Шаловливый луч просочился сквозь щель занавесок и вцепился в мои ресницы. Я сморщила нос, мотнула головой, но луч не отставал. Пришлось проснуться.

С минуту я таращилась на балдахин, пытаясь понять, кто додумался (и главное — как смог) за ночь вышить на нём пушистых котят. Мило, конечно, но в спальне наследницы (цитируя матушку) «пристало видеть только гербы». То есть обнимающую дерево змею. Моя б воля, я бы котят предпочла, они хотя бы милые. Особенно вон тот, усатый, с клубком. Кого-то он мне напоминает…

— Любимая… — промычали рядом.

Я медленно повернула голову. Ещё минута потребовалась, чтобы узнать в опухшем с похмелья лице герцога Разнотравья. Зато это объяснило котят. Не мой балдахин, не моя кровать…

Я выдохнула — и тут же поморщилась от головной боли. Но это мелочь, честно — по сравнению с тем, что устроила бы мне мамочка, проснись мы с герцогом в моей постели.

— Доброе утро, Эрик, — хрипло пробормотала я, садясь на подушках и с некоторым удивлением осознавая, что я голая.

Вместо того чтобы ответить на приветствие (как положено вежливому лорду), герцог протянул руку и опрокинул меня обратно на постель, крепко прижимая к себе.

Я замерла, морщась от мигрени.

— Эрик, вы сдурели? Пустите меня немедленно.

— Ну что ты, милая Энни…

«Какая я тебе „Энни“?! Ваше Высочество Анита!» — медленно (потому что спросонья) закипала я. А герцог продолжал:

— … Я принимал тебя всю ночь… И слуги видели нас вместе… Теперь, как порядочный мужчина, я просто обязан на тебе жениться.

— А я, как порядочная женщина, должна ответить тебе «да»? — прошипела я.

— Ну конечно, милая, — одна его рука сжимала мою грудь, другая пробежалась по бедру, спустилась ниже…

— Пошёл в бездну! — прорычала я и впилась зубами в его руку.

Эрик вскрикнул, отшатнулся — а я выскочила из-под одеяла в чём мать родила, машинально ища взглядом хотя бы сорочку. Ну не голышом же я к этому извращенцу приехала! Хотя могла…

Отметили, чёрт возьми, сватовство очередного принца… Кстати, где он?

Я вызванивала слуг, когда покрасневший и очень сердитый герцог восстал из кровати.

— Милая принцесса, ты ещё не поняла: я не отпущу тебя, пока ты не согласишься стать моей женой.

Я отбросила колокольчик — всё равно никто не шёл.

— Эрик, да ты спятил? Мама же тебя повесит.

— Мужа своей единственной дочери? Вряд ли, — и, окинув меня оценивающим взглядом, добавил: — Ты прекрасна, Энни.

Да, да, да, я даже с похмелья вполне ничего — спасибо эльфийской наследственности. Но это не повод так на меня пялиться!

— Принцесса Анита! — рявкнула я. — И учти, тронешь меня хоть пальцем, я буду сопротивляться. И вызвони, наконец, слуг, мне домой пора!

— Раньше надо было думать, Энни, — улыбаясь, откликнулся герцог, нежно, почти невесомо оглаживая моё бедро. — Когда в мою карету, пьяная, запрыгивала.

Сомневаюсь, что я тогда могла думать…

Зато сейчас могу! Интересно, матушка заметит, что у неё одним герцогом стало меньше?

Эрик потянулся ко мне, явно собираясь поцеловать (фу-у-у, со сна, после хмельной ночи… хоть бы умылся… да и мне бы в купальную заглянуть не мешало). А я закрыла глаза и мысленно отдала приказ.

Заморское апельсиновое дерево у кровати качнуло ветвями, тихонько выбралось из кадушки, раскидывая комья земли вперемешку с удобрениями — и хорошенько врезало ничего неподозревающему герцогу. А потом со страстью куртизанки обняло…

Герцог рычал, отбивался, ругал меня — в неприличных выражениях, — а в запертую дверь ломились слуги, пока я бегала по комнате и искала ключ, который конечно же обнаружился под кроватью… В общем, дверь в итоге влетела в комнату, а следом за ней вбежали мои гвардейцы, Эриковы слуги и мамин советник. Я как раз нашла ключ и выглядывала из-под кровати. Всё это столпотворение мне совершенно не нравилось.

— Ваше Высочество, — сорвав с себя плащ, советник, лорд Кэрий, выудил меня из-под кровати. — Королева хочет вас видеть.

Я попыталась залезть обратно, но Кэрий держал крепко. Его моим видом и выходками давно уже было не смутить.

— И отпустите, пожалуйста, герцога, — тише добавил советник, пока я, хмурясь, закутывалась в плащ, а слуги вместе с гвардейцами пытались отодрать Эрика от апельсинового дерева.

— Зачем? Он мне таким больше нравится, — буркнула я. — Слышишь, Эрик, ты меня так сильнее возбуждаешь! Может, я даже скажу тебе «да»!

— Принцесса…

— Да знаю я, Кэрий, матушка будет недовольна, — я со вздохом мысленно произнесла приказ — и Эрик упал на руки какой-то хорошенькой служанке, поддерживаемой красавчиком-гвардейцем. И так эти двое друг на друга смотрели, и так не замечали кряхтящего герцога, что мне аж завидно стало.

— Вам действительно пора подумать о супруге, — заметил Кэрий, выводя меня из спальни Эрика. — Это положительно скажется на вашей репутации…

— Её уже даже щёлочью не отбелить, — отмахнулась я. — Что матушка? Сильно злится? А, и Кэрий, пить очень хочется…

Рядом тут же, как по волшебству, материализовался кто-то из слуг с кувшином и бокалом.

— Сильно, Ваше Высочество. Вам лучше поскорее привести себя в порядок и не заставлять королеву ждать.

Я горько вздохнула и, проигнорировав бокал, приложилась к кувшину.

— Лес на дворцовой площади, берёзовая роща в трактире «Пять звёзд», — перечисляла матушка мои достижения. Я стояла перед ней навытяжку, пытаясь незаметно почесать поясницу, — пьяный дебош в поместье герцога Разнотравья, — я вскинулась. Ха, это кто ещё дебоширил?! — Молчи, Анита, — продолжала матушка, бросая на меня усталый взгляд. — Я всё понимаю: молодость. Да, я сама так себя вела до замужества. Но скажи, как тебе в голову пришло споить принца Кадуи?!

— Маменька, он сам…

— Да, — матушка опустила свиток и прищурилась. — Конечно, он сам. И лес тоже сам. И голую тебя из поместья герцога тоже саму привезли. Ты мне международный скандал обеспечила, Анита. Король Кадуи, как только узнал, что его сыну плохо, первым делом обвинил меня, в том, что при моём дворе Его Высочеству подсыпали яд.

— Но кто ж знал, что этот хлюпик пить не умеет…

— Вот и я то же ответила: не волнуйтесь, это моя дочь ему испытание устроила. По количеству выпитых чарок, — сердито отозвалась мама.

— И сама же выиграла, — быстро вставила я.

Мама тяжело вздохнула. Это был плохой знак. Ужасный. То, что она на меня не кричит, не ругает, не требует, чтобы я спешила в покои принца с извинениями… очень, очень плохой знак.

— Милая Анита…

— Мамочка, — испуганно всхлипнула я, — может, не надо?

Мама припечатала меня сердитым взглядом.

— Милая Анита… тебе пора замуж. Я желаю, чтобы ты выбрала жениха.

Я осторожно выдохнула. Да ладно! Вот так просто? Это я ещё легко отделалась…

— Конечно, мамочка. Давай снова устроим турнир…

Мама взглядом заставила меня замолчать. Мы обе отлично помнили, что на предыдущем турнире все три победителя резво бегали по арене от взбесившегося дуба… А потом хором отказались на мне жениться.

— Нет, Анита. Снова турнир мы устраивать не будем. Мы поступим иначе. Ты знаешь, что я еду в королевство Ивэр через три дня?

Я быстро кивнула.

— Ты едешь со мной.

— Но мамочка..!

— Не ной! Ты же наследница. Ты едешь со мной, и ты будешь примером благовоспитанной девушки для всей ивэрской знати. И, — я попыталась возразить, но матушка хлопнула в ладоши, — я требую, чтобы ты нашла себе среди ивэрских вельмож супруга.

— Мама!

— Анита, мне надоело терпеть твои выходки! Мне страшно оставить тебе страну! Что будет, когда я умру?!

— Матушка, тебе ещё даже пятидесяти нет, ну куда тебе умирать…

— Хватит, Анита, — отрезала мама. — Мы обе знаем, что тебе пора замуж.

— Но почему ивэрец?

— Потому что мне нужен выгодный договор с Ивэром, — отозвалась мама. — К тому же, если ты не нашла достойного юноши при нашем дворе и перебрала всех неженатых заморских принцев…

— Может, не всех?

— Не перебивай. Так вот, если ты не нашла подходящего кандидата, уверена, уж в Ивэре тебе кто-нибудь приглянется. Её Величество устроит для тебя бал…

— Ба-а-ал! Мама! Я не хочу!

— Надо, Анита. И пеняй на себя, если ты не выберешь себе мужа в ближайший месяц!

Я промолчала, ковыряя носком туфли щель между мраморными плитами.

— Не понимаю, — уже тише добавила мама, — чем тебе принц Кадуи не приглянулся? Красивый, послушный юноша…

— Вот именно, мам, — послушный. Зачем мне муж-тюфяк?

В этом споре мы давно уже копья сломали, и сейчас мама только тяжело вздохнула.

— Когда выйдешь замуж, ты поймёшь, что покорный муж — благословенье небес. Он не ездит по любовницам, он не пытается склонить тебя принять выгодный ему приказ, он не принимает за тебя решения…

— Он только убить тебя пытается, — тихо отозвалась я.

Мама отвернулась.

— Это было досадное недоразумение. Твоего супруга капитан гвардейцев и начальник тайной стражи проверят тщательнее, чем это было при моей матери.

Я молча кивнула. Конечно — и живи потом с этим «проверенным». Не муж, а кукла какая-то! Хоть в постель с собой клади по ночам и умиляйся. Я, может, любви хочу. И чтобы защитник был, и поддержать мог. А не как маму — ножом в сердце. Хорошо хоть промахнулся… папочка мой. А я-то помню, как его казнили — мне пять лет было. И у меня, между прочим, детская травма на всю жизнь… Вот!

Королева Ивэра была ослепительно красива — светловолосая, белокожая, глаза голубые огромные, черты лица точёные, фигурка, утянутая в платье, стройная… На неё смотрели даже больше, чем на маму, когда она шла мимо придворных, медовым голоском представляя герцога такого-то, графа другого, а вот там ещё барончик очень перспективный. Идея предоставить мне жениха Её Величество очень обрадовала, прямо-таки увлекла. Я смотрела сквозь сеть ритуальной вуали на всех этих графов-баронов, и у меня на языке вертелся вопрос: она их лично в постели проверяла? Так уж расхваливала — не каждый торговец сможет.

И матушка многозначительно на меня посматривала: ну как? Кто? Вон тот, рыжий голубоглазый? И королева Ивэра, словно мысли читая, добавляла, что вот этот рыжий-голубоглазый недавно турнир почти выиграл — подумаешь, пятое место. А охотник какой! У вас же в Полесье лесов много, да?

«Да, — говорила матушка, глядя на меня. — Очень. Аж в самой столице недавно роща выросла, никак срубить не можем. Вы кстати, не хотите ли первоклассной древесины?» И королева Ивэра тоже смотрела на меня (прекрасно знала о моём даре, стерва) и кивала: «Хотим, очень хотим». Забесплатно-то все хотят — если она мне своего любимца пристроит, тот ведь легко меня убедит лес вырастить, где ивэрской королеве удобно. Первоклассная древесина…

Так что за наш первый день в Ивэре я сыта была по горло и дворцом, и королевой, и местными лордами. Хвала богам, я перед ними в вуали вышагивала, а то бы прохода не дали! Так-то можно платье сменить, вуаль снять и сделать вид, что я так, мамина фрейлина, погулять по дворцу вышла.

Дворец, кстати, поражал — как размерами, так и атмосферой. У нас в Полесье солнце и постоянный запах древесины. И да, всё из дерева, коль скоро его как грязи. Здесь — камень, сырость, холод и снова камень. И редкое солнце проглядывает сквозь тучи в зарешёченные окошка, узенькие, как иглы, и высокие. Я бродила по коридорам, по большей части пустынным (почему-то местная знать предпочитала во дворце не жить, а приезжать, видимо, раз в день, как на работу). Неплохой обычай, мне понравился — а то у нас вечно толкутся какие-то странные юноши, косяками за мной ходят, руку и сердце предлагают… Хоть тут от них отдохну.

Зато с непривычки я быстро заблудилась. Сумрак, тяжёлый, вечерний, холод — очень скоро дворец стал напоминать мне паутину. Ледяную — холодно потому что. И да, в подземелье, куда я ненароком спустилась, лёд на стенах — ужас, как они тут узников-то держат? Замёрзнут же.

Очередная лестница вывела меня во внутренний двор — к конюшням. Кутаясь в подбитую мехом накидку и утопая по щиколотку в снегу (всё, я отдохнула от ухажёров, верните меня домой, там вечная весна, а тут снег ледяной и кусается!) я подёргала дверцу ближайшего загона — но она и не подумала открыться. Зато солнце, мигнув последним лучиком, скрылось за горизонтом, осветив на прощание тяжёлые тучи розовым цветом.

Я уселась на пороге конюшни и зябко поёжилась. Всё, с меня хватит! Я уже три часа по этому неприветливому дворцу брожу! Почему никто не идёт меня выручать? Где все-то?

Вот замёрзну тут и умру. И пусть все плачут. Вот.

Я шмыгнула, укуталась в накидку и закрыла глаза. Неожиданно захотелось спать — а ног в заледеневших туфельках я уже не чувствовала. Холод, холод, холод… Бр!

И тут в тишину, звонкую, ледяную, вплелась песня — тихая, но такая красивая, что сердце защемило. Слов я не могла разобрать, но голос… Любая девушка влюбилась бы в один только голос этого странного менестреля. Почему я не слышала его на пиру в честь нашего с мамой прибытия? Я бы запомнила, точно бы запомнила, а потом обязательно пригласила бы в свои покои — чтобы сыграл только для меня. И если бы он не был совсем уж уродлив, я бы расплатилась не только золотом…

Забыв про холод — да про всё на свете забыв — я пошла на звук, увязая в сугробах, путаясь в заледеневшем подоле, цепляясь за бревенчатую стену конюшни…

Он что-то там делал с деревянными колышками, куда-то их прилаживал и напевал, тихонько, явно не для публики (которой всё равно не было), а чтобы работа шла веселее. И я замерла у стены конюшни, глядя на него — то ли из-за голоса, то ли это какая-то магия, но он был прекрасен. Наверное, самое красивое, что я когда-либо видела. Наш сердцеед герцог Роз, право слово, в подмётки ему не годился.

Я бы сама в его честь песню сложила, если бы боги одарили меня хоть каким-то даром складывать слова и выражать ими чувства. Но меня одарили другим, и сейчас я, вся такая одарённая, могла только стоять, открыв рот, как деревенская дурочка перед лордом… А ведь лордом он не был, вдруг поняла я. Конюх, наверняка. Куцый полушубок, простенькая рубашка под ним, подбитые мехом стёганые штаны — и прекрасная, снежно-белая кожа, и волосы, точно чёрное дерево, и лицо такое, что мои предки-эльфы бы обзавидовались…

Снег скрипнул у меня под ногами, совсем тихонько — но волшебство музыки исчезло. Юноша поднял голову, посмотрел на меня удивлённо — и я пропала, навсегда, в его тёмных глазах, в его губах, розовых, словно кровь на снегу… Пропала окончательно и бесповоротно. Остатки разума ещё кричали: «Конюх! Анита, матушка тебя убьёт!», но мне уже было всё равно. Он зачаровал меня, снежный мальчик, безо всякого заклинания.

— Принцесса? — оглядев меня любопытным взглядом, сказал он — и голос его был для меня сладчайшей музыкой. — Что вы здесь делаете?

Повисла тишина, потому что я смотрела на него, завороженная. А он смотрел на меня и ждал ответа.

— Я з-з-за…за-за-за… — выдавила я, краснея от смущения. Да что же, что же он со мной такое сделал? Я же с детства не краснела!

— Вы замёрзли, Ваше Высочество, — сказал он с сочувствующей улыбкой. И быстро огляделся. — Позвольте, я отведу вас к очагу.

Отведи меня хоть на край света… Я за тобой, тобой одним — куда скажешь…

Но очаг оказался очень даже кстати, пусть и в комнатушке конюха. Огонь — единственное, что давало свет, и густые тени скакали по стенам, а тишину разрушал только треск поленьев, фырканье коней и шелест оттаивающей ткани моего подола… Потому что я сидела тут одна! Этот… невоспитанный, нахальный прекрасный конюх натурально отвёл меня к очагу, развёл огонь и, заявив, что у него ещё осталась работа, ушёл возиться с колышками! Меня променял на колышки!! Я осталась, как… как… брошенная! Ну хоть в тепле…

Вот и оттаиваю потихоньку. И засыпаю тоже, потому что тепло, и я так устала…

Наверное, я и правда заснула, потому что он вдруг возник передо мной, словно из-под земли — с исходящей паром деревянной кружкой.

— Выпейте, Ваше Высочество. Согрейтесь.

Я взяла у него кружку и попробовала — молоко с мёдом и пряностями. Божественно!

— Спасибо, — он кивнул и принялся складывать поленья в углу аккуратной стопкой. — Почему ты решил, что я принцесса? Я всего лишь фрейлина Её Величества…

Он обернулся и сверкнул улыбкой.

— Вы принцесса Анита из Полесья, — и добавил: — Вас сложно не узнать.

Хмурясь, я смотрела на него. Сложно — он прав, но где же мы виделись? Может, он был среди встречающих нас горожан? Я тогда из окна выглядывала, и без вуали… А может, где-нибудь во дворце, где я сегодня ещё не проходила, висит мой портрет? Но что делать конюху во дворце?

Я не стала спорить — и он вернулся к дровам, отвернувшись от меня.

— Как тебя зовут? — выдохнула я между глотками, разглядывая его затылок.

Он снова обернулся.

— Нэж.

Я поймала его взгляд.

— Нэж — как нежность?

— Как снег, — покачал головой он. — Моя мать была из Фрэнсии.

— Далековато, — я грела руки о кружку и смотрела на него. — Спасибо, Нэж, что позаботился обо мне. Я заблудилась, — и в голос слёз бы ещё добавить, чтобы он меня пожалел.

— Я отведу вас к парадному входу, — пообещал он. — Там вы точно не заблудитесь.

— А может, я лучше тут останусь? — игриво протянула я, глядя на него поверх кружки.

Нэж посмотрел в ответ — на этот раз удивлённо.

— Сомневаюсь, госпожа, что это будет удобно.

— О, будет, — томно откликнулась я. — А если мне станет холодно, ты же согреешь меня, Нэж?

И повисла тишина, пока он соображал, что ему предложили, а я… Я предвкушала. Потому что он неминуемо согласится. Я красивая и я принцесса. Красавицам и принцессам не отказывают.

— Я лучше отведу вас во дворец, Ваше Высочество. Там вам точно будет теплее.

Кружка дрогнула в моей руке. Это что же… я ему не нравлюсь? Всем нравлюсь — а ему нет?! Я что… Он думает, что лучше меня? Что раз он красив, то ему всё можно?! Я же принцесса!

Медленно, чувственно, чтобы понял, от чего отказывается, я поставила кружку на пол, встала, поправила подол, накидку. И надменно произнесла:

— Отведи.

Он проводил меня до парадного крыльца, ярко освещённого факелами и покрытого ковровой дорожкой с замёрзшими лепестками роз — ещё не успели убрать с нашего приезда. Улыбнулся: «Не теряйтесь больше, Анита» — и остался там, среди снега и метели в стремительно густеющем сумраке зимней ночи… Ледяной, неприступный мальчик…

Там — и в моих снах тоже.

Вот так я и оказалась, не выспавшаяся, в местном лесу. Нет, этот лес был нормальным, он столицу окружал с незапамятных времён, а не как только я приехала. Так что невиноватая я. Вот.

Просто благодаря эльфийской родне, которая благополучно уже лет триста как закрылась в своих холмах и фугу там отплясывает, я могу приручать растения. Они ко мне тянутся, они растут по моему зову… Из горшков, вон, выходят, обидчиков моих наказывают. Удобно. На самом деле, этот дар в моём роду испокон веку, но все говорят, что во мне он особенно силён. И оттого от меня ждут великих дел. Но пока дождались только лес на дворцовой площади. А что — я молодая ещё, я потом делами займусь, к старости. А пока — не время ли веселиться?

Но настоящий, старый лес меня тянет — и однажды во сне я, аки сомнамбула, прошлёпала босая, в сорочке, пол-ивэрского дворца на конюшню, во сне же оседлала лошадь… и проснулась потом в заснеженной чаще. Декорации — наш столичный театр обзавидуется: ночь, полная луна на чёрном небе, снег под её светом серебрится, деревья вокруг, как чёрные тени изломанные… И волчий вой. Ну да, и я в сорочке. Босиком. На лошади. В этом месте приличествует сниженная городская лексика (как та, которую герцог Эрик в битве с апельсином использовал), но мне её знать не положено. Так что сделаем-ка лучше паузу…

Деревья воспринимали волков как продолжение леса, поэтому, когда я мысленно попросила их защитить меня, они «не поняли». А когда, понукая коня, попыталась ускакать, заступили тропу. Я отлично знала, что никуда меня не отпустят — я для этого леса, как выпрошенное у мамы мороженое. Пока не распробует, не насытится — не успокоится.

Волки приближались. Три пары блестящих в лунном свете глаз уставились на меня из-за деревьев. Да чтоб вас всех… Ускакать не смогу, уйти не смогу — только если кто-то из тех, кого лес считает своим, выведет.

Когда волки, окружив, бросились на меня с трёх сторон, я сделала единственно возможное — сиганула с лошади на дерево. Да, кобылу было жалко. Но себя жальче. И, хоть я отлично знала, что долго так на заледеневшей ветке не просижу, что лес вытянет из меня силу — или от холода закоченею и свалюсь прямо в пасть волкам — но всё же не прямо сейчас. Главное, панике не поддаваться.

Волки загрызли кобылу и с хлюпаньем и чавканьем принялись её пожирать. Я, скорчившись на ветке, давилась от тошноты и дрожала от холода. Вот попала, а! И ведь прозевали меня мамины гвардейцы — а должны охранять, должны. В смену караула я, что ли, «удачно» прошла?

— Помогите! — прохрипела я от отчаяния. Кому, бездна их забери, быть ночью в лесу? Только чокнутой принцессе из рода эльфов, которую убивает собственный же дар. Вот соседи-то посмеются, когда узнают… — Пом-м-мо-г-г-гите! Ау!

Один из волков оторвался от кобылы, поднял окровавленную морду и ощерился. Вот, всё, больше меня никто не услышит. Может, молитвы прочитать? Зря, что ли, матушка их в меня с детства вдалбливала. Она, правда, приговаривала, что это чтобы святоши заткнулись, но я же выучила. А вдруг тот свет и правда есть. Надо готовиться — скоро туда отбуду… А-а-а, я не хочу умира-а-а-ать!

Волки вдруг один за другим оторвались от кобылы. Принюхались, ощерились… И один, тот, кто первым шагнул к деревьям, упал со стрелой в горле.

Я оторопела. Неужели лес мне внял и научился делать стрелы?

Из темноты за деревьями вынырнула ещё одна тень, которую я тоже приняла за волчью — и сцепилась с одним из волков. Второго подбила вторая же стрела.

Пока внизу барахтались, рычали и катались, я завороженно наблюдала, а из-за деревьев вышел человек с луком наизготовку, прицелился — и меховой рычащий клубок, взвизгнув, разлепился.

Нет, это была собака. С такой умильной мордой — точно собака. И хвост очень пушистый. Вон, как своему хозяину радуется. А тот опустил лук, погладил пса и огляделся.

Уф, меня спасли…

— Эй! Ув-в-важаемый, — прохрипела я. — Я т-т-тут!

Он наконец-то поднял голову. Лунный свет красиво оттенял его светлую кожу и сверкал в тёмных глазах, совершенных, ну точно звёзды. Я на мгновение решила даже, что он мне снова снится.

— Принцесса? Что вы тут делаете?

Ха, ну я же не спрашиваю, что делает конюх ночью в лесу!

— С-с-сижу. Сн-н-ним-м-ми м-меня, п-п-пожалуйста!

Он распахнул объятья.

— Прыгайте.

И я прыгнула. И не посмотрела на то, что высоко, даже не задумалась — знала же, что поймает. Он и поймал.

— Т-т-ты м-м-мой г-г-герой.

Он усмехнулся, снял полушубок, укутал меня.

— Перебирайтесь мне на спину, принцесса. Я провожу вас во дворец. Снова, — тихо добавил он.

— Т-т-ты с ума сошёл, з-замёрзнешь же, — в одной рубашке-то! Но полушубок я всё равно отдавать не спешила. — И в-в-вообще, я т-т-тяжёлая.

— Тут недалеко.

— В-в-сё равно…

Он перекинул меня себе за спину — и мне ничего не оставалось, как обнять его шею. Что там мама говорила про принятие решений? Этот точно за меня примет, если надо. Только мне почему-то не кажется, что это плохо…

Шёл он, кстати, легко. Значит, не только красивый, но и сильный. Это хорошее качество для консорта… Стоп, он же конюх… Хм, а что, пусть мама позабавится. Сказала же найти супруга — я и нашла…

— Нэж, — я согрелась, зубы стучать перестали. — Приходи на бал, а? Я приглашаю.

Собака бежала с нами рядом — мглистой тенью. И деревья расступались — значит, Нэж частый гость в лесу. Забавно, зачем это конюху?

— Я не могу, принцесса, — просто сказал он, и я грустно вздохнула. И стоило бы промолчать, но любопытство пересилило:

— А что ты делал ночью в лесу?

Он не стал спрашивать: «А вы?». Он просто ответил:

— Искал гномьи тропы. Друг-охотник попросил. Сам не смог, а ему перед королевой завтра отчитываться…

Ага, лежит, поди, пьяный в зюзю в трактире, охотник твой.

— У вас водятся гномы?

— С некоторых пор. Королева недовольна и наверняка прикажет их прогнать.

Да, да, все прогоняют гномов. У этого племени есть нездоровая черта махать кирками почём зря и добывать алмазы. На чужой земле, что суверенами этой земли (логично) почитается воровством. Но гномам это не объяснишь. Так что легче их прогнать, пока какую-нибудь алмазную жилу не «выпили» досуха. В Ивэре, окружённом горами, гномам раздолье…

— И часто с вами так?

Я почти задремала у него на спине. Хм, а он даже шаг не сбавил и с дыхания не сбился. Силён…

— Как? В лесу в одной сорочке?

Он тихо рассмеялся.

— Бывает. С моим-то лесом я давно договорилась. И потом, я живу с ним рядом, он от меня, наверное, уже устал. А ваш… я для него, как конфета.

Нэж усмехнулся, но промолчал. А я украдкой зарылась носом в его волосы. Божественно! Я хочу всю жизнь так делать. Нэж, стань моим мужем!

— Можно спросить?

— Конечно, Ваше Высочество.

— Чем я тебе не нравлюсь?

— Не нравитесь?

— Ну ты же не захотел, что я осталась у тебя на ночь.

Он снова засмеялся, такой ласковый, такой нежный…

— И все, кому вы это предлагали, соглашались?

— Ну да.

Он снова рассмеялся — на этот раз сконфуженно.

— Мне жаль вас, Анита. Вы, наверное, никогда не любили.

— Ну почему же…

— Иначе бы знали разницу между развлечением и наслаждением от присутствия любимого, от его улыбки, глаз… Понимаете?

С минуту я обдумывала его слова. А потом радостно выдала:

— То есть ты в меня влюбился, да?

Как он смеялся — и пёс, довольный, носился вокруг с лаем. А из-за деревьев показался дворец — чёрная громада, освещённая луной и редкими факелами.

— Зачем вам это, принцесса?

— Ты красивый, — отозвалась я мечтательно. — Мы могли бы приятно провести время. Правда, ты удивишься, насколько приятно.

Впереди уже виднелись ворота — а дальше рукой подать до парадного входа. И Нэж снова останется среди снега и лунной ночи. И в моих снах. Ледяной, смеющийся мальчик с чудесными тёмными волосами и кожей белой, как снег.

— Нет, принцесса, — он сказал это твёрдо, и я грустно вздохнула. Но на этот раз почему-то не обиделась. Как я могла обижаться на человека, который без слов отдал мне свой полушубок и нёс меня по лесу на спине?

А когда он отпустил меня на парадной лестнице — фактически передал на руки маминому гвардейцу (тому самому, которому надлежалось меня охранять), я извернулась, снова обняла Нэжа за шею и поцеловала. Его губы были холодные — конечно, он же замёрз из-за меня, — но они мне отвечали. И это я пылала, я грела его, я благодарила за эту ночь в лесу, такую необычную — самую необычную и романтичную, что со мной случались (а у меня большой опыт в таких делах).

— Спасибо.

— Больше не теряйтесь, принцесса, — с усмешкой повторил он, и отступил, уходя в чёрную зимнюю ночь, метель и мороз. Оставляя меня грезить о нём — снова.

Бал был ужасен — как я и представляла. Мне оттоптали ноги, отдавили руки и раз, наверное, сто, пытались заглянуть под вуаль и поцеловать. И эти обещающие взгляды «Ваше Высочество… меня, меня выберете!» Ну кто ж не хочет стать супругом будущей королевы Полесья. Эх, видел бы их сейчас Нэж, он бы не удивлялся тому, что мне до него никто не отказывал…

Я выдержала все десять танцев первого тура — наверное, со всеми фаворитами, бывшими и настоящими, королевы. Все красавцы, как на подбор, и «милые мальчики» (по словам мамы). К началу второго тура я, судорожно хватаясь за шпачечку — нанизанное на деревянную палочку пирожное — размышляла, а не устроить ли представление поярче. Вроде как принцессе плохо сделалось. Потому что если сейчас не устрою, через пару танцев плохо мне будет по-настоящему.

Но матушка с королевой решили, что хватит с меня, и только-только церемониймейстер объявил заморскую кадриль, один матушкин гвардеец вежливо отвёл от меня очередного кавалера, а второй, сообщив, что меня ждут в Малой Золотой гостиной, вызвался показать дорогу.

Матушка с королевой пили подогретое вино со специями, ели шпачечки (особенно мама, она у меня сладкоежка; это королева только делала вид, что ест, наверное, фигуру блюла) и весело болтали. Ко мне обернулись со смехом и, отправив гвардейцев сторожить наш покой за дверьми, пригласили сесть в свободное кресло. Матушка пододвинула мне блюдо со шпачечками, шепнула: «Спаси меня!», а королева налила в пустой кубок вина.

— Что же, принцесса Анита, приглянулся ли тебе кто-нибудь из моего двора? — обратилась ко мне ласково, предвкушающе. И матушка тоже смотрела ласково и предвкушающе. В глазах у неё просто читалось: «Я хочу стать тёщей, давай, порадуй меня. Ну!»

Я глотнула вина, съела шпачечеку, выдерживая паузу и только потом, вытерев губки салфеткой (я образец для подражания ивэрским леди), кивнула.

— Да, Ваше Величество. Ваши кавалеры так галантны, прекрасны и умны. Я даже испугалась сперва: трудно же мне будет выбрать.

Королева улыбалась, а матушка прищурилась. Ничего, не бойся, я на этот раз увиливать не стану, маменька, честь по чести всё будет…

— Но после долгих раздумий сердце моё выбрало, — я томно вздохнула. — Сердцу же не прикажешь, Ваше Величество.

Она кивнула. Да, не прикажешь.

— Доченька, назови нам имя, — ласково попросила матушка, взглядом предупреждая, что если я сейчас фортель выкину, она меня… накажет, в общем.

— Конечно, маменька, — слушаю и повинуюсь, — я хочу, чтобы мужем моим стал юноша по имени Нэж.

За этим должна была последовать удивлённая пауза и вопрос королевы: «А кто это?». Но Её Величество совсем не так отреагировала: кубок у неё в руках дрогнул, чуть не расплескав вино на расшитый золотом подол, а сама она натурально позеленела. Аки жаба. Честное слово.

Мама перевела взгляд с неё на меня и нахмурилась.

— Принцесса, — выдавила после паузы королева. — Я советую вам поменять решение. Этот юноша… Он несколько не в себе… Вы не будете с ним счастливы.

— Буду, — перебила я. — И прошу прощения, Ваше Величество, но он куда более в себе, чем я сама. Вот, мама не даст соврать.

Королева кинула на меня злой взгляд, и мне очень интересно стало, неужели Нэж один из её любовников? Делиться не хочет, а?

— Тьюлипа, может быть, вы представите нам этого юношу? — осторожно вставила мама, когда атмосфера в комнате накалилась жарче некуда.

Королева, бросив на меня ещё один сердитый взгляд, потянулась к колокольчику. А мама мне шепнула: «Анита, в чём подвох?» «Ни в чём, мамочка, — весело откликнулась я. — Уверена, Нэж тебе понравится. Он такой…», — и я мечтательно закатила глаза. Мама хмыкнула, но промолчала.

Впрочем, когда гвардейцы ввели растерянного Нэжа в гостиную, мама ахнула — и вряд ли она сразу рассмотрела его потрёпанную одежду. А может, и рассмотрела. Кто её знает?

Но больше всех королева отличилась. Она поманила Нэжа к нашему столу и, глядя на него совсем не любовно (скорее, как волк на ягнёнка), выдала:

— Ваше Величество, Ваше Высочество, я рада представить вам наследного принца Ивэра Нэжа, — дальше шли ещё пять родовых имён, но я их не слышала. Я пыталась в голове уложить: принц? Серьёзно? Это что, розыгрыш?

— У вас интересные традиции, — после паузы сказала матушка, рассматривая Нэжа. — Пожалуй, нам стоит их перенять. Лучше держать детей в строгости, может, тогда они будут меньше нас расстраивать.

А королева зачем-то вставила:

— Нэж — сын предыдущей королевы. Увы, бедняжка скончалась при родах.

Я вспомнила комнатушку конюха, где Нэжу, похоже, приходилось жить… Вспомнила, что право наследования в Ивэре идёт по мужской линии, и Нэж вообще-то давно должен быть королём… В общем, сложила два и два. И так мне захотелось королеву в дуб превратить, что мочи терпеть не стало!

Но матушка перебила мои мысли. Она повернулась к Нэжу — он в ответ изящно поклонился. И произнесла:

— Принц Нэж, моя дочь предлагает вам свою руку.

— И сердце, — вставила я. — Корону тоже, — и тише добавила: — и вообще я вся твоя.

— Ваше Величество, — подала голос королева Ивэра, — Нэж мой единственный наследник. Ивэр не может…

Мама вскинула брови и прибавила:

— Конечно, в качестве свадебного подарка, Полесье обеспечит Ивэру беспошлинную торговлю на своей территории…

Я поняла, что сейчас они будут торговаться — и так ясно, чем всё кончится, — встала, подала Нэжу руку, и мы вдвоём вернулись в бальную залу. Ко мне тут же, как мотыльки на свет, кинулась парочка «перспективных баронов».

— Ваше Высочество…

— Удостоите ли честью…

— Увы, — поправляя ритуальную вуаль, отозвалась я, — меня уже пригласили, — и потянула Нэжа к танцующим. Хвала богам, он не упирался.

Ох и смотрели на нас… причём, если бы на меня. Тайна какая-то при этом дворе, ох, чувствую, посильнее моего дара.

— Принц, значит?

— На месте твоей матушки, я бы тебя связал и отправил домой в закрытой карете, — отозвался Нэж, аккуратно, почти невесомо прикасаясь ко мне и ведя по кругу — за остальными парами.

Я надула губки — он что, злится?

— Корона Полесья тебя не прельщает? — всех прельщает, а его нет?! — Ну посмотри же на меня!

Лучше б не смотрел. Злой мой, снежный… принц.

— Анита, заблудившаяся принцесса — это мило. Даже принцесса в сорочке в лесу — это странно, но терпимо. Но зачем ты суёшь нос куда не просят?

— А куда не просят? — вскинула брови я. У-у-у, злой какой! Ледяной мой принц. — Что я такого сделала? Всего лишь предложила тебе разделить со мной трон. Заметь, не постель, а только трон. Ты будешь последним идиотом, если откажешься.

Он дёрнул уголком губ — и больше на меня не смотрел.

— Я не люблю тебя, Анита.

Это я уже поняла… Но как? Такую меня? Умницу, красавицу, даже деревья выращивать умею. И приданое у меня не какое-нибудь — а трон! Не любит? Меня?!

— Ничего, стерпится-слюбится, — бросила я, позволяя ему меня закружить. — Вот увидишь, матушка с твоей мачехой хорошо сторгуются — и отправят тебя ко мне при всём параде. Ещё и бантиком сверху обвяжут, чтобы красиво было.

— Бесполезно просить тебя одуматься, принцесса?

— Да, мой принц.

Он покачал головой — и поклонился мне в последней фигуре танца.

— И не лги, я не могу тебе настолько не нравиться, — быстро произнесла я, пока он целовал мою руку.

— А если я скажу, что у меня уже есть возлюбленная?

— Нет!

Он усмехнулся — и под надрывающиеся трубы и голос церемониймейстера повёл меня к трону — к матушке и ивэрской королеве.

Не было у него никакой возлюбленной — я все деревья в саду опросила перед отъездом. Не было, пусть не лжёт!

Зато у ивэрской королевы имелось странное зеркало. Она в него смотрелась по пять раз за день и даже разговаривала при этом. И якобы зеркало ей отвечало. Тут деревья были невнятны, ибо делала это королева в закрытой комнате без окон и цветочками декоративными её не украсила. Так что сад тоже, как и я, собирал слухи.

Я отмела мысли о зеркале — ну мало ли, какие у человека странности?

А Нэж со мной не общался. Ну, кроме церемониального «Да, принцесса — нет, принцесса». Очень собранный, ледяной просто — но как хорош в бархатном тёмно-синем камзоле с серебряной оторочкой. Я как его на следующей день после бала в таком костюме увидала — просто заново влюбилась. Оттого его холодность была — просто нож по сердцу. И что я сделала, чем заслужила? Не понимаю.

С мачехой у Нэжа отношения были напряжённые. Ивэрская королева глядела на пасынка не иначе как с ненавистью — да с такой, что я начинала бояться, что стоит мне уехать, она его отравит. Наплюёт на выгодный договор, который маменька ей предложила, и отравит.

В общем, мучилась я от нехорошего предчувствия.

— Маменька, а давай мы Нэжа с собой заберём? — канючила я, глядя, как матушку убирают горничные. Маме, как королеве — то есть лицу нашего Полесья — одеваться приходилось пышнее и много дольше, чем мне.

— Анита, не говори глупости. Есть церемониал, этикет — Принц Нэж приедет к нам не раньше, чем через месяц.

Я кивала, понимая, что она права. Но уезжать вот так всё равно не хотелось.

А когда мы прощались — тоже очень церемониально, у парадного подъезда — ещё страшнее стало. Так ивэрская королева на Нэжа и меня смотрела…

Нэж наклонился поцеловать мне руку — снова; и я, не выдержав, схватила его за плечи, притянула к себе и шепнула на ухо:

— Едем со мной. Пожалуйста, согласись! Я не хочу оставлять тебя здесь. Я боюсь!

— Что вы, принцесса, успеете ещё увидеть меня в бантиках, — он отодвинулся, поймал мой взгляд, нахмурился. И слабо улыбнулся: — Не бойся, Анита. Всё будет хорошо.

Я сжала его руки, не давая отойти.

— Обещаешь?

Он кивнул — всё с той же слабой, тихой улыбкой. И, глянув на меня напоследок, с наигранным весельем сказал:

— Не ходи больше по ночам в лес, принцесса.

— Грубиян.

Снова догорало раненое солнце, и тучи, тяжёлые сизые тучи укрывали заснувшее небо, а метель засыпала Ивэр снегом. Я смотрела из окна, как в который уже раз Нэж остаётся в зимней ночи — и так тоскливо мне никогда ещё не было.

— Хороший мальчик, — рассуждала мама, думая, наверное, меня взбодрить. — Красивый — понимаю, что тебя привлекло. Но и умный тоже. А какие перспективы открывает ваше замужество, Анита — наконец-то от тебя хоть какая-то польза в политике.

Политика, трон, снова политика… Я молчала — и на второй день дороги забеспокоившаяся мама приказала кортежу повернуть на быструю дорогу через лес. Она решила, что мне плохо без деревьев — до этого мы ехали через заснеженные поля, пустые и бескрайние, как Чистилище, о котором рассказывают священники…

Ночью, как раз перед туннелем через горы, откуда рукой подать до Полесья, мне приснился первый сон. Меня снова нашли утром в обнимку с деревом — и мама, разволновавшись всерьёз, послала гонца за лекарем.

Я ничего ей не рассказала. Сон, мираж — что о нём беспокоиться? Женские глупости, недостойные будущей королевы. Но из головы он у меня всё равно не шёл.

Мне привиделась ивэрская королева перед своим зеркалом: во сне оно висело на стене и отражало ровно половину мачехи Нэжа. Но и эта половина была прекрасна — куда ярче и прекраснее, чем в жизни. Королева смотрела на неё, улыбаясь. А потом спросила, она ли всех на свете красивей? Риторический вопрос, очевидно, но зеркало ей ответило — своеобразно, правда. Меня показало, тоже по бюст (пышный, лучше, чем у королевы) и сказало что-то в духе «ты, госпожа, конечно, ничего, но вот эта дева явно краше». Ну очевидный же факт, да? Но не для королевы. Она расстроилась. Сильно — металась по комнате, кричала. А потом остановилась и тихо, к себе обращаясь, сказала, что когда мы с Нэжем поженимся, я, вся такая красивая, точно приеду в Ивэр. И народ будет меня, красавицу, любить. А она, королева, второй станет? А может, и трон у неё принц-наследник заберёт — при поддержке Полесья? Так не бывать этому!

Следующий раз мой сон взбесился настолько, что показал мне мёртвого оленя и незнакомого парня в полушубке. Парень сжимал рукоять кинжала и с лицом отчаянно-решительным смотрел на побледневшего Нэжа.

— Она убьёт тебя, если узнает, — тихо сказал Нэж, когда я вдоволь насмотрелась на него и незнакомца с кинжалом.

— Я вырежу сердце оленя и принесу ей, — решительно отозвался парень с кинжалом. И быстро улыбнулся. — Она не заметит разницы. Беги, принц. Беги — и пусть она тебя никогда не найдёт!

Наутро — снова в обнимку с берёзой — я спросила озабоченного лекаря («Тяжёлый случай, Ваше Величество, у Её Высочества мозговая горячка»), бывают ли вещие сны. «Тебе ещё и сны снятся!» — воскликнула в ответ вместо лекаря матушка. И приказала торопиться в столицу — а то принцессе совсем плохо. «Предсвадебная мозговая горячка, — утешал маму лекарь. — Не волнуйтесь, Ваше величество, у всех невест бывает». «У меня не было! — восклицала матушка. — То есть, была, но не такая!»

Я ещё пару раз видела Нэжа — в лесу и в окружении каких-то карликов, и с ними же в избушке. Но думаю, это был горячечный бред — лекарь напоил меня какой-то гадостью. Королева снилась: она смотрела в зеркало, оно исправно показывало ей меня и говорило, что я милее.

Уже на подъезде к столице мне приснился последний сон, самый жуткий. Это снова была избушка, снова Нэж — и старуха, согбенная (как только ходит ещё?), закутанная в потрёпанный плащ, протягивала ему яблоко. И сразу понятно было, что яблоко ненормальное — не бывает у нормальных яблок одна половина красная, другая белая, и всё это ровнёхонько по центру.

«А коли ты яда боишься, я съем белую половинку, а ты — красную», — говорила старуха.

Нэж, мой бедный, усталый, грустный Нэж, смотрел на неё с тоскливым отчаянием. И улыбался — так приговорённые иногда улыбаются палачу.

«Не нужно, матушка, — он взял яблоко. — Спасибо».

Мы со старухой, замирая, смотрели, как он медленно подносит яблоко ко рту — красной половиной. Всё ещё улыбаясь, надкусывает…

Старуха как-то по-девчачьи вскрикнула: «Да!» и закружилась по комнате (куда только немощь делась?), когда Нэж упал. Надкушенное яблоко покатилось к порогу…

Лекарь сказал мне за пару дней до этого, что вещие сны и впрямь бывают и предвосхищают они будущее. Вооружённая этим знанием, я попинала очередную берёзу, у которой проснулась, отказалась пить очередную лекарственную гадость. А когда мы приехали во дворец, и меня окружила толпа медикусов, наверное, со всего Полесья, я схватила за недоуздок чью-то лошадь, взобралась на неё, крикнула матушке, что еду погулять, буду нескоро — и галопом понеслась обратно в Ивэр.

У туннеля сквозь горы теперь растёт лес. Дубовая роща. Это я наглядно доказывала местной страже, что я в порядке — и пусть передадут это маме. Что вернусь я с мужем — она сама же хотела меня замуж выдать. Пусть так ей и скажут.

А в Ивэре уже привычно выла вьюга — и я носилась по лесу, как сумасшедшая, отыскивая избушку из сна. И на этот раз было утро, когда я увидела Нэжа. Солнце, проснувшись, светило слабо, и деревья кутались в синие тени, а вокруг хрустального гроба караулом стояли какие-то коротышки с факелами, и снег заметал их, как ледяные изваяния.

Я опоздала.

Кто-то из коротышек, размахивая факелом, попытался меня остановить. Но я сказала: «Пропустите» — и, как завороженная, склонившись, смотрела на Нэжа в гробу, словно вмёрзшего в лёд. Горячие мои слёзы не могли его растопить.

Кто-то сказал: «Поцелуй его, принцесса». И другой коротышка открыл крышку гроба. Поддавшись трагизму момента, я приникла к холодным губам мёртвого Нэжа. Выпрямилась: он всё также лежал, ледяной, неподвижный, далеко от меня, навсегда. Конечно, когда это смерть прогоняли поцелуи…

«Значит, не настоящая твоя любовь, принцесса», — сказал кто-то… И на этом месте я очнулась. То есть как, ненастоящая?!

— Настоящая любовь всегда чары снимает, — ответил мне коротышка, который открыл гроб.

Я повернулась к Нэжу — снежинки падали на его лицо и не таяли.

— А вы вообще кто?

— Гномы мы, — вздохнули коротышки. — Принц нам свободное проживание обещал.

— И кровать мою починил, — вставил кто-то.

— И крышу…

Они его тут за слугу, что ли, держали? Моего жениха?!

— Это он поторопился, — буркнула я. — С крышей, — и, обняв Нэжа, посадила его в гробу и хорошенько встряхнула. Раз, другой.

Гномы, открыв рты, наблюдали.

— Принцесса… Ты что делаешь?

— Он яблоко отравленное съел, — я поднатужилась и снова тряхнула. — Я жду, когда оно из него выпадет!

Гномы переглянулись.

— Знаешь, принцесса… Мы, конечно, не люди, но даже мы знаем, что анатомически это невозможно. Тут настоящая любовь нужна…

А она, значит, анатомически очень поможет!

— Или противоядие! — осенило меня.

Я отпустила Нэжа, аккуратно уложила его на атласные белые подушки, захлопнула хрустальную крышку.

— Так, гномы, жениха моего сторожите — а я к королеве за противоядием!

И, не дожидаясь ответа, оседлала коня.

— Ну удачи тебе, принцесса, — хмыкнул кто-то из гномов.

Я рассудила, что противоядие, если оно и есть, королева держит в потайной комнатке с зеркалом. И чтобы тихонечко его оттуда украсть… В общем, мне в голову не пришло ничего лучше, чем вырастить вьюнок, чтобы тот оплёл полдворца, нашёл комнатку и достал противоядие. Для этого пришлось спрятаться у конюшни, распластаться на заледеневшем крыльце и надеяться, что никому из слуг не приспичит пройти тут в ближайший час.

Вьюн рос, крепчал, я, соответственно, слабела и рисковала получить в дополнении к мозговой горячке воспаление лёгких, когда над ухом сладенько произнесли:

— Явилась, красавица.

Видят боги, я бы превратила её в дуб, если бы не этот, в бездну его, вьюн…

…- Так и знала, что ты приедешь, — говорила ивэрская королева, правя моей кобылкой. Я тряслась в седле, как мешок с зерном. В чём-чём, а в ядах королева явно разбиралась. Что она мне понюхать дала такое, стоило мне тогда, у стены обернуться, не знаю — но голова теперь кружилась с каждой минутой всё сильнее.

— Я видела, как ты на мальчишку смотрела, — продолжала королева. — Знаешь, это ведь твоя вина. Мы с ним договорились: я дарю ему жизнь, и он тихонько её влачит где-нибудь в поле моего зрения, но не выпячиваясь, — она на мгновение умолкла, а я вспомнила уроки политики, даваемые мне мамочкой… Мда, в змеиную яму я руку сунула: искусная в ядах королева никак не могла отравить бедного Нэжа, как наверняка уморила короля. У принца были сторонники при дворе — они наверняка после убийства Его Величества теперь настороже. Слишком долго Ивэр жил при королях, а тут — королева при повзрослевшем-то принце. Шаткое равновесие политических группировок, нарушь его — Её Величество саму бы быстренько траванули. А то и повесили. Вот и нужен был спектакль с сердцем оленя — убрали неудобного принца из дворца (а что, вроде как сам ушёл), с глаз долой — из сердца вон. Интересно, королева потом гномов в убийстве обвинит? Очень удобно. А тут я… мешаюсь.

И Её Величество, словно подслушав мои мысли, продолжила:

— А тут ты. Со своей красотой… Короной… Я думала сначала выдать тебя замуж за одного из моих дурачков… А твоей матери сказала бы, что ты, примерная дочь, узнав о смерти жениха, выбрала себе другого… Но тогда бы ты жила, — она обернулась. — Красивая, красивее меня. Я не люблю быть второй. Я не позволю тебе отобрать у меня славу и любовь.

— Т-ты чокнутая, — прохрипела я, и она усмехнулась.

— Думай, что хочешь. Ты маленькая, глупая, себялюбивая девчонка, ты не знаешь, что такое бороться за трон. Тебе красота досталась даром… — она остановила лошадь. — А мне за неё пришлось сражаться. Чтобы быть самой красивой, первой, потому что только первая получает то, что хочет. Но тебе этого не понять, — она спустила меня с седла на землю, усадила под дерево.

— Чт-то ты со мной сд-делаешь?

Королева улыбнулась: сладко, нежно.

— Использую твой дар. Ты видела, лесов у нас мало, а дерево нынче в цене. Ты вырастишь для меня леса.

— Н-нет.

— Да. Знаешь, как когда-то приносили в жертву пленных эльфов?

Я закашлялась, пытаясь отползти от дерева.

— Ты станешь частью этого леса. И моя страна снова будет богата, — королева кивнула. — Прощай, девочка. Знаешь, мне тебя даже жаль. Такая красота — и хоть бы капелька ума…

Я смотрела ей вслед, смотрела, как она скрывается в метели, и думала, что это, бездна её забери, нечестно. Неправильно. Такие, как она, не должны выигрывать. Не должны получать всё, что хотят.

Но она уже получила. И я засыпала в снегу, ни на шажок не отдаляясь от обступивших меня деревьев. Жаль, как жаль… Мама расстроится… На кого она оставит трон? И гномы так и будут стоять печальным караулом у гроба Нэжа? Или додумаются сходить во дворец, привести тамошних служанок? Парочка девчонок точно была в него влюблена. И тогда, если эти служанки его поцелуют…

Так, стоп. Они его поцелуют, он проснётся, женится на них, может, даже сразу на двух. А я тут, как дура, сольюсь в экстазе с деревом? Ну нет!

Я дёрнулась — и нос к носу столкнулась с волком. Мгновение мы таращились друг на друга, потом я гаркнула: «Сидеть!» Он бухнулся на задницу, примяв снег и не сводя с меня оценивающего взгляда. С трудом, сжав зубы, я подняла руку, вцепилась ему в холку. Волк недовольно заворчал. «Вези меня», — прохрипела я, с трудом влезая ему на спину.

А потом мы скакали сквозь метель, и в голове у меня билась одна мысль: «Ну вас всех в бездну, целовать Нэжа буду я. Пусть он оживёт и покажет своей стерве-мачехе, где раки зимуют. Пусть он живёт…»

Не помню, были ли у гроба гномы — но кто-то же поднял крышку? Сама бы я не справилась: все силы потратила, только чтобы сесть рядом. «Живи, живи, ты должен. Если я не могу — за меня живи. Я хочу, я тебе свою силу отдам, хочешь? Только живи! Ради меня, себя, да хоть ради этих гномов — живи», — я наклонилась и коснулась холодных губ, солёных от моих слёз.

А потом они открылись — и украли мой вздох.

Нэж сел, непонимающе огляделся. Нашёл взглядом меня — я лежала рядом, на снегу, из последних сил цепляясь за хрустальную стенку гроба. Глаза его сделались удивлённые — и испуганные, одновременно.

Я усмехнулась.

— Видал? Я тебя по-настоящему люблю.

А потом его лицо снова исчезло среди снега и сумерек, холодных зимних сумерек…

Тусклый солнечный луч проник сквозь щель занавесок балдахина и лёг на мой нос. Я поморщилась — и проснулась.

И долго потом смотрела на украшенный снежинками синий балдахин, понимая: да, я не дома. Но неужели королева Ивэра одумалась? Или мне всё приснилось? Может быть, я свалилась с коня — и не было Нэжа в гробу, гномов, поцелуя?

Голова гудела, подтверждая версию про «свалилась». Что ж, надо разбираться. И нечего лежать, цепляясь за остатки сна — я умерла в нём, в конце концов. А Нэж… Я закусила губу: лучше он, чем я… Мама сказала бы именно так.

Я рывком села. С трудом поднялась. Шатаясь, по стеночке прошла к сундуку, вытащила первую попавшуюся накидку, надела. Я найду эту стерву, и она расколдует, напоит противоядием, — короче, оживит Нэжа. Чего бы мне это ни стоило. Надо будет, в ноги ей упаду. И в бездну маму с её принципами «ты, Анита, превыше всего».

Дворец изменился. Это было заметно с первого взгляда: свечи теперь жгли, не жалея, и слуги бегали кто с подсвечником, кто с ворохом белья, кто с подносом — и все косились на меня, кланялись, как могли. «Ваше Высочество».

Стоило мне свернуть к лестнице, как передо мной вырос гвардеец. Мысленно я отметила его цвета, незнакомые — а потом чуть не упала ему на руки.

— Отведи меня к королеве.

— К королю, вы хотели сказать, Ваше Высочество?

«Эта стерва ещё и замуж вышла, — сердито подумала я, цепляясь за руку гвардейца. — Это объясняет странную форму стражи. Цвета нового короля… принца-консорта, то есть, но когда чернь разбиралась в тонкостях титулов?»

— Веди.

На самом деле он меня почти нёс, потому что сияющие коридоры, лестницы и галереи я помню смутно. Только отдельные детали, как в бреду: статуя красавицы из чёрного древа, покрытого лаком — лицом копия Нэжа. Разноцветный заморский ковёр, мраморные кони перил, люстры — хрустальные снежинки…

Разбудил меня голос стражника:

— Ваше Величество, принцесса Полесья просит аудиенции…

— Требую, — перебила я, хватаясь за такую удобную бархатную портьеру и выпрямляясь.

Нэж в окружении незнакомых мне лордов стоял у письменного стола с разложенными на нём свитками, разбросанными перьями и парочкой чернильниц. И удивлённо смотрел на меня.

— Анита, ты снова разгуливаешь ночью в сорочке?

— Ш-ш-живо-о-ой, — прошипела я, цепляясь за портьеру. — Ты-ы-ы! — и, так как слова всю мощь моего гнева уже не отражали, паркет позади Нэжа вспучился и выплюнул розовый куст.

Принц… Король? не глядя на распускающиеся алые розы, прошёл ко мне, бросил удивлённым лордам через плечо: «Господа, я отлучусь ненадолго», подхватил меня и понёс обратно в спальню.

Мы молчали. Я злилась, Нэж задумчиво улыбался уголками губ, слуги тоже молча нам кланялись и спешили по своим делам.

Уже в спальне, уложив меня в кровать и поправив подушки, Нэж задумчиво спросил:

— Анита, ты не против провести свадьбу в Ивэре? Мы могли бы совместить её с коронацией.

Я не стала спрашивать, что он с королевой сделал — да и неважно это уже было. Вместо этого я сказала обиженно:

— Ты же меня не любишь.

Он усмехнулся и мягко погладил меня по волосам.

— Мы это обсуждали, Анита. Есть разница между любовью и развлечением, — и тише добавил: — Я не буду унижать любимую, не поклявшись ей в вечной верности перед алтарём.

— И ты мне поклянёшься? В Вечной верности? Перед алтарём?

— Обязательно, — он улыбнулся. — И лучше сделать это в Ивэре. Коронация, свадьба, Новогодье…

— Ново… чего?

Он наклонился и выдохнул мне в губы:

— Неважно, — а потом мы целовались и… что-то в этом есть, ну, что настоящая любовь даже мёртвого подымет. Такие вот поцелуи — они всё могут.

— Так я могу рассчитывать, что ты убедишь мать перенести свадьбу в Ивэр?

— Да-а-а…

— Отлично, — его глаза были совсем рядом: звёзды, каждая из которых отражала меня. — Ты действительно очень красива, Анита.

— Да… Это единственное моё достоинство?

Он усмехнулся:

— У тебя их достаточно, но скромность в их число точно не входит. Отдыхай, Анита.

Но он остался со мной, пока я не заснула — не очень долго, я думаю. И даже во сне мы были рядом.

Ёлка была пушистая, щедро посыпанная снегом и украшенная яблоками. И стояла она ровно там, где нас — уже завтра — должны были венчать.

— Я подумал, это символично, — сказал Нэж, глядя на ель, — дерево символизирует Полесье, снег — Ивэр, яблоки — любовь…

— Тогда надо ещё свечки по кругу поставить, раз уж ты гномов на свадьбу позвал, и хрустальный гроб, который они нам в подарок притащили, на видное место установить. Как символ моей отваги. Вот.

Нэж усмехнулся и притянул меня к себе.

— Ты полагаешь? Что ж, я подумаю…

Мы снова целовались. Мы только и делали в эти дни, что обсуждали политику и целовались. Жарко. Он жаркий оказывается, мой Нэж. И принципиальный — до свадьбы ни-ни.

Про королеву мы не говорили, только однажды я спросила:

— Почему ты дал ей тебя отравить?

Он с грустной улыбкой покачал головой.

— Тогда мне не за что было сражаться.

Надо ли говорить, что после этих слов мы снова целовались?

Ночью (наверное, из-за предсвадебной мозговой горячки) мне приснилась королева. Она плясала на нашей свадьбе, и на ногах у неё были раскалённые туфли.

После такого кошмара конечно было не заснуть. Я встала, накинула подбитый мехом плащ — и побрела к внутреннему дворику подышать свежим воздухом.

И снова каким-то непостижимым образом заблудилась. Не дворец, а лабиринты какие-то!

В общем, так получилось, что я нашла потайную комнату королевы с её волшебным зеркалом. Ну нашла и нашла. Побродила по ней — и впрямь пустая, надо бы цветы сюда принести, что ли. Или гобелен какой. А лучше вообще навсегда закрыть и ключ выбросить.

Только я повернулась к двери, как со стены раздалось:

— Даже не спросишь, принцесса? Кто на свете всех милей?

Я обернулась и громко фыркнула.

— А зачем? Это и так ясно: я.

И тихо закрыла за собой дверь.