— Я сочувствую девочке. И Стефану тоже, конечно. Огромное горе! Понимаю, я же сама мать. Хотя его, конечно, отцом называть — большая натяжка, тебе-то он нормальным папой никогда не был, даже не пытался. — Хелена закинула ногу на ногу, поправила подол платья и выдохнула облачко дыма. Сигарета слегка подрагивала в тонких пальцах. — А вот чего я не понимаю, так это как можно не позвать тебя на похороны и только теперь просить приехать.

— Они звали, мам, сколько раз говорить, — вздохнула Катарина.

Если можно было найти хоть малейший повод упрекнуть бывшего мужа и его жену, Хелена всегда этот повод использовала. Обида не тускнела с годами, каждый раз находились новые подтверждения того, как ужасно поступил когда-то Стефан.

Катарина давно к этому привыкла.

Мать и дочь сидели на балконе дома Хелены, откуда открывался прекрасный вид на город. Катарине нравилось любоваться этой панорамой в любое время суток, она любила Баня Луку. Сейчас почти девять вечера, на город потихоньку наплывали сиреневые сумерки, начали загораться первые огни. Узкая извилистая улочка, на которой стоял дом, взбиралась на гору, дома теснились на склоне, как ласточкины гнезда. Шум большого города — второго по величине в Боснии и Герцеговине — почти не доносился наверх, женщины беседовали в тишине.

— Могли быть и понастойчивее! — не уступала Хелена. — Что Стефан, что эта его.

Назвать жену бывшего мужа по имени было выше ее сил. Миа всегда была «эта» и «та женщина».

Телефон Катарина выключила, поэтому три дня находилась «вне зоны действия сети». Сама так решила: требовалось отдохнуть, привести мысли в порядок. Время от времени (в действительности — весьма редко) молодая женщина устраивала себе перезагрузку и с этой целью обычно уезжала в Тузлу — это было ее место силы. Снимала маленькую квартирку (всегда у одной и той же милой женщины), купалась в знаменитых Паннонских соленых озерах, загорала и, забыв про вечную диету, килограммами ела мороженое, которое продавали в любимом кафе Катарины в центре, в Старом городе.

Ей не хотелось, чтобы ее беспокоили. Имеет же человек право хоть на три дня отключиться от мира, социальных сетей, звонков, сообщений? Жили люди без всего этого, обходились еще в недавнем прошлом. Письма друг другу писали. Ждали встречи.

Сегодня днем, выезжая из Тузлы, Катарина включила телефон; тогда-то ее и настигло жуткое известие. Сара, единокровная младшая сестра, покончила с собой. Похороны уже состоялись. Отец позвонил и попросил приехать.

— Мама, ты их сама везде заблокировала, вы уже лет десять не разговариваете. А я была вне доступа. И хватит об этом. Съезжу к ним завтра.

Катарину стало раздражать бессмысленное препирательство. Человек умер, совсем молодой, между прочим, человек: всего-то двадцать два года. Подробностей Катарина еще не знала, с новой семьей отца (да и с ним самим) была не слишком близка, но сам факт! А мать все о своем.

— Ладно, Катарина, делай, как знаешь. Соболезнования от меня передай.

Хелена затушила сигарету в пепельнице и этим подвела итог разговору. Наверное, чисто по-человечески, как мать (она и сама так сказала) Хелена сочувствовала горю родителей, потерявших свое дитя, но в глубине души, скорее всего, пусть и не признаваясь себе, думала о карме, возмездии и бумеранге.

— Как идут дела? — спросила Катарина, имея в виду гостевой дом.

Трехэтажный дом Хелены был разделен на маленькие квартирки с отдельными входами. Три на первом этаже, две на втором. Третий этаж занимала хозяйка, там были гостиная, столовая, совмещенная с кухней, ванная комната и две спальни: одна принадлежала Хелене, а во второй когда-то, пока не съехала от матери в съемную квартиру, спала Катарина. В комнате и сейчас все было, как в день отъезда: письменный стол, полки, шкаф, кровать возле окошка.

— Ой, да что говорить.

Мать махнула рукой, повернулась и ушла в гостиную. Катарина, помедлив, последовала за ней. Дом они строили с отцом, а потом он ушел к другой, и Хелена так и не оправилась от потрясения. Кажется, на лице ее навечно застыло выражение изумления и обиды.

— А все-таки? Кажется, все номера заняты. Не пустуют.

Хелена переместилась на кухню, собираясь сварить кофе.

— У меня пита есть, будешь?

— С сыром или с картошкой?

— С тыквой.

— Нет, спасибо. Не люблю тыкву, ты же знаешь.

Мать пожала плечами.

— Забывать стала. Приходила бы почаще, я бы помнила.

Катарина знала: все она помнит. Это лишь способ упрекнуть — грубый и слишком очевидный.

— Приезжаю, когда могу, — суховато произнесла она. — Каждую неделю у тебя бываю.

— Отмечаешь в своем ежедневнике? — саркастически отозвалась Хелена.

Отношения у них всегда были сложные, и то, что Катарина много лет назад категорически отказалась впрягаться в семейный бизнес по сдаче жилья внаем, положения не улучшило.

— Мамуль, перестань, хватит ссориться. — Катарина подошла и обняла мать, прижалась щекой к ее волосам. От них пахло шампунем с фруктово-ягодным ароматом. — Расскажешь, что не так?

— Вчера немец — ты помнишь его, на первом этаже жил с женой и внучкой, у них еще машина громадная, половину улицы занимает, когда едет, — написал отрицательный отзыв, три звезды всего поставил из десяти. Я ему написала сообщение, вежливо, мол, вы уж, пожалуйста, оцените повыше, я ведь стараюсь, одинокая женщина, непросто со всем справляться. Так он ответил, что уже, зная это, накинул две звезды, а то единицу бы влепил за грязь в комнатах. Представляешь, хам какой?

Хелена резкими, порывистыми движениями открывала и закрывала дверцы холодильника и шкафов, доставая сахар, печенье, питу, молоко. В воздухе поплыл аромат кофе, который Катарина разливала по чашкам.

Вслух она соглашалась с матерью, поддерживала ее, говорила, какой гад этот немец, но на самом деле была с ним согласна. Мать держала гостевой дом уже много лет, но природная неряшливость мешала, никакой опыт не мог помочь. Двое жильцов постоянно снимали у нее квартирки на втором этаже, свыклись, давно сдружились с Хеленой, не обращали внимания на некоторые вещи, к тому же она не задирала цены, не выдвигала требований об отсутствии животных или абсолютной тишине после десяти вечера.

Но новые постояльцы — туристы, толпами приезжающие в город, снимающие апартаменты через популярные сервисы по поиску жилья, зачастую бывали гораздо более придирчивыми. Мать не утруждала себя тщательным мытьем полов и чисткой сантехники, могла забыть принести бумажные полотенца и мешки для мусора. Белье нередко было плохо выглажено, в санузле попахивало сыростью, занавески были пыльными, а окна — мутноватыми. Где-то дверца шкафа отваливалась, где-то посуда со сколом.

С точки зрения терпимой к беспорядку Хелены, это были мелочи, и, если жильцы оказывались «одной крови» с нею, никаких проблем такое положение вещей не вызывало. Тем более что мать, обожавшая готовить, щедрая, пекла для гостей питу и бурек, в сезон угощала их персиками, грушами, черешней, виноградом, абрикосами, которые зрели в саду за домом.

Однако на взыскательных клиентов неаккуратность Хелены производила удручающее впечатление, отсюда и нередкие конфликты, и досадные расстройства. Убедить мать, что ей стоило бы немного изменить подход, было невозможно.

— Вкусный кофе, — одобрила Хелена. И сразу, без перехода: — На работе у тебя как?

— А что на работе? Я сама себе хозяйка. Все отлично.

Даже если и не было отлично, Катарина в жизни не призналась бы матери. Иначе та заведет старую песню, что им нужно работать вместе, что можно расшириться: соседний дом после смерти хозяина так никто и не купил, внукам он не нужен, отдадут почти даром. Одной Хелене с двумя домами не справиться, она не двужильная, пора Катарине выкинуть дурь из головы и взяться за нормальную работу. Глядишь, и мужчину хорошего встретит, личную жизнь устроит.

Хелена внимательно поглядела на дочь.

— Ты бледная. Глаза больные какие-то. Спишь хорошо?

— Мам, я три дня в Тузле отдыхала. Плавала, спала и ела. Никакая я не бледная, что ты выдумываешь. В дороге устала немного.

— Переночуй дома, — предложила мать, прекрасно зная, что Катарина откажется.

«Это уже семь лет не мой дом», — подумала Катарина, но вслух сказала, что ей нужно просмотреть кое-какие бумаги. Хелена не уговаривала, она и сама привыкла жить одна, без оглядки на других.

Спустя час Катарина подъезжала к своему дому. Снимала квартиру-студию на четвертом этаже многоквартирного дома неподалеку от парка Младена Стояновича. Катарина любила этот парк: на огромной территории располагались прогулочные аллеи, фонтан, корты, тренажеры, беговые дорожки, лавочки. Детишки резвились на игровых площадках, пенсионеры играли в большие шахматы — фигуры доходили игрокам до колен.

Катарина любила взять кофе навынос, сунуть в уши наушники, включить музыку или подкаст и бродить по парку, представляя, как будет гулять здесь с собственным ребенком.

Впрочем, последнее казалось все более несбыточным. Да и не столь желанным. Катарина начала склоняться к мысли, что может прожить жизнь одна, и в этом есть определенные преимущества. По крайней мере, ничье решение, ничьи изменившиеся планы относительно твоей персоны не смогут выбить тебя из колеи, как это произошло с матерью.

Да и с ней самой, чего уж там.

Есть не хотелось, и поздно уже. В душ и спать, думала Катарина, сбрасывая кроссовки в прихожей. Хорошо еще, успела разобрать сумки, когда приехала из Тузлы, перед тем, как навестить мать. В отличие от Хелены, Катарина терпеть не могла беспорядка, не смогла бы лечь в постель, оставив в коридоре котомки с грязным бельем.

Молодая женщина запустила стиральную машину, разделась и на миг замерла перед зеркалом, рассматривая себя. Среднего роста, симпатичная, даже хорошенькая, зачем скромничать: черты лица правильные, глаза большие и выразительные. Стройная, хотя бедра тяжеловаты, скоро это может стать проблемой. Грудь могла бы быть и побольше, а талия — потоньше, но тут уж ничего не попишешь. Зато шея красивая и каштановые волосы хороши: густые, блестящие, все это замечают.

«Я еще ничего», — мысленно проговорила Катарина и привычно одернула себя: «ничего» — это ноль, пустота. Она недавно слушала интервью психолога, который говорил, что нельзя размышлять о себе подобным образом. Глупо и вредно.

Катарина подумала о младшей сестре. Трагическая смерть. Вот где доподлинная глупость! Зачем принцессе, балованной папиной дочке, маминой любимой малышке, для которой открыты все возможности, убивать себя?

«Как, кстати, она это сделала? И как решили вопрос с похоронами, отпеванием в церкви? Самоубийц не отпевают, не хоронят на кладбищенской земле».

Сара была красавицей без всяких «но» и «зато». Окончила университет, родители сделали ей подарок: купили дорогую машину (вроде бы «Мерседес»). Никаких проблем с деньгами, никакой необходимости искать работу, а если захочется, в фирме отца найдется местечко для обожаемой младшей дочки. Стефан владел сетью магазинов косметики и парфюмерии.

Около месяца назад родители отправили Сару отдыхать на Адриатическое море, и она без конца постила в соцсети фотографии изумительной красоты.

А потом где-то что-то сломалось. Система дала сбой, нечто во Вселенной сдвинулось, пошло не по правилам. Двадцатидвухлетняя беззаботная красотка, золотая девочка-праздник, перед которой простиралось радужное будущее, вернулась с «Бриллиантового берега» (так называлось место, где она отдыхала) и через неделю по неведомой причине решила перестать жить.

Позже, лежа в кровати и засыпая, Катарина вспомнила, как узнала о рождении сестры. Катарине тогда было восемь лет, папа забрал ее из школы. Отвел в кафе, накормил мороженым и, трепеща от радости, широко улыбаясь, объявил, что у Катарины теперь есть сестричка по имени Сара. Сару нужно любить, заботиться о ней, ведь она крошечная и беззащитная.

— Ты ее тоже бросишь, как меня? — спросила Катарина, которая уже год жила с мамой, а папу видела эпизодически.

Улыбка отца померкла, он засуетился, покраснел, сдвинул брови, заговорил быстро и сердито, теперь уж не вспомнить, о чем.

Но Катарина ошиблась: Сару, в отличие от нее самой, папа не бросил.

Это Сара бросила всех, кто ее любил.

Когда люди смотрят на меня, они думают, будто я слепой, глухой и совсем глупый, ничего не соображаю.

В чем-то они правы, со мной многое не так. Одна женщина, которая жила в соседнем доме (она была старая и давно умерла), сказала моей маме, что я ущербный.

«Ущербный» — это значит, что мне был причинен ущерб. Кем-то. Правда, не совсем понятно, кем. Вероятно, богом? Когда случается пожар или наводнение, тоже говорят об ущербе, специалисты дают оценку: сколько всего пострадало, можно ли восстановить.

При ущербе, который нанесен мне, пострадало много всего. Мои ноги неподвижны, я не могу ходить, поэтому либо лежу в кровати, либо сижу в кресле-коляске, меня возят. Руки не работают, как надо: не поднимаются, не опускаются, я не могу сжать пальцы или поднести ложку ко рту; хотя иногда кисти, пальцы подергиваются сами собой, непроизвольно, эти движения я почти не могу контролировать. Двинуть рукой по собственному желанию иногда получается, но очень редко.

Говорить я не способен совершенно, из моего горла вылетают лишь непохожие на слова звуки.

И что самое печальное, этот колоссальный ущерб нельзя исправить. Разные врачи пробовали, но у них не получилось.

Так вот, люди правы, когда думают, что я похож на неисправный механизм: сидит в инвалидном кресле эдакая сломанная кукла с тупым, застывшим выражением на лице, смотрит не пойми куда, взгляд блуждает, глаза ворочаются в глазницах; ни на что не реагирует, не может ни встать, ни сесть, ни повернуться, ни послать подальше тех, кто тычет пальцем и прячет усмешку или отвращение.

Однако полагая, что мои «поломки» касаются слуха, зрения и ума, окружающие ошибаются. В действительности я все-все вижу, а порой замечаю то, чего мне видеть не полагается. И слышу не хуже других: слух у меня чуткий. А соображаю так и вовсе получше многих.

Есть и еще одна вещь (или лучше сказать, способность? Навык? Умение, как у героя компьютерной игры?), о которой я пока не буду рассказывать: рано. Иногда я думаю, что у меня забрали возможность двигаться и говорить, чтобы дать это.

Но пока о другом.

Существует в медицине такое явление: синдром запертого человека. Вы знали? Это о таких, как я. Некоторым еще хуже: есть те, кто могут пошевелить лишь одним пальцем, либо полностью обездвижены.

Не у всех больных состояние врожденное (вроде моего), большинство людей оказались парализованными (сохранив при этом сознание и личность) в результате травм или инсультов. Любой может очутиться в заложниках у собственного тела. Здорового человека от инвалида отделяет одна секунда! Не буду врать, не сам это придумал, вычитал где-то.

Однако люди предпочитают не думать о грустных вещах. Считают себя бессмертными, полагают, что вечно будут молодыми и полными сил.

Некоторые говорили маме, что не стоит тратить время, пытаясь обучать калеку. Это глупые люди, невежественные. Мама прекращала общение с теми, кто так считал, высказывая свое мнение ей в лицо.

Она постоянно читала мне вслух, занималась со мной; учителя давали уроки — так было с раннего детства. Мне мало школьной программы, всегда хотелось знать больше, поэтому я много читаю. В основном, конечно, слушаю аудиокниги. Возможно, я поступлю в университет — почему нет?

А тот факт, что многие думают, будто я пустое место, дает некие преимущества. Люди перестают замечать калеку, считают кем-то типа смешного зверька, а то и вовсе — мебелью, растением, ведут себя так, как если бы были одни. А ведь наедине с собой, когда никто не видит, люди совсем другие, не такие, как перед публикой, вы замечали?

Например, один знакомый моей мамы при ней был со мной чрезвычайно мил: улыбался, хлопотал, поправлял плед у меня на коленях. А когда мама ушла, тихонечко сказал, что нет на свете справедливости. Такому уроду, как я, деньги не нужны; все равно, где сидеть колодой, — во дворце или в психушке, а вот повезло же родиться у богатой дуры.

Он ошибся, мне не все равно. В психушку я не хочу. Кто бы захотел? Я очень разозлился на того человека. Разозлился не за то, что он назвал меня уродом, а за то, что про маму сказал — дура.

Но хватит про него. Злые люди не заслуживают, чтобы о них долго говорили и думали.

Забыл совсем, надо же представиться.

Меня зовут Давид Лазич. Мне семнадцать лет, мы с мамой живем в городе Мостар, это в Боснии и Герцеговине. Даже если вы никогда не бывали в нашей стране, то все равно знаете про Мостар и уж точно — про уникальный каменный «горбатый» мост. Уверен, вы сто раз видели его на картинках и фотографиях, он знаменитый, как Эйфелева башня.

Но если все-таки не знаете, я расскажу о нем немного. Старый мост — это пешеходный арочный мост через реку Неретву. Он очень высокий, двадцать восемь метров, и очень древний, но в 1993-м году во время войны его разрушили. Потом подняли обломки и воссоздали мост в точности таким, какой он был.

А еще говорят, разбитую чашку не склеить! Даже каменный мост можно, не только какую-то чашку. Хотя я знаю, конечно, что в этой пословице речь отнюдь не про посуду.

Но не будем отвлекаться.

Сейчас я не в родном городе. Мама отправила меня на все лето отдыхать и набираться сил на море. На море мы ездим каждый год, обычно вместе с мамой, но не в этот раз. Нынче со мной поехал человек, которого мама назвала моим помощником. Кто-то вроде сиделки, только это мужчина. Его зовут Боб. Вы спросите, что за имя? Вот такое имя. Мне оно тоже показалось странным. А потом я узнал, что Боб — это Роберт.

Мы с Бобом в Неуме, тоже в Боснии и Герцеговине. Неум — маленький город, совсем крохотный, зато это единственный приморский город в нашей стране. Живем в одном из лучших, шикарных отелей, у него и название соответствующее — «Бриллиантовый берег». Это не мои слова, а Боба, он звонил кому-то и описывал отель, то и дело называя все кругом «шикарным». Боб в полном восторге.

Мне нужно многое рассказать про «Бриллиантовый берег». Если бы я мог писать, то вел бы дневник. Но я не могу, поэтому приходится представлять в своем воображении, будто я это делаю. Получается, я веду записи мысленно.

За всю жизнь у меня набралось много мысленных дневников, их нужно где-то хранить, и я складываю дневники на мысленную полку и достаю, когда нужно что-то вспомнить.

У нынешнего мысленного дневника темно-зеленая кожаная обложка и страницы в клеточку, на таких удобнее писать, потому что если бумага не в клеточку и не в линейку, буквы ползут то вверх, то вниз, строчки получаются кривые. Это некрасиво. А я люблю красоту, хотя сам ни чуточки не красивый.

Про красоту скажу отдельно.

В «Бриллиантовом береге» красиво, Боб прав. Здание высокое, белое, в три этажа, а еще есть цокольный. В холле все мраморное, серебристое, блестящее, сверкающее. Люстра на потолке, наверное, бриллиантовая!

Это шутка, если вы вдруг не поняли. Бриллиантовая люстра — слишком дорогая штука. Не успеют ее повесить, как жулики сразу украдут. Так что люстра хрустальная.

В моей комнате стильная мебель, широкая кровать, сиреневый ковер на полу. Есть большой балкон с цветами в кадках и горшках, стульями и столиком, а с балкона видно море. Оно ярко-синее, как будто кто-то вылил в воду целую цистерну синей краски. Густая синева, небесная.

Я хочу окунуться в море, но никогда не смогу. Только смотрю с балкона, как другие плавают. И ходят по набережной. Смеются, берут друг друга под ручку. Им хорошо, весело. И мне тоже немножко веселее, когда я на них смотрю.

Думаю, в отеле «Бриллиантовый берег» так красиво, потому что его хозяева — красивые люди. Настолько красивые, что бог решил создать их сразу в двух экземплярах вместо одного. Красоты ведь должно быть больше.

Всем заправляет Филип. У него есть брат по имени Богдан. Филип, по моему мнению, похож на античного бога. Вы читали мифы? Я читал (вернее, слушал). В наши дни античные боги живут только в книжке. Они прекрасны, сильны, всемогущи.

Богдан тоже прекрасен, но на бога не похож. Похож на меня: он тоже немножко сломан. Не так сильно, как я, но все же. Другие, может, не замечают, но я-то вижу.

Про братьев-близнецов знаю мало, не буду пока про них; мне хочется рассказать про одно из чудес «Бриллиантового берега». Возможно, здесь особое место, куда притягивается все самое красивое. Вот и она притянулась.

Сара.

Самая восхитительная девушка на свете.

Не то чтобы я видел всех-всех девушек, конечно. Это метафора, художественное преувеличение. Но я смотрел много фильмов, сериалов и видео на YouTube; на улицах и в телепередачах тоже множество девушек. Сара отличается ото всех.

Ее красота не в волосах медового цвета, в которых словно сверкают искры, не в глазах — синих, как Адриатика (я даже подумал, может, это линзы? Бывают такие линзы, цветные). Не в носе дело, не в подбородке и скулах, хотя все перечисленное безупречно.

Сара очень живая, ходячий фонтан энергии. Я, например, севшая батарейка, а она — вечный двигатель. Когда Сара смеется, тоже хочется хохотать. Когда она смотрит на тебя, ты летишь! Не знаю, с чем еще сравнить. Сара смотрела на меня — и я парил над землей. Она умеет глядеть без жалости или брезгливости, будто видит меня подлинного, внутреннего, будто мое больное тело ничего не значит.

Не подумайте, что мы подружились! Я бы хотел, но это невозможно. Просто я вижу ее с балкона (часто сижу на балконе с видом на море), а еще мы временами встречаемся на веранде, в коридорах или в холле отеля.

Я приехал в «Бриллиантовый берег» на месяц раньше Сары. И, честно говоря, если бы мог, сказал ей, чтобы она не заселялась сюда, остановилась в другом отеле, их много, весь Неум — сплошные отели, гостиницы и гостевые дома.

Сейчас вы подумали, что я все-таки ненормальный. Рассказывал, какая Сара замечательная, как мне хочется быть к ней ближе и все время ее видеть, а «Бриллиантовый берег» — магнит для всего прекрасного, а теперь вдруг такое!

Я объясню, никакого противоречия нет.

Когда человек нам нравится, мы хотим для него самого лучшего, так? Я хочу Саре добра; тем более, если бы она и жила в другой гостинице, я мог бы все равно видеть ее, пусть и реже.

А «Бриллиантовый берег» — плохое место для Сары. И для всех. Даже для братьев — Филипа и Богдана.

Можно быть красивым, притягивать красоту и одновременно быть плохим. Оказывается, так случается.

То, что «Бриллиантовый берег» — злое место, я стал понимать примерно через две недели после приезда. В первые дни замечал мелочи, но не придавал значения, потом стал наблюдать внимательнее, размышлять. Мама говорит, что способность размышлять — это моя сильная сторона. А в итоге пришел к выводу: отсюда лучше уехать.

Но уехать не получилось по двум причинам.

Первая причина: я не мог заявить о своем желании. Это называется «затруднение коммуникации» (вдруг вы не в курсе, есть такой термин).

Моя голова устроена неправильным образом, как и все тело. Думаю-то я всегда ясно, вы это уже поняли. Мои мысленные дневники очень четкие и, по-моему, похожи на книги. Я хочу стать писателем и, может, стану. В своих мысленных дневниках я люблю обращаться к кому-то, кто мог бы их прочесть: писатель, как мне кажется, всегда обращается к читателю. Он хочет убедиться, что его поняли. И я тоже хочу.

Но мои четкие мысли, сформулированные в грамотно составленные предложения, никак не могут добраться до речевого аппарата. Где-то по пути происходит сбой, на выходе получается мычание, дребезжание, жалкие звуки, за которые стыдно. В своей голове я разговариваю ясно и хорошо, но вслух высказать все, что хочется, не получается.

Простите, отошел от темы. Так вот, про затруднение коммуникации.

Была бы здесь мама, она поняла бы, что я хочу сказать. У нас выработан особый язык, особый способ речи. Я умею по-своему говорить, только люди (кроме мамы) не умеют меня понимать, а она это делает с полуслова (в моем случае, с полувзгляда).

У нас есть алфавитная доска для ассистированного чтения, попросту — алфавитная доска из прозрачного материала. Мама следит, как движутся мои глаза, и вместе мы собираем слова из букв. Она научилась делать это очень быстро: слету считывает движения моих глаз и произносит слова вслух. Так мы можем разговаривать часами, хотя внешне это мамин монолог.

Маме я сказал был, что хочу уехать из отеля «Бриллиантовый берег», а Бобу не могу. Боб меня не понимает, он же не мама.

На элементарном уровне мы общаемся: он спрашивает, я отвечаю морганием, это несложно. У Боба есть круг задач, который очертила мама: я должен быть сытым, чистым, мне необходимо включать аудиокниги (Боб показывает мне их, а я прикрываю глаза, моргаю, когда хочу сказать «да»); надо, чтобы я дышал свежим воздухом, не мерз на сквозняках и так далее. Но насчет более сложных вещей — блок. Я могу хоть целый час мычать, ничего не выйдет, Боб не сообразит, о чем речь.

Вы спросите, почему мы не взяли с собой алфавитную доску.

Дело в том, что с остальными людьми у меня не получается беседовать так легко и быстро, как с мамой. Большинство не умеет работать с доской, а если люди и пытаются, то понимают меня плохо, темп разговора становится медленным, требуется неимоверное количество времени, чтобы составить слова из букв, а уж если я ошибусь, приходится начинать заново.

Это ужасно бесит. Поэтому я говорю лишь с мамой, больше ни с кем. Она спросила Боба, нет ли у него навыка работы с алфавитной доской. Оказалось, нет. Так что доска осталась дома.

Пару лет назад мама купила для меня сложное, но полезное устройство, оно называется «айтрекер». Вы, скорее всего, не знаете, что это, я объясню.

Эта штука считывает движения глаз, с ее помощью можно водить курсором по экрану ноутбука или компьютера. У меня, например, компьютер. С помощью айтрекера я могу серфить в Интернете, читать и так далее. Крутая вещь, но все же не стопроцентно подходящая для такого, как я.

Айтрекер безупречно работает лишь тогда, когда пользователь совершает исключительно осмысленные действия глазами. Приходиться, грубо говоря, нажимать взглядом кнопки, надо уметь хорошо фокусировать взор. А у меня получается не всегда. Часто глаза разъезжаются в стороны, взгляд плывет, особенно, если я устал или нервничаю. На отдых айтрекер и компьютер мы решили не тащить. Мама сказала, лучше отдохнуть как следует.

В общем, нет у меня здесь ни алфавитной доски, ни айтрекера. И мамы нет: она занята, у нее много дел и задач, которые должны быть выполнены. Мы с ней обо всем договорились заранее. Она всегда рядом со мной, но это лето мы должны провести порознь. Это важно, маму не следует беспокоить.

Опять немного отвлекся. Хотел объяснить две важные вещи: я не могу донести до Боба мысль, что мне перестал нравиться «Бриллиантовый берег», и я не могу вернуться домой.

Но, как и говорил, это только первая причина того, почему я остаюсь.

А вторая — Сара. Раз уж она осталась, то не могу же я ее бросить.

Про «Бриллиантовый берег» расскажу чуть позже. Устал писать. Если пишешь мысленно, все равно устаешь, только устает не рука, а голова. Слова путаются, мысли скачут, а нужно все описать в точности, чтобы хорошенько запомнить. Это может пригодиться. Когда вокруг происходит плохое, надо стараться узнать о нем побольше. Знания вооружают, и, даже если ты слаб, то сумеешь спасти себя.

И помочь другим.

Дом, где жил отец со своей семьей, стоял на тихой тенистой улице в сердце города. Неподалеку протекала река Врбац, располагалась жемчужина Баня Луки — крепость Кастел.

Когда смотришь на подобные места, на дома с богатой отделкой, дизайнерским ремонтом, ухоженными дворами, фигурной стрижкой растений, беседками, огромным бассейном на заднем дворе, гаражом на несколько машин и прочими приметами обеспеченной, сытой жизни, то невольно думаешь, что их хозяевам ничто не угрожает. Они свободно плывут по жизненным волнам, не встречая препятствий; деньги защищают счастливчиков с тугими кошельками от невзгод и тягот.

Разумеется, это иллюзия.

Дом, к воротам которого подъезжала Катарина, сделался слишком большим для двух людей с разбитыми сердцами. Они болтались внутри, словно горошины в стеклянной банке.

Отец не вышел встречать старшую (теперь единственную) дочь. Вместо него к машине чуть не бегом бежала Миа, его нынешняя жена, мачеха Катарины.

Какой бы ненавистью ни пылала к этой женщине мать, Катарине никогда не удавалось взрастить в себе такую же жгучую неприязнь к той, кто отняла у нее нормальную семью. Миа была слишком безликой, мягкой, чтобы вызывать сильные чувства вроде ярости, казалось Катарине. Тихий голосок, несмелый взгляд, неуверенная улыбка — какая это стерва-разлучница?

Миа и не была ею. Не уводила отца из семьи, не требовала жениться на ней. Она длительное время и не догадывалась, что у него есть жена и дочь. А когда узнала, Стефан сообщил о намерении развестись и сдержал слово, уйдя от Хелены.

Отец выбрал ее — он всегда сам принимал решения, на него невозможно давить, и с годами Катарина стала понимать, почему папа сделал такой выбор. Миа не стремилась быть на первых ролях, готова была вить гнездо, обеспечивать уют, не задавая лишних вопросов. К тому же она родила идеальную дочь, которую Стефан полюбил всем сердцем.

Возможно, Катарина ошибалась, но полагала, что никогда не вызывала у Стефана слепой, нерассуждающей, безусловной отцовской любви. У Катарины всегда находились недостатки, то, что Стефану хотелось покритиковать и исправить. Сара же была совершенством. А если красота (и прочие достоинства) в самом деле в глазах смотрящего, значит, Стефан всегда смотрел на младшую дочь с любовью.

Со старшей было иначе.

— Спасибо, что приехала, дорогая, — проговорила Миа.

Обняла Катарину, припала к ней и заплакала.

— Прости, что не попала на похороны. Я была…

— Знаю, знаю. Не за что извиняться.

Горе, как и смех, заразительно, и Катарина тоже не смогла сдержать слез. Хотя, положа руку на сердце, не испытывала особых страданий из-за смерти Сары. Сестры слишком редко виделись, почти не общались, толком не знали друг друга, вращаясь в разных мирах.

Миа повела Катарину в дом, они устроились в просторной гостиной, которую называли белой. Была еще и зеленая, малая, не парадная. В белой, как и следовало ожидать, все белое или светло-бежевое: мебель, шторы, абажуры, ковры. В большие окна, выходившие в сад, и раздвижные стеклянные двери лился солнечный свет. На стене висел огромный, в полный рост, портрет Сары.

Младшая сестра победно улыбалась, пшеничные волосы струились по плечам. Художник был неважный: лицо девушки казалось застывшим, плоским. А сейчас, когда Сара мертва, смотреть на портрет и вовсе невыносимо.

— Я жалею, что вы не были близки, не стали по-настоящему родными, — неожиданно сказала Миа. — Моя вина. Говорила Стефану, но, видимо, недостаточно настойчиво. Надо было постоянно приглашать тебя к нам. Мы могли бы проводить больше времени вместе, ездить куда-то на отдых.

Катарина опешила. Они с отцом всегда, за исключением домашних праздников, виделись вне его нового дома: гуляли в парках, ходили в кафе, в кино. У Катарины было смутное ощущение, что встречи вызывают у отца неловкость. Он никогда не брал с собой Сару. Не стремился, чтобы дочери подружились. Так с чего бы его жене хотеть этого? Катарина удивилась, узнав, что у нее было такое желание.

Ответить Катарина не успела: вошел отец. Молодая женщина поспешно встала с дивана, протянув руки ему навстречу. Глаза Стефана покраснели, налились кровью, лицо обвисло, отяжелело, взгляд потух. Похоже, он много курил, пил и мало спал.

Все повторилось: слезы, объятия. Миа ушла на кухню и вскоре вернулась с подносом, на котором стояли кофейные чашки и стаканы с водой. Сил поддерживать светскую беседу ни у кого не было, к тому же несчастным родителям хотелось выплеснуть свою боль. Катарине не пришлось задавать вопросов, Стефан и Миа сами рассказали, что произошло.

Оказывается, Сара избрала ужасный способ уйти из жизни. Катарина полагала, это были таблетки или ванна с теплой водой и бритва: относительно безболезненно, без лишних страданий и в некотором роде изящно, если в данном контексте можно применить это слово.

Однако Сара повесилась.

Катарине трудно было представить, как Сара берет ремень, затягивает петлю, выбирает крюк, подтаскивает стул. Помешанная на своей внешности, могла ли сестра равнодушно отнестись к тому, насколько обезображено будет ее лицо? Катарина читала, что и в преддверии смерти многие думают о подобных вещах, беспокоятся, как будут выглядеть в гробу. Сара точно из числа таких людей, по крайней мере, раньше была. Что изменилось? Что с нею стало? И главное: что могло подвигнуть ее к решению о самоубийстве?

— Она оставила письмо? Объяснила, зачем сделала это?

Стефан и Миа покачали головами. Миа коротко взглянула на Катарину, словно хотела сказать что-то, однако промолчала.

— Я нашел ее, — сдавленно проговорил отец. — В гараже. Утром.

— Она сделала это ночью, — прошептала Миа. — Когда мы спали.

Катарина потерла лицо руками: кожа горела, как при высокой температуре. Захотелось выйти на улицу, уехать отсюда. Атмосфера горя была такой плотной, что каждый вдох давался с трудом. Кажется, задохнешься, как…

Как Сара.

Нетронутый кофе остывал в чашках. Слышался стрекот газонокосилки. Вдалеке кричали и хохотали дети.

— Пойду прилягу, — сказал отец.

Он смотрел на Катарину тяжелым, застывшим взглядом. Ее не оставляло ощущение, что он думает лишь об одном: если богу приспичило отнять жизнь у одной из его дочерей, то почему выбор пал на Сару, а не на Катарину, не настолько красивую и очаровательную, не столь многообещающую, успешную и перспективную?

— Где она похоронена?

Стефан и Миа переглянулись.

— Мали Лец, — тихо проговорила Миа.

Так они называли загородный дом, находившийся в поселке в окрестностях Баня Луки. К дому примыкала большая территория, включавшая участок леса. Значит, разрешения похоронить Сару на кладбище они получить не сумели. А может, сразу решили, что дочь должна покоиться там.

Стефан поцеловал Катарину, попросил беречь себя и вышел из гостиной. Катарина сказала, что ей тоже пора, и Миа поднялась, чтобы ее проводить.

Они вышли во двор. Миа повернулась к Катарине и быстро произнесла:

— Нам нужно поговорить. У тебя найдется время? Сегодня? Мне нужно кое-что сказать. — На глаза ее набежали слезы, голос дрогнул, но она взяла себя в руки и продолжила: — Пожалуйста, прошу тебя, не отказывайся. Я больше никому не могу сказать, мне некого попросить.

Поведение и слова этой женщины в который раз за сегодняшний день удивили Катарину.

— Хорошо, — ответила она. — Давай поговорим.

— Только не здесь!

Миа оглянулась.

— Неподалеку есть маленький ресторанчик «Златни лав», знаешь?

Катарина кивнула.

— Буду там через сорок минут. Не хочу уходить сразу следом за тобой, Стефан может догадаться.

«Что за нелепые тайны?» — подумала Катарина, но согласилась.

Миа горячо поблагодарила ее, прижимая руки к груди. Катарине было не по себе: к чему такая преувеличенная благодарность, несоразмерная обычной просьбе поговорить? Невольно подумалось, разговором все не ограничится. Возможно, Миа попросит о чем-то еще, куда более серьезном.

Припарковаться удалось быстро, что радовало. Катарине повезло: синий «Опель» выруливал со стоянки, и Катарина ловко загнала «Рено» на освободившееся местечко.

В ресторане «Златни лав» было уютно: интерьер в золотисто-карамельных тонах, мягкие диванчики, аромат кофе, негромкая музыка. Катарина устроилась за столиком возле окна, ей нравилось сидеть и наблюдать за происходящим на улице. Люди выглядели беззаботными: двигались неспешно, улыбались, держали за руки детей, говорили по телефону и друг с другом. Катарина не знала никого из них, но чувствовала свое единение с ними, ощущала себя частью этого мира — маленького, но масштабного.

В малом — великое, в мгновении — вечность, «небо — в чашечке цветка» (так написал один поэт), а в крошечной стране — цивилизация в миниатюре.

Катарина родилась, выросла и всю жизнь прожила в Боснии и Герцеговине, никогда не переставая восхищаться своей страной. Объездила ее вдоль и поперек (такая профессия), каждый раз удивляясь живописности Боснии и Герцеговины, ее многообразию, тому, как причудливо сливаются здесь Восток и Запад.

Мусульманские мечети соседствуют с православными церквями и католическими соборами, а современные здания — с постройками римлян, византийцев, осман, славян, со средневековыми замками и крепостями. Сверкающие водопады и лазурные озера, высоченные горы, царапающие спинами небо, и уютные долины — все это она, Босния и Герцеговина, и Катарина никогда не хотела покинуть эту страну, поселиться где-то еще.

Может, эта привязка, то, как сильно вросла она корнями в родную землю, и развело ее в конечном итоге с Алексом?

«Хватит уже, — осадила себя Катарина. — Вдобавок дело не в этом. Сколько можно себя жалеть?»

Подошедший официант спросил, готова ли она сделать заказ. Катарина сказала, что ждет подругу, хотела взять только кофе, но передумала. Когда Миа придет, они будут заняты разговором, вряд ли удастся пообедать, а Катарина была голодна.

Она заказала шопский салат (популярный в Восточной Европе салат из огурцов, помидоров, лука, болгарского перца и тертого сыра с маслом и солью — прим. автора), кофе и палачинке (блинчики — прим. автора) с орехами и медом, попросила принести все сразу, чтобы не жевать, когда явится Миа.

Однако не успела расправиться с салатом, как услышала:

— Получилось пораньше. — Миа села напротив, повесила сумку на спинку стула. — Здесь все вкусное, мы с Сарой часто… — Она поперхнулась. — Ты ешь, милая, я оплачу, и не возражай!

Официант принес по ее просьбе еще одну чашку кофе. Еду, как Катарина и предполагала, Миа заказывать не стала. Некоторое время они молчали: Катарина ела, Миа собиралась с мыслями.

— Ты подумала, я ненормальная, — начала она наконец. — Помешалась от горя. Уверяю тебя, с головой у меня все в порядке.

— Что случилось? — спросила Катарина. — Это связано с Сарой?

Она была журналисткой, интервью приходилось брать часто, и Катарина знала: человеку нужно задавать вопросы. Если попросить, дескать, расскажите о себе, что хотите, большая часть не сумеет поведать ровным счетом ничего.

Миа подняла на Катарину глаза. Выражение их было странным. Боль, отчаяние, а еще — что-то похожее на исступление. Последнее чувство было не в характере жены отца, которую Катарина привыкла считать ведомой и мягкотелой. Миа сегодня преподносила сюрприз за сюрпризом.

— Сара не покончила с собой, — произнесла она. — Никто мне не верит, даже Стефан. Твердят про доказательства: нет ни малейшего следа присутствия посторонних, Сара была одна, все сделала сама. Я не спорю. Это Сара затянула петлю на шее, никто не выбивал стул у нее из-под ног. Но ее заставили сделать это. Я знаю свою дочь, она никогда не пошла бы на смерть по доброй воле, у нее не было ни единой причины убивать себя.

«Почти все люди, потерявшие близких, говорят именно это», — подумала Катарина. Никто не хочет признавать, что ни черта не знал о родном человеке, его проблемах и страхах.

Но Миа на этом не остановилась.

— Все началось, когда Сара отдыхала на море. Поначалу все шло хорошо, но в последние дни ситуация изменилась. Погиб парень, с которым она там познакомилась. Милан. После его смерти Сара вернулась домой, но прежней уже не стала. Изменилась, приехала оттуда сама не своя.

— У нее была депрессия? Сара переживала из-за смерти Милана?

Миа покачала головой.

— Все гораздо хуже. Я не могу доказать, но знаю: мою дочь убило нечто, обитающее в отеле «Бриллиантовый берег».

Теперь я готов рассказать о «Бриллиантовом береге».

Началось все с ощущения «сдвинутости». Не уверен, что такое слово есть в литературном языке, но оно точнее всего передает мои ощущения. Я имею в виду, что сам воздух, само время в отеле искажены, искривлены.

Впервые я это понял на пятый день пребывания.

После утренних гигиенических процедур Боб накормил меня завтраком. Можно было спускаться и есть в ресторане, в «Бриллиантовом береге» имеются и ресторан, и кафе-бар для желающих. Столики как в помещении, так и на открытой террасе — об этом написано в рекламном буклете.

Теоретически я мог бы питаться вместе со всеми. В отеле созданы все условия для людей с ограниченными возможностями, есть и пандусы, и лифты. Но я не выношу принимать пищу в публичных местах. Мама сразу предупредила об этом Боба. Когда ем, я выгляжу еще хуже, чем обычно. Людям неприятно видеть, как из угла рта подтекает жидкость, которую другому человеку приходится промокать салфеткой; как из моего рта валятся крошки и…

В общем, вы поняли. Не хочу давать дополнительного повода относиться ко мне с брезгливым пренебрежением. Боб приносит мне завтраки, обеды и ужины в номер.

В то утро я позавтракал, а после Боб выкатил кресло на балкон, чтобы я полюбовался морем, принял воздушную ванну. Я сидел и смотрел, чувствуя, как солнце гладит мои щеки, как запах моря щекочет ноздри; слушая наплывающие снизу голоса отдыхающих, плеск волн, смех резвящихся на пляже детей.

Внезапно передо мной возник Боб. Он высокий, крепко сбитый. Фигура мощная, квадратная. Лицо доброе, смугловатое, с густыми бровями.

— Как ты, Давид? Не заскучал?

Он говорил и говорил что-то в том же духе, а сам разворачивал кресло, чтобы укатить меня прочь с балкона, в комнату. Я не понимал, зачем он это делает так скоро, еще и пятнадцати минут не прошло. А потом посмотрел на настенные часы и глаза вытаращил: два часа! Минуло два часа!

Вы скажете, я заснул или задумался. Но я не спал и не задумывался настолько глубоко. Кроме того, я хорошо чувствую время. Любой человек, чья жизнь целиком и полностью зависит от окружающих, учится предугадывать, через какое время его придут кормить или выключат свет на ночь.

Два часа не могли пролететь так, чтобы я не заметил. Однако это случилось. Для меня прошло пятнадцать минут, а циферблат утверждал иное.

Разрыв во времени встревожил меня, но тогда еще не испугал. Я решил, это была случайность. Или со мной еще что-то не так, плюс ко всему прочему.

Но в последующие дни все стало периодически повторяться. Время то убегало вперед, то топталось на месте, то растягивалось.

Однажды ночь длилась, по моим прикидкам, около суток! Рассвет никак не мог наступить, я стал бояться, что навечно останусь в темноте, так и буду лежать, пялиться в потолок, слушать хлопотливое ворчание морских волн: в ту ночь было ветрено и слишком свежо. Я озяб, мне казалось, я угодил в черный колодец, откуда не выбраться ни здоровому, ни больному. Однако солнце все же взошло, а дальше день потек своим чередом.

Почему другие не чувствуют этого? Может, и чувствуют, я у них не спрашивал. Хотя вряд ли. Полагаю, «сдвинутость» может почувствовать тот, кто и сам тоже сдвинутый, неправильный. Как я.

Но этим дело не ограничилось.

Каждый день у меня лечебные процедуры. Во-первых, мне делают массаж. Массаж полезен для здоровья, ведь если человек все время сидит или лежит, это затрудняет ток крови. Дома, в Мостаре, ко мне ежедневно приходит массажист. Здесь эту роль выполняет Боб, массаж — одна из его обязанностей. У него получается хуже, он не такой опытный профессионал. Но старается.

Во-вторых, я принимаю лечебные ванны. Боб отвозит меня вниз, потому что в номере это делать невозможно. Не стану утомлять вас описанием, ни к чему. Но то, что потрясло меня, произошло, когда мы ехали на процедуру.

Как обычно, спустились на лифте на цокольный этаж, а дальше Боб покатил мое кресло по коридору. По обе стороны его расположены кабинеты для различных процедур: лечебная грязь, ароматерапия, солевая шахта, которую правильнее называть спелеоклиматической камерой, — чего тут только нет. Впереди — бассейн, сауна и хаммам.

Я не заметил, как та женщина появилась в коридоре. Откуда она взялась? Этого тоже не знаю. Незнакомка стояла и смотрела на меня. На ней была странная одежда: платье в пол с открытыми плечами и разрезом до бедра, туфли на высоком каблуке. Волосы уложены высоко и заколоты большой золотой заколкой в форме бабочки. Платье переливалось, будто было сделано из чешуи изумрудного цвета.

Женщина была красивая, но по-другому, не так, как Сара, и напоминала Снежную Королеву из сказки, которую написал Андерсен. От Сары шло тепло, а от этой женщины — холод. Не в том смысле, что Сара живая, а незнакомка — мертвая (то, что это именно так, я понял позже). Холод был во взгляде: она смотрела высокомерно, кривила губы в надменной усмешке.

Я подумал, она откроет рот и скажет, что я оскорбляю ее своим видом, велит, чтоб не смел бывать там, где бывает она. Если бы мог, втянул голову в плечи и заткнул уши, лишь бы не слышать, как она примется кричать на меня и Боба.

Только этого не произошло. Мы подъезжали все ближе к даме, а она смотрела и ничего не говорила. Затем снова случилось то, о чем я рассказывал: время надломилось, изменилось. Что-то пробило в нем дыру: минуты замерли, секунды перестали бежать вперед, а коридор, который давно должен был кончиться, длился и длился, мы ехали и ехали, хотя при этом топтались на месте.

Мы со Снежной Королевой смотрели друг на друга, и я понимал, что Боб не видит ее, только я. Это было жутко, непередаваемо жутко. Я почувствовал, что весь взмок, стало трудно дышать. Одновременно холодно и жарко: меня трясло от озноба, но голова полыхала огнем.

Когда стало казаться, что я умру, все кончилось. Снежная Королева сделала шаг вбок и исчезла, скользнув за дверь (так я решил поначалу); время снова потекло вперед. Когда мы проезжали по тому месту, где только что стояла незнакомка, я испугался, что случится плохое.

Обошлось.

Никакой двери, куда могла бы войти Снежная Королева, откуда она могла бы выйти, не было. Гладкая стена! Тогда-то я уверился: это была не живая женщина, а призрак. Снежная Королева была одета не так, как люди обычно одеваются, собираясь на процедуры, она умела проходить сквозь стены и оставаться невидимой (по крайней мере, для Боба). Кем еще она могла быть, если не привидением?

Опять спросите, почему другие не видели ее, только я? Но кто-то, может, тоже видел! Что же касается лично меня, то, повторюсь, есть такой вариант: я не умею того, что могут все люди, но взамен мне дана возможность делать то, что не под силу остальным. Я говорю и про способность видеть призраков, и…

И еще про одно, я упоминал чуть ранее.

После расскажу подробно, но всему свое время.

С той поры я стал бояться коридора, где обитала Снежная Королева. Мне больше не хотелось ее встречать. Но кто спрашивает, чего мне хочется? Я видел ее еще два раза, даже стал привыкать. В третий раз почти не испугался.

Гораздо страшнее мне стало, когда я понял, что Снежная Королева — далеко не единственный призрак, обитающий в отеле «Бриллиантовый берег». Покойники бродят здесь — расхаживают по коридорам, появляются в холле и номерах, скользят по залу ресторана, смешиваются с толпой живых.

Порой сложно понять, кто перед тобой.

Я старался убеждать себя, что это не особенно важно. В местах, имеющих многолетнюю историю, могут сохраняться энергетические следы, отпечатки событий, которые здесь происходили, и людей, которые тут жили. Они не опасны для живых, потому что сродни воспоминаниям. А воспоминания могут травмировать, расстроить тебя, только если ты позволишь.

Надо игнорировать, тогда все будет в порядке. Так я и старался поступать: не замечать, делать вид, что все хорошо.

А потом кое-что случилось прямо в моем номере, и игнорировать стало сложнее. Тогда-то я понял, что «Бриллиантовый берег» может быть не только пугающим, но и опасным. Боялся больше не за себя, а за Сару, которая уже приехала. Ясно было: девушка не уедет в другой отель, останется. И я останусь, про это я писал в мысленном дневнике.

Насчет происшествия в моем номере…

Для начала объясню, как он устроен. В номере три комнаты: моя спальня, комната Боба и общая гостиная. Дверь в мою комнату почти всегда открыта днем, но на ночь закрывается. У Боба есть радионяня, так что он, находясь у себя, может слышать, что происходит в моей спальне.

Той ночью все было обычно: я лежал в кровати, Боб храпел у себя. Я слышал рулады через стену. Чтобы человек перестал храпеть, надо тихонечко попросить его повернуться на бок, тогда он перестанет. Но кто попросит Боба?

Музыка в ресторанах и прочих заведениях смолкла, отдыхающие разошлись по своим номерам. За окном — тишина. Я проснулся и сразу посмотрел на электронный будильник: он всегда стоит в моей комнате, где бы я ни спал. Нужно знать, который час, когда проснешься среди ночи.

Два тринадцать. Глухая пора, темная во всех смыслах. В такое время лучше спать, чтобы дурные мысли не могли пробраться к тебе в голову. Я хотел закрыть глаза и заснуть, но в тот момент заметил человека.

Спросите, как же увидел, если ночь и темнота? Все просто: за окном горят фонари, свет проникает в комнату. Видны были тумбочки, кресла, журнальный столик, стенной шкаф с зеркальной дверцей и все прочее.

Человек был в зеркале. Не отражался в нем, а стоял внутри. Это был мужчина в брюках и футболке с коротким рукавом. Лохматые волосы, узкие плечи. Шкаф находится напротив кровати, так что я смог все рассмотреть.

В тот миг я решил, что сплю и вижу сон. Распахнул глаза пошире, а после сомкнул веки поплотнее. Надеялся, либо засну покрепче, либо проснусь окончательно, и тогда все изменится. Но ничего не изменилось, мужчина стоял в своем зазеркалье. Недвижимый, немой.

Я не мог этого выносить. Как описать, что испытывает человек, когда нос к носу сталкивается с подобными вещами? Вдруг выясняется, что все в мире подчиняется иным законам, не тем, к которым ты привык. Что существует нечто запредельное — и из-за предела реальности в любой момент может вырваться немыслимый ужас.

«Если буду смотреть на него, сойду с ума», — подумал я и начал мычать, стонать, чтобы привлечь внимание Боба. Пусть он придет, я больше не мог оставаться один на один с этим кошмаром!

Храп в соседней комнате оборвался, Боб завозился в кровати, бормоча что-то, и вскоре дверь в мою спальню открылась. Боб включил свет в гостиной, стало еще светлее. Зеркальный силуэт никуда не делся.

— Давид, что с тобой? Малыш, тебе плохо? Пить хочешь?

Боб торопливо подошел к моей кровати, зажег ночник. Большой свет зажигать не стал, мама предупредила, что ночью в подобных случаях лучше включать ночник, он более тусклый.

— Вроде все в норме, — продолжал бормотать Боб. — Наверное, сон приснился. Бывает, что ж.

Его широкая фигура заслоняла от меня шкаф с зеркалом, и мне стало чуть спокойнее. Но это продлилось недолго, потому что, когда Боб отодвинулся, призрак сидел в кресле. Выбрался каким-то образом из зеркала, уселся туда, можете себе представить?

Дальнейшее помню смутно. Знаю, что бился, кричал, насмерть перепугав бедного Боба. Он вынужден был сделать мне укол, после которого я забылся сном и проснулся поздно, лишь в полдень.

Боб ходил вокруг меня с озабоченным видом, то и дело касался лба: нет ли жара. Спрашивал, что болит: голова? Спина? Живот? Получал на все отрицательный ответ в виде отсутствия моргания, всплескивал руками. Потом вызвал врача, который повздыхал, порекомендовал принимать витамины и дышать морским воздухом перед сном (как будто в Неуме есть другой воздух, кроме морского), взял деньги за вызов и ушел вместе со своим бесполезным саквояжем.

Их суета мешала думать. А подумать стоило: надо было решить, как себе помочь, ведь никто, кроме меня, этого не сделает. Если нельзя уехать из отеля, надо научиться жить с теми сущностями, которые здесь обитают.

Я точно знал, что «сдвинутость» и призраки — это еще не все.

Как ни ломал голову, размышляя, что делать, на ум приходило одно: не бояться. Сохранять спокойствие. Потерпеть до середины августа — времени нашего с Бобом отъезда.

Взвешенное решение, мудрое. Однако возникало два вопроса.

Первый. Удастся ли мне это?

Второй. Не случится ли так, что среди прочих призрачных обитателей «Бриллиантового берега» появится парнишка в инвалидном кресле-каталке?

Придя домой, Катарина первым делом встала под душ. Поездка к отцу, разговор с его женой вымотали, к тому же было жарко, а зной Катарина переносила плохо, несмотря на то, что родилась и выросла в южной стране.

Уходя из дома, она закрыла жалюзи, преградив дорогу солнечным лучам, но квартира все равно раскалилась. Катарина включила кондиционер, разделась и забралась в душевую кабину, продолжая размышлять о недавней беседе.

Миа была раздавлена горем, как любая мать на ее месте. Она посвятила себя семье, дому, не работала, не строила карьеру, и теперь ей, в отличие от Стефана, невозможно было найти опору в работе, занимаясь любимым делом. Сад, уборка и готовка, походы по магазинам, создание и поддержание уюта — все разом потеряло смысл.

— Ни о чем больше не могу думать, — говорила Миа Катарине, — меня преследуют мысли о несправедливости. О том, что этого можно было избежать. Зачем мы отправили ее туда? Почему разрешили поехать одной? Сара должна была ехать с подружкой, но та сломала ногу, до сих пор в гипсе. Я завидую ее матери. Бог отвел. Могли же мы уговорить дочку перенести поездку, сказать, что одной путешествовать не стоит? И вообще — можно было выбрать сотню других мест, но…

— Не грызи себя. — Катарина положила руку на ее ладонь. — Перестань. Тут нет твоей или чьей-то вины, это просто…

— Судьба? — перебила Миа. — Это хотела сказать? Но тогда еще хуже. Чем моя Сара заслужила такую судьбу?

Разговор был тягостным, трудным, но Катарина поймала себя на мысли, что общаться с женой отца ей легче, чем с ним самим или Сарой, когда та была жива. В их общении со Стефаном всегда чувствовалась напряженность, скованность, а с Сарой у Катарины было слишком мало общего.

Миа же была старше Катарины на одиннадцать лет, для людей их возраста это несущественная разница. Они могли быть подругами и понимать друг друга, принадлежа к одной возрастной группе — тридцати-сорокалетних.

Восьмилетняя разница с Сарой была куда большей пропастью: у младшей сестры был иной взгляд на вещи, жизненный опыт и мировоззренческие установки. Сара чувствовала себя принцессой, хозяйкой жизни, а Миа, как и Катарина, по сути, принадлежала к породе рабочих лошадок.

— Ты сказала, что думаешь, будто на Сару что-то повлияло, — попробовала Катарина вернуть разговор к тому, с чего они начали. — Какой-то человек?

Миа вздохнула и посмотрела в окно, стараясь собраться с мыслями.

— Сара обожала социальные сети. Нам с отцом могла и не позвонить, забывала, хотя обещала, зато выкладывать фотографии не забывала никогда. Часами возилась, обрабатывала снимки, фильтры пробовала, надписи придумывала. А на море еще Милан появился, она то и дело выставляла совместные фото: счастливые глаза, улыбки.

— Он тоже из числа отдыхающих? Или работал в отеле?

— Отдыхал в «Бриллиантовом береге» с родителями. Студент, на год моложе Сары.

— Как он погиб?

— Ужас какой-то. Бедный мальчик поперхнулся куском яблока, рядом никого не было, чтобы помочь. Родители пришли и…

— Но что-то насторожило тебя еще до смерти Милана, — поспешно произнесла Катарина, чтобы не дать собеседнице углубиться в описание драмы семьи погибшего юноши.

— Я поняла, с Сарой что-то творится, когда однажды утром зашла на ее страничку и не увидела нового поста. Говорю же, необычно для нее! Это было примерно через две недели после приезда дочери в Неум. С той поры снимков и постов на странице не было. Только черный квадрат в день смерти Милана. Без подписи.

— Она рассказывала тебе о чем-то? Объясняла?

Миа отрицательно качнула головой.

— Мы говорили редко, она словно постоянно спешила. На бегу все, понимаешь? Была взвинченная, нервная. Спрошу, в чем дело, — отмахнется. Ничем не делилась. Однажды ночью мне не спалось, я встала, спустилась на кухню. Смотрю — уведомление: Сара выпустила видео. Это было накануне смерти Милана. Сара находилась на берегу во время записи, я видела отель за ее спиной, она сидела на большом камне возле воды. Как русалка. Сара сказала, что «Бриллиантовый берег» похож на отель «Оверлук». Я потом погуглила, это из романа Стивена Кинга «Сияние». Кинг ужасы пишет, не люблю такое, так вот в книге…

— Читала, знаю, — перебила Катарина. — Я-то как раз люблю этот жанр.

Миа посмотрела на нее с некоторым осуждением.

— Что еще сказала Сара?

— Что отель — живое существо. Оно жрет людей. Постояльцы, сотрудники, гости — еда в его брюхе. Сам не заметишь, как станешь жертвой. Сара сказала: «Если «Бриллиантовый берег» пометит черной меткой, то все, не спасешься». Представляешь, услышать такое?

— Даже представить не могу, — честно сказала Катарина. — Ты связалась с Сарой?

— Сразу же. Трясусь вся, чуть не реву. Звоню, а у самой одна мысль: лишь бы ответила! Сара взяла трубку и сказала, что пошутила и уже удалила видео. Вернулась в номер, легла спать. Голос впрямь сонный был. Заторможенный немного.

— Ты ей поверила?

— Нет, конечно. Никакая это не шутка, Сара на том видео была по-настоящему испугана, говорила серьезно. Я хотела разбудить Стефана. Сказать, что нужно ехать за дочкой, забирать ее оттуда. Потом подумала, что это может подождать до утра, пусть Стефан выспится. Я ворочалась, не спала, а под утро меня как выключили, проснулась от звонка Сары. Муж на работу давно уехал. Половина одиннадцатого на часах. Сара плакала, захлебывалась: Милан умер. Ночной разговор забылся на фоне этого.

— Сара не уехала сразу после его смерти?

— Сказала, что не может. Попросила приехать за ней через день. Мы так и сделали. Вернулись домой, а спустя восемь дней Сара умерла.

Катарина не могла понять, чего хочет от нее Миа. Все это было больно, ужасно, но, по большому счету, зачем она попросила о встрече?

— Если то, чего боялась Сара, было связано с «Бриллиантовым берегом», то каким образом оно навредило ей, когда Сара вернулась домой?

Миа судорожно схватила чашку с остывшим кофе, сделала глоток.

— Своего ребенка чувствуешь, ведь он же был когда-то частью тебя. Сара не могла ничего от меня скрыть, но тут и любому видно было: девочку будто подменили.

— В чем это выражалось? Как она изменилась?

— Например, молчала. Все время, хотя раньше была болтушкой. Сара не выходила из дома, тенью слонялась по комнатам. У нее был такой вид, точно она постоянно прислушивается к чему-то. Сара перестала выключать свет. Ходила вечером по дому и всюду зажигала лампы. Говорила, что тьма голодна. Так и говорила! В ее комнате свет горел круглосуточно, она и спала с ночником, хотя даже малышкой не просила о таком. Однажды вошла к ней, хотела выключить свет: она вроде спит, а он ей в лицо бьет. Сара проснулась, раскричалась, дурой меня обозвала, хотя в жизни не была грубой! Не ела ничего, кроме сухих крекеров с водой: говорила, тошнит от всего, вкус еды изменился. Понимаешь?

Катарина не успела ответить. Миа продолжала рассказ, говорила все быстрее.

— Сара не спала, не ела, кто-то шептал ей на ухо — постоянно, поминутно! В одну из ночей я услышала, как она говорит с кем-то. Подошла к ее двери, прислушалась. — Голос женщины надломился. — Сара говорила сама с собой: спрашивала и сама себе отвечала, меняя голос. Так дети в куклы или солдатики играют. Но это было не мило и забавно, а жутко. Я была в доме одна с Сарой, Стефан уехал в Сараево. Стараюсь простить его, но… Не могу! Он тоже видел: с Сарой что-то происходит, но не хотела принимать меры. А когда я сказала, что надо показать ее врачу, накричал на меня. Как же, его дочка, его гордость — и на приеме у психиатра! Сделал вид, будто ему позарез нужно в Сараево, хотя не было никакой срочности. Через день после возвращения Сары, как почувствовал неладное, укатил. А я была наедине с нашей бедой. Жалкий трус! — выплюнула Миа.

Катарина опешила от силы, горячности, с которой это было произнесено. Миа, сообразив, с кем говорит, покраснела.

— Прости, милая, глупо с моей стороны, недопустимо. Стефан — твой отец.

— Ничего, — успокоила Катарина, думая, что ее почему-то не удивляет, что папа так поступил.

— Представь: час ночи, темень за окном. В доме всюду свет, который нельзя выключить, это бьет по нервам. И Сара, которая то говорит басом, то пищит. Карикатурно, дико, но… Ей-богу, никогда я так не боялась.

— Что она говорила? Ты запомнила?

— В том-то и дело, разобрать слова было невозможно. Она говорила быстро, как на ускоренной записи. И вдобавок язык незнакомый. Гортанные, щелкающие звуки. Сара сошла с ума, вот что я подумала. Хотела на цыпочках уйти к себе, но она вдруг выросла на пороге. Незаметно, стремительно, секунду назад в другом конце комнаты сидела. Я и сказать ничего не успела, она подошла ко мне и прошептала на ухо: «Оно внутри. Мне пора». А потом стала пятиться, как рак, скрылась в комнате. Защелкнула замок. И продолжила говорить дальше.

Катарина и Миа сидели, глядя друг на друга.

— Это значит, что…

— На другой день Сара повесилась, — сказала Миа. — Сказала, что ей пора, — и ушла.

Катарина вышла из ванной комнаты. Кондиционер поработал на славу, в квартире царила прохлада. Молодая женщина подошла к столу, включила ноутбук. Закончив свой рассказ, Миа попросила Катарину разобраться. Ты же журналистка, говорила она, а журналисты умеют докапываться до сути. Миа желала узнать, что произошло в отеле с ее дочерью, какая сила изменила ее и подтолкнула к самоубийству.

— Твой отец стремится к одному: забыть. Вычеркнуть из памяти то, какой стала Сара в последние дни, сохранить в душе ее светлый образ, жить дальше. Он справится, у него получится. — Миа смотрела на Катарину сухими воспаленными глазами. — А у меня — нет. Что убило Сару? Я знаю: душа моей дочери мается, и я не могу успокоиться! Ты поможешь? Заплачу, сколько скажешь.

Катарина велела ей выбросить из головы чушь про оплату: Сара ведь была ее сестрой. Сказала лишь, сомневается, сможет ли что-то сделать.

— Я просто прошу попробовать, — умоляюще проговорила Миа, и Катарина под влиянием момента согласилась.

А теперь размышляла, не зря ли. Скорее всего, зря. Вероятнее всего, у Сары были проблемы с психикой. Или она испытывала стресс, впервые в жизни столкнувшись со смертью. Потустороннее вмешательство Катарина отмела сразу, хотя Миа, видимо, предполагала нечто подобное.

Катарине скорее верилось в человеческую злую волю, но кто и как мог навредить молодой девушке? А главное, зачем?

Журналист… Когда-то, окончив университет, Катарина мечтала стать журналистом-расследователем. Переехала в Сараево, рассорившись с матерью, смогла устроиться в газету. Много писала, бралась за любые темы, стараясь набить руку, обрасти нужными связями во всех сферах общественной жизни. Постепенно ее заметили, стали поручать все более сложные задания, но потом случилось…

Алекс. Случился Алекс — большая любовь Катарины.

Они познакомились на одном мероприятии и с тех пор не расставались. Начали встречаться, потом жить вместе. Алекс — американец, предки которого были выходцами из Восточной Европы. Работал собственным корреспондентом крупной телекомпании, и Катарина совершила ошибку, начав работать с ним: Алекс устроил ее поближе к себе, на телевидение.

Уволившись из газеты, где дела только-только пошли в гору, Катарина так и не поднялась выше должности младшего редактора. Но тогда это ее не волновало, она тонула в своей любви, оставив карьерные устремления, похоронив свой шанс стать серьезным профессионалом.

Катарина была так счастлива! Они снимали уютную квартирку, объездили всю страну. Проводили вместе большую часть времени, почти не расставаясь. За три года, пока длился их роман, Катарина в совершенстве овладела английским (теперь это помогало в работе), а Алекс старательно учил местный язык.

— Я гений! Не один, а целых три языка учу одновременно! — смеялся он. (Конституция Боснии и Герцеговины не определяет официальных языков, а судя по опросам населения во время переписи 2013-го г., половина жителей назвали своим языком боснийский, треть — сербский, около пятнадцати процентов — хорватский. Многие языковеды считают его единым сербохорватским языком, но даже если их разделять, все равно эти языки почти идентичны — прим. автора).

Алекс был самым обаятельным человеком из всех, кого знала Катарина, он был способен расположить к себе любого. Даже Хелена, которая сердилась на Катарину и была против ее отношений с Алексом (ведь дочь, уехав вопреки ее советам в Сараево, жила с иностранцем вне брака), и та поддалась его улыбке и комплементам, произнесенным со страшным акцентом.

А дальше все было настолько тривиально, что казалось почти смешным. Катарина забеременела. Детей Алекс не хотел, к тому же, как позже поняла Катарина, потихоньку начал уставать от их отношений. Новизна прошла, острота ощущений притупилась, а к браку он готов не был.

Узнав о беременности, Алекс стал подводить Катарину к мысли сделать аборт. Говорил, что ребенок сейчас не ко времени, а позже они поженятся, у них будут дети — врал, как выяснилось. Ему надо было уговорить ее добровольно отказаться от затеи родить — и он это сделал.

Катарина согласилась на аборт, а через две недели узнала, что контракт Алекса закончен, продлять его он не хочет. Мог бы, но не собирается. Дома его ждали более интересные предложения. Как позже оказалось, не только профессиональные.

Расставались не навсегда: Алекс говорил, скоро Катарина сможет приехать к нему. Но по его торопливости, по облегчению, с которым он прощался с нею, по тому, как прятал взгляд, все было ясно. Будь она все еще беременна, Алекс вынужден был бы что-то решать, не подлец же он, чтобы бросить женщину, которая носит его ребенка. Но ребенка больше не было — и все складывалось для Алекса легко и хорошо.

Любимый Катарины уехал. В первые недели они часто переписывались и перезванивались, но Катарина чувствовала, как сходит на нет его желание общаться. Звонки сокращались по времени, становясь все реже, а потом прекратились вовсе.

О новой подруге Алекса Катарина узнала из соцсетей.

О браке, который последовал через год, о рождении сына — оттуда же.

Жизнь Алекса шла на подъем, жизнь Катарины двигалась в обратном направлении. Спустя три с лишним года после их разрыва она все еще была одинока, не могла помыслить о новом романе. С телевидения ушла, в газету, где начинала карьеру, ее не взяли. В Сараево Катарине все напоминало об утраченном счастье, и она вернулась в родной город.

«Ты журналист», — сказала сегодня Миа.

Она ошиблась. Катарина писала для нескольких изданий, вела колонки в журналах, занималась переводами. На жизнь хватало, к тому же временем своим она распоряжалась сама. Однако это было совсем не то, о чем мечталось в юности.

Потому-то, как позже думала Катарина, она и взялась за расследование произошедшего с младшей сестрой. В глубине души расценила это как шанс; хотела докопаться до истины, раскрыть тайну и попробовать вернуться в профессию.

«Что ж, начнем, — подумала Катарина, садясь за стол. — Прошерстим всезнающий Интернет. Расскажи-ка мне свой секрет, «Бриллиантовый берег».

У «Бриллиантового берега» есть тайна, и она мрачная, зловещая. Как у замка графа Дракулы, например. Нет, я не хочу сказать, что здесь обитают вампиры. В каком-то смысле это было бы лучше, понятнее.

Вампиры — предсказуемые создания, про них все давно известно: боятся солнечного света, являются исключительно по ночам и требуют, чтобы их впустили в дом, поскольку сами войти не могут. Обвешайся серебром, чеснока наешься, припаси флакончик святой воды, не смотри по ночам в окошко и не открывай никому двери — и имеешь все шансы спастись!

А в отеле обитает что-то гораздо более злобное, жадное, изощренное. Оно одинаково активно и днем, и ночью, и я не могу понять его природу. Никак не разберусь, чего же ему нужно?

Когда я лежал ночью без сна, мне думалось: должны быть и другие люди, которые тоже чувствуют жуть и ярость «Бриллиантового берега». Я очень зол на свою болезнь, которая мешает мне поделиться с ними своими мыслями. Так здорово было бы сесть, поговорить, рассказать, кто что видел, обсудить дальнейшие шаги!

Беседуя друг с другом, можно решить множество проблем, на то бог и даровал людям речь. Почему они зачастую не могут договориться? Никак не поймут, что достаточно обсудить тот или иной вопрос, и сложностей сразу станет меньше!

Я хотел бы сделать это, но лишен такой возможности. А у других она есть, но они не хотят. Люди вообще не ценят того, что у них есть, правда?

Отвлекся немного, прошу прощения.

Говорить и обсуждать — важно, тем более что в какой-то момент я со всей очевидностью понял, что в отеле есть по меньшей мере еще один человек, который испытывает то же, что и я. Подозревает и боится.

Нет, я не про Сару. Я имею в виду ее друга.

Мне тоже хотелось бы стать другом Сары, но я никогда не смогу. А Милан — запросто. Милан красивый. У него высокий рост, широкие плечи и смоляные волосы. Глаза темно-серые, длинные ресницы. Они с Сарой познакомились и сразу подружились, всюду стали ходить вместе.

Милан приехал с мамой и папой. У меня нет папы, мои родители давно расстались. Я думаю, из-за меня, хотя мама этого никогда не говорила. По всей вероятности, папа увидел, какой ужасный у него сын, расстроился и не смог этого выносить. Отцы хотят играть с сыновьями в футбол, ходить с ними в походы и на пикники, ездить в разные места, плавать. С таким, как я, на это нет шансов.

Отец Милана, конечно же, его не бросил. Он им гордился, это сразу заметно. И мама тоже. Я иногда видел их в отеле. Они втроем проводили время вместе, а потом появилась Сара. Родители не были против: они улыбались, когда видели Милана и Сару вместе, часто ходили вчетвером на пляж, Сара сидела за их столиком в ресторане. Может, они ждали, что молодые люди поженятся.

Но это не сбудется. Милан никогда ни на ком не женится.

Потому что он умер.

Но я забегаю вперед. Мысленный дневник получается сумбурным.

Прежде чем Милан умер, я понял, что он тоже знает про отель. Он сам сказал об этом Саре. За несколько дней до его смерти я подслушал их разговор.

Не осуждайте меня, это вышло не нарочно: мое кресло стояло на веранде, а Сара и Милан сидели в двух шагах и беседовали. Вы же помните: никто не обращает внимания на таких, как я, не думает, что мы соображаем ничуть не хуже? Сара с Миланом тоже не думали. Обидеть меня пренебрежением они не хотели, я и не обиделся. Так уж устроены почти все люди.

Правда, еще до того, как Милан поделился опасениями с Сарой, я заметил, что девушка изменилась. Кто знает, возможно, Сару тоже пугало и настораживало что-то (и Милан, кстати, предположил такой вариант, но об этом я вам поведаю чуть позже, лучше обо всем говорить по порядку).

Конечно, если это так, получается, ничего-то я про Сару не понял, а только думал, что умный и понимаю. Мне казалось, жизнерадостная Сара ничего дурного никогда не замечает, ведь трудные вещи обычно проходят мимо легких людей. Легкие люди не желают их замечать — и трудности к ним не липнут!

Вероятно, я ошибся. Сара тоже нервничала, но отказывалась себе в этом признаваться. Старалась не подавать виду.

Так это или нет, видела она плохое или я ошибаюсь, теперь не узнать. Но вот что абсолютно точно: они с Миланом начали ссориться, перестали смеяться, дурачиться, по сто раз на дню фотографироваться и выкладывать фотографии и видео в Интернет (раньше Сара телефон из рук не выпускала).

Думаю, ей больше не нравилось показывать всему миру, какая она счастливая. Из-за «Бриллиантового берега» и Милана Сара перестала быть счастливой.

С ним что-то творилось, он этого и не скрывал. Один раз резко отодвинул стул и вышел из-за стола в ресторане, я видел это в окно. Милан нечаянно задел столик, стакан с соком упал, сок пролился и испачкал скатерть. В другой раз они громко ругались с родителями, а после Милан повернулся и убежал; его мама хотела пойти за ним, но отец не разрешил, остановил ее.

В чем причина, я поначалу не знал, но, когда подслушал (невольно!) разговор Милана и Сары, понял, что дело в «Бриллиантовом береге».

Выйдя на террасу, они продолжали начатый разговор.

— … потому я и думаю: виновато это место! Привязалось, душит, не отпускает.

— Милан, так не бывает. Дурацкие выдумки!

Сара всплеснула руками, будто хотела вспорхнуть, как птичка с ветки.

— Отец тоже сказал, моя гипотеза антинаучна. Я сдуру ему проболтался вчера, а он…

— Вот видишь!

— Что я должен видеть? Что все вокруг или слепые, или тупые, или прикидываются, что ничего не происходит?

Он отвернулся от Сары, она постояла в нерешительности, потом подошла и обняла Милана сзади.

— А вдруг мы в опасности? — глухо сказал он, и я подумал, что слезы мешают ему говорить.

Сара хотела возразить, но он не позволил.

— Давай рассуждать логически. Здесь творится нечто жуткое, происходят непонятные вещи. С этим ничего не поделать. Веришь ты в них или не веришь, не важно. Например, сообщения. Они приходят мне каждую ночь в час тридцать четыре уже вторую неделю. С незнакомого номера. Я хочу показать сообщения тебе или родителям, но они пропадают сразу, как их прочитаешь. Вам удобнее думать, что я рехнулся. Хорошо, ваше право. Но я-то знаю: это не так! Мертвый мальчик ночами присылает сообщения, пишет о вещах, про которые никто не мог знать, зовет к себе.

— Возможно, это твои… твоя боль и…

— И совесть, да? Не говори ерунды, Сара! Омар умер восемь лет назад, это был несчастный случай, я не виноват в его смерти. Да, я страшно переживал, когда мой лучший друг попал под машину, винил себя. Он решил перебежать через дорогу, а я его не остановил. — Милан взъерошил волосы. — Ужасно, все случилось на моих глазах! Но никто меня не обвинял, десятки свидетелей видели, как все произошло, водитель был пьян. Мне было двенадцать, это осталось в прошлом. Я ходил к психологу, Сара, пойми, я перестрадал, пережил, научился существовать с этим. Даже профессию психолога выбрал, потому что хочу помогать другим справляться с травмами. С чего вдруг мне погружаться в те события до такой степени, чтобы начать выдумывать послания с того света? И потом, как объяснить время, когда приходят сообщения? Час тридцать четыре ночи — это время смерти Омара! До тебя доходит?

Сара молчала, глядя на него.

— Хорошо, оставим это. Как ты объяснишь появление всех тех вещей?

Я слушал внимательно, пораженный словами Милана. Про какие «вещи» он говорит? Боялся, Милан не станет объяснять, ведь Сара явно знала, о чем идет речь.

— Отец думает, это я издеваюсь. Мать грешит на отца, а я… Я-то знаю, что мы все ни при чем, но мне никто не верит!

— Ты говоришь, давай рассуждать логично, — повысила голос Сара, — но в чем логика? Зачем кому-то или чему-то, некоей силе, обитающей в отеле, разбрасывать в вашем номере то надушенные носовые платки, то губную помаду вульгарного цвета, то кучу визиток? Сам говорил, что не понимаешь смысла. Не знаешь, что это значит.

— Я не понимаю, но мать с отцом понимают прекрасно. Это что-то значит для родителей — что-то нехорошее, тяжелое из их прошлой жизни. Думаю, измену отца. На матери лица не было, когда она впервые увидела эту помаду. Отец чуть не расплакался, в жизни его таким не видел. Они ссорятся, когда думают, что я не слышу. Замолкают, стоит мне появиться.

— А если их разыгрывают или пытаются шантажировать? Не думал?

— Окей, пусть тут действует идиот-шутник или шантажист, хотя лично я не верю. А про опасные для жизни происшествия ты забыла? Откуда в стакане моей матери на прикроватном столике вместо простой воды взялась вода с лимоном? У мамы жесточайшая аллергия на цитрусовые. Она сделала глоток спросонья, и ее еле откачали! Почему в вещах отца, на его полке оказалось несколько десятков лезвий? Он не заметил и поранился в кровь! Почему все будильники в номере каждое утро срабатывают в пять часов, хотя никто их не ставит? Не опасно, но выводит из себя. Что ты на это скажешь?

— И зачем все, по-твоему?

— Затем, что нас пугают, сбивают с толку. Сводят с ума. Заставляют конфликтовать между собой, подозревать друг друга. Может, это подготовка к чему-то большему. А потом будет нанесен удар.

Милан запрокинул голову, потом опустил ее и невесело усмехнулся.

— Мы недавно знакомы, но я тебя неплохо изучил, Сара. Я все-таки будущий психолог. Уверен: ты тоже сталкивалась с чем-то в «Бриллиантовом береге». И это «что-то» тебя до такой степени напугало, что ты предпочитаешь сунуть голову в песок, делая вид, будто ничего не было.

— Перестань! — крикнула Сара.

— Перестать что? — заорал он в ответ. — Это ты прекрати вести себя, как глупая гусыня.

— Я не глупая! И ты врешь! Знать тебя больше не хочу, придурок! Не подходи ко мне!

— «Юпитер, ты сердишься — значит, ты не прав».

Произнеся это, Милан сунул руки в карманы белых брюк, развернулся и пошел прочь с террасы. Расстроенная Сара вскоре последовала за ним.

Вот такой разговор у них вышел. А вскоре все узнали, что Милан умер.

Задохнулся, подавился куском яблока, подобно какому-нибудь нелепому Адаму, который принял запретный плод из рук отеля «Бриллиантовый берег». Я сразу подумал об этом, когда узнал. Ни секунды не верил, будто это несчастный случай.

Ничего случайного! «Бриллиантовый берег» убил Милана. Как? Яблоко было отравлено? Потусторонний монстр материализовался в углу спальни и удушил Милана? Призрак давно умершего человека напугал парня настолько, что тот подавился? А время услужливо исказилось, не дав его родителям прийти на помощь…

После смерти Милана я стал бояться еще сильнее, чем прежде. Мне очень страшно. И за себя, и за Боба, ведь нам еще целый месяц предстоит находиться в отеле. И за Сару. Да, она уехала, но знаете, о чем я думаю?

Что Сара не сумела убежать.

Что уехать из «Бриллиантового берега» — вовсе не означает спастись от силы, которая здесь заправляет.

Поначалу Интернет мало чем помог Катарине, разве что предоставил общие сведения. В Сети нашлись сотни фотографий здания при свете солнца и в россыпи ночных огней; летом, в разгар сезона, и зимой. Синее море, белые стены, собственный пляж и прогулочные катера, каскады цветов, изумрудная зелень, сияющие улыбки довольных гостей — этого было в избытке.

Отель «Бриллиантовый берег» имел не столь уж давнюю историю.

Мистически настроенный человек, склонный верить в потустороннее, сразу стал бы думать, что прежде на этом месте было одно из так называемых дурных мест: разоренное кладбище, оскверненная церковь, здание, где умерло множество людей, психиатрическая больница, где проводились опыты над беззащитными пациентами… Разве не этому учит нас хоррор-индустрия — романы и фильмы ужасов?

Но в данном случае поклонника жанра ожидало бы разочарование. Кусок берега Адриатического моря, на котором стоял отель, ничем примечателен не был. Расположено здание, что называется, на первой линии; прежде, во времена Югославии, здесь тоже находилась гостиница. Что было до нее, непонятно, скорее всего, обычные дома.

Гостиница существовала много десятилетий, в девяностые закрылась. Здание пустовало, пока пятнадцать лет назад бизнесмен по фамилии Авдич не решил дать отелю новую жизнь. Однако что-то пошло не так. То ли средств не хватало, то ли была другая причина, но в итоге, после нескольких лет мучений, Авдич сам был не рад, что взвалил на себя такую ношу, и, будучи на грани разорения, охотно, за бесценок продал отель, получивший уже название «Бриллиантовый берег», нынешнему владельцу.

С фотографий на Катарину смотрел чрезвычайно привлекательный молодой мужчина, внешне немного напоминающий актера Хью Джекмана. Звали красавца Филипом Бегичем, было ему тридцать четыре года. К этому времени Филип сумел добиться значительных успехов, управляя одним из самых престижных отелей в Неуме. У него была обаятельная улыбка, голливудская стать и прелестная жена по имени Ольга.

Невзирая на сладкую, радужную картинку, назвать Филипа баловнем судьбы было сложно. То есть жизненный старт превосходен: Филип и его брат-близнец Богдан родились в богатой семье, жили и учились в Сараево.

Отец возглавлял большую строительную компанию, он и выделил сыну средства на покупку отеля. Филип говорил в интервью, что всегда мечтал о таком бизнесе, получив соответствующее образование и пройдя стажировку в Париже.

Второй брат, Богдан, был от всего этого бесконечно далек. В отличие от практичного Филипа, стал художником, но тоже весьма успешным. Его полотна выставлялись (и хорошо продавались) не только в Сараево и других городах Боснии и Герцеговины, но и за рубежом: в Белграде, Праге, Берлине. Впереди маячили и другие престижные выставки, Богдан собирался открыть галерею, когда произошло ужасное несчастье.

Катарина припоминала: о кошмарном случае трубили все газеты. Произошла автомобильная авария, в которой погибли восемь человек, десятки получили ранения. Пять машин разбились в лепешку, и в одной из них были Бегичи — мать, отец и Богдан.

Родители погибли на месте, из машины удалось извлечь лишь фрагменты их тел. Богдан выжил, но многие, наверное, предпочли бы смерть такой жизни.

Богдан Бегич находился в коме, врачи говорили, если он и выживет, то навсегда останется инвалидом. Не сможет ходить, разговаривать, не говоря о том, чтобы вернуться к прежней жизни, продолжать писать картины.

Однако прогнозы врачей оказались преждевременными. И на этом месте в каждой статье начинались оды силе человеческого духа и братской любви.

Надо сказать, семья Бегичей была хорошая, дружная: дети и родители были привязаны друг к другу, братья с детства невероятно близки. Смерть родителей подкосила Филипа, потерять еще и Богдана он не мог, тогда жизнь утратила бы всякий смысл.

Филип стал за него бороться. Не позволил отключить искусственно поддерживающую жизнь Богдана аппаратуру, пригласил лучших мировых специалистов, благо что семья могла себе это позволить финансово.

Были приложены неимоверные усилия (и вложены колоссальные деньги), но в итоге Богдан вышел из комы, а после сумел восстановиться, посрамив докторов, которые пророчили ему инвалидность. С той поры братья жили в Неуме, и в интервью, которое вышло в прошлом году, Богдан заявил, что возвращается к творческой работе.

Катарина с любопытством рассматривала совместные снимки братьев. Близнецы не были похожи, как две горошины в стручке. Жизненные тяготы повлияли на них, испытания оставили разные следы на некогда одинаковых лицах.

Богдан носил очки и бородку, придававшую ему несколько богемный вид. Лицо было более бледным и худым, а тело не таким мускулистым, как у Филипа. В глазах, даже если он улыбался, таилась скрытая грусть. Страдания, выпавшие на его долю, не могли не оставить отпечатка, этот человек казался Катарине одухотворенным, даже возвышенным. Она чувствовала симпатию к обоим братьям, не сдавшимся перед трудностями, но особенно — к Богдану.

«Смотри не влюбись», — сказала она себе.

Катарина встала, чтобы сварить кофе, не переставая размышлять о Бегичах. Она росла одна, и прочитала где-то, что такие дети привыкают быть в одиночестве, это их естественное состояние, поэтому оно и не бьет по ним так, как по тем, кто рос в обществе сестер и братьев.

Правда ли это? Катарине было хорошо наедине с собой, не скучно и не тягостно. Однако после того, как в ее жизни огненной кометой промелькнул Алекс (появился, чтобы исчезнуть), в сердце Катарины образовалась дыра.

Как банально звучит! Но прописные истины удивительно точны. Яма на месте любви, выполотой из сердечной почвы, была черна и бездонна, Катарина ничем не могла ее заполнить.

Когда тебя отвергли, отбросили прочь за ненадобностью, уже и не важно, есть у тебя братья и сестры или нет, привыкла ты проводить время одна или рядом с кем-то. Привычка к одиночеству не помогала пережить боль. Наоборот, будь у нее такой брат, как Филип, она легче перенесла бы свои невзгоды; не чувствовала бы, что в целом мире нет никого, кому она по-настоящему нужна.

Катарина вернулась к ноутбуку и снова принялась открывать одну ссылку за другой. Они были однотипными: рекламные статьи, отзывы туристов перемежались с информацией о Бегичах, аварии, строительной компании, которую Филип и Богдан, вступив в наследство, продали, сосредоточившись на гостиничном бизнесе.

Было еще короткое упоминание о суициде, смерти мужчины. Похоже, дело постарались замять. Молодая женщина уже хотела прекратить поиски, но наткнулась на небольшую заметку, которая не имела прямого отношения к «Бриллиантовому берегу». Название отеля упоминалось вскользь, новостная заметка была криминального характера.

Случай кошмарный: женщина сорока четырех лет убила свою семью. Отравила семнадцатилетнюю дочь, мужа и его престарелую мать, подмешав яд в праздничный торт, испеченный в честь очередного юбилея супружеской жизни. После того как на ее глазах скончались один за другим все близкие, женщина приняла яд сама.

Произошло это в маленьком городке, где и кражи-то были крайне редки, а преступлений такого масштаба и вовсе припомнить невозможно. Семья была обычная: ни конфликтов, ни скандалов. Супруги держали небольшой магазинчик хозяйственных товаров, дочь собиралась стать медсестрой, мать мужа была на пенсии, приехала к старшему сыну погостить на недельку. Ни двойного дна, ни финансовых проблем, ни сколько-нибудь понятной причины такого зверства.

«Бриллиантовый берег» упоминался в контексте того, что за две недели до случившегося семейство (за исключением свекрови) отдыхало в отеле. Издание приводило это в качестве подтверждения спокойной, предсказуемой жизни: нормальный достаток, совместные поездки, тихий семейный отдых. Единственным, что выбивалось из благостной картины (не считая, разумеется, убийства), была записка, написанная обезумевшей женщиной. Экспертиза подтворила, что написала ее она, а значилась там лишь одна фраза: «Он говорит, иначе нельзя».

Кто «он», следствие не установило. Да и не заморачивалось особо: все предельно ясно, нет резона разбираться, что втемяшилось в голову психически нездоровой женщине.

Однако если знать, что случилось с Сарой, картина представала в ином свете. Две адекватные, нормальные женщины без видимых причин слетают с катушек, пожив перед этим в отеле «Бриллиантовой берег».

Как знать, возможно, аналогичных случаев намного больше. О втором-то Катарина узнала лишь потому, что автор статьи счел нужным упомянуть о поездке на море. Сколько было других подобных происшествий, неизвестно. Вдруг это серия преступлений, которые никто не связал в единую цепь?

«А ты, значит, свяжешь?» — скептически поинтересовался внутренний голос.

— А почему нет? — сердито проговорила вслух Катарина. Как и многие одиноко живущие люди, она привыкла говорить сама с собою.

Дело приобретало серьезный оборот, более масштабный, чем можно было представить. Перспектива разгадать загадку, выдать материал-бомбу, реализовать мечту стать расследователем приобретала все более отчетливые очертания.

«Это авантюра», — продолжал сопротивляться голос.

— Миа просила, изначально идея не моя, — произнесла Катарина. — А если я смогу помочь семье и (что скрывать) себе? Кому от этого хуже?

На работе ничего срочного, только два невыполненных заказа. Она разберется с ними в ближайшие дни, а за новые браться не будет.

Вполне можно отправиться в Неум, поселиться в «Бриллиантовом береге», взглянуть на ситуацию изнутри. Предположений, кто стоит за смертями людей, что происходит в отеле (и происходит ли, или это лишь совпадения), Катарина старалась не строить. Незачем программировать себя на определенные выводы; реагировать нужно на месте, по обстоятельствам.

Пять дней спустя Катарина ехала в Неум: ее ждал номер в отеле «Бриллиантовый берег». Хотела поселиться в более дешевом, но такие были заняты до конца сентября. Миа, узнав, отмела все возражения Катарины, забронировала для падчерицы комфортный номер с большим балконом и видом на море, пополнила ее банковский счет.

— Это деньги твоего отца! Ты помогаешь нам всем узнать правду о смерти Сары, прекрати сопротивляться и отказываться.

— Я могу и не узнать ничего полезного.

— Значит, просто отдохнешь, — отрезала Миа. — Но, если тебе так больше нравится, считай, что я наняла тебя на работу и плачу зарплату.

Перед отъездом они встретились в кафе на Господской улице (официально главная пешеходная улица Баня Луки носит имя народного героя Югославии Веселина Маслеши, но в народе с конца 19-го века прижилось это название — прим. автора). Кругом были толпы людей: на Господской всегда людно, словно жители и гости города разом решили собраться здесь — прогуляться, пройтись по многочисленным магазинчикам, поесть сладостей и выпить кофе.

Глядя на горожан и туристов, Катарина подумала на мгновение, что не стоит ей уезжать. Она может никогда больше сюда не вернуться.

«Что если я в последний раз вижу любимые места?»

— Волнуешься? — проницательно спросила Миа.

— Немного.

— Знаешь, мне подумалось, это ошибка — просить тебя ввязываться, ехать туда. Я не имела права, ведь если с тобой что-то…

Катарина не дала ей закончить фразу.

— Со мной все будет хорошо. Ты сама сказала: отдохну, в море накупаюсь. А иначе не выбралась бы.

Миа немного расслабилась, улыбнулась. Они заговорили о том, как будут созваниваться, что Миа станет говорить, если отец спросит о Катарине.

Мирно беседовали, но Катарина то и дело возвращалась к мысли о том, что судьба ее с этого момента сделала крутой вираж, который может оказаться роковым. «Бриллиантовый берег» представлялся чудовищем, поджидающим за ближайшим поворотом, и она добровольно, по глупости собиралась подергать хищника за усы, залезть к нему пасть.

Стоило ли так рисковать?

Но менять что-либо было уже поздно.

Выход к морю у Боснии и Герцеговины есть, но смотрит страна на Адриатику словно бы одним глазком. «Глазок» этот — чудесный, сказочный Неум. Городок-раковина, думалось Катарине, когда она, подъезжая, смотрела на Неум сверху вниз, с горного склона на кобальтовую синь моря.

Горы спускались, подходили к воде вплотную, тем самым защищая город от сильного ветра. Неумский залив, на берегу которого стоит Неум, за редким исключением, всегда спокоен: ни высоких волн, ни грозных штормов, а вода прозрачная, хрустально-чистая.

С двух сторон стиснутый Хорватией (справа и слева — граничные переходы в эту страну), Неум тянется вдоль береговой линии километров на десять, плюс еще пятнадцать километров — гористый полуостров Клек.

В прежние времена, еще не так давно, добраться до Неума было непросто, головокружительный серпантин комфортным не назовешь, но теперь к городу ведет новая дорога, едешь и радуешься.

Неум и сам-то вырос и расцвел сравнительно недавно, процесс роста идет полным ходом. На протяжении веков это было непримечательное местечко, малюсенькое поселение на берегу Адриатического моря.

Лишь во времена Югославии, в середине прошлого века Неум стал превращаться в город-курорт, приосанился, расправил плечи. Один за другим появлялись отели, пансионаты и гостиницы, шикарные виллы и гостевые дома, дорогие рестораны и скромные кафе, большие магазины и уютные лавочки.

Катарина добралась до Неума за шесть часов. Можно было быстрее, но она не спешила. То и дело останавливалась, пила кофе, любовалась видами. Жизнь кругом кипела: купающиеся в зелени деревни и поселки, нарядные дома в цветах, поля, сады, невероятные горные пейзажи. Катарина любила дороги, путешествия. В пути хорошо думалось, мысли в голове прояснялись, но сейчас она растягивала время поездки по другой причине.

Почти неосознанно тормозила свое продвижение, сбрасывала скорость до минимума, делала остановки, не решаясь признаться себе, насколько сильно тревожит, пугает ее конечная цель. Не удавалось избавиться от мысли, что ни к чему хорошему затея с расследованием не приведет.

Вместе с тем Катарина чувствовала радость встречи: невозможно не испытывать восторг, когда смотришь на море после разлуки. Она обожала эти края — самые теплые в ее любимой южной стране. Все здесь лучится светом, море переливается золотом и перламутром, согревает душу… Даже если ее вороньим крылом накрыл мрак.

Подъезжая к «Бриллиантовому берегу», Катарина чувствовала раздвоенность, полнейший раздрай: умиротворение, покой, небесная красота здешних мест соседствовали с жутковатой тайной, которую таил в себе отель.

Или не таил. Миа надумала всякого, а Катарина повелась, принялась искать секреты там, где были обычные совпадения.

«Бриллиантовый берег» не отличался живописной, затейливой архитектурой. Особой статью, свойственной старинным постройкам, тоже не обладал, поскольку возведен был относительно недавно. Собственно, исторических зданий в городе в общем-то и не имелось (в отличие от континентальной части общины Неум, богатой бессчетными памятниками древности). Нельзя было назвать здание отеля и стильным или претендующим на утонченность. Будь «Бриллиантовый берег» женщиной, можно было бы сказать: «Не красавица, но ухоженная, следит за собой и держится с достоинством».

Обветшавшее, оставшееся со времен коммунистической Югославии здание тщательно облагородили, осовременили, обставили функциональной, но изысканной мебелью.

Три этажа, не считая цокольного, белые стены, балконы, широкая лестница, великолепный холл, собственный пляж. Толстые ковровые покрытия, зелень, свежие букеты, пышные клумбы, улыбчивый персонал. Продуманность мелочей, безупречная чистота, удачные цветовые решения в интерьере — жемчужная белизна, благородное серебро, яркая бирюза.

Все это наводило на мысли об основательности, солидности, репутации, которую берегут. Здесь хотелось остановиться, и Катарина, оказавшись внутри, подходя к стойке регистрации, устыдилась, что не отдыхать приехала, а шпионить, искать компромат.

Девушка за стойкой — милая, красивая ровно настолько, чтобы не вызывать в приезжающих дамах чувство зависти и собственной неполноценности — проверила бронь Катарины.

— Я заполнила все данные, вот ваш электронный ключ, — улыбнулась она. — Осталась небольшая формальность.

Вместе с ключом девушка положила на стойку буклет, на обложке которого красовалась фотография «Бриллиантового берега» и надпись: «Вы приезжаете как гости, а уедете нашими добрыми друзьями! Мы обещаем: вам захочется вернуться!»

По всей видимости, не всегда так бывает, подумалось Катарине.

— Что это? — спросила она, пролистнув буклет.

Плотная белая бумага, глянцевые снимки, перемежавшиеся текстом.

— Здесь все о нашем отеле: план-схема помещений, внутренний распорядок, часы работы кафе-бара, ресторана, оздоровительного комплекса, телефоны персонала, которые могут вам понадобиться, и много другой полезной и важной информации.

— Надо же, здорово! — восхитилась Катарина.

Текст был набран, кроме местного, еще на английском, немецком и китайском языках.

— Мы стараемся, чтобы ваш отдых была максимально комфортным и запоминающимся! — Администратор ухитрилась произнести заученную, явно повторенную сотни раз фразу совершенно естественно, так, словно она только что пришла ей в голову. — На первой странице уже указаны основные сведения о вас: имя и фамилия, номер, где вы будете жить, даты брони. А в конце вам нужно поставить подпись с расшифровкой. Расписываясь, вы соглашаетесь с нашими правилами: не шуметь после установленного времени, возместить порчу имущества, не грубить персоналу и так далее, там все указано.

Катарина, перелистнув страницы, бегло просмотрела фотографии, вскользь прочла свод правил, на которые девушка указала наманикюренным ноготком. Там не содержалось ничего необычного, и Катарина поставила подпись.

— Буклет будет находиться у вас, а перед выездом вы сдадите его вместе с ключом. Пожалуйста, не теряйте буклет. Тем, кто сдает его в целости и сохранности, отель предоставляет пятипроцентную скидку на следующее бронирование.

— Чудно! — искренне проговорила Катарина.

— Да, — согласилась девушка. — Использованные буклеты, каталоги утилизируются, это соответствует современным экологическим требованиям, а клиенты, оказывающие нам содействие в этом, поощряются!

— Знаю, так делают многие сети магазинов, аптек, — рассеянно произнесла Катарина, думая, что в отеле трудится профессиональный маркетолог. Вся нужная информация собрана в одном месте, еще и наглядно, с фотографиями, не нужно бегать и искать. Желание же вырвать страницы, выбросить буклет, а потом лезть к персоналу с вопросами снимается возможностью получить скидку.

Номер Катарины находился на втором этаже. Вещей у нее с собой было немного, так что от помощи донести чемодан молодая женщина отказалась.

Двери лифта открылись, из кабины выехал парнишка лет шестнадцати в инвалидном кресле. Не сам выехал — его выкатил оттуда бровастый смугловатый здоровяк с добродушным лицом. Мальчик выглядел его полной противоположностью: болезненного вида, худенький, с тонким, узким лицом и белой, как папиросная бумага, кожей.

Голова парнишки была слегка запрокинута, поза — немного неловкая, как будто он не вполне владел своим телом. Впрочем, почему «как будто»? У него, судя по всему, тяжелая форма детского церебрального паралича.

Катарина хотела отвернуться, смутившись, что слишком долго глядит на юношу, а потом поймала его взгляд и увидела, что он тоже на нее смотрит. Не просто смотрит — приглядывается, и то, что видит, его озадачивает.

Взор был неожиданно цепкий, острый. Допустив эту мысль, Катарина разозлилась на себя: отчего же неожиданно?! Почему человеку, который отличается от нас, мы чаще всего отказываем в способности думать и чувствовать так же, как мы сами?

Несколько лет назад Катарина писала большую статью о людях с ограниченными возможностями, в частности, с ДЦП, и сама же проговаривала в ней важнейший тезис: если человек с ДЦП смотрит в одну точку, если не способен говорить, реагировать так, как обычно реагируют люди, это отнюдь не означает, что он лишен возможности ясно мыслить и в полной мере оценивать действительность.

Взгляд мальчика был живым, принадлежал умному человеку, чей разум заточен в клетке немощного, увечного тела. Катарине стало стыдно за некстати проявившееся поначалу высокомерие, за пришедшую следом снисходительную жалость. До чего же, должно быть, ранили юношу глупые курицы, застывающие в удивлении, не умеющие скрыть любопытства, прячущие глаза, сочувствующие, но привносящие в свое сочувствие оттенок брезгливости.

Паренек и его сопровождающий уже были в холле, двери лифта закрылись за Катариной. Молодая женщина подумала, что, доведись ей снова увидеть мальчика, она повела бы себя иначе.

Номер был светлый и просторный, размером не уступавший квартире Катарины. Здесь имелись две комнаты: гостиная и спальня, а также ванная и балкон. Катарина вышла туда, залюбовалась морским пейзажем. Смотреть на него можно бесконечно, даже если это залив, а не открытое море.

Катарина еще ни разу не жила так близко к воде. Прежде на курортах ее всегда отделяли от моря улицы, машины, дома, крыши зданий, деревья. А здесь все было иначе, волшебно: ничего между нею и большой водой. Вышла на балкон или глянула в окно — и вот оно, море. Свежий, солоноватый запах, шепот волн, блеск лучей на водной поверхности.

С трудом оторвавшись от созерцания, Катарина опустила глаза и на небольшом пятачке неподалеку от берега снова увидела юношу в коляске и мужчину, который ему помогал. Мальчик смотрел на воду, его помощник уселся на лавку и уткнулся в телефон. Катарина понаблюдала за ними еще минутку и ушла в комнату.

К вечеру, разложив вещи, отдохнув и приняв душ с дороги, она сходила на пляж. Вода оказалась теплее, чем ожидала Катарина, и плавала она долго, с сожалением выбравшись на берег только потому, что проголодалась.

Питаться можно было как в ресторане или кафе отеля, так и вне его, в одном из бесчисленных заведений Неума. Катарина решила, что сегодня ей точно никуда больше не хочется, и отправилась на ужин в ресторан отеля.

Ночная жизнь потихоньку вступала в свои права. Слышались музыка и смех, кто-то старательно выводил слова песни в караоке, но все же особенно шумным Неум назвать нельзя, любители отвязного отдыха едут не сюда, так что Катарина не боялась, что шум помешает спать.

«Вообще-то, дорогая, ты не нежиться в кроватке приехала!»

Общая атмосфера покоя действовала расслабляюще, Катарина порой забывала и о своих недавних страхах, и о планах. Миа звонила, спрашивала, как она устроилась. Отвечая ей, Катарина чувствовала угрызения совести: она ведь еще ничего и не попыталась узнать!

«Бриллиантовый берег» предлагал разнообразную еду на любой вкус по приемлемым ценам. Так было сказано в буклете, и это оказалось правдой.

Катарина облюбовала столик в центре зала (предпочла бы у окошка или возле стены, но те столы были уже заняты), заказала от души, плюнув на заботу о фигуре. Пока ела, скользила взглядом по лицам соседей. Большинство из них, очевидно, постояльцы «Бриллиантового берега», хотя есть и залетные, ресторан открыт для всех.

Замечали они что-то странное? Был ли кто-то из них знаком с Сарой?

Возле окна пировала компания молодых людей и девушек. Они говорили по-немецки, то и дело смеялись и поднимали бокалы.

Справа от Катарины сидел тучный мужчина средних лет, который ел жадно, словно боялся, что еды не хватит, он не успеет съесть, официант унесет его тарелку.

Слева миловалась, не обращая внимания на окружающих, молодая пара. Кажется, они были молодоженами: то он, то она поминутно прикасались к обручальным кольцам, еще не привыкнув, что они находятся на пальцах.

Ближе всех к Катарине сидела подтянутая эффектная женщина лет тридцати пяти — сорока на вид (хотя на самом деле ей наверняка лет на десять больше). Очевидно, она вела неравную борьбу с возрастом, и в жерло этой войны были брошены немалые финансовые средства. Пухлые губы, высокие скулы, кошачий разрез глаз, роскошные волосы и не менее роскошный бюст, фарфоровая улыбка, отшлифованная кожа…

Будь здесь Хелена, фыркнула бы и закатила глаза. Катарина поймала себя на мысли, что и сама еле-еле удержалась. Хочется же некоторым превращаться в силиконовых кукол без возраста и индивидуальности!

Впрочем, это не ее дело.

Юноши-инвалида в зале не было.

Вернувшись к себе, Катарина почувствовала, что еле держится на ногах от усталости. Засыпая, она попыталась составить план действий, решить, что делать завтра, но не успела, провалившись в сон.

Среди ночи Катарина проснулась: стало прохладно, и она натянула на себя сброшенное с вечера одеяло. Поворачиваясь на бок, боковым зрением заметила движение. Ей показалось, кто-то прошел мимо открытой двери спальни. Катарина приподнялась на локте, вглядываясь в темноту, но так ничего больше и не увидела.

В номере повисла сонная тишина, ночь была безветренной и лунной. Плеск волн успокаивал, и Катарина решила, что ей показалось. Лень было включать свет, вставать, проверять. Едва прикоснувшись к подушке, она заснула снова, поутру и не вспомнив об этом эпизоде.

Между тем Катарина ошиблась.

В номере находился еще кто-то, кроме нее.

Ночной гость некоторое время глядел на спящую женщину, потом быстро пересек комнату, вышел на балкон, постоял несколько секунд и, перемахнув через перила, упал вниз, на выложенный плиткой двор отеля «Бриллиантовый берег».

Утро началось с настоящего кошмара. Чтобы переварить, осмыслить случавшееся, уложить его в голове, Катарина покинула отель, и это было похоже на бегство.

Она бесцельно кружила по улочкам Неума. Поток отдыхающих плавно стекал вниз, к морю, люди направлялись на пляж, а Катарина шла вразрез с ними, поднималась выше. Все двигались неспешно, расслабленно, а она (комок нервов, взвинченная настолько, что прикоснись — заискрит) неслась куда-то, и прохожие недоуменно оборачивались вслед, сочувственно прикрывали глаза. Полагали, что у молодой женщины случилось несчастье: с мужем поссорилась, обидел кто-то или, не дай боже, ребенок потерялся, надо быть внимательнее с детьми возле воды.

Никто и предположить не мог, что случилось на самом деле.

Катарина решила, что от беготни становится только хуже. Поэтому зашла в первое попавшееся кафе, выбрала столик на террасе с видом на море, заказала кофе и фирменный сэндвич. Есть не хотелось, но официантка так настойчиво его расхваливала, что проще было уступить, чем потом ловить на себе укоризненные взгляды.

«Что это было?»

Вот в чем вопрос.

Катарина стала восстанавливать в памяти недавние события.

Она проснулась в девятом часу, встала, заправила постель, приняла душ и почистила зубы — все как обычно. Выйдя из ванной, вытащила из шкафа шорты и футболку, оделась, обдумывая, куда направится после завтрака.

Решила, что в первую очередь нужно узнать, в каком номере жила Сара. Миа, наверное, в курсе, а если нет, придется как-то выяснить. Потом можно поговорить с горничной, которая убирала номер Сары, возможно, она что-то видела или слышала.

Но составить четкий план Катарина не успела. Выйдя на балкон, она повернула голову и увидела на одном из соседних балконов молодого мужчину.

Отель был выстроен в форме буквы Г: длинная стена и более короткая смыкались под прямым углом. Номер Катарины был расположен в боковом, коротком крыле здания, а номер того человека — в центральной части.

Катарина отлично видела, как мужчина вышел на балкон, держа что-то в руке. Он был красив и очень молод. Его облик показался Катарине знакомым: возможно, парень похож на известного певца или актера?

Он говорил по телефону, прижимая его к уху, а вторую руку поднес ко рту. Катарина поняла, что в руке у него яблоко, персик или другой фрукт, потому что он откусил кусок, а после прекратил разговор и положил телефон на круглый столик.

Подошел к перилам, стал смотреть на море. А затем что-то произошло.

Руки его сначала взметнулись к горлу, потом упали. То круглое, что юноша держал в руке, выкатилось из ладони. Парень сделал шаг назад, потом схватился за горло одной рукой, прижимая другую к груди. Он судорожно тряс головой, выгибаясь всем корпусом, и эти движения могли показаться забавными, если бы не были ужасны: Катарина поняла, что парень подавился, кусок застрял в глотке, перекрыл дыхательные пути.

В первый миг Катарина застыла, глядя, как несчастный попятился, наткнулся на столик, потом, покачнувшись, шагнул к двери, ведущей в комнату. Скрылся внутри, буквально вывалившись туда, и теперь на балконе никого не было.

Катарина завертела головой: кажется, никто, кроме нее, ничего не видел. Все произошло в считаные мгновения! Если в номере есть люди, они помогут парню, а если нет?

«Тогда он задохнется и умрет, пока ты стоишь тут, как идиотка!» — рявкнул в голове Катарины голос Хелены, ее матери.

Катарина бросилась в комнату, добежала до двери, на ходу лихорадочно пытаясь сообразить, в каком номере находится парень. Дернула входную дверь, но она не поддалась.

«Замок! Открой замок!»

Катарина трясущимися руками повернула ключ.

Только бы успеть! Только бы парень был еще жив!

Дверь поддалась, и Катарина выскочила в коридор, помчалась вперед. Так, вот и поворот, короткое крыло закончилось, теперь перед Катариной был длинный коридор, двери справа и слева.

Нужный номер с правой стороны, но какой по счету от угла? Третий? Или четвертый? Катарина силилась вспомнить, но ей никак не удавалось, мысли путались. Ну почему она не постаралась запомнить в точности?!

Времени стоять и думать не было, Катарина стала стучать во все двери.

— Откройте! Человеку плохо! Он может умереть! Открывайте же!

Сама не знала, что кричит, барабанила по дверям, бегая от одной к другой. Двери стали открываться. Отдыхающие выглядывали, выходили в коридор. Полный мужчина, которого Катарина вчера заметила в ресторане, показался первым.

— Что такое? — строго спросил он. — Успокойтесь! Вам нужна помощь?

— Звоните администратору! Вызовите полицию! — громко говорила по-английски какая-то женщина.

В этот момент Катарина ясно вспомнила, что нужная ей дверь — четвертая с краю. Третий балкон был пуст, там стояло плетеное кресло, на котором висело ярко-оранжевое полотенце. А на пятом балконе на столике стояли пивные бутылки — целая батарея, Катарина еще подумала, что ночка у кого-то прошла весело, а теперь голова раскалывается с похмелья.

Как она умудрилась не сообразить сразу?

Не слушая толпящихся в коридоре людей, Катарина подлетела к нужной двери и принялась трясти ее.

— Там человек! Он подавился и…

— Простите, что здесь происходит? — раздался громкий мужской голос.

Катарина обернулась и увидела, что со стороны лестницы и лифта к ним быстрым шагом идут парень с девушкой. Мужчина держал спутницу за руку, и Катарина узнала влюбленную пару, которую тоже видела вечером в ресторане отеля.

— Это наш номер, — проговорил молодой мужчина.

«Они новобрачные, почему с ними живет кто-то еще?» — подумала Катарина, но потом сообразила, что в номере может находиться их знакомый.

— Вашему другу нужна помощь! Он подавился! Я видела его со своего балкона, — торопливо заговорила Катарина. — У вас есть ключ? Откройте скорее, ему нужна помощь!

«Если он жив… Мы теряем драгоценное время!»

— Какой друг? — спросил парень.

— Там никого быть не может, — одновременно с ним сказала девушка.

Подошла высокая немолодая брюнетка в белой блузке и строгой синей юбке. К блузке был прикреплен бейдж.

— Вы должны сейчас же открыть эту дверь, — обратилась к ней Катарина. Наконец кто-то из администрации пожаловал! — Человеку плохо!

Все заговорили хором. Молодожены возмущались, остальные люди в коридоре волновались, спрашивали друг у друга, в чем дело. В итоге молодой мужчина открыл дверь: сотрудница администрации попросила его сделать это.

Катарина хотела войти первой, но женщина с бейджем на груди мягко оттеснила ее в сторону.

— Позвольте, я взгляну.

Не прошло и минуты, как стало ясно, что номер пуст. Разобранная кровать, два пустых бокала из-под шампанского, ваза с фруктами, не вполне выветрившийся запах ароматических лавандовых свечей — и ни следа человека, которого видела Катарина.

Или она ошиблась, парень был в одном из соседних номеров?

Нет, это не так. Постояльцы, которые жили в других номерах, высыпали в коридор, вряд ли кто-то из них не заметил бы, что рядом умирает, задыхается человек.

Задыхается.

В мозгу Катарины словно повернулся рычажок. До этого момента она была слишком шокирована происходящим, но теперь не понимала, как могла не заметить, не сопоставить…

Вот почему лицо юноши показалось знакомым! Дело не в сходстве красивого парня с кинозвездой. Катарина видела его, но не в кино, а на фотографии. Миа показывала ей снимок.

«Бедный мальчик поперхнулся куском яблока, рядом никого не было, чтобы помочь», — сказала Миа о смерти Милана, друга Сары.

Получается, что Катарина, стоя утром на балконе, наблюдала, как погиб Милан. Видела смерть, случившуюся несколько недель назад!

— Невозможно, — прошептала она.

— Да, невозможно и возмутительно! — громко сказал молодожен и прижал к себе супругу. — Грубое вторжение в частную жизнь!

Катарина почувствовала, как запылали щеки. Со стороны она выглядит, будто помешанная: растрепанная, босая (обуться не успела) женщина бегает по коридору, орет дурниной, ломится к соседям, требует открыть дверь, несет чепуху. Подняла панику, опозорилась перед людьми, еще и администрацию привлечь ухитрилась — хороша расследовательница! Миа бы порадовалась.

Но даже это меркло перед тем, что послужило причиной устроенного Катариной переполоха. Получается, она видела привидение?

— Что именно, по-вашему, произошло? — спросила сотрудница отеля, которую, судя по надписи на бейдже, звали Софией.

— Я стояла на балконе и видела, как мужчина, который находился на одном из соседних балконов, подавился. Уверяю вас, я не пьяна, не под веществами, не дебоширка и не сумасшедшая.

Толпа заколыхалась, задвигалась.

— Но, как видите, ничего такого не было, — проговорила София.

Это прозвучало слишком резко, и Катарина, глядя на нее, поняла, что женщина нервничает.

— Очевидно, вы перепутали.

Никакого смысла спорить. Этим Катарина сделает только хуже.

— Безусловно. Простите меня, — с трудом выдавила она. — Показалось, должно быть. Я что-то не так поняла. Напутала.

— Не волнуйтесь, — хозяйка номера улыбнулась. В отличие от мужа, она не настроена была выяснять отношения с Катариной. — Вы хотели как лучше.

Ее супруг закатил глаза, но промолчал.

Катарина и София вышли из номера, снова извинившись перед супружеской четой. Люди стали расходиться, переговариваясь, но уже теряя интерес к происходящему.

— Мне очень жаль, — сказала Катарина. — Я не хотела никого тревожить.

София торопливо заверила ее, что не произошло ничего страшного.

— Люди не должны оставаться равнодушными к чужой беде, — произнесла она, улыбнувшись более тепло. — Желание помочь абсолютно естественно. Проводить вас в ваш номер?

Катарина отказалась. Сходила к себе, обулась, взяла сумку и поспешно ушла из отеля.

Официантка принесла кофе, а через пару минут и сэндвич, который вправду выглядел аппетитно.

Катарина достала телефон, вошла в галерею с фотографиями. Еще раз внимательно рассмотрела снимок Сары и Милана. Никакой ошибки: с экрана смотрел тот самый парень, которого Катарина видела сегодня.

Убеждать себя, что ей почудилось, что это совпадение? Катарина не желала заниматься самообманом. Она была уверена: Милан с родителями жил в том номере, даже интересоваться у администрации незачем. Скорее всего, ей и не ответят, сошлются на конфиденциальность. А если в отеле происходит что-то скверное, любопытство и расспросы могут оказаться опасными.

Вспомнилось, как занервничала София.

Это было лучшим доказательством правоты Катарины. Сотрудница отеля точно знала, что в номере, где поселились новобрачные, недавно скончался, подавившись яблоком, молодой мужчина.

«Хорошо, я непостижимым образом увидела смерть Милана. Но что это значит? Как связано с самоубийством Сары?» — думала Катарина.

Она все больше склонялась к мысли, что «Бриллиантовый берег» полон сюрпризов, кишит тайнами, как шкура дворового пса — блохами.

«А если «Бриллиантовый берег» примется и за меня?»

Вкусный сэндвич показался гадким, рот наполнился горечью.

Телефон завибрировал, выплюнув на экран сообщение.

«Как ты там, дорогая?» — спрашивала Миа.

«Лучше некуда», — уныло подумала Катарина и стала набирать ответ.

Пляжная жизнь бурлила и кипела, отдыхающие стремились напитаться впечатлениями до краев: купались, подставляли тела солнцу, следя за тем, чтобы не пропустить ни сантиметра кожи, усаживались в прогулочные катера, катались на водных лыжах и парапланах.

Те, кому хотелось разнообразить пляжный отдых, отправлялись на экскурсии в соседний город Столац — настоящий музей под открытым небом, в одну из самых больших пещер Боснии и Герцеговины Ветреницу, в приход Храсно, к Святилищу Царицы мира, к развалинам древнеримской виллы Могорело или еще в какое-то из десятка интересных мест: достопримечательности и памятники старины на каждом шагу.

Катарина медленно шла к «Бриллиантовому берегу», говоря себе, что приехала сюда не отсиживаться в кафе и не плескаться в море. Мир вокруг играл красками, искрился и сверкал. Странно было чувствовать холод и страх, глядя на красивые здания, веселых людей, величественное море.

У нее болела голова, и она зашла в аптеку за лекарством, поэтому дала небольшой крюк и подходила к отелю с другой стороны. Идя по дорожке вниз, к стоявшему у моря зданию, заметила на небольшой площадке мужчину перед мольбертом. На нем была рубашка фисташкового цвета и льняные брюки, а не шорты, как у большинства отдыхающих.

Катарина заинтересовалась — что он рисует? Замедлила шаг и взглянула. Думала, увидит традиционное: Неум, жаркий летний день, морской пейзаж, но художник работал над картиной в духе Рене Магритта. Катарина любила этого художника с его картинами-загадками, картинами-метаморфозами, у нее дома имелись две репродукции — «Сын Человеческий» и «Голконда». Ей нравилось смотреть на изображение и не просто любоваться, но додумывать, находить новые смыслы, размышлять, какая идея владела художником, какой замысел он вынашивал, о чем думал, когда создавал свое творение.

Подойдя ближе, Катарина смотрела на холст: узкая полоска серой воды, дальше, до самого горизонта — маковое поле, только цветы были зеленые, а зелень — алая. В бело-сером небе повисли два солнца, эта часть картины еще не была завершена.

— Пейзажная живопись — не мое. Зачем, если уже изобрели фотографию? Вы не согласны? Чаще всего люди со мной не согласны, — услышала Катарина и смутилась, словно ее застали за чем-то не вполне приличным.

Художник смотрел с улыбкой, а говорил так, словно продолжал начатый разговор.

— Простите, я не хотела стоять и пялиться. Это невежливо. — Катарина сделала шаг назад. — Обычно я не так любопытна.

— Ну и зря. Любопытные, любознательные люди гораздо лучше безучастных. — Он провел рукой по волосам. — Не переживайте, мне льстит, что вы остановились и заинтересовались.

Катарина вдруг осознала, что тоже улыбается ему.

— Мне нравится ваша работа. Переосмысление природы вещей, иное толкование привычного, попытки увидеть новое в давно известном… Я бы хотела взглянуть на картину, когда она будет закончена.

Произнеся эту фразу, Катарина поняла, что она звучит двусмысленно. Да что это с ней? Катарина будто напрашивалась на свидание, на продолжение знакомства!

В глазах художника промелькнуло понимание: наверно, прочел ее мысли. Катарина подумала, что мужчина красив, но в его красоте есть что-то хрупкое и немного искусственное, как в антикварных фарфоровых вазах или фужерах из богемского стекла.

Он отложил кисть и протянул Катарине руку.

На ладони виднелись пятнышки краски.

— Я Богдан.

— Катарина.

Губы ее произносили имя, а в голове вспыхнуло: «Неужели он?»

Богдан. Художник. Катарина старалась вспомнить лицо, которое видела на снимках в Интернете. Как она сразу не признала его? Все же сходится, только бородку он сбрил и вместо очков носит линзы. А может, очки были только частью образа, созданного во время фотосессии в журнале. Перед нею был один из владельцев «Бриллиантового берега». Его брат-близнец Филип Бегич всем там заправляет.

Эту встречу можно счесть удачей. Даже если бы Катарина и хотела найти способ познакомиться с кем-то из братьев, ей не удалось бы придумать и смоделировать более естественную ситуацию.

— Давно вы приехали в Неум? — спросил Богдан.

— Вчера, — ответила она.

Стоит сказать, что она его узнала? Лучше не надо. Ведь тогда ясно будет, что она собирала информацию, возникнет вопрос, с какой целью.

— А вы давно отдыхаете? — спросила она, порадовавшись тому, что это прозвучало без напряжения в голосе.

— Я здесь живу. У моей семьи отель на побережье. Брат занимается всеми делами. — На лицо его набежало облачно, но тут же исчезло. — А я стараюсь не слишком ему мешать.

— Отель?

— Видите большое белое здание? — показал Богдан. — «Бриллиантовый берег».

— Серьезно? — Деланно удивилась Катарина. — Я как раз там и остановилась.

Богдан искренне обрадовался.

— Надо же! Какое совпадение!

Они посмотрели друг на друга, и Катарина подумала, что ей нравится общаться с этим человеком. Стыдно ему лгать, пытаться использовать в своих целях.

«Влюбилась? — проснулся в голове голос Хелены. — Ради бога! Это что, карма — интересоваться наиболее неподходящими мужчинами?»

— Я читала про вас и вашу семью. Ужасная трагедия.

«Зачем ты говоришь ему об этом? Кто тебя за язык тянул?»

— О нас много писали и говорили. Громкое было дело, — невозмутимо произнес Богдан. — Но давнее. А вы не забыли.

— Профессиональная память, — ответила Катарина. — Я журналист… в прошлом.

Взгляд Богдана сделался сочувствующим.

— Вы произнесли это так, словно профессия осталась в прошлом не по вашей воле, а под влиянием обстоятельств.

Катарина не отвела взгляда.

— Угадали. Я полагала, что делаю правильный выбор, но совершила ошибку и многое потеряла.

— Здесь, по-моему, замешана любовь, — сказал Богдан и прикрыл рукой глаза. — Простите, бога ради. Это было ужасно бестактно. Я живу довольно замкнуто и, похоже, разучился общаться с людьми. Особенно с девушками.

Он выглядел настолько расстроенным, что Катарина, которая поначалу ощетинилась из-за его замечания, улыбнулась и ответила:

— Вы правы. Сколько глупостей на свете совершаются из-за любви. Потом любовь проходит, а ошибки остаются с нами навсегда.

— Уверен, вы обязательно сможете снова заниматься любимым делом. Или даже стать писателем. Многие писатели прежде были журналистами.

Такая мысль прежде не приходила Катарине в голову, но неожиданно понравилась. Далеко не каждый журналист способен (и хочет) стать писателем, это разные профессии, но почему бы не попробовать?

— Ваши чувства мне знакомы, — продолжал между тем Богдан. — Я тоже пытаюсь вернуться к тому, чем занимался до аварии. К живописи.

— Не сочтите за лесть, это вовсе не из басни про кукушку и петуха, которые взаимно нахваливают друг друга, но у вас получится. Вы невероятно талантливы. Я не специалист, но хорошую работу от бездарной отличить могу.

Богдану, судя по всему, были по нраву слова Катарины.

— Я подарю ее вам, когда закончу.

— Впоследствии коллекционеры заплатят мне миллионы за эту картину.

Оба рассмеялись, и Катарина снова подумала, насколько ей легко рядом с Богданом. Более того, когда он смотрел на нее, хотелось кокетливо улыбаться и (ой, боже!) строить ему глазки. Впервые за долгое время Катарина озаботилась тем, достаточно ли привлекательно выглядит в глазах мужчины.

Это было здорово, но и неуместно, если принять во внимание миссию, с которой она явилась в Неум.

— Что ж, была рада познакомится. Не буду мешать, — с излишней поспешностью проговорила Катарина. — Мне пора возвращаться.

— Вы мне ничуть не помешали, — отозвался Богдан, огорчившись, что она уходит. — Я собирался заканчивать. Уже половина первого, самое злое солнце, как говорила мама. В такое время я стараюсь быть дома: неважно переношу жару. Нам по пути; если вы подождете пару минут, мы могли бы пойти вместе.

Честное слово, в его голосе звучали просительные нотки! Она, конечно же, подождала, пока Богдан соберет краски, сложит мольберт, уберет кисти.

Движения его были скупыми, выверенными; никакой торопливости, суеты. Катарина вспомнила, что этот мужчина находился в коме, был обездвижен, над ним нависала угроза навсегда остаться инвалидом, но он сумел преодолеть все, а значит, необычайно силен духом.

Вдвоем они спустились по тропинке, вышли на асфальтированную дорогу, ведущую к отелю. «Бриллиантовый берег» был совсем рядом, и Катарина взволнованно думала, как они с Богданом станут прощаться. Просто произнесут: «До свидания»?

— «Бриллиантовый берег» прекрасен, — сказала она.

— Заслуга Филипа. Он вложил столько души, сил, средств. Всегда мечтал заниматься гостиничным бизнесом, управлять отелем. Практичный человек, созидатель. Филип из числа людей, которые стремятся украшать жизнь других, привнося в нее радость. — Богдан повернулся и поглядел на море. — А у меня была склонность мечтать, создавать иллюзии. Что такое искусство, если не иллюзия? Опять я о себе. Так вот, «Бриллиантовый берег». Нам с братом повезло, наши родители всегда в нас верили. Когда Филип получил образование, отец помог ему начать бизнес, вложил деньги в отель. Видели бы вы эту развалину в то время! Филип совершил невозможное, отец так гордился им. Они с мамой были бы счастливы увидеть «Бриллиантовый берег» сейчас.

— Ваши родители все видят, — проговорила Катарина. — Близкие люди не уходят. Просто рядом быть перестают. Это не я сказала, не помню, кто.

Они были уже возле отеля.

Богдан остановился, и Катарине пришлось остановиться тоже.

— Я хотел бы продолжить наше знакомство, — чопорно проговорил Богдан, очевидно, из-за некоторого смущения.

— Согласна, — стараясь не выказывать радости, которую ощутила, ответила Катарина.

— По субботам Ольга, жена брата, обычно устраивает семейный обед. Могу я пригласить вас?

Знакомство с родственниками, семейный обед — не слишком ли быстро развиваются события? С другой стороны, разве не полезно будет познакомиться с Филипом, учитывая цель ее приезда в Неум?

Видя, что Катарина колеблется, Богдан истолковал это по-своему.

— Не думайте, что соберется толпа народу! Будут только четверо, если вы придете. У нас с братом нет близких родственников, с которыми мы общались бы, у родителей не было братьев и сестер, поэтому нет армии тетушек, дядюшек и племянников. Родные Ольги в Черногории, она оттуда родом. Не стесняйтесь, не переживайте: никаких любопытствующих глаз, оценивающих взоров! Филип и Ольга вам понравятся. Придете?

— С удовольствием, — улыбнулась Катарина и поблагодарила Богдана за приглашение.

— Мы живем в том доме. — Богдан указал на двухэтажное, выстроенное в средиземноморском стиле здание справа от отеля, с двумя отдельными входами, ведущими на первый и второй этажи. — Нижний этаж занимают брат с женой, наверху обитаю я.

Катарине нравились подобные дома: простота, чуждая всякой вычурности; никакой нарочитости, переизбытка деталей и безвкусного «дорого-богато». Будь у нее деньги и возможности, Катарина выбрала бы именно такой дом, чтобы в нем поселиться.

— Он просто фантастический, — восхищенно проговорила она.

Богдан и Катарина договорились встретиться в субботу и простились, довольные друг другом.

Войдя в здание отеля, Катарина чувствовала себя не в своей тарелке. Встреча с Богданом позволила ненадолго забыть о случившемся утром, но теперь она шла по вестибюлю и думала, что все кругом пялятся на нее.

«Ого, посмотрите, та чокнутая, которой что-то померещилось, и она давай бегать по этажу, вопить и ломиться в чужие номера!»

Однако никого из тех, кого переполошила Катарина, здесь не было. Да и вообще никого не было: самые отчаянные продолжали поджариваться на пляже, невзирая на общепринятые рекомендации не загорать с полудня до четырех часов, а все остальные отдыхали в номерах или обедали в ресторане.

Софии тоже не видать, а девушка за стойкой, если и узнала в Катарине давешнюю скандалистку, была достаточно хорошо вышколена, чтобы не подать виду.

— Вы еще не посещали наш оздоровительный комплекс? — с дежурной приветливостью осведомилась она. — К вашим услугам множество полезных процедур: обертывания, грязелечение, ароматерапия и многое другое. Попробуйте, у нас отличные специалисты.

Катарина раздумывала не дольше секунды. Может быть, удастся направить разговор с кем-то из сотрудников в нужное русло, обстановка располагает. Через короткое время молодая женщина спустилась на цокольный этаж и стала выбирать, куда отправиться.

В итоге предпочла скрабирование в сочетании с массажем, а затем — обертывание. Катарина сама не ожидала, насколько ей понравятся процедуры. Расслабляющая обстановка, продуманный интерьер, негромкая музыка, руки, которые находили мышечные зажимы и снимали усталость легкими, но сильными прикосновениями.

Катарина не была завсегдатаем подобных заведений, но теперь пообещала себе, что будет посещать массажные салоны регулярно.

Когда дело дошло до обертывания, она вспомнила, что пришла сюда не только за удовольствием, но и за сведениями. Начала издалека — с похвалы и непритворных комплементов, с уверений, как рада, что попала в «Бриллиантовый берег».

— У нас один из лучших отелей на всем побережье Адриатики, — с гордостью проговорила массажистка, которую звали Бланкой. — Номера комфортабельные, вкусная еда, еще и процедуры для красоты и здоровья. Целый комплекс: отель и санаторий, можно сказать.

Катарина горячо поддержала эти слова, заметив, что дочь ее близкой подруги здесь отдыхала, осталась в полном восторге, а теперь вот и она приехала по рекомендации.

— К нам многие годами приезжают, после «Бриллиантового берега» уже не хочется останавливаться где-то еще! Сарафанное радио — это великолепно. Надеюсь, и вы о нас расскажете своим родным и знакомым.

Катарина заверила, что непременно расскажет. Речь Бланки звучала отрепетированно, но в то же время прочувствованно. Она говорила то, что следовало, но делала это с радостью, не через силу.

— Слышала, парень погиб недавно. Как раз когда дочка моей подруги отдыхала, — «вспомнила» Катарина. — Поперхнулся и умер, вот ужас-то!

Руки Бланки напряглись, она нахмурилась. Хотя сотрудники отеля не могли быть виновны в трагедии, все же любое несчастье способно оттолкнуть потенциальных клиентов.

— Было такое, — неохотно подтвердила женщина. — Что сказать, всякое в жизни случается.

— Где угодно могло произойти, никто не застрахован!

Бланка удостоверилась, что обвинений в адрес отеля не последует, и снова стала разговорчивой.

— Куском яблока подавился. С родителями жил, а их, как назло, не было в номере, никто не смог помочь. Как жалко, мальчик совсем молодой, красивый, сущий ангел. И подруга у него была загляденье, просто куколка!

Катарина всеми силами старалась не выдать своего жгучего интереса.

— Правда? Невеста? Ах, бедняжка, как же так! — посетовала она.

— Не невеста, они здесь познакомились, на отдыхе, недавно. Тоже в нашем отеле жила. На процедуры ко мне несколько раз приходила. Такая светлая, красивая. Оба прямо ангелочки были, чудная пара.

— Не предугадаешь, где найдешь, где потеряешь, — сказала Катарина.

— Мне кажется, девочка предчувствовала нехорошее. Знаете, у некоторых сильно развита интуиция.

— Да, бывает. Я этого лишена, но моя мать всегда предчувствует беду и малейшие жизненные невзгоды, — не моргнув глазом соврала Катарина.

— Та девушка погрустнела. Глаза потухли, движения нервные стали. Я сразу заметила, она ко мне приходила за пару дней до гибели мальчика. Должна была и еще несколько раз прийти, но отменила.

— Погрустнела? Она что-то говорила вам?

— Нет, мы же не подруги, но… Молчала, не улыбалась, по телефону не болтала. Не фотографировалась, хотя раньше постоянно крутилась перед камерой.

Бланка подтвердила слова матери Сары, но ничего нового не прибавила. Катарина сочувственно кивала, приговаривая, мол, судьба-злодейка; старалась вытянуть из Бланки подробности, но та либо ничего не знала, либо посчитала, что не стоит откровенничать.

— Еще приходите! — приглашала она, прощаясь с Катариной, и та обещала, хотя и не была уверена, что придет. С точки зрения расследования посещение массажного кабинета оказалось бесполезным.

Катарина вышла из комнаты разморенная, расслабленная, повернула голову и увидела в начале коридора парнишку в инвалидном кресле. Его помощник невозмутимо катил коляску, и безмятежное лицо мужчины, который жевал жвачку и слушал музыку в наушниках (а потому не слышал сдавленных стонов подопечного), являло разительный контраст со взглядом мальчика.

Тот не мог двинуться, отвернуться, не мог сказать, что его тревожит, или закричать, но, глядя ему в глаза, Катарина поняла: больше всего на свете парнишке хотелось вскочить и убежать. Мальчик был в ужасе, взгляд больших глаз вопил, насколько ему страшно.

В первый миг Катарина подумала, что сама каким-то образом напугала его, и это было даже немного комично, но через секунду поняла, что мальчик уставился на что-то за ее спиной, в противоположном конце коридора.

Все происходило очень быстро. Катарина не успела ни о чем задуматься, немедленно обернувшись, чтобы увидеть, что настолько напугало подростка.

И наткнулась взглядом на женщину.

«В честь чего она так вырядилась?» — мелькнуло в голове.

Открытое вечернее платье малахитового цвета из переливчатого шелка, шпильки, золотая заколка-бабочка в пышных волосах — красавица словно собралась на прием или вечеринку. Она надменно улыбалась ледяной улыбкой, и Катарине показалось, что температура в коридоре упала ниже нуля. Впрочем, нет, не показалось, вправду повеяло стужей, как будто открылась дверь в морозильную камеру.

Женщина была вызывающе красива, и Катарина спросила себя, почему ее появление устрашило мальчика. Ответ пришел уже в следующий миг. Катарина моргнула, и доли секунды незнакомке хватило, чтобы исчезнуть без следа. Мгновение назад стояла здесь, а потом пропала. Коридор был пуст.

Катарина поглядела по сторонам в поисках дамы, которая не могла уйти столь быстро. Однако же сделала это, вопреки всем законам физики. Катарина посмотрела на парнишку в кресле-коляске и мужчину. В глазах подростка читалось облегчение вперемешку со страхом и изумлением, а его спутник, похоже, так ничего и не заметил.

Они поравнялись с Катариной, и мужчина улыбнулся, ожидая, что она посторонится и пропустит их.

— Куда подевалась та женщина? — вырвалось у Катарины.

— Прошу прощения? — Мужчина вытащил наушник из уха. — Не расслышал.

— Красивая, в длинном зеленом платье, у нее золотая заколка была, приметная, в форме бабочки! Неужели не видели? Она стояла здесь и пропала.

Теперь мужчина и мальчик смотрели на Катарину одинаково удивленно.

— Я никого не видел, извините, — проговорил наконец мужчина.

Катарина поглядела на парнишку.

— А ты видел, верно?

— Простите, Давид не может вам ответить. — Это было произнесено чуть раздраженно: идиотский вопрос! — Я забочусь о нем и…

— Понимаю. Конечно, заботитесь.

«Секунду назад твой подопечный был вне себя от ужаса, словно ты катил его навстречу всем демонам преисподней, а ты ничего не заметил!»

Говорить этого вслух не стала: незачем с первых минут обострять ситуацию и портить отношения.

— Я Катарина. Рада знакомству.

Она улыбнулась как можно приветливее.

— Меня зовут Роберт. Лучше просто Боб. Извините, я рад поболтать, но мы немного опаздываем, Давиду пора на процедуру.

Катарина слушала его вполуха, пристально глядя на Давида. Он явно не желал, чтобы она ушла. Кажется, мальчику хотелось пообщаться с нею, в глазах горело живое, яростное чувство, и она понимала, чем вызван его гнев: Боб, не понимая этого, настаивает, что им нужно ехать.

Молодая женщина перевела взгляд на Боба.

— Не буду вас задерживать. Но мы могли бы увидеться позже, немного побеседовать с Давидом. По-моему, он не против.

Боб собрался возразить, и она вскинула ладони вверх.

— Знаю, что вы скажете. Привычные методы коммуникации не сработают. Но у меня есть некоторый опыт общения с людьми с ограниченными возможностями.

Разумеется, одна написанная статья — крайне незначительный опыт, но об этом Катарина умолчала.

— Уверена, мы с Давидом сумеем найти общий язык. Я права, Давид? Если ты согласен со мной, моргни, будь добр!

Давид тотчас сделал то, о чем она просила, и Боб смирился.

Через два часа (необходимость процедур никто не отменял) Катарина постучала в дверь их номера.

На душе было тревожно. Происходящее в отеле пугало ее все больше.

Расставшись с Бобом и Давидом в коридоре цокольного этажа, Катарина поспешила к себе в номер. Закрылась на два оборота, точно боялась, что к ней могут ворваться, и включила ноутбук, который привезла с собой.

Еще неделю назад ничего подобного не пришло бы Катарине в голову. Если бы кто-то заявил при ней, что видел привидение, она усомнилась бы в его здравом рассудке. Кто на полном серьезе поверит в такое?

Однако теперь Катарина все глубже и глубже погружалась в пучину сверхъестественного, а потому ей не пришлось бороться с собой и уверять рациональную половину своего сознания, что женщина в коридоре была обычная, просто неуместно одетая. Настоящий журналист должен опираться на факты, а факт состоял в том, что Катарина сегодня дважды столкнулась с призраками.

Сначала ей явился Милан, потом — дама в зеленом.

Первый шок прошел, и Катарина стала искать логику в появлениях гостей из иного мира. Милан погиб в отеле — и его призрак обитает здесь. Можно предположить, что и женщина в вечернем платье тоже умерла в этих стенах.

Катарина около двух часов просидела в Интернете, пробуя отыскать информацию. Она не знала имени той женщины, не могла загрузить в Гугл ее фотографию для поиска, приходилось формулировать запрос, на разные лады перекраивая тезис про смерть женщины в отеле «Бриллиантовый берег».

Попытки оказались тщетны. Катарине не удалось узнать о загадочной незнакомке, не нашлось ни единого упоминания. Впрочем, про трагическую гибель Милана тоже нигде не было ни слова. Будь это криминальная смерть, огласки не избежать, но имел место несчастный случай, и в прессу он не попал. Получается, незнакомка в зеленом тоже скончалась либо от естественных причин, либо по трагической случайности.

Однако обнаружилось, что слова «смерть» и «Бриллиантовый берег» не единожды встречались в одном предложении: имелось самоубийство мужчины, о котором Катарина уже читала, когда рылась в Интернете до отъезда, а еще она наткнулась на два упоминания о трагедиях на экскурсиях, на море, в результате чего погибли люди.

Когда Катарина еще дома, в Баня Луке, пыталась отыскать что-то в Сети, эти два эпизода ей не попались, потому что она действовала не совсем правильно. На этот раз молодая женщина искала заметки о гибели людей в Неуме, безотносительно к отелю «Бриллиантовый берег», узнавала имена жертв (где это было возможно), а после пробовала собрать сведения о пострадавших.

Дважды Катарине повезло (если слово «везение» здесь применимо). Упоминания о «Бриллиантовом береге» обнаружились на личных страницах погибших. Возможно, если копнуть еще глубже, случаев выявится больше.

Ясное дело, к отелю происшествия имели косвенное отношение: люди умирали вдали от «Бриллиантового берега», они лишь проживали там, приехав в отпуск.

И все же…

Сара тоже умерла не здесь. А женщина, которая убила свою семью, вернувшись с отдыха! Катарина считала, аналогичных эпизодов могут быть десятки, просто их невозможно выявить.

«Бриллиантовый берег» напоминал ядовитое облако, окутывавшее всех, кто оказывался рядом.

«Миа, во что ты меня втянула? Во что я влезла?» — подумала она, стоя перед дверью номера Давида, слушая шаги Боба, который спешил к двери, чтобы впустить ее.

В этот момент Катарина окончательно уверилась: ей не отступить назад, нечто необратимое произошло в ее жизни, хотя она и не поняла до конца, что.

Боб прижал палец к губам.

— Тише, прошу вас. Давид только что заснул.

«Надо же, как неудачно вышло», — подумала Катарина.

Боб впустил гостью в номер, который был гораздо больше, чем у нее: три комнаты — гостиная и две спальни.

— Поговорим на балконе, — прошептал Боб, приглашая ее войти.

Катарина на цыпочках пошла за ним и увидела, что на балконе накрыт стол: ваза с фруктами, минеральная вода, кофейник и две чашки. Боб поплотнее прикрыл балконную дверь.

— Присаживайтесь, — он все еще говорил вполголоса, но шептать перестал. — Выпьете кофе?

— Не откажусь.

Он стал разливать кофе по чашкам, и Катарина невольно залюбовалась тем, как ловко и плавно движутся его мощные руки: ни одного лишнего, пустого, бестолкового жеста.

— Простите, вы хотели пообщаться с Давидом, но тут такое было…

Боб покачал головой и вздохнул.

— Какое? — спросила она. — Отменный кофе, спасибо.

— После процедур я повез Давида обратно. — Боб метнул взгляд на Катарину. — Внезапно он стал стонать, биться, пена на губах выступила, глаза закатились. Впервые такой припадок. Хорошо, что рядом был врач. Пришлось поставить укол, потому Давид и заснул.

«Женщина в зеленом добралась до него», — подумала Катарина. Ей было невыразимо жаль Давида. Насколько же сильный ужас обуял его! А он не мог убежать или хотя бы отшатнуться.

— Давно вы о нем заботитесь? — спросила она.

Боб отрицательно покачал головой.

— Его мать, госпожа Лазич, наняла меня в конце весны. Для поездки сюда.

— Не стоит ли вам связаться с ней, сказать, что это место плохо действует на Давида? Возможно, вам лучше было бы уехать отсюда.

Боб глянул в сторону балконной двери, словно опасался, что Давид может подкрасться и услышать лишнего.

— Это невозможно. — Он снова понизил голос, лицо погрустнело, меж бровей пролегла складка. — Давид не знает, и я не хотел бы стать человеком, который ему скажет. Госпожа Лазич смертельно больна. Она отправила сына на отдых, чтобы он ничего не заподозрил, а сама легла на обследование. К сожалению, диагноз подтвердился. Она звонила мне позавчера. Врачи дают ей не более нескольких месяцев.

— Господи, но как же…

Боб прервал ее.

— Не вздумайте начать причитать при мальчике. Не смотрите на него жалостливым взглядом, никаких тяжких вздохов, вы поняли? Давид мигом догадается, он умный и чувствительный.

— Я не какая-то глупая курица! — возмутилась Катарина.

— Знаю, иначе не сказал бы вам ни слова, — невозмутимо проговорил Боб. — Просто предупреждаю. Давиду нужны друзья. А вы кажетесь хорошим человеком. Вы понравились ему.

Катарина не знала, что на это ответить, и кивнула.

— Вы с Давидом пробудете в отеле до конца лета?

— Похоже на то. Его мать хочет спокойно, без суеты уладить юридические тонкости. С финансовой точки зрения все отлично, семья богатая. Но родных, которые могли бы позаботиться о Давиде, нет, в этом-то и проблема. Госпожа Лазич хочет устроить так, чтобы он после ее смерти ни в чем не нуждался. Продумывает все мелочи, как и где сын станет жить дальше, чтобы его не обобрали ушлые людишки и так далее.

Все это было настолько печально, что Катарина забыла о тайнах отеля. Бедный мальчик не знает, что мама обречена, что скоро он останется совсем один на белом свете. А несчастная мать? Каково знать, что она оставляет своего ребенка в жестоком мире — беспомощного, больного, прикованного к инвалидному креслу?

Катарина постаралась взять себя в руки. Боб, который поначалу произвел впечатление простоватого, недалекого парня, оказался другим, к тому же был искренне привязан к своему подопечному, и ей не хотелось разочаровывать его кудахтаньем и глупыми восклицаниями.

— Давид проснется и расстроится, что вы приходили, а он проспал ваш визит. Скажу ему, что вы обещали зайти позже. Вы ведь придете?

— Вы меня выпроваживаете? — удивилась Катарина.

Боб улыбнулся, и улыбка у него оказалась чудесная, открытая. Когда люди так улыбаются, сразу хочется ответить тем же.

— Что вы! Просто дал вам возможность красиво завершить разговор и уйти. У такой девушки должна быть масса более интересных способов провести время на курорте, чем торчать на балконе в компании скучного медработника.

— Звучит так, словно вы флиртуете и напрашиваетесь на комплемент, — усмехнулась она, но тон ее тут же стал серьезным. — Я не воспользуюсь вашим любезным предложением и не уйду, потому что у меня есть к вам несколько вопросов.

— Интригующе.

— Отель «Бриллиантовый берег» — непростое место.

— И вы приехали сюда не просто так.

Катарина посмотрела на него, думая, говорить ли правду, и решила, что откровенность — за откровенность. Боб ведь рассказал ей о Давиде.

— Пожалуй. Скажите честно, вы сами ничего такого не замечали?

— О чем вы?

— В коридоре, где мы встретились, была женщина. Я вам говорила. Давид видел ее, я тоже. Только женщина была… — Катарина откашлялась. — Неживая. Привидение, дух, что-то в этом роде.

Боб выпучил глаза, потом недоверчиво сощурился.

— Вы же не всерьез, да?

— К чему прикидываться? — сердито бросила Катарина. — Знаете же, что я не шучу. Вы верующий? Веруете в загробную жизнь, Святую Троицу?

— Допустим.

На груди Боба висел золотой крест на толстой цепочке.

— Тогда должны допускать мысль, что дух может быть не только святой.

Боб качнул головой, напоминая большого печального пса.

— Чего хотела та женщина? Что она сделала Давиду?

— Не знаю. Но она там была, и, похоже, попыталась как-то навредить Давиду, напугала его. — Катарина прикусила губу. — И это был не единичный случай.

Боб ждал, не перебивая.

— Вы угадали, я приехала не просто так. В отеле случилось кое-что, и я хочу разобраться, что за этим стоит. Меня попросили сделать это.

— Так вы из полиции? Или частный детектив? — предположил Боб.

— Ни то, ни другое. Я журналистка. Но моя профессия не имеет отношения к делу.

«Разве что совсем чуть-чуть, небольшие амбиции», — ехидно заметил внутренний голос.

— Кажется, я знаю, о чем вы. Смерть того юноши, да? Милана. Вас наняли его родители?

Катарина взяла апельсин, повертела в руках и положила обратно в вазу.

— Никто меня не нанимал. Я же сказала — попросили. Мать девушки, с которой встречался Милан.

Боб приподнял брови, удивился, зачем это понадобилось матери девушки, но, прежде чем успел спросить об этом, Катарина сказала:

— Та девушка, ее звали Сарой, покончила с собой вскоре после возвращения домой. Сара — моя единокровная младшая сестра. У нас общий отец, разные матери. Мы почти не общались, но я уверена: она была счастливой, довольной и не стала бы лишать себя жизни.

Вот теперь Боб был встревожен по-настоящему.

— Покончила с собой? — Он пригляделся к Катарине. — Ага, сейчас замечаю: вы с нею похожи, только Сара…

— Моложе и красивее, — договорила она, немедленно пожалев о сказанном. Это прозвучало так, будто она завидует умершей сестре.

— Я хотел сказать совсем другое: Сара — еще ребенок. И, если я хоть что-то понимаю в этой жизни, она нравилась Давиду. То, что случилось с вашей сестрой, ужасно. Соболезную вам.

— Благодарю, — пробормотала Катарина.

— Расскажите мне все, — потребовал Боб. — Все, что вам известно. Если «Бриллиантовой берег» опасен для Давида, я должен знать, чтобы защитить его.

Пока Катарина говорила, Боб сидел, сцепив руки в замок. По его лицу она не могла понять, верит ли он ей, как относится к ее словам.

— Понимаю, многое звучит спорно, — сказала Катарина, умолкнув и не дождавшись реакции Боба. — А уж истерика, которую я устроила! Можно подумать, я неуравновешенная или перебрала в баре. Мы знакомы всего один день и…

Он вскинул ладони и затряс головой.

— Перестаньте! Уверен, вы сказали правду. Молчал потому, что растерян. Как говорится, к такому жизнь не готовила.

— Что есть, то есть, — вздохнула Катарина.

— Инстинкт самосохранения говорит, от подобных мест надо держаться подальше. Однако вывалить все это на мать Давида, еще больше осложнить ей жизнь, когда она в отчаянном положении, сообщить, что хочу уехать из отеля, а значит, ей нужно искать в разгар сезона другое место, подходящее ее сыну… — Боб потер переносицу. — Похоже, я не могу этого сделать.

— К тому же эти события могут оказаться чередой совпадений. Или имеют логичное объяснение, которого мы пока не находим, — подхватила Катарина.

Боб посмотрел на нее.

— Мы с Давидом остаемся. А ты можешь уехать.

Он обратился к ней на «ты», сам того не заметив. Катарина не стала его поправлять, сама ответив так же:

— Не могу. Обещала все разузнать, так что тоже остаюсь, буду пытаться сделать это. Ой, я не сказала, что познакомилась с Богданом!

— Братом хозяина отеля? Я видел его пару раз. Красивый парень.

В глазах Боба что-то промелькнуло.

— Завтра иду к ним на семейный обед. Может, выясню что-то.

Боб посмотрел на нее с легкой усмешкой.

— Журналистская хватка? Времени зря не теряешь?

Слова показались Катарине агрессивными, двусмысленными.

— Мы познакомились невзначай, разговорились.

— Я не хотел тебя задеть, — мягко проговорил Боб. — Скорее, наоборот.

— Все нормально. Завтра приду к вам после обеда. Надеюсь, будет, что рассказать.

Боб снова улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой.

— Мы охотники за привидениями. Команда, да?

Катарина подумала, что Боб настроен более оптимистично, пытается шутить, потому что не видел Милана, который умирал на его глазах; не видел призрака женщины в коридоре.

Кстати, о том призраке.

— Не вози больше Давида вниз. Пока мы все не выясним, по крайней мере. Он сумеет обойтись без процедур?

— Не повезу ни в коем случае. Лечебные ванны подождут, сделаем перерыв.

Катарина встала.

— Пойду, наверное.

Боб тоже поднялся. Они потихоньку дошли до двери номера, двигаясь бесшумно, чтобы не потревожить спящего Давида.

— До завтра, — сказал Боб. — Будь осторожна.

— Я рада, что рассказала тебе обо всем, — повинуясь порыву, проговорила Катарина. Ей стало спокойнее.

Позже она сходила на море; поплавала, подумала, как станет вести себя завтра на обеде с Богданом и его семьей. Поужинать решила в одном из прибрежных кафе: идти в ресторан отеля не хотелось.

Ночь прошла мирно, Катарина выспалась, и это можно было считать удачей. Молодая женщина не почувствовала, что около полуночи в ванной комнате несколько раз включился и выключился свет. Не узнала, что мимо ее кровати скользнул темный силуэт. Высокая фигура на миг замерла возле изголовья, глядя на Катарину, и это наверняка перепугало бы ее, проснись она в тот момент. Однако Катарина лишь повернулась на другой бок.

Утро и день принесли новые потрясения.

За завтраком поднялся переполох, и на этот раз его устроила не Катарина. Она спустилась в ресторан уже в разгар скандала. В центре его находилась искусственная красотка, которую Катарина приметила в первый день своего пребывания в отеле, когда спустилась поужинать.

Приблизившись к стеклянным дверям, Катарина услышала летящие изнутри возмущенные женские вопли и засомневалась, стоит ли входить. Решила пойти: вдруг происходящее чем-то поможет ее расследованию?

Посетителей было много, заняты почти все столики, и официанты ловко сновали мимо них с подносами. Впрочем, в тот момент, когда вошла Катарина, все кругом замерло, внимание посетителей и работников ресторана было приковано к женщине в бледно-сиреневом платье с цветочным принтом, которая кричала на стоявшего перед нею немолодого официанта.

Лица женщины Катарина не видела, та сидела спиной к двери.

— Возмутительно! Замолчите сейчас же! Не желаю, чтобы меня травили вашей так называемой едой!

— Госпожа, уверяю вас, в нашем ресторане клиентам предлагаются только отборные, качественные…

— Хватит блеять! Что вы несете? Омлет из тухлых яиц, а овощи в салате гнилые! И вдобавок вода! Откуда вы берете воду? Что за источник? Может, он отравлен! — продолжала бесноваться дама в сиреневом.

Катарина увидела, что пожилая пара, перед которой стояли тарелки с омлетом, переглянулась. Женщина отодвинула свою тарелку.

Многие гости продолжали есть, наблюдая за происходящим, точно перед ними разыгрывалось забавное представление.

Официант изо всех сил старался сохранить самообладание.

— Позвольте, я заберу ваш омлет и предложу взамен другое блюдо.

— Заберите! Подавитесь своим поганым омлетом! — завизжала женщина, а после схватила тарелку и швырнула в несчастного официанта.

«Омерзительная баба», — подумала Катарина.

— Прошу прощения, — послышалось за ее спиной.

В зал спешили администратор и охранник. Катарина посторонилась.

— Позовите администратора! Управляющего! Я хочу подать жалобу!

Конфликт разгорался, некоторые люди вставали со своих мест, поспешно покидая ресторан. Парнишка лет семнадцати украдкой снимал происходящее на телефонную камеру, намереваясь выложить видео в Интернет. Две девочки хихикали, а мать строго выговаривала им, видимо, призывая не пялиться так открыто и не обсуждать неприятную сцену.

И все-таки — что случилось? Чем так возмущена женщина?

Катарина прошла вперед, села за столик. Теперь скандалистка сидела лицом к ней, но смотрела на официанта и двух других подошедших сотрудников, которые бормотали что-то успокаивающими голосами.

В какой-то момент женщина села наконец прямо, откинув волосы со лба, и Катарина увидела ее лицо. На миг они встретились взглядами, и Катарина надеялась, что сумела скрыть эмоции.

«Бог мой, что с ней?»

Возмущение неприличным поведением дамы исчезло, сменившись сочувствием. Очевидно, лишь немногие люди сохранили бы хладнокровие, оказавшись на месте этой женщины.

Гладкая кожа ее приобрела нездоровый желтоватый оттенок, выглядела бугристой и рыхлой, под нею виднелись неровности и комки. Черты лица перекосились, словно бы сместившись, нос съехал на сторону. Уколы красоты, призванные разгладить морщины, разом перестали действовать, сила тяжести потянула кожу книзу, из-за чего образовались бульдожьи складки.

Катарина и представить боялась, какой шок испытала эта бедняга, когда посмотрела на себя в зеркало и увидела в отражении безобразную старуху вместо блистательной красавицы.

— Доброе утро! Что вы хотели бы попробовать сегодня? — немного нервно спросил у Катарины подошедший официант.

Она знала, что вряд ли сумеет впихнуть в себя хотя бы кусок. Но встать и уйти прямо сейчас нельзя.

— Кофе, пожалуйста. Со сливками, без сахара. Большую чашку.

— Попробуйте наши…

— Нет-нет, спасибо. Только кофе.

К подурневшей, постаревшей по неизвестной причине женщине подошел управляющий рестораном — представительный седовласый человек с большими грустными глазами, похожий на постаревшего трепетного Ромео.

Официант ушел стирать униформу и приходить в себя, охранник топтался около стола с потерянным видом, а администратор и управляющий в два голоса втолковывали женщине, что головой отвечают за качество еды и воды, у них есть все необходимые документы, сертификаты, разрешения и прочие бумаги; что они готовы принять любые меры, подобрать питание по индивидуальному запросу и…

Ясно было: их слова падают в пустоту, как камни с обрыва. Женщина не слышит голоса разума, она не способна ничего воспринять: какая уж тут логика, когда ты в полном отчаянии? Разумные доводы, предложения помощи, успокаивающие интонации — это не более чем белый шум, в душе ее багровым огнем плещется паника, туманящая разум.

Катарина решительно поднялась с места.

— Простите, что вмешиваюсь, — проговорила она, подходя. — Вы позволите мне присесть?

— Ты еще кто такая? — отрывисто спросила бывшая красавица.

— Меня зовут Катарина. Тоже живу в этом отеле. Думаю, нам с вами стоит пойти в какое-нибудь тихое место, туда, где будет удобнее, можно спокойно поговорить и во всем разобраться. Что скажете?

— Вы врач? Психолог? — спросил управляющий с надеждой в голосе.

Катарина предпочла не отвечать. Женщина, сидевшая напротив, напряженно смотрела ей в глаза, и Катарина не стала отводить взгляд. По всей видимости, то, что незнакомка прочла в глазах Катарины, не вызвало у нее отторжения. Она вскинула руку, привычным жестом поправив волосы, и произнесла:

— Я Анастасия.

— Очень рада знакомству с вами.

Официант принес Катарине дымящуюся чашку кофе, но пить ароматный напиток было некому. Администратор, управляющий, Катарина и Анастасия вышли из зала, провожаемые гулом голосов и недоуменными взглядами.

Сонная атмосфера отдыха была нарушена неприятным инцидентом, словно морская гладь, которую всколыхнул налетевший порыв ветра. Очевидцы будут некоторое время обсуждать это, происшествие обрастет слухами и домыслами, но скоро все схлынет, как отходит от берега приливная волна.

Чужие беды, в сущности, никого не волнуют. Они лишь могут скрасить досуг, придать перчинки, навести на мысль о бренности бытия и о том, как здорово, что плохое случилось с кем-то другим.

В кабинете управляющего Анастасию усадили на диван из коричневой блестящей кожи. Кондиционер старался вовсю, в комнате было прохладно. На стене висел телевизор с большим экраном, аромат жасмина перебивал запах табака.

Катарина устроилась рядом с Анастасией, а управляющий, господин Дошен, стоял рядом со стаканом воды в руке, не решаясь предложить воду женщине, чтобы не вызвать новой вспышки гнева.

Администратор отправилась за врачом, так что они остались втроем.

Катарина понятия не имела, как себя вести, о чем говорить. Она читала, что человека, который сильно расстроен, необходимо «переключить»: задать простой вопрос, отвести в укромное место. Все это она проделала в ресторане, а что теперь?

Анастасия решила за нее. Порывисто взяла Катарину за руку, стиснула ее ладонь и заплакала.

— Что это? Что со мной? — говорила женщина, рыдая. — Не понимаю.

Злость и ярость, наполнявшие Анастасию энергией в зале ресторана, покинули ее. Она привалилась к плечу Катарины, плача горько, как обиженный ребенок. Катарине оставалось лишь поглаживать ее по плечу, шептать успокаивающие слова, дожидаясь прихода врача. Господин Дошен, как и многие мужчины, не выносивший вида женских слез, отошел к окну.

— Я еще на днях заметила, — всхлипнула Анастасия, — покраснение, отек, такую, знаете, стянутость кожи. Но это было видно, только если приглядеться. А вчера зуд появился. — Она повернулась к господину Дошену. — Я потому и подумала, что дело в воде или еде, вот и набросилась на вашего сотрудника.

— О, я понимаю, госпожа. Вы были расстроены, — дипломатично отозвался управляющий и сделал глоток из предназначавшегося Анастасии стакана. — Уверяю вас, качество наших продуктов…

— Возможно, это аллергия? — прервала его разглагольствования Катарина.

Анастасия вздохнула.

— Я не аллергик. Но аллергия может и в зрелом возрасте проявиться, вы не слышали?

— Полагаю, да. Но лучше спросить врача, — отозвалась Катарина.

— Я сразу позвонила своему косметологу. Мы постоянно на связи. Она сказала, дистанционно трудно с уверенностью поставить диагноз. Требуется осмотр, нужно прийти на прием. Вы же знаете врачей! Они никогда ничего не могут сказать определенно!

— Анастасия, давно вы живете в отеле?

— Почти месяц. И все было в порядке.

— Вот видите! — снова встрял господин Дошен. — Дело отнюдь не в продуктах или воде!

— Быть может, стоит прервать отдых, — не глядя на него, сказала Катарина.

Анастасия всхлипнула и достала из сумочки пачку бумажных салфеток.

— Нынче утром стало намного хуже. Я не знала, что делать, запаниковала.

Она высморкалась.

— Вы правы, дорогая Катарина. Нужно срочно показаться врачу.

Дверь открылась, вошел высокий человек в белом халате. Совпадение было немного забавным, будто доктор стоял за дверью, ожидая команды.

— Добрый день!

Катарина встала, собираясь уйти.

— Вы хороший человек, — сказала Анастасия, не отреагировав на появление доктора. — Это редкость в наши дни.

Она сунула руку в сумочку, вытащила белый глянцевый прямоугольник.

— Здесь мой номер. Созвонимся позже? Оставите свой телефон?

— Конечно. Уверена, все наладится.

Прозвучало вроде бы вполне бодро, хотя Катарина и кривила душой.

На ее место присел доктор, а она взяла со стола управляющего ручку и написала номер на листке бумаги. Анастасия взяла листок и бегло улыбнулась Катарине, уже переключившись на доктора, в котором, очевидно, теперь искала спасения.

Катарина вышла за дверь, сунув визитку Анастасии в карман. Она почувствовала, что голодна: позавтракать так и не удалось, даже всегдашнюю утреннюю чашку кофе Катарина не выпила. Поразмыслив, она вернулась в ресторан, где все уже было, как обычно, ни единого намека на разыгравшуюся недавно драму, и заказала еду и кофе.

Когда достала кредитку и попыталась расплатиться, официант сказал, что завтрак был за счет заведения, в знак признательности лично от господина Дошена. Возражать Катарина не стала, поблагодарила.

Пока шла к себе в номер, размышляла, могло ли повлиять происходящее в отеле на состояние Анастасии. Или эти вещи никак между собою не связаны?

«Совпадений не бывает, — подумалось Катарине. — Случайность — это частный случай закономерности».

Думая о том, от кого она слышала эти слова или где прочла их, Катарина открыла дверь и вошла.

Вошла — и думать забыла обо всем этом, застыв на пороге.

— Черт возьми, что еще такое?! — воскликнула она.

Номер Катарины был кем-то занят. Тут жил другой человек, это очевидно.

«Ошиблась дверью, растяпа!»

Она шагнула назад, посмотрела на цифры на двери. Все верно, никакой ошибки. Да и электронный ключ подошел!

Катарина снова вошла в номер, не зная, как поступить, оглядывая комнату, полную следов пребывания постороннего человека.

Здесь царил кавардак, которого она никогда бы не допустила. На полу возле шкафа раскрыла пасть большая черная сумка из натуральной кожи, явно дорогая. На столе — мешанина из вещей: ключи от автомобиля, бумажник, надкусанное яблоко, визитница, банановая кожура и пестрый бумажный ком. Дверь спальни была открыта, и Катарина увидела небрежно брошенные на кровать мужские джинсовые шорты и бежевую футболку.

Возле балкона валялись ярко-алые плавки, на подоконнике притулилась полупустая бутылка минеральной воды, на спинке стула висело пляжное полотенце. В довершение всего в душе лилась вода, а мужской голос фальшиво, но вдохновенно пел: «Show must go on».

На маленьком столике возле входа покоилась стопка бумаг и очки в тонкой серебряной оправе. Сверху лежал использованный, надорванный с одного боку пригласительный билет на морскую прогулку на катере, и Катарина взяла его в руки, прочла имя и фамилию. Пауль Хорн. Немец, вероятно. Что-то в звучании имени показалось знакомым, какая-то мысль забрезжила в сознании…

Катарина не заметила, как вода перестала течь, и, услышав щелчок замка, встрепенулась и машинально сунула билет в карман. В следующий миг дверь ванной комнаты отворилась, оттуда вышел мужчина приблизительно одних с Катариной лет. Вслед за ним вырвалось облачко пара.

Мужчина был голый, если не считать обернутого вокруг бедер махрового полотенца, худощавый и высокий. Прошлепал босыми ногами к балкону, оставляя за собой мокрые следы и не замечая стоящую возле входной двери Катарину. Мужчина вел себя так, словно имел полное право находиться здесь, разбрасывать одежду и огрызки яблок, расхаживать нагишом, напевать.

В воздухе плыл аромат лимона и мяты.

— Вы кто такой? — возмущенно спросила Катарина.

Мужчина вскрикнул и обернулся, уставившись на нее. Вид у него был недоумевающий и немного жалкий. Все же одежда — это своего рода защита от мира. Лишившись ее, человек становится уязвимым.

Полотенце свалилось на пол, превращая сцену в натуральный водевиль.

— Это уже слишком! — вскричала Катарина, чувствуя, что краснеет, и отвернулась.

Мужчина громко заговорил по-немецки и заметался по номеру в поисках одежды, одновременно пытаясь прикрыться и поднять с пола полотенце.

— Я Пауль Хорн. Живу здесь! Это мой номер! — сдавленно проговорил он по-английски с сильным немецким акцентом. — Кто вы такая, почему врываетесь без приглашения?

Катарина, все еще не глядя на него, ответила тоже на английском, что номер — ее.

— Вот мой ключ, ясно вам? Могу заходить, когда мне вздумается! И куда вы дели мои вещи?

Мужчина тем временем натянул шорты и схватил футболку.

— Очки! Ничего без них не вижу, — пробормотал он.

Катарина вспомнила, что видела очки на столике возле входа. Взяла их и подала немцу. Пауль шагнул вперед, взял их и снова отступил.

— Благодарю! Вечно забываю их в разных местах, а потом ищу.

— Может, вы и номер перепутали, а ключ случайно подошел?

«А мои вещи! Он что же — выбросил их?»

— Исключено! — Пауль натянул футболку и пристроил очки на нос. — Мне жаль, что…

— Давно вы здесь живете? — перебила Катарина.

Ей было неудобно, она постоянно отводила глаза, стараясь не встречаться взглядом с этим человеком. Потому не смотрела на него, а лишь услышала, как он проговорил совсем другим тоном:

— Давно. Но кто скажет в точности — сколько? Главное, навсегда. Навечно.

Катарину словно ошпарили. Мало того, что слова были странные, непонятные, так еще и интонация, с которой Пауль Хорн произнес их, и голос… Холодный, механический, но в то же время полный муки и скрытого злорадства. Адова смесь. Катарине страшно было поднять голову, посмотреть на собеседника, будто на месте лица у него мог оказаться звериный оскал.

Когда же она наконец отважилась взглянуть, номер был пуст. Мужчина по имени Пауль Хорн исчез вместе со своим немецким акцентом, модными очками, которые он, по его словам, всюду терял, плавками, мокрым полотенцем, чемоданом и прочими вещами.

Доказательства его присутствия еще оставались, выветриваясь с каждой минутой. На глазах у Катарины высыхали мокрые отпечатки, оставленные босыми ступнями. Бутылка минеральной воды растаяла в воздухе. Яркое пляжное полотенце потеряло краски, выцвело до бледно-серого и исчезло. В комнате еще пахло мятой и лимоном, но скоро запах растворился.

Заглянув в ванную, Катарина увидела, как с поверхности раковины испаряются капли воды. Занавеска для душа была сухой, на зеркале — ни следа влаги.

Таинственный незнакомец и все, что ему принадлежало, исчезло, тогда как вещи Катарины вновь оказались на своих местах. Процесса материализации, появления она не наблюдала: мгновение назад, когда Катарина стояла в своем углу и глядела в пол, вещей не было, а теперь они по волшебству очутились там, где хозяйка их и оставила.

«По волшебству»?

Вовсе это не волшебство, а черное колдовство!

Тело Катарины сотрясала дрожь. Она общалась с выходцем из иного мира. Кто он, откуда взялся и зачем, дело в некотором смысле второстепенное; главное, что мир за гранью — реален! Столь же реален, сколь и вся жизнь Катарины.

Она подошла к балкону, стараясь избегать тех мест, где стоял незнакомец, где только что были следы его ног. Морской воздух, сапфировые волны, смеющиеся люди… Почему весь мир живет нормально, а Катарина видит невесть что?

«Не ты одна! Давид тоже видит. И Сара наверняка видела».

Как удачно, что Катарина сегодня идет на обед, можно будет узнать что-то. Владельцы отеля должны быть в курсе, что происходит у них под носом.

На душе было неспокойно. Катарине казалось, она все еще ощущает в номере эхо чужого (вернее, чуждого) присутствия. Схватив полотенце, она ушла на пляж, а по пути попросила администратора, чтобы к ней прислали горничную.

— Уборка номера у вас уже была, госпожа, — ловко маскируя недовольство, проговорила администратор.

— Да, конечно, но я пролила сок. — Катарина виновато улыбнулась. — Вытерла, но… Все равно липко, понимаете? Прошу вас, пусть горничная заглянет. И протрет еще раз пыль. Я оплачу это дополнительно.

Вернувшись через полтора часа, Катарина отметила, что горничная побывала в номере. Пахло свежестью и химическими чистящими средствами — жидкостью для мытья полов, полиролью для мебели.

Уже лучше.

Пора принять ванну и собираться на обед. Снимая платье, чтобы отправить его в стирку, Катарина сунула руку в карман. Там лежали два листа бумаги: визитка Анастасии и пригласительный билет Пауля Хорна.

Катарина смотрела на него, ожидая, что он тоже, как и все вещи Хорна, улетучится, однако бумажка была вполне материальна, никуда пропадать не собиралась.

По-видимому, дело было в том, что Катарина держала билет при себе. Если предположить, что Пауль Хорн когда-то останавливался в отеле, в этом номере, то Катарина, встретившись с ним, заглянула в прошлое.

Когда Пауль Хорн пропал, вернувшись в свое время, его вещи сделали то же самое. Кроме билета, который остался здесь, в настоящем, поскольку находился у Катарины, живущей сегодня, здесь и сейчас.

— Это настоящее вещественное доказательство, — проговорила Катарина и, бережно свернув, убрала билет в потайной кармашек сумки.

А еще это возможность выяснить что-то про Пауля Хорна.

Позабыв про обед, Катарина включила ноутбук. Пока он загружался, ей пришло в голову, почему имя мужчины в первый момент показалось знакомым, хотя они друг друга не знали.

Она проверила свою догадку — и оказалась права! Короткое упоминание о самоубийстве в отеле «Бриллиантовый берег» касалось прежнего жильца этого номера. В заметке не упоминалась фамилия пострадавшего, значилось лишь «Пауль Х.», однако этого достаточно.

Статья датировалась двадцать вторым августа позапрошлого года. Катарина виделась и говорила с человеком, который уже два года мертв и похоронен где-то в Германии.

Она продолжила поиски, желая выяснить подробности, и нашла Пауля в соцсетях. Теперь сомнений не оставалось: это он выпрыгнул с балкона ночью и разбился о камни внизу.

Катарина пролистала ленту. Публикаций было не так много, и все — самые обычные. Обед с друзьями, фотография с родителями и сестрой. Пауль и смеющаяся девушка, а спустя пару месяцев — упоминание, что они больше не вместе. Пауль в офисе со стаканом кофе, Пауль гладит пса, Пауль на мосту с приятелем — оба с пивными кружками в руках. Пауль катится на роликах и хохочет во все горло…

«Не похож ты на недовольного жизнью человека», — подумала Катарина.

Да, многие предпочитают не показывать публике себя настоящих, люди создают и поддерживают, наполняя фальшивым содержанием, искусственный образ.

Бесконечно постящий «позитивчик», радующийся жизни, обеспеченный человек в действительности может оказаться несчастным, еле сводящим концы с концами мрачным типом.

Но Катарина и собственными глазами видела Пауля. Не укладывалось в голове, что немного неуклюжий неряха, разбрасывающий вещи, жующий бананы, поющий в душе песню о том, что шоу должно продолжаться, взял и убил себя. Что такого могло произойти с ним на морском курорте? Из-за чего он захотел умереть?

Судя по странице в соцсети, Хорн ни от кого не получал трагических известий, родители и сестра живы и здоровы; жены, которая могла бы его бросить, у Пауля не было, проблем на работе — тоже. Судя по десяткам сообщений под последним снимком, окружающие были поголовно шокированы его решением уйти из жизни.

«Но все это не отменяет того, что Пауль мог возжелать смерти по какой-то причине. У него могла быть депрессия! Что угодно могло случиться!»

Могло.

Как и с Сарой.

Но верилось в это все меньше.

Когда Катарина в первый раз взглянула на Ольгу, то едва удержалась, чтобы не ахнуть. Жена Филипа была похожа на Сару.

При ближайшем рассмотрении, если разбираться детально и препарировать особенности внешности, становилось понятно, что сходство не такое сильное: Ольга полнее, лицо у нее более округлое, с мягкими, немного расплывчатыми чертами, тогда как у Сары нос с небольшой горбинкой и твердая линия подбородка. Волосы Ольги были темнее и короче, но цвет глаз — та же редкая, насыщенная синева, что у Сары. А главное — обаятельная, беззаботная улыбка, манера говорить и держаться чрезвычайно роднили покойную сестру Катарины и Ольгу.

— Добрый день, входите же скорее, входите, — оживленно говорила хозяйка дома, открывая дверь Катарине и Богдану.

Ольга не заметила замешательства Катарины, к тому же та быстро взяла себя в руки.

— Дайте-ка рассмотреть вас! Ей-богу, мечтаю с вами познакомиться, — продолжала громко говорить Ольга.

Катарина всегда удивлялась (и, бывало, завидовала) непосредственности некоторых людей, их улыбчивому умению легко и непринужденно начинать общение с кем бы то ни было. Возможно, для этого нужно быть чуть менее погруженной в себя и чуть более открытой? Катарина не страдала от излишней застенчивости, но была довольно сдержанной.

— Правда? Мечтали?

— Так, во-первых, давай на ты?

— Согласна! — Катарина чувствовала, что проникается симпатией к Ольге, очаровываясь ею. — А во-вторых?

— А во-вторых, уверена, что ты — нечто особенное, по-другому и быть не может. — Ольга весело посмотрела на Богдана. — Он во мне сейчас взглядом дыру просверлит, но я все равно скажу! Богдан еще ни разу не приглашал ни одну девушку на семейный обед. Это что-нибудь да значит!

— Ничего себе, — сказала Катарина, — теперь мне страшно всех разочаровать.

Она была немного смущена, но больше — польщена. Они с Богданом улыбнулись друг другу, он словно говорил: «Вот такая болтушка наша Ольга!»

Хозяйка поспешила на кухню со словами, что ей нужно кое-что сделать. Катарина предложила помощь, но Ольга замахала руками: ни за что!

— Выпьешь чего-нибудь? Вино, домашний лимонад, кофе?

— Если можно, лимонад.

Богдан занялся напитками, а Катарина рассматривала дом, который оказался внутри столь же хорош, как и снаружи: ничего пафосного, кричащего, никакой бьющей в глаза роскоши и перегруженности мебелью или элементами декора.

Практичная простота и функциональность, однако понятно, что один лишь журнальный столик стоит дороже, чем все содержимое съемной квартиры Катарины.

Они вошли в просторное помещение, объединяющее гостиную и столовую. Все здесь — от плитки на полу и штор до обивки кресел — было оформлено в морских тонах: синих, белых, голубых, призванных визуально создавать прохладу, смягчать жаркие солнечные лучи.

— Великолепный дом, — проговорила Катарина, чуть не ляпнув, что хотела бы жить в таком, но вовремя прикусив язык.

Стол был сервирован к обеду — льняные салфетки, серебро, хрусталь, свечи в изысканных подсвечниках. Катарина почувствовала себя замарашкой на приеме в королевском дворце и немедленно разозлилась: откуда это чувство собственной неполноценности?

Она увидела полотна на стенах и сразу поняла, что они принадлежат кисти Богдана. Приблизилась к каждой картине, внимательно разглядывая их, и пришла к тому же выводу, что и ранее, увидев художника за работой.

— Ты невероятный мастер, — тихо сказала Катарина. — На твои произведения хочется смотреть бесконечно. Когда вижу картины, которые кажутся мне подлинно талантливыми, слышу гениальные стихи или музыку, у меня внутри все сжимается, появляется что-то вроде покалывания, накатывает, сложно объяснить… — Она обернулась к Богдану. — Вот как сейчас.

В глазах его Катарина прочла радость и облегчение. Неужели сомневается в силе своего дара? Впрочем, многие одаренные люди таковы.

— Я рад, что они тебе нравятся.

— «Нравятся» — слабое слово.

Обоих переполняли эмоции, хотелось сказать слишком многое, но ни у Катарины, ни у Богдана не находилось слов. К счастью, в этот момент входная дверь открылась и закрылась со звонким щелчком.

— Простите, немного опоздал! — произнес мужской голос.

— Нет тебе прощения, — отозвалась из глубины дома Ольга.

Спустя мгновение в комнате появился последний участник семейного обеда — Филип.

У Катарины создалось впечатление, что этот человек, едва появившись, привел все пространство в движение, подчинив себе каждый сантиметр. Кажется, даже воздух начал бурлить и кипеть. Филип с напором говорил, размашисто двигался, широко улыбался, и в сочетании с мужской статью и выразительной внешностью это производило сильное впечатление.

Она видела Филипа на фотографиях, но снимки не могли передать его огня, харизмы, взрывной энергии. Богдан был другой, более утонченный, хрупкий, аристократичный. В нем чувствовалась ранимость, незащищенность и наряду с этим — внутренняя сила, которая не била в глаза, но была глубока.

Катарине подумалось, Богдана можно сравнить с соловьем, способным выдать чарующую трель, а Филип был мощной хищной птицей — соколом, ястребом.

— Вот и она! — возвестил Филип. — Вы не представляете, как я рад познакомиться с девушкой, которая сумела обворожить моего братца-дикаря.

Богдан скривился.

— Хватит вам! Дождетесь, Катарина сбежит. Я не говорил ей, что это смотрины. Она пришла всего лишь на обед.

В комнату вошла Ольга, неся на вытянутых руках блюдо, которое с трудом пристроила на уставленный посудой стол.

— Все готово, садитесь, пожалуйста.

Поначалу Катарина немного тушевалась, как это всегда бывало с нею в компании незнакомых людей. Но уже через несколько минут неловкое чувство рассеялось, она почувствовала себя свободно. Еда была вкусной, Ольга готовила изумительно, вино — прекрасным, но главное — собравшиеся за столом люди старались расположить Катарину, раскрепостить, вовлечь в разговоры, помочь почувствовать себя как дома — и делали это ненавязчиво, мило, с юмором.

Чувствовалось, что эти трое по-настоящему любят друг друга: они тепло улыбались, подначки были дружескими, без язвительности, а шутки — добрыми. Было заметно, что Филип, Ольга и Богдан счастливы, не зажаты в тисках темных чувств и обстоятельств: обид, разочарований, невыполненных обязательств, бедности, жизненных тягот.

Катарина вспомнила собственные непростые отношения с матерью, их вечные недомолвки и перепалки; отчужденность отца, замешанную на его чувстве вины; вспомнила свою растоптанную любовь и разбитые надежды на семейное счастье; профессиональные неудачи, вечную гонку за заработками, и ей так захотелось стать частью дружной, любящей, не знающей проблем и сложностей семьи!

«Эта семья знала горе и трудности, — напомнила себе Катарина. — Трагическая гибель родителей, болезнь Богдана. Но некоторые люди умеют бороться и преодолевать трудности, а некоторые вскидывают лапки кверху, предпочитая жалеть себя и думать, что все кругом им должны».

— Ты притихла, — сказал Богдан. — Мы тебя утомили?

— Всегда предупреждаю Филипа, чтобы разговаривал тише, — вставила Ольга. — От его начальственного голоса в ушах звенит.

Филип легонько щелкнул жену по носу.

— Нет, что ты! Мне у вас очень хорошо. И здесь, и в отеле.

— Ты ведь у нас впервые? — спросил Филип.

«Я приехала узнать о смерти сестры, пробралась в отель, как шпион, явилась сюда, чтобы выведать информацию».

— Да, но теперь буду останавливаться только в «Бриллиантовом береге». Он вне конкуренции.

— Надеюсь, что так, — сказал Филип. — Мы гордимся тем, что…

— «Вы приезжаете как гости, а уедете нашими добрыми друзьями! Мы обещаем: вам захочется вернуться!» — процитировала буклет Ольга. — Это я придумала!

Они заговорили об отеле, а Катарина думала, знают ли Филип и другие, что там творится? По логике — должны. На ум пришел испуганный, мучимый непонятно кем и чем Давид, а вслед за ним — погибшие Милан и Сара.

«Пришла задавать вопросы — действуй! Хватит пить, есть и радоваться жизни!»

— Я оказалась беспокойным гостем, — дождавшись удобного момента, проговорила Катарина. — Думала, меня выселят.

— Отныне у тебя связи в отеле, можешь не бояться, — хохотнула Ольга, а братья хором спросили, что случилось.

Катарина вкратце рассказала, как увидела подавившегося мужчину на балконе.

— Бегала по коридору, кричала, перепугала людей, а все потому, что мне показалось.

— Ты неравнодушный человек. Хотела помочь, — сказала Ольга.

— И все-таки, что ты видела? — задумчиво произнес Богдан.

— Главное, что все хорошо закончилось.

Последним высказался Филип, и прозвучало это фальшиво. Катарина поняла: он был в курсе истории. Ему рассказали (так и должно быть, он обязан знать о происходящем в отеле), но из деликатности Филип сделал вид, что впервые слышит о скандале.

Катарина не ответила Филипу, ответив его брату, который своей репликой дал ей возможность затронуть скользкую тему.

— Удивительно, что и говорить! Но знаете, что самое поразительное? Мне сказали, недавно на этом этаже действительно подавился яблоком молодой человек. Такое впечатление, что я увидела прошлое!

— Моим сотрудникам стоило помалкивать, — обронил Филип, и Катарина поняла: он умеет быть требовательным и жестким руководителем. — Сплетни у нас не приветствуются.

— Насколько я поняла, это не сплетня.

Катарина посмотрела на Филипа. Тот делал вид, что поглощен едой.

— Ты права, — ответил Богдан. — Несчастье произошло в этом сезоне. Филип очень переживал. Нас всех это сразило! Бедный парень, совсем еще мальчик. Страшно подумать, что пережили его несчастные родители.

— У него, я слышала, была девушка, тоже наша гостья, — добавила Ольга.

«Знали бы вы, что произошло с ней!»

— Простите, ужасно с моей стороны, — повинилась Катарина. — Воспитанный человек не стал бы поднимать за столом подобные темы.

— Перестань, это не светский раут, говори свободно, — сказал Филип. — Понимаю твое волнение, озабоченность. Людям не нравится жить в местах, где недавно случались трагедии, смерти. Рад, что ты не сбежала, когда узнала.

Катарина жалела, что затеяла этот разговор. Они явно знают не больше нее, волновались из-за случившегося (какой владелец отеля не волновался бы, а она наступила на больную мозоль.

— Послушайте, это означает, что в отеле водится привидение! — воскликнула Ольга. — Катарина его видела!

— Ох, боже мой, — скривился Филип.

— Не волнуйся, я не стану распускать сплетни, — проговорила Катарина. — Правда, забудем об этом. — Она повернулась к Богдану. — Ты еще не завершил свою картину?

— Вот это я называю ловко сменить тему! — провозгласила Ольга, и все засмеялись.

Разговор перетек в более спокойное русло.

Часа через полтора (после торта, вкуснее которого Катарина ничего не пробовала, домашнего мороженого с фруктами и кофе) обед подошел к концу.

— Было чудесно, — от души сказала Катарина, — спасибо, что позвал, Богдан.

— Всегда пожалуйста.

— Очень рады познакомиться с тобой. Надеюсь, станем встречаться чаще.

Филип выразительно посмотрел на брата, а Ольга расцеловала Катарину в обе щеки.

— Мы станем подругами, верно?

— Если у меня будет возможность есть то, что ты готовишь, тогда конечно.

Ольга залилась довольным смехом.

Богдан пошел проводить Катарину.

— Мои родственники от тебя без ума, — пряча улыбку, сказал он, когда они отошли подальше от двери дома.

«А ты?»

— И я от них тоже, что скрывать.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Катарина почувствовал жар в голове и груди, словно сделала глоток вина. Давно уже взгляд мужчины не пробуждал у нее таких ощущений. Показалось, Богдан сейчас поцелует ее, и она не стала бы возражать. Более того, когда он не сделал этого, Катарина была огорчена.

— Если у тебя нет других планов, мы могли бы встретиться завтра, прокатиться на катере, пообедать вместе на устричной ферме.

— Приглашаешь меня на свидание?

— А ты придешь?

Конечно же, Катарина согласилась.

Пока не открыла дверь своего номера, Катарина не вспоминала, что (вернее, кого) увидела здесь днем. Да и про все остальное, загадочное, даже зловещее, не вспоминала тоже.

Душа ее пела. Катарине было хорошо и радостно, а ведь она почти забыла, как это бывает. Ее все время что-то если не мучило и угнетало, то тревожило, напрягало, заставляло размышлять. Но сейчас голова казалась легкой, свободной от мыслей и проблем, и она тихонько засмеялась, танцующей походкой пройдясь по комнате, принялась мурлыкать популярную песенку…

И умолкла, вспомнив, как напевал Пауль.

Катарина пошла в ванную, осторожно умылась, стараясь не смыть косметику с глаз. На лице был румянец, глаза сияли особым, полузабытым блеском, свойственным влюбленным.

Похоже, Катарина вправду влюбилась, но не в одного лишь Богдана, а во все, что его окружало: в его мир и в гениальное творчество; в его семью и атмосферу любви, царившую в ней. В то, как братья любили друг друга, как органично вписалась в их компанию Ольга; в то, каким теплом и светом был наполнен их дом.

Влюбленностью это назвать или очарованностью, неважно. Главное, Катарина ощущала щемящее, острое до боли желание приобщиться, влиться, стать частью восхитительной вселенной.

Смогла же Ольга, так почему и ей не суметь?

Катарина так давно не мечтала, не ходила на свидания; старалась быть прагматичной и рассудительной, думала о будущем только в контексте работы. Если представить, что жизнь — это кинофильм, то она полагала, будто романтическая линия в фильме исчерпана, остается производственный роман. Или детектив — учитывая ее миссию здесь, в Неуме.

Но все вдруг стало иначе!

Телефон надрывался уже некоторое время. Катарина настолько углубилась в свои грезы, что не слышала звонка. Поспешила в гостиную, взяла сотовый и увидела, что звонит Миа.

Они говорили дважды с момента приезда Катарины в Неум, решили, что будет благоразумнее, если Катарина поведает обо всех подробностях после возвращения. И еще договорились, что расследовательница будет звонить сама, так почему же Миа…

— Привет, — коротко проговорила Катарина.

Ей было совестно. Она приехала в Неум на деньги матери Сары, самой бы ей никогда не снять номер в таком дорогом месте, как «Бриллиантовый берег». Ее задачей было прояснить подробности случившегося с сестрой, а вместо этого она расхаживает по обедам и тешит себя надеждами.

— Знаю, не должна тебя беспокоить, — зачастила Миа, — но мне вдруг стало как-то… Не знаю, неспокойно. Не могла не набрать тебя, захотелось услышать твой голос. Как дела?

Катарина удивилась этой эмоциональности: не так уж они были близки с мачехой (хотя в последнее время все стало меняться). Но забота грела душу, что скрывать.

— Замечательно, Миа! Не о чем волноваться. Погрузилась в обстановку, есть кое-что необычное, расскажу при встрече.

— Конечно, дорогая. Рада, что все хорошо. Не буду мешать.

Простившись с нею, Катарина подумала, если у нее что-то сложится с Богданом, то она должна благодарить за это мачеху и…

И смерть Сары.

Настроение моментально испортилось. Как бы то ни было, в отеле не все ладно. Братья и Ольга не в курсе, они и живут не здесь, а в соседнем доме; в здании «Бриллиантового берега» бывают только по работе, Богдан и Ольга так и вовсе от случая к случаю.

«А если и им угрожает опасность?»

Катарина взглянула на часы. Самое время сходить к Давиду и Бобу, она обещала навестить их после обеда. Катарина сняла нарядное платье и переоделась в шорты и майку.

Вспомнилась Анастасия. Как она, интересно? Что сказал доктор? Нужно и к ней заглянуть. Решив сделать это ближе к вечеру, Катарина собралась выйти из номера, но телефон снова ожил.

На этот раз пообщаться с нею желала мать.

— Где ты сейчас? — после короткого приветствия спросила Хелена.

— Ты знаешь, где. В отъезде. Я же сказала: мне нужно уехать.

— Куда конкретно? — В голосе матери зазвенели не то слезы, не то сталь.

— В Неум. Я тебе говорила.

— Ты туманно выражалась про поездку: не то командировка, не то отдых, не то еще чего! У меня создалось впечатление, что ты мне голову морочишь, — сердито проговорила Хелена. — Я прилегла после обеда. Голова, знаешь, раскалывалась. Приняла таблетку, задремала. И такой кошмар увидела! Никогда в жизни ничего подобного не испытывала.

— Мам, это сон. Еще и на фоне головной боли.

Хелена не заметила реплики дочери.

— Там было море. Вода черного цвета. Волны рычат и бросаются на берег. Посреди моря — островок. На глазах уменьшается, черная вода затапливает. А на островке ты стоишь. И я понимаю, что ты утонешь! С каждой секундой вода к тебе подбирается, очень глубоко, море бурное. Я понимаю, что ты утонешь на моих глазах, погибнешь, а мне остается только смотреть!

Мать почти кричала.

— Не нервничай, успокойся…

— Я знала, что ты умираешь! Понимаешь, каково это — видеть, что твоему ребенку грозит неминуемая гибель? — Хелена перевела дыхание. — Кричала, как ненормальная, кажется, не только во сне. До сих пор горло болит. Проснулась, реву. Сразу давай тебе звонить.

Она громко высморкалась.

«Что с ними обеими? Сначала Миа, потом мама. Чувствуют опасность «Бриллиантового берега?»

Катарина немного разозлилась и на мать, и на мачеху. Такое настроение было — и на тебе, истерический дуэт!

— Со мной все нормально, мам. Я купаюсь в море, познакомилась с чудесными людьми.

— Скажи-ка, что ты все-таки там забыла… — Хелена умолкла. — Неум, говоришь? Как я сразу не сообразила! Ты там из-за Сары, да? Даже не отрицай! Поехала к своему отцу и этой, и они напели тебе что-то! И вот ты несешься в Неум, где погибла их дражайшая Сара!

Катарина мысленно чертыхнулась. Смекнула-таки. Не стоило говорить, что она едет в Неум, любой другой город назвала бы и все. А если бы мать узнала правду — узнала, о чем просила Миа, что она оплатила номер!..

— Мама, уймись! Отец вообще не в курсе моей поездки, о чем ты! — Это правда, врать не пришлось. Того, что дочь способна сговориться с мачехой, Хелена, к счастью, и предположить не в состоянии. — Мне нужно написать рекламную статью. Это заказ, понимаешь? У меня такая работа, я пишу на заказ! Все у меня лучше не бывает: живу в отеле на морском берегу, еда вкуснейшая, номер превосходный. Прошу тебя, не волнуйся!

Успокоить мать удалось с трудом, но в итоге Хелена поверила, что у Катарины все именно так, как она говорит.

— Звони почаще, — попросила мама. — И будь…

«Сейчас она скажет — «умницей».

— … осторожнее, береги себя, — закончила Хелена.

По пути в номер Давида и Боба Катарина чувствовала себя вымотанной. День начался недавно, а столько всего произошло. Бывают дни-пустышки, Катарина называла их «день-тюлень», когда ничего не происходит. А бывают такие, как сегодня.

Сначала — то, что стряслось с Анастасией. Затем — появление в номере Пауля Хорна. Дальше — масса впечатлений от обеда, общение с Богданом, знакомство с его родными. А теперь — два звонка: Миа и Хелена, сами не подозревая, впервые в жизни дудели в одну дуду, вещали в одной тональности.

Боб поприветствовал ее преувеличенно эмоционально, явно стараясь для Давида.

— Дружище, посмотри-ка, кто к нам пришел! Катарина! Ты же ждал ее, а?

Катарина вошла и поздоровалась. Кресло мальчика стояло в гостиной, спиной к окну. Шторы были опущены, иначе солнце слишком сильно било бы в окно; слышалось деликатное гудение кондиционера.

— Давид немного отдохнул после обеда, теперь он бодрячком.

Боб говорил слишком много, стремясь заполнить все паузы, и тон был взвинченный. Похоже, что-то не так. Может, мальчик узнал о болезни мамы? Давид, одетый в канареечно-желтые брюки и бежевую рубашку без рукавов, смотрел на Катарину. Ему не всегда удавалось четко фокусировать взгляд, но он старался.

— Привет, Давид, я рада, что ты меня ждал. Тоже очень хотела пообщаться. Можно сказать, мы немножко знакомы: ты знаешь мою сестру, Сару.

В глазах Давида что-то промелькнула. Катарина думала расположить его упоминанием о своем родстве с Сарой, которая, по словам Боба, нравилась мальчику, но, похоже, ничего не вышло. Давид дернул подбородком и отвел взгляд от Катарины.

Она беспомощно взглянула на Боба. Тот чуть заметно пожал плечами: дескать, вот такой он сегодня, неуправляемый.

Катарина села в кресло, стоявшее напротив коляски Давида, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Послушай, Давид. Мне кажется, ты огорчен. Возможно, я понимаю, почему.

Его правая рука встрепенулась, чуть сдвинулась вбок. Она подождала, не будет ли еще какой-то реакции, но потом сообразила, что движение было непроизвольным.

— В отеле происходят некоторые вещи. Не все их замечают. Твой друг и помощник Боб, например, не видит. А ты видишь. — Взгляд Давида переместился на лицо Катарины. — Это тревожит тебя. Может, ты думаешь, что тебе кажется, что это лишь твое воображение. Но я могу подтвердить: это не пустые фантазии. Я тоже вижу кое-что.

Давид напряженно смотрел на Катарину. Что выражал его взгляд? Страх? Панику? Желание, чтобы его поняли, и невозможность выразить свои мысли?

— Нас уже двое, Давид. Ты не одинок, мы со всем справимся. — Катарина поглядела на Боба. — Боб нам поможет.

К своему ужасу Катарина увидела, что из угла глаза Давида выкатилась слезинка, поползла по щеке.

— Я расстроила тебя? Прости, Давид, я всего лишь хотела…

— Давид не расстроен. Наоборот, рад, — сказал Боб. — Люди могут заплакать не только от горя, но и от радости, верно, дружище?

Давид моргнул. Потом, после короткой паузы, еще раз, еще, словно кричал: «Да! Да!»

— Славно, Давид! Круто! — Катарина чувствовала, что сама готова расплакаться, и повторила сказанное не так давно Бобом: — Мы команда!

Давид снова моргнул, Боб и Катарина переглянулись, улыбаясь. Она подумала, что ей нравится общаться с Бобом. Как и с Богданом, только по-другому.

С Богданом она чувствовала себя кем-то вроде нежной бабочки с трепещущими крылышками, его близость пробуждала волнение и неясные надежды, тогда как с Бобом было спокойно, в нем чувствовались ясность и теплота. Богдан был небом, а Боб — землей. Быть может, этим и отличаются влюбленность и дружба?

— Я расскажу, с чем столкнулась в отеле. Хорошо?

«Да», — моргнул Давид.

Следующие минут двадцать Катарина рассказывала. Про Анастасию и Пауля Боб тоже слышал впервые, и слова Катарины его поразили, особенно, когда дело дошло до Пауля.

— У тебя есть тот билет?

Катарина открыла сумку, втайне опасаясь, что бумажки не окажется, но она была на месте.

— Невероятно, — покачал головой Боб.

«Да», — выразил Давид свои мысли единственным доступным способом.

— Нам с Бобом нужно узнать, что видел и знаешь ты, Давид, — обратилась к нему Катарина. — Может, я буду задавать наводящие вопросы? Таким образом мы могли бы…

— Есть идея получше, — перебил Боб. — Мама Давида говорила мне, у них дома есть аппарат — айтрекер. С его помощью Давид пользуется компьютером.

«Да», — подтвердил парнишка.

— Давид — мегамозг. Он найдет способ поведать обо всем. Я позвоню госпоже Лазич, попрошу отправить айтрекер. Правда, нужен еще компьютер.

— У меня есть ноутбук. Получится подключить к нему?

— Думаю, да.

Давид утвердительно моргнул.

— Решено. Если отправить сегодня быстрой почтой, уже завтра мы получим айтрекер и узнаем, что скрывает наш парень.

Катарина была у себя в номере, когда раздался звонок.

«Я невообразимо популярна», — подумала она.

Звонил Боб. Она ушла от них полчаса назад. Боб обо всем договорился, айтрекер будет у них завтра к обеду. Катарина подумала, что как раз вернется со свидания с Богданом и пойдет к Давиду и Бобу, чтобы испытать волшебный аппарат в действии.

— Я вышел на балкон, мальчик меня не слышит.

Катарина встревожилась.

— Ты заметила, он сам не свой. С ним что-то творится, Давид напуган. Просит, чтобы я всегда был рядом, хотя прежде проявлял независимость. С вечера попросил не закрывать дверь спальни на ночь. Похоже, почти не спал: вид утром был измочаленный. Я просыпался от его стона, мычания. Поэтому хочу, чтобы его мать прислала айтрекер: надо понять, что мучает Давида.

— Не нравится мне все это, — проговорила Катарина.

— И мне. — Они помолчали. — Как прошел обед?

Ей показалось, Боб стремился произнести это с вежливой заинтересованностью, но прозвучало с оттенком то ли тоски, то ли недовольства.

— Дом богатый и красивый, еда на высшем уровне, братья Бегичи и жена Филипа Ольга — душки. — Катарина говорила бесстрастно, чтобы не выдать истинного отношения. — Я завела разговор про привидения. — Она коротко пересказала беседу. — Думаю, они ни о чем не догадываются.

— Или умело скрывают, — буркнул Боб.

«Это ревность или мне кажется?»

О том, что собирается завтра на свидание с Богданом, Катарина умолчала.

Уже очень-очень давно не было у Катарины таких дней, она и забыла, когда настолько хорошо проводила время в компании мужчины. После расставания с Алексом этого не случалось ни разу.

С Богданом они встретились утром возле отеля и отправились на пирс. Прогулочный катер уже ждал — причем лишь их двоих. Кроме Катарины и Богдана на судне был лишь персонал, никаких других гостей.

Катер медленно шел вдоль берега, постепенно отдаляясь от него все дальше. От красоты природы захватывало дух, пронзительная синь небес отражалась в водной глади; море было спокойным, переливалось золотыми искрами.

Но радовался не только глаз — ликовало сердце: Катарина чувствовала себя королевой. Безусловно, дело было не в том, как уважительно, почтительно приветствовал гостью капитан, как старался угодить официант! Богдан хотел сделать прогулку запоминающейся, не сводил с Катарины восхищенного взора, был рад ее обществу — это сразу бросалось в глаза, делало ее счастливой.

Она стояла на палубе, ветер трепал ее по волосам, развевал платье, и она чувствовала себя героиней романтичного фильма. Богдан рассказывал об истории этих мест, и она слушала, раскрыв рот. Он оказался великолепным рассказчиком: много юмора, образная речь, никаких лишних подробностей.

Время летело незаметно, и Катарина, которая думала, что через пару часов они вернутся, была рада, что прогулка длится гораздо дольше. Примерно через час она обнаружила, что забыла телефон в номере, но сказала себе: это неважно. В том, что люди не в состоянии на короткое время расстаться с мобильником, есть нечто нездоровое.

Около двух часов дня пришвартовались пообедать: на устричной ферме для них был накрыт стол.

— Я не знал, как ты относишься к морепродуктам, забыл спросить, — сказал Богдан. — На всякий случай есть и традиционная еда.

Катарина заверила, что обожает дары моря (тем более — свежайшие), и это была правда. Она пила ароматное белое вино, ела вкусную еду; ей хотелось поймать этот миг, сберечь в памяти весь день, чтобы потом, когда неминуемо навалятся проблемы, накатит тоска, можно было доставать летнее счастье из душевного тайника, поддерживать силы энергией и радостью этих мгновений.

«А может ли быть, чтобы радость и покой стали постоянными? Можно ли не испытывать их от случая к случаю, а быть всегда довольной, сияющей, как Ольга?»

Мысль стукнулась в виски, и Катарина покраснела, покосилась на Богдана, словно он мог проникнуть в ее голову.

— Что-то не так? — мигом отозвался он, чутко реагируя на ее настроение.

— Все сказочно, — отозвалась она. — День так хорош и… — Она помотала головой. — Не думай, будто моя жизнь настолько ужасна, что морская прогулка выглядит чем-то из ряда вон. Но я погружена в будни, работу, круговерть забот. А теперь словно вынырнула из толщи воды и увидела белый день.

— Я хотел бы, чтобы ты испытывала такие эмоции чаще. Если смогу посодействовать, то сделаю это с удовольствием.

Богдан улыбался, произнося эти слова, но в глубине его глаз Катарина видела напряжение, вопрос. Она молчала, боясь спугнуть то, что зарождалось между ними, а он расценил ее молчание иначе и поспешно пояснил:

— Рад, что ты приехала, выбрала «Бриллиантовый берег». Иначе мы могли и не встретиться. А мне было бы жаль, если бы мы разминулись в этой жизни.

— Это не было случайностью, — сказала она, не успев задуматься, стоит ли говорить правду.

Сначала разозлилась на себя, но потом подумала, Богдан все равно рано или поздно узнает, если они будут и дальше общаться. А она желает этого, не так ли? Зачем же скрывать и начинать отношения со лжи? К тому же ничего плохого Катарина не сделала и делать не собиралась.

— В каком смысле? — не понял Богдан.

— Помнишь, мы вчера говорили про Милана? Он подавился яблоком.

— Конечно.

— Его подруга Сара — моя младшая сестра. По отцу.

Богдан нахмурился, все еще не сообразив, к чему она клонит.

— И ты решила…

— Я не могла вчера сказать вам. Показалось неуместным. Дело в том, что Сара умерла. Покончила с собой.

— Катарина, дорогая! — Богдан был ошеломлен. — Я понятия не имел. Какое горе, трагедия, сочувствую тебе!

Она замялась, не зная, как перейти к тому, зачем же ей-то понадобилось приезжать, но Богдан избавил ее от необходимости объяснять.

— Я понимаю тебя. Когда с близким человеком случается беда, тем более, если он уходит, оставшимся жить сложно справиться с горем. Кажется, должен был понять заранее, предотвратить, помочь. Мы с Филипом чувствовали подобное после смерти родителей. Хочется сделать хоть что-то, бежать, ехать, действовать, отыскать причину… Не сидеть сложа руки!

— Да, — с облегчением произнесла Катарина, — родители Сары не могут поверить в смерть дочери. Я была не очень близка с сестрой, сам понимаешь, она дочь от второго брака отца; наши матери… — Катарина умолкла на секунду. — Миа хорошая, хотя моя мама не выносит ее, не может простить отца. Миа убита горем и…

— И ты хотела помочь. — Богдан положил ладонь на ее руку. — Ты славная, отзывчивая, исключительная девушка. Я сразу понял это. В первый же миг.

Их глаза встретились. Богдан наклонился к Катарине, и их губы слились. У поцелуя был вкус моря, солнца и винограда; она почувствовала, что голова ее кружится, а изнутри поднимается разноцветный огненный вихрь.

Когда они отстранились друг от друга, Богдан чуть слышно произнес:

— Прости, если это было неуместно. Я слишком тороплю события, да?

Катарина тихонько засмеялась.

— Как приличная девушка, я должна возмутиться? Похоже, не выйдет: момент для пощечины упущен.

— Какое облегчение! — Его глаза смеялись.

— А еще мне стоило бы строго сказать, что я не целуюсь с теми, с кем знакома менее месяца и…

— И?

— И ты будешь шокирован, но это почти правда.

Катарина посмотрела на свои пальцы, собираясь с мыслями.

— Я не очень-то быстро схожусь с людьми. После неудачно закончившихся несколько лет назад отношений решила, что… Что вряд ли в моей жизни будет подобное. Даже лучше, чтобы не было. Как Шрек говорил, помнишь: «Одному спокойнее».

Богдан вновь бережно и нежно прикоснулся к ее руке.

— У меня были точно такие же мысли, пока мы не познакомились.

Катарина чуть сжала в ответ его пальцы.

— До аварии я встречался с девушкой. Ее звали Марией. Мы любили друг друга, по крайней мере, я так считал, потому что был влюблен. Мне казалось, будущее безоблачно, а я — хозяин своей судьбы. Занимался любимым делом, был весьма популярным и подающим большие надежды художником; мои работы успешно выставлялись и хорошо продавались. И, конечно, у меня была Мария: девушка редкой красоты, которую я боготворил, на которой собирался жениться. Наверное, возгордился, поставил себя выше бога и людей, как говорится. Думал, поймал волну, так будет всегда.

Исповедь давалась Богдану непросто.

Он выпустил руку Катарины, сделал глоток вина, взъерошил волосы.

— Можешь представить: вся жизнь в один миг (это не преувеличение) падает в пропасть и вдребезги разбивается? У меня так случилось. Когда очнулся на больничной койке, с момента аварии прошло около двух месяцев. В течение часа мне довелось узнать, что мать с отцом погибли в аварии, а Мария бросила меня, когда врачи сказали, что я, возможно, не выйду из комы. А если и выйду, то останусь инвалидом. Мария решила, ей ни к чему такая обуза. Прелестная возлюбленная навестила меня в больнице трижды, потом перестала приходить, а через месяц начала встречаться с моим университетским приятелем. У меня остался только брат. Филип не бросил меня. Он один верил, что я встану на ноги.

— Филип замечательный, — с чувством проговорила Катарина.

— Лучший. О таком брате можно только мечтать. Это он поставил меня на ноги. Наплевал на прогнозы медиков, забрал из больницы, перевез к себе в Неум. Уверял, что дома, вне больничной атмосферы, на морском берегу я сумею поправиться. Филип так в меня верил, что я не мог его подвести. — Богдан посмотрел на Катарину с виноватой улыбкой. — Думаешь, что он несет? Профан, в самом деле одичал: нашел, о чем говорить с девушкой на первом свидании! Сижу и жалуюсь на жизнь.

— Ты вовсе не жаловался, — запротестовала Катарина. — Неужели я похожа на поверхностную барышню, с которой нельзя говорить откровенно?

Он серьезно смотрел на Катарину.

— Ты похожа на девушку, которая мне очень нравится.

У нее перехватило дыхание.

— Богдан, я…

Он замахал руками.

— Стоп, стоп! Ничего не говори, прошу тебя! Я не собираюсь давить на тебя, форсировать, требовать взаимной симпатии. Лучше искупаемся!

И они купались, хохотали, плескались в теплых ласковых волнах, загорали, болтали обо всем на свете до самого вечера. Лишь когда солнце приблизилось вплотную к морской глади, готовясь окунуться в воду, молодые люди засобирались в обратный путь.

Катарина чувствовала приятную усталость, расслабленность в каждой мышце, словно были сняты многолетние зажимы, растворилось в благодатной воде напряжение.

«Я Афродита, родившаяся из морской пены. Родившаяся заново, — подумала Катарина. — Ох, какая безвкусица!»

Мысль рассмешила, и Богдан, увидев улыбку на ее лице, улыбнулся в ответ. Чудный день, море и солнце; мужчина, похожий на сказочного принца. Все было идеально, и все же, когда берег был совсем близко, они готовились причалить, поставив точку в этом путешествии, Катарина призналась себе: тревожное чувство возвращается.

Было почти семь вечера: поездка продлилась намного дольше, и Катарина подумала, что без нее здесь случилось нехорошее.

«Глупости! Это всего лишь пожизненное желание все контролировать. Ты попросту разучилась отдыхать, доверять мужчине, позволять ему отвечать за тебя!»

Однако, к сожалению, Катарина не ошиблась.

Плохое произошло, и они убедились в этом, подойдя к отелю.

Катарина задавалась вопросом, как они с Богданом будут прощаться, какие слова скажут друг другу. Волновалась, словно школьница на первом свидании, чувствуя, как пресловутые бабочки щекочут ее крылышками изнутри.

А потом дверь отеля открылась, вышел Боб, и бабочки сразу перестали трепыхаться. Умерли.

Боб натолкнулся на Катарину взглядом.

Посмотрел на Богдана и насупился.

— Привет, — Катарина не успела согнать с лица довольное выражение, — я была на прогулке. Только что вернулась и… Ой, ты знаком с Богданом?

Мужчины пожали друг другу руки, когда Катарина представляла их, причем Богдан смотрел на Боба с вежливым интересом, а Боб не потрудился скрыть досаду.

«Что с ним? Ведет себя неприлично!»

— Давиду плохо, — отрывисто произнес Боб.

— Как? Что стряслось? — расслабленность Катарины как ветром сдуло.

— Давид? Это мальчик в инвалидной коляске? — проявил осведомленность Богдан. — Я видел вас с ним.

Боб хмуро покосился на него (Катарине стало немного стыдно за почти демонстративную невежливость), но ничего не ответил. Вместо этого обратился к молодой женщине:

— Можем поговорить?

— О, боюсь, мне уже пора! — Если Богдана и задело, что его так топорно выпроваживают, он не подал виду. — Катарина, спасибо за компанию.

Она разрывалась между желанием поговорить с Богданом и стремлением услышать новости о Давиде.

— Тебе спасибо. Восхитительная была прогулка.

— Надеюсь, мы повторим ее. — Богдан протянул руку Бобу. — Рад знакомству. Всего доброго.

Глядя вслед удаляющемуся Богдану, Боб сказал:

— Ты не сказала, что собираешься куда-то ехать с ним.

«А я должна перед тобой отчитываться?»

— Значит, забыла упомянуть.

— Мы с Давидом ждали тебя.

— Я рассчитывала вернуться к обеду, но…

Катарина умолкла, понимая, что раздражается все сильнее. Она впервые за много лет была по-настоящему, до донышка счастлива, проведя время с мужчиной, которому нравится, который понравился ей. Какого лешего Боб пытается вызвать у нее чувство вины? Разве она предала, солгала, обидела кого-то?

— Но этот красавчик очаровал тебя настолько, что ты обо все позабыла, — бросил Боб.

Ну знаете ли! Это уже чересчур!

— В чем проблема? Не помню, чтобы мы были женаты! А может, ты мой папочка или старший брат? Да, у меня было свидание — и что с того?

Боб сам был не рад, понял, что перегнул палку. Катарина прочла это по его лицу. Он готов был извиниться, и ей следовало спустить ссору на тормозах. Однако возникла странная потребность уязвить Боба, поставить на место. Катарина устыдились этого намерения сразу, как оно возникло, но слова уже вылетели из ее рта:

— Мы друг другу — никто!

«Мы охотники за привидениями. Команда, да?» — вспомнилось в тот же миг.

Щека Боба дернулась, точно она влепила ему пощечину. Катарина задела его, но он сдержался. Ей хотелось взять свои слова обратно, но ведь слово и вправду не воробей.

— Ты права, — ровным голосом произнес он. — Твоя личная жизнь меня не касается.

— Я только…

— Так вот, про Давида. Не хотел говорить в присутствии господина Бегича. Звонил тебе, но ты не отвечала.

— Забыла телефон в номере.

— Я приготовил Давиду ванну, опустил его в воду — все, как обычно. В дверь номера постучали: принесли посылку. Давид может находиться в ванной один, у нас есть специальное приспособление, сиденье… Неважно. Давид в безопасности, закреплен фиксаторами. Я пошел к дверям, расписался в получении — нам доставили айтрекер. Дальше… — Боб стиснул челюсти. — Я поставил аппарат на стол и услышал, как хлопнула дверь.

— Дверь ванной? Закрылась?

— Не было сквозняка, сразу говорю. И ладно бы захлопнулась! На замок-то она сама собой запереться не могла. Она и не заперлась, но я все равно не мог ее открыть!

Катарина с сомнением поглядела на мощные бицепсы Боба.

— Вот-вот, — верно расценил он ее взгляд, — дверь картонная, но я не мог ее открыть. Слышал, как Давид мычит внутри, слышал шум воды, хотя уверен, что завернул все краны. Ломился внутрь, но не мог открыть дверь!

— Ты попробовал ее выломать?

— В итоге выбил. Предстоит еще оплатить ущерб чертовому отелю.

— Боб, но Давид…

Катарина не смогла договорить.

— Он был жив, только без сознания. Я вытащил его, перенес в кровать, вызвал врачей.

— Что сказал врач?

— И гостиничный доктор, и врачи скорой помощи ухудшения здоровья не нашли. Если не считать того, что не могут привести его в сознание. Говорят, все показатели в норме, но он не приходит в себя. Я связался с его матерью, она не сразу смогла ответить.

Боб помрачнел еще больше. Наверняка мать Давида обрушила на Боба свой гнев, полагая, что он не уследил за ее сыном, был повинен в произошедшем.

— Она считает, я проявил небрежность, ушел и закрыл дверь, оставил Давида. Не верит, что гадская дверь захлопнулась сама, ее заклинило. Думает…

— Боб, ты не виноват.

Катарина взяла его за плечо, но Боб стряхнул ее руку.

— Я подвел ее, и госпожа Лазич меня уволила. Велела до ее приезда ничего не предпринимать, с минуты на минуту она будет здесь. Сказала, перевезет Давида в местную больницу, ему уже готовят палату; пробудут там до утра, а после, скорее всего, уедут домой. Если Давида разрешат транспортировать.

— А ты?

— Буду собирать вещи, чтобы отправить в Мостар. Завтра тоже уеду.

Катарина была растеряна, убита новостями. Теперь ей была понятна причина грубоватого поведения Боба, которое она приписала ревности и попытке вторгнуться в ее личное пространство. Бобу требовалась дружеская поддержка, а что он получил вместо этого?

«Мы друг другу — никто!»

— Боб, это так ужасно.

Он пожал плечами.

— Главное, Давид жив. Надеюсь, полностью оправится. Я еще не все тебе рассказал. Народу в номер набилось полно: медики, служащие, служба безопасности, даже полиция. Многие слышали шум, грохот, вот и вызвали. Кто-то в суматохе уронил айтрекер. Я нашел его на полу. Прибор разбился. Сомневаюсь, что его можно починить.

Плечи Боба опустились.

— И Давида не уберег, и в том, что дорогой и важный аппарат сломан, косвенно виноват. Как бы то ни было, я рад, что Давид уедет отсюда. Похоже, он представляет угрозу для зла, которое здесь поселилось. Он что-то знает, и ему не дали рассказать об этом, уничтожив айтрекер.

Катарина тоже не могла не подумать об этом.

— Отчетливо помню, что положил аппарат в центр стола, подальше от края. Сам по себе свалиться на пол он не мог. Что-то в треклятом отеле дважды пыталось убить Давида. И лишило возможности…

Боб осекся и весь подобрался, глядя вперед.

— Сюда идет госпожа Лазич. Тебе лучше уйти.

— Но я могу подтвердить, что ты не…

— Перестань, ничего говорить не нужно. Все, пока. — Боб бегло посмотрел на Катарину и двинулся навстречу матери Давида.

Катарина повернулась и поискала ее взглядом. Узнала сразу и безошибочно, хотя никогда прежде не видела, — по закрытой одежде, худобе, изможденности. Стоять и разглядывать госпожу Лазич было недопустимо, общаться с нею Боб запретил, поэтому Катарине ничего не оставалось, как войти в холл отеля.

Поднявшись к себе в номер, она взяла телефон и обнаружила несколько пропущенных. Три были от Боба, и Катарину кольнуло раскаяние. Но при этом пришла мысль, что, ответь она на звонок, пришлось бы бросать все и возвращаться в отель. Тогда не было бы дивных мгновений, которые ей довелось пережить.

«Неужели я не имею права побыть беззаботной, счастливой? Почему я убеждена, что всем должна: матери, отцу, мачехе, работодателям, теперь вот Давиду и Бобу?»

Кроме Боба, ей звонили еще дважды, причем совсем недавно. Номер был незнакомый. Катарина задумалась, кто бы это мог быть. По работе?

Не успела она сказать себе, что нужно будет — перезвонят, как телефон в ее руке разразился призывной трелью.

— Слушаю, — проговорила Катарина.

— Это Анастасия, — тихо отозвалась трубка. — Простите, вы заняты. Думаете, что за назойливый кретин трезвонит и трезвонит, никак не уймется.

— Я уезжала на прогулку и забыла взять телефон. Только что возвратилась. Как вы, Анастасия? Собиралась зайти к вам, проведать.

«Врушка! Врушка!»

— В самом деле? — обрадовалась женщина. — Не могли бы вы тогда прийти прямо сейчас?

Катарина пообещала.

Дверь номера оказалась не заперта. Внутри было сумрачно и холодно: хозяйка задернула плотные шторы и включила кондиционер на полную мощность. Катарине показалось, что она шагнула в погреб. Кожа покрылась мурашками.

— Заприте дверь, будьте любезны. Я ждала вас, поэтому заранее открыла, — произнесла Анастасия.

Катарина не сразу ее заметила: женщина сидела в кресле в дальнем, темном углу. Посреди номера стояли три больших чемодана.

— Уезжаете? — спросила Катарина, защелкивая замок.

— У меня оплачена еще одна неделя, но да. Уезжаю. Утром. Потому и попросила вас прийти сейчас. Присаживайтесь.

Анастасия кивком указала на диванчик слева от себя. Перед ним стоял стеклянный столик, на столике — бутылка минеральной воды, сухие крекеры и зеленые яблоки.

— Угощайтесь. Простите, у меня нет сил поухаживать за вами.

— Я не голодна, спасибо, — отказалась Катарина. — Вам хуже? Что сказал врач?

Рассмотреть лицо Анастасии в полумраке не удавалось. И неудобно пялиться, если человек явно этого не желает.

— Хуже? — Анастасия хрипло рассмеялась. — Не знаю, что сказать. За день я превратилась из молодой женщины в старую развалину. Местный врач лепечет дурь про витамины, питательные маски, аллергию и диету. Мой косметолог отказывается со мной говорить после того, как я наорала на нее и выслала фотографии. Она считает, я издеваюсь над ней: таких радикальных, как она выразилась, изменений быть не может. Человек не способен стариться с такой скоростью. Шут с ней, с этой бабой. Только и умеет, что выкачивать из людей деньги. Никакого толку от нее. Теперь я знаю, в чем дело, поэтому и позвонила, позвала.

Катарина почувствовала, что ее начинает бить дрожь (вовсе не из-за студеного кондиционированного воздуха). Захотелось уйти, стало страшно, словно женщина в кресле была не живым, нормальным человеком, а чудовищем из сновидения.

— Но почему вы…

Анастасия протянула руку и включила торшер, который стоял возле нее.

На мгновение в комнате вспыхнул свет, и Катарина увидела лицо Анастасии. Сдержать крик не получилось, и, прежде чем свет вновь погас, она увидела, что Анастасия улыбается полубезумной улыбкой, словно радуясь, что ей удалось хорошенько разыграть гостью.

«Это маска?»

Катарина была не в состоянии поверить увиденному.

Лампа вновь погасла, и из темноты раздалось:

— Если у вас есть грехи, дорогая, будьте готовы к тому, что это место вытащит их из вашей души. И пропечатает крупными буквами прямо на лице!

Катарина порывалась вскочить и убежать: казалось, комната сжимается вокруг нее, стены съезжаются и давят с боков, потолок опускается, как пресс, грозя раздавить. Слишком мало воздуха, слишком много боли. Женщина в кресле откачивала воздух из пространства, взамен насыщая все кругом ядовитыми парами.

Но Катарина не могла уйти, прервать ее, заставить замолчать, а потому сидела и слушала монотонный, лишенный интонаций голос.

— Я убила свою сестру, — произнесла Анастасия. — Не буквально, конечно. Не брала в руки нож, не стреляла из пистолета, не толкала с высоты, не подсыпала отраву в еду. Но все равно убила. А ведь я любила Данку, ее смерть убила и меня тоже, только я не сразу поняла это.

… Они были погодками: Данка — старшая. Внешне и по характеру сестры были совершенно разными, их примешь скорее за соседок, чем за сестер. У Данки — светлая голова, она всегда хорошо училась, учителя восторгались ее умом, памятью и трудолюбием. Данка была погружена в мир книг, ее не интересовали наряды и мальчики, свидания и развлечения — то, что составляло центр мира для Анастасии.

Младшая сестра слыла признанной красавицей: черноокая, большеглазая, с пухлым ртом и аккуратным носиком, копной кудрей и манящей фигурой. На нее оглядывались на улицах, мужчины всех возрастов смотрели с вожделением.

Данка просиживала дни напролет за учебниками, Анастасия крутила романы и перебирала ухажеров. Позади остались школьные годы, Данка продолжала учиться дальше, а Анастасия вышла замуж и уехала в Италию.

Брак, который обещал оказаться удачным, вылился в катастрофу. Муж ревновал, устраивал сцены, но главное — был патологически скуп, держал юную жену в черном теле.

Итогом стал развод. Разочарованная Анастасия вернулась в Боснию и Герцеговину, приехала к родителям. Возвратилась на неопределенный срок, планируя зализать раны и ринуться в новую битву за счастливую семейную жизнь. Но дома ее ждал удар.

Тихоня-сестрица, которая жила, уткнувшись носом в очередную книгу, оказывается, нашла парня — да какого! Ее избранник был красив, умен, богат, перспективен, из хорошей семьи и души не чаял в Данке.

Сестра была на седьмом небе от счастья.

Данка влюбилась впервые в жизни, окружающие (и она сама) не сомневались: эта любовь окажется единственной. У цельных, глубоких натур, у серьезных, погруженных в себя людей, напрочь лишенных хитрости, легковесности, чаще всего так и бывает. Данка сделала выбор и не изменила бы ему до конца дней.

Но на арену вышла младшая сестра. Не сказать, что жених Данки был ей нужен или чересчур понравился, ее попросту злила несправедливость! Анастасия сделала ставку на свою красоту — и провалилась. Данка методично шла к вершинам профессионального успеха — и попутно отхватила то, что Анастасия считала принадлежащим ей. Она не могла допустить этого, не могла простить сестру, хоть и не было за Данкой никакой вины.

Поэтому Анастасия пошла напролом, проехалась по жизни сестры и ее будущего мужа, как большегруз на большой скорости. Если красивая, эффектная, соблазнительная женщина ставит целью завладеть вниманием мужчины, ей это, чаще всего, удается. Ибо слаб человек.

Она умело подчеркивала, выставляла напоказ свою красоту, заставая сестру выглядеть на ее фоне серой и невзрачной. Смеялась воркующим смехом, призывно заглядывая в глаза и невзначай касаясь руки Данкиного жениха. Шутила, прижималась к его плечу, многообещающе смотрела и выкидывала еще сотни штучек, в которых была мастерицей, и которым бесхитростная Данка ничего не могла противопоставить.

Ясное дело, жених сестры не устоял. Не встречал раньше хищниц вроде Анастасии. Она умело расставляла ловушки — и в одну из них он угодил. Данка, конечно, вскоре обо всем узнала.

Наверное, дальше все должно было сложиться, как в дамском романе. Никогда по-настоящему не любивший Анастасию, попавшийся в сети по глупости парень должен был раскаяться, вернуться к невесте (он и не уходил далеко!), а Данке предстояло простить. Скорее всего, отношения между сестрами расстроились бы навсегда, а бедные родители наблюдали за тем, как их девочки люто ненавидят друг друга.

Но сложилось по-другому.

Данка — ранимая, остро чувствующая, интровертная, верная и не приемлющая ложь, в силу неопытности идеализирующая мужчин — не сумела пережить предательства. Покончила с собой, наглотавшись таблеток. Все — и родители, и злополучный жених, и сама Анастасия — знали, кто в этом виноват.

Ради забавы, чтобы самоутвердиться и укрепиться в мысли о своей власти над мужчинами, она погубила сестру, и это невозможно было расценить иначе, нельзя было оправдать хотя бы тем, что она сама влюбилась, потеряла голову.

Родители отвернулись от Анастасии, а вскоре отец умер от инфаркта. Мать не желала ее знать. Жених уехал (по слухам, в Соединенные Штаты), больше Анастасия ничего о нем не слышала.

— Я сделала из своей внешности фетиш, считала красоту оружием, защитой, гарантией, что сумею получить все на свете. После смерти сестры я стала противна сама себе, отвращение подступало к горлу, хотелось выблевать его, но я знала: это со мной навсегда. От себя не отказаться. Тогда я ожесточилась и решила: ах так? Я дурная, злая, ничтожная? Значит, буду использовать то, что мне дано, по полной. Цинично, не считаясь ни с кем. Выстрою броню, никто не разобьет меня ни в одном сражении. Я еще дважды выходила замуж; жизнь стала погоней за мужчинами, деньгами, комфортом. Старости и всего, что она может принести, я боялась, как черт ладана, тратила сумасшедшие деньги на шмотки и процедуры. Но годы шли, я стала проигрывать, сознавать: мне предстоит уйти с поля боя. Муж завел молодую любовницу, скоро бросит меня и уйдет к ней. У меня и самой есть любовник, но я узнала, что он изменяет мне с девчонкой. Приехала сюда в надежде забыться, обдумать все спокойно, но…

Анастасия закрыла лицо руками.

— Но это место напоминает чистилище. Знаю, меня ждут врата ада. Мое оружие обернулось против меня, моя красота превращается в уродство. Чернота души выползла наружу. — Она всхлипнула. — Только это еще не все.

Катарина слушала, как Анастасия хватает ртом воздух, чтобы унять рыдания и договорить. Было ли ей жаль эту женщину? Она не понимала.

— Когда стала замечать, что старею, начала везде видеть ее.

— Кого?

— Данку, — прошептала Анастасия, — кого же еще. Знаю, знаю. Думаете, я чокнулась, но это не так. Я ее видела! Она маячила тенью то справа, то слева. Поначалу я не поняла, что это Данка. Но вчера вошла в номер, а она стояла на балконе и глядела на меня. Я заорала, чуть связки не лопнули; забежала в ванную, закрылась, думала, сердце откажет. Потом успокоилась немного, посмотрела в зеркало. Она была позади меня, за спиной! Тогда я и поняла, что скоро умру. На Данке платье, которое было на ней, когда она знакомила меня с женихом. Помню, поцеловала в щеку, обняла, покраснела и сказала: «Любимая сестричка, хочу тебя кое с кем познакомить». Голос робкий, смотрит застенчиво. У нее ведь прежде парня-то не было.

Анастасия закашлялась, сделала глоток из бокала.

— Теперь в ней нет робости. Данка смотрит сурово, насмешливо. Насквозь видит, знает мне цену. Пришла за мной и будет судить, а потом заберет. Есть шанс, что я уеду, она и отвяжется. Мертвецы, наверное, оживают только в «Бриллиантовом береге». Но почти уверена: Данка последует за мной.

«Сару не спасло то, что она уехала», — подумала Катарина.

Хозяйка номера умолкла, и Катарина подумала, что больше она ничего не скажет, однако ошиблась. Ее собеседница проговорила:

— Данка обошла меня, снова обошла на последнем повороте. Я старая, безобразная ведьма, а моя сестра молода! По-прежнему молода! Ни на день не состарилась, хотя и восстала из гроба.

Анастасия расхохоталась похожим на воронье карканье смехом, быстро переросшим в истерику. Катарина хотела успокоить ее, но женщина замахала руками.

— Прочь, прочь! Уходите. Я сказала все, что хотела, а жалость ваша мне не требуется. Где вам понять мои мучения! Нечего топтаться тут, уйдите.

Катарина так и сделала (с большим облегчением).

— Берегите себя, — услышала она, закрывая за собой дверь.

Вернувшись в номер, подошла к бару, взглянула на теснившиеся там бутылки. Ей необходимо было выпить; она взяла бутылку белого вина, подержала в руке, поставила обратно. Белое казалось слишком легким, не подходящим случаю.

Катарина отдала предпочтение красному, французскому. Налила полный бокал и выпила сразу половину. Хотелось согреться, прогнать чувство, что она покрылась льдом изнутри. Та счастливая женщина, которой она была всего лишь несколько часов назад, испарилась, исчезла.

Держа в руке бокал, Катарина вышла на балкон. Тут было теплее, чем в номере. Играла музыка, женский голос вдалеке смеялся и уговаривал какого-то Мики подойти ближе. Пляжи опустели, зато начали зажигаться огни ночных заведений.

Катарине наконец стало тепло, показалось, что кровь быстрее побежала по венам. Можно пойти в ресторан поужинать. А после принять душ и лечь. Выспаться, утром проснуться спокойной, отдохнувшей и…

«Собрать чемодан и свалить отсюда! Не стоило затевать поездку».

Но Катарина знала, что никуда не уедет. Дело не в Саре или обязательствах перед ее матерью. Богдан — вот кто держал Катарину.

Стоило подумать о нем, как перед внутренним взором возник Боб. А следом — Давид. Уехал ли он отсюда? Увезла ли его мать в больницу? Скорее всего. И это хорошо.

«Что сейчас делает Боб? Стоит сходить, спросить, как дела?»

Катарину тянуло поговорить с ним, поделиться тем, что она узнала от Анастасии. Боб, вероятнее всего, не захочет слушать. Он сердит на Катарину — это раз. А два — это то, что он тоже, как и Анастасия, уедет завтра; «Бриллиантовый берег» для него останется в прошлом.

Что Бобу до тайн отеля, Катарининых страхов? Он хотел, чтобы они стали «командой охотников за привидениями» ради Давида, а теперь Боба уволили, за Давида он больше не отвечает, так к чему эти игры? Катарина ему не нужна.

Почему-то мысль огорчила. Молодая женщина сделала еще один глоток вина. Нет, не пойдет она к Бобу. Это будет выглядеть глупо и унизительно.

Лучше позвонить Богдану.

«Он не решит, будто я навязываюсь?»

Что за комплексы, Богдан будет рад (еще и учитывая сцену с Бобом у дверей отеля). Поколебавшись, Катарина нажала на вызов.

Богдан мигом отозвался и не скрывал радости от ее звонка.

На душе потеплело.

— Хотелось позвонить самому, но я боялся, что помешаю.

— Ты не можешь мне помешать.

В повисшей паузе, в недосказанности таилось нечто объединяющее, сближающее, и оба это ощущали.

— Ходила навестить Анастасию. Мы познакомились недавно.

— Наслышан об этой даме, — сказал Богдан. — Филип рассказывал, она устроила скандал в ресторане, к ней приглашали врача. Проблема касалась ее внешности.

«С внешностью проблема, это уж точно».

— Как у нее дела сейчас?

Богдан говорил вежливо, но Катарина чувствовала: его нисколько не волнуют ни Анастасия, ни ее неприятности. Да и с чего ему беспокоиться на этот счет?

— Завтра утром она уезжает, — ответила Катарина.

— Вот как. А мне интересно, какие планы у одной милой девушки, понимаешь, о ком я?

— Догадываюсь.

Здорово было улыбаться, кокетничать, перебрасываться шуточками, договариваться о свидании… И забыть про Анастасию.

«Ага, и про нее забыть, и про Боба, и про Давида».

— Ау, ты меня слышишь?

— Прости, задумалась.

— О чем же?

— Помнишь Боба? Он ухаживает за Давидом. Мальчику стало плохо сегодня в ванной. Боб не мог войти, помочь, дверь заклинило. В результате…

Катарина продолжала говорить, чувствуя, что Давид и Боб интересуют Богдана еще меньше, чем Анастасия. Почему-то это равнодушие задело ее. Хотя упрекать Богдана не стоило: он не знает этих людей, с какой стати ему волноваться за них?

Когда договорила, поспешно свернув рассказ, Богдан произнес дежурные слова: ему жаль, Давиду непременно станет лучше, у Боба все наладится.

— У тебя доброе сердце и чувствительная душа, Катарина. Но пойми, ты при всем желании не сумеешь помочь всем. И, пожалуйста, не вини себя!

Как он чутко угадал ее настроение, подивилась Катарина.

— Жаль, что айтрекер разбился, но, думаю, госпожа Лазич сумеет приобрести новый.

В голосе Богдана слышалась участие, он хотел, чтобы Катарина успокоилась, и это было трогательно. Когда мужчине в последний раз не было плевать на ее душевный покой?

Они не могли наговориться, перешли к обсуждению того, что станут делать завтра: для начала пообедают вместе, а после съездят в соседний городок Столац (Богдан обещал устроить экскурсию в Стари Град — Видошскую крепость, настолько древнюю, что ее начинали строить еще древние римляне). А ближе к вечеру — на пляж.

Простившись с Богданом, отложив телефон, Катарина по инерции продолжала улыбаться.

Но покой все равно был нарушен. Тревожные мысли напоминали камешек, попавший в ботинок: не больно, идти не мешает, а на нервы действует. Нужно перестать накручивать себя. Научиться расслабляться.

Молодая женщина сделала глоток, опустошив бокал. Потом налила себе еще. И еще. Она не пойдет на ужин, вместо этого поест фруктов и выпьет вина. Отличный план.

Было совсем темно, когда Катарина ушла с балкона и отправилась под душ. Долго стояла под струями воды, а выйдя из ванной, не включая света, пошла в спальню. Ее слегка покачивало: выпила почти целую бутылку. Катарина не удержалась и споткнулась о кресло, попутно задев столик. Лежавший на нем буклет отеля свалился на пол.

Чертыхаясь, она включила свет, подняла с пола буклет и хотела убрать на место, но потом решила полистать перед сном, пока телефон заряжается. Книг и журналов в номере нет, а сразу заснуть не получится: Катарина (как и многие) привыкла читать или лазать в Интернете перед сном.

Устроившись в кровати, она переворачивала одну страницу за другой. Добралась до списка правил пребывания в отеле. Перечень был длинным, к тому же, как и весь буклет, составленным, кроме местного, на английском, немецком и китайском языках, а потому шрифт здесь был более мелкий, чем на других страницах.

В день заселения Катарина лишь бегло пробежалась по строчкам, не вчитываясь, а теперь ей захотелось узнать, под чем же она поставила подпись. Читала и хмыкала, удивляясь, зачем понадобилось настолько подробно все расписывать. Детский сад какой-то! Ясно ведь, что нельзя бросать вещи и выливать напитки с балкона, рвать простыни и полотенца, бить посуду — можно просто прописать стандартные слова про порчу имущества и запрет хулиганских выходок.

У нее возникла мысль, что нудный перечень составлен в расчете на то, что нормальный человек утомится, не станет читать до конца, вглядываться в буковки-словечки (как никто не читает написанного мелким шрифтом в кредитном договоре). Вдруг это сделано, чтобы спрятать, зашифровать между строк по-настоящему важное?

Предложения расплывались перед глазами. Зачем было столько пить?

«Это паранойя, нет там ничего, угомонись! Ложись спать!»

Вместо того, чтобы прислушаться к мудрому совету внутреннего голоса, Катарина сбросила простыню, отложила каталог, встала с кровати. Умылась, выпила таблетку аспирина (начала побаливать голова) и, прихватив бутылку воды, вернулась в постель.

Спустя некоторое время Катарина, до рези в глазах вчитываясь в мелкий шрифт, обнаружила кое-что.

Кое-что настолько странное, что, увидев, долго сидела, смотрела, пытаясь сообразить, что это означает. В гудевшей от боли голове одна за другой всплывали картины происходивших в отеле (и вне его) событий, прочитанные и услышанные истории, обрывки фраз, произнесенных разными людьми.

Все это не желало складываться в цельное полотно.

Вернее, предположить скрытый смысл можно, но предположение окажется настолько дикое и немыслимое, что нормальный человек поверить в него не сумеет.

«Ты устала, вдобавок еще и пьяна».

Надо срочно прекратить думать и копаться, заставить себя забыть.

Самое разумное — сделать вид, что ни о чем не догадалась. Да Катарина и не знала ничего, это лишь бредовые фантазии!

Сна не было ни в одном глазу. Она даже протрезвела, страх вытеснил алкоголь из крови. Катарина заметалась по номеру, думая, как поступить, и в какой-то момент разозлилась на себя, на излишнюю свою дотошность, любопытство.

Все! Ничего нет и не было, сколько можно копаться, портить себе жизнь, изводиться, нервничать… Гори оно все огнем!

«Точно! Огонь!»

Катарина схватила буклет, швырнула в раковину, взяла коробок спичек, которыми следовало бы зажигать ароматические свечи. Чиркнула спичкой, поднесла жадный рыжий всполох к страницам буклета.

— Пропади пропадом, сгинь, — сквозь зубы пробормотала она, дожидаясь, когда пламя примется пожирать бумагу.

Если бы так же можно было сжечь остальное: мысли, чувства, обещание, которое она дала Мии. Но разве Катарина многого просила от жизни? Просто жить спокойно, путешествовать, быть любимой и желанной, заниматься тем, чем хочется, действовать по собственному разумению, а не по чужой указке. Она устала жалеть себя, вечно доказывать что-то кому-то, быть обязанной.

Буклет горел, пламя с аппетитом хрустело глянцевыми страницами.

А Катарина старалась принять верное решение.

Катарина и Сара похожи. Я не сразу сообразил, что они сестры, только потом узнал. Но когда впервые увидел Катарину, то потерял дар речи.

Забавно звучит в моем случае, согласитесь. Что-то вроде самоиронии, я ведь этот дар и не обретал. С другой стороны, дар мысленной речи у меня все же есть. Сейчас, в эту минуту, я говорю много и не по делу.

На то есть причина: хочу собраться, сосредоточиться, прежде чем подступиться к главному. Это вроде разминки, когда занимаешься спортом.

Мы впервые увиделись возле лифта. Катарина посмотрела на меня, и я узнал этот взгляд. Прямой, без слащавости и тупого любопытства. Порой люди глазеют исподтишка, разглядывают потихоньку, будто я диковинное животное. Те, кто поглупее, пялятся открыто, чуть пальцем не показывают. Катарина смотрела, как Сара: с уважением, интересом, без пренебрежительной жалости.

Мне в первый момент показалось, что это Сара и есть, только старше и не такая ослепительно красивая. У Катарины спокойная красота, тихая. На нее можно смотреть, не боясь ослепнуть, понимаете, что я хочу сказать?

Разумеется, я быстро сообразил, что это другой человек, но ничуть не удивился, что они сестры. Фамильное сходство (можно же так сказать?)

А еще понял: Катарина явилась сюда неспроста. Позже, много позже я узнал, зачем. Хотелось бы придерживаться хронологии событий, чтобы никого не запутать. Путаницы и загадок без того много. Если еще и перескакивать с одного на другое, когда о них рассказываешь, рискуешь окончательно впасть в хаос.

Я обрадовался Катарине. Мне думалось, что она талисман, защита. Свет, который погас, когда уехала Сара.

Потом мы столкнулись в коридоре, когда Боб вез меня на процедуры. И я понял, насколько Катарина необычная, насколько мы похожи! Понятное дело, никто не захочет быть похожим на такого, как я, но речь не о внешнем сходстве.

Катарина тоже видела даму в зеленом платье, с заколкой-бабочкой в волосах (помните, я называл ее Снежной Королевой)! Это меня поразило. Я был уверен, что жуткая красавица явилась за мной (потом стало ясно, что не ошибся), но Катарина отпугнула ее. Женщина в зеленом исчезла.

Я был несказанно рад, когда Катарина пожелала пообщаться со мной: всегда здорово беседовать, находиться рядом с теми, кто с тобой на одной волне. Мы договорились о встрече, от счастья я позабыл о Снежной Королеве.

Но она обо мне не забыла. Стоило нам с Бобом после процедур появиться в коридоре, как Снежная Королева снова показалась.

Что-то случилось с коляской, ее заело. Боб склонился над колесом, был поглощен технической проблемой; незнакомку, конечно, не замечал. Я смотрел на женщину. Как и говорил, временами мне трудно фокусировать взгляд, но в тот раз было иначе: я глядел во все глаза, не мог оторваться, приклеился к ее лицу.

Снежная Королева подошла вплотную. Я подумал, она выбралась из мертвой, сырой тьмы, надвигаясь на меня, как огромный айсберг приближался к «Титанику» (это один из любимых моих фильмов).

Женщина была мертва и несла с собой смерть. Холод сочился из нее, стелился вокруг, как туман над водой. Мне показалось, я очутился в ледяном коконе. Тело мое не чувствительно, но эту безжизненную стылость я ощущал явственно, она была одновременно снаружи и внутри.

Кровь моя превращалась в алый лед — вот какое было ощущение. Только представьте, по вашему телу текут горячие живительные потоки, мелкие ручьи и широкие реки. Органы, клетки, ткани омываются этими потомками — и потому вы живы, мыслите и чувствуете, сердце ваше бьется.

И вдруг — полный стоп всех систем! Жидкость превращается в лед. Снежная Королева делает льдину из мальчика в коляске.

Я не мог дышать, все вокруг темнело, накатывала вязкая, липкая тьма, и сквозь нее прорывался женский голос: «Убирайся прочь, маленькое ничтожество! Вон отсюда, мерзкий калека!»

Кипящий злобой голос принадлежал Снежной Королеве. Мыслимое ли дело, что когда-то, когда она еще была жива, голос этот звучал весело, нежно, взволнованно? Что она признавалась в любви, смеялась, делилась секретами?..

А потом умерла. Отель убил ее, я это понял. А теперь «Бриллиантовый берег» стремится убить меня, только не может. Почему я так решил, сам не знаю, но стоило мысли оформиться в голове, как все прекратилось, исчезло.

Боб сказал потом, я бился в судорогах и хрипел, а после потерял сознание. Ничего этого я не помню. Помню лишь голос, холод, близкую смерть — и взявшуюся не пойми откуда уверенность, что убить меня Снежная Королева не может. Хотя, наверное, и хочет.

Очнулся в номере. Боб глядел встревоженно, и, присмотревшись к нему внимательнее, я понял (с удивлением, не скрою), что он испытывает ко мне добрые чувства не только как к объекту ухода. Я ощутил его беспокойство, продиктованное человеческой привязанностью, симпатией, теплотой. Это обрадовало. Признаюсь, очень обрадовало! Ведь у меня не так много близких, каждый — на вес золота.

— Ух и напугал, дружище! — говорил он. — «Ничего, иной раз полезно встряхнуть старину Боба», — так рассудил, а?

Жаль, я не мог выказать своих чувств, своей признательности. Боб ничего не заметил. Я узнал, что, пока валялся в беспамятстве, пришла и ушла Катарина, но выразить грусти, что мы не встретились, не сумел тоже.

Мне хотелось рассказать им обоим, что я узнал, что мне открылось, поэтому, когда Катарина навестила нас с Бобом во второй раз, обрадовался возможности получить свой айтрекер. В тот момент я еще не знал, что они не дадут нам сделать это.

«Что еще за они?» — спросите вы.

Под словом «они» я подразумеваю таких, как Снежная Королева.

Некоторое время назад я понял, что не одна лишь незнакомка в зеленом бродит по отелю, оставаясь невидимой или же показываясь время от времени тем, кто по разным причинам способен ее приметить.

Я видел ночью мужчину в своем номере, уже говорил вам об этом.

Видел колоссально толстого человека в ресторане. Сразу не понял, что он мертвец. Рядом сидел другой мужчина, тоже полный, но не настолько. Перед ним стояли тарелки с едой, бокал с вином, чашка кофе, хлеб, и он увлеченно поглощал пищу. А громадный толстяк не ел, только смотрел, и его половина стола была пуста.

Еще видел старую женщину — нарядную, в белом костюме и шляпе. Она стояла в холле, а люди шли рядом с ней и сквозь нее. К старушке подошел мужчина, тоже преклонных лет, и они двинулись к лифту, просачиваясь через идущих навстречу живых людей.

Были и другие призраки.

Я подумал вначале, что «Бриллиантовый берег» напоминает отель «Оверлук» (вы любите Стивена Кинга? Я — да, но не все книги, а ранние): люди, которые умерли в отеле, остаются навсегда. Не они, а их отпечатки, энергетические следы; некая сила заводит их, как часовой механизм приводит в движение часы, как ключик в боку заводит механическую куклу.

Но потом я понял: дело в другом. «Бриллиантовый берег» не похож на «Оверлук», поскольку здесь нарушался главный принцип кинговского отеля: человек должен умереть именно в этом месте, чтобы дух его остался тут навсегда. А в том, что принцип нарушен, я убедился в тот страшный день, когда увидел в отеле Сару.

Не хочу говорить, что почувствовал, когда увидел ее, когда осознал, что Сара умерла. Шок, удар. Но не нужно об этом сейчас, это собьет меня с мысли, я долго не смогу ни о чем другом думать и писать.

Я догадался: Катарина хотела узнать, что стряслось с Сарой, потому и приехала в отель вслед за нею. Она хорошая сестра и сердечный человек. Катарина не сказала мне о смерти, но нужды и не было: к тому моменту, когда нам удалось поговорить, когда она сказала, что они с Сарой сестры, я уже все знал.

У всех друг от друга тайны… Катарина скрывала от меня гибель Сары. А моим секретом было то, что я видел мертвую Сару в отеле.

Мы с Бобом зашли в лифт, а она уже была там. Повернулась ко мне лицом, не сводила взгляда. Одна из стен лифта зеркальная; Боб, глядя на свое отражение, стал приглаживать волосы. Сару он не замечал, и я, вообразив на краткий миг, что девушка опять приехала на отдых, понял: передо мной призрак.

Уехав из отеля, Сара не продолжает жить где-то там, где я ее никогда не увижу. Она появилась передо мной, и это могло означать лишь то, что и означало: среди живущих ее нет.

Время снова стало длинным, минуты расширились до размера часов. Как это было дико! Боб занес руку над головой — и стоял так. А Сара буравила меня взглядом. Она стала другой. Чудно прозвучало, согласен. Конечно, стала, она же умерла! Однако произошедшая перемена заключалась не только в этом.

Я рассказывал, какая она была. Девушка-луч. Девушка-солнце.

Теперь Сара стала темная. Не злобная, во всяком случае, не как Снежная Королева. Но темная. Сложно объяснить, и все-таки попробую.

Помните, я случайно услышал разговор Сары и Милана? Он рассказывал, что некая сила изводит их семью: напоминает о давней измене отца, не дает спать, заставляя будильники срабатывать, подкидывает лезвия в одежду. В стакане матери-аллергика оказывается вода с лимоном; по ночам приходят сообщения от Омара, умершего в детстве лучшего друга Милана.

Как нечто в отеле генерировало горе, тоску, вину, боль, заставляя людей испытывать эти чувства, так и от нынешней Сары, которая прежде излучала добро и свет, ныне тянуло мраком и безысходностью.

«Нечего тебе здесь делать, — сказала она. — Уезжай, калека».

Пока была жива, Сара не сказала мне ни слова. Когда умерла, стала гнать прочь. Но я в тот миг думал не об этом, а о том, что нормальный порядок вещей нарушен. Картина мира сорвалась с гвоздя, на котором висела.

Погибнув за пределами «Бриллиантового берега», Сара по неведомой причине появилась здесь. Что вытянуло ее из вечности, из мира мертвых? Почему она и остальные люди (их тени, призраки) оказались пойманными в ловушку?

Не знаю. Скажу честно, не понимаю, кто или что стоит за происходящим. Даже сейчас, когда решил записать в мысленный дневник события последних дней, я не понимаю этого до конца, есть лишь ряд догадок и подозрений.

Возможно, всему виной пространственно-временная аномалия. Вы помните, я писал про периодически наступающую в отеле «сдвинутость» времени, когда часы то тянутся, как карамель, то проносятся со сверхзвуковой скоростью? Может, время здесь по какой-то причине искривлено настолько, что года накладываются друг на друга слоями, наподобие коржей в торте?

Или это чья-то злая воля? Явно нечеловеческая, у человека не хватит сил, но чья? Кто удерживает тех, кому давно пора проститься с миром живых?

Обитатели «Бриллиантового берега» напоминают меня самого. Они тоже заперты: я заперт в неподвижном теле, а они — в здании отеля. Я болен, а что с ними? Почему они не уходят?

Как много вопросительных знаков. Как мало ответов.

Сейчас, когда я вкратце рассказал обо всем, о чем собирался, поделился подозрениями, настало время перейти к главному событию: к тому, как я чуть не утонул.

И тому, что случилось потом.

Скажу правду: я боюсь. Отель меня пугает. Некоторые хмыкнут: зачем тебе держаться за жизнь, парень? Что в твоей жизни хорошего, за что стоило бы уцепиться, спасая себя?

Но хорошего много. Со стороны может показаться, что чья угодно жизнь слишком дурна, тяжела и нелепа, чтобы ею дорожить. Кого-то беспросветная нищета заедает, другой болен или уродлив собою, третий не способен найти себе применения, мечется и совершает трагические ошибки, четвертый одинок и так далее.

А спросите, готовы ли они умереть? Избавить себя от мучений, обрести покой? Думаю, ясно, что каждый из них ответит.

Вот и я так. Люблю свою жизнь. Люблю маму, наши с ней долгие разговоры; свою комнату, наш красивый дом, где все устроено так, чтобы мне было удобно; люблю книги и фильмы, мои мысленные дневники. А прямо сейчас у меня есть море, солнце, огромное небо. Есть Боб, к которому я привязался. Я не готов отказаться от всего этого!

Но дело не в смерти как таковой. Умереть — это еще ничего. Все умирают, никто не может жить вечно.

Дело в посмертии, в том, что будет после. Когда я вижу тени людей, которые жили нормальной жизнью, радовались и страдали, добивались целей, верили и надеялись, а потом, закончив земной путь, продолжают существовать здесь, в плену «Бриллиантового берега», меня бьет дрожь.

Я слушал рассказ Катарины про Милана и Пауля, видел показанный ею билет, который Катарина умудрилась забрать из прошлого, и вспоминал про Снежную Королеву, Сару, старушку в белом и ее спутника, про толстяка в ресторане и ночного незнакомца, что посещает наш с Бобом номер, про многих других, угодивших в капкан отеля.

Какая жуть, какая несправедливость — попасть после смерти сюда, блуждать по отелю, подчиняться цели… Какой? Чьей? Наверняка недоброй!

Нет, нет.

Поэтому я отчаянно трушу, чего уж там. Жмусь к Бобу, как котенок (фигурально выражаясь, вы понимаете). Прошу его не оставлять меня одного, не затворять двери спальни. Боюсь остаться в темноте и лежать без сна, но и заснуть страшно тоже, ведь никогда не знаешь, кто окажется рядом, когда проснешься.

Хотите одно признание? Вернее, еще одно: я только что признавался, что напуган до дрожи, а до этого — много в чем еще. Помните, я упоминал о своей особенности или способности, обещал рассказать о ней подробнее, когда придет время? Оно пришло. И вот признание: я не всегда нахожусь в оболочке недвижимого, неподвластного мне тела.

Могу ходить и даже бегать. И даже летать. И даже сквозь стены.

Нет, я не сошел с ума. Речь о том, что я передвигаюсь, когда мозг отключается. Говоря «отключается», я имею в виду не сны, не метафорические фантазии спящего мозга. Периодически, время от времени, меня выбрасывает из тела, и тогда я становлюсь более подвижным, чем другие люди.

Правда, это случается редко. Но мне не чудится, и я сейчас докажу вам.

Только скажу сначала, что ходить и бегать — это прекрасно. Напрасно вы принимаете это как должное, не цените, не благодарите Вселенную за этот дар. Предлагаю вам поставить эксперимент: хотя бы один день просидеть, не вставая. Вы поймете, что попить воды, поесть, включить компьютер, взять книгу или теплую кофту, переодеться, погладить кота, открыть окошко, сходить в туалет, вымыть руки — абсолютно все превратится в проблему, которую не решить без посторонней помощи.

Моменты свободного передвижения (крайне редкие) бесценны для меня. Больно после возвращения снова обнаруживать себя калекой.

Думаю, когда был маленьким, пока мне не исполнилось лет семь или восемь, такое происходило чаще. Но те далекие путешествия остались в прошлом, исчезли из моей памяти. Помню лишь ощущение внутреннего могущества, щекочущее, странное чувство, будто я — волшебник, который до поры до времени скрывает от всех свою суперспособность.

По мере того как я рос, это ощущение пропадало.

Теперь мне семнадцать, и к сегодняшнему дню я помню два случая, когда путешествовал, выбравшись из тела. Третий произошел в «Бриллиантовом отеле», и о нем — чуть позже. Интересно, что в сознательном возрасте это всегда происходило со мной, когда я, высокопарно выражаясь, оказывался между жизнью и смертью.

Расскажу о тех случаях, это важно.

Мне было десять, когда я заболел двусторонней пневмонией. Мама всегда старается уберечь меня от простуды и сезонных инфекций, иммунитет мой оставляет желать лучшего, но тогда я все же заболел. Быстро поправиться не получилось, к ОРВИ присоединилось осложнение.

Как-то раз, на пике болезни, я заснул и, как мне показалось, проснулся среди ночи. Дальше я понял, что могу не лежать колодой, а откинуть тяжелое одеяло и встать.

На пол. Ногами!

Что я и сделал. А потом оглянулся и увидел в свете ночника себя самого, распластанного на кровати, жалкого. Глаза закрыты, кожа бледная, но щеки горят от жара, от высокой температуры. Согласен, сцена чуток киношная. Возможно, объясняется это тем, что снимавшие подобное в фильмах знали, как это происходит в действительности.

Я без сожаления оставил свое тело на кровати и пробежался по комнате. Вспорхнул под потолок, опустился снова на пол, вылетел в коридор.

Всего, что происходило, описать в деталях не смогу. Перескажу короткий эпизод, из которого вы поймете, что моя история — это не фантазия. А полный отчет (смешно смотрится канцеляризм, верно?) предоставить не то чтобы желания нет — возможность отсутствует! Пробудившись, я не в состоянии удержать в сознании свои передвижения, впечатления, полученную информацию. Обидно, разочаровывающе. Стараюсь не забыть, однако не получается. Проснуться — это как проветрить комнату: запахи улетучиваются, процесс неостановим.

Поэтому и о последнем своем путешествии, которое случилось только что, я расскажу немногое. Не помню, хотя точно знаю, что видел и осознал нечто крайне важное. То, что поможет…

Чему-то.

Или кому-то.

Однако вернемся в прошлое. Я вошел-влетел в гостиную. Помню раздвижные стеклянные двери, к которым снаружи прилипла тьма. Мама сидела в кресле и плакала, комкая в руках носовой платок, а рядом стоял доктор, который меня лечил в ту пору.

Важный, представительный: благородные седины, очки, кругленькое брюшко и округлые же щечки. Лицо скорбное, но ясно, что скорбь показная: положено стоять с такой миной, сообщая матери, что ее ребенок, возможно, не доживет до утра.

Я не слышал этих слов, но откуда-то знал, что за некоторое время до моего появления доктор их произнес. Мама с врачом не видели меня. Так хотелось обнять маму, успокоить, сказать, что все в порядке, но я понимал, это бесполезно, и не пытался дать знак, что нахожусь в комнате.

— Послушайте меня, прошу вас, — бархатистым голосом произнес доктор. — Постарайтесь смириться и осознать: уйти — наилучший выход для мальчика.

Мама медленно подняла голов и отняла руки от лица. Смотрела на врача, словно не веря, что вправду слышит его. Доктор не заметил выражения ее глаз и продолжал:

— Ведь это не жизнь, а сплошная мука. Подумайте, он не сможет выучиться, не создаст семью, не освоит профессию. Да что семья и профессия! Мальчик обречен на зависимое, унизительное существование. Он никогда не встанет на ноги, не произнесет ни слова, не…

— Давид, — негромко сказала мама.

Я подумал, не зовет ли она меня, но ошибся.

— Простите, как вы сказали?

— Моего сына зовут Давид. Вы никогда не называете Давида по имени, всегда только «он», «мальчик», «ваш сын». Как будто отказываете ему в праве на определение, не признаете личностью, подобной вам.

— Постойте, вы меня не поняли! Неверно истолковали…

— Так вот, доктор, у Давида есть имя, — не слушая его, продолжала мама. Она поднялась с кресла, больше не плача. Глаза ее сверкали. — А еще у него есть будущее. И надежда. И право на достойную жизнь.

Мама наступала на доктора, он пятился.

— Давид — личность. Он человек получше многих, и уж точно получше того болвана, который стоит сейчас передо мной и разглагольствует о том, о чем понятия не имеет.

— Что вы себе…

— Прочь из моего дома. И больше не приходите, мы не нуждаемся в ваших услугах! Я на пушечный выстрел не подпущу вас к моему ребенку.

Доктор, бормоча себе под нос, выкатился в прихожую.

— Давид выздоровеет! Он будет жить!

Мама кричала, и я понял, что не могу ее подвести. Я поправлюсь.

Больше ничего не помню. Но утром, когда я проснулся, мне было лучше, а мама сказала, что отныне меня будет лечить доктор Милетич. Прежнему доктору пришлось уволиться, потому что они с мамой по-разному смотрят на вопросы моего здоровья.

Как вы понимаете, я выздоровел. И с тех пор делал все, чтобы мама мной гордилась.

Второй случай произошел менее года назад. Я подавился, когда ел. Избавлю вас от стыдных и неаппетитных подробностей, просто поверьте: я задыхался и едва не умер. Сиделка, кормившая меня, растерялась, все могло кончиться плохо, не появись вовремя массажист, который случайно пришел раньше назначенного времени. Как выяснилось, перепутал часы.

Смерти удалось избежать, но из тела меня все же выбило. Вроде бы на короткое время, хотя мне показалось, что прошли не одна-две минуты, а около часа.

Ничего особенного в тот раз я не увидел, никаких разговоров не услышал. В сознание запало лишь ощущение, что мне случайно отрылось обстоятельство, о котором я не должен был знать.

Какое? Кого оно касается? Не вспоминается, хоть убей.

Я оказался во дворе, увидел маму, которая сидела в машине с какой-то бумагой в руках. Потом она вышла из автомобиля и направилась к дому. Мама была у врача, у стоматолога. Она говорит, у нее железное здоровье, только зубы подводят, приходится ходить и пломбировать. Очень хорошо, что у мамы отменное здоровье, она не болеет и не страдает; довольно того, что ей приходится беспокоиться обо мне.

Мама шла по двору, на ней было синее платье и кремовые туфли. Вот она поднимает взгляд на окна и…

И на этом все. Я пришел в себя в спальне. Мама была рядом, смотрела на меня, гладила по волосам. Одета она была в синее платье, которое я видел раньше, во время своего «полета».

— Привет, Давид, — сказала мама и улыбнулась, хотя я видел, что ей хочется не смеяться, а плакать. — Ты справился. И всегда будешь справляться.

Мне тоже хочется плакать, когда я думаю об этом. Не понимаю, почему!

Не от счастья, что выжил. И уж точно не от жалости к себе. Тогда почему?

Ладно, это к делу это не относится.

Надеюсь, сумел убедить вас: мои видения реальны. Словосочетание необычное: видения — и вдруг реальны! Но что есть, то есть.

А мы подобрались к моему недавнему, третьему путешествию.

Я почувствовал неладное, как только Боб привез меня в ванную.

Она просторная, светлая, мне всегда было здесь комфортно. Но в тот раз захотелось убраться подальше, словно в ванной затаилось чудовище, готовое наброситься, растерзать. Прежде ничего подобного я не ощущал, постарался подавить страх. Рядом был Боб, чего бояться!

Боб не только отличный специалист, но еще и особенный человек. Я не сразу это понял, долго думал, будто он (прости, Боб!) недалекий простачок, не блещет начитанностью и образованностью. Теперь знаю, как сильно ошибался. Боб — человек светлой души, а это встречается куда реже и ценится гораздо выше, чем полученные дипломы и прочитанные книги.

Знаю, мама сейчас злится на Боба, но это потому, что она еще не знает правды о случившемся. Я непременно объясню ей, а пока запишу в свой мысленный дневник.

Во время гигиенических процедур Боб обращается со мной умело: переворачивает туда-сюда, как куклу, у него получается легко, ловко, вроде бы играючи. Труднее всего, когда другой человек делает за тебя то, что ты, по идее, должен делать сам и уж точно не в присутствии других. Я привык, что нуждаюсь в помощи, но все же чувство неловкости полностью не исчезает.

Некоторые люди действуют профессионально и четко, но в их присутствии чувствуешь себя никчемным, беспомощным болванчиком. Убогим. Возможно, не нарочно, но они подчеркивают твое состояние своими (пусть и очень правильными) действиями.

А Боб дает почувствовать, что ты молодцом. Да, есть сложности, ну и что? Он как бы говорит: «Хорош кукситься! И брось эти китайские церемонии — расшаркивание, благодарности… Будь у меня трудности, ведь ты бы помог мне?»

Короче говоря, с Бобом я чувствую себя уверенно, потому было странно, откуда взялась эта тряска, это чувство непоправимой беды и опасности? Боб не замечал ничего: регулировал воду, говорил со мной, поместил меня в ванну (не просто опустил в воду, у нас есть специальное приспособление).

А дальше…

Мир раскололся на две половины.

Я знал, что происходило на нормальной, человеческой, но ощущал себя на другой. Был в отеле, в ванной комнате — и вместе с тем еще где-то.

Здесь, на нашей половине, было тихо, мирно, обыденно: Боб услышал стук, вышел из ванны; нам пришла посылка — айтрекер. Боб оставил дверь приоткрытой. Его не было, наверное, минуту, в другой ситуации ничего за это время не могло случиться.

Но, поскольку в куполе мира появилась трещина, все пошло не так. Дверь закрылась сама собой, и мы с Бобом теперь уже физически оказались по разные стороны.

Он кричал, звал меня, бился — я слышал. Еще я смутно чувствовал, что погружаюсь в воду. Почему смутно? Потому, что одновременно с этим я не лежал на своей «лежанке для мытья», как называла эту конструкцию мама, а пребывал в другой вселенной, где не было ванны, воды, занавески для душа, плитки и полочек.

Это было темное место, похожее на коридор отеля, только коридор этот был бесконечен, широк, тянулся в обе стороны. Я находился там, и оно приближалось ко мне, двигаясь отовсюду сразу: слева и справа, сверху и снизу. Я не видел его, только чувствовал; было похоже на то, как стоишь на железнодорожных путях, а на тебя едет поезд.

Откуда-то я знал: как только это неведомое оно окажется совсем рядом и коснется меня, произойдет ужасное. Я перестану быть? Или мир перестанет? Не знаю, но приключится нечто бесповоротное, неисправимое.

А еще я чувствовал себя как никогда плохо.

Какое бесхребетное, слабое слово!

Попробую объяснить… Чувство немощности усилились стократно, я был раздавлен, уничтожен. Казалось, весь мир пялится на меня, тычет пальцами и хохочет. Все унижения, которые я когда-либо испытал, все косые взгляды, насмешки, обиды, чувство несправедливости, злость на мир и свою судьбу, все тщетные попытки встать, пойти, сказать, преодолеть — все эти вещи, рассыпанные по жизни, происходившие в разное время, собрались в одной точке.

Это был концентрат страданий и скорби. Некая сила собрала его в шприц и вколола мне инъекцию зла и боли. Все плохое, что могло случиться, — произошло. Все дурные сценарии проигрались одновременно. Все добро, весь свет мира рассыпались в прах.

Примерно так. Лучшего объяснения мне не дать.

Но в тот миг, когда мне показалось, будто меня расплющило под гнетом, когда неведомое, вездесущее оно приблизилось настолько, что оставались лишь доли миллиметра, произошло то, что и происходило со мной, когда я оказывался на пороге смерти. Меня вырвало из тела, и я очутился в нашем с Бобом номере.

Оказалось, я непостижимым образом провалился в воду, стал тонуть, а Боб бился в дверь и не мог ко мне прорваться. Как это случилось? Наверное, обитающие в отеле тени хотели убить меня, но не могли. Однако я был близок к тому, чтобы умереть, поэтому выпорхнул из тела, а заодно и сбежал из того страшного места, где жило оно. Улизнул, так и не поняв, кто это или что.

Я рассказал все так, как запомнил. Вышло сумбурно, но ведь сложно сухим и логичным языком поведать о пребывании сразу и тут, и там! Все-таки, надеюсь, вы поняли: Боб не виноват, меня пыталось прикончить некое зло. Почти удалось, но именно это «почти» парадоксальным образом меня и спасло.

Думаю, как только я оказался под потолком гостиной нашего номера, Боб сумел открыть дверь ванной, а потом вытащил меня и откачал. Дальше в воспоминаниях провал. Лишь отдельные кадры мелькают, будто кино на перемотке. Но пульт не в моих руках, я не управляю процессом. Одна картинка сменяет другую, а всего фильма не посмотреть, только отрывки.

Вот Катарина и Боб стоят возле дверей отеля и разговаривают. Я не хочу подслушивать, но все же слышу кое-что. Они говорят обо мне, о случившемся.

Так я узнал, что айтрекер упал и сломался, Боб уволен, а мама едет сюда.

Мама! У нее в руке сигарета, это удручает. Выходит, снова закурила, хотя бросила давно, когда я был маленьким. Перенервничала из-за меня! Я читал, люди, бросившие курить, срываются, испытывая стресс.

Следующий кадр: мама и Боб пересекают холл, садятся в лифт, едут, идут по коридору.

Как я скучал по маме, как счастлив был ее увидеть! Настолько рад, что не сразу понял: она изменилась. Похудела, щеки ввалились, губы стали тоньше. Мама гладко зачесала волосы, в них струились нити седины. Нитей стало больше, чем мне помнилось.

Она заболела? Расстроилась из-за меня? Устала в дороге? Ей пришлось бросать свои дела и ехать ко мне.

Мама была в платье с закрытым воротом и длинным рукавом, слишком теплом для жаркой погоды. Она ежилась, будто мерзла, и сердито выговаривала Бобу. Его смуглое лицо казалось выцветшим, глаза покраснели, он сутулился, словно уменьшившись в размерах, и не пытался оправдаться.

— Мам, Боб не виноват! Не ругай его!

Само собой, они не услышали. Печальный парадокс: в том единственном состоянии, когда у меня есть голос и способность говорить, меня никто не слышит.

Кадр снова сменился. Я в холле, и здесь многолюдно, как на вокзале.

Девушка с недовольным лицом выходит из ресторана, мужчина придерживает перед ней дверь. Старушка в большой панаме, с пляжной сумкой размером с нее саму семенит к выходу. Навстречу ей плывет степенная супружеская чета с разморенными, расслабленными лицами.

Мужчина и женщина, держащая за руку маленькую девочку, стоят у стойки регистрации. Возле них громоздятся чемоданы и сумки. Девушка объясняет новоприбывшим правила, кладет перед ними буклеты отеля, на которых написаны их имена, просит поставить подписи.

Они расписываются, не читая: что может быть особенного, кроме гарантий не ломать вещи и не горланить песни после одиннадцати вечера? Это не кредитный договор, в котором желательно прочесть все, даже написанное мелким шрифтом. Впрочем, и его-то люди не читают, о чем часто жалеют впоследствии. Девочка с серьезным видом тоже рисует закорючку вместо подписи, и взрослые с умильными улыбками наблюдают за ней.

Троица новичков уходит, их место у стойки незамедлительно занимает пожилой мужчина с обрюзгшим лицом и двойным подбородком.

Те, кого я описал — новые гости отеля, сотрудница за стойкой, девушка и ее ухажер, старушка, супруги, уставшие загорать на пляже, — живые, и их не так много. Но я не оговорился, сравнивая холл с вокзалом, где полно народу.

Но прочих, наводняющих вестибюль, вряд ли можно назвать людьми. То есть они были ими — давно, до того, как умерли. Теперь это призраки, прикованные к «Бриллиантовому берегу». Я знал, что они тут есть, сто раз писал об этом, рассказывал вам. Это не новость. Новость в том, сколько их!

Сара, Снежная Королева с заколкой-бабочкой, пожилая пара, толстяк и еще некоторые другие — я по наивности думал, что знаю многих, но в действительности не видел и десятой доли обитателей отеля.

Здесь целая толпа, сонм мертвецов! Они ходят среди людей, касаются их, смотрят, шепчут. Некоторые живые умеют их видеть и слышать, как я или Катарина; у одних эта способность проявляется больше, у других меньше. Но и те, кто ничего не замечают, все равно периодически ощущают чуждое присутствие.

Я метался по отелю и натыкался на дикие, ирреальные сцены. Когда-то прочел, что число усопших многократно превышает число живущих на Земле, и все мы, не задумываясь об этом, ходим по костям, по могилам. Но одно дело — прочитать в книге, пожать плечами (в моем случае, мысленно) и перевернуть страницу. Совсем другое — увидеть воочию.

Высокая дама с кривым, дерганым лицом прилипла к молоденькой девушке в розовом платье, и та хмурится, потирает ухо, оглядывается.

Малыш лет трех капризничает, и мать не знает, как его успокоить. А дело в мертвой старухе, одетой дорого и безвкусно, с накрашенным ртом, в кудрявом светлом парике. Она присела возле ребенка, обхватила его за плечи, смеется и пощипывает малыша за щечки.

Эффектная пара в ресторане ссорится: он с досадой швыряет салфетку, ее лицо покраснело, девушка еле сдерживается, чтобы не зарыдать. Как знать, не произошел ли конфликт потому, что в уши парню с двух сторон шепчут две женщины с круглыми лицами, белесыми волосами и тонкими бровями, похожие, как два рисовых зернышка?

Призраки наводнили отель. Они были не только в холле, но в каждом номере, в коридорах и на лестницах, в ресторане и бассейне, в кабинетах и баре — всюду. Где-то в этой толпе бродят Сара и Милан, хотя сейчас они не попадались мне на глаза.

Громадное скопище неупокоенных душ, собравшихся в одном месте! «Бриллиантовый берег» — это могильник.

Каждый из призраков, встретившись со мной взглядом, обращался ко мне. Они говорили одно и то же, и голоса их — мужские и женские, молодые и старые, мелодичные и неблагозвучные — бились в меня, как волны бьются о берег.

«Убирайся, калека! Прочь! Прочь!»

Их белые рыбьи лица, шевелящиеся рты, призрачные шепчущие голоса, их ненависть угнетали и ужасали меня, и я обрадовался смене кадра.

Себя — вот кого я вижу, и это последнее мое воспоминание. Меня везут на каталке к выходу. Рядом — мама, Боб, медики.

Никогда не видел на мамином лице такого выражения, поэтому не мог понять, что оно означает. Потом сообразил: это отчаяние, горе, скорбь. Обычно мама, что называется, держит лицо. При мне она всегда старается выглядеть бодрой, смелой, спокойной. Сейчас мама не знает, что я рядом, не скрывает того, что думает. А думает она, что я скоро умру.

Помимо этой есть и еще одна важная мысль. Я уловил ее в тот момент, и она меня поразила, вызвала режущую, колющую боль, каменную тяжесть на сердце. Я осознал плохое, настолько плохое, что хотелось перестать жить…

Но что это было? Что за мысль, что за знание? Теперь не помню. Как не помню большую часть передвижений вне тела и информации, которую получаю.

Я понимаю, что меня сейчас повезут в больницу: во дворе ждет машина скорой помощи. Получается, я покидаю отель, и обитателям «Бриллиантового берега» есть чему порадоваться. Они жаждали, чтобы меня не стало, пытались избавиться от меня, и им удалось.

Больше нечего рассказать.

Лихорадочное мелькание кадров прекратилось.

Я обнаружил, что лежу в кровати, и ощутил привычное разочарование: снова не чувствую тела, не могу пошевелиться, повернуться, сказать, встать.

Но еще это означало, что я жив. «Бриллиантовый берег» выдавил меня из своих стен, выбросил вон, но не умертвил, не превратил в тень, в блуждающий огонек.

Значит, еще поборемся!

Мама была рядом. Как всегда. Мама всегда со мной.

— Привет, Давид, — сказала она. От нее еле заметно пало табачным дымом. Ну да, она же снова закурила, к сожалению. — Я знала, ты выкарабкаешься.

Очнувшись, я, как обычно, попробовал удержать в голове информацию, которую получил во время полета вне тела, но громадные блоки сведений рассыпались в песок, лишь крупицы застряли в сознании. Я рассказал вам все, что удалось запомнить.

Остальные воспоминания то ли развеялись окончательно, то ли застряли где-то на периферии, и когда-нибудь я сумею их извлечь.

Застряли… Слово зацепило. Оно было важным.

Почему души, тени застряли в отеле? Что удерживает их в плену? Почему это «что-то» не держит меня? Наоборот, всячески старается выпихнуть за пределы «Бриллиантового берега». Потому что я не такой, как они? Инвалид, неспособный самостоятельно есть, передвигаться и говорить? Поэтому я не нужен, а они нужны?

Вздор! Устоявшаяся привычка измерять все с точки зрения своего диагноза, соотносить со своей немощью ошибочна! Тело мое увечно, но дух — вовсе нет. Лишенный тела, я столь же подвижен, деятелен и силен, как они. Я даже сильнее, поскольку свободнее: они прикованы к отелю, а я — нет.

Прикован… Снова интересное слово.

Приковать можно чем-то.

Чем-то связать: действием, поступком или данным обещанием.

В голове всплыл давний разговор Сары и Милана. Я слышал его не с самого начала. Первым, что донеслось до меня, была фраза Милана: «Потому я и думаю: виновато это место! Привязалось, душит, не отпускает».

Что заметил, понял Милан? Чего не могу понять я?

А ведь это важно. Если догадаюсь, почему мертвые тени не могут уйти, почему души людей, умерших вне стен отеля, замурованы здесь с теми, кто нашел свою кончину в «Бриллиантовом береге», мне станет ясно, почему погибла Сара. Возможно, получится выпустить ее на волю. И не только Сару — десятки, сотни остальных. А если я смогу и живых людей уберечь от ловушки?

Мне хотелось помочь. Всю жизнь помогали мне, а я был обузой. Думал иногда: зачем живу на свете? Доктор, которого уволила мама, жесток, но в чем-то его слова были правдой.

Зачем жить таким, как я? Чтобы мучиться самим и мучить родных? Кому польза, что я научился читать, что я умный и веду мысленные дневники? Какую пользу в глобальном смысле я принесу?

Да, понятно, нельзя все мерить с утилитарной точки зрения, иначе мы и до фашистских идей доберемся. Ясно также, что не все здоровые люди несут окружающим добро, а часть из них так и вовсе сеет вокруг лишь зло.

Но ведь для всякого верующего человека очевидна идея, что в отношении него есть божий замысел. Раз я родился, жил, не умер в детстве от пневмонии, не утонул несколько часов назад в ванне, значит, неспроста.

Не в том ли состоит моя роль, что я, в отличие от несчастных, которые слетаются, как мотыльки к лампочке, к «Бриллиантовому берегу», чтобы попасть в мышеловку (вернее, «душеловку»), способен не попасться и вдобавок прекратить этот кошмар?

Какая метафора получилась бы! Человек, заключенный в коконе собственного тела, помогает освободиться теням, ставшим узниками «Бриллиантового берега». Напыщенно, слишком пафосно, но в этом определенно что-то есть!

Я чувствовал: разгадка близка, я в шаге от нее. У меня будто мозг чесался внутри черепа! Вам знакомо щекочущее чувство, когда вы не можете вспомнить важное, ухватить мысль за хвост? Еще капельку, еще одна подвижка — и ответ нарисуется, проявится во всем блеске, распустится ярким цветком, как фейерверк в ночном небе.

Боб и Катарина! Мы команда! Нужно поговорить с ними; вместе мы сможем понять, чем прикованы к отелю люди. Сейчас рядом и мама, с ее помощью можно общаться.

Светало. Висевшие на стене палаты часы показывали шесть двадцать.

Мама спала, не раздеваясь, укрывшись покрывалом, на узком диванчике для посетителей, который стоял рядом с моей койкой. Отказалась пойти и отдохнуть в отеле. Я решил подождать, пока она проснется, сказать ей про Боба и Катарину. Пусть позовет их. Знаю, мама хочет забрать меня в Мостар, но я не готов ехать.

Минуты ползли. Было тихо, слышалось лишь едва заметное, невесомое мамино дыхание. Ни тревоги и страха, ни непрошенных гостей, навещавших меня в «Бриллиантовой береге». Сам того не заметив, я задремал.

Проснулся от стука в дверь.

Мама встрепенулась, поднялась, поправляя волосы. На часах — без пяти восемь. Наверное, медсестра.

Но это оказался Боб. Мама сказала: «Войдите», он вошел и застыл в дверях. Выглядел мой друг и помощник неважно: к бледности и покраснению глаз добавилась щетина.

— Доброе утро, — произнес он. — Я хотел проведать Давида перед тем, как уехать из Неума. В регистратуре мне сказали, что он очнулся вчера, чувствует себя нормально. Могу я с ним попрощаться, госпожа Лазич?

Мама нахмурила брови.

— Боб, мы обо всем договорились. Давид жив, с ним все в порядке, я не буду портить вашу характеристику, перечислю на карту зарплату и за этот месяц, и за следующий, но…

Она говорила быстро, а Боб слушал, не перебивал. Но нечего ему выслушивать несправедливые вещи. Нельзя наказывать невиновного. Поэтому я громко замычал, и оба — мама и Боб — повернулись ко мне.

Мама привезла алфавитную доску, она лежала на столе, и я указал на нее глазами. Мама поняла. Взяла доску в руки. Поговорим!

Это потрясающе — разговаривать, знать, что тебя понимают. Хотелось сказать так много, что приходилось сдерживаться.

— Привет, Боб. — Вот с чего я начал. — Здорово, что ты пришел. Мне очень нужно с тобой поговорить.

— О чем? — спросила мама.

А Боб неуверенно улыбнулся.

— Пожалуйста, не стой в дверях. Пройди в комнату.

— Вы не возражаете, госпожа Лазич?

— Присаживайтесь, — произнесла она с холодком в голосе.

Ничего, скоро мама поймет, какой Боб молодец.

— Боб, хочу сказать тебе спасибо. Ты хороший человек и настоящий друг.

Произнося за меня эти слова, мама покраснела.

— Мама не уволит тебя, не переживай. Очень прошу: не обижайся на нее, она просто не знает ничего. Не бросай меня, не уезжай, не уходи от нас. Ты герой. Без тебя я бы погиб.

— Что? — вскричала она. — Как это понимать, Боб? Кто-то был в номере? Почему я узнаю об этом только сейчас?

«Мам, прошу, продолжим!»

Я пристально смотрел на нее, стараясь передать свои мысли, и мама поняла. Она всегда понимает.

— В номере никого из людей не было. Но было другое. Мы с Бобом все объясним. Ты должна знать, что происходит в отеле «Бриллиантовый берег».

Вошла медсестра, заявив, что нужно померить температуру, взять у меня анализы. После можно позавтракать. В десять будет осмотр, придет доктор.

Пока медсестра проделывала свои манипуляции, мама и Боб отошли в угол палаты, продолжили разговор. Когда женщина удалилась, они вернулись, и я заметил: помирились! Мама посматривала на Боба со смесью неловкости, вины и благодарности, а Боб — Боб просто лучился. Уверен, не только потому, что сохранил работу.

— Хотите, принесу завтрак? — предложил он.

Оба посмотрели на меня. Я прислушался к себе и понял, что голоден (в последний раз ел много часов назад), ответил, что можно бы и поесть.

Боб ушел за едой. Мама сказала, что ничего не хочет, только кофе выпьет, но Боб все равно принес ей булочки, йогурт, фрукты, и в итоге она поклевала немного.

— Вам нужно есть, — строго сказал Боб, и я с ним согласился. Мама очень похудела, руки почти такие же тощие, как мои.

Ей надо снова бросить курить. Мама думает, я не в курсе, что она взялась за вредную привычку, прячет в кармане сигареты и любимую зажигалку — серебряную, изящную, в форме сердца. Мама говорит, она старинная, ей лет сто (если точнее, зажигалка была сделана в Германии в тридцать шестом году). Нажмешь легонько на маленькую кнопочку — выскакивает оранжевый огонек.

Красивая вещица, но лучше бы она была не нужна маме. Ладно, об этом мы поговорим попозже, когда будем одни.

Перекусив, вернулись к разговору. Я попросил Боба рассказать про Сару, Катарину, Милана, Пауля. Маме должно быть известно то, что известно Бобу. А потом я дополню картину.

Мама слушала, покусывая губы. Она верующий человек, ум у нее гибкий, взгляд на вещи — широкий. Мама далека от мистицизма, но понимает, что множество вещей в мире не объяснить с позиций повседневной логики. Боба она слушала внимательно, не выказывая недоверия и не перебивая вопросами вроде: «А тебе не показалось?»

Пришел доктор, осмотрел меня и сказал, что анализы в норме, состояние не внушает опасения, но лучше побыть в больнице.

— Понаблюдаем Давида еще денек. Завтра, думаю, сможете отправиться домой.

После ухода доктора Боб продолжил рассказ. Я тоже слушал, надеясь уловить нечто существенное, то, что пропустил. Но ничего не попадалось, пресловутый пазл не вставал на место, разгадка ускользала, не давалась в руки.

— Бог знает, что все это означает, — произнесла мама, когда Боб умолк. — Одно ясно: Давид выбрался, возвращаться не будет, скоро мы уедем. Боб, скажи, ты… Давид?

— Мы не можем уехать. Я должен разобраться во всем.

— Зачем? — в голос воскликнули Боб и мама.

Я постарался внятнее и короче сформулировать мысли насчет своей миссии (высокопарное слово, но не могу удержаться).

Думаю, маме хотелось сказать, что это бред, что я веду себя неумно и неуместно, но она, к счастью, промолчала.

— Боб, где Катарина? — спросил я.

— Не виделись со вчерашнего дня. Она уезжала на морскую прогулку с Богданом Бегичем. Это брат…

— Знаю. Бегичи владеют «Бриллиантовым берегом». Катарина — девушка не промах.

Боб слегка поморщился. То ли потому, что мама намекнула на расчетливость Катарины, то ли потому, что ему неприятно слышать, будто у Катарины и Богдана роман.

Я в этих делах мало смыслю, но, как по мне, Боб — однозначно лучший в мире парень! Добрый, великодушный, преданный, заботливый, надежный. И с чувством юмора, и симпатичный — глаза большие, вон какие мускулы. Но понятно, почему Катарина (судя по всему) предпочла Богдана. Он красивый и богатый, у него романтичная профессия — художник. Все девушки о таких мечтают.

— Катарина вернулась и узнала про наши неприятности. Мы говорили с ней, когда…

— О, я заметила, — снова перебила мама. — Я подходила к отелю, а ты стоял возле двери с девушкой. Она быстренько скрылась, не успела разглядеть ее.

— С той поры я Катарину не видел. Думаю, у них сегодня опять свидание.

Видно было, как непросто дались эти слова Бобу, хотя он и старался произнести их как можно равнодушнее. Но я все понял, поняла и мама. Посмотрела на Боба с сочувствием, хотела сказать что-то, но не стала.

Катарина больше не в нашей команде, у нее есть дела поважнее. Я чуть не произнес это вслух (с помощью мамы), хорошо, хватило ума промолчать. Раз мне от этого грустно, можно представить, каково Бобу.

Надо было отойти от болезненной темы, и я принялся рассказывать, что произошло в ванной. Про Снежную Королеву, разговор Сары и Милана — обо всем, что давно хотел рассказать Бобу (и Катарине), но не мог.

История вышла долгая, хотя я тщательно подбирал слова, чтобы маме было проще, старался быть кратким и лаконичным. Но все равно это отняло много времени, и мама устала. Она не сказала об этом, но я увидел. Мама выглядела так, словно чуть на ногах держалась.

— Тебе плохо? — спросил я. — Ты не больна?

Она немного смешалась.

— Нет, дорогой. Я здорова, но переволновалась, спала неважно.

— Сними номер (только не в «Бриллиантовом береге»), отдохни, на море сходи.

— А я побуду с Давидом, — вызвался Боб. — Хорошая идея!

Мама отказалась.

— На ночь — возможно. Но сейчас побуду с тобой. — Она улыбнулась. — Соскучилась.

Боб покачал головой, но вслух возражать не стал.

— Давайте определимся с дальнейшими действиями, раз Давид не хочет уезжать. Чем быстрее проясним все, тем раньше вернемся домой, в Мостар.

Мама вопросительно посмотрела на меня, предлагая продолжить.

— Боб, ты аномалий не видел. Но, возможно, были странности, на которые обратил внимание? Поведение сотрудников, например. Любые необычные вещи! Ты весь отель обошел. Не приметил тайных комнат, запертых дверей?

Боб надолго задумался. Мама тем временем дала мне попить яблочного сока через соломинку. Себе налила минеральной воды. Прикрыла жалюзи, включила кондиционер: утро перетекало в день, становилось жарко.

— Я вспоминаю схему отеля, — подал голос Боб, — вроде бы все помещения доступны. Нет подвалов, запертых на замок таинственных дверей. Конечно, есть помещения для персонала, туда посторонним вход воспрещен. Но так везде, ничего особенного. Кухня в ресторане или бухгалтерия. Или архив.

— В отеле есть архив? — спросила мама, сделав глоток минералки.

— На цокольном этаже. Бухгалтерия, отдел кадров, архив. Там, наверное, личные дела сотрудников хранятся. И буклеты.

— Буклеты? — удивилась мама.

— Их всем гостям выдают, очень удобно. — Боб в двух словах описал буклет. — Они индивидуальные, на первой странице — имя, на последней нужно расписаться, что соглашаешься с правилами.

— Надо же. Нигде такого не видела.

— Это вроде фишки «Бриллиантового берега». Нам сказали: если, уезжая, сдашь буклет неповрежденным, в следующий раз получишь пятипроцентную скидку на бронирование.

— Они хранят старые буклеты? Зачем?

Боб потер лоб.

— Вообще-то девушка на ресепшен говорила, буклеты утилизируются. Вроде так положено по современным экологическим требованиям, а клиенты, которые способствуют этому, награждаются.

Он умолк на секунду, а у меня внутри будто сирена сработала.

— Зачем тогда сотрудница несла их в архив? — продолжил Боб. — Давид принимал лечебную ванну, я стоял в коридоре и видел, как она принесла стопку буклетов. Открыла дверь, внутри полно полок. Помню, я подумал еще: помещение большое, будто хранилище не в отеле, а в библиотеке. Полки от пола до потолка. Девушка сразу захлопнула дверь, но мне показалось, на полках были буклеты. Я не придал значения, забыл, а сейчас вспомнилось.

Вот он, недостающий кусочек!

— Боб, ты гений, — сказал я. — Буклеты! По-моему, мы близки к разгадке.

Когда я сообразил: дело в буклете, то так разволновался, что долго не мог толком сформулировать мысль. В груди стиснуло, руки начали шевелиться, дергаться. Я говорил, у меня случаются непроизвольные движения. Это бывает, если я переживаю, боюсь, нервничаю, расстраиваюсь.

Мама и Боб подбежали, стараясь помочь, поддержать, хотя оба в курсе: в подобных случаях все зависит от меня. Совладать с собой — в моем случае не красивая фраза. Мозг должен справиться с телом самостоятельно, и у меня чаще всего получается, с каждым годом все лучше, я этим горжусь. Раньше, когда был малышом, помогали только лекарства. Но я учусь покорять, подчинять себе собственное тело.

Врать не стану, стоило больших усилий унять беспокойство, выровнять дыхание. У меня есть проверенный способ: стараюсь не думать о глобальном, выбрасываю из головы то, что выбило меня из колеи, сосредотачиваюсь на отдельном участке тела. Например, на пальцах левой или правой руки, даже на одном пальце. Представляю, как моя воля, мысленная энергия и сила перетекли туда, чтобы я мог сжать кулак или скрестить пальцы.

Через некоторое время это удается. Удалось и на сей раз. Я свел вместе пальцы, открыл глаза, и мама поняла, что я готов говорить.

— Каждый гость отеля получает буклет и расписывается. Информации много, буклет объемный, чаще всего люди не вчитываются в текст. То есть гость «Бриллиантового берега» ставит подпись, не подозревая, что обещает, — сказал я. — Помните «Сияние» Кинга про отель «Оверлук» или первый сезон «Американской истории ужасов» про дом? Если человек умер там, его душа навечно остается в здании. Мне не удавалось понять, почему в «Бриллиантовом береге» застревают как призраки погибших здесь, так и тех, кто уехал, умер в другом месте. В чем причина, что привязывает души к отелю? Может статься, связующая нить — собственноручная подпись. Расписываясь, люди дают обещание.

— Какое? Умереть? Вернуться? — спросил Боб.

— Не знаю. Ты читал, что написано в буклете?

Боб отрицательно качнул головой.

— Как и подавляющее большинство. Но, если и прочтешь, возможно, не поймешь ничего. Все должно быть хитро составлено.

— Или нужные фразы написаны на незнакомом языке, — заметил Боб. — На немецком или китайском могли написать, что я обещаю почку отдать, я бы и за это расписался.

— «Они», — задумчиво произнесла мама. — Давид, если твоя теория верна, в деле замешаны хозяева отеля. По-другому никак.

— Катарина встречается с Бегичем! — воскликнул Боб. — Она в опасности!

— Все в опасности, — сказал я. — Ты тоже. Каждый расписавшийся в буклете постоялец.

Мама и Боб смотрели друг на друга, шокированные, не до конца поверившие, судя по их лицам. Абсурд, бессмыслица, да? Но многое кажется бессмысленным, пока истинный смысл от тебя скрыт.

— Поставившие подпись находятся под угрозой или уже умерли, а их души вернулись в отель и не знают покоя. Нельзя поселиться в «Бриллиантовом береге» и избежать этой участи. Понимаете?

— Это удалось только одному человеку, — медленно произнес Боб. — Давид, ты не ставил подпись, но жил в отеле. Я сказал, ты не в состоянии держать ручку и писать. У нас один буклет на двоих.

— И что это может означать? — нервно спросила мама.

Я сделал глубокий вдох.

— Предполагаю, во мне есть то, что способно нанести им урон, разрушить планы. Поэтому меня хотели выжить из отеля. Я особый гость: не расписывался, но жил там. Видел и чувствовал больше остальных. Обитатели «Бриллиантового берега» не имели власти надо мной, не могли убить, но стремились испугать, прогнать. И сумели.

Мама сразу поняла, к чему я клоню.

— Ты ни в коем случае не вернешься туда! Точка.

Последовали споры, уговоры, обсуждения настолько громкие и яростные, что в палату заглянула медсестра, спросила, все ли хорошо, призвала вести себя тише.

— Сначала нужно связаться с Катариной. Поговорить с ней, предупредить. Позвоню ей, поставлю звонок на громкую, — решительно сказал Боб.

Наверное, хотел показать этим: ему нечего скрывать от нас, он звонит Катарине не потому, что влюблен. Люди иногда бывают смешными.

Боб достал телефон и набрал номер. Катарина долго не отвечала, я думал, уже и не ответит, но потом раздался ее голос.

— Алло. Привет, Боб.

Говорила она неуверенно или так, будто собиралась заплакать.

— Катарина, нужно срочно поговорить. Это важно.

— Что-то с Давидом?

Она беспокоилась обо мне, это приятно. Все-таки мы почти подружились.

— Слава богу, с ним все окей. Дело в другом. «Бриллиантовый берег» опасен. Госпожа Лазич привезла алфавитную доску, Давид рассказал много важного. У него есть версия того, что могло случиться с твоей сестрой.

Катарина тихо ахнула.

— Догадка похожа на правду. Надо выяснить все, нельзя оставить как есть, люди гибнут и будут продолжать умирать. Выслушай нас и…

В трубке молчали.

— Ты там? — забеспокоился Боб. — Катарина?

— Да, — шепотом отозвалась она. — Я в номере. Нас могут подслушивать. Кругом уши! Не говори ничего. Выйду из отеля к морю, перезвоню.

Катарина сбросила звонок. Мы стали ждать, и минут через семь она позвонила. Говорила громче, кроме ее голоса, слышался шум волн, визг детей, смех, музыка. Приморский курортный город жил обычной жизнью.

— Я уезжаю, — сказала Катарина. — Когда ты позвонил, собирала вещи. Не могу здесь оставаться.

— Погоди, ты узнала что-то? Что?

Она издала странный звук: не то всхлип, не то сдавленный смех.

— Того, что призраки разгуливают, прошлое и будущее смешались не пойми как, с людьми разная жесть творится, недостаточно?

Боб расхаживал по номеру, держал телефон возле рта.

— Ты об этом давно узнала, помнишь? — рассудительно проговорил он. — Не думала уезжать, собиралась расследовать. Еще что-то стряслось?

Катарина помолчала, а потом спросила:

— Ты говорил, тебе надо со мной поговорить. О чем?

Боб быстро пересказал Катарине, что нам стало известно. Упомянул про то, что «Бриллиантовый берег» кишит призраками, про буклет. Про Бегичей, которые не могут быть ни при чем.

— Филип точно все знает. Насчет Богдана не уверен, — подытожил он.

После недолгой паузы Катарина произнесла:

— Выходит, мы с Давидом догадались практически одновременно. Вчера я листала буклет. Выпила вина, мне не спалось. Просто от нечего делать, представляешь? Давид — умница. Золотая голова.

— Что там написано? — замороженным голосом спросил Боб.

Я был рад, что додумался, и мне хотелось узнать детали. Но вместе с тем хотелось закричать: «Не желаю слышать!» Предполагать, что чудовища существуют, по-своему весело. Но узнать наверняка, получить доказательства — это угроза твоему рассудку.

— Погоди, прочту. На телефон сфотографировала. «Я пришел в дом Твой, получил кров под Твоей крышей. Благодарю и признаю Тебя своим Господином. Признаю власть Твою, Твое величие. Отдаю Тебе душу свою, вверяю себя, свое настоящее и будущее, свою жизнь и смерть. Ты Господин мой, Ты волен отныне распорядиться мною, поступить по своему разумению».

— Господин? — спросил Боб. — Как это понимать?

— Откуда я знаю? Мне плевать! — Недавно Катарина шептала, а теперь кричала. — Это слишком… Зловеще и тупо! Я сожгла буклет и убираюсь отсюда. С меня хватит!

Она засмеялась — некрасиво, визгливо, а следом заплакала. Похоже, влюбилась в Богдана, как Боб влюбился в нее саму, но поняла, что ничего у них с Бегичем не выйдет, он мутный и, возможно, страшный тип. Катарине горько, она чувствует себя обманутой.

Почему люди не могут влюбляться исключительно в тех, кто любит их? Насколько проще все стало бы! Ни безответной, неразделенной любви, ни страданий.

Ага, мысль детская, наивная.

Катарина продолжала кричать, и голос ее несся по палате, отпружинивал, отскакивал от стен.

— Сборище психов! Или сектантов. Может, они методы НЛП используют или наркотики подсыпают. Или еще что. А я-то хороша! Мачеха в жилетку поплакалась, я и рада стараться. Журналист-расследователь! Курам на смех. Спасибо, наигралась.

Боб стал успокаивать Катарину, убеждать, что отъезд не поможет. Если есть подпись, обещание дано, следовательно, наступят и последствия. Он был очень убедителен, и ее слезы, крики потихоньку стихли.

— Не лучше ли попробовать изменить ситуацию?

— Что ты предлагаешь? — спросила Катарина, шмыгая носом.

— Я видел, как сотрудница отеля принесла буклеты в архив. По-моему, их не утилизируют, а хранят. Рассмотреть не удалось, но вроде там стоят полки с буклетами. Может, есть и еще что-то ценное, стоит взглянуть.

Она обдумала его слова и произнесла:

— Извини, Боб. Вела себя, как полная дура. Хуже даже. Как трусиха. Давид не испугался, а я… Стыдоба. Мою сестру убили, а человек… — Она поперхнулась. — Богдан мне врал, использовал. Кто знает, чего добивался, что им от нас нужно.

— Не извиняйся. Я и не думал тебя осуждать.

— Знаю, что не думал. Таков уж ты, Боб. — Катарина вздохнула. — Я сама себя сужу. Короче, я знаю, как попасть в архив. Сегодня у нас с Богданом были планы, я все отменила с перепугу, сказала, что больна, хотела смыться по-тихому. Позвоню ему, напрошусь в гости. Я видела у них в доме ключницу, в ней должен быть универсальный ключ от всех помещений отеля. То бишь ключ точно есть, Богдан говорил. Найду его, добуду и дам знать. Вы еще не выписались? — Не дожидаясь ответа, она неслась дальше: — Можете находиться в отеле на законных основаниях. Встретимся возле архива часов в шесть.

Воровать у Бегичей рискованно. Я опять занервничал, мама тоже, а Боб и подавно. Но Катарина стояла на своем, обещала быть острожной. Говоря по правде, план хорош. Вскрывать замки никто из нас не умеет, а как иначе попасть в архив? Выломать дверь?

Минут двадцать спустя отважная Катарина прислала сообщение, что встречается с Богданом. Нам оставалось ждать весточки о том, что ключ у нее.

— Вернемся в отель, — сказал я. — Мам, сообщи врачу, что забираешь меня. Приедем якобы за вещами, а сами будем в номере ждать сигнала Катарины.

— Тебе не обязательно ехать, — предприняла мама последнюю попытку. — Может, это ложный путь, ничего в архиве нет.

— Скажи еще, что это совпадения, а привидений не существует.

— Такого я говорить не собиралась. Давид, ты можешь побыть в больнице, в безопасности. Мы с Бобом…

— Не буду я торчать здесь и ждать! Пересидеть в уголке? Отправить тебя и Боба? Хочешь, чтобы я с ума сошел?

Она махнула рукой и отвернулась.

— Госпожа Лазич, как знать, безопасно ли тут? У Бегичей везде могут быть свои люди. Не нужно расставаться, — резонно заметил Боб. — Лучше держаться вместе, защищать друг друга.

Спасибо ему. Боб мудрый, и мама прислушалась к нему. Поразмыслила и согласилась.

Мы снова в отеле. Вернулись во второй половине дня, ближе к вечеру. Я смотрел на белые стены здания и думал, что «Бриллиантовый берег» вцепился в нас белоснежными зубами.

Предполагаю, и против того, чтобы я вместе со всеми отправился в архив, мама тоже станет возражать, но мы с Бобом снова скажем: надо быть вместе, нельзя разлучаться, если хочешь победить. Герои фильмов и книг постоянно совершают эту ошибку: начинают действовать поодиночке, идут в разные стороны.

Но мы поступим иначе.

Ничего нет хуже, чем ждать и догонять. Слышал, это японская пословица. Не уверен, что не напутал, но в любом случае, мысль верная.

Догонять мне не приходилось, а вот жду я часто, успел привыкнуть к этому, но звонка Катарины, как и все, ждал с огромным трудом.

Мы упаковали вещи, мама попыталась поспать, я тоже полежал с закрытыми глазами. Пару раз мама выходила на балкон, и я чувствовал ползущий оттуда запах табачного дыма. Когда она вернулась с балкона во второй раз, мы встретились взглядами, и мама покраснела.

— Извини. Знаю, нехорошо. Но так вышло.

— Это из-за меня.

— Что ты! Я сама, сдуру. Но брошу, обещаю.

— Брось, пожалуйста. Это вредно для твоего здоровья.

Она покивала и отложила алфавитную доску. Не хочет слушать мои нотации. Иногда и взрослые ведут себя, как малые дети.

Боб принес из ресторана напитки, заказал еду, старался накормить меня и маму, а когда она спросила, почему он сам не ест, сказал, что его мутит при мысли о еде.

Мама смотрела сочувственно: какая еда, если Катарина с Богданом, в логове врага! Вдруг попадется, ее поймают на воровстве? Наверное, страшные картины крутились у Боба в голове.

Однако обошлось. В шесть ноль три пришло сообщение: «Ключ у меня, Бегичи дома. Через десять минут встречаемся».

Мы переполошились, хотя были наготове. Боялись, нас остановят, но администратор, которая увидела нашу компанию возле лифта, улыбнулась и ничего не сказала.

Когда мы вернулись в отель, она спросила маму, не желает ли госпожа забронировать номер, но мама отказалась. Заявила, что мы съезжаем сегодня, в какое время, уточнять не стала. Мама умеет говорить так, что не захочешь лезть к ней с вопросами. Администратор и не полезла. И сейчас промолчала.

Отель выглядел полупустым. Гости разбрелись: кто на пляже, кто на экскурсиях, время ужина еще не наступило. Часть персонала (экономисты, секретари, маркетологи, кадровики, массажисты, уборщики и кто-то еще, я не в курсе, как функционирует отель) разошлась по домам, это нам на руку.

Вот и дверь архива. Присмотревшись, я увидал, что она не обычная, деревянная, а толстая, похожая на дверь сейфа. Уверен: мы на верном пути. Если в кабинете нет ничего важного, зачем нужна бронированная дверь?

Катарины возле нее не было. Она пришла раньше и, стоило нашей процессии подойти, высунула голову в коридор, знаками велела входить.

Когда все оказались внутри, Катарина закрыла за нами дверь.

Помещение было намного больше, чем можно представить. Помните палатку в романах про Гарри Поттера, которая снаружи выглядела маленькой, а внутри была многокомнатной? Вот и к архиву словно применили заклятие незримого расширения.

Посередине стоял стол — кажется, дубовый, старинный, с тумбами. Он был пуст, если не считать лампы с зеленым абажуром на толстой, массивной металлической лапе. Кресло с высокой спинкой и малахитовой бархатной обивкой было им под стать: громоздкое, антикварного вида.

Помещение было лишено окон, вдоль трех стен в несколько рядов выстроились полки. На полках, как и говорил Боб, находились буклеты. Устроено все было, как в библиотеке: буклеты размещались под указателями, были рассортированы по датам и по алфавиту. Четкая система, строгий учет.

Каждый буклет — это человек. Еще живой, но уже обреченный на смерть. Или мертвый, слоняющийся по «Бриллиантовому берегу» неприкаянной тенью. Счет шел на сотни, может, и тысячи. У меня закружилась голова: сколько жертв! Отель работает много лет, в сезон приезжает столько народу! И все эти люди запутались в паутине.

Надо сжечь богомерзкий архив. Огонь все уничтожает, это могучая и безжалостная сила. У мамы есть в кармане зажигалка — серебряное сердечко.

Мне не удалось обдумать это до конца, поскольку…

— Добрый вечер, господа. Как здорово, все в сборе, — сказал Филип Бегич.

Богдан стоял рядом с ним и улыбался. Откуда они взялись? Я в который раз заметил (не без зависти, зачем себе врать), насколько братья хороши: высокие, красивые, искрящиеся успехом, как бриллиант переливается блеском в солнечных лучах.

«Мы глупцы», — уныло подумал я.

Все шло чересчур гладко, пробраться в архив удалось слишком легко. Следовало сообразить, это подстава, ловушка, но мы радостно полезли в нее. Бегичи заметили кражу, сложили два и два.

Но Катарина все еще стояла возле двери, и ключ был у нее в руке.

— Уходи! — крикнул ей Боб.

Она могла спастись. И открыть дверь нам.

Но Катарина, вместо того, чтобы воспользоваться шансом, сделала совсем другое. Пересекла комнату, подошла к Богдану и дала ему ключ на брелоке в виде громадного фальшивого бриллианта со сверкающими острыми гранями.

Богдан привлек Катарину к себе, поцеловал в щеку, продолжая безмятежно улыбаться.

Взглянув на Боба, я понял, что теперь знаю значение выражения «на нем лица нет». Сильнейшее потрясение, боль и пустота, как будто классную доску протерли тряпкой, — вот что это значит.

— Не спешите осуждать вашу подругу, — проговорил Филип. — Она сделала правильный выбор. Призываю вас не суетиться и последовать ее примеру.

— Что происходит? — спросила мама. — Объясните немедленно.

— Госпожа Лазич, вы не в том положении, чтобы требовать, — сахарным голосом произнес Филип. — Незаконно проникли сюда, не имея права находиться в этой комнате. Если я вызову полицию, боюсь, у вас будут проблемы. Но зачем эти сложности? Предлагаю успокоиться и поговорить.

— Катарина, зачем ты врала? Это низко, — не сдержался Боб.

Она прикусила губу.

— Я не врала. Просто рассказала не все.

— Сказала, будто боишься, что тебя подслушивают, а самой нужно было получить от них указания, как себя вести. Тебе велели все выведать и заманить нас. Скажешь, я не прав?

— Прав, — не стала отпираться Катарина.

Ей было неловко. Но нам с Бобом — еще хуже. Как смешны мы были с детскими репликами про «команду».

— Когда ты предала нас? — не успокаивался Боб. — С самого начала притворялась?

Катарина вспыхнула.

— Нет, конечно. Но когда увидела, что написано в буклете…

Филип не дал ей договорить.

— Простите, что перебиваю, но об этом чуть позже. Не стоит превращать беседу в балаган или водевиль с выяснением отношений.

— Чего вы от нас хотите? Что с нами сделаете? — сквозь зубы произнес Боб. — Зачем заперли здесь?

В беседу вступил молчавший доселе Богдан.

— Вы ошибаетесь. Никто не станет удерживать вас насильно. Пришло время поговорить, и здесь мы можем сделать это спокойно и без помех. У вас наверняка много вопросов, мы с братом готовы ответить на них. Если же вопросов нет, можете уйти. Чтобы не осталось сомнений… — Богдан повертел в руке ключ и демонстративно положил его на стол. — Возьмите, откройте дверь и уходите, если желаете.

Мама и Боб переглянулись. Никто не двинулся с места.

— Я так и думал, — подытожил Богдан.

— Итак, если все остаются, начнем, — сказал его брат.

— Кто вы? — спросила мама. — Зачем это? — Она развела руки, указывая на полки с букетами.

— Мы ловцы, — ответил Богдан. — Расставляем сети, собираем урожай. Мы проводники: провожаем тех, кого нужно, туда, куда следует. Чтобы стало понятнее, придется вам выслушать небольшую предысторию.

Мама, Боб и я слушали. Катарина тоже.

— Нас считали счастливчиками, и это вправду было так. Нам с братом повезло родиться у любящих родителей, в обеспеченной семье. Мать с отцом имели возможность дать нам самое лучшее; мы росли, ни в чем не нуждаясь, получили отличное образование, занимались тем, что было по душе. Я — творчеством, искусством, Филип — бизнесом. Но материальные блага — это далеко не все. Знаете, как говорят: некоторые люди настолько бедны, что у них есть только деньги. Так вот мы были истинно богаты: у нас имелись не только они. Филип и я, отец и мать были очень привязаны друг к другу, у нас была крепкая, прекрасная семья. А потом все развалилось. Буквально в секунду. Авария отняла жизни у матери и отца, а меня поставила на край могилы.

Богдан посмотрел на меня. В его взгляде жила боль, а еще — сочувствие и глубинное знание. Никто не понимал меня лучше, чем он! В тот миг я уловил это, ощутил родство со стоящим рядом человеком. Богдан один знал, что такое — быть мною.

— Я вышел из комы, хотя медики считали, я обречен. Как говорил лечащий врач, Господь вернул меня к жизни. — Богдан сухо рассмеялся. — Ошибался: не к жизни, а к существованию в мучениях. «Овощ» — так называют людей в подобном состоянии. Многомудрые доктора не давали ни одного шанса, что я исцелюсь, стану хоть вполовину, хоть на четверть таким, как прежде. Тело мое было полностью парализовано, но разум жив. Врачи не понимали этого, но Филип точно знал. Мы всегда были практически единым целым. Близнец — это не зеркальное отражение тебя, это твой взгляд на себя самого.

Не сговариваясь, Богдан и Филип посмотрели друг на друга.

Рассказ продолжил второй брат.

— Известие об аварии и смерти родителей едва не убило меня. Но Богдан был жив, лишь это держало на плаву. Брат находился в коме, и я молился, каждый день молился, чтобы он вернулся ко мне. Ночевал возле него, не отходил ни на шаг, отлучался только в туалет и в душ. Говорил с Богданом, держал за руку: прочитал, что люди, находящиеся в коме, слышат голоса близких; нужно звать их, тогда есть шанс, что они отзовутся, вернутся.

Филип перевел дыхание. Ему до сих пор тяжело было вспоминать о тех днях.

— Но Богдан не желал возвращаться. Не слышал меня. Я смотрел на неподвижное, белое лицо, которое было копией моего, и видел мертвым себя самого. Умирал вместе с ним. На сорок третий день лечащий врач сказал, что продолжать поддерживать жизнь в теле Богдана бесполезно. Его наблюдали лучшие доктора, целая толпа умников в белых халатах. Я подключил всех, кого мог, тратил деньги, не считая, приглашал выдающихся специалистов, но никто не мог помочь. Как сказали мне в тот день, на последнем консилиуме все сошлись во мнении: мозг Богдана умер, постепенно начнут отказывать другие органы и системы. Процесс необратим. Остается отключить аппараты жизнеобеспечения.

Я слушал Филипа, боясь вздохнуть. Мельком глянул на маму и увидел, какое впечатление производит на нее история братьев. Если я чувствовал родство с Богданом, то она, как никто, понимала Филипа, который в одиночку, как и моя мама, боролся за любимого человека против всего мира: спорил с врачами, не бросал, не сдавался, всегда находится рядом и разделял боль брата, как мама испытывала на себе мою боль.

«Как мы похожи, — думал я. — Как близки наши судьбы!»

Рассказ продолжался.

— Не буду говорить, что почувствовал, услышав приговор врачей. Богдана должны были через несколько часов отключить, умертвить, а мне следовало поставить подпись на документе, разрешавшем убить единственного родного человека. Родители были верующими, мы с братом тоже, и ноги сами принесли меня в больничную церковь. Мама говорила, бог — в душе, молиться можно хоть где, не только в храме, что я и делал, преклоняя колени возле кровати Богдана. Но тогда мне захотелось… — Филип запнулся, — утешения, быть может. Нужно было знать, правильно ли это — отпустить Богдана? Или надежда еще есть? Словом, я пришел в церковь. И не ощутил ничего. Вообще ничего. Просил, умолял сделать хоть что-то, дать знак, облегчить мои страдания, но… Порой говорят: в намоленном месте душа обретает крылья, слышит голос Всевышнего. Но в той церкви не было никого голоса! Всевышний был нем, ему было все равно. Я чувствовал себя букашкой, пылью. Лики с икон взирали на меня безразлично и холодно, а то и насмехаясь над моим горем. «Бог дал — бог взял», — читалось на их лицах. Я чувствовал себя поплавком. Некто закинул удочку, и вот я пляшу на воде, потянут снизу — тону, потом снова подскакиваю. Я не выдержал. Внутри меня все окаменело и в то же время сделалось хрупким, как стекло. Я бесновался, орал в голос, рыдал, проклинал бога, кричал, что не верю в него. Меня вывели, вкололи успокоительное. Люди, как им казалось, понимали. Но на самом деле не понимал никто. Я отринул бога, я больше не мог его выносить.

Филип ненадолго умолк. Богдан подошел, тронул брата за плечо, и тот похлопал его по ладони, давая понять, что все в норме.

— Я проклял бога, отрекся от веры. А утром, когда врачи собрались отключить аппаратуру, а я — подписать разрешительный документ, Богдан пришел в себя. Дни напролет я молился — ничего не происходило. Стоило разочароваться во Всевышнем, как он вспомнил обо мне. Я понимал: это не совпадение. Когда все кругом твердили о милости Господа, о чуде, я знал: это не милость, а наказание. Он вернул Богдана с того света на муки, спас от смерти, чтобы обречь на жизнь, полную бесконечных страданий. Я должен был каждый день смотреть на любимого брата и понимать, что значит — пойти против Всевышнего, не покориться ему, не принять смиренно его волю. Жизнь Богдана должна была стать для меня демонстрацией божьего гнева.

Филип говорил, и в глазах его сверкали искры безумия, экзальтации. Интересно, другие замечали это? Мама, Боб, Катарина слушали, как завороженные.

— Но я не намерен был отступать, решил бороться. Во мне не было раскаяния — только ожесточение. Я понял: если есть суровый Бог, который не любит тех, кто идет наперекор, то есть и тот, кто противостоит ему. Скоро я понял, что он более милосерден.

Филип посмотрел на брата.

— Богдан оставался в больнице, я, разумеется, тоже. Врачи настаивали на очередном прогнозе: полная неподвижность. Прошло три недели, как Богдан вышел из комы. Он по-прежнему не мог говорить и двигаться, но что-то внутри меня знало: это временно, надо подождать. Однажды в предрассветный час меня разбудил странный сон, будто я слышу голос, который зовет меня, но не могу понять, кто со мной говорит. Едва открыв глаза, я сообразил: голос звучит наяву. Не просто чей-то голос — меня звал Богдан! Он снова говорил! Я подскочил к кровати и увидел, что глаза брата закрыты. Богдан спал, но губы его шевелились, он произносил мое имя, звал меня. Взяв брата за руку, я говорил, что слышу, что я здесь. Глаза Богдана распахнулись и… Я понял: на меня смотрит не брат. Кто-то другой говорил со мной через Богдана, смотрел на меня его глазами.

— Что он сказал? — вырвалось у мамы.

— Пообещал, что брат исцелится. Полностью. И взял с меня обещание служить, — тихо ответил Филип. — Я обязался, и держу слово.

— В чем заключается служение? — Боб произнес слово так, будто выплюнул его.

Филип не услышал.

— Я послал подальше врачей с их лечебными протоколами, схемами, капельницами, советами. Забрал брата из столичной больницы и перевез сюда. Доктора предрекали провал, были уверены, что скоро я вернусь с поджатым хвостом. Говорили, лучше сдать Богдана в специализированную клинику, потому что ухаживать за такими больными, не имея сноровки, невозможно.

Он посмотрел на маму.

— Догадываюсь, что и вы прошли через это. Но не отступили. Не сдался и я. — Братья поглядели друг на друга и улыбнулись одинаковыми улыбками. — Мы справились на отлично. Уже через несколько дней Богдан начал двигать пальцами, потом — правой рукой. Выздоровление стремительно набирало обороты: брат сумел повернуть голову, сжать пальцы в кулак, согнуть ногу в колене, заговорил. Все происходило шаг за шагом, день за днем, неуклонно, без срывов. Доктора, время от времени приезжавшие осматривать Богдана, разводили руками: такого быть не могло. Темп выздоровления, последовательность восстановления — все шло вразрез с представлениями современной медицины. Чудо, восклицали они, и я не спорил. В отличие от врачей, я точно знал: именно оно, никакая не случайность. А еще мы с братом знали, кто его сотворил.

— Тот, кому вы служите, — взволнованно сказала мама. — Вы понимаете, кто это? Он противопоставляет себя Господу, следовательно…

— Господин. Так мы зовем его. Знаем его волю, она открылась Богдану, когда он был в коме, когда был заперт в своем теле — немой, недвижимый, но путешествующий на крыльях разума.

При этих словах я почувствовал, как сжалось мое сердце.

Богдан цепко глянул на меня.

— Брат и сейчас слышит его голос, когда Господин пожелает обратиться к нам. На самом деле все просто: люди приезжают в отель «Бриллиантовый берег», вручают себя Господину. Наши постояльцы ставят подпись, как я когда-то должен был расписаться и тем самым дать разрешение отпустить брата, позволить ему умереть. Мы ловцы и проводники, наша задача — сохранять отель привлекательным, желанным, поддерживать порядок внутри, следить, чтобы поток гостей не иссякал, чтобы они совершали то, что требуется Господину. «Бриллиантовый берег» вроде переправы с одной стороны бытия на другую, а мы присматриваем за ней. В общем-то, это все.

— Переправа? Больше похоже на воронку, в которую засасывает людские жизни и души, — заметила мама.

— Вы заплатили непомерную цену: сотни людей, сотни человеческих душ за одного Богдана! — воскликнул Боб.

— Интересно, что думает на этот счет госпожа Лазич? — мягко поинтересовался Филип. — Думаю, она не колебалась бы, предложи ей кто-то способ исцелить сына.

Мама собралась ответить, но Богдан не дал.

— Не нужно преувеличивать, делать из нас убийц. Знаю, что вы скажете: страдают невинные дети, старики, хорошие люди. Но не всякий человек попадает в «Бриллиантовый берег». Я приведу пример, многое прояснится.

Богдан взглянул поочередно на меня и Катарину.

— Вы оба видели призрак молодой красивой женщины в зеленом вечернем платье, в волосах у нее была золотая заколка в виде бабочки.

Катарина кивнула, я прикрыл глаза.

— Это Мария.

— Твоя невеста? — пораженно спросила Катарина.

— Бывшая невеста, — поправил Богдан. — Она бросила меня сразу после аварии. Доктора сказали ей, если я и выберусь из комы, то останусь глубоким инвалидом.

— Помню, ты говорил. Мария вскоре начала встречаться с твоим другом.

— Но история на этом не закончилась. Отношения их не заладились. Мария осталась у разбитого корыта, но вдруг подоспела весть, что я жив, здоров и процветаю. Мария сообразила, что просчиталась. Такие люди — корыстные, алчные — думают и чувствуют одним местом: кошельком. Узнав, что я по-прежнему одинок, Мария явилась в отель — хватило совести! — и начала меня обхаживать. К тому моменту я знал ей цену, прекрасно видел, чего она добивается, устраивая этот цирк: лживые слова, лицемерные ужимки, наигранные слезы. Мария говорила, все, чего она хочет, — вечно оставаться подле меня. Что ж, ее желание сбылось. Но подумайте: будь Мария порядочной, искренней, стала бы вести себя подобным образом? Нет сил жить с больным человеком — уйди, это, по крайней мере, честно, я ее понимал. Не всякий справится с таким грузом. Но притворяться, что любишь, втираться в доверие, лгать ради денег, вдобавок проделывать это с человеком, который едва выжил! Не будь в ней этой гнили, не приехала бы, не угодила, как вы говорите, в воронку. Мария сделала выбор.

Богдан раскраснелся: случившееся по сей день задевало его за живое.

— Здесь нет лишних, безгрешных и непорочных. Даже если вести речь о тех, кого вы успели узнать, кто не должен ответить за содеянное? Эгоистичная, наглая Анастасия, виновная в смерти сестры Данки? Отец Милана, который постоянно изменял жене, а в итоге завел вторую семью с ее лучшей подругой, той, что пользовалась алой помадой? Сам Милан, который, что бы ни говорил, был косвенно повинен в смерти друга? Омар не просто так бросился через дорогу: Милан наговорил ему гадостей, и мальчик в слезах рванулся прочь. Список можно продолжить, но основная мысль, думаю, ясна. «Бриллиантовый берег» показывает людям, насколько они черны.

— Это подмена понятий! — Боб сжал челюсти. — Каждый не без греха. Есть ли безгрешные люди на свете?

— Позвольте, я подытожу, — проговорил Филип. — Мы, ловцы, ставим сети широко, в основном, с помощью Сети. Прошу прощения за игру слов, но реклама в Интернете — наиболее действенный способ. Однако приезжают не все повально, как вы понимаете. Каким образом идет отбор? Нас не касается.

— Есть гости, которые нужны Господину по определенным причинам; есть люди с червоточиной (этим в любом случае не избежать было встречи с ним); есть и те, кому не повезло оказаться не в том месте не в то время. Всегда есть те, кому не везет, верно, Боб? — улыбнулся Богдан.

Боб скрипнул зубами. Я спросил себя, как мне мог нравиться Богдан? На вид красивый, деликатный, интеллигентный, вон и Катарина повелась. А на деле — если и есть в ком гнильца и червоточина, так в нем!

— Впрочем, как ты справедливо заметил, безгрешных нет, каждому найдется, за что ответить. Филип, прости, я перебил тебя.

— Выражаясь канцелярским языком, мы оформляем тех, кто оказался в отеле. Но и давших обещание, поставивших подпись, Господин забирает не сразу, у большинства впереди годы, порой десятилетия, прежде чем пробьет час и души их вернутся сюда.

«У Сары не было десятилетий. Даже одного года не было. Как и у Милана», — подумал я.

— Хотя бывает по-разному, — прочтя мои мысли, сказал Филип. — Но не нашего ума дело, кому сколько отмерено. Душа в любом случае бессмертна.

Богдан тонко улыбнулся, словно принимая подачу, и подхватил:

— В подлунном мире всегда идет борьба за душу человека, об этом десятки авторов писали, вся мировая литература на том зиждется. Где-то — допустим, в монастырях, в церкви, в мечети — громче звучит голос Господа. Но должны быть и места, где отчетливее слышится шепот Господина. Это справедливо, у обоих должно быть право вербовать сторонников. «Бриллиантовый берег» — одно из таких мест. Поставив собственноручную подпись, наши дорогие гости начинают слышать глас Господина, он для них больше никогда не умолкает, даже если они уезжают отсюда.

— Это происходит обманным путем, человек не подозревает, на что соглашается! — возмутился Боб.

— Господина называют Лукавым, как известно, — невозмутимо произнес Филип. — У каждой стороны свое оружие в вечном споре. Разве Господь всегда справедлив? Разве не ропщут люди на слепоту и жестокость Всевышнего?

— Полагаю, пора прекратить теологический спор: мы не смыслим в подобных вещах, — заметил Богдан. — Теперь, когда в общих чертах все ясно, стоит перейти к предложению, которое желает сделать Господин.

Братья и слова не успели сказать о предложении, но я уже понял: решение (принять его или нет) окажется сложным. Однако не представлял, что настолько.

Филип повернулся в мою сторону.

— Предложение касается Давида. Необходим будет его ответ. Госпожа Лазич, вы поможете нам?

Мама, помешкав, ответила, что кто-то должен сходить в номер за алфавитной доской.

— Я принесу ее, — сказал Филип. — А Богдан пока изложит суть.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, не потрудившись запереть ее. Снова давал понять: никто никого не держит. Воистину, к чему замки? Боба накрепко привязывает к «Бриллиантовому берегу» его подпись на буклете, а нас мамой — сам Боб.

Богдан улыбнулся мне, как старому другу.

— Давид — самый необычный гость за все время существования «Бриллиантового берега». Бронируя номер, госпожа Лазич предупредила, что ее сын прикован к инвалидному креслу. Однако не сказала ни слова о его полной неподвижности и, следовательно, неспособности поставить подпись на документе. Это выяснилось в момент заселения, когда отменить бронь, не навредив репутации отеля, было невозможно. То есть Давид, как мы позже узнали, сконцентрировав усилия, способен что-то черкнуть, пошевелить рукой не хаотично, а по желанию. Но как объяснить и ему, и Бобу, и людям вокруг, зачем мучить больного человека, заставляя предпринимать невероятные усилия? Мог начаться скандал, что-то непременно попало бы в Интернет — люди в наши не расстаются с телефонами. Нет, демонстрировать важность ритуала, привлекать ненужное внимание к подписи документа мы не могли, ведь считается, что буклет и все с ним связанное — лишь симпатичный маркетинговый ход, так и должно было оставаться. Поэтому Давид, единственный из всех постояльцев, заселился, не попав под власть Господина. Мы не знали, чем это обернется, полагали, что совершили промах, недополучив информацию, однако вскоре выяснилось, что появление Давида — счастливый случай. Или никакой не случай, ведь, как я и говорил, никто не оказывается в отеле вопреки воле Господина. Мне не ведомы его планы, я не знаю, когда Господин решил, что Давид нужен и важен, но вскоре нам сообщили: присутствие мальчика желательно.

— Зачем вам мой сын? — отрывисто спросила мама.

— Секундочку. Для начала необходимо уяснить кое-что. Считается, что договор с дьяволом скрепляется кровью, но на самом деле субстанция не важна. Расписаться можно молоком или водой, чернилами или шариковой авторучкой. Договор вступит в силу в любом случае. Это первое. Второе. Поставив подпись и тем самым передав себя Господину, человек не может стереть ее, отменить или уничтожить договор иным образом. Он вообще не сможет причинить вред отелю и его хозяевам.

— Я пробовала, — произнесла Катарина и торопливо пояснила: — не вредить отелю, а сжечь свой буклет. Обнаружила слова, вкрапленные в правила, испугалась и попыталась. Он загорелся, но огонь был холодным. Языки пламени лизали бумагу, а буклет оставался нетронутым. Ни малейшего вреда! Даже горелым не пахло. «Рукописи не горят», — сказал Воланд в книге «Мастер и Маргарита». Есть такой русский писатель, Михаил Булгаков.

Катарина, похоже, сбилась с мысли. Кстати, книгу я читал. Воланд — это дьявол, который посетил Москву. То, что договор с нечистым так просто не уничтожить, что буклеты — это не обычная цветная бумага, логично.

— Не только рукописи не горят, как выяснилось, — снова заговорила Катарина. — Я смотрела, как огонь проигрывает бой, и услышала стук в дверь. Это был Богдан. Он пришел, чтобы рассказать мне обо всем.

— Как только Катарина сделала попытку уничтожить договор, мы тотчас узнали — так происходит всегда. Впрочем, такие случаи единичны, а случай Катарины так и вовсе — единственный.

Богдан смотрел на нее так же, как и Боб. Она застенчиво улыбнулась в ответ. Никому из присутствующих не стоило объяснять, чем уникален случай Катарины. Пасторальная картинка: невинная пастушка и ее жених! Смотреть противно.

Филип вернулся с алфавитной доской в руках и передал ее маме.

— Очень вовремя, — сказал Богдан брату. — Итак, кроме нас с Филипом и Давида в отеле «Бриллиантовый берег» нет людей, которые заселились бы, провели тут ночь, не подписав договор. Но Давида отличает не только это.

Теперь Богдан обращался лишь ко мне.

— Ты обладаешь колоссальной внутренней, духовной силой. Сразу почувствовал, что «Бриллиантовый берег» отличается от других мест; уловил, как «ломается» здесь время и пространство, как смыкаются временные пласты. Ты не просто временами видишь обитателей иного мира (это случается с чувствительными людьми), но можешь контактировать с ними, покидать собственное тело, перемещаться между реальностями. Способности будут развиваться, ведь тебе лишь семнадцать.

«Смогу выходить из тела по желанию, произвольно?» — подумал я.

— Господина впечатлила также и твоя храбрость. Испуганный, ты мужественно боролся со страхом, не имея возможности пожаловаться, поделиться с кем-то. Физические способности твои ограничены, Давид, но способности разума, воли, духа — мощны и безграничны.

— Да, мой сын таков, — сказала мама. — Повторяю вопрос: зачем он вам понадобился?

Богдан чуть заметно поморщился.

— А то вы не поняли! — сказал Филип. — Господин предлагает Давиду стать таким, как мы. Ловцом. Проводником. Господину нужен еще один, назовем это так, «Бриллиантовый берег».

— Расширение бизнеса, — фыркнул Боб.

Братья не прокомментировали его реплику.

— Госпожа Лазич, ваша семья богата. Если честно, денег куда больше, чем было у наших родителей. Сможете купить или построить отель, куда будут приезжать люди со всего света.

Я дал маме знак, что готов ответить, и она взялась за доску.

— Зачем мне продавать душу дьяволу? Я не расписывался, не соглашался служить ему. И не собираюсь. Я не завишу от него.

— Эх, молодость, — усмехнулся Филип, — ты категорична и опрометчива.

— Награда тебя устроит, поверь, — добавил Богдан.

— Награда? — спросила мама. Выражение ее лица было напряженным, сосредоточенным.

— Вдумайся, Давид, сможешь жить полнокровной, полноценной жизнью. Через пару месяцев встанешь на ноги, сможешь бегать, плавать в море, знакомиться с девушками, говорить! Только представь: больше никаких айтрекеров и алфавитных досок! Исцелишься и больше ничем не заболеешь. Сможешь, если пожелаешь, наказать тех, кто смеялся надо тобой, презирал, унижал и обижал тебя и твою маму. Я знаю, в твоем сердце есть ярость — и она справедлива! Ты можешь дать ей выход. Твой выбор не сделает тебя изгоем. Филип встретил Ольгу, я и Катарина нашли друг друга, у тебя тоже появится возлюбленная. Та, кому ты откроешь сердце, расскажешь правду, и она все поймет, образно говоря, встанет с тобой под одни знамена.

— Зачем вы притворяетесь понимающими, добрыми? Если не соглашусь, вы не отпустите нас с мамой, — сказал я. — Катарина уже ваша, она и рада. Боб обречен. — Мы с ним посмотрели друг на друга. — Прости, Боб. Если бы не я, ты жил бы себе и жил припеваючи.

Мамин голос дрожал, когда она произносила мои слова.

— Дружище, а ну-ка прекрати! — запротестовал Боб.

— Это правда.

— Лишь отчасти, — заметил Богдан. — Подпись Боба нельзя отозвать, я вам объяснил. Но вы двое уйдете. И тогда… — Бегич повернул голову, заглянув маме в лицо, и быстро, жестко произнес: — Давид, ты останешься до конца дней недвижимой колодой, а твоя мать умрет через пару месяцев. Сколько дают доктора, госпожа Лазич? Не напомните?

Мама выронила доску и бросилась ко мне. Что-то хрустнуло у нее под ногой: видно, она нечаянно наступила каблуком на доску, та треснула. Мама не обратила внимания, с плачем упала на колени возле моего кресла, обнимая, желая защитить от страшной правды. Она всегда защищала меня от всего на свете. Только есть вещи, против которых даже мамина любовь бессильна.

— Как вы смеете? Подонки! Вы оба! — кричала она. — Давид, не слушай! Все совсем не так!

Но мне и не нужно было слушать Богдана. Мама говорила неправду: все было именно так. И я знал это, только забыл.

Слова Богдана будто ударили кулаком по перегородке в моем мозгу. За той перегородкой таилась истина, которую мое сознание стремилось скрыть от меня, спрятать. Я говорил, что не помню многого из того, что вижу во время призрачных путешествий. Мне открывалось знание, но, возвратившись, я счастливо забывал обо всем.

Ледяной поток правды пролился на меня — разом, одномоментно, и я вспомнил, что так сильно потрясло меня. Не у стоматолога была мама в день, когда я поперхнулся, а у онколога; сидела в машине, собираясь с силами, держа в руках заключение докторов. Сейчас мне было ясно, почему на душе после последнего пробуждения было невыносимо тяжело. А как иначе, если горе засело в душе, и пусть я умудрился не помнить о нем, но оно было живо, оно грызло, рвало меня железными крючьями!

Я знал, что за неотложные дела были у мамы, почему она отправила нас с Бобом к морю, а сама не поехала, хотя прежде мы не разлучались надолго. Знал про смертельный диагноз, приговор врачей, отпущенный маме срок и ее стремление обустроить мою дальнейшую жизнь.

Как вообще можно было забыть о таком?!

— Согласившись, ты не только станешь здоровым человеком, но и спасешь от смерти маму, — голос Филипа звучал по-кошачьи, вкрадчиво. — Разве не должен ты отблагодарить ее за годы самоотверженной преданности и любви? Да и Боб сможет остаться подле вас. Господин позволит! Он великодушен и щедр, награждает тех, кто верно ему служит.

— Ты, мама, Боб, — вторил брату Богдан. — Есть о чем поразмыслить, не так ли, Давид?

Мама медленно поднялась с колен, поправляя растрепавшиеся волосы. Больше не плакала, лишь всхлипывала тихонько. Доску с пола не подняла, поэтому у меня не было возможности поговорить с ней, ответить Бегичам. А может, доска не просто треснула, а развалилась на куски, стала непригодной — мне не было видно.

«Сможешь обходиться без доски. Станешь говорить свободно, как другие люди», — прозвучало в голове. То ли я подумал, то ли кто-то другой произнес.

— Давид каким-то образом должен подтвердить свой выбор?

Бегичи переглянулись. Я не раз замечал, как они, не сговариваясь, синхронно поворачивают головы, смотрят один на другого. Может, им и разговаривать не надо, один брат запросто читает мысли другого?

Филип жестом фокусника вытащил из внутреннего кармана два буклета.

— Давиду нужно поставить подпись. На сей раз этого не избежать.

— Его руки двигаются, но…

— Да-да, это непроизвольные движения, но нам известно: при должной сосредоточенности, если ему помогут удержать авторучку, Давид сумеет начертать пару букв, подтверждая свою волю.

— У вас два буклета, — заметил Боб.

Филип положил их на стол.

— Второй для госпожи Лазич. Она еще не наша гостья и, строго говоря, не имеет отношения к «Бриллиантовому берегу»: не подписывала, не заселялась, не ночевала. Но нужно передать себя Господину. Подтвердить свою волю, дать гарантию лояльности, если мне будет позволено так выразиться.

— Давид, не ведись на это! — горячо сказал Боб. — Это шантаж, они сделают твою мать заложницей, чтобы ты не передумал, не пошел против них. Чтобы у тебя не было пути назад!

— Мы объяснили преимущества…

— Прекратите! — заорал Боб. — Преимущества?! Госпожа Лазич, вы православная христианка! Они предлагают вам и Давиду добровольно продать душу дьяволу. Но земная жизнь скоротечна, а душа бессмертна…

— Хватит, Боб, — на этот раз его перебила мама. — Довольно читать мораль. Не тебе рассуждать о таких вещах. Ты здоров, никогда не был болен ничем тяжелее простуды. Понятия не имеешь, каково провести жизнь в инвалидном кресле. Или умирать, зная, что твой больной ребенок остается один, никому не нужный, беззащитный перед жестоким миром.

Боб хотел возразить, но не стал. Ссутулился, опустил голову.

Бедный Боб! Мне хотелось все объяснить ему, но я не мог.

Оставалось надеяться, что он поймет. И, как всегда, поможет, поддержит.

Мама повернулась ко мне.

— Доска сломана, Давид. Ты не сможешь высказаться. Но, надеюсь, это ненадолго. Скоро ты обретешь голос. Я поставлю подпись, дам согласие, чтобы тебе было легче решиться.

— Вы поступаете верно, госпожа Лазич. Как любящая мать и умная женщина, — произнес Богдан.

Мама не слушала его, она неотрывно смотрела на меня.

— Ты всегда доверял мне, сынок. Ты же понимаешь, я никогда не стала бы действовать против твоих интересов?

Я моргнул: да.

— Сейчас я поставлю подпись, пути назад у меня не будет. Я буду зависеть от тебя. Поэтому ты сделаешь то, что должен. Так ведь?

И снова я моргнул.

— Умница, — сказала она; в голосе слышалось облегчение.

Как будто у меня был выбор. Это же как в «Крестном отце»: предложение, от которого невозможно отказаться.

Мама подошла, снова склонилась надо мной, поцеловала, взяла за руки. В глазах ее блестели слезы. Как много всего свалилось на нее! Если бы я мог утешить маму, сказать, как мне жаль.

— Ты никогда не пожалеешь об этом, поверь.

Затем она резко поднялась. Слезы высохли, лицо побледнело еще больше. Я понимал, насколько сильно мама нервничает, как сложно ей решиться. Боб прав: она христианка, ходит в церковь, молится. Расписаться в верности дьяволу, отмахнуться от Господа росчерком пера такому человеку гораздо сложнее, чем атеисту.

Но иного выхода нет.

И награда — нужно же помнить о награде.

— Остановитесь, — глухо сказал Боб.

Мама подошла к столу. Филип придвинул к ней буклет, на котором было написано ее имя, щелкнул авторучкой.

— Мне жаль, что ты не понимаешь, Боб, — сказала мама и взяла авторучку из рук Бегича.

— Все повернулось не так, как планировалось, не так, как мы ожидали. Это случается. Просто помни: мы — одна команда, — внезапно проговорила Катарина, глядя на Боба. — Только это имеет значение, это всё извиняет и всё объясняет.

Если бы я уже не был обездвижен, слова Катарины парализовали бы меня, честное слово.

Филип открыл буклет на нужной странице.

— Добро пожаловать в клуб, госпожа Лазич.

Не колеблясь больше, мама поставила подпись.

Я следил за тем, как ручка скользит по бумаге, и думал, что обратно не повернешь. Было грустно? Наверное, но точно не скажу. Я был сосредоточен на том, что произойдет дальше.

Братья Бегичи заметно расслабились. Видимо, до последнего не были уверены в решении мамы. Заставить ее подписать невозможно, можно лишь уговорить, а если она не согласилась бы, то и я тоже. План провалился бы, и их Господин, скорее всего, за такое по головке не погладит.

Филип и Богдан улыбнулись друг другу. Катарина, которую Богдан все это время держал возле себя, то обнимая, то касаясь ее руки, выглядела так, будто ждала чего-то, прислушивалась.

— Твоя очередь, Давид.

Филип приблизился ко мне с буклетом в руке. Пролистнул до нужной страницы, открыл.

— Госпожа Лазич, сыну понадобится ваша помощь. Придержите его руку? Скоро необходимость в этом отпадет.

Когда я вспоминал этот момент, то думал: все могло пойти иначе, если бы Филип пожелал сделать это сам. Если бы не утратил бдительности. Доверяй, но проверяй, так говорится? Или же дело не в бдительности, а в том, что ему неприятно было прикасаться ко мне — моим скрюченным, сведенным судорогой, слабо шевелящимся рукам? Часто встречающаяся брезгливость здорового человека к больному подвела его.

Филип пристроил буклет у меня на коленях и стал ждать, что мама вложит авторучку в мою руку, поможет удержать. Далее мне следует сделать мышечное усилие, чтобы оставить на бумаге хотя бы штрих. Необходимо сконцентрироваться, на это потребуется время (повторю, что целенаправленно пошевелить рукой у меня получается в одном случае из ста). Но то, что я буду стараться, — уже доказательство моего согласия, не так ли?

Однако вместо того, чтобы дать авторучку мне, мама стремительно развернулась к Филипу, выкрикнула: «Давай, Давид!» и вонзила авторучку Филипу в щеку.

Не знаю, куда она планировала попасть, но ей нужно было обескуражить Филипа, заставить отвлечься от меня.

Ведь рука-то моя уже была занята: в сведенной ладони зажата мамина зажигалка!

Вот скажите, случайно ли вышло, что мама вновь закурила и начала всюду носить ее с собой? Она умудрилась передать мне зажигалку, когда обнимала перед тем, как расписаться. Говорила о выборе, о том, что не будет пути назад, и я сообразил: мама что-то замышляет. Гадал только, что именно. А едва серебряное сердечко очутилось в моей руке, сразу понял.

Все очень просто, вы ведь тоже поняли?

Я — особый гость. Никто, кроме меня, не находился в отеле, не совершив сделку с так называемым Господином, не проникал в тайны «Бриллиантового берега», будучи независимым от воли его хозяина. Я давно сообразил: нечто защищает меня от мертвых обитателей «Бриллиантового берега», делает неуязвимым, и лишь в последние часы все прояснилось.

Смотрите, как идеально продумано: поставив подпись, гость становится слугой дьявола, не может противиться воле своего хозяина, нанести урон, навредить «Бриллиантовому берегу», даже если и захочет, и заподозрит плохое (как Милан, например). Блестящая защита, которая дала сбой только на мне, калеке, неспособном говорить и ходить.

Ведь я-то — другое дело. Я — гость, так и не ставший слугой!

Если кто и способен разрушить воронку, куда засасывает людские жизни и души, как назвала «Бриллиантовый берег» мама, то только я.

Хотя, возможно, и я не смогу… Пока не проверишь — не узнаешь.

Вот мы с мамой и решили проверить.

Сразу поняли друг друга, как понимали всегда. Нам не нужно было обсуждать план, мы привыкли к обоюдному доверию, научились читать по глазам. Я прекрасно знал, чего ждет от меня мама: я должен поджечь буклет. Что дальше? Что выйдет из нашей затеи? Ни она, ни я понятия не имели, но важна попытка.

В некоторых случаях и попытка засчитывается как победа!

Как только зажигалка попала мне в руки, я стал концентрировать на ней мысли, волю. Надеялся, что сумею нажать на кнопочку, она совсем не тугая, это должно быть легко. Еще верил, что Боб сообразит, подключится. Или поможет мама.

Но все стало происходить очень быстро и совсем не так.

Мама, ослабевшая от болезни, задела Филипа по касательной. Тот отреагировал моментально, успел уклониться. Стержень авторучки оцарапал его кожу, но и только. Скорее инстинктивно, нежели специально, Филип оттолкнул маму от себя, не рассчитав силу. Мама попятилась, неловко подвернула ногу и упала. Окажись позади нее пустое пространство или стеллаж, все обошлось бы, но…

Сзади был стол, и мама, падая, ударилась виском об угол.

Упала и замерла, не шевелясь больше.

— Госпожа Лазич? — позвал Богдан.

Катарина стояла, вытаращив глаза, прижимая ладони к щекам. Я замычал от ужаса, меня словно скрутило дугой, а Филип, подскочив, выбил зажигалку у меня из руки.

Хотел, наверное, забрать себе, но снова не рассчитал свою силу, с которой бил, и мою, сжимающую ладонь, поэтому зажигалка отлетела куда-то, а проследить, куда, Филип, не успел, потому что на него налетел Боб.

Богдан и Катарина стояли чуть поодаль. Богдан растерялся, вид у него был, как у человека, который только что проснулся и никак не сообразит, что происходит. Он сделал неловкое движение к двери (может, хотел выскочить, позвать охрану), но мгновенно передумал и, желая помочь брату, подскочил к дерущимся Филипу и Бобу, которые повалились на пол, сцепившись, сопя и рыча, как звери.

— Увози мальчишку, — крикнул он Катарине через плечо, — потом решим, что…

Бегич не смотрел на Катарину, поэтому не заметил, что она, метнувшись к столу, схватила тяжелую лампу с абажуром и, не раздумывая, обрушила ее на голову Богдана.

Тот рухнул мешком, не издав ни звука. Катарина выронила лампу и ошеломленно смотрела на него: наверное, ей впервые довелось ударить человека. К тому же почти жениха. Абажур разбился, разлетелся на осколки.

Рассказываю об этом дольше, чем все происходило. В действительности события не заняли и минуты. И, по большому счету, мне ни до кого не было дела, даже про сатану окаянного с его договором я позабыл. Смотрел лишь на маму, на то, как подогнута под тело ее рука, под каким углом вывернута шея, и чувствовал: внутри меня рвется, ломается, обрывается.

Это как если бы вы стояли на твердом полу, а он неожиданно исчез, вы повисли в воздухе и вот-вот рухнете в пропасть. Или пили воду, а в стакане оказалась соляная кислота.

Или проще: вот вы были, дышали, думали — и вот вас нет.

— Мама! — закричал я что есть мочи, но не услышал своего крика.

Меня сжало со всех сторон, а в следующий миг я стоял возле кресла, на котором сидел. Смотрел сам на себя — вялого, с закатившимися глазами, повисшими руками, запрокинутой головой.

На этот раз мне не понадобилось оказаться при смерти, чтобы выскочить из тела. «Способности будут развиваться», — сказал недавно Богдан. Но сейчас дело было не в развитии, а в том, что возле черты оказалась мама.

В архивной комнате господствовал хаос: Катарина, Боб, Богдан и Филип — каждый вел свою битву. Но на какое-то время все замерли, будто на стоп-кадре, не шевелились.

Мое тело лежало в инвалидном кресле, мамино — возле стола.

Сама она стояла рядом со мной.

— Мама! Мама, почему ты…

— Какой у тебя красивый голос, — сказала мама. — Как здорово слышать его.

Она больше не выглядела изможденной, слабой, больной. Передо мной была молодая, цветущая, красивая женщина. Все верно: болезнь точит тело, но не дух. Мама подошла ко мне, нежно коснулась лба, провела рукой по волосам.

— Нам нужно попрощаться, Давид, — произнесла она. — Ты понимаешь, что случилось.

— Нет-нет! Не хочу! — Я затряс головой, сжимая кулаки. — Поганый убийца!

— Это все равно скоро случилось бы, ты знаешь. Мне оставались считаные месяцы, Филип даже оказал услугу, позволив уйти без страданий, мучений.

Отомстить гаду! Разорвать его на куски! Я мог думать только об этом, не было на свете кары, которую я не желал бы обрушить на голову Филипа.

— Это случайность, Давид. Каким бы он ни был, убивать меня Филип не собирался. В любом случае, он будет наказан за свои деяния, но ты не должен тратить ни дня своей жизни, чтобы мстить или добиваться человеческого правосудия. Договорились?

— Мама, какой «моей жизни»? О чем ты?

— Я сделала все, что должна была, ты ни в чем не будешь нуждаться. Ухожу спокойно и хочу знать, что ты будешь жить дальше.

— Не смогу… Как я буду без тебя…

Понимаю, как эгоистично звучит. Я думал, говорил о себе, только о себе.

— Сможешь. Ты сильный. Очень сильный. Настолько сильный, чтобы разрушить это место.

Я не хотел слушать, и поэтому снова стал твердить, что не могу остаться один, без нее, что мне не нужна эта жизнь — тяжелая, беспросветная, черная.

— Сейчас мы оба свободны, почему не уйти вместе?

Мама взяла меня за руки.

— Послушай меня. Я не смогу уйти. Если ты сейчас захочешь последовать за мной, мы все равно окажемся по разные стороны. Договор не был расторгнут, «Бриллиантовый берег» меня не отпустит. Я буду блуждать здесь, как и остальные неприкаянные души, а в любой момент, когда пожелает, дьявол заберет меня в ад. Ты же не хочешь этого? Не допустишь?

Разве я мог отступить? Бросить маму здесь прислужницей нечистого? Простой способ оставить все, как есть, и пусть эти люди сами разбираются, не годился. Маму я не предам ни за что.

— Не только меня, — сказала мама в ответ на мои мысли.

Она смотрела на Боба и Катарину. Время все еще было замершим, стрелки окаменели, секунды остановились, давая нам возможность поговорить. Впервые в жизни поговорить, как разговаривают все люди.

— Боб всегда будет за тебя горой. Он настоящий человек. Правильный, добрый, честный. Нам с тобой повезло его встретить. И Катарина не подвела…

Мама оборвала себя на полуслове, обняла меня, прошептала:

— Время пришло. Чувствуешь? Сейчас ты вернешься, мы расстанемся. Но ты же знаешь, это не навсегда!

В этом пласте реальности я мог свободно говорить, но… Слова не шли, застревали в горле, непролитые слезы распухали огромным комом.

— Знаю, ты не злишься, что я решила за нас обоих. Ведь не злишься? — Я помотал головой. — Лукавый прельщает, но лишь глупцы ему верят. Он не может даровать здоровье, любовь, благо, от него не может исходить добро. За ним стоит лишь тьма, его подарки отравлены, а обещания ядовиты. Преподнесенное им временно, а расплата за дары будет длиться вечно.

Понимал ли я? Конечно. Но не стану врать: слушая Богдана и Филипа, представлял, как встану на ноги, подчиню себе свое тело, а вместе с ним — мир.

Кто-то из братьев сказал, что во мне есть ярость, но это не так. Во мне живут отчаяние и тягучее чувство безысходной тоски, и это настолько сильные чувства, что я мог бы, как говорит мама, прельстится. Я часто думал, что все бы отдал, лишь бы перестать их испытывать. Готов ли был продать за избавление свою душу? Да, наверное.

Но только свою. Не мамину. Маму обречь не сумел бы.

Поставив подпись, она не оставила мне возможности выбрать злую, темную сторону. Мама рискнула, сделала себя моей заложницей — и это сработало.

— Я горжусь тобой! И так тебя люблю, — сказала она.

Внезапно я понял, как много хочу сказать маме, поблагодарить за все, попросить прощения и благословения. Глупо, ужасно, что в наши последние с нею мгновения я стоял и молчал, как пень, боялся разрыдаться, как маленький.

— Я тоже люблю тебя, мама. Больше всех на свете люблю.

Услышала ли она? Надеюсь, очень надеюсь.

Через секунду я оказался в своем теле, в опротивевшем кресле. На коленях лежал буклет. Я осознал, что на этот раз, вернувшись, ничего не забыл и не забуду, разговор с мамой останется в моей памяти навсегда.

В этот же миг неподвижная картинка пришла в движение.

Катарина подбежала ко мне. Боб нокаутировал Филипа, тот потерял сознание. Богдан пришел в себя, стараясь подняться с пола.

Я старался не смотреть на тело мамы, чтобы не потерять самообладания. Мне нельзя быть слабым. Я не могу ее подвести.

— Зажигалка, — прохрипел Боб, оглядываясь.

Катарина тоже стала озираться в поисках, но повезло Богдану, который успел поднялся на одно колено и заметил, что серебряное сердечко лежит в метре от него. Бегич потянулся за зажигалкой и едва не схватил, но Катарина, проследив за его взглядом, опередила Богдана.

— Она у меня!

— Придурки! Глупцы!

Боб подошел к нему, взял за плечи, встряхнул.

— Не рыпайся, понял?

Катарина присела возле меня, вложила зажигалку мне в ладонь, отведя руку таким образом, чтобы она перевешивалась через ручку кресла. Буклет она держала над полом.

— Сделать это за тебя? — тихо спросила она.

Я смотрел, не моргая.

— Нет? Ты сможешь сам?

Я знал, что смогу, и мне не надо было долго сосредотачиваться, бороться с неуверенностью и страхом не справиться. Удивительно, невероятно, но я чувствовал пальцы правой руки!

Отвечая на вопрос, я моргнул. Катарина поднесла буклет ближе, и я сделал то, что другие люди делают раз за разом, вовсе об этом не задумываясь: нажал на кнопочку. Без затруднений, свободно, непринужденно!

И в тот же миг вспыхнуло пламя.

— Горит! — восторженно проговорила Катарина, глядя на буклет, который держала.

Но горел не только он. В ту же секунду вспыхнули все буклеты, которые находились в архиве. Загорелись разом, одновременно.

Я надеялся на это, но не был уверен.

Общее и частное, вы уловили мою мысль?

Сейчас, сейчас… Попробую пояснить.

Когда Катарина сказала, сжечь буклет невозможно, я подумал, что это не просто стопка бумаги, чернила, фотографии, а нечто большее. Много-много буклетов связываются в общий договор, понимаете? Каждый буклет — часть договора, как рука или нога — часть организма. Повреди что-то одно — и нанесешь урон всему! Уничтожение частного влечет за собой гибель общего.

Будто зачарованный, смотрел я, как разгорается пламя, слушал его довольное урчание и потрескивание. Мне и в голову не пришло, что совсем скоро мы будем с трех сторон окружены стеной огня.

К счастью, это поняли Боб и Катарина.

— Бежим отсюда! — крикнул он.

Катарина покатила меня к выходу. Боб подхватил на руки маму. Богдан поволок к двери брата, который начал приходить в себя и застонал.

Боб захлопнул за нами железную дверь архива, чтобы не дать пламени распространиться.

— Вызывайте пожарных! — кричали они с Катариной.

Но запирать огонь в комнате было бесполезно. Ведь буклеты имелись у каждого постояльца, лежали в каждом номере. Кто-то сумел вовремя заметить загоревшуюся книжицу, но большинство пропустило этот момент, поэтому вскоре пламя вспыхнуло во всех концах «Бриллиантового берега».

Отовсюду раздавались голоса, слышался топот ног, вопросы, испуганные возгласы, крики. Хаос и суматоха, люди бежали, сбивая друг друга с ног, волоча за собой детей. Мы тоже мчались куда-то, Катарина и Боб обращались ко мне, но я едва их слышал.

Я будто был не здесь, меня все это не волновало, не занимало. Раз за разом прокручивал я в голове воспоминания о том, как рыжее пламя весело хрустело, перепрыгивая с полки на полку, пожирая буклеты, обнуляя договоры, уничтожая расписки.

Воронки больше нет! Все пленники свободны — и живые, ни о чем не подозревающие, и мертвые. Сара свободна. И Милан.

Но главное — мама. Она сможет пойти дальше, подняться выше — к животворному золотому свету; и, прикрыв глаза, я видел, как она улыбается мне на прощание.