Девушка не перестает грызть свои гребаные ногти, когда мы въезжаем на парковку захудалого мотеля примерно в часе езды к югу от того места, где она меня подобрала. Уже темно, и дождь не прекращается. Ритмичный звук капель и постоянное постукивание ее ногтей по зубам сводят меня с ума. В этот момент я хочу отрезать ей пальцы, чтобы прекратить шум.

— Ради любви к богу, остановись! — Я кричу. Она медленно отводит руку от лица и кладет ее обратно на руль.

Спасибо, черт возьми.

Я засовываю пистолет в задний карман своих спортивных штанов и прячу его под футболкой. Дождь хлещет по нам, как только мы выходим из машины. Когда мы оказываемся под дешевым виниловым навесом, я притягиваю ее к себе, наклоняюсь и шепчу ей на ухо.

— Не делай глупостей, кролик.

— Прекрати называть меня так, — шепотом огрызается она.

— Давай, кролик. — Я ущипнул ее за бок, и она сделала резкий шаг вперед с сердитым румянцем на щеках. Я хочу иметь с ней дело не больше, чем она хочет иметь его со мной. Было бы проще и спокойнее убить ее и забрать машину. К тому времени, когда кто-нибудь найдет тело, я буду в Мексике.

Она еще ничего не сделала, чтобы довести меня до этого, но это все равно останется одним из вариантов.

Мы входим в вестибюль, и над головой звенит звонок. Обои изо всех сил пытаются удержаться на стенах, а те, что остались целыми, почернели от плесени. Я смотрю на Селену. Ясно, что она никогда раньше не была в такой дыре, как эта. На ней слегка влажный блейзер и брюки, ради всего святого. Она выглядит чистой и невинной. Я чертовски уверен, что точно нет.

Из задней комнаты ковыляет худощавый старик. Его глаза перебегают с одного на другого.

— Чем я могу вам помочь, ребята? — спрашивает он, нахмурив седые брови.

— Нам нужна комната на ночь, — говорю я.

— Хорошо. Нужно удостоверение личности с фотографией и кредит…

— Нам нужна… комната. — Я говорю низким и ровным голосом, обнимая ее за талию. Ее губы сжимаются от моего прикосновения, и я надеюсь, что он не замечает, что она явно здесь не по своей воле. Мне не нужна еще одна смерть на моих руках так скоро.

На лице мужчины появляется понимание, и жар заливает его щеки почти так же сильно, как и ее.

— О, такая комната. — Он поворачивает голову, чтобы посмотреть в сторону. — Восьмидесяти долларов наличными будет достаточно, — говорит он с кокетливой улыбкой. Его глаза путешествуют по ее телу и переполняются голодом, и я испытываю искушение вырвать их и заставить его съесть их.

Я прочищаю горло. Когда Селена не достает свой кошелек, я снова щиплю ее за бок. Она издает тихий писк и достает наличные.

Мужчина наклоняет голову.

— Вы в порядке, мисс?

Я крепче прижимаю ее талию к своей.

Она одаривает мужчину неискренней улыбкой.

— Да, просто нервничаю. Я здесь первый раз.

— Надеюсь, не последний, — говорит он с отвратительной улыбкой.

Я впиваюсь ногтями в ее бок. Она не сделала ничего плохого, но он ведет себя как свинья. По большому счету, я ничем не лучше, но, по крайней мере, я стараюсь не тратить время на то, чтобы оценить не фигуру.

Когда она зачесывает свои темные волосы назад и заправляет несколько прядей за ухо, я замечаю, что ее обнаженная шея окрасилась в пурпурно-розовый оттенок. Ее губы плотно сжаты, а челюсть напряжена. Ей так некомфортно, что, как по мне, является нормальной реакцией для порядочных людей, которых похищают против их воли.

Дождь продолжает барабанить по асфальту, когда мы выходим из вестибюля. За этим легким стуком скрывается зловещая тишина. Тяжелая тишина под дождем. Она спешит вперед, ее глаза перебегают от одной пронумерованной двери к следующей, пока она не останавливается у нашей комнаты на ночь. 306. Шестерки нет, но она явно когда-то была. Это видно по грязному контуру, который остался на поверхности. Я открываю дверь и впускаю девушку внутрь.

Она тянется пальцами к лицу, чтобы прикрыть нос, и я не могу ее винить за это. Нас встречает ароматный букет несвежей мочи, а простыни выглядят так, будто последние десять лет их пропускали через одну и ту же стиральную машину. Потертое одеяло, вероятно, было там с 1963 года, но телевизор на перекошенном комоде выглядит новым. Ковер покрыт пятнами, которые накопились за многие годы с тех пор, как была построена эта дыра. Таракан пробегает вдоль плинтуса. Он делает паузу и, кажется, оценивает Селену с тем же ужасом, что отражается и в ее насыщенных карих глазах.

Судя по выражению ее лица и изгибу губ, она никогда не была в таком номере мотеля. Я плюхаюсь на колючее одеяло с ужасными цветочными узорами. Неважно, какая это кровать, она лучше, чем в моей камере. Матрас издает громкий визг, когда я отползаю назад и прислоняюсь к изголовью.

— Что случилось, кролик? Не соответствует твоим стандартам? — Я спрашиваю, но уже знаю ответ. Эта девушка никогда не проводила ночь в отеле, у которого было менее трех звезд, я уверен в этом. Она могла бы еще оказаться в двухзвездночном, если бы того требовала ситуация, но определенно не в этом. Я даже не уверен, что можно дать хотя бы одну звезду этому месту.

Она вздыхает, снимает куртку и вешает ее на крючок. Он отрывается от стены, и ее дорогая шмотка падает на грязный пол. Она дрожащей рукой поднимает свою любимую куртку и отстраняется ее от себя, как будто может заразиться от одного взгляда на нее.

— Отвратительно, — шепчет она.

— Модный маленький кролик, — говорю я со смехом.

Ее глаза стреляют в меня и сужаются.

— Пошел ты. — Когда она выплевывает слова, ее брови удивленно хмурятся от этой вспышки гнева. Очевидно, что это уже давно вертится у нее на языке. Ее разочарование заставляет мой член стать твердым в одно мгновение. Боже, она выглядит мило, когда злится.

Я поправляю перед своих штанов. Мне не хочется, чтобы она увидела мой стояк, потому что, если она испугается… вот так… я не смогу удержаться и сделаю то, о чем не пожалею. Я пытаюсь вести себя с ней прилично, но правильное поведение никогда не было моей сильной стороной, как показал мой послужной список. Я даже не уверен, почему пытаюсь быть хорошим. Почему это имеет значение?

У меня были испорченные родители: мать — накачанная наркотиками шлюха, и отец — заочный донор спермы. Возможно, я не знал его, но если он трахал мою мать, он, вероятно, тоже был под наркотиками. Я входил и выходил из системы опеки с тех пор, как научился ходить. Я никогда не знал ничего, кроме боли.

И не причинял ничего, кроме боли.

Она заходит в ванную и визжит из-за чего-то. Встаю, чтобы посмотреть, в чем проблема, и замечаю использованный презерватив, лежащий на тумбе. Это чертовски мерзко, но я также видел мужские кишки, лежащие на тюремной раковине, так что… На самом деле, это жуткое зрелище, и вместо спермы кишки были заполнены кровью.

Она прижимается спиной к моей груди, размахивая руками в тот момент, когда мое тело останавливает ее движение. Охваченная паникой, она отпрыгивает, потому что идти вперед означает противостоять угрожающему презервативу. Ее взгляд мечется между ванной и мной, как будто она пытается решить, что из этого является наиболее неприятным. Я обхватываю ее рукой за талию, чтобы оттолкнуть в сторону, и она вздрагивает.

— Расслабься, — шепчу я. — Теперь ты дрожишь, как настоящий кролик. — Я протискиваюсь мимо нее и сжимаю тонкий край туалетной бумаги между пальцами. Ржавый держатель протестующе скрипит, когда я тяну. Как только я отматываю достаточное количество, чтобы создать барьер для своих пальцев, я выкидываю презерватив в мусорное ведро. — Так лучше, — говорю я, качая головой, и ухожу от нее.

Ошеломленное выражение остается на ее лице. Я видел гораздо худшее дерьмо, чем это, в тюрьме, и потребуется нечто большее, чем маленький презерватив, чтобы меня взбудоражить.

Она выходит из ванной, как хирург, который только что вымылся, избегая любого контакта с окружением. Я потираю переносицу. Я устал. Она замужем.

Даже так, она все равно выглядит неуместно. Как роза, растущая посреди свалки. Красива, но окружена мусором. Она садится на шаткий стул, а я достаю из-за спины пистолет и прижимаю его к бедру, прежде чем лечь в постель и натянуть на себя жесткое одеяло. Она вызывающе складывает руки на груди.

— Давай. — Я приподнимаю одеяло с другой стороны королевского матраса и жестом указываю на него. Надеюсь, что она не заметит пятно от спермы в центре одного из цветочных узоров, как будто тот, кто это сделал, целился прямо в него.

Она переключает свое внимание на меня, ее спина выпрямляется, пока она не выглядит вдвое выше своего роста.

— Ни за что, — говорит она, качая головой.

— Я тебя не спрашивал. — Я повышаю голос. — Как еще я узнаю, что ты попытаешься сбежать?

Она усмехается.

— Это может быть сезон охоты, если хочешь, маленький кролик. — Я тянусь к пистолету на бедре, но мне не нужно его доставать.

Она глубоко вздыхает, встает со стула и забирается в кровать, как будто заползает в гроб. Я сдерживаю смешок. Она не переживет и ночи в тюрьме. Ни одной ночи. У нее случится инсульт во время личного досмотра при приемке, когда они заставят ее хорошенькую маленькую задницу раздеться, прежде чем обыскать каждую дырку на предмет скрытой контрабанды. Я ухмыляюсь этой идее и притворяюсь, что это я буду обыскивать ее тело.

Она ложится так далеко, как только может, чтобы не дотрагиваться до меня, почти падая с края кровати. Смотрит на потрескавшийся и покрытый пятнами потолок, скрестив руки на животе, как будто репетирует собственные похороны. Из уголка ее глаза скатывается слеза. Интересно, из-за чего эти слезы?

Это из-за комнаты? Ситуации? Или из-за того, что ее ждет дома?

Яркое солнце пробивается сквозь облака, когда мы покидаем мотель. Салон машины нагрелся. Мы трогаемся в путь, и шум дороги позволяет мне потеряться в своих мыслях. Не могу не чувствовать себя слабым. Я не касался женщины уже десять лет. Десять долгих гребаных лет прошло, без нежной, вызывающей привыкание кожи. Десять лет назад я бы взял Селену в мотеле и наслаждался бы каждым чертовым моментом, но сейчас я чертовски слаб.

Что-то в ней кажется таким сломанным, и ломать ее дальше, мне не хочется, что глупо. Я всегда был рабом своих импульсов, и раньше меня никогда не волновало осквернение женщины. Это отнимает у меня все силы, но я не хочу добавлять ее в свой список жертв. Но имеет ли это вообще значение? Я не могу позволить ей уйти живой, как только она высадит меня. У меня не будет выбора, кроме как сломать ее самым худшим, самым последним способом.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на нее, и каждый дюйм ее тела напрягается. Она не разговаривала со мной с тех пор, как я пригрозил трахнуть ее в мотеле. Она должна понять, что это не просто угроза, это обещание. У нее было всего одно правило, и оно заключалось в том, чтобы не делать никаких глупостей, например, не пытаться сбежать. Она нарушила это правило, так что теперь я должен разрушить ее.

— Ты была плохим маленьким кроликом, — говорю я. Чем больше я думаю о ее слабой попытке побега, тем больше растет мое разочарование. Ее губы поджимаются, и она отказывается смотреть на меня. — Ты знаешь это, не так ли?

— Оставь меня в покое, — огрызается она.

Болтливая маленькая сучка. Я делаю глубокий вдох и наклоняюсь ближе к ней. Я провожу рукой по ее бедру, наслаждаясь тем, как ее мышцы напрягаются от моего прикосновения.

— Если ты продолжишь меня трогать, я выеду на полосу встречного движения.

— Нет, ты этого не сделаешь, милый кролик, — шепчу я. Она блефует. Проводя рукой по нижней части ее живота, я опускаю ее спереди на брюки. Когда она хватает меня за запястье, чтобы остановить, то отклоняется от центра полосы. — Сосредоточься на чертовой дороге, — рычу я, отрывая ее руку от своего запястья и кладя на руль. Из-за ее маниакального вождения нас поймают, чего она, вероятно, и добивается. Я не могу этого допустить.

— Этим рукам лучше не отрываться от руля.

— Пожалуйста, не надо, — умоляет она. Неподдельное отчаяние сквозит в ее напряженных словах. Это делает мой член чертовски твердым. И вот почему я облажался. Мне нравится, как сильно она нуждается, хочет, чтобы я остановился.

— Пожалуйста, не надо, что?

— Прикасаться ко мне, — шепчет она.

Я ухмыляюсь ей, опуская пальцы ниже.

— Прикасаться к тебя где?

Она стряхивает слезу.

— Там, внизу.

Я издеваюсь. Хочу услышать, как она это скажет. Хочу, чтобы она точно сказала мне, чего не хочет, чтобы я мог сделать именно это.

— Ты взрослая женщина, кролик. Используй слова. Скажи мне, что ты не хочешь, чтобы я трогал и почему.

Она не разговаривает. Я не в настроении для этих игр.

— Почему ты не хочешь, чтобы я трогал твою киску? — Я даю ей еще один шанс ответить, прежде чем сказать "к черту это" и заставить ее остановиться, чтобы я мог взять ее так, как она не хочет, чтобы ее брали.

Она делает глубокий вдох.

— Не трогай мою киску, — она шепчет это слово, — Потому что я замужем.

Я прижимаю руку к теплу ее кожи под поясом, чуть выше ее мягкого холмика. Я в бешенстве. Хочу обхватить ее руками, опустить их ниже и трахнуть ее киску пальцами. Даже тогда я учитываю ее заявление и отчаянное желание сохранить святость ее испорченного маленького брака.

И искренне игнорирую это.

Я опускаю руку и обхватываю ее киску. Она ахает от моего прикосновения, и не в хорошем смысле. Она действительно ожидала, что я остановлюсь, забавно. Ничто не удержит меня от того, чтобы поднять на нее руку. Она должна была это знать.

— Я не собираюсь играть с тобой, кролик. Просто буду держать свою руку здесь. — Я пытаюсь успокоить ее нервное дыхание своими словами. Моя рука прижимается к ее теплой киске, два пальца проскальзывают между сомкнутыми складками ее половых губ и расслабляются там. Я наслаждаюсь ее страхом, когда она пытается вести машину и игнорировать мою руку. Становится все мокрее и мокрее с каждым ухабом на дороге. Я чувствую контуры клитора, когда он набухает под моими пальцами, ее тело отвечает мне против ее воли.

— Сколько тебе было лет, когда вы поженились? — Спрашиваю я, решив, что она, возможно, будет более охотно разговаривать со своим набухшим клитором под моими пальцами.

— Восемнадцать…

— Молодой маленький кролик, да? — Мое дыхание прокатывается по ее груди, и она дрожит. Я чувствую это кончиками пальцев.

— Он был единственным, кто заставил тебя кончить?

Ее губы сжимаются, и она отказывается мне отвечать. Но я знаю. Ее тело так чертовски хорошо реагирует на мои слова. Гладкое, теплое возбуждение покрывает мои пальцы, и я борюсь с желанием обхватить кончиками пальцев ее клитор и заставить кончить под моей рукой.

— Если ты мне не ответишь, я прикоснусь к тебе, — рычу я. Она отказывается отвечать, поэтому я сжимаю пальцы. Она трясется.

Я предупредил ее, что буду играть, если она этого не сделает.

— Да, он единственный, кто заставил меня кончить, — шепчет она с оттенком поражения.

— Разве ты не хочешь, чтобы кто-то другой заставил тебя кончить? Разве ты не хочешь узнать, каково это — чувствовать другого мужчину внутри себя?

Она качает головой.

— Я не хочу другого мужчину.

— Что он с тобой делает? — Я все еще держу пальцы на ее клиторе.

— Не заставляй меня говорить об этом. — Ее взгляд падает на руль, и она пытается притвориться, что она где-то в другом месте. Но ее больше нигде нет. Она в своей машине, я рядом с ней, и моя рука на ее идеальной маленькой киске.

Она так зла на меня. Или на себя. Ей нравились мои прикосновения, и она ненавидит это. Но мне понравилось обводить ее вокруг пальца. Ее тело отреагировало на меня так, как будто она не испытывала этого прикосновения дома. Скорее всего, нет. У нее, вероятно, вообще было мало положительного в жизни.

После того, как я ощутил, как она кончает на мои пальцы, я хочу проникнуть в нее еще больше. Хочу почувствовать, как она сжимается вокруг моего члена. Хочу наполнить ее замужнюю киску своей спермой.

Я поправляю перед своих штанов, не привлекая ее внимания. Мне нравится знать, что она промокшая, сидит в сперме, которую мои пальцы вытянули из нее. Она так зла на это, что ее брови постоянно нахмурены. Она ненавидит теплую, липкую влажность, причиной которой стал кто-то, кто не является ее мужем.

И это причина я.

Темный и грязный преступник.

Чёрная тень рядом с ней.

Мой взгляд задерживается на ее штанах, и я ухмыляюсь при мысли о том, насколько они, вероятно, мокрые. Мы едем уже несколько часов, но впереди у нас еще много дел. Я должен позволить ей переодеться, и сам также не против того, чтобы снять эти тюремные спортивные штаны.

— Остановись здесь, — говорю я ей. Она сворачивает на парковку небольшого магазина подержанных вещей.

Когда мы входим в здание, пожилая женщина за кассовым аппаратом отрывается от журнала и бросает на нас беглый взгляд, прежде чем вернуться к своей статье. Я смотрю на Селену, чтобы убедиться, что она не выкинет какую-нибудь глупость, но она этого не делает. Хорошая девочка.

Я беру пару джинсов с длинной стойки с одеждой в центре магазина, взволнованный обещанием джинсовой ткани снова прижаться к моим ногам. Такую простую вещь я принимал как должное, находясь в тюрьме. Селена хватает футболку и леггинсы и встает рядом со мной.

— Ты захочешь немного больше, — говорю я ей.

— Почему? Куда мы едем? Ты мне не сказал.

— Не забивай этим свою хорошенькую головку. Просто доверься мне и купи несколько нарядов.

Я замечаю юбку и поднимаю ее, чтобы показать Селене. Тонкий черный материал — это именно то, в чем я хочу ее видеть. Она качает головой с осуждающим взглядом, оглядываясь вокруг, затем берет пару шорт и джинсов и выбирает рубашку с длинными рукавами и майку со следующей полки.

Я подхожу к ней, кладу юбку в ее кучу и шепчу:

— Из-за того, что я собираюсь с тобой сделать, ты захочешь юбку.

Ее щеки пылают красным, когда я покидаю ее, чтобы найти другую футболку для себя.

Я обыскиваю стеллаж, или, по крайней мере, делаю вид, что обыскиваю. На самом деле, наблюдаю за ней, ожидая, выбежит ли она за дверь, когда подумает, что я не обращаю на нее внимания. Теперь она выглядит менее напряженной, когда идет так, как будто она наконец получила долгожданную разрядку и благодаря этому чувствует себя увереннее. Интересно, будет ли она чувствовать себя привязанной к моим прикосновениям теперь, когда вышла из этого.

Удержит ли это ее от побега?

Я хватаю футболку с вешалки и направляюсь к передней части магазина. Она еще не поднялась туда, поэтому прислоняюсь к колонне и снова наблюдаю за ней. Она берет пару трусиков, на которых все еще прикреплены бирки, но кладет их обратно с недовольной гримасой. Со вздохом она подходит ко мне со своей стопкой одежды.

— Без трусиков, кролик? — Спрашиваю я, когда мы входим в лабиринт очереди на кассе.

Она усмехается.

— Я не ношу подержанное нижнее белье. Мы можем остановиться где-нибудь еще?

— Нет. Нам нужно убраться из этого района, как только ты воспользуешься своей картой. Не хотелось бы, чтобы твой муж нашел нас. Может быть, мы сможем остановиться в следующем городе. — Я внезапно решаю, что не хочу отодвигать ее трусики в сторону, чтобы снова войти в нее. Я вообще не хочу, чтобы она их носила. — Может, тебе они и не нужны. Ты можешь ходить без них для меня. — Мои глаза скользят по ее телу, которое дрожит от новой вспышки гнева.

И мне это нравится.

Она оттаскивает меня от очереди к кассе, щеки пылают, ее голос переходит в резкий шепот.

— То, что произошло в машине, больше не повторится. Мы не будем этого делать. И мы определенно не пройдем дальше этого. Достаточно того, что я позволила тебе сделать, и мне придется жить с этим чувством вины, но я не хочу усугублять ситуацию.

— Милый кролик, — воркую я, — ты думаешь, у тебя есть выбор в отношении того, что я с тобой делаю? Как очаровательно. — Я провожу рукой по ее щеке, и она отстраняется от моего прикосновения. Ее губы сжимаются, и ее бравада улетучивается у меня на глазах. — Ты не должна была позволять мне чувствовать, как ты кончаешь на мои пальцы, потому что теперь я хочу большего. Нет, мне нужно больше. Поэтому, когда я говорю тебе, что ты не наденешь трусики или что ты наденешь эту маленькую юбку, ты будешь слушаться. Я заставлю тебя почувствовать себя лучше, чем когда-либо заставлял чувствовать твой муж.

Ее глаза темнеют. Она не понимает, как много времени прошло с тех пор, как я в последний раз чувствовал мягкое тепло женщины подо мной. Не понимает, насколько я одержим мыслью о том, чтобы снова прикоснуться к ней. Это навязчивая идея, которая возникла, как только я почувствовал ее, как только насладился теплым порывом, когда она коснулась моей руки. Она пыталась убежать, как маленький испуганный кролик. Но я бы приручил ее.

Мои мысли остаются о Селене, пока я везу нас к следующему мотелю. Мы не проехали много миль, потому что к тому времени, когда я закончил трахать ее, было уже поздно. Это было все, что я себе представлял, и оставался внутри нее так долго, как только мог. До тех пор, пока мой член твердел. Я прижимал ее горячее, потное тело к своему, позволяя ей плакать у меня на груди далеко за полночь. Я не был любителем обниматься — не в моем характере, — но мог бы остаться там с ней навсегда.

Когда мы доберемся до мотеля, понятия не имею, как она будет вести себя по отношению ко мне. Она сломалась у меня на глазах, попросила меня сделать с ней немыслимое, а потом кончила на мой член. Но по дороге в мотель она никак не намекнула мне, что чувствует. Был ли секс всего лишь мгновением, когда она почувствовала себя опустошенной и позволила мне заполнить эту пустоту? Возможно.

Во всяком случае, это не может быть чем-то большим. Я опасный охотник, а она милый маленький кролик.

Я открываю дверь в нашу комнату и захожу раньше нее. Включаю свет, и он мерцает над нашими головами. Она смотрит вокруг с гораздо меньшим отвращением, чем раньше. Думаю, она привыкает к тому, что ее отрывают от роскошного образа жизни и переселяют в номера мотеля из ада. Между нами по-прежнему нет связи. Это устаревшая статика, которую мне надоело слушать.

Она протискивается мимо меня, чтобы пройти в ванную, но я хватаю ее за руку и притягиваю к себе. Замешательство затуманивает ее глаза, когда она смотрит на меня. Выражение лица искажено чувством вины, и это бесит меня больше, чем, вероятно, должно.

— Почему ты коришь себя за то, что мы сделали? — Спрашиваю я, переплетая руки. Она вздрагивает от моего прикосновения. Я не пытаюсь причинить ей боль, но я никогда не пойму, почему ее так волнует то, что мы сделали. У людей были романы в гораздо более тяжелых обстоятельствах, и они никогда не винили себя так.

— Потому что я не была верна своему мужу. — Голос полон сожаления и пропитан чувством вины.

— Смирись с этим, кролик. — Ее сожаление — не моя проблема или ответственность. Она знала, что я сделаю с ней, и знает, что я не буду чувствовать себя плохо из-за этого. Не сейчас. Никогда. Я не жалею, что трахнул ее, и чертовски уверен, что не жалею, что дал ей силы забраться на пассажирское сиденье и продолжать ехать.

— Ты не понимаешь, — шепчет она, качая головой.

Я сжимаю ее волосы в кулак.

— Я действительно понимаю. Я сделал много дерьма, о котором должен сожалеть. И, может быть, даже сделал это на минуту. Не говори мне, что я не понимаю серьезности. Как ты думаешь, от чего я убегаю?

Слезы блестят в ее глазах.

— За что ты отбываешь пожизненное? — спрашивает она.

Я чуть не отпускаю ее волосы от этого вопроса. Я этого не ожидал. Должен был, но забыл, что она слышала между мной и Родни. Она узнала обо мне больше, чем следовало.

— В какой жизни? — Я говорю.

Ее губы дрожат. Да, я отбываю несколько пожизненных сроков. Моя душа будет в тюрьме в течение следующих двух жизней после этой. Она понятия не имеет, кого впустила в себя, понятия не имеет, кому позволила довести ее до оргазма. Дважды.

— Если ты уже жалеешь, что трахалась со своим куском дерьма, мужем, не спрашивай меня о чем-то подобном, когда знаешь, что ответ заставит тебя чувствовать себя хуже. Намного, блядь, хуже.

— Я хочу знать. Я заслуживаю знать, — говорит она, вызывающе вздергивая подбородок.

Кем, черт возьми, она себя возомнила? Она не в своем уме, если думает, что заслуживает чего-то большего, чем время, которое у нее осталось до того, как мы дойдем до конца.

Ей повезло, что она получила мой член за это время.

Я смеюсь, что заставляет ее выпячивать грудь.

— Давай, кролик. — Я подталкиваю ее к ванной, но она упирается пятками в дерьмовый ковер. — Ты хранишь свои секреты, а я буду хранить свои.

Она поднимает на меня глаза.

— Скажи мне свой, и я тоже скажу тебе.

Глупая девчонка. Да, ее муж, кажется, контролирующий кусок дерьма, но она не знает, каково это — позволить мужчине, который заставляет дьявола краснеть, погрузиться в ее киску. Когда она услышит, что я сделал, она просто попытается сбежать снова. Ее, наверное, стошнит от отвращения, когда узнает, какого мужчину впустила в себя.

Она тяжело сглатывает, и я смотрю на ее горло, пока оно покачивается.

— Мой муж бьет меня, — шепчет она.

— Я знаю. — Так и думал. Я видел проблески синяков на ее теле. Она не рассказала мне какой-то секрет, который я еще не собрал по кусочкам исходя из ее поведения. То, что она сказала. Страх на ее лице. Тот факт, что он выследил ее, черт возьми.

— Нет… — Она качает головой. Ее взгляд отрывается от моего, когда она поднимает правый рукав, обнажая синяки, которые начинают исчезать. Вряд ли из-за этого стоит расстраиваться. Такую девушку, как она, нетрудно избить, если ты достаточно груб, и легко потерять контроль. Мне трудно не оставлять на ней следов.

Ее губы дрожат, когда она поднимает подол своей рубашки, обнажая одни из самых страшных синяков, которые я когда-либо видел на живом человеке. Ее живот и бока окрашены в оттенки фиолетового и розового. Желтая дымка очерчивает все, что начало заживать. Это заставляет мое сердце биться быстрее. Такие отметины причинили бы ей много боли. У меня отвисает челюсть. Я не могу поверить в то, на что смотрю. Не могу поверить, насколько это меня беспокоит. Так не должно быть. Мне должно быть все равно.

Но мне нравится.

В ней есть что-то такое, что заставляет меня хотеть оторвать ее от всего, что причиняло ей боль, чтобы мог защитить ее своими собственными потрепанными крыльями.

— Черт возьми, Селена, — говорю я сквозь стиснутые зубы. Я подхожу к ней и провожу рукой по ее синякам. — Как, черт возьми, ты можешь чувствовать хоть каплю вины за то, что мы сделали, когда он так поступает с тобой?

Она продолжает смотреть в пол и не отвечает мне. Я заставляю ее посмотреть на меня, приподнимая ее подбородок. Она выглядит пристыженной.

— Не жалей меня, — шепчет она, что, черт возьми, действительно странно говорить, но это не самая странная вещь, которую она сказала сегодня вечером.

— Мне тебя не жаль. Хотя я чертовски зол.

Она дрожит от резкого повышения моего голоса и выглядит так, будто боится, что я могу ее ударить. Я злюсь, но не на нее. Я злюсь на этот кусок дерьма — ее мужа. Я плохой гребаный человек, худший из худших, но никогда бы не причинил ей такой боли. Никогда бы не смог вот так прикоснуться к ней, даже если бы сделал другим хуже.

Мне не нужно ее жалеть, и ей ничего от меня не нужно. Она обретет свои собственные крылья, и тогда ей не понадобятся мои.

Вопреки здравому смыслу, я решаю выложить ей все начистоту, обнажить свой низ живота и впустить ее внутрь, даже зная, что ей не понравится то, что она обнаружит внутри, и что это только оттолкнет. Ей нужно знать, с кем она спала.

Я наклоняюсь к ней и приближаюсь к ее уху.

— Кролик, — начинаю я, — Я убийца. Хуже, чем то, что ты видела сегодня вечером. Убивал невинных людей. Убил своих приемных родителей. Попал в тюрьму и убивал сокамерников. Я убийца. Тот, кем всегда был.

Ее вздох обдувает мою кожу прохладным воздухом.

— Я трахал женщин, когда они этого не хотели. Трахал женщин, которые не могли сказать мне, что не хотят этого.

Она качает головой, как будто не может поверить в то, что слышит. Она борется с осознанием того, что впустила меня в себя, человека намного хуже, чем она себе представляла. Хуже, чем все, чего она заслуживает.

По щеке Селены скатывается слеза, и когда я вытираю ее, она отстраняется от моего прикосновения и бежит в ванную, запирая за собой дверь. Это справедливый ответ на то, что она только что узнала, что кончала на член бессердечного убийцы.

Я просыпаюсь так же, как и засыпал, за исключением того, что теперь мое тело покрыто холодным потом. Будильник у кровати гудит, как улей рассерженных пчел. Время на часах всего на несколько часов позже. Нет ничего хуже, чем просыпаться беспокойным рядом с такой чертовой женщиной, как она. На самом деле, рядом с любой женщиной вообще, но с ней особенно сложно просто существовать рядом.

Переворачиваюсь на спину и смотрю в темный потолок. Время от времени фары освещают комнату сквозь тонкую вуаль внутренних штор. Какое-то время я беспокоился о том, что ее муж найдет нас, но по мере того, как проходили дни, а он не посылал чертову армию на ее поиски, не могу не задаться вопросом, заботился ли он о том, что она ушла. Не только из-за того, что он женат или изображал образ, ориентированный на брак, но и на самом деле заботился о ней. Она в безопасности? Мертва? Со всем его наследственным богатством, почему он не делает все возможное, чтобы вернуть свою жену? Такая девушка, как она, заставила бы меня сделать что-нибудь по-настоящему хреновое, чтобы найти ее и вернуть домой.

Она шевелится рядом со мной, и я на мгновение задерживаю дыхание, пока она не успокаивается. Она заставляет меня беспокоиться. Я чувствую вину, сожаление и что-то еще, что не могу понять. Мне неприятно сознавать, что мне придется убить ее, когда мы доберемся до Техаса, но это лучше, чем отправить ее домой к куску дерьма, который так сильно ударил ее в живот. Я не могу взять ее с собой, не то чтобы кто-то вроде нее все равно согласился. Жизнь в бегах не сработала бы для такой девушки, как она. В бегах нет ни спа-салонов, ни модных новых машин.

Мой разум блуждает к тому, что я представляю, как выглядит ее муж. Наверное, ничего похожего на меня. Вероятно, хорошо одет и собран. Кто-то, кого ее родители любят больше, чем она. Все, что знаю наверняка, это то, что он маленький кусок дерьма, который любит избивать свою женщину.

Ирония не ускользнула от меня. Я никогда не относился к женщинам намного лучше, и солгал бы, если назвал бы себя каким-то святым. Но она другая, и я не могу смириться с его неспособностью увидеть это. Как он может не видеть этого, когда это так отвратительно ясно для меня? Несмотря на все остальное хорошее в его жизни, она также находится под ним.

Чертов идиот.

Мой член твердеет при мысли о том, что он трахает ее. Так не должно быть, но это так. Я узнаю появление той стороны меня, которая хочет это видеть. Знакомая мне, но чуждая ей, сущность, которая иногда кричит в моей голове. Временами эту мою сторону трудно игнорировать.

Я страдаю от неприятной пульсации, которую не могу игнорировать. Моя рука скользит к члену, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, обхватывая пальцами головку. Сжимаю его рукой, пытаясь быть тихим и неподвижным, как должен был делать, когда был в тюрьме. По крайней мере, я был уважителен к сокамерникам, в отличие от некоторых моих соседей, которые дергали свой член достаточно громко, чтобы разбудить весь ряд.

Я сдерживаю стон. Черт, я хочу ее. Она нужна мне. Никогда в своей жизни я так сильно не хотел сорвать одежду с женщины.

В этот момент, когда моя голова находится во всех неправильных местах, я переворачиваюсь и придвигаюсь ближе к ее спине. Она остается неподвижной, когда я прижимаю свой твердый член к ее заднице. Не может быть, чтобы она этого не чувствовала. Я провожу рукой по ее боку, зная, что под моими прикосновениями остаются синяки. Если она не почувствует, как мой член прижимается к ней, она почувствует это.

— Не притворяйся спящей, кролик, — шепчу я.

Она напрягается и пытается изобразить тяжелый сон, когда моя рука достигает пояса ее брюк и перемещается к передней части. Расстегиваю их и опускаю молнию. Запускаю руку в только что расправленную ткань, потирая нежную кожу ее нижней части живота и мягкие волоски на ее тазу.

— Не может быть, чтобы ты этого не чувствовала, — говорю я приглушенным тоном, стягивая с нее штаны. — То, что ты спишь, не делает это менее неправильным, понимаешь? То, что ты притворяешься спящей не делает это менее греховным.

Стягивая штаны с ее задницы, толкаю свой член между ее бедер. Я стону от тепла ее киски.

— Помнишь, когда я сказал, что трахал женщин, которые не могли согласиться? Если ты думаешь, что сон отпугивает меня, это не так. — Я сжимаю свой член и направляюсь в нее.

Мышцы внутри ее киски дергаются от вторжения, и напряжение поднимается по всему ее телу. Она все еще пытается оставаться верной. Это жалкая и печальная попытка бороться с тем, чего хочет она, и с тем, что мне нужно. То, что нужно нам обоим. Она чертовски мокрая, чтобы притворяться, что не хочет этого.

— Черт возьми, кролик, — стону я, отводя бедра назад и врезаясь ими в нее. Слишком темно, чтобы разглядеть ее лицо и оценить ее реакцию. Я надеюсь, что пара фар пересекет окно, чтобы я мог видеть ее открытые глаза. Потому что я знаю, что она не спит. — Ты ведешь себя по-детски, — говорю я сквозь стиснутые зубы. Меня тошнит от этого. Я отказываюсь играть в ебанутую игру, которую она придумала, чтобы избежать реальности, в которой мы находимся. Чтобы не впускать меня.

Я погружаю пальцы в худший из ее синяков, и она визжит. Наконец-то, гребаная реакция. Я переворачиваю ее на живот и держу свой член глубоко внутри нее, прижимая ее лицо к подушке. Ее ноги сжимаются вместе подо мной, и трения достаточно, чтобы мне захотелось кончить.

— Лекс…

Я толкаю бедра вперед, входя глубже в нее.

— Доброе утро, кролик, — говорю я с рычанием, убирая волосы с ее щеки.

— Ты… делаешь мне больно, — шепчет она.

— Я даже не делаю ничего, чтобы причинить тебе боль… пока.

Когда она задыхается, боль пронизывает каждый вдох. Она мокрая, растягивается вокруг меня в самый раз. Я не причиняю вреда ее киске. По крайней мере, не так.

— Слезь с меня… пожалуйста, — умоляет она.

Несмотря на то, как чертовски хорошо она ощущается вокруг моего члена и как сильно я не хочу выходить из нее, я делаю это. Самоограничение никогда не было моим сильным навыком, поэтому я борюсь между той частью человечности, которую она вытягивает из меня, и тем, кем всегда был.

Я встаю с кровати, набрасываю на себя простыню и щелкаю выключателем, освещая комнату. Она подтянула штаны, но они все еще расстегнуты.

— Что, черт возьми, с тобой происходит? — Спрашиваю я резче, чем намеревался, хотя ее влажность, покрывающая мой член, делает меня почти слишком голодным, чтобы держаться от нее подальше.

— Я… — начинает она, но остальные слова заглушаются. Ее губы дрожат, и она отводит от меня взгляд. Ее тело сотрясается, и эта сломленная маленькая девочка внезапно снова оказывается передо мной.

Я вздыхаю, проводя рукой по волосам. Собираю все свое самообладание, насколько могу, и подхожу к ее стороне кровати, рука все еще сжимает белую простыню вокруг моей талии. Я приподнимаю ее подбородок другой рукой, заставляя посмотреть на меня. — Что причиняло тебе боль? — Я спрашиваю снова, на этот раз более настойчиво. — Это не от моего члена, так что же это было?

— Синяки, — шепчет она.

— На животе? — Когда я перевернул ее на живот, я был осторожен с ней. Я пытался быть, по крайней мере.

Она качает головой.

— Есть где-то ещё? — Я спрашиваю, но уже знаю ответ. На ее коже должно быть больше отметин, чем то, что она мне показала. Я заставляю ее подняться на ноги, и она вздрагивает, когда хватаю ее за ушибленное запястье. — Покажи мне, — приказываю я. Я не оставляю места для споров.

Когда я протягиваю руку к пуговицам на ее блузке, она выкрикивает "нет", что почти заставляет меня остановиться. Отбрасываю ее руку и возвращаюсь к пуговицам. Она продолжает извиваться и сопротивляться мне. Я отпускаю простыню, и она падает к моим ногам, когда толкаю ее обратно на тумбочку. Лампа качается позади нее. Хватаю ее за руки и прижимаю их к бокам, и она издает всхлип.

— Прекрати бороться со мной, — киплю я.

— Пожалуйста, не надо, — умоляет она. Ее глаза расширяются от страха, как будто она думает, что я возненавижу ее, как только увижу, что скрывается под ее одеждой. Или, по крайней мере, буду думать о ней по-другому. Ее руки снова тянутся к моим запястьям.

— Если ты не будешь держать руки по швам, Селена, то я схвачу свой пистолет, приставлю его к твоей хорошенькой головке и заставлю тебя раздеться для меня. Выбор за тобой. — Она действует мне на нервы до последнего.

Ее руки, наконец, опускаются по бокам и остаются там. Я расстегиваю пуговицы, одну за другой. Она отворачивает от меня лицо, когда ткань расправляется на ее груди. Еще синяки. Они покрывают ее грудину и омывают ее грудь. Я даже не могу воспользоваться моментом, чтобы насладиться ее сиськами, потому что не могу поверить в то, что вижу.

Передняя часть ее брюк все еще расстегнута, но я игнорирую каштановые волосы между ее ног и сосредотачиваюсь на другом фиолетовом пятне, выглядывающем из-под ткани. Я тянусь к ее поясу, и она хватает мои запястья с несомненным страхом на лице. Она забыла мою угрозу, потому что то, что я делаю, страшнее для неё, чем мой пистолет.

— Оставь мои штаны на мне, — умоляет она.

Абсолютно нет.

— Нет, Селена. Я собираюсь увидеть каждый дюйм тебя. Мне нужно знать, где у тебя болит.

Слезы текут по ее щекам, неконтролируемое переполнение ее эмоциональной боли. Я стягиваю с нее брюки, и у меня открывается рот. Еще синяки. Худшее — это большая отметина, которая занимает всю длину ее внешнего левого бедра. Предполагаю, это тот, что причинил ей боль, когда я придавил ее своим весом. Мое колено вонзилось в эту область, удерживая ее ноги вместе, пока я входил глубже в нее. Или, возможно, это была ее грудь, к которой были прижаты руки.

— О, кролик, — шепчу я, проводя рукой по ее бедру, заставляя ее чуть не подпрыгнуть от боли. Интересно, как я не причинил ей вреда в машине, но потом вспомнил, что нога была на подушке заднего сиденья, когда я был над ней. Все это имеет смысл.

Моя эрекция исчезла, и член безвольно повисает между ног. Она плачет, пытаясь снова прикрыться. Выглядит пристыженной больше всего на свете, что раздражает меня во всех неправильных отношениях. Стыд — это не то, что она должна чувствовать. Ее гребаный муж должен нести это бремя, а не она.

— Обычно я хорошо переношу боль, — оправдывается она, застегивая штаны дрожащими пальцами. — Я к этому привыкла. Но твое колено вдавилось прямо в этот синяк, — она дотрагивается до левого бедра, — И это было слишком.

Когда она переводит дыхание, чтобы продолжить болтовню, я пользуюсь шансом притянуть ее к своей груди. Она проглатывает слова вместо того, чтобы продолжить. Мое сердце разрывается из-за нее, и я не понимаю, как это может быть, когда у меня его никогда не было. Я никогда не испытывал сочувствия ни к кому и ни к чему. Но моя вина смещается в моем эгоистичном сознании. Если бы она не пыталась сыграть Спящую Красавицу, я бы так ее не прижал. Я проклинаю себя за то, что снова сваливаю вину на нее. Я тот, кто был слишком напорист.

— Милый кролик, — шепчу я, — Я собираюсь трахнуть тебя, а потом мы возвращаемся в Нью-Йорк.

Она смотрит на меня и пытается вытереть слезы с щек.

— Но… почему?

Я убираю волосы с ее лица. Оно липкое от соли ее слез.

— Потому что я собираюсь убить твоего гребаного мужа.

Она качает головой.

— Мы не можем.

Я сжимаю ее волосы в кулак.

— Что из этого?

Вместо ответа она опускает челюсть и позволяет своей нижней губе дрожать.

— Милый маленький кролик, — рычу я, — Я могу ответить на это за тебя. Конечно, я могу тебя трахнуть. Я только что был внутри тебя. И поскольку я убийца, могу убить твоего мужа за то, что он нанес тебе эти синяки. — Мои пальцы скользят по ее груди, лишь частично скрытой блузкой. Я опускаю руку между ее бедер и двигаюсь вверх, мимо синяков, которые заставляют ее вздрагивать.

— Мы не можем его убить.

Я наклоняюсь ближе к ее рту.

— Мы нет. Ты ничего не будешь делать. Я позабочусь обо всем, так же, как позабочусь о тебе. — Я целую ее, и у нее перехватывает дыхание, когда я стягиваю с нее штаны. Она выскальзывает из них, и я смотрю на нее. Полностью.

Она голая, за исключением белой футболки, прикрывающей ее соски. Вижу каждый синяк. Ее разбитость заставляет меня чувствовать, что мне нужно исправить ее, вместо того, чтобы быть тем, кто дальше сломает. Я снимаю последний кусок ткани, скрывающий от меня ее тело, и она опускает взгляд.

— Не смущайся своего тела. Эти отметины тебя не позорят. Они позорят его. Твой муж — кусок дерьма.

Она вздрагивает при слове "муж", и мои глаза сужаются.

— Черт возьми, кролик! Перестань, блядь, думать о нем. Ты ему безразлична.

— Но…

— Никаких «но». — Я разворачиваю ее и притягиваю ближе. Провожу грубой рукой по большому синяку на ее левом бедре, и она вздрагивает. — Это не от мужчины, которому не все равно.

Она усмехается.

— Похищение женщины под дулом пистолета — это нормально для тебя, правда? Как ты это назовёшь?

Я прикусываю чувствительную кожу ее плеча. Мой член твердеет напротив ее задницы.

— Отчаяние? Твой счастливый день? — Говорю я с ухмылкой, целуя то место, куда укусил, и клянусь, вижу намек на улыбку на ее лице.

Я осторожно обнимаю ее за талию, пытаясь избежать синяков на ее животе, когда наклоняю ее над кроватью. Когда ее локти касаются матраса, на него давит только отметина на запястье. Никакой боли.

Я провожу руками по ее бокам, обводя синяки, которые обвивают и облизывают ее спину. Ее задница каким-то образом остается бледной и идеальной, на ней нет ни следа. Я чертовски сильно хочу это изменить, но ей нужно оставаться незамеченной… пока. Мне нужно доставить ей удовольствие, когда покажу ей, каково это — иметь настоящего мужчину внутри себя. Мужчину, который такой же злой и жестокий, как я, но все равно не ударил бы ее.

— Лекс, — шепчет она. В этом слове есть намек на тоску, желание, которое я отчаянно хотел услышать.

— Чего ты хочешь? — Рычу я. — Используй свои слова. Ты же знаешь, мне это нравится.

— Я хочу, чтобы ты был внутри меня.

— Внутри чего? В твоей заднице? Твоей киске?

— Моей… киске.

— Хорошая девочка.

Сжимая ее волосы в кулак, хватаю свой член и вхожу в нее. Она хнычет, когда опускает голову и кладет ее на кулаки. Она чувствует себя невероятно. И выглядит потрясающе. Я наклоняюсь над ней и провожу рукой по ее животу, пока не достигаю сочащегося возбуждения между ее ног.

— Черт возьми, кролик, — стону я, когда провожу пальцами по шву ее киски. Ее клитор набухает под моими прикосновениями. Я тру его, пока она не прижимается ко мне, чтобы взять мой член глубже. Поднимаю ее к себе, обнимая свободной рукой ее грудь. — Твой муж такой чертовски тупой. Ты ведь знаешь это, верно?

Она колеблется на мгновение, прежде чем хныкнуть "да".

— Я собираюсь трахнуть тебя в твоей постели дома. Заставить его смотреть. Хочу, чтобы он смотрел на то, что он потерял, до своего последнего вздоха.

Ее щеки вспыхивают.

— Лекс… не говори о нем.

Я смеюсь.

— Пока он не умрет, буду упоминать его, когда буду трахать тебя.

Она сжимает губы, но они снова растягиваются, когда я втираю круги по ее клитору. Я ласкаю ее самую чувствительную область, пока она не стонет — звук, который я люблю слышать.

— Кончи для меня, — приказываю я, кусая ее за шею. — Будь хорошим маленьким кроликом и кончай.

Она сжимается вокруг меня, душит мой член, и я борюсь с ее телом, чтобы остаться глубоко внутри нее. Растираю ее, пока она не вздрагивает от моей хватки на ее груди. Когда она дрожит, ее тело опускается от сильных подергиваний ее оргазма, я провожу большим пальцем взад и вперед по ее клитору.

— Лексингтон, — шепчет она.

Я ненавижу свое полное имя, потому что оно на каждом бланке, в каждой газете, разнесенное по всему Интернету. Ненавижу, когда люди называют меня Лексингтоном, потому что, когда они это делают, это обращается к нему, человеку, которым я стараюсь не быть рядом с ней. Это взывает к той стороне меня, которую я презираю. Та часть меня, которая думает о ней и ее муже вместе. Часть меня, которую не хочу выпускать, чтобы поиграть с ней.

Я ненавижу это имя, но когда оно вот так слетает с ее приоткрытых губ, мне это нравится.

Как только мы доберемся до Техаса, я буду от нее подальше — от ее волос и от ее киски. Я полностью намеревался убить ее, исключив любой шанс для нее предоставить информацию закону о моем местонахождении. Но теперь?

Я решил, что выпущу кролика на свободу.

Я не могу поверить в то, что он имел в виду, когда упомянул о возвращении в Нью-Йорк. Думала, что он передумает или что он сказал это только для того, чтобы переспать со мной. Не думала, что он обернется, когда мы были так близки к его свободе. Не ожидала, что он вернется за чем-нибудь, даже чтобы добраться до Брайса. Он не стоит того, чтобы из-за него попасться, и если Лекса поймают, я останусь наедине с настоящим монстром: моим мужем.

Я наблюдаю за Лексом с пассажирского сиденья, пока он ведет машину. Время от времени он бросает на меня взгляд и быстро ухмыляется.

— Мы должны вернуться, — говорю я, нервно встряхивая коленом рядом с центральной консолью.

Он поднимает бровь.

— Мы возвращаемся.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Назад, туда, куда мы ехали. Подальше отсюда.

— Кролик, прекрати, — говорит он строгим тоном, который заставляет меня закрыть рот. — Если ты собираешься быть болтливой, используй это лучше.

У меня отвисает челюсть от его наглых слов. Он разговаривает со мной, как будто я его шлюха, игрушка. И теперь, с ним, я хочу, чтобы со мной так играли. Мои глаза останавливаются на твердом члене под молнией его джинсов. Моя нога перестает дрожать, когда я смотрю на него.

Он протягивает руку и хватает меня, лаская мою ладонь.

— Ты гладила член своего мужа?

Я киваю, не сводя с него глаз.

— Покажи мне, как. — Он подносит мою руку к молнии. Я подумываю о том, чтобы поспорить — поверьте мне, я подумываю об этом, — но боль в животе удерживает мою руку на месте.

Джинсы царапают мягкие подушечки моих пальцев, когда я тянусь к пуговице. Я тяжело сглатываю, наклоняюсь и расстегиваю его штаны. На нем нет боксеров, и я мельком вижу его член.

— Не стесняйся. Ты уже все это видела, — говорит он, полностью раскрывая свой член, устав от того, что я трачу время, чтобы разоблачить его. Его рука скользит по его стволу, прежде чем обвести головку и снова опуститься на руль. Я смотрю на капельку предварительной спермы на конце его члена и чувствую вину в тот момент, когда она стекает по изгибу.

Я запускаю пальцы в его джинсы. Он уже был внутри меня — дважды. Он уже заставил меня кончить — три раза. Поглаживание его члена вряд ли имеет значение на данный момент. Могу просто добавить это к своему списку грехов.

Я делаю глубокий вдох, прежде чем обхватить рукой горячую кожу.

— Хорошая девочка, — стонет он. Его пальцы впиваются в руль, когда я глажу его. Несмотря на это, он уверенно держит машину на дороге. — Мне нужен твой рот, кролик, — говорит он сквозь стон.

Я качаю головой.

— Ч-что? Я не могу. Ты за рулем.

— И что? Встань на колени и обопрись на меня.

Я качаю головой.

— Ну, кролик! Не заставляй меня просить тебя снова. Ты можешь отсосать мне по-своему или по-моему, на твой выбор.

Я ненавижу, когда он дает выбор. Они никогда не бывают хорошими.

Проглатываю комок в горле, я расстегиваю ремень безопасности. Поворачиваю голову, глядя на тихую, пустую дорогу.

— Хорошо, — говорю я, поднимаясь на колени.

Когда наклоняюсь над его членом, он хватает меня за волосы, убирая их с моего лица и собирая в кулак. Я беру его в рот. Он стонет так, что сотрясается все его тело, как будто я послала через него ударную волну. Я сосу его, и его бедра пульсируют у моего рта, заставляя меня брать больше. Его рука оставляет мои волосы и опускается на мою задницу. Его пальцы касаются моей поясницы, когда его рука возвращается к моим волосам. Он снимает меня со своего члена, и я смотрю на него снизу вверх.

— Он заставляет тебя сосать его член? — он спрашивает.

Я киваю.

— Он был первым мужчиной, у которого ты взяла в рот?

Я снова киваю ему, напрягаясь в его хватке. Он просто ухмыляется мне, когда насаживает меня на свой член. Стонет, когда мой язык снова встречается с его кожей.

— Милая крольчиха, у тебя самый лучший рот, который я когда-либо чувствовал.

Его член пронзает заднюю стенку моего горла, когда он толкает свои бедра вверх, что заставляет меня давиться. Глубокое рычание срывается с губ Лекса. Слезы текут из моих глаз, когда я отстраняюсь достаточно, чтобы меня не вырвало, и делаю несколько быстрых вдохов через нос, прежде чем он толкает меня к основанию своего члена. Снова давлюсь, но он удерживает меня, чтобы на этот раз я не вырвалась. Мое горло сжимается, и я использую губы, чтобы защитить его теплую кожу от своих зубов. Все мое тело содрогается. Он отпускает меня, чтобы я могла сделать вдох, не зарываясь носом в кожу и волосы.

— Боже, мне нравится, как ты давишься моим членом. Твой муж такой же большой, как я? Он когда-нибудь заставлял тебя так давиться?

Я отстраняюсь от его члена и качаю головой. Слава Богу, Брайс совсем не был большим. Он бы использовал это как оружие, если бы был таким же благословенным, как Лекс.

Он вытирает слезы с моей щеки и слизывает соленые следы того, что со мной делает. Стонет и притягивает меня к себе, чтобы поцеловать, заставляя меня почувствовать вкус моих слез. Сильнее сжимает мои волосы в кулак, и я вижу мелькание проезжающих мимо машин, когда он тянет меня обратно к себе на колени. Другие водители могут видеть меня, мою задницу и то, что я делаю, и мои щеки краснеют от смущения. Кончик его члена касается моих губ.

— Люди могут видеть меня, — жалуюсь я на него.

— Хорошо. Ты модный маленький кролик. Ты должна покрасоваться, — рычит он, прежде чем толкнуть меня обратно. — Если ты продолжишь отрывать от меня свой рот, я заставлю тебя сесть ко мне на колени и оседлать мой член. Твой выбор. — Он поднимает бедра и толкает свой член к задней части моего горла. Я задыхаюсь. — Хорошая девочка, — шепчет он. — Засунь руку в штаны и поиграй сама с собой.

Я пытаюсь отстраниться, чтобы заговорить, но он удерживает меня на месте.

— Помни, что я сказал, — говорит он мне сквозь напряженную челюсть.

У меня нет выбора, кроме как выслушать его. Моя рука блуждает по передней части моих леггинсов, и я удивляюсь тому, насколько мокрая. Это не совсем то, что заводит меня, но есть что-то в том, как он реагирует на мои прикосновения, и в ощущении, как мой язык скользит по идеальному изгибу его члена, что возбуждает меня.

Я провожу двумя пальцами по своей киске. Он контролирует скорость моей головы, как я контролирую то, что происходит у меня между ног. Мои стоны вибрируют от его члена, и дикий стон, который он издает, вибрирует от меня. Когда я приближаюсь к оргазму, чувствую необходимость вытащить его изо рта. Напряженные мышцы моего тела затрудняют удержание моих зубов подальше от него.

— Это слишком много для тебя? Возникли проблемы с удержанием этих зубов подальше от моего члена? Ты можешь кусаться, милый кролик. Ты не можешь причинить мне боль.

Я качаю головой, как могу.

— Отлично. Убери свой рот от меня, чтобы ты могла кончить, но не смей прекращать ласкать.

Я вытаскиваю его изо рта и тяжело дышу, обхватывая его рукой и продолжая поглаживать его член. Он все еще мокрый от моей слюны. Запустив руку в мои волосы, он приближает мое лицо к своему и крепко целует. Его глаза следят за дорогой, в то время как его рот движется к моему, подталкивая меня к краю.

— Кончай для меня, кролик, — стонет он.

И я кончаю. Кончаю так чертовски сильно, наваливаясь на него всем своим весом и заставляя его отклониться.

— Так хорошо? — спрашивает он с ухмылкой.

— Отвали, — говорю я с довольным смехом.

Бровь Лекса поднимается.

— Я хотел снова войти в тебя, но пытался быть сговорчивым и довольствоваться твоим горлом. Не сработает. Мне нужна твоя киска.

У меня отвисает нижняя челюсть, и я качаю головой. Ни за что на свете я не буду кататься на его члене, двигаясь по шоссе со скоростью семьдесят миль в час.

Лекс наклоняется и ударяет по стойке, чтобы отодвинуть сиденье назад.

— Я не буду этого делать, — говорю я.

— Кролик, — твердо говорит он, и лед в его тоне заставляет меня передумать. — Снимай штаны.

Снова этот голос, который делает меня слабой, потому что он такой сильный.

Я смотрю на него, пытаясь игнорировать грохот моего сердца, который отдается в ушах. Зацепляясь пальцами за пояс своих леггинсов, тяну их вниз. Я вся в липком, мокром месиве от собственной спермы.

— Забирайся ко мне на колени. — Он похлопывает себя по бедру.

Я тяжело сглатываю, еще раз осматривая дорогу, прежде чем осторожно забраться перед ним, стараясь не задеть руль, когда смотрю в лобовое стекло. Он опускает одну руку и помогает мне сесть к нему на колени. Сжимая мое бедро, погружается в меня и издает рычание, от которого дрожь пробегает по моему позвоночнику, прямо к вырезу бедра, которое он держит. Он убирает другую руку с руля и хватает меня за другое бедро.

— Поехали, — говорит он со стоном. — Если я попытаюсь вести машину, уткнувшись в твою идеальную киску вот так, то могу убить нас обоих. — Его зубы царапают мое плечо, прежде чем он впивается в мою шею. — Я не собираюсь долго оставаться в тебе. Твоя киска такая чертовски мокрая. И все из-за моего члена, да?

— Да, — хнычу я и пытаюсь смотреть на дорогу, а руки держать на руле, когда он толкается в меня. Он так чертовски глубоко, и из-за этого трудно удерживать машину на прямой траектории.

— Я собираюсь кончить, — шепчет он. Его бедра пульсируют, прежде чем устроиться подо мной. Я делаю движение, чтобы слезть с его колен, но он удерживает меня на месте. — Пока нет, милая крольчиха. — Он опускает руки с моих бедер на руль передо мной. — Я хочу чувствовать тебя рядом со мной еще немного.

Я вздыхаю и прислоняюсь спиной к его груди, пока он ведет машину. Его член дергается внутри меня, и я перестаю беспокоиться о случайных проезжающих мимо машинах, когда сижу на его горячем члене. Он целует меня в макушку, что почти не кажется реальным.

Он не похож на милого человека. Но опять же, я тоже не такая, какая есть.

Я веду себя невероятно тупо из-за какой-то женщины, которая не уделила бы мне и минуты, если бы я не заставил ее. Я в розыске. Все правоохранительные органы Нью-Йорка активно разыскивают меня, и все же я здесь, возвращаюсь в самое сердце их поисков. Я сильно рискую, возвращая нас сюда, но не могу позволить ей вернуться домой к нему. Я должен защитить ее, даже если она не со мной.

Особенно, если она не со мной.

Я не уверен, как она ко всему относится. Если думает, что я шучу, когда говорю, что планирую убить ее мужа, ее ждет большой сюрприз. Я избавлюсь от этого куска дерьма, и когда мы доберемся до Техаса, смогу уехать, зная, что она будет в безопасности.

Когда я вообще заботился о чьей-то безопасности, кроме своей собственной? Никогда. Старый я пожелал бы ей гребаной удачи и отпустил бы ее домой к этому говнюку. Или просто убил бы ее. В любом случае, это бескорыстное поведение очень ново для меня.

Мы проезжаем мимо темноты. Я сворачиваю на выходе, что вызывает интерес Селены.

— Куда мы едем? — она спрашивает. Ее голос тяжелый от усталости. Мы оба устали. Я больше не могу водить, и она тоже не должна.

— Я хочу тебе кое-что показать. И, кроме того, ночевать в мотеле в этом штате было бы слишком рискованно.

Мы едем по дороге, густо заросшей деревьями с обеих сторон, и я съезжаю на обочину асфальта, пряча машину среди разросшихся кустов, прежде чем заглушить двигатель. Выхожу из машины, открываю ее дверь и протягиваю ей руку. Она пристально смотрит на меня.

— Давай, кролик.

Она резко вздыхает, прежде чем взять меня за руку и выйти из машины.

Стрекочут сверчки и нарушают тишину. Там мало что можно увидеть, кроме жуков-молний, мигающих между деревьями. Она обхватывает себя руками. Я не уверен, из-за страха темноты или чего-то еще. Она должна была уже знать, что я буду защищать ее, даже если я тот, кто в первую очередь тащит ее навстречу опасности.

— Ты в безопасности, — говорю я ей, хотя чувствую, как ее взгляд прожигает меня насквозь.

Когда мы добираемся до конца тропинки, я прыгаю на камни и тянусь к ней. Она вздыхает и кладет свою руку в мою, когда я помогаю ей подняться. Резкий вздох срывается с ее губ в тот момент, когда ее ноги ударяются о камень под ними.

Мы смотрим на город внизу. Огни на каждом здании усеивают пейзаж. Это выглядит сюрреалистично. Похоже на то, что я запомнил, но лучше, потому что Селена здесь, чтобы наслаждаться этим моментом со мной.

— Что это за место?

Я тяжело сглатываю.

— Я ходил сюда, когда был моложе. Безопасное место, когда мои приемные родители вели себя очень дерьмово.

Я сижу на краю обрыва, свесив ноги. Грязь падает с подошв моих ботинок.

— Иди, садись, — говорю я. Она подходит и присаживается на корточки, чтобы стряхнуть траву. Наклоняю голову в ее сторону. — Даже модные кролики пачкаются. — Я тяну ее вниз рядом с собой, и она с раздражением плюхается на траву. Ненавижу это выражение ее лица. Судный день.

Она прочищает горло.

— Я не привыкла…

— Пачкать свои дизайнерские джинсы? — Спрашиваю я с раздражением в голосе.

Она качает головой.

— Это не то, что я имела в виду. — Она вздыхает. — Я не привыкла быть свободной.

Ох.

— Я тоже. — Я ложусь на спину, уронив голову на руки. Моя рубашка поднимается, и я чувствую настоящую свободу на своей коже, когда ветер проносится над нами.

Луна освещает ее силуэт, и я делаю глубокий вдох. Она чувствует себя так хорошо, находясь рядом. Почти чувствует себя другой. В любом случае, это так близко к тому, чтобы иметь друга, как я когда-либо знал. Но знаю, что все это притворство, и это делает меня немного… грустным. Мне не было грустно, когда меня приговорили к пожизненному заключению, снова приговорили, а потом еще раз. Не могу вспомнить, чтобы я когда-либо чувствовал себя так грустно. Я отключил эту эмоцию в очень юном возрасте. Должен был. Иначе бы я не выжил, если бы позволил себе чувствовать что-либо, кроме гнева и ненависти к себе или к кому-либо еще.

— Ляг со мной, кролик, — шепчу я, хватая ее за плечо и притягивая к себе. Как будто у нее есть выбор. Она напрягается, прежде чем расслабиться со мной.

Тишина окутывает нас, за исключением звуков природы. Это то, что я не слушал более десяти лет. Я закрываю глаза и купаюсь в этом. Слушать что-то другое, кроме улюлюканья и криков сокамерников, чертовски невероятно.

Селена дрожит, и я сажусь достаточно, чтобы стянуть с себя рубашку с длинными рукавами и предложить ей. Она колеблется, прежде чем взять и надеть ее Я ложусь на спину, не обращая внимания на колючую траву под моей голой кожей, потому что, по крайней мере, я могу чувствовать ее, а не грубый матрас в моей камере.

Она прослеживает мои татуировки, или то, что может видеть из них при свете луны. Я не горжусь всеми из них, и благодарен, что она не спрашивает о них, когда ее пальцы скользят по моей коже. Я не тусовался с хорошими людьми в тюрьме. Не то чтобы кого-то из нас можно было считать хорошей компанией.

Ее рука падает, и рядом со мной раздается тихий храп. То, как она прижимается ко мне, кажется чертовски странным. Я всегда был один, особенно в тюрьме. Там одиночество было даром божьим. Когда я рос, должен был смириться с этим, потому что одиночество означало, что из меня не выбивал дерьмо человек, которому платили за заботу обо мне.

Я закрываю глаза.

— Спокойной ночи, кролик, — шепчу я, позволяя себе погрузиться в сон.

Селена молчит рядом со мной. Не уверен в причине. Возможно я напугал ее, когда показал, сколько контроля потребовалось, чтобы сдержать себя в лесу, или она начинает осознавать всю серьезность нашего положения, по мере приближения к дому.

— В чем дело, кролик? — Я спрашиваю.

— Ни в чём, — шепчет она. Но я знаю, что она лжет.

Я ухмыляюсь ей.

— Ты злишься, что я не трахнул тебя там, сзади? Или ты беспокоишься о том, что с я тобой сделаю, когда доставлю домой? — Я протягиваю руку и убираю волосы с ее лица. — Или ты боишься того, что я сделаю с твоим мужем?

Она отводит лицо от моего прикосновения.

Я опускаю руку на внутреннюю поверхность ее бедра, раздвигаю ноги и сжимаю кожу там, где у нее синяки.

— Он решил свою судьбу, когда оставил их на тебе. Такой кусок дерьма тебя не заслуживает.

Ненавижу это, но правда заключается в том, что она первая женщина, к которой я что-то почувствовал. Не уверен, что именно чувствую, потому что никогда не испытывал этого раньше, но это что-то. Когда я увидел эти синяки, почувствовал, что должен защитить и отомстить за ее боль. Зачем еще мне рисковать, чтобы меня снова поймали из-за какой-то киски?

Но она не просто какая-то. Ее киска невероятна, но там гораздо больше. Несмотря на то, что мы из совершенно разных миров, я узнаю часть ее боли. Вижу кого-то, кого подвел каждый человек в ее жизни, как и меня. Наше отличие в том, что она проглатывает это, позволяя этому разъедать изнутри, вместо того, чтобы становиться злой и жестокой. Я пожертвовал своей свободой, чтобы заставить людей почувствовать часть боли, которую чувствовал сам.

Я так стараюсь дать ей свободу, которую она заслуживает.

— Ответь мне, — говорю я, потирая ее бедро, где схватил. — Что тебя беспокоит?

Она смотрит на меня, ее губы плотно сжаты.

— Мне стыдно за то, что я возбуждена.

Я улыбаюсь ей.

— О, кролик, я возбуждаю тебя. — Моя рука продолжает движение вверх по ее бедру. — Но не впускай меня глубоко в себя. Ты слишком хороша для него, но и слишком чертовски хороша для меня.

То, как она надувает губы на мои слова, заставляет меня хотеть остановиться и разорвать ее самым эгоистичным способом, как будто она была последней женщиной, с которой был бы внутри, прежде чем вернусь в тюрьму.

Каковой она, вероятно, и является.

— Почему ты не переспал со мной там? — спрашивает она. Наконец-то.

Мне нравится, что она спросила меня об этом. Чертовски нравится. Это значит, что она этого хочет. Хочет меня, но я должен дать ей это.

— Помнишь, когда ты сказала, что на самом деле не доверяешь мне? Я тоже себе не доверяю. Собирался причинить тебе боль там, в лесу. Не намеренно, конечно, но одно лишь покачивание твоих бедер чуть не вывело меня за пределы контроля.

Я ожидаю, что она вздрогнет или испугается меня, но выражение ее лица остается мягким и немного любопытным. Это немного злит меня, когда образы моего прошлого проносятся перед моим мысленным взором. Она не понимает, с кем она флиртует или что на самом деле означает потеря контроля. Такая наивная в отношении такого опасного человека, как я, которому нечего терять и, что могу получить абсолютно все. Она не понимает, что я мог бы прижать ее лицом к горячему металлу машины и трахать ее, пока она не умоляла бы меня остановиться. Ее мольбы только заставили бы меня смаковать каждый толчок. Она не понимает, как мало я переживал о том, чтобы убить ее в начале, или что, хотя мне не все равно сейчас, я бы все равно убил ее, если бы пришлось.

Возможно, она и заставила грязного, дикого пса лизать ей руку, но я не тот милый маленький питомец, которым она хочет меня видеть. Я буду терзать ее, независимо от того, насколько ценю ее доброту.

— Ты мне так чертовски нужна, кролик. Я хочу остановиться на одной из этих сельских дорог, посадить тебя на заднее сиденье и… — У меня перехватывает дыхание. Мимо проезжает полицейская машина, и офицер смотрит на меня. Я не дышу, пока не буду уверен, что он обернётся обратно.

— Плохая идея, да? — спрашивает она, хотя это и так ясно.

— Днем? Да. Похоже на то. — Я стону и потираю перед своих штанов.

Она протягивает руку и заменяет мою своей. Трет мою длину, джинсовая ткань вызывает такое приятное трение под ее рукой. Хватаю ее за запястье и останавливаю.

— Не сейчас, кролик. Я хочу чувствовать это разочарование еще некоторое время. Не хочу кончать в твою руку. Хочу быть внутри тебя.

Это странно, потому что почти наслаждаюсь разочарованным подергиванием моего члена. Это то, чего я давно не чувствовал. Никогда не ждал в прошлом, чтобы получить свое, когда мне это было необходимо. Я получал мгновенное удовлетворение, неважно каким способом.

Боль от того, что держусь подальше от нее, почти ощущается… хорошо. Контроль кажется чужим.

Я знаю, что в конце концов доберусь до нее, и это будет потрясающе, когда изолью в нее всего себя.

Она смотрит на меня с такой же тоской, и я хотел бы дать ей то, что она хочет, но это подождет.

Она указывает на дорогу, и я поворачиваю, что приближает нас к ее дому. Заезжаю на парковку фаст-фуда сразу за выездом. Она смотрит на здание с аппетитным взглядом. С самого начала мы покупали быстрые и легкие блюда, в основном на заправках. Я всегда думал, что чем меньше нас видят, тем лучше, но знаю, что она хочет настоящей еды, когда слышу, как урчит ее желудок рядом со мной.

Паркую машину, но вместо того, чтобы выйти, наклоняюсь, хватаю ее за лицо и притягиваю к себе для поцелуя. Ее губы накрыли мои с таким же голодом. Она хватает меня за волосы одной из своих рук, как будто она вспоминает, каково это было — тянуть меня в свою киску таким же захватом. Рычу от ее прикосновения, изо всех сил пытаясь контролировать себя, когда вспоминаю, что она чувствовала, когда кончала вокруг моих пальцев.

Я отстраняюсь от нее. Я должен это сделать, прежде чем потеряю себя, или, скорее, найду.

— Черт возьми, кролик, — шепчу я, прежде чем поцеловать ее в последний раз, прикусывая нижнюю губу, когда отстраняюсь. — Просто подожди, пока я снова смогу дотронуться до твоей киски. — Моя рука скользит вверх по ее бедру, и обнимаю ее, заставляя дрожать. Она такая теплая и влажная. Я чувствую это даже через ее леггинсы. Это вызывает привыкание, я никогда больше не хочу отдергивать от нее свою руку. Она тает от моих прикосновений, и надеюсь, что думает только о том, что я заставляю ее чувствовать.

Оглядываю парковку. Никто не обращает на нас внимания. Я не буду трахать ее или позволять кому-либо из нас выставлять себя напоказ, но она так нуждается в своем оргазме, а мне не хочется отказывать ей.

Я отодвигаю свое сиденье и помогаю ей сесть к себе на колени. Она оседлала мою талию, насколько смогла, и притягиваю ее рот к своему.

— Потрись об мой член, сладкий кролик. Заставь себя кончить.

Она прикусывает нижнюю губу, прежде чем поцеловать меня.

Она. Целует. Меня.

Покачивает бедрами у меня на коленях, и я чувствую ее тепло не только через ее брюки, но и через свои собственные. Стону, когда она двигается по моей затвердевшей длине. Это незрело, как два подростка, не готовых к сексу, но это так чертовски приятно. Не уверен, что это, но она трется взад и вперед, и это ударяет по головке моего члена каждый гребаный раз. Обнимаю ее за талию, притягивая ближе и пытаясь удержать ее от скольжения по головке, чтобы я не кончил. Я слишком стар, чтобы кончать в джинсы.

Ей так хорошо в моих объятиях, как будто она именно там, где должна быть. Мир становится туманным, пока все, что могу видеть, это ее и движения ее бедер и груди, когда она преследует свой оргазм.

Ее стоны. Эти чертовы стоны, когда она приближается, сводят меня с ума. Ее тело напрягается, и движения ее бедер становятся неровными.

— Кончай, кролик.

Она хватает меня за волосы и прижимается ко мне, тяжело дыша в ухо. Наклоняется ко мне и двигает бедрами неглубоким движением, когда толкает себя через край. Помимо едва заметного подергивания ее киски, когда она переживает свой оргазм, она остается неподвижной. Ее стоны и теплая пульсация на моих коленях почти заставляют меня тоже кончить.

Я целую ее и протягиваю руку между нами, чтобы почувствовать мокрое пятно, которое пропитало ее леггинсы и проникло в перед моих джинсов.

— Ты устроила такой беспорядок, — говорю я ей в рот. — Такая хорошая девочка. Такая чертовски мокрая.

Опускаю руку к ее штанам спереди, чувствуя, как сильно она кончила. Она смотрит на меня сверху вниз с самым милым и пресыщенным выражением, которое я когда-либо видел.

Она выглядит… счастливой.

Вытаскиваю руку из ее штанов и облизываю пальцы. У нее невероятный вкус. Всегда вкуснее, когда кончает. Я провожу влажными пальцами по изгибу ее шеи и завожу обе руки за нее. Прижимаю ее лоб к своему и держу ее там. Никогда не думал, что меня так привлечет такая женщина, как она. Избалована, но не испорчена насквозь. В ней все еще так много хорошего, разбитость, которая не дает ей стать тем, кого я ненавижу. Она стала тем, чего я хочу каждой клеточкой своего существа.

Будет так тяжело оставить ее, когда убью ее мужа, но жизнь в бегах не для такой, как она. Как бы не хотел оставлять ее, по крайней мере, я смогу уехать из штатов, зная, что она дома в безопасности. Она найдёт кого-то, кто заставит ее чувствовать себя также, как я, не будучи собой, собакой, которой она не может доверять, потому что он не может доверять себе.

Я не понимаю, насколько голодна, пока не доедаю все. Это первый плотный ужин, который я съела с той ночи, когда Лекс сел в мою машину. Моим последним большим ужином была пицца с остатками еды на грузовике в сверхурочную смену из ада.

— Наверное, мне следовало покормить тебя раньше, — говорит он сквозь смех.

Мои щеки пылают, когда понимаю, что, вероятно, выглядела как голодное животное. Ну, в значительной степени так и есть.

— Худший похититель на свете, — говорю я, шумно потягивая свой почти пустой напиток.

Лекс ухмыляется мне.

— Я не похититель. Ты просто невольный пассажир. Мы близко, не так ли? — спрашивает он, и я киваю. — Тогда ты поведешь. Высади меня в нескольких кварталах отсюда и скажи адрес.

Качаю головой. Мне не нравится этот план. Мне страшно входить в дом одной после всего этого. После всего, что мы сделали, и того, что сделаем в будущем.

— Что я вообще должна сказать ему о том, где была?

— Просто скажи ему правду. Что у тебя угнали машину.

— Я не хочу идти одна, — шепчу я.

— Ты должна. Я когда-нибудь позволял, чтобы с тобой случалось что-то плохое? — спрашивает он.

Я качаю головой, потому что он почти продал меня, и я бы сказала, что это было что-то чертовски плохое.

— Ты предложил меня в качестве оплаты за поддельное удостоверение личности.

— Я не позволил этому случиться, кролик, — говорит он. Выходит из машины, и мы меняемся местами.

Я поджимаю губы, когда сажусь на водительское сиденье. Мне не нравится эта идея. Ненавижу ее, на самом деле. Но он прав. Я не могу заехать на парковку с Лексом на пассажирском сиденье. Ему нужен элемент неожиданности, как только я войду в дом.

Мы молча подъезжаем ближе к моему дому. Мой желудок скручивается в узлы, сильнее, чем когда был первый секс с Лексом. Останавливаюсь перед тем, как мы въезжаем в фешенебельный район, который привыкла называть домом. Я больше не думаю так. Это похоже на незнакомую улицу. Чужую.

Я уже не та Селена, которая в последний раз проезжала по этой дороге.

Заглушаю двигатель, но мы не двигаемся.

— Дай мне ключ от твоего дома, — говорит он. Тянется ко мне с протянутой рукой, но я колеблюсь, прежде чем наклониться и снять ключ с брелка.

Передаю его ему и опускаю взгляд.

Он выходит из машины и наклоняется через открытую дверь, чтобы еще раз взглянуть на меня. Его рука роется в кармане, прежде чем достать перочинный нож. Он бросает его на пассажирское сиденье.

— Я буду рядом с тобой, как только смогу. Если что-нибудь случится, используй это, хорошо? — Его рука сжимает дверную ручку. Как будто не хочет оставлять меня, или как будто у него есть что-то еще, что хочет сказать.

Но он этого не делает.

Я смотрю, как он уходит, поворачиваю ключ в замке зажигания и направляюсь в свой ад. Дьявол ждет меня, и я хочу блевать от страха, сжимающего мой желудок.

Почувствует ли он на мне запах Лекса? Внутри меня? Узнает ли он, что я стала добровольным участником этого? У меня было так много возможностей сбежать, но я этого не сделала. Побег означал возвращение к кошмару, который разделяем мы с мужем.

Въезжаю на подъездную дорожку и смотрю на дом, который больше не кажется мне моим. Я чувствую себя в большей безопасности в машине. В безопасности с Лексом. Засовывая перочинный нож за пояс, выхожу из машины. В тот момент, когда ступаю на первую ступеньку, дверь распахивается. Туман окутывает меня, когда я смотрю на Брайса. Он выглядит таким холодным, и его застывшая маска не показывает никаких эмоций, даже беспокойства или волнения при виде меня. Это пустое ничто страшнее, чем его ярость.

Его лицо, наконец, искажается знакомым гневом — выражение, к которому я привыкла. На этот раз вижу это в новом свете, как будто теперь в центре его лба находится яблочко, и это почти заставляет меня смеяться. Мне нравится мысль, что это может быть его последний вздох, вызванный гневом.

Брайс хватает меня за руку и втаскивает внутрь. Острые кончики его пальцев впиваются в мою плоть, оставляя еще один синяк на моей коже.

— Где, черт возьми, ты была, Селена?

Я напрягаюсь в его хватке.

— У меня угнали машину, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Чушь собачья. Прекрати, блять, врать мне.

Мои глаза наполнились слезами.

— Я не лгу тебе. Клянусь.

Не лгу, но и правды тоже не говорю. Да, у меня угнали машину, но потом вся эта поездка стала чем-то совершенно другим, чем-то, что заставило меня взглянуть на жизнь по-другому, и я пригласила Лекса в свой дом, чтобы избавиться от своих проблем.

— Прошло уже несколько дней. С кем ты сбежала? Ты решила поиздеваться надо мной?

— Я не убегала! — Делаю глубокий вдох, пытаясь отогнать чувство вины, которое пытается заглушить мой голос. — Я ничего не сделала.

— Чертова шлюха, — говорит он, скривив губы.

— Брайс, пожалуйста… — Я умоляю. Такой знакомый звук, но он никогда не заставлял его останавливаться. Мольба только злит его. Он ненавидит слабость.

Он молча размышляет, что хуже, чем когда кричит. Его кулак отводится назад, и, прежде чем успеваю среагировать, бьет меня по лицу. Сила отбрасывает меня к стене, и фотографии в рамках падают и разбиваются у моих ног. Поторопись, Лекс, думаю я, когда стекло разлетается по полу. Но не издаю ни звука, потому что знаю, что ему это нравится. Даже не могу протянуть руку и почувствовать жгучий жар на своей щеке.

Он никогда не бил меня по лицу вот так, потому что это было бы слишком сложно скрыть. Его атаки всегда были нацелены на места, которые могла скрыть моя одежда. Все, наверное, подумали, что я сбежала, и у него нет причин говорить им, что я вернулась. Он может убить меня, и никто не узнает. Это то, чего я боюсь.

— Ты хотела сбежать и стать шлюхой? Я покажу тебе, как трахают шлюх. — Брайс хватает меня за волосы, ведет на кухню и наклоняет над островком. Кружка падает со столешницы на пол, пока я борюсь с ним, зная, что будет дальше.

Это не в первый раз.

Опускаю руку и достаю из-за пояса перочинный нож, пряча его в сжатом кулаке. Холодный воздух кусает мою кожу, когда он стягивает мои штаны и расстегивает ширинку.

— На тебе даже нижнего белья нет? Боже мой, Селена. Мне неловко называть тебя своей женой. — Жар его члена прижимается ко мне, и я молюсь, чтобы он не заметил влагу, исходящую от кого-то, кроме моего мужа.

От Лекса.

Крепко зажмуриваю глаза и пытаюсь игнорировать жесткую хватку Брайса, пока он готовится. Погружаюсь в свои мысли о Лексе. Пытаюсь представить его позади себя. Слезы скользят по моим закрытым глазам и капают на мраморную столешницу. Мой таз больно трется о край острова, когда он давит на меня своим весом. Я чувствую вину, много вины, но не за то, что позволила Лексу быть внутри меня. Вину за то, что не боролась сильнее против Брайса. Существует определенный уровень принятия, который позволяет дерьмовым мужьям делать со своими женами больше, чем должны.

Аплодисменты.

Звук заставляет мои глаза открыться. Лекс стоит в нескольких футах, хлопая в ладоши в саркастических аплодисментах. Брайс останавливается и заправляет себя обратно в штаны, прежде чем застегнуть их. Еще мгновение, и он выставил бы Лекса лжецом, когда тот сказал, что никто другой не проникнет в меня.

Лекс достает пистолет и целится в него.

— Не останавливайся из-за меня. — Он обходит нас, останавливается напротив меня и прислоняется к острову. Его глаза встречаются с моими на мгновение, прежде чем вернуться к Брайсу. — Она чувствует себя чертовски потрясающе, не так ли?

— Кто ты, черт возьми, такой? — Слюна летит на тыльную сторону моей руки от яростной силы слов Брайса.

— Тот, кто удерживал твою жену против ее воли, — говорит Лекс с гордой, мрачной улыбкой.

— Я же сказала тебе, что не лгу, — шепчу я, хотя сомневаюсь, что он слышит меня из-за гнева между его ушами.

— Это так бы ты ее трахнул, босс? — Лекс спрашивает Брайса. — Давай, покажи мне.

Мой взгляд поднимается на Лекса, но он избегает меня, глядя поверх моей головы. Я падаю лбом на стойку. Стыд заставляет меня снова и снова желать смерти. Гнев встречает меня со всех сторон, и я застряла посреди моря ненависти.

— Ты жалок. Можешь остановиться или трахнуть ее, но попомни мои слова, это будет последний раз, когда ты будешь внутри нее, — говорит Лекс с отвратительно спокойным тоном. Не понимаю, как он так охотно позволяет Брайсу заниматься со мной сексом, после…

Брайс отстраняется от меня, и я чуть не теряю равновесие. Собираюсь подтянуть штаны, но Лекс прочищает горло.

— О нет, еще нет. — Темнота в его глазах заставляет меня дрожать. Я с трудом узнаю его. Он не похож на мужчину, которого впустила в себя. Он выглядит злым. В этот момент он совершенно другой человек.

Лекс подходит к Брайсу и бросает его к стене, и тошнотворный треск разносится по кухне, когда его кулак сталкивается с лицом Брайса. Кровь брызжет на пол, но я не могу заставить себя посмотреть на ее источник.

Направив пистолет на Брайса, Лекс обходит меня сзади и проводит твердой рукой по моей спине.

— Я думал, что мне понравится смотреть, как ты трахаешь ее, потому что представлял это, когда заставлял ее кончать от моей руки, но это было чертовски жалко.

Брайс бросается на Лекса, но быстрый выпад пистолета удерживает его.

— Если ты сделаешь еще один шаг ко мне, я вышибу твои мозги на фотографию позади тебя. На ту, где вы вместе. — Лекс начинает расстегивать свои джинсы. Прежде чем расстегнуть молнию, он еще раз поворачивается к Брайсу. — Это пятно на моих штанах? Я рад, что ты спросил. Да, это она кончила. Как часто ты заставлял ее чувствовать себя хорошо? Ты вообще заставил ее кончить хоть раз с тех пор, как, блядь, женился на ней, или это… — он жестом указывает между мной и Брайсом, — то, что она получала раньше? Ты какой-то недоделанный ублюдок. Имею в виду, я чертовски эгоистичный, но все равно убеждался, что она кончила.

Лекс обнимает меня за бедра и кладет руку мне между ног. Я украдкой бросаю быстрый взгляд на Брайса. Его ноздри раздуваются от ярости. Лицо окрашено в цвет крови, капающей из его носа.

Лекс трет мой клитор так, что я вздрагиваю.

— Ты хоть знаешь, как твоей жене нравится, когда к ней прикасаются? Что заставляет ее кончать? — Он рисует круги вокруг меня кончиками пальцев. — Знаешь, сколько пальцев она любит внутри себя? Как насчет того, что ей нравится, как ее лижут? Боже, ты когда-нибудь пробовал ее на вкус? — Он отрывает от меня пальцы и облизывает их. — Она чертовски вкусная.

— Ты понятия не имеешь, с кем связался, — рычит Брайс.

Лекс ухмыляется.

— О, знаю. С тем, кому насрать на свою жену. Ты маленькая сучка, который бьет ее, несмотря на то, что она самая… — Он тяжело сглатывает, как будто ему есть что еще сказать, но передумал.

Я позволила слезам течь без сдерживания. Когда он делает шаг назад, я падаю на пол и прижимаюсь спиной к острову. Лекс протягивает ко мне открытую ладонь, но не предлагает мне руку. Он просит нож. Не хочет стрелять в него в этом районе, так как копов вызовут в тот момент, когда звук нарушит безмятежную обстановку, но я продолжаю прижимать нож к груди. Так я чувствую себя в большей безопасности. Он оглядывается в поисках другого оружия, так как моя дрожащая рука отказывается выпускать перочинный нож.

Брайс видит возможность и прыгает на него. Он тянется за ножом, прикрепленным к магниту над островом. Лекс прячет пистолет за спину, прежде чем их тела сталкиваются. Звук соприкосновения плоти с плотью вызывает тошноту. Я закрываю глаза, чтобы скрыть вид и затыкаю уши, чтобы остановить звук. Кровь брызжет на меня, попадая на лицо и руки. Я боюсь взглянуть и увидеть, чья она, чья жизненная сила распространилась по моей коже.

Открываю глаза.

Брайс отшатывается назад. Кровь стекает по его рубашке и штанам и собирается у его ног. Он хватается за живот, и я кричу.

Это случилось.

Это чертовски реально.

О боже.

Лекс зажимает мне рот окровавленной рукой и отбрасывает кухонный нож в сторону.

— Тсс, кролик, — шепчет он в той милой манере, которую я узнаю и которая так отличается от того, как он говорил раньше.

— Селена, — шепчет Брайс. Он ударяется о стену и соскальзывает вниз. — Иди сюда, — говорит он не так, как обычно. Непохоже.

Лекс становится для меня знакомым в тот же момент, когда Брайс становится чужим. Такого отчаяния я никогда не видела. Это притягивает меня к нему. Это сила, с которой не могу бороться, даже если попытаюсь. Ползу к нему, стряхивая руку Лекса, когда он пытается схватить меня. Опускаюсь перед ним на колени, мои глаза расширены от страха и чего-то еще. Чего-то неожиданного.

Он умирает, я чувствую это. Меня от этого тошнит. Это чертовски больно. Но… это не боль от перспективы потерять его. Мысль о его смерти не вызывает достаточной боли.

Открываю лезвие и вонзаю его ему в живот. Все зло внутри него выплескивается из раны. Вытаскиваю нож и вонзаю ему в пах. Лекс ахает позади меня, и раздается хлюпающий звук, когда выхватываю нож и вонзаю его снова и снова.

— Пошел ты, гребаный мудак! — Я продолжаю наносить удары, пока сильные руки не обхватывают меня и не оттаскивают. Моя рука продолжает свою повторяющуюся дугу вниз к Брайсу, борясь с хваткой Лекса, пока ярость ослепляет меня.

Лекс получает контроль надо мной, рука скользит вниз по моей и хватает нож. Он трет рукоятку о рубашку и кладет ее в карман.

— Кролик, нам нужно идти. — Он хватает меня за запястье.

Я качаю головой.

— Сначала трахни меня. — Я чувствую зло за своим взглядом, когда перевожу на него свои потемневшие глаза. Необходимость причинить Брайсу боль в последний раз. Я ожидаю, что он будет бороться со мной за это, но он, не теряя времени, притягивает меня к себе.

Его теплое дыхание пробегает по моей замерзшей коже.

— Ты не в своем уме, кролик. Ты не должна была вмешиваться. Ты не должна была прикасаться к нему. — Он хватает мою окровавленную руку и потирает ее. — Ты не убийца. Ты не можешь быть им, — шепчет он. — Это не то, что должно было произойти.

— Я хотела этого, Лекс, — говорю я с большей уверенностью, чем когда-либо чувствовала в своей жизни.

Он смотрит на меня.

— Ты знаешь, что сделаю для тебя все, что угодно. Если ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, я трахну. — Лекс разворачивает меня и снова кладет мои руки на стойку. Расстегивает молнию на штанах и вытаскивает свой член. Стягивает мои штаны и толкается в меня.

Я задыхаюсь, когда опускаю голову на мрамор, и мир снова исчезает, стекая, как кровь на пол. Он трахает меня, жестко и эгоистично, разрывая меня на части так, как никогда не чувствовала. Не имеет значения, насколько я влажная для него; он все еще заставляет меня чувствовать боль от силы его толчков.

Зная, что Брайс смотрит, он трахает меня по-другому, и я не ожидаю ничего меньшего. Лекс любит контроль, и ничто не кричит об этом больше, чем трахать чью-то жену перед ним. Он достигает дна внутри меня и толкается чуть дальше, заставляя меня хныкать.

— Он когда-нибудь трахал тебя вот так? — Лекс рычит мне на ухо, прижимаясь бедрами к моей заднице. — Он выглядел как разочаровывающий ублюдок.

— Нет, он никогда не трахал меня так, как ты, — тяжело дышу я, оставляя туман от моего дыхания на столешнице. Лекс стонет и проводит руками по мне, наваливаясь на меня всем своим весом.

Брайс издает булькающий всхлип — признак жизни, хотя и слабый. Лекс выходит из меня, чтобы позаботиться об этом, но я хватаю его за рубашку.

— Не надо. Надеюсь, что он все это чувствует. Надеюсь, что он может видеть нас.

— Садистский гребаный кролик, — рычит Лекс, снова глубоко толкаясь. — Я еще не готов кончить. Не здесь. — Он оглядывается, разглядывая ступеньки. — Отведи меня в свою комнату.

Он выходит из меня и поворачивает лицом к себе. Его рука вытирает кровь с моего лица.

— Я хочу трахнуть тебя в его постели. Твоей кровати, — говорит он тихо и ровно, как будто мы только что не убили человека.

Прикусываю губу и подтягиваю штаны, пока он застегивает молнию на джинсах. Бросив последний взгляд на неподвижное тело Брайса, веду Лекса вверх по лестнице. Желание насыщает каждый теплый выдох, когда он покидает его губы и посылает мурашки по моей коже. Влага у меня между ног просачивается сквозь леггинсы.

Когда моя рука сжимает ручку двери в нашу спальню, она кажется чужой, как будто вообще никогда мне не принадлежала. Дверь волочится по светло-голубому ковру, когда открывается. Только новыми глазами, в очках серого цвета, вижу, как мало меня в этой комнате. Костюмы Брайса выстроились в ряд в шкафу, а его серые галстуки висят снаружи на дверце шкафа. Комната оформлена по его вкусу — черный, белый и темные оттенки серого. Ничто не кричит о том, что здесь спала жена, кроме моих духов — его любимых — на тумбочке. Моя одежда сложена в ящиках, подальше и с глаз долой, как он и приказал.

Лекс проходит мимо меня и вытирает свою окровавленную руку о белое одеяло. Садистская улыбка пересекает его лицо, когда он размазывает больше алого по одеялу, как будто рисует на холсте. Он со стоном ложится на спину и жестом приглашает меня к себе.

— Давай, кролик, — шепчет он. — Забирайся ко мне на колени. Я не видел, как ты катаешься на моем члене вне чертовой машины.

Я снимаю штаны и забираюсь на него, оседлав его колени, пока он снова расстегивает молнию. Его теплый член упирается в нижнюю часть живота. Его рука скользит вниз по передней части моих бедер, где остается худший из моих исчезающих синяков. Прикосновение непреднамеренно наполняет мой разум воспоминаниями, и я вздрагиваю.

— Все кончено, — говорит он, приближая мое лицо к своему, чтобы поцеловать. — Он больше никогда не причинит тебе вреда.

— Лекс, — хнычу я.

Одной рукой он обхватывает свой член, другой приподнимает мое бедро и толкается в меня. Я опускаюсь к нему на колени, приветствуя каждый его дюйм.

Он прав. У меня не было возможности посмотреть на него вот так. Глядя вниз, я вижу мужчину, который выглядит довольным тем, что просто находится внутри меня.

Его голубые глаза встречаются с моими, темные и голодные. Я пытаюсь игнорировать кровь, пропитывающую его футболку, как и мою. Кровь моего мужа. Когда поднимаю футболку и обнажаю его живот, вижу длинную рану. В конце концов, это оказалась не просто кровь Брайса.

— Лекс! — Я прикладываю руку к его ране, кровь капает с моих пальцев.

Он отталкивает меня и ухмыляется.

— Дай мне пустить кровь, кролик. Я в порядке. Просто сосредоточься на том, чтобы кататься на моем члене.

Как он может быть в порядке? Разве он этого не чувствует? Я не в порядке, хотя просто смотрю на его травму, а не живу с ней.

Он притягивает меня ближе, пока моя грудь не оказывается на его. Теплая кровь пропитывает большую часть моей футболки, когда он хватает меня за бедра и заставляет двигаться. Он никак не реагирует на боль, когда я двигаюсь вместе с ним. На самом деле, он выглядит так, как будто ему это почти нравится.

Он стонет, поднимая свои бедра навстречу моим.

— Ты выглядишь чертовски красиво.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз Брайс называл меня как-то мило, особенно красивой. Кладу руки по обе стороны от его головы и целую в лоб. Оставляю свои губы там, просто чувствуя его теплое дыхание на своем горле.

— Я собираюсь предположить, что он делает тебе комплименты так же хорошо, как и трахает тебя, — говорит Лекс со смехом.

— В значительной степени. — Я плотно сжимаю губы, прижимая их к его лбу.

Лекс приподнимает бедро и переворачивает меня на спину. Я растягиваюсь на кровати королевских размеров, изголовье окрашено кровью. Обхватываю его ногами, и он наклоняется и целует меня.

— Кролик, ты самая сексуальная девушка, к которой я когда-либо прикасался. Самая. Идеальная. И к тому же чертовски умная. Ты заслуживаешь гораздо большего, чем того куска дерьма. Больше, чем меня… — Его слова колеблются в конце, пока не обрываются полностью. Выражение его лица становится холодным и более сосредоточенным, когда он вдавливает меня в матрас. Кровь капает с его мокрой футболки на мою. — Я собираюсь кончить, кролик, — говорит он тоном, который почти не узнаю. Он роботизированный и отстраненный. Его толчки замедляются, он выходит из меня, струна его спермы соединяет меня с ним.

Лекс уходит в ванную, оставляя меня полуголой и смущенной. Выходит с полотенцем, прижатым к порезу.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? — Я спрашиваю.

— Да, это почти ничего. Заживет, — говорит он и использует одну руку, чтобы застегнуть штаны. — Нам нужно идти. Я позабочусь об уборке здесь и о твоей машине. Уничтожу столько наших улик, сколько смогу.

Я наклоняюсь и достаю ключ с тумбочки, бросая его ему.

— Моя старая машина в гараже. Никто о ней не знает. Или, по крайней мере, никто, кто сразу же сообщил бы о ее исчезновении.

Лекс улыбается мне, зажатый чем-то, что я не могу распознать.

— Я возьму деньги.

Он бросает мне быстрый кивок, прежде чем направиться вниз по скользкой деревянной лестнице.

Я собираю немного денег в сумку. Ступеньки скрипят под моим весом, когда спускаюсь вниз. Оглядываюсь еще раз, вдыхая ядовитый металлический запах крови. С духом Брайса, направляющимся в ад, где ему и место, ничто больше не привязывает меня к этому проклятому дому.

Дом, в котором я никогда не чувствовала себя в безопасности.

Дверь гаража жужжит и начинает подниматься. Я начинаю пятиться, но дверь в дом открывается. Невозможно избежать ее взгляда, и с каждой секундой она выглядит все более преданной. Я не решался оставить ее, пока не понял, что она заслуживает большего, чем меня, намного большего, чем я когда-либо могу ей дать. Я знал, что должен был сделать. Должен был оставить ее, но был недостаточно быстр. Меня не волнуют деньги или кровавая баня, которую я оставил позади, но не хочу видеть ее лицо. Не могу смириться с ее чувством предательства.

Она слишком долго была предана, и я делаю это с ней снова.

Селена заслуживает того, что Брайс мог ей предложить, но не самого его. Теперь, когда он умер, она может вернуться к нормальной жизни, чувству, которое я никогда не смогу ей дать.

Ненавижу, что вошел в нее и ушел. Она заслуживает гораздо большего, но я знал, что моя решимость ослабнет, если попытаюсь попрощаться. Теперь слишком поздно, и вид предательства даже хуже, чем я боялся. Это заставляет меня чувствовать то, чего не ожидал.

Она бросается вниз по ступенькам. Ее руки и лицо вымыты, но на футболке осталась кровь. В одной руке у нее сменная одежда, а в другой — сумка. Ее глаза сужаются, когда она дергает ручку двери и обнаруживает, что она заперта. Я должен был уехать. Вдавить педаль в пол и оставить ее. Она прикладывает руку к окну, и разбитое отчаяние в ее глазах заставляет меня опустить его.

— Ты собирался уехать без меня? — спрашивает она.

— Ты не можешь уехать, Селена. Я не могу позволить тебе, — говорю ей так твердо, как только могу. Не хочу, но должен. Я не могу взять ее с собой. — Скажи полиции, что он напал на тебя. Самооборона. У тебя синяки. С тобой ничего не случится. — Я пообещал ей безопасность, и она будет в большей безопасности вдали от меня.

— Правда, Лекс? — Она повышает голос. Дверь гаража открыта в идиллический район, и она привлечет внимание, если продолжит в том же духе.

— Понизь свой гребаный голос, кролик, — огрызаюсь я.

Ее губы дрожат.

— Пошел ты! После всего, что мы сделали! Все, что у нас было, это…

— Ради всего святого. — Я разблокировал двери. Она не может продолжать так кричать. — Садись в чертову машину.

Она смотрит на меня мгновение, прежде чем опуститься на пассажирское сиденье внедорожника. Она приседает на полу, когда мы уезжаем от ее старой жизни в мою новую. Новая жизнь, частью которой не хочу делать ее, но сейчас у меня нет выбора.

— Встань с гребаного пола, — говорю я, поднимая ее за руку. Она вздрагивает. — Он причинил тебе боль? — Только когда она садится и позволяет солнцу коснуться ее кожи, вижу синяки, образующиеся на ее руке и щеке. Я борюсь с желанием протянуть руку и прикоснуться к ним.

Я пообещал ей, что не позволю ничему плохому случиться с ней, а в итоге ее избил и чуть снова не трахнул этот кусок дерьма. Это ломает что-то внутри меня. Слышу сокрушительный звук в своей груди.

— Кролик, — шепчу я, — Я бы прибежал раньше, но твоя соседка заносила продукты, и мне пришлось ждать, пока она закроет дверь гаража.

— Все в порядке.

Я качаю головой.

— Это не так.

— Я больше расстроена тем, что ты пытался бросить меня, — говорит она, снимая футболку, обнажая невероятные сиськи, на которые не могу не смотреть, пока пытаюсь вести машину.

Она надевает чистую футболку и протягивает мне что-то из одежды Брайса. Я качаю головой, но она продолжает держать ее повернутой ко мне. Хватаю одежду и заставляю ее держать руль, пока переодеваюсь. Она слишком мала для меня, и мои мышцы растягивают футболку, но пока сойдет.

— Ты не поймешь, Селена, и я не собираюсь обсуждать это с тобой. Мне нужно, чтобы ты выслушала меня.

— Я хочу пойти с тобой, — шепчет она.

Я повышаю голос.

— Ты думаешь, я не хотел взять тебя с собой? Это небезопасно. Это не то, что мы можем сделать вместе. Ты не должна была ничего делать, кроме как изображать скорбящую гребаную вдову. — Я тяжело сглатываю. — И быть чертовски счастливой.

— Я хочу быть с тобой, — говорит она с вызовом в голосе.

Я сворачиваю на обочину и ставлю машину на стоянку. Поворачиваю ее лицо к своему.

— Я никогда ни к кому не испытывал таких чувств, как к тебе, и именно поэтому ты не можешь быть со мной. Тебе нужно быть свободной и счастливой. Мне потребовались все силы, чтобы отпустить тебя. Быть со мной означает быть в тюрьме, ты понимаешь это? Я угнал твою машину. Узнал твой адрес из твоего удостоверения личности. Отвез тебя обратно в твой дом, чтобы ограбить, и в итоге убил твоего мужа. Мои отпечатки пальцев повсюду в машине и в твоем доме. Они на кухонном ноже. — Я вздыхаю. — Если ты не хочешь стать жертвой домашнего насилия, стань жертвой неудачного ограбления. Мне все равно, что, просто будь проклятой жертвой, кролик, пожалуйста.

Как бы это меня не ломало, ей нужно уйти. Быть со мной означает, что она добровольно участвует во всем этом. Она будет так же виновата, как и я. Такая девушка, как она, не выжила бы в тюрьме, и мы оба это понимаем.

Если она откажется быть жертвой, мне придется ее убить. У меня не будет гребаного выбора.

Жду ее ответа, зная, что если меня загонят в угол, дам ей гуманную смерть, прежде чем позволю им поймать ее.

Ее глаза сужаются.

— Я тоже ударила его ножом.

— Я знаю, что ты, блядь, сделала, — говорю я, проводя рукой по волосам.

— Нам нужно ехать, если мы хотим добраться до границы до того, как его найдут. — Она откидывается назад с упрямым раздражением и скрещивает руки на груди. — Я больше не хочу быть жертвой, Лекс. — Она говорит так решительно, что я не говорю больше ни слова. Я могу это понять. По крайней мере, у нее есть кто-то, кто присматривает за ней.

Даже если этот кто-то — я.

— Выбрось свою футболку в окно, — говорю я ей, и она так и делает. Она кажется такой далекой, когда откидывается назад и смотрит в окно. Может быть, она понимает всю серьезность того, что мы сделали. Вместе. От чего я пытался ее спасти.

Мы едем на юг, и я почти ожидаю, что она скажет мне развернуться и отвезти ее домой. Но это больше не вариант. Я достаточно долго оставался в штате, который мне больше всего нужно было покинуть. Покинул, а затем вернулся.

Ради нее.

Я выбрасываю свою окровавленную футболку, как только мы достигаем северной границы Пенсильвании, распространяя наши улики по всему штату. Между нами повисает гнетущая тишина. Не знаю, что ей сказать, и она, черт возьми, точно не знает, что сказать мне. Оглядываюсь, и она смотрит на меня.

— Что у тебя на уме, кролик? — Спрашиваю я. Смотрю в зеркало заднего вида, достаю из кармана кроличью лапку и вешаю ее. Удачно это или нет, но это стало символом наших испорченных маленьких отношений.

Ее глаза сужаются.

— То, что там произошло.

— Подробнее. — Меня раздражает ее уклончивость, когда знаю, что она хочет поговорить об этом.

— Ты странно себя вел. — Она сглатывает. — Как будто ты хотел, чтобы он занялся со мной сексом.

Я качаю головой. Я не хотел, чтобы это произошло, действительно этого не хотел, но когда увидел, как это происходит, больная часть меня хотела, чтобы он продолжал. Сначала смотрел на них, потому что думал, что хочу этого. Представлял это достаточно раз, чтобы, по крайней мере, узнать, что почувствую, когда увижу это на самом деле, но когда понял, насколько это сломало ее, решил сломать его вместо этого.

— Я думал, что хочу посмотреть. Это то, о чем я фантазировал, — говорю я.

Она прикусывает внутреннюю сторону щек и опускает взгляд.

— Оказывается, я этого не хотел. Не мог.

Ее взгляд устремляется на меня.

— Тогда почему ты говорил ему такие вещи?

Я знал, что обвинение ее мужа в том, что он жалкий любовник, заденет его гордость и сокрушит его, прежде чем смогу даже прикоснуться к нему. Когда он узнал, что знаю, как прикасаться к его жене, как доставить ей удовольствие и заставить ее кончить, я знал, что это сломает его. Показав ему пятно от спермы на моих джинсах, он понял, что она была добровольной участницей. Это было вещественное доказательство нашего романа. Однако я зашел с этим слишком далеко. Растворился в тени того, кем был до того, как встретил Селену. Спрятался от света, который она бросила на меня, когда пыталась вытащить меня из темноты. Но потом она ударила его ножом, утащив себя в темноту вместе со мной. В тот момент, когда она проткнула его ножом, я понял, что это из-за меня. Я заставил ее быть женщиной, которая стояла на коленях, нанося удар мужчине, который причинил ей боль. Превратил ее в себя, но не хочу, чтобы она была мной.

Я хотел большего для нее, и именно тогда понял, что у меня есть чувства к ней. Вот почему я пытался уйти от нее. Не хотел, чтобы она была хищницей. Мне нужно, чтобы она была Селеной, милой маленькой крольчихой, которая спала с волком.

Я сжимаю руль.

— Ты, кажется, выборочно забываешь, кто я. Я убийца. Я не собирался просто так убивать твоего мужа. Хотел, чтобы ему было больно, действительно чертовски больно, прежде чем убью его.

— Я просто не понимаю, почему ты говорил ему продолжать, — шепчет она.

— Потому что там был не я. Таким человеком я был до тебя. Думал о причинении боли вместо того, чтобы думать о тебе. — Снова съезжаю на обочину и тянусь к ней, игнорируя ее недоверие. Притягиваю ее к себе. — Ему нужно было знать, что это будет последний раз, когда он будет внутри тебя. Это была ментальная война, и мне жаль, что ты была сопутствующим ущербом в этой войне. — Я прижимаюсь своим лбом к ее лбу. Иногда внутри меня идет такая битва, и не могу объяснить это ей. Не совсем. — В тот момент, когда понял, как это меня разозлило, я ни за что не позволил бы ему трахнуть тебя, кролик. Поверь мне.

— Почему ты перестал трахать меня на кухне? Это было из-за него?

— Боже, нет. — Я ухмыляюсь при мысли о том моменте, когда она превзошла меня так, как никогда не ожидал. Она хотела, чтобы я трахнул ее на глазах у ее умирающего мужа. Это завело меня больше, чем когда-либо прежде. Ее месть была восхитительной, и я был счастлив быть частью этого. Я дал ей то, что она хотела, но не хотел, чтобы на этом все заканчивалось. Мои яйца болели, чтобы разрядиться в нее, и она чувствовалась невероятно, но я хотел трахнуть ее в их супружеской постели. Даже когда был готов разориться, я понял, что ей было лучше без меня, и что мне пришлось оттолкнуть ее. Я не должен был позволять себе кончать тогда, но ничего не мог с собой поделать. Эта больная часть меня хотела оставить ее истекающей моей спермой.

Когда я наклоняюсь к ней, чувствую запах мыла, которым она умывалась, вариации того же цветочного мыла, которым я смывал кровь. Она бы избавилась от всех моих следов, прежде чем сменила штаны. Мне все равно, что она помылась и переоделась, но лучше бы на ней не было трусиков. Она знает, как я к ним отношусь.

Когда моя рука скользит вниз по ее штанам, она издает стон. Между моей рукой и ее киской ничего нет. Хорошая девочка. Я рычу, прежде чем поцеловать ее. У меня на нее планы. Теперь она готова к путешествию, нравится мне это или нет, и я намерен заявить на нее права как на свою — по-настоящему свою — пока смерть не разлучит нас.

— Подожди, пока не стемнеет, кролик, потому что эта киска моя.

Не могу поверить, что я позволила Лексу плюнуть на меня. Со мной никогда в жизни не поступали так унизительно. Но когда он оказался надо мной, надув губы и двигая языком, чтобы собрать слюну, я позволила ему. Я бы позволила ему делать со мной практически все, что угодно. Черт возьми, я даже была готова позволить ему убить меня. Маленький плевок — ничто по сравнению с остальным.

Плевок беспокоил меня не так сильно, как реакция моего тела на него. Влажное тепло заставило меня трепетать. Я смотрела, как он слетает с его идеальных губ и медленно движется к моему рту, и мой желудок сжался от волнения. Ненавижу то, что это вызвало удовольствие, но мне понравилось, каким большим и сильным он чувствовал себя надо мной, когда его слюна была на моем языке. Проглотила ее, пока его член двигался во мне.

— Что у тебя на уме, кролик? — Лекс спрашивает, когда я веду машину. Его слова отрывают меня от моих мыслей. Не знаю, как ему ответить. Все сливается воедино, и мне трудно сосредоточиться на чем-то одном.

Позади нас загораются красные и синие вспышки.

— Черт! — Говорит Лекс. Он не выглядит испуганным или запаниковавшим. Он выглядит сердитым — раздраженным мной и ситуацией. Я никогда не видела страха на его лице и не думаю, что когда-нибудь увижу. Он опускает зеркало и расчесывает волосы поверх татуировки вдоль линии роста волос. Он не паникует, но я паникую. У меня перехватывает дыхание, когда сворачиваю на обочину затемненного шоссе.

Лекс протягивает руку и хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Если что-то пойдет не так, опусти свое сиденье и убирайся с моего пути. — Он указывает на пистолет, заткнутый за пояс. — Тебе нужно взять себя в руки, маленький кролик. Ты похожа на кролика, который заметил движение в кустах — спина прямая, как стрела, нос раздувается, глаза широко раскрыты. Мне нужно, чтобы ты была храброй, или нам обоим пиздец. Ты понимаешь это?

— Лекс… — шепчу я, качая головой, которая не останавливается. Пытаюсь не паниковать, но мои нервы натирают изнутри. Я выгляжу так неуместно рядом с Лексом, и чувство вины, которое чувствую из-за всех убийств, свидетелем которых была, кипит у меня под кожей, готовое выплеснуться из меня.

Ты и раньше лгала полиции, напоминаю я себе, пытаясь использовать храбрость, которой, как думает Лекс, обладаю. Ищу уверенность, которая скрывала мои синяки так много раз раньше.

— Ты можешь это сделать, кролик, — говорит он, убирая пальцы с подбородка, чтобы убрать волосы с моего лица, и вытирая холодный пот с моих щек. Его слова наполняют меня силой, которой у меня не было несколько мгновений назад. С его поддержкой я чувствую, что могу сделать что угодно.

Включая ложь закону.

Когда слышу тяжелые шаги за окном, опускаю его. Офицер наклоняется, чтобы посмотреть на меня, светит ослепительным светом мне в лицо. Пластичное выражение, которое я использовала, чтобы скрыть для Брайса, снова рисует мое лицо.

— Добрый вечер, офицер, — говорю я, пытаясь унять дрожь в пальцах, сжимая руль.

— Почти утро, мисс, — говорит он, наклоняясь ближе, чтобы заглянуть мне за спину. Лекс ссутулился, как будто он спит.

— Да, я думаю, это так. — Я улыбаюсь и жестом указываю на Лекса. — У меня была дерьмовая смена, — шепчу я.

Офицер поджимает губы.

— Вы знаете, почему я остановил вас?

— Понятия не имею, — говорю я ему, представляя, как его милые черты лица снесет пулей, если все испорчу. Эта мысль успокаивает меня. Я отказываюсь позволить этому человеку умереть сегодня из-за меня.

— Ты довольно часто заезжали на боковые линии. Вы что-нибудь пили сегодня вечером?

Я хихикаю.

— Боже, нет. Просто очень устала, и остановок для отдыха больше не будет.

Офицер наклоняется неудобно близко к моему рту. Удовлетворенный тем, что он не чувствует запаха алкоголя в моем дыхании, он смотрит на Лекса.

— Может ли он вместо вас сесть за руль?

— Я уверена, что он мог бы, — говорю я, но когда офицер просто продолжает смотреть на меня, толкаю Лекса в руку. — Милый, — шепчу я, так странно называть его так. Надеюсь, офицер не заметит. — Эй? — Я говорю громче, подталкивая сильнее.

Лекс поднимает голову, изображая драматический зевок.

— Что происходит? — спрашивает он с правдоподобным растерянным выражением на лице.

— Девушка вела машину немного безрассудно. Говорит, что сонная. Вы можете управлять транспортным средством? Я бы предпочел, чтобы вас не буксировали.

— О, да, я умею водить. Я спал уже… — Он бросает взгляд на часы. — Господи, где-то четыре часа. Почему ты позволила мне спать так долго, малыш? — Спрашивает он. То, что он называет меня "малыш", кажется еще более странным, чем то, что я назвала его "милый". Из всех вещей, которыми он называет меня, малыш, не входит в их число.

— Могу я получить ваши права? Страховку?

Мое дыхание прерывается в диафрагме, как будто весь воздух высосан из меня всего лишь этими несколькими словами. Не знаю, действует ли страховка, и проклинаю себя за то, что не проверила раньше. Брайс не хотел, чтобы я ездила на этом внедорожнике, потому что он старый, и ему было не так легко следить за мной без всех новых гаджетов, которые в более современных автомобилях. Не знаю, почему он держал страховку в актуальном состоянии.

Лекс прекрасно понимает мою панику, и улыбается, наклоняясь вперед, чтобы вытащить подтверждение страховки. Он кладет ее мне на колени, и вижу, что дата окончания актуальна. Я скрываю свой вздох облегчения, выдыхая в пустые карманы своего бумажника, пока роюсь в нем, чтобы найти свои права. Мои глаза встречаются с Лексом, когда протягиваю руку и жду, пока он предъявит свое фальшивое гребаное удостоверение личности. Он остается спокойным и собранным, когда вытаскивает его и передает.

Офицер наклоняет голову.

— Бен Герген Хоффе? Уникальное имя.

Спокойное поведение Лекса нарушается, когда он издает небольшой смешок, который я скорее вижу, чем слышу.

— Это семейное имя. На самом деле произносится как Джер-ген. — Он поджимает губы и трезвеет. — Вот, детка, давай поменяемся местами. Твоя очередь вздремнуть. — Он вылезает из машины. Слышать, как он называет меня "детка", еще более странно, чем "малыш". Сначала мне не нравилось, что он называл меня кроликом и крольчихой, но теперь не могу представить, чтобы он называл меня как-то иначе.

Блеск его пистолета подмигивает мне, когда его футболка задирается, и могу только надеяться, что офицер этого не заметил. Отстегивая ремень безопасности, я открываю дверь, ступая на тротуар с ногами, которые, кажется, вот-вот откажут. После того, как сажусь на пассажирское сиденье, пристегиваю ремень безопасности. Я едва слышу из-за шума крови в ушах. Вытираю вспотевшие ладони о рубашку.

— Краус? Тоже немецкого происхождения? — Спрашивает Лекс, наклоняясь ближе к табличке с именем офицера.

Офицер смотрит на него и улыбается.

— Да, вообще-то. Никто этого не замечает.

— Вы уже были в Германии? — Лекс прислоняется к двери, выглядя чертовски учтивым. Даже я забыла, что он преступник на данный момент.

— Нет, хотя всегда собирался. Мои бабушка и дедушка живут недалеко от Мюнхена.

Лекс качает головой.

— Да, вам нужно съездить туда. Во-первых, жизнь слишком коротка, а во-вторых, это красивый город. Вы должны попасть туда во время Октоберфеста, если хотите получить полный опыт. Хотя, не приводите туда бабушку. — Искренняя улыбка появляется на лице Лекса, и я почти верю, что он был в Германии.

Офицер смеется.

— Она, вероятно, перепила бы их всех. — Он постукивает удостоверениями личности по своей открытой ладони. — Знаете что? Я не думаю, что нам нужно делать из ситуации больше, чем оно есть. Пока кто-то более бодрый может вести машину, я не против. — Он смотрит на меня с укором. — Вот, пожалуйста, мистер Джерген Хоффе. Езжайте осторожно. — Он возвращает удостоверение Лекса.

Лекс открывает дверь, чтобы сесть в машину, как только офицер уходит.

— Эй! — окликает офицер, когда Лекс закрывает дверь машины.

Лекс высовывается из окна, его рука перемещается к бедру и обхватывает рукоятку пистолета.

— Может быть, увидимся на следующем Октоберфесте! — выкрикивает офицер, в последний раз кивнув головой.

Плечи Лекса опускаются, и его рука высвобождается из захвата.

— Если вы это сделаете, я угощу вас выпивкой, — говорит Лекс, махая рукой. — Спокойной ночи, офицер.

С плотно сжатыми губами он пристегивает ремень безопасности и отъезжает от обочины. Он молчит, пока мы не проезжаем несколько миль по дороге.

— Бен Джерген Хоффе, — говорит Лекс, качая головой. Я смотрю на него, потому что не понимаю. — Дрочила. — Лекс вздыхает. — Чертов Родни. Если бы он уже не был мертв, я бы его убил.

Я смеюсь. Это пронизывает меня насквозь и кажется таким чужим, что у меня начинает болеть живот. Слезы, которые не от боли или страха, текут по моим щекам.

— Перестань смеяться. Это была чистая гребаная удача. Я действительно думал, что у меня на руках будет мертвый полицейский. На наших руках.

Я не могу перестать смеяться. Потираю лапку кролика.

— Думаю, это к счастью.

Позвоночник Лекса медленно расслабляется, и его грудь опускается вперед. Он, наконец, издает свой собственный небольшой смешок. Когда трезвеет, тон его голоса меняется.

— Тебе нужно быть осторожнее за рулем. Нам повезло, что твой тупоголовый муж сохранил страховку на эту машину. Я проверил, прежде чем мы ушли. — Он резко вдыхает и медленно выдыхает, очень методичный набор движений, которые он повторяет, пока его вздымающаяся грудь не замедлится. Он прочищает горло. — Ты отлично поработала, кролик, — говорит он, ободряюще поглаживая меня по плечу. — Но ты должна быть осторожна, когда ведешь машину, потому что такая удача не повторится дважды. Даже с этой чертовой штукой. — Он указывает на кроличью лапку.

Лекс откидывает волосы назад, снова обнажая свою татуировку.

— Джерген Хоффе, — говорит Лекс сквозь раздраженный смех.

— Оставь это, Бен, — говорю я ему, улыбка растягивает мои губы вверх.

— Разве ты не устала? Ложись спать, — командует он.

Я качаю головой.

— Я совсем не устала.

— Тогда почему ты вела машину так дерьмого?

— Потому что у меня было много мыслей. Я заехала на боковую линию, а не центральную. Ничего особенного.

— Это очень важно, кролик. — На этот раз он качает головой. — О чем ты думала?

Я издеваюсь.

— Неважно.

— Скажи мне, Селена.

— Я думала о том, когда ты плюнул на меня…

Он стонет, как будто знал, что я подниму этот вопрос, и ждал этого.

— И? О чем тут думать?

Я скрещиваю руки на груди и смотрю в окно, не говоря больше ни слова. Мне не нравится его отношение к этому. Он понятия не имеет, в каком направлении я собиралась это сделать, но он с самого начала занял оборонительную позицию. Может быть, я собиралась сказать ему, что мне это чертовски понравилось, но сейчас ни хрена ему не скажу.

— О, прекрати, кролик. Тебе это не понравилось? Это задело твои маленькие чувства?

Его слова и то, как он их произносит, бесят меня. Огонь тлеют у меня в животе. Мне уже было плохо из-за того, что мне это понравилось, но теперь он ведет себя снисходительно по этому поводу. Перевожу на него взгляд и сужаю глаза.

— Иди. К. Черту.

— Не злись на меня, детка, или заставлю тебя пожалеть об этих словах.

— Ты ничего не сделаешь.

— Я остановлю эту машину и буду душить тебя своим членом, пока ты не увидишь звезды. Я серьезно, Селена. Ты же не хочешь искушать меня.

Я вскидываю руки вверх.

— Почему мы вообще ссоримся прямо сейчас?

— Потому что ты скорее будешь драться, чем признаешь, что тебе понравилось, как я унижал тебя. Что тебе нравится чувствовать, что я использую тебя.

— Мне это не понравилось, — вру я.

Его садистская ухмылка выводит меня из себя. Я ненавижу его раздражающее самодовольство.

— Все, что помогает тебе спать по ночам, кролик.

Мы едем в тишине. Я настолько злая, что подумываю о том, чтобы ударить его, но настолько очарованная, что, если бы он сердито сказал мне отсосать его член, упала бы на колени, не задумываясь.

Справа от нас появляется указатель на озеро. Лекс дважды смотрит на него.

— Что ж, этого должно хватить, — шепчет он, наконец нарушая тишину. Сворачивает на выезде и едет в сторону озера, следуя указателям, пока мы не добираемся до заблокированного входа в парк. Выезжает вперед и сворачивает на тупиковую боковую дорогу. Машина проваливается и раскачивается на каждой выбоине. Он притормаживает, и мы выходим из машины.

Тонкая вуаль лунного света отбрасывает тусклый свет на окружающий нас мир, оставляя нас в основном в тени. Лекс идет к ржавому сетчатому забору, покрытому разросшимся кустарником. Поддевает металл, гремя им, прежде чем вытащить сломанную секцию. Проскальзывает внутрь, а я беру кое-что из одежды из машины и следую за ним.

— Эй, подожди, — шепчу я. Забор царапает мою кожу, когда пытаюсь протиснуться. Спасибо, что держал его открытым, мудак. Он не замедляет шаг, поэтому ускоряюсь, чтобы догнать его.

Поляна открывается и показывает озеро. Я слышу только дыхание Лекса за стрекотом сверчков и кваканьем лягушек. Рыба всплывает на другой стороне озера, и я слышу рябь, которую она оставляет за собой. Здесь так тихо.

— Раздевайся, — говорит он, прежде чем прислониться к дереву и наблюдать за мной.

Не хочу уступать его требованиям, особенно когда все еще так зла на его отношение, но у него есть манера говорить, которая влияет на меня, как ничто другое. Это заставляет меня хотеть делать то, о чем он меня просит.

Я хватаюсь за край своей футболки и начинаю поднимать ее.

— Медленнее, — говорит он мне.

Я делаю, как мне сказали, снимая футболку так медленно, как только могу. Жар его взгляда направлен на меня, и он наблюдает, как отбрасываю верх. Голод в его выражении заставляет меня трепетать и забыть о своем раздражении.

Спускаю штаны с бедер, и прохладный воздух обнимает мое тело. Лекс расстегивает свои джинсы, и я смотрю, как он снимает их. Мои глаза блуждают по его телу. Фиксирую взгляд на порезе на его животе, рада видеть, что кровотечение прекратилось. Я все еще беспокоюсь о нем, хотя он, похоже, не возражал, чтобы его пырнули ножом.

Я иду к озеру и опускаю руку в воду, чтобы проверить температуру. Я отчаянно хочу привести себя в порядок, и это лучшее, что мы можем получить на данный момент. Лекс проходит мимо меня и забирается в воду, вода растекается вокруг его сильного тела, когда он погружается глубже.

— Здесь холодно? — Я спрашиваю.

— Очень. Давай. — Он жестом приглашает меня войти.

Я вхожу в воду, и у меня перехватывает дыхание, когда она достигает груди. Чернота останавливается на выпуклостях моих грудей, почти закрывая их. Лекс заключает меня в объятия и держит перед собой. Выражение его лица смягчается впервые с момента общения в машине.

— Это не та деградация, которая тебе нравилась. Это не то, где ты привыкла существовать.

Лекс заталкивает меня под воду и удерживает там. Я не дергаюсь, пока мои легкие не сжимаются, чтобы вдохнуть, и даже тогда это слабо. Протягиваю руку и хватаю его за запястье, но не отталкиваю его. Я должна быть напугана, это нормальная реакция, но мне не страшно. Я слушаю черную пустоту и гром моего сердца. Почти чувствую безмятежность, даже когда мой желудок сжимается, а легкие кричат о воздухе. Просто знаю, что он меня вытащит. Не знаю откуда, но знаю. Я в безопасности в его руках, даже в такой ситуации.

Даже глядя в холодное лицо смерти.

Как только мое тело против моей воли начинает хватать воздуха, он хватает меня под руки и поднимает на поверхность. Я кашляю и сплевываю воду.

— Доверие, которое ты испытываешь ко мне, делает тебя мокрой. Не тот поступок.

Слышу соблазн в его голосе, хотя он приглушен мокрыми волосами, прилипшими к моим ушам. Я выплевываю еще воды и выравниваю дыхание.

— Что? — Я зачесываю волосы назад, слыша, как капли возвращаются в озеро и смешиваются с водой.

— Когда я плюнул на тебя. Ты была возбуждена, не потому что тебе нравится быть униженной. Это потому, что ты доверяла мне достаточно, чтобы сделать это с тобой. Ты позволила мне трахать тебя, заботиться о тебе, черт, даже доверила свою жизнь в мои руки. Все дело в доверии. — Он целует меня. — Ты веришь, что когда я остановлю твое дыхание, то верну его тебе. — Его рот находит мою ключицу, целуя выше груди. — Ты всегда кончаешь, потому что доверяешь мне больше, чем своему мужу. Ты доверяешь мне больше, чем себе.

— Я-я… это… — Я пытаюсь бороться с его словами, но он прав. Я доверяю ему. Все внутри меня должно ему не доверять, он взял меня на мушку, черт возьми, но не чувствую страха, когда дело касается его. Он держит всю меня в своих руках, и я никогда не переживаю, что он меня бросит.

— Ты бы позволила мне сделать с тобой все, что угодно, не так ли, кролик?

Я вгрызаюсь в щеки и сглатываю, прежде чем мои глаза поднимаются, чтобы встретиться с его.

— Да, — шепчу я.

— Ты позволишь мне трахнуть тебя в задницу? — Небрежно спрашивает он.

У меня отвисает челюсть, и издаю непреднамеренный писк. Я бы позволила ему сделать все, что угодно…

Кроме этого.

— Нет! — У меня никогда никого не было внутри меня таким образом. Ни с мужем. Ни с кем. Лекс уже и так получил много частей меня. Ему это не нужно. Я качаю головой.

— Кролик, — говорит он более строго. — Разве я не всегда заставляю тебя чувствовать себя хорошо?

— Нет. Я могу вспомнить несколько случаев, когда ты этого не делал. — Он сделал много вещей, которые не заставили меня чувствовать себя хорошо… или не заставили меня чувствовать себя хорошо сначала.

— Что, если мы сыграем в игру? Я позволю тебе сбежать, и если поймаю, возьму твою задницу.

Я вспоминаю, как он ел мою киску на капоте после того, как поймал меня. Как сильно он заставил меня кончить. Боже, я хочу этого, но не хочу того, что он предлагает сейчас. Не хочу, чтобы он трахал мою задницу.

— Нет, Лекс, — говорю я твердым голосом, который не дрогает.

— Нет — это не ответ, потому что на самом деле это был не вопрос, Селена. — Он выпускает меня из своих объятий. — Но я дам тебе фору.

Он целует меня, и это похоже на прощание. Мое беспокойство переключается с того, что он трахнет мою задницу, на то, что он хочет, чтобы я побежала, чтобы бросить меня. Эта мысль пугает меня больше, чем то, что меня держат под водой. Это заставляет мой желудок сжиматься, а сердце биться быстрее.

— Когда волк рычит, кролик убегает. — Лекс наклоняется ближе ко мне. Холодная вода стекает с моих волос и смешивается с его теплым дыханием, создавая идеальный шторм на моей шее. Он рычит мне в ухо, посылая вибрацию по моему телу. — Беги.

Я остаюсь на месте, где стою, с каменистым дном озера под ногами.

Его глаза сужаются, и он начинает считать.

— Десять… — Он ухмыляется. — Девять…

Я делаю резкий вдох. Он не шутит. Я вижу серьезность на его лице. Он отсчитывает секунды, давая мне меньше времени, чтобы убежать от него. Это его маленькая охотничья игра. Ну, я думаю, сначала это было моя, но на этот раз ставки гораздо выше.

Это будет больно.

Я поворачиваюсь и направляюсь к берегу, но вес воды замедляет каждый шаг. Это похоже на движение сквозь кошмар, только я не проснусь, когда его пальцы коснутся моей кожи. Острые камни впиваются в мои ноги с каждым шагом, который делаю. Я игнорирую боль. То, что он приготовил для меня, заставит эти камни чувствовать себя как ватные шарики. Я уже запыхалась к тому времени, как добралась до берега. Он медленно идет позади меня, продолжая обратный отсчет. Его обычно приятный голос становится зловещим, когда каждая цифра слетает с его губ.

Я осматриваю местность, пытаясь приспособиться к незнакомой обстановке. Единственный свет, который можно найти, — это сияние солнца, только что показавшегося из-за горизонта. Тропинка огибает озеро, и я бегу к ней. Почва влажная от росы, и мои ноги погружаются в землю. Это холодное месиво у меня между пальцами ног. Острые камни врезаются в мои ноги, я стараюсь не обращать внимания на боль. Я должна продолжать бежать.

Я больше не слышу его позади себя. Могу только слышать, как мои ноги стучат по дорожке. Бегу к деревьям, цепляясь за толстые стволы, чтобы не упасть, когда взбираюсь на холм. У меня нет времени думать о своей наготе или заживающих синяках. Даже не замечаю, как ветки ударяют по моей коже. Все это не будет иметь значения, если его голодные руки поймают меня.

На вершине холма наклоняюсь, чтобы перевести дыхание, осматривая направление, откуда пришла. Я не вижу Лекса, и снова беспокоюсь, что он сделал все это только для того, чтобы бросить меня, что прогнал меня, как собаку, которую больше не хочет. Эта мысль причиняет боль больше, чем острый укол, который чувствую в боку с каждым вдохом.

Капля дождя падает мне на руку, и я смотрю на небо. Молния разрезает тьму надо мной, прежде чем небо открывается, и дождь переходит в непрерывный ливень. Фантастика. Капли катятся по моей коже и леденят мои кости. Они путешествуют по моей груди и охлаждают мои груди, укрепляя мои соски. Я обхватываю себя руками, чтобы согреть их.

— Кролик? — Лекс зовет, и я поворачиваю голову на его голос. Разворачиваюсь на пятках и снова направляюсь к небольшому пруду, окруженному большими камнями. Дождь режет мне глаза, ослепляя меня. Я сдуваю его с губ на бегу. Как только добираюсь до первого большого камня, рядом с ним появляется Лекс.

— Боже, я нашел тебя, — рычит он.

Уворачиваясь от его хватки, бегу вокруг пруда. Мои легкие горят, и кажется, что в мире недостаточно воздуха, чтобы удовлетворить мою потребность в кислороде. Сердце учащенно бьется, почти болезненно ударяясь о грудь. Острый камень режет мою лодыжку, и я прохромала несколько шагов, прежде чем адреналин помог мне забыть о боли.

Мои мысли заняты Лексом.

В моем воображении он выглядит как хищник, превращающийся передо мной в настоящего волка. Представляю, как его лапы раздвигают землю, когда он бежит за мной. Я кролик, использующий огромную скорость, чтобы опередить его скрежещущие челюсти.

Останавливаюсь у линии деревьев и оборачиваюсь, оглядываясь назад, когда прислоняюсь к дереву, чтобы отдышаться. Звука нет. Ничего, кроме шума проливного дождя. Он может легко скрыть свои шаги под этим звуком. Я ничего не вижу сквозь густые капли дождя, и моргание не помогает рассеять дымку, собирающуюся вокруг моих ресниц.

Дождь не прекращается, как и Лекс.

— Я больше не хочу играть, Лекс! — Я кричу в пустоту.

Чья-то рука обхватывает меня сзади за талию, и я вскрикиваю. Рука закрывает мне рот.

— Попалась, — рычит Лекс мне в ухо.

Он прижимается ко мне своим холодным, мокрым телом, и я хнычу в его руку. Он обнимает меня за талию и подталкивает к большому камню. Наклоняет меня над ним, проводя руками по моим, пока не может схватить запястья и выставить их передо мной, опуская мою грудь на холодный, скользкий камень.

— Я никогда не позволял себе быть полностью эгоистичным с твоим телом, — шепчет он, — Но прямо сейчас волк будет волком. — Он убирает руку с моего рта.

— Лекс, — говорю я, качая головой.

— Тсс, кролик. — Он успокаивает меня на мгновение, проводя руками по моим бокам. Я чувствую грязь на своей коже. — Ты мне доверяешь?

Я сглатываю. Его твердый член прижимается к моей заднице.

— Я должна, — шепчу я.

— Да, это так.

Дождь барабанит по мне и стекает по шершавой коже моей спины. Дрожу не только от холода, но и от страха перед болью, которую он мне причинит.

Он удивляет меня, когда входит в мою киску, и я задыхаюсь, когда прижимает мой таз к грубому камню передо мной. Он трахает меня с эгоизмом, который обещал. Жестко и грубо. Грубее, чем я когда-либо чувствовала. Он разрывает меня насквозь. Дикий стон срывается с его губ, и этот звук проникает в мою киску так же сильно, как и его член. Его пальцы впиваются в плоть моих бедер, и именно там, где мне нужно. Мы связаны. Живем в моменте, когда дождь смывает наши грехи и делает нас чистыми.

Мы едины.

Его член все еще глубоко внутри меня, раздвигает мою задницу, проводя пальцем по моей коже, прежде чем ввести его в меня. Я сжимаюсь, и это заставляет его стонать.

— Расслабься, — говорит он, просовывая в меня еще один палец. И третий. Мне вроде как нравится, насколько наполненной себя чувствую, когда его пальцы внутри меня, пока его член в моей киске.

Лекс вытаскивает пальцы, раздвигает меня и плюет. Прикусываю губу, когда его теплая слюна смешивается с холодным дождем. Он наклоняется надо мной, и моя задница прижимается к изгибу его таза.

— Ты готова? — он спрашивает.

Я не ожидала, что он спросит. Он знает, что не готова. Никогда не буду готова к этому. Мое тело на мгновение подумало, что у меня есть выбор, но снова напрягаюсь, когда понимаю, что его никогда не было.

— Лекс…

Он опускает руки по обе стороны от моей головы, наваливаясь на меня всем своим весом.

— Не произноси так мое имя. Я выиграл честно и справедливо, кролик. Твоя задница — моя.

Я хочу отдать ему эту часть себя, но боюсь. Он выходит из моей киски и отводит бедра назад, чтобы получить лучший угол. Когда толкает головку своего члена внутрь меня, я напрягаюсь. Это не похоже на его пальцы. Это совсем не похоже на его пальцы.

— Помни, что я сказал сделать. Расслабься, — шепчет он, убирая мокрые волосы с моей щеки. — Пусти меня внутрь, кролик.

Его спокойные слова заставляют меня раствориться в граните. Делаю глубокий вдох и пытаюсь расслабить свое тело. Он продвигается во мне еще на дюйм, и я прикусываю нижнюю губу. Он вряд ли тот эгоистичный волк, каким себя представлял, слишком нежный, чтобы быть хищником.

— Хорошая, блять, девочка, — стонет он, толкаясь в меня. Держит свои бедра неподвижно, позволяя мне приспособиться к его размеру и растянуться вокруг него. — Ты берешь все, что я тебе даю, не так ли? — Его слова имитируют то, что он сказал в машине, когда приняла его плевок. Теперь, когда он так глубоко внутри меня, я хочу взять все, что он может мне дать.

Чтобы он гордился мной.

Хнычу и киваю. Его толчки становятся более голодными, и нежность растворяется. Его левая рука сжимает камень, чтобы он мог получить больше рычагов. Он трахает меня сильнее, но не так сильно, как когда он был в моей киске. Листья деревьев тают в земле вместе с их большими, сильными стволами. Пруд передо мной растекается и поглощает все, окутывая его чернотой. Мир становится абстрактным, и единственное, что остается реальным, это Лекс и его тело напротив моего.

— Ты чувствуешься так чертовски хорошо, кролик. Такая тугая. Такая чертовски идеальная.

Его слова согревают меня, пока не чувствую только его тепло. Это огонь, горящий позади меня, стирающий холодный дождь и свежий воздух. Я привыкаю к боли от него внутри меня. Это никогда не проходит, но я приспосабливаюсь к боли, как и к своему браку.

Он трахает меня сильнее и глубже, и впервые чувствую его полную силу. Чувствую эгоистичный голод, который он обещал мне. Он использует меня, как будто это все, на что я гожусь.

Мое тело остается неподвижным, как бы я ни старалась расслабиться. Мои мышцы жаждут освобождения. Он, наконец, замечает, что моя сжатая челюсть не от стука зубов. Он осознает напряженную дрожь боли в моем теле и превращается обратно в Лекса, которого знаю. Наклоняется и целует меня в плечо. Это нежное прикосновение, в котором я так сильно нуждаюсь в этот момент. Мне это нужно больше, чем мой следующий вдох.

— Милый кролик, — шепчет он. — Я остановлюсь.

— Нет! — Кричу я. — Я хочу взять все, что ты мне дашь.

Он хихикает, но в конце это превращается в рычание.

— Ты и так это делаешь, Селена. Ты действительно, блядь, связана со мной. Это было бы слишком много для любого, чтобы принять. Погоня. Дождь и кровавые порезы на твоих ступнях и лодыжках. Принять мой член в свою задницу, не имея ничего, кроме слюны и влажности твоей киски. Ты такая хорошая девочка. Даже когда твое тело не хочет, твой разум говорит обратное.

— Прости, — говорю я, сдерживая слезы. Перспектива разочаровать его вызывает больше эмоций, чем что-либо в моей жизни.

Его рука скользит вниз по изгибу моего позвоночника.

— Не извиняйся. Я хотел трахнуть тебя в задницу, и мне нужно было, чтобы ты позволила мне. И ты это сделала. — Он сжимает мою задницу, и дождь заставляет его кончики пальцев кусаться сильнее. — Тебе не понравится все, что я хочу сделать с тобой, что сделаю, но я всегда буду вознаграждать тебя за то, что ты хорошая девочка. Не важно, насколько плохой ты становишься, находясь рядом со мной, ты моя хорошая, блять, девочка.

Он выходит из меня и поднимает меня на ноги. Его рот находит мой, когда укладывает меня спиной на камень и раздвигает мои бедра. Его губы скользят по моему телу, и он опускается на колени. Они погружаются в землю. Раздвигает меня, и его язык находит мой клитор. Я приподнимаюсь на локтях, чтобы посмотреть на него. Он откидывает назад мокрые волосы, и дождевая вода стекает по его вискам. Капли дождя скатываются по мышцам его рук и плеч.

Мои глаза скользят по его татуировкам, выгравированным в тюрьме, и понимаю, что он тот, с кем моя семья не позволила бы мне разговаривать, не говоря уже о том, чтобы трахаться. Я по уши влюблена в него. Выше моей головы. Он загадка, тайна, которую следует оставить неразгаданной и нетронутой, но он ест мою киску, как будто ответы на все, что мне нужно знать, у него во рту. Он эгоистично трахает меня своим языком, его руки сжимают мою задницу, когда он держит меня в своей власти.

— Лекс, — шепчу я.

— Не произноси мое имя, пока за ним не последуют слова «Я кончаю», — рычит он, бросая на меня мрачный взгляд, прежде чем снова пожирать меня взглядом. Его приказы, как всегда, делают меня слабой. Заставляют меня дрожать, когда слова заставляют вибрировать мой клитор.

Когда он понимает, что его резкие слова заставили меня упереться в его рот, то понижает голос:

— Кончай, кролик. Кончай с единственным мужчиной, с которым тебе не следует.

И я кончаю. Жестко кончаю ему в рот, дождь окрашивает мое тело, а деревья поднимаются из земли и снова окружают нас. Хватаю его за волосы, пока он неустанно ласкает языком мой клитор, заставляя мое тело содрогаться от удовольствия, которое превращается в дискомфорт. Он ухмыляется мне и снова проводит по моему клитору, мое тело содрогается от его прикосновений, прежде чем он поднимается на ноги.

Камень царапает мою нежную кожу, когда я сажусь.

— А как насчет тебя? — Спрашиваю я, чувствуя себя виноватой, когда мой оргазм ослабевает.

Его широкая фигура возвышается надо мной, и вода каскадами стекает по его твердой груди и животу.

— А что насчет меня?

— Ты не кончил. — Мне жаль, что я кончила до того, как он смог получить удовлетворение, но Лекс кажется расслабленным, почти сытым, несмотря на то, что он вообще не кончил.

Он протягивает руку и помогает мне подняться на ноги.

— Все в порядке, кролик. Я наполню тебя при первой же возможности. — Его глаза сканируют горизонт. — Мы еще раз быстро окунемся, а потом нам нужно идти. Уже утро.

Я киваю. Понятия не имею, что с нами будет, но Лекс открывает мне мир, о существовании которого никогда не подозревала. Тот, где риск потерять мою свободу — это самая большая свобода, которую я когда-либо чувствовала.

Такое чувство, что чем дальше на юг мы едем, тем больше становится сельской местности. В Теннесси так много фермерских хозяйств, и я не могу не заблудиться в этом зрелище. Небольшие фермы с различным скотом расположены вдоль дороги с обеих сторон. Коровы, козы и несколько лошадей стоят в большом загоне, и я прижимаюсь лбом к стеклу, чтобы рассмотреть их всех.

Лекс поворачивает направо, и мы следуем вдоль причудливых деревянных заборов. Не знаю, что запланировал Лекс, мы едем по еще одной уединенной тупиковой дороге. Вечность тротуара кажется бесконечной. Мы долго ехали сегодня, и оба измотаны. Он просто не хочет этого признавать. Но я буду, с долгим выдохом.

— Куда мы едем? — Я спрашиваю.

— Нам нужна новая машина. Когда я заправлялся, услышал, как двое местных жителей говорили об одиноком фермере, который живет по этой дороге. Сказали, что он в отъезде, и это прозвучало как хорошая возможность. Очень просто.

Я поджимаю губы и потираю порезы на лодыжках.

— Мне нужно вымыться настоящим мылом. — Природные источники воды не гигиеничны. Ни в малейшей степени. Мне нужен настоящий душ.

— Так и будет. — Взгляд Лекса падает на ветхий фермерский дом впереди нас. — Вот он, как они и сказали.

Лекс съезжает на обочину, и мы проходим последний отрезок пути к дому. Мои ноги болят от ботинок, натирающих везде, где камни и ветки кусали мою кожу.

— Что случилось с твоими биологическими родителями? — Спрашиваю я, пытаясь отвлечься от своей боли, слушая его.

Лекс сначала ничего не говорит. Я и не ожидаю, что он ответит на мой вопрос, но удивляет меня, когда это делает.

— Никогда не встречался с отцом и едва знал мать. Наркотики нравились ей больше, чем я. С тех пор, как меня нашли одного в квартире, окруженной иголками, когда мне было шесть, то попадал в приемную семью, то выходил из нее

— Лекс…

— Не надо, кролик. Я слышу жалость в твоем голосе. — Он качает головой. — Всем не может так повезти, как тебе в детстве.

Я останавливаюсь на полушаге и поворачиваюсь к нему. Ему не нужно нападать на меня, из-за того, что ранен. Ему не нужно так защищаться.

— Ты ничего не знаешь о том, как я росла.

— Разве нет?

Я издеваюсь.

— Нет. Ты не понимаешь. Я тоже едва знала своих родителей. Они бросили мне деньги, чтобы компенсировать отсутствие. У меня была одна цель как у их дочери, и заключалась она в том, чтобы выдать меня замуж за того, кто улучшит их бизнес. Они передали меня дьяволу, хотя знали, что отправят меня в ад вместе с ним. Они знали, что он сожжет меня. Деньги поддерживали мою жизнь, одновременно убивая меня. Я бы все это бросила, и я это сделала. Больше ничего нет, кроме того, что взяла, и я в порядке. — Мои плечи опускаются от тяжести окончательности моей жизни до Лекса. Я бы все равно ничего не взяла обратно.

— Селена, — говорит Лекс, когда я ускоряю шаги по направлению к дому.

Я игнорирую его. Когда он продолжает попытки, поворачиваюсь на каблуках и, прищурившись, смотрю на него.

— Ты думаешь, я избалованный маленький ребенок, не так ли? Модный гребаный кролик, верно? Слишком особенная, чтобы испачкаться или позволить быть дикой. Я пыталась показать тебе, что я не какая-то хрупкая, ухоженная маленькая штучка!

Лекс повышает голос так, как никогда не слышала, чтобы он обращался ко мне.

— Селена, тебе нужно успокоиться, черт возьми. Откуда это вообще взялось?

Это исходит от него. То, что он говорит о моей жизни, меня так злит. Я вижу, как он иногда смотрит на меня, как будто я какой-то избалованный ребенок, который сбежал от идеальной жизни. Это глубоко укоренившаяся неуверенность в том, что мне всегда говорили, что моя жизнь прекрасна, потому что у меня были деньги и дорогие вещи. Когда я рассказала маме, что Брайс делал со мной, она сказала: «Но он поддерживает тебя, Селена. Я знаю, какой ты можешь быть. Иногда тебе просто нужно немного изменить свое поведение, чтобы сделать его счастливым». Поскольку он “поддерживал” меня, мне пришлось смириться с болью. Я должна была измениться, а не тот, кто причинял насилие. Нахуй Лекса за то, что он думал, что я каким-то образом защищена от боли из-за гребаных денег.

Нет, это был корень всего зла в моей семье и моем браке.

Вес этого давит на меня, и я теряю силы, чтобы держаться. Падаю на колени. Лекс подбегает, чтобы помочь мне подняться, но я отталкиваю его руки.

— Оставь меня на несколько минут. Дом там. Я встречу тебя внутри.

Лекс качает головой и смотрит на фермерский дом.

— Я не оставлю тебя здесь одну.

— Это именно то, что мне нужно прямо сейчас. Мне нужно побыть одной, — шепчу я. Сажусь на пятки и вдыхаю тяжелый фермерский воздух. Пахнет зерном и навозом. По моей щеке скатывается слеза, и я вытираю ее, прежде чем он сможет ее увидеть. Мне не нужно, чтобы он оставался и утешал меня. Мне нужно утешить себя самой.

— Селена, — командует он, но на этот раз я не слушаюсь.

— Вперед! — Я кричу в ответ, удивляя себя свирепостью.

Лекс делает вдох и тянется за ножом в кармане.

— На случай, если другой волк попытается укусить. — Он бросает его в мою сторону, и нож приземляется передо мной, приминая траву. Это возвращает поток воспоминаний. То, как моя рука скрывала деревянную ручку с замысловатой резьбой. То, как лезвие расцветало красным, когда я наносила удар Брайсу снова и снова.

Как только Лекс уходит, чтобы зайти внутрь, я падаю на задницу и ложусь. Над головой парит ширококрылая птица, молчаливая и угрожающая. Коровы мычат на пастбище рядом с домом. Здесь чертовски спокойно, и мне нужен этот покой. Я бы хотела, чтобы Лекс понял. Не хочу ссориться с ним из-за нашего прошлого. Не хочу участвовать в соревновании о том, у кого детство было хуже. Очевидно, что у него, но это не отменяет того, что случилось со мной. И я чувствую себя отвергнутой. Мы выбрали разные пути, я выбрала самодовольство, а он выбрал насилие, но мы оба выбрали убийство, и именно здесь наши пути пересеклись.

Что-то грохочет внутри дома. Я вытираю скупую слезу из уголков глаз и поднимаюсь на ноги. Выдергиваю нож из травы и сжимаю его в своей ладони. Когда добираюсь до крыльца, поднимаюсь по ступенькам и открываю дверь, контролируя ее закрытие, чтобы она не производила никакого шума. Грохот становится громче и яростнее. Это не может исходить только от Лекса. Тихими шагами следую за громкими звуками в гостиную.

То, что я вижу, меня удивляет. Крепкий фермер держит Лекса в том же захвате, в котором Лекс держал Родни, но этот бой далеко не такой односторонний. Я разеваю рот, потому что после всего, чему была свидетелем, никогда бы не ожидала, что кто-то одержит верх над Лексом. Шляпа фермера падает, когда мужчины борются. Сальные пряди волос падают на лицо мужчины. Его комбинезон порван и в пятнах.

Когда Лекс на мгновение ловит мой взгляд, он одними губами говорит мне: “Беги”. Я качаю головой, никогда ни в чем не будучи более уверенной в своей жизни. Я ни за что не оставлю его, чтобы спасти себя.

Мое сердце стучит в ушах, когда Лекс пытается остаться в бою. Его пистолет поблескивает сзади в его джинсах, но я не смогу быть достаточно быстра, чтобы добраться до него, и я не знаю, что с ним делать, если бы мне удалось его достать.

В панике забываю о ноже в своей руке. Его вес на моей ладони, наконец, напоминает мне о его присутствии. Крадясь вдоль стены, стараюсь, чтобы фермер меня не увидел. Когда случайно опрокидываю банку пива, задерживаю дыхание, ожидая, что он услышит. К счастью, никто ни черта не слышит из-за хрюканья и адреналина. Как только прижимаюсь к стене позади фермера, открываю лезвие и держу его в знакомой хватке. Понятия не имею, как нанести удар этому человеку. Даже не знаю, смогу ли. Месть двигала моей рукой, когда дело дошло до Брайса, но теперь нет мести. Есть только необходимость защитить Лекса, и это две совершенно разные причины для убийства.

Страх приковывает меня к месту. Я не знаю, что делать.

Фермер тянется за пистолетом, и у меня нет времени на раздумья. Сильная потребность защитить Лекса толкает мою руку вперед, когда бросаюсь на фермера и вонзаю нож ему в шею. Он издает рев, и я визжу, когда кровь течет из-под рукоятки.

— Вытащи его, Селена! Вытащи нож! — Лекс кричит, и это звучит так, как будто он за много миль отсюда.

Все еще держа руку на ручке, я пытаюсь вытащить его, но всасывание, которого не было, когда вставляла его, удерживает его на месте. Я шевелю им, и он, наконец, уступает с отвратительным хлюпающим звуком. В тот момент, когда лезвие покидает его шею, кровь водопадом вытекает из раны, выбрасывая алый гейзер с каждым ударом его сердца. Мужчина шатается на ногах и тянется к своей шее. Лекс отстраняется и вырывает свой пистолет из руки фермера, засовывая его за пояс, где ему и место.

Кажется, что проходят минуты, но проходит всего несколько секунд, прежде чем фермер падает на колени. Не издав больше ни звука, он падает лицом вниз. Я никогда не видела столько крови. Каждая частичка того, что было в его теле, распространяется вокруг него на полу.

— Артериальная рана. Чертовски эффективно, кролик, — брюзжит Лекс. Он весь в крови, и мои руки тоже в крови.

Кровотечение, которое вызвала я.

Я отступаю к стене, нож все еще в моей дрожащей руке. Как будто Лекс забыл, что такое убийство для неопытных, он, кажется, не замечает страданий, с которыми я сталкиваюсь. Мой желудок сводит, и меня тошнит, меня чуть не рвёт на старые паркетные полы. Лекс хватает меня за волосы и придерживает их, пока я борюсь с рвотой. Он гладит меня по спине, как будто утешает кого-то, кто проиграл плохую игру. Как он может быть таким бесцеремонным?

С моей стороны избирательно забывать, кто такой Лекс на самом деле. Слишком легко игнорировать его жестокую и опасную сторону, которая кажется ему такой же нормальной, как дыхание.

Я стою, чувствуя на своих плечах тяжесть этого фермера-гиганта. Как я буду носить это с собой? Мои глаза расширяются от страха, не перед Лексом, а перед тем, кем стала из-за него.

Убийца.

Я не просто избитая жена, которая отомстила. Я законченная гребаная убийца.

— Станет легче, — говорит Лекс, похлопывая меня по спине. Он подходит к шкафу и начинает рыться в нем. У меня отвисает челюсть. Он чертовски болен. Буквально социопат.

— Легче? — Спрашиваю я с отвращением.

— Да, легче. Это значит, что ты больше не будешь переживать из-за этого.

Я моргаю, глядя на него.

— Ты чертовски сумасшедший, Лекс.

Он закрывает шкаф и начинает есть из пакета чипсов, окровавленными руками и все такое.

— Да, и что?

Гнев проходит сквозь меня. Он сводит с ума.

— Ты заставил меня сделать это! — Я кричу, указывая на мертвого фермера, быстро отводя взгляд, когда он останавливается на его неподвижных глазах, из которых вытекает жизнь.

Лекс смеется с полным ртом чипсов.

— Я ни черта не заставлял тебя делать, — говорит он с раздражающим спокойствием. — Я сказал тебе бежать. У тебя был выбор уехать.

Он подходит ближе, толкает меня к стене и вырывает нож из моей руки. Его дыхание скользит по моей разгоряченной коже.

— Я не заставлял тебя трахаться со мной или колоть своего мужа. Не заставлял тебя ехать со мной и убивать того человека. Если ты собираешься остаться со мной, тебе нужно начать принимать себя такой, какая ты есть.

— И кто я, черт возьми, такая?

Лекс смотрит на меня своими потемневшими глазами.

— Ты ничем не лучше меня.

Резко выдыхаю, как будто он вонзил мне нож под ребра. Воздух выходит из моих легких, и я сжимаюсь перед ним.

— Я просто хотела защитить тебя… — шепчу я.

Лекс наклоняется, и я вздрагиваю от его прикосновения, когда он целует меня в лоб.

— Ты уже знала, что я убью ради тебя, и теперь знаю, что ты убьешь ради меня. — Лекс опускает свои губы к моим и целует меня один раз, прежде чем провести горячей рукой по моему горлу. — И как бы сексуально это ни было, никогда больше не игнорируй меня, когда готворю тебе уйти.

— Но…

— Но ничего, кролик. Если я скажу тебе уйти, ты уйдешь. Ты меня слышишь? Если бы он убил меня, что бы он сделал с такой девушкой, как ты, а? Если бы это был… Черт. Я бы трахнул тебя до полусмерти из принципа. Поэтому мне нужно, чтобы ты услышала меня, Селена. Хоть раз в твоей гребаной жизни.

Я чувствую, что мы живем в какой-то альтернативной вселенной, где совершенно нормально, что Лекс только что вернулся с утилизации тела. С грязью на руках он подходит ко мне, обхватывает мое лицо руками и притягивает к себе для крепкого поцелуя. Запах земли и разложения цепляется за его плоть. Его рука перемещается за мою голову, и он притягивает меня к себе, поглаживая мои волосы. Я чувствую себя ребенком рядом с ним. Чувствую себя в безопасности рядом с его сильным и властным телом. Но независимо от этого, я все еще снова стремлюсь к стабильности.

Тело Лекса напрягается. Тяжелые шаги тащатся по старому деревянному крыльцу.

— Ричард? — зовет голос по другую сторону двери.

На наших лицах мелькают очень разные выражения. На моем страх с широко раскрытыми глазами. У него сужение глаз от гнева. Мы замираем, и мое сердце бешено колотится в груди. Несмотря на туман страха, опускающийся на мой разум, я думаю о чем-то, что может сработать. Может просто спасти нас. Что ж, спаси того, кто там есть, и не дай еще одной смерти лечь на мою совесть.

— У меня есть идея. Спрячься где-нибудь, — говорю я Лексу.

— Мне это не нравится, — говорит он, качая головой, и поворачивается к двери, сжимая в руке пистолет. Я испытываю искушение позволить ему позаботиться о нежданном госте, но моя вина за смерть фермера все еще остается в моей груди.

— Иди, — говорю я ему с твердым повышением голоса.

Его глаза сужаются, прежде чем он исчезает через кухню. Я провожу пальцами по своим нечесаным волосам и иду к двери, где коренастый молодой парень ждет с другой стороны.

— Кто ты? А где Ричард?

— Я его племянница. Он уехал на некоторое время. Попросил меня остаться и присмотреть за фермой.

Мужчина поднимает бровь.

— Ты Лана? Ты не похожа ни на одну фермерскую девушку из Небраски.

— Ну, я, — ответила, огрызаясь. Я не хотела, но обвинение на его лице раздражает меня, даже если у него есть все основания для подозрений.

Он достает свой телефон.

— Я позвоню Ричарду. Что-то здесь не так пахнет. — В этом он не ошибается, но уверена, что он не чувствует запаха смерти, потому что все это у меня в голове.

Я делаю едва заметный вдох, стараясь оставаться настолько спокойной, насколько могу. Понимаю, что происходит, когда мужчины чувствуют мой страх. Они охотятся на это. Даже Лекс.

— Если ты это сделаешь, упрямая старая тварь вернется домой. Ты знаешь, как трудно было заставить его уехать?

Мужчина опускает телефон.

— Да, думаю, ему нужно было уехать. Он сходил с ума здесь в полном одиночестве. — Он наклоняется и заглядывает внутрь, его тон меняется так же сильно, как и тело. — Вы тоже здесь в одиночестве? Большой старый дом только для одной девушки? — Он проводит толстой рукой по клочковатой черной бороде.

Мой сжимающийся желудок делает предупредительный выстрел по моему телу. Это знакомое чувство.

— Ну, я, пожалуй, пойду, — говорю я ему, пытаясь закрыть дверь.

Он протягивает руку, чтобы дверь не закрылась, и я чуть не захлопываю ее на его толстых пальцах.

— О, не будь такой. Мы просто разговариваем, — говорит он.

Движением, слишком быстрым, чтобы я смогла успеть среагировать, он вытаскивает меня за руку и закрывает мне рот своей большой ладонью. Он даже закрывает мой нос, и вскоре мои легкие просят воздуха. В отличие от каждого раза, когда Лекс делал что-то подобное, возникает мгновенная паника, которая истощает накопленный кислород и заставляет мое тело с самого начала дрожать от желания. Я чувствую, что задыхаюсь.

Умираю.

— Ты не его племянница, — говорит мужчина с рычанием. — Его родственники не похожи на тебя. — Он прижимает меня грудью к дому, и его рука поднимается по моему бедру поверх леггинсов. — Черт возьми, если бы ты была моей племянницей, я бы испытал искушение посадить тебя к себе на колени.

Мой желудок сжимается, пока не чувствую, что меня сейчас вырвет. Его рука закрыла мне нос и рот, я не смогла бы, даже если бы захотела. В ловушке хищной хватки этого извращенца.

Я должна была послушать Лекса.

Слезы текут по моим щекам. Рука на моем лице опускается и позволяет мне сделать несколько панических вдохов через нос. Другая рука опускается на мои штаны спереди. Льется все больше слез.

— Черт, — стонет он. — Это такая киска, какой у нас здесь нет. — Его горячее дыхание с привкусом табака обдает мою шею.

Я не вижу и не слышу Лекса, идущего вдоль дома, пока он не оказывается на периферии моего зрения. Он приседает, держит пистолет и целится. Он может промахнуться, если будет целиться в голову мужчины, когда она так близко от моей.

Он, кажется, понимает это и опускает ствол. Лекс стреляет один раз, и звук хлюпающей плоти раздается позади меня, когда оглушительный грохот заставляет мои уши звенеть. Мужчина отшатывается назад, схватившись за бок. Он выглядит потрясенным, когда молча зажимает рану, кровь растекается по его пальцам.

Лекс прицеливается еще раз и пускает пулю в лицо мужчине, сбивая его с ног кровавым брызгом мозгового вещества вдоль крыльца. Я закрываю уши руками и приваливаюсь спиной к дому. Лекс бежит ко мне, но я не слышу, что он говорит, из-за звона в ушах. Он поднимает меня на ноги и тащит внутрь.

— Селена! — Он чмокает меня в щеку, обхватывая ее в последний раз. Он притягивает меня к своей груди, но это чувство безопасности исчезло.

Полностью пропало.

Мои уши начинают очищаться, остаточный звон становится тише, пока он почти не исчезает. Я не понимаю, что происходит, но Лекс садится на диван и сажает меня к себе на колени. Поворачиваю голову, чтобы прижаться к его шее, и он позволяет мне на мгновение, прежде чем заставить посмотреть на него. Его глаза блестят от проявления беспокойства, которого раньше у него не видела. Не тогда, когда Родни пытался сделать то, что сделал, или когда Брайс двинулся еще дальше.

— Мне так жаль, — шепчет он, убирая мои волосы назад. — Вот почему мне не понравилась твоя идея, кролик. Если бы что-то случилось, я знал, что ты будешь под перекрестным огнем. У меня не было выбора, кроме как обойти дом, чтобы мог выстрелить, не задев тебя, что означало, что он держал тебя в своих руках дольше, чем я когда-либо позволил бы.

— Я просто хотела избавиться от него, не причинив вреда никому другому, — шепчу я.

— Вот почему эта жизнь не предназначена для тебя. Ты должна ставить себя на первое место, а всех остальных — ниже. — Он прижимается своим лбом к моему. — На самом деле, у меня тоже не получается. Я ставлю тебя выше себя. Не могу даже последовать своему собственному гребаному совету. Ты даешь мне человечность, в которой я не нуждаюсь и не хочу. — Он вздыхает. — Но я не могу повернуть назад сейчас. Не с тобой здесь.

Пикап стоит на холостом ходу неподалеку, пока я иду по длинной дороге, ведущей прочь от дома. Он подползает ближе, только когда забегаю слишком далеко вперед. Я устала от того, что меня отталкивают. Я могу принимать свои собственные решения и страдать от последствий своего собственного выбора. Но он не может этого понять.

— Давай, Селена, залезай.

— Я не сяду в машину, Лекс. Ты хочешь, чтобы я ушла, и я не буду сидеть рядом с тобой, пока ты избавляешься от меня.

— Я не позволю тебе уйти отсюда одной. Помнишь, что говорил о здешних хищниках?

Я закатываю глаза.

— Да, есть хищники похуже тебя. — Я усмехаюсь. — Думаю, я рискну. Может быть, меня возьмет кто-то, у кого нет проблем с обязательствами.

Пикап резко останавливается рядом со мной.

— Боже, твой возраст сказывается. У меня нет проблем с обязательствами.

Я поворачиваюсь на каблуках, чтобы посмотреть на него, темнота начинает окутывать нас, когда солнце садится.

— Мой возраст? Пошел ты. — Мои шаги снова поднимают пыль. Фары освещают мою спину и отбрасывают длинную тень передо мной.

— Меня это не устраивает. Но это то, что должно произойти, — перекрикивает он звук двигателя.

— Тогда пусть это случится! Пока! — Я признаю, что эта вспышка показывает мой возраст, но мне уже все равно. Все это не имеет значения. — Не называй себя хищником, когда не можешь справиться со своей добычей.

— Я прекрасно справляюсь со своей добычей. Когда они, блядь, слушаются, — огрызается он, поднимая пыль, когда снова нажимает на тормоза.

Я смеюсь.

— Если тебе нужна покладистая женщина, я плохой выбор.

— Ты не была покладистой?

Ох, да пошел он. Как он смеет бросать мое прошлое мне в лицо, когда я никогда не бросала его в него. До сих пор.

— Настоящий удар ниже пояса, уголовник.

Я слышу тяжелый выдох из грузовика.

— Я говорю тебе еще раз, Селена, садись в чертов грузовик, чтобы я мог отвезти тебя на автобусную станцию.

Я поворачиваюсь к нему.

— Нет.

Челюсть Лекса тикает, как будто он контролирует каждую унцию того, что внутри него, хочет наказать меня.

— Как быстро может бегать кролик? Хочешь поиграть в игры? Я тоже буду играть. — Его голос низкий и пронизан разочарованием. Его глаза закатываются, чтобы встретиться с моими, и он снова становится свирепым хищником, трансформируясь прямо у меня на глазах. Он ставит грузовик на стоянку, выключает зажигание и выходит, прислоняясь к двери. — Может, ты и быстрее, но я сильнее. Ты устанешь раньше, чем я успею вспотеть.

Я оглядываюсь по сторонам. Мы у черта на куличках. Проволочное ограждение для скота поднимается со всех сторон, и когда темнота окутывает пейзаж, она сливается с чернотой. Темные деревья качаются на ветру. Их листья дрожат, посылая к нам жуткий шелест. Это не похоже на погоню утром, когда небо все еще низко нависало в сером свете. По крайней мере, тогда я могла видеть.

Не думаю, что Лекс причинит мне боль, даже когда он становится грубым в спальне, что-то его сдерживает, но его напряженные мышцы пульсируют, заставляя его выглядеть опасным.

Настоящим, блядь, сумасшедшим.

— Десять, — начинает он считать. — Девять. — В его голосе слышится резкость, которой не было в прошлый раз.

Я еще раз осматриваю пейзаж и отправляюсь через поле позади меня. По памяти пытаюсь вспомнить расположение проволочного ограждения. Не думаю, что оно стоит на моем пути в этом направлении.

— Восемь. Семь. — Его обратный отсчет становится слабее по мере того, как я убегаю.

Высокая трава хлещет меня по лодыжкам. Резко сворачиваю направо, направляясь к деревьям. Они манят своими дрожащими листьями, приглашая меня спрятаться среди листвы и гигантских стволов. Но под их навесами также темнее.

Я слышу вой. Это не животное. Нет, это Лекс… означающий начало охоты.

Наша маленькая игра задерживает наш отъезд. К тому времени, как мы возвращаемся внутрь, я превращаюсь в кровавое, грязное месиво с болью между ног. Лекс перестал сдерживаться и трахнул меня так жестко и грубо. Я чувствовала его силу с каждым глубоким толчком, который приводил в порядок мои внутренности. Когда он душил меня, почувствовала, на что он способен. Он мог убить меня, и я действительно думала несколько мгновений, что он это сделает, что умру под Лексом, пока его член будет погружен в меня. По какой-то причине это не казалось таким уж плохим, как должно было быть. Я все еще не знаю, позволит ли он мне остаться с ним. Он сказал мне, что я выиграла, но боюсь, что он передумает.

Пока принимаю душ, он убирает тело этого куска дерьма с крыльца. Я провожу рукой по большому порезу на животе и стираю грязь. Мою волосы и избавляюсь от запутавшихся в них веток и листьев.

Когда выхожу из душа, Лекс пристально смотрит на меня. Он все еще грязный, весь в засохшей грязи и крови, и понятия не имею, моя это кровь, его или мужчины. Он указывает на сложенную стопку одежды, которую положил на стойку. Не говоря ни слова, он раздевается догола, и я пытаюсь отвести взгляд, когда он протискивается мимо меня, трется о мое тело, пока идет в душ. Я одеваюсь под бессловесный звук его душа. Чувство стеснения в животе доказывает, что я все еще ему не верю. Все еще боюсь, что он сказал это, только потому, что был внутри меня.

Я беру свою сумку и ключ домовладельца от старого пикапа Ford, прежде чем идти по длинной подъездной дорожке к тому месту, где Лекс оставил машину перед нашей игрой. Когда добираюсь до ржаво-коричневого грузовика, замечаю, что Лекс оставил окно открытым. Разорванное водительское сиденье мокрое от только что прошедшего быстрого дождя. Я стону и забираюсь внутрь, чтобы подогнать грузовик к дому.

Пока Лекс принимает душ, загружаю грузовик едой и инструментами. Беру охотничье ружье и коробку с патронами с полки над камином и уютное одеяло с дивана. Я положила их в кузов грузовика. Как только заканчиваю, появляется Лекс, чистый и одетый. Его грязно-светлые волосы зачесаны назад, все еще гладкие и влажные. Он с гордостью смотрит на то, что я сделала.

На самом деле, я не уверена, гордится ли он или просто злится меньше, чем когда впервые сказал мне, что не поеду с ним.

Прежде чем успеваю сказать Лексу, что сиденье мокрое, он садится на водительское место. Хлопает рукой по рулю. Он на взводе.

— Ты оставил окно открытым, — говорю я, садясь на сухое пассажирское сиденье. — Кроме того, я повесила на входную дверь табличку, в которой говорилось, что его не будет в городе до конца недели.

Лекс поворачивается ко мне и кивает.

— Хорошая идея.

Я лезу в бардачок, достаю кроличью лапку, которую взяла из своей старой машины, и вешаю на кривое зеркало заднего вида. Уголки рта Лекса ползут вверх, но он трезвеет. До сих пор это был наш счастливый талисман, и я чертовски уверена, что не оставила бы его сейчас. Он раскачивается от грубых движений старого грузовика, когда мы съезжаем с подъездной дорожки.

— Лекс, — говорю я, пытаясь привлечь его внимание.

Его губы сжимаются, сдерживая любой ответ. Тишина делает меня почти уверенной, что он сказал то, чтобы я поехала с ним. Заткнуть меня и посадить в машину, чтобы мог сделать то, что всегда собирался сделать: высадить меня при первой же возможности.

Я по-настоящему не устраиваюсь на своем месте, пока мы не проезжаем мимо знака автобусной станции. Выдыхаю с облегчением.

Я в таком же замешательстве, как и он. Как ему может нравиться быть рядом со мной, когда он готов убить меня в тот же момент? Я пытаюсь избавиться от своей неуверенности. Он всегда был готов убить меня. Это всегда было на столе, даже когда чувствовала колебания каждый раз, когда он угрожал этим. Даже когда волновалась, что он это сделает, знала, что внутри него была большая борьба. Поэтому оставалась спокойной, отдавая свою судьбу в его руки.

Что бы это ни было.

Я бы предпочла, чтобы он убил меня, чем высадил на чертовой автобусной станции. Он первый человек, который узнал меня получше. Даже мои родители не позволили мне открыться так, как с ним. Они думали, что я не гожусь ни на что лучше, чем быть несчастной женой в браке, которого никогда не хотела. Но Лекс увидел во мне кое-что еще. Что-то, чего даже я не могла видеть. Лекс — тот, от кого мне следует держаться подальше, но я вижу в нем то, чего он тоже не может.

Его тьма заслуживает немного света.

— Ты удивила меня, кролик, — говорит он после тошнотворно долгого молчания.

— Когда?

— В лесу. Ты была так тактична. Находчива. Почти сильнее, чем я. — Он позволяет ухмылке на мгновение появиться на его лице.

— Я не такая глупая или слабая, как ты думаешь, — говорю я ему, заставляя себя смотреть в окно.

— Я никогда не думал, что ты слабая. — Ему требуется время, чтобы собраться с мыслями. — Я считал тебя уязвимой.

— И что?

Он прочищает горло.

— Моя поездка на границу — самоубийство. — Он отказывается смотреть на меня, когда мой взгляд останавливается на его лице.

— Что ты имеешь в виду?

— Моя история либо заканчивается перестрелкой на контрольно-пропускном пункте, либо смертью в чертовой пустыне, пытаясь пересечь ее пешком.

— Лекс, — шепчу я, качая головой.

— Вот почему мне нужно было, чтобы ты убежала. Мне нужно было, чтобы ты ушла, потому что понял, какой это была несбыточная мечта. Ты думаешь, что это твоя сказка, но это всего лишь история ужасов.

— Я этого не принимаю.

Лекс смеется.

— Конечно, ты упрямая, не так ли? Ты не можешь купить свой выход из этого, кролик. — Он некоторое время молчит, позволяя дорожному шуму заполнить паузу в нашем разговоре. — В чем была твоя идея? Каким ты видишь этот конец? — он, наконец, спрашивает.

— Это не имеет значения.

— Кролик, — твердо говорит он. — Скажи мне.

Я не отвечаю, уронив голову на руку. Лекс останавливается и сжимает мои волосы в кулак, притягивая меня к себе.

— Скажи мне, милая крольчиха, — шепчет он. Его слова — это жар, от которого я таю, и он знает, что это так. Он смотрит на меня своими голубыми глазами, и моя решимость тает.

— Хорошо. У нас раньше была няня…

Лекс закатывает глаза.

— Знаешь что? Забудь об этом.

— Мне жаль, — говорит он с сарказмом. — Пожалуйста, продолжай. У тебя была няня…

— Я не собираюсь помогать тебе, если ты собираешься высмеивать то, как я росла. Тебе бы понравилось, если бы я высмеивала то, как ты рос?

— Ты права. Хотя, к твоему сведению, у меня была няня. Он был местным наркоторговцем.

Я кривлю губы.

— В любом случае, моя няня была из Арканзаса, и она всегда говорила об этом лесу, говоря, что там можно заблудиться, и никто никогда тебя не найдет. Вичита? Или что-то в этом роде?

— Уачита. Это национальный лес, — поправляет он меня. Когда я наклоняю голову в его сторону, он пожимает плечами. — Много времени на учёбу, когда отбываешь пожизненное.

— Да, Уачита. Она сказала, что люди строили там домики и просто жили вне сети.

— В чем смысл этой маленькой истории?

— Дело в том, что, может быть, мы сможем найти там какое-нибудь место, чтобы спрятаться, вместо того, чтобы пытаться пересечь границу.

Лекс отпускает мои волосы и откидывается назад.

— Это не… плохая идея, — говорит он, как будто формулируя в уме новый план.

Мы сворачиваем в сторону Арканзаса. Мы бы все равно проехали там, но теперь мы сделаем небольшой пит-стоп, потому что что еще нам терять?

Вот он. Причудливый домик, спрятанный в центре национального парка, вдали от всех и вся. Вся внешняя часть — натуральное дерево, безжалостно стареющее. Большие солнечные батареи украшают покрытую мхом крышу. По крайней мере, есть электричество, а это больше, чем я ожидал. Селена поднимает голову, чтобы увидеть то, что вижу я.

Это идеально.

Мы оставляем грузовик немного позади и идем пешком по заросшей тропинке. Она продолжает смотреть на меня, пока мы идем, и знаю, что она хочет знать, почему я помешал нам трахаться дальше прошлой ночью. Ее мозг, вероятно, перегружен, пытаясь понять, что она сделала не так. Она не сделала ничего плохого. Это все в моей голове. Даже тогда я все равно сделал то, что должен был сделать, чтобы заставить ее кончить, потому что это то, что имеет значение.

Нет никакого способа объяснить ей, что я чувствовал. В тот момент я понял, насколько она важна для меня. Можно подумать, что осознание этого заставило бы меня хотеть продолжать. Трахнуть ее ещё лучше. Но чужое, неприятное чувство сделало обратное. Это заставило меня закрыться.

Я знал, что делать с ее киской, но не с ее сердцем.

Я заглажу свою вину перед ней. Заставлю ее забыть, что когда-либо останавливал нас прошлой ночью.

— Что будем делать, если кто-то дома? — Спрашиваю я, пытаясь выкинуть это из головы, потому что это не то место, где мне нравится оставаться.

— Избавимся от него, — говорит она, не отводя взгляда от домика перед нами.

Вот она идет, снова удивляя меня тем, какой темной и опасной она стала.

— Садистский гребаный кролик, — говорю я сквозь стиснутые зубы. Я чувствую себя виноватым, что она без колебаний убьёт кого-то другого. Десятилетия холода заморозили меня. Может, она и согрела, но также приняла мою холодность как свою собственную. Теперь я замораживаю ее. Даже оттаяв, я не испытываю проблем с убийством, и именно так понимаю, насколько облажался. Но она этого не заслуживает.

Мы останавливаемся сразу за двором, за деревьями и кустами. Мы смотрим и ждем, но нет никаких признаков того, что кто-то был там какое-то время. Сорняки растут вверх и захватили тачку, прислоненную к стене сарая. Его шина превратилась в груду расплавленной резины под ней. На некоторых окнах, грязных и разбитых в некоторых местах, висят рваные занавески.

Мы направляемся к входной двери, оглядываясь через плечо. Я провожу рукой по шаткой деревянной двери. Влажность искривила ее края. Хватаюсь за дверную ручку, и она поворачивается с грохотом из-за отсутствия винта. В тот момент, когда открываю дверь, чувствую этот запах. Узнаю этот аромат, как будто одним вдохом переношусь в свое детство.

— Что это за запах? — спрашивает она, прикрывая нос рукой.

— Это, кролик, запах смерти.

Ее глаза расширяются.

— Что ты имеешь в виду?

Я жестом прошу ее подождать здесь. Мне не нужно беспокоиться о защите нас обоих, но этот запах заставляет меня быть уверенным, что это дом, и это не кто-то живой.

— Просто останься здесь на минуту, — говорю я ей, заряжая патрон в винтовку.

Запах усиливается, когда иду к задней части дома. Когда поворачиваю за угол, я вижу мужчину в кресле с откидной спинкой. Он осел, пульт от телевизора все еще в его пятнистой руке. Его лицо серое, но он не так давно умер.

Я так привык к запаху, что почти не замечаю его вообще. Почти полностью не замечаю фамильярности.

— Ну, это чертовски удобно, — говорю я сквозь смех.

Я не могу не думать, что удача исходит от ее глупой кроличьей лапки, которая уютно устроилась у меня в кармане.

Возвращаюсь к входной двери и вижу, что Селена все еще прикрывает нос.

— Нельзя убить того, кто уже мертв, — говорю я ей.

— Что? — спрашивает она, дыша ртом.

— Кто бы ни владел этим местом, он мертв в своей комнате. — Я начинаю открывать окна, борясь с многолетней грязью.

— Мы не можем оставаться здесь. Пахнет смертью. Буквально.

Я останавливаюсь и смотрю на нее. Что она имеет в виду, говоря, что мы не можем остаться здесь? Это то, что мы искали. Это больше, чем мы могли когда-либо просить, с запахом или без запаха.

— Нам не могло повезти больше, и ты хочешь уйти из-за небольшого запаха?

— Он не небольшой.

— Как только я вытащу тело, запах исчезнет. В основном.

— Я подожду здесь, — говорит она, отмахиваясь от меня и направляясь к плетеному креслу-качалке на крыльце.

Я вхожу в комнату и бросаю взгляд на грустного придурка, прежде чем попытаться придумать, как лучше от него избавиться. Мои пальцы скрещены, когда направляюсь на задний двор через еще более шаткий черный ход, чтобы проверить сарай. Мое внимание привлекает грязный синий брезент, и я выдергиваю его, опрокидывая лопату и грабли, когда он высвобождается. Когда возвращаюсь внутрь, я расстилаю брезент на полу перед ним.

— Извини, приятель, — говорю я ему, сталкивая его со стула. Я не извинялся перед людьми, которых убил раньше, но вот здесь, извиняюсь перед давно мертвым трупом. Тепло Селены растопило меня немного больше, чем я готов признать.

Мужчина падает на брезент с глухим стуком, похожим на звук мешка для мусора, наполненного застывшим пудингом и костями. Кожа на его левой руке начала отслаиваться, обнажая жилистые мышцы под ней. Я почти смеюсь, когда понимаю, насколько это не вызывает у меня отвращения. Даже темное пятно человеческого разложения, оставшееся на стуле, не вызывает у меня больше, чем пожатие плечами.

Я заворачиваю брезент, перевязываю его веревкой и вытаскиваю через заднюю дверь. Ухожу как можно дальше в лес и оставляю его там — во влажной жаре, но, по крайней мере, подальше от солнца. Я вернусь и похороню его позже, после того, как разберусь с креслом.

Когда возвращаюсь внутрь, там уже пахнет лучше. Беру наполовину выкуренную сигару со столика рядом со стулом и прикуриваю от старой "Зиппо", лежащей рядом. Мои щеки надуваются от густого дыма, сильного запаха, который каким-то образом пересиливает аромат смерти. Приятно чувствовать это между моих губ. Я скучал по привычке курить.

По крайней мере, на законных основаниях.

Кресло достаточно легкое, чтобы его можно было поднять. Ткань пахнет стариком, мочой и смертью. Определенно не соответствует стандартам Селены. Выношу его на улицу, позволяя сигаре замаскировать запах, пока иду. Я прислоняю его к задней стене сарая, и это все, что готов сделать с ним в удушающую жару.

Обхожу дом и вытираю руки о штаны, прислоняясь к перилам, окружающим переднее крыльцо. Двери широко открыты, чтобы избавиться от вони, и мухи и другие насекомые с жужжанием влетают и вылетают.

Глаза Селены закатываются и останавливаются на сигаре.

— С каких пор ты куришь?

Я ухмыляюсь, вытаскивая сигару изо рта.

— С тех пор, как мне исполнилось восемь.

— Господи, — говорит она, качая головой.

Я предлагаю это ей.

— Хочешь попробовать?

Она жует внутреннюю часть своих щек, прежде чем взять сигареты и положить между своими полными губами. Если бы она знала, что сигарету наполовину выкурил сам покойник, она бы ее не взяла. Она затягивается и отдает его обратно.

— С каких пор ты куришь? — Спрашиваю я с хитрой улыбкой на лице. Судя по тому, как ее губы обхватили сигарету, у меня такое чувство, что это у нее не в первый раз.

Она пожимает плечами.

— То и дело с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать. В основном, в отъезде. Как ты узнал?

Я подхожу к ней, приподнимаю ее подбородок и смотрю на нее сверху вниз.

— Потому что ты куришь так, как будто делала это раньше. И это чертовски сексуально. — Я провожу большим пальцем по ее нижней губе.

Ее глаза закатываются от моего прикосновения, но затем она отрывает лицо и вытирает рот.

— Чувак, ты только что избавился от мертвого тела.

Я оставляю сигару во рту. Ухмыляюсь ей и захожу внутрь, чтобы вымыть руки. Если бы она только знала обо всех вещах, к которым я прикасался в тюрьме, и, честно говоря, большинство из этого было хуже, чем мертвый парень.

Кофейные кружки и одна тарелка заполняют одну сторону раковины. Я мою руки, поворачиваю ручку и понимаю, что горячей воды нет. Не уверен, как Селена к этому отнесется. На самом деле, знаю. Ей это не понравится. Но она справится с этим ради меня. Что я ненавижу. Я все еще не сказал ей, что душ — это просто кабинка снаружи со шлангом, прикрепленным к ржавой насадке для душа.

Когда оборачиваюсь, она стоит позади меня, подлая маленькая добыча. По крайней мере, ее рука больше не прижата к носу, а это значит, что запах становится лучше. Или она привыкает к этому. Несмотря на это, у нее все еще хмурое выражение лица. Я не могу удержаться от смеха.

— Недостаточно хорошо для тебя? — Спрашиваю я.

— Это просто так…

— Это все, что у нас есть, кролик. Как ты думала, что здесь будет? Отель «Ритц Карлтон»?

Она сдувает волосы со лба.

— Я знаю, знаю.

— У тебя все еще есть шанс отказаться. Я все еще могу отвезти тебя на автобусную станцию.

Ее глаза сужаются.

— Нет.

— Тогда наслаждайся тем, что ты выиграла в нашей маленькой игре в прятки. Ты должна остаться со мной, как ты и хотела. — Я изо всех сил пытаюсь найти сочувствие к ней. В то время как это место понижает рейтинг для нее, это повышение для меня.

Я поворачиваюсь и начинаю мыть посуду. Может быть, она будет чувствовать себя лучше без воспоминаний о грязной жизни человека, разбросанных перед ней. Мои руки краснеют от холодной воды.

— Эй, по крайней мере, он не умер в постели, — кричу я ей, когда она украдкой выглядывает из-за угла. Ты привыкаешь находить луч надежды, когда все остальное в твоей жизни — просто другой оттенок серого.

— Я не буду там спать, — говорит она. Проходит через гостиную и толкает красный диван, не обращая внимания на комки в подушках. Она давит своим весом на пружины и срывает подушки.

Я поворачиваюсь, вытираю руки полотенцем и прислоняюсь спиной к раковине.

— Это раскладной диван, — говорит она с сияющей улыбкой, которая тоже трогает мои губы.

— У них вообще есть такие, откуда ты родом?

Она опускает старую рамку и переводит взгляд на меня. Я поднимаю руки. Не знаю, почему она так злится, когда говорю ей дерьмо о том, что она богата. Мне все равно, когда она говорит что-то о том, что я бедный. Это просто то, кто мы есть, и чем мы отличаемся.

Я подхожу к ней и убираю потные волосы с ее щеки, прежде чем оттолкнуть в сторону и освободить шаткий выдвижной ящик. Бугристый матрас испачкан признаками возраста, но выглядит достаточно чистым для модного кролика.

— Я надеюсь, что апартаменты вам понравятся, ваше величество, — говорю я с игривым поклоном. Она не находит в этом юмора. Не уверен, что у нее на уме, но это выводит ее из себя.

Я ложусь на кровать и притягиваю ее к себе. Старый матрас скулит, и Селена издает визг. Я думаю, сейчас самое время противостоять большому слону в комнате.

— В чем дело, кролик? Ты какая-то странная со вчерашнего вечера.

Когда она не отвечает, я перекатываюсь через нее и раздвигаю ее ноги коленями. Я смотрю на ее дрожащую нижнюю губу. Если она не расстроена моим отказом прошлой ночью, я не знаю, в чем дело. Она, наверное, сожалеет о том, что осталась со мной в этой ветхой хижине, которая все еще пахнет мертвецом.

— Ты можешь уйти, Селена. Никто не заставляет тебя оставаться здесь.

Она борется с блеском в глазах.

— Чего ты хочешь? — Я спрашиваю громче и трясу ее за плечи.

— Ты не поймешь, — говорит она, качая головой.

Она всегда думает, что не понимаю. Я понимаю больше, чем она думает.

— Почему? Почему, черт возьми, я не должен понимать? Я не родился с золотой гребаной ложкой во рту, но все еще могу тебя понять.

Ее глаза расширяются.

— Пошел ты, Лекс, — говорит она сквозь раздражение и пытается вылезти из-под меня.

— Такая чертовски болтливая из-за такой мелочи.

Мои слова бьют ее сильнее, чем любые кулаки. Могу только представить, что говорил ее муж, что заставляло ее так сильно замыкаться в себе и запирать свое сердце. Пока не появился преступник вроде меня и не понял, как его открыть.

Она извивается подо мной, но я зажимаю ее запястья и наклоняюсь над ней.

— Скажи мне, что тебя беспокоит, кролик. — Я понижаю голос так, как ей нравится. — Поговори со мной.

Она моргает и, наконец, выпускает слезы, которые сдерживала.

— Я… я просто… я не хочу, чтобы ты так спокойно относился к моему отъезду. Ты продолжаешь просить меня уйти. Говорить мне уйти. Ты отталкиваешь меня! — Ее голос наполняется гневом вместо печали.

— Ты действительно думаешь, что я, блядь, хочу, чтобы ты ушла?

Она поднимает подбородок, набираясь уверенности откуда-то изнутри.

— Да, хочешь.

— Впервые в моей чертовой жизни я был бескорыстным и думал о благополучии кого-то другого. Я не хотел, чтобы ты уезжала. Мне нужно было, чтобы ты ушла, потому что так было безопаснее для тебя. — Я поднимаю взгляд на стену, уставившись на четки, свисающие с крючка. Снова опускаю на нее глаза. — Я никогда не чувствовал вины. Я таким родился. Не совсем в порядке с головой. Но знал, что если у тебя из-за всего этого будут неприятности или тебя убьют, я никогда не переживу этого.

— Позволь мне решить, чем я готова рискнуть.

— Я хотел отпустить тебя, чтобы ты была в безопасности дома. Я мог бы представить жизнь с тобой, которой у меня никогда не было. Мог бы подумать о том, каким счастливым ты сделала меня, когда всегда думал, что не способен на такие нормальные эмоции. Единственное, что когда-либо делало меня счастливее, чем ты, — это чертово убийство. А часть меня, которая наслаждается причинением боли людям? Я тоже не хотел, чтобы он причинил тебе боль.

— Ты бы не причинил мне вреда, — говорит она, качая головой.

Я сдерживаю смех.

— Я мог бы. И почти сделал это, больше раз, чем ты думаешь. Я был готов убить тебя с того самого дня, как взял.

— Я не верю в это, Лекс. — Покачивание ее головы усиливается, как будто она больше рассуждает сама с собой, чем со мной.

— Я оттолкнул тебя, чтобы ты могла быть с кем-то получше. Хотел, чтобы у тебя было больше, чем та маленькая жизнь, которую я когда-либо мог бы тебе дать. Это? Эта захудалая хижина? Это все, что я могу. — Я резко вдыхаю. Это недостаточно хорошо для нее, я знаю это. Она это знает. Мы оба знаем. — Люди описывают любовь как невозможность быть вдали от своего человека, что расставаться — это так ужасно, но я не чувствовал, что люблю тебя, когда эгоистично хотел сохранить тебя для себя. Возможно, я не знаю, что такое любовь, но знал достаточно, чтобы понять, что любить тебя означало отпустить. — Я борюсь с жаром за глазами, которого не помню, чтобы когда-либо чувствовал за всю свою жизнь. — Прежний я оставил бы тебя, трахнул бы и убил, когда покончил бы с тобой. Новый я, тот, кого ты вытащила, хотел, чтобы ты забыла меня и жила той жизнью, которую ты заслуживаешь.

— Даже сейчас ты хочешь, чтобы я ушла, — шепчет она, ее голос дрожит от дрожи тела.

— Потому что ты выглядишь такой чертовски несчастной, — говорю я, отводя взгляд.

— Я несчастлива, потому что ты заставляешь меня чувствовать себя нежеланной.

Я откидываюсь назад и сажаю ее к себе на колени.

— Я хотел тебя с того момента, как увидел в той машине. Ты всегда была желанной.

Она опускает голову мне на плечо, и я слышу хриплые звуки, когда она пытается не плакать, пока я обнимаю ее.

— Если бы я не был в этой ситуации, кролик, я бы никогда не отпустил тебя или не оттолкнул.

Она поднимает на меня глаза.

— Я тоже убийца, Лекс.

Я качаю головой.

— Этого бы не было, если бы не я.

— Это больше не просто твоя ситуация. Она наша. Перестань думать обо мне как о девушке, которую ты затащил в ад, и пойми, что, возможно, я уже была там.

— Черт возьми, кролик. — Я хватаю ее сзади за шею и целую. — Если ты хочешь этого, я дам тебе все, что смогу в этом нашем маленьком мире. — Я отстраняюсь и касаюсь ее щеки теплой ладонью.

Мы живем нашей новой жизнью уже несколько ночей, и быстро стало ясно, что нам понадобится больше денег, даже живя вне сети. Как и парень, который жил в этом домике до нас, Лекс выполнял случайную работу для других, которые сами ушли из мира, но этого недостаточно, чтобы еда была на нашем столе. Лекс продолжает обещать научить меня охотиться, и мне нужно убедить его в этом на днях.

Добыча может охотиться на добычу.

— Кролик, — говорит Лекс, входя. Сетчатая дверь захлопывается за ним.

Я заканчиваю вытирать тарелку в руке и поворачиваюсь к нему лицом.

— Что?

— У меня есть идея, но не уверен, что смогу взять тебя с собой.

— Я пойду туда, куда пойдёшь ты.

Он ухмыляется.

— Я так и думал, что ты это скажешь. Я собираюсь совершить небольшое ограбление. Получить немного быстрых денег.

Я качаю головой.

— Ч-что?

— Не волнуйся, кролик, я выполнял такие задания даже во сне. — Он подходит и проводит грязной рукой по моей щеке.

— Ты оказался в тюрьме, Лекс!

— Я сидел в тюрьме за убийство, а не за грабежи.

— Кого ты думаешь ограбить? — Я спрашиваю. Нам нужны деньги, но совершение ограбления кажется ненужным риском. Мы совершили достаточно преступлений с той ночи, как встретила Лекса. С другой стороны, что значит еще одно?

— Дальше по дороге есть небольшая заправочная станция. Никаких камер. Ничего. Я знаю, что у них будет немного денег, но больше, чем у нас.

— Как ты планируешь это сделать?

Он тянется назад, вытаскивает пистолет из джинсов и трясет им перед моим лицом.

— Запросто. — Его глаза темнеют. — Особенно с маленьким горячим развлечением.

Я приподнимаю одну бровь и наклоняю голову в ответ на его заявление.

— Ты будешь приманкой, маленький кролик.

— Они увидят наши лица.

— Мы оставим грузовик, пойдем пешком и с этого момента избегаем этой заправочной станции. Есть много других.

— Кажется действительно чертовски тупым планом, Лекс.

— Тогда не ходи. Мне не нужна приманка, чтобы выполнить свою работу. — Он снова засовывает пистолет в джинсы. — Я вернусь позже.

В тот момент, когда он поворачивается, чтобы уйти, я чувствую, как сжимается мое сердце.

— Нет, я пойду.

Мой бывший преступник получил гораздо больше денег, чем я ожидала или надеялась. Он хочет обеспечить нас в ситуации, которая едва ли допускает это. Он может дать мне место для жизни, кровать, где я смогу дать отдых своей усталой голове, и он может подарить мне себя. Это все, чего действительно хочу, но нам также нужно немного больше, чем может дать случайная работа. Мы не пытаемся быть экстравагантными, но мы должны выжить вдали от мира, который попытается нас разлучить.

Возвращаюсь из закусочной, вся в своих чувствах. Я люблю и ненавижу, что Лекс выталкивает меня из моей зоны комфорта и заставляет чувствовать хорошо. Однако это не просто бескорыстное желание заставить меня кончить; он хочет контроля, который я передаю ему в худшие времена и места. Ему нравится, что я слушаю, когда все внутри меня говорит «нет».

Дождь начинает барабанить по ветровому стеклу, затем начинает лить. Это напоминает мне о первой ночи, когда я встретила Лекса. В отличие от меня, он уверенно сидит за рулем, несмотря на дождь.

Я сильно моргаю, пока мои глаза пытаются привыкнуть к фигуре на обочине дороги. Сквозь пелену дождя на стеклах я могу разглядеть мужчину с поднятым вверх бледным большим пальцем. Он хромает, и это разрывает сердечные струны, которые должны были быть перерезаны, когда Лекс угнал мою машину.

— Там сзади парень, — говорю я, указывая за спину.

— Ну и что?

— Мы не можем оставить его вот так.

Лекс качает головой.

— Конечно, можем, кролик. Ты ничему не научилась из всей этой авантюры? Мы наконец-то взяли себя в руки, так что нам не нужно продолжать убегать. Я не буду рисковать этим из-за какого-то попутчика.

— Но ты здесь, со мной. Он не сможет ничего сделать. Ты самый крупный хищник в этих краях. — Я не боюсь ни одного другого мужчины, когда рядом Лекс. Он всегда будет защищать меня. Я выпячиваю нижнюю губу. — Я буду чувствовать себя действительно дерьмово, если мы оставим его там в ливень.

— Не смотри на меня так. Мне не нравится, какая ты самоотверженная. Мне нравится, что это в первую очередь заставило меня сесть с тобой в машину, но твоя самоотверженность иногда самоубийственна.

Он должен помнить, каково это — нуждаться в попутке.

— Пожалуйста, — умоляю я. После того, что случилось с бедным хозяином заправки, я чувствую, что мне нужно загладить вину перед вселенной и улучшить день одного человека, чтобы объяснить ограбление бензоколонки.

— Иисус, блядь, Христос, Селена, все в порядке. Но, да поможет мне Бог, если он даже подумает о том, чтобы прикоснуться к тебе, ты пожалеешь, что я остановился забрать его. Его смерть будет на твоей совести.

Он жмет на тормоза, разворачивает грузовик задним ходом и едет к мужчине. Сначала думаю, что, должно быть, он мне померещился, потому что, кажется, он исчез в темноте, но стук в окно пугает меня и отбрасывает обратно в ночь, когда я встретила Лекса. Это похоже на дежавю.

Лекс немного опускает мое окно и говорит через меня.

— Тебе нужна помощь? — Я уверена, что мужчина может сказать, как много он не хочет просить. Он не мог казаться менее доступным, даже если бы попытался.

Мужчина пристально смотрит на нас. Дождь прилипает ко лбу его темных волос. Он выглядит молодо, ближе к моему возрасту, и он далеко не такой пугающий, как Лекс.

— Зависит от обстоятельств. Какую помощь ты предлагаешь?

Дождь проникает сквозь треснувшее окно и мочит мои джинсы. По крайней мере, это отчасти скрывает тот факт, что я кончила совсем недавно и намочила джинсы.

Лекс, кажется, раздражен его уклончивым ответом.

— Подвезти или где остановиться на ночь.

Мужчина смотрит вперед на темную, унылую, мокрую дорогу.

— Мне бы не помешало где-нибудь переночевать, если это не слишком вас затруднит.

— Запрыгивай, — говорит Лекс с раздраженным вздохом.

Я двигаюсь, боком прислоняясь к Лексу, чтобы мужчина мог войти. У него тот же запах, что и у Лекса — тяжелый, землистый аромат, который остается с вами еще долго после высыхания.

— Я Джейми, — говорит мужчина. Его мокрая одежда впитывается в мою.

— Я Бен, а это моя жена, — говорит Лекс.

— У нее есть имя? — Спрашивает Джейми.

— Не имеет значения, как ее зовут. Она моя жена, и это все, что тебе нужно знать.

Лекс ведет себя грубо. Парень только пытается представиться нам. Он кажется достаточно невинным. Знаю, что Лекс недоверчив, и понимаю почему, но ничто и никто не разлучит нас сейчас. Я уверена в этом.

Остальная часть пути обратно в хижину тяжелая и тихая, и я борюсь с желанием спросить, почему он шел по дороге. Чем дольше он с нами в машине, тем больше беспокоюсь, что сделала неправильный выбор. Мы так усердно работали, чтобы найти место, где нам больше не нужно было убегать, и теперь подвергаю нас риску из-за остаточного чувства вины после ограбления.

Мы выезжаем на служебную дорогу и едем по извилистой тропинке к хижине. Выходим из грузовика, как только паркуемся в том месте, где шины погружаются в знакомый участок земли. Лекс выходит первым и открывает пассажирскую дверь. Его губы плотно опускаются вниз, когда дождь начинает пропитывать его одежду. Мужчина рядом со мной выскакивает из грузовика, и Лекс отходит в сторону, чтобы он мог спуститься.

— Вы живете здесь? — он спрашивает.

— Чем меньше вопросов ты задашь, тем лучше, — говорит Лекс.

Мы заходим в дом, и тяжесть продолжается и за порогом. Когда Джейми оглядывается, я, наконец, хорошо его разглядываю. Его глаза такие же темные, как и его непослушные волосы, которые высохли благодаря обогревателю в грузовике. Он проводит рукой по своей ухоженной бороде и снимает свой черный пиджак. Влага все еще прилипает к его белой рубашке и прижимает ее к коже.

Лекс прочищает горло, чтобы я перестала пялиться. Я пялюсь не потому, что он мне нравится, а он привлекательный, а потому что хочу узнать больше об этом странном мужчине со обочины дороги. Хочу знать, чем его история отличается от истории Лекса… и чем она похожа.

Ничто в сегодняшнем вечере не должно было меня удивить. Лекс непредсказуем. Он всегда был непредсказуем, но удивил меня, когда позволил Джейми наблюдать за нами. Однако меня не удивило, когда он пришел в себя и убил его. Это был маятник, момент удовольствия перед убийством человека.

Хлопает задняя дверь, и я иду к раковине, чтобы смыть с себя все. Мое освобождение, Лекса, чувство вины. Я даже не думаю о ключе на столе, пока не вытираюсь и не возвращаюсь к своим выброшенным джинсам. Надеваю штаны и смотрю на брелок от Ford.

Хватаю ключ и застегиваю джинсы, вспоминая тепло прикосновений Лекса. Я хочу уехать. Ну, часть меня. Остальная часть разорвана. Моим инстинктом должно быть бежать, бежать так быстро, как могу, но иду медленно, с колебаниями в каждом шаге.

Мой инстинкт притупился.

Вперед.

Остаться.

Вперед.

Я спорю в своем уме. Проиграла все, что произошло. Первый угон машины, Лекс чуть не продал меня за кусок пластика, Лекс приказал моему мужу трахнуть меня. Но также помню, как Лекс убил мужчин за то, что они подняли на меня руку. Помню все случаи, когда он выталкивал меня из моей зоны комфорта и заставлял чувствовать себя лучше, чем когда-либо чувствовала. Я была такой живой с того момента, как он сел в мою машину и сказал мне ехать.

Мне нужно принять решение. И я должна сделать это сейчас. Я хватаю пистолет Лекса и берусь за ручку двери.

Я просыпаюсь в постели без Лекса. Прошлая ночь подошла к концу для нас обоих. У меня был шанс уехать, и я почти это сделала. Я села в грузовик, поборолась с пистолетом на коленях и решила вернуться внутрь. Но мой гнев все еще разрывал меня, проникая в каждую клеточку моего тела, и именно поэтому наставила на него пистолет. Мне нужно было знать, почему он иногда казался двумя разными людьми. Почему он всегда с такой готовностью отталкивал меня? Только он мог ответить на этот вопрос за меня.

Вылезаю из кровати и убираю от кожи пропитанную потом футболку. Слышу, как снаружи медленно течет вода. Звук манит меня, и когда выхожу на улицу, меня обдает горячим воздухом. Здесь так рано становится жарко. Я иду на звук к душевой кабинке в задней части дома и нахожу Лекса. Он отвернулся от меня, когда моет волосы под ржавой насадкой для душа. Я снимаю с себя одежду и захожу к нему сзади. Сначала он не оборачивается, его поведение такое же холодное, как вода, льющаяся на меня.

— Лекс? — Шепчу я. Он кладет руки на покрытую грязью стену. Я обнимаю его скользкое тело и провожу рукой по его заживающей колотой ране.

— Я был в замешательстве, когда думал, что ты ушла, — говорит он. Его слова заставляют меня дрожать сильнее, чем холодная вода. — Я не хотел жить без тебя, кролик. — Он, наконец, поворачивается ко мне. Вода капает из его носа и стекает по его полным губам. — Я перестану отталкивать тебя, если ты уверена, что сможешь справиться с той частью меня, которую я пытаюсь скрыть от тебя.

Я прижимаюсь к его широкой груди.

— Может, тебе стоит перестать скрывать это от меня. Я могу справиться со всеми вами, Лекс. Я тебя не боюсь. Человек, которым ты становишься, когда пытаешься бороться с собой, это тот, кого боюсь. Это такой маятник эмоций, который ломает шею. Это еще более странно, когда ты пытаешься разобраться в этой части себя. Даже если бы вокруг нас была сотня трупов, я бы любила тебя. Да, я была расстроена, когда ты убил того человека, и чувствовала себя очень виноватой, но не была удивлена. Я ожидала, что ты убьешь мужчину, который подумает о том, чтобы прикоснуться ко мне. Знала, что над его головой тикают часы. Чего не ожидала, так это того, что ты будешь отталкивать меня каждый раз. Как ты говоришь мне, перестань убегать от того, кто ты есть. На что ты способен. — Я смотрю на него, моргая от воды, когда она смачивает мои волосы. — Я принимаю всего тебя, Лексингтон.

— Как, Селена? — Он притягивает меня к себе. — Как я могу заслужить тебя после того, как причинил боль стольким людям? После всех тех раз, когда причинил боль тебе? Это то, чего я не мог понять вчера. После всего, что тебе сделал, ты все еще хочешь остаться со мной. Кто-то вроде меня не заслуживает такого чертовски снисходительного человека.

Я залезаю в душ, натягиваю старую занавеску на ржавый металлический стержень. Никогда не привыкну принимать душ в холодной воде на улице. Какой бы холодной ни была вода, на сердце у меня тепло, потому что Лекс придет, чтобы согреть меня.

Занавес перемещается по стержню, и он передо мной. Уже обнаженный, лунный свет освещает его обнаженную кожу. Мы были сами по себе, живя вдали от границ нашей старой жизни уже почти год. Не важно, как долго мы были вдали от всего этого, мое сердце все еще спотыкается в тот момент, когда вижу его.

Он заходит в маленький душ, обнимая меня своими сильными руками.

— Маленький кролик, — рычит он. Каким-то образом он никогда не реагирует на холодную воду, его выражение лица остается стоическим, когда на него падают холодные капли. Мои легкие все еще сжимаются, сжимаются в груди, пока моя кожа не немеет от ледяных прикосновений воды.

Жизнь с Лексом так отличается от жизни с моим мужем. Моим бывшим мужем. Тканые золотом простыни превратились в дешевые полотна из состаренной ткани, которые мы покупаем в комиссионных магазинах. Модные брючные костюмы превратились в хлопковые рубашки и джинсы в продаже. Дорогие домашние блюда были заменены тем, что мы покупаем во время поездок в универсальный магазин на окраине парка, где милый маленький владелец знает нас как мистера и миссис Гурген Хоффе. Вместо того, чтобы обедать в роскошных ресторанах, мы посещаем мою любимую закусочную, откуда в половине случаев я ухожу довольной не только едой в моем желудке.

Руки Лекса покидают мое тело и убирают волосы с моего лица. Когда его глаза опускаются на мои, они темнеют, и моя кожа покрывается мурашками не только от холодной воды. Я замираю, как в тот момент, когда кролик замирает и надеется, что хищник его не видит.

Он наклоняется ко мне, приближая губы к раковине моего уха. Соблазнение стекает с него, как капли воды с наших голов.

— Я хочу преследовать тебя, милая крольчиха, — говорит он тихо и мягко.

Я знаю, что это так. Могу сказать это по тому, как напрягаются его мышцы в верхней части тела. Несмотря на отчаянные попытки замерзнуть, он заметил кролика. Он будет преследовать меня, пока я не покроюсь грязью, листьями и потом. Или нашим освобождением.

— Беги, — рычит он, низко и угрожающе.

Я знаю, кто хочет поиграть, и я приветствую его.

Лексингтон.