Заканчивая институт, Владимир мечтал попасть на великую стройку, в любой район страны, но непременно на великую. Но… человек предполагает, а комиссия — распределяет, и его назначили на строительство деревянных мостов местного значения на Урале. Отдохнув немного дома, в Саратове, в прескверном настроении поехал он в начале марта на место, в дорожный трест, там оформился и вместе с оказавшимся здесь же ближайшим своим начальником, прорабом Салмановым, отправился на объект, в деревню Митино.

Весь день они ехали в самосвале по белой, дымящей поземкой степи, и Салманов, немолодой уже, с устало сдвинутыми бровями, рассказывал Владимиру про мост, что строят в Митино и где сейчас заканчивали бойку свай, про состояние дел в своем прорабстве и даже помянул про «узкие места», среди которых были главными разбросанность объектов (он строил восемь мостов на территории трех районов) и острая нехватка мастеров.

— Вы первый инженер на моем участке, — добавил он, устало улыбнувшись, — и я надеюсь, что станете правой моей рукой.

Владимир молча слушал, кивал для приличия головой и обреченно думал, что на постройке деревянных мостов делать инженеру нечего и что попал он в этот трест как кур во щи…

Уже поздно вечером, продрогшие, голодные, добрались, наконец, до деревни, точнее — хутора дворов в пятнадцать, и остановились у большой избы с неярко освещенными оледенелыми окошками.

— Жду в пять утра! — крикнул Салманов шоферу, вслед за Владимиром выбираясь из кабины, и захлопнул дверцу.

Самосвал загудел, стрельнул мотором и покатил, скользя светом фар по плетням и сугробам.

Поднялись на морозно хрустящее крыльцо, смахнули голиком снег с валенок, вошли в темные сени. Нашарив ручку, Салманов отворил дверь, и они шагнули через порог, впустив морозное облако.

Избу освещала подвешенная между столом и русской печью лампочка под жестяным абажуром, от которого на потолок и верхнюю часть стен падала густая четкая тень. За столом сидели два парня, оба коротко стриженые, оба плечистые, один в солдатской гимнастерке, а другой — в ярко-синем свитере с белым оленем на груди. От громадной миски, стоявшей посреди стола, валил пар, разнося по избе запах ухи.

У печки, сморщив красное от жара лицо, хлопотал седой сухопарый человек в темном фартуке. Он обернулся на стук двери, вытирая о фартук обнаженные до локтей жилистые руки, удивленно проговорил:

— Василь Василич, никак, пожаловал.

— Пожаловал, Гаврилыч, да только на ночевку. — Салманов прошел вперед, поздоровался со всеми за руку. — Утром в Решетиху укачу, мост госкомиссии сдавать… А вам вот мастера привез: инженер Кораблев, Владимир Борисович.

— Добрый вечер, — сказал Владимир и подул в озябшие кулаки.

— Ужинать с нами. — Гаврилыч шагнул к залавку, положил на стол две цветастые деревянные ложки.

— О! Горячего с удовольствием, — оживленно заговорил Салманов, вешая у двери полушубок. — Пообедать-то некогда было, в трестовском буфете закусили с Владимиром Борисовичем — и ходу… А жена ждала, что заеду, пироги с утра стряпала… — Вытащив из рюкзака пачку газет, он бросил ее на лавку: — Свежие… И там же Гаврилычу письмо из дома.

Умылись, сели за стол. Салманов попробовал бульон, довольно крякнул:

— Ершовая?

— Ершовая. Прокофий наловил, постарался. — ответил Гаврилыч и слегка кивнул на парня в гимнастерке, скуластого и на вид угрюмого.

— Хорошо клюет? — спросил его Салманов.

— Нормально, — буркнул Прокофий.

— Не дуром клюет, — добавил Гаврилыч. — Вчера часа два, не более, Прокофий рыбалил, а приволок пару щук четверти на три да ершей кило два. Не иначе — к ранней весне, рыба тепло рано чует.

— А как на мосту дела? К паводку успеете сваи забить?

— Поспеем… Десять свай осталось… Думаю, ден за шесть, за семь управимся.

— Жмите, жмите, хлопцы, пока лед стоит.

— Василь Василич, а с копром чё делать, когда все сваи забьем? — спросил парень в свитере, который посматривал на Владимира искоса и с насмешливым любопытством. — Вас дожидаться или как?

— С копром? — Салманов на мгновение задумался, потом спросил, обращаясь к Владимиру: — Вы знакомы с демонтажем металлического копра?

Его вопрос застал Владимира врасплох и, из боязни оказаться профаном в глазах рабочих, он сказал, что знаком, хотя устройство копра знал лишь из курса строительных машин, а в работе его никогда не видел.

— Ну и отлично, — обрадовался Салманов. — Дело в том, что копер собирали слесари, а для хлопцев такая машина в новинку, они пока только сваи забивать научились… Так что командовать разборкой вам придется.

— Ничего, разберем, — пробормотал Владимир, чувствуя, что краснеет.

— Но вообще дней через пять я сам постараюсь быть здесь, — сказал Салманов.

Гаврилыч поднялся, проворно убрал со стола, поставил сковородку крепкозапеченного картофеля, приготовил чай.

Салманов, некоторое время с улыбкой рассматривавший парня в свитере, вдруг спросил, с хрустом разломив картошину:

— Ты куда же это, Иван, нарядился? Уж не сватать ли?

— Жениться — не чихнуть, можно и погодить, — ухмыльнулся набитым ртом Иван и, прожевав, повернулся к Прокофию: — Пойдем, а, Прош?..

Прокофий, не глядя на него, негромко, но твердо бросил:

— Сказал же нет. Что пристал?

Иван махнул рукой и пошел к дверям, скользнув по стене громадной тенью. Нахлобучил на затылок белую пушистую шапку, накинул на плечи полушубок и, пнув валенком дверь, ушел.

— Теперь до утра, почитай, — разливая чай, сумрачно сказал Гаврилыч.

— Кому что, а парню — девка, — улыбнулся Салманов.

От чая, от того, что пришлось соврать, Владимиру стало жарко, он распахнул пиджак и распустил галстук.

— Вы отколь же сами-то? — прихлебывая чай и глядя из-под седых бровей на Владимира, спросил Гаврилыч.

— Из Саратова.

— Сразу с института или как?

— Сразу… По распределению.

— Не работали еще, стало быть?

— Как не работал! Мост через Волгу строил, на практике…

— Давай спать, Борисыч, — зевая, предложил Салманов, и они прошли в комнату, в которой были две койки и небольшой стол, застланный пожелтевшими газетами. — Гаврилыч подъем рано играет, армейскую любит дисциплинку… Ложись на ту…

Едва раздевшись, он тяжело повалился на кровать, поворачиваясь на бок, громыхнул сеткой и уже невнятно договорил:

— Толковый он мужик, хотя и грамотешки маловато… Советуйся с ним, не подведет…

Погасив свет, Владимир забрался под колючее шерстяное одеяло и закрыл глаза, но уснуть долго не мог, мучаясь от того, что соврал, и гадая, как выйти из этого положения.

В шесть утра, разбуженный тревожными звуками губной гармошки, Владимир поднялся, невыспавшийся, с тяжелой головой и, стараясь казаться бодрым, умылся и сел за стол, где уже дымилась каша, сваренная и поданная Прокофием. Молча позавтракали и отправились на мост.

Шли гуськом, попыхивая куревом, оставляя при дыхании пар и клубы дыма. Глубоко втоптанная в снег тропинка полого поднималась на бугор, справа от которого бледным расплывчатым пятном просвечивало солнце.

Река, вся белая от снега, оказалась сразу за бугром. Над ближним, обрывистым, берегом высилась стрела копра, похожая издали на пожарную лестницу, а от нее через всю реку прошагнули ряды обындевелых мохнатых свай. На втором берегу одиноко стоял трактор, припорошенный снегом.

По вырубленным в сугробе ступеням спустились на лед, подошли к копру. Вблизи копер с восемнадцатиметровой стрелой показался Владимиру гораздо внушительней, чем он представлял его раньше, и сознание того, что ему, быть может, скоро предстоит разбирать эту махину, на мгновение испугало его, но, вспомнив о скором возвращении Салманова, он успокоился и осмотрелся.

Прокофий, звякнув крышкой железного ящика и достав шприц, принялся смазывать лебедку, а Иван, поставив ногу на раму, оперся локтями о колено и стал о чем-то ему рассказывать, громко смеясь и потряхивая головой.

— Ванька! Ты ключом работал? — вдруг властно закричал Гаврилыч, доставая из-под снега большой рожковый ключ.

— Ну, я — повернул к нему голову Иван.

— А к месту пошто не прибрал? Няньку за тобой надо, суконная борода?!

Иван лениво подошел, взял у Гаврилыча ключ, и, сбив о раму снег, бросил в ящик:

— Нарочно, что ли… Позабыл.

— Я т-те забуду другой раз… Все ключи к трактору порастаскал… Приступай, Прокофий.

Прокофий закрутил лебедку, Иван перебросил через плечо трос и, загребая в снегу ногами, побрел к лежащим неподалеку сваям, зачалил одну, сел на нее верхом, лихо крикнул:

— Но, поехали!

Бороздя снег, свая подползла к копру и, как только, задирая «голову» вверх, подтянулась к стреле, Иван скользнул вниз, схватил багор и оттащил конец сваи к прорубленной во льду лунке.

— По центру, по центру направляй, — сердито покрикивал Гаврилыч, подпирая багром «голову» сваи. — Не видишь, что ли: под лед уходит… Да лом, лом возьми, загубишь багор-то…

Свая встала вертикально, на нее спустили грузно осевший дизель-молот. Сорвавшись с крюка, баба шлепнулась на сваю, упруго подпрыгнула и пошла метаться по зеркально блестящим штангам молота, звонко хлопая и выбрасывая рваные клубы дыма. От ударов свая вздрагивала, садилась, а копер громыхал и покачивал стрелой.

Забив сваю до отказа и выключив молот, Гаврилыч скомандовал: «Вира». Иван с Прокофием налегли на рукоятки лебедки, трос натянулся, потащил молот вверх. Посматривая за ним, Гаврилыч начал было скручивать цигарку, но тут же бросил ее в кисет.

— Стоп! Что там затрынькало?

— Где? — Иван схватился за тормоз.

— А это чего? — Гаврилыч ткнул рукавицей в сторону верхней рамы. — Какого хрена смотрите? Вишь, трос соскочил!

Иван, работая тормозом, начал спускать молот на место, а Прокофий вдруг метнулся к стреле и, скинув свой зеленый бушлат в снег, застучал коваными сапогами по железным перекладинам.

— Куда, суконная борода?! Башку разбить хошь? Оледенелая рама-то…

Для того, чтобы добраться к блоку, Прокофию пришлось бы, не держась ни за что, пройти шага три-четыре по тонкой и скользкой трубе на высоте около десяти метров. И Владимир, тоже обеспокоенный напрасным риском Прокофия, закричал:

— Сейчас же слезайте! Подмости сделать надо… Слышите? Вам ведь говорят!

— Да чего вы за него дрожите, товарищ инженер? — лениво взглянув на Прокофия, сказал Иван. — Он еще с армии верхолазным делом занимается.

— А вас не спрашивают, — оборвал его Владимир, не сводя глаз с Прокофия, который продолжал подниматься и скоро встал на раму.

Владимир замер…

Прислонясь к стреле, Прокофий оправил под ремнем гимнастерку, примерился и вдруг заскользил сапогами по трубе, чуть сгибаясь и покачивая руками. Через мгновение он сидел на трубе и тянулся к блоку.

«Вот же лихач, — злился и вместе с тем удивлялся его смелости Владимир. — Ни старшого, ни мастера — никого не признает. Ну, погоди…»

Наконец трос был заправлен, и Прокофий, так же спокойно пройдя к стреле, начал спускаться.

— Ах ты, суконная борода, — качнул головой Гаврилыч и, подняв бушлат, бережно стряхнул с него снег.

Едва Прокофий спрыгнул на лед, Владимир шагнул навстречу и с горячностью выкрикнул:

— Вам что, жить надоело?

Тот густо покраснел, сощурил серые холодные глаза:

— Ты не кричи на меня…

— Не кричи… А если бы сорвался?

— Да ты не бойсь, за инструктаж я расписался. — Он взял протянутую Иваном папиросу, быстро затянулся, пустив дым в ноздри, и глянул на Владимира с наглой усмешкой.

— Анархия у вас тут! — вспылил Владимир.

— У кого это — «у вас»? — На алых скулах Прокофия шевельнулись желваки.

— Ну, будет, будет, — вмешался Гаврилыч и набросил на плечи Прокофия бушлат. — Пошли, обеду время.

— Эх, инженер, инженер, — вздохнул Иван. Он хотел добавить еще что-то, но Владимир отвернулся и быстро зашагал к берегу.

Несдержанность Владимира не прошла для него даром. В тот же день, за ужином, он увидел, что к нему относятся с подчеркнуто-молчаливой отчужденностью. И хотя отчужденность эта с каждым днем становилась все более заметной, он старался не придавать ей серьезного значения.

«В конце концов, — говорил он себе, — напрашиваться к ним в друзья я не намерен. Лишь бы работа шла».

На работе он держался официально-делового тона, который только и казался ему правильным, а приходя домой, уединялся в комнате и коротал время за чтением книг.

Иван вечерами пропадал на посиделках, Прокофий часами просиживал за газетами или, захватив фонарь, отправлялся на рыбалку. Чаще всего дома оставался Гаврилыч и, присев у печки, наигрывал что-то на губной гармошке такое тягуче-тоскливое, что хотелось вскочить и убежать, но бежать было некуда, и Владимир терпел, затыкал пальцами уши и все больше злился.

И все-таки, когда он вслушивался в брюзгливые, но толковые команды Гаврилыча и наблюдал за ходкой и дружной работой на мосту, он забывал обо всем неприятном, сам увлекался и вместе со всеми брался рубить лунки в твердокаменном льду, запиливать в мерзлых сваях замки, стягивать болтами железные хомуты.

На шестой день забили последнюю сваю и до конца дня готовили копер к демонтажу. Наступали сумерки. Рабочие, стоя у ящика, проверяли инструмент, негромко переговаривались. Владимир прохаживался рядом, посматривал на низкое плотное небо и гадал о погоде. Несколько дней дул сырой западный ветер. От припекающего в полдень солнца сугробистые берега просели, стали ноздреватыми, а на льду снег вытаял крупными темными плешинами. Вчера за ужином Иван сказал, что деревенские старики ждут по приметам раннюю весну, и Владимир стал с тоскливым нетерпением ждать приезда Салманова, не решаясь взяться за разборку копра, — дело это, да еще без инструкции, которую он не смог отыскать, казалось теперь еще более сложным и опасным…

У ящика заговорили громче. Он прислушался.

— Глянь-ка: никак лопина на рожке. — Гаврилыч протянул Ивану большой рожковый ключ.

— Точно — трещина, — отозвался Иван. — От мороза, видать.

— Как же, от мороза, — передразнил его Гаврилыч. — Заместо молотка опять небось ключ использовал? Чем теперь стрелу разбирать?

— Да что он чумной, что ли, — возразил Прокофий.

— Э, защитник нашелся! Сколь раз я видел, как он ключом этим самым пальцы гусеничные забивал…

— Так то ж один раз было, — с обидой протянул Иван.

— Нечего зря болтать, — отрезал Гаврилыч. — В мастерские теперь ехать надо, заваривать… Пойду к бригадиру колхозному, может, лошадь даст…

Они ушли, а Владимир все ходил вокруг копра, рассматривал узлы и обдумывал предстоящую работу. Вдруг его щеки коснулась крупная снежинка. Он осмотрелся. Ветер быстро крепчал, дул густеющими хлопьями снега, обдавал холодом.

«Вот тебе и стариковские прогнозы!» — обрадовался он.

Когда он вошел в избу, за столом ужинали. Иван, красный и веселый, звучно отхлебывал чай, и, хитро поглядывая то на Гаврилыча, то на Прокофия, рассказывал:

— Ох, и вечерка была! У гармониста, бригадирова сына гуляли… С соседнего села девчата приперли. Ну и наплясался я, братцы мои! Замучили, ведьмы! То одна подскочит, то другая, а там гляжу — третья глаза пялит…

Прокофий недоверчиво усмехнулся.

— Не веришь? Эх, ты!.. А после такую провожал… — Иван захлебнулся внутренним смехом.

— Будет брехать-то. — Гаврилыч косанул глазами в Ивана. — Ко-от.

— А что я, аль украл у кого? — Иван заморгал длинными рыжими ресницами.

Раздевшись, Владимир подошел к Гаврилычу:

— Как с лошадью? Дают?

— Какой же хозяин в этакую погоду лошадь пустит, — задерживая взгляд на Иване, ответил тот недовольно. — На утро договорились, не забуранит ежели.

Иван, торопливо закуривая, встал, оделся и ушел, крепко хлопнув дверью.

— Самое время по девкам шляться, — проворчал ему вслед Гаврилыч.

«Приехал бы Салманов завтра», — подумал Владимир, проходя в комнату и глядя, как быстро белеет окно от налипающих хлопьев снега…

Его разбудил приглушенный говор. Через дверную щель падала на пол желтоватая полоска света. Он прислушался и узнал хрипловатый голос Ивана.

— …В двенадцатом часу пришел. Пока механика разыскал, пока ключ заварили — час ночи. Заночевать хотел, после гляжу: буран перестал, ветер теплый дует. А ну как развезет, думаю, да копер затопит. Взял ключ и назад махнул… Уже к деревне подхожу: дождь как хлестанет и давай чесать…

— Ты вот что, — послышался суровый голос Гаврилыча. — Ты разувайся и спать давай ложись. Поспишь — после придешь…

— А-а-а, чепуха, — с кряхтеньем проговорил Иван, и вслед за этим об пол что-то глухо стукнуло. «Наверно, промокший Иванов валенок», — решил Владимир. — Что вы там без трактора делать будете? — Иван снова крякнул и стукнул в пол другим валенком.

Через избу простучали коваными сапогами, в соседней комнате кто-то ширкнул чемоданом, потом — обратные шаги, быстрые, по-солдатски четкие, и угрюмый голос Прокофия:

— На, шерстяные. Мать вязала. Под низ надень… А полотенца эти за портянки сойдут, сухое все же…

— Да ты что, Прош!

— Говорю, надевай… Ну!

Говор смолк. Некоторое время Владимир слышал чье-то пыхтенье, мягкое шлепанье сапог, нешумную возню, шепот.

— Инженер! — окликнул Гаврилыч.

— Иду, иду, — отозвался Владимир, поспешно одеваясь.

— Мы к копру, плывет на дворе-то… Здесь вот сапоги резиновые, выберешь себе пару.

— Хорошо, хорошо… Только без меня стрелу не вздумайте опускать.

— Трактор пока заведем. — Дверь хлопнула, и все стихло.

Размокший снег под ногами проваливался и хлюпал. Владимир посмотрел в белесо-голубое небо с ярко алеющей полоской рассвета за бугром, затянулся густым влажным воздухом и, решив, что сегодня, пожалуй, действительно поплывет, снова подумал про копер.

Ему казалось, что предстоящую работу он тщательно продумал и что справится с ней, и все-таки боялся чего-то.

«Может, с Гаврилычем посоветоваться? — решил было он, но тут же раздумал: — Засмеют работяги… Инженер, скажут, в простой машине не смог разобраться… Нет, уж лучше сам как-нибудь…»

Спускаясь на лед, он видел, что рабочие, стоя у копра, курят и нетерпеливо посматривают в его сторону. Неподалеку негромко рокотал трактор. Владимир подошел и, стараясь говорить уверенно, рассказал, как думает опускать стрелу, потом спросил, все ли ясно.

— А чего тут не понять? — пожал плечами Иван. — Раскосы разболтил да знай лебедку крути помалу… Так ведь, Прош? — и он повернулся к Прокофию. Тот молчал, тянул папиросу и выжидающе посматривал на Гаврилыча.

Гаврилыч нагнулся, осмотрел нижнее звено, распрямляясь, скользнул взглядом вверх по стреле и раздумчиво проговорил:

— Да-а-а… А и годить тоже нет когда. — Он посмотрел на Ивана и строго скомандовал: — Становись к раскосу… Да гляди у меня… А ты, Прокофий, ступай на лебедку. Одному-то, поди, несподручно будет?

— Я помогу, — решил Владимир.

Разошлись по местам. Гаврилыч и Иван, перестукиваясь ключами, откручивали гайки, выбивали болты. Когда оставалось снять два последних болта, Гаврилыч вдруг засуетился:

— Не идет чего-то… Раскос, кажись, напирает.

— Вот черт, и у меня заело, — сказал Иван и оба взглянули на Владимира.

— Все нормально, — вдруг оробев, но по-прежнему внушительно проговорил Владимир. — Стрела отходит, вот и зажимает… Бейте сильнее, дружно только, а мы с Прокофием трос подтянем.

Молотки с широкого маха разом ударили по болтам и выбили их из отверстий. Раскосы клюнули вниз, стрела вздрогнула, качнулась и быстро стала крениться, но не вперед, чего все ждали и к чему готовились, а назад, на лебедку. Это было настолько неожиданно, что даже услыхав отчаянный крик Ивана: «Разбегайсь!» Владимир продолжал недвижно стоять, с тупым удивлением глядя на падающую стрелу. К нему рванулся Прокофий, сбил с ног, отшвырнул в сторону, и в тот же миг там, где они только что стояли, с грохотом рухнула стрела.

«Все… авария…»

Поднимаясь, Владимир с ужасом глядел на груду исковерканных конструкций.

Подошли рабочие. Он ждал упреков, брани, но они молчали и смотрели на копер понуро, скорбно, как на могилу.

— Дела-а… — протянул наконец Иван, сдвигая шапку на глаза, и поскреб затылок.

— Вон… — Прокофий угрюмо кивнул на нижнее разорванное звено стрелы, в котором торчал матово-белый обломок болта. — Стяжной болт сперва снять надо было…

— Не доглядел, старый хрен, — пробормотал Гаврилыч, сутулясь и покашливая. — Чуял ведь, суконная борода, неладно что-то…

— Я это виноват, — сдавленно проговорил Владимир.

— А то кто же, — цепко глянул на него Гаврилыч. — Не знаешь — прямо скажи… А теперь вот: угробили машину.

— Да ладно тебе, — примиряюще заговорил Иван, — отремонтировать, что ли, нельзя: только лебедка разбита, ну раскосы в кренделя скрутило…

— Главное — стрела, — подхватил Прокофий, — а она глянь: как штык прямая…

— Вы мне байки не рассказывайте, — сдвинул седые брови Гаврилыч, — Василь Василии изо всех закоперщиков нам первым машину доверил… Э, да что вам толковать! — Он вдруг замолчал и, отвернувшись, тихо обронил: — Инструмент берите, чего хоть есть спасать будем.

К полудню, когда все звенья стрелы вытащили трактором на берег и приступили к разборке рамы, сверху, слизывая со льда остатки снега, пошла вода. Сначала она натекала лениво, мутными широкими ручьями, потом разлилась по всему льду, подняла бревна, заструилась между балками рамы и зашумела, как быстрая река, мельтеша солнечными бликами…

Зацепив тросом одну балку, все направились ко второй, как вдруг Владимир поскользнулся и черпнул сапогами воду. Под промокшими портянками больно заломило ноги, холод пошел по всему телу. Владимир зябко вздрогнул, заклацал зубами.

— Ну, вот: ноги промочил, — проворчал Гаврилыч и, мягко подтолкнув его к торчащему из воды барабану лебедки, посадил, сдернул сапоги, проворно размотал портянки и, досуха отжав, бросил ему на колени: — Растирай ноги… Три, три, покуда не загорятся… Так. Обулся? Ступай теперь домой.

— Нет уж, домой не пойду. — Владимир поднялся и подошел к балке.

— Не прекословь! — закричал вдруг Гаврилыч.

Владимир с удивлением взглянул на его побагровевшее лицо и, ища поддержки, посмотрел на парней.

— Ты, мастер, показуху-то не лепи, — грубовато проговорил Прокофий. — Плотники не сегодня-завтра приедут, самая работа пойдет, а ты еще по бюллетеню валяться будешь… Давай, топай домой…

Придя домой и переодевшись, Владимир присел у горячей, с вечера протопленной печки, но тут же поднялся и заходил по избе. То состояние неудовлетворенности, в котором он находился с первого дня приезда на стройку, теперь, после аварии, все более вытеснялось чувством раздражающего недовольства собой, и, охваченный беспокойством, он долго ходил из угла в угол, придумывая объяснения Салманову, и гадал, как тот отнесется к случившемуся.

В сенях заскрипели половицы, распахнулась дверь, и через порог шагнул Салманов, в мокрых сапогах и забрызганном полушубке. Следом, тоже мокрые, вошли рабочие и начали устало раздеваться.

— Как самочувствие, Владимир Борисович? Не заболел от ледяной купели? — снимая полушубок, спросил Салманов.

— Да что здоровье, — бормотал Владимир, медленно подходя к нему, — с копром вот… натворил вам…

— Видел, видел, — спокойно перебил его Салманов, прислонясь к косяку и стягивая сапоги. — Не один ты за аварию в ответе, я и сам виноват — инструкцию-то тебе не показал, а она в комнате, на столе, под газетами лежит… Ну, ладно, ошибся, что ушибся — вперед наука… А хлопцы — молодцы! И сваи забить успели, и копер от половодья спасли. — Салманов шагнул к полушубку, вытащил запотевшую бутылку водки, протянул ее Гаврилычу: — На, для простудной профилактики. Что там у тебя в печи? Давай на стол мечи…

Сели обедать. Иван нарезал соленых огурцов, положил кислой с морковью капусты, Прокофий поставил миску парящей ухи, такой же ароматной и жирной, как в день приезда Владимира. Выпили. Салманов ругнул раннюю весну, сказал, что днями, как подсохнет, приедут бригады плотников, стал рассказывать, как сдавал госкомиссии мост…

От водки по телу Владимира разливалось мягкое покойное тепло, и он почувствовал, как смутное облегчение, пришедшее к нему после разговора с Салмановым, становится отчетливым и каким-то особенно приятным.

Вглядываясь в усталые подобревшие лица рабочих, почтительно внимающих Салманову, он вспомнил день приезда, сегодняшний день, потом день за днем всю неделю работы с этими людьми, и ему вдруг захотелось сказать что-то важное для всех, хорошее, но он не знал что и продолжал молчать.

Людей на разнарядке как всегда полно: трактористы, рабочие, бабы… Кому надо и кому не надо. По лавкам вприжимку сидят, стенки подпирают, у стола грудятся. Галдеж, суетня, через дым в окошко не провидишь. Горло Захара Кузьмича напружено непрестанно: кому говоришь, тот только и слушает, остальным — хоть бы хны.

Агроном Степан Иванович телефонную трубку сует чуть не в нос Захару Кузьмичу:

— Директор!

Тот хрипит:

— Тише, тише, товарищи! — Сам, сжимая трубку ухом и плечом, успевает подмахнуть кому наряд, кому заявление, кому требование.

Только бросил трубку, опять загудели в попритихшей было конторе.

— Чего он? — Степан Иванович спрашивает и глазами и ртом.

— Городских привезли в подмогу. — Встал, сгреб пачку «Прибоя», коробок спичек, сунул в карман пиджака. — Агафье накажешь: пусть еще на двадцать пять человек завтрак готовит. Давай тут… командуй. — И пошел, трогая руками чуть сторонящийся народ. Сам думает:

«С чего бы это? На совещании — «тебе не дам людей, своими обходись», а тут на тебе… Сказал бы загодя — ни тяпок, ни лопат не припасено»…

На крыльце вспомнил: не на чем уехать. И конюшня вот она, во дворе, да лошади в ящурном карантине. И мотоцикл — ижевский мотоцикл у Захара Кузьмича, с коляской — пришлось из-за резины поставить на прикол. Ящур…

До усадьбы, если напрямую, вдоль речки, полчаса ходьбы, да только все село перехвачено карантинным пряслом. Теперь одна дорога: округ села, через ящурный пост. С час протопаешь.

А вышел на улицу — ноги сами к реке заворачивают. Захар Кузьмич крякнул, напрямки пошел, по-над яром. Глаза так и тянутся к небу, к реке. Сонная вода, и небо сонное, едва-едва подернуто синевой. Солнце еще не видать за избами, только краснинка в том месте, и краснинкой же отливает зеленая река. И поникшие ракиты на другом берегу — как тишину слушают.

«Эх ба… с удочкой посидеть», — вздохнул Захар Кузьмич.

Хотел вспомнить, когда последний раз на рыбалке был, и не вспомнил: укатили те дни далеко за войну. А как пришел с войны, так все некогда. Плотничал с зари до зари, детей, хозяйство подымал, потом вытягивал семеноводство, а тут вот взялся отделением управлять, — какая уж там рыбалка. И опять подумал:

«Что за народ приехал?»

На городских ему не везло. Другим отделениям — как уборочная, студенты перепадают, ему же, что ни год, пацанье да прощелыг суют с завода. А и то: какой же хозяин хороших даст? Без хороших завод станет. А нынче и не уборочная, народ подбросили на заготовку кормов — студентов не жди…

— Здоров был, Захар Кузьмич!

«А, чтоб тебя»… По ту сторону прясла санинспектор Игнашка. Откуда и взялся. Нога в сапоге хромовом, пригармоненном, закинута на жердину, в коленку локтями уперся. На Захара Кузьмича глядит с ухмылочкой тонкогубой, как на бабу.

— Далеко собрался?

Игнашка шоферил в совхозе — две машины угробил, выгнали, а ткнулся в райцентр — через год инспектором вернулся. Районному начальству, слышно, Игнашка угодил, ящур же еще большую силу ему прибавил. И надо бы его назвать по отчеству, да язык тяжелеет.

— Здорово. — Не сбавляя шага, Захар Кузьмич подошел к пряслу, долго не думая, нырк между жердин.

— К-куда?! — словно ошпаренный подскочил на месте Игнашка.

— Чего горло-то дерешь? — покосился на него Захар Кузьмич. — Не был я у скотины, из конторы иду… Вишь, сапоги чистые?

— А ты это видал? — Игнашка скакнул к столбу, скрюченным пальцем затыкал в прибитую жестянку, на которой намалевано им же: «Стой! Ящур! Штраф 20 рубл.». — Думаешь, управляющий, так для тебя и закону нету? А ну, вертай назад!

Захар Кузьмич хотел сказать, что ночью только, когда с сенокоса ехал, на посту был и сапоги мочил в дезинфекции, но, поглядев на кривую от крика Игнашкину рожу, только головой мотнул да и пошагал себе куда надо.

— Марья! — благим матом заорал Игнашка.

От крайней избы ответ бабий:

— Ау-у!

— Свидетелем будешь. Вон, гляди!.. Ну ничего, ничего, он меня вспо-омнит!

«Сопляк ты!» — подумал управляющий, а останавливаться среди села да в Игнашкино оранье встревать — позору не оберешься.

Прошел шагов с сотню, обогнул детсадовский палисадник — вот она, при площади, и усадьба. У конторы — ого народу!

Девки — в штанах. Парней не особенно много. Кто на узлах, баулах дремлет, головы посвесивши, кто возле машин, ЗИЛов совхозовских, топчется, а эти, в кружке, в волейбол шлепают. А галдеж, галдеж — не хуже базарного.

Проходя мимо, Захар Кузьмич глядит, слушает и никак не поймет: как будто не заводские, и студенты не студенты.

Эти двое, что на узле присуседились, толстоносые, в годах оба, а тот вон Наполеоном качается на приступке, — вполовину седой, вполовину черный, очками золотыми блестит, — не старшой ли?

А от машин разноголосье:

— …Тебе бы только пожрать, ограниченный ты человек!

— Черт знает, набили, как скотину, в кузов…

— …А мне, девочки, ничего не надо. Мне бы только где-нибудь бы грохнуться на матрац и спать, спать, спать…

— …И гнали весь день и всю ночь на этих дурацких скамейках. Сена, что ли, не могли бросить?

— Откуда у них сено? Сапожник — без сапог, а колхозник…

— Интересно, а речка здесь есть?

Захар Кузьмич усмехнулся: «Ишь, какие»… А какие — сам не знает. Проходя в коридор, прикинул: «Девок на прореживание свеклы, а мужиков-то, может, на постройку клунь?»…

В коридоре лежат вповалку вдоль стен, на плащах, палатках. Кто-то отдирает храпом.

«Намаялись ребята».

В приемной пусто. Дверь в директорский кабинет не прикрыта, за ней гудят. Вошел потихоньку.

За столом не директор, главный агроном. Возле, на стульях, носами к главному, — предместкома Потапов и чужой: голова босая, поперек шеи складка с палец.

Главный кивнул Захару Кузьмичу:

— Садись. — И к Потапову: — Пришлось вот извиняться перед товарищами. Триста километров по бездорожью на низких сиденьях! Ну, неужели нельзя было сена организовать?

— Ящур же…

— У соседей могли бы взять.

— Так ведь и у них же ящур. — Потапов одиноким глазом хлоп-хлоп.

— Гм… Надо было тогда в райцентре заночевать. Это вы могли устроить?..

— Заночуешь там… Дом-то приезжих всего на двадцать мест…

— Захотели бы — нашли где устроить. В школе какой-нибудь… — Глаза главного перескакивают со стола на Потапова, от Потапова на стол. — Нехорошо, товарищ Потапов, нехорошо. За следующей партией поедете, учтите это.

— Нет, это возмутительный человек! — задергался на стуле «босая голова». — Я считаю, что ему вообще нельзя поручать такие ответственные дела. Представляете: ночь, ветер, люди продрогли, измучились, шоферы вторые сутки за рулем. Я каждую минуту ждал аварии. Говорю этому товарищу: «Давайте где-нибудь заночуем», а он слушать никого не хочет, да еще, знаете, грубит. — Складка на «босой голове» набрякла краснотой. — А сам-то он, между прочим, всю дорогу в кабине ехал, а мог бы, кажется, и женщине уступить.

Захар Кузьмич подумал:

«Вот ведь трекнул, а того не знает, что у Потапова поясница фашистским автоматом прошита».

Главный смолчал. Подадакал только, упершись глазами в стол, потом сказал похмуревшему Потапову:

— Я вас прошу: тех, кто поедет в третье отделение, проводите в столовую. Там обещали к семи завтрак приготовить. А институтские товарищи пусть еще немного подождут.

Потапов поднялся тяжело, из кабинета побрел — ноги будто костыли ставит.

— Так вот, Захар Кузьмич. — Главный пятерней правит свои непокорные волосы. — Даем вам людей. Люди серьезные. Из научного института…

Захар Кузьмич кивнул.

— Первым делом всех надо накормить, потом устроить с жильем.

— Только учтите. — Институтский крутнулся вместе со стулом к Захару Кузьмичу и лицом оказался мал, у Федора-кузнеца кулак больше. На глаза виснут брови сажной черноты. — Наши сотрудники в большинстве своем народ высокооплачиваемый, несколько человек кандидатов наук, даже один доктор… У этого доктора оклад ни мало ни много четыреста рублей. Но и у других тоже зарплата порядочная. У всех семьи, расходы, сами понимаете, а при выезде на село нам ведь только половину оклада сохраняют… — Брови у «босой головы» все время по лбу елозят. — Так что я настоятельнейшим образом прошу вас, Захар Кузьмич, создать нашим людям необходимые условия для хорошего заработка. Конечно, я не говорю о полной компенсации, но все же…

Захар Кузьмич угукнул, самого забирает злость.

«Условия им подай… Нам-то кто условия создает?»

Вслух же сказал:

— Расценки одни у нас. На свекле, к примеру, по три рубля зарабатывают бабы, на сене — два, два с полтиной.

— Ну что ж, это не так уж плохо.

Главный в институтского впился глазами:

— А вообще, самые большие заработки у нас на строительстве — четыре, пять рублей в день. Режет нас строительство. Сейчас вот срочно надо выстроить две клуни — это у нас так зернохранилища называют. Вот если бы из ваших бригадку строителей сколотить…

— Мм… — Институтский отвалился на спинку стула, ноги протянул в растопырку. — Такие люди у нас, пожалуй, найдутся. Только ведь постановление обязывает использовать нас на уборке кормов, непосредственно. Вам не нагорит?

— Нагореть-то, может быть, и нагорит, да не в этом дело… Понимаете, у нас через месяц начнется уборочная. Виды на урожай большие в этом году. А зерно у Захара Кузьмича семенное, на элеватор его не повезешь. Может быть, слышали: голубая остистая пшеница?

— В газетах что-то такое встречал…

— Ценнейший сорт. А не построим клуни, пропадет зерно…

Захар Кузьмич всегда удивляется главному. Ведь с директором вместе учился, в одном институте, а не чета ему. Директор, тот и понимает как надо, не хуже главного понимает, а вот гнет всегда туда же, куда сверху гнут. Этот нет: как совхозу надо, так только и делает, хоть кому вперекор. Потому, может, и тощий…

— Ну, что ж… В конце концов вам виднее. Я согласен. Думаю, что и люди с удовольствием пойдут на стройку.

Главный улыбнулся.

— Вот и хорошо.

Институтский свое знает:

— Да, но мы с остальными не решили.

— Как вы считаете, Захар Кузьмич, куда остальных? — спросил главный. — На свеклу или на сенокос?

— Люди нужнее на свекле. Да там и заработки больше.

— Значит, так и порешим. — Главный встал, за ним институтский с неохотой. — Только тем и другим надо сегодня же оформить наряды.

— Сделаю.

— А сейчас забирайте народ и везите прямо в столовую. У кого не окажется денег — кормить в кредит.

— В случае каких-либо неурядиц я уж к вам, — пообещал институтский.

— Пожалуйста. Звоните, заходите…

Из кабинета Захар Кузьмич и «босая голова» пошли вместе. Институтский ростом пониже, лет же ему по виду не больше полста.

В коридоре всё дрыхнут. На дворе народ поредел, а галдежу не меньше. Усмотрев старшого, все двинулись навстречу, его и Захара Кузьмича обтеснили со всех сторон. Девки чистолицые, аккуратные в грудях, так и зыркают глазищами, и под зырканье это Захар Кузьмич стушевался, вспомнил, что седую щетину не сбрил с утра, что костюмишко, который уж сколько раз одевать зарекался, маслом, бензином пропах.

— Товарищи, прошу внимания! — У старшого на горле взбухла жила. — Сейчас мы поедем…

Кто во что:

— Как?! Опять ехать?

— Вы лучше скажите, когда нас кормить будут…

— Да тише же! Я не могу всех перекричать…

Пока «босая голова» надрывался, Захар Кузьмич из толпы вытиснулся, прибочась к ограде, закурил. Думки же про клуни: наряд с прорабом расценить, насчет тонкомера, гвоздей закинуть удочку.

Вдруг на площадь вкатила полуторка. Возле институтских тормознула с пылью: Мишка вернулся из города. Бахнул дверцей, идет к нему. По шаткой походке заметно: умаялся парень, а рожа веселая.

«Привез, что ли?» — загадал Захар Кузьмич. Посулил ему Мишка добыть у знакомца мотоциклетные баллоны и пару текстропных ремней для комбайна.

Мишка, подойдя, руку, как чемпион, вскинул.

— Кузьмичу!

— Здорово, голова… Ну, как? Достал?

— Спрашиваешь! Баллончики новенькие, только на склад поступили.

— А ремни?

— Чин-чинарем. Две штуки.

— Сколько с меня?

— Деньги, Кузьмич, тот человек не берет. Мясом платить треба.

— Вон как!

— А ты думал! Полста килограмм. Что, не пойдет? Как хошь, могу назад отвезти, завтра опять в город еду.

Деньги приготовил Захар Кузьмич — не свои, правда, липовый наряд пришлось закрыть — и того, что мяса потребуют за запчасти, не ждал. Теперь угрюмо прикинул:

«Что наряд липовый закрыть, что за эти же деньги мясом заплатить — беда не намного больше, а ремни текстропные — считай, прибавилось два комбайна, да и мне без мотоцикла, что казаку без коня».

И решился:

— К Агафье утром подъедешь, на столовую выпишу…

— Вот это деловой разговор. Ящик со льдом будет?

— Будет, будет.

— Тогда порядок, — подмигнул Мишка. — Куда баллоны-то?

— Ко мне все завези. Жинке отдашь.

— Захар Кузьмич, мы вас ждем! — старшого крик.

Институтские уж в кузове толкутся, сиденья валяются на земле. Управляющий заторопился:

— Ну, спасибо тебе, голова. Не ты — сроду бы не достать.

— Мне это раз плюнуть.

— Заходи, когда что надо.

— Заскочу как-нибудь… Баба моя тоже мяса просит.

— Заходи, выпишу.

— Ну, бывай, Кузьмич.

— Пока…

Едва Захар Кузьмич на машину взлез, а уж Мишка пылит-газует через площадь. И ЗИЛ моментом загудел, дернулся, затряс кузовом, и Захару Кузьмичу, притулившему ноги к борту, институтские мужики кто на плечи, кто на спину руки поклали: вроде бы его придерживают, а и сами держатся за него.

Ветер закрепчал. Девки у кабины сбились. Шляпы тянут на висок, а верещат и тут, хоть ихние слова ветром теребит:

— За…ар …у…мич, а клуб у …ас есть?

— А кино …асто …ы…ает?

Старшой в ухо орет:

— А наших товарищей мужчин больше всего интересуют клуни…

— Клуни каждая пятьдесят метров в длину будет! — Голос у Захара Кузьмича дребезжит от тряски. — В ширину — десять… А клуб есть, и танцы бывают…

Парень какой-то перебросил со смехом:

— Так что, девочки, вечерний досуг заполним танцами под балалайку…

— …и кино крутят чуть не каждый день.

Управляющий толкует, сам глазами мужиков обегает.

«Сладят ли клуни-то?»…

О-оп! Вот так тормознул: девок на кабину свалило, мужиков и Захара Кузьмича за ними — на девок. Санпост. У шлагбаума тетка Анна. На столбе Игнашкина жестянка: «Стой! Ящур! Штраф 20 рубл.».

«Босая голова» соскочил всех скорей.

— Товарищи! Прошу всех сделать дезинфекцию. — И, как тетка Анна показала, затоптался в мокрых опилках. — Не пугайтесь, это всего-навсего раствор каустической соды.

Как старики, полезли из кузова, ворчат. В опилках, однако, топчутся все. Погрузились, дальше поехали.

Из-за взгорка вынырнул скотный: за карантинным пряслом черные кучи навоза, вздыбленные бульдозером. Бетонные арки голым порешетом сквозят — солому со всех коровников пришлось посрывать — только стенки торчат саманные, как после пожара…

Слева от шоссейки показался ток. Старотесовые склады, прижатые к земле древние клуни. Солома на крышах до серости иссохлась. Захар Кузьмич мотнул туда подбородком:

— Клуни там вон, на току, ставить будем.

Институтские молчат, только головы чуть повернули, и опять глазами целят вперед: села ждут.

А оно вот, только на взгорок вкатили. В низком солнце хорошо видно: беленые мазанки вперемежку с избами, с тополями, с березами; широко, перед всем горизонтом, раскинулась Белоярка. Из труб кое-где дымок накосую тянется. А интернат двухэтажный далеко маячит: и ловко же его покрасили, — в бурый помидор.

Машина под изволок катит гонко, и тряс приутих.

С краю села, у самой шоссейки, стоят две кирпичные коробки. Захар Кузьмич поглядел на них, усмехнулся в который раз: в год по два двухквартирных дома сдает прораб отделению. Если так строить, мазанки до самого коммунизма уцелеют. Да его-то что винить: то материалов нет, то людей не хватает, то машин…

Шофер сбросил ход, свернул за коробки. Обок улицы метнулись навстречу избы, впереди блеснула река. На яру кухня-сарай. Приехали.

Откуда и прыткость взялась. Из кузова в момент повыскакивали, и понесся по улице, по реке городской галдеж:

— Товарищи, товарищи, вещи сюда пока складывайте, на траву.

— Ребята, сетку волейбольную не забыли в кузове?

— А водичка-то, водичка! Толики, давайте сюда.

Человек пять головами ныряют в раздатку.

— Хозяйка, завтрак готов?..

Захар Кузьмич шепнул Агафье насчет мяса, отдал деньги, подошел к краю яра, глянуть на городских.

Те, кто постарше, ополаскивают с берега лицо, шею. Парни же с девками считай все с себя поскидали. Бледные все, как покойники.

Бабы уж тут: Стешка, Александра, Матрена, старая карга. Как на гулянке стоят, руки скрестивши. Говорят вроде сами с собой, а так, что и на реке слышно:

— А мамыньки! Девки-то… Срам какой! Чуть грех прикрыт, а мужики рядом…

— Вы на ту вон гляньте, во-о-н, которая к воде на цыпках идет. Ишь, чё выкручивает.

— Да что ты с них возьмешь? Они, городские, все как есть выгибули.

Институтские сбегу в речку падают, ногами брыкают, брызжутся, орут, как ребятишки. Захар Кузьмич, усмотрев, что двое парней к стрежню плывут, сказал старшому:

— Река у нас водоворотная, быстрая. Пусть остерегутся.

Тот загаркал в ладони, сложенные рупором:

— Товарищи, предупреждаю: на реке водовороты. Кто там на середину гребет?! Сейчас же вернитесь!

— Ну, я в контору, — сказал ему Захар Кузьмич. — Вон, вторая от угла пятистенка. В интернат буду звонить насчет размещения людей.

На улице встретился Захару Кузьмичу Ленька, внук бабки Анны. Трусит Ленька в линялой майке, а штаны, хоть и съерзнули ниже пупа, а до щиколок все ж далеко не хватают.

«Гляди чё вымахал, — удивился Захар Кузьмич. — В покойника отца долготье растет… Сколько же ему? Годов десять?»

— Здорово, дядя Захар, — крикнул Леньки.

— Здорово, здорово. Постой-ка, голова.

Ленька приостановился.

— Что мать-то? Все в больнице?

— В больнице, дядь Захар. Доктор говорит, к уборочной выпустит.

— А ты что же… Заработал бы чего, матери на гостинец.

— Да где заробишь?

— А хоть бы на свекле. Такие же хлопцы, с того вон берега, по трешнице в день зашибают.

— Будто?

— Иль я врать буду? Знаешь, где поле-то свекольное?

— А то…

— Вот… Садись сейчас на попутную и пошел. А завтра не проспи: в семь часов машина пойдет. И приятелей своих зови.

— Ладно. — Ленька мотнул головой, дальше потрусил.

— Куда же ты, голова? — крикнул Захар Кузьмич.

Ленька не обернулся:

— Я, дядь Захар, городских только гляну…

В конторе, в горнице, бухгалтерша Маша в бумажках копается. Напротив ее — локти растянул по столу — кладовщик Яков зевает.

— Как с машинами? Люди вовремя уехали? — кинул ему с порога управляющий.

Яков отзевался, принял локти, ответил не спеша:

— Нынче по заявке, полностью дали. В восьмом часу всех отправили.

Проходя мимо Маши, Захар Кузьмич поздоровался.

В бесфорточном кабинете все еще утрешний дым висит. Телефонная трубка аж и та провоняла дымом. Позвонил в интернат, договорился насчет институтских, закурил, кликнул Якова.

Тот не сразу прихромал. Сел в угол, на лавку, из тени отозвался:

— Чё, Захар Кузьмич?

— Сколько у тебя лопат на складе?

— Ни одной.

— Как так ни одной?

— Так. На центральном нет, а я где возьму?

— А пилы, топоры?

— Два топора есть, без черенков, а пил мы сроду не получали.

— Ты сознайся, голова, когда последний раз на центральном складе был?

— А чё мне сознаваться — вчера… Да считай дня не пройдет, чтоб я не был там. А то в день и по два раза бегаешь…

Солнце светит из окна как раз на Захара Кузьмича, а Якова лицо плохо видно в дымном углу, — не поймешь, врет ли, правду ли говорит.

— Да-а… Плохо, голова, дело. Плохие мы с тобой хозяева.

— Отколь же нам взять-то, Захар Кузьмич? — Яков тихо говорит, как всегда.

— Ладно. Завтра к утру полтора десятка лопат, десяток топоров насаженных и две поперечных пилы чтоб готовы были. Городских нам на постройку клунь дали, понял?

— Понять-то понял. Да только где возьмешь? Своровать?

«Эх, кадры, кадры!.. Ничем его не проймешь. А ведь знает и как инструмент на складе уловить и где его теперь взять, — все знает, время только, зануда, тянет»… Захар Кузьмич три года с ним мается, с тех самых пор, как Якова с агрономов турнули за безграмотность. Давно бы надо какую-нибудь хозяйскую бабу поставить кладовщиком, да его-то, калеку хромого, куда? В сторожа? В партком побежит…

— Вот что: бери деньги и езжай в рабкооп.

— И чего зря говорите? — пожал плечами Яков. — Знаете же, что запрещено за наличные…

— Маша! — крикнул Захар Кузьмич.

Та уж в дверях.

— Деньги есть в кассе?

— Есть.

— Яков, сколько тебе надо?

— Мне нисколь не надо…

— На инструмент, говорю, сколько надо?!

— Гм… инструмент. Считайте сами: топор семьдесят шесть копеек, да пилы, кажись, по два двадцать, да лопаты копеек по сорок… Та-ак. — Голову пригнул, подумал. — В общем, рублей двадцать пять.

— Выпиши ему двадцать пять рублей, Маша.

— Я выпишу, Захар Кузьмич. — Маша по привычке начала косу крутить. — Только ведь за наличный расчет разрешено разовое приобретение на сумму не свыше пяти рублей. Вы же знаете. — И откинула косу за спину.

— Не в первый, не в последний, Маша. — Захар Кузьмич затянулся шибко и закашлялся. — Яков, попросишь в рабкоопе счета выписать по пять рублей разными числами. Понял?

— Да я давно понял. Только ответственность с себя сымаю. Вот при свидетеле. — И захромал вслед за свидетелем.

— Снимай, снимай, только дело поскорей делай… Погоди-ка, — остановил его в дверях, — а постелей у тебя на всех хватит?

— Хватит, — буркнул себе в плечо Яков и закрыл дверь.

Захар Кузьмич стал прикидывать, кому дать квартирантов:

«Не забыть бабку Анну. Хоть не велики квартирные деньги, бабке же и тех взять негде. Да квартиранты-то и молока, яиц, зелени купят, а когда и угостят чем — все помога старой. А то, смотришь, и обрезков припасут на стройке… Хороших бы мужиков впустить к Ольге-разведенке. Мается с двумя ребятишками баба, в поле весь день, а дом сирота: и плетень завалился, и крыша течет, с улицы видно — проржавые листы задрались».

В окно увидел: входит во двор «босая голова» с институтским парнем. Вышел к ним.

Парень — крупный, шея как у доброго бычка, грудь бугристая под футболкой. Волосом бел, простолиц, глаза же, однако, щурые. С хитриной парень.

Снизу на него глянув, старшой шевельнул бровями:

— Вот он, наш бригадир, Валентин Андреевич. По профессии как раз инженер-конструктор. Прошу, так сказать, любить и жаловать.

— Можно проще: Валентин, — улыбнулся парень всем лицом.

— Валентин так Валентин. Будем знакомы, — и хлопнулись по ладоням. У одного сухая, корявая, у другого мягкая, но крепкая.

— Людей можете в интернат везти, я договорился, — сказал старшому Захар Кузьмич. — Койки там есть, а постели у нас на складе. Вон мазанка небеленая напротив. Сейчас и получить надо, а то кладовщик за инструментом уедет.

— Ага. Понятно…

— А строительную бригаду мы уж с Валентином сами разместим, поблизости.

— Конечно, сами устроимся. Не маленькие, — сказал Валентин.

— И наряд с ним составим…

— Да, да, наряды — это главное, — потряс головой старшой и заспешил к столовой.

— Чего это он без шляпы-то? — спросил Захар Кузьмич.

— А бог его знает. Нарочно хочет, наверно, лысину подкоптить. Красивее так.

— Он кем же у вас в институте?

— Заведует издательским отделом. Наши труды редактирует.

— Вон как! Ну пошли, Валентин. Вон в ту, возле столовой, избу заглянем.

Управляющий сказал «изба», а какая там изба… избенка! И малостью избенка и своей древностью. В сруб-то ткни пальцем — насквозь пройдет. Сам он сорок безвоенных лет живет в Белоярке, знает: крепких изб в эти годы много народом поставлено (а кто и кирпичные, шлакоблочные дома отгрохать сумел), а вот хоть одну чтоб такую избенку сломать — ни единой никто не сломал и никто не бросил… Мазанок-землянок, тех порядком порушили, а избенки все стоят, все древнеют. Считай, что треть села живет в избенках да мазанках, а по здешним морозам, с бездровьем, прозимуй-ка в них зиму — один разор…

— Тут живет Варвара, скотница. Девчонка у нее восьмой класс нынче кончила. Отца Варвариного в тридцать седьмом взяли, там вскоре и помер от заворота кишок. А за что взяли? — бригадиром был, посеял озимые, а они не взошли… И Варвара сама неудачница. Семнадцати лет замуж вышла. Парень был как парень, а вернулся из армии и пошел пить, гулять. Спился и подох… Так и живет с тех пор без мужа, десять лет уж одна.

Валентин молчит, кивает.

В этой избенке Захар Кузьмич частенько бывает. В иной день, когда так в конторе закрутишься, что домой сходить поесть некогда (управляющий живет на другом конце, за рекой), забегает сюда запросто и всегда, хоть чем, щами ли, молоком ли с хлебом, досыта накормят.

Вот и пришли. Окошек не видно: деревца с ранетками загораживают. Косая калитка откинулась под рукой Захара Кузьмича. Вошли во двор, порослый курчавой травой, завернули за угол избы. С крыльца глядит сама хозяйка: головой под притолоку, плечистая, лицо подсушено крепким загаром, черные глаза блестят, на ногах, иссеченных травой, вьется голубая прожиль.

— Здорово, Варвара! Что больно скоро из города? — Голос у Захара Кузьмича ободрился.

— Здравствуйте вам… А чё там, в городе-то? Проживаться только. Справилась да айда назад.

— Дочь определила?

— Определила, слава те… Да чего это вы встали-то? В избу проходите. — Крутой спиной повернулась, пошла впереди. — В техникум документы взяли. Как его черта… ну, по радио…

— Радиотехнический, — подсказал с порога Валентин.

— Так, кажись… Уж так я рада, так рада. — Варвара говорит и смотрит только на Захара Кузьмича, а руки, как сами собой, ставят табурет Валентину.

Гости сели, присела и хозяйка на залавок: ноги крестом, тяжелые руки — в колени.

В избе просторно: русская печь, стол под латаной клеенкой, сельской работы комодка да в полизбы полати. Одна красота — чисто.

Захар Кузьмич достал папироску.

— Не зря, значит, с ней хороводилась?

— Да кто знает? Как экзамены сдаст… — Варвара вздохнула. — Я и то наказала: старайся, дочка, специальность получишь, в город работать возьмут, не будешь, как мать, дурой малограмотной.

— Ну уж и дурой, — качнул головой Захар Кузьмич, чуть-чуть улыбаясь, и пустил дым себе под ноги.

— А то нет… Была бы умная, разве бы стала мужичью работу править? — И вдруг отвела глаза к Валентину: — Ведь с коровами ни днем, ни ночью спокоя нет, зимой особенно: друг за дружкой телятся, а то и две, три разом. Потаскала я теленочков на своих руках, потужилась.

Управляющий усмехнулся:

— Смотри, отощала баба.

— Отощала, не отощала, Захар Кузьмич, а тринадцать лет со скотом колгочусь. Надоело… Ба, — осеклась вдруг Варвара, — чего это я байки-то… Сейчас на стол соберу. — И, поднявшись, хрустнула коленкой.

— Не хлопочи, мы к тебе по делу. К нам из города приехали, с научного института. Видела, знать?

— Возле столовой? — Варвара подбочилась одной рукой, другой пригладила свои темные с белым пробором волосы.

— Они самые. Квартирантов пустишь? Двоих?

— А мне жалко? Пущай живут. Бабка им и сварит. Агафья-то не больно вкусно готовит. И постирает когда…

— Койки, Валентин, на складе возьмешь, — сказал Захар Кузьмич.

— Нет, нет. Что вы, — улыбнулся Валентин. — На полу прохладней.

— Ну, гляди.

И разом встали.

— А может, закусите? Малиной с молоком угощу. Бабка свежую насбирала.

— Некогда, Варвара. — Захар Кузьмич застучал сапогами к сеням, отбросил окурок, через двор пошел плечом с Валентином.

Варвара с крыльца вдогонку:

— Карантин-то когда сымут, Захар Кузьмич? Уморились бабы за пять верст на дойку ходить…

— Это ты не меня, Игнашку спроси, — обернулся управляющий. — Вчера было собрались посты поснимать. Хвать — у соседей ящур объявился.

— Еще не легше…

Захар Кузьмич махнул рукой. Пошли дальше. На улице показал Валентину избы Ольги и бабки Анны.

— И те и другие живут теперь в летней кухне, а в избу пустят ваших. Вот тебе еще на шесть — семь человек… А прочих к поварихе Агафье посылай.

Захар Кузьмич подождал Валентина, пока тот к своим, до столовой, сбегает. Пришли в контору. Сели: управляющий — за стол, бригадир — напротив.

Захар Кузьмич достал листок, взял карандаш — красный в руки попал — чирк-чирк, начертил клуню, листок крутнул к Валентину.

— Вот, две таких надо построить.

Тот помолчал, прикинул.

— Да, работа большая. А сколько вы за те платили?

— За которые?

— Ну, что на току стоят?

— Кто их знает. Их давно строили, когда еще колхоз был, по договору с шабашниками… Ну, говори, за сколько возьметесь?

Валентин разулыбался, аж на щеках ямки поделались.

— То есть как за сколько?.. Сколько по наряду получится.

— По наряду? А мы аккордный наряд составим… Говори напрямки, сколько за обе хотите?

— Нет, уж лучше вы сами назовите, сколько… — И так на Захара Кузьмича просто глянул, как будто всю жизнь его знает. — Только ребята мне так сказали: будет хороший наряд, со временем считаться не будем, и построим на совесть.

Управляющий прикинул: через месяц уборка. Две клуни, сто метров длины, за месяц тут никто не строил, значит, заплатить надо хорошо. И решился:

— Давай так, голова. Завтра двадцатое, и двадцатого же августа клуни должны стоять готовые. С этого расчета наряд расценим на тысячу рублей.

Бригадир молчит, думает.

— А не управитесь — сколько сделаете, за столько же в пропорции и получите.

Вдруг бригадир шлепнул по листу ладонью.

— Тысячу двести рублей — и двадцатого августа мы сдаем вам клуни! — И потише добавил: — Нас ведь двенадцать — каждому ровно по сто.

«Э, — подумал Захар Кузьмич, — хлеб в закрому, — что хозяин в дому» — и с косого размаха руку подал:

— Держи!

Валентин поглядел с прищуркой, простодушно спросил:

— А закончим раньше, не срежете?

«Ишь ты! На раньшее метит», — удивился Захар Кузьмич и сказал:

— Все до копейки получите…

Когда выходили на улицу, Захар Кузьмич наказал:

— Инструмент получишь, заготовь колышков побольше. Я к тебе заеду, место укажу, где разбивку делать. А мне к прорабу надо.

— Хорошо. Будем вас ждать…

Захар Кузьмич идет по селу, а в голову чего только не лезет.

«Съездить бы на сенокос, смотри, как печет… Пересохнет сено. Хоть и старательный агроном Степан Иваныч, а где же успеть на всех участках. Не надо бы копнить сегодня. По такой погоде сено и в скирдах дойдет… На отгонном давно не был. Корма кончаются, слышно… Не поспел ли горох, тоже бы глянуть надо»…

Пока Захар Кузьмич расценял наряд с прорабом, пока у того для клунь выклянчивал материал, время давно за обед пошло. Забежал домой, перехватил горячего борща, часа два пронадевал мотоциклетные баллоны. За Валентином, к Варвариной избенке, подъехал перед вечером, когда от изб вкось по улице стлались длинные тени. Бригадир сразу вышел, только мотоцикл заглох, — на измятой щеке красный рубец ото сна, в одной руке охапка кольев, в другой — топор со свежеоструганной рукояткой. Следом, тоже с охапкой кольев, вышагнул из-за угла институтский в золотых очках. Сложили все в люльку, сели — Валентин за спиной Захара Кузьмича, очкастый примостился на кольях — и через пять минут были на току.

Институтские первым делом сунулись к клуням, поглядеть. А чего там глядеть, клуня и есть клуня: длинный сарай, крытый соломой.

На площадке, где Захар Кузьмич замыслил ставить клуни, сплошь трава, полынь, там и сям подмятые, а по краю тянется поросшая травой канава.

— Так вдоль этой канавы и линию бейте, — показал управляющий. — Лес этот я с зимы еще припасать начал. По машине, по машине, вроде на ремонт просил у прораба, а так и набралось почти что на две клуни…

— Что?! Это вы называете лесом? — быстро и громко заговорил очкастый и повел носом вокруг штабелей. — Да здесь, сколько я могу заметить, одна береза, если не считать нескольких сосновых бревен.

— Да чем же такая береза плоха? — Голос у Захара Кузьмича обидливо дрогнул. — Свежая, прямая, не толстая, без сучков… Не знаю, какой еще лес нужен.

— Вы его не совсем поняли, Захар Кузьмич, — вступился Валентин. — Тут дело в другом. Для такой конструкции береза вообще не годится. Она плохо работает на изгиб, трескается на солнце, недолговечна… В общем, здесь нужна сосна, а никак не береза.

— Чудак ты, голова, — усмехнулся управляющий, доставая курево. — У нас свои законы: что есть, с того и делай. Сосна! Да у нас ее на столярку в дома не хватает, а ты на клуни захотел… Лес-то мы знаешь откуда берем? С-под Свердловска! — за тысячу верст лесовозами возим. Отбили там совхозу делянку, на просеке, а валить дают только подряд. А подряд так выходит: на десять лесовозов дров три лесовоза хорошей березы, лесовоз сосны да машина жердей. А жерди нам тоже во как нужны. — Захар Кузьмич провел ладонью по горлу, прикурил и жадно затянулся.

— М-да, — покачал головой очкастый и, отойдя к мотоциклу, принялся сбрасывать колья.

Валентин помолчал, оглядел еще раз бревна, сказал:

— В общем, сами смотрите. Строить из такого леса можно. Только через три-четыре года вместо этих клунь придется новые ставить… Влетит вам это в копеечку.

— А семенное зерно сопреет от дождей — меньшие разве деньги? — прищурил глаза Захар Кузьмич и скупо, одной половиной губ, улыбнулся. — Через три-четыре года, голова, никто не знает, что будет…

— А где вы раньше семенное зерно хранили?

— А вот здесь и хранили, — махнул управляющий на старые клуни. — Только в этом году семенной пшеницы в два раза больше засеяли. С области такую команду дали…

— Значит, тем легче требовать от начальства капитальные зернохранилища, я так думаю.

— Больно много нас таких, требовальщиков, — нахмурился Захар Кузьмич и тронул плечо бригадира. — Давай так, голова: столбы и прогоны ставь из березы, а для стропил прораб обещал мне тонкомеру подбросить.

— Это уже лучше.

— Ну и добре. Размечайте тут без меня, а мне еще в контору надо…

Домой уже при вечерней луне приехал Захар Кузьмич. В сенях разулся добоса, снял пиджак, умылся, вошел в избу.

Посреди пола стоит на коленках жена, дубовым вальком катает самотканые половики.

— Здорово, мать, — сказал Захар Кузьмич. Помедлив у порога, прошел к комодке.

— Чёй-то рано нынче. Аль надоело всяк раз до ночи мыкаться? — На мужа сама не глядит, знай вальком громыхает.

Захар Кузьмич взял с комодки газеты, за три дня не читанные, подсел ближе к свету, закурил.

— Собрать ужинать, аль погодишь? — жена из-под мышки глянула и опять загремела вальком.

— Погожу, кончай.

В спокое, в тишине (шум домашний не в счет) покурить за газетой редко ему случалось, и не было для него отдыха лучше, чем этот.

— Захар, Митька-то все по улицам гоняет, книжку в руки не берет. И теперь на улице. Прибежал под вечер, хлеба краюху схватил да в ночное умотал…

— А пустила зачем? — присупил брови Захар Кузьмич.

— Удержишь его, как же…

Митьку в шестом на осень оставили. У Захара Кузьмича трое детей. Старшего приняли в институт на механика, другой год стипендию получает. Средняя, Мария, в мать деловая — отличница с первого класса. И только Митька, шалопай, в кого и пошел? — с двоек на тройки перебивается. От того, может, что нет за ним отцовского пригляду? А жену укорил:

— Балуешь его… Для дома палец о палец не ударит… Завтра же чертенка на свеклу погоню. Пусть-ка спину погнет. Сам за книжки попросится.

— И то пора тебе самому за него взяться. — Жена кончила катать, приподнялась было с колен и охнула: — Ревматизм проклятый…

— Что тебе — на столе места нету?

— Да просторней тут. — С четверенек встала, короткая, тяжелая, с виду не старая. Скрутки половинные, валек, скалку сунула на печь. — Сейчас руки умою и соберу. Пирог с рыбой пекла…

— А Мария где?

— В кино с девчонками убежала…

Вдруг во дворе пронесся бабий вой, смешался с топотом ног в сенях, кто-то грохнул сбитым ведром, и в раскрытую дверь вбежала соседка Настя, в мокром до пояса платье, раскосмаченная, на бледном лице дикие глаза. Сквозь вой закричала с порога:

— Захарушка! Ради бога, спаси, Катька в речке утопла!

Захар Кузьмич, как был без сапог, в майке, мимо Насти метнулся к «ИЖу». И пока заводил, от крыльца в уши стегал вой надрывный:

— …век за тебя молиться буду-у!..

Тут еще жена не ко времени в карман лезет:

— Возьми вот кусок пирога. Кто знает, сколь там пробудешь.

— В месте в котором, Настя?! — крикнул Захар Кузьмич.

— Ой! У затопленных огородов… Ой, доченька, родная моя!

Наконец-то завелся «ИЖ», в моторном треске потонули Настины вопли…

Потом собирал управляющий пловцов-нырунов, потом, когда затащили на берег Катьку, голубую в лунном свете, пузатую, командовал, куда и как ее половчей уложить, качал напеременки с Федором-кузнецом размякшие Катькины руки, зло покрикивал на зевак, чтобы не застили воздуха Катьке, не забывал поглядывать, чтобы крепче держали мать, прибежавшую с воплем осиплым, — и потому только, что споро, моментом, все слажено было, в полчаса утопшую Катьку очухали, и отвез их Захар Кузьмич, дочку и мать с ней в обнимку, домой…

…В селе секретов не бывает. Наутро же в конторе схватились мужики с управляющим за наряд институтским на клуни.

Дед Степан, который нужник в одно очко вторая неделя пошла сколотить не может, тут, ободренный недовольством, разошелся вовсю:

— Своим не хошь лишней копейки подбросить, а энтим тышшы кидашь? Ай у нас своих мастеров нет? Ай мы без них клуни не сладим?!

— Где они, мастера-то? — кинул из-за стола Захар Кузьмич.

Рабочие, прицепщики загудели:

— А хоть бы и мы взялись!..

— Да за такой-то наряд!

— Взялись бы. После работы, в выходные…

— Так вам местком и разрешил, — угрюмо кивнул управляющий.

— Разрешил бы. Директору бы только подсказать…

Из дымного угла двое шабашников, со стройки моста, наперекрички надсажаются:

— Мост тебе что? Клуня?!..

— Почему нам клуни не дал?!

— …а плата одна? Не согласны мы. Гони, коли так, и нам прибавку!

— Нет, ты ответь, ответь, почему нам клуни не дал?

— Мост к уборочной еще нужней, потому и не дал. — Захар Кузьмич сумрачнеет, а толкует ровно, хотя на горло и он брать умеет.

— Ишь, как он свой интерес блюдет. — Дед Степан протиснулся к самому столу, чтобы ловчей было перед носом управляющего руками махать. — А ты об народе подумал?! Об нем вот, — ткнул дед в тощую грудь прицепщика Андрея. — Пятерых ребятишков мужику прокормить надо, а сколь он на сенокосе заробит? Два рубля? Чё на них купишь, на деньги на эти? Аль не можно было, кабы ты захотел, мужиков поснимать с сенокоса да на клуни послать? А городские пусть бы на косилках задницы потрясли. Они, чай, не на стройку — корма заготовлять присланы…

Прицепщики, рабочие опять загудели, — согласны с дедом. Трактористы только помалкивают. Степан Иваныч, агроном, вскочил со стула.

— Чего ты, дед, городишь? Неужели городские лучше наших мужиков на сенокосе сработают? Или, может быть, наши лучше их, инженеров, клуни построят?

— А может и так! — взморщил лоб дед Степан и затряс седой головенкой. — Чай мы тоже не дурные, понимаем, что к чему…

Затренькал телефон. Захар Кузьмич поднял трубку, послушав, бросил на место.

— Директор вызывает. — Степану Иванычу наказал: — Институтские соберутся, другая бригада, на свеклу посылай. — И, понурый, подался к дверям. За спиной все дед не унимается:

— Не знай еще, что директор скажет. Агроном, слышно, без спросу городских на стройку назначил…

Вышел Захар Кузьмич из конторы — тяжело на душе, как будто его обозвали вором, но злости даже на деда Степана нет, а одна растревоженность.

Завел мотоцикл, катит по пыльной шоссейке, думает все про то же:

«Кто знает, может, мужики правильно меня попрекнули. Городским-то что: как ни сработают, пол-оклада им твердо идет. А мужикам за так никто ни рубля не заплатит, а на разных работах (хоть на том же сенокосе) сто рублей заработать — надо по две нормы давать. Попробуй-ка дай (не две, полторы хотя бы). Никто не даст».

В приемной, только вошел, секретарша сует бумажку:

— Захар Кузьмич… здравствуйте… распишитесь вот тут.

Посмотрел, от злости кинулся в голову жар: приказ на удержание Игнашкиных штрафных. Только на прошлой неделе за то, что ночная дежурная на санпосту не словила машину, высчитал директор из зарплаты Захара Кузьмича двадцать рублей, и опять штрафует.

— Есть кто у него?

— Участковый с каким-то.

— Это я с собой возьму, — и прошел в кабинет.

Лицо у директора мужичье, голос сиповатый, взгляд же — директорский, а за столом сидит так ладно, будто влитой.

Возле окна участковый руками разводит.

— Ну что с ним делать? В отдаленный район выселять?

На диване — потрепанный мужичишка в угол вжался, ежится под директорским взглядом. Садясь рядом, Захар Кузьмич учуял похмельный перегар.

— Что делать, говоришь? Это не наша забота. Нам с такими некогда цацкаться. — Директор к участковому и головы не повернет, что толкует тот про товарищеский суд, вроде и не слышит. Подавшись через стол к мужичишке, рубит:

— Все. Разговор кончен. Аванс с тебя взыщем через суд. Можешь идти.

Едва тот от дивана отвалился, директор к Захару Кузьмичу:

— Садись ближе.

Участковый встал, погодил на месте — не глядит на него директор, пошел за мужичишкой вслед.

Захар Кузьмич подсел к столу. Ему в глаза уперся строгий директорский взгляд.

— Приказ читал?

У Захара Кузьмича злости на директора скопилось довольно, приказ швырнул на стол.

— Вот он… — А глаза не отвел.

— Кто тебе дал право карантин нарушать?

— Да какое там нарушение…

— Выходит, опять врет инспектор?

— Это вы как хотите понимайте… — Управляющий норовит отвечать ровней, а голос сам собой вздрагивает, хрипнет. — Только если высчитаете, сейчас заявление подам. Плотничать пойду. Худо-бедно, своих полторы сотни всегда заработаю, и вычетов не будет.

— Ты мне заявленьем не грози! — поднял голос директор. — Ты еще и коммунист, не забудь об этом.

— А что?! — покраснел от обиды Захар Кузьмич. — Если я коммунист, так надо мной и измываться можно?!

— Это как же понять «измываться»? — с угрозой нахмурился директор.

— А что рублем бьете каждый раз, разве не измывание?!

— Выговора на тебя не действуют…

— Не действуют — снимите.

— Снимать тебя пока не за что, а к дисциплине приучим. Почему из всех отделений твои рабочие чаще всех карантин нарушают? То тракторы шпарят напрямую, то лошадь запрягут потихоньку… Почему? Да потому, что ты не работаешь с народом и вдобавок сам дурные примеры подаешь…

— Да разве в этом дело? — качнул головой Захар Кузьмич. — Надоел народу зряшний карантин, ох как надоел! Ведь уж месяц прошел, как скотина поправилась, карантин давно снять пора, а все держат…

— Мало что ты считаешь.

— Да и зоотехник про то же говорит.

— Ну, знаешь… У санинспекции свои соображения…

Захар Кузьмич заметил, что оба они приостыли немного.

Директор свел глаза на приказ, поворочался в кресле, закончил строго:

— Вот так, запомни! — и потише (тихий голос не подходит директору) прибавил: — Мне тоже не больно-то приятно выслушивать жалобы из района…

Помолчали.

— Мне идти надо, — поднялся Захар Кузьмич.

— Погоди. — Голос у директора опять стал чужим. — Главный разрешил тебе городских на строительство клунь направить, — я не возражаю. Но учти, — он погрозил толстым пальцем, — сорвешь план заготовки кормов — пеняй на себя.

— Да я от вас за пять-то лет и слова доброго не слыхал, — не сдержался управляющий и пошел, усмехаясь про себя:

«Вроде только мне клуни эти нужны».

Услышал позади: крякнул директор.

Из центральной Захар Кузьмич поехал в поле, дивился на дрожащую с легкого ветерка голубую остистую, разминал в ладонях тугие, чуть не дожелта присушенные колосья, пробовал на язык мучнистое молочко, в небо глядел, слепящее жарой, прикидывал, когда жатву начать… С поля пустился в разъезды по сенокосным участкам. Там как всегда: у кого трос порвался, а в запасе нет, у кого трактор стоит без форсунки, у кого косилка сломалась. У Григория Жилина пускач барахлит. С целый час, пока управляющий был, Григорий стучал без продыха заводной рукояткой: «Стук-стук, стук-стук»… На облитой потом, как у цыгана, смуглой спине ходили лопатки. Все же взял свое: затрещал пулеметом пускач, рявкнул и выбросил дымные кольца дизель, заурчал укрощенно.

«Дуб, а не парень, — подумал о нем Захар Кузьмич. — На таких вся работа в поле держится… Жаль только — мало их»…

Под конец работы добрался на свеклу. Городские девки прореживают свеклу не хуже деревенских, и хворью хворают той же: между делом трещат, как сороки…

На ток приехал при низком, по-над самый горизонт, солнце. К площадке шел против солнца — ничего не видел, а ближе, в полынь ступил, закачал головой: подстолбовые ямы все до единой повыкопаны. Походил, палкой померял: глубина даже чуть больше. Завздыхал:

«В этаком-то грунте! Больно прытко взялись, после бы не сорвались»…

Но не сорвались институтские ни на завтра, ни на послезавтра, а уже к четвергу (спасибо еще прорабу, тонкомеру подбросил) на одной из клунь уложили прогоны, а в субботу, когда жарким утром вез управляющий в подарок строителям баклагу холодного молока, вдруг из-за взгорка встали в дрожащем мареве с десяток сверкающих белизной стропильных ферм. Только бы обрадоваться Захару Кузьмичу на такую работу, но тут же следом тревожность идет: а ну как директор на ток заглянет, ему-то что, что люди по десять — двенадцать часов пластают, — посмотрит, кричать начнет: «приписка в наряде».

На ток подкатил в самый разгар работы. Институтские, все до пояса голые, чуть красные от загара. Валентин на пару с каким-то кудрявым парнем обрезает сосенку с колен. От пилы звон певучий по площадке идет. Двое других старательно, споро буравят раскос. Остальные в раскатанных бревнах шкурят березы. С треском рвется под острой лопатой кора, отлетает на сторону, и белая потная полоса раз за разом длиннеет и ширится на глазах.

Управляющий не стал мешать. Поднял из люльки баклагу, затащил в сараюшку. Присев на бревно, закурил. Сидит, дивится на спорую работу. Народу в совхоз приезжало много, Захар Кузьмич всяких видал, и плохих и хороших, но чтоб так вот дельно и ходко работали (и не плотники, к топору-пиле привычные, — инженеры), никогда не видал и, позабыв про свою тревожность, пожалел, что директора нет:

«Поглядел бы… С весны в отделении не был…»

Вдруг услышал бригадира крик:

— Подняли!

На шкуровке, побросав лопаты, кинулись к нему. Ферму подняли на руки, завели концы на прогоны, двинули с ходу вперед, и с командой Валентина — кто под конек жердевыми рогулями, кто в раскосы руками опершись — в пять минут поставили по отвесу.

— Перекур, ребята.

Все гурьбой подошли к Захару Кузьмичу. Поздоровались (Валентин за руку), и половина в тени на бревнах расселась, а другие в сараюшку сунулись, забрякали кружками по ведру.

Захар Кузьмич негромко сказал:

— Вола-то колодезная соленая, так я вам баклагу молока со льда привез… Пейте, товарищи.

— Холодное молоко — это вещь! — заулыбался Валентин.

— Молоко? Где молоко? — загалдели в сараюшке. — Да вот же оно…

Чуть не все туда побежали. Слышно оттуда:

— Костя, черпани кружечку…

— Ох, и молочко, ребята. Разве у нас такое продают?..

— Эх, вы. Разве молоком напьешься…

— Понимал бы ты…

После молока опять расселись по бревнам, закурили. Один из пожилых с седоволосой грудью, кивнул на тощую папиросу Захара Кузьмича.

— «Прибой» курите?

— «Прибой». «Беломор» к нам редко завозят.

— А «Шипку» не желаете?

— Да нет, я к папиросам привык.

Один из парней, здоровенной фигурой похожий на Федора-кузнеца, тянется с раскрытой пачкой через трех человек:

— А вот у меня «Беломор». Закуривайте. Я с собой десять пачек привез.

Захар Кузьмич только взял папиросу, а уж справа и слева подносят прикурить. Он затянулся, обежал глазами клуни, ту, на которой фермы ставят, и другую, где пока только прогоны уложены, обронил раздумчиво:

— Не иначе, раньше срока кончите…

— Верно, Захар Кузьмич, — кивнул Валентин. — Числа двенадцатого-пятнадцатого кончим. Если, конечно, не задержите нас с жердями. Во вторник на первой клуне будем обрешетку ставить.

— С жердями пока туго, товарищи. Нынче ночью пришли два лесовоза жердей, так директор их третьему отделенью отдал. Дыр-то ведь много в совхозе. Там, в третьем, все еще в глинобитных телятниках молодняк зимует. Ну, ничего. Я думаю, не сегодня-завтра отменят ящур. У меня на карантинные прясла как раз два лесовоза жердей ушло. Разобрать, вот тебе и порешёт будет.

— Ладно, ребята, кончай курить, — встал Валентин. — А с Захаром Кузьмичом мы еще сегодня поговорим…

Институтские один за другим подались к клуне. Побрел и управляющий к мотоциклу. Валентин — за ним.

— Захар Кузьмич, мы тут вчера аванс получили… Так ребята вас просят… приглашают… В общем, пообедайте с нами. Мы вас шашлыком угостим. Есть у нас мастер этого дела…

По виду Валентина, по большему, чем всегда, прищуру его глаз управляющий смекнул, что зовут не только на шашлык. А выпить один-другой хороший стакан водки в компании всегда был не против Захар Кузьмич, потому что уверовал: как ни угрюм, как ни зол, как ни скрытен иной человек — за столом всегда к его душе подход найдешь и обговоришь любое дело. А институтские, кроме того, что и так народ с интересом, еще и потому нужны, что хотел предложить им: не возьмутся ли они бетонные арки поставить для мастерских (сколь же лет можно прицепной инвентарь на морозе ладить?). Крана-то у совхоза нет, ну а инженеры, может, сообразят поднять и без крана?..

— Добро, Валентин, приду, — пообещал Захар Кузьмич.

— Сразу после работы, у меня на квартире, — обрадовался Валентин. — Бабка там уже стряпает, и шашлычника сейчас пошлем…

Захар Кузьмич мимо Валентина еще раз глянул на стройку, поехал довольный: не зря заплатил.

…Вёдро долгие дни держалось в Белоярке. К зною, к безветрию, к бестучному небу Захар Кузьмич привык, и когда катил на «ИЖе» с корзинкой свежих огурцов к Варвариной избе, удивился помрачневшему небу. Туч не было, только синью набрякшие облака застили солнце да в спину все крепче толкал стылый ветер степи.

Только тормознул у калитки, — сверху, как ждало, закрапало крупно, свернуло под каплями пыль на дороге. Захар Кузьмич заглушил мотор, оглянулся. Позади полнеба, с облаками, с солнцем, затянуло бегущей тьмой.

«Никак, обложной собирается», — подумал и тут же услышал Агафьин визгливый крик:

— А ну-ка давай отседова, пока я те лысину борщом не ошпарила!

Из столовских дверей выскочил институтский старшой. На бегу распахнул полотняный пиджак, от дождя пялит на лысину. Увидав Захара Кузьмича, прибавил бегу.

— Постойте, погодите! — И руку не пожал и «здравствуйте» не сказал. — Это безобразие! Я этого так не оставлю!

— Что такое? — насторожился управляющий.

— На завтрак у нее борщ, на обед — борщ, на ужин — опять борщ. Всю неделю бездарным борщом народ кормит… А амбиция, амбиция какова!

— Она у нас, конечно, самоучка, да ученую-то повариху где взять?

— Ну при чем здесь ученая? Разве нельзя, через раз хотя бы, какой-нибудь суп сварить, кашу, наконец?

— А у нас ни круп, ни вермишелей нет…

— Это как же так? В городе есть, а у вас вдруг нет?

— В городе много чего есть, а нам не завозят…

— Ну, знаете, — засуетился старшой, из-под натянутого на голову пиджака заблестел глазами. — Это… это черт знает как называется. Я к директору пойду. Пусть он здесь порядки наведет… — И под частящим дождем, полумокрый, потрусил к конторе.

Захар Кузьмич усмехнулся «босой голове». И не жалко было, что Агафья его обругала, что психует старшой, хотя, вроде, не за себя, за людей хлопочет. Только вот не видел в его руках ни тяпки, ни вил, ни лопаты, а всегда с фотоаппаратом и все больше здесь, у столовой, в конторе права качает, но ни в поле, ни у клунь ни разу его не встретил управляющий…

— Захар Кузьмич! Чего же вы не заходите? — Валентин в белой рубашке выскочил со двора. — Это нам огурчики? Чудесная закуска! Давайте-ка их сюда… — И пока к крыльцу подходили, похвалился: — А мы на взводе…

Захар Кузьмич шагнул за Валентином в избу. Институтские кто в чем, но все в чистом, светлом сидят, веселые, за столами сдвинутыми, в блеске бутылок, наполненных прозрачных стаканов. И заробел почему-то, громче, чем надо бы, поздоровался:

— День добрый! — У порога затопал в половик сапогами, грязь сбивая.

— Вот сюда проходите, — показал Валентин в передний угол.

И только повесил фуражку, над избенкой как бомбой ахнуло, дрогнул пол под ногами, хлестнуло в окошки мутной струей, и со струей вперемежку дробно застукало.

— Ого!! Вот это да-а. — Все прянули к окнам.

В стекла забрякало еще гуще, с твердым отскоком. Через муть дождливую Захар Кузьмич разглядел: по склизкой земле скачут россыпью, ширяют в мутные лужи крупные, кипенно-белые градины. Грохнул еще удар, содрогнул избу, от печки взмолилась бабка:

— Матушка! Царица небесная!

У Захара Кузьмича толкнула под сердце тревога: «Неужто поле захватит?!» — Он метнулся к дверям. Сзади заорали:

— Куда же вы?!

— Промокнете!

— Оденьтесь!

Валентин выскочил следом. Под хлестким дождем, пока управляющий заводил мотоцикл, нахлобучил ему фуражку чью-то, плащ-палатку накинул на плечи, схватил у горла тесемкой. Крикнул через треск моторный:

— Все равно ведь не проедете!

Захар Кузьмич тронул срыву, и по скользкой, усеянной градом дороге покатил в дождливую, градную хмарь. Мотоцикл заносило, качало, дождь и град звонко сыпал по люльке, по крыльям «ИЖа», стегал по рукам, по фуражке, норовил захлестнуть пригнутое лицо, но он, как хваченный столбняком, все катил и катил туда, где — за мглой не видать, а в глазах мерещится — гнется и ходит-дрожит под грозой голубая остистая.

До поля чуть не доехал, пресекся град, дождь поредел, и вдруг из мглы проступило поле. С первого раза не понял Захар Кузьмич, что за поле такое, а подъехал ближе — закаменел за рулем. Впереди, сколько взгляд доставал, от лева до права лежит голубая остистая вповалку, измочаленная, перепутанная, мокнет в лужах…

От сухости в горле очнулся Захар Кузьмич. Поехал вдоль поля, — глаза бы не видели этой порухи. Вдруг заметил прислоненного к столбу человека: от сапог до колен изляпан грязью, руки плетями обвисли, голова на плечо запрокинута, — как повешенный. Подскочил к нему — Степан Иваныч. Из тоской заволоченных глаз по длинным скуластым щекам катятся слезы вместе с дождем…

«Пьяный, что ли?» Но пьяного, кроме раза в году, на Октябрьскую, не видал агронома никто. Тронул его за грудь.

— Ты чего, Степан Иваныч?

Тот тоскливыми глазами повел на поле, заголосил с захлебом:

— Трудов-то сколько, Захар Кузьмич! Трудов-то! — и вдруг заикал, заикал до вздрога всего длинного тела.

— Пойдем, Степан Иваныч, пойдем…

Подвел его к мотоциклу, помог в люльку залезть, и под стихающим теплым уже дождем покатил в Белоярку. Мимо клунь проезжал, отвернулся: «Зря старался»…

Довез агронома до дому, сдал на руки хозяйке, обмякшего, икающего. Когда возвращался назад, оборвался дождь, вспыхнуло светом небо, тучи, обвислые, драные, отвалились от солнца влево, тянулись куда-то за реку, к казахским степям, справа же разливалась по небу легкая синь.

Проехал по улитой дождем улице, сверкающей лужами, где бултыхались стаи гусей, у конторы встретил Якова.

— Захар Кузьмич, директор тебя ищут. Велели позвонить…

Заглушил мотоцикл, по крыльцу, по избе прогрохал сапогами к столу, крутнул телефон.

— Алло! Директора.

Из трубки гулко, до сверби в ушах недовольный голос:

— Ты, что ль, Захар Кузьмич?

— Я.

— Как там тебя, не накрыло грозой?

— Остистую повалило напрочь. Сейчас только с поля…

Не постеснялся директор, завернул матом в трубку. Потом молчал с минуту, только дых тяжелый слышно было, и опять заворчал:

— Ты чего это городских плохо кормишь?

— Что есть, тем и кормлю, — буркнул управляющий.

— Вот что, подъезжай-ка давай сюда… Разберемся…

Выйдя на улицу, завел мотор, снял и бросил плащ-палатку Якову:

— Отдай бригадиру институтскому. — И покатил.

Подъезжая к шлагбауму, увидел со спины Игнашку: молотком отбивает свою жестянку «Стой! Ящур!»…

Захар Кузьмич усмехнулся: «Давно пора». По грязным колдобинам поехал тише. Игнашка обернулся, съежился, как за воровством пойманный, и срыву ударил в жестянку. Погнул. Еще ударил, и с прорванной от гвоздя дырой скореженная жестянка шлепнулась в грязь. Захар Кузьмич, проезжая мимо, оглянулся. Игнашка жестянку покрутил, покрутил, размахнулся со злостью, швырнул ее в степь. И побрел к селу. Захар Кузьмич поглядел в его согнутую спину, подумал: «А может, не всю пшеничку-то повалило? Может, только с краю задело? Сейчас за конюхом пошлю. Пусть-ка седлает Гнедого»…

Григорьев легонько постучал вилкой по фужеру, послушал, как вместе с тающим звоном хрусталя стихает говор за столом, и медленно поднялся, громадный, с крутолобой седеющей головой.

— Дорогой Антон Ильич! — начал он громко, нахмуром бровей пытаясь придать торжественность мягкому своему лицу. — Позволь от имени присутствующих здесь поздравить тебя с успешной защитой диссертации и пожелать, так сказать, новых смелых исканий…

Антон Ильич, сдержанно улыбаясь, благодарил за поздравления, сам предлагал тосты — за друзей, за жену Варю, за всех, кто помогал ему в работе, — пил коньяк, почему-то не пьянея, смеялся каламбурам брата Петра, начальника крупной стройки, отвечал на беспорядочные вопросы жены брата Ольги, пел вместе со всеми песни, вслушиваясь, как баритоны Сергея и Аркадия, его научных сотрудников, вливаются в голоса их хорошеньких жен, потом, когда отодвинули стол и Ольга включила модное танго, следил за изящными па Сергея и Аркадия, похожих в черных своих костюмах на артистов эстрады, удивлялся, как молодеет Варя в танце с Григорьевым, — но все это так, словно то был не он, а кто-то другой, хотя и близкий ему, а он, настоящий Антон Ильич, внезапно охваченный чувством смутной тревоги, был занят только тем, что вспоминал, когда и по какому поводу он испытывал такое же чувство. И вспомнил. Да, конечно, это было три года назад, в тот самый день, когда его поздравляли в этой комнате с присуждением Ленинской премии… Вот так же сидя за столом, он пил вино, оглядывая танцующие пары, и вдруг мгновенно вставший перед ним вопрос: «А в чем же главный результат моих стремлений? Уж конечно же, не в лауреатстве» встряхнул его и, отвлекая от веселья, заставил думать, настойчиво искать ту с годами неуловимо изменяемую доминанту, которая все как-то ускользала от Антона Ильича…

Тогда, три года назад, чтобы не испортить гостям настроение внезапной своей серьезностью, он быстро справился с собой и, отогнав неуместные мысли, надолго позабыл о них. Но сейчас вопрос об этом главном в его жизни забеспокоил так настойчиво, что Антон Ильич, отчетливо поняв, что ни отвлечься от него, ни замолчать, ни обмануть себя уже не сможет, встал, прошел сквозь полную света, движений и музыки комнату и, захватив пальто, вышел из дома.

Высоко над городом тускло голубело небо в редких бледных звездах, проспект туманился сумерками, но огни еще не загорались, и крупно темнеющий ряд тополей казался густым и сплошь зеленым, хотя Антон Ильич отчетливо знал, что это не так, что листву густо тронула желтизна и оранжевость и что начался листопад.

«Вот так же незаметно, как сумерки, как осень, надвинется старость, ведь мне уже без года пятьдесят», — подумал он, неспешно проходя вдоль тротуара.

Слева от зеркально-прозрачных витрин кафе, задернутых алым капроном, ложился на асфальт неяркий багряный полусвет, и было видно, как мелькают, качаются за витриной смутные силуэты танцующих.

В яркой раме распахнутых дверей показались два парня в коротких плащах и девушка в светлом жакете. Громко смеясь и взявшись под руки, они пошли навстречу Антону Ильичу, и один из парней, слегка наклонясь к девушке и явно стараясь привлечь внимание прохожих, громко говорил:

— Не веришь?! Эх, ты!.. Все делается элементарно просто. Человек опускает губы в миску с водой и, не глотая, втягивает столько, сколько может. Понимаешь? Вес втянутой воды и есть сила поцелуя…

Они прошли мимо, и Антон Ильич еще долго слышал взрывы крепкого смеха и удаляющийся стук каблуков.

Антон Ильич вздохнул и подумал, что, кажется, совсем недавно был и он таким же молодым. Нет, не совсем таким. То есть совсем даже не таким… Может быть, не лучше, но другим.

Ему вспомнились тридцатые годы: Магнитка, блюминг, потом цех проката… Вот тогда, пожалуй, главным была для него работа. Конечно, не просто работа, а работа изо всех сил, такая, чтобы не сорваться, не подвести других, не ударить в грязь лицом на рабфаке. Потом, во время войны, главным стало, давая прокат, много проката, не заболеть, не свалиться от непрерывно-надсадной работы, помочь выстоять людям, а в урывки от сна — учиться.

Да, все на заводе было нелегко, но и предельно просто. Просто потому, что каждый день и даже каждый час он видел то, что очень редко видит сейчас: реальный результат своих трудов.

Вдруг вспомнились слова брата, сказавшего ему сегодня: «Когда бывает тяжело, когда теряешь веру в собственные силы и тянет трахнуть коньяку, я сажусь в машину, еду в степь и издали смотрю, что сделал я и люди в эти годы: на город, шагающий в степи громадами кварталов, на заводские корпуса, что закрывают горизонт, и — веришь? — всю хандру как рукой снимает». Антон Ильич впервые на мгновенье позавидовал ему. Но только на мгновенье. И тут же с внутренней усмешкой сам себе сказал, что это тоже от хандры и что на самом деле, в это он давно уверовал, жизни вне науки для него не может быть…

С троллейбусной остановки, шаркая подошвами, постукивая каблуками, двигалась навстречу полутемная группа фигур, мужских, женских, детских, и когда он проходил между ними, то слышал удивительно четкие в сумрачном воздухе обрывки разговоров.

— Да куда мебель-то? — спрашивал ворчливый старушечий голос, тут же отвечая: — В комнате, ровно в общежитии, пять коек стоит.

А чуть погодя — звонкий голос мальчишки:

— Пап, а пап, а звезды зачем так плохо видно? Их небо загораживает?..

«Вот для них, для этого мальчишки, для старухи, нужна моя научная работа», — подумалось Антону Ильичу. Он вдруг почувствовал, что уличная вечерняя суетня ему мешает. Сейчас ему хотелось только одного: уйти в себя, сосредоточиться на неотвязчивом вопросе. Он пересек проспект и, выйдя к малолюдной улице, мимо домов, светящихся бледно-желтыми квадратами окошек, побрел к трамвайному мосту.

«Моя работа должна быть такой же зримой, как у брата… Да-да, такой же нужной и зримой… Может быть, в этом главное…»

На улице вспыхнули фонарные огни, и Антон Ильич, скользнув по ним глазами, увидел впереди прогнутую громадину моста: справа, в еще не темном небе, — кругло-желтеющую низкую луну и ощутил, как тянет от реки прохладной влажностью. Он взошел на мост и, остановившись через несколько шагов, привалился грудью на бетонные перила. По темной загадочной глади реки тянулась от луны атласно-желтая дорожка, за ней, в тени, двумя глубинными столбами желтели на воде огни, а у другого берега, вблизи моста, прерывистой рябью сверкала быстрая вода. И взглянув на это сверканье, Антон Ильич вспомнил блеск первого стального листа, сходящего с электроупрочняющего автомата его конструкции, вспомнил, как при виде этого листа дрогнуло сердце в мальчишечьей радости и как, забывшись, он бросился бежать за ним вдоль рольганга, едва удерживаясь от крика «ура»… Было это пять лет назад, когда Антон Ильич после упорного пробивания внедрил свой автомат на заводе. А год спустя электроупрочнение стали было освоено еще одним заводом, Антон Ильич получил вскоре Ленинскую и, посчитав, что сделал все, что остальное — забота других, с головой ушел в науку, совершенствуя и углубляя теоретическую часть. За это время скопилось столько интересных материалов, что Антон Ильич, едва успев «остепениться», всерьез начал подумывать о докторской.

«И почему, собственно, я должен тратить время на внедрение? — спросил он себя. — Почему у нас необходимо «пробивание»?.. Так что же делать? Ждать, пока все «образуется», а самому тем временем еще одну работу написать?»

Позади, сотрясая мост, сочно шипя стальной дугой, нарастающе загремел трамвай. Антон Ильич обернулся, взглянул на качающиеся вагоны, на отражение окон, все быстрее бегущих по мосту, а потом по шоссе, и, вспомнив про гостей, заспешил домой.

«Конечно, внедрить мое изобретение на всем Урале, а потом и дальше — это здорово, — думал он, шагая по тротуару и провожая глазами фиолетовые вспышки, срывающиеся с трамвайной дуги. — Но это ведь опять на годы! А кто же будет развивать теорию? Григорьев? Да ему плевать на все, что не касается его электротехники… Аркадий? Сергей? Они, конечно, славные ребята, теорию проката знают отлично, но в смежных-то областях — дилетанты пока! И потом как бросить, хотя бы и на время, то, без чего не можешь жить, с чем сроднился?»…

Он перешел проспект, озаренный голубовато-серебристым сияньем люминесцентных ламп, рубиново-красными огнями стоп-сигналов, расплывчатым светом множества фар, — и у стеклянного цветочного киоска увидел девушку и парня. Парень стоял, привалясь плечом к углу киоска, скрестив ноги и слегка покачиваясь на одной, старательно морщил лоб с едва проступившей морщиной и о чем-то негромко рассуждал, а она, прижимаясь к стеклу щекой, молча слушала и понимающе улыбалась, Проходя мимо кафе, он слышал доносившиеся из раскрытых дверей приглушенные звуки джаза, а за витриной, под матово-оранжевыми фонарями двигались, тихонько качались мутно-алые силуэты танцующих.

«Гости-то разъехались, наверно», — почему-то вдруг решил Антон Ильич и, подходя к подъезду, взглянул наверх: свет горел только в кухне.

Как только он щелкнул замком, Варя вышла навстречу с чайным полотенцем в руках.

— Ну разве так можно, Антон! — сказала она, устало улыбаясь и покачивая головой. — Гости всполошились. Я тоже беспокоюсь…

— Мне захотелось немного освежиться, — мягко перебил Антон Ильич, снимая пальто, — и я решил уйти на английский манер.

— Боже мой, ты все перепутал. У англичан, не кланяясь, уходят гости, а не хозяин!

— Ну хорошо, хорошо, больше не буду. А мне казалось, что я совсем недолго… — Он мимоходом чмокнул жену в теплую щеку, включил свет, прошел в комнату, уже прибранную, и сел в низкое кресло.

— Варюха! Тебе помочь? — спохватившись, громко спросил Антон Ильич, хотя мыть посуду не было никакой охоты.

— Нет, нет. Я заканчиваю. А ты ложись, не жди меня.

Несмотря на то, что форточки были раскрыты, в комнате было душно, сильно пахло вином, духами, и ощущение бодрости, с которым он вернулся с улицы, быстро исчезало.

«Пойду-ка сполоснусь под душем», — подумал Антон Ильич. И все время, пока он топтался под хлесткими прохладными струями воды, пока растирал себя ванным мохнатым полотенцем и ложился в постель, в нем все четче утверждалось сознание того, что выбор главного, на котором он мог бы сосредоточиться на годы, просто невозможен, во всяком случае, в ближайшие годы…

Вошла Варя, завела будильник, быстро разделась и, зевая, легла рядом, уткнувшись по привычке головой ему в плечо. Через несколько секунд по ровному протяжному ее дыханию он понял, что она уснула.

«Но как же быть с внедрением? — спрашивал он себя, вздыхая. — Плюнуть?.. Конечно, долго так не может продолжаться… Ценные научные работы должны, непременно должны осваиваться в плановом порядке, а не внедряться пробивалами — авторами… Но надо же быть реалистом! Годы и годы пройдут, пока наведут в этом деле порядок… А годы — не птица, улетят — не поймаешь… Сколько народных средств можно было сэкономить за это время! Обидно до боли. А как хочется видеть свои автоматы! Не два, не три — десятки! В каждом прокатном цехе! Нет, черт побери, нельзя ждать. Никак нельзя!»

И он представил, как опять придется ездить по заводам, убеждать, доказывать, просить денег на внедрение, ругаться, нервничать, а вечерами допоздна просиживать над результатами исследований… И эта, в общем невеселая картина, странным образом вдруг успокоила его.

В спальне, в тихой темноте, как полевой кузнечик, стрекотал будильник…

В автовокзале было тесно, душно, и Роман, как только купил билет, вышел на улицу.

Недавно пролил дождь, и небо дымило еще рваными сизыми тучами. Исхлестанный дождем город уже не казался Роману таким громадным и необычным, каким он увидел его вчера, когда приехал сюда за плунжерами. Хороши были только мокрые березы, лаково зеленеющие перед вокзалом. Они напоминали родную Козыревку, которая вся в зелени, и он опять, в который раз, подумал о своем тракторе, оставленном среди поля в начинающей осыпаться ржи, о людях, которые ждут его, Романа, и ему захотелось скорей домой.

Ветер, стремительно пробежав по площади, взрябил широкие светлые лужи, ворвался в березы, зашумел и брызнул в лицо Роману холодной водяной пылью. Он отошел чуть дальше, достал из кармана плунжеры — два нехитрых, но так необходимых трактору стальных цилиндрика, — еще раз до блеска протер их платком и, бережно сложив обратно, мельком взглянул на вокзальные часы.

Время было объявлять посадку, но автобуса на месте не было, и лишь на краю площади, влажно блестя белой облицовкой, шумели моторами два львовских экспресса.

Позади неторопливо и твердо застучали каблучки. Роман обернулся и увидел девушку в синей вязаной кофте, с чемоданом в руке.

— Скажите, пожалуйста, автобус в Камнегорск отсюда отправляется? — спросила она, подходя к нему и бережно опуская чемодан на асфальт.

— Отсюда, — сказал Роман.

— А вы не попутчик мне случайно? — Она робко улыбнулась.

— Да мне до Козыревского тракта только, — помедлив, сказал Роман.

— Что-то я не помню… где же это?

— Минут сорок ехать…

— А-а-а… Хмуро сегодня, правда?

— Хмуро, а так — тепло…

Они стояли, смотрели друг на друга, перебрасывались ничего не значащими словами, и Роман замечал, что не испытывает при этом ни малейшей неловкости, как будто она — тоже из Козыревки. В ней не было ничего особенного, вот разве небольшие серые глаза ее улыбчиво светятся, да голос такой, словно не слышишь его, а чувствуешь.

По радио объявили посадку. Впереди них, вытягиваясь в очередь, задвигался народ с мешками и сумками, потом неслышно подкатил белый экспресс, и очередь стала сокращаться. Девушка подняла чемодан, и они пошли. У самой подножки Роман спохватился, взял у нее чемодан и, поднявшись в автобус, загадал, что их места окажутся рядом. И когда действительно оказалось так, и они сели рядом, он вдруг подумал, что если бы этого не случилось, он все равно поменялся бы, но сел рядом с ней.

Как только они поехали и шум мотора приглушил говор людей, Роману показалось, что они одни и вокруг никого нет. Сняв кофту, девушка осталась в голубом платье с короткими рукавами. Их руки, густо-загорелая жилистая рука Романа и ее, бледная и округлая, оказались рядом, и Роман, сравнив их, улыбнулся про себя. Она тоже посмотрела на руки, поняла его и сказала, что загореть этим летом вряд ли успеет, потому что готовится в институт.

— К маме еду, заболела она, а все-таки книги с собой везу: конкурс большой…

— На какой факультет?

— На исторический.

Роман хотел сказать, что он тоже готовится и будет сдавать на механический, но постеснялся и промолчал.

— Какие у вас руки, — вдруг сказала она.

— Какие? — не понял Роман.

— Большие и… твердые, должно быть.

— А… Это в отца, — задумчиво усмехнулся Роман. — Он кузнец у меня. Да и я с железками дело имею.

Она попросила открыть окно, и когда он, сдвигая тугое стекло, перегнулся через нее, то почувствовал, что волосы ее, светлые, с белесым отливом, пахнут так же хорошо, как волосы трехлетнего братишки — Юрки.

Влетевший в автобус ветерок шевельнул ее прическу, мягким жестом она поправила прядь и взглянула в окно. И Роман стал тоже смотреть в окно, где трепетала и вздрагивала под ветром золотистая жатва, а дальше, за полем, плавно кружась, проплывали рощи берез и наискось через них, бок о бок с деревянными телеграфными столбами, прошагнули к горизонту высоковольтные кружевные мачты.

— А небо какое, смотрите! — весело сказала она. — В городе серое, тусклое, а здесь синее, глубокое, как опрокинутое море… Правда?

И хотя он никогда не был у моря, а видел его только в кино, но небо и в самом деле вдруг показалось ему морем.

— Да, как море, — согласился он, проникаясь ее настроением и радуясь этому.

— Посмотрите, посмотрите: белый лев! — воскликнула она через минуту, показывая глазами на застывшее в вышине седое облако.

И вглядевшись в него, Роман различил скоро и гривастую морду с ощеренной пастью, и поднятую как для удара когтистую лапу, и только другая половина облака, густая, громадная, похожа была на сугроб.

Слева направо, серебристо сверкнув, пронесся над облаком реактивный самолет и пропал, а белесая черта осталась висеть, плавно тая и мешаясь с голубым воздухом.

— Смотрите, а лев-то не лев уже, а снежная баба просто! — Она блеснула Роману веселыми глазами и опять посмотрела в окно.

Когда час за часом сидишь за рулем трактора и до ломоты шеи, до ряби в глазах следишь, косясь через плечо, как бегут за плугом маслянисто-черные борозды распаханной земли, то лучший отдых глазам — небо, и поэтому небо любил Роман больше всего, но никогда не замечал он в нем того, что увидела эта девушка, и он удивлялся ей и думал, что если б не уборочная, поехал бы с ней до самого Камнегорска.

Внезапно и небо, и поле как сдернуло: автобус вырвался в лес. И побежала навстречу, мельтеша белизной, густоствольная стена берез… Вдруг стена распахнулась и открыла на миг зеленую полянку, на которой топорщились сосновые кустики-малютки.

— Ой, какие смешные! — Она привскочила и по-девчоночьи захлопала в ладошки.

— А и вправду смешные. — усмехнулся он.

Но вот лес оборвался. Облако исчезло куда-то, с горизонта наплывала широкая мглистая полоса, и небо уже не походило на море.

Теперь они ехали молча, она — отвалившись на спинку кресла, чуть повернув голову к окну, поглядывая на Романа искоса с едва приметной, словно про себя, улыбкой, и он — в такой же позе, совсем близко, почти касаясь ее. Из окна веял ветерок, обдувая лицо, забирался за пазуху, и Роману было хорошо сидеть и смотреть, как небо меняет свой цвет, как рядом, по желтому полю, бежит и колышется длинная тень от машины… Взгляд его, иногда сбиваясь, мельком скользил по оживленному лицу девушки, нешироким круглым плечам ее, и коснувшись выреза платья, где замерла мягкая складка от грудей, отскакивал к окну.

Вдруг автобус качнуло, прохладная рука ее притронулась к его руке, он почувствовал, как пробежал по телу холодок, и вздрогнул, услышав по радио голос шофера:

— Козыревский тракт!

Роман медленно поднялся, а она вдруг пристально, снизу вверх, взглянула на него.

Автобус сбросил ход, притормозил и замер.

— Есть кто на выход, спрашиваю? — нетерпеливо прохрипело радио.

Теперь он опомнился окончательно и пошел к дверям, оглядываясь на нее. Она молчала, серьезная, даже строгая, и тоже смотрела на него. Уже с подножки он хотел крикнуть ей что-то доброе, веселое, но машину дернуло, и он, смешавшись, спрыгнул на дорогу.

Роман успел поймать ее взволнованный взгляд в проплывающем окне, потом за стеклами мелькнули чужие равнодушные лица, и резкое урчание мотора отдалось в нем с тоскливой силой. Несколько мгновений он стоял, растерянным взглядом провожая автобус, и вдруг метнул глазами по шоссе, ища попутную машину. Но бесконечно длинная лента шоссе была пустынна позади и только впереди, упруго рокоча мотором, уходил львовский экспресс.

«Врешь — не уйдешь», — злым шепотом выкрикнул Роман и, напрягшись, бросился вдогонку.

Меж ними было метров сорок тускло-серого, мелькающего жирными пятнами асфальта, через мгновение — не больше двадцати, потом — каких-нибудь пять-шесть прыжков, а в следующий миг, когда пронизанный ревом мотора ветер ударил в лицо Роману горячим запахом газа, резины, машинного масла, автобус, набравшись разгону, вдруг оторвался от Романа и начал уходить, унося с собой рев, горячие запахи и удлиняя пятнистый асфальт. Но, сообразив уже, что надо сделать, и выхватив из кармана плунжер, Роман с размаху пустил его в дрязняще качнувшийся впереди номер ЧА-50-01.

Он не услышал удара в капот, но видел, как дрогнул под тормозом львовский экспресс, как, тускло блеснув, отлетел на шоссе и тихонько катится к нему плунжер и подхватив его, подбежал к автобусу.

Шофер, кряжистый парень с худым угрюмым лицом, топтался вокруг машины, приседая и суетливо заглядывая под кузов.

— Ты, друг, извини, — сказал Роман, широко дыша и вытирая пот с лица. — Это я тебе по капоту ударил… Понимаешь, дело какое — в Камнегорск срочно надо.

— Где ударил? — двинул бровями парень.

— Да вот. — Роман провел пальцем по едва заметной вмятине возле буквы «Ч» и виновато улыбнулся.

— А, чтоб тебя… — проворчал шофер и тоже провел пальцем по вмятине.

— Ты уж извини… дело такое…

— Извини, извини, — беззлобно передразнил шофер. — Моли бога, что облицовку не содрал. — И с головы до ног вдруг оглядев Романа, сумрачно усмехнулся: — Ты, что ль, на повороте спрыгнул?

— Я… — сказал Роман, поднимаясь на носках и заглядывая в заднее окно.

— Чего ж ты раньше думал?

— Да так вышло, — качнул головой Роман.

— Ладно, валяй садись, ехать будем. — Парень потыкал сапогом в баллоны и повернул к кабине.

Заглядывая через окна в автобус и выискивая глазами ее, Роман пробежал к дверям…