только синяки.

Остапчук подбил итоги:

— То есть не обычный мордобой. И что ж не поделили эти ремесленные? Живут на всем готовом, государство кормит, кров дает — а они все куролесят.

— В общем, синяки налицо, но от чего конкретно — бог весть.

— История, — кивнул сержант, — обожаю такие случаи. Ну а в общих чертах, что стряслось-то в детсадике? Можно и без деталей.

— В детсадике, как ты выразился, на уроке физической активности Пожарский обратил внимание: у одного первокурсника, Хмары, попорчены вывеска и ребра. Следы, как он определил опытным взглядом, свежие, качественные и неоднократные — так он выразился.

— Ага, ага. А сам побитый что поет?

— Больше молчит.

Остапчук позволил себе усомниться:

— И что же, кроме Пожарского, никого не интересует то, что на их территории кого-то лупцуют? Комендант просто смотрит, чтобы до конца не убили?

— А сигналов и не поступало, — охотно объяснил Сорокин, — никаких происшествий не зафиксировано.

— Ну а сам побитый?

— Колька утверждает, что тот брешет на голубом глазу, что на угол налетел, то ли то, не знаю что.

— А директор?

Сорокин скривился:

— Сейчас тебе дед Семен расстегнется и покается, что с пацанвой не сладил.

— Ну да.

— Вот и разберись, что там: ладно, если просто детская потасовка, а если что-то серьезное под ковер заметается? Товарищ Остапчук, выясни.

Сержант, козырнув, осушил свой стакан чаю, степенно облачился в плащ, фуражку надел и отправился выполнять приказание, всем своим видом показывая, что не считает это срочным делом.

— Теперь к тебе такой разговор, Сережа… — начал капитан, но был прерван.

В кабинет по-свойски, без малейшего стука, ворвались две красные, запыхавшиеся, с вытаращенными глазами девчонки. Вкатились колобками, домчали до середины кабинета и замерли, пытаясь отдышаться — или сообразить, как они сюда попали и что теперь делать.

У Акимова аж шрам задергался от острого дежавю, а Николай Николаевич, обождав, решил поторопить девчонок и строго спросил:

— Это что еще такое? Почему без стука, что за разгильдяйство?

Особа потоньше, на высоких тощих ногах, одетая похуже — Наташка Пожарская, — многообещающе выдохнула:

— Щаз.

Вторая — покруглее, со щеками, разряженная, как с картинки, — Сонька Палкина, — выпалила:

— Там душегубство!

— Че-го там? — переспросил капитан.

— Крово…пивство!

— Дед Коля, там тетка страшная, убийца! Сначала девочка была, как я, в красном пальто, красивом, во, — Соня, ухватив за по`лы, расставила свой наряд колокольчиком, — только в очках. Мы видели!

— А потом мы — раз, убежали, и Колька пришел ругаться, — затараторила Наташка.

Акимов, заметив, что лысина у руководства начинает наливаться кровью, поспешил вмешаться:

— Так, девицы, успокойтесь. Опять мотаете взрослым нервы. Давайте по порядку.

Налив в стакан кипяченой воды из графина, протянул сначала Соньке, как более внятной. Та выпила и даже поблагодарила — стало быть, отдышалась и в себя пришла.

— Я тоже буду, — сообщила Наташка.

Налил и ей. Ведь ей тоже есть что сказать, так и распирает Пожарскую-младшую, но видно, что без Сониной отмашки она не решается говорить.

Удивительная разница у них с Колькой в характерах, ее братом-то попробуй покомандуй, если жизнь не дорога.

Наташка воду выхлебала, но ничего не говорила, поглядывала на Соню. Та, собравшись с мыслями, начала было. Сбилась. Рассерженно за косу себя подергала, толстую, как у матери. Снова начала — снова сбилась.

Сорокин молчал и слушал, Акимов — тоже. Последнее дело перебивать, когда еще ничего не понятно — кроме того, что мелкие что-то видели, а что именно — неясно. И все-таки, прислушавшись, можно было разобрать некую последовательность в изложении событий.

Разумеется, девчонки не унялись и за ум не взялись. И после уроков снова потащились постигать мир, то есть «гулять», не поставив в известность старших. Между прочим, спасибо еще, что не поехали кататься на метро или смотреть, где конечная трамвая. Они снова отправились в парк.

И на этот раз от набега сумасшедшей мамаши и тетки милиционеров спас тот факт, что променад оказался недолгим. Девчонки задали стрекоча, наткнувшись на… кого?!

— У-бий-цу, — твердо, по слогам, выговорила Сонька и, чтобы придать вескости своим словам, скорчила гримасу, оскалила зубы и выдвинула подбородок.

— Соня, из чего ж сие следует? — Сорокин перешел на старорежимный язык, на который переходил лишь от изумления и раздражения.

Девчонка возмутилась, открыла рот — но замешкалась, собираясь с мыслями. И тут, не выдержав, в разговор вклинилась Наташка:

— Да что тут думать-то! Пока растабарываем, уйдет ведь!

«Во, это Колька», — машинально отметил Акимов, а Пожарская-младшая продолжала стрелять словесными очередями:

— Она там рыскала, бледная, в черных пятнах, а мы как после школы дошли до «Родины»… дядя Сережа, ну не сейчас ругайте, а то я собьюсь!

— Хорошо, хорошо, он не будет, — пообещал Сорокин, красноречиво глянув на подчиненного.

— Так, до «Родины» точно дошли, — уверенно произнесла Наташка, — у касс очередь стояла, Соня и говорит: смотри-ка, пальто как у меня.

— Вот, — дополнила Палкина, растопырив полы колокольчиком.

— У кого пальто, какое? — встрял Сергей, и Наташка с готовностью плотно захлопнула губы.

— Девочка какая-то у касс стояла, — напомнил Сорокин, снова прошив его взглядом, — если у касс, то в кино хотела… А между прочим, барышни, что показывали?

Теперь и Сонька накрепко захлопнула рот. Картина вырисовывалась кислая, но красноречивая. Капитан понял, что и сам просчитался, попытался исправить ситуацию, примирительно начав:

— Ладно, ладно. Это же она хотела в кино, не вы. А вы и понятия не имеете, что за картину показывали на вечернем сеансе? И всех не пустили, верно? Дальше.

Однако девчонок, однажды прерванных, было непросто умаслить. Они надулись обе, закрылись в себе. Осталось последнее, но испытанное средство — свалить все на другого. Сорокин, незаметно подмигнув Сергею, глянул на часы и искусно заторопился:

— Товарищ лейтенант, я и запамятовал: мне еще кое с чем надо поработать… ну, с документами. Так что поговорите, пожалуйста, с гражданками более подробно. Выясните детали предполагаемого происшествия. Позволите откланяться, София Ивановна?

Сонька глянула с подозрением, не смеются ли над ней. Однако Николай Николаевич был серьезен и в самом деле отвесил ей, как взрослой, поклон. И, дождавшись величественного разрешающего кивка, ушел.

Две угрюмые пигалицы проводили его взглядом и снова уставили глаза-тарелки на оставшегося в помещении представителя власти. Он, в свою очередь, смотрел на них, невпопад радуясь: «Все-таки как хорошо, что хватило мозгов жениться на женщине с уже взрослой, к тому же неглупой дочерью».

Стараясь не допустить в голос ни капли несерьезности, юмора, подначки, напомнил:

— Приступим. Девочка в очках и красном пальто, как у Сони, как и вы, желала в кино. Когда это было?

— А вот когда мы к вам в гости заходили.

— Что же вы сразу не сказали?

— А нам дали рот раскрыть? — возмутилась Сонька.

Снова помолчали.

— Ну а сейчас-то что было?

Тишина.

— Напоминаю вам, что вы в данном случае являетесь свидетелями, — строго напомнил он, — и показания давать обязаны.

Палкина, поколебавшись, продолжила:

— Тогда так: дальше кино началось, все ушли в зал. Мы собрались уходить, и девочка тоже собралась. И тут к ней подошла эта убийца, и ну что-то говорить.

— Убийца.

— Да.

— И что потом?

— Потом пошли за угол.

— За угол чего?

— Кинотеатра.

— Кинотеатра, — повторил Сергей.

— Да. А мы ушли.

Убийцы у кинотеатра «Родина» — допущение захватывающее. А почему вдруг эти две решили, что убийца — неясно. Тогда, когда эти две гуляли, а мамаша с теткой устроили переполох на юбилее, никакого криминала не случилось? Нет.

А может, вообще заливают. А может, и нет. Критически не хватало опыта общения с этими отдельно взятыми малолетними свидетельницами. Их никакой ответственностью не напугаешь — они и слова такого не знают, а вот запереться раз и насовсем могут запросто.

Чтобы выиграть немного времени, Сергей, с серьезным видом кивая, достал целую пачку бумаги, критически осмотрел ее, подбил по краям, пододвинул чернильницу, взял на изготовку перо. Начал веско, напоминая самому себе Сорокина:

— Благоволите, Софья Ивановна, ответить на серьезный вопрос: по каким внешним, то есть заметным признакам можно определить убийцу?

Расчет оправдался, Соня, собрав мордочку в кулачок, укорила:

— Как же, дядя Сережа, вы — да и не знаете? Тощая, как баба-яга, белая, как моль, чумазая, вместо глаз дырки в голове. Такая перекошенная. — Она остановилась, с подозрением спросила: — Ну же. Почему не пишете?

Тут Акимов был на знакомом поле, деликатно пояснил, покачивая пером:

— Это, Софья Ивановна, не есть приметы.

— А что же?!

— Точнее, приметы, но неопределенные и неясные. Так можно описать любую особу. Любую то есть женщину. Только, — он погрозил пальцем, — надо о взрослых повежливее говорить. Не белая, как моль, а блондинка. Как твоя мама. Ясно?

Соня машинально кивнула, пытаясь взять в толк, где что в сторону вильнуло.

— Стало быть, не глаза как дырки, а усталые, можно сказать, запавшие. Так бывает от горя, от болезни. Согласна?

Встряла, потеряв терпение, Наташа:

— Все бывает, дядя Сережа! Только она никакая не больная и не уставшая, а злая-презлая. Упырь! Как в книжках пишут.

— Где это такое пишут? — поторопился спросить, не подумав, Акимов.

Тут уже Пожарская осеклась, сообразив, что брякнула что-то не то.

Вот-вот. Откуда примерному октябренку знать, кто такие упыри, как выглядят, какой нрав у них? Следовательно, вывод: либо октябренок не примерный, либо кто-то допустил головотяпство — и сейчас будет сдан с потрохами. Главное — не спугнуть.

«Была же отличная идея — завести специально обученного человека, как раз для таких случаев — с детьми общаться. Делами заниматься некогда, детский лепет приходится разбирать». И Сергей попытался закруглить разговор в среднее, нейтральное русло:

— Я почему интересуюсь: чтобы человека злодеем назвать, нужны веские причины. Понимаете?

Соня фыркнула:

— Причины, что! Вот вам и причины! Мы сейчас ее встретили, видели: шла она по дороге к станции, в руках наволочка, тряпьем набитая.

Сергей деликатно заметил:

— И это можно объяснить. Едет к дочке, например, везет внучке одежку. Знаешь, многие у бабушек держат вещи на сезон. Скоро холода, вот она и…

Палкина оборвала:

— Красное пальто торчало! С белым мехом. Как у Соньки. Как у той девочки было!

Под ложечкой засосало, но Акимов благодушно подначил:

— Показалось. Да и мало ли таких девочек. И пальто.

Соня аж оскалилась, высокомерная донельзя:

— Нет, пальто той девочки, у которой очки — во, — она приставила к глазам пальцы баранками, — круглые! А пальто вы много таких видели? Зря мы к вам пришли, — заявила она и отвернулась.

Придушив злость и раздражение, Акимов заставил себя подумать. И был вынужден признать: девчонка права.

Очки, тем более детские, вещь штучная. И про пальто — святая правда.

Сонькина мама, Наталья Введенская, — редкая рукодельница, обшивает дочку, как куколку, умудряясь и из бросового лоскута сшить нечто красивое. Дама с прекрасной памятью и вкусом, и, хотя по-прежнему трудится надомницей на текстильной фабрике, Вера по этому поводу очень страдает. На фабрике кадровый голод, в главке утверждают, что есть некие трудящиеся, которые требуют красоты и новых моделей, — а кто конструировать-то будет? Вера мучается, она органически не переносит бесхозяйственности, и как тут мириться с тем, что на окраине, в хибаре, такой бриллиант не сияет всеми возможными гранями?

Уж как она обхаживает эту Введенскую, пытается прибрать к рукам, продавить мысль о том, что Наталье просто необходимо заняться моделированием. Ибо некому! Но та, когда надо, снова впадает в дурь.

Однако все-таки стоит ей выбраться в культурный центр — и пройти мимо какой-нибудь витрины, — и тотчас у Веры на столе материализуются некие чертежи, разметки, наброски, сделанные талантливой рукой Натальи. Так что не будет смелым допущением предположить, что вот это самое красивое пальто, что на Соне, — с какой-нибудь сияющей витрины, цумовской или Общесоюзного дома моделей, однажды увиденное и с блеском воссозданное.

В общем, нет, не видел Сергей ничего похожего на красное пальто Сони — ни в районе, ни в центре, ни на ком ином, кроме нее самой. И если она своим уже женским ревнивым взором разглядела «такое же», значит, было оно, подобное.

Спохватившись, что слишком долго сидит, как дурень, с пером на изготовку, Акимов быстро зачирикал по бумаге, изображая запись показаний. Задал какие-то вопросы, для правдоподобности, поставил жирную точку и со значительным видом убрал заполненный лист в сейф. Не опасаясь переиграть, протянул Соне руку:

— Благодарю за сигнал, Софья Ивановна. Разберемся. А сейчас домой пора, мамы беспокоятся.

И сообразил: да, ему до человека еще долго эволюционировать. Наташка, запаниковав, покосилась в темное окно, сверкая белками, Сонька хотя и держалась, но чуть побледнела. Акимов вздохнул:

— Понял я, понял. Тут посидите. Сейчас по домом разведем.

— Как у тебя дела? Что там? — спросил почему-то шепотом Сорокин.

Акимов кратко изложил услышанное. Капитан, сняв очки, протер стеклышко, покусал дужку.

— Каков винегрет. Поступим так: разведи гулен по домам, а я к «Родине».

— Может, вы их отведете, а я сгоняю?

— Нет-нет. Пойдут толки. Девчонки домой возвращаются, в провожатых начальник отделения: либо они натворили что, либо совсем по району плохи дела.

Все было верно, но, поскольку не улыбалось разыгрывать из себя до времени няньку, Акимов попытался выдвинуть еще предложение:

— Если тут их оставить, а матерей пригласить? Вы посидите, я в парк.

Сорокин спросил, почти серьезно:

— За мое здоровье опасаешься?

— Да нет, но…

— А, думаешь, что лучше начальства управишься.

Снова оплошал, понял Сергей и отчеканил:

— Никак нет.

— Вольно, — разрешил капитан. — Займись укреплением связей с населением. Раздай девчонок и сделай внушение мамашам.

Видя, что подчиненный снова собирается вставить ценное замечание, отмахнулся:

— Шагом марш, не болей головой за все сразу.

И Акимов, козырнув, пошел выполнять приказание. Причем Наташка Пожарская, не церемонясь, уцепилась за рукав его плаща, а Сонька, демонстративно сунув руки в карманы пальто, шла независимо, в авангарде. Чтобы всем было видно, что не ее ведут домой под конвоем, а она сама, так и быть, возвращается по месту прописки.

Снова погода испортилась. Вокруг было сумрачно, с неба сыпалась морось, и шлепал по блестящим лужам народ, возвращающийся с электрички. Сергей то и дело раскланивался со знакомыми, философски размышляя о том, что все-таки с дамским полом сплошная беда, независимо от возраста. Или непосредственно напакостят, или поставят в такие условия, что будешь виноват, независимо от того, натворил что или нет. Вот опять маячить у обители Введенских, и наверняка Вера, если узнает — точнее, если спросит, а он ответит, — скривится, как от кислого, и промолчит, гордясь своей сдержанностью.

«И маленькие, и когда повзрослеют, даже выучатся — все одно бабы. С пацанами тоже непросто, но у них хотя бы мозги в головах, а не эта вот каша — кто что в голову нагадит, то и впитывается».

На квартире у Пожарских почему-то никого не было, а ведь поздно. Допустим, Антонина Михайловна на работе, а где Колька шляется? Ах да, он же теперь уважаемый человек, наставник… наставляет небось кого-то, сверхурочно.

Пришлось водворять Наташку в пустую темную комнату. Не без труда: она сначала заныла, чтобы Акимов вошел первым и включил свет, потом принялась спрашивать, не хочет ли кто чаю. Пришлось заверить, что или мама, или Коля уже совсем скоро придут, нечего и трусить.

Сонька лишь скорчила гримасу. Наконец Наташка их отпустила, и они пошли уже к Введенским. Шагая чуть позади Палкиной, такой независимой, нос задравшей, Акимов понял, что сейчас нет смысла пытаться завести разговор. А ему хотелось бы еще раз уточнить, с чего умница Сонька уверена, что некая тетка у «Родины» и та, которую они видели с ношей, идущую на станцию, — злодейка. Ведь перепугались же не на шутку, если сами прибежали в милицию. Но теперь девчонка, уже оправившись, стеснялась своего малодушия и сейчас изо всех сил демонстрировала, что ничегошеньки не боится, а всем просто показалось. Если уж нос задрала, то ни слова не скажет.

«Сергеевну бы подключить, — подумалось Акимову, — все-таки и тетка, и умеет с этими вот обращаться…» И потом, Катерина — самая умная баба из всех ему известных. Ведь до того как она связалась с прохиндеем Введенским, до декрета, она работала в милиции, и тогда недаром же Остапчук обзывал ее кольщиком-ударником. Умела она допросы вести, как никто, из самого невнятного лепета нужное вытянуть. Если уж Катерина не справится…

Тут выяснилось, что дошли до Третьей улицы Красной сосны. Вот уже несколько лет ее не было на карте города, и на ней остались обитать одни Введенские.

Почему-то впервые пришло на ум, как непросто живется тут двум бабам, строптивой девчонке и одному младенцу: отопление — печное, ближайшая вода — в колонке на перекрестке, полтора квартала ходу, нужник — в яме во дворе. Ни дорог, ни подвода воды — хотя этого добра и раньше не было. И энергию подавали не круглосуточно, а как «мощности» позволяли.

Как умудрялись субтильные Наталья и Сергеевна не просто выживать без мужских рук, но и содержать в стерильности возлюбленных чад своих — совершенно непонятно.

А еще более неясно, как Наталья допускает, что ее драгоценное дитя ежедневно, утром и вечером, пробирается по этой вот козлиной тропе — к хибарке вела узкая дорожка, блуждая, как пьяная, между деревьями и буйными зарослями кустов.

Для любителей прогулок летом и весной тут весело шагать, светло, свежо и зелено. Сейчас нет. Пустынно, ноги на глине разъезжаются, темно, единственный полуслепой фонарь то горит, то не горит лишь около самой хибары Введенских. Его с тропинки и летом не видно, а теперь осенью темнеет рано, свет едва пробивается через сморщенные поредевшие листья. И уж лучше бы без него обходиться, глаза привыкли бы к темноте. А так причудливые тени мечутся, пестрят перед глазами, идешь, как полуслепой, да еще и ноги разъезжаются на нехоженой глине.

«Надо все-таки Наталье сказать — не дело ребенку тут одному шастать. Как она не боится? И как не страшно Соньке?»

Однако сейчас, то ли после встречи со злодейкой, несшей наволочку, что-то включилось в этой пустой головенке под капюшоном. И вот уже Сонька сбавила скорость и идет уже не гордо впереди, а обычным образом липнет к нему. Не за руку, конечно, держится, но идет рядом и озирается. Вон как поблескивают ее глазища — осматривается и, видно, трусит.

— Мама из школы не встречает? — как бы между прочим спросил Сергей.

— Вот еще, — тотчас огрызнулась Соня.

— Тут и взрослому страшновато идти.

— Это с непривычки.

— Нечего и привыкать.

— Тут чужие не ходят, — рассудительно, точно несмышленышу, объяснила девчонка, — кому тут ходить — только мне, маме или Кате. Больше нет домов.

— А если вдруг дурной человек…

Она прервала без церемоний:

— Тут неоткуда дурному взяться. Домов нет, — вздохнула, как взрослая, повторяя чьи-то слова, — а с нашей нищеты взять нечего.

Хорошо, что темно, не видно лица Акимова.

Нищета, ага.

Он вспомнил, как изымали из дома Введенских разного рода художественные ценности, — добровольно выданные в порядке чистосердечного раскаяния. У «культурной» комиссии из-за очков не глаза, а фары горели: в полуразвалившейся хибаре одних картин нашлось достаточно для оборудования отделения Третьяковки. А уж того, что в виде лома расставлено было на полках, — на краеведческий музей. Чего там только не было — от серебряных наперстков с инициалами великой княгини Елизаветы Федоровны до бронзовых рамок канувших в Лету некогда прекрасных мозаик витражных ателье Санкт-Петербурга. Соньке, конечно, это неведомо.

Решив снизойти к возрасту собеседника, Сергей попробовал зайти с другой стороны:

— Ну а если какой бабай…

Соня взбеленилась:

— Дядя Сережа, вы что? Я не грудная, как-никак семь лет!

— А что, страшилища только на маленьких нападают? — пошутил Акимов и тотчас получил сдачи:

— С чего я буду бояться того, что никто никогда не видел?

Сергей переварил услышанное и, фигурально выражаясь, утерся после смачной оплеухи.

В этот момент дождь полил как из ведра, да еще и ветер поднялся — а тут и тропинка кончилась, деревья расступились — светлее не стало, зато показался Сонькин отчий дом. Сырые полысевшие кусты сирени, подгнивающий, покосившийся палисадник, осевший угол крыла Катерины.

Сонька, обидевшись, решительно прибавила шаг, твердо решив первой, самостоятельно взойти на крыльцо. Однако как только она и поспешающий за ней Акимов зашли за угол, обогнули его — прямо на них вместе с завывающим порывом ветра и дождя накатило, налетело что-то белое, с растопыренными руками и с черной прорвой вместо лица и головы.

Сонька, оглушительно завопив, повисла на Сергее, тот машинально шарахнулся обратно за угол — бог знает, как они снова там очутились. Сонька орала так, что казалось, она вывихнула челюсть, рот у нее, распахнувшись от уха до уха, не закрывался, и из этой прорвы вырывался оглушающий, сбивающий с ног густой бас.

— Тихо, тихо, Соня, Соня, ш-ш-ш, — твердил он, словно заклинание, мечтая лишь об одном: чтобы она замолчала. Она же все висела и орала, орала и висела, и стихла лишь тогда, когда закончился воздух.

Из-за угла уже шлепали по воде опорки, и вылетела Наталья — очки на ухе, на одной дужке, край платка волочится по лужам, «летучая мышь» над головой. И эта начала в голос:

— Соня!

— Ты-то не начинай, — взмолился Сергей, весь в мыле. Роту таких вопящих на передовую, врагов громить акустическим ударом можно. — Мы это, Лукинична, дочь тебе привел.

Введенская тотчас переполошилась:

— Почему? Что случилось?

— Ничего, что вдруг должно…

— Мама, боюсь, — тихонько пропищала Сонька.

Будь девица чуть постарше, она бы услышала много всего правильного. О том, что нечего бродить по темноте под дождем, когда всем приличным людям следует сидеть по домам, куда следует отправляться немедленно по окончании уроков. Однако мама есть мама: Наталья без звука отобрала девчонку у Сергея, засюсюкала, загугукала, как сова-нянька, и потащила ее в отчий дом. Вот интеллигенция, никаких элементарных правил приличия, не сказала даже спасибо, тем более не попрощалась.

Ну ее. Акимов, пожав плечами, обошел так напугавший их с Сонькой барашковый вывернутый полушубок, в лучших традициях этого безумного семейства вывешенный на просушку под проливной дождь.

«Да ну, просто в запарке не убрали. Хорошая шкура! Жалко, промокнет, закиснет, гнить начнет», — он снял полушубок, прошел под козырек, встряхнул, поднялся по ступеням. Осторожно приоткрыл дверь.

И тут же в сенях, общих на два крыла, встретил Сергеевну, которая тащилась куда-то с керосинкой и топором.

«Легка на помине», — порадовался Сергей.

— Это вы, Сергей Палыч? — подняв лампу, зачем-то уточнила она.

— Я. А ты чего с топором, на медведя собралась? На вот лучше, повесь, — отобрав у нее топор, накинул на освободившуюся руку мокрый полушубок.

Сергеевна, легко облаченная, поежилась:

— Уф, сырой. Вот спасибо, я и забыла. Как раз и шла забрать.

— Топор-то к чему? — Инструмент-то барахло, так и болтается топорище. Клинья подбить надо.

— Дров шла нарубить.

— Ну а в голом виде — чтобы проще топором махать было?

Она начала было препираться, но Акимов лишь отмахнулся:

— Иди, иди. Займись своим делом.

Дрова у них еще были, но в таком состоянии неясно, как они собираются зимовать. Навес как решето, весь прохудился. Зальет сейчас поленца — и готово дело, пойдет гниль. Если сразу не выморозит, то не раскочегаришь. Надо потоньше нарубить.

Нет, на самом-то деле навес надо укреплять. Сергей не решился орудовать под ним (не ровен час, придавит) и, перетащив колоду чуть поодаль, наколол дров, тщательно, стараясь брать потоньше, натесал щепы для растопки.

Как-то раньше не задумывался, как они тут справляются, без мужских рук. Понятно, что в войну не такое терпели, да и сейчас в деревне несладко — но, во-первых, не война, во-вторых, те, что терпят, невесть где, а эти на глазах. Неловко. Сам-то живешь в тепле и холе, вода из крана, тепло — по трубам.

«Снова погнал свет спасать. Со своими бы делами сладить. А чего они сами?! Надо ходить, добиваться переселения. Что, они не знают, куда писать, обращаться? Наталье, положим, все трын-трава, а Катька что? Малого в руки — и вперед, добиваться… Отставить патетику, неси дрова».

Набрав полные руки дров, холодных, скользких, пошел обратно в сени.

— Ты где тут? Куда нести?

Сергеевна, наспех застегиваясь, выскочила со своей половины: шея-грудь нараспашку, шаль волочится.

— Ох, — Акимов поморщился, — Сергеевна, ну ты это…

— Ой, совсем одичала, — Катя, спохватившись, привела себя в порядок, платком покрыла голову. Надо ж, коса какая, узлом, и когда только отросла?

Вообще похорошела Катерина, слов нет. С тех пор как родила — округлилась, в глазах лисьих теперь доброта и спокойствие, движения вроде бы по-прежнему быстрые, порывистые, но теперь как чайка парит, как лебедь плывет. Этак присмотришься — и начнешь понимать, по каким причинам Введенский на зоне переживает.

Сергей не решился просто так скинуть дрова на пол, застыдился. Только что баб жалел, а чуть до дела — все свалить и бежать. Возиться с сырыми грязными полешками не хотелось, да все равно сложил аккуратно.

— Батюшки! Да чего вам беспокоиться, сами бы, — оказалось, что Катерина уже снова в сенях, а с ней — небольшой поднос с изящной каймой, на нем — чай горячий в подстаканнике, а если присмотреться, то и крошечная стопка, в которой что-то плещется.

— Что вам поесть предложить — не ведаю, — извинилась она, — вот разве огурцы остались, соленые?

— Да ничего, — заверил Акимов, как бы невзначай опрокинув содержимое «наперстка» и хрустнув названным продуктом.

— Моментально чаю, — приказала Катя, — простынете.

— Справедливо, — Сергей взял обеими озябшими руками стакан в подстаканнике, ощупал его: оп-па, а это что такое? Ишь ты, цацка какая.

Это не из скобяной лавки, не подтибрено из трехсот спальных вагонов прямого сообщения. Акимов поднес вещицу к керосинке — ух ты, прям произведение искусства. Райские птички-цветочки, сплошной модерн. И, к гадалке не ходи, никакая не латунь. И лафитник, из которого испил согревающего, тоже эдакий, очень похож на серебро, эмаль разноцветная, и на дне клеймо, «К» и «J», и внизу год, «1891». Такая же история украшала дно подстаканника.

— Сергеевна, а это что такое?

— Как что, посуда. Подстаканник и лафитник.

— Вижу, что не кастрюля. Спрашиваю откуда.

— Мастерская Густава Клингерта, — спокойно объяснила Катерина, — выполнял заказы для фирмы Карла Фаберже.

— Да уж понял, что не «Металлоширпотреб». Я спрашиваю, почему он тут. Не подлежит конфискации, нет? Серебро ведь.

Катерина фыркнула:

— А что полагается, уже конфисковали. Во всем доме ничего лишнего, только домашняя утварь. Хотите — проверьте, милости прошу.

— Ишь как заговорила ты, Катюха, совсем по-другому, — заметил, улыбнувшись, он.

У Сергеевны глазища стали бешеные, из ноздрей чуть ли не дым повалил, руки в боки уперла — ведьма, чисто баба-яга. Но, когда заговорила, голос звучал так спокойно, что даже звенел:

— Изменилась, значит. А я бы на вас, Сергей Палыч, поглядела. Когда только что ты — человек, тебе дела поручают, серьезные, дифирамбы поют, а потом вдруг — раз, и ты на помойке? И все по закону! И все кругом правы! А ребенок твой — в холоде, сырости, и перебиваешься, сидя у сестрицы на шее. Надо молока, а у тебя и ботинок на промен нет! Ты-то лишний кусок не сожрешь — брюхо не взыщет, а если молоко пропадет — ребенок, твой собственный, голодать будет. И все по закону-совести. Те, кто вчера ужами пресмыкались: «Ах, незаменимая! Ах, ценный работник!» — разбежались, как тараканы. Что, подохнет чья-то шлюха без подстаканника? Подавится кто-то, выжрав не из стопки? Какое правосознание мне проявлять? Что честно сдавать? Так хоть, край придет, толканем. Постыдились бы нищету попрекать!

— Сергеевна, да что ты, пошутил я! Мне-то что за дело, что ты…

Тут она разрыдалась, бесшумно, но очень бурно.

Вот это номер. Железобетонная Катька, которая самая умная женщина из всех, — и льет слезы, горькие, злые, как самая обычная баба. Да-а-а-а, как с такой о делах толковать?

Вообще к дамским слезам, то есть к слезам чужих дам, Сергей не был восприимчив. Однако тут как-то так все одновременно совпало: очень жалко стало эту мелкую, ужасно умную, но теперь слабую, несчастную, замотанную Катьку. Только и оставалось, что приобнять и по растрепанной голове гладить, укачивая, как несмышленую девчонку, как Ольгу, которой вздумалось истерить.

— Да ну вас, — буркнула она ему в плечо.

— Ты, прежде чем обижаться, хоть убедись, что тебя обидели, — посоветовал Акимов, — ты что ж, не знаешь?

— Знаю. И все равно.

— Успокойся, Катюша. Черт с этим всем. А сопли и вопли оставь, молоко скиснет.

По тропинке, по которой они недавно проследовали с Соней, он уже ушел довольно далеко. Тут впереди, совершенно бесшумно и невесть откуда, снова замаячило какое-то белое привидение. Невольно всплыл в памяти лепет Соньки, Акимов отщелкнул клапан кобуры, но, устыдившись, отдернул руку — и очень хорошо. Выяснились, что это Наталья Введенская. Она должна была быть дома, утешая дочку и золовку, а она каким-то образом оказалась впереди и перегородила дорогу.

Некоторое время они постояли, глядя друг на друга, — тропинка узкая, по обеим сторонам от нее мокрые кусты да скользкая грязюка.

Наталья, смутившись, посторонилась. Он двинулся дальше, она пошла рядом — некоторое время молча, но вскоре заговорила:

— Вот что, товарищ Акимов. Не появляйтесь тут больше.

Он искренне заметил, что не очень-то хотелось, и уточнил:

— А если мне надо бывать у вас, по делам службы? Или хотя бы дочку вашу проводить, чрезмерно самостоятельную?

— По делам службы — это само собой, — сказала она, поостыв. — Моего мнения и тем более позволения спрашивать не будете.

— Точно.

— За Соню не беспокойтесь, мы хорошо поговорили и все решили. Между прочим, — в голосе Натальи зазвучали змеиные нотки, — вы бы тоже поработали. А то сама не раз замечала: у школы вертятся всякие, посторонние.

— Ну тебе-то знать откуда, что, всех в лицо узнаешь? — огрызнулся он.

— Всех не всех, а почти. А я так считаю, что нечего…

«Так… Мания преследования — это у них наследственное», — решил Акимов и поддел:

— Случайно не тощая блондинка с наволочкой, а из нее руки-ноги торчат? И пальто красное?

— Что? — помолчав, переспросила Наталья.

— Ничего, ничего, это я так.

Она заметно успокоилась.

— А раз так, то и хорошо, что так. В общем, если по работе что — милости прошу, я от сотрудничества с властью не отказываюсь. По всем другим поводам — проходите мимо.

Сергей совершенно искренне пообещал, что так и будет поступать.

Однако Наталья почему-то не отправилась восвояси, а все шла и шла рядом. Ну не гнать же ее. Акимов почему-то думал, что вот Соня совершенно не видит, до чего сама довела маму. Наталья, и в хорошие времена не особо полнокровная, теперь высохла, как вобла, под глазами — пепельницы черные, как у старой клячи, тонкое лицо — как отражение в старом мутном зеркале.

Правда, прекратив строить из себя дурочку, стала одеваться опрятно. Вот и сейчас на ней красивый дождевик, скроенный из такого же удивительного материала, как и пальтишко у Сонечки. Он пощупал лацкан — вода как бы струилась по поверхности, собираясь в ручейки, стекала, не проникая вглубь.

— Сама смастерила, Наташа?

Она подтвердила, руку отняла и тотчас завела свое, но на этот раз просительно:

— Палыч, не обижайся. Ты человек хороший, и Катя тоже. Но, понимаешь, дело женское: ребенок маленький, нужда и нервы.

— Наташа…

— Погоди. Она слабая сейчас.

— Кто, Катерина? Да она сто очков вперед любому…

— Когда была у нее работа — да. Но тут дело женское, слабое, сопли, пеленки, нужда — испытание совершенно иного рода, понимаешь?

— Ты же справлялась.

— Не обо мне речь. Ей быт такой тяжел. И переживает из-за того, что якобы сидит на моей шее. Мишка из колонии тоже не добавляет безмятежности, дурачок. А тут ты со своей помощью. Далеко ли до греха?

— Я женат, — напомнил Акимов, уже утомленно, — я не по этому делу. Я помочь хотел, чем можно. Из жалости.

— Из жалости, — повторила Наталья, — такое богоугодное дело, а? Из жалости, Сергей Палыч, Миша душегубом стал…

— Из жалости тебя не посадили, — поежившись, напомнил Акимов.

— Да, именно! И вы, и Сорокин на преступление пошли — из жалости. В общем, хватит жалости! Она хороша, когда к месту. Понимаешь? — Помявшись, все-таки завершила мысль: — И, Палыч, если грех все-таки произойдет… я же промолчу — из жалости.

— Да ты что городишь… — вскинулся он, но сдержался, даже не выругался.

Добрый и объективный Акимов осознал главное: если он хотя бы раз без лишней необходимости приблизится к этой хибаре, то будет справедливо его прикончить, закопать в кустах. Из этой самой жалости.

Он переменил тему:

— Наташа, а вот ты Сонечке красное пальто сшила — крой сама придумала или где видела?

— К чему это?

Лейтенант понес какую-то околесицу, потом воображение иссякло, и он просто признал, что надо.

Откровенность сработала: Наталья, потерев подбородок, подумала, потом наконец призналась, что точно не помнит.

— Вроде бы ездила по просьбе Веры на Кузнецкий, в дом моделей. Наверное, там видела? Или на ком-нибудь, там детки ходят — не нашим чета, как с картинки. Бывает так порой: что-то бросится в глаза, отложится в памяти, а в нужное время всплывает.

— Необычная вещь.

— Да, весьма, — она протянула узкую руку, мокрую и длинную, как рыба, — прощай. Помни мою просьбу.

Акимов наконец остался один, зашагал и стал раздумывать.

«Так, Катькина помощь отпадает. Тогда надо Ольгу расспросить, не ведомы ли ей причины детской нервозности и не из ее ли царства девчонки выцепили какую-нибудь книжонку. Больше-то неоткуда… А может, падчерица что-то сама напридумывала? Воображение у нее, как и положено девице с хорошим образованием, превосходное — тогда надо напомнить ей о необходимости свой собственный мозг беречь от захламления. На столе-то рабочем она не разводит бардак, а в голове тем более опасно, пусть никому не видно, но это намного опаснее мусора осязаемого. Да, и вне зависимости от ответа, сделать внушение еще и язык сдерживать и следить за речью. Осторожность — это хорошо, но не дело, когда дети видят в каждой встречной дистрофичке упыря и шарахаются от любой тени — так и заиками их оставить недолго.

Но это, конечно, к лучшему. Перестанут наконец шастать где ни попадя».

В то время, пока подчиненный разбирался с бабским царством, капитан Сорокин пытался разобраться с «Родиной». Дождь усиливался, не было никакого желания бродить тут, в темноте. Жадина завкино, уходя, потушил везде свет. Фонарь карманный имелся, но батарейка еле жива. Начнем, благословясь.

У «Родины» было пусто, и аллея, ведущая к ней, была безлюдна. Остались лишь следы жизнедеятельности любителей культуры — бычки, осколки, а уж отпечатков ног — точно стадо неандертальцев устроило свистопляску с выпивкой.

Сорокин миновал арку, которая ранее, до того, как растащили на строительство храмовую ограду, служила входом. Идти напрямую, к главному входу, нет смысла — натоптано, к тому же если исходить из того, что девочки говорили правду, то надо сосредоточиться на кассах и том, что за условными углами кинотеатра.

С завкино Сорокин общался не раз, но всегда вызывал его к себе, поэтому особенности строения кинотеатра были ему незнакомы. Он двинулся по часовой стрелке вокруг строения, пытаясь в ледащем свете фонарика изучать дорожку. Ничего. Слякоть и слякоть, грязь.

У касс трепыхался последний шедевр кисти завкино, уже поплывшая, но все еще красочная афишка, наклеенная на толстый слой старых. И возвещала она о демонстрации — аж в два сеанса — очередной красочной истории из заграничной жизни, наверняка пошлой и сопливой, судя по безыскусной, старательно намалеванной на ватмане розочке. И тут на земле, помимо мокрой жухлой травы, имели место многочисленные следы разнообразных ботинок, сапог, бот, туфелек и прочего, а именно размякших окурков, старых надорванных билетов.

Капитан дошел до угла, повернул, повел фонариком — тот опасно моргнул, но, получив шлепка по боку, принялся снова светить. И тут ничего особенного не наблюдалось, только трепетала, прильнув к вывороченным прутьям ограды, улетевшая от кого-то газета «Красный ткач», старая, от четвертого дня. Закончилась и эта сторона, вот еще один угол — тут колодец, прикрытый тяжелой крышкой, сколоченной из толстых досок, закрытой на навесной замок. Сорокин, достав нож, попытался просунуть его между ней и кольцом, выступавшим из земли, но прикрыто плотно, не пролезает. Подергал замок — на самом деле заперт.

Так, вот и подвал. Со стороны, противоположной входу в кинотеатр, под землю уходила лестница в нижний придел бывшей церкви. «И чего они забор поставили? Готовят здание к ремонту или выходы на парк закрывают, чтобы перекупщиков ловить?» В преддверии реконструкции, то ли просто для того, чтобы не лазали с заднего крыльца бесплатно смотреть фильмы, возвели дощатый, довольно высокий забор. Капитан прошел вдоль него, всматриваясь в грязь — тоже ничего особенного, кроме осколков и обрывков газет. Доски наколочены добросовестно, без малейшей щели, но очень быстро сам забор кончается, точно принялись за дело, а потом бросили, всего в пятьдесят шагов забор.

Тут нечего ловить, по крайней мере сейчас. Только батарейку тратить.

Так, в конце забора имеет место быть общественный нужник. Понятно, лезть туда — из грязи в грязь — нет никакого желания, но что уж. На этот раз, правда, повезло: когда капитан, готовый к любому повороту, все-таки с трепетом открыл покосившуюся дверь, выяснилось, что осматривать тут нечего. Выгребная яма кончилась давным-давно, из очка окаменевшее добро аж холмом выпирало.

Будем считать, что и этот объект освоили. Вернемся к строению.

Так-с. Добротный «фартук» сложен из того же кирпича, что и основное помещение, отгораживает вход. Вниз уходят шесть ступенек, в конце которых арочная дверь, сколоченная из толстых досок, скрепленных лентами старого железа. Добротная дверь, на кованых петлях-стрелах, длинных, острых. Судя по следам, многие пытались пристроить к делу и их, и доски, то есть неоднократно пытались выломать, но они стояли насмерть, плечом к плечу, и дерево, и металл.

Обычно в таких «подвалах» набросано разного мусора, но тут было чисто. Сорокин посветил фонариком: дверь закрыта не намертво, открывается часто. Что тут, склад, котельная? Скорее всего, второе, тянет вроде бы дымом, угольной пылью. И эта дверь закрыта — ну тут претензий нет. Замок навесной, тяжелый, с пятнами ржавчины, но дужка гладкая, со светлыми кольцами там, где входит в корпус.

Так, теперь вторая лестница — наверх. Сорокин запрокинул голову. Видимо, когда-то это была пристроенная колокольня со звонницей, но теперь от нее осталась полуразвалившаяся лестница, которая вела в никуда. Яруса для подвешивания колоколов не было. Нет, туда лезть смысла нет, недолго и шею свернуть, по крайней мере в темноте. Или все-таки?

Капитан, глядя вверх и пытаясь решить, стоит ли сейчас попробовать подняться или не надо рисковать здоровьем, сделал пару шагов назад. Под сапогом хрустнуло, Сорокин машинально замер, осторожно поставил на место ногу и, присев на корточки, подсветил фонарем. Вдавленные в землю, блестели разбитые стеклышки, не бутылочные, ровные, круглые. Капитан, вынув перочинный ножик, аккуратно поддел и потащил из дерна блестящую проволоку. Это оправа от очков. Небольшого размера, круглых.

«Как это Сонька показала, пальцы баранками у глаз?.. Что ж, если девчонка не погрешила, то, упаси боже, и другое не навыдумывала… Есть такое ощущение, что что-то важное стряслось, а мы ни в одном глазу. Нужно срочно сделать запрос — не было ли заявлений о пропаже девочки. Восемь-десять лет, красное пальто колокольчиком, очки… Чертовы очки».

Свирепо сопя, Сорокин достал платок, разложил и принялся, выковыривая, выкладывать на него находки. Почти сложилось одно стекло, второе лишь наполовину — и, горестно пискнув, испарилась надежда на то, что ребенок — просто растяпа, а очки просто потеряны. Сильные стекла. Лишившись такого оптического прибора, непросто сориентироваться, особенно в незнакомой местности.

Николай Николаевич прибрал находки во внутренний карман куртки.

«Что тут увидишь? Да и так натоптано. Надо бы вернуться на свет».

Сорокин с сомнением оглядывал темное здание кинотеатра, точно прикидывая его размеры. Тут фонарь, утомившись, моргнул и погас. Батарейка села.

Николай Николаевич принял волевое решение: «Сначала надо запросить, нет ли пропавших, а уж потом решать — возвращаться или нет. Дел других нет, кроме как девичьи бредни разбирать, да еще по горячим следам».

Сержант Остапчук не любил фантазировать, строить гипотезы и воздушные замки. Поэтому он предпочитал все неясные дела передоверять образованным, с воображением и интуицией, а сам брался лишь за четко сформулированные задачи. То есть когда имеются условия в виде «дано», а ты уж сам точно знаешь, куда идти, что искать, кого опрашивать и в целом что делать. Сказано: идти провентилировать вопрос с регулярными избиениями воспитанника — шагаем и вентилируем.

Раньше общежитие ремесленного училища располагалось в том же помещении, что и само училище, соединяясь с ним переходом. Когда детки перестали там помещаться, под общагу отвели отдельно стоящее здание. Иван Саныч еще не был в нем, хотя ремесленное училище и все, что с ним было связано, давно было его епархией. Могли меняться директора и коменданты — что недавно и произошло, — и помещения, но ситуации это не меняло. К тому же вахтеры остаются прежними, перед которыми даже удостоверение можно не доставать.

Однако, войдя внутрь, Иван Саныч удивился. Помещение-то новое лишь для ремесленного училища, а так оно старое и передано было на баланс в состоянии «как после бомбежки». Снаружи таким оно и оставалось, а вот внутри и вход, и коридоры, и в целом все коммунальное гнездо похорошело. Ох ты, мать честная! Выкрасили его замечательно, коридор даже как-то раздвинулся, стал шире. Было свежо, пахло краской и стружкой. Стены свежепобеленные, полы, хотя и не перестеленные, как были, деревянные, но выскобленные дочиста, и новые плинтуса — между прочим, непогрызенные. В старой общаге лишь самые отважные рисковали после наступления темноты выходить на лестницу — крысы ноги оттаптывали.

Может, все дело в том, что новый директор, старик Казанцев, наотрез отказался от просторного кабинета в учебном корпусе, предписав переделать его под библиотеку, а сам вместе с воспитанниками обретается тут же, пусть и в отдельной комнате? Неплохо, когда руководство живет тут же, ходит в ту же уборную, по тем же коридорам… кстати, по ним, как выяснилось, теперь можно гулять без верхней одежды — получается, и в самих комнатах теплее.

В старой общаге, особенно когда морозы трещали, пацанята нередко пробирались на пищеблок и заваливались спать на еще неостывшую плиту. Ходили слухи, что кто-то предприимчивый и нахальный обосновался в общем шкафу, среди одежонок. Провел свет — и жил себе. Тогда на двести проживающих было не более полутора сотен теплых одеял, на топчанах спали или в две смены, или валетиком.

Смотри-ка, никак затеяли полную перепланировку. Иван Саныч, деликатно постучав, попросился в одну из палат: вот это гранд-отель! Барские шесть койко-мест, да еще и в один, а не два этажа. У каждого личная тумбочка, стол стоит, пусть и общий, но большой. По стене — просторный одежный шкаф и книжные полки. Живут учащиеся!

Раньше второе имя общаги было, извините, случной пункт, теперь при входе, как только наступала ночь, восседал великий и ужасный вахтер, с такими усами, что лишь в зоологическом саду показывать. Таким образом недолго и до семейных номеров, для тех, кто сочетался исключительно законным браком.

Прошел мимо комнаты, то есть кабинета директора Казанцева — его дверь отличалась тем, что была выкрашена свежей зеленой краской позже прочих, принципиальный Ильич настоял, чтобы помещения руководства обрабатывались по остаточному принципу. По всей видимости, выполняя это распоряжение, у последней недокрашенной двери коменданта общаги орудовала, установив коленки на фанерку, какая-то незнакомая некрупная фигура. Она зачищала шкуркой полотно, стремясь к идеалу.

Морщась от скрипа, Остапчук легонько похлопал по плечу:

— Посторонитесь, товарищ, мне к власти надо.

— Это кому надо? — поинтересовалась персона весьма приятным голосом перед тем, как обернуться.

Когда же сержант и фигура оказались лицом к лицу, выяснилось, что поверхность комендантской двери обрабатывает особа ближе к пятидесяти, но изящная, со свежим лицом и ясными глазами. Тетка до того приятная, что Иван Саныч немедленно сменил тон на менее панибратский:

— Здравия желаю, товарищ.

— Доброго, доброго! — порадовалась она, точно любимый зятек на блины на масленицу заглянул.

— Комендант мне требуется.

— А я могу посодействовать, дело-то нужное! — Она, вытерев руку чистой ветошью, протянула ее: — Перед вами. Комендант общежития, Асеева, Раиса Александровна.

Вот это называется резкий поворот! Небольшая росточком, худенькая, остроносая, светлоглазая, разговаривает исключительно приветливо, но по маленьким нюансикам — поворот головы, движения, взгляд и прочее — очевидно, что перед тобой не просто интеллигенция, а та самая, которая и коня остановит, и в избу горящую зайдет.

Видно, что командирша, характер железный ощущается, и плевать, что в ветхой косынке, заляпанном краской комбинезоне. Ручка маленькая, как птичья лапка, хоть и шероховатая, но приятная на ощупь, аккуратная. Волосы уже с сильной сединой, но густые, уложенные аккуратным пучком, ничего не торчит.

Иван Саныч, сообразив, что с такой Раисой Александровной традиционные применяемые методы — прикрикивания и молодецкие наскоки — неэффективны, судорожно освежал в памяти все вежливые слова и обороты, применяемые в приличном обществе.

Однако умница Раиса Александровна уже сделала приглашающий жест:

— Прошу, — и, посторонившись, впустила сержанта в помещение.

Сержант с интересом огляделся: обстановка-то ему знакома, мебель та же. С тех пор как он тут последний раз побывал, все поменялось. Вещей не прибавилось, осталось лишь то, что раньше было у старого коменданта. Однако было очевидно, что хозяйничает тут уже не мужик.

Тот был простой, невзыскательный, в разные времена побывавший во всех возможных походах, с брусиловского прорыва начиная, и к комфорту совершенно равнодушный. Добросовестный. Правда, его интересовали в основном спокойствие, помноженное на наличие и большой запас горячительных напитков, что в итоге привело к самым плачевным результатам. Старшекурсники этим бессовестно пользовались, валили в самоволки, а то и зазноб за пузырь приводили.

На это смотрели сквозь пальцы до тех пор, пока комендант, напившись до последнего предела, не попутал времена суток и выставил стол поперек входа в общежитие и уже открытым текстом требовал от входящих воспитанников мзду в литрах.

Это было обычное дело, но на сей раз происшествие имело место быть среди бела дня, а раньше случалось лишь среди ночи, после отбоя. После этого его второпях, пусть и вежливо, спровадили на пенсию.

Теперь не так. В его берлоге очень чисто, окна сияют, даже вроде бы подсиненные, занавески свежие, ни пылинки на столе. А на тумбочке обосновалось то, чего ранее, у старого коменданта, никогда и не бывало: чистая плитка, две жестянки — понятно, одна с заваркой, другая с сахаром, надраенный чайник и чашки, покрытые кипенно-белой салфеткой.

— Так слушаю вас, товарищ?

Остапчук представился, понимая, что от всех новых впечатлений его голос звучит не так обличающе-атакующе-пристыжающе, как надо было бы.

— Я вот по какому вопросу. В отделение от населения сигнал поступил, о казусе с избиением учащегося.

— Чаю желаете? — склонив голову, заботливо поинтересовалась комендант.

Надо ли выпендриваться в ответ на вежливое приглашение — очевидно, нет.

Иван Саныч признался, что не прочь. Не большой он любитель чая, но напиток оказался царский и заварен как следует. А еще в честь знакомства товарищ Асеева выставила пирог с вареньем.

Пока Остапчук воздавал ему должное, комендант перехватила инициативу:

— Никак Николай Игоревич проявили бдительность?

Иван Саныч сделал вид, что не понимает, о ком речь. А она продолжала невозмутимо:

— Казус — это вы очень мягко выразились, Иван Александрович. Так и выражайтесь — драка. Мы же с вами понимаем, что мальчишеские коллективы, они вообще славятся такого рода казусами.

— Неувязочка в том, что побои неоднократные и наносились одному и тому же воспитаннику.

— Я не возражаю, — мягко согласилась она. И замолчала.

Иван Саныч, подождав, уточнил, все ли сказано.

Комендант посмотрела вопросительно. И, поскольку Остапчук замолчал, она заговорила сама, по-прежнему мягко, и в голосе не звучало ничего, кроме спокойствия и доброжелательности:

— Я не совсем поняла, уважаемый Иван Александрович… или позволите называть вас Ваней? Я все-таки вам в мамы гожусь.

«Ну это ты загнула», — Остапчук, покосившись на комендантшу, в очередной раз убедился, что если она и годится, то разве в сестры, причем не факт, что старшие. Но называть Ваней позволил, чего ж нет, если жена Галина не слышит.

— Ну так вот, Ваня, вы наверняка знаете, что на вверенной мне территории — три этажа и прилегающий двор — фактов рукоприкладства не зафиксировано. К вам же заявлений не поступало?

Остапчук подтвердил, что нет. Комендант так была поглощена приготовлением чая, что даже и не ответила.

Сержант спросил, помолчав:

— И что же, это все?

— Да, — запросто подтвердила комендант, — а что еще требуется?

Последовало несколько минут неудобного молчания. Потом комендант, завершив священнодействие, предложила еще чайку. Остапчук, справедливо полагая, что рассориться никогда не поздно и надо бы хотя бы попытаться нащупать общие точки соприкосновения, почти не соврал:

— С превеликим удовольствием, Раиса Александровна. Никогда такого не пивал.

Тактически ход был выверен и сработал как надо. Когда комендантша заговорила снова, голос у нее был еще мягче:

— Вы, Ванечка, наверняка знаете, что у нас по электричкам попрошайки ходят, а в час пик и карманники?

— Так.

— А вы что-то лично делаете, чтобы не было такого?

— От меня зависящее — да, делаю.

— Вот и я — да, делаю, от меня зависящее, — заверила Раиса, — мальчишеские, а в нашем случае — уже мужские коллективы не в состоянии существовать без конфликтов.

— Без драк.

— И без них. Вы знаете, педагогика нередко исходит из необходимости позволять социуму, как бы это вам сказать… саморегулироваться. Я понятно выражаюсь?

Сержант заверил, что более чем.

— Понимаете, я за бескрайним не гонюсь…

Тут Раиса, только что бодрая и вполне жизнеспособная, как-то скукожилась, сдулась, завяла, как мытая морковь вне сырого песка, угрожающе состарилась. И даже вроде бы зубы куда-то изо рта пропали.

— Мне бы в моем возрасте хотя бы вверенные помещения сделать безопасными… — прошамкала она. — Хотя бы вот докрасить двери. У меня хорошо получается?

Остапчук, улыбнувшись, заверил, что да.

— А вот что они, детки то есть, творят там, за пределами — тут уж, простите, руки не доходят. Что же там происходит, за пределами, — сама переживаю не меньше вашего…

Подумав, сержант заметил:

— Удобная позиция. Так, по-вашему, то, что за вашими личными стенками, вас не касается? — напоминая самому себе ехидного змия, уточнил он.

А эту Раису Александровну без горчицы не потребишь. Она улыбнулась так мило, руками развела даже немного растерянно, ни капли не ядовито сказала:

— Дорогой Ванечка, многовато чести моим словам, что эдак глубоко толкует их такой мыслитель. Вы знаете, дорогой, мне сегодня прямо-таки необходимо закончить покраску моей двери. У вас конкретно ко мне сейчас есть еще, что-нибудь есть? Буду рада ответить. Или вы полагаете более интересным беседу в том же духе?

— Не серчайте, — добродушно попросил Иван Саныч, — давайте лучше вместе подумаем: если в самом деле парнишку метелят, то, может, есть за что?

— Например?

— Предположим, занимается не тем.

— Исключено, — кратко и очень уверенно отозвалась она, — возможно, я старуха, ничего не понимающая, но можете быть уверенными, что никаких безобразий, подразумевающих активные действия, не происходит.

— Но ведь синяки, Раиса Александровна.

— У кого? — заботливо, точь-в-точь многохлопотливая бабушка, спросила комендант.

— У некоего Максима Хмары, с первого курса.

Не сказать что она удивилась, но все-таки заметила:

— Ванечка, у вас не слишком богатое воображение?

— Нет, — заверил Остапчук.

— А книжки писать не пробовали?

— Только протоколы, — успокоил он, — а так-то что можете сказать про воспитанника… как бишь его?

— И как?

«Н-да, крепкий орешек, неуступчивая дамочка. А время идет, и неохота его зазря тратить…» — подумал он и повторил имя с фамилией.

— Уверены? — переспросила она, хмуря брови. — Он-то с чего? Вы не ошиблись, товарищ?

— Нет. А почему спросили?

Она как-то так помяла мочку уха, что получилось забавно — как будто проверяла, правильно ли расслышала. Потом, уже совершенно успокоившись, начала объяснять:

— Разные ребята есть, кто побойчее, кто потише, почистоплотнее, понеряшливее. А Максим Хмара — он, знаете ли, никакой. Про таких говорят: флегма. Сидит в уголке, учится. Спокойный мальчик, к тому же сирота и калека.

— А что такое?

— Кривенький на один глаз, — пояснила она.

Помолчали.

— И по поведению, говорите, смирный, — сказал Саныч.

— Вы знаете, Ванечка, смирный, — подхватила она, — такой спокойный. Пожалуй, что даже раздражающе спокойный. Бывают такие, знаете ли.

Иван Саныч из вежливости согласился, хотя ни одного подобного не встречал. Он уточнил:

— То есть прямо ничего за ним не водится, это имеете сказать, Раиса Александровна?

Она подтвердила, что именно это. Остапчук не отставал:

— Не ворует у своих, не доносит, делится с товарищами…

— Именно, — подхватила она, улыбаясь тонко, — не крысятничает, не стучит, не жлобится.

Нет, Саныч не поперхнулся, но слова, употребляемые этой старой интеллигенткой, его приятно удивили.

— Похоже, мы понимаем друг друга.

— Я не сомневалась. Мне бы хотелось подтвердить, что Хмара — мальчик вежливый, режим не нарушает. По поводу учебы не могу ничего сказать, лучше поговорить с педсоставом. Но то, что он тут не к месту, чужой — это тоже подтверждаю. Вы знаете, детский коллектив тонко ощущает чуждый элемент и, как любой здоровый организм, начинает отторгать, в том числе агрессивно.

— Иначе говоря, бить.

— Именно. Я вашу иронию понимаю, Ванечка.

«Вот как?» — удивился сержант, который ничего эдакого в виду не имел, а спросил, исключительно пытаясь перевести с педагогического языка на человеческий.

— Да, да, имеются тут детишки, куда более заслуживающие выволочки и интереса.

— Например?

— Скажем, Бурунов, Таранец — совершенно не социализированные молодые люди. От горшка два вершка, но дерзят, как взрослые. И лексика, ай-ай… — она покачала головой, — они явились сюда по направлениям, в детдоме кражу совершили, но, как обычно у нас бывает, решили, что с их стороны была просто шалость.

Иван Саныч одобрительно крякнул — да, так бывает.

— Если бы меня спросили, я бы сказала, что им место именно в колонии трудового воспитания. Помимо активного труда, таким персонам просто необходима изоляция. А они даже не понимают, какой шанс им дан стать людьми. Ведут себя как авторитеты…

Тут Иван Саныч спохватился, что время уже позднее, а он все еще не выяснил вопроса, из-за которого явился. Они распрощались как старые друзья, и напоследок сержант не сдержался и поинтересовался, кем изволила трудиться раньше товарищ комендант.

— Если не секрет, конечно.

— Почему ж секрет? Последние пятнадцать лет как раз все по колониям, — и, увидев, как лицо у сержанта начинает вытягиваться, с улыбкой уточнила: — Что вы. Не надо так уж изумляться. Я в Даниловской колонии для беспризорников работала, потом — для малолетних преступников.

— То-то слышу слова знакомые…

— А вы что же, из нашей системы?

— Нет, я сочувствующий. Любитель, можно и так выразиться. И у вас, стало быть, богатый опыт общения с подобным элементом.

— Имеется, — просто подтвердила комендант, — а поскольку сказываются возраст и здоровье, решила податься, где поспокойнее.

От всей души пожелав коменданту удачи и уточнив, где располагаются первокурсники, Остапчук распрощался.

«И все-таки когда ни в чем не повинного калеку, пусть не вписавшегося в коллектив, всем миром колотят почем зря, неужели это нормально? — размышлял он, держа путь в обиталище первокурсников. — Возможно, что у мелкоты сиротской так принято? Если вот и комендант, товарищ компетентный, ничего странного не видит — стало быть, и нечего огород городить, и сами разберутся. Что ж, может, и мне объяснят?»

Там, где не видели ничего страшного ни опытный товарищ комендант, ни опытный людовед сержант Остапчук, Колька Пожарский видел много чего. Это он Николаем Игоревичем именовался, всего-то ничего, но мозги и наблюдательность малолетнего уркагана сохранил. И они, помноженные на не по годам богатый жизненный опыт, да еще и на тесный опыт общения с «малышней», некоторые из которых имели уже усы больше Колькиных, давали повод для дерготни. Нередко на него накатывала злоба, бывало, и руки опускались, но ни разу не ощущалось ничего похожего на благодушное успокоение. Да и с руководством поблагодушничаешь, как же.

Часа за три до вышеописанного разговора Колька как раз получил очередное пропесочивание от Ильича. Старик нудил:

— Николай Игоревич, приучайся уже к тому, что ты отвечаешь теперь не только за себя.

Ну, Колька с ним не первый год знаком, промолчал и лишь склонил голову: понимаю, мол, чего уж. Однако Семена Ильича не умилостивишь деланым раскаянием.

— Объясни, сделай одолжение, почему у тебя перерасход вырос аж на пятнадцать процентов по сравнению с прошлым месяцем.

Колька подумал, но вынужден был признать, что не знает. Предположил лишь:

— Портачат, Семен Ильич.

— Много.

— А как же учиться, не допуская ошибок? Сами понимаете, не все семи пядей во лбу, нет-нет да попортишь болванку.

— Так, а ты на кой поставлен? Как раз чтобы меньше портачили.

Свежая, отрезвляющая мысль. На это и отвечать смысла нет. Старик поворчит еще около трех-пяти минут да отпустит.

Колька все чаще и чаще ловил себя на том, что сам себе нравится. Откуда только появилась в нем такая взрослость, солидность, снисходительность к слабостям окружающих, философское отношение к своим собственным — ну а кто без греха? Можно признать, что в своих собственных глазах рос, как опара на дрожжах. Конечно, он все еще тот самый Колька Пожарский, бывший хулиган и ворюга, и формально все еще отбывавший по малолетке, пока не будет снята судимость. Те, кто за бумажками людей не видит, воспринимают его именно так. Точь-в-точь как неведомый, то есть не виданный ни разу, но наверняка жирный, потеющий и утирающийся платочком кабан из кадров, который воспрепятствовал трудоустройству Пожарского-сына к отцу в лабораторию.

Вражина! При воспоминании о крахе мечты Колька снова завелся. Так ведь обидно! Все ж было на мази, все документы в кадрах лежали — толстенная папка, которую распирало от положительных характеристик, ходатайств педагогического коллектива, общественности — бодрые, суровые, сдержанные, но какие же проникновенные! Трогательно писал одноглазый капитан. И памятник чугунный бы расплакался.

Вот уже выходить на работу, но тут поменялось руководство: непосредственный батин начальник был переброшен на другой участок, чуть ли не под команду самому Чертоку. Объективно всем хорошо, и стране, и ему, выдающемуся инженеру, и даже перед отцом развернулись самые блестящие перспективы: немедленно пошли разговоры о повышении.

Несладко лишь Кольке. Ведь новое руководство, как волна после шторма, потащило за собой всех своих, в том числе и в кадры. Новый начальник этого отдела, в свою очередь, приволок своих «надежных», с которыми «сработался», а перед старыми немедленно принялся важничать и осторожничать с ними. И первым делом с удовольствием запорол кандидатуру Пожарского-младшего — как бы что не вышло: протекционизм, семейственность, то да се.

Пока, по крайней мере, подвис Колькин перевод.

Если бы хотя бы одна мечта не сбылась, так и по другому фронту обрушились надежды. Тут батя поднял вопрос о том, не переедут ли к нему в центр хотя бы Тонечка с Наташкой. Как раз можно было бы решить вопрос с жильем.

Ох и возликовал Николай, пусть и тайно! Шутка ли — целая пустая комната (вторую-то сдать придется), целых десять квадратных метров в его распоряжении! Однако по ходу выяснялось, что лицедей из Кольки никакой. Вид он сохранял невозмутимый, сурово-расстроенный, но все равно мать — и не вглядываясь — кожей его нетерпение ощутила. Так что и тут хрустальные мечты рассыпались в мелкие осколки. Антонина Михайловна объявила, что они с Наташей никак переехать не смогут.

Колька полыхнул, но внутренне, благоразумия хватило смолчать, под материнским прямым взором стоял безгласен. Тем более что нарождающийся здравый смысл подсказывал, что наверняка мама не просто так все решила. Возможно, у нее свои резоны есть, по жилищному вопросу она что-то уже сообразила и просчитала… но черт подери!

Мать же, с опасением ожидая его детского взрыва и не дождавшись, вдруг вся вспыхнула, помолодела, расцвела — причины ее тихого ликования сыну были неведомы.

«Что ж, — рассуждал Колька философски, — не все получается так, как нам угодно!»

Солидные рассуждения прервал пацанчик из первокурсников. Скатившись со второго этажа по лестнице, весь встрепанный, он летел по коридору. Почти поравнявшись с Пожарским, почему-то сменил галоп на шаг, причем такой, каким обычно нашкодившие коты ходят, и по стеночке попытался обогнуть наставника.

Ну как тут стерпишь, будучи даже сто раз взрослым?

— А ну-ка стой, ать-два, — скомандовал Колька.

Пацан замер, вытянувшись во фрунт, выкатив глаза.

— Куда бежим?

Первокурсник скроил такую честную гримасу, что Пожарский немедленно потребовал:

— Не врать.

— Ладно, — буркнул он, — там одноглазому темную делают.

— То есть как? Прямо в палате?

— Угу…

— А ты что?

— Я бегу, чтобы тоже не получить.

— Ты при чем?

— Я как-то комендантше наябедничал, с тех пор…

— Понял, понял, беги, отсидись где-нибудь, — объявил Колька и пошел в общагу.

Странно, странно, обычно Хмару в это время лупцуют лишь за оградой, а тут прям не отходя от кассы. Чем это он так довел?

В палате было превесело, хотя совершенно тихо. По осеннему времени и так темно, а эти забавники еще и шторы задернули, и выключили свет. Так в полном сумраке и работали старательно кулаками.

Колька, распахнув дверь, щелкнул выключателем и, пока не опомнились, деловито ввязался в драку — ведь и взрослому иной раз нужна разрядка! Как упустить такой случай? Не скоро все опомнились, но как только малы́е негодяи ощутили на своих задах первые начальственные пинки, кто-то взвизгнул тонко: «Шуба!», и все бросились врассыпную.

«Ага, щаз», — Колька хапнул раз-два, как цапля рыбешку, и в обеих руках оказалось по нерасторопному бузотеру. Они в азарте махача не успели сбежать и теперь дергались, удерживаемые за шивороты рубах.

— Куда собрались, паршивцы? — ласково спросил Пожарский, встряхивая их так, что зубы да веснушки застучали.

Не надо было быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что тут коллективная темная, причем устроенная всем миром. Между койками шевелился холм, образованный из пары плотных одеял, из-под него показалась наконец изнуренная, худая до синевы, точно фарфоровая физиономия Максима Хмары. Вылезши, он первым делом вернул на место повязку, которой обычно прикрывал отсутствующий глаз, и кротко поздоровался:

— Добрый день, Николай Игоревич. — После чего принялся шарить под койками.

Колька, у которого руки утомились держать двух уже упитанных драчунов, толкнул их в сторону койки, скомандовав: «Сидеть». Они, плюхнувшись, притаились, то и дело поглядывая на дверь, но под красноречивым взором наставника замерли.

Неразлучные друзья, Бурунов и Таранец, как Маркс и Энгельс. Всегда вместе, как в свое время Анчутка с Пельменем. Толковые ребята, хотя и говорили про них разное, в том числе и то, что на прежнем месте учебы чуть не загремели в колонию. Ну, это где-то там, а тут ведут себя в рамочках — по крайней мере, с Николаем Игоревичем.

И если речь не идет о Хмаре.

Хмара… Положа на сердце руку, этот паренек был не из приятных, хотя почему — неясно. Себе Колька честно признавался, что, будь он помоложе, Хмара эта огребала бы не меньше, чем сейчас. Да и в настоящий момент у вполне взрослого Николая Игоревича при виде него руки чесались.

То ли во внешности дело? Эдакий дрищ — льняные волосики, причем не такие, как у Анчутки, а тоненькие, легкие, прямые, легко рассыпающиеся. Прям божий одуванчик. Единственный глаз, узкий, косоватый, сиял такой небесной голубизной, такой безмятежностью — аж бесит.

К тому же и по учебе никаких жалоб на него не было, и по дисциплине. Разве что были у него странности. Иной раз он на ровном месте вспыхивал, краснел, как свекла, наливаясь кровью, — но ведь неизменно и брал себя в руки. Или случались форменные отвалы башки: только-только он тут, внимательно слушает, кивает, и видно, что понимает, а вот уже раз — и уходит в себя, уносится в какие-то далекие дали, одному ему видимые.

Кольку этот момент тревожил, ведь это ему надо его не упустить. Иначе совершенно легко этот полупрозрачный мечтатель может лишиться части, а то и всех конечностей — а виноват, само собой, будет Пожарский. Тут не отвертишься.

Колька спросил, как и положено, строго, причем тоном, который ясно показывал, что все ему ясно, просто хочет убедиться в искренности спрашиваемого:

— И что тут происходит?

Бурунов и Таранец, придя в себя, сидели уже вольно, другие же кто просто ускользнул в коридор, кто остался подпирать стенки, переводя дыхание и уже не подлаивая от еще тлеющего стайного азарта.

Хмара, зажимая разбитый нос, прогнусавил:

— Ничего ровным счетом, Николай Игоревич, все в полном порядочке.

Голос у него был особенный, неприятный, выше, чем у сверстников, к тому же гундосый. И вообще он несуразный, корявый, тощий, а ступни как у слона — во! Размер сорок пятый, а то и больше.

«Ну а что страшный — ну мало ли кто урод?» — снова напомнил себе Николай.

Вот будь дело в другом месте и в иное время, то никаких бы не было сомнений в том, что перед Колькой примерный паренек, точь-в-точь из тех, которые прилежно учатся, все домашние задания выполняют прежде, чем умчаться играть в футбол, а то в настольный теннис, — в который, к слову, Хмара играл мастерски, — активно участвуют в общественной жизни и никогда никуда не опаздывают.

Колька, точней, Николай Игоревич, знал также, что он ни с кем никогда не ссорится, никого не обижает, не оскорбляет, неизменно вежлив и дружелюбен, даже за едой не чавкает и грубых слов не использует. Такому бы в компанию к приличным людям, ему не место тут, где царит агрессия и злость! Только вот нужно задаться вопросом, с чего бы это вдруг они царят.

Колька ждал, откровенно рассматривая всех этих эсэсовцев-карателей-душегубов. Вроде бы все обычные пацаны, лопоухие, но, как один, свирепо сопят, кулаки прячут. Чего это они окрысились на примерного ребенка?

— Все в порядочке, говоришь? То есть ты тут сам, по собственному решению меж коек разлегся да одеялом прикрылся? И кровушка из носа сама по себе потекла? А казенную рубаху разорвал, когда мамой клялся?

Только что физиономия благостного Хмары сияла, как у искреннего мальчика, но вдруг с нею что-то случилось: вся аж перекосилась, потемнела, стала чернее грозовой тучи, как будто провели по белому листу бумаги грязной тряпкой, и из грязюки проступил незнакомый, чертов оскал.

Как-то в сорок первом, вспомнил Колька, после ковыряния мерзлой земли смерть как захотелось пить, а кроме снега да заболоченного озера по ту сторону насыпи источников влаги не было. Снег уже не лез в глотку, он был черный, запорошенный пороховой горькой пылью. Отпросившись у старшего, Колька пробежал несколько сотен метров, споткнулся на льду, упал и, лежа на пузе, с трудом продырявил во льду дырку, к которой, вытянув губы, припал и принялся всасывать ледяную воду. От дыхания лед прояснился, постепенно очистился, и вдруг перед носом Колькиным возникло лицо, бело-пребелое, как фарфоровое, точно у мраморного памятника, и даже почему-то сказочно красивое. Он не опозорился, сдержался, не заорал — неспроста же стольких перетаскал, хороня. Но врезалось в память то, что, когда вырубили мертвеца из ледяного саркофага, он немедленно начал разлагаться — запали, почернели глазницы, поплыли губы, облепили череп, обнажая зубы.

Так вот получилось сейчас с благостным Хмарой. Точно шершавый, тлеющий серый бес полез из-под ангельской шкуры, бледной, прозрачной кожи, глаз полыхнул адским пламенем. И даже, как у того мертвого, зубы обнажились — мелкие, ровные, торчали лишь два выдающихся острых клыка — тоже аккуратненькие, острые, как у мыши, и поганые еще более потому, что скалились. Точно пакостная собачонка характер показывала.

— Мамашу, даже чужую, не след трогать, — и голос изменился, из смешного, мальчишеского сделался как у злого старика — скрежещущим по зубам, — стыдно вам, а еще наставник.

Кольку передернуло, это факт: «Фу ты, недотыкомка, бес серый».

Никогда такого с ним не бывало, чтобы человек, ничего плохого тебе не сделавший, был до такой степени мерзок, да к тому же целиком, от внешности до голоса. Пожарский титаническим усилием сдержался, ведь, что еще более погано, Хмара был прав. Чужую маму всуе поминать не следует.

— Прошу прощения, если чем-то задел ваше высокоблагородие, — спокойно извинился он, — и все-таки вернемся к вопросу: что здесь происходит?

Тут знакомый голос поддержал его в данном вопросе:

— И в самом деле что?

Снова послышалась возня, но Остапчук просто прикрыл за собой дверь, перерезав пути к отступлению. Старый сержант опытным глазом совершенно верно оценил ситуацию и распорядился:

— Николай Игоревич, доложите обстановку.

— Драка, — отрапортовал Колька, — коллективно делали темную. Вот этому, — он, развернув, дал сержанту полюбоваться на Хмару, который, к слову, снова принял вид безвинного агнца.

— Причины?

— Замалчивают.

— Оно нередко так бывает, правда? — спросил Остапчук у первокурсников, которые еще больше засмущались, набычились. — Некоторые мерзавцы, дурно воспитанные, ходят в авторитете, гоголем, а другого лупят почем зря. И кто поймет, кто кого назначил колотящим, а кто колотимым, а?

Изучив окружающих — вроде бы все как из одного стручка, погодки, в одинаковых рубашках, встрепанные, свирепо сопящие, — Остапчук выцепил с койки Бурунова и Таранца, то есть буквально ухватив за скользкие хрящеватые уши.

Те дернулись было, но сержант шикнул — и воцарилась тишина.

— Имена, фамилии?

— Бурунов, Илья.

— Таранец, Игорь.

— Бурунов и Таранец, — повторил Иван Саныч, почему-то так, как будто слышал о них, и неоднократно, и лишь худое, — вот и пойдем со мной к директору. А вы, Николай Игоревич, помогите пострадавшему привести себя в порядок — и доставьте его туда же. Все ясно?

— Так точно.

— Выполняйте.

Надо признать, у Хмары этого белобрысого был стальной характер. На шум потасовки высыпали в коридор другие общажные аборигены, и тут Колька осознал, что в своих антипатиях он не одинок. Хмару тут все не любят. Однако, будучи прогнанным по коридору, как телок на торг, под двумя рядами люто блестящих, насквозь прожигающих гляделок, он оставался совершенно безмятежен и безучастен.

Вошли в уборную. Он вежливо попросил Николая Игоревича подержать свежую рубашку, которую прихватил из палаты, снял старую, заляпанную кровью, принялся тщательно умываться, не жалея мыла. Кровь у него почему-то никак не хотела останавливаться. То ли ему так уж хорошо нос расквасили, то ли просто здоровье никудышное, кровь все лила и лила, не останавливалась. Он ее сначала вымывал, зажимал нос, потом просто встал над умывальником и пустил юшку течь, сколько заблагорассудится. Колька со знанием дела оценил следы неоднократных драк, запечатленные на тощей спине черным, синим и красным цветом.

Смотрел на него Колька, смотрел, напоминая себе, что порядочные люди, тем более преподаватели, не имеют право испытывать к человеку антипатию. Возможно, человек, который тебе не нравится, на самом деле примерный сын, будущий ударник производства и отличный семьянин. Надо еще раз попробовать нащупать какие-то общие точки соприкосновения, что ли. И спросил:

— Сам-то откуда?

— С Преображенки.

Колька удивился:

— Так ты что, местный, что ли? Что ж ты тогда в общаге, не дома?

— Так то до войны еще было. Я после эвакуации вернулся.

— Родители там остались, родные?

— Нет, — чуть помешкав, соврал он.

— За что они тебя лупят?

— Меня никто не трогает, — соврал еще раз паренек.

Колька, памятуя и личный, и чужой опыт, решил не настаивать. Хочет лгать — кто запретит? Сам неоднократно убеждался в том, что иной раз наплести — святое дело. В общем и целом, Пожарский подобный подход к делу одобрял, нет никакого смысла парню доносить на сожителей.

По-хорошему, он ведет себя правильно: деваться ему все равно некуда, хочешь не хочешь, ночевать где-то надо, придется возвращаться в палату, и нет никакого смысла закладывать соседей. Правда, если доводить до логического конца, то при таких раскладах могут и покалечить — в Хмарином случае еще больше, и тогда он получит инвалидность, а виновные — отправятся на кичу.

Вот в этом уже Колька не будет виноват. И все-таки по-человечески надо попробовать еще раз прояснить ситуацию:

— Максим, ну не дури. Неужто непонятно, я не стучать тебя призываю, но надо же выяснить, в чем дело. Это ради общей же безопасности. Из-за чего драка произошла в этот раз? Я не отвяжусь, будешь в уборной сидеть, пока не скажешь, — конечно, эту последнюю фразу он сказал шутя.

И Хмара принял правила и тоже вроде бы несерьезно ответил:

— Да как-то само получилось. Ноги у меня — во! — он выставил свою ступню. — Вот я и отдавил одному…

— Бурунову, Таранцу?

— То ли одному, то ли второму.

Хмара извлек из кармана какой-то небольшой, диковинной формы ножичек, выдвинул из него расческу, тщательно навел пробор в своей скудной растительности.

— Или, может, просто поспорили о том, как подрезать… ну, в теннисе, я имею в виду, и о том, что он из-под стола подает, а это нехорошо. — Из ножичка вылезла какая-то пилка, которой он тщательно принялся вычищать ногти.

— В самом деле, свинство, — согласился Пожарский, — ну, это спортивные разборки. И что ж, началась драка?

— Нет. Когда он по матушке принялся ругаться, а мне это неприятно. Так и получилось.

— Любишь маму?

Улыбка осталась, хотя побледнела, он пробормотал что-то невнятное, делая вид, что из носа снова полилась кровь.

«Не хочет говорить — кто заставит, — подумал Колька, — правильно все делает, какой смысл соседей закладывать… Да успокойся уж».

И, если уж на то пошло, как можно решить — кто прав, кто виноват, если ни один, ни другие не желают сообщать детали происходящего. И, мысленно махнув рукой, Колька просто отвел Хмару к кабинету Ильича.

Некоторое время колебался: не сходить ли обратно в палату, не попытаться там разузнать причины боя, а то и сделать последнее предупреждение оставшимся там бузотерам.

Однако он вдруг увидел себя со стороны: эдаким сказочным богатырем Илюшей Муромцем, весь в белом, вваливается в сложившуюся стаю, в которой у каждого своя ниша, своя роль, и пытается с ходу навести там порядки. Допустим, минут на десять, пока будешь мозолить глаза воспитуемым благостной вывеской, воцарится гармония. Однако как только переступишь порог — воцарится первоначальный беспорядок. Пожарский представил себе, как он будет выглядеть со стороны, и вспомнил, как часто он раньше глумился над такими «решалами».

Была бы охота позориться. Есть, конечно, способ прекратить конфликт: разметать это чертово гнездо, расселить, разогнать — или хотя бы отселить в другую палату эту раздражающую всех постную рожу. «А куда? А не будет ли там так же? — спросил он себя, и себе же сам ответил: — Некуда. Будет то же самое».

Таким нехитрым образом Колька волей-неволей пришел к тому же выводу, что и взрослые: «Сами разберутся».

На этом успокоившись, он покинул помещение и намылился к Оле. Однако сегодня не судьба была добраться до обители любимой девушки и тарелки акимовского борща. Выйдя за ворота, он немедленно натолкнулся на Анчутку. Приятель, подняв воротник, слонялся туда-сюда сразу за воротами, пиная мокрые камни. Он поджидал друга и пребывал в скверном настроении.

Пожарский молча протянул руку, Яшка пожал и перешел к делу:

— Там с Пельменем совсем дело швах.

— В каком это смысле?

— В прямом. Ты как, закончил? Погнали, не то совсем скукожится, а хоронить не на что.

Они направились к другой общаге, фабричной, где проживали на казенных хлебах Яшка с Андрюхой.

Акимов же, в отличие от Кольки, имел больше шансов быстрее добраться до дома и горячего ужина. Он думал сначала сгонять до «Родины», может, командованию понадобится помощь, но легко успокоился на том, что руководство само вызвалось снять все вопросы, да еще и разворчалось, что подчиненные его списать норовят.

Сергей шагал, покуривая. Моросил, усиливаясь, дождь, кругом было тепло, сыро и уютно так, как может быть уютно осенью на окраине Москвы, когда на ногах хорошие сапоги, на тебе добротный плащ, а впереди маячит светлый дом, горячий чайник и теплая постель. Благодушный и спокойный, Сергей лишь поежился, вспомнив нехороший разговор с Введенской-старшей.

Сначала он пыхтел, словно чайник, но, поостыв, не мог не признать, что женщина права. Она вообще мудрее и дальновиднее, чем желает казаться. Возникли даже серьезные подозрения в том, что не она ли все это подстроила, с Сонькой? Не будь она известна как страшная наседка, можно было бы рискнуть предположить, что она специально вывесила полушубок, позволив строптивой дочке испугаться как следует, чтобы раз и навсегда оценила преимущества наличия мамочки, всегда готовой встретить с темной улицы.

Ведь это всегда неплохо, когда тебя кто-то поджидает. Вот как сейчас. Окна их комнат светились, Ольга была дома. Значит, Кольке сегодня недосуг зайти к ней, застрял где-то по своей педагогической части. Веры точно еще не было, у нее сегодня очередная комиссия, а потом еще и ночное бдение с главным бухгалтером, у которого опять искания и пересортица.

Жену жалко, а для акимовских целей это весьма кстати. Он желал поговорить с падчерицей наедине. Ведь ее мама, а его супруга, хотя и женщина выдающихся достоинств, регулярно строит из себя чуткого, дальновидного и, того хуже, объективного руководителя, а Гладкова-младшая, хитрая лиса, не преминет скрыться за мамин авторитет. Ни Вера Владимировна, ни Акимов — а оба почитали себя главами семейства — не станут опускаться до ссор при дочери.

Итак, плацдарм свободен, и нечего время терять. Акимов вошел в подъезд, поднялся по лестнице, открыл двери, прошел по коридору, проник тихонько в комнату, разулся, пристроил плащ на вешалку, поздоровался.

— Здрасте, Сергей Палыч. — Оля сидела паинька-паинькой, корпя над своими учебниками, надо думать, английского языка.

Новое послушание себе нашла. Немецкий она знала прилично, а тут решила английским овладеть. Объективно это отличное занятие для приличной девицы, субъективно — лучше б готовить выучилась. Или вышивать.

Да, этот змеиный язык Акимов на дух не переносил еще со службы в Заполярье. Пришлось тогда иметь дело с английскими союзничками, что оставило исключительно кислое послевкусие. И сами они барахло, и их хваленые «спидфайеры»[4], которые летчики иначе как «фрайерами» не именовали. Ползали эти машины, аки черепахи. За советское золото англичане ни одной стоящей машины так и не поставили.

И к тому же была у Сергея еще одна претензия личного характера: впоследствии, когда поступили новые, «усовершенствованные» «харикейны»[5], на одном из них был сбит обычным сто девятым «мессером» замполит, золотой мужик. Он-то, к слову, еще тогда пророчески говорил: не братайтесь с этими вот джентльменами.

Да больно надо, никто и не рвался с ними брататься.

Помимо родного летчики языков не ведали, кое-кто шпрехал через пень-колоду, а англичане, кроме своего наречия, никакого иного знать не хотели. Они вообще носы нещадно задирали.

И вот, когда нет особой необходимости, по доброй воле свободная советская девушка, комсомолка, сидит, учит это кхеканье и шипение. Оля регулярно проводила ему политинформацию, втолковывая важность изучения языка наиболее вероятного противника, и цитировала фултонскую речь Черчилля, а также кинофильм «Небесный тихоход»: мол, на войне знание языков обязательно. Сергей огрызался и отмахивался. Хотя, с другой стороны, чем он недоволен: ведь в кои-то веки не слоняется абы где, под дождем в темноте, а сидит смирно, учится, книжки читает.

Однако… что это за литература у нее?

Ольга не успела убрать следы криминала, и теперь воровато прикрывала тетрадочкой некую книжку. Орлиным оком Акимов оценил объект — никакой это не учебник. Падчерица, как оказалось, штудирует не образовательную литературу, а некий потрепанный том, заботливо обернутый пожелтелой газеткой.

«Дорогая, это номер для дурачков», — подумал он, но вслух с отцовским одобрением уточнил:

— Занимаешься? Молодец.

И, уверенно взяв «учебник», открыл его. Ничего себе! Язык-то в самом деле английский, но что за картиночки тут! Одна, вторая, третья — ого! Одна другой краше и перченее. Вот и разгадка того, по какой причине учащиеся младших классов, — они же завсегдатаи школьной библиотеки и приятельницы Ольги, — теперь до визгов опасаются ходить по сумеркам, и в дополнение в каждой незнакомой бабе видят угрозу жизни и здоровью, в каждом полушубке — привидение.

На картинке были изображены три особы женского пола. Все в белых балахонах, растрепанные и скалящие зубы, острые, похлеще собачьих. К тому же с клыков щедрыми ручьями стекала старательно нарисованная яркая кровь.

— Насколько я понимаю, этими вот дамочками ты девчонок застращала, — с уверенностью заявил Сергей.

Ольга поняла, что засыпалась, но ничуть не смутилась, запросто призналась:

— Не совсем только этими. Просто они самые выпуклые!

Акимов, не сдержавшись, хохотнул:

— Это присутствует. Красочные. Только, позволь узнать, почему не вся идеологически невыдержанная литература давным-давно не списана?

— Она и списана, — весело успокоила Ольга, — не переживайте. В библиотеке книжек этих нет.

— Но они есть.

— А вот и нет, — еще веселее заверила девушка. — Так что и не старайтесь, не найдете.

— Мне и ни к чему.

— Вот то-то. Вам ни к чему, а мне в педагогических целях очень пригодилось. Правда, пришлось туману напустить и провернуть целую операцию. В воспитательных целях!

Тут Акимов понял, что надо сделать паузу, и поменял тему:

— Чайник горячий?

— Сейчас подогрею, — вызвалась Оля, но отчим свеликодушничал:

— Я сам. А ты покамест занимайся, готовь доклад о своем педагогическом успехе, над формулировками поработай.

Палыч, взяв чайник, ушел на кухню.

Оля перевела дух — что ж, пронесло. Все-таки славный он мужик, отчим, понимающий. Вот если б подобную беллетристику увидела мама, то случился бы грандиозный скандал. Кстати, о маме. Книжку лучше припрятать понадежнее, с глаз долой, и надо все-таки для изучения брать на дом что поприличнее — Агату Кристи, Конан Дойла, например.

Потом чаевничали, и Оля поведала, как удалось прозрачными намеками и недомолвками разжечь в этих любопытных сороках — Соньке и Наташке — интерес к неким «тайным» книгам, которые якобы хранятся в строгом секрете в библиотеке, но вот где именно? Давно затерялись, и даже она, библиотекарь, их не может найти.

Акимов слушал и искренне восхищался: вот у падчерицы отлично получается с этими мелкими управляться. У него бы терпения не хватило провернуть эту операцию.

Ведь это непросто — заинтриговать, не пережимая: сперва дать тонкий намек на то, где она видела в последний раз «самую запретную» книжку, потом сидеть как на иголках, выдумывать повод, чтобы на время покинуть библиотеку. Потом, чуть не взлаивая от нетерпения, ждать, когда эти тугодумные девицы вспомнят навыки ориентирования на полках. Ведь натаскивала столько времени — а они ничегошеньки не помнят.

И все-таки мощный и развитой интеллект одержал победу: когда Оля в очередной раз «внезапно» вернулась в библиотеку, то обнаружила Соньку и Наташку, которые, прислонив друг к другу головы, зачарованно разглядывали картинки с этими вот тетками, а еще и другие страницы, которых в томике более четырех сотен, — тут тебе и упыри, и дворцы с острыми шпилями, втыкающиеся в лунное небо, и летучие мыши с клыками. Оно понятно, глупость и атрибуты вечно разлагающейся буржуазии, но ведь увлекательно — аж пальцы сводит.

Дальше было дело техники: застать врасплох, застыдить, нехотя дать клятву, что никому не скажет. Потом, при задушевной беседе якобы проговориться о том, что ничего вампиры не вымерли, как динозавры, а до сих пор блуждают в потемках, подстерегая запоздавших прохожих, и, понятно, более всего жалуют молодую кровушку. Однако об этом никто не знает, потому что иначе получится паникерство, за которое по головке не погладят. Так что ходите осторожно — но ни-ко-му!

Акимов, то и дело похохатывая, в итоге успел признать, что провернуто ловко, хотя не надо было бы так перебарщивать.

— Как — так? — весело спросила падчерица, и в этот момент в коридоре как раз послышались шаги мамы. Вошла и она сама, улыбаясь, похвалила:

— О, вы уже тут чаи гоняете, да еще под задушевную беседу. Молодцы. Что-то увлекательное обсуждаем?

— Исключительно. Но уже закончили, — заверил супруг, помогая жене снять сапожки. Пользуясь преимуществом позы, незаметно подмигнул Ольге.

То, что с Пельменем давно творилось неладное, ни Анчутка, ни Колька за собственными делами не замечали. А оно именно так и было.

Первым переполошился Яшка, когда Андрюха принялся переводить воду и лезвия, тщательно бреясь, да еще по два раза в сутки. Потом, с аванса, Андрюха попер на толкучку и вернулся оттуда красный, сконфуженный, разорившийся аж на две новые рубашки плюс пару ботинок, в которые теперь ежевечерне мужественно заталкивал свои ноги в мозолях. Анчутка переполошился: эдак у Пельменя кончатся деньги и ему не у кого будет перехватить. Потом осознал, что беда намного серьезнее, чем представляется. Потом перепугался, когда приятель попытался как-то выяснить его мнение относительно «подходящего» галстука.

— Какой? — донимал он друга, держа в одной руке что-то цвета дохлой жар-птицы, в другой — точно хвост полосатого помойного кота.

Правильный ответ был «никакой». К тому же под рабоче-крестьянской Андрюхиной физиономией, да на его могучей шее, на которой не всякий воротник сходился, любой галстук выглядел не к месту, так же как бархатный бант на бычке-трехлетке. И об этом Яшка заявил по-товарищески прямо.

Однако Пельмень, хоть и надулся, но не оставил попыток к причипуриванию. А потом еще все чаще после смены не заваливался, пожевав, спать, как всегда, и не пристраивался мирно с паяльником в руке к окну. Отмывшись до скрипа, надраив ботинки, натянув рубашку и отглаженные брюки, он теперь куда-то исчезал и шлялся допоздна. Возвращался красный, довольный и конфузливый. Слепому понятно, что тут замешана баба.

Сначала Анчутка этим отлучкам радовался — еще бы, пустое помещение, — потом начал переживать, нервничать и, наконец, запаниковал. Одно дело, если бы приятель был таким же котом, как сам Яшка, — это полбеды, но он как-то очень резво начал по девочкам ударять, как бы не случилось что с непривычки.

Где-то с два месяца назад, припомнил Колька, Анчутка поделился опасениями, а он отнесся к происшедшему с возмутительным легкомыслием: отвали от него, давно дитю пора по девкам, а то прыщи пойдут.

Месяц назад Анчутка снова возник.

— А ну как женится? — прямо спросил он. — А она окажется хитрой стервой? А эта стерва приберет его к рукам?

— Но-но, что сразу? — благодушно спросил Пожарский.

— При чем тут «но-но»? — возмутился Яшка. — Это хорошо, если девка попадется понятливая, а ну мерзавка? Или если солдатка, да еще с кучей ребятишек — что ты!

Анчутка аж поежился. Колька прищурился:

— Ты, я смотрю, бывалый товарищ, а?

— Уж какой есть. За этими, которые в юбках, глаз да глаз нужен. Смотрят овечками, а потеряй бдительность — хоп, и от тебя самого копытец не останется. Обведут вокруг пальца — и вякнуть не успеешь!

— Ты, свинтус, а чего тогда Светке мозги пудришь?

— Это не то совсем, другое, — заявил Анчутка, покраснев. — И к тому же я лично себя в рамочках держу. И вообще, мне еще восемнадцати нет!

— Пельменю тоже.

— По документам — есть, — напомнил Яшка. — Так что Андрюху запросто могут нам испортить или того, оженить на себе — и только мы его и видели.

Колька вскипел:

— Полегче о девчатах! Ольга…

— И это другое, — не оригинальничая, пояснил Анчутка, — и у тебя характер, а Андрюха только выглядит страшно, а на поверку — размазня, кисель овсяный. Вляпается в какую историю…

Пожарский, потеряв терпение, завершил дискуссию нецензурными словами.

Сегодня выяснялось, что опасения Анчутки, пусть и частично, но имели под собой основания. Как минимум понятно было, что Пельмень в кого-то серьезно врезался.

Колька попытался провентилировать вопрос:

— В кого хотя бы?

Яшка поклялся:

— Знать не знаю, чтоб я сдох. А если хочешь мое мнение, то кто-то из порядочных, скорее всего, фабричных. Потому что все-таки домой он возвращается, не виснет где-то. И вряд ли кто из покладистых, потому как если бы… — Он замялся, подбирая слова, Колька помог:

— …то тебе бы сразу донесли. Ну ладно, а что за кипеш прямо сейчас?

— А прямо сейчас он как вернулся, так и лежит, — угрюмо пояснил Анчутка, — весь опрокинутый, как дырявый таз. Рухнул на койку, прямо в рубашке и брюках, отвернулся к стене. И водкой от него несет.

— У-у-у-у, — протянул Колька серьезно, — вот это паршивенько, если лежит и молчит.

— Ни-ни. Я к нему и так, и эдак — он только рычит да огрызается.

…В комнате, которую занимали друзья, стояла тревожная, противоречивая атмосфера. С одной стороны, было чисто прибрано — постаралась одна из безымянных Яшкиных обожательниц, — пахло неплохим одеколоном типа «Кармен» (подарок еще одной) и чистыми отглаженными (руками третьей) рубашками, сложенными на газетку стопкой. Со другой стороны — попахивало уже подкисшими подмышками и ношеными носками плюс алкогольными парами, которые источал Андрюха. Сам он, как и доносил Яшка, лежал на встрепанной кровати, правда, теперь пузом кверху, но по-прежнему прямо в новехонькой рубашке и некогда выглаженных брюках. И к тому же курил, щедро осыпая все вокруг пеплом.

— А, Колька. Здорово.

Вид у него был хотя и помятый, но бодрый, однако было видно, что он страдает. Это следовало из того, что Андрюха, вертанувшись на живот, запустил руку под кровать и извлек бутылку, несомненно, самогона.

Гурман Анчутка скривил презрительную морду, но неузнаваемый Пельмень совершенно не считался с чувствами друга. Колька, осознав, что потребуются жертвы, лишь заметил:

— Что ж ты один? И закусить бы, — а Анчутке вполголоса предложил: — Сходи куда-нибудь.

Тот, понятливый, моментально испарился.

— …Еще? — спросил Пельмень после того, как осушили по второму полстакану.

— Ты объясни сначала, что стряслось, а то я на голодный желудок прям тут и усну.

Андрюха некоторое время держался сурово и молчаливо, но в итоге полтора стакана жесткой самогонки свое дело сделали. Крякнув и закусив тем, что бог послал (куском подсохшего хлебушка), Пельмень разразился:

— Сам знаешь, я не по этой части. Но тут… но она! Ну как тебе разъяснить. Прям на душу легла, понимаешь? Смотрю на нее — и таю. Точно мамка-покойница по голове гладит — как хорошо! Погоди. Вот.

Андрюха достал из-под подушки фотокарточку. Колька состроил заинтересованное лицо.

Первая мысль была: «И что, из-за вот этого сыр-бор?» Может, душа у нее золотая, и по жизни она — высший класс, но на карточке неказистая. Бледненькая, тощенькая, физия вытянутая, вместо скул — ямы, глаза малые, косоватые, впалые, да еще и щурит их — то ли от дурного зрения, то ли выпендрюха. Рот, положим, неплох — маленький, пухлый, особенно хороша нижняя губка, выпирающая чуток, вместе с подбородком. Характер есть, а в целом — ерунда на постном масле, серятина, не с чего тут страдать.

И видно, что старше Пельменя. Солдатка — не солдатка, а все равно не девица-голубица.

Андрюхе-то на пса все это? Парень он завидный, на работе на отличном счету, регулярно премии получает, одна половина общаги тайно по нему страдает, и еще кое-кто — открыто. Разумнее было бы при таком-то рыле быть признательной за то, что хоть кто-то внимание обратил. Но Пельмень, видимо, считает по-другому.

Колька, с непривычки ощущая, что в голове начинается гопак с присядкой, понял, что надо бы поскорее выяснить, что случилось. Иначе он рискует заночевать прямо тут, под лавкой. Пожарский поторопил:

— Что ж случилось, Андрюха? В дурь поперла?

Тот с трагическим видом отмахнулся:

— Что ты, что ты! Лида не такая! Просто заявила: раз мне не веришь — держись подальше.

Колька с трудом удержался, чтоб не разоржаться.

— Шпионил за ней? Ревновал, что ли?

Андрюха стаканом стукнул о тумбочку, рванул рубаху — ну точь-в-точь мастеровой-пропойца.

— Да не то все, Колька! Я не шпионил! Я ей верю! Я просто соскучился! Я ее полдня не вижу — и тоска, хоть волком вой. Ты ж пойми, я ведь на полном серьезе, я нагулялся…

— Когда это?

— Ну не важно, я если надо, то и жениться… если надо. Очень… ну я-то лично пока не рвусь, но если надо…

— Короче.

— Короче вот. Она мне говорит: я, Андрей, вас не гоню, но если вы попробуете за мной шпионить — между нами все будет кончено.

— Ну а ты, значит…

— Я нет, — невнятно, но уверенно заявил Пельмень, — просто соскучился я по ней, соскучился! Я ж не знал, что она потащится на толчок…

Колька, поперхнувшись, попросил прекратить шутить.

— Да на толкучку же!

— Ну, это…

— Не перебивай. Я к тому, что началось случайно. У меня отгул как раз был, я ей предложил в парк Горького сгонять, она вроде бы согласилась, а потом начала крутить, придралась, разобиделась на что-то — вроде бы поругались. С утра смотрю — отправляется на станцию. А она на электричку — ну, думаю, точно к хахалю, утешаться. Щаз ты у меня повстречаешься, думаю.

— Ох, это я тебя понимаю, — заверил Колька, вспомнив свои страдания такого же рода, — умеют они нашего брата из себя вывести.

Хотя про себя все-таки усомнился: такая фря вряд ли кого прельстит, кроме шибко влюбленного Пельменя.

— Да… в общем, доехали мы до Ярославского вокзала, она шасть в камеру хранения. Я за ней, она что-то там забрала, какое-то добро в наволочке — и, смотрю, бежит-торопится обратно, аж бегом.

— Пока ничего не ясно, — признался Пожарский, — но интересно.

— Кому как, — угрюмо отозвался Андрюха. — Обратно электричка пустая, мне пришлось в другой вагон сесть, чтобы и ее видеть, и ей на глаза не попасться. Любовался-любовался, да и задремал, а потом как в седалище что куснуло — глядь, а она на выход. Оп-па, думаю, куда это? До нас еще не доехали …

Тут он прервался, чтобы снова налить в стакан самогону, Колька пить отказался.

— Вот, до нас точно не доехали, а до толкучки.

— Погоди, погоди. Это ж в котором часу было? — уточнил Колька. — Торг-то кончился уже?

— Кончился, — подтвердил Андрей, морща лоб, припоминая, — ряды пустые были, а которые торгашки еще оставались, те собирали манатки. Так вот, моя подходит к одной, пошептались, и она ей отдает наволочку. Та ее под прилавком глянула, кивнула и давай деньги Лидке отсчитывать…

Он снова замолк, завял и начал кукситься. Колька спросил, просто так, чтобы отвлечь от разного рода мыслей:

— Что за шмотки-то были?

— Кто их знает, красное что-то, — и Пельмень снова потянулся за бутылкой.

Колька деликатно ее отодвинул, заметил примиряюще:

— Ну красное — и красное. Какая разница. Зря распереживался, кто не приторговывал шмотками? Не самогонка же.

— Так я и не переживал, — чуть не проскулил Пельмень, — я ей на глаза попался! Она как на выход пошла, как стала деньги припрятывать, глаза подняла, голубые, острые, как льдинки весной на воде, да как взбеленится: ты, такой-разэдакий, шпионишь! Видеть тебя не хочу и всяко-прочее! Треснула по морде и убежала.

— По морде? — уточнил Колька и, получив заверение, что именно по ней, уверенно сказал: — И хрен с ней! Если девка — спекулянтка, да к тому ж дерется, то нечего с нею дел иметь.

Однако Пельмень как бы не слышал: хлопая повлажневшими ресницами, таращился в собственноручно побеленную стену и тосковал, тосковал…

«Э-э-эх… работяга толковый, много повидавший, из всех передряг выбравшийся — и на тебе, из-за какой-то пустячной истерички такие трагедии!»

Похватав вхолостую воздух и убедившись, что пить больше нечего, Андрей пригорюнился, но уже по-другому, спокойнее.

Колька, поискав правильные слова и не найдя их, решил ограничиться суровым, по-мужски сдержанным похлопыванием по плечу:

— Укладывался бы. Утро вечера мудренее, глядишь, опомнится, сама пожалеет, что нагрубила.

Пельмень глянул с безумной нарождающейся надеждой:

— Думаешь?

Приятель, подумав, ответил совершенно искренне:

— Если умная — то обязательно пожалеет и покается. Если же дура — так на что она тебе? К тому ж коли завела моду драться, так это и пойдет, что ж, по любому поводу тебе фото будет канифолить — хорошо это?

— Нет.

— Ну вот и ложись, и выкинь все из головы, — предписал друг и прибавил уверенно, что все утрясется.

— Точно! — обрадовался Андрюха.

… В коридоре тотчас пристал Анчутка, который все это время мотался туда-сюда, как молодой папаша у дверей повитухи.

— Ну что, что?

— Да что вы, в самом деле? Проспится, успокоится и опомнится. Тоже мне, цаца.

— Вот и я говорю! — подхватил Яшка. — Ну ни рожи, ни кожи, а туда же, строит из себя…

— А, так ты ее знаешь?

— Так ударница же, — ухмыльнулся Анчутка, — знаменитость.

— Ударница, знаменитость, а вещи таскает перекупщикам, — проворчал Пожарский.

Анчутка немедленно заинтересовался. Пришлось вкратце пересказать Андрюхин детектив со слежкой. В итоге несерьезный Яшка расхохотался и угомонился, лишь получив по шее.

— Не ржи над другом! У него любовь. Видать, серьезно у них, раз карточку свою подарила.

Белобрысый циник чуть не взвизгнул от восторга:

— Подарила?! Держи-и карман! Он с доски почета спер! Ох, Маринка-Колбаса орала.

Тут и Колька еле сдержался, чтобы не заржать.

— Ловко! Ну да ладно. Посерьезнее с чувствами!

— Есть, — козырнул тот.

— На гулянку не пойдешь?

Яшка сокрушенно покачал головой:

— Куда тут. Как его оставишь? Сам видишь, что творится.

— Вот и славно, — одобрил Колька, — присмотри за ним до утра, а там и отпустит. Не круглый ведь дурак.

Анчутка хотел было выказать сомнение в этом последнем тезисе, но, случайно глянув Кольке за спину, осекся. Выражение на физиономии у него стало такое, что захотелось, не поворачиваясь, отпрыгнуть в сторону — что там с тылу такое?

Оказалось, что ничего сугубо страшного — просто та самая недавно обсуждаемая особочка, Лидка, преспокойно стоит и с простодушным любопытством прислушивается к разговору.

Убедившись, что они затихли окончательно, вежливо спросила:

— Простите, Андрей дома?

— Ну допустим, — с неприязнью признался Яшка.

А Колька глядел на нее, откровенно недоумевая. На фото она более страшненькая, и в жизни не сказать что блещет красотой, но все попригляднее. Глазки в самом деле голубые, чуть раскосые, и… как это Андрюха красиво сказал? Острые, как льдинки. Волосики светленькие, облаком поднимаются, ручки — тонкие-претонкие куриные лапки.

Таких кругом пруд пруди, вот и сейчас сдается, что где-то они встречались. Или, может, в самом деле видел фотографию на доске почета, пока Пельмень не стащил.

— Вы мне позволите пройти? — вежливо уточнила она.

Яшка хотел было нагрубить, но Колька успел аккуратно передвинуть его, освободив девице путь. Пусть поговорят, может, все уляжется.

…Похлопывание нежной ручки — довольно сильное — бесцеремонно привело Пельменя в чувство. Он содрогнулся, вынырнул из мутного пьяного забытья, разлепил опухшие глаза: перед ним соткалась из сновидений возлюбленная Лида, склонила к нему милое личико. Правда, смотрела с таким выражением, будто увидела таракана в супе, но истосковавшемуся, зачарованному Пельменю и этого для счастья было достаточно. Хотелось запеть, закричать, но получилось лишь просипеть с обожанием:

— Лидочка, я ведь…

Она прервала, заверив довольно бесцеремонно:

— Я понимаю, Андрюша. Не будем сейчас касаться этого глупого события.

Пельмень немедленно заверил, что готов вообще никогда в жизни не касаться ничего. Он, конечно, не вымаливал приказов, не рвался добыть звезд с небес и доставить синюю птицу, но бубнил горячо и страстно, как водопровод в ночи, выражая готовность выполнять любое пожелание, буде таковое выражено устно, письменно, даже в форме намека.

Лида прервала, предупредив:

— У меня очень мало времени. Нужна твоя помощь.

Он только лишь не заржал и не забил копытом:

— Что угодно!

— Помолчи, пожалуйста, дай досказать, — велела она.

Пельмень захлопнул рот, точно крышку чемодана.

— Возможно, что на днях надо будет срочно перекрасить кое-что.

— Что угодно! Хоть грузовик!

— Нет, это не надо. Небольшое. Скажем, колясочку. Есть чем?

— Найдем! — На Пельменя вдруг накатили умиление и восторг, он вдруг представил себя в виде гордого папаши, который идет со свертком на руках, а в нем Андреевич, ну или Андреевна — не важно кто, а рядом идет она, Лидка, алея, как маков цвет, толкает впереди себя колясочку…

Аж задохнулся. Но восторг она сама развеяла, добавив быстро, деловито:

— Только нужна яркая, быстро сохнущая и красивая краска.

— Изыщем! — пообещал он без тени колебания. — Когда нужно?

— Я заранее предупрежу, — нежно посулила она, поправляя по-матерински воротник на его несвежей рубашке. — Как я тебе скажу, так где-то через час надо быть готовым.

— Понимаю…

Некоторое время Лидия внимательно всматривалась в его лицо, пытливо, как бы оценивая. Ох и острые у нее голубые глаза, режущие, как льдинки острые. Такие, как когда по ранней весне мордой во вскрывающийся ручей сунешься, водички попить, от которой лоб ломит, а потом вся физия изрезана, как после новой бритвы.

— Хорошо. Но имей в виду, Андрей, — она подняла пальчик, — никаких вопросов! Никаких слежек. Ясно? А теперь давай раздевайся, так только цыгане дрыхнуть заваливаются.

И далее, без церемонии, как особа, для которой мальчиковый туалет никаких тайн не имеет, помогла стянуть брюки, бережно сложила, по стрелке, пристроила на стул, а вот носки и рубаху, брезгливо осмотрев и обнюхав, свернула узлом.

— Постираю.

— Спасибо, — пролепетал Пельмень, пытаясь ухватить благодарными губами прозрачные пальчики, но она отняла, предписав:

— Ложись ба-а-аиньки.

Он подчинился, бессловесный и безропотный.

Лидка заботливо подоткнула одеялко и поцеловала в лоб, даже не поморщившись от самогонного духа.

Пельмень провалился в счастливый сон.

Белой утицей выплыв из комнаты и вежливо попрощавшись с парнями, которые деликатно маячили на расстоянии от дверей комнаты, Лида величественно удалилась.

— Недолго они там, — отметил Яшка, отводя взгляд. — Чертовка. Все-таки что-то в ней есть, пусть и старая, тощая, ни рожи, ни кожи, а вот идет — глаз не отведешь.

Колька, мотнув головой, глянул на часы и пошутил:

— Ты бы пошел, глянул, цел ли.

— Что, все ли три литра крови на месте?

— От такой-то ведьмы всего можно ожидать.

— Да что ему сделается, — парировал Анчутка, но без особой уверенности.

Ему эта ударница была категорически не по душе. И дело было даже не в опасении, что приятель женится и распадется их дуэт. Яшка и сам не мог внятно пояснить причины своего отношения к девушке. Ничего плохого она ему не сделала, а на работе делает только хорошее, от нее все в восторге. Она постоянно выступала героиней многотиражки: Лидия то, Лехнович сё. То дала слово выполнить пятилетнее задание в четыре года, то перешла работать на две ровничные машины, то старательно занимается вечерами в стахановской школе высокой производительности.

Мастер цеха, хорошо знакомый Анчутке, въедливый донельзя, придирался ко всем, а вот от этой клюшки в восторге. Он на голубом глазу заявлял, что Лехнович не просто быстро работает, а понимает «душу» машины.

То, что есть ли таковая у станка, — вопрос отвлеченный, а Яшка вот, помощник хронометражиста, знает, что в первый же месяц работы на двух машинах Лехнович перевыполнила норму на 160 процентов, первая на фабрике завершила свою пятилетку. Про нее даже в центральной газете писали.

Это дела общественно-политические, а если по-житейски, то Анчутке не по душе было, что квашня тощая старше Пельменя и помыкает им, как крепостным, и что врезался в нее друг до такой степени глубоко, что, кажется, прикажи она ему сигануть со Спасской башни — и влезет, и сиганет. Главное, смотрит кротко, мило, а ведь характерец у девицы — ого-го.

Вот, к примеру, Маринка — ну до декрета, — Колбасова, которая может допечь кого угодно, и та об нее зубы обломала. Как-то попыталась общественница в своих лучших традициях, внахалку, поставить ее перед фактом: с такого-то числа идешь группоргом или выходишь в патруль в составе бригадмила. От Маринки никто никогда не мог отвязаться, а Лидка просто сказала «нет», глядя прямо и даже ласково. В общем, характер у девки ужасный.

Сожрет она Андрюху и косточки обглодает.

С утра Сорокин, вернувшись из главка, сначала огорошил новостью, сообщив из самых надежных источников: «Родину» сносить не собираются, о чем ранее шел слушок, а отремонтируют. И сам кинотеатр, и то, что уцелело от корпусов, будут восстанавливать, а опосля полагают отвести…

— Подо что? — переспросил Остапчук, задирая брови до козырька.

— Вот не решено окончательно. Или под детдом, или под колонию, подростковую.

Добрый Иван Саныч первым делом мысленно посочувствовал комендантше Раисе: «Пожелала подальше от исправительной системы, а вот не судьба», вслух же протянул неодобрительно:

— Вот это номе-э-эр. А вы, товарищ капитан, мастак подготавливать к важным новостям.

Николай Николаевич посоветовал:

— Ты не ехидничай. Не то я сейчас величественно развернусь — и на пенсию, а вы отдувайтесь.

Сержант тотчас подхватил:

— Стоп, стоп. Это я на пенсию — у меня выслуга.

— А у меня что? — возмутился Сорокин, покамест добродушно.

Тут уже и Акимов переполошился:

— Товарищи, товарищи, какая пенсия? А я, к примеру, с кем работать буду?

Сорокин прищурил глаз:

— Плохо слушаете, товарищ следователь. Я вам сказал с кем. То ли с сиротками, то ли вообще с малолетними урками, смотря кого в «Родину» заселят.

Лейтенанту это все не понравилось, он заворчал:

— Час от часу не легче. Одни паскудники подросли, за ум взялись — так подай следующую партию.

Сорокин едко заметил:

— Так воспитательный процесс, он непрерывный. Если б по-другому было, то на кой черт мы бы стали нужны. Ну так и вот, мы с Иван Санычем на пенсию, а ты, Сергей, — к штурвалу.

Акимов соображал: раз капитан в безоблачном настроении, отпускает шуточки, и вообще, по выражению физиономии очевидно ясно, что жизнь прекрасна, то может это означать лишь то, что по итогам осмотра окрестностей кинотеатра ничего особенного старик не нашел и что по общегородским сводкам все чисто.

К тому же командование, пребывая в приподнятом настроении, само подняло эту тему:

— А теперь вот о «Родине». Еще раз подниму историю о душегубах-упырях, которые особо охотятся исключительно на девочек в красных пальто.

— Так что ж? — внезапно осипшим голосом спросил Сергей.

— Подтверждения она не находит. Нет сообщений о пропавших детях ни за последнюю неделю, ни за последний месяц. Ничего в сводках нет.

— А что ж девчонки? — вскинулся Остапчук.

— Насмотрятся киношек, а потом гулять спокойно не могут.

— Так пусть дома сидят, — моментально увянув, подхватил Остапчук. — Верно говорю, Серега?

— Ничего против не имею, — почти честно признался лейтенант, — только уточню источник. Не в кино они это видели, там такого не показывали, а начитались они вражеских книжонок про ведьм, летучих мышей и кровопийц.

Сорокин спросил серьезно, но подмигнув:

— Как детям в руки попали невыдержанные в духе строителей социализма книжки? Воспитательная беседа с заведующей библиотекой проведена?

— Покаялась, Николай Николаевич. Но она из благих побуждений, — заступился за названую дочь Сергей, — исключительно для того, чтобы невоспитанная детвора после уроков именно домой шла и поспевала засветло. А то Соня с Наташкой взяли моду сбегать гулять, не сказавши направления, ну и решила Оля их немного припугнуть.

— И это, по-вашему, немного.

— Не рассчитала, — упрямился отчим.

— Хотя в целом изобретательно, — помолчав, одобрил Сорокин, — с выдумкой. Что ж, будем считать тему закрытой, переходим к осязаемым, насущным делам и проблемам, которые можно увидеть, пощупать и задержать. Иван Саныч, что там в общежитии?

— Подрались, — просто доложил сержант. — Зачинщики — несовершеннолетние Бурунов и Таранец, пострадавший — Хмара, которому устроили коллективную темную.

— Что натворил-то? — поинтересовался капитан.

— То-то и оно, что не говорят. Ни они, ни он.

— Выходит, из хулиганских побуждений?

— Так точно.

— Что предпринял?

— Объяснил про уголовную ответственность. Только этим двоим не страшно, бывалые детки. По информации, полученной от коменданта, совершили по прежнему месту проживания кражу…

Сорокин напомнил:

— Это не к нам, а в милицию по прежнему месту проживания. Занимаемся своими делами.

Остапчук пожал плечами:

— Я ж разве против? Оставил их у директора, это его дело, педагогическое.

Капитан глянул на часы:

— Согласен. Вот что. Я сегодня в ХОЗУ[6], выяснить насчет зимнего обмундирования.

— Так точно, — невпопад подтвердил сержант. И потер ухо, что служило у него знаком глубокой задумчивости.

Из неотложных дел, за которые надо было приняться немедля, срочных не было ни одного. Так что как только командование отбыло в сторону станции, решили сначала испить чайку на дорожку. К тому же Остапчуку деревенская родня снова прислала сала и чесноку. И пусть начесночиваться с утра не след, но кусок сала, да еще со свежим бородинским хлебушком, на ход ноги — это дело если не святое, то безгрешное.

Гоняя чаи, Акимов пересказал старшему товарищу подробности хлопотливого вечера, визита к Введенским — подав, правда, разговоры с Катькой, а потом и с Натальей в ключе юмористическом, да так талантливо, что Иван Саныч пару раз невоспитанно хрюкнул.

— Говорил я тебе, Серега: держись от этих двух подальше. Точнее, трех уже, Сонька тоже растет — упаси боже.

— Я так понимаю, Наталья теперь ее будет на поводке водить.

— И это кстати. Что до Пожарской, то она, по счастью, не в Кольку, трусиха, к тому же голова имеется, и наверняка в больнице не раз видела, к чему непослушание приводит.

Акимов согласился.

— Все головной боли-то поменьше, — сказал Иван Саныч, но потом, помявшись, все-таки решился высказать то, что его занимало: — Я, Серега, ничего особо смешного в этой историйке не вижу. Детки, они ж быстро растут…

— Да ты что.

— …а шить, как та же Наталья, не все умеют. Вещей новых не достать, а на толкучке, если с умом подойти, за детскую одежонку озолотиться можно. — И, попыхтев, закончил: — Я к тому, что когда за Уралом служил, слышал такого рода байки, про детей, которые пропадали. Тогда беспризорных немало моталось.

— Не понял я, — признался Акимов, — с беспризорного-то что взять?

Остапчук неохотно пояснил, как малоумному:

— А что не возьми — все хлеб. Перекупщики брали — перешить, перелицевать. Обувь опять же. С беспризорными к тому же проще: искать их некому.

Акимов, подумав, все-таки заметил:

— На то намекаешь, что у нас тут такая же история?

— Ты в моих словах второго дна не ищи, — предостерег Иван Саныч. — Но вот куманек с тех мест как-то гостил, так он за рюмкой, и тоже вот как ты, со смехом поведал, что уже после начала войны бабы распускали слухи — и снова про пропавших ребят, в особенности эвакуированных, то есть тех, у кого родители были далеко…

— По сводкам у нас нет пропавших детей, — напомнил Сергей.

— …или которых просто не искали, — закончил Остапчук.

— Это что за родители, которые детей не хватятся? — помолчав, уточнил Акимов.

— Чего же нет, если есть такие. Скажем, пьянчуги, или у которых детей видимо-невидимо, или вдова, работающая в три смены. А могли просто не подать заявления. Или же другой вариант: приходит с заявлением, а ей говорят, что ничего страшного, обратись к участковому, погуляет — придет.

— Ваня, ты только при Сорокине свои байки не трави, — попросил Акимов, вытряхивая заварку и вымывая стакан, — не то все-таки придется гоняться за привидениями.

— И упырями, — добавил Иван Саныч, докушивая свой чай. — Я, Сережа, твои опасения понимаю и даже разделяю. У меня к тебе лишь один вопрос: если все, что девчонки видели, — их собственные смешные фантазии, то к чему, скажем, очки, которые вы нашли?

— Ты откуда…

Остапчук едко уточнил:

— Что, думаешь, я тебя одного слушаю, разинув рот и затаив дыхание?

— Ты между нас с Николаичем состязание решил устроить, кто смешнее расскажет то, что вовсе не смешно, — горько констатировал Акимов. — Эх, Саныч, Саныч. Словечка в простоте не скажешь.

— С вами иначе никак, — огрызнулся сержант, — вы ж все такие умные да правдивые, что никогда всего не скажете. А чуть прижжет — так и ставите срочные задачи: поезжай на рынок, отрабатывай агентуру, торговок дергай. Так я лучше сразу все выясню, чтобы, случись что, не гнать дело. Так что завтра с утра меня не ждите. Следователи!.. — И негромко, но отчетливо добавив не особо приличное слово, надел фуражку и вежливо распрощался.

— Баю-баюшки-баю, а я песенку спою, баю-баю-баю-бай, поскорее засыпай, — бормотала Светка Приходько, маясь.

Вот к чему приводит излишняя забота о ближних! Ведь Яшенька, наверное, уже ждет в обусловленном месте, сегодня наметили сходить на новую картину, которую завезли в фабричный дом культуры. А тут изволь дожидаться, когда соседка Галя вернется из поликлиники и заберет свою маленькую дочку, которую Светка выгуливает в коляске.

— Баю-баюшки-баю, баю Машеньку мою…

И еще беда: по поручению мамы Ани был приобретен толстый замороженный карп, который лежал теперь, пригорюнившись, в корзинке под коляской. И оттаивал.

Светка рассчитывала, что тетя Галя скоро вернется, и можно будет занести его домой, чтобы он спокойно оттаивал, ожидая своей участи. А он возьми и оттай в полевых условиях — хорошо, что еще нежарко, но, если мама Аня не увидит карпа в надлежащем месте, слушать оправданий не будет. Крику не оберешься, о прогулках и о кино придется забыть. Она и так вопит сиреной при любом упоминании Яшиной персоны.

Ай-ай, как же нескладно. И, как на грех, никого вокруг! Куда они все деваются, когда нужны? В обычное время полон двор.

— Баю-баюшки, бабай, кричит: «Машеньку отдай»…

Светка уже с неприязнью, без малейшей симпатии поглядывала на Машку. Почивает себе в своей коляске, пухленькая, щекастая, в кофточках да в пеленках, точно капуста. Интересно бывает в природе: тетя Галя такая тощая, что насквозь просвечивает, а дочка — точь-в-точь пупс толстый. Мама ходит штопаная-перештопаная, в стареньком, зато у дочки вот какая карета, не коляска, а просто сокровище. И где она ее только достала? Большая, что твой диван, глубокая, гладкая, округлая, высокие колеса, красивая изогнутая ручка, поднимающаяся крыша — из толстой добротной парусины на толстых сияющих спицах. Такой коляски ни у кого в округе нет, недаром шушукаются, что Машкин отец — генерал, не меньше.

Правда, пока по лестнице эту карету втащишь, семь потов сойдет.

Все это частности. Куда важнее то, что в корзине под этой царской коляской оттаивает карп, за судьбу которого Светка ответственна лично. А тетя Галя все не идет — в отличие от времени.

Оставалась маленькая надежда, что Яшка сообразит, что если она задерживается, то для этого есть причины, и пора бежать ее выручать. Однако чаяния эти таяли с каждой минутой.

Если бы Света была чуть менее ответственной, можно было бы быстро сбегать в квартиру, пристроить карпа хвостом кверху в кастрюлю и сделать вид, что так и было задумано. Но тащиться по лестнице с этой колесницей, равно как и оставить ее тут, без никого — совершенно немыслимо.

И что же такое? Когда не надо, двор кишмя кишит, малыши копаются в песочнице, бабки трещат на лавочках — а тут как будто повымерли все. Светка, как затравленная, все озиралась, незаметно для себя раскачивая коляску все сильнее, так, что в итоге потревоженная Машка проснулась и загудела, как паровоз.

— Тихо, тихо, — стала увещевать девчонка, расстраиваясь еще больше, ну сейчас еще от тети Гали попадет, если она появится.

И тут, как по волшебству, во двор вошла какая-то незнакомая тетенька и спросила:

— Кто это у нас так раскричался?

«А то сама не видишь», — чуть не брякнула Светка, но вовремя спохватилась и зачастила, запричитала:

— Ой, тетенька, тетя, вы не присмотрите вот за Машенькой?

Пришелица прервала, сурово, но по-доброму:

— А я как раз к тебе. Тебя зовут, беги пока, я посторожу.

Запаниковав, Светка схватила оттаявшего уже карпа и помчалась в подъезд, думая лишь об одном: поспеть на кухню быстрее мамы. Или кто ее там ждал, согласно сообщению тетеньки?

Стоп! Светку будто пристукнуло, она остановилась на полшаге, с занесенной ногой. Десятки мыслей пронеслись у нее в голове: то, что никогда ранее не видела эту добрую тетю, то, что по имени ее, Светку, не назвали, да и маму тоже не упомянули. И прямо перед глазами встал портрет той, о которой, оглядываясь, рассказывала Наташка Пожарская: бледная, глаза — во! Глубокие и запавшие. Шея длинная, когда улыбается, торчат острые зубы. И как бы наложился этот портрет на то, что только что видела.

Уже не заботясь о судьбе несчастного карпа, Светка бросила его и помчалась вниз по лестнице. Выскочив из подъезда, чуть не задохнулась. Во дворе не было никого. То есть никого незнакомого.

Яшка стоял, качая коляску, Машка, гугукая, что-то рассказывала ему на своем языке, он делал вид, что понимает.

— Где ж ты ходишь, а? — спросил он рассерженно, сплевывая деликатно, сквозь зубы и в сторону. — Там уж журнал идет!

Светка, совершенно потеряв голову от восторга, повисла у него на шее, расцеловала — впервые, да так сладко, крепко, что у искушенного Анчутки сердце подлетело под небеса. Яшка, пользуясь ситуацией, немедленно обхватил тоненькую талию — никак она, бедная, не отъестся — и от всей души влепил ответный поцелуй.

— Ты что творишь, нахальный, — это подоспевшая тетя Галя попеняла, но совершенно беззлобно и без осуждения, — вот сейчас мамка тебе покажет!..

Светка, опомнившись, вспыхнула, как сигнальный фонарь, и оттолкнулась от Яшки. Тот же сделал вид, что просто мимо проходил.

Лишь когда тетка Галя укатила коляску прочь, Светка спохватилась. Заверещав: «Карп-то!», она ринулась в подъезд — и, о ужас, рыба куда-то делась!..

Светлана некоторое время даже постояла, уронив от отчаяния руки. Нету карпа. Нету. Все, время пошло на минуты, сейчас явится мама.

Печальная, потерянная, спустилась она во двор, где, довольный, невозмутимый, покуривал Яша. И он, как всегда, все верно поняв, деловито заметил:

— Все равно ж получать, так и так. Погнали, хоть на вторую серию успеем.

…Пока бежали, было не до того, но все-таки когда устроились в темном зале, несмотря на то что фильм был очень даже стоящий, Светка никак не могла стерпеть.

— Яша, Яш!

— Не мешай, — шикнул Анчутка.

— Нет, ты погоди. Куда тетенька делась?

— Какая тетенька? — нетерпеливо переспросил он, весь захваченный действием на экране.

— С коляской.

— А, это… Света, потом давай?

— Нет, сейчас, — дивясь самой себе, настаивала девчонка.

— Да я запереживал, куда ты делась, подался в твой двор и вижу: надо ж, ты куда-то намылилась бежать, а незнакомая гражданка, пусть и вполне приличная, тоже куда-то собралась, да еще с коляской. Я к ней — а постойте, говорю, тетенька, куда это? А она — юлить: просто дождик накрапывает, отойти под козырек и прочее, а потом шасть в сторону… Смотри, смотри, сейчас вот этот тетку на рельсы пристроит!..

От мамы Ани все равно попало, но по-доброму.

— Что ж ты, калоша, рыбу в обычную воду положила?

— Какую рыбу? — не подумав, переспросила Светка и прямо вся обомлела.

Это что ж, и рыба нашлась? Поистине день чудес.

Мама Аня, закончив придираться, отпустила с кухни, и Светка, чуть не плача от радости, потащилась в комнату. Там названый брат Санька, пристроившись за столом, старательно, по зернышку перебирал крупу для своих любимых голубей.

— Пришлындала? — беззлобно выругавшись, спросил он. — Что ж ты, распустеха, рыбу на полпути до дому швыряешь?

Светка смотрела на эти распростертые в стороны уши, в прищуренные голубые глазища, и сердце зашлось от бескрайней любви к этому злющему, но надежному и любимому человеку. И до такой степени ее распирало, что слов не хватало.

— Санечка, миленький! Да я тебе по гроб жизни!..

— Это и без твоих соплей понятно, — огрызнулся Санька, отбиваясь от объятий, — отвянь! Исключительно из жалости! Ты тоже хороша, так когти рвала к этому хлыщу.

— Вы же помирились, — напомнила Светка.

— Да, — единожды заведясь, Приходько-старший утихомиривался долго, — как же, помню. А все равно хлыщ.

Светка, коленками взобравшись на стул, уперев локти в стол, глянула на брата с невыразимой любовью:

— Не ругайся. Он, может, от смерти меня спас!

Санька прыснул:

— Побалуй, побалуй баечкой.

— А вот слушай, — и сестрица, безбожно приукрашивая, пересказала происшествия минувшего дня.

На удивление, братец не особо посмеялся, напротив, от души отвесил сестре обидного, пусть и символического леща.

— Ты, дурища! Не берись за ребятишками присматривать, если не можешь. Только представь себе, что было бы, если бы баба эта злодейкой оказалась?

— Да брось ты.

— А это ж проще всего — отмахнуться, — свирепо сказал Санька.

Светка открыла было рот, чтобы огрызнуться, и осеклась, потому что в самом деле, в красках представила тот ужас, который мог бы произойти, если бы вовремя не подоспел Яшка. И потом еще, уже улегшись, бедная девчонка всю подушку искусала — как она могла так сплоховать? Светка вспоминала чистенькие пеленки, кружевное одеяльце, сказочную коляску, маленькие смешные толстенькие пальчики Машки. И представить себе, что эту малютку кто-то вытряхнет из этого великолепия, лишит маминого тепла, не будет слушать истошных криков, потом, когда охрипнет, тихих всхлипов, щенячьих стонов. Несколько часов глядела бессонными глазами в пустоту и вроде бы засыпала, но вновь и вновь ее бросало в пот. Было ужасно радостно, что все обошлось, но все равно страшно, особенно когда вспоминалась история, которую поведала ей Наташка, про девочку в красном пальто и про ведьму у кинотеатра. У Колькиной сестрицы было очень богатое воображение и редкий дар рассказчицы. Ей удалось нарисовать такую картину, по сравнению с которой полиняли все эти страшные истории о том, что кто-то ловит детей, сцеживает из них кровь и делает специальные невидимые чернила, а мясо продают на рынке, что пленные немцы специально строят дома свастикой, что, если ответить на незнакомый звонок, могут убить выстрелом в ухо, и квас в цистернах покупать нельзя, потому что там опарыши, потому что однажды в такой утонула продавщица, и ее вытащить не смогли. От ощущения того, что чудом миновала и ее, и маленькую Машку страшнейшая беда, так и распирало, Светка все вертелась и вертелась, скрипя пружинами, — и затихла лишь тогда, когда мама Аня пригрозила, что поставит клизму и примотает веревками.

Рано утром на толкучке многолюднее, нежели на фабричной проходной. У входа попрошайничали взрослые и дети, инвалиды настоящие и мнимые распевали жалостливые песни или предлагали нагадать счастье. В стороне поигрывали в три листика, наперстки и прочие забавы, для которых не нужно было заметного инвентаря и можно было прикрыть «игорный дом», просто выкинув небольшую вещичку в кусты. За деревянным забором, лохматившимся старыми афишами, краской были наведены на разные лады посулы самых страшных кар тем, кто посмеет торговать с рук, кипела самая оживленная жизнь. Тетки разного вида разносили пироги и подозрительные петушки на палочках. Торговали — разумеется, с рук — всем, от иголок до картошки. Прямо на земле, разложив рогожки, располагалась голытьба, пытающаяся добыть на пропой души, впаривая прохожим гражданам разное барахло, наподобие замков без ключей и ключей без замков, самодельных деревянных чертей с трясущимися головами. К некоторым, впрочем, то и дело причаливали хорошо одетые люди, — и, обменявшись понимающими взглядами, они отходили в тайные места, там совершали крупные сделки, договариваясь о покупке ковров, мебели и прочего.

За прилавками тоже было пестро и разнообразно.

Тут, зная, к кому обратиться, можно было у какого-нибудь хитрована приобрести не только картошку оптом и в розницу, но и вообще все, вплоть до диковинной радиолы, перешитой одежды или обуви. Несмотря на то что формально торговать разрешалось лишь подержанным барахлом, на продажу и новых промтоваров власти смотрели сквозь пальцы.

Нравы тут царили самые свободные: в туче сухой пыли летом, сугробов зимой, грязью в любое время года, в колоссальной тесноте, шуме и толчее из рук в руки гуляли немалые суммы, вещи большой ценности, а в более лихие времена — и краденое, и оружие.

Иван Саныч с подчеркнутым почтением козырнул «хозяину» — постоянному патрульному милиционеру. Патрульному можно было не заботиться о своем инкогнито, он тут давно воспринимался как мебель, разновидность прилавка. Его знала в лицо каждая собака, при нем дела не делались, и ему как власти не доверяли до такой степени, что если ловили всем обществом карманника, расправлялись с ним запросто, за оградой, всей толпой. (Между прочим, таким нехитрым образом этот промысел был истреблен совершенно.)

А вот появление Ивана Саныча воспринималось по-иному. Нечистые на руку перекупщики или те, за которыми что-то было, — в особенности те, кто недавно принял на продажу хапаное или просто подозрительное, — немедленно испарялись от греха подальше. Визит сержанта не сулил ничего хорошего. Если он соизволил сам нагрянуть, то жди: или к тебе самому пристанет, или вцепится, как клещ, по поводу кого другого — и так пока не вытянет все соки. Если есть что выудить — выудит все, что хочет знать. И то и другое чревато плохими последствиями: и сам Остапчук в силах устроить множество неприятностей, и те, о ком он хочет что-то знать, тоже могут насолить. Тут уж пусть каждый для себя решает, кого больше опасается, но в любом случае от сержанта лучше держаться подальше.

Поглядывая на баб, которые, тряся юбками, разбегались, Иван Саныч лишь ухмылялся. Больно надо. Сейчас мелкота может спокойно шебаршиться, ему нужен конкретный человек, искать которого не надо. Она занимает один и тот же прилавок, причем расположенный не на бойком месте, не на центральной «аллее», а ближе к черному выходу и помойке, в закутке. На обшарпанной столешнице было выложено различное барахло: перемотанные клубки старой пряжи, распущенной из неведомых ветхих носков-свитеров, старорежимные салопы, сковородки еще с клеймами дореволюционных артелек, различные беззубые вилки, статуи с отбитыми руками, а то и головой. Истинная лавка для любителей, собирателей старья.

Этот прилавок вопреки рыночным правилам уже несколько лет занимала Людмила Антоновна, невысокая, симпатичная женщина, всегда покрытая платочком, скромно и чисто одетая. Она производила самое приятное впечатление. Правда, Остапчук знал точно, что в сорок втором она лишилась неофициального мужа — налетчика, застреленного при очередной попытке выяснить, что там новенького привезли в сберкассу, — но осталась одна в своей, еще родительской, квартире, которую он довольно долго набивал различным барахлом. «Замужем» Людмила — для своих Милочка — находилась без малого десять лет, сразу после того, как выпустилась из академии художеств, существо из себя строила эфемерное, ни к чему не приспособленное. Как получилось, что любовницу налетчика не обездолили на все те пожитки, которые сами собой сползались в ее гнездышко, — бог весть. Ивану Санычу она со слезой рассказывала, что покойник, хотя так и не женился — ибо уже состоял в браке, — мало того что Милочку очень любил, еще и оберегал от «грубой прозы». Якобы и работать ей нужды не было, и цены вещам не знала. А тут — батюшки, кормильца нет, на панель — поздно, на завод — скучно.

— Вот и пришлось перейти на собственное иждивение, — подпирая по-бабьи щеку, жалилась она, — сначала вещички начала распродавать, да люди еще и обманщики попались… Ожегшись пару раз, приобрела кое-какой опыт…

Ну, это она прибеднялась. На самом деле она обладала теперь такой сноровкой и квалификацией, что твой товаровед, и теперь пользовалась колоссальным авторитетом — в определенных кругах.

Официально Людмила Антоновна торговала подержанными вещами, полуофициально, по сезону, скупала продукты у приезжих колхозников, не желавших стоять в официальных очередях, грабя их аккуратно на треть (за что слыла честной женщиной, это было по-божески). И круглый год постоянно брала на комиссию одежду, антиквариат, украшения, ковры.

Честные граждане, попавшие в трудную ситуацию, и налетчики, шарящие по богатым хатам, обращались прежде всего к ней — в дорогих тряпках, ценных вещах и всем прочем Милочка толк знала, точно определяя, что, за сколько, в какой срок уйдет. Дела вела очень аккуратно, в людях никогда не ошибалась, деньги выкладывала сразу, потому клиентуру наработала очень скоро.

Наличие этой «деловой» структуры в составе толкучки было строго законспирировано, о ней знали лишь те, кому следовало, плюс Иван Саныч. Ни о каком сокрытии преступлений речь не шла — просто обстоятельства сложились таким образом, что следствие не доработало, сержанта, у которого документального и фактического материала было на три-четыре статьи УК РСФСР, никто не потрудился попросить о содействии, а сам он помогать следователям не рвался. Остапчуку, по жизни подчиненному и никогда никем не командовавшему — даже собственной женой, — было плевать на статистику, показатели и прочие важные для других вещи. Ему важнее всего были люди, сведущие в разных областях, и ради этого он был готов на многое.

А тут всего-навсего надо было промолчать, в разговоре со следователем и это было просто. Да и, положа руку на сердце, пожалел ее, ибо баба была неплохая, понятливая и без лишнего гонора.

Милочка Антоновна, которая как раз заканчивала разговоры с некоей побитой молью личностью (которая при виде Остапчука немедленно растворилась в насыщенной атмосфере толкучки), увидев сержанта, приветливо улыбнулась:

— Иван Саныч, рада видеть вас. Как ваше здоровье, как супруга? — задавая вежливые вопросы, она так ловко навела порядок на прилавке, что на виду оказались лишь вещи неинтересные и безобидные, обычный хлам. Нечто ценное, принятое только что, отправилось под спуд.

— Благодарю вас, Людмила Антоновна, состояние наше неизменно блестящее. Вы освободились?

— Для вас всегда свободна.

— Ну тогда слушай.

Когда он окончил повествование, она молчала, пребывая в колебаниях.

— Что ж ты, Милочка? — укорил сержант. — На словах всегда пожалуйста, а как дошло до дела?..

— Я не отказываюсь, — заверила Антоновна, — но раз уж дошло до дела, то просто не совсем уверена.

— Тебе и не надо, — пояснил сержант, — нет нужды тебе пребывать в уверенности. Надо лишь мне сообщить все, что знаешь, а я уж сам разберусь.

— Ну раз так, то конечно, — улыбнулась Людмила Антоновна, — в таком случае давай, Иван Саныч, еще раз опиши как следует, как выглядит та вещица.

Сержант еще раз пересказал описание красного пальтишка, услышанное от девчат, Милочка все это время, достав карандаш, чирикала по обрывку бумажки. Когда Иван Саныч закончил, завершила и она свое произведение. И, развернув его, постучала карандашиком, приглашая оценить. Изучив творение Людмилы, сержант кивнул:

— Ну а что, очень может быть. Я-то сам этот лапсердак в глаза не видел, а ты то, что нарисовала, видела или так, нафантазировала?

— Видела, — призналась Людмила Антоновна, — приносили.

— Кто?

— Тут есть одна легендарная личность.

— Кто такая, откуда?

— Я немного о ней знаю, напрямую с ней не общалась.

— Как взаимодействуете?

— Приезжает от нее девица, она мне — вещи, я ей — деньги.

— Не эта ли, которая только что ошивалась?

— Нет, что ты. Она совершенно другая, — сказала Милочка, — очень приличная девица.

— Приличная, значит? — заинтересовался он. — Ну так, может, опишешь эту приличную?

— Ядовитый ты человек, Иван Саныч. Но раз уж такое дело…

Людмила Антоновна, подумав, перевернула листок с пальто, снова начала свои художественные упражнения.

Полторы минуты спустя Остапчук изучал весьма детальный портрет девушки лет двадцати, худосочной, с вытянутым лицом, впалыми щеками и монгольскими глазами, рот маленький, нижняя губа вперед.

— Интересная особочка. И это, значит, связная твоей таинственной толкачки.

— Верно.

— Как зовут, кто такая?

— Кто такая — не ведаю, а кличут Лидией.

— Как часто появляется?

— Ну вот, она появляется раз в неделю, принимает заказ, а потом появляется с вещью.

— А самой толкачки ты в глаза не видела.

— Нет. Она не появляется, с рук на руки, сама ничего не продает.

— И почему такие сложности…

— Кто ее знает, Иван Саныч? Может, на большом посту, может, хозяйство хлопотливое, обеденного перерыва нет, оставить пост не на кого, — то ли в шутку, то ли всерьез предположила Милочка.

— Откуда же она, к примеру, может брать барахлишко? Как считаешь?

Милочка позволила себе тонкую, чуть ехидную улыбку.

— Возможно, какой-то выход на нужных людей есть, может, замужем за кем-то с возможностями. Может, из торговли, потому как может многое достать, если не все. Так что если появляется кто с особыми запросами…

— Например?

— Да разные люди… Скажем, есть человек, который готов любые деньги выложить за какие-нибудь американские очки, знаешь, такие, с зелеными стеклами, от солнца. Или вот именно такие ботики на такой-то размер — она и предоставляет. Или вот такое пальто, — она, перевернув, постучала по другому своему рисунку, — цвет чистый красный, опушка белая, крупные пуговицы, крой трапеция, длина пятнадцать сантиметров ниже колена. Последняя модель с витрины на Кузнецком мосту.

Помолчали. Иван Саныч глянул на часы.

— Ну хорошо, хорошо. Месяца с полтора назад ко мне обратилась одна дама и просила изыскать именно такое.

— Что ж молчишь все это время? Эх, Милочка…

— Вы-то сильно говорливый, — резонно заметила она, — ну а мне что кричать? К тому ж не спрашивал…

— В общем, изыскала?

— Именно. И, как и было оговорено, привезла именно такое пальтишко.

— Когда это было? — подхватил Иван Саныч.

— Дней пять назад.

— Пять дней, пять дней…

Он прикинул в уме: по грубым выкладкам выходило, что примерно тогда же, когда девочки устроили переполох в отделении. «Не торопись, — приказал себе Остапчук, — не гони лошадей. Хуже нет наспех сделанных выводов, так можно далеко уйти от правильной линии, нужны основания, нужны факты…»

— Значит, встретились, она передала пальтишко.

— Передала.

— Скажи-ка, Милочка, на твой внимательный взгляд, оно как, чистенькое было, без повреждений, без пятен, без брызг?

— В прекрасном состоянии, — твердо заверила торговка, — точно с витрины, той самой. Вот разве немного дымком попахивало, но это и понятно, многие окуривают, как бы дезинфицируют…

— Понятно… Про стоимость не спрашиваю?

— Я и не скажу, — улыбнулась Милочка.

— Тогда, может, поведаешь, что за дама заказывала? Или тоже секрет?

— Нет, почему же, не секрет, — и она назвала фамилию, от которой у Ивана Саныча морозец по коже прошел. Громковата.

— А у нее разве дочка есть? Пальто-то девчоночье?

— Я в ее в паспорт не заглядывала, — заметила Людмила Антоновна, — но раз заказывают, то есть для кого. Выложила не торгуясь, все до копейки.

— И процентик свой ты богато получила.

— Это тебе ни к чему.

— Конечно, не мое дело, — заверил сержант, — спасибо, Милочка, незаменимый ты человек! Смотрю я на тебя и, знаешь ли, сожалею, что старый уж, да и женат.

— Вот второе-то важнее, не строй из себя старика, — заметила Людмила Антоновна, но смотрела милостиво и погрозила пальчиком.

Иван Саныч полюбезничал, чтобы не терять полезных навыков взаимодействия с прекрасным полом, и лишь напоследок вернулся к теме, которая интересовала его более всего.

— Шедевры твои заберу для истории?

— Да сделай одолжение, — великодушно разрешила Милочка, — а скажи по-честному, по старой памяти: что ж, перекроешь мне эту кормушку?

Иван Саныч заверил, что навредить Милочке он не желает, причем почти искренне.

— Это хорошо, таких ценных людей мало. Ну и раз уж такой разговор у нас пошел с тобой, искренний… может, тебе пригодится, Саныч. Колясочку она никак не доставит.

— Что за колясочка?

— Видишь ли, в одном благородном семействе пополнение ожидается, и мамаша будущая требует именно заграничную коляску, шведскую или английскую, на высоких колесах, глубокую, с поднимающимся капюшоном на спицах.

— Что, отечественный товар не устраивает?

— Нет, — кратко сообщила Милочка.

— Богато жить стали.

— Некоторые и не прекращали.

Так, пора закругляться. Оглянувшись и убедившись, что никто не подсматривает, Иван Саныч со всей почтительностью облобызал ручку — красивую, ухоженную, пусть и воровскую.

«Вот и недаром прокатился, — размышлял Остапчук, отправляясь восвояси, — любопытная история! Незаменимый человек Милочка, раз такие люди не гнушаются к ней обращаться. А что за дочка у нее, знать бы? Вот так пообщаешься с бабами — знать будешь побольше загса и партячейки».

Вот так, нежданно для себя, товарищ сержант Остапчук из окраинного райотдела милиции прикоснулся к высокому обществу. Поскольку заказчица, потребовавшая себе красное пальтишко «с витрины», была некто иная, как Зоя Васильевна Белая, известнейшая особа и актриса.

Впервые показавшись на театральной сцене в роли грибочка в сказке «Теремок», она с тех пор пользовалась неизменным успехом. Талантлива, это бесспорно. Перед началом войны она была одной из самых популярных артисток — красивая, тоненькая, но пышногрудая, черненькая, с огромными глазами, продолговатыми, как раковины. Замужем Белая была неоднократно, и за отборными гражданами — то за актером, то за внешним разведчиком, то за летчиком-испытателем, который погиб при испытаниях еще до войны. Ходили слухи и о многочисленных романах с различными персонажами разной степени высокопоставленности — никакого труда не составляло в это поверить, она женщина сказочной красоты и таланта. Сейчас она пребывала в браке с выдающимся писателем-фронтовиком Кириллом Ивановичем Иванищевым. Поговаривали, впрочем, что совместная жизнь у них не складывалась.

То они вместе по передовым ездили с агитбригадами, то ссорились, то он глядел налево, то она. На нервах принялась прикладываться к бутылочке, все чаще — да так, что сначала из одного театра попросили, потом из другого. Из уважения к мужу пристроили в третий — там Белая не прижилась, поскольку традиции были совершенно иными, и спектакли ставили классические, в такой репертуар она не очень вписывалась. Она все не унималась и наконец после пьянки как-то вообще не явилась на спектакль. Разразился грандиозный скандал, после товарищеского суда Белой пришлось уйти из театра. О том, что она прекрасная актриса, свидетельствовал тот факт, что ее немедленно позвали в другой театр, где стабильно занимали в спектаклях, но не на главных ролях — от чего, может, Белая и страдала, и заливала все усерднее. И все-таки играла в спектаклях главную роль по очереди с известной примадонной, звездой космического масштаба, которую заменяла на время болезни или отпуска.

А вот зачем ей потребовалось пальтишко? Про детей их никто не слышал. Может, была какая-то таинственная дочка от какого-то из предыдущих браков. Легко представить, что актуальный ныне муж может не ладить с падчерицей. Может, она где-нибудь в деревне у бабули и женщина втайне от всемогущего повелителя пытается сделать отверженному ребенку подарки.

«И снова беда, — сокрушался Иван Саныч, — был ли он вообще, этот ребенок? Снова допущения, догадки, фантазии. Ничего осязаемого, но беда-то в том, что если предположить, что девочка была, то на удивление гладко, без сучка и задоринки, все складывается. Причем в откровенно поганую сторону».

История с красным пальтишком и Сергею не давала покоя.

К тому же было время думать, квартал выдавался спокойным. И с чего бы? Конкретные причины затишья были неведомы: очередное понижение цен, утихомирившее самых недовольных и горластых, закрытие последней подвальной разливайки к чертям собачьим или то, что фабричный дом культуры заработал на полную катушку, и теперь там было чем заняться молодежи — возможно, все вкупе, но в районе стало тише некуда.

С одной стороны, это хорошо, с другой — немедленно начались метания и сомнения, свойственные всем людям порядочным и совестливым. Появилось время задуматься над вещами, до которых в повседневной суете мысль не доходит.

Все шло своим чередом, не затрагивая мозги. Закончил обход территории, выслушал бодрые доклады всезнающих старушенций, дал фуражку поносить желающей малышне, сделал несколько внушений школьникам, выловленным с цигарками, побеседовал с работягами, которые накануне со смены слишком бодрыми вернулись, и на этом все. На приеме населения отсидел — и снова вполне тихо, лишь пожилая гражданка принесла очередную жалобу на соседку по коммуналке, похищающую у нее из керосинки топливо, — правда, это было втуне. Та, похитительница, успела на полтора часа раньше, на нее наябедничала за аналогичные действия, правда, по поводу дров. Сергей попытался выяснить, к чему она до сих пор заготовкой дров занимается, если паровое отопление работает вполне стабильно, но в ответ услышал лишь универсальное: «А ну как случись что?»

Наведалась пожаловаться на судьбу Анастасия, дочурка бабки Домны, почившей самогонщицы: полгода уж как отправилась бабуля на тот свет, а «клиентура» все дорогу не забудет, под окнами устраивает толкучки с очередями.

«Что ж я-то могу?» — поинтересовался Акимов, а та лишь руками разводит.

Остапчук пошутил, что Анастасии, мол, судьба Домашкино дело продолжать, Сергей отплевывался через левое плечо — свят, свят, только с одной все разрешилось, само собой.

Многознатец Иван Саныч лишь щурился хитро, по-ленински:

— Разрешилось, как же. Ты бы вместо говорильни всей этой Верке сигнал отправил: усилить, мол, контроль над запасами техспирта, да в промтовары наведался бы еще пару раз — с первого-то, видать, не дошло.

Гуляют по району разнообразного вида и крепости напитки на основе всего, что горит, от чистого спирта до одеколона.

Акимов огрызался:

— Попробуй запрети им. Намедни провожали ребят в армию, не дали и рта раскрыть на спиртную тему: что, защитников провожаем, нельзя рюмки выпить?

— Лютуешь, Палыч, не по разуму, — ржал Остапчук-хитрован.

Он, к слову, как усвистел с утра на свою толкучку с кем-то покалякать, так и пропал, потом с середины дня испарился и Сорокин.

«Ну вас всех», — решил Акимов и, дисциплинированно дождавшись шести вечера, с чистой совестью отправился восвояси.

Несколько раз явившись домой раньше жены и падчерицы, он какое-то время маялся со скуки, наливаясь чаем. Потом начал прибираться. Ранее выяснилось, что сам процесс освобождения от пыли немногочисленной мебели заодно очищает от хлама и содержимое черепа.

Однако сейчас домашние средства не действовали. Не дает покою эта глупая история с выдумками Оли, страшными историями и неведомой девочкой в красном пальто, как у Сони Палкиной, и в очках…

Очки, найденные Сорокиным, тоже покою не дают. Это ведь вещь штучная, дорогая, не у всех на носу такое украшение имеется. Хотя легко можно допустить, что в столице, в которой житье стало богаче, чем даже год, полгода назад, предостаточно хорошо одетых девочек в круглых очках — как же так получилось, что такого рода особы заполонили именно их захудалый парк? И те ли вообще эти очки?

Те самые. Во-первых, круглые, как Сонька показывала. Во-вторых, детские. В этом Сергей убедился лично: на следующий же день, зайдя по постороннему вопросу к руководству, он увидел, что капитан разложил на столе какие-то детали в порядке, который показался правильным.

«У “Родины” нашли?»

«Так».

«Хорошая продукция, — Сорокин постучал карандашом по детали дужки, — как бы не золото. По форме я бы сказал, что Европа. Стеклышки же, судя по осколкам, — если, конечно, это от них… а скорее всего, так и есть, цейсовские».

«Трофейные? — предположил Сергей, но тотчас сам усомнился: — Так ведь размер. Маленькие такие».

«Детского размера, — подтвердил капитан, — и это плохо».

Сергей ничего не сказал, и дураку понятно, что как ни поверни, дело прескверное.

Стекла толстые, стало быть, их хозяйка близорука и, утратив очки, скорее всего, потеряет и ориентацию.

Однако никаких незнакомых детей в округе не наблюдалось. И лишь Сонька с Наташкой утверждают, что видели у подозрительной бабы вещь, в которую ранее была одета некая девочка в очках.

«Но ведь сигналов о пропаже детей не поступало», — напомнил он.

«Нет».

«И притом хорошо одетый ребенок в дорогих очках не может быть воспитанником интерната или детдома».

«Согласен».

«Но ведь приличный домашний ребенок никак не может пропасть бесследно»…

Так. Образовался круглый замкнутый круг, сильно напоминающий нуль.

Однако тут зазвонил телефон, Сорокин взял трубку, послушал, нахмурился еще больше и жестом показал: гуляй, не до тебя.

И Акимов ушел трудиться, но не трудилось ему. Дел насущных не было, а были мысли, которые вызывали беспокойство: «Была ли девочка?» Ну хорошо, пусть выдумывали бы про девочку сразу обе — заковыристая Соня и честная Наташка. А очки куда девать? Оправа, осколки очков, круглых, дорогих и детских. Это, стало быть, доводы «за». В графе «против» — отсутствие сигнала о пропаже ребенка и, если на то пошло, и тела — это аргументы посущественнее любых свидетельств и домыслов. Да и самого красного пальто нет, за исключением того, что на Соньке, и того, что они якобы видели в наволочке в руках некой тетки.

«Что ж получается — ждать? Получается, так — пока появится хоть какой-то повод для дополнительных действий, проверочки…»

Вошла Оля, какая-то мрачная.

— Вечер добрый.

— Добрый, добрый.

— Вы все хозяйничаете?

— Я-то? Да. Есть будешь или маму дождемся?

С едой отдельная петрушка получилась: Акимов, как и положено, стряпать умел — каши, супы. Однако, как только появилось для кого, и на чем, и где, и из чего, внезапно выяснилось, что готовит он не хуже Веры и в любом случае лучше Оли. Так что ему делегировали еще и этот фронт домашней работы, и теперь женщины, возвращаясь после работы, с полным основанием рассчитывали и на ужин.

Правда, теперь Ольга что-то не настроена на чревоугодие.

— Дождемся. Давайте по чайку.

И выложила на стол баранки.

…Некоторое время чаевничали в полумолчании, Акимов пытался заговорить о том о сем, но Оля или отмыкивалась, или отнекивалась, если и отвечала, то односложно. Тогда Сергей прекратил блеянье и хранил молчание до тех пор, пока сама падчерица не созрела до беседы. Созрела, причем не до конца, после каждой фразы делала такие паузы, что заснуть можно.

— Сергей Палыч.

Прошло около полутора минут.

— Я, — подбодрил Акимов.

— Сегодня я работала.

— И я, — не стал отрицать он, посчитав про себя до шестидесяти.

— Да погодите! Слово не даете сказать!

Отчим послушно замолчал. Ольга, морща лоб, принялась излагать:

— Сначала закончила инвентаризацию. Приняла учебники. После уроков был совет отряда, прорабатывали сначала Маслова…

— За что?

— А то сами не знаете. Все торгует. Потом Иванову, потом Саньку Приходько, далее Светку…

— А ее-то за что? — не выдержал Акимов.

— Так получилось, не оставаться же ей без замечаний, — пояснила Оля, — выйдут перегибы и личные обиды: кто-то получил по два раза, а она — ни одного. Она, конечно, обиделась… Но когда все уже вышли из помещения, она так и осталась, надувшись, и начала выяснять отношения. Мне по сути нечего было сказать, а она еще, как назло, так долго, нудно болтает — я чуть не заснула. Даже, по-моему, в самом деле задремала, как только поняла, что установилась тишина.

— Замолчала то есть Светка.

— Да. Рот раскрыла и таращится в окно. Потом как вдруг невнятно заверещит «Держи!» — и бегом прочь. Я так ничего и не поняла, хотела за ней, но на столе карточки разложены и книги — побоялась. Но пока соображала, ее и след простыл.

— Что ж такого она в окно увидела?

— Так в том-то и дело, что я не поняла, — пояснила Оля, кривясь, — и Светка сама усвистала — я ее и не видела. Вот теперь, понимаете, иду домой и что-то свербит, как будто в глаз соринка попала. Знаете, что мне кажется?

— Нет, — чистосердечно признался отчим.

— А вот мне кажется, что вокруг школьного двора слонялась какая-то посторонняя тетка, которую раньше я лично ни разу не видела.

— Но в школе куча народу, и у каждого имеются мамы, тети, сестры, бабушки — ты же не хочешь сказать, что всех в лицо знаешь.

— Положим, не всех. Но приходят-то каждый раз одни и те же — это раз. И два: она вроде бы даже никого из ребят не ждала. Все, которых обычно забирают, уже разошлись, а она все маячит. Держится в стороне, но почему-то мне показалось, что она за кем-то наблюдает или следит.

— Начнем с того, что чужие дети вряд ли кому нужны — кроме цыган, но они не в счет. И это предрассудки, — поспешил добавить Акимов, — подкидышей знаешь сколько по городу — не счесть.

— А если просто пытается кого-то найти? — пристала Оля. — Или вдруг она скрывается от милиции и приходит хотя бы так с детьми увидеться?

У девицы-то ход мыслей — дай боже операм. Отмахнуться-то проще всего, списать все на воображение, чрезмерно богатое, — перечитала Оля своих английских историй, они мастера на такие штуки. Ну а положим, если не фантазии?..

— Как она выглядит?

Оля, хмуря черные брови, сосредоточилась:

— Ну как вам сказать, Сергей Палыч. Такая… высокая, худая, белесая вся. Глаза такие, — поставила пальцы очками, — и как бы запавшие, глубокие. У нее передние зубы выдавались, и еще плечо у нее, вот так, — Оля перекосилась.

Ай, ай… В голове зазвенел возмущенный Сонькин голосок: «Как же, дядя Сережа, вы — да и не знаете…» Вот и тощая, и белая, и вместо глаз дырки в голове, и зубы вперед, и перекошенная. Или снова отмахнуться, мол, совпадение?

Ольга продолжала что-то лепетать, и по ней было заметно, что вроде бы снова нашли на нее колебания — то ли рассказать, то ли снова промолчать. Вот ведь, говорят, что муж и жена — одна сатана, а эти двое, Коля с Олей, и без загса уже похожи, как два боба из стручка. И ладно бы перенимали друг от друга хорошее, но ведь учатся лишь плохому. Вот и падчерица научилась замалчивать то, что не нужно. Впрочем, это частности. Сейчас не об этом.

Мысли задвоились, потекли в разные стороны, и надо было принимать решение, но какое, если одно противоречит другому? Разумная часть серого вещества требовала уняться и не устраивать бури в стакане воды в отсутствие трупов, заявлений потерпевших и прочих формальных и полуформальных поводов. Судя по всему, надо заниматься именно тем, что капитан Сорокин именует активным ожиданием. А ведь это непросто. Вторая, неразумная часть, которой тесно было в голове, стучалась в виски: что ж ты сидишь, там, может, прямо сейчас детей убивают, а ты разлепешился, чаи гоняешь, когда даже Светка Приходько кого-то рвется спасать.

Кстати, тут выяснилось, что Оля рассказывает уже какую-то новую историю, причем как раз про Светку. Акимов обрадовался: сейчас станет понятно, при чем тут Приходько-младшая и ее решительный настрой ловить да держать. Рассказываемая история, впрочем, была невнятной и заканчивалась странно:

— …И вот, если бы не Анчутка, то невесть что могло случиться.

Сергей попросил объяснить, что все это значит. Ольга обиделась:

— Вы что же, меня не слушали? Я ж вам объясняю…

И снова повторила свое повествование о том, что Светка своими руками вручила коляску с чужим ребенком совершенно незнакомой гражданке, которая сообщила нечто невнятное и даже не назвала имен, не сделала вообще ничего, что могло бы вызвать доверие к ней и к ее словам.

И в самом деле, не подоспей Анчутка вовремя — могло случиться непоправимое (Яшка — да вовремя. Вот это хохма!). Дослушав до конца, Сергей уточнил:

— Узнала она эту бабу?

— Я не спрашивала, — призналась Оля, — я ее не видела с тех пор…

— Кого не видела? Сидите так рядком, ладком.

Они не заметили, как вошла Вера Владимировна. Сергей поспешил помочь жене снять пальто и ботики. Супруга стряхнула дождинки с платка, с пышных волос, с ресниц, глянула лучистыми, теплыми карими глазами:

— А чем сегодня кормят?

Оля сорвалась с места, помчалась помогать накрывать на стол, и, пользуясь случаем, Сергей заодно и уточнил кратко, вполголоса:

— Светка догнала эту женщину?

Понятливая падчерица таким же образом ответствовала:

— Нет. Говорит, как сквозь землю провалилась. Но вы помните, что я ее видела…

В это время вошла соседка, поздоровалась, мазнула влажным взглядом — Ольга отвлеклась, чтобы усмехнуться: с тех пор как Палыч начал кулинарничать, кухня стала намного многолюднее, чем раньше, и запестрила разнообразными женскими нарядами. Ничего не поделаешь, добрососедские отношения — это святое дело, но глазки построить рукастому, непьющему и чужому мужику — дело не менее святое, хотя и не самое красивое. Но тут уж каждый сам за себя.

Однако Палыч, вежливо поприветствовав даму, вернулся к интересующему вопросу:

— А видела ты ее не раз?

Ольга, осознав, что подставилась, буркнула:

— Два точно.

— И молчала.

За то краткое время, которое они шли по коридору, Оля успела устроить короткую, но темпераментную сцену:

— Молчала, да! А что, на таком смехотворном, глупом основании вас всех дергать? Вы же первый начнете ныть: что, мол, от серьезных дел отвлекаешь?

«Ох. Вот так всегда и выходит. Чего дергать, когда еще никого не убили, а вот еще нет уверенности, и так далее», — сокрушался про себя Акимов, не забывая в нужные моменты улыбаться, предлагать своим дамам хлебушек, собственноручно натертую замазку к борщу — масло с чесноком.

«А когда поздно будет — то готова и истерика: не доглядели, не проработали. И самое плохое то, что, когда станет понятно, что дело не терпит отлагательств, поправить ничего нельзя».

Вера, дождавшись, когда Оля отлучится из комнаты, напомнила о себе:

— Я помню, мы договаривались, что ты не будешь отсутствовать за столом.

— Я тут, Верочка.

— Раз так, то где ты гуляешь? Я же вижу, ты о чем-то так напряженно думаешь, что у меня начинает голова болеть.

И, тяжело вздохнув, Акимов чистосердечно соврал:

— Ничего не случилось, моя хорошая.

— Обманываешь ведь, Сережа, — заметила жена.

Он ответил резче, чем положено:

— А даже если и так. Если все живы, здоровы, то чего переживать?

И умница Вера Владимировна заметила вроде бы в шутку:

— Смотри, как бы поздно не стало.

А ведь она права.

И снова утро, снова обычный день, только Сорокина с утра не было. Остапчук прибыл в отделение первым, где его уже поджидала тетка Анна Приходько, заявившаяся с очередной кляузой. Пришел, дыша перегаром, инженер Кубарев, Владимир Александрович, технолог с фабрики, тихий, дистрофичный алкоголик, попросил отоспаться в «клетке». Домой он возвращаться побаивался. Его супруга — хорошая женщина, но от запаха спиртяги просто зверела, и в ход шло все, от сковороды до зажженной керосинки. Иван Саныч, стремясь предотвратить бытовое убийство, позволил.

Однако тут явился Акимов, приволок с фабрики еще одного алкоголика, только с прицепом — за ним тащились две скандалящие гражданки. Там дело обстояло позаковыристее: одна, гражданка Липатова, обвиняла его в гнусном посягательстве на свою честь, а другая, Берестова, утверждала, что на самом деле это Липатова накачала «ссильника» собственным пойлом.

В свете указов об ужесточении ответственности за самогоноварение и изнасилование вырисовывалась картина смешная и гнусная одновременно. Посовещавшись, решили уложить несчастного инженера Кубарева просто в пустующем кабинете, где ничего нет, кроме пустого стола и лавки — вот на нее и пусть заваливается, прикрывшись на всякий случай дежурной шинелью (вдруг супруга объявится). Второго же алкоголика — отправить в холодную, там для здоровья и нравственности полезнее. Берестова пыталась протестовать, ссылаясь на то, что задержанному немедленно требуется медицинская помощь, а Остапчук втолковывал, что ему здоровее будет, если они обе моментально исчезнут и перестанут натягивать всем нервы поперек собственных дурных характеров.

Рабочий день шел ровно, с воодушевлением, можно даже сказать, ударно. И тут в разгар созидательного труда Акимов вдруг заявил, что ему срочно надо отлучиться, и на вопрос «Куда?» ответил:

— Да так, определиться кое с чем.

И сбежал.

«Вот это называется — перенимать ненужный опыт, — отметил сержант с философским неудовольствием, — сколько раз говорил ему: учись от меня только хорошему. Как дети, право слово».

Хотя… нет худа без добра, он давно уже собирался проверить одну версию, без официального поручения, для очистки собственной милицейской совести. Однако для того, чтобы не породить сомнений, упреков и прочей ненужной шелухи, надо дождаться, пока лейтенант сбежит окончательно, и поспеть вернуться до того, как появится капитан.

Поскольку «сверху» требовали проводить организационные мероприятия, то Семен Ильич, решив не оригинальничать, возобновил старую моду: проводить еженедельную планерку аккурат на тридцать пять минут. Потому у Кольки было время заниматься двумя делами одновременно: размышлять на темы, которые занимают его больше, и изображать полное внимание. Попробуй не изобрази — это все равно что заснуть в церкви. Семен Ильич обидится: он, значит, речи готовит, а подчиненные спят.

Темы были всегда одни и те же, чтобы секретарю было проще потом составлять протоколы. И лишь сейчас наметилось нечто новенькое: начальство, то и дело обращаясь к бумажке, толково, хотя и нудно, рассказывало о создателях реальных технических средств, ведущей роли «производственников», под которыми он понимал, оказывается, «рядового» рабочего, который и должен заниматься созданием разного рода технических шедевров…

— Мы занимаемся обучением тех, кому необходимо стать квалифицированными советскими рабочими, сведущими в физике, химии, математике…

Пожарский очень удивился: что, правда? Но это не о нем, и как же работать-то дальше?

— Лишь при этом условии инженер с высшим образованием и трудящийся поймут друг друга. Цели нашей работы: изменить социальную структуру производства так, чтобы мастер, технолог или инженер воспринимался не как простой постановщик задачи, но как соратник, сотрудник, соучастник в творческом процессе…

Слово взял секретарь партячейки:

— На девятнадцатом съезде КПСС было отмечено, что ключ к эффективному решению многообразных экономических и социальных задач, стоящих перед страной Советов, требует резкого повышения эффективности всего общественного производства, и прежде всего взрывного роста производительности труда, что возможно лишь с опорой на творческую активность трудящихся, социалистическое соревнование, достижение научно-технического прогресса…

«Прогресса научно-технического», — Колька полстраницы исписал карандашом, убористо, по опыту зная, что лучший способ изобразить заинтересованность — слиться со средой: это как раз что-то чиркать на бумажке, склонив голову и от усердия краснея ушами. Пока проходило.

Неясно, к чему эта платформа подводится. Насчет сознательности нынешней молодежи есть серьезные сомнения. Начнешь кому-то из них выговаривать — кратко, по делу, а он глаза в парту уставит, зубами скрежещет, и вот-вот столешница задымится. Намедни Колька сделал замечание одному шибко умному лохмуну, потребовал убрать космы под берет, так тот, ерничая, принялся цитировать последние постановления какого-то учредительного съезда и завел какую-то речь о том, что им самим тут нужен профсоюз. И на вопрос «Для чего?» ничтоже сумняшеся заявил: «Защищать права трудового элемента…»

Права ему. Права! Стружку смести не в состоянии, над простейшим чертежом пыхтит да морду корчит, а уж права! Задашь тему, наутро приходит — дуб дубом, да еще нос дерет: объясняете плохо, непонятно. Была б Колькина воля, высек бы да без горячего оставил, а не профсоюз организовал. Он попытался как-то неформальным порядком спросить совета у и. о. директора, но тот лишь усами пошевелил:

— А я, Пожарский, по административной части. По педагогической вам с ними кувыркаться.

Колька обиделся. Не собирался он ни с кем кувыркаться, напротив, все более убеждался в том, что вся эта педагогика ему ни в одно место не впилась, и отвечать он желает лишь за себя — ну и за тех, кто по-настоящему дорог, а не за весь белый свет.

О, вот как раз вроде бы иссякает поток начальственного красноречия. По крайней мере, прозвучала фраза: «Теперь текущее». Осталось немного потерпеть — и наконец разойтись по делам. Так и получилось.

Однако кое-что пошло не так: все разошлись, а его Семен Ильич попросил остаться. Помявшись, пошевелив филиньими бровями, наконец перешел к делу.

— Сразу к главному, Николай Игоревич, — заговорил как-то приподнято, непривычно спокойно, и Колька тотчас навострил уши. Видать, разговор серьезный.

— У меня к тебе дело, строго секретное. Из комнаты у меня… из кабинета то есть, пропали деньги.

У Кольки желудок ухнул в пятки, как на качелях, спросил севшим голосом:

— Много?

— Несколько моих зарплат, две тысячи двести восемьдесят рублей пятнадцать копеек.

— Откуда?

— Из ящика стола.

У Кольки голова кипела от мыслей, и потому он задал глупый вопрос только для того, чтобы что-то сказать:

— Что же, к примеру… его взломали?

— Да что ж там взламывать? — старик даже удивился. — Я и не запирал никогда по старой памяти, старый дурак. Захлопнул дверь — да пошел себе. Потом спохватился, вернулся — хвать, а денег нет. Знаю, знаю, головотяпство, но никак, понимаешь, не привыкну, что все в сейф прятать нужно.

Колька кивнул, ожидая продолжения разговора.

Не то что ушам не верил — это лишние сопли, но представить себе такое всего-то два года назад было просто невозможно. Ни в ремесленном, ни в общаге никто, никогда дверей не запирал, исключая сейфа с делами воспитанников и скудной кассой.

Неприятным было спокойствие старика, похожее на покойничье. Семен Ильич продолжал ровно, невозмутимо, точно излагая материал непонятливому новичку, но все-таки казалось, что глаза он прячет.

— Имеется такого рода момент. Воровство, понятное дело, не докажешь.

— Как же, если сообщить нашим…

— …всякие эти следы да отпечатки пальцев — ерунда, — припечатал старик самым бесцеремонным образом, — и никто разбираться не станет. Я и. о., так что проще по растрате в расход.

«Нет так нет», — Колька решил не возражать, по опыту зная, что бесполезно, но спросить-то надо:

— И вы как, подозреваете кого?

— В том-то и дело. Чтобы подозревать, нужны основания, у меня их не было. Все ж свои, воспитанники. Единственно, теперь вспомнил один случай. Да ты тоже помнишь.

Ильич, плюнув на нормативы, снова закурил — обычно он позволял себе не более одной сигареты в день. Постоял у окна, прошелся, руки за спину, и все-таки решился:

— Ты помнишь, когда случилась драка. Остапчук двух пацанят на разборки притащил, потом и ты третьего доставил.

— Бурунов, Таранец и Хмара.

— Именно. Попытались мы с сержантом выяснить причины, по которым лупцевали этого Хмару, — ничего не выяснили. Ты, к слову, не знаешь?

— Не-а.

— Вот и они не сказали. А ведь совсем блаженный, да еще калека, как он с одним глазом будет токарить… не противопоказание, понятно, но непросто ему будет. Он стоит, сияет, ни слова не говорит, только глазом хлопает. А эти двое, Бурунов и Таранец, уставились под ноги, надулись, молчат. Иван Саныч им в красках расписал, чем заканчиваются такого рода анархии, — молчат. Объясняет: без причин драться — статья, хулиганство, уголовщина, — все равно молчат. Я подумал: поговорю без власти, наедине. Отпустил сержанта и Хмару, попробовал — все-таки не чужие люди. Только время зря потратил. Лишь, потеряв терпение, пригрозил: смотрите, подниму ваши дела — вылетите белыми лебедями. Потупились, лишь скрежет зубовный слышен. Ну, выгнал их в коридор — и все равно слышу: «Как бы самому не вылететь, старая…»

— По горячности, Семен Ильич. Вы же не думаете, что из-за такого житейского дела могут пойти на кражу…

— Житейское, значит? Для тебя это уже житейское — наставнику грозить? — уточнил старик. — Тогда и темные устраивать сироте-недотыкомке серой…

Колька удивился:

— Кому-кому?

— Что вяжешься? — рассердился Семен Ильич.

— Да нет, я…

— Не мелкое это дело! Ни старшим грозить, ни на ровном месте бить, всем скопом одного. Раз способны на такое — так и на все остальное тоже. Что?

— Ничего, ничего.

— Комендантша тоже на них жаловалась: график дежурства не соблюдают, подмести дорожки не заставишь, хвори себе придумывают. На кого думать, по-твоему?

Колька на этот раз промолчал, пусть уж сам себе отвечает.

— Взрослые не могли, старший курс, комсомольцы — тоже нет. Чужие в помещениях не были замечены — на вахте бы отметили. Вот и получается по всем раскладам, что кто-то из первокурсников. Если уж подозревать кого, то грешу на этих двух.

— Крысята.

— Погоди с терминами. Так, а вот и искомый моментик, — старик пришел в себя и начал сам предлагать, что делать. — Смотри, какая конструкция: чтобы потратить деньги, надо отлучиться куда-то, вряд ли дурак какой станет в районе капиталом светить, согласен?

— Согласен.

— Значит, некуда потратить до выходных. Сегодня у нас среда, так что надо успеть за два дня. Только, если выяснишь, при всех не вздумай уличать, мы ж не знаем, где деньги, если объявишь, то сбегут, пропадут и они, и деньги.

— Верно.

— Если мы узнаем, кто взял деньги, и убедим вернуть — считай, что наша взяла. Делу ход я не дам. Если же нет, то я уж лучше сам…

Пожарский насторожился:

— Что «сам»?

Старик успокоил, неискусно изобразив добродушное удивление:

— Как что? В отставку. Что это ты так разнервничался?

Да, Колька нервничал. Тут и от половины того, что Ильич наговорил, чокнуться можно.

«Старый леший, сам в отставку. Не то я пацан сопливый, не знаю, что делают уличенные в хозяйственном преступлении… И в тюрягу он не пойдет, на старости лет позориться не захочет, куда ему. Так что остается одно…»

От этой мысли поджилки затряслись еще больше. Что ж, по-своему Ильич прав: ему-то нервничать более не придется, будет в петле раскачиваться и с небес на них поплевывать. Колька встряхнулся, отгоняя призраков.

«Так, к делу. Уже вечер среды, времени совсем мало, а первокурсников много. Но погоди, надо сосредоточиться. Попробуем поискать под фонарем: Ильич обозначил две морды, которые ему грозили, — с них и надо начинать, так ведь?»

Поскольку Ильич смотрел и ждал, а что конкретно делать — Колька так и не понял, то принял единственно возможное решение: делать хоть что-то.

— Я бы поглядел на месте, Семен Ильич, но так, чтобы никто ничего не заподозрил. Так можно?

— Иди и смотри, — буркнул старик, — а чтобы не заподозрили — я тут останусь.

А что, здраво. Молодец. Уточнив, где в столе деньги лежали, и выяснив, что в выдвижном ящике, прямо под столешницей, — Колька отправился в общагу.

И, как назло, столкнулся с новой комендантшей. В комбинезоне, заляпанном краской, в газетной треуголке поверх косынки — для надежности — Раиса эта как раз подходила к двери комнаты директора. Вот это совершенно некстати.

Дело в том, что Пожарский и сам неоднократно сообщал поверх ее головы о драках, и, хотя напрямую ничего никогда не говорилось, простой здравый смысл подсказывал, что у Асеевой нет никаких поводов хорошо к нему относиться. Поскольку Колька еще не до конца свыкся со своим новым статусом наставника, то предпочитал избегать встреч со взрослыми, к нему недружелюбно настроенными.

Раиса Александровна тоже не выказывала восторга по поводу встречи с товарищем Пожарским и глянула вопросительно. Подавив первый порыв сбежать, Колька рассудил: лучше попробовать объясниться по-хорошему. К тому же вариантов особых не было, она совершенно точно тоже направлялась к двери Ильича, и с трудом можно было провести в кабинете хоть какой-то осмотр, если придется отодвигать от порога эту ведьму с ведром.

— Вы к Семену Ильичу? — спросила комендант.

— Нет.

— Тогда что вам тут надо?

— Смотрю.

— Так, может, вам лучше отправиться в музей? Мне надо дверь докрасить.

В это время из конца коридора вывалилась компания первокурсников, и Колька решился:

— Я вам помогу.

Бестрепетно ухватив тетку под локоть, он распахнул дверь, галантно протолкнул ее вперед, зашел сам и закрыл комнату.

Нет, все-таки дама более чем достойная. Вопреки ожиданиям, не развопилась, не затрепыхалась, в тишине ждала пояснений. По коридору пробежали, хлопнули двери, все стихло.

— Я извиняюсь… — начал Колька, но комендантша, вдруг улыбнувшись, заверила:

— Понимаю, Николай. Понимаю. Знаю, что случилось, и примерно догадываюсь, кто взял деньги.

Что ж, она без обиняков, ему-то зачем мудрить.

— Бурунов и Таранец? — брякнул он.

— Возможно, они, возможно — нет, тут много разного народу, — туманно заметила Асеева, — вы желали оглядеться — давайте, пока никого нет в коридоре. А потом поговорим.

«Многообещающе звучит, — усмехнулся он про себя, — но раз бабка настаивает…»

Комендант, демонстративно открыв дверь так, чтобы со стороны коридора нельзя было заглянуть внутрь, принялась неторопливо мешать краску, разбирать какие-то куски шкурки, ронять кисточки, в общем, совершать множество вещей, которые делают криворукие дамочки, взявшиеся не за свое дело.

Обстановка у Ильича была казарменная. У окна — письменный стол, одно крыло которого приспособлено под тонкие работы, чтобы локти можно было положить, по другой стене — кровать с панцирной сеткой и под кусачим одеялом, тумбочка и вешалка для верхней одежды, задернутая какой-то марлей.

Колька направился к столу. Добротная мебель, с толстой столешницей, и даже сукно, порядком вытертое, сохранилось целиком. Ящики были с обеих сторон, только с одной они аккуратно выведены из-под столешницы и поставлены на дополнительные ножки так, что получилась тумбочка. Ящик выдвижной, откуда деньги пропали, — в центре. Ручки, за которую надлежало его выдвигать, не было, тогда Колька принялся нащупывать под столешницей дно ящика и немедленно распорол палец о какой-то острый край. Видимо, рассохшаяся доска или фанера просто стянута стальным уголком.

Колька, достав спички, зажег одну и, встав на колени, вывернул голову. Так и есть: старая доска ящика разошлась, и Ильич скрепил ее уголком.

«О как интересно. Вот свежая кровка — это моя. А вот как бы не старая? Может, краска? Но к чему тут краска, под столом?»

От дверей прозвучал негромкий голос Раисы:

— Нашли что-нибудь?

Колька от неожиданности вздрогнул и довольно сильно стукнулся головой. Видимо, от этого в голову пришла интересная мысль. Но только не стоит торопиться озвучивать, надо додумать.

— Тут интересная штука, — комендант поманила пальцем, — смотрите.

В это время снова понесло ребят по коридору, Колька, сообразив, прихватил первую попавшуюся под руку отвертку и, подойдя к коменданту, принялся делать вид, что ковыряется в двери.

— Чего изволите, молодые люди? — спросила престарелая, но очень какая-то заковыристая Раиса. И пацанов, на мгновение задержавшихся, сдуло как ветром.

Комендантша, склонившись, указала на скошенную защелку замка:

— Сюда гляньте.

— Царапина.

— И глубокая.

— И вот еще, — она указала на ребро двери, — бороздка.

Колька, ощущая в душе нарастающее искреннее уважение к женщине, на всякий случай уточнил:

— Считаете, что свежая?

— Ее не было, когда я первый раз краской проходилась.

«Вот это тетка! Сыщик!..»

— Теперь гляньте своим опытным взором, — предложила комендант, улыбаясь краем рта, — наверное, отвертка?

«И все-таки бабка глупая», — не без удовлетворения отметил он. Ведь и ежу понятно, что отверткой так не поцарапаешь.

— Нет, это ножом, — пояснил он, даже чуть снисходительно, — очень острым.

— Перочинным? — уточнила Асеева.

— Наверное.

— Или, знаете, такие есть, в которых ложки, шило и прочее…

В это время снова пошли воспитанники по коридору, и она принялась за свои манипуляции. Наконец замолчала, Колька же, отойдя от двери, принялся размышлять в тишине.

Бурунов и Таранец. Ребята непростые, нахальные и напрашиваются на хорошего леща, но в учебе стараются. Оба приезжие, вроде бы даже с одного хутора, откуда-то из Молдавии, что ли. Физкультурники отличные, Таранец вот очень хорошо играет в настольный теннис — как раз недавно с барского плеча, с фабрики, пожаловали почти новый стол. Этому Пельмень очень огорчился, ему игра так по душе пришлась, что он, быстро освоив правила, обставлял играючи всех.

Да, так вот, в целом оба парня Кольке куда симпатичнее вечной жертвы, Максима Хмары. Получается, что есть у них, троих, общее — всем им просто по-черному, исключительно то есть, неприятен один и тот же человек.

Но сейчас не об этом. Не в этом соль. Скорее в том смысл, что по разуму двоим тут делать нечего. Допустим, один на стреме, второй отжимает замок, потом ать-два… нет, в два шага не получится. Стол довольно далеко. Ну пусть в три шага. А в коридоре между тем людно, легко кто-то может увидеть, что у двери директора ошиваются да химичат. Поспрошать бы тех, кто на этаже, но тогда обязательно до вора слухи о расспросах дойдут…

«До вора. Ты уже все решил, что это один человек был?»

— Подойдите, Николай, — позвала Раиса.

Он повиновался, заодно и спохватившись, что стыдно стоять, сложа руки, когда старшие работают, попробовал вызваться:

— Давайте помогу.

— Спасибо, мне привычнее. Я о другом. Идите сюда и смотрите, только так, чтобы вас не было видно из коридора.

Комендантша красила неторопливо, со вкусом, было видно, что работа ей нравится, краска ложилась отменно, без единого огреха. Было видно, что полотно заранее хорошо подготовлено и первый слой нанесен старательно и качественно. Из этого следовало, что не могла Раиса ошибиться, и царапины, на которую она Кольке указала, в самом деле не было ранее.

Тут она несколько замедлила темп окраски, быстро, сквозь зубы, спросила:

— Пол осмотрели?

— Вообще не смотрел, — признался Колька, — зачем?

— Гляньте, зелени нет?

— Чего? А… зеленого? Н-нет… — И все-таки, повернувшись лицом внутрь комнаты, прикинул путь до стола и вновь проследовал по нему. Оп-па. — Есть.

Комендантша, плотно прикрыв дверь, приблизилась. На чисто выскобленном полу в самом деле проступал чуть видный след, зеленый, мелко-мелко крест-накрест.

— Носок?

— Вязаный. Не портянка, — кивнула женщина, — крупная вязка. Рановато для осени.

— Или ничего на смену нет, или ноги обморожены, — предположил Колька.

— Это очень сложная дедукция, — улыбнулась она. — Хотя да, может быть. А вот рядом ногу поставьте.

Сделав то, о чем попросила Раиса Александровна, Колька убедился: отпечаток-то шире его, весьма немалой, ноги.

«Значит, действовал хладнокровно, не торопясь. Сразу открыть дверь не получилось, и, чтобы не шуметь и не следить, снял сапог и уперся в покрашенное. Вот это выдержка. И вот это баба у нас!»

Пока Колька восхищался, комендантша вернулась на порог, открыла дверь, снова приступила к работе.

— Вот смотрите, Николай. Я якобы на шухере, так?

Градус Колькиного восхищения стал близок к кипению. Когда кто-то снова прошлепал по коридору, она помолчала, потом возобновила негромкую речь:

— Оживленно у нас.

— Согласен.

— Меня много народу увидит, пока, например, вы будете шуровать в комнате?

— Кто-то да увидит.

— Следовательно, один человек был. Зря вы на Бурунова и Таранца думаете.

«Ведьма, что ли? Мысли читает!» — умилился Колька, а вслух кротко соврал:

— Я на них и не думал.

— Пусть не вы, так Семен Ильич точно думал. И небось вам на меня сослался, на мои жалобы?

Колька лишь бровями дернул: да, мол.

— Они мне не по душе оба, — призналась она, — только опыт показывает: тонкие операции — не их. Они склонны к нарушениям, но бесхитростным, грубым. Поколотить кого, стащить, что к полу не прибито…

— Раиса Александровна, вы бы излагали прямо. Времени нет, — деликатно признался Колька, — вы тут, может, и новый человек, а я за Ильича переживаю.

— Я тоже, — успокоила она. — Только я всего-то комендант, баба глупая, не милиция, не следователь, — охотно напомнила она, — предлагаю вспомнить, кто может сердце держать на этих двух. Понимаете меня?

Она наконец распрямилась, с наслаждением размяла поясницу:

— Старею, нет былой гибкости. Вы помоложе, половчее, попробуйте смекнуть, как поступить лучше. До утра субботы никто увольнения не получит, это все, что я вам могу гарантировать.

Колька заверил, что все понял, сердечно распрощался и пошел размышлять.

Это заняло примерно три четверти часа. Потом Пожарский, заскочив в уже известный «кабинет» Ильича, где обретался он сам, выпросил ватман, тушь и перья, заперся в одном из свободных классов.

Еще через час ребята, пришедшие в физзал поиграть в волейбол, изучали новый плакат, гласивший, что вечером после работы в четверг команда текстильной фабрики вызывает ремесленников на бой по настольному теннису.

Из центра капитан Сорокин возвращался в препоганом настроении. Кто-то не любит блондинок, кто-то окрошку, а он с детства не переносил упреков собственной совести. Сейчас же имело место быть именно это явление. Грызла, зараза, как будто голодала всю жизнь. Все время пути в электричке до родной платформы Николай Николаевич убивался.

Позор, позор! С его-то опытом! Не допроверил, спустил на тормозах, понадеялся непонятно на что. Опозорился начальник райотделения, обделался по полной. Вся эта образцово-показательная статистика и «процентики» — все на волоске висит. От масштабного шухера спасает лишь то, что пока — по крайней мере — формальных поводов для него не имеется. Нет заявлений о пропаже детей, нет следов насилия, останков — тоже нет.

И в этой связи немедленно появилась мыслишка, трусливая, детская, но единственно верная: тогда срочно, немедленно отправиться на место недавних событий и попытаться, хотя бы попытаться исправить то, что поправить невозможно, — собственные невнимательность и легкомыслие. Иных вариантов-то нет. Решение было принято, совесть немного притихла, и энтузиазм заворочался — да так живенько, что остаток пути капитан проерзал как на иголках, поглядывая на часы. Далее, радуясь, что по дневному времени знакомых не встретишь, избегая оживленных тропинок, полугалопом проследовал до кинотеатра «Родина». Врачи давно настаивали на том, что надо побольше ходить, он все откладывал, а теперь припустил так, словно решил перевыполнить месячную норму.

А тут, смотри-ка, и другие принялись изображать деятельность. Уже все обнесли оградой, отсекли от окружающего света кусок старого парка с остатками танцплощадки — и с кинотеатром «Родина». Оказывается, уже не функционирует целый культурный объект, а руководство райотделением — ни сном ни духом…

«Ладно, прекратили самоедство. Так, охраны не видно, собак нет, наведено лишь краской: «Посторонним — нельзя», — вот комики. Кого это остановит-то…» Сорокин, как барс вдоль решетки, прошелся туда-сюда вдоль забора, присматриваясь. Весьма скоро нашел слабое звено — доску, одну из наиболее криво прибитых. Отжав ножиком нижний гвоздь, отодвинул доску и протащил внутрь свое тело, бренное — и, увы, уже довольно обширное.

Миновав двор, вошел в кинотеатр. Да, внутри-то невесело. Раньше приходилось видеть «Родину» в более красивом виде, подсвеченную гирляндами и фонариками, в заманчивых афишах. Лишенная всего этого антуража и при дневном освещении, она выглядела скромно.

В зале зрительном царила порядочная мерзость запустения. Уже вывезли все мало-мальски ценное, сняли двери, стулья утащили, демонтировали перегородки, даже побитые молью бархатные занавеси, которыми ранее трогательно занавешивали экран, для имитации таинства приобщения к искусству, сняли.

Опустевшее помещение немедленно стало берлогой неведомых любителей выпить и закусить. Некоторые располагались с комфортом, по-хозяйски, вследствие чего по углам валялись обрывки газет, останки ватного матраса и селедок, а также бутылки — в целом и расколоченном видах. На подмостках, там, где ранее был экран, чернело старое кострище, на том месте, где ранее располагалось само полотнище, была размашисто начертана нецензурная фраза.

Капитан пошел обходить помещение снаружи — там было также ожидаемо, ничего интересного. Некогда добротная кирпичная кладка от времени и различных испытаний стала щербатой, из швов кусками вываливался раствор. Видно, кто-то когда-то попытался наковырять кирпичей для своих надобностей, но бросил это дело, ибо старые стены стояли насмерть. Разве что некогда выкрашенные в красный цвет, они вылиняли до цвета слабенького раствора марганцовки. Каким-то чудом умудрились повыбить стекла, которые были до войны с большим трудом вставлены в арчатые толстостенные окна. И даже старинные, кованые, в загадочных цветах решетки, которыми они изначально были забраны, повыпилили или просто выломали с мясом.

Сорокин обошел помещение с тылу, задрав голову, с сомнением оглядел лестницу, идущую вверх, на площадку, где ранее была звонница. Возможно, и тогда, в княжеские времена, там только собирались сложить каменную колокольню, деньги, по старинной русской традиции, «освоили» и в итоге звонили себе на деревянной, не баре, чай. Куда-то на переплавку уехали колокола, доски, из которых была сколочена и звонница, и даже маленький шатер, растащили на дрова тогда, когда по району из каждой форточки торчали уродливые суставы личных буржуек. Теперь там, наверху, не было ничего, кроме ровного пустого места, обрамленного торчащими в стороны стальными прутами — спилить их пока ни у кого не дошли руки. На такой верхотуре это и небезопасно.

Осмотр подтвердил впечатление, которое сложилось при первоначальном осмотре в темноте: и тогда, и теперь нечего там делать. А вот что насчет подвала?

Капитан подошел ко входу в нижний придел. Окно, размером не больше протокольного листа, похожее больше на амбразуру, забрано крепенькой решеткой, которая по каким-то причинам не была похищена — скорее всего, из-за малого размера никто не польстился. Арочный вход закрывала массивная дверь, укрепленная серьезными стальными полосами, на тяжелых кованых петлях. Заперта на серьезный засов и толстый, такого же рода барский замок, размером с небольшое блюдо. Сам корпус замка, покрытый коростой и ржавчиной, выглядел так, как будто его лет сто не беспокоили. Но стоило присмотреться — и стало ясно, что вокруг того края дужки, что входит в корпус замка, идет колечком полоса более светлого металла. Стало быть, открывали. И не раз, и регулярно, и даже недавно.

«Ну так и есть, твою ж мамашу», — обернув носовым платком замок, Сорокин потянул — и дужка вышла легко, точно смазанная.

Чиркнув спичкой, капитан вошел в подвал. Потянул носом — странно. С одной стороны, вроде бы пахло сыростью, с другой, огонь спички плясал. Ощущался сквозняк. Своды нависали так низко, что, казалось, вот-вот стукнешься о них головой, так что Николай Николаевич инстинктивно пригнулся. Выныривали из сумрака, точно подмигивая, выглядывали из подвальной темноты вытянутые, блинообразные, бледные лица, наведенные на стенах, вспыхивали синевой какие-то небеса обетованные, золотые ленточки вокруг голов, на длинных платьях.

Крохотный, с десяток шагов, коридор, наподобие прихожей. По правую руку тянется ветхая лавочка с ящиками, на фанерках выжжены кресты, по левую — стена и в ней арка, в глубь подвала. Оттуда тоже тянуло, но другим — вроде бы сырой угольной пылью, прелой древесиной, и пол под ногами был засыпан чем-то вроде кирпичного боя или крупного щебня.

«Что ж так холодно тут. Такой лед едкий, аж под кожу забирается».

За спиной осталась маленькая «прихожая», открылся сводчатый зал, углы которого были совершенно скрыты во мраке. Прежде чем погаснуть, огонь спички выхватил какую-то махину справа. Сорокин зажег новую спичку. Так и есть, это кочегарка у них. В углу смонтирован огромный котел, от которого расходились трубы, небольшая куча лежалого угля, поленца, сложенные в дровницу — давно, на них белые грибы пошли, какая-то ветошь старая, хлам.

«Вот откуда тянет — топка открыта, видимо, труба так хорошо выведена — такая тяга, что огонь задувает». Снова зажег спичку — и вновь она погасла, не успел закрыть ладонью. «Как бы шею в темноте не свернуть, — он зажег еще спичку, но снова как будто повеяло, и она потухла, — что за черт?» Зажег еще одну, на этот раз поставил преграду сквозняку. Тут стало ясно, что это не из котла открытого тянет, а из того коридорчика, откуда сам Сорокин только что пришел. Кто-то пробирался по нему, чуть слышно ступая.

Капитан, затаив дыхание, очень осторожно, почти бесшумно, передвинулся к стене, извлек пистолет. У того, в коридоре, было что-то вроде зажигалки или свечки, во всяком случае, у него там светлее было. Судя по всему, шел кто-то крупный, то и дело постукивая о пол, как показалось, сапогом. То есть неважно он подготовился к походу по подземелью. Это соображение Сорокина успокоило, поскольку вряд ли может быть опасен человек, елозящий, как дурак, подошвой по битому кирпичу, песку да слежавшемуся углю.

Капитан, скользнув вдоль стены, дождался, пока из арки в зал пройдет эта фигура, и взял на мушку эту темную массу:

— Ручки вверх попрошу.

«В самом деле, зажигалка. Типа американской «зиппы», ярко горит, неэкономно, скоро бензин кончится…» — не успел Сорокин додумать, как зажигалка погасла.

Теперь уже кто-то шаркал откуда-то с другой стороны, из недр подземелья, причем ни капли не таясь и имея при себе отличный фонарь, которым равномерно, умело жужжал, приближаясь.

Из невидимой ранее арки появилась еще одна фигура, пришелец деловито уточнил:

— Все в сборе? А теперь руки…

Сорокин чудом не выругался.

— Саныч, твою ж… какого?

— А мне руки можно опустить? — спросил первый хмырь голосом Акимова.

Капитан все-таки сплюнул:

— Эх, сыщики, мать вашу…

— Нашли что-нибудь, товарищ капитан? — спросил сержант Остапчук. — Я — нет.

— И я — нет.

— Я лестницу нашел, — признался Акимов.

— Тогда слазим в колодец, — решил капитан, — раз уж все тут…

Выбрались на свет, все в пыли, в паутине, как шальные коты, найденную Сергеем лестницу потащили к колодцу. Еще когда сбивали крышку, стало ясно, что это почтенное сооружение давно не трогали, такой затхлостью оттуда несло. Остапчук собрался было лезть, но Акимов самоотверженно вызвался:

— Пусти, Саныч, я помоложе.

Спустя уже минут пять он выбрался оттуда, грязный и растерянный.

— Нет там ничего, слизь да дерьма по горло…

И, едва они успели отряхнуться, как припустил ливень. Так что пришлось подведение итогов отложить до возвращения в отделение.

Вычистившись с грехом пополам, грубо нарушив правила противопожарной безопасности — то есть расположив насквозь сырые плащи над батареями, — сконфуженные подчиненные устроились было погреться, испить чаю. Однако тут появился начальник, который умудрился где-то отмыться, чуть ли не отгладиться, был свеж и крайне едок.

Потребовав и себе стакан чаю, осушил его, пылающий, в три глотка и даже не поморщился.

— Что ж, я очень рад, товарищи, что мы все вместе проявили себя как три круглых идиота. Ну и инициативу проявили, куда ж дуракам без нее. Теперь предлагаю поделиться-таки информацией, которую все, каждый, заботливо берегли для себя. Подчеркну: каждый, — капитан поднял исключительно чистую, пахнущую одеколоном руку, — я и себя не оправдываю. Поэтому начну сам — позориться, так с головы. Повращался я в высоком обществе и вас, товарищи, жажду нежданной шуткой угостить. Даже вязанкой таковых… Я, уважаемые товарищи, нанес визит в образцово-показательное отделение милиции, в районе Тверской. Глядеть любо-дорого, публика чистенькая, в коридорах — ни пылинки, даже в клетке решетки покрашены. Все улыбаются и обслуживают культурно. Хорошо там дела поставлены, не нам чета.

Сергей попытался влезть с репликой:

— Николай Николаевич, — и тотчас получил фигуральный щелчок по носу.

— Нишкни. Знаю все твои оправдания, аж до буковки. Речь не о ремонтах, а о том, как там работа с населением поставлена — закачаешься! Причем ведь и публика-то непростая, сплошь интеллигенция…

— Любопытно было бы узнать имя-другое, — вежливо поддакнул Остапчук.

— Ну вот что вам, навскидочку… товарищ Иванищев, Кирилл Иванович. Не слыхали?

— Как же, доводилось, — осторожно подтвердил Сергей. Мало ли, что за новости притащил капитан из центра событий, может, и не стоило слыхать-то?

— Или вот еще вам персона, — одобрил Сорокин, — товарищ Белая, Зоя Васильевна?

— А то как же, — отозвался Иван Саныч, — были с супругой в кино, картину крутили с ней, душевную. Снята, говорят, еще в сорок первом, но и сейчас очень смотрится. Талантливая актриса Зоя Васильевна, правда, хворает, по слухам.

— Хворает, — подтвердил капитан, — тяжеленько. Но не будем трепать имя заслуженного деятеля искусств, неоднократно выступавшего в агитбригадах на передовой. Скажу лишь то, что у женщин недуг сей не лечится. Так медицина утверждает.

И, пока Акимов простодушно хлопал ушами, пытаясь сообразить, к чему все это, снова получил по носу:

— Теперь к вам, товарищ лейтенант. Образцово-показательный участковый, который обслуживает район места обитания вышеназванных деятелей культуры, очень глубоко знает житье-бытье населения. Вот, например, что товарищ Иванищев, разочаровавшись в семейной жизни, от жены удалился. Но чтобы не слететь с очереди в писательский кооператив — как одинокий, — предпочитает оставаться прописанным на Тверской, фактически проживая в другом месте… как думаешь, Акимов, где?

— Где угодно. У любовницы, матери, друга…

— Вот именно, — подхватил Николай Николаевич, — именно друга. Товарища Александра Серова, не помнишь такого?

«Откуда?» — хотел было огрызнуться Сергей, но прикусил язык. Серовых в СССР много, и Александров. Однако совокупность этих имени и фамилии в вопросе, адресованном ему, в чьем районе находится поселок «Летчик-испытатель», может означать лишь полковника Александра Ильича Серова, аса, Героя Советского Союза, пятьдесят два лично сбитых подтвержденных и шесть в группе и прочая, прочая. В общем, товарища Серова, за кем числится дача с улицы Нестерова, дом три.

Ну, не Шерлок Холмс товарищ Акимов, соображает куда медленнее иностранных специалистов. Потому что он все еще выстраивал цепочку разного рода дедуктивных методов, а капитан Сорокин продолжал выбивать ему бубну:

— Означает сие, товарищ лейтенант Акимов, то, что битых три-четыре-шесть месяцев на территории, которая вверена вашим попечениям, проживает знаменитый… этот момент я подчеркиваю двумя жирными чертами, человек. Герой, можно сказать, а мы ни ухом ни рылом. Ни творческих встреч в фабричном ДК, ни вечеров воспоминаний, ни даже встреч с юными читателями… это снова в твой огород камешек, Сергей Палыч, — уточнил он.

— Поставлю Ольге на вид, — пообещал Акимов, но понял, что прогиб не засчитан, на шутку свести не получится. Сказано еще не все.

— Это само собой, но с темы не соскальзывай. Пусть сто раз заслуженный, но посторонний, не прописанный то есть, проживает на территории — хорошо, что честный, а если бы нет? Если бы преступник, которого разыскивают? И я узнаю об этом от посторонних. Акимов?

— Я Акимов, — сокрушенно признался Сергей. — Виноват, товарищ капитан, ослабил бдительность. Понимаете, когда тихо в районе…

— Пригрелся, — понимающе кивнул Сорокин, — как лягуха в теплой водичке. Я слыхал как-то, что образованные французы так рептилий готовят для питания — не сразу в кипяток, а то выскочит, а постепенно нагревают…

— Чтобы не выскочила, крышкой надо закрыть, — заметил Иван Саныч со знанием дела, — иначе даже безмозглая выскочит.

— А к тебе сейчас особый разговор будет, — посулил капитан.

— Это как водится, — смиренно поддакнул Остапчук, — только порядок должен быть: сначала с вами разобраться, потом с товарищем лейтенантом, а потом и за сержанта приниматься.

— Что ж, ты прав. Есть такой момент: у товарищей Белой и Иванищева, оказывается, имеется общий ребенок, девочка Надя. Но пока мать в агитбригаде, а отец на передовой, воспитывала ее тетушка Иванищева, которая его обожала. После Победы выяснилось, что ребенок мамашу знать не знает…

— Зато отца, не зная, обожает, — окончил угрюмо Иван Саныч. — И что ж далее?

— Далее то, что тетушка Иванищева померла, ребенок достался обратно родителям — балованный, нервный, менингитом переболевший, тут они еще и разбежались. Надюша, к слову, быстро сориентировалась, как с этим жить: чуть что не по ней — фыр к отцу, чуть что не так — фыр к матери.

— Так что же, она тоже тут живет? — так же помрачнев, спросил Акимов. — А я без понятия.

— По месту прописки, как указал участковый, он ее давно не видел. А живет ли она у отца — я и без понятия, — признал Сорокин, — надо выяснить.

— Как она, к примеру, выглядит? — осведомился сержант. — Чтобы узнать при встрече.

Сорокин вздохнул:

— Невысокого роста, девять лет по виду и по метрике, сильно близорукая.

— …то есть носит очки.

— Носит. Хорошие, трофейные, — подтвердил Сорокин, — золотые.

— И, само собой, красное пальто с белым воротником, так? — криво усмехаясь, закончил Акимов.

Остапчук извлек из нагрудного кармана сложенный листочек, бережно разложил на столе:

— Не такое ли пальтишко?

— Иван Саныч, чего вне очереди? — поддел капитан. — Потешь своей историей, у тебя ж есть.

— Если вкратце, товарищи сыщики, то вот такое пальто… ну, тут оно карандашом, но известно, что цвет красный, опушка белая или платина, крупные пуговицы, крой трапеция, длина пятнадцать сантиметров ниже колена. Последняя модель, выставлялась на Кузнецком мосту и прочее.

— Вот это да, — не выдержал Акимов.

— И что дальше-то, что? — подбодрил капитан.

— Вот такую вещицу заказала гражданка Белая у одной моей знакомой торгашки-доставалы. И представила ей пальтецо через некую подставную хорошую девочку Лиду — вот такая эта девица, — он выложил второй листок. — Не видели такую?

— Не признаю, — произнес Сорокин, изучив портрет, созданный Людмилой Антоновной.

— И я не видел, — сказал Акимов, — но слыхал про нее. Точнее, если быть абсолютно корректным, про женщину, похожую на нее по описанию.

— О как, — восхитился Остапчук.

— Погоди, Иван Саныч, сам к порядку призывал, — пристыдил Сорокин — Ну-с, следователь Акимов?

Сергей, стараясь говорить сухо, без соплей, изложил услышанные от Ольги эпические истории. О легковерной дуре Светке и об Анчутке, успевшем вовремя. О том, как героическая девчонка Приходько помчалась предотвращать преступление, которого не было, — не задумываясь о том, есть ли для этого «формальные обстоятельства» — в отличие от многомудрой Ольги, которая, как выяснилось, тоже неоднократно видела незнакомую тетку, крутящуюся у школьного двора, но не придала этому значения. И лишь задним умом осознала, что что-то не так — точь-в-точь как сидящие сейчас в кружок опытные милиционеры.

— И как же, по описанию, она выглядела? — спросил Николай Николаевич.

— Как баба-яга. Как и говорили Сонька с Наташкой: бледная блондинка, глаза впалые, шея длинная, зубы острые, то ли сутулая, то ли перекошенная, пальто серое.

— Ну хоть одно серое, — подал голос Остапчук, — уже от цветастых тряпок голова пухнет.

Помолчали. Потом капитан, потерев лицо, процедил:

— И каков же промежуточный итог: битую вечность ходим вокруг этого самого около, а у нас по району ползает какая-то зараза…

Но, спохватившись, начал раздавать конкретные распоряжения:

— Первым делом — наведаться на дачу к Иванищеву. Выяснить, не там ли еще и девочка. Если да — убедиться в том, что это она. Если нет — выяснить, когда последний раз ее видел папаша.

Раздался негромкий кашель и запоздалый стук в открытую дверь.

Сорокин кратко глянул в сторону двери, озабоченное выражение моментом слетело с лица, засияла широкая улыбка:

— А, Николай Игоревич! Заходи, заходи.

— Прошу прощения, — Колька изобразил поклон. — Товарищ капитан, позвольте обратиться к товарищу лейтенанту? С глазу на глаз.

— Да ради бога, — великодушно разрешил Сорокин, — мы уже закончили и даже уходим.

— Чего ж тебе надобно, друг мой Колька? — осведомился Акимов.

Выслушав, что конкретно угодно товарищу Пожарскому, чем он просит пособить, Сергей некоторое время посидел, потом покурил, потом, встав у окна, подышал просто, без табаку. Несколько охладился и наконец задал следующий вопрос:

— Ты с ума сошел?

— Ну это…

— Значит, меня под монастырь подвести хочешь?

Колька тотчас заныл:

— Сергей Палыч, ну очень, очень надо. Вопрос ведь жизни и смерти.

— Без оснований, без ордера…

— Да я все объясню, свои люди, соображающие. Ни синь пороху…

— Пожарский-Пожарский, что ж ты творишь, — не слушая, продолжал страдать лейтенант, — не чужой ведь я тебе человек, глядишь, свекром стану — как мне в глаза смотреть будешь? Соображаешь, на что толкаешь?

Однако от Пожарского, который что-то забрал себе в голову, отделаться было непросто, можно сказать, невозможно. Он продолжал канючить, вкрапляя к месту невнятные, но уверенные обещания и неожиданно здравые мысли. Акимов вдруг обнаружил, что, если вот с его точки зрения размыслить, то Колька прав, имеются и в его плане, и в возмутительной просьбе разумные зерна.

В конце концов, если в самом деле официально нельзя запустить дело, чего не попробовать неформально…

Тут вдруг он обратил внимание на то, что Колька, который до этого бубнил свое, убедительное и нечленораздельное, заткнулся и, раскрыв рот, смотрит на его, Акимова, стол.

Сергей осторожненько поинтересовался:

— Что опять не так?

Тот схватился, челюсть подобрал и заверил, что ничего, мол. Лишь поинтересовался:

— А это чего это у вас за карикатурка?

— Глянулась девица?

— Не-а. Показалось, наверно.

— Похожа на кого?

— На Лидку, Пельменя зазнобу.

— Андрюхина? Лидка? — насторожился Акимов. — Кто такая, откуда?

Колька, смутившись, погнал такую дикую ахинею, что Сергей, чуть не зажав уши, клятвенно пообещал всяческое содействие:

— Только замолчи, лады?

Пожарский пообещал.

Оперативка в кабинете руководства продолжилась уже без слабого звена.

— Что ж, Иван Саныч, кто нанесет визит высокообразованному фигуранту? — спросил Сорокин.

Остапчук был не в настроении шутить.

— Кто-кто, а то неясно. Все в демократию играешь, товарищ капитан.

Они давно не считали нужным «выкать» в отсутствие «младшенького», как меж собой именовали Акимова.

— Я и отправлюсь. Потому как капитану — такому интеллигентному, я имею в виду, — делать там нечего.

— Нельзя чуть менее высокомерно? — уточнил Сорокин, но Остапчук заверил:

— В самый раз. Ты обязательно не понравишься, а то и на провокацию поведешься. Ты со своим сердчишком, не прогневайся, давно не тот.

— Вот спасибо.

— Кушай на здоровье. Сидите, умники, в сторонке, я пойду дурочку валять.

— Ты мудрый филин, Саныч, — признал Сорокин, — разве что, если позволишь, попрошу кой о чем особо. Выслушаешь?

— Не то выбор есть?

— Попрошу следующее, — не обратив внимания на язву, продолжил капитан, — ты верно взял курс, но играй еще проще, чтобы даже не возникло подозрения, что что-то знаешь. Доступно объяснил?

— Понял.

— Далее. Будет настаивать на том, что дочка где-то тут, ушла или еще что, вежливо дожидайся возвращения или вообще любого доказательства того, что она живет на даче. Доступно?

— Да понял я, Николаич!

— Погоди, еще не все. Убедись, что это точно она.

Остапчук сделал попытку вскипеть:

— Ты что ж, считаешь, я совсем…

Но Сорокин универсальным жестом — палец вверх — положил конец дискуссии:

— Мы с тобой дело имеем с публикой, многовато воображающей о себе. Они себя сами поставили на пьедестал, да еще и по ту сторону добра и зла. Случись что, чтобы свои непорочные образы не запятнать, ни перед чем не остановятся, в том числе и перед обманом.

— А, ты об этом. Это да. Это понял.

По его кривой гримасе Николай Николаевич понял, что ничегошеньки сержант не понял. Поэтому Сорокин просто еще раз повторил свою просьбу, и Иван Саныч уверил, что все понял и сделает в лучшем виде.

Была идея повторить в третий раз — но капитан решил, что сие выйдет перебор.

Направляя стопы в сторону «Летчика-испытателя», Остапчук твердо настраивался на то, чтобы держать себя в строгих рамочках. Потому как по-человечески уже был настроен против товарища Иванищева. Пусть сто раз известный военный корреспондент, трижды писатель и все такое, но который, во-первых, родного ребенка знать не желает, во-вторых, свалил от супруги, да не развелся, трясясь за потенциальную, еще не виданную жилплощадь, которая то ли будет, то ли нет.

С бо́льшим удовольствием Иван Саныч отправил бы к герою — военному литератору Серегу: тот и выглядит культурнее, и разговаривает гладко, вежливый, воспитанный, и сто раз подумает, прежде чем ругнется.

Признаться, после разговора с Сорокиным Остапчук попытался отрядить в поселок товарища Акимова, но тот ручками чистенькими развел: занят, мол, прости.

Чем он занят-то может быть?

Капитану он сам «увольнительную» выдал. А теперь прикидывал, как бы поудачнее начать разговор, чтобы не заходить сразу с козырей. Ситуация складывалась, как бы на ребре стоящая, развернуть можно и так, и так. С одной стороны, имеется железный повод для профилактического мероприятия, ведь товарищ знаменитый военкор проживал непрописанный. Участковый обязан прийти проверить. С другой стороны, то и так, и так клин: и герою, и его приятелю-хозяину, поэтому и эта история, как и большинство таких же, завершится звонком сверху с просьбой — командой, так точнее, — оставить товарищей в покое.

«Да шут с ними со всеми, плевать», — даже если бы не было его, повода этого, Остапчук бы и через забор сиганул, и под воротами бы полез — лишь бы девочку увидеть. Только бы она здесь оказалась. Только бы жива была. Только бы…

Ситуация на поверку оказалась еще хуже, чем он мог представить.

Нет, не пришлось ему преодолевать противодействие: и открыли сразу, и впустили, и товарищ Иванищев оказался куда приятнее, чем на разного рода героических фото в корреспонденциях «Красной звезды». Простой мужик, душа нараспашку, со вчера небритый, синяки под глазами, искрящимися, шальными, в домашнем — вытянутые галифе, штопаная гимнастерка. Он тотчас поинтересовался:

— Что же, товарищ сержант, насчет паспортного режима?

— И это тоже, — добродушно ответил Иван Саныч, изображая неведение относительно персоны, которая перед ним, — сами понимаете, служба.

— Понимаю.

— Вот вы, товарищ, к примеру, кем приходитесь хозяевам данного помещения?

— Друг и приятель, — добродушно отрекомендовался тот. — Приехал погостить.

— И когда же, позвольте уточнить, прибыли? — Остапчук, делая вид, что записывает в книжку, сам быстро оглядывал помещение.

Плохи дела. Ничего не говорило о том, что тут обитает ребенок. Ни игрушек, ни маленьких тапочек, ни фантиков, ни бантиков, ни ляпов липкими пальчиками на зеркалах и выключателях — ни-че-го. Да и этот вот счастливый, довольный жизнью товарищ не похож на папу, обремененного заботами о любимом потомстве. Да и врет эдак бойко, не смущаясь.

— Месяца с три. Сначала приехал на выходные, задержался, а там и отпуск начался. Санька… это то есть Александр Ильич, возьми да предложи: чего тебе кататься туда-сюда, оставайся. Мне же как раз сценарий заканчивать, а в дом творчества на путевки опоздал.

— А то, что прописываться надо, позабыли, — невинно констатировал Иван Саныч, улыбаясь по-стариковски.

Тот в ответ тоже улыбнулся, так же открыто и мило:

— Верно, сами знаете, как оно бывает.

— Никак нет.

Литератор взъерошил буйны кудри, нестриженные не по возрасту, в которых, как в листве, уже проглядывала лунная лысина.

— Ну как бы вам… Сказать по правде, товарищ сержант, с женой мы не очень ладим. Вот я и воспользовался случаем повоспитывать ее, что ли, характер показать.

Остапчук продемонстрировал понимание:

— Жена — она вещь такая. Ну а если не касаться ни семейных дел, ни творчества, а вот, к примеру, на детском фронте…

Если бы это был не товарищ заслуженный Иванищев, то можно было бы поспорить, что он поперхнулся. В любом случае посерьезнел и на часы глянул.

— Давайте лучше напрямки. А то у нас с вами какой-то непонятный разговор, смысла которого никак не пойму. Как будто ходите вокруг да около. Уж спрашивайте сразу, что в игры играться?

Иван Саныч сам с трудом сдерживался, чтобы не глядеть ежеминутно на часы — глупо ведь. Какой смысл? Поглядыванием дело не ускорить, а сделанного не исправить.

Последовав совету товарища писателя, плюнул на все, в том числе на конспирацию и наставления командования, и задал прямой вопрос:

— Дочку свою, Надежду Кирилловну, давно изволили видеть?

Все-таки тлела детская надежда на то, что вот сейчас Иванищев рассмеется по-своему, белозубо, искренне, и свистнет в пальцы: Надька, мол, спустись, покажись гостю! Чуда, ясное дело, не свершилось. Иванищев потер подбородок, подумал и заявил, что видел дочку месяца полтора-два назад. Остапчук с честью сдержался, не выругался. Спокойно, спокойно.

Вот сейчас надо вспомнить предписание руководства играть, да попроще.

— Как же это так? — стараясь говорить максимально доброжелательно, чтобы ни тени осуждения не допустить, произнес он. — Ребенок ведь, доченька, они ж к папкам так привязаны. Небось ждала вас с войны, письма писала?

— Ждала, — весело подтвердил Иванищев, — писать-то она по возрасту еще не писала, не умела, вот ладошки обводила. Только ведь, понимаете ли вы меня, выросла она без меня, а времени, чтобы друг дружку полюбить, особо-то и не было. Равно как и уверенности нет в том, что она, Надя, вообще от меня.

Непросто было сдержаться сержанту. Наливался Иван Саныч тяжелой кровью и неприязнью, и очень хотелось взять вот этого хлыща за ворот и спросить: «И не стыдно? Пришел свищ с горы, чужак — и вот так вываливать белье грязное, тайны? Признаваться, что жена родная от тебя гуляет. Чего не отколотить по-житейски, а вот так вот… чужому вывалить. А детка-то при чем? Пусть хоть сто раз не от тебя, фамилию твою носит, любит тебя — какая разница? Ну, интеллигенция!»

А тут еще хуже: послышались шаги сверху легкие, невесомые, и вниз по дубовой лестнице, постукивая каблучками туфелек, легким облачком спустилась прекрасная фея, превосходно одетая, да еще с такой шикарной шалью на плечах, что Иван Саныч подавил вздох — такую бы да жене Галине на плечи.

Спустилась, ничуть не смущаясь чужого человека, чмокнула Иванищева в небритую щеку, после этого раскланялась с гостем и, опустившись тучкой золотой на утес — эдакий епископский стул с высоченной спинкой, антикварный, — закинула ногу за ногу и принялась покачивать туфельку на носке крошечной ступни.

— В общем, ребенка своего давно не видели, — для точности повторил Остапчук, отводя глаза.

Дамочка вдруг затрепыхалась, вскинулась:

— Какого ребенка?

Вот оно, а баба-то ведьма. Не спрячешь ни скверность характера, ни звериный оскал мегеры, раз уж имеется такое. Только тут нашла коса на камень, легендарный Иванищев приказал ласково, звякнув, однако, сталью в голосе:

— А ну-ка цыц. Это тебя не касается. — И обратился к сержанту: — Вы, товарищ сержант, как, исчерпали конкретные вопросы, не требующие отвлеченных отступлений, покаяний?

Иван Саныч и сам собирался до дома — противно все это. Но тут снова случилось интересное: под окнами послышался шум мотора, да не простого, а, чтобы не соврать, «ЗИС», не то и «ЗИМ».

— Кого это черт несет? — товарищ литератор выглянул в окно, посерьезнел, обратился к даме: — Так, голубка, с глаз долой, сейчас тут будет громко.

Дамочка лишь выщипанные бровки подняла:

— Ах, оставь, напугал.

И, как выяснилось, напрасно ехидничала. События развивались стремительно, если бы дело обстояло в кино, то еще и под трагическую музыку.

Хлопнула, грохнув о стену, дверь, потом вторая, третья, четким маршем простучали каблуки. И когда наконец рухнул последний бастион (то есть дверь последняя), помещение украсила собой особа, которую и сержант Остапчук, и последняя бы собака Советского Союза в лицо узнали бы тотчас.

Прекрасна была Зоя Белая, пусть чуть потяжелевшая, местами немного отекшая, но по-прежнему великолепная. Прошествовала королевой, безошибочно, с чувством и чутьем талантливой актрисы выбрав мизансцену так, чтобы и свет падал самым выигрышным образом, и слышно было бы последнему жучку в стене — буде таковые найдутся. Она остановилась и метнула по молнии смоляными глазами (а от золотых кудрей затрещали и рассыпались искры).

— Что ж? — спросила она прекрасным голосом.

— Здравствуй, Зоя, — невозмутимо ответил товарищ Иванищев.

Его зазноба, осознав, во что вляпалась, дернулась к выходу, но товарищ литератор повелительно кинул:

— Теперь сидеть.

— Мне по времени пора, — пискнула она, от неожиданности забывая говорить по-столичному. Возобновила попытки подняться со стула, но он положил ладонь ей на плечо и надавил:

— Сидеть, я сказал.

Красавица Зоя поддержала мужа:

— Не пойдет, не пойдет. Вылетит сейчас из окна. — И, приблизившись с другой стороны к высокому креслу, протянула руку к растрепанной прическе…

Однако раньше, чем произошло бытовое убийство, подоспел Иван Саныч. Деликатно оттерев жену от любовницы, потребовал спокойствия и тишины.

— Простите, гражданочки, что вмешиваюсь в ваши страсти.

— Это еще что? — спросила Зоя, раздувая тонкие ноздри.

— С вашего позволения, местный участковый, — сам себя отрекомендовал Иван Саныч, — хотя вас это касаться не должно. Я представитель власти, который в данный момент проводит обход территории. Вы сама, гражданка, кем приходитесь вот этому товарищу? — он указал на Иванищева.

Та удивилась, но ответила по сути:

— Женой.

Иванищев прищурил глаза:

— Ой ли?

— Оставим в покое наши семейные тайны, Кирилл, — потребовала Зоя Васильевна. — Отдай мне дочь.

— Я у себя ее не удерживаю. Забирай.

У Остапчука зародилась безумная, аж голова кругом, надежда. Может, все-таки тут девчонка… Женщина, брезгливо дернув губой, прошла мимо мужа, поднялась на второй этаж, было слышно, как под ее ногами поскрипывают рассохшиеся доски. Сначала она шла неторопливо — видимо, открыла одну дверь, потом вторую, потом, постепенно ускоряясь, застучала дробью — и гражданка Белая прямо-таки ссыпалась вниз по дубовой лестнице, бросилась к мужу, схватила за воротник, принялась трясти, крича:

— Где?! Где дочь! Где она? Где Надя?

Иванищев бесцеремонно сжал запястья, сжал сильнее, чем следовало, она, всхлипывая, пыталась вырваться. Он спросил, и голос звучал зло:

— Что значит — где? Не у тебя дочка?

— Н-нет! Где Надя?

— Она убежала, сказала, что к тебе… — Иванищев сжал ее за плечи, затряс: — Была у меня. Я запретил ходить на взрослые фильмы, она закатила истерику, крикнула, что к тебе… Погоди. Она… не у тебя?

Воцарилась такая мертвая тишина, такая немая сцена образовалась, что и Остапчуку, и безымянной зазнобе Иванищева стало не по себе — как людям, ставшим неожиданными свидетелями чужой ошибки. Более того, беды, страшной, непоправимой.

И все-таки Иван Саныч задал прямой вопрос:

— Товарищи родители, минуту внимания. Я должен уточнить: ребенок не у вас, товарищ Белая? — он ткнул пальцем в артистку. — И не у вас? — таким же манером указал на Иванищева.

Они, бросив друг друга, уронив руки, стояли, вытаращив глаза, одинаково потерянные, не понимающие, не осознающие ни масштабов того, что натворили, ни размеров своей общей вины.

Иван Саныч, скрипнув зубами, кратко скомандовал:

— Фото ребенка. Быстро.

Зоя Васильевна немедленно распахнула сумочку, маленький кошелек, выхватила фотокарточку, протянула с готовностью, как пропуск в рай. Ну и картинка, недетская: худенькое личико, длинная шея, сильные очки, взгляд совершенно взрослый, ужасное одиночество читается в нем. Чужая, совершенно посторонняя девочка, но у старого милиционера екнуло сердце, точно речь шла о родном ребенке.

Приказал жестко, с неприязнью:

— Немедленно звоните ноль-два. Сообщайте о пропаже. Родители… — и, не сдержавшись, все-таки прибавил непечатный эпитет.

В назначенное время, то есть в восемнадцать сорок пять в четверг, в ремесленном училище все было готово. Ожидали гостей-соперников. С утра наскипидарили драгоценный стол — один-единственный. Вокруг него все ходили благоговейно, примеряясь, никак не решаясь смастерить такой же. В физзале уже собралась толпа зрителей-энтузиастов. Ремесленных было больше, фабричных — меньше, но почтили своим присутствием лучшие люди, отличающиеся трезвым, примерным поведением и любовью к спорту. Иные фабричные легко находили другие «культурные» развлечения (а то и просто не умели играть).

Игрок от ремесленного училища, Игорь Таранец, был младше, легче, — это был признанный факт еще со времен, когда стол размещался на фабрике. От фабричных неизменно выступал Андрюха Пельмень, признанный чемпион не только района. Он и на городских соревнованиях показывал высший класс. (Правда, до недавнего времени его гегемония объяснялась тем, что стол стоял в фабричном доме культуры.)

Однако теперь чемпион сдал позиции: во-первых, инвентарь уже не был в его безраздельном пользовании, во-вторых, на Пельменя нагрянула роковая любовь, подкосившая его. Однако все-таки он был по-прежнему мастер. Размялся, с треском покрутив всем, что еще могло крутиться, взял ракетку и весь будто сросся с ней. Медлительный, основательный, сомневающийся, он за столом преображался, демонстрировал молниеносную реакцию и безошибочно принимал решения.

Колька немало времени потратил, чтобы вытащить этого Пьеро из тоски и из комнаты, в которой он страдал — по счастью, на этот раз без выпивки. Так и непонятно, о чем они там с этой Лидкой договорились. Известно лишь, что после этого разговора Андрей целый день летал под потолком, раздувшись от счастья, потом начал сдуваться, сдуваться — и окончательно сник. На вопросы рычал лишь невнятное и плевался желчью, и из разрозненных злых фраз и приказов отвалить понятливый Анчутка многое вынес.

— Сначала о помощи попросила, зараза, — ябедничал он Кольке. — Мол, ты единственный можешь даму спасти — а потом пропала, и ни слуху ни духу. В цеху ходит — нос кверху, сопли пузырями, и будто ничего никогда между ними общего не было.

— И баба с возу — кобыле легче, нашел из-за чего маяться, — резонно заметил Пожарский, — ничего хорошего она у него не могла попросить, спекулянтка.

Анчутка продолжил доносительство:

— Он-то уже у завхоза растворитель выпросил, краску выпросил, хорошую, быстросохнущую, и две новые кисточки.

— Зачем это? — не понял Колька.

— А я вот думаю, уж не для нее ли доставал.

Однако друг, подумав, усомнился:

— Заливаешь. Она, конечно, дрянь, но не угонщица же. Что перекрашивать?

— Тебе бы в госбезопасность, начальством, — хохотнул Яшка, от удовольствия аж ручки потерев, — такой ты у нас проницательный. На «ЗИМ» ему краски неоткуда достать — завхоз руки оторвет, но так-то две банки натаскал. Что-нибудь небольшое покрасить… Колька! — вдруг взвизгнул он. — А если коляску?..

— Какую? — насторожился Пожарский.

— Да хотя бы ту, в которой тетка чуть мелкую не укатила, помнишь, я тебе рассказывал?

— Ну да… — Колька помнил.

— А что, если баба эта нацелилась не на бесполезную ляльку, а на куда более ценную коляску?

Пожарский, подумав, признал: он бы сам на месте злодейки имел бы в виду скорее то, что можно на рынке толкануть, нежели вопящего ребенка. Хотя кто их знает?

Поржали и забыли.

Пельмень, услышав, что ему предстоит снова встретиться со своей настоящей любовью — теннисным столом, — не сразу, но постепенно, по мере приближения, воспрянул духом. И уже встретившись с Николаем у подъезда ремесленного училища, задал вопрос довольно бодро:

— Кого тут выдрать?

Пожарский уточнил задачу:

— А все того же, Таранца. Хотя возможна замена, — он глянул на часы. — План был именно такой.

— Какая замена, какой план? — не понял Андрюха. — Слышь, физрук, у тебя что, дублер имеется? У меня-то второго состава нет. Нехорошо.

— Не кипятись, лучше слушай сюда. Начнете играть с Таранцом — и там надо, чтобы весь первый курс в едином порыве завывал, глядя на вашу баталию, минимум минут двадцать.

Пельмень немедленно насторожился:

— Что опять за подляны?

— Никакой подляны, все чисто, — заверил Колька. — Иди, Андрюха, разминайся.

Пельмень неодобрительно глянул на него, но потом, решив, что все эти спецбазары и махинации для него сложны, мысленно махнул рукой. Давно пора встряхнуться. Да, вероломная Лидка так и не появилась, хотя обещала сообщить в любом случае — просто пропала, и все. Да, тошно, да, погано, но, в конце концов, нельзя же расползаться, как овсяный кисель. Надо собраться, мужик он или нет? Может, если встряхнуться, то и отпустит.

Колька же, дождавшись, пока бесхитростный Пельмень отойдет на безопасное расстояние, быстро объяснил:

— Яшка, надо обшарить шесть коек и столько же тумбочек.

Анчутка погонял в ухе серу:

— Звенит, что ли?

— Ты не дурью майся, а слушай, — попросил Колька. — Смысл вот в чем: пока Андрюха расстреливает салагу, тебе надо культурно обшмонать палату.

Яшка скривился.

— Совершенно пустую и безопасную палату, — добавил Пожарский.

— Показився? — подумав, уточнил Анчутка.

Услышав, что нет, решительно заявил, что не согласен, поскольку не крыса и не вертухай.

Однако Колька такого поворота событий ожидал и подготовился:

— Речь не о том, кто крыса и кто вертухай, а о том, что, кроме тебя — в данном случае, — никто не докажет, что честных людей оболгали. Такая задача устроит? Благородная.

Яшка помолчал, стрельнул папироску.

— Кроме тебя так быстро и аккуратно помещение никто не проутюжит.

Скулы Анчутки порозовели — комплимент сомнителен, но художнику своего дела всегда приятна похвала, даже если такая, а ловкость Яшки в воровских делах всем известна.

— Парней обвинили напрасно.

— Точно? — требовательно переспросил он.

— В том-то и смысл, что не знаю. Говорят, воровали там, у себя, в Молдавии…

Человеческое выражение появилось на Анчуткином каменном лице — от упоминания о любимых краях его сердце таяло, как лед на раскаленном асфальте. И он признал, что в таком случае не возражает.

— Только эта, по десять минут на койку — это в обрез.

— Вот это, Яшка, не могу тебе обещать, — искренне сокрушаясь, посетовал Колька. — Исхитрись, друг. Выручай.

Растаяло благородное сердце Анчутки, и он пообещал, что сделает все возможное.

Колька мысленно перекрестился — что ж, старые приятели не выдадут, и то хлеб. Теперь осталось надеяться на то, что и Палыч вовремя появится, потому что этих двух — Бурунова и Таранца — надо увести одновременно. В том, что Анчутка управится со шмоном коек, какое бы время ему ни было обозначено, Пожарский нисколько не сомневался. Он ощущал себя полководцем, который был готов практически ко всем неожиданностям предстоящего сражения — а там уж как фортуна ратная улыбнется.

…Ребят ждал сказочный, свежий, сияющий новой побелкой и идеально гладким, ровным полом физкультурный зал. Уникальный теннисный стол, еще довоенный, высокомерно взирал на новое поколение. Юноши и девушки, конечно, не шли ни в какое сравнение с теми ребятами и девчатами, которые устраивали баталии в далекие уже, почти былинные времена, когда еще небо было мирным, а немцы — друзьями. И все-таки если бы стол имел возможность, то обязательно порадовался бы тому, что все-таки дожил до Победы, и снова скромно сияет посреди настоящего спортзала, и вновь вокруг бушуют спортивные страсти, буянят игроки, призывают к спокойствию судьи.

По-мужски сдержанно Игорь Таранец протянул руку Андрюхе, как старшему, признавая его первенство, Пельмень ладонь пожал. Они перемолвились несколькими словами, как два спокойных мастера, и присели до времени на лавочку. Со сдержанным одобрением и куда более частым неодобрением наблюдали за бездарными попытками более мелких ребят изобразить настоящую игру.

Пользуясь случаем, Николай еще раз вполголоса напомнил Анчутке задачу:

— Не так уже старайся со шмоном. Если у кого что припрятано, то ладно. Нас интересуют деньги, понимаешь, свеженькие, только полученные из банка…

— Да не дурак, понял! — нетерпеливо оборвал Яшка.

— И еще посмотри: возможно, у кого-то из них будет ножик, типа немецкого или швейцарского, с инструментами и лезвиями.

Яшка насторожился: он давно о такой вещи грезил. Колька пояснил:

— Я почему знаю: на замке вскрытого помещения имелись следы отжима, царапина…

Анчутка аж слюну сглотнул:

— Это что, такой острый ножик? Ай, беда какая… и что, у кого-то у этих крысюков, о которых речь?

— Есть, есть, даже не сомневайся.

Яшка заторопился, деловой, как никогда:

— Так что болтать? Ты, главное, знак дай, когда плацдарм свободен.

Колька пообещал, но на часы поглядывал уже с тревогой. Акимов — он же не друг, не приятель, его не убедишь просто так, за здорово живешь прийти. Ну как решит, что снова шалит Пожарский, выдумывает и нечего поощрять его глупые, непременно ребячьи фантазии, и не появится?

И все-таки не подвел Сергей Палыч. Тогда, когда Пельмень, расправляя плечища, вышел разминаться, а с другой стороны появился быстрый, легкий Игорь, когда все уже свои горящие глазки уставили на стол, предвкушая настоящую битву, дверь распахнулась, и, по-хозяйски размеренно, неторопливо стуча сапогами, вошел лейтенант Акимов.

К нему, сдвинув брови и кинув укоризненный взгляд на своего любимца Пожарского — хотя тот изобразил полное непонимание, — чуть погодя подошел Семен Ильич.

Они о чем-то вполголоса переговорили, но наконец представитель власти, чуть отстранив директора в сторону, сказал, возвысив голос:

— Минуту внимания, товарищи.

Послышались возгласы «Что случилось?», «Чего прерываете?», «Сколько можно-та?» и прочее в том же духе, но Акимов, искушенный в общении с молодым поколением, и ухом не повел. Безошибочно определив в толпе нужных — причем один из них, нужных, совершенно не отвлекаясь, продолжал сражаться с Пельменем, — Сергей Палыч положил суровую мозолистую руку на плечо сперва одного, потом, когда прекратилось стучание ракетками, выловил и второго. Тот слабо трепыхался и пытался вырваться, а его противник, хорошо знакомый с лейтенантом, по-рыцарски благородно прекратил борьбу, поймав шарик, застыл в ожидании.

Самым великолепным образом держа фасон, серьезно, безапелляционно и очень громко Акимов провозгласил:

— Попрошу граждан Бурунова и Таранца следовать за мной.

И Колька с огромным удовольствием увидел, как спокойно положил ракетку Таранец и как Бурунов таким же манером отстранил какую-то бесшумно взвывшую, кинувшуюся ему на шею девчонку. И почему-то с полной уверенностью, без никакого раздражения и ненависти про себя ободрил парней, попросил у них прощения. Что ж поделаешь! Жалко. Но есть острая необходимость.

Анчутка, как и было оговорено, сразу после начала турнира незаметно исчез, так что не видел все эти разного рода драматизмы — к тому же это было ему неинтересно и ни к чему. Жгла изнутри новая, блестящая по своей идее задача, которая захватила его так, как могла захватить лишь бывалого, пусть и завязавшего вора.

Шутка ли! Просочиться незамеченным в режимное помещение — это, положим, для него уже раз плюнуть, натренировался в собственной общаге. Но вот перед тобой чужая комната, незнакомая, забитая мебелью и разного рода хламом. Вот беда-то. Каждую единицу данного добра можно использовать для того, чтобы скрыть сумму деньжат, названную Колькой. Поскольку обитатели помещения вряд ли вообще в руках держали столько, то никто не знает, что им на ум взбредет, куда запихают червончики.

Но не отступиться — во-первых, другу уже обещано, во-вторых, предстоит свершить святое дело: добыть доказательства того, что кто-то из жителей у друзей тырит и вообще является гадом. Все это великолепно. Яшка готов к свершениям.

Однако вот перед ним два ряда по три койки в каждом (ишь ты, еще и одно-, а не двухъярусные. Жируют ремесленные), гарантированные нищенские полчаса времени на осмотр и никаких свидетельств того, что искомая крыса обитает именно на этом или вон том месте… С чего начать-то?

Анчутка решил начать по часовой, снизу вверх. Однако, как только он, благословясь, принялся за первую тумбочку, за плечом женский голос заметил, тихо, доброжелательно:

— На вашем месте я бы начала с правой койки у входа.

Анчутка, обмирая, обернулся — и аж шерсть на спине встала дыбом. Бабка же, которая как раз плотно прикрывала за собой дверь, приветливо улыбнулась ему.

— П-простите, — начал было мямлить Яшка, но она отмахнулась:

— Чего ж нет. Я сама за тем же. С кем честь имею?

Яшка назвался, она тоже. Раиса Александровна, значит. Долго не раскланивались, бывшие бродяга и воспитательница колонии друг друга поняли. К тому же оба отличались быстротой соображения и в шмонах вещей разбирались отлично.

Асеева напомнила:

— Время идет. Начинайте с этой, — она указала на ту, о какой сказала прежде всего, самую непрестижную, у входа.

— А вы? — заикнулся Яшка и смутился, но она, не смущаясь, пояснила:

— Я себе возьму что попроще, — и отправилась к двум козырным койкам, у окошка.

Ладно, загадки потом. Пока нужно разобраться с насущным. Анчутка быстро обыскал койку, ощупал ножки, углы соединений, все части, которые не на виду. Скользнув под кровать, осмотрел панцирную сетку. Вопреки обыкновенному запрету, недавно постиранная пара носок отвисала под кроватью. Ишь, чистюля. И носки-то отличные, самовязанные — для сиротки редкость. Новехонькие — Яшка, осмотрев, ни спущенной петли не углядел, разве что растяпа в какую-то краску влез, вот и отстирал, надо полагать.

Вылез Анчутка, осмотрел и прощупал тощий матрас, одеяло, подушку, вытащив длинную булавку, протыкал всю мягкую рухлядь — пусто, да и вряд ли на виду у всех, в общей палате, будешь зашивать в матрас капиталы. К тому же глупо будет, если затеют внезапно переброску в другую палату или внеплановую смену белья, скажем, в связи с чесоткой или вшами, быстро и незаметно извлекать свой «клад».

Вообще сейчас Яшка начал понимать, что напрасно согласился на это дело — надо быть полным идиотом, чтобы ворованные деньги прятать по месту обитания. Но, может, Колька, как водится, говорит далеко не все — он темнила тот еще.

Тумбочка, обысканная, обнюханная и ощупанная со всех сторон, надежд тоже не оправдала — никаких следов хотя бы каких-то ценностей. Снова носки. У парня богато! И все самовязанные. Ну, его счастье, что Анчутка более не ворюга.

Книжек нет, они все на общей полке, что по стене идет, — это вряд ли интересно. Лежит небольшая книжка, сшитая нитками из отдельных листков. Тонкая, в нее вряд ли что спрячешь, но все равно надо перелистать, пощупать…

Мать честная, что это тут накарябано? Вроде буквы знакомые, а вьются-переплетаются какими-то чудо-кустами, и ничего не понятно. Однажды Яшка такие видел, но печатное, а тут еще и руками написано. Полистал, попытался разобрать — какие-то стихи, лишь в одном месте совершенно точно было написано про некое новое пиво — имя нежно любимого напитка не могло остаться неузнанным. Потом несколько листков было исписано столбиками с различными именами, многие из которых были отмечены «отр.» и «мл.». Ну, это к делу не относится… а вот на последней странице абракадабровской книжки была прилеплена фотокарточка: семейство на морской набережной — мужчина, женщина и мальчишка с девчонкой. Внизу на рамке напечатано «Ялта, фотограф А. Майер, 1941». Мужчина в легкой рубашке, высокий, глаза узкие смеются. Женщина худенькая, легкая, фея сказочная, мальчишка хмурый, надулся, вот-вот заплачет — видно, что балованный. На девчонке смешная шляпка с цветами. И если все остальные не вызвали особого интереса — курортники как курортники, — то девица память Яшки, по этой части крепкую, всколыхнула. Знакомая личность.

— Что у вас? — подойдя, спросила бабка Раиса.

— Пусто, — отрапортовал Яшка, хотя и наябедничал, что носки сушат под кроватью.

— Носки? Это интересно. Достаньте, пожалуйста.

Изучив их, пробормотала: «Зеленая» — и довольно хмыкнула. Мудреная дама.

— А у вас что?

— А, все хорошо, — заверила она, — вот, отдайте, это совершенно точно из пропавшей суммы.

— Кому отдать? — спросил Яшка, принимая два новехоньких червонца. Какие славные, так и просятся в карман.

— Не знаю, кто вас попросил тут порыскать. Догадываюсь, что Пожарский.

Яшка замялся, но Раиса тотчас успокоила, заверив, что ей это неинтересно.

— Слушайте внимательно. Я уверена, что эти деньги подложил в кровати Бурунову и Таранцу настоящий вор.

— А это кто?

— Вот он, — она указала на кровать, которую Яшка обрабатывал, — тихий мальчик Максим Хмара. Поторопитесь. Деньги наверняка при нем, вряд ли где еще.

— Уверены? — уточнил Анчутка.

— Почти, — призналась бабка Раиса, — скорее всего, при нем. Только учтите: он только выставляется дурачком, непростой мальчик и весьма бдительный. Понимаете?

«Любят они психологию разводить, — думал Анчутка, уже сбегая по лестнице к гимнастическому залу, — пусть сто раз бдительный — брать за жабры, чтобы не успел хабар скинуть, — всего делов-то. А вот бабка серьезная, не хотел бы я с ней по работе встретиться, чтобы по разные стороны стола!»

Итак, Палыч свою партию исполнил безукоризненно. И Анчутка ускакал, треща крылами, — еще бы, когда выдастся такой шанс: устроить воровской шмон, да так, чтоб совесть не мучила.

Пельмень, не посвященный в Колькины планы (ему это было незачем), тоже был прост и правдив: лишившись соперника, меланхолично стучал шариком о ракетку, просто ожидая, что будет дальше. Ему, расстроенному, было совершенно все равно — выставят кого на смену Таранцу или скажут идти домой.

Лидка так и не появилась, так что вечер ему ничего эдакого не сулил, а на выпивку дома Яшка наложил суровый запрет.

Фабричные ребята, пользуясь особым взрослым статусом, пошли перекурить. Ребята-ремесленники, которым выходить было нельзя, толпились вокруг Кольки, гудя разгневанными пчелами, выкрикивая и ругаясь: «Что делать-то будем?» — «Техническое поражение запишут…» — «Нечестно же!» и прочее.

Колька, изображая муки и сомнения, старательно супил брови, не спуская глаз с Хмары. Когда появился Акимов, когда провозгласил свое дело, когда ребят уводили — у него ни один мускул на лице не дрогнул. Ничего не выражало это постное лицо, кроме равнодушия. Точно это его совершенно не касалось и не хотел бы он в этом участвовать — но что делать, если уж деваться некуда?

Вспыхнула паническая мысль: «Неужели ошибся?», но Колька, вспомнив разговор с Асеевой, приказал себе не дурить. Иначе придется допустить, что в отношении одного и того же субъекта ошибаются и бывший вор, и бывшая вертухайка, а это противоречит любой логике.

Спокойно. Будь проще. Сейчас надо «случайно» вспомнить, что и Хмара играть умеет. Колька, сохраняя суровый вид и играя желваками, уверенным ледоколом прошел сквозь кипящую толпу туда, где подпирал стенку Хмара. По-братски положив руку ему на тощенькое плечо, по-отцовски тепло произнес:

— Максим, выручай.

Ага, вспыхнул, заметался голубенький глаз. Вот оно что, теперь понятно. Этот смиренник все время только и мечтал, чтобы пропал куда-нибудь самоуверенный Таранец, чтобы выскочить к столу сияющим, новым победителем, триумфатором. Правда, попытался погугнить:

— Что вы, Николай Игоревич! Я не могу, у меня и уровень не тот, я не потяну.

— Надо, Максимушка, — заверил Колька, — надо.

— Да у меня ж и майки-то под рубашкой нет, — промямлил тот, потихоньку разгораясь, что твой фонарь, — и тапочек тоже.

Вот ножищи-то у него да-а-а-а… идут впереди него на полметра каждая.

Тут от ремесленных протянули майку, почти чистую, а Хмара, который воодушевился и завелся, твердо заявил, что будет играть в сапогах.

Колька глянул на его обувку — форменной ему на складе не нашлось, и где-то он раздобыл особенные, огромные, очень грубые, массивные сапоги с большими каблуками.

Пожарский горестно и на этот раз совершенно искренне заметил:

— С такими ядрами на ногах ты и пяти минут не продержишься, — и по расстроенному виду Хмары понял, что и он так считает. Но заявил:

— Босым буду играть.

— Тут гвоздей полно.

— Ничего.

— Кому ничего, а если от заражения крови помрешь?

— Зараза к заразе не липнет, — улыбнулся он впервые непривычно искренне.

— Погоди, — приказал Колька и крикнул в зал: — Ребята, у кого… сорок пятый? — уточнил он у Хмары, тот кивнул. — Сорок пятый у кого?

Кругом забубнили, заворчали: «Вот еще», «Где найдешь такие дирижабли» и прочее в том же духе. Подал голос лишь Пельмень:

— У меня.

— А ты в чем… — начал было Николай, но Андрюха вдруг вне плана и договоренностей выступил единственно верным путем:

— Я и в сапогах эту вот персону… разделаю. В два счета.

Вся хиленькая кровь, которая была в этом тощем теле, ринулась в лицо, Хмара покраснел густо-прегусто, став похожим на лежалую морковь. Но, конечно, стерпел, лишь вежливо поблагодарил. Хотя из той же вежливости мог бы побеспокоиться: а что, если уважаемый Андрей помрет от того же гипотетического гвоздя?..

— Молодчина, — Колька, запустив ладонь в белобрысые волосы, притянул голову парня к себе — и без особого удивления почуял пальцами ту самую ссадину, засохшую, бугристую, оставленную той самой скобой под столом Ильича.

Вот вышли на игру эти двое — здоровенный Пельмень и одноглазый хрупкий Хмара, — и разразилась такая баталия, которую не видел ни этот зал, ни, пожалуй, ни один другой во всей Москве.

Нет, кроме шуток — Максим оказался просто страшный игрок. Отсутствие глаза не просто не мешало, но и даже помогало, подвигая на совершенно неожиданные удары — и длинные, и короткие, и простые, и резаные. Пельмень держался молодцом, но, потяжелевший от горя и невоздержанности, никак не мог выиграть подачу, вынужден был лишь обороняться. А этот, легкий, как бабочка, вроде бы даже и не особо двигался — и все равно перекрывал весь стол, мастерски атакуя. Не прошло и пяти минут, как Андрюхин лоб залоснился, а у мелкого даже дыхалка не сбилась. К концу первой партии было ясно, что пока ведет Хмара, и причем уверенно.

Колька, понятно, болел и переживал за друга, но внутренне ликовал. Когда еще увидишь, как у тебя на глазах всеми презираемая половая тряпка оборачивается боевым стягом.

Вся компания ремесленных, тех самых, которые сторонились Хмару, чтобы не обшваркаться, которые морды строили кислые, теперь подбиралась ближе к столу, затаив дыхание, следила за метаниями шарика, ухала, шлепала по коленкам. В общем, на глазах нарождалась новая легенда. Игроки же, полностью поглощенные битвой, вообще ничего не видели — что и требовалось.

Пожарский и сам увлекся игрой до такой степени, что не сразу понял, что это его теребят за майку.

— Ну как? — спросил Колька, не оборачиваясь.

— Вот, — Анчутка сунул приятелю два хрустящих листка.

Пожарский, ощупав, осознав, что это такое в ладони, дернулся, повернулся, оттеснил его в сторону, к стене:

— Где нашел? У него?

— А вот нет. У твоих этих, Бурунова с Таранцом.

— Врешь.

— Отцепись, порвешь, — Анчутка отлепил его руки от своего воротника, — что завелся? Не сепети. Кстати, что за тетка у вас тут завелась, Раиса, что ли?

Колька нетерпеливо объяснил:

— Комендант общежития. Она тут при чем?

Яшка аж от удовольствия ручки потер:

— Притом, что пришла за тем же, что и ты меня послал.

— Иди ты!

— Огонь старуха, — со знанием дела одобрил Анчутка, — она, кстати, и червонцы нашла. Правда, — тут в его голосе прозвучало снисхождение, — спрятаны были топорно, за наперники, в подушки — или совсем дурачки, так-то прятать, или времени не было, или, что скорее всего…

— Не они прятали, — завершил мысль друга Колька. — Ха…

Замолчав, некоторое время наблюдали за баталией. Пельменю все-таки удалось перехватить инициативу, и он с трудом, но все-таки ликвидировал разрыв в счете. По ходу игры выяснялась слабая сторона его соперника — он заводился, и в запале уже минимум три раза сделал ошибки.

— Но у него, натурально, ничего нет? — уточнил Колька на всякий случай.

— Ничего, сплошные носки.

— Вязаные?

— Ну да.

Помолчали, а потом почему-то одновременно, не сговариваясь повернули буйны головы в сторону пары огромных хмаровских сапог, стоявших у стены.

— Увидит, — опасливо шепнул Анчутка.

— Да и пес с ним.

— А если в дурь попрет? Может, и нет при нем ничего, жаловаться побежит: меня, сиротку, обидели.

В это время закончилась партия, которую Пельмень выиграл. Теперь Хмара ему что-то втолковывал, причем громко, с претензией. Поскольку все-таки голос у него гнусноват и высоковат, это звучало как предистерика. Интересно, что Андрюха был невозмутим, пытался успокоить соперника, что-то примиряюще втолковывая, и даже по плечу хлопал — не кипятись, мол. Однако тот еще больше завелся, по столу чертил и стучал мосластыми пальцами, и наконец Пельмень также завелся и принялся гудеть в ответ — тут Николай понял, что пора вмешиваться.

Они с Яшкой перемигнулись. Пожарский отправился наводить порядок, Анчутка — его же восстанавливать, то есть заниматься общим делом.

— Товарищи, к порядку! — потребовал Колька, приближаясь к столу. — В чем суть спора?

Хмара тотчас стих, понизил тон и принялся своеобычным приторным голоском нудить: дескать, уважаемый соперник сдвинул стол во время розыгрыша.

— Ничего я не сдвигал, — гудел Пельмень, — я оступился, доска затряслась.

Колька пообещал, что если прямо сейчас не воцарится тишина — всем кранты, то есть турнир будет прекращен.

— …А стол отправится обратно на фабрику, — подумав, твердо сказал он.

Ничего, для святого дела и приврать не грех.

Однако болельщики от ремесленного училища встали на сторону своего нового фаворита, настаивая на присуждении очка. Фабричные, пусть немногочисленные, брали горлом, утверждая, что розыгрыш уже был завершен и очко, напротив, присудить надо Андрюхе как атакующему.

Начиналась заваруха. Колька пытался обратить внимание на то, что товарищ от фабрики и так сделал уступку, играет в носках и даже свои тапочки отдал, однако мелкие негодники не только не приняли во внимание его доводы, послышались высказывания в том роде, что Николай Игоревич подсуживает.

— Кто вякнул? — взвился Колька, но, как обычно в таких случаях, конкретный источник звука был неведом. Просто невидимый дух бунта носился в воздухе, сплачивая недовольных против «власти».

Колька продолжал попытки убедить в правильности судейства, с удовольствием замечая, что кольцо недовольных все плотнее охватывает стол, игроков и его самого.

Пельмень тоже постепенно начинал закипать. А Хмара, попутав берега, прямо-таки накатывал на него, как хлипкая морская пена на серый камень. И вот уже в толпе мелькнули кудри Яшки, он сам просочился между спорящими, пытался развести спорящих, бормотал какие-то умиротворяющие слова. «Давай же, давай», — от нетерпения у Кольки аж ладони засвербило.

Анчутка, как будто слышав его призыв, метался между Пельменем и Хмарой, успокаивая, похлопывал по плечам, грудям и прочему, мешался и путался под ногами страшно — пока наконец не случилось то, что должно было случиться.

Максим, окончательно взбеленившись, выдал длинную ругательную тираду и оттолкнул его. Пельмень, обидевшись за друга, взвыл и выдал парню такую оплеуху, что легкий Хмара отлетел и упал, прихватив с собой нескольких ребят.

— Прекратили оба! — взревел Пожарский, ввязываясь в свару.

И в этот момент произошло то, ради чего все это затевалось. Один из первокурсников, поднимаясь, вдруг крикнул:

— О, червончик! — и, подняв с пола, показал его, золотистый, хрустящий.

Тут бы Хмаре опомниться, но, видно, псих он был первостатейный. Подскочив, рванулся к двери, но под ноги попался неловкий, ругающийся Анчутка, сзади уже настиг Колька, четко перехватил его за тощенький корпус, как бы невзначай тряхнул.

— О-па, а это что у нас? — тут уже и Яшка извлек из нагрудного кармана хмаровской гимнастерки еще одну десятирублевку.

На мгновение установилась тишина прямо-таки гробовая, потом все разом загомонили. А затем вдруг послышался голос Семена Ильича, но слышно было каждую буковку. Сказал он, правда, немного:

— Э-э-эх, Максим.

И как-то так получилось, что адресатом был Хмара, но стыдно стало всем. Сам же Максим, почему-то моментально успокоившись, вежливо снял тапочки, чуть не с поклоном передал хозяину. Да еще и спасибо сказал так, будто они с Пельменем не просто вничью сыграли, а еще и сердечно пожали друг другу руки, пивком друг друга угостили и собрались расходиться, друг другом же ужасно довольные.

И еще сказал старик Казанцев:

— Ну что ж, пошли.

Хмара не торопясь, бережно натянул свои монструозные сапоги, аккуратно причесался, пристроил на место ремень, умело согнал назад все складочки, чтобы было идеально гладко. И все это делал так спокойно, неторопливо, что Николай не выдержал:

— Побыстрее нельзя? Пора уж, — и взял его под руку.

Однако ремесленные ребята, увидев, что они собираются на выход, решительно их блокировали, вцепились намертво, повисли на рукавах, галдя:

— Николай Игоревич, мы ждали, готовились! Давайте доигрывать!

— Да кто доигрывать-то будет? — отбивался Пожарский. — Вы что?

Первокурсники же, лишенные выходов за границы учебы и внеучебных занятий, впали в форменный бунт. Они требовали, чтобы партия была доиграна, независимо от того, кто что натворил, поскольку одно-единственное подобное пятно не может очернить весь коллектив. Назревал стихийный митинг, и какой-то малец из первокурсников уже подхватил упавшее знамя, то есть Максимову ракетку, и бесстрашно ею размахивал, да Пельмень наотрез отказался.

— Я ноги стер, понял? — заявил он и поднес задире к носу кулачище. — С физруком своим разбирайтесь.

И пошел было сам, расстроенный, к дверям, только Семен Ильич остановил его:

— Раз ты освободился, то пойдем, голубь. Проводи до моей хаты.

Кольку же так и не выпустили, поскольку иных желающих разыгрывать из себя более или менее беспристрастных лиц не нашлось.

Пожарский, на все плюнув — уж так теперь на душе стало легко, — принялся трудиться судьей. Анчутка, безмятежно сияя, быстро, вполголоса докладывал:

— У него стельки в сапогах теплые, войлочные, напихал хрустики под них, а потом еще и в каблуки. Ходил, можно сказать, на деньгах. И надо ж как штымкается, шкет! Вот так взять и толкнуть честного человека, — демонстративно потер, морщась, плечо, — никакого воспитания. Ничего! Попадет в цугундер к такой, как ваша Раиса, обучится этикету.

Выйдя из зала, Хмара, уже снова смирный, ласковый, заложил руки за спину, стоял, выжидающе переводя взгляд с директора на недавнего соперника. Пока они шли по коридору обратно в общежитие, в «кабинет» директора — Семен Ильич первым, далее Хмара, замыкал шествие недовольный Пельмень, — задержанный хранил вид такой заинтересованный, как будто взрослые обещали что-то весьма заманчивое и интересное, и весь он был в предвкушении этого.

Неосведомленному Андрюхе было неловко и непонятно. Что за червонец, что за другой? Из-за чего весь этот сыр-бор? И было стыдно за свое собственное поведение, что завелся, выдал леща мелкому. Доходяга ведь. Из него, Пельменя, таких штук пять выкроить можно. Мальчишка-то неплохой. Бывает же так: ничего особенного, а вот душа лежит к кому-то. Ну вот как с Лидкой.

От воспоминания о ней сердце сжалось сладко-пресладко, и чуть не слезы навернулись на глаза. Мозгами-то он все понимал, ведь тысячу раз прав был Яшка: ни рожи, ни кожи, норовистая, что кобыла, да еще и руки распускает, к тому же спекулянтка… а вот повернется эдак, глянет через плечо, застенчиво улыбнется. Вот-вот, как этот мелкий недотепа. И сразу сердце тает, тает…

Мечтания и метания Андрюхи прервались, поскольку дошли до двери «кабинета».

Внутри Ильич пригласил присаживаться. Сам директор понятия не имел, что делать дальше, поэтому сел, пригласил и их приземлиться и глубоко задумался, размышляя над этим.

Пельмень маялся. Ему эта вся история была категорически неприятна. Отходчивый по природе, он зла не помнил и на этого глупого пацана не сердился — мало ли кто психанет, к тому же из-за проигрыша.

Семен Ильич тоже не понимал, как подступиться к делу. Такого поворота событий он не ожидал. Максим Хмара, явившись в училище, представил документы, чистые, объяснил совершенно искренне: мол, сам москвич, в эвакуации осиротел, вернулся обратно, жилплощади нет. Разговаривал как взрослый, по-взрослому же излагал свои доводы. До Семена Ильича доходили слухи о том, что Хмару не любят, но в то, что имеет место рукоприкладство на ровном месте, поверить было трудно. Он и не верил. Старый мастер исповедовал практическую формулу мальчишеской педагогики, сводящуюся к тому, что «сами разберутся», а влезать в детские драки вредно. Чего доброго, привыкнет пацан к тому, что всегда можно кому-то пожаловаться — и выручат, и тогда бед не оберешься.

Семен Ильич всю жизнь занимался тем, что обучал ребят, которые этого хотели, и, столкнувшись с сопротивлением, всегда терялся. Он как-то в роно при назначении оговорил, что надзирателем для деток не будет: кто хочет — пусть учится, коли нет желания — то пусть отправляется на все четыре стороны, хоть в колонию.

И что теперь делать? Надо бы поговорить, попробовать разъяснить ситуацию — хотя бы выяснить, где оставшаяся сумма, ведь помимо двух червонцев еще куча денег не найдена. И, главное, зачем он это сделал? Для чего? Неужели из жадности? Старый мастер искоса глянул на Хмару — никак не может этого быть.

Тихонько постучали в дверь, дождавшись отзыва «Войдите!», появилась на пороге Асеева.

— Вы уже тут, — вежливо поздоровавшись, заметила она. — Я смотрю, вы уже во всем разобрались…

Семен Ильич не успел возразить, что нет, совершенно не разобрался, но все разрешилось неожиданным образом: по коридору протопали шаги, раздался стук в дверь, правда, ответа никто не дождался. Ввалились все разом, поддерживая под микитки бледного как мел мальчишку.

«Что ж за день сегодня?» — философски посетовал директор.

— Семен Ильич, я не виноват, — оправдывался первокурсник Чистов, — я случайно. Я не сдвигал стол! А он как треснет… — Пострадавший, томно закатив глаза, придерживал руку, висящую плетью.

— Что случилось? Почему, понимаешь, врываетесь, как к себе в сортир? — возмутился директор.

— Руку сломал, — доложил мрачный Колька, — психанул, треснул о стол ракеткой и руку сломал…

— Я не хотел, — стонал пострадавший, — не буду больше!

— А больше и не понадобится, — подначил Пожарский.

Семен Ильич понял, что пора брать быка за рога:

— А ну тихо. Еще услышу слово — уборные пойдете драить.

Раиса Александровна, осматривая руку пацана, выдала четкую инструкцию:

— Николай Игоревич, в учительскую, вызывайте «Скорую». Перелом сложный, со смещением.

Пока все носились туда-сюда, Андрюха бестолково водил глазами, соображая, что происходит. Чудом ухитрился выловить приятеля:

— Колька, мне-то что делать? Але!

Пожарский, сообразив наконец, что друг тут, под боком, нуждается в его помощи и указаниях, подумав, предложил:

— Андрюха, будь другом, отведи этого вот умника в отделение.

— Я не… — вскинулся было тот, но Колька попросил еще раз:

— Да ну что тебе стоит? Просто отволоки, оставь Палычу или Санычу — ну потом разберемся.

— А сам-то?

— Ну сам видишь, перелом со смещением, — он отцепился от друга, — давай, давай, выручай.

Пельмень, вздохнув, пообещал. Отведет, мол.

Пока разворачивались все эти события, в отделении милиции царила атмосфера спокойствия и доброжелательности. Что Бурунов, что Таранец были образцово-показательными задержанными, не скандалили, не возмущались, не задавали глупых вопросов. Акимов привел ребят, пригласил садиться. Как-то так получилось, что уже по дороге лейтенант «случайно» проговорился, что ни в чем он не собирается пацанов обвинять, но им надо оказать содействие правоохранительным органам. И внушительно завершил монолог:

— Ваше задержание — цепь оперативного плана. Смекаете?

Можно было поклясться, что эти двое перевели дух. Хотя кто бы на их месте не перевел, будучи арестованным, потом и ведомым по району, на виду у всех?

Бурунов, тот, который посерьезнее и постарше, уточнил:

— То есть нас в краже не подозревают?

Акимов не выдержал, хохотнул:

— Что у вас: в одном крыле подпустят — в другом возмущаются? Откуда про кражу-то знаете? Военная ж тайна.

— Да знаем уж… так что?

— Нет, не вас. Потому и комедию эту ломаем, чтобы, так сказать, бдительность усыпить.

— Хмара? — вдруг спросил Таранец.

Сергей только головой покачал.

Около запертой двери отделения — куда все делись, интересно? — слонялся туда-сюда незнакомый товарищ, невысокий, с симпатичным, круглым, как блин, лицом.

«Это что еще за фигура?» — подивился Акимов и спросил:

— Вы к нам?

Тот, обернувшись, протянул руку:

— Здравия желаю. Лейтенант Муравьев, из Омска. Мне бы начальство.

— Что, прям из Омска? — удивился Бурунов.

— Это Сибирь? — уточнил образованный Таранец. — Или Урал?

— Все верно, — успокоил Муравьев, сияя. Удивительная у него была улыбка, точно луна пополам треснула.

— Подождем вместе, — Сергей отпер замок, — обычно начальство всегда депешу оставляет: где и когда будет.

На столе Акимова, в кабинете, в самом деле лежал листок бумаги, но не с сообщением, а загадкой: «Была девочка. Вызвали зав. “Родиной”. Появится — задержи до нашего прихода» — и стояла причудливая подпись Сорокина.

Акимов, пожав плечами, рассадил «гостей», предложил чаю. Пока набирал в чайник воду и ставил его на плитку, пытался сообразить, что бы это значило.

При чем тут завкино? Хотя, прямо сказать, давно пора.

Поверхностное знакомство с заведующим кинотеатром Ляпуновым никаких приятных воспоминаний не порождало. Несколько раз Акимов делал ему намеки по поводу спекуляций, то есть перепродажи билетов в непосредственной близости от официальных касс. Более того, удалось подцепить на крючок одну такую гражданку Фатееву, которая аж с августа 1948 года нигде не работала, а одевалась так блестяще, что глаза резало. Все оказалось просто: на каждом перепроданном билете она зарабатывала в три и более раза против номинала. Один раз ее выловил Остапчук, второй раз бдительные граждане доставили, на третий раз, уже не выдержав, возбудили-таки уголовное дело. Выяснилось попутно, что орудовала дамочка по всей Москве, так что пятидесяти трех — только доказанных — фактов как раз хватило на пять лет с конфискацией.

Неоднократно Сорокин указывал на не всегда отвечающий советской идеологии перечень показываемых фильмов — товарища завкино слишком кренило в сторону перченых сюжетов, пополняющих кассы. После просмотра подобной продукции граждане, возбужденные искусством, путали кино и реальность, особенно после вечерних сеансов.

Как раз подтянулся и обдумываемый субъект, пожилой, вежливый, говорливый, в сияющих калошах и шикарном макинтоше. Сняв шляпу, с чувством потряс руку. Предложили чаю и ему.

— Да вам, Сергей Палыч, по-хорошему, должен в ножки поклониться, — заявил он как бы некстати, — вы меня наставили на путь истинный.

— Это чем я так вам послужил? — удивился Акимов.

— Ну как же? Не укажи вы мне на приоритет идеологической направленности перед экономической целесообразностью… э-э-эх! — он всплеснул ручками. — Отправился бы я куда-нибудь на хутора, не то и дальше. Я ж ведь по простоте полагал, что главное — сборы, а все фильмы проходят комиссии, все на пользу — оказывается, нет. Один одобряет, я заказываю, привожу, кручу — а второй мне грозит ответственностью…

— Вы на нас намекаете? — уточнил Сергей.

— Нет. Я вообще, про принцип, — твердо заявил Ляпунов.

Акимов поменял тему:

— Вы трудитесь уже, нашли вам место?

— Так я потому вам спасибо и говорю, что в культурном отделе показал понимание повестки и получил хорошее назначение, — пояснил уже бывший завкино, — и к дому ближе, и народу больше. Не будет никакой нужды рискованные картины заказывать…

Вдруг в разговор влез омский гость Муравьев:

— Вы, простите, заведующий местным кинотеатром?

— Был.

— А что случилось, почему был?

— Закрыли кинотеатр, на реконструкцию, в связи со сменой направления, — охотно пояснил Ляпунов.

— Что же будет вместо культурного заведения? — продолжал интересоваться пришелец.

— Этого я не скажу, какое-то общественное заведение.

— Стало быть, помещение у вас большой площади, с высокими крышами.

Акимов удивился. Ляпунов — тоже.

— Да, бывшая церковь, — подтвердил он, — а, собственно, к чему…

— Нет-нет, я так, насчет отопления хотел узнать, как налажено, — пояснил Муравьев, улыбаясь, как дружелюбный блин.

— Котел, твердотопливный, разводка самотеком… Товарищи, я что-то не понял, — признался Ляпунов, — мне что, уже и хозяйственное преступление вменяют?

— Я — нет, — открестился Акимов.

— Имейте в виду, топливо сжигается на глазок, ежедневного учета нет. Пройдет декада-другая, и бухгалтер выводит среднюю цифру расхода, а данные истопник дает…

— Да не волнуйтесь вы так, товарищ. Я просто инженер по первому образованию, по специальности коммуникации, — объяснил Муравьев, по-прежнему сияя, — к тому ж из Омска.

— Ну и как там, в Омске? — все еще настороженно спросил деятель культуры.

— Прохладно, — признался тот, — потому-то отоплением поинтересовался, как у вас, в столице, это дело налажено.

Ляпунов, заметно успокоившись, уверил, что с отоплением в столице все хорошо, так же как и на местах, то есть большое по площади, с высокими потолками помещение обычно отапливают посредством котла, установленного в обособленном, как и положено, помещении, необходимая по нормативу температура достигается посредством труда машиниста, то есть истопника, после чего теплоноситель поступает по трубам, разведенным по помещению…

— Классическая то есть схема, — терпеливо выслушав треп, резюмировал омич, — при хорошем, старательном истопнике надежная конструкция.

— Ну как сказать, надежная…

— Что, пил, негодяй? — добродушно спросил Муравьев.

— Нет, с этим повезло, — признался Ляпунов, — сначала да, пил истопник, но потом приняли на смену женщину, тихую, старательную, кристальной трезвости. И честности. Так что если расход топлива и был выше нормативного, то исключительно из-за общей изношенности оборудования, неудачным углом при разводке труб… а то и случаи были… ну я не про нас, а вообще. Истопников задерживают представители общественности в тот момент, когда они сами ведрами тащат со двора уголь. Актики-то составляют, а фактам хищения социалистической собственности не придают серьезного значения…

Он продолжал трепаться, как раз перешел к намекам на то, что истопник сжигала наиболее крупный уголь, который по правилам следовало сберечь на холодное время, а Акимов размышлял о том, что странно: на такое просторное помещении кочегарит одна баба. «Интересно, я ее и не видел никогда. Хотя котельная в подвале, не отлучишься, работа такая, что не разгуляешься. А даже если виделись, небось и не узнал бы, отмытую от сажи…»

Тут подоспели на смену Остапчук и Сорокин, оба какие-то запаренные и грязные — как с удивлением увидел Сергей, как раз в чем-то, похожем на сажу.

Капитан, узрев Ляпунова, похвалил:

— А, тут уже? Очень хорошо, спасибо, что пришли.

— Да как же я мог… — начал было лебезить тот, но Сорокин уже вопрошал омича Муравьева:

— Вы откуда, товарищ?..

— Я к вам, — протянул он бумагу.

— Омский угрозыск, — прочел капитан, и тут же, увидев пацанят, осекся: — Товарищ лейтенант, молодые люди у нас по делу или чаи гонять пришли?

Акимов глянул время: «Что ж такое, полтора часа уже сидим. Где этот великий стратег? Ребята вроде понятливые, но что ж мне их, до утра тут держать? Почему бы не выставить их вон, вежливо поблагодарив за содействие, и пусть дурак Пожарский сам разбирается. Ведь тут намечается что-то стоящее».

Сергей, поколебавшись, решил: подождем для ровного счета еще полчаса. И заверил руководство, что да, по делу молодые люди.

— Хорошо, тогда они пусть посидят тут, а вы мне нужны. Пройдемте в кабинет.

Еще никогда Андрей не ощущал себя таким ослом. Они вышли за территорию ремесленного училища и поперли по направлению к отделению. Недовольство свое Пельмень вывалил на пацана, рявкнул:

— Руки из-за спины убрал. Строишь из себя.

— Я ничего, — вежливо ответил Максим и замолчал.

Прошли еще немного. Было уже довольно темно, полил дождь. Хорошо, что на улице никого нет, что никто не видит этого позорища, как Андрюха, порядочный человек, не держиморда, тягает какого-то сопляка, доходягу одноглазого, до отделения.

«А там-то небось уже и нет никого! Хотя Колька сказал, что Акимов ждет. Этот еще… друг, называется. Нет чтобы толком объяснить, что к чему — гоняет, как осла по кругу…»

Тут «задержанный», гнусавя, спросил:

— Нет ли где колонки? Замыть бы.

В самом деле, из носа юшка потекла.

— Платка нет, что ли? — уточнил Андрюха и, получив заверение, что нет, еще больше расстроился. Вот же, нормальный парень, не сморкач какой. После любовных разочарований он сам эту буржуйскую привычку оставил.

Ближайшая колонка была в опасной близости от фабричного общежития, но, во-первых, не оставишь же человека истекать кровью, во-вторых, все наверняка в кино, так что позора Андрюхи могут и не увидеть. «А чуть что — совру, что прогуливались!» — решил Пельмень.

И надо ж так стрястись, что, как только они вышли к фабричному скверу, все пошло не по плану. Народ, вместо того чтобы культурно просвещаться в кино, за каким-то лешим отдыхал под мокрыми навесами танцплощадки. Слышались голоса, оживленный гогот, кто-то, посвистывая, изображал на балалайке легкомысленный джаз.

Может, фильм не понравился. А скорее всего, кто-то из оргнабора прописывался или вернулся с отпуска с «друзьями», то есть пузырями домашней самогонки.

«Пес с ними», — решил Пельмень, подводя Хмару к колонке.

Он успел лишь пару раз налечь на рычаг, как расступились мокрые кусты, белая фигура, точно бегущая по волнам, метнулась к нему. Раздался нежный голосок:

— Товарищ, товарищ, спасите… ах! Андрей! — и Лида, простоволосая, в распахнутом плаще, бросилась к нему в объятия.

Андрюха, чуждый любой литературе, однажды со скуки схватился за одну книжку в голубой обложке, с парусником и словами «Бегущая по волнам», открыл ее — и с тех пор никакой другой книжки не перечитывал так часто, тайком, прячась от Яшки и вообще от всех. Так вся эта история его потрясла, поразила, и так было до слез жалко, что никакой подобной красотищи с ним случиться не может.

И нате, пожалуйста! Это ли не чудо? Или вся эта обстановка подействовала, вот эти кусты и деревья, шумящие от непогоды, как волны морские, то ли неожиданное появление любимой, казалось, навек утраченной, то ли ослепительные (для неискушенного Пельменя) видения распущенной белой косы, заплаканных синих глаз и распахнутой блузки на груди — ошеломленному парню вообще показалось, что она голая. А скорее то, что Лидка не просто бросилась на шею, но впилась в губы таким холодным и притом обжигающим поцелуем, что все нутро взорвалось и растеклось горячей лавой, как вулкан, в котором плавились и сгорали все посторонние, до Лидки не касающиеся мысли.

Когда до конца назначенного Акимовым получаса осталось несколько минут, он, попросив позволения командования, вышел — и столкнулся в коридоре с Пельменем. Промокший насквозь, растрепанный, он с видом тихого идиота встал, вперив в лейтенанта пустой, расфокусированный взгляд, и зачем-то сказал:

— Я пришел.

Сергей чуть не выругался в том смысле, на кой он вообще тут сдался, но лицо Андрюхи сияло таким неземным светом, что лейтенант как-то не посмел, а просто спросил: и что с того?

— А я не знаю, — признался блаженный Пельмень, — Колька сказал прийти — я и пришел.

— Ты никого не должен был привести? — уточнил Акимов.

— Я и вел, — объяснил этот ненормальный, — но он куда-то делся.

— Хмара сбежал? — Оказалось, что Бурунов уже тут как тут, переминается с ноги на ногу, чуть не взлаивая, но воспитанно храня полное молчание.

— Ага, — подтвердил Андрей, — а что?

— Сергей Палыч, мы пойдем, можно? — спросил Таранец, который тоже материализовался, прислушиваясь к разговорам.

И лейтенант, потеряв терпение, потребовал:

— Очистите помещение! Все вон, — и присовокупил, что, мол, разберутся сами. Нет времени разбираться с детскими играми.

Хмара мчался к станции, чудом не цепляясь за корни, огибая стволы, которые возникали из темноты прямо перед носом, увертываясь от веток. Миновал сквер, полоску парка, пронесся мимо мокрых домов, дровяных сараев, помчался дальше, ныряя из двора во двор. Он точно знал, что погони нет, и все-таки ускорялся и ускорялся, ведь не помнил, когда электричка, а надо немедленно выбираться с этого болота, нестись туда, где каждая улочка знакома, где точно знаешь, куда скрыться до времени и когда сбежать.

Ему повезло: как только он, полумертвый от усталости, влетел на платформу, подоспела и электричка. Сбежал. Вырвался! Теперь все.

Наплевав на билеты и возможных контролеров, Максим вскочил в вагон, рухнул на скамью, огляделся — слава богу, пусто, нет народу, — и расхохотался, задыхаясь, с визгами, до икоты. Эти несколько месяцев так называемого обучения вконец расшатали его и без того никудышные нервы. Он изо всех сил старался не то чтобы стать для соучеников своим, но хотя бы сделать так, чтобы его не трогали, — это все, чего он желал, и этой малости не смог достичь. И не хотел. Он всегда был сам по себе, сторонился всего, что напоминало какую-то привязанность. То, что его постоянно били, для него было привычно, момент этот два молдавских бугая — Бурунов и Таранец — угадали точно и возненавидели его со всей страстью. Для них, у которых вместо мозгов кость, здоровенных недоумков, непостижимо было, как это возможно — тебя все бьют, а ты не плачешь. Тебя при всех унижают — а ты не отвечаешь. Долго, долго пытались они его «перевоспитать», а он терпел и ждал момента — того самого, о котором как-то разговор был в пересылке, тогда еще общей, детской и взрослой, когда один старик поучал: «Кулаками не маши. Бить надо без кулаков, да так, чтобы уже не ответили». Благостный такой старичок был, светлолицый, приветливый ко всем. У него на лице оба Завета были написаны, а никак не неоднократные сто тридцать шестая, сто шестьдесят седьмая[7] и прочий такого же рода букет.

Максим сперва терпеливо ждал, пока «сокамерникам» — он их воспринимал именно так — надоест выбивать из него слезы и стоны, потом — удобного момента. И вот он настал. Непросто было выстроить всю цепочку пособытийно — спровоцировать неоднократные избиения со случайным уведомлением старших, потом особо активную темную, далее — поход к растяпе-директору… и какой дурачок доверил этому выжившему из ума рулить малолетними урками? Из них более или менее с головой были двое — сержант и поммастера Пожарский, комендантша Раиса — дурочка благостная, только охала да беспокоилась за «деточек», чтобы жили в тепле да без «тараканчиков». Сержанта отцепить просто — у него свои дела в районе, а Пожарский хоть и умный, бывалый — по морде видать, — но ни терпения, ни опыта не имеет. Такому понуди минуту-другую, повторяя одно и то же по кругу, — сам отвалится.

Предсказуемо директор Казанцев пытался поговорить по душам с малолетними урками, понятно, что псих Бурунов не мог не вспылить. Все сложилось как надо, каждый дурачок исполнил свою партию, не фальшивя, — но рассыпалось построенное как карточный дом. Вспыльчивость эта, нервы ненужные — сколько он с ними боролся, а все пусто. Теперь надо бежать — а куда? Без документов, без барахла — ну, допустим, это можно купить, денег-то немерено.

Максим скривился — да, с деньгами дурно получилось. Брать он эти червонцы не собирался, идея была в том, чтобы подбросить их аккуратно обратно после того, как Бурунова и его прихвостня увезут. Ну а там, пока суд да дело, им самим такую бубну выбьют — на всю жизнь запомнят, каково это, да будущим детям накажут. Если после всего смогут их заделать, конечно.

Так к делу. Куда теперь… Перебирая в голове различные варианты, Максим на нервах впал в полусон, полузабытье и очнулся уже на вокзале. Выскочив из электрички, он некоторое время постоял в нерешительности, потом, плюнув, принял решение, которого давно не желал принимать.

А тут как на заказ показался из-за угла трамвай, идущий в нужном направлении… Уставшая кондукторша то ли в самом деле спала, то ли сделала вид, что ей все до фени, так что Хмара бесплатно проехал несколько остановок. Далее — два квартала в сторону кладбища, поворот в куцый переулок, зажатый между рынком и стеной старого монастыря, давно переоборудованного под жилтоварищество. Теперь за угол, к торцу бывшей трапезной, откуда вниз шли несколько ступенек и располагалась дверь в котельную. Она как бы была на запоре, и написано было про то, что посторонним вход воспрещен.

Хмара, потянув, отворил ее и, пройдя по коридору, оказался в самом котельном зале. «Как в преисподней», — мелькнуло в голове, и даже на мгновение коленки подогнулись, ослабли. Черно и жарко тут, дышать нечем от угольной пыли в воздухе, то и дело отворяется, вспыхивая огненной пастью, топка котла. И, как адский привратник, сгусток тьмы, маячит фигура в платке и робе, густо покрытой черной пылью. Услышав шаги, она перестала кидать уголь в топку, оперлась на лопату и, потирая поясницу, повернулась. Вынув из недр черной-черной робы белый-пребелый платок, провела по лицу, очищая от пыли глаза, и тихонько, очень счастливо рассмеялась, показав выпирающие зубы:

— Симочка. Пришел-таки.

…В подсобке, в которую они прошли, было, напротив, чисто по-больничному. На выскобленном столе лежали под накрахмаленной салфеткой хлеб и масленка. Рядом стояли две жестянки, в одной чай, в другой — сахар.

Хозяйка, тщательно умывшись, скинув грязную робу, смотрела, как он наскоро глотает еду.

— Не торопись — подавишься, — она, поколебавшись, провела рукой по волосам Максима.

Он попытался что-то объяснить, рассказать, но она лишь отмахнулась:

— До утра нельзя тут оставаться.

— Думаешь?

— Знаю. Повязку долой, заметна.

— Как же я… так?

— Кепку надвинешь — будет незаметно. Потом как знаешь.

— Мне бы документы, — начал было Максим, но замолчал. Ей лучше знать, что ему надо.

Отдернув пеструю лоскутную занавеску, она выдвинула из-под кровати сундук, обитый полосами жести, принялась извлекать вещи. Показались две рубахи, гимнастерка, брюки, теплое полупальто, носки, носки, носки…

Наконец на стол лег конверт.

— Метрика твоя. Если пожелаешь вернуть родные имя и фамилию. — Ее голос изменился, стал жестким: — Решай сейчас. То, что по малолетству от меня открестился — не виню.

— Мама…

— Тихо. Ты дурак был. Ты так и не понял, что если что и было, то лишь ради вас. Чтобы вы не голодали, не мерзли. Вы, не я, — говорила она спокойно, не заламывая рук, но в голосе все равно слышалась подспудная, давняя обида.

Максим, ни слова не сказав, забрал документ. Мать, поколебавшись, вынула из сундука сверток. В нем оказались красивые, явно заграничные очки с зеленоватыми стеклами и деньги.

Оглядев пачку бывалых, промасленных рублей, Максим начал было:

— Куда мне столько?

Она оборвала:

— Бери. Лишние не будут. Идешь в парк — бери хлеба, как в тайгу, помнишь?

Максим, глядя на кучу вещей, взмолился:

— Я не дотащу.

— И носки, — не слушая, распорядилась она, — ноги в тепле надо держать. И еще.

Из сундука явились на свет замечательные, высокие ботинки. От сияния, исходящего от глянцевой крашеной коричневой кожи, даже светлее стало. Максим с благоговением осматривал толстую кожаную подошву, утыканную шипами, и даже с подковами на каблуке.

— Это мне? — уточнил он.

— Не беги далеко, — уже наставляла она, — в Калинин или в Ярославль, только не в село, не в деревню — ни в коем случае, где каждый чужак на виду. Понял?

— А вы, вы как же? — жалко спросил он.

— О, о нас вспомнил, — беззлобно подтрунила мать, — не переживай, Лидка не тебе чета, моя кровь, ни слова не скажет, хоть на куски режь. — Вдруг тихо рассмеялась: — Она и мне недавно лишь созналась, что тогда, когда ты болел, по ошибке, спросонья напоила тебя горчичной водой со спиртом…

Он не выдержал, хихикнул:

— Негодяйка Идка.

— Дурачок. Она за тебя в огонь и в воду.

— Это да…

— Разве от матери тебе в угоду отказаться не смогла. — И прервала саму себя: — Ладно, чего старое поминать. Пакуйся.

Бросив взгляд на термометр, заторопилась, и, надев робу, поспешила на пост, кренясь больной спиной набок. Снова заскрежетала об уголь лопата.

Максим быстро сложил то, что дала мать, в вещмешок, потом, поколебавшись, снял-таки сапоги, поднял одну стельку. Схватился за второй сапог, вырвал вторую. Отбил каблуки. Длинно-предлинно матерно выругался, негромко вроде бы, но мать услышала. Просунув голову в комнату, строго приказала прекратить порочить богородицу и прибраться:

— Что ты тут намусорил? А ну, бумажки прочь.

И Хмара, продолжая материться уже про себя, принялся собирать с пола разлетевшуюся газету, нарезанную, как для сортира.

…Она проводила сына вверх по лестнице, ничего, глубокая ночь, все кляузники почивают, никто не увидит, что пост оставила. Посмотрела последний раз, долго, запоминая, перекрестила медленно, размашисто, торжественно. Приказала:

— Ступай с Богом.

Стояла недолго, смотря ему в спину, ведь переулок-то короткий. И все-таки увидела, как у самого уже перекрестка он обернулся и махнул рукой. Вздохнула с облегчением — что еще желать в жизни?

Вернувшись в кочегарку, аккуратно, старательно проработала еще двадцать минут, доведя температуру по нормативной, вернулась в свою комнату. Выпила воды.

«Негодный мальчик. Так и не взял носки про запас, а ведь ноги! И рубашечку оставил, и гимнастерку. И даже полупальто. Неслух, упрямый ослик. Ну таков он. Вот я и дети, которых Ты дал мне, значит, так и надо. Стало быть, пора».

Одну за другой стала она доставать из сундука вещи — было их немного, они тут не залеживались, отправлялись на толкучку, и это было обычное барахло, которое не вызвало бы подозрений, никаких особых примет у него не было. Все это сберегалось на черный день! А теперь оно все ни к чему. Все, все в топку.

Сундук наконец совершенно опустел. Теперь все документы, книги — все отправилось в огонь. Лишь один листок остался лежать на столе, список из имен, первые из которых были наведены уже выцветшими чернилами, далее шли уже более свежие, некоторые записаны прыгающим почерком, это делалось в поезде или на бегу, чтобы не забыть потом. Двенадцать имен, выведенных особенно четко, разборчиво, с пометками «отр.» и «млад.».

— Вернемся к нашему разговору о вашем кочегаре, — уже с нетерпением предложил Николай Николаевич.

В кабинете они с Ляпуновым были одни, Акимов, Остапчук и товарищ омич Муравьев вышли, чтобы не мешать. Однако бывший завкино, почитая себя уже вне зоны досягаемости Сорокина, делал вид, что понятия не имеет, о чем идет речь. То снова рассыпался в благодарностях, то делал прозрачные намеки на то, что тут его шельмовали совершенно незаслуженно, то нес чушь о внеплановом расходе топлива.

— Я не отказываюсь, — изображая полную боевую готовность, заверил Ляпунов.

— Итак, кочегарила у вас женщина, посменно…

— Верно, — делая вид, что припоминает, бывший завкино достал записную книжку, перелистнул, — Лехнович, Юлия Владимировна.

— Лехнович, Лехнович… — повторил, морща лоб, Сорокин, — знавал я одного. Не родственница селекционера Лехновича?

— К сожалению, не слышал, — покаялся бывший завкино.

— Он создал сорт картошки, которая без света и чуть ли не на морозе давала урожай.

— Я далек от этого. Но женщина приличная, несудимая, непьющая. Косенькая немного…

— В смысле глаза? — уточнил Николай Николаевич.

— Нет, в смысле спины. Немного, того…

— Понятно. Дальше.

— До того были различные неприятности с кочегарами, а у нее все было как часы.

— Смена какая была, выходила два-два?

— Именно, как раз перед сеансами.

— То есть по совместительству трудилась. Где она постоянно работала?

— Я, к сожалению, не скажу…

— Что это значит? — возмутился Сорокин. — Как это — не скажете?

— Так не знаю я, — добродушно покаялся бывший завкино.

— Работа в тяжелых условиях, у человека спина больная, вы должны были как руководитель контролировать продолжительность труда.

— Простите, пренебрег, — легко признался Ляпунов, — знаете, без того столько дел… не до того как-то было. Работала — и ладно.

— Зарплата? — коротко спросил капитан.

— Она получала за выход.

— Сколько?

— Пятерка за смену.

Сорокин вспылил:

— Она у вас за два литра молока пахала?

Бывший завкино заюлил, замямлил, наконец трусливо перешел в наступление:

— Послушайте, между прочим, у нас билет по третьему разряду всего полтора рубля! И фондов выделялось мало, приходилось и из своего кармана доплачивать… и вы совершенно напрасно подменяете собой комиссию по охране труда! Я буду…

— Жаловаться? Ваше право. Пробуйте, — капитан уже взял себя в руки и последнее предложил вполне миролюбиво, но с той интонацией, которую требовала ситуация.

Ляпунов увял. Очень он хорошо теперь сидел, если этот одноглазый в дурь не попрет, то спокойно можно будет замазать старые дела, в том числе и не только культурные, но и вполне осязаемые, хозяйственные, по тому же углю, неуплате в соцстрах, использованию неоформленного труда.

— Об этом потом будет разговор, — пообещал Сорокин, — где проживала?

— Это я, извините…

«Ясно. Средства, которые в управлении выделяли на ставку истопника, товарищ исправно отправлял себе в карман, а тетку эксплуатировал за долю малую. Чего соглашалась? То ли деваться ей было некуда, а может, удобно для ее каких-то целей… Так, тихо. Не факт».

— Хорошо. Вспомним, что было пятнадцатого октября. Был ли в тот день сеанс?

— Была суббота, конечно, и сеанс, — с готовностью подтвердил Ляпунов.

— Что тогда показывали?

— Какое время вас интересует?

— Вечерний сеанс.

— Я не помню, надо посмотреть старые учетные журналы…

— Я вам помогу. Показывали довольно пошленькую французскую картину про злоключения французской же проститутки.

Ляпунов улыбнулся:

— Я бы не стал так выражаться про классическое произведение, изобличающее язвы буржуазного общества.

— Хорошо, не стану, — пообещал Сорокин. — Стало быть, был сеанс. Работала Лехнович?

— Да, она.

— В которое время вы заперли помещение?

Бывший завкино замялся:

— Видите ли, по правде сказать, я его не запирал. Она женщина ответственная, нередко запирала сама.

— Разве вы как лицо, материально ответственное, имели право передоверять?

— Ну, в целом нет, — нагло признался бывший завкино, — но тогда было именно так.

— Вы ее видели после сеанса?

— Нет, я крикнул в подвал, чтобы она закрыла, и уехал с кассой.

Сорокин, поиграв желваками, нежно улыбнулся:

— Вы, товарищ Ляпунов, весьма талантливый человек.

— Опытный, — невинно поправил тот.

— Как вам угодно. Прямо, знаете ли, жаль, что не придется нам с вами поработать. Хотя… кто знает?

Пожимая капитану руку, бывший завкино заверил, что будет только рад новым встречам. «Как-то неталантливо притворяется для культурного человека», — неодобрительно подумал Сорокин, глянул на часы и заторопился. Надо было встречать проводника.

…Задумав тщательный осмотр помещения бывшего кинотеатра, капитан задействовал все ресурсы — официальные, полуофициальные и банальную кумовщину, но даже при этом его сразу предупредили: на много не рассчитывай, будет Фунтик.

— Что за Фунтик?

— Фунтик? Да старый, ворчливый такой пес, ни на что не годный. К задержанию точно не способен.

Сорокин, втихаря переведя дух, признался, что как раз это ему ни к чему.

В назначенный час из электрички вылезли двое: усатый, желчный проводник в штатском, которого упросили в его заслуженный выходной «пособить товарищам», и тот самый негодный Фунтик. В самом деле, пес-то не очень впечатлял. Не овчарка, а дворняжка, лохматая, длинная и коротконогая, черная в подпалинах, а голова рыжая, аж красная, и кудлатая, точно в папахе.

С сомнением оглядев двор «Родины», затоптанный, грязный, проводник прямо спросил, что от них ждут. Сорокин честно ответил, что ничего.

— И правильно, — одобрил проводник, — тут у вас пастбище мамонтов, не иначе.

— И все-таки проверьте.

— Чего искать-то?

— Что угодно.

— Человека? Тайник? Товарищ капитан, нужно хотя бы примерно знать.

Сорокин развел руками.

— Но есть какая-нибудь вещь, для запаха?

Николай Николаевич, достав очки, показал их.

— Это металл, — заметил проводник, как маленькому, — надо бы текстиль.

— Слушай, добрый человек с собакой, просто проверьте территорию и помещение, — сердечно, искренне и без никакого начальственного гонора попросил капитан. — Если найдется хотя бы что-то… в особенности похожее на останки, кровь, кости… понимаете меня?

Проводник отвернулся, всем видом изобразив, что ему все понятно, не о чем беседовать с этим вот… неумным. Обернувшись к своей ищейке, совершенно очевидно принялся совещаться с ней. По выразительному собачьему «лицу» читалось, что и она крайне недовольна заданием, но, вздохнув, встала и неторопливо отправилась, увлекая за собой проводника. Причем не тянула, а шла неторопливо, давая возможность поспевать за ней.

Сорокину неоднократно приходилось работать с собаками, но такого он никогда не видел. Вместо того чтобы, как и положено служебному псу, нетерпеливо лая, носиться на всю длину пятиметрового поводка, Фунтик, по-стариковски сопя, стал петлять по территории, еле-еле переставляя лапы, за ним так же, чуть не засыпая на ходу, следовал проводник.

Немного замешкавшись у колодца, пес сел и ворчливо, по-стариковски, квакнул.

— Там ничего нет, — сказал Сорокин, — проверяли.

Собака недовольно покосилась, намекая теперь на то, что если нет полного доверия профессионалу, то зачем вызывали? Снова проводник пошел договариваться с псом, и, прислушавшись к его уговорам, Фунтик, так и быть, пошел дальше, но то и дело обращался к тому углу, где был колодец.

Вошли внутрь «Родины», обошли зрительный зал, в котором, судя по всему, вечерами-ночами уже происходили настоящие оргии, и даже человеческим нюхом ощущалась густая вонь перегара, табака, испражнений. Бедный пес, то зевая, то чихая, все-таки выполнял свой долг, аккуратно и старательно обыскал и зал.

— Ничего, — доложил проводник, — но вы же сами видите.

— Вижу.

Спустились в подвал, и вот тут Фунтик преобразился. Шерсть на загривке встала дыбом, уши торчком, хвост поленом развернулся. Забыв про старческие немощи, пес долго и активно блуждал по подвалу, подойдя к котлу, басовито гавкнул и начал разрывать кучу слежавшегося хлама, который когда-то выгребли при чистке топки. Наконец прямо пузом улегся на эту кучу, всем видом показав, что никуда более не сдвинется.

— Товарищ капитан, идите сюда, — пригласил проводник, — кое-что есть. — И, подсветив, указал на несколько обгоревших частиц: — Это костные останки, скорее всего, суставная головка бедерной кости, ребро, зубы. Детские.

Внутренности окатила холодная волна, капитан, инстинктивно поежившись, спросил:

— Уверен?

— Да насмотрелись мы с Фунтом. На гарнизонном кладбище Саласпилса. Вызывайте опергруппу, вычищайте печь.

Фунтик, выбравшись на поверхность, вспомнил, что у него есть незаконченное дело, и снова отправился к колодцу и с вызывающим видом уселся рядом.

Проводник, с которого слетела всякая томность, приказал:

— Выставляйте оцепление, вызывайте минеров.

В колодце, под слоем слежавшегося щебня и прочей дряни, оказалась минометная мина. Остапчук, промокая лоб, радовался: хорошо Серега слазил, удачно.

— Да всем бы так, — машинально отозвался капитан.

В топке котла и рядом, в выгребках, было обнаружено порядка десяти крупных обгорелых костных фрагментов и множество мелких.

Опергруппа, прибывшая на захват по адресу прописки гражданки Лехнович, встретилась с толпой и аварийной бригадой.

— Только подумайте, — причитал представитель райжилуправления, — граждане пожаловались: слишком жарко. Метнулись в котельную, и, представьте, как вовремя: все в дыму, вот-вот рванет…

— А где же истопник у вас?

Товарищ жилищник развел руками, сняв шляпу, вытер лоб:

— Там же. Ноги из топки торчат, а остальное там, внутри. И обуглилось уж.

Обыск места происшествия не дал ровным счетом ничего, кроме необходимых бытовых вещей — довольно спартанского набора. Только на столе в подсобке лежал, прижатый пустым стаканом, листок со списком имен, подписанный «Поминание», причем последние имена, перед которыми было проставлено «отр.», «млад.», были обведены особо и сбоку аккуратно было выведено: «Убиенных». Первым значилось имя «отр. Иоанна», последним — «отр. Надежда», оба с пометкой «аще крещен».

— Когда у тебя поезд? — спросил Остапчук.

— Нескоро, — отозвался Муравьев, сияя усталой луной.

Капитан Сорокин глянул на часы:

— А раз так, то еще по одной.

Вернулся из общежития ремесленного училища мрачный Акимов, с зубовным скрежетом поведал об операции, которую провернули эти юные помощники милиции, о том шухере, которым все это кончилось.

— И что с деньгами? — без особого интереса спросил капитан.

— О как, весь мир знает о страшной тайне старого осла, груженного червонцами, — невесело пошутил Сергей.

— Да провалиться им всем с их секретами, — чистосердечно пожелал Николай Николаевич.

— Деньги вернулись, все до копейки, — сообщил Акимов.

Две тысячи двести восемьдесят рублей, в том числе два червонца, изъятых при совершенно незаконном обыске — помещения и личном, — вручены товарищу и. о. директора С. И. Казанцеву под расписку, пятнадцать копеек Сергей добавил из личных средств, чтобы не разводить бухгалтерию.

— Морду бы ему набить, — с неприсущей ему кровожадностью помечтал Остапчук, а Акимов лишь отмахнулся: эх, мол, мечты да прожекты…

Вещи Хмары описали, какие были — куча носков в основном, рукописные то ли молитвословы, то ли помянники, изъятые документы.

— Объявить в розыск…

— Можно, — вяло согласился Сорокин, отодвигая бумаги, — только кто ж поручится, что они его, подлинные.

— Никто.

— Садись, — капитан собственноручно налил лейтенанту, — послушай, тут товарищ Муравьев нас просвещает. Повторишь, товарищ Муравьев?

— А что мне, жалко?

…История, которую поведал опер-омич, была незамысловата, в простоте своей — чудовищна.

Во время войны в городе начали пропадать дети. Кто-то рассказывал страсти про ленинградцев, которые крали ребят ради мяса по привычке, приобретенной в блокадные дни. Врали, что пропавших детей находили, но обескровленными, мол, из их крови врачи-вредители изобретали чудо-лекарства для фронта, исключительно для командного состава, не ниже полковников. Особо чокнутые клялись, что в пирожках с рынка самолично давились детскими пальцами, причем именно с ногтями.

— Сколько же в итоге пропало ребят? — спросил Сорокин, не отводя глаз от стакана.

— Официально, доказанных то есть, эпизодов — только три, — поведал Муравьев, — но вы же понимаете, слухи. Так что год спустя выходило, что дети пропадали вагонами, как только прибывают на вокзал — так и пропадают, чисто как в Куртенгофе…[8]

— А сам что думаешь, без вот этих вот… эпизодов? — осведомился Остапчук, свирепо жуя кусок хлеба.

— Видите ли, эвакуированных много, беспризорных, оставшихся без родителей.

Саныч подвел черту:

— Короче, могло быть больше.

— Я говорю лишь о подтвержденных случаях, — повторил омич, — а подтвержденных три, и все — не беспризорники.

— Что же родители? Как так получилось — ребенок домой не пришел, и все? — глухо спросил Акимов.

— Сор из избы не стану выносить, товарищ лейтенант. Родители обращались в милицию, а им в ответ: ничего, ну побегают и вернутся.

Сорокин, вздохнув, поинтересовался:

— И что, долго вот так благодушничали?

— До тех пор, пока не пропал сынишка директора одного эвакуированного завода, Жукова Станислава Сергеевича. И ведь как получилось: у них было двое сыновей, но жена довезла в эвакуацию только Ваньку — ну и вещички старшего, скончавшегося по дороге. Так вот тихий мальчик, домашний, пальтишко свое добротное, московское, из польского сукна, надел, утром пошел в кино — ну и не вернулся.

— В кино пошел, — эхом повторил Акимов.

— Именно, — подтвердил Муравьев, — вы не сомневайтесь. У нас еще до революции кинотеатр был, еще до революции один заезжий мариупольский купец выстроил, потом перепродал, там национализировали… да-да, — поймав недоумевающие взгляды, заверил он, — у нас не только тигры с медведями по улицам ходят.

— Я не… — начал было оправдываться Сергей, но Муравьев, не обратив на него внимания, продолжил рассказывать:

— Мама его ждала-ждала, да и потом побежала в милицию. А там начали снова заливать, как всем — мол, погуляет и придет.

— Но женщина-то столичная, не того пошиба, — вставил Остапчук.

— Именно. Мама подняла крик, и отец присоединился. Я как раз после школы милиции заступил на службу, помню… — Муравьев поежился. — Да, головы летели… Многих поснимали, на нас столько обрушилось! Я начальником отделения трудился, верите? Мне двадцать было.

Акимов искренне посочувствовал.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Муравьев, — да, утомились мы порядком, даже молодые, свеженькие и трудолюбивые. А по городу все слухи, и уже давно граждане детей перестали отпускать в одиночку, даже беспризорники стали осторожнее. Принялись трудиться, и, пока суд да дело, мы установили, что после похода в кино еще трое пропали, потом еще. Установили места: кинотеатр «Октябрьский». Там вокруг всегда крутилась детвора…

Муравьев померк, потер свою круглую физиономию, как бы незаметно по глазам провел.

— Я лично сам проверочку проводил. Мать плачет: пошла на рынок — а ей интимно так предлагают пальтишко из польского сукна…

Помолчали. Выпили.

— Ну а дальше? — спросил Сорокин.

— Что ж… Нашел свидетелей, продемонстрировал фото, они узнали детей с фото, мол, вроде бы видели, как какая-то женщина с ними заговаривала…

— И как выглядела? — быстро встрял Акимов.

— Да так, никто тогда хорошо не выглядел, — напомнил омич, — худенькая, белобрысая, кривоватая…

— В угольной пыли, — как бы в сторону добавил Сорокин.

— Да, — подтвердил Муравьев, — возникла идея: может, заманивали на сеанс провести. Но как только взялись за разработку — и тут возьми и рвани котел. Дотла выгорел кинотеатр. По учеткам проверили: дежурила Лехнович, Юлия Владимировна, она же уборщица. Из Ленинграда, вдова агронома-селекционера Лехновича, может, слышали?

— Умер от голода в лаборатории, а образцы картошки, которая чуть не в темноте плодоносила, остались нетронутыми, ими Марсово поле засевали, — глухо пояснил Сорокин.

— Да, герой, в общем. И вдова достойная, погибла на рабочем посту. Оформили бумагу о том, что она пропала при обстоятельствах, подразумевающих смерть.

— А дети? Они ж были? — спросил Акимов.

— Двое, старшая дочь Ида и пацан Серафим, после менингита ослеп на один глаз. Вот.

С фотокарточки смотрели, прижавшись головами, светловолосая худенькая женщина с глубоко посаженными глазами и дети — девочка, очень похожая на мать, исключая то, что глаза другого разреза, косенькие, и одноглазый мальчик.

— Паскудство какое, — процедил сквозь зубы Остапчук, — паскудство. — Ткнул толстым пальцем: — Вот это та самая Лидка, связная доставалы.

— Ну-ну, Иван Саныч, — попенял Сорокин, но челюсть ворочалась так, что безошибочно угадывалось куда более дикое сквернословие.

— Она же — зазноба Андрюхи Пельменя, — таким же манером сообщил Акимов, — которая ему глаза отводила, чтобы братец сбежать успел.

— Что за приключения? — с живым интересом спросил Муравьев.

Сначала Остапчук, потом Сергей кратко, не вдаваясь в совсем уж тонкие подробности, пересказали то, что узнали, а Акимов — еще и эпопею, которую удалось выбить из Пельменя общими усилиями.

Парня было откровенно жаль. Страдал очень. А то, что любимая — гадкая предательница, он не согласился, сколько ни настаивали, чуть до драки дело не дошло. Это несмотря на то, что Лидки и след простыл…

Омич, выслушав их внимательно, не перебивая, признал:

— Что уж, все беды от любви, что у нас, что у вас.

— Про детей давай, — подал голос Сорокин, — той якобы погибшей вдовы Лехнович.

— Обоих в детдом определили. Причем мальчишка настоял, чтобы ему поменяли фамилию.

— С-сучонок, — злобно вставил Саныч.

Сорокин попросил обосновать заявление, но сержант уперся: просто так вырвалось. Убедившись в том, что подчиненный занял твердую позицию, капитан отступился и пригласил:

— Давай, Муравьев, дальше.

— А что дальше? Пацан бежал, пропал бесследно, а что до девицы — вы лучше меня знаете. Да и, собственно, все дальше лучше меня знаете. А к вам я случайно явился! Приехал документы подать в ВЮЗИ, и уж обратно собрался, зашел на толкучку обувку посмотреть. Так нате. Слышу, знакомые разговоры, тетки по рядам шушукаются, точь-в-точь как у нас, да еще и с шуткой, не с мертвых ли младенцев одежа? Вот так оно и сложилось.

— Мы все это время над Сонькой и Наташкой всей конюшней ржали, — не выдержал Акимов.

Установилось молчание. Потом Муравьев деликатно заметил:

— Если каждую городскую легенду расследовать, то никакого времени не хватит…

— И кадров, — завершил Сорокин и подвел черту: — Закончили со святой простотой и мрачной рефлексией. Кто гостя на вокзал отправится провожать?

Сильфи́да — ы; ж. [франц. sylphide]. Трад. — поэт. В кельтской и германской мифологии, в средневековом фольклоре многих европейских народов: бесплотное существо в образе женщины, олицетворяющее стихию воздуха.

Малокопеечка — кепка.

«Любимый букет императрицы» — духи.

Supermarine Spitfire — британский истребитель времен Второй мировой войны.

Hawker Hurricane — британский одноместный истребитель времен Второй мировой войны.

ХОЗУ (сокращ.) — хозяйственное управление.

Ст. 136 УК РСФРС в ред. от 1926 г. предусматривала наказание за умышленное убийство, ст. 167 за разбой.

Немецкое название Саласпилса.