Одной из самых крупных «голубых» звезд агентурного аппарата Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии был Иван Фёдорович Манасевич-Мануйлов, в платежных документах значившийся под псевдонимом «Сапфир».

В секретном архиве Министерства внутренних дел самодержавной России сохранилось объемистое дело коллежского асессора (чин, приравненный к воинскому званию майор) Ивана Фёдоровича Манасевича-Мануйлова. На обложке надпись: «Совершенно секретно. Выдаче в другие производства не подлежит. Хранить вечно».

Приключения и авантюры, главным фигурантом, а часто и инициатором которых был сам Манасевич-Мануйлов, начались еще в юности.

Его отец — раввин Тодрес Манасевич — был организатором подпольной фирмы по изготовлению и распространению фальшивых знаков почтовой оплаты. Нажив на этой афере миллионы, он, в конце концов, угодил на каторгу в Сибирь, где вскоре скончался, оставив круглым сиротой своего единственного сына Изю.

Трудно представить, как бы сложилась судьба юного и неискушенного отрока, не свались на него Божья благодать в образе богатого сибирского купца Фёдора Мануйлова, который усыновил и воспитал малолетку. После внезапной смерти Мануйлова Изя Манасевич наследовал 200‐тысячное состояние — стартовый капитал, который он умело использовал, чтобы совершить путь наверх.

Окончив омское реальное училище, он переезжает в Санкт-Петербург, где незамедлительно принимает лютеранство, превращается в Ивана Фёдоровича Манасевича-Мануйлова и избирает для себя вольную профессию журналиста. Горькая ирония судьбы: вчерашний иудей становится обозревателем славящегося своим антисемитизмом журнала «Новое время»!

…Красивый пухлый юноша обратил на себя внимание известных светских гомосексуалистов. Его осыпали подарками и деньгами, возили по шантанам и вертепам, у него рано развилась страсть к роскоши, кутежам и мотовству.

Вскоре юный выкрест вступает в «Голубой клуб» Северной столицы и с помощью гомосексуалистов, приближенных ко двору Его Императорского Величества, поступает на государеву службу в «Императорское человеколюбивое общество», получив чин коллежского асессора.

В личном деле «Сапфира» имеется Меморандум, отражающий черты его характера и деловые качества:

«Агент “Сапфир” обладает незаурядными умственными способностями с развитым логическим мышлением. Быстро схватывает и понимает новое. Образованный, эрудированный, начитанный. Свободно владеет немецким и французским языками.

Исключительно доминантный и властный человек с ярко выраженными лидерскими наклонностями. Веселый, жизнерадостный. Самоуверенный и самонадеянный. Эгоцентричный и капризный до эгоизма. Легко нарушает правила общественной морали и бравирует этим. Из принципа никогда не говорит правды.

Склонен к лицедейству и перевоплощению. Умеет использовать актерское мастерство во вред окружающим. В спорах красноречив и убедителен, способен навязать оппоненту свою точку зрения.

В поведении присутствует безусловная ориентация на успех, в выборе средств его достижения неразборчив и вероломен.

В секретной работе надежен и аккуратен, весьма предприимчив. Может быть использован в качестве агента-вербовщика».

По указанию руководства Охранного отделения «Сапфир» покинул «Императорское человеколюбивое общество», поступил на службу в Министерство внутренних дел и был откомандирован на учебу в Департамент духовных дел иностранных вероисповеданий.

На что агент ответил, как и подобает примерному адепту:

«Приемлю, благодарю и ни мало вопреки глаголю!»

И вновь каприз судьбы: Манасевич-Мануйлов, будучи по крови и по убеждениям законченным приверженцем иудаизма, вопреки логике, в январе 1901 года направлен в Ватикан, где становится защитником православных интересов при главе католической церкви. Вот тогда-то ему удалось ухватить Бога за бороду!

Там, в центре католицизма, участвуя в решении конфессиональных проблем, он попутно развил бурную шпионскую деятельность. Внедрился в редакцию газеты «Avanti!» — орган социалистической партии Италии, — завербовав массу журналистов в качестве агентов или секретных сотрудников (сексотов).

Одним из агентов влияния, состоявшим у него на связи, был не кто иной, как главный редактор «Avanti!», будущий диктатор Италии Бенито Муссолини собственной персоной!

Кстати, Муссолини уже тогда подписывал свои донесения псевдонимом «Дуче» (вождь, предводитель).

«Товарищи по оружию» считали, что у Мануйлова преобладает один ген — ген удачливости.

«Везунчик, — говорили они, — Богом помазанный, удачей помеченный. Там, где другие втрое сил вкладывают, а служебного продвижения чуть, ему валом валит…»

Однако руководство Охранного отделения не разделяло этих взглядов, считая «Сапфира» исключительно работоспособным, а потому плодовитым агентом-вербовщиком.

Завистники вешали на Ивана Фёдоровича собак, а начальство — ордена. И он благосклонно, как вердикт судьбы, принимал и то и другое.

Деятельность Манасевича-Мануйлова в Ватикане была высоко оценена, о чем свидетельствуют полученные им награды: орден Льва и Солнца и орден Св. Изабеллы.

Оскар Уайльд прозорливо заметил: «Чтобы удержаться в великосветском обществе, надо либо кормить, либо развлекать, либо возмущать людей».

Манасевичу-Мануйлову с его безграничным тщеславием и высокомерием более по душе пришлась последняя установка: «возмущать».

Целый шлейф скандалов следует за «Сапфиром» в Ватикане.

И, как результат, 4 сентября 1901 года в Санкт-Петербург поступает агентурное сообщение о том, что «…на собрании русских и польских социал-демократов решено сделать российскому дипломатическому представителю при Римской курии Манасевичу-Мануйлову, гомосексуалисту, шпиону и начальнику заграничной политической агентуры, публичный скандал в пределах всей Западной Европы, выпустив для этого особую книгу о его похождениях…»

И такая книга под громким названием «Русский Рокамболь» вскоре вышла. В ней весьма красочно были расписаны «подвиги» Манасевича-Мануйлова на ниве шпионажа и бытового беспутства.

Особо была подчеркнута его страсть к стяжательству и мздоимству. Он часто задерживал платежи агентам, состоявшим у него на связи, пуская в оборот предназначавшиеся им деньги, а порой просто обсчитывал их.

Обманутые секретные помощники устраивали скандалы, обивали пороги российского посольства и консульства и даже поколачивали своего оператора на явочных квартирах.

Однако Иван Фёдорович был неисправим. На злобу момента он откликнулся, озвучив свое жизненное кредо двумя афористичными фразами:

«Каждый отрабатывает задание в меру персональных способностей и личной подлости».

И еще:

«Мне решительно наплевать, стану ли я миллионером. Главное — жить как миллионер!»

Руководство Охранного отделения, которое весьма высоко ценило сноровку «Сапфира» в качестве своего засекреченного сотрудника, считая, что он — один из немногих, кто умеет из «пронырливого браконьера сделать отличного егеря», вынуждено было перевести его из Ватикана во Францию. Там он принял от генерала Петра Рачковского парижскую резидентуру Охранки.

В Париже Манасевич-Мануйлов превратился в настоящего охотника за головами — вербовщика, — но, как и полагается по должности шпиону, прятался под ширмой человека с десятком лиц: распутник, повеса, игрок, скандалист, бонвиван, интриган и чревоугодник.

Успешно играя на «чужом поле», он возглавил созданную на деньги Охранки газету «Lazevue Russe» и занялся тотальной вербовкой французских журналистов из различных изданий, фактически став главой закордонной агентуры Охранного отделения. Да с таким блеском, что в личном деле агента «Сапфир» вскоре появилась запись:

«Государь Император Всемилостивейше соизволил причислить коллежского асессора Ивана Мануйлова к дворянскому сословию и пожаловать оному орден Св. Князя Владимира».

«Сапфир» был человеком вулканического темперамента, и, несмотря на то, что таинственный мир шпионажа требовал от него всецелой отдачи, он находил время и для сексуальных забав и для занятия журналистикой.

Так, много лет спустя стало известно, что Манасевич-Мануйлов выступил соавтором наделавшего много шума скандального антисемитского опуса «Протоколы сионских мудрецов»[2].

Необходимо отметить, что в использовании издания «Lazevue Russe» в качестве «крыши» — учреждения прикрытия — и в деле проведения разведкой царской России «активных мероприятий» — дезинформации — в полную силу проявились новаторские дарования «Сапфира» и его интригабельный ум. Ведь до него никто ничего подобного не пытался сделать.

Таким образом, Манасевича-Мануйлова обоснованно можно считать первооткрывателем в отдельных методах деятельности современных спецслужб.

За доказательствами далеко ходить не надо. Начиная с середины 1960‐х и КГБ, и ЦРУ умело использовали некоторые наработки Ивана Фёдоровича, как то: проталкивание в общественное сознание выгодной им информации через купленные на корню редакции зарубежных газет и журналов в целях оказания давления на правительства и деловые круги иностранных государств.

А по части создания «крыш» для своих разведчиков Комитету госбезопасности среди спецслужб планеты не было равных. К примеру, использовались такие структуры, как Советский комитет защиты мира, ТАСС, Агентство печати «Новости», «Известия».

…Прожив бурную жизнь неуемного скандалиста, удачливого шпиона и авантюриста транснационального калибра, свой земной путь Манасевич-Мануйлов закончил как заурядный контрабандист.

В 1918‐м в районе Выборга при попытке нелегально перейти границу с Финляндией, имея при себе партию золотых украшений работы Фаберже, он был застрелен российскими пограничниками.

В 1914 году Муссолини был исключен из социалистической партии, в 1919 году он основал фашистскую партию, а в 1922‐м при содействии монополий, монархии и Ватикана он захватил власть и установил в Италии фашистскую диктатуру.

25 октября1935 года, вслед за официальным оформлением агрессивного военно-политического союза фашистской Германии и Италии, так называемой «Оси Берлин — Рим», Сталину стало ясно, что эти государства стали на путь подготовки и развязывания Второй мировой войны. Поэтому он лично приказал начальнику 4‐го Управления НКВД генерал-лейтенанту Судоплатову провести активные мероприятия в отношении Муссолини, то есть запустить такую дезинформацию, которая скомпрометировала бы последнего в глазах Гитлера.

— Нет ничего проще, товарищ Сталин! — бодро ответил Судоплатов

— То есть?

— С 1902 по 1914 год наш фигурант представлял письменные донесения царской охранке. Сейчас они в архиве НКВД…

— Сделайте так, чтобы фотокопии его донесений оказались на столе Гитлера!

Как только сведения о работе Муссолини на царскую Россию были доведены до Гитлера, последнего охватила безудержная ярость.

В бешенстве он избил ногами своих любимых доберманов, разбил пару китайских ваз, наконец, брызжа пеной изо рта, приказал адъютанту немедленно доставить Муссолини в Берлин, на каком конце света тот бы ни находился.

Встреча фашистских подельников была бурной и продолжалась более двух часов.

В итоге Муссолини, чтобы загладить свою вину перед братом-душегубом, вынужденно уступил часть территорий своих колоний в Африке и гарантировал участие не менее 10 полностью укомплектованных и вооруженных итальянских дивизий в военных акциях вермахта.

Вместе с тем холодок отчуждения и недоверие к Муссолини у Гитлера притупились только с началом войны против Советского Союза.

Историки считают, что революционное движение в Европе конца XIX века расширило понятие шпионажа, внеся в него элементы политики. Если раньше двойные агенты, работавшие в интересах государств или властных структур, в стремлении обогатиться были аполитичны, то с начала 1900‐х они шпионили за товарищами по партии, а свою страсть к наживе маскировали политическими убеждениями, коих в действительности не имели.

Подлинным виртуозом указанного шпионского промысла являлся двойной агент-провокатор, в революционных кругах известный как «инженер Азиев», «Иван Николаевич», «Валентин Кузьмич» или «Толстый».

Мало кто знал, что под этими кличками скрывался один человек — Азеф Евно Фишелевич. Лишь единицы — его полицейский псевдоним «Раскин». Годы спустя преступный промысел оборотня станет притчей во языцех, а его имя — нарицательным.

Следуя принципу «двойной лояльности», Азеф одновременно выступал и агентом полиции, и тираноборцем, то есть, ловко балансируя между Боевой группой эсеров и стражами Охранки, продавал последним информацию и своих «коллег по борьбе».

Другими словами, реализуя свое кредо «ласковый теленок двух маток сосет», Азеф брал деньги и у Департамента полиции, и у партии социалистов-революционеров.

Через год учебы в Политехническом университете Карлсруэ студент из России Евно Азеф из-за душевных терзаний утратил ценнейший дар жизни — оптимизм.

Просыпаясь среди ночи от тревожного сердцебиения, он не мог отогнать от себя черные мысли. В бешенстве, в бессилии кусал наволочку подушки, не в силах смириться с ничтожностью места, которое уготовила ему судьба.

Иллюзорные планы по преодолению пропасти между ним, бедным евреем-простецом, и обучающимися в университете отпрысками родовитых семейств сменялись кровожадными прожектами мести студентам-соотечественникам, имевшим недоступные ему материальные блага.

Душевные муки от сознания безысходности усиливались, когда он видел свое лицо в зеркале — истый Квазимодо! Из-за отталкивающего «экстерьера» проститутки брали с него двойную плату, и каждый поход в публичный дом на неделю лишал его обеда. А поскольку до продажных ласк был он зело охоч, то и голодал часто. На этой почве у Евно возникла неодолимая жажда наживы, ибо деньги сулили сытость и наслаждения.

Психологический портрет нашего героя будет неполным, если не сказать о его отвращении к общественно полезному труду в любых его проявлениях, о завышенной самооценке и непомерном тщеславии, которое подталкивало его окунуться в водоворот великих событий и пристегнуться к великим именам, а пристегнувшись, в знак мести вытереть о них ноги…

Словом, если бы родоначальник теории «комплекса неполноценности» профессор психиатрии и психологии Альфред Адлер был знаком с фобиями Азефа, он демонстрировал бы его на своих лекциях как наглядное пособие.

Осенью 1893 года Азеф, чтобы изменить ход судьбы и, наконец, выбраться из безденежья, отправил в Департамент полиции письмо, где сообщил о планах студентов-россиян совершить ряд враждебных акций против властей Империи. Послание закончил заверением в преданности Царю и Отечеству и в своем твердом желании стать платным осведомителем.

Директор Департамента полиции генерал-лейтенант Петров Н.И. рвение корреспондента оценил и, увидев в нём потенциального предателя высокого полета, приказал вызвать его в Санкт-Петербург на вербовочную беседу.

Спустя месяц Азеф целовал перстень полицейского вельможи, который на последующие три года станет его повелителем и благодетелем.

На встрече, проходившей tet-a-tet на явочной квартире для приема ценных секретных сотрудников (сексотов), генерал Петров без предисловий выложил перед Азефом бланк с машинописным текстом:

«Я, Евно Фишелевич Азеф, обещаю и клянусь перед Всемогущим Богом и Святым Его Евангелием, что все поручения и повеления, которые я получу от своего начальства, буду исполнять верно и честно по лучшему разумению моему и совести, что за всеми явными и тайными врагами государства буду тщательно наблюдать, объявлять об оных и доносить, как и где бы я ни нашёл их.

Равномерно не буду внимать внушениям личной ненависти, не буду никого обвинять или клеветать по вражде или по другому какому-либо противозаконному поводу.

Всё, что на меня возложится или что я узнаю, буду хранить в тайне и не открою ничего, уже бы это был ближайший мой родственник, благодетель или друг.

Всё сие выполнить обязуюсь и клянусь столь истинно, как желал я. Да поможет мне Господь Бог, в сей равно и в будущей моей жизни.

Если же окажусь я преступником против сей клятвы, да подвергнусь без суда и добровольно строжайшему наказанию, яко клятвопреступник.

Присвоенный мне псевдоним Раскин обязуюсь хранить пуще зеницы ока.

Во уверение чего и подписуюсь _______ (Азеф)».

Когда Азеф заверил своим рукоприкладством подписку о сотрудничестве, Директор отработал ему первое задание: сменить политический окрас и из либерала превратиться в убежденного террориста.

— Ибо есть опасение, — пояснил он, — что уцелевшие члены разгромленной «Народной воли» могут возобновить в России террористическую деятельность. Посему вы должны стать своим среди чужих и проникнуть в их планы…

— Я таки готов, ваше превосходительство! — на радостях новоиспеченный агент оборвал генерала, но тот, пропустив мимо ушей возглас, с пафосом изрек:

— Я распорядился поставить вас, то бишь господина Раскина, на денежное довольствие. Согласно ему, вы ежемесячно будете получать 50 рублей[3]…

От полицейских щедрот Азефа бросило в жар и в пот, что не ускользнуло от бдительного ока Директора.

«Интересно, — подумал он, — его соплеменник Иуда также вспотел, когда получил 33 сребреника?»

Мысль развеселила, и Директор бодро произнес:

— 50 рублей в месяц — это, Евно Фишелевич, лишь начало…

— Ваше превосходительство, хотя вы опять пошли с козырей, но я таки люблю, щоб меня называли Евгений Филиппович… — надув губы, сказал Азеф.

Чтобы осадить наглеца и показать ему, что полиции наплевать на то, что он любит, генерал тоном Понтия Пилата, огласившего смертный приговор Христу, сказал, как гвоздь вбил:

— На какое бы имя вы ни претендовали, размер жалованья будет зависеть не от имени, а от вашего усердия, ибо с каждого предотвращенного по вашему сигналу покушения на члена Царской семьи или государственного служащего ваша зарплата будет увеличиваться — слово генерала!

— Ваше превосходительство, вы таки не подумайте, що я бегу впереди паровоза, но как насчет черты оседлости? — теперь Азеф был сама покорность.

— Всё уже решено… Я приказал зачислить вас в гильдию печников при Петербургской палате ремесел и прописать в Северной столице. Теперь вы — не недоучка из еврейской слободки Ростова-на-Дону, а представитель уважаемой профессии с постоянным адресом, поэтому черта на вас не распространяется. С сего дня ничто не мешает вам выполнять функциональные обязанности нашего секретного сотрудника!

Затем генерал поведал новоявленному сексоту о ратном труде Охранки и проинструктировал по правилам конспирации и способам связи с ним — его оператором. Явку завершил напутствием:

— И последнее на сегодня… Хотя дело наше правое — мы чистим Авгиевы конюшни Империи — нам приходится лавировать между епитимьей и анафемой. Посему запомните наш девиз: «Никогда не думай о себе плохо!»

…Так 4 ноября 1893 года предержащие власти Российской империи в лице Директора Департамента полиции генерал-лейтенанта Петрова Н.И. правовым актом (подпиской о сотрудничестве) узаконили предательство 24‐летнего Евно Фишелевича Азефа, и оно стало доминантой всей его последующей жизни.

Генеральское же напутствие он мысленно повторял всякий раз, когда творил дела свои богопротивные.

В 1896 году в Саратове из нескольких уцелевших при разгроме «Народной воли» кружков был создан Северный союз социалистов-революционеров.

Его тактическая программа сводилась к проведению террора в сочетании с революционной агитацией. В 1897 году боевое ядро Союза перебралось в Москву и приступило к подготовке террористических акций.

Азеф, чей талант пролезть без мыла хоть сквозь Великую китайскую стену известен был всей полицейской рати России, получил приказ лично от главы МВД Горемыкина И.Л. выехать в Москву и влиться в ряды Союза.

В Первопрестольной Раскина принял на связь начальник Московского охранного отделения надворный советник Зубатов Сергей Васильевич.

…Родившись в 1864‐м в Москве, в семье офицера, он в 18‐летнем возрасте стал участником кружка, исповедовавшего идеи, близкие народовольческим. И хотя никакой угрозы государственному строю их собрания не представляли, но поскольку дело происходило после убийства императора Александра II, то директор гимназии счел за лучшее отчислить всех членов кружка.

Год спустя Сергей женился на дочери офицера Анне Митиной и превратил библиотеку тестя в клуб, где устраивались политические диспуты и хранилась запрещённая литература.

В 1885 году Сергея арестовали, и полгода он провел в тюрьме. Последний допрос вёл начальник Московского охранного отделения ротмистр Бердяев, мастер изощренных плутней и знаток юношеской психологии. Он не стал растекаться мыслью по древу, а, положив руку Сергею на плечо, почти ласково сказал:

«Сергей Васильевич, вы — сын и зять офицера, поэтому офицерская честь для вас не абстрактное понятие. И всё-таки наибольшее чувство вины и стыда испытываете не вы — ваши родные.

Да-да, им стыдно вдвойне — за вас и за себя! И сегодня все вы теряетесь в догадках, как завершится ситуация, в которую вы угодили. На мой взгляд, есть три варианта ее завершения…

Первый — оказаться на каторге и, значит, обесчестить имя своего отца и тестя. Второй — застрелиться, чтобы не позорить род Зубатовых и Митиных!»

С этими словами Бердяев извлек из кобуры табельный «Smith & Wesson», вынул из барабана патроны, кроме одного, и положил револьвер перед Сергеем.

«И, наконец, третий вариант: помочь мне разоблачить ваших товарищей.

О вашей помощи буду знать только Я — слово офицера! А вести себя с вами я буду, как с любимой женщиной, с которой состою в нелегальной интимной связи…

Я буду беречь вас, как зеницу ока, потому что один мой неосторожный шаг, и вы будете расшифрованы и… опозорены. А это не входит в мои планы. Словом, выбирайте!»

…Так 13 июня 1886 года Сергей Зубатов, вольнослушатель Московского университета и служащий Центральной телеграфной станции, был завербован Департаментом полиции в качестве платного агента внутреннего наблюдения.

Следующие три года он исправно исполнял свои обязанности, и «наверху» его оценили соответствующим образом: едва он перестал представлять интерес для полиции в роли агента, его приняли в штат, причем сразу на должность помощника начальника Московского охранного отделения.

Однако к офицерскому званию Зубатова не представили. А всё потому, что профессия агента (даром что прошлая!) у офицеров Департамента полиции вызывала жгучее презрение, переходящее в отторжение.

И пусть ты умница и ярый приверженец режима, и даже гениальный создатель подконтрольных Охранке профсоюзов, всё равно в офицерском собрании ты нерукопожатен.

Карьеру в полиции Зубатов завершил в 1903 году. Известие об отречении императора Николая II получил 15 марта 1917 года, сидя за обеденным столом. Мгновенно осознав, что не сможет вписаться в поворот Истории вне самодержавия, он прошел в свой рабочий кабинет и выстрелил себе в сердце из наградного «браунинга».

…Признание пришло много позже. В наши дни наработки С.В. Зубатова используют все спецслужбы мира при отслеживании настроений в обществе и манипулировании ими.

Как только Азеф познакомился со всеми членами Союза в Москве, добыл список связей, конспиративные адреса и пароли, начались поголовные аресты. Проводились они исключительно с его одобрения и по согласованию с ним, чтобы исключить его расшифровку как наводчика.

Полицейскими облавами вместе с Зубатовым руководил генерал-лейтенант Добржинский, новый Директор Департамента полиции. Завершив разгром Союза, он высоко оценил работу Раскина, назвав его «образцовым секретным сотрудником».

Интригабельный ум Азефа мгновенно подсказал, как обратить в свою пользу генеральскую блажь — вербальную похвалу превратить в материальную субстанцию. Со слезой в голосе он произнес:

«Господин генерал-лейтенант, прошу вашей помощи, ибо из-за скудной зарплаты я таки вынужден питаться Святым Духом и Солнечной Энергией. Хочу заметить, ваше превосходительство, что при таком некошерном рационе, до разгрома еще одного Союза я таки не дотяну!»

Ложь! Жил Азеф припеваючи, ежемесячно получая 200 рублей (конверт с двумя «катеньками» — кредитными билетами с ликом Екатерины II, каждый номиналом в 100 рублей), за предотвращенные по его наводкам теракты на государственных чиновников.

В деньгах он стал нуждаться, поскольку сверх своей традиции чинить набеги в бордели и питейные заведения пристрастился к карточным играм и часто проигрывался в пух и прах.

…Слезы Азефа возымели действие, и Добржинский назначил ему зарплату в 500 (!) рублей.

Так дорого российской казне еще не обходились услуги полицейского агента, и низшие чины и филёры охранных отделений обеих столиц заклеймили Директора как «волюнтариста».

Зубатов С.В., столп политического сыска, тот и вовсе решил саботировать выплату заявленной Добржинским суммы. Но сначала он опробовал свое оружие (аргументы) в открытом поединке с Азефом.

На явке Зубатов протянул агенту традиционный конверт с жалованьем, где лежали только две «катеньки».

— Это противоречит тому, что назначил действительный статский советник Добржинский! — заявил Азеф и отказался расписываться в ведомости на получение зарплаты.

Нет, он не собирался доказывать Зубатову, что он не мальчик, подающий мячи на поле, а самодостаточная личность, добытчик информации, коего ценят на самом верху полицейской пирамиды. Гражданский же чин Добржинского упомянул не для того, чтобы «уесть» своего оператора, подчеркнув разницу между его гражданским чином «надворный советник» и чином Директора Департамента. Отнюдь! О противоречии Азеф заявил, лишь желая получить 500 рублей. Сегодня и впредь.

Однако Зубатов был нацелен на победу, поэтому стал убеждать агента, что шансов на увеличение жалованья у него нет.

— Евгений Филиппович, ученые всей планеты вот уже кои веки безуспешно бьются над вопросом, что первично — курица или яйцо, яйцо или курица? Похоже, тот же вопрос возник и у вас: что первично — добытые вами сведения или наши деньги, наши деньги или ваши сведения?

Действительно, наши с вами отношения — закольцованная конструкция, и невозможно определить, «где круга этого начало, где конец». Вместе с тем, без наших денег не было бы вашей информации, то есть вы бы не стали напрягаться, если бы мы вам не платили. Разве не так?

Следуя этой логике, смею утверждать, что в вашем конкретном случае первичными являются наши деньги, а ваши усилия и представленная вами информация — вторичны.

Вы — умный человек, Евгений Филиппович, и, поразмыслив над моими словами, придете к выводу, что прав Я.

Кроме того, хочу напомнить вам, что не генерал Петров первым сделал шаг навстречу, нет! Вы написали письмо и предложили свои услуги — это раз! Во-вторых, он ничего не навязывал вам, ни к чему вас не принуждал. Разве не так?

Николай Иванович лишь высказал пожелание овладеть определенными сведениями о некоторых персоналиях, носителях зла, с которым мы сообща, хотя и каждый на своем месте, боремся, и вы в ответ стали поставлять ему информацию…

Да, некоторое время вы находились в «свободном поиске» — честь вам и хвала, что тот период вы закончили с блеском. Но время «коротких штанишек» для вас закончилось, и теперь вы замыкаетесь на меня…

Я предвидел, что со временем, вкусив от запретного плода — получив в свое распоряжение большой объем свободных от налогообложения денег, — ваш аппетит разгорится. Я не ошибся, вместо 200 рублей вы требуете 500, посему я заявляю: не надейтесь!

Да и зачем вам такие деньжища? Чтобы промотать на танцовщиц-кокоток и шансонетных певиц в европейских вертепах и в питейных заведениях? Мне не раз докладывали о вашем низкопоклонстве Эросу и Бахусу. Любить и пить, Евгений Филиппович, надо в меру!

— Я таки однажды заглянул в Толковый словарь, — процедил Азеф, — и узнал, что русская мера — это единица объема, равная 26 литрам. Нормально, Сергей Васильевич?

…В спор между агентом и оператором по просьбе генерала Добржинского вмешался министр внутренних дел П.Н. Дурново.

Зубатов уступил, сказав:

«Русь не разорилась, столько лет выплачивая оброк Золотой Орде, а уж от 500 рублей в месяц для сексота не обеднеет и подавно!»

Свое слово сказал и Азеф:

«Мне таки наплевать на мнение евнуха о любви и трезвенника о вине!»

Однако порочным страстям теперь он предавался в столицах Западной Европы, где не было зубатовских соглядатаев.

Шпионский промысел Азефа-Раскина настолько искусно переплелся с террористической деятельностью, что ни у его «кукловодов» из Департамента полиции, ни у коллег-революционеров не возникало ни малейшего сомнения в его преданности и честности.

Об этом, с одной стороны, свидетельствовало полицейское жалованье Азефа, составлявшее (!) 1000 рублей в месяц; с другой — кооптирование его в состав ЦК партии социалистов-революционеров.

А между тем Азеф, как тот кот, не только гулял сам по себе, но и тайком ловил мышей — набивал мошну и за счет полиции, и за счет партийной кассы.

Впервые это проявилось, когда он возглавил Боевую группу — особое звено партии эсеров, нацеленное исключительно на совершение терактов.

Так, убийство министра внутренних дел Плеве обошлось эсерам в 30 тысяч рублей, значительную часть которых присвоил Азеф.

По тому же поводу Департамент полиции выплатил ему 5 тысяч рублей за… сигнал о готовящемся убийстве.

Но наиболее щедро эсеры оплачивали охоту на Царя.

Из 300 тысяч рублей, украденных в Государственном казначействе, 100 тысяч они вручили Азефу для внедрения его «новаторских технологий», касающихся убийства Николая II.

Внедрив их, можно было либо разбомбить Зимний дворец с самолета, либо утопить царскую яхту, торпедировав ее специально изготовленной подводной лодкой.

Подав идею, Азеф становился единоличным распорядителем кредитов для ее реализации. А денег на самолет и на подлодку требовалось немерено! В донесениях же полицейскому начальству Раскин доказывал, что целью его «антицарских» проектов является опустошение партийной кассы эсеров.

Со временем суммы, выручаемые Азефом при обмане эсеров, стали столь значительны, что он уже не просил полицейское начальство повышать ему жалованье — хватало революционных денег.

«Заработанные непосильным трудом», они оказывались на его счетах в банках Монте-Карло, Ниццы и других курортных городов Средиземноморья, где он «оттягивался» по купеческому трафарету, будучи особо привечаемым завсегдатаем роскошных борделей и ресторанов.

Среди членов ЦК Азеф слыл самым искушенным в вопросах психологии, поэтому лично отбирал кандидатов в Боевую группу. Действовали эти лихие парни под девизом: «Жизнь всех членов монаршей семьи и любого имперского сановника достойна покушения!»

Результат проведенного Азефом отбора говорил сам за себя — ни один из задержанных бомбометателей не был сломлен на допросах!

Когда же в Боевую группу попытался вступить Александр Керенский, Азефу хватило минутной беседы с будущим главой Временного правительства, чтобы категорически отказать ему.

Проявил себя Азеф и мстительным интриганом.

Сообщив о реально готовящемся покушении на министра внутренних дел Плеве, он не преминул огорошить своего оператора, что и он на прицеле у боевиков. Из-за этого Зубатов отменил всем филёрам Московской охранки отпуска, что привело к противостоянию между ним и подчиненными.

Азеф же убил сразу трех зайцев:

— расквитался с Зубатовым за унижение, испытанное во время «отповеди»;

— получил (всё от того же Зубатова!) благодарность за бдительность;

— вопреки всем ведомственным инструкциям получил благословение на участие в подготовке и (?!) в реализации террористических актов.

Вместе с тем, не в силах усмирить свое тщеславие, Азеф не упускал случая продемонстрировать и Департаменту полиции, и «коллегам по борьбе» свою независимость.

Когда в Санкт-Петербурге произошло «Кровавое воскресенье», он, узурпируя свое монопольное право выбирать объекты для покушений, в обход ЦК приговорил к смерти московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. И 4 февраля 1905 года при выезде из Кремля его карета была взорвана «адской машиной».

Кстати, именно из-за этого покушения Директор Департамента полиции генерал-лейтенант Лопухин А.А., в то время оператор Раскина, был отправлен в отставку.

21 декабря (по старому стилю) 1906 года во время торжеств по случаю освящения Императорского института экспериментальной медицины в Санкт-Петербурге неизвестный юноша сквозь свиту пробился к градоначальнику фон дер Лауницу и, прокричав «Прощайся с жизнью, подлец», выстрелил ему в голову. Затем приставил «браунинг» к своему виску и еще раз спустил курок. Примчавшиеся медики констатировали смерть обоих.

Начальник Петербургского охранного отделения полковник Герасимов приказал выставить гроб с террористом в фойе — вдруг да кто-то из посетителей узнает его.

Через два дня тлетворный запах заполнил всё здание, поток посетителей иссяк, и гроб убрали. Голову самоубийцы отделили от туловища и в колбе со спиртом выставили на обозрение. Но и эта мера результата не дала: никто не знал злоумышленника.

Герасимов, чтобы установить его имя, позвонил Директору Департамента полиции генерал-лейтенанту Трусевичу М.И., тогдашнему оператору Раскина, и попросил прислать его в Санкт-Петербург.

— Я-то не возражаю, — ответил Трусевич, — но как отнесется к контакту с вами господин Раскин — это вопрос! Ибо он привык общаться с операторами в генеральских званиях, а вы, батенька, еще… Простите покорно…

— Присылайте, Максимилиан Иванович, я и не таких обламывал!

…В заспиртованной голове Азеф сразу узнал Кудрявцева, семинариста из Тамбова по кличке «Адмирал».

Поскольку встреча с Герасимовым должна была произойти днем позже, Азеф решил «оторваться на всю катушку». Проснувшись поутру в борделе, обнаружил, что опоздал на явку. И хотя в голове перекатывались бильярдные шары похмелья, план созрел мгновенно.

Предвосхищая упрек Герасимова, Азеф прямо с порога явочной квартиры громко заявил:

— Ваше высокоблагородие, прошу покорно простить… Нет, не меня — брусчатку Санкт-Петербурга!

Под испепеляющим взглядом полицейского полковника он вынул из кармана пальто… каблук от сапога.

— Вот, оторвался о ваши камни… Я опоздал, потому что искал подходящие гвозди — увы, не нашел…

— Гвоздей нет? А вот когда Христа ваши соплеменники хотели распять, то гвозди нашлись! — рявкнул Герасимов и расхохотался.

Хохот полковника напомнил Азефу, что все его операторы поражены вирусом великорусского шовинизма, что его отношения с полицией достигли точки невозврата, и пора уходить либо к Столыпину с его реформами, либо к Ульянову-Ленину с его «Искрой». Нет, не срослось…

В 1908 году Азеф отпраздновал пятнадцатилетний юбилей сотрудничества с полицией. И хотя то были годы вне евангелистских канонов, Азеф чувствовал себя счастливым, поскольку имел жизнь, какую хотел, и судьбу, которую заслужил. Притом, что все его волеизъявления были вредны, аморальны либо преступны.

И вот когда он поверил, что достиг пика славы, всё пошло кувырком.

Нет-нет, случилось это не вдруг — слухи, что он ведет двойную игру, появлялись не раз. Иногда им самим и инспирировались. Однако получить удар в спину от своего бывшего оператора — такой ситуации не мог просчитать даже его изощренный интригабельный ум…

Человеком, сумевшим поколебать веру руководства партии эсеров в Азефа-тираноборца, был профессиональный охотник на агентов-провокаторов Василий Бурцев. Сведения, им добытые, уничтожили бы любого сексота, но в двурушничество Азефа, организатора убийства великого князя Романова Сергея Александровича и главы МВД Плеве, верить отказывались.

В конце концов, Бурцеву удалось невозможное: экс-Директор Департамента полиции Лопухин, у которого Азеф некогда состоял на личной связи, сначала дал интервью, а затем представил подробные письменные показания.

Московские издания под заголовками «Как “лопухнулся” генерал полиции Лопухин» и «Исповедь генерала полиции» опубликовали материалы, в которых Лопухин признал Азефа своим сексотом, шпионившим за членами партии эсеров. Особо генерала возмущало требование «лже-тираноборца» вручить ему военный орден в знак плодотворной работы на Департамент полиции.

В революционных кругах бесконечно долго шли суды и заседали комиссии по делу Азефа, но признать его виновным не решались. А когда в 1909 году его вина была всё-таки доказана, никто из эсеров не взял на себя ответственность казнить предателя.

Азеф воспользовался заминкой и сбежал за границу. Умер от почечной недостаточности в берлинской клинике 24 апреля 1918 года.

Узнав о смерти Азефа, Петр Кропоткин, русский революционер-анархист, сказал: «Если Азеф, этот “сосуд пороков”, по недоразумению попадет в Рай, то и там станет устраивать заговоры и стучать на ангелов апостолу Петру».

Он — прямой потомок того самого Толстого, соратника Петра I, и родня великого Льва Николаевича. Но поскольку был он внебрачным ребенком графа Толстого Александра Николаевича (родного брата писателя Алексея Толстого), то зарегистрировали его под фамилией матери — Быстролётовой Клавдии Дмитриевны.

Узаконили Дмитрия как сына А.Н. Толстого и вручили графский титул за 5 дней до Октябрьского переворота 1917 года. Но нет — прочь титул и фамилию! Его кумиры Маркс, Ницше, Плеханов, и он уже примкнул к ниспровергателям титулов — к большевикам. Не парадокс ли?

Возможно, в юноше взыграли бунтарские гены матери. Дочь священника Кубанского казачьего войска, она родила вне брака, да еще и от чужого мужа, — то есть восстала против патриархальных устоев общества.

Впрочем, всю свою изобиловавшую парадоксами карьеру Быстролётов неизменно подтверждал репутацию гения шпионажа, которого за руку ведет лично госпожа Удача.

На свет Дима появился 4 января 1901 года в селе Ак-Чора Перекопского уезда Таврической губернии, в родовом имении московского мецената Сергея Аполлоновича Скирмунта.

В 1904–1913 годы Дмитрий проживал в Санкт-Петербурге, в семьях друзей отца, в частности, у графини Елизаветы де Корваль, где получил домашнее аристократическое воспитание и образование.

В 1913 году поступил на гардемаринские курсы и до 1917 года обучался в кадетском корпусе Севастопольского мореходного училища. В составе Второго экипажа Черноморского флота участвовал в десантных вылазках на побережье Турции.

В память об одном таком героическом эпизоде Первой мировой войны, когда юноша командовал пулеметным расчетом, он написал акварель «Штурм Ризе» (провинция на северо-востоке Турции).

В 1919 году, окончив классическую гимназию и курсы Мореходной школы в городе Анапа, Дмитрий вольноопределяющимся матросом ходил на судах флота Добровольческой армии «Цесаревич Константин» и «Риони». Но вскоре дезертировал, бежал в Турцию и служил на коммерческих судах иностранных пароходных компаний.

В 1920 году вернулся в Россию и, не найдя занятия по душе, вновь нелегально выехал в Константинополь, где с отличием окончил колледж для европейцев-христиан.

В 1921 году Быстролётов перебрался в Прагу — один из центров белой эмиграции. Там работал грузчиком, плотником, гробовщиком. Скопив денег, поступил на медицинский факультет Украинского свободного университета, а через два года перевелся на юридический факультет.

Даже испытывая жестокую нужду, Дмитрий выкраивал деньги, чтобы оплачивать уроки живописи и графики профессорам Берлинской и Парижской академий художеств.

В огромную сумму ему обошелся абонемент в Национальную библиотеку Чешской Республики. Зато теперь он имел доступ к произведениям Гёте, Данте, Диккенса, Дюма, Сервантеса, Сунь-Цзы, Твена, Уайльда.

Чтобы читать труды классиков мировой литературы в оригинале, он с монашеской неистовостью изучал иностранные языки. Арсенал языков, которыми овладел Дмитрий, впечатляет: 19 европейских, китайский, эсперанто, японский!

В 1923 году Дмитрий, борясь с очередным приступом ностальгии, вступил в университетский «Союз студентов — граждан РСФСР» и получил советское гражданство. Тогда же обручился с победительницей европейского конкурса красоты чешкой Миленой Иолантой Шелматовой, студенткой медицинского факультета Пражского университета.

…В многообразии увлечений Быстролётова психоаналитики могут найти комплекс неполноты самовыражения. Да, Дмитрий со своими природными талантами и фанатичной преданностью разносторонней деятельности, никак не умещается в привычных рамках, рвётся из них — пишет картины, постигает иностранные языки, изучает юриспруденцию, практикует в медицине. Словом, пребывает в постоянном поиске. И, наконец, находит себя… в шпионском промысле.

В 1923 году Быстролётов устроился переводчиком в советское торговое представительство в Праге.

Атлетического сложения при росте 183 см, яркой внешности актера Императорского театра и обезоруживающей мальчишеской харизмы, что сочетались с незаурядным умом и светскими манерами, он для работников торгпредства стал воплощением русского аристократа в эмиграции.

В 1920‐е годы зарубежные резидентуры Иностранного отдела ОГПУ (ИНО — внешняя разведка) действовали, в буквальном смысле, под крышей советских торгпредств. Помимо предусмотренных трудовым соглашением обязанностей, Дмитрий отдельно для резидента Н.Г. Самсонова перелопачивал иностранную прессу, вылавливая крупицы информации по интересующей его проблематике.

Оценив личные и деловые качества Быстролётова, резидент пришел к заключению, что он полностью удовлетворяет требованиям, предъявляемым секретному агенту.

Самсонов нисколько не преувеличивал достоинства Дмитрия. Секретный сотрудник с его талантами, владеющий 19 европейскими языками, к тому же имеющий аристократическое воспитание и дар беспроигрышного обольстителя женщин, мог стать форвардом агентурного аппарата любой резидентуры ИНО в Западной Европе.

«Умен, эрудирован, начитан. Говорит на 19 европейских языках, а также на китайском, эсперанто, японском.

Искусно владеет лицедейством и техникой перевоплощения, умеет произвести выгодное ему впечатление. Актерский дар успешно использует при выполнении наших заданий.

В дискуссиях красноречив и убедителен, способен навязать оппоненту свою точку зрения.

Самоуверенный и самонадеянный. Имеет вкус к риску и принятию авантюрных решений, обладает богатым воображением.

В поведении присутствует бескомпромиссная ориентация на успех, для его достижения проявляет изобретательность и настойчивость.

Пользуется безусловным успехом у женщин, независимо от их возраста и социального положения. Внешне весьма привлекателен.

Вполне надежен. Беззаветно любит Родину. Делу Ленина — Сталина и органов госбезопасности предан всецело. Может быть использован в качестве агента-вербовщика.

Начальник нелегальной резидентуры

ИНО ОГПУ в Праге Самсонов».

В апреле 1925 года резидент Самсонов направил «Графа» в Москву для участия в 1‐м Всесоюзном съезде пролетарского студенчества. Предупредил, что там ему предстоит общаться с «солидными людьми», чьи предложения он должен «осмыслить самым серьезным образом, не торопясь с ответом».

Действительно, по прибытии в Москву Быстролётов был приглашен на Лубянку, где его встретил шеф Контрразведывательного отдела ОГПУ Артур Артузов, которого Быстролётов в будущем назовет своим «крестным отцом» в разведке, и помощник начальника Иностранного отдела ОГПУ Михаил Горб, курировавший агентуру в резидентурах западноевропейских стран.

Влиятельные чекисты, убедившись, что имеют дело с патриотично настроенным интеллектуалом, чьи таланты должно использовать на незримом фронте борьбы за торжество идей коммунизма, сделали Дмитрию официальное предложение работать в разведке.

Быстролётов не заставил себя упрашивать — в Прагу вернулся сотрудником Иностранного отдела ОГПУ с оперативным псевдонимом «Андрей».

…В штат торгпредства «Андрея» зачислили экономистом информбюро. Эта должность служила легальным прикрытием его основной деятельности — разведывательной.

Одаренный бесспорным талантом живописца «Андрей» продолжал брать — с разрешения руководства ИНО — платные уроки у мэтров Берлинской и Парижской академий художеств.

Его энергии хватило и на продолжение учебы в Пражском университете. В 1928‐м, защитив диплом по теме «Право и мировая торговля нефтью», а также диссертацию «Проблемы права в освещении диалектического и исторического материализма», Быстролётов получил ученую степень «доктор права».

Артузов А.Х. и Менжинский В.Р., первые в руководстве ОГПУ оценившие интеллект, таланты и разведывательный потенциал Быстролётова, вменили в обязанность начальникам резидентур в странах Западной Европы Самсонову, Базарову, Малли, Фельдбину использовать «Андрея» в чекистских акциях исключительно в нелегальном амплуа.

И понеслось.

Являясь бойцом элитарного подразделения разведки, «Андрей», как и должно по статусу нелегалу, был человеком с десятью лицами.

Чтобы сбить с толку органы безопасности дюжины стран на трех континентах, он, используя набор фальшивых паспортов с чужими фамилиями, меняя амплуа и кодовые имена, из Осло мчит в Нью-Йорк, из Вены — в Мехико, из Рима — в Оттаву, из Парижа — в Рио-де-Жанейро, из Берлина — в Буэнос-Айрес, оттуда — в Африку с целью завербовать ценных агентов, которые добудут для СССР новейшие технологии и чертежи современных образцов вооружения.

Межконтинентальные шпионские вояжи «Андрей» разнообразит учебой (с санкции руководства Лубянки по паспорту голландца Тео ван Галлиени) на медицинском факультете Цюрихского университета, и в 1936 году ему присвоят ученую степень «доктор медицины» по специальности акушерство и гинекология.

В том же году он как практикующий врач швейцарской частной клиники сделает (!) научное открытие о регулировании пола будущего младенца при планировании семьи[4].

Быстролётов прослыл в ИНО «медвежатником», умеющим вскрыть любой сейф врагов Советской республики с целью похищения шифров и кодов.

Сразу скажу: заблуждение! Сейфов с чужими секретами «Андрей» не взламывал. Его предназначение — вербовка агентов. На этом поприще он мог дать фору даже резидентам-волкодавам ИНО.

Вербовка — вовлечение имярек в шпионский промысел на правах своего помощника — доставляла Дмитрию высшее наслаждение. Она манила его не только тем, что обеспечивала доступ к секретной политической информации, новейшим технологиям и образцам оружия.

Вербовка давала ему ни с чем не сравнимое чувство самодостаточности и превосходства над вербуемым и над обстоятельствами.

В то же время для многих сотрудников ИНО вербовка граждан Западной Европы была невыполнимой миссией из-за негативного отношения последних к Советской России вообще, и к ОГПУ в частности.

Факт достоверный: в 1920‐е годы англичане, немцы, французы и прочие европейцы — представители среднего класса, презирая и отвергая свою правящую элиту, ее внутреннюю и внешнюю политику, при всём том, никогда и ни за какие деньги не стали бы работать на сына сапожника Джугашвили-Сталина или на ксендза-расстригу Дзержинского. Ведь вербовщик обязан раскрыться перед агентом и сообщить о своей принадлежности к конкретной спецслужбе.

«Андрей» же в любых условиях ловил «золотую рыбку».

Актер от Бога, в совершенстве владевший искусством перевоплощения, бегло говоривший на двадцати языках, перед агентами он выступал «под чужим флагом» — от имени вымышленной спецслужбы и каждый раз в неожиданном амплуа: как художник с Монмартра или юрист из Праги; как венский инженер или врач из Цюриха; как гангстер из Чикаго или греческий коммерсант, не считая множества других обличий, имен и легенд. Их он выбирал в зависимости от ситуации и задания, а уж красноречия ему было не занимать!

Так, выдавая себя за венгерского графа-мота, ищущего куража в элитных лондонских клубах, «Андрей» приобрел там агента, снабдившего его секретами МИД Великобритании.

Выступая в обличии английского лорда, завербовал шестерых секретных помощников, передавших ему шифры и коды внешнеполитических ведомств и генеральных штабов Австрии, Германии, Италии, Франции.

Чтобы осуществлять бесперебойную конспиративную связь с «Арно», одного из его сыновей под предлогом изучения языка и получения воспитания пристроили в богатую семью во Франции.

Это позволяло агенту, не возбуждая подозрений у своего руководства, выезжать в Париж, чтобы «гнать информацию» — передавать секретные материалы связнику из московского Центра.

В течение трех лет сотрудничества с «Арно» Иностранный отдел получал английские шифры, коды, дешифровальные таблицы, еженедельные сборники шифрованных телеграмм британского МИД и большой объем другой секретной информации.

…Работа на Британскую корону и одновременно на Серп с Молотом не могла не сказаться на нервной системе «Арно». Чтобы снять стресс, он стал частенько прикладываться к бутылке. Начались запои. «Андрей» поспешил на выручку — устроил агента в престижную клинику и оплатил курс лечения от алкоголизма.

В «завязке» агент пробыл недолго. Запои участились, вызвав возмущение его непосредственного начальства. В конце концов, «Арно» заинтересовалась служба собственной безопасности МИД Великобритании, и в декабре 1933 года его уволили. Во время очередного запоя он свел счеты с жизнью, отравившись бытовым газом.

И тогда в работу были взяты наводки покойного агента на своих коллег, работавших в Лиге Наций, которых он успел «слить» оператору. В 1934 году «Андрей» завербовал под псевдонимом «Маг» шифровальщика британского МИД Сент-Джона Кинга. Он поставлял настолько ценные сведения, что они напрямую докладывались Сталину.

Среди них, например, были тексты телеграмм, отправленные английским посольством в Берлине по итогам переговоров министра иностранных дел Великобритании Саймона с Гитлером и другими нацистскими бонзами.

Сотрудничество «Мага» с ИНО закончилось 2 сентября 1939 года, когда бежавший на Запад высокопоставленный сотрудник ОГПУ Вальтер Кривицкий (настоящее имя Самуил Гинзбург) «сдал» его английской контрразведке (МИ5).

…Все годы работы в Западной Европе основные усилия «Андрея» были направлены на приобретение информации через иностранные источники. С этой целью он создавал предпосылки для вербовочных разработок и лично вербовал представлявших оперативный интерес объектов.

Таким образом, ему удавалось добывать сверхценные сведения по приоритетной проблематике с высшим грифом секретности.

Кстати, многих агентов, состоявших на связи у «Андрея», не рассекретят никогда, потому что они — отпрыски августейших семей Западной Европы, даже сегодня продолжающих участвовать в формировании внутренней и внешней политики своей страны.

…По заслугам — награды. В 1930 году Быстролётов Д.А. занял должность оперуполномоченного 1‐го отделения Иностранного отдела, элитного и самого засекреченного подразделения ОГПУ (профессионалы прозвали его «гильдией нелегалов»), ему присвоено специальное звание «лейтенант госбезопасности».

В 1932 году его наградили знаком «Почетный работник ВЧК — ОГПУ» и вручили именное боевое оружие с гравировкой: «Без нужды не обнажай, без славы не применяй! Дмитрию Быстролётову за бесстрашие в беспощадной борьбе с контрреволюцией от Коллегии ОГПУ».

Оценив успехи «Андрея» на разведывательном поприще, руководство ИНО приняло решение направить его в Москву на учебу в Академию внешней торговли.

В последний момент учебу пришлось отложить — для работы в Берлине понадобился сотрудник, которому предстояло действовать исключительно с нелегальных позиций. Ну а поскольку на появление в штате ИНО такого же талантливого мастера-универсала, каким был Быстролётов, рассчитывать в обозримом будущем не приходилось, то предложение сделали именно ему.

…В те годы Берлин считался шпионской столицей Западной Европы, а торгпредство СССР — мозговым центром действовавшего на континенте ИНО. Управлял центром старший майор госбезопасности (что приравнивалось к общевойсковому званию «генерал-майор») Лейба Лазаревич Фельдбин (оперативный псевдоним «Швед»), выступавший под прикрытием сотрудника торгпредства Фельделя Льва Лазаревича.

Согласие «Андрей» дал безоговорочно, хотя, будучи дипломированным специалистом международного права, отдавал себе отчет, что может ожидать его в случае провала.

Перед властями Германии он как разведчик-нелегал был абсолютно беззащитен. После ареста, не оглашая факта события, его могли бросить в тюрьму, подвергнуть допросам третьей степени, то есть применить пытки, а то и тайно, а значит, безнаказанно, ликвидировать.

Даже узнав, что он заключен под стражу (что маловероятно), посольство СССР не смогло бы ему помочь, разве что при помощи надежного посредника нанять толкового адвоката.

В случае осуждения за шпионаж, а сроки за этот вид преступления самые длительные, нелегалу лишь остается уповать, что ему когда-нибудь организуют побег. Что весьма проблематично, ибо на шпионской войне не спешат выручать из неволи тех, кому не повезло, как бы высоко их ранее ни превозносили и ими ни восторгались.

…Вопреки всей правде о «расстрельной» доле нелегала, действующего в Берлине, «Андрей» от сделанного выбора не отступил. Гарантию собственной неуязвимости он видел в том, что работать ему придется под началом героя Гражданской войны, искусного разработчика стратегии чекистских операций, мудрого наставника молодой поросли Иностранного отдела, наконец, человека редкого ума и чувства юмора Фельдбина Л.Л.

В течение всего периода закордонной нелегальной работы Быстролётов доказывал генералам Лубянки, что хотя он и дисциплинированный солдат, но не бездумный исполнитель их приказов, а имеет свой, сугубо творческий, подход к планированию и реализации многослойных оперативных комбинаций.

Особо наглядно это проявилось, когда он возглавил группу агентов, состоявшую из граждан разных стран Западной Европы, которые лично им были привлечены к работе на советскую разведку.

Именно во время подготовки и осуществления ими совместных операций раскрылись черты многогранной личности Дмитрия Александровича — он то представал неиссякаемым генератором идей, то виртуозным исполнителем изящных психологических этюдов, а то и мудрым руководителем, на несколько ходов вперед просчитывающим ситуацию.

…Берлинский кабачок «Гурман», что на Александер-плац, имел свою неповторимую специфику — интерьер, обслугу и кухню, которая была богаче, чем у конкурентов: паштет из мозгов страуса, павэ’ де фуа-гра, мидии по-провансальски, лобстер и жареные королевские креветки в лимонном или чесночном соусе, устрицы без раковин с лаймом, ризотто с белыми трюфелями.

Из напитков — шампанское «Дом Периньон», изысканные французские коньяки, отборные итальянские и рейнские вина, шотландский и ирландский виски.

Цены солидные, публика — им под стать: банкиры, крупные коммерсанты. Завсегдатаи меж собой фамильярно называли кабачок «харчевней», где всегда можно найти свободное местечко и часок-другой расслабляться в атмосфере уюта, покоя, доброжелательной предупредительности элегантного кельнера и безотказного тапера — были бы деньги.

Харчевня вмещала десять столиков. У входа стоял древний рояль «August Forster», за ним сидел его ровесник и тезка, тапер Август Штюбе, чья память хранила сокровищницу мировой фонотеки. «Андрею» не доводилось слышать, чтобы тот, в ответ на просьбу сыграть какую-нибудь мелодию, развел руками и сказал: «Я это не умею».

Публика с восторгом и глубоким почтением принимала и старика, и его музыкальную эрудицию. Штюбе платил ей той же монетой — со всеми был одинаково приветлив, весел и остроумен. Нередко посетители предлагали ему выпивку. Он охотно принимал угощение, но пьяным его никогда не видели.

Сотрудники резидентуры ИНО, действовавшей по чекистской традиции «под крышей» торгпредства, использовали харчевню не только для встреч с агентами из числа западноевропейской финансовой и бизнес-элиты, но и для проведения более замысловатых оперативных мероприятий.

Вот и в этот раз «Андрей» собирался организовать подставу[5] своего агента экстра-класса «Франц» объекту оперативной разработки, некоему Клюге, имевшему тесные связи, в том числе и родственные, среди лидеров НСДАП. Вербовка любого из них сулила мгновенный взлет по карьерной лестнице.

Клюге был бабником, гурманом и меломаном. «Андрей» затруднился бы ответить, какому из трех пристрастий этот сексоголик и обжора отдает большее предпочтение, — каждую субботу он совершал набег в харчевню с очередной юной подружкой, чтобы вместе с нею опустошить гастрономический и винный склады «Гурмана», а заодно окунуться в волны музыкальной классики XIX века в исполнении Штюбе.

Согласно оперативному плану, «Франц» в ближайшую субботу должен посетить харчевню и, заказав любимую музыкальную тему объекта, затеять дискуссию с ним.

В споре агент, согласно отработанной «Андреем» линии поведения, намеренно допустит мелкие ляпы, на которые Клюге неизбежно отреагирует. Тщеславный и хвастливый всезнайка, он не упустит шанс блеснуть познаниями в истории музыки, хотя бы для того, чтобы произвести впечатление на свою спутницу и возвыситься в ее глазах, а, значит, вынужденно пойдет на контакт с агентом.

Кстати, в этом и заключается соль операции подставы: агент, вызвав огонь на себя, вынуждает объекта войти с ним в контакт. Ни в коем случае агент не должен навязывать знакомство объекту, нет! Ибо это — брак, недопустимый в оперативной практике.

После установления контакта «Франц» должен совместной выпивкой закрепить знакомство с объектом.

За полтора часа до начала мероприятия Быстролётов заглянул в харчевню, чтобы ознакомиться с обстановкой. В тот же миг у его стола возник Бруно, кельнер и по совместительству осведомитель криминальной полиции Берлина.

Немец, знавший «Андрея» как швейцарского дипломата, то ли в надежде услышать от него нечто такое, чем он сможет порадовать свое полицейское начальство, то ли просто из уважения к иностранному гостю, иногда оказывал разведчику мелкие услуги. Как бы там ни было, оба испытывали друг к другу симпатию и приятельские чувства.

Сделав заказ, «Андрей» спросил, много ли посетителей будет вечером.

— Очень много!

— Откуда такая информация? При нынешней погоде все должны после трудового дня двинуть к Вандлитзее (озеро, место отдыха берлинцев). Ведь прогноз не предвещает дождя…

— Прогноз лжет. Правду говорит мой радикулит. Надвигается гроза! — назидательно произнес кельнер и исчез на кухне.

В том, что радикулит Бруно был точнее барометра, «Андрей» убеждался не раз. Плохо другое: если харчевня будет набита битком, подстава сорвется. Ведь для маневра нужен оперативный простор, и каждое слово «Франца» должно быть услышано объектом. Н-да, не было печали… Срочно надо что-то придумать. А что, если…

— Слышал новость? — спросил «Андрей», когда кельнер вернулся с заказом.

— О какой новости идет речь?

Бруно при всём его внешнем лоске был парнем недалеким. У таких, как он, домашняя библиотека обычно состоит из двух книг: Библии и телефонного справочника. Всю информацию о событиях в стране и в мире Бруно черпал в общении с клиентами. Он верил тому, что ему рассказывали, а дальше выступал в роли ретранслятора. На дремучести кельнера и зиждился расчет разведчика.

— Вчера в Женеве, в комиссии Лиги Наций по улучшению качества жизни на Земле, — понизив голос до доверительного тембра, начал плести паутину «Андрей», — завершил работу Всемирный конгресс лысых. По решению упомянутой мною комиссии, всех лысых планеты заносят в Красную книгу, и они подпадают под особую юрисдикцию Лиги Наций…

— Правильно! — Бруно энергично потер голову — бильярдный шар, и она засияла от удовольствия, — нас не так много на этом свете, нас надо холить и лелеять…

— Это еще не всё, — «Андрей» сделал знак Бруно нагнуться и перешел на шепот. — Сегодняшний день объявлен Международным днем лысых… Не исключено, что лысые берлинцы захотят отметить свой праздник в лучших ресторанах города, в том числе и в харчевне, то есть здесь. Учти, среди лысых много влиятельных людей, поэтому кому-то очень не поздоровится, если для них не найдется свободных мест… Впрочем, о чем это я? Ты это знаешь лучше меня!

Импровизированный пассаж медовой патокой лег на душу Бруно и достиг глубин его сознания. Это стало ясно после того, как он спешно разбросал на столах таблички с надписью «Заказано».

…«Андрей» расплатился и покинул харчевню. Когда он вернулся, на тротуарах стояли лужи, а в небе продолжало громыхать. Бруно встретил его у входа в зал.

— Впускаю только лысых! — с пафосом произнес он и указал на пару лысых макушек, отсвечивающих в глубине зала.

— Я всегда знал, что ты умный парень, Бруно, — «Андрей» похлопал кельнера по плечу, — принеси-ка мне форель и бокал «мозельского».

Едва он занял место в дальнем углу, как в зал вошел Клюге под руку с куклой-пупсиком, которая годилась ему во внучки.

Мозгов нет — лишь дензнаки в глазах тикают, боевая раскраска лица, когти по пять сантиметров и обрезанный спереди до самой промежности подол не оставляли сомнений в ее принадлежности к первой древнейшей профессии. Впрочем, самой рельефной деталью экстерьера пупсика был бюст.

«Да, — пришло в голову “Андрею”, — ее лифчик можно использовать как пращу для метания валунов в стан неприятеля. Что ж, у каждого свой таран, чтобы пробить колею в этой жизни…»

Бруно усадил стареющего волочилу и его юную блудницу через стол от разведчика, так что он мог слышать каждое их слово.

…В проеме двери появилась монументальная фигура «Франца». Актер и интеллигент в пятом поколении, как следствие — перманентный быдлофоб и эрудит по части музыкальной истории мира, он был завербован Быстролётовым с учетом его навязчивой идеи вывести немцев, подобно Моисею, в Землю обетованную, через распространение отечественной музыкальной культуры.

«Франц» снял шляпу и батистовым носовым платком вытер пот с лысины. Оценивая обстановку, кинжальным взглядом полоснул публику в зале. Следуя в сопровождении Бруно к свободному столику, со светской полуулыбкой громко бросил на ходу таперу:

— Пожалуйста, «Воздух Берлина», маэстро!

При этом «Франц» так ласково потрепал Штюбе по щеке, которого видел впервые, и так выразительно подмигнул ему, что тот непроизвольно поднялся из-за рояля и сделал вслед за ним пару шагов. Спохватившись, вернулся на свое рабочее место, поднял руки над клавиатурой, и зал от плинтусов до люстры заполнила бравурная, ликующая мелодия.

Клюге обернулся и проводил «Франца» протяжным взглядом.

«Андрей» понял, что мяч упал на часть поля, контролируемую объектом, и сейчас последует ответный удар. Не ошибся — через минуту игра началась.

…Обычно агенты не любят, чтобы оператор наблюдал, как они выполняют задание, потому что «каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны». Но «Францу» всё по боку! Профессиональный служитель Мельпомены, он жаждал публики, как рыба глубоководья, и этой публикой был его оператор «Андрей», а зал харчевни — подмостками.

Агент уверенно исполнял свою партию. Да что там уверенно! Он работал на уровне звезд мировой величины. Он всем своим видом показывал, что задание для него, что леденцы для людоеда — плёвое дело! Он упивался своей ролью триумфатора, демонстрируя своему оператору мастер-класс.

«Андрей» покинул харчевню, когда «Франц» и Клюге, скрестив руки, пили на брудершафт и целовались, а накрашенный пупсик повизгивала и истерично хохотала от острот агента, требуя продолжения банкета.

…Пару дней спустя, когда разведчик заскочил в харчевню, Бруно был хмур и обслужил его подчеркнуто официально.

— Ты чем-то недоволен, шеф? — не выдержал «Андрей».

— Скажи по-честному, для чего тебе понадобилась эта канитель с лысыми? Я ведь поверил тебе, только потому, что ты швейцарский дипломат…

— Ах, вот ты о чем! Дорогой Бруно, мой тебе совет: что бы там ни было, никогда не принимай жизнь слишком всерьез — живьем тебе из нее всё равно не выбраться. А что касается позавчерашнего, то это был просто розыгрыш… Прости покорно, если обидел. Кстати, я кое-что принес тебе… Взгляни-ка: механическая бритва. Вещь незаменимая в твоем бунгало, где, если я не ошибаюсь, нет электричества. Будешь перед зеркалом холить и лелеять себя…

…Дипломатические отношения с Бруно были восстановлены. А годом позже проведенная в харчевне подстава завершилась привлечением к работе в пользу СССР одного из адъютантов Мартина Бормана, начальника личной канцелярии Гитлера.

В 1938 году Быстролётова, как и многих других его коллег, под предлогом получения нового назначения, вызвали в Москву, где тут же арестовали и бросили в мясорубку ГУЛАГа.

В 1947 году, после 9 лет рабского труда, побоев и унижения в Норильлаге, Краслаге и Сиблаге, Быстролётова доставили на Лубянку и в наручниках ввели в кабинет министра госбезопасности Виктора Абакумова.

Сановный держиморда с неоконченным начальным образованием (3 года сельской школы), упиваясь безграничной властью, предложил «зека Быстролётову» подать на его имя прошение о помиловании в обмен на восстановление в звании и на работе в нелегальной разведке.

Титан духа, воспитанный на рыцарских традициях русского офицерства, урожденный граф Толстой отверг предложение о помиловании, потребовав повторного суда и полной реабилитации.

За отказ просить помилование Быстролётова упекли в камеру-одиночку спецобъекта МГБ «Сухановка».

Через 3 года пребывания в нечеловеческих условиях Дмитрий Александрович ослеп и, перенеся два кровоизлияния в мозг, получил расстройство сознания. После лечения в госпитале Бутырской тюрьмы его отправили на каторжные работы в Озерлаг в Тайшете, затем в Камышлаг в Кемерово.

На этом «испытания на живучесть» Быстролётова не закончились. В 1952 году его поместили в один барак с 28 высокопоставленными гитлеровскими офицерами, отбывавшими заключение за злодеяния, совершенные на территории СССР во время ВОВ.

Со слов Дмитрия Александровича, то было «заключение в заключении»: он оставался наедине с бандитами, против которых сражался в предвоенные годы.

На Лубянке списали своего разведчика в расход, предав забвению и его имя, и его подвиги. Лишь спустя 30 лет там случайно узнали, что Дмитрий Александрович выжил.

Было так.

Первый заместитель председателя КГБ генерал-полковник Цвигун С.К., монополизировавший выход в свет книг чекистской тематики, в 1969‐м от своей агентуры получил сигнал, что из одного издательства в другое кочует рукопись некоего Быстролётова.

Взять ее в работу редакторы не решаются, притом, что исполнена она на высоком профессиональном уровне, человеком, безусловно, талантливым. Дело в том, что изложенные в рукописи события выглядят фантастично, и хотя автор утверждает, что участвовал в них лично как разведчик-нелегал, но представить подтверждающих документов не может.

Заинтересовавшись рукописью, генерал Цвигун дал указание выяснить, что за «фрукт» этот Быстролётов.

Оказалось, пройдя все круги тюремно-лагерного ада, герой-разведчик «Андрей» выжил. Как неизлечимый больной в 1954‐м, за 4 года до окончания срока, освобожден из Особлага № 10 и вернулся в Москву.

Трехкомнатную квартиру, что до ареста он занимал с матерью и женой, ему не вернули, выделили комнату размером с рояль в коммунальной квартире с десятью соседями. Перебиваясь с кваса на воду, Дмитрий Александрович стал зарабатывать на жизнь переводами.

Вопреки тому, что в 1956 году Военная коллегия Верховного суда СССР после повторного рассмотрения дела Быстролётова Д.А. вынесла решение: «Приговор от 8 мая 1939 года по вновь открывшимся обстоятельствам отменить и дело прекратить за отсутствием состава преступления», экс-разведчика, как ранее судимого, на постоянную работу нигде не брали.

…Талантливый человек — талантлив во всём. Дар писателя проявился у Быстролётова в лагере. Развил он его в Москве, написав (!) 16 книг, из которых 11 вышли под общим названием «Пир Бессмертных».

Создав несколько киносценариев — по одному из них в 1973‐м поставлен фильм «Человек в штатском», — на полученный гонорар он приобрел однокомнатную кооперативную квартиру.

Главное достоинство произведений Дмитрия Александровича в том, что в них он в завуалированной форме изложил некоторые свои подвиги, приписав их вымышленным героям.

Более того, ему удалось донести до потомков объективные свидетельства той жизни, что довелось испытать целому поколению людей Страны Советов.

Скончался Д.А. Быстролётов 3 мая 1975 года. Похоронен на Хованском кладбище.

В декабре 2017 года столичные журналисты, подготавливая репортаж к 100‐му юбилею ВЧК — ОГПУ — КГБ — ФСБ, опросили с десяток экс-сотрудников органов госбезопасности разного возраста, званий и должностного калибра. Один вопрос был общим для всех: «Кого вы считаете самым лучшим и результативным нелегалом-одиночкой?»

Расплывчато-уклончивые ответы журналистов не устроили, и тогда тот же вопрос был задан знатоку тайн Лубянского подворья, ветерану внешней разведки экс-резиденту в Дании полковнику Любимову М.П.

Ни секунды не задумываясь, Михаил Петрович ответил:

«Очень сложно сказать, кто из наших разведчиков был самым лучшим. И, тем не менее, первым в тройке лучших разведчиков-нелегалов ХХ века профессионалы называют Быстролётова Дмитрия Александровича. А в США, в Вашингтоне, в The International Spy Museum — Международном музее шпионажа — ему посвящен огромный стенд».

P.S. В истории советских секретных служб не найти второго такого виртуоза перевоплощений, беспроигрышного мастера вербовок, ловкого добытчика шифров, талантливого медика, юриста, живописца, литератора и, наконец, неистребимого оптимиста, как Дмитрий Александрович Быстролётов. Может, в этом и есть тайный смысл: Господь Бог поставляет таких людей поштучно, да и то не каждое столетие? Но уж слишком безжалостны сценарии их жизни!

Весной 1992 года генерал-майор Ю.И. Дроздов, экс-начальник управления «С» (подготовка разведчиков-нелегалов), возглавил группу приема делегации бывших сотрудников ЦРУ и ФБР высокого ранга.

Официальным предлогом для их визита в Москву был обмен опытом правового обеспечения деятельности специальных служб с российскими коллегами из контрразведки и разведки.

На самом деле американцы искали (и нашли-таки!) способ проинспектировать новые российские секретные структуры: Федеральную службу безопасности и Службу внешней разведки — правопреемниц двух основных главков КГБ СССР.

Согласно добытым нашей разведкой данным, итоги инспекции повергли американцев в уныние — об этом свидетельствовал их доклад на имя президента и Конгрессу США.

С подачи ЦРУ и ФБР президент Клинтон под предлогом установления паритета между американскими и российскими спецслужбами стал требовать от «друга Бориса» упразднить антитеррористическое подразделение «Альфа» и уникальный отряд «Вымпел».

Вопрос оставался открытым до октября 1993 года, когда «Альфа» и «Вымпел» не выполнили приказ Ельцина о штурме Белого дома. В наказание президент своим Указом передал обе группы специального назначения в МВД.

«Альфу» вернуть в систему госбезопасности удалось, а вот «Вымпел» был уничтожен под корень.

…Протокольную часть визита венчал конспиративный банкет для гостей и отставных генералов КГБ первого эшелона. «Литерная вечеря» проходила в подвальном ресторане пресс-центра внешней разведки на Остоженке.

Блюда и тосты следовали своим чередом, как вдруг специальный агент ЦРУ Роберт Уэйд, находясь в изрядном подпитии, обратился к генералу Дроздову:

— Вы хорошие парни, русские. Мы знаем, что у вас были успехи, которыми вы можете по праву гордиться. Даже ваши поражения демонстрировали мощь вашей разведки… Но пройдет время, и вы ахнете, если это будет рассекречено, какую агентуру влияния имело ЦРУ в вашем Министерстве иностранных дел!

Выслушав мой перевод, Ю.И. Дроздов, в силу своей профессии человек герметичный в чувствах, помыслах и высказываниях, лишь пожал плечами. Но, будто что-то вспомнив, резко повернулся к первому заместителю начальника внешней разведки генерал-лейтенанту Кирпиченко.

— Вадим Алексеевич, может, стоит в качестве противовеса рассказать о нашем человеке во внешнеполитическом ведомстве Коста-Рики?

— Чтобы утереть нос заморскому гостю и вызвать переполох в руководстве ЦРУ? Ты же знаешь, Юрий Иванович, не в наших это традициях. Да и время еще не пришло рассекречивать «Макса»…

Лишь в 1997 году из увидевшей свет «Энциклопедии военного искусства» (раздел «Разведчики ХХ века») я узнал, что генералы имели в виду разведчика-нелегала Иосифа Ромуальдовича Григулевича, который — невероятно! — служил Чрезвычайным посланником Республики Коста-Рика одновременно в Ватикане, в Италии и Югославии.

Да, КГБ умел многое: его сотрудники по всему свету вербовали лидеров партий, глав спецслужб, сановников из ближайшего окружения президентов и премьер-министров.

Но чтобы наш разведчик-нелегал возглавил посольство чужой страны сразу в трех государствах?! Нет, увольте, такого казуса история дипломатии и секретных служб еще не знала. Едва об этом стало известно в разведсообществе США, там случился не просто шок — апокалипсис.

Иосиф Григулевич (Григулявичюс) родился 5 мая 1913 года на окраине Российской империи, в литовском городе Тракай в семье фармацевта-караима[6].

В 1924 году глава семейства потерял работу и уехал на заработки в Аргентину, а мать с Иосифом перебралась в Вильно, где он окончил гимназию. Помимо караимского, мальчик с детства владел русским, литовским, польским языками. Меняя континенты и страны, освоил английский, французский, португальский, испанский и итальянский.

В свои 17 лет «Юзик» — псевдоним Григулевича, под которым его знали подпольщики и полиция, — стал членом компартии Польши, а к двадцати за революционную деятельность отбыл срок в печально известной изуверским содержанием тюрьме Лукишки в Вильно.

В 1933 году, чтобы избежать второго срока, скрывался на конспиративной квартире польской секции Коминтерна в Варшаве, где общался с Еленой Стасовой, председателем ЦК Международной организации помощи борцам революции (МОПР), и с полпредом СССР в Польше Владимиром Антоновым-Овсеенко.

Вера юного подпольщика в торжество идей коммунизма, его оригинальные мысли о революционном переустройстве мира восхитили Стасову и Антонова. Они убедили «Юзика» по чужим документам выехать в Париж и по заданию Коминтерна распространять через печатные издания социалистические идеи и вести антифашистскую пропаганду.

По возвращении в Москву Елена Дмитриевна сообщила о Григулевиче своему сослуживцу по Петроградской ЧК, а ныне шефу внешней разведки А.Х. Артузову.

Оперативные преимущества вовлечения новобранца Коминтерна в орбиту деятельности советской разведки за границей были очевидны, и Артузов обязал помощника нелегального резидента в Париже Александра Короткова на конкретных поручениях проверить личные и деловые качества «Юзика».

Всё складывалось в пользу вербовки, но соблюсти формальную процедуру (отбор подписки, присвоение псевдонима и т. д.) Короткову не удалось — кандидат в агенты исчез. Через секцию МОПР в Париже выяснили, что из-за ухудшения здоровья отца «Юзик» выехал к нему в Аргентину.

Год жизни в Аргентине, и Григулевич блестяще говорит по-испански, а его смуглое лицо, смоляные волосы, карие глаза, ослепительной белизны улыбка делают его неотличимым от местных жителей.

Секретарь аргентинской секции МОПР Карл Духовный через свои связи в полиции помог Иосифу обзавестись паспортом на имя коренного аргентинца Хосе Ротти, и он колесит по стране, проводя антифашистскую пропаганду.

Едва в Испании началась гражданская война, Хосе бросился к испанскому послу за въездной визой. С порога заявил, что намерен воевать против Франко. Услышав это, посол, сам убежденный антифашист, не испытывая ни малейших угрызений совести, выдал ему испанский паспорт на имя Хосе Окампо.

По прибытии в Мадрид Григулевич встретил знакомого ему по Аргентине секретаря исполкома Коминтерна Витторио Кодовильо. Тот познакомил его с командиром коммунистической Одиннадцатой дивизии легендарным Энрико Листером, который направил Иосифа в учебный лагерь для новобранцев.

Через месяц Хосе Окампо, командир интернациональной роты, в бою за Толедский мост проявил дар стратега и был назначен помощником начальника штаба Центрального фронта.

Но штабная работа не по нраву Окампо — он рвется в бой. Листер нашел в нём надежного друга, и они в одном окопе сражаются под Гвадалахарой и на Сарагосском направлении.

После победного боя Листер устроил званый ужин, где представил своего отважного друга Окампо атташе по политическим вопросам посольства СССР в Мадриде Льву Лазаревичу Николаеву. Под этой «корягой сидел» генерал госбезопасности Л.Л. Фельдбин (кодовое имя «Швед»), резидент НКВД в Испании.

Годы службы в ЧК, ОГПУ и НКВД приучили Фельдбина[7] рассматривать знакомство с новым человеком с позиций целесообразности привлечения его к работе в интересах органов госбезопасности.

Пообщавшись с Окампо на испанском языке и, преследуя сугубо оперативные цели, генерал пригласил его посетить советское посольство. Комроты не заставил себя уговаривать.

В своей книге «Тактика и стратегия разведки и контрразведки», принятой в качестве учебного пособия в советских разведшколах, деятельность сотрудника НКВД по приобретению источников информации Фельдбин сравнил с процессом поглощения пищи китом. Захватив в поле своего внимания широкий круг лиц, вербовщик процеживает их, как через китовый ус, через оперативное ситечко, оставляя в пасти нужный планктон и выбрасывая отработанную воду в виде фонтана.

Под «оперативным ситечком» Фельдбин подразумевал негласных помощников, которые проводят сепарацию «воды» и селекцию «планктона».

Вот и в этот раз данные на комроты Хосе Окампо «Швед» получил от своей агентуры в штабе Центрального фронта. Но самую ценную информацию ему «слил» Витторио Кодовильо. Он сообщил все имена Григулевича, под которыми тот проходил в Литве, Польше, Франции, Аргентине.

Услышав истинную фамилию командира роты, «Швед» вспомнил своего помощника в парижской резидентуре, сорвавшуюся вербовку, и холодно резюмировал: «Конечно, он — наш кадр. А то, что не удалось Короткову во Франции, сделаю я в Испании!»

…13 мая 1937 года «Швед» встретил Окампо-Григулевича, сидя в кресле и разбросав ноги в сафьяновых мокасинах по персидскому ковру. На нём были шелковая сорочка без галстука и фланелевые брюки. Меж пальцев дымилась американская сигарета «Lucky Strike». Завидев в дверях гостя, «Швед» сделал знак, и вооруженные автоматами телохранители бесшумно исчезли.

«Шелковая сорочка, сафьяновые мокасины, элитный табак, телохранители. Атташе жирует, а в это время в СССР, как пишут английские и французские газеты, голод и нищета. Вот так сюрприз!» — подумал Иосиф, не подозревая, что его ждет сюрприз похлеще.

— Buenos dias, camarado Le…

— Здравствуйте, Юзик! — грубо оборвал гостя «Швед». — Вы что, за время межконтинентальных вояжей забыли русский язык? Или так вжились в шкуру Окампо, что выбраться из нее не можете?

Обдумывая сценарий предстоящей встречи, «Швед», мастер изощренных плутней, решил разыграть психологический этюд, где особая роль отводилась дебюту, исполненному на русском языке, — он должен был сделать Григулевича покладистым.

Ставка на родную речь себя оправдала: обескураженный Иосиф застыл посередине кабинета с протянутой для пожатия рукой.

— Судя по вашей реакции, Юзик, русский язык вы еще помните. Начиная с сегодня, мы с вами будем общаться только на русском! — командным тоном произнес «Швед». Секунду помедлив, пожал вытянутую в его сторону руку и, уже радушно улыбаясь, добавил:

— Впрочем, если вы против, я не смею настаивать… Вольному — воля…

Нет-нет, «Швед», матерый мастер подвоха, не отказался от намерения завершить дело, инициированное Артузовым и не реализованное Коротковым. Просто он применил метод допроса испанской инквизиции: «сперва жестко ударить, затем расслабить и погладить». Спектакль генерал закончил на лирической ноте:

— Скажите, Иосиф, тогда, в 1933‐м, всё обошлось, и сегодня ваш батюшка в полном здравии?

Мозговая атака парализовала волю Григулевича, и корифей жанра «Швед» это понял. Дружески похлопав Иосифа по плечу, вынул из бара бутылку французского коньяка. Наполнил не рюмки — фужеры.

— За продолжение встреч!

Григулевич безотчетно осушил фужер и промямлил:

— Кто вы, сударь… на самом деле?

— Я — бывший начальник Александра Короткова…

— А почему вы выбрали именно меня?

— Потому, что у вас прекрасные данные. Во-первых, безупречное с точки зрения Уголовного кодекса СССР прошлое.

Во-вторых, вы умеете устанавливать контакт с людьми, независимо от их социального статуса, пола и возраста.

В-третьих, вы свободно владеете кучей языков.

Наконец, вы не обременены семьей.

Но самое главное — ваше революционное прошлое, опыт нелегальной работы в разных странах по линии Коминтерна.

И если ты, — «Швед» перешел на «ты», — поможешь мне убрать Андреса Нина, друга и ближайшего союзника Троцкого, то станешь нашим секретным сотрудником.

В будущем я обещаю тебе рисковую и интересную жизнь. Ведь ты себя не мыслишь вне опасностей и риска, не так ли? А их в нашей работе более чем достаточно. Я очень хочу, чтобы ты работал под моим началом, поэтому не лезь под пули, ясно?

Иосиф хотел было что-то возразить, но «Швед» гаркнул:

— За нас, за единомышленников! — и они опять сдвинули фужеры.

…16 июня Андрес Нин и 40 его каталонских соратников были арестованы по приказу шефа управления общественной безопасности республики Рикардо Бурильо, выполнявшего указание Льва Николаева.

21 июня Нин исчез из тюрьмы, и больше его никогда не видели. Боевики Нина в его исчезновении винили Окампо и устроили на него охоту.

Фельдбин спрятал его в одной из своих «кукушек»[8] и направил в Центр радиограмму:

«В связи с чрезвычайными обстоятельствами необходимо вывести Юзика в Аттику[9]. Прошу в максимально сжатые сроки доставить экспрессом[10] для него новые сапоги[11]. Таблицу умножения[12] вышлю позже. Швед».

Через неделю Григулевич с документами Хорхе Мартина отплыл в Одессу.

По прибытии в Союз Иосиф был зачислен в Школу особого назначения (ШОН) Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР. Под псевдонимом «Макс» он приобретал навыки шифровальщика, работу на «ключе», способы передачи информации через тайники, искусство вербовки, минно-взрывное дело и другие премудрости разведывательно-диверсионного ремесла.

«…В процессе обучения обнаружил незаурядный интеллект, феноменальную память, невероятную работоспособность. Имеет вкус к риску и принятию авантюрных решений, обладает богатым воображением.

Доминантный и властный человек с выраженными лидерскими наклонностями. Стиль действий характеризуется быстротой и энергичностью. В поведении присутствует безусловная ориентация на успех.

В дискуссиях убедителен и красноречив, умеет навязать оппоненту свою точку зрения.

Склонен к лицедейству и перевоплощению, способен производить любое впечатление. Умело использует актерский дар при выполнении заданий.

Настроен оптимистично, обаятелен, коммуникабелен.

Вывод: по политической и специальной подготовке, по личным и деловым качествам и в силу владения шестью языками может быть командирован в качестве разведчика-нелегала на любой континент.

С учетом внешних данных “Макса” и предпочтения, которое он отдает испанскому языку, полагал бы целесообразным использовать его под легендой коммерсанта или священника из Латинской Америки.

И.о. начальника 7‐го отдела ГУГБ НКВД СССР

Шпигельглас».

В 1938 году Григулевич получил советское гражданство, а через год стал членом ВКП(б).

В 1939 году НКВД разработал план операции «Утка» по физическому устранению Троцкого (кличка «Старик»). Чтобы создать оптимальные условия для реализации акции, «Макса» направили к месту проживания объекта в Мехико.

Это была его первая командировка в качестве разведчика-нелегала, поэтому инструктаж проводил лично шеф НКВД Лаврентий Берия.

В Мехико «Макс» — американец Дэвид Давидсон — заболел тифом и попал в больницу, где ослеп и оглох.

Лечащий врач был несказанно удивлен, услышав, как американец в бреду просит знаменитого художника Давида Сикейроса помочь ему найти какого-то «старика», чтобы поймать какую-то «утку». При этом американец говорит не по-английски, а по-испански!

Желая срубить деньжат на передаче последней воли умирающего гринго, доктор разыскал художника. Тот примчался в больницу, узнал в слепоглухом доходяге своего однополчанина Хосе Окампо, щедро заплатил доктору-деляге и бросился к знахарям из племени майя.

И, о чудо, — благодаря их настоям из целебных трав к Григулевичу через неделю вернулись слух и зрение, а скоро он и вовсе поправился.

«Макс» открылся своему спасителю, рассказав, что в Мексику прибыл по заданию руководства Коминтерна, чтобы организовать убийство Троцкого.

Сикейрос с энтузиазмом воспринял идею, сколотил бригаду из своих друзей-сорвиголов, и ранним утром 24 мая 1940 года они под водительством «Макса» совершили налет на виллу Троцкого.

…Рассредоточившись с внешней стороны спальни объекта, они открыли шквальный огонь из револьверов и ручного пулемета.

«Старик», который жил в постоянном ожидании покушения, среагировал мгновенно. Схватив в охапку жену, бросился с постели под кровать. Массивная, из морёного дуба, она спасла обоих: у них ни царапины, а спальня превращена в крошево — нападавшие выпустили (!) более 200 пуль.

О том, что Троцкий остался жив, известило мексиканское радио. Иосиф впал в депрессию, и во сне ему стал являться, бряцая наручниками, нарком Берия.

…Генерал Эйтингон, оператор «Макса» в Мексике и тонкий психолог, чтобы вернуть его к жизни, свел с юной мексиканкой Лаурой Агиляр Араухо.

Позже девушка станет его женой, но для начала наш герой завербует ее в качестве агента-связника под псевдонимом «Луиза».

За участие в ликвидации Троцкого «Макса» наградили орденом Красной Звезды.

Великая Отечественная война застала «Макса» в Аргентине, откуда он выезжал в страны Южной Америки для создания региональных резидентур.

Вскоре полосы местных газет запестрели вариациями на тему «Атлантика — свалка сгоревших кораблей». Действительно, суда под флагами нейтральных стран с грузами для Германии самовоспламенялись посреди Атлантики. Это действовал незримый фронт под командованием «Макса».

Сформированные им в южноамериканских портах диверсионные группы на судах, груженных кобальтом, марганцем, селитрой для военной промышленности Третьего рейха, установили зажигательные фугасы и мины замедленного действия, которые уничтожили груз трансатлантических судов со стратегическим сырьем и продовольствием общим объемом более 1 миллиона тонн.

За вклад в победу СССР над фашистской Германией «Макс» награжден орденом Красного Знамени.

27 июня 1945 года «Макс», глава нелегальных резидентур НКВД в Южной Америке, прибыл в Сантьяго.

Его заместитель доложил ему десяток досье с материалами изучения потенциальных кандидатов на вербовку. На следующий день «Макс», выступая «под чужим флагом» — владельцем кофейных плантаций аргентинцем Хосе Ротти, — вышел на вербовочную беседу с вице-консулом Коста-Рики.

Снова Григулевич подтвердил сложившееся о нем в Центре мнение, как о вербовщике[13], который «разгадал формулу успеха». Он играючи завербовал вице-консула под псевдонимом «Кабальеро». В порыве чувств тот признался, что проникся к дону Ротти доверием, потому что он напомнил ему друга детства по имени Доменик, сына богатейшего латифундиста Коста-Рики Педро Бонефиля.

— Они — мой сводный брат и родной отец, — потупив взгляд, тихо сказал Иосиф. — Да-да, покойный дон Педро — мой отец…

Даже в самых смелых мечтах Григулевич не мог представить себе, какие стратегические перспективы сулит это его признание. Ведь единственное, на что он рассчитывал, — с помощью «Кабальеро» приобрести костариканский паспорт.

— Так вы — костариканец?! — новоиспеченный агент ошарашенно смотрел на своего оператора.

— Да, я костариканец, незаконнорожденный сын дона Педро, которого за страсть к женскому полу в Коста-Рике прозвали «ловеласом нации»… Родился я в Алахуэле, в детстве меня звали Теодоро! — уже твердо ответил «Макс» и сообщил агенту историю «своего отца», а по сути, пересказал данные на Педро Бонефиля, почерпнутые вчера в одном из досье.

— Ну что ж, — «Кабальеро» заговорщицки подмигнул своему секретному шефу, — у вас есть шанс официально стать гражданином Коста-Рики, можете на меня положиться!

Через месяц «Макс» стал обладателем костариканского паспорта и рекомендательного письма к кофейному магнату Коста-Рики Хосе Фигересу, который, выиграв выборы, готовился сесть в кресло президента страны.

Он принял Теодоро Бонефиля Кастро и, обнаружив в нем родственную душу — человека авантюрного склада ума, поделился своими планами завоевания западноевропейского кофейного рынка.

В сентябре 1949 года «Макс» и «Луиза» были выведены на длительное оседание в Западную Европу и приступили к выполнению разведывательных заданий в Италии и Югославии.

Осенью 1950 года в Риме судьба вновь свела разведчика с Фигересом, который к тому времени стал «экс-президентом». Он узнал Теодоро Кастро и напомнил ему свою идею «захватить» западноевропейский кофейный рынок. «Макс» притворно уклонился от этого предприятия, сославшись на итальянцев, которые ввиду его низкого статуса в местной Торговой палате оказывают ему, экспортеру костариканского кофе, сильное противодействие.

— Высокая должность быстро научает высокий ум, поэтому я повышу ваш статус, и дипломатия поможет нашему бизнесу! — успокоил его экс-президент.

…В июне 1951 года Теодоро Бонефиль Кастро, радением Хосе Фигереса став Чрезвычайным посланником в ранге Полномочного министра Республики Коста-Рика, вручил верительные грамоты президенту Италии Луиджи Эйнауди, главе Ватикана Папе Пию XII и президенту СФРЮ Иосипу Броз Тито.

В 1952–1953 годы Папа римский за подвижническую деятельность во славу Церкви наградил Теодора Бонефиля Кастро Мальтийским орденом; президент Венесуэлы — орденом Франсиско де Миранды; президенты Чили, Уругвая и Боливии — орденами высшего национального достоинства.

Шпионосессия «Макса» оборвалась в сентябре 1953‐го, когда его якобы «из соображений безопасности» руководство внешней разведки отозвало в Москву.

Стену безмолвия генералов Лубянки Григулевич пытался пробить, доказывая, что безвременный отзыв означает его расшифровку и дезорганизацию деятельности подотчетных ему резидентур. Не вняли.

Тогда разведчик употребил свой последний козырь: сослался на обещание Фигереса через год сделать Теодора Бонефиля Кастро министром иностранных дел Республики Коста-Рика. Не поверили.

Генерал Коротков, начальник нелегальной разведки, которого Григулевич считал своим «крестным отцом», под надуманными предлогами избегал встреч с ним и переадресовал подчиненным объявление приказа о его увольнении из разведки.

Коль скоро «Макс» аттестован не был, то есть воинского звания не имел и на денежном довольствии в системе госбезопасности СССР не состоял, то и пенсия ему не полагалась.

Иосиф Ромуальдович, миллионер в Западном полушарии, в родных пенатах оказался без средств к существованию. Спасли оптимизм и креатив, заложенные в него природой, а также знания, полученные в 1930‐е годы во время обучения в Парижской высшей школе социальных наук.

Романтик и трудоголик Григулевич, сохранив верность подписке, ни разу не обмолвился в своем окружении о разведывательном прошлом и приступил к работе в Институте этнографии.

В 1965 году он — доктор исторических наук, в 1979‐м — член-корреспондент АН СССР. Под псевдонимом «Лаврецкий» (девичья фамилия матери) издал в серии «ЖЗЛ» 20 книг о лидерах Латинской Америки. Президиум ВС СССР наградил его орденом Дружбы народов. Скончался И.Р. Григулевич 2 июня 1988 года.

…В свое время председатель КГБ Андропов так охарактеризовал «Макса»: «Ни один разведчик не имел столько псевдонимов, не был гражданином стольких государств. По сути, он прожил десять чужих жизней, но его собственная не растворилась в них, и он доказал это, оставшись патриотом своей Родины.

Иосиф Ромуальдович Григулевич — вершина советской разведки, достичь которую способны лишь те, кто отмечен и избран Богом».

К слову, в 1970 году группа сослуживцев Григулевича направила рапорт начальнику внешней разведки А.М. Сахаровскому: «Учитывая огромные заслуги “Макса” перед Советским государством при выполнении боевых заданий за рубежом в период с 1937 по 1953 год и в связи с 50‐летием советской внешней разведки, полагали бы справедливым возбудить перед Президиумом ВС СССР ходатайство о присвоении звания Героя Советского Союза разведчику-нелегалу И.Р. Григулевичу».

Ходатайство начальник разведки не подписал, оно и поныне хранится в архивном личном деле «Макса» без какой-либо резолюции.

Имена генералов Судоплатова и Эйтингона, разведчиков Кузнецова, Вартаняна, Григулевича золотыми буквами вписаны в скрижали истории ВЧК — НКВД — КГБ — СВР.

Каждому из этих мэтров разведки посвящена страница или целая глава в досье Службы внешней разведки, но что мы знаем о герое Гражданской войны, руководителе разведывательных операций и резиденте в Англии, Германии, Испании, Франции генерале госбезопасности Л.Л. Фельдбине? Он, если и появлялся на страницах отечественной печати, то под одним из своих 20 (!) кодовых имен — Александр Орлов.

В Соединенных Штатах он проходил как Игорь Константинович Берг или Уильям Голдвин, а в совокупности ФБР выявило 8 принадлежавших ему имен.

В архивах КГБ хранится еще более 10 его псевдонимов, которые он применял в ходе заграничных операций.

Количество использованных Фельдбиным кодовых имен — свидетельство тому, что в 1920–1930 годы ни одна серьезная операция Лубянки за пределами СССР не обходилась без его руководства и непосредственного участия. Однако в конце 1950‐х в советской историографии было наложено табу на истинные анкетные данные и на многогранную деятельность этого корифея разведки.

В 1914 году экономический спад в России вынудил Лазаря Фельдбина, агента по продаже леса, в поисках более прибыльной работы перебраться в Москву. Его девятнадцатилетний сын Лейба поступил в Лазаревский институт, где готовили специалистов дипломатического профиля[14].

По окончании этого заведения юноша продолжил обучение в Школе правоведения при Московском университете, но в 1916 году был призван на действительную военную службу. В боевых действиях участвовать Лейбе не довелось, так как его резервный полк дислоцировался на Урале.

В детстве Лейба мечтал стать командиром кавалерийского полка и, лишь повзрослев, узнал, что им владели несбыточные мечты, ибо офицерское звание, не говоря о службе в элитном подразделении царской армии, были недоступны евреям. Возможность сделать военную карьеру открылась юноше лишь в марте 1917 года вслед за отречением императора Николая II и появлением реформ Временного правительства.

В том же месяце 1917‐го Лейба прошел подготовку в школе прапорщиков, а в мае вступил в ту фракцию Российской социал-демократической рабочей партии, во главе которой стоял Соломон Лозовский, будущий генеральный секретарь Красного интернационала профсоюзов (Профинтерна).

Став членом так называемой «группы интернационалистов Лозовского», Лейба познакомился с представителями различных революционных течений из стран Западной Европы и вскоре свободно изъяснялся по-английски, по-немецки, по-французски.

Ничего удивительного: выросший в многоязычной еврейской слободке Бобруйска, он легко овладел тремя европейскими языками, добавив их к идишу, русскому и польскому, которые знал с детства.

В октябре 1917 года в Петрограде Лейба не захватывал ни Телеграф, ни Почту, как и не штурмовал Зимний, и все же его как активиста Октябрьской революции поощрили должностью в администрации Ленина. Однако чиновничье кресло в Смольном — не для жаждущего ратных подвигов юноши, и в 1919 году он становится бойцом Красной армии.

В 1920‐м по рекомендации опытного марксиста Тер-Ваганяна Лейба вступил в РКП(б), и вскоре его назначили заместителем Артура Христиановича Артузова, начальника линейного Особого отдела ВЧК (военная контрразведка) 12‐й армии РККА, которая сражалась против поляков на Юго-Западном фронте.

Фельдбин руководит диверсионными операциями и лично участвует в рейдах по тылам польских войск, уничтожая штабы и узлы связи. Вовремя добытая им информация позволила упредить попытку поляков прорваться к Москве летом 1920 года.

В декабре 1920‐го Артузов помог своему заместителю Фельдбину попасть в подразделение ВЧК, которое координировало работу по охране границы РСФСР. А спустя два месяца, в начале 1921‐го, Лейбу назначили начальником секретно-оперативной части Архангельской ЧК.

Поскольку по роду деятельности ему приходилось общаться с гражданами иностранных держав, он, согласно правилам, введенным Ф.Э. Дзержинским, был обязан выступать под чужими анкетными данными. Так Лейба Лазаревич Фельдбин стал Львом Лазаревичем Николаевым, — получив первый из своего длинного списка псевдонимов.

…На фронте Лейба приобрел множество друзей и союзников, в числе которых был его начальник А.Х. Артузов. В мае 1922 года, по окончании Гражданской войны, в Особом отделе ВЧК был выделен новый — контрразведывательный отдел (КРО). Его возглавил А.Х. Артузов, став родоначальником российской контрразведки.

1 апреля 1921 года Фельдбин женился на Марии Владиславовне Рожнецкой, женщине неземной красоты, на восемь лет его моложе. В 1919 году, в свои 16, она вступила в РКП(б) и работала в советских учреждениях, а потом записалась добровольцем в Красную армию. Служила в штабе Юго-Западного фронта, где впервые встретила своего будущего мужа Лейбу Фельдбина.

Осенью 1921 года молодожены возвращаются в Москву. Фельдбин работает следователем в Верховном трибунале ВЦИК и одновременно учится в Школе правоведения. Через три года, получив диплом юриста, он под началом Николая Крыленко, видного юриста и партийного деятеля, участвует в подготовке первого советского Уголовного кодекса.

В 1923 году, по рекомендации Ф.Э. Дзержинского, Фельдбина назначили помощником начальника Экономического управления ОГПУ (ЭКУ). Через два года, в 1925‐м, он занял должность начальника погранвойск ОГПУ в Закавказье.

К месту службы в Тифлисе он прибыл с женой и трехлетней дочерью. Вероника унаследовала красоту матери и острый ум отца. Первый и последний раз за всё время их супружества Лейба и Мария получили возможность насладиться счастьем спокойной семейной жизни.

В райском уголке Закавказья, далеком от московских снегов и интриг, ничто не предвещало трагедии. Но однажды, когда они катались на лодке по Тифлисскому озеру, разразилась гроза, и они промокли до нитки.

Вечером у Вероники поднялась температура, ее бил озноб. К утру состояние ухудшилось, и девочку поместили в лазарет. На больничной койке она пробыла месяц, но хворь не отступала, а врачи в бессилии разводили руками.

Только на следующий год, когда Фельдбины вернулись в Москву, врачи поставили диагноз — ревматизм. Прогноз мрачный: болезнь неизлечима. Но Фельдбин — боец по натуре, и по мере того, как чахла Вероника, росло его желание вылечить ее.

Это стало доминантой всей его последующей жизни. Он надеялся, если не в России, то где-нибудь за границей вернуть здоровье дочери. Стремление устроить ребенка в заграничную лечебницу стало одним из факторов, побудившим Фельдбина к переходу в Иностранный отдел (ИНО) ОГПУ (внешняя разведка).

Свершилось! Летом 1926 года Фельдбин под «крышей» торгпредства и с паспортом Льва Николаева отправился «легальным» резидентом в Париж, где Веронику поместили в кардиологическую клинику.

«Игра на чужом поле» в Париже для Фельдбина-Николаева началась с учебы. Резидент узнал, что «расчет» означает физическое устранение агента противника, а тот, кто его ликвидирует, — «чистильщик»; «тайниками» и «дубками» обозначают места, где оставляют донесения; агент-провокатор противника называется «подставой», а «земляками» — коммунисты из других стран.

Ему также пришлось постигать азы шпионского ремесла: как оторваться от «хвоста» — наружного наблюдения; как «провериться», — моментально сменить на маршруте вид транспорта: пересесть из автобуса и метро в такси и наоборот; как использовать библиотеки и кинозалы для передачи и приема документов, а для особо важных встреч — конспиративных явок — кабинеты доверенных врачей-урологов.

В повестку дня Фельдбина как резидента ИНО ОГПУ входило не только добывание и передача информации в Центр, но и наблюдение за безопасностью и политической благонадежностью персонала посольства и торгпредства. И, кроме операций против внешних врагов, он вынужденно занимался «подчисткой» промахов Центра, допущенных при создании закордонных агентурных сетей в начале 1920‐х.

Проблема была в том, что за границу засылалось много сотрудников, совершенно непригодных для работы в качестве бизнесменов. Получив в свое распоряжение роскошный особняк с многочисленной обслугой, что по идее должно было производить гипнотическое впечатление на потенциальных кандидатов в агенты, оперативник становился беспомощным и терпел крах, едва только дело доходило до вербовки.

Хуже того, выделяемые для оплаты агентуры огромные средства превращали оперативника в казнокрада, так как он, не в силах противостоять соблазну, присваивал их. Как это случилось с Юрием Прасловым, первым советским нелегальным резидентом во Франции.

С латвийским паспортом и под легендой бизнесмена Праслов появился в Париже, чтобы открыть экспортно-импортную фирму. Несмотря на то, что был арендован огромный особняк и нанят многочисленный персонал, Праслов не заключил ни одной сделки, не завербовал ни одного агента, но все деньги из оперативной кассы потратил.

В поисках выхода из критической ситуации он обратился за помощью к своему другу, главе советского торгпредства Ломовскому. Тот передал Праслову большую партию экспортных товаров для реализации, что сулило резиденту внушительные комиссионные.

Тесная деловая связь между латвийским бизнесменом и главой русского торгпредства вызвала повышенный профессиональный интерес у французской контрразведки.

«Сюрте женераль» установила такое плотное наблюдение за Прасловым, что он даже в ресторанный туалет ходил в сопровождении сыщиков «наружки», так что о выполнении заданий Центра не могло быть и речи.

Тем временем, благодаря большому объему операций, проходивших через торгпредство, в распоряжении Праслова оказались десятки миллионов франков. Прикарманив пару миллионов и потратив их в публичных домах, Праслов, по его собственному признанию, «мучимый угрызениями совести, чтобы вернуть другу украденное», решил попытать счастья за ломберным столом «Казино де Довиль». В итоге спустил еще девять миллионов франков.

Праслова расстреляли бы, если бы не личное обращение начальника ИНО Трилиссера к Сталину. Невозможно представить, что такого убедительного мог сказать шеф разведки в оправдание своего протеже и подчиненного, но Сталин сделал нехарактерный для него жест великодушия — вместо расстрела отправил горе-резидента на пять лет в лагерь.

…Проанализировав случаи, подобные «казусу Праслова», которые имели место не только в Европе, но и в Азии, Фельдбин пришел к заключению, что в начале 1920‐х ОГПУ за границей не занималось разведкой, а попросту играло в нее.

Но и это еще не всё! Самое плохое было в том, что практика размещения резидентур в посольствах и связанных с ними торгпредствах превращала эти институты в подобие громоотводов: при провалах наших разведчиков на головы «чистых» дипломатов сыпались обвинения в вероломстве, а на местных коммунистов, контактирующих с людьми из посольства, наклеивались ярлыки шпионов и предателей.

В этой связи Фельдбин направил в Центр рапорт, в котором, в частности, отметил: «Каждый раз, при разоблачении разведывательной группы, работавшей в пользу СССР, следы вели прямо в советское посольство со всей вытекающей отсюда враждебной шумихой.

Советскому правительству было бы желательно реорганизовать свои разведоперации на территории других государств таким образом, чтобы, в случае провала сотрудников, следы не вели в посольство, и правительство получило бы возможность отрицать любые связи с провалившейся разведывательной группой».

В конце 1920‐х годов резидент еще мог позволить себе такую роскошь — не бояться высказывать новаторские предложения и критиковать действия Центра и даже правительства!

Пока существовала Веймарская республика (1919–1933 гг.), Берлин был шпионской столицей Европы, а торгпредство СССР — мозговым центром советской разведки, действовавшей на континенте. Управлял этим центром резидент Фельдбин, прибывший в январе 1928 года в Берлин под прикрытием сотрудника советского торгпредства Льва Лазаревича Фельделя.

Внушительные размеры здания торгпредства были внешним отражением скрытых масштабов конспиративных взаимоотношений между Советским Союзом и Германией после разрыва в 1922 году Веймарской республикой с остальной Европой из-за заключения сделки с советским правительством[15].

Появлению Фельдбина в Берлине предшествовало обнародование Первого пятилетнего плана (1928–1932 гг.), который предусматривал превращение СССР в индустриальную державу. Руководство ОГПУ, соразмеряя свою деятельность с планами ВКП(б), сформировало в ИНО еще одно подразделение — VII отделение, занимавшееся экономической разведкой. Его сотрудникам предстояло добывать то, что Комиссариат внешней торговли не способен был заполучить через заключение легальных контрактов или через лицензирование германских промышленных технологий.

Растущий спрос в Советском Союзе на алмазы для режущих инструментов, используемых в оборудовании нефтяной промышленности, заставил Комиссариат рассмотреть предложение Круппа о поставке недавно изобретенных его концерном «види» — так назывались искусственные алмазы (по-немецки «wie diamant», т. е. «подобные алмазам»).

Со своей стороны, Комиссариат тяжелой промышленности закупил партию «види» для пробы в бурильных операциях. Когда их утилитарные достоинства подтвердились, было решено заключить контракт с Круппом о строительстве в Союзе завода по производству промышленных алмазов.

Немецкие инженеры, приехавшие в Москву для заключения договора, заломили непомерную цену — десятки миллионов марок. Сталин приказал начальнику ОГПУ Менжинскому обеспечить страну искусственными алмазами. Тот, в свою очередь, дал задание резиденту в Берлине добыть секрет изготовления «види».

Выполнение задания Фельдбин превратил в своеобразный спектакль для Лубянки.

Во-первых, он доказал руководству ИНО, что для него, как опричника, добывание алмазов по приказу вождя — самое желанное действо на свете.

Во-вторых, что он — не бездумный исполнитель, а умелый организатор замысловатых операций.

…Первым делом надо было выяснить местонахождение завода-изготовителя, фамилии изобретателя и инженеров, отвечающих за производство.

Для этого Фельдбин привлек надежного агента, доктора «Б» из Берлинской высшей технической школы, которого завербовал, еще работая в Париже. Агент выяснил, что завод находится в пригороде Берлина, и отправился туда на разведку.

В расположенной у проходной завода пивной, за кружкой пива, доктор «Б» пообщался с инженерами и техниками. Легендируя свой интерес к мастерам-изготовителям «види», он рассказал, что работает над монографией о твердых сплавах, однако ему не хватает примеров их практического применения.

Проникнувшись симпатией к доктору «Б», собутыльники рекомендовали ему обратиться к гросс-технику по фамилии Корнелиус, ответственному за процесс изготовления «види».

Доктор «Б» через прикормленного информатора из берлинской полиции раздобыл домашний телефон Корнелиуса и, представившись, пригласил его пообедать в ресторане.

Польщенный вниманием известного в научно-технических кругах ученого и раздобревший от дармовой выпивки Корнелиус без утайки поведал о технологическом процессе изготовления «види», а также сообщил имя и адрес изобретателя. Под большим секретом добавил, что недавно тот был уволен Круппом и, попав в «черный список», не может устроиться на работу по специальности.

Согласно отработанной Фельдбиным линии поведения, доктор «Б» перед изобретателем выступил «под чужим флагом»: представился посредником шведской фирмы, заинтересованной в создании установки по производству промышленных алмазов.

Обиженный изобретатель, намереваясь насолить Круппу и разрушить его монополию на производство «види», всего за 10 000 марок согласился не только сделать доктору «Б» техническое описание процесса, но и оказать практическую помощь в сооружении печи для изготовления «види»…

…По возвращении в Москву Фельдбина наградили орденом Красного Знамени и повысили в должности: он возглавил VII отделение ИНО.

Без отрыва от «производства» осенью 1932 года по паспорту Льва Леонидовича Николаева, сделанному лубянскими «сапожниками» (так на профессиональном жаргоне именуются умельцы по изготовлению фальшивых документов), совершил бросок в США, где с помощью агента ИНО «Саунд» добыл подлинный американский паспорт за № 566042 гражданина США австрийского происхождения Уильяма Голдвина.

Предполагалось использовать паспорт в ходе нелегальной работы в Европе. В те годы американский паспорт там котировался очень высоко, был тем самым «золотым ключиком», что обеспечивал доступ в любые сферы.

После неудачной командировки в 1933 году в Париж с целью создания там нелегальной резидентуры для проникновения во Второе бюро (военная разведка и контрразведка) французского Генштаба Фельдбин принял участие в разработке одной из самых масштабных операций ОГПУ: в создании «Оксбриджа» — оксфордско-кембриджской агентурной сети в Великобритании.

В 1934 году он отбыл в Лондон в качестве нелегального резидента. Вот уж где его ждала удача — чего стоила одна только «Кембриджская пятерка»! Ее организатором и тайным «крестным отцом» стал Фельдбин.

И хотя на первом этапе контакт с ключевым агентом группы Кимом Филби (псевдоним «Зенхен» — «Сынок») установил не он, но в конечном счете именно Фельдбин нес ответственность за руководство его работой.

На правах резидента Фельдбин участвовал в привлечении к сотрудничеству и двух других — Дональда Маклина («Вайзе» — «Сирота»), и Гая Бёрджесса, которому из-за его нетрадиционной любви к мужчинам Фельдбин присвоил псевдоним «Мэдхен» («Девочка»).

Эта троица (они называли себя «три мушкетера») наотрез отказывалась брать деньги, заявляя: «Наша культура не приемлет идеи корысти, так как вознаграждения умаляют подвиги».

…По паспорту Уильяма Голдвина Фельдбин открыл в Лондоне фирму по продаже холодильников. Используя эту «крышу», он и связники, прибывавшие из Москвы, встречались с ядром Кембриджской агентурной сети — с Филби, Маклином и Бёрджессом.

Увы, случайная встреча в октябре 1935 года с экс-коллегой, сбежавшим на Запад, сделала дальнейшее пребывание Фельдбина в Англии невозможным и вынудила его вернуться в Москву.

В 1935 году за достигнутые результаты в работе Фельдбин был награжден высшей наградой Советского Союза — орденом Ленина и представлен к званию старший майор госбезопасности, что соответствовало армейскому званию генерал-майор.

В том же году из-под его пера вышла книга «Тактика и стратегия разведки и контрразведки», в качестве учебного пособия она использовалась в разведшколе. Благодаря этому глубокому научному труду Фельдбин завоевал репутацию ведущего эксперта секретных служб СССР.

Пособие изъяли из учебного процесса лишь в 1954 году, когда установили, что резидент-перебежчик Фельдбин постоянно проживает в США.

В 1936 году в Испании генерал Франсиско Франко поднял мятеж против демократично избранного правительства Народного фронта. Сталин вслед за открытым выступлением Германии и Италии на стороне франкистов (Гитлер послал в Испанию авиационный легион «Кондор» — 6 тысяч военных летчиков; Муссолини — экспедиционный корпус в 10 тысяч головорезов) принял решение оказать помощь республиканскому правительству и направил в Испанию советских военных советников и боевую технику.

В сентябре 1936 года Фельдбин (кодовое имя «Швед») и его жена (псевдоним «Жанна») прибыли в Испанию, соответственно главой резидентуры и рядовым сотрудником.

Резидент — самый высокопоставленный официальный представитель СССР в Испании, которому подчинялся даже посол СССР в Мадриде, и не только отвечал за разведку и контрразведку в советских воинских частях, но и контролировал поставки советского оружия для республиканской армии.

К слову, Советский Союз поставил в Испанию 648 самолетов, 347 танков, 60 бронемашин, 1186 орудий, 340 минометов, 20 486 пулеметов, 497 813 винтовок, а боевую выучку там прошли более 4 тысяч советских командиров и специалистов.

Под руководством Фельдбина контрразведка республиканцев успешно вела тайную войну против германской, итальянской и английской спецслужб. По его наводке республиканские спецслужбы в декабре 1936 года арестовали двух сотрудников французской военной разведки.

С целью получения сведений об отправке отрядов СА из Германии в Испанию «Швед» организовал работу разведки республиканцев за границей, а также наладил охрану лидеров компартии Испании во главе с Долорес Ибаррури, на которых франкисты готовили покушения.

По инициативе Фельдбина на территории, удерживаемой республиканцами, было создано некое подобие тайной полиции, которая подчинялась резидентуре ОГПУ. Ее основным предназначением было ослабление оппозиционных элементов через их запугивание, аресты и даже ликвидацию.

С подачи резидента испанцы учредили Службу военных расследований (Servicio de Investigacion Militar), а надзор за ее деятельностью осуществляла всё та же резидентура.

При содействии «Шведа» в Мадриде была открыта разведшкола, которую прошли многие будущие советские разведчики-нелегалы. Как это случилось, к примеру, со знаменитым советским разведчиком Моррисом Коэном.

16 октября 1936 года после падения Толедо возникла угроза захвата Мадрида войсками генерала Франко. Республиканское правительство поручило премьер-министру Ларго Кабальеро и министру финансов Хуану Негрину переместить золотой запас Испании в безопасное место.

Кабальеро и Негрин, независимо друг от друга, предложили отдать золото на хранение Советскому Союзу. Сталин одобрил их инициативу, посчитав, что в наших хранилищах найдется местечко и для испанского золота. Ответственность за его доставку в СССР вождь возложил на наркома НКВД Ежова, и 20 октября Фельдбин получил шифрованный приказ принять обеспечительные меры по охране и транспортировке драгоценного груза.

В итоге 7900 ящиков с золотыми слитками общим весом 510 тонн, на сумму $528 миллионов (сегодня это более $100 миллиардов), были погружены в трюмы четырех советских пароходов и доставлены в Одессу.

Фельдбина, профессионала-универсала высшей — 999‐й — пробы, которого коллеги по разведывательному цеху прозвали «смерч деятельности», хватало на всё. И всё же магистральным направлением его оперативной деятельности была работа с агентурой.

В Испании у «Шведа» на личной связи находились более 20 агентов, почти все они завербованы им в странах, где он ранее был резидентом. Чтобы держать ситуацию под своим контролем, он рассредоточил их в министерствах, на транспортных узлах, в штабах интернациональных бригад.

С каждым агентом надо было регулярно встречаться, обсуждать добытую им информацию, отработать ему линию поведения, способствующую поступлению новых данных и т. д. У всех агентов возникали проблемы личного свойства, что требовало безотлагательного решения. В каждом случае «Швед» выступал в двух ипостасях: «слуга царю и отец солдатам».

В каких условиях приходилось ему действовать, можно судить по рассказу Филби, который в 1936–1939 годах был аккредитован при генерале Франко в качестве репортера британской газеты «Таймс».

«Встреча проходила на ж-д вокзале Тулузы. По лицу “Шведа”, я понял, что-то случилось. Человек действия, излучающий уверенность и оптимизм, в тот раз он выглядел несколько смущенным. На вопрос, в чем дело, он помедлил секунду, затем распахнул плащ. Под мышкой у него висел автомат. Он рассказал, как два часа назад привычка иметь при себе оружие спасла ему жизнь.

В отеле он решил устроить себе сиесту, как это делают испанцы, когда очень жарко. Снял с себя одежду и под простыней растянулся на постели, положив рядом взведенный автомат. Пребывая в полудреме, услышал, как открывается дверь, и, не до конца проснувшись, разрядил всю обойму в направлении двери, еще до того, как сумел оценить ситуацию.

За дверью он обнаружил два трупа и через окно бежал из отеля. На следующей встрече “Швед” сообщил мне, что ему удалось выяснить, что те двое имели задание убить его. Однако он так и не смог установить, кто конкретно — Франко или его враги из НКВД — направили убийц».

Фельдбин, несмотря на приближающееся поражение республиканцев, не уставал насыщать агентурный аппарат резидентуры новыми рекрутами.

Так, посещая на Арагонском фронте боевые порядки республиканской армии, он обратил внимание на комиссара 17‐й бригады Хайме Рамона Меркадера дель Рио Эрнандеса. Накоротке побеседовал с ним и, проведя блиц-проверку, завербовал его в качестве секретного агента под псевдонимом «Раймонд». Профессиональное чутье не подвело Фельдбина — через два года, в августе 1940‐го, Меркадер по заданию НКВД ликвидировал Льва Троцкого.

В июле 1938 года Фельдбин получил предписание срочно прибыть в Центр. Зная, что в Москве полным ходом идет зачистка рядов чекистов-ветеранов (к тому времени были расстреляны его сослуживцы Богданов Б.Д., Запорожец И.В., Мессинг С.А., Петерс Я.Х. и многие другие), он, прихватив часть оперативной кассы в $30 тысяч (сегодня это около $1 миллиона), вместе с женой и дочерью-инвалидом бежал сначала в Антверпен, а оттуда в США.

Там Фельдбин «держал круговую оборону» — мало того, что он был чужим среди чужих, ему еще и пришлось спасаться от «эскадрона смерти» (спецотряд НКВД, предназначенный для ликвидации предателей и перебежчиков, в состав которого входят бойцы, официально именуемые «лишателями жизни»).

В письме к Иосифу Сталину и Лаврентию Берии, ставшему главой НКВД, Фельдбин так объяснил свой побег:

«Моя единственная задача на настоящий момент — это выжить. Выжить, чтобы поставить на ноги своего ребенка. Всегда помните, что я не предатель ни партии, ни своей страны. Никто и ничто никогда не заставит меня предать дело пролетариата и советской власти. Я хотел уехать из своей страны не больше, чем рыба хочет выпрыгнуть из речки. Но незаконными действиями преступников был принужден к этому».

«Меня не просто лишили родины, но отказали в праве жить и дышать тем воздухом, каким живут и дышат все советские люди. Если вы оставите меня в покое, я никогда не причиню никакого вреда ни партии, ни Советскому Союзу».

До 1953 года власти США понятия не имели о его присутствии в стране. Открылся он после смерти Сталина. В мае 1954 года, чтобы заработать деньги на лекарства для дочери, он опубликовал серию статей в журнале «Лайф» и издал книгу «Тайная история сталинских преступлений». При этом использовал один из множества своих псевдонимов — Орлов Александр Михайлович, под которым и вошел в историографию спецслужб мира.

Авторитетные историки и эксперты спецслужб признают, что Фельдбин совершил уникальный, самый благородный поступок из всех, что знает история перебежчиков, — он никого не выдал. Да и бежал он не с целью «срубить денег», а чтобы спасти свою жизнь и заодно вылечить дочь.

Все 35 лет пребывания в США, то есть до своей смерти в 1973 году, он играл в «кошки-мышки» с американскими властями и спецслужбами, сохраняя инкогнито известных ему сотрудников и агентов советской разведки, работавших на Западе в пользу СССР. И даже во время дачи показаний перед комитетами Конгресса он отделывался уклончивыми ответами, лишь внешне походившими на правду.

Со временем романтическое отношение к разведке трансформировалось у Фельдбина в трезвый профессионализм, и он превратился в хитрого оборотня. В Системе все такие: оборотень на оборотне. Иначе не выживешь, да и оборотнем выживешь с трудом — поди пойми, что на уме у главного Оборотня этой загадочной страны.

В Системе, где на службе абсурда все потеряли себя, но зато нашли — каждый — свою маску и должность, Фельдбин не мог без лирики, — и в этой удушающей атмосфере возобладала его любовь к больной дочери. Бегством и добровольным изгнанием он спасал любимого ребенка, нарушая циничный порядок вещей своей Системы.

Как угодно может искривиться и запакоститься мир, но у человека всегда есть выбор, и Фельдбин его сделал.

В известной книге Ильи Эренбурга «Люди. Годы. Жизнь» он проходит как генерал «Котов», в Китае и в Турции — дипломатом по фамилии «Наумов». В Западной Европе его знают как коммивояжера по имени «Пьер». «Томом» он был в Мексике, Канаде и в США…

Для него, аса нелегальной разведки, который за свою карьеру сменил множество ролей, обретать чужое обличье было такой же привычкой, как для человека более мирной профессии — ежедневно менять галстуки.

Он многолик в одном лице — легендарный разведчик, генерал-майор госбезопасности Эйтингон Наум Исаакович. Начальство вешало на него одновременно собак и ордена, он благосклонно, как вердикт судьбы, принимал и то и другое.

6 декабря 1899 года в белорусском захолустье, в городке Шклов, в семье конторщика бумажной фабрики Исаака Эйтингона родился первенец.

Согласно фамильной традиции, родители нарекли его Наумом, ибо в 1812 году их предок Наум Эйтингон повторил подвиг костромского крестьянина Ивана Сусанина: завел отряд наполеоновских солдат в непроходимые болота, где они нашли свой конец. Перед смертью озверевшие французы казнили юного патриота.

Шкловские Эйтингоны, чтобы увековечить имя своего пращура и на его жертвенном подвиге воспитывать героев, всем мальчикам-первенцам давали имя «Наум».

В 1912 году Исаак умер, и семья в поисках лучшей доли перебралась в Могилев. Наум в свои неполные тринадцать лет содержал мать, двух младших сестер и брата, давая частные уроки и составляя ходатайства и прошения. Такое занятие перспектив не сулило, и на семейном совете было решено послать Наума на учебу в Могилевское коммерческое училище.

После Февральской революции 1917 года Наум бросил училище и устроился инструктором в отдел статистики городской управы, где подружился с социалистами-революционерами. Их идеология пришлась ему по вкусу, и в мае он вступил в их партию. Но уже в августе, разочаровавшись в местных эсерах, которые пеклись лишь о личных благах, Наум вышел из партии и стал работать в городском Совете рабочих и солдатских депутатов.

В марте 1918 года, после срыва Троцким Брестского мира, германские войска перешли в наступление по всему Восточному фронту, оккупировали Могилев и разогнали Совет. Но в ноябре части РККА город отбили, советскую власть восстановили, и Наум вернулся к работе в Совете.

В октябре 1919 года Наум вступил в партию большевиков, и в мае 1920‐го стал уполномоченным Особого отдела Гомельского укрепрайона. Так с военной контрразведки началась служба Наума Исааковича Эйтингона в советских органах госбезопасности, которым он отдал более тридцати лет жизни.

Особый отдел ВЧК был образован в январе 1919 года под руководством видного революционера Михаила Кедрова. Линейные Особые отделы были созданы при всех фронтах, армиях, дивизиях, а также при губернских ЧК.

Они занимались выявлением вражеской агентуры в Красной армии, в ее штабах, на фронтах и в тылу; боролись с саботажем и диверсиями на железных дорогах, в продовольственных и иных организациях, вовлеченных в оборону Республики.

Поскольку в годы Гражданской войны в РККА влились около сорока тысяч бывших царских офицеров и генералов, среди которых было немало белогвардейских агентов, сотрудники Особых отделов выявляли их, тайно внедряясь в штабы Красной армии и вербуя осведомителей в армейских частях.

Особисты вели также разведку за линией фронта и в ближайшем тылу, проникали в белогвардейские организации и в штабы армий интервентов, так как в тот период в ВЧК еще не был сформирован Иностранный отдел (ИНО), наделенный разведывательными функциями.

Кроме прочего, особисты входили в состав военных трибуналов РККА, которые получали в производство дела об измене и вредительстве «и обо всех других преступлениях, вредивших военной безопасности Республики».

В годы Гражданской войны Особым отделам уделялось приоритетное внимание, о чем свидетельствует тот факт, что 18 августа 1919 года решением ЦК РКП(б) начальником Особого отдела ВЧК был назначен Ф.Э. Дзержинский, оставаясь при этом председателем ВЧК.

…Особый отдел Гомельской ЧК работал в прифронтовых условиях.

Его основной задачей была борьба с бандитизмом и польским шпионажем. В мае 1921 года гомельские чекисты, внедрив своего агента, раскрыли в городе штаб так называемого «Западного областного комитета», который структурно входил в «Народный союз защиты Родины и свободы».

Им руководил бывший эсеровский боевик, вдохновитель и организатор убийства великого князя Владимира Александровича, экс-заместитель военного министра Временного правительства Борис Савинков. Именно по его указанию в июле 1918 года в Ярославле был поднят кровавый мятеж. После подавления мятежа Савинков перешел на службу польской, французской и английской разведок.

Эйтингон участвовал в операции «Крот», в результате которой в Гомеле были арестованы около ста членов «Западного областного комитета». Тогда же Наум лично арестовал в Минске уполномоченного «Народного союза защиты Родины и свободы» Эдуарда Опперпута-Стауница.

В 1921 году Эйтингон не раз участвовал в ликвидации вооруженных банд Савинкова, и в октябре в местечке Давыдовка Гомельской области в ходе боестолкновения с бандитами получил тяжелое ранение.

Из госпиталя Наум вышел лишь через полгода и в марте 1922 года убыл в Стерлитамак, чтобы приступить к обязанностям члена коллегии Башкирского отдела ГПУ.

В Башкирии Эйтингон служил до мая 1923 года, затем Центр направил его на работу в Восточный отдел Секретно-оперативного управления ГПУ. Отдел был призван объединить деятельность чекистов на Кавказе, в Туркестане, в Башкирии, Татарии, Хивинской и Бухарской народных советских республиках, а также в Крыму, то есть в так называемой «сфере специфической восточной контрреволюции и шпионажа».

Из Отдела Эйтингон был направлен «для пополнения образования» на учебу в Военную академию РККА (ныне Академия им. Фрунзе), где два года овладевал военными, общеобразовательными дисциплинами и иностранными языками.

По окончании Академии Эйтингона приняли в Иностранный отдел ОГПУ и вскоре назначили на должность заместителя главы резидентуры ИНО ОГПУ в Шанхае. Туда он прибыл в конце 1925 года под прикрытием должности вице-консула с паспортом на имя Наумова Леонида Александровича.

Через год Эйтингон возглавил «легальную» резидентуру в Пекине, которая действовала с позиций советского генерального консульства. В апреле 1927 года молодой разведчик получил еще одно повышение по службе: назначен «резаком» — главой резидентуры в Харбине, самого крупного подразделения ИНО ОГПУ в Китае.

Харбин стал «последним окопом» на невидимом фронте в Юго-Восточной Азии — в июле 1929‐го в связи с разрывом дипломатических отношений с Китаем Эйтингона отозвали в Москву.

Остается добавить, что в какой бы резидентуре Эйтингон ни работал во время «китайской разведсессии», особое внимание он уделял приобретению источников информации, обновлению сети информаторов и насыщению ее ценными агентами.

Своих сотрудников Эйтингон учил: «Если соль профессии официанта — в чаевых, журналиста — в поиске эксклюзива, то соль профессии разведчика-агентуриста — в вербовках. Завершив успешно одну вербовку, он начинает думать о следующей. Ему постоянно надо кого-то обращать в свою веру, чтобы арсеналы родной спецслужбы беспрерывно пополнялись “новобранцами” — секретными агентами». И еще: «разведчик-агентурист, как санитары природы, не питаются падалью. Они — хищники, заманивающие в свои капканы больных животных».

В Центре Эйтингон недолго находился «на низком старте» и вскоре был назначен главой «легальной» резидентуры ИНО ОГПУ в Стамбуле. Там он «сидел под корягой» — работал под прикрытием — атташе генерального консульства СССР.

Во времена правления Кемаля Ататюрка советской внешней разведке удалось наладить некое подобие взаимовыгодного сотрудничества с турецкими спецслужбами.

Под руководством Эйтингона сотрудники резидентуры успешно разрабатывали дипломатические представительства Австрии, Франции и Японии. Они проникли в секреты этих миссий, в частности, читали почту французского военного атташе, и без особых усилий добывали сведения о деятельности различных групп антисоветской эмиграции — азербайджанской, северокавказской, украинской.

Поскольку условия ведения разведывательной работы с позиций Стамбула были исключительно благоприятными, в середине 1928 года Центр принял решение организовать там нелегальную резидентуру для работы по Ближнему Востоку и для создания агентурной сети в Палестине и Сирии. По протекции Мейера Трилиссера, в тот период начальника ИНО ОГПУ, резидентом был назначен Яков Блюмкин, персонаж с зигзагообразной биографией.

В сентябре 1928 года Блюмкин с паспортом на имя персидского купца Якуба Султанова прибыл в Стамбул, открыл магазин персидских ковров, нанял повара, парикмахера, шофера и мажордома.

Решив, что полностью легализовался, стал на все 100 % использовать свое «козырное» положение: пустился в бесконечные, по пышности сравнимые с выездом падишаха, вояжи в Иерусалим, Каир, Дамаск, Париж, Берлин, в Вену.

Там Блюмкин кутит широко, безобразно, по трафарету подгулявшего купчика: если шашлык, то из осетрины, если омар, то из Нормандии, если шампанское, то «Дом Периньон», если икра, то черная и непременно белужья. Всё это он требует в немыслимо огромных объемах, ведь его «походный секс-эскорт» состоит из 2–4 регулярно сменяемых див из самых дорогих домов свиданий Европы.

Блюмкин был завсегдатаем роскошных борделей и ресторанов, мотом, бросавшим тысячи на танцовщиц-кокоток и шансонетных певиц. Только за один месяц его траты превзошли сумму совокупного полугодового денежного довольствия всех сотрудников стамбульской нелегальной резидентуры. Он беспрестанно повторяет фразу, которой оправдывает все свои прихоти: «мне не надо ничего необходимого. Я легко довольствуюсь самым лучшим».

Иначе быть не может, ведь он — разведчик государственного значения!

…Прибыв в конце марта 1929 года в Берлин, Блюмкин узнает, что его кумира Льва Троцкого выслали из СССР в Турцию. Он бросает всё, мчится в Стамбул и 16 апреля на встрече с «политиком в изгнании» клятвенно заверяет его, что «всецело отдает себя в его распоряжение».

Дальше — больше. Блюмкин регулярно знакомит Троцкого с секретными материалами и снабжает его валютой из оперативной кассы вверенной ему резидентуры.

Это становится известно Эйтингону, и он обо всём информирует Центр. Блюмкина отзывают в Москву, где он в начале октября высказывает намерение объединить всех известных ему троцкистов, чтобы, выступив единым фронтом, сместить с поста вождя — Иосифа Сталина.

15 октября Блюмкина арестовали. Блиц-следствие закончилось вердиктом, начертанным рукой Сталина: «…расстрелять за повторную измену пролетарской революции и советской власти и за измену революционной чекистской армии».

…К слову, чтобы положить конец спекуляциям на отношениях разведчицы Елизаветы Горской и Якова Блюмкина, ограничусь ссылкой на реплику эксперта Зала истории СВР:

«Да, о двурушничестве резидента ОГПУ в Стамбуле Блюмкина и о его преступной связи с Львом Троцким руководству ИНО доложила Горская. Однако руководила ею не месть за обманутую любовь, как это подают охочие до “горячих фактов” московские литераторы и журналисты, а чекистская принципиальность, ибо она считала Блюмкина авантюристом и предателем. Любые другие варианты — досужие домыслы и больные фантазии дилетантов».

В октябре 1929 года из Москвы на замену Блюмкину и для реорганизации работы нелегальной резидентуры прибыл экс-начальник Восточного сектора ИНО Георгий Агабеков. Связь с Центром и реформирование агентурной сети он осуществлял под руководством Эйтингона.

В июне 1930 года Агабеков бежал на Запад, где выпустил книгу «ГПУ. Записки чекиста», в которой раскрыл истинную должность Эйтингона в генконсульстве СССР.

Положение разведчика как главы «легальной» резидентуры серьезно осложнилось. Центр, чтобы избежать провокаций со стороны турок, вынужден отозвать Эйтингона в Москву.

Некоторое время Наум Исаакович был заместителем Якова Серебрянского, начальника Особой группы при председателе ОГПУ. Это подразделение не подчинялось начальнику ИНО, и было создано исключительно для глубокого внедрения агентуры на объекты военно-стратегического значения и подготовки диверсионных операций в тылу противника в военный период.

В этих целях Эйтингон и Серебрянский в 1930 году выезжали в США для вербовки японских и китайских эмигрантов, которые могли пригодиться советской разведке, начнись война с Японией.

И пригодились-таки! — Эйтингон завербовал троих ценных агентов. Одним из них был японский художник Иотоку Мияги, который впоследствии вошел в знаменитую группу «Рамзай» Рихарда Зорге.

Несмотря на весомые результаты командировки, Серебрянский был недоволен своим заместителем. Эйтингон подал рапорт о возвращении в ИНО, и в начале 1931 года его назначили начальником 8‐го отделения (научно-техническая разведка).

Через полгода начальство вспомнит, что Наум Исаакович — вербовщик высшего класса, «умеющий сделать из пронырливого браконьера отличного егеря, а из лоботряса воспитать агента экстра-класса», и его отправят в длительную командировку по странам и весям: в Иран, Китай, в США, в Германию, Францию, Бельгию, откуда он вернется лишь в 1933 году.

…Лишь малая доля из того, чем занимался Наум Исаакович в Западной Европе, стала доступна общественности и широким массам читателей, большая часть того, что совершил он, остается в хранилищах Службы внешней разведки под грифом «Сов. секретно. Хранить вечно».

Вместе с тем экспертам отечественных спецслужб известно, что Эйтингон был на короткой ноге с Кимом Филби, Гаем Бёрджессом и Дональдом Маклином — членами «Кембриджской пятерки». Впрочем, чем конкретно они занимались, вряд ли когда-нибудь станет известно не только нам, но и нашим потомкам.

Насколько результативно разведчик «играл на чужом поле», то есть в Западной Европе, судить можно по тем регалиям, что были вручены ему по возвращении:

— орден Красного Знамени;

— звание майор госбезопасности, что соответствовало званию полковник Красной армии;

— пост начальника 1‐го отделения ИНО, то есть руководителя всей нелегальной разведки ОГПУ СССР.

В 1936 году в Испании генерал Франсиско Франко поднял мятеж против демократично избранного правительства Народного фронта.

Как только Германия и Италия открыто выступили на стороне франкистов, Сталин принял решение оказать помощь республиканскому правительству и направил в Испанию советских военных советников и боевую технику.

Главой резидентуры НКВД в Испании назначили Фельдбина, (кодовое имя «Швед»), заместителем — Эйтингона («Котов»). Под их руководством испанская контрразведка вела тайную войну против германской, итальянской и английской спецслужб.

В июне 1937 года при личном участии Эйтингона были обезврежены два агента британской Сикрет Интеллидженс Сервис, которые вели сбор данных о республиканской армии.

С целью получения сведений об отправке отрядов СА из Германии в Испанию резидентура НКВД организовала работу республиканской разведки за границей; наладила надежную охрану лидеров компартии Испании во главе с Долорес Ибаррури, на которых готовились покушения.

За это Эйтингона наградили вторым орденом Красного Знамени.

…В июле 1938‐го «Шведа» вызвали в Москву, где нарком Ежов с молчаливого согласия Сталина раскрутил маховик репрессий против чекистов-ветеранов. Опасаясь оказаться без вины виноватым и быть расстрелянным, Фельдбин вместе с семьей бежал в США. Резидентом назначили «Котова».

В феврале 1939‐го, накануне поражения республиканцев, Эйтингон, обманув франкистов, сумел переправить республиканское руководство и лидеров испанской компартии во Францию, а советскую дипмиссию — в СССР.

Наума Исааковича хватало и на сугубо оперативные дела: он лично завербовал видных троцкистов — братьев Руан; нескольких испанских анархистов; а также Каридад Меркадер — мать Рамона Меркадера, руками которого он впоследствии ликвидировал Льва Троцкого.

В апреле 1939‐го на Белорусском вокзале поезд из Одессы, доставивший в Москву советских воинов-участников Гражданской войны в Испании, встречала не только жена Эйтингона, но и «топтуны» из Службы наружного наблюдения НКВД.

На следующий день Наум Исаакович обнаружил их у себя на «хвосте» и обратился за советом к своему другу Павлу Судоплатову.

Тот пояснил, что с некоторых пор «Котов» является объектом оперативной разработки, потому что:

— его соратник Орлов стал перебежчиком;

— Григорий Сыроежкин, с которым он создавал диверсионные отряды в тылу франкистов, — шпион;

— бывший начальник Восточного отдела ОГПУ Яков Петерс и экс-полпред СССР в Турции Лев Карахан на следствии дали показания, что «Котов» завербован англичанами и работает на Сикрет Интеллидженс Сервис.

…Чтобы прояснить ситуацию, Эйтингон подал рапорт на имя Берии, вслед за отстранением от дел Ежова ставшего главой НКВД (только он имел право инициировать разработку офицера Лубянки).

Однако рапорт до адресата не дошел, потому что Судоплатов по приказу Сталина уже готовил операцию по физическому устранению Льва Троцкого. И, зная, что Эйтингон единственный разведчик, на связи у которого состоит закордонная агентура, имеющая подходы к объекту, Судоплатов назначил его своим заместителем.

Инициированную наркомом Берия оперативную разработку «Котова» производством прекратили, «топтунов» сняли, а сам он срочно выехал в США и далее в Мексику, чтобы руководить операцией по месту ее проведения — в пригороде Мехико, где проживал Троцкий.

В сентябре 1940 года Эйтингону от своей агентуры стало известно, как был приведен в исполнение приговор Сталина по ликвидации Троцкого, и что Меркадеру для спасения руки, а то и жизни, срочно требуется пенициллин, только-только поступивший на мировой лекарственный рынок.

В поисках фармацевтической фирмы по производству препарата Эйтингон перемещался по США, используя дипломатический паспорт. В нью-йоркской резидентуре НКВД, в буквальном смысле слова действующей под крышей торгового представительства, он, наконец, получил адрес фирмы в Чикаго, которая могла бы поставить пенициллин в неограниченном объеме.

Медлить было нельзя, поэтому в Чикаго Эйтингон решил лететь самолетом. Выйдя на улицу, он заметил двух мужчин в штатском, облик которых неизменен хоть в Турции, хоть в Западной Европе, хоть в США — «топтуны», они везде одинаковы.

Разведчик остановил такси и помчался в аэропорт. В пути насчитал целых пять машин «наружки», сидевших у него на «хвосте».

«Здорово они меня взяли в “клещи”! — поежился Эйтингон. — “Засветиться” я не мог — увеселительные заведения, дорогие магазины, публичные дома, в общем, места, где появление дипломата нежелательно, я обходил за три версты…

Может, как раз это обстоятельство и внушило им подозрение? Ну, а если интерес проявлен к начальнику отдела Наркомата иностранных дел, в качестве которого я зарегистрирован в иммиграционной службе, — то с чего бы это? Чиновник, он и есть чиновник.

Ну, прибыл в торгпредство полистать бумаги, так и что с того? Это же не повод, чтобы вот так жестко, пятью машинами, “вести” его? Может, мой бывший друг Орлов, осевший в Штатах, “стукнул”, опознав меня по фотографии в анкете?

Нет, это исключено! Тогда что же? Кто-то из соратников Троцкого успел просигналить из Москвы? Черт, ну и развелось нечисти на белом свете, уж и не знаешь, откуда последует удар!»

…Вслед за этим умозаключением Эйтингон выскочил из такси и пошел напролом — энергичная смена линий метро с прыжками из вагона перед закрытием дверей, затем еще полчаса на автобусе, снова метро.

Оторваться, оторваться и еще раз оторваться, во что бы то ни стало!

Грубо, конечно, но когда на кону жизнь друга, можно и не заботиться, как отнесутся к твоим кульбитам «топтуны» из ФБР.

Стемнело, когда Эйтингон, выбравшись из подземки, остановил такси и, упав на заднее сиденье, крикнул: «Центральный вокзал. Пулей!»

Таксист удивленно вскинул голову и, выруливая в потоке машин, придирчиво разглядывал пассажира в зеркальце заднего видения.

Длиннополое темно-серое пальто из добротного драпа, белый шелковый шарф и надвинутая на глаза черная велюровая шляпа «борсалино» — атрибуты туалета чикагских гангстеров — явно диссонировали с оксфордским выговором клиента.

«Пистолет-пулемет тебе бы в руки и сигару в зубы, а не Центральный вокзал!» — чертыхнулся про себя таксист: ехать пять кварталов, а бензина под светофорами сожжешь целый галлон.

Завидев вокзал, Эйтингон, не дожидаясь полной остановки машины, бросил на переднее сидение пятидолларовую купюру и скрылся в толпе. Купив в привокзальной закусочной пакет сэндвичей и бутылку «антигрустина» — так коллеги из резидентуры называли виски, — он через пять минут осваивал купе поезда Нью-Йорк-Чикаго.

Утром Эйтингон проснулся от чувства приближающейся опасности. Никак не мог взять в толк, откуда она исходит. Документов и вещей, которые могли его компрометировать, при нём не было. И все же в воздухе пахло жареным!

На всякий случай он выглянул из купе в коридор и внутренне похолодел. По проходу двигались канадские пограничники в сопровождении проводника.

«Что за черт, как я мог оказаться в Канаде?!»

И Эйтингон вспомнил. Прорабатывая в резидентуре маршрут продвижения к месту назначения, он допускал, что туда придется добираться по железной дороге. Из десятка поездов в сторону Чикаго один частично проходил по канадской территории. И его угораздило сесть именно в этот!

И хотя между США и Канадой реальной границы не существует, так как ежедневно тысячи канадцев и американцев пересекают ее в обоих направлениях и особой проверки здесь нет, но ведь Эйтингон не канадец, тем более — не американец! При проверке его документов могли возникнуть сложности. Вплоть до дипломатического скандала.

Конечно, имея на руках дипломатический паспорт, он не мог быть арестован. Но с другой стороны, он представитель Страны Советов, а это уже меняло отношение к нему пограничных властей.

Эйтингон живо представил себе, что ему скажет Берия по возвращении в Москву, если он попадется на таком пустяке: не отработал до конца маршрут, поторопился, зря потратил время и деньги, подвёл, наконец!

Чрезвычайные обстоятельства, толкнувшие его совершать путешествие не на самолете, а на поезде, никто, разумеется, в расчет брать не будет…

Решение созрело мгновенно.

Эйтингон лег на лавку, предварительно сделав пару глотков виски, а полбутылки расплескав по купе. Сивушный дух вмиг распространился по купе. Бутылку поставил на пол, рядом с головой. Надвинул шляпу на лицо, а в ленточку шляпы воткнул билет. Словом, — пьяный вдрызг, но… с билетом!

…Вошедшие пограничники и проводник безуспешно теребили пассажира за плечо.

— Надо же так набраться! И как он еще дышит в этом смраде?! Ишь, пижон — будто живой Аль Капоне! Может, всё-таки разбудить?

— Не стоит, мало ли, кто как одет! Янки — его и за версту видно. Билет есть — пусть отсыпается. Хорошо еще, что поезд идет не до Аляски, а то был бы сюрприз этому «гангстеру», обнаружь он себя с похмелья меж эскимосов!

…Напряженно разведчик вслушивался в обмен репликами служивых. Наконец он услышал характерный щелчок кондукторского компостера, и группа покинула купе. Пронесло!

Вслед за этим в памяти Эйтигона всплыл недавний эпизод.

В 1939‐м Берия на совещании, посвященном 22‐й годовщине образования ВЧК, объявил о своем решении прекратить репрессии против разведчиков, инициированные Ежовым.

Затем стал раздавать похвалы руководителям разведки. Делал он это в свойственной только ему одному иезуитской манере: никогда не ясно, то ли он тебя хвалит, то ли издевается. Вонзив немигающий взгляд змеи в зрачки Эйтингона, Берия произнес:

— Возьмем, к примеру, товарища Эйтингона. Он — виртуоз, ас, кудесник нашей разведки. Если однажды в мой дом с улицы, где хлещет проливной дождь, войдут трое, а на полу останутся следы только двух, то я знаю, что один из вошедших, — старший майор госбезопасности Эйтингон… Да-да, он умеет и это — ходить между струй!

Погожим майским днем 1970 года в отдельном кабинете Испанского клуба, что на 4‐м этаже жилого дома на улице Кузнецкий Мост, трое убеленных сединами клиентов за бутылкой отборного коньяка «Метакса» степенно вели неторопливую беседу.

Едва ли кому-то из посетителей заведения пришло бы в голову, что эти почтенные старцы имеют на троих 47 лет «отсидки»: один провел в тюрьме 12 лет; второй — 15, третий — все 20!

Именно эти трое привели в исполнение приговор Сталина и устранили Троцкого — экс-генералы госбезопасности Наум Эйтингон, Павел Судоплатов и Герой Советского Союза Рамон Меркадер. Через 30 лет по завершении акции они наконец встретились.

…Эйтингон стал рассказывать о «крысиных тропах», коими ему пришлось передвигаться по Штатам в поисках лекарства, которое могло спасти Рамона, ведь вызволять из беды други своя — христианская заповедь…

Вдруг он прервал свой монолог, и, вперив взгляд в зрачки сидевшего напротив Меркадера, жестко спросил:

— Скажи честно, Рамон, почему ты употребил ледоруб, а не пистолет? Денег не хватило на его приобретение? Я ведь выдал тебе немалую сумму…

— Мой генерал, у меня был пистолет… Но нужно было сделать всё без шума, ведь в ЕГО ранчо, как в муравейнике муравьев, был целый легион охранников… Если бы я выстрелил, меня бы сразу схватили. Я же намерен был уйти по-английски, тихо, не раскланиваясь…

А ледоруб — орудие бесшумное и надежное. Удар ледорубом по голове — верная смерть… Но что поделать, либо у меня в последний миг рука дрогнула, либо у НЕГО череп был крепче общечеловеческого… Но дело даже не в этом…

— А в чем?! — в один голос вскрикнули генералы и подались вперед, навалившись на стол.

Меркадер, вмиг посуровев, вынул из нагрудного кармана пиджака сигару и впервые за время посиделок закурил.

— Дело в том, что ОН истошно завопил… Эхо его жуткого вопля не менее десяти лет будило меня по ночам… Ни один актер, ни один вокал не в состоянии воспроизвести этот вопль — так орут только те, кто заглянул смерти в ее пустые глазницы. Ну, а на вопль сбежалась охрана…

Меркадер бросил сигару в пепельницу, снял пиджак и оголил правую руку. На предплечье, чуть выше кисти, проглядывали белые пятнышки.

— Вот, мои дорогие, это — отметины последнего укуса Троцкого… А моя рука — это карающая десница Революции, и я этим горд и счастлив…

Наступила тишина. Меркадер раскурил сигару и спросил генералов, каким образом администрации тюрьмы удалось узнать его настоящее имя? Ведь он до конца оставался верен долгу, и, несмотря на пытки, продолжал настаивать, что является бельгийским журналистом Жаном Морнаром, и к СССР не имеет никакого отношения. Кто же просветил тюремщиков?

И тогда слово взял Судоплатов.

— Дорогой Рамон, истинное имя «Жана», то есть твое, стало известно мексиканцам от ФБР, когда в 1946‐м в США сбежал один видный функционер Испанской компартии. Извини, не помню его имени…

Однако в утечке информации виновна и твоя матушка, пусть земля ей будет пухом… Во время Великой Отечественной войны, находясь в эвакуации в Ташкенте, она под «большим секретом» рассказала своему… другу, кто в действительности был убийцей Троцкого.

Через некоторое время этот «друг» оказался в США и, чтобы «срубить деньжат», поделился тем «большим секретом» с ФБР. Только после этого в Испании, где тебя не раз задерживала полиция как зачинщика анархистских манифестаций, в архиве МВД отыскали твою дактилоскопическую карту и переправили в Мехико для сравнительного анализа…

Ты поступил правильно, что не пытался опровергать очевидное, и признался, что ты, да, действительно, тот самый шалопай-анархист Рамон Меркадер, который по молодости бесчинствовал в Мадриде. И, «перестроившись на марше», ты стал утверждать, что убил Троцкого исключительно из личных побуждений, — потому что он приставал к твоей невесте Сильвии…

Мексиканские полицейские поверили твоей версии, так как похотливость «Демона революции» уже была им известна. Сразу после прибытия в Мексику Троцкий, проживая на вилле известного мексиканского художника Диего Риверы, домогался его жены, за что был поколочен прислугой и отлучен от дома… То был не единственный случай, когда «революционер в изгнании» выступал озабоченным сексоголиком.

— Похоже, вы правы, Павел, ведь именно в 1946‐м, после шести лет непрерывных издевательств, меня перестали избивать и допрашивать…

И Меркадер, впервые за всю встречу перейдя на испанский, прокричал «Сamarados, no pasaran!», опорожнил до дна свой бокал и запел «Интернационал».

Эйтингон, патриот, интернационалист, все тридцать лет службы в органах госбезопасности рисковавший жизнью во имя торжества идей rоммунизма, в 1951 году был арестован как участник (?!) «сионистского заговора в МГБ».

За отсутствием состава преступления его выпустят на свободу, а в 1953 году вновь арестуют, на этот раз — по «делу Берии». Из тюрьмы он выйдет только в 1964 году и устроится старшим редактором в издательство «Международные отношения».

Его реабилитируют, восстановят в звании и в партии. А награды вернут родственникам лишь в 1992 году, через одиннадцать лет после его смерти.

Все страны, заботящиеся о своей безопасности, занимаются разведкой, в том числе и нелегальной, а она в силу исторических и иных причин была более присуща Советскому Союзу, чем большинству стран мирового сообщества.

Что ж это за люди такие — нелегалы, и откуда они берутся? Ответ дает бывший первый заместитель начальника внешней разведки СССР, многие годы курировавший нелегальное направление генерал-лейтенант В.А. Кирпиченко:

«Кандидатов мы находим сами, перебирая сотни и сотни человек. Работа, действительно, штучная. Чтобы стать нелегалом, человек должен обладать многими качествами: смелостью; сильной волей; быстрым умом, способным просчитывать различные ситуации; способностями к овладению языками; навыками одной или несколькими профессиями, которые дают возможность зарабатывать на жизнь…

Но и это еще не всё! Даже если найден человек, обладающий указанными достоинствами, это вовсе не означает, что из него получится разведчик-нелегал. Необходимы еще некие неосязаемые свойства натуры, которые трудно передать словами — особый артистизм, способность к перевоплощению, склонность к приключениям, к разумному авантюризму.

Действует нелегал, бесповоротно уверовав в канон нелегальной разведки: “Без права на славу, во славу державы”, ибо люди этой профессии о славе не помышляют никогда, а о содержании своей работы не рассказывают никому, даже своим коллегам по цеху. Потому, что даже в закрытой Службе внешней разведки есть сроки давности, но их нет в разведке нелегальной.

Разведчик-нелегал, не допустивший провала и избежавший предательства, обречен на публичное небытие. А высшим мерилом его труда, таланта и заслуг является оценка коллег и правительственные награды…»

Родился Саша Коротков 22 ноября 1909 года в Москве. Накануне его мать Анна Павловна разошлась с мужем и уехала из Кульджи, где тот работал в Русско-Азиатском банке. Саша никогда не виделся с отцом, потому что после развода мать прервала всякие отношения с ним. Хотя мальчик знал, что Михаил Антонович Коротков до 1917 года работал в различных банках Российской империи, а после революции — в Госбанке СССР.

Анна Павловна окончила гимназию и для своего времени была весьма образованной женщиной. Работая машинисткой в столичной редакции, она на свое жалованье содержала дочь, маленького Сашу и престарелую мать. Но во время Гражданской войны и по ее окончании семья испытывала такую нужду, что Сашу пришлось отдать в детдом.

Невзирая на лишения, Александр получил среднее образование и мечтал поступить на физический факультет МГУ. Однако нужда заставила его сразу по окончании средней школы в 1927 году стать учеником электромонтера.

Работу он сочетал с занятиями футболом и большим теннисом в обществе «Динамо». Завоевав определенные высоты в теннисе, Александр исполнял роль спарринг-партнера известных чекистов на знаменитых кортах на Петровке. Там осенью 1928 года помощник председателя ОГПУ Вениамин Герсон предложил ему поступить на работу в органы государственной безопасности. Так Коротков стал электромехаником хозяйственного отдела ОГПУ.

В те годы среднее образование считалось «весьма приличным», и через год на смышленого электромеханика обратило внимание чекистское руководство, и Александр был принят делопроизводителем в самый престижный отдел ОГПУ — Иностранный (ИНО) — в ту пору так называлась советская внешняя разведка. И как только в 1930 году Короткова назначили помощником оперативного уполномоченного, его сразу стали готовить для работы за кордоном.

…Самым трудоемким было изучение иностранных языков, и Александр узнал, почем фунт лиха: занятия шли, невзирая на выходные и праздники, по несколько часов кряду сразу после завершения рабочего дня.

Немецкий язык ему преподавала не какая-то престарелая фрейлина царского двора, а бывший гамбургский докер, коммунист-политэмигрант, экс-участник Веймарского восстания 1923 года, ныне работающий в московском отделении Коминтерна.

С апостольским терпением гуру он не только вкладывал в распухшую от напряжения голову ученика максимально возможный для запоминания за один урок словарный запас, но и рассказывал о традициях и обычаях немцев, нормах поведения на улице и в присутственных местах.

Разумеется, он посвятил адепта во все тонкости табуированной лексики, благо, в немецком языке, как ни в одном другом, она самая разнообразная и изощренная.

Будучи любителем пенного напитка, немец вдохновенно разъяснил, как бирштубе отличить от келлера, локаля и кнайпе. Хотя в России все эти заведения имели одно название — пивная.

«Профессор» французского языка обогатил процесс обучения, принося на уроки грампластинки с записями известных парижских шансонье.

Кроме того, он научил Александра завязывать галстук разными узлами и подбирать его под цвет костюма.

Объяснил, почему молодой человек обязан бриться, менять носки и чистить башмаки каждый день, а брюки гладить хотя бы раз в неделю.

…Изучение языков было лишь прологом. Особое внимание уделялось вживанию в образ, то есть овладению легендой прикрытия, разработанной Центром конкретно под Короткова.

Попутно Александр приобретал специальные навыки — как обмануть наружное наблюдение, резко сменив на маршруте вид транспорта: из автобуса или метро пересесть в такси и наоборот; как использовать библиотеки и кинозалы для передачи и приема документов, а для продолжительных встреч — явок — кабинеты доверенных врачей-урологов.

По окончании «курсов на выживание» Коротков получил назначение в нелегальную разведку, и в 1933 году был командирован для работы в Париж.

Путь Александра в столицу Франции лежал через Австрию. В Вене он получил австрийский паспорт на имя словака Гржимека Районецкого и был принят на трехмесячные курсы немецкого языка при Венском университете. Но так и не освоил «хохдойч» — классическое немецкое произношение, и с тех пор говорил по-немецки как коренной житель Вены.

В Вене, благодаря своим исключительным адаптивным способностям, Коротков приобрел лоск коренного европейца, что было совсем непросто для человека, выросшего в московских дворах Совдепии.

К легенде прикрытия он прикипел так крепко, что никакие форс-мажоры и «детекторы лжи» не могли «расколоть» его ни во время сна, ни во время бодрствования. Во всяком случае, так считал Александр, пока не вмешался господин Случай.

Было так.

В конце сентября, «зачистив» очередной квартал Вены — мероприятие по изучению города для последующего (вероятного) проведения разведакций: встреч с агентами, закладок тайников, ухода от «хвоста» и т. п., — Александр, то есть Гржимек Районецкий, отработав программу и основательно устав, побрел в студенческое общежитие. Ночь была лунная, тишину нарушал лишь звук шагов Александра.

Погруженный в свои мысли он едва не столкнулся с выросшим будто из-под земли пожилым амбалом в поношенном английском френче без погон.

В его глазах — пол-литра хорошего настроения и облако перегара изо рта. С трудом удерживая свое тело в вертикальном положении, амбал вежливо задает вопрос: «П-простите, с-сударь, а где тут м-можно отлить?»

Александр не менее вежливо, он же — студент университета, отвечает: «Отлить? К вашим услугам любая подворотня, милейший!»

Лишь когда незнакомец исчез в подворотне, наш герой с ужасом осознал, что его спросили по-русски, и ответил он тоже на родном языке. Это — провал!

…С «места происшествия» Александр исчез аки призрак. Долго петлял то по ночным улицам, то по пустым проходным дворам — проверялся. Нет, «хвоста» не было.

Поостыв, пришел к заключению, что если бы встреча с «френчем» была подстроена австрийской контрразведкой, заподозрившей в Гржимеке русского разведчика, он был бы закован в «браслеты», едва успев закончить фразу. Значит, еще не провал, а просто досадный промах!

Ну, а амбал? Судя по возрасту, френчу и по старорежимному обращению «сударь», он — из «бывших», похоже, нищенствующий белогвардейский офицер в эмиграции.

…Этот эпизод был самым охраняемым личным секретом Короткова, о котором знала только его жена.

С австрийским паспортом Гржимек Районецкий прибыл в Париж, зачислен на первый курс радиотехнического института, и под псевдонимом «Длинный» работает под началом аса советской разведки, главы нелегальной резидентуры НКВД — генерала госбезопасности Фельдбина, в последующем известного как разведчик-невозвращенец Александр Орлов.

«Длинный» ведет разработку сотрудника Второго бюро (военная разведка и контрразведка) французского Генерального штаба. Он также участвует в организации акции по ликвидации бывшего резидента ОГПУ в Стамбуле Агабекова, который, став на путь предательства, бежал в Западную Европу и вынашивал планы свергнуть советскую власть и вернуть в Кремль своего кумира Троцкого.

Активность «Длинного» привлекла внимание французской контрразведки, и в конце 1935 года он вынужден уехать в Москву. Но уже в январе 1936 года Коротков по линии научно-технической разведки действует в Германии, добывая образцы новейшего вооружения вермахта.

В декабре 1937 года Коротков под оперативным псевдонимом «Степанов» вновь работает с нелегальных позиций во Франции. К концу 1938 года ему удается приобрести ценные источники информации в канцелярии президента и в стратегически важных ведомствах Французской республики.

За успешное выполнение заданий Центра Коротков повышен в должности и награжден (!) третьим орденом Красного Знамени. Однако в Москве, вместо новогоднего поздравления, его ожидал обескураживающий сюрприз.

8 января 1939 года нарком внутренних дел Лаврентий Берия, одарив Короткова доброй улыбкой инквизитора, которая вызывала непроизвольный бег мурашек по коже, скороговоркой произнес:

«Вы завербованы гестапо, поэтому увольняетесь из органов!»

…Трудно сказать, что повлияло на решение Берии. Возможно, негативную роль сыграло то, что в ОГПУ Короткова приняли по рекомендации Герсона, помощника наркома госбезопасности Ягоды. Ранее оба они были объявлены врагами народа и расстреляны.

Не исключено также, что поводом к увольнению Короткова могла стать его работа в Париже под руководством резидента-невозвращенца Фельдбина. Опасаясь расстрела, он отказался прибыть в Москву и остался за границей, а в конце 1938 года перебрался на жительство в США.

Как бы то ни было, похоже, три (!) ордена Красного Знамени и хвалебные отзывы непосредственного начальства спасли Короткова от расстрела, заставив Берию ограничиться увольнением.

Наш герой не стал гадать о причинах отстранения от дел, а совершил беспрецедентный по тем временам шаг: написал рапорт на имя Берии, в котором просил наркома пересмотреть решение о своем увольнении.

…Александра Михайловича поддержали многие сотрудники внешней разведки. С ходатайством в защиту соратника они обратились в партком Главного управления государственной безопасности НКВД, и Берия вынужден был пойти на попятный. Он вызвал Короткова на беседу и, смилостивившись, подписал приказ о восстановлении на работе.

В начале 1939 года чистка в органах госбезопасности, в результате которой пали жертвами тысячи чекистов-патриотов, пошла на спад, но разведка была обескровлена: в резидентурах осталось по 1–2 нелегала, а отдельные оперативные «точки» вообще были ликвидированы.

Восстановленный на работе заместитель начальника 1‐го отделения внешней разведки лейтенант госбезопасности (что приравнивалось к званию капитан Красной армии) Коротков под кодовым именем «Эрдберг» выезжает в страны Западной Европы, чтобы реанимировать закордонную агентурную и разведывательную сеть, уничтоженную прежним главой НКВД Ежовым.

В июле 1940‐го Коротков прибыл вместе с женой Марией Вельковысской, тоже разведчицей, в Германию. Прожив в Берлине 10 лет, она блестяще владела немецким языком.

Супруги восстановили связь с рядом ценных источников, в том числе с агентом «Корсиканец» (Арвид Харнак, ст. советник Имперского министерства экономики) и агентом «Старшина» (Харро Шульце Бойзен, внучатый племянник адмирала Тирпица, ст. лейтенант люфтваффе, служил в секретном 5‐м отделе Генерального штаба вермахта, попал по протекции рейхсмаршала Германа Геринга).

«Старшине» и «Корсиканцу» — руководителям подпольной организации «Красная капелла», действовавшей в ряде стран, оккупированных Гитлером, — «Эрдберг» передал радиоаппаратуру для поддержания связи с Москвой.

В сентябре Короткову удалось восстановить связь еще с одним ценнейшим источником берлинской резидентуры НКВД гауптштурмфюрером СС Вилли Леманом (кодовое имя «Брайтенбах»).

В IV управлении РСХА — гестапо — он возглавлял отдел по борьбе с «коммунистическим шпионажем» и, используя служебное положение, не раз спасал «легальную» резидентуру НКВД от разгрома, заблаговременно предупреждая о провокациях, готовящихся против сотрудников советской дипломатической миссии в Берлине.

Кроме того, агент регулярно снабжал резидентуру информацией о внутриполитическом положении в Германии и о ее военных устремлениях в адрес соседних стран.

Накануне войны «Брайтенбахом» были представлены чрезвычайно важные документальные материалы. В том числе подготовленный гестапо доклад для рейхсфюрера Генриха Гиммлера «О советской подрывной деятельности».

Аналитики НКВД, проштудировав доклад, установили, что гитлеровскому руководству ничего существенного об оперативной деятельности резидентур НКВД и военной разведки, действующих в Германии, известно не было.

…Тринадцать лет «Брайтенбах» водил за нос коллег из гестапо, которые сбились с ног в поисках «крота» в своих рядах. Провал случился по причине предательства связника, и в 1945 году Леман был гильотинирован в застенках жгуче ненавидимого им ведомства.

Войну Коротков встретил в Берлине. Рискуя оказаться в застенках гестапо, чьи мордовороты блокировали здание посольства, он тайком выбирался наружу и (!) дважды — 22 и 24 июня — конспиративно встречался с «Корсиканцем» и «Старшиной». Передал им инструкции по использованию радиошифров; деньги на ведение антифашистской борьбы; дал устные рекомендации по организации активного сопротивления нацистскому режиму.

Несмотря на короткий срок работы, группы, руководимые «Старшиной» и «Корсиканцем», сумели передать в Москву ряд ценных сведений.

Так, весной 1942 года от них получена упреждающая информация, что летом Гитлер, отказавшись от второй попытки захватить Москву, предпримет генеральное наступление на Кавказ.

Сталин, однако, эту информацию проигнорировал, что, впрочем, случалось не раз с донесениями от агентов-иностранцев. В итоге это привело к прорыву группы армий Паулюса к Сталинграду.

…В июле, вернувшись в Москву транзитом через Болгарию и Турцию, Коротков был назначен начальником 1‐го (германского) отдела внешней разведки.

Через три месяца по его инициативе и при непосредственном участии была создана специальная разведывательная школа для заброски в глубокий немецкий тыл нелегальных разведчиков из числа граждан европейских стран, как правило, бойцов-интернационалистов, участников гражданской войны в Испании в 1936–1938 годы.

Преподавательскую деятельность в школе Александр Михайлович совмещал с оперативной работой, часто выезжал на фронт. Для него, актера по жизни, за свою карьеру разведчика-нелегала сменившего десяток имен, стало рутиной надевать чужую личину.

Так, в январе — марте 1942 года, играя роль военнопленного, «Эрдберг» в форме обер-лейтенанта пехотного полка регулярно, по 2–3 суток, содержался в Красногорском лагере (Московская область) среди плененных гитлеровских офицеров. Общаясь с ними, он добывал информацию разведывательного характера.

…В ноябре 1943 года Александр Михайлович, обеспечивая безопасность «Большой тройки» — Сталина, Рузвельта, Черчилля, инкогнито находился в Тегеране.

В том же году он дважды побывал в Афганистане, где наша разведка совместно с англичанами ликвидировала нацистскую агентуру, готовившую профашистский переворот для втягивания этой страны в войну против СССР.

…В 1944–1945 годы Коротков, выступая в качестве офицера по особым поручениям Сталина, несколько раз летал в Югославию для передачи маршалу Иосипу Броз Тито конфиденциальных посланий вождя.

…В 1946‐м полковник Коротков стал заместителем начальника внешней разведки и одновременно возглавил Управление по подготовке нелегалов. Именно по его распоряжению было прекращено расследование в отношении резидента-невозвращенца Фельдбина (в советской историографии проходит как Александр Орлов).

Тем самым де-факто была выражена уверенность в его патриотизме и лояльности к СССР вообще и к органам госбезопасности, в частности.

…В мае — июле 1953‐го Коротков исполнял обязанности начальника внешней разведки, однако затем вновь стал заместителем и продолжил руководить Управлением разведчиков-нелегалов.

…В 1957 году Коротков лично готовил «Марка» (оперативный псевдоним Вильгельма Фишера, более известного как полковник Абель) для работы в США в качестве главы нелегальной резидентуры и категорически возражал против командирования туда Рейно Хейханена радистом.

Однако А.М. Сахаровский, в ту пору руководитель внешней разведки, не внял его доводам. Оперативное чутье не подвело Александра Михайловича: Хейханен действительно оказался предателем и выдал «Марка» американской контрразведке.

…По окончании закордонной командировки разведчикам-нелегалам, как правило, находили применение в качестве консультантов, преподавателей или экспертов. То были серьезные, но второстепенные посты.

Уникальность карьерного пути А.М. Короткова в том, что он стал первым исключением из правил: возвращаясь из-за кордона на Родину, он каждый раз получал назначение на новый, более высокий пост в системе госбезопасности СССР.

В 1957 году генерал-майор Коротков А.М. был назначен на должность Уполномоченного КГБ СССР по координации и связи при МГБ ГДР.

В Берлине он встретил Маркуса Вольфа, своего доброго знакомого, бывшего курсанта Школы особого назначения, где во время войны готовили разведчиков-нелегалов для работы в оккупированных гитлеровцами странах.

С момента их последней встречи минуло почти 15 лет, но они не сказались на чувствах взаимной симпатии, которую когда-то испытывали друг к другу адепт и наставник.

Между двумя генералами — Александром Коротковым и Маркусом Вольфом, руководителем Главного управления разведки (ГУР) Германской Демократической Республики, — возобновились деловые и дружеские отношения.

Не без участия Александра Михайловича ГУР превратилось в одну из сильнейших разведок мира. Только в Западной Германии работали более 500 ее агентов экстра-класса. Добытой ими информацией ГУР щедро делилось со «старшим братом» — КГБ СССР.

…Аппарат Уполномоченного КГБ находился в Карлсхорсте (район в составе берлинского административного округа Лихтенберг).

БНД — внешняя разведка ФРГ, — воспользовавшись закупкой мебели для представительства, пыталась внедрить «жучок» в кабинет Короткова, закамуфлировав его под люстру. Попытку пресекли благодаря нашему особо оберегаемому источнику Хайнцу Фёльфе, занимавшему пост вице-президента БНД.

Коротков принял Фёльфе на личную связь, и Лубянка последующие 4 года с помощью обнаруженного «жучка» до отвала кормила БНД и спецслужбы НАТО «дезой».

К слову, Хайнц Фёльфе в западногерманской БНД для нас был так же ценен, как Ким Филби в английской МИ‐6.

17 июня 1961 года, за два с половиной месяца до сооружения Берлинской стены, Коротков прибыл из ГДР в Москву.

Накануне совещания в ЦК КПСС он побывал на докладе у своего прямого начальника Александра Шелепина (по кличке «железный Шурик»), бывшего комсомольского вожака, которого Хрущёв назначил председателем КГБ вместо оскандалившегося Ивана Серова.

Шелепин, как в свое время Берия и Серов, попал в объятия власти, и она отравляла его незаметно, как угарный газ. Кроме интоксикации властью, у него проявились симптомы еще одной номенклатурной болезни — спеси.

Во время общения с Коротковым Шелепин вел себя высокомерно, грубо одергивал разведчика. Отверг его оценку обстановки в Германии, пригрозил увольнением, если он огласит на совещании свое мнение о негативных последствиях для СССР событий в стране пребывания.

…Отправляясь на Старую площадь, Александр Михайлович предупредил жену, что вернется поздно, а то и вовсе не придёт, так как не исключает ареста, ибо Шелепин окончательно «забронзовел» и в обращении с подчиненными уподобляется экс-наркому Берии времен послевоенных репрессий.

Вопреки опасениям Короткова, совещание полностью приняло его выводы по ситуации в Германии. Наблюдая согласие присутствующих с точкой зрения разведчика, Шелепин отказался от выступления.

Чтобы снять стресс, Коротков прогулялся по московским улицам, затем поехал на стадион «Динамо» поиграть в теннис. На корте, резко нагнувшись за мячом, почувствовал острую боль в области сердца и потерял сознание. Примчавшийся врач констатировал смерть от инфаркта. Жизнь Александра Михайловича прервалась на 52‐м году.

…К слову, имя генерал-майора Короткова А.М., коллегами прозванного «командором Ордена нелегалов или просто — королем нелегалов», предали гласности только в 1997 году.

Имя, но лишь малую толику операций, в которых он участвовал, — они еще лет 50 останутся под грифом «Совершенно секретно». Мерилом его труда и таланта явились оценка коллег и правительственные награды.

За заслуги в деле обеспечения государственной безопасности Коротков награжден орденом Ленина, (!) шестью орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны I степени, двумя орденами Красной Звезды, десятью медалями, нагрудным знаком «Почетный сотрудник госбезопасности» и многими высшими наградами зарубежных стран.

Похоронен Александр Михайлович в Москве на Новодевичьем кладбище.

Предки нашего героя, носившие фамилию Фо, в XVI веке иммигрировали в Англию из Фландрии. Всерьез занявшись литературным трудом, урожденный Даниэль Фо превратил свою подпись «Д. Фо» в единое целое и впоследствии весьма поднаторел в изобретении для себя разных псевдонимов.

Но сначала он окончил полный курс духовной академии, где овладел испанским, итальянским и французским языками; вооружился знанием философии, истории, географии, стенографии.

Покинув заведение, занялся коммерцией и объездил полсвета. Побывал в плену у пиратов. Разводил мускусных кошек (их выделения использовались в парфюмерии) и, по его собственному признанию, «тринадцать раз богател и терял нажитое состояние в новых спекуляциях».

Много лет спустя, будучи приближен ко двору английского короля Вильяма III, Дефо восстановил утраченное в спекулятивных играх состояние и приобрел влиятельного патрона в лице Роберта Харли, министра королевского двора.

Дальнейшие события показали, что это знакомство — не просто счастливый случай, это — судьба.

В 1704 году Дефо начал издавать собственную газету «Обозрение», которую субсидировал… королевский двор. Дефо — единственный автор и редактор — писал стихи, очерки, статьи. Выступал то под своим именем, то Александром Голдсмитом, то Андре Моретоном, то Клодом Гийо, то… И так — до бесконечности.

Своими произведениями Дефо должен был навязывать обществу строго определенные вкусы и мнения; распространять ложную или адресную информацию, а также убивать в зародыше любые тайные заговоры против Унии — намечаемом объединении Англии с Шотландией.

Пропагандистские акции, которые в XVIII веке успешно осуществлял Дефо через «Обозрение», сегодня в оперативном словаре спецслужб именуются «активные мероприятия». А их инициатора эксперты разведки называют родоначальником тайных идеологических операций.

С 1706 года основным видом общественной деятельности Дефо стал шпионаж. Но т-с-с! О том, что он, будучи маститым литератором, ступил на стезю шпионажа государственного значения, было известно лишь Роберту Харли.

9 января Дефо доложил своему патрону проект создания шпионской сети для борьбы с врагами правительства как внутри Англии, так и за ее пределами. В заключение Дефо с пафосом произнес: «Я убежден, что мой проект, будучи взят Вами за основу, заложит фундамент такой разведки, какой еще не знала Англия!»

Харли дал высокую оценку проекту и назначил Дефо главой секретной службы Англии.

…В июле Дефо под именем Александра Голдсмита объехал восточную и западную части страны, настороженно прислушиваясь к разговорам в гостиницах, тавернах, в дорожных каретах и пытаясь, таким образом, определить политические настроения и выяснить шансы правительства на предстоящих выборах в парламент.

По возвращении Дефо с гордостью заявил Харли: «Я уверен, что имею полное представление об этих частях Англии, так как в моем распоряжении имеются корреспонденты в каждом городе и в каждом поселке».

Вскоре агенты (корреспонденты) Дефо проникли и за рубеж. Центрами сбора информации стали Париж, Дюнкерк, Брест и Тулон. Дефо получил дарственную на ведение тайных операций на этих территориях, но теперь ее выдал не Харли, а сам король!

Этому промыслу он отдался всецело, о чем свидетельствует запись в его дневнике: «Во время моих инспекционных поездок за пределы Англии я всей грудью вдыхаю аромат шпионажа».

В течение последующих десяти лет Дефо, несмотря на смену вигских и торийских правительств, оставался главой английской секретной службы.

А всё потому, что обостренное политическое обоняние никогда его не подводило.

Осенью 1706 года Дефо по заданию Харли выехал в Эдинбург, столицу Шотландии, которая в то время еще была независимым государством.

Дефо должен был разобраться в политической обстановке страны и, установив степень лояльности населения к английской королевской власти, определить вероятность заключения англо-шотландской Унии.

Дефо выступал в разных ипостасях. Беседуя с рыбаками, он интересовался рыбным промыслом; купцам говорил, что намерен завести стеклодувное предприятие, льняное или шерстяное производство; с пасторами рассуждал о переводах библейских псалмов; ученым мужам выдавал себя за историка, изучающего отношения между Англией и Шотландией, и т. д.

«Сэр, — писал Дефо Роберту Харли, — мои шпионы и получающие от меня плату люди находятся повсюду. Признаюсь, здесь самое простое дело нанять человека для того, чтобы он предал своих друзей».

Исследователи истории возникновения мировых спецслужб утверждают, что с появлением Дефо на политической арене пробил час рождения Сикрет Интеллидженс Сервис — современной английской секретной службы.

После смерти королевы Анны английский престол занял Георг I, немец, не знавший ни слова по-английски.

Харли был заточен в Тауэр, а Дефо, несмотря на то, что находился в зените шпионской славы, отлучен от политики.

К счастью для читающего человечества, это случилось в 1719 году, когда Дефо создаст много произведений, но обретет бессмертие благодаря лишь одному: «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо».

…Когда Дефо исполнилось 70 лет, он неожиданно исчез.

Исследователи жизни и творчества великого писателя два столетия ломали головы над тем, от какого таинственного недруга он скрывался. Лишь во второй половине XX века удалось добраться до разгадки.

Оказалось, что Дефо прятался от самого неумолимого врага, ставшего для него уже традиционным, — кредиторов, при этом применял всё свое шпионское мастерство, в котором он достиг недосягаемого уровня корифея.

Пьер-Огюстен Бомарше, обессмертивший свое имя пьесами «Севильский цирюльник» и «Женитьба Фигаро», большую часть жизни посвятил не драматургии, но любовным похождениям, спекуляциям, дуэлям, публичным скандалам и… шпионажу.

В двадцать пять лет Бомарше, благодаря своему интригабельному уму и познаниям в механике, стал личным часовщиком короля Людовика XV.

Освоившись в придворных кругах, блестяще образованный, возмутительно красивый молодой плут женился на овдовевшей фрейлине королевы. Она была много старше и богаче.

На ее деньги он купил дворянское звание, имя Пьер-Огюстен Карон де Бомарше и пост контролера королевской кладовой.

Со временем он стал одним из самых доверенных советников короля и преуспел в выполнении его наиболее пикантных поручений.

Можно сказать, они нашли друг друга, потому что оба считали тайные операции неотъемлемой частью французской политики, направленной против Англии.

Первым заданием государственной важности была операция по спасению репутации Людовика XV.

Некий Моранд, литератор средней руки, собирался ввезти во Францию изданные в Англии скандальные памфлеты «Записки публичной женщины», «Как потаскуха становится любовницей короля» и «Жизнь одной куртизанки», в которых смаковал амурные похождения любовницы короля мадам дю Бари.

Король поставил перед Бомарше задачу во что бы то ни стало лишить Моранда его ядовитого жала — памфлетов.

Прибыв в Лондон, Бомарше разыскал Моранда и заставил его отказаться от своего намерения. За огромные деньги приобрел у него рукопись и все печатные экземпляры памфлета. Более того, завербовал Моранда, отобрав у него подписку о добровольном согласии действовать в интересах Франции.

О проведенной вербовке Бомарше доложил королю в письме:

«Я оставил в Лондоне своим политическим шпионом автора известных Вашему Величеству пасквилей. Он готов предупреждать меня обо всех затеях подобного рода, готовящихся в Лондоне.

Это — пронырливый браконьер, из которого мне удалось сделать отличного егеря. Под предлогом выполнения им литературных изысканий (заказов), можно будет, прикрывая истинные мотивы, выплачивать ему определенное жалованье за шпионаж и тайные донесения[16].

Кроме того, я обязал этого человека собирать сведения обо всех французах, прибывающих в Лондон, и сообщать мне имена и дела их привлекшие.

Полагаю, что его тайные сообщения будут затрагивать также бесконечное множество других политических дел, о которых Ваше Величество всегда будет вовремя извещен мною».

В апреле 1775 года следующим работодателем и благодетелем Бомарше стал Людовик XVI. Как и его почивший в бозе предшественник, он питал лютую ненависть к Англии вообще и английской монархии, в частности.

Неудивительно, что уже через неделю Бомарше вновь оказался в Лондоне. На этот раз ему предписывалось найти некоего шевалье д’Эон де Бомона.

Этот проходимец располагал документами, которыми шантажировал французский королевский двор. Речь шла о письмах Людовика XV, которые содержали тезисы плана по высадке военного десанта на британском побережье. И хотя венценосец был мертв, эти тезисы, получи они огласку, легко могли спровоцировать войну между Англией и Францией. Бомарше обязан был не допустить этого.

Но сначала он навел справки о шевалье. Выяснилось, что тот уже успел напакостить в европейских монарших дворах, в том числе и в России. Загримировавшись женщиной, сластолюбец пробрался в окружение Екатерины II и начал лишать невинности молодых фрейлин.

…Прожженные авантюристы д’Эон и Бомарше быстро нашли общий язык. Золотом, лестью и посулами Бомарше удалось отговорить шевалье давать ход злополучным письмам. Более того, он заставил д’Эона письменно подтвердить устную договоренность об оказании тайных услуг французскому королю.

Выражаясь языком современных спецслужб, Бомарше «закрепил вербовку д’Эона отбором подписки о секретном сотрудничестве».

Находясь в Лондоне, Бомарше при содействии д’Эона подружился с неким Артуром Ли, представителем Англии в североамериканских колониях.

Это был период борьбы колонистов за свою независимость. Французский королевский двор, чтобы покруче насолить английскому королю, всячески поощрял переселенцев из Старого Света, восставших против британского владычества.

Людовик XVI приказал Бомарше закупить военное снаряжение и переправить его в Америку. Обладая изощренной фантазией для выполнения авантюрных акций, Бомарше основал экспортно-импортное предприятие «Горталез и Ко».

Всего через эту фиктивную контору к берегам Америки были направлены 50 судов с военным снаряжением. Официально они направлялись во французскую Вест-Индию, но на полпути меняли курс и оказывались в портах американского побережья.

Проведя эту масштабную операцию, Бомарше еще раз подтвердил давно укоренившуюся за ним репутацию человека, по пятам которого следует удача. С его легкой руки фиктивные предприятия, открываемые сегодня секретными службами, в шпионской практике именуются подставными фирмами.

В феврале 1778 года между Соединенными Штатами Америки и Францией при непосредственном участии Чрезвычайного и Полномочного представителя французского короля Пьера-Огюстена Карона де Бомарше был заключен союз.

…Последние 10 лет жизни Бомарше провел в головокружительных аферах, но все они не имели ничего общего со шпионажем.

За полгода до своей кончины этот неуемной энергии человек, всего себя посвятил авиации и аэронавтике, о чем свидетельствуют записи в его дневнике:

«…Одна из самых величественных идей науки… это, безусловно, подъем тяжелых тел в легкой воздушной среде…»

Уильям Сомерсет Моэм родился 25 января 1874 года в семье адвоката, служившего в английском посольстве в Париже. К 10 годам стал круглым сиротой — его родители в разное время умерли от заболевания легких.

В 15 лет юноша перенес тяжелую форму плеврита и вынужденно оставил школу.

В 16 лет сдал вступительные экзамены и зачислен на медицинский факультет одного из самых престижных университетов Западной Европы — Гейдельбергского.

Моэму исполнилось 23 года, когда вышел в свет его первый роман «Бремя страстей человеческих» («Of Human Bondage»). В течение последующих семнадцати лет (1897–1914 гг.) он ежегодно (!) выпускал по одной книге, став признанным мастером пера и драматургом Европы.

…Из-за маленького роста Моэма признали негодным к строевой службе, и он, не попав на фронты Первой мировой войны, устроился шофером в Красный Крест.

В 1915‐м Моэм попал в поле зрения Мэнсфилда Камминга, главы Бюро секретной службы Великобритании (в будущем переименованной в Сикрет Интеллидженс Сервис), который завербовал его в качестве секретного агента.

Кандидатура Моэма как нельзя лучше подходила для работы за пределами Туманного Альбиона.

Во-первых, он, прожив несколько лет во Франции и Германии, свободно владел немецким и французским языками.

Во-вторых, у него было реальное прикрытие — литературная деятельность.

Моэм почти год находился в Швейцарии, где вёл наблюдение за лицами, подозреваемыми в шпионаже в пользу Германии; поддерживал контакты с сотрудниками различных спецслужб союзников; регулярно направлял в Бюро подробные отчеты и одновременно работал над созданием пьес.

В женевском отеле «Бо Риваж» он познакомился с коллегами-писателями, привлеченными к работе английской разведкой, — Джозефом Конрадом, Джеральдом Келли и Сирилом Генри Коулсом.

Как-то к Моэму в номер заглянули швейцарские полицейские. Случилось это в тот момент, когда он составлял очередной отчет в Лондон.

На вопрос стражей:

«Чем вы здесь занимаетесь?»

Моэм простодушно ответил:

«Пишу пьесу».

«А почему в Женеве?» — не унимались полицейские.

«Потому что в Лондоне сыро!»

Так сработало прикрытие Моэма-агента.

По его собственному признанию: «…жизнь шпиона в Женеве была монотонна, зачастую лишена смысла и совершенно не похожа на ту, какой ее обычно изображают».

Однако именно там Моэм отыскал своего героя Ашендена — по существу, самого себя, — который стал главным действующим лицом не только одноименного романа, но и других шпионских боевиков.

Эти произведения настолько правдиво отображали реалии жизни и суть оперативной деятельности, что четырнадцать (!) из них Моэм был вынужден сжечь. Случилось это после того, как Уинстон Черчилль, ознакомившись с рукописями, заявил:

«Сэр, вы нарушаете Акт о государственной тайне!»

…В 1917 году Моэм решил завершить свою карьеру в секретной службе.

Уильяму Уайзмену, своему шефу в Бюро, он отослал письмо, в котором в завуалированной форме посетовал на безденежье:

«Уважаемый сэр! Здесь, в Швейцарии, я — единственный, кто работает, отказавшись от денег… А недавно я узнал, что мой поступок коллеги расценивают не как проявление патриотизма, а как проявление глупости…»

Однако сэру Уильяму Уайзмену удалось уговорить своего подчиненного съездить в командировку в Россию.

18 июля 1917 года Моэм, получив 21 тысячу долларов (сегодня это почти $2 000 000), с паспортом на имя американского репортера Джона Сомервиля, отправился в Россию, чтобы материально поддержать руководство партии меньшевиков и помешать планам большевиков вывести страну из войны.

В Петрограде Моэм вошел в контакт с Александром Керенским, который 18 октября отослал его обратно в Лондон. Сомервиль должен был передать британским властям отчаянную просьбу премьера-неудачника оказать помощь в создании армии для борьбы с большевиками.

Прибыв в Лондон, Моэм был приглашен к премьер-министру Ллойд Джорджу. Тот принял Моэма любезно и выразил восхищение его пьесами. Но Моэму было не до комплиментов. Вежливо прервав премьера, он подал ему письмо от Керенского. Бегло ознакомившись с текстом, Ллойд Джордж тихо сказал:

«Я не могу этого сделать».

«Что я должен передать Керенскому?» — спросил Моэм.

«Просто… Что я не могу этого сделать!»

Извинившись, премьер вышел. Моэм остался наедине со своими мыслями: как снова попасть в Россию?

События изменили его планы. 7 ноября 1917 года Керенский был свергнут, и большевики захватили власть.

Несмотря на явный провал своей миссии, Моэм был доволен результатами поездки — он собрал объемный материал для рассказов об Ашендене.

Два с половиной месяца, проведенные в России, пагубно отразились на здоровье Моэма. Врачи нашли у него признаки туберкулеза.

Будучи на докладе у Уильяма Уайзмена, Моэм поинтересовался, не планирует ли шеф направить его вновь в Россию.

«Нет! — был ответ. — Сейчас для нас главное — удержать Румынию».

Туда Сомерсету ехать не хотелось.

«У меня туберкулез», — пробормотал он.

«Ну вот и хорошо! — бездумно брякнул Уайзмен и потер руки. — Езжайте в санаторий и скорее выздоравливайте!»

Так закончилось работа Уильяма Сомерсета Моэма в Бюро секретной службы Великобритании.

…Прожив долгую — девяносто один год — жизнь, он погиб не в плаще и не от удара кинжалом, а тихо скончался в санатории для легочных больных в швейцарских Альпах.

Западные литературоведы и критики считают, что Моэм — первый автор шпионских романов, описавший в них реальные события собственной жизни, жизни бывшего разведчика.

Оценивая роман «Ашенден» и общий вклад Моэма в развитие шпионской беллетристики, Энтони Мастерс, обозреватель литературной редакции газеты «Таймс», писал:

«“Ашенден” оказал серьезное влияние на всю послевоенную шпионскую литературу. Грэм Грин, Джон Ле Карре и Лен Дейтон создали убедительный тип героя: разведчика средних лет, циничного склада, загнанного в ритуальные рамки своей профессии. Но следует признать, что из всех шпионских историй приключения Ашендена наиболее близки к реальным событиям из жизни его создателя».

Вена. 31 декабря 1952 года. Первый дипломатический прием в жизни сотрудника Главного разведывательного управления Генштаба ВС СССР подполковника Петра Семёновича Попова, прибывшего в венскую резидентуру на стажировку.

Смешавшись с толпой снующих по залу официантов, чтобы не попасть на глаза резиденту, Пётр с ненавистью рассматривал громоздящиеся на столах вазы с салатами из крабов, горы бутербродов с красной и черной икрой, с ломтями осетрины, лососины и другой экзотической снеди.

Седые макушки «Московской» терялись в гуще черносургучных головок «Киндзмараули», «Хванчкары» и «Мукузани» — в послевоенные годы считалось хорошим тоном подавать вина, которые, по убеждению устроителей приемов, подпитывали стратегический дар генералиссимуса-победителя.

Изобилием разносолов и грузинских вин советские дипломаты под флагом традиционного русского хлебосольства обязаны были до отвала накормить и напоить коллег из дипломатических миссий, аккредитованных в Вене.

В ту новогоднюю ночь Попов до конца осознал всю глубину пропасти между ним, фронтовиком, и преуспевающими коллегами из военной разведки, которых он считал разжиревшими в тылу крысами.

…Новичок в разведке, Попов попал в ГРУ благодаря высокой протекции генерал-полковника Ивана Серова, у которого на фронте состоял порученцем и по совместительству собутыльником.

Коллеги в венской резидентуре отмечали у Петра отсутствие гибкости ума, чувства юмора, упрямство, граничащее с твердолобостью, а также завышенную оценку собственного Я.

Он не обладал ни чутьем, ни воображением — качествами, необходимыми оперативному сотруднику — и, конечно же, как всякий хронический неудачник, был патологически завистлив. Единственным и последним его достоинством было то, что он уцелел на фронтах Великой Отечественной войны.

Неравенство с сослуживцами из резидентуры усугублялось его слабой профессиональной подготовкой, поверхностным знанием немецкого языка, особенностей национальной культуры и психологии граждан страны пребывания.

Речь Петра — косная и безграмотная. Манеры жуткие: влезал в чужой разговор, перебивая беседующих и разве что не расталкивая их руками. По телефону обычно орал, ссылаясь на то, что это — «фронтовая привычка». Мгновенно тишал и полностью менялся в присутствии любого начальства.

В каждой критической реплике в свой адрес Попов подозревал намек на его крестьянское происхождение, маленький рост, невзрачную внешность и недостаток светского лоска, так привычного в кругу его сослуживцев.

Он неуютно чувствовал себя на людях, будь то оперативные совещания, партийные собрания, а тем более дипломатические приемы.

Попав на стажировку в венскую резидентуру ГРУ, Петр решил с первого дня вести себя как герой-фронтовик, свысока взирающий на не нюхавших пороха сослуживцев.

Планы разрушило мини-ЧП, случившееся в первый же день посещения им резидентуры, и его дремлющий комплекс ущербности превратился в кровоточащую рану.

…После того, как глава советской военной разведки в Австрии представил Попова оперативному составу, он отправился на экскурсию по лабиринтам посольства. Поднявшись на этаж выше, Пётр ощутил позывы опорожниться.

Первый обнаруженный им туалет был закрыт на ремонт. Стараясь не вскидывать резко ноги, он продолжал поиски. Вожделенный оазис — туалетные комнаты — были обнаружены со второй попытки.

С остекленевшими от напряжения глазами он дернул первую дверь. Заперто. Дернул вторую. Заперто! Кровь застучала в висках, лоб покрылся испариной.

Не отрывая подошвы башмаков от пола, чтобы не оскандалиться прямо в новые брюки английской шерсти, надетые по случаю вступления в должность, Пётр подобрался к третьей двери.

Будучи абсолютно уверен, что уж третья кабина свободна, Попов с силой метателя молота рванул ручку заветной двери…

…Как известно, в посещаемых советскими людьми туалетах, независимо от того, являются ли они внутрисоюзным достоянием, или располагаются в наших зарубежных представительствах, по загадочной причине сломаны, либо вовсе отсутствуют внутренние запоры.

Это не значит, что наши граждане разбирают щеколды на сувениры. Как, впрочем, и то, что некие сверхбдительные завхозы-пуритане намеренно ломают замки, чтобы предотвратить гомосексуальные контакты в туалетах.

Всё, конечно, много проще и объясняется халатным отношением к своим служебным обязанностям хозяйственников. Именно по их вине оскандалился военный разведчик Попов.

…Итак, Пётр рванул ручку двери, и из кабины, нещадно матерясь, выпал шеф военной разведки, сидевший на унитазе в «позе орла». Охраняя интимный физиологический процесс от случайных посягательств, он придерживал дверь за внутреннюю ручку, как вдруг «нечистая сила» во плоти Попова сдернула его с насеста, сбросив на кафельный пол сортира.

Путаясь в подтяжках, генерал силился подняться. Чтобы помочь ему, Пётр резко нагнулся. И тут его настиг приступ «медвежьей болезни» — прощайте, новые брюки английской шерсти!

Резидент и его подчиненный, стоя на корточках, в упор смотрели друг на друга. В глазах одного застыли гнев и недоумение, другого — мольба Муму перед утоплением.

…На три часа резидентура ГРУ в Австрии была выведена из строя.

Обрастая подробностями и домыслами, «сортирное ЧП», вернее, рассказ о нём очевидцев, которых становилось всё больше, кочевал из кабинета в кабинет советской дипломатической миссии. В конце концов вирус смеха проник в стан офицеров конкурирующей синекуры — в разведку КГБ.

С тех пор для офицеров обеих разведок Пётр стал «Человеком-аварией», превратившись в идеальную мишень для насмешек.

Узнав о прозвище, Попов окончательно замкнулся, решив, что сослуживцы держат его за декорацию в спектаклях, которые сами же и устраивают.

Вена начала 1950‐х — это европейская ярмарка купли-продажи секретов для всех специальных служб мира, кроме Японии и Китая. Желающих обладать чужими секретами было предостаточно: от КГБ и ГРУ, английской СИС, американского ЦРУ до набирающей силу БНД — разведки Западной Германии. Секретов на ярмарке тоже хватало, хотя самым большим спросом пользовались русские.

Резиденты ЦРУ и западноевропейских спецслужб сообща занимались шпионским промыслом, негласно, но по-джентльменски проводя разделение труда: кто-то похищал, а кто-то приобретал украденную информацию; кто-то вербовал, а кто-то проверял кандидатов на вербовку на конкретных заданиях. Бывали, разумеется, накладки, были обделенные и призеры, но серьезных конфликтов в том тайном сообществе подельников удавалось избегать всегда.

По-иному — странное дело! — складывались отношения между офицерами военной разведки — ГРУ, и профессионалами разведки политической — КГБ.

Их резидентуры располагались в здании советского посольства в Вене. Помещения, в которых сидели чекисты в описываемый период, еще не были экранированы, то бишь защищены от прослушивания и подглядывания, — это когда при необходимости врубается дополнительная охранная система, и железные листы между стен начинают вибрировать от пропускаемого через них электрического тока, чтобы ухо супостата не расслышало ни единого, даже самого ничтожного секрета.

Между названными советскими разведслужбами не существовало, да и до сих пор не существует, коллегиального взаимодействия. Каждый тянет лямку на своем рабочем месте и только в кругу коллег из своей конторы. Да и в жизни «пиджаки» — КГБ, и «сапоги» — ГРУ не особо ладят меж собой, предпочитая общаться исключительно по ведомственному признаку.

Стоит добавить, что даже «чистые» дипломаты, то есть не состоящие на «подкормке» у спецслужб, в массе своей стремятся держаться подальше от разведчиков — неровен час, и на них падет подозрение в шпионаже. А кому охота вылететь из страны пребывания досрочно, да еще со скандалом!

Военных разведчиков, как правило, отличает неистребимая выправка, вопиюще диссонирующая с их дипломатическим статусом; стрижка полубокс; въедливый запах дешевого одеколона «Шипр» и говорок, подхваченный за время службы в таежных гарнизонах Забайкалья или в песках Средней Азии.

«Сапоги» в глубине души считают сотрудников КГБ гражданскими «штафирками», которых надо строить и строжить: «Упал, отжался и ать-два!»

В свою очередь «пиджаки» величают соседей солдафонами, у которых одно на уме: «Сапоги надо чистить с вечера, чтобы с утра надевать их на свежую голову».

Восхищение «пиджаков» вызывает только одна особенность военных разведчиков: гэрэушники могут перепить любого имярек из политической разведки, ибо им «что водка, что пулемет — всё едино, лишь бы с ног валило!»

Парни из КГБ — народ компанейский, поднаторевший в столичной жизни.

Гэрэушники — молчуны, смиренно-философски относящиеся к тому, что завтра, после «загранки», начальство может забросить их в самый дальний медвежий угол.

…«Пиджаки» традиционно с чувством превосходства относятся к своим военным коллегам, и это их, конечно, раздражает.

Превосходство это имеет в своем основании более высокий уровень общей культуры и специальной подготовки, потому что сотрудники внешней разведки КГБ всегда набирались из выпускников гражданских, в большинстве своем, престижных столичных вузов, куда непросто попасть из-за высоких конкурсов.

Гэрэушники, хотя и заканчивают высшие, но всё-таки военные учебные заведения, в которые, будем искренни, стремится не самая способная и хорошо подготовленная часть молодежи.

Но и это еще не всё! Прежде чем попасть в Службу внешней разведки, гражданские специалисты проходят жесткий многоступенчатый отбор и всестороннюю проверку, а в Военно-дипломатическую академию офицеров направляют из военных округов по разнарядке, и, чтобы поступить туда, совсем не обязательно быть блестящим командиром. Достаточно ладить с начальством или иметь влиятельных покровителей в генеральском корпусе Министерства обороны.

Но всё это так, бытовые мелочи. Есть гораздо более существенные поводы для того, чтобы кагэбэшники и гэрэушники относились друг к другу с предубеждением, так как существует одна деликатная сфера деятельности, являющаяся исключительно прерогативой резидентур КГБ, которая дает им доминирующее положение в любой советской колонии за рубежом.

Сфера эта — обеспечение безопасности находящихся в стране пребывания учреждений и граждан, в том числе и военных разведчиков.

Эта ответственная, неблагодарная и чрезвычайно конфликтная по своей сути сторона деятельности закордонных резидентур КГБ всегда была причиной того, что все, кто сам не имел к ней непосредственного отношения, испытывали дискомфорт, а чаще — страх от сознания того, что есть люди, контролирующие каждый сделанный тобой шаг и оценивающие его с точки зрения соответствия интересам Системы.

Люди, которые контролируют твое поведение не только с помощью собственных глаз, ушей и аналитических способностей, не только с помощью разветвленной агентурной сети, но — что ужаснее всего — с использованием возможностей контрразведки противника!

Каким может быть отношение дипломатов и военных разведчиков к сотрудникам КГБ, если последние собирают на них компрометирующий материал и аккуратно накапливают его в своих досье, от содержания которых зависит и служебная карьера, и семейное благополучие, а возможно, и жизнь подконтрольного контингента!

В то же время военная разведка всегда гордилась тем, что стоит в стороне от сыскных дел. Возможно, поэтому ее авторитет у неискушенных советских обывателей до сих пор котируется выше авторитета КГБ.

Каждое утро, ровно к 9.00, чекисты подтягиваются на работу. Причем и те, кто «сидит под корягой», — работает под дипломатическим прикрытием, — и те, кто трудится под «крышей» других организаций. Абсурд? Но так принято в наших закордонных резидентурах КГБ и ГРУ.

Контрразведка противника всегда знает, кто служивый, а кто «чистый» дипломат. Хотя истории известны случаи, когда заодно с чекистами из страны пребывания выпроваживали и огульно обвиненных в шпионаже чиновников дипломатического ведомства.

Напрашивается вопрос: если противник без труда ориентируется в профессиональной принадлежности сотрудников советской дипломатической миссии, то почему бы не вышвырнуть из страны всех шпионов скопом? На то есть несколько причин.

Во-первых, противника лучше знать в лицо, уже распознав его почерк и повадки, а с новичком, которого пришлют на смену, еще надо разобраться.

Во-вторых, пострадавшая сторона немедленно примет адекватные ответные меры — «око за око, зуб за зуб». И еще неизвестно, кто больше пострадает.

Когда, к примеру, в 1981 году, во время президентства Франсуа Миттерана из Франции были выдворены 48 наших дипломатов, обвиненных в шпионаже, столько же сотрудников французского посольства в Москве покинули СССР.

Деятельность французской дипмиссии была парализована надолго — посол остался наедине с личным поваром и шофером! Ну и кто выиграл этот дипломатический демарш?

Резидентура, что ГРУ, что КГБ, на профессиональном арго — «подлодка» — набита специалистами самого разного профиля, причем их число больше, чем количество всех остальных сотрудников советских организаций и учреждений в стране пребывания вместе взятых.

Наиболее халявная работа у «блатных», именно они перелопачивают местную прессу — листай ее в свое удовольствие и лови крупицы сведений. Или делай обзоры публикаций, что еще проще. Это — «обработчики», которые звезд с неба, кроме как на свои погоны, не хватают.

Сложные задачи у «добытчиков». Их кормят ноги и связи. Презентации, экспозиции, дипломатические приемы и рауты — это их стихия. Более того, на них висят «контакты» — они отвечают за взаимодействие с прикормленными источниками: агентами, осведомителями и доверенными лицами.

Во главе разведслужб стоят резиденты, на профессиональном жаргоне — «резаки». В их руках исключительное право шифрпереписки с Москвой.

Причем резиденты вовсе не обязаны ставить в известность посла о сути передаваемых сообщений — это вопрос только их доброй воли и хороших отношений с главой дипломатической миссии.

В тех посольствах, где дружба не задалась, у главы дипломатической миссии всегда есть повод для тревоги: а вдруг оперативники накопают и передадут в свое ведомство нечто такое, за что МИД врежет так послу — до конца дней своих останешься «невыездным»!

Оперативные расходы в разведке называются представительскими. Без них не обойтись — кто из иностранцев не любит поесть-попить на халяву?

К слову, бюджеты резидентур КГБ и ГРУ просто несопоставимы с мизерными бюджетами посольства или торгпредства. Кроме того, они в любой момент могут быть пополнены новыми крупными ассигнованиями из государственной казны, если в том возникает реальная потребность.

Резиденту достаточно лишь запросить энную сумму на подкуп какого-либо влиятельного должностного лица или на приобретение доселе неведомых секретных данных, как необходимые средства безотлагательно оказываются в распоряжении резидентуры.

Деньги всегда выдает резидент, дотошно расспросив подчиненного, где и с кем он собирается встретиться, в какую сумму предполагает уложиться, и что намерен «принести в клювике».

После проведенной встречи с объектом заинтересованности, сотрудник, ее проведший, составляет служебный отчет и прикладывает чек заведения, где проходили оперативные посиделки.

Оклад чекиста в бухгалтерских книгах приравнен зарплате дипломата. То есть если опер числится первым секретарем посольства, то и платят ему соразмерно его «крыше».

За выслугу лет, звание, риск и за другие «накрутки» деньги выплачивают только на Родине, ибо бойцы невидимого фронта в странах с повышенным контрразведывательным прессингом испытывают стократно большие нервные перегрузки и неудобства, нежели «чистые» дипломаты.

«Прослушка», «просветка» и «наружка» всегда осложняли жизнь нашим разведчикам и членам их семей.

Удалось оторваться от «хвоста» — сразу же покорежат машину, чтобы не наглел. Или найдут способ по своим каналам «капнуть» прямо резиденту, что его подчиненный, мол, неумеренно «квасит» по выходным, а в рабочее время шляется с женой по бутикам, не рекомендуемым для посещения иностранцами.

Этими «шуточками» всегда грешили «топтуны» из ФБР, наиболее капризные филеры из всех закордонных спецслужб. За примерами далеко ходить не надо.

Допустим, известно, что в 14–15 часов у них происходит пересмена. И надо дать им спокойно ее совершить, ибо уже за час до передачи «эстафеты» другим бригадам наружного наблюдения, они пребывают в расслабленном состоянии, когда нет ни сил, ни желания за кем-то гнаться, да и, вообще, напрягаться.

Упаси Бог пропасть в этот момент! В лучшем случае поутру наш разведчик обнаружит разбитые фары у своей машины, в худшем — скрутят крепежный болтик на одном из передних колес, и на скорости в 70–80 км/час ты улетишь в тартарары.

Только отдельные представители элиты советской разведки за границей предпочитают употреблять виски и прочее иностранное пойло. Да и то чаще всего потому, что «косят» под своих западных коллег.

Рядовой разведчик регулярно пьет за границей виски только ввиду безысходности: спиртные напитки он покупает по дипвыписке, что дешевле, чем в местных магазинах, а водку заказывает по дипкарточке реже и в меньших количествах, чем джин или виски.

Приобретенная же в посольской лавке водочка обычно бережно хранится у него дома, дожидаясь визитеров из числа иностранцев или наступления Рождества, когда принято одаривать, а скорее опаивать, нужных и полезных знакомых.

Ни одна разведка в мире, по вполне понятным причинам, никогда не одобряла разводов своих сотрудников. И раньше и сегодня все без исключения чекисты выезжают за границу только будучи женатыми, хотя жена может и не сопровождать разведчика в краткосрочной командировке. Если планируемое пребывание разведчика за границей превышает шесть месяцев, то присутствие рядом его супруги обязательно.

Джордж Кайзвальтер, кадровый офицер ЦРУ, ас вербовок, не признавал авторитетов в системе американского разведсообщества, хотя внешне походил на огромного пса-добряка ньюфаундленда.

Однако директор Управления Аллен Даллес, обладавший способностью абстрагироваться от внешнего облика человека и видеть его сердцевину, как-то сказал по поводу Кайзвальтера: «Попади Джордж по недоразумению в ад, он и там сумеет завербовать дюжину чертей».

Почему шеф ЦРУ упомянул ад, а не рай? А просто — многие годы целью разведывательного промысла Кайзвальтера был поиск и вербовка советских офицеров, склонных изменить Родине.

Чтобы в какой-то мере облагородить в глазах своих коллег собственные вербовочные потуги — привлечение к сотрудничеству предателей, — Джордж заученно, как мантру, произносил фразу, которая в конце концов стала его девизом: «Офицеры-вербовщики, как санитары природы, не питаются падалью. Они — хищники, убивающие исключительно больных животных».

Правда была в том, что при всей своей амбициозности Кайзвальтер был начисто лишен карьерной алчности, потому что в глубине души понимал: «клубная» атмосфера, царящая в ЦРУ, не позволит ему выдвинуться на начальственную стезю, и он навсегда останется аутсайдером, иностранцем по происхождению, выходцем хоть и из царской, но всё-таки России.

Джордж Уильямс Кайзвальтер родился в Санкт-Петербурге в 1910 году. Его отца, обрусевшего немца, генерал-интенданта царской армии, в 1904 году направили в Вену в качестве военпреда для контроля за производством снарядов, используемых российской армией в войне с Японией.

Там он встретил молодую школьную учительницу из Франции, которую, завершив командировку, вывез в Россию и женился на ней. После октябрьского переворота 1917‐го в Петроград Кайзвальтер-старший увез жену и сына в Нью-Йорк, где они получили американское гражданство.

В 1930‐м Джордж окончил Дартмутский университет со степенью бакалавра, а год спустя защитил степень магистра по прикладной психологии. Вслед за этим поступил на службу в армию.

Когда разразилась Вторая мировая война, армейское начальство использовало знание Джорджем немецкого языка, затем его послали на Аляску в качестве офицера связи с советскими летчиками, перегонявшими из США в СССР военные самолеты. Там он применял свои знания русского языка.

В 1944–1945 годы Кайзвальтер служил в армейской разведке Соединенных Штатов. Два года совместной работы с плененным генералом Рейнхардом Геленом, во время войны возглавлявшим «Иностранные армии Востока», — подразделение Генерального штаба вермахта, добывавшее разведывательную информацию о Советском Союзе, — предопределили дальнейшую судьбу Джорджа.

В 1951‐м Джордж стал кадровым офицером ЦРУ, а еще через два года был назначен помощником сразу двух начальников резидентур: в Западном Берлине и в Вене в качестве охотника за скальпами, то есть сотрудника, основной задачей которого являлось приобретение агентуры из числа потенциальных предателей в среде офицеров Группы советских войск в ГДР и Австрии.

Приоритетным направлением агентурной деятельности американских резидентур в Западном Берлине и в Вене была вербовка офицеров советской разведки и контрразведки. Однако до появления Попова в Вене этот приоритет был скорее желаемым, чем реально осуществимым планом.

В ноябре 1952‐го Кайзвальтер получил сигнал от агента «Сэм», австрийца, работавшего садовником в оранжерее советского посольства, что на замену убывшего дипломата прибыл новичок.

Сигнал не оставил бы без внимания даже начинающий опер, ибо убывший был идентифицирован как военный разведчик, работавший «под корягой» — прикрытием — дипломата.

А поскольку русские строго придерживались жесткой схемы: на освободившуюся должность неизменно прибывал сотрудник с теми же функциями, то сменщика обязательно надо было «пощупать за вымя»!

Появление сменщика в советской резидентуре — будь то разведка КГБ или ГРУ — всякий раз вызывало в стане американцев оживление.

Обновление в рядах противника придавало их оперативным силам и средствам здоровый импульс, реанимировало рутинную работу службы наружного наблюдения и технического контроля. Последние призваны были, нанося легкие уколы в панцирь — прикрытие испытуемого, — представить первичные данные для последующего анализа и определения уровня профессиональной подготовки вновь прибывшего русского разведчика.

А у офицеров-агентуристов — охотников за головами — наступал особый период: «время собирать камни». Им предстояло, выявив уязвимые места в характере, поведении и в оперативной подготовке нового разведчика, ввести в его разработку своих агентов. И уже с их помощью определить возможность нанесения главного удара — вербовочного подхода к новичку.

Мельчайшие подробности его поведения на улице, в общественном транспорте, в кафе и в ресторанах скрупулезно фиксировались скрытыми объективами фото- и кинокамер. Без внимания не оставался ни один жест, ни один взгляд разрабатываемого, например:

Отношение объекта к деньгам:

Сколько отделений в его бумажнике?

— Много.

Раскладывает купюры согласно их достоинству?

— Значит, педантичен, дисциплинирован, знает цену деньгам и людям.

Вместо бумажника — женский кошелек?

— Не иначе, скареда, жмот. За копейку повесится, или повесит.

Не пересчитывая сдачу, сунул клубок банкнот себе в карман?!

— Всё, считай, что перед тобой вертопрах, неряха, возможно, мот.

Походка объекта:

Волочит ноги, оставляя их позади корпуса?

— Сниженный самоконтроль. Неумение или нежелание рассматривать собственные поступки со стороны или под критическим углом.

Размахивает при ходьбе руками, как ветряная мельница?

— Беспечность, неосмотрительность, «а нам всё равно!»

Стремительный, ритмичный шаг, неизменяемый на значительных дистанциях?

— Достаточность сердечной и легочной функций, хорошая реакция, подвижный тип нервной системы. Не исключено, что регулярно занимается спортом.

Твердая, размеренная поступь?

— Мыслит основательно, решения принимает взвешенно, способен много выпить, не хмелея.

Мелкие шаги при высоком росте, семенящая походка?

— Несамостоятелен в принятии решений, легко подпадает под чужое влияние, легковнушаем.

Старается не наступать на трещины в асфальте и в брусчатке?

— Мнительно осторожен, подвержен немотивированному внутреннему напряжению, чем-то обеспокоен.

…Непосвященному индивидууму вышеприведенные заключения могут показаться всплесками чьей-то досужей фантазии. Отнюдь!

Во-первых, огульное отрицание знаний более осведомленного, чем вы, человека — не есть аргумент.

Во-вторых, перечисленные детали бессознательного поведения изучаемого объекта заговорят и расскажут многое о его психике, характере и привычках лишь в совокупности с другими признаками, и только специалисту.

Просмотрев несколько отснятых на улицах Вены фотопленок и кинобобин, а также ознакомившись со сводками наружного наблюдения за Поповым, Кайзвальтер, магистр прикладной психологии, констатировал:

«Или этот тип — гениальный актер, или интеллектуальный пигмей, которому в театре доверили бы играть только тень отца Гамлета! Ну что ж, будем действовать по принципу кайзеровской разведки: “Отбросов нет — есть кадры!”»

Разумеется, американец имел в виду не традиционные подмостки, а театр оперативного искусства. Ему и в голову не могло прийти, что в разведку можно попасть по протекции. Во всяком случае, таких примеров из собственной практики до встречи с Поповым он не имел.

В итоге Кайзвальтер принял решение, не снимая наружного наблюдения за русским, фиксируя его поведение всеми видами технического контроля во внеслужебной обстановке, не тратить время на «пристрелочные выстрелы», а сразу выпустить в новичка «золотую пулю» — особо ценную агентессу из личной обоймы.

Уж он-то, профессионал, заматеревший в постановке и реализации самых замысловатых спектаклей, в совершенстве владел хрестоматийным способом вербовки — загоном объекта оперативной разработки в «медовую западню»!

После ознакомления с личными делами ряда агентесс, состоявших на связи у Вальтера Шелленберга, шефа политической разведки Третьего рейха, Кайзвальтер остановил свой выбор на Гретхен Рицлер.

За полгода до появления в русской резидентуре Попова Джордж сумел убедить ее продолжить сотрудничество с секретными службами, в частности с ЦРУ. Таким образом, он убил сразу двух зайцев.

Во-первых, заполучил вышколенную и надежную агентессу, которую предполагал использовать при вербовках русских разведчиков.

Во-вторых, Кайзвальтер доказал Гретхен, что, работая на ЦРУ, она сможет вести ту шикарную жизнь, к которой привыкла в годы расцвета Третьего рейха.

А что еще нужно женщине бальзаковского возраста, много любившей и много раз страстно любимой, которая сумела сохранить неутоленный, волчий аппетит к плотским удовольствиям своей юности?

Кайзвальтер не сомневался, что Рицлер, как и всякая женщина ее возраста, живет как на иголках, в тайном предчувствии, что где-то еще томится по ней сказочный принц, который падет к ее ногам и будет умолять о вечной любви.

Гретхен Рицлер была известна в великосветских салонах ряда европейских столиц, но под разными именами: Марлен Шральмхаммер, Кристина фон Бюлов, Ева Вернер, Грета Шевалье и, наконец, как Грета Ламсдорф.

Для женщины, для которой в ее долгой карьере секретной сотрудницы спецслужбы привычным делом стало менять псевдонимы, вероисповедание, гражданство и мужей, то есть принимать чужую личину — было так же естественно, как для женщины мирной профессии ежедневно менять носовые платки в сумочке, отправляясь на работу.

Нет ничего удивительного, что и хоронят таких женщин, не раскрывая подлинного имени, ибо жизнь их — сплошная ложь, и смерть не бывает исключением.

«Вена — это город-загадка, и, прежде чем он откроет вам свои секреты, нужно изрядно попотеть», — напутствие, которое повторял резидент Попову перед каждым его выходом за пределы посольства.

Досконально изучив карту города, Пётр три раз в неделю проделывал пешие походы по намеченным генералом маршрутам.

При «отработке» площади Оперного театра — в те годы место явок дельцов «черного рынка» и полукриминальных элементов — внимание Петра привлекли эффектные девицы с призывным многообещающим взглядом и внушительных размеров сумкой через плечо, куда умещалось всё необходимое, чтобы по желанию клиента организовать нечто большее, чем просто пикник.

Однажды посетив место сбора всепогодных нимф, Попов каждый свой выход в город непременно заканчивал броском к бивуаку проституток. Так сидящего на диете тянет заглянуть в меню, — если уж запрещено съесть, пусть хоть глаза насытятся!

А «диета» — несколько месяцев без жены — сказывалась на поведении Попова.

Регулярные набеги русского разведчика на площадь Оперного театра не остались не замеченными Джорджем Кайзвальтером, и вскоре он не преминул ими воспользоваться.

В конце января 1953‐го, «зачистив» очередной квартал Вены — плановое мероприятие по ознакомлению с городом для последующего осуществления встреч с агентурой, закладок тайников, ухода от слежки и т. п., — Пётр по своему обыкновению побрел к подиуму венских куртизанок.

День был солнечный, но на Будапештштрассе, узенькой безлюдной улочке, стиснутой с обеих сторон средневековыми дворцами-монстрами, царил рассеянный полумрак. Тишину и покой нарушал лишь звук шагов русского разведчика.

Неожиданно сзади слева раздался рокот мотора и мимо, почти касаясь шинами тротуара, промчался таксомотор, а сидевшая на заднем сидении женщина стучала в окно и приветственно махала Петру рукой.

«Что за черт?!» — только и успел подумать Попов, как авто остановилось и из него выпрыгнула высокая эффектная женщина. Призывно помахивая рукой и улыбаясь, она двинулась навстречу Петру. Но вдруг покачала головой — обозналась! — и, развернувшись, зашагала прочь.

«Вот тебе, Петя, и сказки Венского леса!» — прошептал потрясенный красотой незнакомки разведчик и безотчетно, как во сне, шагнул за нею.

Вдруг женщина споткнулась и рухнула на колени.

Повинуясь импульсу, Попов одним махом оказался рядом, подхватил женщину под руки, и, крепко прижав к себе, резко выпрямился, чтобы поставить ее на ноги.

Не пытаясь высвободиться из объятий, наоборот, — всем телом прижимаясь к Петру, незнакомка повернулась к нему лицом. Ее высокая грудь уперлась в его плечо, и он явственно услышал биение ее сердца. А может, своего?

Глаза красавицы призывно горели, полуоткрытый пунцовый рот влёк к себе неотвратимо. В следующее мгновение Пётр яростно впился в эти манящие губы. Незнакомка, будто только этого и ждала, — тут же закрыла глаза, вверив себя во власть его звериного порыва.

…Поцелуй длился несколько секунд, но Петру они показались вечностью. У него кружилась голова, а на душе вдруг стало легко и беззаботно. От радости хотелось нашкодить, свалять дурака. В общем… Хотелось!

Задыхаясь, Пётр прервал поцелуй. Успокоив дыхание, осторожно ослабил объятия, как вдруг заметил, что стоит на цыпочках. Иностранка была на целую голову выше ростом. Их взгляды встретились, и они разом рассмеялись.

— Данкешон, — как-то неопределенно произнесла она, имея в виду то ли руку помощи, то ли участие в поцелуе.

— Битешон, — автоматически ответил он и закусил губу, проклиная свое произношение.

— Вы — иностранец? — уж слишком по-свойски спросила незнакомка.

— Яа-яа, — только и выдавил из себя Попов.

— Русский? — настаивала незнакомка

«А не всё ли тебе равно?!» — подумал Пётр и, злясь на свой немецкий, даже не пытаясь скрыть досаду, крикнул по-русски:

— Да! Да! Я — русский!

— Как йето чудьесно! Какой тьесный мир! Моя мама есть русская! Как тьебя зовут?

— Пётр…

Попов не верил собственным ушам и своей удаче: «Красавица владеет русским языком!»

Он уже твердо знал, что нашел именно то, что искал, и решил развить контакт, но не знал, как это сделать, ибо впервые оказался с красивой женщиной наедине. Да еще с какой и где — с красавицей феей в центре Вены!

— А вас… Как вас звать? — осмелев, сказал по-русски Пётр.

— Грета… Грета Ламсдорф, — засмеявшись, она протянула руку.

— А что если нам зайти куда-нибудь в кафе? — пожав протянутую руку, предложил Попов. — Если вы не торопитесь, конечно…

— Да-да, коньешно… я сьегодня свободная, — с готовностью ответила фея.

…Так военный разведчик Пётр Попов угодил в «медовую западню», и начался первый и последний в его жизни любовный роман — оказавшийся расстрельным — с агентессой западных спецслужб, действовавшей под десятком псевдонимов.

Гретхен Рицлер родилась в 1918 году в Вене. Ее отец — пианист Отто Рицлер, мать — баронесса Анастасия Больц-Лопушинская.

Вообще-то, родители баронессы, в 1917‐м бежавшие из России от красного террора, надеялись осесть в Париже, но в дороге от тифа скончались родители юной Анастасии, и добрые люди пристроили ее в госпиталь для бездомных.

Сразу по выздоровлении баронессу выбросили на улицу, потому что она в бреду кричала по-русски.

Главному врачу было наплевать и на ее родословную — немцев по линии отца, и на то, что, кроме русского, она свободно владеет пятью европейскими языками. Он был непреклонен: Россия находится в состоянии войны с Австро-Венгрией и Германией, поэтому скажи спасибо хотя бы за то, что мы, твои враги, вытащили тебя с того света!

С большим трудом Анастасии Больц — а теперь она представлялась только так, отбрасывая вторую часть своей фамилии, — удалось устроиться билетершей в венском предместье в дешевый мюзикл, похожий на солдатский бордель, чтобы, скопив денег на билет, уехать, наконец к парижским друзьям.

В первый же вечер знакомства с баронессой-билетершей Отто Рицлер, покоренный ее красотой и великосветскими манерами, упал перед ней на колени и со слезами на глазах умолял выйти за него замуж.

Париж баронессе виделся далекой перспективой, а предложение пианиста и его искренность выглядели близкой явью. Баронесса выбрала второе, хотя в глубине души лелеяла надежду в ближайшее время выбраться из ненавистной Австрии в обожаемую с детства Францию.

Однако жизнь, как это всегда и бывает, внесла в планы Анастасии свои коррективы. Сначала муж потерял работу и запил горькую. Затем родилась Гретхен, и баронесса, скрепя сердце, выбросила из головы мечты о Париже и полностью посвятила себя воспитанию дочери. Вечерами, уложив спать дочь, выходила на панель, чтобы заработать на хлеб для себя и молоко для малышки.

…О смерти мужа-пианиста Анастасия узнала из газет — он давно уже не жил в семье, прося милостыню у входных дверей дорогих кафе и гостиниц.

Гретхен к этому времени исполнилось 15 лет, хотя соседи давали ей все 20 — так зрело она выглядела. А ослепительная красота, а поступь, а манеры, а тон! Да это же принцесса, а не какая-то недоросток в лохмотьях!

Девочка свободно говорила по-русски, по-французски, по-английски и, конечно, по-немецки. Более того, она прекрасно играла на пианино и гитаре, пела и танцевала — забота матери-баронессы дала свои плоды.

Нет-нет, что бы там ни болтали злые языки о ее матери и отце, у их дочери большое будущее!

Но произошла трагедия. Ослепительной красоты пятнадцатилетнюю Гретхен, доставленную в венскую клинику по поводу гнойного аппендицита, прямо на операционном столе изнасиловал врач-маньяк.

Неудачно проведенный аборт лишил ее способности деторождения.

Суд приговорил вурдалака к пожизненному заключению, но горю матери и репутации пятнадцатилетней Гретхен это помочь не могло.

Вскоре, не вынеся позора, покончила с собой Больц-Лопушинская.

Рицлер, умопомрачительно красивое юное создание, не могла остаться не замеченной венскими сутенерами, вербовавшими наложниц среди студенток колледжей, официанток, натурщиц и фотомоделей.

Начали с малого: предложили за большие деньги позировать для мужских журналов. Продолжили съемками в порнофильмах.

Словом, сытая жизнь обошлась Рицлер в цену ее целомудрия.

Один венский журнал поместил ее цветное фото на обложке, для Гретхен оно стало следующей ступенью по лестнице, ведущей вниз. Манящие черты лица, идеальная фигура обратили на себя внимание людей, рассматривающих такие снимки с коммерческой точки зрения.

Она получила предложение от нескольких почтенных венских клубов и приняла самое выгодное из них. За 250 шиллингов в неделю она поступила в кабаре при самой фешенебельной венской гостинице «Интерконтиненталь». Там же и жила в подсобке.

…В воздушном, украшенном блестками наряде она проделывала на маленькой сцене несколько ритмических движений, после чего по приглашению кого-нибудь из посетителей подсаживалась к его столику.

Однажды обер-кельнер передал ей приглашение от некого Пауля Мозера. В таких случаях он, как правило, сообщал Рицлер кредитоспособность приглашающего лица.

Когда Гретхен ворчливо спросила, что представляет собой этот Пауль, обер-кельнер коротко ответил:

— Я был бы рад получить десятую долю той суммы, на которую он раскошелится, если ты сумеешь ему понравиться.

Обер-кельнер не преувеличивал, хотя и не догадывался, что Мозер совмещал спекулятивные сделки с недвижимостью с работой на германскую политическую разведку.

Когда Рицлер подошла к его столику, Пауль без долгих околичностей предложил:

— Здесь не место для тебя. Если хочешь, я помогу тебе достигнуть большего. Если ты доверишься мне, я введу тебя в высшие круги венского общества…

Девушка почувствовала, что Пауль сулит ей не воздушные замки, и решила рискнуть. В тот же вечер, отказавшись от ангажемента в кабаре, она, уступив желанию Мозера, переехала к нему на виллу в предместье Вены.

Самым, пожалуй, удивительным в их отношениях было то, что молодой повеса даже не прикоснулся к сказочно красивой студентке колледжа и не сделал ее своей любовницей, хотя Гретхен несколько месяцев жила у него.

Подобно театральному режиссеру, Мозер проходил с ней роль, которую ей предстояло играть на празднествах, устраиваемых им для своих друзей и партнерам по бизнесу.

Ей предназначалась всего лишь роль девицы легкого поведения, но Рицлер в ней должна была добиться вершин совершенства.

…Во время одного из приемов, которые Пауль устраивал у себя дома для друзей из германского посольства, все приглашенные — дипломаты и девушки по вызову — нагишом бегали по саду, изображая Адама и Еву. Совокуплялись, не таясь и не стесняясь, тут же на лужайках.

Гретхен, которой хозяином возбранялось принимать участие в подобных игрищах, обнаженная лежала на надувном матрасе в бассейне, наблюдая за забавами гостей.

Она заметила, как Мозер, занятый приготовлениями, связанными с ночной программой, отвел в сторону какого-то джентльмена в смокинге и указал на нее, а затем украдкой сделал ей знак: на эту ночь ты принадлежишь ему.

Ларчик открывался просто: проституируя в среде миллионеров, красавица Рицлер попала в поле зрения охотника за головами — вербовщика, — кадрового офицера, а в дальнейшем шефа VI управления РСХА (Главного управления Имперской безопасности) — политической разведки Третьего рейха Вальтера Шелленберга, действовавшего под «крышей» первого секретаря германского посольства в Вене.

Ознакомившись с биографией Гретхен и установив за ней наружное наблюдение, он пришел к выводу, что из девочки можно воспитать агентессу экстра-класса, не меньшего, чем Мата Хари, калибра.

…Шелленберг, молодой привлекательный мужчина, подошел к краю бассейна и, представившись немецким дипломатом, сделал девушке то же предложение и в тех же выражениях, что шестью месяцами ранее она услышала из уст Мозера.

Разница состояла в том, что незнакомец предлагал ввести ее «в высшее европейское общество».

Гретхен, для которой к тому времени менять покровителей стало так же привычно, как ежедневная смена чулок, немедленно ответила согласием. Ей и в голову не могло прийти, что Вальтер Шелленберг является главой резидентуры политической разведки Третьего рейха в Вене, а заодно оператором ее содержателя Пауля Мозера.

Не растерявшись, девушка поставила лишь одно условие: оплатить ее обучение в колледже, где она училась на факультете славянской филологии.

«Меня вполне устраивает факультет, на котором вы обучаетесь, поэтому я готов оплатить вашу учебу», — ответил Шелленберг.

Сделка состоялась. В последующем никто из них не пожалел о заключении устного контракта.

Шелленберг начал обхаживать Рицлер. Лишенная возможности общаться с богатыми клиентами, она вскоре полностью перешла на его содержание, не подозревая, что деньги он тратил не из собственного бумажника, а из секретной кассы рейха.

Поначалу Гретхен казалось, что Вальтер хочет с нею просто дружить, но зачем? Если Пауль не дотрагивался до нее, приберегая для своих друзей и партнеров, под которых он подкладывал ее безо всяких колебаний, получая огромные комиссионные, то этот даже разговоров на эту тему не заводил! В чем же дело?

В ходе многочасовых бесед Вальтер часто повторял Рицлер одну и ту же фразу:

«Я не хочу с тобой любовных отношений, потому что мне неуютно с умными женщинами».

…Кардинал от разведки Вальтер Шелленберг по достоинству оценил интригабельный ум Рицлер и ее богатую фантазию для принятия авантюрных решений.

В итоге он сделал ей такое предложение, от которого она не могла отказаться: посулил такой гонорар, что она тотчас сменила профессию, став гидом-переводчицей для граждан из сопредельных Германии стран.

После вербовки в обязанности Гретхен входила организация отдыха и развлечений для иностранцев из недружественных рейху государств, но основным ее предназначением было выяснение их отношения к нацизму вообще и к Гитлеру и его политике в частности.

Это был проверочный этап способностей Рицлер добывать оперативно значимую информацию методом выведывания, а также ее умения соблюдать конспирацию.

Когда Шелленберг понял, что Рицлер способна дать сто очков форы легендарной Мате Хари, он помог ей получить немецкое гражданство и эмигрировать в Германию, где в полной мере раскрылись ее шпионские дарования.

Достаточно сказать, что в его ведомстве под Рицлер был создан целый «аналитический цех», в задачу которого входила обработка и оценка поступавшей только от нее информации.

Высказывания и предположения, добытые ею в постельных экзерсисах с депутатами парламентов, с политическими деятелями и высокопоставленными военачальниками государств Запада и Востока, после обработки в «цеху» превращались в реальные прогнозы, а последние — в конкретные задания для целой сети секретных сотрудников немецких спецслужб, действовавших по всему миру.

…Вальтер Шелленберг не мог нахвалиться своею секретной сотрудницей, всякий раз повторяя: «Вермахт имеет на вооружении уникальное штурмовое орудие под названием “Большая Берта”, в моем же арсенале есть не менее эффективное оружие, которое я закодировал как “Секс-бомба Гретхен”…»

То была лишь шутка. В секретных файлах политической разведки Третьего рейха, как и в платежных ведомостях Главного управления Имперской безопасности, Гретхен Рицлер значилась под кодовым именем «Herz».

Бурная жизнь Гретхен, наполненная откровенно сексуальными романами, вызывали зависть у всех красивых женщин Старого Света.

Вместе с тем многочисленные поклонники Гретхен отмечали, что знакомства и мимолетные связи со знаменитостями не приносили ей ощущения счастья. Ее томила какая-то ущербность, граничащая с самоуничижением.

Может быть, поэтому она, встретив своего будущего куратора Вальтера Шелленберга, вмиг влюбилась в него по уши, как в последующем и в свою тайную жизнь шпионки.

…Состоя на службе и иждивении ведомства Вальтера Шелленберга, Рицлер, ставшая примадонной берлинского театра оперетты, обладала особым даром в течение двух-трех часов интенсивных сексуальных экзерсисов подготовить к вербовке любого из намеченных ее шефом кандидатов, будь то блистательный принц, политический деятель, дипломат или банкир.

Но особо удачлива она была в работе по офицерам генеральных штабов и сотрудникам военных миссий славянских стран. Их сердца распахивались, стоило ей только упомянуть национальность своей матушки.

Утром, перед «случайной» встречей с русским разведчиком, Рицлер проснулась раньше обычного.

В кромешной темноте нащупала выключатель ночника. Подумав, решила не зажигать свет, а продлить наслаждение, еще и еще раз просматривая картины сновидений прошедшей ночи, в которых ей изобильно привиделись ее, казалось бы, забытые любовники.

Впервые за много лет Гретхен, благодаря стайке выпорхнувших из подсознания воспоминаний о полной захватывающих приключений молодости, явившихся ей во сне, вновь ощутила вкус чувств, которые ей довелось испытать в пору своей порочной юности.

Чем дольше Гретхен ворошила в памяти счастливые моменты прошлого, тем чаще ее память давала сбои, так и норовя исподтишка высветить какое-нибудь событие, из-за которого она не просто испытывала чувство мимолетного душевного дискомфорта, а готова была биться головой о стену, рвать на себе одежды и волосы.

«Воистину, — мелькнула мысль, — правы мудрецы, утверждающие, что Бог проклял человека, наделив его памятью».

…Одним из таких событий, вызывавших у Рицлер острое чувство стыда и протеста одновременно — прогулка по утренней Вене после первой ночи продажной любви в обществе арабского шейха, подставленного ей Паулем Мозером.

Было ей тогда всего шестнадцать лет, и постельные экзерсисы с денежными тузами или заезжими знаменитостями воспринимались ею как наполненные негой приключения.

Мысль о том, что ей удалось «раскрутить» нувориша из аравийских пустынь на 10 000 шиллингов сверх установленной таксы, кроме тех комиссионных, что он отдал Мозеру, окрыляла и вдохновляла на новые знакомства, с кем бы они ни состоялись — с арабами, китайцами или даже неграми.

…На виллу Мозера Гретхен отправилась пешком. С наслаждением она вдыхала ароматы весеннего утра и улыбалась каждому встречному прохожему, наивно полагая, что все они должны разделять ее восторг.

Наивное заблуждение!

Шедшие навстречу мужчины и женщины, мельком взглянув на ее вульгарный наряд, измазанное косметикой лицо, провокационное покачивание бедрами, сразу понимали, какую религию она исповедует — религию продажной любви.

Оценив реакцию прохожих, Грета стала вкладывать иной смысл в язык взглядов.

…Рицлер обогнали двое оживленно спорящих молодых человека. Встретившись с ней взглядами, парни умолкли, а когда, как им казалось, Грета не могла уже их расслышать, один из них громко воскликнул:

«Черт побери! Что происходит в Вене?! Никогда бы не подумал, что в этот час город отдан на откуп продажным девкам!»

…Вот еще прохожий. Он очень спешил и окинул Гретхен беглым взглядом. Но этого мгновения было достаточно, чтобы девушка прочла в глазах незнакомца презрительную иронию:

«Что это ты выплясываешь тут в неурочный час? Порядочные девушки не гуляют здесь в это время. Ну а настанет ночь, и ты вновь окажешься в постели с кем-нибудь из нас, самцов… Не исключено, что именно со мной!»

…Один возвращавшийся с ночной смены работяга был безапелляционно откровенен:

«Задрать бы тебе твою юбку “носовой платок”, да и всыпать от души, а то, видно, родителям недосуг тобой заниматься!»

…Проходя через скверик, Гретхен обратила внимание на сидящего на лавочке господина преклонных лет. Лучи поднимавшегося за его спиной солнца образовывали вокруг него светящийся нимб. Заметив приближающуюся женскую фигуру, старик вынул пенсне из внутреннего кармана пиджака, проводил Рицлер испепеляющим взглядом и даже погрозил тростью.

..Еще две-три такие встречи с ранними прохожими, во взглядах которых явно читался обвинительный вердикт, и Гретхен расплакалась навзрыд.

«Я понимаю, — говорила она себе, — почему вы все меня осуждаете, а осуждая, ненавидите! Все вы бесцельно и безрадостно прожили молодость, у вас не за горами время, когда уже не останется ни надежд, ни желаний, — ваша жизнь утекла сквозь пальцы, а сами вы алчущие, нищие и завистливые!

Да-да, вы все мне завидуете! Моей молодости, красоте, беспечности, деньгам, которыми набита моя сумочка… Но если вам когда-либо приспичит, то идете вы не к маме и сестре — к женщине, чьим телом можно обладать только за деньги! Но на те крохи, что у вас в кармане, вы можете снять шлюху лишь на привокзальной площади. Вы ненавидите меня, потому что я для вас недосягаема!»

Рицлер с остервенением вытерла кулаками слезы и, обретя абсолютное спокойствие и уверенность в своей правоте, остановила такси.

…Когда она рассказала о своих утренних переживаниях Мозеру, тот посоветовал ей возвращаться домой на авто. Пояснил:

«С точки зрения обывателя, вступать женщине в интимные отношения с мужчинами за деньги — творить зло. А зло надо обязательно прятать…

Так что, девочка, как бы мало ты ни заработала за ночь, — домой добирайся на такси… Словом, держись подальше от завистливых глаз — могут сглазить!»

Некоторое время спустя чередой пошли секс-знакомства со знаменитостями. Общение с ними быстро внушило девушке уверенность в правильности избранного пути. Она начала подумывать, что рождена для чего-то возвышенного.

Звезды кино и эстрады, известные не только в Западной Европе, но и за океаном, принимали ее как представительницу избранного общества.

В этом была заслуга не столько самой Рицлер, сколько сначала Мозера, а затем Шелленберга. Они из кожи лезли вон, чтобы подать свою «подопечную» в лучшем виде. Цели у них были разные: Мозер стремился «срубить» побольше денег, Шелленберг — добыть ценную информацию и выявить в богемной среде потенциального агента.

Первым экземпляром, оказавшимся в «секс-гербарии» Рицлер, стал Жан Алекси Монкорже, выступавший в музыкальных ревю и опереттах под именем Жана Габена.

Грета познакомилась с ним в 1934‐м в Вене на съемках фильма «Мари Шапделен», там ей, при содействии Мозера, дали роль провинциальной нищенки-красавицы. Габен, только-только начавший восхождение к вершине олимпа славы, уже мнил себя «гением экрана».

С первого взгляда девушка, которой незадолго до встречи исполнилось 16 лет, была покорена магической силой харизмы и личного обаяния Габена. Сердце и ноги Греты распахнулись сами собой навстречу его красноречию…

Габен привез девушку в гостиницу на окраине Вены. Номер был грязный, с потолка свисали струпья то ли пуха, то ли многомесячной пыли. На полу валялись пустые бутылки из-под «граппы» — дешевой итальянской водки, по столу деловито сновали тараканы.

«Не гостиница, а ночлежка для нищих!» — громко произнесла Гретхен, и гримаса отвращения исказила ее лицо, ведь она привыкла ублажать знаменитых клиентов в роскош роскошных апартаментах.

Габен, наблюдавший ее реакцию, пояснил, что поселился в этой гостинице, чтобы избегать встреч с надоедливыми поклонницами и репортерами светской хроники, а вообще-то жить здесь вполне сносно, потому что в других номерах расселен персонал, в задачу которого входит техническое обеспечение съемок.

Гретхен поняла, что этим объяснением Габен пытается скрыть свою скаредность, но промолчала и лишь недоуменно пожала плечами — у каждой знаменитости свои причуды.

Как оказалось, то было только начало.

Из колченогого буфета Габен извлек початую бутылку «граппы», наполнил доверху стакан и подал его Гретхен. Себе же налил рюмку отборного французского коньяка «Camus» и, развалившись в кресле, предложил выпить на «брудершафт».

Стоявшая посреди комнаты Гретхен — актер не предложил ей присесть — от такой беспардонности чуть было не выплеснула водку в лицо невеже-нарциссу, но вовремя вспомнила наставления Мозера: «Клиент всегда прав».

Изобразив на лице улыбку, она сделала шаг в направлении актера.

— А что ты стоишь, деточка? Садись ко мне на колени! Выпьем, поговорим, а потом займемся любовью…

И Габен стал рассказывать о своих интимных отношениях со знаменитыми актрисами. С Марлен Дитрих, когда она еще выступала под своим настоящим именем — Мария Магдалена фон Лош. С юной Вивьен Ли, Гретой Густафсон, ставшей впоследствии Гретой Гарбо.

Сделав пару глотков, Габен вдруг умолк, заметив, с каким отвращением слушает его откровения Гретхен.

— Ну да ладно, девочка, оставим в покое иноземный секс — займемся родным… У нас ведь он называется «любовью», не так ли?

В дальнейшем Гретхен узнала, что была не единственной любовницей Габена во время его короткого пребывания в Вене.

Француз был убежден, что уже самим предложением провести с ним ночь он осчастливливал намеченных им к интиму женщин, независимо от их возраста и социального положения.

Рицлер буквально упивалась тайным злорадством, наблюдая, как жертвами гипнотического обаяния, чрезвычайной самоуверенности и душевной наглости Габена становились звезды европейского экрана. В конце концов она поняла, что именно на этих качествах он построил свой имидж беспроигрышного сердцееда.

Вместе с тем Гретхен отметила, что в сравнении с ее последующими любовниками из мира артистической богемы Габен был чрезвычайно скуп — чего стоил номер в гостинице, где ей довелось побывать!

А уж о деньгах за любовные утехи ему лучше было не говорить. Мозеру он устроил грандиозный скандал, едва тот заикнулся о денежной компенсации за проведенную ночь с его «подопечной».

Габен пригрозил отказаться от роли и уехать в Париж, если Мозер посмеет настаивать. Начинающий актер уже тогда мнил себя звездой мирового масштаба, считая, что не он, а любовницы должны платить ему.

— Если за любовь я должен платить, — кричал он, театрально заламывая руки, — то какая ж, к черту, это любовь?!

…Мозер спорить не стал. Он просто отвел в сторону страдающего манией величия лицедея и, показав ему свидетельство о рождении Рицлер, предложил самому решить, что лучше: оказаться в тюрьме за совращение малолетки или заплатить по счету.

Выяснилось, что Габен лишь в кино был мужественным и непоколебимым, а в жизни — трусливым бахвалом. Заплатил даже больше, чем требовал Мозер. Именно тогда сутенер и наставник Рицлер произнес сакраментальную фразу, ставшую впоследствии крылатой:

— Французы придумали слово «любовь», чтобы не платить денег!

Совсем по-иному вел себя с Гретхен еще один секс-идол женской половины западного мира, знаменитый «певец парижских бульваров» Морис Шевалье. С ним Рицлер познакомилась по заданию Шелленберга, когда шансонье приехал в 1936 году на Берлинские Олимпийские игры, и с первого взгляда влюбилась в него.

…Едва Мозер представил Гретхен Шевалье, его глаза наполнились нежностью и он сразу предложил ехать к нему в гостиницу, несмотря на то, что на вилле собралась большая компания берлинских «тузов», чтобы отпраздновать день рождения Пауля.

Гретхен кокетливо согласилась, но попросила подождать ее, пока она предупредит Мозера об уходе. Вернулась с Паулем, который отвел Шевалье в сторону и стал шептать ему на ухо. Шансонье покивал головой, молча вытащил бумажник, швырнул к ногам Пауля пачку банкнот, подхватил Гретхен под руку и умчал ее на своем серебристом «ягуаре» в фешенебельную гостиницу «Бристоль».

Пробившись сквозь толпу поклонниц и журналистов, они вошли в номер, который занимал почти половину этажа.

Первым делом Морис предложил спутнице выпить своего любимого коньяка «Remi Martin».

Они долго говорили о чем-то бессмысленном, но им обоим приятном и важном. Выпили еще и еще раз. Потом долго танцевали под его песни, записанные на дисках, которые он всегда возил с собой.

Ужин заказали в номер. Морис был очень внимательным партнером. За ужином почти не ел — с истинно французской галантностью ухаживал за Гретхен и развлекал ее шутками и анекдотами.

Говорили по-французски, чему шансонье был несказанно рад. Пояснил, что его песни и секс не могут заменить речевого общения с понравившейся ему женщиной, и он впервые встречает партнершу-иностранку, свободно владеющую его родным языком.

Вдруг они одновременно пришли к мысли, что настал час вкусить плодов любви. А в том, что она была обоюдной, Гретхен не сомневалась — в глазах Шевалье вновь вспыхнул огонь страсти и глубокого чувства.

…Гретхен молча сдернула блузку на ковер, до подмышек подняла подол широкой юбки, с остервенением рванула ажурные трусики, явив на свет божий две молочно-белые ляжки, скрепленные наверху черным треугольником, и с едва заметной улыбкой застыла посреди комнаты.

— О, господи, какая же ты красивая! Как пахнет от тебя чистотой весеннего дождя, горьким медом и… розами!

Шевалье, вмиг захмелевший от предвкушения близости, шагнул к Гретхен, прижал к себе и ощутил под пальцами упругую и бархатную грудь, которая казалась ему огромным персиком.

— Чему ты смеешься? — прошептала она.

— Я счастлив, — еле шевельнулись его губы. Подняв девушку на руки, он тут же опрокинул ее на ковер. Крепко держась за его шею, она прошептала:

— Я люблю тебя, Морис…

Ее губы были закушены, а в уголках глаз метались бесовские искорки. И когда он вошел в нее до упора, она зажмурилась, сладко и глухо замычала.

«Она — моя!» — мелькнула у Шевалье мысль и тут же погасла кометой, потому что он почувствовал, как мука наслаждения перетекает из ее тела в его, и водоворот нечеловеческой страсти отключил сознание.

…Они провели несколько романтических часов. Шевалье был нежен и деликатен, и, несмотря на свой зрелый возраст — ему было около пятидесяти, — неутомим и ненасытен.

Гретхен, испытывая к французу доселе неведомое ей чувство искренней любви и нежности, вдруг сказала:

— Морис, ты неугомонный гастролер, перепробовавший женщин всех рас и национальностей. Скажи, верна ли легенда о русской женщине, как о самой сексуальной и, в то же время, преданной?

— На мой взгляд, — ответил стареющий кумир, — женщины белой расы, а значит и русские, обладают более изощренной сексуальной фантазией. Моя богатая эротическая практика — тому свидетельство…

Сдержанные и даже флегматичные с виду шведки, датчанки и немки гораздо более изобретательны в сексе, чем турчанки или ливанки… А о преданности русских женщин мне нечего сказать — у меня нет опыта общения с ними!

Шансонье вдруг умолк, недоверчиво посмотрел на Гретхен, потом резко произнес:

— Или ты морочишь мне голову, Гретхен, или любовь к тебе лишила меня разума! Ты же — немка, а почему спрашиваешь о моих впечатлениях о русских женщинах?!

— Считай, дорогой Морис, — Гретхен весело рассмеялась, — что опыт общения с русской женщиной ты уже приобрел! Я — русская! По матери… Хочешь, я спою тебе русскую песню? — Не дожидаясь ответа, Гретхен запела «На сопках Маньчжурии» — любимый вальс ее матери.

Когда она закончила петь, завороженный Шевалье прошептал:

— Гретхен, хотя я и не понял ни слова, я покорен… Очень грустная мелодия, но, надеюсь, в моей аранжировке она не будет навевать тоски… Она прозвучит в миноре, будет так же лирична, но станет доступнее слушателям…

Шевалье в чрезвычайном возбуждении нагишом выпрыгнул из постели и закружил по номеру.

— А что если мы ее исполним на два голоса? Это будет фурор! Песня станет гимном нашей любви! Да и вообще, почему бы тебе не выйти за меня замуж? В данный момент я не связан супружескими обязательствами… К тому же я богат, знаменит. Тебя, если ты примешь мое предложение, ожидает красивое будущее! Соглашайся! Я введу тебя в мир богемы, и ты тоже станешь знаменитой. Нет! Ты станешь королевой!

Заметив, что Гретхен смотрит на него с недоверием, Шевалье подошел к кровати и раздельно произнес:

— Пойми, это не бзик вышедшего в тираж повесы… Это — вполне осознанное предложение!..

Видишь ли, когда-то давно, на заре моей молодости мне, да, приятно было ласкать женские руки, которые рвали на мне одежды, целовать губы и зубы, впивавшиеся в мою плоть… Но сейчас я более ценю женщин, не с которыми хотелось бы переспать, а с которыми хотелось бы просыпаться!

Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду именно тебя? Мы поженимся здесь и немедленно, и я увезу тебя в Голливуд — американцы предложили мне богатейший контракт. Поездка в Штаты станет нашим свадебным путешествием! Ну, как тебе такая идея?

Ошеломленная таким натиском Гретхен потеряла дар речи и уже с испугом смотрела на шансонье. Встретив ее взгляд, Шевалье бросил Гретхен блузку и скомандовал:

— Немедленно одевайся, едем куда-нибудь, где можно отпраздновать нашу помолвку, обстоятельно обсудить наши проблемы и… твое замужество!

…Благостные и хмельные, они вышли из гостиницы далеко за полночь. И тут Шевалье хватился своего серебристого «ягуара». Снова и снова он возвращался к тому месту, где, как ему казалось, он запарковал авто, но каждый раз находил там не серебристый «ягуар», а красный…

Что за черт! Кто посмел подменить машину?

Секрет превращения «ягуара» из серебристого в красный цвет певцу открыл привратник, на чьих глазах и совершилось это «чудо» — отчаявшись дождаться своего кумира, поклонницы подходили к его авто и взасос целовали капот, дверцы, багажник накрашенными губами!

Официанты роскошного ресторана «Кемпински» на Курфюрстендамм сразу узнали модного шансонье, и на столе мгновенно зажглись свечи, а в качестве холодной закуски был подан глубокий серебряный поднос, наполненный колотым льдом, на поверхности которого были уложены громадные «королевские» устрицы. Разрезанные пополам лимоны, словно лилии, плавали вдоль серебряной кромки в талой воде.

За устрицами, обильно сдобренными «Шабли» из лучших французских винных подвалов, последовал паштет из гусиной печенки с трюфелями. Затем был черепаший суп и запеченный в сметане атлантический угорь. Шампанское лилось рекой.

На десерт к столу подкатили двухэтажную пирамиду с восточными сладостями, виноградом, киви, ананасами и множеством сортов мороженого.

Гретхен, впервые увидевшая такое великолепие, в восторге беспрестанно хлопала в ладоши и… думала, думала, думала.

Предложение Шевалье задело ее за живое. Она готова была его принять, но перед глазами постоянно возникал образ Шелленберга…

Как он отнесется к ее браку с шансонье и отъезду в Штаты? Ведь как бы Вальтер ни был влюблен в нее, он еще и ее наставник, и куратор! Заданий даст столько, что забудешь о любви к Морису!

К тому же Шевалье на целых тридцать лет старше. А уж ей-то не знать, что такое стареющий повеса, избалованный славой, деньгами и женским вниманием! Бзики, капризы, ревность, подозрительность, всего не перечесть. Как же быть?!

«Решено! — сказала себе Рицлер, — сейчас сыграю с Морисом в детскую игру: “да и нет — не говорить, черное и белое — не называть”, затем посоветуюсь с Вальтером… А если он скажет “нет”? Наплевать, будь что будет, — поступлю, как мне подскажет сердце!»

Шелленберг воспринял предложение Шевалье вступить в брак с Гретхен с восторгом и энтузиазмом.

— Девочка! — воскликнул Вальтер, — мои обещания ввести тебя в высшее общество оказались пророческими, они реализуются у нас на глазах!

Полагаю, что это — только начало… Союз с Шевалье не только раздвинет твои личные горизонты, но и послужит во благо Великой Германии… Да-да! Это — не публичная декларация в духе доктора Геббельса, отнюдь! Это говорю тебе Я, шеф политической разведки Третьего рейха! Надеюсь, ты мне веришь? Впрочем, это уже риторика, извини, не сдержался…

Шелленберг мгновенно преобразился и стал ласково, но твердо диктовать то, что, по его мнению, должна была бы сделать Гретхен, находясь в Штатах.

«Herz» слушала своего оператора с открытым ртом, поражаясь, как в нём могут одновременно мирно уживаться диаметрально противоположные начала: фантазия сказочника и прагматизм разведчика, отчаянный задор юноши и изощренное коварство старца-крючкотворца, богатейшее воображение романтика и холодный расчет циника.

«Боже мой! — подумала Гретхен. — Как надо верить в проповедуемые им идеалы разведки, с какой страстью отдаваться делу, которому он служит!

Неужели и меня в будущем ждет то же самое? Нет-нет, шпионаж — это его работа, которой он предан без остатка. Для меня — это приключение, встречи и знакомства с интересными людьми, секс, роскошь и деньги. Всё! Большего мне не нужно…

Быть может, кто-то и выполняет задания Вальтера с риском для своей жизни, но только не я! Я делаю всё, что он просит, походя, играючи, получая от этого удовольствие и наслаждение…

Как жаль, что моя покойная мамочка в своей жизни не встретила такого человека, как Шелленберг, возможно, ей не пришлось бы выходить на панель, чтобы заработать на стакан молока для меня…»

…Минут через двадцать Шелленберг вдруг рассмеялся и прервал свой страстный монолог:

— Послушай, Гретхен, а зачем я тебе всё это говорю? Ты ведь и сотой доли моих наставлений не запомнишь. Стоп! Ограничимся главными целями.

Ты должна будешь обзавестись в Штатах максимальным количеством знакомств в среде влиятельных людей — конгрессменов и сенаторов, политиков, функционеров администрации президента, генералов и адмиралов, капитанов индустрии…

Особое внимание удели тем, кто имеет дом или ранчо на Восточном побережье, в Майями или во Флориде. Постарайся перевести постельные забавы с ними в долгосрочные дружеские отношения. Ты достаточно искушена, как это сделать…

— Вальтер, мне же придется иметь дело с голливудской богемой! При чем здесь генералы и адмиралы? Может, вы мне еще прикажете взломать сейф в каком-нибудь штабе?

— Гретхен, деточка, выслушай меня до конца! Все, кого я тебе перечислил, — непременные участники голливудских «тусовок», они постоянно меняют партнерш из числа звезд кино и эстрады. Но все эти звезды им давно уже примелькались, стали вроде домашних тапочек — удобными, но не возбуждающими воображения. Приток же новых див в элитные клубы ограничен, потому что селекцией занимаются не просто знатоки — профессиональные психологи-казановы. Ясно?

Ты же через своего мужа попадешь в круг избранных людей естественным путем: отблески его славы не могут не высветить тебя, остальное доделают твои внешние данные и умение подать себя…

Поверь мне на слово, ты одним своим появлением впрыснешь в кровь завсегдатаев голливудских секс-вечеринок такую дозу адреналина, что они будут мчаться к тебе резвее арабских скакунов!

Исходя из сказанного, не ты будешь искать интересующих меня лиц — они сами выйдут на тебя… Тебе лишь придется отделять зерна от плевел. Выбирать из достойных лиц наиболее достойных! Ну, ты понимаешь, что я имею в виду…

— А как же Морис? Он будет ревновать, да еще как! Вы что, Вальтер, не знаете, как может быть ревнив муж, который на тридцать лет старше своей жены?

— Не волнуйся! Мои люди окружат его особым вниманием и подставят таких нимфеток, что иногда он будет забывать, что приехал в Штаты не один…

— Но Вальтер! У нас же с ним настоящая любовь, вы разве не верите в это?

— Верю! Но и ты поверь мне, я ведь слов на ветер не бросаю, и ты в этом не раз могла убедиться, не так ли? Слово офицера Фатерлянда, что у тебя будет достаточно свободного времени, чтобы укрепить контакты с объектами моей заинтересованности! А твой муж этого и не заметит…

Кстати, прошу, нет! — приказываю не поддаваться эмоциям и не устанавливать контакты с понравившимися тебе плейбоями, их там пруд пруди, — это будет очень неосмотрительно с твоей стороны…

Во-первых, они станут препятствием при выполнении моего задания.

Во-вторых, увлекшись каким-то голливудским секс-символом, ты утратишь бдительность и вот тогда-то действительно вызовешь ревность Мориса. Ну а о последствиях ты можешь догадаться сама…

Артистические натуры, как Шевалье, непредсказуемы в своей ревности. Он может прервать свои гастроли и увезти тебя из Америки. И это — в лучшем случае. В худшем, не дай Бог, — развестись…

Не брезгуй вступать в контакт с женами лиц, которых я перечислил. Жены для тебя не соперницы, а всего лишь средства к достижению цели. Они должны стать твоими подругами — через них ты сначала познакомишься с их мужьями, а затем возьмешь последних на короткий поводок. Ясно?

Да, вот еще… Я подарю тебе фотоаппарат. Впрочем, нет. Мы подарим его в качестве свадебного подарка твоему Морису. Это будет дорогая, шикарная «Лейка», которой позавидует любой профессионал! В течение недели тебя научат с нею обращаться…

Снимать будешь всех… Не волнуйся, печатать фотографии тебе не придется — пленки будешь отдавать кинооператору по имени Карло Бельграно. Он держит маленькое фотоателье в Голливуде…

Да, пусть тебя не смутит, что не всё, отснятое тобой, вернется к тебе… Ну, ты понимаешь… Да и Морис не будет ревновать — тебе же придется фотографировать в основном мужские лица…

— А как я найду Карло?

— Он сам тебя найдет и передаст привет от Отто из Вены. Это — пароль. Ты ответишь: «Спасибо, а откуда вы знаете моего школьного друга?»

Запомнила? Он даст тебе свою визитную карточку. Заучишь наизусть номера его телефонов, а визитку уничтожишь. Будешь звонить только в случае крайней необходимости, если у тебя вдруг возникнут какие-то сложности…

Кто бы ни поднял трубку, женщина или мужчина, — не смущайся, сразу называй свое имя… Содействие тебе будет оказано мгновенно, ясно? Своих русских и немецких ветвей в роду светить не стоит…

Запомни, ты — француженка из Эльзаса, там немецкая кровь настолько перемешалась с французской, что поди разбери, кто есть кто. Поэтому имя «Гретхен» на твоей визитной карточке и знание немецкого языка вполне объяснимы для тех, кто, возможно, проявит любопытство к твоему происхождению. Согласна?

Еще раз хочу тебе напомнить об установлении дружеских отношений с людьми, проживающими и имеющими ранчо или виллу на Восточном побережье Штатов. Это очень важно для рейха!

Ну вот, пожалуй, и всё… Впрочем, у нас есть еще время, чтобы обсудить упущенное. Но, в любом случае, с Богом!

Однажды, когда Морис Шевалье записывал очередной диск, Гретхен расположилась напротив студии «Полиграф», на открытой веранде кафе. И вдруг за ее стол уселся молодой человек приятной внешности.

Гретхен приняла его за мексиканца: смуглый, волосы иссиня-чёрные; маленького роста, хрупкого телосложения; глаза необыкновенной синевы.

Обитатели Голливуда относились к латиноамериканцам с нескрываемым пренебрежением, и это было известно Гретхен. Она уже было собралась пересесть за другой столик, как вдруг незнакомец положил свою горячую ладонь на ее руку и тихо произнес:

— Мэм, вы помните меня? Я — Фрэнк Синатра… Мы с вами встречались на вечеринке, посвященной памяти моего покойного друга и наставника Рудольфо Валентино… Я вас заметил, потому что вы очень азартно аплодировали, когда я исполнил песню «Валентино»… Впрочем, не только поэтому…

— А еще почему?

— Потому, что вы выгодно отличались от остальных женщин…

— Чем же?

— Красотой и естественностью… В вас нет фальши, которая присуща всем голливудским звездам. Они — холодные манекены. Вы — сама кровь и плоть, которая провоцирует на грех…

Вот уже неделю вы приходите ко мне во сне, если, конечно, мне удается заснуть… Но, как правило, я не могу сомкнуть глаз, потому что ваш образ преследует меня… Вы постоянно у меня перед глазами…

Вчера из-за вас я чуть было не сбил пешехода… И вообще, целую неделю я каждый день начинаю с поисков вас по всем закоулкам Голливуда…

— Спасибо… Вы, Фрэнк, не только красиво поете, но и умеете говорить красивые слова…

Гретхен умолкла и в упор посмотрела на собеседника. Теперь она не сомневалась, что рядом с ней сидит восходящая звезда Голливуда, певец и неугомонный плейбой по прозвищу «Мистер Голубые Глаза».

«И как это я, дуреха, приняла его за мексиканца? Таких голубых глаз я в жизни не встречала. В них какие-то гипнотические чары. Они околдовывают и манят. В них страсть, призыв и мольба одновременно. Решайся, девочка — сейчас или никогда!»

— Фрэнк, а где ваша машина?

Синатра так резво поднялся из-за стола, будто только и ждал этого вопроса. Взявшись за руки, они сбежали по ступенькам кафе, впрыгнули в открытый «шевроле».

…Едва переступив порог виллы, они рухнули на пол и, срывая друг с друга одежды, забились в пароксизме страсти.

Фантастический загул начался. Время остановилось там — в кафе.

С радостным удивлением Гретхен отметила, что в свои двадцать лет Фрэнк достаточно опытен и искушен в искусстве любовных игр, а его порочная фантазия неистощима.

Взаимным сексуальным амбициям, казалось, не будет конца. Эротические атаки следовали одна за другой, пока, наконец, обоюдная страсть не достигла кульминации и Синатра почувствовал, как женское тело забилось в последних счастливых конвульсиях соития. Их тела замерли.

Гретхен, вцепившись ногтями юноше в грудь, испытующе наблюдала за ним, вперив взгляд в его зрачки. Он приподнялся над ней и неожиданно громко рассмеялся, затем в изнеможении откатился в сторону и мгновенно уснул.

Гретхен, никогда не расстававшаяся с «Лейкой», тут же сделала несколько снимков обнаженного Синатры.

Когда через 10 минут он открыл глаза, Гретхен скороговоркой произнесла:

— Дорогой, одевайся, мне уже пора!

…Фрэнк гнал машину с бешеной скоростью и говорил, говорил, говорил.

— Ты не поверишь, девочка, но последние два года я не могу работать, думать, радоваться жизни, если за сутки не сменю три-четыре партнерши… Мне кажется, что в Голливуде не осталось ни одной женской постели, в которой я не побывал…

— Поэтому сегодня ты решил овладеть мною на полу?

Синатра повернул голову в сторону Гретхен, его глаза слились в одну щелочку, в которой плясали зловещие искорки. Взгляд был долгим, пауза затягивалась. Наконец плейбой расщепил пересохшие губы и раздельно произнес:

— Да ты не только красива, девочка, но и умна! Кстати, ты ведь не американка, не так ли?

— И слава Богу, что я не американка!

Гретхен постаралась вложить в ответ как можно больше сарказма. Певец начал действовать ей на нервы.

«Боже мой, с кем я связалась, — говорила она себе, — с кем я изменила моему любимому Морису? Этот макаронник-мафиози, этот простолюдин, пытающийся играть роль великосветского сноба, даже не потрудился узнать моего имени!

Да ему это просто не нужно! Завтра, если уже не сегодня, он вычеркнет меня из памяти, он просто выбросит меня из головы, как выбрасывают использованный презерватив! Своего он добился: меня заполучил, а большего ему, видимо, и не требуется…

А я-то, дура, поверила, что он не может заснуть из-за меня… Вот от таких случайных связей меня предостерегал Вальтер… Боже, сделай так, чтобы Морис не узнал о моей измене!»

— А почему ты так зла на американцев? Мне кажется, или ты действительно их ненавидишь? Кто же ты по национальности?

— Француженка! — только и успела ответить Гретхен.

Синатра так крутанул руль, что машина чуть не влетела на веранду кафе, откуда часом раньше их умчал вихрь страсти.

За одним из столиков сидел Морис. Завидев Гретхен, он радостно замахал обеими руками.

Фрэнк резко затормозил, обежал авто спереди и, делая вид, что не может справиться с дверцей, у которой сидела Гретхен, тихо, но твердо произнес:

— Я — итальянец, девочка… Я тоже ненавижу этих самодовольных янки… И еще, я всё понял… Шевалье — твой муж… Или постоянный любовник… Но кем бы он ни был для тебя, знай, что сегодня ты мне сделала такой подарок, которым я буду дорожить всю жизнь… Дорожить и молчать! Спасибо и прощай!

— Но визитную карточку ты всё-таки мне оставь, Мистер Голубые Глаза! Мне ведь надо как-то объяснить Морису нашу прогулку по Голливуду!

«Herz», выполняя задание Шелленберга, старалась изо всех сил найти в своем окружении лиц, которые бы проживали или имели виллу на Восточном побережье Штатов. Увы! Среди участников голливудских «тусовок» таковые отсутствовали.

Срок контракта Шевалье уже подходил к концу, когда вмешался господин Случай.

В Нью-Йорке Гретхен познакомилась с молодым красавцем по имени Курт Шрагмюллер. Она сразу распознала в нём немца, возможно, дали о себе знать гены, и с первой же минуты общения заговорила с ним по-немецки.

Курт был очень рад встретить в Нью-Йорке соотечественницу. Знакомство он расценил как знак судьбы и сразу предложил Гретхен руку и сердце. В доказательство серьезности намерений он готов был познакомить ее со своей мамой, с которой проживал в курортном местечке Флориды Уэст-Палм-Бич. Гретхен попросила дать ей некоторое время на раздумье, а сама немедленно позвонила в Голливуд Карло.

Ответ связника был однозначным:

«Найди предлог, чтобы посетить поклонника по месту жительства. Не забудь взять “Лейку”! Пленку сразу же перешлешь мне».

Как раз в это время Шевалье получил приглашение выступить перед отдыхавшими в Майами американскими толстосумами. Гретхен, сказавшись больной, осталась в гостинице, но вслед за отъездом мужа на концерт умчалась на «кадиллаке» воздыхателя в Уэст-Палм-Бич, что в часе езды от Майами.

…Ранчо, где Курт проживал со своей матерью, престарелой графиней Шрагмюллер, находилось прямо на берегу Атлантического океана.

В угодьях, окружавших дом и раскинувшихся на более чем десяти гектарах, был вырыт большой пруд, где Курт удил рыбу и держал яхту. По протоке, соединявшей пруд с Саргассовым морем (часть Атлантики), молодой отпрыск старинного прусского рода выходил в открытый океан и совершал прогулки на Кубу.

Гретхен была на седьмом небе от счастья. Новый поклонник был не просто находкой — это был клад! Она так разволновалась, что чуть было не позвонила Шелленбергу в Берлин, но вовремя спохватилась и прямо из апартаментов Курта набрала номер телефона Карло.

Рассказала, где находится, и какие преимущества сулит ей брак с Куртом. Карло отреагировал мгновенно: «Пригласи жениха в Париж для знакомства с дядей Шульцем». Под этим псевдонимом выступал Вальтер Шелленберг.

Курту, присутствовавшему при разговоре, Гретхен пояснила, что сама не может принять решение, поэтому советуется со своим дядей-опекуном.

— Ну и что сказал дядя? — в голосе жениха звучало беспокойство.

— Дядя приглашает тебя в Париж… Хочет познакомиться с тобой…

— Когда заканчиваются гастроли твоего мужа в Штатах?

— Через неделю…

— Я немедленно отплываю в Европу, чтобы встретиться с твоим дядей! Как мне его найти?

Гретхен подала Курту свою визитную карточку:

— Позвонишь мне, и я организую встречу… А сейчас, дорогой Курт, отвези меня обратно в Майами. Концерт уже закончился, и Морис, не найдя меня в гостинице, уже наверняка присосался к бутылке…

Нет, я больше не могу так жить! — в глазах Гретхен блеснули слезы, и она припала к груди Курта. — Как хорошо, что судьба послала мне тебя, моего тевтонского рыцаря…

…Гретхен нисколько не преувеличивала.

Действительно, Морис Шевалье за год гастролей в Штатах настолько пристрастился к спиртному, что каждый рабочий день начинал с бутылки своего любимого французского коньяка «Remi Martin», им же и заканчивал. На случай, если бы ему захотелось сделать пару глотков ночью, под кроватью он держал «контрольную» бутылку. И это не считая тех коктейлей и виски, что ему приходилось выпивать в ходе богемных тусовок, устраиваемых каждый вечер его импресарио.

В Вашингтоне, где на его концерте должен был присутствовать президент США Рузвельт, с Шевалье едва не случился конфуз. Хватив лишку, он заснул в гримерной. Потребовалось полфлакона нашатырного спирта, чтобы привести шансонье в «боевое состояние» и под руки вывести на сцену.

Положение спасла задержка президента, иначе скандал был бы Вселенский, ибо вездесущие репортеры уже пронюхали о пристрастии Шевалье к спиртному и только ждали случая, чтобы снять корону с «короля-лягушатника парижских бульваров» — такое прозвище присвоили Шевалье американские папарацци.

…Накачавшись коньяка и виски, Морис становился агрессивным: скандалил с импресарио, с администрацией гостиниц, в присутствии Гретхен вызывал в номер сразу нескольких проституток, настаивая, чтобы она участвовала в оргиях.

Когда однажды Шевалье, изрядно набравшись, поколотил ее, Гретхен поняла, что любви и совместной жизни пришел конец. Она позвонила Карло и, рассказав о своих перипетиях, спросила, как ей быть: уехать в Европу, или продолжать играть роль любящей жены?

Связник безапелляционно заявил:

«Девочка, ты находишься в служебной командировке, поэтому потерпи до окончания гастролей. Вернешься в Европу, посоветуешься с дядей Шульцем, как жить дальше. Я лишь могу сочувствовать, но не принимать решений…

Крепись! Я и дядя Шульц очень любим тебя и ценим твое умение преодолевать невзгоды и трудности… Запомни парижский телефон дяди, позвонишь ему по возвращении. Да хранит тебя Господь!»

Вернувшись в Париж, Гретхен немедленно встретилась с Шелленбергом. Про себя она отметила, что он по-прежнему влюблен в нее, хотя и старается сохранять пафос дистанции. Ничего не поделаешь. Он ведь — дядя «Шульц», а она всего лишь его племянница «Herz».

Впрочем, такой характер отношений у Рицлер не вызывал чувства отчуждения к своему оператору. Природный ум подсказывал ей, что у каждого человека в жизни свое место и предназначение. Кто-то рожден быть начальником, кто-то — подчиненным. Однако, благодаря такту и деликатности Шелленберга, Гретхен подчиненной себя не чувствовала.

…Шелленберг поблагодарил Гретхен за «плодотворную работу во благо Фатерлянда», в установлении «дружеских» связей с американскими банкирами, политиками и воротилами бизнеса.

— Я понимаю, чего тебе это стоило, Гретхен, но работа есть работа… Пройдет совсем немного времени, и Германии пригодятся все твои американские друзья, поверь мне на слово. А сейчас тебе надо отдохнуть! Как насчет Лазурного Берега? Или ты хочешь покататься на лыжах в швейцарских Альпах? Выбирай!

— Вальтер, а почему вы не спрашиваете о моей супружеской жизни?

— По одной простой причине, — моментально отреагировал Шелленберг, — чтобы не бередить тебе рану, девочка… Мне кажется, что Шевалье уже исчерпал себя и как любовник, и как муж, и… как звезда эстрады. Он — законченный алкоголик! С каждым днем тебе будет всё труднее с ним… Так что думай и принимай решение сама — я могу лишь советовать…

«Они что? Сговорились с Карло?! Тот может лишь СОчувствовать, этот только СОветовать! А решение должна принимать я сама?!»

Будто читая мысли Гретхен, Шелленберг, вложив в интонации максимум теплоты и участия, тихо произнес:

— Вообще-то, мне кажется, что ты уже созрела для следующего замужества, ибо жизнь с Морисом стала для тебя в тягость… Твой потенциальный жених в Париже?

— Думаю, да… Я не стала дожидаться его звонка, а хотела знать ваше мнение, Вальтер…

— Умница! Твои слова звучат как похвала мне…

— Я что-то не понимаю вас, Вальтер!

— Я хотел сказать, что не ошибся в тебе. А что касается Курта, то тебе н а д о выйти за него замуж и стать гражданкой Соединенных Штатов. Нас с тобой, да и всю Германию, ждут великие дела!

Ну да ладно, это — всё в будущем. Давай-ка займемся настоящим. Как только объявится Курт, назначь ему свидание и сразу же уезжайте либо в Альпы, либо на Лазурный берег…

— А как же встреча с моим дядей? Курт ведь приехал в Париж для того, чтобы просить его благословения…

— Дядя неожиданно попал в больницу и выпишется только через неделю, ну, две… Как раз к вашему возвращению из свадебного путешествия… Вот тогда-то я с ним и поговорю… Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Понимаю…

— Тогда действуй, mein Herz! И постоянно держи меня в курсе… всего. Мой берлинский телефон ты знаешь, позвонишь накануне возвращения в Париж…

Да, вот еще! Сразу выезжать в Штаты не соглашайся. Сошлись на то, что дядя нуждается в уходе… Да и чувство Курта ты хотела бы проверить… В общем, девочка, не мне быть тебе наставником в амурных делах!

Шелленберг поднялся и, протягивая Гретхен конверт, щелкнул каблуками.

— Что это?

— Это пятьдесят тысяч франков… На карманные расходы…

— На карманные?! Да это же целое состояние, Вальтер!

— Как говорят наши друзья французы, «женщина стоит столько, во сколько обходится». Ты эти деньги заработала кровью и нервами, так что они по праву принадлежат тебе… Кстати, мои люди в Штатах выяснили, что твой Курт — человек далеко не богатый, поэтому деньги тебе, вернее, вам, пригодятся…

— А как же его ранчо, яхта, земля?

— Остатки былой роскоши… Он растранжирил всё, что ему оставил в наследство покойный отец-банкир. Ранчо, угодья и яхта давно заложены. Деньги на поездку в Европу ему дала мать, продав часть фамильных драгоценностей…

Заметив, что, услышав это, в глазах Гретхен мелькнула тень разочарования, Шелленберг поспешил добавить:

— Но человек он глубоко порядочный, патриот Германии, настоящий ариец — на него можно положиться… Что касается денег, то это дело наживное… Будет умницей — я помогу ему заработать!

Буду с тобой откровенен до конца: из вас двоих я собираюсь создать «оперативный тандем», ведущая роль в котором будет принадлежать тебе, ну а Курт станет твоим подчиненным… Как тебе такая перспектива?

— Было бы здорово, если бы он стал моим подчиненным не только в оперативном плане… Опыта общения с Морисом мне хватит до конца дней моих…

— Ну, это, дорогая моя, всецело зависит от тебя, а не от меня…

— Так мне придется переселиться в Штаты?

— На какое-то время — да! Чтобы приобрести американское гражданство — раз. Чтобы в дальнейшем курсировать между Германией и США — это два.

Шелленберг завербовал Курта Шрагмюллера при первой же встрече.

На руках у главы политической разведки Третьего рейха были все главные козыри: безденежье Курта, его патриотизм и любовь к Гретхен, и разведчик сразу пошел с них.

Под псевдонимом «Тристан» Шрагмюллер проработал на Германию до 1944 года. В его обязанности входило выяснение расписания отправки американских судов из порта Нью-Йорка в Европу. Кроме того, он отвечал за содержание двух немецких морских офицеров, проживавших на ранчо.

В 1940 году на вооружение военно-морского флота фашистской Германии поступили две мини-подлодки, экипаж которых состоял всего из двух офицеров. Несмотря на свои размеры и малый запас вооружения — всего две торпеды, — субмарины представляли собой весьма грозную силу, так как самые совершенные радары военных кораблей не могли их засечь.

Одна из субмарин-дюймовочек действовала у побережья Флориды, а портом ее приписки был пруд на ранчо Шрагмюллера. В 1941–1943 годы ею были потоплены около двадцати американских грузовых судов. Сложность состояла в одном — доставке мини-торпед из Германии.

…Три года сотрудники ФБР, контрразведки РУМО и Управления военно-морских сил США, а также контрразведывательное подразделение Управления береговой охраны, сбиваясь с ног, разыскивали чудо-подлодку, но тщетно.

Удача улыбнулась офицерам-слухачам из Агентства Национальной Безопасности (АНБ): сначала они запеленговали неизвестный передатчик, действовавший в Уэст-Палм-Бич, а затем и расшифровали кодированный текст.

Сопоставив даты выхода в эфир передатчика с датами гибели судов в районе нью-йоркского порта, эксперты пришли к выводу, что неуловимая подводная лодка должна находиться где-то поблизости. Но где именно?!

Тысячи офицеров ФБР и контрразведки вышеназванных военных инстанций Соединенных Штатов были брошены в Майами для физического прочесывания складских помещений, доков, ремонтных мастерских и прочих помещений, где могла бы скрываться субмарина. То, что она имеет карликовые размеры, никому и в голову не приходило.

…Второй раз повезло уже офицерам ФБР. Их агенты сообщили, что некий господин поддерживает конспиративные контакты с диспетчерами нью-йоркского порта.

За диспетчерами установили круглосуточное наблюдение, в результате которого удалось выйти на Шрагмюллера. На ранчо провели обыск, однако ничего подозрительного не обнаружили. Тем не менее наблюдение за ранчо и его хозяином продолжили.

Выяснили, что Шрагмюллер регулярно закупает избыточное количество продуктов питания, явно превышающее его гастрономические потребности. Его мать к тому времени уже отошла в мир иной. Появилось подозрение, что на ранчо объект проживает не один.

При повторном обыске жилища Шрагмюллера контрразведчики обнаружили, что ранее ими обследованный подвал имеет еще и нижний этаж. Когда они попытались спуститься туда, раздались два выстрела — это немецкие офицеры-подводники предпочли смерть пленению.

Шрагмюллера судили по законам военного времени. И хотя в ходе допросов и судебного разбирательства Курт сообщил даже больше, чем от него ожидали, свой земной путь он закончил на электрическом стуле.

Его жену Рицлер-Шевалье-Шрагмюллер по решению суда лишили американского гражданства, но по ходатайству главы политической разведки Третьего рейха наградили Железным крестом 3‐й степени.

Гретхен Рицлер стала первой и последней агентессой гитлеровской Германии, которая удостоилась такой чести.

В начале 1950‐х советские резидентуры КГБ и ГРУ в Берлине только-только становились на ноги.

Большая игра и, соответственно, большие ставки делались в Австрии, поэтому Кайзвальтер, организовав в Вене свою основную резидентуру, считал, что под рукой у него должен быть помощник «главного калибра».

Не без труда ему удалось убедить Гретхен в необходимости вернуться из Берлина в Вену.

Еще больших усилий стоило Кайзвальтеру вовлечь ее в мероприятия по разработке офицеров советской разведки, ибо Рицлер ненавидела русских — именно они разрушили ее мир, наполненный головокружительным успехом у отпрысков родовитой европейской знати, роскошью, блеском, сексуальными приключениями.

Однако и эту ее ненависть церэушник сумел направить в нужное ему русло, поставив на службу ЦРУ.

Судьба распорядилась так, что открытие ЦРУ своего бюро в Вене совпало с прибытием туда Петра Попова, который сразу угодил в «медовую западню», устроенную Кайзвальтером.

О том, что на него, неискушенного в амурных делах фронтовика, свалилась Божья благодать во плоти красавицы Греты, Попов решил резиденту не докладывать.

Во-первых, ему пришлось бы как-то объяснять отклонения от намеченного маршрута и свои появления у Оперного театра. Не мог же он, в самом деле, заявить генералу, что по причине прогрессирующей спермоинтоксикации он каждый свой выход в город завершает посещением подиума местных шлюх.

Стань этот факт известен резиденту, а от него — секретарю парткома военной резидентуры, Попову на следующий же день вручили бы билет до Москвы с последующим предписанием продолжить службу где-нибудь в Мухосранске, куда даже император Николай Первый посчитал бы зазорным ссылать декабристов.

Во-вторых, к «нерассказанной сказке Венского леса» Петр имел личный, плотский интерес.

И всё-таки горе-разведчик был на распутье.

С одной стороны, Грета обмолвилась, что работает массажисткой в венском Салоне красоты, который активно посещают жены американских дипломатов (значит, и жены церэушников!), поэтому немку в будущем можно будет использовать как источник оперативной информации. Этим своим ходом он сумел бы заработать «очки» в глазах «резака» и утереть нос сослуживцам.

С другой стороны, жаль было использовать такое богатое тело не по прямому назначению, а в оперативных целях.

«Главное, — сделал умозаключение Петр, — чтобы не погасла искра, вспыхнувшая между нами на Будапестштрассе, надо как можно скорее уложить немку в постель, а там от тела перейти к делу: попытаться дополнить интим оперативными заданиями — добычей через Грету информации об американцах и иже с ними…»

Как обманутый собственной невестой жених без оглядки бросается в омут бесшабашного загула, так Попов, сменив внутреннюю неудовлетворенность собой и своими коллегами на привязанность к Грете, стал посвящать ей всё свободное время.

Она для него значила больше, чем поглотитель нерастраченной мужской энергии. Ламсдорф стала живительным пластырем на кровоточащей ране его тщеславия, иллюзорным щитом, за которым Пётр прятался от собственных комплексов ущербности и мнимой несправедливости со стороны начальника и коллег.

…К началу второго полугодия пребывания подполковника Попова в Вене всё более очевидной для начальства становилась его профессиональная несостоятельность, его неспособность быть оперативным сотрудником.

Глава резидентуры, пытаясь наставить его на путь истинный, как-то наставительно сказал ему:

«Пётр Семёнович, поймите, если вы не проводите вербовок агентов или не предлагаете каких-то операций, ваша характеристика в лучшем случае будет вежливо-уклончивой и вы не получите повышения по службе. Но если вам всё это будет удаваться, о вас сложится мнение как об активном опере, и вам будет гарантировано быстрое продвижение по служебной лестнице… Действуйте, наступайте, активизируйте работу!»

Однако слова шефа не произвели на Попова впечатления, свои неудачи в работе он по-прежнему относил на счет завышенных требований к нему «резака» и козней коллег.

…Вследствие непрекращающихся неурядиц на службе Пётр утратил ценнейший дар жизни — оптимизм.

Просыпаясь среди ночи от тревожного сердцебиения, он силился и не мог отогнать от себя черные мысли. В бессилии, в бешенстве курил папиросу за папиросой, придумывая фантастические планы вербовок и захвата секретов противника, а также кровожадные прожекты мести своим коллегам и генералу-резиденту…

Отчуждение между Поповым и офицерами резидентуры нарастало. Чем дальше он дистанцировался от соотечественников, тем ближе и роднее становилась ему Грета, без которой он теперь не мыслил своего существования. Она для Петра поистине была наркозом от реальности.

А он, однажды отведав из чаши греха, стал пить полными глотками, будто торопясь наверстать некогда упущенное.

«Майн либе Питер, я иметь чувство, что я зашла за тобой замуж», — щебетала Ламсдорф, подливая масла в огонь его страсти.

По ее настоянию Попов снял для свиданий роскошную квартиру в старой части Вены, которую технари Джорджа Кайзвальтера тут же превратили в «студию звукозаписи и фотоателье», чтобы собранную о русском разведчике информацию затем докладывать руководству ЦРУ.

И, надо сказать, добытые данные произвели фурор в Лэнгли.

Анализируя материалы, собранные в течение двух месяцев общения Попова с Ламсдорф, Кайзвальтер пришел к выводу, что «новобранец» — так в ЦРУ называли оперативных сотрудников КГБ и ГРУ, которых собирались привлечь к негласному сотрудничеству в пользу США, — «созрел» для вербовки, то есть психологически готов работать против советской Системы.

Умозаключение церэушник сделал, основываясь на непроизвольных речевых высказываниях Попова, которого в процессе свиданий Гретхен усердно поила водкой, подмешивая в нее «сыворотку истины», — нейролептик, отключающий мозговые центры самоконтроля человека.

Приняв очередную дозу «сыворотки истины», Пётр менялся на глазах — от хвастуна-фронтовика не оставалось и следа. Забыв об офицерской чести и о мужском достоинстве, Попов начинал слезливо жаловаться возлюбленной на свою опостылевшую жизнь, на свое одиночество; на злую стаю волков — коллектив офицеров резидентуры, которых он люто ненавидел.

Просил прощения за то, что скрыл от возлюбленной свое семейное положение: наличие жены и двух малолетних детей, а также свою принадлежность к разведке.

Плакался на безденежье, которое толкает его похищать мелкие суммы из оперативной кассы, предназначенной для оплаты осведомителей.

…Кайзвальтер понял, что «плод созрел» и достаточно легкой встряски, чтобы он упал в корзину.

В один прекрасный день Грета сообщила «возлюбленному», что врачи обнаружили у нее внематочную беременность. Надо безотлагательно провести хирургическое вмешательство — операцию. Промедление ставит под угрозу ее жизнь. При этом она мимоходом назвала сумму, в которую обойдется операция и пребывание в клинике.

Попов, всегда во время свиданий с Гретой пребывавший в безмятежном состоянии Емели-дурочка, не придал значения словам возлюбленной и лишь из праздного любопытства поинтересовался, где она возьмет деньги. Женщина с улыбкой ответила:

— Майн либе Питер, ти спросить, где брать деньги Я? Почьему Я, а не Ми? Ми дьелать дети вмьесте, а платить будьет Грета?!

Скряга по натуре, Попов не мог смириться с потерей названной суммы, равной его полугодовому содержанию. Он долго и вяло сопротивлялся, приводя различные доводы.

В итоге, запутавшись в доказательствах собственной непричастности к беременности Греты, неожиданно брякнул, что не уверен, от него ли ребенок.

…Сливообразные глаза Греты медленно наполнялись слезами, и к концу монолога «возлюбленного» водопад хлынул сквозь ресницы. Наконец, взяв себя в руки, она с немецкой методичностью произнесла:

— Ти есть нехороший русский мужичишка! Ти есть тряпка! Ми идти доктор, делать анализ…

При этих словах до Попова наконец дошло, что если он не найдет выхода из создавшейся ситуации, ему, очень даже может быть, придется отвечать по всем пунктам обвинения. И за регулярные посещения площади Оперного театра, и за связь с немкой. А теперь еще и за ребенка…

«Черт побери, раз в жизни удалось поймать Фортуну за подол. Да какой там подол — я схватил ее в охапку! В охапку схватил красавицу, в охапку! Да посреди улицы, да так крепко прижал, что она оторваться от меня не может до сих пор… А поцелуи? Чего стоят одни поцелуи!..

Черт, всё ж. ой накрылось! Нет-нет, надо сейчас же придумать, где найти деньги. Немедленно!»

— Прости, любимая, я погорячился… Но я действительно не знаю, где взять столько денег… Сразу… Может, в клинике сделают аборт в рассрочку?

Ламсдорф бесстрастно пояснила ему, что так же, как аборт не делают по частям — так и платить надо сразу. И, подводя итог непредвиденным дебатам, она менторским тоном огласила возлюбленному вердикт, суть которого сводилась к тому, что уж если ты собираешься жить не по средствам, то их, как минимум, надо иметь…

— Я всё понял! Но где взять столько денег?

— Русский разведка — богатый разведка…

— Да ты спятила, девочка! Я что же, попрошу взаймы у резидента?

— Майн либе Питер, — Грета одной рукой притянула Попова к себе, другой обняла за шею, а его голову уложила себе на грудь. — Когда-то этьи льюди вот так стойяли самый центр Вена и целовались… Неужьели, майн либе Питер, ти успьел всьё забить?!

— Нет, конечно, не забыл… Такое н и к о г д а не забывается! Но…

— Ну, хорошо… Ми будьем просить мой старший брат… Он делать бизнес… Хороший бизнес… Он иметь деньги… Большой деньги…

Рицлер, выполнив свою миссию в вербовочной разработке сотрудника Главного разведывательного управления подполковника Попова, передала его в руки «играющего тренера» Джорджа Кайзвальтера.

В последующем Грета и ее незадачливый «любовник» еще встретятся. Реже, чем того хотелось бы Попову. Потому что Кайзвальтер останется непреклонен в дозировке количества и продолжительности свиданий.

Допуск к вожделенному телу станет для Петра своеобразным поощрением и будет зависеть от его успехов на шпионской ниве. В противном случае церэушник будет устраивать гэрэушнику бессрочный «сексуальный карантин».

Ничто так не утомляет, как ожидание поезда. Особенно, если лежишь головой на рельсах. Все три дня после дискуссии с Гретой, более похожей на размолвку, Попов обреченно ждал сигнала о встрече с ее «старшим братом», прикидывая, что бы такое предложить ему на продажу.

Иллюзий в отношении бизнеса последнего Петр не питал. Понял, что ему предстоит встреча с кадровым сотрудником разведки или контрразведки. Не знал лишь, под чьим флагом он выступит, — интересы какой спецслужбы будет представлять.

Только вот в запасниках Петра не было ничего, что могло бы порадовать пресловутого «старшего брата»! Допуска к информации о магистральном направлении деятельности военной разведки в Австрии он не имел. Так же как и не был осведомлен о ее источниках в австрийском правительстве (о том, что таковые имелись у резидентуры, он знал, подслушав разговор коллег).

Попов даже толком не ведал, чем занимаются его коллеги. Единственное, что он мог бы уверенно сообщить, — штатное расписание резидентуры. Только вот успокоится ли «старший брат» на этом? Вряд ли! Впрочем, есть кое-что! Да не просто «кое-что», а целый козырный туз!

Заулыбавшись, Попов представил себе, как изменится выражение лица его визави, когда тот услышит, какая мина замедленного действия заложена в кабинете американского посла в Москве.

И неважно, на кого работает «старший брат», — на немцев, англичан или французов. Любая разведка, заполучив эту сенсационную информацию, тут же продаст ее американцам.

Если же «старший брат» окажется американцем, — тем быстрее Пётр получит достойную оценку своему сообщению в иностранных дензнаках. Достойную? Крестьянский рационализм подсказывал Попову:

«Не продешеви, Петя! Торгуйся!»

К месту встречи со «старшим братом» Пётр добирался «крысиными тропами». Согласно инструктажу Ламсдорф, у бара «Веселый Гиппопотам», что на Кантштрассе, багажником к двигающемуся навстречу Попову должен был стоять мышиного цвета «опель». На его заднем стекле — наклейка в виде красного треугольника с белым восклицательным знаком посередине.

Комбинация цифр номерного знака авто подсказывала номер телефона, по которому Пётр должен звонить из кафе «Монарх», что на площади дворца Хофбург, бывшей резиденции династии Габсбургов.

Каждый раз, минуя опорные пункты маршрута, Пётр имел возможность убедиться, что его путь был детально просчитан профессионалами высокого класса.

Во-первых, если бы ему на «хвост» сели «топтуны» из отдела собственной безопасности резидентуры, он сумел бы сразу их выявить.

Во-вторых, «старшему брату», если он наблюдает за передвижениями Попова, легко вести контрнаблюдение.

Эти открытия обрадовали и успокоили Петра — он понял, что его опекают профи, на которых можно положиться!

«Халявный заработок близок! — мелькнула мысль у Попова. — Главное, что я не чувствую никаких угрызений совести… Ведь я просто перескажу пьяную болтовню моего шефа генерал-полковника Ивана Серова, от которого я и узнал о микрофоне в кабинете американского посла…

А уж если он там до сих пор, то, гадский папа! — я умою всех этих высокомерных тыловых крыс — сослуживцев в резидентуре! Стоп! А если никакого микрофона в кабинете посла нет… Что тогда?!

Тогда, возможно, придется напрячься… Впрочем, какое это напряжение? Рассказывай всё, что знаешь, начиная с личного состава венской резидентуры ГРУ и КГБ и кончая попойками Ивана Серова с Никитой Хрущёвым…»

Тайна «чудо-микрофона» в кабинете американского посла стала известна Попову, как это обычно случается, вследствие преступной болтовни. А в роли «ретрансляторов» выступили не заурядные обыватели — государственные мужи, носители секретов особой важности.

В начале 1952 года у Сталина случился инсульт. Берия, чувствуя, что дни вождя сочтены, поспешил «навести мосты» с теми членами Президиума ВКП(б), у кого были шансы стать во главе СССР после кончины Хозяина. И хотя первым претендентом на это место он видел себя, любимого, тем не менее…

Берия, авантюрный игрок с аналитическим складом ума, решил привлечь в союзники Георгия Маленкова и Никиту Хрущёва — только они в те годы обладали реальной властью. И, чтобы завоевать расположение Хрущёва, Лаврентий Павлович сообщил ему, что в висящий в кабинете американского посла в Москве герб США вмонтирован «чудо-микрофон». Благодаря ему Сталин заранее знает, какие политические шаги предпримет Запад в отношении СССР.

Никита, в свою очередь, дабы подчеркнуть свою значимость и возвыситься в глазах Ивана Серова, которого планировал поставить во главе органов госбезопасности, когда сам станет у руля Страны Советов, рассказал тому о микрофоне.

Сделал Хрущёв это не без умысла, ибо, подобно Берии, тоже затеял свою игру, подыскивая союзников как среди вероятных кандидатов на царствие, так и среди прославленных полководцев. Зная о близости своего сатрапа Серова к маршалу Жукову, он и сообщил ему о микрофоне. Неизвестно, дошла ли информация о «жучке» до маршала, но к Петру Попову попала.

Вскоре наличие «чудо-жучка» в кабинете американского посла в Москве подтвердилось, и заморские хозяева в знак поощрения осыпали Попова. Нет, теперь уже — агента «Грэлспайс» дензнаками. А для обработки поступавших от него данных в ЦРУ создали специальный отдел — SR-9 (Soviet Russia).

Возглавил его Джордж Кайзвальтер. Более того, руководство ЦРУ воздало должное его усердию, и со временем он стал оператором других «кротов» ЦРУ, действовавших в системе советской военной разведки: Олега Пеньковского и Дмитрия Полякова.

Иван Александрович Серов свое восхождение к вершинам власти начал в 1939 году, когда, будучи выпускником-неудачником Военной академии имени Фрунзе, попал под так называемый «бериевский призыв». Майор-артиллерист настолько понравился всесильному наркому, что вскоре стал генерал-майором.

По личному распоряжению Берии новоиспеченный генерал был назначен заместителем начальника Московской рабоче-крестьянской милиции, через две недели — ее начальником, а через шесть месяцев — министром внутренних дел Украины и по совместительству заместителем главы НКВД.

Такой головокружительный взлет простого офицера-артиллериста мало кого удивлял в то время. Шла жесткая чистка кадров Красной армии, вернее, истребление командиров среднего и высшего звена. На смену расстрелянным и сосланным в ГУЛАГ офицерам приходили малоопытные и бездарные, зато беззаветно преданные режиму новобранцы.

На Украине судьба свела Серова с Хрущёвым, где тот возглавлял республиканский ЦК. Они подружились, да так крепко, что уже в июле 1953‐го Хрущёв предложил членам Президиума ЦК генерала Серова для организации ареста Лаврентия Берии.

Тогда кандидатура Серова не прошла. Зато позднее по распоряжению Хрущёва он сменил Игнатьева на посту руководителя МГБ, а затем, опять же с подачи закадычного дружка Никитушки, стал первым руководителем Комитета государственной безопасности при Совете министров. Другими словами, — при Никите Хрущёве, так как тот был его председателем.

Свою преданность покровителю Серов демонстрировал всегда, но особо — накануне XX съезда партии в 1956 году, когда руководил операцией по чистке партийных архивных конюшен.

Тогда Хрущёв собирался «очистить» свою совесть, пытаясь уничтожить материалы, свидетельствовавшие о его инквизиторской деятельности на Украине во время пребывания на посту первого секретаря ЦК республики.

Под бдительным присмотром Серова в течение шести месяцев, предшествовавших ХХ съезду КПСС, военно-транспортный самолет каждую неделю доставлял из Киева в Москву материалы с грифом «Совершенно секретно».

Документы имели одну, по сути, резолюцию: «Расстрелять!», «Уничтожить, как гидру контрреволюции», «Ликвидировать, как врага народа!» И подпись одна — Н. Хрущёв.

Впрочем, Иван Серов верноподданно служил своему благодетелю по одной причине. Его отец Александр Евсеевич с 1905 по 1917 год состоял членом полицейской стражи Вологодской тюрьмы.

После революции скрылся, дабы избежать праведной мести революционеров-большевиков, а его сын, желая беспрепятственно двигаться по карьерной лестнице, утаил от партии прошлое своего отца.

Хрущёву это было известно, а Иван Серов после смерти Сталина был нужен ему для борьбы с друзьями-соперниками, и он его не трогал.

…Серов был уникальной (с жирным знаком минус!) фигурой в системе советских спецслужб. Дослужился до звания генерала армии, получил звание Героя Советского Союза, стал кавалером почти всех высших в стране наград. Его парадный китель украшали шесть орденов Ленина, ордена Суворова и Кутузова 1‐й степени, три ордена Красного Знамени. Однако приобретены они не в ратных боях с супостатом, отнюдь!

Красная армия могла уверенно вести победоносные сражения с полчищами Гитлера, не беспокоясь о тыле, — его прикрывали заградотряды под командованием Ивана Серова.

А разве легко было по приказу Сталина и Берии организовать переселение более чем миллиона человек: волжских немцев, крымских татар, чеченцев, ингушей и иже с ними в Казахстан и Сибирь, да еще и в условиях военного времени?

Но Серов — солдат. И будучи верен присяге и приказу, безропотно им следовал. Однако его сослуживцы, то ли от зависти, то ли от малодушия, шептались за спиной восходящей звезды на черном небосклоне НКВД:

«Родись он веком раньше, из него вышел бы отменный глава жандармов…»

В 1953–1954 годы Пётр Попов «сдал» ЦРУ имена и коды более 80 советских офицеров-разведчиков, 4 нелегалов и 17 агентов-иностранцев, действовавших в Австрии и Западной Германии.

Кроме того, он «слил» врагу информацию с грифом «Особой важности» о личном составе Главного разведуправления и приоритетных направлениях его деятельности. Сообщил американским работодателям и важные подробности о советской политике в Австрии.

Компенсацией за усердие на шпионской ниве были не только дензнаки в иностранной валюте, но и свидания с Гретхен, которые Кайзвальтер выделял Попову соразмерно объему и качеству добытых сведений. Ведь свидания с любимой женщиной Пётр ценил много выше материального поощрения. А вот у Рицлер с каждой встречей нарастала неприязнь к «любовнику по разнарядке», что не являлось секретом для Кайзвальтера.

Продолжая контролировать поведение своих агентов на конспиративной квартире с помощью аудио и кино-фототехники, Джордж всё более удивлялся терпимости и выдержке Греты, как и бунтующему невежеству «Грэлспайса», который за почти два года общения с такой опытной укротительницей мужских страстей, как Рицлер, остался медведем, не поддающимся дрессировке.

Его речь поражала косноязычием; манеры были жуткие: в присутствии Греты он мог почесать любую часть своего тела. Особую любовь испытывал к гениталиям.

Беспрестанно цыкал гнилым зубом. По любому поводу перебивал Грету, едва ли не затыкая ей рот ладонью. Орал на нее в полный голос. Орать вообще любил.

Как-то, делясь впечатлениями о Попове с Кайзвальтером, Грета с горечью заметила:

«Меня так и тянет толкнуть его под локоть, когда он подносит ко рту вилку с куском отварной телятины. Однако наибольшее чувство гадливости и омерзения мне внушает гнусная привычка моего “подопечного”: перед тем, как лечь со мной в постель, он снимает мундир и кладет его на сиденье стула, а носки развешивает на спинке того же стула…

А вообще, я боюсь, что однажды он попытается вырвать сережки из моих ушей. Мало того, еще и бюстгальтер с чулками с меня сорвет, чтобы продать на “черном рынке”…»

Кайзвальтер, представляя себя на месте Рицлер, легко мог понять, с какой тоской та вспоминает наполненные любовной негой и ароматом утонченных удовольствий свидания с блестящими офицерами генеральных штабов Чехии, Болгарии и Словакии.

Однако в тот раз Джордж не нашел нужных слов, чтобы вдохновить свою агентессу на самопожертвование ради их общего дела — продолжение ее связи с Поповым, поэтому ограничился цитатой из философии своего шефа Аллена Даллеса: «Разведка и контрразведка взывают к самым низменным страстям и устремлениям и успешно ими используются. В этом — их высший разум. На войне, как на войне, — для достижения результата все средства хороши, когда они наносят урон противнику, даже если на первый взгляд они выгладят неэстетичными».

…В апреле 1954 года Рицлер вздохнула с облегчением: Петра призвали немедленно прибыть в Москву. Вызов был обусловлен побегом в США его друга, сотрудника КГБ Петра Дерябина.

Коль скоро никаких подозрений в отношении лояльности Попова ни у руководства ГРУ, ни КГБ не возникло, летом 1955‐го его направили в Берлин.

Вслед за отъездом опостылевшего «возлюбленного» Грета упросила Кайзвальтера вновь перевести ее на работу в Берлин. Свое настойчивое желание она мотивировала неприятными ассоциациями, которые вызывает у нее Вена из-за общения с русским невежей.

Джордж с готовностью откликнулся на ее просьбу, тем более, что и сам собирался полностью сосредоточиться на работе в берлинской резидентуре ЦРУ, которая успела перехватить инициативу у Вены, став к тому времени эпицентром по добыванию русских стратегических секретов.

Берлинская резидентура была самым крупным филиалом ЦРУ за рубежом. Причины этого очевидны: западный сектор Берлина представлял собой маленький остров, аванпост Западного мира на безбрежном коммунистическом пространстве.

Расположенный в самом сердце Германской Демократической Республики, он по соседству с огромным контингентом советских войск, сотен их штабов и пунктов связи, то есть более 500 тысяч солдат и офицеров, тысячи самолетов, десятки тысяч танков и орудий.

Но самым уникальным феноменом являлось отсутствие четкой границы, отделявшей западный сектор Берлина от его восточной части. И хотя граница между западной и восточной зонами города в действительности пролегала между двумя странами, а по сути, между двумя мирами с диаметрально противоположными идеологическими и экономическими системами, можно было без труда попасть из Западного Берлина в Восточный и обратно!

На главных улицах города располагались контрольно-пропускные пункты, которые, впрочем, отнюдь не были помехой для передвижения людей в обоих направлениях. В метро, например, вообще отсутствовала какая-либо проверка документов.

Всё это делало Берлин весьма привлекательным местом для всех разведок мира. Это был центр разведывательной активности планеты, и возникавшие там перспективы использовались как нашими спецслужбами, так и противником по максимуму.

Наряду с агентурной сетью английской, французской и советской разведок там уже в полную силу действовали «новички» — агенты БНД, нарождавшейся разведывательной службы Западной Германии. Стараниями квартета Берлин превратился в европейскую явочную квартиру, куда со всех концов Западной Европы для встреч со своими операторами и связниками слетались «ласточки» и «вороны».

В годы холодной войны Берлин стал всемирной «явочной квартирой» — к квартету присоединилось РУМО (военная разведка США), — превратившись в излюбленное место встреч сотрудников спецслужб со своими агентами, что действовали от Лиссабона до Осло и от Афин до Рейкьявика.

Профессионалы шутили: «Если Амстердам — рай для сексуальных меньшинств, то Берлин — Эдем для шпионского большинства».

Все спецслужбы, одни на уровне высочайшего профессионализма, другие по-дилетантски, засылали в Восточную Германию бесчисленное множество своих секретных агентов с самыми разными целями и задачами.

Если к этому добавить, что агентура, состоявшая на связи советских и восточногерманских спецслужб, по своей активности не только не уступала западным соперникам, но, как правило, играла доминирующую роль, тогда станет ясно, почему в те годы среди жителей Берлина расхожей шуткой был риторический вопрос: «И кто у нас сегодня не агент?» — ибо каждый второй взрослый берлинец, независимо от пола, возраста и профессии, работал как минимум на одну разведку.

Помимо благоприятных условий для работы разведок, сложившихся в результате специфического положения Берлина, статус США как одной из оккупационных держав давал ЦРУ неоспоримые административные и финансовые преимущества. Его сотрудники действовали в Берлине не под дипломатическим прикрытием, а под «крышей» военнослужащих или членов Контрольной комиссии.

…Вскоре после прибытия Кайзвальтера в Берлин, осенью 1955 года состоялся ряд совещаний и встреч с одной повесткой дня: реорганизация филиала ЦРУ в Германии и перераспределение обязанностей между резидентурами.

На всех совещаниях главной темой обсуждения была возможность агентурного проникновения в СССР и в другие социалистические страны в условиях быстроменяющейся оперативной обстановки в постсталинскую эпоху.

Кайзвальтера назначили координатором группы «привлеченцев», то есть офицеров-агентуристов, нацеленных на подбор и реализацию вербовок советских военнослужащих.

Джорджа считали «играющим тренером», ибо он не только возглавлял подразделение вербовщиков, но и руководил несколькими особо ценными агентами, и самой крупной жемчужиной среди них была «секс-бомба Гретхен», ныне действовавшая под псевдонимом «Herz» (Сердечная).

Советская оккупационная администрация отдавала себе отчет, какая опасность таится за яркими огнями реклам Западного Берлина, поэтому всячески препятствовала своим гражданам пересекать границу западного сектора, хотя физически не могла этому воспрепятствовать.

Помимо опасения вызвать нарекания своего начальства, заканчивавшегося, как правило, досрочной отправкой на Родину, было для совдеповских чиновников и военнослужащих еще одно, весьма значительное препятствие, мешавшее им посещать ночью Западный Берлин — деньги. Восточная марка имела низкую, в сравнении с западной, платежеспособность, из-за чего все товары супермаркетов Западного Берлина становились недоступными для русских и восточных немцев.

Американские власти, в свою очередь, не рекомендовали гражданам США поодиночке посещать Восточный Берлин, только исключительно в составе туристических групп.

Что же касается сотрудников разведки, граждан США, имевших допуск к государственным секретам, то им вообще категорически запрещалось не то что посещать, — думать о посещении советской зоны!

«Но если им нельзя к нам, а моим землякам нельзя к ним, как же работать, как же выбирать нужный контингент?!» — задавался вопросом Кайзвальтер.

В поисках решения этой проблемы ушло много дорогого времени и сил, было перепробовано несколько вариантов, но в итоге всё свелось к тому, что ставку следует делать на общечеловеческие слабости.

…Согласно плану Кайзвальтера, в непосредственной близости от границы западного и восточного секторов был открыт магазин, в котором продавалось всё, от зубных щеток до норковых шуб, по бросовым ценам.

Размещенный в роскошной квартире, с улицы он ничем не напоминал магазин, а потенциальных покупателей предстояло привлекать зазывалам, специально нанятым для этого хозяйкой заведения обворожительной Гретой Ламсдорф.

Русских интересовали шелковые чулки, женское нижнее белье, часы, ювелирные изделия, фотоаппараты и лекарства. А так как вероятным покупателям из числа русских военнослужащих и восточногерманских граждан всё перечисленное приходилось доставать в своем секторе с большим трудом и огромной переплатой, то ЦРУ решило пойти им навстречу, но при этом, конечно, же, не забыв и о своей выгоде.

Идея заключалась в том, что когда какой-нибудь русский клюнет на призывы зазывал и войдет в магазин, Грета должна сделать всё возможное, дабы увлечь клиента настолько, что он непременно закажет нужный ему товар. Очаровательная хозяйка сумела бы убедить потенциального покупателя, что нужную ему вещь постараются добыть только для него и по самой низкой цене.

В магазине не должно быть никаких запасов: во-первых, это — гарантия от нареканий местной налоговой инспекции, а во-вторых, что важнее, залог того, что русский придет снова. И не один, а приведет с собой своих друзей и сослуживцев.

Наконец, в подходящий момент Ламсдорф могла порекомендовать в качестве поставщика товара своего «старшего брата», который, согласно разработанной и опробованной легенде, имел обширные связи на «черном рынке».

Разумеется, под видом «старшего брата» предстояло выступить самому Кайзвальтеру. Но это нисколько его не смущало — он еще не потерял вкус ни к оперативной работе, ни к общению с вероятными кандидатами на вербовку из числа советских военнослужащих.

Всё это по-прежнему было ему крайне интересно, ибо он знал наверняка, что ни рядовой, ни даже старшина советских войск, дислоцированных в Восточной Германии, не посмеют сунуться в подобный магазин.

Он небезосновательно рассчитывал на «рыбу» крупнее: от майора до генерала в компании со своей женой, или любовницей, коих советские офицеры называли «ППЖ» — походно-полевая жена.

Одним из первых посетителей магазина Греты — о, кошмар! — стал Попов, летом 1955 года прибывший из Москвы в берлинскую резидентуру ГРУ.

Несмотря на отвращение, которое ей сумел внушить бывший «любовник», у агентессы хватило здравого смысла и самообладания, чтобы задержать свалившегося как снег на голову гэрэушника в магазине и, не мешкая, вызвать Кайзвальтера.

Явки с «Грэлспайсом» Джордж Кайзвальтер проводил, как правило, на территории Западного Берлина. Сев в поезд в восточном секторе, где-нибудь на Шпильмаркт, Попов выходил на второй или третьей остановке, находясь уже в западной зоне.

На случай встречи с патрулем у него имелось поддельное удостоверение, которое позволяло ему бывать за «баррикадой».

К семи часам вечера центр города, в те годы еще лежавший в руинах, был совершенно безлюден. Петр неторопливо шел по тротуару мимо домов, от которых остались одни стены, пока рядом с ним не тормозил автомобиль с задернутыми занавесками.

Миг — Попов нырял в приоткрытую дверь, и Кайзвальтер мчал его к Олимпийскому стадиону на конспиративную квартиру, где их ждал стол, уставленный бутылками с американским спиртным пойлом. А выпить на халяву Попов никогда не отказывался.

Однако появление «Грэлспайса» в магазине Греты потребовало срочной корректировки места проведения явок. Кайзвальтер прибыл немедленно, и в подсобке снял детальный допрос с вконец сникшего горе-любовника.

Не надо было обладать проницательностью дипломированного психолога, коим являлся Кайзвальтер, чтобы понять, что продолжение связи с ЦРУ не входило в планы Попова.

Он этого и не пытался скрыть. С вызовом сказал:

— Я «сдал» вам микрофон, другие сведения, чего вы от меня еще хотите?

На это Кайзвальтер, тоном сержанта перед строем новобранцев, ответил:

— Милый, дорогой Петр! У вас, у русских, есть прекрасное выражение: «Клювик птички попал в мед — всей птичке пропасть». Не думайте, что ВЫ решаете свою судьбу. Нет! Ее решаю Я и только Я! Впрочем, — смягчил свой напор Кайзвальтер, — и Грета тоже. Разве вам не хотелось бы вновь заключить ее в свои объятия?

Заметив, как горе-агент при упоминании имени его бывшей любовницы заерзал на стуле, Кайзвальтер нанес заключительный удар:

— Завтра в это же время вы передадите Грете донесение, в котором укажете точное место вашей нынешней работы, планы вашей резидентуры, ее состав, ну, и всё остальное, что мы с вами не раз обсуждали. После этого поедете ужинать в тот ресторан, который укажет Грета, а затем останетесь у нее на ночь, всё ясно?

— Так точно! — вскочив со стула и вытянув руки по швам, отрапортовал Попов, как если бы перед ним сидел не его оператор, а министр Вооруженных Сил СССР.

— Ну, вот и славно! — потирая руки, произнес Кайзвальтер. — Завтра ночью Грета устроит вам праздник. Нет! — фейерверк любви. В общем, спустя год в ваших с нею отношениях появился ренессанс. Не возражаете?

— Никак нет, не возражаю! — вытянувшись в струнку, гаркнул Попов. И тут же поспешно спросил:

— А что за мужик, этот Ренессанс… Уж не еврей ли?

— Это… Это ангел-хранитель любви Греты к вам!

Кайзвальтер внимательно посмотрел на своего адепта и понял, что тот настолько шокирован встречей с Ламсдорф и с ним, своим оператором, что, скорее всего, усматривает во всём происходящем перст судьбы, от которой не уйти.

По готовности «Грэлспайса» выполнить любое указание Кайзвальтер понял, что русский поверил в неотвратимость продолжения связи с ЦРУ и готов нести свой крест до конца дней своих.

Подобрев от этого умозаключения, Джордж, как бы невзначай, спросил агента:

— Может быть, у вас есть какие-то просьбы, пожелания? Говорите, не стесняйтесь!

— Нет-нет, вроде всё нормально… Хотя вот что! — Попов от волнения вытер тыльной стороной ладони покрывшийся испариной лоб. — Вы не могли бы ссудить мне немного денег на покупку бычка?

От неожиданности Кайзвальтер выронил карандаш, который достал, чтобы записать возможные просьбы агента.

— Как вы сказали? Бычка? Но для кого, для чего?!

— Видите ли, у моего брата, колхозника, пала телка… Простудилась и откинула копыта… Ну, такое случается при нашем, русском климате… Так вот, я хотел подарить брату телку или бычка… Если, конечно, вы дадите денег…

— Нет проблем! — едва сдерживая приступ смеха, ответил Кайзвальтер и вынул из бумажника три тысячи долларов. — Хватит?

— Вполне! — поперхнувшись от волнения, ответил Попов.

«О, Боги! — мысленно воскликнул Кайзвальтер, — мне бы твои проблемы… Бычок, телка… А ведь передо мной — разведчик! Черт бы его побрал! Ладно, — успокоил себя Джордж, — отбросов нет — есть кадры! Всё, хватит!»

Завершая незапланированную встречу, Кайзвальтер, чтобы приободрить агента, пообещал увеличить ему единовременное вознаграждение и помочь его сближению с Гретой.

Результаты не заставили себя ждать — от «Грэлспайса» валом пошла сверхсекретная информация о направлениях деятельности ГРУ в Восточной Германии.

…Вечером Кайзвальтер доложил содержание беседы с «Грэлспайсом» шефу Аллену Даллесу. Упомянул и бычка.

Нахохотавшись и утерев слезы, Даллес резюмировал:

— Джордж, я вас поздравляю. Благодаря вашим стараниям, сотрудники ЦРУ теперь виски будут запивать парным молоком! Уверен, что ни одна разведка мира не может похвастать наличием собственной коровы в русском колхозе!

В июне 1958 года на очередной явке Попов патетически объявил, что за бычка, на которого ему ссудил деньги Кайзвальтер, он в знак благодарности готов отдать «тёлку» — молодую разведчицу-нелегала Таирову, которую ему поручили забросить в Нью-Йорк.

Согласно плану руководства ГРУ, Таирова должна была проживать в Нью-Йорке по американскому паспорту, принадлежавшему какой-то парикмахерше польского происхождения. Паспорт якобы был ею утрачен, когда она навещала своих родственников в Польше.

Директор ЦРУ, рискуя поставить под удар свой источник информации — «Грэлспайса» — с большой неохотой предупредил ФБР о предстоящей засылке в США советской лазутчицы.

…Дальнейшие события подтвердили обоснованность опасений главы ЦРУ. В искреннем порыве как можно быстрее нейтрализовать русскую разведчицу ФБР окружило Таирову такой бесцеремонной опекой, что она, почувствовав опасность разоблачения, немедленно воспользовалась каналом отхода и вернулась в СССР.

Руководство ГРУ тотчас вызвало Попова в Москву для выяснения причин неудачной заброски Таировой.

Не без помощи своего покровителя генерала армии Ивана Серова, успевшего к тому времени с треском вылететь из кресла председателя КГБ и возглавить Главное разведывательное управление Генштаба ВС СССР, Попов сумел оправдаться, обвинив в неудаче саму Таирову.

Формальных оснований для отстранения Попова от работы не было, но по инициативе начальника Второго главного управления КГБ (центральный орган контрразведки СССР) генерал-лейтенанта Грибанова за границу его больше не выпустили — предоставили жилье в Твери и установили за ним бессрочное круглосуточное наружное наблюдение.

А чтобы подсластить пилюлю и убедить Попова, что он по-прежнему пользуется доверием, ему устроили псевдоповышение — присвоили звание «полковник», назначив начальником хозяйственного управления ГРУ.

Теперь в обязанности полковника Попов входил учет и обновление особо секретного оружия Советской армии — портянок.

Накануне отъезда Попова из Германии Кайзвальтер, предвидя, что его отсутствие может затянуться на неопределенное время, свел агента с членом московской резидентуры Расселом Августом Ланжелли, который выполнял обязанности связника во время пребывания «Грэлспайса» в Советском Союзе.

Кроме того, для приема радиосигналов Кайзвальтер вручил Попову приемник и дал прослушать магнитофонную запись сигналов, которые тот должен был принимать, находясь в Союзе. В инструкции говорилось:

«План на тот случай, если вы останетесь в Москве. Пишите тайнописью по адресу: семья Краббе, Шильдов, ул. Франца Шмидта, 28. Отправитель Герхард Шмидт. В этом письме сообщите все данные о вашем положении и дальнейшие планы, а также когда вы будете готовы принимать наши радиопередачи.

Передачи будут по первым и третьим субботам каждого месяца. Время передачи и волна указаны в таблице…»

В ходе знакомства Ланжелли и Попов договорились, что их встречи будут проходить в режиме «моменталки» — агент, встречая связника в каком-нибудь многолюдном месте, в одно мгновение передает ему собранные материалы, взамен получая гонорар.

Это, по мнению Ланжелли, воспрепятствует «наружке» зафиксировать контакт — поди-ка разберись, кого в толпе агент коснулся случайно, а кого преднамеренно.

Кроме того, после передачи материалов «в одно касание» в людном месте им обоим будет легче затеряться и уйти от возможного «хвоста».

Первую встречу с «Грэлспайсом» американец провел в фойе гостиницы «Советская». Провел виртуозно, действительно «в одно касание».

В те годы при входе в гостиницу была установлена массивная крутящаяся дверь-карусель. Поделенная на четыре отсека, в каждом из которых мог уместиться только один человек, она беспрерывно вращалась против часовой стрелки.

Ровно в 16.00 Попов неторопливо поднялся по ступенькам «Советской» и вошел в один из отсеков «карусели». Как только он оказался в фойе, Ланжелли, поджидавший агента внутри, сделал шаг ему навстречу и принял пакет. Не покидая «карусели», Попов через секунду вновь оказался на улице и спокойно двинулся к троллейбусной остановке.

Со стороны могло показаться, что рассеянный полковник по ошибке заглянул в гостиницу.

Полковник? Ну да! К месту конспиративной встречи Попов добирался только на общественном транспорте и всегда в военной форме: срабатывало его крестьянское скопидомство — кондукторы никогда не брали плату за проезд с военнослужащих в форме.

…Когда в одно время, в одном месте «наружка» фиксирует появление двух разведчиков из противоборствующих спецслужб, задача контрразведчиков выяснить:

а) могли ли эти двое, как таперы за одним роялем, исполнять в четыре руки знакомую им обоим композицию? Если ответ «да», тогда надо установить:

б) для кого старались «таперы», то есть кто заказал композицию?

Вскоре напротив входов всех московских гостиниц, где имелись двери-карусели, оперативники устроили стационарные посты наружного наблюдения, оснащенные кино- и фотоаппаратурой. Такие же посты устроили и в фойе.

Через два месяца, ровно в 16.00 Попов был в фойе гостиницы «Центральная», куда на 5 минут раньше вошел прибывший на ярко-красном «бьюике» с дипломатическими номерами мистер Ланжелли.

Всё произошло так, как и в «Советской», с той лишь разницей, что, завидев «Грэлспайса», американец втиснулся к нему в отсек, выхватил у него из рук почтовый конверт, выбежал на улицу и впрыгнул в сорвавшийся с места «бьюик», за рулем которого сидел невесть откуда взявшийся Джордж Пейн Уинтерс-младший, ещк один церэушник, работавший под прикрытием вице-консула посольства США в Москве.

…Как выяснится позже, причиной, побудившей Ланжелли действовать с прытью ковбоя, была поднятая сотрудниками наружного наблюдения суета, которые на свой страх и риск решили взять с поличным американца и Попова.

С этой целью они в фойе гостиницы развили бурную подготовительную деятельность, не оставшуюся незамеченной Уинтерсом-младшим. Последний, во время проведения Расселом Ланжелли операции по связи с «Грэлспайсом», осуществлял контрнаблюдение, то есть выяснял, есть ли «хвост» за Ланжелли или за агентом.

Обнаружив подозрительно повышенную активность «обслуживающего персонала» гостиницы в фойе, Уинтерс понял, что готовится ловушка, и в самый последний момент, когда агент уже шагнул в «карусель», подал коллеге сигнал тревоги, а сам опрометью бросился к машине.

Промах, допущенный не в меру ретивыми «топтунами», исправил, как это ни покажется парадоксальным, Уинтерс-младший.

Джордж Пейн Уинтерс-младший, молодой кадровый офицер ЦРУ, «сидел под корягой» — использовал прикрытие второго вице-консула посольства США в Москве. Он входил в группу так называемых «привлеченцев», чья основная задача — приобретение агентуры из числа советских граждан, представлявших для ЦРУ оперативный интерес.

Внимание контрразведчиков он привлек нестандартностью поведения, повышенной общительностью и чрезвычайной мобильностью. Чтобы полнее фиксировать радиус перемещения американца и объекты его устремлений, было принято решение применить «шпионскую пыль»[19].

Горничная, агентесса Второго главка КГБ, регулярно «опыляла» одежду Уинтерса во время уборки его квартиры.

…Вечером 23 декабря 1958 года Попов позвонил на квартиру атташе посольства США Р. Ланжелли и условным сигналом вызвал его на личную встречу, которая должна была состояться в воскресенье 27 декабря в туалете Центрального детского театра во время первого антракта.

Однако Ланжелли, пришедший в театр с женой и детьми, напрасно прождал агента в условленном месте — тот не явился.

ЦРУ, обеспокоенное отсутствием Попова, совершило ошибку, стоившую ему свободы и жизни.

Получив из Штатов письмо от Кайзвальтера, адресованное «Грэлспайсу», и, неправильно поняв инструкцию, Уинтерс, вместо того, чтобы вручить письмо агенту в руки, отправил его по почте, так как на конверте был указан домашний адрес Попова.

Результаты не заставили себя ждать. Датчики, которыми были снабжены «топтуны», сидевшие на «хвосте» Уинтерса, зафиксировали и его приближение к почтовому ящику, и какие-то манипуляции с ним.

Изъятую корреспонденцию проверили с помощью приборов, и участь Попова была предрешена: он оказался «под колпаком» Второго главка.

В процессе наблюдения за ним было установлено, что Попов дважды — 4 и 21 января 1959 года — встречался с Ланжелли, и во время второй встречи получил от него 15 тысяч рублей.

18 февраля 1959 года Попова взяли с поличным у пригородных касс Ленинградского вокзала, куда он прибыл на очередную встречу с Ланжелли.

При обыске у него дома в Твери в тайниках, оборудованных в охотничьем ноже, катушке для спиннинга и помазке для бритья, были обнаружены средства тайнописи, радиоплан, шифровальные и дешифровальные блокноты, подробная инструкция о пользовании шифрами и адресами, по которым он мог известить ЦРУ о своем положении.

Кроме того, в ходе обыска было найдено исполненное Поповым донесение на имя Ланжелли:

«Отвечаю на Ваш № 1. Ваши указания принимаю к руководству в работе. На очередную встречу вызову по телефону перед отъездом в Москву. При невозможности встретиться перед отъездом напишу на Краббе. Копирка и таблетки у меня есть, инструкция по радио нужна. Желательно иметь адрес в Москве, но весьма надежный. После моего отъезда постараюсь два-три раза в год выезжать на встречи в Москву…

Сердечно благодарен Вам за заботу о моей безопасности, для меня это жизненно важно. За деньги тоже большое спасибо. Сейчас я имею возможность встречаться с многочисленными знакомыми с целью получения нужной Вам информации. Еще раз большое спасибо!»

Попов сразу во всём признался и согласился сотрудничать с КГБ в игре по дезинформации противника, но на первой же встрече с Ланжелли попытался предупредить его, что действует под контролем КГБ.

Накануне он умышленно порезал руку и под повязкой спрятал записку. В туалете ресторана «Арагви» он снял повязку и передал американцу записку, в которой сообщал, что схвачен и находится в тюрьме КГБ.

Ланжелли, полагая, что «Грэлспайс» решил в одностороннем порядке прекратить сотрудничество, назначил ему контрольную встречу.

Встреча состоялась 16 сентября в рейсовом автобусе № 12, пассажирами которого были исключительно сыщики «наружки».

Попов глазами указал на магнитофон, закрепленный у него за лацканом пиджака. Тотчас на запястьях Ланжелли защелкнулись браслеты.

Благодаря дипломатическому иммунитету уголовному преследованию он не подвергся и после объявления его personа non grata покинул Москву.

7 января 1960 года в Москве, в клубе чекистов им. Ф.Э. Дзержинского, под председательством генерал-майора юстиции В.И. Борисоглебского состоялось заседание Военного трибунала, который вынес Попову приговор, гласивший:

«Попова Петра Семёновича признать виновным в измене Родине и на основании ст. I Закона об уголовной ответственности предать смертной казни с конфискацией имущества».

Изменник был расстрелян, однако, по версии еще одного оборотня из ГРУ, бежавшего на Запад (в России известен как Виктор Суворов), «Попов заживо сожжен в спецкрематории КГБ».

В качестве доказательства Суворов ссылается на короткую публикацию в «Правде», в которой вместо привычных в таких случаях слов «приговор приведен в исполнение», было напечатано: «уничтожен, как бешеный пес».

…Гретхен Рицлер, взявшая имя Греты Ламсдорф, в 1970‐е годы владела фешенебельным публичным домом на Лазурном Берегу Франции. После принятия Французской Республикой закона № 46/685 («Закон Марты Рише»), запрещавшего содержание публичных домов, заведение Ламсдорф работало под «крышей» мужского ателье мод для очень богатых клиентов.

В «ателье» трудились более трехсот «сотрудниц» разных национальностей, специалисток по самым экзотическим видам сексуальных услуг.

Однако основной статьей дохода Ламсдорф по-прежнему оставался шпионаж. Опыт добычи секретной информации, приобретенный во время сотрудничества с Вальтером Шелленбергом и Джорджем Кайзвальтером, она передала своим секс-сотрудницам, обслуживавшим капитанов индустрии и политических деятелей Запада.

Несмотря на почтенный возраст, Грета и сама была не прочь установить интимные контакты с особо ценными клиентами. Среди ее любовников было около десятка глав правительств западноевропейских стран, однако особым чувством она воспылала к Уинстону Черчиллю-младшему, занимавшему пост военного советника премьер-министра Англии.

Узнав об их интимной связи, Маргарет Тэтчер поспешила заявить, что не видит в этом ничего предосудительного, да и вообще, всё это сугубо частная жизнь, куда никому не позволено вторгаться.

Сведения военного, экономического и политического характера Ламсдорф продавала постоянному заказчику — Аднану Хашогги, крупнейшему в мире торговцу оружием. В высшем свете Запада он был известен как «аравийский Рокфеллер».

Через два года успешного сотрудничества с Хашогги Ламсдорф вышла за него замуж и стала соучастницей акций аравийского мультимиллионера в провоцировании и раздувании вооруженных конфликтов в разных регионах мира с целью продажи вооружений.

При этом «сладкая парочка» не чуралась поставлять оружие обеим конфликтующим сторонам одновременно.

P.S. В 1961 году Джордж Кайзвальтер назвал свою работу с Петром Поповым генеральной репетицией перед своим триумфальным выступлением с «кротом» № 2 — полковником ГРУ Олегом Пеньковским и «кротом» № 3 — генерал-майором ГРУ Дмитрием Поляковым.

Поговорка «Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан!» родилась в Академии наук СССР в середине 1960‐х, после того, как роман Льва Толстого «Война и мир» в юбилейный, трехсотый, раз явился тем ристалищем, где успешно была защищена очередная, то ли докторская, то ли кандидатская диссертация в области русской словесности.

Разоблачение полковника Пеньковского, которого эксперты ЦРУ и СИС считают суперагентом западных спецслужб ХХ века, явилось, как и нетленный труд Л.Н. Толстого, благодатной нивой для «остепенения» плеяды офицеров советских спецслужб.

Точное число тех, кто, завершив исследование феномена предательства полковника, стали кандидатами и докторами военных наук, не знает никто, ибо цифра сия — тайна великая есть. Судя по тому, что и через 60 лет после казни предателя его призрак по-прежнему будоражит воображение экспертов по обе стороны океана, можно предположить, что рати научных мужей еще прибудет!

Сегодня мы вскользь коснемся шпионских потуг полковника, а основные усилия сосредоточим на акции, которой история советской контрразведки в своих скрижалях не уделила должного пиетета.

На профессиональном жаргоне акция называется «Сезам, откройся!», что на общедоступном языке означает «негласное проникновение в жилище объекта оперативной разработки».

К слову, благодаря опыту и таланту организаторов ряда мероприятий, что предшествовали упомянутой акции, были обнаружены улики, неопровержимо свидетельствовавшие о шпионском промысле Пеньковского.

В 1960 году, завершив дело оперативной разработки полковника Попова — «крота» ЦРУ в Главном разведывательном управлении Генштаба (ГРУ), — генерал-лейтенант Грибанов О.М., начальник Второго главного управления (центральный контрразведывательный орган КГБ СССР), пришел к выводу о необходимости проведения слежки за всеми сотрудниками дипломатического корпуса, а также бизнесменами и журналистами из капиталистических стран, находящимися в Москве.

Действительно, эти грандиозные по числу привлекаемых сотрудников КГБ мероприятия проводились в круглосуточном режиме в течение не менее двух недель, два-три раза в год.

За их подготовку и организацию отвечал начальник Седьмого управления (наружное наблюдение), а непосредственными исполнителями были бригады «топтунов», оснащенные автомобилями «Волга» повышенной проходимости с форсированными двигателями.

…30 декабря 1961‐го мобильная бригада вела слежку за Дженет Чизхолм, супругой сотрудника Сикрет Интеллидженс Сервис (СИС) Родерика Чизхолм, «сидевшего под корягой» — действовавшего под прикрытием 2‐го секретаря консульского отдела посольства Великобритании в Москве.

Англичанка вышла из дому, покаталась на автобусе, затем, меняя линии метро — «проверялась», — прибыла на станцию «Проспект Маркса». Вскоре сыщики зафиксировали, как Чизхолм вошла в подъезд дома № 8 по ул. Горького.

Пробыв внутри пару минут, женщина вышла, демонстративно поправляя юбку. Тем самым она хотела убедить вероятных «опекунов», что у нее возникли проблемы с нижним бельем, и ей пришлось воспользоваться первым подвернувшимся парадным.

Сыщики уже были готовы вновь «сесть ей на хвост», как вдруг заметили мужчину в драповом пальто и пыжиковой шапке, буквально выпрыгнувшего из подъезда, откуда только что вышла Чизхолм.

Этому не придали бы значения, если бы не одно обстоятельство: мужчина вошел в подъезд сразу за англичанкой. Конечно, в другой ситуации это можно было отнести к случайному совпадению, но только не в тот раз! — ведь следили, ни много ни мало, за женой установленного разведчика! А что если…

Пока «топтуны» решали, стоит ли брать «Пыжика» под наблюдение — так они окрестили «мужика из парадного», — он бесследно исчез.

«Сотрудникам Седьмого управления, упустившим “Пыжика”, объявили по выговору, остальным дали команду “в ружье!” — то есть искать мужчину, что провел пару минут в подъезде, который посетила англичанка.

Допущенная “топтунами” ошибка и последовавшие за этим выговоры сделали фигуру “Пыжика” объектом повышенного интереса.

Тем не менее, я полагал, что со временем всё успокоится. Еще как ошибся!

На следующий день, буквально за час до Нового года, мне позвонили из Седьмого управления:

– “Пыжик” найден!

Как бы это ни выглядело неправдоподобным, то была сущая правда. Тот же самый сыщик, что днем ранее упустил “Пыжика”, был в бригаде “наружки”, что вела наблюдение за обстановкой у военного НИИ на Овчинниковской набережной Москва-реки.

Как вдруг из здания вышел “Пыжик”, но теперь он был не в драповом пальто и пыжиковой шапке, а в общевойсковой форме полковника. Вот так удача!

Потребовалось совсем немного времени, чтобы установить его личность — Олег Владимирович Пеньковский, полковник Главного разведывательного управления.

С того момента сыщики Седьмого управления уже ни на мгновение не выпускали из поля зрения этого “полкаша”.

Следующая встреча Пеньковского с англичанкой состоялась 21 января 1962‐го вблизи цирка на Цветном бульваре, и начальник Седьмого управления с рапортами своих подчиненных и фотографиями встреч “Пыжика” с Дженет Чизхолм поспешил на доклад к генералу Грибанову.

Глава контрразведки Советского Союза понял, что у СИС в Москве есть агент, а возможно, речь идет и о целой сети английских шпионов, но факты о враждебной деятельности Пеньковского отсутствовали.

Вскоре, однако, пренебрежение им банальной формальностью чуть было не поставило его на грань провала.

Дело в том, что офицеры ГРУ и КГБ, имевшие официальное разрешение посещать иностранные посольства, — и не только западных стран, — обязаны были заранее согласовывать свои визиты со Вторым главком.

Однако Пеньковский, отправляясь в очередной раз на прием в посольство Великобритании, пренебрег этой обыденной формальностью.

В ответ на возмущение по этому поводу Грибанова начальник ГРУ Серов написал ему от своего имени примирительное письмо с предложением замять это недоразумение.

Получив письмо от Серова, Грибанов сделал вид, что внял просьбе старшего по званию товарища (Серов на погонах имел на две звезды больше, будучи генералом армии), но для начала решил посоветоваться с коллегой из Шестого главного управления КГБ СССР (военная контрразведка) генерал-полковником Петром Ивашутиным.

Оба пришли к заключению, что кроме фотографий о случайных встречах Пеньковского с иностранкой, конкретными уликами, свидетельствующими о его противоправной деятельности, они не располагают.

Кроме того, генералами вдруг овладела боязнь ошибиться и навлечь на себя гнев высших военачальников страны, которые, как им было известно, покровительствовали Пеньковскому.

Ведь он вхож в дом начальника Главного управления ракетных войск и артиллерии маршала Варенцова С.С., а у начальника ГРУ генерала армии Серова И.А. и вовсе числится в закадычных друзьях.

Варенцов и Серов имели непосредственный выход на высшее военно-политическое руководство страны: на Первого секретаря ЦК КПСС Никиту Хрущёва и министра обороны Маршала Советского Союза Родиона Малиновского.

Понятное дело, ни Грибанов, ни Ивашутин не решился бы “лечь грудью на жерла пушек такого калибра”, то есть рисковать собственной карьерой, не имея достаточной обвинительной базы против Пеньковского.

Ко всему прочему, генералов сбивал с толку блестящий послужной лист полковника…»

Олег Владимирович Пеньковский родился 23 апреля 1919 года в городе Орджоникидзе.

Окончив артиллерийское училище в 1939 году, принимал участие в войне с белофиннами на Карельском перешейке. В 1940 году принят в ряды ВКП(б) и откомандирован в Московский военный округ, где назначен на должность заместителя начальника отдела политуправления.

Его начальником был дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Дмитрий Гапанович. В 1942 году Пеньковский познакомился с его дочерью Верой, которая в 1945 году стала его женой.

В ноябре 1943 года Пеньковский подал рапорт о направлении его на фронт, и сначала поступил в распоряжение начальника штаба артиллерии 1‐го Украинского фронта генерал-полковника Варенцова С.С., а затем командовал 323‐м артиллерийским противотанковым полком.

В июне 1944‐го Пеньковского вслед за ранением поместили в московский госпиталь. После выписки он узнал, что в «генеральском» госпитале находится на излечении его командир, генерал Варенцов.

Проявив свойственную ему предприимчивость, Пеньковский на «черном рынке» приобрел бутылку французского коньяка «Remy Martin» (недосягаемая роскошь для жителей Москвы в то время), явился к Варенцову, и тот оставил его при себе в качестве офицера связи.

Пеньковский еще не раз будет оказывать услуги семье своего командира Варенцова, вскоре занявшего пост Главного маршала артиллерии, взамен же получит его расположение и дружбу.

Великую Отечественную войну Пеньковский закончил командиром 51‐го артиллерийского противотанкового полка резерва Главного командования в звании подполковника.

За боевые заслуги во время двух войн Пеньковский награжден шестью орденами, в том числе двумя орденами Красного Знамени и орденом Суворова, и одиннадцатью медалями.

Окончив в 1948‐м Военную академию им. Фрунзе, Пеньковский через год поступил в Военно-дипломатическую академию (ВДА) и через 4 года получил красный диплом.

…В 1955 году Пеньковский, находясь в служебной командировке в Анкаре, успешно справлялся с обязанностями на двух участках: официально занимая должность военного атташе, одновременно исполнял обязанности главы резидентуры военной разведки.

Когда же вновь назначенный резидент ГРУ генерал-майор Савченко допустил ряд грубых оперативных просчетов, Пеньковский тотчас этим воспользовался, обвинив его в полной некомпетентности.

Будучи рисковым и азартным игроком, Пеньковский решил сорвать банк — стать во главе легальной резидентуры ГРУ в Турции, а в качестве третейского судьи привлек «соседа» — резидента КГБ, с которым заранее установил дружеские отношения. Ему-то он и направил свою обвинительную депешу.

Разразился скандал, в основе которого — и все его участники это понимали — были не личные претензии полковника Пеньковского к генералу Савченко, а традиционное соперничество и противостояние двух спецслужб: Комитета госбезопасности и Главного разведывательного управления Генштаба (ГРУ).

О случившемся доложили Хрущёву, а Пеньковского отозвали в Союз и влепили выговор за «несоблюдение правил должностной субординации».

В действительности же руководство ГРУ вменило ему разглашение сакральной и тщательно скрываемой от посторонних и, прежде всего, — от КГБ, тайны о регламенте взаимоотношений между офицерами военной разведки.

По возвращении из Турции Пеньковский продолжал служить в ГРУ, но отношение к нему со стороны начальства стало настороженным.

Чувствуя это, Пеньковский не без участия маршала Варенцова получил в сентябре 1958 года направление на курсы Генерального штаба при Военной академии им. Дзержинского по изучению ракетной техники.

1 мая 1959 года он с отличием окончил курсы, и начальник ГРУ генерал-полковник Иван Серов предложил ему командировку в Индию на должность военного атташе и резидента легальной разведки ГРУ.

Однако 5 января 1960 года Пеньковского вызвал заместитель начальника управления кадров генерал-майор Шумский и обвинил в умышленном сокрытии прошлого своего отца, офицера-белогвардейца, в составе Добровольческой армии Деникина воевавшего против Красной армии на Северном Кавказе. В итоге командировка Пеньковского в Индию сорвалась из-за «антисоветской деятельности отца», а сам он был переведен в действующий резерв ГРУ.

В июне 1960‐го Пеньковского назначили членом приемной комиссии в Военно-дипломатической академии. А в августе, когда он вернулся из отпуска, его поставили перед выбором: либо он остается в приемной комиссии, либо переходит в Информационное управление ГРУ.

Пеньковский взбунтовался и отклонил оба предложения, заявив, что претендует на должность начальника курса ВДА.

«Бунтовщика» вызвал глава управления кадров ГРУ генерал-лейтенант Смоляков. Узнав, что в 1962 году истекает срок службы (25 лет) Пеньковского в Вооруженных Силах, генерал популярным языком объяснил, что ни работа за границей, ни должность начальника курса ему «не светит из-за антисоветской активности папеньки», и так как он отвергает предложенные ему назначения, то его вновь зачисляют в действующий резерв ГРУ советником Госкомитета СССР по науке и технике (ГКНТ).

Вскоре Пеньковский вкусит прелести статуса офицера действующего резерва. Работая под прикрытием заместителя начальника отдела внешних сношений ГКНТ, у него будет возможность открыто общаться с посещающими Союз иностранными учеными и делегациями, а также неоднократно выезжать в Лондон и Париж.

Но пока… Пока в новом назначении он видел глухой тупик, если не конец своим карьерным устремлениям, чего так настойчиво добивались кадровики.

Не надо обладать богатым воображением, чтобы представить, что творилось в душе Олега Пеньковского после посещения сановных кабинетов кадровиков-самодуров.

Ему, юному лейтенанту, познавшему запах пороха и крови, в 20 лет заработавшему первый боевой орден, да какой — Красного Знамени!

Ему, прошедшему горнило войны и в 26 лет победоносно завершившему ее с (!) шестью орденами, одиннадцатью медалями и погонами подполковника.

Ему, умнице, с блеском окончившему две академии и курсы Генерального штаба, защищавшему интересы державы на передовой невидимого фронта в Турции, кадровики — тыловые крысы — отказывают в доверии, ссылаясь на «белогвардейское прошлое его отца»!

Наконец, ему, человеку вулканической энергии, предлагают уйти в резерв. Боевой полковник — и вдруг резервист в сорок лет от роду? Нет, никогда!

…Думается, что именно эти унизительные аудиенции в кабинетах твердолобых чинуш, которые внушили ему, что он не нужен, что он не может быть востребован из-за «антисоветской деятельности» его отца, произвели в душе и голове Олега Пеньковского необратимый переворот.

Ведь у него — таланта, сноровки, навыков, планов, здорового честолюбия и неутоленных амбиций на двоих. Он жаждет деятельности, он хочет быть оценен по своим заслугам.

Он обязан добиться признания, и пусть не у своих — у тех, кто по другую сторону баррикады. Но он это сделает, чего бы ему ни стоило!

Энергичный и авантюрный по натуре Пеньковский никогда не ждал у моря погоды, он сам ее — делал!

Он — человек, который «сам себя сделал», привыкший пробивать стены собственной головой. И он еще докажет всем, что чего-то стоит на этом свете!

Так, или приблизительно так, рассуждал Пеньковский, покидая кабинеты вельможей из управления кадров Главного разведывательного управления.

…Нисколько не умаляя ущерба, нанесенного Пеньковским безопасности нашей страны, и нисколько не оправдывая его измены, хотелось бы, наконец, установить причинно-следственную связь, узнать, что явилось отправной точкой, что было первично в его предательстве?

«Не змеи кривы, а кривы те дыры и щели, через которые им приходится пролезать» — как знать, может, применима эта кавказская мудрость и к «делу Пеньковского»?

Если рассмотреть работу нашего антигероя на спецслужбы противника под таким углом зрения, то его измену можно считать следствием. Ведь, по его твердому убеждению, того служебного положения, которое он заслуживал, ему не дали достичь по сугубо субъективным причинам. Отсюда его обида, в итоге переросшая в манию величия человека, которого не оценили по достоинству.

С августа 1960 года и все последующие 9 месяцев уязвленный до глубины души Пеньковский предпринимает маниакальные попытки войти в контакт с сотрудниками ЦРУ, СИС и даже канадских спецслужб.

В мае 1962‐го это ему, наконец, удается, и под псевдонимом «Герой» он начинает работать на ЦРУ, а на СИС — как «Йог» и «Алекс».

Увы, его поджидают абсолютно непредвиденные трудности: после бегства в СССР сотрудников британского Форин офис Маклина и Бёрджесса (оба — члены «Кембриджской пятерки») церэушники с большим недоверием и настороженностью относятся к коллегам из Сикрет Интеллидженс Сервис.

Однако, в конце концов, начальник ЦРУ Ричард Хелмс принял решение, что его ведомству вкупе с СИС следует «вести» Пеньковского сообща. И, как покажет ближайшее будущее, изменник станет ценнейшим приобретением и Центрального разведывательного управления, и Сикрет Интеллидженс Сервис, их величайшей удачей, которую они не сумели использовать в полной мере.

…Работу на ЦРУ и СИС можно рассматривать в качестве моральной компенсации, которую Пеньковский устроил самому себе. Этот menage a trois (брак втроем) не только льстил ему, он полностью удовлетворял его тщеславие.

Находясь в услужении у двух сильнейших спецслужб мира, он счёл, что решает судьбы своей страны и сможет изменить ход холодной войны. Играя на противоречиях двух враждующих сторон, он видел себя ключевой фигурой на международной арене.

Отсюда его панические доклады-пророчества американским операторам Джорджу Кайзвальтеру и Джозефу Бьюлику о неизбежности ядерной войны, которую, по его убеждению, развяжет Хрущёв.

А также его требования к своим английским операторам Майклу Стоуксу и Гарольду Шерголду организовать ему встречу с королевой Елизаветой II, чтобы лично предупредить ее об атомной угрозе.

Или, к примеру, его бредовая идея заполучить портативную атомную бомбу, чтобы взорвать ее в Москве, когда он почувствует, что США теряют контроль над ситуацией в мире, то есть сработать в упреждающем режиме.

Впрочем, сегодня уже невозможно установить, был ли Пеньковский искренен в своих порывах или по-крупному блефовал, чтобы, преумножив свою значимость в глазах закордонных работодателей, потребовать увеличения размера гонорара.

…С июля 1962‐го под кличкой «Пров» Второй главк разрабатывает Пеньковского по подозрению в шпионаже в пользу Великобритании.

Благодаря усилиям подчиненных генерала Грибанова изменник «таскал каштаны из огня» для своих закордонных хозяев лишь 16 месяцев. Однако всё то время «Герой» поставлял им так много материалов, что в ЦРУ по ним работала специальная команда из 20 переводчиков и аналитиков. А в СИС с документами, полученными от «Йога», работали 12 экспертов.

Некоторые материалы, касавшиеся планов и намерений высшего советского военно-политического руководства, ЦРУ направляло напрямую президенту Джону Кеннеди.

Так, 23 августа 1961 года Пеньковский через связника Гревила Винна передал данные о том, что Хрущёв намерен заключить сепаратный мирный договор с ГДР. Тем самым был спровоцирован очередной Берлинский кризис, когда две супердержавы находились в шаге от развязывания полномасштабных боевых действий в центре Европы.

14 октября 1962 года американский самолет-шпион У‐2, совершив облет территории Кубы, сделал снимки строящихся стартовых площадок для ядерных баллистических ракет, а также ангары для их хранения.

Однако аналитики ЦРУ смогли определить характер сооружений исключительно благодаря секретным документам, которые Пеньковский передал через Гревила Винна. Их «Герой» тайно переснял в Главном ракетно-артиллерийском управлении, куда он был вхож благодаря дружбе с главным маршалом артиллерии Варенцовым.

16 октября фотографии, как и пояснения к ним Пеньковского, легли на стол президента США Джона Кеннеди, и в мировой истории начался период, известный как «Карибский кризис».

Над миром нависла реальная угроза атомной войны, ибо военное противостояние двух супердержав достигло апогея и вполне могло перерасти в открытое ядерное столкновение с непредсказуемыми последствиями.

В случившемся катаклизме нельзя недооценивать роль Пеньковского, ибо он, и не кто иной, вручил ЦРУ сведения о размещенных на Кубе наших ракетах с ядерными боеголовками и о времени их подлета к территории США.

Только через несколько месяцев после получения примирительного письма Серова генерал Грибанов обратился к председателю КГБ Семичастному с рапортом об установлении за полковником Пеньковским круглосуточного наружного наблюдения дома и по месту службы.

Применив кинокамеру с дистанционным управлением, размещенную на балконе соседей, проживавших над квартирой Пеньковского, удалось отснять, как он настраивает радиоприемник на определенную волну, слушает передачи и делает какие-то пометки в блокноте.

С целью тщательного контроля поведения «Прова» по приказу генерала Грибанова лейтенанты Алексей Киселёв и Николай Ионов отправили семью, жившую прямо над квартирой Пеньковского, в санаторий на Черноморском побережье, просверлили отверстие в полу и установили микроминиатюрный перископ размером с булавочную головку.

В течение двух недель они фиксировали, как полковник фотоаппаратом «Минокс» (недоступным ему в служебной деятельности) переснимает какие-то документы под грифом «Сов. секретно» и «Особой важности».

Однако, даже имея на руках такие козыри, генерал Грибанов не рискнул отдать приказ на проведение негласного обыска в квартире Пеньковского. Чтобы не быть лично ответственным за вторжение в жилище полковника, он переадресовал решение этого вопроса председателю КГБ Семичастному.

…Санкцию на обыск председатель всё-таки дал. С весьма расплывчатой формулировкой: «Для возможного выявления фактов несанкционированной работы полковника Пеньковского с секретными материалами по месту жительства».

Казалось бы, надо только отдать приказ Ионову и Киселёву — игра будет сделана.

Потому что ранее, в 1950‐е годы, эти сотрудники накопили богатый опыт проникновения и в более защищенные и трудные, чем квартира, помещения — в рабочие кабинеты дипломатов иностранных посольств.

Такие проникновения на оперативном жаргоне назывались «свадьбами». Им подвергались, как правило, посольства второстепенных держав, которые состояли в тесных вассало-союзнических отношениях с нашим главным противником — с Соединенными Штатами.

Когда посольство пустело, на протяжении нескольких часов там орудовали технари, вскрывающие замки и сейфы любой сложности. Лингвисты, читающие тексты на любых языках. Оперативные сотрудники из разных подразделений контрразведки.

Офицеры собственной безопасности таких посольств принимали свои меры предосторожности. То из открытого сейфа на наших оперов бросались ядовитые змеи, то какую-нибудь шкатулку с секретными документами, изготовленную как «ванька-встанька», после вскрытия невозможно было вернуть в начальное положение.

Бывало всякое, но и добывалось многое — то, что нельзя было получить у американцев напрямую, получали у их союзников-вассалов.

Под руководством заместителя начальника Второго главка полковника Пашоликова Л.В. был разработан план, согласно которому удалось выманить из квартиры и объект, и его жену с малолетней дочерью.

Для этого токсикологи из лаборатории КГБ обработали стол и кресло в кабинете Пеньковского некой раздражающей субстанцией, после чего у него на ягодицах и ладонях появилась экзема.

Должным образом проинструктированные врачи из ведомственной поликлиники ГРУ, куда полковник обратился за помощью, объявили, что ему, его жене и дочери необходимо пройти обследование в условиях стационара.

Оставалась мать Пеньковского — Клавдия Власовна, которая постоянно проживала в Одинцово, но на время госпитализации семьи прочно обосновалась в квартире, став физическим препятствием проведения обыска.

Все помыслы Ионова и Киселёва теперь были направлены на поиск предлога, с помощью которого можно или вывести женщину из квартиры, или где-то задержать на время, достаточное для реализации операции «Сезам».

…Внешне тетя Клава — божий одуванчик из русской глубинки, но по имевшимся оперативным данным, очень осторожный и недоверчивый человек — на мякине не провести. Всякие попытки выдернуть ее к участковому, в ЖЭК, в поликлинику были обречены. Ну, сколько там смогут ее продержать? Час, полтора — маловато!

Но скорее проблема была в другом: в любом вызове, в какой бы привычной чекистской упаковке он ни был подан, она могла усмотреть подвох. И, не найдя убедительного для себя объяснения, зачем она так скоропостижно понадобилась официальным инстанциям, тетя Клава могла проигнорировать вызов. Хуже того, заподозрив неладное, «занять круговую оборону», то есть отказаться покидать квартиру.

Словом, тете Клаве надо было такой спектакль организовать, так искусно его разыграть, чтоб она только и жила происходящим на сцене действом, а о буфете в фойе и не вспоминала!

Ионов и Киселёв отдавали себе отчет, что все эти вызовы в ЖЭК, к участковому — попахивают портянками уполномоченных из ВЧК времен военного коммунизма. И, чтобы не «маршировать во вчерашнем дне», им надо было отступить от шаблонных наработок и придумать нечто из ряда вон выходящее!

…Слуховым контролем было установлено, что на следующий день тетя Клава собиралась на Центральный рынок, чтобы купить для внучки свежие фрукты и отвезти их в больницу.

«Слава Богу!» — решили Ионов и Киселёв, — выводить женщину не придется — выйдет сама. Однако на всё про всё у нее будет не более двух часов — время явно недостаточное, чтобы опергруппа хорошенько «ошмонала» жилище ее сына.

Имелось еще одно обстоятельство, которое могло если не помешать обыску, то расшифровать его перед Пеньковским.

Дело в том, что существует физический закон, даже не закон — явление: сразу после применения даже классной отмычки, замок начинает капризничать, а родной ключ то заедает, то проделывает холостые обороты. Потом всё нормализуется, но первый раз замок будет давать сбои.

Рачительный хозяин обратит внимание, что замок работает не так, как раньше. А уж профессионал и вовсе поймет, что в замке ковырялись отмычкой или дубликатом ключа.

Как это случилось четырьмя годами ранее при проникновении в квартиру предателя Попова, и он на допросах сам об этом заявил. Операм еще до обыска у Попова было известно, как реагируют запоры на «совокупление» с отмычкой, но иного выбора у них не было.

Чтобы не допустить подозрений у «Прова» и у его матери, что кто-то манипулировал с дверным замком в их отсутствие, было решено отобрать ключи у тети Клавы на несколько часов. Но как?

И вдруг Николая Ионова осенило.

Схватив телефонный аппарат, он набрал номер своего приятеля Лехи, а ныне — начальника отделения уголовного розыска на Красной Пресне капитана милиции Алексея Федоровича Молочкова.

Спустя 10 минут Молочков перезвонил Ионову:

— Коля, «щипач» экстра-класса будет… Впрочем, ты его знаешь, жили-то в одном дворе. Да-да, тот самый, — Алик Непорочный!

В 1950‐е во дворах около Тишинского рынка можно было встретить отдыхавшего после очередной отсидки знаменитого карманника Витю Малину, ученика легендарного Васьки Бриллианта, иконы криминалитета Советского Союза.

Собирал Витя вокруг себя окрестную ребятню и бесплатно показывал и объяснял разные фокусы. Ловкость рук — никакого мошенничества. Очаровав пацанов, Витя предлагал им повторить кое-что из своих фокусов. И внимательно следил, как и что делают мальчишки.

Был в ватаге той Александр Поречный, по прозвищу Алик Непорочный — маленький, конопатый, азартный, рожденный неизвестным отцом. Отсюда и прозвище: малый, мол, появился от непорочного зачатия.

Вот у Алика и карты появлялись нужные, и пятак исчезал на глазах у изумленной публики. Витя Малина похвалил Непорочного и увел с собой. Так Александр Поречный стал карманником.

До встречи с Малиной Алик как-то недооценивал ремесло карманных воров. Оказалось — зря. «Щипачи» — это не «отморозки» — накачанные, коротко остриженные амбалы, которым природа-мать более одной извилины не выделила, и которые, по большому счету, способны лишь на вульгарный разбой. А думать начинают, если вообще начинают, после того, как человека жизни лишат. Оно и понятно: куда как просто расшибить в щепу дверь и вломиться с пистолетом в квартиру, «где деньги лежат», ведь сила есть — ума не надо.

Совсем иной породы, иной закваски карманники.

«Щипачи» на Руси всегда считались высшей кастой преступного мира. Артисты-виртуозы. Они себя даже сравнивают с пианистами и скрипачами. Держат тонус, следят за собой. Говорят, три дня не «поиграешь» — не поупражняешься — только тебе будут заметны огрехи в исполнении, через неделю — заметят профессионалы, братья по ремеслу, а уж через месяц — можешь и провалить «выступление», то есть быть схваченным за руку.

Преступный мир всегда преклонялся перед железной самодисциплиной «щипачей». Еще бы: спиртным не злоупотребляют, спят всласть, по утрам — зарядка, словом, блюдут режим. А это ох как непросто при жизни воровской!

За два часа до выхода «на промысел» ничего не едят и не пьют, даже чая, — как пограничники перед выступлением в наряд по охране госграницы. Это насилие над собой заставляет с полной отдачей работать все «бортовые системы» человеческого организма: обостряется зрение, слух, обоняние. Реакция становится молниеносной.

Карманников сравнивают не только с заступающими в наряд погранцами, но и с каскадерами.

Чего ради, спрашивается, каскадер, перекореженный в десятке неудачно выполненных трюков, отдающий себе отчет, что каждый очередной финт может стать последним, все равно прыгает на полном ходу с поезда, с крыши десятиэтажного дома?!

Каскадер обычно отвечает: «Это мой образ жизни, я не могу без риска, жизнь без опасностей и соперничества с ними кажется пресной». То же самое может сказать о себе и классический карманник.

Апофеозом жизни Непорочного стало лето 1957‐го, когда в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Все подозреваемые в неблагонадежности личности в преддверии фестиваля подлежали выдворению за 101‐й километр. Алик остался один. Вот тогда-то его талант и засверкал бриллиантовыми гранями.

По Москве ходили толпы «бесхозных» иностранцев. Каждый вечер Алик приволакивал домой швейцарские часы, фотоаппараты, брелоки, сигареты. Что-то раздаривал, что-то продавал по дешевке дворовым корешам. Бумажники с разноцветными банкнотами придерживал до возвращения из ссылки «деловых» — валютчиков.

Однажды на ВДНХ Алик встретил иностранца, который выгодно отличался от разномастной горластой толпы. Во-первых, возраст — мужику за сорок. Во-вторых, — белый. А его «прикид» — костюм — и идеальное состояние «колесиков» — обуви — свидетельствовали о повышенной кредитоспособности.

Скомандовав себе «на абордаж», Алик заточенным серебряным полтинником подрезал задний карман иностранца.

Эх, знать бы ему, что иностранный лох и его карманы привлекли не только его внимание, но являются объектами неусыпного бдения «топтунов» Службы наружного наблюдения КГБ!

Иностранец был, ни много ни мало, иностранным разведчиком, действовавшим под прикрытием торговой фирмы одной уважаемой западноевропейской страны, и только что «в одно касание» получил от своего агента десяток экспонированных микрофотопленок. Они находились в бумажнике, который-то и стал добычей виртуоза Непорочного.

Не успел Алик и десяток шагов отмерить, удаляясь от жертвы, как был взят под белы руци и доставлен в секретную Лубянскую тюрьму. Туда же вскоре доставили и «пострадавшего» во вспоротых портках.

…Допрос, более походивший на «вербовку в лоб», провел очень серьезный дядя в погонах полковника КГБ.

Не тратя времени на увертюру, он показал Алику фотографии, на которых тот был запечатлен рядом со своей жертвой, в привычном для «щипача» ракурсе, неопровержимо доказывавшем злой умысел Непорочного.

Дядя пояснил, что отсутствие судимостей у Алика — это не его заслуга, а недоработка органов внутренних дел, которую легко исправить. Добавил, что Лубянка — не богоугодное заведение, и материал о проделках Алика на ВДНХ может оказаться в МУРе, если он не согласится оказать помощь самой гуманной в мире дружине, чьи бойцы известны чистыми руками, горячими сердцами и холодными головами.

Непорочный понял: торг неуместен, и поспешил заверить дядю, что готов выполнить любое его поручение.

Действительно, и на очной ставке с лохом в тюрьме, и на судебном процессе Алик, придерживаясь отработанной ему линии поведения, полностью изобличил супостата, засвидетельствовав, что именно из кармана инородца выпали, а он «случайно» их подобрал, не подозревая, что это шпионские материалы.

В итоге фирмач схлопотал реальный срок, а Алик был с миром отпущен на все четыре стороны. Зачислять его в тайный Орден сексотов Лубянки не стали ввиду отсутствия сферы приложения «щипаческого» таланта Непорочного.

Этот пробел в биографии Алика восполнили оперативники МУРа: он стал верховодить на «курсах начинающих щипачей». Молодая блатная поросль, которую он натаскивал, не ведала, что Алик — милицейский стукач, и все они находятся под «колпаком» МУРа.

Непорочному хватило минуты, чтобы усвоить, какая роль отводится ему в предстоящем спектакле на Центральном рынке.

— Только вот неувязочка одна выходит, гражданин опер-упал- номоченный, — обратился он к Николаю Ионову, почувствовав в нём старшего. — Где гарантия, что в ментовском околотке, узнав, что я — Непорочный, будут вести со мной такие же задушевные беседы? В менты принимают не по интеллекту, а по анализам… Поэтому разговор у них с такими, как я, соответствующий: «аналиТЫческий», так тебе наТЫкают «демократизатором» в ребра и в харю, а потом тебя — в козлятник на трое суток без права переписки с ЮНЕСКО о правах человека…

— Ты цену себе не набивай, будто беременная кенгуру, — оборвал его Молочков, у которого Алик состоял на личной связи, — сказали же тебе, что даже в журнале происшествий регистрировать не будут… Товарищ, — капитан выбросил руку в сторону улыбающегося Ионова, — обо всем уже подумал…

А под видом сознательных граждан, что на рынке «повяжут» тебя, будут выступать наши люди… Ты, помнится, рассказывал мне про лохов, которым взрезал карманы, доставал оттуда какую-нибудь муть и принародно возвращал ее владельцу, дескать, «на, держи, раззява, не у себя в деревне — в столице ухо надо держать востро»… Тогда ты не боялся и гарантий ни у кого не требовал, а теперь? Что изменилось теперь?!

Алик проигнорировал вопрос. Сложив губы трубочкой, он сосредоточенно пускал кольца табачного дыма в потолок.

— Ну что ж, — Ионов пошел ва-банк, — если наш друг сомневается, настаивать не будем… Я генералу так и доложу… Кстати, Алексей Федорович, — взгляд в сторону капитана, — какое вознаграждение вы платите за риск?

— Когда как, Николай Григорьевич, — Молочков принял подачу Ионова, — иногда даже в случае инвалидности пособие выплачиваем…

— Ну, до инвалидности, я уверен, дело не дойдет!

Психологический прессинг Ионова с использованием так чтимых Аликом категорий: «наш друг», «генерал», «вознаграждение» дал результаты. Непорочный, малый понятливый, тут же загасил сигарету.

— Нет, я что? Мне бы вот только рабочую руку не сломали… А остальное — разыграем как по нотам!

Алик Непорочный слово сдержал.

На машине «наружки» его подвезли к рынку, показали мать Пеньковского, появившуюся у прилавков с фруктами. Заточенным серебряным полтинником, зажатым между указательным и средним пальцами правой руки, Алик взрезал ее хозяйственную сумку.

Не успел он достать вожделенный кошелек и связку ключей, как на него навалились сознательные советские граждане, случайно оказавшиеся в тот час на Центральном рынке.

Бутерброд с икрой, как известно, падает икрой на пол: мимо рынка как раз проезжал милицейский наряд на «уазике». Всех: тетю Клаву, карманника, сознательных граждан погрузили в машину и отправили в отделение.

Там-то и началось: допросы, протоколы, очные ставки…

Потом приказ: «Следственный эксперимент!» И повезли всех на рынок, где расставили пострадавшую, посягателя и свидетелей по местам и попросили вспомнить, кто, чего делал, о чем думал и прочее. И так беспрерывно пять часов — уголовный розыск, он работает основательно!

— Ничего себе, сходила за клубничкой для внучки! — сжимая связку ключей и кошелек в руке, молвила тетя Клава при выходе из отделения. — Чтоб вам всем ни дна ни покрышки!

Алексей Киселев и Николай Ионов основательно покопались в рабочем столе «Прова», добыв убедительную доказательную базу его преступного промысла.

Они обнаружили вызвавший восхищение всех профессионалов Второго главка арсенал шпионских аксессуаров: три мини-фотокамеры «Минокс» — любимый инструмент всех шпионов тех и последующих времен, позволяющий делать до 50 снимков без перезарядки; диктофоны; шифртаблицы; инструкции по связи и, конечно, семь нераспечатанных пачек банкнот по 10 тысяч рублей каждая (70 тыс. рублей — целое состояние, если учесть, что автомобиль «Волга» ГАЗ-21 в те годы стоил 5 тыс. 600 рублей).

Все обнаруженное, но до поры оставленное нетронутым на своих местах, свидетельствовало, что полковник шпионскому ремеслу предавался с маниакальной неистовостью.

…Когда опер, дежуривший у перископа, стал свидетелем, как Пеньковский рассматривает поддельный советский общегражданский паспорт, генерал Грибанов, предположив, что объект намеревается привести в действие план перехода на нелегальное положение, поставил вопрос о его аресте перед председателем КГБ.

Семичастный согласовал вопрос с Никитой Хрущёвым, и 22 октября 1962 года «Прова» арестовали и заключили в Лефортовскую тюрьму.

Суд над Пеньковским и его связником с англо-американскими хозяевами Гревилом Винном под председательством генерал-лейтенанта юстиции В.В. Борисоглебского проходил в Москве 3—11 мая 1963 года.

Несмотря на то, что судебный процесс проходил в закрытом режиме, тем не менее объем и значение той информации, которую Пеньковский поставил своим хозяевам в ЦРУ и СИС, старательно занижались. И хотя обвинение ему предъявлено в измене Родине и шпионаже, однако основной акцент делался на его моральном разложении.

Во время судебного процесса Пеньковский держался самоуверенно. Ha вопросы отвечал надменно, дерзко. Видимо, рассчитывал, что ему дадут не более десяти лет, а американцы как-нибудь изловчатся и организуют обмен.

Однако, когда председатель суда объявил о высшей мере, добавив, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит, Пеньковский сломался, закрыл лицо руками и долго не мог их опустить.

…Приговор Пеньковскому оглашен 11 мая 1963 года и через неделю приведен в исполнение в Бутырской тюрьме.

Гревил Винн, обвиненный в пособничестве и подстрекательстве к шпионажу, притворен к восьми годам лишения свободы с отбыванием первых трех лет в тюрьме, а последующих — в колонии строгого режима. Однако уже через год и восемь месяцев его обменяли на разведчика Конона Молодого, на Западе известного как Гордон Лонсдейл. Кстати, прототип главного героя в нашумевшем фильме «Мертвый сезон».

Вслед за судебным процессом над Пеньковским и Винном смена статуса также коснулась следующих должностных лиц:

…Генерал армии Иван Серов снят с должности начальника ГРУ, понижен в звании до генерал-майора и отправлен в ссылку помощником командующего Уральским военным округом по хозяйственным вопросам. Умер в собственной постели в возрасте 85 лет.

…Шеф военной контрразведки генерал-полковник Ивашутин получил на погоны дополнительно по большой звезде, став генералом армии. Более того, занял должность начальника Главного разведывательного управления Генштаба ВС СССР.

…Главный маршал артиллерии Сергей Сергеевич Варенцов был вынужден оставить должность начальника Главного управления ракетных войск и артиллерии и вскоре умер. Сегодня его имени не найти ни в одном справочнике или энциклопедическом словаре.

В последовавшей за судебным процессом перетряске руководящего и оперативного состава ГРУ около трехсот работавших за рубежом военных разведчиков были отозваны в Москву и многие из них уволены с формулировкой «служебное несоответствие».

…После суда восьмерых английских и пятерых американских дипломатов объявили persona non grata и выдворили из Советского Союза.

7 июля 1986 года бойцы «Альфы» «сняли с дистанции» — негласно задержали — экс-генерал-майора Главного разведывательного управления ГШ ВС СССР Дмитрия Федоровича Полякова, когда он в парадном мундире при всех регалиях направлялся в Военно-дипломатическую академию, чтобы огласить напутствие выпускникам, ставшим военными разведчиками.

Вскоре досье на выпускников Поляков, в иночестве агент ЦРУ «Топхэт», переслал бы своим работодателям, и молодая поросль военной разведки попала бы «под колпак» ФБР.

…Поляков верноподданно служил американцам не потому, что стал жертвой их шантажа, нет! Он был предателем по убеждению. В свое время, отвергнув политические ориентиры советского правительства хрущевской «оттепели», он считал, что оно незаслуженно чернит, попирает и предает забвению идеалы сталинской эпохи, которые он 1418 дней защищал на фронтах Великой Отечественной.

Впрочем, были и другие, более тривиальные мотивы, что в течение 25 лет подпитывали рвение подполковника, а со временем — генерал-майора Полякова «таскать каштаны из огня» сначала для американской контрразведки, а затем для Центрального разведывательного управления США.

Основным же побудительным мотивом, толкнувшим Полякова в объятия американских вербовщиков, была месть. Месть за безвинно погибшего сына.

В ноябре 1961 года, когда Поляков работал в нью-йоркской резидентуре ГРУ, в Соединенных Штатах свирепствовала эпидемия гриппа. Младший из его трех сыновей простудился и получил осложнение на сердце. Спасти его могла срочная операция, стоившая огромных денег.

Поляков обратился к руководству резидентуры за материальной помощью, чтобы сына прооперировали в нью-йоркской клинике. Резидент, в свою очередь, запросил штаб-квартиру ГРУ. Москва ответила отказом, и младенец умер.

Буквально на следующий после смерти сына день Поляков, озверевший от бездушия начальства, предложил свои услуги высокопоставленному офицеру американской армии.

Разумеется, предложение было принято, и вскоре Полякова встретился с охотниками за скальпами — так американские спецслужбисты зовут сотрудников ФБР, ищущих потенциальных изменников среди офицеров КГБ и ГРУ.

Недолго длившееся сотрудничество с Бюро было прервано в 1962 году Центральным разведывательным управлением. Его руководство места себе не находило от мысли, что такой ценный источник, каким являлся подполковник Поляков, используется ФБР не по назначению. Ведь он — кладезь ценнейшей информации!

Джон А. Маккоун, в то время директор ЦРУ, согласовав с президентом Кеннеди вопрос об использовании Полякова, немедленно позвонил Гуверу и предложил передать ему на личную связь перспективного «клиента». Шеф ФБР спорить с «соседом» не стал, понимая, что за его спиной стоит сам президент.

Сделка состоялась, и Поляков сразу попал в разряд особо засекреченных ценных агентов.

Все те 25 лет, что Поляков удобрял американскую шпионскую ниву, СССР понес ущерб в десятки миллионов долларов.

В ЦРУ обоснованно считали своего «крота» по кличке «Топхэт» одним из самых продуктивных источников. В Управления для анализа и обобщения материалов, поступавших от него, было создано специальное подразделение, едва успевавшее их обрабатывать.

Поляков передал американцам более 100 копий журнала «Военная мысль» под грифом «Особой важности», издаваемого исключительно для высших советских руководителей, где излагались состояние, стратегия, тактика и планы Верховного командования СССР.

Кроме того, для заокеанских работодателей «Топхэт» выкрал тысячи страниц документов, в которых были даны технические характеристики самого секретного советского оружия.

Работая в резидентурах ГРУ в Бирме, Индии, а также в Центральном аппарате Генштаба, в Военно-дипломатической академии Советской армии, «крот» раскрыл своим американским хозяевам принадлежность к внешней и военной разведке около 1500 советских офицеров и около 200 агентов из числа иностранных граждан.

Во время войны во Вьетнаме Поляков представил ЦРУ стратегическую информацию о численности, структуре и боеспособности северо-вьетнамских войск.

В начале 1970‐х он передал в ЦРУ сведения, что Китай находится на грани прекращения военно-экономического сотрудничества с Советским Союзом.

Это помогло Соединенным Штатам «прорубить окно» в КНР: президент США Никсон и его помощник по безопасности Киссинджер тотчас вылетели туда с государственным визитом.

И не прогадали: в ходе встреч с китайским руководством представленная «Топхэтом» информация реализована с выгодой для администрации США.

…Звание «генерал-майор» Полякову присвоили в 1974 году. Одним из его покровителей был начальник управления кадров ГРУ генерал-лейтенант Изотов, до этого назначения в течение 15 лет проработавший в аппарате ЦК КПСС.

В уголовном деле Полякова фигурируют дорогие подарки, сделанные им Изотову. За генеральское звание, к примеру, предатель своему благодетелю презентовал серебряный сервиз на 12 персон, специально для этой цели купленный ЦРУ на лондонском аукционе Sotheby’s за баснословную цену.

Генеральский чин обеспечивал Полякову доступ к материалам, которые не имели отношения к его прямым служебным обязанностям. Например, к перечню военных технологий, которые закупались или добывались в ходе наших разведывательных усилий на Западе.

По признанию помощника министра обороны США при президенте Рейгане Ричарда Перла, он потерял дар речи, когда узнал о существовании 5000 советских программ, использовавших западную технологию для наращивания своего военного потенциала.

За годы службы у ЦРУ в качестве «мальчика, подающего мячи», Поляков «сдал» американцам 7 наших «кротов» — 6 старших офицеров, граждан США, и 1 подданного Великобритании, — действовавших в пользу СССР.

До сих пор в американских спецслужбах с гордостью вспоминаю так называемое «Британское дело». И это несмотря на то, что его закрыли еще в конце 1960‐х.

Поляков передал ЦРУ копии с фотографий, сделанных нашим британским «кротом», которые тот, в свою очередь, переснял с секретных документов, иллюстрирующих работу системы управляемых ракет, состоящих на вооружении армии США.

Изучив снимки, сделанные «Топхэтом», в Лэнгли проследили путь этих документов по инстанциям и выяснили, на каком этапе они попали в руки нашего агента.

Таким образом, ЦРУ вышло на отдел управляемых ракет Министерства авиации Великобритании. Там и работал наш человек — Фрэнк Боссарт. Его арестовали и приговорили к 21 году тюремного заключения.

В этой связи вызывает недоумение, почему в ГРУ так легко смирились с утратой в чрезвычайно сжатый срок — 5 лет — столь большого числа (семерых!) особо ценных агентов и не провели надлежащего расследования причин их провала!

Ясно одно: пренебрегая кооперацией со Вторым главным управлением КГБ в плане поиска и разоблачения возможно действовавшего в своей среде агента противника, ГРУ не сумело самостоятельно установить источник утечки разведывательной информации.

Даже в 1991 году, когда Поляков был уже давно расстрелян, американцы во время войны в Персидском заливе (операция «Desert Storm» — «Буря в пустыне») с успехом использовали поставленные «Топхэтом» сведения, уничтожая иракские противотанковые ракеты советского производства. А ведь они были недосягаемы для американских средств подавления.

…Выйдя в 1981‐м в отставку, Поляков помог американской контрразведке разоблачить нескольких наших разведчиков-нелегалов, заброшенных в США на оседание под видом иммигрантов и уже сумевших натурализоваться, устроиться на работу в американские госучреждения.

Этому способствовала не дьявольская всепроникаемость Полякова, а косность советской партийно-бюрократической системы.

Отставник Поляков продолжал работать в Главном разведывательном управлении освобожденным секретарем парткома. Убывшие в длительные загранкомандировки разведчики-нелегалы оставались на партийном учете по прежнему месту работы, то есть были подотчетны предателю: он имел доступ к их учетным карточкам, к партийным взносам; был осведомлен о причине их отсутствия на партсобраниях.

Так что вычислить их как разведчиков-нелегалов для «Топхэта», имевшего к тому же опыт практической разведывательной работы, труда не составляло. Всё остальное — дело техники: сигнал американским хозяевам, и наши парни, на подготовку которых затрачены годы труда и мешки денег, сгорали, как спички.

На одном из допросов «Топхэта» сотрудники Следственного управления КГБ Александр Духанин и Юрий Колесников поинтересовались, не жалко ли ему преданных им разведчиков-нелегалов, молодых русских парней, которых он сначала готовил на специальных курсах, а затем отправил на электрический стул?

Ответ был обескураживающим:

«В этом и заключалась моя работа. Можно еще чашечку кофе?»

Поляков прослужил американцам 18 лет, как вдруг в 1978‐м попал под подозрение. В тот год сведения о его шпионской деятельности были умышленно слиты в средства массовой информации США начальником контрразведки ЦРУ Джеймсом Энглтоном, который считал, что «Топхэт» намеренно подставлен советской разведкой.

Вскоре после этого американский журналист Эдвард Эпштейн опубликовал книгу о Ли Харви Освальде, в которой подтверждалась информация Энглтона, полученная журналистами от его источников в ЦРУ и ФБР.

В 1979 году подозрения в отношении Полякова подтвердил Роберт Хансен, в то время сотрудник нью-йоркского отделения ФБР и одновременно (!) агент ГРУ, подписывавший свои донесения псевдонимом «Ramon Garсia»[20].

Невзирая на эти сигналы, во второй половине 1979‐го Полякова направили в Индию в качестве военного атташе и одновременно резидента ГРУ. Там он находился до июня 1980 года, когда, наконец, руководство военной разведки придало значение сигналу от Хансена и отозвало генерала в Москву.

Удивительно, но даже после всех этих перипетий Поляков продолжал бесконтрольно работать в штаб-квартире Управления на Хорошевском шоссе. Там отказывались верить, что один из самых почитаемых генералов военной разведки, к тому же участник ВОВ, с первого и до последнего дня проведший на фронте, может быть предателем.

Сведения на Полякова были косвенными, что давало возможность его защитникам утверждать: «Хансен — двойной агент, по заданию ФБР порочащий ГРУ и дискредитирующий его сотрудников».

Однако главная причина, почему в отношении Полякова не было предпринято ни малейших попыток провести расследование, заключается в нежелании руководства военной разведки выносить сор из избы. По этой же причине не был проинформировано и руководство Комитета госбезопасности.

Поляков, узнав через свои связи в администрации ГРУ, что имеются некие сигналы о его двурушничестве, тотчас «лёг на дно», прекратив все контакты с ЦРУ. Но затем с помощью новейших средств связи продолжил снабжать американцев информацией о советских военных разведчиках, выезжавших в долгосрочные командировки за кордон.

Казус генерала-изменника Полякова Д.Ф. во всех отношениях не имел прецедентов в истории отечественных спецслужб.

Он не только поставил своеобразный рекорд, как по длительности работы в пользу противника, так и по объему переданной им секретной информации политического и разведывательного характера.

Рекорд еще и в другом: всё то время «кроту» удавалось не попасть в поле зрения нашей контрразведки. Впрочем, последнее обстоятельство вполне объяснимо.

Во-первых, Поляков долгие годы являлся кадровым офицером ГРУ Генштаба ВС СССР, и хотя бы поэтому был досконально осведомлен о методах и приемах, используемых КГБ в своей деятельности по выявлению агентуры противника.

Причем был он не рядовым опером, но старшим офицером, а затем и генералом. Отсюда — беспрерывный приток информации, который в итоге помогал «Топхэту» не совершать ошибок, а когда надо — то «лечь на дно». До лучших, разумеется, времен.

Во-вторых, американцы тоже не благодушествовали, а оберегали своего сверхценного источника самыми изощренными способами, начиная от мероприятий по дезинформации, призванных отвести от «Топхэта» любые подозрения в проведении им враждебных СССР акций, и кончая применением самой совершенной радиоэлектронной аппаратуры.

…С 1980 года, когда «Топхэт» после заграничных вояжей окончательно «стал на якорь» в Москве, американцы для поддержания с ним связи использовали только бесконтактные способы — тайники и радиосредства. Последним отводилась решающая роль, для чего агенту вручили устройство, закамуфлированное под пачку «Беломора», из которого он производил «радиовыстрел» — передачу сведений, — длившийся не более 3–4 секунд.

Предварительно закодировав информацию — 2–3 страницы машинописного текста, — «Топхэт» засовывал в карман плаща пачку «Беломора», садился в «букашку» или «червонец» — номера троллейбусных маршрутов, проходящих мимо американского посольства на Садовом кольце.

Как только троллейбус доезжал до здания дипломатической миссии США, агент нажимал нужную кнопку, и… игра сделана! Поди попробуй запеленговать этот виртуальный контакт — да никогда!

Лишь в редчайших случаях «Топхэт» производил тайниковые закладки. При этом магнитные контейнеры он не только изготавливал собственными руками, но и лично закладывал их на традиционных маршрутах передвижения своих операторов из ЦРУ.

Что касается выемки контейнеров, то эти операции никогда не были для предателя в тягость. За контейнерами он не шел — летел на крыльях: деньги-то по радио не передашь и не примешь!

И хотя ох не генеральское это дело — изымать тайники, но разве можно отречься от денег? Ведь «не отрекаются, любя!»

Впрочем, справедливости ради, надо отметить, что вознаграждение Полякову (по его собственному требованию) американцы редко выдавали валютой или рублями. За время обслуживания англосакских хозяев Поляков наличными получил всего лишь 90 тысяч рублей (цены 1970‐х годов).

Как правило, вознаграждения выдавались ювелирными изделиями с бриллиантами, рыболовными принадлежностями по высшей мировой классификации, либо уникальным столярным инструментарием.

В 1979 году один такой набор коллекционных инструментов, которыми пользуются исключительно столяры-краснодеревщики, обошелся ЦРУ в $120 тысяч (!).

К слову, Поляков долгое время был председателем Общества охотников и рыболовов Москвы, и всё свободное от шпионажа время что-то строгал, пилил, мастерил, либо удил рыбу.

Свидетельствует ас контрразведки полковник Черкашин В.И.:

«Поляков — один из многих американских агентов, которые были раскрыты и осуждены после вербовки Эймса и Хансена в 1985‐м — в “год шпиона”. Однако его место особое в этом трагическом и страшном списке, поскольку никто другой из остальных не занимал столь высокого положения в иерархии советского разведывательного сообщества и никому так долго и так эффективно, не удавалось шпионить в пользу нашего противника.

Случай с Поляковым уникален, поскольку ему удалось, сотрудничая с ФБР и ЦРУ, избежать ареста в течение 25 лет. Разумеется, это уже к вопросу о профессионализме работавших с ним офицеров американских спецслужб и эффективности наших органов государственной безопасности».

Бывший американский спецслужбист Пит Эрли в одной своей публикации утверждал, что «Топхэт», будучи задержанным, попросил доставить его на прием к председателю КГБ СССР Виктору Михайловичу Чебрикову, которому в беседе с глазу на глаз поставил условие: он чистосердечно рассказывает всё о своих «деяниях», а Комитет не преследует его семью.

Можно смело утверждать, что версия Эрли — не более, чем наивная байка, ибо в те времена изменнику путь был заказан везде, кроме следственного изолятора и расстрельной камеры.

Да и сам ультиматум Полякова смахивает на торг, что в те годы абсолютно недопустимо. Спецслужбы торговались, выручая лишь тех сотрудников, в которых были абсолютно уверены. Предателей никто не пытался выручить. Выбор у них был ограничен: в сибирский лагерь или на эшафот.

Правда, в XXI веке ситуация изменилась кардинальным образом, но это — уже совсем другая история.

Идея использования сотрудников «глубокого прикрытия» принадлежала начальнику Департамента контрразведки ЦРУ Гарднеру Гасу Хэтэуэю. В марте 1981 года по его инициативе в Москву в порядке эксперимента над проектом под кодовым названием «Чистая лазейка» прибыл молодой офицер, церэушник «глубокого прикрытия» (наши контрразведчики называли таких сотрудников «подснежниками»).

Его появление имело предысторию. Дело в том, что Хэттавэй, возглавляя в 1970‐х московскую резидентуру ЦРУ, обратил внимание, что его подчиненные практически лишены возможности покидать здание посольства незамеченными. Всякий раз за ними увязывалась «наружка». В то же время несколько человек, так называемые «чистые» дипломаты, занимавшие низкие посты в посольстве, могли беспрепятственно передвигаться, куда им вздумается.

Одной из причин, почему КГБ всегда знал, за кем следить, а кого можно оставить без присмотра, заключалась в том, что его подчиненные, будучи в почтенном возрасте — от 40 до 45 лет, — уже успевали побывать в других странах, то есть «засветиться», поэтому советская контрразведка задолго до их приезда в Москву располагала на них исчерпывающей информацией.

Идея Хэттавэя состояла в том, что новичка-церэушника, никогда ранее не работавшего за границей по линии разведки, вычислить намного сложнее. Особенно если он будет молод — 30–35 лет — и не будет не только участвовать в повседневных «играх» своих коллег, но и посещать помещений резидентуры, а весь рабочий день будет заниматься чисто посольскими делами.

На «тропу войны» разведчики «глубокого прикрытия» должны выходить только в решающий момент, и то лишь, если имеется абсолютная гарантия, что они не «засветятся».

Сотрудникам «глубокого прикрытия» вменяется в обязанность молниеносно появиться в нужном месте в нужное время и так же молниеносно исчезнуть. Они обязаны действовать как призраки. Вместе с тем результаты их действий всегда должны быть не только материальны, но и весьма осязаемы.

Об их принадлежности к ЦРУ осведомлены только в Лэнгли, резидент и посол США в Москве. Использовать такого «подснежника» можно лишь в случае крайней необходимости — когда шефу резидентуры понадобится, чтобы кто-то из его офицеров покинул посольство, не увлекая за собой «хвост».

Проект Хэттавэя «Чистая лазейка» был успешно апробирован, и на смену первопроходцу решено было послать следующего молодого офицера — Эдварда Ли Говарда.

Он полностью удовлетворял всем требованиям, предъявляемым к кандидатам на эту должность. Ко всему прочему, жена Эдварда — Мэри Говард прошла 6‐недельный курс разведывательной подготовки на «Ферме» — в знаменитой разведшколе в Кэмп-Пири, учебном центре ЦРУ в штате Вирджиния, и работала секретарем начальника оперативного Департамента ЦРУ.

Так как трудно было прогнозировать, с какими чрезвычайными обстоятельствами Говарду придется столкнуться в Москве, он был тщательно проинформирован обо всех важных операциях, проводимых американской резидентурой ЦРУ в Москве.

Однако в московские окопы холодной войны Говард так и не попал, поскольку в апреле 1983 года рутинный тест на полиграфе показал, что он лгал относительно употребления в прошлом психотропных препаратов и чрезмерного увлечения алкоголем. Его отвели от поездки в СССР, и в мае уволили из ЦРУ без объяснения причин.

У него начались запои, по ночам он стал донимать бывших коллег телефонными звонками, выражая им свое неудовольствие и критику в адрес руководства Лэнгли за то, что оно разрушило его мечту стать национальным героем, а другим он себя и не мыслил, верой и правдой служа ЦРУ…

В августе 1983 года в советское консульство поступило заявление от Говарда о выдаче ему туристической визы для поездки в СССР. В конверт он вложил письмо с просьбой о встрече с представителем КГБ для передачи информации, которая может представлять интерес для советской стороны.

Местом встречи он предложил здание Капитолия в Вашингтоне — довольно смелый шаг, учитывая предполагаемый характер встречи, но не такой уж и безрассудный, если иметь в виду, что контрразведчики из местного отделения ФБР вряд ли заподозрят, что предусмотрительный и осторожный сотрудник КГБ предпочтет для встреч со своим агентом эту кишащую людьми туристическую Мекку.

Однако руководство вашингтонской резидентуры КГБ, опасаясь попасть в ловушку ФБР, приняло решение не рисковать и на встречу не выходить. Тем более, что был период обострения пропагандистской войны между США и СССР, и раскрытие американской контрразведкой вербовочной акции русских в священном для всех граждан США месте — здании Конгресса — вызвало бы в стране вал протеста и негодования.

Год спустя после попытки Говарда установить контакт с КГБ, Центр пересмотрел решение вашингтонской резидентуры и дал «добро» на встречу.

Выяснилось, что сделать это непросто. В феврале 1984 года, во время ссоры в баре, Говард выхватил пистолет и выстрелил в потолок. Суд признал его виновным. В прошлом судимостей он не имел, поэтому его освободили под подписку о невыезде, ограничившись пятилетним условным наказанием и назначением принудительного лечения в психиатрической клинике. Во всём случившемся, как и в своих психических расстройствах, бедняга по-прежнему винил только ЦРУ.

Вместе с любимой женой Мэри и малолетним сыном Эдвард переехал в местечко Эль-Дорадо близ Санта-Фе, столицы штата Нью-Мексико, нашел там подходящую работу — устроился экономистом в законодательном собрании штата, но так и не смог побороть в себе обиду на Управление. Ведь работа в ЦРУ представлялась ему полной приключений и блеска, а он со временем непременно должен был стать героем Америки…

Когда сотрудники резидентуры нашли новый адрес Говарда и напомнили ему о его письме, он с энтузиазмом воспринял предложение о сотрудничестве. Ему предложили выехать в Вену для встречи с человеком, который, возможно, станет его оператором.

Через три месяца Говард, нарушив подписку о невыезде, приобрел тур и вылетел в Европу якобы для закрепления реабилитационного курса.

…21 сентября 1984 года, прибыв в Вену, Говард переступил порог советского консульства и встретился с указанным ему человеком. С первой минуты общения он изъявил готовность выдать всё известное ему о работе московской резидентуры ЦРУ, действовавшей под прикрытием посольства США. Вместе с тем Говард не был бы американцем, если бы за оказание этой услуги не потребовал денег, — он согласился на ничтожные 150 тысяч долларов.

Сделка состоялась.

Говард стал обладателем требуемой суммы, а Комитет госбезопасности — информации особой важности.

Кроме прочих сведений Говард представил данные о совершенно секретном проекте «Чистая лазейка», который к тому времени перестал быть проектом, превратившись в полновесную секретную операцию, регулярно проводимую резидентурой ЦРУ в Москве и в столицах соцстран Восточной Европы.

Получив требуемую сумму, Говард поместил деньги на секретный счет в швейцарском банке, и уже 23 сентября в компании жены шумно праздновал акт возмездия над ненавистным Управлением у себя дома в Эль-Дорадо.

Говард полагал, что сделка носила единовременный характер, но в КГБ считали по-другому. И хотя контракт не был оформлен письменным договором о взаимных обязательствах, Комитет не собирался в дальнейшем отказываться от услуг добровольного рекрута, постоянно держа его в поле зрения. В скором времени у Говарда появится возможность в этом убедиться.

1 августа 1985 года Гарднер Гас Хэтэуэй получил срочную телеграмму из резидентуры ЦРУ в Риме. В то утро в американское посольство явился Виталий Юрченко и объявил о своем желании работать на Соединенные Штаты. Совсем недавно он занимал должность заместителя начальника отдела Первого главка КГБ СССР, осуществлявшего все секретные операции в США и Канаде.

Ничего себе улов! Таких размеров золотая рыбка со времен Пеньковского не попадала в американские сети!

Сотрудникам американской резидентуры в Риме Юрченко сообщил, что в прошлом году в Вене некий американец в контакте с советскими разведчиками передал какую-то информацию о деятельности ЦРУ в Москве.

Сам Юрченко никогда не встречался с «венским информатором» и о переданных им в КГБ сведений не имел представления. Единственное, в чем русский перебежчик был совершенно уверен: американец некоторое время работал в ЦРУ и был неожиданно уволен во время подготовки к работе в Москве.

Никогда не терявший самообладания Хэтэуэй понял, о ком идет речь, грязно выругался и со словами: «Этого ублюдка надо обезвредить, пока он не натворил новых бед!» — схватил трубку прямой связи с директором ЦРУ Уильямом Кейси.

Получив сигнал в отношении Эдварда Ли Говарда лично от шефа ЦРУ, Федеральное бюро расследований занялось поиском весомых улик для ареста отступника. Одновременно за домом Говарда установили круглосуточное наружное наблюдение, которое экс-разведчик тотчас обнаружил.

Полтора месяца спустя, не имея никаких юридических оснований для задержания подозреваемого, как и не сумев добыть других доказательств вины Говарда, кроме заявлений Кейси, фэбээровцы пошли напролом.

19 сентября 1985 года три сотрудника ФБР в течение (!) восьми часов допрашивали Говарда в надежде «расколоть» его и вырвать признание. Тщетно, ибо окончательно озлобившийся церэушник-расстрига всё отрицал. Но вместе с тем он отдавал себе отчет, что крест ему готов и дело за малым: осталось принести гвозди и молоток.

Не дожидаясь команды фэбээровцев «на выход с вещами», он сумел оторваться от «наружки», следившей за домом, и вместе с женой на своем скоростном «Oldsmobile» умчaлся за город.

За рулем сидела Мэри. У одного из поворотов Говард применил трюк под названием «черт из табакерки», которому его обучили в ЦРУ. На полном ходу он неожиданно выпрыгнул из машины в «мертвой зоне» — на закрытом от наблюдения участке пути.

В тот же миг Мэри усадила рядом с собой куклу — заранее приготовленный мужем манекен, — который со стороны можно было принять за Говарда.

Трюк сработал, преследователей удалось обмануть, а Эдвард Ли Говард через несколько часов оказался в советском посольстве в Вашингтоне, откуда тайно был вывезен в Москву.

Справедливости ради надо сказать, что такие, как Говард, по своим личным данным и моральным качествам не годятся для работы в качестве кадровых сотрудников какой-либо спецслужбы. Им, романтикам, вечным искателям щекочущих нервы приключений, претит рутинная система, царящая и этих организациях.

Свое призвание такие люди, как Говард, находят на стезе секретного сотрудничества со спецслужбами в качестве агентов. Они не носят «плащ и кинжал»; эти атрибуты принадлежности к тайному Ордену, как правило, хранятся в сейфе их операторов. Работают они во благо спецслужб не по расписанию, выверенному уставом, а по вдохновению.

Сотрудничество Говарда с Комитетом госбезопасности было весьма плодотворным и взаимовыгодным еще и потому, что он сам решил переменить «веру».

Вот как отзывался о Говарде экс-председатель КГБ СССР Владимир Крючков:

«По прибытии в Советский Союз Говард был окружен заботой и вниманием, ему был предоставлен дом в поселке Жуковка под Москвой с круглосуточной охраной. Начался непростой период адаптации американца к условиям советской действительности.

Будучи широко образованным и интеллектуально развитым человеком, он, однако, имел крайне неустойчивую психику, был легко ранимым человеком. Настроение Говарда менялось по нескольку раз в день, причем без всякой видимой на то причины. От безудержного веселья через минуту могло не остаться и следа, и он впадал в депрессию, доброжелательность и общительность легко переходили в замкнутость и даже агрессивность. В часы нервных срывов с ним могли общаться только наиболее близкие ему сотрудники КГБ.

Но такие приступы проходили сравнительно быстро, и тогда перед нами вновь представал умный и тактичный собеседник, внимательно внемлющий советам и пожеланиям, дотошно выясняющий все интересующие его вопросы.

Говард обладал широкими познаниями в экономике, неплохо разбирался в финансовых вопросах, а бизнесменом он был, вообще, от Бога.

Имея значительные денежные накопления на счетах западных банков, Говард активно играл на разнице курсов валют и никогда не оставался в проигрыше.

С его согласия несколько высокопоставленных советских специалистов банковского дела ознакомились с его методикой и приемами извлечения дохода в игре на валютной бирже и дали им высокую оценку. Неоценимую помощь принесли и представленные им сведения о практике работы с вкладами частных лиц в банках некоторых западных стран.

Говарда с полным на то основанием можно назвать смелым человеком с развитым авантюрным началом и любовью к бесшабашному, не всегда оправданному риску.

Несмотря на привязанность к жене и сыну, Говард через некоторое время общения терял к ним интерес, испытывал потребность в смене обстановки, ему явно нужны были новые впечатления и собеседники. В погоне за сменой обстановки и насыщением новыми впечатлениями Говард объездил весь Советский Союз, побывав на Кавказе, в Сибири, Прибалтике и на Украине.

Говард несколько раз под чужой фамилией выезжал в страны Западной Европы для решения своих личных вопросов. Всякий раз он с восхищением отмечал отменное качество изготовленных для него в Оперативно-техническом управлении КГБ СССР документов. Но полное удовлетворение и неподдельный восторг Говард испытал, когда с нашими документами посетил Соединенные Штаты Америки.

Вернувшись в Жуковку, при встрече со своим куратором Говард, находясь в крайней степени возбуждения, буквально прокричал:

“Я оттрахал ЦРУ, я “умыл” ФБР и надрал задницу его шефу Эдварду Гуверу!”

Говард, несомненно, был патриотом своей страны, любил родину, тяжело переживал разлуку с ней. Всё время пребывания в Советском Союзе мысленно возвращался к той несправедливости, которая, по его мнению, была допущена по отношению к нему.

И в самом деле, его лишили заработка, расторгли договор, поломав тем самым все материальные расчеты семьи. Говард скрупулезно подсчитал нанесенный ему ущерб и в разговорах не раз возвращался к этой теме.

Вообще, Говард всегда крайне болезненно реагировал на малейшее ущемление своих прав. Поэтому за шесть лет жизни в СССР он так и не смог свыкнуться со многими проявлениями сугубо советского уклада жизни, например, со сферой обслуживания, которая возмущала его с первого дня. Он частенько устраивал разборки в магазинах, наивно пытаясь втолковать продавцам такой понятный для него, американца, принцип торговли: “клиент всегда прав”.

После распада СССР Говард лишился заботливого покровительства в лице Комитета, и я не могу исключать, что однажды его могут “сдать”, как это уже сделали с рядом других секретных помощников советской разведки».

…Необходимо отметить, что опасения экс-председателя КГБ еще раньше настигли самого Эдварда Говарда. Накануне развала Советского Союза он стал добиваться разрешения на выезд в какую-нибудь спокойную цивилизованную страну.

Распоряжением Бакатина он был отправлен в Венгрию, но вскоре понял, что это решение было ошибочно либо по причине излишнего оптимизма, либо из-за сознательного намерения отправителя «сдать» его американской Фемиде. Что, кстати, вполне допустимо, если учесть, скольких иностранных источников, верой и правдой много лет работавших в пользу СССР, Бакатин, этот горе-председатель, лишил денежной подпитки и обрек на нищенское существование!

Как только Говард ступил на венгерскую землю, американская администрация предприняла серию попыток заполучить его живьем. Под непрекращающимся давлением США венгерские власти вынуждены были выслать Говарда из страны, и в декабре 1991 года он оказался в Швеции. Но и там спокойной жизни у него не случилось. В августе 1992 года он был арестован по подозрению в шпионаже. А в сентябре, когда дело было закрыто, шведские власти депортировали Говарда в Россию.

По возвращении на «малую родину» — в Москву — Говард с семьей занял просторную квартиру на Чистых прудах, в Кривоколенном переулке, 4. В 2001 году открыл свой бизнес, став владельцем страховой компании. Умер в Москве от цирроза печени в 2006 году.

В конце 1990‐х на Рейджент-стрит в английском графстве Хертфордшир можно было видеть невзрачного человечка в темных не по погоде очках и с хозяйственной сумкой в руках.

Поминутно оглядываясь, он спешил в близлежащую лавчонку, где, схватив пакет провизии, трусцой возвращался домой.

И было из-за чего. Уличные мальчуганы, завидев его, хором кричали:

«Тили-тили тесто, русскому шпику здесь не место!»

Поэтому надо было действовать не мешкая. Входную дверь — на засов и на два поворота ключа. Проверить окна — плотно ли закрыты шторы и опущены ли жалюзи. Всё!

Вот, наконец, она — упоительная свобода и одиночество! Он ждал их долгих 14 лет, с тех пор, как отбывал срок в тюрьме для особо опасных государственных преступников.

Пробыв в тюрьме 14 лет из назначенных ему судом 23‐х, 48‐летний Майкл Беттани, бывший узник под номером В-67313, выйдя на свободу, бросил семью и уединился в Хертфордширском графстве, в малюсенькой хибаре, которую-то и домом назвать можно с большой натяжкой, где, судя по рапортам надзирающего за ним полицейским, он работает над мемуарами.

За какие же прегрешения судьба и Королевский суд наказали Майкла Беттани?

Майкл Беттани, одиннадцатый ребенок в семье рабочих, рос застенчивым и робким к вниманию незнакомых ему людей. Он особенно замкнулся в себе после того, как разошлись его родители. Майкл, сторонившийся женского общества, остался с отцом, под влиянием которого он всегда и находился.

Его отец Рональд Беттани, очаровательный и беззаботный человек, слыл в округе большим фантазером авантюрного склада, мечтавшим любым способом прославиться и разбогатеть. Однако все его размышления вслух об ожидающей его Вселенской славе и богатстве так и не покинули орбиту мечтаний. В этом же духе он воспитывал единственного оставшегося с ним сына — Майкла.

К своим семнадцати годам, когда его сверстники уже поступили в престижные колледжи и университеты, или преуспели на ниве бизнеса, Майкл, освоив почти половину библиотеки Британского музея, неожиданно для своего отца, сверстников и соседей, блестяще сдал экзамены в Оксфордский колледж.

Во время обучения как преподаватели, так и сокурсники Беттани отмечали его эрудицию и широчайшие познания в различных областях самых неожиданных наук. На втором курсе он самостоятельно начал изучать немецкий язык, да так успешно, что уже через полгода читал Шиллера и Гёте в оригинале.

Вместе с тем от внимания окружения не ускользнуло, что Майкл никогда не участвовал в шумных студенческих вечеринках, заканчивавшихся, как правило, массовой оргией с проститутками по вызову и гомосексуальной вакханалией.

Кстати, гомосексуальные отношения были весьма распространенным явлением среди студентов Оксфорда, особенно среди отпрысков влиятельных представителей английского истеблишмента — воротил бизнеса, членов правительства и парламента.

Забавам своих порочных сверстников Майкл предпочитал уединение в библиотеке колледжа или в парке. За это от сокурсников он получил кличку «Белая ворона». Никто и не подозревал, что в душе «Белой вороны» бушуют бури тщеславия, жажды совершить ПОСТУПОК и, наконец, огрести гору денег.

Кто ищет — тот находит. Стояла ранняя солнечная осень, что само по себе большая редкость для Туманного Альбиона.

Как всегда в одиночестве, Беттани, сидя в парке, штудировал очередное произведение Гёте. Проходивший мимо радиотехник колледжа в знак приветствия приподнял шляпу. Майкл, погруженный в перипетии сюжета, лишь кивнул в ответ.

Вместе с тем от его внимания не ускользнуло, как, вытаскивая из кармана носовой платок, радиотехник обронил на дорожку, посыпанную тертым кирпичом, ключ. Майкл было уже собрался окликнуть растяпу, как вдруг его осенило.

«Вот он, шанс прославиться, — чуть было не вскрикнул Беттани, — я покажу вам, на что способен “Белая ворона”!»

…Через пару минут по радиотрансляционной сети колледжа он, имитируя голос диктора Би-Би-Си, объявил:

«Внимание, внимание! Работают все радиостанции Великобритании! Армады русских танков, неся огромные потери, взломали оборону Королевских войск и движутся по направлению к Лондону. С воздуха их поддерживают сотни самолетов! Всем студентам и преподавательскому составу колледжа немедленно укрыться в бомбоубежище!»

Сразу же захлопали двери, послышались взволнованные голоса. Началась невообразимая паника и давка. Все — студенты и профессура — ринулись к бомбоубежищу. Здание колледжа опустело.

Увы, вход закрыт амбарным замком. Наплевать — два удара ломом, и путь к спасительному подземелью открыт!

Беттани же в это время носовым платком протер микрофон и тумблеры, к которым прикасался, и беспрепятственно скрылся в парке, где вдали от перепуганных адептов и их наставников спокойно продолжил общение с Гёте.

Перепуганных? Ну да! Время-то — самый разгар холодной войны, которую эти непредсказуемые русские решили-таки обратить в горячую!

…Прибывшие через полчаса сотрудники Скотланд-Ярда в течение суток подвергали изнуряющему допросу всех студентов и преподавательский состав.

Когда Майкла спросили, что ему известно об инциденте, он, скромно потупив очи долу, ответил, что ничего не знает, так как изучал труды Гёте в парке. Дотошный полицейский попросил показать то место. Прошли в парк.

«Н-да, отсюда даже взрыва атомной бомбы вы бы, сэр, не услышали!» — был вердикт полицейского чина.

Радиотехника уволили без выходного пособия, а в дверь радиорубки врезали электронный замок.

Лишь по окончании колледжа Беттани рассказал особо доверенным лицам, как он устроил провокацию, зашифрованную слоганом «Спасайся, кто может — русские идут!»

Поступком № 2 Беттани сразил весь Оксфорд наповал.

В середине 1970‐х, когда в английской студенческой среде всё еще было всеобщее поклонение «Биттлам» и постулатам движения хиппи, Майкл на студенческую вечеринку явился в форме штандартенфюрера СС с красно-белой нацистской повязкой на рукаве с непременной свастикой, да еще под носом нарисовал черной ваксой усы «а-ля Адольф Гитлер».

Ай да тихоня, ай да «Белая ворона»! Да такой даст сто очков форы всем сорвиголовам Оксфорда!

…Увидев, что сверстники обратили на него внимание, Майкл включил граммофон на полную громкость и под нацистские песни стал маршировать прусским строевым шагом по дворику колледжа, всем своим видом показывая, что плевать он хотел и на поклонников «Биттлз», и на косматых хиппи.

Этой своей выходкой Майкл решил утереть нос своим сокурсникам и доказать им, что он далеко не «Белая ворона» и не просто «книжный червь».

То, чего так жаждал Беттани — славы, — наконец, приняло его в свои объятия.

Еще обучаясь в колледже, Беттани предпринимал попытки поступить в Форин офис, однако судьба в облике секретной службы Великобритании — Сикрет Интеллидженс Сервис (СИС) распорядилась по-своему.

Ведь преимущество демократического общества, вроде британского, состоит в том, что никакие экзотические взгляды, ни даже экстравагантные выходки, подобные той, что устроил тихоня Беттани, твоей карьере не помеха.

Более того, именно в этом его ультраправом идеологическом демарше он и приглянулся чиновникам из департамента по работе с персоналом СИС.

Встреча с одним из них стала для Майкла судьбоносной, и вскоре он был оформлен в штат МИ‐5 (английская контрразведка) и направлен служить в Северную Ирландию, с задачей добывать компромат на местных террористов.

Беттани с головой окунулся в работу по выявлению и оперативной разработке главарей Ирландской Республиканской Армии. Он делал это сознательно, находя поведение и идеологию «леваков» деморализующими и зловредными. Заваливая вышестоящее руководство в Лондоне донесениями и глубоко аргументированными предложениями, Майкл быстро продвигался по служебной лестнице, даже получил высшую награду Великобритании «Орден Подвязки».

Не помешал его продвижению по служебной лестнице и пьяный дебош, из-за которого он угодил в полицейский участок. Отнюдь! Более того, он получил повышение — назначение в отдел «К», работавший по советским дипломатам, аккредитованным в Англии и подозреваемым в связях с КГБ.

Вернувшись в Лондон, Беттани женился, а через некоторое время у него родилась тройня: мальчики-близнецы. Жизнь превратилась в рутину: работа-дом-работа. А ввиду того, что его жена Сэлли редко покидала какую-нибудь очередную лечебную клинику, денег в семье Майкла практически не было. А ведь надо было поднимать, то есть кормить и платить за обучение близняшек!

Тогда-то жажда славы и денег вновь напомнили о себе, и он решился. Как знать, возможно, сказались гены его отца — авантюрного мечтателя!

В одну из ночей 1983 года Майкл Беттани опустил записку в почтовый ящик дома Аркадия Гука, резидента КГБ, действовавшего под прикрытием первого секретаря посольства СССР в Лондоне.

В записке излагалось короткое предложение о секретном сотрудничестве. О себе Беттани ограничился лишь указанием, что он является офицером МИ‐5.

В случае согласия сотрудники резидентуры должны были разместить в воскресном приложении газеты «Санди таймс» объявление о продаже дома в помеченном Беттани адресе, указав точное время, когда можно посетить вымышленный дом.

У Гука закралось подозрение, что английская контрразведка затевает оперативную игру с целью компрометации нашей резидентуры, действующей под посольской «крышей». По его мнению, это был классический, если не сказать глупый, вариант подставы, который напоминал хрестоматийный пример из «Справочника молодого чекиста».

Сомнения Гука всячески подогревал его заместитель Олег Гордиевский, уже в полную силу работавший в качестве «крота» на англичан и получавший от них традиционные 33 сребреника каждый месяц.

«Ну, зачем, Аркадий Иванович, — исходил желчью Гордиевский, — мы будем клевать на эту дохлую приманку. Что уж мы, законченные идиоты, что ли?!»

Не дождавшись публикации в «Санди таймс», Майкл решается на более рисковый шаг.

Чтобы убедить советского резидента в своей готовности работать на СССР, а также продемонстрировать, что он имеет неограниченный доступ к абсолютно конфиденциальной информации, Беттани вновь подбрасывает в почтовый ящик Аркадия Гука пачку ксерокопий, снятых с документов под грифом «Сов. секретно», о положении в Северной Ирландии, о наблюдениях и выводах английской контрразведки, касающихся работы нашей резидентуры. Более того, он указывает имена нескольких англичан, которые выполняют роль «подставы», через них СИС направляет в нашу резидентуру дезинформацию.

Гук, швырнув на стол полученную «почту», заявил Гордиевскому:

«В общем, разбирайся сам с этой макулатурой, а я с завтрашнего дня в отпуске и вылетаю в Москву!»

И Гордиевский разобрался.

Посадив шефа в самолет, он немедленно связался по уличному телефону-автомату со своим оператором из Сикрет Интеллидженс Сервис, затем передал ему пачку полученных от Беттани документов, предварительно составив акт об их сожжении, как не представляющих оперативной ценности.

Когда «кукловод» Гордиевского из СИС ознакомился с представленными документами, он коротко резюмировал:

«Поздравляю вас, дорогой Олег, двухэтажный особняк в престижном районе Лондона вам обеспечен. Ну а мерзавца, решившего подорвать обороноспособность Англии и НАТО, мы сегодня же вычислим… Еще через день он будет давать показания в тюрьме, это я вам — как офицер ее Величества Королевы Великобритании — обещаю. Благодарю за службу, сэр!»

Одной из самых секретных шпионских программ США начала 1980‐х было использование подводных лодок. Они систематически проникали в наши территориальные воды, едва не вторгаясь в расположение военно-морских баз.

Венцом своих разведывательных изысков США считало сверхсекретный проект «IVY BELLS» («ПЛЮЩ») — съем информации с наших подводных кабельных линий связи.

Американцы исходили из того, что мы, уверовав в неуязвимость подводных кабелей, либо будем применять простейшие шифры, либо вести переговоры открытым текстом. Именно субмарины использовались для их перехвата.

Минусом являлось то, что они были вынуждены длительное время неподвижно стоять над кабелем. Это, конечно, грозило расшифровкой операции. Требовалось заменить субмарины на стационарный аппарат, способный работать в автономном режиме и «сливать» накопленную информацию приходящей на «явку» подводной лодке. В итоге такой аппарат по заданию ЦРУ был создан специалистами АНБ.

Аппарат, получивший название «Кокон», был венцом технологической мысли, воплотил все последние достижения радиоэлектронных технологий и был способен «снимать» информацию с кабеля без вскрытия его внешних оболочек.

«Кокон» представлял собой сигарообразный контейнер, в хвостовой части которого располагался миниатюрный атомный реактор, служивший источником питания для бортовой радиоэлектронной системы.

С конца 1970‐х ЦРУ проявляло повышенный интерес к сведениям о результатах запусков наших межконтинентальных баллистических ракет, которые поражали цели на Камчатском полигоне. Поэтому «Кокон» сразу после создания оказался на стратегическом кабеле, проложенном по дну Охотского моря от Камчатки до главного штаба Дальневосточного военного округа (ДВО), во Владивостоке.

В 1980‐х резидентура КГБ в Вашингтоне располагалась на верхнем этаже посольства, в доме № 1125 на 16‐й улице, всего в трех кварталах от Белого дома.

Четырехэтажный посольский особняк построила в начале ХХ века, хотя никогда там и не жила, г-жа Джордж М. Пульман, вдова магната, занимавшегося производством спальных вагонов для железных дорог. Последнее царское правительство приобрело здание у нее под посольство, а в 1933 году оно перешло к советской дипломатической миссии.

Окна посольского особняка всегда были наглухо задраены, потому что с крыш соседних домов американские контрразведчики бомбардировали особняк электромагнитными импульсами, чтобы прослушивать разговоры в помещениях и по стуку пишущих машинок считывать документы.

Кроме того, внутри здания работали наши электронные системы защиты. Например, кабинет резидента представлял собой бронированную комнату (на оперативном арго «подлодку»), расположенную в комнате обычной, вокруг которой действовало электромагнитное поле.

На четвертом — секретном — этаже, в комнатушках-кельях трудились 40 офицеров резидентуры КГБ. Каждый отдел — политическая разведка, внешняя контрразведка, научно-техническая, а также оперативно-техническая разведка — решал свои конкретные задачи.

На этаж вела одна единственная лестница, и ее защищала прочная стальная дверь, имевшая цифровой код. Внутрь запрещалось входить в пиджаке или пальто: эта мера безопасности была направлена против попыток вероятных «кротов» тайком пронести миниатюрную фотокамеру. Кабинеты были экранированы, чтобы исключить «прослушку» ведущихся внутри разговоров.

Всем советским служащим было известно, что сотрудники ФБР денно и нощно ведут видеонаблюдение за входом, а уж то, что посольские телефоны стоят у штатников на «прослушке», вообще было аксиомой.

Дежурные дипломаты, чтобы охладить пыл шутников или провокаторов из числа звонивших в посольство, употребляли стандартную фразу: «Не лучше ли вам зайти к нам на огонек!»

День 14 января 1980‐го исключением не стал. В 12.32 вашингтонского времени в приемной посольства раздался звонок:

— Я… э-э… из… из федеральный правительство Соединенных Штатов, — по-русски произнес неизвестный.

— Не лучше ли вам, члену федерального правительства, зайти к нам на огонек? — поддержал, как ему казалось, шутку дежурный.

— О’кей, завтра э-э… вечер, когда темно…

Однако в 9.00 следующего дня тот же человек позвонил вновь и сказал, что прибудет через минуту. Сомнения в его психическом здоровье отпали, как только он, представившись сотрудником АНБ, потребовал встречи с офицером безопасности посольства.

Установить визитера американским контрразведчикам не удалось. Позже директор ФБР Уильям Г. Уэбстер скажет:

«Мои ребята видели его со спины, когда он входил в здание, но как он вышел — осталось загадкой. Не исключаю, что его вывезли в багажнике посольского автомобиля».

Магнитофонная запись телефонных звонков и рапорты американских контрразведчиков оказались на архивных полках, и дело застопорилось. Неожиданное продолжение оно получит в августе 1985 года.

В последней декаде апреля 1980‐го, когда закончились зимние штормы в Охотском море, американские разведывательные спутники зафиксировали скопление советских судов вблизи Камчатского полуострова.

В ЦРУ этому не придали значения, полагая, что речь идет о рыболовецких судах, ведущих промысел. Но когда американская подводная лодка через неделю прибыла в этот район для замены пленок, выяснилось, что «КОКОН» исчез!

…1980 год. Командующий Тихоокеанским флотом Владимир Сидоров дал интервью, опубликованное в газете «Дальневосточная правда» (издается во Владивостоке), накануне празднования 35‐й годовщины нашей победы в Великой Отечественной войне.

В частности, адмирал сказал: «21 апреля мне позвонили с Камчатки и сообщили, что из-за разгильдяйства рыбаков (район, где пролегает кабель, в навигационных картах обозначен как запретный для рыбной ловли) полуостров лишен связи с материком. Попросили прислать специалистов, чтобы найти обрыв и восстановить связь. Я дал указание перебросить в район предполагаемого обрыва кабельное судно “Тавда”.

Ночью оперативный дежурный главного штаба ДВО доложил мне, что во время поиска обрыва на кабеле был обнаружен и носовым краном “Тавды” поднят огромный контейнер неизвестного предназначения.

Вес контейнера — 7 тонн, длина — 5 метров. Когда опускали контейнер на палубу, заметили, что его хвостовая часть почему-то нагревается. Позже выяснилось, что нагревание происходило из-за установленного внутри малогабаритного ядерного реактора.

Но самое удивительное было в другом. При более тщательном обследовании обнаружили, что на металлическом корпусе контейнера выбито “Privacy of US Goverment” (Собственность правительства США).

Заявляю со всей ответственностью: это — не халатность или беспечность. Это — наглость и уверенность американцев в собственной безнаказанности, а может быть, даже вызов нам, славянам!

В Магаданскую гавань судно по погодным условиям зайти не могло, поэтому контейнер доставили на камчатский военный аэродром. Там его освидетельствовали эксперты из КГБ и специалисты флота.

Все пришли к выводу, что он взрывоопасен. Кто-то предложил, от греха подальше, вывезти контейнер за пределы аэродрома и взорвать. Однако после дополнительных консультаций с Центром решили не взрывать его, а отправить самолетом в Москву. Так и поступили. А контейнер на время транспортировки обложили свинцовыми пластинами, чтобы воспрепятствовать распространению радиации…»

…Через три дня публикация в «Дальневосточной правде» стала предметом обсуждения на совещании руководства Центрального разведывательного управления.

Приглашенный на совещание глава АНБ вице-адмирал Бобби Рэй Инмэн категорически отметал случайность как причину обнаружения «Кокона». Заявил: «Русские точно знали, где и что искать. Обстоятельства обнаружения “Кокона” рыбаками, как и интервью адмирала — суть акты одного спектакля, имя которому операция прикрытия. С ее помощью КГБ шифрует истинный источник информации!»

Гипотеза адмирала Инмэна найдет подтверждение и превратится в факт через пять лет, когда на Запад сбежит полковник советской внешней разведки Виталий Юрченко.

1 августа 1985 года в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли поступила телеграмма-молния из римской резидентуры. В то утро в американское посольство в Риме явился Виталий Сергеевич Юрченко и объявил о своем желании работать на США.

До отъезда в Италию он занимал должность заместителя начальника 1‐го (американского) отдела Первого главного управления КГБ (внешняя разведка). Ничего себе улов! За всю историю ЦРУ таких размеров золотая рыбка со времен полковника Пеньковского не попадала в американские сети. Должность, которую совсем недавно занимал беглец, предполагала его осведомленность не только о деталях секретных операций Комитета в США, но и, что важнее, об американцах, работающих в пользу СССР.

Действительно, первый вопрос, который был задан Юрченко, звучал так:

«Располагаете ли вы какими-либо данными, свидетельствующими о том, что в американском разведсообществе действуют советские “кроты”?»

Юрченко среагировал мгновенно, будто только и ждал этого вопроса. Рассказал, что в январе 1980 года, заступив на дежурство в вашингтонской резидентуре, принял какого-то американца по его просьбе.

Незнакомец вошел в посольство через парадное крыльцо. А чтобы сбить с толку «топтунов» ФБР, перед выходом из здания он сбрил свою окладистую рыжую бороду, переоделся в лохмотья и, смешавшись с группой советских служащих посольства, уехал на их автобусе.

«Рыжебородый» настаивал на том, что работает аналитиком в АНБ. В подтверждение своих слов сообщил, что является автором той самой «подслушивающей энциклопедии» Агентства, где собраны все те советские радиосигналы, которые американские станции перехвата принимали, анализировали и подвергали дешифровке в 1975–1979 годах.

После этого «рыжебородый» перешел к финансовой составной своего визита — попросил свести его с распорядителем кредитов резидентуры, то есть с ее руководителем.

В заключение Юрченко заверил сотрудников ФБР, что дальнейшая судьба «рыжебородого» ему не известна, и он более с ним не общался, так как передал его на связь резиденту Дмитрию Якушкину.

Завершив опрос Юрченко, эфбээровцы составили список подозреваемых. Он состоял из 580 фамилий. Методом постепенного отсева удалось выйти на «рыжебородого доброжелателя».

Им оказался сотрудник аналитического департамента АНБ Рональд У. Пелтон. Из архива извлекли пленки с записями телефонных переговоров и идентифицировали его как лицо, звонившее в советское посольство 14 и 15 января 1980 года.

В октябре 1979 году Пелтон не прошел плановую аттестацию, так как рутинный тест на полиграфе показал, что он соврал, отвечая на вопрос об употреблении наркотиков.

Дело, возможно, и замяли бы, — как-никак он проработал в Агентстве 14 лет, — если бы не его натянутые отношения с непосредственным начальством. Его понизили в должности и лишили допуска к секретной информации. В результате его месячное жалованье сократилось вдвое. К Рождеству у него скопилось столько долгов, что он вынужден был объявить себя банкротом.

Спустя три недели Пелтон переступил порог советского посольства в Вашингтоне и выразил готовность поделиться известной ему совершенно секретной информацией. За оказание необычной услуги Рональд просил у резидента Якушкина всего-то $35 тысяч. Сделка состоялась.

«Доброжелатель» стал обладателем требуемой суммы, а КГБ СССР — информации, которую тут же засекретили, присвоив гриф «Особой важности».

…Кроме прочих сведений, Пелтон представил данные о самой главной на то время тайне АНБ: как, реализуя проект «ПЛЮЩ», американцам удалось подключиться к кабелю связи, пролегающему в Охотском море между Камчаткой и Владивостоком.

Напрягая память, американец по частям выдал точные координаты района подключения. На прощание добавил, что к моменту его визита в посольство проект «ПЛЮЩ» перестал быть проектом, превратившись в полновесную секретную операцию, регулярно проводимую ЦРУ в тех советских территориальных водах, где пролегают секретные кабели.

Пелтон полагал, что сделка носит единовременный характер, но в КГБ считали по-другому. Хотя состоявшийся контакт и не был оформлен письменным договором о взаимных обязательствах, Комитет не собирался в дальнейшем отказываться от услуг добровольного рекрута, постоянно держа его в поле своего зрения.

У Пелтона была возможность в этом убедиться. И не единожды. Когда он закладывал тайники или по первому сигналу мчался в Вену на явку со своим оператором из КГБ.

…18 июня 1986 года значение переданной Рональдом У. Пелтоном информации сначала оценило жюри присяжных, признав его виновным в шпионаже в пользу СССР, а затем и судья Хью Синклер, приговоривший «рыжебородого доброжелателя» к трем пожизненным срокам.

…Справедливости ради следует добавить, что Пелтон имел все шансы оказаться в Москве в соответствии с планом по защите добровольных помощников КГБ СССР.

Не произошло это исключительно по вине самого Пелтона. Будучи предупрежден сотрудниками вашингтонской резидентуры о возможном аресте, он проявил беспечность и в назначенное время не прибыл в обусловленное место.

В Великобритании структура и суть работы ее секретных служб (особенно МИ5 и МИ6) до конца ХХ века находились под строжайшим табу. Но приходит время, и сегодня они, наконец, стали достоянием мировой общественности:

— Объединенный комитет спецслужб (Joint Intelligence Committee);

— МИ5 — Секретная служба безопасности Секретариата внутренних дел, контрразведка (Security Service — MI-5 Home Secretary);

— МИ6 — Секретная разведывательная служба (Secret Intelligence Service, SIS);

— Центр правительственной связи (Government Communications Headquarters);

— Штаб военной разведки Минобороны (Defence Intelligence Staff);

— Военное географическое разведывательное агентство Минобороны (Defence Geographic Intelligence Agency);

— Военный разведывательный и контрразведывательный центр Минобороны (Defence Intelligence and Security Centre);

— Специальная разведывательно-диверсионная воздушно-десантная служба Минобороны, САС — аналог нашей «Альфы»;

— Объединенный центр воздушной разведки ВВС Минобороны (Joint Air Reconnaissance Intelligence Centre);

— Специальная служба полиции Секретариата внутренних дел (Metropolitan Police Special Branch);

— Отдел специальных расследований, Военная прокуратура (Special Investigation Branch);

— Объединенная группа планирования и контроля по борьбе с терроризмом в штабе бригады Специальной авиационной службы.

«В марте 1909 года, — отмечал в своем труде “Британская разведка во Второй мировой войне” (“British intelligence in the Second World War”, 1990) историк Фрэнсис Гарри Хинсли, — на волне общественной озабоченности, подстегиваемой чередой издаваемых шпионских романов и панических книг о вражеской интервенции, в Комитете по обороне Британской империи учредили специальный подкомитет по проблеме шпионажа. Его обязали найти ответ, как англичанам противостоять тайному нашествию.

В июле того же года подкомитет издал доклад, где прямо сказано: “…Да, в стране действует широкая сеть германской агентуры, но отсутствует орган, что установит цели вражеских шпионов и проявит готовность противостоять им”.

Реакцией на доклад стало создание 1 октября 1909 года Бюро секретной службы (официальное название — Имперская служба разведки и безопасности), для посредничества между Военным министерством и Адмиралтейством, с одной стороны, английскими разведчиками и их агентами, действовавшими за границей, — с другой.

Таким образом, — заключает Хинсли, — 1909 год мы считаем точкой отсчета официального оформления в Великобритании специальной службы.

И хотя службу, — по оценке короля Георга V, — “слепили из того, что было, а профессионализм ее сотрудников близок к нулю”, главный успех в том, что Великобритания — первая в мире страна, получившая собственную спецслужбу в качестве государственного органа».

Главой Бюро секретной службы стал Мэнсфилд Камминг, которого король Георг V объявил своим фаворитом и возвел в ранг капитана 1‐го ранга. Аналитический ум и бульдожья хватка обеспечили ему быстрый карьерный рост.

Главным достоинством Камминга, которое ценил военный министр, была его убежденность, что британская разведка вообще, и ее сотрудники в частности, являясь «сынами Империи, над которой никогда не заходит солнце», обязаны ощущать себя ответственными за судьбы всех тех, кого это солнце греет.

Эта убежденность подтолкнула Камминга к акции «ТЕМНАЯ СИЛА» — убийству Григория Распутина, которое покрыло Бюро несмываемым позором.

…Одним из ключевых вопросов мировой политики начала ХХ века был вопрос о войне. И если эта война превращалась в бесконечно изматывающий процесс, высасывающий все соки из национальной экономики, а правительства ряда воюющих стран оказывались лицом к лицу еще и с угрозой внутренних революций, тогда главной политической задачей становилось удержание от распада коалиции сражающихся государств.

Как только появлялись признаки, что одна из воюющих сторон собирается покинуть поле брани, разведки как ее союзников, так и противников начинали развивать бешеную активность.

В 1916 году резидент Бюро в Петрограде майор Торнхилл сообщил Каммингу, что город полон слухов об идущих переговорах между Германией и Россией. Главную партию в них играет супруга царя — Александра Федоровна, немка по происхождению. А ярым поборником выхода России из войны является Распутин (кличка «Старец»), имеющий огромное влияние на царицу и ее мужа. Выход России из войны означает поражение Антанты.

Правительство Великобритании обязало Камминга сорвать заключение мира. Решив, что Распутин — идеолог заговора, Камминг приказал капитану Освальду Рейнеру убить его. Что и было сделано в Петербурге, во дворце князя Юсупова, 30 декабря 1916 года.

Согласно исследованию историка британских спецслужб Майкла Смита, никакие сепаратные переговоры в Петрограде не велись. Заговор и убийство Распутина — это спланированная акция Бюро секретной службы, а не частная инициатива князя Юсупова, депутата Госдумы Пуришкевича и великого князя Дмитрия Романова, как это утвердилось в советской историографии.

К слову, в своем отчете петербургский патологоанатом указал, что на теле Распутина имелись следы изуверских пыток, а фатальный выстрел в его голову произведен из револьвера системы «Webley», который был только у Освальда Рейнера.

После Февральской революции 1917 года задачи Бюро в России остались прежними: Камминг был обязан не допустить ее выхода из войны. Но методы — устранение лиц, мешающих достижению этой цели, — претерпели изменения.

Когда в марте 1917‐го Николай II отрекся от престола, англичане стали снабжать деньгами Александра Керенского, чтобы он продолжил войну против Германии. Делали они это через открытый ими в Нью-Йорке фонд, а наличные перевозил известный писатель Сомерсет Моэм, завербованный Каммингом в качестве секретного агента.

18 июля 1917‐го Моэм передал Керенскому 21 тыс. долларов (сегодня это $21 миллион!), чтобы Россия продолжила войну. Однако 7 ноября 1917‐го большевики свергли Керенского и захватили власть.

В 1921‐м Бюро преобразовано в Сикрет Интеллидженс Сервис (СИС), ей присвоен статус общенациональной службы внешней разведки под контролем Министерства иностранных дел (Форин-офис).

Как результат, творцом почти всех заговоров, проведенные до середины ХХ века с целью свержения неугодных Великобритании режимов или убийств ненавистных ей политических деятелей, явилась именно СИС.

Сегодня западные спецслужбы признают, что вербовщики Лубянки с ювелирной точностью выбрали время для вовлечения отпрысков августейших семей Великобритании в орбиту своей деятельности, ибо в 1930‐е английская молодежь настолько разуверилась в политической и экономической системах Запада, что в Лондоне даже бытовало такое понятие, как «Кембриджский Коминтерн».

Только ли о 5 агентах может идти речь? Нет, конечно. Оптимисты из МИ‐5 (из контрразведки) считают, что агентов было около 30, пессимисты — не менее 100.

Согласно джентльменскому соглашению между КГБ и СИС, применяется термин «Кембриджская пятерка». Мы же уделим внимание самым плодовитым ее участникам.

Джон Кернкросс работал в Форин-офис; в СИС; в шифровальной Службе Блетчли-Парк; в Министерстве финансов. Со слов его лубянского оператора полковника Модина, отовсюду он «притаскивал тонны» архиценных сведений.

В 1943‐м Джон Кернкросс удостоен ордена Красного Знамени. В 1945‐м, когда Сталину доложили о его вкладе в победу над фашизмом, вождь изрек: «По заслугам — награда!» — и назначил Джону пожизненную ренту в размере 1000 фунтов стерлингов ежегодно (сегодня это более $1 000 000).

Ким Филби — лидер «Кембриджской пятерки», едва не стал главой Сикрет Интеллидженс Сервис.

В 1945‐м за заслуги в области разведки во Второй мировой войне Гарольд Адриан Рассел (Ким) Филби удостоен Ордена Британской империи. Награду в Букингемском дворце вручил лично король Великобритании Георг VI. Указ о награждении Филби орденом Красного Знамени Сталин подписал в 1947‐м.

Нет в мире другого человека, который одновременно получил высокую награду из рук лидеров стран с диаметрально противоположной социальной и политической системой.

…Ведущий сотрудник МИ‐5 Питер Райт считает, что само наличие такой группы агентов, как «Кембриджская пятерка», одновременно работавших на Британскую корону и на Серп с Молотом, означает поражение Великобритании в холодной войне.

По мнению Райта, логичным был бы акт лишения ветеранов МИ‐5 медали «За победу в холодной войне» — ведь «Кембриджскую пятерку» прозевали!

В декабре 1991 года Указ Королевы Елизаветы II о назначении главой британской контрразведки матери двоих малолетних детей сорокалетней Стеллы Римингтон сразил всех мужчин Великобритании. Новоиспеченная глава МИ5 окончательно доконала их, заявив в парламенте:

«Господа парламентарии, тайная война разведок, история которой насчитывает более трёх тысяч лет, никогда не прекращалась. Особая роль в ней принадлежит женщинам-разведчицам и агентессам-обольстительницам. Наши штатные психологи доказали, что женщины в спецслужбах работают эффективнее, чем их коллеги-мужчины.

Что касается меня, — Римингтон пальцем ткнула себя в грудь, — то я никогда в этом не сомневалась, ибо мы, “спецслужбисты в бюстгальтерах”, более наблюдательны, у нас лучше развиты все виды памяти и интуиция. Но самое поразительное в том, что мы, женщины, в состоянии обдумывать несколько проблем одновременно.

Мой опыт пребывания под знаменами секретных служб Великобритании дает мне право утверждать, что при выполнении заданий женщина, в сравнении с мужчиной, ведет себя решительнее и в меньшей мере подвержена угрызениям совести за содеянное…

Уверенно могу утверждать, что в XXI веке наступит триумф равноправия женщин с мужчинами в контрразведке и разведке. И подтверждение тому мы сегодня находим в нашей стране, где спецслужбы задают тон в этом вопросе.

Только вдумайтесь, господа парламентарии, в эти цифры: в моей МИ‐5 более 40 % сотрудников — представители “элегантного контингента”, то есть женщины. А во главе 4 из 12 отделов СИС всё так же стоят женщины…»

Охотнику за головами — вербовщику — привлечь к тайному сотрудничеству учёного, журналиста, лидера партии из лагеря противника — обыденность. А вот завербовать офицера противоборствующей спецслужбы — праздник.

Офицеры, ищущие потенциальных изменников в спецслужбах противника, в СИС именуются «охотниками за скальпами», а завербованные ими предатели — «кротами».

Став «кротом», имярек с еще большим рвением, чем прежде, исполняет функциональные обязанности на рабочем месте, а информацию с грифом «Сов. секретно» и «Особой важности» сливает работодателям из СИС. Конечно, за гонорар, многократно превышающий его жалованье в родной синекуре. Торгуя секретами, «крот» исподтишка готовится к «мягкой посадке» в лондонском Хитроу.

В силовых структурах любого государства нет более опасной и убыточной разновидности перевертышей, они — кошмар руководителей всех уровней.

…Вот уже более полувека Сикрет Интеллидженс Сервис не покладая рук выращивает «кротов». И ведь преуспела! — ее паноптикуму, кишащему перебежчиками из СССР, завидуют все западные «сестры».

Там особо чтят Олега Пеньковского, Олега Лялина, Виктора Суворова, Олега Гордиевского, Василия Митрохина. И проблема не только в том, что они «слили» противнику сверхценные сведения по приоритетным проблемам с высшим грифом секретности. Беда в том, что все они, по наущению и при финансовой помощи британских хозяев, разродились множеством книг.

По данным экс-начальника управления «А» КГБ Вячеслава Широнина, западные и российские издательства вбросили на книжные рынки около 30 опусов упомянутых «кротов», общим тиражом свыше миллиона экземпляров на русском, казахском, татарском, украинском, узбекском и почти на всех языках Западной Европы.

Таким образом, Соединенным Штатам и НАТО удается поддерживать высокий накал в горниле ведущейся ими против РФ гибридной войны.

Как только Туманный Альбион в 1909‐м обзавелся своей спецслужбой, за ним в 1913‐м последовала Германия, в 1917‐м Россия, Франция — в 1935 году.

Кстати, следующие 50 лет после своего появления на шпионской ниве Сикрет Интеллидженс Сервис умело сохраняла первенство среди европейских «сестер» в плане количества и качества реализуемых операций. Более того, все они признали ее своим лидером.

Но если в европейских странах последнее слово при создании спецслужбы принадлежало национальному правительству, а Великобритания виделась там как символ, как пример для подражания, то в Соединенных Штатах британцы сыграли решающую роль, и у колыбели Центрального разведывательного управления совсем не случайно оказался известный английский разведчик Уильям Стефенсон, который в 1940‐м прибыл в Вашингтон для организации совместной борьбы с германским шпионажем в лице Абвера.

Когда Соединенные Штаты оказались вовлеченными во Вторую мировую войну, президент Франклин Рузвельт по требованию Стефенсона тут же создал секретную службу. Ею стало Управление стратегических сил (УСС). В 1947‐м на его базе появилось Центральное разведывательное управление, а в роли повивальной бабки выступила всё та же Сикрет Интеллидженс Сервис.

Ее многогранный опыт, накопленный в конфронтации с СССР — главным противником «свободного мира» — оказался как нельзя кстати. Впрочем, в ЦРУ нашлось немало талантливых учеников.

…Стефенсон и присоединившийся к нему контр-адмирал Джон Годфри из военно-морской разведки ВМС Великобритании учили американских адептов премудростям оперативной работы в условиях войны, передавали опыт руководства агентурными группами в движении Сопротивления в Европе, при этом не забывали внушать американцам идею о необходимости объединения разведывательных усилий двух родственных англоговорящих стран.

Помогая американцам создавать агентурную разведку, Службу «активных мероприятий» и анализа, англичане имели виды на материальные ресурсы США, надеясь и впредь сохранить свое главенствующее положение играющего тренера, способного и обучать своего адепта, и всецело контролировать его.

Однако способный, а главное — богатый и бесцеремонный «питомец», коего англичане поначалу воспринимали как «баламута» и «выскочку», очень скоро указал «наставнику» его место ведомого в связке с собой.

Но непростая эта бабка — Сикрет Интеллидженс Сервис, ох, непростая! При любом раскладе она сумела сохранить козыри в рукаве.

Во-первых, ей удалось сохранить право «первородства» — высокочтимое положение наставника. Об этом американцы иногда забывают (или делают вид, что забывают), но в истории это запечатлелось навсегда.

Во-вторых, СИС до сих пор кое в чем превосходит своего вырвавшегося вперед ученика. Это «кое в чем» заключается в методологии разведывательных операций и в организации работы с агентурой, а также в умении анализировать ход событий, предвидеть их развитие и просчитывать конечный результат.

Многим акциям британской разведки присуще своеобразное оперативное изящество, они более изощренные и много тоньше по замыслу, конспиративнее по исполнению. Впрочем, это признается обеими сторонами — американской и английской.

Следует также учитывать и такую важную составляющую взаимодействия разведывательного тандема СИС-ЦРУ, как оперативная идеология. Английская разведка сильна идеями. Ей принадлежит приоритет и роль «толкача» как во многих совместных планах, так и в их реализации.

Англичане в совершенстве овладели классическим инструментарием тайных операций и мастерски им пользуются:

— скрытым финансированием политических партий и движений;

— использованием агентов влияния;

— стряпней компромата и пасквилей на неугодных лидеров;

— организацией заговоров с целью низложения ненавистных режимов;

— вербовкой наемников;

— физическим проникновением в иностранные спецслужбы.

Этим калейдоскопом опробованных приемов СИС щедро делилась с ЦРУ, надеясь с помощью его бездонной мошны упрочить свой статус на шпионском ристалище.

Другими словами, англичане предложили американцам разделение труда: мы (бритты) выдаем на-гора идеи — вы (янки) оплачиваете расходы. Кто бы что ни говорил, до XXI века это работало!

Председатель «Общероссийского офицерского собрания» генерал-полковник Ивашов Л.Г. убежден, что англо-американское отношение к России строится с учетом теорий, изложенных в трудах Дж. Барджеса, А. Мэхэна, Х. Маккиндера и Дж. Стронга — геополитиков и военачальников Великобритании и США XIX–XX веков.

Свое видение политических целей и задач будущего англо-американского разведсодружества яйцеголовые теоретики ЦРУ и СИС изложили в преамбуле концепции:

«Англосаксы[23] как раса предназначены для того, чтобы одни расы вытеснить, другие ассимилировать, и так до тех пор, пока всё человечество не будет англосаксонизировано. Но, прежде всего, необходимо установить контроль над сердцевиной (Heartland) земного шара — Россией. Без этого мировое господство англосаксов недостижимо.

Чтобы овладеть Россией, этой огромной континентальной массой, необходимо выработать стратегию, в соответствии с которой США и их союзники должны, как анаконда, сдавливать Россию со всех сторон: с запада — Германия и Великобритания, с востока — Япония. На южном направлении надо создать государство-вассал проанглосаксонского толка, которое, раскинувшись между Каспийским, Черным, Средиземным, Красным морями и Персидским заливом, плотно закрыло бы тот выход, которым Россия пока легко достигает Индийского океана. Такого государства пока не существует, но нет причин, чтобы оно не появилось в будущем.

Рассматривая проблему с геостратегических позиций, необходимо констатировать, что главным и естественным врагом англосаксов на пути к мировой гегемонии является русский народ.

Повинуясь законам природы и расовому инстинкту, он неудержимо стремится к Югу. Поэтому необходимо немедленно приступить к овладению всею полосой Южной Азии между 30 и 40 градусами северной широты и с нее постепенно оттеснять русский народ к Северу. Так как по всем законам природы с прекращением роста начинается упадок и медленное умирание, то наглухо запертый в своих северных широтах русский народ не избежит этой участи.

Безусловно, для достижения указанных целей англосаксонскому ареалу потребуется какое-то время, но уже сегодня мы должны начать движение, магистральными направлениями которого были бы:

а) недопущение России в Европу;

б) обеспечение доминирующей роли США в Атлантическом союзе;

в) сохранение статус-кво во всех европейских государствах».

14 мая 1948 года на карте мира появилась и торжественно провозглашена новая страна — независимое еврейское государство Израиль. Последующие три года там формировалось сообщество специальных служб, обязанное обеспечить его безопасное существование:

a) Шабак Шин-Бет — Служба безопасности в составе МВД со следующими департаментами:

— по делам арабов;

— по делам иных иностранцев;

— безопасности членов правительства и стратегических объектов;

— координации и планирования;

— расследований;

— оперативной поддержки;

— технической службы.

b) Аман — Военная разведка, в чью структуру входят:

— войсковая разведка;

— разведка сухопутных войск;

— разведка ВВС;

— разведка ВМС.

c) МОССАД — Центральное ведомство («контора») разведывательных и специальных операций, состоящее из:

— оперативный департамент с большим числом отделов, где каждый отвечает за определенный географический район планеты;

— управление политических акций, взаимодействующее с «проблемными странами», т. е. с теми, что имеют с Израилем натянутые отношения;

— управление по разработке и проведению акций психологической войны;

— департамент исследований, включающий 15 спецотделов по странам мира. В приоритете — отдел «недружественных стран, создающих ядерное оружие»;

— технический департамент — создающий спецсредства для нужд МОССАД;

— два административно-технических департамента.

Количество штатных сотрудников МОССАД — около 2000 человек.

d) Центр политических исследований и планирования МИД Израиля;

e) Особый отдел следственного управления полиции.

Перечисленные спецслужбы оставят безучастными людей сторонних, лишь МОССАД вызовет волну эмоций, разумеется, сугубо отрицательных. Причиной тому являются методы работы, которые с момента ее появления в 1951 году ничего, кроме возмущения и проклятий, не могли снискать во всех арабских странах Ближнего Востока. Дальше — больше. Деятельность израильской разведки возмутила Европу и США.

Стоп! Известный английский писатель Оскар Уайльд, отец парадоксальных афоризмов, наставлял: «Чтоб попасть в приличное общество, надо или кормить, или развлекать, или возмущать!..»

Пророческими оказались те слова — всемирное возмущение обернулось для МОССАД триумфом. В 1970‐х она вошла в клуб сильнейших спецслужб мира, заняв место в одном строю с КГБ, ЦРУ, британской СИС, германской БНД.

Исер Харель (настоящее имя Израиль Натанович Гальперин) родился в 1912 году в Витебской области, в семье богатого еврея-коммерсанта.

В 1929‐м, после кровавого еврейского погрома в Хевроне, Изя поклялся вернуться на историческую родину, и в 1930‐м прибыл в Палестину. Службу в подпольной военизированной организации еврейской самообороны Хагана он совмещал с работой в кибуце. Да так результативно, что друзья, имея в виду его советское прошлое, дали ему прозвище «Стахановец». В 1948‐м он сменил имя и фамилию, став Исером Харелем.

…Дома Исер — воплощение доброты, на службе же — смерч деятельности, заряжавший окружающих энергией для реализации своих идей. Сослуживцы избегали говорить с ним на отвлеченные темы — беседа в любой момент могла перейти в допрос. Они были едины во мнении: «Если бы Исер остался в России, сейчас он был шефом КГБ, а Берию держал в приемной мальчиком-курьером».

В кабинете министров Израиля Харель прослыл новатором, разрушающим традиции. Там говорили: «Если Исер чего хорошего сделать удумает, то это хорошее сделает обязательно. И ни жертвы, ни разрушения его не остановят!»

После его смерти в 2003 году в возрасте 91 года многие израильтяне готовы были разделить точку зрения Генри Киссинджера, высказанную им в искреннем порыве:

«Без этого человека, которого все боялись, но мало кто знал в лицо, не говоря уж о его душе, Израиль никогда бы не появился и не смог бы выжить. Целью всей жизни Хареля являлось обеспечение безопасности еврейского островка в арабском море, не раз пытавшемся его поглотить…»

…В витебском детстве Изя усвоил приемы дворовой шпаны, поэтому чтил один вид боя — бой без правил. Низкорослый и щуплый, он никогда не рискнул бы вступить в единоборство с мощным оппонентом. Изя просто брал палку или камень и бил его по голове.

По такому же принципу работала созданная Харелем в 1949 году служба внутренней безопасности Шин-Бет, а позже — МОССАД, коей он командовал 11 лет, в 1952–1963 годы.

В первые годы независимости Израиля практиковались так называемые антитеррористические рейды, когда волонтеры, примкнувшие к Шин-Бет, а позже к МОССАД, самостоятельно или в составе армейских частей врывались в арабские поселения, чтобы нанести упреждающий удар по врагу. Домой они возвращались только после ликвидации всех арабов-террористов.

Поучаствовав в таких вылазках, Харель пришел к заключению, что для борьбы за Землю обетованную все средства хороши. Раз так — надо стать выше принципов морали, что бы там ни говорили в странах западной демократии, и основным средством борьбы сделать террор.

Помимо убийства членов террористических кланов израильская разведка успешно продвигала так называемое «деликатное предприятие».

Речь шла о серии многослойных операций по обеспечению ураном ядерной программы Израиля. МОССАД занимался этим в течение многих лет, а застрельщиком выступил всё тот же Исер Харель.

В начале 1960‐х по его приказу 10 отчаянных еврейских парней украли 50 кг оружейного урана с завода в Пенсильвании. Лиха беда начало. Вскоре объем высокообогащенного урана, украденного в США, достиг 267 кг.

В конце 1960‐х — начале 1970‐х МОССАД через подставные фирмы приобрел в общей сложности 200 тонн уранового сырья. Для реализации «деликатного предприятия» израильская разведка привлекла десятки фирм, компаний и политических деятелей США, Бельгии, Конго, ФРГ, ЮАР, Либерии.

В начале 1970‐х стараниями МОССАД еврейское государство располагало 18 атомными бомбами, произведенными на секретном заводе в пустыне Негёв.

Факт этот Израиль никогда не отрицал, но и не подтверждал.

…Отслеживая реализацию арабскими странами своих ядерных программ, МОССАД постоянно прибегал к международному терроризму.

Атака израильских ВВС на ядерный реактор Ирака 7 июня 1981 года — лишь один из этапов многоходовой операции. 5 апреля 1979‐го ему предшествовал взрыв на французском заводе, уничтоживший два реактора, подготовленных для отправки в Ирак.

Вслед за выведением из строя реакторов убит куратор ядерного проекта Сирии, ближайший помощник президента Асада, генерал Сулейман, который осуществлял взаимодействие с учеными-ядерщиками Северной Кореи и Ирана.

Летом 1980‐го без признаков насильственной смерти в номере парижского отеля найден мертвым Яхья эль-Мешад, один из ключевых партнеров иракского ядерного проекта. Его смерть так и осталась тайной, ибо покойный вёл здоровый образ жизни и отличался отменным здоровьем.

Затем произошла череда таинственных исчезновений и необъяснимых — с точки зрения людей непричастных — смертей известных иранских ядерщиков. К тому же неожиданно выходили из строя центрифуги, загорались и взрывались опытные установки и лаборатории иранского ядерного проекта.

29 ноября 2010 года двое иранских ученых-ядерщиков, хотя и встретили смерть в разных районах Лондона, но взорваны были идентичным способом.

Британская «The Sunday Times», по причинам, только ей известным, поспешила объявить их смерть «прощальным мастер-классом, устроенным шефом МОССАД генерал-майором Меиром Даганом для своих подчиненных». Действительно, 5 января 2011 года генерал вышел в отставку.

И всё-таки главным преимуществом МОССАД перед спецслужбами мира, ее недевальвируемым ресурсом является агентурный аппарат. В его создании и применении Харель и его преемники преуспели более, чем все их соперники из ЦРУ, СИС и БНД вместе взятые.

Турфирмы, агентства авиакомпании EL AL, культурные, торговые миссии за границей, над коими полощется национальный флаг Израиля, действующий на местную контрразведку как красная тряпка на быка, — все они играют роль прикрытия.

Весь, или почти весь состав этих учреждений являются агентами. Они — часть секретной армии израильской внешней разведки, призванные на строго добровольной и безвозмездной основе. Для ее пополнения вербовщики — охотники за головами — неустанно ведут поиск кандидатов в агенты, то бишь в секретные сотрудники (сексоты).

К тайному сотрудничеству они привлекают исключительно лиц еврейской национальности, потому что неукоснительно следуют завету своего шефа, гуру и кумира Исера Хареля: «Не все евреи способны быть агентами, но все агенты должны быть евреями».

Нет, это не значит, что МОССАД отрицает вербовку изгоев. Всё зависит от оперативной обстановки и целесообразности вовлечения конкретного лица в орбиту деятельности израильской разведки…

Всё-то оно так… И, тем не менее, в руководстве МОССАД считают, что более надежного и ловкого сексота, чем иудей, быть не может.

…Отказаться от негласного сотрудничества с МОССАД нереально. Кандидат на вербовку узнаёт, что коль скоро он еврей, значит, всецело принадлежит Израилю и должен вернуться на родину и всячески ей помогать.

«А если не хочешь возвращаться, — нашептывают вербовщики-златоусты, — давай хотя бы посотрудничаем!»

Люди соглашаются, становясь не полноценными агентами, а так называемыми сайаним — «добровольными пособниками». Разведывательной деятельности, как таковой, они не ведут, выполняя отдельные поручения только на территории страны пребывания.

Содействие МОССАД они оказывают, используя личные связи или сдавая в аренду свое движимое или недвижимое имущество. При этом они формально получают от своих «операторов на час» гарантии, что акция, для которой их фрахтуют, проводится не во вред стране, где они проживают.

Так, к сайаним могут обратиться с просьбой оставить свое авто в заранее обусловленном месте в определенное время, а потом, по завершении операции, забрать его — уже в другом.

«Пособник» никогда не узнает, кто, где, как и для чего использовал его автомобиль. А на случай провала операции у сайаним всегда на руках заранее заготовленное заявление об угоне автомашины.

Сегодня историки Земли обетованной из-за близости Моссад к сильнейшим спецслужбам мира готовы причислить к шедеврам разведывательного искусства все ее прошлые операции.

Как правило, это относится к акциям МОССАД по розыску нацистских преступников, избежавших наказания. Поиски не прекращаются до сих пор. По некоторым данным, Израиль руками своей разведки казнил свыше 1000 нацистских бонз и рядовых палачей, причастных к уничтожению в период Холокоста 6 миллионов евреев. Наиболее яркими образчиками таких акций израильские историки считают:

— похищение в Аргентине в 1960 году нацистского военного преступника оберштурмбанфюрера СС Адольфа Эйхмана, отвечавшего в гитлеровской Германии за реализацию «плана окончательного решения еврейского вопроса».

Эйхман превратил Освенцим в крупнейший центр «конвейерного убийства людей». Только евреев там было умерщвлено около двух миллионов.

Харель во главе отряда боевиков МОССАД разыскал и доставил палача в Израиль.

Эйхман признан виновным в преступлениях против человечества и по приговору суда повешен 31 мая 1961 года.

— Убийство в Уругвае в 1965 году гаупштурмфюрера СС Герберта Цукурса, по прозвищу «Хозяин-распорядитель» Рижского еврейского гетто. Он избежал суда, поэтому военным преступником официально признан не был. МОССАД вынужден был взять на себя хлопоты по восстановлению справедливости.

— Убийство в 1979‐м Йозефа Менгеле, гауптштурмфюрера СС главврача Освенцима, по прозвищу «Доктор смерть». Избежав суда, официально он не был признан военным преступником. 28 лет (!) МОССАД искал его по всему свету. Казнь замаскировали под несчастный случай (утопление) на бразильском пляже Копакабана.

Никто не собирается лишать МОССАД права вносить эти операции в список своих успехов. Но превозносить их до уровня шедевров? Увольте! Потому что в копилке израильской разведки есть более впечатляющие акции, с которых даже спустя 70 лет гриф секретности снят лишь частично.

Речь идет о кульбитах, что проделали сотрудники МОССАД, добывая, а затем транспортируя к заказчику копию сверхсекретной речи Хрущёва на ХХ съезде КПСС. Тогда, 25 февраля 1956‐го, в своем выступлении Хрущёв осудил культ личности Сталина.

Заполучив копию, моссадовцы отмахали тысячи верст по трем континентам — Европе, Азии, Америки, чтобы доставить ее в… Нет, не в Израиль — в Лэнгли, в штаб-квартиру ЦРУ.

Краже документа государственной важности обычно предшествует сделка между, как минимум, двумя сторонами. В нашем случае одним из заговорщиков, а заодно инициатором сделки, был шеф американской разведки Аллен Даллес. О своем желании первым ознакомиться с докладом он tet-a-tet поведал начальнику МОССАД, когда они встретились в Вашингтоне.

За исполнение «заказа» Даллес не заплатил ни цента. Но предложил Харелю то, что дороже денег, — своё покровительство и доступ к информации, добываемой ЦРУ.

…В чем же заслуга Хареля? Всю жизнь он накапливал в своих запасниках особо ценных, глубоко законспирированных агентов, чье предназначение — исполнение наиболее ответственных поручений.

На тропу войны они выходили в решающий момент, и то лишь, если имелись гарантии, что они не «засветятся». Действовали эти «боевые штыки» как призраки, но их результаты были всегда материальны и весьма ощутимы.

Имелся такой агент у Хареля и в Москве — редактор отдела «Breaking News» («Горячие новости») из СССР и восточноевропейских социалистических стран Польского государственного Агентства (ПАП) Виктор Граевский (настоящая фамилия Шпильман). Именно он сыграл ключевую роль в краже копии доклада Хрущёва.

«The Washington Post» — первое издание, опубликовавшее хрущёвский доклад. Упомянутые там факты вызвали мегаскандал в мировом сообществе, а в международном коммунистическом движении спровоцировали раскол на многие годы вперед.

Бескомпромиссность и жесткость, что некогда помогли Харелю подняться наверх, спровоцировали и его падение.

Было так.

В 1963‐м шефа МОССАД очень заинтересовала ракетная программа египтян. Помогали создавать ее технари из ФРГ. У Хареля ожила генетическая память, программу он воспринял немецкой угрозой еврейскому миру, решив любой ценой положить ей конец. С этой целью он принялся запугивать немцев-ракетчиков, отправляя им посылки, начиненные взрывчаткой.

Блиц-расследование, которое провело Ведомство по охране конституции (контрразведка ФРГ), четко указало адрес отправителя взрывающихся посылок: Израиль, МОССАД, Харель.

Самое плохое, что было в той истории, — доброта израильского премьер-министра, которую в своих корыстных интересах использовал канцлер ФРГ Конрад Аденауэр. Завоевав расположение Бен-Гуриона, он попросил его остановить Хареля.

Бен-Гурион вызвал шефа МОССАД «на ковер» и заявил, что сомневается в правильности избранного им способа помешать Египту обзавестись ракетами.

Харель был настолько оскорблен недоверием к себе человека, которому беззаветно служил много лет, что тут же написал заявление об отставке.

Эпоха Хареля оборвалась, и уже в 1972‐м израильская разведка испытала горечь неудач и позора.

5 сентября 1972 года 7 палестинцев из террористической группы «Черный сентябрь» во время Олимпийских игр в Мюнхене захватили 11 израильских спортсменов и потребовали освободить из тюрем 250 своих соплеменников-террористов. Правительство Израиля ответило отказом.

Слабо подготовленный немецкий спецназ GSVG-9 не сумел убить всех террористов одним залпом. В ответ трое оставшихся в живых палестинцев забросали спортсменов гранатами.

Кабинет министров Израиля под патронажем премьер-министра Голды Меир создал секретный «Комитет Икс» (КХ), которому предстояло действовать под девизом «Смерть за смерть, террор против террора». Перед «КХ» стояла только одна задача — уничтожить «Черный сентябрь». Предводителем «группы антитеррор» был назначен полковник МОССАД Майк Харари.

Когда находили человека, имевшего хоть намек на связь с «Черным сентябрём», Харари связывался с «КХ», чтобы получить «добро» на его ликвидацию. Впрочем, судьба всех террористов была в руках одного человека — Голды Меир. Только она принимала окончательное решение об их жизни или смерти.

В октябре 1972‐го Харари открыл счет — первой жертвой стал Вади Абдул Звайтер, наемник-пешка «Черного сентября». Через 7 месяцев после трагедии в Мюнхене, в ночь на 10 апреля 1973‐го в своих домах в Бейруте были убиты предводители «Черного сентября» Мухаммед Нажжар и Камаль Адван.

«Черный сентябрь» отвечал, как мог: 13 ноября 1972‐го в Париже убит осведомитель МОССАД — сирийский журналист Халер Кано. 26 января 1973‐го в Мадриде — израильский бизнесмен Ханан Ишан. Вскоре выяснилось, что на самом деле он — майор израильской разведки Борух Коэн, прибывший в Испанию по заданию «Комитета икс».

В течение 10 месяцев команда Харари уничтожила 12 палестинцев, в разной степени причастных к теракту в Мюнхене. Однако скандальный провал «Группы антитеррор» в норвежском городке Лиллехаммер едва не свел к нулю все их достижения.

…В начале июля 1973‐го Голда Меир санкционировала убийство одного из главарей «Черного сентября» Али Хасана Саламеха, по прозвищу «Красный принц». Именно по его приказу были убиты спортсмены, а также Борух Коэн.

Несколько дней оперативники Харари следили за ним и вечером 21 июля 1973‐го, расстреляв его, тут же покинули Норвегию. Другая часть «Группы антитеррор» укрылась на конспиративной квартире в Лиллехаммере.

На следующий день моссадовцы, стрелявшие в «Красного принца», узнали, что ими убит осевший в Норвегии марокканец Ахмад Бучики, не имевший отношения к «Черному сентябрю».

Возможно, о норвежском провале МОССАД так никто бы ничего не узнал, если бы Дан Эрт и Марианна Гладникофф, члены группы Харари, не были разгильдяями. Они действовали так глупо, что были схвачены полицейскими, расследовавшими убийство марокканца.

Парочка призналась, что работает на МОССАД. Хуже того — выдали адрес конспиративной квартиры, где скрывались их товарищи. В ходе расследования всплыли подробности других, нераскрытых послеолимпийских убийств палестинцев, а также получены доказательства причастности к ним Израиля.

Норвежцы пожалели незадачливых борцов с террором, и через 2 года они оказались на свободе. Аналогичным образом поступили французы и итальянцы с делами об убийствах палестинцев, где торчали уши МОССАД.

Эти акты милосердия не повлияли на желание членов печально известного «Комитета икс» разделаться с «Красным принцем». Убить его удалось лишь через 6 лет после скандала в Лиллехаммере.

Впрочем, и в этом случае не обошлось без горького послевкусия — Саламех оказался особо ценным американским агентом, которым очень дорожило ЦРУ, используя его для связи с руководством ООП.

По утверждению начальника Управления «А» КГБ СССР генерал-майора Широнина В.С., в начале 1970‐х МОССАД и ЦРУ разработали операцию под кодовым названием «КЕЙ КЕЙ МАУНТИН» по созданию в СССР агентурной сети, целью которой являлось разжигание эмигрантских настроений среди советских евреев. В числе наиболее значимых «очагов» находились Москва, Ленинград и столицы союзных республик.

Пик операции пришелся на 1970‐е годы, когда в ОВИР МВД СССР хлынул поток заявлений о получении виз для выезда на ПМЖ в Израиль. Тем евреям, кто по роду деятельности не располагал сведениями, причисленным к гостайне, визы выдавались беспрепятственно.

Тем же, кто имел допуск к секретам государственной важности, чей выезд мог нанести серьезный ущерб безопасности СССР, выездных виз не давали, они становились «отказниками».

Этот, сугубо внутренний вопрос, «въезда-выезда» граждан нашей страны ЦРУ и МОССАД превратили в политическую проблему мирового значения, в фактор давления на СССР с позиций ООН. А «КЕЙ КЕЙ МАУНТИН» возвели в ранг государственной политики Израиля и США.

Конгресс США выделил $4 млрд (сегодня это 80 миллиардов долларов) израильскому и американскому разведывательным сообществам только для реализации упомянутой операции. Со своей стороны мировая сионистская закулиса использовали всё свое влияние, чтобы способствовать выезду из СССР сотен тысяч советских евреев, а также «держать на плаву» проблему «отказников».

В ноябре 1995 года в пригороде Тель-Авива, вслед за убийством Ицхака Рабина, израильского премьер-министра и лауреата Нобелевской премии мира, состоялось секретное совещание глав спецслужб Земли обетованной.

В повестке дня, кроме выяснения и исследования причин и обстоятельств, имеющих отношение к покушению, фигурировала тема привлечения иудеек для обольщения объектов оперативных разработок из числа иностранцев, террористов и граждан Израиля.

Для принятия окончательного решения по этой, весьма деликатной, теме начальник МОССАД Цви Замир предложил пригласить на совещание еврейского религиозного авторитета Ари Шевета.

Шевет отметил, что связь между шпионским промыслом и любовными интригами существует с незапамятных времен. Поэтому сочетание шпионажа с любовной страстью не является изобретением ни экспертов секретных служб, ни авторов бульварных романов.

В качестве свидетельства взаимовыгодных отношений, которые существовали между представителями двух древнейших профессий, он привел пример из Книги Предводителя еврейского народа Иисуса Навина.

Согласно Священному Писанию, он послал на разведку двух лазутчиков в Иерихон, где они, закончив рекогносцировку, на ночь устроились в постели блудницы Раав. Ищейки царя Иерихонского сообщили ему о присутствии в ее жилище подозрительных чужаков.

Увидев приближающихся стражников, Раав спрятала шпионов на кровле дома, заявив страже, что, хотя она и принимала у себя чужестранцев, но они уже отбыли в неизвестном направлении. Таким образом, она спасла жизни агентам, действовавшим в глубокой тайне. Впоследствии уже они в знак благодарности спасли Раав от неминуемой гибели.

Далее Шевет предложил присутствующим совершить экскурс в историю интимной связи иудейской царицы Эсфирь с персидским царем Ахашверошем, а также красавицы Яэль с военачальником Сисрой из враждебного евреям Ханаанского царства. По утверждению Шевета, обе женщины действовали, руководствуясь принципом: «Хитростью и обманом ты должен вести войну с врагом»[25].

По мнению религиозного авторитета, приведенные им примеры наглядно свидетельствуют, что практика вступления иудеек в сексуальные отношения с врагами государства существовала испокон века и всегда служила интересам еврейского народа.

Рассуждения Ари Шевета о целесообразности использовать иудеек в оперативных мероприятиях с энтузиазмом поддержал глава МОССАД Цви Замир.

В дальнейшем Ари Шевет в своем труде «Половая связь в интересах государственной безопасности» конкретизировал правила применения иудейками чар и своего тела для обольщения врагов нации.

В частности, он рекомендовал дать замужней женщине развод перед выполнением ею такого рода задания, а по завершении его автоматически погасить вынужденный грех и предоставить ей возможность с честью вернуться в лоно семьи.

Другими словами, признать ее участие в сексуальных экзерсисах с врагом «делом благочестивым, а не изменой и супружеской неверностью».

P.S. Вскоре итоги обмена мнениями участников секретного совещания в пригороде Тель-Авива были доложены верховным раввинам Центрального кагала (правление религиозной общины страны), и они разрешили еврейским женщинам, как девицам, так и замужним особам, вступать во внебрачную сексуальную связь с врагами государства в интересах безопасности Израиля.