Знаете, как бывает? День, когда твоя жизнь резко меняется, может начаться совершенно обычно. Рука Дэнни лежит на мне, а я пробуждаюсь от того, что он начинает ворочаться.

Его ладони ложатся на мои щеки. Я понимаю, что он проснулся раньше меня и некоторое время наблюдал за мной.

— Тебе приснился страшный сон, — говорит он.

Я сворачиваюсь калачиком, прижимаюсь к нему, вдыхаю запах его тела.

Кошмар. Мне снова приснился кошмар.

С Дэнни я могу быть такой, какая я есть.

Мой муж знает о моем прошлом, обо всем том, что мучает и терзает меня.

Даже несмотря на то, что минуло уже немало времени, кошмары мне снятся часто. В них меня душат, а я не могу закричать. А еще это дикое чувство отчаяния — осознание того, что никто не придет тебе на помощь.

Дэнни тоже за свою жизнь навидался всякой жути. Думаю, именно поэтому меня к нему и тянет.

Мои родители в какой-то момент, наверное, могли сменить гнев на милость и простить меня за то, что я переехала за океан, но потом я вышла замуж за копа, и вот с этим у них уже смириться не получилось.

Дэнни целует меня, окончательно развеивая остатки жуткого морока, а потом мы занимаемся сексом — неспешно, медленно, по его инициативе и настоянию.

Он напряжен, не издает ни звука, в каждом его движении четкий расчет. Дэнни ни на секунду не отводит взгляда от моих глаз. В последнее время у него много дел.

Работа, проклятая работа. Домой он возвращается поздно. В его работе мало приятного, но мы о ней не говорим. Мы дали друг другу обещание: служба в полиции отдельно, семейная жизнь — отдельно. Две параллельные вселенные, которые не должны пересекаться. В последние несколько недель мы практически не виделись, а прошлым вечером обменялись лишь парой фраз. Похоже, нам обоим пора вспомнить, что время от времени необходимо давать отпор внешним обстоятельствам, норовящим влезть в наш мирок.

Достигнув кульминации, он ложится на бок, подпирает голову рукой и, наклонившись ко мне, щекочет мой нос кончиком своего носа. Его лоб влажный от пота, а ресницы такие длинные, что обзавидуется любая женщина.

Я смеюсь, и в моем смехе слышится облегчение.

— Ты чего? — строго спрашивает он.

— Да я не над вами смеюсь, господин детектив, а просто от счастья, что ты рядом, — отвечаю я.

— Ясно. Яйца будешь? — он вспрыгивает с кровати, словно отдохнувший боксер, готовый с новыми силами ринуться в бой. Впрочем, я вижу на его лице печать озабоченности — значит, Дэнни уже думает о предстоящих на сегодня делах.

— Куриные? — задаю я дурацкий вопрос.

— Ну не утиные же, дурочка, — фыркает он и, чуть запнувшись, произносит: — Извини.

— Просишь у меня прощения за то, что я не кончила?

Он улыбается, но только меня не обманешь — я же вижу выражение его глаз. Дэнни плохо, и ему позарез нужно отдохнуть. Мне это очевидно.

— За то, что мне сейчас придется тебя оставить в одиночестве. Я тебя люблю.

— В кровати без тебя тоска смертная, но я тебя прощаю. С одним условием. Ты сваришь мне кофе.

Дэнни направляется на кухню, и я слышу, как он возится с нашей темпераментной кофеваркой. Затем, шлепая по полу ногами, он направляется в ванную комнату, откуда до меня доносится шум воды. Дэнни включил душ — теперь ему предстоит обождать минуты три, пока прогреется вода: поначалу она льется ледяная.

Несмотря на то что на часах всего семь часов утра, спальня уже залита солнечным светом. Как оказалось, занавески, что я заказала в интернет-магазине, его прекрасно пропускают. Эта их особенность беспокоила Дэнни куда как сильнее меня, у него сон гораздо более чуткий, и его может разбудить любая ерунда. Лично я люблю просыпаться хоть в солнечную погоду, хоть в дождь — я обожаю и то, и другое. Ты живешь — и уже этому надо радоваться.

А день обещает быть просто отличным. Черт подери, возможно, я даже решусь на то, что давно грожусь сделать. Отправлюсь на пробежку по пляжу, пока на нем еще не появились туристы. Затем поработаю с представленными на рассмотрение рукописями, пообщаюсь с офисом по телефону — в работе на дому есть свои прелести: сам решаешь, когда тебе приниматься за труд. Когда мы только сюда переехали, я каждый день моталась в офис издательства, в котором работаю. Полтора часа на поезде из рая в город и полтора часа — обратно. Я уже собиралась увольняться, но начальник предложил перейти на дистанционку, о чем я ни разу не пожалела. Заставляю себя сесть в постели и поискать на полу одежду. Подбираю футболку Дэнни и свои леггинсы.

В большой, просторной гостиной, занимающей львиную долю нашей квартиры на верхнем этаже дома в Ньюпорте округа Суффолк, я обнаруживаю остатки ужина, что мы вчера поздним вечером заказали в китайском ресторане — белые картонные коробки и тарелки со следами недоеденной жареной лапши и риса с яйцом. Я перевожу взгляд на раковину, в которой громоздится куча немытой посуды, затем смотрю на посудомоечную машину, решившую сломаться в самый неподходящий момент, и тяжело вздыхаю.

Когда мы приобретали квартиру, отдельным пунктом договора оговаривалось, что жилье продается вместе со всей встроенной техникой.

Щелкаю круглым переключателем на нашем стареньком радио, чтобы послушать утренние новости, после чего принимаюсь за дело.

Пусть в нашей квартире не все идеально с техникой, зато какое расположение! Сам дом выкрашен белым, а окна с украшенными орнаментом черными ставнями в георгианском стиле выходят на залив Беллпорт и остров Файер-Айленд. Всего одна минута пешком до пляжа с поросшими травой дюнами и белоснежным песком, который протянулся на многие километры! До бара «У Макналли», куда мы чаще всего ходим — две минуты, ну а ресторанов и закусочных поблизости — вообще без счета.

Просто дом, в котором находится наша квартира, располагается прямо посередине самого типичного, буквально эталонного портового городка Лонг-Айленда. Я раскрыла огромные, от пола до потолка, французские окна, и в комнату ворвался ветер, в котором уже чувствовался зной наступающего летнего дня. В квартире запахло морем. Тем временем в программе новостей разгорелся спор. Один из приглашенных на передачу политиканов почем зря поносил полицейское управление Ньюпорта. К нему присоединились и другие гости — они обсуждали, отчего полиции не удается справиться с ростом наркоторговли — бедой, пришедшей к нам из соседнего округа, Нассау. Оно понятно, о чем еще говорить политикам? На носу выборы, а тема острая, уровень преступности влияет на туризм, а значит, и на доходы избирателей. Еще один из гостей, обладатель неприятного визгливого голоса, принимается рассуждать о бездарности и повальной коррупции, царящей среди стражей порядка, и я выключаю радио.

Дэнни работает в убойном отделе, и потому весь этот шум-гам из-за роста наркоторговли не имеет к нему прямого отношения, но такие нападки, как сейчас по радио, больно бьют по самолюбию каждого полицейского. У них работа тяжелая, низкооплачиваемая, неблагодарная, нередко опасная, а тут еще приходится терпеть нелепые беспочвенные обвинения.

К тому моменту, как кофе разлит по кружкам, а шум воды в ванной стих, мне удалось прибраться, пусть и поверхностно. Интересно, удастся ли уговорить Дэнни отказаться от сделанного на скорую руку омлета и вместо этого заехать поза — втракать в новую закусочную на Мейпл-етрит? За едой мы сможем обсудить планы на долгожданные выходные. Дэнни побожился провести их со мной, а на понедельник взять отгул. Мы собирались отправиться в Хартфорд, поселиться на пару дней в каком-нибудь прикольном месте и вдумчиво обследовать рестораны и питейные заведения Новой Англии.

Вдруг нам в дверь постучался полицейский. Ну надо же какая неожиданность.

Полицейские стучат по-особенному — не ошибешься.

Я принимаюсь изрыгать ругательства себе под нос. Да, сегодня вторник, рабочий день, но часы показывают только четверть восьмого утра, а Дэнни уже, видите ли, понадобился на работе. Бах! Это лопнула мечта полакомиться на завтрак блинчиками в закусочной.

Снова стук, раздавшийся через несколько секунд после первого.

Да хватит уже барабанить в дверь, вашу мать, иду я уже, иду.

«Ничего, не психуй, — твержу я себе. — Всего-то потерпеть до конца недели, а там милый муж-полицейский окажется в твоем безраздельном распоряжении на целых семьдесят два часа».

Я велю умолкнуть внутреннему голосу, напоминающему, как сильно мне приходилось в прошлом сожалеть, что я, позабыв, кем работает мой муж, строила планы на наше совместное времяпровождение.

Открываю дверь и вижу на пороге напарника Дэнни — Бена Митчелла.

Дэнни рассказывал, что, когда их впервые поставили в пару — еще в убойном отделе на Манхэттене, ребята в полиции называли их «монохромными». «Вон, монохромные пришли», — усмехались следователи и патрульные, когда Дэнни с Беном заходили в участок. Бен — блондин, а кожа у него белая-белая, словно снег. Дэнни — черный как вакса. Шутка напрашивалась сама собой.

Дэнни с Беном сработались неплохо, а вот я от напарника мужа была не в восторге. Я достаточно рано почувствовала, что он меня не жалует. Может, дело в том, что раньше Дэнни ходил за Беном как привязанный. По большому счету Дэнни живет и работает в округе Суффолк из-за Бена. И было у них все прекрасно, пока не приехала я и не разрушила идиллию.

В прихожей кроме Бена переминаются с ноги на ногу двое полицейских в форме. Я вижу выражение лица Митчелла и понимаю: стряслось что-то серьезное и о планах на предстоящие выходные можно смело забыть.

И когда я начну учиться на собственном опыте?

Похоже, никогда.

Я слышу за спиной шаги Дэнни, который входит в гостиную, и, не оборачиваясь, понимаю, что он тоже увидел лицо Бена. По всей вероятности, он сейчас соображает, как половчее разрешить назревающий семейный скандал.

— Эрин, — произносит Бен скорбно-мрачным тоном, — боюсь, у меня плохие новости.

День, когда меняется вся твоя жизнь, может начаться самым обычным образом. Такое уже со мной случалось. И все началось совсем как сейчас — со стука в дверь.

Я жду, чувствуя, как внутри все сжалось. Ощущаю себя уставшим от войны солдатом.

Кто-то погиб? Кого-то убили?

Выражение лица Бена меняется, но смотрит он не на меня, а за мое плечо — на Дэнни.

Я поворачиваюсь, полагая, что Дэнни, услышав и распознав тон Бена, собирается меня подбодрить и утешить. Я понимаю, до моей семьи далеко, но если с ней случилась беда, муж тут же доставит меня к ней. Он обо всем позаботится.

Оказывается, Дэнни смотрит не на меня.

Он уставился на Бена. Муж выглядит так, словно случилось что-то ужасное, будто он полностью раздавлен, уничтожен.

Дэнни направляется к французским окнам, выходящим на маленький балкончик.

Я в смятении непонимающе гляжу на него.

Он оборачивается, и я перехватываю его взгляд.

Дэнни не похож на себя.

Выражение его лица не передать словами.

Оно вроде и виноватое, и вместе с тем искажено от боли. Дэнни открывает рот, словно собираясь что-то сказать, но вместо этого просто сглатывает. Он отводит взгляд, будто один лишь мой вид причиняет ему муку.

Он перекидывает одну ногу через ограду.

«Что ты, блядь, творишь?» — хочется крикнуть мне, но я так растеряна, что язык отказывается слушаться.

Он перекидывает вторую ногу и теперь сидит на кованой ограде.

Отталкивается от нее руками.

Исчезает из виду.

Позади меня движение — Бен с полицейскими врываются в гостиную.

Меня будто парализовало.

С улицы доносится звук глухого удара. Мы живем на пятом этаже.

Это тело моего мужа.

Какие-то несколько секунд — и его не стало.

Ума не приложу, кому пришла в голову вдея украсить здание суда округа Суффолк к Рождеству. Маленькая елочка в дешевой мишуре, стоящая в караульной, источает приятный аромат, а по радио звучит веселая музыка.

С Рождеством и с Новым годом…

Вся эта праздничная атмосфера кажется дикой. Нелепой.

Мне на ум приходят воспоминания о том, как мы три года назад праздновали Рождество, — в нашей тогда еще новой квартире. Всего за несколько недель до этого мы с Дэнни поженились.

Я для проформы купила в магазинчике на распродаже дешевую искусственную белую елочку.

Я Рождество особо не жалую. Я разлюбила его еще в Ирландии, примерно в то самое время, когда мир мне напомнил, что нет ни Санта-Клауса, ни волшебства, ни чудес.

Дэнни при всем при этом казался живым воплощением духа Рождества. Этого сурового здоровяка ростом под метр восемьдесят хлебом не корми, дай только посмотреть в сотый раз «Один дома» и погрызть красно-белые леденцы в форме посохов.

Первым делом я слышу Дэнни и уж потом вижу его самого. Дело обстоит так. Муж пытается попасть ключом в замочную скважину, ругаясь под нос, потом, дергая им в замке, пытается вспомнить, куда этот ключ надо поворачивать. Дэнни любит повторять, что наружная дверь нашей квартиры попала к нам из пещеры, в которой Али-Баба нашел сокровища сорока разбойников: пока не произнесешь волшебные слова, она не откроется.

Он затаскивает в квартиру здоровенную, высотой с него самого пушистую ель и громко хохочет при виде растерянности и ужаса на моем лице.

— У нас украшений не хватит, — говорю я. — И как ты ее вообще запихнул в лифт?

— Да я ее по лестнице затащил, — отвечает он.

А потом заключает меня в объятия.

— Я хочу, чтобы ты запомнила наше первое Рождество, — шепчет он мне на ухо.

В то Рождество Дэнни напомнил мне, как глупо испытывать чувство вины за то, что я продолжаю жить.

Он приготовил мне свое коронное блюдо — омлет и тост с корицей, а потом вручил подарок, завернутый в упаковку изумительной красоты. Выясняется, что он купил дорогущий кашемировый шарф зеленого цвета, идеально подходящий к моим изумрудным глазам и черным волосам. К одиннадцати часам мы успеваем выпить бутылку шампанского. Потом отправляемся ужинать в закусочную «У Макналли» в обществе ее владельца и нашего друга Бада — еда вполне пристойная, а может, нам просто так кажется, потому что мы пьяны. Потом возвращаемся домой, догоняемся парой коктейлей, а затем Дэнни заваливает меня прямо на полу под елкой. Так мы выясняем, что имеют в виду те, кто уверяет, что еловые иголки могут забиться куда угодно.

Воспоминания. Счастливые воспоминания.

От них я дергаюсь, как от удара током.

Приезжает Карла. Она садится рядом со мной — копна блестящих темных волос и очень недешёвый костюм, который она бы в других обстоятельствах не надела. От нее веет холодом с улицы и ароматом яблок.

— Блузка отлично на тебе сидит, — говорит Карла, застегивая на мне пуговицу и заводя локон волос за ухо. Она хочет создать образ приличной девушки. Специально ко мне заехала вчера, чтобы завезти одежду. Велела взять себя в руки, чтобы я не выглядела так, словно мне надоело жить. А еще сунула в ладошку медальон с изображением Девы Марии, но я отказалась его взять. Если верит в Бога, пусть сама ему и молится. А я верю в правосудие. Даже не знаю, кто из нас двоих в данном случае заблуждается больше.

Когда я впервые оказалась в кабинете Карлы Дельгадо, приехав в Патчог, я не знала, чем закончится наш разговор. Через час беседы я убедилась — в том случае, если меня когда-нибудь загонят в угол, я хочу, чтобы рядом со мной была именно она. Ей тридцать пять, она всего на три года старше меня, но сейчас все складывается так, что очень многое в моей судьбе зависит от нее.

Я не могу положиться на свою семью.

Понятно, на что они привычно рассчитывают.

На правосудие.

Они не понимают, что в Штатах все иначе. Им невдомек, сколь несовершенна здешняя судебная система.

— Готова? — спрашивает Карла.

— Нет, — честно отвечаю я.

Она внимательно на меня смотрит. Она знает — когда нужно, я встану и войду в зал суда.

Последние семнадцать месяцев мне не хочется жить, а я все-таки нахожу в себе силы, с трудом переставляя ноги, идти дальше.

Она уходит, сказав, что меня сейчас позовут.

Когда я захожу в зал суда, его размеры изумляют меня.

Он маленький, я бы даже сказала — крошечный. Стены, отделанные деревянными панелями, ряды скамеек, как в церкви, свидетельская трибуна, судейское кресло и столы сторон защиты и обвинения.

Краешком глаза где-то на задах зала я замечаю кое-кого из бывших сослуживцев Дэнни. Я узнаю их, даже несмотря на то, что сейчас они в гражданском, а не в форме. Тила коллеги и друзья.

Один их них обращает взгляд в мою сторону, а за ним и другие.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как щеки заливает краска.

Правда. Все присутствующие желают знать правду.

Но что такое правда?

На этот счет имеются разные мнения.

По залу проносится шепоток.

Появляется судебный исполнитель.

— Судья Джеймс Палмер, — объявляет он.

— Родился и вырос в Саг-Харборе, — шепчет мне Карла. — Закончил юридический факультет Йельского университета. Очень известная личность. Опытный, консервативный, но при этом справедливый.

Пора.

Сейчас меня будут судить за убийство родного мужа.

С Дэнни я познакомилась летом 2017 года. За окном был вечер, а передо мной стояло ответственное задание: найти нью-йоркского пожарного для моей сестры Тани.

Она прилетела на выходные, мы выполнили обязательную туристическую программу, отобедали в закусочной «Эмпайр»[1], а потом отправились в один из баров Трайбеки[2], в котором, по уверениям моих коллег, отдыхали все самые красивые пожарные.

— Тебе обязательно нужен именно пожарный? — спросила я Таню. — Спецназовец не подойдет? Ну, или охранник, на худой конец? Неужели дело только в форме?

Таня резко поставила бокал с текилой и обвела пристальным взглядом бар.

— Я трахаться хочу, так что…

— Спасибо, достаточно, можешь не продолжать, — оборвала ее я.

Я заказала еще два бокала текилы, размышляя, какую здоровенную дыру в моем бюджете проделает нынешний вечер: «Мои дела идут в гору, в издательстве меня ценят и своевременно повышают, но от должности главного редактора меня отделяет как минимум год, а на нынешнюю зарплату особенно не расшикуешься».

Пока мы ждали выпивку, Таня отправилась на охоту — совсем как капитан Ахав за Моби Диком. Она вернулась с двумя мужчинами. Имя одного из них я не успела уловить — Таня его засосала, протолкнув ему в рот язык чуть ли не до гланд (наша мать предупреждала, что забеременеть можно и от поцелуя — и гладя на Таню, становится понятно почему). Второго мужчину, Дэнни, Таня любезно приволокла для меня, хотя я ее не просила.

— Департамент пожарной охраны Нью-Йорка? — спросила его я, окинув взглядом крепкие руки и широкие плечи.

— Не-а.

— Департамент полиции Нью-Йорка?

— Уже ближе.

Я нахмурилась.

— Департамент полиции Ньюпорта, — произнес он.

— Деревенщина, — фыркнула я в бокал.

Мужчина смерил меня спокойным взглядом:

— Я вообще-то из Нью-Йорка. Еще несколько месяцев назад служил здесь, но захотелось жизни поспокойней. В этом нет ничего плохого.

— Ага, но выпивать при этом приезжаешь сюда. Что, надоело самогон хлебать в захолустье?

Он рассмеялся и протянул мне ладонь:

— Дэнни Райан.

— Ты что, прикалываешься, что ли? — спросила я.

— А что не так? — на его лице отразилось искреннее изумление.

— Да твое имя гораздо больше похоже на ирландское, чем мое, притом что меня назвали в честь страны[3]. Брось заливать, какой из тебя Дэнни Райан!

— Хочешь сказать, что раз я черный, то ирландцем быть не могу?

Я покраснела.

— Да ладно, расслабься, ирландка. Не буду я тебя арестовывать за разжигание расовой ненависти.

Я нервно смеюсь, искренне надеясь, что он шутит. Вот уж к чему я никак не могу привыкнуть в Штатах. У нас, у ирландцев, сарказм в крови, а подавляющая часть американцев прямолинейны как палки.

— Но я могу арестовать твою сестру и ее избранника за непристойное поведение в общественном месте, — добавил он с улыбкой и хлебнул пива.

— А разве он не полицейский? — спросила я.

— Не-а, кажется, из судейских, — ответил он.

Ну надо же, как повезло моей сестре. В таком-то баре выцепить одного из немногих парней с обычной, гражданской профессией.

— Понятия не имею, откуда у меня такая фамилия, — приоткрыл тайну Дэнни. — Может, мы родственники?

Я всмотрелась в его лицо. Глаза веселые. А еще по ним я поняла, что он меня хочет.

— Ты к нам надолго? — спросил Дэнни, — Вообще-то я здесь живу. Это сестра погостить приехала.

Когда Дэнни это слышит, его красивое лицо расплывается в торжествующей улыбке.

— Итак… — произносит он.

— Итак… — в тон ему эхом повторяю я.

— Отвечай не раздумывая. Твой самый любимый фильм?

— «За пригоршню динамита»[4]. Ну как? Я прошла испытание?

— «Пригнись, болван!»

— Что, тоже засмотрел до дыр?

— Джеймс Коберн с его ирландским акцентом, шикарный Род Стайгер,

Серджио — в режиссерском кресле, и музыка Эннио Морриконе. Это лучший фильм на свете.

Через полгода мы поженились.

«Женятся на скорую руку да на долгую муку». Так всегда говорила моя мать.

Когда я прихожу в себя в машине скорой помощи, медбрат говорит мне, что я была в отключке целых полчаса. С тем же успехом он мог бы сказать, что я отрубилась на месяц, и я бы поверила — настолько мне сейчас плохо. Голова гудит, я ничего не соображаю. Пытаюсь ответить ему, но язык словно распух и не помещается во рту. Я чувствую металлический привкус. Хлопаю глазами, приходя к пониманию, что накачана каким-то лекарством. Так оно и есть, суда по покалыванию в правой руке. На ней налеплен пластырь, а медбрат аккуратно, но крепко придерживает меня, когда я приподнимаюсь, чтобы осмотреться.

Где Дэнни?

На меня словно обрушивается холодный душ, стоит этой мысли появиться в голове, и снова перед глазами встает эта картина: Дэнни перекидывает ногу через ограду балкона, оборачивается, смотрит…

Он прыгнул — я упала.

Мне ведь просто приснился кошмар?

Потом я вижу Бена у дверей «скорой» и начинаю осознавать, что случившееся — не сон в противном случае Дэнни сейчас был бы здесь и держал бы мою руку в своих руках.

— Что… — вырывается изо рта вороньим карканьем.

— С ней все в порядке? — спрашивает Бен медбрата.

— Небольшая шишка на лбу — это от падения. Я ей ввел успокоительное, правда не самое сильное. Она сейчас словно чуть пьяная, но в целом с ней все нормально.

— Как Дэнни? — мой голос едва слышен на фоне их голосов.

Тишина. Медбрат отворачивается. Бен едва заметно качает головой.

— Он…

Я даже толком фразу закончить не могу. Все мысли о бетонной площадке, отделяющей наш дом от окружающего его сада.

Я хочу его видеть, — говорю я и заставляю себя принять сидячее положение. Сил нет. Руки и ноги словно налились свинцом. Вот, наверное, как себя чувствуют паралитики.

Это невозможно, — отвечает Бен. Его ответ приводит меня в ярость — организм выбрасывает в кровь адреналин, которого оказывается достаточно для того, чтобы свесить ноги и встать.

— Я хочу увидеть его лицо.

— Это невозможно, — повторяет Бен. Плевать. Со мной так просто не совладаешь.

Я пытаюсь выбраться из «скорой», всхлипываю, рыдаю, ору как резаная, вырываюсь из рук Бена и медбрата.

Ему всего тридцать три. Дэнни всего тридцать три!

Он жив! Он непременно жив! Он не может вот так вот взять и… погибнуть.

— Я хочу его видеть! — захожусь я от крика, — Хочу к мужу! Хочу увидеть его лицо!

— Он спрыгнул с пятого этажа! — орет Бен, и тон его голоса заставляет меня остановиться. — Чего там смотреть?! Ты…

В голове все плывет, в ушах шумит, и мне кажется, что слова Бена доносятся до меня откуда-то издалека.

— Ты его не узнаешь, — говорит Бен.

Я отказываюсь от госпитализации и в больницу не еду.

Но и в квартиру не попасть.

У меня с собой ничего нет. Ни телефона, ни сумочки, ни ключей.

Ни мужа.

Ни объяснения тому, что случилось.

Хозяйка квартиры, что аккурат под нашей, выходит на улицу и стоит возле «скорой». Она дает мне тапочки: дело в том, что я босая. Еще она приносит кофе, и заставляет меня его выпить. Он вроде бы с сахаром, но я практически не чувствую вкуса.

Появляются и другие соседи, но они стоят в отдалении, у аккуратно подстриженных кустов, ладони прижаты ко ртам, на лицах — ужас. Среди них даже наш странный сосед из квартиры напротив, который внимательно за всеми следит, но при этом едва здоровается.

Жильцы дома по большей части были знакомы с Дэнни. Им нравилось осознавать, что один из их соседей — детектив. Так они чувствовали себя в большей безопасности.

А жизнь вокруг нас идет своим чередом. Из-за деревьев близлежащего парка все так же торчит шпиль церкви Святой Екатерины, в отдалении слышится колокольный звон. Узкая дорога, ведущая к дюнам, уже забита припаркованными машинами: отдыхающие приезжают целыми семьями, пляж заполняется людьми, они мажутся солнцезащитными кремами, ставят жаровни для барбекю, играют в летающие тарелки.

Возле дома, рядом с розовыми гортензиями трепещут на ветру желтые заградительные ленты.

Из дома выходят четверо полицейских с коробками. Эти коробки я знаю — в них Дэнни хранил свои бумаги. Забирают и другие его вещи. Его ноутбук. Его мобильный телефон.

Его пистолет.

Он хранил пистолет в сейфе в спальне.

Он мог бы застрелиться.

Зачем ему понадобилось кончать с собой прямо на моих глазах?

Я борюсь, борюсь каждой частичкой своего естества с желанием кинуться к этой желтой заградительной ленте и поднырнуть под нее — все ради того, чтобы увидеть мужа. Лечь рядом с ним и взять его за руку, пока не закончится весь этот ужас. Свернуться калачиком, прижаться к нему, сказать ему, что вот она я, рядом, и я его не брошу, даже несмотря на то, что он оставил меня.

Но я продолжаю стоять на месте — исключительно из страха перед тем, что ожидает меня там, за желтой лентой.

Бен сказал, что Дэнни упал ничком, лицом вниз.

Я так и не увижу своего мужа мертвым.

Я буду сожалеть об этом долгие годы. Всегда.

Я стою как вкопанная, в голове по кругу ходят вопросы: «Почему он это сделал? Что его толкнуло на этот поступок? Какой демон овладел им?»

Сложно соображать, когда сознание прокручивает перед мысленным взором одну и ту же жуткую сцену, а ты пытаешься не закричать, не потерять сознание и не плакать.

Подходит Бен с моей сумочкой и протягивает ее мне. Покопавшись, я достаю телефон, который он туда положил. Соседка снизу делает пару шагов в сторону.

На экране ничего особенного. Ни пропущенных вызовов, ни сообщений. Собственно, чего еще я ожидала?

Да, мой мир разлетелся на тысячи осколков, вот только пока людям невдомек.

Да и откуда знакомым об этом знать? Я ведь еще никому не сообщала.

— Я ничего не понимаю, — говорю я Бену. На его лице деловое выражение, и мне хочется дать ему по морде, чтобы спровоцировать хоть на какие-нибудь чувства. Он же был там, со мной! На его глазах напарник спрыгнул с балкона и разбился насмерть. Как после этого можно оставаться таким спокойным?

— Ты уверена, что не хочешь в больницу? — спрашивает он. — Они тебе могут что-нибудь дать.

— Не нужно мне ничего, — всхлипываю я.

— Сейчас не нужно, а потом, глядишь, и понадобится — чтобы уснуть. В квартиру можешь вернуться, правда не прямо сейчас, а через некоторое время. Если ты не захочешь, конечно, пожить где-нибудь еще.

— Да что с тобой? — не выдерживаю я. — Ты… ты же сам все видел! Что?! Что, черт возьми, произошло? Ты ведь как-никак его напарник! Почему он это сделал?

— Вот ты и расскажи мне, — отвечает Бен, в его голосе слышится раздражение. — Ты ведь все-таки его жена.

Я выпускаю из пальцев сумочку с телефоном и хватаюсь за его руку. Мои ногти через рукав пиджака впиваются в кожу детектива.

— Что это значит? Думаешь, я знала, что он собирается это сделать?

— Я… нет. Конечно, нет.

Бен мягко отстраняет мою руку, на его лице раскаяние. Мелькает мысль, что он дотрагивается до меня впервые. Мы знакомы почти два года, но за все это время практически не общались, обмениваясь при встречах десятком ничего не значащих фраз.

— В случившемся нет ничьей вины, — говорит он. — Когда люди совершают такое…

— Люди? — эхом повторяю я.

Какие люди? Речь идет о Дэнни. Он был моим мужем. Он был уважаемым детективом. Он был другом Бена.

Бен делает шаг в сторону. Мысль, что я останусь одна, вызывает сильнейший страх, в живот словно засунули ледяной булыжник.

— В чем там было дело?

Он останавливается:

— Чего?

— Сегодня утром, когда ты приехал к нам, ты сказал, что у тебя плохие новости.

Бен мнется.

— Да так, ерунда, — наконец, отвечает он. — Ничего важного.

Я раздавлена.

— Бен, прошу тебя, скажи, когда я смогу его увидеть?

Бен качает головой.

— Будут делать вскрытие, — говорит он.

Я просто физически не могу ночевать в нашей квартире. Да и в самом доме тоже — хотя соседка снизу из кожи вон лезет, чтобы хоть как-то мне помочь.

Я хочу побыть одна.

Да я и так одна.

Дэнни — не просто мой муж. Он мой лучший Друг.

Был.

Кроме него у меня ближайших родственников в Америке нет.

Нет, само собой, у меня есть друзья и знакомые. Все мои коллеги отличные ребята, и все они живут на Манхэттене.

Родственники Дэнни — американцы, но только все они далеко. Дэнни вырос в Нью-Йорке, но когда его мать овдовела, она решила использовать оставшиеся накопления мужа, чтобы осуществить свою давнишнюю мечту и переехать обратно на юг, откуда она была родом. Осела во Флориде. Младший брат Дэнни Майк был военным, служил за границей и в США приезжал редко.

Дэнни любил твердить, что нашей семьей является полиция, но я, на самом деле, никогда так не считала. У меня имелась своя жизнь, своя работа. Я никогда не была в восторге от отдыха большой компанией в обществе коллег Дэнни и их родни, с барбекю, кучей детей, играющих в бейсбол, и поездками на Мартас-Винъярд[5].

При этом где-то на задворках сознания у меня всегда теплилась надежда: если вдруг что-то случится, его коллеги помогут. Женщина-полицейский, которая привезла меня сюда, работает в участке Дэнни. Я видела ее много раз и узнала. Но по дороге в патрульной машине она молчала, ограничившись парой слов.

В данный момент я чувствую себя странно в месте, которое называла своим домом. Возможная причина — тяжелая психическая травма. Возможно, я до сих пор в состоянии шока.

Наверное, не стоило отказываться от госпитализации.

Но ведь я не больна. Надо как-то смириться с мыслью, что, пережив такой кошмар, необходимо собраться с силами и жить дальше. Дышать, стоять, переставлять ноги.

Когда самолеты врезались в башни-близнецы, Дэнни едва исполнилось семнадцать лет. Его дядя по имени Эллис как раз в тот день заступил на дежурство, и он был там — помогал людям, видел, как рушились небоскребы. Когда Дэнни решил пойти на службу в полицию, Эллис сказал ему, что физическая форма в этом деле, несомненно, важна, но куда важнее правильный настрой, психическая подготовка.

— За время своей службы ты насмотришься на самые разные паскудства, — сказал Эллис. — Но при этом после окончания рабочего дня ты как ни в чем не бывало должен вернуться домой, сесть с семьей ужинать, разговаривать с родными о всяких пустяках, смотреть кино. Вести себя совершенно обычно. Только так можно остаться нормальным.

Вести себя совершенно обычно.

Я прокручиваю в голове совет Эллиса, пока заселяюсь в возмутительно дорогой отель в Пачоге. Там остался один-единственный незанятый номер, и мне еще повезло, что его удалось отхватить. Туристический сезон, ничего не поделаешь.

По пути к гостинице воспоминаю — и гоню прочь эти воспоминания, — как мы в прошлом месяце проезжали мимо и Дэнни сказал, что, может, сделает мне подарок и снимет тут номер на мой день рождения.

У меня день рождения в августе.

Интересно, в тот момент он уже собирался покончить с собой?

Номер просторный, двухкомнатный, на каждой из подушек по шоколадке в форме розы, на столе бутылки с водой и корзина фруктов — подарок от отеля, а на огромном плоском телевизионном экране, когда я вхожу, вспыхивает надпись: «Добро пожаловать, Эрин!»

Я сажусь на пол у изножья кровати, беру в руки телефон и набираю номер.

Выдавив из себя в трубку ужасные слова, несущие горе и потрясение как родственникам Дэнни, так и моим родным, я залезаю на широченную кровать и сворачиваюсь калачиком. На мне все еще футболка покойного мужа.

Закрываю глаза и вижу его лицо.

Выражение его лица.

Он не то чтобы хочет попросить прощения или испытывает чувство вины.

Когда Дэнни направился к балкону, он выглядел словно человек, совершивший нечто дурное, очень-очень дурное.

Но из-за чего мой муж мог испытывать настолько сильное чувство вины?

Прошлым вечером часов в десять компания в общаге прошла ту самую точку, когда Элли могла утащить в укромное местечко несколько бочонков, которые еще не успели открыть, и оставить их на следующий раз.

Прошли и прошли, вернуться к той точке уже не представлялось возможным. Именно Элли распечатала последний бочонок и огласила правила очередной игры, которая должна была показать, кто из выпивох самый крепкий. В этой игре Элли собиралась взять верх.

Что ж, по крайней мере у нее хватило мозгов первым делом отобрать у всех телефоны.

Когда Элли устраивала вечеринки в общаге, у нее имелось одно простое правило: никаких дурацких фоток по пьяни, которые сдуру можно выложить в социальные сети — стыда потом не оберешься.

У куратора в Гарварде имелось несколько очень серьезных и ответственных обязанностей.

Кураторы должны были помогать студентам освоиться в университете и помогать им советом в учебе, в житейских неурядицах, наставлять их на путь истинный, следить за соблюдением правил внутреннего распорядка, ну и, само собой, за дисциплиной.

С парнями кураторам было гораздо тяжелее. Ребята, приезжая в университет, рассчитывали на вольную жизнь и не желали мириться с тем, что их свободу станут ограничивать. С девушками все оказывалось гораздо проще — достаточно было следить за тем, чтоб они не попали в беду и не забывали об учебе.

Куратор — работа тяжелая, особенно если сам почти наравне со студентами грызешь гранит науки. И не только, словно цербер, заставляешь их учиться, но и помогаешь отдыхать и развлекаться. Коньком Элли были общажные тусовки. Положа руку на сердце, надо сказать, что они приобрели бешенную популярность, и Элли даже пришлось ограничить количество друзей, которых могла приводить с собой каждая из девушек. С архитектурной точки зрения Кеннед и-Холл был не самым красивым общежитием Гарварда. Он представлял собой скучное строгое здание из красного кирпича. Однако благодаря усилиям Элли и еще нескольких кураторов студенты младших курсов посещали его куда чаще лекций.

Впрочем, за все приходится платить, и популярность — не исключение. Элли тратила столько времени на организацию досуга студентов, что практически перестала уделять внимание личной жизни. Парень ее уже работал на полную ставку, совсем как взрослый, и виделись они редко, отчего их отношения, крепкие и способные в перспективе привести к свадьбе, сильно страдали.

У вечеринок был еще один неприятный аспект — неизбежное похмелье.

Тем декабрьским утром Элли мучилась и страдала, расплачиваясь за веселье и непомерные возлияния предыдущего вечера. Состояние ее нисколько не улучшил звонок профессора Бэйрена, доцента кафедры английской филологии. Профессору шел сорок третий год, и он занимался изучением английской литературы VII–XVII вв.

— Мисс Саммерс, я уже утратил всякую надежду до вас дозвониться, — растягивая слова, произнес профессор, покуда Элли терла глаза и пыталась понять, является ли дичайшая головная боль, терзавшая ее, похмельем или симптомом агрессивной опухоли головного мозга.

— Про… простите… профессор Бэйрен… я была… в душе… — просипела Элли, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал так, словно она давно уже встала.

— В половину девятого утра? Я-то полагал, что вы уже в библиотеке. Как продвигается ваша кандидатская?

Элли стиснула челюсти. Ей повезло. Профессор Баран, а именно так его называли все студенты, никогда ничего у нее не вел, и курсовыми не руководил, но при этом всякий раз, общаясь с ней, считал своим долгом полюбопытствовать о кандидатской, с которой все было достаточно грустно. Научная руководительница Элли посоветовала ей не обращать на Барана внимания. Профессор Эйкен полагала, что профессор Бэйрен завидует выбору темы: «Ничто не ново под луной. Детективная литература: проблематика жанрового многообразия».

Элли сама толком не могла сказать, действительно ли Бэйрен завидует этой теме или просто, будучи консерватором, презрительно относится к работе аспирантки, решившей специализироваться на исследовании детективной литературы, которая, с его точки зрения, достойна лишь статьи в три строчки в толковом словаре.

Я вчера засиделась допоздна над книгами, — выдавила из себя Элли. — Спала всего несколько часов.

На том конце Баран фыркнул, и Элли возмутилась: профессор никак не мог знать, что она солгала.

— Ну-ну, — наконец произнес Бэйрен. — Воображаю, как вы перенапряглись, до рассвета изучая фолианты. Впрочем, я звоню вам совсем по другому поводу. Если не ошибаюсь, Лорин Грегори одна из ваших подопечных, так?

Элли нахмурилась. Сев в постели, она прижалась лбом к ледяному оконному стеклу.

Исходивший от него холод помог отвлечься от головной боли и закипавшего чувства разаражения.

Весь двор был покрыт чистым, пока еще не истоптанным снегом. За ночь его насыпало сантиметров тридцать, не меньше. Температура упала сильно ниже ноля, так что о радостях игры в снежки можно было забыть. Несмотря на то что Элли свыклась с суровыми зимами Кембриджа, ее не радовало то, что в этот год зима пришла очень рано, в самом начале декабря. Это было особенно неожиданно, учитывая мягкую теплую осень.

— Да, Лорин из моих, — ответила она, и тут ее словно что-то укололо.

Лорин вчера не пришла на вечеринку.

— Что-то случилось? — спросила Элли.

— Я надеялся, что об этом поведаете мне вы. Она не появляется на лекциях.

— И давно?

— Уже неделю. Причем Лорин игнорирует не только мои лекции — на других занятиях она тоже отсутствует. Я уже связывался с другими преподавателями. С ней все в порядке? Нам в деканат ничего не передавали.

Элли потерла нос, силясь унять нарастающее беспокойство.

— Я все узнаю и свяжусь с вами, профессор Бэйрен.

— Да уж сделайте одолжение. Вообще, Лорин у меня никогда не вызывала беспокойства, но она пропустила три лекции, а на носу сессия, так что подобные пропуски могут быть для нее чреваты неприятностями.

Тут Элли вспомнилось, как она вчера спросила соседку Лорин, почему девушка не пришла на тусовку. Меган сказала что-то про учебу. Элли приняла ее слова на веру, даже несмотря на то, что девушки особо не были близки и Меган по большому счету мало интересовало, что происходит в жизни ее соседки по комнате.

Вообще-то Элли собиралась после Рождества предложить девушкам разъехаться.

После первых нескольких месяцев учебы первокурсники часто меняли комнаты — это было делом совершенно обычным. Университетская администрация прикладывала максимум усилий, чтобы студенты, делящие комнату, ладили, но, к сожалению, это не всегда получалось. Пооб-выкшись и повыделывавшись друг перед другом, первокурсники либо становились закадычными друзьями, либо их отношения начинали день ото дня ухудшаться. Мэган и Лорин по характеру были словно огонь и вода.

После разговора с профессором Бэйреном прошло всего пять минут, а Элли уже успела одеться и теперь направлялась к подъезду «Е», где находилась комната Лорин. Кеннеди-Холл был большим зданием со множеством блоков-подъездов — «А», «В», «С» и прочими, — не соединенных между собой коридорами. Это представлялось очень удобным с точки зрения пожарной безопасности, и к тому же студенты в одном блоке могли запросто устроить шумную вечеринку, не мешая соученикам из соседних. Но чтобы сходить в гости или по делу из одного блок в другой, всякий раз приходилось выбираться на улицу с риском отморозить себе нос в холодную погоду.

Элли бежала сквозь снег, огибая студентов, запакованных в пуховики, шарфы и шапки. Некоторым из них приходилось пересечь аж половину кампуса, чтобы добраться до Ан-ненберг-Холла, вернее, находившейся в нем столовой, располагавшейся, на радость Элли и ее подопечным, в здании, примыкавшем к их общежитию.

Зайдя в подъезд, Элли, чтобы не вспотеть, тут же расстегнула куртку и стянула шапку с шарфом — топили в общежитии что надо. Поднимаясь по лестнице, она достала из кармана смартфон и набрала номер своего парня, но наткнулась лишь на голосовое сообщение:

«Привет, солнышко, прости, что не пришел прошлым вечером на твою тусовку. Да, знаю, в последнее время это случается часто. Слушай, скоро начнется неделя подготовки к сессии, занятий не будет, так что давай тогда и оттянемся. Все, пока, я тебя очень люблю».

Ну вот. Они увидятся только на следующей неделе. Элли и вправду любила своего парня — ей казалось, до безумия. Они состояли в отношениях целых три года и считали, что у них все очень серьезно. Надо будет так распланировать вечеринки, работу и учебу, чтобы их долгожданное свидание не сорвалось.

В конце концов Элли, раскрасневшаяся с мороза, с влажными от ледяного ветра волосами, добралась до комнаты Лорин и Мэган.

Мэган лежала в кровати лицом к стене, будто не слыша звучавший за окном колокольный звон Мемориальной церкви[6].

— Мэган, где Лорин? — спросила Элли, отметив про себя идеально заправленную кровать на противоположной стороне комнаты.

Комнатка была такой крошечной, что девушки, лежа на постелях, могли при желании взяться за руки. Однако в пространство между кроватями они все же предпочли запихнуть аж два письменных стола. У кирпичных побеленных стен громоздились вещи, практически скрывая их из виду.

Мэгги пробурчала что-то невнятное.

— Что? — переспросила Элли. — Ничего не поняла. Где Лорин? Она сегодня ночевала?

— Да не знаю я! — взвизгнула Мэган. — Не знаю, где ее носит! Может, завтракает… может… может, еще чего…

Погрустневшая Элли покачала головой. Выйдя в коридор, она крепко задумалась.

Элли старалась не заводить среди подопечных любимчиков. Ее работа заключалась в том, чтобы помогать десяти студенткам — и все. И тем не менее Лорин, без всяких сомнений, нравилась ей гораздо больше Мэган.

Лорин, по сравнению с Мэган, поступившей в Гарвард в угоду семейным традициям — ее предки с момента основания университета, поколение за поколением, учились в его стенах, — отличалась куда большим прилежанием. И вела не такую разгульную жизнь, как соседка — меньше тусовалась, реже ходила на вечеринки, но при этом заучкой ее тоже никто не считал: девушка была обаятельной и с чувством юмора. Однажды они с Элли, никогда прежде не встречавшей девушку, которая настолько же фанатела бы от «Девочек Гилмор»[7], провели незабываемые два часа, гадая, о чем думала Рори Гилмор, когда поступила в Йель, предпочтя его Гарварду.

А потом Элли вспомнила, что у первокурсницы есть парень, но та о нем, как и вообще о личном, предпочитала не распространяться.

На улице по-прежнему валил снег, когда девушка-куратор переступила порог Анненберг-Холла. Картина, что представала перед каждым входящим в столовую, радовала глаз и грела сердце. Вверху сияли белизной консольные потолочные перекрытия. За рядами столов завтракали сотни студентов. Отделанные панелями из орехового дерева стены сияли мириадами светильников — их, видимо, решили включить, чтобы разогнать хмарь пасмурного утра.

Элли заметила горстку своих подопечных, склонившихся над тарелками с вафлями. На лакомстве виднелись оттиски с эмблемой университета. Все девушки вцепились в кружки с кофе, словно утопающий в спасательный круг.

— Доброе утро, барышни, — улыбнулась Элли, подойдя к ним. — Вы не видели сегодня Лорин Грегори?

Студентки нерешительно покачали головами.

— Может, она в библиотеке? — предположила одна.

— Нет ее там, — возразила другая. — Я сама только что оттуда. У них замерзли батареи. Говорят, как починят отопление, так и откроют.

Элли уже двинулась прочь, как вдруг ее тронул за руку один из парней за соседним столом. Девушка узнала его — он писал в университетскую газету «Рубин», редактором которой Элли была на последнем курсе.

— Лорин — это такая шатеночка с длинными, чуть вьющимися волосами? — уточнил он.

Элли кивнула, недовольно на него посмотрев:

— Ты ее видел?

— На паперти.

— В такую-то погоду?

Парень кивнул и развел руками.

С досады Элли только покачала головой.

Она снова натянула вязаную шапку и вышла на улицу. Часы показывали девять утра, она еще не завтракала, у нее полно дел, а вместо того, чтобы ими заняться, она носится по кампусу, силясь отыскать студентку, от которой прежде никогда не было никаких проблем.

Ну что сегодня за день такой!

Элли разглядела Лорин еще издалека. Первокурсница, обхватив себя руками, сидела на паперти — усыпанных снегом ступеньках, что вели в Мемориальную церковь.

Лорин оделась по погоде — <в мешковатое серое пальто с запахом и лыжную шапочку ему под цвет, но все равно, что на себя ни надень, сидеть на камне в такую холодину просто недопустимо!

Ну что ж, по крайней мере, она жива и невредима. После звонка профессора у Элли возникло жуткое ощущение, что с первокурсницей приключилась какая-то беда, и это ощущение только усилилось при виде нетронутой заправленной постели подопечной. Что, если Лорин пропала, а об этом никто даже не подозревает? При этом Элли вполне отдавала себе отчет, что ее беспокоит в первую очередь то, как исчезновение Лорин скажется на судьбе ее самой.

— Лорин, скажи на милость, что происходит?! — воскликнула Элли, устремляясь к девушке. Она искренне пыталась скрыть раздражение, но оно все же чувствовалось в ее голосе.

А как иначе? На улице холодно, хочется есть, голова гудит с похмелья, а тут еще понервничать заставили!

Первокурсница даже не подняла на куратора взгляд.

Застыв перед девушкой, Элли внимательно посмотрела на нее — на бледный лоб, обрамленный вьющимися прядями. Они влажно поблескивали от подтаявшего снега. Один Всевышний знает, сколько первокурсница тут просидела.

— Где ты пропадала последние несколько дней?

— В городе.

— Вот как? Ясно. Жаль, что не соизволила меня предупредить, что собираешься пропустить лекции. — Элли помолчала. — Почему ты здесь сидишь?

— Жду, когда откроется церковь.

Элли прищурилась. С Лорин явно что-то случилось, девушку выдавал голос.

— Сегодня она закрыта. Хор репетирует рождественские гимны.

Лорин в ответ лишь тяжело вздохнула.

Элли переступила с ноги на ногу. Из-за лютой стужи у нее начали мерзнуть пальцы на ногах — и это несмотря на две пары носков и сапожки на меху.

— Слушай, может, пойдем куда-нибудь в тепло? — предложила Элли.

Никакой реакции.

Подавив нарастающее раздражение, Элли наклонилась, чтобы оказаться лицом к лицу с Лорин.

— Солнышко, что случилось?

Элли внезапно поняла, что никогда не виде ла Лорин Грегори несчастной, раздавленной, да и попросту грустной.

А ведь сейчас девушка выглядела именно так.

А еще Элли поняла, что за все свои двадцать пять лет не видела избитого человека.

— Что… Черт… что с тобой… — ахнула Элли, глядя на разбитую губу Лорин и синяк у нее под глазом. — Что случилось?

Лорин моргнула и опустила глаза.

Она ответила так тихо, что Элли едва разобрала слова.

А когда до нее дошел смысл сказанного, ее сердце сжалось.

— Я сама во всем виновата.

Законы времени, пространства и гравитации не властны над моей сестрой, и ей удается добраться до Лонг-Айленда всего-то через тридцать шесть часов после смерти Дэнни.

Мне еще предстоит узнать, что спешный перелет организовал мой отец. Связался по телефону с давнишним коллегой из министерства иностранных дел, тот связался с ирландским посольством в США, а те — с авиакомпанией.

Это лишь первый из его широких жестов, а сколько их еще будет! Люди, что пришли мне на помощь, тратят, похоже, неимоверное количество сил и времени.

Да, вам нужно кое-что знать о нас, сестрицах, носящих фамилию Кеннеди.

Мы появились на свет с черными как смоль волосами, зелеными глазами и бледной кожей. Внешне мы очень похожи друг на друга, а вот характеры очень разные.

Сначала родилась Таня, потом я.

Последней была Нив, наша младшая сестра.

В детстве, малышкой. Нив взяла в привычку по ночам перебираться в постель именно ко мне — видимо, потому что я была теплее Тани. Я обнимала ее, чувствуя на щеке жаркое дыхание. Так мы и лежали, пока не приходила мать и не относила Нив обратно в ее кроватку.

Время от времени, порой даже невольно, я вспоминаю, как трепещущие ресницы Нив щекотали мне щеку.

Раздается звонок. Ничего не соображая и едва держась на ногах, открываю дверь номера, рассчитывая увидеть перед собой в коридоре горничную. Некоторое время назад я проснулась, а потом заставила себя снова провалиться в забытье, хотя провела в постели более чем достаточно. У некоторых людей, когда в их жизни случается трагедия, начинается бессонница, и они глаз не могут сомкнуть. А у меня вот наоборот — не получается бодрствовать. Пробуждаясь, я возвращаюсь в реальный мир, чего делать не хочется. Когда же сплю… Как же хочется никогда не просыпаться!

В номере не прибрано. Я повесила на дверь табличку «не беспокоить», чтобы избежать навязчивого внимания обслуживающего персонала. И что же?..

Но вместо горничной передо мной Таня.

И хотя сестра буквально только что с самолета, выглядит она как супермодель, что, впрочем, характерно для нее. Волосы стянуты в конский хвост на затылке, на ногах дизайнерские туфли на высоком каблуке; шикарное платье дополнительно усиливает отпадное впечатление, которое она производит. Лично я, отправляясь за тридевять земель, предпочитаю легинсы и толстовки с капюшонами.

Таня заключает меня в объятья. Так мы и стоим обнявшись, долго-долго, кажется, целую вечность.

Последний раз так крепко, будто последний раз в жизни, мы обнимались пять лет назад в дублинском аэропорту, перед тем как я села на самолет и улетела в Штаты. Воспоминания о том, что случилось до этого, по-прежнему причиняют мне настолько сильную боль, что я стараюсь к ним не возвращаться.

— Ты надолго тут заселилась? — спрашивает Таня, стремительно переходя в режим «деловая леди».

— Не знаю, — отвечаю я и щурюсь, силясь вспомнить вчерашний разговор с портье за стойкой регистрации. — Вроде бы я заплатила за двое суток.

— Хочешь остаться подольше?

Если я отвечу утвердительно, сестра отправится в фойе и потребует заселить меня на неограниченное время, да еще и по тарифу со скидкой, и упаси бог дураку за стойкой вякнуть, что сейчас пик туристического сезона.

— Нет, — я качаю головой. — Завтра мне надо обратно домой. Приезжает мать Дэнни и…

— Она у тебя там жить не будет, — отрезает Таня.

— Как так?

— Эрин, солнышко, неужели ты хочешь изображать перед свекровью радушную хозяйку, поселив ее в той самой квартире, из которой», в которой Дэнни… — Таня запинается, в ее голосе боль. — Ты точно хочешь вернуться домой? Пока о тебе буду заботиться я. У тебя же квартира рядом, так? Слушай, я сейчас спущусь вниз и выбью номер для Глории.

Я уже собираюсь возразить, а потом сдаюсь. Таня права. Ну не могу я сейчас варить кофе и делать бутерброды маме Дэнни. Не могу позволить ей спать в нашей кровати, не могу перебраться на диван, обращенный как раз к окну. И мне претит сама мысль об уборке квартиры. За прошедшие полтора дня я ни разу не приняла душ и не почистила зубы. Не вижу смысла.

Таня вволакивает в номер чемодан исполинских размеров, после чего достает из мини-бара бутылку «Джек Дэниэлс», наливает мне двойную порцию, а себе водки. Когда она собирается добавить в водку колу, я спрашиваю:

— Таня, а где родители?

Она замирает:

— Ну, ты же сама знаешь, они боятся летать.

Мне словно заехали кулаком под дых:

Даже… даже сейчас?

Сестра лишь плечами пожимает.

— Из всех людей именно они… — начинаю я.

Таня делает глубокий вдох:

— Ты ведь сама прекрасно знаешь, какие у нас родители.

Еще бы. Знаю. И я уже догадываюсь, что именно они думают о том, как погиб Дэнни. Вплоть до недавнего времени католическая церковь запрещала хоронить самоубийц в освященной земле.

Родители не осмелились роптать на Всевышнего даже после того, что случилось с Нив, более того, они стали еще ближе к Богу.

И это очень занятно. Поскольку лично у меня создается впечатление, что Господь просто забил и на меня, и на моих сестер.

— Давай-ка помянем Дэнни, — Таня берет в руки свой бокал.

Я тянусь за янтарной жидкостью и собираюсь уже сделать глоток, как сестра добавляет:

— Вот же скотина эгоистичная!

От неожиданности я расплескиваю виски на себя.

— А что тут такого? — она смотрит на меня. — Я разве не права? Как он мог поступить так с тобой, с любимым человеком? Садись за руль машины, сорвись на ней с обрыва — пусть это выглядит как несчастный случай. Ну или я не знаю… Набей камнями карманы и утопись, возьми пистолет, иди в лес и вышиби себе мозги… А он обставил так, что ты все видела, Эрин. Сука он бессердечная.

Стоит хоть на миг прикрыть глаза, как я сразу вижу Дэнни: он перекидывает через ограду балкона одну ногу, за ней другую… Еще секунда, мы встречаемся с ним взглядами, и до меня доходит, что он собирается сделать.

Если бы я бросилась к нему, если бы что-нибудь крикнула — «стой!», например, или «нет!», — может быть, это что-то изменило бы?

Несколько позже Таня заказывает в номер еду — чуть ли не все, что имеется в меню: от драников и вафель до мороженого. Фактически под угрозой ножа я заставляю себя проглотить маленькую булочку. В конце концов Таня отказывается от настойчивых попыток меня накормить и снова переходит к делу.

— У него была депрессия? — спрашивает она.

— Нет — отвечаю.

— Ну, может, ты не догадывалась, а…

Не было у него депрессии! — рявкаю я.

Приходится оправдываться, и это так больно и противно…

—₁ Что, не было никаких предвестников? — не отступает Таня.

Ну вот, приехали. Вопрос о предвестниках.

Я ими, между прочим, уже успела саму себя измучить.

— Нет. Не знаю. Ну… у него в последнее время было очень много дел… Он уставал… Хандрил.

У него были какие-то проблемы на работе. Но… Он строил планы на будущее. Понимаешь? На этих выходных мы собирались поехать путешествовать. Знаешь, как мы этого ждали?

Мы? Или только я одна?

Вопросы, кругом одни вопросы, сейчас начинаешь сомневаться даже в очевидном.

— Ничего не понимаю, — качает головой Таня. — Должно же быть что-то, подтолкнувшее его… ну… так просто ведь человек с собой… — она обрывает сама себя. — Чужая душа потемки, — наконец произносит сестра.

Я в ответ молчу.

Ничто не предвещало случившееся.

Но вот вчера утром, когда Дэнни водил носом по моей шее, а потом мы занимались любовью… Вчера утром все было немного иначе, чем обычно.

У него ведь постоянно должна была крутиться в голове мысль: «Это в последний раз». Когда ласкал мою шею, двигался во мне… Каждая уходящая секунда — словно обратный отсчет, ведущий к тому моменту, когда он навсегда покинет меня.

Так больно, что перед глазами все плывет. Я сглатываю.

— Так, теперь по поводу похорон, — говорит Таня, и ее слова для меня словно разорвавшаяся бомба.

— Нет… сейчас не могу… — говорю я, встаю с постели и направляюсь в соседнюю комнату, но Таня меня опережает и замирает в дверях, преграждая путь. Из нее бы вышел отличных полузащитник американского футбола.

— То, что случилось с тобой, просто ужасно, — говорит Таня, не давая пройти. — Ужасно, что ты и дух не успела толком перевести, а тут я как снег на голову свалилась и донимаю разговорами о похоронах. Но… Эрин… Есть дела, их надо делать. Даже после того, что случилось с Нив, — она вздыхает. — Даже когда Нив не стало, всем занимались родители. Сейчас за тебя этого никто не сделает.

Я смотрю в пол.

— Я еще не знаю, когда мне отдадут тело.

— Почему? — удивляется Таня.

— Они будут делать вскрытие.

— На хрена? Им что, непонятно, отчего он умер?

— Да не знаю я! — ору я в ответ, но Таня от моего крика даже не вздрагивает. Она продолжает стоять как вкопанная, перекрывая мне путь.

— Слушай, надо выяснить, когда они смогут выдать тело. Ты же его жена, они просто обязаны всё рассказать. Черт, у них что, тут нету… ну… этих… как они называются-то… полномочных по связям с родственниками?

— Не знаю, — говорю я в ответ. — Тань… ну правда… я очень… очень рада, что ты приехала, но… честно, не могу сейчас об этом думать… Пожалуйста… мне очень в туалет надо.

Я закрываю за собой дверь, сажусь на унитаз, подперев руками подбородок, и даже не пытаюсь уловить, о чем Таня шепотом переговаривается с кем-то по телефону.

Сестра совершенно права, мне должны выдать тело Дэнни. Это так странно — его тело после смерти достается мне. Что хочу, то с ним и делаю. Почему мой голос ничего не значил, когда Дэнни был еще жив? Почему им распоряжались так, словно меня не существует?

И что… что вообще теперь делать? С чего начать?

В голове роями гудят вопросы, на которые у меня нет ответа. Их очень много, Таня озвучила только самые очевидные.

Зачем понадобилось вскрытие?

Зачем к нам вчера утром заявился Бен?

И кто-то, черт подери, должен дать мне на эти вопросы ответ.

Казенное здание, в котором располагается девятый участок, совершенно невзрачно. Оно белого цвета, и о его назначении можно догадаться лишь по флагам у входа да полицейскому гербу на наружной стене.

Я заверяю Таню, что справлюсь с возложенной миссией, и она в конце концов соглашается остаться внизу в фойе.

Сейчас в участке пустовато — за столами сидят несколько гражданских служащих и пара детективов, — и это действует угнетающе.

Когда я вхожу, никто не смотрит мне в глаза. Никто не подходит, чтобы выразить соболезнования.

Такое впечатление, что коллегам Дэнни передо мной неловко.

Когда полицейский гибнет от рук преступников — тут все понятно. А когда он кончает с собой — это позор.

Полиция — это семья. Ага, само собой, бладь.

Бена Митчелла мне удается застать в кабинете, который они до вчерашнего дня делили с Дэнни. Перед ним на столе исходящая паром кружка с кофе.

Закатав рукава рубашки, Бен разбирает бумаги, которые достает из картонной коробки.

Это одна из тех коробок, которые забрали вчера утром из нашей квартиры.

Несколько секунд я молчу. Меня завораживают вещи на столе Дэнни.

Во-первых, на столе компьютер. Судя по движущейся картинке на экране, он не выключен, а просто находится в спящем режиме.

Радом, в рамке, наша семейная фотография. Мы ее сделали, когда ездили на Кейп-Код[8]. Хороший был денек. Денни настоял, чтобы я заказала только жареных моллюсков и лимонный пирог, а потом мы напились допьяна «Московскими мулами»[9].

Кроме снимка мое внимание привлекает сувенирный календарь, страницы которого украшены в стиле пин-апа, вот только вместо привычных красавиц там развозчицы пиццы и почтенного вида сторожихи с автостоянок.

— Эрин?

Бен, похоже, не верит своим глазам.

Я переступаю порог кабинета, закрываю дверь и сажусь за стол Дэнни.

— Не уверен, что тебе можно… — произносит Бен, но так и не заканчивает фразу. — Кофе будешь?

В кружке Бена плещется явно не просто кофе. Глаза у детектива красные, щеки в пятнах лихорадочного румянца, хотя лицо у него обычно бледное. Все вместе выдает напарника Дэнни с головой.

— Не надо, — отказываюсь я.

— Кристина о тебе спрашивала.

Кристина. Идеальная, будто сошедшая с журнальной обложки жена Бена. Спрашивала обо мне у мужа, который даже не подозревал, что сегодня вечером мы увидимся. Я ведь не звонила, не отправляла сообщений. Молча смотрю на Бена, не высказывая сомнений в правдивости его слов. Он ёрзает и наконец говорит:

— Итак, Эрин, чем могу помочь?

— Для начала перестань вести себя со мной как детектив с потерпевшей.

Бен сразу как-то сникает. Запускает пятерню в золотистые волосы, зачесывает их к затылку, тяжело вздыхает.

— Давай ты со мной поговоришь по-человечески. Я ведь только что лишилась мужа, а он, между прочим, был твоим напарником и лучшим другом.

— Это не так-то просто.

— Херня, — я склоняюсь над столом. — Женщина, которая везла меня вчера в гостиницу, почти со мной не разговаривала. Ни один человек из вашего отделения так и не удосужился мне позвонить. От капитана Салливана ни звука. А я являюсь к тебе словно Малколм Кроу[10]к Коулу Сиэру.

— Понимаешь… Обстоятельства смерти Дэнни… они не совсем обычные, — изрекает Бен.

— Согласна, — я со скрипом отодвигаю стул. Стул моего мужа. Сейчас на этом стуле устроилась я. А вот он на него уже никогда не сядет. Бен прав. Обстоятельства смерти Денни ни хрена не похожи на обычные. — Бен, что, черт подери, происходит? Да, я не хотела дружить семьями, не ходила к вам в гости и на воскресные обеды с воздушной кукурузой и чизкейками. Да, мы не устраивали вместе оргии на яхтах и не занимались прочей лабудой, но вчера утром на моих глазах мой муж выпрыгнул с балкона и разбился насмерть, и при этом до сих пор мне никто не удосужился позвонить и хоть что-то объяснить.

Да на меня даже смотреть не хотят!

Я срываюсь на крик, на глаза наворачиваются слезы. А ведь, выбираясь из такси, давала себе торжественное обещание, что ничего подобного не случится.

Бен бледнеет.

Я глубоко вздыхаю, насухо вытираю глаза и спрашиваю:

— Зачем понадобилось вскрытие? Зачем вы забрали все его бумаги? И… Бен… Зачем ты вчера утром приехал к нам?

Стены кабинета стеклянные. Бен кидает взгляд на закрытую дверь, потом обводит глазами офис, чтобы понять, кто из работников участка на месте, а кто — нет.

— Дэнни… он… Черт, Эрин, слушай, не надо ставить меня в такое положение…

— Какое положение?

Я разворачиваю к нему календарь Дэнни.

— Гляди, — говорю. — Видишь, он обвел красной ручкой субботу, воскресенье и понедельник. Что тут написано, а?

Он читает. Начинает быстро хлопать глазами.

— Хартфорд, — наконец, произносит Бен.

— Именно. Мы туда собирались поехать. Как раз на этих выходных.

Я снова разворачиваю календарь к себе. Листаю до августа. Дата моего дня рождения. Тоже обведена в красный кружок.

Он строил планы на будущее. Ждал радостных для него событий.

— Почему мой муж покончил с собой?

Мой вопрос адресован и к самой себе, и к Бену.

Он отвечает так тихо, что, если бы за стеклянной стеной стоял обычный для участка гам, я бы и вовсе не расслышала его голоса.

— По Дэнни велось внутреннее расследование.

Я смотрю на Бена, разинув рот, и силюсь понять смысл сказанного.

— Что? Но почему?

Он вздыхает.

— Мне запрещено тебе об этом говорить.

Еще до свадьбы я сказала Дэнни, что не стану брать его фамилию. Я решила, что лучше предупредить его об этом заранее — если он начнет возмущаться, это станет тревожным звоночком.

Вот как? — его голос звучал удивленно, может даже чуть обиженно, но даже если мои слова задели Дэнни, у него хватило мозгов это скрыть. — Что ж, похоже, сейчас уже стало старомодным ожидать от женщин, что они будут брать себе фамилии мужей.

— Если б у тебя была какая-нибудь крутая фамилия — тогда другое дело. Ну, типа Эльба, или Клуни, или Питт.

— Погоди, ты сейчас перечисляешь мужчин, с которыми хотела бы переспать?

— Ага, угадал.

— А почему тебе не хочется стать Эрин Райан? — спросил он. — Нет, я не то чтобы настаиваю, просто интересно.

— Да все очень просто, Дэнни. Ты сам послушай, как звучит: Эрин Райан. Давай мы еще лепрекона мне на лбу нарисуем и в таком виде будем туристам показывать.

— На самом деле я буду даже рад, если ты останешься Кеннеди, — ответил мне он.

— Что, правда?

— Ну да. Люди будут думать, что ты родственница президента. Кеннеди с Лонг-Айленда! Только прикинь, на какие тусовки и вечеринки нас станут приглашать!

Забавно, но сейчас мне как раз хочется носить имя Эрин Райан. Сейчас, когда меня судят за убийство собственного мужа.

Карла меня хорошо подготовила.

— Вступительная речь обвинения — штука очень неприятная, — твердила она. — Мерзкая. Обвинитель будет пытаться тебя уничтожить. Пройдется по твоему характеру, личной жизни, всем поступкам, которые ты когда-либо совершала или просто собиралась совершить. Его цель — чтобы присяжные увидели в тебе сущее исчадие ада, а ты все это должна будешь сидеть и слушать. И чтоб ни тени гнева в твоих глазах, никаких нахмуренных бровей, ни кривящихся губ. Давай так, ты даже не будешь вслушиваться в то, что он будет говорить. Не обращай внимания. Отвлекись. Посмотри на меня. Посмотри на судью. Посмотри на пол. Повторяю еще раз. Пока обвинитель рисует тебя людоедкой, способной сожрать собственных детей и убить одним взглядом, даже не вздумай хотя бы на секунду посмотреть в глаза присяжным.

— А ты что будешь делать? — спросила я, когда у меня, наконец, появилась возможность вставить слово.

— Буду делать свою работу. Я с этим справляюсь на редкость хорошо.

Мы поняли, что фортуна не всегда благоволит нам, когда узнали, что обвинителем по моему делу назначен Робертс. Карла меня о нем предупреждала, но, лишь увидев его в деле, я поняла, насколько он опасен. Одна его улыбка сама по себе по своему эффекту могла сравниться со всем грузом улик, что полиция имела против меня.

Робертс учтив и обходителен. Хорош собой, как Дэниэл Крейг в роли Джеймса Бонда. Не особо красив, но излучает уверенность. Обаятелен. Говорит просто, без закавык, с юмором, который пришелся бы по вкусу простому рабочему человеку, однако по его тону становиться ясно, что он никогда не занимался физическим трудом. И это само по себе околдовывает. У Робертса наманикюренные ногти и прическа, над которой долго трудился профессионал. Робертс шикарен, но это шик особого, аристократического рода, который не криклив и не бросается в глаза.

Когда он с жеманной улыбкой принимается обрабатывать присяжных, я невольно сглатываю.

Присяжные под номером пять и шесть — женщины за тридцать без обручальных колец на пальцах выглядят так, словно уже готовы раздеться и отдаться ему прямо в зале суда.

— Адвокат мисс Кеннеди станет рассказывать вам, что все улики, которыми располагает полиция против обвиняемой, косвенные, — произносит он доверительным, располагающим тоном, опершись на ограждение скамьи присяжных. — И все же мне бы хотелось кое-что вам сказать. Убийцы часто, подчеркиваю, не всегда, но очень часто, оказываются очень умными людьми. Нет-нет, я не хочу сказать, что наши стражи закона уступают им в уме, однако время от времени работники правоохранительных органов сталкиваются с преступником, который не просто умен, хитер и обладает стратегическим мышлением. Достаточно вспомнить Мода Паркера, которого судили совсем неподалеку, на Манхэттене…

Карла вскочила со своего стула с такой скоростью, словно его внезапно раскалили докрасна.

— Протестую, ваша честь, — выпалила она. — Это возмутительно.

Судья Палмер тяжело вздыхает. Он настоящий здоровяк — высок, широк в плечах, с пышной копной волос на голове. Создается впечатление, что он вот-вот начнет раздуваться и займет все место в зале.

— Вы выдвигаете протест в ходе вступительной речи? Я правильно вас понял? — уточняет он, глядя на Карлу поверх очков. — Это что-то новенькое.

— Ваша честь, мистер Робертс ссылается на печально известное дело, в ходе рассмотрения которого обвиняемый был признан виновным. Это не только косвенное давление на присяжных, но и попытка ввести их в заблуждение, поскольку в деле Мода Паркера у стороны обвинения имелись против подзащитного прямые улики.

Обвинитель Робертс всем своим видом пытается изобразить возмущение, но я вижу, как он кидает взгляд на Карлу и прячет ухмылку.

Это игра. Они просто забавляются.

— Я нисколько не сомневаюсь, мисс Дельгадо, что обвинитель относится к вашей подзащитной предвзято. К вашему сведению, это его прямая обязанность, — произносит судья Палмер. — Что же касается присяжных, в отборе которых вы принимали участие, то подозревать их в необъективности не приходится. Мистер Робертс, я бы попросил вас тщательней подбирать сравнения. Мисс Дельгадо, прошу вас сесть.

Судя по виду Карлы, слова Робертса ее несколько обеспокоили. Она успела мне объяснить, что вне зависимости от того, отклонит судья протест или примет его, время не обратить вспять. Присяжные — живые люди, если уж они что-то услышали, они это запомнят — память им не сотрешь. В данном случае, насколько я понимаю, на уровне их подсознания отложилось, что я столько же виновна в убийстве своего мужа, сколь печально известный душегуб Мод Паркер — в своих злодеяниях.

Я прикладываю максимум усилий, чтобы не вслушиваться в остаток выступления обвинителя.

А Робертс пока рассказывает, как я отказалась брать фамилию мужа, будто это служит доказательством совершения мною преступления.

Я не слушаю, как он излагает события того вечера — пять месяцев назад, когда в моей жизни опять все пошло наперекосяк.

Я смотрю по сторонам, оглядываюсь через плечо.

Мне известно, кто свдит непосредственно за мной, но интересно узнать, что за люди расположились на другом конце залы, позади стола стороны обвинения.

Наконец я натыкаюсь на них взглядом.

На родню моего покойного мужа.

Все очень напоминает свадебные торжества. Родственники жениха и невесты сидят на скамьях, разделенных проходом.

Вы со стороны жениха или невесты?

Я со стороны жениха. И мне очень хочется, чтобы невеста провела остаток своих дней за решеткой.

На короткое мгновение я сталкиваюсь взглядом со свекровью и чувствую, как меня обдает волной жара, словно пламенем охватывает.

Она меня ненавидит.

Карла едва заметно толкает меня локтем в бок, и я, отвернув голову, снова устремляю взгляд вперед.

Именно в этот момент обвинитель Робертс произносит:

— Впрочем, возможно, этот невероятный план мести созрел в голове Эрин Кеннеди в тот самый вечер, когда она узнала, что полицейский департамент Ньюпорта вел внутреннее расследование, объектом которого был ее муж Дэниел Райан.

В Дэнни мне нравилось многое. Особенно то, как он отзывался о своей матери.

У меня полно подруг, которые не выносят своих свекровей, иногда потому, что свекрови оказываются редкими тварями, а иногда в силу особых отношений, существующих между мужьями и матерями.

Меня никогда не задевало, что Дэнни боготворил Глорию. Мать вырастила его настоящим джентльменом, человеком, который уважал и ценил женщин.

Сыграло свою роль и то, что Глория обожала меня, а я — ее.

Мать Дэнни оказалась деловой и прямолинейной — совсем как я. Она родилась в бедной семье и вкалывала всю жизнь, чтобы вырваться из нищеты. При этом вышла она за Илию Райана из Йонкерса по любви, а не из-за денег. Какие там деньги! Илия считал себя писателем, и всякая работа, за которую он брался, в его глазах являлась лишь способом заполучить парочку лишних долларов, покуда он будет отдавать все силы великому роману.

Мне доводилось читать кое-что из шедевров Илии. Как-то раз в годовщину его смерти мы с Дэнни приехали во Флориду, чтобы провести этот день с Глорией. Пока мы разбирали старые вещи, которые она когда-то сложила в коробки и заклеила скотчем, Дэнни наткнулся на томик стихов, над которым его отец работал незадолго до смерти, и позже молча протянул мне книжку. В глазах его горела надежда. Именно так обычно на меня смотрят авторы, когда, с одной стороны, отчаянно хотят, чтобы их произведение опубликовали, а с другой — не решаются об этом просить открытым текстом.

Стоило Дэнни выйти из кухни, как Глория тут же забрала у меня книгу.

— Солнышко, даже на секунду не допускай мысли, что тебе придется читать эту сказочную ерунду просто потому, что мой мальчик посмотрел на тебя влюбленными глазами, а тебе, в отличие от него, не хватает врожденного здравого смысла.

Глория швырнула книжку на стол и снова принялась выдавливать взбитые сливки на извлеченные из консервной банки абрикосы, которая она открыла на десерт.

Вдруг она замерла, глянула на синеющие воды залива и пальмы в саду, видневшиеся из кухонного окна, и произнесла:

— «Твои глаза — как галька на брегу, омытая волнами пенной страсти».

Я сглотнула.

— Одна из его лучших строк, — пояснила Глория, и мы обе покатились со смеху.

Я вижу ее в отеле в Патчоге и ужасаюсь. Глория никогда не соответствовала стереотипным стандартам красоты, но она всегда дышала свежестью, теплом и энергией. От одной легкой улыбки, точно такой же, как у Дэнни, в комнате становилось светлей. А еще она всегда казалась очень стильной — даже когда одевалась в поношенное тряпье перед уборкой дома.

Но сегодня она выглядит постаревшей. Усталой. Измученной.

По настоянию Тани я приняла душ и надела чистую юбку и рубашку. На фоне Глории я сияю, словно медный грош.

Мы ничего друг другу не говорим. Просто очень долго стоим обнявшись.

— Что с Майком? — спрашиваю я наконец, чуть отстраняясь.

— Он даже еще из Сирии не вылетел. Ему дают отпуск по семейным обстоятельствам. Там у них жуткий бардак. Само собой. Сперва отправляют туда наших ребят, потом начинают выводить, словно они для нашего президента какие-то оловянные солдатики в песочнице на заднем дворе.

Несмотря на скорбь, Глория не смогла удержаться от того, чтобы пройтись по внешней политике США. Когда Майк заявил, что пойдет служить в армию, у нее чуть сердечный приступ не случился. Родного отца Глории отправили служить во Вьетнам, где он всего через две недели после приезда погиб от пули вражеского снайпера.

— Глория, — только и произношу я, оглядываясь на переполненное фойе гостиницы.

— А что тут такого? Имею право, — отвечает свекровь. — Если с Майком хоть что-нибудь случится… после того как… — Она так и не находит в себе силы закончить фразу. — Может… чуть пройдемся, подышим свежим воздухом? — говорит она, решив сменить тему. — Я сегодня как встала, так только и делала, что вдыхала то автомобильные выхлопы, то самолетные.

Глории гулять без надобности. Она просто с первого взгляда на меня пришла к выводу, что именно я нуждаюсь в прогулке, именно меня надо отвести к океану, именно мне требуется дать возможность продышаться.

Я киваю и позволяю ей вывести меня на улицу, взяв под руку, словно это я предложила ей пройтись, а не наоборот.

Мы с Глорией идем вдоль пристани, идем молча, притворяясь, что разглядываем толпы туристов, обедающих по закусочным и ресторанам. Звякают бокалы, в воздухе стоит запах омаров и картофеля фри. Из порта доносится звон колоколов.

Мы останавливаемся у лотка, и Глория покупает крендель и колу.

— Если ты голодная, можем купить чего-нибудь посерьезней, — говорю я.

Она сует мне в руку бумажный пакет, сквозь который ощущается тепло, исходящее от сдобы.

— Я не голодная, — отвечает она и заставляет меня съесть все до последней крошки.

Соль, которой посыпан крендель, подчеркивает сладкий вкус колы. Я снова чувствую себя человеком. Живым. И это гораздо больше, чем я хочу и заслуживаю.

К тому моменту, как мы добираемся до порта, каждый шаг дается Глории с трудом. Мы идем не слишком быстро, но ей за шестьдесят, и она всю жизнь зарабатывала на хлеб выматывающим физическим трудом, ну а кроме того, только что пережила самое сильное потрясение в своей жизни. Я киваю на пляж, и мы садимся, смотрим на океан, в волнах которого ослепительно поблескивает солнце. Чайки сегодня летают низко-низко.

— Я чувствую себя такой виноватой… — у меня из глаз снова начинают литься слезы.

— Господи, да из-за чего? — всплескивает она руками.

— Я должна была это предвидеть.

— Я тоже, — тихо отвечает Глория. — Эрин, в том, что случилось, нет твоей вины. Выкинь эту дурь из головы. Навсегда.

— Но я ведь жила с ним!

Ее готовность снять с меня бремя вины облегчения не приносит. Как раз напротив — опустошает еще больше. Я должна была спасти Дэнни. Не только для себя, но и для его мамы. За что ей такое? Разве она это заслужила?

— Мы виделись с ним каждый день. Каждую ночь спали рядом, — говорю я. — Ну как? Как я проглядела? Как я не заметила, что у него в голове творится такое, что он решится…

Глория стискивает мое плечо и одновременно закрывает глаза. Когда она их открывает, на ее лице знакомое решительное выражение. Маска, которую она так ловко носит. Именно в этот момент я понимаю, что ей не легче, чем мне. Просто свекровь держится лучше.

— Когда Дэнни стал старшеклассником, — заговорила Глория, — весь учебный год он говорил о летнем лагере, в который собирался отправиться со своими новыми друзьями. Он был популярен в школе, отлично играл в футбол и баскетбол, да и вообще любой спорт давался ему легко. А еще эта его улыбка. Господи боже, какая у него была обаятельная улыбка! Ему не особенно нравилось быть таким, как все, но с лагерем другое дело. Тут стремление было всеобщим. Он вбил себе в голову, что именно там, на каникулах, он окончательно сдружится со своими новыми приятелями. Донимал меня с этим лагерем дни и ночи напролет.

— Да уж, если Дэнни чего-то хотел, он не отступался.

— Да, такой уж у меня был мальчик, — кивнула Глория. — Само собой, у меня не было денег оплатить этот чертов лагерь, но я ни разу этого Дэнни не сказала. Он никогда многого от меня не просил, да, кстати, и Майк тоже. Но уж если у мальчиков все же в чем-то возникала надобность, то уж вынь да положь — это я считала своим долгом. Что я ему отвечала? Поживем — увидим, там поглядим… Когда человек сразу тебе не отказывает, то вроде он как бы соглашается — это тебе любой подтвердит. А в какой-то момент, где-то в районе весенних каникул, он перестал говорить о лагере. У него появилась новая мечта. Сказал, что, как закончится школа, он пойдет работать. Ему уже четырнадцать лет, имеет право. Будет машины мыть на заправке. Проработает все лето, а деньги на машину отложит. За два года накопит и к шестнадцати сядет за руль.

— Может, в глубине души он догадывался, что денег на лагерь нет? — предположила я.

— Не догадывался, а знал, причем сразу, как только завел разговор, — махнула рукой Глория. — Но ведь надежда умирает последней. Нет, мне потом Майк рассказал. Они с Дэнни слышали, как мы с мужем ругаемся из-за того, что его снова уволили. Я очень рассердилась.

Даже не помню, что была за работа, вроде бы консьержа, и кто-то на него нажаловался: мол, он вместо того, чтобы людям двери открывать, вечно чего-то чирикает в блокноте.

— «Твои глаза как галька», — говорю я. Глория издает короткий смешок, а потом ее лицо снова делается серьезным.

— Солнышко, Дэнни всегда был равнодушен к автомобилям, — произносит Глория. — Он ненавидел мойку и свою летнюю подработку. Я это поняла на следующий год, когда он устроился в магазин упаковщиком продуктов, а еще через год, когда ему исполнилось шестнадцать, он потратил деньги не на машину, а на турпоход.

— Он ничего тебе не говорил, потому что хотел уберечь тебя от волнений, — говорю я, — это совсем другое дело.

— Дело не в этом, — качает головой Глория. — Если ты не заметила, что с Дэнни что-то не так, значит, он тщательно это от тебя скрывал. Он мастерски мог скрывать то, что у него на душе. Дэнни умел заботиться о чувствах тех, кто ему дорог.

— Да уж, позаботился он, действительно, просто мастерски, — печально произношу я и с сокрушенным видом поворачиваюсь к ней. — Прости, пожалуйста. Я не хотела…

— Эрин, ты просто не представляешь, сколько я всего передумала о своем мальчике… Какие только мысли не крутились у меня в голове…

Я киваю, перевожу взгляд на океан, набираю в грудь побольше воздуха.

— Бен… его напарник… сказал, что в отношении Дэнни велось внутреннее расследование.

Глория делает резкий вдох.

— На каком основании? Почему?

— Я его спросила, но он отказался отвечать. После того как… как это все случилось, полицейские забрали у нас из дома бумаги Дэнни… А сами… они относятся ко мне как к зачумленной. Никто, ни одна живая душа из его участка не позвонила… или… ну… открытку с соболезнованиями не прислала… Что там требует в этих случаях этикет? Что-то здесь не так. Он тебе вообще ничего не говорил?

Я смотрю на свекровь. Я знаю, что Дэнни делился с Глорией самым сокровенным. Он каждую неделю либо по дороге на работу, либо во время прогулок по пляжу подолгу разговаривал с мамой по телефону. Иногда краем уха я слышала, о чем он с ней беседует.

Глория устремляет взгляд на один из кораблей. Шхуна возвращается с уловом, ветер раздувает ее паруса. Наловили окуней.

— Я чувствовала, что с ним творится что-то неладное, — наконец, говорит Глория. — Он был не в себе. Казался подавленным, будто в депрессии.

— Не было у него никакой депрессии, — говорю я, точно так же, как и Тане.

— Думаю, была, — тихо отвечает Глория.

— Мне доводилось видеть людей с депрессией, — возражаю я. — Когда Нив… — горло перехватывает, я беру себя в руки. — Прости, Глория, я знаю, что такое депрессия. Дэнни, возможно, что-то тревожило, но он был здоров. С ним все…

С ним все было в порядке?

Я обрываю себя, понимая, сколь по-дурацки в моих устах прозвучит эта фраза.

Свекровь берет меня за руку.

— Эрин, — говорит она, — нельзя судить обо всех остальных на основании своего жизненного опыта. То, что случилось с Нив, — ужасно, и ты со своей семьей прошла через чудовищные испытания, и ты находишь в себе силы не держать в себе боль, а рассказывать о ней. А Дэнни реагировал на свои проблемы по-своему. Как и все мы. Да, он каждый день вставал с постели, улыбался, строил планы, но это не значит, что ему не было плохо. Я своего сына знаю, я чувствую, когда ему больно. Я по его голосу слышала, что с ним что-то не так. И теперь так жаль, что я ничего не сделала. Просто, когда твой ребенок уже… уже не ребенок… это очень трудно, Эрин.

Ее слова для меня невыносимы. Я не могу смириться с тем, что я, оказывается, находилась в плену иллюзий, и этот иллюзорный мир сейчас исчезает, тает, словно туман по утру.

— То есть ты почувствовала то, что не удалось мне. Как так? — спрашиваю я.

— Да потому что Дэнни пошел в отца. Мой муж был таким же, — вздыхает Глория. — Илия всю жизнь был несчастен. А все считали, что он радуется жизни. Господи, да люди на похоронах аж в очередь выстроились, чтобы рассказать, каким он был весельчаком. Мол, они ни разу не встречали более жизнерадостного человека, чем он. А ведь он довел себя до инфаркта. Эрин… — она силится подобрать правильные слова. — Подумай, может, Дэнни хотел уберечь тебя от чего-то ужасного, потому что понимал, что ты нуждаешься в его защите? Потому что тебе за свою жизнь уже хватило лиха.

Я смотрю во все глаза на Глорию.

Затем я встаю и иду прочь, останавливаюсь у ограды на причале и жду ее.

Я слышу ее шаги, и мы вместе молча отправляемся в обратный путь в сторону гостиницы.

Я такая злая, что просто не могу говорить.

«Вот к чему приводит самоубийство, — думаю я. — Человек уходит, а его близкие начинают сомневаться буквально во всем. Во всем и всех.

В том числе и друг в друге».

— Дэнни знал, что я сильная, — наконец, говорю я, хоть и понимаю, что сейчас стараюсь убедить саму себя. — Он знал, что, если его не станет, я смогу с этим справиться. Иначе он никогда бы не покончил с собой.

Глория лишь поджимает губы.

Но если я права, возникает логичный вопрос.

Если Дэнни считал, что мне хватит сил смириться с его гибелью, может, он, кончая с собой, пытался скрыть нечто такое, с чем я категорически не смогла бы дальше жить?

Неделя подготовки к экзаменам и долгожданная передышка — что она несет?

Элли собиралась наверстать упущенное со своим парнем и посидеть над кандидатской, которая слишком давно оставалась без ее внимания. Теперь с этими планами можно было попрощаться, но это не имело значения. Главное, что Лорин Грегори все таки нашлась.

С того момента как Элли обнаружила Лорен сидящей на ступеньках Мемориальной церкви, прошло три дня.

Когда ей, наконец, удалось уломать первокурсницу вернуться в общежитие, первые несколько часов ушли на то, чтобы просто отогреть несчастную.

Затем, когда Элли, наконец, с облегчением поняла, что Лорин не сляжет от переохлаждения, она попыталась выведать у девушки, что, собственно, произошло.

Без толку. Лорин отказывалась отвечать на вопросы.

За следующие несколько дней синяки на ее лице проступили еще четче, стали еще безобразней, но больше ни слова от нее добиться не удалось.

Из того немногого, что Элли удалось выпытать, она поняла, что беда с Лорин приключилась в первый же вечер, когда та отправилась на Манхэттен. Там же девушка провела и последующие дни, не решаясь возвращаться в общагу, страшась рассказать кому-нибудь о случившемся.

Мэган, поохав и выразив дежурное сочувствие, решила им и ограничиться, после чего испарилась из комнаты. Элли подозревала, что девица отправилась в гости к кому-то из парней.

Сейчас Элли снова шла к Лорин, ломая голову, не стоит ли ей, как куратору первокурсниц, поставить в известность кого-нибудь из начальства о бедственном положении девушки.

От этого шага Элли покуда удерживало лишь одно: Лорин самым настоятельным образом потребовала, чтобы все сохранялось в тайне.

«Со мной все будет в порядке, я не хочу, чтобы кто-то совал нос в мои дела», — повторяла Лорин.

Элли пребывала в растерянности — в первый раз за долгое время своей бытности куратором. Да, само собой, она была старше своих подопечных и знала университет вдоль и поперек. Также она понимала, что Лорин требуется помощь, но для этого первокурсница должна рассказать, что с ней произошло. Однако Элли не могла заставить Лорин открыться хотя бы ей. Казалось, это не под силу никому. Кроме того, беда с девушкой приключилась за пределами кампуса, и это означало, что университет лишь отчасти несет ответственность за произошедшее.

Но если Лорин отправилась на Манхэттен с кем-то из своих однокашников, это все меняло.

Ну а пока Элли даже не знала, кто именно избил Лорин — мужчина или женщина. Ее ограбили? Она поссорилась со своим парнем? Грозит ли ей сейчас что-нибудь? А что, если другие первокурсницы тоже в опасности? На все эти вопросы у Элли не было ответов. А что, если Лорин не просто избили, а кое-что похуже? Впрочем, Лорин не заходила в отдел регулирования рождаемости и не обращалась к врачу, и потому Элли предположила, что, скорее всего, девушку все же не изнасиловали.

Элли понимала и уважала желание Лорин сохранить все в тайне, однако всему есть предел.

Элли остановилась у двери в комнату Лорин. Дверь была плотно закрыта.

Из комнаты доносились тихие, полные отчаяния рыдания.

У Элли свело живот. Судя по плачу, Лорин была раздавлена, убита каким-то горем.

Это дало Элли пищу для размышлений.

Человек, избивший Лорин, причинил ей не только физическую боль, но и боль душевную.

О чем это может говорить? Душевные страдания подобного рода может доставить только очень близкий человек.

Может, это был ее парень?

Элли его никогда в глаза не видела. Ребята, родившиеся в окрестностях Гарварда, часто предпочитали жить дома с родителями, а не в общаге, это было делом обычным. Если Лорин рассказала бы о случившемся своему парню, он наверняка был бы уже здесь. Или же…

Когда Элли вошла в комнату, Лорин перестала плакать, но на своего куратора даже не посмотрела.

Присев на кровать Мэган, Элли поставила на подоконник кофе и бумажный пакет со сдобой.

— Я сегодня пойду в библиотеку, — всхлипнув, пообещала Лорин, словно это имело какое-то значение.

— Да ладно тебе, — отозвалась Элли. — Это не к спеху.

— Не хочу отставать от других.

— Лорин, — вздохнула Элли, — я не знаю, что с тобой приключилось, но нельзя дальше жить так, словно ничего не произошло. Я же вижу, тебе плохо. Вон сколько дней минуло, а ты практически не выходишь из комнаты.

Лорин прикусила губу.

Элли тяжело вздохнула. Так дальше продолжаться не может.

— Я… в таких делах не специалистка… — промолвила Элли. — Но у меня дома была подруга, и… она была в отношениях., и, в общем, ее парень…

Элли, не договорив, замялась. Она была не уверена, что пример, который она только что собиралась привести, вообще в данном случае уместен. Да, парень ее подруги порой вел себя как собственник, пытался ее контролировать, но ни разу даже пальцем не тронул.

— Дома — это где? — спросила Лорин.

Элли обрадовалась, что первокурсница пошла на контакт.

В Провиденсе. Штат Род-Айленд. Была там когда-нибудь?

Лорин молча покачала головой.

— Сперва советую побывать во всех остальных сорока восьми штатах. Шучу. У нас там прикольно. А еще там живут мои родители.

Элли помолчала.

— А у тебя есть парень? — спросила Лорин.

Элли кивнула в ответ:

— Да ты его даже сама пару раз видела. Но в последнее время он тут редко появляется. Работает.

— То есть он старше тебя, так?

— Чуть-чуть. А твой…

— Ты его любишь?

— Я… Ну, да.

Элли запнулась. Лицо Лорин приобрело настолько страдальческое выражение, что слова у нее застряли в горле.

— Господи, Лори, — всплеснула руками она. — Умоляю, скажи уже, наконец, что с тобой случилось.

Она потянулась, чтобы коснуться руки девушки. Пальцы Лорин были холодные, словно у мертвеца.

— Что бы там у тебя ни случилось, — промолвила Элли, — в этом нет твоей вины.

— Мама… брат… я не хочу, чтобы они меня увидели… в таком вот виде… Я должна была ехать домой на Рождество… А если отец узнает…

— Они захотят помочь…

— Я не хочу, чтоб они меня видели! — вскрикнула Лорин.

Элли поморщилась:

— Успокойся, домой ты поедешь. Отеки спадут, к следующей неделе все будет нормально.

Лорин уставилась в окно. Со двора доносились крики, внезапно раздался глухой удар, когда снежок врезался в стену рядом с оконной рамой, отчего обе девушки подпрыгнули от неожиданности.

— Он меня старше, — выдавила из себя Лорин.

— Кто? — гам на улице отвлек Элли.

— Мой… парень. Ты же спрашивала.

Элли кивнула на следы побоев:

— Его работа? Лорин, если он поднял на тебя руку, ты должна от него уйти. Сама знаешь, как про таких говорят. Ударил один раз — значит, ударит потом еще.

— Если… если я тебе расскажу, что случилось… обещаешь, что не будешь меня… ненавидеть? — Элли сглотнула.

— Да как я вообще могу… Лорин, я же тебе сказала: ты не виновата в том, что произошло. И вообще, я не понимаю, как можно заставить человека сделать тебе больно?

— И никому ни слова. Я поклялась, что никому ничего не скажу.

Элли кивнула, дав таким образом обещание молчать, заранее зная, что не сможет его сдержать.

Лорен принялась рассказывать, через что она прошла, а Элли ошарашенно слушала.

Когда первокурсница замолчала, Элли от стыда склонила голову.

Она ведь была куратором Лорин. Должна была присматривать и заботиться о ней. Как, черт подери, все это могло случиться?

— Прости, Лорин, — вьщавила из себя Элли. — Но такое в себе держать нельзя. Нельзя, и все тут. Я знаю, тебе страшно. Это понятно. Но нам надо кому-нибудь об этом рассказать.

— Я поклялась, что буду молчать!

— Это неважно!

Лорин снова расплакалась, и Элли тут же умолкла, беспомощно глядя, как несчастная девушка, не в силах вынести душевных терзаний, всхлипывает, обхватив себя руками.

— Кому, кому такое расскажешь? — тихо прошептала Лорин.

Неожиданно Элли поняла, что напрасно считала себя бесполезной. Господи, да ведь это же очевидно!

До нее внезапно дошло, к кому именно может обратится Лорин.

Первокурсница смотрела на Элли во все глаза.

А та не сомневалась: ей известен выход из сложившегося положения. Она излучала такую непоколебимую уверенность, что в глазах Лорин впервые за последнее время затеплился огонек надежды.

Мне надо зайти в нашу с Дэнни квартиру.

Причем в одиночку.

Отдам Тане должное, она это хорошо понимает.

И сегодня спускает мне с рук очень многое.

В частности, не торопит после того, как мы с Глорией возвращаемся в отель, не спрашивает, почему я так долго копаюсь, почему медлю.

Волею случая таксист останавливает машину аккурат рядом с автомобилем Дэнни, стоящим на парковке за домом.

Надо полагать, машина Дэнни теперь принадлежит мне.

Таня говорит, что рассчитается с водителем и будет ждать. Я растерянно киваю.

Одного взгляда на машину Дэнни достаточно, чтобы понять: ее уже обыскали и выпотрошили его коллеги. В ней отродясь не бывало настолько идеального порядка.

Вместо того чтобы отправиться к главному входу, я перемахиваю низенький беленький заборчик слева от дома, прохожу через сад, а потом проскальзываю в один из боковых подъездов. Ехать на лифте — слишком большой риск. Если столкнусь в нем с кем-нибудь из соседей, секунды неловкого молчания в тесноте кабинки покажутся мне вечностью.

Восемь коротких лестничных пролетов. Высота всех здешних многоквартирных домов не превышает пять этажей. Администрация Ньюпорта, с одной стороны, стремится избежать дефицита жилья, а с другой — не желает портить городской ландшафт зданиями, даже отдаленно напоминающими небоскребы.

Впрочем, пяти этажей в случае с Дэнни оказалось вполне достаточно.

Перед последним лестничным пролетом я останавливаюсь, а потом снова начинаю подниматься, не дав себе возможности передумать и, развернувшись, сбежать. Взобравшись на самый верх, я открываю дверь на площадку и вхожу в коридор.

Там все совсем так, как прежде, и отчего-то это меня потрясает до глубины души.

Пальма в горшке у двери нашей квартиры чувствует себя великолепно. Ковер на полу, уже чуть истертый посередине, все того же ржавого оттенка. Все те же стены кремового цвета, украшенные черно-белыми профессиональными фотографиями залива.

Я вставляю ключ в замочную скважину и поворачиваю его — совсем как в самый обычный день.

Затем переступаю порог и захожу в квартиру.

Я даю себе обещание не кидать первым делом взгляд на окно. Естественно, именно туда я сразу и смотрю.

А потом опускаюсь на колени.

Боль в животе такая сильная, что кажется, я вот-вот обделаюсь, причем одновременно меня еще и вырвет. Я подаюсь вперед, одной рукой опираюсь о паркетный пол, другой прикрываю рот, сглатываю подступившую к горлу желчь. Когда дыхание восстанавливается, а перед глазами перестает плыть, снова поднимаю взгляд на окно.

Тогда оно было открыто. А будь оно закрыто? Дэнни пришлось бы его открыть, это бы заняло у него какое-то время. Может, мне бы его хватило, чтобы остановить мужа?

Я присаживаюсь на пятки и осматриваюсь.

В квартире все неуловимо поменялось. Вещи тут трогали, сдвигали, осматривали, а потом ставили на место.

Внезапно в голову приходит одна мысль. Я поспешно встаю и бросаюсь в ванную комнату.

Дэнни, перед тем как все случилось, только что помылся. А что, если он мне оставил что-нибудь в ванной? Послание? Знак?

Воображение рисует записку, начертанную пальцем на запотевшей дверце душа.

Блядь, я схожу с ума.

Мгновение спустя я стою, наклонившись, и прижимаюсь лбом к фарфоровой раковине.

В моей руке бритва Дэнни, меж лезвий виднеются волосинки.

Он брился. Брился перед тем, как покончить с собой.

Чуть позже, во второй половине дня, я принимаю решение подыскать юриста.

Дело в том, что квартира у нас с Дэнни была в рассрочку, а я хочу переехать. Но за квартиру надо расплачиваться еще полгода, а я эту сумму не потяну, если придется заодно снимать еще и другое жилье.

Помимо этого надо уяснить мои права на пенсию Дэнни, да и вообще понять, полагается ли ему пенсия, принимая во внимание тот факт, что он был, если верить Бену, объектом внутреннего расследования.

Да и вообще, в этой стране на удивление любят сутяжничество. Может, стоит не отставать и подать в суд на полицейское управление Ньюпорта?

Если я поняла Бена правильно и Дэнни находился на работе под подозрением, я обязана получить ответ на вопрос: а не это ли спровоцировало стресс, которого мой муж в итоге не выдержал?

Поймите правильно, меня беспокоит не только сумма компенсации за моральный ущерб. Мне хочется реабилитировать себя в собственных глазах. Если я узнаю, что это начальство довело мужа до самоубийства, меня не будет так сильно терзать чувство вины, что я не уберегла Дэнни.

Проблема в том, что знакомых юристов у меня нет. Адвокаты, занимающиеся вопросами защиты чести и достоинства, услугами которых мы иногда пользуемся в нашем издательстве, в данном случае вряд ли помогут.

Я звоню одному из наших авторов — Дэвиду Фоксу, который живет и работает в Нью-Йорке. По моим сведениям, у него очень обширные связи.

— Эрин, — произносит он, и в его голосе столько искреннего сострадания, что я едва сдерживаю слезы. — Мы уже знаем, что у тебя случилось. Чем я могу помочь?

— Сейчас… сейчас я не могу подолгу разговаривать, — выдыхаю я в трубку. Я знаю: Дэвид человек чуткий и не станет лезть с расспросами. Возможно, он даже рад, что я не собираюсь сейчас донимать его своими переживаниями. — Мне… похоже, нужен юрист. Желательно, чтоб у него был офис где-нибудь радом. И чтоб он знал, как общаться с полицией.

Некоторое время Дэвид молчит и размышляет.

— Есть у меня одна дама на примете. Хватка — стальная, как у питбуля. Я с такой в огонь и в воду бы пошел. Когда-то давным-давно я ей помог. Адреса у меня нет, но я знаю, что она пару лет назад перебралась куда-то в ваши края.

— Просто скажи, как ее зовут, а я уж сама найду.

Он диктует имя и фамилию, после чего еще раз предлагает помочь всем, что в его силах.

Я едва успеваю повесить трубку, прежде чем разрыдаться.

Оставив Таню с Глорией в гостинице, я долго брожу по Патчогу, силясь отыскать на «Гугл-карте» офис юриста, которую порекомендовал Дэвид. Соглашусь, это достаточно странный способ, но сейчас я только и делаю, что совершаю нелепые поступки, словно разум отказывается мне подчиняться. Например, вместо привычной спортивной обуви я надела дешевые шлепанцы, и натерла мозоли, причиняющие адскую боль.

В окне офиса Карлы Дельгадо красуется ее фотография. Так себя рекламируют местные юристы. На фотографии улыбающаяся женщина со скрещенными на груди руками, одетая в серый деловой костюм и явно в очень дорогую белую блузку. Вроде бы и дружелюбная, но при этом опасная, настоящая тигрица. Видать, именно это хотел передать фотограф, когда делал снимок.

На лице Карлы проступает весьма знакомое мне выражение: да снимай уже, черт подери, и дай наконец заняться делом!

Я сама такая.

Улыбка узнавания чуть приподнимает уголки моих губ. Делаю несколько шагов назад по тротуару, окидываю здание взглядом. Двухэтажное, чистенькое, на окнах — светло-серые жалюзи. Все достаточно камерное, но все же создается впечатление, что тут работает профессионал.

Зайдя внутрь, я обнаруживаю в офисе особу в джинсовых шортах и клетчатой рубашке, низ которой завязан в узел в районе живота. Ее темные, почти черные волосы наскоро собраны в узел на затылке. Женщина стоит на четвереньках и раскладывает по стопкам бумаги, лежащие на полу.

Она очень похожа на даму с фотографии. Наверное, сестра, либо родная, либо двоюродная, — секретаршей тут работает.

— Простите, а я могу увидеть Карлу? — спрашиваю я.

— Вы сейчас на нее и смотрите, — отвечает женщина и присаживается на корточки.

Я растерянно моргаю.

Она улыбается.

— Я тут порядок решила навести, завтра у меня суд, — поясняет черноволосая, ввдя на моем лице сомнение. Потом встает, вытирает руки о шорты и протягивает правую для рукопожатия. — Сейчас ведь уже есть шесть?

— Господи! — я хлопаю себя по лбу. Рабочий день закончился, и она, должно быть, уже закрылась. — Простите. Я, пожалуй, пойду.

Женщина меряет меня пристальным взглядом, и, по всей видимости, ей удается что-то разглядеть.

— Нет, так дело не пойдет, — возражает она. — Вас ведь что-то же сюда привело? Вряд ли у вас просто-напросто внезапно возникло желание отвлечь меня от подготовки к слушаниям.

Она кидает взгляд куда-то вверх, и я издаю беззвучный стон. На ее шее я вижу крошечный нательный крест.

Я тут же начинаю сомневаться, что Дэвид порекомендовал человека, который мне подходит, но слишком неловко просто извиниться и уйти. Вежливость. Чрезмерная вежливость. Слыхала, она и до смерти может довести. Моя бабушка из вежливости не смела тревожить нашего семейного доктора из-за опухоли в одной из своих грудей, при том что опухоль была размером с небольшую планету. «У него и так полно работы, чего беспокоить человека по пустякам».

— Я… вас… Вас порекомендовал Дэвид Фокс. Я его редактор. Из издательства «Феникс».

Тень улыбки на ее губах.

— Друзья Дэвида — мои друзья.

Я открываю рот и снова его закрываю. Я никак не могу решить, с чего начать.

— Может, кофе? — предлагает Карла.

У меня во рту давно уже не было и маковой росинки, кроме кренделя с утра. Я держусь на ногах исключительно за счет адреналина и нежелания смириться с тем, что со мной произошло.

— Да, пожалуйста.

— Идемте.

Она придерживает для меня дверь, и я в некой растерянности снова выхожу на улицу.

Карла идет за мной следом, дожидается, когда дверь закроется за ней, но не запирает ее. Мы проходим пару шагов и устраиваемся за столиком на открытой веранде близлежащей кафешки.

— Зачем тратить деньги на кофеварку, когда достаточно постучать в стенку, и тебе уже варят двойной эспрессо? — пожимает плечами Карла.

Нам удается занять один из последних свободных столиков. Стоит ранний вечер, но еще суетно, и в кафе полно народу, который решил посидеть после работы. Я начинаю опасаться, что официанта придется ждать до скончания веков, но тут Карла кричит так громко, что я едва от неожиданности со стула не падаю:

— Эй! Бой!

Мужчина средних лет с бородой длиннее, чем мои волосы, и загаром сёрфера, принимающий заказ за одним из соседних столиков, огладывается на нас.

— Чего? — рявкает он.

Карла дожидается, когда он к нам подойдет.

На его лице такое выражение, что аж молоко скиснуть может.

Она с небрежным видом пролистывает меню, после чего поднимает на него взгляд:

— Большое ванильное латте с соевым молоком. Без сахара.

Сделав заказ, она выжидающе смотрит на меня.

— Э-э-э-э… американо? — полувопросительно произношу я.

Я вижу, как бородач записывает в блокнот «два американо» и спешно уходит.

С таким ужасным сервисом я сталкивалась в последний раз в Лондоне, когда была там проездом. По простоте душевной я забрела в дико популярный лаунж-бар и заказала себе воды без газа.

Сама того не осознавая, я чуть отодвигаю стул подальше от стола и Карлы.

— Я вела его дело пару месяцев назад, — поясняет Карла, заметив мою тревогу. — Надрался и выкрикивал всякие расистские оскорбления в лицо продавцу. «Сраный мекс» ну и все в таком духе. Пендехо.

— Но при этом вы продолжаете пить тут кофе.

— Ну что теперь, пешком топать целый квартал просто из-за того, что какой-то мудак не умеет держать язык за зубами? — она пожимает плечами. — Итак. Дэвид. У вас с ним исключительно профессиональные отношения?

— Что, простите?

— Вы не его девушка?

— Разве он не женат?

— Кому это когда мешало. Впрочем, он мне кажется парнем славным и правильным.

Я в ответ киваю.

— Как-то раз я попала в очень неприятную историю, а он пришел на помощь. — Карла явно не желает вдаваться в детали. — Так он, значит, надоумил вас посоветоваться со мной? Так что же вам нужно?

Она умолкает и впивается в меня изучающим взглядом.

— Юридическое сопровождение сделки по недвижимости? Тяжба с налоговым ведомством?

— я…

— Банкротство? Развод?

— Видите ли…

— У меня кончаются варианты.

— Разве вы не занимаетесь уголовным правом? На табличке…

— Вот как… — протянула Карла. — Вы совершили преступление?

Я качаю головой.

Ну и слава богу. Да, я специализируюсь на уголовном праве, но городок у нас тихий. Ко мне обращаются самые разные люди. И берусь я за самые разные дела. До того как переехать сюда, я работала в одной из самых крупных юридических фирм Нью-Йорка. Гражданские иски. Засуди того, засуди этого, всех, блядь, засуди. Доводилось слышать о таких конторах?

Я уже даже не знаю, что думать об этой женщине.

Она снова молча смотрит на меня на протяжении нескольких секунд, и ее лицо приобретает мрачное выражение.

— Итак, — произносит она, — если вы не совершали преступления, зачем вам понадобился адвокат, специализирующийся в уголовном праве?

— Я-я, если честно, сама не знаю, кого ищу, — честно признаюсь я. — Просто… нужен совет юридического плана. Как-то так. Мой муж, он… он был детективом. Работал в полиции.

Возможно, воображение играет со мною шутки, но мне кажется, что на краткий миг на лице Карлы появляется выражение ужаса.

— Его… его нет в живых, — выдавливаю из себя я.

Карла прерывисто вздыхает:

— Я-то думала, что вы сейчас скажете, что он вас избивает или преследует вас. Я уж собиралась звонить Дэвиду, зачитывать ему по телефону закон об охране общественного спокойствия. Я, конечно, его должница, но влезать в подобное дерьмище — удовольствие так себе, и он это прекрасно знает.

Она откидывается на спинку стула и задумчиво принимается барабанить пальцами по губам.

— Сочувствую вашей утрате, — говорит Карла и запинается. — У вас занятный говорок. Вы ирландка?

Я киваю.

— А ваш муж, осмелюсь предположить, был гражданином США?

Я снова киваю.

— Значит, вы находитесь у нас легально. Нетрудно догадаться, что мы можем продолжать игру в угадайку и дальше, и потому, как только Бой приносит нам кофе, я выкладываю карты на стол.

Я сообщаю ей, что Дэнни покончил с собой два дня назад и мне нужен совет, как поступить с рассрочкой на квартиру. Еще необходимо каким-то образом разобраться с вопросами завещания и моих прав на пенсионные накопления мужа. Затем я преподношу Карле сюрприз, рассказав, что Дэнни был объектом внутреннего расследования, причем мне неизвестно, из-за чего. Его напарник Бен отказывается говорить на эту тему, а все остальные коллеги Дэнни не желают иметь со мной дела, шарахаются, как черти от ладана.

От удивления Карла делает губы буковкой «О». Она так увлечена моим рассказом, что даже не притрагивается к кофе.

— И это все случилось за последние два дня? — уточняет она.

— Да.

Она кладет ладонь на мою руку. Я сглатываю.

Потом Карла кивает, и когда я поднимаю на нее взгляд, понимаю, что мой адвокат уже перешла в рабочий режим.

— Первый вопрос. Меня интересуют полицейские, которые находились в квартире, когда вас увозили на «скорой». Вы их всех знаете лично?

Вопрос для меня неожиданный. Я хмурюсь и напрягаю память. Так, во-первых, там, само собой, был Бен. Кое-кого из копов доводилось видеть в участке. Но не тех, что вошли первыми…

— Может, и была парочка, которых я не знала, — отвечаю я.

— Они были в форме или в гражданском?

— Э-э-э… в гражданском.

— И они забрали из квартиры вещи Дэнни?

— Ну… ну да. Бумаги и всякое такое. Но не личные вещи, вроде одежды.

— Но при этом они изъяли его компьютер и телефон?

Я киваю. Это было для меня ударом. У Дэнни на ноутбуке имелась куча наших фотографий. Он их туда регулярно скидывал.

— А вы им дали разрешение забрать эти вещи? — спрашивает Карла.

Я качаю головой.

Ее вопрос ставит меня в тупик. Сердце екает, я понимаю, к чему клонит мой адвокат.

Да, я находилась в состоянии шока и не могла мыслить здраво.

И все-таки, как же можно было быть такой дурой!

Почему настолько очевидная вещь не пришла мне в голову?

— У них был ордер на изъятие вещей из вашей квартиры без вашего согласия? — спрашивает Карла.

— Но… это были вещи Дэнни. Я подумала, что раз он детектив…

— Эрин, вы ведь даже не знаете, что именно они забрали и по какой причине это сделали. Полиция забирает вещи из дома только в одном случае — если считает, что произошло преступление. Самоубийство таковым не является. Даже если ваш муж и был объектом внутреннего расследования, полиция не имела права вот так просто взять и забрать его вещи.

Повисает тишина.

Карла делает глубокий взволнованный вздох.

— Я наведаюсь в участок и все разузнаю. В полиции служат ребята шустрые, и потому мы должны как можно раньше поставить их в известность, что теперь ваши интересы защищает адвокат. Посмотрим, что мне удастся из них вытянуть, ну а с вашей стороны… Я хотела бы попросить вас еще раз тщательно осмотреть вашу квартиру. А вдруг вам удастся найти нечто такое, что сможет поведать нам о происходившем у Дэнни на работе. Да, забрали его бумаги, но вдруг где-то завалялся дневник, которой он вел? Айпад? Да хоть что-нибудь! Повторяю: еще раз тщательно все осмотрите.

— Я не уверена, что…

— Просто пообещайте мне порыться в его вещах.

Я уступаю и отвечаю кивком.

— Вот и славно, — говорит Карла.— Мы со всем справимся. Не переживайте. Договорились?

Я смотрю на свой кофе.

Я думаю о том, как со мной вели себя коллеги Дэнни.

Думаю о словах Карлы.

Дышать все тяжелее. Я чувствую комок в горле. Глаза предательски щиплет.

Нет, я не буду. Не буду плакать у всех на глазах, сидя перед женщиной, с которой только что познакомилась.

— Солнышко… — сочувственно выдыхает Карла.

— Я просто…

Слезы потоком устремляются из глаз.

— У меня тут никого нет, — всхлипываю я. — То есть у меня есть друзья, и сестра вот прилетела, и мама Дэнни из Флориды, но… здесь со мной никто не живет. У меня нет родных. Они… ну, коллеги Дэнни… они ведь знают, что я тут одна-одинешенька. И при этом ведут себя со мной, будто я прокаженная. У меня… у меня тут дом… Но я уже не чувствую себя как дома… У меня тут никого… никого…

Я даже говорить толком не могу. Я захлебываюсь от рыданий. Люди за соседними столиками начинают встревоженно на меня поглядывать.

— Я все понимаю, — говорит Карла и хватает меня за запястье с такой силой, словно я утопающая, которую надо во что бы то ни стало вытянуть из воды. — Эрин, ты меня слышишь? Я все понимаю. Я знаю, какого это — оказаться тут одной. Знаю, какого это, когда у тебя никого нет. Погляди на меня.

Собравшись с силами, я встречаюсь с ней взглядом и вижу в ее глазах такое безграничное сочувствие, что понимаю — она не врет. Она действительно на своей шкуре прочувствовала, что значит быть для всех чужой, находясь вдали от дома. Она тоже через это прошла.

— Только когда приходит беда, понимаешь, как на самом деле тяжело жить вдали от родных и близких, говорит Карла. — Но нас таких очень много, чика. Главное, попроси — и помощь не заставит себя ждать.

И в этот момент я чувствую, что передо мной родственная душа.

Когда-то кто-то помог Карле. Не оставил в беде. Протянул руку помощи.

И Карла, женщина, к которой я собиралась обратиться за консультацией по некоторым юридическим вопросам, только что дала понять, что будет со мной рядом и ни за что не даст пропасть.

Я в неоплатном долгу перед Дэвидом Фоксом.

За дверью моей спальни что-то настойчиво втолковывают шепотом.

Это Таня. Опять говорит по телефону. С нашими родителями. Разговор у них не клеится.

— Мам, а где ж еще ей жить? Это ж, блядь, ее квартира! Не может же она навсегда поселиться в гостинице! Господи, да ты знаешь, сколько они тут дерут за сутки? — Пауза. — Да, я знаю, что каждый раз, когда она приходит домой, она видит это окно. Но что тут поделать? Нет, пока никто не предлагал приютить ее. Ну, у нее есть один друг, бармен, он предложил… Бадом звать, фамилию не помню. Бар? Нет, мам, это бредовая идея.

Я лежу в постели и смотрю в потолок.

Я помню, как Дэнни лежал на мне сверху, помню его объятия.

Мы ведь были так близки, а я все равно ничего не знала. Как такое вообще возможно?

Какая разница, где теперь жить?

Я все равно буду думать о Дэнни.

Я снова и снова прокручиваю в голове слова Глории.

Чужая душа потемки, а работа оставляет свой отпечаток. Труд детектива в Нью-Йорке, да даже и у нас, в очаровательном Ньюпорте, тяжелый, и неизбежно приходится сталкиваться с таким, что потом очень сложно выкинуть из головы.

Нередко, когда Дэнни приходил с работы, он сразу направлялся к холодильнику, брал бутылку пива и, не успев поздороваться, сразу выпивал половину.

Проблема заключалась в том, что Дэнни предпочитал все держать в себе. Мог расследовать самое жуткое дело в своей жизни и не подавать при этом и вида, позволяя мне ныть из-за какой-нибудь сущей ерунды на работе, вроде обнаглевшего агента, требующего увеличить аванс за книгу своего клиента, или же о романе, за который мы выложили кругленькую сумму, а его теперь никто не желает покупать.

Я знала, что у Дэнни на работе куда больше поводов для беспокойства, но убедила себя, что рассказами о делах в издательстве отвлекаю его, даю возможность переключиться.

Я должна была расспрашивать, как у него дела.

Я не имела права закрывать глаза на все те случаи, когда он становился молчалив.

Я должна была дать ему понять, что всегда рядом и поддержу его, даже если он не хочет разговаривать.

Таня робко приоткрывает дверь:

— Не спится?

— Таня, — я сажусь в постели. — Я эгоистка, да?

— Так, и с чего ты это взяла?

Таня присаживается на краешек кровати. Только сейчас я замечаю, до какой степени она устала. У нее из-за смены часовых поясов наверняка бессонница, но при этом сестра ни разу не пожаловалась.

— Я вот все думаю… Мне Глория сказала одну вещь, — мямлю я. — Про Дэнни. Что он не хотел делиться со мной своими переживаниями, потому что щадил мои чувства… Ну… после того, что случилось с Нив.

Таня тяжело вздыхает.

— Солнышко, то, что случилось с Нив, просто чудовищно. Если Дэнни именно поэтому не хотел ранить твоих чувств, это говорит о нем куда больше, чем я узнала от тебя. Получается, он был славным парнем. Впрочем, тебе это, думаю, и так известно.

— Но ведь дело не только в этом! Если у него и в самом деле была настоящая депрессия, он ведь должен был мне довериться! Рассказать! Я ведь думала, что раз я жена, то я для него самый близкий человек. А теперь выясняется, что это не так?

Таня с сочувствием посмотрела на меня.

— Заинька, давай я тебе приготовлю попить чего-нибудь горячего, а потом ты примешь таблетку. Тебе надо поспать.

Я вздыхаю.

Когда она уходит, я, вспомнив о словах Карлы Дельгадо, окидываю взглядом комнату.

Я сама не замечаю, как принимаюсь копаться в ящиках с вещами Дэнни.

Возвращается Таня, видит кавардак, который я устроила на полу и кровати, вывалив туда вещи Дэнни, и тщательно пытается скрыть выражение ужаса на своем лице.

Она ставит чай с перечной мятой на прикроватную тумбочку, встает на колени и опускается на коврик рядом со мной.

— Что ты ищешь? — спрашивает она.

— Сама не знаю. Все что угодно. Все, что может показаться странным. Все, что может стать зацепкой.

Таня берет в руку стопку визиток, стянутых резинкой. Я нашла эту стопку среди трусов Дэнни. Он любил брать себе на память визитки баров и ресторанов.

Я продолжаю поиски, а Таня принимается просматривать визитки. Я даже не обращаю внимания на то, что она вдруг замирает:

— Кто у вас был семейным врачом? Как вы его тут называете? Терапевтом!

— Да не было у нас семейного врача. Когда Дэнни жил в Нью-Йорке, он наблюдался у доктора Саймона, а тут мы просто ходим в медцентр, и все.

— В таком случае кто такая доктор Лесли Кляйн?

Я хмурю брови.

— Может, кто-то из знакомых, с кем Дэнни общался по работе, — предполагаю я.

Таня протягивает визитку.

Лесли Кляйн не просто доктор. Она практикующий психиатр. На обратной стороне карточки почерком Дэнни написано: «пятница, 15:00».

Я тупо смотрю на визитку, а потом тянусь к мобильнику. Таня обеспокоенно на меня смотрит.

Карла велела звонить ей в любое время дня и ночи, если я что-нибудь найду.

Я объяснила ей, что могу позволить себе почасовую оплату за решение вопросов с наследованием и пенсионными накоплениями, но не уверена, что у меня хватит средств, если придется раскошеливаться за каждый телефонный звонок.

Стоило мне завести разговор о деньгах, она отмахнулась, заявив, что это не имеет значения.

— Для меня имеет, причем очень серьезное, — ответила я.

— Я очень обязана Дэвиду Фоксу, — пожала плечами Карла. — Он спас мою карьеру, хотя в тот момент мне требовалось несколько другое. Если ты от него, то, помогая тебе, я рассчитываюсь по старым долгам. Мы можем договориться о ставке — и все. А уж в какое время суток ты позвонишь — неважно.

Это меня немного успокоило.

— Слушай, Эрин, — продолжила она. — Я не собираюсь тебе врать. У тебя на руках все козыри. Ты пришла по рекомендации моего друга, причем с таким интересным делом, за которое я уже давно не бралась. У меня… Хм… ладно… Скажем так: у меня особые отношения с полицией. И вообще — ты иммигрантка, я иммигрантка, так что ты мне теперь вообще как родная, поняла?

И вот тут я даже рассмеялась.

Карла отвечает после второго гудка.

— Привет! Кажется, я нашла в вещах Дэнни кое-что интересное. Визитную карточку психиатра. На ней написано «пятница, 15:00». Что делать?

Подумав несколько секунд, Карла задает встречный вопрос:

— У тебя на завтра какие-нибудь планы есть?

Офис доктора Лесли Кляйн располагается на одной из тихих улочек Норт-Беллпорта по соседству с другими такими же небольшими офисными зданиями с небольшими бронзовыми табличками и аккуратными воротцами.

Ее секретарша хмуро смотрит на меня. Да, сюда приходят люди, которым требуется помощь психиатра, но, думаю, даже на их фоне я выделяюсь — я, белая ирландка, требующая встречи с врачом вместо записанного на прием чернокожего американца.

Секретарша нажимает на клавишу интеркома, бубнит в него что-то невнятное, и через несколько минут в комнате ожидания, стены которой выкрашены в пастельные тона, появляется Лесли Кляйн.

Доктор Кляйн грациозна и элегантна. На ней льняные брюки свободного покроя и шелковая рубашка с накидкой из пашмины[11], седеющие волосы собраны во французский шиньон, а на груди висят очки на золотой цепочке.

— Простите, вы у меня?.. — обращается она ко мне.

— Эрин Кеннеди, — представляюсь я.

Лесли выгибает брови, отчего крошечные морщинки на ее лбу, которые не настолько заметны, каку меня, хотя доктор старше меня лет на двадцать, делаются глубже.

— Простите, Эрин, но у меня сейчас все расписано, — говорит она.

— Да, я знаю, — киваю я. — Если я все понимаю правильно, сейчас должен был быть прием у моего мужа. Но он не придет.

Лицо ее хранит все тоже участливо-вежливое выражение. Конфиденциальность клиента для психиатра превыше всего. Быть может, Лесли даже не хочет признавать, что Дэнни был к ней записан.

Но глаза ее выдают, выражение в них на миг меняется, она прекрасно понимает, о ком идет речь.

Кроме того, в комнате ожидания больше никого нет.

Значит, Дэнни действительно собирался сюда прийти.

Причем не только в эту пятницу в три часа.

Он ходил сюда каждую пятницу к трем.

Он посещал психиатра регулярно.

Меня словно обухом по голове бьет. Я сама не знаю, как я это вдруг поняла.

— Он не придет, потому что его нет в живых, — добавляю я.

А вот на эти мои слова доктор реагирует. Глаза Лесли расширяются, губы чуть дергаются.

— Я вам очень сочувствую, — произносит она. — Очень.

Я не спускаю с нее взгляда. Меня что-то беспокоит, но сама не понимаю что. — Прошу вас, заходите, — кивает Лесли.

Посторонившись, она пропускает меня в кабинет, заслоняя секретаршу, которая старательно делает вид, что не слушает наш разговор, — но я при этом замечаю, что печатать она стала медленнее.

Внутреннее убранство кабинета являет собой эталонный образчик того, как должно выглядеть рабочее место психиатра. Никаких массивных столов из красного дерева. Все выдержано в тех же пастельных тонах. Широкое, обтянутое ворсовой тканью кресло врача располагается напротив мягкой бежевой кушетки.

Интересно, сколько раз мой муж укладывался на эту кушетку и вытягивал ноги?

Широкие окна выходят на лес, от которого веет тишиной и покоем. Никакого шума машин. Лишь шелест листвы и доносящийся из открытого окна, тихое позвякивание музыки ветра и едва заметный аромат благовоний.

Лесли садится, я продолжаю стоять.

— Я очень признательна, что вы нашли в себе силы приехать сюда и обо всем рассказать, — говорит она. — Когда это случилось?

— Во вторник, — отвечаю я.

— И как вы эти несколько дней?

Я открываю рот. Закрываю рот.

— В вашем положении лучше всего найти себе какое-нибудь занятие, — дружелюбно советует врач. — Поставить в известность друзей и близких. Привести в порядок его дела. Но при этом не забывайте уделять время и себе. Вам надо переварить случившееся.

— Хотите знать, что случилось? — перебиваю ее я.

— Да, если вы готовы со мной этим поделиться.

— Он покончил с собой.

Ну вот опять. В ее глазах снова что-то промелькнуло.

— Я вам правда очень соболезную, — произносит Лесли.

— Правда? — спрашиваю я.

Она кивает.

Мнется.

— Как вы узнали, что он у меня наблюдается? — Нашла вашу визитку.

— Вот как.

— Я ни о чем не знала.

Вообще никакой реакции. Хоть бы сказала «Да что вы?» или «Неужели?».

Никакого удивления.

Лесли Кляйн знала, что мой муж держал от меня в секрете визиты к ней.

Я давлю в себе всхлип (откуда они вообще берутся эти всхлипы?) и устремляю взгляд в окно.

Что она обо мне знает? Что ей известно о нашем браке?

О Дэнни?

— Я полагаю, Эрин, вы пришли сюда, чтобы задать какие-то вопросы о Дэнни. Однако я боюсь…

— Он был вашим пациентом, так? — я перебиваю ее.

Молчание.

— Так.

— И давно он к вам начал ходить?

Снова короткая пауза длиной в мгновение. Доктор явно собирается сказать: «Я не имею права этого говорить», но потом, похоже, передумывает:

— Достаточно давно.

Услышав это, я прижимаю руки к груди. Чисто физическая реакция.

Давно — это сколько?

Несколько месяцев? Лет?

Он начал ходить к ней до того или после того, как мы познакомились?

— Я не могу раскрыть вам, о чем мы беседовали с Дэнни, — добавляет Лесли. — Впрочем, думаю, вы и сами это знаете.

— Ничего я не знаю, — отвечаю я, устремляя взгляд на коврик под ногами. Мне кажется, я говорю каким-то не своим, чужим голосом, а голос Лесли будто доносится из соседней комнаты. Все, что сейчас происходит, непохоже на реальность. Это какой-то горячечный бред.

— У него… у него был какой-то определенный диагноз? — произношу я шепотом.

— Яне…

Ее голос звучит чуть иначе.

— У него были проблемы на работе, — продолжаю я. — Он говорил вам, что является объектом внутреннего расследования? Он хоть раз об этом заикнулся?

Она вздрагивает:

— Ну… я смотрю новости. Сейчас на полицию Ньюпорта оказывают серьезное давление…

— Я не об этом, — я качаю головой. — Там все дело в наркотиках. Эта шумиха не имеет к Дэнни никакого отношения. Просто я думала, вдруг вы что-нибудь знаете, раз он ходил к вам.

Я устремляю на нее полный отчаяния и мольбы взгляд.

«Прошу тебя. Умоляю. Скажи. Ну хоть что-нибудь».

Она отводит глаза.

— Эрин, вы знаете, он вас безумно любил…

Не-а.

Так не пойдет. Я не намерена выслушивать банальности.

Я пулей выбегаю из кабинета, проношусь мимо секретарши, распахиваю дверь и выскакиваю на тихую улочку. Я стою, прижавшись лбом к стальным прутьям ограды, и силюсь вобрать в грудь воздух, будто вынырнув на поверхность моря с огромной глубины.

До меня вдруг доходит, что меня так беспокоило в докторе Лесли Кляйн.

Когда я сказала ей, что Дэнни больше нет в живых, она не удивилась.

То есть она была готова к подобному варианту развития событий.

Лечащий врач Дэнни знала, что он может совершить самоубийство.

А я даже не подозревала, что он ходит к психиатру.

Вступительная речь Карлы на суде показалась мне до нелепого короткой.

Суть ее проста. Доказательств моей вины у полиции нет, и моя невиновность очевидна как божий день.

По большому счету все так и есть.

Потом мы долго ругались из-за ее выступления. Я ехидно спрашивала Карлу, собирается ли она и дальше весь процесс быть столь же лаконичной, а она парировала, что я начиталась романов и в реальной судебной практике таких монологов, как в книге «Убить пересмешника», практически не бывает. Потом мы послали друг друга на хер, обнялись и принялись готовиться к вызову первого свидетеля обвинения.

Доктор Лесли не в восторге от того, что ее выбрала в качестве свидетеля именно сторона обвинения. Она мне в этом сама призналась, хотя официально перед дачей показаний нам нельзя было общаться друг с другом.

Во-первых, выступление в суде в качестве свидетельницы противоречит ее профессиональной этике. Лесли не любит ни с кем делиться сведениями о своих клиентах, вне зависимости от того, живые они или мертвые. Во-вторых, она на моей стороне.

Именно это я твержу себе, пока Лесли неторопливо, сама того не желая, начинает меня закапывать.

Обвинитель Робертс продолжает щеголять перед всеми своими наманикюренными ногтями. Перед судьей. Перед зрителями. Лесли. Все внимание присутствующих обращено к нему, при этом все кажутся спокойными и расслабленными. Напряжена только одна я.

Начинает Лесли неплохо.

— Доктор Кляйн, не могли бы вы рассказать нам о психическом состоянии подзащитной в тот день, когда впервые встретились с ней?

— Нет.

— Простите, что?

— Я познакомилась с Эрин у себя на работе. Она пришла сообщить мне, что Дэнни Райана нет в живых. Мы общались с ней самое большее десять минут. Это недостаточно, чтобы сформировать впечатление о психическом состоянии человека.

Лесли чуть наклоняет голову, будто бы оценивая психическое состояние обвинителя, в обществе которого провела меньше десяти минут.

Робертса это нисколько не смущает.

— Но вы ведь можете подтвердить, что Эрин Кеннеди до визита к вам не знала, что ее муж является вашим пациентом, — говорит он.

— Протестую, — Карла даже не поднимает взгляда. — Навязывание свидетельнице показаний.

— Принимается, — судья Палмер тоже не поднимает головы. Сейчас решается мое будущее, а такое впечатление, что всем куда интереснее разглядывать материалы дела, лежащие на столах.

— Прошу меня простить, — кивает обвинитель. — Не могли бы вы рассказать, что стало причиной визита подзащитной?

— Разумеется. Я уже говорила об этом. Могу повторить: она приехала ко мне на работу сообщить о смерти своего мужа.

— Вы сказали ей, сколько у вас наблюдался Дэнни?

— В каком-то смысле. Я подтвердила, что ее муж начал ходить ко мне достаточно давно, но не уточнила когда.

— Вы говорили о чем-нибудь еще?

— Нет.

— Вы еще виделись после этого?

— Да.

— Зачем?

— Мы… мы с Эрин подружились.

— Подружились, — кивнул Робертс. — То есть ваши отношения находились за пределами профессиональных рамок?

— Да.

Как же мы об этом жалели! Если бы я была ее пациенткой, Лесли могла отказаться от дачи показаний. Ее, конечно, могли бы попытаться заставить, но вряд ли бы стали это делать. Наверное, потому что добрая половина судей и обвинителей сама наблюдается у психотерапевтов.

— Но Дэнни при этом был вашим пациентом.

— Да.

— И потом, уже подружившись с Эрин, вы сказали ей, когда он впервые обратился к вам за помощью?

— Да.

— И когда же к вам стал ходить Дэнни Райан?

— Осенью 2017 года.

— Через несколько месяцев после знакомства с Эрин Кеннеди?

— Да, — чуть помолчав, отвечает Лесли.

По залу суда проносится всеобщий вздох.

— Вы сообщали подзащитной, что именно заставило ее мужа обратиться к вам?

— Я никогда не рассказывала ей, о чем мы беседовали с Дэнни во время приемов.

Лесли поступает очень умно, сформулировав свой ответ именно таким образом. Само собой, она не пересказывала дословно, о чем шла речь на сеансах терапии. Она дала мне это понять намеками, в общих чертах.

— И как Эрин Кеннеди восприняла новость, что ее муж практически сразу же после знакомства с ней обратился за помощью к психиатру? — вопрошает Робертс.

Народ в зале начинает хихикать.

— Протестую. Свидетельницу просят дать умозрительное заключение, — на этот раз на краткий миг Карла отрывает взгляд от бумаг, что служит Робертсу предупреждением: «Думаешь, я тут сижу, читаю? Нет, я внимательно за тобой слежу».

— Принимается. Ближе к делу, господин обвинитель.

Робертс одаривает присутствующих широкой белозубой улыбкой, поднимает руки — словно школяр, допустивший ошибку, после чего снова поворачивается к Лесли.

— Мне просто хотелось бы понять, в каком состоянии находилась подзащитная семнадцать месяцев назад, — обвинитель пожимает плечами. — Попробуйте вспомнить, что подзащитная сказала, узнав, что на протяжении полутора лет ее брака Дэнни Райан регулярно пользовался вашими услугами. Будьте любезны — дословно.

Пауза. Лесли отвечает тихо, будто просит у меня прощения за то, что сейчас произносит.

— Она сказала, что, если б он сейчас был жив, она бы, блядь, его убила.

Чертовски обидно, что в данном случае у Лесли нет возможности уйти от прямого ответа.

Ох, Дэнни, Дэнни. В те дни мне еще многое предстояло о тебе узнать.

Когда Элли добралась до кампуса, она поняла, что стряслось нечто очень-очень плохое.

Лорин сделала все, о чем ее попросила Элли. Куратор даже не думала, что для этого потребуется столько стойкости и мужества со стороны первокурсницы, но та все же нашла в себе силы. Одно дело просто сказать: «Следует поступить разумно, обратиться к профессионалам, чтобы они зафиксировали факты», а другое дело видеть, как девушка от этих слов начинает трястись от страха.

Но все же Элли добилась своего, и теперь она могла уже всерьез позаботиться о Лорин.

Элли заскочила в университетскую кондитерскую за, пончиками, которые обожала Лорин, набрала их целую коробку, причем самых разных, и вдобавок к ним взяла два стаканчика кофе покрепче.

Она как раз направлялась к Кеннеди-Холлу, когда увидела, как открывается дверь блока «Е», в котором находилась комната Лорин.

Из подъезда показался парень Элли.

На часах едва перевалило за полдень. Элли застыла как вкопанная. Из ее рта в небо поднимались белые облачка пара.

Застыл и ее парень — словно олень, внезапно осознавший, что попал охотнику на мушку.

Посмотрел на Элли.

Их разделяло всего несколько метров.

Кругом — ни живой души. Обычно на улице кто-нибудь из студентов да есть, а тут все либо учатся, либо попрятались от холода.

Они могли спокойно переговариваться, даже не приближаясь друг к другу.

— Что ты тут делаешь? — спросила Элли. — Что-то хотел выяснить? Мне казалось, Лорин все рассказала.

— Элли… я…

Он оглянулся на дверь подъезда, из которого только что вышел, и пробормотал:

— Прости… Когда ты сказала… Я думал, что смогу помочь. Я не знал, о ком шла речь, и…

Он замолчал. Впрочем, по его липу и так все было понятно.

Какое-то движение наверху. Элли подняла взгляд.

Лорин. Открыла окно и выглядывает из него.

Смятение на ее лице.

Парень Элли продолжал стоять на месте и молчать.

— Погоди… — нахмурилась Элли. — Ты его знаешь?

Он начал было качать головой, а потом просто опустил глаза и, уставившись в землю, вьщохнул:

— Все очень сложно.

Глаза Элли застило от слез. Сложив два и два, она получила пять.

Она уронила коробку с пончиками и поднос с кофе в снег. Коробка подпрыгнула и открылась, пончики покатились по земле. Сахарная пудра на них напоминала иней.

Элли кинулась к общежитию.

Ее парень попытался ухватить ее за руку, но она оттолкнула его с такой силой, что он едва не упал.

Он даже не попытался последовать за ней.

Добравшись до комнаты Лорин, Элли принялась колотить в нее кулаками, но первокурсница не открывала.

— Лорин, — выдохнула Элли, чувствуя, как у нее заходится сердце, — ну пожалуйста! Впусти меня!

Из-за двери раздался тихий, слабый голос девушки:

— Ты велела меня рассказать, что случилось. Сказала, что он поможет.

Элли опустилась на колени в коридоре и прижалась лбом к закрытой двери.

Пообещала себе заставить своего парня объясниться.

С усилием встав, она заставила себя спуститься по лестнице на первый этаж.

Когда она открыла дверь подъезда, ее парня уже и след простыл.

Человеку, который ни разу не бывал в Ирландии, заведение «У Макналли» действительно может показаться настоящим ирландским баром.

Его владелец, Бад «Макналли» Джонсон, уверяет, что у ближайших его предков и по матери, и по отцу в жилах течёт ирландская кровь, но если верить местной легенде, его пращуры перебрались в Америку чуть ли не на «Мейфлауэре»[12], а потом были среди тех, кто первым решил послать подальше Британскую империю, когда разгорелся диспут из-за высоких налогов на чай. Бад состоит в родственной связи с одним из старейших семейств, проживающих на Лонг-Айленде, из тех семейств, что владеют особняками на здешнем Золотом побережье и распоряжаются такими огромными состояниями, что о них даже неприлично говорить вслух. Будучи обладателем белоснежной улыбки, он производит впечатление человека богатого, с его кожи круглый год не сходит загар, а на его голове копна волос, какую не часто увидишь у людей его возраста (ему почти семьдесят).

При всем при этом, насколько я понимаю, у Бада в былые годы имелись проблемы с алкоголем, в результате чего он промотал часть наследства и приобрел энциклопедические сведения о барах.

Вполне логично, что он решил открыть именно бар.

Мы с Дэнни обожали время скидок в баре «У Макналли», куда любили завалиться в пятницу вечером.

Я и подумать не могла, что я встречаюсь там с мужем сразу после его сеансов с психиатром.

Когда я прихожу в бар после беседы с доктором Лесли Кляйн, подавляющее большинство посетителей свдит снаружи, на террасе, наслаждаясь синим, постепенно темнеющим небом и роскошным закатом.

Внутри практически никого нет, за исключением мужчины на дальнем конце стойки, который слишком хорошо одет для подобного заведения. Впрочем, возможно, это кто-то из приятелей Бада.

Я забираюсь на барный стул, ставлю ноги в кроссовках на подпорку и пытаюсь сообразить, какой коктейль выбрать. Вот бы такой, чтобы напрочь забыть о событиях последних нескольких дней. Из динамиков доносится голос Хозиера, поющего «Take Me to Church». Таня сегодня по моей просьбе согласилась составить компанию Глории. Уговорила ее сходить в парикмахерскую. Глория поначалу упрямилась — так бы поступила на ее месте и я, но потом сдалась. Сейчас они, скорее всего, все еще ходят по магазинам — выбирают галстук, в котором будут хоронить Дэнни. Я знаю, какой костюм ему нравился, — серый, в котором он был на свадьбе, но галстук, который Дэнни надел в тот день, потом потерялся, а какой выбрать на замену — я решить не могу. Голова отказывается думать над такими мелочами. Я вообще о похоронах думать не могу.

Бад ставит передо мной пинту красного эля «Смитвик».

— Мои соболезнования, — произносит он.

— Бад, «Смитвик» пьют только старые деды.

Старше моего отца.

— Зря ты так, солнышко, — осуждающе качает головой Бад, но все же быстро приносит бутылочку лагера «Сэм Адамс».

Я сижу, понурив голову, всем своим видом показывая, что не нуждаюсь в общении, что оно сейчас невыносимо, но при этом чувствую, что Бад крутится где-то рядом.

Достаю телефон, вижу миллиард пропущенных звонков, непрочитанных сообщений, переполненный ящик электронной почты, и убираю его обратно в сумочку.

Большая часть людей, которые пытаются связаться со мной — коллеги по работе. Их сообщения читать без надобности, я и так знаю, что там написано.

«Мы искренне соболезнуем. Ни о чем не беспокойся. Если что, обращайся за помощью». В таком море сочувствия можно и потонуть.

Бад удаляется и снова возвращается с тарелкой снеди, которая, с его точки зрения, видимо, должна меня подбодрить. Он хочет угостить меня жареным беконом из индейки, шинкованной капустой и целой горой картофеля фри.

Когда я удаляюсь на нетвердых ногах, он говорит мне вслед, что выпивка и вся еда, которую я, между прочим, не заказывала, — за счет заведения.

Он очень хороший. Я спешу поскорее уйти. Сейчас начнут подтягиваться постоянные клиенты, которых я знаю, они полезут со словами утешения, и тогда уж я точно разревусь.

Домой я возвращаюсь окольным путем. Целый час иду по пляжу, благодаря удачу за то, что, наконец, стемнело и туристы убрались восвояси.

Когда я сюда переехала, мне нравилось постоянное присутствие отдыхающих. Находясь в окружении этого моря лиц, слыша гомон на разных языках и диалектах, я думала, что все еще не утратила связь с цивилизацией.

Дэнни в тот момент жил у самого побережья, в Монтоке — считай, настоящий край света. Квартиру он снимал вместе с несколькими друзьями, так что перебраться к нему я не могла. Он предложил подыскать жилье еще дальше, там, где остров выгибается дугой, а залив встречается с океаном. Я вежливо, но категорично выразила свое несогласие.

— Я уехала из Нью-Йорка не для того, чтобы жить в этом зажопье. Таких сказочных дыр у меня и в Ирландии предостаточно.

Население Ньюпорта составляет пять тысяч человек. В Патчоге, ближайшем поселении, которое можно назвать городом, живет двенадцать с половиной тысяч.

Дэнни признал Ньюпорт удачным компромиссом. А я считала туристический сезон с толпами приехавших отдыхающих единственным временем, когда в этом захолустье вообще имеет смысл жить.

Вскоре я поменяла свою точку зрения.

Я даже стала грезить о домах в Монтоке, выходящих окнами на пляж, усыпанный золотистым песком, за которым раскинулась бескрайняя гладь синего моря.

Я снимаю обувь и иду по песку босиком.

Вопреки неоднократным обещаниям, я так и не стала по утрам заниматься спортом. Я фыркаю. Да-да, сейчас самое время для того, чтобы беспокоиться о лишнем весе. Когда я переезжала в США, меня почему-то никто не предупредил о здешних размерах порций. Каждый год, проведенный в Америке, приносил мне как минимум лишний килограмм.

Дэнни мог есть и пить все, что душа пожелает. Он не прибавлял ни грамма. Когда мы перебирали в баре или переедали в китайском ресторанчике, это обходилось для него без последствий.

Я никогда прежде не встречала таких здоровяков, как Дэнни. Люди вроде него живут до ста лет.

Если только не гибнут, получив пулю на работе.

Да, когда у тебя муж полицейский, есть о чем поволноваться. Список очень длинный, но при этом мне никогда не приходило в голову опасаться, что Дэнни покончит с собой.

Я замедляю шаг и подхожу к самой кромке прибоя, гляжу на остров Файер-Айлевд. Сквозь дымку вижу на горизонте огни костров. Их развели отдыхающие, гуляки с пивом, охлаждающимся во льду, и кучей бутербродов из ржаного хлеба с копченой говядиной и маринованными огурцами. Все вдет своим чередом. Все как обычно. У них. Но не у меня. От этой мысли едва не подкашиваются ноги.

Есть ли на свете хоть что-нибудь, способное заглушить эту адскую кошмарную боль, ощущение, что тебя раз за разом переезжает грузовой состав?

Ответы. Наверное, этим снадобьем могут стать ответы на мои вопросы.

Я видела, как мой муж поглядел на своего напарника, когда тот переступил порог нашей квартиры тем утром.

Дэнни смотрел так… словно его предали.

Когда я поворачиваюсь, собираясь пойти прочь, я внезапно понимаю, что за мной кто-то наблюдает.

Я окидываю взглядом пляж. Где-то вдалеке бредут отдыхающие. Бежит вдоль берега какой-то спортсмен-чудак.

Краем глаза я замечаю удаляющуюся фигуру.

Мужчина. Темноволосый.

Я качаю головой. Ерунда. Просто показалось.

Я достаю телефон и на ходу набираю сообщение Бену.

«Если Дэнни для тебя хоть что-нибудь значил, расскажи, почему он был под следствием».

Бен говорит, что мы можем встретиться после его смены. Я уточняю, что буду ждать его в маленьком скверике рядом с нашим домом.

Я не собираюсь пускать его в квартиру.

Мне не требуется консультация психотерапевта, чтобы понимать — если я увижу Бена у нас дома, это может стать для меня триггером[13]. Напарник Дэнни, оказавшийся вместе со мной свидетелем его самоубийства, вновь стоящий на пороге моей квартиры… Нет, сейчас это слишком.

В скверике я сажусь на скамейку, залитую светом фонаря, выполненного в старинном стиле Старого Света. Я любила потешаться над ними, когда сюда перебралась. Сейчас эти фонари кажутся мне восхитительными.

— Я словно в доброй старой Англии, — шутила я всякий раз при виде одного из таких светильников.

— Считаем дни до начала нового сезона «Короны»[14],— смеялся Дэнни.

В воздухе стоит аромат красных кленов и кедров, мешающийся с солоноватым запахом моря. Сквозь отверстия сандалий я чувствую теплую траву и росу, от которой у меня по телу пробегают мурашки. Стоит тишина, которую нарушает лишь свист пересмешника, ищущего себе пару.

Я смежаю веки и открываю глаза, только когда слышу звук шагов.

Повернувшись, я вижу, как к воротам скверика подходит Бен.

Встаю и предлагаю:

— Давай пройдемся.

Бен мне никогда особо не нравился, но сейчас к легкой неприязни добавляется чувство иного рода. С появлением детектива я начинаю ощущать тревогу.

Все складывается из мелочей. Я обращаю внимание, как он буквально заставляет себя смотреть мне в лицо. Когда же мы все же встречаемся глазами, он будто смотрит не на меня, а сквозь меня.

Мы идем рядом.

— Дэнни ходил к психиатру, — говорю я.

Ни слова в ответ.

Да, блядь, что ж такое!

— Значит, ты знал.

— Я был его напарником.

— А я была его женой.

Бен вздыхает.

— Мы проводили вместе по десять-двенадцать часов в сутки. Мне приходилось прикрывать его, когда он пропадал по пятницам.

— А про другие дни, кроме пятницы, ты не хочешь рассказать? Может, по вторникам у него были бурные свиданки с богатой вдовушкой? А по четвергам он участвовал во встречах общества анонимных игроманов?

— Не надо, — говорит Бен.

Мы доходим до нашего дома.

Сперва сама того не осознавая, я направляюсь к месту, расположенному аккурат под моими окнами.

Бен понимает, что останавливать меня уже поздно — нас разделяют добрые десять метров.

— Эрин! — окликает он, но я почти добралась до цели. Меня словно громом поразило осознание, что я так еще и не видела места, где погиб мой муж.

Полицейские уже сняли заградительные ленты.

Кровь смыли.

Я гляжу на мостовую, силясь представить, как он тут лежал. Тщетно. Никаких следов, свидетельствующих о случившемся. И все же я стою на том самом месте, где Дэнни испустил свой последний вздох.

— Почему он был под следствием? — спрашиваю я.

Со стороны может показаться, что это место лишает Бена самообладания куда сильней, чем меня.

— Эрин, к чему это? Зачем это ворошить? — спрашивает он.

— Я хочу это знать, — твердым голосом отвечаю я.

— Блядь, да пойми! Будет лучше, если он останется в твоей памяти таким, каким ты его знала. Ты будешь вспоминать о нем…

В голосе Бена слышится такая ярость, что я невольно отшатываюсь от него.

Он тут же берет себя в руки. Он отворачивается, и в свете фонарей, окружающих дом, я вижу, как в его глазах блестят слезы.

— Я не хочу о нем вспоминать, — шепчу я в ответ. — Если вспоминаешь о человеке, значит, его больше нет. Бен… я умоляю тебя… Я… ты пойми, я сейчас в каком-то подвешенном состоянии… Словно время остановилось. Нельзя… нельзя говорить такое, что ты сказал, и на этом умолкать. Объяснись! Почему Дэнни был под следствием? Что у него творилось в голове, когда… когда он решился на такое?

— Ты же знаешь, это не поможет, — отвечает Бен, и я по голосу слышу, что он готов уступить. — Что бы я тебе сейчас ни сказал, это не даст тебе того, что ты хочешь. Это его не вернет. — Я молчу и жду — Помнишь дело, которое Дэнни вел в прошлом году? — с явной неохотой начинает Бен. — Про парня, которого обвиняли в убийстве девушки в Бабилоне.

Я хмурюсь, силясь восстановить в памяти подробности дела. В кустарнике неподалеку от Фостере-Крик было обнаружено тело восемнадцатилетней девушки, которая была кем-то задушена. Все это случилось всего через несколько месяцев после того, как мы с Дэнни поженились. Расследование поручили Дэнни, и он нашел убийцу, хотя впоследствии говорил мне, что не заслуживает всех тех дифирамбов, которые ему пели. Дуэйн Миллер был из местных. Чернокожий наркоман начал приставать к девушке у достаточно популярного бара, требуя денег. Это видело несколько человек. Когда она открыла кошелек, чтобы дать ему десятку, Дуэйн заметил в нем еще и несколько полтинников. Он пошел за девушкой, дождался, когда они окажутся в местечке потише, попытался вырвать у нее из рук сумочку, а когда жертва стала сопротивляться, решил ее прикончить. Полиция обнаружила сумочку в пятистах метрах от тела. Внутри все было на месте, кроме денег.

— Делом Дуэйна Миллера заинтересовалась группа «Справедливость», — продолжил Бен.

Я сглатываю.

Группу «Справедливость» основал один человек, получивший двадцать пять лет за торговлю наркотиками. Продавал он их в не очень больших объемах, а серьезный срок получил из-за того, что, будучи рецидивистом, нарушил «закон трех ошибок»[15]. Этот человек занялся в тюрьме самообразованием и пришел к выводу, что раз у него была мать-наркоманка, раз его избивали и унижали в нескольких приемных семьях, которые он сменил, раз государству всегда на него было плевать, то суду, сразу после его первого преступления, следовало принять во внимание все эти факты и пойти на соответствующие меры, которые смогли бы предотвратить его дальнейшую преступную деятельность.

Дэнни всегда оставался человеком справедливым и знал, что жизненные коллизии порой заставляют человека идти на преступление. Его семья жила бедно, и он, как никто другой, прекрасно понимал, как силен порой соблазн сдаться, пойти не той дорогой и в результате попасть в неприятную историю.

При этом всякий раз, когда заходила речь о нарушении закона, Дэнни любил повторять, что есть разница между подлинной причиной преступления  и попыткой это преступление оправлять. Да, жизнь у Дуэйна Миллера была не сахар. Но этот факт не давал ему права лишать другого человека жизни.

— Ну и?.. — поторопила я Бена.

— «Справедливость» только тогда берется за дело, когда уверена, что его выиграет, — отозвался Бен. — В ходе судебных слушаний возникли кое-какие вопросы.

— У кого возникли? К кому?

— Вещественных доказательств вины Миллера у нас не было. У окружного прокурора имелись определенные сомнения в искренности признательных показаний, которые получил Дэнни от Дуэйна. Дежурный как раз вышел из комнаты для допросов. Я тоже то выходил, то заходил. Такое впечатление, что…

Он замялся.

— Говори, раз начал.

— Создавалось впечатление, что Дэнни воспринял это дело очень близко к сердцу. Ну, будто он был уверен, что убийца именно Миллер, и… кое-что подтасовал.

Нет. Не может быть.

Дэнни никогда не стал бы заставлять невиновного человека брать на себя преступление. Даже если расследование напомнило ему о происшествии, случившемся с очень близким ему человеком.

— Может быть, именно это… Ну, я не знаю… — Бен снова мнется. — Может, он думал именно об этом, когда решился на свой поступок?

— Это… это… — я никак не могу подобрать правильные слова. — И это все? Да, я понимаю, тут есть о чем переживать, но это недостаточно для того, чтобы решиться наложить на себя руки. Я в этом уверена. Вы с ним разговаривали об этом деле? Ты говорил ему, что все обойдется и на Дэнни ничего не накопают?

Бен сглатывает, я внимательно на него смотрю и чувствую, как душа уходит в пятки.

— Тем утром… Бен, я ввдела, как он на тебя посмотрел. Словно ты его очень подвел. Ты„. Ты отказался его прикрыть? Он же был твоим напарником!

— Эрин, все очень сложно, — Бен склоняет голову.

Я хожу взад-вперед, в голове осиным роем жужжат мысли. Я не могу себя унять. Нет, этого все равно мало, этого недостаточно. Даже если Бен отказался поддержать моего мужа…

Я поворачиваюсь к Бену лицом.

— Что ты от меня скрываешь?

Я…

В воцарившейся тишине откуда-то сверху из открытого окна до меня доносятся звуки музыки. Это Билли Джоэл — «Piano Man». Молчание затягивается, секунда следует за секундой. Мое сердце бьется все чаще, а во рту становится все суше.

— Слушай, Эрин, — наконец, говорит Бен. — Знаешь, как говорят? Не задавай вопрос, ответ на который тебе не понравится.

Я отшатываюсь. На смену волнению приходит ярость.

— Что это значит? Господи, Бен, Дэнни, конечно, нельзя назвать образцовым служакой, но в коррупции он точно замешан не был.

— Эрин, ну подумай сама. Ты же его знала. Неужели из всех людей именно ты станешь уверять, что Дэнни все делал по правилам?

Я уклоняюсь от ответа.

Да, я знаю, Дэнни далеко не во всем соответствовал образу идеального полицейского из детской книжки.

И это знание тяжким грузом ложится на мои плечи.

Машину Элли, как всегда, одолжила у своего знакомого старшекурсника, приходившегося сыном их соседям в Провиденсе. Этот парень, с тех пор как поступил в Гарвард два с половиной года назад, постоянно обращался к Элли за помощью, зная, что она не откажет знакомому. Они общались друг с другом не из-за взаимного расположения, а в силу многочисленных плюсов, которые сулило их знакомство. Марки — Марк приехал в Гарвард на своей машине, но после этого нечасто садился за руль, поскольку редко бывал трезв. Посему Элли всегда, в любой момент могла воспользоваться машиной.

В автомобиле имелся лишь один серьезный минус — в нем стоял такой запах анаши, что можно было накумариться, просто сунув голову в салон и сделав вдох.

Прошлой ночью стало теплее, а за сутки до этого наконец-то прекратились снегопады, и вот теперь Элли рассекала по слякотным до отвращения улицам Кембриджа.

Дворники едва справлялись со свирепым ливнем, лупившим в лобовое стекло, в которое регулярно, каждые одну-две минуты, прилетал отброшенный колесами очередной ком грязного мокрого снега, отчего становилось практически не разобрать, что творится на дороге.

Помимо того что обзору мешали слякоть и дождь, глаза Элли затмевали слезы, которые она никак не могла унять.

И вот наконец закусочная на Массачусетс — авеню. Элли припарковалась.

Она обещала Лорин Грегори, что ей, Элли, можно доверять. Что Лорин следует ее послушаться. Что Элли ни за что ее не подведет и Лорин получит всю необходимую ей помощь.

Она настроила Лорин на то, что нужно бороться, сражаться за себя, и бросила ее в бой, заставив рассказать о случившемся, хотя девушка совершенно этого не хотела. Но все же пошла на риск. Послушавшись Элли, она решила перебороть свои страхи. Лорин сделала все, что от нее требовалось.

И вот теперь она снова перепугана до смерти. И опять замкнется в себе — потому что не может довериться даже Элли, не говоря уже о людях, которых та посоветует ей.

Наверное, Лорин думает, что против нее ополчился весь мир.

С улицы Элли увидела Лорин, сидевшую в закусочной на высоком табурете. Часть головы девушки скрывала полуопущенная штора в красную клетку, а тело — горящая неоновая вывеска «Открыто». Несмотря на это, Элли узнала силуэт, изящные пальцы на стакане с молочным коктейлем и ноготочки с облупившимся лаком.

Лорин согласилась встретиться с ней тут. Она не желала пускать Элли в свою комнату.

Элли наскоро вытерла глаза и заглушила двигатель. Через два дня у Лорин начинается сессия. Ей предстоит первый серьезный экзамен. Лорин была девочкой умной. До того, как с ней случилась беда, она прилежно занималась и получала отличные оценки.

Что бы там с Лорин ни стряслось, Элли считала, что девушке непременно следует попробовать сдать сессию. Знаний, чтобы не завалить экзамены, у нее достаточно, а большее сейчас и не требуется. Потом Лорин поедет домой на Рождество, побудет в кругу любящих родных, ну а когда вернется сюда в январе, Элли найдет ей юриста.

Остальное — уже проблемы Лорин, и решать их ей.

Ведь Элли тоже сделал больно тот, кому она так доверяла. Очень больно.

И будто нарочно в этот момент зазвенел телефон.

Несколько мгновений она смотрела на высветившийся на экране номер человека, которого считала своим парнем, после чего сбросила вызов.

Три года! Три года веришь человеку, считаешь, что у тебя с ним одинаковые взгляды, моральные ориентиры, а потом… Бац! Внезапно выясняется, что ты его вообще не знаешь.

Чтобы пересечь тротуар и добежать до дверей закусочной, потребовалось тридцать секунд, а чтобы промокнуть насквозь — всего пятнадцать. Переступив порог, Элли сняла куртку и застыла на входном коврике, дожидаясь, когда с нее стечет вода. В ноздри бил запах кофе и гамбургеров.

Не испытывая ни малейшего желания — признаться в этом даже себе Элли не хотела и уж тем более не собиралась показывать, — она подсела к столику Лорин у окна.

— Лорин, я даже не знаю, что сказать, — пробормотала Элли, что было чистейшей правдой. Она всю дорогу ломала голову над тем, как построить разговор с первокурсницей. Как вообще начать просить у нее прощения?

Нам надо перестать об этом говорить, — отозвалась Лорин.

Она поводила соломинкой в коктейле, который, как догадалась Элли, взяла просто для виду. Лорин так и не сделала ни одного глотка.

Подошла официантка с кофейником и чистой кружкой.

— Тебе что-нибудь принести, золотце? — спросила она Элли и принялась наливать кофе, прежде чем та покачала головой.

Дождавшись, когда официантка уйдет, Элли заговорила снова:

— Лорин, я же не знала… Я думала… Думала, он хороший…

Девушка лишь почитала плечами:

— Все будут говорить, что я сама виновата. — Никто…

Лорин посмотрела на своего куратора, и в глазах ее плескалась такая тоска, что та осеклась.

— Кое-кто, может, так и подумает, — промямлила, наконец, Элли. — Мудаки какие-нибудь. И вообще, нормальных полицейских полно.

— Правда? — фыркнула Лорин. — Помнишь ту запись с камер? Там полицейские в южном Бостоне бьют под дых черного студента просто за то, что он протянул им руки, чтобы на них надели наручники. А он отличник, между прочим. На прошлой неделе один полицейский в Лос-Анджелесе сделал пять «предупредительных» выстрелов в спину какому-то бедняге. Ну и где мне найти нормального полицейского? Давай, скажи, я слушаю.

Тихий, невыразительный голос выдавал девушку. Лорин была готова сдаться. Сидела ссутулившись, повесив голову.

— Если кто-то и виноват, то это я, — решительно произнесла Элли. — Я должна была тебя от этого уберечь. Я не знала, на что он способен.

— Забей. Все уже кончено.

— Если ты хочешь с кем-нибудь пообщаться… Ну там с прокурором или…

— Хватит! — голос Лорин звучал тихо, но угрожающе.

Элли встретилась с девушкой взглядами.

— Тебе мало того, что ты уже натворила? — с удивлением спросила Лорин. — Ты понимаешь, как это опасно? Нормальные полицейские? Ты и вправду такая наивная?

Элли сглотнула.

Она была на семь лет старше Лорин. В таком возрасте это означало, что она вроде должна быть неизмеримо опытнее своей подопечной.

Но сейчас казалось, что все перевернулось с ног на голову. Элли не знала, к кому обратиться, кому можно довериться и как такое вообще могло приключиться в мире, который до недавнего времени представлялся ей совершенно безопасным.

Сейчас Лорин разговаривала совсем как взрослая.

— Я не хочу допустить, чтобы он снова сделал тебе больно, — тихо промолвила Элли.

— Это не в твоей власти, — покачала головой Лорин. — Ты даже представить не можешь, сколько всего он знает обо мне и моей семье. Что он может выяснить о тебе. Я нарушила слово. Надо обо всем забыть и не ворошить больше эту историю. Иначе он придет за мной. И за тобой.

Элли понурилась, уставившись на черный кофе в своей чашке, к которому она так и не притронулась. Затем она перевела взгляд на машину, мокнущую под дождем за окном.

— И что ты теперь будешь делать? — спросила она у «Лорин.

— Засяду готовиться к экзаменам. Потом поеду домой. Отпраздную Рождество. Потом вернусь сюда и буду делать вид, что ничего не случилось.

И у тебя получится? Слушай, это как-то неправильно. Давай ты попробуешь поговорить хотя бы с…

— Нис кем я больше говорить не буду, — отрезала Лорин. — Всё, Элли. Правда, всё. Я постараюсь обо всём забыть, чего советую и тебе. Обещай. Обещай, что ты обо всём забудешь.

Элли разинула рот.

Да как вообще можно пообещать подобное?

А как отказать?

Впервые на должности куратора она столкнулась с серьезным испытанием и облажалась!

— Я никому не скажу, — с трудом выдавила из себя она, надеясь, что сумеет придержать язык.

Лорин несколько минут молча разглядывала ее, а потом отвернулась.

— Как ты собираешь добираться до дома на Рождество? — спросила Элли.

— Брат заберет.

Элли медленно кивнула.

Она не верила, что Лорин, приехав домой на Рождество, сможет сдержаться. Девушка непременно сорвется и все расскажет родным. А когда тайное станет явным, тяжкий груз ответственности свалится у Элли с плеч. Родители Лорин наверняка сообразят, как лучше поступить. Несмотря даже на то, что это не получилось у Элли.

— А ты? — спросила Лорин.

Элли вся так и напряглась.

— Изначально я собиралась провести Рождество со своим парнем, — ответила она. Она кинула быстрый взгляд на профиль Лорин, но по липу первокурсницы ничего нельзя было понять. — Сейчас — уж нет. Само собой.

Лорин кивнула, один-единственный раз чуть качнув головой.

— Само собой, — повторила она.

Несколько мгновений девушки молчали.

— Это был просто секс, — наконец, произнесла Лорин.

— Что?

— Секс. Только и всего. Хреновый. И нечего было делать из мухи слона. Все имеют право на ошибку.

Элли дернулась.

В оконном отражении она видела слезы в глазах Лорин.

«Шевроле» Карлы останавливается у моего дома на следующий день после разговора с Беном. Мы с ней договорились встретиться на выходных. Карла настойчиво предлагает свою помощь, причем фактически бесплатно. Кроме того, я получаю от Дэвида несколько эсэмэс, в которых он настоятельно рекомендует этой помощью воспользоваться. Впрочем, Карла очень практична и не забывает о других своих делах, которые, собственно, и приносят ей деньги. Чтобы заняться моими бедами, ей приходится работать сверхурочно, в свое свободное время.

Она спрашивает, можем ли мы поговорить по дороге — ей нужно что-то отвезти клиенту, живущему в восточной оконечности Лонг-Айлевда.

Сегодня мы с Таней решили пригласить Глорию на ужин ко мне домой, и потому я прошу Карлу закинуть меня по дороге на рынок в Вестхэмптоне, а обратно я уж как-нибудь сама доберусь.

— Брось, не ерунди, — отвечает она. — Довезу я тебя до дома.

Машина срывается с места.

— Ну а теперь расскажи, что ты узнала у психиатра, — продолжает Карла.

— И еще от напарника, — со вздохом добавляю я.

Она кидает на меня косой взгляд.

— Кстати, большое тебе спасибо, — говорю я. — Еще раз хочу подчеркнуть, чтоб ты знала… Для меня это было очень важно. Ну… услышать то, что ты мне сказала во вторник. Что… ну… такие, как мы… должны помогать друг другу… Я… это… нет, я не хочу сказать, что у меня вообще никого нет… И сейчас я… сама понимаешь — я не в самой лучшей форме. Просто на этой неделе… Не знаю даже, как сказать… У меня словно вышибли почву под ногами.

— Тебе сейчас очень больно, чика. Но ты поступила совершенно правильно. Ты попросила о помощи. И я тебе все равно помогла бы, даже если б не была перед Дэвидом в долгу. Как только ты вошла в мой офис, я сразу поняла, что мы с тобой проведем вместе немало времени. Моя мама всегда говорила, что я прекрасно разбираюсь в людях. Это, кстати, очень помогает в работе — сама понимаешь, как важно знать, взявшись за дело, кто хороший, а кто — плохой. Да что эта козлина еле плетется? Уснул, что ли?

Карла сигналит автомобилю, который еле тащится впереди нас, резко поворачивает руль и, поддав газу, обгоняет его.

Меня ведет в сторону, и я хватаюсь за дверную ручку. Карла водит машину как и говорит — очень быстро.

— А ты соглашаешься работать только на хороших? — спрашиваю я, переводя дыхание.

— Черт возьми, да нет, конечно. Деньги не пахнут. Но важно знать, за кого стоит рвать жилы и биться до последнего. А если какой-нибудь мудак все-таки окажется на нарах, я из-за этого волосы рвать не буду, — она помолчала. — Ну, если это, конечно, не тот мудак, который обслуживал нас вчера в кафе.

Она говорит это с абсолютно серьезным видом.

— А как вы познакомились с Дэвидом? — спрашиваю я. — Я так понимаю, это случилось, когда Дэвид еще работал журналистом?

Прежде чем засесть за книги, Дэвид занимался журналистскими расследованиями, что, вне всякого сомнения, помогло ему в его писательской карьере.

Карла едва заметно улыбается:

— У меня на тот момент имелась проверенная репутация человека, который выводит на чистую воду продажных чиновников и полицейских. Я помогала Дэвиду материалами для его статей, он тоже делился со мной тем, что знал. Исключительно профессиональные отношения, ничего сверх того. А потом мое внимание привлек один тип в администрации мэра, и я тем самым опечалила очень серьезных ребят. Между нами началась война. На меня давили. Очень серьезно. Не знаю, чем бы все закончилось, если б Дэвид не подкинул мне папку с компроматом. Компромат оказался на столе очень высокопоставленного чувака, и от меня отстали. Так благодаря Дэвиду я сумела выпутаться из жуткой передряги. Информация — это всё, Эрин.

Она включает радио, чтобы послушать часовую сводку новостей. Несколько минут в машине стоит тишина, нарушаемая лишь голосом диктора. Мы узнаем, что цены на недвижимость Лонг-Айленда продолжают расти, а стоимость работ по ликвидации последствий июньского урагана оказалась выше ожидаемой. «Само собой, — отмечает диктор, — это свидетельствует о некомпетентности властей, которая угрожает туризму не меньше растущего уровня преступности. На прошлой неделе, — продолжает он, — преступная группировка, занимающаяся сбытом наркотиков и перебравшаяся в округ Суффолк, устроила разборку с конкурирующей бандой из округа Нассау. Вплоть до настоящего момента никого задержать не удалось, и потому возникает вопрос: почему бездействует полиция? Потому что не может справиться с проблемой? Или просто не хочет задержать главарей и призвать их к ответу?»

Таким образом, в новостях достаточно прозрачно намекают на коррупцию, процветающую в полиции.

Карла выключает радио, прежде чем диктор успевает перейти к прогнозу погоды.

— Такое впечатление, что у полицейского департамента Ньюпорта серьезные проблемы, — хмыкает она. — Итак, психиатр и напарник Дэнни. Бен Митчелл, так? Что он тебе рассказал? Ты, кстати, вообще ему веришь?

Я излагаю ей то немногое, что удалось узнать от доктора Кляйн, а потом сообщаю, что Бен рассказал об обвинениях против Дэнни.

— Бен мне не нравится, — в заключение говорю я. — Но это не значит, что доверять ему нельзя. Он был другом Дэнни. Похоже, теперь выясняется, что я очень многого о муже не знала.

— Слушай, давай оперировать фактами, — Карла пристально смотрит на меня долю секунды. — Тебе сказали, что по Дэнни велось служебное расследование из-за получения признательных показаний под давлением. При этом ничего конкретного мы с тобой не знаем, никаких официальных сведений на этот счет нам из девятого участка не поступало. Впрочем, даже если твой муж действительно являлся объектом расследования, ты не знаешь, был ли он на самом деле виновен. Однако тебе известно, что он держал от тебя это в тайне. Возможно, потому, что был невиновен и не хотел тебя понапрасну беспокоить.

— А как же доктор Кляйн? — спрашиваю я. — Почему он о ней мне ничего не сказал?

Некоторое время Карла задумчиво жует нижнюю губу. Ее темные волосы стянуты в небрежный хвост на затылке. Только сейчас я обращаю внимание, что она в домашней одежде. Все это мне не бросилось в глаза сразу из-за ее манеры держаться. Я еще ни разу не видела ее в деловом костюме, но ни на секунду не сомневаюсь, что она превосходный адвокат и знаток своего дела.

С моих губ срывается беззвучное ругательство, когда мы резко обгоняем сразу две машины.

— На этот вопрос я тебе ответить не могу, — произносит Карла. — Мужчины — существа загадочные. Особенно когда заходит речь о том, что творится у них в головах.

— Ты замужем? — спрашиваю я.

— Предпочитаю легкие интрижки длиной в одну ночь, — без обиняков отвечает она.

Я моргаю. Ну что ж. Главное, честно.

— Так, давай я все же и дальше буду пытаться добиться ответов от его начальника, капитана Салливана. Я вчера пыталась связаться с полицейским департаментом. Пока по нулям. Я словно со стенкой разговаривала. Ну да ничего. Рано или поздно им придется сдаться.

Карла высаживает меня в Вестхэмптоне, говорит, что заскочит за мной через час, после чего уезжает к клиенту.

Я брожу по рынку под открытым небом, и тут меня осеняет. Оказывается, мне позарез было нужно оказаться в самой обычной, привычной среде, где жизнь продолжает идти своим чередом. В воздухе — аромат овощей, фруктов и свежесрезанных цветов. Прилавки с глиняными горшочками и устрицами на льду. Все это очень знакомо и действует успокаивающе.

Видимо, человек не может постоянно мучится, терзаться и скорбеть — ему нужно хоть иногда, хоть на полчасика делать перерыв.

Я делаю заказ у торговки устрицами, после чего решаю заняться цветами. Мне хочется побаловать Глорию с Таней, ведь с момента их приезда я им практически совсем не уделяла внимания.

Насыщенный синий цвет гортензий будто притягивает меня к себе.

Я вдыхаю аромат, и он пробуждает в памяти горько-сладкие картины. Мы на лужайке у дома. Таня вьет гирлянду из маргариток, а мы с Нив помогаем маме собирать гортензии для нашей бабушки.

Боль старой утраты. Она обрушивается на меня в тот момент, когда я отчаянно пытаюсь справиться с новым горем. Меня начинает трясти — да так сильно, что я роняю корзину с овощами.

Ее содержимое — сочные спелые помидоры и кабачки, на кончиках которых все еще остаются соцветия, весело подпрыгивают. К счастью, корзинка при падении не переворачивается. От удара трескается два помидора, а еще один переваливается через край и шлепается на землю.

Надо все это подобрать. Я наклоняюсь, но, понимая, что кто-то уже подхватил корзину и протягивает мне, быстро выпрямляюсь. Не хочу встречаться с доброхотом глазами. Мне хочется быстро поблагодарить его, схватить корзинку и ушмыгнуть в толпу, стараясь отогнать дурные мысли.

Но добрый самаритянин крепко вцепился в плетеную ручку, и я вынуждена все же поднять на него взгляд.

Передо мной мужчина примерно моего возраста, темноволосый, привлекательный, в наряде, который тут носят практически все. Легкие дизайнерские брюки, рубашка поло, а на руке часы «Патек-Филипп». Так одеваются люди состоятельные, но при этом не желающие выставлять свое богатство напоказ. Красивый изгиб губ, которые, скорее всего, привыкли кривиться в развязной наглой улыбке. Сейчас, впрочем, мужчина совершенно серьезен и смотрит на меня озабоченно.

Лицо мне кажется знакомым, но припомнить, где я его видела, никак не удается.

— С вами все в порядке? — спрашивает он низким мягким голосом. Говор у него нью-йоркский, причем человека образованного.

Я киваю, все еще силясь сообразить, откуда я его знаю.

— Вы выглядите так, словно призрака перед собой увидали, — произносит он. — Разговаривать можете? Странных ощущений в лице нет?

— Что?

Он очень пристально разглядывает мое лицо. Так с незнакомыми женщинами вести себя непозволительно.

— Э-э-э… Спасибо?.. — говорю я с некой вопросительной интонацией и пытаюсь удалиться.

— Надо все же проверить, — извиняющимся тоном произносит он. — Ну, знаете… У-д-а-р.

Незнакомец произносит это слово по буквам. Я все никак не могу взять в толк, о чем он.

— Вы уронили корзинку, после чего не могли произнести ни слова. Знаете признаки инсульта? «У» — «улыбка» — неспособность человека улыбнуться или кривое, несимметричное выражение лица. «Д» — «движение», нарушение двигательных функций. «А» — «артикуляция», нарушение дикции или утрата речевых функций.

— Ясно, — киваю я. — А что такое «Р»?

— «Р» — это решение. Поскорее вызывать «скорую помощь».

— Вы врач?

На этот раз смущен уже незнакомец.

— Просто неравнодушный человек, которому часто приходят в «Твиттер» советы по оказанию первой помощи и всякие другие мелкие хитрости.

Я вежливо улыбаюсь и, снова намереваясь улизнуть, начинаю разворачиваться, но вдруг до меня доходит, откуда я его знаю.

— Вы были в Ньюпорте в баре «У Макналли». Вчера.

Сперва незнакомец выглядит озадаченно, затем кивает.

— Что ж, с вами явно все в порядке, — говорит он.

Теперь уже ему хочется уйти.

Я собираюсь вернуться к прилавку с устрицами, как вдруг меня осеняет.

Кручу головой, но незнакомец словно сквозь землю провалился. Я иду в том же направлении, что и он, к рядам, где на прилавках выстроились батареи бутылок с продукцией местных виноделов. У нас, на южном побережье, виноделен не очень много, а вот на северном их полно. С тех пор как я сюда переехала, я практически всегда пью только местное вино.

Мне удается выхватить взглядом незнакомца, он в нескольких метрах впереди меня. Только сейчас я обращаю внимание, что у него в руках нет корзины. Он идет, не замедляя шага и не глядя на товары. Явно направляется на парковку, расположенную возле рынка.

— Эй! — окликаю я его.

Он продолжает идти, затем останавливается, замирает на долю секунды, а потом поворачивается.

Я нутром чувствую, что улыбка у него натянутая, неестественная. И готова поклясться, что еще секунду назад, до того как он обернулся, выражение его лица было вовсе не таким веселым и счастливым, как сейчас.

— Не спешите меня благодарить, — шутливым тоном произносит он. — Я тут каждый день людей спасаю.

— Я вас вчера видела в баре «У Макналли», — говорю я.

Он чуть дергает нижней челюстью.

— Да, я там был. Мы вроде бы это уже выяснили, — звучит его ответ.

— Это вы следили за мной на пляже, после того как я ушла из бара? Это вас я ввдела в дюнах?

Я чувствую, что он колеблется и вот-вот даст слабину.

— Вы следите за мной? — спрашиваю я.

Он хмурится. Явно думает, не соврать ли.

— У меня муж полицейский, — говорю я.

Нет, он не собирается меня обманывать. В его глазах лишь сожаление.

— Я знаю, — отвечает он.

Я делаю шаг назад.

Вот такого поворота я не ожидала.

— Я вам очень сочувствую, — в его голосе слышится искреннее сожаление.

— Вы из полиции? — спрашиваю я.

— Меня зовут Кайл, — произносит он.

Я начинаю лихорадочно рыться в памяти. Что-то я не припомню, чтоб у Дэнни среди друзей и коллег водился кто-нибудь с таким именем.

— Почему вы преследуете меня? — спрашиваю я.

Он краснеет и решительно качает головой из стороны в сторону.

— Вы все неправильно поняли, — вздыхает он.

— Не знаю я никаких Кайлов.

— Меня зовут Кайлеб Хоули. Если хотите, можете погуглить. У меня были кое-какие личные дела с вашим мужем.

— Так почему вам не пришло в голову просто подойти ко мне и обо всем поговорить?

— Не хотел к вам лезть.

— Но сейчас-то лезете! Ходите за мной по пятам.

— Вчера я первым пришел в бар, а вы уже после меня.

— Но вы ведь знали, кто я такая, — парирую я. — А сегодня?

— Сегодня…

Я прищуриваюсь.

— Сегодня я пытался собрать в кулак всю свою волю, чтобы заставить себя заговорить с вами, — устало произносит он.

Так я и поверила.

— Вам известно, что Дэнни нет в живых.

— Да.

— Тогда вам также должно быть известно, что в полиции у меня полно друзей, — говорю я. — Не знаю, кто вы такой, но ведете себя словно извращенец какой-то. Прекратите меня преследовать.

— Простите, я не хотел вас напугать.

— Откуда вы знаете моего мужа?

Он поджимает губы.

— Слушайте, — говорит он, — я должен попросить у вас прощения. Я поступил неправильно. Следовало оставить вас в покое.

— Само собой, — киваю я. — Но теперь я имею право знать, зачем вы за мной ходили.

Он мнется.

— Понимаете… ваш муж был кое в чем замешан. Я не могу об этом говорить. И у вас их нет, — добавляет он.

— Кого? — растерянно переспрашиваю я.

— Друзей в полиции.

Мне словно залепили пощечину.

— Что вы сказали?

— Берегите себя, Эрин, — говорит он в ответ, после чего резко поворачивается и широким шагом удаляется в сторону парковки.

Он знает, как меня зовут. Откуда ему известно мое имя?

Бад прекрасно знает, как тут устроена судебная система. Таня, в отличие от него, — нет.

Карле удается добиться для них разрешения повидаться со мной в моей камере перед слушаниями. Из-за того, что я гражданка Ирландии и пресса уделяет процессу большое внимание, отношение ко мне особое.

Таня уже навещала меня в тюрьме и никак не может понять, почему я все еще за решеткой, почему никак не удается выйти под залог.

— Пойми, здесь все не так, как у нас, — объясняю я ей в сотый раз. — Таня, меня обвиняют в убийстве. У меня ирландский паспорт. Они думают, я сбегу. Выйти под залог тут вообще непросто, а уж в моем случае и вовсе нереально.

— Слушай, когда Нив… — начинает она.

Я ее прерываю.

— Я не готова сейчас разговаривать о Нив.

Я постоянно разговариваю с Нив.

Таня окидывает камеру взглядом и шмыгает носом. В костюме «Шанель» она выглядят здесь совершенно нелепо. А я тут как раз к месту.

Камера достаточно старая, тут есть настоящие прутья, узкая кровать с жестким матрацем, маленький стульчик, раковина и унитаз. Камера в тюрьме похожа на эту, только вместо прутьев решетки там глухие стены и стальная дверь с узеньким смотровым окошком.

По вечерам, когда я возвращаюсь в камеру из суда, я принимаюсь мерять ее шагами, покуда не начинаю чувствовать в ногах хотя бы какое-то подобие усталости.

От окна до двери — шесть шагов.

Шесть шагов. Шесть секунд. Потом я поворачиваюсь и иду в другую сторону. Затем снова поворот.

Я успела подружиться со стенами своей камеры. А с кем еще? Сейчас меня держат тут отдельно от остальных заключенных. В тюрьме публика подобралась пестрая: и молодые и старые, буйные и не очень. Имеются члены банд — девушки не моложе девятнадцати лет. Очень много чернокожих и латиноамериканок, но меньше, чем в мужских тюрьмах, — опять же, если верить статистике. Пару женщин посадили за убийство мужей. Обе уверяют, что это была самооборона. По крайней мере одна из них, по моим ощущениям, говорит правду.

Всех, кто сидит со мной, объединяет одно — они бедные. Кроме меня.

В течение дня, когда кого-то выводят, я краем глаза замечаю, как на меня поглядывают соседки-сиделицы, слышу, как они перешептываются.

Оно и понятно — я занятный экземпляр. Мало того что меня обвиняют в убийстве, так я еще завалила не кого-нибудь, а важную шишку. Может, я выгляжу прилично и достаточно приветлива, но внешность ведь обманчива. Мои сокамерницы не знают, что обо мне и думать. Из-за меня тут настоящий переполох. Атташе из ирландского посольства регулярно встречается с тюремной администрацией.

Пока суд США не признает меня виновной, с моей головы не должен упасть и волос.

В итоге меня посадили в отдельную камеру. Меня водят на прогулки, я перекидываюсь ничего не значащими фразами с другими заключенными в столовой. Тюрьму я представляла совсем не так. Никто не лезет с предложением дружбы, никто не обижает. Пока.

Мне дают книги. Думаете, я обрела в них утешение, особенно принимая во внимание то, чем я зарабатывала себе на жизнь на свободе? Сейчас у меня совсем не получается читать — пробегу пару строк глазами и теряю нить повествования.

Говорить не с кем.

Охранники держатся холодно. Отчужденно.

И они, как и я, в жерновах системы, лишающей нас всего человеческого.

Я в полном одиночестве.

Удивительно, сколько времени, оказывается, приходится проводить в молчании, когда совершенно не с кем поговорить.

Это угнетает.

Суда я жду с нетерпением — хочется поскорей уже услышать нормальных людей, быть среди тех, кто не будет смотреть на тебя так, словно ты грязь. Ну, если не все, то хоть некоторые.

— Ну что ж, тебе тут торчать недолго, — говорит Таня. — Мы тебя отсюда вытащим.

Если для этого достаточно лишь силы любви и воли, я буду свободна.

— Он нас всех обвел вокруг пальца, — говорит Бад. — Но судейских так просто не одурачить.

— Бад, — я печально качаю головой. — Тебе не кажется, что удача в последнее время обходит меня стороной?

Бад делает глубокий вдох. При таком освещении он кажется постаревшим (ха-ха, кто бы на моем месте говорил!), и я вижу на его лице крошечные красные звездочки сосудов, оставшиеся в память о тех временах, когда он сильно пил.

— Кого они вызовут следующим? — спрашивает Бад, чтобы снять напряжение.

— Начальника Дэнни, — отвечаю я. — Салли.

— Что ж, будет занятно послушать, как он станет выкручиваться, — хмыкает Бад.

Это и вправду будет занятно.

До Рождества две недели. Семья и посольство пустили в ход все связи, чтобы суд назначили как можно раньше, и мне не пришлось дожидаться его, как остальным, год-другой. И тем не менее, похоже, это Рождество предстоит отпраздновать за решеткой.

Перед уходом Бад наклоняется и шепчет на ухо так, чтобы не услышала Таня:

— Мы этого так не оставим. Как договорились. Он поплатится за то, что он сотворил с тобой. И за то, что он сделал с той бедной девушкой.

Мне очень хочется верить Баду.

— До меня дошли слухи о машине, — все так же шепотом добавляет Бад.

— Какой еще машине? — хмурюсь я.

— Которая стояла в тот вечер на дороге напротив твоего дома. Потом, после того как все случилось. Темный седан, затемненные стекла. Без номеров. Камер на этом участке нет, но я знаком с владельцами магазинов. У одного — чья лавка чуть дальше по улице, есть камера, которая как раз направлена в твою сторону. Я сейчас этим и занимаюсь.

У меня сердце уходит в пятки.

Кажется, я знаю, чья это машина и почему она была там.

Когда Карла забирает меня с рынка, я немедленно ей рассказываю о странной встрече с человеком, называвшим себя Кейлом Хоули.

— Хоули, — задумчиво произносит она. — Знакомая фамилия. У меня сегодня во второй половине дня семейные дела, но я все равно покопаюсь — погладим, что удастся выяснить.

— Нет, Карла, — замотала я головой. — Ты и без того столько всего для меня делаешь! Есть у меня один приятель. Бармен, кстати. Он знает всех и всё. Я с ним свяжусь — потом.

— Ладно, если что-нибудь узнаешь, обязательно сообщи. Не нравится мне этот мужик. Появился откуда ни возьмись, полез к тебе с разговорами… Хорошо, что у него хватило мозгов сделать это там, где было много народа.

— Да он не то чтобы лез, — возражаю я. — До меня просто дошло, что он следил за мной.

Я ему это все в лицо и выложила. И знаешь, то, что он сказал о сослуживцах Дэнни… Карла, мне кажется, он знает, что происходит. Думаю, он в курсе, что по Дэнни велось расследование.

Карла некоторое время молчит.

— Видишь ли, Эрин, — наконец, произносит она. — Этот твой Кайл может быть из отдела собственной безопасности. Он может пытаться выяснить, что тебе известно. Такой вариант исключать нельзя, хотя он и не очень вероятен. По моему опыту, начальник участка Дэнни должен только радоваться, что теперь имеет право с чистой совестью прекратить расследование и обо всем забыть. Но в нашем случае все может быть несколько иначе. А это значит, тебе надо очень тщательно выбирать себе собеседников.

— Да он больно стильно одет для следователя ОСБ! Они как-то попроще… — Хотя, с другой стороны, разве я в этом разбираюсь?

Мы едем домой. Я храню молчание. Может, происходящее и отвлекает от мыслей о смерти Дэнни, но все же за последние несколько дней на меня навалилось чересчур много. Карла это прекрасно понимает.

Остановив машину возле моего дома, Карла поворачивается и говорит:

— Я не шутила, Эрин. Чуть что — звони. Я не раз и не два имела дело с полицией, — она поджимает губы так, что они образуют прямую линию. — Я знаю, Дэнни был полицейским, и, судя по всему, хорошим… Но… Эрин… Если полицейский подонок, то уж подонок стопроцентный.

Я послушно киваю, не зная, что сказать в ответ.

Захожу дом, вызываю лифт и, пока его жду, стою, упершись лбом в стену.

Кажется, у меня вот-вот взорвется голова.

Захожу в кабину лифта и пытаюсь совладать с лицом. Глория уже дома, и надо сделать вид, что я со всем более-менее справляюсь.

Открываю дверь и вижу, что в квартире у окна стоит Дэнни и смотрит на залив.

Конечно же, это не Дэнни.

Это его младший брат Майк, но у меня все равно на миг замирает сердце.

На краткий миг.

Дэнни с братом одинакового роста и телосложения, они удивительно похожи. Да и разница в возрасте у них всего пара лет. Впрочем, сходство ограничивается лишь внешностью.

«Я знал, что рано или поздно Майк непременно окажется в армии», — сказал как-то раз Дэнни.

«Почему?» — полюбопытствовала я.

«Потому что он сумасшедший ублюдок», — ответил Дэнни.

Когда я познакомилась с Майком, он чуть остепенился и стал уже не тот, что в годы буйной юности. Когда он приехал к нам на свадьбу, ему шел тридцатый год, а выглядел он лет на десять старше. Это красноречиво свидетельствовало о дисциплине, царившей на его базе, и каждодневном страхе за свою жизнь.

Глория видит, как я застываю в дверях. Проходит секунда, другая. За это время Майк успевает повернуть голову, и мое сердце снова начинает биться более-менее ровно. Глория кидается ко мне. Она поняла, что сейчас творится у меня в голове.

— Майку дали отпуск, — говорит свекровь, забирая корзинку и сумки.

Майк еще некоторое время смотрит в окно, а потом направляется ко мне и заключает в объятия.

— Нет слов, — говорит он, размыкая их.

Я вздыхаю. Лучше и не скажешь.

Таня, взявшая на себя на время моей отлучки роль хозяйки, в присутствии гостей немного робеет.

Глории не сидится на месте. Она ходит по комнате, дотрагивается до вещей.

Свекровь не знает, что при жизни Дэнни квартира выглядела иначе. Таня сегодня утром заскочила в магазин, и теперь стулья укрыты накидками и украшены подушечками, которые даже я вижу в первый раз. На кухонном столе рядком выстроились свечи в стеклянных банках. У окна стоит здоровенная ваза со свежими цветами, практически полностью закрывая выход на балкон.

Теперь квартира выглядит так, словно я тут жила одна, а не с мужчиной, который полагал, что маленькие подушечки на стульях только мешают, а дорогущие ароматные свечи вполне можно заменить освежителем воздуха.

Мне хочется сказать, что Дэнни никогда в жизни не прикасался к накидкам на стульях и не вставал ногами на коврик у дверей, на котором сейчас стою я. Но какой в этом смысл? Если Глория считает иначе, не буду развеивать ее иллюзий.

— Можешь забрать все, что хочешь, — говорю я Глории.

Она грустно качает головой.

— Это все твое. У меня — то, что осталось от детства Дэнни. У тебя — то, что от взрослой жизни.

Я даю себе обещание, что с пустыми руками она отсюда не уйдет и что-нибудь возьмет на память о Дэнни. Хотя бы футболку, хотя бы что-нибудь, что еще хранит на себе его запах. Нет, конечно, речь не о той футболке, которую я со вторника каждый вечер надеваю на себя перед сном. Майк по-прежнему стоит, но он все же не ходит по комнате и не дотрагивается до тех предметов, которых, с его точки зрения, мог касаться Дэнни незадолго перед смертью.

Он явно чувствует тут себя не в своей тарелке, причем до такой степени, словно у него вот-вот начнется аллергия на мою квартиру.

Я смотрю на Таню, которая замечает мой взгляд украдкой на Майка и кивает.

Мы всегда более-менее умели читать мысли друг друга.

— Ужин будет где-то через полчасика. Майк, ты не хочешь пройтись? — предлагает она.

— Я покажу тебе окрестности, — говорю я.

Глория одобрительно кивает. Сейчас ее внимание занято узеньким книжным стеллажом, который так любил Дэнни. Полки забиты томиками Билла Брайсона[16]. Не успев провести дома даже нескольких минут, я снова оказываюсь на улице, а рядом со мной идет брат Дэнни.

— Надеюсь, под словами «покажу тебе окрестности» ты имела в виду, что отведешь меня в ближайший бар, — говорит он.

Я улыбаюсь.

Дэнни рассказывал, что в былые годы Майк не просыхал. Напившись какой-нибудь дешевой дряни, он принимался творить всякие непотребства. С возрастом Майк стал пить гораздо меньше, но родня все равно не спускала с него глаз, опасаясь, что он станет запойным пьяницей. За бутылку Райан-младший брался, когда становилось паршиво на душе.

Через пять минут мы уже в баре «У Макналли». Бад обслуживает большую шумную компанию на задах, и потому у меня нет возможности расспросить его о Кайле Хоули. Да и вряд ли стоит лезть с расспросами сейчас, когда я с Майком. Мне остается лишь догадываться, как отреагирует брат Дэнни, если узнает, что за мной следит какой-то донельзя странный незнакомец.

— Два «Виски сауэр»[17],— говорю я официантке.

— Наконец-то виски, — кидает Майк, отодвигает для меня барный стул, после чего садится сам. — Ты в курсе, что всю командировку мне приходилось пить только пиво, слабенькое, словно моча?

— А у вас в Сирии разве есть бары?

У Майка почти получается выдавить из себя улыбку. Мы оба изо всех сил пытаемся общаться как ни в чем не бывало.

— Свободное время мы проводим на базе, — отвечает он. — У нас все привозное.

— Думаю, у вас там по вечерам в воскресенье совсем как в «Хутерс»[18],— говорю я.

— Ага. Вот только вместо девочек у нас там верблюдицы.

Майк вроде бы говорит шутливым тоном, но по его голосу я понимаю: в Сирии он навидался такого, о чем не расскажет никому.

— Слушай, сестренка, зачем он это с собой сотворил? — спрашивает Майк.

Он называет меня сестренкой с тех пор, как мы с Дэнни обручились, и мне всякий раз от этого внутри становится тепло-тепло. Наверное, потому, что у меня братьев не было — одни сестры.

Я пожимаю плечами. Спроси меня об этом хоть сотню раз кряду, у меня от этого ответа не появится.

— Я тут выяснила, что он ходил к психиатру, — вздыхаю я.

Майк хмурится.

— Не знал об этом.

Беру свой «Виски сауэр», делаю глоток. Лимон бьет в ноздри, на глаза наворачиваются слезы. Пусть все думают, что это от коктейля.

— Ты же понимаешь: он никого не любил так, как тебя, — говорит Майк.

— И при этом так со мной поступил? — горько усмехаюсь я.

Майк качает головой.

— Нет, правда, — с напором произносит он, — даже если сравнить отношение к тебе и к его бывшей. Вообще земля и небо.

— Неудачный пример, — хмыкаю я. — Особенно принимая во внимание тот факт, что у Дэнни до меня ни с кем длительных отношений не было. Да и с бывшими он расставался куда менее экстравагантным способом, чем со мной.

Майк странно на меня смотрит. Он машет рукой официантке, знаком показывая принести еще два «Виски сауэр». Когда он поднимает руку, чтобы привлечь ее внимание, я замечаю на внутренней стороне татуировку.

— Армейская?

— Очень часто нам нечем заняться.

— Да, у вас там скука смертная.

— Меня переводят. Куда — еще сам не знаю, — поясняет Майк. — Волг захотелось сделать на память. Трамп выводит войска. Знаешь, народ его ненавидят, но при нем мы воюем меньше, чем при Обаме.

Майк любит ляпнуть такое, что ошарашит любого. Хоть что-то остается неизменным, и это приятно.

Округ Суффолк на предыдущих выборах прокатил демократов, и Дэнни говорил, что подумывает переехать в какое-нибудь другое место.

У меня в желудке плещется виски и под воздействием алкоголя в памяти всплывают вчерашние слова Бена.

— Майк, Дэнни когда-нибудь… — Черт, да как же сформулировать этот вопрос? — Как думаешь, Дэнни мог со временем измениться? Ну, из-за своей работы. Стать не совсем таким, каким был раньше?

Опять этот странный взгляд.

— Чего? — переспрашивает Майк.

Я чертыхаюсь под нос, силюсь подобрать правильные слова, а ведь это не очень просто, когда сама не веришь в то, о чем спрашиваешь.

— По Дэнни велось внутреннее расследование. Говорят, он не так повел себя с подозреваемым. По словам его напарника, Бена, Дэнни подозревали, что он получил признательные показания, оказав на задержанного давление. Ну, типа избил его — что-то в этом духе. И Бен думает, что Дэнни… он, мол, из-за этого… ну, ты, в общем, понял.

— Мой брат не стал бы из-за такого кончать с собой, — качает головой Майк.

Именно такое впечатление сложилось и у меня, когда я вчера говорила с Беном.

— Ни за что на свете, — в голосе Майка решимость. — Да даже если бы братец и оказывал на подозреваемого давление и его на этом поймали, он бы просто развел руками и сказал: «Ну да, ладно, признаю, перегнул палку, с кем не бывает».

— Тому парню… Ну, задержанному. Ему вкатили пожизненное, — я стараюсь подобрать доводы в пользу правоты Бена, просто чтобы понять, в чем их слабость. — Но кажется, этим дело не ограничивается. Такое впечатление, что от меня очень многое просто скрывают.

— Так значит, нам надо узнать правду.

— Майк, я наняла адвоката. Очень хорошая женщина. Она мне помогает.

— Он был моим братом.

— Я знаю. И моим мужем. Я сама со всем справлюсь, договорились?

— Не-а. Я не собираюсь сидеть сложа руки.

— Майк если ты пойдешь сейчас в полицейское управление и начнешь с ноги открывать двери, я никогда ничего не узнаю. А потом на тебя пришлют жалобу, и тебе придется солоно. Оно тебе надо? Я же любила Дэнни. Я докопаюсь до правды. Честно. Ты мне веришь?

Он мнется, потом кивает, и мы устремляем взгляды в бокалы.

Я чувствую как мне на спину ложится тяжелая рука. Рука Майка.

— Дэнни не был идеальным, — говорит он. — У нас у всех есть свои секреты.

— Сама знаю.

Мы оба плачем — мне не привыкать, у меня уже вон сколько дней глаза на мокром месте, а вот Майк словно недоумевает, что это за странная жидкость вдруг начала литься у него из глаз.

— Пора домой. Надо хотя бы попробовать поесть, — говорю я, и сердце ноет при мысли, как старается сейчас на кухне Таня, чтобы я хоть чуть-чуть что-нибудь поклевала из тарелки.

— Хорошая у тебя сестра, — вздыхает Майк. — Я так понял, она скоро возвращается домой?

— Наверно.

Даже думать сейчас об этом не хочу. Я представить не могу, как буду жить в квартире одна. При этом Карла говорит, что пройдут недели, пока не решится вопрос с рассрочкой, если я, конечно, не хочу платить штрафные санкции.

— Тебе будет ее не хватать, — кивает Майк. — Между прочим, после перебазирования мне останется досидеть в Сирии всего ничего. Сама знаешь — у меня шило в заднице, но я, если что, могу приехать сюда. Вдруг тебе понадобится помощь? Нет, я не навязываюсь. Просто хочу, чтобы ты была в курсе — на меня можно рассчитывать.

Я стараюсь следить за выражением своего лица. Предложение Майка звучит неожиданно. Чего он хочет? По старинному обычаю взять в жены супругу покойного старшего брата?

И все же я выдаю себя. Лицо Майка расплывается в улыбке.

— Ты меня не так поняла, — говорит он. — Просто… знаешь, Эрин, таким, как я, в армии туго.

— Ты имеешь в виду черным? — хмурю брови я.

— При чем тут цвет кожи?

Майк берет бокал, смотрит на меня поверх него, делает глоток.

Ах вот что.

Я раскидываю мозгами, и до меня, наконец, доходит. Мне никогда не доводилось слышать о девушках Майка.

Подобным образом он вежливо намекает, что не собирается занимать в моей жизни место Дэнни. Я чувствую себя идиоткой.

— Мадам, — он встает и подает мне руку, чтобы помочь слезть с барного стула.

Мы открываем дверь и, обнаружив, что начался проливной дождь, стоим под навесом бара — ждем, когда он закончится. Я понимаю, что Майк над чем-то напряженно думает. Это видно по его липу, по позе: ссутулился, поник.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Ни в чем.

— Не ври.

Майк мнется. Я смотрю на него и терпеливо жду.

— Ты сказала, что до тебя у Дэнни ни с кем не было длительных отношений.

— Ну и?.. — пожимаю плечами я.

— Ну… вообще-то до тебя он достаточно долго встречался с девушкой.

Я сглатываю, сердце начинает биться чуть быстрее.

Мы с Дэнни не были ревнивцами. Мы спокойно рассказывали о бывших, даже о тех, с кем проводили лишь одну ночь.

У меня за плечами имелся опыт отношений с несколькими парнями. Дэнни уверял, что никого не подпускал к себе слишком близко — настолько, чтобы разрыв причинял боль.

— Он никогда о ней не рассказывал.

Майк пожимает плечами.

— Как ее звали?

— Слушай, я не помню. Да и вообще, ты, наверное, права. Наверное, у них все было несерьезно.

Майк врет.

Мы несколько секунд смотрим друг на друга. Он отводит взгляд первым.

Теперь и Майк понимает, что Дэнни не всегда был честен со мной.

И Майку, наверное, тоже хочется узнать, что стало тому причиной.

Когда Майкл с Глорией уходят, я сажусь, скрестив ноги, на кровати, укрытой покрывалом. Перед собой ставлю ноутбук, под спину подкладываю подушки.

Начинаю со странички Дэнни на «Фейсбуке». Слава богам, мне удается угадать пароль.

Мое имя и дата рождения.

У меня тоже есть страничка на «Фейсбуке», только я им редко пользуюсь. А Дэнни пользовался им постоянно и потому восхищался моим равнодушием к нему. Чем бы мы ни занимались, он время от времени фотографировал нас вместе и тут же размещал снимки в сети. «То есть, если никто об этом не узнает, считай, этого и не было?» — ехидничала я. Дэнни не обращал на это внимания. Как правило, я открывала «Фейсбук», потому что мне приходило уведомление, что Дэнни Райан разместил очередную фотографию с моим изображением. А потом соцсеть приходилось побыстрее закрывать — я принималась читать пояснения Дэнни и тонула в ошибках: как грамматических, так и синтаксических.

Представления не имею, чем там Дэнни занимался в «Фейсбуке», и потому вместо того, чтобы проверить список его друзей, первые полчаса просто плачу навзрыд, просматривая его посты. Фотографию за фотографией. На них мы вдвоем. Смотришь на них и думаешь, что нет на свете людей, которые бы любили друг друга сильнее, чем мы.

Приходит Таня, садится рядом со мной, кладет голову на плечо.

Сморкаюсь в салфетку из коробки, которая чудесным образом поселилась у меня на прикроватной тумбочке.

— Не верь фоткам с «Фейсбука»? Так вроде говорят? — шмыгаю носом я.

— Я верю, — пожимает плечами она, показывая на снимок. Мы с Дэнни запечатлены во время прогулки по заливу Ойстер-Бэй. Стоим оба в лодке, обнимаемся, в темных очках отражается солнце, в волосах поблескивают капли морской воды.

Я цокаю языком — злюсь на себя, что отвлеклась.

Затем открываю список его друзей.

«Жг Кого ищешь? — спрашивает Таня.

— Бывшую Дэнни, — отвечаю я.

Я не смотрю на сестру, но шестым чувством понимаю, что она сейчас хмурится, теребя пояс шелкового халата. Потом Таня пускается в наступление.

— Ты своих бывших держишь в друзьях на «Фейсбуке»? — спрашивает она.

— Я — нет.

— И чем эта бывшая такая особенная?

— Я не знала о ней. Дэнни говорил, что до меня у него серьезных отношений не было.

Таня заглядывает мне в лицо:

— Ну, соврал, и что с того?

Я не обращаю на нее внимания.

— Как ее зовут? — спрашивает сестра.

— Не знаю.

Таня тяжело вздыхает:

— Мне кажется, ты напрасно тратишь время.

Я лишь пожимаю плечами в ответ.

— Может, эта девушка бросила его, и он не хотел больше о ней вспоминать. Ну, уязвленное самолюбие и все такое, — предполагает Таня. — Эрин, по-моему, ты сейчас перегибаешь палку.

Пропустив ее слова мимо ушей, я вбиваю в поисковую строчку «Гугла» «Дуэйн Миллер». Поисковик выдает пару статей. Я просматриваю их на предмет упоминания группы «Справедливость». Действительно, есть, но не акцентированные. А причина, в силу которой группа заинтересовалась этим делом, остается неясной — одной строкой проскальзывает информация о нарушениях при задержании со стороны местных детективов.

— Кто такой этот Дуэйн Миллер? — спрашивает Таня.

Не прошло и пяти минут, как я забыла, что сестра сидит рядом.

— Таня, можешь сделать мне чай? — говорю я.

Она смотрит на меня, сощурив глаза.

— Только настоящий, не из пакетика.

Это срабатывает.

— Сейчас заварю тебе нормального чая, — говорит она и спрыгивает с кровати.

Как только она удаляется, я принимаюсь просматривать список друзей Дэнни. Я ищу Кайла Хоули — мужчину, с которым сегодня познакомилась.

В списке друзей его нет.

Тогда я открываю «Гугл», вбиваю в строку поиска «Кайлеб Хоули», и на меня тут же вываливается куча ссылок.

Проживает в Ист-Хэмптоне, а это одно из самых фешенебельных мест Лонг-Айлевда. Поверьте мне на слово, трущоб тут в принципе нет, но после поездки по восточной части острова все разговоры об отсутствии классов в американском обществе будут вызывать у вас лишь смех.

Мне удается обнаружить несколько фотографий Кайла — он ведь зовет себя именно так. Вот он одерживает победу в местной парусной регате. А вот — посещает благотворительный чемпионат по игре в гольф. А вот еще — с раздражением высказывает мнение по поводу строительства многоквартирных домов в Монтоке. Там очень дорожат видами на море. А вот статья, где его хвалят за щедрый взнос в ходе кампании по сбору средств на борьбу с наркотиками.

Таким образом благодаря интернету мне удается выяснить, что Кайлебу Хоули не нравится застройка острова и распространение наркотиков.

Но вопрос, что это за человек, пока остается без ответа. Никаких сведений о семье и работе.

Понятное дело, он весьма состоятелен, но при этом не из знаменитостей. Более того, явно старается особо не высовываться.

Хватаю телефон и набираю номер.

На звонок отвечает Бад. Я слышу фоном гул голосов постоянных посетителей.

— Бад, это Эрин Кеннеди.

— Эрин? Ребята мне сказали, что ты заходила. Извини, не смог пообщаться с тобой. Чего звонишь? Забыла что-то в баре?

— Э-э-э… вроде нет. Слушай, можно вопрос? — Проси что хочешь, солнце.

Я слышу приглушенный возглас — Бад просит постоянных клиентов вести себя потише. Прежде чем крикнуть, он прикрывает телефон ладонью, чтобы я не оглохла от его вопля.

— Бад, ты что-нибудь знаешь о семействе Хоули, проживающем в Истхэмптоне?

Особенность старожилов Лонг-Айленда заключается в том, что они все знакомы друг с другом.

С семьями «нуворишей», а богатеев, переехавших сюда относительно недавно, старожилы называют именно так, они тоже водят знакомство. И все же те, кто здесь живет давно, несколько поколений, держатся особняком, и каждая такая семья является подлинным кладезем бесценной информации о других подобных семьях. Именно поэтому я сразу решила позвонить Баду, вместо того чтобы убивать время на поиски в «Гугле» подноготной Кайлеба.

— Само собой, солнце. Это волчары с Уоллстрит и ближайших окрестностей. Прадед едва не разорился в двадцать девятом, но все же удержался на плаву. Дед основательно вложился в оборонку в тридцать девятом. Это позволило вернуть хотя бы часть утраченного. Потом они опять едва не прогорели, но все же устояли. После биржевого краха в восемьдесят седьмом папа Хоули вложился в компьютеры, и это позволило улучшить положение. Дела у них до сих пор идут в гору. Семейство живет в Истхэмптоне, еще один особняк, поменьше, на Золотом побережье, плюс пентхаус на Парк-авеню, плюс квартиры по всей Европе. Ведут себя тихо, никаких скандалов со знаменитостями, никаких сенсаций в желтой прессе… Если ты себе подыскиваешь нового мужа, лучшего кандидатуры, чем отпрыск этого семейства, тебе не сыскать.

Я не могу удержаться от улыбки. Спасибо, Бад, что говоришь со мной как с обычным человеком.

— Я могу тебе чем-нибудь еще помочь?

— Нет, больше пока ничего не нужно.

— Звони, если что.

Бад вешает трубку.

Я во все глаза смотрю на фотографию Кайла Хоули.

Что, во имя всего святого, его могло связывать с моим мужем?

Я набираю номер Карлы.

Карла задыхается, словно ей пришлось бежать за телефоном по лестнице на третий этаж.

— Эрин… — с трудом произносит она. — Что случилось?

— Прости, что так поздно, — говорю я. — И вообще извини, что тебя беспокою… Просто ты сама сказала… Я тебя не мешаю?

— Нет, не особенно.

Я слышу приглушенные голоса, Карла зажимает трубку ладонью. Я в ужасе. Карла явно занята, и я ее отрываю от дел. Я не слышу, что говорит Карла, но, судя по тону ее голоса, она перед кем-то извиняется за то, что ей пришлось отвлечься.

— Я постараюсь покороче, — принимаюсь тараторить я. — Этот Кайл Хоули, оказывается, из очень богатой семьи здешних старожилов. Я ума не приложу, как он вообще мог познакомиться с Дэнни. Как думаешь, может, мне стоит встретиться и пообщаться с ним?

— Только не в одиночку, — тут же отвечает Карла. — Давай так: обождем пару дней и посмотрим, как будут развиваться события. Я сегодня отправила несколько писем в департамент полиции, снова пыталась дозвониться до начальства Дэнни — все впустую.

Повисает пауза.

— Порой, Эрин, по молчанию можно многое понять, — произносит Карла.

— Например?

— Ты «Место преступления»[19] смотришь?

— Ты о сериале?

— Ну да.

У меня начинает закрадываться подозрение, что Карла пьяна. Как-никак сейчас субботний вечер.

— Знаешь, что полицейские по мобильному телефону могут определить местоположение подозреваемого?

— Ну… да… И что?

— А то, что если у человека хватит ума, то он мобильный выключит. Таким образом, выключенный телефон может поведать полиции даже больше, чем телефон включенный. Зачем честному человеку, которому нечего скрывать, отключать телефон, а?

— Карла…

— Я к чему все это веду… Адвокат обращается в участок, чтобы задать кое-какие вопросы о погибшем полицейском и выяснить, на каком основании без всякого Ордера были изъяты его вещи, а в ответ — тишина. Она весьма красноречива.

Я кусаю губу.

Мне вдруг становится не по себе от того, что мы ведем этот разговор по телефону.

— Чика… — вздыхает Карла.

Остальные слова разобрать не удается, потому что трубку заполняет голос какой-то женщины.

— С кем это ты там? — ахаю я. — Да ты…

На этот раз Карла не считает нужным прикрывать трубку ладонью.

— Но ме чингес! Вете а ла чингада! — рявкает она.

Я чувствую как у меня глаза лезут на лоб. Испанским я не владею, но интонация недвусмысленна. Я бы поняла эту фразу на любом языке. Карла явно кого-то послала.

— Извини, — она возвращается к разговору. — Итак, первым делом надо сосредоточиться на Бене. Если есть хотя бы малейшая возможность его разговорить, упускать ее нельзя. По своему опыту скажу тебе так: если полиция уходит в глухую оборону, взломать ее практически невозможно. Есть только одна вещь, которую в полиции ненавидят больше, чем внутренние расследования: это когда такие расследования становятся достоянием общественности. Дэнни больше нет. Департамент полиции, видимо, надеется, что все постепенно уляжется и забудется. А Бена все же связывали с твоим мужем не только профессиональные отношения, так?

Я прикрываю глаза.

Отчасти я и сама хочу, чтобы все это как можно быстрей закончилось.

Но что-то заставляет меня искать ответа на вопросы.

— Эрин, — продолжает Карла. — Бен сказал тебе, что Дэнни был объектом внутреннего расследования. А он тебе ответил, зачем приехал к вам домой в то утро?

Я хмурю брови.

— М-м-м… Нет. По крайней мере, прямого ответа не дал.

— Мне очень интересно, что он делал у вас под дверью с еще двумя полицейскими.

У меня словно в желудке затягивается тугой узел.

Когда я узнала, что по Дэнни велось расследование, а напарник бросил его в беде, это меня так потрясло, что я не стала лезть к Бену с другими вопросами.

Но теперь я вроде понимаю, куда клонит Карла.

Элли опасалась, что все рождественские праздники только и будет делать, что переживать из-за Лорин, однако ей все же удалось отвлечься. Большую часть каникул она провела на территории кампуса — помогала студентам готовиться к экзаменам, работала в библиотеке над кандидатской, организовывала досуг для разных гостей университета. Ее любимые профессора обожали приходить на рождественские встречи выпускников, на которые, как правило, съезжались отличники. Таких в этом году заглянуло немало.

Одним словом, Элли не сидела без дела, хотя свободного времени, чтобы порой возвращаться в мыслях к Лорин и ее беде, у нее тоже хватало.

Элли с радостью отправилась на неделю домой в Провиденс — ей просто хотелось хоть ненадолго убраться из Гарварда и позабыть на пару дней обо всех своих тревогах. Впрочем, дома не все прошло гладко. Мама не имела ничего против того, что ее дочка учится в Гарварде, более того, она этим гордилась, но при этом рассчитывала, что Элли сразу же после окончания университета пойдет работать. Она никак не желала понимать, что ученая степень откроет дочери целый мир. В глазах матери Элли стала вечной студенткой, одной из тех, что навсегда застревают в своей альма-матер. Такие, само собой, никогда не смогут помочь своим родителям, которые с огромным трудом выбились в средний класс.

Отца Элли мало занимало то, как идут у нее дела, поскольку сфера его интересов ограничивалась выпивкой и вечерними спортивными передачами по пятницам.

Когда в первый день нового года Элли вернулась обратно в Гарвард, она была бодра — у нее в голове сложился новый план, как помочь Лорин. Единственное, что сейчас ее тревожило, да и то не особенно, — восемь непрочитанных сообщений от ее бывшего парня, скопившихся в ящике электронной почты. Элли заблокировала его телефонный номер, но как-то не подумала про адрес электронки.

Она быстро просмотрела письма. Одно за одним.

Извинения за извинениями.

В каждом письме одно и то же.

«Ты все неправильно поняла. Это не то, что ты думаешь. Элли, давай поговорим. Дай мне объясниться. Давай ты посмотришь на это дело иначе».

Чего тут объяснять?

Лорин Грегори всего восемнадцать!

Как можно смотреть иначе на то, что с ней случилось? Плевать, что там себе пыталась внушить несчастная первокурсница. И что думает ее бывший, неважно.

Элли стерла все сообщения, надела пальто, взяла сумку и отправилась в бар «Высота», располагавшийся на территории кампуса — там ее ждала профессор Мюллер, некогда являвшаяся куратором самой Элли.

С Люси Мюллер, которая теперь преподавала на юридическом факультете, Элли стала довольно близко общаться, когда перед вторым курсом переехала в новое общежитие. Однажды Люси отвела ее в сторону и отругала за то, что Элли слишком нежничает и церемонится со своей соседкой — наглой сучкой, отравлявшей всем существование с самого начала занятий на первом курсе. Их снова заселили в одну комнату.

— Не хочу лишних проблем, — пояснила Элли.

— Догадываюсь! — хмыкнула Люси. — Но если тебе нужна помощь, почему бы не сказать об этом мне? Уверяю тебя, проблема быстро разрешится — тихо, просто сама собой.

Люси слов на ветер не бросала: соседка довольно быстро перебралась в другое общежитие — вероятно, получила предложение, от которого невозможно отказаться. Элли оставалось только догадываться, как ее куратору удалось это провернуть, но она твердо запомнила: к Люси смело можно обращаться в трудной ситуации.

Именно к ней направилась Элли два года спустя, в самый жуткий период своей жизни. Люси и тут протянула ей руку помощи, хотя уже давно не являлась ее куратором. Тогда Люси сказала, что опекать своих студентов — ее святой долг.

С тех пор они подружились.

Еще до того, как Элли пришла, Люси успела заказать бутылку калифорнийского шардонэ. Они выпили за Новый год и чуть-чуть поболтали о кандидатской Элли. Когда эта тема себя исчерпала, Люси поделилась последними факультетскими сплетнями и байками. А потом, явно приметив то ли к концу первого бокала, то ли еще до того, как они приступили к вину, что с Элли творится что-то неладное, поинтересовалась, глядя поверх сдвинутых на кончик носа очков:

— Да что с тобой? Диссертация у тебя продвигается, а если вдруг дело застопорится, ты можешь попросить об отсрочке. У тебя же руководитель Айкен, так? Она тетка справедливая, запросто пойдет навстречу.

— Да, с диссертацией я чуть подзадержалась… Из-за… ну, в общем… из-за своих дел…

— Хочешь сказать, из-за своих подопечных? И что там случилось? Наркотики, беременность, проблемы с успеваемостью?

Элли тяжело вздохнула.

— У меня одна студентка попала в беду, — на — чала она. — Не по своей вине. Я посоветовала ей рассказать обо всем одному парню… Ну… скажем так… это была не самая моя лучшая идея. Вот скажи, Люси, у тебя есть среди знакомых хотя бы один человек, про которого ты можешь сказать: «Я его знаю как облупленного»?

— У взросления есть по крайней мере один огромный плюс. Ты понимаешь, как скверно разбираешься в людях. Да и не только в них. Все на свете порождает массу вопросов. Сперва ты это осознаешь, а потом учишься с этим жить. Как говорила одна из героинь «Игры престолов»: «Ничего-то ты не знаешь». Мудрейшие слова.

Элли грустно улыбнулась. Люси попала в самую точку.

— Мне очень хочется ей помочь, — со вздохом произнесла Элли. — Ей непременно надо с кем-нибудь поговорить. Можно с полицейским или юристом, но это не принципиально. Ей в первую очередь требуется душевная поддержка, ей нужно выговориться. Она пытается жить дальше как ни в чем не бывало, но я-то знаю: у нее не получится. Она будет есть себя поедом, пока… пока…

Недоговорив, она развела руками.

— Кто будет есть себя поедом? Она себя или ты себя?

— Мы обе, — честно ответила Элли, глядя Люси прямо в глаза.

— А вот сейчас поаккуратней, — подняла палец Люси. — Мы очень часто приписываем другим людям наши чувства. Например, чтобы избавиться от чувства вины тебе… Хм, а ты чувствуешь себя виноватой?

— Еще как, черт подери, — с этими словами Элли взялась за бутылку и снова принялась наполнять бокалы.

Она вышла из бара чуть навеселе и распрощалась с Люси у статуи Чарльза Самнера[20]. Теперь у Элли имелся номер телефона юриста — толкового и заслуживавшего всяческого доверия. Она отдаст этот номер Лорин через несколько дней, как только первокурсница вернется в кампус.

Когда Элли дошла до Гарвард-Холла, ее кто-то окликнул.

Обернувшись, девушка обнаружила, что к ней быстрым шагом направляется профессор Бэйрен. Прядки редких волос, обычно прикрывавшие его лысину, сейчас развевались на ледяном ветру.

— С Новым годом, — запыхавшись, промолвил он, нагнав Элли.

— Вас так же, — ответила та.

— Я очень надеялся где-нибудь перехватить вас. Я проверял экзаменационные работы.

— Сегодня?

Профессор посмотрел на нее ничего не выражающим взглядом и ответил:

— Все Рождество. Да, я требую от студентов педантизма и пунктуальности, но к себе я не менее строг.

Элли ощутила, как ее охватывает очень нехорошее предчувствие. Она догадывалась о ком сейчас пойдет речь. Профессор не обманул ее ожиданий.

— Лорин Грегори, — отчеканил Бэйрен.

— Неужели она завалила экзамен? Я точно знаю, что она его писала. Я сама ее привела в аудиторию.

— Я заметил. Согласитесь, когда куратор чуть ли не силком приводит свою подопечную на экзамен, это говорит о студентке не самым лучшим образом.

Элли вздохнула, очень громко, весьма недвусмысленно показывая, что устала от этого разговора. Профессор, судя по выражению его лица, был неприятно поражен столь некультурным поведением.

— Пожалуй, нам стоит возобновить разговор, когда вы будете чуть менее пьяны, мисс Саммерс.

Элли хотелось в ответ сказать, что на часах — девять вечера, на календаре — первое января, и она всего-навсего выпила два, пусть и больших, бокала вина. Но на этот раз Элли прикусила язык. Сейчас гораздо важнее было узнать, как Лорин сдала экзамен.

— Прошу меня простить, господин профессор, — мягко проговорила она. — Я устала, у меня был тяжелый день. Как успехи у Лорин?

— Сдать-то она, конечно, сдала, но еле-еле. Я ожидал от нее гораздо большего. Не знаю, что там у вас происходит, но вам надо хорошенько приструнить свою подопечную.

Сдала! Это главное. Элли с облегчением выдохнула. Подавляющее большинство людей вообще бы на сессию забило, если б с ними случилось то же, что и с Лорин.

Распрощавшись с профессором, Элли поспешила дальше. Когда она огибала Тайер-Холл, в кармане прогудел мобильник, оповещая о новом сообщении.

Девушка стянула перчатки и достала телефон, полагая, что эсэмэс от Люси, желающей убедиться, что Элли без приключений добралась до дома.

Номер оказался незнакомым. Сообщение состояло из двух строчек.

Мы следим за тобой.

Согласись, здесь довольно безлюдно.

Элли прерывисто вздохнула. Сердце бешено забилось в груди. Она в тот же миг крутанулась вокруг себя. Стрельнула глазами в сторону университетского парка с вековыми деревьями, окинула взглядом дома вокруг. Кто за ней следит? Откуда?

Никого не было видно.

Это чья-то шутка, подумала Элли. Просто рассылают сообщения наобум, набирая номера наугад, и волей случая эта дурацкая эсэмэс досталась именно ей, когда она шла через пустынный университетский кампус.

Едва эти мысли успели пронестись в ее голове, как телефон прогудел снова.

Перестань лезть к Лорин Грегори.

Новый гудок. Новое сообщение.

Преподаватели знают, что Марки-Марк торгует в общаге анашой?

Новое эсэмэс.

Кто-нибудь кроме Люси Миллер знает про аборт, который ты сделала в двадцать один год?

Элли выронила мобильник.

Быстрыми, коротким вздохами она силилась набрать в грудь воздух.

Поняв, что телефон ей еще пригодится, девушка нагнулась и схватила его с такой поспешностью, что царапнула ногтями присыпанный снегом замерзший гравий, что покрывал дорожку.

А потом она пустилась со всех ног и бежала, не останавливаясь, пока не оказалась в своей комнате.

Эти выходные мы должны были провести с Дэнни в Коннектикуте.

По дороге мы бы заехали куда-нибудь пообедать. Я бы заказала себе суп клэм-чаудер[21] — на мой взглад, лучшее блюдо во всей кухне Новой Англии. В последнее время я твердила Дэнни, что мне надо чуть похудеть, а для этого лучше всего подходят морепродукты. И слышала в ответ, что, во-первых, в чаудер добавляют жирные сливки, а во-вторых, я само воплощение совершенства и волноваться о фигуре причин нет. Тогда я в шутку пеняла, что на чаудер подсадил меня именно он.

А на сладкое я взяла бы пирожное со взбитыми сливками.

В машине мы бы подпевали Джо Кокеру, а потом остановились у пляжа, чтобы я прогулялась по песку и растратила полученные за обедом калории.

А потом мы бы заселились в какой-нибудь но-воанглийский старинный отель.

Я взяла бы с собой как минимум три книги (только начинающие путешественники берут в дорогу одну) — две бумажных и рукопись, требующую редактуры, но закачала бы ее на «киндл»[22], и Дэнни, не разобравшись, решил бы, что это не имеет отношения к работе. И не стал бы журить меня, что я не могу позабыть о своих обязанностях даже на отдыхе. Естественно, за все выходные я бы и пальцем к книгам не притронулась.

Все воскресное утро мы провалялись бы в постели.

И вот ничего из этого не случилось.

Дэнни лежит в холодильнике морга, а я стою на пороге дома Бена Митчелла и жму на кнопку звонка. Дом построен в голландском колониальном стиле. Часы показывают девять утра.

Мне открывает Кристина, жена Бена. Рыжие волосы стянуты в аккуратный хвост. Лицо дышит свежестью. Никаких следов макияжа.

Несколько мгновений я молча смотрю на нее, силясь понять, какие чувства она испытывает при виде меня. На лице Кристины целая гамма эмоций.

— Эрин, — произносит она, и по ее тону я догадываюсь, что Кристина не очень одобряет, как Бен относится ко мне. А как, собственно, он относится? Сама толком сказать не могу. Но Кристине это явно не нравится.

При этом я бы не сказала, что мы с Кристиной дружим. На личном уровне я ничего не имен» против нее. Просто у нас слишком мало общего. Я работаю, она предпочитает сидеть дома с детьми. Я не осуждаю ее, а вот она явно не одобряет, что я не стала увольняться. Супруги полицейских часто уходят с работы и становятся домохозяйками — слишком многого требует служба от их вторых половинок. Ну а если есть дети, тогда точно все домашние дела ложатся на плечи того, кто не обременен службой в полиции.

Я слышу где-то в доме ребячьи голоса. Если я правильно понимаю, дети играют в приставки и обсуждают друг с другом, кто на каком уровне.

У нас с Дэнни не было детей, и потому нам не приходилось выяснять, кому придется пожертвовать работой. Мы говорили о ребенке и хотели его, а то и двоих, но всякий раз находили причину повременить. Меня не прельщала мысль покинуть издательство, а у Дэнни не получалось урезать нагрузку. Альтернативой для Дэнни мог бы стать переход на административную должность, но он терпеть не мог канцелярщины. Нам хотелось, чтобы у нас был свой дом. Нам хотелось больше путешествовать. Всякий раз мы соглашались, что сейчас для детей не самое подходящее время.

Впрочем, зачем я себе лгу? Мы с Кристиной не дружим не потому, что она домохозяйка, а потому, что у меня с ее мужем всегда были холодные отношения.

— Я тебе так сочувствую… — вздыхает Кристина. — Я собиралась позвонить, но…

Она замолкает, потому что понимает — никакого оправдания этому быть не может.

— Я думаю, все собирались, — не без ехидства отвечаю я. — Бен дома?

Я знаю, что он дома. Рядом припаркован его «Лексус — Эл — Си».

Ума не приложу, откуда у Бена взялись деньги на такую дорогущую машину, ведь они с Кристиной владели навороченным внедорожником, в котором возили детей. Получал Бен столько же, сколько и Дэнни, а мы о покупке «Лексуса» не могли и мечтать. Контраст представлялся особенно разительным, когда рядом с роскошным автомобилем Бена Дэнни парковал свою «Хонду-Аккорд». Дэнни говорил, что машины — страсть его напарника, а еще у него с Кристиной трое детей и они не тратятся на путешествия.

«Неужели они не копят деньги на колледж для детей? А медицинская страховка у них что, бесплатная?» — все эти вопросы так и вертелись у меня на языке, но я помалкивала, решив не наезжать на друга родного мужа.

— Может, зайдешь? — говорит Кристина. — Я как раз кофе сварила, если хочешь, омлет сделаю. Эрин, мы всегда тебе рады. Всегда.

Вот только этой патоки с елеем от Митчеллов не доставало.

— Нет, спасибо, я лучше тут постою, — отвечаю я. — Ты не могла бы его позвать?

— Ну… Да, конечно.

Кристина колеблется.

Нутром чую, она хочет меня обнять.

Я скрещиваю руки на груди — нормальная защитная реакция. Опоздала ты с объятьями. Обнимать меня было нужно в тот день, когда погиб Дэнни. Или в ту ночь, которую я провела одна в гостиничном номере в Патчоге.

Где тебя, черт подери, тогда носило, Кристина?

Она скрывается за дверью.

Я окидываю взглядом улицу. По американским стандартам дома тут большие, но по местным — выглядят все же скромно. Двухэтажные, с подвалами, мансардными крышами, садами и безукоризненно подстриженными живыми изгородями. Таких домов тут полно, особенно здесь, в Беллпорте, где проживает Бен.

Сперва смолкают дети — им явно велели вести себя тише. Потом я слышу, как Бен с Кристиной напряженными приглушенными голосами о чем-то переговариваются друг с другом. Наконец, на пороге появляется напарник моего мужа.

— Привет, Эрин, — говорит он.

— Что он сделал? — я сразу срываюсь с места в карьер. Выставляю перед собой ладонь, не позволяя Бену меня перебить. — Не вешай мне лапшу на уши. Я уже сыта ею по горло. Если бы Дэнни просто отделал подозреваемого на допросе, вы бы все не вели себя так, словно я зачумленная. Я его жена. Я имею право знать.

Выслушав мою маленькую речь, Бен оглядывается через плечо, переступает порог, выходит на крыльцо, затворяет за собой дверь и кивает на мою машину.

— Ты, я так понял, не желаешь сдаваться? — спрашивает он.

— Я никуда отсюда не уйду. — упрямо говорю я.

— Я и не прошу. Просто… давай не здесь.

Бен бос, на нем футболка и шорты. Не исключено, он сегодня решил поработать в саду. Собрать листья, нападавшие в пруд, заготовить мясо для барбекю.

Мы идем по лужайке.

— Приехала сюда одна? — спрашивает он.

Я киваю.

— Надо кого-нибудь найти, кто смог бы отвезти тебя домой.

— Бен, скажи честно, ты и вправду думаешь, что после всей херни, что случилась со мной на этой неделе, я не смогу самостоятельно довести машину до Ньюпорта? Тут ехать — десять минут!

— Надену кроссовки и отвезу тебя. Домой вернусь на такси.

— Да мне на хер не надо, чтобы ты меня отвозил. Бен, что происходит? Зачем ты приперся к нам домой в то утро и еще двух полицейских с собой приволок?

Он кидает взгляд на утреннее солнце, щурится и моргает от яркого света. Кожа у него бледная-бледная, почти прозрачная.

— Когда Дэнни взяли в оборот из-за дела Дуэйна Миллера, выяснилось еще кое-что.

— Что именно?

Бен морщится.

— Ты слышала о проблемах с наркотиками в округе Суффолк? Ну, разговоры, что полиция закрывает глаза на наркодельцов.

Сперва я киваю, а потом начинаю мотать головой.

— Да кто об этом не слышал, Бэн? Но Дэнни не занимался наркотиками.

— Эрин, этим ребятам нужны не только полицейские из отдела борьбы с наркотиками. Думаешь, они не убивают? Думаешь, копы из убойного отдела им вообще без надобности?

— Что… что ты такое говоришь?… — у меня дрожит голос.

— Слушай, сейчас в полицейском управлении серьезные проблемы. В некоторых районах, вроде Ньюпорта, подозрительно мало задержаний. В коррупции уже обвиняют не только отдел по борьбе с наркотиками, но и другие. Говорили… В общем, произошло несколько убийств, а дела на удивление быстро закрыли. Одно из них — несколько месяцев назад, вел Дэнни. Один. Я был в отпуске. У него в руках был главный подозреваемый, а Дэнни его отпустил. Решил, что он не причастен к убийству.

— Что-то ты подозрительно часто для напарника отсутствуешь в самые ответственные моменты, — резко бросаю я.

Бен стискивает зубы.

— Полагаешь, Эрин, я его подвел? — ворчит он. — Ладно. Хорошо, допустим. А теперь давай посмотрим на ситуацию под другим углом. Может, Дэнни хотел, чтобы я, да и все остальные держались от него подальше? В тот раз с Дуэйном Миллером он не имел права в одиночку продолжать допрос. Я-то тут при чем? Он рассказал мне о деле, которое вел, пока я был в отпуске, но объяснять, почему отпустил подозреваемого, не стал. Не счел нужным.

— И с чего так?

— Думаешь, я не задавался этим вопросом? Сам голову ломал, пока не пришел к выводу: Дэнни не обмануло чутье — вот что было у него, то было. Потом я узнал: тот тип, подозреваемый, был связан с бандой, а убийство было наказанием. Он был виновен, это знал любой, даже самый мелкий уличный хулиган.

— И что? Дэнни его просто отпустил? Закрыл дело? Ты же знаешь, Дэнни был очень хорошим детективом.

— Именно. В этом-то, Эрин, вся проблема. Решение отпустить подозреваемого стало тревожным звоночком. Начальству к тому моменту велели хорошенько присмотреться к кадровому составу — дескать, а нет ли среди подчиненных паршивой овцы. А Дэнни и без того засветился с делом Миллера. А потом… — Бен закрывает глаза, не смея глядеть на меня. — Потом выяснилось, что подозрения не безосновательны…

— В каком смысле?

— Выяснилось, что он брал взятки. Взятки, понимаешь, Эрин? В то утро я приехал к вам, чтобы арестовать его.

— Не может быть… — я всем своим естеством не желаю верить в услышанное. — У кого он брал взятки?

— У преступников. Наркоторговцев.

— Бред. Нелепица какая-то. Дэнни их ненавидел. Он никогда бы не…

— Это правда, Эрин.

— А я тебе говорю, что нет! — по моим щекам струятся слезы.

Бен с опаской оборачивается и смотрит на свой дом, а потом переводит взгляд на меня.

— Перестань! — шипит он. — Прекрати немедленно.

— Не перестану, пока не скажешь правду. Я знала Дэнни.

— Эрин, — шепчет Бен. — Ты его не…

Он умолкает.

Дэнни сдружился с Беном в полицейской академии. Они знали друг друга тринадцать лет.

И сейчас по липу Бена я понимаю, что за эти тринадцать лет у Дэнни накопилось много секретов. Это ведь целая жизнь, о которой я ничего не знаю.

— На что был способен Дэнни? — спрашиваю я.

Бен в ответ лишь качает головой.

Отдел судебно-медицинской экспертизы округа Суффолк располагается в здании, раскинувшемся на площади почти восьми тысяч квадратных метров неподалеку от съезда с автомагистрали. Мне это известно, потому что в воскресенье, вернувшись от Бена Митчелла, я залезаю в «Гугл», чтобы выяснить, где этот окружной морг находится. Узнав это, я сообщаю Тане, что хочу туда съездить.

Таня кидает на меня один-единственный взгляд, и мы отправляемся в путь.

Первым делом я сталкиваюсь с охранником, который, скорее всего, рассчитывал, что смена у него пройдет спокойно — как-никак сегодня воскресенье.

Я так нервничаю, что он, видать, думает, будто я приехала сообщить о покойнике, внезапно оказавшемся в моем доме.

Если честно, на самом деле мне больше всего хочется воскресить своего мужа и вдумчиво его расспросить, что, черт подери, происходит.

— Я хочу к мужу, — говорю я охраннику. Тот смотрит на Таню, которая, по всей видимости, выглядит чуть более адекватно, чем я.

— Простите, мэм, но морг по выходным не работает, — говорит он и переводит взгляд на мою сестру. — К мужу?

— Он погиб на этой неделе, — поясняет Таня.

— Я хочу его видеть! — воплю я.

Я хочу видеть человека, которого любила. За которого вышла замуж.

Он выбивал из задержанных признания? Брал взятки у преступников и закрывал глаза на работу их киллера? Никогда в это не поверю. Я знаю, что это ложь. Я хочу, чтобы Дэнни был рядом. Сражался плечом к плечу со мной. Вместе мы бы обелили его имя. Одной мне это не под силу.

Охранник молодой, но при этом у него глаз наметанный, и он понимает, что я на грани нервного срыва. Он подносит ко рту рацию и произносит в нее несколько фраз.

По лестнице откуда-то сверху спускается еще один человек, говорит, что он из бюро судебно-медицинской экспертизы, и спрашивает, кого я приехала опознавать. Стоит ему задать этот вопрос, как до него доходит, что я сюда приехала не со следователем, а по своему почину, и он глядит испепеляющим взглядом на охранника — мол, какого черта ты втянул меня в это безумие.

— Дэнни Райан, — говорю я. — Я хочу опознать Даниэля Райана.

Услышав знакомую фамилию, мужчина будто весь подбирается.

— Прошу меня извинить, но Даниэля Райана уже опознали.

— Вы в курсе, о ком я говорю?

— Я ассистировал при его вскрытии.

Позади меня — стул. Даже не знаю, был ли он там изначально или его принесли Таня с охранником.

— И что показало вскрытие? — кидаю я пробный камень.

Собеседник внезапно вспоминает о сочувствии.

— Мы составим подробный протокол, — говорит он. — Впрочем, вы ведь знаете, как погиб ваш муж. Непосредственной причиной смерти стал сильный удар, вызвавший перелом шеи и обширное внутреннее кровотечение.

К горлу подкатывает горечь желчи, я сглатываю.

Его шея. Прекрасный изгиб его шеи, который я покрывала поцелуями за минуты до смерти Дэнни.

— Мне велели сказать, что дополнительной процедуры опознания не требуется.

Я подаюсь вперед. Откуда-то доносится стон. Не исключено, что его издала я.

Я силюсь вобрать в грудь воздуха, разеваю рот, словно рыба, вытащенная из воды, а в легкие ничего не попадает. Перед глазами плавают мушки.

Тут мой рот и нос закрывает бумажный пакет, я чую запах копченой колбасы — на дне бутерброды, которые взял с собой на работу охранник.

Я чувствую как на плечо опускается рука. Откуда-то сверху до меня доносится голос судмедэксперта:

— Мы готовы отдать тело для похорон. Надеюсь, это хоть как-то вас утешит.

Я сглатываю. Я снова могу дышать. Комната перестала крутиться вокруг меня. Я чувствую слабость во всем теле и понимаю — только что, впервые в жизни, я пережила паническую атаку.

— Теперь его можно похоронить? — дрожащим голосом спрашиваю я.

Таня заключает меня в объятия, прижимается лбом к моему виску.

— Да, — отвечает судмедэксперт.

На мгновение меня охватывает необъяснимое облегчение.

— Мы бы рекомендовали закрытый гроб, — добавляет он, прежде чем уйти.

Однажды мы с Дэнни присутствовали на похоронах его коллеги-полицейского.

Сотрудники из участка Дэнни явились в полной парадной выкладке.

Напарник покойного и начальник участка произнесли речь.

Над гробом, укрытым звездно-полосатым знаменем, дали траурный салют, а по завершении церемонии флаг торжественно сложили и вручили вдове.

Мы организовали прощание с Дэнни в зале маленького крематория в двадцати минутах от нашего дома.

Дэнни не отличался особой религиозностью, но Глория настояла на присутствии священника, который сказал бы над гробом пару слов.

На похоронах присутствует моя сестра, семья Дэнни, мой начальник, пара моих коллег по работе и несколько друзей Дэнни, с которыми он водил знакомство еще до того, как поступил в полицейскую академию.

На прощание пришел Бад вместе с парой завсегдатаев бара, с которыми мы часто общались. Приехала и Карла с Дэвидом Фоксом. Из них получилась бы красивая пара. У Дэввда прядка седых волос, как у Клуни, Карла — южная красавица с густой шевелюрой цвета вороньего крыла. Увы, насколько я понимаю, Карлу мужчины не интересуют.

Позади, склонив голову, стоит доктор Лесли Кляйн.

А за ее спиной — загадочный Кайл Хоули.

Ни один из коллег Дэнни на похороны так и не явился.

Мужчины и женщины, которые с гордостью говорили, что с радостью отдадут друг за друга жизнь, которые пили с Дэнни на свадьбах, крестинах, днях рождения, выпускных… Ни один не пришел. Как это красноречиво говорит об их порядочности!

Будто я не понимаю, что у них на уме. Если Дэнни покончил с собой, значит, ему нечего было возразить на обвинения. А раз так, значит, он действительно продался уголовникам.

А мне ситуация представляется совсем в другом свете. Я считаю, что они своими нелепыми вздорными обвинениями довели моего мужа до самоубийства. От меня исходят волны ненависти, которые окружающие ощущают буквально физически и потому не лезут с разговорами и словами утешения.

Сегодня утром я получила огромную корзину цветов. Якобы от Кристины и Бена.

Для церемонии прощания мы выбрали две песни. Одна, Amazing Grace, прозвучит в самом начале, а другая, Down to the River to Pray, — когда гроб с телом отправится в крематорий. Атмосфера в маленькой часовне напряженная. Нам всем хочется, чтобы церемония побыстрее закончилась.

Я смотрю, как платформа с гробом начинает медленно опускаться.

Я не могу поверить, что там, внутри него, — тело моего мужа. Смотрю, как гроб пропадает из виду, а в голове крутится назойливая мысль, что он пустой.

Я ведь так и не увидела Дэнни мертвым. Да и как вообще он может быть мертв? Мне ведь ему столько всего надо сказать. Идиотизм какой-то. Я у мужа на похоронах и не могу поверить, что его нет в живых. Я его не видела мертвым. Точка. Все мое естество бунтует, не желая смириться с правдой.

Отдел судебной экспертизы прислал небольшую бандероль. В ней оказались обручальное кольцо Дэнни и его часы.

Стекло на них треснуло, а сами они сейчас лежат в кармане моего платья. Я смаргиваю черные от туши слезы и поглаживаю кончиками пальцев их ремешок.

Эти часы купила Дэнни я. Впервые он их надел, когда взял меня на матч своей команды, игравшей против «Даллас Ковбойз»[23]. Я впервые оказалась на американском футболе. Дэнни по традиции, заложенной еще дедом, которой также неизменно следовал его отец, брал абонемент на все игры «Нью-Йорк Джайентс»[24]. Он никак не мог поверить, что я столько прожила в Америке и еще ни разу не была на футболе.

Мне очень понравились и хот-доги, и пиво в огромных пластиковых кувшинах, и пестрота красок, и азарт зрителей, но сама игра чуть не ввергла в состояние комы. Я все хватала его за руку, смотрела на часы и кричала, силясь перекрыть вопли болельщиков, что игра больно затянулась.

— Они постоянно останавливаются, — говорила я. — Только начнут, и сразу — стоп! Потом снова начинают. Какой в этом смысл?

— Назови спорт получше, — со смехом ответил он.

— Спортивная рыбалка, — ответила я.

— Ты только погляди! — завопил вдруг он. — Погляди на Эли Мэннинга[25]!

Мы провели на стадионе весь вечер, а потом по возвращении домой занимались любовью. Дэнни нравилось разговаривать со мной о спорте, даже если я не всегда с ним соглашалась.

После прощания некоторые из присутствующих подходят выразить свои соболезнования. Я стою под цветущим кизилом в свете жаркого летнего солнца, тело чешется под черным траурным платьем. Мне остается терпеть зуд, кивать, произносить пустые слова признательности.

Бад устроил в баре импровизированные поминки. Я туда идти не собираюсь, но все равно ценю его порыв. Меня на поминках будет представлять Таня.

Утром мне звонили родители.

Я не стала с ними разговаривать.

Боятся перелетов? Им хватило горя после гибели Нив? Да пошли они на хер!

Я, между прочим, тоже их дочь.

Я до сих пор никому не рассказывала, в чем обвиняли Дэнни, хотя это по крайней мере объяснило бы его семье отсутствие на похоронах его коллег и официального представителя полиции. Глории и Майку известно лишь, что по Дэнни велось внутреннее расследование, но они не подозревают, что его собирались арестовать по обвинению во взяточничестве.

Глория очень близкий мне человек.

Я сделаю все от себя зависящее, чтобы защитить чувства этой женщины.

Я знаю, обвинения в коррупции вздор. Но я также знаю, как сложно отчистить доброе имя от грязи, и потому не желаю, чтобы свекровь хотя бы краем уха услышала тот вздор, что несут о ее сыне.

Таня замечает, как Глория направляется ко мне, видит мое лицо и спешит на помощь.

— Глория, — говорит она ей. — Ты знакома с мистером Бадом Джонсоном? Давай я тебя ему представлю. Он взял на себя организацию поминок…

— Но я хотела поговорить с Эрин… — доносится удаляющийся голос свекрови, которую уводит Таня.

Я смотрю в землю полными слез глазами.

— Домой! Я хочу домой… — К кому обращены эти слова? К Богу?

Неожиданно рядом обнаруживается Майк.

— Что бы там ни было… — торжественно произносит он. — Ты хорошо знала моего брата. Он тебя любил… И еще он любил нас. Обещай, что не позволишь опоганить его имя.

— Обещаю, — выдавливаю я из себя.

А потом стою у машины и жду, пока Таня и Майк со всеми поговорят.

Мне бросается в глаза автомобиль, припаркованный у обочины неподалеку от крематория.

Он привлекает мое внимание, потому это «Лексус».

У меня возникает дикое желание подойти к этой машине и дать Бену Митчеллу по морде.

Но при этом я не могу сдвинуться с места.

В ноздри бьет запах — знакомый аромат дорогого парфюма.

Обернувшись, я вижу перед собой Кайла Хоули.

— Мне хотелось еще раз выразить свои искренние соболезнования. — Его голос долетает до меня как сквозь вату, и смотрю я не на него. Проследив за направлением моего взгляда, он обнаруживает, что меня заинтересовало, и с напором шепчет:

— Не верьте ему!

— Что? — я оборачиваюсь и гляжу на него во все глаза.

— Не верьте напарнику Дэнни. Он врёт.

— Он… что?

— Сегодня вы похоронили мужа, — говорит он. — Он был честным, достойным человеком. Вы обязаны это знать.

Его лицо такое открытое, такое честное. Кайл произносит именно те слова, что мне так отчаянно хотелось услышать. Я вцепляюсь в него — мужчину, которого практически не знаю.

— Откуда вы это знаете? — выдыхаю я.

Я вижу, как на его лице играют желваки, понимаю, что он колеблется.

— Умоляю вас, ответьте. Вы же были на прощании. Из полиции не прислали ни единого человека. Ребята из отдела не пришли… Что мне сказать его матери и брату? Друзьям? Мне нужно знать, почему все так. Почему?..

Кайл смотрит мне в глаза. Внутри него идет борьба, и я вижу, что все же порядочность берет верх. Как можно отказать в такой просьбе скорбящей вдове?

— Дэнни был кое в чем замешан, — произносит Кайл. — Он не говорил вам, чем занимается?

Мне остается только всплеснуть руками.

— Дэнни никогда не рассказывал о работе, — отвечаю я. — Вы-то какое имеете ко всему этому отношение?

— Вам уже известно, кто я, — говорит Кайл. — Дэнни отзывался о вас как об умной женщине. Могу побиться об заклад, вы уже навели обо мне справки.

Голос Кайла мягок, лицо лучится добротой, но при этом он выглядит… напуганным.

Он пытается меня поддержать, но при этом мне кажется, ему очень страшно. И это удивительно, поскольку Кайл не производит впечатления человека, которого легко лишить душевного равновесия.

— Зачем им врать? — спрашиваю я.

Кайл кидает взгляд на «Лексус» и щурится.

Затем он вытягивает из кармана и сует мне визитку. Такие бывают только у богачей: на изящной картонке значатся имя с фамилией и больше ничего. На обратной стороне Кайл быстро пишет номер мобильника.

— Давайте поговорим в другом месте. Нам надо встретиться. Там, где за нами не будут следить, — он кивает на «Лексус».

Профессор Айкен оказалась столь мила, что согласилась пойти Элли навстречу. Она знала, что Элли — аспирантка толковая, и потому без особых уговоров со стороны девушки согласилась на отсрочку подачи кандидатской.

От Элли не ускользнула парадоксальность ситуации, в которой она оказалась. Все рождественские каникулы она переживала за успеваемость Лорин, а стоило самой оказаться под ударом, так она сразу и расклеилась.

Ничего-ничего. Главное, дотянуть до лета. Атам, на летних каникулах, она уж наверстает упущенное. Элли, по крайней мере, на это надеялась. Если она найдет в себе силы сосредоточиться.

В этом и заключалась ее главная проблема.

Беспокойные, тревожные мысли в последнее время отнимали у Элли слишком много времени. Она все еще ломала голову над тем, как незнакомцу удалось узнать ее тайну и оставит ли он ее в покое — теперь, после того, как потребовал не совать нос в чужое дело.

То, что аноним знал о Марки-Марке, не стало для Элли сюрпризом. Впрочем, это не особо беспокоило девушку. Может, Марки-Марк и жил в Провиденсе по соседству с Элли, но анашой он торговал у себя в общаге, которая не входила в ее зону ответственности.

Но о секрете Элли знала только Люси Миллер, которая договорилась о приеме в отделе планирования семьи. Ох уж эта судьбоносная интрижка на одну ночь, обернувшаяся беременностью в столь юном возрасте — Элли ведь тогда был двадцать один…

В эту тайну Элли не посвящала даже своего парня, из-за расставания с которым у нее все еще ныло сердце.

Так как, черт подери, удалось кому-то узнать о ее секрете? У незнакомца имелся доступ к ее медкарте? Люси проговорилась?

Элли была так сильно погружена в свои мысли, что едва не прошла мимо Лорин, сидевшей за одним из столиков неподалеку от общежития Дадли-хаус. Перед первокурсницей лежала книга.

Лорин вполне можно было принять за студентку, решившую позаниматься на улице погожим деньком, вот только книга перед ней лежала обложкой вверх.

Элли краем уха слышала, как Мэган кому-то рассказывала, что Лорин в последнее время редко где появляется и все гадают, с кем из парней у нее закрутился роман. Элли замерла, заставила себя двинутся дальше, но снова остановилась.

Лорин взяла у Элли добытый ею номер юриста, но при этом, насколько Элли было известно, так по нему и не позвонила.

Элли колебалась. Ей очень не хотелось подходить к Лорин после всех тех эсэмэс, что она получила вечером в первый день нового года, но все же чувство долга взяло верх. Как-никак, Лорин оказалась в нынешнем положении отчасти по вине Элли.

И когда Лорин сказала, что не нуждается ни в чьей помощи, Элли с радостью дала задний ход.

А потом молча несколько месяцев смотрела, как Лорин мучается со своей бедой.

Если она снова встречается с этим ублюдком, дело совсем плохо.

Вдруг Лорин подняла взгляд и увидела, что Элли на нее смотрит.

Элли почувствовала, как внутри нее что-то дрогнуло. Ее так и подмывало подойти к Лорин.

Но она не могла.

Выдавив из себя вымученную улыбку, Элли развернулась и пошла прочь.

Потом она еще долго, очень долго будет об этом сожалеть.

Проходит не один день, прежде чем Карле удается выкроить время, чтобы отправиться со мной на встречу с Кайлом Хоули. Она согласилась держаться на расстоянии, но при этом ей хочется меня подстраховать на случай, если Кайл замышляет что-то недоброе.

Только ей, Карле, своему адвокату, я рассказала о всех тех обвинениях, что выдвигались против Дэнни. С одной стороны, я пытаюсь себе внушить, что мне просто нужно было выговориться, а с другой стороны, я понимаю, что Карла больше никому не откроет этой тайны. Итак, она умеет держать рот на замке — это раз. Да, она не была знакома с Дэнни, но зато ей уже доводилось иметь дело с продажными полицейскими — и это два. Таким образом, она для меня человек совершенно незаменимый.

За две недели с момента гибели мужа я похудела почти на пять килограммов. В моих длинных каштановых локонах теперь поблескивают седые волосы. Кожа бледная, ногти изгрызены, а возле губы вскакивает большущий безобразный прыщ — у меня герпес.

Глория с разбитым сердцем уехала к себе во Флориду.

Вчера у Майка закончилась увольнительная, и он улетел обратно в Сирию дожидаться приказа о перебазировании.

Таня летит домой завтра. Ни ей, ни мне от этого не весело. Но в Ирландии ее ждет работа и личная жизнь. Она не может вечно со мной нянчиться, даже несмотря на то, что, будучи начальником отдела кадров в своей компании, накопила достаточно отгулов и отпускных. Весь последний день мы только и делаем, что ругаемся да ссоримся. Таня хочет, чтобы я летела с ней.

Таня твердит, что я здесь никто и звать меня никак.

На это возразить нечего.

Но передо мной стоит задача. Я хочу выяснить, что случилось с Дэнни.

Мы с Карлой подъезжаем к ресторанчику в Сентер-Моричес — именно его выбрал для встречи Кайл. Он уже сидит снаружи за столиком под навесом и ждет меня. На нем пастельная рубашка поло и желто-коричневые брюки. Дорогие солнечные очки сдвинуты вверх, на лоб.

Сразу видно, человек сперва ходил в элитную школу, а потом окончил престижный университет. И все на папочкины деньги. И все же в Кайле есть нечто такое, что отличает его от богатенькой родни. Он кажется умнее и щедрее, чем хотели бы его родственники.

Карла, не привлекая к себе внимания, опускается в кресло в нескольких столиках от Кайла.

— Главное, не спугнуть его раньше времени, — сказала она, когда мы вышли из машины.

В ресторанчики подобного рода туристы не заходят — снаружи заведение выглядит слишком простенько, зато внутри полно местных, которые знают, что готовят здесь — просто пальчики оближешь, и можно захлебнуться слюной, просто раскрыв меню. Но надо признать, цены тут кусаются.

Лично я здесь впервые. Мы с Дэнни столовались по всему Лонг-Айленду, но выбирали места бюджетные. Не ставили себе целью объездить лучшие рестораны, или таверны — ведь именно так подобные заведения предпочитают называть их владельцы.

Походит официантка.

— Не желаете ли начать с напитков? — спрашивает она. — Вы позволите предложить вам бокал игристого? Оно из винодельни Нортфорка, его производят по методике провинции Шампань.

Я тупо киваю. Интересно, когда придет черед выбирать еду, официантка тоже будет лезть с советами? Есть я ничего не планирую, и потому мне совершенно все равно, что положат на тарелку.

— Вы часто тут бываете? — спрашиваю я Кайла.

— Обедал несколько раз, — отвечает он. — Ваш адвокат вроде тоже сюда заглядывала.

Он кивает в сторону Карлы, но при этом не улыбается.

— Она просто за мной приглядывает, — говорю я. — Я ей верю.

Он в ответ пожимает плечами.

Я оглядываюсь. Мы со всех сторон окружены лесом. За соснами виднеется речушка. Именно это мне так нравится в Лонг-Айленде. Здесь есть длинное песчаное побережье, настоящий пляжный рай. Но при этом имеются местечки, так густо поросшие зеленью, что они напоминают родную Ирландию.

Итак, ресторанчик находится в укромном местечке, и я понимаю, почему Кайл остановил свой выбор именно на нем.

Официантка возвращается с бокалами. Я делаю глоток и чувствую, как напряжение в плечах и спине начинает спадать.

Удивительно, но мне легче оттого, что я нахожусь в обществе малознакомого человека. Не надо старательно притворяться, что я справляюсь со своей болью. В ином состоянии Кайл меня никогда не видел.

— Зачем вы за мной следили? — первым делом спрашиваю я.

В ответ я слышу длинный скорбный вздох.

— Я решил, что за вами кто-то должен приглядеть, — произносит Кайл. — Я не знал, что вы наняли адвоката. Полагал, что вы оглушены, растеряны. Но я хочу, чтобы вы знали в случившемся нет вашей вины.

— Вам известно, что говорят о Дэнни?

— Не совсем, но могу догадаться. Я разговаривал с Дэнни незадолго до его гибели.

— Вы разговаривали с ним?

Кайл кивает.

— Как вы познакомились?

Кайл устремляет взгляд на речушку.

— Дэнни знал, что за ним придут, — он пропускает мой вопрос мимо ушей. — Позвольте высказать предположение: его сейчас пытаются извалять в грязи? — У меня отвисает челюсть. — У них якобы есть доказательства, что он состряпал против кого-то дело? Или, наоборот, развалил его, выпустив преступника на свободу? — продолжает Кайл. — Я читал, что группа «Справедливость» заинтересовалась одним инцидентом в Ньюпорте. Дело вел Дэнни, так? А уж если ввязалась «Справедливость», это означает, что кто-то в полиции слил им улики на Дэнни. «Справедливости» необходимы веские доказательства, одних жалоб осужденных им, разумеется, недостаточно.

Я киваю.

— Мы с Дэнни говорили, что такое может случиться, — говорит Кайл.

— Но почему он ничего не сказал мне?

Кайл отводит взгляд. Он не в силах объяснить, почему мой муж так старательно утаивал от меня правду.

— Я не верю, что про него говорят, — я опускаю взгляд. — Но при этом ума не приложу, кому понадобилось подставлять Дэнни. Его все любили, все уважали. Про него говорили, что он…

Я оглядываюсь. Соседние столики почти пусты. Ярко светит полуденное солнце. Жарко, поэтому подавляющая часть посетителей предпочитает сидеть за столиками внутри ресторанчика, где вовсю работает кондиционер. Карла потягивает из высокого бокала кофе со льдом и делает вид, что полностью поглощена своим телефоном.

— Его напарник уверяет, что Дэнни брал взятки, — шепчу я. — От наркоторговцев.

Кайл качает головой.

— Эрин, вы меня не знаете, но поверьте… Пусть с Дэнни мы и не были очень близки, я знаю, он был непримиримым врагом наркоторговли. Черт подери, да пару месяцев назад я повстречал его на благотворительной акции, где собирали средства на борьбу с наркотиками. Он бы ни за что…

— Вот и мне кажется, это бред какой то!

Кайл подносит руку к подбородку и с задумчивым видом его чешет.

— Знаете, что я вам скажу, Эрин? Его подставили. Это святая истина.

— Очень хочется вам верить, Кайл. Но пока это пустые слова. И они требуют подтверждения. Серьезного подтверждения.

Кайл устремляет взгляд на стол, его шея багровеет.

— Ваш муж пытался узнать правду. Пролить свет на одно дело. Это было под силу лишь ему, а теперь вот его не стало… Вы должны это знать, чтобы спокойно жить дальше.

Мужчина, сидящий рядом со мной за столиком, мне никто. Мы познакомились на прошлой неделе.

И при этом я нутром чувствую, что он говорит правду.

Может, дело в том, что в глубине души я просто отчаянно хочу поверить в услышанное? Однако в манере Кайла есть нечто такое, что вызывает у меня доверие к нему — куда большее, чем к Бену Митчеллу. Я цепляюсь за его слова, словно утопающий за спасательный круг. И несмотря на все это, меня терзает жуткий, гадкий, мерзкий голосок сомнения, который никак не удается унять.

— Если Дэнни ничего предосудительного не совершал и его подставили, зачем ему было кончать с собой? — спрашиваю я. — Вы ведь знаете, что говорят. Мол, он это сделал, потому что был виновен и не мог допустить разоблачения.

— Люди сводят счеты с жизнью по куче самых разных, порой идиотских причин, — говорит Кайл, — Могу только вообразить, что происходит у человека в голове, когда люди, которых ты считал своими друзьями, готовы поверить в нелепые обвинения против тебя. Да ладно там поверить! Они готовы подставить тебя! Тут, Эрин, и крепкий человек может сломаться.

— Но что он такое мог расследовать, что восстановил против себя своих друзей? — в отчаянии спрашиваю я. — И как вам стало обо всем известно?

Лицо Кайла становится напряженным.

— Он… кое-кому помогал.

Я свожу брови.

— Вам? — спрашиваю я. — Он помогал вам?

Кайл косится на Карлу. Может, мне-то он и доверяет, а вот Карле? Но вот Кайл снова переводит взгляд на меня и вздыхает.

— Он помогал Лорин, — шепчет мой собеседник.

— Лорин? Что за Лорин? Кто она вам?

— Она моя сестра, — отвечает Кайл. — Он пытался добиться для нее справедливости.

Квартира мистера Новака располагалась аккурат напротив моей. Мы прожили соседями не один год и все это время ограничивались лишь дежурными «здрасьте», поздравлениями с праздниками и ничего не значащими разговорами, вроде «ой, а у вас тоже труба подтекает?».

Мы с Дэнни любили шутить о нем — в те времена, когда я полагала, что мы с Дэнни совершенно одинаково смотрим на мир.

Господи боже, как же я, оказывается, плохо знала собственного мужа!

Мы с Дэнни считали мистера Новака слегка придурковатым. Живет один, немного косит, из-за чего непонятно, куда он на самом деле смотрит, а говорит уголком рта. Впрочем, все это не имело никакого значения. Важно было другое. В мистере Новаке было нечто такое, что инстинктивно чувствует каждая женщина. Что мистер Новак относится к тому типу мужчин, у которых в квартире есть подзорная труба, но направленная вовсе не в небо.

— Скажите, пожалуйста, вас удивило решение Эрин Кеннеди остаться жить в своей квартире после того, как Дэнни Райан выпрыгнул из окна? — обращается обвинитель Робертс к мистеру Новаку.

— Не то слово, — отвечает мистер Новак. — Я вам больше скажу: я бы после такой трагедии не смог жить в этой квартире.

Ненавижу. Ненавижу эти вопросы, ставящие под сомнение оправданность моих решений, словно люди, что отвечают на них, способны влезть в мою шкуру.

Само собой, мне хотелось съехать. Карла даже договорилась о разрыве договора о рассрочке на приобретение той квартиры. Надо сказать, управляющая компания проявила человечность и выдвинула вполне себе приемлемые условия. Но когда дело дошло до переезда, я вдруг поняла, что не могу расстаться с квартирой. С ней было связано слишком много приятный воспоминаний, и далеко не все из них стер приключившийся со мной кошмар. И вот теперь меня за это собираются распять.

— Вернемся к событиям того вечера пять месяцев назад, — продолжает обвинитель Робертс. — Какие звуки доносились из квартиры Эрин Кеннеди?

— Я слышал, как там ссорятся мужчина и женщина.

— В показаниях, которые вы дали в ходе следствия, вы сообщили, что ранее тем самым вечером вы видели, как в дом вошел мужчина Это так?

— Да.

— Вы можете его описать?

— Боюсь, я его не очень разглядел. Было темно, и я смотрел из окна. Я видел, как кто-то вошел в наш дом, а потом на нашем этаже раскрылись двери лифта, и я услышал, как хлопнула дверь квартиры Эрин.

— Вы можете хотя бы приблизительно описать того мужчину?

— Высокий, крепкого телосложения. Рост где-то метр восемьдесят. На нем были черное худи и кепка.

— Это черное худи?

Обвинитель Робертс, поднимает худи в прозрачном пластиковом пакете для улик. Худи изъяли из моей квартиры. Черный цвет скрывает следы кровоподтеков и потому их не видно.

— Возможно. Сложно сказать наверняка.

Мистер Новак образцовый свидетель. Говорит лишь о том, за что может поручиться.

— Если бы тот мужчина был мужем Эрин Кеннеди, вы бы его узнали?

— Не уверен. Уж слишком большое было расстояние, да к тому же стояла темень. Я был мало знаком с Эрин, а с ее мужем и подавно. Однако это вполне мог быть и он.

— Вас бы удивило появление ее мужа?

— Да.

— И тем не менее вы подтверждаете, что видели, как в дом вошел мужчина, напоминавший супруга Эрин Кеннеди?

— Да.

— Итак, вы утверждаете, что вскоре после того, как этот мужчина зашел в квартиру Эрин Кеннеди, вы услышали звуки ссоры?

— Именно так. Услышал.

— И вы слышали звуки ссоры несмотря на то, что дверь квартиры Эрин Кеннеди была закрыта и ее отделяет от двери вашей квартиры ширина коридора?

— Видите ли… у нас дома со звукоизоляцией, не так чтобы очень гладко, — отвечает мистер Новак. — Да и орали они друг на друга достаточно громко. Ну и кроме того, я открыл дверь своей квартиры.

— Открыли дверь?

— Да, и вышел в коридор.

— И зачем вы это сделали?

— Ну, раз разговор шел на повышенных тонах, я решил постучать и спросить, все ли в порядке.

— Вам удалось расслышать, о чем конкретно велся спор?

— Нет, я слышал только голоса.

— А интонации вам различить удалось?

— Женщина говорила раздраженным злым тоном. Мужчина вроде как оправдывался. Так всегда бывает, когда ссорятся мужчина и женщина.

В зале послышались смешки — а основном среди мужчин.

— Но при этом в дверь квартиры вы так и не постучали, — склоняет голову обвинитель Робертс.

— К стыду своему, мне нечем вам возразить, — разводит руками мистер Новак. — Я решил, что нечего лезть не в свое дело. Взрослые люди — сами как-нибудь должны выяснить отношения между собой. Сейчас я, конечно, очень жалею, что не вмешался.

Мистер Новак? Вмешивается в чужую ссору? Я едва сдержалась, чтобы не фыркнуть.

— Вам не показалось, что в какой-то момент ссорящиеся дошли до рукоприкладства? — спрашивает Робертс. — Может, вы слышали звуки ударов, бьющейся посуды…

— Да, сэр. Несколько раз до меня донеслись звуки ударов и треск ломающейся мебели.

— Благодарю вас за ответ. И сколько длилась ссора, мистер Новак?

— Точно вам не скажу. Я потом вернулся к себе в квартиру, занялся своими делами, но время от времени выглядывал в коридор. Я бы сказал, что ссора началась около четверти одиннадцатого и длилась где-то до десяти сорока пяти. Может, даже раньше закончилась.

— И что случилось дальше?

— Я услышал, как хлопнула дверь квартиры Эрин Кеннеди, а потом раздался звук вызова лифта. Я подошел к окну и увидел, как Эрин Кеннеди бежит с места преступления.

— Протестую! — Карла буквально подпрыгивает на стуле. — «Бежит с места преступления»? Как прикажете это понимать?

Судья, чуть выгнув бровь, поворачивается к мистеру Новаку. Мой сосед допустил первый промах.

— Мистер Новак, сторона защиты считает, что вам следует аккуратней подбирать выражения. Должен заметить, что и на мой взгляд вы несколько экспрессивны. Вы ведь до ухода на пенсию работали преподавателем английского языка?

— Да, ваша честь.

— В таком случае кто, как не вы, поймет мою просьбу не поддаваться искушению облекать ваши ответы в форму, которая может оказать дополнительное воздействие на мнение присяжных.

Мистер Новак краснеет.

— Слушаюсь, ваша честь.

— Итак, вы видели, как Эрин Кеннеди вышла из дома, — продолжает допрос обвинитель Робертс. — Вы уверены, что это была она?

— Да.

— Но ранее вы утверждали, что было темно, и потому не могли с уверенностью опознать мужчину, который зашел в дом.

Робертс умен. Он понимает, какие вопросы может задать Карла, и лишает ее такой возможности, сам пуская их в ход.

— Мужчина был в худи и капюшоне, будто специально не хотел, чтобы его узнали, — поясняет мистер Новак, — а Эрин Кеннеди выбежала без головного убора и к тому же оглянулась и подняла взгляд на дом.

— Вы наблюдали за ней из окна?

— Да.

— То есть вы видели ее лицо?

— Именно. Лицо и волосы. У нее такая шевелюра, что ошибиться невозможно. Знаете… такие длинные каштановые локоны.

Я чувствую, как по коже начинают бегать мурашки.

— На что еще вы обратили внимание?

— Как я уже сказал, она выбежала из дома бегом. Остановилась только для того, чтобы оглянуться.

— Что-нибудь еще?

— Она выглядела так, словно ее избили.

— Избили? — обвинитель Робертс выдержал паузу для большего эффекта.

— Да. У нее была припухшая губа. Да и щека тоже.

— Кровь вы разглядели?

— У нее в чем-то была вымазано лицо и одежда в области груди. Может, это была и кровь. По крайней мере, это было нечто, очень на кровь похожее.

— Скажите, а ее раны кровоточили?

— Протестую! — на этот раз в голосе Карлы слышится снисходительность. Она встречается с судьей глазами, всем своим видом пытаясь показать, мол, ваша честь, вы и сами должны прекрасно понимать, что это уже перебор.

— Прежде чем мистер Новак приступит к озвучиванию медицинских заключений подобного рода на основании визуального осмотра моей подзащитной, за который он наблюдал из окна пятого этажа, мне бы хотелось уточнить, имеет ли он профильное медицинское образование.

— Избавьте меня от упражнений в риторике, — отвечает судья Палмер. — Протест принят. Обвинитель, перефразируйте вопрос.

Некоторое время Робертс размышляет.

— Мистер Новак, — наконец, произносит он, — вы сказали, что увидели на лице подзащитной раны. Насколько они показались вам серьезными? Например, шла ли из разбитой губы кровь?

— Если и шла, то я ее не видел.

— Благодарю. Таким образом, кровь на Эрин Кеннеди могла принадлежать кому-то другому. Вы видели, чтобы гость Эрин выходил из ее квартиры?

— Нет.

— Вы слышали хотя бы малейший звук в квартире Эрин Кеннеди после того, как она ушла?

— Нет. Но вскоре после того, как она ушла, я отправился спать.

— Разве вы не были обеспокоены?

— Был, и даже очень. Но раз Эрин ушла, я решил, что за нее можно не волноваться.

Карла напрягается. Ей нравится то, что она слышит. На лице обвинителя Робертса на миг появляется тень досадливого выражения. Он тоже обратил внимание на формулировку последней фразы свидетеля. Не откладывая дела в долгий ящик, Робертс продолжает.

— Вы можете что-нибудь еще рассказать о событиях того вечера?

— Нет, сэр. Как я сказал, я лег спать. Потом ночью меня уже разбудила полиция. Больше я ничего не знаю.

— Вы спите крепко?

— Да.

— Насколько мне известно, полиции пришлось достаточно долго стучать в вашу дверь, прежде чем вы проснулись. Таким образом, если, пока вы спали, Эрин Кеннеди решила бы вдруг вернуться к себе в квартиру, вы бы этого не услышали, так?

— Совершенно верно, сэр.

— Благодарю вас, мистер Новак. У меня вопросов больше нет.

Прежде чем встать, Карла делает глоток воды.

— Мистер Новак, я адвокат Эрин Кеннеди. Рада с вами познакомиться.

— Мне известно, кто вы. Я тоже рад знакомству с вами.

— Вам ведь доводилось видеть меня раньше, так?

Мистер Новак колеблется.

Он помнит, что клялся говорить только правду.

— Да, — отвечает он.

— При каких обстоятельствах?

Повисает пауза.

— Я видел, как вы заходили в наш дом.

— Ага. Ясно. При этом я вас вижу впервые. Правильно ли я понимаю, что вы внимательно приглядываете за всеми, кто входит и выходит из вашего дома?

— Да, — произносит мистер Новак таким тоном, словно в этом есть повод для гордости.

Он пытается предстать в образе законопослушного гражданина, и да, благодаря его увлечению, он вроде бы стал ценным свидетелем.

Но в глазах присяжных в силу своего признания он становится вуайеристом.

Это первый удар, который наносит Карла.

— Давайте снова вернемся к событиям того вечера, — предлагает мой адвокат. — Вы утверждаете, что слышали ссору между мужчиной и женщиной.

— Но я правда слышал ссору.

— Вы полагаете, что это было ссорой между Эрин Кеннеди и ее мужем, так?

— Я не могу быть до конца уверен, что это был ее муж.

— Пусть так. Однако вы утверждали, что видели, как в дом зашел мужчина, пусть даже вы не смогли его толком разглядеть.

— Да.

— Вы не смогли его опознать, но вы его описали, указав телосложение и рост. «Высокий и крепкого телосложения» — это ведь ваши слова, так?

— Да, мои.

— Ясно.

Карла подходит к нашему столу и принимается перебирать бумаги. На них ничего особенного нет: во время допроса мистера Новака она перестала писать и просто рисовала кружки и закорючки.

— Когда обвинитель Робертс спросил вас, слышали ли вы хотя бы малейший звук в квартире Эрин Кеннеди после того, как она ушла, вы ответили отрицательно, так?

— Совершенно верно.

— Потом он спросил, были ли вы обеспокоены. Что вы ответили?

— Сказал, что был, и даже очень.

Карла выгибает бровь.

— Вы сказали, что были обеспокоены, но… — Карла кидает взгляд на листок с закорючками, — «раз Эрин ушла, я решил, что за нее можно не волноваться».

— М-м-м… Да… Все так… Но я был обеспокоен даже после того, как она ушла.

Мистер Новак хлопает глазами. Он чувствует, как и все остальные присутствующие, что попал в ловушку.

— Протестую, — в голосе обвинителя Робертса уже не чувствовалось былой уверенности. — Мне хотелось бы уточнить, что происходит? Это не допрос, мисс Дельгадо просто повторяет ответы свидетеля.

— Я в курсе, — кивает судья Палмер. — Протест отклонен. Мисс Дельгадо, надеюсь, вы не напрасно тратите наше время.

Карла отнюдь не тянет время. Судья это понимает. Как, собственно, и все остальные.

— И что же вас беспокоило, если вы больше уже не волновались об Эрин Кеннеди? — спрашивает Карла.

— Меня беспокоила судьба мужчины в ее квартире.

— Почему?

— Почему? Потому что все стихло.

— Так и чего вам было беспокоиться, раз все стихло?

На лбу мистера Новака выступает испарина, и дело тут не в жаре в зале суда. После вчерашнего заседания здесь побывала бригада монтеров, которые усмирили батареи центрального отопления. Теперь по сравнению со вчерашним тропическим пеклом здесь стало на пару градусов прохладнее.

— Я был обеспокоен его состоянием.

Карла хмурится.

Как, собственно, и несколько присяжных.

Обвинитель Робертс что-то с деловитым видом пишет.

Многие сейчас смотрят на мистера Новака, в том числе и судья.

— По вашим словам, гость подзащитной был высокого роста и крепкого телосложения. Вы видели, что Эрин Кеннеди выбежала из дома со следами побоев на лице. Опишите, пожалуйста, выражение ее лица, когда она обернулась на дом. Она выглядела напуганной? Взволнованной? Счастливой?

— Протестую, ваша честь, — голос обвини теля Робертса звучит устало. — Если сторона защиты подвергла сомнению утверждение свидетеля, что он видел кровь на Эрин Кеннеди на том основании, что наблюдение велось с большого расстояния, с чего это она сейчас вдруг задает вопрос о выражении лица подзащитной?

— Мистер Робертс, я вынужден отклонить ваш протест, поскольку мистер Новак в ходе вашего допроса уже озвучил свидетельство, что видел следы побоев на лице подзащитной.

Мой сосед смотрит на судью, а потом переводит взгляд на обвинителя, вызвавшего его в суд в качестве свидетеля. Все видят панику в глазах, мистера Новака.

— Я не помню выражения ее лица.

— Не помните? Но вы же утверждали, что видели ее лицо, когда она оглянулась и подняла взгляд на дом. Вы запомнили следы побоев на ее лице. Вы запомнили, что у нее в чем-то была перемазана грудь. Вы столько всего запомнили, а вот выражение лица забыли?

— Оно было мимолетным.

Кажется, что мистер Новак очень доволен собой. Вон какое слово пустил в ход.

— Что значит «оно было мимолетным»? На лице была мимолетная улыбка? Она смеялась?

— я…

— Может, она плакала?

— Нет.

— Она выглядела напуганной?

— Я не помню.

— Встревоженной?

— Протестую. Ваша честь, это давление на свидетеля.

— Протест принят. Мисс Дельгадо, давайте вы ограничитесь вопросами и ответами. Продолжайте, прошу вас.

Карла кивает.

Она оглядывается на стол, некоторое время собирается с мыслями, а потом поворачивается ко все еще смущенному мистеру Новаку.

— Мистер Новак, когда моя подзащитная выбежала из дома, вы смотрели на нее в бинокль?

— Да.

Тишина. Потом по залу проносится вздох.

Мистер Новак выглядит так, словно он готов проглотить свой язык.

Обвинитель Робертс упирается взглядом в стол, не смея поднять глаза.

Я как-то в шутку говорила Карле, что у мистера Новака, наверное, есть подзорная труба.

Сторона обвинения совершенно очевидно знала о бинокле, но эту деталь не упомянула. Намеренно.

Карла не теряет голову от маленькой победы:

— Мистер Новак, на ваш взгляд, какого роста Эрин Кеннеди?

— Не знаю.

— По вашим прикидкам, рост мужчины, который вошел в дом, был около метра восьмидесяти. Итак, как вы думаете, какого роста Эрин Кеннеди?

Мистер Новак пристально смотрит на нее, а потом на меня.

— Я бы сказал, метр шестьдесят.

— Вы попали в точку. Именно такой рост у Эрин. Я бы не сказала, что она крепкого телосложения, вы со мной согласны?

На меня смотрят все присутствующие, и я пытаюсь сдержать дрожь.

— Да.

— Прекрасно. Она нормального телосложения. Весит примерно шестьдесят килограммов. Вы говорите, что видели, как вечером из вашего дома выбежала женщина самого обычного телосложения со следами побоев на лице, и при этом утверждаете, что беспокоились за мужчину, который, с вашей точки зрения, все еще находился в ее квартире. Как вы думаете, что с ним могло приключиться? Почему вы за него волновались?

— Ну… там ведь было тихо. Она могла его чем-то ударить.

— Как же вы пришли к такому выводу?

Мистер Новак открывает рот, собираясь что-то сказать, но передумывает.

— При этом в полицию вы звонить не стали, — говорит Карла.

— Ну, у людей случаются ссоры…

— В таком случае, — продолжает Карла, — возможно, вас волновало лишь ваше собственное благополучие? А, мистер Новак? В ваш дом зашел высокий сильный мужчина и через какое-то время избил женщину. Может, вы опасались, что он заглянет и к вам? Может, вы опасались, что он, устроив в той квартире погром, потом переключится и на коридор? Или вы сожалели, что не вмешались раньше, до того, как женщину избили, и теперь начали переживать, что о вас будут говорить люди?

— Нет, — отвечает мистер Новак, и его голос звучит тверже, чем я ожидала.

— Нет?

— Я как-то не думал обо всем, что вы сейчас перечислили. Мне казалось, что Эрин Кеннеди будто от чего-то убегала. Она ведь знала, что я живу в квартире напротив. Она была знакома кое с кем из соседей снизу. Если бы ей нужна была помощь, она бы могла обратиться к кому-нибудь из нас. Но она сбежала из своей квартиры, из дома… Я нутром чуял — она от чего-то убегает.

— От кого-то, — поправляет Карла.

— Нет, от чего-то.

Карла на это не реагирует, но в восторг ее реплика моего соседа явно не приводит.

Она думала, что сломала мистера Новака. Но он сумел взять себя в руки.

Теперь я понимаю, почему обвинение вызвало его свидетелем.

Может, он и гадкий, мерзкий старикашка.

Но он прав, и он знает, что прав.

Вечер накануне отъезда Тани выдается тяжелым.

Да, пока сестра рядом, но я-то знаю, что завтра она улетит, и я останусь в квартире одна. Я пытаюсь как-то отвлечься от мыслей об этом.

На обратном пути мы обсуждаем сказанное Кайлом Хоули, после чего я принимаю решение хотя бы вечером не думать об этом. По большому счету я узнала от него немного. Сказав, что Лорин приходилась ему приемной сестрой, он замкнулся — и только обмолвился, что Дэнни пытался добиться для нее правосудия. Я вполне резонно заметила, что для начала мне неплохо было бы узнать, что случилось с сестрой Кайла. Но он заявил, что детали принципиального значения не имеют. Важно, что Дэнни пришлось пойти против своих коллег.

Я принимаюсь уламывать Кайла встретиться со мной снова, и он с неохотой соглашается.

— Давайте завтра? — с надеждой в голосе предлагаю я.

Он еще некоторое время мнется, но все же в итоге уступает. Затем я вспоминаю, что мне нужно везти Таню в аэропорт, а Кайл спохватывается, что вечером у него деловая встреча. Словом, похоже, наша встреча не состоится.

— Может, я вас сам подкину до аэропорта? — внезапно проявляет инициативу он.

Я хватаюсь за это предложение.

Малознакомый мужчина, который несколько минут назад сообщил, что моего мужа подставили, потому что тот вел в тайне от всех какое-то расследование, предлагает отвезти нас с сестрой в аэропорт имени Кеннеди? Ну а почему бы нет?

Я и так в последнее время живу в каком-то бреду.

Карла очень заинтригована. Вопреки тому, что я узнала от Бена, она до сих пор не получила из девятого участка подтверждения, что по Дэнни велось расследование и даже якобы был выдан ордер на его арест. Мы обе уверены: что-то в рассказе Бена является правдой — в противном Случае на похороны Дэнни пришел бы хоть кто-нибудь из его сослуживцев, но мне хочется знать, есть ли у полиции реальные доказательства вины моего мужа или это только досужие домыслы.

Карла добилась возможности ознакомиться с завещанием Дэнни и теперь пытается получить доступ к его счетам, чтобы мы хотя бы одним глазком взглянули на деньги, которые Дэнни якобы получал в виде взяток.

Я о чем, собственно? Если моего мужа собирались арестовать, на его счету должна быть внушительная сумма.

А откуда ей взяться?

— Я тебе завтра позвоню, — говорит Карла. — Как только откроются банки, я примусь за дело и постараюсь узнать побольше о состоянии счетов Дэнни.

В который раз я отмечаю про себя, что теперь полностью зависима от кучи малознакомых людей, которые волею судеб стали частью моей жизни.

Сначала мы с Таней неспешно гуляем по главной улице нашего городишки, а потом сворачиваем в сторону пляжа. Повсюду натянуты гирлянды с флажками. На выходные запланировано проведение ежегодного праздника семьи — целое событие для нашего местечка, лавочек, ресторанчиков и, конечно же, детей. В прошлом году Дэнни одним из первых отозвался на брошенный клич, и ему поручили раскрашивать детям мордашки краской. Его шедевры напоминали работу пьяного дедушки, который трясущимися руками пытался нанести макияж, сидя на резиновом мячике.

— В следующем году тебя уже не позовут, — подтрунивала я над ним.

— В следующем году я возьму пример с тебя — усядусь за барную стойку, возьму себе пива и буду наслаждаться жизнью.

Мы с Таней покупаем хот-доги и пиво, чтобы взять все это с собой на пляж.

— Что делать будешь? — спрашивает Таня, возвращаясь к нашему разговору, стоит мне ехать с ней в Ирландию или нет.

— Займусь работой, — я пожимаю плечами.

Мы садимся на белоснежный песок у подножия дюн и смотрим, как на берег накатывают волны.

— Собираешься переехать обратно на Манхэттен? — спрашивает Таня. — Не сбегай отсюда, не надо. Ты же понимаешь, что это будет неправильно?

Я морщусь.

— И это говоришь мне ты. Сама ведь предлагала вернуться в Дублин. И… когда погибла Нив, все было по-другому.

Наши родители оставили в ее комнате все так, как было в последний день ее жизни. Они и думать не желают о переезде. Хотят оставаться там, где жила их дочь.

А я как раз хотела как можно скорее уехать куда-нибудь за тридевять земель. Сбежать подальше от тех улиц, по которым в последний раз ходила моя покойная сестра, от воздуха, который она вдыхала. Родительский дом ассоциировался у меня лишь с душевными муками.

Мы доедаем наши хот-доги. Я не оставляю ни единой крошки и запиваю последний суховатый кусок булки несколькими глотками пива.

— Ты что, начала сомневаться в Дэнни? — спрашивает Таня.

Она неправильно истолковывает мое затянувшееся молчание. Дело в том, что я перестала обсуждать с сестрой услышанное от Бена.

— Нет, в Дэнни я не сомневаюсь. Я просто хочу во всем до конца разобраться.

Голова гудит от мыслей.

Я опускаю взгляд на пальцы ног, чуть скрытые белоснежным песком.

— Работа у него, конечно, была ужасной. И имя его теперь запятнано, и я теперь места себе не нахожу и не знаю, найду ли когда-нибудь… Я… сейчас я узнаю о нем много для себя нового… Это ужасно — взять и выяснить, что у него от меня были секреты. И плевать, с чем было это связано.

Таня некоторое время сидит в молчании, а потом поворачивается ко мне:

— А вот представь такую ситуацию. Меня этим утром вдруг не стало. И ты узнаешь, что у меня были от тебя кое-какие секреты. Неужели от этого ты стала бы меня меньше любить?

Я поднимаю глаза на сестру. Она завязала волосы в хвост, но кое-какие пряди все же выбились и сейчас они обрамляют ее раскрасневшееся от пива личико. Глаза ясные, а губы решительно поджаты. Моя сестра красива не только внешне — у нее еще и прекрасная душа.

— Нет, — отвечаю я.

Но при этом я не добавляю, что мы с Таней почти всю жнзнь прожили вместе и я ее знаю как облупленную.

При этом как ни крути, а от правды не уйдешь — мы были знакомы с Дэнни всего два года. Он был для меня всем, но, положа руку на сердце, могу ли я утверждать, что видела его насквозь?

— Вот и ладно, — говорит Таня. — У Дэнни были свои секреты. У Нив были секреты. Секреты есть у каждого. Главное, ты любила Дэнни, а остальное — не важно.

Как мы и договаривались, на следующее утро за нами заезжает Кайл, чтобы отвезти в аэропорт.

Я представляю его Тане, назвав старым другом Дэнни.

— А кем вы работаете? — спрашивает Таня. Она затевает с ним легкий, непринужденный флирт, стоит «Ягуару» Кайла отъехать от моего дома.

— Безработным бездельником, — отвечает он.

— Вы явно не из полиции, — произносит Таня.

— В точку!

— А еще у вас «Ягуар», значит, вы особо не бездельничаете, — продолжает моя сестра.

— А вдруг я его угнал? — улыбается Кайл. — И теперь вы обе пойдете по статье как соучастницы.

— Не похожи вы на вора, — качает головой Таня. — Вы слишком благодетельны и благоразумны.

— Благодетелен? Благоразумен? — удивляется Кайл.

— Не обращайте на нее внимания, — говорю я.

Он улыбается — совсем как мальчишка с рекламы зубной пасты.

Вместо того чтобы ответить Кайлу, Таня весело смеется, словно радуясь своей правоте.

Я захожу в терминал с Таней, оставив Кайла дожидаться меня на парковке.

— Поскорее приезжай. Маму с папой проведаешь, — говорит она.

— Если я и приеду, то только ради тебя, — отвечаю я.

Я все еще слишком зла на родителей. У меня на телефоне куча пропущенных звонков от них. Я никак не могу им простить, что они оказались неспособны переступить через себя.

— Они все же из другого поколения, — говорит Таня.

— И потому неспособны понять, как важно поддержать дочь на похоронах. Ага.

— Они изменились после смерти Нив, — добавляет сестра.

— Мы будто нет, — фыркаю я.

— Умоляю, не сердись ты так.

— Я на тебя не сержусь, — говорю в ответ. — Я тебя люблю. И со мной все будет в порядке, слышишь? Не смей из-за меня переживать.

Судя по липу Тани, я ее не убедила.

— Ужасно не хочется оставлять тебя тут одну, — говорит она.

— Ты все взяла? — сглотнув, спрашиваю я.

Чемодан Тани битком забит банками с американскими сырными соусами, конфетами, мармеладками, шоколадками, тянучками, леденцами, печеньками, кукурузными чипсами и прочей ужасно вредной вкуснятиной, которую она постоянно упрашивает меня прислать ей в Ирландию.

— Да все я взяла, не волнуйся. А если чего и забыла, я тебе напишу, и ты прихватишь с собой, когда приедешь к нам погостить.

— Ага, конечно, — киваю я.

Я смотрю, как сестра встает в очередь на контроль безопасности. Вскоре она пропадает из виду.

Я растираю руки — рукава футболки прикрывают только плечи. По телу внезапно проходит озноб. Я выхожу на улицу и отправляюсь на парковку, где меня дожидается Кайл.

Он сидит в машине, руки на руле, лицо напряженное, встревоженное.

Кайл сказал мне, что на год младше меня, но из-за озабоченного выражения выглядит он гораздо старше.

— Что случилось? — спрашиваю я, садясь в машину.

— Ничего.

— Не верю.

— Вы из хорошей семьи, — говорит он, — вы с сестрой производите впечатление приличных людей.

— Ну да, — я чуть пожимаю плечами.

Он качает головой со страдальческим выражением лица.

— Зря я вам открылся. Нельзя было приближаться к вам даже на пушечный выстрел. Знаете что? Давайте вы обо всем забудете и будете жить дальше. Я и так уже достаточно навредил.

— А что, если я не хочу ни о чем забывать? Что, если я хочу узнать правду, почему Дэнни покончил с собой? Любую правду, какой бы она ни была. Я имею на это право, иначе просто не смогу жить дальше. Ума не приложу, почему некоторые считают, что я должна вести себя как ни в чем не бывало?

Он поворачивается на водительском сиденье и смотрит на меня.

— Вы совершенно точно уверены, что Дэнни никогда вам не рассказывал обо мне? Или о моей сестре?

— Я вообще не помню, чтобы он хоть раз упомянул Лорин Хоули.

— Грегори. Она оставила фамилию матери.

Я качаю головой.

— Он ни словом не обмолвился о нас? Или вы не уверены?

— Если честно, я даже не знаю. В последнее время он казался каким-то тихим, чуть отдалившимся от меня. Я знаю, что он был занят, но не подозревала чем.

Теперь всякий раз, когда я просыпаюсь утром, и всякий раз по вечерам, прежде чем усну, а также день-деньской напролет я перебираю в голове воспоминания о Дэнни, силясь понять, что я могла упустить.

— Слушайте, если он счел, что делиться этим с вами слишком опасно… — начинает Кайл.

— Опасно?! — восклицаю я.

— Именно так. Опасно. Поймите, Эрин, расследование дела Лорин было связано с определенным риском. Если Дэнни, утаив о нем, хотел вас уберечь от беды, то и я не имею права ставить вас под удар. Дэнни больше с нами нет. Все кончено.

— Ни за что! — я с такой силой хлопаю по приборной панели, что Кайл от неожиданности подпрыгивает. — Так дело не пойдет, — злым голосом говорю я. — С какой стати вы делаете выбор за меня? Нет у вас такого права, как его не было и у Дэнни.

Кайл в ответ ничего не говорит. Мы выезжаем со стоянки. Стоит нам встроиться в поток машин на автостраде, я кидаю на Кайла взгляд и снова задаю вопрос:

— Что произошло с вашей сестрой?

Кайл тяжело вздыхает и возвращается к тому, о чем мы говорили на стоянке.

— Пожалуй, мне нечего вам возразить. С какой стати я буду решать, что вам знать о Дэнни, а что — нет? Но кого посвящать в то, что случилось с Лорин, а кого нет, решать мне. Если честно, Эрин, я отчасти даже ненавижу себя за то, что вышел на вас. И все же должен вам признаться. Я руководствовался не только желанием убедиться, что с вами все в порядке. Еще мне очень хотелось узнать, рассказал ли вам Дэнни хоть что-нибудь.

Я сижу, поджав губы, и рассматриваю сквозь лобовое стекло машину впереди нас. Это «Шевроле», настоящий гигант — он даже больше, чем у Карлы. Когда я перебралась в Америку из Ирландии, то долго не могла привыкнуть к здешним габаритам машин. Впрочем, на Манхэттене еще куда ни шло. Там все-таки город, а он накладывает определенные ограничения на размеры автомобилей, ну а подавляющее большинство людей либо ездит на общественном транспорте, либо на такси. Лонг-Айленд — это уже настоящая Америка: огромные тачки, здоровенные парковки, широченные магистрали.

— Я расскажу вам, что случилось с Лорин, — обещает Кайл. — Но не сейчас. Только не обижайтесь, Эрин, я вас едва знаю.

Я уже дала себе обещание: как только доберусь домой, поищу в «Гугле» информацию про его сестру. Когда работаешь в издательском бизнесе столько, сколько я, волей-неволей учишься добывать нужные сведения. Может, придется еще разок напрячь Дэвида.

Мы замолкаем.

Ненадолго. Тишина нас обоих нервирует.

— Вы сказали Тане правду? — я не выдерживаю первой. — Вы и в самом деле безработный?

— Вроде того. То этим займусь, то тем.

— Подобным образом на такую машину не заработаешь.

— Эту машину мне подарил на день рождения отец. О котором он забыл и вспомнил только через два месяца.

Кайл говорит небрежным тоном, но все же в его голосе слышатся нотки, заставляющие бросить на него взгляд. Он хорош собой, эдакий красавчик с журнальной обложки. Я просто не могу это не отметить про себя, несмотря на все, что со мной за последнее время случилось. Но выражение его глаз не вписывается в образ. Они какие-то невеселые. Впрочем, это мягко сказано. Я никогда прежде не встречала человека с такими грустными глазами.

Отчего у меня невольно возникает вопрос: что стало тому причиной?

Я ловлю себя на том, что беззастенчиво рассматриваю Кайла, и мне становится неловко.

— У меня к вам есть вопрос, — говорю я.

— Валяйте.

— Вот смотрите. У вас есть деньги. Ну и вся ваша семья, она, мягко говоря, очень состоятельная. Разве вы не из тех, кто может решить любой вопрос? У меня опыт небогатый, но я думала, если есть деньги, то можно заполучить все что угодно. Зачем в таком случае вам понадобилась помощь Дэнни?

Кайл хоть и следит за дорогой, но все же чуть склоняет голову.

— Дело в том, что кое-чего за деньги все же не купишь, — отвечает он. — Долго, очень долго я думал совсем как вы. Мол, деньги — железобетонная гарантия отсутствия всяких проблем. Мол, они, если надо, всегда тебя защитят. Я заблуждался.

Я сглатываю.

— Деньги для меня мало что значили. Как, собственно, и для Дэнни, — говорю я. — Нет, само собой, лишних денег у нас не было, но… Что-то тут не так. Если Дэнни брал взятки, тому должны быть какие-то доказательства, так?

Кайл согласно кивает.

— Ничему не верьте, Эрин, — говорит он. — Пока не предъявят доказательств, ничему не верьте.

Я глубоко вздыхаю и расправляю плечи.

Мне вполне под силу выполнить то, о чем просит Кайл.

Весна выдалась для Гарварда на удивление теплой.

Элли прекрасно помнила, что два года назад снег лежал чуть ли не до лета, и ей казалось, что она уже никогда не согреется.

Само собой, два года назад у нее было столько хлопот, что просто не оставалось времени отвлекаться на морозы. Она не успевала с кандидатской и работой куратором. Ну а еще Элли не давало покоя чувство вины — ведь она сыграла не последнюю роль в том, что поломала Лорин Грегори жизнь.

Лорин.

Элли нередко вспоминала о ней, хотя следовало бы еще чаще.

Она не без успеха старалась себя отвлечь.

Во-первых, она переехала в Нью-Йорк.

Во-вторых, всерьез взялась за поиски работы.

Само собой, Элли могла остаться и в Гарварде. Девушка прекрасно это осознавала. Ее ценило большинство факультетских преподавателей, и если бы она попросила о должности, то, скорее всего, ее бы взяли младшим лектором. Ну, или как минимум ассистентом на кафедру — у нее все же как-никак уже имелась ученая степень.

Вот только Элли хотелось убраться из Гарварда как можно дальше.

Нью-Йорк от Гарварда не то чтобы за семью морями, но в огромном городе легко затеряться, стать одной из множества песчинок в пустыне. Там тебя никто не знает, и ты никому неинтересен.

Элли два года работала сдельно, порой писала статьи на заказ, и в какой-то момент ей это наскучило. Именно поэтому, когда Люси Мюллер пригласила Элли на конференцию, которая проходила в ее альма-матер, девушка с радостью согласилась.

И вот теперь, шагая по парку кампуса, любуясь зеленой листвой деревьев и чувствуя под ногами мягкую, аккуратно подстриженную траву, Элли поняла, что, несмотря на всю ту гамму чувств, что испытывала, когда уезжала отсюда, она провела здесь немало счастливых лет. Да, ее последний год в Гарварде был омрачен историей с Лорин, но тем не менее университет все равно успел стать для нее вторым домом. А может, даже и первым — если учесть, как мало времени она проводила у родителей в Провиденсе. С момента переезда Элли всего один раз наведалась в Род-Айлевд. Второй раз она повидалась лишь с мамой — пригласила ее посетить Манхэттен, выпить там коктейли и посмотреть шоу на Бродвее. Мама плохо понимала, где работает Элли, но при этом считала, что раз дочка закончила университет, то теперь начала зарабатывать нормальные деньги. Матушка уехала домой, по-прежнему пребывая в этой блаженной иллюзии, вот только Элли за сутки в ее обществе едва не рехнулась и при этом лишилась почти всех своих сбережений.

Вот уже несколько месяцев Элли снедало ощущение, что она поступила с Лорин очень дурно, неправильно.

Она не поддерживала связи ни с кем из своих университетских знакомых и, уж конечно, не писала своей бывшей подопечной, о которой была когда-то обязана заботиться.

Элли ужасно от этого терзалась.

Поездка в Гарвард открывала перед ней немало возможностей.

Во-первых, можно разузнать, нет ли вакансий — ей пора показать всем, на что она способна, а также заняться тем, что она любила и ради чего получала образование — работой в сфере преподавания.

Во-вторых, она должна наконец от всего сердца попросить у Лорин прощения за то, что столь чудовищным образом ее подвела.

По просьбе Элли Люси навела справки и узнала, что Лорин в данный момент проживает в общежитии Элиот-хаус.

Когда Люси сообщила об этом Элли по телефону незадолго до ее приезда, то заодно и полюбопытствовала, отчего та желает повидаться именно с Лорин.

— Я же была ее куратором и, думается, могла сделать для нее куда больше, — честно призналась Элли, при этом не желая сообщать Люси никаких подробностей.

Но Люси так просто отступать не собиралась.

— Это и есть та самая студентка, о которой ты разговаривала со мной в две тысячи семнадцатом году? — спросила она.

Элли замялась.

— А почему ты спрашиваешь? — ответила она вопросом на вопрос.

Настал черед Люси замяться.

— Ты знаешь, я тут навела кое-какие справки, — говорит она. — Ты уж прости меня, Элли, но когда ты решила уехать из Гарварда, да еще в таком состоянии… Нет, мне очень хотелось узнать, что творилось у тебя в голове, но я не стала давить и лезть с расспросами. А когда ты сказала, что едешь к нам на конференцию и попросила узнать о Лорин Грегори… Знаешь, мне как-то не составило труда сложить два и два.

— Ты зря в Гарварде штаны просиживаешь. Генеральный прокурор бы тебя с руками оторвал.

— Ага, и тогда бы пришлось распроститься с вечеринками и библиотекой. А летние каникулы? Нет, с ними я расстаться не готова.

Элли рассмеялась и вдруг замолчала.

— Должна признаться, я тебя тогда расспрашивала ради Лорин, — вздохнула она. — Если честно, я очень рада, что она продолжает учиться. Я дико боялась, что она решит забрать документы.

— Она почти не появляется на занятиях, — мрачным голосом отозвалась Люси. — Послушать ее преподавателей, так от отчисления ее спасает только чудо. Профессора за нее волнуются. И дело не только в успеваемости. Ее направили на обязательные консультации к психотерапевту.

Примерно через полчаса после окончания конференции Элли шла быстрым шагом вдоль берега реки Чарльз, наблюдая за течением. Водовороты, появлявшиеся то там, то тут, оказывали на девушку почти гипнотическое воздействие. Вдали виднелась колокольня Элиот-хаус, ярко освещенная белым светом на фоне темнеющего вечернего неба.

Она тянула время и ненавидела себя за это.

Два года назад трусость взяла над ней верх.

Одна-единственная угроза, причем угроза не физической расправы, а огласки старого секрета, и Элли тут же, поджав хвост, бросила Лорин и пустилась наутек. Чем Элли занималась последние два года? Пряталась. От Лорин, от жизни, от самой себя.

Этому надо положить конец. Постыдная тайна Лорин ест поедом не только саму девушку, но и Элли.

На перекресте Мемориал-драйв и Кеннеди-стрит Элли свернула к Эл йот-хаусу. Уже стояла темень, и во внутреннем дворе общежития никого не было. По телу Элли прошла дрожь. Она застыла, вся как натянутая струна. Элли слишком долго прожила в мегаполисе и успела отвыкнуть от безлюдья.

Девушка понимала, что воображение играет с ней шутки, и потому силой воли заставила себя двинуться дальше.

Она по-прежнему ломала голову над тем, что скажет Лорин, как вдруг кто-то пронесся мимо, задев ее локоть.

Сердце Элли ушло в пятки. Рука метнулась к груди.

Прошло аж несколько секунд, прежде чем до Элли дошло, что ее случайно задела студентка, вышедшая перед сном на пробежку. Вглядевшись в удаляющуюся фигурку, Элли поняла, что длинные пряди, стянутые в хвост на затылке, ей хорошо знакомы.

— Лорин?

Девушка не остановилась. Элли заметила у нее в ушах беспроводные наушники.

— Лорин! — заорала она.

Девушка остановилась и обернулась.

Это действительно была она, вот только Элли никогда раньше не думала, что человек настолько сильно может измениться за каких-то два года.

Лорин скинула минимум килограммов пять, причем похудение было ей явно не к лицу.

Девушка выглядела измотанной и осунувшейся, в уголках глаз залегли морщинки, а уголки рта кривились вниз.

Кроме того, она смотрела на Элли так, словно увидела перед собой привидение.

Внезапно до Элли дошло: «Это из-за меня. Это меня она так испугалась».

Она приехала сюда в надежде, что повидается с Лорин и ей станет легче.

А теперь оказывается, что Лорин при виде ее хочет броситься наутек.

Элли застыла, раскрыв рот, отчаянно силясь подобрать хоть какие-нибудь слова.

— Ты как? — это все, что ей удалось выдавить из себя, когда она, наконец, совладала с языком.

Лорин взглянула на нее, как на безумную.

Потом развернулась и снова припустила трусцой.

Элли потрясенно смотрела ей вслед.

Неужели Лорин даже не поговорит с ней?

Внезапно студентка остановилась, развернулась на пятках и подбежала к ней.

— Ты говорила, что тебе можно доверять, — отрывисто бросила она Элли. — Тебе и твоему парню. Вы должны были позаботиться обо мне.

— Я…

Лорин покачала головой. На ее преисполненном муки лице читалось разочарование.

— Ты в курсе, что мне угрожали? Мне и моей семье. Им… Им вообще на все насрать, понимаешь? Они всегда получают, что хотят Таких никогда не накажут. Они и есть власть.

— Я… я не знала… — пролепетала Элли. — Прости… Господи, как жаль…

— Да неужели?! — Лории шагнула к Элли. Теперь она стояла так близко, что Элли чувствовала исходящий от Лорин запах пота, видела, как влажно поблескивают ее глаза. На краткий миг ей показалось, что Лорин вот-вот ее ударит. Но вместо этого студентка лишь прошептала: — Иногда я жалею, что он меня не убил. Так было бы лучше.

Девушка решительно развернулась и побежала — на этот раз не останавливаясь и не оглядываясь.

Но если бы Лорин обернулась, она бы увидела, как Элли стоит, словно окоченев, повесив голову от стыда.

Кайл довозит меня до дома. К этому моменту он поддается на уговоры и соглашается встретиться завтра со мной за чашечкой кофе и рассказать, что же случилось с Лорин. Я ставлю себе на телефон напоминание, машу Кайлу на прощание рукой, после чего некоторое время хожу туда-сюда по мостовой, собираясь с духом, прежде чем войти.

Теперь мне придется жить в квартире одной — вплоть до того момента, пока у меня не появится возможность съехать.

Одной. Одной, совсем одной. Со мной лишь воспоминания о Дэнни.

Мне тридцать лет, и я уже вдова.

Мимо проезжает двое мальчишек на велосипедах. Они направляются в сторону Мейн-стрит. Один что-то сказал, и оба рассмеялись.

Может, отправиться на пробежку? Вроде бы самое время. Вымотаю себя до предела, позабуду о бедах. В лицо будет дуть ветер, развевая волосы. Пробегу пару миль и устану настолько, что смогу лишь принять душ и завалиться спать.

Я не замечаю, как у тротуара останавливается «Лексус», и обращаю на него внимание, только когда слышу, как хлопает дверца, и вижу, что ко мне идет Бен.

Ну и навороченная же у него тачка.

Мне приходит в голову, что если у кого из моих знакомых и есть деньги, которые взялись непонятно откуда, так это у Бена Митчелла.

— Сестра уехала? — спрашивает он.

Я смотрю на него во все глаза.

— Ты что, за мной следишь?

— Я бы сказал — приглядываю, — отзывается он. — Это немного другое.

— За Дэнни ты тоже приглядывал? — зло роняю я. Он конфузится, мрачнеет. — Если да, то хреново это у тебя вышло, — отвечаю за него сама. — Начальство могло бы отправить его арестовывать кого-нибудь другого. Ты со мной не согласен?

— Эрин, послушай…

— Зачем? Зачем мне тебя слушать?

— Помнишь, как мы с Дэнни брали одного мужика в Блю-Пойнт? Того самого, который завалил двух бандюганов в Бруклине.

— Это ты к чему?

Бен делает шаг назад, выставив перед собой ладони, и умоляюще смотрит на меня, всем своим видом упрашивая, чтобы я его выслушала.

Я стою, и с моих уст уже готовы сорваться жестокие, горькие слова. Стоит им прозвучать, и Бен непременно уйдет, но у меня пересыхает в горле, а ноги словно прилипли к тротуару.

— Этот мужик в Блю-Пойнте выскочил из дома… Орал, что завалит нас всех, сукиных детей, а потом наших жен и детей.

Я пожимаю плечами — история эта давным-давно стала байкой о мужской дружбе, рассказываемой на барбекю. К чему ворошить старье?

— Здоровый ублюдина оказался, — бубнит Бен. — Когда его в патрульную машину паковать стали, он вырвался и кинулся на меня. Дэнни преградил ему путь, закрыл меня, ну этот мужик всей тушей и врезался в Дэнни. Плечо ему вывихнул.

— Ну да, и что? — я смотрю Бену прямо в глаза. Пока его рассказ совпадает с тем, что я слышала от Дэнни. Ну отлично, хотя бы в этом муж мне не соврал.

— Если бы в меня стреляли, Дэнни бы тоже прикрыл меня, причем не задумываясь. И я бы на его месте поступил точно так же. Дэнни прекрасно это понимал. На свете есть только четыре человека, которых я любил сильнее, чем его. Я про свою жену и детей. Хотя, если подумать, сильнее всего — детей, только не говори Кристине. Мне надо думать о семье, Эрин. Моей настоящей семье.

Он открывает дверь «Лексуса», берет что-то с пассажирского сиденья и протягивает мне. Это большой конверт.

— Что это? — спрашиваю я.

— Доказательства. Ты же хотела доказательств, говорила, что без них не успокоишься. Ладно. Вот тебе доказательства. Держи.

Бен разворачивается и направляется к машине.

Я держу конверт двумя пальцами, будто в нем споры сибирской язвы.

Поднявшись к себе в квартиру, вскрываю его и обнаруживаю внутри выписку с банковского счета.

Дрожащими руками набираю номер Карлы.

Когда она отвечает, мне приходится набрать в грудь побольше воздуха — иначе язык отказывается повиноваться.

— Карла, я знаю, что на решение вопросов с имуществом Дэнни требуется некоторое время, но… Ты можешь сказать, что написано в его завещании?

Несколько секунд Карла размышляет.

— В общих чертах — да. Я вообще-то сегодня сама собиралась тебе звонить. Я… сейчас, секундочку… Значит, так, кое-какие деньги и личные вещи он завещал матери и брату, но по сути дела единоличным получателем основной части наследства являешься ты.

— А деньги? — спрашиваю я. — Деньги на счету? Тебе удалось выяснить, сколько их там у него?

Повисает пауза.

— О каком именно счете ты хочешь узнать? — уточняет Карла.

— О его счете, — отвечаю я. — Личном. К нашему общему счету у меня и так есть доступ.

Наш общий счет — наши основные накопления. Из него же мы оплачивали наши расходы. Большую часть наших зарплат мы перечисляли именно туда. Личные счета предназначались в основном для подарков — друг другу и родным. Мы договорились оставлять себе одну шестую часть зарплаты — просто чтобы сохранять определенную финансовую независимость.

Именно Дэнни настоял на том, чтобы у меня имелся свой отдельный счет.

— Я слишком часто видел, что женщины не уходят от мужчин только потому, что не могут себе этого позволить по финансовым соображениям, — пояснил он.

— Думаешь, мне захочется от тебя уйти? — рассмеялась я. — Ты собираешься меня бить? Оскорблять? Унижать?

— У тебя будет свой личный отдельный счет — и точка. Узнаю, что ты его закрыла, выдеру как Сидорову козу.

Я закрываю глаза. Открываю их, и образ Дэнни рассеивается.

— Дэнни держал личный счет в банке Чейса, — говорю я.

На том конце трубки повисает долгое молчание.

— У него имелся еще один счет, — наконец, произносит Карла, — в Первом национальном банке. И еще один в «Бэнк оф Америка».

Я чувствую, как к щекам приливает кровь.

— И сколько там денег?

— Вот как раз из-за этого я и собиралась тебе звонить. На каждом счету ровно по сто тысяч долларов. Но есть определенные сложности. Я сегодня связалась и с тем, и с другим банком и выяснила, что счет в «Бэнк оф Америка» заморожен по ордеру департамента полиции Ньюпорта.

— На каком основании?

На том конце трубки — тяжелый вздох.

— Я так подозреваю, полиция заявила, что деньги на счете были получены в результате преступной деятельности.

У меня екает сердце.

— Эрин?

— Да-да, я слушаю.

— Пришли документы на пенсионные накопления Дэнни. Поскольку он официально не был арестован или хотя бы отстранен от работы, то, слава богу, оснований для отказа в их выплате не нашлось. Скорее всего, счет в «Бэнк оф Америка» останется замороженным еще долго. Также нельзя исключать, что средства, размещенные на нем, конфискуют. Что же касается другого счета, то о нем либо еще не узнали, либо еще не получили ордер на его арест. Настоятельно тебе советую вообще пока об этом счете никому не заикаться. Пусть полиция занимается своим делом, но счет этот пока не трогай, не трать с него и гроша. Что же касается пенсионных накоплений Дэнни, я помогу тебе заполнить все необходимые бумаги.

До меня едва доходит смысл ее слов.

Я смотрю на листок бумаги, который извлекла из конверта, что вручил мне Бен.

Это выписка со счёта в «Бэнк оф Америка».

— Эрин, ты заедешь в офис или мне лучше самой к тебе заскочить? — слышу я голос Карлы, вырывающий меня из коматозного состояния.

— Что?

— Слушай, давай я загляну к тебе завтра.

— Да, конечно, — говорю я и вешаю трубку. Когда телефон звонит снова, я все еще никак не могу прийти в себя.

Голова отказывается соображать, я отвечаю на звонок на автопилоте.

— Ну что, в конверт заглянула?

Это Бен.

Я с трудом подавляю всхлип.

— Мне очень жаль, Эрин, — говорит он.— Дэнни специально оговорил при открытии счета, чтобы выписки ему присылали на электронную почту. Наши спецы нашли их у него на компьютере. Дэнни их хорошо запрятал, но они все были на жестком диске. Начальству и в голову не пришло бы отдать приказ копаться в его компьютере. Значит, кто-то навел их на эту мысль. Но этого мало. Дэнни вел переписку с банковским консультантом по инвестициям. Узнавал у него про офшорные счета. Пиздец, как глупо.

Он писал с секретного почтового адреса, но при этом использовал для этого рабочий компьютер. Я вообще не врубаюсь, почему он не мог переписываться из дома. Боялся привлечь твое внимание? И еще, Эрин… ошибки тут быть не может. Внешнего доступа к нашим компьютерам нет. Салли знал, что кто-то в нашем департаменте берет взятки, но он просто… никто из нас просто не мог подумать о таком. Никто. Может, если бы Дэнни начал все отрицать, еще куда ни шло, но после того как он сделал то, что сделал… ну…

У меня даже нет сил что-то ответить Бену. Доказательства у меня в руке, да и Карла только что все подтвердила.

Не говоря уже о том, что полиция еще не в курсе насчет другого счета с деньгами.

— Я был его напарником, Эрин. Все бы подумали, что у меня тоже рыльце в пуху. Мне надо было показать, что я не при делах. Поэтому именно я поехал его арестовывать.

Я просто вешаю трубку.

Следующие несколько часов становятся для меня особенно мучительными.

Читаю сообщение от Тани — у нее все в порядке, она долетела без приключений.

Слышу, как в доме ходят люди.

И забываю, что собиралась поискать информацию о сестре Кайла.

У Дэнни в общей сложности на секретных счетах оказалось двести тысяч долларов.

Он собирался открыть офшорные счета.

Он ходил к психиатру.

У него была депрессия.

Он покончил с собой у меня на глазах.

Мой красивый, любящий и любимый муж.

Кем же он был?

Где начинается ложь, а где она заканчивается? Дверь в квартиру остается незапертой, что обнаруживается лишь на следующее утро, когда я просыпаюсь на кушетке и вижу Карлу, которая стоит рядом.

Как же повезло, что я живу в тихом спокойном районе, а мои соседи — законопослушные граждане!

Ведь в квартиру мог зайти буквально кто угодно.

Спала я ужасно. Волосы всклокочены, я чувствую, как от меня воняет потом, а шея ноет так, словно по ней заехали бейсбольной битой.

Карла приказным тоном настоятельно рекомендует мне принять душ.

Сажусь на дно ванной, подтянув колени к подбородку, — по плечам бьют струи воды — и провожу так достаточно времени, чтобы привести мозги в порядок.

Вспоминаю о жизни после гибели Нив, о том, как тяжело было вставать по утрам, мириться с осознанием того, что сестренки больше нет в живых.

Но я ведь справилась, так?

Размышляю о том, как она любила жизнь. Мне приходит на ум, что в свои последние мгновения она, скорее всего, думала не о себе, а о том, каким ударом окажется ее смерть для всех нас.

Таким уж она была человеком.

А Дэнни не стал бороться.

Дэнни хотел умереть.

Я не знаю, что пришлось Дэнни сделать за те деньги, что нашлись на его счетах, но сам факт того, что у него скопилась такая сумма, выбил меня из колеи.

А больше всего злит, что он лишил меня возможности получить ответы на вопросы.

За это его простить сложнее всего.

Карла уже включила кофеварку. Она успела открыть окно в гостиной (плевать, какие воспоминания оно у меня вызывает), и в комнате заметно посвежело.

— Садись, — велит она, когда я появляюсь в гостиной.

Она наливает кофе, вынимает из тостера рогалик, который разрезает на две половинки, и заставляет меня позавтракать.

— Итак, Эрин, — произносит она. — Либо мы беседуем, либо вместе молимся. Выбор за тобой.

Выбор? А он у меня есть?

— Все очень просто, Карла. Мой муж оказался совсем не тем, за кого я его принимала. — Мой адвокат качает головой. — Нет-нет, это правда. Я и вправду на самом деле его не знала. Хотя считала иначе.

— Этот Кайл утверждает… — начинает Карла.

— Кайл чужой, посторонний человек, — перебиваю я ее. — Может, Дэнни ему действительно помогал, а может, просто делал вид. Так или иначе, мне надо как-то смириться, что Дэнни, оказывается, был совсем другим. Ну да ничего. Если честно, на мою долю выпадали испытания и тяжелее этого.

— Что, правда? — скептическим тоном спрашивает Карла. — С тобой случались вещи и похуже?

Вместо ответа я начинаю плакать.

Карла качает головой.

— Бедная ты бедная, — говорит она.

Дергаю плечом. Ну ее с этим сочувствием. Не нужно мне оно. Я не хочу, чтобы другие видели во мне жертву. Или, что еще хуже, дуру. Вон как меня Дэнни облапошил!

— Давай-ка прогуляемся, — говорит она, — подышим свежим воздухом.

Я бреду в спальню за сандалиями.

— Предлагаю отправиться на пляж, — смотрит на меня Карла, когда я возвращаюсь к ней.

— Откуда ты знаешь, что я живу рядом с пляжем? — удивляюсь я.

— Мы на Лонг-Айлендечика. Здесь одни сплошной пляж протяженностью в две с половиной тысячи километров.

Пляж битком забит приезжими и местными. Шкворчит жарящееся мясо, а на мягком песочке группа красавцев и красавиц играет в пляжный волейбол.

Срезав через дюны, мы направляемся к дощатой дорожке.

— Ты просто представить себе не можешь, сколько мне приходилось сталкиваться с разными косяками полиции, когда я работала на Манхэттене, — вздыхает Карла, — куда ни плюнь — продажный коп.

— По всей видимости, один из таких и стал моим мужем, — отвечаю я.

Карла без тени улыбки смотрит на меня.

— Как только ты обратилась за помощью, я сразу поняла, что дело дурно пахнет, — признается она. — Ты просто не представляешь, с каким накалом вражды со стороны девятого участка мне приходится сталкиваться всякий раз, когда я пытаюсь у них узнать что-нибудь о Дэнни.

— Ну, теперь нам хотя бы понятно подобное отношение, — пожимаю плечами я.

— Эрин, ты, по всей видимости, не понимаешь, насколько у нас коррумпирована полиция. Наверное, у тебя дома все иначе.

— Да ладно тебе, Карла, — фыркаю я. — Действие «Серпико»[26] с тем же успехом могло происходить и в Ирландии.

— А, ну тогда, наверное, понимаешь, — склоняет голову моя собеседница. — Эрин, по моему опыту, не бывает так, чтобы во всем стаде вдруг оказалась одна паршивая овца. Как правило, выясняется, что в департаменте замазаны очень многие. И это не досужие разговоры психов в шапочках из фольги, что департамент полиции запросто может взять и подставить человека. Я с таким лично сталкивалась. Бог свидетель, чего я только не повидала.

У меня все сводит внутри. Я понимаю, к чему она ведет. Я этому противлюсь всем своим естеством.

Дэнни очень меня подвел.

Но я помню наше последние с ним утро. Помню, как мы лежали в кровати, как он на меня смотрел. Выражение его глаз говорило о том, что он любит меня столь же сильно, как и я его.

В день свадьбы, когда мы смотрели друг другу в глаза, я забыла обо всем — словно на всем белом свете остались только мы с ним.

— Я постараюсь стать лучше, чем сейчас, — прошептал он мне после поцелуя в загсе.

Ох, Дэнни, Дэнни…

— Иногда им нужен козел отпущения, — говорит Карла. — Все далеко не так однозначно, как тебе может казаться. Я не была знакома с Дэнни, но я знаю тебя, Эрин.

— Да мы же совсем недавно познакомились, — невесело смеюсь я.

— Но я же тебе говорила, что прекрасно разбираюсь в людях. Если ты любила Дэнни, значит, в нем было что-то очень хорошее.

Как же хочется с ней согласиться!

Передо мной загорается лучик надежды, вроде бы протяни руку — и коснешься его.

А потом я вспоминаю об этих сраных банковских счетах.

— Любовь слепа, — усмехаюсь я. — Слепа и зла.

Карла тяжело вздыхает.

— Хочешь мороженое? — вдруг предлагает она.

— Что?

— Пойду мороженого куплю. Тебе с обсыпкой?

Она направляется к ларьку.

Я озадаченно смотрю на нее, а потом перевожу взгляд на детей, плещущихся в волнах. Некоторые из них зачерпывают ведерками воду и тащат ее на берег, чтобы строить замки из песка.

Вдруг я обнаруживаю, что рядом со мной стоит Кайл Хоули. Я совершенно не заметила, как он подошел.

Кайл в костюме, и даже несмотря на то, что ослабил галстук, а пиджак снял и закинул за плечо, выглядит он на пляже совершенно нелепо — словно его телепортировали сюда прямо из офиса.

Сперва мне в голову приходит мысль, что он явился сюда, потому что мы договорились выпить кофе. Потом до меня доходит, что Кайл не мог знать, где я нахожусь.

— Вам Карла звонила?

— Нет, я звонил вам на домашний, но трубку взяла она. И предложила подъехать сюда.

Господи Иисусе! Карла сражается за доброе имя моего мужа, с которым даже не была знакома. Она борется, несмотря на все доказательства его вины.

— Эрин, — Кайл смотрит на меня поверх солнечных очков, — сколько человек должны тебе повторить, что Дэнни был хорошим человеком, чтобы ты, наконец, в это поверила?

И Кайл. Кайл тоже не желает опускать руки. Что же, перейдем с ним на «ты».

Я стискиваю кулаки. У меня все тело сводит от напряжения.

— Я хочу, чтобы ты честно сказал: ты платил Дэнни, чтобы он помог твоей сестре?

— Нет, — Кайл смотрит на меня недоуменно, но при этом взгляда не отводит. Я моргаю первой.

Господи боже, ну почему он не мог ответить утвердительно?

Возвращается Карла.

— Ты что, в самом деле мороженое мне купила? — потрясенно спрашиваю я.

— Тебе нужен сахар. Ты таешь на глазах. И прежде, чем ты успеешь заикнуться о Кайле, я хочу предупредить: я ему сказала, что ты не пойдешь с ним пить кофе.

Я стою между двух людей, которых едва знаю, и не могу взять в толк, почему они пекутся о моем благополучии больше, чем я сама.

В голову приходит странная мысль.

Их послал Дэнни, чтобы они присмотрели за мной.

Я тут же отметаю ее.

Я на него дико злюсь и хочу злиться дальше.

Так немножко легче терпеть боль.

Если я злюсь на Дэнни, я по нему не так сильно тоскую.

— Может, прокатимся? — предлагает Кайл.

— Отчего бы нет, — соглашаюсь я. — Вот только сперва дай мороженое доесть.

Мне вспоминается один момент из «Алисы в Стране чудес» — когда она смиряется с тем безумием, что творится вокруг нее.

— Ты когда-нибудь каталась вдоль Золотого побережья? — спрашивает Кайл, когда мы выезжаем на автостраду, тянущуюся через весь Лонг-Айленд.

— У тебя там маленькое гнездышко? — я выгибаю бровь. — Мой приятель Бад говорит, что семейству Хоули есть здесь чем похвастаться.

Кайл улыбается. Я вижу, что он успокаивается и уже не выглядит таким напряженным, как в самом начале этой странной поездки.

— Куда уж нам до состояния твоего приятеля-бармена. Подумай о капиталах Вандербильта. Кстати, не удивлюсь, если он заодно родня самой Уитмен[27].

— Ага, и при такой родне он работает барменом и льет в кофе по-ирландски какую-то зеленую дрянь, которую давно пора запретить.

Кайл улыбается, но потом его лицо снова становится серьезным.

Как Бад относился к Дэнни? — спрашивает он. — Твой муж ему нравился?

Я смотрю в окно на проносящиеся мимо особняки.

— Бад в Дэнни души не чаял.

— Похоже, он многим был по сердцу.

Ага.

— Ко мне мало кто так относится, — произносит Кайл.

Я бросаю на него косой взгляд. Его лицо ничего не выражает, да и тон спокойный, Кайл просто констатирует факт.

— Да брось ты, — говорю я с осознанием долга. — Ты сгущаешь краски.

— Да ничего я не сгущаю. Всем нужны только мои деньги. На меня самого им плевать. О человеке, знаешь ли, можно судить по его друзьям.

— Наверное, когда ты богач, то все по другому, — отвечаю я. — И тебе не под силу повлиять на то, что люди про тебя придумывают.

— Пожалуй, ты права, — кивает Кайл. — Но согласись, отношение других людей к Дэнни многое о нем говорит, так? Посмотри, сколько прекрасных людей его любило!

— Я тебе так скажу: Дэнни изумительным образом умел очаровывать, — отвечаю я. — И это не отменяет того, что у него имелись грязные секреты. Также это не означает, что ему можно было доверять.

Кайл странно на меня смотрит, а потом снова сосредотачивается на дороге.

Мы проезжаем мимо обнесенных оградами поместий. Я с удивлением обнаруживаю, что подъездные дорожки к особнякам в некоторых случаях шире шоссе, по которому мы сейчас едем.

На Золотом побережье проживают богатейшие из самых богатых семей Америки. Одна тысячная процента.

Я тут никогда раньше не бывала — во-первых, потому что мы с Дэнни в основном обследовали южное побережье, ну а во-вторых, я опасалась, что если захочу выпить чашечку кофе на Золотом побережье, то цена за нее окажется сравнима с ВВП какой-нибудь небольшой страны.

Однажды мне пришлось иметь дело с автором, который обитал как раз в этих краях. Как и во многих других случаях, все решили деньги. Его книгу издали. Богатым людям в жизни гораздо проще.

Авторы. Надо возвращаться к работе. Мой начальник меня безмерно поддерживает, но в Нью-Йорке в издательском бизнесе жесткая конкуренция, и поблажкам в мой адрес есть предел.

Итак, какие у меня первостепенные задачи? Вернуться на работу. Найти новое жилье. Подстричься. Вынести из квартиры все, что напоминает о покойном муже.

— Прости, что отняла у тебя целый день, — говорю я.

— Да не отнимала ты у меня ничего, — фыркает Кайл. — Я собирался поплавать, потом пообедать с друзьями, выпить бутылочку мерло, а потом снова поломать голову над делом Лорин, гадая, что Дэнни Райан намеренно или случайно мог сказать о нем своей жене. Вдруг это натолкнуло бы меня на след?

Ну что ж, по крайней мере, Кайл честен, этого у него не отнять.

Мы проезжаем по шоссе еще немного, потом сворачиваем на Миддл-Нэкроуд и оказываемся в Сэндс-Пойнт.

— Это одно из моих самых любимых мест на побережье, — признается Кайл.

Я киваю с таким видом, словно сама регулярно сюда наведываюсь, хотя прежде ни разу не бывала и порядком ошеломлена роскошью имений, которые мы миновали. Впрочем, сейчас я вроде бы понимаю, куда мы направляемся. Кто не слышал об исторических особняках Гулда[28]  и Гугенхайма[29]?

Дэнни хотел съездить сюда вместе со мной на экскурсию. На это я ему сказала, что не особо интересуюсь здоровенными старыми особняками, принадлежащими знаменитостям и богачам. Его мои слова несколько удивили — мол, как же так, ты ведь сама из Европы.

«Вот именно поэтому они меня и не интересуют», — ответила я ему. Еще в школе нас возили на экскурсии в Версаль и Шёнбрунн[30]. Я знала, что на Золотом побережье богатейшие из американских промышленников понастроили себе дворцов и замков по европейским образцам, в которых отдыхают летом среди радующей глаз роскоши.

Финансовая аристократия Америки всё же отличается от европейской.

— Тебе известна история этого места? — спрашивает Кайл.

Я пожимаю плечами.

— Из всех трех особняков Касл-Гулд — мой самый любимый, — доверительно сообщает Кайл. — Там как было дело? Гугенхайм купил его у Говарда Гулда. Гулд построил его для своей жены, но они особо там не жили. Только представь замок площадью в десять тысяч квадратных метров. Архитектор взял за образец ирландский Килкенни-Касл[31]. Потом Гулд построил еще один особняк — Хэмпстед-хаус, но не провел там с женой ни одной ночи. Она ушла от него. Обидно, правда?

— Может, он обманул ее. Изменил ей.

Кайл сухо улыбается в ответ.

— Когда Гарри, сын Даниэля Гугенхайма, женился на Кэролайн Мортон, отец подарил ему тридцать семь гектаров земли — мол, строй себе сам, что хочешь. Вот он и построил Фалез — аккурат на утесе с видом на море. Тебе доводилось слышать о Фалезе?

— Не сказала бы.

— Там укрывалось от журналистов семейство Линдбергов, когда началась шумиха из-за похищения их сына[32]. Или, может, ты смотрела знаменитый фильм про гангстеров с Аль Пачино и Марлоном Брандо? В том особняке снимали эпизод из «Крестного отца» — с отрубленной лошадиной головой в кровати.

Даже на подъезде от вида захватывает дух. Мы минуем мост, который выглядит так, словно был построен много веков назад. За ним начинается дорога, вдоль которой высажены в ряд деревья, а по обеим сторонам раскинулись сады. От такой красоты у меня отвисает челюсть.

Мы останавливаемся на парковке рядом с Хэмпстед-хаусом. Он восхитителен — выдержан в позднеготическом стиле эпохи Тюдоров. Фасад облицован песчаником и гранитом.

Кажется, я оказалась в английском поместье.

— Я такое раньше только в кино видела. Совсем как в «Великом Гетсби», — говорю я.

— Вообще-то об экскурсиях надо договариваться заранее, но если хочешь, могу все устроить хоть прямо сейчас, — говорит Кайл. — Изнутри особняк производит куда более сильное впечатление.

— Можно сперва тут просто походить? — прошу я.

Мне очень хочется взглянуть на внутреннее убранство дома, но сейчас я больше всего желаю надышаться свежим воздухом и понежиться на солнышке.

— Я очень надеялся, что именно об этом ты и попросишь, — улыбается Кайл.

Я переступаю с ноги на ногу, кидаю взгляд на особняк.

— Зачем ты меня сюда привез? — спрашиваю я.

Кайл делает глубокий вздох.

— Лорин очень хотела сюда попасть, — отвечает он. — Но не сложилось.

Несколько секунд я молчу.

— Какое отношение Дэнни имел к твоей сестре? Мне надо знать, чем он занимался. Ты понимаешь? Надо!

Он отводит взгляд, устремляя его на клумбы с кустами роз возле дома.

— Я все понимаю… Слушай… — он замолкает, собираясь с мыслями. — С Лорин случилась беда. Она была смешливой, остроумной, очаровательной. Из нее так и била энергия. Знаешь, с такими, как она, постоянно хочется быть вместе и никогда не разлучаться. Мы отлично с ней ладили, хотя она была почти на десять лет младше меня, а моя мать не желала, чтобы я приближался к ней даже на пушечный выстрел. Впрочем, это неважно. Она повсюду следовала за мной. Потом она поступила в Гарвард. Если бы этого не случилось, она до сих пор была бы… — по его липу проходит судорога, кажется, он вот-вот разрыдается. — Неважно… Одним словом, мы были с ней очень близки. А потом… потом на нее напали.

Я вздрагиваю. Я вижу, с какой мучительной болью дается ему каждое слово. Он даже не может поднять на меня взгляд.

По моему телу прокатывается волна жара.

— Она… она так и не добилась справедливости, а Дэнни… незадолго до смерти пытался ей помочь. Именно поэтому я знаю, что он был хорошим человеком, и мне плевать на все остальные его грехи.

Так значит, на Лорин напали. Ну что же, теперь картинка начинает складываться.

— Прости… я тебе так сочувствую… — говорю я.

Кайл пожимает плечами.

— Я всегда буду ему благодарен, — кивает он. — Он согласился помочь. Хотя бы попытаться. Слушай, совершенных людей не бывает…

— Он тебе когда-нибудь рассказывал, почему мы поженились? — сглатываю я.

Кайл недоуменно хмурится.

— Мы поженились потому, что у меня была только рабочая виза, а ее переоформление каждый раз оборачивалось настоящим кошмаром, — говорю я. — Это была идея Дэнни. Он предложил выйти за него замуж, чтобы облегчить мне жизнь, избавить от возни с документами. И познакомились мы всего за полгода до свадьбы, но никто не стал задавать вопросов — ведь Дэнни был детективом, служил в полиции.

Кайл поджимает губы и погружается в раздумья.

Да, совершенных людей нет, но Дэнни, когда было нужно, мог и обойти закон.

Кайл разводит руками.

— Даже не знаю, что сказать, — произносит он. — Разве то, что тут прозвучало, характеризует его как плохого человека? Он тебя любил и просто протянул руку помощи. Думаешь, мы все святые? Знала бы ты, что творится в мире финансов!

Реакция Кайла меня поражает. Я-то думала, мое признание даст ему пишу для размышлений.

— Пойдем, — вздыхаю я.

Мы направляемся прочь от особняка к выступу, нависающему над морем. Здесь есть скамейки, но Кайл прихватил из машины клетчатый плед. Он встряхивает его, плед реет на ветру. Наконец, Кайлу удается расстелить его на траве.

Мы сидам на пледе и смотрим на море.

— И как сейчас Лорин? — спрашиваю я.

Я вижу, как Кайл сглатывает, как дергается его кадык.

Мой спутник качает головой, не в состоянии произнести ни слова.

Я смотрю на свои голые колени и траву у края пледа. Сама того не осознавая, я, словно маленькая девочка, принимаюсь выдарать травинки подлиннее и щекотать ими свои колени.

— У меня было две сестры, — говорю я. — Одной нет в живых.

Кайл резко поворачивает голову и смотрит на меня.

— Я очень тебе сочувствую.

— Это случилось пять лет назад. Вскоре после этого я перебралась в Нью-Йорк. Ее звали Нив.

— И что с ней случилось?

Теперь настал мои черед сглатывать.

— На нее тоже напали. Это был совершенно незнакомый ей человек.

Кайл бледнеет.

— Он изнасиловал ее, — продолжаю я, — а потом избавился от тела.

— Эрин, — тихо выдыхает Кайл.

— Да, — я запинаюсь, — Лорин нет в живых?

— Да… я… Прости меня, Эрин, но… я не могу о ней говорить. Это выше моих сил, правда… Не могу, и все… Я еще не успел с этим свыкнуться… Все случилось совсем недавно… Всего несколько месяцев прошло…

Я вижу, как в уголках его глаз блестят слезы, и понимаю, что в Кайле Хоули обрела родственную душу.

Именно в этот момент я нутром чую, что он не врет, когда заявляет о порядочности Дэнни. Ну или как минимум теперь я знаю, что мой муж действительно помогал ему.

Дэнни знал все подробности гибели Нив.

Если с Лорин случилось то же, что и с моей сестрой, нет ничего удивительного в том, что мой муж захотел помочь ее семье.

Да, так бы поступил тот Дэнни, которого я знала.

Хороший, достойный человек.

Но почему он столько всего от меня утаивал?

Элли примчалась в Гарвард в тот же день, когда ей позвонили.

У входа в Элиот-хаус ее ждала встревоженная Люси.

Во дворе стояло два больших стола — за одним занимались распределением добровольцев, вызвавшихся отправиться на поиски, на другом стояли напитки и закуски для тех, кто уже успел вернуться.

Люси увидела бредущую по газону Элли и направилась ей навстречу.

— Я не думала, что ты приедешь, — сказала Люси.

Элли покачала головой. У нее не оставалось выбора. Она была только благодарна подруге за звонок.

— Почему ее исчезновение заметили только на четвертый день? — лишь спросила Элли.

Люси беспомощно пожала плечами.

— У Лорин была отдельная комната. По всей видимости, девушкой она была неуживчивой, вот ей отдельную комнату и выделили. Она перестала ходить на лекции и на сеансы психотерапии, но спохватились, только когда приехала ее мама с братом, чтобы узнать, куда она подевалась… Ты уж извини, Элли. Я знаю, ты за нее тревожилась, вот я и старалась, как могла, приглядывать за ней, но сейчас летняя сессия, у всех дел полон рот, и…

Элли покачала головой. Если кого-то и можно было винить за случившееся с Лорин, так это только саму Элли.

— Ты уверена, что она ушла одна? Может, ее кто-то похитил?

— Ее видели, — покачала головой Люси.

— Где?

Слова подруги стали для Элли новостью. Об этом она в телефонном разговоре не упоминала.

Люси замялась.

— У реки, — наконец, сказала она.

Элли почувствовала, как у нее подкашиваются ноги.

О господи!

Только не это.

— Она тебе ничего не говорила? — спросила Люси. — Ну, вы же встречались, когда ты была у нас в последний раз. Тебе удалось тогда с ней повидаться?

Элли вспомнился вечер в этом самом дворе и Лорин, вышедшая на пробежку.

Вспомнился ей и их короткий разговор.

Элли покраснела и покачала головой.

— Нет, — ответила она. — Ничего примечательного она не сказала.

Я смотрю на экран и пытаюсь читать между строк.

Самоубийство?

Вот так все просто?

В голове гудит от мыслей.

Кайл сказал, что на Лорин напали. По его словам, она так и не добилась правосудия, и именно с этим Дэнни пытался им помочь. Да, возможно, всё выглядит так, словно она свела счеты с жизнью, но нельзя исключать, что именно это подтолкнуло Кайла обратиться к Дэнни за помощью.

Неужели Кайл решил, что дело подстроено и на самом деле Лорин убили?

Я вбиваю в строку поиска новые ключевые слова «Лорин Грегори+смерть+река Чарльз».

Так я нахожу статью, вышедшую несколько позже. Заметка о похоронах, но в ней упоминается и реакция граждан на обращение полиции. Оказывается, нашлось два свидетеля: водитель такси и мужчина, гулявший с собакой в тот вечер, когда погибла Лорин.

Водитель такси видел, как Лорин взбирается на ограду моста, но он был слишком далеко, когда заметил ее, да еще и в потоке машин, и потому не смог остановиться.

Мужчина, гулявший с собакой, шел через лес вдоль реки и видел, какдевушка прыгнула в воду.

И тот и другой при первой же возможности сообщили в полицию о произошедшем, но, как всегда в таких случаях бывает, всё пошло наперекосяк. Полиция отправила к мосту патрульную машину, наряд, естественно, никого не обнаружил, и все с чистой совестью обо всем забыли. Река унесла тело Лорин вниз по течению, и девушку объявили пропавшей безвести и стали искать, только когда спохватились мать с братом.

Друзья Лорин сказали следователям, что у девушки имелись суицидальные наклонности.

Никто не связал ее исчезновение с заявлениями двух человек о девушке на мосту, прыгнувшей в реку.

Так что самоубийство, какие могут быть еще варианты?

Я перечитываю статьи, перебираю факты — может, я что-то упустила. Ничего нового найти не удается.

Случившееся с Лорин не идет у меня из головы. Я думаю об этой девушке, когда стою перед зеркалом в ванной и чишу зубы перед сном.

Наклоняюсь над раковиной и сплевываю пасту.

Резко выпрямляюсь и вздрагиваю при виде своего отражения.

Лорин покончила с собой.

Дэнни покончил с собой.

Совпадение? Ни за что не поверю!