Митька влюбился. Что ж, бывает, скажете вы и будете правы. Такое случается почти с каждым, а с кем еще нет, обязательно будет. Так говорит моя мама, а она давно живет на свете и все про это знает. Одна старушка мне как-то рассказывала, что влюбляется нарочно, чтобы помедленнее стареть. А старушке той было лет двести, не меньше. Тем ноябрьским днем я просто сел на лавку, где она уже сидела. Вокруг было много людей – мужчина, качавший присыпанную снегом розовую коляску, женщина с собакой, девчонка, уткнувшаяся в мобильный телефон, еще кто-то. Я сел на свободное место среди них, не стряхивая снег. Мне нужны были люди. Мне хотелось говорить. Говорить так, чтобы слова не останавливались, чтобы мне стало легче, чтобы меня слушали и слушали внимательно. Мне нужно было все рассказать сначала, с первого момента, когда все это началось. Но я не мог заговорить первый, сами понимаете. Это не так-то просто – начать говорить, даже если нет сил молчать, понимаете? К счастью, старушка начала сама.

– В такой хороший день просто необходимо совершить что-то особенное, как считаешь? – спросила она и подмигнула. – Что-то героическое. Что-то важное и прекрасное. Спасти кого-то или влюбиться. Я решила влюбиться. К тому же это помогает подольше не стареть. Или стареть, конечно, но медленнее.

– Ну и как, – спросил я, – получается?

Она меня удивила. И я даже отвлекся на секунду от своих переживаний.

– Что?! – откликнулась старушка. – Ты так тихо говоришь, что я ничегошеньки не слышу. Как рыба в аквариуме – рот открывается, а звука нет, одно бульканье!

– Получается? – повторил я погромче. Мне очень не понравилось, что она сравнила мой умный взрослый вопрос с рыбьим бульканьем.

– Ничего не слышу, что ты там шепчешь, – рассердилась она. – Говори громче или молчи.

– ПОЛУЧАЕТСЯ???? – закричал я что есть силы прямо ей в ухо. Ухо у старушки было такое же старое, как и она вся – пергаментно тонкое, хорошо пожившее и много слыхавшее на своем веку. А в мочке качался тяжелый малахитовый овал в серебряной раме с завитками. Бедное ухо.

– Что получается? – не поняла она. – До чего непонятливый собеседник попался!

– ВЛЮБЛЯТЬСЯ ПОЛУЧАЕТСЯ?! – завопил я, и прохожие оглянулись. Мы сидели на лавке у подножия памятника – величественный князь Юрий Долгорукий смотрел на нас со своего коня, а вокруг падал снег, чинно гуляли москвичи и гости столицы.

– Всегда! – ответила старушка. – Я подумываю встретить какого-нибудь высокого спортивного старичка. Можно вместе ходить в театр и кормить на бульваре голубей.

– А мой друг, – сказал я, немного подумав, – мой лучший друг Митька тоже влюбился, но совершенно не по плану, а даже против желания, мне кажется. Нет, я уверен, что он вовсе не собирался этого делать, мы с ним хотели отправиться в поход и даже купили два отличных спальных мешка, как вдруг его прихватило, представляете? Теперь его интересует только Ленка Долгорукая из шестого «Ю» класса. Я говорил, выбрось ее из головы, но он тогда совсем рехнулся – начал сочинять стихи и никак не мог подобрать рифму к Ленкиной фамилии. Это на самом деле не так уж и просто. Попробуйте сами.

Старушка посмотрела на меня, как на сумасшедшего, и сказала:

– Ее фамилия Долгорукая?

– Она самая.

– Долгорукая, надо же! – сказала какая-то женщина и покачала головой. – Вот это фамилия! Везет же некоторым.

У ее ног сидела большая лохматая собака и слизывала редкие снежинки с мокрого черного носа.

– А меня, извините, удивляет другое, – сказал мужчина с коляской, сидевший рядом, – теперь, когда я стал отцом, многие вещи кажутся мне возмутительно странными – что еще за шестой «Ю» класс? В наше время классы были «А», «Б», «В» и в крайнем случае «Г», но чтобы «Ю»!..

– Теперь и не такое бывает, – ответила старушка, – мой правнук Петька учится в классе «ТВЕРДЫЙ ЗНАК».

– В моей школе, где я работаю, – встряла женщина с собакой, – есть класс «Ы». Как по мне, лучше быть в классе «твердый знак». «Ышек» постоянно дразнят.

– И все же, – сказала красивая девочка, отрываясь от телефона, – как твой друг встретил эту Лену Долгорукую? Расскажи? Только побыстрее, у меня скоро занятия в музыкалке.

– Успеешь, – отмахнулся я, – тут и рассказывать нечего.

Но я покривил душой, конечно. Рассказать было что. Тем более я никуда не спешил, а, наоборот, пришел раньше времени, потому что… Нет, пока промолчу об этом. А может, и вообще не стоит говорить. А может… Одним словом, у меня была еще куча свободного времени, а зрители оказались благодарные, так что я просто сел поудобнее и начал рассказ.

Случайно. А в наш класс ее привел сам директор. По ошибке. И по ошибке усадил на пустое место – мое.

Нет, это не я пустое место, а место мое было в тот день пустым – это я, а не Митька, в то утро не пошел на уроки. Я подхватил ангину, и так подхватил, что три дня прометался в бреду и мне даже вызывали неотложку, но речь не обо мне. Я не пришел, и Ленку посадили вместо меня за одну парту с Митькой. Лучше бы он заболел вместо меня – уж я бы ни за что не влюбился, а, может быть, еще и выкинул что-то такое, что эта самая Ленка перешла куда-нибудь в другую школу, например, в ту, которая по соседству с нашей. Тоже наша, но уже как бы чужая. Перешла бы, и ничего страшного – ей не привыкать. Что тут новенькая, что там – никакой разницы.

И директор хорош – садись, говорит, Лена, вот сюда. И посадил ее рядом с Митькой. Садись, говорит, вот сюда, он тебя не обидит.

Все это я узнал от Митьки.

– Хороша, – говорю, – парта вышла – Бочкин и Долгорукая!

– Это ты к чему? – вскипел Митька. – Бочкины – древняя русская фамилия. И благородная. Не то что какой-то Пустельков.

Пустельков – это я.

– Не то что какой-то Пустельков, – говорит, – Бочкины были древние бояре, а Пустельковы – кто?

– А Пустельковы, – говорю, – такие люди, Бочкин, что никогда обид попусту не спускали, и я сейчас встану и как отвешу тебе хорошего такого леща, что ты Пустельковых на всю жизнь запомнишь.

Но я, конечно, не встал. У меня все тело болело, а Бочкин, как нарочно, принялся нахваливать эту Долгорукую.

– Стой, – говорю, – а чего она Долгорукая?

Бочкин глаза вылупил и замолчал.

– Ну, чего она ДолгоРУКАЯ, – говорю, – а не ДолгоНОГАЯ, например?

Тут Митька покраснел, как помидор, вскочил со стула и как закричит:

– Я тебе, – кричит, – хоть и друг, но ты совсем, – кричит, – Лену не знаешь, а туда же. Я бы, – кричит, – сам тебе леща отвесил, если ты был здоровый, а ты совсем больной, Пустельков!

И убежал. И даже дверью хлопнул. Как в кино. А я обиделся, что он меня больным обозвал, а потом вспомнил, что я и правда болен – ангиной – и передумал обижаться. Что, думаю, на умалишенных обижаться? У меня ангина пройдет, а мозгов у Бочкина не прибавится. Тоже мне – друг. Надо бы, думаю, поскорее выздоравливать и в школу идти – спасать дурака. И на Ленку это долгоногую посмотреть.

И так мне в школу захотелось – впервые, верите? – что я прямо пошел на поправку и через неделю меня выписали. Тут я и увидел Ленку. У нас математика, у нее английский. Встретились.

Какая? Да обычная девчонка. Таких девчонок в любой школе навалом, а все же я засмотрелся, наверное, и, наверное, от этого потерял бдительность и наступил на шнурок. У меня все время шнурки развязываются. Я наступил, конечно, и, конечно, упал. Глупо вышло. Еще глупее, что именно в этот момент Митька взял Долгорукую за руку – представляете?! – и говорит: «Знакомься, Лена, это мой приятель Пустельков, ты как раз на его месте сидела, когда тебя к нам в класс по ошибке привели. Да я тебе про него рассказывал.

– Аа, – говорит Ленка, – это тот самый Пустельков, который у тебя сочинение списал?

И тут я как раз упал. Вообще Бочкину повезло, что так не вовремя шнурок под ногу попался, иначе я бы не посмотрел, что он мне друг, и точно въехал бы ему по шее. А то и дважды – за «приятеля», словно мы с детского сада не дружим, и за длинный язык. Ничего я не списывал, а если и да, то чего ж об этом трепаться? Но я упал, и вышло, будто Долгорукая одержала победу. Как будто я упал, сраженный ее красотой. Красивого-то в ней ничего особенно и нету. Дылда, волосы цвета соломы, совсем светлые, почти белые. Золотистые такие. Длинные волосы, до самого пояса, наверное. И глаза большие и круглые. Голубые. Нос обычный – маленький. Брови тонкие, светлые. Над бровью ссадина. Губы бантиком, как у всех девчонок. И ободок на голове. Митька стоял, держал Долгорукую за руку и смотрел на этот нос, на этот ободок, на волосы и вдруг как брякнет: а давай ты в наш класс перейдешь, все-таки у нас веселее, да и место у тебя уже есть.

Я прямо вскочил от возмущения – и место у нее уже есть, ничего себе!

Долгорукая вынула свою руку из Митькиной клешни и протянула ее мне:

– Очень приятно, Лена.

– А мне совсем не приятно, – крикнул я и зачем-то убрал руки за спину.

Глупо, конечно, но что сделано, то сделано. Лена пожала плечами, как бы говоря «ну и пожалуйста», и пошла по коридору вслед за своими одноклассниками-«юшками».

– Ну ты и балбес, – прошептал Киреев, оглядывая меня с ног до головы.

– Невоспитанный человек, – сказал Поливанов.

– Ты чего?!. – протянул Митька, – ты зачем это? Не выздоровел, что ли? А я с тобой в поход собирался, а ты…

И он побежал за Долгорукой, расталкивая ребят.

– Дурак, – махнула рукой Соловьева. – Это было уж слишком.

– Кто дурак?! Я дурак?! – закричал я, надвигаясь на Соловьеву.

– Митька дурак, – спокойно ответила она, – ничего в этой Ленке нет. Обычная задавака. И страшненькая, если честно.

– Сама ты… – сказал я, – тоже мне, специалистка по красоте. На себя посмотри.

Не знаю, почему я так сказал. Не знаю.

Я решил, что, когда Митька вернется, пусть почувствует себя виноватым. А я его накажу. Отсяду, и пусть сидит всю математику один. Даже очень хорошо, что сейчас математика – Митька в ней не силен и весь урок нет-нет, да и заглянет ко мне в тетрадь. А мне разве для друга жалко? Для друга совсем не жалко. А для такого, как Митька, который променял меня на какую-то Долгоногую – жалко.

И я принял твердое решение сесть куда-нибудь в другое место. Но, как нарочно, все парты оказались заняты. Я и не замечал раньше, как много народу учится в нашем классе.

Сначала я выбирал, к кому пересесть, но всякий раз выходило, что парты заняты, и вот, наконец, дошло до девчонок. Я сел к Алексеевой, но она заверещала так, словно я не за парту к ней сел, а живого паука ей за шиворот посадил. На эти крики прибежала Киселева и выгнала меня со своего места. Тогда я сел за соседнюю парту – к Петелькиной, но Петелькина сидела вместе с Хвостовой, и они дружно сбросили меня со стула.

Так я переходил от парты к парте пока наконец, не оказался в конце класса. Там стояла пустая старая парта, за которую иногда садились приглашенные родители или комиссия – посмотреть, как идет урок.

Я достал учебники, тетрадь, разложил карандаши, линейку и стал ждать звонка. Митька все не появлялся.

«Наверное, валяется в ногах у Долгоногой», – мстительно подумал я. Интересно, что он подумает, увидев, что я пересел. Но Митька ничего не сказал. Он даже не обратил внимания! Ну и друг…

И вот прозвенел звонок и в класс вошла математичка Ольга Дмитриевна. Она, конечно, сразу заметила, что я сижу не на месте, но ничего не сказала, а только поздоровалась со всеми и произнесла:

– Сегодня попрошу вас вести себя максимально собранно.

И только она это сказала, как дверь открылась и вошел директор. Все вскочили (и я тоже), он кивнул и махнул рукой – садитесь, мол, и пошел прямо ко мне!

Ребята завертели головами и захихикали. Только Митька посмотрел на меня печальными глазами и покрутил пальцем у виска, как бы говоря: «Ну и дурак ты, Пустельков. И куда тебя понесло». А я, вместо того, чтобы вести себя «максимально собранно», как и посоветовала Ольга Дмитриевна, сделал наоборот – развалился за партой и показал Митьке язык.

– Это еще что такое?! – взревел директор. Он решил, что я показываю язык ему, представляете?!

– Хорошенькие дела, Ольга Дмитриевна! – сурово сказал он. – Хорошенькую дисциплину вы тут развели, ничего не скажешь. Ну, что ж, приступайте к уроку.

И сел рядом со мной. Ольга Дмитриевна посмотрела на меня своим самым сердитым взглядом и сказала:

– Открываем тетрадь и проверяем домашнее задание.

Я с готовностью схватил тетрадку, распахнул ее и понял, что несчастья только начались.

– Ну, что же ты? – шепотом спросил директор. – Открывай.

Я вспотел. Тетрадь по математике я дал еще перед первым уроком Кирееву списать домашку, и забыл забрать обратно. А это была тетрадь по русскому языку, а вовсе не по математике.

Но я тут же вспомнил, что папа всегда говорит: «Главное – быть уверенным!» И уверенно раскрыл тетрадь.

– Это не та, – сказал директор, – ты ошибся. Это русский язык.

Я набрал побольше воздуху в легкие и сказал:

– Правильно, русский. Ольга Дмитриевна задала нам домашку по русскому.

Директор удивленно посмотрел на ме-ня.

– А ты ничего не путаешь?

– Нет, – уверенно ответил я, – она часто так делает.

– Часто?! – спросил директор.

– Постоянно! – ответил я. – Помогает другим учителям, чтобы мы получше усваивали программу.

– Однако, – сказал директор.

– Мы очень любим Ольгу Дмитриевну, – прошептал я директору, – она прекрасный учитель. Она очень строгая, но справедливая. Честно-честно.

Ольга Дмитриевна стояла у доски и тревожно смотрела на нас с директором, но делать нам замечание не решалась. Все же я шептался не с обычным учеником, а с ее главным начальником!

– А как твоя фамилия? – спросил директор и вынул крохотную записную книжку и золотую ручку.

И тут я сделал огромную, непоправимую ошибку! До сих пор удивляюсь, зачем. Может, это была месть сразу всем.

– Бочкин, – сказал я.

– Бочкин, – записал директор, – очень хорошо, Бочкин. Ну, занимайся.

И он встал из-за парты и медленно пошел между партами к выходу. Ольга Дмитриевна сделала к нему шаг, но он махнул рукой, мол, ничего-ничего, не отвлекайтесь, и вышел из класса.

Урок прошел так быстро, что я и оглянуться не успел. Сначала мы решали задачу, потом Ольга Дмитриевна объясняла новую тему, а потом мы снова решали задачу, но уже самостоятельно. Под конец урока к доске вызвали Бочкина. Он обреченно выполз из-за парты, взял мел и ужасно медленно записал сначала условие, а потом начал решать. И все никак у него не выходило. Ребята заскучали и стали перешептываться, по классу полетели записки и бумажные шарики, а Митька все стоял у доски и никак не мог справиться с задачей. Она была про ворон, которые прилетели и расселись на крыше. Одна часть села перед трубой, другая – за ней, и надо было посчитать, какая часть во сколько больше. Задача была простая, но с хитростью. Чтобы ее решить, много ума не надо, но нужно внимательно прочесть условие, а Бочкин никогда не отличался вниманием.

Я давно все решил и теперь смотрел в спину бывшего друга и думал, что вот сейчас-то я и получу удовольствие, наблюдая за его страданиями, но удовольствие никак не наступало, и даже наоборот – мне стало ужасно его жаль. Я и сам не заметил, как губы мои вытянулись трубочкой и начали шептать подсказку.

Митька уловил шепот, но никак не мог разобрать, что ему шепчут. Ольга Дмитриевна проверяла тетрадки ребят, сидевших ближе всего к ней, и не замечала моих подсказок. Тогда я стал шептать громче – чтобы Митька точно услышал. Но он лишь топтался у доски и как ученый попугай вертел головой, пытаясь уловить спасительные слова.

Я отчаялся. Я подсказывал все громче, пока не вышел из себя и не рассердился.

И тогда я крикнул, а не шепнул.

Я крикнул: «Ну и тупица!»

И как на зло именно это Бочкин расслышал очень хорошо. Он развернулся ко мне лицом – оно пылало и шло пятнами и сказал: «Ах так?! Ну погоди, сейчас урок закончится, и я тебе врежу!»

Не этого я хотел. Но, как показывает жизнь, иногда хочешь одного, а получаешь совсем другое.

Звонок прозвенел, и я впервые не обрадовался. Ну, думаю, сейчас Митька сдержит обещание. Но тут вступила Ольга Дмитриевна. Она сказала: «Все свободны, а тебя, Пустельков, я попрошу остаться. У меня к тебе серьезный разговор». Так и сказала – серьезный разговор. Теперь у меня впереди было целых два серьезных разговора, и не известно, какой серьезнее. Но Ольга Дмитриевна хотя бы точно не полезет драться.

Митька угрюмо посмотрел на меня и начал собирать рюкзак.

Ольга Дмитриевна сидела с каменным лицом. Интересно, поставила она Митьке двойку?

И тут я зачем-то взял и сказал это вслух! Правильно говорят – язык мой – враг мой. Сегодня язык с самого утра меня подводит.

– А вы, – говорю, – интересно – поставили Бочкину двойку или нет?

Бочкин даже подпрыгнул! Такой подлости он от меня явно не ожидал. Ольга Дмитриевна покачала головой и сказала: «Я поставила Бочкину точку. Пока – точку. В следующий раз будет, конечно же, двойка».

Бочкин смотрел на меня, как голодный волк в зимнем лесу. У него, кажется, даже глаза засверкали. Я бы не удивился, если бы у него и слюна изо рта потекла – от бешенства. Я и сам от себя не ожидал такого фортеля.

– Мне кажется, – сказал миролюбивый Киреев, – что Пустельков просто еще не до конца выздоровел, Ольга Дмитриевна. Если бы он был здоров, он бы никогда…

– Ясно, – отрезала Ольга Дмитриевна.

– Иногда что-нибудь ляпнешь, не подумавши, – сказал Смирнов, – а потом сам себя коришь и мучаешься.

– Ты мучаешься, Пустельков? – с надеждой спросил Киреев и посмотрел на меня коровьими глазами.

– Ничего он не мучается, – буркнул Митька, – когда ему стыдно, он краснеет. Я с ним с детского сада дружу… дружил. Знаю.

– По-моему, он покраснел, – заметил Смирнов, – немножко, самую капельку.

– Ну да, – бросил Митька и вышел из класса.

– У него уши горят, Ольга Дмитриевна! – воскликнул Киреев. – Поглядите! Пустельков, неужели ты не чувствуешь?!

Я не чувствовал, как у меня горят уши. Я горел изнутри от ужаса содеянного. А уши – ерунда. Но на всякий случай я закрыл уши руками.

– Идите, ребята, – сказала Ольга Дмитриевна, и Киреев со Смирновым потянулись к выходу.

– Скажи, Пустельков, – начала Ольга Дмитриевна, – что с тобой происходит? Ты словно с цепи сорвался. Ведь вы с Бочкиным дружили – не разлей вода, а теперь Бочкин сам по себе, и ты сам по себе, и между вами что-то происходит. Не понимаю, что?

– Между нами пробежала муха, – задумчиво сказал я. Ольга Дмитриевна поморщилась.

– Эта муха не только пробежала, она, кажется, хорошенько вас обоих покусала, Пустельков. С тех пор, как ты выздоровел, тебя просто узнать невозможно!

Я упрямо молчал. Не собирался я выворачивать перед Ольгой Дмитриевной ду-шу наизнанку. Разве она сможет понять, что у меня на сердце, если я и сам не понимаю, как это меня лучший – лучший! – друг променял на какую-то девчонку! Да еще новенькую! Митька, к тому же нарушил не только священные правила мужской дружбы, но и правило новеньких. Новенькие должны сидеть тише воды, ниже травы, пока старенькие к ним не привыкнут, а Митька… благодаря Митьке новенькая Долгорукова сразу стала чуть ли не главная в нашем классе! Все разговоры только о ней и были. Даже сонный Киреев подобрался при виде Долгорукой.

– Дело в Лене Долгорукой? – вдруг спросила проницательная Ольга Дмитриевна и заглянула мне прямо внутрь через свои огромные квадратные очки. Я впервые видел глаза Ольги Дмитриевны так близко – они оказались карие, а вокруг них Ольга Дмитриевна нарисовала косметическим карандашом черные полоски – сверху и снизу. Наверное, ей казалось это красивым. А мне показалось ужасным, как легко и просто она обнаружила своими нарисованными глазами причину нашей с Митькой рухнувшей дружбы.

Я смутился. Ольга Дмитриевна вздохнула и сказала:

– Понимаю. Однажды, когда я была школьницей и училась в пятом классе, на мое место села одна девочка, а моя соседка, с которой мы крепко дружили, только пожала плечами.

– А вы хотели, чтобы она дала той девочке по шее? – догадался я.

– Ну, зачем сразу «по шее», – усмехнулась Ольга Дмитриевна, – зачем же сразу драться, Пустельков?

– Это вы сейчас так говорите, потому что вы учитель, – сказал я. – Раз уж у нас пошел такой разговор, надо говорить прямо.

– Могла бы столкнуть ее, – вдруг ответила Ольга Дмитриевна, – ведь мы были подругами, и это было мое законное место.

– Значит, все же «по шее», – заключил я.

– Но неужели ты хотел бы, чтобы твой друг Митя Бочкин столкнул Лену, когда она впервые села на твое место? – спросила Ольга Дмитриевна.

– Я знаю, что девчонок трогать нельзя, – ответил я, – но разве она правильно сделала, что села и сидела там, как ни в чем не бывало, пока я болел?

– Но это же не сама она села, – сказала Ольга Дмитриевна, – ее посадил директор!

– Но Бочкин мог бы и сказать что-нибудь! – возмутился я. – Например, что это место Пустелькова, и пускай бы директор сажал Долгорукую куда-нибудь еще. А он промолчал. Ему, наверное, даже понравилось. Вот этого я никак не могу ему простить, – запальчиво произнес я и тут почувствовал, что уши у меня и правда горят. Полыхают.

– Может и так, – сказала Ольга Дмитриевна, – но, по-моему, это такая ерунда. Разве вы не можете помириться?

– Я с ним не ссорился.

– Но ты назвал его тупицей! – воскликнула Ольга Дмитриевна. – Разве так поступают с друзьями?

Ну вот, приехали. Значит и Бочкин уверен, что я нарочно обозвал его, раз даже взрослая и умная Ольга Дмитриевна не поняла, как оно вышло.

Оправдываться смысла не было. Я попрощался и пошел к двери. И тут Ольга Дмитриевна вспомнила, зачем просила меня остаться. А я-то решил, что ей и правда есть до меня дело…

– Но я не для того попросила тебя остаться, – сказала она, понижая голос, – я хотела узнать, о чем ты говорил с директором? У него было такое странное лицо!..

– А это не я, – резко ответил я, и Ольга Дмитриевна отшатнулась, – это с ним Бочкин говорил.

– Не поняла, – сказала Ольга Дмитриевна.

– Я тоже не понял, – ответил я, – но это факт. Да вы у директора спросите, он врать не станет.

Ольга Дмитриевна странно посмотрела на меня и сказала: «Иди, Пустельков».

Идти-то я пошел, но не далеко. За дверью меня ждал Киреев.

– Помирился бы ты с Бочкиным, – загудел он.

– Отвянь, миротворец, – бросил я и пошел в столовую. Мне нужен был успокоительный стакан компота – от волнения у меня совершенно пересохло горло. Кажется, я падаю в пропасть.

Или качусь, как снежный ком, с горы. Но на самом деле мы все катились с горы. Втроем.

Я шел в столовую и жалел себя. Что я буду делать, когда настанет день нашего с Митькой похода? Может, стоило простить Митьке слабость и проявить великодушие? Я не знал.

В столовой все чинно ели сосиски и картофельное пюре. Моя тарелка сиротливо стояла рядом с тарелкой Бочкина. Сам Бочкин сидел над тарелкой и жевал, как корова, откусывая сосиску, наколотую на вилку. Видок у него был тот еще.

– Грустный? – с надеждой спросила девочка. – Он плакал?

– Вряд ли, – сказала женщина с собакой, – я еще не видала мальчика, который плачет, когда ест сосиски, а я давно живу на свете.

– Именно! – вскричал я, подскакивая на лавке. – Он вовсе не плакал! Он улыбался! Самой глупой на свете улыбкой, какую только можно представить! Напротив него сидела Ленка Долгорукая и пила компот, заедая его булочкой! Она тоже улыбалась. И их не трогала моя тарелка, и что меня нет. Подумаешь! Нет какого-то Пустелькова! Ерунда какая.

– Жаль, – сказала девочка, – я надеялась, что все повернется иначе.

– Все и повернулось, – ответил я.

Повернулось, да еще как. Пока я пробирался к своему месту, Митька переложил одну сосиску на мою тарелку, допил компот и протянул руку за моим. У нас с ним был взаимовыгодный дружеский обмен – он мне сосиску, я ему компот. Всем хорошо, но в этот раз меня словно ударило. Потому что он не стал пить мой компот, а подвинул его Ленке!

– А ну не трожь! – закричал я и схватил стакан. Я так резко его дернул, что компот выплеснулся и залил стол. Ленка отшатнулась, а Бочкин покраснел, как рак, и полез драться.

И мы бы подрались, но тут, словно из ниокуда, появилась дежурная учительница и схватила нас за шкирки, как котят.

– Это еще что?! – завопила она. – Драка?!

Пришлось нам прекратить размахивать кулаками. И хорошо, что дежурная вмешалась – кулаки у Митьки оказались внушительные, я и не замечал раньше.

– А что делала эта девочка с маленьким носом? – перебил мужчина с коляской. – Понимаете, у меня девочка, дочка. Меня теперь очень интересуют девочки. Я целыми днями читаю научную педагогическую литературу о воспитании девочек и совершенно запутался. Так как вела себя девочка?

– Да разве я смотрел?! – возмутился я. – Наверное, пила мой компот! Что еще она могла делать!

– Да, печально, – сказал мужчина, – могла бы что-то сказать. Вмешаться. Прекратить это безобразие.

– Вечно в ваши мужские дела должны вмешиваться женщины! – воскликнула женщина с собакой.

После уроков я решил серьезно поговорить с Митькой. Внутри меня бушевал пожар, но я вспомнил мамины слова – Сдерживайте ваши порывы! – и решил сдерживаться. И решить все мирно. К тому же я все еще надеялся, что мы пойдем в поход, как и собирались. Да и что греха таить? Мне было ужасно одиноко. Я привык, что рядом Бочкин. С ним было весело. Но стоило мне подумать о примирении, как перед глазами вставало Ленкино лицо, и я снова злился. Очень тяжело все время злиться. Да вы и сами, наверное, знаете. Однажды я так обидел бабушку, что она целый день со мной не разговаривала, а вечером, когда мы помирились и я попросил прощения, она призналась, что весь день плохо себя чувствовала.

«Ладно, – подумал я, – пусть иногда – иногда! – держит Ленку за руку, если уж ему так приспичит. Потерплю. Пусть здоровается с ней – это я как-нибудь выдержу. Но и только!»

И мне сразу стало легко-легко! Я уже чувствовал, что если Бочкин сделает так, как я хочу, если он будет думать о моих чувствах, все будет по-прежнему. Я даже подпрыгнул от радости, что нашел такое простое, такое чудесное решение.

Осталось объяснить это Бочкину. В принципе, мне всегда удавалось повернуть все таким образом, чтобы всем было хорошо. Я даже втайне гордился этим своим талантом. Я вообще всегда каким-то образом знаю, как правильно и хорошо, и даже Бочкин как-то сказал: «Ты, кажется, всегда прав. Даже тогда, когда не прав, но это же мелочи, верно?..»

В раздевалке никого не было. Кроме Долгорукой и Митьки. Я остановился. Не хотелось объясняться при ней.

И тут Бочкин взял Ленкин рюкзак – ярко-розовый, с единорогом в блестках! – и закинул его на плечо!

Рехнулся. Честное слово, рехнулся.

– Спасибо, Митя, – сказала Долгорукая и…

Я горестно всплеснул руками.

И еще раз. И еще дважды.

– Что?! – не выдержала старушка.

– Она его поцеловала, – ответил я, – в щеку.

– Ах! – прошептала девочка в толпе, – это так прекрасно! Я еще никогда никого не целовала, а ведь я тоже учусь в шестом классе. Эта Лена – удивительная девчонка.

– Поцеловала! – воскликнул мужчина с коляской. – Это никуда не годится. Я против. Да-да! Я против!

– Я тоже был против, – ответил я, – но разве меня спрашивали?

– А он?.. – прошептала девочка. – Он ее поцеловал?

Я посмотрел на нее, как на сумасшедшую. Еще не хватало, чтобы Митька полез целоваться!

– Еще не хватало! – воскликнул я.

«Эх ты, – подумал я. – Да и я-то хорош. Подсматриваю, как бывший лучший друг целуется… Нет! Нет, он не целуется, – поправил я себя. – Его всего лишь поцеловали. Это большая, просто огромная разница. Митька – кремень! Скала-человек. Никогда он не станет…» Но на всякий случай я громко кашлянул и вошел в раздевалку.

– Ты? – буркнул Митька. – Шпионишь?

– Нужны вы мне больно, – ответил я, уселся на лавку и сбросил кроссовки.

– Ребята, не ссорьтесь, – миролюбиво сказала Долгорукая, – если хочешь, Витя…

(Витя – это я, кстати. Совсем забыл.)

…если хочешь, Витя, мы можем пойти все вместе, втроем.

И Долгорукая улыбнулась. У меня даже ноги подкосились от ее улыбки, поверите?!

– Понимаем, – кивнул мужчина с коляской, – что тут непонятного…

– У нее улыбка, как у акулы! – воскликнул я, краснея. – Воооот такенная! От уха до уха! И зубов штук двести. Как в фильме ужасов.

– Прямо так улыбнулась? – спросила девочка, – мне кажется, ты преувеличиваешь. Не может быть у такой красивой девочки улыбка, как у акулы.

– Еще как может, – вздохнул мужчина в строгом костюме. Он подошел незаметно и теперь внимательно слушал. – Еще как может, – повторил он, – иногда люди совсем не таковы, какими кажутся. Бывает, человек красивый внешне, а внутри – сплошная гниль, а бывает наоборот – вроде и страшненькая, а внутри у нее будто солнышко светит и соловьи поют.

Мужчина с коляской поморщился.

– Страшненькая?.. А ведь это чья-то дочь, гражданин. И для него она самая красивая на свете!

Мужчина в костюме махнул рукой. «Наверное, – подумал я, – у него была своя история, но он, конечно, в отличие от меня, не стал бы рассказывать ее первым встречным.»

– Вас там не было, – сказал я, – вы не можете судить. А я был. И своими глазами видел, КАК она улыбнулась. Как будто хотела проглотить и Бочкина, и меня заодно.

– Вот ужас-то, – всплеснула руками старушка, – и откуда только такие берутся!

– Известно, откуда, – вставила женщина с собакой, – все теперь берется из интернета.

Они зашумели, каждому было, что сказать. Какой-то парень с телефоном (я и не заметил, как он появился) недовольно крякнул и сказал:

– Поспеши, а то у меня заряд кончается. Что там было дальше?

– Что там было дальше? Что было?

– Если хотите, – сказала Ленка, – можете проводить меня вдвоем. Митя будет провожать меня, а ты будешь провожать Митю, Витя.

– Что он, девчонка, что ли, – сказал я, ища глазами сменку. Тьфу ты, черт! Я же забыл ее дома!

– Так и будешь босой сидеть? – буркнул Митька. – Ты это, правда, пошли с нами, если хочешь. Проводишь меня, в самом деле. Нам нужно поговорить.

– Нет уж, – ответил я, – вы уж как-нибудь сами. Не надорвись, Митяй.

Лена грустно вздохнула. Неплохая она все-таки была девчонка. И чего я на нее взъелся – ведь не сама же она усадила себя на мое место. Это судьба.

Митька нерешительно топтался у двери и то и дело поправлял розовый рюкзак.

– Слушай, – наконец не выдержал он, – давай мириться.

И протянул мне руку.

Больше всего на свете я хотел пожать ее в ответ, но тут в раздевалку заглянула уборщица и сказала:

– Кто тут Бочкин? А ну к директору, быстро!

Митька побелел.

– Иди-иди, – мстительно добавила уборщица, – как хулиганить, так вы все первые, а как отвечать, так никого нету.

– А вы брысь отсюда! – добавила она нам с Ленкой. – Натоптали здесь, как слоны. Ух, я бы вас!..

Все втроем мы выскочили из раздевалки и побежали прочь из школы. Ой, не спрашивайте. Впереди всех неслась Долгорукая, за ней – я, а за мной – Бочкин. Может, его предки и были знаменитыми боярами, но спортивных талантов у них точно не водилось.

– Стойте, – крикнул Бочкин, – подождите меня! Я сейчас сдохну. Да погодите же вы!

Мы забежали за угол школы и упали на шуршащую золотую подстилку из кленовых листьев. Она была мягкая, как одеяло.

Ленка дышала неслышно, видно, была тренированная, а вот мы с Митькой пыхтели, как два допотопных паровоза. Митька даже немного позеленел.

– Куда вы побежали? – сипло спросил он, ложась на листья и раскидывая руки и ноги.

– А ты? – спросил я.

– Лена?! – повторил Митька. – Ты-то куда? Разве ты что-нибудь сделала?

– Не знаю, – ответила она, – это что-то инстинктивное. Вроде и не сделала ничего, а внутри все трясется от ужаса.

«Интересненько-интересненько», – подумал я. У меня лично внутри тоже немного потрясывалось, но я точно знал, от чего. И я, наверное, мог бы ответить Бочкину, зачем его вызвали к директору, но теперь я словно попал в ловушку: признаться – значит рассориться навсегда, не признаться – значит оттянуть страшный момент расплаты. Ведь завтра Бочкин придет в школу и его снова вызовут к директору, только теперь ему попадет в два раза сильнее. Зачем, ну зачем я назвался Бочкиным?..

– Слушай, – сказал я ему, – тебе нельзя в школу. Я слышал, тебя хотят отчислить. Я бы тебе сказал, но как-то не до этого было.

Бочкин ошарашенно посмотрел на меня и промолчал.

– Так, – сказала Долгорукая, – главное, без паники. Митя, тебе нужно пересидеть где-нибудь, пока все не уладится.

– Где? – слабым голосом спросил Митька. На него было страшно смотреть.

– Пересидишь у меня, – сказал я, – так уж и быть. У меня проще всего. Мои тебя знают и вопросов задавать не станут, а твоим мы позвоним, и скажем, что ты у меня.

– Нет, – сказала Лена, – это плохой план, Витя. Мите нужно спрятаться, а у тебя разве спрячешься? Тем более, если все будут знать, где он.

– Мы пойдем в этот ваш поход, – завершила она, – и там нас не найдет никто.

– Так себе план, – кисло произнес мужчина с коляской, – глупый, откровенно говоря. Но больше всего меня печалит, что его предложила девочка. Девочка! Я думал, девочки – разумные люди.

Разумные, как же. Еще какие разумные. Ленка оказалась большим специалистом по походам. Выяснилось, что она не раз ходила в длительные походы с ночевками, умела ловить рыбу, варить уху, чистить котелок речным песком, сплавляться по реке на плоту. Умела определять стороны света, предсказывать погоду по растениям и форме облаков, разбиралась в картах и легко пользовалась компасом.

Митька смотрел на нее с обожанием. Да и я, честно признаюсь, начал поглядывать на нее другими глазами. Немного сбивал легкомысленный ободок, но это ерунда.

Мы шли по городу, а Ленка рассказывала про штурм горных рек, про опасный подъем на Ай-Петри в Крыму, про заброшенный пещерный монастырь под Бахчисараем, где из группы в пятнадцать человек только Ленка рискнула спуститься на площадку пятью метрами ниже и услышала, как гудит ветер, мечущийся от окна к окну.

– Там и окна сохранились? – прошептал Митька. – Надо же!

– Ну, не совсем окна, а такие, как будто окна, просветы, – поправилась Ленка. – Там очень круто, но страшновато.

– Представляю, – сказал я. – А что же остальные – струсили?

– Их можно понять, – пожала она плечами, – горы есть горы.

– Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет, – сказал я и тут же добавил: – Это я не в том смысле, песня такая.

– А еще мы спускались в подземные пещеры, – сказала Ленка, – и попали в шторм на катамаране. В общем, со мной вы не пропадете.

Митька побледнел. Он страшно боялся воды.

– В шторм?!

– Ага, – кивнула Ленка, довольная произведенным эффектом, – было очень страшно! Волны захлестывали катамаран, а мы крутили педали, а потом…

– Какое счастье, что ты не утонула! – воскликнул Бочкин.

– Еще как утонула! – заявила Ленка.

– Ох ты боже мой! – охнула старушка и перекрестилась.

– Я так и знал, что этим кончится, – кисло произнес мужчина с коляской. – Все эти приключения вовсе не для девочек. О чем только думал ее папаша.

Сначала мы зашли к Митьке.

– Бери спальный мешок, – скомандовала Долгорукая, – а еще спички, тушенку, хлеба побольше, фонарик, батарейки и шоколад.

– А шоколад зачем? – спросил Митька.

– Смешной человек! – усмехнулась Ленка. – Шоколад поддерживает силы, когда уже ничего не остается. Кусочек шоколада спасет тебе жизнь, если что.

Митька побледнел, но спорить не стал – побежал на кухню и долго гремел там. Наконец он вернулся в комнату и выложил перед нами целую гору продуктов, а еще термос, набор пластиковых тарелок, три ложки, три вилки и нож.

– Отлично, – похвалила Ленка, – все это пригодится, но зачем тебе две лишние ложки и вилки? Помоешь в реке одну, да и все.

– Так это не только мне, это на всех, – сказал Митька, – вы же не станете есть руками.

– А нам и не нужно, – ответила Ленка, – мы-то с Пустельковым останемся здесь – прикрывать тылы. Ты пойдешь один. Одному гораздо лучше и безопаснее. Если мы пойдем втроем, нас сразу поймают и вернут обратно, а один ты легко затеряешься в лесах.

Я стоял, как громом пораженный.

– В лесах?.. – слабым голосом переспросил Бочкин. – Один в лесах?

– Ты будешь идти на восток, – кивнула Ленка, – в сторону Уральского хребта. К тайге. В тайге тебя никто не найдет! Я все продумала. Ты, главное, не бойся. Если увидишь дикого кабана, кричи погромче или пой во весь голос – кабаны не выносят громких звуков, а если встретишь медведя, не беги, а постарайся обойти его стороной. Чтобы он тебя не заметил. На охотничьих заимках можно переночевать, а геологические экспедиции обходи стороной – мало ли. Ну и гнус. Нужно захватить такую панамку с сеткой, знаешь? Где она у вас?

– Погоди, – встрял я, – как это он пойдет в сторону Уральского хребта?! Ты представляешь, сколько туда идти? Мы в Москве, а Уральский хребет на Урале!

– Вот именно! На Урале! – довольно кивнула Ленка и тряхнула золотыми волосами.

– Пока он будет идти туда, его будут искать здесь! – объяснила она. – А здесь его не будет, поэтому все будет в порядке. А потом, года через два, ты, Митя, просто пришлешь родителям весточку, что жив и здоров, и чтобы они не сильно волновались. Ой, да если ты такой малыш, – усмехнулась она, – можешь написать им записку, чтобы они не переживали. Да и потом, тебе сколько лет? Поживешь в тайге лет пять, а потом просто выйдешь оттуда, когда тебе исполнится восемнадцать, и получишь паспорт. Все элементарно. Ну, ты взял батарейки?

На Митьку было страшно смотреть. Да и мне, если честно, план Долгорукой показался уж слишком… размашистым, что ли.

– У нас нет панамки от гнуса, – печально сказал Митька. – А может вы все-таки пойдете со мной?

– Куда? – возмутилась Ленка.

– В сторону Уральского позвоночника, – прошептал Бочкин и умоляюще поглядел на нас.

– Хребта, – поправила Ленка, – в сторону Уральского хребта, а не позвоночника. Витя, – обратилась она ко мне, – ну скажи хоть ты ему.

– Что сказать?

– Что ему опасно здесь оставаться!

– Но почему?! – не выдержал Митька, – я ничего такого не сделал! Подумаешь, разбил стекло в столовой. А кто не бил в моем возрасте?! Лена, ты сама рассказывала, что…

– Мало ли, что я рассказывала, – перебила Ленка, – меня же не поймали, а тебя поймали. Чувствуй разницу.

– Погодите, – снова сказал я, – погодите! Какое еще стекло, Бочкин? В какой столовой?

– В нашей, – ответил он, – пока ты болел…

– Зачем?!

– На спор, – сказал он, – мы с Леной поспорили, что мне слабо. Она говорила, что мне слабо, а я говорил, что не слабо. Ну и разбил. Это вообще ерунда, Витек. Просто бросаешь, и все.

Я не мог поверить, что слышу это. Митька Бочкин, мой друг, разбил стекло в школьной столовой? На спор? Мой друг, который никогда не хулиганил, которого так хвалили мои родители и так радовались, что я дружу именно с ним? С человеком, который не творит бог знает чего, по выражению моего отца?!

Но не ругать же Бочкина, в самом деле. Я попытался найти плюсы, как учила меня мама. Они не находились.

– Бывает, – сказал я через силу. Клянусь, это стоило мне больших усилий, но я смог. – Одно стекло – это не страшно, ты просто ошибся.

– Не одно, – сказала Ленка, – от угла до лестницы. Сколько там? В нашей школе было четыре окна, а ваша школа такая же. Значит, всего четыре.

Это было ужасно. От угла до лестницы – маленькая лесенка в три ступени с площадкой для разгрузки машин – и правда было четыре окна. Четыре огромных окна выше человеческого роста.

– Наверное, там все-таки висит камера, – пожала плечами Ленка, – жаль. Ну, ты не мог этого знать, Митя.

– А ты, значит, в своей прошлой школе знала про камеру? – не выдержал я. – Или я чего-то не понял? Где ты разбила окна, Долгорукая?

– Какой ты нудный, Витя, – скучным голосом сказала Ленка, – как будто не ребенок, а старый дед. Ну разбила и разбила где-то, подумаешь. Зато есть, что вспомнить.

– Митька, ты больной, что ли? – сказал я. – Ты вообще понимаешь, чем это может закончиться?

– Не пугай его раньше времени, – сказала Ленка. – Ой и вообще, хватит ныть. Ты нам кто, чтобы читать нотации? Папаша, что ли?

– Я ушам не верю, – перебил меня мужчина с коляской, – ты шутишь, мальчик? Девочки не бьют стекол!

– Еще как бьют, мужчина, – ответила женщина с собакой. – Лично я вообще стояла на учете в детской комнате милиции.

– Лена права, – грустно сказал тогда Бочкин, – мне надо бежать, и чем дальше, тем лучше. Может быть, даже тайга – это слишком близко. Может быть, нужно идти куда-то еще дальше. И мне действительно лучше быть одному – так меня не заметят.

Долгорукая кивнула.

– К тому же, если бы дело было только в разбитых окнах, – сказала она, – все было бы не так ужасно. Подумаешь, окна.

Я похолодел. Что еще Бочкин успел натворить, пока меня не было?

– Я взломал электронный журнал, – сказал Митька. – Это было довольно легко, даже удивительно, до чего легко, Вить.

Я так и сел. Да, это посерьезнее окон…

– Ты же знаешь, – продолжал он, – что я секу в этих делах.

Я знал. В отличие от меня, Митька уже твердо решил стать в будущем айтишником и даже придумывал небольшие, но забавные игры. Писал коды, вот как это называется. В этом смысле Бочкин был звездой школы – удивительно, что при таких талантах он иногда плавал в математике. Ему легко давалось сложное, и сложно – элементарное. И вот теперь он зачем-то совершил настоящее преступление! Поставил талант на опасные рельсы, как сказал бы мой отец.

– Зачем, Митька? – осипшим от волнения голосом произнес я. – Ты вообще понимаешь, что натворил?

– Ой, да ничего он такого не натворил, не нагоняй! – отмахнулась Ленка. – Просто исправил несколько оценок. Даже не себе. А если не себе, то у него как бы и нет мотива. Знаешь, как говорят? Ищи, кому выгодно.

– И кому же он их исправил? Может, тебе?

– Так, некоторым. Может, и мне, а ты что? Против? – огрызнулась она. – Не придирайся. Может, это еще никто и не заметил. Может, тебе вообще все послышалось, и Митя ничего такого не говорил. Да, Митечка?

Голос у нее стал такой нежный, такой ласковый, что я сразу понял, кому и что Митька точно исправил в этом чертовом журнале.

Митька смотрел в окно. За окном почти горизонтально летели снежинки. Первый снег в этом году. Я чувствовал, что Бочкину худо, и это не я летел с горы, как снежный ком, а мой бывший лучший друг. А Долгорукая его подталкивала, чтобы он летел все быстрее и быстрее. И зачем, зачем я тогда заболел?

– Митька, – сказал я, – надо признаться, вот что. Надо сейчас же пойти и признаться. Тебя простят, Митька. Ты сделал это по ошибке.

– Ага, – усмехнулась Долгорукая, – по ошибке, ну да. Митя, слушай меня, а не этого слюнтяя, – не надо признаваться. Не пойман – не вор. Тебя не поймали, а значит, ты не при чем. Слышишь? Мало ли, кто мог это сделать? Может, это вообще какие-то левые хакеры!

Митька молчал. Наверное, думал, как будет идти к Уральскому хребту и жить пять лет в тайге, скрываясь от полиции. Вот уж не думал я, что Бочкин такой дурак!.. На фоне взломанного журнала четыре разбитых окна уже казались мне сущими пустяками.

– Мама умрет, наверное, – сказал Бочкин бесцветным голосом, – от горя. Она так мной гордилась, а я…

– Не умрет, – зло ответила Долгорукая. – Ты еще поплачь, как девчонка. Тьфу, противно смотреть. «Мама умрет», – передразнила она, – тю-тю-тю.

Бочкин не ответил. Он даже не повернулся. А меня словно ударило.

– Слушай, ты! – сказал я. – Ты вообще думай, что говоришь. Я не посмотрю, что ты девочка, ясно?

Долгорукая смотрела на меня злыми и прекрасными глазами. Маленький аккуратный носик вздернулся, одна ее бровь медленно поднялась. Даже ободок – и тот стал выглядеть как-то по-боевому.

– И что ты мне сделаешь, Пустельков? Ударишь?

– Я не бью девчонок, – ответил я, – я пойду и расскажу, что это ты подговорила Бочкина. Что ты его заставила. И что он не виноват, что ты оказалась такая… такая… такая мерзкая!

– А ты-то сам, – усмехнулась она, – прямо лучший друг, куда-а-а там! На его место сели! Он обиделся! Хороший друг, ничего не скажешь. Его компот взяли, ай-яй-яй!

– Ты права, Долгорукая, – ответил я, – друг из меня вышел и правда не очень. Но я не делал Митьке плохого.

– Да-да, – откликнулась она, – просто бросил, и все.

И тут я вспомнил, что делал. Делал я Митьке плохое. В отместку, со зла. От этой мысли мне захотелось плакать. Я почувствовал, как глаза стали предательски мокрыми. Я сжал кулаки и начал считать про себя до десяти – чтобы успокоиться. Не помогало. Я считал и считал, а Митька все молчал и молчал, а снег все летел и летел, и скоро за окном стояла белоснежная непроницаемая снежная стена, и в комнате стало темно от нее. И внутри меня стало темно, и на семидесяти трех я не выдержал и выбежал из Митькиной квартиры, оставив его наедине с Ленкой. Я выбежал на улицу, в снежную пелену и бросился прочь.

Я сбежал.

– Ну вот, – вдруг сказал парень с телефоном, – разрядился. Ты долго рассказываешь, прямо лонгрид.

Остальные зашикали. Мужчина с коляской задумчиво смотрел на свою девочку, укрытую розовым одеялом. Она крепко спала. Женщина с собакой качала головой. Старушка погладила меня по плечу и сказала:

– Ситуация была сложная. Не кори себя сверх меры. Любой на твоем месте мог поступить как угодно, в том числе и сбежать. Иногда нужно взять паузу.

Я промолчал. Да, взять паузу – это звучит красиво, даже благородно, по-книжному. На деле-то я просто убежал, потому что не знал, что со всем этим делать.

– Что было после? – спросил мужчина в костюме. – Что-то же было, верно? Прошло много времени, ситуация должна была разрешиться.

Конечно. Я добежал до дома и… хотелось бы сказать, что к тому моменту я принял какое-нибудь важное решение, но нет.

Дома было так спокойно, так тепло и мирно, на кухне мама громыхала посудой, болтал телевизор. Все, как всегда. Я лег на кровать и накрылся с головой одеялом. Хотелось спрятаться. Я вроде и убежал, но голова моя осталась там, в Митькиной квартире.

«Да нет, – сказал я сам себе, – ни к какому Уральскому хребту он не пойдет, что за бред. Не такой Бочкин дурак, чтобы всерьез поверить в бредовый план Долгорукой. Надо что-то предпринять, но что?»

Какая-то мысль мелькнула. На мгновение. Я ухватился за ее кончик и потянул что есть силы.

Откуда она взялась вообще?!

В комнату заглянула мама. Увидев ме-ня под одеялом, она испугалась.

– Ты в порядке? – спросила она почему-то шепотом.

– Да, – ответил я. – Мам?

– Что, сынок?

– А если человек пришел в школу не первого сентября, а, предположим, в ноябре, это о чем говорит? Ну, в смысле, почему человек мог прийти не тогда, когда нужно, а позже?

– Я поняла, – ответила мама, присаживаясь на край кровати, – а кто пришел не тогда, когда нужно? У вас кто-то новенький, да? С ним какие-то проблемы? Что случилось?

Как это взрослым удается? Сразу понять главное?

– Да нет, – ответил я, – просто интересно. Ведь это странно, что человек где-то был до ноября, а потом раз – и появился, да?

– Ну… он мог переехать, например, – сказала мама, – или его могли перевести из другой школы в вашу. Это какой-то новый мальчик? У тебя с ним нелады?

– А почему кого-то могут перевести? – не ответил я, думая о своем.

– Всякое может быть. Может, не ужился в прежней школе, а может, натворил дел, и школа избавилась. Он хулиган?! – вдруг воскликнула мама. – К вам перевели хулигана из другой школы? Ну вот, отлично! Я так и знала, что что-то не так. На тебе уже неделю лица нет! Хочешь, я позвоню вашей классной? Или директору? Это же безобразие, если в нормальный класс…

Но я перебил ее.

– Не надо никуда звонить, – сказал я, – ничего такого у нас не произошло. И это не хулиган, а просто девчонка, новенькая. Мне просто интересно, почему она пришла к нам в ноябре, а спросить, сама понимаешь, я как-то не могу. Вроде как лезу не в свои дела.

Мама успокоилась, разулыбалась, даже зарумянилась.

– Ааа! – сказала она весело. – Новенькая девочка! Это интересно. Симпатичная?

– Ага, – ответил я. А что еще я мог сказать? Что она не просто симпатичная, а – что уж там – красивая? Что она, может быть, самая красивая во всей параллели, а может, и во всей школе? Что у нее длинные волосы и огромные глаза? Что она втерлась в доверие к моему лучшему другу и он совершил преступление? Ничего этого я не мог сказать маме. Поэтому я просто сказал безопасное «ага».

Мама побежала на кухню, а я сел к компу и открыл карту района. Я знал, что Ленка живет где-то не очень далеко от нашей школы, ведь Митька ежедневно провожал ее и вряд ли это было на другом конце города. На карте я нашел еще две школы, кроме нашей. Я выписал их адреса на обрывок тетрадного листа, сложил его и спрятал в карман. Я знал, что нужно сделать. Хотя бы попробовать.

Я выясню, откуда взялась Ленка. И почему сейчас, а не в сентябре.

А еще я зашел в соцсеть и забил ее имя в поиск. Она там была. Смотрела на меня и смеялась. Под фотографией Ленка написала: «Мне плевать, что вы думаете обо мне!» А ниже висел замочек. Долгорукая не хотела, чтобы каждый мог читать ее записи. Поэтому я еще раз десять перечитал статус, чтобы запомнить: «Мне плевать, что вы думаете обо мне». Сильно.

Если бы она знала, что я о ней думаю… но я и сам не знал точно. Я никак не мог избавиться от странного чувства – когда кажется, что ненавидишь, и в то же время не можешь перестать смотреть.

Я сохранил Ленкино фото и выключил компьютер.

– Представь, мам, – сказал я, входя на кухню и усаживаясь за стол, – одна девочка написала в сети, что ей плевать, что мы думаем о ней!

– Мне плевать, что вы думаете обо мне, – повторила мама, – я о вас не думаю вовсе. Это цитата откуда-то. Я где-то видела эти слова. Точно, цитата! Кажется, так однажды сказала Коко Шанель. Довольно противно, но хлестко. Это ваша новенькая такая смелая?

Ума не приложу, как взрослые это делают.

Наша. Наша с Митькой новенькая.

Это было в четверг, а в пятницу Бочкин не пришел в школу. Напрасно я ждал его. Уроки начались, а его так и не было. С трудом досидев до перемены, я кинулся в шестой «Ю». Долгорукая, окруженная группой девчонок, сидела на подоконнике в холле.

– Чего тебе? – холодно спросила она, одним жестом оборвав веселый гомон. Девчонки уставились на меня.

– Где Бочкин? – спросил я.

Долгорукая пожала плечами и ответила:

– А мне откуда знать? В классе, наверное.

– Нет его там, – разозлился я, – не строй из себя дурочку, Лена. Он не пришел. Что вчера случилось после того, как я ушел?

– После того, как ты убежал, – поправила Ленка, – так будет правильнее, Витя.

Девчонки, открыв рты, слушали наш разговор. Вряди ли Долгорукая рассказала им, подумал я, и, словно услышав мои мысли, она скомандовала:

– А ну отошли все, ишь, развесили уши!

Девчонки испуганно загалдели, подхватили рюкзаки и метнулись в сторону.

– Ты их неплохо выдрессировала. И как быстро! – заметил я.

– Ага, – ответила она и усмехнулась, – это было не сложно. А Бочкин, наверное, ушел в поход, как и собирался. Собрал ложку, вилку, свидетельство о рождении и ушел. Ой, ладно, не делай вид, что ты удивлен.

– Вчера?

– А я откуда знаю? Я ушла сразу, как ты сбежал. Думаю, он не стал тянуть время.

– Лен, – сказал я, понизив голос, – зачем ты все это делаешь? Чего тебе не живется спокойно? Ведь Митька в тебя влюбился по уши…

– Знаю, – отмахнулась она.

– Зачем ты?..

– А почему мне вообще должно быть дело до чужих переживаний, Пустельков? – сказала она вдруг совсем другим тоном. – Если человек дурак, это не моя вина. А если от него может быть польза, так почему бы не воспользоваться? Твой друг такой же, как все. Вы все одинаковые.

– Меня тошнит от тебя, – сказал я. И это была чистая правда.

– В этом вся разница между нами, – усмехнулась Ленка, – тебя тошнит, твой друг влюбляется, вместе вы два слизняка. Ты думаешь о других больше и чаще, чем о себе, хотя других много, а ты у себя один. Всем вокруг плевать на твоего Бочкина, один ты все лезешь и лезешь. Ты думаешь, кто-нибудь здесь поверит тебе, что я – я! – заставила Бочкина все это натворить? Ты думаешь, когда вскроется, как он бил стекла, кто-нибудь здесь скажет: «Ах, ах, бедный Митя Бочкин, как же так, он просто ошибся, давайте его спасем, простим, поверим, вернем!»? Его просто выкинут и забудут. В тот же день забудут! Ты думаешь, жизнь устроена как-то иначе, Пустельков?

– Неправда! – сказал я, – ты просто больная, Долгорукая.

– Правда-правда, – сказала она, – твой Бочкин слабак. Он мог ничего этого не делать. Не взламывать журнал, не бить стекла. Не быть таким дураком, чтобы повестись на слабо. Не верить, что меня убьют родители за плохие оценки. Моим родителям на это плевать, если честно.

– Тогда признайся, – упрямо сказал я, понимая, что этот раунд проигран.

– Вот еще, – усмехнулась Ленка, – теперь это моя школа, Витя.

Ладно, думаю, поглядим еще.

И тут меня поймала Ольга Дмитриевна.

– Скажи, Витя, – начала она, вытягивая меня из толпы в сторону, – о чем ты все-таки говорил тогда с директором? Понимаешь, случилась странная вещь. Де-ло в том, что Митя Бочкин, твой друг, зачем-то оговорил меня. Не понимаю, что я ему сделала, ведь я никогда, кажется, не была к нему слишком строга… разве я строгая, Витя?!

– Нет, – ответил я. На ней лица не было. Она сняла очки и терла глаза тыльной стороной ладони. Удивительно, что черные полоски на веках не пострадали.

– Понимаешь, – сказала она, – он зачем-то выдумал, что я мешаю другим учителям, вмешиваюсь в педагогический процесс… других учителей… какая-то глупость, честное слово.

Мы стояли у стены, и мимо нас текла нормальная школьная жизнь. Она обтекала нас, как река, избегающая высокого, крутого берега. Никто не врезался в нас, словно мы были невидимые.

Ольга Дмитриевна смотрела на меня, а я смотрел на нее и не знал, что сказать. Я с удивлением понял, что она расстроена – нет, даже испугана, что глаза ее подозрительно блестят, как будто она вот-вот заплачет.

– Понимаешь, Витя, – сказала она, – я совсем недавно в школе, всего второй год. Может быть, тебе, как ребенку, кажется, что я старая и мудрая, может быть, но это было бы даже здорово, будь так, но я совершенно не понимаю, не понимаю, что я делаю не так. Чем я заслужила такое отношение?

Это было уже слишком. Я никогда не думал об учителях, как о живых людях, понимаете?

– Понимаем, – сказала вдруг женщина с собакой, – я и сама учитель. У меня стаж двадцать три года. Вы, дети, совершенно не осознаете, что учителя – такие же люди, как все. Что нас можно обидеть, что мы можем заплакать! Да-да, заплакать, мальчик! Что ты так смотришь на меня? Ты думаешь, учитель – это какой-то робот без чувств? Ты пришел в школу, он уже там, ты ушел, он там, что он всегда там! Что у него нет собственной жизни?

– Я так не думаю, – ответил я, но она была абсолютно права – я и правда никогда не думал об учителях, как о людях. Быть может, в тот день это случилось впервые – когда Ольга Дмитриевна еще раз ожесточенно потерла глаза, и одна черная полоска на нижнем веке наконец не выдержала. Эта полоска меня добила.

– Меня вызвали, – сказала Ольга Дмитриевна, – и директор спросил: Что вы себе позволяете?! Он говорит: Вы здесь кто? Вы учитель ма-те-ма-ти-ки! Не русского, не английского, не ИЗО, в конце концов! Ма-те-ма-ти-ки!!! Может быть, сказал он, мне уволить всех, и вы одна замените весь педагогический коллектив, Ольга Дмитриевна?! Я даже не знала, что ответить. Может быть, ты мне скажешь, Витя, почему твой друг так поступил со мной? Это из-за точки, которую я поставила ему? Но разве я была не права?

– Права, – только и мог сказать я, – это моя вина, Ольга Дмитриевна.

Она непонимающе посмотрела на меня.

– Это я виноват, – сказал я, – Бочкин ни при чем.

Она выпрямилась, резко, внезапно. Сказала:

– Не надо, Витя. Это глупо. Ты думаешь, я не понимаю, что ты выгораживаешь друга? Тебе кажется, что это правильно и благородно – взять чужую вину на себя? Но разве дело в этом? Ведь он солгал. Он оклеветал меня.

И она пошла прочь, а я остался. Наверное, я не слишком хотел признаваться, раз она даже на секунду не поверила, что это может быть правдой.

Я пошел за ней, ведь у нас была математика. Честное слово, лучше бы физра. Мне было необходимо бежать, прыгать, как-то переключиться. Наверное, я даже смог бы впервые залезть по канату до самого потолка. Бочкин, кстати, мог.

Я нырнул в класс, как ныряют в холодную воду, – махом, чуть не зажмурившись, и, никем не замеченный, взял рюкзак и вынырнул. В спину мне неслись веселые вскрики Киреева, негромкий, обращенный не ко мне окрик Ольги Дмитриевны, а потом прогремел звонок. Я побежал вниз по лестнице, к раздевалкам, к выходу, на свободу. Охранник удивленно посмотрел на меня, когда я вдруг замедлил шаг, не спеша вынул пропуск и приложил его к стеклянному окошку. Турникет распахнулся и выпустил меня. Ни слова в след. Ни одного вопроса, никаких возражений. Я чувствовал, что сейчас выгляжу как человек, которого нельзя остановить. К тому же я давно заметил, что взрослые теряются, если делать что-то из ряда вон уверенно и спокойно.

На улице снова шел снег. Я пересек двор на глазах у всей школы. За мной тянулась ярко-черная цепочка следов – под мокрым рыхлым снегом лежал все еще теплый асфальт.

Я не хотел смотреть, видит ли меня кто-то, но не выдержал и оглянулся. Из окна директорского кабинета на меня смотрели внимательные глаза. Ни жеста, ни движения, только долгий внимательный взгляд. А потом директор – а это был он – поднял руку и почти незаметно кивнул. Это было что-то вроде «Я вижу, я разрешаю, иди», но, может быть, мне показалось.

В кармане лежал обрывок тетрадного листа с адресами. Снег валил уже беспощадно, глотая деревья, дома и прохожих. На остановке люди прятались под стеклянной крышей, я притерся к ним и сверился с адресами. Ближайшая школа была примерно в двадцати минутах, если идти пешком. Как-то раз мы были в ней со школьным визитом.

Если бы рядом был Митька, мне было бы проще. Но я был совсем один, словно в тайге. Удивительно, до чего одиноко может быть человеку.

– Это правда, – сказал мужчина в костюме, – но у тебя была цель. Цель делает одиночество более осмысленным. Все самое важное человек встречает один на один, другое дело, что лучше бы понять это позже.

– Да, у меня была цель, да еще какая! – ответил я.

Школа была совсем такая же, как наша. Только навес на входом не оранжевый, как у нас, а тускло-зеленый. И ребята выходили из школы совсем такие же. Я немного постоял, собираясь с духом, и вошел. Точно такой же охранник, как у нас, окинул меня сердитым взглядом и спросил:

– Ты не здешний, парень.

Вот это глаз-алмаз. Как будто он всех учеников знает в лицо.

– Я Витя Долгорукий, – сказал я, – у вас моя сестра училась. Только сейчас она в другую школу перешла, а меня попросила сменку забрать. Она сменку забыла. Я только посмотрю в раздевалке и вернусь, хорошо?

И я приготовился пройти через турникет, но он не спешил открывать.

– Это какая сестра? – вдруг с интересом спросил он. – Младшая или старшая?

– Мы двоюродные, – соврал я, – одногодки.

– Одногодки, значит… – протянул он, – ясненько-понятненько. А зовут твою двоюродную сестру как? Уж не Леной ли?

– Леной, Леной! – обрадовался я. – Вы ее знаете?

Охранник хмыкнул.

– А как же, знаю, конечно. Ее тут вся школа знает. Оторва у тебя сестра, в смысле – оторви и брось, знаешь, как говорят?

– Не-е-ет, – протянул я, делая возмущенное лицо, – это вы, наверное, ее с какой-то другой Леной путаете! Наша Лена она отличница, ну, почти. И по поведению у нее все нормально. Мы прямо ею гордимся.

– Лена? Долгорукая? – уточнил охранник. – Длинная такая, волосы до пояса, блондинка? Она?

– Она, – ответил я и закусил губу – надо было придумать что-то, соврать, мол, наша Лена маленькая, толстенькая, рыжая, например, и кудрявая. А потом выспросить, что не так с этой их другой Леной, но теперь уже, конечно, было поздно.

– А что, – спросил я, – Ленка тут натворила что-то? Я-то, понимаете, в другой школе учусь, а сама она не рассказывает ничего. Ее если спросишь, как дела, она всегда отвечает: «Нормально». Так что я совсем ничего и не знаю о ее школьных делах.

Через турникет протиснулась сразу целая стайка девчонок. Все они с интересом поглядывали на меня и не спешили выходить. Было заметно, что разговор их заинтересовал.

Охранник помолчал. Девчонки сгрудились с другой стороны турникета и принялись делать вид, что читают объявления на большой пробковой доске. Там точно не было ничего интересного – конкурсы, реклама кружков и студий, правила пожарной безопасности. Но я радовался, что они не уходят, и я смогу расспросить и их.

– Я-то особо ничего не знаю, – сказал охранник, – я отсюда не отлучаюсь почти, но кое-что и сюда долетает. Например, что твоя сестричка облила краской входную дверь, когда ее отчислили. В отместку. Мы эту дверь потом неделю отмывали. А еще она выбросила ключи.

– Ключи?.. – не понял я.

– Связку ключей, – кивнул охранник, – тут уже мне влетело. Я на секунду отошел, так она связку со стола – цоп! – и бегом.

– А может, это не она? – предположил я, мне очень не понравилось, что выходки Долгорукой выглядят совсем уж гадко, и что я, как ее брат, тоже наверняка выгляжу в глазах охранника тем еще типом. Раз у меня такая сестра, пусть и двоюродная.

– Она, она, – сказал охранник, – больше никого и не было. Да и по камерам посмотрели – там все, как на ладони, парень. Камеру не обманешь.

Но тут на столе у охранника загудел телефон, и он кинулся к нему так, словно давно ждал звонка. Про меня он сразу забыл. Я постоял для приличия полминуты у турникета, но охранник больше не смотрел на меня. Он что-то тихо и уверенно говорил в телефон, а оттуда ему отвечали тонким сердитым голосом. Оставаться дольше становилось неприлично. Я отошел к дверям, и тут же девчонки, сгрудившиеся у стенда, потекли в мою сторону.

Это были самые обычные девчонки примерно моего возраста – одна из них, длинная и высокая, как каланча, взяла меня под локоть и потащила на улицу. Остальные пошли за нами. Я не упирался, просто шел, надеясь, что вот сейчас узнаю всю правду о Долгорукой. Девчонки всегда знают больше остальных, по крайней мере, в нашем классе точно.

– Ты правда Ленкин брат? – спросила длинная, оттащив меня достаточно далеко от дверей.

– Ну не сестра же, – ответил я грубее, чем следовало.

– Между прочим, грубить не надо, – сказала девчонка, – или у вас это семейное? Как тебя зовут, брат Долгорукой?

– Спиридон, – зачем-то соврал я, а может быть, мне не хотелось, чтобы они решили, будто я испугался, хотя вид у них был не очень дружелюбный. Особенно у этой длинной. У нее были близко посаженные маленькие глаза, высокий покатый лоб и тонкие злые губы над внушительным подбородком. Такой подбородок хорош, когда ты парень, но для девчонки – сущее наказание.

– Значит, Спиридо-о-он! – протянула она и улыбнулась. Другие глупо захихикали, словно по команде. – Ну, Спиридон так Спиридон. Передай своей сестре, что по ней тут никто не скучает, знаешь ли.

– Как же так? – воскликнул я. – Ведь она так долго здесь училась! Ай-яй…

Девчонки загудели. Длинная удивленно окинула меня взглядом.

– Слушай, – сказала она, – какое там долго? Всего-то с первого сентября. Но если бы ты был ее братом, то, наверное, знал бы. Ты, вообще, кто такой?!

– Ой, да что с ним говорить, – вдруг сказала другая девчонка с большими красивыми глазами и вздернутым носом. – Он же Спиридон!

Они снова захихикали.

– Между прочим, – сказала длинная, – нам неслабо влетело за дверь, Спиридон. За дверь, которую твоя долбанутая сестрица облила краской. И за ключи.

У меня в голове крутилась тысяча вопросов, но почему-то – почему-то! – я чувствовал глухое раздражение вместо радости, что так легко нашлись люди, знающие Долгорукую лично и имеющие к ней счет.

– Она может, – ответил я, – у нас вообще семейка такая. С прибабахом.

И покрутил руками в воздухе – мол, сами понимаете. Видимо, девчонки поняли мои выкрутасы как-то по-своему, потому что перестали хихикать и немного отступили назад.

– Это вам еще повезло, – добавил я, – что я сам в другой школе учусь.

Что я имел в виду, я бы и сам объяснить не смог. Ситуация была идиотская.

– Ее никто не обижал, – сказала длинная, – если она там что-то выдумала, это неправда. Я ее и пальцем не тронула. Она сама упала. Правда, девочки?

Вот это поворот, подумал я. Долгорукая сама упала! Значит, не сама, раз так. Значит ее…

– Вы ее тут били, что ли?! – спросил я, чувствуя, как внутри нарастает гнев. Мама в таких случаях говорит, что это переходный возраст и что это во мне бесятся гормоны, а я думаю, она ошибается, иначе гормоны во мне бесились бы случайно, а не в те моменты, когда, например, узнаешь, что кого-то бьют. Даже если это Долгорукая.

– Очень надо, – отозвалась длинная. Голос у нее стал какой-то другой. Не тот, которым она еще секунду назад звала меня Спиридоном.

– Никто ее и пальцем не трогал. Она сама упала, и все тут. Все видели! Правда, девочки?

Они закивали, но как-то неуверенно.

– Ясно, – отчеканил я, – я все понял. Ты ее и пальцем не трогала. Она сама. И сильно она сама упала?

Она упала, потому что ее толкнули. Может и не сильно, но вышло как вышло. Долгорукая упала и рассадила бровь. Теперь было понятно, откуда у нее тонкая нитка-ссадина чуть выше левой брови. Никто не обращал внимания, мало ли. И я не обращал, но мне простительно – я болел, а потом мне было не до этого. Хотя лицо Долгорукой теперь все время всплывало в моей голове – красивое, ледяное и… наглое. У нее был вид воительницы, несмотря на глупый ободок. И ссадина так точно вписалась в этот образ, что не вызывала вопросов.

Или мы были невнимательны. Я.

А теперь выясняется, что эту воительницу толкнули, да так, что она упала и наверняка плакала, потому что… да что искать причин? Я и сам плакал, когда летом упал с велосипеда на даче и разбил обе коленки.

– Я ее не била, Спиридон, – твердо сказала длинная, наверное, в сотый раз, – она сама виновата.

– Быть новенькой тяжело, – ответил я, – неужели вы не понимаете?

Они молчали, а я вдруг вспомнил собственные слова про новеньких, которые не должны отсвечивать, раздражая стареньких, и мне стало неловко – я почувствовал себя отвратительно. До того мерзко, что мне вдруг стало душно и я оттянул с шеи тугой шерстяной шарф и глотнул влажного морозного воздуха. Эх ты, Спиридон… это было какое-то совсем новое чувство.

– Она тоже хороша, – вскинулась вдруг до того молчавшая девчонка, мелкая и незаметная, как мышь, – могла бы и потерпеть немножко. Я тоже была новенькой и ничего, перетерпела. Краской не бросалась и ключей от школы не выкидывала.

– Во-во, – кивнула та, со вздернутым носом, – а твоя Долгорукая обиделась. Тоже мне.

– Тебя тоже толкали? – спросил я, не ожидая ответа, но она вдруг кивнула и с вызовом посмотрела прямо мне в глаза.

– Ну и школа у вас, – только и сказал я и пошел прочь.

Значит, она была новенькой и ее побили. А она в отместку, уходя, облила какой-то краской школьную дверь и выбросила связку ключей – глупые, бессмысленные поступки, как по мне. Но я их понял. Это была сдача.

Сдача школе.

Девчонки не стали меня догонять. Я вышел на улицу и поехал домой – мне нужно было подумать. И найти дурака Бочкина. Кто его знает, а вдруг он и правда отправился к Уральскому хребту.

Здесь, посреди занесенной снегом улицы, мысль про Уральский хребет показалась мне до ужаса дикой, но когда я залез в теплое нутро автобуса и закрыл глаза, перед моим мысленным взором снова встала Долгорукая. Она смотрела мне в глаза, не отрываясь, и тонкая нить почти зажившей ссадины темнела, наливаясь кровью. А потом я уснул, и мне снилось, что прошли годы, а Бочкина все нет, и я еду на Урал и нахожу его в какой-то землянке. Согнутого, словно он древний старик, и седого. Он протягивает мне свидетельство о рождении и чего-то требует.

– Парень, проснись! – говорит он. – Конечная.

Мама встретила меня сердито. В последнее время она часто сердилась по мелочам, наверное, у нее были какие-то проблемы на работе, которыми она со мной не делилась. А может, по каким-то другим причинам, о которых я не догадывался. Но сейчас она явно сердилась на меня.

– Где твой Бочкин? – спросила она, дождавшись, когда я разуюсь и помою руки.

– На Урале, – буркнул я. В воздухе пахло скандалом.

– На каком еще Урале, Витя?! – взвилась мама. – Мне позвонила его мама, он со вчерашнего дня пропал! Ты знаешь, где он?! Как вы не понимаете, что родители…

– Да не знаю я! – закричал я. – Если Бочкин не ночевал дома, я тут причем? Что я ему, охранник, что ли? Может, он у родственников.

Но мама не собиралась сдаваться.

– Ты правда, что ли, не понимаешь? – спросила она, растерянно глядя на меня. – Ты представляешь, каково сейчас его родителям? А что будет, когда про это узнают в школе, Витя? Кстати! Он был в школе?

– Нет, – ответил я.

Я понимал. И мне самому становилось плохо от мысли, что Бочкина нет уже сутки, и что его мама сейчас, наверное, плачет и только и думает о своем Бочкине. Где он и что с ним. Я бы на ее месте вообще, наверное, умер от ужаса. И тут я понял, что я не умираю только потому, что действительно не очень понимаю, как испуганы его родители! Я все думаю про Долгорукую, а думать на самом деле нужно про Бочкина.

– Что у вас случилось? – спросила мама. – Скажи мне. Ведь ты все можешь мне сказать, ведь правда? Ты же знаешь, что мне ты можешь сказать все, Витя?

Я знал, что она готова услышать все. Но есть вещи, которые ни один человек не станет обсуждать с родителями. Удивительно, что родители и сами этого не понимают. Или не помнят. Ведь были они когда-то детьми.

Что я расскажу маме? Что Бочкин влюбился, что Долгорукая подбила его разбить окна и взломать электронный журнал? Что ее то ли выгнали из предыдущей школы, то ли она сама ушла? Или что мы так и не пожали друг другу руки, а значит, так и не помирились, хотя Бочкин хотел? Что я подставил его, назвавшись его именем, и что математичка плакала, а черные полоски, нарисованные на ее глазах, оставались четкими и ровными, словно она чертила их по линейке несмывающимся маркером? Или рассказать, что я назвал Бочкина тупицей и готов был драться с… с кем? С лучшим другом?

Это было слишком много для мамы. И как бы она поступила, узнав все это? Ведь ей не скажешь «Только никому!» – это я знал на собственном опыте. Мои секреты мама не воспринимала всерьез – ведь я ребенок. Выходило, что я не мог ей доверять. От этого было еще противнее. Может быть, я рассказал бы об этом отцу, но он уехал в командировку, а по телефону все это совсем не то, совсем не так…

Да и выходило, что не Долгорукая всему виной, вовсе не она, а я! Из-за меня Бочкин куда-то ушел. Мне было стыдно, но и подставляться я не хотел. В конце-концов Бочкин найдется, а осадочек останется. «Хороший из твоего Пустелькова вышел друг», скажут его родители, и будут правы.

Но мама расценила мое молчание иначе.

– Молчишь?.. – сказала она. – Ну молчи. Я думала, мы с тобой друзья, Витя. Жаль, что я так жестоко ошибалась.

– Я не молчу, – сказал я, – мы друзья. Просто я не знаю, где он. Ну правда, мам. Ты мне веришь?

– Верю, – кивнула она, – вернее, хочу верить, но раньше вы с Бочкиным были не разлей вода. Бочкин то, Бочкин это. И вдруг он пропал, а ты молчишь!

– Я не молчу!

– Ну не молчишь, но тебе как будто все равно!

– Мне не все равно!

– Не знаю, Витя, – сказала она, – но теперь все слишком серьезно. Подумай, где он может быть? Может быть, ты знаешь, но почему-то боишься сказать?

– Я не знаю! – закричал я. Я не хотел кричать, но и говорить спокойно не получалось.

– Хорошо, – сказала мама, – я тебе верю. Но все же подумай.

И она вышла из комнаты.

Я сел думать. Потом лег. В голове было пусто. Неужели Бочкин и правда ушел на Урал?

Я встал, вышел в коридор, оделся и открыл дверь. Мама выглянула из кухни, но ничего не сказала.

– Я не знаю, где он, честно, – сказал я, выходя.

Где Бочкин, я и правда не знал. Но я знал, где Долгорукая.

Долгорукая жила неподалеку, всего-то три улицы. В большом старом доме с узорами по фасаду, с высокими строгими окнами и портиками. Про портик я узнал от мамы. Каждый раз, как мы проезжали мимо этого дома, мама говорила: «Интересно, каково это – жить в доме с портиками». Это такие треугольные штуки над дверями. Мне всегда казалось, что ну портики и портики, подумаешь. И вот, надо же было такому случиться, Долгорукая жила именно в этом доме и каждый день входила и выходила из дверей, над которыми навис портик. Интересно, каково ей это?

Пока я бежал к ее дому, до меня вдруг дошло, что я не знаю ни номера квартиры, ни даже подъезда. Знай я хотя бы это, я мог обойти все этажи и позвонить в каждую квартиру – подумаешь. Но в доме с портиками было шесть подъездов и в каждом по десять этажей. На такой обход у меня ушло бы дня три, не меньше.

Но я не переживал. Что-нибудь придумаю. Может быть, мне повезет, и какие-нибудь старушки у подъезда укажут, где искать такую заметную девчонку. А она была очень, очень заметная, как ни крути. Бочкин был обречен.

Мне повезло. Сразу. Махом. Долгорукая вышла из первого подъезда с собакой – огромным рыжим псом – и, спустив его с поводка, уселась на лавку. Пес принялся бродить вокруг лавки со стороны газона и исследовать снег.

Я подошел и уселся рядом. Долгорукая буркнула что-то и сдвинулась немного левее. Хотя мы и были в ссоре, она все же подумала, что места мне остается маловато. Это был хороший знак. Я бы не удивился, если бы она, наоборот, как-нибудь раскинулась на лавке таким образом, чтобы я вообще не смог присесть. Например, закинула бы ноги.

Пес отвлекся от снега и подошел ко мне. Это был симпатичный взрослый ретривер – из тех, которых покупают маленьким детям. Добрый, послушный, миролюбивый пес с большими карими глазами и мягкой, чуть вьющейся шерстью. Он покачал хвостом, как бы говоря: «Привет-привет, а мы здесь гуляем», ткнулся влажным коричневым носом мне в ладонь, которую я протянул, чтобы погладить его, и пошел обратно, за лавку. Его хозяйке ничто не угрожало, да и неизвестно, что он предпринял бы, окажись иначе. Наверное, зализал бы обидчика насмерть.

– Его зовут Бантик, – сказала Долгорукая, – Бантик из Долины волшебных холмов.

Должно быть вид у меня был ошарашенный, потому что Долгорукая сначала очень серьезно посмотрела мне в глаза, а потом улыбнулась. Улыбка Долгорукой…

Момент был подходящий. Я вдруг вспомнил мамин совет, который она давала не раз отцу: чувствуй момент. Раньше мне казалось это непонятным – как можно чувствовать момент? Чувствовать можно холод или жару, можно чувствовать, что у тебя болит зуб, или даже чувствовать, что тебя обязательно спросят на уроке, когда ты не готов! Но это были какие-то очень понятные для чувствования вещи, понимаете?

Зрители закивали. Это были сплошь взрослые люди, кроме девчонки, и они, конечно, понимали, что значит «чувствовать момент».

– Боль, жару или холод чувствует любое живое существо, – сказал мужчина с портфелем, – это естественные чувства, в них все просто. Но человек – существо совсем не простое, человек способен чувствовать самые неожиданные вещи. Чужую злость, например, чужое раздражение, даже если тебе улыбаются… чужую боль. Предчувствовать беду или наоборот радость, победу. Ты почувствовал момент?

– Да, – просто ответил я, – это был именно тот момент, который…

– Значит, ты повзрослел, – перебил меня мужчина. Он внимательно посмотрел на меня, открыл было рот, чтобы что-то добавить, но передумал и замолчал.

– Я почувствовал этот момент, – повторил я. – Долгорукая была немного другая, чем в школе. Какая-то… человеческая, что ли.

– Она и раньше была такой, – сказал парень с разряженным телефоном, – не ясно, что ли? Ее толкали, она падала и злилась. Очень по-человечески. Ее, может, избили даже – сам говоришь, что ссадина на лбу… это так…

– По-человечески?.. – закончила за не-го женщина с собакой.

– Глупо звучит, но да, именно по-человечески, – ответил парень, – не по-людски, но очень по-человечески. Люди, они такие. Я думаю снять про это видос. Про абьюз, буллинг и все такое. Как думаете, зайдет?

Женщина хмыкнула.

– Видос… – протянул мужчина с портфелем, – видос, абьюз, лонгрид, подкаст… человек, можно сказать, душу выворачивает, а этот туда же – видос ему. Что с вами такое вообще? Буллинг! Слово какое выдумали, гляди-ка! Из-де-ва-тель-ство! Вот, что такое ваш буллинг. Травля! Вот, что такое ваш абьюз. И сразу все выглядит проще и противнее, верно? А мы так не любим, нам так не надо, верно?

Мужчина с коляской поморщился.

– Да ладно, ладно, – миролюбиво ответил парень, – забейте. Ну так что там, с моментом?

– Зачем ты…

– Зачем взяла Бочкина на слабо? – спросила она. – Не знаю. Просто так. Глупо вышло. Он дико испугался, кстати.

Да, я знал Бочкина гораздо дольше, чем она. Это был мой друг, о котором я знал чуть ли не больше, чем его родители. Я знал, что он испугался. Он никогда не делал таких вещей, ему бы и в голову не пришло. Дружить с ним было легко и спокойно – вот таким был мой Бочкин, пока не пришла Долгорукая.

– Дружить спокойно – это что-то новенькое, – сказала вдруг долго молчавшая старушка, – не понимаю.

Я и сам не понял. Никогда еще я не рассуждал о нашей с Бочкиным дружбе вслух, а теперь, когда заговорил, удивился не меньше остальных.

А вот Долгорукая поняла, кстати. Она все-таки была очень умная девчонка, как ни крути.

– У тебя хороший друг, – сказала она, – как у меня Бантик. У тебя Бочкин, а у меня – Бантик. Бочкин из Долины волшебных холмов. Добрый, спокойный, безотказный. Дружить с таким – легко и ненапряжно, да?

– Оп-па… – протянул парень с телефоном, – а девчонка-то не промах.

– Я поняла, – сказала старушка, – господи боже, ничего не меняется на этом свете – сто лет живу и ничего нового. Была у нас девочка, сейчас и не вспомню, как ее звали… Лёля или Зина, что-то такое, помню ее фамилию, серьезная такая фамилия – Вышеградская. С ней все дружили, вроде бы, а если так посмотреть, то друзей-то у нее особо и не было – таких, чтобы постоянно. Кто в опале у класса, тот к Вышеградской прилипал – она была такая спокойная, такая дружелюбная девчонка. Никогда не ерепенилась, на горку – значит, на горку, прогулять – значит, прогулять, понеси сумку – понесет, такая безотказная душа. Мне тогда купили собаку, так она гуляла с нею, пока я болела… и потом гуляла, когда уже не надо было, но я так привыкла, что Вышеградская… Лёля, да. Точно. Это было довольно мило с ее стороны и удобно, но, конечно, не очень красиво с моей.

– Дружба! – отозвался мужчина с портфелем. – Всегда в одни ворота, верно?

– Кто-то всегда уступает, – пожала плечами женщина с собакой, – в каждом классе есть такая Лёля – уж я повидала.

Но Бочкин разве был такой? Нет, конечно. Да нет, нет! Разве я хоть раз просил Бочкина понести мой рюкзак? Хоть раз отправил его гулять со своей собакой?…Которой у меня нет. Хоть раз смотрел на Бочкина, как на удобного друга? И разве я мог хоть на секунду сравнить его, его, человека, которого знал, как облупленного, с Бантиком – хорошим, но все-таки псом?..

– Неправда, – сказал я.

– Слушай, Лена, – сказал я (я впервые назвал ее по имени, и это оказалось совсем не сложно, хотя и понадобилось усилие), – слушай, а где же все-таки Бочкин?

– Ой, да откуда я… – начала она и вдруг замолчала, не договорив. – Я не знаю. Его, правда, нигде нет?

– Дошло наконец, – пробурчал мужчина с коляской, – что вы за люди такие, дети…

– Правда, нигде нет, – ответил я. Бантик сел перед нами на утоптанный снег и завертел головой – с меня на хозяйку, с хозяйки на меня. Теперь нас было трое.

– Что за бред! – воскликнула Долгорукая, вскакивая. – У тебя друг пропал, а ты сидишь, прохлаждаешься! Надо искать, понимаешь? А вдруг с ним что-то случилось?

Конечно, с ним что-то случилось. Ты и случилась, подумал я, но вслух, конечно, ничего такого не сказал. Не хватало поссориться, не успев помириться.

– Я вовсе не сижу, я вот к тебе пришел. Думал, может, он у тебя? Но вижу, что нет. И дома его нет. И в школе не было.

– Это я и без тебя знаю, – сказала Долгорукая. – Подумай, Витя, куда он мог пойти? Может быть у вас есть какое-нибудь секретное место, или просто такое, куда вы часто ходите – ну, в кино там, в ТЦ, я не знаю. Есть такое?

В ТЦ мы и правда ходили частенько. Особенно когда нечем было заняться, а на улице стояла плохая погода.

– Проверим, – решил я, – ты со мной?

– Я с собакой, – растерянно произнесла Долгорукая, – с собакой нас не пустят.

Бантик уткнулся в ее руку носом и тявкнул.

– Отведем его и пойдем, – сказала Долгорукая, – подожди меня здесь.

Я сел обратно на лавку. Снег заметал все вокруг. Становилось холоднее. Я представил Бочкина, бредущего в этом снежном буране. Как слезы вытекают из его глаз и превращаются в холодные колкие льдинки прямо на щеках. Брррр. Надо его найти. И вернуть. Пускай он будет с Ленкой, ладно. Пусть хоть каждый день носит за ней рюкзак, переживу. Пусть Ленка будет с нами, так и быть.

А в школе мы как-нибудь объяснимся, ничего. Я признаюсь. И Бочкин признается. Нас простят! Точно простят. Я чувствовал, как внутри стремительно теплеет и веселеет от мысли, что все еще можно поправить, если Бочкин найдется.

Долгорукая уже тянула на себя тяжелую подъездную дверь, как вдруг Бантик оторвался от нее и кинулся ко мне. Подскочив, он широко лизнул меня в самый нос горячим языком и бросился обратно.

Это был знак. Ну, по крайней мере, я так решил.

А еще я подумал, что у плохого человека не может быть такой хорошей доброй собаки, а если она есть, то и человек, значит, хороший.

Даже если прикидывается плохим.

Торговый центр сиял и переливался огнями, ко входу текли люди, и мы с Долгорукой текли вместе с ними. Любимое место Бочкина было на третьем этаже, там, где вкусно пахло едой – прямо у ресторанного дворика. Мне и самому нравилась эта мешанина запахов, мельтешение покупателей, яркие витрины детских магазинов. Я часто бывал здесь – с родителями, один, с друзьями.

У нас с Бочкиным была здесь любимая лавка – меж двух огромных пальм. Большая, светло-желтая, покатая, словно летающая тарелка. Я, конечно, сразу кинулся туда, но сейчас там никого не было. И Бочкина тоже.

– Ну что? – спросила Долгорукая, усаживаясь на нашу лавку. – Нету?

– Нету, – ответил я, – хотя я и не надеялся, если честно. Что ему тут делать одному? Да и если он тут и был, то давно ушел, а вот куда?.. Ума не приложу.

– Приложи, Пустельков, постарайся. В конце концов, это твой лучший друг, а не мой, – сказала Долгорукая и зачем-то заглянула под лавку, как будто Бочкин мог прятаться там.

– Может быть, у него есть бабушка или дедушка, – продолжила она, – или тетя какая-нибудь…

– И?

– И он поехал к ним, что «И»! – рассердилась она. – Мы могли бы позвонить им.

– Ты думаешь, что родители Бочкина им не позвонили? Наверняка, сразу же. Да и бабушка у него одна, и живет на соседней улице. Спорить готов, что она уже сидит у Митькиных родителей и звонит в полицию.

– В полицию… – протянула Долгорукая. – Зачем? Если человек прогулял уроки…

Но я не дал ей договорить. Я вдруг понял, что она вообще не понимает, что происходит.

– Слушай, – сказал я, – ты его поставила на преступные рельсы и подбивала сбежать за Урал на пять лет, а теперь спрашиваешь, зачем полиция?

– Ой, да ладно тебе, – отмахнулась она, – тоже мне – преступные рельсы! Исправили пару оценок, подумаешь. Даже не себе, между прочим! А Кирееву!

Это прозвучало так странно, что я молча сел рядом с ней, чтобы немного подумать и прийти в себя.

– Да, – продолжила она, сдвигаясь, – не себе, а Кирееву. Тройку по русскому на четверку и тройку по истории. Тоже на четверку. И все!

– Но зачем?! Почему Кирееву? Он просил, что ли, или что?

Новость о Кирееве совершенно сбила меня с ног. Киреев с его коровьими глазами не вписывался в картину. Никогда еще Киреева не парили его заслуженные тройки, это я знал точно, как дважды два. Пойти на подделку оценок ради того, чтобы среди сплошных троек появились две невероятные четверки?.. Зачем?! Абсурдность содеянного Бочкиным и Долгорукой меня убивала.

– Да просто так! – воскликнула Долгорукая. – Просто так! То есть у нас и мотивов не было, мы же не себе.

– А Киреев что же? Обрадовался?

– Да он и не знает, – сказала Долгорукая.

– Ну вы даете, – я был потрясен, – это какой-то бред, Лена.

– А ты, – она вдруг посмотрела мне прямо в глаза, – ты ничего такого… такого – не сделал, случаем?

Взгляд у нее был острый, как нож. И этим ножом она резала меня, сама о том не догадываясь.

Я постарался перевести тему.

– Сходим к Бочкину, – сказал я, – разведаем обстановку.

– Ух, я бы вас! – воскликнул мужчина с коляской. – Ух, если бы я был отцом Бочкина! Я бы из вас всю душу вытряхнул!

Он так рассердился, что даже покраснел. Его глаза сверкали, младенец в коляске почувствовал родительский гнев и тонко запищал, забил ножками. Мужчина тут же нырнул в коляску и что-то нежно залепетал.

– Чего «ух»? А смысл? – протянул парень с телефоном. – Если бы они знали, где он, а они не в курсах, верно, парень?

Он подмигнул мне. Наверное, он был хороший человек, раз вступился за нас с Долгорукой, а может, хоть и был уже совсем взрослый, все еще помнил, каково это – быть детьми.

– Я правильно поняла, что мальчик не ночевал дома? – сурово спросила женщина с собакой, оказавшаяся учительницей.

Я кивнул.

– У меня слов нет, – отчеканила она, – ребенок не ночевал дома, а родителями в этой истории даже не пахнет!

Родителями в этой истории как раз пахло. И даже очень. Вернее, пахло валерианкой, которую глотала бабушка Бочкина. Запах был настолько сильный, что я почуял его еще от лифта. А еще я услышал, как ругается мама Бочкина. Идти туда не хотелось. «Ну, Бочкин, погоди, – подумал я, – найдем тебя, я тебе самолично дам по шее. За все эти выкрутасы».

А вот Долгорукая не робела. Она отряхнула снег сначала с себя, потом с меня, приняла вид отличницы (хотя и была ею) и уверенно нажала кнопку звонка. Дверь открыли тут же. Наверное, надеялись, что это блудный сын Бочкин вернулся. В прошлом году я видел эту картину, и экскурсовод полчаса рассказывал, как тяжелая судьба привела сына к дверям отца, который долгие годы ждал его и, даже ослепнув, узнал свое дитя. Вот так же и Бочкин должен был вернуться к порогу отчего дома и броситься в ноги родителям, но пока вместо него у его порога оказались мы с Долгорукой. Если бы не мы, снова подумал я, ничего такого и не случилось бы.

Мама Бочкина распахнула дверь, и мы увидели, как мгновенно погасла радость на ее лице. Она отступила внутрь, давая нам пройти, и сказала:

– Витя, где же Митька?

– Меня зовут Лена, – сказала вместо меня Долгорукая, – вы не переживайте раньше времени, пожалуйста. Мы обязательно найдем Митю. Мы просто хотели узнать, не оставил ли он записку или не взял, наоборот, что-то такое, что могло бы…

Но мама Бочкина так испугалась слов о записке, что громко охнула, зажала рот обеими руками и замотала головой.

– Нет-нет! Я не в том смысле! – громко и уверенно сказала Долгорукая. – Записку с адресом, где его искать. Ничего такого!

Если честно, я ничего не понял. Но уверенность Долгорукой хорошо подействовала на маму Бочкина. Она помогла Ленке снять пальто, дала нам тапочки и проводила нас в комнату Бочкина. И тут я должен признаться…

– Та-а-ак… – угрожающе произнесла женщина с собакой, – что еще?!

– Ничего такого, – ответил я, – просто должен сказать честно, что в комнате Бочкина я оказался впервые.

Слушатели ахнули. Это потрясло всех. Да что там! Мысль о том, что я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ни разу не был в личной комнате лучшего друга, вдруг пронзила и меня самого. Как это могло выйти? Как это вообще возможно?!

– Отлично, – покачал головой мужчина с портфелем, – отлично, ничего не скажешь. Ты просто самый лучший друг в мире.

– Даже я бывала у Лёли Вышеградской, – заметила старушка, – а ведь я никогда, ни разу не считала нас даже подругами!

– А он у тебя бывал? – спросил парень.

О, да. У меня он бывал так часто, что мама завела для него любимую чашку, а за нашим столом для него узаконилось чисто его, Бочкина, место.

– Не понимаю, – сказала старушка, – тебя не звали к нему?

Звали. Конечно, звали. И не раз. Сам Бочкин и звал. Но как-то не дошли руки. Или ноги. В общем, так вышло.

– Спорить готов, что Долгорукая пришла бы, – сказал парень с телефоном, – у нее все дошло бы, и руки, и ноги.

– Наверняка, – отозвался мужчина с коляской, – девочки – это совсем другие люди, я заметил. Вот она родилась (он качнул коляску), и я сразу понял, что девочки – совсем не то, что мальчики.

– Все они хорошие, когда спят зубами к стенке, – сказала учительница. – И порознь, поодиночке все хорошие, а стоит им сбиться в кучу, как начинаются сюрпризы. Уж я навидалась.

А комната у Бочкина была хорошая. Она мне сразу понравилась. Во-первых, это была самая большая комната в квартире, и это меня удивило. То есть родители Бочкина отдали ему большую комнату, а не взяли себе, как это обычно бывает.

Во-вторых, вся комната была увешана картинами. Не шучу! До самого потолка! Это были корабли, кораблики, яхты, катера, лодки – все, что только может плавать и ходить по воде. И все это нарисовала одна рука.

– Бочкина?.. – встряла старушка.

Бочкина. Оказывается, он здорово рисовал, этот мой лучший друг Бочкин. Я, конечно, знал, что он любит рисовать, но не думал, что настолько. И предположить не мог, что он не только любит, но и умеет это делать! Да как здорово!

– Ого!.. – протянула Долгорукая с уважением. – Митя говорил, что учится рисовать, но я не предполагала…

– Да, – откликнулась мама Бочкина, – в этом году он собрался поступать в художественную школу, и мы даже ходили туда, чтобы выяснить условия и начать подготовку к экзамену. Да ты, Витя, наверняка, в курсе.

Я кивнул. А что мне оставалось делать? Признаться, что я впервые слышу про все это? Я же лучший друг…

– Да, парень… Ты предстаешь перед нами в новом свете, – сказал мужчина с портфелем. – Интересно, как вы вообще умудрились стать друзьями – с таким отношением.

– Может, он скрывал свой талант, – миролюбиво произнесла старушка, – такое бывает у застенчивых людей. Моя подруга как-то взяла первый приз в конкурсе чтецов, а я и не знала, что она увлекается… Это было просто ее личное, она не говорила.

– Может и так, но все-таки хочется верить, что человек, с которым дружишь, хоть немного интересуется тобой, – откликнулся мужчина с коляской. – Я, например, знаю, чем увлекаются мои друзья. Это нормально.

– Это не нормально, это правильно! – возмутился молчавший до этого человек. Оказывается, все это время он стоял позади меня и внимательно слушал рассказ. – Кто такой лучший друг? Почему он вообще – лучший, если он уже друг? Друг или друг, или он не друг. Знакомый, приятель, посторонний человек, сосед по парте – что угодно, но не друг. А друг – он друг и есть, зачем эта прибавка – «лучший»?

Я не нашел, что ответить. Я никогда об этом не думал.

– Ты думаешь, ты друг, потому что можешь посочувствовать в трудный момент? – продолжил он. – Поддержать, так сказать? А попробуй порадоваться за другого человека! Это куда как сложнее, чем сочувствовать или жалеть. Прописная истина. А ты ведь не смог порадоваться.

Он был прав. Не смог.

– Когда твой Бочкин влюбился, тебя всего вывернуло наизнанку! Я поначалу решил, что ты и сам… ну, в эту Долгорукую, наградил же бог фамилией, честное слово… А ты нет! Если бы да, о!.. Тебя бы это хоть немного извинило, но нет! Ты приревновал! Или хуже! Может быть, ты посчитал, что девочка, вот такая девочка, как она, с этим носиком, с этими длинными волосами, с этим ободком, красивая девочка не могла выбрать такого, как он? Ну, что же ты молчишь?

– Она не выбирала, – угрюмо сказал я, и мне самому ужасно не понравился собственный голос.

– Не выбирала, но выбрала! – сказал человек и поднял указательный палец. Все посмотрели наверх, и я тоже, но там ничего не было, кроме низкого зимнего неба.

– Что было дальше? – спросила учительница. Она положила ладонь на голову собаки и ласково теребила пальцами пушистое рыжее ухо.

Записки не было. Но тут же выяснилось, что нет и гораздо более важных вещей, например, свидетельства о рождении! Это все Долгорукая. Быстро и внимательно осмотрев комнату, она обратилась к матери Бочкина.

– Свидетельство?.. – удивилась та. – Сейчас посмотрю.

И бросилась в соседнюю комнату. Ну, конечно, его не было. Долгорукая довольно смотрела на нас, а мы на нее.

– Будьте внимательны, – приказала она, – какой-нибудь его любимый блокнот, в котором удобно рисовать. Пенал или коробка карандашей. Рюкзак. Такой, с которым можно в поход. Продукты. Тушенка в банках, хлеб, печенье в пачках, карта, компас, свитер потеплее и побольше, может быть, обувь. Смотрите, чего не хватает!

Мама Бочкина кивала, загибая пальцы, словно стараясь запомнить – блокнот, пенал, свитер, тушенка. Долгорукая деловито осмотрела стены. Взгляд ее задержался на пустом куске обоев меж двух парусников.

– Что здесь висело? – строго спросила она.

Мама Бочкина кинулась к стене, дотронулась до выцветшей розочки и сказала:

– Ботик Петра… Да, ботик! Именно!

– Значит, ботик, – протянула, раздумывая Долгорукая. – Почему именно он?

– Почему ботик? – не поняла мама Бочкина.

– Почему именно этот рисунок, – уточнила Долгорукая, – сейчас важно именно это.

– Мы ездили в Питер, и Митька целый час рисовал у памятника, там еще была подпись, кажется, – сказал мужской голос. Это был отец Бочкина. Высокий полноватый мужчина с добрым, совершенно Бочкинским лицом. Я знал, что он режет по дереву и любит водить Бочкина по музеям.

– Удивительно, что ты знал, – не удержался мужчина с портфелем, – может, ты все-таки не так плох, как могло показаться.

– Отлично! – провозгласила Долгорукая. Она сияла.

– Памятный рисунок! Это замечательно! Все очень хорошо, если вы не поняли.

Родители Бочкина слабо улыбнулись.

– Тушенка, свитер, обувь! – напомнила Долгорукая, и они бросились врассыпную. Я тоже бросился. В ванную. Потому что знал, как чистоплотен мой друг. Что он чистит зубы по пять раз в день. Это всегда смешило меня, но зубная щетка Бочкина стояла и в нашем доме – в гостевом стаканчике.

В ванной было красиво. И все в ней было. Кроме одной щетки. Две стояли, а третьей… третьей не было!

Он взял ее с собой на Урал!

Теперь я знал, что с ним все в порядке. Оставалось найти этого дурака. Долгорукая взяла меня за руку и сказала:

– Мы его найдем. Он взял блокнот и карандаши. Он где-то рисует.

Родители Бочкина заметно повеселели. Уверенность Долгорукой оказалась очень заразной. Теперь никто не лил слез, не пил валерьянку и не причитал. Мама Бочкина тут же позвонила в полицию – да-да! Его искала полиция, представьте себе! – и сообщила, что ее сын, шестиклассник Митя Бочкин, захватил с собой:

– свидетельство о рождении,

– банку тушенки,

– пачку овсяного печенья,

– теплую одежду,

– зубную щетку и тюбик клубничной пасты для малышей до шести лет (о, этот Бочкин!),

– блокнот для рисования,

– коробку цветных карандашей,

– рисунок со стены.

В полиции видимо сказали что-то хорошее, потому что мама Бочкина посветлела лицом, и даже голос у нее стал звонче.

Но самое главное открытие сделала Долгорукая. Внимательная вредная Долгорукая, ставшая причиной всему, зачем-то вышла на балкон и там, среди занесенного снегом хлама, увидела два сухих длинных пятна. Она издала победный клич и запрыгнула обратно в теплую комнату.

– Он взял лыжи!!! – закричала она, приплясывая. – Он взял лыжи и палки!

– И тысячу рублей из копилки, – добавил отец Бочкина, – копилка пуста.

– Куда может уйти человек с тысячей рублей? – спросила нас Долгорукая. Мы задумались. Тысяча рублей – серьезная сумма, но далеко не улетишь, значит самолеты, поезда и теплоходы отменяются.

– Хорошо, – сказала Долгорукая, – оставим тысячу, куда может пойти человек двенадцати лет на лыжах посреди города?

– В парк, – сказал я, – в парке есть лыжня здоровья…

– Человек на лыжах, с рюкзаком, тушенкой и зубной щеткой? – грозно уточнила Долгорукая и посмотрела на меня большими прекрасными глазами.

– Да хоть на Урал, – сказал отец Бочкина.

И тут… сам не знаю, как это я вдруг вспомнил! Я вспомнил, что у Бочкина есть…

– Дача! – воскликнул я. – На дачу! Человек с лыжами, тушенкой, зубной пастой и блокнотом для рисования может отправиться на дачу!

– Вот! – победно произнесла Долгорукая. – Вот видишь, Пустельков, что бывает, если приложить мозг.

А потом мы выбежали из дома, сели в машину отца Бочкина и помчались на дачу Бочкина. Кто бы мог подумать, что я окажусь там в ноябре!.. А ведь Бочкин с первого класса приглашал меня на дачу, и даже мои родители были не против, но мне все время было некогда.

А теперь я ехал туда и больше всего на свете хотел увидеть Бочкина. Я то сердился на него, то вдруг начинал улыбаться, как дурачок, так что Долгорукая взяла меня за руку и больно сжала ее.

– Спокуха, – сказала она шепотом, – а школа теперь все-таки моя, Пустельков. И тебе придется с этим смириться.

Я не смирялся. Я подумал, что это даже неплохо, что теперь у нас в школе есть человек вроде Долгорукой. Рисковый и умный. Пускай и девчонка. Лишь в одном она была не права.

– Наша, Долгорукая. Наша школа, – поправил я.

– Мне нравится эта девчонка все больше и больше, – сказал мужчина с коляской. – Поначалу выглядело так, словно она черт в юбке!

– Оторва, – согласился мужчина с портфелем, – ведь окна побиты, дверь испорчена, ключи украдены… Это нельзя сбросить со счетов.

– Иногда хорошие люди вынуждены совершать плохие поступки, – пожала плечами старушка. – Я считаю себя хорошим человеком, но кто-то… кто-то (и она пристально вгляделась вдаль) кто-то может считать иначе, ведь жизнь не черно-белая, знаете ли.

Все замолчали. Я тоже замолчал. Мысль о том, что жизнь не черно-белая, меня не удивила, это я и сам уже знал. Но слова о хороших людях, вынужденных совершать плохое, показались мне грустными. Как просто все было бы, если бы можно было знать – вот хороший человек, а значит, все, что он делает, хорошо и правильно. Но себя-то, себя я считал хорошим человеком! Вот, в чем суть. А меж тем, будучи вполне себе хорошим, оказался на поверку так себе другом, например. Это я уже видел совершенно ясно.

А слезы математички? Ведь ей досталось по моей вине и только по моей.

– Понимаете, – сказал я, – иногда хороший человек просто делает что-то такое, что, возможно – возможно! – выглядит не очень хорошо со стороны, особенно если начать разбираться и думать, но когда он это делает, он вовсе не желает совершить что-то плохое! Я дружил с Бочкиным с детского сада – это было само собой разумеющимся, в первом классе нас посадили за одну парту, мы сдружились еще больше, а как иначе? Но я всегда воспринимал это как…

– Как данность, или случай, – подсказала женщина с собакой. – Я сама не раз рассаживала учеников и сознаю, что стала виной и причиной многих дружб, если можно так выразиться. Просто рука судьбы! Посадил Иванова с Сидоровым, вот они уже и лучшие друзья. Посадил Смирнову с Морозовой – и вот они уже ходят вместе на переменах, вместе идут домой, шушукаются. А ведь я сажала их парами, часто не зная, кто они и что. Первый хуже видит, он садится вперед. За вторым нужен особый пригляд, и вот он уже в паре с первым. А это два отдельных человека. Они, может быть, никогда и не заметили бы друг друга, если бы однажды я не посадила их за одну парту. Удивительно, но я никогда не думала об этом! А ведь тут есть, над чем задуматься. Удивительно.

Она погладила собаку, и собака коротко тявкнула.

– Так что там на даче? – напомнил парень с телефоном. – Бочкин оказался там?

Да. Бочкин оказался там. Я первым увидел его. Дорога от ворот оказалась не чищена, и я, выскочив из машины, погрузился в снег по пояс и попер, как танк, вперед. «Желтый забор вон за теми соснами!» – крикнула мне вслед мама Бочкина, и я пошел туда, с трудом вытаскивая ноги из глубокого, самого чистого снега на свете.

Он рубил дрова во дворе. Мой спокойный тихий друг Бочкин закрутил рукава свитера до самых локтей и уверенно взмахивал топором. Движения его были точны и красивы. Он скинул шапку, и я увидел, что на лбу блестят бисеринки пота, а челка мокрая. Он уже давно рубил дрова, и рядом с ним высилась горка ровных чурбачков.

Он даже не повернул головы в мою сторону, наверное, не ожидал, что в зимний дачный поселок, где кроме него никого не было, кто-то приедет именно к нему и именно за ним. И уж меньше всего он ждал меня – своего бывшего лучшего друга.

Удивительный все-таки человек этот Бочкин.

Он не пропал бы в тайге за Уральским хребтом, это было очевидно.

И он не плакал, это тоже было ясно.

– Ну ты и дурак, Бочкин, – сказал я в широкую спину и сел прямо в снег. – Мы с Ленкой решили, что ты и правда рванул к Уральскому хребту. А ты на дачу!

Бочкин обернулся, и широкая улыбка растянулась от одного побелевшего уха до другого. То есть он просто стоял над всеми этими дровами, молчал и глупо улыбался. Топор сверкал в его руке – это внезапно выглянуло яркое, почти зимнее солнце. Я встал и обнял его, конечно, не так, как обнимаются девчонки, но все-таки крепко. Мне было и легко, и весело, и немного стыдно, но главное, Бочкин был здесь – живой и здоровый, вспотевший и замерзший одновременно, понимаете?

По моим следам уже бежали родители Бочкина и Долгорукая. Мама Бочкина схватила его, прижала к себе с такой силой, что я, кажется, услышал, как хрустнули его ребра. Отец Бочкина схватил их обоих, и они втроем затихли. В руке Бочкина все еще был топор. Долгорукая подошла и осторожно забрала его. В лучах солнца, с топором в руках, с длинными золотыми волосами она была похожа на амазонку. Она улыбалась…

– Как акула? – хохотнул парень с телефоном и подмигнул мне.

– …как кинозвезда, – сказал я.

Мы вошли в теплый дом, и я снова поразился, как много рисует Бочкин – все стены были увешаны рамами, рамками и просто листами, и по всем поверхностям плыли, спешили, летели вперед удивительные Бочкинские корабли. А в простенке между окнами висел ботик Петра I и под ним рукой Бочкина была выведена надпись: «Наш самый лучший день!»

А еще он нарисовал Долгорукую.

И меня.

Она вышла хорошо, а я не очень – как дурак с оттопыренными ушами. Но я не обиделся. Еще никто никогда не рисовал моего портрета, и Бочкину даже удалось сделать этого ушастого дурака похожим на меня.

В общем, он не терял времени зря.

В понедельник перед первым уроком я постучался в дверь директорского кабинета. Это было непросто. Сами понимаете.

Я репетировал и готовился. Я раз двадцать объяснил своему испуганному отражению в зеркале, зачем оговорил Ольгу Дмитриевну и назвался чужим именем. Выходила какая-то подлая глупость, но Бочкин сказал, что директор поймет, а Долгорукая…

Она сказала, что тоже пойдет, если нужно, но ни в чем признаваться не будет. Просто кивнет, если что. Но если я хоть когда-нибудь, хоть полсловом заикнусь о ее роли, она уйдет в другую школу и больше никогда, ни за что и так далее.

Так сказала прекрасная Долгорукая и показала мне кулак.

А кабинет был закрыт, и пришлось перенести этот жуткий разговор с понедельника на другой день.

– Погоди-ка! А Бочкин? – спросила старушка.

– Да, а как же Бочкин? – спросил мужчина с портфелем. – Он вообще собирался извиняться?

– Вас простили? – спросил мужчина с коляской.

– О, это пока не известно, – сказал я, – мы как раз идем туда. Все вместе. Просто я пришел чуть раньше, но, кажется, вон они, видите? Мои лучшие друзья – Бочкин и Долгорукая. Ну, пока всем!

Я встал и пошел им навстречу.