Признаться, не ожидал от Вилены таких высказываний. Понятно, что ни одна из женщин не любит, когда к ее мужчине близко подходит другая, но здесь крылось что-то иное. Она же не могла видеть, как актрисулька со мною заигрывает. По крайней мере, точно не выходила изквартиры. Так что, видать, здесь какая-то старая обида. Неужто гражданка Неголая перебежала когда-то дорогу моей девушке? Стоит ли вникать во все обстоятельства сего дела или лучше не лезть? Мало ли что у Вилены было в прошлом. У меня ведь тоже было!

— Насчет того, куда мне стоит смотреть, — проговорил я. — Если ты подразумеваешь какие-нибудь шашни это одно, а если мне придется закрывать глаза всякий раз, когда в поле моего зрения окажется соседка… Ну а вдруг я буду в этот момент за рулем?

— Смеешься, Саш? — горестно осведомилась она. — А мне не до смеха!.. Знаешь кто такая Таська Неголая⁈

— И кто же?

— Вот видишь — ты уже заинтересовался!

— Я задал простой вопрос, — пожал я плечами. — Не хочешь, не отвечай. Не очень-то мне и интересно.

— Вот, значит, каким ты бываешь?

— Каким?.. — переспросил я.

— Недобрым…

— Я очень добрый, может быть, даже чересчур, естественно с теми, кто сам такой, — проговорил я, — только не люблю, когда меня держат на поводке.

— Прости, — вздохнула Вилена. — Дело в том, что однажды Таська уже отбила у меня хорошего парня и я не хочу, чтобы это повторилось.

— Не о чем беспокоиться, — сказал я. — Неразборчивые женщины не в моем вкусе.

— Я думала, ты скажешь, что тебя у меня никто не отобьет, — проворчала она, но уже совсем другим тоном.

— Не родилась еще такая, которая могла бы сделать это, — улыбнувшись, откликнулся я.

И мы скрепили наше примирение долгим поцелуем.

— Кстати, забыла тебе сказать! — спохватилась Вилена. — Пока ты там машину загонял тебе звонили.

— Кто?

— Какой-то мужчина. Он не представился. Просто поздоровался и просил тебе передать, что во вторник, в семнадцать часов, на прежнем месте.

— Спасибо!..

— Давай все-таки спать.

— Давай, — вздохнул я.

Когда девушка, к которой ты глубоко неравнодушен, говорит тебе: «давай спать», подразумевая при этом, что спать вам придется в разных постелях, это не может не навести на печальные размышления, а еще — не вызвать в памяти образа разбитной бабенки, которая в первую же минуту знакомства пригласила тебя в гости. В конце концов, мы с Виленой пока что не в браке и даже заявления в ЗАГС не подали, так что наша свобода при нас. Я уж не говорю о том, что сил уже нет терпеть. Я отогнал дурные мысли и завалился спать.

Встал рано, как и всегда. Не будя гостью, отправился на пробежку, а когда вернулся, застал девушку за приготовлением завтрака. Мы мирно, по-семейному поели, потом я подбросил ее к райкому, а сам отправился в школу. Занятия шли своим чередом. На большой перемене, в столовке я рассказал трудовику о том, что Сумароков снова назначил мне встречу. Витек принял известие с полным равнодушием, как будто его это не касалось. Странные дела…

— А что, Эдвина все-таки посадили? — спросил я.

— Под следствием, — буркнул майор КГБ и добавил: — Твоими стараниями…

— Я-то здесь причем? — удивился я. — Это он меня велел схватить своим подручным и собирался посадить за шпионаж…

— Это не в его компетенции… — отмахнулся Курбатов. — А вот то, что он сейчас находится под следствием, нарушило всю схему, которую мы выстраивали несколько месяцев и залатать ее теперь нечем… — он умолк и посмотрел на меня с надеждой. — Если только…

— Что — только? — насторожился я.

— Не знаю, удастся ли это согласовать с руководством…

— Да что именно — согласовать? Не тяни ты резину!

— Тише! — прошипел трудовик и добавил: — Если только заткнуть эту дыру тобой!

— С ума сошел⁈ Ага, щас… Каким образом?

— Об этом поговорим не в столовке, — сказал он. — Приходи сегодня ко мне в семь вечера.

— Хорошо, — кивнул я, поднимаясь из-за стола.

Черт меня дернул за язык заговорить о Рогоносце. Вот теперь свалят на плечи еще ношу. И не факт, что она мне нужна. Хотя… Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться — вряд ли эта идея пришла Витьку только, что. Скорее всего, давно уже крутится в его майорской голове, а теперь он только решил воспользовался оказией, чтобы ею меня огорошить. Вот ведь сволочи, не дадут мне спокойно жить. Коготок увяз, всей птичке пропасть. И отказаться нельзя, в отместку могут отстранить меня от работы с пацанами. Ладно, разберемся…

С другой стороны мне было любопытно, что там гэбэшники еще придумали? И можно ли будет из этой их придумки извлечь выгоду? Не для себя, конечно, а для пользы будущего Ордена. В любом случае, я это обязательно постараюсь сделать. В общем, я даже с трудом дождался окончания рабочего дня. Правда, не забыл предупредить Шурика Могильникова, что намерен посетить его семейство завтра, после занятий. Пацан не слишком радостно кивнул. Вряд ли он думал, что я начну жаловаться на него родителям, тут что-то другое.

Ладно, завтра будет видно. Сегодня у меня — посещение «коллеги». После уроков у меня еще оставался вагон времени, и я решил заскочить в комиссионку. Рудик, правда, не звонил, но мало ли… И я покатил на улицу Дзержинского, к дому 17. Увидев меня, торгаш радостно заулыбался. Из чего я сделал вывод, что товар есть. Едва поздоровавшись, Рудольф поманил меня в подсобку, как и во всяком другом советском магазине заваленную коробками с дефицитом, и тут же выложил несколько стопок видеокассет.

— Ого! — сказал я. — Это все мне⁈

— Двадцать штук, — сияя, откликнулся торгаш. — Я хотел звонить тебе сегодня вечером, но если уж ты сам подъехал…

— И сколько с меня?

— Только тебе, как постоянному клиенту, — по четвертаку штука.

— Ладно, — поморщился я и полез за бумажником. — Завернуть есть во что?

— Я тебе коробку дам…

Пока я отсчитывал купюры, Рудик достал коробку и сложил в нее кассеты с фантастикой. Расплатившись с ним, я взял коробку и потащил ее в машину. Посмотрел на часы, убедился, что до встречи с трудовиком еще минут сорок. Зная, что Витек не слишком гостеприимный хозяин, я предпочел бы заранее перекусить. Для ресторана времени маловато, а вот в кафешку заскочить в самый раз успею. До «Диеты» от комиссионного магазина всего пара кварталов, и я направился туда.

Войдя внутрь, я подошел к раздаче, взял четыре пирожка и какао, и принялся искать свободное место за одним из столиков. Ну и опять увидел знакомую физиономию. Судя по отросшей щетине, мутному взору — гонорар уже закончился. Литейский классик снова скатился до дешевой кафешки, но еще не опустился до пивнушки. А значит, пока еще относительно вменяемый. И я потащил поднос к его столику. Миня кивнул мне, словно мы с ним только что расстались и даже освободил место для моей тарелки и стакана.

— Ну что, товарищ Третьяковский, гонорар уже заканчивается? — спросил его я.

— Не помню, я у тебя в долг брал? — вопросом на вопрос отозвался он.

— Брал, но вернул…

— А-а, ну тогда, значит, могу еще взять…

— Можешь, — подтвердил я. — Только у меня есть предложение получше.

— А — именно?

— Ты бросаешь пить, а я беру тебя на зарплату.

— А ты — кто?

— Неужто не помнишь, Миний Евграфович?

— Да нет, я прекрасно тебя помню, — пробурчал тот. — Ты каратист, физрук, хороший парень… Я в том смысле спрашиваю, как ты можешь меня взять на работу, если ты не главный редактор и не председатель Союза писателей?

— Я хуже, чем главный редактор, я хозяин города.

Это было шутка, и писатель догадался об этом. Он хмыкнул и покачал головой.

— Ха! Смешно… Хозяин города — это предгорисполкома… Не слыхал, чтобы Степанова переизбрали.

— А вот про работу я не шучу, — продолжал я. — Мне понадобится человек на должность ну, скажем, литературного секретаря.

— Собираешься писать мемуары или пособие по каратэ?

— Там будет видно… Ну что, согласен?

— И сколько ты мне положишь жалования?

— Для начала — двести.

— В месяц?

— Да, на время испытательного срока, — ответил я. — Если оправдаешь ожидания, может и подниму.

Глаза писаки загорелись, но он сразу стал набивать себе цену.

— Я за роман получаю до трех-четырех тысяч, за повесть — полторы-две, а за пьесу, с учетом постановочных, могу и до десяти заколотить!

— И сколько же ты времени тратишь на роман?..

— Год или два… Иногда больше.

— Давай посчитаем… Допустим, ты укладываешься в год и получаешь в итоге три штуки, то в месяц у тебя получаются те же двести пятьдесят рэ… Кроме того, я ведь не собираюсь тебе запрещать и дальше писать свои романы и пьесы, так что считай это дополнительным заработком.

— Ладно, уговорил… — проговорил Миня. — В таком случае, нельзя ли получить аванс?

— Можно. Только не забывай, что мое условие — бросить пить!

— Совсем? — уточнил классик.

— Запоями.

— Ну-у… это я тебе обещаю.

— Посмотрим, — сказал я, доставая бумажник и вынимая из него пятьдесят рублей. — Уйдешь в запой, уволю. И аванс заберу.

Третьяковский спрятал их в карман и деловито осведомился:

— Когда приступать?

— Дай-ка мне номер твоего телефона, — проговорил я, вытаскивая записную книжку и ручку.

Евграфыч продиктовал циферки.

— Сиди дома, работай над своими бессмертными творениями, я позвоню, — распорядился я.

— Слушаюсь, шеф! — угрюмо пробормотал он.

Зачем он мне нужен, кроме того, чтобы вести в клубе литературный кружок, я и сам пока не знал, но чуял — пригодится. И вообще — чувствовал, что перемены в моей жизни не только не закончились, а, наоборот, идут по нарастающей. И предстоящий разговор с Курбатовым мог сыграть в моей судьбе гораздо более серьезную роль, нежели мне показалось в первый момент. Впрочем, что гадать. Вот сейчас доем эти пирожки, допью приторно сладкое, но остывшее какао и поеду.

Закусив и попрощавшись с литератором, я поехал на конспиративную квартиру. Ровно в девятнадцать ноль-ноль нажал на кнопку звонка, дверь тут же открылась, пропуская меня внутрь. Я вошел в прихожую и увидел хозяина. Он кивнул мне и жестом велел проходить в большую комнату. Фроси видно не было. Наверное — на спецзадании. Я разулся, снял дубленку — а шапку по теплой погоде уже не надевал. Прошел, куда указано. Увидел бутылку армянского коньяка, две рюмки и блюдце с ломтиками лимона.

Видать, разговор и впрямь предстоял серьезный. Я уселся в кресло, а Витек расположился на диване, наполнил рюмки, взял свою и, качнув ею, предложил мне сделать то же самое. Я не возражал. Звякнув хрусталем, мы выпили и закусили лимончиком. Со стороны все выглядело так, что два приятеля собрались бухнуть, ни о чем серьезном не помышляя. Собеседника я не торопил, понимая, что ему нужно собраться с мыслями. Главное, чтобы мысли его меня устраивали.

— Ну в общем смотри, Саша, — заговорил Курбатов. — Чтобы ты вник в суть моего предложения, я должен тебе кое-что раскрыть… Тебе известно, что в Литейске действует одна из самых мощных и хорошо организованных преступных группировок в Союзе, связанная, к тому же, с иностранными разведками. В преступную деятельность этой группировки втянуты многие руководящие работники сферы торговли, общепита, а также — ряда предприятий и организаций города. Причем — все организовано настолько блестяще, что выглядит как обыкновенный блат, кумовство, «ты мне, я тебе». Кое в чем — эта возня прикрыта трудовым энтузиазмом, комсомольским задором и изобретательностью. Я говорю о швейной фабрике, разумеется… Однако сейчас речь не о ней… До недавнего времени мы держали на крючке ряд ключевых фигур этой группировки, а именно — Киреева Сильвестра Индустриевича — капитана милиции из отдела БХСС и Сумарокова Илью Ильича — темного типа, который выступает в роли сборщика податей с дельцов, втянутых в их воровскую схему. Киреев в результате известных тебе событий отпал. Оперативно внедрить в банду человека, который был бы сотрудником правоохранительных органов, мы не можем. Ведь Киреев попал в нее не с нашей помощи, а по инициативе тогдашних главарей банды, которым пришлось долго и тщательно готовить его к той роли, которую он играл в ней. Бывший капитан милиции умудрился ликвидировать одного из главарей — не собственноручно, конечно. Второй сам недавно умер, в колонии. Остался третий…

— Сумароков, — брякнул я.

— Верно! — удивился майор. — Как догадался?

— Вывел методом дедукции.

— Если бы не малопонятная ненависть Киреева к тебе, ему осталось только убрать Сумарокова и возглавить банду самолично. Вот почему он так нам был нужен!

— Что ж вы его и на этот раз не выпустили?

— Выпустили бы, если бы не наша Симочка, — пробурчал Курбатов. — Она дала показания о том, что Эдвин пытался ее изнасиловать.

— Как будто это для вас препятствие…

— Препятствие… Ее папаша знаешь — кто?

— Ну, знаю… — кивнул я. — Тренер по классической борьбе в «Литейщике».

— Не только. Он ветеран Великой Отечественной, участник событий на Малой Земле, сослуживец Брежнева… Оставь мы заявление его дочери без внимания, он бы дошел до Самого!..

— Выходит, это не я посадил Эдвина, а — Симочка.

— Теперь это уже не важно, — сказал Витек. — Киреев из игры выбыл. И скорее всего — получит по совокупности. А это, наверняка, вышка… Теперь банду держит в руках только Сумароков. А это нас категорически не устраивает.

— Почему?

— Потому, что твой Илья Ильич законопатит все щели, и единственным источником информации останешься ты, да и то — до поры, до времени. Ведь Сумароков никогда не забудет того, что ты слишком много знаешь и при этом являешься человеком со стороны. Думаешь, ты ему нужен для того, чтобы охранять его от разных там директоров станций технического обслуживания и завскладами?.. Как бы не так… Единственными людьми, которых он боялся, были бывшие главари, а их больше нет… Теперь ему не нужен слишком умный, знающий лишнее, к тому же — строптивый телохранитель. Он обойдется дуболомами попроще. Так что не исключено, что в ближайшее время Сумароков попытается от тебя избавиться. Может быть даже — завтра!

— Нихренасе перспективочка!

— Да, нас она тоже не устраивает.

— И что мне теперь делать? — спросил я. — Линять куда-нибудь?.. А это как раз категорически не устраивает меня… У меня работа, ученики…

— Нас — тоже, — сказал Курбатов. — Однако, как говорится, если не можешь предотвратить безобразие, возглавь его.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не догадываешься?.. — хмыкнул майор. — Ну, примени свой дедуктивный метод!

— Убрать Сумарокова и возглавить банду, — сказал я.

— В точку!

— И кто же это должен сделать?

— Кроме тебя — некому.

— И как это ты представляешь?

— В банде знают, что ты человек Сумарокова. Также, почти наверняка, там известно, что Киреев пытался тебя посадить, что легко истолковать, как соперничество за лидерство. Ничего не стоит пустить слух, что именно ты подсунул ему Симочку, таким образом убрав соперника.

— Как-то это не по-пацански…

— Опасаешься за свою репутацию? — хмыкнул Витек. — Ничего. После того, как разберешься с Ильей Ильичом, репутация твоя достигнет небывалой высоты.

— Я не наемный убийца.

— Никто тебя не вынуждает его убивать.

— Так как же я его уберу?

— А вот — это, другой разговор! — проговорил трудовик. — От этого и будем плясать.

— Погоди, плясун! — остановил его я. — Прежде, чем продолжишь, признайся, вся эта говорильня — чисто твоя инициатива или она с полковником согласована?

— С полковником? — усмехнулся майор госбезопасности. — Бери выше! С самим генералом-лейтенантом Севрюговым!

— Ясно! — нахмурился я. — А что ты мне тогда впаривал про согласование с руководством?

— Проверял тебя. Прощупывал. Задание-то ответственное.

— Ну, проверил?.. Тогда давай, выкладывай!

И Витек изложил мне план операции. Трудно сказать, насколько он будет эффективен. Не попробуешь, не поймешь. Мне в этом плане отвели не самую главную роль, но, понятно, что без моего участия он бессмыслен. Осталось понять, чем участие в этой операции грозит лично мне. И не потому, что я дрожу за свою шкуру, просто от меня зависят судьбы многих — пацанят из «экспериментального» класса, клуба, любительской киностудии, Ордена, родичей и, наконец, Вилены. Девушка рассчитывает на меня. Так что, хрен вам, товарищи из госбезопасности, не собираюсь я рисковать собой ради того только, чтобы вы могли и дальше доить «преступную группировку».

— Кстати, — сказал Курбатов. — Генерал-лейтенант просил передать тебе это!

И он протянул мне «портсигар». Знакомая штучка. Я из нее в Чалого стрелял. И вроде даже попал.

— А «сигары» к нему есть? — спросил я.

— Да. Возьми вот…

И майор выложил передо мною коробочку патронов калибра 5,6 мм. Я убрал оружие и боеприпасы в карман, и сразу почувствовал себя увереннее.

— Наши будут вести тебя и твоего визави с момента вашего контакта, — продолжал трудовик. — Так что смело следуй туда, куда Илья Ильич тебя направит. Ну, а в экстренной ситуации, воспользуйся генеральским подарком.

— А это — подарок? — удивился я.

— В случае успеха операции, он тебе сможет еще пригодится.

— А в случае провала, его заберут с моего трупа.

— Зачем же так мрачно⁈

— Нужно учитывать любое развитие событий, — отозвался я. — Если что — будь моим душеприказчиком. Имеющиеся у меня деньги подели на три части. Одну часть отдай Ильину. У него мать парализована. Вторую, Рунге на клуб и киностудию. А третью, вместе с машиной и вещами — брату и сестре Борисовым…

Вспомнив о Борисовых, я хлопнул себя по лбу! Ведь сегодня нужно было внести деньги за кооператив. Дьявол! Заморочил мне Витек голову своей операцией! А я тоже хорош! В комиссионку мотался, с Третьяковским лясы точил. Нужно срочно позвонить Вилене, может, еще не поздно?

— Что с тобой? — удивился Курбатов.

— Да так, кое-что важное забыл…

— Ладно. Я тебя понял. Сделаю, как велишь. Больше не задерживаю.

Вскочив, я пожал ему руку и бросился одеваться. Трудовик вышел меня провожать.

— Давай, удачи! — сказал он мне, напоследок.

Я поспешил из конспиративной квартиры. Сбежал по ступенькам на первый этаж, вылетел из подъезда, сел в машину и покатил со двора. У первого попавшегося телефона-автомата тормознул. Зашел в будку, выудил из кармана двушку, набрал номер квартиры Воротниковых. Конечно, был риск опять нарваться на мамашу, но мне было не до осторожности. Повезло, трубку взяла Вилена. Правда, на несколько мгновений я все же усомнился в этом, помня трюк, который со мною проделала Аглая Мефодьевна.

— Саша, умничка, что позвонил! — воскликнула девушка, едва я осторожненько поздоровался.

— Вилена, извини, замотался и забыл про то, что нужно сегодня внести деньги! — произнес я.

— Я так и поняла, — откликнулась она. — Ничего страшного. Папа вписал в ведомость, что средства внесены. А оформить можно и завтра.

— Отлично! Спасибо ему. Деньги я сейчас привезу к вам домой.

— Хорошо, я буду страшно рада тебя видеть. Квартира двадцать три, подъезд ты знаешь…

— Скоро буду!

Повесив трубку, я пошел к машине. Нет, я не гнал слишком. Не хотелось обратить на себя внимание ГАИ. Изо рта у меня попахивает пахнет коньячком, а в кармане огнестрельное устройство. Да еще и патроны. Подъехав к воротам, я не стал сигналить Сидорычу. Сразу открыл калитку и шмыгнул во двор, а затем — в квартиру. Там взял семь тысяч и вернулся к «Волге». Сторож, правда, оказался тут как тут.

— Не надолго, значить, заехал, — прокомментировал он. — А тут тебя спрашивали…

— Кто спрашивал?

— Вертихвостка, — откликнулся Артемий Сидорович. — Актрисулька с театру… Эка ца-ца. Не идет, а пишет.

Сторож скрутил фиги и приладил к своей груди.

— И что ей нужно?

— Да все вызнавала, когда ты дома бывашь? Вы што? Куролесите?

— И ты что сказал ей?

— Не! Такую инхормацию я могу дать только милиции. Ну или собесу.

— Благодарю за службу, Артемий Сидорович! — произнес я, похлопав его по плечу. — А скажи-ка, что это у нас во дворе всегда пусто?.. Кроме актрисы и ее мужика, я что-то никого не встречал… Да, ты еще каких-то пацанят гонял, говоришь…

— Ну дык, квартирки, почитай, все пустые стоят, — вздохнул старик. — Окромя тебя, живут еще Терехины, у них двое пацанов, одному семь, другому пять, и этот, с театру, Маргиналов, с полюбовницей…

— Как же так? — удивился я. — В городе полно ветхого жилья, люди в коммуналках ютятся…

— Бронь горкома, — ответил, словно выругался сторож.

— Ладно, я понял… Спасибо! Поеду!

Вернувшись за руль, я покатил к дому, где живут Константиновы и Воротниковы. Вошел в знакомый мне подъезд. И впервые поднялся к квартире, где жила моя девушка. Позвонил в дверь с номером «23». Дверь открыла сама Вилена. Посторонилась, пропуская гостя в прихожую. Я снял дубленку, скинул ботинки. Молодая хозяйка сразу потащила меня в кабинет отца. Он поднялся мне навстречу. Солидный дядька, лет пятидесяти, среднего роста. С залысинами. Глаза, как и дочери, выразительные и немного печальные.

— Игорь Трофимович, — представился он, протягивая руку.

— Александр Сергеевич! — откликнулся я, пожимая ее. — Я принес деньги за квартиру.

— Хорошо, — сказал Воротников. — Пусть завтра, в четыре часа, ваша сестра зайдет в контору по адресу: улица Строителей, дом девять. Первый подъезд, квартира один. И мы все оформим.

Я вынул из авоськи, которую захватил из дому, газетный сверток и положил перед хозяином квартиры на письменный стол. Он развернул его, пересчитал деньги и написал мне расписку в получении. На этом формальности можно было считать законченными. Тем более, что дочери председателя ЖСК не терпелось утащить меня в свою комнату. Поэтому, пожав руку ее папаше, я последовал за ней. В девичьей «светелке» все было аккуратно разложено по местам и не видно ни пылинки.

На полках книжки. Серьезные — Маркс, Энгельс, Ленин, Брежнев. Проигрыватель. Стопка конвертов с пластинками. На стене фотографии и эстампы с изображением чего-то абстрактного. На тахте — плюшевые мишки. Хозяйка комнаты предложила мне кресло и поставила пластинку. Я думал, сейчас зазвучит что-нибудь партийное — «Интернационал» или «Смело, товарищи, в ногу». Нет, заиграла легкая мелодия, по-моему, что-то джазовое. Вилена подмигнула мне и выбежала из светелки. Буквально тут же дверь отворилась снова.

— Здравствуйте, молодой человек! — со змеиной ласковостью произнесла хозяйка дома, протискиваясь всей своей немалой тушей.

— Добрый вечер, Аглая Мефодьевна! — ответил я.

— Вы все-таки не вняли моей просьбе! — продолжала она. — Не мытьем, так катаньем решили проникнуть в нашу семью!

— Я пришел по делу, к Игорю Трофимовичу.

— А-а, так вы через мужа моего решили зайти! — взвилась мадам Воротникова. — Думаете, если он человек мягкий, ты вы сумеете у него вырвать согласие на союз с нашей с ним дочерью⁈

— Я купил квартиру в кооперативе, — терпеливо произнес я. — С этой целью и посетил вас.

— Не пытайтесь меня подкупить! — отмахнулась та. — Вы думаете, я мещанка, которую только деньги интересуют?.. Ошибаетесь! Меня интересуют лишь счастье и благополучие дочери.

— Иными словами, вы бы радостью выдали свою дочь за слесаря, если бы были уверены, что с ним она будет счастлива? — не без ехидства поинтересовался я.

— Не пытайтесь меня ловить на слове, молодой человек!.. Я не меньше вашего ценю человека труда!.. Просто у Виленчки должна быть жизненная перспектива!.. А здесь, в Литейске, ее нет и быть не может!

— Что вы знаете о жизненных перспективах? — хмыкнул я.

— Да уж побольше вашего!

— Мама, ты опять в своем репертуаре, — сказала Вилена, появляясь в комнате с подносом, на котором стоял чайник, чашки, вазочки с вареньем, конфетами и сахаром.

Я взял у нее поднос и поставил его на письменный стол. Аглая Мефодьевна вздохнула, поджала губы и удалилась. Ее дочь тут же принялась разливать чай.

— Что, опять отговаривала на мне жениться? — спросила она.

— Желает тебе благополучия и счастья.

— Да себе она желает счастья! — хихикнула Вилена.

— Как же так?..

— Да вот так! Это ее голубая мечта! Она ведь откровенничала со мною, когда я младше была, рассказывала, что всю жизнь хотела выйти замуж за дипломата и мотаться по заграницам… Не вышло! Вот теперь и старается меня запихнуть в свою мечту. Реализоваться через дочь, так сказать. И сама не понимает, как это нелепо.

— Ну так она тебя любит.

— Я ее — тоже, потому и терплю.

— Тогда и я потерплю.

— Маме — это понравится, — откликнулась девушка. — Она любит, когда ее терпят. Ее все терпят…

— Да, только терпеть друг друга мы будем с ней на расстоянии.

— Бедная мама, все ее мечты пойдут прахом.

Мы посмеялись, попили чаю и я начал собираться. Надо было еще к родичам заехать. Вилена проводила меня до двери, поцеловала, и я покинул ее квартиру. Можно было не торопиться, хотя на часах было уже девять вечера. Тем не менее, через десять минут я был уже на месте. Благо, что небывалое для начала марта тепло окончательно подъело снег даже на обочинах, не говоря уже о проезжей части. Окна в доме светились желтым. Значит, брательник и сеструха еще не спят. Я припарковался у забора, вышел и направился в дом.

— Добрый вечер! — сказал я, переступая порог. — Не ждали!

— Ждали, — ответила Ксюха. — Еще днем.

— Прости, сестричка, завертелся!

— Проходи, будем чай пить.

— Чаем я уже налит по уши, а вот съесть чего-нибудь не откажусь.

— Садись-садись, — пробормотала сеструха и окликнула. — Володька! Брат пришел!

Брательник выскочил из комнаты, бросился меня обнимать. Хотя в школе мы виделись. Правда, там мы оба вели себя сдержанно. Как полагается учителю и ученику.

Ксения накрыла на стол и мы поели. Володька тут же сорвался и вернулся в свой закуток. Как всегда у Борисовых, я чувствовал как покой и беспечность охватывают меня. Словно завтра мне не предстояло принять участие в операции, в результате которой шутка, которую я вчера брякнул, толкуя с литейским классиком, может стать реальностью. Или я могу стать трупом.

— Ксюша, завтра, в четыре часа тебе нужно зайти в контору ЖСК, по адресу: улица Строителей, дом девять. Первый подъезд, квартира один, — сказал я. — Подпишешь документы на квартиру. Деньги я уже внес.

— А ты будешь при этом? — спросила она.

— Нет. У меня занятия.

— Мне одной как-то боязно.

— Ничего не бойся. Все уже решено.

— Хорошо. Как скажешь. Ты же старший мужчина в семье.

Все бы женщины были такими покладистыми.

— Ладно. Я могу отпросить Володьку с уроков. Пусть он будет рядом в эту торжественную минуту.

— Нет уж, — тут же взъерепенилась «покладистая» сестра. — Нечего занятия пропускать. Сама справлюсь. А потом зайду за ним в школу. Ты там еще будешь?

— Буду. Могу вас подбросить домой.

— Вот и отлично!

Мы еще посидели и я начал собираться домой. Хотя Ксюша уговаривала остаться. Я был бы рад, но сегодня мне нужно вернуться к себе. В свой двор я загнал «Волгу» около одиннадцати. Дома принял душ, а потом взял ручку и бумагу, на которой изложил свою посмертную волю. На тот случай, если мой душеприказчик, в чине майора, что-нибудь забудет или перепутает. После чего завалился спать. Утро я начал с пробежки, не поддавшись малодушному желанию махнуть на все рукой.

В школе я тоже вел себя, как обычно. Даже, как ни в чем не бывало, поручкался с Курбатовым. Тот ни словом, ни жестом не подчеркнул, что сегодня какой-то особенный день. К концу уроков в школе появилась сестренка. Она скромно дождалась в вестибюле, покуда прозвенит последний на сегодня звонок. Когда я переоделся у себя в тренерской и вышел к ученической гардеробной, то даже не сразу узнал Ксению Борисову. Она хоть и была в непрезентабельном сером пальтишке, но зато накрасилась и накрутила прическу.

— Привет! — сказал я ей, подходя. — Какая ты сегодня красавица!

— Здравствуй, братишка! — откликнулась она. — Это я от страха.

— Была в ЖСК?

— Была, — покаянно вздохнула она, словно ей пришлось совершить что-то постыдное.

— Ну и как?

Сеструха покопалась в сумочке и вынула два ключа на колечке.

— Вот!

— Ну так это здорово! Поздравляю!

— Поверить не могу… — пробормотала она. — Это словно сон…

— Так, берем Володьку и едем смотреть!..

И как раз в этот момент в гардеробную ворвался брательник. Махнул нам рукой и принялся напяливать пальтишко. Тут же показался и его дружок Степка. Ах да! Придется и его взять с собой. Я же еще должен к нему заехать. В общем, оставив Ксению дожидаться, пока пацаны соберутся, я отправился выгонять тачку из школьного гаража. Через десять минут мы уже ехали по знакомому мне адресу. Ну да, родичи теперь будут жить в том же доме, что и моя Вилена и новоявленный друг Константинов-старший со своим весьма сообразительным сынишкой. Только в другом подъезде.

Войдя в него, мы поднялись на третий этаж и открыли дверь квартиры 37. Вошли. Вместо кота, пустив вперед Володьку. Его приятель Степка отказался с нами подниматься, оставшись охранять машину. В прихожей мы разулись. Зажгли свет. Пол был покрыт линолеумом, на стенах простенькие светло-серые в синий цветочек обои. В обеих комнатах было тоже самое. Санузел раздельный. На кухне мойка. Вода холодная и горячая. В большой комнате выход на балкон. И — что самое удивительное — телефонная розетка.

— Саша, неужели это все наше? — спросила сестренка.

— Ну тебе же вручили ключи, — отозвался я. — Кстати, тебе не сказали, что квартира подключена к телефонной сети?

— Не помню, — пробормотала она. — Мне выдали документы, там, наверное, написано.

— Ладно, потом разберемся! — отмахнулся я. — Ну что, родичи? Нравится вам новое жилье?

— Ты еще спрашиваешь… — выдохнула Ксюша. — Ванная, туалет, вода в кране…

— А у меня будет своя комната? — с подростковым эгоизмом осведомился Володька.

— Будет, — кивнула сеструха.

— Ну что, отвезти вас в старый дом или вы еще здесь побудете? — спросил я.

— Побудем пока! — ответила Ксения. — Ты не беспокойся. Мы сами потом доберемся.

— Ну тогда я, с вашего позволения, обниму вас и поеду.

Я обнял родню крепче, чем полагается при прощании на короткое время и, обувшись, выскочил за дверь. Чтобы со мною сегодня ни произошло, по крайней мере, нормальным жильем я сеструху с братишкой обеспечил.

Спустившись в подъезд, не оглядываясь, я пошел к тачке. К моему удивлению, Могильникова ни в салоне, ни рядом с «Волгой» не оказалось. Куда же запропастился этот сорванец? Оглядевшись, я увидел Степку, но не одного.

Рядом с ним ошивались еще двое моих учеников — Константинов и Морозов. Что-то толкнуло меня под руку, я посмотрел на окна третьего этажа. Вернее — на балкон новой квартиры своих родичей. И увидел, что там торчит Володька. Я помахал ему рукой, но он словно и не заметил этого. А может и впрямь не заметил, потому что смотрел в сторону своих дружков, которые направлялись ко мне. Двигались они неторопливо, словно подкрадывались. В середке шагал Тоха с какой-то коробкой в руках. Справа — Степка, а слева Базиль.

— Сан Сеич! — обратился ко мне Морозов. — Держите, вам это пригодится.

И протянул мне свою ношу. Я узнал ее — это была коробка из-под электроутюга, в которой этот мастеровитый школяр хранил своего «сторожа».

— А с чего ты взял, что мне это пригодится? — не нашел ничего умнее спросить я.

Они переглянулись, потому дружно посмотрели вверх, на балкон, где все еще стоял Володька. Тот кивнул.

— Понимаете, Александр Сергеевич, — заговорил Константинов-младший, на удивление не проглотив большую часть букв моих имени и отчества. — Мы проанализировали ваше сегодняшнее поведение и пришли к выводу, что вам может грозить опасность.

— Та-ак, — протянул я. — И кто эти — мы?

Пацаны переглянулись, а Тоха посмотрел на балкон, откуда за нами наблюдал Володька. Словно — посоветовался. Я тоже посмотрел на братишку. И тот опять кивнул.

— Скажи, ну… — буркнул Макаров, обращаясь к Константинову-младшему.

— Мы — это ваши ученики, Александр Сергеевич, — заговорил тот. — Простите, но мы наблюдали за вами с первого дня нашего знакомства. Теперь мы убедились, что вам можно доверять…

— Ну спасибо! — хмыкнул я, хотя внутри меня все похолодело, неприятно осознавать, что за тобой все это время наблюдали. — И чем я, так сказать, заслужил ваше доверие?

— Да всем! — воодушевленно встрял Тоха. — Ильину денег дали? Раз! Его матери сиделку нашли? Два! Папаню Веретенникова к делу пристроили? Три! Зимина от кичи отмазали, а его мамаше работу нашли и пить бросить заставили? Четыре! Борисову вон квартиру надыбали… Пять… Да и в школе на нас теперь, как на людей смотрят… А то раньше все двоечники, да хулиганы!

— А еще вы нас с Илгой Артуровной познакомили, — высказался Базиль и почти шепотом добавил. — Она единственная из взрослых, которая знает, кто мы.

— А кто вы? — насторожился я, потому что мне не понравилось упоминание моей бывшей, да еще — в контексте благодарности.

— Мы — экспериментальный восьмой «Г» класс двадцать второй школы, — проговорил Могильников, который до этого помалкивал.

— А разве до Илги Артуровны никто из взрослых этого не знал? — постарался сохранить я чувство юмора.

— Степан не то хотел сказать, — ответил за него Константинов-младший. — Раньше мы себя никак не называли, а теперь вы сами все придумали, Александр Сергеевич…

— Что именно я придумал?

— Ну как же? Вы хотите создать из нас рыцарский Орден, — сказал Базиль. — Значит, мы рыцари вашего Ордена, а вы… наш Магистр. Мы только за…

— Тогда уж — нашего Ордена, — сказал я, почесав затылок.

— Ага! Нашего, — согласился пацан. — Алька Абрикосов целую сказку сочинил — Старый Замок, заколдованный под Завод, Ржавая Гвардия, которая его охраняет, злой Волшебник, Рыцари… Так это почти и не сказка…

— Хм… Это в каком смысле? — спросил я, уже устав удивляться.

— Это долгая история, — ответил Константинов-младший. — Александр Сергеевич! Когда вернетесь, мы все расскажем!

— Ладно, поговорим еще… — пробурчал я, беря у Макарова коробку с волчком. — Спасибо за доверие… У меня дела сегодня неотложные. А пока… Степан, садись в машину, поедем, посмотрим, как ты живешь!

Могильников кивнул, поручкался с дружками, помахал моему брательнику, который наблюдал за нами с балкона и полез в салон. Я положил коробку из-под утюга в багажник и сел за руль.

Отъезжая, я видел, что пацаны машут мне руками. Мне пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя. Я знал, что мои пацаны с сюрпризом, но понятия не имел, что они так спаяны. Черт! Да не были они так дружны, зуб даю! Наверное, это мои занятия их сплотили. Я относился к ним, как к равным. Не с высока учительского снобизма, и они раскрылись… А потом… А что потом? Похоже, дурака немного поваляли, изображая «фулюганов», а на самом деле им просто нужен был взрослый, которому можно доверять и который их сможет направить. И когда они убедились, что их новый классный руководитель, как раз такой человек, то сразу преобразились. Признаться, я приписывал изменения к лучшему, произошедшие с «экспериментальным» классом, собственным внезапным педагогическим талантам. Нет, моя заслуга, конечно, в этом определено есть, но… Но пацаны красавчики, что говорить…

Не нравится только мне, что пацаны в восторге от гражданки Шульц-Эглите. Понимать-то она их понимает. Вопрос только, как она этим пониманием воспользуется.

— Чем это вам так глянулась Илга Артуровна? — спросил я у Степана, который сидел, нахохлившись, рядом.

— Ну чем… — пожал тот плечами. — Красивая, добрая… И вообще…

— Это понятно, — улыбнулся я. — А вот тебе лично — чем?..

— А щас увидите!

— Что — увижу? — не понял я.

— Ну мы же ко мне едем…

Опять загадка! Загадка на загадке и загадкой погоняет. Но тем интереснее. Мы почти приехали.

Могильниковы жили в частном доме, почти у самой Круговой. Сразу бросился в глаза серый, покосившийся штакетник. Да и домишко тоже нуждался в капитальном ремонте. Обшитые досками бревенчатые стены были покрыты уже изрядно облупившейся краской. Это было видно в свете уличного фонаря. Тщательно вытерев ботинку у крыльца, мы поднялись к покосившейся двери, ведущей на веранду.

На двери висел замок, который Степан открыл своим ключом. Значит, дома никого нет. Пустив меня внутрь, пацан показал, куда повесить дубленку и где снять ботинки. Внутри было темно, все-таки несмотря на удлинившийся день, к шести вечера уже сгущались сумерки, но хозяин дома нащупал выключатель и под потолком загорелась лампочка, спрятанная под явно самодельный абажур. Как и в других частных домах, у Могильниковых кухня и прихожая были одним целым.

Большую часть ее занимала русская печь. Здесь же был старинный буфет, большой стол, а вот вместо рукомойника нормальная раковина-мойка с краном. Выходит, дом подключен к водопроводу. А может и теплый сортир с унитазом имеется?

Степка тут же взял чайник, наполнил его водой и поставил на электроплитку. Ну да, не раскочегаривать же печь для того, чтобы напоить гостя чаем! Вообще, кухня была оборудована по-современному. Кроме электроплитки, имелся холодильник и стиральная машинка.

— А где здесь у вас туалет? — спросил я.

— Как на веранду выйдете, увидите дверку, там и сортир, — пояснил юный хозяин.

Я вышел на веранду и впрямь увидел небольшую дощатую дверь. Рядом обнаружился выключатель. Нажав на клавишу, я открыл дверцу и действительно обнаружил унитаз, а сверху — бачок с длинным шнурком. Странно, снаружи дом выглядит неказисто, а внутри чувствуется рука хозяина. Такое ощущение, что владельцы дома просто не хотят, чтобы им завидовали соседи.

— Ну и что ты мне хотел показать? — спросил я, вернувшись в дом.

— Идемте! — позвал Могильников.

И переступив высокий порог, я шагнул в комнату, следующей за кухней. Я последовал за ним. Здесь не было ничего особенного. Половину комнаты отделяла занавеска. На второй половине стояли платяной шкаф, комод, на комоде телевизор, рядом этажерка с книгами, в простенках между окнами висели фотографии, в красном углу — божница с иконами и лампадой — довольно необычная деталь для интерьера в доме советских людей. Впрочем, Степка не задерживался в этой комнате. Он вел меня дальше.

Мы шагнули в следующую комнату. Там тоже была какая-то мебель, но Могильников продолжал вести меня дальше, не давая опомниться и оглядеться. Одна комната, вторая, третья… Мне понадобилось примерно минута, чтобы заподозрить неладное. А заодно и вспомнить, что однажды мне уже приходилось вот так шагать и шагать, правда, тогда вокруг было темно и сопровождал меня не пацан, а бабуля. И то была иллюзия, которую навеяло мощное биополе несчастного Кирюши. Неужели и Степка меня также водит за нос?

— Стоп! — сказал я ему. — С меня хватит!

— Да мы уже и пришли, — откликнулся школьник.

Он остановился и повернулся ко мне. Я ожидал, что иллюзия рассеется, но когда я оглянулся, то узрел длинную анфиладу комнат, которая виднелась в дверном проеме. Ни о чем не спрашивая ученика, я шагнул назад в предыдущую комнату, потрогал рукой дверной косяк, потом — стоящие вокруг круглого стола, накрытого лиловой бархатной скатертью с золотыми кистями, изящные стулья с резными спинками и гнутыми ножками, напоминающими львиные лапы. Они тоже были вполне осязаемыми. Реальными. Я посмотрел на Могильникова.

— И что это за фокус? — спросил я. — Это всё ваши комнаты?

— Наши, — откликнулся он. — Тока, когда дед дом строил, их не было.

— А потом?

— Потом, папка на мамке женился… Я родился, нам впятером стало тесно в двух комнатах… Пристроилась еще одна.

— В смысле — пристроили?

— Не-а… Папка хотел гвоздь в стенку забить… Грюкнул молотком, гвоздь и провалился… Папка разорвал обои, а там дырка… За дыркой — еще комната…

— А остальные?..

— Родаки поцапались, еще одна пристроилась… Помирились, она пропала… Когда я подрос, вернулась… Потом, я уж не знаю, почему они то пристраивались, то пропадали… Дед помер — одна исчезла, бабка — еще одна…

— Сейчас-то их сколько?..

— Не считал…

— А мебель, вещи в них — ваши?

— Не-а, они тут и были.

— А причем тут Илга Артуровна?..

— Она сказала, что комнаты не сами по себе пристраиваются — это все я делаю, — объяснил Степка. — Я сначала не поверил, а потом подумал, что прикольно было бы еще комнатушку пристроить…

— Получилось?..

— Ага… Потом еще пристроил, еще… Вот и наделал на свою голову…

— Почему — на свою голову?..

— Родаки боятся, что придется много платить за электричество… Да еще подселят кого-нить…

— А убрать-то их можешь по своему желанию?

— Не получается пока… Илга Артуровна сказала, что надо тренироваться… Она говорит, что это пространственная матрешка… Я ее научился раскладывать, а складывать — нет…

— Ну ты же говоришь, что некоторые комнаты исчезали?..

— Так то когда беда…

— Понятно… — протянул я, хотя ничего мне понятно не было. — Удивил…

Могильников дернул плечом, типа «я не хотел».

— И что, у нас весь класс такой? — спросил я.

— Весь, тока не такой… — виновато улыбнулся пацан. — Все разные…

— Ладно, спасибо, Степан!.. Мне идти надо…

— Погодите, Сан Сеич, — остановил меня он. — Я же вас сюда не просто так вел, я вам кое-что хочу подарить.

— Да?.. Ну давай…

— Это здесь! — сказал Могильников и поманил меня в ту самую комнату, где я сказал ему «Стоп».

Видать, она и в самом деле была последней. Я шагнул в нее, а мой ученик подошел к диковинному шкафу из черного дерева, дверцы которого были украшены резьбой и судя по обилию обнаженных, прихотливо изогнутых тел, сплетенных в немыслимых позах, не совсем приличных. Парень открыл дверцу и вынул из шкафа трубку, похожую на японскую бамбуковую флейту. Короткую, длиною примерно в локоть. Я протянул к ней было руку, но Степка не дал мне ее взять.

— Погодите, — сказал он. — Этой штукой надо уметь пользоваться.

И он поднес «флейту» одним концом ко рту и дунул. Раздался тихий, печальный звук и в стену напротив вонзилась короткая черная стрела.

— Охренеть! — не удержался я. — Духовое оружие! Откуда оно у тебя?

— Из шкафа, — без тени иронии ответил Могильников. — В этих комнатушек много разных штуковин… Я их в основном прячу от родаков, а эту еще не успел…

Степка протянул трубку мне. Кажется, по-индейски такие вещицы называются сарбаканами. Я осторожно взял его, осмотрел. Трубка с одного конца была заужена, а с другого имела небольшой раструб.

— Ясно, — пробормотал я. — Сюда вставляется дротик, а сюда — надо дуть!

— Не совсем, — возразил пацан.

— В смысле?

— Дротик вставлять не надо…

— А как же… — начал было я и осекся.

Потому что дротик, который вонзился в стену, вдруг осыпался черный трухой. Потрясенный, я шагнул к тому месту, где только что он торчал и увидел только дырочку. Причем, дырочка была такая, словно в нее сначала забили дюбель, а потом — выдернули.

— А другие дротики есть? — спросил я.

— Дофига!

— И где же они?

Степка пожал плечами.

— Внутри, наверное…

— Как же они там помещаются?

— Да не знаю я, Сан Сеич, — пробурчал пацаненок. — Я штук сорок отстрелял, а они все не кончаются… Да вы попробуйте!

Я осторожно поднес трубку ко рту и тихонько дунул. Снова послышался звук, словно одна единственная сыгранная нота, и черный дротик с треском вонзился в стену, рядом с только что исчезнувшим. Представив, что такая же стрелочка вонзается в человека, я хотел было отказаться от подарка, но вспомнив о том, что мне сегодня предстоит, передумал. Пожав ученику руку, двинулся обратно к кухне. И не только потому, что мне пора было ехать на встречу с Ильей Ильичом, просто хотелось поскорее покинуть этот колдовской дом.

Юный хозяин дома проводил меня до крыльца. Я спустился с него, вышел через калитку на улицу, сел за руль. Рванул с места. Черная трубка сарбакана лежал рядом на пассажирском сиденье. Без пяти минут семь, я остановился напротив гостиницы «Металлург», трубку переложил на бардачок. Пассажирская дверца тут же отворилась, и в салон забрался Сумароков. Поерзал, поудобнее устраиваясь, и протянул мне руку для пожатия. Все, как всегда. Ничего необычного.

— Добрый вечер, Александр Сергеевич! — произнес он.

— Добрый, Илья Ильич! — отозвался я. — Куда едем?

— Вы не поверите, но снова на Старый Завод.

— И снова за сотней тысяч?

— На этот раз за кое-чем значительно более ценным.

— Вам виднее, — кивнул я и дал по газам.

«Волга» подпрыгнула на какой-то колдобине и лежащая бардачке трубка с деревянным стуком подпрыгнула.

— Это ваш инструмент? — осведомился Сумароков.

— Мой, — буркнул я.

— Не знал, что вы музицируете.

— Я тоже до некоторого времени не знал.

— Понимаю, внезапно открылся талант.

— Да, совершенно неожиданно…

— Будь любезны, притормозите здесь, — вдруг попросил пассажир.

Я притормозил и увидел две сутулые фигуры, топчущиеся у бордюра.

— Не удивляйтесь, сегодня, в виду особой сложности предстоящего… хм… мероприятия, я решил взять еще двоих… — сказал Илья Ильич. — Да, вы с ними знакомы — это Крюк и Пивень!

— Я пущу их в салон, если только они станут себя прилично вести, — выставил я свои условия.

— Они будут послушны, как овечки, — пообещал тот.

Обе задние дверцы распахнулись, и в салон, пыхтя и сопя, полезли громилы, которых я уже разок обезвредил, в новогоднюю ночь. Несчастный автомобиль принялся раскачиваться под их тушами. «Портсигар» от генерала-лейтенанта лежал у меня в правом кармане. Если что-то пойдет не так, я успею застрелить главаря. Как обезвредить остальных, буду решать по ситуации. Когда туши устроились, я продолжил путь. Причем, погнал так, пассажирам пришлось цепляться за что попало, чтобы их не мотало из стороны в сторону. Пусть не расслабляются.

Тем более тех, кто сидел сзади. Я заметил, что Сумароков покосился на меня и понимающе покивал головой. Будто одобрял мои действия. А может — и одобрял, хрен его знает! Ведь о том, что Илья Ильич сегодня попытается меня убрать, я знаю только со слов Курбатова. А откуда тому ведать, что в голове у человека, которому я дважды спас жизнь? Впрочем, и мне не откуда знать об этом. Мы выехали за город и помчались по шоссе, которое теперь было совершенно сухим и чистым.

Проезжая под аркой символических ворот города, я посигналил, чтобы напомнить своему главному пассажиру о том, что помог ему здесь избавиться от двух подельников. Сумароков снова посмотрел на меня, но на этот раз я не уловил в его взгляде ни тени одобрения. Плевать. Мне сейчас главное поскорее выйти из машины, чтобы обрести свободу движений.

До руин Старого Завода мы доехали без происшествий. Помня о том, что гэбэшник обещал мне прикрытие, я всю дорогу пытался обнаружить «хвост», но на шоссе было пусто. В обе стороны. Хрен с вами, сам справлюсь!

Теперь нам никто ворот не отворил. Я остановился и дождался, пока пассажиры вылезут из салона. И только тогда вылез сам, прихватив сарбакан, сунул его за пазуху. Пивень возюкался с воротами, рядом топтался Крюк. Илья Ильич вглядывался в темную даль полей. Я подошел к багажнику, открыл его и достал коробку со «сторожем». Держа коробку под мышкой, я опустил крышку багажника и увидел, что Сумароков шагает ко мне. Правая рука у меня была свободна. Я мог выхватить либо пистолет, замаскированный под портсигар, либо — духовую трубку.

— Что это у вас? — спросил мой главный пассажир, показывая на коробку.

— А это у меня сюрприз, — откликнулся я. — Небольшой подарок для вас.

— Очень любопытно, — отозвался Илья Ильич. — Не ожидал.

— Вы же столько для меня сделали, должен же я вас отблагодарить.

— Хорошо. Не спешите показывать. Сначала — дело, а потом — веселье, как говорили джентльмены удачи.

— Ну что, куда пойдем? — спросил я. — Опять — в каптерку?

— Нет, — покачал головой Сумароков. — Есть здесь местечко поинтереснее.

— А мы тут ноги не переломаем? Темно, как у…

— Крюк, Пивень, посветите! — распорядился Илья Ильич.

Телохранители вытащили из карманов фонарики. Первый пошел впереди, отыскивая дорогу, а второй — сзади, светя нам под ноги. Так, вереницей мы дошли до темного, громадного здания. Видать, доменного цеха. Внутри было темнее, чем снаружи. Прыгающие лучи фонарей выхватывали груды битого кирпича, красные от ржавчины металлические конструкции и даже литейный ковш, висящий над головой, как Дамоклов меч. Если рухнет, раздавит всех нас в лепешку.

По цеху мы шествовали недолго. Крюк вдруг остановился, светя в пол. Я увидел большой квадратный люк, огороженный перилами, наспех сваренными из арматуры. Сумароков вынул из кармана связку ключей и бросил ее Крюку. Тот подхватил ключи, опустился на корточки, вставил в отверстие в люке, бесшумно повернул, и крышка откинулась вверх. Видать, ключ не только открывал замок, но и высвобождал пружины, которые прижимали люк. Хитрый механизм, и зачем он здесь?

Крюк первым спустился в квадратное отверстие, которое вскоре озарилось электрическим светом. Илья Ильич — вторым. Я — третьим. Замыкал Пивень. Перекладины железной лестницы, по которой мы спускались, были сухими и не ржавыми. Похоже, кто-то следил за этим. И вообще из жерла колодца, в котором находилась лестница, веяло теплом. Колодец вел в коридор, освещенный лампами в стеклянных плафонах, забранных металлической сеткой. Обращало на себя внимание отсутствие пыли плафонах. Пол был покрыт линолеумом, а стены до половины своей высоты окрашены синей краской. Интересно, а всемогущее КГБ ведает об этом подземелье?

Через две сотни шагов мы вошли в просторное, но уютное помещение, отделенное от коридора массивной железной дверью, напоминающей корабельную. Внутри оказался кабинет, оборудованный и обставленный по канонам пятидесятых годов. Несгораемый шкаф, письменный стол, столешница которого обтянута зеленым сукном, настольная лампа под стеклянным абажуром. Графин с водой. Телефонный аппарат, точная копия того, что стоит у меня дома. Три широких кожаных кресла — одно у стола и два других по обеим сторонам дверного проема. Еще здесь был диван — огромный, похожий на тот, на котором валялся Высоцкий в фильме «Место встречи изменить нельзя».

— Что это за место? — спросил я.

— Не правда ли, мило? — откликнулся Сумароков, усаживаясь за стол и, жестом предлагая мне занять одно из кресел. — Резервный бункер на случай атомной войны. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы взять его в бессрочную аренду, пока товарищ Брежнев успешно борется за мир. Здесь удобно хранить важные документы, встречаться с нужными людьми и решать насущные проблемы. Если хотите, это мой центральный пост управления. Электричество и тепло подаются с городской ТЭЦ. Вода — с водонапорной башни ближайшего колхоза. Здесь есть туалет, душ, кухня. В холодильнике — запас продовольствия. Можно полноценно отдохнуть, выспаться, подумать о высоком. Только здесь я чувствую себя в полной безопасности.

— Раньше вы меня не посвящали в тайну этого места, — сказал я. — Чем же я удостоился такой чести сейчас?

— Мне всегда нравилось ваше умение задавать точные вопросы, Александр Сергеевич, — продолжал Илья Ильич. — Знаете, я считаю, что полностью доверять можно только двум людям — самому себе и… покойнику.

Это была явная и недвусмысленная угроза, но во мне не дрогнула не единая жилка.

— Хотите сказать, что трое из присутствующих уже мертвы? — спросил я.

— Присутствуют здесь только двое, вы и я, — сказал Сумароков. — Остальные не в счет.

Я покосился на приспешников Сумарокова, рожи которых не выражали ничего.

— Тогда покойник один из нас, — проговорил я.

— Вы поразительно догадливы, — кивнул собеседник.

— Хотелось бы знать — почему? — спросил я.

— Желание приговоренного закон для палача, — сказал Илья Ильич. — Не с самого начала нашего с вами сотрудничества, а гораздо позже я стал понимать, что вы казачок засланный. Правда, не понятно — кем именно? МВД, КГБ или просто моими конкурентами?.. Поверьте, мне довелось повидать разных людей, в том числе и среди уголовного сброда и в человеческой психологии я разбираюсь. А вы… Знаете, есть такие волшебные картинки, на них нужно смотреть через специальные очки, с красной и зеленой пленкой, чтобы видеть изображение в объеме. И вот мне никак не удавалось подобрать такие очки, чтобы свести ваш двойственный облик воедино. По образу жизни вы обыкновенный бесхребетный интеллигент, но по повадкам — крайне опасный хищник. Реакция у вас волчья. Чуть промахнешься, и вы цепляетесь в глотку. Причем — намертво. Надо сказать, что вы всегда действовали безупречно, ничем себя не выдав, и через некоторое время я понял, что мне совершенно не интересно знать, кто вы есть на самом деле и на кого работаете? Но я понял главное — вас необходимо убрать! В противном случае, вы уберете меня и сами завладеете не только тем, что у меня есть, но и тем, что у меня будет. Вы ведь не примитивный стукач, нет. Даже если на данном историческом этапе вы кому-нибудь и служите, то только потому, что вам это выгодно. А когда вам это перестанет быть выгодно, вы освободитесь от кого угодно и от чего угодно. Так что — не обессудьте!

— Сказано исчерпывающе, — произнес я. — Выходит, вы заманили меня сюда, чтобы прикончить?

— Звучит грубо, но факт, — согласился Сумароков. — У парней на вас зуб, но я, помня о печальной судьбе Губы, строго настрого запретил им к вам подходить ближе, чем на расстояние пистолетного выстрела. Во всяком случае — к живому. Сейчас они отведут вас в конец коридора, там есть техническое помещение, с колодцем канализационного коллектора, и больше о вас никто ничего не услышит.

— Если я засланный казачок, как вы утверждаете, не боитесь, что меня станут искать?

— Обязательно — станут! — усмехнулся тот. — Но вот в чем закавыка… Когда мы отъехали от гостиницы, где я, как вам прекрасно известно, вовсе не живу, за нами увязался «хвост». Довольно нагло, надо сказать, увязался… На месте «товарищей» я бы за такую топорную наружку звездочки с погон сковыривал бы… И вела она нас до того момента, покуда вы не тормознули, чтобы подобрать Крюка и Пивня. На этом и строился мой расчет. Дело в том, что рядом с нами все время шла точно такая же черная «Волга», как ваша, и даже номер похож, только вместо тройки — восьмерка, а вместо буквы «Л», буква «Д». На ходу немудрено перепутать. Так вот — вторая «Волга» продолжила путь, а наружка увязалась за нею. Думаю, когда преследователи ту, вторую машинку тормознули, то убедились, что это лишь ошибка. Там сидели двое, ни в чем не повинных гражданина, заработавших при этом солидные деньги. Так что никто не знает, где вас искать.

— Что ж, выходит я проиграл, — вздохнул я.

— Правильно, что признаете это, — отозвался собеседник. — Я был уверен, что вы не закатите истерики и не станете кататься по полу, вымаливая жизнь.

— Вы достойный противник, Илья Ильич, — в тон ему произнес я. — Позвольте вручить вам подарок?

— Ах да, за нашим разговором я и забыл о нем, — благодушно пробормотал тот. — Только без глупостей, пожалуйста! Парни успеют продырявить вас раньше, чем вы успеете причинить мне хоть какой-то вред.

— И в мыслях не было, — сказал я, ставя на стол коробку, которую по-прежнему держал в руках, и извлекая из нее волчок.

— Что это такое? — удивился Сумароков. — Детская игрушка?.. Спасибо, конечно, но я пока бездетен…

— Ничего, в будущем пригодится, — откликнулся я, осторожно опустив «сторожа» на столешницу.

— Благодарю! — сказал Илья Ильич. — Прощайте! Мне будет не хватать вас!

— Есть в вас что-то от кинозлодея, — напоследок сказал я.

— Что именно?

— Уж очень вы разговорчивы.

— Ах да, есть такой грех…

Пивень красноречиво показал мне стволом знакомого «ТТ», что пора идти. Я переступил порог и вышел в коридор, где уже торчал тоже вооруженный Крюк. Так они меня и повели между двух стен, в которых обнаружились другие «корабельные» двери, но запертые. Я не спешил, мне нужно было потянуть время. Через минуту я уперся носом в торцевую дверь. И в этот момент из кабинета раздался отчаянный, но приглушенный толстыми стенами бомбоубежища, вопль.

На это я и рассчитывал. Болтливый Сумароков не мог не заинтересоваться подарком, и ловушка макаровского «сторожа», судя по всему, сработала. Услышав крик босса, бандюганы машинально оглянулись. У меня были доли секунды, но то, чтобы проявить свою «волчью» реакцию. «Портсигар» все еще лежал в кармане, так как телохранители Сумарокова не рискнули меня обыскать. Я выхватил его и выстрелил в локоть Крюка, в ту рук в которой он держал пистолет «Макаров». Бандит заорал и выронил ствол. Пивень обернулся, но выстрелить не успел, потому что я оказался проворнее. Заехал ему в нос, слышно хруст хрящей. Одновременно подбил руку с оружием. И вот уже второй бандит, завыл, уронив «ТТ», но его «однорукий» напарник уже очухался и попытался ударом ноги выбить непонятную с его точки зрения хрень, которую я держал в руке. Я снова нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало. Осечка! Уклонившись от удара, я бросил «портсигар» и выхватил из-за пазухи духовую трубку.

Не прошло и секунды, как черная стрела вонзилась Крюку в глаз. Вот тут он узнал, что такое настоящая боль. Взревел, выдернул дротик и зашатался, как пьяный медведь. Пивень, раненый в плечо, сидел на корточках, прислонившись спиной к стене, и выл на одной мозгодробительной ноте. Убрав трубку за пазуху, я подобрал все стволы, что валялись на испятнанном кровью полу.

— У вас есть единственный шанс, — сказал я бандитам, — если выберетесь на шоссе и поймаете попутку. Никто не должен знать, что здесь произошло. Иначе — закопаю. А теперь, пшли вон!..

Они кое-как поднялись и побрели к лестнице. Я последовал за ними, дождался, когда оба исчезнут за обрезом люка и только тогда вернулся к кабинету. Илья Ильич лежал грудью на столе, рукой намертво прилипнув к вращающемуся волчку. Выбив «сторожа» у Сумарокова из-под пальцев, я перевернул угодившего в ловушку врага лицом вверх. Глаза его были закрыты, на губах пена, но он дышал. Я похлопал Илью Ильича по щекам, веки его дрогнули и приподнялись.

— А-у-э-ы… — промычал он.

Я перетащил Сумарокова на диван, взял графин, который стоял на столе, налил на ладонь воды и опрыскал лицо пострадавшего от изобретения Тохи Макарова. Тот снова замычал и протянул дрожащую руку. Я отдал ему графин. Обхватив ладонями, Илья Ильич поднес горлышко графина ко рту и принялся глотать, давясь и проливая воду на рубашку. Напившись, он вернул графин мне и долго хлопал глазами, видимо, пытаясь сообразить, что с ним произошло и почему я перед ним — живой и здоровый.

— Как видите, избавиться от меня вам не удалось, — сказал я.

— Где… Пи-вень, Крю-ук?.. — выдавил он.

— Если не совсем тупые, то топают сейчас к дороге ловить попутку, — ответил я.

— Какой же я идиот… — пробормотал Сумароков.

— А я ведь вам намекнул про кинозлодея, а вы не поняли, — сказал я. — Злодеи в кино долго рассказывают героям, как они будут их убивать, позволяя тем придумать ответный ход.

— Что со мною теперь будет?.. — спросил он.

— Суд и срок по совокупности…

— По совокупности — мне вышка…

— Вы сами выбрали свою судьбу, — пожал я плечами.

— Послушай, Саша! — вдруг горячо заговорил он. — Я тебе все отдам!.. Вот в этом шкафу сейф, я тебе скажу код… Там не только деньги, ну-у… рыжье, камушки… Все это барахло… Главное — документы!.. Имея их на руках, можно доить не только литейских… Да там на полстраны материал… Только — отпусти!.. Я возьму небольшую папочку, больше мне не нужно, и исчезну. Для тебя — навсегда…

— А как вам верить, Илья Ильич? — спросил я. — Вы мне клялись почти что в вечной дружбе, а потом решили, что будет лучше всадить пулю в башку и в говне утопить!

— Бес попутал, Саша!.. Вот ключи… — Он слабой рукой вытащил из кармана связку и протянул мне. — Здесь не только от шкафа, но и от люка и от всех дверей… Пригодится тебе этот бункер, помяни мое слово… А теперь открой…

Я взял у него связку, подошел к шкафу, подобрал ключ, отворил дверцу. Внутри и впрямь оказался сейф — не советский и не русский и явно еще дореволюционной работы. В прошлом веке любили делать все изящно. Посреди сейфовой дверцы торчал циферблат с несколькими стрелками и римскими цифрами, словно кто-то встроил в этот железный ящик навороченный астрономический хронометр. Я повернулся к Сумарокову, тот молча наблюдал за мною взглядом затравленного пса.

— Ну и что тут надо набрать? — спросил я.

— Поставьте длинную узкую стрелку на цифру семь, — заговорил тот. — Та-ак… Теперь короткую, с раздвоенным кончиком — на двенадцать… Хорошо… Теперь короткую, но с кругляшом на кончике поверните на четыре… Отлично!.. А теперь возьмитесь обеими руками за первую и вторую стрелку и одновременно поверните их соответственно — длинную на девять, а раздвоенную — на три.

Выполнив его указания, я услышал мягкий щелчок. Дверца сейфа приотворилась. Я потянул ее на себя. И тут позади меня раздался шорох. Оглянувшись, я увидел, как Илья Ильич, вытащив откуда-то пистолет, направляет его на меня ходящей ходуном рукой. Расстояние между нами было не более трех метров, и попасть у этого идиота шанс был, но я ему его не дал. Моя рука не дрогнула, выхватив отнятый у Пивня «ТТ» и нажав на спусковой крючок. Пуля пробила Сумарокову запястье. Удасный выстрел, хоть и плали нобум почти, но знал, что попаду.

Уронив ствол, раненный рухнул на диван, обливаясь хлещущей из руки кровью.

— Старый ты мудак, — сказал я ему. — Ручонки шаловливые покою не дают?.. С чего ты решил, что если твои жлобы со мною не справились, то тебе удастся?..

— Я… я… — заякал он, бледнея на глазах. — Саша, прости… Перевяжи, кровью же истеку… В столе есть аптечка…

— Да черт бы тебя побрал… — прорычал я, выдергивая ящик стола, там и в самом деле обнаружил аптечку.

Перетянув жгутом руку выше пострадавшего запястья и обработав рану перекисью водорода, я перевязал ее.

— Благодарю, — прошептал он.

— Пойдем, отвезу тебя в больничку…

— Нельзя… Они ментов вызовут… — проговорил Илья Ильич. — Отвези к лепиле одному…

— Пошли!

— Сейф… — напомнил тот. — Возьми красную папку, остальное захлопни, потом придешь…

Он был прав. Подобрав шпалер, который Сумароков выронил, я вынул из стопки папок, красную, а сверху прочих сложил свои трофеи, оставив себе только «портсигар». После чего захлопнув дверцу, изменил положение стрелок. Закрыв несгораемый шкаф, я убрал в коробку волчок, потом помог подняться раненному и повел его к лестнице. Надо отдать Илье Ильичу должное, он не ныл и не жаловался. Я выволок его из люка, который тут же захлопнул и запер на ключ.

В прорехи в крыше бывшего цеха проникал лунный свет, освещая нам дорогу — фонарики остались у телохранителей. Снаружи было еще светлее. Я довел раненного врага до машины, которая так и стояла за воротами, посадил на заднее сиденье, завел двигатель. По пути к шоссе я обогнал плетущихся Крюка и Пивня. Увидел в зеркале заднего вида, как они замахали здоровыми клешнями, но не остановился. Пусть хоть кровью истекут, все равно от них, окромя вреда, никакой пользы.

Спасать их хозяина мне тоже не было резону, но его смерти я не хотел. До символических ворот города оставалось с полкилометра, когда впереди показался свет автомобильных фар. Через несколько минут, водитель встречной машины мигнул ими, а потом резко развернулся посреди проезжей части, перегородив путь. Это явно были гэбэшники, которые наконец-то вышли на мой след. По-хорошему, мне надо было остановиться, но я рванул руль вправо и, объехав торчавшую посреди шоссе «Волгу», лихо вписался в арку ворот.

Сумароков назвал мне адрес, и я повернул на Круговую, чтобы поскорее добраться до нужного дома. Как я и подозревал, лепила жил в частном доме, довольно скромном с виду. Подъехав к нему, я посигналил. Вскоре на крылечке показался хозяин, в накинутом на плечи пальто. Я помог Илье Ильичу выбраться из салона «Волги» и передал его на попечение подошедшего. Подпольный врач не стал задавать никаких вопросов, сразу цепко подхватил пациента под локоток и повел к дому.

— Не тяни с сейфом! — напоследок напомнил мне раненый.

Он был прав. С сейфом следовало разобраться немедленно. И я опять поехал к Старому Заводу. Само собой, на шоссе, за символическими воротами, «Волги», пытавшейся преградить мне путь, не оказалось. Да и странно было бы, если бы те, кто сидел в ней, до сих пор торчали на одном месте. Скорей всего, они сейчас рыщут по городу в поисках моей машинки. И вряд ли догадаются, что в какой-то момент я развернулся и покатил обратно. Тем не менее, расслабляться не стоило. Мало ли какой у них теперь приказ?

Было уже около полуночи, когда я опять подъехал к Старому Заводу. Вышел из машины, осмотрелся. Вроде — никого. Осторожно двинулся к доменному цеху. Мне повезло, лунный свет все еще был достаточно ярок, так что даже внутри громадного пространства, где когда-то жарко пылал раскаленный металл, а теперь было тихо и пыльно, можно было пройти относительно беспрепятственно. Нащупав на связке нужный ключ, я вставил его в отверстие в люке. Пружины вытолкнули крышку.

В подземном вместилище свет горел по-прежнему. Ну да, я же забыл его погасить. Пятна крови на линолеуме, уставленные раненными бандитами, уже подсохли, но тут я заметил отпечаток ботинка, повернутого мыском в сторону кабинета. Машинально посмотрел на подошву своего собственного. Не мой! А кроме меня, никто обратно от люка по кровавым пятнам не шагал. Выходит, в бомбоубежище есть кто-то еще? Я вынул из-за пазухи черную «флейту» сарбакана. Она как-то надежнее гэбэшного «портсигара».

Массивная дверь кабинета тоже оставалась нараспашку, но это не имело значения. Обострившимся слухом я уловил шумное дыхание, находящегося в кабинете человека. Держа сарбакан наготове, я одним прыжком перемахнул через высокий порог и… Остолбенел. Вот это сюрприз! За столом сидел человек. И не просто сидел, а листал какие-то документы. При этом не только — несгораемый шкаф, но и дореволюционный импортный сейф внутри, были открыты. Однако сюрприз заключался не в этом, а в самом человеке. Вот уж не ожидал.

— Здрасте! — проговорил я, пряча духовую трубку. — Что ты здесь делаешь?

— Добрый вечер! — откликнулся тот. — Читаю, как видишь.

— Вижу, но я имел в виду — как ты сюда попал и как открыл сейф?

— А у меня есть дубликат ключей и код я тоже знаю.

— От кого?

— Да ни от кого. Я сам его придумал.

— Если бы кто сказал мне об этом, ни за что бы не поверил, что за всем этим стоишь ты, — проговорил я.

— Почему? — удивился мой собеседник. — Думаешь — хлюпик, интеллигент паршивый, пьяница запойный ни на что серьезное не годится?.. Ошибаешься!

— Признаю, ошибался, — пробормотал я. — Не разобрал в загадочном силуэте своего тайного Покровителя — твои писательские мощи…

— Выходит, я безупречно сработал! — самодовольно улыбнулся Третьяковский.

— Не хвались, — сказал я. — Лучше расскажи, какого черта тебя сюда принесло?

— Исключительно — ради твоей безопасности.

— Да я сам, вроде, управился.

— С кем⁈ — хмыкнул литейский классик. — С этим упырем, Сумароковым и его подручными?

— Хочешь сказать, что меня ждет еще какая-то опасность?

— И весьма серьезная, Данилов! — ответил писатель. — Можно сказать, что раньше ты жил, как у Христа за пазухой… Ну кто был твоим главным противником прежде? Этот недоумок Киреев?..

— А теперь — кто?

— Теперь, вполне возможно, что сам полковник Михайлов.

— И чем же я ему так насолил?

— А ты как здесь оказался?

— Меня привел Сумароков.

— А Курбатов перед этой вашей встречей рассказал тебе о плане операции, которую должно было провести сегодня местное управление Комитета Государственной Безопасности, но почему-то не провело, да!

— Сумарокову удалось сбить наружное наблюдение со следа.

— И ты в это веришь?

— Так что же, выходит — Илья Ильич в сговоре с Михайловым?

— С самого начала. И смысл всей этой якобы операции — твоя ликвидация, якобы руками бандитов. Затем — ликвидация самих бандитов. Кстати, не уверен, что они еще живы, хотя ты их и пожалел.

— Интересное кино, — проговорил я. — Теперь, значит, моя очередь?

Третьяковский усмехнулся.

— Теперь это не так-то просто сделать.

— Почему?

— Потому, что я уже позвонил генерал-лейтенанту Севрюгову и все ему доложил, — с гордостью произнес классик литейской литературы. — Кстати, он сказал, что тебе передает привет сама Телегина.

— Спасибо!

— Не за что!.. В общем, Михайлову теперь тебя трогать нельзя, иначе начальник второго главного управления его в порошок сотрет. В лучшем случае, снимет полковничьи погоны и сошлет в дальний гарнизон капитаном внутренних войск. На старости-то лет.

— Тогда чего же мне опасаться?

— Станет пакостить по мелочам, но мелочи эти будут такие, что ты света не невзвидишь.

— Не напугал.

— Вижу. Тем более, что у тебя есть два контраргумента и весьма весомые.

— Какие же?

— Во-первых, я. Во-вторых, этот бункер.

— А кто ты собственно такой? — спросил я. — Ну кроме того, что — здешний Лев Толстой?..

— Я — Лев Толстой?.. — переспросил он. — Да я только-то и умею, что писать рапорты да отчеты…

— А кто же тогда написал все эти романы и повести с пьесами?

— Мой покойный брат-близнец, Миний.

— А что с ним случилось?

— Два года назад умер в Москве, от алкогольного цирроза печени, — вздохнул лжеписатель. — Ни в Литейске, ни даже в Союзе Писателей СССР этого не знают. Как это ни прискорбно, но начальство решило, что удобнее случая прислать сюда сотрудника, который не вызовет ни у кого подозрений, и представить нельзя. И вот я здесь, изображаю сильно пьющего классика, а заодно — присматриваю за всем проектом и возней вокруг него. И все бы ничего, но издательство ждет от меня, вернее — от брата, новый роман, черновик которого лежит в его письменном столе, а я ни уха, ни рыла не смыслю в писательстве. Так что, дорогой Александр Сергеевич, не быть мне твоим литературным секретарем. Уж, не обессудь…

— Я могу тебе помочь, — сказал я. — У меня есть писатель знакомый, он, правда, пацан совсем еще, но — талант! Кстати, твой… Прости, твоего брата, поклонник. Пусть он эту рукопись посмотрит, готова ли она к печати?

— Отличная идея! — согласился Третьяковский. — Только как ему объяснить, почему сам «писатель» не может?..

— Сохраним легенду… — ответил я. — Классик сильно пьет и ни на что путное уже не годен.

— Годится.

— Кстати, как тебя зовут на самом деле?

— Можешь называть меня Графом. Это производное от имени Евграф. К тому же — дворовая кличка, а заодно — оперативный псевдоним.

— Хорошо, Евграф Евграфович, — откликнулся я. — Буду называть тебя Графом.

— Теперь касательно этого бункера, — продолжал он. — О нем ни полковник, ни его подручные ничего не знают.

— Как же — не знают, — удивился я. — А — Сумароков с Пивнем и Крюком?

— Они узнали только сегодня, это ведь я направил сюда Илью Ильича перед самой встречей с тобой. И код от замка сейфа сообщил.

— Стоп! Не сходится здесь что-то, — остановил его я. — Он же соловьем разливался. Рассказывал об этом бункере, а главное — о содержимом сейфа.

— Сумароков был великим актером, жаль только, что предпочел иную дорожку.

— Был? — уточнил я, не веря, что это случайная оговорка. — Значит, его уже того?..

— Сейчас выясним, — пробормотал он. — Взял телефонную трубку, но не стал набирать номер, а нажал на одну из белых кнопок. — Семь пять восемь… Да… Данные о происшествиях… Убийства… В двенадцать тридцать на Садовой, дом восемь?.. Понял. Спасибо!

— И какие новости? — спросил я, хотя уже догадывался — какие?

— Вооруженное ограбление дома номер восемнадцать по Садовой улице, — откликнулся Граф.— Хозяин застрелен… Догадываешься — кто?..

— Сумароков, — ответил я. — Как он там оказался?

— А куда ты его отвез?

— Не скажу.

— Ладно… Илье Ильичу это все равно уже не поможет.

Мы помолчали, потом я спросил:

— Сейф, набитый документами, и — если верить покойному — деньгами и драгоценностями, телефон спецсвязи… Наверное, все это нужно для ваших гэбэшных дел… Только я здесь причем?

— Тебя интересует судьба детей, втянутых в проект, — сказал брат-близнец покойного писателя, — меня… кое-что другое, но мы с тобою союзники. Будем действовать сообща… Как ты уже понял, вот с этого телефона можно позвонить куда угодно, хоть в Москву. Он не прослушивается. Кроме того, я покажу тебе список номеров, которые ты должен запомнить наизусть. Как звонить по ним, ты видел — правая кнопка, ответит телефонистка, называешь три цифры и получаешь нужную тебе информацию.

— Какую именно?

— Нужную… Из списка поймешь.

— Хорошо.

— Касательно денег, — продолжал Граф. — Понадобятся, бери. Они нигде не учтены. Побрякушки и золото лучше не трогать. Во-первых, это наш резервный фонд, а во-вторых, знаешь, наверное, в СССР за спекуляцию золотом и драгоценными камнями наказывают строго.

— Я понял. Не беспокойся, не трону.

— Ну а остальное узнаешь по ходу дела. Мы с тобой теперь одной ниточкой связаны. Дернут одного, аукнется другому.

После недолгого молчания, я вздохнул:

— Поеду я… Поздно. Завтра на работу… Ты со мной?

— Погоди, — сказал он, доставая из папки, которая лежала перед ним, листок. — Взгляни и запомни.

Всего номеров было четыре и возле каждого пометка — информация, спецгруппа, эвакуация, ликвидация.

— Ликвидация чего? — спросил я.

— Бункера.

— А эвакуация?

— Позвонившего и всего того, что тот сочтет нужным.

— Каким образом?

— Прибудет вертушка.

— А — спецгруппа?

— Это когда надо выполнить особое задание.

— Ясно, — кивнул я. — Так ты едешь?

— Нет, я еще поработаю с документами, — отмахнулся он. — Завтра позвоню тебе домой, после работы.

— Мой телефон прослушивается, — сказал я. — По крайней мере, так утверждает Курбатов.

— Верно, — согласился лжеписатель. — Тебя слушают мои парни, но только — телефонные разговоры, а не вообще все, что говорится в квартире. Так что можешь не беспокоиться, никто в твои интимные тайны носа не сует.

— И на том спасибо… Кстати, у тебя лишнего фонарика нет?.. Надоело по темноте шарахаться.

— Есть…

Третьяковский вынул из выдвижного ящика фонарик и протянул его мне. Я взял его, выбрался из подземелья и вернулся к машине. Кроме моей «Волги», других транспортных средств поблизости не имелось. Неужели Граф вызовет вертолет? Через полчаса я уже поставил машину в своем дворе и вошел в квартиру. Было странно опять очутиться в обыкновенной обстановке своей квартиры. Появился ли у меня новый враг, или нет, не важно. Ничто не могло изменить моих намерений и целей.

Утром, заехав в школьный мехдвор, я наткнулся на Витька. Он был мрачнее тучи, а меня разбирало любопытство — рискнет ли майор устроить мне выговор? Разумеется, я не собирался делиться с ним всеми своими вчерашними приключениями. И не потому даже, что лжеклассик открыл мне глаза на истинную роль полковника и его подчиненных. Все гораздо проще. Курбатов обещал мне защиту, а вместо нее оказалась подстава. Следовательно — трудовику я больше не доверяю ни на грош. Я не стал дожидаться, когда он заговорит.

— Ну что, как прошла операция? — спросил я.

— Куда ты вчера подевался? — не отвечая, спросил он.

— Как и было запланировано, встречался с Сумароковым, но ни одного вашего сотрудника не видел.

— Сумароков был найден убитым в доме номер восемнадцать по Садовой улице.

— А что случилось?

— Судя по разгрому в доме — вооруженное ограбление, — нехотя ответил Витек. — В него всадили три пули. Одна угодила в руку, но прошла навылет, а две других — в голову.

— Печально, — откликнулся я.

— Почему ты не остановился там, на шоссе? — спросил майор. — Куда ты так мчался?

— Я вез пострадавшего в больницу.

— И кто же пострадавший?

— Илья Ильич. Он пытался напасть на меня, мне пришлось защищаться. Я вынул пистолет, который ты передал мне в подарок от Севрюгова, и выстрелил ему в руку. А потом отвез к доктору, чтобы тот обработал рану.

Майор посмотрел на меня с удивлением.

— Да, рана на руке оказалась зашита и заключена в лубок, — нехотя признал он. — А куда вы с ним ездили?

— Никуда. Просто двигались по шоссе, в направлении — от города.

— Вы были только вдвоем?

— Нет, по пути Сумароков велел взять двух своих телохранителей.

— А эти куда делись?

— Они первыми пытались меня убить. Я их тоже ранил и оставил на дороге. Ноги у них остались целы, так что они вполне могли дойти до города или поймать попутку. А потом на меня накинулся их главарь. Всё, как ты говорил. Илья Ильич собирался меня ликвидировать, вот только никакой защиты от твоих людей я не получил. Пришлось самому обороняться.

— Илья Ильич сумел сбить с толку наружное наблюдение, и вы оторвались.

— Плохо работаете, — сказал я. — Надеюсь, я могу быть свободен? Никакого согласия вечно работать на госбезопасность я не давал. Сумароков, за которым я должен был следить, мертв. Моя миссия завершена.

— Не так-то это просто, — проговорил Курбатов. — Вход рубль, а выход — десять.

— Хоть — двадцать!.. Мне надоели эти шпионские игры. У меня есть мой класс, и я намерен им заниматься и дальше.

— Никто тебя ни к чему не принуждает.

— Вот и ладненько. Через пять минут звонок. Пора идти за журналом.

И загнав «Волгу» в гараж, я отправился в учительскую. Проходя мимо трудовика, я просто чувствовал его взгляд, направленный на меня. И, наверное, в этот момент и впрямь терял в лице Курбатова, если не друга, то приятеля, и, вполне возможно, приобретал врага. Да вот только что они могли мне сделать? Если генерал-лейтенант не позволит меня убить, то и посадить, например, по обвинению в убийстве Сумарокова тоже, скорее всего, не даст. Шантажировать моих близких? Такой вариант развития событий возможен, но тут мы уж посмотрим, кто кого. Скорее всего — начнут мотать нервы по пустякам.

Первый урок был у моего восьмого «Г». Пацаны уже построились к моменту моему появлению в спортзале. Я посмотрел на них и понял, что мне надоело играть с ними в молчанку. Нет, перекладывать на этих хитрованов свои заботы я, само собой, не собирался, но мы все равно должны действовать как одна команда. Тем более, после того, как некоторые из них фактически спасли мне жизнь. Я не знал только одного, все ли двадцать семь парней заодно или нет? Это очень важно знать. В противном случае я не имею права призывать их к сплочению. Однако выяснить это можно только одним способом.

— Выслушайте меня, парни, внимательно, — сказал я. — Если кто-то из вас не знает, для чего вас собрали в один, экспериментальный класс, выйдите из строя.

Шеренга не шелохнулась.

— У нас таких нет, Александр Сергеевич! — громко и отчетливо произнес Васька Константинов.

— Тогда второй вопрос, — сказал я. — Кто из вас не хотел бы работать с Илгой Артуровной? Шаг вперед!

И опять все остались на месте, но на этот раз голос подал Витька Доронин:

— Она клевая! Мы все хотим с нею работать.

— Спасибо, — проговорил я. — На этом мы прерываемым все, не относящиеся к уроку физкультуры, разговоры и приступаем к занятиям. В воскресенье жду вас всех у себя на просмотр американских фантастических фильмов.

Мне думалось, что я оглохну от громового «Ура», которое прокатилось по спортивному залу. Урок прошел, как обычно. Хотя мне показалось, что пацаны лезут из кожи вон, чтобы показать мне, какие они ловкие да сильные. У меня потеплело на душе. По крайне мере — до того момента, когда в конце уроков в зал ворвалась запыхавшаяся Раечка и едва ли не крикнула:

— Александр Сергеевич! Вас срочно требует к себе Пал Палыч!

Я сказал пацанам, что они свободны и отправился в директорский кабинет. Пал Палыч поднялся мне навстречу, протянул руку. В глаза при этом, старался не смотреть. Кроме него, в кабинете никого не было. Тем не менее, Разуваев обратился ко мне почти шепотом и при этом почему-то оглядывался. То, что он сказал, поначалу не дошло до моего сознания — настолько это дико прозвучало. Может, я ослышался? Ведь не может быть, чтобы это было правдой!

— Извините, Саша, но я вынужден отстранить вас от классного руководства.

— Э-э… Это с какого? — опешил я.

— Приказ городского отдела народного образования.

— Так комиссия, вроде, осталась довольна моей работой!

— Так к вашей преподавательской работе вопросов и нет.

— А к классному руководству, значит, есть? — спросил я. — Они у меня что, двоек нахватали или к поведению есть претензии? Вы в журнал-то заглядывали, товарищ директор?

— У меня нет к вам претензий, Саша, — с мукой произнес тот. — Это решение гороно.

— Знаю я, чье это решение…

— Чье же? — вздохнул директор, будто сочувствую, но до конца играя роль.

— Не важно! — нахмурился я. — Кому же вы собираетесь передать мой класс?

— Татьяне Алексеевне.

— Ладно. Я пошел. То есть… я могу идти?

— Разумеется.

Покинув директорский кабинет, я внезапно успокоился. Понятно, что это происки полковника Михайлова. Убрать он меня не может, так решил действовать тактикой тысячи порезов. Думает, я истеку кровью. Старый дурак. Еще неизвестно, кто кого. В конце концов, для меня мало что изменилось. Я по-прежнему — в школе. Пацаны на моей стороне. А с литераторшей надо бы поговорить, чтобы не наделала глупостей. Ведь если она начнет насаждать всякую казенщину, мальчишки, чего доброго, бунт поднимут.

В учительской уже знали о том, что меня устранили от руководства восьмым «Г» и, не стесняясь, высказывали свое недовольство. Любой классный руководитель знает, чего стоит наладить контакт с классом и добиться повышения уровня успеваемости и дисциплины. Поэтому обычно, посреди учебного года, да еще и без согласования с родительским комитетом, классных руководителей не меняют. Разве что, если случится какое-нибудь ЧП. Сама Татьяна Алексеевна смотрела на меня виновато, что при ее гигантских размерах выглядит страшновато.

Она подошла ко мне на большой перемене в столовой. Попросила разрешения водрузить на столик поднос, уставленный тарелками. Ее маленькая голова с перманентом, буквально тонула в толстой шее, напоминающей стопку спасательных кругов, а плечи заслоняли свет, падающий из окна. Судя по тому, что и сколько лежало в тарелках, ела литераторша очень много и, похоже, сама стыдилась этого. Вообще она была тихой и стеснительной, несмотря на свои исполинские размеры.

— Я не хотела отнимать у вас класс, Александр Сергеевич, — пробормотала она, — но Пал Палыч назначил меня приказом по школе.

— Ничего! — сказал я. — Главное, постарайтесь ничего не менять. А там, глядишь, начальство и одумается.

— Я тоже на это надеюсь.

— Вам повезло, — продолжал я, — все ученики в моем классе неглупые, талантливые ребята. Абрикосов, как вы знаете, сценарии и книжки пишет. Им даже заинтересовался литератор Третьяковский.

— Неужто — сам Миний Евграфович! — восхитилась моя собеседница.

— Да, он даже собирается показать ученику моего… нашего класса рукопись своего нового романа.

— Какая честь!.. — воскликнула она. — Надо провести по этому поводу классный час! Или заседание пионерского отряда…

— Не стоит этого делать, Татьяна Алексеевна, — предостерег ее я. — Сами понимаете, пока рукопись не издана, она не может быть достоянием гласности… Вот когда книгу напечатают, тогда пожалуйста.

— Да, вы правы, — потупилась она.

— Тем более, что скоро они перестанут быть пионерами, — добавил я.

— Да-да… Скоро восьмиклассники станут комсомольцами.

— Мой совет — сосредоточьтесь на этом, — сказал я. — А остальное — пусть идет своим путем.

— Спасибо! — поблагодарила она и принялась уплетать макароны, пюре, котлеты — все, что лежало перед ней на тарелках.

Оставив ее наедине с ними, я отправился в тренерскую, чтобы отдохнуть перед следующим уроком. Не тут-то было. Едва я вошел в раздевалку, как тут же был окружен своими пацанами. Видать, они пронюхали о моей отставке. Восьмиклашки явно были на взводе. Они говорили все разом, так что нельзя было разобрать ни одной внятно произнесенной фразы. Я стоял и молчал, ожидая, когда они успокоятся. Мне было, что сказать классу, но хотелось, чтобы они услышали и поняли меня правильно.

— Ну что? — спросил я, когда они притихли. — Успокоились?.. Теперь слушайте меня… Для меня и вас ничего не изменилось. Вы со мною, а я — с вами. Это все игры взрослых, которые вас касаться не должны. Учиться, вести себя, как подобает воспитанным людям, вы обязаны вне зависимости от того, кто ваш классный руководитель. И не вздумайте обижать Татьяну Алексеевну! Учтите, что в нашем Ордене будет строжайшая дисциплина. Вопросы есть?

— А кино в воскресенье будем смотреть? — спросил Зимин.

— Будем.

— Когда мы начнем создавать наш Орден? — спросил Константинов.

— А мы его уже создаем, — ответил я. — Надеюсь, что трудности нас только закаляют… В воскресенье поговорим подробнее.

— Тренировка сегодня будет? — подал голос Доронин.

— Обязательно.

Других вопросов не последовало. Тем более, что прозвенел звонок, и вся ватага бросилась из раздевалки. Задержался только Могильников.

— Сан Сеич, — пробормотал он, — не хотел при всех… Как, помогла вам трубка?

— Помогла, — ответил я. — Ты мне лучше скажи вот, что… Ведь весь этот фокус с комнатами — это же не на самом деле?.. Внушение, гипноз, да?

Степка нехотя кивнул.

— А трубка откуда?

— Тоха сделал.

— Вот теперь мне все ясно, — сказал я. — Голову мне вздумали морочить?.. Думали, я поверю в эту сказку?

— Ну мы хотели, чтобы интереснее было…

— Я не против того, чтобы было интереснее. С вами и так не соскучишься. Только в следующий раз предупреждай.

— Ладно, — кивнул пацан и… прошел сквозь стену.

Я только рукой махнул. Пацаны есть пацаны, дурачить и выпендриваться они не перестанут. Тем более — с такими-то способностями. Главное, что никакого колдовства, чтобы там ни утверждал Константинов-старший. Наука не всесильна. Вон даже с обыкновенными шизиками психиатры до сих пор разобраться не могут, что уж говорить о людях здоровых, но необыкновенно одаренных? Мозг человеческий — тайна за семью печатями. Конечно, большинство разных там экстрасенсов — обыкновенные шарлатаны, но все-таки есть небольшой процент подлинных уникумов.

Видать, в этом городишке их какая-то аномальная концентрация… А сам-то я кто? Можно подумать, что пятидесятилетние бизнесмены из двадцатых годов XXI века пачками перемещаются в тела молодых парней, живущих в восьмидесятых ХХ-го? Не просто так я сюда попал. Так что не мне рассуждать о невозможности чего бы то ни было. Да и не об этом надо сейчас думать. Полковник пока нанес только небольшой укол. Какой следующий ход ему подскажет профдеформированная фантазия? Не предугадать, но кое-какие шаги предпринять следует.

По окончанию занятий, я отправился домой, взял большую часть денег и устроил вояж по сберегательным кассам города, распихав средства по разным сберкнижкам. Две тысячи отправил матери Санька.

Потом позвонил Вилене. Мы с ней поболтали ни о том, о сем и договорились о встрече в пятницу. Раньше она не могла. Готовилась к городской партконференции. Меня это даже обрадовало. Пусть пока побудет от меня в сторонке. Мало ли! И вообще, надо быть осторожным в отношении близких.

К восьми я вернулся в школу, чтобы вести секцию. Мы отработали с пацанами положенную программу, а потом я развез их по домам. Вернулся домой и ужиная, начал прикидывать, чем мне заняться на следующий день, после работы. Раз уж меня отстранили от классного руководства, значит, завтра я не поеду к своему очередному ученику, а займусь перевозом родичей на новую квартиру. Для начала надо раздобыть для них мебель. Кажется, Лиза, мать Толика Кривцова, говорила про какого-то мебельного чудо-мастера. Позвонить ей, что ли?.. Не поздновато ли?.. Ладно, попробую набрать. И я набрал номер телефона Кривцовых.

— Я слушаю! — раздался в наушнике трубки мальчишечий голос.

— Толик, добрый вечер! — сказал я. — Мама дома?

— Здрасте, Сан Сеич! — откликнулся он. — Да! Позвать ее?

— Если можно…

— Ма-а, — услышал я. — Тебя Сан Сеич спрашивает!

Я услышал шаги, а потом голос «хозяюшки» элитного кабака проговорил:

— Слушаю вас, товарищ учитель!

— Да мы вроде на «ты».

— Были на «ты», а теперь, вроде, незачем…

— Ладно… Хорошо… Ты как-то обмолвилась о каком-то мебельном мастере, Алексеиче, кажется… Так, вот нельзя ли номер его телефона получить?

— Почему — нельзя?.. Можно… — Она пошуршала чем-то, видать, страничками записной книжки и продиктовала номер.

— Спасибо!

Ну вот, теперь мне нужно будет позвонить двум старым мастерам — Алексеичу по поводу мебели, Кирьяну Петровичу — по поводу подарка Вилене. Даже в мире стандартизации и ширпотреба люди нуждаются в услугах частных мастеров. Точнее — тем более нуждаются, если хотят иметь эксклюзив. Ну или хотя бы — качественную продукцию. Само собой, звонить старикам на ночь глядя я не собирался. Они, наверняка, встают с первыми петухами и ложатся также. По привычке, обретенной в деревенском детстве.

Утром, после пробежки, я отправился в школу. Выслушал от коллег очередную порцию сочувственного возмущения по поводу моего отстранения от классного руководства. Мне это уже стало надоедать. В принципе понять их можно. Классным руководителям доплачивают и для любого нормального учителя в Союзе такой приварок крайне желателен. Не все же такие удачливые, как я. Вот почему педагоги школы №22 мне сочувствуют. Они думают, что я потерял дополнительный заработок. А я потерял нечто большее…

Даже Эвелина Ардалионовна, окончательно вышедшая из роли Шапокляк, томно вздыхала и сочувственно качала головой. Смешно. Раньше Царева то и дело грозила мне карами, которые на меня обрушатся, как только она пожалуется в городской отдел народного образования. И вот — кара обрушилась, а грозная завучиха на моей стороне. А всего-то и надо было, что проявить к женщине немного искреннего сочувствия, не переходя к более радикальным мерам.

На большой перемене я перехватил брательника.

— Ну как дела у сеструхи? — спросил я. — Вещички упаковывает?

— Да замучила уже! — вздохнул Володька. — Брать — не брать! Оставить — не оставить!.. Да кто за домом будет приглядывать… Да что соседи скажут… Морока одна…

— После уроков заскочим за Ксюхой в ее КБО и поедем мебель выбирать.

— Клево!

— Подбегай после уроков на мехдвор.

Брательник ускакал в столовку, а я пошел в учительскую, чтобы позвонить. Набрал номер мебельного мастера. Старик откликнулся примерно через минуту.

— Хто эта? — спросил он сварливым голосом.

— Здравствуйте! — сказал я. — Простите, не знаю вашего имени…

— Алексеичем меня кличут, — отозвался мастер. — Чаво надо?

— Я знаю, вы мебель делаете.

— Ну делаю, чаво надо?

— Полная обстановка для двухкомнатной квартиры. Кровати, диван, кресла, шкафы, письменный стол для школьника, комод, кухонный гарнитур… В общем — все.

— Ну эта… Не вопрос… В копеечку только влетит. Материал, работа. Качество гарантирую…

— Можно, мы подъедем сегодня? — спросил я. — Если надо, внесем задаток.

— Ну что ж, заезжайте, посмотрите, выберете чего вам надоть…

— После шести, хорошо?

— Давайте! Капустный переулок, домовладение семь…

— До встречи!

— Покедова!

Программа вечера определилась. Я со спокойной душой провел последний на сегодня урок. И отправился к школьным мастерским, чтобы выкатить свою тачку. Там меня поджидал трудовик. Вид у него был невеселый. Видать, прилетело от начальства. Увидев меня, Витек долго топтался, словно в нерешительности, что на него не было похоже. Я уже начал подумывать о том, а не прийти ли к нему на помощь? Задать какие-нибудь наводящие вопросы, чтобы вывести из тупика. Не успел, Курбатова вдруг прорвало.

— Слушай, Саня, — заговорил он в манере «сильно пьющий учитель труда», — я тебе скажу, как на духу… Не нравится мне, что мутит полковник… Не пойму, чем ты ему насолил, но… не по совести это… Короче, я на твоей стороне, если что…

— А чем докажешь? — спросил я. — Может, вы с Михайловым расставили мне ловушку?.. Ты вотрешься ко мне в доверие, а потом раз, и прихлопнешь, как муху!..

— Тем, что скажу — у полковника не получилось тебя лишить работы, как он того добивался, — снова перешел на интеллигентный язык майор. — Он задействовал все свои связи, но гороно ограничился только тем, что снял тебя с классного руководства, да и то вряд ли надолго. За тебя влиятельные люди хлопочут.

— Это похоже на правду, — кивнул я. — Уж слишком быстро оформили они это снятие.

— И это как раз опаснее всего, — продолжал трудовик. — Не имея возможности испортить тебе жизнь официально, полковник может решиться на иные меры. В его распоряжении хватает методов, а исполнители всегда найдутся.

— Если он тронет кого-нибудь из моих близких, я его из-под земли достану… — проговорил я. — А на погоны его мне начхать.

— На это Михайлов вряд ли пойдет. Он — не зверь. Ему мешаешь только ты. Поэтому я приставлю к тебе наблюдателя. Для безопасности. Ты же не против?

— Что⁈ — удивился я. — Охрану⁈ Ко мне⁈

— Да, старшего лейтенанта Зудову, Ефросинью Макаровну.

— Витек, брось прикалываться! — устало сказал я. — Неужто я себя не защищу?.. Зачем мне хвостик?

— Мне не до шуток, — откликнулся Курбатов. — Ты не учитываешь одного обстоятельства. У Зудовой есть право на применение оружия. Она на службе. Кроме того, у нее спецподготовка, в которую входят некоторые специфические приемы.

— И как ты это представляешь? — спросил я. — Она что, будет ходить за мною по пятам?

— По легенде, к тебе приезжает из Тюмени двоюродная сестра. Поселяется у тебя на квартире. Провожает и встречает тебя с работы. Сопровождает при посещении магазинов, кафе, ресторанов и прочих культурных заведений… Соскучилась, ибо давно не видела.

— А — в спальню она не будет меня сопровождать?

— Даже не пытайся, — хмыкнул Витек и почему-то потер правую руку. — Самое главное, Фрося сумеет вычислить в толпе любого говнюка, которого к тебе может подослать полковник. И не просто вычислит, а перехватит раньше, чем говнюк вколет тебе незаметно какую-нибудь дрянь.

— Ладно, уговорил! — сказал я. — Особенно — если она будет стирать, готовить, делать уборку.

— На этот счет можешь не беспокоиться.

— Ну тогда — пусть поживет!

— Фрося! — позвал трудовик и из гаража показалась его «сожительница».

— Привет! — сказал я.

— Здравствуй, братишка! — расцвела она и полезла обниматься.

На полном серьезе. И как раз в этот момент подошел Володька. Уставился на старшего брата, заключенного в объятия какой-то тетки. Пришлось их представить друг другу.

— Вот, брательник, познакомься, — пробормотал я. — Это Фрося, моя двоюродная сестра из Тюмени, а тебе, выходит, троюродная… Или — четвероюродная… Черт ее разберет…

Старлей КГБ принялась тискать и пацана, вогнав бедолагу в краску. Еще бы, при таких-то титьках! Пока они обнимались, Витек сунул мне бумажку.

— Что это? — спросил я.

— Телеграмма о приезде сестры, — ответил он. — Ты ее получил три дня назад.

— Ясно! — Я сунул бланк в карман. — Ну что, сестренка с братишкой, сейчас я выгоню «Волгу», мы заедем за еще одной сестренкой и прокатимся в одно интересное место. А потом — в ресторан! У нас сегодня столько поводов для праздника!

— Что еще за место? — полюбопытствовал Курбатов.

— Я что, опять должен тебе докладывать?

— Ладно… Будь осторожен!

— Ну-у, у меня же теперь есть Фрося!

— Тогда — тем более!

Я выкатил «Волгу», усадил обоих родственников, которые одинаково не были таковыми, по крайней мере, для Санька, тело которого я носил. Мы заехали за Ксюхой, работавшей в комбинате бытового обслуживания. Володька вызвался сбегать за сеструхой, и мы с Фросей остались один на один. Вид у «двоюродной сестры» был самый невозмутимый, словно мы и впрямь состояли в родстве, а не работали на одну контору. Правда, она по зову служебного долга, а я — по стечению обстоятельств.

— У тебя вещички-то есть какие-нибудь? — спросил я. — Ну там — бельишко на смену, одежонка, зубная щетка…

— Можешь не беспокоиться, — кивнула она.

— Ладно, — сказал я. — Диван в зале в твоем распоряжении. Простыня, наволочка, подушка, одеяло тоже найдется.

— Благодарю!

В этот момент показались другие мои родичи. Они залезли в салон, и я представил Ефросинью сестре. Ксюха улыбнулась, но в глазах ее мелькнуло недоверие. Ну да, я же ни ей, ни Володьке ничего не говорил о том, что у меня есть еще сестра, потому что до сегодняшнего дня сам не подозревал об этом. Как бы то ни было, знакомство состоялось. И я все свое семейство повез к столяру Алексеичу. Капустный переулок — это самая окраина города, перехлестнувшая через Круговую дорогу. Вернее, когда ее прокладывали, то просто отрезали часть городской территории, чтобы лишнюю петлю не делать.

С асфальтом в этом самом переулке было плохо, вернее — его не было совсем, а грунтовку расквасили грузовики и трактора. Чтобы не завязнуть по самое брюхо, пришлось оставить машину на обочине, а дальше всем кагалом пробираться пешком. Это и впрямь оказалось проще, чем буксовать на «ГАЗ-24», потому что в этом аппендиксе частной застройки еще сохранились деревянные тротуары. Домовладение номер семь было самым добротным с виду. За высоким глухим забором брехали волкодавы.

На калитке оказалась кнопка дверного звонка, спрятанная под самодельный козырек от дождя и снега. Я нажал на нее. Звонка мы не услышали, но минут через пять засов изнутри отодвинули. Калитку открыла бабка в платке, телогрейке, черном вдовьем платье и в калошах. Ни о чем не спросив, она пропустила меня и всех приехавших со мною, во двор. От ворот к дому вела вымощенная кирпичом дорожка, с обеих сторон огороженная железной сеткой. И справа и слева на сетку бросались кудлатые псы.

Старуха на них цыкнула, и волкодавы притихли, обиженно ворча и гремя цепями. Женщины и пацаненок гуськом устремились к дому, я последовал за ними. На крыльце под широким навесом встречающая велела нам разуться, чтобы не тащить грязь в дом. Крыльцо было застелено, сплетенной из разноцветных лоскутов, дорожкой, по ней мы и попали в сени, а оттуда — на просторную кухню, с печью такой громадной, какой я еще и не видел. Здесь пол тоже был устлан лоскутными дорожками, тикали ходики, пахло печеным хлебом.

— Вы, девоньки, тут посидите, — распорядился хозяйка, — а мужички пусть к мастеру сходют, потолкуют. Алексеич шибко женского полу в мастерской не терпит.

— Ладно, сестренки, — сказал я. — Побудьте на кухне…

— Идем, Володька, — сказал я, положив руку брательнику на плечо.

Через дверь мы попали в дощатый проход, соединявший, надо думать, дом с мастерской. Доски пола под ногами скрипели и все строение пошатывалось. К счастью, идти пришлось недолго, через пару минут мы с Володькой вступили в широкий, добротный сарай, в котором пахло свежей стружкой и красками. В мастерской было несколько верстаков, сверлильный и токарный станки, циркулярная пила. Под ногами шуршала стружка и опилки. Сам мастер встретил нас в фартуке, надетом поверх косоворотки и штанов, закатанных выше крепких жилистых щиколоток. На залысом лбу поблескивали круглые очки.

— Я — Данилов! — напомнил я. — Звонил вам сегодня.

— Да, помню, — отозвался Алексеич. — Хватеру хошь обставить… Тока учти, я полированной дряни не делаю. И с ДСП не вошкаюсь… Только из массива доброго. Дуб, ольха, береза — сам заказываю материал и прочее, сам сушу… Лак, клей — все самоваренное, не покупное… Шурупами, гвоздями зазря древесину не дырявлю… Это пусть на фабриках шурупят… Им бы лишь план и премия, а то что у клиента потом все мебеля расшатаются и шурупы ихние повылезут из гнезд, никого не колышит…

— Простите, Алексеич, а можно взглянуть на образцы? — спросил я.

— У меня складу готовой продукции нету, — откликнулся старик. — На заказ делаю. Сразу все забирают… А вот картинки глянуть можешь… — он протянул мне большую папку. — Художник один заезжий малевал по моим указаниям… Вон на том верстачке с пацаном разложите и листайте, а я поработаю пока…

Мастер принялся снова вжикать рубанком, а мы с братишкой, разложили по свободному верстаку листы ватмана с изображениями образцов продукции Алексеича. Я думал он только допотопные комоды с буфетами, да диванами, на спинках которых предусмотрена полочка для фарфоровых слоников, ладит, ан нет! Если верить художнику, «мебеля» хозяин мастерил разные, на все вкусы — мог сундуки и лавки для любителей ретро смастрячить, а мог и нечто современное — трельяжи, серванты, подставки-тумбы под телевизоры, диваны и кресла.

— Ну что, Володька, — обратился я к брательнику. — Выбирай, что тебе нравится!

Он пожал плечами.

— Сеструхе бы показать…

— А — покажи! — решил я. — Бери папку и тащи на кухню.

Сложив листы, я вручил папку Володьке и тот понес ее в дом.

— Я думал — это сынок твой, — проворчал Алексеич, когда мы с ним вдвоем остались.

— Брат, — ответил я. — Не женат я еще.

— А ведь я тебя знаю! — продолжал тот. — Внучка моя у тебя в секции занимается… Какая-то драка басурманская… Как ворона каркнула…

— Каратэ, — подсказал я.

— Вот-вот…

— А как фамилия вашей внучки?

— Цыплакова, — ответил он.

— Верочка Цыплакова, — припомнил я. — Хорошо занимается. Хочу ее на показательные выступления выдвинуть… На городской спартакиаде…

— Вот всё у них напоказ, — проговорил мастер. — Всё пыль в глаза пущают, до первого милиционера… Руками ничего делать не умеют, тока деньгу транжирить. А я все по закону делаю, как кустарь-одиночка, и фининспектор мною доволен…

Вернулся Володька, выложил на верстаке те картинки, которые они с Ксюхой отобрали. Алексеич подошел, нацепил очки на нос, посмотрел на листы, пробурчал:

— Чтой-то мало… Где кухня? Прихожка опять же. Говорили — всю обстановку закажите…

— Остальное на свой вкус добавьте, — сказал я.

— Это другое дело… Не люблю, когда дурят…

— Сколько это будет стоить?

— Ну… матерьял, работа, — пробормотал старик. — Тысяч семь выйдет…

— Не дороговато ли?

— В магазине тебе вся эта музыка не дешевше обойдется, а у меня ручная работа и гарантия лет на сорок…

Он был прав, и я не стал спорить. Вынул из кармана бумажник, отсчитал три тысячи задатка. Алексеич взял деньги и, не пересчитывая, сунул в карман фартука.

— К апрелю будет готово, — сказал мастер.

— Будем ждать, — откликнулся я. — До свидания!

— До свидания! — сказал и брательник.

Мы вернулись с ним по шаткому «колидору» в дом, где «сестры» допивали чай. Старуха и мне предложила, но я отказался. Пора было двигать отсюда. Правда, для начала нам с Володькой пришлось ободрать с носков прицепившуюся стружку.

Обувшись на крылечке, мы всей компанией спустились во двор, и под конвоем старухи, прошли между скучающих псов. Вскоре я уже вез родственников в свой излюбленный ресторан «Космос». Завидев меня в компании двух молодых женщин и подростка, метрдотель сразу провел нас в отдельный кабинет, видимо, решив, что мальчугану незачем глазеть на то, как некоторые взрослые напиваются и обжимаются в медленных танцах. Будучи здешним завсегдатаем, я уже неплохо разбирался в «космическом» меню, поэтому взялся заказывать сам.

Спутники не возражали. Тем более, что большая их часть работала и училась целый день, так что согласилась бы и на блюда попроще. Однако — на попроще не был согласен я. Когда принесли всю эту вкуснятину, Ксюха и Володька без стеснения принялись уплетать салаты, разнообразные мяса и рыбу. Пришлось даже притормозить их, чтобы выпить по поводу покупки квартиры, а также — за приезд «сестры» Фроси. Взрослые пригубили шампанское, а брательник удовольствовался газировкой.

Почтившая нас присутствием Фрося выглядела спокойной, но внутренне напряженной. Похоже, отдельный кабинет ее не устраивал. Понятно, отгораживающие нас от общего зала занавески мешали ей контролировать периметр. Из-за этой напряженности, она и в разговоре-то почти не участвовала. Хотя Ксюхе, например, хотелось знать все о своих «тюменских родственниках». Совсем отмолчаться у моей телохранительницы не получилось и ей пришлось все же ответить на некоторые вопросы.

Я ей нарочно не помогал, мне было интересно, как Фрося станет выкручиваться? И надо сказать, она неплохо справлялась. То ли легенда оказалось столь хорошо проработанной, то ли товарища Зудова обладала завидным воображением, но даже в своих отрывочных репликах она умудрялась поведать такие подробности, что не то что Ксения, но и я слушал, навострив уши. Тем более, что я быстро догадался — она рассказывает о подлинной родне Санька Данилова и мне следует запомнить эти сведения.

Ксения, расспрашивая Фросю, сама говорила мало. По глазам ее я видел, что ей хочется со мною многое обсудить, но почему-то при моей сестре этого делать не хочет. Неужели сестра чувствует, что Ефросинья не та, за кого себя выдает? Вполне возможно. Женщины обладают потрясающей интуицией. Как бы то ни было, но теплого родственного вечера не вышло. Как ни старался я расшевелить обеих «сестренок», общение получилось несколько скомканным.

После ужина я отвез Ксюху и Володьку в дом в Заречье. Я предложил им не дожидаться, пока старый мастер сделает мебель, а переехать на этот месяц ко мне. Сам же я переберусь в их новую квартиру. Мне и раскладушки хватит. А они смогут с комфортом расположиться в более-менее обжитом месте. Я говорил это, поглядывая на свою телохранительницу. Лицо Фроси ничего не выражало. Сестренка — настоящая — сказала, что они с Володькой подумают, и мы с ненастоящей сестренкой покатили на мою квартиру.

— Думаешь, как бы от меня избавиться? — спросила она. — Напрасно. Если ты переедешь в другую квартиру, я поеду за тобой.

— Звучит романтично.

— Никакой романтики, просто приказ.

— В таком случае, придется достать две раскладушки, потому что моим сестре и брату нужно переехать поближе к месту работы и учебы, и затягивать с этим я не намерен.

— Две так две.

Интересно, она и с Витьком так разговаривает? Не женщина, автомат. Впрочем, чего я хотел? Я для нее просто охраняемое лицо. Не более. Когда мы въехали во двор, Ефросинья, не спросясь, вытащила из багажника огромную бесформенную сумку, которой раньше там точно не было. Выходит, она положила ее туда, когда «Волга» стояла в школьном гараже. Одним словом — КГБ — обслужим Культурно, Гуманно, Быстро. Вы и пикнуть не успеете. В квартире, телохранительница первым делом взялась за свой багаж.

И стала она из него доставать не тряпки, а какие-то пластиковые коробочки и распихивать их по оконным и дверным проемам в обеих комнатах и на кухне. Потом она извлекла прибор с несколькими тумблерами и выдвижной антенной. Вытянула ее, пощелкала тумблерами, раздался тонкий свист. Фрося побродила со своим приборчиком по квартире, прислушиваясь к изменению тональности звука, им издаваемого. Она даже открыла и закрыла входную дверь, а потом — кухонное окно.

— Сигнализация на случай несанкционированного проникновения? — догадался я.

— Верно, — отозвалась телохранительница. — Я буду знать, проникал ли кто в квартиру в наше отсутствие, даже находясь в другом месте.

— И каков же радиус действия этого устройства?

— Нам хватит.

— Ладно! — отмахнулся я. — Располагайся. Я пока чайник поставлю.

Кроме матери Санька, это была первая женщина, которая намеревалась у меня жить, без хотя бы теоретической возможности оказаться со мною в одной постели. Ну если не считать Тигры. Я и впрямь ушел на кухню, чтобы поставить чайник. Из кухни я слышал, как Фрося бродит по квартире, моется.

Телохранительница появилась на кухне в банном халате и в полотенце, накрученным на голове. Я налил ей чаю, все остальные ингредиенты чаепития предлагая выбрать самостоятельно. И вообще этим мое гостеприимство и ограничилось. Курбатов заверил меня, что старший лейтенант Зудова будет образцово вести мое домашнее хозяйство, вот и пусть начинает с сегодняшнего вечера. Должен же я получить хоть какие-то выгоды от этого внезапного соседства? Поэтому, допив свой чай, отправился в ванную, оставив грязную посуду на столе.

Утром я сообщил Фросе, что собираюсь на пробежку. Она не стала возражать. Переоделась в спортивный костюм и кеды. Свой хитрый приборчик спрятала в кожаный чехол и повесила через плечо, наподобие портативного транзисторного приемника. Так мы и побежали с ней по моему обычному маршруту. Со стороны это выглядело, как популярная сейчас в народе утренняя пробежка. Раньше горожане видели только одного энтузиаста, а теперь их стало двое. Глядишь, вскоре еще кто-нибудь присоединится.

Вернувшись, по очереди приняли душ и совместно позавтракали. Я выкатил машину и поехал в школу. Телохранительница сидела рядом со мною. У нее приказ стать моей тенью и она его будет исполнять с упорством бульдога. Покинув «Волгу» рядом со школьным гаражом, Фрося куда-то пропала. Ну я и не стал ломать голову над тем, что она собирается делать дальше? И так ясно, что скорее всего будет караулить меня у входа. Главное, чтобы не лезла за мною в спортзал и учительскую.

На большой перемене в столовке, трудовик даже не посмотрел в мою сторону. Конечно, теперь всю информацию о моих передвижениях он получает от старлея Зудовой. И это меня совершенно не расстроило. Я охотно поболтал с Карлом, узнав у него, что ремонт будущего клуба продвигается. Рунге даже передал мне привет от Константинова-старшего и напоминание о занятиях с его парнями в воскресенье. Препод немецкого, смущаясь, показал мне также смету расходов. Сумма их составила девятьсот восемьдесят рублей.

Не так уж и много. Я пообещал ему, что загляну в гости и принесу деньги. А уже после занятий меня отвела в сторонку Антонина Павловна.

— Я слышала, что в воскресенье у тебя сбор?

— Да, будем с ребятами зарубежную фантастику смотреть. Часиков в пять начнем. Приходи.

— Ты не подумай, что я напрашиваюсь… — смутилась Тигра. — Просто, я подумала, что нам в самом деле пора провести сбор Ордена… Весна радует. Такого тепла в марте я не припомню. Конечно, погода может еще тысячу раз измениться, но в любом случае, скоро ребят с улицы не вытащишь.

— Хочешь сказать, что пора переходить от домашних посиделок к играм на свежем воздухе? — догадался я.

— Да! Поэтому предлагаю придумать мероприятие — прости за казенное слово — которое нас всех сплотит.

— Хорошо мыслишь, подруга! — поддержал ее я. — Тогда давай обсудим это уже сегодня.

Мы договорились с Тигрой встретиться после занятий. Правда, я не сказал ей, что с нами будет третий, точнее — третья, но ничего. Фрося в разговор не полезет. Будет торчать где-нибудь в сторонке. Тем более, что на этот раз мы с Антониной Павловной не пойдем даже в пельменную. Посидим в столовке. Ее работницы относились к этому снисходительно. Это ученики пусть попробуют сунуться сюда после уроков, а учителям — можно. Тем более, что я заранее попросил буфетчицу сварить кофе и подать пирожное, которое она придерживала для начальства.

После звонка с последнего урока, я вышел в вестибюль и увидел свою телохранительницу. Она делала вид, что изучает стенд с плакатами, посвященными безопасности на дорогах. Ну и пусть изучает. А мы с учительницей математики потолкуем без свидетелей. Появилась Тигра. Я подхватил ее под локоток и повел в столовую. Тетя Тома принесла нам две чашки кофе и тарелку с четырьмя безе. Антонина Павловна с удивлением на меня посмотрела. Догадалась, что любезность, оказанная нам прижимистой буфетчицей, не случайна.

— Ну и какое же мероприятие мы придумаем? — спросила Тигра. — К сожалению, у меня хватает воображения только на экскурсию по городским достопримечательностям.

— Ну и отлично! Мы и устроим такую экскурсию к одной городской достопримечательности… К Чертовой башне…

— Ой, Саша!.. А может к какой-нибудь другой?..

— А эта чем плоха?

— Ну она пользуется дурной славой… Не даром же эту башню так именуют…

— Во-первых, в другие места пацанов, наверняка, уже водили, а во-вторых, мы туда не просто так отправимся, а с определенной целью, в которую нельзя посвящать посторонних.

— С какой же?

— Пока могу сказать только, что она связана с исторической тайной.

— Ух ты! Вот теперь я сама туда хочу!

— Вот видишь!

— Ну и когда мы устроим это проникновение в историческую тайну?

— Видимо — в воскресенье, но не в это, а в следующее…

— Что ж, прекрасно! — сказала Разуваева. — Тогда я побегу. Спасибо за пирожное и кофе.

Она и впрямь удрала. Я, не спеша, допил кофе. Мне торопиться некуда. Вечером секция, а таскать за собой повсюду старшего лейтенанта Зудову уже надоело. Я хотел было покинуть столовую, тем более, что буфетчица поглядывала на меня с намеком, дескать, пора и честь знать, как вдруг появилась Илга.

Здрасьте, давно не виделись. Гражданка Шульц-Эглите посмотрела на тетю Тому и та слова не сказала против. Более того — принесла еще кофе и пирожных. Моя бывшая уселась напротив меня — нога на ногу.

— Добрый день! — произнесла она со своим неистребимым прибалтийским акцентом.

— Привет! — откликнулся я.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Пожалуйста! Если тетя Тома нас не поросит.

— Не попросит.

— Тогда слушаю.

— Я знаю, ты занялся самостоятельными изысканиями.

— Какими еще изысканиями?

— Выясняешь, какими способностями обладают твои подопечные.

— Да нет, специально не выясняю. Случайно открывается кое-что…

— Это хорошо, потому что особенности этих детей должны раскрыться без принуждения, как цветок.

— А с чего ты решила, что я эти цветы принуждаю раскрываться?

— Кирюша беспокоится, — задумчиво произнесла она. — Понимаешь, он с этими ребятами составляет своего рода систему. Нет, скорее я назвала бы это симбиозом — содружество на уровне биополя. Я это недавно установила, вернее — не я, а — Руслан Федорович, но это не важно… Видимо, Кирюша, усиливая излучения своего мозга с помощью биополя окружающих его людей, спровоцировал однажды раскрытие латентных способностей у твоих учеников, да и не только у них. У меня тоже. Дело в том, что теперь он, я и все двадцать семь учеников восьмого «Г» связаны воедино, и мы чувствуем то, что происходит с каждым из нас. И вот с некоторого времени мы ощущаем, как кто-то пытается вмешаться в процесс нашего взаимодействия. Прости, но я подумала, что это ты…

— Влез грязными лапами в ваши тонко организованные натуры, — проговорил я.

— Ну ты же не станешь отрицать, что испытываешь любопытство по этому поводу?

— Не стану, но я ведь уже ответил на твой вопрос.

— Да, теперь я вижу, что это не ты, — кивнула она. — Ты искренне желаешь своим мальчишкам добра и многое делаешь для них, куда больше, чем остальные учителя… А тут лезет кто-то чужой, холодный, равнодушный эгоист, преследующий свои враждебные цели.

— Ты уже доложила своему начальству?..

— Нет. Пока что я только тебе рассказала об этом… Видишь ли, мои начальники тоже холодные и равнодушные эгоисты, их интересует лишь результат, а не судьба детей. Другой вопрос, что в ход эксперимента они не вмешиваются без особой нужды. Нет, здесь чувствуется совершенно чужое внимание.

— Агентов империалистических разведок? — усмехнулся я.

— В этом нет ничего смешного.

— Кстати, ты не знаешь, почему меня сняли с классного руководства?

— Почему сняли — не знаю, — сказала Илга, — знаю — кто.

— Поделишься информацией, или это тоже гостайна?

— Нет. На твоем отстранении от руководства восьмым «Г» настояла инструктор районного комитета ВЛКСМ, товарищ Воротникова.

— Что-о⁈ — не поверил я собственным ушам.

Я отставил кофе, и впился взглядом в собеседницу.

— Вилена Игоревна, — только и добавила гражданка Шульц-Эглите.

— Слушай, подруга, — проговорил я. — А ты, часом, не ревнуешь меня к ней?

— Наши личные отношения не должны мешать делу, тем более — их отсутствие.

— Тогда скажи мне, дорогая… За каким чертом она это сделала?..

— Я же сказала — не знаю.

— А откуда у тебя такая информация? Откуда ты знаешь, что это — она?

— Есть циркуляр по результатам комплексной проверки образовательных учреждений города, а я ведь теперь заведующая детского сада для детей с нарушениями речи, там в разделе «Решения», черным по белому сказано: «Отстранить Данилова А. С., от руководством восьмым 'Г» классом школы №22…«. И даже есть уточнение: 'по настоянию ин. р-ма ВЛКСМ, Воротниковой В. И.».

— Все понятно, — озадаченно пробормотал я. — Спасибо за информацию.

— Тебе спасибо!

На этом наш разговор закончился. Не знаю, чего на самом деле хотела моя бывшая, но вряд ли намеревалась рассорить меня с Виленой. Не настолько же она наивна, чтобы таким нехитрым приемом вбить между нами клин? Скорее всего, Воротникова в самом деле причастна к моему отстранению от классного руководства. Как говорится — ничего личного, в чистом виде принципиальность, типа — этот человек враг народа, а значит он мне не муж. И даже — не жених. Как бы то ни было, а поговорить с Виленой надо.

Илга ушла, я тоже. Тем более, что освобожденная от гипнотического воздействия буфетчица начала приходить в себя. Я вышел в вестибюль, когда до начала занятий в секции оставалось почти два часа. В школе сидеть скучно и я решил прошвырнуться по улице, благо было еще светло, да и погода радовала. Ефросинья, само собой, потащилась за мною. Мы вышли со школьного двора и направились в сторону центра. Телохранительница следовала за мною поодаль, упорно делая вид, что мы не знакомы.

От нечего делать, я принялся размышлять о том, почему чекист-полковниквнезапно на меня окрысился. С чего бы это? Задание, которое Михайлов же и утвердил, я выполнял исправно. В том, что гэбэшники что-то там не поделили — моей вины нет. Может, полкан ревнует меня к генералу Севрюгову? Типа какой-то штатский пользуется покровительством начальника 2-го управления КГБ СССР, а его, преданного делу партии человека держат на вторых ролях. Чистый бред! Я ни на чьи погоны не претендую. Мне их хватило и в прошлой жизни. И полковник не дурак, тоже должен понимать.

Может, его дочурка воду мутит? Не удалось бабе попользоваться физруком, вот она и накапала на него своему могущественному — в провинциальных масштабах — папаше. Тоже маловероятно. Нет, вряд ли тут что-то семейное. Не похож Евксентий Григорьевич на подкаблучника, вне зависимости от того, чей это каблук — жены или дочки. Знаю я таких, которые готовы исполнить любой каприз женской половины своего семейства. Обычно они производят жалкое впечатление.

Нет, скорее всего, я невзначай наступил на хвост будущему генералу по служебной линии. Как-то не вписался в план его карьеры, застрял как кость в горле — ни проглотить, ни вытащить нельзя, только — удалить хирургическим путем. Как ни перебирал я варианты, все равно ничего путного не придумал. И махнул рукой. Тем более, что пора было поворачивать к школе. Скоро секция. Зудова с видом полного равнодушия повернула за мною. Ну а что такого? Шла женщина, шла по своим делам и в последний момент вспомнила, что забыла выключить утюг.

Занятия в секции я провел как обычно, но вот развозить пацанов вынужден был в присутствии Фроси. Пришлось и ребятам представить ее, как двоюродную сестру. Конечно, этот факт не объяснял, почему я ее таскаю за собой, но мои проницательные парнишки вопросов не задавали. Чувствовали, сорванцы, что это как-то связано с моими недавними приключениями. Интересно, а что они о них думают? И ведь тоже не спрашивают. Наверняка придумали свою версию, куда круче правды.

Когда я был мальчишкой, любая ерунда обретала особое значение. Детям офицеров погранвойск всюду мерещились нарушители и шпионы. Помнится, между нами бродили легенды о пионерах, которые самостоятельно изловили целую банду то ли недобитых басмачей, то ли американских шпионов, которых проворонили бдительные погранцы. Не удивительно, что я постоянно всматривался в людей, которые по разным причинам казались мне подозрительными. Хотя незнакомцы редко встречались в нашем городке.

Вернувшись в компании телохранительницы домой. Фрося приготовила ужин. Вообще она женщина ничего. Идеальная жена, которая своими заботами не оставляет мужа в покое. От такой любой мужик сбежал бы через пару дней совместной жизни. Я хоть и не муж ей, а тоже уже готов сбежать. Одна надежда, что лжесестра не поселилась у меня навечно. А то ведь так и моя личная жизнь пойдет под откос.

Кстати, о личной жизни. Надо позвонить Вилене и прояснить эту историю с моим отстранением от классного руководства. Ведь это же натуральная подстава. Особенно, если учесть, что она на меня глаз положила сразу после нашего знакомства и даже немного раньше. Может, и впрямь общественный и служебный долг для нее выше чувств? Тогда стоит ли с ней дальше иметь дела сердечные? Мало ли что еще случится в жизни. Не хотелось бы оказаться в ситуации, когда я не смогу доверять супруге.

На часах не было еще и десяти вечера, поэтому я не стал церемониться, а сразу набрал номер телефона в квартире Воротниковых. Трубку взял папаша. Хорошо хотя не мамаша.

— Добрый вечер, Игорь Трофимович!

— Здравствуйте, Саша!

— Могу я попросить к телефону Вилену?

— Да, пожалуйста!

Через минуту я услышал голос его дочери.

— Да, Сашенька, привет!

— Привет!

— Что-то голос у тебя не радостный.

— А с чего ему быть радостным, — без обиняков начал я, — если, как говорят, что ты настояла на том, чтобы меня сняли с классного руководства.

Последовала пауза, потом моя собеседница, тщательно подбирая слова, принялась объяснять свой поступок:

— Понимаешь, Саша, работа есть работа… Когда выносилось это решение, лично мне ты уже нравился, но комиссия, включая меня, оценивала целый ряд показателей, среди которых не было пункта, который бы предусматривал внешние данные. А когда итоговый документ был сформирован, отзывать свою подпись было уже поздно.

— А как же быть с пунктом: «по настоянию инструктора райкома ВЛКСМ, Воротниковой В. И.»?

— А ты всерьез считаешь, что личные чувства должны влиять на оценку профессиональных качеств?

Ну точно! Такая и в самом деле отречется от мужа, если ей скажут, что он враг народа.

— И чем же я, по-твоему, плох, как классный руководитель?

— Комиссия не могла не отметить того факта, что при твоем руководстве отстающие ученики класса подтянулись по всем предметам и поведению, но этого мало, чтобы быть классным руководителем.

— Чего ж вам еще?

— Оцениваются не только результат, но и методы работы, а у тебя, ты уж извини за прямоту, но ты сам начал этот разговор, в классе царит культ силы, который ты поддерживаешь, в том числе, и домашним просмотром западной кинопродукции весьма сомнительного, в идейно-политическом смысле, содержания.

— Выходит, комиссия залезла не только в спортзал, но и в мою квартиру? — без удивления и злобы произнес я. — Надеюсь, там не было пункта «каков товарищ Данилов в постели?»

— Это уже пошловато, Саша, — пробурчала Вилена. — Не ожидала от тебя!

— Я от тебя тоже не ожидал.

— Но мы же не поссорились?

— Нет, но я должен был прояснить этот момент.

— Прости. Я обязательно подниму этот вопрос. В конце концов, мы должны смотреть шире на работу педагогов с учащимися.

— Ладно, вы там разбирайтесь, а я буду двигаться дальше.

— Завтра встретимся после работы? — спросила умоляюще. — Партконференция закончится в пять вечера, и я буду свободна.

— К пяти я тоже освобожусь, но учти, ко мне приехала сестра.

— Как, еще одна?

— Да, двоюродная. Фрося из Тюмени.

— Я рада. Познакомишь?

— Познакомлю. Она от меня ни на шаг.

— Тогда — до завтра!

— Давай! Позвоню на работу.

Положив трубку, я отправился ужинать. Видать, день такой выдался. Сплошные разговоры. И перед сном без них не обошлось. Яичница с колбасой, да чаек с бутербродами располагают. Собеседница моя сидела спиной к окну и уже не в первый раз, похоже, заслоняла мою персону своим телом от внезапного выстрела сквозь стекло. Хотя хотелось, конечно, избежать такой развязки. Видя готовность Фроси к самопожертвованию, я устыдился и решил поговорить с нею по душам. В рамках дозволенного, разумеется.

— А ты местная? — спросил я.

— Почти, — откликнулась она. — Я родилась в Затонье. Там и десятилетку окончила, а потому — школу КГБ в Казани… Стала служить… Сначала — младшим сержантом, через год присвоили очередное звание, через полгода еще… В прошлом — погоны старлея надела… Вышла замуж сразу после выпуска… Детишки у меня — Коля семь лет, Феня — пять, Миша — три годика…

— А муж у тебя — кто?

— Капитан, тоже из нашей системы…

— И как он относится к этому… — я не сразу нашел верные слова. — Сначала — с майором в одной квартире жила, теперь вот — со мною…

— Как относится? — переспросила она, пожимая плечами. — Служба…

— А можно тебя еще спросить?..

— О чем? Ежели насчет глупостей всяких, и не надейтесь. Я замужем!

— Это я уже понял, — отмахнулся я. — Меня другое интересует…

— А-а… Ну другое — можно!

— От кого ты меня охраняешь?

— У меня приказ беречь твою жизнь и здоровье…

— Это понятно, но кто на меня, может покушаться по-твоему?..

— Для меня не важно — кто, я обязана пресечь любые покушения…

— Полковник Михайлов может на меня покушаться?

— Евксентий Григорьевич⁈ — изумилась старлей Зудова. — Да он и мухи не обидит!..

— Ха! Полковник госбезопасности, начальник районного Управления и мухи не обидит⁈

— Евксентий Григорьевич — душка… Он всем помогает… Нам, с Женей, квартиру пробил, а то мы все вчетвером в семейной общаге три года ютились…

— Ну это — чисто по-человечески, а — по служебной необходимости?..

— Да вы, видать, «Голоса Америки» наслушались?.. — снисходительно произнесла моя телохранительница. — Это они глупости разные болтают… Дескать, КГБ посылает наемных убийц, чтобы ликвидировать борцов за права человека… Кому они нужны, эти брехуны?..

Понятно, что кроме общих рассуждений я ничего от нее не добьюсь. Дурачка нашла! Если бы мне угрожали какие-нибудь бандюганы, зачем для охраны приставлять оперативного работника, который обучен противостоять своим же сослуживцам, владеющим спецприемами и спецсредствами? А кто в этом городишке, кроме полковника Михайлова, обладает достаточной властью, чтобы этих оперов на меня науськать?.. Просто Фрося не хочет выносить сора из избы. Ну или я чего-то не знаю. Червячок сомнений поселился в моей душе. Не люблю, когда непонятки. Надо выяснить, кто за всем этим стоит и почему меня надо непременно охранять.

Утром Фрося снова бежала чуть позади меня. Я уже начал привыкать к своей тени. Последнее не означало, что мне не хотелось избавиться от нее. Ну хотя бы на время. В школе, я само собой, отдохнул от присутствия телохранительницы. Она снова исчезла куда-то, едва вышла из машины на мехдворе. А я сразу забыл о ней. Тем более, что Пал Палыч устроил на большой перемене совещание, на котором объявил, что на следующий неделе начинаются внутришкольные спортивные соревнования.

Со всеми своими заморочками, я совсем упустил из виду, что они должны пройти в середине марта, хотя собственной рукой вписал их в план мероприятий. Благо запущенный мною механизм подготовки к общегородской спартакиаде в нашем учебном заведении крутился уже и без моего участия. Спортивную форму швейная фабрика сшила, а металлургический комбинат — оплатил. Женский персонал школы нарадоваться не мог, на нее глядя. А девчонки рвались примерить, но завуч велела запереть все комплекты одежды в кладовой.

Пирогов в свободное от работы время тренировал наших баскетболистов. Да и Громова отобрала несколько мальчишек и девчонок для юношеской сборной по легкой атлетики. И уж тем более радовал наш историк. Он только и говорил, что о своих шахматистах, причем — с такой гордостью, словно они уже стали у него чемпионами мира. За своих самбистов я тоже мог поручиться, так что предстоящие состязания меня не тревожили. Слух о грядущей спортивной неделе мгновенно разнесся по всей школе.

Вечером у меня встреча с Виленой. Я помнил, что меня приглашала соседка, но идти, само собой, не собирался. Пусть гражданка Неголая довольствуется своим жирным худруком.

После уроков я позвонил Вилене и мы договорились о встрече. Захватив Фросю, от которой пока некуда было деваться, я подъехал к райкому комсомолу. Когда Вилена села в машину, мы все вместе поехали в «Космос». Пока ждали заказ, я познакомил девушку со своей лжесестрой.

А потом Вилена поведала о прошедшей партконференции, участников которой она приветствовала от имени комсомола и пересказала доклад, прочтенный ею на тему политико-воспитательной работы среди детей и юношества, а также похвасталась тем, что была удостоена личной беседы с первым секретарем областного комитета КПСС, товарищем Обломкиным. И хотя она еще комсомолка, первый секретарь обкома считает, что ее место в рядах КПСС. Ведь комсомол — кадровый резерв партии.

Я слушал, с каким увлечением Вилена говорит об этом и понимал, что это для нее действительно важно. Что ж, до распада СССР еще девять лет, и она вполне успеет сделать партийную карьеру. Так что не нужно ни в чем переубеждать товарища Воротникову.

Я в свою очередь рассказал о наших внутришкольных соревнованиях и подготовке к спартакиаде. Вилена обещала поприсутствовать, как инструктор районного комитета ВЛКСМ. В общем — обменялись планами.

А вот о наших личных планах мы не поговорили. Не потому что у нас их не было, не при лжесестре же о них толковать. Пока мы ужинали и мило беседовали, в обеденном зале появились оркестранты и начали играть. Я пригласил Вилену потанцевать. Мы немного потоптались под медляк, попрыгали под быстряк. Все это время телохранительница делала вид, что рассеянно рассматривает зал и танцующих. Принцип — пятницы-бухатницы соблюдался и в Союзе, поэтому в ресторане с каждой минутой становилось все больше народу. Мое присутствие не осталось не замеченным.

— Александр Сергеевич! — окликнул меня знакомый голос. — Дорогой!

Фрося заметно напряглась, а Вилена удивленно оглянулась. Я — нет. И так знал, кто к нам приближается — местный «автомобильный бог». Давно не виделись. Коленкин, не церемонясь, подсел к нашему столику.

— Прошу прощения, дамы, — проговорил он. — Я только должен сказать вашему сотрапезнику пару слов и больше не буду вам мешать.

— Девчата, попляшите пока, — сказал я. — Мы потолкуем с товарищем про наши скучные автомобильные дела.

Девчата поджали губы, но подчинились. Благо лабухи как раз стали играть «Новый поворот» Макаревича.

— Ну, слушаю! — сказал я Митрофанычу.

— Что же вы нас оставили, Александр Сергеевич? — спросил он.

— Да все как-то некогда…

— Понимаю-понимаю, работы много… — сочувственно покивал тот. — Но ведь и среди нас, ваших подопечных, брожение началось… Без руководства нам никак…

— Какого еще руководства? — удивился я.

— Ну как же! Ведь покойный Илья Ильич вам дела передал, а мы люди маленькие, нам вождь нужен.

— А-а, вы об этом… Ну что ж, разберемся!

— Есть предложение, Александр Сергеевич, — наклонившись над столом, проговорил он, — вас же сегодня пригласили по одному известному вам адресу?.. Ну вот, примите приглашение… Там будут только свои! И можно будет в непринужденной обстановке обо всем потолковать… Так что мы вас ждем… Только, пожалуйста, приходите один.

— Ладно, я подумаю…

— В десять вечера, — напомнил «автомобильный бог» и был таков.

За столик вернулись Фрося и Вилена.

— Кто это был? — спросила последняя.

— Директор городской станции технического обслуживания, товарищ Коленкин, — сказал я. — «Волгу» хочу ему на профилактику поставить.

Больше Вилена вопросов не задавала. Мы еще немного посидели, и я повез девчат по домам. Вернее — я отвез свою девушку к ней домой, а — не свою — к себе. Как это ни странно. Осталось только как-то нейтрализовать телохранительницу. Надо же во всей этой истории разобраться. Витек собирался заткнуть мною дыру, которая осталась после ликвидации верхушки банды проклятых расхитителей социалистической собственности. Да и Граф для чего-то ведь предоставил мне бункер и разрешил пользоваться содержимым сейфа. Ну что ж, посмотрим, что мне расскажут мои «подопечные».

— Слушай, Фрося, — сказал я. — Мне надо отлучиться.

— Я готова! — откликнулась она.

— Нет, ты не поняла… Мне надо одному отлучиться… Ну, интимное дело, поняла?

— У меня приказ.

— А у меня — жизнь, — парировал я. — И потом, я даже из подъезда выходить не буду. Поднимусь только в семнадцатую квартиру.

— В семнадцатую? — переспросила телохранительница и глаза, пылающие служебным рвением, потускнели. — Хорошо, но не более, чем на два часа. В двенадцать ноль-ноль я поднимусь туда сама.

— Договорились! — сказал я. — Двух часов мне хватит.

И я подмигнул ей. Мои намеки товарища Зудову не смутили. К десяти часам я переоделся и поднялся на третий этаж. Звонить в квартиру не пришлось — дверь была нараспашку, а из прихожей валил дым. Я даже подумал, что пожар, но оказалось, что просторная — не чета моей — четырехкомнатная квартира полна народу, половина которого, включая женщин, дымили, как паровоз. На меня, из-за дыма, наверное, поначалу никто не внимания не обратил.

Сборище в квартире худрука местного драмтеатра, который, к тому же, отсутствовал, напоминало скорее вечеринку в борделе, нежели светский раут.

Наконец, из облаков выплыла хозяйка, обняла меня длинными, обнаженными до плеч руками, с зажатым в пальцах мундштуком с сигаретой, и завиляла бедрами. Я даже не сразу догадался, что таким макаром она пригласила меня на танец. Однако музыка, которая мало походила на танцевальную, вдруг оборвалась.

— Товарищи! — раздался голос Митрофаныча. — Немедленно прекратите это бардак. Среди нас товарищ Данилов!

Присутствующие тут же замельтешили, разгоняя дым и отворяя форточки. Послышался недовольный женский визг. Я из любопытства выглянул в прихожую и увидел, что актриса заталкивает двух полуголых девок в одну из комнат. В воздухе прояснилось. Кроме Неголой и Коленкина, я увидел следующих товарищей — председателя спортивного общества «Литейщик» товарища Дольского, тренера по классической борьбе товарища Егорова, директора ресторана «Поплавок» товарища Цикавого, заведующего продуктовой базой товарища Заболотного, заведующего стройбазой товарища Запечкина, лжеклассика товарища Третьяковского и… вездесущего гражданина Стропилина. Неужто выпустили из психушки?

Кеша смотрел на меня с угрюмой надеждой, а Граф делал вид, что лыка не вяжет и при этом исподтишка подмигнул мне. Из женщин в комнате осталась только хозяйка. Похоже, она доверенное лицо. Дым выветрился. Меня, как почетного гостя, усадили за стол, уже изрядно разоренный. Налили рюмку французского коньяку, положили в тарелку шмат заливной осетрины, пододвинули миску с черной икрой. В общем — подготовили к предстоящему толковищу. Я смотрел на этих людей — элиту элит трудового города Литейска и думал, что мне с ними делать? Точнее — не с ними, а с внезапно свалившейся на меня властью.

Для начала, я опрокинул рюмашку и зажевал забугорное пойло отечественной осетринкою. В квартире, где пять минут царило разгульное веселье, установилась мертвая тишина. Такая, что об нее головой можно было стукнуться.

Все собравшиеся, кроме меня и Таисии Неголой, которая тайком уже подбиралась рукой под столом к моей ширинке, затаили дыхание. Я догадывался — почему. Прежнее руководство, либо, подобно рогоносцу Кирееву, тусовало их как карты, то выбрасывая, то возвращая в колоду, либо, почившему Сумарокову, облагало бессовестно непомерным ясаком. Стиль руководства умершего на зоне бывшего летуна мне неизвестен, но вряд ли тот стремился облегчить жизнь этим «лучшим людям» города. И теперь они не знали, чего и ждать от нового босса.

Ну так и я не собираюсь облегчать им существование, только действовать нужно хитрее. И тут я вспомнил Остапа Бендера. Союз Меча и Орала. Не потому, что собирался прикрыться беспризорными детьми, дабы обчистить местных богатеев. Дело помощи детям — действительно святое и здесь никаких шуток, но средства на него нужно направить не с государственного, а тем более — моего личного бюджета, а из заработков этих толстосумов. Причем, сделать это следовало так, чтобы у них и мысли не возникло сопротивляться такой благотворительности.

— Ну что, господа-товарищи, — заговорил я, — многие ли из вас размышляли о том, как скостить себе пару-тройку лет отсидки, когда органы до вас все-таки доберутся?

Толстосумы совсем помертвели и принялись судорожно глушить коньяк, виски, водку — все спиртное, что стояло на столе. В глубине души все они понимали, что сколько веревочке не виться, а конец будет, но думать об этом всерьез, а тем более — произносить вслух, наверняка, считалось в этом сообществе моветоном. Так что я их огорошил по-полной. Однако это была лишь неприятная преамбула. Ну, чтобы эти жирные караси не дремали. Амбула их огорошит еще сильнее.

— Единственное, что в народном суде окажется весомее чистосердечного признания, это ваша бескорыстная помощь детям нашего города.

«Караси» переглянулись, но лица их стали снова обретать более естественный окрас.

— Организации, которые вы представляете, должны взять шефство над всеми детскими учреждениями города. Без исключения! Особенно уделяйте внимание детским домам и садикам для детей с нарушениями речи и другими отклонениями. Помощь должна быть не только финансовая, но и предметно-материальная — продуктами, одеждой, обувью, ремонтом, строительством необходимой инфраструктуры и так далее. При этом — никакой липы, никакой дутой отчетности, контроль будет жестким, а нарушения — будут наказываться немедленно. Я вам не государство, меня не обманешь. Все квитанции, накладные, зарплатные ведомости мне на утверждение. Только не таскайтесь ко мне ни толпой, ни по-одиночке, выделите одного сведущего в бухгалтерии человечка, пусть он всю эту отчетность изучает и мне докладывает. И вообще — больше никаких сборищ с моим участием. Вопросы есть?

— Александр Сергеевич, — заговорил Коленкин. — Я понимаю, это ширма, прикрытие… Вы так красиво говорили про народный суд, но во-первых, вам-то какая с этого выгода, а во-вторых, что, кроме призрачной надежды на снисхождение граждан судей, будем иметь с этого мы?

— Вижу, товарищи, вас порядком развратило предыдущее руководство, — произнес я со вздохом. — Привыкли вы, как курицы, под себя грести… Да под эту заботу о детях вы сможете списать все свои грехи перед государством! При образцовом ведении отчетности, заметьте!.. Короче — не мне вас учить…

— Ну допустим, — кивнул Митрофаныч. — Вы только не ответили на мой первый вопрос.

— У меня тоже есть свое собственное детское учреждение, подростковый клуб «Романтика», на улице Луначарского. Вот вы и будете часть средств отдавать в фонд этого клуба… Скажем, по тысяче в месяц с каждого. Дама, разумеется, налогом не облагается.

— Тысяча в месяц — сумма немыслимая, — проворчал папаша Симочки. — Да еще и эта ваша благотворительность…

— Я вообще не понимаю, как вы, Терентий Георгиевич, гордость нашего спорта, фронтовой товарищ самого Леонида Ильича Брежнева затесались в эту компанию? — искренне удивился я. — Догадываюсь, что у вас нет таких денег, но зато есть не бедные друзья, которым ничего не стоит скинуться раз в месяц по тысчонке, другой… Верно, товарищи?

«Товарищи» нестройно загалдели, что да, ради друга самого генсека скинутся, не пожалеют уворованных у государства денег. И тренер сразу протух. Других возражений не последовало, но чтобы их не возникло и впредь, я обрисовал им кое-какие перспективы.

— А насчет того, что благотворительность в пользу детей города кому-то кажется лишней и совершенно неоправданной статьей расхода, хочу напомнить, что при ваших масштабах, господа-товарищи, некоторым из вас может грозить не лесоповал, а стенка, то есть, высшая мера социальной защиты! Понимаете теперь, каковой может оказаться истинная цена вашего бескорыстия?

Вот теперь их проняло по-настоящему. Сосуды со спиртными напитками, выставленные на столе, были опустошены досуха. Актриса, которая все-таки не добралась до моего естества, нехотя сползла со стула и снова включила магнитофон. Потом освободила из плена девиц и те ворвались в пиршественный зал и облепили денежных мужчин, но тем уже стало не до веселья. Видать, не терпелось забраться в собственные норы, обнять законных мегер и зализать нанесенные мною раны.

Они начали расползаться по одному. И каждого почему-то провожала не Таисия, а Стропилин. Он что-то нашептывал на ушко и без того понурым гостям актрисы, те обреченно вздыхали и почему-то лезли в карман. Проводив очередного концессионера, Кеша возвращался и подмигивал мне, словно мы с ним были в сговоре.

Эта пантомима не укрылась от Третьяковского, он понимающе кивнул и украдкой показал мне большой палец. Бывший комсомольский деятель успел проводить всех, кроме лжеписателя, тот сопротивлялся и требовал себе женщину, для вдохновения.

Неголая сжалилась над ним, кликнула оставшихся без щедрых клиентов девочек и те уволокли Графа в хозяйскую спальню. Судя по доносившемуся оттуда визгу, музы вдохновляли фальшивого литератора на что угодно, кроме — творчества. У стола остались только я, Таисия и Стропилин. Я глянул на часы. До двенадцати было еще около получаса, а шаловливые пальчики актрисы сделали свое дело. Я бы сейчас и сам не отказался вдохновиться. Надо выставить Кешу и снять напряжение с гражданкой Неголой, тем более, что та уже была готова выскочить из своего вечернего платья.

— Ну а ты чего здесь ошиваешься? — спросил я Стропилина напрямую.

— Тасечка, будь добренькой, принеси минералочки, — вдруг попросил тот хозяйку.

Как ни странно, та безропотно поднялась и вышла. Кеша пересел поближе ко мне, вытащил из кармана пиджака толстенную стопку мятых купюр, прошептал:

— Вот, собрал с этих козлов… Четвертака здесь, конечно, не наберется, но штук семь наскреб. Пересчитай, а потом стребуешь с них недостачу. Я запомнил, кто из них и сколько дал…

— С чего это ты так ради меня стараешься? — спросил я.

— Возьми меня к себе ординарцем, помощником, слугой — кем угодно! — торопливо заговорил он. — Надоело болтаться как какашка в проруби… Я всю эту свору знаю, как облупленных… Думаешь, ты их запугал?.. Они же верят, что их, если что, этот борец отмажет, который дружок Брежнева… А тот и дружок-то липовый…

— Липовый?

— Ну да, у генсека таких — батальон… Они открыточки к девятому маю получают, типа от него, а там, на Старой площади, эти открытки целая канцелярия шлепает… Да я тебе про всех все расскажу и помогу держать их в кулаке…

— Мальчики, — сказала Неголая, появляясь с бутылками минералки и одетая в полном противоречии с фамилией. — Неужто вы на «втроем» нацелились? Как в Эммануэль…

— Нет! — сказал я. — Без меня развлекайтесь.

И с достоинством удалился. Хотя достоинство-то как раз и протестовало.

Я вышел из семнадцатой квартиры, спустился на первый этаж, открыл дверь своей и увидел Фросю, которая стояла одетой для выхода на улицу и смотрела на наручные часы. Я тоже машинально глянул на свои. Без трех минут двенадцать ночи. Увидев меня, телохранительница принялась снимать сапоги. Охраняемый вернулся вовремя, ей можно расслабиться.

Мне тоже не мешало бы. И я пошел в душ. Включая попеременно то холодную, то горячую воду. Контрастный душ бодрит и сразу расслабляет. Я думал о том, что судьба моя опять совершила лихой поворот. Получается, что теперь я что-то вроде нового теневого хозяина города. Должностюшка денежная, хотя денег мне итак хватает, и под себя грести не хочу, а вот если финансы пустить в нужное русло… Интересно, что из этого получится. Страна скоро накроется медным тазом, надо быть готовым не только мне, но и моим близким и моим пацанам. Вот только не слишком ли я перегнул с толстосумами палку? Ведь наверняка попытаются увильнуть от такой чести, как оказание шефской помощи детским учреждениям. Тогда придется принимать меры. И как мне за ними всеми уследить? Видать, придется воспользоваться Кешиными услугами.

Доверять ему нельзя, а с другой стороны без помощника трудно. Кого еще из своих знакомых я могу посветить во все эти махинации? Все остальные либо слишком честные люди, либо слишком связаны законом и тоже честные. И этот стервец, Стропилин, наверняка это тоже понимает, а значит, самому мне искать его не придется. Сам объявится. Причем — в ближайшее же время. Ну вот тогда все и обсудим. Вернее — не все, конечно, а то, что я сочту нужным с ним обсудить.

Прогноз мой, по поводу Кеши, оправдался уже наутро. Когда мы со старшим лейтенантом Зудовой вышли из квартиры, чтобы совершить пробежку, с третьего этажа спустился Иннокентий Васильевич. Он был свеж, как огурчик, и сиял, как начищенный тульский самовар. Неужто это его так актриса осчастливила? Я думал телохранительница не позволит Стропилину ко мне приблизиться, но она и пальцем не шевельнула, чтобы ему помешать. Интересное кино!

— Привет, Данилов! — воскликнул тот, протягивая мне руку. — Надо бы переговорить.

Я кивнул, но руку не пожал. Кешу это нисколько не смутило. Он продолжал улыбаться. Я пропустил Фросю вперед. Она спустилась на несколько ступеней и перегородила выход на улицу. Что это? Вежливость телохранителя, который не вмешивается в деловые разговоры охраняемого лица или старлей Зудова в сговоре с этим сморчком, Стропилиным? Последнее мне показалось маловероятным, но на всякий случай и такой вариант надо иметь в виду. Дабы не терять контроля над ситуацией, я остался на площадке перед своей квартирой. Чуть что, Кеша полетит у меня кубарем и вышибет перегородившую выход гэбэшницу, как пробку из бутылки.

— Ну, говори! — велел я.

— Зря ты вчера ушел, — осклабился Стропилин. — Мы там с Миней и девочками такое устроили!.. Да они нас досуха высосали!

— Ты по делу говори! — осадил его я.

— А-а, ну если по делу… Я только хотел спросить, ты подумал над моим предложением?..

— Подумал.

— Ну и к каким выводам пришел?

— Сгодишься, — ответил я. — Только не мельтеши у меня перед глазами. Сделай вот что — составь подробный отчет, кто из этой компании, чем занимается, чем дышит, кто за ними стоит. Накидай схемы производимых хищ… э-э… операций. Структуру связей. Желательно — суммы доходов. Только учти — все проверю. Вздумаешь хитрить — уволю.

— Я тебя понял, — воодушевленно закивал Кеша. — Предоставлю в кратчайшее время.

— Все. Работай. И не отсвечивай и меня попусту не пали.

Телохранительница разблокировала проход, убедившись, что переговоры окончены. Мы вышли с нею из подъезда, а следом выскочил Иннокентий.

После пробежки мы с Фросей вернулись, чтобы позавтракать, а потом покатили в «Литейщик». Здесь меня ждал сюрприз. Обычно председателя спортобщества по субботам на работе не бывает. А тут, едва я появился в административном корпусе, как мне навстречу выскочила Ниночка. Вид она имела растерянный и бледный. Я сразу понял, что произошло нечто чрезвычайное.

— Александр Сергеевич! — выпалила она, хотя давно уже называла меня по имени и на «ты». — Владилен Панкратович просит вас пройти к нему в кабинет!

— Что за спешка?

— Не знаю, — пожала плечами секретарша, — прикатил с утра пораньше, а с ним — Егоров, тренер по классике. Заперлись в кабинете, только лимон попросили, а потом председатель мне велел встретить вас и проводить к ним.

— Да не волнуйся ты так, — сказал я. — Все в порядке. Просто у нас городская спартакиада на носу. Мероприятие ответственное и важное.

— Ох, а я уже испугалась… Думала, случилось что-то…

Мы поднялись на этаж, где находился кабинет товарища Дольского. Я вошел и увидел двух спортивных деятелей, которые сидели за бутылкой коньяка. Оба поднялись мне навстречу, только что не поклонились. Лица при этом у них были недобрые. Ну меня не проймешь. Я уселся за стол. Вошла Ниночка, принесла чай. Видать — в расчете на меня. Эти бывшие спортсмены понимали, что мне еще занятия вести. Так что мне секретарша налила чаю, а Дольский и Егоров в очередной раз наполнили рюмашки.

— Извини, Александр Сергеевич, — пробурчал Панкратыч. — Отвлекли тебя, но мы не сильно тебя задержим.

— Ничего, я вас слушаю.

— Ты вчера хорошо говорил, — продолжал Дольский. — И вообще, молодец. Правильно взялся за дело… Нельзя нам без твердой руки. Ссориться начнем, делить барыши и в итоге — подадим себя органам на блюдечке с голубой каемочкой. Однако вот мы о чем хотим с тобой поговорить… Ты же понимаешь, мы с Георгиевичем не миллионеры, как Коленкин или, скажем, Заболотный… То, что тебе положено отдать, мы отдадим, но шефство нам не под силу…

— Почему — не под силу? — удивился я. — Шефство шефству рознь… Никто вас не неволит финансировать, допустим, детско-юношескую спортшколу, но вот, к примеру, предоставить в мое распоряжение загородную спортбазу на весенне-летний период для спортивных сборов, где-нибудь в красивом месте, чтобы речка была да лес, а также — автобус, думаю, вы можете.

— Всю спортбазу? — уточнил Пакратыч.

— Не обязательно. Мне нужно мест тридцать. Для моих пацанов.

— Ну-у, думаю, это вполне в наших силах, — повеселев, проговорил председатель, переглянувшись с папашей Симочки.

Тот кивнул и от себя добавил:

— Ты, Саша, извини, что по имени, я тебе в отцы гожусь… Если будет наезжать кто, на тебя, твоих близких, только скажи… У меня есть на этот случай бойцы, они разберутся.

— Благодарю.

— Ну мы рады! — подытожил хозяин кабинета. — Не смеем больше задерживать, Александр Сергеевич!

Допив чай, я поднялся.

— Я провожу Сашу! — сказал Егоров, поднимаясь следом.

Мы вышли с ним в приемную, а затем — в коридор. Прошли с десяток шагов.

— За дочку хочу сказать спасибо, сынок, — проговорил тренер по классической борьбе.— Вот только недавно узнал, что это ты Симочку мою вырвал из лап сукиного сына, Киреева… Жду не дождусь, когда этого подонка на нары отправят, а там я его достану… Я все думал, чем тебя отблагодарить… Деньгами тебя не удивишь, а вот эту вещь я тебе подарю.

И он достал из кармана какую-то позеленевшую загогулину, сантиметров тридцать в длину и с виду довольно тяжелую. С одного конца у нее было причудливо изогнутое колечко, а с другого — крючок. Иными словами, с виду невзрачная музейная хрень.

— Это что такое, Терентий Георгиевич?

— Наша семейная легенда гласит, что это, дескать, и есть Медный Ключ, — ответил он.

А ведь точно — это же ключ. Здоровенный какой! И позеленевший от патины. Я решил блеснуть осведомленностью.

— Говорят, что с его помощью можно отыскать любые сокровища, — сказал я.

— Говорят, — кивнул Егоров. — Я, конечно, в это не верю, но вещь старинная… Спрашивал наших спецов на металлургическом, они исследовали металл, говорят, отливка старая, чуть ли не семнадцатый век… А может и еще старше… Так что, как ни крути — антиквариат.

— Не жалко такую вещь? — спросил я, принимая подарок.

— За то, что дочка целой осталась — ничего не жалко.

Я пожал ему крепкую борцовскую руку, сунул ключ в сумку с формой и пошел переодеваться перед занятиями. Мне стало жаль этого мужика. Мало того, что дочка у него редкостная стерва, так он еще и связался на старости лет с этими шаромыжниками. Впрочем, я быстро забыл о старом тренере и его дочурке. Начались занятия. Пацанята элиты работали вяло. Не выйдет из них каратистов. Даже для показательных выступлений мне из этой оравы мне и троих не наскрести. Одна надежда на девчонок.

Переодеваясь после занятий и душа, я увидел в сумке подарок Терентий Георгиевича, вынул, повертел в руках. Попросить что ли химичку, пусть подберет какие-нибудь реактивы, чтобы патину снять? Как она вообще сейчас? В учительской мы, конечно, пересекаемся, но с глазу на глаз давно не общались. С виду не похоже, чтобы Екатерина Семеновна сильно переживает из-за того, что муженька упекли. Она же мечтала от него избавиться! Хотя кто их, женщин, поймет.

Сегодня на мужа жалуется, по другим мужикам бегает, а завтра передачки благоверному, на нарах отдыхающему, таскает. А с другой стороны, чтобы русские мужики делали без великой жертвенности своих жен, матерей, дочерей и сестер?

Кстати, о жертвенности. Надо заехать к своим и уже решить, переберутся они на время ко мне или потерпят до апреля? А еще мне надо потолковать с брательником. Не шла у меня из головы та пантомима, которую разыгрывали пацаны в тот вечер, когда решилась судьба Ильи Ильича.

У меня сложилось впечатление, что если и есть у них главарь, так это мой Володька. Хотя с виду не скажешь. С этими «экспериментальными» шкетами вся педагогическая теория о неформальных лидерах летит к черту. Обычно в классе верховодят либо самые сильные и наглые, либо те, у кого родаки побогаче. Последние одевают своих отпрысков во все импортное и отпрыски таскают в школу жвачку, мелочевку какую-нибудь, которой подкупают разных там подхалимов.

Я вот тоже поначалу считал неформальными лидерами восьмого «Г» Зимина, Доронина, даже Сидорова, а картинка оказалась сложнее. Потому что иной у моих пацанов счет. Для них лидер — не тот, кто кулаками машет или жевательную резинку с апельсиновым вкусом раздает, а тот, у кого способности круче. Ну а в чем заключается суперспособности моего Володьки? Я думал в том, что он инопланетные сигналы принимает — каким образом? — и в тетрадку их нулями и единицами записывает, но похоже, я ошибался.

По пути к дому Борисовых, я заскочил в «Гастроном». Фрося пошла следом, но, как всегда, сделала вид, что она просто покупательница. Едва войдя в магазин, я ощутил свое новое положение в городе. Хорошо же у них связь налажена. Только я появился в торговом зале, как одна из продавщиц тут же метнулась в служебные помещения и вызвала заведующую. Последняя любезно провела меня в подсобку и выложила несколько палок разнообразной колбасы, баночку красной икры и баночку черной, свежий хрустящий хлеб, рыбий балык, два набора шоколадных конфет, а также — банки зеленого горошка, болгарского лечо и консервированной ветчины.

— Сколько с меня? — поинтересовался я.

— Ничего! — отчеканила заведующая и добавила шепотом: — Личное распоряжение товарища Заболотного.

— Ну что ж, благодарю! Но я все же расплачусь.

— Заходите еще, товарищ Данилов!

Нагруженный пластиковыми пакетами, которые в СССР считались престижными и редкими, я вернулся к машине. Телохранительница помогла мне погрузить снедь в багажник, и мы поехали в Заречье. Мои оказались дома. Володька даже успел вернуться из школы. Былого идеального порядка в доме не чувствовалось — видно было, что хозяева готовятся к переезду. Нашему с Фросей появлению родня обрадовалась. Ксюха тут же кинулась накрывать на стол, а старший лейтенант Зудова взялась ей помогать.

— Мы с братишкой пока покалякаем, — сказал я, — позовите, когда будет готово.

— Обязательно! — откликнулась сеструха.

Володька отвел меня в свой закуток.

— Слушай, брательник! — заговорил я, без предисловий. — Сдается мне, что-то вы от меня утаиваете. А я не понимаю, чем заслужил такое недоверие?

Володька уткнулся глазами в пол.

— Тебе-то мы доверяем, — пробормотал он, — но ты же один такой на весь город.

— Какой такой?

— Ты не врешь, не притворяешься наставником молодежи, с нами обращаешься, как с людьми.

— А как же — сестра? Илга Артуровна, наконец?..

— Ксюша, она самая лучшая сестра на свете, но ее волную только я, — совершенно по-взрослому ответил братишка. — Илга Артуровна — понимает нас всех, лучше даже, чем ты, но за пределами эксперимента ей до нас нет дела. А тебе — есть!

— Есть, — не стал спорить я.

— Ну и вот, остальное ты услышишь завтра, когда мы у тебя все соберемся.

— Сгораю от нетерпения, — хмыкнул я, — но на правах брата, хочу знать еще кое-что…

— Что именно?

— Во-первых, кто у вас главный?

— У нас нет главных, — ответил Володька, не задумываясь. — В зависимости от ситуации, решение принимает тот, кто больше всего в ней разбирается.

— Ну а как вы определяете — кто разбирается, а кто — нет?

— Никак. Каждый сам определяет это для себя и для всех.

— Выходит, во вторник, когда ты кивал своим дружкам с балкона, ты принимал решение — вручать мне волчок и духовую трубку — или нет!

— Ну, примерно так…

— Ладно, тогда второй вопрос… Ты и впрямь с пришельцами разговариваешь?

Брательник снисходительно улыбнулся, как профессор, которому вопрос задал несмышленыш.

— Пришельцев не бывает. Не разговариваю, — ответил он. — Просто чувствую пульсацию информационного поля Вселенной. Такие небольшие уколы в мозгу — укол — единица, пауза — ноль. Бывает два укола подряд, а бывает, что пауза затягивается. Вот и получается — двоичный код.

— И часто это у тебя?

— Постоянно, с самого рождения.

— И сейчас?

— И сейчас. Когда есть время — записываю. Нет, просто запоминаю, чтобы записать потом.

— Как это — запоминаешь?

— С помощью мнемотехники.

— И что в этом послании?

— Не знаю. Язык-то неизвестен. Чтобы расшифровать, нужна мощная ЭВМ.

— Ну ЭВМ я тебе постараюсь достать.

— Правда?

— Ну конечно…

— Клево!

Я вздохнул с облегчением. Все-таки не профессор, а пацан. Пусть и необыкновенный. В этот момент нас позвала Ксюха и мы пошли мыть руки и усаживаться за стол. В большой миске исходила паром груда отварной картошки, стояли тарелки с разнообразными домашними маринадами и соленьями. К этим яствам сестра присоединила те, что привез я. Не хватало только выпивки. Ну, я-то был за рулем, а остальные в силу своего пола и возраста к спиртному особо не тяготели. Так что получился теплый семейный обед. Даже моя телохранительница как-то смягчилась.

— Что вы решили с Володькой? — обратился я к Ксюше.

— Насчет чего? — спросила она.

— Ну ко мне временно переедете, покуда Алексеич мебель смастерит, или, может, купим вам пару раскладушек, стол, табуретки на кухню, холодильник, стиралку?

— Да неудобно как-то тебя утеснять, — проговорила сестра. — Уж лучше мы на раскладушках поспим пару недель.

— Ура! — обрадовался брательник, которого, как всякого мальчишку, трудности не смущали.

— Тогда — поехали! — сказал я.

— Куда? — удивилась сестра.

— В — ГУМ, пока он не закрылся.

— Ну, поехали, — вздохнула она, уже зная, что спорить со мною бесполезно.

Женщины убрали со стола, а мы с Володькой составили список того, что требовалось купить. Получался довольно внушительный список. Ничего, возьмем грузовик. В выходные многие шоферюги стараются подработать на государственном транспорте. Особенно — у магазинов, где люди делают крупногабаритные покупки. Через десять минут мы были готовы отчаливать. Все уже оделись. Я надоумил сестру захватить с собой то, что осталось от обеда, и она принялась заворачивать и раскладывать по привезенным мною пакетом не употребленную нами снедь. И вдруг в дверь постучали.

— Войдите! Открыто!

Тяжелая дверь отворилась и в кухню шагнул друг семьи.

— Всем здравствовать! — произнес он.

— Здравствуйте, Константин Тихонович! — сказала Ксюша. — А мы как раз собирались уходить.

— Вижу, — кивнул он. — Потому и зашел, чтобы спросить, нужна ли какая помощь?.. Вы же переезжать собираетесь…

Сеструха посмотрела на меня умоляюще. Понятно, что ей не хотелось обижать человека, который им столько помогал после смерти родителей.

— Нужна, — сказал я. — Поможешь выгрузить холодильник.

— Это сколько угодно.

— Тогда пошли.

И мы всей компанией покинули дом. Погрузились в 'Волгу, благо салон у нее вместительный. В магазине мы планомерно обходили отдел за отделом, а купленное сносили к машине. Кроме холодильника, кухонного стола и табуреток. Для их транспортировки наняли грузовик. Шоферюга помог нам с Тихонычем погрузить все это в кузов. Туда же мы засунули раскладушки. Друг семьи вызвался сопровождать груз, сидя непосредственно в кузове. Володька тоже хотел прокатиться в кузове, но Ксюха разрешила ему поехать только в кабине.

Грузовик громыхал впереди, мы с сестрой и телохранительницей катили позади на «ГАЗ-24». Через десяток минут подъехали к кооперативному дому. Мы вдвоем с Тихонычем подняли «Бирюсу» в квартиру, затем перенесли другие относительно крупногабаритные покупки. Ксюха спохватилась, что не захватила из дому ни посуды, ни постельного белья с одеялами, даже полотенец и зубных щеток. Пришлось оставить друга семьи и брательника, собирать ту нехитрую мебель, которую мы дружно привезли, а остальным возвращаться к дому.

Сестрица решила воспользоваться оказией и нагрузила мою многострадальную машинку под завязку. Хорошо, что погода стояла сухая, иначе бы я непременно завяз где-нибудь. Тем не менее, мы перевезли кучу вещей, включая импортный телевизор и Володькину игровую приставку. Когда мы опять оказались в новой квартире, там уже красовался собранный стол и табуретки, урчал холодильник. Привезенный телевизор добавил к атмосфере новоселья особого домашнего уюта. В эти времена было принято собираться семьями у голубого экрана, и телевизор был, чуть ли не членом семьи.

Отдельной радостью для новоселов стал телефон. Я приобрел его там же, в ГУМе, вполне современный аппарат красного цвета с тугим диском. Когда мы привезли вещи и продукты из старого дома, я вынул телефон из коробки и воткнул провод в розетку. Номер телефона обнаружился в документах, которые отец Вилены передал моей сестре при оформлении на нее кооперативной квартиры. Подключив аппарат, я снял трубку и послушал. Длинный гудок, как и полагается. Ну что ж, позвоню сюда родичам вечером из дома.

Женщины накрыли на стол для чаепития. Я с удивлением заметил, что Фрося превосходно вжилась в роль двоюродной сестры из Тюмени. Ей даже притворятся не приходилось, она вела себя совершенно естественно. Когда мы были наедине, старлей Зудова больше напоминала предмет обстановки, нежели живого человека, тем более — женщину. Нет, я ее в этом не виню. Замужняя баба, живет под одной крышей с молодым, холостым парнем, незачем ей держаться с ним (то есть со мной) раскованно.

В общем, хорошо мы поседели в новом жилище Борисовых. Официальное новоселье решили отметить уже тогда, когда в доме будет все в порядке с мебелью. А пока что брату и сестре предстояло обустраивать квартиру, обходясь минимумом обстановки. И следовало дать им возможность остаться в своем узком семейном кругу. Поэтому, едва закончив пить чай, гости стали собираться. Во всяком случае — мы с Фросей. Константин Тихонович замешкался. По его глазам было видно, что он не прочь задержаться, но наткнувшись на мой твердый взгляд, тоже засобирался.

Когда мы вышли на улицу, друг семьи вынул из кармана пачку «Примы» и задымил.

— А ты молодец, Саша, — пробормотал он. — Двухкомнатная в новом доме, с горячей и холодной водой, с унитазом, телефоном… Такого счастья Ксюша с Володькой вряд ли бы дождались, ежели только — при коммунизме, так его когда еще построят!

— Тебя подбросить к дому? — спросил я.

— Не надо, я автобусом, — проворчал Тихонович и, попыхивая папироской, направился к остановке.

Я не возражал. Мы с телохранительницей погрузились в машину и поехали домой. Войдя в квартиру, я первым делом набрал номер Борисовых. Трубку взял Володька. Мы с ним поболтали немного. Завтра все равно увидимся. Я рано лег спать. Утром, как обычно, мы с Фросей ушли на пробежку. А после завтрака — поехали в «Литейщик». Девчушки, в отличие от пацанят, старались вовсю. Я уже видел, что из них может получиться неплохая женская команда по каратэ. Ну до этого надо еще дожить.

Родители и другие сопровождающие, сегодня смотрели на меня подобострастно и даже заискивающе. Обычно их в их глазах, обращенных ко мне, читалось вежливое презрение. Кто я был для них — обслуга, вроде официанта или бармена, нужный человек, но не ровня. Теперь же они видели во мне, кого-то вроде хозяина города, который по-прежнему исполняет свои обычные функции и возится с их чадами. Видать — для маскировки. Скажи им, что мне нравится тренировать ребятню, особенно если те стараются, не поверят. Ладно, черт с ними.

После тренировки, я и моя тень заехали в кафе пообедать, а потом направились в НПО «Микрокристалл». И здесь возникла заминка. Константинов-старший оформил мне постоянный пропуск, а вот на старшего лейтенанта Зудову пропуска не было. Охранник на проходной отказался позвонить начальству, чтобы оформить его. Я было думал, Фрося махнет у него перед носом гэбэшными корочками, но та не торопилась их засвечивать. Она сделала иное. Поманила парня пальцем и когда тот наклонился, что-то ему шепнула на ухо.

Вохровец тут же закивал и торопливо разблокировал вертушку. Мы проследовали в оздоровительно-досуговый центр. Телохранительница расположилась в холле, напротив двери с надписью «СПОРТЗАЛ», а я вошел в нее. Мои новые ученики уже ждали меня в полной готовности. Все-таки со взрослыми, четко осознающими, чего хотят, заниматься проще, чем с ребятней. Тем более, что сотрудники «Микрокристалла» не были в каратэ совсем уж новичками.

Скорее всего, они тренировались самостоятельно по самиздатовским распечаткам. Я захватил с собою книжку американского каратиста, чтобы Тихон мог ее скопировать и раздать своим друзьям. На предприятии наверняка есть копировальный аппарат. В СССР в эти годы они уже поступали, но не в свободную продажу, конечно. А жаль, я бы приобрел. Наверное, с моим-то нынешним влиянием достать его можно, но стоит ли? Когда тренировка закончилась и ученики направились в душевую, папаша Базиля подошел ко мне.

— Хотелось бы поговорить, — сказал он.

— Давай! — откликнулся я, передавая ему книгу.

— Я знаю, что в пять ты пацанят собираешь фантастику смотреть, поэтому я тебя надолго не задержу.

— Только давай прямо здесь, в зале, — сказал я. — Меня там, — я ткнул пальцем в сторону двери, — родственница поджидает, не хотелось бы при ней…

— Я тебя понял, — кивнул Константинов-старший. — В общем, я тут помозговал немного, кое-что прикинул на нашей машинке… С Базилем потолковал…

— Ну и?.. — подбодрил я его.

— Погорячился я насчет колдовства… Знаешь, Кларк говорил, что при определенном уровне развития человечества технология становится неотличимой от магии… Так вот, эти штуковины, которые делает Тошка Макаров, не магические вытребеньки, типа шапки-невидимки, а устройства созданные на уровне иного технологического уклада, который наступит… Да хрен его знает, когда он наступит!.. Не в нашем веке — точно!

— Хочешь сказать, что Макаров видит во сне будущее? — спросил я.

— Насчет будущего в целом — не знаю, а вот некоторые технические устройства из него, наверняка… И не просто видит, а получает каким-то образом навыки по их изготовлению…

— Думаешь, ему кто-то внушает их?

— Этого я не знаю, но возникает вопрос, что же это за будущее такое, если в нем требуются хреновины, вроде Тохиного волчка?

Мог бы я ему порассказать о будущем, по крайней мере, о ближайшем, но не стал, само собой, а только спросил:

— Это все, что ты мне хотел сказать?

— Нет. Еще два момента. Во-первых, мы с ребятами беремся изготовить то, что ты просил. «Уоки-токи» для начала.

— Отлично! — обрадовался я. — Сделаете, подсчитайте, во что оцениваете свою работу, комплектующие и так далее.

— Обязательно!.. — подтвердил он. — И второй момент… Сам понимаешь, любопытство покоя не дает, хочется узнать, как Макаров все-таки делает эти свои штуковины… Хотя бы поприсутствовать при изготовлении очередной…

— Ну так в чем проблема! — хмыкнул я. — Он же дружок твоего сына, договоритесь.

— Хотел тебя уведомить. Ты же для них непререкаемый авторитет.

— Считай, что уведомил.

— Ну тогда пока!

Обменявшись рукопожатиями, мы разошлись. Забрав скучающего старлея Зудову, я отправился домой. По пути мы заехали в кулинарию, набрали тортов и пирожных. Дома я велел телохранительнице приготовить чаю на целую ораву. Фрося оказалась не только умелой, но и сметливой домохозяйкой. Понимая, что одного заварочного чайника на всю компанию будет маловато, она заварила чай в кастрюле. А я решил посмотреть, что мне там продал Рудик из кассет.

Среди знакомых мне: «Звездные войны: Новая надежда», «Козерог-1», «Близкие контакты третьего рода», «Чужой» и «Вожди Атлантиды», оказались полузнакомые — «Бак Роджерс в 25 веке», «Космический линкор 'Ямато», «Человек, который упал на Землю», «Роллербол» и «Зеленый сойлент» и еще десять фильмов, названия которых мне ни о чем не говорили. Понятно, что сегодня больше двух фильмов я пацанам не поставлю. Нужно оставить время для обстоятельного разговора. Так что я выбрал «Звездные войны» и «Козерог-1».

В пять часов в дверь позвонили. Старлей пошла открывать. Однако это оказались не мальчишки, а сторож. Я вышел в прихожую.

— Там к тебе пацанья целая куча, — пробурчал он. — И девка какая-то… Пущать, что ли?

— Пущай! — велел я.

— Я здесь не для того приставлен, шоб зазря по квартирам шастать, — запричитал старик, видать, рассчитывая на мзду.

— Сидорыч, имей совесть! — строго произнес я. — Мало я тебе платил?

Бурча, он отправился восвояси. И вскоре в квартиру хлынул шумный поток под названием восьмой «Г», который внес преподавательницу математики Разуваеву. Я потребовал, чтобы пальто и шапки складывали в спальне, а ботинки и сапоги заняли всю прихожую, оставив место только для прохода. Понятно, что и речи не могло быть о том, чтобы уместить всех за одним столом. Поэтому решили разделить компанию. Двадцать человек разместить в большой комнате, десять — включая троих взрослых — на кухне.

Просмотр фильмов, конечно, будет общим. Уместимся как-то. Антонина Павловна вызвалась присматривать за чаепитием, происходящем в комнате, откомандировав на кухню Абрикосова, чтобы соблюсти пропорцию. Вскоре вся квартира наполнилась звуками — стук чашек о блюдце, звон ложечек, шумное прихлебывание и чавкание. На кухне было потише. В присутствие двух взрослых, особенно хмурой «двоюродной сестры», пацаны вели себя сдержанней. Только Алька вертелся, видать, не терпелось ему что-то выложить.

— Ну, говори? — сказал я ему, когда все остальные наши сотрапезники, не считая Ефросиньи, покинули кухню.

Пацанчик покосился на старлея. Та, видимо все поняла, потому что встала и тоже ушла в большую комнату.

— Выгнал тетю, — улыбнулся я.

— Ну-у, она же чужая… Ой, извините, Сан Сеич!

— Не извиняйся, ты прав…

— Ну вот, я же чувствую…

— Ладно. Ты дело говори!

— Я закончил, Сан Сеич! — выпалил он.

— Поздравляю! Дашь почитать?

— Да, я принес. Даже перепечатанное. Без помарок!

— Кто перепечатал-то?

— Илга Артуровна попросила кого-то.

— Понятно… — я помолчал. — У меня будет к тебе большая просьба, Алька.

— Какая?

— Нужно прочитать и это… отредактировать рукопись нового романа Третьяковского.

— Миния Евграфовича?

— Так точно.

— Отредактировать, — задумчиво повторил юный писатель. — Вообще-то, у него в книжках есть… Ну не то что — ошибки, неточности, что ли… Их, наверное, мало кто замечает, а меня они расстраивают… Ну ведь можно же лучше!

— Ну вот у тебя есть шанс их исправить… Хотя бы в новой книге, — сказал я. — Я возьму у Третьяковского рукопись и принесу ее тебе в школу.

— Хорошо, Сан Сеич!.. Я буду очень стараться!

— А пока неси свою рукопись.

Абрикосов сорвался с места и через минуту притащил на удивление пухлую распечатку.

— Вот это кирпич! — восхитился я.

— Шесть авторских листов, полтора интервала, — солидно известил пацаненок.

— Я в этом ничего не смыслю, — сказал я, — но тебе верю. Сегодня, завтра прочитаю.

— Если не понравится, вы так и скажите! — потребовал Алька.

— Скажу! Пойдем кино смотреть. «Звездные войны» называется.

— Ух ты! — выдохнул он, и его как ветром сдуло.

Сунув под мышку распечатку, я пошел следом. Зрители расселись, кто где сумел. Разместились на диване, на стульях и табуретках, на полу и даже не спинке дивана. Мне места не осталось, но я и не претендовал. Впервые я увидел это кино еще, когда учился в военном училище, ходил с дружками в видеосалон. Ну и потом пару раз смотрел. Поэтому, воткнув кассету в видик и дождавшись, когда запустится фильм, я ушел в спальню. Там было хорошо, тихо. Можно было поваляться и почитать творение нашего школьного писателя.

За не слишком толстой стеной, разделявшей спальню и большую комнату, что-то свистело и бухало, а я открыл творение восьмиклассника, которое называлось «Рыцари Старого Замка». Название не слишком оригинальное, но вот текст мне понравился с первой строчки. За окном сгущались сумерки. Срывались с края крыши капли, автомашины с шипением расплескивали лужи — в городе прошел первый весенний дождь — а со страниц сказки дохнуло летней жарой, гудели шмели, надсадно скрипели петли замковых ворот.

И все это казалось таким реальным, что я даже вздрогнул. Подумал, что заснул. Нет. Комната никуда не делась. И капель за окном всё так же серебрилась в лучах фар, но и избавиться от ощущения, что нахожусь на пыльном дворе Старого Замка, а босые пятки жжет накаленная зноем брусчатка, не получалось. Хуже того — я чувствовал ломоту во всем теле и как чешутся подживающие ссадины, хотя никто меня не избивал. Меня — нет. А вот Дэна Гора — главного героя сказки — еще как! Его долго лупцевали стражники, прежде чем притащить на суд своего хозяина.

Я выдержал страниц тридцать из ста пятидесяти. Не потому что скучно, а потому что это даже не литература и не кино, а живая жизнь. Вот тебе и еще одна суперспособность еще одного моего ученика, которую я для себя открыл. Он умеет строчками вызывать у читателя подлинные ощущения. Здесь даже слово «гений» не подходит. Он маг, чародей от литературы, волшебник словесности, а добрый или злой — жизнь покажет. Вернее — зависит от дальнейшего воспитания. Причем — не от родительского, а скорее от моего.

Видел я его мамашу. Лощеная пустышка, которая тут же принялась строить мне глазки, едва я порог переступил. Папашу Абрикосова видеть не доводилось. И не жалею. И так ясно, что родители не понимают, кого они произвели на свет. Впрочем, я этого тоже до конца не понимаю. И скорее всего — никто не понимает, разве что гражданка Шульц-Эглите. Каких еще гениев открою я в своем классе? Даже представить трудно. Ладно, не буду заранее голову ломать.

Бух, бах, пиууу — доносилось из-за стены. Похоже, дело двигалось к развязке. Надо сделать перерыв. Тем более, пацаны сами хотели со мною поговорить. Надо только выставить на кухню телохранительницу. Не для ее ушей этот разговор. Пусть моет посуду. В конце концов, я ее не звал меня охранять. Я сполз с кровати, погасил в спальне свет и вышел в прихожку. Из большой комнаты доносились торжественные звуки марша — шло награждение победителей. И вдруг музыку перекрыл истошный женский визг.

Я бросился в большую комнату и тут навстречу мне, как ошпаренная, выскочила старший лейтенант Зудова. Не говоря ни слова, она впрыгнула в сапожки, схватила пальто и ту дурацкую розовую вязанную шапку, которую носила, и вылетела из квартиры. Ну и ладно. Пусть пока проветрится. Вернется! Куда ей деваться, у нее приказ. А вот что ее так напугало, с этим следует разобраться. Я вошел в большую комнату и увидел вытаращившую глаза Тигру и пацанов, которые тихонько фыркали в кулачки.

— Та-ак! — протянул я. — Чья это работа?

Вопрос был риторическим, потому что ЭТИ своего не выдадут даже любимому учителю. Однако и я не собирался сдаваться.

— Сделавший это — шаг вперед!

Сработало. Из фыркующей толпы однокашников выдвинулся Доронин. Привычная глумливая ухмылка гуляла у него на губах.

— И что ты сделал? — спросил его я.

— Мышь показал, — хмыкнул пацан.

— Ты притащил сюда мышь? Покажи!

— Вы ее не увидите… — ответил «Чапай».

— Почему?

— А вы мышей не боитесь, — откликнулся паренек и добавил: — Каждый видит то, чего боится…

Так. Еще один психократ на мою голову. Человек, управляющий чужим страхом. Надеюсь, пацаненок пока еще не до конца понимает всю силу своей сверхспособности.

— Судя по реакции Ефросиньи, мышь была размером с тигра, — перевел я разговор в шутку. — Ну как фильм, понравился?

— Да!

— Еще бы!

— Клево!

— Суперски! — загалдели школяры наперебой.

— Звездолеты там, пришельцы всякие, это, конечно, крутяк, — проговорил Олег Трушкин. — А сила эта их… фигня на постном масле…

Он осекся. А остальные переглянулись. Похоже, эти пацаны не склонны были недооценивать свои возможности, но и выставлять их напоказ тоже не торопились. Потихоньку мне удается выявлять их. Вот уже восемь из двадцати семи так или иначе раскрыли себя. Что ж, осталось всего девятнадцать гавриков, обладающих скрытыми талантами, о которых мне ничего неизвестно. Не будем торопить события. Шила в мешке не утаишь. Со временем я буду знать все об истинных возможностях своих учеников.

— Через неделю мы отправляемся к Чертовой башне, — сказал я. — Цель — обнаружить устройство, созданное вашим земляком еще до революции.

— А что за устройство? — спросил Васька Константинов, который считал необходимым быть в курсе всех событий.

— Изобретатель называл его «теплофорным снарядом», — сказал я, — но мне кажется, что это нечто вроде гиперболоида инженера Гарина.

— Афигеть! — выразил общее мнение Димка Ульянов по прозвищу «Брат Ленина».

Пацаны загомонили. Дождавшись, когда они успокоятся, я продолжал:

— Это будет первой операцией нашего Ордена.

И они вдруг встали. Вытянулись в струнку. Руки по швам. Это было так неожиданно, что у меня к горлу подкатил приятный ком. Я тоже вытянулся и с удовольствием щелкнул бы каблуками, не будь у меня на ногах тапочки. Да, что ни говори, а мужчины любого возраста чувствуют себя лучше, когда стоят по стойке смирно. Во всяком случае, они таким образом ощущают определенность своего положения и уверенность в ближайшем будущем. Хочу ли я этого или нет, но в Ордене должна быть воинская дисциплина.

— Вольно! — скомандовал я и обратился к Разуваевой. — Антонина Павловна, вас не затруднит поставить еще чайку?

Тигра, которая едва ли уловила смысл происходящего, отправилась на кухню. В большой комнате повисла тишина, которую надо было чем-то заполнить. Мне почему-то расхотелось толкать речи, раскрывать ослепительные перспективы и вообще — строить из себя вождя. Что бы там ни утверждал Володька, был у этих пацанов лидер не по ситуации, а — по жизни. И сейчас он находится среди них и незаметно направляет своих бойцов. И если я хочу чего-то добиться от них и для них, мне придется вступить с ним в противоборство. Не в конфликт, конечно, а именно — в честную борьбу за влияние на умы.

Из кухни вернулась Разуваева, начала разливать чай. Я поставил кассету с «Козерогом-1». Посмотрели кино. Допили чай и доели тортики. Пацаны начали собираться.

Пока мои ученики одевались и кучками покидали квартиру, я попросил Толика Кривцова задержаться. Он кивнул и отмахнулся от предложения Альки Абрикосова пойти домой вместе. Наш классный сочинитель обиделся, но виду не подал. Когда все, кроме Тигры, ушли, я достал подарок Терентия Георгиевича и протянул его пацану. Мне хотелось увидеть его реакцию.

— Это ОН? — спросил Толик.

— Не знаю, — откликнулся я. — По крайней мере тот, кто его вручил мне, утверждает, что — да!

— А кто его вам вручил?

— Это не имеет отношения к делу, — сказал я. — Главное, понять, как он работает? Если вообще все это не сказка.

— Ну-у, Ключ-то есть!

— Ключ есть, — согласился я. — Если это, конечно, ТОТ Ключ!

— А можно мне его взять?

— Бери. Он твой.

Кравцов схватил медяшку, сунул в карман и убежал.

— И что все это было? — спросила Антонина Павловна. — Откровенно говоря я так и не поняла смысла всей этой истории с убежавшей двоюродной сестрой, твой с Витей Дорониным разговор о страхе, теперь — этот Ключ… От чего он?..

— От всех земных сокровищ, — улыбнулся я.

Тигра понимающе кивнула.

— Мальчишки всегда ищут клады, — сказала она. — Ты мне другое объясни… Я думала у нас сегодня будет ну-у… решающий разговор с ребятами что ли… А все свелось к просмотру фильмов и нескольким загадочным для меня репликам.

— Да все просто, — отмахнулся я. — Я понял, что не нужны никакие разговоры. Нужны действия. Иначе мы утонем в болтовне. Ты же сама предложила вывести пацанов на свежий воздух.

— Да, но я думала, это будут познавательные экскурсии…

— Этим парням нужно настоящее дело, а не экскурсии.

— Наверное, ты прав.

— Займемся делом, а остальное — традиции, символика, шуточки для внутреннего употребления — приложится само собой.

— Пожалуй, да, — произнесла Тигра без всякого энтузиазма.

— Что с тобой?

— Прости, но я чувствую себя лишней, — ответила она и стала одеваться.

Я не стал ее уговаривать. В конце концов, я дал ей шанс найти себя, и это ее право воспользоваться им или нет. Антонина Павловна ушла, хлопнув дверью. И я остался один. Наконец-то! Понятно, что телохранительница вернется, чем бы ее ни напугал «Чапай», но пока я могу побыть наедине с собой. Со своими мыслями. Не только Зудова, но Разуваева почувствовала это раньше меня. И обе предпочли свалить. Не удивительно. У женщин вообще нюх на опасность более развит, нежели у мужчин.

Как там сказал Трушкин — вся это их сила фигня на постном масле! И он прав. Не знаю как там насчет целой Вселенной, а вот в этом городке такая сила есть. Маленький, разбитый детским церебральным параличом пацан, в голове которого черте что происходит. И по сути суперспособности моих учеников — это его суперспособности, он их инициировал и без его контроля их нельзя использовать. А ведь я как раз собираюсь это сделать. Пусть — не сейчас, в будущем, но использовать.

Дьявол! Так вот кто истинный лидер всей этой компашки сорванцов! Маленькое, слабое, почти нечеловеческое существо, которому нельзя даже надолго покидать убогую квартирку в Заречье, почти лишенное разума, но способное внушить любому человеку все что ему — существу — угодно — это оно здесь главное и это с ним мне придется бороться. Нихренасе перспективочка! А может в этом и заключается весь смысл моего попадания в тело молодого физрука, выпускника института физкультуры 1980 года?

Не, ну а что! Тогда понятно, почему это произошло. Некие силы воскресили меня в прошлом, чтобы я вступил в схватку с Кирюшей… Чепуха какая-то. Голливудский триллер. Наверняка, в реальности все проще и жестче. Хотя в чем заключается реальность? В том, что завтра мне опять идти на работу. Вести уроки физической подготовки среди учеников средней школы №22. И еще в том, что начинается неделя внутришкольных соревнований, а там и до весенних каникул рукой подать, на которых я запланировал турпоездку для своего класса. А дальше начнется спартакиада. Вот на чем мне следует сосредоточиться.

И я принял душ и лег спать. Утром проснулся как обычно. И сразу понял, что не один в квартире. В кухне шумела вода, позвякивали блюдца и чашки. Понятно. Вернулась старлей Зудова и моет посуду, грязная груда которой осталась вчера на столе. Ну и ладно. Пора на пробежку, потом — завтрак и в школу. Я вышел из спальни и, не заглядывая на кухню, сразу направился в санузел. Проделав все необходимые процедуры, я снова вернулся в спальню, чтобы одеться для пробежки. И уже одетый заглянул на кухню, чтобы спросить телохранительницу, бежит ли она сегодня со мною. И увидел… трудовика.

— Привет! — сказал я. — А где Фрося?

— Здорово! — пробурчал он. — У тебя надо спросить.

— Она вчера чего-то испугалась и выскочила на улицу.

— А ты и рад.

— С ней что-то стряслось?

— Да ничего страшного. Легкая истерика. Бывает при нашей работе. Отпустил ее на три дня. Пусть хоть дома побудет с семьей.

— И решил занять ее место?

— А что, прогонишь старого друга?

— Не прогоню, если будешь убирать и готовить. Ха!

— Обойдешься!

— Тогда домывай посуду и на выход.

— Ладно, я и не собирался тебя стеречь, — миролюбиво проговорил Витек. — Слишком много чести. Я зашел, чтобы тебя предупредить кое о чем.

— И о чем же?

— Полковник собирается с тобой встретиться.

— Когда и где?

— Сегодня, но точного времени и места я не знаю, — ответил Курбатов.

— Вот как!

— Вчера было совещание. И он, как бы между прочим, упомянул, что намерен повидать нашего с ним общего друга.

— Думаешь, он собирается меня ликвидировать лично?

— Ничего я не знаю, — сказал трудовик. — У меня только одна просьба к тебе.

— Какая же?

— Если он или кто-то другой свяжется с тобой и назначит время и место — сообщи мне любым способом. Это в твоих же интересах. Договорились?

— Хорошо, — ответил я и добавил: — Если ты уже закончил, то прошу валить отсюдова. У меня по расписанию пробежка. Без обид, коллега…

— Хоть бы спасибо сказал за то, что я разгреб этот свинарник.

— Спасибо!

Гость вытер полотенцем последнюю чашку, поставил ее в шкафчик для посуды и вышел в прихожую обуваться и одеваться. Я последовал за ним. За воротами мы разошлись.

Я двинулся обычным маршрутом, а Витек побрел в сторону школы. Я мерно двигал ногами, наматывая километры, и размышлял над странностями поведения майора: то он приставил ко мне Зудову, которая меня не отпускала далее чем на сто метров, то вдруг дал ей трехдневный отпуск, оставив меня без присмотра. Может, он уверен, что пока Михайлов со мною не повидается, мне ничего не грозит?

Зачем тогда он приперся ко мне с утра пораньше? Мог бы в школе предупредить. И, кстати, как он попал в мою квартиру? Хотя, смешной вопрос. Понадобилось, и попал. Гэбэшник же. Ну ладно, а посуду зачем мыть стал? По доброте душевной? Ох, что-то не верится. Какая-то иная у него цель была. Мне отчего-то стало не по себе, и я сократил обычное время пробежки. Вернулся к себе. Вошел в квартиру и осторожно осмотрел ее. Ничего подозрительного.

В моих вещах трудовик вроде не рылся. К телефону не прикасался — пыль на трубке оказалась не стертой. Вряд ли Витек заложил мину. Зачем? Так-то он на моей стороне…

Я еще раз обошел квартиру, заглянул даже в сливной бочок унитаза. Ничего. Что-то же он делал здесь, кроме мытья посуды? Я скользнул взглядом по окнам. Стоп! А где приборчики, которые установила Фрося? Ни в большой комнате, ни в спальной, ни в кухне — ни одного не осталось. Выходит, он приходил для того, чтобы снять их? Зачем? Уверен, что я не переживу встречу с полковником? Вполне возможно. Несмотря на все эти загадки, я не стал пороть горячку. Позавтракал и отправился в школу. И встретил трудовика на мехдворе.

— Зачем ты убрал сигнализацию из моей квартиры? — спросил я его в лоб.

— За ненадобностью, — также прямо ответил он.

— То есть, после встречи с твоим шефом, я туда уже не вернусь?

— Да. Вне зависимости от результата.

— Почему же ты не сказал об этом, когда мыл посуду у меня дома?

Он показал жестом телефонную трубку и покрутил пальцем. Ясно — опасался прослушки.

— Ну хорошо… — пробормотал я. — Допустим, полковник отпустит меня живым, куда мне деваться? Бродяжничать идти?

— У меня есть запасная конспиративная квартира. Поживешь пока там.

— Да с какой стати?

— О ней не знает полковник и никто в Управлении.

— Ну и что⁈ Я ведь не буду сидеть в этой конуре безвылазно, у меня работа!

— В школе тебя прикрою я. Между работой и домом — старший лейтенант Зудова. Она же будет сбивать с толку наружное наблюдение. На явке тебя не потревожит никто. Гостей, правда, принимать нельзя.

— Почему же раньше мне позволялось жить у себя?

— Потому, что раньше ты был только преподом по физре, а теперь — ты теневой заправила, — жестко произнес майор КГБ. — Думаешь, передел собственности среди цеховиков уже завершен? Нет, он только начался. Твоя квартира известна очень многим, а у нас недостаточно сил, чтобы прикрывать тебя на всех твоих маршрутах и встречах. Кстати, машина твоя пока постоит здесь, у тебя будет другая и твоим водителем теперь станет Ефросинья.

— То есть, моя личная жизнь это уже не моя личная жизнь?

— Придется потерпеть, — пожал плечами Курбатов. — Не хотелось бы, чтобы ты угодил в мясорубку, покуда система вновь придет в равновесие.

— А почему бы всемогущему КГБ не воспользоваться ситуацией и не ликвидировать эту систему?

— Это вопрос философский, — проговорил Витек, — но я тебе на него отвечу. При ликвидации этой системы, в упомянутую мясорубку могут угодить многие ни в чем не повинные люди. В том числе — и не безразличные тебе лично. И потом, Гидру надо рубить с корнем, иначе новая голова вырастет. Больше вопросов нет?

— Нет!

— Ну вот и отлично! Пока Фрося в отпуске, твоим личным водителем буду я. До встречи.

Слегка ошеломленный, я отправился вести урок. Удалось ли трудовику меня запугать? Да нет, конечно, меня лишь безмерно раздражала необходимость менять свои привычки, пусть даже на короткое время. Немного тревожила предстоящая встреча с Михайловым. Не думаю, что тот решил все-таки от меня избавиться. Ради такого простого дела незачем огород городить. Следовательно, встреча с начальником местного Управления внесет очередные коррективы в мои планы или, в лучшем случае, в представления о происходящем. Хотелось бы до конца понимать, что тут вообще творится. Да только вряд ли это возможно.

Эти мысли не мешали мне работать. Тем более, что завтра начинались соревнования и надо было прикинуть, какие команды и в какой последовательности будут участвовать. Часть состязаний пройдет в спортзале, часть — на школьном стадионе. Погода позволяла. В школе царила приподнятая атмосфера. Чувствовалось, что и ребятня и педсостав ждут проведения этой маленькой спартакиады, ради которой дирекция пошла на беспрецедентный шаг — сократила другие уроки на пятнадцать минут, чтобы высвободить время.

В конце рабочего дня меня позвали к телефону в директорскую приемную. Я был все еще с головой погружен в мысли о предстоящих соревнованиях, поэтому сильно удивился, услышав в трубке голос женщины, о которой и думать забыл.

— Привет, дорогой! —проговорила она. — Ты сегодня не очень занят?

— Привет, Марина! — откликнулся я. — Да как сказать…

— Ну тогда я заеду за тобой сейчас. Если не возражаешь.

— Не возражаю, — ответил я.

— Выходи к воротам школы, — сказала дочь начальника УКГБ города Литейска.

Положив трубку, я отправился в мастерские. Трудовик работал на токарном станке, вытачивая какую-то балясину.

— Мне позвонила дочь Михайлова, — сказал я ему. — Предложила встретиться. Сейчас она подъедет сюда.

Витек выключил станок, снял защитные очки.

— Ну вот, — пробормотал он. — Полковник и назначил встречу.

Я вышел из школы и увидел знакомый «Жигуленок», что стоял напротив ворот, а рядом — его хозяйку, Марину Евксентьевну Михайлову. Она вся была в красном — сапожки, весеннее пальто, шляпа — точно палач. Помахала мне рукой в красной же перчатке. Я подошел к ней. Маринка было потянулась ко мне ярко накрашенными губами, чтобы поцеловать, но я лишь пожал ей руку. Полковничья дочь дурашливо фыркнула и открыла пассажирскую дверцу, а сама обогнула капот и села за руль.

— Ну что, куда едем? — спросил я.

— Ко мне, — ответила она.

— А как же мама, папа? — с усмешкой поинтересовался я.

— Ты отстал от жизни, Данилов, — откликнулась Михайлова. — У меня давно уже отдельная квартира.

— Ну поехали.

Она завела движок и «ВАЗ-2103» помчался по направлению к центру города. Управляла Маринка не столько виртуозно, сколько артистично. Полы пальто он развела в стороны, когда садилась, а короткая юбка не мешала любоваться ее полными коленями, обтянутыми блестящей синтетикой импортных колготок. Поневоле я почувствовал, что давненько у меня не было женщины. И полковничья дочь, видать, понимала это, потому что на губах ее змеилась улыбка предвкушения.

Ехали мы недолго. Через десять минут уже въезжали во двор, обнесенный забором, за которым поднималось здание не выше четырех этажей. Въезд перегораживал шлагбаум, который немедленно поднялся, едва автовладелица посигналила. Из будки сторожа вошел здоровенный парень в форме военизированной охраны, на ремне которого красовался кобура. Да, это вам не сторож-пьяница. Видать, в домике живет большое начальство. Постовой откозырял машине Михайловой, и через пару минут она остановила свою тачку у подъезда.

Мы поднялись в квартиру на втором этаже. Уже в прихожей стало понятно, что дочь начальника УКГБ ни в чем себе не отказывает. Интересно, на какие шиши? Впрочем — вопрос риторический. Если ее папаша курирует финансовые потоки, предназначенные для финансирования правительственного проекта по «управляемому взрослению», то не может же он не отвести ручеек в свой собственный карман. В прихожей, которую можно при необходимости превратить в танцплощадку, мы разулись и сняли верхнюю одежду.

В квартире было тихо. Никаких признаков присутствия кого-либо еще. Хозяйка проводила меня в гостиную. Предложила сесть в кресло. Пообещала принести кофе и удалилась. От нечего делать, я разглядывал обстановку. Мягкую мебель, явно заграничного производства. Японский телевизор. Торшер под оранжевым абажуром. На стенах какие-то пейзажики. В общем, ничего сверхъестественного — обыкновенный интерьер для советской квартиры, владелица которой имеет доступ к дефициту.

Послушались мягкие шаги и тихое позвякивание. Вернулась Маринка, перед собой она катила передвижной столик на колесиках, с прозрачной столешницей. На столике стоял кофейный сервиз, в расчете на две персоны, вазочки со сластями. Михайлова успела не только приготовить кофе, но и переодеться. Теперь на ней были не юбка и голубой джемпер, а шелковый короткий халатик, небрежно запахнутый на аппетитной груди. Что ни говори, а полковничья дочь умеет принять мужчину.

— А может, выпьем? — спросила Маринка.

Я покачал головой, и тогда она уселась напротив, выложив нога на ногу. Стало ясно, что под халатом у нее ничего нет, и хозяйка квартиры этого и не скрывала. Что ни говори, а мы, мужики, частенько оказываемся в двусмысленном положении. Баба всегда может отказать в близости, и никто ее за это не осудит, скорее — наоборот, станут считать честной женщиной с принципами. Отказывающий женщине в близости мужчина в любом случае виноват. Как в том анекдоте, если мужик хочет, но не может, то он импотент, а если может, но не хочет — сволочь. Ну я не желаю прослыть ни тем, ни другим. Тем более, что сейчас я свободен.

Допив кофе, я поднялся и подошел к Маринке. Она все поняла, поднялась навстречу, одновременно сбросив халатик, благо для этого нужно было только дернуть за кончик пояска. Надо отдать Михайловой должное, в свои тридцать с хвостиком лет она сохранила прекрасную фигуру. Да и в искусстве физической любви явно преуспела. Советские женщины, которых я успел узнать, в массе своей страстны, но очень умелы. Маринка сочетала в себе и то и другое. Получив свое, мгновенно превратилась из ласковой тигрицы в снежную королеву.

— Иди в душ, — сказала она. — Через пятнадцать минут приедет папа. Вообще-то я должна была привезти тебя к себе минут за пять до его появления, но решила творчески переосмыслить его просьбу.

Хмыкнув, я поднялся, подобрал разбросанную по ковру одежду и отправился в ванную. Хитрая бестия эта Маринка, все рассчитала. Однако она умеет снять напряжение. Голова моя прояснилась, а в теле появилась легкость, которая возникает, когда сбрасывается излишек тестостерона. Вымывшись и высушив волосы феном, я оделся и вышел из ванной, готовый к встрече с полковником КГБ. Тот себя ждать не заставил. Хозяйка только-только сама успела принять душ, когда в дверь раздался звонок. Она пошла открывать. Я остался ждать в гостиной.

— Ну здравствуй, Данилов! — сказал Михайлов, появляясь в комнате.

Он протянул мне руку, я пожал ее. Полковник уселся напротив, с усмешкой осмотрел столик, где все еще стоял кофейник с остатками кофе.

— Доча, принеси-ка нам чего-нибудь нормального. И закусить! — распорядился он.

— Могу только легкую закуску, — отозвалась та.

— Слыхал? — осведомился Евксентий Григорьевич. — Это у себя в управлении я начальник, а среди своих… А! — махнул он рукой.

Он ждал от меня сочувствия, но я молчал. Его дружелюбие ничего не значило. Он вполне может быть добродушным увальнем у себя дома или в гостях у дочери, что одно и тоже, и при этом оставаться волчарой, готовым в любой момент перехватить горло доверчивому барашку. Да только я-то не барашек. Маринка принесла поднос, на котором стояли тарелки с колбасными кружочками, ломтиками сыра и бутербродами с черной и красной икрой. Вынула из встроенного бара бутылку вермута и два хрустальных бокала. Из чего мне стало ясно, что она в разговоре участвовать не будет. Полковник наполнил наши с ним бокалы, поднял свой.

— За встречу! — провозгласил он.

Мы чокнулись. Я отхлебнул и подцепил бутер с черной икрой.

— Что молчишь, Данилов? — спросил Евксентий Григорьевич. — Небось, запугал тебя майор баснями о том, что злой начальник решил избавиться от своего лучшего секретного сотрудника, который умудрился переворошить все местное преступное болото?

— Запугать не запугал, а задуматься заставил, — ответил я.

— О чем же, если не секрет?

— О том, в какую игру меня втягивают.

— И что надумал?

— То же, что и раньше. Я делаю только то, что считаю правильным.

— Понимаю, — кивнул он, — потому и решил с тобой сегодня встретиться.

— Я готов выслушать.

— Сейчас в гнезде расхитителей начнется брожение, — продолжал полковник. — Самые крупные из них ориентируются на тебя, и это хорошо, но есть разная мелочь. Она опасна тем, что хочет стать крупной рыбой и от нее можно ждать всякие подлости. Может, и не стоило бы тебе говорить об этом. В конце концов, с этой мелочевкой мы можем и сами справиться, если бы не одно обстоятельство. Этой хищной рыбешкой явно управляет кто-то, кто в курсе всей операции. Иными словами, человек, имеющий доступ к совершенно секретной информации.

— Короче — один из вас? — уточнил я.

— Не хотелось бы утверждать столь категорично, но… ты прав, сынок.

— И что? — спросил я. — Всемогущий КГБ не может выявить крота в своих рядах?..

— Работа идет, но круг подозреваемых слишком широк. Пока всех отработаем, враг может нанести непоправимый урон.

— Зачем вы мне все это рассказываете?

— Затем, что у меня есть собственный кандидат и затем, что ты единственный, кого он может подпустить к себе достаточно близко.

— Достаточно для чего?

— Для того, чтобы получить решающие доказательства его преступления.

— Тогда, может, сообщите — кто он или хотя бы обрисуете круг подозреваемых?

— А у тебя много знакомых из КГБ?

— Много, — проговорил я. — Особенно — в Москве.

— Москву не трогай.

— Тогда — трое, — сказал я, хотя на самом деле — четверо, но о Третьяковском я, само собой, говорить не стану. — Включая вас, товарищ полковник.

— Верно, — признал Михайлов, — но меня проверят и без твоего участия. Кроме того, ко мне ты близко не подойдешь… Если только, — он покосился на дверь, — не окажешься моим зятем.

— У меня другие планы.

— Знаю, — сказал Евксентий Григорьевич. — На инструктора райкома ВЛКСМ нацелился. Что ж, правильно, девочка она перспективная. Не то, что моя…

Он только рукой махнул.

— Выходит, если вас исключить из списка подозреваемых, то остаются двое, — вернул я разговор в прежнее русло.

— Да. Вот к ним и присмотрись.

— А вы в курсе, что они решили меня спрятать на конспиративной квартире?

— Разумеется. Эту идею я им и подкинул. Не напрямую, конечно.

— Вы считаете, что мне стоит поиграть в эту игру?

— Конечно! — воскликнул Михайлов. — Ведь ты сможешь держать их под присмотром практически круглые сутки!

— С Курбатовым мы и раньше виделись пять дней в неделю. Зудова по его приказу вообще стала моей телохранительницей. Куда уж ближе!

— Все правильно. К этому я и подводил ситуацию.

— Пока что ничего странного я не заметил.

— Кроме того, что майор обещал тебе прикрытие во время последней встречи с Ильей Ильичом, а потом сказал, что все это мои происки.

— Ну вот видите. Вы же все и так знаете!

— Пока только то, что Курбатов ведет свою игру, — сказал полковник. — А мне нужны доказательства, чтобы понять — просто ли копает под меня майор, надеясь спихнуть в отставку и занять мое место, или все-таки у него иные планы?

— Какие иные планы?

— Надеюсь, ты мне и поможешь выяснить это.

— Он предупредил меня, что сегодня вы пожелаете встретиться со мною, — сказал я. — Что мне ответить ему, когда он спросит, по поводу чего мы общались?

— Скажи, что мы обсуждали твое новое положение в операции, — ответил Евксентий Григорьевич. — Я благословил тебя на теневое княжение в городе. Это, кстати, правда.

— Не насторожит ли его это?

— Насторожит. И он начнет делать глупости. Чего я и добиваюсь.

— И еще он решит, что теперь я работаю против него.

— Не исключено, — согласился начальник УКГБ Литейска, — но я верю, что ты справишься, как справился с «королевой клопов», как справился с тремя особо опасными преступниками, умудрившись при этом если и не замарать рук, то уж точно не оставив следов, как справился с Сумароковым и его бойцами. А еще раньше, ты спас мою единственную дочь, чего я не забуду до конца своих дней. Так что давай, герой, действуй во благо социалистического Отечества!.. Кстати, Курбатов доложил мне, что ты желаешь, чтобы твой класс по-прежнему оставался твоим, какой бы смысл ты ни вкладывал в это. Так вот — он твой и без всяких предварительных условий.

— Так меня же даже с классного руководства сняли!

— Сняли! — подтвердил Михайлов. — По моему негласному распоряжению. И это убедило Курбатова в том, что я твой враг. Выведешь этого сукиного сына на чистую воду, восстановим, но не раньше.

— Договорились.

— Ну вот и славно, — проговорил полковник. — Что касается всей этой банды расхитителей, ты хорошо за них взялся. Им, конечно, уже ничто не поможет, но — правильно…

— Вижу, информирование у вас на высоте.

— А как же! — самодовольно улыбнулся Евксентий Григорьевич. — Ну на сегодня достаточно, сынок… Сейчас Маринка вернет тебя туда, где взяла, а дальше — держи нос по ветру. И не давай себя ни облапошить, ни укокошить!

— Постараюсь.

В гостиную вошла хозяйка квартиры, уже одетая к выходу. Я поднялся и, обменявшись рукопожатием с главой литейского Управления госбезопасности, вышел в прихожую. Через пару минут мы с Маринкой уже снова сидели в ее «Жигулях». Машина выкатила за ворота и помчалась по-направлению к школе. Всю дорогу ее владелица косилась в мою сторону и глазки ее блестели. Сейчас на ней были джинсы, так что мне коситься было не на что, но я хорошо помнил, какова полковничья дочь в постели. Притормозив неподалеку от ворот школы, Михайлова сказала:

— Спасибо, тебе, а то я думала, что ты уже никогда не уделишь мне толику своего внимания… А вообще, ты единственный парень, ради которого я бы испачкала свой паспорт лишним штампом. Прощай!

— Пока! — ответил я и покинул пропахший духами салон ее автомобиля.

И почти сразу увидел Витька. Он стоял возле микроавтобуса «РАФ», окна которого были прикрыты занавесками. Это что, та самая тачка, на которой он собирается меня возить? Я не сноб, конечно, мне просто стало забавно. Ежели ситуация и впрямь настолько серьезна, как он утверждает, то меня перевозить нужно как минимум — на броневике. Трудовик молча распахнул дверцу, приглашая меня внутрь. Я поставил ногу на ступеньку и сразу понял, что этот, весьма популярный в СССР миниавтобус, броневик и есть.

Внутри было сумрачно, потому что окна оказались фальшивыми. Свет попадал только через лобовое стекло, место водителя, кстати, было отгорожено от пассажирского салона, а сиденья оказались снабжены ремнями безопасности. Теперь мне окончательно стало ясно, что я удостоился чести покататься на спецтранспорте. Я уселся на первое попавшееся креслице, пристегиваться не стал. Я и в своей «Волге» не часто это делаю, так как в Литейске средняя скорость передвижения 50 км в час.

Курбатов сел за руль и рванул с места. Да так резво, что меня прижало к спинке. Нет, в этой спецтачке не стоит пренебрегать привязными ремнями. И не только из-за скорости, до которой Витек позволил себе разогнаться. На поворотах этот бронированный «РАФик» изрядно мотало. Можно запросто сковырнуться с креслица, лишенного даже подлокотников. Так что я не пожалел о том, что пристегнулся. Правда, ехали мы относительно недолго. Минут через двадцать уже вкатили во двор дома, где мне предстояло некоторое время жить.

Если бы не нынешняя встреча с полковником, я бы еще подумал соглашаться на эту игру в защиту свидетелей. Теперь же моя строптивость могла насторожить трудовика. Ладно, товарищи госбезопасники, поиграем еще в эти ваши игры. Надеюсь, тогда вы от меня отстанете. Правда — в это верилось слабо. Витек же сказал — вход рупь, выход — десять. Соскользнуть можно только обретя силу. Ту самую, по сравнению с которой все эти киношные Йоды и Дарт Вейдеры — фигня на постном масле. А до этого мне пока далеко. Будем честны с собой, товарищ физрук. Дверца открылась, и я выбрался из этого сейфа на колесах. Все также молча, Курбатов повел меня к дому.

С виду это был ни чем не примечательный двор. Носятся ребятишки, благо погода позволяет, да и день еще не угас. На лавочках сидят бабули, провожая осуждающими взглядами всех проходящих, особенно нетрезвых мужичков и слишком накрашенных женщин. Витек поздоровался с пенсионерским «патрулем», я тоже кивнул. Миновав их, мы вошли в подъезд. Несмотря на скудное освещение, сразу стало понятно, что домишко не из фешенебельных. Ну дык таких в городе процентов восемьдесят от всего жилого фонда. Дверь же квартиры, несмотря на неказистый вид, оказалась не излишне массивной. Наверняка, выдержит попадание из пистолета, а с автоматом сюда вряд ли кто сунется.

В самой квартирке и в самом деле было все необходимое для жизни, но не более того. Трудовик показал мне, где и что лежит, сам поставил на электроплитку чайник, достал из холодильника колбасу, хлеб и масло и начал делать бутерброды. Оставить меня наедине с самим собою, он явно не торопился. Ну и я не спешил ему докладывать. Заглянул в ванную, где обнаружил свою электробритву и зубную щетку. Сунулся в платяной шкаф. Там была моя одежонка, но не только. Еще и — женская.

— А что за тряпье в шкафу? — спросил я, возвращаясь на кухню.

— А ты не догадываешься?

— Догадываюсь, — нахмурился я. — Только ты же говорил, что здесь я буду один.

— Ситуация изменилась.

— Опять? И в чем же?

— Полковник тебя отпустил, значит, задумал что-то еще.

— Ты не спрашиваешь меня, о чем мы с ним говорили.

— И о чем же? — в голосе Курбатова не было ни капли любопытства.

— Он одобрил предпринятые мною действия по обеспечению контроля в городе над расхитителями соцсобственности.

— Что, прямо так и сказал?

— Примерно.

— Ладно. Подарок генерала-лейтенанта Севрюгова при тебе?

— При мне.

— Хорошо.

— Ожидается перестрелка?

— Все может быть, — не стал спорить Витек. — Кстати, давно хотел у тебя спросить. Экспертиза обнаружила в крови гражданина Твердолобова, по кличке Крюк, яд неизвестной природы. Предположительно он попал в его кровеносную систему через глазницу поврежденного глаза. Ты не мог бы пролить свет на эту загадку?

— А что показывает сам Крюк?

— Ничего. Труп Твердолобова, как и труп его подельника, гражданина Кочетова, по кличке Пивень, был обнаружен на шоссе, неподалеку от поворота на Старый Завод.

— И кто же их так уделал?

— Сбиты грузовиком. Сам грузовик обнаружен на месте происшествия. Водитель бежал. Автомобиль числится в угоне. Чистая работа… Так что скажешь?

— Насчет яда — ничего, я стрелял в руку.

— Понятно, — кивнул трудовик, — тогда тем более будь осторожен.

— Думаю, совместными усилиями мы справимся…

— Давай чай пить.

— Согласен.

И мы, в самом деле, тихо, мирно попили чайку и поболтали о школьных делах. Со стороны могло показаться, что на кухне и впрямь сидят два учителя, только почему-то водку не пьют. Проглотив пару стаканов чаю, Курбатов вручил мне ключи и удалился. Я остался один в этой конспиративной конуре. Доел бутера. Вымыл посуду. Вернулся в комнату. Единственную, кстати. И койка в ней — тоже одна. Правда, есть диван. Так что, когда Фрося вернется из кратковременного отпуска, мне будет, где ее положить.

А вообще если трудовик не тот, за кого себя выдает, то ему просто необходимо, чтобы его подчиненная была рядом со мною, даже если он ее использует втемную. Шпионит, гад! А кто он такой собственно? Полковник озвучил только одну версию — беспринципный карьерист, но ведь таковой должен показывать служебное рвение и строчить на своего начальника доносы. Хотя откуда я знаю, чем Витек занимается в свободное от обучения учащихся основам столярного и слесарного дела время. Может, как раз и строчит.

Так, а другая версия? Другая может быть только одна — Курбатов шпион! Причем, давно находящийся в СССР, иначе, как бы он дослужился до майора госбезопасности? Хотя, чепуха, проще предположить, что Витек был завербован уже тогда, когда служил в органах. И судя по тому, что обретается он в захолустном Литейске, то его хозяев интересует именно проект «управляемого взросления». Ну еще бы! Это же сила! Вот только пиндосам — а скорее всего, завербовали именно они — невдомек, что Кирюша, как основной источник этой силы, не управляем.

Ну так ведь и нашим кураторам это неведомо. Илга скрывает. И правильно делает. Когда неведомый мне академик поймет, что весь его проект летит к чертям, перед ним возникнет выбор — молчать в тряпочку и продолжать делать вид, что все в порядке или идти в президиум АН СССР, а то и в ЦК, каяться. Первое — это проблемы самого академика. Второе — проблемы гражданки Шульц-Эглите, а самое главное — моих пацанов. Они же основная группа подопытных. Хорошо, если их оставят в покое, а если — нет?

Мне плевать, шпион Курбатов или нет? А вот то, что он может слить инфу своим хозяевам, если, допустим, Илга проговорится, а те — чисто из мести — подкинут данные нашим, это мне совсем небезразлично. Слить инфу, слить инфу… В этом что-то есть. Надо заставить трудовика совершить ошибку, сделать шаг, который выдаст его с головой, если он действительно шпион. А если просто карьерист, то пусть полкан с ним сам разбирается. Меня это уже не колышет.

Заставить его экстренно выйти на связь со своими кураторами. Как он там связывается — не моя забота. Пусть Маринкин папаша репу чешет. Моя задача подкинуть ему сведения, которые не могут не заинтересовать иностранную разведку. Дезу, конечно, но достоверную. А откуда я ее возьму, а главное — как преподнесу? С Курбатовым мы не обсуждаем содержательную часть проекта, так что моя информированность может показаться ему подозрительной. Нет, самому браться за это не стоит, надо посоветоваться с Покровителем, он же — лжеписатель Третьяковский. Кстати, он обещал мне позвонить, но так и не позвонил.

И, кстати, он не знает, что я сейчас здесь. А как ему сообщить? Я ведь обещал взять у него рукопись брата и отдать ее Альке. Пора бы выполнить обещание, да вот только майор лишил меня собственного транспорта. А почему лишил? Машина стоит в школьном гараже, ключи у меня есть. Я не давал обещания сидеть в этой убогой квартирёшке безвылазно. Мало ли что мне может понадобиться. Одевшись и обувшись, я покинул конспиративную квартиру. На улице уже было темно и тихо. Бабуси и внучата рассосались по квартирам, «Спокойной ночи, малыши» смотреть.

Я вышел со двора и направился к остановке автобуса. К ней как раз подкатил старенький «ЛиАЗ». Втиснувшись в его набитый народом салон, я доехал до улицы Ленина, а там до школы было рукой подать. Хорошо хоть, что ворота ее не запирались на ночь. Да и школьная сторожиха обычно за пределы основного здания носу не казала. Да и не станет тетя Глаша мне препятствовать. В общем, я благополучно выкатил свою «Волгу» из гаража и через пять минут уже мчался к Круговой дороге. Граф жил за городом, в доме брата, в поселке Крапивин Дол.

Если лжеписателя там не окажется, придется вернуться в город и поездить по ресторанам. Город быстро остался позади. По обе стороны шоссе качались темные ели, фары встречных автомобилей слепили. Водилы и не думали переключаться на ближний свет. Вскоре мои фары выхватили указатель «КРАПИВИН ДОЛ — 3 КМ». Я сбросил скорость, плавно вписался в поворот. Три километра промелькнули незаметно, а вот на въезде в поселок пришлось тормознуть. Я посигналил, но ворота не открылись. Вышел охранник. Посветил фонариком мне в глаза, зараза.

— Убери свет! — потребовал я. — Открывай лучше ворота.

— А ты кто такой? — спросил он. — В моем списке нет «Волги» с таким номером.

— Я Данилов!

— А я, Якушин. И что?

— Якушин? — переспросил я. — А Лешка Якушин тебе кем приходится?

— Ну так сын это мой, а что? — встревожился мужик. — Случилось что?

— Да нет, все в порядке. Просто, я его учитель физкультуры.

— Александр Сергеевич! — заорал папаша одного из моих учеников. — Что же вы сразу не сказали!.. Все думал, заедете к нам. Я ж вам за Лешку даже спасибо не сказал… Ведь оболтус был, каких поискать… А теперь мы с матерью не нарадуемся.

— Обязательно заеду, — пообещал я. — А теперь мне к писателю надо, к Третьяковскому.

— В поселке он, — сообщил Якушин-старший. — С час, как приехали. Только… Не взыщи, Александр Сергеевич, я позвоню ему, спрошу… Порядок такой.

— Давай, звони!

— Порядок такой, — повторил охранник и усвистал в свою будку.

Через пару минут он отворил ворота и помахал мне рукой. Я ему посигналил в знак благодарности и въехал на территорию Крапивина Дола. Память у меня хорошая и я сразу повернул в тот переулок, который вел к дому покойного литейского классика и где теперь, под его личиной, жил брат-близнец. Он как раз и встретил меня у калитки. Я порадовался, что незнаком был с самим Минием Евграфовичем, а то мне, наверное, стало бы не по себе. Как если бы я нос к носу столкнулся с ожившим мертвецом.

— Что-то случилось? — спросил Граф, проводив меня в дом.

— Нужно посоветоваться.

— Ну тогда мы сейчас кофейку сварим.

Он проводил меня на кухню, где я уже бывал, только теперь здесь царил образцовый порядок.

— Как видишь, я последовал твоему совету, бросил пить.

— Я рад.

— Ну и о чем хочешь посоветоваться?

— Я имел сегодня беседу с полковником. Он попросил меня присмотреться к Курбатову, которого подозревает в чем-то, то ли — в попытке его подсидеть, то ли — в шпионаже.

— Так! — обрадовался лжеклассик. — Очень интересно. Ты удостоился доверия самого Михайлова в столь щепетильном вопросе. И что ты намерен предпринять?

— Если он просто карьерист, меня это не волнует, а если он шпион, я думаю, что ему нужно подсунуть какую-то дезу, на которую он клюнет и поспешит сообщить своим хозяевам и тогда его можно будет взять с поличным.

— На дезу майор не клюнет, — возразил Граф. — Он не первый год в органах. Следовательно, ему нужно показать нечто реальное, что можно пощупать. Вот тогда он купится. Найдется у тебя такое?

— Найдется, — сказал я, немного подумав. — Ну покажу я ему эту штуку, дальше что?

— Во-первых, он ее захочет заполучить, во-вторых, сообщить о ней своим хозяевам, а в-третьих, передать ее им. На третьем этапе его и можно бы взять.

— Я понял. Тогда — с меня штуковина. С тебя или с полковника — мне все едино — остальное.

— Ну что ж, договорились. Проверим твоего коллегу на вшивость.

— Когда начнем?

— Ну вот как покажешь Курбатову штуковину, сразу докладывай.

— Кстати, меня в целях конспирации перевели на другую квартиру.

— В ту, что на улице Пионеров-героев?

— Да.

— Очень интересно.

— Что именно?

— Не исключено, что трудовик уже активизировался. Видимо, он остро нуждается в информации, так что нам только и остается, что пойти ему навстречу.

— Похоже на то…

— У тебя есть какие-то соображения?

— Да. После нашей с тобой предыдущей встречи, Курбатов приставил ко мне телохранительницу, а вчера она внезапно убежала, якобы из-за нервного срыва. И майор дал ей отпуск на три дня.

— И вызвался тебя охранять сам?

— Да.

— Ну вот! На ловца и зверь бежит! Думаю, в следующие два дня он постарается выудить из тебя все, что его интересует. Постарайся подыграть ему и дать то, что он попросит, но не слишком охотно. В идеале он должен заполучить эту самую штуковину ну не силой, конечно, хитростью, изворотливостью, оперативной ловкостью, чем угодно.

— Короче, нужен спектакль, — задумчиво проговорил я.

— Да, но настолько достоверный, чтобы и сам Станиславский заорал: «Верю!».

— Я тебя понял, но за два дня не управлюсь…

— Да и не надо — за два дня. Спешка нужна только при ловле блох, а никак — не шпионов. Главное, сейчас дать понять трудовику, что ты располагаешь тем, что тебе нужно.

— Все ясно. Буду думать.

— Думай, но не здесь, а на конспиративной квартире.

— Ладно, я поехал!

Допив кофе, я вышел на слабо освещенную улицу загородного поселка, сел за руль своего авто и покатил обратно в город. Мне надо было еще вернуть машину в школьный гараж, вернуться в квартиру на улице Пионеров-героев и придумать спектакль для поимки шпиона. Жаль, не могу я обратиться к сестре и брату Красильниковым, они по части спектаклей доки, да и ни к кому я не могу обратиться. Придется рассчитывать только на свои творческие возможности.

Пока что ничего путного в голову не приходило. Я доехал до города, поставил «Волгу» в гараж при мехмастерских и отправился по новому адресу. Там я почти сразу лег спать. Утром я впервые за последние месяцы не вышел из дому на пробежку. Ничего. Больше двух дней я не намерен обитать в этой конуре. Мне есть чем заниматься, кроме поимки шпионов. И жить я буду в своей квартире и ездить на собственной машине, а не как Ленин, на броневике. Пока я умывался и чистил зубы, появился Витек.

Он тут же принялся готовить завтрак. И мы с ним поели за милую душу.

— Между прочим, полковник разрешил мне помогать Илге Артуровне в проведении тестирования учеников моего класса, — сказал я.

— И отобрал подписку, конечно же, — пробормотал трудовик.

— Нет. Наоборот — сказал, что без всяких предварительных условий.

Не знаю, может мне почудилось, но в глазах майора мелькнул искренний интерес. Надо было дожимать. Пусть думает, что имеет дело с типичной находкой для шпиона, то есть — болтуном.

— И знаешь, — продолжал я, — я этому только рад. Ведь мои пацаны исключительные ребята… Один может пятак в баскетбольную корзину забросить с завязанными глазами, другой — запоминает прочитанное с первого раза и может повторить слово в слово. А третий… Ой! — как бы испугался я.

— Ничего, продолжай, — кивнул Курбатов. — Раз уж сам Михайлов одобрил, то уж мне-то ты точно можешь рассказать.

— Ладно, — решился я. — Ты спрашивал о яде, который нашли в крови Крюка, и поврежденном глазе… Так вот, я тебе кое-что покажу…

— Заинтриговал, — хмыкнул трудовик, но в голосе его звучало нетерпение.

Неужто, он и впрямь шпион или это все-таки шанс проявить себя по службе, чтобы получить следующее звание и рано или поздно подсидеть начальника? Не важно. Я поднялся, вышел в прихожую, вынул из кармана куртки, которую стал носить, как только потеплело, сарбакан. Принес на кухню, показал «коллеге», но в руки не дал. Повертел головой, увидел отрывной календарь, висящий в простенке между холодильником и кухонным шкафом. Поднес трубку ко рту, дунул. Черный шип с тонким, почти музыкальным всхлипом вырвался из раструба и вонзился в календарь, пробив его насквозь. Проняло даже невозмутимого Курбатова. Он вскочил и протянул руку к шипу. Я перехватил ее.

— Не трогай! Крюк вырвал такую стрелку из глаза и вот итог.

Витек отдернул руку. И в это время шип осыпался мелким, как тальк порошком.

— Откуда это у тебя? — спросил он.

— Изготовил еще один мой ученик, — произнес я, — но имени я не назову. И в руки не дам. Уж не обессудь.

— Ладно, — выдавил трудовик. — А дротик там откуда взялся? Не видел, чтобы ты ее вставлял.

— Я и не вставлял. Не могу сказать, откуда они берутся в трубке. Наверное — как-то вырастают.

— Ни хрена себе! — выдохнул трудовик. — Ты хоть понимаешь, что это за оружие?

— Понимаю, — сказал я. — Бесшумное, безотказное, не требующее боеприпасов.

— Ты должен его сдать.

— С какой стати? — спросил я. — Закон не запрещает хранить у себя деревянные, полые трубки… Впрочем, я подумаю.

— Подумай, физрук, — сказал Витек, но без всякой угрозы в голосе. — Крепко подумай!

— Однако это еще не все.

— Еще не все⁈ — изумился тот.

— Да, — сказал я. — Только оно не у меня… В другом месте.

— Можешь показать?

— Могу. При одном условии.

— Каком?

— Я возвращаюсь к себе, и Фрося пусть больше не таскается за мною повсюду.

— Если я приму это условие, то не смогу гарантировать твою безопасность.

— И не надо. Я ее сам себе гарантирую.

— Хорошо.

— Тогда через три дня я смогу тебе показать эту вещь.

— Почему — через три дня?

— Это сложно объяснить. Когда увидишь, сам поймешь.

— Ладно. Подожду. И поехали уже в школу, а то опоздаем.

Я собрал свои вещички, который Курбатов привез на конспиративную квартиру без моего ведома, мы спустились и сели в бронированный «РАФик». Трудовик задал правильный вопрос — почему через три дня? Потому, что мне требовалась подготовка к будущему спектаклю. Я не собирался привлекать к его проведению ни Вадика, ни его сестренку Женю, потому что мне пришла в голову другая идея. Театром должны заниматься профессионалы. Особенно — таким.

Мне не трудно подняться на пару этажей и заглянуть к соседям. Я изложу им свою идею и предложу оплату, любую, какую они пожелают. Участие в моей затее им ровным счетом ничем не грозит. А мне — не знаю, но риск благородное дело. Главное, чтобы сценарий одобрили полковник и Граф. Мне же нужно подстраховать тот балаган, который я задумал. Да и те, кто в нем примет самое активное участие не должны иметь неприятности с законом. И если все получится, такое разоблачение вражеского агента войдет в легенду.

В школе мне стало резко не до размышлений о том, как поймать шпиона. В учительской царило приподнятое настроение, словно ожидалось прибытие какого-то высокопоставленного чина. И, как выяснилось, на летучем совещании у директора, таки ожидалось. Городское спортивное и образовательское начальство сочло необходимым поприсутствовать. Кажется, даже должен был прибыть корреспондент газеты «Литейский рабочий», дабы зафиксировать событие на фотопленку и написать репортаж.

Уроки проводились по сокращенному графику, чему были рады ученики и не очень — учителя. А уроки физры вообще отменились. Правда, это не значит, что я полдня просидел в тренерской, выложив ноги на стол. Вместе с пионерским и комсомольским активом школы, мы украшали спортзал, развешивая разноцветные бумажные флажки и транспаранты с лозунгами: «ВЫШЕ ЗНАМЯ СОВЕТСКОГО СПОРТА!», «БЫСТРЕЕ, ВЫШЕ, СИЛЬНЕЕ!», «ФИЗИЧЕСКУЮ КУЛЬТУРУ В МАССЫ!».

После большой перемены в спортзале состоялось торжественное открытие внутришкольных соревнований. В присутствии всех ребят, учителей, дирекции и гостей Пал Палыч толкнул речугу, в которой не преминул отметить мою скромную роль в организации данного спортивного праздника. Я удостоился аплодисментов, а также — запечатления на пленку фотографом из газеты. Я благодарно кивнул старику Разуваеву. Видать, все еще чувствует вину за то, что не сумел отстоять мое классное руководство перед начальством. Потом выступил представитель гороно.

За ним — инструктор райкома ВЛКСМ. Вилена Игоревна, одетая строго, но изысканно, тоже упомянула обо мне и тоже в положительном ключе. Я улыбнулся ей и помахал рукой. На этом речи, слава труду, закончились. Судьи — а среди них был сам Терентий Георгиевич Егоров — заняли место за столом. Я объявил первый вид состязаний — спортивную эстафету. Разумеется, в облегченном виде. Ведь в ней принимали участие малыши — с первого по четвертый классы.

Было много шуму — девчачьего визгу, воплей болельщиков, аплодисментов. Победу присудили команде третьего «А» класса, но поощрительные призы вручили всем участникам, без исключения. Видать, Разуваев пустил на их приобретение оставшиеся шефские деньги. Ну что ж, молодец. Следующий вид соревнований — баскетбольный матч между двумя командами — сборными девятых и десятых классов. Места для зрителей в спортзале было маловато, поэтому всю малышню распустили по домам. От чего детишки были только счастливы.

Обе баскетбольные команды тренировал Пирогов и он, разумеется, присутствовал, подсказывая игрокам с обеих сторон. Такое, наверное, возможно только в советской школе, где дружба превыше побед, которые, как известно, не главное. Главное — участие. В итоге, выиграли девятиклассники. Они получили медали, а их соперники поощрительные грамоты. На этом спортивные состязания дня были завершены. Директор пригласил устроителей и почетных гостей в столовую, где по случаю проведения состязаний был устроен банкет.

Я, разумеется, тоже был приглашен, как и Вилена. И мы сидели за стол рядом. Звучали тосты. Участники застолья лопали закуски и запивали их полусухим вином. Ждали горячего, общались. Вилена спросила, куда я вчера пропал. Я честно признался, что был в гостях у литейского классика. И произнеся это, вспомнил, что не взял у него рукопись его брата. Ну да ничего. Скоро мы с Графом опять увидимся, но сначала я должен заручиться согласием Таисии Неголой и ее то ли мужа, то ли любовника, на постановку небольшого сценического этюда. Иначе бессмысленно разговаривать с контрразведчиками.

Перекинулся я парой слов и с тренером по классической борьбе.

— Терентий Георгиевич, — начал я. — Вы говорили, что можете мне подкинуть несколько своих крепких ребят.

— Ну да, говорил, — не стал спорить он. — А что, на тебя уже кто-то наехал?

— Пока нет, но они могут мне понадобиться.

— Тогда набери вот этот номер, — пробормотал Симочкин папаша и протянул визитную карточку. — И я сразу подошлю тебе парней.

— Спасибо, Терентий Георгиевич!

Я вернулся к Вилене.

— Знаешь, — сказала она, — а ведь тебя ценят! И сегодня я воочию убедилась, что есть за что.

— А раньше у тебя не было такого случая?

— Ну, я имела в виду — по линии народного образования.

— Рыцарь, лишенный должности классного руководителя.

— Ты мой Айвенго!

Мы еще немного поворковали с ней, а потом я выкатил из гаража свою тачку и отвез Вилену домой. Откровенно говоря, мне сейчас было не до нее. Не терпелось начать приводить свой план в исполнение. Поэтому я вернулся домой, вымылся, переоделся во все лучшее и поднялся на третий этаж, позвонил в семнадцатую квартиру. Я понимал, что дома может никого не оказаться. Ведь у актеров по вечерам случаются спектакли. Однако дверь мне открыли. Сама хозяйка, одетая в плотный, простеганный ромбами домашний халат.

— Добрый вечер! — сказал я. — Могу я с вами поговорить?

Она отступила в сторону и распахнула дверь на всю ширину.

— Входите!

Я вошел, вытер туфли о коврик. Актриса пошла вперед, показывая, куда мне идти. Так, как будто я здесь впервые. Впрочем, в прошлый раз в табачном дыму я не все рассмотрел. Сегодня в этом богемном борделе было тихо и чисто. Неголая проводила меня в гостиную, усадила в кресло, предложила выпить. Отказываться я не стал. Мне нужно было наладить контакт. Хозяйка наполнила высокие хрустальные стаканы рислингом. Я взял свой, пригубил. Таисия — тоже. Вид у нее был печальный, но глаза пристально ощупывали меня.

— Так о чем вы хотели поговорить со мною?

— Я хочу предложить вам роль.

— Вы? — удивилась она. — А у вас есть свой театр?

— Пока — нет, но возможно будет.

— Еще во время нашей предыдущей встречи я поняла, что вы человек необычный, но мне и в голову не могло прийти…

— Что я могу сунутся к вам с таким предложением…

— Да.

— И тем не менее.

— Театра у вас пока нет, но может есть — пьеса?

— Пьесы тоже нет. Есть идея, которая потребует от вас и тех, кого вы пригласите играть в этой не существующей пьесе, таланта импровизации, потому что слова и мизансцены вам придется придумывать самостоятельно и так сказать — по ходу представления.

— И большую труппу вы планируете задействовать?

— Не очень — человек пять— шесть. С вами — семь… Ну или немного больше.

— Неплохо! — усмехнулась местная дива. — Массовка, я так полагаю, не понадобится… Я еще не знаю, что вы задумали, но ваша идея мне уже начинает нравится… У вас есть подмостки, где вы собираетесь поставить свою пьесу? Дом Культуры?

— Загородный пансионат.

— Ага, а зрителями, значит, будут отдыхающие?

— Зрителей не будет. За исключением одного, который не должен подозревать, что он зритель и что перед ним разыгрывается спектакль.

— Театр одного зрителя… Это что-то новое… Ну-ну, говорите дальше!

— Это должна быть вечеринка. Почти точно такая же, какая была у вас в прошлую пятницу. Что именно будет происходить на этой вечеринке — решайте самостоятельно. У меня только одна просьба. Вы и ваши коллеги должны будете изображать иностранцев… Ну допустим, наш Литейский драмтеатр решили посетить коллеги из-за рубежа. Их поселили в пансионате, а они устроили привычную для них пьянку и разврат… Ну или видимость пьянки и разврата…

— Это мы можем, — усмехнулась Неголая. — И видимость — тоже.

— Персонажа пусть каждый придумает себе сам, а вот вас я попрошу сыграть совершенно конкретную женщину.

— Звучит заманчиво… А что за женщина?

— Возможно вы знаете ее, а если нет, постараюсь обрисовать ее характер.

— Назовите же!

— Кривошеина, Эсмеральда Робертовна.

— Эсмирка⁈ — фыркнула актриса. — Королева постельных клопов, сводня, жадная и глупая баба…

— Да! Вы очень точно обрисовали характер Кривошеиной. Вот и ее надо сыграть.

— Когда премьера?

— Послезавтра.

— М-да… — покачала Таисия головой и наспех собранный на голове пучок длинных, темных волос рассыпался по плечам. — Это даже не пятилетка в три года… Здесь придется импровизировать с колес… Надеюсь, хоть еда и алкоголь будут настоящими, а не муляжами из папье-маше?..

— Все будет настоящим, — пообещал я. — И всего вдоволь. Оплата по пятьсот рублей каждому, а вам, как исполнительнице главной роли — тысячу.

— Столько за вечер вряд ли получает даже Алферова… — задумчиво проговорила хозяйка квартиры.

— У вас есть шанс — затмить ее.

— Ладно… Фото Эсмирки у меня есть, грим и прическу в театре мне сделают, а ростом и сложением мы примерно похожи.

— Я и не сомневался.

— Пьесы нет, но что хоть играть-то? — спросила Таисия. — Остальные будут заниматься пьянством и развратом, но я ведь не просто так должна сыграть «королеву постельных клопов»?

Я изложил ей творческую задачу, как ее понимал.

— А ты, котик, там будешь? — вдруг промурлыкала актриса, раздвигая полы халата.

— Буду, — сказал я, вставая. — Значит мы договорились?

— Договорились, но доставка к месту представления и обратно — за ваш счет.

— В четверг, в восемнадцать ноль ноль, ваши коллеги должны быть у вас дома. И держите языки за зубами, в противном случае — игра не будет оплачена.

— Сделаем, босс! — снова пряча изумительно соблазнительные ножки, пробурчала актриса.

Кивнув ей, я поспешил на выход. Теперь надо было согласовать свою задумку с начальством и переговорить еще кое с кем. Вернувшись к себе, я взялся за трубку телефона. Вести по нему такие разговоры я теперь не боялся. Покровитель вряд ли солгал, утверждая, что СЛУШАЮТ его люди. Вот только кому сначала позвонить? Графу или полковнику? Успех операции зависел от них обоих. Михайлов, если что, прикроет от милиции, а Третьяковский — от самого полковника. И я набрал номер квартиры начальника городского УКГБ.

Трубку взял он сам.

— Говорит физрук, — на всякий случай не стал я называть свою фамилию.

— Слушаю! — отозвался Евксентий Григорьевич.

— У меня есть идея по обсуждаемой нами теме.

— Вас понял! — отозвался собеседник. — Через полчаса у елки.

Ага, полковник шифруется. Ну так это понятно. А вот, что значит — у елки?.. А-а, мы же с ним перед Новым годом ездили за елкой. Вот только вспомнить бы на каком километре мы тогда тормознули, чтобы деревце срубить?.. Ладно, главное, что я помню направление. Я оделся и вышел во двор. Выгнал за ворота «Волгу». Неторопливо покатил по городу. Спешить было некуда. Через пятнадцать минут я был уже на нужном мне шоссе. Двинулся по нему, тоже не шибко разгоняясь. И вдруг увидел в зеркале заднего вида, как нагоняющая машина помигала мне фарами. Я свернул к обочине.

Из подъехавшей копии моей машины вышел Михайлов и направился ко мне. Открыв дверцу с пассажирской стороны, уселся рядом со мною. Спросил сходу:

— Ну и что ты придумал?

— Я обещал интересующему вас человеку показать предмет, который может его заинтересовать при любом варианте.

— Что за предмет?

— Пустяки, безделушка, сработанная моим учеником, но по-своему привлекательная.

— Что-то ты темнишь.

— Я его вам тоже покажу, но, если разрешите, после.

— Хорошо, — пробурчал полковник. — Что дальше?

— Я устрою ему встречу с Королевой, а чтобы он поверил, не просто так, а в компании с иностранцами, которые якобы приехали в наш городок.

— А где ты возьмешь Королеву и иностранцев?

— Актеры.

— Понятно… Представление решил разыграть.

— Если он не тот, за кого себя выдает, то такая встреча, как минимум, выбьет его из колеи и вынудит совершить какую-нибудь глупость. Остальное — ваша работа.

— Что ж, это может сработать, — согласился Михайлов. — В худшем случае, мы останемся на прежнем месте. Что-то нужно от меня?

— Загородный пансионат. Ну и прикрытие от милиции, на всякий случай.

— Пансионат так и называется «Загородный», зону я прикажу оцепить… Когда ты собираешься устроить свое представление?..

— В четверг. Начало — в восемнадцать часов.

— На чем думаешь доставлять «иностранцев»?

— Иностранцам полагается путешествовать на «Икарусах» от «Интуриста».

— Будет тебе «Икарус». Куда подогнать?

— К моему дому.

— Хорошо, — кивнул полковник. — За рулем буду я сам.

— Вы сами⁈

— Ну да! Тряхну стариной! В молодости я был лихим опером контрразведки СМЕРШ. В сорок восьмом лично взял банду бандеровцев в Закарпатье. Да и ты подстрахуешь старика, если что.

— Вот и отлично! Тогда расходимся.

Он пожал мне руку и выбрался из салона. Силен старикан. Я развернулся и покатил обратно в город. Теперь осталось известить Графа, но не ехать же мне опять к нему в Крапивин Дол. Надо тоже позвонить, да вот он номера не оставил. Ладно. Время еще есть. Главное, не дергаться, не пороть горячку. Михайлов мой план одобрил. Неголая согласилась сыграть главную роль. Хотя, главная роль принадлежит в этом спектакле не ей. И — не Витьку. Даже — не мне!

Меня осенило и после того, как моя «Волга» пересекла черту города, я повернул не к дому, где жил, а совсем в другом направлении. Конечно, может это морок, ерунда, но попытка не пытка. Я обещал майору показать еще одну штуковину, но не сказал — какую именно. В уме я держал волчок, изделие рук Тохи Макарова, которое обладает свойством притягивать взгляд, вызывая желание потрогать и привязывает к себе насмерть, если кто-нибудь не придет несчастном пленнику «сторожа» на помощь.

Да вот только волчка мало. Что ему инкриминируешь? Хорошо, если трюк с Лжекривошеиной сработает, а если — нет? Как тогда разоблачить шпиона? Более того, не разоблаченный, но одураченный Витек мне этого спектакля не забудет и не простит. А если он карьерист, на что еще — я чувствую — надеется полковник, что ему помешает поднять материалы, собранные Рогоносцем, и услать меня за Можай? Как шпиона. Вот это будет фокус! Да и хрен бы с ним, если бы он на моих пацанов не зарился. Ишь как глазенки заблестели, когда сарбакан узрел. Небось, уже предвкушает, как преподнесет его ЦРУ.

Конечно, поздновато ломиться в двери мирных граждан, но нужда делает человека невежей. Я коротко позвонил в дверь квартиры Макаровых. Открыл сам Антон, что и понятно. Не радикулитной же бабуле бегать двери открывать. Увидев меня, припершегося на ночь глядя, он вовсе не удивился, только приложил палец к губам и поманил за собой. Я тихонько скинул обувку и на цыпочках последовал за ним. На кухне, Макаров показал мне на табурет, а сам вышел. Я уселся и принялся ждать.

Тоха вернулся через пару минут и молча выложил на стол фанерную коробочку. Я открыл ее и увидел внутри кристалл бледно-розового цвета. Он был похож на огрызок очень толстого карандаша. По-прежнему не говоря ни слова, Макаров кивнул, дескать, возьми его в руки. Я пожал плечами, взял этот «карандаш», повертел в пальцах. И вдруг мне неудержимо захотелось все о себе рассказать. От начала и до конца. Рот открывался против моей воли, язык прыгал от нёба к зубам, а легкие — выталкивали воздух через гортань, теребя нёбный язычок. Антон отнял у меня кристалл, бросил в коробочку и захлопнул крышку. Я с облегчением выдохнул.

— Что это такое? — спросил я.

— Кристалл правды, — ответил пацан.

— Ты сделал?

— Вырастил.

— Страшная штука.

— Да, но вы же за ней пришли?

— Откуда ты знаешь?

Макаров пожал плечами.

— За другой вы бы ночью не прибежали.

— Ты прав, дружище, я ее у тебя возьму на время.

— Берите.

— Спасибо! Извини за беспокойство!

Пожав ему его честную мастеровую руку, я подхватил коробочку и отправился, наконец, домой. Теперь Витек не отвертится. Все о себе расскажет, как миленький. Единственное, что нельзя упустить из виду, ни он, ни полковник не должны просечь, что все дело в маленьком кристаллике. Пусть Михайлов думает, что сработал фокус с поддельной «королевой постельных клопов». А что станет думать по этому поводу сам подозреваемый, мне глубоко до лампочки. Нет, что ни говори, а интуиция меня снова не подвела.

В среду, как и во вторник, до большой перемены уроки проводились по укороченному графику, а после начался очередной тур соревнований. Сегодня был день легкой атлетики. Солнце пригревало. От зимы осталось одно воспоминание. Поэтому бег на короткие и длинные дистанции, прыжки в длину перенесли на стадион. Здесь и зрителям было где разместиться, тем более, что кроме учащихся и сотрудников школы, а также — почетных гостей, поглазеть на то, как состязаются школяры пришли родители и прочие родственники.

Для судей из школьного здания вынесли столы и стулья, остальные расположились на деревянных скамьях, выстроенных полуамфитеатром, или — на своих двоих. Соревновались учащиеся, начиная с пятых и кончая десятыми классами. Разумеется, на дорожку разновозрастные спортсмены одновременно не выходили. Хотя действо происходило на открытом воздухе, гвалту и суеты было не меньше. Соревнующиеся в ярких костюмах, сшитых благодаря и моим стараниям, как пестрые бабочки мелькали в весеннем воздухе.

Судьи вынесли приговор. Победителям надели на шеи медали, вручили грамоты. Соревнования по прыжкам в высоту было решено провести в спортзале, завтра, вместе с турниром по шахматам и показательными выступлениями моих самбистов. Когда все разошлись, я сел в машину и снова покатил в Крапивин Дол. На этот раз охранник на въезде в поселок пропустил меня без звука, наоборот — радостно помахал мне. Я, на всякий случай, уточнил у него — в поселке ли Третьяковский?

— Третий день уже не выезжает, — ответил отец Якушина и подумав, добавил: — С час назад к нему приперлись какие-то… Рожи явно уголовные… Я не хотел пускать, но Миний Евграфович сам мне позвонил и велел пустить.

— На чем приехали-то? — спросил я.

— Да в том-то и дело, что — на грузовике! Я сначала подумал, может они мебель привезли или, наоборот, вывозить что собираются… Да если бы Миний Евграфович не позвонили…

— Ладно, я разберусь…

— Еще вот что… Пацан у них в машине был.

— Что еще за пацан?

— Не знаю, я подумал — может сынок кого из них?..

— Может, — согласился я и въехал на территорию поселка.

На углу его главной улицы и переулка, где стоял дом Третьяковского, я оставил «Волгу» и направился туда, где горел одинокий фонарь. Там, за пределами освещенного пятачка урчал движком, выбрасывая в промозглый воздух выхлопную гарь, грузовик с брезентовым тентом. Возле него топтались трое. Двое в прорезиненных плащах с низко надвинутыми капюшонами, пытались согнуть в бараний рог третьего — в черном. Все трое, тяжело дышали, шаркая подошвами по асфальту, но явно старались не шуметь. Я подошел ближе. И в этот момент, тот, в черном, вдруг вырвался из рук нападавших, но поскользнулся и упал на спину. Двое в плащах опять накинулись на него.

— Отставить! — гаркнул я, на мгновение воскресив в себе капитана Данилова.

Подействовало. Возня немедленно прекратилась. Двое в плащах отпустили свою жертву, и уставились на меня, я мельком подумал, что эти парни знакомы с воинской или какой иной дисциплиной, и у них сработал рефлекс подчинения. Третий остался лежать в луже. Я неторопливо обошел его, чтобы встать между ним и неизвестными молодчиками.

— Что здесь происходит? — все тем же начальственным тоном осведомился я.

— А шел бы ты своей дорогой, козел, — отозвался один из молодчиков. — Пока рога не пообломали.

— Подобру-поздорову, — добавил второй.

Судя по голосам, молодые парни. Вряд ли это случайные хулиганы, скорее всего либо менты, либо гэбэшники. В штатском. Я мысленно прикинул свои шансы, устою ли, если эти двое, кем бы они ни были, разом на меня кинутся? С одной стороны, поднимать шум им явно не с руки, а с другой, кто их знает, вдруг у них в карманах по стволу? Шмальнут сквозь плащ, подхватят неизвестного третьего, швырнут в кузов и поминай, как звали. А на утро милиция обнаружит хладный труп бывшего филзрука Данилова. Полковник, конечно, будет в ярости, и достанет убийц своего «лучшего секретного сотрудника» хоть из-под земли, но будет ли мне от этого прок? Ни малейшего. Нет, если уж драться то так, чтобы победа осталась на моей стороне.

— На золотом крыльце сидели, — послышался вдруг тонкий детский голос, — царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной. Кто ты будешь такой? Отвечай поскорей. Не задерживай добрых людей!

Как ни странно — считалочка подействовала.

— Сапожник! — буркнул один из молодчиков.

— Портной! — сообщил его напарник.

— Брысь отсюда! — потребовал голос, раздающийся из темноты.

Молодчики разом, словно автоматы, повернулись к мне спиной, запрыгнули в кабину грузовика, который, взревел двигателем, завизжал буксующими на скользкой мостовой покрышками и рванул с места. Я повернулся к человеку в черном, тот приподнялся на локте, собираясь встать. Тусклого света от уличного фонаря оказалось вполне достаточно, чтобы разглядеть лицо лежащего в луже. Он тяжело дышал, пытаясь открыть глаза. На бледной голубоватой коже явственно проступали фиолетовые пятна вокруг глаз. Все-таки успели ему накидать по физии.

— Евграф Евграфович, — удивленно произнес я. — Кто эти подонки?

— Помоги подняться, — пробурчал он.

Я подхватил его под мышки и водрузил на ноги.

— Тимка! — окликнул Третьяковский кого-то.

Послышались шлепки ног по лужам. Я оглянулся. Из темноты в круг света вышел пацан.

— Фирсов? — удивился я. — Ты-то что здесь делаешь?

— Он ко мне приехал, — объяснил Граф.

— Вместе с этими? — спросил я.

— Они меня подвезли, — проговорил ученик восьмого «Г» класса Тимофей Фирсов. — Спросили, не знаю ли я где живет писатель Третьяковский, я сказал — знаю, к нему и еду… Я ж не знал…

— Ладно, отведите меня в дом, мне надо выпить и отлежаться, — пробурчал лжеклассик.

Мы с Тимкой отвели его в дом брата, я отправил ученика на кухню, ставить чайник, а сам помог Графу снять мокрую одежду. В городе было сухо, но в поселке, судя по лужам, недавно прошел дождь. Нынешний хозяин писательского дома самостоятельно добрался да ванной, вымылся, и вышел уже в халате. Если бы не синяки, выглядел бы он совсем неплохо. В гостиной Третьяковский лег на диван. А я достал из бара бутылку вермута, налил ему и себе. В комнату вошел Фирсов с чайником. Поставил его на столик и снова ушел на кухню.

— Ну так что тут произошло? — снова спросил я. — Якушин, охранник на воротах, сказал, что ты сам велел пропустить этих дуболомов.

— Верно, — кивнул Граф. — Потому, что они знали пароль.

— А Тимка тебе зачем?

— Ты забыл, что я куратор проекта?

— Не забыл, но не знал, что ты контактируешь с пацанами.

— Контактирую. А как мне еще узнавать о том, что происходит? С Шульц мне нельзя иметь дело, она меня мигом раскроет, а парни твои надежнее любого из взрослых. Ну, может, кроме тебя, конечно.

— Оставим комплименты. Я — не барышня, — сказал я. — Чего от тебя хотели эти типы?

— Информации, конечно, — ответил брат писателя. — Вернее, они хотели доставить меня к тому, кто хочет получить сведения о проекте.

— И кто же — это?

— Понятия не имею. Совершенно новая для меня фигура в игре.

— Может, это Курбатов?

— Если это он, то дело плохо, — пробормотал Граф. — Значит, он меня вычислил, а следовательно, я провалил операцию.

— Не хнычь, — сказал я. — Завтра я буду точно знать — Курбатов это или нет.

— Ты что-то придумал?

— Придумал, расскажу сейчас, только помогу Тимке с чаем.

Подлив пострадавшему еще вермута, я отправился на кухню, где ученик мой позвякивал чашками.

— Я хочу спросить тебя, Фирсов, — в лоб спросил я, — что за считалочка такая, после которой два здоровенных лба слиняли, как паршивые собаки.

— Да нормальная считалка, — пожал плечами пацанчик. — Просто ее надо произносить ПРАВИЛЬНЫМ голосом.

— Ну вот произнес ты ее правильным голосом, а удрали-то они почему?

— Потому, что я «король», а они оказались «сапожником» и «портным» и обязаны подчиниться «королю».

— Да, ребятки, с вами не соскучишься… — проговорил я. — Выходит, эта считалочка, если ее произносить правильным голосом, служит своего рода системой распознавания и подчинения?

— Ну типа того…

Я помог ему перетащить в гостиную заварочный чайник, чашки, блюдца, сахарницу и горку бутербродов. Лжеклассик показал нам на них, дескать, лопайте, гости дорогие, а сам опять присосался к вермуту. Бросил он пить, как же. Некоторое время мы пили, кто чай, кто покрепче, закусывали бутерами. Не понятно было, как сложится дальнейший разговор. Можно ли рассказывать мне о своих планах на завтра при школяре, да и им, может, не нужны лишние уши, но когда мы перекусили, Третьяковский пробормотал:

— Ну теперь можно и поговорить. Полагаю, нам нечего друг от друга скрывать. Начинай ты, Тимка!

— В субботу мы опять играли в «Процесс», — начал пацан, оглянувшись на меня, он счел нужным объяснить. — «Процесс» — это придуманная фирма, которую как будто бы создали инопланетные пришельцы. Группа испытуемых делится на самих «пришельцев», «переводчиков», то есть, ученых, которые обрабатывают информацию, поступающую от «пришельцев», дальше идут — «рациоанализаторы», они на основе полученной информации создают новые устройства, которых нет на Земле, «изготовители», они делают прототипы этих устройств, «торговцы», которые продают патенты другим фирмам, «кайманы» — мафия, которая пытается украсть прототипы, и «лозоходцы» — контрразведчики, пытающиеся разоблачить «пришельцев».

— Ничего себе! — проговорил я. — И как же вы во все это играете?

— «Пришельцы» делятся информацией, «переводчики» ее расшифровывают, «рационализаторы» изобретают, «изготовители» делают прототипы, «торговцы» их толкают, «кайманы» воруют, а «лозоходцы» прощупывают пути к самим «пришельцам»… Понарошку, конечно…

— Интересно?

— Еще как! — воскликнул Фирсов. — Это наша любимая игра. Там можно нести всякий бред, если можешь доказать, что это не совсем бред…

— А что, есть и другие игры?

— Есть… «Черные дыры», «Стрелок в лабиринте», «Каскад»…

— Товарищи, вы несколько увлеклись, — напомнил хозяин дома. — Ночь скоро. Парню домой надо.

— Я подвезу.

— Это понятно, — сказал Граф. — Что еще вы делали, Тимка?

— В понедельник Илга Артуровна принесла в школу таблицы, мы их заполнили и отдали ей. Семь из них она пометила красным карандашом, пятнадцать — зеленым, остальные — синим.

Мне хотелось спросить, что за таблицы, но я промолчал. Незачем отвлекать людей. Да и наверняка какие-то тесты… Кстати, гражданка Шульц-Эглите упоминала какие-то психотехнические таблицы… Наверное, это они и есть. В понедельник приходила в школу, а ко мне даже не заглянула. Да и зачем? Мы теперь чужие люди. Собственно, только эти пацанчики нас и объединяют. Ладно. У нее свои заботы, а у меня — свои. Она с ними играет, а я им помогаю жить и взрослеть, причем, без всяких их этих проектов.

— Спасибо, Тимка! — произнес, наконец, Третьяковский. — Теперь твоя очередь, Саша!

И я изложил свой план, упомянув и об участии в нем полковника Михайлова. Фамилию главного подозреваемого я при мальчишке называть не стал. Доверие доверием, а если все же выяснится, что Курбатов здесь не причем, зачем порочить учителя труда в глазах учеников.

— Неймется старику, — покачал головой Граф. — Ну что ж, если лично возьмет крота, его повысят до генерала, наверняка… Сам я, пожалуй, тоже поприсутствую, инкогнито… Ну все, орлы, давайте на сегодня расставаться. Спасибо, что выручили. Еще неизвестно, чем бы для меня обернулось нынешнее приключение… Кстати, ты тоже будь осторожен.

— А может, с нами поедешь? — предложил я. — Очухаются эти жлобы, вернутся.

— Спасибо, друг! Не беспокойся, я уйду, если потребуется.

— Ладно. Тогда рукопись давай.

— Какую еще рукопись?

— Роман твоего покойного брата! Я договорился с одним своих пацанов, из которого серьезный писатель вырастет. Он обещал прочитать и поправить, где придется…

— А-а, совсем закрутился… Возьми в кабинете. Она прямо на столе лежит, пылится.

— Тимка, сбегай, — попросил я ученика.

Он выбежал из гостиной.

— Пистолет есть? — спросил Граф.

Я вынул из кармана «портсигар», генеральский подарок.

— Пукалка, — презрительно отозвался лжеклассик. — Вон, под баром ящичек видишь?..

— Вижу.

— Выдвини.

Ящичек оказался тяжелым, я его выдернул и увидел лежащий на красном бархате «ТТ», а рядом магазин, набитый тускло поблескивающими патронами.

— Бери, — велел Третьяковский. — И запасной магазин — тоже.

Вытащив оружие и боеприпасы, я сунул их в карман пиджака. Вернулся Фирсов с толстой пачкой листков в руках.

— Вот теперь все, — сказал Граф. — Давайте, мужики!

Мы с Тимкой вышли в прихожую, обулись, оделись, и через минуту уже шагали к оставленной мною на углу «Волге». Из поселка выехали благополучно. Помня об осторожности, я не гнал во всю прыть. Даже фары переключил на ближний свет, чтобы только видеть дорогу под колесами. Пацаненку велел забраться на заднее сиденье и лечь на пол, если я прикажу. По-моему, его такая перспектива только обрадовала. К шоссе я подъехал и вовсе погасив фары.

Остановился, вышел, держа руку в кармане и нащупывая рифленую рукоятку пистолета. Небо было затянуто тучами, но все равно было видно, что ни справа, ни слева нет ни одного автомобиля, который мог бы стоять у обочины. Ладно. Я вернулся к «Волге», сел за руль, тихонько выехал на шоссе и направился к городу. Опасения оказались напрасными. Обломы на грузовике не стали нас подкарауливать. Не исключено, что им ума не хватило связать припаркованную на углу «Волгу» с мужиком, который влез не в свое дело.

Тимка был разочарован тем, что больше никаких приключений с нами не случилось. А вот я чувствовал к нему огромную благодарность. Если бы он не «заговорил» нападавших, неизвестно, чем завершилась бы наша с ними встреча. В тоже время я испытывал беспокойство. Нельзя втягивать пацанов в мужские разборки. И надо бы спросить у Графа, зачем ему понадобилось, чтобы Фирсов на ночь глядя поехал к нему в Крапивин Дол, с докладом? Если бы не я, кто бы его довез обратно? Что, он не может встретиться со свои информатором в городе?

— А тебе не влетит от родителей, что ты так поздно? — спросил я у пацана.

— Не, они знают, что я к писателю ездил, — ответил он.

— Так поздно?.. А домой — как?

— Никак. Я бы у него переночевал, а к школе утром он бы меня подбросил.

— И часто ты так у него ночуешь?

— Раз в неделю. Мама в редакции работает. Раньше она сама возила дяде Мине гранки, письма читателей, ну и всякую другую редакционную писанину, а в этом году стал ездить я… Обычно попуток всегда хватает, а сегодня вот только этот грузовик тормознул… Я же не знал, что это бандиты…

— Ты молодчина, если бы не твоя считалка, они могли бы меня пристрелить, а дядю Миню увезти.

— А они пустые, знаете, как куклы, их выдувают из разогретой пластмассы, — философски заметил пацан. — Их наклоняют, а они: «МА-МА»… Вот потому с ними легко можно управиться…

— Это нисколько не умоляет твоего поступка, — веско заметил я.

И я высадил ученика возле его дома. Утром, после пробежки и завтрака, я отправился в школу. Еще на мехдворе, как обычно, встретил трудовика.

— Сегодня, в двадцать часов, в пансионате «Загородный», — сказал я ему.

— А почему именно там? — то ли насторожился, то ли просто удивился Курбатов.

— Мать того пацана, который эту штуковину сделал, там работает, — сказал я. — Вот он, наверное, ее там и оставил.

Это была очень рискованная ложь. Ведь Витек, пользуясь своими гэбистскими возможностями, может проверить, работает ли кто из родичей учащихся восьмого «Г» класса в «Загородном». Однако пока в Управлении поднимут личные дела всех родителей моих пацанов, это займет уйму времени. В любом случае, майор не сможет уличить меня во лжи до восьми вечера, а после ему станет не до того.

Первыми в третий день внутришкольной миниолимпиады опять соревновались легкие атлеты, но умеющих прыгать в высоту оказалось совсем немного. Из всего коллектива наших учащихся, Громова сумела отобрать лишь двух девушек из девятого «А» и трех юношей из десятого «В». Акселераты отпрыгали неплохо, хотя ни одного не только мирового, но даже союзного рекорда среди юношества не побили. Получив медали, они не разошлись по домам, а остались смотреть выступление моих самбистов, как и большая часть остальных присутствующих.

Еще бы! Самбо — спорт зрелищный. Конечно, не настолько же, как каратэ, но все-таки. Я в своих ребят верил, но все же волновался. Еще ни разу мои воспитанники не показывали обретенные навыки на публике. Я заранее выбрал несколько пар — Красильников и Доронин, Зимин и Митрохин, Сидоров и девятиклассник Полетаев. Оказалось, что волнуюсь зря. Парни работали не просто хорошо, а красиво. Артистично, даже. Зрители то и дело встречали захваты и броски аплодисментами.

Когда выступления завершились, я с облегчением выдохнул. Премьера прошла с успехом. Наступил черед шахматистов. В спортзале поставили стол и стулья для игроков. Волнующийся куда более меня Петр Николаевич — наш историк — объявил список участников. Зрители стали рассасываться. Понятно, шахматный турнир не столь зрелищен, как выступление самбистов. Мне было неловко, но я тоже потихоньку слинял из зала. Мне предстояло кое-что более увлекательное. И, вероятно, более — опасное.

Первым делом я позвонил по телефону тренеру по классической борьбе Егорову, который сегодня не приехал на соревнования. Наверное, ему было неинтересно. Ну хрен с ним. Сегодня мне от него нужно было кое-что иное. Терентий Георгиевич оказался на месте, выслушав меня, он спросил только, куда подогнать парней. Я назвал ему адрес своего дома, там где большинству участников представления я назначил место сбора. Симочкин папаша подтвердил, что к восемнадцати ноль ноль парни будут.

Прежде, чем поехать домой, я заскочил в «Универсам» и набрал дефицитной жратвы и выпивки на всю ораву «иностранцев». Дома я перекусил на скорую руку и начал подбирать себе гардероб. Особо я не мудрствовал. По легенде — я решил заскочить в пансионат только для того, чтобы показать Курбатову «штуковину», ведать не ведая, что там будет сабантуй для приезжих иностранцев. Так что я просто надел джинсы, свежую, но не самую лучшую свою сорочку, туфли, ну и примелькавшуюся уже, тому же Витьку, куртку. В ее внутренний карман я положил «ТТ», хотя надеялся, что обойдется без эксцессов. Сарбакан и «портсигар» брать не стал. На всякий случай.

Без десяти шесть в дверь позвонили. Я открыл. На небольшой лестничной площадке стояли шкафы — два метра в длину и полтора — в плечах.

— Привет! — сказал один из них. — Терентий Жорыч прислал.

— Привет! — откликнулся я. — Заходите!

— Мужики во дворе подождут.

— Ну тогда ты заходи.

— Семен! — представился он, втиснувшись в мою прихожую.

— Александр!

Рукопожатие у него будь здоров, но я тоже не лыком шит.

— Ну чо делать-то надо?

Я ему объяснил. Бугай хмыкнул.

— Цирк!.. Ну ладно, растолкую мужикам… С тебя — штукарь.

— Сразу, после работы рассчитаюсь.

— Куда денешься, — пробурчал он. — Мы поехали… Расставлю там парней по точкам…

И он выдвинулся обратно на лестничную клетку. Я взял деньги, чтобы расплатиться с артистами и борцами, надел куртку и тоже вышел из квартиры. Во дворе уже толклись действующие лица, они же исполнители. Одеты были артисты соответствующе и вживаясь в роль, галдели на какой-то тарабарщине. От кучки соратников по искусству отделилась… Я даже вздрогнул. Эсмеральда Робертовна Кривошеина, собственной персоной. И лишь всмотревшись, я понял, что это не она.

— Ну что, похожа? — спросила актриса голосом «королевы постельных клопов».

— До омерзения! — признался я.

— Тебе бы театральным критиком быть, — проворчала Неголая. — Ладно, творческую задачу я перед своими поставила. С тебя — все прочее.

В этот момент к нашему двору подъехал «Икарус». Липовые иностранцы сообразили, что это за ними и повалили на посадку. Моя «Волга» тоже стояла за воротами, так что я отправился следом. Из автобуса вышел шофер. Он хоть и не артист, а узнать в этом пожилом грузноватом мужчине в кожаной потертой куртке и кепарике полковника КГБ Евксентия Григорьевича Михайлова было мудрено. Он оглядел галдящих «иностранцев», которые полезли в автобус и потянул из кармана пачку «Беломора». Я подошел к нему.

— Возникло небольшое осложнение, — пробурчал он, когда мы с ним обменялись рукопожатиями. — Даже я ничего изменить не мог.

— Что случилось?

— Да черт бы побрал этих передовиков, — не патриотично высказался начальник местного Управления. — Съезд у них был, районный, а теперь — гудеж в пансионате…

— Так это даже лучше, Евксентий Георгиевич! — сказал. — Там у них, небось, мужики и бабы за сорок, а мы им, так сказать, молодую, горячую кровь вольем в старые жилы.

— Да, ты прав! — кивнул он. — Поехали!

— Я на своей, за вами!

Михайлов полез на водительское место, а я заглянул в салон, поманил пальцем Лжекривошеину. Выманил ее на улицу.

— Садись в «Волгу», со мною поедешь.

Спорить актриса не стала, забралась в салон. Пассажирские двери «Икаруса» закрылись и тяжело раскачиваясь на рессорах, он выкатил на проезжу часть. Мы с Таисией — за ним.

— Там, в пансионате, гуляют участники районного съезда передовиков, — заговорил я. — Для пущего хаоса, надо чтобы твои коллеги растворились среди них. Ты же до нужного момента будешь со мною.

— Коллегам все едино, с кем бухать и развратничать, — цинично заметила Неголая. — А вот что я буду с этого иметь, кроме денег?

— Разберемся.

К помпезному зданию пансионата «Загородный» мы подъехали уже в кромешной темноте. Главный корпус был освещен только в правом крыле. Со всех сторон его окружал парк. В окутавшем деревья и кусты густом ночном тумане были едва различимы разноцветные туши автомобилей, припаркованных у парадного крыльца, на широких ступенях которого белели громадные гипсовые вазоны. Вслед за основной группой участников представления, мы с Таисией поднялись к входной двери, рядом с которой валялся толстяк в костюме, пошитом, видать, еще во времена Хрущева. Я наклонился над лежащим.

— Живой! Только пьян вдребезги…

— Гегемон гуляет, — с мрачным презрением пробормотала актриса.

— Как можно! — хмыкнул я. — Это же передовик производства! Знаменосец коммунизма…

— Пьяная скотина он, а не знаменосец… — процедила моя спутница сквозь зубы.

И я понял, что Неголая уже в роли — глупой, жадной, презирающей честный труд «королевы постельных клопов».

Я оттащил пьяного от двери внутрь небольшого предбанника, и мы вошли в вестибюль. Навстречу нам, из темной ниши, справа от входа, выдвинулся шкафообразный тип, со скучающей, словно выцветшей до неразличимости черт, рожей. По видимому, это был охранник из людей Терентия Жорыча. Таисию он явно узнал, потому что кивнул ей, а вот на меня уставился угрожающе. Ну да, так я и велел Семену, пусть его мужики делают вид, что не знают меня. Театр так театр. Все должны играть так, как если бы на них и впрямь из темноты зрительного зала смотрят сотни глаз.

— Это со мной! — напряженно сказала Неголая, от которой укрылся истинный смысл этой мизансцены.

Тип не обратил на нее ни малейшего внимания, продолжая ощупывать равнодушным оловянным взором мое лицо. Тогда я вынул из кармана пятерку. Охранник взял купюру, не изменив выражения лица, кивнул одобрительно, показал, куда нам следует пройти, и задвинулся обратно в тень. Мы направились к лестнице, но не к той, что вела наверх, а к той, что — в полуподвал, то и дело натыкаясь на следы грандиозной попойки. Пришлось отшвыривать ногами пустые бутылки, переступать через раскиданные бумажки, обходить ящики из-под пива, вина и водки. Сверху низвергалась веселенькая зудящая мелодия, и слышны были возбужденные мужские и женские голоса.

— Я хочу получить плату немедленно! — выдвинула ультиматум актриса, вынимая из ридикюля ключ и вставляя его в замочную скважину двери с номером 03. — Иначе, сорву представление!

Вот же стерва! Она заранее все продумала и даже завладела ключом от одного из номеров. Я посмотрел на часы. Было только пять минут восьмого. До прибытия главного действующего лица оставался еще почти час. А, ладно! Надо же как-то убить время. Не о тонкостях же театрального искусства с ней толковать. И я сам толкнул дверь комнаты, пропуская даму вперед. В темноте виден был только блеск нитей, начавшегося дождя за окном, да смутно белеющий силуэт кровати.

— А грим не сотрем? — спросил я.

— А я и не собираюсь с тобой лизаться, — последовал ответ.

Утомившись, мы тихо лежали в темноте, прислушиваясь к нестройному хоровому пению наверху. Передовики, а может и примкнувшие к ним артисты, душевно выводили: «Забота у нас такая, забота наша простая, жила бы страна родная и нету других забот…»

— Это твои горланят? — спросил я.

— Что? — зевая переспросила Таисия.

— Твои коллеги поют?

— А-а, наверное…

— Какого же черта? — возмутился я. — Забыли, что они иностранцы?

— А ты прислушайся… Они же с акцентом поют.

Я прислушался. Неголая оказалась права. Сквозь потолочные перекрытия доносилось: «И снэг и вэтэр и звьёзд ночной польёт…» Актриса демонстративно отвернулась к стене и затихла. Через несколько мгновений стало слышно, как она сопит. Я посмотрел на часы — десять минут восьмого. Можно было еще повалятся. Шум за узким, под самым потолком, окошком вырвал меня из дремы. Кто-то бродил в парке во мгле, трещал кустами, громко разговаривая:

— Не могу я списать эти трактора… — жаловался какой-то мужик плаксивым голосом. — Мне в райкоме глаз на жопу натянут…

— Не натянут… — утешал его другой. — Не дам! Я депутат Верховного Совета или нет?

— А если ты депутат, где закон, чтобы старую эМТээСовскую рухлядь списывать?..

— Да не ссы, будет тебе такой закон!

— Я сколько раз просил, чтобы скотомогильники огораживали? — пропищал третий голос. — А они мне — ты коммунист или сукин сын?..

— Эй ты, санэпидемстанция, ссы подальше о меня, — требовал тот, кто называл себя депутатом. — А то заразишь еще каким-нибудь ящуром…

— Я тебе не корова? — бурчал санитарный врач.

— А что, бык что ли?.. — насмешливо спросил тот, что жаловался на невозможность списать старые трактора. — Вон, Зинка, доярка, тебя своим выменем так прижала, что я думал ты ее тут же и того… осеменишь…

За окном заржали.

— Розвальев! — раздался четвертый голос. — Ты мне друг?.. Я ж за тебя голосовал на партконференции… Ты мне обещал дочку мою в МГУ пристроить, а ты…

— А разве к ней сынок второго секретаря уже не пристроился? — осведомился депутат. — Ты его жениться заставь, а то неровен час…

— Заткнись, депутатская крыса… Давно кровавые сопли на кулак не наматывал?

— Да ты что, братан⁈ Шуткую я!.. Ну выпил лишку, с кем не бывает?..

— Ладно, не с-сы… Пошли лучше хряпнем по маленькой…

— Дай-ка я тебя поцелую…

— Ага, взасос, как дорогой товарищ…

— Заглохни…

— Эй, санэпидемстанция! Поссал? Хлоркой посыпать не забудь…

Кусты опять затрещали и голоса отдалились. Передовики, герои коммунистического труда, мать их за ногу. Я растолкал Таисию, поднялся сам и начал одеваться. Через пару минут, выйдя из комнаты, где Лжекривошеина все-таки взялась поправлять грим, я поднялся по устланной ковровой дорожкой лестнице на второй этаж. Отсюда-то и долетала чересчур громкая музыка. Причем, явно — не советских композиторов. Двери всех номеров были распахнуты настежь. Табачный дым клубами выплывал в коридор.

Навстречу мне твердой походкой шагал рослый человек в черном вечернем костюме. Миновав меня, он остановился перед большим зеркалом на лестничной площадке, видать, для того, чтобы поправить узел галстука. И вдруг принялся корчить рожи своему отражению. Я с изумлением наблюдал смену выражений на его смугло-желтой, как у китайца, физиономии. Похоже, что незнакомцу ни одно из них не понравилось, потому что он махнул рукой и скрылся за ближайшей распахнутой дверью.

Я начал заглядывать в одну дверь за другой. На часах было уже пятнадцать минут девятого и трудовик уже должен быть где-то здесь. В первой было темно. В проникающем из коридора свете, я лишь различил кровать на которой кто-то с хрюканьем и визгом возился. Вряд ли это был Витек. Я заглянул в следующую дверь и на меня вывалился еще один пьяница. Он был в расстегнутой до пупа рубахе и трусах. Полез обниматься, видать, не соображая, кто перед ним. Я отпихнул алкаша и тот провалился обратно в комнату, гремя сбитыми на пол со стола бутылками.

— Пер-р-едовика бьют! — заверещал упавший. — Караул!

Никто не отозвался на его призыв и он вдруг умолк и раскатисто захрапел. Третья комната, которая скорее всего была чем-то вроде красного уголка, оказалась битком набита народом. Отсюда и разносилась по всему пансионату разухабистая музыка. И здесь танцевали. Вернее — танцевали лишь двое, а остальные стояли кругом и хлопали в ладоши. Я всмотрелся в эту парочку, вернее — в партнершу, которая вдруг повернулась ко мне лицом, и обомлел. Когда только она успела? И как проскочила мимо меня? Наверное, поднялась по другой лестнице.

Меня не столько удивило, что Таисия в образе «королевы постельных клопов» оказалась здесь раньше меня, сколько то, что она танцует с желтолицым мужиком, который только что кривлялся в коридоре перед зеркалом. Следовало признать, что танцевали они очень хорошо, даже — профессионально. Сразу видно — артисты. Было видно, что делают они это не столько удовольствия ради, сколько — на публику. Зрителями их были другие артисты, а также — участники съезда передовиков, безвкусно одетые и сильно поддатые.

Ладно, главное, что мои лжеиностранцы уже слились с народом. Кстати, надо же разгрузить «Волгу». Я вернулся в коридор, спустился на первый этаж. Увидел сидящего в своей нише охранника, поманил его за собой и вышел на крыльцо. Сзади раздались грузные шаги. Амбал следовал за мною. Мы обогнули красную громаду «Икаруса». Я отворил багажник своего авто и принялся вынимать и передавать охраннику пакеты с выпивкой и провизией. Последней я вытащил коробку из-под электрического чайника.

— Пакеты отнеси наверх, туда, где музыка, — распорядился я.

Амбал что-то пробурчал в ответ и потащил покупки в здание пансионата. Я взял коробку под мышку и вдруг услышал шум двигателя подъезжающего автомобиля. Я притаился в тени автобуса, который стоял как раз напротив фонаря. Так что я мог видеть того, кто подъехал, а он меня — нет. Щелкнула дверца и из салона выбрался человек. Мне не составило труда узнать его. Я выдохнул с облегчением. Виктор Сергеевич Курбатов клюнул на мою приманку.

Несколько мгновений он стоял возле машины, на которой приехал. Оглядывался, прислушивался, оценивал обстановку. Профессионал, ничего не скажешь. Потом неторопливо двинулся к ярко освещенному входу. Я дождался, когда он поднимется на крыльцо, а потом, крадучись, двинулся следом. Мне хотелось успеть поставить волчок в каком-нибудь укромном месте и успеть увидеть исторический момент встречи трудовика с женщиной, которую, тот, я надеюсь примет за преступницу и шпионку Кривошеину.

Когда я достиг крыльца, из-за вазона выдвинулся человек в кожаной куртке и кепке. Это был полковник. Приложив палец к губам, он показал рукой, чтобы я следовал за ним. Оказалось, что под крыльцом есть небольшая дверь, что-то вроде черного входа. За нею начинался тускло освещенный коридор. В левой стене было несколько металлических дверей с разными надписями: «ЩИТОВАЯ», «БОЙЛЕРНАЯ», «ПРАЧЕЧНАЯ» и, неожиданно, «ЛАБОРАТОРИЯ». Михайлов вытащил из кармана ключ, открыл именно эту дверь.

— Думаю, будет лучше, если я засяду здесь, — сказал он.

За дверью оказались длинные металлические столы, уставленные колбами, ретортами, деревянными подставками с пробирками. Здесь же имел место огромный холодильник и нечто, напоминающее электрическую печь. За большим стеклянным шкафом, набитом бутылочками и пузырьками, имелась еще одна дверь. Я поставил коробку с волчком на ближайший стол, но содержимое вытаскивать не стал. Еще доброго полковник попадется. Впрочем, его в любом случае следовало предупредить.

— Эту коробку не трогайте и внутрь не заглядывайте, Евксентий Григорьевич, — сказал я.

— Не стану! — отмахнулся он. — Посижу пока в соседнем помещении. Дождусь, когда ты приведешь Курбатова сюда.

— Тогда я пошел!

Однако, прежде, чем покинуть лабораторию, я вытащил из кармана авторучку и написал на коробке крупными буквами «ВИТЬКУ», а потом поспешил на второй этаж. Музыка звучала тише, зато слышался звон бокалов и чавканье. Ага, выходит, добрались передовики и лжеиностранцы до привезенной мною жратвы и выпивки. Я заглянул в красный уголок, превращенный в банкетный зал. Со столов были убраны пустые бутылки и грязные тарелки. Несколько девушек, одетых как официантки, расставляли чистую посуду, раскладывая на них еду, и открывали бутылки.

У гостей пансионата не хватало терпения дождаться, покуда девушки накроют столы, они рвали жрачку едва ли у них из рук. Как ни вглядывался я в лица присутствующих, ни Лжекривошеиной, ни Витька среди них не обнаруживал. Кстати, желтокожего хлыща тоже не было. Придется обыскивать весь пансионат. Я снова принялся заглядывать в одну комнату за другой. Пусто. Черт бы их побрал! Куда они все подевались?.. Да еще втроем! Неужто ненасытная нимфоманка Неголая замутила тройничок с майором и своим партнером по танцу?

— Вам помочь, товарищ? — раздался позади меня приятный женский голос.

Я оглянулся. Это была одна из официанток. Симпатичная деваха.

— Простите, как вас зовут?

— Стеша, — почему-то смутившись ответила она.

— Стеша, вы случайно не видели? Отсюда не выходили трое — молодая женщина и двое мужчин, лет одному около сорока или чуть больше, а второму — немного за пятьдесят?

— Видела, — кивнула она. — То есть, как выходили отсюда — не видела… Я их встретила у входа в левое крыло… Я еще сказала им, что туда нельзя, там сейчас ремонт, но они не отреагировали… Я уже хотела пожаловаться Елена Павловне, нашему администратору, но потом махнула рукой. Мне и здесь работы хватает… Вон сколько всякого безобразия… Солидные люди, передовики, иностранцы, а что творят…

— Спасибо, Стеша! — прервал я ее жалобы и бросился к лестнице.

В другое крыло можно было попасть только через вестибюль. Я бегом миновал его и снова поднялся на второй этаж. Здесь было темно, хоть глаз выколи, я едва не сшиб какое-то ведро. Постоял, проморгался, увидел в слабом свете, проникающем с лестницы, смутные силуэты стремянки, кистей на длинных палках и больших металлических банок. Пахло краской и свежей побелкой. Как же они здесь пробрались? Или они в полуподвале? Я двинулся вспять.

Вход в полуподвал левого крыла оказался с противоположной стороны от входа — в правое. Я пошел вдоль дверей, дергая их за ручки. Большинство номеров было заперто. Только дверь с номером 11 поддалась моим усилиям. Я приотворил ее и услышал голоса. Говорили двое — мужчина и женщина. Я бы закрыл дверь обратно, если бы они не были мне знакомы. Женщина — это, несомненно, актриса Литейского театра драмы и комедии Таисия Неголая, а мужчина… лжеклассик Евграф Третьяковский.

— Я так и не поняла, что ты здесь делаешь? — спросила она.

— А ты?

— Я — играю!

— И со мною — тоже?

— Ты же знаешь, я всегда играю, — ответила актриса, — но ведь ты тоже бродишь по этому вертепу с чужим лицом.

— Ладно, оставим это.

Стало слышно, как вжикнула молния. Я уже слышал сегодня этот звук, когда Таисия расстегивала и застегивала молнию на своей юбке. Похоже, они собираются заняться любовью. Это их дело, но я должен узнать, куда подевался Курбатов, во что бы то ни стало. Даже если придется помешать этим голубкам курлыкать. Поэтому я прикрыл дверь, а потом негромко постучал. Несколько мгновений ничего не происходило, потом я услышал скрип половиц под тяжелыми мужскими шагами, дверь распахнулась во всю ширь. Я опешил. Передо мною стоял тот самый желтолицый тип.

— А, это ты! — проговорил он голосом Графа. — Заходи.

Он посторонился, пропуская меня в комнату, и без предупреждения зажег свет. Я увидел обычный пансионатский номер, застеленную кровать и Лжекривошеину в одной комбинашке. Актрису явно не удалось застать врасплох. Она усмехнулась, уселась на койку, взяла с тумбочки пачку «Родопи», выбила сигарету, щелкнула зажигалкой, и закурила. Мое присутствие ее совершенно не смущало. Как явно не смущало и то, что наша с ней общая постель еще не успела остыть.

— Где Курбатов? — без обиняков спросил ее я, обращаясь к Третьяковскому.

Тот промолчал, зато отозвалась актриса.

— Если ты про этого типуса, который должен был узнать во мне Эсмирку? — спросила она.

— Да! Он тебя видел⁈

— Ага… Вытаращил глаза. Потом подскочил, схватил за руку, выволок в коридор, забросал вопросами, дескать, откуда ты взялась, тебя что, выпустили, почему с иностранцами?

— А ты?

— Как ты и хотел, начала импровизировать, но текст отыграла слово в слово. Сказала, что мне удалось вырваться, что друзья в посольстве переправили меня через сухопутный коридор, но пришлось вернуться вместе с делегацией зарубежных театральных деятелей. Графуша помог, подыграл. Тащился за нами, бурчал что-то на английском, ни дать ни взять — Отелло, дож венецианский. Мы забрели в это крыло, только на втором этаже… Девушка-подавальщица пыталась нас остановить, но мы ее проигнорировали…

— А потом?

— Потом он сорвался и куда-то удрал. А мы, с Графушей, сюда забрели…

— Куда он удрал, Граф?

— Я так полагаю, тебя искать отправился, — ответил он.

— А вы не могли его спугнуть? — спросил я и добавил язвительно: — Сладкая парочка.

— Если и спугнули, то далеко он не уйдет.

— Это я знаю, но не хило бы пошарить по окрестностям, — сказал я. — Он приехал на белом четыреста двадцать третьем «Москвиче», номер…

— Знаю я эту машину, — откликнулся Третьяковский. — Пойду, посмотрю, на месте ли она. Если нет, значит, он пытается сбежать.

— Хорошо. А я пока в лабораторию загляну.

— Давай! Я тоже туда подойду.

— Не стоит, там в засаде Михайлов сидит. Лучше жди меня здесь.

— Мальчики! — капризно надула губки актриса. — А может, ну его, этого вашего Курбатова… Давайте проведем время с кайфом… Я и бутылочку коньячку захватила и вообще…

И она потянула с плеча лямку комбинашки. Подмигнув Графу, я сгреб с тумбочки бутылку пятизвездочного и мы с лжеклассиком, не произнеся ни слова, выкатились в коридор, зашагали к лестнице. Там я свернул крышку с бутылки, протянул ее Третьяковскому. Он приложился к горлышку и вернул пузырь мне.

— Ловко ты загримировался, — сказал я, отхлебывая в свою очередь. — Не узнал тебя там, у зеркала. Да и потом — тоже.

— Профессиональные навыки, — откликнулся лжеклассик. — Я ведь актер по первому образованию. Учился вместе с Таськой и даже имел глупость жениться на ней на третьем курсе.

— Выходит, я помешал твоему свиданию с женой!

— Мы уже больше десяти лет в разводе, — пробормотал он. — Наоборот, спасибо, что выдернул из похотливых лап этой липучки.

Выйдя на улицу, мы разошлись. Граф отправился на поиски курбатовского автомобиля, а я опять нырнул в подвал. Отворив дверь лаборатории, понял, что моя ловушка сработала. Надо думать, что увидев коробку с надписью «ВИТЬКУ», майор поинтересовался содержимым, и теперь, сотрясаясь, словно в эпилептическом припадке, пытается оторваться от бешено вращающегося на полу «сторожа». Выглядит он при этом прескверно — в лице не кровинки, на губах пена, глаза закачены.

Видно, что он на грани обморока и борется с дьявольской игрушкой только на остатках огромной силы воли. Я подошел к нему, пинком отшвырнул волчок в дальний угол. Освобожденный Курбатов ничком повалился на бетонный пол, покрытый линолеумом. Перевернув бедолагу на спину, я взял его под мышки и подтащил к стене, возле которой усадил, прислонив спиной к кафелю. Затем, похлопал поверженного коллегу по щекам. Не помогло. Пришлось влить в него глоток спиртного. Закашлявшись, Витек пришел в себя. Зрачки его вернулись из-под век, в глазах появилось осмысленное выражение.

— Че-ерт, дьявол, мать твою… — простонал трудовик.

— Очухался?

— Чтоб тебе… Что это за хренотень?..

— Эта, как ты изволил выразится, хренотень, называется «сторожем», и изготовлена одним из моих учеников… Ты же интересовался?

— Это то, что ты мне обещал показать…

— И как видишь, Витек, не обманул! Этот волчок' идеальный сторож, как мне объяснили. Любой человек, если он не слепой, конечно, просто не может не взять в руки такую премилую вещицу. И если человек этот чужой, то вырваться самостоятельно он уже не сумеет…

— Зачем ты это сделал, физрук? Что тебе от меня нужно?

— Да мне, в общем, ничего не нужно, — сказал я. — Кроме — правды.

— Какой еще правды?

— А вот такой, — сказал я и сунул ему в руку кристалл правды. — Ты узнал Кривошеину?

— Узнал, но это не может быть она…

— Откуда ты это знаешь?

— Потому, что она сидит на Лубянке.

— Что тебя с нею связывает?

— Я был сотрудником резидентуры в Западном Берлине, в начале шестидесятых… — медленно заговорил он, словно загипнотизированный. — Мой оперативный псевдоним Ганс Венцель… По легенде, я бывший офицер полиции, который был уволен из-за своих реваншистских взглядов… И меня знают в кругах, близких к неонацистам…

Я видел, как из-за стеклянного шкафа вышел полковник и остановился напротив, но Курбатов не обратил на него внимания. Он продолжал свой рассказ, неожиданно перейдя к повествовательной манере:

— У тусклого зеркала с мутными разводами и трещиной в верхнем правом углу бреется Ганс Венцель. Время от времени он правит опасную бритву на широком офицерском ремне. Видно, что парень торопится, потому что от неосторожных движений на щеках возникают кровоточащие порезы. Закончив, он берет со столика бутыль, выливает немного содержащейся в ней жидкости на ладонь и долго с наслаждением протирает свежевыбритое лицо, а после подносит горлышко ко рту и делает изрядный глоток. По завершению этих процедур, Венцель снимает со спинки стула ношеный китель со следами споротых погон фельдфебеля. Натянув китель и причесавшись, бывший подчиненный Иоханнеса Штумма берет недопитую бутыль, завинчивает пробку, сует в карман галифе и выходит из квартиры. На улице, он втискивается в переполненный трамвай, который медленно, искря токоснимателями, катит вдоль мощеной булыжником улицы. Проплывают дома в которых нет ни одного целого окна, дома лишенные крыш, руины домов. Это не восстановленный еще район города. На одном из поворотов, Венцель соскакивает с подножки и по инерции на бегу вписывается в ближайшую подворотню. Там, умерив шаг, он проходит во двор, затем в один из подъездов и поднимается по темной лестнице. Вскоре поручик оказывается возле обитой разным тряпьем двери, по-хозяйски распахивает ее и оказывается в длинном, захламленном коридоре. И вот, наконец, он в небольшой комнате, где навстречу ему поднимается красивая женщина, одетая в некогда роскошный, но теперь безнадежно засаленный китайский халат с драконами. Отставной фельдфебель пытается поцеловать женщину, но та ловко уклоняется. Тогда он достает бутыль, находит на туалетном столике у обширной кровати пару захватанных стаканов, разливает шнапс и предлагает женщине выпить. Та охотно соглашается. После первого же стакана, она с хмельной решительностью распахивает халат, надетый, как оказывается, на голое тело и опрокидывается навзничь на пружинящую постель. Венцель сально усмехается и начинает расстегивать китель. Следует затемнение. Затем мы снова видим бывшего фельдфебеля, но уже одного. Он вяло шарит рукой по туалетному столику, натыкается на пустую бутыль. Недовольный результатами, Венцель поднимается с опустевшего любовного ложа, и тут его взгляд падает на зеркало, как две капли воды похожее на то, что стоит в его квартире. С тем лишь отличием, что на мутном стекле этого зеркала имеется надпись, выполненная пальцем, обмакнутом в какую-то темно-бурую жидкость: «Теперь ты мой. Встретимся в „Пратергартене“. Хлоя, королева постельных клопов».

— Что он несет? — не выдержал полковник. — Какая еще Хлоя?

— Хлоя Мюллер, — ровным голосом, как автомат, заговорил Витек. — Немка, одна тысяча девятьсот сорок четвертого года рождения, сотрудница Центрального Разведывательного Управления с одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого, специалистка по так называемым «медовым ловушкам». Восьмого апреля одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого завербовала меня. Я стал готовить ее к заброске в СССР. Русский она выучила еще в университете, осталось лишь побороть акцент, привычки и так далее. Через год после знакомства мы расстались. Я вернулся в Союз и был направлен служить в Литейск. В прошлом году, Хлоя появилась в нашем городе, под именем Эсмеральды Робертовны Кривошеиной, урожденной Вольф, немки из Поволжья. Ее интересовал проект.

— Ну все, хватит! — спохватился начальник городского УКГБ. — Он наговорил достаточно, чтобы взять его в разработку… Уж не знаю, как ты его загипнотизировал, Саша, но тебе цены нет.

Я присел на корточки перед Курбатовым, голова которого свешивалась на грудь, а руки безвольно лежали на согнутых коленях, и невзначай вынул у него из пальцев кристалл правды. Похлопал по щекам, и когда трудовик поднял голову, сунул ему в руки бутылку.

— Гипноз тут не причем, — проговорил я. — Просто он в шоке от встречи с копией «королевы постельных клопов».

— Он же матерый разведчик! — не принял моей версии Михайлов. — Майор КГБ!

— А тяжкий груз, который он столько лет носит на своей совести! — продолжал гнуть я свою линию, поскорее пряча чертов кристаллик в карман, чтобы самому не начать выбалтывать правду. — Кто знает, может он давно хотел признаться, да вот только никак не мог решиться. А увидев загримированную под Эсмирку актрису, сломался.

— Ладно! — отмахнулся полковник. — Как бы то ни было, а операцию ты задумал и провел блестяще. Она войдет в учебники, уж я позабочусь об этом.

— А с ним, что делать? — спросил я.

— Сейчас вызову своих ребят, — пробормотал главный городской гэбэшник.

— Воздух, — пробормотал Курбатов. — Я задыхаюсь…

— Ничего, перед смертью не надышишься, сволочь, — пробурчал Михайлов.

— Евксентий Григорьевич, — сказал я. — Давайте выведем его наверх. Куда он денется?.. Здесь, в пансионате, есть охрана. Не местная, это я ее поставил. Все пути к бегству отрезаны. На выходе тоже есть охранник, вы же его видели.

— А из этого подвала можно выйти только из-под крыльца, — ответил старик. — Так что пусть посидит тут. Ничего с ним не сделается.

— В пансионате наверняка есть медработник, хотя бы медсестра, — сказал я. — Позову ее, пусть посмотри, что с ним.

— Тебе его жалко? — хмыкнул полковник. — Сам его сдал и тебе же его и жалко?..

— Да мы с ним поначалу даже дружили…

— Ладно, поищи эту сестричку, — отмахнулся тот. — Все равно группа скоро будет уже здесь.

На душе у меня было, честно говоря, погано и слова полкана больно резанули душу. Пришлось напомнить себе, что Курбатов не просто Родину продавал. Он продавал сведения о пацанах, которые не виноваты в том, что стали обладателями способностей, которые могут оказаться ценными как с точки зрения государственной безопасности, так и для иностранных спецслужб. А что если однажды Витек похитит одного из них, чтобы тайно вывезти за бугор? И этим пацаненком может оказаться Тоха Макаров или Алька Абрикосов. Да любой из них! И все же я пойду и отыщу в этом бедламе медсестру. Я подобрал «сторожа», поставил его в коробку, сунул под мышку и вышел из лаборатории. Не успел сделать по коридору и десятка шагов, как сзади грохнул выстрел!

Я метнулся обратно, рванул дверь в лабораторию. И увидел такую картину. Полковник всей тушей навалился на майора, не давая ему дотянуться до пистолета, который валялся всего-то в десятке сантиметров от его скребущих по линолеуму пальцев. Курбатов лежал навзничь и потому ползти по полу на спине, когда сверху давит грузное тело начальника УКГБ, ему было нелегко. Я подобрал оружие и эта борьба нанайских мальчиков утратила смысл. Они еще полежали друг на друге немного, а потом Михайлов тяжело поднялся. Отобрал у меня ствол.

— Старый я болван, — пробормотал Маринкин папаша. — На пенсию пора… Не сообразил, что надо обыскать этого мерзавца… Вот он и попытался воспользоваться моей оплошностью. Хорошо, что хоть реакция у меня осталась прежней.

— Он пытался убить вас? — спросил я, подумав, что следующая пуля могла быть моей.

— Нет! — отмахнулся полковник. — Он пытался застрелиться. Я в последний момент ногой выбил у него ствол.

Эти слова Михайлов произнес, застегивая на руках все еще лежащего трудовика наручники. В это время по коридору прогрохотали шаги. В лабораторию ворвались парни в касках и брониках. Они подхватили скованного Витька под локти, поставили на ноги и увели. Начальник литейского УКГБ пожал мне руку и спросил:

— Ты домой?

— Нет, я еще побуду здесь.

— Ну давай! Сообщу Севрюгову о твоем подвиге. Думаю, он оценит. Такого зверюгу взяли!

Честно говоря, мне уже тошно было от его похвал. Я вышел из лаборатории, выбрался из подвала и вошел в здание с парадного входа. В вестибюле я окликнул скучающего охранника. Тот выдвинулся из облюбованной ниши, уставился на меня.

— Созывай своих дружков, парень, — сказал я ему. — Спектакль окончен. Караул может отдыхать.

Думал, он побежит собирать их со всех постов, но амбал вложил в рот два пальца, каждый толщиной с сардельку и свистнул. У меня даже уши заложило. Сигнал оказался услышан. Через пару минут в вестибюле появились остальные парни Терентия Жорыча. Я вынул из кармана деньги, отслюнил тысчонку и протянул ее Семену.

— Ты, ежели что, звони сразу мне, — проговорил тот.

И продиктовал номер. Топая, как слоны, борцы убрались восвояси. А я направился в полуподвал левого крыла. Постучал в одиннадцатый номер. Сонный женский голос разрешил войти. Я отворил дверь. Света в комнате не было.

— Это ты, Саша? — спросила из темноты Таисия.

— Я… А что, Граф еще не вернулся?

— Заходил, кажется, — отозвалась она. — Я сквозь сон слышала… Наверное, пошел еще выпивку раздобыть.

— Выпивка — это хорошо, — проговорил я, нащупывая в темноте диван и опускаясь на него.

Второй раз я проснулся от телефонного звонка. Надо же, в номере есть еще и телефон. Трубку взяла Неголая.

— Алло!.. Да, это я… Откуда вы… Ничего, ничего, я слушаю… Что?.. Странно… Хорошо, я сейчас посмотрю…

— Что-о случи-илось? — зевая, осведомился я.

— Ничего… Спи, я сейчас вернусь.

В темноте я слушал, как актриса выбралась из-под одеяла и принялась подбирать с пола разбросанную одежду. Что за дурацкая привычка раздеваться, расшвыривая шмотки по всей комнате? Я мгновенно вспомнил, какая она, когда голая, эта Неголая. Мне захотелось сграбастать ее, не вставая с дивана. Ведь даже в темноте было видно, как мелькают ее упругие ягодицы. Меня остановило только то, что в любую минуту может вернуться ее муж, пусть и бывший. Неудобно как-то…

— Что, кому-то из актерской братии стало худо?.. — пробурчал я. — Допились до чертиков… Кстати, спектакль уже окончен… Грим можно смывать и получать гонорар…

Таисия промолчала. Знакомо вжикнула молнией мини-юбки, заправила подол блузки, вдела узкие ступни в туфли — все это я видел не столько глазами, сколько — воображением. На мгновение из освещенного коридора выпал прямоугольник электрического света, и в комнате стало опять темно. Я нашарил на тумбочке ее сигареты и зажигалку, хотел было закурить, но вспомнил, что в отличие от Владимира Юрьевича, Александр Сергеевич Данилов не курит. Вернулась Неголая. Ни слова не говоря, проследовала к телефону, набрала какой-то номер.

— Его нет, — сообщила она тому, кто ответил. — Видимо, он уже уехал обратно в город… Я тоже… Ничего, ничего, что вы… Спокойной ночи.

Положив трубку, звезда местной сцены вдруг села на диван, рядом со мною, взяла сигарету, которую я все еще держал в пальцах, спросила:

— Ты когда заснул?

— Не знаю, трудно сказать, — пробормотал я. — Как вернулся, прилег на диван и сразу отрубился.

— Но уже после меня?

— Наверное, во всяком случае, ты была совсем сонная…

— Ты ничего не слышал?.. — спросила она. — Какого-нибудь скандала наверху, нет?

— Не-е-ат… — подавляя зевоту ответил я. — По-моему, все было мирно. Сначала они пели, потом целая компания передовиков отливала возле нашего окна, потом я заснул… Хотя, нет, я все перепутал, это было еще когда мы с тобой валялись в правом крыле.

Таисия раздавила в пепельнице окурок. Встала. Зажгла свет. Велела:

— Поднимайся!

— Э-э… — жмурясь от ослепительного света, протянул я. — Что это ты мною командуешь⁈

— Можешь и дальше валяться, если тебе все равно.

— Кто-нибудь пропал?

— Кажется…

— Третьяковский?

Актриса не ответила. Посмотрела на меня с плохо скрываемым сомнением. Размышляет, стоит ли меня брать с собой? Правильно — не стоит. Я бы с удовольствием проспал здесь до утра, а потом вернулся в город. Чего это она так волнуется за бывшего муженька? Ну убедился Граф в том, что шпиона Курбатова изловили, и вернулся в свой Крапивин Дол. С чего тут кипешь разводить? А с другой стороны даже интересно. В роли озабоченной бывшей супруги я Неголую еще не видел.

— Ну ладно, пошли, — сказал я, поднимаясь и поддергивая джинсы. — Я готов!

— Отлично! — сказала Таисия и протянула мне большой черный пистолет, в котором я сразу узнал «ТТ», на днях врученный мне лжеклассиком. — Вот, возьми эту штуку.

— Э-э, подруга, я ж в завязке! — возмутился я. — Ты где это взяла?

— С полу подобрала, — ответила она. — Бери!

— На мокрое идем? — хмыкнул я.

— Как получится…

— Ладно, в крайнем случае можно ведь и рукояткой… — рассудил я, засовывая пистолет во внутренний карман пиджака.

Мы поднялись в вестибюль и вышли на крыльцо. Туман поредел. Моросил редкий дождик. Машин у крыльца уже не было. Неужто передовики разъехались? Они же лыка не вязали. Впрочем, может у них есть трезвые водители. Почти наверняка. Таисия решительно свернула в аллейку между мокрыми кустами и включила фонарик, который оказался в ее ридикюле. Двигалась она столь стремительно, что я едва поспевал следом. Да, если Неголая и играет сейчас крутую супевумэн, то очень уж натурально.

Добравшись до ограды, через пролом мы проникли за территорию пансионата. Шумел дождь в листьях невидимых во мгле деревьев. Между их стволами, прихотливо петляя, бежала тропинка, ощутимо забирая в гору. Вчера, когда подъезжал к «Загородному», я видел, что горизонт загораживает что-то темное. Оказалось, что это горушка. Обувь у меня для таких походов сейчас не слишком подходящая, каково же приходится Неголой в ее туфельках? Неожиданно она встала, как вкопанная. Я едва не налетел на нее сзади.

— Суки… — выдохнула она. — Мрази… Фашисты…

Как подкошенная, она рухнула на колени, скользнув лучом фонарика вдоль тела лежащего в траве человека. Он был одет в туфли и черный костюм. На потемневшей от почему-то ржавой дождевой воды белой рубашке топорщила черные крылышки галстук-бабочка. Я наклонился и увидел желтое лицо, на котором блестящие глаза, пристально взирающие на меня из темноты, казались огромными. Мне не понравилось, что при общей желтизне лица, у лежащего неестественно белый лоб.

— Посвети, Саша… — сказала Таисия, отдавая мне фонарик.

Присев на корточки, я увидел, что Граф — а это, конечно, же был он — моргает. Значит, живой.

— Что случилось? — спросил я.

— Я вышел на стоянку, — заговорил пострадавший, — и увидел, что какой-то тип возится возле автомобиля Курбатова… Я его окликнул, он оглянулся и бросился бежать… Я кинулся за ним, потому что человек из Управления не стал бы удирать… Значит, это кто-то еще… Надо еще понять — кто…

— Помолчи, — потребовала его бывшая супруга. — Ты ранен… Тебе нельзя разговаривать, а тем более — валяться на сырой земле… Саша, поднимай его!

Теперь и я понял, что рубашка на груди потемнела вовсе не от ржавой дождевой воды. Видать, чисто подсознательно я отталкивал от себя мысль о ранении.

— Сейчас… — пробурчал я. — Хватай меня за шею…

Взвалив пострадавшего на руки, я медленно тронулся назад по тропинке. Таисия изо всех сил старалась облегчить мне путь в кромешной тьме, подсвечивая фонариком, но все равно Третьяковский казался невероятно тяжелым. Размокшая почва расползалась под туфлями, которые теперь, наверное, проще будет выбросить, но я думал только о том, чтобы не уронить свою ношу. Когда мы — спустя целую вечность — добрались, наконец, до ограды, актриса помогала протащить своего бывшего через пролом в ней.

— Куда его? — тяжело дыша, спросил я. — В вестибюль?

— Нет, в лабораторию, — отозвалась Таисия.

— Какого черта! — возмутился я, хотя меня уже пошатывало от усталости. — Надо скорую вызывать!

— Не будь дураком, — окрысилась она. — У него большая кровопотеря. Пока они приедут, может оказаться поздно.

— А мы ему чем поможем?

— Устроим переливание крови, — решительно произнесла Неголая. — У тебя какая группа крови?

— Не знаю, — пробормотал я.

Свою-то группу я знал — вторая, а вот какая у Санька, понятия не имел.

— Подходящая у него группа крови, — произнес пострадавший. — Ты ее слушайся, Саша, она знает, что делает…

— Как скажешь, — пробурчал я и поволок Третьяковского ко входу в подвал.

Актриса, в которой не осталось ничего от похотливой жеманной стервы, какой она мне показалась и в первую минуту знакомства и после, побежала вперед. И когда я втащил лжеклассика в лабораторию, она уже освободила от химической посуды два соседних стола. На один из них я и положил Графа. В сиянии ламп дневного света стало хорошо видно, что пострадавший плох. Таисия тут же принялась расстегивать рубашку, чтобы обнажить рану. В одном из лабораторных шкафов обнаружились перевязочные средства и перекись водорода.

Неголая выплеснула ее из бутылочки на рану, которая была нанесена неизвестным, скорее всего, ножом, чуть выше сердца. Перекись зашипела, и актриса принялась быстро, но осторожно очищать рану от сгустков запекшийся крови, потом на удивление ловко сделала повязку. И куда-то убежала, оставив меня с раненым наедине.

— Болит? — сочувственно спросил я.

— Болит, — прошептал Граф.

— Ничего, потерпи еще несколько минут… — сказал я. — Думаю, скорая сейчас приедет.

Однако Таисия появилась быстрее, на этот раз — в сопровождении растрепанной, заспанной девушки. Ею оказалась Стеша, официантка и по совместительству пансионатская медсестра. Увидев пострадавшего, она сердобольно вскрикнула и бросилась к нему, но увидев повязку, успокоилась и одобрительно посмотрела на актрису. Потом вместе они взялись готовить нас с лжеклассиком к переливанию крови. Мне тоже пришлось лечь на стол, который был выше того, на котором лежал раненый.

Пока девчонки возюкались с трубками, жгутами, иголками, я от нечего делать разглядывал их фигурки, сравнивая между собой. Таисия — стройная, длинноногая, с идеально округлыми бедрами, обтянутыми сейчас отсыревшей тканью юбки. Стеша — чуть полноватая, но не рыхлая, а крепко сбитая и на мой вкус вполне аппетитная. Особенно, сейчас, когда она даже не была толком одета. Видать, Неголая вытащила ее из постели. Под наспех накинутом, поверх ночной сорочки, белым халатом соблазнительно вырисовывалась ее высокая грудь, а из-под распахивающихся пол то и дело мелькали полные коленки. Жаль, что она уже собрала свои светлые волосы в незамысловатую прическу. А когда появилась в лаборатории, они у нее были распущены по плечам, и в блеске неоновых ламп приобрели зеленоватый оттенок.

Скорая приехала, когда процедура переливания крови была уже завершена. Лицо Третьяковского утратило смертную бледность. И вообще выглядел он молодцом. Это отметил и прибывший врач. Он велел санитарам забирать пострадавшего, похвалил девушек за находчивость и смелость, а мне предложил взять на завтра выходной и три дня, включая субботу и воскресенье, отсыпаться и хорошо питаться. Его предложение мне понравилось и я пообещал им воспользоваться. Правда, когда раненого положили на носилки, тот поманил меня и когда я наклонился, прошептал:

— Бункер.

— Пойдемте досыпать, — предложила Таисия.

— А как же… — попытался пошутить я, подмигнув Стеше, с округлого личика которой не сходила гримаска сострадания.

Девушка смутилась и выскочила из лаборатории. Мы снова остались одни с актрисой, которая вдруг взяла меня за руку, через которую из меня только что откачали некоторое количество крови.

— Устал, мой герой?.. — ласково проворковала Неголая. — Ничего, сейчас вернемся в номер, примешь душ, выпьешь коньячку, и снова станешь, как огурчик.

— Да уж… — проворчал я, чувствуя, что мне приятна ее забота. — Вымыться не помешало бы, и одежонку застирать. Вот уж не думал, что мне придется таскать на руках здоровенного мужика, да еще — писателя.

— Да какой он писатель! — отмахнулась Таисия. — Это его брат был писателем, да спился, алкаш несчастный…

— Выходит, ты в курсе?

— Еще бы! — фыркнула она. — По-твоему, я своего мужа не отличала от его брата-близнеца?

— Ну мало ли…

— За такие грязные намеки можно и по роже…

— Не сердись, я пошутил…

— Если я тебе дала, это не значит, что я шлюха, — угрюмо проворчала она, бродя по лаборатории и убирая следы только что проведенной здесь операции. — Нашел проститутку… Я может потому и перепихнулась с тобой, что ты похож на моего Графушу — лучшего мужика на всем свете.

Возражать я не стал. Меня мучили сейчас совсем другие вопросы.

— Откуда у тебя навыки оказания первой помощи? — спросил я. — Тем более — переливания крови?

— Можно подумать, что у тебя не было нашего советского детства, — съязвила актриса. — В школе все девочки изучают основы оказания первой медицинской помощи… Учения по гражданской обороне… «Зарница»… Я вообще в медицинский хотела поступать, всерьез готовилась, а поступила в театральный… И знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что встретила его, Евграфа. А он поступал в театральный…

— Понятно, — сказал я. — А здесь ты ведь не в первый раз, верно?..

— С чего это ты взял?

— Хорошо ориентируешься, да и ключи у тебя есть.

— Молодец! Верно подметил, — сказала Неголая. — В «Загородном» я, можно сказать, выросла. Моя мама работала здесь.

Ну в общем чаще всего самые загадочные вещи объясняются просто. Понятно, что меня на самом деле не слишком волновали медицинские навыки провинциальной актрисы. Куда интереснее узнать, кто ранил лжеписателя? Сначала были два амбала на грузовике. Теперь неизвестный, ударивший преследующего его контрразведчика ножом? А что он там, кстати, делал возле курбатовского автомобиля?.. Заложил мину под днище? Тогда надо срочно звонить в милицию, пусть вызывают саперов.

— Пойдем в номер! — сказал я.

— Торопишься, котик? — промурлыкала актриса, снова перевоплощаясь из решительной, максимально собранной женщины в глупую, развратную кошечку. — Хочешь, я приму душ с тобой?..

— Да хоть с самим чертом! — рявкнул я и бросился к выходу.

Мне удалось только выбраться из подвала, когда на стоянке, за «Икарусом», раздался взрыв и в ночное дождливое небо ударил огненный столб.

Пожарные погасили огонь, сожравший не только то, что осталось от автомобиля, на котором приехал перевербованный агентом ЦРУ майор КГБ, но и ни в чем не повинный автобус, принадлежавший «Интуристу». Вызванные милицейским нарядом саперы осмотрели окрестности, на предмет нахождения других взрывных устройств, в том числе и мою «Волгу». Она, к счастью, не пострадала. Персонал и гости пансионата, которые глазели из окон второго этажа на ликвидацию последствий взрыва, были опрошены, но ничего толком сказать, само собой, не могли.

Я тоже не стал рассказывать о неизвестном, который отирался возле взорвавшейся машины. Ведь я его своими глазами не видел. Пусть уж лжеклассик дает показания. Врачи, наверняка, вызовут милицию, ведь ранение у него ножевое. Меня сейчас больше всего занимало, почему раненный напомнил мне о бункере? Что он хотел этим сказать? В любом случае, не стоило тянуть с выяснением. Понятно, что Третьяковского беспокоил неизвестный противник, который, как оказалось, готов на все. Ночь выдалась беспокойная и я решил добраться до бункера, пока не рассвело. В крайнем случае, посплю в нем, на «жегловском» диване.

Уж не знаю, к разочарованию или к радости актрисы Неголой, но рассчитавшись с нею и ее коллегами за представление, я сел за руль и помчался к Старому Заводу. Путь лежал через город, однако я не стал в него заезжать, а обогнул по Круговой. Когда я свернул к руинам бывшего чугунолитейного предприятия фабриканта Свешникова, от ночной темноты не осталось ни клочка. Серая пелена рассвета растянулась от края до края видимого пространства, навстречу моей «Волге» ползли клубы тумана, словно я не в автомобиле ехал, а заходил на посадку на самолете, пронзая облака. Встречных машин на этом проселке я не опасался, а вот если кто-то поджидает меня на самом Заводе, то из-за тумана сразу и не разглядит.

Никто меня здесь не поджидал и не устраивал засады. Я поставил машину так, чтобы в случае нужды сразу прыгнуть за руль и дать газу. Пересек обширный, но заваленный ржавым хламом двор завода, вошел под гулкие своды литейного цеха. Я впервые был здесь в светлое время суток. Правда, солнце пока не взошло, так что сумеречный свет едва сочился через проломы в крыше, но все же можно было обойтись без фонарика. Через несколько десятков шагов я наткнулся на перила, огораживающие люк. Вынул из кармана ключ, присел на корточки и открыл замок.

Внутри было темно, но я уже знал, где находится выключатель. Спустился на несколько перекладин, нащупал пимпочку, нажал. Яркий свет ударил по глазам. Проморгавшись, я спустился в тоннель, отворил тяжелую дверь кабинета. И сразу увидел на зеленом сукне столешницы белый листок бумаги. Я взял его и прочел верхнюю надпись «Саша…». Уже интересно. Ноги меня не держали и не выпуская листка, я добрался до дивана, повалился на него и принялся читать.

«Если ты читаешь это, значит со мною, что-то случилось. Не важно, убит я или тяжело ранен, ты должен продолжать то, что делаешь и поступать так, как велят тебе совесть и здравый смысл. Твои действия не должны зависеть от степени тяжести случившегося со мною. Я кое-что предпринял, чтобы облегчить твою задачу. См. сейф, папка номер 4…» По-хорошему, надо было встать, открыть сначала несгораемый шкаф, за ним — разблокировать сейф, но все тело мое ломило и я решил немного поваляться. Вряд ли, написанное в упомянутой папке, настолько важно, что требует срочного прочтения.

Я и не заметил, как уснул. И мне приснилась война. Багровое зарево над городом и людская мешанина на улицах. Вдали все еще грохочет и вспыхивает, но уже понятно, что с востока неумолимо надвигается колонна боевиков, а вокруг опустевшие дома с окнами, заклеенными бумажными лентами крест-накрест. В лицо летит пепел, и от вони горелой бумаги трудно дышать. На крыльцо городского УВД, над которым еще реет в дымном воздухе государственный флаг, выходит военный в парадном мундире пехотного полковника и картинно стреляет себе в висок. Однако ободранных, окровавленных, преданных и проданных им солдат, которые уже почти дезертиры, это не впечатляет. Они свистят, ржут, матерятся, швыряют в его труп, чем ни попадя. И жутко, до рвоты, воют сирены противовоздушной обороны…

Вздрогнув, я проснулся. В бункере стояла мертвая тишина. От защищенных металлической сеткой плафонов распространялся яркий свет. Естественные надобности требовали немедленно удовлетворения. Я вскочил с дивана и кинулся искать удобства. Еще покойный Сумароков уверял меня, что здесь все есть. Туалет я обнаружил быстро. Сделав свое дело, отворил соседнюю дверь. За ней оказался душ и умывальник. Вымыв руки, я стал исследовать подземелье дальше. И нашел кухню. Мойка, электрическая плита, шкаф с посудой, большой стол, вокруг которого стоят стулья с высокими спинками. Холодильник.

Отворив его, я с изумлением увидел, что он набит продуктами и бутылками. Причем, этикетки сплошь импортные. Видать, все это доставлено прямиком из спецраспределителя, как минимум, горкомовского уровня. Я вытащил пару бутылок чешского пива и упаковку копченых колбасок, я таких не видал еще с момента своего попадания в 1980 год. Нашел среди ложек и вилок, корзинка с которыми стояла в посудном шкафу, открывалку и забрал всё в кабинет. Если уж знакомиться с документацией, то — с комфортом. Выставив и выложив добычу на стол, я принялся открывать сейф.

В прошлый раз так толком и не заглянул в него. Не до того было. И сейчас начал с любопытством вытаскивать картонные, но массивные коробки и раскладывать их на столешнице, рядом с пивом и колбасками. За коробками, в глубине сейфа, обнаружились пачки денег. Они были так туго набиты туда, что я с трудом вытащил одну. В ней оказались сотенные купюры, как значилось на штампике, в сто листов. Десять штук! Однако! Если все остальные пачки такие, то в этом железном бегемоте денег не меньше миллиона. Миллиона советских денег!

Проглотив слюну, я вернулся к столу и принялся открывать коробки. В одной лежали камешки — красные, зеленые, синие, желтые, прозрачные. Во второй — кольца, серьги, цепочки, кулоны из серебра, золота и платины. А в третьей — самой тяжелой — маленькие слитки. По виду это было не золото и не платина, какой-то другой металл, но, видимо, не менее ценный. Мне трудно оценить все это богатство в нынешних деньгах, и все-таки ясно, что в этих коробочках уж точно не меньше, чем на миллион. Я с трудом оторвался от созерцания сокровищ, но все-таки взял себя в руки. Закрыл коробки и поставил их внутрь.

Вытащил из нескольких, вертикально стоящих пронумерованных папок, помеченную четверкой, уселся за стол. Первым делом откупорил бутылку и приложился запекшимся от жажды ртом к холодному горлышку. Сделав несколько глотков, разорвал упаковку с колбасками. Почистил парочку и принялся жевать, время от времени, прикладываясь к бутылке. Желудок с урчанием принял угощение. Я открыл папку. На внутренней стороне клапана был список, содержащихся в ней документов. Всего их было десять, но меня больше всего заинтересовал, озаглавленный «Общее состояние проекта „УВ-ЛФ“ на 13 марта 1981 года». Само собой я им заинтересовался. Поэтому открыл первым.

Большую часть этого документа составляли таблицы, заполненные цифрами и аббревиатурами, которые мне ничего не говорят, так что я сосредоточился на пояснительной записке. И прочитал в ней следующее: «Появление в городе Данилова А. С., стало дополнительным стабилизирующим фактором. Кривая М достигла точки наивысшего роста (см. график 314), что позволяет сделать вывод о необходимости всяческого поощрения педагогической, в том числе и неформальной, деятельности вышеуказанного Данилова А. С. Любое препятствование его усилиям по консолидации группы „Г“ должно быть приравнено к преступлению против государства. В связи с чем, предлагаю выдать гр. Данилову, Александру Сергеевичу специальное удостоверение, предъявление которого обязывает все органы государственной власти РСФСР, а также Союза ССР оказывать ему всяческое содействие.»

Под этими строчками стояла, начертанная красным карандашом резолюция «НЕ ВОЗРАЖАЮ». Я полистал папку еще и наткнулся на плотный конверт, на котором было написано: «Данилову!». Вскрыл конверт и вытряхнул из него красные корочки. На обложке вытеснен золотом герб СССР, а также надпись «СПЕЦИАЛЬНОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ». Открыв его, на левой странице я увидел свою фотографию, фамилию, имя, отчество, а на правой грозную надпись «ВСЕМ ОРГАНАМ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ СССР!ПРЕДЪЯВИТЕЛЮ НАСТОЯЩЕГО УДОСТОВЕРЕНИЯ НАДЛЕЖИТ ОКАЗЫВАТЬ ВСЯЧЕКОЕ СОДЕЙСТВИЕ. ЛЮБОЙ ОТКАЗ БУДЕТ РАСЦЕНЕН, КАК НЕ ОБОСНОВАННЫЙ». И две одинаковых печати «КОМИТЕТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ ПРИ СОВЕТЕ МИНИСТРОВ СССР.» А под печатями подпись председателя этой организации Андропова Ю. В.

Несколько минут я сидел, как пришибленный, машинально прикладываясь к бутылке. С такой ксивой я, пожалуй, могу пинком открывать любые двери. И никто мне не указ. Честно говоря, аж пот прошиб. Теперь пусть только попробует какая-нибудь чиновничья сволочь что-нибудь вякнуть. Эх, развернусь! Странно, что Третьяковский сам мне не вручил это удостоверение. Придерживал до худших времен? Опасался, что кривая М пойдет на спад и ему прилетит за слишком рьяное содействие гражданину Данилову А. С?

Как бы то ни было, отказываться я от такой привилегии не стану. Тем более, что на мне теперь не только школьные обязанности, секция, клуб, Орден и родственники, но весь преступный синдикат города Литейска. От последнего во многом зависит финансирование проекта, мое участие в котором не только одобрено словесно, но и утверждено в самых высоких инстанциях. Так что я с чистой совестью спрятал спецудостоверение в карман, закрыл папку, сунул ее в ряд других и захлопнул сейф.

Заперев несгораемый шкаф, повернулся к столу и увидел пачку с десятью тысячами рублей, о которой совсем забыл. Открывать всю эту железную требуху снова не хотелось. Да и деньгами мне Граф разрешил пользоваться. Так, что я сунул пачку денег в карман. Пора было возвращаться в город. А не захватить ли мне из холодильника толику импортной выпивки и жратвы? А в самом деле, чего ей тут зря портиться. Вдруг холодильный агрегат сломается, сколько добра зазря пропадет!

На кухне обнаружился пустой ящик. Я набил его выпивкой и снедью, и выбрался из подземелья, которое можно сравнить с пещерой Али-бабы. Запер тяжелую крышку люка. Подумал и завалил ее разным железным хламом. Для лучшей сохранности. Снаружи уже наступило утро. Разошлись тучи и солнце озарило окрестности Старого Завода, который в некотором смысле и впрямь оказался заколдованным замком. Алька прав! Я погрузил ящик в багажник, сел за руль и покатил к шоссе.

У поста ГАИ, что стоит на пересечении шоссе и Круговой дороги, меня тормознул товарищ в дождевике и с полосатой палочкой. В одном кармане у меня лежал пистолет «ТТ», в другом — десять штук. В багажнике — ящик с продовольствием иностранного производства. В общем для рядового гражданина Союза ССР весьма опасный набор предметов. К счастью, благодаря заботам Покровителя, я теперь не совсем рядовой гражданин. Поэтому, опустив боковое стекло, показал старшине свою новенькую ксиву с подписью Андропова, в раскрытом виде.

Рука гаишника словно прилипла к козырьку фуражки.

— Виноват, товарищ Данилов! — рявкнул он. — Можете следовать дальше!

— Я вроде ничего не нарушал, — лениво пробормотал я. — По какому случаю проверка?

Старшина мог бы не отвечать на этот вопрос или ответить уклончиво, но он отрапортовал:

— Получили ориентировку на особо опасного преступника, товарищ Данилов!

Отворив дверцу, я выбрался из салона и подошел к багажнику. Открыл, вытащил из ящика пару бутылок пива и палку сырокопченой. Сунул в руки ошеломленному такой щедростью стражу безопасности дорожного движения. Вернулся за руль, погудел в знак приветствия. Старшине было невдомек, что спецудостоверение я получил в руки не более часа назад, а угостил его и напарника, торчащего в стеклянном «стакане» поста ГАИ, в ознаменование того, что ксива сработала.

Теперь по городу пойдут легенды о молодом парне, на «Волге», с крутыми корочками, который угощает мерзнущих на посту стражей порядка бесплатным заграничным пивом и дефицитной колбасой. Не знаю, войду ли я в историю, но вот в — городской фольклор — наверняка. Теперь бы еще отмазаться от работы. Интересно, если показать спецудостоверение Пал Палычу, осмелиться ли он мне поставить прогул? Хотя, с другой стороны, сегодня закрытие нашей миниолимпиады, а с понедельника начинаются весенние каникулы. Кстати, на которых я собрался везти школяров в турпоездку.

И я решил взять себя в руки. Успею еще отдохнуть. Тем более, что занятий в секциях в каникулярное время все равно не будет. Надо заскочить сегодня в бюро молодежного бюро «Спутник», внести деньги, оформить все нужные бумажки. Уточнить время поездки и маршрут. Интересно, Вилена поедет со мною? В общем, я заехал домой, содрал изгвазданные шмотки. Интересно, как воспринял гаишник, что щедрый товарищ Данилов предстал перед ним в таком малопотребном виде? Засунул их в стиралку и, наконец, залез под душ.

Сегодня мне не до пробежки. Набегался уже. Душ меня освежил. Завтрак взбодрил. И я отправился в школу. Первым напоминанием о переменах, произошедших минувшей ночью, стало то, что трудовик не встретил меня возле школьного гаража, как обычно. Хорошо, что у меня свой комплект ключей. В школу уже сообщили, что Виктор Сергеевич Курбатов больше не будет преподавать труд, так что в учительской вовсю строили предположения и высказывали догадки о причинах столь внезапного увольнения. Я, понятно, молчал.

Уроки сокращать не стали, так что до большой перемены все шло, как обычно. Когда прозвенел звонок, я отправился в столовку, чтобы выпить кофе, потому что глаза мои все-таки слипались. Взглядом я машинально отыскал столик, за которым частенько сиживал Витек, и где мы с ним беседовали, а чаще всего — препирались. Нет, угрызений совести я по поводу того, что его нет сейчас здесь, я не испытывал. Он сам избрал свой путь, который в итоге привел его к разоблачению, а может быть — приведет к гибели.

Ко мне подсел Карл. Из-за всей этой детективной чепухи, я совсем перестал общаться со своим лучшим другом.

— Поздравляю с окончанием наших школьных олимпийских игр! — сказал он, пожимая мне руку.

— Спасибо! — откликнулся я.

— Что ты такой грустный?

— Устал… Ты прости, я совсем забросил наш клуб, а тем более — киностудию…

— Да ничего! — отмахнулся Рунге. — Главное, что дело движется… Парни из «Микрокристалла» мастера на все руки, а отец Веретенникова просто виртуоз… Только представь! Поспорил с моей Гретхен, убеждая ее, что эта вот стена должна быть выкрашена синей краской, а эта — красной. И ведь прав оказался! Что значит, профессионал!.. Он даже внешне изменился. Первое время приходил весь помятый, глаза жалкие, а сейчас с него хоть плакаты рисуй с изображением образцового рабочего… Да я, кстати, снимаю на пленку процесс ремонта, знаешь, очень интересно получается…

— Я очень рад, — откликнулся я. — Слушай, давай сейчас зайдем в тренерскую, пока не началось торжественное закрытие наших игр?

— А зачем? — удивился он. — Если по этому делу… — он щелкнул себя по горлу, — то сегодня я пас…

— Я — тоже. Не волнуйся, исключительно по деловому вопросу.

Покинув столовую мы с Карлом отправились в тренерскую. Там я все-таки выставил на стол бутылку импортного пива. Рунге вздохнул, но отказываться не стал. Пока он наслаждался степлившимся напитком, я отсчитал две тысячи, которые давно ему обещал. Мы еще поболтали немного и прозвенел звонок. Теперь уже не на урок, а на церемонию торжественного закрытия нашей внутришкольной миниолимпиады. И мы с другом отправились в спортзал.

Конечно, мы не отправляли олимпийского Мишку в небо, но песня, которая вызывала слезы у зрителей в Лужниках еще минувшим летом, у нас тоже прозвучала. Звучали и речи. Победители прошествовали парадным маршем. Были вручены еще дипломы и грамоты. Я тоже удостоился, за выдающиеся заслуги в организации спортивного мероприятия. Мелочь, а приятно! Наконец, было объявлено об окончании мероприятия и начале школьных каникул, но прежде чем все разошлись, я взял микрофон и попросил остаться восьмой «Г», а также тех, кого я перечислил по списку. В зале осталось в общей сложности сорок человек. Еще с утра я позвонил в «Спутник» и договорился, что к четырем дня подъеду, чтобы внести деньги и оформить документы, так что я знал о сроках поездки.

— Ребята, — обратился я к молчаливо ждущим моих слов школярам. — Завтра мы с вами отправляемся в туристическую поездку по городам «Золотого Кольца» России. Сначала на поезде мы доедем до города Владимира, а оттуда на автобусе двинемся по маршруту — Суздаль, Иваново, Кострома, Ярославль, Ростов Великий, Переславль, Загорск с заездом в Москву, где посетим ВДНХ, Бородинскую панораму, Кремль и уже из столицы, поездом, вернемся в Литейск. Поездка займет неделю, так что программа получается очень насыщенной. Отправляйтесь сейчас по домам, собирайтесь. Завтра, в восемь утра, сбор на железнодорожном вокзале, в зале ожидания. Просьба не опаздывать.

Ну и само собой пацаны и девчата заорали «Ура» и бросились по домам. Когда спортзал опустел, ко мне подошла Антонина Павловна.

— Твое приглашение остается в силе? — спросила она.

— Само собой. Тебя я тоже жду завтра утром, на вокзале.

— Спасибо! — кивнула она. — Ты прости, я тогда психанула, а потом опомнилась и поняла, что тебе ведь понадобится помощь… Я не только о турпоездке говорю. Я вообще о том, что ты делаешь для ребят… Орден, клуб… В общем, можешь на меня рассчитывать.

— Я рад твоему возвращению, — сказал я. — Жаль, что наша воскресная вылазка в Чертову башню, сорвалась, ну ничего, вернемся, наверстаем.

— Конечно! — подхватила Тигра. — Земля подсохнет. И вообще, будет веселее.

— Ну и отлично. Тогда — до завтра!

И я отправился в райком комсомола, где и находился литейский филиал бюро молодежного международного туризма «Спутник». Меня встретила милая девушка, Лена Качалкина, о которой мне говорила Вилена. И мы с ней все быстренько оформили. Она объяснила мне, что во Владимире к нашей группе присоединится экскурсовод, который будет нас сопровождать по всему маршруту. Такой расклад меня устраивал. Попрощавшись с Качалкиной, я отправился разыскивать товарища инструктора.

Вилена приняла меня в собственном кабинете. Откровенно говоря, это у меня впервые. Ни у одной своей девушки я не был еще в ее кабинете. Впрочем, до сих пор у меня и не было девушки, у которой имелся бы служебный кабинет. Мы с Виленой обсудили этот факт, посмеялись. И я напомнил ей, что завтра начинается туристическая поездка по «Золотому Кольцу». Она, вроде, горела желанием совершить ее со мною. Однако меня ждал облом. Вилена потупила глазки и сообщила, что не может поехать со мною.

— Почему? — спросил я.

— Понимаешь, на понедельник меня вызвали в областной комитет партии, — сказала она. — Речь пойдет о моем дальнейшем назначении. Возможно, я стану вторым секретарем нашего райкома ВЛКСМ, а в перспективе и первым. Мне оказано высокое доверие!

— Все понятно, — пробурчал я.

— Милый, ты не очень расстроился? — спросила она жалобным голоском.

Таким всегда говорят женщины, когда хотят скрыть то, что они вовсе ни о чем не сожалеют и ни в чем не раскаиваются.

— Нет, не очень, — сказал я. — Если не считать того, что я в бешенстве.

— Из-за чего?

— Из-за того, что мы еще черте когда решили, что во время весенних каникул, поедем вместе с ребятней в турпоездку, — терпеливо объяснил я. — Ты не могла бы отложить эту свою встречу в обкоме?

— Как ты это себе представляешь?.. Я, всего лишь инструктор районного комитета комсомола, говорю самому товарищу Обломкину: «Я еду в путешествие со своим молодым человеком. Вы не могли бы слегка обождать?»

— Обломкин — самая подходящая для него фамилия, — съязвил я.

— Не стоит язвить по поводу первого секретаря, — угрюмо пробурчала Вилена.

— А хочешь, я сейчас сяду в машину, поеду в область, встречу этого Обломкина и он, как миленький, перенесет эту вашу встречу?

— Во-первых, он тебя может и не принять, а во-вторых, интересно, как это ты заставишь первого секретаря изменить свои планы?

— Да запросто!

— Не знала, что ты такой хвастун, — хмыкнула она. — Да и в любом случае, твое вмешательство вряд ли пойдет на пользу моей карьере. Так что я категорически тебе запрещаю делать это!

— Милая, — произнес я, отнюдь не нежно, — вряд ли ты имеешь право мне что-либо запрещать.

— В таком случае, не мешайте мне работать, комсомолец, Данилов!

— Счастливо сделать карьеру, товарищ будущий второй секретарь! — пожелал я и вышел прочь.

Покидая райком комсомола, я испытал странное ощущение. С одной стороны во мне еще кипело раздражение. Вилена могла бы и впрямь перенести свой визит в обком партии, если бы хотела. Это же не повестка в милицию! А с другой я почувствовал облегчение. Не хватало еще, чтобы в поездке Вилена все время оттягивала мое внимание на себя, а женщины это любят делать. В конце концов, за школярами мне поможет присмотреть Антонина Павловна, а что касается личной жизни… Ну так с Виленой у меня пока никакой личной жизни и не было, кроме целомудренных поцелуйчиков и обнимашек.

Любовь любовью, а позволить себя загнать под каблук я не могу. Это верный путь превращения из мужика в тряпку. И путь этот начинается с крохотной уступки. Бабы завоеватели по природе своей, стоит им уступить хотя бы небольшую часть своей суверенной территории, как они уже замахиваются на следующий ее кусок. Сначала — штамп в паспорте, потом — с друзьями не пей, на футбол не ходи, на рыбалку не езди. Если не на работе — постирай, пропылесось, детишкам сопливым нос утри, сбегай за солью. А что касается исполнения супружеских обязанностей — отстань, я устала, у меня голова болит.

И потом, зачем мне женитьба? Ради оставления потомства? А зачем? Детишек настрогать может любой болван. А вот сделать в жизни что-нибудь стоящее, мало кто способен. Да ведь и есть у меня дети — двадцать семь душ. Хлопот хватает. Что касается физиологии… Всегда есть женщины, которые рады предоставить свои прелести во временное пользование горячему молодому человеку… Злость моя проходила. Я понимал, что Вилена и в самом деле не могла отменить или перенести поездку в обком. Как никак, партийная дисциплина и прочее. Плохо только, что она забыла о нашей договоренности.

Я решил дать ей время на переосмысление своего поведения. Это даже хорошо, что мы проведем недельку в разных городах. Разлука вставляет мозги на место. Проверим, так сказать, свои чувства. Если они, конечно, еще есть. Ну вот, глядишь, через неделю и увидим, есть ли они. День был в самом разгаре, а меня неудержимо тянуло домой. Надо же хоть денек обойтись без мотания по городу, ловли шпионов и спасения отечества. Еды мне до завтра точно хватит и еще останется, чтобы захватить в дорогу. Я почувствовал, что жду завтрашний отъезд с предвкушением.

В прежней жизни я редко оставался в одном городе больше месяца подряд, но тогда и жизнь была другая и я другой. Тогда мне было наплевать на всех, кроме самого себя, а теперь мне не наплевать. Так что выходит, я тоже стал другим человеком. Не Владимиром Юрьевичем, не Александром Сергеевичем Даниловым, а кем-то третьим. Кому-то свыше было угодно, чтобы две личности слились в одну, и это, собранная из двух, личность обрела новое качество. Так что не стоит зацикливаться на мелких личных проблемах.

Я вернулся домой, и едва переступил порог, как раздался телефонный звонок. Можно было бы не брать трубку, ведь я мог где-нибудь задержаться. Да только к чему эти детские уловки? Я скинул обувку и прошел к телефону.

— Да!

— Александр Сергеевич? Здравствуйте!

— И вам не хворать.

— Это Серушкин, Андрей Антипович. Помните? Нас еще Маша Вершкова знакомила?

— Замдиректора по сбыту на швейной фабрике?

— Совершенно верно, — обрадовался тот. — Жалею, что не был на исторической встрече у вашей соседки, но полностью разделяю взятый вами курс.

— Можете считать, что я тронут.

— Я бы не осмелился беспокоить вас, Александр Сергеевич, если бы не нужда… Говорят, вы на днях будете в столице…

— Буду.

— Не могли бы вы заскочить к одному нашему общему знакомому? Он должен передать мне посылочку!

Я задумался. Конечно, его можно было бы послать нахрен, но мне и самому нужно посетить этого «общего знакомого». Ведь от него зависит сам факт существования этой самой «третьей личности», которой я являюсь. Вернее, не от него, конечно, а от поворотов в его судьбе. Если моего бывшего будущего тестя посадят, то под угрозой окажется самое мое существование здесь и сейчас. Надо при встрече убедить его, что пора завязывать с контрабандой. А не то любимая дочка пойдет не в институт, а в лучшем случае — в ПТУ, со всеми вытекающими.

— Обязательно заскочу, — сказал я.

— Вот уж спасибо! Буду безмерно вам благодарен!

— Отбой! — сказал я и положил трубку.

Наконец-то можно отдохнуть. Я пошарил в холодильнике, впервые, пожалуй, обрадовавшись, что он почти пустой. Соорудил себе яичницу с ветчиной, наделал бутербродов с красной икрой и салями, заварил свежего чаю, с таким расчетом, чтобы хватило на сегодня и еще утром попить. Все приготовленное перетащил в большую комнату, включил телевизор. Показывали фильм о войне. Отважные подпольщики боролись с фашистскими оккупантами. Я и не заметил, как уснул. И снова меня посетил странный сон, видать, навеянный фильмом.

Высокий, бледный с прозеленью, человек в поношенном пиджаке сидит за письменным столом и перебирает какие-то бумаги. Видно, что это официальные письма, снабженные пышными «шапками», гербовыми печатями и изукрашенные резолюциями: «отказать», «передать по инстанции», «оставить без удовлетворения», «отложить рассмотрение, впредь до особого распоряжения» и так далее. Человек сгребает одним махом всю эту макулатуру в мусорную корзину и невидящими глазами смотрит прямо перед собой.

Взгляд его упирается в окно, за мутным стеклом которого видна территория огромного предприятия: высокие стены, дымящие трубы, серебристые бочки гигантских резервуаров; маленький тепловоз тащит через двор вереницу вагонеток, деловито снуют рабочие. В соседней комнате кто-то надсадно кашляет. Человек решительно встает, выходит из кабинета и квартиры, поднимается по лестнице до верхнего этажа, выбирается на чердак.

На чердаке, возле слухового окна стоит самый настоящий миномет и лежат в штабелях ящики со снарядами. Человек открывает слуховое окно. Врывается клуб ядовитого дыма, занесенный с заводской территории. Человека некоторое время сотрясают приступы кашля. Переждав их, он вынимает первую мину и опускает ее в трубу миномета. Раздается громкий хлопок, миномет подскакивает и чердак заволакивает теперь уже пороховым дымом. Отняв руки от ушей, человек высовывается в слуховое окно и злорадным, хриплым смехом приветствует первый разрыв на дворе ненавистного предприятия. Затем он берет вторую мину и опускает ее в трубу.

После третьего выстрела, человек уже не выглядывает наружу. Он с механической аккуратностью и последовательностью вынимает из ящиков один снаряд за другим и отправляет их на вражескую территорию. Время останавливается для старого минометчика. И вот, оглохший от грохота и полуослепший от пороховых газов, он шарит в последнем ящике и убеждается, что мины кончились.

Тогда человек опять высовывается в окно. Протерев глаза, он видит, что на заводе мало что изменилось: выбиты стекла, на боках гигантских резервуаров темнеют вмятины, двор перерыт сложной системой траншей, по ним короткими перебежками двигаются рабочие, быстрее прежнего бегают вагонетки, а тепловоз обшит броневыми листами. Трубы химического завода по-прежнему извергают ядовитый дым, а когда ветер относит его клубы в сторону, на стене открывается свежая надпись, сделанная белой краской: «Внимание! При обстреле эта сторона особенно опасна»…

Проснулся я в шесть утра. Надо было собираться. Проглотив остатки вчерашнего ужина, я покидал в сумку белье и одежонку на смену. Набрал номер, по которому можно вызвать такси. Примерно через час, в дверь позвонили. Я открыл. Это был Сидорыч.

— Там к тебе таксомотор прикатил, — пробурчал он. — Уезжаешь куда?

— Да, в командировку, — проговорил я. — Присмотришь за моей «Волгой»?

— Ну дык, мы ж с понятием…

Сунув ему десятку, в качестве задатка, я подхватил сумку, авоську с остатками харчей, запер квартиру и вышел во двор. За воротами, в лучах уличного фонаря, желтела «Волга» из таксопарка. Я отворил дверцу, сел рядом с водилой и назвал железнодорожный вокзал в качестве адреса прибытия. Такси выкатило на улицу и помчалось в указанном направлении. В половине восьмого я уже входил в зал ожидания и сразу увидел Антонину Павловну. Она держала в руках самодельный транспарант, на котором было написано «ШКОЛА №22».

Это Тигра хорошо придумала. Возле нее стояли уже две девчонки восьмиклассницы, с чемоданами. Видать, самые дисциплинированные. Я поздоровался со всеми тремя и мы принялись ждать остальных. По одному, по двое, по трое и целыми стайками стекались участники турпоездки и вскоре ими был заполнен весь зал ожидания. Разумеется, поднялся гвалт. Школяры болтали, смеялись, даже пели. Каждому вновь прибывшему я выдавал билет на поезд «Литейск — Владимир» и стопка в моих руках быстро редела.

Разуваева отмечала прибывающих в списке. И выяснилось, что к назначенному времени подошли не все. Ладно. До отхода поезда осталось еще сорок минут. Опоздавшие прибыли за двадцать минут до отхода. Антонина Павловна, на всякий случай, провела перекличку. Мало ли! Вдруг, кто-нибудь, где-нибудь шастает? К счастью все оказались на месте. Я велел подопечным построиться и вся команда двинулась на перрон. Наш плацкартный вагон был седьмым номером и мы его заняли почти весь.

Само собой, поднялась невообразимая суета. От того, что у каждого был билет с указанием места, легче не становилось. Нижние места девчонкам уступить пацаны согласились с радостью, но беда заключалась в том, что представительниц слабого пола, включая учительницу математики, в нашей туристической группе было всего одиннадцать, а мужиков, включая меня, двадцать девять. Так что при всем желании, выделить всем желающим верхние полки не получалось. На помощь пришла проводница, она разрешила занять верхние боковые, если будут согласны другие пассажиры, купившие на них билеты. Поезд тронулся, пацаны прилипли к окнам и угомонились. Мы с Тигрой уселись на своих нижних местах, облегченно выдохнули, хотя обоим было понятно, что расслабиться нам с этой оравой не придется.

Поездная жизнь имеет свои законы. Не важно, поел ли ты перед поездкой или нет, как только колеса застучали на стыках, тебе уже хочется извлечь из авоськи снедь, разложить ее на газетке и начать поглощать, не забывая делиться с соседями. Моими соседями, помимо Антонины Павловны, стали брат Володька и Вадик Красильников, единственный в группе парень не из восьмого «Г». Все трое тоже извлекли свои запасы. Тигра отправилась мыть огурцы и помидоры, а я, прежде, чем самому начать набивать брюхо, решил обойти вагон, чтобы убедиться, все ли участники турпоездки имеют возможность подхарчиться.

Даже если не все захватили жрачку из дому, товарищи с ними поделились. Так что, касательно завтрака, можно было быть спокойным. Однако впереди были еще обед и ужин, а также — завтрак на утро следующего дня. Домашние котлеты, отварная курица, вареные яйца, печенюшки и пирожки — это все прекрасно, но детям — да и взрослым — тоже — вредно питаться всухомятку. Поэтому следовало позаботиться о нормальном питании. Пока что я поручил проводнице принести чаю на все четыре десятка человек.

— Такой молодой, а уже столько детишек, — пошутила она, явно строя мне глазки.

— Грехи молодости, — отозвался я.

Проводница кокетливо захихикала. На вид ей было около тридцати, но возможно на внешности сказался кочевой быт. Вряд ли она замужем. Не исключено, что вся ее личная жизнь сводится к быстрому перепихону в купе проводников с начальником поезда или просто с неразборчивым в половых связях пассажиром. Мне стало жалко эту неприкаянную старую деву, поэтому я не только ей улыбнулся, но и заплатил больше, чем следовало и за чай и за постельное белье, стоимость которого не входила в цену билетов. Больше ничем я не мог ей помочь.

Горячий чай, к которому полагалась парочка плоских кубиков рафинада в бумажной упаковке с изображением стремительно несущегося поезда, придал утреннему перекусу особый железнодорожный привкус. За столами все сидели дружно, но вот когда набили животы, добивавшиеся права ехать на верхних полках пацаны, поняли, что они слегка просчитались. В окошко-то смотреть удобнее на нижних полках. С верхних приходится свешивать башку, а на боковых даже это не поможет, там за каким-то бесом сделали решетки из горизонтальных прутьев.

Ну ничего, после недолгих препирательств, девчонки прогнали со своих законных мест мальчишек и те вынуждены были забраться на свою верхотуру, кто дрыхнуть, кто с книжками, кто с карманными транзисторами, а кто и в морской бой играть, перекидываясь воображаемыми бомбами с полки на полку. В общем, часам к одиннадцати команда угомонилась, а я отправился в вагон-ресторан, договариваться об организации питания. Проводница указала мне направление и я потопал.

Вагон-ресторан оказался в середине состава. С утра он пустовал, да и открылся всего минут десять назад. Так что, когда я вошел, персонал на меня даже внимания не обратил. Покуда я не подгреб к служебному помещению.

— Вы куда прете, гражданин! — окликнула меня дама в темной юбке и белой блузке. Опоясывающий ее фартук, наверное, описывал идеальную окружность, а наколка на волосах торчала грозно, как воротник плащеносной ящерицы. — За столик садитесь, щас меню дам.

— Мне бы директор вашего, я по делу.

— А вы от кого? — понизив голос, осведомилась она.

Как ни не хотелось мне лишний раз светить своими спецкорочками, но деваться было некуда, и я махнул красной книжицей. Буфетчицу, или кем она там была, проняло. И она заголосила:

— Пал Осич! Выйдите пожалуйста, к вам товарищ из органов!

Скрипнула дверь и из кухни вылетел большеносый брюнет, в белом халате, с большой ложкой в руке. Видать, пробу снимал. Увидев меня, он немного притормозил и, отдал ложку буфетчице, и спросил:

— Чем могу служить, товарищ…?

— Данилов! — отрекомендовался я и добавил: — Нужно организовать обед и ужин на сорок человек. А завтрак можно доставить непосредственно в вагон номер семь.

Услыхав о седьмом — плацкартном — вагоне, директор ресторана на колесах, несколько осмелел.

— Простите, — сказал он, — не могли бы вы предъявить документик?

Пришлось развернуть корочки во всю ширь. Пал Осич наклонился, чтобы прочитать, и на лбу его выступила испарина.

— Еще раз простите, — пробормотал он. — Все будет сделано!.. Какой обед желаете? Комплексный или…

— Или, — ответил я. — Контингент у меня любит вкусно поесть.

— И еще раз тысячу извинений, — затараторил директор. — Оплата будет проведена по безналичному расчету или…

Как ни велик был соблазн кивнуть утвердительно, но я ведь не мошенник, и потому опять сказал:

— Или… Только смотрите, чтобы все было на уровне мировых стандартов!

— Иностранцы! — ахнула необъятная буфетчица.

— Что вы! — откликнулся я. — Гораздо лучше!

— Во сколько изволите обедать? — спросил Пал Осич.

— Думаю, часика в три.

— Хорошо! — кивнул он. — Полагаю, мы закроем ресторан на спецобслуживание, так что никто вам и вашим спутникам не помешает.

— Ждите! — велел я и повернулся к ним своей широкой спиной.

Переходя из вагона в вагон, я ухмылялся, предвкушая, как вытянутся эти рожи, когда сюда ворвется мой контингент, горланя, отпихивая друг дружку, чтобы занять место у окошка. Отвешивая одноклассникам щелбаны и дергая девчонок за косички. В моем вагоне пока было тихо. Я вернулся в свой отсек. Антонина Павловна читала какую-то распечатку. Я взглянул на титульный лист, там было напечатано в разрядку только одно слово:

«К А С Т А Н Е Д А»

Я тоже захватил с собой распечатку, и уж, наверняка, с не менее интересным чтением.

— Как тут? — спросил я. — Все тихо?

— Половина спит, — откликнулась математичка. — Я в их возрасте тоже перед поездкой спать не могла, все вертелась. А в поезде — дрыхла.

— А сейчас?

— Что — сейчас?

— Ну, не спишь перед поездкой?

— Сплю, как убитая!

— Ясно… — кивнул я. — Что читаешь?

— Ну-у, это учение такое, философское…

— Да, ладно тебе, я знаю, кто такой Кастанеда.

— Не знала я, что ты в курсе.

— Ерунда! — отмахнулся я. — Хочешь, я тебе настоящую мистику покажу?

— Ты серьезно?

— Конечно! Ты же одна из нас!

— Ой, как звучит…

— Только сама понимаешь — молчок!

— Это само собой.

— Тогда ляг на спину и закрой глаза.

— Предупреждаю, мы тут не одни.

— Не бойся.

Тигра отложила распечатку, вытянулась на полке и закрыла глаза. Я вынул кольцо-браслет из нагрудного кармана, и осторожно надел его на правое запястье Разуваевой.

— Расслабься, — сказал я ей.

Она вздохнула и постаралась расслабиться. Я сидел напротив и наблюдал, как меняется выражение ее лица. Сам я не пользовался подарком Тохи Макарова еще с того времени, когда увидел пророческое видение нашего с Виленой первого свидания. Сам не знаю — почему? Может, потому, что не хотел видеть, как наши с ней отношения разовьются в будущем? Антонина Павловна тем временем вздохнула еще глубже, открыла глаза, села на полке и с недоумением посмотрела на кольцо-браслет на своей руке. Я растянул его по краям и снял с ее запястья. Сунул в карман.

— Что это было? — спросила Тигра. — Я уснула?

— А что ты увидела?

— Так тебе и расскажи, — смутилась она. — Так я спала или нет?

— Не знаю… — пожал я плечами. — Тебе понравилось?

— А-а, морочишь мне голову! — отмахнулась она.

— Не морочу, — сказал я, снова доставая кольцо-браслет и бросая его на столик.

Оно деревянно брякнуло о пластиковую столешницу. Разуваева осторожно взяла его двумя пальцами.

— Это то, что ты надел мне на руку? — спросила она. — Оно же узкое!

— А ты попробуй сама надень!

Тигра сложила пальцы щепотью и принялась осторожно просовывать их в действительно узкое кольцо-браслет. И оно предсказуемо натянулось на ее кисть, словно резиновое. Математичка вздрогнула и сорвала Тохино изделие с руки. Кольцо-браслет застыло в своей изначальной форме.

— Я не понимаю, как это делается, — пробормотала Антонина Павловна растерянно. — И на ощупь и по твердости оно деревянное, а тянется, как резина.

— А ты говоришь — Кастанеда.

— Ну так учение Дона Хуана, оно же духовное, а это… деревяшка, хоть и эластичная.

— Деревяшка? — переспросил я. — Ну ладно, поговорим в более подходящей обстановке.

— Звучит интригующе, — усмехнулась она.

— Слушай, Тигра! — сказал я. — Я ведь не шучу! Разговор действительно серьезный. И если ты с нами, значит, с нами, тогда я тебя посвящаю во все. А если — хиханьки да хаханьки, вот, читай своего Кастанеду дальше!

— Ого, какой ты суровый!

— Станешь тут, когда за двадцать семь душ отвечаешь.

— Тридцать восемь, — поправила она меня, думая, что речь идет об участниках турпоездки.

— Тридцать восемь, — согласился я. — Всё! Откладываем этот разговор.

Она кивнула. Я взглянул на часы. Устраивать подъем на обед было еще рано и я достал из сумки машинопись Алькиной сказки. Открыл на той странице, до которой дошел в прошлый раз. Дэн Гор, избитый, шатающийся от слабости, стоит перед Крогом — злым волшебником и владельцем Старого Замка. Крог сидит перед ним на железном троне, а рядом, охватывая и трон и пленника полукольцом, молча возвышаются Ржавые Гвардейцы. Они превосходят ростом не только мальчишку, но и своего повелителя.

Тем не менее, Дэн чувствует это, великаны боятся тщедушного старикашку, закутанного в черную, как ночь, хламиду. Боятся и потому, безропотно выполняют любые его приказы. Пленник собственными глазами видел, как один из них отсек ржавым зазубренным мечом голову своему напарнику только за то, что тот поскользнулся на луже крови, которая вытекла из него, Дэна Гора. Из стражника же не выплеснулось ни капли, только когда огромное тело рухнуло, из обрубка просыпалась струйка сухой ржавчины.

В моих ушах все еще звучал этот шелест, когда я оторвался от чтения. Нет, такую сказку в один присест не проглотишь. Малость перестарался автор. Хотя это может только я так реагирую на его произведение? Надо бы проверить на других! Да на той же Тигре! Нечего ей своего Кастанеду штудировать. Все равно, сплошной туман и никакой конкретики. Деревяшка, видите ли, резиновая ей не нравится! Духовность подавай… Да в пальцах Антона Макарова больше духовности, чем во всех томах этого ее Кастанеды!

И все-таки я уснул. И опять мне приснилось нечто непонятное и в тоже время — вполне конкретное. Я снова увидел город и, как понял теперь, это был Литейск, только видел я его сверху, словно кружил над ним на вертолете. Несколько сотен старых, покосившихся от времени домов и с три десятка новых, точно поганые грибы выросших вдоль многолучевой звезды улиц, разбегающихся от центральной площади с гостиницей, горсоветом и магазинами. По улицам расползаются языки тумана и бредут мертвецы, восставшие с городских кладбищ.

Живых в городе уже не осталось. Вдоль главной оси массового панического бегства — проспекта Маркса — валяется брошенный скарб, вышедшие из строя или просто не заправленные впопыхах малолитражки, велосипеды с восьмерками передних колес, опрокинутые мотоциклы, но больше всего мелкого бытового хлама. На Круговой улице и загородных шоссе все забито машинами и людьми — многие, самые нетерпеливые пробираются не распаханными полями.

Нет, не на вертолете я лечу. А возношусь к небу, словно воздушный шар. И вижу залитые весенним дождем улицы, мокрые шиферные и рубероидные крыши, ржавые кресты антенн. Город проваливается в дождь, словно в трясину, а вслед за городом тонет и страна, становясь влажным пятном на полномасштабной карте Евразии, но вот и Евразия превращается в почти неразличимую кляксу на темном полушарии Земли. Несмотря на космическую пустоту вокруг, я дышу легко и свободно.

Стремительно поднимается над горбатым горизонтом малиновое Солнце, его лучи сдергивают покров ночи. Мне становится жарко, но я только смеюсь, любуясь, как земной шар наливается светом, превращаясь в теплый туманный клубок, который, волоча за собой голубой хвост атмосферы, уносится в вытканное звездами пространство. И вот уже висит в черной межгалактической бездне чечевица Млечного пути, больше похожая на круглую, раздерганную на отдельные клочья пуха подушку…

— Саша, проснись! — слышу я голос математички и стремительно возвращаюсь из космоса на грешную Землю.

Открыв глаза, я увидел перед собой жабью физиономию буфетчицы, которая, видать, не совсем понимала, что она здесь делает.

— В чем дело? — подавив зевок, спросил я.

— Пал Осич просил передать, что все готово, — со смесью подобострастия и презрения проквакала она.

— Что уже три часа?

— Без пятнадцати минут, — подсказала Антонина Павловна.

— Тогда передайте директору, что сейчас будем.

— А где же остальные товарищи? — поинтересовалась буфетчица. — Все-таки мы накрыли на сорок человек, ресторан закрыт на спецобслуживание…

— Все проголодавшиеся, я надеюсь, товарищи здесь, — ответил я. — Так что спешите обрадовать свое начальство, план оно на нас точно сделает!

Колыхая телесами в такт движению поезда, посланница Пал Осича, наконец-то, очистила наш отсек.

— Давай, товарищ Разуваева, поднимай контингент, идем обедать в вагон-ресторан!

— Да, с тобой точно не соскучишься, — пробормотала она, надевая кроссовки, что стояли под ее спальным местом.

— Кто-то мне уже говорил об этом…

Тигра выскользнула из отсека и пошла по вагону, объявляя, что участники турпоездки идут обедать в вагон-ресторан. Сверху спрыгнули Володька и Вадик. Я тоже поднялся, но для начала рванул в противоположном направлении — в сортир. Сделав свои дела, пристроился в хвост очереди из ребятни, пробирающейся в середину состава. Так мы и вдавились всем кагалом в поездное злачное заведение. Как я и предвидел, работники передвижного общепита встретили галдящую толпу юных едоков с растерянностью и ужасом. Видать, неохватная буфетчица не сумела передать начальству в подробностях все то, что ожидает подконтрольное ему учреждение.

— О, пивко! — раздались голоса пацанов, рассаживающихся на обшитых красным кожзамом диванчиках. — И винишко — тоже! Бухнем, братаны!

Вдоль столиков побежали официанты, хватая бутылки. Мы с Антониной Павловной успели предотвратить это варварство, не позволив забрать емкости с алкоголем со своего стола. Впрочем, и остальные участники предстоящего пиршества, не остались без напитков — лимонад сотрудники ресторана отнимать не стали. Было забавно наблюдать, как натянув на злые лица суррогаты улыбок, официанты разносят металлические миски с первым блюдом. Сам директор, тоже напряженно улыбаясь, почтил нас своим присутствием.

— Товарищ Данилов, — прошипел он, останавливаясь возле нашего, с Тигрой, Володькой и Вадимом, столика. — Хотелось бы получить наперед!

И он выложил передо мною счет. Весь обед получался в пределах десятки с носа. Я рассчитался, но не оставил чаевых. Потому что это элементарное хамство. Привыкли, понимаешь ли, ублажать начальство и нужных людей, а на обыкновенного посетителя смотреть с высока, а тем более — на мальчишек и девчонок, если они, конечно, не отпрыски «кого надо». Прежде, чем бросить купюры на металлическое блюдце, которое Пал Осич держал в руке, как нищий шляпу для подаяния, я поманил его пальцем и прошептал на ухо:

— Никогда не судите о клиенте по возрасту или внешнему виду, можете крупно просчитаться!

Кланяясь, как китайский болванчик, директор отступил к буфетной стойке, зыркнул на подчиненных, погрозил им пальцем и те забегали, как тараканы. Я вернулся к солянке, кстати, очень даже неплохой. Спохватился, откупорил две бутылки «Байкала», а вино нам открыла подлетевшая, как осенний листок в бурю, официантка. И даже наполнила всем присутствующим бокалы. Правда — все-таки разными напитками. Я поднял свой бокал, чтобы чокнуться с сотрапезниками и невольно наткнулся на влюбленный взгляд Разуваевой.

Что, опять⁈

В свой вагон мы вернулись сытые и довольные. В ресторане ребятня вела себя вполне прилично, но, думаю, там все равно с ужасом думают о предстоящем ужине. Мне захотелось поставить на Антонине Павловне эксперимент. Дать ей почитать «Рыцарей Старого Замка». Что я и сделал. А сам отправился пообщаться с контингентом. Как ни артачились девчонки, им все же пришлось признать право мальчишек сиживать на нижних полках в дневное время, когда надоедает валяться на верхних.

Пацаны даже не требовали уступить им место у окон, сидели поближе к проходу, общались. Я поспрашивал, какое у юных туристов настроение и получил бодрый ответ, что прекрасное. Ну а в самом деле! Поезд весело стучит на рельсовых стыках, и пусть за окнами проносится унылый пейзаж ранней весны, из-за туч то и дело выглядывает солнце и тогда становится видно, что кое-где уже пробивается зеленая травка. Впереди еще целых шесть дней приключений и новых открытий.

Однако я общался не только со всеми сразу, но и индивидуально. Спросил у Макарова, как его бабушка, на кого он ее оставил. Антон ответил, что ей значительно лучше, а помогать вызвалась соседка. Разговаривая со мною, Тоха еще умудрялся рисовать что-то замысловатое на тетрадном листе, положив его на книжку. Возможно рождалось очередное изделие, до которого человечество додумается еще только спустя несколько столетий. Поэтому я не стал ему мешать, а переключился на общение с Ильиным.

Митька рассказал о том, что Полина, нанятая мною в качестве сиделки, оказалась классной теткой. Она не просто ухаживает за его матерью, но и делает ей массаж и потихоньку помогает восстанавливаться после инсульта. Приходил доктор и нашел, что у больной заметен некоторый прогресс. Как утверждал Ильин, она уже стала узнавать его и Полину, а на днях пошевелила пальцами на руках. Я уже передавал через него сиделке вторую часть оплаты за прошедший месяц и полную за этот.

А вообще, по возвращению, надо будет добиться, чтобы врачи занялись реабилитацией Ильиной вплотную. Я понимаю, что для рядовых граждан в Литейске нет таких возможностей, ну так, значит, пусть ею займутся те, кто лечит не рядовых. На удивление, как это в первой стране Советов, сам принцип основания которой заключается во всеобщем равенстве и социальной справедливости, умудрилась вырасти система привилегий и блата? Впрочем, вопрос риторический. Там, где блага не зарабатываются, а распределяются, всегда будут злоупотребления.

Поговорил я и с Абрикосовым. Признался, что пока не дочитал его сказку до конца, но на мой вкус она настолько талантливо написана, что в буквальным смысле дрожь берет. И еще я ему пообещал, что добьюсь публикации. Пусть только попробуют мне отказать всякие там редактора! Алька краснел от смущения, но в его синих глазенках горел огонек торжества и уверенности в себе. И все-таки росток такого таланта нужно поддерживать, иначе разные бездари затопчут. Тем более, что лет через десять от советской литературы останутся только рожки да ножки.

Впрочем, может для молодого писателя Абрикосова — это и к лучшему. Зачем ему год за годом бегать на цырлах перед разными там секретарями союза писателей, когда можно будет сразу принести рукопись в издательство? Да к тому времени нам будет плевать на государственные издательства, свое откроем! Пожелав Альке новых идей и творческих свершений, я пошел по вагону дальше. Надо было уделить время не только своим пацанам, но и девочкам, которых, что греха таить, я взял в поездку для поддержания равновесия в коллективе. А женщины, даже если они пока еще малолетки, не прощают невнимания.

Когда я вернулся в наш отсек, то увидел на глазах математички слезы. Правда, она сразу же отвернулась к окну, но я все-таки сел напротив и взял ее за руку.

— Что случилось?

— Ничего, — пробормотала она. — Это я из-за этой истории…

И она ткнула пальцем в распечатку Абрикосовской сказки.

— Так страшно написано?

— Страшно? — удивилась Антонина Павловна. — Нет, что-то ты!.. Печально… Эта несчастная девушка, запертая в каземате у Крога… Знаешь, я даже почувствовала холодную сырость камня и услышала, как скребутся крысы в стенах… Чуть было не завизжала, хотя отродясь грызунов не боялась…

— Какая еще девушка? — в свою очередь удивился я.

— Ну-у, главная героиня!.. Дэнни Гор!

— Да нет там никакой Дэнни! Есть Дэн Гор, пацаненок, которого схватили Ржавые Гвардейцы!

— Где же здесь пацаненок Дэн? — спросила Тигра, хватая рукопись и цитируя:

«Солнце висело над каменным двором Старого Замка, как пришитая матушкой к отцовскому сюртуку бронзовая пуговица. Было невыносимо жарко, но Дэнни куталась в лохмотья, которые когда-то казались ей самым красивым платьем на свете, так словно стоял трескучий мороз. А все потому, что ей было стыдно торчать полуголой перед этими дуболомами-стражниками…»

— Да какое платье⁈ — возмутился я. — Где ты его там нашла?

— Ну вот сам посмотри, — предложила Разуваева. — Пятая страница, третий абзац сверху…

Отняв у нее рукопись, я прочитал:

«Солнце висело над каменным двором Старого Замка, будто шляпка криво вбитого в гимназическую скамью гвоздя. Было невыносимо жарко, но Дэн кутался в лохмотья, которые когда-то гордо именовались рыцарским мундиром, так словно стоял трескучий мороз. А все потому, что ему было стыдно выглядеть оборванцем, даже перед этими дуболомами-стражниками…»

— Ты издеваешься? — угрюмо осведомилась Тигра.

— Нет, тут так написано.

— Сейчас проверим… — пообещала математичка и громко окликнула: — Катя! Вадик! Подойдите сюда на минуточку!

Катя Смирнова была одноклассницей Красильникова. Она входила в комитет комсомола школы и очень серьезно относилась к любым поручениям. Так что ей, как и Вадиму, можно доверять. Ребята подошли одновременно.

— Катя, пожалуйста, прочитай вот этот абзац! — велела Антонина Павловна, ногтем подчеркнув нужное место.

Девочка взяла распечатку и громко, вслух прочла про стыдливую Дэнни и лохмотья ее платья. Разуваева взглянула на меня торжествующе, но я отнял у Смирновой рукопись и протянул ее Красильникову.

— А теперь ты, Вадик, прочти тот же абзац, — потребовал я.

Красивым, хорошо поставленным актерским голосом, Вадим прочел о мальчишке, в рваном рыцарском мундире, и спросил:

— А что это за текст? Можно я его возьму почитать?

— Можно, но позже, — разрешил я.

— Тогда мы пойдем! — сказала Катя, без стеснения хватая молодого актера за руку. — Мы там петь собираемся. Антонина Павловна, пойдемте с нами!

— Я подойду, через минуточку.

Школьники ушли, а математичка уставилась на меня.

— Ну и что это за фокусы? — спросила она.

— Это не фокусы, — пробурчал я. — Похоже, Абрикосову удалось создать текст, который не только вызывает эффект присутствия у читателя, но и меняется, в зависимости от того, кто его читает.

— Иными словами, оказывает гипнотическое воздействие на читателя?

— Что-то вроде этого.

— Да, ты прав… Это почище Кастанеды будет.

— И это еще далеко не все.

— Нет, правда⁈

— Еще какая!

— Подожди, ты хочешь сказать, что и это деревянное эластичное кольцо тоже сделал кто-то из наших мальчишек?

— И не только — это.

— Неужто есть еще что-то?

— Есть, и даже точно не знаю — сколько, — подтвердил я. — Только ты учти, рассказывая и показывая тебе все это, я нарушаю государственную тайну.

— Не бойся, не разболтаю.

— Я не к тому… — отмахнулся я. — Разболтаешь, все равно ведь никто не поверит, а вот хороших людей подведешь…

— Ты о себе, что ли?..

— Не только, прежде всего — о них, — я мотнул головой в ту сторону, откуда доносились поющие голоса. — Есть еще несколько взрослых, посвященных в эту тайну, но я не могу сообщить тебе их имена.

— Я и не требую.

— И все-таки не хотелось бы говорить об этом в вагоне.

— Понимаю, — кивнула она. — Разговор не на ходу. Выдастся минутка, когда мы не будем никуда ехать и поговорим. А пока я пойду, попою с девчатами.

И она ушла. Вскоре голос математички добавился к голосам девочек. Пели они хорошо, так что остальные пассажиры, которых занесло в этот «детский» вагон, не протестовали. За окнами постепенно стемнело. Приближалось время ужина. В ресторане нас «ждали» к семи. Теперь не пришлось делать дополнительное объявление. Юные туристы, которые после обеда в основном колобродили, а не сидели на одном месте, быстро проголодались, поэтому уже без пяти минут семь выстроились вдоль прохода, готовые двинутся в сторону передвижного пищеблока. Теперь я занял место в главе колонны, а Антонина Павловна — в хвосте.

На этот раз школяры вели себя более сдержанно. Не галдели, щелбанов не отвешивали, за косички не дергали. Чинно расселись за столами, терпеливо ожидая, когда тети в накрахмаленных наколках и передниках, поверх строгих черных юбок и белых блузок с пышными рюшами, принесут им тарелки с картофельным пюре и котлетами по-киевски. Лимонад пили, уже не чокаясь дурашливо бокалами, а неторопливо прихлебывая. Мы с Тигрой нарадоваться не могли на этих пай-девочек и мальчиков. А персонал вагона-ресторана радовался, что больше эта банда сюда не придет.

После ужина ребятня и вовсе притихла. Уже не шастали по своему вагону туда-сюда, а забрались на свои спальные места, укрылись одеялами. Кто-то сразу заснул, кто-то еще читал, покуда проводница не переключила вечернее освещение, на ночное. Мы с Антониной Павловной ложится не торопились. Я поспал днем, так что мог себе позволить почитать перед сном. Однако при тусклом ночном свете черные строчки расплывались, так что глаза мои быстро утомились и я отложил сказку. Сверху доносилось посапывание брательника. Тигра, я смотрю, тоже прикорнула. Пора и мне баиньки.

Я уже почти с нетерпением ждал, что увижу во сне на этот раз. Наученный прежним опытом, я догадывался, что эти сны не случайны, особенно, когда рядом находится целая орава пацанят, обладающих экстрасенсорными способностями. Правда, мне и в городе тоже снилось нечто необычное, но там странные видения можно было списать на перенапряжение и адреналин, бурлящий в крови, а в поезде-то что? Кроме как, на направленное внушение одного из моих сопливых рыцарей, и списать-то не на что. Однако кому из них могло прийти в голову внушить мне сон о встрече… с бывшей женой Владимира Юрьевича?

Поначалу ничто не предвещало этой встречи. Я видел во сне самого себя, входящего в незнакомый мне двухэтажный дом. Встретила меня не хозяйка, а прислуга. Проводила в просторную, со вкусом обставленную гостиную в два окна. Сквозь неплотно задернутые гардины я отчетливо видел, как блестят за стеклами нити дождя. Несмотря на то, что наяву я никогда не бывал в этом доме, во сне с удивлением отмечал, что здесь мало что изменилось. Все та же дорогая, почти антикварная мебель, неразличимые от времени портреты на стенах. Правда, на обоях с мелким рисунком проступают отчетливые пятна влаги, а высокий белый потолок покрывают голубоватые трещинки.

Впрочем, мне вскоре стало не до разглядывания комнаты. Потому что в гостиную вошла женщина. В белом сиянии хрустальной люстры было видно, что ей уже далеко за тридцать. Плотный слой пудры скрывает морщины, веки набрякли от теней. Губы вульгарно накрашены. Голову женщины венчает высокая, замысловатая прическа. Короткое блестящее платье почти не прикрывает, соблазнительно обтянутые темными узорчатыми колготками, все еще стройные ноги.

Жестом предложив мне садиться в глубокое старинное кресло, сама она устроилась на диване с гнутой спинкой. Она явно нервничает, потому что длинная дамская сигарета в ее руках заметно подрагивает. И вдруг, как будто кто-то переключил регистр. И я увидел, что это не просто некая абстрактная женщина, а Елизавета Сергеевна Арабова, в замужестве — Данилова. Она пристально и зло смотрит на меня и этот взгляд я хорошо помню. Так смотрят женщины, чье неудачливое супружество сплошь состоит из обманутых ожиданий.

Зачем я пришел в знакомый-незнакомый дом, где меня ждала моя бывшая законная супруга, я так и не узнал. Проснулся. В окно сочился серенький рассвет. За ночь пейзаж изменился. Мы миновали приволжскую возвышенность и углубились в леса Восточно-Европейской равнины. Казань проехали еще вчера днем, а Горький сегодня ночью. Судя по расписанию, скоро мы должны были приблизиться к Владимиру, конечной точке нашего железнодорожного и начальной — автобусного путешествий.

По проходу между полками загремели тележки — это ресторанные раздатчицы привезли завтрак на всю нашу ораву. За него я рассчитался еще вчера, когда оплачивал ужин. Так что пацаны и девчонки с полным правом хватали тарелки с пшенной кашей, кусочки хлеба с кубиками масла и наполняли своих походные кружки какао. Нашему отсеку тоже досталась доля пищи. Не слишком сытно, конечно, но ничего, брюхо можно будет набить и после. Тем более, что кое-что осталось из домашних заготовок. И их-то уж точно не стоило тащить по «Золотому Кольцу».

День разгорался, школяры не только успели позавтракать, но и собрать манатки. И теперь коротали время, делясь впечатлениями от закачивающегося путешествия на поезде. Мы с Антониной Павловной тоже собрались. Сидели на чемоданах, ждали когда состав подтянется к пассажирскому вокзалу Владимира. За окнами мелькали городские окраины. Дымящие фабрики, гаражи, панельные многоквартирники, замусоренные откосы, незамысловатые графити, типа «Спартак — чемпион», на бетонных заборах.

Наконец, показался перрон и здание вокзала. Поезд затормозил, очередь из выходящих пассажиров качнулась вперед, потом назад и состав остановился. Мы приехали. Семеня, задевая друг друга рюкзаками и сумками, наши с Тигрой подопечные двинулись на выход. Моя совожатая — самое подходящее название для нее в этом случае — держала наготове список. Проводить перекличку. Надо еще на перроне убедиться, что с поезда сошли все. Увы, теперь это придется делать регулярно, после каждой смены дислокации.

Перекличка показала, что никто не захотел продолжить путь зайцем. Всем интересно увидеть те города и достопримечательности, которые лежат на маршруте. Построив группу в две шеренги, мы отконвоировали ее на вокзал, где увидели женщину лет сорока, которая держала в руках дощечку с надписью «Литейск». Я подошел к экскурсоводу. Увидев меня, та мгновенно стрельнула глазками. Вообще, она ничего. Не худышка, но и не толстушка. Модно одета и выглядит интеллигентно.

— Здравствуйте! — сказал я. — Меня зовут Данилов, Александр Сергеевич, я старший группы… А это моя помощница Разуваева, Антонина Павловна!

— Доброе утро! Очень приятно! Завьялова, Ираида Пахомовна! — представилась она. — Экскурсовод молодежного международного бюро «Спутник». Автобус нас уже ждет. Сначала едем в гостиницу, поселяемся, а уже оттуда будем совершать поездки в Суздаль и Переславль-Залесский. Всего во Владимире мы проведем три дня, а потом поедем по маршруту дальше.

— Понятно! — кивнул я. — Ведите нас к автобусу.

Подняв табличку над головой, Ираида Пахомовна повела нас на привокзальную площадь. Там стоял «Икарус», точно такой же, какой сгорел во время взрыва в пансионате «Загородный». Рядом курил шофер. Увидев группу, забычковал цигарку о каблук и отворил багажное отделение. В него вся наша компания стала складывать рюкзаки, чемоданы и тяжелые сумки. Моя тяжелой не была и много места не занимала, поэтому я ее сдавать не стал. Передняя пассажирская дверца отъехала в сторону, школяры и сопровождающие полезли в салон. Начиналась автобусно-экскурсионная часть нашего путешествия.

Для нас были забронированы номера в гостинице «Владимир». Едва мы расселись по местам, дверь закрылась и автобус, мягко покачиваясь на рессорах, полез в гору. Столица Владимирской области — место холмистое. Завьялова не стала терять времени даром и сразу начала просвещать нас относительно местных достопримечательностей. В качестве объекта она решила выбрать ту самую гостиницу, где нас разместило бюро «Спутник». Ну и правильно! Должны же мы знать, где жить будем.

— Гостиница «Владимир» появилась в середине пятидесятых годов нашего столетия, — звучал в динамиках ровный, хорошо поставленный голос экскурсовода. — До ее воздвижения на этом месте стоял большой старинный каменный дом, построенный в стиле барокко. От других городских построек того времени он отличался широким подъездом и высокими окнами, обрамленными по бокам колоннами. Для того, чтобы построить современную, по меркам той эпохи, гостиницу, дом был снесен.

«Икарус» медленно катил по центральной улице, мне никак не удавалось прочитать ее название на табличках, но здания на ней были явно дореволюционной постройки.

— Знатоки и просто влюбленные в наш город жители полагают проект здания гостиницы одним из самых удачных во владимирской архитектуре. Он был создан ленинградским архитектором Давидом Бурышкиным и доработан группой архитекторов владимирского «Облпроекта», — журчала Ираида Пахомовна. — Несмотря на то, что на тот момент гостиница была одним из самых высоких зданий в городе, она все-таки ниже монастыря, расположенного напротив. Помня о славном прошлом нашего города, архитекторы снабдили главную башню четырехскатной крышей, сделав ее похожей на древнюю крепостную башню. Интересно решена конструкция противоположной фасаду стороны гостиницы. На крыше, на уровне третьего этажа, создана площадка с балюстрадой, откуда можно любоваться видами на растущие за Клязьмой леса.

Ага, рассмотрел название. Улица в старинной части города называется «III-го Интернационала». Малоподходящее название для городской магистрали с историческими зданиями.

— Открылась гостиница «Владимир» накануне нового тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, — продолжала вещать наш экскурсовод. — После ввода в эксплуатацию, к услугам проживающих было предоставлено сто пятнадцать номеров, где могут разместиться до двухсот пятидесяти постояльцев. Это целый комплекс, созданный для удобства гостей нашего города. В здании гостиницы имеется ресторан, на первом этаже размещен гастроном, парикмахерская и почта.

Автобус остановился, но Завьялова все не унималась:

— Среди наиболее известных гостей, проживавших в этой гостинице, вам ребята, безусловно знакомо имя первого космонавта Юрия Алексеевича Гагарина, который приезжал в Суздаль и Владимир в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году. И хотя визит этого замечательного сына социалистического Отечества заранее не афишировался, молва о его приезде мгновенно разнеслась по городу. У гостиницы «Владимир» собралась огромная восторженная толпа, жаждущих хоть одними глазком взглянуть на первого человека, побывавшего за пределами нашей планеты. Я помню, что даже движение троллейбусов приостановилось. Юрию Алексеевичу пришлось выйти на балкон гостиницы, чтобы поприветствовать собравшихся.

Она смахнула невольную слезу и произнесла уже обыкновенным тоном:

— Ну я вас заговорила, друзья. Вот мы и приехали! Сейчас вы отправитесь к стойке администрации, где вас расселят по номерам. Обед в двенадцать часов, а в час мы отправляемся знакомиться с другими достопримечательностями города.

Вся наша компания повалила из автобуса, стайкой потянувшись к парадному входу в гостиницу. Завидев такую толпу детворы швейцар в фуражке и в кителе с галунами, заметался не зная, что ему предпринять — пропускать или гнать взашей. Пришлось ему крикнуть, что мы группа туристов и у нас бронь. Не бить же морду старому человеку. У стойки администратора выстроилась длинная очередь, какой тут, наверное, давно не видали. Пацанов и девчонок распихали по многоместным номерам, а нас, с Антониной Павловной, попытались поселить в двухместных, но я воспротивился.

— Послушайте, уважаемая товарищ Петрова, — обратился я к администратору, прочитав ее фамилию на табличке, что торчала на стойке. — Почему мы должны жить бок о бок с совершенно посторонними нам людьми?

— А вы что, хотите жить вместе? — ехидно осведомилась она. — Что-то я в ваших паспортах штампа о заключении брака не заметила, а посторонних друг другу мужчин и женщин вместе мы не селим.

Ох, чувствую мне придется размахивать спецкорочками, как бабочка крылышками. Бяп-бяп-бяп… Ехидная улыбочка с лица администраторши сразу сошла.

— Что ж, вы сразу не сказали, товарищ, — пробормотала она. — Для вас я возьму номер с брони обкома. Двухкомнатный люкс вас устроит?

— Устроит.

Переписав наши паспортные данные, администратор выдала нам ключи и мы отправились заселяться. Тигру не смутило, что мы будем жить в одном номере. Ведь нам уже доводилось ночевать под общей крышей. Обстановка в номере соответствовала стилю второй половины пятидесятых. В спальной обширная двухспальная кровать, такие лет через десять получат народное название «сексодром», две тумбочки, на каждой лампа с фарфоровой подставкой и матерчатым оранжевым абажуром.

В гостиной, огромный диван — на котором мне, как джентльмену — и предстоит спать. Два низких, глубоких кресла, столик между ними и диваном. Платяной шкаф. Телефон. Телевизор. Из просторной прихожей можно попасть в туалет и ванную. В общем — сталинский ампир. Пришлось, конечно, оплатить разницу в цене, но это пустяки. Уж лучше в соседях математичка, чем неведомый мне командировочный, который будет вонять не стиранными носками и предлагать выпить.

К двенадцати вся группа собралась в ресторане на обед, который, как и проживание в гостинице и транспортные расходы уже были мною оплачены. Обед оказался хоть и комплексным, но вполне приличным. Видать, во «Владимире» марку держали. Я заметил, что после расселения по номерам, девочки приоделись и причесались. Бантики, кружавчики, кое у кого — сережки и перстеньки. Ну да, не первоклассницы все-таки. А пацаны как были охламонами, так ими и остались. Впрочем, ничего. Захотят девочкам нравиться, сами побегут в парикмахерские стричь вихры и станут придирчивее относиться к своей одежде.

После обеда нас уже поджидала экскурсовод. Когда мы вышли на свежий воздух, нашего «Икаруса» на гостиничной стоянке не оказалось. Впрочем, Завьялова тут же развеяла наше недоумение. Она сказала, что исторический центр Владимира не велик и больше уйдет времени на маневрирование громоздкого автобуса в нешироких улочках, чем на осмотр церквей, памятников и музеев. Спорить с ней никто не стал. В конце концов, Ираида Пахомовна местная уроженка, ей виднее.

— Великий князь Владимир Мономах стал первым из киевских князей, кто проявил интерес к Ростово-Суздальскому «залесью» и сам неоднократно наезжал сюда, — заговорила она, как только вся группа вышла за пределы гостиничного двора. — В один из таких приездов, в году тысяча сто тринадцатом, он основал на Клязьме город, который был назван в честь его великого предка, крестителя Руси, князя, признанного православной церковью святым и равноапостольным. Речь идет, разумеется, о Владимире Красно Солнышко.

Ну разумеется! Кто ж из восьми, девяти и десятиклассников не знает старика Владимира! Мне почему-то всегда казалось, что экскурсоводы люди не от мира сего. Они настолько погружены в свою тему, что и представить себе не могут, что кто-то может не знать их любимых исторических героев, но на самом деле рассказ Завьяловой был интересен. По крайней мере, лично мне. А она, вдохновляясь стенами и куполами монастыря, и впрямь напоминала одержимую.

— Очевидно, что при выборе места для строительства города решающую роль сыграло оборонительное значение высокого левого берега Клязьмы, которое в силу своего естественного происхождения прикрывало Суздальское «ополье» от вторжений со стороны волжских булгар, а также от не менее беспокойных соседних княжеств — Рязанского и Муромского, — сообщила Ираида Пахомовна. — Первоначально Владимир был заселен выходцами из южнорусских земель. На это указывают названия наших рек — Лыбедь, Ирпень, Почайна…

Да, казалось бы, где Киев, а где Владимир? В те времена мало кто слыхал о сельце боярина Кучки, именуемом Москвою. Главным дорогами были не лесные тропы, где промышляли залетные отряды кочевников или просто лихие люди, а реки. По ним проходили караваны челнов, груженых товарами из Византии и Западной Европы, по ним же пробирались варяги, жаждущие разграбить богатые южные города. Где могли, шли на парусах или веслах, а если глубина не позволяла, тащили бечевой. А между реками перетаскивали и суда и груз на руках. Отсюда и появились многочисленные волоки — Волоколамск, Вышний Волочок и так далее.

— В период с тысяча сто пятьдесят восьмого по тысяча сто шестьдесят пятый годы, грандиозные строительные работы совершенно преобразили облик Владимира, — в противовес моим дилетантским рассуждениям давила фактами экскурсовод. — Острым углом восточной части новых крепостных валов город вклинился в узкое междуречье Лыбеди и Клязьмы. Старый Владимир, который вырос в начале двенадцатого века вокруг Мономахова детинца, стал теперь всего лишь одним из трех городских районов — Средним, или как тогда говорили «Печерним» городом, который позже назвали Кремлем. К востоку от Кремля, но в черте городских стен, раскинулся торгово-ремесленный посад. С западной стороны к нему примкнул укрепленный «новый город», где по соседству с двором князя Юрия Долгорукого вырос новый — князя Андрея. В качестве укрепленного городища обновленный Владимир превзошел Киев и Новгород…

Она вдруг спохватилась, оглядела откровенно скучающую ребятню и покаянно произнесла:

— Перегрузила я вас научными данными, дорогие мои экскурсанты… Давайте, отдохните, погуляйте по территории монастыря…

Экскурсанты радостно кинулись врассыпную. Антонина Павловна заметалась было, чтобы придать этому массовому бегству от исторического знания хоть какую-то видимость организованности, но махнула рукой. И мы втроем побрели вдоль древних стен, которые, наверное, помнят еще нашествие монгольских орд. Пригревало весеннее солнышко и меньше всего хотелось сейчас бродить среди облагороженных руин. Куда с большим удовольствием я бы закатился в бар, чтобы опрокинуть пару кружечек пива и обсосать косточки воблы.

Собственно, никто меня ведь и не заставляет сопровождать группу на каждом шагу. Не дошколята, все-таки, вполне поддаются дисциплине и эти две женщины с ними прекрасно справятся. Увы, чувство долга порою сильнее эгоистических порывов. Никакой бар я искать не бросился, а по-прежнему вышагивал рядом Разуваевой и Завьяловой, которые хоть и щебетали по-женски о тряпках и ценах, тем не менее, поглядывали друг на дружку настороженно. Афигеть, неужели это из-за меня?

Нет, ну не то что бы это было для меня в новинку, но блин, нам ведь всем вместе еще дней пять сосуществовать. Как бы не устроили свары эти интеллигентные дамы. Особенно, когда мы снова окажемся в автобусе. Замкнутое пространство. Не слишком высокое качество советских дорог. Галдящий контингент, за которым нужен глаз да глаз. И мужик, который, явно, нравится им обоим. Прекрасная почва для конфликта. Ну ладно Ираида, она меня сегодня впервые увидела! А Тонька-то чего?

Один раз она пыталась добраться до моей ширинки, ну так-то было умопомрачение, вызванное мощным воздействием психократа Кирюши. Было и прошло. Сама же потом рыдала. А сейчас чего лезет на рожон?.. Ладно! Чужая душа потемки. А женская — тьма кромешная… Лучше мне туда вообще не заглядывать… А возможный конфликт надо предотвратить. Задавить в зародыше. И сделать это, лучше всего, при участии всех заинтересованных сторон.

— Ираида Пахомовна! — обратился я к экскурсоводше. — Завтра ведь мы отправляемся в дальнейшее путешествие?..

— Да, в девять утра, — ответила она. — Сначала — в Суздаль, потом — в Переславль-Залесский. Во Владимир возвращаться уже не будем.

— В таком случае, приглашаю вечером в ресторан. Есть у вас в городе какие-нибудь оригинальные злачные заведения, не похожие на другие?

— Есть, конечно! — ответила она и перечислила: — «Всполье», «Нерль», «Трактир».

— Звучит заманчиво… И куда можно будет попасть сегодня?

— В «Трактир», там мой брат официантом работает.

— Тогда, девочки, план такой! — сказал я. — Часиков в семь вечера распихиваем контингент по номерам, я попрошу дежурных по этажу, чтобы присмотрели. И мчимся в этот самый «Трактир». Надо же отметить знакомство, потом нам, боюсь, будет не до вечерних посиделок.

— А что, мне идея нравится, — сказала Антонина Павловна.

— Мне тоже! — откликнулась Ираида Пахомовна. — Я сейчас загляну к девочкам в экскурсбюро, там телефон… Позвоню Эдику, брату, попрошу чтобы он нам столик забронировал на сегодняшний вечер!

И она убежала к воротам монастыря, где в арке и располагалось экскурсионное бюро.

— Вертихвостка! — процедила ей вслед Тигра.

— Что это ты так сурово?

— А чего она в тебя глазками своими бесстыжими постреливает?

— А тебе ли не все равно?

— Ты мой коллега, а не ее… — не нашла ничего более умного сказать Разуваева и добавила еще более беспомощно. — И вообще…

По ее взгляду побитой собаки, я окончательно понял, что это случилась. Директорская дочка в меня втюрилась. И теперь будет страдать. Вот и построй с ними, с бабами, коммунизм! Я уж не говорю — об Ордене. Ладно, глядишь еще остынет. Придется действовать тактично… В том смысле, чтобы зря не обнадеживать, но и не отталкивать от себя. Вот и сейчас не давать никаких преимуществ ни ей, ни Завьяловой, которую она считает своей соперницей.

— Все, я договорилась! — сообщила вернувшаяся экскурсоводша. — С семи вечера столик в «Трактире» наш.

— Вот и отлично! — сказал я.

А Разуваева лишь угрюмо кивнула и пошла собирать школяров, которые разбрелись по всей территории монастыря. Потом экскурсия продолжилась. Осмотрев Рождественский монастырь, мы отправились в Исторический музей, а после него — к Золотым Воротам. Контингент изрядно устал. У него началась «музейная болезнь», когда ноги гудят, а голова пухнет от поступивших сведений. Ираида Пахомовна и сама выдохлась. Так что когда мы вышли из последнего на сегодня музейного здания, она уже только молча улыбалась.

К шести часам мы отправили своих подопечных на ужин, велев строго настрого после него расходиться по номерам. Я договорился, чтобы дежурная по этажу присмотрела за ними. В общем, осталось лишь переодеться для посещения ресторана. Завьялова смоталась к себе домой — она же местная — Тигра переоделась в спальной комнате нашего с ней номера. А мне и переодеваться особенно не во что. Ну разве что, рубашку сменить. Без десяти семь мы с Антониной Павловной покинули свой люкс, встретились в вестибюле с Ираидой Пахомовной и поехали в ресторан. Благо, наш экскурсовод сама подогнала такси.

«Трактир» на улице Столярова представлял собой сооружение, стилизованное по русскую избу, ну и внутри него, конечно, все было сделано под старину — столы, лавки, глиняные кувшины, в виде петушков. Еду здесь тоже подавали в глиняной посуде. А официанты и одеждой и манерами напоминали дореволюционных половых. Брат нашей новой знакомой встретил нас у входа и проводил к служебному столику, единственному за которым можно было сидеть втроем. Остальные были рассчитаны на большее количество едоков. Только я опустился на скамейку, как через весь обеденный зал меня окликнули:

— Санька! Данилов! Ты ли это?

Я машинально оглянулся. Хотя откуда у меня во Владимире знакомые? К нам шагал высокий парень, одетый во все фирменное, патлатый, усатый и бородатый. Я-то его точно видел впервые, а вот за того, чье тело я ношу с последнего дня августа минувшего года, ручаться не могу. Однако уходить в несознанку, бормотать: «Вы ошиблись, гражданин…», как-то не по-мужски. И все-таки я изобразил на лице вежливое недоумение, рассчитывая на то, что внезапный приятель сам расскажет, кто он такой.

— Не узнаешь что ли, Сашок⁈ — спросил тот, подходя поближе и протягивая руку. — Хорош гусь… Это ж я! Клим Климов, твой институтский однокашник!

— Так это ты, Климыч⁈ — переспросил я. — Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть!

— Изменился, да? — спросил он. — Ну да… Не спорю… В институте ходил бритый, как колобок, а сейчас зарос… Да и колобок переместился ниже…

И он с хохотом похлопал себя по отчетливо наметившемуся брюшку.

— А ты разве сейчас во Владимире? — продолжал я разыгрывать сценку «встретились два приятеля», надеясь, что кривая вывезет. — Ты ведь кажется из…

— Из — Владика! — подхватил он. — Из — Владивостока, значит… Швыряет нелегкая… Из одного Владика в другой…

— Кстати, хочу тебя представить, — поспешил я перевести разговор на другую тему. — Антонина, Ираида!.. А это мой институтский приятель Клим — балагур и весельчак.

Балагур тут же поцеловал дамам ручки, а те ему вежливо улыбнулись. Эдик, брат экскурсоводши, принес меню. Клим и не думал уходить. Он пододвинул табурет и уселся, сообщив, что знает здешнее меню наизусть. И тут же потребовал принести ему борщ и котлету по-киевски. У меня возник чисто философский вопрос: он сам за себя будет платить или на меня рассчитывает? Получить ответ на него можно будет только на основе опыта, потому что я хоть и сделал вид, что не забыл старого дружка, но на самом деле ничего не знал о его характере и повадках.

Мы тоже заказали себе блюда русской кухни. Девушки попросили солянку и загадочную гурьевскую кашу, я — гуся, запеченного с яблоками. И все это, не считая, разных там расстегайчиков и икорочки. В качестве запивки — ягодный морс. Тоня и Ира, как они попросили их называть, потребовали принести наливочки, а мы с незваным сотрапезником — водочки. Выпили, закусили. Разговор пошел веселее. Клим, отчество которого действительно оказалось — Климович, оказался неплохим рассказчиком.

Он рассказал, что попал во Владимир по распределению, как и я — в Литейск, только преподает не в школе, а в городской ДЮСШ — детско-юношеской спортивной школе. Работу свою он не любит, потому что непоседлив по натуре. И намерен при первой же возможности уволиться и вернуться, как он выразился, на Тихий океан. Дабы убедить нас в том, что без моря он не мыслит своей жизни, Клим принялся рассказывать о том, как вернувшись из армии — а этот любитель моря почему-то служил на суше — он приобрел по дешевке старую гоночную яхту и отправился на ней в открытый океан.

Вполне возможно, что Сашок Данилов слушал эту историю уже не в первый раз, но я-то — впервые. А уж наши сотрапезницы — тем более. А рассказывать Климыч умел. Размахивая вилкой, с наколотым куском котлеты, он пытался передать своим слушателям всю мощь настигшего его шторма. Даже я заслушался, не говоря уже о женской половине стола. Из незваного надоедливого собутыльника, Клим, похоже, превратился в их глазах замечательного парня, мужественно боровшегося с коварной стихией.

Мне стало обидно. Будь я совершенно трезвым, я бы только рукой махнул и посмеялся над этим хвастуном, если не сказать — брехуном, но подогретый спиртовыми парами, я решил, что тоже должен предстать в глазах присутствующих здесь дам бесстрашным героем. Только мне не нужны выдуманные океанские шторма. Когда у меня в реальной жизни хватало приключений, о которых в книжках не напишут. Об одном из таких приключений я и решил рассказать, под воздействием алкоголя позабыв об одной мелочи, что это воспоминания не Александра Сергеевича, а Владимира Юрьевича Данилова.

Это случилось на второй год войны. Осенью глубокие колеи разбитого лесного проселка были залиты жидкой грязью, поверх которой плавали яркие — желтые и красные — осенние листья. Лес то подступал к самой дороге, то разбегался в стороны. По этому самому проселку, тяжело ворочая высокими колесами, страшно завывая мотором, и полз наш армейский вездеход. Нас было всего трое, и мы были заляпаны грязью с ног до головы. Правда, грязь была везде: на дверцах кабины, на радиаторе и капоте. Даже на лобовом стекле «дворниками» были вычищены мутные полукружья.

Неожиданно из леса, наперерез джипу выскочил толстый мужик в длинном балахоне. Настолько неожиданно, что я его едва не пристрелил. Хорошо, что Пайчадзе, старшина, который был за рулем, притормозил. Сделать это было совсем нетрудно, так как скорость машины была ничтожной. Я поднялся с сиденья, убрал в кобуру свой «Стечкин» и с подозрением уставился на толстяка, который вдруг повалился на колени, срывая заляпанные очки.

— Ради бога, товарищ офицер помогите!.. — прохрипел он. — Окажите любезность, спасите их!..

Выпрыгнув из кабины, я спросил:

— Кто вы такой?

— Я врач небольшого ведомственного санатория, — принялся объяснять толстяк. — Моя фамилия Голубев. Эрнест Иванович, к вашим услугам… Прошу вас, товарищ офицер, помогите… Бандиты… Они всех их расстреляют… Мои пациенты…

Внимательно оглядев окрестности, я скомандовал:

— Старшина! Сержант! Ко мне!

Прихватив автоматы, мои солдатики вылезли из кабины. Врач Голубев уже выбрался из колеи, встал чуть в сторонке.

— Боевиков много? —спросил я у него.

Водрузив очки на переносицу, предварительно протерев их на удивление чистым носовым платком, врач деловито сообщил:

— Нет, человек пять, но он эти… головорезы…

— Недобитки… — процедил я сквозь зубы. — Далеко идти?

— Около километра, к озеру…

— Ясно… — откликнулся я и добавил, обращаясь к своим. — Сойкин, Пайчадзе, дело тухлое. Если верить этому типу, вон за тем лесом спрятались пятеро моджахедов. Похоже, басаевцы… Тачку в лес. Берем каски и весь боезапас. Действуем по обстановке. Задача ясна?

Старшина с сержантом откликнулись вразнобой, но четко:

— Так точно, товарищ лейтенант!

— Выполняйте!

Откозыряв, солдаты вернулись к машине. Сойкин вытащил из кабины каски и подсумки, а Пайчадзе задним ходом завел машину в подлесок.

Я вполголоса обратился к врачу:

— Надеюсь, это не подстава, товарищ Голубев… Иначе, сами понимаете…

Видать, в моем голосе прозвучала столь недвусмысленная угроза, что врач поспешно замотал головой, едва не потеряв при этом свои очёчки.

— Как можно, товарищ офицер! — забормотал он. — Я ведь понимаю, война, считай, кончилась… Вам, наверное, по домам скоро… А тут я… Но мои пациенты совершенно беспомощны, а эти звери…

— Бросьте! — отмахнулся я. — Скажите спасибо, Эрнест Иваныч, что мы вам подвернулись… А то пришлось бы искать помощь в другом месте… Показывайте дорогу.

Врач с готовностью устремился в лес. Я кивком показал на него Сойкину.

— Присмотри за ним, Тимоха. Если что…

Сержант молча кивнул, и мы, крадучись, двинулись вслед за Голубевым.

Ведомственный санаторий был, похоже, расположен на территории старинной усадьбы, на берегу небольшого лесного озера. Сама усадьба сгорела, уцелел только флигель в глубине густого, запущенного сада, окруженного оградой из металлических прутьев. Мы старались двигаться скрытно, не забывая проверять тропу на предмет растяжек. То, что Голубев уже разок прошел этим путем, ничего не значило. Враг мог поставить мины и после его ухода. За два года войны, я хорошо изучил повадки моджахедов. Как ни странно, ни в лесу, ни возле ограды никаких сюрпризов мы не обнаружили. В ограде некоторых прутьев недоставало и в сад легко было проникнуть незамеченными, но я не спешил, предпочитая внимательно изучить обстановку. Было тихо. Где-то играл магнитофон. Из трубы на крыше уцелевшего флигеля струился дымок. Один из боевиков полулежал в шезлонге, баюкая на коленях «Калаш». Глаза его были закрыты, а изо рта на подбородок стекала тягучая сонная слюна. Видимо, это и был караульный.

— Совсем обнаглели суки… — пробормотал я. — Где ваши пациенты, Голубев?

— В подвале, под развалинами, — прошептал тот. — Умоляю, товарищ офицер, поторопитесь…

— Тихо! — прошипел я.

И сделал знак рукой. Спустя мгновение, по ту сторону ограды появился сержант. По пластунски подкрался, к ничего не подозревающему басаевцу и всадил ему штык-нож между лопаток, прямо сквозь матерчатую спинку шезлонга. Вынул нож и, словно завершая естественный жест, метким броском поразил другого бандита, появившегося на крыльце флигеля, в горло. С хрипом, обливаясь кровью, тот свалился с крыльца, задев при этом ведро. Раздался грохот. В ответ послышался веселый голос, что-то произнесший на чеченском. Из флигеля показался третий боевик. Споткнулся о тело убитого, истошно заорал, но захлебнулся собственным криком, почти перерезанный пополам автоматной очередью, выпущенной мною.

— Трое… — удовлетворенно подытожил я. — Пайчадзе, за мной! Голубев, остаетесь на месте.

Внезапность нападения была утрачена. Оба оставшихся в живых боевика успели залечь, с двух сторон простреливая площадку перед флигелем. Сойкин перекатом добрался до дренажной канавы, но теперь ему было не поднять головы. Я вызывал огонь одного из моджахедов на себя, позволяя старшине зайти тому за спину и убить одним выстрелом. Услышав, что огонь справа прекратился, сержант рывком выскочил из канавы, поливая автоматным огнем пространство перед собой. Одна из его очередей достигла цели, но дух успел швырнуть гранату почти сержанту под ноги. После секундной задержки, раздался взрыв, который сшиб Сойкина с ног. Я протиснулся между прутьями, подскочил к лежащему навзничь сержанту.

— Тимоха! Живой?

Сойкин попытался приподняться, но тут же застонал. Из продырявленной правой штанины толчками выплеснулась кровь.

— Зацепило, мать твою так ее перетак… — выругался он. — В самом конце, зацепило, летеха… Невезуха…

— Доктор, сюда! —крикнул я. — Сержант ранен!

Сквозь ограду, с трудом протаскивая брюхо, пролез Голубев. Тяжело переваливаясь, он побежал к раненому, на ходу вытаскивая из кармана балахона перевязочный пакет.

Оставив сержанта на попечение врача, я подозвал Пайчадзе и направился вместе с ним к двери подвала. Автоматным прикладом старшина сбил навесной замок и распахнул тяжелые двери.

— Эй, ви там!.. — с грузинским акцентом крикнул он в затхлую темноту подвала. — Виходите! Всэ кончилось!

И отпрянул в сторону, держа автомат на изготовку. Я — тоже. Мало ли! Некоторое время спустя из подвала, щурясь на дневной свет, появилось семеро. На них были темные балахоны, такие же, как и на враче. Лица оказались закрыты черными платками до самых глаз, вокруг которых светились желтые пятна. На руках освобожденных были грязные нитяные перчатки.

— Прокаженные!.. — выдавил я сдавленным голосом. — Ах ты… доктор Айболит, недоделанный…

Голубев оказался легок на помине. Не замечая отвращения на наших лицах, он бросился к своим пациентам, начал хватать их за руки, заглядывая в блеклые глаза.

— Ну, как вы, мои дорогие, — бормотал врач. — У вас все порядке⁈ Помощь нужна?

— Не беспокойтесь, доктор, — глухо отозвался один из пациентов — не понятно, кто именно. — Они не успели причинить нам существенного вреда.

На лице Голубева появилась блаженная, слегка идиотская улыбка

— Благодарите товарищей военнослужащих.

И прокаженные почти синхронно отвесили нам с Пайчадзе неглубокий поклон.

— Благодарим вас и ваших людей, товарищ лейтенат, — сказал кто-то из них глухим голосом.

Старшина брезгливо сплюнул под ноги.

— Эх, лэйтенант… — пробормотал он. — Рады каго, спрашиваэтся, Тимоха копитом пожертвовал, а…

Глухой голос заговорил вновь:

— Соблаговолите, товарищ офицер, назвать вашу фамилию?

Гулко сглотнув слюну, я покачал головой.

— Какая разница, как меня зовут?

— И тем не менее…

— Ну, лейтенант Данилов. Вторая рота отдельного мотострелкового батальона…

— Еще раз благодарим вас, товарищ Данилов! — торжественно проговорил прокаженный. — Мы никогда не забудем, оказанную вами услугу…

— И прокаженные прислали тебе почетную грамоту! — хохотнул Клим, когда я умолк. — Ох и здоров ты врать оказался, Санек! Не замечал раньше за тобой такого!

— А почему боевик заговорил на чеченском? — спросила Ира. — Вы оговорились, наверное?.. Хотели сказать — на афганском!

— А что делают в Афганистане наши русские больные? — внесла свою лепту в мое «разоблачение» Тигра.

— Да выдумки все это! — отмахнулся мой новоявленный однокурсник. — Насколько я знаю, ты же не служил, Санек!

— Конечно — выдумки, — не стал я спорить. — Завидно стало, как ты гладко врешь, вот и присочинил.

— А давайте выпьем за то, чтобы никогда больше не было войны! — предложила экскурсоводша.

С этим тостом согласились все. Даже я. Хотя хорошо знал, что войны еще будут. И не где-то там далеко, а в моем многострадальном Отечестве. И предотвратить их нельзя, потому что они станут прямым следствием развала Советского Союза. Да вот только незачем это знать моим собеседникам, которые, как и большинство граждан СССР и других стран социализма просто не понимают, как они счастливы. Жалуются на очереди, на сплошной дефицит, зубоскалят по поводу Брежнева, мечтают о джинсах, импортной технике и не знают, что многим из них придется умереть, чтобы эти простенькие обывательские мечты осуществились.

Мы еще немного выпили. Потом поплясали под задорные русские народные песни, пришло время отправляться по домам. Климыч, как я и предполагал, оказался на мели. Зачем только, спрашивается, приперся в ресторан? Неужто в расчете на халяву? Хорошо хоть вызвался проводить Ираиду. Похоже, он на нее запал. Не факт, что у него с ней что-то выгорит. Хотя, когда он брехал про свое одиночное штормовое плавание, глазки у экскурсоводши блестели. Столкуются и хорошо. Глядишь, у Антонины Павловны будет меньше поводов для ревности.

Как бы то ни было, а ушли мой внезапный однокашник-халявщик и сотрудница молодежного турбюро вместе. Мы с Тигрой чуть замешкались, а когда оказались на свежем воздухе, наших собутыльников и след простыл. Расстояния в центре Владимира не слишком большие. До одноименной гостиницы можно было вполне дойти пешком. А заодно — проветрить хмельную голову, в которую приходят, порой, не самые лучшие идеи. Математичка некоторое время молчала, а потом все-таки высказала то, что ее мучило:

— Знаешь, Саша, у меня никак из головы не выходит твой рассказ… Это, конечно, выдумка, но есть в нем что-то такое, отчего жить не хочется… Он похож на кошмарный сон, который очень похож на явь… И знаешь же, что в любую минуту можешь проснуться, но почему-то боишься этого пробуждения, потому что реальность может оказаться гораздо хуже сна…

Мне это хорошо было известно, но я невольно вспомнил о своих снах, которые последние несколько ночей словно преследуют меня. Я понимал, что Тигра ждет от меня утешительных слов о том, что все будет хорошо. Мы построим коммунизм. Достигнем звезд. Откроем секрет неограниченного долголетия. И так далее, но я молчал. Потому что молчание лучше вранья. И Антонина Павловна тоже умолкла и мы дошли до гостиницы не обменявшись и двумя десятками фраз. А когда проходили мимо стойки дежурного администратора, навстречу мне шагнул какой-то мужик, доставая на ходу из кармана удостоверение.

— Гражданин Данилов? — произнес он. — Комитет государственной безопасности!