Она была потрясающе красива. Быть может, немного неправильные формы, некоторая угловатость, зато как ей шел розовый цвет – оттенок младенческой кожи! Загадочная, холодная, она словно явилась из другого мира, принеся с собой тайну, которой не спешила делиться.

– Я заплатил за нее сто тысяч франков, – проронил граф Загальский и нарочито небрежно катнул крупный, размером с грецкий орех, шарик по узорчатой скатерти.

– Где же вам посчастливилось отхватить эдакую ценность? – полюбопытствовал отставной майор Алексей Максимов, нацедив себе и графу сливовой наливки.

– Я купил ее в Индии, а выловлена она неподалеку от Цейлона. Прежде мне не доводилось видеть таких больших жемчужин. А теперь я ее полноправный владелец.

– У нее есть название?

– Да. Я назвал ее «Звезда волхвов». Если вы хорошенько присмотритесь, то обнаружите у нее на поверхности шесть едва заметных выступов. Я сравнил их с лучами. Можете считать меня безнадежным романтиком, но, по-моему, это имя ей подходит.

– Вы придумали очень удачно, – сказала Анита не то чтобы искренне, а скорее из желания польстить гостю. – К тому же сегодня это звучит так символично…

Она встала и зажгла свечи в высоких канделябрах. За окнами еще не стемнело, но зимний день был неярок, и комната нуждалась в дополнительном освещении. Заалевшие в шандалах огоньки сразу раздвинули пространство, выхватили из мрака иконы в углу, убранные нарядными рушниками, буфеты и серванты вдоль стен, уставленные искрящейся посудой, лакированные стулья с округлыми спинками и празднично накрытый стол.

Описываемые события происходили в конце декабря где-то в середине сороковых годов девятнадцатого века. Алексей Петрович, или по-домашнему Алекс, вместе с супругой-испанкой, урожденной Моррьентес, не так давно принявшей российское подданство, неделей ранее приехали из Петербурга. Это Рождество они решили провести в имении, доставшемся Максимову по наследству от родителей. Скромная усадьба и прилегавшая к ней деревушка Медведевка затерялись в лесах между Псковской и Тверской губерниями. В первый приезд, три года назад, тоже зимой, Аните было жутковато слышать ночами волчий вой и наблюдать ряды угрюмых сосен, обступивших деревню со всех сторон, точно неприятельские полки, затеявшие осаду. Но скоро она пообвыклась, раза два выбралась с мужем и крестьянами на охоту, полюбила кататься с горки на санках и перебрасываться снежками.

– Я жалею лишь о том, – призналась она Алексу, – что ничего этого не было в моем детстве. Жара, песок, море – вот все, что я помню. Ни снега, ни льда. Никакого удовольствия.

– Гм… – промычал Максимов с философической ноткой. – А в моем детстве снега и льда было слишком много. Пожалуй, я бы согласился с тобой поменяться.

Граф Загальский прибыл в Медведевку морозным рождественским утром. Максимов был извещен о его приезде письмом и ждал старинного друга с нетерпением. Их свела Кавказская война, в которой оба участвовали в ранней молодости. Третьим в их боевой компании всегда был военный лекарь по фамилии Немец. Эта фамилия вызывала у окружающих улыбку, а его самого раздражала. Представлялся он всегда следующим образом: «Я Немец, но я словак». Выходец из братиславских простолюдинов, он еще в отрочестве перебрался с родными в Польшу, которая являлась частью Российской империи. Получил в Варшаве медицинское образование и, хотя имел право не служить в царской армии, добровольцем отправился на Кавказ. Двигало им желание выбраться из нищеты и выслужить приличный чин, который позволял бы ему держаться на равных с аристократами и не чувствовать себя плебеем.

Граф Загальский, никогда не забывавший о своем высоком происхождении и подчас грешивший высокомерием, едва ли сошелся бы с бедным мещанином, но Максимов выступил в роли посредника. Он и Загальский одновременно получили ранения в боях под Сунжей и попали в госпиталь, где доктор Немец творил натуральные чудеса. Алекс, поставленный на ноги в считаные дни, выразил кудеснику сердечную признательность и выставил ящик французского шампанского, а поскольку доктор оказался малопьющим, на выручку был приглашен Загальский. Граф тоже успел оценить врачебное искусство иноземца и после третьей выпитой бутылки беседовал с ним уже вполне по-приятельски. Последующие годы скрепили завязавшуюся дружбу. Не распалась она и после того, как все трое покинули армию. Видеться, правда, стали реже, последняя общая встреча состоялась в позапрошлом году.

Нынче Алекс выслал два приглашения, но Загальский приехал в одиночестве. Немец, по его словам, задержался в Твери, где у него нашлись срочные дела.

– Мы обедали с ним вчера в это же время, – сообщил граф. – После обеда я нанял экипаж и отправился к вам, а он клятвенно обещал подъехать либо сегодня вечером, либо завтра утром.

– А что у него за дела такие безотлагательные? – спросил Максимов.

– Вы будете смеяться, но он сделался коллекционером безделушек. Наткнулся в местной антикварной лавке на табакерку с вензелями и загорелся желанием ее приобрести. Но хозяин лавки заломил астрономическую цену. Наш Немец долго торговался, и все равно у него не хватило денег, чтобы купить эту вещицу. Я предложил ему взаймы, он отказался. Вы же знаете, он по натуре тот еще фанаберист… Короче говоря, он остался, чтобы попробовать еще раз уломать лавочника и сбить цену. Не знаю, что из этого получится.

Максимов опорожнил свою рюмку и покачал головой.

– Да, упрямство из него ничем не вышибешь.

– Истинно! – подтвердил Загальский, продолжая любоваться жемчужиной. – И между нами говоря, иногда это упрямство направлено на цели совершенно никчемные.

– Вы так полагаете?

– Он большой оригинал, наш словак… Оригинальность – превосходный способ обратить на себя внимание, однако всему есть мера. Он – вообразите! – стал ярым поклонником механических новшеств и завел себе паровой экипаж вместо обычного конного.

– Что же в этом плохого?

– Возможно, где-нибудь в Англии или Франции это было бы в порядке вещей, но Россия консервативна. Даже высший свет, не говоря уже о необразованных селянах, крестится и впадает в столбняк, видя огнедышащее страшилище, за которым тянется шлейф дыма… Ему вслед плюют и называют порождением дьявола. А Немец и в ус не дует, ему все нипочем.

– Ладно… это его личные дела, я бы не хотел лезть с советами. Вы-то, граф, куда направляетесь со своей драгоценностью?

– В Европу. – Граф помедлил и расстегнул ворот сюртука. – Погощу у вас дня два, далее в Псков, оттуда в Прибалтику – и морем в Германию. Хочу показать «Звезду волхвов» настоящим знатокам. Думаю, ее стоимость раза в полтора, а то и в два выше той, за которую она мне досталась у азиатов.

– Вы не промах! Как всегда, расчетливы и дальновидны.

Аните, слушавшей их разговор, надоело молчать.

– Граф, что же вы ничего не едите? Вероника сегодня превзошла себя, вон как расстаралась…

Стол и в самом деле ломился от блюд. Здесь наличествовали традиционный рождественский гусь с яблоками, жареный поросенок, начиненный кашей, отдельно язык с хреном, тушеная баранина, квашеная капуста, соленые грузди… Загальский, однако, ел вяло, а пил и того меньше. Он выглядел бледным и дышал тяжело, словно ему было душно. Максимов списал это на усталость после длинной дороги.

– Смотрите! – Именитый гость поднес жемчужину к подсвечнику. – При ровном и тусклом освещении она кажется розовой, но это не совсем так. Если ее поднести к огню и повернуть, то она окрасится в зеленый цвет… а если подставить под свет другую сторону, то проявится лавандовый…

– Да. – Анита видела, что граф всецело поглощен своим приобретением, и сочла нужным из вежливости сделать комплимент. – Я тоже немного разбираюсь в жемчуге, среди моих испанских знакомых были опытные ювелиры. Вы не прогадали, купив эту прелесть.

– Не прогадал… да… – Граф внезапно выронил жемчужину, она покатилась по половицам, а сам он схватился рукой за шею и захрипел.

Максимов вскочил и не позволил другу сползти со стула.

– Что с вами?

– Н-не знаю… – выдавил Загальский через силу. – Слабость, и воздуху не хватает… а внутри жжет… Алекс переглянулся с женой.

– Что это, Нелли? Апоплексия?

– Не похоже… Нужен лекарь!

– Как бы кстати пришелся Немец… Дернул же его черт застрять в Твери! – Максимов приподнял обмякшего графа и перенес его на стоявшую под стеной лавку, уложил, подоткнул под голову обтянутую парчой подушечку. – Как вы? Лучше?

– Нет… мм… Хуже… Умираю!

Анита взяла с полки бронзовый колокольчик, и по дому разнесся трезвон. Вбежала служанка Вероника, вид у нее был перепуганный.

– Что стряслось, Анна Сергевна? – пролепетала она, уставясь на лежащего Загальского.

– С их сиятельством несчастье. – Анита не стала тратить время и вдаваться в подробности. – Беги к Ерофею, пусть готовит сани и везет его в Холм. Срочно!

Холм был ближайшим к усадьбе городом с населением в четыре тысячи человек и всеми надлежащими учреждениями, включая лечебницу.

– Пятьдесят верст, Анна Сергевна, – напомнила Вероника. – Довезем ли?

Анита рассердилась – подобно классической русской барыне уперла руки в бока и притопнула ногой.

– Довольно рассуждать! Подать сани, я сказала!

Веронику как ветром сдуло. Анита подошла к лавке. Граф маялся, извиваясь ужом, мял сюртук и раздирал сорочку. Очевидно, боль, донимавшая его, была нешуточной. Максимов, как мог, его успокаивал:

– Все обойдется. Лечебница в городе неплохая. Уровень, может быть, не европейский, но вас выходят, не сомневайтесь.

– Алексей Петрович, – простонал граф, судорожно раскрывая рот, как выброшенная на берег рыба, – где… где моя «Звезда»?

– Вот она. – Анита подняла с пола жемчужину и протянула Загальскому. – С ней все в порядке.

Он приподнял руку, но она бессильно упала на грудь.

– Нет. Я не возьму ее с собой. Эти провинциальные больницы, знаю я их… Непременно украдут. Алексей Петрович, можно вас попросить? Присмотрите за ней, пока я… В общем, на вас вся надежда.

– Не беспокойтесь. Ваше сокровище будет в полной безопасности.

Алекс забрал у Аниты жемчужину, прошел в смежную со столовой комнату, где располагался кабинет, достал из кармана домашнего халата ключик и отпер им кованый сундук, громоздившийся в углу. Из сундука извлек обитый железом ларец, открыл его вторым ключиком, упрятал туда жемчужину и проделал все в обратной последовательности: запер ларец, поместил его в сундук, опустил массивную крышку, провернул бородку ключа в замочной скважине, а выйдя из кабинета, замкнул еще и дверь. Все меры предосторожности были приняты.

Впрочем, Алексом владела совершенная уверенность, что в его доме кражи невозможны в принципе. Начать с того, что Максимовы обходились минимумом прислуги. Рядом постоянно обреталась лишь Вероника, чья преданность не вызывала ни малейших сомнений. Кроме нее, усадьбу обычно обслуживали два деревенских мужика: Антипка и Ерофей. Обоим было под шестьдесят, они служили уже не первому поколению владельцев поместья и ни разу не позволили усомниться в своей честности. Но их сейчас в доме не было – Максимов отпустил дворню, чтобы отпраздновали Рождество с семьями, и отстегнул им из домашней казны щедрое вознаграждение.

Что касается воров со стороны, то они вряд ли могли рассчитывать на легкое проникновение через двойные двери и окна с дубовыми ставнями. Алекс – специалист по военной фортификации – оборудовал свое жилище на манер крепости. Предосторожность нелишняя, если учесть, что вокруг на многие версты – лес, в котором, помимо дикого зверья, водились и лихие люди…

Но сейчас, когда на улице трещали рождественские морозы, кому бы взбрело в голову пробираться через заснеженные дебри и готовить нападение на барскую фортецию? Да и кто знал, что в ней хранится розовый катышек, оцененный в целое состояние?

Спрятав жемчужину надежнее, чем Кощееву смерть, Алекс воротился к графу Загальскому. Тот по-прежнему лежал на лавке под образами, признаков улучшения не наблюдалось. Подле него сидела Анита, смачивала ему лоб водой с уксусом.

– Где Ерофей? – спросил Максимов недовольно. – Чего валандается, сукин сын?

В ответ на его грозную тираду в столовую ввалился собственной персоной кучер, а по совместительству конюх, Ерофей Трофимыч – рослый дядька в зипуне, треухе и валенках до колен. Он доложил, что сани поданы, можно ехать.

Максимов вызвался сопровождать графа. Анита не возражала – желание супруга было вполне объяснимым и по-человечески оправданным.

– Прости, что бросаю тебя… – пробормотал он виновато. – Но так получилось.

Анита со всей искренностью заверила, что он ни в чем не виноват и нет причины каяться.

Поездка предстояла затяжная. Несмотря на то, что снег на большаке смерзся и сани должны были двигаться ходко, Максимов предполагал доехать до города в лучшем случае к ночи.

– Я, конечно, постараюсь с рассветом вернуться…

– Нет уж! – перебила его Анита. – Чтобы тебя где-нибудь в темноте волки сожрали? Благодарю покорно! Дождись утра и приезжай по свету. Мне так будет спокойнее. И не забудь ружье и пистолеты.

– Ты меня как будто на фронт провожаешь, – попробовал пошутить Алекс; Анита не улыбнулась. – Договорились. Но я буду волноваться за тебя. Одна, в пустом доме…

– Со мной Вероника. И я никого здесь не боюсь.

Обмениваться словесами было недосуг – граф впал в беспамятство, метался и бубнил что-то неразборчивое. Его закутали в овчинный тулуп, нахлобучили меховую шапку и бережно уложили в сани. Максимов сел около, приказал Ерофею трогать, и мохноногая лошадка затрусила по дороге через чащу.

К счастью, ничто не предвещало метели, над Медведевкой и окрестностями нависало пусть и по-зимнему тяжелое, но безоблачное небо. Минус состоял в том, что оно неумолимо гасло, а это означало, что значительную часть пути придется проделывать во мраке. Максимов припас несколько масляных фонарей, а Ерофей полагался на чутье своей савраски.

Когда сани исчезли вдалеке, Анита немного постояла в воротах и пошла в дом. Он, всегда олицетворявший собой тепло и комфорт, впервые показался ей чужим, неуютным и выстывшим. Она зябко передернула плечами, закуталась в шерстяную шаль и подбросила в печь два березовых полена. В сердце поселилась тревога, и отчего-то не отпускали мысли, что происшествие с графом – только начало цепи трагических событий, главные из которых еще впереди.

Анита согрелась, но ощущение неуюта не проходило. Сходила в кабинет Алекса, наугад вытащила из книжного шкапа объемный том – что-то из Вальтера Скотта в переводе на французский. Стала читать, но поймала себя на том, что содержание книги не задерживается в голове и тонет в нарастающем волнении.

– Да что же это такое! – раздраженно промолвила она, тренькнула колокольчиком и вызвала Веронику.

Они до полуночи играли в триктрак и пили чай с мятой. Вероника без умолку распространялась о разных рождественских чудесах, будто бы случавшихся с ее знакомыми и знакомыми знакомых. Все это звучало как явная белиберда, не имеющая ничего общего с реальностью и обильно приправленная страшилками из народного фольклора. Чаще других повторялись байки об оживших мертвяках, которые святочными ночами обожают вылезать из могил, бродить по селам и заглядывать в окна честных христиан. При других обстоятельствах Анита посмеялась бы над глупыми выдумками, но нынче было не до веселья.

Когда Вероника утомилась и, умерив словесный поток, начала зевать, Анита отпустила ее в комнатку для слуг, а сама отправилась в спальню. В юности жизнь не баловала ее, поэтому она часто переодевалась ко сну без посторонней помощи, и вообще снобистские замашки большей частью не были ей свойственны. Вот и теперь она самостоятельно расстелила постель и сняла с себя домашнюю одежду – просторный распашной капот, очень удобный, без тугого пояса на талии и с застежкой спереди, которая как раз и позволяла обходиться без услуг горничной. Анита полюбила это одеяние сразу же, как только переехала в Россию.

Алекс иногда подтрунивал над ней, замечал, что она выглядит как гоголевская помещица, но Анита не обижалась. Во-первых, он в своем шлафроке тоже напоминал Манилова из иллюстраций к «Мертвым душам», а во-вторых, Анита считала, что коли уж сменила жительство, то и выглядеть должна как представительница страны, в которой обосновалась.

Оставшись в льняной сорочке, доходившей до щиколоток, с кружевами по подолу и буфами на рукавах, она юркнула под одеяло, утонув в мягчайшей пуховой перине. Шаль пристроила на прикроватном столике – к этому ее приучил Алекс. В деревенских домах, особенно зимой, так делали все – чтобы на случай пожара было чем прикрыться, выбегая во двор.

Не спалось. Анита ворочалась с боку на бок, комкала подушку и никак не могла устроиться поудобнее на кровати, оказавшейся слишком просторной для нее одной. Сказывалось отсутствие Алекса, а еще будоражили вновь нахлынувшие беспокойные думы.

Часы в столовой пробили два. Анита слышала их мерные удары, в которых ни с того ни с сего ей почудилось нечто погребальное. А когда затихли последние отзвуки тяжкого бомканья, до ее слуха донеслось не то поскрипывание, не то поскуливание, а может, и то, и другое одновременно.

Она приподнялась на локте и навострила уши. Определенно, за окном кто-то копошился, но оно было занавешено батистовой шторой, и к тому же стояла непроглядная темень. С сильно бьющимся сердцем Анита дотянулась до столика, ощупью нашла на нем спичечницу, вынула из нее деревянную палочку с нашлепкой из белого фосфора и чиркнула ею о наждачную бумагу. Фосфор мгновенно воспламенился, разбрызгивая искры и распространяя в спальне удушливую вонь. Анита поскорее поднесла спичку к свече.

Заоконные звуки не прекращались. Когда фитиль разгорелся, Анита набросила на плечи шаль, сунула босые ступни в сафьяновые туфельки и со свечой в слегка подрагивавшей руке сделала шаг к окну. Желтые кляксы прыгали по стенам и потолку, ложились на занавеску. Всхлипнули доски пола, Анита остановилась, а поскуливание за окном сделалось громче, и из невнятицы вдруг вылепилось слово:

– Пусти-и-и!

Оно было произнесено с такой надрывной интонацией, что внутри у Аниты все сжалось. Она сделала еще шаг и, приблизившись к окну, отдернула штору.

Dios mio! Из-за стекла на нее глянуло иссиня-белое лицо с безумными глазами, смерзшимися стрелками ресниц и оправой из длинных свалявшихся волос. В качестве колоритного дополнения к портрету – клочковатая борода и оскаленные зубы. Ни дать, ни взять вурдалак, вышедший на охоту.

Разом припомнились недавние рассказы Вероники о воскресших мертвецах и их святочных похождениях. Будь Анита подвержена суеверным страхам, заголосила бы благим матом и хлопнулась в обморок. Однако она не страдала предрасположенностью к панике, а общение с Алексом сделало ее закоренелой материалисткой.

Преодолев оторопь, она внимательнее вгляделась в лик незнакомца.

– Пусти-и! – вновь просочилось сквозь раму.

Нет, не похож он на вурдалака. Скорее бродяга, которого нелегкая занесла к черту на кулички. Замерз, посинел…

Анита, как была, в комнатных туфлях и шали, наброшенной поверх ночной рубашки, вышла в сени. Залязгала засовом. Он был увесист, управиться с ним свободной рукой (второй держала свечу) было непросто.

На шум выбежала Вероника – она спала, не раздеваясь, лишь на голову повязывала чепец.

– Куда вы, Анна Сергевна? Вон же ведерко за поленницей…

– Дура! Там человек на холоде. Открывай!

– Какой человек? Откуда?

Вероника растерялась, но, привыкшая к повиновению, приказ выполнила.

Вдвоем они вышли из дома. Стужа моментально проникла под тонкие облачения, обожгла кожу, заставив ее покрыться мурашками. Хотя, сказать по правде, Веронику знобило еще раньше.

– Анна Сергевна, вернемтесь! – умоляла она. – Случись чего – как я Алексею Петровичу в глаза смотреть буду?

– Да помолчи ты! – огрызнулась Анита и завернула за угол, в палисадник, куда выходили окна спальни.

Незнакомец в полотняной рубахе и обтрепанных штанах, больше годящихся для ранней осени, нежели для глубокой зимы, стоял, погрузив ноги в сугроб и навалившись на стену.

– Эй! – окликнула его Анита. – Ты кто?

По виду он не соответствовал выходцу из светского общества, поэтому она пренебрегла этикетом и не стала обращаться к нему на «вы».

Услыхав ее голос, он повернул патлатую голову, попытался ответить, но окончательно потерял силы и сполз в снег, царапая ногтями бревна, из которых была сложена усадьба.

– Покойник! – выкрикнула Вероника заполошно. – Истинный крест, из гроба выпростался… Анна Сергевна, бежим отсель, пока он кровушки нашей не отведал!

– Да где ему… – Анита оттолкнула служанку, норовившую вцепиться в нее, и подошла к упавшему чужаку. – Он еле дышит. Помоги!

Отведя свечу в сторону, чтобы не задуло, она попробовала приподнять неподвижное тело пришлого. В том, что он именно пришлый, сомнений не возникало – Анита знала все немногочисленное население Медведевки: девяносто восемь душ мужеского полу и сто пять женского. Этого человека она никогда не встречала.

Вероника подошла на полусогнутых, ее колотило.

– Надо ли, Анна Сергевна? – усомнилась жалобно, но было одарена таким жгучим взором, что посчитала за благо прекратить препирательства.

Кое-как доволокли неизвестного до сеней, втолкнули в дверной проем. Его лохмы, спаянные серебристым инеем, с костяным стуком разметались по настилу.

– Долдонит чего-то… – прошептала Вероника, всматриваясь в его физиономию с шевелящимися губами. – Ой, не к добру мы его в дом-то!

– Брось глупости болтать! Он бредит. – Анита потрогала чело найденыша. – Жара нет. Переохлаждение… Неси этот… diablo, все время забываю… samogon.

– Пошто? – В Веронике проснулась рачительная экономка. – Ежели этот антихрист без памяти, то он и глотнуть не сможет.

– Снаружи разотрем. Неси, говорю!

Вероника, ворча по поводу зряшного перевода ценного продукта, удалилась на кухню и принесла четверть свекольного первача. Она немного успокоилась – видно, поверила, что подобранный в палисаднике мужик не послан с того света. Но ее симпатий к нему это не усилило.

Следуя повелению Аниты, она стащила с незнакомца рубище и растерла его впалую грудь мутной, словно смешанной с мелом, жидкостью. Процедура подействовала – он открыл глаза, шало оглядел окружающее.

– Ты кто? – повторила Анита заданный ранее вопрос.

Он облизнул обветренные губы и уставился на бутыль, к горлышку которой Вероника то и дело прикладывала тряпочку. Поднял пятерню, потыкал пальцем себе в рот.

– Ишь ты! Очухался, ирод. Внутрь просит.

– Дай, – распорядилась Анита. – Только чуть-чуть.

Мужик припал к бутыли, с наслаждением потянул в себя ее содержимое.

– Хватит! – Вероника отпихнула его и отодвинула четверть подальше. Возвысила голос: – Тебя как звать?

– Ак-к-ки… – выговорил он через силу.

– Аким?

Он кивнул.

– Откуда взялся?

– Из В-волок-ка…

Волоком называлось соседнее село. Три версты через лес. Летом – променад, оздоровительная прогулка, но зимой…

– Да ты герой! – Анита промолвила это без иронии. – Куда шел? И зачем?

Назвавшийся Акимом с готовностью ворохнул языком, чтобы дать пояснения, но издал лишь нечленораздельное «угм», после чего закатил зенки и грянулся затылком об пол.

– Свят-свят! – закрестилась Вероника. – Неужто преставился?

Анита сдавила ему запястье, ощутила толчки пульса.

– Нет. Наверное, потеря сил. Перенесем его к тебе в каморку.

– Ко мне?…

– Не валяться же ему где попало.

– Анна Сергевна, что хотите делайте, но я с ним в четырех стенах не останусь!

– Ляжешь в столовой, на лавке. Для тебя узковато будет, но как-нибудь ночку перетерпишь, а утром, надеюсь, он придет в себя.

На том и порешили. Впавшего в беспамятство странника не без усилий перетащили в закуток прислуги и пристроили на топчанчике, укрыв толстым домотканым покрывалом. Он еще некоторое время бредил, но в конце концов затих и, судя по ровному посапыванию, погрузился в относительно здоровый сон.

Анита же так и не сомкнула глаз. Слышимость в доме была более чем идеальная. Громкое причмокивание Вероники, бой часов, шуршание мышей, пощелкивание рассыхающегося дерева – все это, прежде казавшееся мирным и не вызывавшее волнения, ныне заставляло вздрагивать и лишало покоя.

Около семи, еще до восхода солнца, Анита поняла, что старания уснуть обречены на неудачу. Встала, оделась и, переместившись в кабинет Алекса, от безысходности взялась за вчерашнего Скотта, а с первыми проблесками зари накинула салоп, сменила туфли на меховые сапожки и вышла на крыльцо.

Очень хотелось, чтобы поскорее приехал Алекс. Однако он появился уже после полудня, невыспавшийся и озадаченный. Анита дала себе зарок не уходить в дом, пока не дождется возвращения мужа, и поэтому продрогла, а вдобавок проголодалась. Вероника уже и печь протопила и завтрак приготовила, звала госпожу хотя бы кофию с ливерными пирожками откушать, но не дозвалась.

– Нелли! – поразился Максимов, выскочив из саней. – Да ты совсем в сосульку превратилась! Разве так можно?

Он обнял супругу и увел в горницу, дыша на ее заледеневшие ладошки. Немного погодя они уже сидели за столом, отогревались кофе, уплетали стряпню Вероники и наперебой рассказывали друг другу о ночных приключениях.

Новости Алекса не претендовали на оригинальность. Благодаря прыткости савраски и кучерскому мастерству Ерофея до Холма домчали в рекордно короткие сроки. Растолкали дежурного эскулапа, передали ему с рук на руки болезного графа. Тотчас был произведен осмотр, который не дал результатов.

Эскулап развел руками и предположил, что имело место пищевое отравление. Алекс возразил ему, что за обедом в усадьбе все ели одно и то же, тем не менее пострадал только граф.

К утру, после касторки и пиявок, Загальскому полегчало, но о выписке речи покамест не идет. Его оставили в лечебнице, выделив лучшую палату из всех, что имелись в наличии. По словам врачей, если положительная динамика в его самочувствии сохранится и не произойдет осложнений, то дня через три-четыре он встанет на ноги. Новость, безусловно, отрадная.

Алекс оставил приятеля на попечение сестер милосердия, которым для пущей старательности раздал золотые монеты, и убыл в Медведевку. Настроение у него поначалу было сносное, если не сказать приподнятое, но по мере приближения к дому оно портилось. Он терялся в догадках, что сталось с Загальским. Поданные Вероникой на стол яства не могли повредить никоим образом. Свежайшие продукты, все из собственной деревни, ничего привозного. Стало быть, либо холмские Гиппократы ошиблись и дело не в отравлении, либо яд подсыпал графу кто-то из своих. Но кто?

Максимов осведомился у Аниты, что она думает обо всем происходящем. Она ответила, что сведения слишком скудны, а на предположениях и допущениях верных выводов не построишь. Ей, в свою очередь, не терпелось рассказать о ночных треволнениях, связанных с появлением полузамерзшего Акима. Выслушав ее, Алекс потребовал показать нежданного гостя. Тот, измученный злоключениями, еще спал в людской. Максимов хотел разбудить его, но Анита воспротивилась:

– Ему нужен отдых. Как выспится, снабдим его одеждой, накормим, и пусть идет восвояси, куда шел.

Сердобольность супруги тронула Алекса. Он и сам не отличался жестокостью по отношению к сирым и убогим.

Вернулись к прерванному завтраку. Пили по второй чашке кофе, как вдруг снаружи раздался оглушительный грохот, словно с небес сошла колесница Зевса-громовержца. Прислуживавшая в столовой Вероника выронила молочник, осколки фарфора разлетелись, и на полу образовалась белая лужа. Максимов бросился к окну и ликующе воскликнул:

– Черт возьми! Паровой трицикл… Я такие только в журналах видел!

Подтянув полы халата, он выбежал из дома, Анита, завернувшись в шаль, последовала за ним.

Во дворе, чахоточно кашляя и смердя едким дымом, стоял, а точнее, подпрыгивал механический монстр, являвший собой овальную люльку с двумя сиденьями, штурвальным колесом и рычагами, позади которой высился немалых размеров котел с клокотавшей в нем водой. Сооружение крепилось на трех опорах – передней лыже и двух колесах, укрепленных под котлом.

В люльке сидел человек в защитной каске и кожаных рукавицах. Он повозился с рычагами, открыл клапан, и из котла с пронзительным свистом вышел пар. Грохот понемногу стал стихать, но облака дыма все еще плыли над Медведевкой, как грозовые тучи. Жители ближайших к барской усадьбе изб прильнули к плетням и сквозь щели с трепетом взирали на чудо… ах, нет! – на чудище техники.

– Алексей! – Укротитель монстра выпрыгнул из люльки и облапил Максимова. – Рад тебя видеть!

– И я тебя! – Максимов прочувствованно стиснул друга в объятиях.

Немец снял рукавицы и каску и приложился к руке Аниты.

– Мадам… мое почтение!

Его церемонность была напускной. Дань традициям, не более того. В отличие от графа Загальского, он вел себя по-простецки, без жеманства и высокомерия.

Максимов обошел вокруг застывшего на снегу трицикла, в котором все еще слабо булькал кипяток.

– Где ты раздобыл этого Горыныча?

– В Москве, – отозвался Немец и потер пальцем масляное пятно на куртке. – Один чудак из Голландии привез партию таких машин, хотел наладить в России торговлю современными средствами передвижения.

Какое там! Народ записал его в чернокнижники, мало дубьем не погнал… Бедолага не знал, что делать со своими таратайками. Обратно везти – себе дороже. Вот и распродавал задешево. Я не будь дурак, взял.

– Как ты с ним управляешься? – подивился Алекс, трогая рычаги и переключатели. – Я тоже поклонник прогресса, но паромобили пока что несовершенны. С лошадьми куда проще.

– Ты ретроград! – засмеялся Немец. – Надо смотреть в будущее и не бояться сложностей. – Он прервался и взглянул на крыльцо. – А где же его сиятельство граф Загальский? Он должен был приехать к тебе еще вчера.

– А, ты же не знаешь! – Алекс спохватился и потянул доктора в дом. – Пойдем, я тебе все расскажу. Его сиятельство угодил в передрягу, и мы с Нелли ломаем головы, что послужило причиной…

В столовой, где Вероника подала вчерашнего поросенка, присыпанного свежими колечками репчатого лука, и язык, умащенный только что натертым хреном взамен уже выдохшегося, Немец выслушал безрадостную повесть о недомогании, которое отправило графа в лечебное заведение, мало соответствующее его статусу.

– Горемыка Загальский! – вскричал доктор, пригубив чарку со сливянкой. – Угораздило же его…

– Как по-вашему, что это за болезнь? – поинтересовалась Анита, желая узнать мнение специалиста.

– Мадам, как я могу поставить точный диагноз, не видя пациента? Судя по симптомам, которые описал Алексей, это может быть что угодно. Мы должны немедленно ехать в этот ваш… Холм?… Да, Холм. Посмотрю собственными глазами, вынесу вердикт. А то боюсь, здешние коновалы его залечат.

– Напрасно ты о них так, – возразил Максимов. – Они свою работу знают. И графу уже лучше, можем не спешить. Все равно до темноты не успеть.

– Чепуха! Ты видел моего железного жеребца? Мустанг! Я нарочно снял переднее колесо и поставил лыжу для лучшей проходимости по зимним дорогам. Он делает до двадцати верст в час, больше, чем знаменитая лондонская паровая карета. Живо домчим!

Захмелевший доктор игнорировал трудности и рвался в бой. Анита незаметно для него сделала Алексу предупреждающий знак, который можно было трактовать так: «Утихомирь его. Не надо никуда ехать. Не хватало еще, чтобы этот тарантас сломался посреди чащобы и вы там околели».

Максимов, проведший в санях половину ночи, тоже был против нового путешествия, тем более что не видел в нем смысла. Он принялся увещевать товарища, упирая на то, что граф идет на поправку и вполне потерпит до завтра. Немец вначале артачился, однако вскоре утих и откинулся на спинку стула. Запал прошел. Дабы закрепить успех, Максимов перевел разговор на другую тему:

– Загальский говорил, что ты в Твери какую-то финтифлюшку прикупил. Похвастаешь?

– А как же! – Немец заметно оживился. – Вели своей девке, пускай из трицикла саквояж мой принесет.

Анита видела через окно, как Вероника с опаской подошла к застывшему и уже переставшему бурлить чуду-юду, но не сразу решилась прикоснуться к люльке. Вот же темная баба! А еще у инженера служит… Надо ей мозги вправить, как выражаются русские. Прочесть лекцию о самоновейших изобретениях и научной революции, а то так и будет до конца дней от паровозов и локомобилей шарахаться.

Наконец саквояж был принесен и водружен на стол, для чего Максимов отодвинул блюдо с недоеденным поросенком и переставил на подоконник бутылку с недопитой наливкой. Немец расцепил защелку, раскрыл саквояж и извлек из него продолговатую, напоминавшую маленький гробик коробочку из позеленевшей листовой меди. Коробочка в длину была не больше пяди, а на ее поверхности пестрела гравировка – неразборчивые иероглифы и вязь наподобие арабской.

– Что это? – Максимов взял коробочку, повертел; она оказалась массивной, а на ее торце он заметил маленькое круглое отверстие (подумал, что для ключа). – Табакерка?

– Угадал! – Доктор самодовольно развалился на стуле. – Правда же, я не зря торговался?

Алекс скептически хмыкнул. Ему доводилось держать в руках табакерки, в полной мере заслуживавшие занесения в реестр произведений искусства. Золотые, серебряные, покрытые жемчугами и перламутром, усеянные драгоценными камнями, с тончайшей инкрустацией и портретами императоров… Приобретение доктора Немеца не произвело бы впечатления на ценителя редкостей. Судя по некоторым признакам, оно было изготовлено в конце прошлого или в начале нынешнего века. Медь местами поцарапана, никаких украшений и гравюр. Банальная емкость для хранения табака. Ее мог склепать любой кустарь из ремесленной слободки. И стоило из-за такой ерунды целые сутки донимать тверского барышника!

Максимов чуть не произнес это вслух, вовремя сдержался. Но Немец прочел все по выражению его лица. Снисходительно ухмыльнулся:

– По-твоему, я совсем из ума выжил? Купил дешевое барахло? Нет, брат… Эта штучка с секретом. Ее прусский мастер делал на заказ.

– Что же это за секрет? – выразила Анита неподдельное любопытство.

– А вот извольте посмотреть. – Доктор отобрал табакерку у Максимова и потыкал пальцем в торцевое отверстие. – Что тут, а? Замочная скважина? Не-ет! Это ствол, через который вылетает пуля.

– Что? – изумился Алекс. – Табакерка-пистолет?

– А чего ты так вскинулся? Какого только оружия не бывает! Мне попадались стреляющие трости, стреляющие ключи, стреляющие перстни… Отчего бы не быть стреляющей табакерке? У нее внутри специальный механизм. Открываешь крышку, сыплешь порох, вставляешь пулю, закрываешь – и вуаля! Пистолет заряжен.

– Для чего тебе понадобилась эта диковина? Для коллекции?

– Для коллекции тоже. Но есть и практическое применение. Я собираюсь наведаться на свою родину, а в Европе сейчас неспокойно: мятежи, бунты, поговаривают о революциях… Знакомые пишут, что по городам и весям шатается множество всяческого сброда. Следует быть готовым ко всему.

Максимов кивнул; аргументация доктора звучала убедительно.

– Это так… Но при столкновении с мятежниками табакерка не поможет. Куда надежнее иметь при себе пару добрых пистолетов.

– Они у меня есть. – Немец отогнул полу куртки. – Но ситуации бывают самые непредсказуемые. Сижу я, например, в трактире в Братиславе, ем какой-нибудь бигус… – Он для наглядности положил себе в тарелку квашеной капусты из глиняной миски, – и вдруг подходят некие личности с недружелюбными намерениями. Они, допустим, при кинжалах, и у меня нет времени, чтобы вынуть из-за пояса пистолеты. Реакция у башибузуков, как правило, отменная – дернуться не успеешь, как прирежут.

– Воистину, – согласился Максимов, припоминая столкновения с кавказцами.

– Ну вот… А табакерка лежит у меня под рукой, – Немец водрузил медную коробочку на салфетку, – и подозрений не вызывает. Я кладу на нее ладонь, словно бы собираюсь открыть крышку, чтобы достать табак, а сам неприметно нажимаю на кнопочку, и…

Проговаривая все это, он надавил на один из иероглифов. Табакерка издала мощный хлопок, из ее отверстия, обращенного в сторону двери, вырвался пучок огня, а сама она, в силу отдачи, вырвалась из пальцев доктора и маленьким снарядом ударилась в зеркало, висевшее на стене. Посыпались стеклянные крошки. Вероника выпустила из рук турку, и рядом с затертым молочным пятном образовалось новое – кофейное. Пуля, угодив на вершок выше дверной ручки, проделала дырку, из которой брызнули щепки.

– Вот это да! – восхитился Максимов, подавившись сливянкой.

Сердце у Аниты от неожиданности замерло, но тут же вновь застучало в прежнем ритме. Она увидела, что никто не пострадал, а значит, и беспокоиться не о чем.

Доктор чертыхался и тряс ободранной кистью.

– А чтоб тебя!… Я и позабыл, что она заряжена… Простите великодушно!

– Бывает. – Алекс потрепал его по плечу и повернулся к жене: – Ты в порядке, Нелли?

– Да… вполне.

Сильнее всех перепугалась Вероника. Выпученными глазами она таращилась на залитый и усеянный крошевом пол.

– Зеркало! Это к худу… особливо в Святки!

Максимов цыкнул на нее и велел заткнуться. В наступившей тишине Аните послышалось шевеление за простреленной дверью.

– Там кто-то есть!

С быстротой молнии она промчалась прямо по темно-коричневой луже и разлетевшимся щепкам, дернула за латунную ручку, и – о, ужас! – перед ней, равно как и перед остальными, предстало невероятное зрелище. За порогом лежал, скорчившись, давешний бродяга Аким. Он сучил ногами и взвизгивал. Хламида, которую он прижимал к груди правой рукой, окрашивалась в густо-рубиновый цвет, а на губах его пузырилась красная слюна.

– …твою мать! – выдохнули одновременно доктор и Алекс, обступив лежавшего. Доктор при этом от волнения споткнулся и упал бы, если б не успел опереться рукой о плетеный коврик.

– Убили! – заголосила Вероника.

Максимов, не глядя, запустил в нее скомканным полотенцем.

– Кажется, я его подстрелил… – проговорил Немец дрожащим голосом и присел на корточки. – Посветите мне!

Анита выдернула из канделябра свечу. Доктор осмотрел заведенные под лоб зрачки раненого, пощупал вену на шее и коротко распорядился:

– Помогите перенести его на стол!

Максимов без раздумий завернул углы скатерти и сдернул ее вместе с тарелками и остатками рождественских угощений. Узел полетел под лавку. Перезвон бьющейся посуды наложился на вопль Вероники, которая не то сожалела по поводу порчи хозяйского имущества, не то впала в истерику при виде окровавленного мужчины.

Анита, не в пример горничной, держалась молодцом. Она расстелила на столе чистую простыню, и Максимов с доктором перенесли туда пострадавшего. Немец сквозь зубы раздавал указания:

– Горячей воды мне! И расставьте побольше свечей вокруг!

Анита услала верещавшую на тонкой ноте Веронику за водой и собрала по комнатам все имевшиеся в доме свечи. Доктор тем временем достал из саквояжа металлическую фляжку и влил из нее в рот пациенту что-то прозрачное, едко пахнувшее спиртом. Аким перестал повизгивать и забылся. Немец разложил на стуле подле себя хирургические инструменты: ланцеты разной величины, щипцы, пинцет и набор игл. Сюда же добавился ворох корпии. Вся подготовка заняла не долее пяти минут. Вероника принесла лохань с горячей водой, доктор вымыл руки и выгнал всех из столовой.

– Может, еще чем-нибудь помо… – заикнулся Максимов, но Немец свирепо отрезал:

– Справлюсь без дилетантов!

Анита понимала его чувства. У него на глазах погибал человек, и только он один мог его спасти. А если учесть, что трагедия была вызвана ротозейством самого доктора, то получалась коллизия совершенно драматургическая.

– Пойдем! – шепнул Максимов.

Оставив доктора наедине с умиравшим, вышли во двор. Анита жадно глотнула колкий, леденящий горло воздух.

– Как такое случилось? – недоумевал Алекс. – Какого черта этот босяк вышел из каморки?

Анита пожала плечами.

– Очевидное объяснение одно: он подслушивал. Иначе зачем бы ему стоять под дверью?

– Настораживает термин «очевидное». Иными словами, у тебя есть и другие? – Повисла пауза. – Нелли, я слишком хорошо тебя знаю. Выкладывай начистоту.

– Нечего выкладывать, Алекс. Все очень неопределенно… И столько сюрпризов! Сначала граф с его непонятной болезнью, потом этот нищий, который неизвестно зачем пришел в Медведевку посреди ночи… а теперь еще выстрел…

– Ты думаешь, все эти события связаны между собой?

– Может, связаны, может, нет. Каждое в отдельности сошло бы за случайность, но согласись, когда они следуют чередой, одно за другим, это уже наводит на подозрения.

Максимов сделал попытку задействовать воображение вкупе с логическим мышлением, но у него так и не получилось связать разрозненные неожиданности в единое целое.

– Ладно, – резюмировал он немного погодя, – что проку гадать? Немец – славный лекарь. Я верю, что он спасет этого юродивого, и все загадки разрешатся.

– Прямо все?

– По крайней мере, некоторые. Так что подождем.

И они стали ждать. Усилившийся мороз загнал их в дом, но по негласному уговору дальше кабинета не пошли. Сели за ольховым бюро и напряженно вслушивались в звуки, доносившиеся из столовой. Там звякало железо, шелестела ткань, надсадно прогибались доски под ногами коренастого доктора. Ни единого слова, ни вскрика, ни стона… Ничего, что подсказало бы, насколько успешно идет операция и в каком состоянии подстреленный.

Не вытерпев, Анита отправила Веронику заглянуть в дырку, образовавшуюся в двери столовой после выстрела. Заглянула бы и сама, но при Алексе и служанке постеснялась опускаться до подсматривания. Вероника, не отягощенная моральными принципами, не заставила себя упрашивать. Долго прилаживалась глазом к пробоине, находившейся на недостаточно высоком уровне, потом некоторое время стояла, согнувшись в три погибели. В итоге сообщила господам, что ничего определенного разглядеть не удалось. Доктор, облачившись в белый халат, который, как и многое другое, отыскался среди его дорожных пожитков, ходит вокруг стола, где возлежит – срамота какая! – растелешенный Аким. Доктор машет ланцетом, швыряет в придвинутый к столу таз ошметки крайне омерзительного вида и, ежели судить по выражению его физиономии, не шибко доволен.

Прошло не менее полутора часов, Анита с Алексом вконец извелись. Но вот дверь столовой распахнулась, и на нетвердых ногах вышел Немец. Он был мрачнее тучи, рукава халата по локоть покрывала багровая короста.

– Ну? – подступил к нему Максимов. – Не молчи! Как он?

Немец покрутил коротко стриженной головой, углядел на бюро графин с водой, отпил из горлышка и прохрипел:

– Умер… Проникающее ранение грудной клетки, пробито легкое. Крови – как на бойне…

Наступило тягостное молчание. Вероника разинула рот, но тотчас прикрыла его рукой. Всеми овладело потрясение, длившееся несколько мгновений. Затем Максимов севшим голосом выговорил:

– И что теперь?…

А и правда – что? Доктор совлек с себя халат и без сил опустился в кресло. Взгляд его туманился, ни на ком и ни на чем не фокусируясь.

Анита сняла с турецкого диванчика покрывало и безмолвно вышла из кабинета. Прочие, помедлив, пошли следом за ней.

Она на секунду заколебалась, прежде чем войти в столовую, но все же пересилила робость. В импровизированной операционной царил беспорядок: в таз с алой водой были набросаны тряпки и клочья корпии, хирургический инструментарий частью рассыпался под столом, частью лежал на стульях, весь в зловещих крапинах. Но взор приковывался не к обстановке, а к мужскому телу, облепленному пропитавшимися кровью лоскутами. Анита видела мертвых не раз и не два, пора бы и привыкнуть, но сейчас ей почему-то сделалось не по себе. Доктор взял у нее покрывало и прикрыл умершего с ног до головы. Произнес надтреснуто:

– Здесь нам больше делать нечего. Я сам его обмою и оплачу погребение. Дайте только прийти в себя…

Они вновь перешли в кабинет. Немец закурил трубку, его веки нервно подергивались. Анита смотрела на него с сочувствием. Он недовольно вскинул брови и уже без эмоций отчеканил:

– Не стоит меня жалеть, мадам. Я убил человека. Это преступление, кем бы он ни был.

– По новому «Уложению о наказаниях уголовных и исправительных» преступления, совершенные по неосторожности, караются нестрого, – блеснул познаниями Максимов. – Если не ошибаюсь, за убийство без умысла – максимум четыре года тюрьмы.

– Это в крайнем случае, – дополнила Анита, всегда проявлявшая интерес к юридическим предметам. – В нашей ситуации не было ни драки, ни размолвки. С позиции закона доктор совершил деяние, повлекшее за собой неожиданную смерть потерпевшего. А это от двух до четырех месяцев заключения плюс церковное покаяние. Мы – непосредственные свидетели. Подтвердим под присягой, что произошедшее явилось чистейшей случайностью.

Доктор с достоинством допил воду из графина, стукнул донышком о столешницу.

– Вы не понимаете? Дело не в наказании. Любое судилище станет для меня позором на всю жизнь. Мне с детских лет приходилось доказывать, что я не выскочка и имею такое же право находиться в обществе, как все эти потомственные дворяне, которым титулы передаются по наследству и которые палец о палец не ударили, чтобы пробиться в свет. А я, – он вещал со все возраставшим пафосом, – я свою репутацию зарабатывал кровью. Алексей не даст соврать…

Максимов кивком подтвердил сказанное. Облик доктора дышал благородством и гордостью.

– Но о моем происхождении не забыли, и судебный процесс станет для меня губительным. Мои злопыхатели используют его, чтобы очернить меня. Я буду навеки вычеркнут из общества, заклеймен презрением и…

Он не договорил, закрыл лицо руками. Анита отметила про себя, что речь была, наверное, излишне патетической, но, по сути, придраться не к чему. Немец прав: если его осудят как убийцу, реноме ему уже не восстановить. Салонные сплетники живо разнесут эту историю, снабдят ее собственными домыслами, и она, обросшая чудовищными подробностями, поставит крест на карьере доктора, которому едва исполнилось тридцать. Печальная перспектива…

Максимову тоже не составило труда все это вообразить. Заложив руки за спину, он прошелся по кабинету, что-то обдумал. Остановился возле поникшего Немеца.

– Надеюсь, ты не собираешься предложить нам по-тихому закопать этого несчастного и сделать вид, будто ничего не было?

– За кого ты меня принимаешь? – Оскорбленный доктор расправил плечи, лик его исказился от праведного гнева. – Пойти на обман… Это хуже, чем суд и острог.

– Тогда есть ли какой-нибудь другой выход?

– По всей видимости, никакого. Твоя правда… лучше пойти и сдаться. – Он встал и отодвинул кресло. – Решено. Я еду в город. Сперва навещу Загальского… неизвестно, увидимся ли мы еще когда-нибудь… а потом пойду в полицию.

Произнеся эту заключительную фразу, он вышел из кабинета.

– Гордец! – негромко проронил Алекс, когда дверь затворилась. – Но решение принял правильное. Ничего не попишешь, такая планида.

– Согласна. – Анита подошла к окну и отодвинула гардину. – Куда это он направился?

– Видимо, заводить свою колымагу.

В самом деле, с улицы послышался клекот раскочегаренного парового двигателя. Но вслед за этим Анита заметила:

– Он вылез из коляски… идет через двор, открывает калитку…

Теперь уже они вдвоем, толкаясь плечами, смотрели в окно. А позади них, привстав на цыпочки, шумно сопела Вероника, тоже не желавшая оставаться в неведении, когда творится такое.

– Вышел со двора, – комментировала Анита вполголоса. – А что у него в руке?

– Похоже на веревку, – определил Максимов. – Что он задумал, черт бы его побрал? Знаешь, Нелли, мне это не нравится. Айда за ним!

Анита перемолвилась о чем-то с Вероникой и вместе с Алексом пустилась вдогонку за доктором. Он, будто чувствуя, что его собираются перехватить, поднажал, и долгое время его приходилось выслеживать по следам, как зайца. Свежие отпечатки подошв привели к кромке леса. Продвижение сделалось затруднительным, поскольку худо-бедно протоптанные дорожки кончились и начались сугробы – большие, смерзшиеся, похожие на барханы в пустыне.

– Вон он! – воскликнула Анита, вытянув вперед руку в узорчатой варежке. – Быстрее туда!

Доктор, стоя под высокой березой, ладил петлю на веревке, другой конец которой был закинут на кряжистый сук.

– С ума сошел? – заорал Максимов во всю глотку. – Прекрати!

Немец затравленно зыркнул на него и вспрыгнул на торчавшую из-под снега корягу. Накинул петлю на шею, но больше ничего не успел. Алекс вихрем налетел на него, обхватил руками.

– Дурак! Чего удумал?… Нелли, у меня под дохой нож – режь веревку…

Анита перепилила скрученные волокна, и доктор с обрывком на шее грузно сел в сугробину. Он все пытался оттолкнуть Алекса, который крепко держал его за предплечья.

– Уйди! Не мешай… Я не хочу жить!

Максимов приподнял его и усадил на корягу.

– Брось! Что за блажь на тебя нашла? Все образуется, вот увидишь…

Однако доктор на уговоры не поддавался, твердил о поруганной чести, бросился было снова бежать в лес, но Максимов в прыжке подсек его и повалил на захрустевший наст. Пригрозил:

– Не дури, а то колодки надену! Вот тогда уж точно позора не оберешься.

Анита в перебранку не вмешивалась, поглядывала со стороны. Алекс сумел обуздать приятеля и уговорить его вернуться в усадьбу. Доктор повиновался, хоть и без особого желания.

Вошли во двор. Трицикл вибрировал под парами и походил на коня, которому не терпится сорваться с места и понестись галопом. Анита задержалась возле него, дотронулась до ходившего ходуном и окутанного белыми клубами котла и мигом отдернула руку.

– Горячо! Даже через рукавицу прожгло…

– Осторожно, мадам, – сомнамбулически предупредил доктор (он думал о своем, окружающее его почти не интересовало).

– А он не уедет?

– Сам по себе – нет. Но сейчас я переведу пар на поршни, они раскрутят колеса, и мы с Алексеем… если он согласится составить мне компанию… поедем в город.

– Конечно, соглашусь, – заверил его Максимов. – Было бы не по-товарищески бросать тебя в беде.

Пока они обменивались любезностями, Анита открыла дверь в сени и ахнула. Вероника лежала головой к порожку и не двигалась.

– Что с ней? – оторопел Алекс. – Удар хватил, что ли? Или ожившего покойника увидела?

– Ты проницателен. Думаю, расчет был именно на это. Но я подозревала нечто подобное, поэтому заранее предупредила ее, что бояться нечего. – И Анита обратилась к лежавшей: – Вставай, притворяться больше не надо.

Вероника подскочила как мячик. Ошеломленный Максимов смотрел то на нее, то на супругу.

– Это спектакль? Ради всех святых, Нелли… для чего вы его затеяли?

– По большому счету необходимости в нем не было, но мне хотелось, чтобы до поры все шло так, как задумал господин Немец. Требовалось усыпить его бдительность… Кстати, где он?

Обернувшись, Анита увидела, как доктор вскочил в люльку трицикла, дернул за рычаг, и паровая телега с хлюпаньем и свистом попятилась к закрытым воротам. Продавила их, выехала на улицу и стала разворачиваться.

– Стой! – опомнился Максимов. – Куда?!

Он побежал к машине, которую из-за дыма и пара почти не было видно. Она взяла со старта, как призовой рысак, с воем пронеслась по деревенской улочке и окончательно скрылась в мареве.

Алекс выругался, он ничего не понимал. Анита же вела себя хладнокровно и деловито. Между ней и Вероникой произошел следующий диалог:

– А где тот, второй?

– Заперла я его, Анна Сергевна. В точности, как вы приказали. И ставни закрыла. В доме он сидит. Как мышь. Боюсь только, мебеля переломает, ирод треклятый…

Едва она высказала это опасение, как за бревенчатыми стенами загромыхали сокрушаемые в неистовстве деревянные изделия и зазвенел бьющийся хрусталь.

– Ну, этого я не потерплю! – взревел Максимов, откинул засов и ворвался из сеней в горницу.

– Он в кабинете, – сориентировала Анита. – Возьми пистолет, мало ли что…

Алекс вместо пистолета вооружился своей верной кавказской саблей и ринулся на штурм кабинета. Распахнутая дверь с размаха врезалась в стену, с которой упала картина, изображавшая мост через Куру. Но то были мелочи по сравнению с раскардашем, устроенным в помещении, которое Алекс почитал как собственный храм. Расколотые шкафы, сброшенные с полок книги, залитый чернилами стол… Все эти бесчинства произвел не кто иной, как Аким. При виде Максимова он – живее всех живых! – вжался в угол и размахивал кочергой, как палицей.

– Не подходи!

Окрик не только не испугал Алекса, но еще и подхлестнул. Сабля взвилась острием под потолок, задев люстру, с которой градом посыпались разноцветные стекляшки. Миг – и пасть бы лже-мертвецу разрубленному пополам, но подскочила Анита и схватилась за эфес.

– Не убивай его! Это будет уже предумышленно, и четырьмя годами ты не отделаешься…

– Но это мошенник! И посмотри, что он тут натворил!

– Мошенник – да. Еще и знатный вор. Вчера, когда Вероника растирала его, я обратила внимание на татуировку русалки у него на груди.

И что еще важнее – пять точек между большим и указательным пальцами. Это символ принадлежности к воровской элите. Сразу видно, что он не любитель, а профессионал со стажем.

– Откуда ты знаешь про татуировки? – нахмурился Алекс.

– Читала. Общалась с людьми… – Анита не стала вдаваться в детали и обратилась к жулику, который все еще сжимал кочергу и щерил желтые зубы: – Будьте любезны, отдайте то, что вы у нас украли.

– А это видала? – Он свернул пальцы свободной руки в дулю.

Максимов не стерпел и все же приложил его – с маху, от души, но повернул при этом лезвие сабли плашмя. От могучего удара наглец выронил кочергу и повалился на разбросанные книги. Алекс моментально потерял к нему интерес и откинул крышку заветного сундука. Она была не заперта, из замка торчала отмычка, но внутри порядок не был нарушен. Максимов отпер ларец и облегченно выдохнул.

– Уф! Жемчужина на месте. Он до нее не добрался, мы вовремя его спугнули.

– Уверен? Дай-ка… – Анита вытряхнула драгоценность на ладонь, поднесла к свету. – Это фальшивка, Алекс. Дешевая подделка. Я же говорю тебе: он профессионал. Не знаю, где твой друг нанял его, но такому мастерству позавидовали бы лучшие воры Москвы и Петербурга. Пока доктор в лесу кривлялся перед нами и тянул время, этот тип успел вскрыть и кабинет, и сундук, и ларец. Блестящая работа!

– Немец опустился до воровства? Не может быть…

– Заметь: чужими руками. Хотя это не так важно. Его самолюбие оказалось сильнее морали. Он с юных лет страдал маниями – ему казалось, что из-за своего низкого происхождения он всеми презираем, что за его спиной вечно шушукаются, отпускают по его адресу остроты и так далее. Даже его фамилия служила поводом для зубоскальства. Что он мог поделать? Вернуться на родину? Но и там, не имея ни чинов, ни титула, он прозябал бы на вторых ролях. Положение поправил бы только материальный достаток, но откуда он у скромного врача? А теперь поставь себя на его место: ты небогат, незнатен, вынужден возиться с больными… малоприятное занятие… а рядом с тобой твой друг – граф Загальский, у которого есть все: деньги, звание, вес в обществе.

После того как вор был обезврежен, Максимов утратил воинственный пыл и задумчиво оперся на саблю.

– Понимаю… Я и раньше замечал, что Немец завидует Загальскому. Он не выказывал этого открыто, однако по его поведению угадать было нетрудно.

– Жемчужина, которой хвастался граф, стала последней каплей. Для доктора сто тысяч франков – гигантский капитал. А ведь она, как мы помним со слов графа, стоит гораздо дороже, если продать ее умеючи. Доктор не справился с искушением и задумал ее украсть. Не знаю, был ли он знаком с этим субъектом раньше, – Анита кивнула на лежащего без чувств похитителя, – или вышел на него уже после того, как разработал план кражи. Это мы выясним после. Точнее, выяснит полиция.

– Жемчужина графа! – Алекс взвился как ошпаренный. – Я дал слово сберечь ее… Где она теперь? У Немеца?

– Нет. Немец покинул дом еще до того, как этот прохвост воскрес и вломился в кабинет. С того момента они не виделись, значит, жемчужина где-то здесь. Когда он очнется, мы его расспросим.

– А Немец тем временем будет за сотню верст отсюда! Ты же видела, на что способен его паровой тарантас! За ним ни один конь не угонится…

– Не беспокойся. Тарантас далеко не уедет. Я открыла вентиль, выпускающий воду. Скоро она кончится, и котел перестанет действовать.

– Ты открыла вентиль? – не поверил Максимов. – Когда ты успела?

– Когда мы вернулись из леса, где доктор якобы собирался повеситься. Обожгла пальцы, зато из-за пара никто ничего не заметил.

– Ты же не разбираешься в технике…

– Благодаря тебе я кое-что усвоила, – улыбнулась Анита. – У меня хорошая память, а ты очень доходчиво все объясняешь.

Максимов был польщен, но признаться в этом ему помешал очнувшийся вор, который опрометью кинулся к выходу. Возможно, ему удалось бы выбежать не только из кабинета, но и из дома, если бы Вероника в кои-то веки не проявила расторопность. Она стояла у двери и вовремя метнула под ноги беглецу сдернутую с вешалки бекешу. Аким (если это было его подлинное имя) запутался и кувырком полетел через порог. Максимов настиг его, заломил руку и потребовал веревку, чтобы скрутить проходимца. Веревки не нашлось, Анита протянула Алексу прочный шелковый шарф.

Крепко спеленатый вор был водворен в чулан и заперт на два замка. Вероника получила строгий наказ стеречь его как зеницу ока, а если он паче чаяния сумеет вырваться из затвора, бить его по темени поленом безо всякой жалости.

Сдернули с полатей Ерофея, он запряг лошадь, отдохнувшую после утренней пробежки, и погоня устремилась по следу трицикла, хорошо различимому на снегу. Максимов хотел оставить Аниту дома, но она категорически отказалась. Финал криминальной истории, при распутывании которой она проявила незаурядную сообразительность, не мог состояться без ее участия.

Савраска шустро рысила по дороге, Ерофей погонял ее кнутом и вожжами, а сидевшие в санях Анита и Алекс обменивались суждениями относительно придуманной доктором схемы похищения «Звезды волхвов». Максимов уже догадался, что отравление графа не было случайным.

– Медленно действующий яд? Как у белой поганки? – проявил он эрудицию. – Немец неплохо в них разбирается, я как-то на Кавказе видел у него германский трактат на эту тему.

– Да. Он знал, что граф поедет к нам, и во время совместного обеда в Твери подсыпал ему отраву. Доза не была смертельной, но вызвала боли и прочие тревожные признаки. Это произошло уже здесь, в Медведевке. Просчитать последствия не составляло труда: поскольку врача в деревне нет, графа отправят в городскую лечебницу. Брать с собой жемчужину он не станет, попросит тебя сохранить ее в доме. Немец бывал у нас и видел, что все наиболее ценное ты запираешь у себя в кабинете в сундук. Оставалось решить проблему: как незаметно похитить жемчужину. Для этого требовалось выманить хозяев, то есть нас, из дома и отпереть несколько непростых замков. Вот тут-то и пригодился Аким. Он под видом замерзающего блаженного появился возле нашей усадьбы. Я еще тогда, ночью, удивилась: почему он не постучался к кому-нибудь из крестьян, ведь их избы находятся ближе к лесу, откуда он пришел? И еще. Если он брел из Волока, то должен был продрогнуть до костей.

– Ты говорила, что он буквально окоченел…

– По первому впечатлению – да. Но ни руки, ни ноги, ни щеки у него не были отморожены. Тогда я и заподозрила, что он явился к нам неспроста и что все это – комедия, рассчитанная на мое добросердечие. Доктор был уверен, что я позволю Акиму переночевать в доме. Но это не решало всей задачи. Мы с Вероникой не собирались никуда уходить, а скоро приехал и ты, так что у вора не было возможности проникнуть в кабинет и вскрыть сундук. Доктор хоть и аферист, но не душегуб и вряд ли рассматривал вариант откровенного грабежа с возможным убийством…

– Надеюсь… – мрачно выдохнул Максимов. – Однако и то, что ты говоришь, звучит для меня дико. Он, конечно, всегда был себе на уме, мизантропия за ним водилась, но чтобы до такой степени!…

– Ты имеешь в виду, что у него хватило совести обокрасть и подставить друзей? Но не вы ли с графом в этом виноваты? Припоминаю, как ты рассказывал о розыгрышах, которые вы устраивали в полку. Что-то связанное с прусской фуржкой… Ах да! Вы подложили ее Немецу, пока он спал, а он утром спросонья надел ее вместо своей и получил нагоняй от командования.

Вы считали это дружескими шутками и не понимали, что наступаете ему на больную мозоль. А он копил обиды и, как видишь, ничего не прощал.

Пристыженный Алекс не нашел что ответить. Анита, помолчав, продолжила:

– Когда сегодня доктор приехал в Медведевку, он обнаружил, что граф в больнице, жемчужина в доме… Ты ведь сам упомянул о ней за обедом, так?… А Аким ждет подходящего момента. Все было проделано с выдумкой. Стреляющая табакерка выпалила, пробила дверь… Я не слишком хорошо разбираюсь в револьверах и штуцерах, но мне кажется, пуля, выпущенная из такой маленькой коробочки, не должна обладать большой мощностью. Она пробила дверь, причем на такой высоте, что не могла угодить в грудь человеку среднего роста, и упала сразу за порогом. Я обратила внимание, что доктор, когда подбегал к лежащему Акиму, будто бы споткнулся и оперся рукой на пол. На самом деле он подобрал пулю и спрятал ее.

– А как же Аким? Он не был ранен?

– Ни царапины. Во время выстрела он стоял где-нибудь в сторонке, а потом прижал к груди руку с томатной пастой или клюквенным соком… допускаю, что из нашей же кладовой… и изобразил предсмертную агонию. Было очевидно, что мы с тобой не станем осматривать раненого, раз есть врач. Немец подозревал, что Вероника или кто-нибудь еще будет подглядывать за ним, поэтому драма под названием «Хирургическая операция» была разыграна бесподобно. А финал и вовсе впечатляющий: мучительные терзания по поводу загубленной чести и побег в лес для совершения самоубийства. Однако странно: зачем возиться с петлей человеку, у которого при себе пистолеты?

– Вот я олух! – укорил себя Алекс. – Простейшие умозаключения, а мне они и в голову не пришли.

– Ты чересчур эмоционально переживал происходящее, это не способствует мыслительной деятельности. А я уже знала, что доктор нас обманывает, и примечала каждую его оплошность. Он не мог быть абсолютно уверен, что мы оба кинемся его искать, но на этот случай имелся эффектный выход Акима. Представь себе, что должны были испытать две слабонервные женщины, когда на их глазах он восстал бы из мертвых.

– Вероника бы грохнулась без чувств, это точно. Но относительно тебя я сомневаюсь.

– Так или иначе, я дала Веронике нужные указания, и она все сделала преотлично. – Анита прервалась и привстала. – Смотри! Дым!

Из-за поворота вытягивалась по ветру сизая спираль, расплывалась в воздухе и стелилась под копыта бегущей лошади.

– Н-но! – прикрикнул Ерофей, а Максимов достал из-за пазухи пистолет.

Трицикл чернел на обочине, как туша издыхающего зверя. Он еще коптил и выплевывал последние облачка пара, но уже не двигался и не содрогался. Жизнь покидала его.

Сани притормозили, Алекс выскочил из них, подбежал к неподвижной машине.

– Его здесь нет! – сообщил он на бегу. – Но я вижу, куда он ушел…

Цепочка знакомых оттисков на снежном покрове уводила в ельник. Максимов пробежал по ней и увидел сидевшего на пне доктора. Тот поднял голову, в глазах его застыли тоска и безнадежность. Он мог бы уйти дальше, но не стал этого делать, поскольку понял, что обречен.

Пистолет Алекса сам собой опустился, в стрельбе и угрозах уже не было надобности. Не сорвалась с уст и заготовленная филиппика. Немец поднялся и по-арестантски завел руки за спину. Максимов ощутил себя жандармом, и это ощущение не доставило ему удовольствия. В воображении промелькнули кавказские будни: бивуаки, совместные трапезы, фляга с чачей, ходившая по кругу…

Он спрятал оружие и, отвернувшись, чтобы не смотреть на бывшего сослуживца, глухо промолвил:

– Отдай жемчужину и катись на все четыре стороны.

– У меня ее нет, – так же глухо ответствовал доктор.

– А где она?

– У Акима. Вы разве его не поймали?

«Не врешь?» – хотел переспросить Алекс, но вспомнил слова Аниты и поверил. Увязая в снегу, подошел к саням.

– Ерофей! Отвезешь нас в деревню, а потом вернешься и передашь этому барину бочку с водой. Пусть заправляет свой драндулет и уезжает.

…Профессиональный ворюга Аким сидел в чулане, кряхтел и шевелил спутанными руками. На вопрос, куда делась жемчужина, разинул пасть и издевательски загоготал.

– Отвечай по-человечески! – разозлился Максимов. – Ты что, сожрал ее?

– Ага. Заместо рождественского гуся.

Алекс в порыве ярости сжал кулак, но не позволил себе ударить связанного. С отчаянием обратился к Аните:

– Вот же каналья… И что с ним делать? Вспороть ему брюхо?

Она посмотрела на него с мягким упреком.

– Алекс, будь добрее! Праздник… на мир благодать сошла, а ты – «вспороть брюхо»! – За неимением под рукой колокольчика она щелкнула пальцами, подозвала Веронику: – Поди в столовую, там доктор саквояж забыл, поройся. Нет ли в нем, случайно, клистирной трубки?

Гипермаркеты напирали со всех сторон, но Мария не сомневалась: их маленький продуктовый будет стоять вечно. Людям нравится, когда магазин прямо в доме: и в тапочках зайти можно, и с продавцом поболтать.

Половину покупателей она давно знала по именам, и это скрашивало будни, напоминало родной поселок, откуда давным-давно уехала покорять столицу.

Если заявлялись новички, продавщица всегда настораживалась. Одна на весь зал, доступ к товарам открытый, воровать легко. Крали всего чаще не бомжи и не дворники – а с виду приличные тетки. Поэтому незнакомых женщин встречала с особым подозрением.

Сегодня вечером народу толпа. Новый год отгремел, гостей проводили, салаты подъели – и потянулись. За «топливом» и общением.

Как очередная покупательница вошла, Мария даже не успела заметить. Только у кассы разглядела и фыркнула: надо же так вырядиться! Не старая, а одета как в прошлом веке. Платье ниже колен, пальто с пелеринкой. Перчатки дурацкие – на половину пальцев, словно из старинного фильма. Да еще собачка на руках – маленький пудель с печальной мордой, усы обвисли. В корзинке – набор нищеброда. Яблоки сезонные, творог однопроцентный. Низкокалорийная булочка. И бутылка воды.

«А под пальто небось печень трески спрятала. Или коньяк». Мария покосилась на экран видеонаблюдения, но тот, зараза, как всегда, не работал.

В поселке родном нормально было бы спросить: «Вы кто, откуда к нам пожаловали?» Но Москва фамильярных отношений не терпела, поэтому пришлось следствие обходными путями вести.

Мария предложила даме:

– Собачку на пол поставьте, неудобно ж вам!

Хоть заметно будет, если у покупательницы карман оттопыривается.

Та взглянула затравленно.

– У вас на двери табличка – с животными нельзя.

– Да ладно, такой песик хорошенький.

– Спасибо.

Она опустила пуделя на пол. Вроде под пальто ничего не прячет. Но вид нервный, губы кусает. Начинающая, что ли, воровка?

Покупательница выложила на кассу товар и виновато попросила:

– Вы только не пробивайте сразу. А то у меня наличных мало.

Вон оно что. Но в столицах живых денег и нет ни у кого.

– Мы карты принимаем.

Смутилась.

– 3-забыла я карту.

Проверенным своим Мария всегда давала в кредит, но на незнакомых правило не распространялось. Новенькой не хватило тридцати рублей. Решила отказаться от яблок. Очередь терпеливо ждала. Пес незнакомки умильно косился на распродажную колбасу. Наконец та удалилась. На глазах слезы.

Будь Мария в родной глуши, обязательно бы обсудила печальную даму с другими покупательницами. Или хотя б сама задумалась, что у той за беда? Но в столице, как квартирная хозяйка говорит, «всем на всех класть».

Так что вспомнила про бедняжку только в начале двенадцатого ночи, когда заперла магазин, вышла под колкий дождь, а к ней бросился пуделек. Подскакал, лапы поставил. Да это ж тот самый! Запомнил, хитрец, кто колбасой распоряжается.

Мария поискала глазами – вот и покупательница незадачливая. Сутулится на детской площадке, под грибочком песочницы укрывается от ледяных капель.

В Москве в душу к людям не лезут. Но замерзнет ведь, дура!

Мария подошла, спросила сурово:

– Чего здесь торчишь?

– Идти некуда.

– Коллекторы выгнали?

Та насупилась.

– Сама ушла. Видеть его не могу.

– Кого?

– Дениса.

– Это кто?

– Муж.

Мария взглянула недоверчиво – замужние перчатки без пальцев обычно не носят.

Уточнила:

– Законный муж?

– Да.

– Отсидевший, что ли? – вырвалось у нее.

Дама обиделась.

– Почему отсидевший? Нормальный.

– А из-за чего поругались?

Смутилась. Носком ботильончика уличную грязь ковыряет:

– Я сама виновата.

Мария хмыкнула:

– Прям так виновата, что без денег из дому ушла? Или Денис твой кошелек отобрал?

– Ничего он не отбирал. Я просто не могла его видеть. Больше ни секунды.

– По морде, что ли, дал? – заинтересовалась Мария.

– Нет, конечно. Но лучше бы он меня ударил.

Что вот за слюни интеллигентские! Мария примирительно молвила:

– Ладно. Повыделывалась, померзла – и хватит. Езжай обратно. Холодно, да и Рождество скоро, нельзя ссориться. Сейчас я тебе такси вызову.

– Нет, – упрямо вздернула подбородок. – Не поеду.

– Дам я тебе денег! Потом на карту скинешь.

– Не в этом дело. Я к нему не вернусь.

Сама синяя уже от холода, и пудель мокрый насквозь, мелко дрожит.

– Буду новую жизнь строить.

– А как ее строить без денег? – хмыкнула Мария.

– Не зна-аю, – вздохнула тяжко. – Дождусь утра. Подруге позвоню, попрошу приютить.

– Все у вас в Москве через одно место, – не удержалась продавщица. – Если подруга есть – чего утра ждать?

Молчит.

– А собаку с собой зачем взяла?

– Миклуша мне дороже денег.

Тут Марии совсем смешно стало.

– Что за кличка дурацкая?

– Потому что кудрявый. Как Миклухо-Маклай.

– Это кто?

– Этнограф и путешественник.

– Вот ты дурная! Ладно. Пошли. У меня переночуешь.

Антонина поднесла ко рту фужер с шампанским и приготовилась сделать глоток, но тут по квартире разнесся такой громкий крик, что она поставила бокал на столик и выбежала в прихожую, чтобы узнать, кто кричал и почему.

Как и следовало ожидать, голосила маменька. Из трех присутствующих в помещении женщин только она могла издавать столь пронзительные звуки. Две остальные были слишком интеллигентны, чтобы орать в гостях. К тому же у одной из них был ларингит, и она могла только шептать. Тогда как маменька орала. И орала так, что остальные женщины зажимали уши ладонями, а находящиеся в некотором отдалении мужчины страдальчески морщились.

– Мама, прекрати! – попыталась урезонить ее Антонина. Но та голосить не перестала, зато сменила репертуар: если до этого она просто кричала «а-а-а», то теперь стала выдавать вразумительные слова:

– Укра-ал! Украл, гад!

– Что? – полюбопытствовали гостьи хором.

– Кто? – спросили мужчины, и тоже в унисон.

– Бриллиант! – ответила маменька на первый вопрос, причем весьма пространно. – Фамильный бриллиант! Старинный. Чистейшей воды. Редкого цвета. Ценой в миллион долларов!

На самом деле она, как всегда, преувеличила. Бриллиант был изготовлен из алмаза, добытого на якутских приисках двадцать лет назад. В их же семье он появился и того позже: в конце девяностых. Купил его ныне покойный Тонин отец на «черном» рынке в подарок жене на золотую свадьбу. Стоил тот сравнительно недорого, поскольку был не очень чист: мало того что сам был мутноват, так еще и попал на прилавок после какой-то темной истории. Но Тониного папу не смутило ни первое обстоятельство, ни второе, и он приобрел бриллиант, затем вставил его в золотую оправу и преподнес перстень любимой женушке. Та, естественно, пришла от подарка в неописуемый восторг, но носить не стала. Спрятала! От греха подальше. Но при этом стоило в их доме появиться новому гостю, как матушка доставала сокровище и хвасталась им, с каждым годом прибавляя к его стоимости десятки тысяч долларов.

И вот теперь он достиг цены в миллион!

– Мама, что ты несешь? – одернула ее Тоня. – Ему красная цена – тысяч сто пятьдесят, и не долларов, а рублей!

– А по-твоему, сто пятьдесят тысяч уже не деньги! – возмутилась та. – Не знала, что библиотекари у нас сейчас столько зарабатывают, что им сам Абрамович позавидует.

– Я получаю восемь тысяч рублей, и ты это знаешь, – парировала Тоня. – Но справедливости ради должна сказать, что миллион – это совсем не та сумма…

Договорить ей не удалось – матушка прервала. Она всегда это делала, поскольку считала дочкины рассуждения слишком занудными, чтобы выслушивать их до конца.

– Бриллиант, может, миллиона и не стоит, но твоему голодранцу и тысяча рублей – деньги! – громыхнула она и из прихожей ткнула перстом в сидящего в кухне Емельяна. – И как не стыдно ему грабить честных людей в светлый праздник Рождества Христова!

– Мама! – возмущенно вскричала Тоня. – Не смей обвинять Емельяна!

– А кого еще, как не его?

– Нас тут, между прочим, восемь человек.

– Ха! Нас, может, и восемь, но голодранец только один, твой кавалер!

– Я бы предпочел, – подал голос Емельян, – чтоб вы назвали меня бессребреником.

– Бессребреник, – передразнила его матушка. – Да ты уж безмедянник тогда! В твоих карманах нет ни копья!

Матушка нисколько не преувеличила. Емельян действительно был нищим. Иначе говоря, бомжом. Познакомилась с ним Антонина две недели назад, когда возвращалась домой с работы…

Трудилась она в одном не слишком преуспевающем НИИ библиотекарем. Приходила на службу к восьми, уходила в пять. Самой последней, так как была очень ответственным человеком и не могла покинуть свой «боевой пост», как большинство служащих, за полчаса до окончания рабочего дня.

Вдруг кому-то срочно понадобится книжка, а библиотека на замке?

И вот как-то вечером Тонечка шла по утоптанной тропке меж голых лип на автобусную остановку, чтобы вернуться домой. Шла не спеша, потому что торопиться ей было не к кому – у Тонечки не было ни мужа, ни ребенка, ни даже собаки. Раньше она жила с мамой, но легкомысленная Люся (так звали мать) выскочила замуж накануне шестидесятилетия. Вернее, собрав свои вещички, переехала жить к избраннику, заявив, что законный брак нынче не в моде и все продвинутые люди, к коим она себя относила, предпочитают гражданский. И, главное, так скоро на него решилась, что Тоня не успела ничего с этим поделать. Вроде матушка только своего кавалера ей представила, сказав, что познакомилась с ним вчера в трамвае, а уже через пару дней переехала к нему жить.

После ее отбытия в квартире долго витал запах душно-сладких духов и какого-то отвязного авантюризма, и этот симбиоз рождал в Тониной душе неведомую доселе жажду. Хотелось сделать что-то со своей жизнью, дабы избавиться от каждодневной монотонности. Но Тонечка, естественно, свои душевные порывы притушила и продолжила привычное существование: дом, работа, работа, дом, книги, телевизор, вышивание крестом и посещение отчетных концертов хора ветеранов, где маменька солировала.

Тоня была уже в том возрасте, который обозначается абстрактным определением «за тридцать». У нее было высшее образование, любимая работа и одна, но верная, а главное, такая же одинокая подруга Соня. Семьи, правда, не было, и это очень Антонину печалило.

О муже и детях Тоня мечтала с юности. Уже тогда она нарисовала себе идиллическую картину традиционного семейного ужина, должную олицетворять всю ее жизнь целиком: круглый стол под абажуром с кистями, на нем пузатый самовар, хохломские чашки, за столом – она, ее муж, почему-то с бородой и в полосатом халате, и детишки, количество которых варьировалось от двух до пяти, в зависимости от настроения. Все радостные, краснощекие, с аппетитом уминающие Тонину стряпню, весело друг друга подкалывающие, позитивные и дружные. Она даже круглый стол купила и абажур (такие только на блошином рынке можно было найти, и она нашла). А также записалась на курсы вязания, чтоб носки супругу теплые вязать, а детям шарфики. В общем, подготовилась к замужеству, еще будучи студенткой, но годы шли, а свет заветного абажура лился только в ее воображении…

Дорожка сделала поворот. Тонечка повернула и увидела, что навстречу ей с ободранным бидоном без крышки идет какой-то человек в длиннополом пальто и кроличьей шапке. Ростом он был невелик, а пальто было пошито на мужчину рослого, поэтому его края чуть ли не волочились по снегу. Тонечка была близорука, поэтому не рассмотрела лица незнакомца. А вот куда он свернул – заметила. Мужчина в ушанке сошел с тропы и побрел по неглубоким пока сугробам к теплотрассе.

Тут Тоня все поняла! Ее единственная подружка, а по совместительству напарница Сонечка рассказывала, что неподалеку от их учреждения в траншее теплотрассы живет бомж. Причем живет неплохо, поскольку идущий от труб пар не дает ему замерзнуть. К тому же промышленная свалка, Мекка всех окрестных бездомных, находилась неподалеку.

Антонина прибавила шагу. Хотя Сонечка и говорила, что бомж-абориген существо мирное, лучше судьбу не искушать. Мало ли что взбредет в его немытую голову? Тоня почти миновала опасную тропку, как заметила, что у самого ее начала на подтаявшем снегу валяется что-то отдаленно напоминающее кошелек. Да нет, точно кошелек! Это стало ясно, когда Антонина подобрала находку и рассмотрела. Черный кармашек с клепочкой, внутри которого хранили деньги деревенские бабушки брежневского периода. Когда Тоня потрясла его, оказалось, что в нем что-то звякает.

– Товарищ бомж! – крикнула Антонина и помахала в воздухе своей находкой. – Вернитесь, вы тут кое-что обронили!

Она подождала немного, ожидая ответа или хотя бы звука шагов, но тишину ничто не нарушило.

– Господин бомж! – сменила обращение Тоня, подумав, что тот мог обидеться на «товарища», нынче, как известно, все господа. – Вы кошелек потеряли!

На ее вопль откликнулась только сидящая на ветке ворона. Возмущенная тем, что ее покой бесцеремонно потревожен, она негодующе закаркала.

Тоня шикнула на нее и хотела уже бросить кошелек обратно в снег, но замерла в нерешительности. Совесть подсказывала ей, что нужно вернуть имущество владельцу – вдруг в кармашке с клепочкой его последние деньги, – но осторожность не давала сделать шага в сторону теплотрассы. Об особенностях сексуальной жизни бомжей Тоня даже не догадывалась, но почему-то считала, что каждый второй из них – маньяк, а коль так, то тот, кого она сейчас хочет облагодетельствовать, может напасть на нее, невинную, и…

«Нет, лучше об этом не думать! – одернула себя Тоня. – К тому же если на мою девичью честь за столько лет никто не покушался, то с какой стати это произойдет сегодня?»

И, успокоив себя этой мыслью, Антонина шагнула на тропу.

Преодолев несколько десятков метров, она увидела обмотанные серебристой изоляцией трубы. От них шел неприятно пахнущий пар, а откуда-то сбоку тянуло мясом и пряностями.

– Господин бомж, вы обронили портмоне! – зычно крикнула Тоня, остановившись возле картонного домика, выстроенного в траншее под трубой.

Дверь жилища (она же крышка от коробки из-под телевизора) отъехала в сторону, и на улицу, покряхтывая, вылез уже знакомый мужчина в пальто и ушанке.

– Возьмите, – сказала Тоня и протянула кошелек владельцу.

Бомж взял его, заглянул внутрь, после чего отшвырнул.

– Но там же деньги! – возмутилась Антонина. – Зачем вы?…

– Копейки, – ответил бомж на удивление приятным голосом. – К тому же советские, давно вышедшие из употребления.

– Ну так сам кошелек бы пожалели. Куда теперь будете деньги складывать?

– У меня еще есть. – И улыбнулся, да так мило, что Тоня залюбовалась.

«А ведь он интересный мужчина, – подумала она. – И не старый еще – лет сорок пять, сорок семь. И на алкаша не похож! Такого бы отмыть, отчистить… – Но Тоня не дала развернуться фантазии, устыдившись своих мыслей, она одернула себя: – Докатилась, Антонина Сергеевна! На бомжей начала заглядываться! Вот стыдоба…»

А новый знакомец тем временем отошел в сторонку, очищая проход в свои картонные хоромы.

– Заходите, будьте гостьей.

Тоня хотела уйти, но почему-то не сделала этого, а благодарно склонила голову и шагнула в неизвестность.

Но ничего страшного не произошло. Тоня оказалась в жилище с земляным полом, предметы мебели в котором заменяли кирпичи и куски пенопласта.

– Присаживайтесь, – любезно предложил хозяин, указывая на один из четырех кирпичей. Два из них были составлены вместе, а два стояли отдельно. Тоня решила, что это стол и два табурета.

Она осторожно опустилась на кирпич. По ее габаритам больше подошел бы «стол», но плюхаться на него было просто неприлично.

Мужчина же, разворошив лежащую в углу кучу мусора, вытащил из нее полиэтиленовый пакет, в котором аккуратной стопочкой были собраны всевозможные кошельки.

– Видите, сколько их у меня!

– Вы что, карманник? – ужаснулась Тоня. Одно дело у бомжа гостевать, и совсем другое – у вора.

– Обижаете, я честный гражданин. Кошельки в урнах нахожу. Люди того рода занятий, к числу которых вы меня только что причислили, выбрасывают их, предварительно опорожнив. Кстати, какой вам больше нравится?

– Я даже не знаю… Пожалуй вот этот, желтенький.

– Тогда примите его от меня в знак глубокой благодарности и безграничного восхищения.

– Нет, спасибо, не нужно, – отнекивалась Тоня, отпихивая от себя презент, чтобы не задохнуться – смердел он ужасно.

– Он попахивает, знаю, но это пройдет.

Антонина, устав сопротивляться, приняла подарок, решив выкинуть его у первой урны. Пусть другой романтик теплотрасс и подвалов порадуется!

– Я сейчас угощу вас чудным ужином! – сообщил новый знакомец. – Надеюсь, вы любите чахохбили? – Да, очень.

– Я тоже. И когда отдыхал в Сочи, узнал у повара грузинского ресторана фирменный рецепт. С тех пор готовлю.

– Вы бывали в Сочи?

– И не раз. Подождите минутку, я схожу за кастрюлей, она стоит на огне.

– А может, лучше поужинаем на воздухе? – предложила Тоня, которой было не очень комфортно сидеть на кирпиче, да и запашок в «доме» стоял преотвратный. – Там не холодно…

– Как пожелаете… У меня за домом что-то вроде веранды. Вам там понравится!

То, что бомж назвал верандой, оказалось уставленным деревянными ящиками пятачком, над которым была натянута полиэтиленовая пленка. Пока Тоня усаживалась, бомж сбегал к костру и вернулся с закопченной кастрюлей в руках. Запах от нее исходил удивительный!

– Себе я наложу в миску, а вам дам одноразовую тарелку. У меня есть несколько штук.

– Надеюсь, вы нашли их не в урне?

– Нет… – Тоня облегченно выдохнула. – На свалке. – И, заметив, как вытянулось ее лицо, с улыбкой добавил: – Но вы не волнуйтесь, они в упаковке были. Некондиция.

Он разложил чахохбили по тарелкам. Выглядела курица очень аппетитно, а Тоня ужасно хотела есть, поэтому взяла небольшой кусочек и отправила его в рот.

– Ну как? – поинтересовался шеф-повар.

– Очень вкусно. Никогда не ела такую нежную курицу…

– А это и не курица.

– А что? Индейка?

– Голубь.

Тоня поперхнулась. А чтобы гостеприимный хозяин не увидел, как она выплевывает до конца не прожеванное мясо, она отвлекла его вопросом:

– По вашей речи я поняла, что вы не по жизни бродяга, ведь так?

– Так, – благодушно подтвердил он.

– У вас и работа, наверное, была?

– А как же! У всех была работа.

– И где вы работали?

– Да вот здесь.

– Где?

– В том учреждении, где вы сейчас служите.

– В нашем НИИ?

– Совершенно верно. Я был старшим научным сотрудником лаборатории полимеров.

– Так у вас что, и степень имеется?

– Я кандидат химических наук, – с достоинством ответил он.

– Поразительно! – Тоня и впрямь была удивлена. Вот ведь что жизнь-злодейка с людьми проделывает! – А как вас зовут?

– Емельян, – представился бомж.

– А меня Антонина.

– Тонюшка, очень рад! – Он взял ее маленькую, лишенную маникюра ладонь в свою не очень чистую лапищу и поцеловал. – Как вы относитесь к поэзии?

– Прекрасно.

– И кто ваш любимый автор?

– Ахматова.

– «И в тайную дружбу с высоким, как юный орел, темноглазым…» – начал декламировать Емельян.

– «Я, словно в цветник предосенний, походкою легкой вошла», – подхватила Тоня.

– «Там были последние розы…»

– «И месяц прозрачный качался на серых, густых облаках…»

Как только прозвучало последнее слово стихотворения, оба восхищенно выдохнули. С этого выдоха и началась их дружба.

…И никакие мы не православные!…

Нет, не в том смысле, что, к примеру, самоеды или культ вуду исповедуем, но… не православные.

Нет, конечно, мы все крещеные, и крещены именно в православии. Слава богу, даже в самые махровые советские-пресоветские времена, когда нынешние православные исповедовали культ марксизма-ленинизма и вместо «Господи, спаси и помилуй» истово повторяли «Слава КПСС!», бабушки и прабабушки покрестили нас.

Нас крестили одновременно с сестрой, и я даже помню, как это было, честно!… Очень смутно, конечно, потому что мне было три года. Но крещение свое помню. Помню, как утром приехала принаряженная бабушка, которая жила неподалеку, и та, которая жила вместе с нами, тоже вышла в парадном шелковом платье, я и платье помню – серое, в очень красивых желтых цветах, и газовой косынке, которая неудержимо притягивала мое внимание. Я никак не могла понять, что это такое – легкое, воздушное, как будто неземное. Ну не может это быть обыкновенной тряпочкой! Кстати, обе мои бабушки никогда не носили беленьких деревенских платочков «в крапушку» под названием «хэбе», только шелковые или кружевные.

Торжественные бабушки и тетушка довольно долго шушукались с мамой и подругой тетей Раей, которая тоже приехала, а я точно знала, что, когда приезжает тетя Рая, – это праздник.

Потом появился папа, довольно взволнованный, и все куда-то заторопились и поехали и приехали в высокий дом, где было полутемно, горели свечи в белый день! И вот там я испугалась немного – странно пахло, и люди были одеты как-то чудно, и какое-то пение раздавалось в отдалении, и я все крутила головой, чтоб узнать, кто это там поет, а бабушка меня одергивала.

Потом вообще началось непонятное. Вышел дяденька в парчовом халате и начал читать по книге, ни слова не разобрать, но тем не менее, и бабушки, и мама с подругой за ним повторяли и крестились, а папа сразу ушел. Почему он ушел?… Я долго об этом раздумывала. Потом нас по очереди с сестрой стали окунать в воду, и я решила заорать, хотя холодно не было, я это отлично помню! И помню, что решила заорать просто для порядка – я все время орала, когда чего-то не понимала или хотела, чтоб на меня обратили внимание, значит, и тут следовало.

Помню еще, как бабушка довольно смущенно втолковывала мне, чтоб я никому-никому не рассказывала, где мы были и что там делали. Детектив, одним словом!

С тех пор прошло много лет, мы с сестрой выросли и покрестили наших детей, и очень полюбили праздники – Рождество, Пасху, Троицу, но именно как праздники, светлые, радостные, волшебные дни, в которые происходит что-то хорошее.

В пасхальную или рождественскую ночь мы с мамой и сестрой непременно накрываем стол, традиционный именно для этого праздника, и усаживаемся смотреть телевизор – трансляцию из храма Христа Спасителя или из Иерусалима, а когда служба заканчивается, поздравляем друг друга и вкусно ужинаем или, вернее, завтракаем, ибо заканчиваются такие службы под утро.

Еще, конечно, мы ходим в храмы, которые нам нравятся, где нам легко и радостно, например, в церковь поблизости от нас, которую построил когда-то Василий Баженов. И там ставим свечки к нашим любимым иконам и разговариваем с ними, с теми, кто на иконах, как с живыми людьми. Радуемся, когда их видим. Рассказываем, как наши дела. Спрашиваем, как у них дела.

И вот все это никакое не православие, конечно.

Это… так. Наши собственные и очень личные отношения с окружающим миром.

Постов не соблюдаем, молитв никаких не знаем, не говеем и на исповеди не бываем.

Мужиков наших в храм вообще не заманишь, и долгие годы меня беспокоило… своеобразное отношение моего мужа к этим вопросам. А потом я, как Кити из романа Толстого, поняла, что знаю любовью всю его душу, и все, что есть в его душе, все хорошо, а то, что такое состояние называется «быть неверующим», меня не беспокоит. Он порядочный, добрый, честный, терпеливый и никогда не унывает. Он в сто раз более православный христианин, чем несколько сотен нетрезвых прихожан, которые набиваются в храм на Рождество или Пасху, сами толком не понимая зачем. Потому что так положено. Или модно.

К любви к Богу набивание в храм, равно как и потасовки в очереди за святой водой на Крещение, никакого отношения, конечно, не имеет.

Еще у нас есть друзья, тоже никакие не православные, вернее, такие же «православные», как мы, но несколько раз в год мы ездим в Дивеево, в гости к Батюшке Серафиму Саровскому.

Это не паломничество. Это… путешествие. Приключение. Радость. Дальняя дорога, леса, поля. Солнце валится за верхушки сосен. Там, уже за Нижним, начинаются холмы и перелески, леса до горизонта – Россия, самая прекрасная страна на свете.

По дороге мы пьем чай из термоса, очень крепкий, до красноты, чистим картошку в мундире, макаем ее в крупную соль и заедаем свежими огурцами, и ждем изо всех сил, когда на фоне вечереющего поля покажутся купола монастыря. Под вечер кажется, что он висит в воздухе, ей-богу. Арзамасские поля без конца и без края залиты туманом, и монастырь возникает как будто между облаками, земными и небесными.

В общем, красота!

Мой друг Игорь Евгеньевич, которого я в прошлом году потащила в Дивеево, хирург-онколог. Доктор наук, профессор и вообще европейская знаменитость. Его жена тоже врач, кандидат наук и большой начальник в фармацевтическом бизнесе. Так что в смысле религиозного экстаза дело гиблое.

Вот, к примеру, по дороге облепиху покупали. Мы то и дело покупаем что-нибудь по дороге в зависимости от того, что продают, – помидоры, лисички, чеснок, картошку, яблоки и так далее. На этот раз облепиху.

Смирная тетка в платке насыпала оранжевую ягоду в отмытые до блеска стеклянные банки и приговаривала, что облепиха лечит все болезни до одной.

Мы делали тетке знаки, которых она, конечно, не понимала, и все продолжала налегать на излечение от всех болезней, а наш доктор-профессор морщился, вздыхал, тосковал, потом засмеялся тоскливым смехом, потом засверкал голубыми глазищами, мы стали подталкивать его к машине, а он некоторым образом вырывался и все пытался объяснить тетке, что болезни следует лечить докторам, а не облепихой.

Насилу отбились.

В Дивеево, завидев парящий между небом и землей монастырь, профессор притих и стал неразговорчив.

Мы наспех поужинали, разошлись по своим комнатам и притаились, чтоб дождаться утра.

В Серафимо-Дивеевском монастыре всегда много народу – и летом и зимой, и в вёдро и в ненастье. Послушницы, служители, паломники и праздношатающиеся вроде нас. Под белой стеной продают свечи, платки, деревянные крестики, бумажные иконки, все как обычно, как везде. Ну и Христа ради, конечно, просят, а как же иначе.

Какая-то бабка подошла к Игорю и попросила, а за ней большая пыльная собака подошла и тоже попросила. Игорь вытащил из заднего кармана джинсов бумажку и сунул бабке, должно быть, довольно много, потому что та стала перепуганно отказываться и совать обратно.

Мы надевали солнечные очки, чтоб не смотреть, и потихоньку двигались через дорогу, и все же по очереди украдкой оглядывались на профессора.

Игорь весь покраснел, до ушей, до голубых глаз, и бабка, заглянув ему в лицо, кажется, что-то поняла, потому что перестала совать ему денежку, а сложила несколько раз и припрятала.

Она шла за нами, очень близко, и разговаривала со своей собакой, и мы слышали, как они разговаривают.

– Вот спасибо так спасибо, – приговаривала бабка, – вот уж спасибо-то! Всего час-то и постояла, а теперича и стоять незачем, домой пойду, в огород, помидоры-то горят! Мы с тобой щас в сельпе говядинки купим, вишь, как повезло-то нам! Кило купим! Сахарку, чайку, а еще, можеть, карамельков! С карамельками чаю попьем. Щец похлебаем свеженьких, а тебе кость! – Это было сказано собаке.

Мы шли все быстрее, чтоб не слышать их, но слышали каждое слово.

– Вот, батюшка, спасибо тебе! Пожалел ты меня сегодня, порадовал. Не зря я тебе вчера плакалась-то, что ножки у меня болят и в ухе гудить чегой-то! А ты и помог! Щас домой, в сельпо только забежим, и завтра уж не пойдем, да мне теперя на несколько ден хватит!… Спасибо тебе, батюшка, родной ты мой!…

Это она не Игоря благодарила, доктора и профессора. Это она Батюшку Серафима благодарила за то, что прислал профессора с денежкой – вот как хорошо сегодня управил. Не придется до вечера стоять на жаре, да ведь и неизвестно, чего настоишь! А Батюшка так распорядился, что с самого утра все сложилось для нее прекрасно. И теперь хватит и на мясо обоим, и на чай с карамельками. Должно быть, не каждый день они такие пиры закатывают.

Мы пробыли в монастыре до вечера и очень устали. Быть там – тяжелая душевная работа. Под вечер вернулись в гостиницу и сели на плетень, смотреть на купола, уже загоревшиеся вечерним сиянием.

Мы сидели, болтали ногами, а потом Игорь слез с плетня, коротко извинился и сказал, что ему нужно еще раз… туда. В монастырь, к Батюшке.

Мы молча проводили глазами его машину, которая медленно ползла по полю, и ветер крутил за ней пыль.

Нужно так нужно.

Вера такая разная бывает! «Ты не искал бы меня, если б уже не нашел» – кажется, как-то так сказал о поисках Бога блаженный Августин.

Ни у кого из знакомых Тони не было сомнений в том, что ее страдания не сравнимы с их собственными. Не потому, что ее преследовали самые страшные беды, потрясения и болезни, а потому, что она наиболее чувствительная и ранимая. С начала эпидемии Тоню почти никто не видел на улице, разве что соседи по подъезду, когда она выносила мусор, замаскированная до бровей, в черных плотных перчатках и толстой вязаной шапке-шлеме с неожиданно кокетливым помпоном на макушке. На ногах огромные сапоги-вездеходы. Поверх маски темные очки. Она проходила с пакетом до помойки шагов десять, потом обратно столько же, постоянно задерживаясь и подозрительно озираясь, явно готовая к бегству при опасности любого контакта с человеком, животным или тенями тех и других.

Я увидела ее однажды рано утром, когда проезжала на велосипеде мимо их дома, и подумала, что так может выглядеть ходячий протест против злобного мира в целом и каждой отдельной опасности в частности, включая насекомых, невидимых бактерий и притаившихся диверсантов в каждой капле дождя.

Квартира Тони в старой девятиэтажке была неприступной крепостью, окруженной страшными решетками в несколько рядов. Кроме амбарных замков на решетках, на двери висели провода вполне современной сигнализации и глазки видеокамер. Когда Тоня все же выходила по делам, никто из знакомых и соседей не мог и не хотел к ней подойти ближе чем на два метра. Случайным прохожим, которые не знали, что Тоню нужно обойти десятой дорогой, она грозила издалека палками для «скандинавской ходьбы», с которыми не расставалась. И, как слышали многие, довольно грубо ругалась.

И при всем при этом в районе не было более популярного человека, чем Тоня. И практически не было людей, которые не знали бы в подробностях, что думает Тоня по каждому обсуждаемому поводу, что она чувствует, испытывает каждую минуту.

Тоня обжила интернет как самую безопасную, стерильную среду, платформу для любого контакта и трибуну просвещения неразумных. Она постоянно была в прямом эфире на своих страницах в соцсетях, выкладывала видео и фото своего продуманного и крайне напряженного существования, делилась мыслями по самым разным вопросам и гневно обрушивалась на тех, кого считала врагами собственного покоя и стерильности. И не только строчила обличения и угрозы в домовом чате. Ее письменные требования, жалобы и заявления на разных людей и инстанции были написаны и оформлены грамотно и профессионально. Тоня до своего самозаточения преподавала в юридическом вузе. Я однажды почитала Тонины обращения к властям района. Это было логичное сплетение максималистских требований, красноречивое и подробное описание самых мученических чувств, симптомов тревоги в сочетании с холодными, умелыми доносами на людей с конкретными фамилиями и местами работы.

Интересным экземпляром для наблюдения была эта Тоня. И так случилось, что наши пути пересеклись. Да, можно пересечься даже с тем, кто все человечество рассматривает как источник заразы. И в Тониной крепости образовалась брешь – потребность в живом человеке рядом, а не только в холодной виртуальности.

Кстати, будем знакомы. Я – Арина Петрова, вчерашний физик-теоретик, кандидат наук, не самый последний профессионал. Кажется, совсем недавно у меня был обширный круг коллег и друзей по всему миру, мы встречались на симпозиумах в разных странах. Сейчас я сижу на «дистанционке», смутно ощущая тающую связь с родным НИИ, которая прерывается именно в те дни, которые раньше были освещены получением зарплаты. А мир с его открытиями, нашими докладами и оживленными встречами просто замер.

И каждый день приходится знакомиться с печальными и трагическими новостями о приятных и хороших людях. Я, конечно, работаю дома над своей темой. Результат, правда, мало кого волнует. Но дома мама в стадии ремиссии после тяжелого периода нашей борьбы с ее раком. Дома две кошки с одинаково вопросительными взглядами в угол кухни, где стоит холодильник, а затем на мои руки. Я отчаянно люблю животных за их гармоничную внешность, недоступную людям искренность и абсолютную слабость, которая делает их трагическими жертвами в жестоком человеческом мире. И по этой причине у меня в разных местах Москвы и Подмосковья сидят годами на платных передержках спасенные от гибели собаки. Когда была регулярная зарплата, получалось даже оставлять от нее часть нам на квартиру и еду. Иногда мы с мамой даже покупали одежду. Сейчас я засыпаю и просыпаюсь с мыслью: куда бежать и как заработать.

Для передвижений я достала из кладовки старый велосипед, и он, как преданный конь, справился даже с моим новым весом. Я объезжаю на нем аптеки и магазины, места добычи собачьей и кошачьей еды, везу это на передержки. И этот опыт сыграл решающую роль в выборе подработки. Я стала курьером «Яндекса» с квадратным рюкзаком за спиной. Заказы стараюсь брать поближе к дому и своему необходимому маршруту. И однажды вошла в дом, поднялась на пятый этаж, застыла на мгновение перед диковинными решетками с амбарными замками и проводами и поняла, что я перед квартирой той самой знаменитой Тони Евсеевой.

Мы, конечно, не раз встречались во времена ДО. Я близорука и не очень внимательна к деталям внешности других людей, но какой-то приблизительный образ сохранила в памяти. Аккуратная, чуть полноватая фигура, круглое улыбающееся лицо, светлые глаза и всегда свежая стрижка каре на иссиня-черных волосах. Бывают блондинки, которые обожают краситься в черный цвет. Свои прямые эфиры Тоня ведет иногда в маске, иногда без нее. Никогда не могу смотреть это дольше минуты, раздражает навязчиво-назидательный тон, немигающий светлый взгляд и улыбка, которая по-прежнему не сходит с лица, но теперь кажется не приветливой, а недоброй, пренебрежительной и разоблачающей всех, что ли.

Я понадеялась, что меня Тоня не узнает в курьерском прикиде и под маской. Мы близко не общались, могли просто перекинуться парой фраз, даже не называя друг друга по именам, как бывает с соседями, которые иногда пересекаются, но не собираются переходить границы поверхностного знакомства.

Тоня появилась из квартиры в таком экзотическом виде, что я с трудом удержала изумленный возглас. На ней было что-то вроде плащ-палатки с капюшоном, на ногах огромные резиновые сапоги, лицо до светлых глаз закрыто очень плотной красной маской. Руки в черных перчатках. В них она держала большую пластиковую бутыль и ворох каких-то тряпок. Властным жестом она велела мне отодвинуться на край коридора и полила пространство между нами содержимым бутылки. Судя по запаху, это был антисептик. Затем она расстелила квадрат брезента, накрыла его прозрачной пленкой и велела мне выкладывать продукты. Долго все рассматривала, сверяла с накладной, расплатилась картой. Я взмокла и задыхалась во время этой безумной процедуры, мысленно говорила себе: никогда больше не бери заказ в этот дурдом. Подхватила свой рюкзак и хотела бежать впереди собственного визга, как вдруг Тоня произнесла:

– Вы Арина? Я не ошиблась? Вы же физик из восемнадцатого дома, да?

– Да, Антонина. Извините, что не представилась, но мне приходится экономить время, да и вас задерживать на площадке не хотелось.

– Как интересно, – сказала Тоня. – Курьером подрабатываете? Конечно, времена тяжелые. Я слышала, у вас мама болеет. Вы не могли бы дать мне свой номер мобильного? Мне бы хотелось, чтобы вы ко мне приезжали всегда. Такая редкость – интеллигентный человек, которому можно доверять. Такое всегда было редкостью, а в этой изоляции… Я без газового баллончика и шокера из квартиры не выхожу.

Да и просто хочется иногда пообщаться с образованным собеседником, посоветоваться, что-то узнать. Мы ведь раньше общались, правда? Так вы не против?

Я была против, я не хотела давать ей свой телефон, но не могла придумать ни одной правдоподобной причины вроде: он у меня сломался или потерялся. Я ведь ей звонила перед приездом.

– Да, конечно, – промямлила я. – У вас ведь должен был сохраниться мой телефон, я звонила по поводу заказа.

– Нет, не сохранился, я сразу удаляю входящие звонки. Давайте запишу сразу с именем. И вы мой сохраните, пожалуйста. Да, Арина, давай на «ты», мы ведь хорошие знакомые и, кажется, ровесницы.

Так я попала в кабалу к мученице Тоне, которой понадобился человек для многостороннего контакта.

Уже к вечеру я забыла об этом живописном эпизоде. Другие заказы, мои дела, покупки, животные… И, наконец, моя дорогая терпеливая мама, которая так отважно сражается за свою жизнь. И не ради самой идеи существования, а для того, чтобы не разрушать наше родство и мой покой, в этом я уверена. И поэтому все, что касается ее самочувствия, я должна проверить, во всем убедиться, несмотря на мамину вечную фразу при встрече: «Ариночка, у меня все хорошо».

Через несколько дней я с недоумением смотрела на экран телефона, соображая, что за Тоня мне звонит. У меня очень ограниченный и строго отобранный круг контактов. Наконец, я вспомнила и с трудом справилась с желанием сбросить звонок. А вдруг что-то важное, как говорится. Тоня Евсеева и по поводу не важного бесцеремонно дергает огромное количество людей. Но я вроде соседка… Я ведь почти добровольно сказала номер телефона.

– Добрый день, Арина, – произнес слабый и тихий голос с очень хорошей дикцией и известными всему интернету убедительными интонациями. – Это Антонина Евсеева. Тоня, если ты меня не забыла. Решилась позвонить. У меня беда, и никого нет. В принципе нет никого, к кому бы я могла обратиться.

– Что случилось?

– Неудачный раствор для обеззараживания стен и полов. Мне его просто впарила одна фирма как открытие. Может, и на самом деле все убивает, но пол остается скользким и липким по нескольку часов. Короче, я на нем и лежу. Боюсь даже посмотреть, что с ногой. Боль страшная.

– А «Скорую» вызвала? Я тут вряд ли помогу. Нужен специалист.

– Нет. Категорически. Они же как раз и разносят заразу.

– Они практически в скафандрах.

– Нет, Арина. Я никого не пускаю. Зараза везде. В том числе на скафандрах. Это они себя защищают. Кстати, ты делала тест на ковид?

– Да, с мамой. Ей нужно проверяться.

– Я так и думала. И в этом дело. Мне кажется, только ты могла бы мне помочь. Но если нет, обойдусь, как всегда. Я привыкла возрождаться из пепла.

Я подумала о том, что Тоня нашла фразу для сегодняшнего прямого эфира. А это значит, что точно не перелом. С переломом люди воют и стонут, особенно если у них низкий порог боли. А Тоня всех убедила, что она вообще состоит только из оголенных нервов. Но как бы там ни было, одинокая соседка обратилась ко мне за помощью. Надо идти.

К моем приходу Тоня справилась со своими запорами на решетках и входной двери. Когда я вошла, она сидела у порога прихожей на своем липко-стерильном полу и требовательно смотрела на меня глазами цвета льда в сумерках. Она была без маски, вялый рот страдальчески морщился, открывая здоровые и вполне хищные зубы.

Тут не нужен был великий специалист, чтобы определить: речь о небольшом растяжении. Моя мама с ее ослабленными мышцами и хрупкими суставами постоянно что-то растягивает. Сама спокойно затягивает больное место эластичным бинтом и продолжает хлопотать по дому и даже выходит в магазин.

Так мама же не особо редкая моральная мученица. Она вообще не мученица. Она живет и благодарит судьбу за каждую подаренную минуту.

То, что у обычных людей называется домашней аптечкой, у Тони было складом с большим количеством полок, шкафчиков и сумок-холодильников для некоторых препаратов. Под ее руководством мне удалось найти какие-то настои, примочки, капли, таблетки и бинт (только он и был нужен, я в этом уверена). После перевязки я дотащила Тоню в ее уютную кухню, устроила на диванчике со множеством мягких подушек разного цвета и размера. Сварила ей кофе, разогрела еду. Нетерпеливо посмотрела на часы и сказала, ни разу не присев:

– Так я побежала? У меня еще столько всяких дел.

– Ариночка, – выдохнула расслабленно Тоня, – останься еще на пять минут. Налей себе кофе, попробуй этот салат, он очень полезный. Просто посиди со мной, ты первый человек, которого я пустила в свое одиночество за последний год. В свое тягостное, мучительное одиночество.

Мучительное одиночество – это, конечно, не банальное растяжение. Мы обе поняли, что меня повязали гуманитарными обязательствами. Человек, который может облегчить боль одной страдающей души, но отказывается это сделать, конечно, бревно. И не стоило приходить с такой формальной помощью. Я налила себе кофе, села на стул. И убейте меня – но ни тогда, ни сейчас не понимаю, почему боль других душ, включая мою и моих несчастных животных, к которым я сегодня не доеду, настолько менее важна, чем муки Тони в этой вполне комфортно и довольно дорого обустроенной квартире.

Тоня порозовела и с загадочной улыбкой достала из резного бара за диваном бутылку очень хорошего коньяка.

– Давай за встречу, Арина. За твою помощь и поддержку.

Тоня была образованным и информированным человеком. С ней можно было бы говорить на любые темы не без удовольствия, если бы не мой секундомер в голове, который отсчитывал потерянные минуты. И если бы Тоня не была так навязчиво, почти параноидально последовательна в изложении и продавливании своих железобетонных принципов, которые мне вообще временами казались дикими.

Она очень мило задавала вопросы о моей жизни, проблемах, но не было сомнений в том, что это ложно понятая любезность, когда нечуткий человек не понимает, что собеседник не хочет выдавать то, что ему важно, за чаевые барской любезности. А я в одной паузе задала вопрос, который меня на самом деле занимал:

– Тоня, у тебя ведь есть дочь. Точно знаю, не раз встречала вас вместе. Кажется, ее зовут Аня. Она в Москве?

– Да, – сухо ответила Тоня. – Аня в Москве. У нее квартира в нашем же районе. Но мы не виделись уже год.

– А почему вы не встречаетесь? Если не секрет, конечно.

– У меня нет секретов. Ты же знаешь, что я практически не выхожу из дома во время пандемии. А дочка… Она бы, конечно, ездила ко мне, как раньше: ей постоянно не хватает то денег, то продуктов, то еще чего-то. Но я не могу сейчас этого позволить. Многие считают Аню добрым человеком, но не по отношению ко мне. Она прекрасно знает, насколько я восприимчива к любой инфекции, какая грозная обстановка сейчас, к каким страшным последствиям все это может привести такого ранимого человека, как я. Но она даже ради матери не может оставить на время свое странное занятие. Что-то вроде полета бабочки на огонь. Но она сильная и здоровая, у нее много шансов уцелеть. Но их нет у меня. Короче, Аня сделала свой выбор.

– Я поняла в общих чертах, Тоня. Не будем уточнять детали. Не люблю лезть в дела чужой семьи, в них все по-своему правы и в такой же степени виноваты.

Не беру ничью сторону. Мне пора.

– Нет, подожди, – веско произнесла Тоня. – Ты сама задала вопрос. И теперь я хотела бы услышать твое мнение. Моя дочь Анна сразу после мединститута, в который поступила, конечно, с моей помощью, отвергла несколько замечательных предложений и пошла работать в детский хоспис для калек. Там все болезни, какие есть на свете. Дети в чудовищном состоянии: их нужно мыть, кормить, постоянно колоть лекарствами, выносить горшки, менять пеленки… Ну, ты представляешь себе этот ад. При чем тут профессия врача-терапевта? Это работа няньки, уборщицы, последней санитарки. И денег мало, и их она тоже тратит на тех же детей. Дни рождения. Праздники. Как тебе такое?

– Как мне? – изумилась я. – Уважаю, ценю, боюсь, я сама на такие подвиги не способна.

– Ладно, поняла. Ты тоже, как все, мыслишь стереотипами и не понимаешь моей мысли. Я не спорю с самим фактом выбора Ани. Какой смысл. Но сейчас перед ней другой выбор – барахтаться в этом чумном бараке или подумать о том, чтобы не подвергать риску жизнь родной матери. Мать все же у человека одна, а несчастных жертв на земле бесчисленное количество. Ты, конечно, знаешь, что даже нормальные дети сейчас разносчики вируса. А эти…

Я встала, изобразила самую доброжелательную улыбку из тех, которые отрепетировала давно для неловких ситуаций:

– Прости, Тоня, но мое время на самом деле давно закончилось, сейчас побегу метаться на разрыв. А тема твоя очень сложная, конечно. И я точно не тот человек, который может найти во всем этом выход. Спасибо за кофе, особенно за коньяк. Улетаю.

Я мчалась в надвигающуюся ночь на своем велосипеде и шептала ветру: «Черт, черт, черт».

Чертов эгоизм, чертов снобизм, чертово полубезумное преувеличение ценности собственной жизни, от которой нет никому никакого проку. Я не хочу никого судить. И я не хочу вспоминать, как не сумела удержать в своих руках родное дитя. Калеку, по определению Тони и других таких же каменных баб. После смерти моего сыночка я даже мужа не могла больше видеть: мне казалось, у него не рвется сердце, как у нас с мамой. Я, конечно, не способна на такие подвиги, как Аня. Не смогла бы умирать с каждым неродным ребенком. Но я могу никогда больше не переступать проклятый порог за решетками. За ним мне сегодня причинили такую острую боль безысходности и отчаяния, и у меня нет выхлопа в виде прямого эфира, когда человек транслирует многим свои собственные страдания. Удалить ее номер, отправить в черный список. Не ездить по этому адресу, если попадется такой заказ. Теперь все можно решить технически. Других решений липовая мученица и не стоит.

В тот вечер меня в полной мере, кажется, поняла только одноглазая овчарка Альма на передержке. Она даже не посмотрела на мои руки с лакомствами. Подняла свою умнейшую морду, посмотрела мудрым карим глазом и ткнулась упоительно прохладным носом в мое ухо. Я не знаю, что именно она мне прошептала, но это точно подействовало. На обратном пути меня уже не трясло от сильных, раздирающих душу в клочья эмоций. Мне как будто открылся смысл существования совершенно разных существ, которых при столкновении просто нужно расставить по своим местам. И приближаться к ним лишь по свету собственного призыва, толчку сердца или запаху пожара.

Дома я с удовольствием отправила в черный список контакт «Тоня». Приняла горячую ванну, постояла под холодным душем. Наелась до отвала маминых оладий с медом. То есть сделала все, чтобы провалиться в глубокий сон с единственным ощущением долгожданного покоя в норе. Пять часов такого сна для меня необходимость и возможность полного восстановления.

И вроде бы получилось, но когда я вдруг проснулась, как будто меня окликнули, оказалось, что прошло всего полчаса. И, конечно, меня никто не звал. В маминой комнате не горел свет под дверью. Но я все же тихонько туда заглянула, послушала ее ровное дыхание и вернулась к себе. Я должна была что-то сделать.

Включила ноутбук, совершенно не понимая зачем. А пальцы вдруг начали набирать в поиске. Анна Евсеева, детский хоспис… Оказывается, он называется «Лучик». Информация по нему была обильной, горящей, драматичной, трагичной, душераздирающей. Страницы Ани в соцсетях, статьи в газетах, срочные сообщения в хрониках новостей.

К утру я была не здесь, не такая, в мире, которого нет для большинства людей на земле. А мне он вдруг показался единственно важным, главной наукой, требующей открытий. И дело не в значимости дела спасения маленьких жизней, прозрачных и беспомощных, как первые подснежники под сапогами. Дело в том, что детскому хоспису объявлена война. Да, взрослые и здоровые бугаи переворачивают там документы, вызывают на допросы работников, врываются в стерильные комнаты очень больных детей. Кто-то написал донос на «Лучик». Там же сильные болеутоляющие препараты. А для огромного количества людей возможность завести дело об обороте «наркотиков» – это их доход, прикрытие и надежная защита настоящего бандитского наркобизнеса, который опутал самые солидные сферы – чиновников, депутатов, правоохранителей. Мне всегда это было понятно, как очень многим. Знаю несколько чудовищных случаев, когда тяжело больных людей отправляли на зону, лишив препаратов, снимающих их боль. И они там умирали в страшных муках. Просто там мне ничего не изменить, и вроде бы ничего нет.

А тут дочь соседки, дети-инвалиды, отчаянные попытки сделать их существование похожим на безмятежное детство… Хоть немного похожим. И чтобы они ничего не знали о всегда подкрадывающейся смерти. Немного, сколько получится, отодвигать муки ее приближения.

Короче, день суда назначен. В поиске я нашла список газетных публикаций на эту тему. Увидела имя одного автора – Елена Горячева. Эта журналистка помогала одной моей знакомой, у которой похитил сына его биологический отец. Ребенок чуть не погиб, но у них получилось спасти его. Я дождалась десяти утра и позвонила этой знакомой. Попросила телефон Горячевой. Через час ехала к Лене на своем велосипеде. Она жила недалеко.

Горячева напоила меня чаем, показала ворох бумаг для обороны хосписа и нападения на его врагов. Я потрясенно рассматривала снимки и видео неведомого мира постоянно побеждаемых страданий, опасностей и безмятежных детских радостей. Как будто вокруг не зима, не грозные ветры, не пандемия и не человеческая жестокость, а солнце и пальмы страны Лимпопо.

– А почему это вас так заинтересовало, Арина? – спросила Лена. – Есть какие-то соображения, идеи?

– Я понятия не имела об этой проблеме. И она, наверное, вообще не моя, потому что идей нет. Я просто вчера совершенно случайно узнала, что в «Лучике» работает дочь моей соседки. Стало интересно, почитала, нашла вашу статью, узнала о суде. И теперь мне просто нужно побыть рядом со всем этим, не получится отстраниться.

– Что кажется вам самым главным, опасным, странным, каким угодно, но самым? – уточнила Лена.

– Не собственно факт готовящейся расправы. Он почти национальная традиция – выбирать беззащитных жертв, легкую добычу для тех, кому платят по количеству заведенных дел. Самым невероятным мне кажется донос. Вы не в курсе, кто его написал?

– Мне сегодня должны привезти его копию. Пришлось воспользоваться своими связями. Вряд ли вам что-то скажут фамилии, наверное, это конкурирующие медицинские организации. Но я могу вам прислать на имейл.

– Да, спасибо. Я физик, мне по любому поводу нужны точные данные и условия. А потом… Вдруг идея. Мозг давно не работал по-настоящему.

Электронную почту я проверила уже к вечеру, на ходу. Просто убедилась, что письмо от Лены пришло. Смотреть не было возможности. Дверь своей квартиры открывала ледяными, скованными руками: в Москву пришел мороз.

– Мама, – попросила я, – налей мне ванну, просто кипяток, пожалуйста. Иначе не оттаю.

Стала выбираться из холодных тряпок, и тут раздался звонок в дверь. Я накинула халат, открыла, от неожиданности потеряла дар речи. На площадке стояла Тоня. Замаскированная и закутанная до полного сходства с огородным пугалом, она требовательно смотрела на меня светлыми, оледеневшими глазами поверх запотевших темных очков.

– Можно войти? – спросила она тоном приказа. – У вас очень грязная площадка и слишком много квартир в коридоре. Это безобразие, нарушение всех правил эпидемиологической безопасности.

– Да, наверное, – согласилась я. Не просто не перестроили дома, но еще и уборщицу уволили из-за кризиса. Приходится мириться. – Заходите, конечно, Тоня. Но, боюсь, у нас дома тоже не очень стерильно. Я только что вошла. А маме одной трудно убирать.

– Ничего. Нормально. Мы можем где-то поговорить? Маме вашей лучше побыть отдельно. Все же группа риска, а она, говорят, ходит по магазинам.

Я завела Тоню в свою комнату, вышла и перехватила маму, которая по своему вечному радушию уже выходила из кухни с подносом угощений для гостьи.

– Не нужно, мама. Не тот случай. Это просто геморройная тетка, которая видит в людях только заразу. Мне кажется, у нее ко мне то ли просьба, то ли претензия. Я ей заказ привозила, она недалеко живет. Ты иди, я очень быстро ее выпровожу и приду к ужину.

Тоня сняла верхний слой своей одежды-изоляции, присела на краешек стула и уставилась на меня твердым, навязчивым, немигающим взглядом.

– В чем дело, Арина? Вам невозможно дозвониться, и я понимаю, что вы внесли мой телефон в черный список. После того, как я вам так доверилась… Как никому за последний год. – Тоня вдруг всхлипнула. – Простите, но это так больно: в очередной раз ошибиться, оказаться преданной и растоптанной. Опять одна, со всеми своими горестями.

Тут произошло то, что можно, видимо, считать знаком крайнего отчаяния и безграничного доверия. Тоня сдернула свою черную, плотную маску, стащила с головы вязаный шлем и распутала шарф. Смотри, мол, как открыта я не только любой инфекции, но даже ножу в сердце! Это меня так впечатлило, что я начала виновато мямлить:

– Ну, да, Тоня. У меня есть свои тараканы и проблемы с постоянным дефицитом времени. Я закрываю полностью контакт, когда общие дела и темы закончены. Мне кажется, что я так освобождаю время для оперативных дел.

– Освобождаете время от человеческого общения? От страданий ближнего?

– Примерно так, если грубо. На самом деле я сама выбираю себе ближних.

– Поняла. Прошу прощения за вторжение. Я сейчас уйду в эту ненастную ночь. Только один вопрос, требующий честного ответа. Дело в моей истории с дочерью? Вы осудили меня за нечуткость и эгоизм? Вы отодвинули меня в стан недругов или вообще врагов человечества, в данном случае маленьких беззащитных калек? Я ведь всего лишь мать, которая не преподносит дочери свою жизнь в самом прямом, физическом смысле на раскрытых ладонях. Я ничего от нее не требую, но и не готова умирать прямо сейчас ради ее благотворительного то ли хобби, то ли шоу с калеками.

– Вопрос получился не один, Тоня. Но я постараюсь ответить как можно короче и яснее. И это будет, конечно, честно, потому что нет для меня ничего бессмысленнее, чем ложь. Да, дело в этом. Вы правильно поняли. Я как-то смотрела ваш прямой эфир и поняла главное, как мне кажется. Вы очень опытный мастер передергивания. Во всех случаях. Но в данном – это особо извращенный цинизм. От вас никто не требует жизни в открытых ладонях. Ни дочь, ни больные дети, понятия не имеющие о вашем существовании, ни остальное человечество.

Вы запретили ей ездить к вам, чтобы она не принесла заразу, и сами же обвинили дочь в предательстве. В принципе в этой ситуации ничего чрезвычайного сейчас. Очень многие родственники не встречаются, чтобы не передать случайно инфекцию близкому человеку. Люди ведь работают, ездят в транспорте. И все возможно устроить дистанционно. Продукты по интернету, связь по телефону и имейлу. У нас с мамой есть всего один родственник, он вообще живет в Австралии. Но эффект общения, родственной поддержки и взаимной заботы полный. Мы постоянно говорим по скайпу и телефону, переписываемся. Это все контакт в реальном времени. Когда маме срочно понадобилась операция, дядя перевел нам всю сумму через двадцать минут.

У тебя же, Тоня, совсем другое. Требуется, чтобы дочь отказалась от своих приоритетов, от дела жизни, возможно. Только это и будет для тебя подтверждением ее преданности. И какого черта вообще-то… Ты, кажется, думаешь, что родила когда-то не человека, а прибор по обслуживанию твоей персоны. Извини за резкость, но ты хотела честности. Она выглядит именно так. Не вижу ни одной причины ее корректировать и маскировать. Ты сама за этим пришла. А сейчас мне нужно мыться, есть и спать. И я не собираюсь ни от чего отказываться ради тебя. К великому счастью, ты мне не мать, не сестра, не двоюродная тетя.

Тоня выслушала все с непроницаемым видом. Дождалась паузы и прижала к вискам ладони со страдальческим вздохом:

– Боже, какая жестокость. Какая агрессия и ненависть. А ведь я ничего плохого тебе не сделала. Наоборот, впустила чужого человека в свой дом и в собственную душу. Но бог тебе судья.

Меня всю трясло, когда я закрыла за ней дверь. У меня ненависть и агрессия? Я всего лишь случайный свидетель. И я не ошиблась: это Тоня возненавидела свою дочь и ее несчастных подопечных. Этот ее страдальчески-брезгливый оскал на слове «калеки», этот злобный блеск беспощадных глаз. У нее неплохое воображение. Уверена, что она со злобой и неудовлетворенной агрессией призывает беды на то, что кажется ей враждебной идеей и вредной деятельностью. Наказание для непокорной дочери. «Бог судья». Для всех, кроме нее, избранной.

Письмо Лены я открыла поздно ночью. Отчеты большого количества проверяющих жалобу на хоспис. Несколько рапортов в разное время от сотрудников управления по обороту наркотиков. Какие-то туманные впечатления очевидцев на бланке благотворительного фонда «Благость». В приписке Лены сказано, что этот фонд с первого дня появления хосписа требовал, чтобы пожертвования на него проходили именно через «Благость». Якобы для открытости, прозрачности и контроля. На самом деле именно фонд – что-то вроде спрута: искусно усложненное образование, в котором есть возможность легального объяснения любых сумм. Лучший способ отмывания денег для коррупции. В совет директоров включены действующие чиновники самых необходимых структур.

Еще шесть подписантов-»экспертов»… Два врача с докторскими степенями, которые очень часто являются инициаторами или участниками коррупционных расправ. Это известно даже такому чайнику, как я, который просто просматривает сводки новостей. Еще чиновник Минздрава, какой-то «психолог», дежурный инспектор полиции, представитель группы поддержки фонда «Благость». Какая прелесть: никогда не слышала о группах поддержки финансовых фондов. И весь этот атомный реактор для поджаривания яичницы по поводу одного лекарства маленькому пациенту с ДЦП в журнале учета «Лучика». В одном месте не хватает подписи руководства хосписа. Это единственный обнаруженный «факт». Дальше бездоказательные утверждения об отсутствии документации на каждую упаковку. А также «недопустимое» расходование пожертвований на развивающие игрушки, ноутбуки, «лишнюю» одежду для пациентов учреждения, «где требуется уход по установленным нормам».

Скажу лишь, что я ни капли не удивилась, прочитав фамилию и инициалы представителя группы поддержки «Благости».

А. И. Евсеева, кандидат юридических наук. Надеюсь, ты икала, как бешеная, Тоня, до самого утра, когда я составляла адресованные тебе речи и тут же отказывалась от них и какого-либо контакта с тобой. Ибо без толку. Но это все было о предательстве. О самой гнусной его разновидности – ядовитой стреле в родное дитя.

И на сладкое собственно донос. Писулька на двух страницах, не на казенном бланке, а на обычной бумаге. Мне показалось, что автор очень старался писать безграмотно и коряво, чтобы его не опознали по стилю. В доносе с требованием проверки хосписа всеми службами конкретных фактов вообще практически нет. Есть лишь вздорные бабские сплетни, агрессивные претензии к директору «Лучика» Валерии Амосовой (дочка Тони работает у нее). Логика типа: «У нее связи, она получает лекарства для своих детей, которые не получают другие пациенты». Или: «Она для своих вегетативных калек устраивает праздники, приглашает артистов, выбирает им разную одежду, кому какая нравится. Одного мальчика она отдала в школу для нормальных детей. Каким родителям это понравится!»

Короче, мрачнейший текст – концентрат злобы, дискриминации, утробной жестокости к слабым и дикой зависти к человеку, который крепко держит свое дело спасения страдающих лучиков в беспощадном мире. И подпись – Кларисса Берн. То есть подпись – фейк, практически аноним. Как это приняли, как можно на основании такого устроить весь это шабаш с проверкой… Я отправила Лене письмо с этим вопросом, она тут же ответила: «Мне намекнули в суде, что они знают настоящую фамилию, это достоверный источник, но не открывают ее из соображений безопасности. То есть еще один безумный намек на то, что Амосова может кому-то мстить. Она, кстати, тонет в подобных организованных жалобах, и все стукачи живы».

В день суда мы с Леной договорились встретиться на месте: она обещала меня провести в зал заседаний. Я приехала на автобусе. Шла от остановки довольно долго по широкому переулку, плотно заполненному молчаливыми людьми в масках. Многие держали в руках плакаты с текстом. Некоторые женщины были в черных платках. Я прочитала все тексты. Они были о детях, уже мертвых и еще живых. Яркие, трагические и в самом главном оптимистичные истории. Их написали и держали в руках родители, чьих детей спасли от адских страданий, боли и страха. Дети хосписа проживают свою маленькую жизнь без отчаяния обреченности, без ужаса перед болезнью, которая терзает маленькие тела холодными клинками. Чаще всего эта жизнь – одно детство по размеру. Но это детство – с его радостями, ожиданием сюрпризов, подарков и даже смехом.

Так много я узнала, пока шла к зданию суда. Портреты светлых лиц, имена, возраст – все укладывалось в памяти как информация, очень важная именно для меня.

Двор суда был тоже заполнен людьми. Я с трудом нашла Лену, она говорила с женщиной в черном платке. Я остановилась недалеко. Лена кивнула и жестом пригласила послушать их разговор.

– Понимаете, я все старалась делать для моей девочки. Вместе с ней не спала по много суток. Не ела, когда она не могла есть, – говорила женщина. – Без конца сидела в очередях за справками и специальными рецептами, которые утверждали в разных кабинетах. И сколько бы ни было этих подписей, они не гарантировали, что мы получим лекарство тогда, когда оно нам требуется. А нет его… Это страшная боль, крик ребенка сутками, собственные попытки не сойти с ума. Не спрыгнуть с балкона, не завязать петлю в ванной. Я не могу вспомнить, как мы друг другу улыбались, пока Вероничка была дома. Я только и помню, как она кричит, в панике смотрит на меня, ждет помощь, а по ее личику льются потоком мои слезы. «Лучик» вернул моему ребенку жизнь, настоящую детскую жизнь за год до смерти. Я узнала, что Вероничка любит мягкие игрушки, книжки-раскладушки. Она радовалась солнышку, прогулкам, вкусной еде. Она забыла о боли гораздо быстрее, чем я. Я до сих пор просыпаюсь ночами от ее боли. Вот что такое для нас «Лучик», – заплакала женщина. – И мы все отсюда не уйдем. До справедливости. Они ведь хотят закрыть хоспис.

Мы с Леной попрощались с ней и направились к входу. Там стояла охрана в несколько рядов, как на военном объекте. Лена передала мне бланк поручения редакции как внештатному сотруднику для сбора материала по делу «Лучика». В вестибюле она издалека поздоровалась с высокой брюнеткой. Это была Валерия Амосова, я видела ее фото: короткая стрижка, черные трагические глаза и яркая улыбка. А рядом с ней стояла Аня Евсеева. Ее я сразу узнала: она еще больше похудела, казалась совсем маленькой, почти ребенком. Над маской – очень светлые глаза, такого же цвета, как у Тони, только широко распахнутые, доверчивые, ждущие, перепуганные. Я прочитала в них призыв о помощи, о жалости и невозможность отступить, несмотря на страх. Слабая девочка, совсем забывшая о себе. Она будет спасать тех, кто еще слабее. Да, это не Тоня. Мы подошли к ним, Валерия что-то рассказывала Лене.

Анино личико вдруг просветлело, она смотрела на мужчину, который подошел к ней и обнял.

– Папа, – услышала я. – А я уже места себе не нахожу. У тебя телефон недоступен.

– Да, – ответил он. – Я только недавно заметил, что он разрядился. У меня была встреча с нужным человеком. В общем, они будут требовать закрытия, но есть большая вероятность, что присудят просто штраф. Скажи Валерии, что я постараюсь с ним помочь по максимуму. Аня, ты очень плохо выглядишь. Ты вообще ела сегодня? Давай отойдем к окну, я принес термос с кофе и оладьи, завернул в шарф, они еще теплые.

– Да ты что, па, я не смогу и глотка сделать.

– Сможешь, – уверенно сказал отец. – Со мной сможешь. Как мы делали перед твоими экзаменами. Помнишь? Сначала надо, потом вкусно. Без этого ты сознание потеряешь.

Они отошли к широкому окну в конце коридора. Я видела, как Аня сдвинула на подбородок маску и улыбнулась отцу. Да вот он, наверное, основной мотив озлобленности Тони. Ревность, зависть, досада, может, ненависть. Ее бывший муж и ее дочь по-настоящему близкие люди. Это заметно даже слепому.

Заседание началось. В моей жизни было не так уж много ситуаций, когда я испытывала настолько сильные эмоции. Что это было… У меня есть потребность в четкой формулировке для того, чтобы вникнуть в суть. Это был масштабный, кондово поставленный фарс в сочетании с ослепительными откровениями, быть может, самой закрытой области жизни. Хоспис для детей, пограничная зона, тот самый край пропасти во ржи. Ты там или ловишь маленькие тела, или летишь вместе с ними. Видео, снимки, детские голоса, улыбки, документы о смертельных болезнях. И суровые, четкие формулировки Валерии Амосовой, которая дает ответы на каждый пункт обвинений, спокойно проясняет все сплетни и домыслы. И ее вывод: «Мы обязаны за них бороться. Больше некому. Мы не отступим. И да, все будет по-прежнему: так, как это полезно и нравится нашим пациентам. При любом решении суда. Закроете хоспис, разберем детей по домам на время подготовки следующего суда. Не дадим пополнять жуткие приюты и богадельни для мучений. Один довольно известный врач сказал мне как-то: „Больные должны мучиться, на то они и больные“. И это почти идеология нашей медицины. Это жестокость и дикарство на фоне великих достижений мирового здравоохранения. Наша идея в следующем. Болезнь – это жизнь. Болезнь ребенка может быть частью его беззаботного и счастливого существования. Его детства. Пусть короткого, но разумные взрослые способны защитить его от страданий и боли. Это все, что я хочу сказать об упаковке того препарата, распространенного в мире, из-за которого затеян весь сыр-бор. Никаких нарушений у нас нет».

Решение суда прозвучало в плотном воздухе напряженных эмоций, и я не сразу проникла в суть казенных слов, не имеющих ничего общего с пережитыми переживаниями. Наконец дошло. Хоспис не закрыли! Они его просто немного ограбили. Штраф – триста тысяч в государственную казну.

И то правда: государство поиздержалось, оплатив весь этот шабаш: зарплаты действующим лицам, проверки, обыски, гонорар стукачу. Но плотный воздух качнулся от общего вздоха облегчения. Все устало, не общаясь, пошли к выходу.

Домой я отправилась пешком. Даже не стала ждать Лену, которую после заседания окружила целая толпа людей, простоявших столько часов на морозе. В моих глазах больше ничего не поместиться. Уши больше ничего не услышат. Неожиданные и не до конца рассмотренные переживания заполнили грудь, заставив сердце сдавленно трепыхаться в смятении. Речь не об одном событии, не о каком-то количестве трагедий и даже не о безумной войне тупоголовых и жестокосердных против жизни. Речь об этом знании, которое не может не изменить все. Это теперь критерий, это призма, сквозь которую я буду смотреть на свою и чужую жизнь. Валерия Амосова сформулировала мое робкое открытие, к которому я пришла за время нашего с мамой путешествия по ее страшной болезни. Наши слезы, страдания, общая боль – это тоже бесценная жизнь, и мы не откажемся ни от одной минуты. И у каждого есть миссия – спасаться и спасать, выбираться и тащить того, кто без тебя утонет.

Я шла очень медленно, несмотря на то что жутко замерзла. Морозный воздух колол лицо, обжигал глаза. Но я хотела, чтобы мама легла спать до того, как я вернусь. Не знаю, как и что ей рассказать. Не сейчас. Потом, когда все покажется не таким безрадостным.

В квартире было тихо, свет горел в прихожей, под маминой дверью тусклый отблеск ночника. Я выбралась из задубевшей одежды (плата за мою любовь к синтетике, которую не надо гладить). Налила в ванну практически кипяток, плюхнулась в него и испытала что-то вроде ужасного блаженства. Потом долго и задумчиво разглядывала оставленный на столе ужин – котлеты и пирог с капустой. Мое любимое. Я поставила тарелку с едой в холодильник, ночью захочется. А пока требуется что-то другое. Я открыла шкафчик, в котором стояли мамины волшебные бутылочки. Водка для компрессов, коньяк для выпечки, ром для рождественского кекса. Отлила в три разные рюмки понемногу и по очереди выпила. За победу, как говорится.

До утра я у себя в комнате читала бурные обсуждения в интернете, жадно ловила информацию, которой мне не хватало, – об интересах и мотивах конкретных людей в этой позорной битве. Было уже светло в комнате, когда меня вдруг осенила счастливая мысль. Я набрала в поиске «Кларисса Берн». Долго читала всякие совпадения из отрывков книг, разных текстов, в основном отдельно – или Кларисса, или Берн. И наконец – есть! Пустой, явно фейковый аккаунт на «Фейсбуке». Вместо фото автора – маска на манекене. И один друг-Антонина Евсеева. Привет, Тоня.

Глаза мои уже слипались: мамин коктейль наконец подействовал. Я плотнее задвинула шторы и улеглась под одеяло, просто уплыла в теплую спасительную нору. Но перед тем, как окончательно уснуть, взяла телефон с тумбочки и вернула в контакты из черного списка Тоню Евсееву. Сегодня католическое Рождество, у нас его многие отмечают как первый новогодний праздник. Потом Новый год, потом православное Рождество. Так взрослые люди культивируют в себе спасительную потребность в одном долгом празднике. Тоня наверняка все отмечает, это же сплошные поводы жалеть и ублажать себя. Поздравлю и что-то досмотрю до логического конца.

Полдень пробуждения встретил меня горячим и сладким запахом того самого кекса, который хозяйки типа моей мамы замачивают во всем самом крепком и вкусном, не меньше месяца настаивают, кутают, нюхают и ласкают. В гостиной уже стояла наша маленькая синтетическая елочка без игрушек, но с очень качественным снегом, выглядящим как настоящий. Тут моя любовь к синтетике сыграла хорошую роль: не первый год знакомые спрашивают, где я нашла такую прелесть. Я перечисляю разные сайты, коварно пропуская тот самый, где можно найти практически любую мечту лентяя и эстета. Под елочкой в нагловатой позе стоял золотой бык, символ года. Я всегда покупаю что-то золотое к елке. Украшаю настроение.

Других украшений мы с мамой не признаем. И дело не только в нашем вечном, так сказать, небогатстве. Я просто переняла мамину трактовку красоты: только естественность… В смысле пытаться улучшить – только портить. Это была очень благородная трактовка по отношению ко мне. Мама всегда была красавицей, такой, в общем, и осталась. Я – совсем нет. Да, тот случай, когда украшения смотрелись бы как на корове седло. А без них, без косметики… Я по привычке умылась сначала очень горячей, потом очень холодной водой, насухо вытерла лицо и посмотрела на себя в зеркале. Услышала голос мамы, который говорит мне одно и то же столько лет:

– У тебя очень чистое, интеллигентное, открытое и хорошее лицо. Это намного лучше, чем просто хорошенькое.

Будем продолжать думать, что это так. Может, и в самом деле.

В кухне стол и все поверхности были заняты готовкой. Мама вдохновенно колдовала, как будто мы ждем толпу гостей. За занавеской на подоконнике стояла красивая коробочка: это наверняка мне подарок. Мне вручили чашку с кофе и тарелочку с двумя горячими пирожками и выпроводили.

С удовольствием проглотив свой завтрак, я набрала телефон Тони.

– Арина? – немного удивленно уточнила она. – Не ждала, но очень рада. Я как раз думала, кого я хотела бы видеть в Рождество. Несмотря на наши недоразумения.

– Ты меня приглашаешь? – спросила я.

– Да, если нет возражений.

– Мы обычно вдвоем с мамой проводим праздники. Но на пару минут я бы заскочила поздравить.

– Буду ждать. Давай тогда часам к девяти. У меня кекс доходит. И для пунша фирменного надо все приготовить. Он будет со свежим арбузом и очень хорошим белым вермутом. Самое сложное – кувшин из арбузной оболочки. Этим и занимаюсь.

– Ты так готовишься к празднику, оставаясь в одиночестве?

– Так и выглядит самый полный праздник, если хочешь знать. Повод отметить свои маленькие удачи и победы, которые видны только тебе.

– Согласна. Да, давай разделим наши крошечные удачи. Захвачу шампанское, чтобы быть в доле. Извини, у меня звонок по второй линии.

Это звонила Лена:

– Арина, поздравляю с Рождеством. И быстро открой почту, я выслала тебе такое… ты не поверишь. Точно рождественское чудо.

Я открыла ее письмо, в нем был какой-то документ. Я, как обычно, долго пробиралась сквозь казенные слова и бюрократические обороты, пока не вникла. Это протест! Генпрокуратура поручает прокуратуре Москвы вынести протест на решение суда по хоспису, поскольку «не обнаружены факты правонарушения».

– Лена, – набрала я номер, – не могу поверить. И так быстро. Это есть в новостях?

– Пока нет, это скоро будет на их сайте, мне прислали. А завтра заседание городского суда, на котором все и отменят. Мне точно сказали. Но ты пока никому не говори, по крайней мере, не делись в сетях. Маме можешь рассказать.

Шампанское я выбрала по цвету. Искала самое яркое. Выбрала то, которое называлось розовым, а за счет цвета бутылки резало глаз ядовито-малиновым. Прикупила на кассе маленького бычка с черной гривой, символ года, – прическа в точности как у Тони, ей понравится. Надела черное нарядное платье, одно из трех, которые служат мне верой и правдой далеко не первый праздник. Мне комфортно и спокойно в цвете ночи. В таком наряде я даже себя не раздражаю. И маска у меня сегодня черная. Натянула, посмотрела в зеркало: невозможно привыкнуть к тому, что мы перестали быть похожими на себя самих.

Мы все люди ИКС, носители тайн, лжи или истины, скрытых до поры.

Мама положила в мою сумку пакет с пирожками. И через десять минут передо мной открылась дверь квартиры Тони. Она меньше всего была похожа на мученицу в этот вечер. Открыла мне в маске и перчатках, но, впустив, сняла их, подав тем самым пример и мне. Мы все же пить и есть собрались. А по поводу моей отдельно взятой заразы Тоня наверняка совсем успокоилась. Она была в белой кофточке с огромным декольте, украшенным в три ряда рюшами – розовыми, черными и опять розовыми. Юбка черная, в пол. В ушах сверкающие серьги, на шее толстая золотая цепь, глаза густо подведены, губы в алой помаде.

Было что-то почти трогательное в броскости выбранного Тоней образа. Такая отчаянная попытка прорвать заслон заточения и вырваться к свету и яркости цвета. Правильное шампанское я выбрала.

– Какая ты шикарная, – сказала я. – Как для бала. Не могу поверить, что я буду сегодня единственной гостьей.

– Спасибо, – милостиво ответила Тоня. – Я бы так выглядела, даже если бы тебя не было. Свои праздники нужно создавать и уважать. Ты тоже очень мило выглядишь, не то что в первый раз, когда привезла мне заказ. Ты тогда была полным чучелом, извини. А черное маленькое платье – это, наверное, твой шанс подать себя. Скромно и со вкусом.

Мы прошли в гостиную, я на ходу пыталась сообразить: Тоня хотела сделать мне комплимент или пыталась, по обыкновению, унизить. В комнате стояла большая синтетическая елка в ярких, сверкающих игрушках. В основном это были ангелы, балерины, кошечки с бантами на шеях и прозрачные разноцветные шары. Какие неожиданно детские вкусы у жестко-рациональной Тони. Она зажгла лампочки на елке и свечи на столе. Принесла блюдо с жареной разрезанной индейкой, фаршированной айвой. Разлила по бокалам шампанское. Произнесла грудным, почти теплым голосом:

– За наш праздник, Арина. За то, что ты сегодня моя единственная подруга. За то, что мы сейчас оттаем в холоде жизни и отметим свои маленькие победы. И за то, что они у нас есть. Я недавно только с тобой поделилась своими горестями. Не важно, что ты меня не очень поняла. Я знала, что судьба сама нас всех рассудит, бог воздаст всем по заслугам и страданиям. Так и случилось. Не буду сейчас вдаваться в подробности, но думаю, самое главное все теперь поймут правильно.

Мы выпили. Индейка оказалась обалденно вкусной. Маленькое черное платье напряглось на швах. А пузырьки шампанского шаловливо разыгрались в груди. И я сделала это. Впервые в жизни импульсивно и в то же время совершенно сознательно достала оточенный клинок мести. Не Тоне, нет. А тому огромному и страшному злодейству, которое существует само по себе. Оно реально, осязаемо, видимо, его оружие – уничтожение. Оно есть жестокость, цинизм, расизм, фашизм, дискриминация. Оно одна лишь ненависть. А прятаться может везде. И сейчас, в эту мирную рождественскую ночь, злодейство поблескивает в дамских сережках, путается в разноцветных рюшах, звенит льдинками в чаще пунша с арбузным соком.

– Я тоже расскажу тебе про победу, – произнесла я. – Уверена, ты тоже порадуешься. Так случилось, что я оказалась на суде над хосписом, в котором работает твоя Аня. Ты, наверное, знаешь. Им выставили большой штраф за какие-то нарушения с наркотическими препаратами. Могут закрыть.

– Конечно, слышала, – томно и многозначительно улыбнулась Тоня. – Все как я и говорила… Я знала…

– Но ты не знаешь главного. У меня информация из одной газеты. Она еще не опубликована. Скажу только тебе…

И я рассказала, даже показала документ в телефоне. В сдавленной тишине поведала, как мне понравилась дочь Тони, как она храбро себя вела и как ее поддерживал отец. Тонины глаза практически остекленели, алые губы пропускали хриплое дыхание. Временами мне казалось, что ее цепкие пальцы с красным лаком вопьются в мое горло.

Но остановиться я не могла.

– Ты нарочно все это сделала? – Тоня наконец заговорила. – Специально туда пошла и потащила какую-то журналюшку? Ты, как все, хотела вонзить мне нож в спину? Ах ты, жалкая подзаборная тварь. Ты с кем взялась бороться? И за что?! Точно говорят: не делай добра, не получишь зла. Я сейчас выйду в прямой эфир и всему свету расскажу, кто ты есть. Как таскаешься с рюкзаком по квартирам за гроши. Такой вот страшно талантливый физик. От ущербности лезешь в души серьезных людей, воруешь их секреты и беды, потом, возможно, продаешь желтой прессе… Ты серая мышь, ты станешь у меня сегодня знаменитой.

– Остановись, Тоня. – Я поднялась и выдержала ее белый от ненависти взгляд. – И почитай кое-что до своих разоблачений. Ты ведь стала знаменитой еще вчера. Мы просто не успели за это выпить. Правда, не все еще знают, что Антонина Евсеева и стукачка Кларисса Берн – одно лицо. Наверное, ты когда-то писала слезливые стихи о любви и ромашках, подписываясь этим псевдонимом. А по жизни ненавидела всех – и мужа, и дочь.

– Не смей мне говорить про этого предателя и ублюдка…

– На этом и завершим наш рождественский ужин. Ты права, судьба иногда все решает. Ты на самом деле мученица, Тоня. Нет у тебя большего врага, чем ты сама. И большей заразы.

Я вылетела из ее квартиры, из дома. Пролетела двор, как на метле, и поскользнулась на раскатанной детьми ледяной дорожке. Упала и не захотела сразу встать. Сидела на белой земле посреди ночи и умывалась снегом из ладоней. Пила его, празднуя свой первый в жизни бой. Завтра, может, расскажу о своих подвигах маме. А она мне скажет, что я смешная.

Вот я и поймала главную мысль этой ночи волшебства. Я хочу, чтобы все смешные, беспомощные и беззащитные люди нашли друг друга и поняли, что они вместе. Что только в союзе их сила.

– Люся, ты должна меня спасти! – Эмма плюхнулся на стул и схватился за голову.

– Или что? – невозмутимо уточнила я, открывая коробку с пиццей.

– Или все! Я погибну во цвете лет! – Братец сдвинул ладони с висков, закрыв ими лицо, как шторками.

– Спасение погибающих – дело рук самих погибающих, – сообщил Петрик неласково и глухо – ему было неудобно говорить, согнувшись пополам, чтобы аккуратно накрасить ногти на ногах. Для человека с близорукостью, не желающего портить свою красоту очками, это сложная задача. – А настоящий джентльмен вообще не вправе грузить своими проблемами прекрасную даму.

– Что это с ним? – Эмма вынырнул из-за своего импровизированного занавеса и кивнул на Петрика. – Поссорился со своим джентльменом?

– Да, мы поссорились! – Петрик со стуком поставил на стол пузырек с лаком. Он покосился на него, снова потянулся и тщательно закрутил крышечку: лак дорогущий, французский, еще досанкционных времен. Нынче у нас такого не продают. – Мы все поссорились! Я с Покровским, бусинка с Караваевым. Надолго, может, даже навеки.

– Серьезно? – Братец не расстроился, а, наоборот – обрадовался. – Значит, совместное празднование Нового года отменяется?

– Витя, ты понимаешь смысл слова «навеки»? – поморщился Петрик, разворачиваясь на стуле лицом к собеседнику, а заодно и к столу с пиццей. – Это значит «навсегда». То есть уж точно не на неделю.

Я украдкой поглядела на календарь, висевший на стене кухни. До наступления Нового года оставалось шесть дней. Я самолично каждое утро заботливо передвигала прозрачное окошко в красной рамке к долгожданному рубежу, пока не выяснилось, что никакого праздника у нас не будет.

– Так это же прекрасно! – просиял Эмма, он же Витя, он же Виктор Эммануил, – мой брат по непутевой матушке и будущая звезда сцены.

– Вот! Ты слышишь? Мужчины! – фыркнул Петрик с прискорбием. – Бесчувственные толстокожие существа! Дай мне нож, моя бусинка.

– Эй, эй! Я не настолько толстокож! – заволновался Эмма. – Не давай ему ножик, Люся. Это нечестно – обидели вас они, а зарезать хотите меня!

Тут ему в голову пришла вполне резонная мысль, и он испуганно огляделся:

– Или их вы уже? И потому – навеки?

– Чем им забивают голову в этом театральном институте? – Петрик взял протянутый мною нож и аккуратно разделил на части пиццу – пока она к нам ехала, загодя сделанные разрезы затянуло расплавленным сыром. – Зачем этот избыточный драматизм? Нет, друг мой, все негодяи живы и здоровы, мы с Люсей гуманно оставили их в живых. Пусть мучаются. – Он взял кусочек и щелкнул зубами, вонзая их в пиццу. – А вкусно! Зря мы раньше не заказывали такую, с лососем.

Эмма, вечно голодный студент, цапнул по куску в каждую руку и зачавкал, мимикой изображая, что – да, пицца с лососем дивно хороша.

Я поставила всем тарелки, положила приборы – мало ли, вдруг кто-то захочет показать себя культурным человеком, – тоже села за стол и вернулась к разговору:

– Так от чего тебя нужно спасать?

– Или от кого? – добавил вариацию Петрик.

– От феноменального, немыслимого, катастрофического провала! – объяснил Эмма. Довольное чавканье несколько снизило пафос речи. – Моя Снегурочка вчера сломала ногу. Понесло дурочку на горнолыжный склон: не могла подождать две недельки. Вот новогодний чес закончится – и катись себе, так нет же! Ей непременно надо было успеть на открытие сезона.

Из перегруженного эмоциями (и пиццей) монолога братца выяснилось, что он взялся за роль Деда Мороза на каком-то многодневном выездном мероприятии, захватывающем даже новогоднюю ночь, но неожиданно остался без внучки, которую теперь решительно некем заменить. В горячую зимнюю пору напарницы Деда Мороза нарасхват, все подходящие артистки уже приставлены к плановым елкам и расписаны по частным заказам, свободных Снегурок нет и не предвидится. А заказ, который взял братец, солидный, хлебный, с него до конца зимы можно кормиться. Опять же, репутация: после такого фиаско Эмме можно и не надеяться на главные роли.

– То есть тебе нужна Снегурочка? – уточнила я.

Я краем глаза заметила, как голубые глаза Петрика полыхнули не хуже северного сияния.

– Я же всегда мечтал! Еще в детском садике! – Дружище молитвенно сложил замасленные руки. – Эммочка! Миленький! Да я тебе за роль Снегурочки – что хочешь! Вот, забирай последний кусок пиццы!

– Как последний? Почему последний? – спохватилась я.

Поздно. Забыла, с кем села за стол, расслабилась и осталась при одном-единственном кусочке.

– Вообще-то я хотел ангажировать Люсю, – замялся Эмма, но пиццу сцапал. – У нас в сценарии все по классике – хороводы, подарки, «Ёлочка, зажгись!» и Снегурочка традиционной ориентации. И наряд для нее всего один, размер 44-46, тебе, Петрик, будет тесен в плечах и коротковат.

– Ха! Думаешь, я не найду себе костюм? – Петрик пренебрежительно фыркнул. – Да у меня будет такой наряд, что все ахнут и попадают!

– Может, не надо? – Оробевший братец посмотрел на меня.

– Надо, Эмма, надо, – решила я.

Дружище Петрик за открывшейся ему перспективой наконец-то дебютировать в роли Снегурочки позабыл о своих страданиях по поводу ссоры с любимым. Нельзя было не воспользоваться такой возможностью выдернуть нашего дарлинга из пучины депрессии.

Опять же, Покровский с Караваевым, потеряв нас с Петриком со своего горизонта, как следует поволнуются, покусают локти – впредь будут умнее, деликатнее и сговорчивее.

– Соглашайся, Эммочка, тебе же одна сплошная выгода! – ласково зажурчал Петрик. – Вместо одной Снегурочки-дурочки у тебя будут сразу две умные, буквально на любой вкус! Причем я даже на гонорар претендовать не стану, мне просто нужно закрыть гештальт. – Он сделал жалобные глазки. – Ты не представляешь, какая это живучая детская травма – я в старшей группе безутешно рыдал, не понимая, почему в Снегурочки взяли Машку и Дашку, а не меня! Я ведь даже без костюма и привязной косы был гораздо снегуристее, чем они обе!

– Ну, если гонорар тебе не нужен… – Эмма проехался взглядом по волнистым белокурым локонам Петрика и снова посмотрел на меня.

– А мне нужен, – не обрадовала его я. – Но не двойной, какой можно бы потребовать в такой ситуации. В конце концов, если у меня будет дублер, работать придется меньше. Кстати, а куда надо ехать, где пройдет этот затяжной корпоратив?

– А вот это самое интересное. – Эмма расплылся в хитрой улыбке. – Место проведения мероприятия – фирменный поезд «Полярная ночь»! Можно сказать, мы с вами отправляемся в железнодорожный круиз, круто, да?

– Вау! – воскликнул Петрик и забил в ладоши.

А я опять покосилась на календарь.

Похоже, праздник у нас все-таки будет, и – что-то мне подсказывает – совершенно незабываемый.

Я покрутилась перед зеркалом, разглядывая платье со всех сторон. Когда-то оно было свадебным нарядом сестры – белоснежное, атласное, украшенное ажурной вышивкой и жемчужинами. В это мгновение входная дверь распахнулась, и вместе с морозным воздухом в квартиру ввалился Алекс.

– Привет, – он громко чмокнул меня в щеку, – ну вот… Мы уже одеты… А я хотел того… по-быстрячку…

По громкому голосу и блестящим глазам я поняла: Алекс уже где-то напоздравлялся.

– Ну что ты, партнер! – громогласно пробасил он, увидев мою недовольную физиономию. – Хватит дуться. Подумаешь, пропустил пару рюмашек. Это же для раскрепощения. Ну где, скажи, где ты видела закрепощенного Деда Мороза? Даже стихи такие есть – Дед Мороз, красный нос. Это же классика! А отчего бывает красный нос? Не знаешь? – И он продекламировал: – Не стесняйтесь, пьяницы, носа своего, он ведь с красным знаменем цвета одного! – И снова протяжно повторил: – Клас-си-ка, а классику надо что? Классику надо любить и уважать. Ув-ва-жать! Вот так. – Тут он щелкнул меня по носу. Не больно, но очень обидно.

Но долго сердиться мне не приходилось. Алекс был звездой нашего театра. Неотразимым героем-любовником. Иногда я думала: почему он остановил свой выбор именно на мне?

Десять лет тому назад мы впервые решили попробовать поработать Дедом Морозом и Снегурочкой. Особого реквизита для этого не требовалось – портативная колонка, флешки с минусовками, списанный костюм Деда Мороза, купленный за смешные деньги и приведенный в божеский вид, да позаимствованное у сестры платье. Тогда, надевая этот наряд, мне казалось – сейчас произойдет чудо. Я только что окончила театральное училище и устроилась на работу в городской драмтеатр. Вся жизнь впереди. И вот мне уже за тридцать. Ни семьи – Алекс не в счет, ни детей, ни главных ролей. Джульетта и Офелия уже не для меня. Алекс смеется, говорит, что я вполне еще могу сгодиться на такие замечательные роли, как Кабаниха Островского, мать Горького и даже старуха Изергиль. Но пока единственная главная роль, которую я играю уже десять лет, – Снегурочка на новогодних праздниках.

Когда в первый раз Алекс предложил попробовать, я долго колебалась, а потом решилась. Теперь, можно сказать, живу от одного Нового года до другого. Благодаря двум неделям праздников, насыщенных жизнью до предела, я готова примириться с серыми буднями. Единственное, что немного портит мое настроение, – поведение Алекса. С годами он все больше и больше любит «накатить» перед нашими маленькими спектаклями. Поэтому в большинстве случаев мне приходится тащить все представление на себе: петь песни, рассказывать стихи, водить хороводы, а он важно сидит на стуле (в кресле, на диване) и одобрительно крякает. Но даже это кряканье получается у него более талантливо, чем все мои песни и пляски.

– Ладно, хватит дуться. – Он прижал меня к себе, я уткнулась носом в его грудь и ощутила запах мороза, коньяка и чужих духов. Алекс медленно провел пальцем по моему позвоночнику, отчего по спине пробежали мурашки.

– Может, все-таки по быстрячку? – Он наклонился и пристально посмотрел мне в глаза.

– Иди одевайся, – оттолкнула его я, чувствуя, что еще секунда – и сопротивление будет сломлено.

– Не-е-ет, ты не Снегурочка, ты ледяная снежная баба. И чего я, дурак, с тобой связался? – Последние обидные слова ударили мне в спину уже на лестнице.

В машине я постаралась успокоиться.

– Ну, подумаешь, баба, – шептала я себе, включив греться застывший мотор. – Баба и есть, не мужик же…

По машине поплыло приятное тепло, в носу защипало. В это время из подъезда вывалился Алекс в костюме Деда Мороза. Он плюхнулся рядом со мной.

– Эй, партнер, поехали, нас ждут дети. А что такое дети? Что такое дети, я тебя спрашиваю?

– Цветы жизни, – выдавила я.

– Вот. Все правильно. – Он довольно рассмеялся.

Сегодня меня все раздражало. Раздражал снег, раскисший на дороге и брызгами мокрой каши летящий из-под колес. Выводил из себя самодовольный красавец Дед Мороз с черной щетиной, выглядывавшей из-под белоснежной бороды и усов. Вызывал отвращение исходивший от него запах веселой и беззаботной жизни. Бесило предпраздничное оживление на улицах, веселые пешеходы, норовящие броситься под колеса, яркие мигающие огоньки на деревьях и домах. Я, казалось, ненавидела весь мир, ополчившийся против меня – неудачницы.

Но все это отступило на задний план, когда мы позвонили в нашу первую на сегодняшний вечер квартиру. Маленькая девочка Леночка с блестящими глазами, пухлыми румяными щеками и задорной русой косичкой была бесконечно рада приходу настоящего Деда Мороза и подаренному ей плюшевому зайцу. Она с упоением рассказывала стихи, отгадывала загадки и даже немного всплакнула, когда мы собрались уходить. Алекс рассыпался в обещаниях обязательно прийти в следующем году.

Все шло по отработанной схеме. В предпоследней квартире дверь долго не открывали. Потом раздалось нечленораздельное бормотание, и она наконец распахнулась.

– Здравствуйте, мальчики и девочки, папы и… – радостно затараторила я, врубая колонку, и осеклась – передо мной стоял лохматый небритый мужик и изумленно таращил глаза под радостную музыку.

– Сашка! – вдруг завопил он и бросился Алексу на шею.

– Валерка! Привет, зараза, куда ты пропал?

Мужчины радостно пожимали друг другу руки, не обращая внимания на мою скромную персону.

– Пошли, пошли. – Вновь обретенный друг повлек Алекса на кухню.

– Я ща, одну минуточку, ты пока разберись с клиентами. – Дед Мороз швырнул мне записную книжку.

Ничего не оставалось, как выключить колонку и подчиниться. Я прошла в комнату, нашла в книжке телефон. Номер не отвечал – наверное, Алекс что-то перепутал. От тепла и усталости меня разморило, и я задремала.

Пробуждение было ужасным. Парочка на кухне во все горло распевала песню про родившуюся в лесу елочку, мы опаздывали на последний заказ. Ехать надо было далеко – в загородный коттеджный поселок. Алекс очень гордился этим заказом:

– Партнер! Мы выходим на новый уровень! Вот увидишь! Скоро будем жутко популярны, к нам начнут записываться с лета!

И вот важный заказ оказался под угрозой срыва – мой Дед Мороз был абсолютно пьян.

«Надо вытащить его на улицу, – подумала я, – может, на свежем воздухе полегчает».

С трудом отыскав дед-морозовскую шапку, я схватила под мышку тулуп и бороду, валявшуюся на полу.

– Вставай немедленно! – Я трясла партнера за плечо.

В конце концов, мои усилия увенчались успехом. Алекс встал и, пошатываясь, побрел на лестницу. Однако здесь силы оставили его. Он присел на ступеньку и в очередной раз затянул песню про елочку. Наш гостеприимный хозяин сладко спал, растянувшись прямо на полу, и помощи от него ждать не приходилось. Внезапно внизу хлопнула дверь, загудел лифт. Он остановился на том же этаже, где я тщетно пыталась привести Алекса в чувство.

– Вам помочь? – обратился ко мне вышедший из лифта мужчина.

– Нет, – буркнула я.

Несмотря на мою грубость, незнакомец подошел к сидящему на ступеньках Алексу, склонился над ним.

– Сам он отсюда уйдет нескоро.

– А вы не поможете довести его до машины? – решилась я.

Мужчина кивнул. С трудом мы дотащили Алекса до лифта, а потом по снегу – до автомобиля.

В это время затрезвонил мой мобильный.

– Алло, Снегурочка? – судя по голосу, женщина была очень раздражена. – Мы договаривались на девятнадцать. Сейчас уже девятнадцать двадцать. Я требую, чтобы вы немедленно приехали!

– Видите ли, – начала оправдываться я, – везде такие пробки! Если хотите, мы можем перенести встречу на завтра.

– Ни в коем случае, даю вам двадцать минут. Не вздумайте опаздывать!

В трубке раздались короткие гудки.

Незнакомый мужчина по-прежнему стоял и смотрел на меня.

– А можно я поеду с вами? – вдруг спросил он.

– Зачем? – Я с трудом сдерживала желание послать его подальше.

– Ну, вместо вашего… друга.

– Это мой партнер, – зачем-то уточнила я.

– Извините. – Он внезапно покраснел.

Тут я впервые внимательно посмотрела на него. Высокого роста, в вязаной темно-синей шапочке, натянутой почти на самые брови, со светлыми глазами, посиневшим от мороза носом и покрасневшими от смущения щеками. И все же было в нем, в его улыбке что-то располагающее. Как говорит наш режиссер – харизма.

– А что вы умеете?

– Не знаю. Носить мешок с подарками… пьяных партнеров… Еще умею петь…

Времени было в обрез, и я решилась.

– Петь – это хорошо. Сгодится. Одевайтесь.

Он натянул прямо на куртку дед-морозовский тулупчик, надел бороду, нахлобучил снятую с Алекса шапку и вопросительно посмотрел на меня:

– Ну как?

Конечно, это была жалкая пародия на блестящего Алекса, но выбирать не приходилось. Я кивнула, и через минуту машина уже катила в коттеджный поселок. Охранник на въезде, предупрежденный о нашем приезде, вежливо отдал честь, и мы оказались у цели. Я машинально вытащила из замка ключ зажигания, но тут же вспомнила – Алекс! Никак нельзя оставить его в остывающей машине. С другой стороны, бросить его бесчувственное тело в незапертом автомобиле тоже как-то не по-людски. Но из двух зол приходится выбирать меньшее. Я выскользнула из машины, стащила пальто, оставшись в легком снегурочкином платье, укрыла им Алекса и, дрожа от холода, понеслась к калитке, благо мягкие валенки позволяли. Мой партнер, путаясь в полах дед-морозовского тулупа, еще вылезал из машины, а я, удерживая рукой челюсть, чтобы зубы не лязгали слишком интенсивно, уже нажимала на кнопку домофона.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, очень красивая, с гордой, величественной осанкой, настоящая королева-мать. Однако сейчас ее красоту немного портила брезгливая гримаса, с которой она рассматривала меня и моего спутника. Каким-то шестым чувством я поняла, что она и есть хозяйка.

– Вы опоздали.

– Извините, если бы я знал, что вы настолько красивы, ни за что не заставил бы вас ждать. – Мой спутник взял хозяйку за запястье и поцеловал ухоженную руку.

В его движениях было столько деликатности, что я невольно опешила. Хозяйка была растрогана жестом Деда Мороза, губы ее слегка дрогнули в улыбке.

– Вот подарок. – Он протянул два свертка, которые я сложила в мешок.

Мы прошли в зал. Здесь находилась вторая женщина, копия хозяйки, только моложе, и маленькая белокурая девочка – настоящий ангел.

– Здравствуйте мальчики и девочки, мамы и папы, бабушки и дедушки, – радостно возвестила я, врубая музыку, и праздник пошел по накатанному сценарию.

Я водила с малюткой хоровод, рассказывала стихи. Дед Мороз важно сидел в кресле, больше смахивавшем на королевский трон, и блаженно улыбался.

– Может, споешь все-таки? – выбрав момент, шепнула я ему на ухо.

Он пожал плечами, встал и запел. Я ожидала классическую елочку, родившуюся в лесу, но не тут-то было. Дед Мороз пел романс. Голос у него оказался приятный, бархатистый, проникавший, казалось, в самую глубину души.