Как бы я хотела все вспомнить…

Если бы я могла прочитать книгу о своей жизни и иметь в записи все то, что на самом деле со мной произошло, это здорово бы облегчило мое существование.

А существую ли я? Жива ли? Или эта тьма, опоясывающая меня дьявольскими силками, — и есть те самые врата безжалостного ада?

Я отчетливо помню ощущение падения, длившееся считанные секунды, за которыми последовал мощный удар головой, и мое сознание резко поглотила тьма.

Мне нужно вспомнить. Вспомнить, кто я на самом деле. Но очень трудно думать, когда лежишь на холодном полу, связанная по рукам и ногам. Уязвимая, беззащитная, жалкая. Если это не предсмертная агония, которая мне мерещится, а реальность — то я бы предпочла первый вариант.

Почему здесь так пахнет краской?

Резкий запах, щекочущий и раздражающий рецепторы, мешает думать и вспоминать, вновь по частям собирать свою личность.

Меня зовут Алатея Граф и мне восемнадцать лет. Я — профессиональная гимнастка и танцор, входящая в состав одного из самых популярных акробатических балетов мира. У меня много сумасшедших фанатов, армия поклонников из статусных мужчин, но это не мешает мне оставаться недотрогой с ледяным сердцем.

Я не верю в любовь. Хотя внутренний голос кричит о том, что, возможно, я просто ее не помню.

Его. Не помню.

С моим поломанным мозгом, я могла влюбиться сотни раз и успешно забыть об этом.

— Можешь открыть глаза, если осмелишься, — стальной мужской голос эхом отлетает от стен, моя кожа мгновенно реагирует на столь снисходительный тон. Будто миллионы игл вонзаются под кожу одновременно, и остро ощутив это, я вдруг осознаю, что совершенно обнажена.

Я, черт возьми, голая. В полной тьме. В компании незнакомого мужчины, которого я не вижу, но ощущаю его тяжелую и мощную энергию всем своим нутром. У меня внутри все сжимается от одного лишь его присутствия.

Его голос — словно глас Бога или Дьявола. Глубокий, одновременно порочный и святой, многоликий и приглушенный, такой же бескомпромиссный и всеобъемлющий, каким мне рисуется он.

Кто этот мужчина? И почему он разговаривает со мной словно с вещью? Почему я обнажена и судя по боли в запястьях и на лодыжках от жесткого давления веревки — связана? Причем в весьма раболепной позе. Не помню, чтобы подписывалась быть шибари-моделью. Мне не привыкать иметь дело с веревками, в своих представлениях я часто использую воздушные полотна и ленты.

Несмотря на его манипуляцию, прозвучавшую во фразе «если осмелишься», я открываю глаза. Остаюсь с широко закрытыми — вокруг меня по-прежнему царит непроглядная тьма, словно я потеряла зрение. Надеюсь, это не так. В детстве у меня были проблемы с глазами, и темнота всегда окутывает меня первородным страхом лишиться их главной функции.

— Что видишь? Ты можешь подать голос, — все также по-царски произносит он. Мне уже хочется врезать обладателю столь высокомерного тона и поставить его на место.

Всегда терпеть не могла таких зрителей. Частенько они покупали места в VIP-ложу только для того, чтобы поглазеть на то, как мои соски просвечивают сквозь облегающее концертное боди. Часто подобные «дяденьки» хотели купить меня, но пока обходилось без этого.

— На мне повязка, которую наверняка ты на меня и напялил, — слова даются с трудом, словно в горле застревает песок и микрочастицы чего-то терпкого и химозного. Ах да, это краска. Такое чувство, что я лежу в луже краски, или мастерской художника, где стены насквозь пропахли инструментами его творений. Поэтому, естественно, что я ничего не вижу. — Где я? Кто ты?

— Что тебе даст этот ответ, если ты сама не знаешь, кто ты? Какая разница, кто я? — с усмешкой отзывается мужчина.

Колдовской и низкий баритон утягивает меня в черную воронку, усыпанную звездами. Я словно проваливаюсь в глубины своего сознания перед наркозом.

— Важно, что ты чувствуешь?

Он что, психолог? Скорее, Псих. Хорошо, псих-одиночка, давай поговорим о моих чувствах.

— У меня затекли руки. Болит каждый миллиметр тела. Голова раскалывается на части.

— Что насчет страха?

— Я не боюсь тебя. Разочарован? — смело отрезаю я, и почему-то вижу его дьявольскую ответную ухмылку перед внутренним взором.

— Что ты помнишь из последних событий?

— Я обязана отвечать своему похитителю? — фыркаю в ответ я, сама удивляясь своей смелости.

Очевидно, что я очень далеко от дома. А судя по позе, в какой он скрючил меня на полу и связал, завязав глаза лентой — мой похититель как минимум — маргинал с отклонениями, который собирается надо мной издеваться, как максимум — серийный маньяк-убийца.

Стать жертвой психа — достойное завершение блестящей карьеры циркачки, Тея. Ничего не скажешь.

— Я не твой похититель. И мне ты очень многим обязана, Эмили.

Эмили? Тогда тем более бояться нечего. Псих принял меня за другую девушку. Остается сделать так, чтобы он понял, что я не та, кто нужна ему, прежде чем он убьет меня.

— Вы меня с кем-то перепутали, — рычу в ответ я, резко осознав, что псих принимает меня за какую-то свою одержимую влюбленность или вроде того. — Меня зовут Алатея. Или просто Тея.

— Поверь, есть множество причин, по которым я не мог тебя с кем-либо перепутать. И скоро ты узнаешь, почему.

— Плести интриги у вас получается лучше, чем быть джентльменом.

— Я эквивалент слова «джентльмен», или ты намекаешь на то, что тебе больно лежать на твердом полу?

— Именно. Именно это я и хочу сказать. И…отпустите меня. Развяжите немедленно. Если вам нужны деньги, выкуп…дайте мне позвонить. Я сделаю всего один звонок. Возможно, мы сможем договориться.

— По-прежнему думаешь, что ты в плену, Эмили? Ты правда ничего не помнишь?

— Едва ли это похоже на мой родной дом.

— Насчет родного — не уверен. Но ты определенно дома, — звук тяжелых шагов по паркету отдается набатом в моей груди. И вот я уже чувствую, что он совсем близко — возвышается надо мной, словно цунами, намеревающееся обрушиться и накрыть меня с головой.

— Хватит говорить загадками. Давайте, я оденусь, и мы поговорим. Если вы маньяк или что-то вроде того, то скажу сразу: меня очень невыгодно убивать и насиловать. Я популярна, у меня есть покровители. Вас рано или поздно найдут и посадят. Предупреждаю: мое тело не спрятать в чулане под лестницей.

— Я не собираюсь убивать тебя, Эмили, — моего позвоночника касается что-то мягкое, похожее на кисть. Все тело непроизвольно покрывается мурашками, и это, черт возьми даже приятно. — Да и насиловать не придется, — кисть едва касается моего тела, словно крылья порхающей бабочки. Я открываю в себе спектр новых ощущений, когда она стремительно доходит до ямочек на моей пояснице и ягодиц.

— Что вы делаете? — едва дышу, немного страшась того, что безумец изнасилует меня рукояткой кисти. — Хватит. Прекратите.

— Обрисовываю границы того, что принадлежит мне. Твое тело, Эмили. Но это так мало…учитывая твою проблему, мне нужно больше. Твое сознание. И как следствие, душа.

— Даже если вы чертов арабский шейх, я не принадлежу вам. Ясно? И вообще, только трус может говорить с девушкой, когда она голая и связанная.

— Закрой рот, — обхватывает мой подбородок, надавливая большим пальцем на губы. — Не смей говорить со мной в таком тоне.

— Иначе что? Вы только что сказали, что убивать не собираетесь, насиловать не придется. Все козыри сразу скинули. Поэтому буду говорить, как мне вздумается.

— Есть вещи хуже смерти, Эмили. Забвение. Неведение. Неизвестность. И неминуемость. Отчаяние…, когда не можешь что-либо изменить, вернуть время вспять и переписать момент жизни. И мы оба прекрасно об этом знаем.

— Тогда мне хотелось бы увидеть вас, а потом перейти к обсуждению вещей, что хуже смерти. Глаза в глаза.

— Хорошо. Ты сама попросила, — наконец, он срывает с меня ленту.

Открываю глаза, привыкая к новым ощущениям. Первое, что бросается в глаза — его ноги и начищенные до блеска туфли, словно он заглянул проведать свою зверушку по пути на светский прием.

Неизвестный развернулся ко мне спиной, и пока я могу оценить лишь его высокий рост, широкие плечи и мужественную фигуру с узкими бедрами. Но куда больше меня захватывает не мужчина, а фон, на котором он выделяется.

Меня будто под дых ударили. Кислород мгновенно заканчивается в легких. Отчаянный крик собирается комом в горле. Нервно оглядываюсь по сторонам, зрение не может зацепиться за какую-то одну из картин, являющихся моими зеркалами.

Моими отражениями. Нарисованными версиями меня в совершенно разных локациях, обстоятельствах, позах. Здесь, по меньше мере двадцать картин с девушкой, чертовски похожей на меня, и даже когда мой взгляд цепляется за ее изображение с дальнего ракурса, я понимаю, что это, черт возьми, я.

С ума сойти можно. Вот теперь я начинаю думать, что все-таки это не ошибка. А мужчина — одержимый мною фанатик, который терпеливо выжидал, когда я споткнусь, чтобы похитить меня.

И от этой мысли уже тошнит. Ужас овладевает каждой клеточкой тела, но я стараюсь держаться изо всех сил. Я привыкла быть бойцом. Я — сильная. Ему не загнать меня в рамки жертвы, а именно в нее он пытается меня поставить.

Наверное, меня пугает то, что он действительно меня не убьет. Годы в тюрьме одержимого психопата — это гораздо хуже, он прав.

— Убейте меня, пожалуйста, — чеканю я по слогам с долей иронии, за которой плохо скрывается страх и ужас. Дыхание меня выдает. Пот меня выдает. И эта проклятая дрожь изнутри.

— Я только что достал тебя из-под земли, Эмили. Тебе пока рано возвращаться туда, — он разворачивается ко мне, и почему-то я отчаянно хотела, чтобы этот момент никогда не наступил.

Я боюсь вспомнить его. Боюсь, что он говорит правду.

И что я знаю его. Что у меня есть параллельная жизнь, о которой я просто забыла. Потерять контроль над собой, над своей личностью — вот что действительно хуже смерти.

Арктический, но такой манящий холод его пронзительных глаз вызывает во мне бурю эмоций. Их цвет — зеркальная гладь омута памяти, в который я бы хотела нырнуть с головой, но мешает страх. Страх никогда не выбраться.

Они нечитаемые, но далеко не пустые. Слишком нереальные, чтобы принадлежать обычному человеку. Мужчина, наделенный дьявольской привлекательностью и убийственной энергетикой, априори не может быть человеком.

У незнакомца аристократические черты лица, какими не может похвастаться даже Ален Делон в юности. И мне трудно определить его возраст, поскольку я уверена, что из-за вечной полу ухмылки и полного отсутствия других эмоций, морщинка у губ — это все, что ему грозит до глубокой старости.

Удивительно, но он совсем не похож на художника. Скорее, на игрока в покер или шахматиста, что с отстранённым видом строит свои каверзные планы по захвату противника.

Да только с чего он взял, что этот противник — я? Почему именно меня нужно было захватывать?

Молчание усиливает невидимые удары молний между нами, но я первая нарушаю его:

— Я вас где-то уже видела. Правда?

— О да, Эмили. Ты видела меня, — он наклоняется ко мне ближе, поддевая подбородок так, словно я его ручная кошка. — Скажу больше: ты кончала подо мной. Много раз. Целую вечность.

Ну это уже совсем бред, хотя из его уст звучит чертовски убедительно! Взволнованно облизываю пересохшие губы, что мгновенно утратили влагу после его последних слов.

— Кто вы, черт возьми? — едва открывая рот, выдыхаю я.

— Я твой муж, Ми, — он ласково проводит по моим губам, вновь скривив губы в своей фирменной усмешке. — Добро пожаловать домой.

— Лео, смотри, уличные танцоры! — Дарья тянет меня за руку сквозь толпу туристов и гуляющих зевак, обступивших импровизированную сцену, на которой изображают подобие танца трое мускулистых парней и одна вульгарного вида девица.

От скуки я закатываю глаза, в сотый раз пожалев, что пошел на поводу у своего гениального лечащего врача и согласился показать Москву его любимой сотруднице.

Хотя показать Москву — это конечно, громко сказано. Я всего пару недель назад получил официальное разрешение периодически покидать стены частного реабилитационного центра и свободно перемещаться по городу. До этого я полгода провел в больницах под пристальным наблюдением Ярослава Артемьева, того самого гения, чудом вытянувшего меня с того света. И исключительно из уважения и благодарности к его заслугам я и нахожусь сейчас на Красной Площади Русской столицы в компании юной медсестры, непосредственно наслаждающейся каждой секундой нашей прогулки, и понятия не имеющей о группе профессиональных бодигардов, отслеживающей каждый наш шаг. Если бы девчонка знала, кто я на самом деле, то в ужасе сбежала бы от меня, сверкая пятками.

Хотя быть никем, возможно, не так уж и плохо. Начать с чистого листа, нанести на девственно белый холст любое изображение себя и попробовать притвориться настоящим. Я не разучился виртуозно владеть кистью, создавать шедеврально реалистичные полотна, на которых люди и пейзажи оживают в глазах тех, кто на них смотрит.

Да, я бы мог создать нового себя и провести заурядную, спокойную и вполне сытую жизнь с обычной девушкой Дашей — симпатичной медсестрой, влюбленной в меня по уши. Забыть о своей ненависти к Драгону и планах возмездия, отказаться от статуса Верховного и свернуть разработанный с Артемьевым засекреченный проект по генерированию свойств Меандра в препарат, аналогов которому в мире еще не существует.

Но, увы, этот вариант мне не подходит.

Меадон — не просто сенсационный препарат, способный изменить мир. Эта таблетка — бомба замедленного действия, сверхновое оружие массового поражения, и я использую его, чтобы вернуть свою жизнь и уничтожить всех, кто будет против моего триумфального возвращения.

После отравления мое положение кардинально изменилось. Рискнув всем, что имел, я проиграл, но главная битва еще впереди. Самое главное — я жив, и безопасность по-прежнему для меня на первом месте.

Мертвые не мстят — преданные забвению, они гниют в земле. Поэтому смерть не входит в мои ближайшие планы. Я, Леон Голденштерн, буду цепляться за свою жизнь до последнего и заставлю захлебываться кровью любого, кто осмелится выступить против меня.

— Смотри, Лео! Боже, что он творит, — Даша визжит от восторга и хлопает в ладоши, когда один из брутальных красавчиков стягивает через голову потную футболку и начинает отбивать чечетку на руках, нелепо дрыгая в воздухе ногами.

Я нахожу очаровательными ее непосредственность и умение радоваться жизни. Если убрать отвлекающие факторы: шум, громкие звуки и серую массу вокруг, возможно, я бы бросил на нее по-настоящему заинтересованный взгляд и даже захотел написать ее обнаженный портрет в полный рост. Обвить стройное тело верёвками и заставить часами позировать мне. Пусть не сразу, но она бы согласилась. Еще ни одна женщина не оказалась способной мне отказать.

Задержав взгляд на раскрасневшихся щеках и приоткрытых розовых губах, я разочарованно отбрасываю эту мысль. Даша безусловно мила, но она не цепляет. В ней нет ничего, что заставило бы мое изощренное воображение работать в полную силу. Слишком проста, слишком предсказуема, слишком откровенно влюблена. А, может быть, дело в том, что в моем подсознании навсегда запечатлен образ идеальной натурщицы. Моя единственная совершенная муза, чья красота никогда не увянет несмотря на то, что она давно мертва.

Эмилия Моран — моя любовь и самая страшная боль. Я не должен был прикасаться к ней. Ее смерть целиком и полностью на моей совести. Сколько бы не прошло лет, мне не становится легче. Чувства не притупляются, груз вины по-прежнему тянет вниз. Я умер вместе с ней, похоронил свое сердце и стал тем, кого она бы презирала всей душой… если бы была жива. Если бы это было возможно… Увидеть хотя бы ее призрак, хотя бы тень, сон, ожившее воспоминание. Я отдал бы всё ради одной короткой встречи.

Без нее я бездушный монстр, угроза этому миру и свирепый хищник, готовый с жадностью обгладывать кости своих врагов. А для нее… Для нее я бы создал совершенно новый, идеальный мир, где мы были бы счастливы до конца наших дней.

Иллюзии, где существуем только она и я — так пронзительно прекрасны, что мне так много раз хотелось использовать меандр на себе… навсегда остаться в своих несбыточных мечтах. Порой соблазн был настолько велик, что я позволял себе на время забыть о своих планах мести, а это недопустимая слабость. Проект «Меадон» — помимо уникальных свойств и масштабного замысла, еще и способ борьбы с самим собой. Синтезированный из Меандра препарат позволил мне совершить то, что многочисленные охотники за могущественной древней реликвией сочтут кощунством…

— Приглашаем вас на мюзикл «Орбита фантазий», — поток моих мыслей прервала смазливая брюнетка в серебристом акробатическом костюме, всучив мне в руку очередную рекламную листовку.

Один из маскирующихся под праздно болтающихся прохожих бодигардов тут же оттеснил девушку в сторону. Жестом я дал понять, что все в порядке, и промоутеры в облегающей синтетике не представляют для меня угрозы. Вряд ли девушке есть где спрятать оружие. Однако, мне ли не знать, что нельзя недооценивать женскую хитрость и вероломство. Полгода назад жена Драгона отравила меня при помощи обычной заколки.

— Лео, а я бы сходила, — защебетала Дарья, взяв у девушки второй буклет. — Ты только посмотри… — сунув мне под нос красочную афишу, она с энтузиазмом зачитывает вслух содержимое. — «После масштабного триумфального турне по Китаю, мюзикл «Орбита Фантазий» возвращается домой, чтобы покорить ваше сердце еще раз».

Ну, конечно, усмехаюсь про себя. Нельзя покорить то, чего нет. Тем более, во второй раз.

— Давай не сегодня. Ярослав ждет меня в лаборатории через три часа, — бегло скользнув взглядом по золотым буквам названия мюзикла, торможу неугомонную медсестричку.

— Мы успеем. Начало через полчаса и театр недалеко, — вцепившись в мою ладонь, девушка умоляюще смотрит мне в глаза. — Посмотрим хотя бы до антракта. Пожалуйста, я так много слышала про это шоу. Хочешь, я сама позвоню Артемьеву и скажу, что мы немного опоздаем?

Возможно, кому-то нравится, когда женщина слезно умоляет, но меня это откровенно бесит. Я ненавижу менять свои планы. Даже ради девушки, которая выхаживала меня сутками, пока я без сознания валялся под капельницами. Да, вот такая я неблагодарная циничная сволочь.

Тем не менее Дарья слепо верит, что я рыцарь в сияющих доспехах, посланный в ее скучную монотонную жизнь, чтобы увезти на белом коне в счастливое яркое будущее. Поэтому мое затянувшееся молчание она воспринимает по-своему.

— Я тоже думаю, что все билеты давно распроданы, но их можно купить у перекупщиков прямо перед началом. Цена, конечно, будет гораздо выше, но я готова сама заплатить за свой билет, — ее слова звучат настолько наивно и нелепо, что я смеюсь. По-настоящему смеюсь. Пожалуй, впервые за несколько лет.

— Ты обворожительна, Дарья. Прошу тебя, не меняйся, — сквозь хохот выдавливаю я, но стоит моему взгляду снова упасть на рекламный буклет, который я кого-то черта все еще держу в руке, смех резко прерывается. Дыхание замедляется, а с трудом запущенное Артемьевым сердце сбивается с привычного ритма и, больно ударившись о грудную клетку, с перебоями разгоняет кровь по онемевшему телу.

Невозможно… Это какой-то сюр, галлюцинация, обман зрения, морок, иллюзия, происки разгулявшегося подсознания, так часто за сегодняшний день воскрешающего в памяти образ моей маленькой Ми.

Я снова отравлен. Убит, уничтожен, ранен в мертвое сердце, которое горит и кровоточит, пока я жадно рассматриваю лицо одной из артисток, отпечатанное на глянцевой блестящей бумаге.

Это она. Эмили. Вернее, ее точная копия. Потому что моя Ми мертва, я сам видел ее тело в морге. Я не забыл, как меня разрывало на части от осознания, что вся власть и деньги мира никогда не смогут вернуть мне ту, без кого все потеряло смысл. Остались только пустота, агония и жажда мести.

Не знаю, как тогда не сдох, но я был близок, чудовищно близок к тому, чтобы уйти за ней.

— Лео, ты в порядке? — встревоженно спрашивает Дарья.

Я отмахиваюсь от нее, как от назойливой мухи. От грохота пульса у меня закладывает уши, я веду дрожащими пальцами по тонкой фигурке в эластичном ярко-красном кроп-топе и такого же цвета облегающих леггинсах. Алый — цвет крови, боли и страданий. Цвет нашей любви и тайного брачного союза. Не Келли, а Эмили была моей единственной женой перед всеми Богами Вселенной.

И это она. Моя Ми. Я смотрю на прекрасный призрак, являющийся ночами на протяжении долгих лет. Она тоже меня не отпустила… Иначе зачем? Зачем ты вернулась, Ми?

Черт, что за бред я несу. Эмили умерла. Она не могла вернуться с того света. Никакие старинные реликвии и эксперименты генетиков не способны ее воскресить. Я пытался, черт возьми. На грани отчаянья и в полубезумном состоянии я ввалил миллиарды в разработки ученых по клонированию человека. Но буквально через год все лаборатории, ведущие исследования в области ядерной трансплантации[1], взлетели на воздух вместе с материалами Ми.

Тогда кто она — девушка с афиши, чьи черты точь-в-точь повторяют лицо трагически погибшей Эмилии Моран?

Чья-то злая шутка? Ошибка печати? Дисторсия изображения?[2]

Маниакальная часть меня нашёптывает, что это не искажение и не чей-то жестокий розыгрыш, а беспощадный садистский удар моих врагов. В таком случае остаётся открытым вопрос — кто? Кто решил мне подсунуть подделку, так дьявольски сильно похожую на Ми? Кто посмел украсть ее чистый совершенный образ и присвоил другой?

У меня так много врагов, что только на перечисление вариантов могут уйти не одни сутки. Но чего бы мне это не стоило я доберусь до правды, а начну… начну с фальшивки на рекламном буклете. И клянусь, если это не случайное искажение, она горько пожалеет, что ввязалась в игру против Леонеля Голденштерна.

Стиснув зубы, я сминаю проклятую афишу в кулаке и перевожу горящий взгляд на расстроенную Дарью.

— Поехали, — рявкаю я и, развернувшись, размашистым шагом направляюсь к автомобилю, ожидающему нас на платной парковке.

— Куда? В клинику? — едва поспевая за мной, потерянно уточняет Даша.

— Нет, мы пойдем на этот чертов мюзикл.

И будь я проклят, но сегодня одно сердце точно будет разбито. Разумеется, не мое.

Роланд Фишер догоняет меня по пути в VIP-ложу, где я оставил свою восторженную спутницу. Шоу настолько впечатлило Дарью, что она не заметила, как я ее покинул. Теперь мне предстоит придумать, как избавиться от прилипчивой медсестры в максимально сжатые сроки. Конечно, она будет разочарована и уязвлена, но мне абсолютно плевать.

— Мистер… подождите, — халатно забыв имя, которым я представился, окликает меня Фишер. Я раздражено останавливаюсь, нехотя поворачиваясь к нему лицом.

— Леонард, — подсказываю снисходительным тоном, презрительно оглядывая приземистого клоуна в дурацком головном уборе и нелепом цветастом камзоле, едва сходящемся на его животе. Брезгливо кривлюсь, заметив с каким заискивающим подобострастным лицемерием Фишер всматривается в мое лицо.

— Леонард, мне очень жаль, что не получилось убедить Алатею принять вас, как полагается. Она очень упряма и не сговорчива, но я могу вам предложить еще один вариант… — лебезит Роланд, а я невольно задаюсь вопросом, как этому недалекому шуту удалось вывести мюзикл на мировую арену.

Хотя, конечно, заслуга не полностью его. Музыкальное акробатическое шоу и правда поражает воображение. Артисты демонстрируют феноменальную пластичность и играют свои роли так, словно проживают их в момент выступления. Добавьте сюда шикарные декорации, яркие костюмы и отлично поставленные номера, и любому зрителю станет понятно, что «Орбита Фантазий» изначально была обречена на успех. Роланд Фишер, увидев то же, что и я, вовремя ухватил удачу за хвост и попытался раскрутить. Получилось. Это везение — не более.

— Сколько? — обманчиво скучающим тоном спрашиваю я. Фишер заметно оживляется, в глазах вспыхивает меркантильный интерес.

— Ценник будет вдвое выше. Вы же понимаете мои риски, — с фальшивым сокрушением вздыхает Роланд. — Эта девчонка имела наглость угрожать мне.

Смотрю в мелкие бегающие глаза за толстыми линзами очков и мысленно сворачиваю его короткую толстую шею. Вот же хитрый расчётливый ублюдок. Внаглую торгует хорошенькими акробатками даже когда те против. Эта мысль заставляет меня снова неприязненно поморщиться.

Не верю, что угрозы какой-то девчонки так уж сильно его пугают. Отсюда возникает вопрос: «Скольким до меня он продавал «упрямую и несговорчивую Алатею?»

И что за имя такое? А-ла-тея. Прокатываю его на языке и внезапно понимаю, что мне нравится. Черт бы ее побрал…

Воскрешаю в голове кадры с выступления, и тело бросает в жар. Я не ошибся, она дьявольски похожа на Эмилию. Те же жесты, мимика, взгляд и даже характер. Сучка отшила меня и глазом не моргнула.

А как она двигалась на сцене! Как легко покоряла воздух, вращаясь в вальсе с гравитацией. Меня буквально пригвоздило к месту, я не мог оторвать взгляд, смотрел на нее, как заворожённый, не понимая, чего хочу больше: вытрясти из нее душу в поисках ответов или забрать себе в качестве трофея… вместе с веревками, с которыми она так легко и грациозно справлялась.

Невесомая и хрупкая Алатея исполняла сложнейшие трюки с безупречной точностью и прирожденным артистизмом, легко и непринужденно захватывая воображение зрителей… И мое тоже.

Вот только глядя на ее воздушный танец, я представлял совершенно другое шоу и иные декорации вокруг. В моих фантазиях она выступала исключительно для меня. Покорная и согласная выполнить любую мою прихоть. А я из тех, кто привык исполнять свои желания. Даже самые недостижимые. К счастью, воплотить это будет несложно, но безусловно дорого.

— Я готов заплатить, — коротко бросаю, с усмешкой глядя в лоснящееся от пота лицо коммерческого директора шоу «Орбита фантазий». — Но после того, как ты выполнишь свою часть сделки. Больше никаких авансов.

— Минуточку, — возмущается Фишер. — Я провел вас за кулисы и предоставил возможность пообщаться с нашей птичкой в приватных условиях.

— Меня не устроил результат, — невозмутимо отвечаю я.

— О каких-либо гарантиях мы с вами не договаривались, — протестует покрасневший от негодования клоун.

— Я переведу всю сумму, как только Алатея окажется в моей машине, — мой голос звучит максимально твердо и категорично. Фишер колеблется, видимо, просчитывая свои риски и выгоды.

— Ладно, я это устрою, — жажда наживы все-таки побеждает. Я удовлетворенно хмыкаю. Не сомневался, что алчный ублюдок примет верное решение. — Через два часа. Я ее задержу до закрытия театра. Как только все артисты и сотрудники покинут здание, вы получите свой заказ в целости и сохранности. Но подобная услуга будет стоить дороже.

— Насколько дороже? — Я иронично вскидываю бровь.

— Пятнадцать миллионов, и я забуду о ее существовании, — пафосно заявляет Фишер. — Пусть ваш водитель подгонит автомобиль ко второму запасному выходу. Через два часа она будет там.

— По собственной воле, — холодно отрезаю я. Лицо Фишера багровеет, он ослабляет свой клоунский галстук и нервно сглатывает. — Я не покупаю людей. Это как минимум незаконно.

— Тогда чего вы хотите? — растерянно восклицает Роланд, упрямо придерживаясь официального тона. Словно мы обсуждаем обычную сделку, а не похищение одной из ведущих артисток театра.

— На данном этапе я не приемлю насильственных методов, — спокойно поясняю я, наслаждаясь кривляньями жадного ублюдка. — Прояви находчивость, Роланд. Придумай что-нибудь. Алатея должна сама сесть в мой автомобиль, и никак иначе. И еще, мне нужна ее анкета. Прямо сейчас. Это возможно?

— Не уверен, — задумчиво тянет Фишер. Снова прикидывает, сколько сможет вытянуть из меня за эту услугу.

Набрав пару комбинаций на своем телефоне, я скидываю ему приличную сумму, которая рассеет его сомнения в моей платёжеспособности.

Открыв входящее сообщение о зачислении средств, Фишер расплывается в лицемерной улыбке:

— С вами приятно иметь дело, Леонард.

В большом Звездном зале никого, кроме нас и глубокого черного неба с тысячами мерцающих звезд, транслирующихся на огромном куполе-экране. Мы сидим в комфортных креслах и, запрокинув головы, восхищенно наблюдаем потрясающие проекции созвездий и планет, совершающих путешествия во времени и пространстве. Отсутствие фоновых звуков позволяет полностью погрузиться в иллюзию, оказаться в самом сердце космоса и проникнуть в бесконечные просторы Вселенной, восхититься ее красотой и поразиться грандиозному размаху божественного замысла.

Смог бы я хотя бы на холсте создать нечто прекрасное и совершенное?

Нет… Конечно, нет. Мой удел — разрушение.

— Дэмиан, — приглушенным шепотом зовет меня Алатея.

— Да.

— Как думаешь, где-то там зашифрована наша судьба? — она неопределённо взмахивает рукой, указывая на самую яркую звезду.

— Я не верю в судьбу, Тея, — отвечаю так же тихо, боясь нарушить волшебство момента. — Но астрологи считают, что становление планет в день рождения человека формируют его характер, таланты и прочие аспекты жизни. Например, позиция Солнца в знаке зодиака в момент появления человека на свет указывает на индивидуальные качества личности и основные цели, позиция Луны отражает эмоциональное состояние и инстинктивные реакции, а другие планеты влияют на области, такие как карьера, отношения и финансы.

— Ничего себе ты выдал, — негромко смеется Тея. — Может, составишь мне по-быстрому личный гороскоп?

— Если по-быстрому, то легко, — без задней мысли соглашаюсь я. — Ты появилась на свет семнадцатого апреля. Рожденные в этот день с детства наделены огнем и энергией. Это сильные личности, воплощающие в себе бурные страсти, авантюристы в душе. Искатели приключений, легко перемещающиеся не только по миру, но и по палитре своего настроения: ты быстро переходишь от шуток и остроумных реплик к загадочному молчанию и внешнему спокойствию. Люди, рожденные в этот день, наделены ярким и многогранным мышлением, они быстры и решительны. Они ценят красоту и эстетику во всем, что их окружает, и являются перфекционистами, помешанными на успехе. Хм, что там еще? Пожалуй, самое интересное: это невероятно страстные личности, огненные, пламенные, озаряющие всех вокруг своим светом. Преданные и верные, идущие по жизни с открытым сердцем, готовые к любым испытаниям, которые может подкинуть им судьба.

— Звучит впечатляюще, я поражена. Честно. Но есть один нюанс, — Тея замолкает. Почувствовав на виске ее пристальный взгляд, я поворачиваю голову и смотрю в прозрачно-голубые глаза.

— Какой? — с недоумением свожу брови.

— Я родилась не семнадцатого апреля, — она закусывает губу, чтобы не рассмеяться. — Свое совершеннолетие я отметила в начале зимы.

— Правда?

— Ага.

Она продолжает тихо посмеиваться над моим конфузом, но мне совершенно не смешно. Ошибки не было. Я озвучил ей характеристику по дате рождении Эмилии Моран. В случае, если Тея целенаправленно согласилась играть ее роль, она бы это знала и среагировала соответствующе. Я действительно сбит с толку, но исключительно отсутствием ожидаемой реакции. Однако нельзя забывать, что Тея — актриса. Совсем юная, но с огромным опытом. Театр — ее жизнь, другой она не видела.

— Значит, тебе есть восемнадцать? — пытаюсь перевести диалог в флирт.

— Вообще-то, этот вопрос ты должен был задать до того, как силой увез меня на свидание, — ухмыляется она, переводя взгляд на фальшивое небо. Увы, для меня волшебство безвозвратно рассеялось.

— Разве мы делаем что-то такое, за что меня можно обвинить в растлении?

— Ну… — она загадочно улыбается, пожимая плечами. — Два часа еще не истекли.

— А если я предложу тебе вместе выпить, это будет считаться преступлением? — намеренно провоцирую я.

— Нет, я же совершеннолетняя, — Алатея снова пристально сморит мне в глаза. Звезды и планеты вокруг нас продолжают медленно кружиться в то время, как мир замирает, сужаясь до размеров пустого зала. — Я не стану с тобой пить, Дэмиан, — предугадывает она мой вопрос. Настроение резко портится, хотя я предполагал, что Тея откажется. — Но подумаю насчет портрета. Человек, так много знающий о звездах и тайнах космоса, не может быть плохим художником. А я тщеславна, как большинство женщин. Хочу увидеть себя твоими глазами.

— Даже не спросишь, сколько я тебе заплачу за сеанс позирования? — подозрительно прищуриваю глаза.

— Не думаю, что мужчина с часами за миллион долларов, отваливший за это свидание баснословную сумму, решит сэкономить на скромной добродетельной девушке, — она игриво улыбается, смахивая с моего плеча несуществующую пылинку.

— А если я попрошу скромную добродетельную девушку позировать голой? — уловив ее настрой, я повышаю ставки.

— Если художник будет держать руки при себе и переведет гонорар вперед, скромность и добродетель девушки не пострадают.

— Договорились, Алатея.

Дьявол, почему меня так сильно подмывает назвать её Галатеей? Я же ни разу не скульптор. Но мог бы… Я пытался. Одержимый идеей воссоздать живую копию Эмилии, я спустил на генетические эксперименты миллиарды. Мои вложения взлетели на воздух вместе с мечтой увидеть ее снова.

Однако вот она. Сидит рядом, словно возрождённый из небытия призрак, не тронутый временем. Такая же юная и прекрасная, как двадцать лет назад, и я отчаянно хочу поверить в пресловутый миф о том, что у каждого человека на планете существует как минимум один двойник, и, возможно…. Возможно, нет никакого сговора и тайного умысла. Алатея не виновата в том, что родилась полной копией моей Ми. Визуально я не вижу следов многочисленных операций, но мне необходимо убедиться наверняка.

— Ты постоянно хмуришься, когда обращаешься ко мне полным именем, — словно заглянув в мои мысли, внезапно замечает Тея. — Оно переводится, как «истинная». В древнегреческой мифологии Алатея была богиней истины и справедливости. Это отец так меня назвал, — голубые глаза девушки затягивает дымкой грусти. — Он увлекался греческой архитектурой, а работал обычным каменщиком.

— Его нет в живых?

— Много лет. Несчастный случай на стройке, — Тея опускает взгляд на свои тонкие длинные пальцы, теребящие ремешок сумки.

— Сочувствую.

— Мне было пять… Я его даже не помню, но мама много рассказывала мне о нем.

— Здесь очень уютно. Значит, отелям ты предпочитаешь апартаменты?

— Да, для меня важно, чтобы место, где я живу, полностью отражало мои представления о прекрасном и вдохновляло меня. И мне необходимо пространство, где могу организовать мастерскую.

— Тебе нравится Москва?

— Города с историей всегда вдохновляют меня: Лондон, Париж, Рим. В подобных городах творили величайшие художники, поэты, писатели. Дубай, азиатские мегаполисы — не вызывают никаких эмоций. Хотя, признаться, эмоции я в целом испытываю довольно редко, — а мой царевич и сам не замечает, как раскрывается мне все больше и больше, и это хорошо. Всегда могла уболтать любого.

— И что же способно их вызвать? По-настоящему.

— Когда творю сам. У меня есть целая коллекция дорогих картин, но они перестали радовать мой глаз и волновать душу с тех пор, как я сам пишу их. Профессиональная деформация. Просто смотреть мне давно недостаточно, — преодолевая расстояние между нами, Дэмиан протягивает мне бокал с шампанским. — За знакомство.

Отпиваю игристое вино, отмечая про себя, что настоящий глоток он так и не сделал, в отличие от меня.

— Это плохо, потому что у меня к тебе будет одна просьба, прежде чем начнешь меня писать, — обволакивая его своим фирменным соблазнительным взглядом, убеждаюсь, что он реагирует на меня. Его глаза горят, взгляд жадно ловит движение моих губ.

— И какая же, Алатея? — в ответ я медленно снимаю его пиджак со своих плеч и возвращаю ему. Затем допиваю шампанское залпом и отхожу от Дэмиана чуть дальше, спиной приближаясь к панорамному окну башни.

— Не касайся. Только смотри, — не разрывая зрительного контакта, снимаю тонкие бретельки трикотажного повседневного платья, облегающего фигуру. Благодаря черному цвету и простой ткани, оно не смотрится роскошным или вызывающим, но мужчинам всегда очевидно, что я прячу под ним, благодаря тому что оно подчеркивает абсолютно все изгибы фигуры. — Мы договаривались только на свидание и позирование.

— Хорошо, но у меня тоже есть условия, Алатея, — и вот он снова близко.

Порой я даже не замечаю, как он перемещается в пространстве. Настолько вальяжна и неспешна его походка, как у царя зверей, вышагивающего перед расступающимся прайдом.

— Какие? — я замираю, придерживая на себе платье руками, прижимая их к груди.

— Я пишу портрет женщины только в двух случаях: когда я ее предварительно связываю, или когда у нас была близость.

Черт возьми. Так и знала, что все не так просто, и он таки извращенец. Ну нельзя быть таким идеальным: умным, привлекательным, вежливым, относиться ко мне по-джентльменски и платить вперед. Когда все так гладко, подвох есть всегда. Искренне считаю, что игры с веревками свойственны только психам и маньякам. Человек в здравом уме не станет заниматься подобным, обычно мужчина тупо хочет поиметь меня, причем затратив как можно меньше своих денег и времени на прелюдию. Но Дэмиан пока ломает все мои стереотипы о напыщенных толстых кошельках. Возможно, он не заслужил того, что я уже сделала…

— Значит, я в тупике? Или ты предоставляешь мне выбор? — холодок по спине от его взгляда и близости. Снова и снова. Он даже не прикоснулся ко мне, а я, как он и говорил, уже испытываю острую потребность в его касаниях.

Опускаю ладони, и платье слетает к моим ногам в один момент с принятым решением. Следом приспускаю стринги, отправляя их к платью. Дэмиан не смотрит на мое тело, только в глаза. Это поражает, но у психов всегда свои причуды. Смотрит так пронзительно, что буквально высасывает мою душу, и я невольно думаю о том, что лучше бы он выжигал взором стигматы на моем голом теле.

— Выбор.

— Тогда свяжи меня, чтобы это ни значило. Это что-то типа шибари или шелковых лент? К последнему мне не привыкать. Тебе нужно пленить девушку, прежде чем ты запечатлеешь ее на холсте?

— Есть такое. Какая ты догадливая, девочка, — еще через мгновение он натягивает передо мной бесконечно длинную шёлковую ленту, которую, очевидно, успел положить в карман своих брюк, когда мы зашли в номер.

Ноги подкашиваются, страх зашкаливает, как и пульс, когда приятная лента касается моей шеи. Он завязывает ее вокруг меня, словно чокер, моя тревога отчаянно нарастает. Я уже не уверена, что уйду из этого отеля живой. Хотя, честно говоря, понятия не имею, чем эта ночь кончится для Дэмиана. Меня страхуют, все идет по плану…или, если быть точнее, почти по плану.

— Знаешь, не думала, что это скажу. Но если бы я не была девственницей, я бы выбрала второй вариант, — признаюсь ему, когда он ведет ленту вниз. Теперь она прилегает к зоне под грудью, запаковывая мое тело в шелковую портупею. А Дэмиан по-прежнему смотрит мне в глаза, и, откровенно говоря, мне даже становится не по себе.

Он не хочет меня? Я его не привлекаю? Не возбуждаю? Он что, правда, просто хочет написать меня обнаженной? И все?

— Зря ты это сказала, Тея, — Дэмиан тянет веревку на себя, резко прижимает рывком к себе. — И откуда ты взялась такая? — едва слышным шепотом в мои губы. — Красивая, характерная, невинная. Прямо как тогда.

— Что значит, как тогда? Я не понимаю, — нервно сглатываю, в очередной раз заметив, что мое лицо он рассматривает со скрупулёзной дотошностью.

И вот…этот момент. Да. Аж выдыхаю от облегчения: взгляд Дэмиана жадно ползёт вниз, на мои плечи, шею, грудь и живот.

— Ты действительно не понимаешь. Но тебе и не нужно понимать. Тебе нужно довериться мне, — слегка толкает вперед, и я делаю шаг назад, прижимаясь к панорамному стеклу обнаженной задницей. И даже это возбуждает, черт побери. — Абсолютное доверие — первое правило шибари, Тея.

Его слова окатывают меня ушатом ледяной воды, в то время как внизу живота натягивается пламенная спираль, о существовании которой я прежде не подозревала.

— Дэмиан! — тихий шепот резко возвращает меня обратно, гасит свет и размывает краски. Животная похоть с примесью злости вспыхивает в крови. Обхватив ее горло, жестко впечатываю белокурый затылок в стекло. Зачем она влезла, черт возьми?

— Ты можешь просто заткнуться? — рычу я, зарываясь пальцами в светлые волосы. — Или мне использовать твой язык по прямому назначению, чтобы ты, наконец, прекратила болтать?

— Ты не в себе, — ошеломлённо произносит Тея, с тревогой всматриваясь в мое лицо. В ее расширившихся черных зрачках зарождается страх, рассеивая плотный морок желания.

— Раздвинь ноги, и я окажусь в тебе, — глумливо ухмыляюсь я, надавливая ладонью на ее промежность. Но она делает обратное, пугливо зажимается, пытаясь ударить меня коленом в пах.

Это даже смешно. Что эта дурочка о себе возомнила? Никто еще не пытался отбиться от Леонеля Голденштерна. Никому бы и в голову не пришло. Бешеная сучка, сама же напрашивалась.

Навалившись на нее всем телом, я блокирую ее бесплодные усилия, настойчиво трогаю пальцами между ног, раздвигаю влажные створки, надавливаю, кружу вокруг взбухшего комочка плоти, проникаю внутрь. Как бы она ни шипела, ее тело более чем готово трахнуться со мной совершенно бесплатно. И я, блядь, собираюсь это сделать, насадить трепыхающуюся бабочку на мой член и заставить кричать от мультиоргазмов. К дьяволу аскезу. Я взорвусь, если не возьму ее прямо сейчас.

— Отвали! Не смей! Я так не хочу! — ее панический крик настигает меня одновременно с осознанием, что она не лгала, заявив о своей девственности, потому что в этот момент мои пальцы явственно упираются в тонкую преграду.

— Черт… — Я раздраженно отстраняюсь, оставляя ее дрожащее тело в покое. — Ты обломщица, знаешь? — разъярённо рычу, рефлекторно морщась от болезненных спазмов в паху.

— Да что с тобой не так? — разрезает раскаленную тишину злой женский вопль. — Ты меня чуть не изнасиловал.

— Чуть-чуть не считается, Тея, — криво усмехаюсь, поправляя каменную эрекцию в брюках, и, развернувшись к ней спиной, иду в сторону кресла, где оставил свой пиджак. — Если бы я хотел тебя изнасиловать, ты бы и рыпнуться не успела, — добиваю на случай, если она что-то не поняла.

— Развяжи меня! Сейчас же! — успев прийти в себя, нагло требует Тея.

Ни черта она не поняла.

— Нет, — коротко обрубаю я и, достав из кармана флягу, делаю жадный глоток. Затем еще один и еще. Неплохо бы принять холодный душ. Мне точно нужно остыть, и она права — я не в себе. Ее стараниями. Однако моя злость распространяется не только на нее. Я тоже виноват, что допустил.

— Нет? — она гневно цокает каблуками, бесстрашно приближаясь ко мне.

— Мы еще с тобой не закончили, — раскинувшись в кресле, я великодушно киваю в сторону дивана. — Присядь, Тея.

— Я хочу одеться и уйти, — не сдвинувшись с места, она словно специально испытывает мое терпение. — И больше никогда… Слышишь? Никогда не приближайся ни к театру, ни ко мне!

— Я сказал — сядь, — мой ледяной тон, наконец, приводит ее в чувство.

Стиснув зубы, Тея плюхается на диван, всем видом демонстрируя свое презрение. Скользнув изучающим взглядом по ее обнажённому телу, я насмешливо выгибаю бровь.

— Если честно, натурщица из тебя так себе.

— Как и из тебя художник, — вызывающе вздернув подборок, парирует она. Язва.

— Раз мы все выяснили, предлагаю за это выпить, — плеснув шампанское в пустой бокал, я поднимаюсь из кресла и ленивой походкой направляюсь к застывшей Алатее, напряжено следящей за каждым моим движением.

Она тщательно скрывает свой страх за маской безразличия, но все ее эмоции открыты для меня как на ладони. Девчонка сильно напугана, но до последнего будет давать отпор. На агрессию Алатея реагирует точно так же, как Эмили во времена наших стычек.

— Решил меня споить? Это жалко выглядит, знаешь? — пренебрежительно фыркает Тея, когда я приближаюсь к ней вплотную.

— Пей, — требую я, поднося бокал к ее губам.

— С удовольствием, Дэмиан, — Она обольстительно улыбается, глядя мне в глаза, и внезапно ударяет лбом по бокалу, опрокидывая содержимое на мои брюки.

— Ой, прости, я случайно, — в расширенных зрачках неприкрытый триумф, на лице мстительная ухмылка.

Оцепенев, я прожигаю ее убийственным взглядом, отмечая тот момент, когда до нее начинает доходить, что этого категорично не стоило делать. Небесного цвета глаза в страхе распахиваются, плечи вжимаются в спинку дивана.

Поздно девочка, ты сглупила и раскрыла карты. Я помню всех, кто был на ежегодном благотворительном гала-ужине в тот далекий день, когда Эмили Моран в отместку за выпад в ее сторону плеснула в меня шаманским. Именно тогда, после долгих лет отрицания я понял, что готов позволить себе запретную слабость — забрать капризную принцессу себе.

— Дэмиан, прости … я правда не хотела, — запинаясь пытается оправдаться жалкая пародия на мою Ми.

— Ты переиграла, Тея. Шагнула на запретную территорию, — нависнув над ней, я сгребаю волосы на ее затылке в кулак и оттягиваю белокурую голову назад. Наверное, ей больно и страшно, но мне плевать. Я вытрясу из нее правду, а потом убью. — Возможно, ты рассчитывала на обратный эффект, но те, кто тебя нанял, слишком плохо меня знают.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — дрожащим голоском лепечет Тея.

В глазах стремительно темнеет, и я не сразу понимаю, что виной тому не гнев. Пальцы, сжимающие хрупкое горло внезапно немеют. Меня ведет назад, в голове нарастает гул, стены апартаментов начинают ускоренно вращаться. Мне знакомы эти симптомы. Память судорожно сопоставляет факты. В номере я ничего не пил и не ел. Только сделал пару глотков из своей фляги. Черт, мой пиджак был на ней в такси. Я сам на нее его накинул.

— Мне очень жаль, Дэмиан, — последнее звучит почти искренне. Почти. — Но ты тоже меня обманул.

За что-то запнувшись я тяжело падаю в кресло, в котором еще пару минут восседал в позе хозяина мира. Как быстро все меняется. Женское коварство… Я снова его недооценил.

— Сука, я до тебя все равно доберусь, — хриплю сквозь зубы, с трудом ворочая распухшим языком.

— Завтра ты ничего не вспомнишь, Леон, — в ее голосе и наклоне головы мне видится воскресшая из мертвых Эмили, явившаяся меня покарать… или забрать с собой.

Леон… она назвала меня Леон, проносится в голове запоздалая мысль, а затем мир вдруг гаснет, и я ныряю в уже знакомую тьму.

Как бы я хотела все вспомнить…

Если бы я могла прочитать книгу о своей жизни и иметь в записи все то, что на самом деле произошло, это здорово бы облегчило мое существование.

А существую ли я? Или эта тьма, опоясывающая меня дьявольскими силками — и есть те самые врата безжалостного ада?

Я отчетливо помню ощущение падения, длившееся считанные секунды, за которыми последовал мощный удар головой. Мое сознание резко поглотила тьма.

Мне нужно вспомнить. Вспомнить, кто я на самом деле.

Но очень трудно думать, когда лежишь на холодном полу, связанная по рукам и ногам. Уязвимая, беззащитная, жалкая. Если это не предсмертная агония, которая мне мерещится, а реальность — то я бы предпочла первый вариант.

Почему здесь так пахнет краской? Как я здесь оказалась?

Резкий запах, щекочущий и раздражающий рецепторы, мешает думать и вспоминать, вновь по частям собирать свою личность.

Меня зовут Алатея Граф и мне восемнадцать лет. Я — профессиональная гимнастка и танцор, входящая в состав одного из самых популярных акробатических балетов мира. У меня много сумасшедших фанатов, армия поклонников из статусных мужчин, но это не мешает мне оставаться недотрогой с ледяным сердцем.

Я не верю в любовь. Хотя внутренний голос кричит, о том, что, возможно, я просто ее не помню.

Его. Не помню.

С моим поломанным мозгом, я могла влюбиться сотни раз и успешно забыть об этом.

— Можешь открыть глаза, если осмелишься, — стальной мужской голос эхом отлетает от стен, моя кожа мгновенно реагирует на столь снисходительный тон. Будто миллионы игл вонзаются под кожу одновременно, и остро ощутив это, я вдруг осознаю, что совершенно обнажена.

Я, черт возьми, голая. В полной тьме. В компании незнакомого мужчины, которого не вижу, но ощущаю его тяжелую и мощную энергию всем своим нутром. У меня внутри все сжимается от одного лишь его присутствия.

Его голос — словно глас Бога или Дьявола. Глубокий, одновременно порочный и святой, многоликий и приглушенный, такой же бескомпромиссный и всеобъемлющий, каким мне рисуется он.

Кто этот мужчина? И почему он разговаривает со мной словно с вещью? Почему я обнажена и судя по боли в запястьях и на лодыжках от жесткого давления веревки — связана? Причем в весьма раболепной позе. Не помню, чтобы подписывалась быть шибари-моделью. Мне не привыкать иметь дело с веревками, в своих представлениях я часто использую воздушные полотна и ленты.

Несмотря на его манипуляцию, прозвучавшую во фразе «если осмелишься», я открываю глаза. Остаюсь с широко закрытыми — вокруг меня по-прежнему царит непроглядная тьма, словно я потеряла зрение. Надеюсь, это не так. В детстве у меня были проблемы с глазами, и темнота всегда окутывает меня первородным страхом лишиться их главной функции.

— Что видишь? Ты можешь подать голос, — все также по-царски произносит он. Мне уже хочется врезать обладателю столь высокомерного тона, и поставить его на место.

Всегда терпеть не могла таких зрителей. Частенько они покупали места в VIP-ложу, только для того, чтобы поглазеть на то, как мои соски просвечивают сквозь облегающее концертное боди. Часто подобные «дяденьки» хотели купить меня, но пока обходилось без этого.

— На мне повязка, которую наверняка ты на меня и напялил, — слова даются с трудом, словно в горле застревает песок и микрочастицы чего-то терпкого и химозного. Ах, да, это краска. Такое чувство, что я лежу в луже краски или мастерской художника, где стены насквозь пропахли инструментами его творений. — Поэтому, естественно, что я ничего не вижу. Где я? Кто ты?

— Что тебе даст этот ответ, если ты сама не знаешь, кто ты? Какая разница, кто я? — с усмешкой отзывается мужчина. Колдовской и низкий баритон утягивает меня в черную воронку, усыпанную звездами. Я словно проваливаюсь в глубины своего сознания перед наркозом. — Важно: что ты чувствуешь?

Он что, психолог? Скорее, псих. Хорошо, псих-одиночка, давай поговорим о моих чувствах.

— У меня затекли руки. Болит каждый миллиметр тела. Голова раскалывается на части.

— Что насчет страха?

— Я не боюсь тебя. Разочарован? — смело отрезаю я и почему-то вижу его дьявольскую ответную ухмылку перед внутренним взором.

— Что ты помнишь из последних событий?

— Я обязана отвечать своему похитителю? — фыркаю в ответ, сама удивляясь своей смелости.

Очевидно, что я очень далеко от дома. А судя по позе, в какой он скрючил меня на полу и связал, закрыв глаза лентой — мой похититель как минимум — маргинал с отклонениями, который собирается надо мной издеваться, как максимум — серийный маньяк-убийца.

Стать жертвой психа — достойное завершение блестящей карьеры циркачки, Тея. Ничего не скажешь.

— Я не твой похититель. И мне ты очень многим обязана, Эмили.

Эмили? Тогда тем более бояться нечего. Псих принял меня за другую девушку. Остается сделать так, чтобы он понял, что я не та, кто нужна ему, прежде чем он убьет меня.

— Вы меня с кем-то перепутали, — рычу в ответ, резко осознав, что псих принимает меня за какую-то свою одержимую влюбленность или вроде того. — Меня зовут Алатея. Или просто Тея.

— Поверь, есть множество причин, по которым я не мог тебя с кем-либо перепутать. И скоро ты узнаешь, почему.

— Плести интриги у вас получается лучше, чем быть джентльменом.

— Я эквивалент слова «джентльмен», или ты намекаешь на то, что тебе больно лежать на твердом полу?

— Именно. Именно это я и хочу сказать. И…отпустите меня. Развяжите немедленно. Если вам нужны деньги, выкуп… дайте мне позвонить. Я сделаю всего один звонок. Возможно, мы сможем договориться.

— По-прежнему думаешь, что ты в плену, Эмили? Ты правда ничего не помнишь?

— Едва ли это похоже на мой родной дом.

— Насчет родного — не уверен. Но ты определенно дома, — звук тяжелых шагов по паркету отдается набатом в моей груди. И вот я уже чувствую, что он совсем близко — возвышается надо мной, словно цунами, намеревающееся обрушиться и накрыть с головой.

— Хватит говорить загадками. Давайте, я оденусь, и мы поговорим. Если вы маньяк или что-то вроде того, то скажу сразу: меня очень невыгодно убивать и насиловать. Я артистка, у меня есть покровители. Вас рано или поздно найдут и посадят. Предупреждаю: мое тело не спрятать в чулане под лестницей.

— Я не собираюсь убивать тебя, Эмили, — моего позвоночника касается что-то мягкое, похожее на кисть. Все тело непроизвольно покрывается мурашками, и это, черт возьми даже приятно. — Да и насиловать не придется, — кисть едва касается моего тела, словно крылья порхающей бабочки. Я открываю в себе спектр новых ощущений, когда она стремительно доходит до ямочек на моей пояснице и ягодиц.

— Что вы делаете? — едва дышу, немного страшась того, что безумец изнасилует меня рукояткой кисти. — Хватит. Прекратите.

— Обрисовываю границы того, что принадлежит мне. Твое тело, Эмили. Но это так мало…учитывая твою проблему, мне нужно больше. Твое сознание. И как следствие, душа.

— Даже если вы чертов арабский шейх, я не принадлежу вам. Ясно? И вообще, только трус может говорить с девушкой, когда она голая и связанная.

— Закрой рот, — обхватывает мой подбородок, надавливая большим пальцем на губы. — Не смей говорить со мной в таком тоне.

— Иначе что? Вы только что сказали, что убивать не собираетесь, насиловать не придется. Все козыри сразу скинули. Поэтому буду говорить, как мне вздумается.

— Есть вещи хуже смерти, Эмили. Забвение. Неведение. Неизвестность. И неминуемость. Отчаяние…, когда не можешь что-либо изменить, вернуть время вспять и переписать момент жизни. И мы оба прекрасно об этом знаем.

— Тогда мне хотелось бы увидеть вас, а потом перейти к обсуждению вещей, что хуже смерти. Глаза в глаза.

— Хорошо. Ты сама попросила, — наконец, он срывает с меня ленту.

— Все в порядке. Она просто спит, — закончив осмотр, Ярослав отошел от кровати и направился в ванную. Я тенью двинулся за ним.

— Что значит спит?

— То и значит, Леон, — устало проговаривает Артемьев, снимая перчатки. — Она неделю находилась в медикаментозном сне, хотя в этом не было острой необходимости, — сунув руки под струю воды, он осуждающе смотрит на мое отражение в зеркале над раковиной. — Это последствия. Я тебя предупреждал.

— Сделай что-нибудь! — раздражаюсь я.

— Что я могу сделать? Сотрясение мозга, сильный ушиб и твоя самодеятельность в ее лечении все сделали за меня. Для полного восстановления понадобится время и отсутствие стрессовых ситуаций.

— Последнего я не могу обещать.

— Я уже понял, — мрачно отзывается док. — С забавами со связыванием ты поспешил. Девушка могла покалечиться. На будущее — во избежание новых травм, учитывай, что ее организм пока не может долго находиться в бодрствующем состоянии. Хочешь добить девчонку — твое право, но мы оба знаем, что у тебя несколько иные цели на ее счет.

Бешусь молча, потому что возразить нечего. Артемьев прав по всем фронтам. Мне пришлось задействовать все имеющиеся ресурсы, чтобы вывезти Тею из России. И это был далеко не жест доброй воли.

— Физическую активность на пару недель исключить полностью. Любую, Леон, — озвучив очередную рекомендацию, док поворачивается ко мне лицом. — Включая секс, — я ухмыляюсь, забавляясь над строгим выражением его лица. Знает же, что сделаю по-своему. Обреченно вздохнув, Артемьев переходит к уговорам: — Я серьезно. Хотя бы сегодня не трогай.

— Мне нужны ее воспоминания, а не то, что ты подумал.

— Да-да, именно поэтому ты приказал проверить не делали ли ей гименопластику, — скептически парирует док. Другого убил бы за подобный тон, но Артемьев — фигура незаменимая. — Кстати, ты уже придумал, как объяснишь своей новоявленной жене этот маленький нюанс? Я могу убрать хм… все лишнее, чтобы не возникло вопросов.

— Сам справлюсь, — грубо обрубаю я.

— Как знаешь, — док пожимает плечами и резко меняет тему: — Ты мне нужен в лаборатории. Есть кое-что интересное по опытным исследованиям.

Не услышав оптимизма в голосе, бросаю на Артемьева тяжёлый взгляд. В последнее время хорошими новостями он меня не балует. На завершающей стадии испытаний меадон начал выдавать нестабильные результаты. Артемьев заверяет, что все исправит, но на это потребуются дополнительные исследования и время, которого у меня нет. Мы, итак, потратили неделю на транспортировку лаборатории со всеми разработками, аппаратурой и научным штатом сотрудников. А теперь еще на несколько месяцев застрянем в этой чертовой крепости в Карпатских горах.

Когда я называю свое новое убежище крепостью, отнюдь не утрирую. Мы находимся в уходящем глубоко под землю многоуровневом бункере, стены которого выдержат даже ядерный удар. По суше сюда ведет только одна дорога, и та перекрыта вооруженными до зубов военными. Воздушное пространство тоже тщательно контролируется. Нарушение границ равноценно объявлению войны, а в открытую никто не рискнёт пойти против прямого наследника Валентина Голденштерна.

Мой брат знает о существовании этого бункера, но даже Драгон не осмелится сунуться на мою территорию без согласования всех правящих семей. По крайней мере до тех пор, пока не будет избран Апексаром, а, значит, никогда. По всем законам трон Верховного мой, и никто, кроме меня, его не займет. Голосование еще не инициировано, дата не определена, но отчет пошел на недели. Я обязан вернуться на арену власти до того, как это произойдет.

Ничто так не приводит меня в ярость, как вынужденная отсрочка поставленных целей. Клетка остается клеткой, несмотря на ее королевские размеры. Чувствую себя гребаным графом Дракулой, готовым сажать на кол своих врагов, а потом пировать, наблюдая за их мучениями.

— Еще одна побочка? — нейтральным тоном уточняю я.

— Не совсем, хочу, чтобы ты лично увидел, — размыто отвечает Артемьев.

— Иди, я позже спущусь, — указываю взглядом на дверь.

— Оставь с девчонкой Викторию. Она присмотрит.

— Мне повторить? — безошибочно распознав в моем голосе угрожающие нотки, Артемьев быстро ретируется, оставляя меня наедине с моей спящей игрушкой.

Как он сказал? Никакого секса в ближайшие пару недель? Прости, док, но это не тебе решать. Моя игра, мои правила.

Если я стала заложницей психопата, у меня нет времени распускать нюни. Моя мама долго без меня не протянет. Да и я не выдержу это безумие.

Не знаю, сколько дней проходит после насильственного полового акта, в котором я испытала самый яркий оргазм в своей жизни… Я просыпаюсь с открытыми глазами, обнаруживая себя в шикарной спальне, с единственной особенностью, что напрягает меня — в ней нет окон. Но можно выбрать любой световой фон, растянутый на стену. Сейчас — это иллюзорно нарисованные Альпы, на верхушки которых неспешно падает снег.

Мне нужно найти в себе силы, и выяснить, в какую играет со мной Леон. А главное — понять, говорит ли он правду?

Кто я?

Все эти дни, что я находилась взаперти и прокручивала в памяти произошедший инцидент, одна из служанок, приносила мне еду. Обычно она делала это беззвучно, и порой я чувствовала себя животным, запертым в клетке.

К слову, к еде я почти не притронулась. Аппетита у меня нет, как и настроения разговаривать.

— Я принесла вам платье, мисс, — вежливо обращается ко мне пожилая женщина с серебристо седыми волосами, поправляя очки-половинки, съезжающие с ее переносицы. Вместе с подносом она проносит в комнату крупную коробку с нарядом, не вызывающим во мне интереса.

Только глубоко сидящий страх. Это платье — билет на встречу с моим личным дьяволом.

— Зачем оно?

— Мистер Голденштерн хочет, чтобы вы радовали его взор этим вечером, — мягко улыбнувшись, произносит женщина.

— Я не наложница. Передайте ему, чтобы шел лесом.

— Не смею так обращаться с господином, — опустив голову в пол, покорно отвечает она. — Будет лучше, если вы выйдите к нему, — она внимательно рассматривает синяки на моих запястьях, печально качая головой. — Я знаю его характер. Если он увидит послушание и благодарность, он не причинит вам вреда. Мистер Голденштерн добрейшей души человек. Очень щедрый, галантный и умный. Он — истинный джентльмен, представитель самых благородных кровей.

Чего?! Ваш джентльмен подрочил свой член об мои губы, а после морально поставил меня на колени!

— Вы издеваетесь? Он мог убить меня!

— Нет, он никогда бы этого не сделал.

— Почему? — она смотрит на меня так, словно знает больше, чем может рассказать, и это чертовски злит. — Вы видели меня раньше? Скажите мне! Скажите честно.

— Видела, — признается женщина. — Мне нужно идти, простите. Надеюсь, вы прислушаетесь к моему совету.

Я подхожу к коробке и медленно достаю платье. Темно-красное и облегающее, из тончайшей ткани, из какой делают спальные сорочки. В таком платье обычно соски просвечивают похлеще, чем через гимнастическое боди.

Мог бы не тратиться на платье. Приказал бы выйти к нему раздетой. Скрывать мне уже абсолютно нечего.

Судя по картинам, я десятки раз позировала ему обнаженной, развратной, влюбленной…черт, эти картины бесстыдно стоят перед моими глазами и буквально кричат о том, что Леонель Голденштерн действительно может быть моим мужем.

А если это так…быть может, диалог в спокойной обстановке поможет мне вспомнить, кто я?

Найдя в себе мотивацию, надеваю платье и спускаюсь в столовую в сопровождении охраны. Судя по всему, мы находимся не в обычном доме. Здесь абсолютно нет окон и естественного света. Этот псих запер нас в бункере, но почему-то я даже не удивлена подобному…

Охрана распахивает передо мной стеклянные двери, ведущие в просторный зал, где вместо окон, также иллюзорные пейзажи. На этот раз — это Мальдивы с их мучным песком и ярким подводным миром.

Я не уделяю внимание окружающей обстановке, обращая его сразу лишь на Леона. Генерирую силы для предстоящей схватки с мужчиной.

Сегодня я намерена взять реванш. Пусть не сексуальный, но психологический. Каким образом? Пока не знаю. Но обязательно найду больное место в его раздутом эго.

Леон выглядит великолепно. Действительно, как представитель благородных кровей: аристократические черты лица, высокий рост, широкие плечи, надменный взгляд и одежда «с иголочки». Как в сказке: жестокий принц, способный свергнуть с престола своего отца ради трона и власти. Внешне идеальный мужчина, идущий по головам к своей цели. Шахматист, не пренебрегающий рокировками, нацеленный, как можно быстрее поставить «шах и мат» противнику.

В нем так много всего…но восхвалять и превозносить мне его совершенно не хочется. Я стараюсь напоминать себе, что мой муж — гнилой человек, способный на издевательства над женщиной.

Сексуальные издевательства…которые мне, мать его, понравились. Хоть и разрушили меня, опустошили, уничтожили.

— Присаживайся, Ми, — он указывает на противоположную сторону длинного стола. Сцена прямо-таки напоминает центральную в мультфильме «Красавица и чудовище», когда Бель впервые вышла в платье к своему чудищу.

Я опускаюсь на стул, бросая на него снисходительный взгляд.

— Начнем с твоих вопросов. Хочешь узнать что-то о себе?

— Зачем ты так со мной? Если я твоя жена, как ты говоришь. Зачем ты так издеваешься надо мной, держишь взаперти? Это что, бункер? — не выдержав напряжения, скопом задаю все те вопросы, что мучают меня уже не первый день в одиночестве.

— Ты провинилась, — спокойно отрезает Леон, немного приподнимая подбородок. — Можно сказать, предала меня. А я не прощаю предательств.

— И что же я сделала?

— Пыталась меня убить, — приподнимая бровь, выносит приговор Леон. Приговор, в котором я безошибочно читаю, что натворила нечто настолько ужасное, за что должна буду заплатить ему…сполна.

Все, что было в мастерской, а затем в спальне — лишь начало.

И на прощение мне действительно не стоит рассчитывать.

Как и на свободу.

— Проснулась? — заметив, как затрепетали ее ресницы, я провожу большим пальцем по припухшим губам. Смотрю на разметавшиеся по подушке волосы, и зарывшись в них лицом по-звериному вдыхаю нежный фруктовый аромат.

Закрываю глаза, пытаясь воссоздать в памяти образ единственной женщины, способной пробуждать во мне одержимое желание, но ни черта не выходит. Эмили ускользает от меня все дальше и дальше.

Я больше не вижу ее.

Даже во снах.

Даже на многочисленных портретах.

После стольких лет… почему сейчас, Ми? Не смей меня бросать. Она — ничто, подделка. Я никогда не променяю тебя на нее.

— Леон? — зовет низкий спросонья женский голос, вторгаясь в мысленный монолог. Знаю, это безумие, но раньше Эмили отвечала мне. Я мог говорить с ней часами, не задумываясь о том, как далеко может завести моя сумасшедшая одержимость.

— А кого еще ты ожидала здесь увидеть? — открыв глаза, встречаю устремленный на меня затуманенный взгляд.

— Я снова вырубилась? — проигнорировав вопрос, Алатея едва заметно хмурит брови.

Я киваю, медленно стягивая с нее одеяло и медленно веду костяшками по ее оголенному плечу, замечая россыпь разбегающихся мурашек, следующую за моей рукой.

— Сколько я спала?

— Десять часов, в предыдущий раз — шестнадцать. Идешь на поправку, любимая, — ухмыляюсь я, очерчивая кончиком пальца окружность обнаженной груди. Сначала одной, потом другой, наблюдая, как остро реагирует ее тело на малейшие манипуляции. Розовые соски мгновенно сжимаются в комочки, с губ срывается шумный выдох. Видимо сделав выводы из недавнего опыта, Тея не закрывается, не пытается отстраниться, смиренно принимая свое положение.

— Ты все время был здесь? — осмотрев уже знакомую спальню, она снова переводит взгляд на мое лицо, затем бегло сползает вниз.

— Разумеется, нет. Твой сон и без меня есть кому сторожить.

— Почему ты голый? — удостоверившись, что на мне нет никакой одежды, Тея неприязненно поджимает губы. Насчет смирения, я, похоже, поторопился.

— У меня нет привычки забираться в супружескую кровать в смокинге.

— Я хочу, чтобы ты ушел, — отвернувшись, Тея устремляет взор в потолок, опуская руку на мою ладонь, играющую с острым соском.

— С чего бы? Это и моя кровать тоже.

— Мне неприятно, убери, — вцепившись тонкими пальцами в мою кисть, Алатея отбрасывает ее прочь, а второй рукой тянет на себя одеяло.

Жалкая попытка сопротивления приводит к обратным действиям. Скинув одеяло на пол, я перехватываю хрупкие запястья и навалившись на Тею сверху, вытягиваю ее руки над головой.

— Я вижу, кому-то нравится просыпаться связанной, — раздраженно рычу в плотно сжатые губы.

Ее взгляд горит ответной яростью, дыхание частит, а зрачки медленно поглощают радужку, не оставляя сомнений — она взбудоражена происходящим не меньше.

— Любишь принуждение, малыш? Заводят доминирующие самцы?

— Меня заводят адекватные здравомыслящие мужчины, но ты к ним явно не относишься, — брыкаясь подо мной, дерзит маленькая ведьма.

— Ты не поняла, это был не вопрос, — ядовито смеюсь я, разводя коленом ее ноги. — Я озвучил твою сущность, дорогая жена.

— Дорогих жен берегут, а не… — она не договаривает, ощутив прикосновение раскалённого члена к своей промежности.

— Ошибаешься, детка. Дорогих жен ебут, и чем чаще, тем дороже они становятся, — усмехнувшись, делаю поступательное движение бедрами, скользнув каменным стволом по нежной плоти.

— Ты мне омерзителен, — заерзав задницей по простыни, Тея только усиливает трение.

— Много болтаешь. Соскучилась по моему члену в твоей глотке? — Глаза Теи распахиваются шире, с губ срывается невнятный возглас. Кажется, она против, но кто ее спрашивает? — Если не терпится мне отсосать, только скажи.

— Пошел ты!

— Обозначь куда, или я сам выберу, — продолжаю двигаться, натирая возбужденной головкой чувствительный клитор. Тея стискивает зубы и смотрит так, словно жаждет убить, но ее мокрая щелка хочет совсем другого. — Вообще, меня устраивают оба варианта, но есть еще третий. Может, трахнуть твою задницу, детка? — подыхая от желания взять сразу все, я упираюсь членом в озвученное отверстие.

— Больной ублюдок! — Тея брыкается и сыплет оскорблениями, вдавливая сочную попку в матрас. Словно это может ее спасти от моих посягательств.

— Ты под всеми ублюдками так течешь? Или только подо мной? — ухмыляюсь я, лизнув мягкие губы.

— Тебе лучше знать, — огрызается белокурая язва, отвернув голову.

— Ответ неправильный, — Скрутив тонкие запястья одной рукой, второй обхватываю шею и несильно сжимаю пальцы. Ее лоб и верхняя губа покрываются испариной, подмятое тело мелко дрожит. — Скажи, детка: только под тобой, мой бог.

— Иди к черту, Леон.

— Давай, малыш. Порадуй любимого мужа, — толкнувшись бедрами, снова надавливаю членом на пульсирующий комочек плоти. Влаги уже достаточно, чтобы протаранить нетронутую щелку одним резким движением.

Сучка упрямо молчит, словно специально напрашиваясь на наказание. Идиотка, реально же растерзаю, когда дорвусь. Совсем скоро. Блядское искушение, я почти на грани, контроль трещит по швам. Ненавижу… Почему именно она? Почему с ней? Что, сука, в тебе такого? Ты не Эмили, я отчётливо вижу, кто подо мной, и даже называть ее именем больше не могу. Не сейчас, когда сантиметр за сантиметром погружаюсь в жаркое лоно.

— Леон, пожалуйста. Не так… — хнычет Тея. — Мне страшно.

— Это расплата, малыш, — хриплю я и толкаюсь глубже, разрывая тонкую плеву.

Девчонка выгибается и кричит. Из глаз брызжут слезы. Вбиваю член до упора, накрывая ее рот. Кусаю нежные губы, проталкиваясь вглубь языком, двигаюсь в одном ритме с поршнем, долбящимся между раздвинутых ног. Ее отчаянные стоны вибрируют во мне, пробуждая что-то дикое и настолько мощное, что я окончательно теряю связь с реальным миром. Врываюсь в ее тело беспощадным толчками, гортанно рычу в смятый моими губами рот.

В глазах темнеет, с основания шеи по позвоночнику разливается жидкий огонь, горячей волной ударяя в пах. Оргазм разрывает меня на части, гремит бешеным гулом в ушах. Кончаю долго и мощно, остаточными толчками сливая в нее все до последней капли. Тея больше не бьется, безропотно принимая последние фрикции. На ее запрокинутом лице отрешенное выражение и подсохшие ручейки слез. Истерзанные губы кровоточат. В устремленных в потолок глазах пустота.

— Мне не жаль, слышишь? — шепчу я, не зная, кого пытаюсь в этом убедить. Себя или ее.

Она не реагирует, словно в этот момент находится где-то не здесь. Спряталась в безопасном уголке подсознания, закрывшись от агонии и боли. Я этого хотел. Хотел ее агонии и боли. Почему же тогда так тошно, блядь? Отголоски сильнейшего оргазма не перекрывают непонятную тяжесть в груди.

— Мне не жаль, — повторяю, нежно скользнув губами по ее щеке и резко отстраняюсь, презирая себя за необъяснимый порыв слабости.

Освободив ее запястья, я приподнимаюсь на локтях, и смотрю туда, где соединяются наши тела. Крови много, гораздо больше, чем было в наш первый раз с Эмили. Неудивительно, ее не драл на части, как взбесившийся зверь. Стиснув зубы, я прогоняю воспоминания. Сейчас они ни к чему. Отбросив ненужные мысли, снова натягиваю привычную маску хладнокровного ублюдка, и она мне даже не жмет.

— Мы обновили свои клятвы, любимая. Теперь ты снова только моя, — взглянув в лицо Алатеи, равнодушно бросаю я. Скатываюсь с ее распластанного тела, и встав с кровати, иду в душ.

Следующие несколько дней я отчаянно вспоминаю фильмы, в которых видела бункер. И пыталась хотя бы примерно понять и представить, что это такое, и где здесь может быть выход.

Сбежать от своего мужа — все, чего я хочу, даже если когда-то вышла за него добровольно. Я не могу находиться рядом с человеком, который считает меня вещью, обвиняет в страшных поступках, при этом — не идет на здоровый диалог, обвивая меня паутиной загадок и тайн.

Мне нужно найти людей, которых знала раньше, до него, связаться с той частью жизни, которую прекрасно помню. Мой менеджер, кастинг-директор, тренер…кто угодно из них. Мне нужно в большой мир и хотя бы один звонок. Может, вступив в контакт с кем-то из тех, кого реально помню, я начну что-то прояснять?

Вместо того чтобы жалеть себя и собирать по кусочкам гордость и самолюбие, я решила поразмышлять логически и действовать. В голову врезались два бредовых плана, но иных не нашлось. Их и не может быть в моем положении.

План побега «А»: очень опасный и рискованный. Устроить в бункере пожар, тогда начнется эвакуация, а поскольку я нужна Леону живой, меня тоже эвакуируют. Недостатки: система тушения пожара сработает на «ура», и план провалится. Хотя, из-за задымленности, нам всем все равно придется покинуть бункер. Слишком много дыр в этом плане, слишком большой риск разозлить Леона еще сильнее.

План «Б» я называю «путешествие змейкой по вентиляции». В любом бункере она есть, как и выход наружу и не один. В конце концов, здесь должны быть способы эвакуации, и даже карта на случай чрезвычайного происшествия.

Леон молчит около трех дней, не навещает меня и не выходит на связь. А я не могу больше ждать. Для моей матери любой день может стать последним. Да и для меня с таким психом под одной крышей.

Нахожу в шкафу удобную одежду — короткие шорты и футболку, и заплетя волосы в тугую косу, направляюсь в ванную. Камеру я уже нашла, и постаралась закрыть обзор на себя настолько, насколько это возможно. Если следящий за мной обнаружит мои ноги, торчащие из потолка, то ему понадобится некоторое время для того, чтобы добраться до меня, в забаррикадированную туалетным столиком, ванную. Наверняка, я продумала не все. Но хотя бы попытаюсь.

Взбираюсь на стул и прорезаю отверстие в навесном тканевом потолке с помощью маникюрных ножниц. Постоянно озираюсь по сторонам, слегка нервничая. Не так часто мне приходиться планировать побег по вентиляции. Если честно, такое я видела только в фильмах. И не думала, что подобный опыт настигнет меня в реальности.

Моя гибкость и миниатюрность играет мне на руку, когда я открываю крышку вентиляции и забираюсь внутрь, подтягиваясь на руках. Места в так называемой квадратной трубе не так много. Здесь спертый воздух и реально очень мало места, но это не остановит меня от попытки жадно урвать кусочек свободы.

Смесь адреналина и страха переплетается в груди, пока я медленно ползу по трубе, царапая живот и периодически ударяясь локтями о боковые части. Сердце бьется так громко, что кажется, его удары эхом отлетают от стен. Здесь достаточно темно, но свет, проникающий через некоторые вентиляционные окна, расположенные над другими комнатами бункера, достаточно сильно освещает мой извилистый путь.

Я словно в долбаном лабиринте. Подопытная крыса под надзором великолепного манипулятора. Практически сразу понимаю, что идея обречена на провал. Я, итак, это мать его, знала, но мне не сидится на месте.

Даже не знаю толком что ищу. Но уверена, что где-то здесь должен быть выход, ведущий к трубе. Даже если мы находимся под землей, отсюда должен быть выход, черт возьми.

А если его нет? Может выход только через специальный лифт, открывающийся по отпечатку пальца?

Денег у моего мужа наверняка очень много. Ему доступны все мыслимые и немыслимые технологии. А я? А я наивно ползу по вентиляционной трубе, как полная дура…

Сама на себя злюсь. На свою гордость и упрямство. Этого не отнять. Но на конструктивный диалог он тоже не шел, поэтому вряд ли бы я что-то добилась дипломатическим методом.

Все так сложно, черт возьми.

Внезапно, мое сердце замирает от ужаса. Сначала не понимаю, что происходит. Ощущение — будто я пьяная и все вокруг шатается, кружится. Нечто сродни землетрясению, хоть я никогда его не проживала, но могу примерно представить, что это такое. Пространство быстро наполняется клубом пыли, вероломно пробирающейся в легкие при каждом вдохе. Я начинаю кашлять, да так надрывно, что неприятные звуки начинают стремительно разлетаться по окружающему меня пространству.

Мой план рушится в мгновение ока, все происходящее напоминает беспорядочный хаос.

Если раньше у меня не было клаустрофобии, то поздравляю, я только что ее заработала.

Мелкодисперсная пыль заполняет грудину, вызывая приступ удушья. Паника сковывает меня ледяными щупальцами, сбивая разум с пути, как и мои намерения на побег. Медленно, подгоняемая инстинктом выживания, я ползу в сторону очередного выхода из вентиляционной трубы. Ищу буквально на ощупь, потому что полностью открыть глаза фактически невозможно. Я словно в эпицентре песчаной бури.

Если не выберусь отсюда немедленно, то задохнусь прямо здесь.

Открывая очередное окно, медленно опускаюсь вниз — сначала достаю из вентиляции ноги, удерживаясь на руках, а потом…просто прыгаю вниз, приземляясь на упругие подошвы кроссовок, как кошка на четыре лапы. К счастью, потолки в бункере не высокие, особенно в этой небольшой и странной комнате.

У меня девять жизней, черт возьми. И надеюсь, Леон не отнимет еще одну, когда обнаружит, что я пыталась сбежать. Если сегодня мне это не удалось, то лучше всего будет скорее вернуться в свою комнату и надеяться на то, что мое путешествие не отследили по камерам.

Мой взгляд цепляется за куллер с водой, и я бросаюсь к нему, чтобы вдоволь напиться и смочить пересохшее горло. Только после удовлетворения базовой потребности, нахожу в себе силы и решимость оглядеться по сторонам и осознать, в какой комнате бункера приземлилась.

Все вокруг меня напоминает… лабораторию. Стеклянные пробирки, приборы и установки наполняют пространство, создавая атмосферу загадочности и чего-то сверхсекретного. Особенно, если учесть то, что мы находимся в коробке под землей, из которой нет выхода.

Острое ощущение того, что я нашла что-то важное не отпускает, буквально берет за грудки. Принюхавшись, понимаю, что воздух перенасыщен химозным запахом и ароматом металла… здесь явно творится и разрабатывается что-то опасное, экспериментальное и сокрытое от глаз обычного смертного. Мурашки бегут по спине от мысли, что я нашла что-то очень важное для Леона.

Возможно, этот бункер существует не просто так. Он оберегает ни меня, ни нас, а свое сердце и причину возникновения — эту лабораторию.

Может быть, здесь есть зацепка и для моих воспоминаний? Может — я потеряла память не просто так? Возможно, муж ставит на мне какие-то опыты и сам виноват в моей усугубившейся амнезии? Волосы на коже встают дыбом от спутанных мыслей и вариантов.

Нет ничего хуже неизвестности.

Нерешительно подходя к столу с пробирками, я начинаю медленно изучать надписи на жидкостях в маленьких и больших колбах. И дуре понятно, что это все — образцы. Только чего?

Наркотик для элиты? Лекарство на миллион долларов? Напиток бессмертия?

Здесь какие-то цифры вместо слов и названий, неизвестные мне химические соединения. Цвет пробирок в основном — прозрачный. Наконец, я добираюсь до самой большой колбы, размером с бутылку из-под шампанского. Если украду целую пробирку, то пропажу обнаружат. Нужно найти пустую колбочку и немного перелить туда содержимого большой.

Но… зачем мне это? Почему я действую так, словно следую какому-то плану, который должна выполнить?

А может Леон прав в своих умозаключениях, и я — инсайдер, оружие замедленного действия, направленное на влиятельного мужчину, стоящего на вершине пирамиды власти?

Не хочется верить в то, что я — крыса. Крыса без памяти: какая горькая и не романтичная правда.

— Браво, Алатея, — голос Леона, эхом отскакивающий от стен лаборатории, мгновенно превращает меня в желе.

Я поймана с поличным. Все равно что напугать акробатку в момент важного прыжка или бега по канату. Я не осознаю следующих секунд, капсула просто выскальзывает из моих рук и с дребезжащим звуком обрушивается на пол. Утопаю в осколках, тайно благодаря судьбу за то, что ни один не врезался мне в ногу или не отрикошетил в лицо. Легко отделалась, не считая того, что тон голоса Леона намекает на то, что его наказание будет не менее жестким.

Мать его, я наверняка разбила нечто важное. Закон подлости. Час от часу не легче.

И на что я рассчитывала? Что меня не засекут камеры? Что он не успеет найти меня?

Мой побег был изначально глупой затеей. От большой волны не сбежать…

И сейчас чувствую себя именно так: пригвождённой к земле перед лицом десятибалльного цунами, что вот-вот обрушится на меня и снесет до основания, в щепки. Знаю, что накроет, и накроет с головой, без остатка, и поэтому бежать нет смысла. Можно лишь расправить руки и встретить так называемый девятый вал с достоинством, смело заглянув в глаза бушующему океану.

— Прекрасная попытка сбежать, — Леон медленно хлопает в ладоши, с мягкой угрозой растягивая слова. — Только акробатка могла додуматься до такого. Чего ты хотела добиться, Тея? Сомневаюсь, что ты настолько глупа, чтобы не предвидеть провал.

— А разве не ясно? Хотела сбежать, — резко разворачиваюсь к Леону. — Подальше от тебя, — вспыхиваю я.

Наши взгляды встречаются, а у меня внутри все горит и пылает, подобно извержению вулкана всех оттенков эмоций. Оценив его скользящим взором, оцениваю домашний прикид царя: тренировочные штаны и черная футболка, обтягивающая его тугие мышцы торса и рук. Даже сейчас мерзавец возбуждает и будоражит меня. Его кожа сияет в свете лабораторного освещения. Но глаза горят куда сильнее, литым серебром и жидким оловом. Два огромных зеркала, постоянно поглощающих и сканирующих меня…ими он может все: останавливать восприятие времени и меня в пространстве, раздевать, касаться…не касаясь. Я сдаюсь этой силе, но не преклоняюсь, с достоинством встретив первый удар волны.

Это так красиво, так сильно, что с головы до пят прошибает током. Его мощная энергия заполняет каждый миллиметр пространства. Могла ли я выйти замуж за такого человека? Конечно могла. Да, да, и еще раз да. На моем месте любая девушка вышла бы, не задумываясь. Ни одна женщина не может устоять перед таким мощным мужчиной.

— Ты ползала по кругу, слово мышка, запертая в лабиринте, — ухмыляется Леон, медленно подбираясь ближе. — Только свои драгоценные силы потратила, Тея. Неужели побег в неизвестность лучше, чем быть в полной защите и безопасности? Фактически под куполом. Я вроде не страшный, Алатея. Достаточно умный и интересный собеседник. Что не так, Тея? Я с тобой плохо обращаюсь? Я готов к прозрачному диалогу. Это ты не готова идти на компромисс.

— Ты кайфуешь от насилия. Используешь меня для удовлетворения своих физических потребностей. Этого достаточно, чтобы не хотеть делить с тобой одно пространство, — горячо заверяю я.

— Не один я в этой комнате кайфую от жесткого секса, — расплываясь в лукавой полуулыбке, он подбирается вплотную ко мне. Запах его тела кружит голову, и я в который раз ненавижу себя за всю эту химию, которой сдаюсь и даже не пытаюсь с ней бороться.

Я бы хотела, чтобы он был мне омерзителен, после того, что сделал. Но даже сейчас хочу прижаться к нему всем телом, ощутить каждую сильную мышцу, кольцо его рук вокруг, приложиться бедрами к его бедрам, ощутить, насколько он всегда жаждет войти в меня, насколько он твердый. Черт.

Он открыл во мне ящик Пандоры, который не следовало открывать. Чувствую себя загипнотизированной.

— Я знаю, что тебя возбуждает, — шепчет около уха, и каждое его слово отдается мурашками в зоне затылка. — Что тебе нужно, моя принцесса. Тебе нужна нежность? — его губы мягко обхватывают мочку моего уха на одно мгновение и отпускают.

Он как зверь, жаждущий «потомить» свою жертву перед тем, как сожрать. Львиные повадки присутствуют в каждом его движении. И я умираю от легких касаний Леона еще больше, чем от грубости и вторжения с дикой силой.

— Хочешь, я буду нежным, моя девочка? — его губы скользят по моим, переходят на скулы в невесомом полете, пальцы едва задевают шею. Он Как лев, щекочущий меня своими усами, но я прекрасно знаю, что в любую секунду дикое животное может открыть пасть и прокусить мне глотку.

— Не надо. Так ты хуже делаешь, — нервно сглотнув, прошу я.

— Тебе не угодить. Настоящая принцесса. Что я теперь делаю не так? — мучительно ласково он касается моей шеи. Черт возьми, самое чувствительное место на моем теле. Он точно знает, на какие кнопочки нажать, как сделать так, чтобы я стала податливой.

Он не лжет. Теперь я уже на девяносто девять процентов уверена, что каждое его долбаное слово — правда. А необходимую ему «правду», я не помню.

— Не надо смотреть на меня так, словно единственная женщина на земле.

— Но это так, — касаясь носом моего, Леон замирает. Его лицо на мгновение сковывает болезненная маска, словно дышать рядом со мной, все равно что вдыхать ртуть или смертельный яд. — Для меня ты единственная, Алатея, Эмилия, Ми…неважно. С тех пор, как я тебя увидел. С первого взгляда ты моя, и ты единственная, кто интересует меня, как женщина, по-настоящему. Таких как ты, больше нет…каково это, Тея? Знать, что самый влиятельный человек в мире в твоей власти?

— Ты себе льстишь. Самый влиятельный? — мне становится жутко от такого простого, но сильного заявления.

— Буду. Как только ты назовешь мне одно важное имя.

— Тогда зачем ты меня мучаешь? Держишь взаперти? — снова и снова пытаюсь понять я. — Почему мы не можем жить нормально и узнавать друг друга заново в более экологичной обстановке?

— Потому что я не простой человек, а ты поступила как маленькая крыска, и я должен выяснить зачем. Экологичная обстановка, как ты говоришь, начинается с абсолютного доверия, Тея. И тебе нужно вернуть мое. Просто назови имя.

— Если бы помнила… я бы сказала. Думаешь, я настолько хорошая актриса?

— Твои действия кричат об этом, Алатея. Ты пробралась в это место и хотела взять образец. Для меня все очевидно.

На его месте я бы рассуждала также.

— Я оказалась именно в этой комнате случайно. И объяснила почему пыталась сбежать.

— Сплошные оправдания, которые только злят и раздражают, Тея, — его ладонь плотным чокером обхватывает мою шею. Надменный и властный взгляд Леона безмолвно кричит о том, что ему ничего не стоит взять под контроль мое дыхание.

— А знаешь, что, Леон? Мне очень жаль, — тихо говорю я, опуская взгляд. — Мне жаль, что, если все было так, как ты говоришь. Жаль, что у меня не получилось убить тебя, — слова сами срываются с губ.

Не знаю, чего хочу ими добиться.

Это не правда.

Но мне хочется причинить ему боль. Уколоть, достучаться, докричаться. Иногда шепот звучит мощнее любого крика.

Он приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть в его глаза. Не разрывая зрительного контакта, медленно снимает футболку. Его тело — живое и проявленное воплощение силы, режима и регулярной дисциплины. Тело человека, обожающего все держать под контролем. Который не может жить иначе.

— Я дам тебе такую возможность. Здесь нет охраны, Тея. Никого нет, кроме тебя и меня, — Леон заставляет меня обхватить один из осколков, предварительно взяв его с лабораторного стола, и прикладывает острый край стекла к своей обнаженной груди. Его рука сжимает мою, а моя вот-вот начнет кровоточить, если он надавит сильнее.

— Убей меня, — направляя оружие прямо в область своего сердца, тихо шепчет Леон, касаясь моих губ своими.

Ноги становятся ватными. Я теряю способность дышать. В висках пульсирует ток крови, мелкая дрожь тарабанит меня изнутри.

— Убей меня, — его губы, едва касаясь, теперь целуют вену на моей шее. Уверена, даже сейчас он абсолютно все держит под контролем. Для него этот бег по лезвию — эмоциональный театр. — Я — чудовище, и ты это знаешь. Убить меня — даже не грех, детка. Ты чувствуешь это, правда?

— Что?

— Власть. Когда в твоих руках чья-то жизнь…это непередаваемые ощущения. В моих руках жизни миллиардов людей. Я влияю на них каждый день. Своими поступками, действиями и даже мыслями. Но сейчас только ты влияешь на меня.

Я не понимаю, зачем он все это говорит. Его слова пьянят и будоражат, Леон словно гипнотизирует меня и выбивает на подкорке моего подсознания масштабы своей личности.

Чувствую себя маленькой рядом с ним.

— Ты сумасшедший, — сильнее сжимаю осколок между нашими телами, надавливая на его грудь. Кровь мгновенно начинает сочиться через пока еще не глубокую рану. Его мышцы лица напряжены, он сдерживает эмоции, а может — действительно не чувствует боли.

— Давай, — Леон прижимается ко мне бедрами, углубляя давление острого предмета. — Порежь меня, Тея. Высеки свое имя на моей груди. Отомсти за все, что я с тобой делаю и сделаю. Потому что дальше…дальше будет только хуже. Такое зло, как я, нужно уничтожать в зачатке. Не жалея, не думая. Я никого не подпускаю так близко кроме тебя. И твой заказчик прекрасно об этом знал. Только ты можешь убить меня. Во всем мире. Только ты.

— Ты знаешь, что я не сделаю этого, поэтому так говоришь, — протестую дрожащим голосом протестую.

— А если скажу, что это твой единственный шанс спастись? Потому что я принесу тебе только страдания. Убей меня, я заслуживаю этого, — мне начинает казаться, что крови становится слишком много. Нереально много. Или это страх управляет мной и создает такую иллюзию.

— Я правда это сделаю, если ты так просишь, — рычу я, и от злости сдавливаю осколок. Мне так больно, что кружится голова.

— Себя не рань. Меня, только меня.

— Я не могу. Не могу, — у меня трясутся руки, роняю осколок на пол, теряя силы.

Моя ладонь в крови, и я знаю, что на руке останутся шрамы. И на его груди останется скорее всего еще один шрам. Еще один…? Только сейчас понимаю, что прошлась осколком по огромному шраму на груди Леона. Очевидно, он пытался его скрыть, зашлифовать, но не стал набивать поверх него тату. Такие шрамы остаются после сложных операций на сердце. Я даже не знаю, откуда знаю это, откуда в этом так уверена.

Быть может, потому что он действительно мой муж и уже рассказывал об этом? Я стараюсь вспомнить, но картинки разбиваются внутри головы и расползаются калейдоскопом несовместимых пазлов.

— Зачем ты делаешь это? — тихо спрашиваю я, едва управляя собственным голосом. — И откуда шрам на твоей груди? У тебя проблемы с сердцем?

Мои последние вопросы Леон просто игнорирует.

— Просто проверяю тебя, Тея. Значит, приказа убить меня сейчас, у тебя точно нет, — он берет меня за хвост, медленно оттягивая мою голову назад. Задерживает взгляд на моих глазах, заглядывает глубоко, будто в нутро, в душу.

Заставляя меня пожалеть о том, что я не сделала то, о чем он меня попросил. Возможно, это был мой единственный шанс сохранить себя.

— Надо было тебя убить! — Ее глаза транслируют неподдельный липкий страх и сожаление.

Неужели она всерьез верит, что я дал бы ей убить себя? Какая непростительная наивность, хотя в ее годы — это допустимый мелкий недочет, который с годами довольно быстро исправляется. Мы все учимся на ошибках, но кто-то совершает их слишком много и умирает прежде, чем обретёт ценный опыт. Алатея явно из числа последних.

Неважно, на самом деле она хотела сбежать или намеренно искала лабораторию. У меня есть более действенный способ узнать правду, чем ее бесконечные оправдания и отговорки. И больше нет никакого смысла продолжать наши затянувшиеся игры. Все закончилось бы еще раньше, но по веской причине я был вынужден задействовать альтернативные методы. Теперь причина нейтрализована, и нас ждет максимально прозрачный диалог.

— Попытаться определённо стоило, — с усмешкой соглашаюсь я. — Не стоит жалеть об упущенных шансах. Лучше займись генерацией очередного бредового плана.

Резко выпустив ее косу, я отступаю на шаг назад, предусмотрительно откинув осколок подальше от предприимчивой прыткой малышки.

— Ты и правда чудовище, — обречённо шепчет она, рефлекторно зажимая рану на ладони и болезненно морщась. Ну надо же какое откровение!

— Лучше не трогай. Занесешь инфекцию, — советую я, глядя на капающую кровь.

Не шелохнувшись, она упрямо поджимает губы.

— Да, что б тебя, — раздражённо рявкнув, отдираю здоровую руку Теи от пореза и тащу ее к раковине.

Включив воду, насильно пихаю кровоточащую ладошку под струю. Алатея шипит и сдавленно стонет, пока я промываю рану, а затем щедро поливаю антисептиком. Порез не глубокий, но кровь не останавливается. Виной тому повышенное давление из-за стресса и выброса адреналина.

— У тебя нездоровая тяга к самовредительству, — отчитываю близкую к обмороку бунтарку, с тревогой всматриваясь в бледное лицо. — Я же сказал — себя не ранить. Ты мазохистка, Тея?

— А ты садист, — с ее губ срывается истеричный смех.

— Значит, мы идеально дополняем друг друга, — парирую я, обрабатывая рану заживляющей мазью и следом накладывая стерильную повязку. Хорошо, что в опытном блоке у Артемьева все под рукой.

— Почему ты так неоправданно жесток со мной? — с отчаяньем выдыхает Тея.

Вскидываю голову, вопросительно глядя в несчастные голубые глаза.

— Я похож на того, кому нужны оправдания? — удерживая ее руку в своей, сухо интересуюсь я. В горле предательски першит и неприятно царапает за грудиной, хотя должно снаружи…

— Дай я… — взяв смоченный в антисептике ватный диск она неуверенно проводит им по царапине от осколка.

Я в недоумении застываю, позволяя ей смыть капельки крови с моей груди и нанести ту же мазь, что использовал сам минуту назад.

— Я чувствую, как бьется твое сердце. Оно у тебя есть. Больное, раненное, озлобленное, но есть, — произносит едва слышно.

Дыхание перехватывает от ее бережных прикосновений. Я ожидал чего угодно, но не этого. Как заколдованный смотрю на трепещущие ресницы, осторожно порхающие тонкие пальчики и не верю.

— Чтобы не происходило между нами раньше, я не смогла бы тебя убить… Я знаю это. Я что-то чувствую к тебе… помимо злости и ярости. Это правда, Леон, — закончив, она запрокидывает голову, глядя на меня с мольбой и смирением. — Пожалуйста, перестань причинять мне боль. Прекрати наказывать меня за то, чего я не помню. Это не поможет. Я просто сломаюсь, и ты ничего с этим не сможешь сделать, даже если захочешь спасти.

Тея трогательно всхлипывает, смаргивая набежавшие слезы. Мое безумное сердце надрывно колотится и рвется из грудной клетки. Обхватив ее лицо ладонями, я нежно стираю стекающие ручейки, лаская бархатную кожу подушечками больших пальцев и, склонившись, целую белокурую макушку. Вздрогнув, Алатея прикрывает ресницы и порывисто прижимается ко мне, словно ища убежища в моих объятиях… и находит. Всего на несколько секунд.

Я обнимаю ее, поглаживая трясущиеся в немых рыданиях плечи, трогаю губами бьющуюся венку на виске, дожидаюсь момента, когда она затихает и успокаивается, а потом сокрушаю одной короткой фразой:

— Я не захочу.

Тея прерывисто выдыхает, а затем каменеет в моих руках. Я снова отпускаю ее и делаю шаг назад. Спустя мгновенье наши взгляды сталкиваются в повисшей тишине, и в обращенных на меня прозрачных глазах больше нет ни капли тепла. Только живая отчаянная боль и непонимание. Внутри шипят и ворочаются змеи сомнений, жалят прямо в сердце. Что если я ошибся?

Нет. Нет, черт возьми. Очнись, Голденштерн. Она виновна.

— Я запомню, — слабым голосом произносит Тея и отворачивается.

Я хочу сказать: «не смей, смотри на меня», но в этот момент входные двери лабораторной капсулы разъезжаются, и в нашу сторону решительно направляется Артемьев.

— Где тебя черти носят? — срываюсь я на него.

— Ты вызвал меня пять минут назад, — невозмутимо отвечает док.

Остановившись напротив, он окидывает внимательным взглядом сначала меня, затем Алатею. Подмечает все, что нужно для составления общей картины случившегося.

— Девушка в состоянии выдержать процедуру? — кивнув на Тею, пристально смотрит мне в глаза.

— Ты врач или я? — раздраженно огрызнувшись, поднимаю с пола футболку и натягиваю на себя.

— Ладно, — шумно вдохнув, Артемьев переключается на Алатею. — Пойдем со мной, милая.

— Куда? — не сдвинувшись с места, встревоженно уточняет она.

— В соседний бокс. Мне нужно тебя осмотреть. Тут, сама видишь, негде даже присесть, — мягко уговаривает док.

— Со мной все в порядке, — упирается Тея. — И, будьте добры, объясните, о какой процедуре речь?

— Леон? — Ярослав переводит на меня выразительный взгляд. Она следует его примеру, и теперь оба выжидающе пялятся в мою сторону.

— Сама пойдешь или понести? — предлагаю только два варианта.

— Сама, — Алатея сжимает зубы, понимая, что спорить бессмысленно, и покорно следует за доктором.

Соседний бокс практически не отличается от обычной реанимационной палаты со всей необходимой аппаратурой и мониторами для контроля жизненно важных показателей пациента. Однако Тея пугается, словно ни разу не была в больнице. Встает, как вкопанная в двух шагах от специализированной кушетки, и наотрез отказывается приближаться.

Долгий путь уговоров в большинстве спорных моментов только затягивает проблему и редко ведет к ее решению. Дипломатия — это зло, пустая болтология, за ширмой которой ведутся мировые войны. Я предпочитаю использовать язык силы. Превосходящей силы и сокрушающего подавления.

— Ты неделю провела здесь, восстанавливалась на этой самой кровати, и до сих пор жива.

Сдавив ее плечи, я толкаю Тею вперед и, отбивая жалкие попытки сопротивления, усаживаю на кровать.

— Бояться нечего.

— Рядом с тобой всегда есть, чего бояться! Что вы собираетесь со мной делать? — ее голос дрожит от напряжения. В глазах паника, губы побелели от страха. — Леон?

— Скажи ей, — устало произносит Ярослав. — Без стабильных показателей я даже витамины колоть не стану.

— Хорошо, я объясню, — силком удерживая девушку в сидячем положении, наклоняюсь так, что наши лица оказываются нос к носу. — Мне надоела беготня, детка. Мое время стоит очень и очень дорого, а ты упорно отказываешься сотрудничать.

— Я не…, — начинает возражать она.

— Заткнись и слушай! — грубо перебиваю я. — Мне важен результат. И будет лучше, если я получу его в максимально сжатые сроки. Лучше для нас обоих. Это понятно?

— Да! — яростно выкрикивает Тея.

— Спокойнее, милая, — угрожающе улыбаюсь, вызывая у девушки нервный озноб. — Расслабься. Ты слышала доктора? Твои показатели должны быть в норме, иначе… — выдерживаю многозначительную паузу. — Иначе эффект может оказаться не таким, как мы ожидаем…

— Он сказал, что не будет… — Тея осекается, напоровшись на мой предостерегающий взгляд.

— Он сделает все, что я прикажу, — сообщаю с ледяным спокойствием. — Как ты уже заметила, мы находимся в лаборатории. Доктор Артемьев — ученый, он работает над созданием ряда инновационных препаратов, обладающих разным спектром действий, в той или иной мере затрагивающих нервную систему.

— Вы… Ты хочешь протестировать на мне какую-то убийственную заразу? — страх на лице Алатеи сменяется шоком. — Я не подопытная крыса! Нет, Леон. Нет!

— Эмили, опыты завершены, угрозы твоему здоровью нет, — увещевает Артемьев, как обычно используя провальную мягкую тактику.

— Я не Эмили! Вы не посмеете. Не имеете права! — она снова переходит на крик, начиная вырываться из моей хватки.

— Слушай сюда, малыш, — несильно встряхиваю ее за плечи, концентрируя внимание Теи на себе. — Если не хочешь до конца жизни пускать слюни и мочиться под себя, ты просто позволишь славному доктору ввести тебе этот препарат, чудесным образом развязывающий язык. После чего мы с тобой немного поболтаем о твоих провалах в памяти. Договорились?

— Нет! — сквозь зубы цедит Алатея, испытывая на прочность мое «ангельское» терпение.

— Ты утверждаешь, что не помнишь, как пыталась меня убить. Есть быстрый и легкий способ это проверить, — напираю я, но при этом ослабляя давление ладоней на ее плечах. — Побочные действия исключены. Препарат протестирован на сотнях добровольцев.

— Добровольцев? — нервно смеется Тея. — Лучше покажи, где тут у вас спрятан крематорий для этих самых добровольцев. Ты за идиотку меня держишь, Леон?

— Нет, но именно так ты себя и ведешь, — выжимаю более-менее добродушную улыбку. — Милая, если твоя память так же девственно чиста, как твое тело несколько дней назад, то препарат просто не подействует, и мы продолжим вспоминать, используя другие способы.

Она едва заметно хмурится, осмысливая полученную информацию.

— Пойми, малыш, мне недостаточно твоего честного слова. Риски быть облапошенным, слишком велики, — Пробегаюсь пальцами по ее щеке и мягко поддеваю подбородок. — У меня нет выбора, Тея.

— Сначала вопрос, — не разрывая зрительный контакт, она переходит к торгам. Я коротко киваю, давая свое согласие. — Почему ты перестал называть меня Эмили? — ее перебинтованная ладонь ложиться на мою щеку, и теперь мы полностью зеркалим действия друг друга. У меня возникает ощущение, что она не погладила меня по лицу, а заехала кулаком в солнечное сплетение. И я пропустил гребаный удар. Проницательная маленькая стерва.

— Это имя тебе больше не подходит, — с напускным равнодушием отвечаю я.

— Оно никогда и не было моим, так? Ты все придумал? Просто признайся, черт возьми! — и она действительно бьет меня кулаком… в плечо. Снова и снова, пока я не скручиваю руки у нее за спиной.

— Сегодня мы проверяем правдивость твоих слов, любовь моя, — яростно рычу в раскрасневшееся лицо.

— Леон, помягче, — док делает шаг вперед, но я останавливаю его пригвождающим взглядом.

— Помягче она не понимает. Да, Тея? — наиграно ласковым тоном тяну я.

— Я соглашусь, но мне нужно что-то взамен, — неожиданно заявляет Алатея. В распахнутых глазах снова мелькает мольба. — Звонок матери. Это все, о чем я прошу.

— И ты не будешь брыкаться и сделаешь все, что я скажу?

Она поспешно кивает. Я задумчиво сдвигаю брови, размышляя, чем может обернуться для меня согласие. Новый виток истерии? Вполне возможно, но это случится после, а сейчас я говорю:

— Хорошо, твоя взяла, — даю малышке повод порадоваться, что хоть в чем-то сумела меня «нагнуть».

Но не вижу никакой радости и триумфа. Тея медленно выдыхает, словно я только что снял с ее плеч многотонный груз. Внутри вновь болезненно тянет, и это ни хрена не приятное ощущение. Я не слепой идиот и понимаю, что происходит. Эта хрупкая девушка с неистовым упорством методично пробивает мою оборону, ломает контроль, выводит на давно забытые и запрещенные эмоции.

Я должен ее остановить… и есть способ, такой же действенный, как тот, что собираюсь использовать сейчас. В зависимости от дозировки меадон обладает разными свойствами. Первое мы увидим в действии совсем скоро, второе — сделает волю человека куском глины в моих руках, третье — все еще тестируется, но мне достаточно первых двух, чтобы начать войну и запустить реализацию масштабного сценария по сокрушению своих врагов.

Но хочу ли я воевать с Теей такими методами?

Нет, черт бы ее побрал, не хочу.

— Начинай, Ярослав, — распоряжаюсь я, освобождая место Артемьеву. Встаю в изножии больничной кровати, не отрывая взгляда от потерянного лица Алатеи. Она тоже смотрит на меня, старательно скрывая свое волнение.

— Ты готова? — подключив девушку к мониторам, док ждет от нее отмашки, чтобы ввести в вену катетер.

— Точно больно не будет? — тихо спрашивает она. Выглядит такой уязвимой и напуганной, что щемит сердце.

— Нет, ты совсем ничего не почувствуешь, кроме крошечного укуса от небольшого прокола, — с ласковой улыбкой успокаивает Артемьев.

Я десятки раз слышал, как таким же тоном он утешал «добровольцев», чьи останки никто никогда не найдет. За любым прорывом в научной медицине стоят сотни, а иногда и тысячи жертв, но общественность никогда не узнает их имена. Мы создали совершенное биологическое оружие массового поражения, самое тихое и убийственное из всех, что существовали ранее. Это ни вирус, ни токсин, и не бактерия. Это частица Бога, позволяющая одному человеку управлять целым миром.

Три дня назад именно по этой причине Артемьев потребовал моего присутствия в лаборатории. У нас получилось. Остался последний завершающий этап, но как я уже сказал, начинать действовать можно уже сейчас.

— Если я умру… — шелестящий голос Алатеи вырывает меня из грандиозных планов будущих сражений. — Позаботься о моей маме. У нее никого нет, кроме меня.

Я медленно приближаюсь к ней с другой стороны кровати и мягко касаюсь ее щеки. Беспомощная и покорная, она будит во мне странные, незнакомые чувства. Я не знаю, как их объяснить и с чем сравнить, потому что абсолютно точно не испытывал их раньше.

— Ты не умрешь, — качнув головой, утверждаю я.

И это действительно так. Опасности для жизни нет. Ни малейшего риска, иначе я бы не позволил…

Черт, кому ты врешь, Голденштерн?

Ты уже это сделал.

Трех недель не прошло с того момента, как я приказал ее убить. Она бы разбилась во время выступления, если бы Фишера не раскрыли в последний момент. Жирный ублюдок не совершал самоубийства, его ликвидировали те же твари, что отправили Тею ко мне. В обратном случае она была бы уже мертва. Плюс один призрак в мою коллекцию…

— Не шевелись и постарайся расслабиться, — инструктирует Артемьев, пока я медленно веду пальцем вдоль линии изящных скул. Тея на мгновенье прикрывает ресницы и делает глубокий вдох.

— Умница, — Ярослав отточенным движением вводит катетер, запуская в кровь необходимую концентрацию меадона.

— Может быть, в твоих лабораториях найдется лекарство для моей мамы? — игнорируя гения в белом халате, она снова обращается ко мне.

Грудную клетку словно сдавливают невидимые жгуты. Блядь, можно ли чувствовать себя большим ублюдком, чем тупой недоумок Фишер? Оказывается, да.

— Расскажи мне о ней, — севшим голосом прошу я.

Придвинув стул, сажусь рядом с Алатеей и накрываю ее ледяные пальцы ладонью.

— Что ты хочешь знать? — она облизывает пересохшие губы, немного рассеяно наблюдая за моим лицом.

— Не знаю, что угодно, — пожимаю плечами.

— Ты устанешь слушать…

— Начни с первого детского воспоминания.

— С этим сложнее, — Тея озадаченно хмурится. — Я помню себя лет с шести. Но если первое… Я стою перед зеркалом, мама за моей спиной, заплетает мне две тугие косы. У нее ласковая добрая улыбка и нежные руки. Мне хорошо и радостно, потому что сегодня особенный день.

— Чем он особенный?

— Мама отведет меня в секцию, где я научусь самым разным трюкам. Она говорит, что я очень талантливая и гибкая, и однажды стану настоящей принцессой цирка, — по губам Алатеи блуждает теплая улыбка, будто она и правда видит то, о чем рассказывает.

Меня же ее слова заставляют инстинктивно напрячься. Она не в первый раз упоминает о том, что в профессию попала с подачи матери. Обычно дети вспоминают совершенно иные моменты, связанные с самым близким человеком, а тут попахивает программированием неокрепшего сознания. Я знаю об этом больше, чем кто-либо другой. Со мной делали то же самое. С раннего детства готовили к определённой роли, вкладывая в голову конкретные задачи и нормы. Но я отчаянно сопротивлялся, создавая только видимость «правильного» сына. Командная игра не для меня. Именно поэтому я стал огромным разочарованием для своего отца. Именно поэтому Валентин Голденштерн мертв, я ни дня не сожалел о том, что убил его.

— В таком возрасте рано так далеко заглядывать в будущее. Твоя мама объяснила тебе, почему именно цирк?

— Да, — Тея кивает и ее взгляд становится менее осмысленным. — Она говорит, что, мне нужно много тренироваться и делать все, что говорит тренер. Я должна быть самой-самой лучшей. И тогда научусь летать, и однажды смогу увидеть папу. Он обязательно меня узнает и будет гордиться моими успехами.

— Твой отец умер, Алатея, — горло схватывает внезапный спазм и голос звучит гораздо ниже обычного. Что-то не так, сигнализирует мозг. Мне стоит подробнее покопаться в детстве Алатеи Граф.

— Я знаю, — с бесконечной грустью отзывается Тея. — Но я совсем его не помню. Мама рассказывала, что он очень меня любил и наблюдает за мной с небес.

— Почему ты ничего не помнишь из раннего детства? — перехожу к более конкретным вопросам, которые, как я подозреваю, имеют важное значение в сложных взаимоотношениях Теи с собственной памятью.

— Наверное, из-за его смерти, — предполагает она. — Моя психика не справилась с потерей.

— Это ты так решила? Или со слов матери? — уточняю я, догадываясь что блок в ее подсознании действительно есть. И он там появился не без посторонней помощи.

— Не помню, не уверена… Не спрашивай… Я не хочу… — Алатея начинает нервничать, по ее телу проходит мелкая дрожь, контролирующие датчики выдают тревожные сигналы.

Переглянувшись с Артемьевым, я нехотя меняю тему:

— Случались еще моменты, которые ты не помнишь?

— Да, несколько раз я забывала события одного или двух дней, но потом память возвращалась. У меня ретроградная амнезия, Леон.

— Откуда ты знаешь диагноз, Тея? — настаиваю я, примерно догадываясь, как было на самом деле.

— Мама… она водила меня к своему врачу.

— Имя вспомнишь?

— Да, конечно, — кивает она, взглянув мне в лицо прояснившимся взглядом. — Морозов Игорь Сергеевич. Он и сейчас занимается ее лечением. Что-то не так? — в ее голос просачивается тревога.

— Расскажи мне про аварию, Тея.

— Еще раз? — недовольно хмурится она.

— Да, — односложно отвечаю я.

— Мы ехали с гастролей… Дорога пролегала через горы…, — запинаясь, Тея снова погружается в воспоминания. — Два фургона и три легковых автомобиля…. — Снова перерыв. Дыхание частит. Веки подрагивают. Каждое слово дается ей через силу. — Элен сказала, что ее укачивает на переднем сиденье и попросила меня поменяться с ней местами. Машина притормозила, и я пересела вперед. А потом… — короткая пауза, сдавленный стон. Артемьев вновь жестами требует переключиться на менее травмирующий эпизод, но я намеренно тяну. — Резкий занос. Я услышала грохот и скрежет металла. Автомобиль протаранил ограждение и завис над пропастью…. Элен… Боже, Элен, — Тея сдавленно всхлипывает, по щекам стекают целые реки слез.

— Заканчивай, Леон, — уже вслух настойчиво говорит док.

— Нет. Тея, продолжай, — блокирую его вмешательство, не сводя пристального взгляда с заплаканного лица.

— Она не успела пристегнуться… Ее больше нет. Это я…я должна была умереть, — надрывно рыдает Алатея.

— Это не твоя вина. Никто не мог предугадать, что машину занесет. Роковая трагическая случайность. Слышишь меня, Тея? — уверенным ровным тоном произношу я.

— Да, — слабым голосом соглашается Алатея и внезапно затихает. Расфокусированный взгляд устремлён сквозь меня. Она не здесь.

— Что происходит с тобой? Ты ударилась?

— Нет, я закрыла лицо ладонями… и услышала ее голос.

— Чей? — поддавшись вперед, я накрываю ладонью влажную от слез щеку и поворачиваю ее лицо к себе, но она не видит меня. — Чей голос, Тея?

— Не бойся, моя маленькая. Обещаю, мы скоро уедем, — на распев шепчет Алатея, а меня пробирает дрожь от жутко знакомой интонации ее голоса. — Мы отправимся путешествовать по всему миру. Вдвоём ты и я, а потом он обязательно найдет нас и защитит. Он будет любить нас обеих, Лея.

— Лея? — похолодев, спрашиваю я. — Мама называла тебя Лея?

— Нет, никогда, — высвободив пальцы, Алатея дотрагивается до местечка у себя за ухом, а потом резко застывает и устремляет на меня полный негодования взгляд. — Ты всё наврал про аварию, Леон. Я никуда не сбегала и не пыталась тебя убить.

— Пыталась, — я несильно сжимаю ее скулы. — Ты отравила меня, Тея. Это неоспоримый факт. Поэтому сосредоточься и вспоминай, что было после той аварии.

— Ничего, я очнулась здесь. В этом гребаном бункере, — яростно шипит Алатея. — Голая, связанная, с пустотой в голове. Потом появился ты, твой голос… Ты говорил мне абсурдные дикие вещи, называл чужим именем, обвинил в чудовищных преступлениях. Но я ничего этого не делала… Я просто хочу уйти… вернуться домой, к своей жизни, обнять свою маму…

— Успокойся, — прерываю поток бесполезных воспоминаний и вопросительно смотрю на Артемьева. Тот выглядит растерянным и… смущенным. Впервые наблюдаю подобное выражение на его лице.

— Она не помнит, Леон, — категорично заявляет он, отводя взгляд в сторону.

— Блядь, и что мне с этим делать? — взрываюсь я, вскакивая на ноги.

— Разбираться, — сдержанно резюмирует Ярослав, убирая катетер из вены Теи и накладывая на место прокола стерильный бинт. Затем отключает датчики.

Отлично, вместо ответов мы получили долбаный ворох новых вопросов, и самое дерьмовое, что на данном этапе они практически не разрешимы.

— Ты обещал мне звонок матери, Леон, — встав с кровати, Алатея подходит ко мне вплотную. В голубых глазах сверкает злость, губы упрямо поджаты.

— Позже, Тея, — раздраженно отмахиваюсь я, указывая ей на выход. — Иди, тебя проводят в твою комнату.

— И не подумаю! — она вызывающе вскидывает подбородок. — Из нас двоих лгал только ты. Я сделала все, что от меня требовалось. Теперь твоя очередь, Леон!

— Скажи ей, — глухо произносит Артемьев. Я смотрю на него, как на психически больного. Он совсем размяк? Алатея и его гениальные мозги превратила в вату? — Она быстрее вспомнит, если узнает правду, — поясняет док. — Послушай, чем больше ты ее путаешь, тем дольше будет длиться процесс восстановления. Мы убедились, что девушка не лжет, теперь необходимо помочь ей вспомнить. Она нуждается в стимуле, Леон. Дай его ей. Ты знаешь, как это сделать, — вывалив на меня свою пламенную речь, Ярослав молча удаляется из бокса, оставляя нас с Теей один на один.

Наэлектризованная тишина давит, бьет разрядами, стены словно сдвигаются с каждой пролетающей секундой. От волнения и нервного перенапряжения Алатея едва держится на ногах. В ее приклеенном к моему лицу взгляде столько тревоги и страха, что у меня немеет язык. Кивком головы я приказываю ей сесть на кровать, и к моему удивлению, она безропотно исполняет. Обхватив хрупкие плечи, Тея с отчаянной тревогой ждет обещанных Артемьевым объяснений, и в то же время боится их услышать.

— Ты не можешь позвонить своей матери, — нарушая молчание, говорю я и опускаюсь на стул напротив застывшей, как каменное изваяние Алатеи.

— Господи… она жива? — подумав на самое плохое, Тея подносит ладонь к задрожавшим губам и прикусывает костяшки пальцев.

— Твоей матери нет в клинике, — качнув головой, отвечаю я. Глаза Алатеи расширяются от ужаса и шока. Она открывает рот, как выброшенная на берег рыба, но с ее губ не срывается ни слова.

— Несколько недель назад она бесследно исчезла прямо из палаты. Камеры в этот момент были отключены, история ее болезни удалена из всех баз, а медицинский персонал заявляет, что в палату к пациентке не допускались ни медсестры, ни санитарки, ни уборщицы. С ней работал исключительно ее лечащий врач. Его имя ты назвала правильно. Морозов Игорь Сергеевич. Сутки спустя после пропажи твоей матери его обнаружили мертвым в собственной квартире. Он повесился, оставив записку, что самостоятельно принял решение уйти из жизни.

— Я не верю… — сипло выдыхает Тея, уставившись на меня лихорадочно горящим взглядом. — Это безумие. Бред. Кому могла понадобиться моя мама? А Игорь Сергеевич? Он замечательный человек и прекрасный врач. Я знаю его номер… Я могу позвонить.

— На тот свет? — уточняю сдержанным тоном. — Я не настолько всемогущ. Поиски твоей матери ведутся, Тея. Мы ее найдем, но отсутствие свидетелей и какого-либо тянущегося следа сильно усложняет процесс. Похищение организовано профессионально, не подкопаешься. Я уверен, что заказчик тот же самый человек, которого ты так не вовремя забыла.

— Зачем ты снова лжешь… Леон, я всего лишь хочу с ней поговорить, — Тея продолжает отрицать, глотая немые слезы. — Ты говорил, что мы навещали ее, что она в безопасности.

— Я проверял твою реакцию.

— Что? Ты совсем больной? — в отчаянной злости кричит Алатея, сжимая маленькие ладони в кулаки. Повязка мгновенно пропитывается кровью.

— Успокойся и попытайся думать конструктивно, — обхватив ее трясущиеся руки, расслабляю скрюченные пальцы. — Я рассматриваю два варианта мотивации похитителей. Первый — шантаж. Они рассчитывали использовать твою мать в качестве рычага давления на тебя.

— Зачем? — растерянно хрипит Тея, все еще находясь в стадии полного отрицания.

— Чтобы заставить работать на них, — поясняю очевидный мотив. — Вероятно, сначала были просто угрозы, но, когда ты не справилась, а я благополучно выжил, они начали убирать свидетелей. В этом случае, мои поиски никуда не приведут, потому что твоя мать стопроцентно мертва.

— А второй вариант? — безжизненным тоном уточняет она.

— Второй появился десять минут назад, когда ты рассказала мне о своем детстве. Это тоже очень плохой вариант, Тея. — мрачно говорю я. Она напрягается, вырывая ладони из моих рук. — Твоя мать никогда не была больна и действует с ними заодно. Тебя долго и планомерно готовили, чтобы добраться до меня, и ты наверняка знаешь, кто эти люди. Мне нужно имя, Тея. Все закончится быстро и безболезненно, если ты постараешься вспомнить.

Она шумно вдыхает и отводит взгляд в сторону, в смятении кусая нижнюю губу. Способность анализировать информацию возвращается медленно, но я вижу, что процесс запущен. Она начинает думать, сопоставлять факты и в то же время сомневаться в фундаментальных столпах своей жизни.

— Это звучит нелогично и дико… — сбивчиво произносит Тея. — Зачем кому-то тратить столько лет, чтобы добраться до тебя?

— Я предполагал, что ты ответишь мне на этот вопрос.

— Если этот человек существует, то он такой же маниакальный психопат, как и ты.

— Открою тебе тайну, Тея. В моем мире это самый распространённый диагноз. Люди со здоровой психикой в нем просто не выживут, — с иронией отвечаю я и, обхватив ее подбородок, вынуждаю посмотреть мне в глаза. — Пришло время выбрать сторону, Алатея. Скажешь мне имя, враг будет ликвидирован, а ни ты, ни твоя мать не пострадаете.

— Как можно верить гарантиям лжеца и насильника? — в глазах девушки полыхает воинственный огонь.

— Придется, поверить, Тея, — снисходительно ухмыляюсь. — Я могу быть, как палачом, так и защитником. Тебе выбирать.

— Я могу обдумать твое предложение?

— О чем ты собралась думать, детка? — искренне смеюсь я, потрепав ее по щеке. — Кроме меня никто не вытащит твою красивую задницу из дерьма, в которое ты угодила по собственной дурости. А теперь пошла прочь, — указав на дверь, резким тоном бросаю я. — В отличие от тебя, мне действительно есть над чем подумать.

— Так забавно, что ты грубишь мне и в то же время не сводишь с меня глаз, — медленно подбираюсь вплотную к Леону, всем своим видом бросая ему вызов и демонстрируя тот факт, что не собираюсь постоянно «глотать» его приказной тон.

Я не подопытная крыса, забыл? Если назначил меня на роль жены, то относись соответствующим образом.

— Ведите себя достойно, господин Голденштерн. Вы, как ни крути, джентльмен и представитель голубых кровей, — скользнув взором от его бровей до губ, бросаю взгляд из-под полуопущенных ресниц, ощущая вибрирующее напряжение, парящее между нами.

Губы Леона кривит легкая снисходительная усмешка, словно из всего мною сказанного, он услышал лишь одно слово — «Господин».

Я не могу молчать, не в моем это характере. Уж не знаю, какой была та Алатея, давшая ему клятву любви и верности при заключении брака. Пусть привыкает к новой версии меня.

— Моя девочка, — он резко накрывает часть моего лица ладонью. С мгновение, мне кажется, будто он хочет хлопнуть меня по щеке. Вместо этого, Леон благосклонно поглаживает яблочки моих щек костяшками пальцев, рассматривая меня словно я — породистая кошка с родословной и документами, представленная на выставке.

Но по крайней мере, не псина.

И не подопытная крыса, на которой можно ставить опыты.

Это был первый и последний раз, когда я позволила ему подобное.

Если честно, я до конца не осознаю, под воздействием чего находилась. Но голова после этого дерьма жутко раскалывается и мне нужно поспать.

С зажатыми извилинами внутри своей измученной черепушки, я направляюсь в спальню. Нет ничего приятнее, чем растянуться на чистой постели с хрустящими простынями, благоухающими, как Эдемский сад. Лавандовые ноты приятного кондиционера для стирки успокаивают, усыпляют, мягко уносят меня в царство Морфея несмотря на то, что после вмешательства Леона и его подпевалы-доктора, голова моя ощущает себя так, словно по ней прошлись скальпелем без наркоза.

Я погружаюсь в глубокий, размеренный и цветной сон. Всем своим существом ощущаю, как улетаю в другое пространство, измерение и время. Пробираясь сквозь пушистые облака фантазий, оказываюсь там…там, где уже словно когда-то была.

Я вижу себя маленькой, легкой, невесомой. Опускаю взор на свои ладони, сжимающие красивый шар, своим внешним видом напоминающий Землю. Кажется, что держу в руке целый мир, ощущая всю его силу и мощь.

Оторвав взгляд от сферы, рассматриваю пространство: я нахожусь в больнице. Врачи в белых халатах перебегают из кабинета в кабинет и не замечают меня. Интуитивно, чувствую, куда мне нужно отправиться и какая именно дверь мне нужна.

Я даже знаю, что меня там ждет. Точнее, кто.

Картинка так резко размывается. Пытаюсь собрать ее воедино, но сон, или воспоминание, все время ускользает. Почему я вижу мальчика в больнице? Он чуть старше меня и у него красивые серые глаза. Прозрачные, как выглядела бы пологая гладь озера из жидкого серебра.

Такие знакомые глаза. Я узнаю их из тысячи.

Такой странный сон. Почему я вижу Лео маленьким?

— Почему ты здесь? Кто ты? — спрашиваю у мальчишки. — Тебе тоже нужно лечение?

— Операция. Сложная операция. Возможно, я скоро умру, — коротко отзывается он.

— Тебе страшно?

— Наверное. Мне бы не хотелось умирать. Я еще столько всего не сделал.

— Тогда ты не умрешь, — обещаю ему я, передавая землю в его руки.

Затем резко переношусь внутри сна в поле. Оно круглое, как гоночный трек, по которому без остановки едут машины. Пахнет маслом и бензином. Я откидываюсь на мягкую траву и смотрю на небо, наблюдая как надо мной проплывает стая мотыльков…крупных, с голубыми крыльями. Целая стая бабочек.

Мотылек, мотылек, мотылек.

«Если хочешь сохранить глянец на крыльях бабочки, не касайся их», — звучит в голове женский голос, а потом слышу, как книга закрывается. Что это за книга? И что за женщина читает мне эту книгу? Моя мама читала мне?

Я пытаюсь найти эту книгу в поле, и наконец, нахожу ее. Беру в дрожащие руки, совершенно четко ощущая внутри, что эта книга — дверь в мои воспоминания. Настоящие воспоминания, осталось лишь открыть ее.

Но…не получается, не выходит. В последний момент, она сгорает в моих руках в адском огне и превращается в пепел. На руках остаются ожоги с крупными волдырями, и я плачу, не в силах поверить в то, что все мои воспоминания безвозвратно уничтожены.

Я несколько раз просыпаюсь в холодном поту и засыпаю снова. Меня охватывает то паника, то страх, то удушливое отчаяние. Состояние, сравнимое с тошнотворным похмельем. Тьма окутывает меня своими бесконечными объятиями, не дающими мне выбраться из этого кошмарного лабиринта.

Сердце бьется в сумасшедшем ритме, пытаясь вырваться из груди. Глубокий страх накрывает вспененной волной, заставляя кричать, я резко сажусь на постели. Ужас сковывает дыхание, словно петля, накинутая на шею.

«Отходняк», наверняка связанный с экспериментом Леона, заканчивается примерно через сутки. Когда я окончательно просыпаюсь, и наконец, ощущаю легкость в голове, от былых кошмаров остаются лишь следы на сердце.

Как же хочется вспомнить абсолютно все. Расставить странные навязчивые образы по местам. Могут ли они быть частью моей реальности? Что за шар? Почему мальчик из моего сна, так похож на Леона?

Мы никак не могли быть детьми примерно одного возраста. Стало быть, сны — лишь безумный танец моего сознательного и бессознательного.

Кусочки пазла, раздробленные на бессмысленные части.

К вечеру следующего дня, я осознаю, что давно полноценно не ела.

— Алатея, ты ничего не съела ни на завтрак, ни на обед, — тяжело вздыхает приставленная ко мне служанка, или просто Виктория Сергеевна, с печальным вздохом забирающая подносы с едой, так и не тронутые мной. — Мистер Голденштерн недоволен твоей забастовкой и приглашает тебя на ужин.

В животе предательски урчит, но я лишь небрежно веду плечом в ответ.

— Я не голодна. Или поем позже. После него, надеюсь, мистер Голденштерн соизволит прийти в мою спальню сам, а может быть, и лично принести мне ужин. Я — его жена, а не рабыня, которая должна бежать к нему по первому зову.

— Ты смерти моей хочешь, — ворчит пожилая женщина, сбивая мои подушки и меняя постельное белье. — Он меня уничтожит, если ты не спустишься. И он ясно дал мне это понять, — жалобно улыбнувшись, обращается ко мне Виктория.

Вот, черт. Ладно, спущусь. Но не ради него, и даже не ради Виктории Сергеевны, а ради своего пустого желудка.

Я до смерти хочу мороженое. Фисташковое, с шоколадной крошкой…

— Тогда передай ему, что спущусь через час. И я хочу самое вкусное фисташковое мороженое в мире. Из Азии, — злорадно улыбаюсь, представляя, как раздраконю его своей просьбой. Даже, если здесь и есть фисташковое мороженое, то уверена, что это банальные и популярные бренды. Пусть удивит меня.

— Царица соизволила спуститься к ужину, — как только я вышагиваю вниз по лестнице, ведущей к просторной столовой бункера, оформленной в темных тонах и минималистичном стиле, Леон встречает меня у ее подножия и галантно взяв мою руку, мягко целует внешнюю сторону ладони.

Я не сразу смотрю в гипнотизирующие глаза Леона. Как всегда, мне нужно выдохнуть. Вместо окон здесь установлены экраны, на которых мерцают изображения, меняющиеся с каждым мгновением — то, проектор крутит заснеженный лес, то райские острова, то масштабные и захватывающие мегаполисы.

— Царь соизволил вспомнить о том, кто он, и показать мне хорошие манеры, — ерничаю я, наконец, встречаясь взглядом со своим мужем. — Мне нравится.

— Я не царь, Алатея, — поднимаясь на две ступеньки, он сравнивается со мной, и обхватив за подбородок, шепчет в губы: — Я твой бог.

— Надеюсь, мой бог сегодня исполнил мое капризное желание, — веду плечиком, позволяя Леону проследить за мурашками на моей коже.

— Вовсе оно не капризное, Тея. Ты правда думала, что у меня нет твоего любимого фисташкового мороженого?

— Эм. Любимого?

— Иногда, ты забываешь, что я твой муж, и хорошо знаю все твои вкусовые пристрастия.

— Вот черт. Точно, — чувствую себя глупо, поджимая губы. — Надо было просить роскошное колье или что-то вроде того?

— Вокруг твоей шеи я хочу видеть только свои руки, — усмехается Леон, раздвигая губы в плутоватой улыбке. Невольно, я залипаю на нее, стараясь гнать слащавые мысли прочь. Мне не стоит забывать о том, что Леон постоянно играет со мной, и ведет себя так, словно моя жизнь для него ничего не стоит. — Но я придумаю, что тебе подарить.

— Лучшим подарком будет, если ты всегда будешь так мягок со мной.

— С тобой я могу быть только твердым, принцесса, — парирует он, касаясь носом моего носа.

Столько нежности в этом жесте и чувственности. Ох, уж эти эмоциональные качели. Лучше бы он за волосы меня взял и протащил за них по полу. А то его резкая смена настроения, когда-нибудь доведет меня до ручки.

За ужином мы ведем непринужденный разговор, даже стараемся абстрагироваться от острых тем. Но, как говорится, еще не вечер, поскольку, стоит мне съесть последнюю ложку наивкуснейшего мороженого, как Леон включает внутри себя режим того самого следователя, которого я так сильно в нем ненавижу.

По щелчку его пальцев, экраны, занимающие пространство стен лофта-бункера, гаснут. Еще через секунду на них появляются несколько портретов.

— Какого черта происходит? Мне нравилось ужинать с видом на ниагарский водопад, — ворчу я, накладывая себе еще одну порцию десерта.

— Продолжай ужинать, Тея. Еда не помешает процессу. У меня подготовлен для тебя небольшой интерактив.

— Снова будешь проверять мою реакцию? Зови своего дока, втроем веселее, — вспыхиваю я.

— Вроде того, — признает он, и интересуется сразу в лоб: — Знаешь, кто это? — Леон обращает мое внимание на один из портретов, на котором запечатлен мужчина в самом расцвете лет. Более того — он безумно похож на Леона.

— Этот человек так похож на тебя. Удивительно, — смотрю на него. — Красивый мужчина. Вы как братья, — искренне замечаю я.

— Скажу больше — мы близнецы, — удивленно вскидываю брови, отмечая про себя, что Леон пристально следит за языком моего тела. Ждет, что я выдам себя? Не дождется. Я реально ничего не помню, не считая появившихся психоделических снов.

— Может быть, ты его вспомнила? Может быть, где-то видела?

— Впервые вижу этого красавца. А жаль, — облизывая губы, отправляю в рот ложку мороженого.

— Он женат и у него есть сын, — резко цедит Лео.

— Значит, у тебя есть племянник?

— Вроде того, — судя по всему, разговоры о детях Леона не радуют. Очень интересно, почему.

— Я так понимаю, вы с ним не дружны.

— Откуда ты знаешь? — и снова этот пристальный прищур, выбивающий на мне раны серебряными пулями.

— У тебя на лице все написано. Тебе он не нравится. Конкурируете что ли? За трон боритесь? — хихикаю я, но кажется попадаю в «яблочко».

— Ты знаешь это наверняка или хочешь меня запутать? — бесится Леон. — Как бы там ни было, я очень привязан к Драгону.

— Какое красивое имя. Как и Леон. У вас, в голубых кровях, так принято, да? Придумывать себе помпезные имена.

— Алатея — тоже весьма пафосное имя. Красивое. И явно также подходит «голубым кровям», — Леон вдруг всерьез задумывается, напрягаясь всем телом. Между его бровей проявляется моя любимая морщинка.

— Драгон — твой единственный брат? — не могу удержаться от вопроса, который сразу приходит на ум, когда речь идет о семьях, обладающих огромной властью.

— Нет, — односложно отвечает Леон, и его взгляд становится еще более тяжелым и напряженным. Неужели я нащупала еще одну болевую точку в непробиваемой броне Голденштерна? — Нас трое. Артур — старший.

— В честь короля Артура? — иронизирую я. — Подожди, ты сказал: «старший»? — с небольшим запозданием осеняет меня. — Выходит, он — главная мишень? Почему тогда охота ведется на тебя?

— Мой отец исключил Артура из списка наследников, — скупо поясняет Леон. Ну нет, он не замнет эту тему.

— Что с ним не так? — допытываюсь я. — Он ведь жив?

— Жив, но больше не часть семьи. Это решение отца, не мое. Я на тот момент был подростком, — Леон упорно ограничивается уклончивыми фразами, не желая хоть чуть-чуть приоткрыть завесу очередной семейной тайны Голденштернов.

— Никто просто так не откажется от сына. Для этого должна быть весомая причина, — рассуждаю вслух.

— Это было давно, Тея. Я не видел Артура больше двадцати лет, и расстались мы не на самой лучшей ноте, — поморщившись, отвечает Леон.

— С ним ты тоже не ладил?

— Скорее, Артур ни с кем не ладил. Он был замкнутым, неуправляемым, склонным к вспышкам беспричинной агрессии…

— Ты случайно не себя описываешь? — с усмешкой вставляю я.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — Леон припечатывает меня раздраженным взглядом. — Артур не смог бы претендовать на трон. Его единственным увлечением были воображаемые миры, куда он регулярно погружался при помощи сильнодействующих наркотиков. Власть и благосостояние семьи интересовали моего брата гораздо меньше. К тому же, он ненавидел всех нас, без исключения. Мне было пятнадцать, когда во время урока по фехтованию Артур намеренно снял защитный наконечник с рапиры и попытался меня заколоть. Отец сделал то, что должен был.

Я ошеломленно замолкаю, переваривая услышанное, а Леон резко переключает экран, тем самым давая понять, что тема закрыта.

— Как насчет этого кадра?

— Хм, тоже похож на тебя. Сколько вас там, одинаковых? — натянуто улыбаюсь, оценивая еще одного незнакомого мне мужчину. — Я не знаю, кто он, — выдаю без эмоций.

— Ладно, идем дальше, — на экран выводится портрет довольно молодого китайца в деловом костюме.

В голове пустота: его я тоже не знаю. Но все равно напрягаюсь, начиная осознавать, чем именно занимается Леон.

— Я, конечно, долго работала в Китае, но так и не научилась их особо отличать. Они для меня все на одно лицо. Не могу сказать, видела его раньше или нет, — честно признаюсь я.

— Так сказать проще всего, Тея. Что «не знаешь», «не научилась». Манипуляции, чтобы легко скрыть обман.

— Я тебя не обманываю, Леон, — настаиваю на своем, хоть и доказывать ничего не собираюсь. Этому параноику ничего не докажешь, я умываю руки.

— Хорошо, поехали дальше, — Леон снова переключает портрет. Новое лицо мужчины тоже мне не знакомо.

— По твоей теории, если я ищейка и та, что хочет тебя убить, — рассуждаю вслух. — Не думал ли ты, что тот, чье имя ты так просишь, мог скрывать свое лицо, когда контактировал со мной? Я не верю в этот бред, но, если допустить гипотетически.

— Интересная мысль.

— Я не только красивая, но еще и умная.

— А его знаешь, умная? — Леон демонстрирует мне еще одно лицо, но оно совсем никак не откликается в моем разуме.

— Поехали дальше, — и я вновь вижу мужчину, довольно привлекательного. Пшеничного цвета волосы, яркие голубые глаза — он мог бы быть моим братом.

— Не-а, — пожимаю плечами, отслеживая, что Леон продолжает наблюдать за мельчайшими реакциями моего тела. Не сомневаюсь в том, что наш разговор записывается на камеру, а после он передаст видеозапись лучшим физиогномистам.

— А ее? — он вдруг показывает мне фотографию маленькой девочки. Настолько красивой, что у меня дух захватывает. Не хочу себе льстить, но она выглядит так, словно это я.

— Это я в детстве? — мне хочется встать со стула и рассмотреть фотографию ближе.

— Ага, — голос Леона не выражает эмоций, но судя по тому, как зачарованно он смотрит на фото…этот маленький ангел с фотографии трогает его за живое куда больше, чем взрослая Алатея Граф.

Резкая головная боль пронзает макушку. Такое чувство, что мне нож воткнули в голову. Без предупреждения, черт возьми.

— Дурно мне стало от этих показов, — вздыхаю, прижав два пальца к вискам, начиная их массировать. — И твоих бесконечных допросов, — я медленно встаю из-за стола и намереваюсь пройти мимо Леона в сторону выхода.

— Разве я закончил разговор? Ты никуда не уйдешь, — Леон хватает меня за руку, когда я оказываюсь на уровне его стула.

— Я и так заперта в гребаном бункере. Ты превратил ужин в очередное следствие, Леон. Хватит мне указывать. Когда ты поймешь — я ничего не помню?! Я не лгу тебе. Пусть твоя команда проанализирует мою речь, мое тело, мои реакции…но боюсь, даже если ты рассмотришь меня под микроскопом, ты все равно не успокоишься. Ты любишь все контролировать, а потеря памяти ассоциируется у тебя с полной потерей контроля. А там, где потеря контроля…, — я наклоняюсь ближе к Леону и касаюсь указательным пальцем области его сердца. — Тебе больно. Так спроси себя: разве я виновата в том, что ты боишься потерять контроль?

Наши взгляды встречаются в поединке, но я довольно быстро отворачиваюсь и ухожу прочь. Звук бьющейся посуды свидетельствует о том, что Леон, кажется, смел всю еду со стола, находясь в порыве гнева, ярости. Или даже боли.

Уверена, его разозлила не я, а то, что он не может найти ответы. Он ищет не там и бесится, теряя контроль, отдаляясь от цели.

И почему его так сильно растрогало фото маленькой меня?

Голова снова разрывается, когда я бесцельно блуждаю по бункеру. Здесь все стены пестрят картинами и лаконичными предметами искусства. Уверена, что многие из них написал Леон. Мне хочется найти спокойное и тихое место, в котором могу побыть одна после очередного насильственного акта от Голденштерна, пусть и морального.

Может быть, здесь есть спортивный зал? Выпустить бы пар в спарринге с боксёрской грушей. Блуждая по темным коридорам, чувствую себя путешественницей в сумрачном лабиринте.

Внезапно, я вижу прозрачную крупную дверь, за стеклом которой скрывается нечто интересное и безумно манящее. Сапфировый свет овладевает всем моим вниманием. Открывая дверь, проникаю в загадочное укрытие.

— Вау, — вслух выдыхаю я, разглядывая пространство.

Это место выглядит как пристанище русалок или на половину затопленные пещеры в Мексике. Хотя, разумеется, эти — не природного происхождения. Моему взору открывается термальный бассейн, напоминающий скрытую скалистую лагуну. Но судя по фейк-сталактитам и сталагмитам, выпирающим из стен, эта красота является полной копией реально существующего на земле места. Мне даже кажется, что я видела его на картинках в интернете.

Стены здесь, будто окутаны магией: мерцающие звезды, созданы при помощи специального света, и напоминают планетарий.

Планетарий…

Почему вдруг, слово «планетарий», кажется мне таким важным? Как нечто вроде зацепки, «маячка» из определенных воспоминаний.

Но больше всего мое воображение поражает голограмма земного шара, повисшая в воздухе. Она буквально гипнотизирует и уводит мое воображение в космические просторы. Я словно парю на космическом корабле, и наблюдаю за нашей планетой из иллюминатора.

Вода в бассейне излучает нежный голубой свет, так и приглашая в нее окунуться. Время в объятиях этого загадочного спа-комплекса останавливается, а мое сердце наполняется долгожданным спокойствием.

Здесь приятно находиться. И я не упущу возможности искупаться в освежающей водичке.

Плевать, что у меня нет купальника. Раздеваюсь до трусов, и осторожно касаюсь ногой воды, проверяя ее температуру.

В следующее мгновение из глубин бассейна резко выныривает мужчина, и я едва ли не падаю с края, испугавшись до смерти. Подавив вскрик и внимательно присмотревшись, я понимаю, что это Леон — я не заметила его при таком свете, или он все это время находился под водой?

— Не ожидала? — протирая глаза, интересуется Голденштерн. Как он здесь оказался? Он меня преследует.

— Господи, что ты так долго делал под водой? Я тут около пяти минут стою.

— Тренировал дыхание. Четыре минуты. Мой личный рекорд, — хвастается Леон, крест на крест складывая руки на бортике бассейна. Его внушительные бицепсы покрыты аккуратными капельками воды, а очертания всех, даже самых маленьких мышц, прорисованных голубым светом, безбожно манят к ним прикоснуться.

— Ладно, не буду тебе мешать, — прикрываю грудь локтями, глядя на него сверху вниз. Уже собираюсь развернуться и оставить Леона, но вдруг, чувствую его ладонь на своей лодыжке, захватывающую в кандалы.

— Останься, — его шепот эхом отлетает от стен. Я не отрываю взгляда от Леона, невольно залюбовавшись цветом его глаз, что при таком освещении приобрели глубокий оттенок индиго.

Интересно, если родить от него ребенка, у малыша будет такой же потрясающий цвет глаз?

И почему эта мысль пришла мне в голову?

Она меня пугает.

Дети от своего мучителя, что держит меня взаперти — попахивает стокгольмским синдромом.

— Предлагаешь искупаться с тобой?

— Почему бы и нет? — вскидывая бровь, провоцирует меня Леон.

— Ты повел себя со мной не красиво. Позвал на ужин, и снова устроил допрос с пристрастием. Не удивлюсь, если эта пещера и мерцающая вода — очередной твой эксперимент над моим бедным сознанием, — ворчу я, переминаясь с ноги на ногу.

— Можешь утопить меня, детка. В воде это сделать очень удобно, — заговорщицким тоном соблазняет Леон.

У меня все тело мурашит от предвкушения его близости. Черт, он такой мокрый, такой сильный, такой голый. Все внутри меня жаждет его ласки и прикосновений. Ноги сами ведут вперед, и вот я ныряю в бассейн и как только всплываю на поверхность, оказываюсь в жестком захвате мужа.

Приятная вода нежно окутывает наши переплетенные тела.

Она теплая, приятная, обволакивающая. Как и эмоции, до краев переполняющие меня, когда мы соприкасаемся обнаженными телами. Словно две вселенные соединяются и происходит взрыв, но в замедленной съемке.

Я тону в его глазах, смотрю на губы. Пухлые для мужчины, обрамленные щетиной. Нежно касаюсь, едва-едва, пока мы перемещаемся в ту зону бассейна, где есть пологая поверхность, расположенная под водой.

Мягко давлю на плечи Леона, сжимаю их, ощущая массивные бугры крепких мышц. Офигеть можно. Хочу впиваться в них ноготками и дышать им, пока легкие не наполнятся запахом Леона. Аромат его тела, для меня как никотин — хочу вдыхать его, пусть отравляет изнутри.

— Моя нежная девочка, — усмехается Леон, прикрывая глаза от моих робких поцелуев. Я и не заметила, что начала первая изучать его лицо губами. — Хочу тебя медленно, — таю от его признания, произнесенного с горловым рыком. Его язык в глубине моего рта, руки на теле, с силой сжимают ягодицы. Обвиваю его ногами, ощущая, как пальцы Леона сдвигают в сторону трусики, находя клитор. — Какие гладкие складочки, — хвалит он, проникая в меня пальцем. Ощущения под водой странные, но приятные, новые. — Ты всегда готова для меня, Алатея.

— Всегда, когда ты ласков, — поправляю его я, нежно мурлыкая. — Мне так нравится.

— Не правда, но сейчас я хочу растянуть удовольствие и медленно тебя трахать. Изучать…снова.

— На этот раз ты доведешь меня до оргазма? — с легкой издевкой цепляю его.

— А ты сомневаешься? — один толчок его бедер в мои, и сомнения начинают спадать, отходить на задний план. Острая потребность ощутить его член внутри нарастает с каждой секундой, что мы прижимаемся друг к другу, кожа к коже.

Глаза в глаза. И это уже, блядь, больше, чем секс….

Судя по тому, как мое тело откликается на него каждый раз, я могу сделать вывод, о том, что оно действительно всеми струнами настроено на Леона, расплывается под его влиянием, плавится под его ласками, сокращается вокруг него. Обнимает его, сжимает, принимает. И готово принимать долго, мучительно и сладко долго.

Словно так было всегда — я, он, переплетение наших тел в бесконечном танце слияния мужской и женской энергии. Мы кружимся в воде, словно в невесомости.

— Не хочу гадать. Просто покажи на что ты способен, — прошу я, и в следующую секунду ощущаю его язык на своих сосках. Он втягивает их в рот, по телу бежит табун мурашек. Его мощный член толкается в меня и давит на клитор.

Я теряюсь в пространстве, немного отключаюсь и растворяюсь в чувственных поцелуях, где мы не торопимся и не съедаем друг друга. Не замечаю, как мы оказываемся над водой: Леон садится на край бассейна, спиной откидываясь на поверхность пещеры. Манит меня пальцем и как только я подбираюсь к Леону, опускает на свои бедра.

Короткий взгляд мне в глаза и приказ:

— Раздвинь попку и сядь на мой член, — требует он.

— Вот так? Сверху? Я…, — теряюсь. Не хочу сверху. Я не умею двигаться и скакать на члене. Даже с моей растяжкой, это наверняка больно.

— Выполняй, иначе сам засуну, — ухмыляясь и смачно шлепая меня по ягодице, рычит он. — Черт, ты такая сочная и вкусная, Тея, — целует мою грудь, трогает талию, учащая мой пульс и дыхание.

Я не слушаюсь его, не в силах побороть стеснение. Не выдержав, он сам разводит мои бедра и опускает на член.

— Ох, бл… невероятно, — едва ли не плачу, ощущая, как упругий ствол наполняет меня изнутри. Я настолько влажная и готовая, что не чувствую боли даже с его размерами. — Соскучилась, — признаюсь я, нежно потираясь щекой о его щеку. — Она соскучилась по нему.

— Он тоже скучал по ней, — Леон облизывает пересохшие губы. — Дай мне посмотреть на тебя, — заводит мои запястья за спину, заставляя меня красиво выгнуться сидя на нем. Картина, достойная порно: грудь торчком, вылизанная его взором. Влажные волосы, прилипшие к телу. Искусанные губы, и плавные робкие движения змейкой.

— Охуенная женщина, — оценивает меня он, высвободив одну руку для того, чтобы обвести мои соски круговым движением. — Трахнешь папочку? — наклоняясь, кусает меня в шею, с поцелуями доходя до мочки уха. — Поработаешь для меня, Тея? Или хочешь, чтобы я сам тебя выебал?

— Я не знаю…я, — двигаюсь легкими волнами, плавно ускоряясь. В целом, не так сложно. Разве что пот струями по спине течет. Но мне чертовски нравится эта поза, потому что так я могу не только ощущать его внутри, но и тереться клитором о его пах, сходя с ума сразу от двух стимуляций. Трех…Леон развратно ласкает пальцем другое колечко между моими ягодицами, намекая на то, что там он тоже скоро побывает.

— Хочу все твои дырочки, — кусает мои губы и стонет в них, когда я ускоряю свои движения, извиваясь на нем и подавая таз вперед.

— Не думала, что скажу это так, но я хочу, чтобы на мне не осталось ни миллиметра, где не было бы тебя.

— Вошла во вкус, моя девочка. Это…да, — он вдруг останавливает, хватая меня за талию. Убедившись, что я могу держать равновесие, вбивается в меня сам, то полностью выходя, то загоняя свой член до упора.

Именно от этого ритма я просто схожу с ума. Стоны переходят в крики, шлепки наших тел друг о друга возбуждают так, что я готова кончить от одних лишь звуков нашего секса. Чувственного, но в то же время развратного, немного грязного в такие ускоренные моменты.

Леон заканчивает глубокими толчками, крепко обнимая меня, прижимая к себе. Его сперма стреляет в меня горячими струями, и я кричу, даже визжу, ощущая, как мои мышцы с дикой пульсацией обнимают его член.

Это настолько мощно, что я выпадаю из реальности. В голове поволока тумана, как и в наших взглядах друг на друга. Я не знаю, сколько проходит времени, когда мы молчим и просто жмемся друг к другу, восстанавливая дыхание и наслаждаемся моментом.

— Это было…незабываемо, — прижимаясь грудью к его груди, протягиваю я.

— Согласен. Наш чертов синхрон… я скучал по нему, — Леон расплывается в мягкой, почти доброй улыбке. Не могу поверить, что этот человек бывает настоящим Люцифером, потому что сейчас, он никто иной, как ласковый кот. — Все еще не помнишь, что это не в первый раз, когда ты так кончаешь?

— Нет. Но этот раз я точно не забуду.

— Может быть. Ты так уже говорила, — бархатистым голосом убаюкивает Леон.

— Сейчас я уверена в своих словах на все сто процентов, — мы падаем обратно в воду, и я шутливо пытаюсь его утопить, но это практически невозможно. Все равно, что пытаться утопить скалу или айсберг. Поэтому, просто обхватываю его за плечи, намереваясь хорошенько поплавать на своем ручном и гигантском ките.

Мое внимание все время забирает этот чертов шар, представленный голограммой. Короткие кадры проносятся в голове подвисающими текстурами. Информация словно стучится в дверь моего сознания, но не может пробить барьеры.

Но внезапно…

Все резко меняется. Я слышу внутри себя отчетливый голос. Это мужской голос. Определенно.

«— Если ты выполнишь то, что я от тебя прошу, Тея. Твоя мама будет спасена. Вы обе будете в безопасности. Это я тебе гарантирую.

— Вы просите меня подвергнуть человека риску для жизни. Ни за какие деньги я не сделаю этого…

— Это не человек, Тея. Это чудовище. А чудовищам не место в новом мире, что я создам, — гласит голос».

— Тея? Ты меня слышишь? — пытается достучаться до меня Леон, щелкнув пальцами перед моими глазами.

Я коротко киваю, расплываясь в улыбке и лезу к нему целоваться, обвивая торс Леона ногами. Ох…судя по мощному камню, упирающемуся мне в пах, у него снова стоит. Я не прочь повторить, пока вся атмосфера располагает к тому, чтобы свести с ума самого Леона Голденштерна.

И насладиться тем, что он тоже находиться в моей власти.

— Куда мы летим? — настойчиво спрашивает Алатея, стоит нашим взглядам столкнуться поверх крышки ноутбука, за которым я работаю с того момента, как сверхскоростной частный джет набрал высоту.

Примерно через час мы будем в Швейцарии. Перелет обычным лайнером занял бы вдвое больше времени и о нашем прибытии узнали бы задолго до посадки. Не только мои союзники, но и враги. Этот ультрасовременный шедевр самолетостроения предназначен для безопасного пересечения воздушного пространства и доступен узкому числу лиц, входящих в высший эшелон власти. Нашу быструю птичку невозможно засечь и, следовательно, сбить.

— На встречу с моим старым другом, детка, — уклончиво уточняю я, возвращаясь к изучению отчета, полученного от Влада за пару минут до посадки. После проверки воспоминаний Теи при помощи меадона, руководитель отдела безопасности получил задание разузнать, как можно больше о детстве моей фальшивой женушки и ее матери, таинственным образом испарившейся прямо из палаты подмосковного медицинского центра.

Влад задействовал в расследовании тактики сильнейших разведок мира, подключив целый отряд профессиональных хакеров. Согласно поднятым документам, биография семьи Алатеи полностью подтверждает ее слова, но только на первый взгляд.

Анна Свиридова родилась в Москве, круглая сирота (что очень удобно для создания фиктивной личности), выросла в интернате, в девятнадцать лет вышла замуж за обычного работягу Адама Графа и через полгода родила от него дочь. После несчастного случая на стройке мужчина скоропостижно скончался. Его дочери на тот момент только исполнилось пять лет.

Скорбящая вдова посвятила всю себя воспитанию девочки, настойчиво направляя малышку в акробатику и цирковое искусство. Ее усилия не прошли даром. Тея с завидной регулярностью занимала призовые места на многочисленных соревнованиях, так ее и заприметил организатор международных балетных трупп «Shadows». В свое первое кругосветное турне с труппой артистов отправилась, когда ей было всего четырнадцать.

Примерно в тот период болезнь Анны начала прогрессировать. Тея уже неплохо зарабатывала и ее гонораров хватило, чтобы поместить мать в клинику Игоря Морозова. К слову, врача Анна выбрала самостоятельно. Лечение обходилось очень дорого и Алатея крутилась, как могла. Бралась за любые подработки, участвовала сразу в нескольких постановках, сотрудничала с модельными агентствами.

В целом, Тея вела себя, как образцовая любящая дочь, готовая пойти на все, чтобы помочь матери. При этом она умудрилась закончить школьную программу с высокими баллами, обучиться нескольким языкам и подать анкету для поступления в пятерку престижных европейских ВУЗов. Ее готовы принять Тринити Колледж в Дублине и университет в Осло. Не Кембридж и не Оксфорд, но для гастролирующей с ранних лет циркачки результат феноменальный и в какой-то мере фантастический. Наводящий на определённые сомнения. И не только меня.

За две недели Влад провел колоссальное расследование, подняв все регистрационные данные о Графах в соответствующих органах. С документной стороны не было никаких нареканий. Влад копнул глубже и с помощью своих агентов собрал исчерпывающие свидетельские показания всех, кто когда-либо контактировал с семейством Граф. И вот тут полезли не состыковки и белые пятна.

Например, никто из соседей ни разу не видел мужа Анны, заверяя, что она с дочерью появилась в их доме, когда малышке было лет пять или шесть. Однако согласно прописке, Анна получила квартиру от государства, покинув детский дом, и других регистраций не имела. По месту жительства Адама Графа ситуация оказалась еще хуже. Квартира пустует уже много лет. Ни о владельце, ни, тем более, о его жене и дочке, никому ничего неизвестно. Это первый спорный момент.

Второй — строительная фирма, где якобы трудился Адам, загадочным образом прекратила свою деятельность в тот же год, когда произошел несчастный случай. И все, кто числился в штате, в один голос утверждают, что никогда там не работали.

Удивительно, правда? Но куда большее удивление у меня вызвали фотографии Адама и Анны Граф, прикрепленные к отчету. Я дотошно изучил каждый снимок, пытаясь обнаружить во внешности родителей черты, которые могла бы унаследовать их дочь. И не нашел. Тея не похожа ни на темноволосого кареглазого отца, ни на весьма привлекательную мать — голубоглазую шатенку. Оказывается, голубой цвет имеет множество оттенков, и у Теи он гораздо ярче и насыщенней.

Третий момент — ни в одной из детских поликлиник не обнаружилась медицинская карта Алатеи Граф. А значит нет документальных подтверждений тому, что кратковременные провалы в ее памяти действительно случались. Кто бы не наблюдал девочку, до того, как она попала в «Shadows», к государственной социальной медицине он не имел ни малейшего отношения. Этот факт можно объяснить тем, что ребенок наблюдался у частного врача. Влад проверил и платные клиники — тоже пусто, и я более, чем уверен, что именно Морозов Игорь Сергеевич являлся единственным семейным доктором, как матери, так и дочери, и штамповал диагнозы обеим. Но, как нам уже известно, загадочный врач свел счеты с жизнью и ничего уже не расскажет. Не подкопаешься, сработано идеально.

Четвертый всплывший факт — в заведении, где согласно регистрационным журналам, воспитывалась Анна Свиридова до своего совершеннолетия, ни один педагог не смог вспомнить, а была ли девочка. Ни фотографий с мероприятий, ни характеристик, ни школьного аттестата. В базе данных имелось только имя и возраст. Больше ничего. Заведующую детским домом чуть удар не хватил, когда до нее дошел весь масштаб аферы, причастность к которой она с пеной у рта отрицала. Вероятно, женщина неумышленно оказалась втянутой в преступную махинацию с созданием фейковой личности. А в том, что Анна, Адам Граф и их дочь — жили по поддельным документам лично у меня сомнений нет. Влад взял с заведующей и всех, кого допрашивали его парни, расписку о неразглашении, но в скором будущем они будут ликвидированы. В любой войне сопутствующие жертвы неизбежны, и в отличие от моих врагов, я основательно зачищаю поля своих сражений.

На данном этапе Влад, разумеется, не остановился. Архивы клиники, откуда пропала Анна Граф, подверглись мощнейшей атаке, но стертую историю болезни восстановить так и не удалось. Однако алгоритм взлома и извлечения данных одному из парней показался знакомым, и он с уверенностью заявил, что до них с базой поработал китайский хакер Лонгвей, с которым они неоднократно сталкивались в виртуальном пространстве.

Выходит, у нас есть Китайский след. Это наводит на размышления. Не самые оптимистичные. После того как я организовал убийство Джина Каана, азиатский мир возглавил его кузен Гуанмин Чжоу Шин, и он может подозревать меня в ликвидации двоюродного брата. После гибели Эмили, Каан стал первым, кого я убрал. Он был виновен в том, что случилось с Ми. С него все и началось. Если бы я не вмешался тогда, и она вышла за него, то ее жизнь не была бы намного длиннее. Это не оправдание, а неоспоримый факт. Каан — чертов психопат и садист, обладающий огромной властью и безнаказанно кайфующий от физических страданий женщин.

Но даже ослепленный яростью и жаждой мести, я действовал максимально осторожно и нигде не наследил. Официально Джина Каана зарезала одна из девчонок, с которой он любил выпускать пар. Разбила бутылку вина об его голову и розочкой вспорола сонную артерию сначала ему, а затем себе. Я хорошенько промыл девчонке мозги, подсадив в ее голову конкретную идею, а она сделала всю грязную работу, пожертвовав собственной жизнью. В ее случае смерть — не кара, а избавление. Этот мир стал чище без такого мерзкого паразита, как Каан. А без меня этот мир стал бы в разы безопаснее, но тут без шансов, я не уйду, пока не уничтожу орду своих злопыхателей.

Влиятельного китайца нельзя скидывать со счетов. Чжоу Шин однажды уже встал на сторону Драгона, нарушив наши с ним договоренности, и он знал, что у меня есть мотив желать смерти Каану. Если поразмыслить, то Шин имеет все основания для личной вендетты и точно не желает видеть меня Апексаром, диктующим остальным влиятельным семьям свои условия. А Тея подтверждает, что многократно выступала в Китае. В подобного рода совпадения я не верю.

Пожалуй, Гуанмин Чжоу Шин станет первым, к кому я наведаюсь с частным визитом после того, как официально заявлю о своем возвращении. Если он связан с Драгоном, я это выясню и использую Шина в своих интересах. Правильно рассчитанная дозировка меадона превратит правителя азиатского мира в послушную марионетку, слепо подчиняющуюся моим приказам. При этом его кровь будет чиста от каких-либо примесей, указывающих на чужеродное вмешательство.

Решено, я начну реализацию своих планов с Чжоу Шина. Если Драгон приложил руку к организации моего убийства, его судьба тоже будет незавидной. Сейчас он особенно уязвим. Несколько недель назад Эльза родила Драгону второго сына. Идеальный момент, чтобы лишить его воли и разума, но в глубине души мне хочется верить в его непричастность.

Бить по Драгону всегда было непросто. Мы близнецы, неразрывно связанные кровными узами, и каждый удар, направленный в сторону единоутробного брата, с такой же мощью рикошетит в меня. Наше подростковое соперничество давно вырвалось за пределы допустимого, переросло во взрывоопасную потребность «разьебать друг друга», и в любой момент может обернуться кровопролитным побоищем, способным сотрясти весь мир.

— Детка, взгляни еще раз на эту фотографию, — развернув монитор с красующейся на экране физиономией Шина, обманчиво мягким тоном прошу я. — Присмотрись внимательнее, прислушайся к интуиции и внутренним ощущениям.

Алатея недовольно сводит брови, но выполняет мое пожелание. В последние дни она стала на удивление сговорчивой. Практикуя самую действенную тактику, я вытрахал из нее последние попытки сопротивления. Малышка подсела на меня, как на наркотик, вызывающий стойкую зависимость. Всегда готова и позволяет пользовать себя во все отверстия, наслаждаясь процессом так же сильно, как и я. Возможно, она просто сменила тактику и выжидает, играя роль безропотной куклы для грязного траха, но подделать реакции тела не способна даже самая гениальная актриса. Тея кайфует от всего, что я с ней делаю. Чувственная, отзывчивая и очень горячая девочка. Притяжение между нами искрит и усиливается с каждым днем. Крепнет, как бы я не сопротивлялся своим желаниям.

За две недели я поимел ее столько раз и в таких изощренных позах, что в пору брать новую аскезу от секса, но… не хочется. Пресыщение не приходит, я продолжаю бесконтрольно ее хотеть двадцать четыре на семь, и эта нездоровая хуйня меня дико злит.

Разумеется, прошедшие две недели мы не только сношались как кролики. В промежутках я пропадал в лаборатории, проводя с Артемьевым финальные тесты на одноразовых «добровольцах». Тех, кто пережил эксперименты, утилизировали так же, как и скончавшихся в процессе. Радует, что число последних нам удалось вывести к нулю. К сегодняшнему дню разработки меадона успешно завершены. Теперь я единственный обладатель секретного оружия массового поражения, и в ближайшее время избранным лицам посчастливится ощутить на себе его грандиозный эффект. Это будет фееричная партия, где только я буду решать, чей черед слететь с шахматной доски.

— Ты третий раз пихаешь мне под нос этого малоприятного мужика, — изучив фото, тяжко вздыхает Тея, стреляя в меня нечитаемым взглядом. — Я его не знаю, Леон, — подчеркивает твердым тоном и тут же спрашивает: — Может, расскажешь, кто он такой и почему тебе так важно выяснить, контактировала я с ним или нет?

— Его имя Гуанмин Чжоу Шин. Сфера влияния этого человека распространяется на все страны Азии, включая Китайскую Народную Республику, — буднично сообщаю я. Тея удивленно приподнимает брови.

— И где, по-твоему, я могла с ним встретиться? — в ее голосе проскальзывает ирония.

Я коротко усмехаюсь, убирая ноутбук в кейс и сдвигая разделяющий нас столик.

— Напомнить обстоятельства нашей встречи?

— Можешь, но я все равно не вспомню, — пожимает она плечами, с досадой сморщив аккуратный носик. — Леон, прости, все твои рассказы про теневых правителей я воспринимаю, как фантастические бредни. Мне сложно в это поверить. При этом я допускаю, что ты говоришь правду.

— Скоро ты убедишься в реальности моих фантастических бредней, — лениво сообщаю я, расслабленно откидываясь на спинку комфортабельного кожаного кресла.

Плотоядно улыбаюсь, окинув оценивающим взглядом стройную фигурку, запечатанную в стильное кремовое платье, подчеркивающее все выпуклости и изгибы.

— Хочу, чтобы ты была готова и не облажалась, когда я представлю тебя своему окружению.

— То есть, мы больше не прячемся? — в ее глазах вспыхивает ответный огонь, но мысли складываются в правильном ключе.

— Нет, не прячемся, но соблюдаем осторожность, — отрицательно качаю головой, опустив взор на высокую вздымающуюся грудь под узким элегантным платьем.

— И что изменилось?

— Я завершил подготовительный этап, — поясняю, не вдаваясь в подробности. — Пришло время действовать.

— Лабораторные опыты увенчались успехом? — любопытствует она, но глаза остаются серьезными и сосредоточенными.

Интуитивно чувствую, что это не праздный интерес. Я давно заметил, что вопросов о лаборатории и моих разработках Алатея задает слишком много. Прищурившись, несколько секунд пытливо изучаю ее лицо.

— Ты снова угадала, любимая, — нарочито ласково отвечаю я. — Хочешь узнать подробности?

— Я далека от науки, дорогой муж, — она талантливо разыгрывает скуку, притворяясь несмышлёной блондинкой. — Лучше расскажи, какая роль отведена мне. Я не испытываю ни малейшего желания знакомиться с твоим окружением. Что, если мне начнут задавать неудобные вопросы, на которые я не смогу ответить?

— Твоя роль заключается в том, чтобы стоять рядом, улыбаться и молчать, — цинично ухмыляюсь я.

— Решил похвастаться перед влиятельной родней молодой красивой женой? Так банально? — Кокетливо накручивая светлый локон на палец, Тея закидывает ногу на ногу, переключая мое внимание на точеные икры и крепкие бедра, до середины прикрытые натянувшимся подолом. Мысленно я уже ставлю мою послушную кошечку коленями на сиденье и задрав платье, нагибаю, чтобы хорошенько оттрахать. От мелькнувших в голове фантазий член мгновенно оживает, раздувая ширинку до неприличных размеров.

— Я преследую более глобальные цели, детка. Одна из них — спровоцировать того, кто тебя завербовал.

— Поймать врага на живца? — она вскидывает подбородок, улыбка на губах медленно гаснет, а взгляд наполняется тревогой.

— Пока ты на моей стороне, тебе ничто не угрожает, — снисходительно бросаю я. — Помни об этом, любовь моя, если внезапно узнаешь своего сообщника и решишь скрыть от меня данный факт. Не советую даже пытаться установить с ним контакт за моей спиной. Наказание последует незамедлительно и разнесет тебя в щепки. Не порти всё, малыш.

— Снова угрозы, милый? — подавшись вперед, она опускает ладони на мои бедра и по кошачьи выгнув спину, вплотную сближает наши лица. — Ты мой муж, Леон. Как я могу тебя предать? — с чувственным придыханием шепчет моя коварная соблазнительница.

— Очень легко, девочка, — обхватив пальцами тонкую шейку, я провожу языком по ее нижней губе.

Приоткрыв рот, она приглашает меня скользнуть в сладкую влажность, но я не спешу углубить поцелуй, сканируя проблески эмоций на порозовевшем от возбуждения лице. Черные зрачки почти полностью поглощают радужку, горячее частое дыхание опаляет мои губы. Шаловливая ладошка перемещается на мою ширинку, сжимая сквозь ткань твердый член.

— М-м-м, — Тея издает сдавленный стон, потираясь носом о мой подбородок. Напрашивается бесстыжая шлюшка. Быстро же она вошла во вкус, превратившись из колючей недотроги в раскрепощенную голодную самку.

— Выебать тебя? — с усмешкой спрашиваю я, поглаживая большим пальцем бьющуюся на ее горле артерию.

— Ты меня развратил, Леон. Я все время тебя хочу, — признается она, задевая мои губы своими. На мгновенье прикрывает отяжелевшие веки, сжимая стройные бедра, чтобы унять похотливый зуд, а затем нетерпеливо дергает ремень на моих брюках.

— Так и должно быть, — удовлетворённо отзываюсь я. — Иди ко мне, детка.

Подхватив ее за талию, легко перемещаю хрупкую девушку, опуская на свое кресло так, чтобы она уперлась коленями в сиденье по обе стороны от моих бедер. Точеные ножки широко раздвинуты, торчащие сквозь тонкий шелк соски на уровне моего лица. Рывком дергаю вверх узкий подол, оголяя крепкие ягодицы и бесцеремонно трогаю ее между ног.

— Давно ты намокла, девочка? — хрипло спрашиваю я, сдвигаю влажную полоску стрингов и без долгих прелюдий загоняю в нее два пальца.

Пиздец. Внутри так горячо, туго, мокро. Идеально. Каждый толчок сопровождается характерным похабным хлюпаньем. Блядь, она с ума меня сведет. Два часа утренней долбежки и спустя всего пять, жадная малышка снова хочет, чтобы ее как следует отодрали.

— Покричи для меня, милая, — требую низким тоном.

— Хочу тебя… Не останавливайся, — несдержанно стонет Тея, цепляясь пальцами в пиджак на моих плечах. Терпкий будоражащий запах ее возбуждения окончательно сносит крышу. — Сильнее… — всхлипывает ненасытная сучка, заставляя меня рычать от распирающего давления в брюках.

— Так, малышка? — сгибаю фаланги, нащупывая нужную точку и стимулирую ее быстрыми точными ударами. Черт, влаги столько, что она обильно стекает по внутренней стороне бедер.

— Да-а-а…Так хорошо, Леон…

— Оближи, — подняв свободную руку, просовываю указательный палец в ее губы, и она послушно втягивает его в рот. Посасывает, царапая зубками и зализывая следы укусов языком. — Сделаешь так с моим членом — накажу, — хрипло смеюсь я и, раздвинув ее ягодицы и погружаю смоченный кончик пальца в тугое отверстие. Она дергается, бормоча что-то невразумительное. Шипит, когда я толкаюсь глубже.

Мы уже не раз практиковали анальный секс, но она до сих пор зажимается. Правда, только в самом начале. Я не умею быть сдержанным, а ей нужно время, чтобы привыкнуть к атакующим ее тело острым ощущениям.

— Дыши, девочка. Отдай мне себя.

Она кивает и хаотично двигает бедрами, одновременно и полностью принимая меня сразу в двух отверстиях. Кричит от удовольствия, впивается ногтями в мой затылок, рефлекторно тянет к себе. Я подыхаю, покрываясь испариной. Ширинка лопается по швам, член болезненно упирается в молнию. Гортанно зарычав, вгрызаюсь в твердую бусину, смачивая ткань своей слюной.

— Бог мой… Да-а-а, — Тея трясётся всем телом, насаживаясь мокрыми дырочками на мои пальцы и за считанные секунды бурно кончает. Без единого прикосновения к клитору. Она только что побила наш личный рекорд.

— На колени, — жестким тоном приказываю я, надавив на ее плечи. Дерганными движениями рук быстро расстегиваю ширинку и, зарывшись пальцами в шелковистые локоны, толкаю белокурую голову к раскаленному члену. — Соси, детка.

Я открываю глаза в момент удара шасси по взлетной полосе. Не могу сказать, что оглушивший меня взрыв ярости, полностью сошел на нет. Откат оказался сильнее, чем обычно. Чувствую себя выпотрошенным и смертельно уставшим. Стюардесса с широкой улыбкой на смазливом лице сообщает, что борт благополучно сел.

Заторможено отстёгиваю ремень безопасности, бегло мазнув взглядом по застывшей в противоположном кресле Алатее. Девчонка выглядит разбитой, уничтоженной и потерянной. На тонкой шее расползаются синие пятна от моей грубой хватки, на щеках подсохшие дрожки слез. Вместо лица восковая маска, побелевшие губы плотно сжаты.

— Вставай, у нас пересадка, — отдаю холодный приказ и поднимаюсь на ноги. Она дёргается, словно я влепил ей звонкую пощечину. Шумно втягивает воздух носом, и, выдернув ремень из пазов, вскидывает голову. Несколько секунд пронзительно-остро смотрит мне в глаза.

— Я тебя ненавижу, — скривившись, едва слышно шепчет она.

Уверен, что сейчас Алатея не блефует. Ненависть — очень сильное чувство и его не так-то просто заслужить. Порой даже любовь внушить проще, чем заставить себя искренне и всей душой ненавидеть. Мне за короткий срок удалось и то, и другое. Доволен ли я собой? Отчасти…

— Держи удар, девочка, — взяв ее за локоть, рывком ставлю на ноги. — Мы еще в самом начале пути. Дальше будет больнее.

Если бы я не знал, что послужило причиной ее подавленного состояния, решил бы, что Алатею вот-вот вырвет на мои начищенные до блеска ботинки. Но нужно отдать ей должное, она быстро берет эмоции под контроль и, расправив плечи, следует за мной к выходу.

В сопровождении охраны мы спускаемся по трапу и пересаживаемся в военный вертолет, ожидающий нас в сотне метрах от места посадки. Буквально через минуту, огромная железная птичка, оснащённая надежной защитой и радиолокационной системой обнаружения всех типов ракетного оружия, резво взмывает в воздух. От грохота массивных двигателей спасают шумоподавляющие наушники.

Вцепившись в специальные поручни, Тея расфокусировано смотрит перед собой, а я на наливающиеся отметины на ее коже. Непроизвольно сжимаю пальцы, которыми с легкостью мог сломать хрупкие позвонки. Перед глазами мельтешат алые всполохи, во рту привкус металла. Я мог ее убить и отчётливо сознаю, что в моменте хотел этого.

Я никогда не калечил женщин без веской причины и яростно презирал садистов вроде Джина Каана, пользующихся своей вседозволенностью, чтобы растоптать и уничтожить того, кто заведомо слабее. Лихорадочно пытаюсь вспомнить, чем Алатея заслужила столь жесткий выброс агрессии и не могу. Она повысила голос и задавала неудобные вопросы, но это случалось и раньше. Триггернуло от произнесённого имени Эмили? Нет, она называла его сотни раз. Я сам дал Тее это право, когда присвоил ей имя любимой женщины.

Что изменилось?

— Мы садимся, господин Голденштерн, — рапортует в наушниках голос пилота.

Массивная вертушка зависает над вертолетной площадкой, расположенной на крыше футуристического современного особняка Аарона Дугласа, а затем начинает плавно снижаться.

Дуглас — доверенное лицо почившего с моей помощью отца и аукционер, занимающийся скупкой антиквариата и прочих предметов роскоши для мировых элит. В отличие от Валентина Голденштерна, Аарон не сомневался в законности моих притязаний на трон Апексара и свою преданность доказал на деле, передав мне оригинал Меандра. Разумеется, наше сотрудничество не было односторонним. Аарон рассчитывал задержаться на своей должности, открывающей ему безграничные возможности.

Последний раз мы виделись с Дугласом во время заварушки в банке «Граушпиц», где, согласно регламенту, состоялось оглашение завещания. Присутствовали он сам, я и Драгон с супругой, которая на тот момент работала на меня. Точнее, это я ошибочно полагал, что алчная до денег Блонди не переметнётся в последний момент на другую сторону. Однако, именно это она и сделала.

В процессе оглашения ситуация вышла из-под контроля и события начали развиваться совсем не в том ключе, что я распланировал. Эльза, соблазнительная, хитрая ведьма, виртуозно и красиво отыгравшая свою игру от начала до конца, в пух и прах разнесла мою шахматную партию, стряхнув с доски всех ведущих игроков. Это с ее легкой руки, оставившей незаметный царапок заколкой на моей коже, я на долгие месяцы загремел в клинику Артемьева в Москве. Аарон тоже получил ранение, но успел задействовать запасной план и организовал мою экстренную транспортировку в Россию, где давно были развёрнуты мои секретные лаборатории.

Уверен, за полгода моего забвения Драгон не забыл, что наши маленькие шалости с Блонди какое-то время заставили его жить с ненавистной мыслью, что ребенок в ее утробе — мой. Исключительно ради его мучений мне пришлось прервать свой целибат на пару-тройку раз под стимулирующими препаратами.

Я хотел, чтобы Драгон на собственной шкуре прочувствовал — каково это, когда твоя любимая женщина отдается другому. Знаю, он никогда мне этого не простит, как я никогда не смогу стереть из памяти тот день, когда застал его с моей Эмили на яхте. После того, как все мои враги будут повержены, я явлюсь за ним и спрошу сполна. Может быть, мы уйдем вместе, как и пришли в этот поганый мир, от которого я оставлю жалкую горстку пепла.

— Леон, рад приветствовать тебя в моей скромной обители, — Аарон со сворой бодигардов встречает меня лично. Тея невидимой тенью прячется за моей спиной. Я не спешу ее представлять моему союзнику и в скором будущем доверенному лицу.

— Скромной? Вот, значит, как ты расцениваешь мой подарок? — скептически ухмыляюсь, обмениваясь с Дугласом приветственными рукопожатиями.

Выразительно окидываю взглядом необъятные просторы роскошной резиденции с живописным видом на озеро Валензе, задерживая особое внимание на красной черепичной крыше старинного поместья, раскинувшегося примерно в километре отсюда. Три месяца назад его приобрел Драгон для своей беременной супруги, и я посчитал, что Дугласу просто жизненно необходимо поселиться по соседству. Ну и еще потому, что мое триумфальное возращение в семью состоится именно там, на ежегодном благотворительном балу, где соберутся представители правящих семей и высшая политическая элита.

— Леонель, я в неописуемом восторге, как и моя невеста. Каждый вечер любуясь закатом, мы пропускаем по бокальчику Дом Периньон за твое здоровье, — Аарон широко улыбается. — И как вижу, не зря. Отлично выглядишь, Голденштерн. Московский воздух пошел тебе на пользу.

— Ты обзавелся невестой? — иронично вскидываю бровь, пропустив его лесть мимо ушей.

— Мудрею, друг мой. Пора задуматься о семье и продолжении рода. Я заметил, ты тоже пожаловал не один, — Аарон с любопытством поглядывает на стоящую за мной Тею.

Отступив в сторону, я беру ее за локоть и приближаю к себе. Улыбка мгновенно сползает с холеной физиономии Дугласа.

— Боже мой, — смертельно побледнев, восклицает он.

Я предвидел подобную реакцию, но не думал, что его настолько перекосит. Разумеется, он узнал в Тее черты старшей дочери могущественной семьи Моран. Аарон был вхож в их дом и отлично знал обеих наследниц.

— Невероятно, — потрясённо бормочет он. — Вылитая Эмили. Просто одно лицо. Кто она, Леон?

— Моя спутница на ежегодном балу. Он состоится завтра? — невозмутимо отвечаю я.

— Да, ты успел вовремя, — рассеянно кивает Дуглас, не сводя пристального взгляда с Теи, хранящей гробовое молчание. — Я всех оповестил, что Леон Голденштерн воскрес из небытия и почтит благотворительный прием своим присутствием. Ты умеешь удивлять. Я в шоке, друг. Черт, эта девочка станет гвоздем программы, — не сдержавшись, хохотнул он. — Представляю, как вытянуться рожи Моранов. Келли точно грохнется в обморок. Бедняжка так и не пережила ваш развод. Все это время она атаковала меня звонками и сообщениями, требуя выдать твои координаты. Правда, неизвестно с какой целью — добить или…

— Хватит болтать! — сквозь зубы цежу я.

Блядь, какое же трепло. После случая с Блонди он должен был усвоить урок и сделать выводы. То, что девчонка со мной, вовсе не означает, что она на нашей стороне. Зачем ей преждевременная информация? Все важные нюансы я планировал обсудить с Алатеей завтра утром. Наличие у меня бывшей жены только добавит ей «веселых» размышлений перед сном.

— Не томи же, представь нас, наконец, — нетерпеливо требует Дуглас, не уловив скрытой угрозы в моем голосе.

— Алатея, это Аарон Дуглас. На какое-то время мы остановимся в его скромной обители, — сильнее сжимая пальцы на ее предплечье, я растягиваю губы в тусклой улыбке.

Тея напряжена, зажата и по-прежнему упорно молчит, но держится с королевским достоинством. Безупречная осанка, голова высоко поднята. Протянув руку, она бесстрастно наблюдает, как ее бледные пальчики утопают в загорелой ладони Аарона. Он галантно склоняет голову и подносит узкую кисть к губам.

— Достаточно церемоний, Дуглас. Покажи нам наши комнаты. — Хлестко бросаю я, успев перехватить руку Теи и не позволив ему ее облобызать. Этот собственнический жест приводит в ступор не только меня. Аарон благоразумно отступает назад, буравя меня проницательным взглядом.

— Конечно, идемте за мной, — нервно дернув уголком рта, кивает он и, развернувшись на пятках, шествует к круглому стеклянному куполу.

Сопроводив Тею в роскошные гостевые апартаменты с панорамным видом на озеро, я выставляю у дверей охрану, и дав им четкие указания, уединяюсь с Аароном в его кабинете. За время моего вынужденного отсутствия накопилась масса нерешенных вопросов, которые нам с Дугласом необходимо обсудить до важного мероприятия, которое состоится уже завтра.

Аарон еще на крыше уяснил, что к дружеской беседе я не расположен и занимает позицию слушателя, изредка уточняя те или иные нюансы. Я кратко рассказываю об очередном покушении и обстоятельствах, вынудивших меня провести месяц в бункере в Карпатах. Не вдаваясь в подробности, упоминаю о роли Алатеи Граф в отсрочке моего возвращения на арену власти. О меадоне не говорю ни слова.

— Думаешь, Драгон нашел эту малышку и использовал против тебя? — выслушав меня, Аарон начинает строить собственные предположения.

— Не исключено, — уклончиво отвечаю я. — Есть и другие подозреваемые.

— Кто?

— Мораны. Я стал причиной гибели одной их дочери и развелся с другой. К тому же они считают, что взрывы на их секретных объектах не обошлись без моего вмешательства.

— Это так? — задумчиво интересуется Дуглас.

— Нет, — отрицательно качаю головой. — Я действительно выкупил часть активов незадолго до диверсии, потому что был лично заинтересован в исследованиях в области я — трансплантации.

— Клонирование? — Аарон удивленно вскидывает бровь, потирая гладко выбритый подбородок.

— Сейчас это не имеет никакого значения, — сухо отрезаю я. — Все лаборатории Моранов стерты с лица земли. Они многого лишились за последние годы, финансовое и политическое положение серьёзно пошатнулось из-за огромных долгов. После развода с Келли на мою протекцию рассчитывать глупо. Поэтому не в их интересах поддерживать мою кандидатуру на голосовании. Я уверен, что Мораны поставят на Драгона. С ним сотрудничать будет легче.

— Но зачем им тебя убивать? — резонно спрашивает Дуглас.

— Они знают на что я способен, если ставлю перед собой цель, — небрежно пожимаю плечами. — Если Мораны не замешаны, то появление на мероприятии идентичной копии Эмили станет для меня весомым преимуществом.

— Собираешься сыграть на родительских чувствах?

— Если таковые у Моранов имеются, то да, — не увиливая, отвечаю я.

— Каким образом?

— Я на ней женюсь. Если Мораны решат потопить меня, то оживший призрак их дочери пойдет ко дну вместе со мной.

— Когда ты собираешься провести бракосочетание? — нахмурившись, уточняет Дуглас.

— Завтра утром. Организуй все. Я в долгу не останусь.

— Ты уверен, что девушка не помнит, кто ее нанял, чтобы подобраться к тебе? — Аарон вносит толику скепсиса в мои планы.

Я с ним солидарен. Тея до сих пор является для меня огромной загадкой, и за прошедший месяц я практически не сдвинулся с мертвой точки. Но о моих сомнениях Дугласу знать необязательно.

— Уверен, — утвердительно киваю я. — В любом случае, Алатея под моим полным контролем, и я прослежу, чтобы она ничего не выкинула.

— Насчет ее поразительного сходства с Эмили… — неуверенно начинает Дуглас.

— Говори, — благосклонно даю ему слово.

— Ты нашел этому объяснение?

— Нет, но я в процессе, — нехотя отвечаю я. — Есть еще один момент. В истории с Алатеей мои люди обнаружили китайский след. Я хочу, чтобы ты организовал мне приватную встречу с Чжоу Шином.

— Когда?

— Как можно скорее. Мне необходимо обезопасить тылы и обеспечить себе большинство голосов. Вопрос о назначении даты голосования за пост Верховного, скорее всего, решится завтра, и я собираюсь заявить о своих притязаниях на трон.

— Я все сделаю, Леон, — Дуглас вносит очередную задачу в свой ежедневник, который по старинке ведет от руки, и сжигает страницы сразу после выполнения. — Леон, еще один вопрос… — он поднимает на меня острый, как бритва взгляд и дождавшись поощрительного кивка, продолжает. — Ты не рассматривал вероятность того, что гибель Эмили Моран была тщательно продуманной инсценировкой?

— Я собственными глазами видел ее тело в морге, Аарон. Эмили мертва и похоронена в семейном склепе, — чеканю ледяным тоном, чувствуя, как внутри меня разверзается адская пропасть, а глаза застилают безжалостные фрагменты воспоминаний.

Сколько раз задавался вопросом, почему мое бракованное сердце не остановилось, не взорвалось и не сгорело дотла, пока я стоял там, скованный по рукам жутким страхом и чувством вины? Я не верил и впервые так сильно боялся… Я молил всех богов дать мне один единственный шанс. Я готов был продать душу Дьяволу, чтобы она жила. Слишком поздно… Меня никто не услышал. Я никогда не забуду, как отчаянно надеялся найти подтверждение, малейшую зацепку, чтобы убедить себя, что мертвая девушка в стальном ящике не моя Ми. Но это была она…холодная, неподвижная, искалеченная, обескровленная. Бесконечно любимая…

Некого винить. Я убил ее. Только я.

— В таком случае, у тебя появился шанс на этот раз все сделать правильно, — доносится до меня глухой голос Аарона. — Подумай об этом, Леон.

Каждая девочка мечтает о пышной свадьбе, но я всегда была исключением. Наверное, это связано с тем, что я всегда знала: на моем празднике не будет много гостей. В этот день, мне важно видеть маму, ощущать ее поддержку и тепло, поскольку именно она стала тем человеком, который купил мне «счастливый билет» в жизнь, а день, когда она отдала меня в акробатику, стал решающим в моей жизни.

Мама…, где ты, что с тобой? Жива ли ты? Одному богу известно, в каких условиях тебя содержат эти звери и нелюди, относящие себя к верхушке пирамиды власти. Сердце не на месте, как только представляю себе душераздирающие картины того, где ты. Помнишь ли ты меня сейчас?

Сейчас, когда я не знаю, где ты, я еще больше чувствую себя виноватой перед тобой. Любимыми путями я должна достать для тебя лекарство, вернуть тебя к жизни. Нас обоих. И забыть бы об этом, как страшный сон…включая игры олигархов, для которых, мы — лишь пешки на шахматной доске.

Я хочу вернуться к гастролям, хочу знать, что ты в порядке, и сделать все, чтобы довести начатое до конца — найти для тебя лекарство, что было обещано мне незнакомцем, внезапно ворвавшимся в мою жизнь.

Я вспомнила многое. Но не все, не до конца. И все еще до конца не уверена в каждом из образов, что проникают в мою голову.

К слову, я начинаю очень скучать по масштабным тренировкам и выступлениям. У меня есть страх, что я все забуду, разучусь выступать, и меня «спишут», как ненужную артистку, утратившую навыки.

Когда все закончится…, мне бы хотелось вернуться к сцене. Я и цирковые представления — неделимы. Для меня нет судьбы хуже, чем стать домохозяйкой и сидеть дома, а совместная жизнь с Леоном означает именно это.

Быть его рабыней и шлюхой — не предел моих мечтаний. И он четко обозначил вчера свое истинное отношение ко мне. За что я ему благодарна, ведь это поможет мне уничтожить его без огромных мук совести.

Рано утром мы вылетаем на вертолете к озеру Комо. Почти не разговариваем с Леоном — осадок, после вчерашнего, еще силен, и, честно говоря, мне даже смотреть на него больно. В груди саднит, ведь каждое его вчерашнее слово прошлось по моему сердцу точеным скальпелем.

«Моя жена. Единственная, кого я когда-либо любил. Единственная, ради кого я похороню этот никчемный мир. Не смей больше произносит ее имя своим грязным ртом. Не смей даже думать, что можешь сравниться с моей Ми. Ты ничто, пустое место, жалкая бесполезная подделка…», — его слова отскакивают от стен моего сознания, причиняя все больше и больше боли, возрастающей в геометрической прогрессии.

То, что Леон обнимал меня всю ночь, упираясь губами в мою шею так, словно не мог надышаться моим запахом, едва ли забирает обратно слова, произнесенные в искреннем и отчаянном порыве.

Я — никто для него. Лишь копия Эмили, подделка его невероятной жены, способная подарить ему забвение, облегчение, иллюзию счастья, но лишь на короткий срок. И я рада, что вчерашний диалог состоялся. Поскольку, мои постепенно возвращающиеся ко мне воспоминания, привносят адекватность в происходящее, делают меня хладнокровной женщиной, а не наивной девочкой, по уши втюрившейся в манипулятора, который охрененно трахается.

Поэтому, красивая, невероятно романтичная и даже сказочная локация, где проходит заключение нашего брака, не производит на меня никакого впечатления.

Вилла Балбьянелло, расположенная на берегу Комо, выглядит как королевский дворец: ее белоснежные стены и изящные колонны являются олицетворением стиля «унаследованных денег». С террасы виллы открывается великолепный вид на зыбкие воды озера и утопающие в зелени, горы. Запахи цветов, шепот ветра, пение птиц…все это должно дарить мне спокойствие, гармонию и умиротворение, но внутри себя я чувствую так, словно направляюсь на эшафот.

Я не удивлена, что Леон выбрал именно это место для бракосочетания. Здесь словно время остановилось. Безупречная красота озера Комо переносит меня в другую эпоху, а фамильный перстень Голденштернов на моем пальце и вовсе заставляет забыть о том, что сейчас двадцать первый век.

Все происходит словно в тумане. Вот меня упаковывают в нежное свадебное платье, наносят макияж, постоянно щекоча лицо разными кисточками. Вот я выхожу к алтарю в зеленеющем саду. Гостей нет, только многочисленная охрана — свадьба моей мечты, мать его. Зато вид красивый. Но он не способен залатать дыру в моей душе, что разрастается с каждым новым шагом навстречу к Леону.

Я смотрю в его серебристые глаза, пока он держит меня за руки. Стараюсь расфокусировать взор, лишь бы не видеть его, не залипать. Не вспоминать хорошие и сладкие моменты, глядя в эти пристальные зеркала, где вижу свое отражение. Зачем он так смотрит? Зачем? Смотрит так, словно я — единственная девушка на земле…

Теперь понятно, почему.

Он смотрит на меня, а видит Эмили. Он трахает не меня, а Эмили. И даже ночью за руку он держит ее, Эмили! Свою ненаглядную Ми! Свой непревзойденный шедевр! И даже на картинах его, не я, а Эмили!

Черт подери, это так больно, что невозможно дышать.

Быть заменой. Быть тенью. Быть отблеском чьей-то яркой жизни…

Скоротечное скрепление нашего союза плавно переходит в совместный завтрак. Я даже не хочу уточнять, каким образом мы законно заключили брак — думаю, для Леона нет ничего невозможного, и плевать, какое у меня гражданство. Работу с документами за него выполняют люди, а все детали — вопрос денег. Медленно пережевывая пищу, я все еще пытаюсь осознать, что происходит.

А происходит главное: Леон лгал мне все это время, пока я находилась в гребаном бункере. Он намеренно оплетал меня паутиной своей виртуозной лжи, якобы для того, чтобы самому выяснить правду. Вчерашний диалог показал, что я не имею для него никакой ценности. А учитывая то, что он хотел меня убить однажды… ничто не помешает ему прихлопнуть меня во второй раз.

Моя задача: сделать этой первой. Я не помру, Леон, как твоя Эмили. Назло тебе, я буду жить и умру старой и счастливой старухой, арендующей шикарный домик на озере Комо. На деньги, вырученные с твоего потопления.

Злость и ярость ядом отравляет сердце. Я хочу высказать ему все, что о нем думаю, но сдерживаюсь из последних сил. Сделать это сейчас — все равно что бросить спичку в лужу с керосином.

— Никогда бы не подумала, что выйду замуж в 18 лет. Значит не было никакой свадьбы? Значит, наша первая ночь — действительно была моей первой? — начинаю разговор я, с силой загоняя вилку в свеженький бутерброд.

Леон молчит, сцепив челюсти, и вальяжно делит свой завтрак на маленькие кусочки с помощью ножа и вилки.

— Позволь понять, зачем это все? — обвожу взглядом всю эту красоту, от которой дух захватывает. В таких священных для молодоженов местах, должны заключаться браки с настоящими чувствами. Мы могли бы сыграть свадьбу в подвале — достойные декорации для наших лживых отношений. — Ты бы мог заключить брак со мной еще в бункере.

— Это все для тебя, — Леон откидывается на спинку стула, и так и не поев, делает глоток кофе. К тому, что все его напитки до него пробует кто-либо из охранников, я давно привыкла. — Хотел, чтобы тебе все понравилось, — окидывая взором террасу, произносит он, а у меня рука до боли вилку сжимает.

Нравится мне все, еще как нравится. Нравится, что ты показал свое истинное лицо, и розовые очки влюбленной дуры можно снять и отложить в сторонку.

— Ты играешь свою роль, Алатея, — с выражением ставит перед фактом Леон. — Я играю свою роль. Декорации в этом театре должны быть на уровне.

— О какой роли речь? Зачем тебе этот фиктивный брак? Что происходит, Леон? Дай угадаю: я похожа на Эмили, и ты хочешь меня использовать? Для каких целей? Давай обговорим, придем к договоренностям. Если я знаю правду, больше нет нужды скрывать причины, по которым ты мне лгал.

— Не докучай мне вопросами, — взглядом упирается в планшет. — Ты тоже до сих пор мне лжешь, Алатея. Просто не помнишь, о чем, — напоминает он.

Я резко встаю из-за стола. Видеть его не могу. Быть здесь не хочу. Ни секунды больше не проведу с ним рядом…

Порываюсь покинуть террасу, но по щелчку пальцев Леона, меня останавливает охрана. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Я оборачиваюсь, замечая, что новоиспечённый муж, также успел встать из-за стола. Мне хочется наброситься на него, растерзать этот чертов пиджак с иголочки, и его прилизанную к мероприятию шевелюру. Хочется заглянуть в его глаза, обхватив за скулы и увидеть там что-нибудь, хоть что-нибудь, что бы рассказало мне о том, что у него ко мне есть хоть толика искренних чувств!

Какая я глупая… думаю, будет, как в кино? Что он влюбится в меня, даже если изначально просто хотел использовать или даже убить?

Срываю с себя фату, продвигаясь к краю ограждения, разделяющего террасу и озеро.

— К черту свадьбу, — рычу я, швыряя фату в воду. — К черту это платье, — наплевав на толпу охраны, я снимаю с себя предмет одежды, оставаясь в корсете и боди. — И знаешь что? К черту это кольцо, — срываю фамильный перстень с пальца, мечтая выкинуть его как можно дальше. В последний момент, останавливаюсь, не в силах произвести замах, и обмякнув на ограждении, всматриваюсь в линию горизонта, сдерживая слезы.

Держи удар, девочка.

Я держу, блядь, держу…, но не могу соревноваться. Я слабее, чем ты, Леон. Ты мужчина, я женщина. Я могу быть сильной, но не хочу соревноваться и бороться с тобой.

Это бой, который проигран заранее. Все, что я могу — встать на твою сторону. Так позволь мне сделать это, дай мне повод. Дай «нам» шанс. Посмотри на меня не как на тень своей ненаглядной бывшей, а как на отдельную личность!

Все это хочется закричать ему в лицо. Но у меня такое чувство, что он и так знает, что я хочу ему сказать. Он читает людей, как открытые книги. Я — не исключение.

— Успокоилась? — медленно опускает тяжелую руку на мое плечо. Его ладонь жалит своим теплом и жаром. Его запах дурманит мои рецепторы. Я нахожусь на грани того, чтобы обмякнуть в его объятиях. — Алатея, — Леон встает за моей спиной и сцепляет свои руки в районе моей груди. Он ощущается непробиваемой скалой, способной защитить меня от всего, даже от ядерного взрыва. Его пальцы мягко скользят по моим ключицам.

— Нет. Ты не можешь быть нежным со мной, после всего, что вчера сказал. Мне неприятны твои прикосновения.

— Лгунья, — его губы щекочут мочку уха. — Ты не смогла выкинуть кольцо.

— Еще не поздно это сделать, — рычу я, вращая его между пальцами.

— Подумай дважды, Тея, — его тон голоса, как всегда, усыпляет и гипнотизирует. — Чью сторону занять. Я способен дать тебе многое. Точнее, абсолютно все. Чего бы ты хотела?

— Я хочу вернуть маму. Хочу, чтобы она выздоровела. Хочу свободы, хочу выступать…хочу жить, путешествовать, заниматься тем, что мне нравится. Хочу то, чего у меня никогда не было, Леон, — признаюсь я, едва справляясь с твердым комком, вставшим поперек горла. — Я хочу семью.

— Я могу дать тебе все из перечисленного: вернуть тебе мать, сделать все возможное для ее здоровья. Могу дать тебе свободу, в пределах разумного. Со мной ты сможешь объездить весь мир, — обещает Леон. Какую цену он за все это попросит? — И сегодня я стал твоей семьей, Тея. Фамильное кольцо — символ того, что ты теперь часть моего рода. И что бы ни было, ты под моей защитой. Всегда. Я обещаю тебе это.

— Что ты за это хочешь? Что ты хочешь, чтобы я сделала в качестве твоей жены? Разве не ради твоих целей и выгод этот театр?

— В том числе и для них. Я всегда правильно расходую ресурсы, и предпочитаю гасить две цели одним выстрелом, — усмехается Леон. — Сегодня, на балу, когда я представлю тебя семье своей бывшей жены, мне нужно, чтобы ты убедила их занять мою сторону. Понимаешь? Они должны стать моими, нашими твердыми союзниками.

— А почему мы стали врагами с семьей твоей бывшей жены?

— Двух бывших жен, если быть точнее.

— Ты был женат на сестре этой Эмили?

— Да. История долгая, достойная летописи. Мораны недолюбливают меня за то, что я сначала променял одну ночь на другую. Затем косвенно приложил руку к смерти младшей. После снова женился на первой, но наш брак так и не продолжил род ни одной из семей. К сожалению, детей у меня быть не может, Тея. Вдобавок ко всему: я развелся с их дочерью, хотя признаться, она дала мне на это ни один повод.

— Ты танком прошелся по этому семейству, — горько подмечаю я. — Ты идешь по головам ради цели.

— Если ты будешь на моей стороне, ты будешь той, на чью голову я никогда не ступлю. Скорее, позволю тебе гордо восседать на своих плечах.

— Вчера, кажется, ты был совершенно иного мнения.

— Я лишь сказал, что люблю Эмили. И я не солгал, — одним лишь ее именем, произнесенным из его уст, он вновь причиняет мне боль. — Это не значит, что мы не можем быть вместе. Брак многих людей на планете не основан на любви. Это не проблема. Тебе любовь нужна? Или то, что ты перечислила? Ты сказала «семья», Тея.

— Семья — это там, где тебя любят.

— Семья — это ощущение принадлежности к какой-то стае, не более. Любовь всегда внутри человека, и никто извне не способен дать ее тебе.

— Видимо, я слишком юна, чтобы осознать эти вещи, — дерзко отвечаю я.

— Тем не менее ты умна для своего возраста, — хвалит меня Леон. — Ты начала что-то вспоминать, Тея?

— Нет, — с напускной досадой закусываю губу. — Пустота. Я так от нее устала…

— Я защищу тебя, чтобы ни случилось, — его губы касаются моего виска, и я прикрываю глаза, рассматривая перед внутренним взором картинку, всплывшую в памяти.

Как мне найти того, с кем я разговаривала?

Знаю одно: покажись он мне на балу, я непременно узнаю его лицо.

— Куда собираешься? — я захожу в гардеробную, обнаружив там наряжающуюся жену.

Судя по увиденному, подготовка к очередному светскому выходу находится на финальной стадии. Пепельно-белые волосы идеально уложены, на лице легкий макияж с эффектом мерцания, элегантное платье нежного кремового оттенка выгодно подчеркивает фигуру, заставляя меня мысленно облизнуться… и взбеситься, потому что подобную реакцию Тея вызовет у любого гетеросексуального мужика.

— Я предупреждала, что сегодня встречаюсь с Моранами, — Тея встречает мой взгляд в зеркальном отражении, в карикатурном удивлении приподнимая брови. — У тебя появились проблемы с памятью, любимый? Не думала, что это заразно. Прости, я не специально. Может, нам нужно какое-то время пожить в разных спальнях? Уверена, мистер Дуглас с радостью выделит для нас еще одни гостевые апартаменты, — она откровенно издевается, усиливая градус моего раздражения. Только она умеет вывезти меня из себя за считанные секунды. У этой дьяволицы непревзойдённый талант драконить моих чертей.

— Не мечтай, милая. Ты будешь спать со мной в одной кровати, пока мне не надоест тебя трахать, — встав за ее спиной, кладу ладони на хрупкие плечи и несильно сжимаю. Жадно вдыхаю будоражащий аромат, словно зверь, учуявший свою самку.

— Для человека с больным сердцем ты слишком активен в постельных утехах, — отзывается Тея манерным тоном.

После того проклятого бала она общается со мной именно так, превратившись из горячей страстной и вредной бестии в холодную чопорную принцессу, снисходительно позволяющую пользоваться своим телом. И как бы я не выкладывался, Тея упорно осваивает роль равнодушного бревна, всем видом демонстрируя свое неприятие. С каждым разом у нее получается все лучше и лучше. Не наврала маленькая притворщица — актриса из нее отменная. А я ненавижу игры, которые меня не вставляют. Да и вставлять в неподвижное тело такое себе удовольствие.

— Не беспокойся, статус богатой вдовы тебе пока не светит. Мое сердце в полном порядке.

— Разумеется, — пренебрежительно хмыкает она. — Именно поэтому каждое утро наша спальня превращается в пункт экстренной помощи.

— Это стандартная диагностика, — снова завожусь с пол-оборота, сильнее сжимая пальцы на ее плечах и рывком притягиваю строптивую стерву к себе.

Ее взгляд в зеркальной глади становится ледяным и отчужденным. Без сомнения, она чувствует мое возбуждение, но ответной реакции — ноль. Вместо этого Алатея убирает за ухо длинный белокурый локон и грациозным жестом поправляет изысканное колье с россыпью бриллиантов, при этом сверкающие тонкие браслеты на правом запястье издают мелодичный звон.

Получив неограниченный доступ к заказам в люксовых ювелирных бутиках, Тея проявила неожиданную сдержанность и подошла к выбору украшений с непревзойдённым вкусом. Она однозначно не из тех, кто, пользуясь открывшимися возможностями, скупает все без разбора, ориентируясь на один единственный критерий — заоблачный ценник.

— Чего ты добиваешься, Тея? — удерживая зрительный контакт, прямо спрашиваю я.

— Чтобы ты оставил меня в покое, — яростно шипит в ответ. — Напоминаю, мы заключили соглашение, Леон, и я выполняю все твои инструкции, но на мои истинные чувства и желания ты больше не имеешь влияния. Мне отвратительна роль резиновой куклы для удовлетворения твоей похоти.

— Раньше тебя все устраивало.

— Раньше я не знала, что ты трахал не меня, а свою драгоценную Эмили. Это, знаешь ли, здорово остужает пыл.

— Ждешь, что я стану убеждать, что все было не так? — скривив губы в ленивой усмешке, провожу кончиком носа по ее виску. Она каменеет, глядя на меня остекленевшим взглядом. — Я никогда не видел ее в тебе. Ты — моя жена и единственная женщина в нашей постели, — трогаю кончиком языка пульсирующую венку, накрывая горячими ладонями вздымающуюся грудь, искусно ласкаю сквозь ткань твердеющие соски.

— Мне не нужна ложь, — с приоткрытых губ срывается судорожный всхлип. — И ты мне не нужен…

— Хочу тебя, малыш, — жарко шепчу, толкаясь твердой эрекцией в ее поясницу. — Только тебя, моя обиженная ревнивая девочка, — обхватив упругие бедра, собираю пальцами атласный подол, оголяя стройные длинные ноги. Раскаленный член нетерпеливо дергается в свободных домашних брюках, требуя немедленно пометить непокорную самку. Задрав платье до талии, приспускаю резинку и, отодвинув полоску кружевных трусиков, плавно толкаюсь в горячее лоно. Замираю, наслаждаясь тем, какая она идеально влажная и божественно тугая. Жаркая пульсация ее внутренних мышц подстегивает животные инстинкты, заставляя двигаться резче и глубже, — Тебе нравится, лгунья, — уверенно ухмыляюсь, чувствуя, как обильно она течет на мой член.

— Какой же ты ублюдок! — Тея сдавленно шипит, упираясь ладонями в настенное зеркало. Закусив губы, она сильно зажмуривается, снова возводя, между нами невидимый барьер, о который я исступлённо бьюсь, вышибая из ее тела развратные хлюпающие звуки. Застыв в оцепенении, Тея молча и с покорностью принимает каждый удар, демонстративно отказываясь принимать активное участие в процессе.

— Ты все равно кончишь, упрямая стерва, — разъярённо рычу, прикусывая тонкую шейку и, вдавив пальцы в стройные бедра, в ожесточенном темпе натягиваю ее на себя.

— Ты этого не почувствуешь, — едва слышно бросает Тея.

Я ведусь на ее дерзкую, но глупую провокацию и усиливаю напор, совершая серию яростных толчков. Трахаю, как взбесившийся зверь, пока напряженное женское тело не начинает содрогаться в молчаливом оргазме, и только потом отпускаю себя.

— Я чувствую, блядь. Всегда чувствую, — с гортанным стоном разряжаюсь в сокращающееся лоно.

Развернув ее лицо, жадно вгрызаюсь в сжатые губы. Давлю на точеные скулы, заставляя впустить мой язык и тараню сладкий рот в ритм затихающих ударов члена. Тея поддается или, скорее, терпит, доводя меня до очередной вспышки бешенства. Удовольствие ощущается смазанным, неполным, тусклым. Тея осознанно гнет свою линию, лишая нас обоих крышесносного секса, но она зря надеется, что я остыну и отступлюсь.

— Хватит со мной сражаться! — оторвавшись от истерзанных губ, яростно смотрю в затуманенные глаза.

— Тебе повсюду мерещатся враги и сражения.

Алатея толкает меня в грудь и отступает в сторону. Брезгливо поморщившись, одергивает платье. Ведьма, специально меня злит. Еще бы сплюнула, чтобы не терпеть мой вкус во рту. Скрипнув зубами, я возвращаю приспущенные штаны на место.

— Ты настолько одержим своей манией преследования и ощущением собственного превосходства над другими, что не замечаешь очевидных вещей, — пользуясь моим молчанием, она все больше раззадоривается и входит во вкус.

— Каких же? Просвети меня, неразумного, — благосклонно киваю я.

Ничего нового Тея не скажет, но почему бы не дать ей возможность высказаться? Жаль, что пару минут она не была так эмоциональна и импульсивна, как сейчас. Лицо раскраснелось, губы пылают алым цветом, в распахнутых горящих глазах отражается лазурь небосвода с надвигающимися грозовыми тучами. Совсем скоро грянет гром и, кто знает, возможно, ей удастся поразить мое слабое сердце огневым разрядом молнии?

Словно непредсказуемая стихия, Тея каждый раз открывает новые грани своего характера, целенаправленно расшатывая мой самоконтроль. Как бы я не противился и не отрицал, она меняет меня, разрушая старые установки, и наполняет чем-то новым. Но я не нуждаюсь в перепрошивке, мне не нужны перемены, а непредсказуемость для меня является синонимом нестабильности. Отсутствие стабильности — прямой путь к крушению. Исходя из этой простой логики, Алатея — угроза, системный вирус и источник повышенного риска.

А как я действую, сталкиваясь с рисками?

Правильно. Уничтожаю источник.

— Я допускаю, что власть, о которой ты так много и красноречиво толкуешь, позволяет ограниченной шайке моральных уродов распоряжаться жизнями миллиардов людей, — тщательно подбирая слова, начинает она. — Вы наполненные дерьмом кровавые монстры, потерявшие все человеческое в гонке за власть. Вы мните себя несокрушимыми богами, считая остальных людей управляемым стадом, не способным дать отпор горстке тиранов. Но однажды, пока вы рвете друг друга на части за жирный кусок влияния, человечество прозреет…

— Твоя наивность неподражаема, я потрясен, — перебив ее обличающую речь, я смеюсь в голос. — Ты кое-что упустила, любовь моя. Так называемая горстка моральных уродов и наполненных дерьмом тиранов — теперь твоя семья. Поэтому поосторожнее с прогнозами.

Снисходительно улыбнувшись, не без удовольствия разглядываю свою воинственную амазонку со стекающей по бедрам спермой, которой я ее обильно пометил. Под платьем ничего не видно, но я не могу перестать об этом думать.

— Для вас отсутствует само понятие семья, любовь, преданность и милосердие…

— Для нас, детка, для нас, — поправляю с беззлобным смешком. — Милая, ты даже не представляешь, насколько я милосерден по отношению к тебе.

— Пока я выполняю отведенную мне роль, — вздернув капризный носик, заявляет она.

— Ты ее не выполняешь в полной мере, — оспариваю я, окинув Тею красноречивым взглядом, но она не улавливает намек и вспыхивает от возмущения.

— По твоей указке я дважды навещала Моранов на этой неделе. Установила с ними контакт и слово в слово передаю тебе содержимое наших разговоров. Ты думаешь, это легко — шпионить за теми, кто относится ко мне с теплотой и уважением?

— Не обольщайся, малыш. Мораны не стоят твоего сочувствия.

— Это не тебе решать, — запальчиво возражает Тея. — В отличие от тебя у меня есть сердце, и я не считаю слабостью проявлять сострадание к чужому горю.

— Удивительно, — качнув головой, лениво провожу большим пальцем по своей нижней губе. — За три дня, что я провел в больнице, ты ни разу меня не навестила и даже не выявила подобного желания. Ну и где твое хваленое сострадание? Ты слишком быстро забыла о брачных клятвах, любимая. В горе и радости, в болезни и здравии…

— Я не хотела тебя видеть, — не дав мне закончить, импульсивно выдает Тея.

В глазах ни капли фальши. Не лжет. Не хотела. Непроизвольно сжимаю кулаки, под кожей разливается концентрированный яд, против которого у Артемьева нет волшебной сыворотки. Но в моем распоряжении есть кое-что другое и гораздо более действенное. Сама того не понимая, каждой своей выходкой Тея подталкивает меня к чертовски сложному решению, но, возможно, единственное верному. У нее было время успокоиться и примириться со своим положением. Я еще ни с кем не проявлял столько терпения, как с этой девчонкой, но рано или поздно всему наступает предел. Если она не остановится, мне придётся подрезать страховочные тросы и тогда… Она не разобьется, нет, но прежней уже никогда не станет.

— Мне сообщали, как проходит твое лечение, — поспешно добавляет Тея, испугавшись свирепого выражения моего лица. Словно эта поправка отменяет уже сказанное.

— Весомый довод, — мрачно констатирую я.

— Прости, но жена — не круглосуточная сиделка.

— Поговорим об обязанностях жены?

— Ты чем-то не доволен? — огрызается Тея. — Супружеский долг я только что исполнила. Хочешь еще? — ее упорно несет в опасную степь, полную кишащих змей. — Что мне сделать, чтобы удовлетворить тебя, мой господин? Встать на колени и отсосать?

— Вставай, — насмешливо усмехнувшись, соглашаюсь я.

— Больной урод, — она замахивается, собираясь ударить меня по лицу, но я успеваю перехватить ее руку и грубо дергаю на себя.

— Ты забываешься, девочка, — низко рычу в запрокинутое лицо.

— Лучше бы это я разбилась в той аварии, — беспомощно дернувшись, Тея режет меня острым, как бритва взглядом. — Тогда мы никогда бы не встретились. Ты безумное чудовище, Леон. Больное и злобное. Даже смерть в сравнении с тобой я считаю лучшим вариантом. Ни один человек со свободной волей не смирится с тем, что ты безнаказанно творишь.

— Свободной волей, говоришь? — усмирив гнев, вкрадчиво переспрашиваю я и резко отталкиваю девушку от себя.

— Вряд ли тебе известно, что это такое, — ударившись лопатками о зеркало, она смотрит на меня с неприкрытым презрением. — Подобные тебе соотносят степень свободы с наличием власти. А я жертвую своей свободой ради спасения матери. Чувствуешь разницу? Но, знаешь, что я думаю? Ты и не собирался ее искать. Твое обещание — всего лишь способ удерживать меня против воли и использовать в своих закулисных играх. Не верю ни единому слову, вылетающему из твоего лживого рта.

— Ты много говоришь, любимая, — протянув руку, касаюсь ее щеки ребром ладони, прочерчивая линию до уголка подрагивающих губ.

Она отворачивается, шумно втянув воздух. Закрывает глаза, чтобы не видеть меня даже периферийным зрением.

— Я настолько тебе отвратителен?

— Хуже, — односложно отвечает Тея.

Не думал, что до этого дойдет, но она не оставляет мне выбора. Я устал от ее истерик. Мне осточертело трахать обездвиженный манекен.

— Мы это исправим, — одернув руку, отступаю назад и чеканю приказным тоном: — Твое задание на сегодня — убедить Моранов нанести нам ответный визит. Пришло время обсудить имеющиеся разногласия и заключить взаимовыгодное соглашение. Передай, что я буду рад увидеть Дилана. Это их старший сын. В юности мы с ним неплохо общались.

— Ты сошел с ума! Они не согласятся! — слабо возражает она.

— Тогда можешь распрощаться со своими надеждами увидеть свою мать живой, — развернувшись, безразлично бросаю я.

— Будь ты проклят, Леонель Голденштерн, — летит мне в спину гневное шипение.

— Зря сотрясаешь воздух, Тея. Проклятия на меня не действуют, как яд, подмешенный в воду.

Я перехожу на сторону Леона, и бросив на него изучающий взгляд, встаю рядом. Несмотря на то, что в такие моменты он всегда надевает на себя маску игрока в покер, мне необходимо убедиться в том, что то, что я сейчас увижу — не очередной спектакль, призванный запутать меня.

Информация о моей семье — мое самое слабое место. Но судя по взгляду Леона, в данный момент, юлить и привирать он не намерен. За это время я уже успела немного изучить своего мужа, и тонко чувствовать его, разделяя его действия на ложные манипуляции и фактические действия.

Он инстинктивно берет меня за руку, и я не сопротивляюсь этому, приготовившись к просмотру. Даже обхватываю его предплечье ладонью, чтобы устоять на ногах, потому что даже по его дыханию мне совершенно ясно, что информация, которую он предоставит, должна произвести на меня неизгладимый эффект.

— Итак, Анна и Адам Граф, — начинает Леон, выводя на экран несколько фотографий моих родителей свободной рукой. — Давай начнем с основы: с их фотографии. Видишь сходство? Хоть с кем-то из родителей? Мама не показывала тебе фотографии отца?

— Нет, — дрожащими губами выдыхаю я.

Вглядываясь в черты лица кареглазого брюнета, я пребываю в некотором шоке, поскольку всегда представляла себе, что своей внешностью я обязана отцу. Но между нами нет никакого генетического сходства.

— Это точно он?

— Точно. Как видишь, у них много совместных фотографий.

Леон листает для меня фотографии Адама и Анны, а я жадно разглядываю свою маму, ощущая, как сжимается в груди сердце.

Где она сейчас? В каких условиях ее держат? Жива ли? Ледяные уколы, пропитанные чувством вины, заходят под кожу.

— У моей мамы голубые глаза. Возможно, Адам не мой настоящий отец, но мама…

— Ну, оттенки глаз у вас разные. Начнем с этого, — муж ухмыляется, приближая радужку глаза женщины на фотографии. Я напрягаюсь, ощущая невероятное напряжение внутри, нависшее надо мной, как дамоклов меч.

Что еще Леон знает о моей матери?

Всей правды он знать не может. Правды, которую я вспомнила до конца, после того, как встреча с посыльным мистера Икс, стала для меня триггером и запустила новый виток просмотра воспоминаний.

Иначе бы…

— Это ничего не значит, — отрицательно мотаю головой я. — Она моя мама и точка. Даже если обманула меня насчет того, кто является моим истинным отцом.

— Поехали дальше, детка. Я быстро раскидаю все по фактам, чтобы не ходить вокруг до около, — парирует Леон, распушая свой невидимый глазу, но огромный павлиний хвост «владыки мира». — Во всей этой истории твоего рождения и принадлежности к этой семье есть белые пятна. Например, есть показания соседей: никто и никогда из них видел мужа Анны, но тебя и ее они отлично помнят. В пять лет ты была милой девчонкой, очаровывающей своей улыбкой всех окружающих. Видео записи с их интервью я отправлю тебе на почту, сейчас мы их смотреть не будем, — Леон листает несколько видео, сделанных, кажется, на фоне того самого дома, в котором я жила в детстве.

— Откуда мне знать, что это не монтаж? Что ты не подкупил всех этих людей?

— Зачем мне это, Тея? Да и много пришлось бы монтировать.

— Ты не лично бы это монтировал, — горько усмехаюсь я.

— Поехали дальше. Квартира твоего псевдоотца пустует уже много лет. Ни о владельце, ни, тем более, о его жене и дочке, никому ничего неизвестно. Строительная фирма, где якобы работал Адам, прекратила свою деятельность в тот же год, когда произошел несчастный случай на стройке. Все, кто числился в штате, в один голос утверждают, что никогда там не работали.

— Этого не может быть, — выпаливаю я, изучая материалы, что он так яро мне демонстрирует. — Отправь мне все документы.

— Мне не жалко, Тея. Ты можешь изучить отчет «от и до», если не веришь сейчас. Давай перейдем к малышке Тее…, — он вновь листает экран, выводя на него мои детские фотографии. Вереница мурашек бежит по моему телу. Леон копнул очень далеко, и раскрытие истины для него — вопрос короткого времени.

— Ни одна поликлиника, где ты числилась, не сохранила твоих медицинских карт. Документальных подтверждений тому, что твои кратковременные провалы в памяти действительно случались — нет. Вряд ли ты имела отношение к государственной медицине при таком раскладе. Это не могло просто так исчезнуть из архивов, даже если кому-то за это хорошо заплатили.

— Почему?

— Потому что, если информация когда-то существовала в этих архивах, для моих людей нет никакой проблемы ее достать или восстановить, Тея. А вот если информации никогда и не было…, вероятно, их там никогда и не было. Разве это похоже на жизнь обычного ребенка?

Мое сердце начинает переходить на бег, ведь именно благодаря этому отчету Леона, я осознаю, что все, что хаотично приходило мне в воспоминаниях — правда. Пазлы автоматически складываются, а я начинаю в очередной раз осознавать, что допустила огромную ошибку…, влюбившись в того, кто является моим врагом и мишенью.

В моих действиях отныне должен быть лишь холодный расчет и четкость. Розовые очки стоит отложить в сторону.

— До того, как ты попала в «Shadows» ты наверняка наблюдалась у частного врача. Я склонен полагать, что Игорь Сергеевич Морозов и был твоим доктором, штампуя вам с матерью выдуманные диагнозы. К сожалению, покойники своих тайн не выдают, и здесь я могу только догадываться, — прагматичным тоном продолжает Леон. — Ну и перейдем к десерту, Тея. Десерт заключает в том, что все данные из отчета указывают на то, что вы с матерью — искусственно созданные личности, живущие по поддельным документам, — я едва ли не начинаю задыхаться, пока Леон перечисляет факты, с которыми очень трудно поспорить.

Его голос начинает доноситься до меня откуда-то издалека, и я практически не усваиваю детали того, что он произносит, вычленяя из потока лишь одну истину: вся моя жизнь — была ложью. Фейком. Чьей-то выдумкой. Спланированным театром, которому я подыграла своей акробатической партией.

Как дура.

Конечно, я уже это осознала, вспомнила и переварила…, но это все равно не так легко принять до конца.

Леон продолжает раскидывать мою несуществующую жизнь по фактам, как и мою лже-мать, которая сейчас выглядит участницей какого-то нелепого телепроекта. Слезы подступают к глазам, как комок к горлу. Мое тело вытягивается струной, я едва стою на ногах.

«Кто я, черт возьми?! Кто я? Так похожая на Эмили Моран и всю их блондинистую семью, девушка?!», — проникновенно смотрю на Леона с незамысловатым простым посылом, не выходя из роли жертвы.

Удивительно, но ему удается меня запутать.

Конечно, я вспомнила почти все, что необходимо для того, чтобы закончить начатое, но не исключаю и того, что мои воспоминания не до конца верны, а люди, которых я еще пару лет назад считала союзниками — лгут мне. А что? Они тоже могли взращивать меня, как свинью на убой. У многих людей из этого мира нет стыда, чести и совести, и ради цели они пойдут по головам, поставят над живыми людьми любые жестокие эксперименты, а тех, кому удалось после этого сохранить рассудок — сведут с ума.

Как они и сделали это с моей мамой.

Они все заслуживают наказания. Как и Леон, который является частью этого мира. Более того, он намерен его возглавить.

Версия Леона с фейковой личностью и мое сходство с Эмили, явно наводили его на разные мысли: на то, что я ее клон, или замороженная версия его любимой. Иначе объяснить то, что я являюсь ее копией, очень трудно, и я это понимаю. Честно говоря, не знаю какой вариант мне нравится больше. Мне просто хочется знать всю правду о себе, и обе стороны конфликта сейчас тянут одеяло на себя, расставляя для меня ментальные капканы. А я боюсь сделать шаг, как херовый сапер, который вот-вот подорвется на этом минном поле, где опытные игроки передвигаются вслепую, наощупь.

Как мне переиграть их? Чью в итоге занять сторону? Как выбрать себя в этой череде безумия?

— И что все это значит? — шепчу я, качая головой, пока Леон продолжает раскрывать мне новые факты, свидетельствующие о том, что я — фактически выдуманная личность.

— Я думаю, ты сама все понимаешь, Тея, — Леон останавливает слайд-шоу, и поворачивается ко мне, внимательно вглядываясь в мои глаза.

— Не понимаю, — качаю головой, нервно убирая волосы за ухо.

Анну Граф я хорошо помню после пяти лет, как своего самого близкого человека. Даже… даже если допустить тот факт, что она не моя настоящая мама, она не заслуживает стать безликой жертвой в руках таких как Леон, или мистер Икс, лицо которого тщательно скрыто маской, каждый раз, когда он выходит со мной на контакт или отправляет посредника.

Именно поэтому, в том, что Леон тогда показывал мне лица за широким столом, не было никакого смысла. Я не знаю, как выглядит враг Леонеля Голденштерна. Но у него есть то, что мне нужно — моя свобода.

Но есть ли гарантии, что я получу ее? Если предам Леона…

Мысли об этом отзываются неприятным ощущением в солнечном сплетении и выворачивают наизнанку. Меня начинает так сильно тошнить: я даже чувствую, как пахнет из вытяжки и могу предсказать, что будет на ужин. Голова кружится, все мышцы наливаются неимоверной слабостью… может так, моя психика сопротивляется тому, что выдал Леон? Или боится того, что он знает еще больше, чем говорит?

— Что с тобой, детка? — его брови сводятся к переносице, когда муж замечает, что мне плохо.

— Мне нехорошо. Меня тошнит. Нужно попить воды…, — я снова тяну руку к стакану с водой, но Леон опережает меня и хватается за него в считанные секунды.

— Не пей, — слишком бурно приказывает мне Лео. Сердце пропускает удар, когда я начинаю анализировать происходящее и вспоминать слова мистера Икс, который поджидал меня в том злосчастном туалете, когда у Леона случился сердечный приступ.

«Ты сделаешь это, Тея?», — его голос набатом стучит в сдавленной черепной коробке. — «Ты достанешь для меня образец препарата, которым владеет Лео? Дни твоей матери сочтены, если ты этого не сделаешь.»

«Откуда мне знать, что вы не лжете? Мне нужны гарантии».

«Требование гарантий может стоить тебе смерти матери. И твоей, Тея. Потому что, как только ты сыграешь свою роль, Леон утилизирует тебя и станцует на твоих костях. Неужели ты еще не поняла этого? Он — зло, убийца. Он убил сотни невинных людей, и продолжит уничтожать их, когда станет Апексаром. Выбор за тобой: ты хочешь быть женой безумного убийцы или хочешь носить розовые очки, не замечая, кем на самом деле является твой муж? Сними их, Тея. Истинная сущность Леона Голденштерна не стоит твоего внимания. Или ты думаешь, он не убьет тебя также легко, как убил родного отца? Как намеревался убить брата? Каким бы влюбленным он тебе ни казался, он тебя пережует и выплюнет, когда придет время. Но ты можешь опередить его. Не отступай от нашего плана, и помни, ради кого ты это делаешь».

— Почему? — возмущаюсь я, приковывая свое внимание к стакану. Очевидно, этот момент пришел. Момент, когда он хотел напоить меня своим тщательно скрываемым препаратом, превращающим человека в овощ.

Почему передумал, малыш? Давай, трави меня, пока я не сделала это первая.

Но интересно, что ты придумаешь. Какую ложь еще мне скажешь, а я сделаю вид, что «проглочу» ее, притворяясь маленькой Теей, которой всего лишь восемнадцать лет и глубокие логические связи, и цепочки строить она не умеет. Так ты обо мне думаешь?

— Это яд? — издеваюсь над Леоном я, пытаясь прочитать ответ в его глазах.

— Вполне возможно. Всю воду, поступающую в дом, тщательно проверяют. Кажется, эта партия еще не подвергалась проверке, а я об этом совсем забыл, — лжет, как дышит, ублюдок.

А я хотела тебе верить… хотела выбрать и тебя тоже. Но на двух стульях усидеть невозможно. И я это понимаю.

Как я могу верить в этот отчет про моего отца и мать теперь после того, как ты так откровенно и нагло лжешь мне в лицо, Голденштерн? Что еще ты знаешь?!

Леон демонстративно выливает часть содержимого из стакана за спину, и ставит его обратно на небольшой столик. Мне он протягивает свою личную фляжку, которую всегда и везде носит с собой. Я уже давно привыкла к его параноидальным фичам, и почти перестала их замечать. Но Леон всегда на стреме — я не знаю, как он доверяет тем людям, которые проверяют его еду и воду. Потенциально, они тоже могут ее отравить.

Я жадно глотаю воду, не в силах утолить жажду внутри. Тошнить начинает только сильнее, резкий запах мяса из вытяжки и вовсе заставляет меня поморщиться. То ли от стресса это все, то ли от пищевого отравления. Беременность исключаю — Леон бесплоден, поэтому, это бред. Чудес не бывает. В любом случае, все это очень вовремя, мне как раз нужно было придумать, как отлечь его внимание.

— Мне нужно к врачу. Что-то мне нехорошо. Так жарко и душно, — я приобнимаю его широкие плечи, опираясь на него. — Леон, только не оставляй меня. Побудь рядом, — доверчиво касаюсь носом его носа, проявляя нежность. Это всегда подкупает его.

— Кажется, ты сменила гнев на милость. Стала нежнее, ласковее. Теперь ты веришь мне, Тея?

— Я уже не знаю, чему верить, Леон.

— Верь в своего единственного Бога, — проверяя мою температуру, прикасаясь ко лбу, произносит он. — Нам нужно к врачу, детка.

— Я атеистка, Леон, — парирую я. — Моя высшая ценность — свобода, а ты у меня ее отнял.

— Я дам тебе свободу, как только все закончится, Тея. Я стану Апексаром, а после…

— Ты отпустишь меня?

— Если ты этого захочешь.

— Значит, я и не была тебе нужна? — напрягаюсь я.

— Ты хочешь, чтобы я умолял тебя остаться со мной, удерживал насильно? Определись, чего ты хочешь, Тея. Я не вижу в этом смысла, поскольку за эти дни, что ты притворялась бездушной куклой, я осознал, что такая женщина не дает мне ресурса. И это не говорит о том, что ты ничего для меня не значишь. Просто, я всерьез задумался о том, что мог бы отпустить тебя, — я не понимаю, блефует он или нет. Играет, или это его настоящие умозаключения и выводы?! — Естественно, окружив надежной охраной до конца твоих дней.

А что, если он раскусил меня и пытается так «нативно» купить мою сторону?

Господи, как же все сложно.

— Значит, женщина — лишь ресурс для тебя? И когда он заканчивается, ты ее выбрасываешь? — обвиняю его, переходя на манипуляции.

Он лишь усмехается, вскидывая брови.

— Чтобы я ни сказал, я останусь чудовищем в твоих глазах, Тея. Если в моем предложении отпустить тебя, дать тебе свободу, ты видишь только то, что я — утилизирую своих жертв, я не собираюсь доказывать тебе обратное.

Я хочу ответить ему что-то еще, но осознаю, что очередная конфронтация не приведет меня к цели.

— Леон…, — я цепляюсь за него, ощущая, как мышцы наполняются слабостью. Я нахожусь на грани падения в обморок. Честно, не ожидала, что мне так натурально станет хреново. Странно это, но очень вовремя.

— Тея? Тея! — рявкает Леон нескрываемым беспокойством. Как только я падаю, он подхватывает меня на руки и несет вдоль спальни и коридора.

Дело сделано, отвлекающий маневр выполнен идеально. Надеюсь, Леон впопыхах забудет о существовании стакана с образцом секретного напитка, и когда я вернусь в спальню, то очень быстро наберу его в шприц, который украла еще утром, когда наша спальня была похожа на гребаный медицинский пункт.

Чжоу Шин должен прибыть с минуты на минуту. В окружении проверенных бодигардов я ожидаю влиятельного гостя на вертолетной площадке, где не так давно нас с Теей с почестями встречал Аарон Дуглас.

После утомительных двухнедельных переговоров с китайцем Дуглас все-таки выманил его на мою территорию. В моем распоряжении было достаточно времени, чтобы тщательно продумать малейшие детали и подготовиться к важному и, возможно, судьбоносному визиту. У меня большие ставки на эту встречу. После ежегодного бала и последующих за ним событий, я вычеркнул Драгона из списка подозреваемых, но в ближайшие дни намереваюсь вернуться к обсуждению добровольного снятия его кандидатуры. Уверен, эту задачу мы решим без использования меадона.

Чжоу Шин опаздывает. Некритично, но совершенно не свойственно человеку его уровня. На пару минут позже назначенного времени связисты из службы безопасности рапортуют, что к вилле приближается частный вертолет. Всего один. Что не может не наводить на тревожные мысли. Несмотря на то, что встреча носит неофициальный характер, вряд ли Чжоу Шин настолько беспечен, чтобы заявиться сюда без внушительной группы прикрытия. Находящийся рядом Дуглас заметно нервничает, напряженно всматриваясь в единственную черную точку в безоблачном небе.

— Что-то не так, Леон. Самолет Чжоу Шина должен был сесть в аэропорту двадцать минут назад. Этого времени вполне достаточно, чтобы вся делегация пересела на три запрашиваемые вертушки и прилетела сюда, — комментирует он, почувствовав на себе мой пытливый изучающий взгляд.

— Выясни, что происходит, — коротко отрезаю я. Хреновое предчувствие нарастает, атакуя со всех сторон. Мрачно наблюдаю, как Аарон связывается по рации с прибывающей стороной. Лицо Дугласа стремительно бледнеет. Линия челюсти напрягается, в глазах неприкрытая паника и шок.

— Говори, — требую стальным тоном.

— Самолет Чжоу Шина нарушил воздушное пространство Пакистана и был сбит истребителем. Все, находящиеся на борту, погибли.

— Какого хуя лайнер Шина делал над Пакистаном? — взрываюсь я. Гребное чутье не подвело. Если информация достоверна, то это полный пиздец. Без показаний китайца шансы вычислить моего тайного противника стремительно скатываются к нулю.

— Сошел с курса, — убитым голосом произносит Дуглас. — Технические неполадки. Спасатели на месте, но выживших нет. Самолет еще в воздухе разнесло на ошметки. Разведывательные службы уже занялись расследованием.

— Сэр, — в наушнике снова звучит четкий голос. — Вертолет принадлежит Драгону Голденштерну. Пилот просит разрешение на посадку.

— Пусть садится, — рявкаю я, потирая указательным пальцем бьющуюся вену на виске и перевожу пригвождающий взгляд на взмокшего от волнения Дугласа. — Кто еще знал о готовящейся встрече?

— Никто, — Аарон уверенно трясет головой. — Утечка не с нашей стороны.

Не верю. В сложившихся обстоятельствах доверять никому нельзя. В нашем продажном мире любого можно купить с потрохами. Дуглас — не исключение. Вопрос — в цене и могуществе того, кто готов платить.

— Клянусь, Леон, я не причём, — отшатнувшись, Аарон боязливо оглядывается по сторонам. Правильно считав ситуацию, моя охрана группируется вокруг Дугласа, отрезая ему все возможные пути отхода. — Ты спятил? Зачем мне тебя сливать? — осознав всю шаткость своего положения, он переходит на крик.

— Ты мне скажи, Аарон, — вкрадчиво отзываюсь я, лениво закуривая сигарету. — На тебя была возложена ответственность за планирование и секретность визита Чжоу Шина, а теперь все пошло по одному месту. И кому, по-твоему, я должен предъявить претензии?

— Тому, кто его убрал, — парирует Дуглас. — Я предполагаю, что Шина списали свои же союзники. Подумай рационально, Леон. Скорее всего, ты был прав, и китаец владел нужной тебе информацией. В таком случае, его убийство — показательная демонстрация силы противника, с которым мы имеем дело.

Его слова не лишены смысла. Я рассматриваю озвученную Аароном вероятность, но наравне с другими. Драгон… А он здесь каким боком? Впрочем, этот вопрос я задам ему лично.

Тем временем, вертолёт совершает посадку. Грохот лопастей затихает. Прищурившись, я наблюдаю за приближением брата. Он без сопровождения — это прямой сигнал о том, что Драгон прибыл с миром.

Под напряжёнными взорами моих телохранителей мы обмениваемся вежливым рукопожатием. На лице брата сосредоточенное серьёзное выражение, обращенный на меня взгляд — твердый и прямой.

— Чжоу Шин направлялся к тебе? — без предисловий, спрашивает в лоб.

— Твоих рук дело? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Нет, Леон, — отрицательно качает головой, не разрывая зрительного контакта и сразу переходит к делу. — Где мы можем поговорить без свидетелей?

Мы располагаемся в кабинете Дугласа. Охрана и он сам выставлены за дверь. Садимся по обе стороны Т-образного стола. Откинувшись в кресле, Драгон ослабляет галстук и расстёгивает пиджак, я рефлекторно копирую его действия.

— Какими судьбами тебя ко мне занесло? — начинаю первым. — Да еще в такой момент. Сразу предупреждаю, в совпадения я не верю.

— Никаких совпадений нет, — спокойно отзывается брат. — Я вылетел сюда сразу, как узнал о гибели Шина. Почему-то сразу подумал, что ты как-то с этим связан.

— Насколько я помню, ты был не в плохих отношениях с Шином. Он случайно не поделился, что планирует нанести мне визит? — подозрительно прищуриваюсь, наблюдая за непробиваемой реакцией Драгона.

— Очень странно, что ты говоришь о вилле Дугласа, как о своей собственности, — с едва заметной усмешкой резюмирует близнец. — Купил ее, чтобы подобраться ко мне поближе? Я правильно понял?

— А ты рад нашему соседству, брат?

— Это зависит от твоих мотивов, — уклончиво отвечает он.

— Мои мотивы банальны. Голосование на пост Апексара будет проходить в Швейцарии. Я прибыл сюда исключительно ради этой цели. Ну и заодно решил присмотреть за тобой и Эльзой. Как говорится: «держи друзей близко, а врагов еще ближе».

— Мы не враги, Леон, — мотнув головой, чеканит Драгон и резко меняет тему: — Так что у тебя за дела с китайцем?

— А какие могут быть дела с покойником? — снова переадресовываю вопрос. Судя по скривившейся физиономии, брату это явно не нравится.

— Ты можешь быть следующим, Леон. — без прикрас выдает Драгон. Раскрыл тайну века, блядь. — А, возможно, и вся наша семья, — напряженно добавляет он и, похоже, не кривит душой. — В отличие от тебя, мне есть что терять. Сейчас тот самый случай, когда нужно прекратить междоусобную грызню и действовать сообща. Поэтому будь добр, сними свою скалящуюся маску и объясни человеческим языком, в какое дерьмо ты снова влез.

— Грызню, как ты выразился, начал не я.

— А кто? — сардонически усмехается брат. — Напомнить, как ты пытался меня уничтожить с помощью Эльзы. К счастью, ей хватило ума действовать в обход твоих интересов.

— Учитывая тот факт, что я мог сдохнуть от яда, которым она меня траванула, «обход моих интересов» едва не закончился смертью.

— Давай признаем, ты тоже играл грязно. И ради чего? Чтобы досадить мне при помощи женщины, которую я люблю.

— Так досадить или уничтожить? — намеренно провоцирую Драгона, но он упорно держит оборону.

— Тебе практически удалось и то, и другое, — с раздражением признает брат. — Я нанес ответный удар. Теперь, когда опасность угрожает нам обоим, пришло время оставить прошлое там, где ему самое место, и заняться текущими вызовами.

— Иногда прошлое имеет свойство возвращаться к нам и воздействовать на настоящее, — философски изрекаю я.

— Ты про Эмили? Или про свою новую жену? — Драгон смотрит на меня с задумчивым прищуром. Не отвечаю, давая ему возможность додумать самому. — Считаешь, что появление Алатеи как-то связано с происходящим?

— Знаю, что связано, — нехотя подтверждаю его догадки. — Ее подослали ко мне, чтобы убить. В Москве Тея пыталась меня отравить. Знакомая ситуация? — насмешливо вскидываю бровь.

— Ты подозреваешь меня? — проницательно уточняет Драгон.

— Сейчас нет, — нехотя признаю я. — Но согласись, у меня были причины тебя подозревать.

— Если бы мне приспичило тебя добить, я выбрал бы другой способ, — категорично заявляет брат. — Мне бы и в голову не пришло, что твоим слабым местом является женщина. Я был уверен, что у такой холоднокровной сволочи, как ты, напрочь отсутствует сердце. А оно, оказывается есть, и все еще способно болеть и любить, но кого из них, Леон?

— Глупый вопрос. Эмили мертва. — агрессивно рычу я, превращаясь в того самого зверя, в честь которого меня назвали, но достаточно быстро беру контроль над эмоциями. — Тот, кто знал, как много она для меня значила, отыскал ее копию и использовал, чтобы подобраться ко мне.

— Это кто-то из близкого круга, — озвучивает возникшие мысли брат.

— Гениально, так и думал, что охоту на меня устроила Келли в отместку за скоропалительный развод, — иронизирую я.

— Моранов можешь смело исключить. У них недостаточно ресурсов, чтобы воевать с тобой напрямую, — на полном серьёзе отвечает Драгон.

— Я уверен, что Чжоу Шин принимал участие в сговоре, но его весьма вовремя устранили. Мораны не стали бы связываться с влиятельным китайским кланом и, тем более, устранять его главу.

Драгон несколько секунд меряет меня глубоко задумчивым взглядом. Две глубокие складки между его сведенных бровей выдают сильнейшее внутреннее напряжение. Он словно размышляет над важнейшей дилеммой, которую никак не решится озвучить вслух.

— Я сказал, что они не стали бы воевать с тобой напрямую, — лаконично уточнил Драгон. — Но косвенно поучаствовать — вполне, — сделав глубокий вдох он озадаченно потирает переносицу. — После взрыва на секретных лабораториях Моранов, Артемиус обращался к отцу за крупным финансовым траншем. Он отказал.

— К чему ты ведешь? — напрягаюсь я, вопросительно глядя на помрачневшего брата.

— К тому, что они каким-то образом вылезли из долгов.

— Значит, их проспонсировал кто-то другой, — подытоживаю я, задумчиво постукивая пальцами по столу.

— Это точно не Чжоу Шин, — кивает Драгон. — Джин Каан был его племянником и собирался жениться на Эмили, если бы… — он деликатно замолкает.

— Продолжай.

— Когда ты вмешался, Каан стал открыто угрожать Моранам….

— Пока Эмили была жива, — продолжаю я его мысль.

— Трагическая гибель Эмили отвела удар от Моранов, но…, — он делает паузу, отводя взгляд в сторону.

— Положи на место, — резко бросаю я, когда Драгон берет со стола бутылку минералки. Вода и легкие закуски с «особыми ингредиентами» предназначались для приема делегации Чжоу Шина.

— Ты планировал угостить Шина ядом? — недоверчиво уточняет брат, одергивая руку от бутылки. — Или все-таки склонить на свою сторону и заставить раскрыть карты?

— Второй вариант, но ты не договорил, — напоминаю я.

— У меня есть подозрения считать, что авария была фальсифицирована и Эмили принимала в организации своей «гибели» непосредственное участие.

Наши взгляды сталкиваются, высекая искры от сгустившегося высоковольтного напряжения. Разряды тока рассекают грудную клетку и прицельно лупят в бешено колотящееся сердце. Несколько дней назад примерно то же самое предположил Аарон Дуглас, но тогда я решительно разнес его версию в пух и прах. Сейчас же с мазохистским упрямством жду, что Драгон скажет дальше.

— Помнишь, после случая на яхте, я приходил к тебе, пытался объясниться?

— Для оправданий было слишком поздно, — сквозь зубы цежу я.

— Не оправданий, — протестует брат. — Мне не в чем было оправдываться перед тобой. Я понятия не имел, что у вас все настолько серьезно.

— Дальше, — едва держусь, чтобы снова не зарычать.

— Эмили сама мне написала, настойчиво предлагала встретиться. Черт, она же в лоб мне сказала, что дело жизни и смерти, но я не воспринял ее слова всерьез. Мы встретились на яхте, она выглядела подавленной, несчастной…

— О чем вы говорили? — перебиваю я.

— Ни о чем таком, — задумавшись, пожимает плечами Драгон. — Эмили призналась, что безумно боится Каана и того, что он с ней сделает, если брак состоится. Рассказывала о финансовых трудностях родителей и о том, что очень сильно их подвела.

— Каким образом?

— Этого она не объяснила, — качает головой брат. — Потом мы немного выпили…

— И ты решил ее трахнуть, — несдержанно рявкаю я, до характерного скрипа сжимая челюсть.

— Скорее наоборот, — с завидным самообладанием возражает Драгон. — Ничего подобного я не планировал. Эмили нравилась мне, но не до отключки башки. Я видел, какие горячие взгляды она бросает на тебя и прекрасно понимал, что шансы на взаимность невелики. Когда она попросила поцеловать ее, я даже растерялся от неожиданности, а потом все как-то само собой закрутилось.

— Уебок! — яростно сжимаю кулаки, импульсивно вскакивая на ноги.

— Сядь! — ледяным голосом бросает Драгон. — Не хватало еще рожи друг другу бить из-за истории, которая мхом давным-давно покрылась. Черт, да любой бы на моем месте не отказался, а я ее даже не трахнул.

— Потому что я помешал, — ядовито выплевываю каждое слово.

— Мозги, блядь, включи, — остужает меня брат. — Вспомни, как ты узнал, что Эмили со мной на яхте?

— Джин Каан. — обессиленно рухнув в кресло, бормочу я. — В тот день он потребовал со мной аудиенции и помимо угроз вывалил, что Эмили спит с кем-то еще.

— Подумай, кто мог подкинуть эту информацию? — продолжает пытать меня брат.

— Не знаю, — ору я. В голове пустота, в ушах белый шум. В душе не ебу, как соединить все вскрывшиеся факты в одну цельную картинку. Логические цепочки трещат по швам. Ни хрена не сходится.

— Кто знал о вашей с Эмили интрижке?

— Не интрижке, мы тайно поженились.

— Пиздец, — взъерошив волосы, выдыхает Драгон. — Идиоты.

— Кто бы говорил, — мрачно отзываюсь я, открытым текстом намекая на его тайный брак с Блонди.

— Речь сейчас не обо мне. Сосредоточься, Леон. Кто-то из ее семьи был в курсе? — напирает брат, но сейчас я даже благодарен за его упоротую настойчивость, приводящую мой поплывший мозг в здравомыслящий тонус.

— Я сказал отцу… — нахмурившись, поэтапно воскрешаю события двадцатилетней давности. Внутри что-то обрывается, когда хитроумный пазл, наконец, складывается. Старый ублюдок вполне мог провернуть подобную схему, заручившись поддержкой Моранов. Таким образом, обе стороны защищали своих детей от нежелательного скандала и расправы главы китайского клана. Блядь, если бы я мог выкопать своего ублюдочного папашу и убить его снова — сделал бы это, не колеблясь. Кто дал ему право распоряжаться нашими жизнями? Кто, вашу мать?

— Теперь ты понимаешь? — проницательно спрашивает Драгон.

— Почему тогда он отказал Моранам в финансировании? — не могу не задать крутящийся в голове вопрос. Это последняя несостыковка.

— Потому что отец оплатил свой долг ценой жизни их дочери, — хладнокровно подытоживает брат. — Он посчитал, что этого более, чем достаточно. Но, видимо, Мораны придерживались и придерживаются иного мнения.

— Эмили никогда бы не выступила против меня… — со свирепой настойчивостью отрицаю очевидные факты.

— Против тебя? — Драгон удивленно приподнимает брови. — Ей наверняка внушили мысль, что спасает твою шкуру, а на деле наивную влюблённую дурочку использовали и отправили в вечную ссылку. Радуйся, что ты отделался малой кровью.

— Радуйся? — вскидываюсь я, все еще не приняв до конца, что моя Ми жива. Она была жива все эти годы, что я подыхал от чувства вины. Ходила по земле, дышала со мной одним воздухом, а я понятия не имел… — Где она?

— Неправильный вопрос, Леон, — режет по живому Драгон, высверливая невидимые отверстия на моем лице.

— Так задай правильный!

— Кто такая Алатея? — стреляет в упор брат, одной фразой выбивая весь воздух из моих легких.

Прикрываю глаза от острой пульсирующей боли в висках, мышцы натягиваются, словно канаты, охваченный багровым мороком разум отчаянно сигналит об опасности. Несмотря на мощнейший внутренний протест, понимаю куда клонит Драгон, но я даже мысленно не готов это озвучить.

— Нет, блядь. Этого не может быть, — схватив свою флягу осушаю практически до дна и закуриваю сигарету.

— Можно сделать тест ДНК, но, по-моему, итак, все очевидно, — дав мне время немного прийти в себя, заговаривает Драгон.

Вот только я ни хрена не успокоился. Напротив, с каждым ударом взбесившегося сердца меня кроет сильнее.

— Алатея не моя дочь, — осатанев от слепящей ярости, снова рычу я. Брат смотрит на меня с откровенным недоумением. Однако легкое замешательство на его лице быстро сменяется неприкрытым шоком.

— Ты же не думаешь…

— Нет, — не даю ему закончить эту омерзительную мысль.

— Леон, я имел в виду совсем другое, — тоном миротворца произносит брат. — По возрасту Алатея может быть дочерью Эмили и склонен думать, что так и есть. Ты, конечно, можешь проверить свое родство с этой девочкой, но Мораны не настолько конченые люди, чтобы подкладывать внучку под биологического отца.

Доводы Драгона звучат логично, но облегчения не приносят. К горлу подступает удушливая тошнота, когда я прокручиваю в памяти всю ту дичь, что творил с Теей. Если она действительно дочь Эмили, то, узнав правду, Ми пристрелит меня собственными руками. А если… блядь… если нас с Алатеей связывает кровное родство — я застрелюсь сам. Первый вариант — полное дерьмо, но второй… второй — это край, конец всему.

— В целях твоей и ее безопасности, огради Алатею от общения с этой семьей. Где она сейчас? — сквозь гул кровотока доносится до меня голос брата. — Кому ты звонишь? — обеспокоенно интересуется он.

— Артемьеву, — коротко бросаю я.

Драгон понимающе кивает и переводит взгляд на живописный пейзаж за окном. Он частично в курсе, что Артемьев — ученый, но даже приблизительно не может предположить, какими разработками он занимается в моих лабораториях.

Дождавшись ответа Ярослава, скупо объясняю, что нужно сделать.

— У тебя есть образцы нашей крови. В течение часа жду результат. Действуй.

— Результаты готовы, — его ответ ставит меня в тупик.

— Поясни. Я не помню, чтобы отдавал тебе такой приказ.

— Не отдавал, — признает Артемьев. — Я сделал тест сразу, как появилась возможность.

— Почему мне не сказал? — рефлекторно повышаю голос.

— Ты не спрашивал, — сдержанно отзывается Ярослав. — Я выслал результаты ДНК тебе на почту. Проверь.

Я целую вечность дотошно изучаю отправленный Артемьевым документ, не замечая, что Драгон за это время успел обойти стол и встать за моей спиной. Поэтому непроизвольно вздрагиваю, когда он неожиданно кладет руку мне на плечо.

— Можешь выдохнуть, Леон.

— Ни хуя не могу, — признаюсь я, отшвыривая телефон прочь, и как назло именно в этот момент он начинает настойчиво названивать.

— Ответь. Вдруг что-то важное, — подсказывает брат, словно я тупоголовый дебил сам этого не понимаю.

— Да, — схватив чертов гаджет, раздражённо бросаю в трубку.

— Сэр, тут такое дело…, — мнется старший по охране, приставленной к Алатее. Сердце совершает головокружительный кульбит и падает в пятки. Сука, я точно не переживу этот день.

— Если она умудрилась сбежать, я вас всех в бетон закатаю, — без прикрас описываю плачевные перспективы, которые могут ждать всю команду бодигардов.

— Объект под присмотром. Небольшой инцидент на дороге, но почти никто не пострадал, — нервно отчитывается «смертник».

— Какой к херам инцидент и что значит «почти» никто не пострадал? — встав из-за стола, на голых рефлексах направляюсь к выходу из кабинета. Понятия не имею, куда иду и зачем, но точно знаю, что должен двигаться, иначе на хер свихнусь.

— Один из автомобилей кортежа зацепил ограждение. Виновник аварии пьяный водитель, вылетевший на встречку. Его доставят к вам в течение двадцати минут.

— Что с Алатеей? — голос звенит от напряжения. Внутренности горят, по спине ползет холодный озноб.

— Я доставил ее больницу. У вашей жены несерьезная травма плеча. При ударе…

— Адрес, — бросаю я, пресекаю жалкое блеяние. Охранник обреченно диктует координаты.

— Леон! — окликает брат, догнав меня у ожидающего кортежа. Черт, забыл, что он все еще здесь.

— Договорим, когда вернусь, — не оглядываясь, прыгаю в первую попавшуюся тачку.

По пути набираю номер Теи, и, только услышав в трубке ее тихий голос, чувствую, как стальной капкан, ржавыми зубцами вонзившийся в мое сердце, начинает медленно разжиматься.

— Пожалуйста, не убивай никого. Я, честно, в порядке. Просто сильно испугалась, — жалобно просит Алатея.

— Десять здоровенных натренированных мужиков отвечают за твою безопасность, но на больничной койке почему-то оказалась ты одна, — как можно мягче отвечаю я.

— Мой водитель тоже пострадал. У него сотрясение мозга и сломан нос, — немного помолчав, подавлено сообщает Тея. — Я видела, как все произошло. Твои люди не виноваты, что какой-то пьяный козел не справился с управлением.

— Это не тебе решать, малыш. Что с плечом? — плавно съезжаю с темы.

— Ничего страшного. Небольшой ушиб, но мне уже почти не больно.

— Палату охраняют? — спрашиваю я, сглотнув пересохшим горлом.

— Ага, словно я дочь президента, — в ее голосе звучит улыбка.

Храбрится девочка. Я ей все крылья до основания выломал, а она вступается за охранников, которые ее бы не жалели, получив приказ стрелять на поражение. Где твоя логика, малыш? Тебя прислали меня убивать.

Странно, но теперь, когда разгадка близка как никогда, я не испытываю ни оправданного гнева, ни остервенелой потребности выжать из нее недостающие факты. Мне нужен ее голос, улыбка, мне нужна она сама. Вся целиком со всеми ее коварными планами на мой счет. Безумие — осознать это только сейчас.

— Ты моя жена, детка, а все президенты мира нервно курят в сторонке, — беззлобно троллю свою девочку. — Я уже подъезжаю. Поговорю с твоим врачом и заберу тебя.

— Леон… — нерешительно начинает Алатея и пугливо осекается.

Она не собирается признаться и раскрыть карты? В груди снова саднит, по телу проходит волна неконтролируемой дрожи, легкие жадно поглощают кислород.

Тормози, малыш, мы оба пока к этому не готовы.

— Да, милая?

— Что ты на самом деле чувствуешь ко мне? — надтреснутым голосом спрашивает Тея. — Кроме того, что ты уже сказал. Про семью я поняла, но мне нужна конкретика.

Черт, она словно посмотрела мои мысли. Чувствует меня на расстоянии, или я на пустом месте придумываю то, чего нет и быть не может?

— Давай поговорим об этом с глазу на глаз.

— Нет, сейчас! — упрямо настаивает Тея.

— Что за глупости, детка? — пытаюсь мягко урезонить ее любопытство.

— Мне нужно знать сейчас!

— Что изменять десять минут?

— Все! — она повышает голос, до небес взвинчивая спираль растущего внутри беспокойства.

— Для кого?

— Для тебя, для меня. Для нас обоих, — запальчиво выдыхает Тея.

— Я никогда тебя не отпущу, — опять уклоняюсь от прямого ответа. — Этого достаточно, чтобы ты поняла природу моих чувств?

— Почему? — не унимается она. — На днях ты рассуждал иначе. Открыто дал понять, что я нужна до тех пор, пока ты не ликвидируешь таинственного Мистера Зло.

— Наш уговор утратил актуальность. Если понадобиться, я запру тебя в бункере, пока буря не уляжется.

— Что-то случилось? — притихшим голосом спрашивает Алатея, по-своему истолковав мои слова. — Боже, Леон, не молчи!

Никто не заставляет меня говорить. Никто и не сможет. Но сейчас ей нужны именно эти слова, и, не задумываясь, даю Тее все, что она требует.

— С этого дня все изменится, детка. Ни я, ни кто-либо другой больше не причинит тебе вреда. Убью любого, кто хотя бы попытается. Клянусь, я никому не позволю манипулировать тобой, словно куклой. Я — твой муж, Тея, а значит несу ответственность за все, что ты сделала или только планируешь сделать. Оставь мне тяжелое бремя своих решений. Позволь себе быть слабой принцессой, малыш, а я сделаю так, чтобы ты никогда не пожалела, что осталась со мной.

— Звучит почти как признание в любви, но это же не оно? — в динамике раздается сдавленное всхлипывание. — Конечно, нет. Ты любишь Эм…

— Тея, забудь все, что я тогда наговорил, — перебиваю, не дав ей произнести имя женщины, которую оплакивал всю свою гребаную жизнь.

Шеренга из люксовых автомобилей паркуется на стоянке частного лечебного центра, закрытого для простых смертных. Не отнимая от уха телефон, уверенно выхожу из машины и приветственно киваю встречающему меня мужчине в белом халате.

— Тея? — зову я, слушая тяжелое рваное дыхание.

— Ты уже на месте?

— Да. Смотрю на твоего лечащего врача, — отвечаю я, пожимая протянутую руку.

— Я должна сказать до того, как…

— Господин Голденштерн, я доктор Хьюстон, — представляется мужчина. — Только что пришли результаты обследования вашей супруги…

— Секунду, — жестом показываю доку, чтобы подождал, пока я закончу телефонный звонок. — Говори, детка, — отступив на шаг назад, снижаю тон.

— Я беременна, Леон, — задушено всхлипывает Тея.

Всего три слова обращают меня в камень. Этот день превращается к какой-то бесконечный сюр и надежды, что не сдохну раньше, чем он закончится, практически нет. Алатея ждет ребенка? Я не ослышался?

— Ты уверял, что это невозможно, но врач все подтвердит. Ошибка исключена. Я просто хотела, чтобы ты узнал от меня, — она снова плачет в трубку, пока я как пришибленный безумным взглядом пялюсь на окна клиники, пытаясь понять за которым из них прячется моя жена. Моя, мать вашу, беременная жена.

— Ошибка исключена, — хрипло повторяю я.

— Абсолютно точно, — сверкая улыбкой, лыбиться док. — Примите мои искренние поздравления, господин Голденштерн. Такое прекрасное событие для всей вашей семьи!

— Я не могу иметь детей, — сбросив вызов, чеканю ледяным тоном. — Проверьте еще раз.

— Заверяю вас, в этом нет необходимости, — поумерив радостный пыл, сдержанно произносит доктор Хьюстон. — Не считая незначительного ушиба, состояние здоровья вашей супруги не вызывает у меня никаких опасений, как и сомнений в том, что она имеет все шансы благополучно выносить плод до конца срока. Но если вы настаиваете, я распоряжусь, чтобы проверили вас.

— Сколько это займет времени?

— Не больше часа, но уверен, что диагноз, поставленный вам ранее, не подтвердиться, — самонадеянно заявляет док.

— Вы намекаете, что предыдущие специалисты ошиблись с выводами?

— Я — врач и опираюсь только на те данные, что получаю в текущем времени. Женская и мужская фертильность на разных этапах жизни может претерпевать определенные изменения. Как в положительную, так и в отрицательную сторону. Когда вы в последний раз сдавали спермограмму?

— Больше года назад, — глухо отвечаю я.

— Что-то произошло за это время? — пытливо смотрит на меня док.

— Многое, — криво усмехнувшись, замечаю шевеление за одним из окон, а потом вижу бледное заплаканное лицо Алатеи, и мир меркнет. Время замирает, звуки исчезают, наши спаявшиеся воедино взгляды жадно изучают друг друга, словно мы видим друг друга впервые…

Отчасти, это так и есть. Потому что я так хочу — обнулить нашу грязную историю и начать сначала. Потому что все, что было до — сплошной дикий морок загнанного в угол зверя. Потому что, цепляясь за прошлое, я едва не угробил свой единственный шанс на счастье. Потому что Алатея — единственная, для кого мое сердце все еще бьется. И я разорву на части любого, кто посмеет угрожать ей и моему ребенку.

Ты победила, девочка — лев готов склонить голову и есть с твоих рук.

«Посмотрим, как ты запоешь, когда отыщешь Эмили, — злорадно нашептывает внутренний дьявол. — Тебе хватит смелости, чтобы признаться той, кого без памяти любил, что обрюхатил ее дочь, а прежде целенаправленно и жестоко калечил душу и тело этой невинной девочки?»

— Катись в ад, — мысленно, и, кажется, вслух рычу я.

— Я так понимаю, необходимость в диагностике отпала, — с каменным лицом комментирует док. Догадливый сукин сын. Все, что мне сейчас необходимо — это обнять жену, забрать ее домой и надежно спрятать, а потом… потом полетят головы всех, кто причастен к вскрывшимся сегодня событиям.

— Не двигайся, — отдает мягкий приказ муж, не сводя с меня глаз.

Клянусь, это самый интимный, трепетный и эротичный момент в моей жизни. Сердце бьется так сильно, что я чувствую его в ушах. Не уверена, что подобное состояние полезно для ребенка, поэтому медленно выдыхаю.

Я стою перед Леоном на белом фоне, слегка завернутая в белую простынь. Ежесекундно я чувствую, как его обжигающий взгляд ласкает мое обнаженное тело, словно легкие языки пламени. Сейчас, я предстою перед ним в трех ролях — в роли жены, матери его ребенка и объекта искусства.

— Еще долго? — любопытствую я, и даже не натыкаюсь на раздраженный взгляд Леона. Он терпеливо прищуривает веки, кивая мне немым посланием: «Потерпи, малыш».

— Я хочу есть, — докучаю ему, тяжело вздыхая. Муж награждает меня снисходительной улыбкой. Очевидно, моя капризность, лишь больше умиляет его.

Раньше, я думала, что имя «Леон» не может стоять в одном предложение с такими, как «умиляет», «нежный» и «терпеливый».

Но все изменилось. К моей боли, все изменилось! Лучше бы он и дальше, вел себя, как бессердечная глыба льда. Так, мне было бы легче жить со всеми теми воспоминаниями, которые обрела. И с планами, которые должна осуществить.

Предать своего бешеного любовника и убийцу мирового масштаба, который тебя ни во что не ставит — легко. Уничтожить зверя — проще простого.

А заколоть зверя, который нежно ест из твоей руки, согревает тебя и ласково ластится к ладони — невозможно. Даже если ты знаешь, что в любой момент, он может раскрыть свою широкую пасть и отгрызть тебе руку.

Я уже и не верю, что он может со мной таким стать. Леон изменился. И с каждой секундой мне все труднее это игнорировать.

— Я тоже хочу есть, — облизнув пересохшие губы, Леон заостряет взгляд на моей груди, не отрывая кисти от холста. — Твоя грудь стала больше, — замечает он удовлетворенным тоном. Все в нем словно с гордостью кричит: «Мое. Моя. Мои».

А я… я теряюсь от такого отношения к себе. Оно неожиданное, но до боли приятное. Если только моя беременность способна сделать его ласковым львом, то, пожалуй, мне бы пришлось ходить беременной каждый год.

Еще через пятнадцать минут позирования, я чертовски устала. Но ради результата готова терпеть еще пару минут, лишь бы дольше купаться в его восхищении, с которым он смотрит на меня каждый раз, отрывая взгляд от холста.

— Можешь расслабиться. Все, — заключает муж, откладывая кисть в сторону. — Самое ценное произведение искусства, которое я когда-либо создавал.

Я направляюсь к Леону, не обращая внимания на то, что простынь слетает с моего тела, и проскользнув по изгибам, падает на пол. Положив голову на плечо мужа, оцениваю результат совместных трудов: мое изображение его глазами выглядит великолепно. У него дар, при рождении его правую руку поцеловал Бог, не иначе. Я и представить себе не могу, что возможно так писать картины.

— Очень красиво. Действительно, это лучшая картина, которую я видела в твоей коллекции, — смущенно улыбаюсь, изучая линии своего тела, которые в его исполнении выглядят, как творение дотошного скульптора. Неужели, я правда, настолько красива? — И это не потому, что на ней, наконец, изображена я, а не…, — я не произношу имя, осекаясь.

Чувство вины заполняет сердце ядом, действует на него как самый отравляющий токсин.

Как я могла? Влюбиться в мужа своей мамы? В человека, которого должна была уничтожить?

Теперь, я не уверена, что способна на это. Достала образец — это последнее, что я сделала, работая на этого человека. Следующим пунктом в его плане был: «Заманить Леона в назначенное место, в назначенный час». Я должна была сделать это уже три дня назад, но я не могу.

Более того, я нахожусь в шаге от того, чтобы рассказать Леону всю правду, ничего не скрывая и не тая. Но мне страшно. Моя мать до сих пор в руках этого ужасного человека, и вся моя жизнь была распланирована по его сценарию.

Я всегда росла в поле его зрения: как свинья на убой. И какие бы обещания он мне не давал, я прекрасно понимаю, что им нельзя верить.

Где же выход?

— Когда я сказал, что «создал произведение искусства», я имел в виду не картину, — усмехается Леон, нежно обнимая меня со спины. Его горячие руки плавно накрывают мой все еще плоский живот. — Мы создали. Это настоящее чудо. Теперь на моих картинах будешь только ты, Алатея. Ты сотворила со мной невозможное. И я верю в то, что это не просто так.

— С каких пор ты стал таким сентиментальным?

— Это не сентиментальность, — с важным видом рычит Леон. — Это инстинкты. Ты — моя самка в уязвимом положении, которая нуждается в заботе и защите. Научись отличать сентиментальность от ответственности, — ворчит этот жутко привлекательный и сексуальный зануда.

— И ни за что ведь не признаешь, — смеюсь я, пытаясь вырваться из его объятий, но Леон прижимает меня крепче к своему торсу и словно, обезумевший вампир, игриво нападает на мою шею.

— Ты слишком вкусная, чтобы с тобой спорить, — язык мужа касается пульсирующих вен, губы обхватывают мочку уха. Его ладони сминают мою грудь, и не проходит и десяти секунд, как он подхватывает меня под бедра и помогает запрыгнуть на столешницу с красками и кистями. Я обнимаю его торс, расположенный между моими ногами, вдавливая в себя.

Сцепляясь взглядами, мы понимаем друг друга без слов. Леон прикасается ко мне между бедер, проверяет влажность раскрытых лепестков. Я готова принять его, я хотела этого, пока он меня рисовал. Каждую. Гребаную. Секунду.

Ногами я опускаю его тренировочные штаны, из губ вырывается сладкий стон, стоит мне лицезреть его каменный член, больше не скованный тканью и не спрятанный за трико. Мое лоно сжимается, жадно требуя этого будущего молодого папочку. Хм, может и не совсем молодого. Но за последнюю неделю он точно помолодел и стал еще сексуальнее, чем когда-либо.

Это все мои гормоны. Еще чуть-чуть и они нарисуют нимб над его головой.

— Хочу тебя невыносимо, — шепчет Леон, проводя головкой по моим губам, вызывая взволнованный писк. — И постоянно, — проникает внутрь, толкаясь до упора.

Я выдыхаю, принимая его, упираясь пятками в ягодицы мужа. Протянув руки, обхватываю его задницу, не желая его отпускать.

— Наши желания совпадают, господин Голденштерн, — мурлыкаю я, пока мои руки скользят в разные стороны. Задеваю баночки с краской, и вскрикиваю, когда что-то жидкое льется по моим рукам. — Черт. Ну и место ты выбрал.

— Пора давно привыкнуть к тому, что все самые лучшие вещи, случаются неожиданно, — усмехается муж, взяв меня за измазанные ладони. Сплетая наши пальцы, он начинает медленно и чувственно наполнять меня, прикрывая глаза от удовольствия, растягивая его.

— Жестче, Леон, прошу, — ощущая, как пощипывает клитор, и как приятно он задевает внутри самую чувствительную точку, я хочу большего. Даже немного скучаю по его слегка жесткой манере трахаться.

— Я боюсь навредить ребенку, — признается он, пока я смахиваю пот с его лба, и нежно целую в губы.

— Ты ему не навредишь, если доведешь меня до оргазма.

— Без проблем, детка, — рычит муж, и закинув одну мою ногу на свое плечо, меняет угол проникновения, вместе со скоростью. Несколько минут нарастающего счастья и я кончаю так, как никогда прежде…мое тело и его реакции действительно меняются.

— О Боже, да, — я задыхаюсь, взрываясь внутри и сжимая его в тиски, ощущая как с каждым толчком он все больше накачивает меня спермой. Его тяжелые мышцы накрывают меня, я чувствую себя в «домике», окруженная его спиной, словно пуленепробиваемым забором.

— Из-за того, что я так долго терпел, это было очень ярко, — Леон мягко целует меня в нос, проводя губами по губам.

Каждое прикосновение создает еще большую связь, чем прежде. Это как бесконечная и сверхскоростная нейросеть, возникающая между нами, вопреки тому, что ее не должно здесь быть.

Так было бы проще.

Страх заполняет до краев мою душу. Я не уверена… что Леон останется в живых по его плану. Еще в больнице, идея остаться матерью-одиночкой не так сильно пугала меня. Но теперь — это последнее, чего я хочу.

Я должна ему все рассказать. Все, что вспомнила. Все, что знаю. Все, что наделала за его спиной.

— Срок маленький, нам все равно нужно быть аккуратнее, — ласково касаясь моего живота, выдает заключение Леон.

— Сейчас, наш малыш должен быть размером с яблоко. Представляешь? Уже целое яблоко. Скоро одиннадцатая неделя…еще чуть-чуть и можно будет узнать пол, — я пытаюсь выровнять голос, но ничего не получается. От моего мужа невозможно что-либо скрыть.

— Почему ты грустишь, Тея? — поддевая мой подбородок, спрашивает Леон. Это выстрел в упор, а не вопрос.

— Потому что я не знаю, стоит ли мне… понимаешь…, — я начинаю мямлить, пытаясь подобрать слова. — Это не тот мир, в котором я хотела бы родиться. Я не знаю, Леон. Это твой мир. И он мне не нравится. Прошу пойми, это не относится лично к тебе.

— Что ты имеешь в виду? — морщина между его бровей становится похоже на столб, разделяющий их.

— Я бы хотела для себя и малыша совершенно другой жизни. Далеко отсюда. Далеко от всех ваших голосований, игр за власть, и светских приемов. Свобода — наивысшая ценность, Леон. Это важнее, чем управлять кучкой упрямых идиотов. Но это — твоя мечта.

Замечаю, как его ноздри начинают раздуваться от едва сдерживаемой злости. Наверняка он думает что-то в духе: «Только забеременела, а уже качает права».

Но я действительно, могу это делать, потому что говорю ему правду. Я не хочу обрекать свое дитя на страдания. На жизнь в мире, где он постоянно будет на виду и подвержен опасности. Где, его буду считать «наследником правителя мира» и готовить к тому, чтобы убивать, воровать, создавать войны и катаклизмы и прочее, чем занимается горстка властвующих семей.

— По праву рождения мы не можем быть свободны. Моя фамилия наносит свой отпечаток и обязательства. Тея, я шел к этому моменту всю свою жизнь, и мне бы хотелось, чтобы моя женщина в меня верила.

— Я верю в тебя! Именно поэтому не молчу, — немного странно обсуждать такие вещи будучи голыми, но до ужина, этот разговор, очевидно, не терпит. — Я верю, что ты не такой, каким тебя делал твой отец. Не такой, для того, чтобы творить то, чему он тебя учил.

— Что ты знаешь о моем отце, Тея? — усмехается Леон.

— Я много читала. Твоя библиотека в бункере хранит много интересных биографий, — парирую я. — И на каждого члена семьи есть книга.

— Даже я их не читал.

— А зря, — отзываюсь я. — Я вдоль и поперек изучила ваш мир, и он по-прежнему мне не нравится.

— Это и твой мир тоже, — настаивает Леон.

Он уже знает? Скорее всего. Я читаю это в его глазах. Он знает, кем я являюсь. Карты раскрыты. Но партия еще не сыграна. И поэтому, еще не поздно все исправить и сделать другой выбор, главное — смотреть на будущее одинаково. Между ребенком и Леоном, я выберу малыша, если таковой выбор придется сделать.

— Действительно ли этот мир — мир твоей мечты? Может быть, теперь, когда у тебя есть настоящая семья, с будущим и с продолжением…, ты изменишь взгляды? — я лучше него научилась давить на болевые точки. Прости, Леон. У меня был лучший учитель. Мой Бог.

— Взгляды на миссию и предназначение в жизни не меняются. Стать Апексаром — это то, для чего я был рожден. А ребенок под твоим сердцем, благословление, прямое доказательство того, что я на правильном пути. Править миром без наследника — дурной тон, — его голос становится жестким и мне не очень нравится, что он рассуждает о малыше, как о вещи, что прибавляет веса его статусу. — Он тоже станет Апексаром. И займет мое место однажды.

— Он? — закипает у меня. — А если это девочка? Уже не котируется? Ей ты не будешь рад?

— Прости, малыш, — немного мягче добавляет Леон, пытаясь обнять меня. — Я не это имел в виду. Я буду рад девочке не меньше…

— Ложь! В ваших семьях, девочки — пустое место, за которых все решают, — мои глаза наполняются слезами.

— Успокойся, тебе нельзя нервничать, — напоминает он.

— Тебе нужен иллюзорный трон, но какой ценой, Леон? В вашем мире все мрут как мухи. Братья строят козни и устраивают покушения друг на друга. Дети мстят родителям, родители — детям. Покушения и игры с ядами — обычный день в семействе Голденштерн! И ты говоришь мне, что в такой мир я должна привести новую душу? Чтобы она страдала здесь?

— Не драматизируй, Алатея. Зачем ты начала этот разговор? — вновь заводится мужчина, его грудная клетка становится шире с каждым вдохом. — Прости, я не должен повышать на тебя голос. Нам лучше закончить.

— Я просто хочу сказать, что верю в тебя, — обхватываю его лицо ладонями. — И именно поэтому, я предлагаю тебе альтернативы. Я верю, в то, что ты можешь занять место, на которое так долго метишь. Но счастливым, судя по тому, что именно приносит тебе искреннюю радость и удовольствие, тебя может сделать другое. Твое творчество. Твои дети. Семья. Твой взгляд устремлен в вечность Леон…, а все эти игры, они для тех, кто пытается удержаться за вечно ускользающую из лап власть, — заглядывая в его серые глаза, искренне произношу я. — Я просто прошу тебя подумать над всем, что я сказала.

— Я подумаю, детка, — сухо отзывается Леон.

Несмотря на холодность в его голосе, он все равно обвивает руки вокруг моей талии. Еще минут пять мы просто обнимаемся, не в силах оторваться друг от друга. Я знаю, насколько ему тяжело склонять голову перед женщиной. Слушать меня. Пытаться принять и обработать то, что я сказала. Но он делает это, создавая в своей промытой жаждой власти голове, новые нейронные связи.

— А ты подумай над тем, чтобы понять меня и всегда… выбирать мою сторону. Для меня это важно.

— Я всегда на твоей стороне. Обещаю, — тихо бросая ему я, осознавая, весь масштаб неискренности своих слов. Теперь пришло мое время быть мразью.

— Это все, что я хотел услышать.

С каждым днем мне становится все тяжелее вести двойную игру. Это угнетает больше, чем легкий токсикоз. Сильной тошноты у меня нет, видимо и в этом отношении, моя беременность — исключительный случай.

Леон строит вокруг меня такие стены, что любой враг не подберется. Я всегда у него на виду, он просто помешан на моей безопасности. Нежность и трепетность в его отношении ко мне растет в геометрической прогрессии, и иногда я даже плачу, от обрушивающихся на меня чувств: благодарности, любви, стыда, вины и других противоречий.

Больше всего я ненавижу его телефон. И когда он звонит в нашей постели, особенно после утреннего секса. Но очевидно это то, с чем мне необходимо смириться.

— Да, — Леон всегда берет трубку. Конечно, ведь контролер внутри него не позволит расслабиться хотя бы в постели с женой. Его взгляд во время разговора мгновенно меняется. Я буквально чувствую, как меняется энергетика в комнате — становится тяжелой, тягучей, плотной. Хмурюсь вместе с ним, пытаясь подслушать голос в трубке. Безуспешно.

Не хотела бы я рассказать ему правду, когда он в дурном настроении. Я хотела сделать это сегодня.

Возможно, стоит отложить до завтра, судя по выражению его лица.

— Я не могу выехать лично. Что? Хорошо. Я выеду. Ровно два часа, — заканчивая разговор, бросает Леон.

Леон не покидает стен дома в последнее время. Мне кажется, он не доверяет охране и не зря.

— Что случилось? — мой голос дрожит, а сердце заходится от волнения. Я давно не видела его таким.

— Мне нужно будет уехать. На два часа, Тея. Всего на два.

— И меня с собой не возьмешь? Ты не оставляешь меня без присмотра, — подшучиваю я, имея в виду, что в последнее время он бдит за мной, словно личный сторожевой пес.

— Я думаю, брать тебя с собой нецелесообразно. Случилось кое-что, требующее моего личного вмешательства, — поясняет Леон. — Ты что-нибудь вспомнила?

— Это то, о чем я хотела тебе рассказать. Я, кажется… вспомнила человека, который нанял меня. Точнее… я не могу вспомнить его лица. Он говорил со мной через посредников, или находился в маске. Голос, также был подвержен изменениям. Это то, что я вспомнила точно. И я думаю, что в ближайшее время, вспомню больше.

— Беременность удивительно положительно влияет на твою память, — уголки его губ ползут вверх. — Постарайся вспомнить что-то интересное до вечера. Сегодня мы сложим все пазлы воедино и цельная картина будет ясна.

— Не до вечера. А через два часа, — я тяну его обратно в постель, но Леон уже хватается за джинсы и встает, быстро натягивая их.

— Я никогда так не уйду, если ты будешь заманивать меня в постель, проказница, — он вновь озаряет меня улыбкой, которую раньше, я никогда не видела на его лице. Мальчишеская, влюбленная, искренняя… самая настоящая улыбка. Обезоруживающая.

Черт!

Черта с два я смогу ему врать. Мне нужно что-то придумать. Мне нужно придумать свой план, который поможет мне сохранить жизнь маме и не навредить Леону. Сказать проще, чем сделать.

Как только Леон уходит, я набираю номер телефона Эльзы. Она обещала помочь мне, но сейчас она недоступна. Недолго думая, включаюсь в свой рутинный день: утренняя зарядка, душ, завтрак в спальне…

Два часа давно прошли. Уже пять раз по два прошло, и в этот момент я начинаю не на шутку волноваться. И даже переживать.

Бояться мне нечего. Здесь охраны — десятки, сотни человек. Меня невозможно украсть из спальни Леона. Я не готова.

Хотя, уверена, что это именно то, что он пытается сделать.

Я сажусь в медитацию, занимая позу лотоса. Вдох и выдох. Пытаюсь успокоиться и найти гармонию внутри себя… щелчок в двери обнадеживает. Спальня открывается только по отпечатку пальцев и по сканированию сетчатки глаза.

— Леон, — с облегчением выдыхаю я, и распахиваю глаза. Немой крик застревает в горле, когда на пороге я вижу совершенно иную личность. Но до боли похожую на него.

Поразительно похожую.

Они могли бы быть братьями близнецами, но я знаю, что это не так.

— Ну здравствуй, Алатея. Время пришло, — с нескрываемой жестокостью в голосе, произносит мужчина. Еще секунда, и он направляет на меня заряженный пистолет, отчего у меня сердце немедленно уходит в пятки.

Почему я ему не сказала? Господи, ведь все было так очевидно. Леона просто выманили для того, чтобы, наконец, забрать меня.

Забрать меня к маме.

Режущая боль простреливает всю голову, зарождаясь в районе затылка. Такое ощущение, словно мне все нервные окончания у основания головы достали, обуглили и завернули обратно, пока я находилась в отключке. Состояние не из легких — похоже на отходняк после наркоза или очень бурной ночи с употреблением алкоголя.

Но ничего из этого не было. Я отчетливо помню пистолет, направленный мне прямо в голову и ужасающий взгляд, который омерзителен мне сильнее этой проклятой пушки.

Абсолютное удушье — все, что я чувствую, вспоминая этого мужчину. Его присутствие всегда обвивается тугой петлей вокруг моей шеи. Скользким, тяжелым и хищным змеем, способным остановить мой пульс в два счета.

Или пульс моей матери.

А также пульс моей крестной матери.

Пульс моего мужа.

Моего ребенка…

Мой.

Я знаю, на что способен этот человек — Артур Голденштерн. Дилан рассказал об Эмили очень многое, чтобы пазл в голове окончательно сложился. Как и о старшем брате Леона и Драгона — Артура, отщепенце великой династии. Но может ли называться человеком тот, в ком умерла вся человечность? Видеть его с заряженным кольтом, все равно что с опаской глазеть на обезьяну с гранатой и ждать подрыва.

Взрыва не случилось. Он не пристрелил меня, поскольку наверняка захотел сначала искалечить до такой степени, чтобы я сама начала умолять его о смерти.

Психи обожают играть со своими жертвами, прежде чем их безжалостно утилизировать.

Но у меня нет этого права — умереть. Не сейчас, когда во мне зарождается жизнь. Пусть не ради себя, а ради ребенка… пусть еще совсем крошечного, я выгрызу нам жизнь и билет на свободу, даже если мне придется вгрызаться в этот проклятый ледяной пол зубами.

Как только я понимаю, что меня бесцеремонно швырнули на плитку, злость лишь нахлестывает новой волной.

Убью. Убью этого ублюдка, превратившего мамину жизнь в ад. Опутавший мою судьбу паутиной лжи и иллюзий.

Он отнял у нее все, заставил меня плясать подколодной змеей под его дудку, предать Леона. Мне никогда не отмыться от того, что я сделала. То, что совершено, не отменишь, не повернешь время вспять — ради спасения матери, мне пришлось слить ублюдку образец загадочного препарата, сделать невозможное. Я думала, что взамен, получу несколько простых вещей: здоровье для Анны и свободу для мамы, полное обеспечение безопасности мне, и заветное табу на вступление в открытую конфронтацию с Леоном.

Если Артуру так нужно было стать Апексаром, и он дал бы мне время, я бы убедила Лео отойти от дел без кровопролития и жертв. Наивная девочка внутри меня искренне верила в лучший исход событий. Хотя я прекрасно понимала, что Леон скорее, лично размажет Артура по стенке, чем отдаст ему кольцо всевластия. Если бы я ему рассказала, и предупредила… муж был бы готов, он бы что-то придумал.

Я не могла так рисковать. На другой чаше весов — жизнь мамы. Артур мог прихлопнуть ее в тот же миг, как понял бы, что я сдала его. Из двух зол я попыталась выбрать меньшее, но признаться честно: у меня не вышло.

Я проиграла партию, забыв о правиле: подписывая договор с дьяволом, не забывай о том, что добровольно соглашаешься войти в ад.

Но почему здесь так чертовски холодно? Словно сама смерть дышит в спину.

Зуб на зуб не попадает, меня мелко колошматит от озноба. Раскрыв веки и с трудом присев на каменном полу, ощупываю свое тело и осознаю, что облачена в просторную белую сорочку, какую наверняка выдают в психушке. Не сомневаюсь, что долгие годы он держал мою маму в подобном наряде, сводя ее с ума своими выходками, постепенно доводя до безумия. Страшно представить, сколько всего ей пришлось пережить за долгие годы.

Тринадцать лет я не видела ее.

Я имею в виду свою настоящую маму. Эмили Моран. Маму, с которой у меня было почти шесть счастливых лет детства.

Маму, с которой мы часами гуляли в саду, срывая цветы и вплетая их в косы. Маму, которая не отходила от меня ни на шаг, сладко пела мне перед сном, и бесконечно шептала, насколько сильно меня любит.

«Ты — моя жизнь, мой свет, Тея. Ты мое все. Моя девочка, ты самое прекрасное, что во мне осталось», — когда любовь родителя безусловна и абсолютна, ты чувствуешь ее всеми фибрами души. Безоговорочно веришь. Видишь в матери или отце Бога, с сияющим нимбом над головой и широкими крыльями. Мама давала мне столько любви, заботы и ласки, что она не просто запомнилась мне и сделала яркими первые годы моей жизни, а буквально отпечаталась на сердце.

— Мама, я люблю тебя, — помню, как важно мне было сказать ей эти слова перед сном. Это время было только нашим, она полностью посвящала его мне и укладывала спать.

— Я тоже люблю тебя, моя принцесса Лея, — шептала мама, мягко прижимая меня к себе. — Скоро мы с тобой уедем далеко-далеко. Только ты и я. Никто не сможет отнять тебя у меня. Я этого не позволю. И я всегда буду рядом, чтобы ни случилось.

— Отнять? Кто хочет отнять меня, мам? Мне страшно, когда ты говоришь это.

— Забудь, моя девочка. Не грусти, не переживай, — убеждала мама, целуя меня в носик. — Я все за тебя отдам. Просто, хочу, чтобы ты знала.

— Как это — все? Прям все? — щебетала я, не в силах осознать материнские переживания.

— Да. Пусть это будет нашим «я люблю тебя». Только нашим, моя девочка.

— А зачем это? Разве «я люблю тебя» недостаточно?

— В мире, в котором мы живем, Тея, нет.

— Почему, мамочка?

— Потому что в моем мире, откуда я пришла… иногда, ты не успеваешь произнести нужные слова. Представляешь? Это очень больно, но такое случается. В моем мире очень часто нужно молчать.

— И что же тогда делать? Если не говорить «люблю»? — допрашивала маму я, внутренняя тревога возрастала.

— Читать по глазам, Лея, — глядя на меня, словно любуясь, мама медленно моргнула три раза, взмахнув пушистыми ресницами. — Читай по моим глазам: я все за тебя отдам.

— Не надо отдавать за меня все, мама. Просто будь рядом со мной, хорошо? Всегда читай мне сказки…

— Пообещай, что запомнишь наше кодовое «люблю». Наш маленький секрет. Помнишь, я читала тебе сказку, и там говорилось…

— Глаза — отражение души. Я помню. Так?

— Так, Алатея. Всегда читай по глазам. Только они расскажут правду.

— Твои глаза так похожи на мои. Только красивее.

— Не правда, маленькая, — смеялась мама, плотнее накрывая меня одеялом. — Мои глаза — лишь черновик, по сравнению с твоими. Спи, моя принцесса. Пусть тебе приснится продолжение «Львиного сердца».

— Я уже скучаю по Дэмиану, — тихо бормочу я, засыпая под мамин голос и крепко обнимаю мягкую игрушку. Этого львенка подарила мне мама и я совсем с ним не расстаюсь. И никогда не расстанусь.

Мама рассказывала мне много сказок. Но моя любимая сказка называлась «Львиное сердце» — история про мальчика и девочку, которые познакомились в больнице. Каждый из них находился на пороге тяжелейшей операции. Они влюбились друг в друга в ту роковую ночь, а символом их дружбы и близости стал волшебный шар, ставший точкой отсчета в начале их новых жизней. По сюжету сказки, они могли умереть: но шар в виде целой планеты спас их, исполнив заветное желание Лео и Ми.

Мама разделила эту сказку на несколько серий и сюжетов. И каждую неделю я с нетерпением ждала продолжения, вполуха слушая другие сказки, из написанных профессиональными авторами, книг. Мамина история была самой интересной, лучшей, увлекательной.

Она так часто повторяла мне ее, что не удивительно, что она приходила ко мне во снах…

Сейчас я знаю, что «сказка — ложь, да в ней намек»… герои этой истории — мама и Леон. Последние воспоминания об этом, я собрала во время визитов к Моранам. Бабушка, Сильвия Моран, так много говорила об Эмили, что мои воспоминания собирались воедино с бешеной скоростью.

Большую часть своей осознанной жизни, я жила со своей крестной матерью, и действительно согласилась на эту «грязную работу», чтобы помочь ей и исцелить Анну от болезни, а главное — вернуть себе память. Она стала мне очень близким человеком, но крестная мать никогда не заменит родную.

Артур и его поверенные убедили меня в том, что за тщательно выполненное задание, он даст мне лекарство, способное вернуть мне недостающие пробелы из жизни.

И сейчас, находясь здесь совсем одна, в беззащитном и уязвимом положении, я понимаю: Артур Голденштерн отнял у меня все. Вернуть может лишь тот, кто забрал. Именно он является человеком в маске, присутствующим и в маминых сказках, и в моем детстве, как невероятно холодная фигура, постоянно поглощающая Эмили.

— Есть тут кто-нибудь? — с опаской оглядываюсь по сторонам. Просторный зал залит голубоватым светом, исходящим от напольных ламп. Это свечение создает эффект пространства, созданного изо льда. Здесь довольно пусто, взгляд цепляется только за витражные огромные окна и темный потолок, нависающий надо мной словно дамоклов меч. Еще один акцент в зале — длинная массивная цепь, с крупными звеньями, заканчивающаяся тяжелым крючком, внушающим мне ужас. На такой крючок можно поймать весьма «крупную рыбу».

Меня? Маму? Леона?

Начало цепи начинается в районе дыры в потолке, через которую она и протянута в это кошмарное место. Не сомневаюсь в том, что это пыточное изделие двигается.

Мой взор скользит по огромному предмету, накрытому черным плотным полотном. Что скрывается за ним — неизвестно. Тайна, покрытая мраком. Настолько жуткая, что даже приближаться к ней совершенно не хочется.

Но другой мрак уже вовсю сам ползет ко мне. Нервно выдыхаю, различая в абсолютной тишине неприятный скользящий и шипящий звук. От ужаса мои глаза зажмуриваются. Дыхание схватывает, легкие пустеют, а панический страх овладевает моим телом.

Змей я боюсь до панической атаки, даже если вижу их в зоопарке за стеклом. Но я не в зоопарке. А змея, которую я вижу, не за стеклом. Питон невероятных размеров ползет прямо ко мне, его чешуйчатое тело извивается гибкими движениями.

Каждое движение рептилии буквально кричит мне о его силе и опасности. Сердце ускоряет ритм, я забываю дышать… мысленно пытаюсь убедить себя в том, что питоны не так уж и опасны. Если не очень голодны, они не нападают на людей. В противном случае — могут сожрать жертву целиком.

Оказаться в одном зале с питоном для меня, все равно что клаустрофобу попасть в остановившийся лифт. Все тело мелко дрожит, пока я отчаянно пытаюсь справиться с паникой. Меня парализует, я даже не могу встать и убежать. Да и кого я обманываю? Мне некуда бежать.

Артур явно все продумал до мелочей. У него было почти двадцать лет, чтобы филигранно продумать свой план по уничтожению Леона. И змея, без всяких сомнений принадлежит Артуру — мама рассказывала о его пристрастии плодить и дрессировать змей совершенно разных видов. Пусть в образе сказки, но сейчас, мне стало все предельно ясно.

— Но не все так чудесно в сказке «Львиное сердце», Лея, — голос матери вновь вернул меня в прошлое.

— Правда?

— В каждой сказке есть злодей, и ты должна знать об этом.

— И какой злодей здесь, мамочка?

— Великий и ужасный человек. Мнящий себя почти Богом, что важно уточнить. Его боялись. От его взгляда цепенели. Слуги расступались перед ним, а сильные мира сего склоняли головы. Все опасались его безумия. А огромная коллекция змей стала символом его тьмы.

— Коллекция змей?

— Да. Поговаривают, этот сумасшедший злодей даже разговаривал с ними.

— Взаправду? — с придыханием уточнила я.

— Нет. Он был очень болен и одинок. Ни один человек не стал бы общаться с ним по доброй воле. Поэтому, он разговаривал со змеями, медленно сходя с ума.

— Наверное он очень несчастный человек. Раз такой одинокий. Может, он еще может стать добрым?

— Нет, Тея. Он всегда был воплощением зла. И разрушал все, к чему прикасался.

— И чего он хотел от Леона и Ми?

— Он хотел завоевать мир, дорогая, — тяжело вздохнув, шептала мама. — Злодеи всегда этого хотят. Он хотел, чтобы вся земля пропиталась ядом. Главный герой, Леон, боится только одного — яда. И Злодей решил окружить себя ядовитыми змеями…»

Мои ладони автоматически накрывают живот, что немного успокаивает. Черт. Я понимаю, что должна думать о себе и меньше нервничать, но не могу не переживать за плод. Если я выберусь отсюда живой… как подобное приключение скажется на малыше? За короткий промежуток времени я пережила все: потерю нервных клеток, лютый холод, удар по затылку. «Прекрасная» беременность, ничего не скажешь.

— Мы справимся, малыш. Давай будем сильными. Правда? — ласково шепчу я, пытаясь дышать. Питон в этот момент проползает мимо меня, задевая пальцы своим склизким толстым телом. Словно током бьет, одергиваю ногу, на что в ответ слышу недовольное шипение.

Питон не спешит на меня нападать. Но это, очевидно, вопрос времени.

И кажется, я уже догадываюсь, что скрывает черное полотно, со стороны которого раздается подозрительное «ш-ш-ш-ш-ш-ш».

— Питоны не кусаются. Не едят людей, — пытаюсь напомнить себе, пока змея издевательски высовывает свой раздвоенный язык. Она вновь ползет вдоль меня, соприкасаясь с моей голенью. Удушливый крик застревает в горле.

— Есть тут кто-нибудь?! Кто здесь? Выходите! — я нахожу в себе силы встать с пола. Хаотично ищу выход, бросаясь к двери. Отчаянно дергаю ручку на себя, знатно выругавшись. Черт, закрыто.

Что у нас есть? Артур пришел за мной один, пробравшись через охрану Леона. Значит, все бодигарды моего мужа ликвидированы. Все, до единого. А значит, шансы выбраться отсюда живой, улетучиваются.

— Отсюда нет выхода, Алатея, — с первых нот я узнаю этот голос, эхом заливающий зал. Он вызывает во мне трепет и желание зарыдать. Душа в миг разворачивается и сворачивается вновь, стоит мне обернуться и увидеть свою маму. Настоящую, а не крестную. Ту, что я не видела тринадцать лет. Не узнать Эмили Моран невозможно. Я — ее отражение.

— Мама…, — оторопело шепчу я, сначала не в силах сдвинуться с места. — Мама! — немедля ни секунды кидаюсь к ней. — Мама, — обнимаю ее за плечи, находясь вне себя от радости. Я думала, что снова увижу этого психопата с пушкой, но какое же счастье увидеть совершенно противоположное развитие событий.

— Мы выберемся, мам? Мам. Мамочка. Это правда ты? Мама…, — не могу успокоиться, просто обнимаю ее.

Это так странно. Но я хватаюсь за нее, как за спасательный круг, прекрасно понимая одно: мама никогда не причинит мне зла. Она здесь, чтобы помочь. Чтобы защитить.

Немного отрываясь от неподвижной статуи Эмилии Моран, я рассматриваю ее выражение лица. Передо мной женщина с заостренными чертами лица, подчеркивающими ее холодную, нордическую красоту. Она выглядит как снежная королева, в душу которой попал осколок дьявольского зеркала, навсегда сделав ее ледяной и бесчувственной. Стройная фигура матери упакована в белое платье с открытыми плечами. Волосы цвета жидкой платиной собраны на затылке. Она выглядит как идеальная кукла. На лице настолько нет эмоций, что нет и морщин…ни возрастных, ни мимических. Если бы не тяжелая судьба, сокрытая в глазах, Эмили, ей можно было бы дать не больше двадцати семи лет.

Но глаза никогда не лгут.

Может, она злится на меня? Я бы тоже на ее месте была в ярости. Еще бы. Дочь посмела влюбиться в ее первую любовь. Забеременеть от героя ее бесконечной сказки. Вопиюще жуткая ситуация, никто не спорит. Я украла у нее сердце, я забрала ее жизнь. Не по своей воле, но так случилось.

— Прости, мам, я не хотела всего этого… сначала, я помнила только Анну. Когда познакомилась с Лео, я не помнила тебя! А потом все эти сны, которые были воспоминаниями…и все встало на свои места. Мам? Мам. Мы выберемся, — настаиваю я, пытаясь достучаться до восхитительно красивой, но опустошенной женщины.

— Мы? — холодно ухмыльнувшись, отзывается нордическая блондинка. — Тея, веди себя достойно. Успокойся. Не виси на мне.

Меня дергает, как от пощечины. Параллельно, я поражаюсь тому, насколько мы похожи. Мы фактически клоны. Безупречно красивая Эмилия Моран: холеная кожа, королевская осанка, длинная шея, как у профессиональной балерины. Но взгляд потухший, мертвый. Словно эта девушка давно иссохла, сам дьявол выпил ее душу до дна.

— Мамочка, ты здесь? — охрипшим голосом, спрашиваю я. У меня создается стойкое ощущение, что Эмили находится под воздействием чего-то тяжелого и наркотического. Ну не может быть у моей матери таких стеклянных глаз. — Почему ты так смотришь на меня? Ты обижаешься… ты зла… из-за меня и Леона?

— Обижаюсь ли я? — она освобождает руку от моей хватки, пренебрежительно скривив губы. — Я уже знаю, что под сердцем ты носишь ребенка от моего бывшего мужчины, Тея. От мужчины, про которого я писала для тебя сказки. Которого любила всю жизнь. Мужчины, который мог бы быть твоим отцом, но не стал, — жестким тоном выдает Эмили. — Думаешь, он любит тебя? — прищурив веки и прицелив тон, смеряет меня испепеляющим взором. — Он увидел в тебе мою тень, жалкую копию. Только и всего. Ему и тебе повезло, что вы не кровные родственники. Подобную мерзость переварить сложно.

Лучше бы она правда меня ударила. Избила. Толкнула в тугие объятия питона. Не такой я помню свою бесконечно нежную, любящую и ласковую маму… сейчас — это просто зомби. Марионетка Артура.

— Как ты можешь все это сейчас говорить? Все сложно, я хотела спасти Анну. И вернуть тебя, найти тебя, спасти тебя. Все эти годы, я не помнила тебя отчетливо… ясные воспоминания были редкими, и мгновенно ускользающими. Я не знаю почему, и что это за болезнь. Врачи разводили руками. Но сейчас, когда я помню все… Мы можем что-то придумать. Освободить тебя и крестную маму. Нам нужно договориться с ним. Леон что-нибудь придумает. Он отдаст ему пост Апексара, я знаю. Ради ребенка он пойдет на это, он любит его. Пусть не меня, но его, любит! — ком в горле становится невыносимо тяжелым. Спазмы сковывают мышцы лица, губы дрожат, норовя не удержать глухие рыдания.

Пусть не ради меня, но Леон пойдет на это ради своей мечты. Ради ребенка. Я чувствую это всеми фибрами души.

— Все сложно, но…

— Для меня все просто, Тея. Я ненавижу вас обоих. Но ты моя дочь. Я все могу принять от дитя, которого рожала в муках двенадцать часов. А Леон… Леон умрет, чтобы спасти тебя. Твоего ребенка он никогда не увидит. Жизнь за жизнь. Обычная сделка.

Я не верю, что Эмили говорит это все. Что она реально в это верит. Она под гипнозом, под наркотиками, под тлетворным влиянием чудовища… иного ответа нет.

— Что он тебе дал? Он дал тебе эту гадость?! Мама… никто не должен умирать. Никто. Артуру нужна власть, пусть он подавится ею.

— Ему нужно возмездие. Власти недостаточно для его насыщения. Невинная ты девочка, — с нахальной усмешкой, отзывается Эмили. Ее роботоподобный голос серпом проходится по моему сердцу. — Я помогу ему одержать возмездие. Мы все вместе заманили его сюда. И Дэмиан будет здесь с минуты на минуту, чтобы достойно встретить свою смерть.

— Мама, мы должны что-то сделать. Что-то придумать! — отчаянно кричу я, пытаясь достучаться до Эмили. — Если ты все еще там… внутри, мама, — обхватываю ее ледяное лицо. — Услышь меня. Помоги мне. Помоги нам. Никто не должен умереть сегодня. Ты же обещала… ты всегда защитишь, будешь рядом. Только ты можешь повлиять на Артура. Пожалуйста, я умоляю… ради меня, ради нас всех, мам. У нас может быть будущее.

— Ты как была наивным ребенком, так ей и осталась. Даже не верится, что ты была одной из ядовитых змей Артура, которую он закинул в логово Леона. Я не могу на него повлиять. Он не отступится. Он мечтал об этом дне всю свою осознанную жизнь с тех пор, как Леон стер его в порошок перед их отцом, Валентином.

— Ты не можешь так просто сдаться, я не верю. Ведь ты сейчас здесь. Он отпустил тебя ко мне. Чтобы поговорить, так?

— Артур занят, и позволил мне обсудить с тобой некоторые вопросы. Он сказал мне подготовить тебя к тому, что тебе предстоит увидеть… возможно, он хочет убить Леона, но не хочет, чтобы ты потеряла малыша от ужаса. У этого извращена могут быть на него или нее, свои планы.

— И ты так спокойно об этом говоришь? Он тебя загипнотизировал?! Еще скажи, что поможешь ему прикончить Леона.

— Я сделаю все, что прикажет Артур, — коротко кивая, однотонным голосом отрезает Эмили. Зрачок ее глаз расширяется, делая их темными, отражая заражение души Эмилии Моран.

Господи, что же с ней сделали. Ее сломали. Ее уничтожили. Лучше смерть, чем то, что сотворил с ней Артур…

Она была такой же юной девушкой, как и я. Любила, мечтала, строила планы. Физически она не умерла двадцать лет назад. Но душа ее давно покинула это красивое тело.

— Та сыворотка… это ее влияние? — тихо озвучиваю свою догадку. Черт возьми, я сама доставила ее Артуру. Сама. Если Леон умрет… если хоть один волос упадет с его коронованной головы… виновата буду я. На все сто, на все двести процентов.

Я буду нести за все это ответственность. Только я. И плевать, что у меня не было выбора.

— Нет никакого влияния, Тея. Я — это я. Просто я слишком долго нахожусь рядом с Артуром. Я хотела вернуться к тебе. Это было моим главным желанием, которое я каждый раз загадывала в свой день рождения. И Артур исполнил его. Ты здесь, моя мечта осуществлена, но я ничего не чувствую. Не знаю почему, но это так. В любом случае, ты моя дочь. Твоей смерти нет в его планах. А когда Леона не будет в живых, мы разберёмся с нашими обидами и прошлым. Может, это будет даже прекрасно: пусть он не достанется никому из нас. Пусть он умрет.

— Господи, он сделал из тебя чудовище. Не верю. Что ты способна на такие слова, — нервно пячусь назад, забыв о том, что где-то там, позади меня, ползает голодный питон.

— Ты ожидала, что я благословлю вас? — жестоким смехом заливается Эмили, подарив мне злобную ухмылку. Совершенно не материнскую.

— Ничего я не ждала… я хочу выбраться отсюда живой. Хочу спасти малыша и его отца.

— То меня, то малыша, то Анну, то Леона. Синдром спасателя — плохой синдром, Лея, — ласковое имя режет мне слух. Я замираю, приглядевшись к тому, что Эмили бросает короткий взгляд куда-то в сторону.

Я не совсем понимаю, что именно означает этот взгляд. Разве что… кто-то следит за нами. Очень внимательно следит. И все ее слова — фарс великолепной актрисы, убедительно играющей свою роль для наблюдателя. Могла ли Эмили посмотреть в сторону камер? И дать мне знак, что Артур сейчас наблюдает за нами?

Но разве это причина говорить все эти жестокие и ужасные слова?

— Это не синдром спасателя. Каждый человек переживает за близких ему людей и хочет, чтобы они жили долго и счастливо.

— Но это не сказка, Тея. Здесь нет «долго и счастливо». И здесь даже нет открытого финала, только плохой — смерть главного героя. Мучительная и долгая. Скорее всего, он вдоволь поиздевается над Леоном, прежде чем скормить его останки питону. Твоего ребенка, он заберет, как наследника. А меня… оставит своей женой. Учитывая его грязные фантазии, тебя он сделает своей любовницей, — меня едва ли не тошнит от озвучки подобного плана.

— И ты ему в этом поможешь?

— Я сделаю все, что он скажет.

— Не верю, что все это происходит, — отчаянно мотая голову из стороны в сторону. Неужели нет способа отрезвить ее? Достучаться? Вдруг она не блефует, а правда — зомби? Черт подери… во всем виновата я, и у меня просто нет права на ошибку. Я должна сделать все, что в моих силах. Вновь делая к ней несколько шагов, я крепко обхватываю плечи Эмилии Моран.

— Мама, вернись ко мне, — по слогам чеканю я. — Ты нужна мне. Все эти годы, я мечтала о том, чтобы вернуться к тебе, когда наступали проблески воспоминаний о моей истинной жизни и рождении. Я ждала этого дня с пяти лет… умоляю, не превращай его в ад, — срывающимся голосом молю ее я, заглядывая в абсолютно пустые глаза.

И вдруг…

Она медленно моргает три раза. И взгляд ее сразу же, после этого, становится вновь мертвым и кукольным.

Читай по моим глазам.

— Всего один день в аду, и все закончится, Лея, — все также монотонно продолжает Эмили. — У меня их было шесть тысяч девятьсот тридцать пять. А у тебя всего один, — фактически с иронией в голосе, бросает она. Эмили поднимает руку, чтобы убрать волосы за мое ухо.

— Ты так похожа на меня, — я не могу не заметить то, что открывается мне на ее запястье. То, отчего меня бросает в жар и холодно одновременно. Рукав ее платье ползет вверх, открывая мне шрам, состоящий из нескольких слов…

Выглядит это так, словно она выцарапала, выжгла пару фраз у себя на руке. Небольшое послание, что может передать мне без слов:

«Просто доверься мне».

Она порывисто обнимает меня, словно не хочет, чтобы я чересчур долго пялилась на то, что и так уже увидела. Теперь, мне все становится очевидным: Эмили в здравом уме и трезвой памяти! И от этого еще больнее. Ее язык и руки связаны. Артур бдит за каждым ее движением.

Нормальный разговор по душам состоится между нами только в одном случае — если мы все выберемся из этого адского серпентария живыми.

Мама. Мамочка. Вдыхаю ее запах, уносясь в далекое детство. То, как пахнет мамина шея невозможно забыть, даже если сотрут память. Как сама жизнь. И мне очень жаль, что я не могу продлить это мгновение. Замедлить ход времени, что неумолимо бежит навстречу огню. Как в сказке «Львиное сердце», где Ми всегда летела к Дэмиану, словно мотылек на пламя. Вопрос о спасении всех нас, уже не стоит. Уверена, если Артур так сильно запугал маму, что ей пришлось разыграть такой жестокий спектакль, к своему плану он подошел с особой тщательностью, просчитав все варианты исходов событий. Цена исходов: чья-то смерть.

Вопрос лишь в том: кто станет жертвой на смертном одре?

— Кажется, я вовремя, мои девочки. Как раз во время милых «обнимашек», — нелепый, немного придурковатый и даже комичный голос, заставляет меня вздрогнуть. Оттенки его тона напомнили мне о Джокере — безумце с расстройством личности.

— Леон будет здесь с минуты на минуту, — я вздрагиваю, не понимая, откуда доносится голос. Артура здесь нет. Создается впечатление, что он вещает из колонок. — Эмили, сделай то, что необходимо, — отдает короткий приказ.

Я не успеваю понять, как это происходит. Ни один мускул не дергается на лице Эмилии, когда она бесцеремонно хватает меня за запястья и нечто холодное с силой сжимает их в свой цепкий капкан. Совсем не материнский жест, не ласковый. Судя по характерному щелчку, я закована в наручники. Сморгнув слезы, опускаю взгляд вниз, разглядывая проклятые железяки на своих тонких запястьях. Они крепко прицеплены к тому самому странному металлическом крюку, что бросился мне в глаза, когда я очнулась. Крупные звенья металлической цепи начинают медленно двигаться, подобно ожившей змее. Услышав отвратительный скрежет, осознаю, что кто-то удаленно запустил механизм уродливого пыточного устройства.

— Мама, нет. Пожалуйста, не надо, — растерянно выдыхаю я, все еще не в силах поверить, что это происходит. Цепь, устрашающе позвякивает, и начинает неумолимо тянуть мои руки вверх. Я сразу понимаю, что меня хотят подвесить на цепи, словно пойманную безвольную дичь.

Мама вновь моргает мне три раза, но легче от этого нихрена не становится. Я в бешенстве! Ярость полыхает кровью, приливающей к щекам и к рукам, в которые до боли врезаются наручники. Еще несколько секунд и мое тело выгибается дугой, подвязанное на цепь. Пальцы моих ног едва достают до пола, я парю в воздухе как балерина.

Господи, что может произойти с малышом в таких условиях, страшно представить. Ведь именно сейчас, тот период, когда плод должен иметь твердый и здоровый фундамент, чтобы продолжить свое существование и здоровое развитие.

Как я хочу его сохранить. Как хочу выжить.

Нужно успокоиться. Нужно доверять… маме.

Я сама виновата, что оказалась здесь.

Не знаю, как справиться с чувством вины, сковавшим сердце. Я в тупике, в ужасе, в безвыходном положении.

Был ли у меня выбор? Рассказать все Леону и сразу потерять маму? Возможно ли выбрать между мамой и любимым мужчиной? Возможно, да… если он тебя не любит. И если Леон останется жив, я буду каждый день видеть одно: как сильно он любит нашего малыша.

Но не меня.

Он всегда будет любить Эмили. Я просто знаю это. Знаю… потому что он так и не сказал мне, что любит меня. Не смог солгать сам себе. Не смог солгать по-настоящему. Да, он потеплел ко мне, но от этого ничуть не легче.

И все же, я не хочу, чтобы Леон умирал. У ребенка должен быть отец. И он должен родиться…

Пожалуйста, Господи. Я ведь не о многом прошу. Просто сохрани жизнь моей семье.

Я знаю: Бог меня слышит, пытаясь противостоять дьяволу. Но его «русская рулетка» беспощадна. Выстрел, рано или поздно произойдет. И судя по раскатистому смеху Артура, зловеще доносящемуся из колонок, сегодня в его барабане пять патронов, а не один.

Но у меня с недавних пор другой Бог.

И имя его Леонель Дэмиан Голденштерн.

Прийти безоружным в место, где тебя гарантированно прихлопнут — идиотизм высшей степени. Только потерявший связь с реальностью психопат мог потребовать выполнения абсурдного условия от человека моего статуса и положения. Власть — сильнейший в мире наркотик, и подобную зависимость не каждый способен вывезти на своих плечах и при этом сохранить хладнокровный ум.

Артур всегда был склонен к разного рода одержимостям. Мстительный, подлый ублюдок, которого я недооценил. Это моя роковая непростительная ошибка, но как бы долго он не готовился к этому моменту, сегодня один из нас умрет, и это буду не я. Уверен, что старший брат считает иначе, но в нашей войне у него нет шансов. Он подписал себе смертный приговор в тот момент, когда решил, что сможет забрать женщину, носящую под сердцем моего ребенка. Когда проник в мой дом и вероломно украл ту, что вернула свет и веру в черное больное сердце.

Артур долгие годы выжидал в тени, прятался как шакал, готовился к нападению, использовав в качестве оружия мою главную слабость — любовь к Эмили. Он каким-то образом узнал, что и у меня есть одержимость, против которой я слеп и бессилен. Тея стала его основным козырем, и он использовал ее схожесть с Ми, чтобы ядовитой змеей пробраться сквозь стены тщательно охраняемой крепости и сделать меня уязвимым, но Артур не мог просчитать одного — Алатея не карающий меч мифологического короля. В древнегреческом языке ее имя означает «истинная». Моя настоящая и единственная. Ради нее я голыми руками разорву родного брата, и никто и ничто не сможет меня остановить.

К тому моменту, как вертолет приземляется на территории Моранов, экстренно составленный план практически готов к воплощению. Я не знаю, что для меня приготовил сумасшедший братец, но в письме Эмили имелись зашифрованные подсказки. Артур безумен и ослеплен достигнутым успехом, рациональным подходом там и не пахнет. Выпущенные черти пошли в пляс, контроль утерян. Чем выше покоренная вершина, тем мощнее ощущения всевластия и несокрушимости. Ошибки неизбежны, когда ты уверен, что мир у твоих ног. Именно на этом я и сыграю.

Вилла Моранов встречает зловещей тишиной. Первое, что бросается в глаза — отсутствие прислуги и охраны. Никто не спешит встречать главного гостя. Значит, можно не беспокоиться, что меня тщательно обыщут, прежде чем пустить внутрь. Тщеславие Артура и его твердая убежденность в то, что он держит меня за яйца, работает против него, как и небольшой кольт за моим поясом, заряженный пулями с газообразным концентрированным меадоном. В распоряжение брата попал образец только одной химической формулы секретного препарата, и, если он попытается воздействовать им на меня, результат будет разительно отличаться от ожидаемого. В моей крови достаточно антидота, чтобы остановить разрушительное воздействие меадона. Для Эмили и Алатеи я тоже захватил по шприцу с блокирующим веществом.

Меня бросает в дрожь от мысли, что мой план мог не сработать, если бы Артуру хватило мозгов подстраховаться и выстроить вокруг вилы эшелоны охраны. В таком случае пришлось бы задействовать альтернативный вариант, но он не менее рисковый, чем этот. В тот момент, когда я толкаю парадные двери, на мои смарт-часы приходит оповещение от Драгона, что группа прикрытия готова начать операцию вторжения в любой момент. Достаточно подать один единственный сигнал, но я не сделаю этого, пока не удостоверюсь, что Тея и Эмили в безопасности. Их жизни в приоритете.

Просторный мраморный холл выглядит необитаемым. Троящееся эхо шагов отлетает от стен, сигнализируя невидимому наблюдателю о моем прибытии. К моему удивлению, глушители связи не активированы даже внутри виллы, что в очередной раз подтверждает безумную самодеятельность Артура. Отсутствие очевидных мер предосторожности вызывает стойкое чувство тревоги. Невозможно просчитать наперед действия сумасшедшего психа, а пока все указывает на то, что он халатно бесстрашен. Не задумываясь о причинах, я прохожу в гостиную, соединенную с холлом декоративной аркой из натурального камня. Плотные задернутые портьеры на окнах создают в помещении мрачный густой полумрак.

Всматриваясь в темноту, я медленно продвигаюсь вперед. Под подошвами скрипят осколки стекла, с каждым шагом очертания обеденного стола становятся более объемными и детальными. Сердце сбивается с ритма, когда я различаю несколько неподвижно застывших на стульях фигур, опрокинутые бокалы и перевёрнутые тарелки. Приблизившись почти вплотную, узнаю чету Моран, свою бывшую жену Келли и ее последнего любовника. Все они абсолютно точно мертвы. Пустые остекленевшие глаза, искаженные леденящей гримасой дикого ужаса лица. Сложно представить, где и как именно они умерли, но, судя по всему, гибель их была бесчеловечной и чудовищной. Артур вдоволь насладился их предсмертными муками, после чего усадил за столом, воссоздав одну из сцен из фильма ужасов: Дом восковых фигур.

— Гребаный псих, — рычу сквозь зубы, обводя взглядом гостиную, замечая скрюченные на полу тела двух горничных, расположенные недалеко от обеденного стола. Девушки явно пытались сбежать, но не успели, а мой братец не стал тратить силы, чтобы убрать за собой. Значит, убийства произошли здесь. — Выходи, Артур! Ты хотел меня видеть. Я здесь, — мой голос гремит под высокими сводами потолка.

Повисшая тягостная тишина внезапно прерывается шелестящими звуками. Периферийным зрением уловив какое-то движение, я резко поворачиваюсь и с содроганием смотрю на скользящее по полу черное змеиное тело. Рептилия поднимает плоскую голову с раздвоенным языком и угрожающе раздувает капюшон. Кобра. Каменею, задерживая дыхание. Любое движение может закончиться атакой смертельно-ядовитой гадины. Артур с детства обожал змей, несколько раз он подбрасывал своих питомцев в мою спальню. Однажды мне даже посчастливилось проснуться в сжимающихся объятиях сетчатого пятиметрового питона. Охрана подоспела вовремя, но я навсегда сохранил ужас тех нескольких минут, в течение которых с меня стаскивали жуткую тварь, ощущение стальных мышц и холодного скользкого тела, железной хваткой обвивающего мое. Питоны не ядовиты, но, вероятно, тот случай повлиял на мое подсознание, и с возрастом годами трансформировался в фобию, связанную с различными ядами.

Потеряв ко мне интерес, кобра лениво уползает прочь. Привыкшие к темноте глаза замечают еще несколько змеиных особей. Их тут не меньше десятка. На столе, на полу, возле мертвых тел. Вопрос о причине гибели Моранов и прислуги снимается с повестки, сменяясь диким страхом.

Что если я опоздал, и Тея…

Нет, Артур слишком жаждет устроить триумфальное шоу. И Эмили писала о выборе, который мне предстоит сделать. Но я не собираюсь выбирать. Кроме Артура, никто сегодня больше не умрет.

Внимательно глядя под ноги, я осторожно покидаю гостиную и двигаюсь дальше, одну за другой осматривая комнаты виллы и почти в каждой нахожу новые виды змей и многочисленные трупы. Теперь понятно, куда делась охрана и обслуживающий персонал. Одно не ясно — змеи не атакуют массово, если их не спровоцировать. Сделав несколько снимков свободно перемещающихся по дому рептилий, отправляю фотографии Драгону. Если что-то пойдет не по плану, нам может понадобиться противоядие. Жизнь укушенного змеей зависит от того, как быстро его подберут от конкретного яда. Счет может идти на минуты. Драгон должен успеть подготовиться, а я буду максимально тянуть время.

Толкнув очередную дверь, с порога понимаю, что оказался там, где нужно. Главная сцена для финального акта обнаружена. Мы в малой гостиной. Я никогда не был на вилле Моранов, но по пути сюда успел изучить план дома и имею четкое представление относительно расположения комнат.

От представшей моему взгляду картины сердце обрывается, а легкие стремительно теряют кислород. Парализующий страх накрывает волной, когда я смотрю в распахнутые глаза Алатеи, подвешенной за наручники на крепленном к потолочному механизму железном крюке. Все остальное меркнет, время останавливается, звуки гаснут. Остаемся только мы вдвоем. И огромный питон, длиной не меньше семи метров, в угрожающей стойке застывший между нами. Змеиные глаза с вертикальным зрачком ввергают в подобие транса, но страх за Тею перебарывает первобытный инстинкт.

В древние времена наши предки почитали чешуйчатых гадов, как своих богов, принося им жертвы. В каждой из религий змеи занимали особое место. В Христианстве Дьявол явился Еве в образе змея, в Буддизме и Индуизме змеи ассоциировались с верховными божествами и их атрибутами, в гностицизме крылатый змей олицетворял Мировой Свет, знание и просветление. У древних Шумеров вавилонская «Змея Тьмы» изображалась в виде дракона, представляющего собой хаос, коварство и порочность, уничтоженные Мардуком — богом Солнца и света.

Понятия не имею какой из религий и мифологий вдохновлялся Артур, но в своем сумасшествии он явно переплюнул наших примитивных предков. Уверен, это тот же питон, что забрался в мою постель, когда я был подростком. Артур тогда с пеной у рта отрицал свою вину, убедив отца, что змея сбежала случайно, потому что он неплотно закрыл террариум. Валентин пощадил питомца старшего сына и спустя несколько лет сослал Артура вместе с его гадами в Азию. Еще одна непоправимая ошибка нашего отца…

— Пожалуйста… не дай ему тебя убить, — отчаянно шепчет Тея.

— Я вытащу тебя, малыш, — обещаю, едва шевеля губами.

В ее обращённом на меня взгляде вспыхивает надежда, уголки рта дёргаются в подобии улыбки. Лихорадочной и болезненной, но подтверждающей незатуманенность сознания Теи. Я боялся, что Артур использует на ней меадон, это могло бы привлечь непредсказуемые последствия для развития ребенка, впрочем, как и весь тот ужас, в который он ее окунул. Ярость и жажда расправы купируют страх, наполняя меня концентрированной ненавистью и смертоносной энергией.

— Не спеши, Леон, — сначала я слышу глумливый голос Артура, а потом наблюдаю его триумфальное появление из боковой двери, ведущей на кухню. — Давно не виделись, брат, — приветствует меня с превосходством в голосе.

За годы, что мы не виделись, Артур изменился, раздался в плечах и заматерел, но его безумный взгляд остался прежним. Отцу стоило сгноить старшего сына в тюрьме, а не прятать на краю света в надежде, что он сам оборвет свою никчемную жизнь, не рассчитывав очередную дозу наркоты. Валентин тоже ошибся, считая Артура слишком слабым, чтобы представлять угрозу для других сыновей.

Питон не реагирует на хозяина, его внимание полностью сосредоточено на мне. Отчетливо понимаю, если шелохнусь, мне конец. Пули с меадоном не остановят рептилию. По крайней мере, не так быстро, а огромные размеры питона в считанные минуты превратят меня в обездвиженное змеиное лакомство.

— Не скажу, что я рад тебя видеть, — рефлекторно сжимаю кулаки. — Убери змею и отпусти Алатею. Незачем вплетать женщину в наши разборки.

— Советую тебе быть аккуратным, прежде чем сделаешь шаг, — предупреждающе скалится ублюдок. — Мой старый друг очень голоден и чувствует исходящий от тебя страх. Сначала он расправится с тобой, а потом придет черед Алатеи. Твоей прекрасной юной жене не привыкать порхать под куполом цирка. Правда, милая? — повернув голову, Артур устремляет на бледное лицо Теи одержимо горящий взгляд. — Это мне ты обязана своей блестящей карьерой акробатки и танцовщицы. Поблагодаришь своего любящего отчима, девочка? Жаль, что мой китайский друг не дожил до этого момента, а он тоже приложил руку, чтобы твоя труппа попала на гастроли в Азию. Помнишь, свою подружку, сорвавшуюся в пропасть? Она не случайно оказалась на твоем месте, но ты же уже помнишь ту нашу встречу?

— Ты заказал мне Леона… — выдыхает Тея. — Заставил поверить, что вылечишь Анну.

— Тогда ты еще считала ее своей матерью, — самодовольно ухмыляется Артур. — Наивная глупая девочка, готовая пойти на все, чтобы спасти женщину, годами внедряющую в твой неокрепший ум нужные мне мысли и идеи. Не в одиночку, разумеется. Ваш семейный доктор Игорь Морозов — один из лучших гипнологов в мире. Был одним из лучших…

— Ты убил Чжоу Шина? — цежу сквозь стиснутые зубы, замечая шевеление под черной тканью, накинутой на огромный стол, над которым покачиваются босые ступни Алатеи.

— Он слишком много знал, — мерзко смеется Артур, разводя руками. — Боюсь, Шин не смог бы держать язык за зубами, если бы все-таки нанес тебе визит. Мы оба знаем, что ты обладаешь особым методом извлечения информации. Меандр был сущей безделицей по сравнению с меадоном. Должен признать, что твои разработки гениальны, брат. Сколько лет ты потратил, чтобы добиться успеха?

— Отпусти мою жену, и я подробно расскажу тебе о каждом этапе, — сдержанным тоном перехожу к торгам.

— Которую из твоих жен я должен отпустить? — насмешливо уточняет Артур, чувствуя себя абсолютным хозяином положения. — Одна уже мертва, а две другие полностью в моей власти, — с этими словами, он сдергает темное покрывало. Растревоженные змеи, кишащие в длинных открытых емкостях, с шипением расползаются по сторонам, свисая уродливыми гроздьями со стола. Это самое омерзительное пиршество в моей жизни. Стол буквально ломится под тяжестью извивающихся скользких чешуйчатых тел.

— Тея, замри. Не шевелись, чтобы не происходило, — твёрдым командным тоном бросаю я, заметив, как одна из змей обивается вокруг лодыжки, задергавшейся в ужасе Алатеи.

Она послушно расслабляет ноги, и черная гадина соскальзывает в шипящий клубок. Физически чувствую, как Тея облегчённо выдыхает, и только после этого делаю глубокий вдох. Питон улавливает движение, дернув плоской сплющенной головой в мою сторону, но в последний момент перед атакой отвлекается на выскользнувшую из-за спины Артура женскую фигуру. Я был слишком сосредоточен на Тее и сетчатом питоне, чтобы заметить ее появление.

— Здравствуй, Леон, — тихий мелодичный и до боли знакомый голос разносится в агрессивно шипящей тишине.

— Ми…это ты? Это, правда, ты? — потеряв дар речи, окидываю взглядом стройный силуэт.

Пепельно-белые волосы собраны в высокую причёску, длинная шея и изящные плечи полностью открыты. Королевская осанка, аристократические черты, высокие скулы, фарфоровая кожа и плотно сжатые полные губы. Ни следов пыток, ни застарелых шрамов, ни каких-либо еще свидетельств измывательств Артура. Ее лицо… Боже, оно почти не изменилось, только отрешенное неживое выражение и потухшие глаза выдают возраст. Она прекрасна, как и раньше, но это лишь оболочка, внутри которой змеится черная пустота. Мое сердце сбоит, обливаясь кровью, изнывая от чувства вины, узнавая и признавая в этой холодной красивой женщине ту, что когда-то безрассудно любил. Любил больше жизни и после самой жизни, что, как я считал, оборвалась по моей вине.

— Я не надеялась снова тебя увидеть, — Эмили проводит тонкими пальцами по светлым волосам, убирая за ухо выпавший локон. Инстинктивно сжимаю в кармане стеклянный шар — символ нашей любви и пережитой боли. Нагревшись в ладони, он становится почти горячим, как кровь, закипающая в моих венах. Аквамариновые глаза Ми что-то настойчиво ищут на моем лице. Возможно, ответ на вопрос: остался ли хотя бы один призрачный шанс для нас двоих?

— Мне так жаль, Ми, — тихо говорю я, первым отводя взор.

— Ты пришел не за мной, — холодно резюмирует Эмили.

Равнодушный лед в ее зрачках и красноречивое подобострастное прикосновение к плечу Артура крушат последние надежды. Ее разум не под меадоном, но полностью подавлен и разрушен мужем. Чтобы я не сказал, она не примет мою сторону, не поможет ни мне, ни собственной дочери.

Но ее письмо…

«Надеюсь, у тебя хватит смелости сделать правильный выбор.

Умоляю, пусть это будет Алатея.»

О каком выборе шла речь? Что она пыталась мне сказать?

Бездушная женщина, стоящая передо мной сейчас, просила бы исключительно за себя, ни словом не обмолвившись о Тее.

Нет, все-таки рано делать выводы. Эмили… та Эмили, которую я когда-то знал, никогда не отвернулась бы от своей дочери, и ее письмо было пропитано теми же чувствами, что испытываю я сейчас. Всепоглощающий страх за жизнь Алатеи и нашего ребенка.

— Видишь, брат, я не такое чудовище, как ты считал, — воспользовавшись паузой, встревает Артур. — Прежде чем ты умрешь, я даю тебе возможность попрощаться со своими женщинами. Пришло время принять окончательное решение, которая из них останется жить, а какая догонит тебя в аду, куда ты скоро отправишься.

— Я заберу обеих, а ад оставлю тебе, — чеканю по словам. — Правь на здоровье, — вытащив из кармана стеклянный шар запускаю его над питоном и тот с грохотом ударяясь о пол скачет в сторону Артура. Он ловит его на лету, победно улыбаясь и в последний раз наслаждаясь своей ловкостью. Огромная змея, среагировав на движение, бросается прямиком на него, и в это же мгновенье Эмили молниеносным взмахом руки впивается ногтями в кожу на шее мужа, пуская кровь.

— Ах ты сука, — свирепо рычит Артур, успев грубо оттолкнуть Ми в сторону, прежде чем мощные челюсти питона смыкаются на его горле, ломая позвонки.

Стальные кольца мгновенно берут в тиски бьющееся в агонии тело, до омерзительного хруста сдавливая ломающиеся кости. Одновременно с этим огромный крюк опускается ниже. Истошно закричав, Тея поджимает ноги, чтобы не коснуться ступнями шипящих змеиных клубков, почуявших всеобщее возбуждение и заметно оживившихся.

— Пульт… Забери, — хрипит Эмили, с трудом поднимаясь с пола. Пошатываясь, она показывает туда, где питомец выжимает последний вдох из своего любимого хозяина.

— Ты в порядке? — с тревогой спрашиваю я, оглядев задыхающуюся Эмили.

— Быстрее, Леон, — торопит она, прикрывая дрожащими ладонями грудь.

Не упуская из виду Ми, я посылаю сигнал Драгону, и в два шага оказываюсь возле обвитого черными жгутами брата. Приложив силы, вырываю пульт из рефлекторно сжавшихся пальцев Артура и, бегло изучив дисплей, поднимаю удерживающий Алатею крюк выше, пока расстояние между ней и кишащими на столе змеями, не становится безопасным.

— Продержишься пару минут? Помощь уже в пути, — запрокинув голову, ловлю ее наполненный ужасом взгляд.

— Мама, мамочка… — рыдает она, из последних сил подтягиваясь на стальных браслетах. — Помоги… Леон, умоляю…

Резко обернувшись, беру в фокус оседающую на пол Эмили и метнувшись к ней, успеваю поймать до того, как она упадет. Удерживая почти невесомую Ми в своих объятьях, отрываю прижатые к груди ладони и рычу диким зверем, увидев на нежной коже кровоточащие ранки от змеиных зубов. Ублюдок толкнул ее прямо на скопление своих мерзких гадов, но она даже виду не подала, что укушена, спрятала свои раны и требовала помочь сначала Тее, не думая о себе.

— Драгон с минуты на минуту будет здесь, — нервно сглотнув, хрипло бормочу я, убирая с ее лица вьющийся пепельный локон. — Его люди предупреждены, у них есть противоядие. Ты выживешь, Ми. Смотри на меня, не сдавайся.

— Смотреть на тебя такое счастье, Дэмиан, — облизав бледные губы, шепчет Эмили, разрывая в клочья мое сердце. — И такое мучение, — Искаженное болью лицо, стремительно бледнеет, а в распахнутых в ужасе глазах горит мольба. — Защити ее, спрячь… Сделай счастливой. Никто… никто кроме тебя не сможет, — губы Ми окрашиваются кровавой пеной, взгляд мутнеет.

— Нет, не смей прощаться, — сжав в ладони слабые пальцы, зарываюсь лицом в волосы на ее макушке.

— Я больше тебе не нужна. Ты пришел за ней… пришел, зная, что тебя ждет смерть.

— Эми…

— Люби ее за нас двоих. Я прощаю тебя, моя любовь. И отпускаю. Мой Дэмиан… — ее прохладная ладонь касается моей щеки. Подняв голову, я смотрю в подернутые пыльной пеленой глаза. — Этот жестокий опасный мир теперь твой, если он все еще тебе нужен…

— Еще минута, Ми. Слышишь грохот? Спецназ уже здесь. Не уходи… — умоляю я.

— Как же больно… — Эмили дергается, по ее телу проходит судорожный спазм. — Как же больно, что ты никогда не любил меня так…, — не закончив, она широко распахивает глаза, чтобы через считанные секунды закрыть их навсегда.

— Прости, Ми. Умоляю тебя, прости…, — прижав к груди белокурую голову, я качаю безвольное бездыханное тело в моих руках до тех пор, пока ее не забирают у меня силой.

Остальные события проносятся, как в наркотическом дурмане. Тею освобождают в бессознательном состоянии и сразу передают в руки медиков, не позволив мне даже прикоснуться к ней. И сейчас это в разы страшнее, чем все, что я пережил несколькими минутами ранее — невозможность дотронуться и убедиться, что она жива и в безопасности, почувствовать тепло ее кожи и поймать губами слабое дыхание. Меня тоже пытаются осмотреть, но я отмахиваюсь от врачей, как от навязчивых мух, не сводя взгляда с мертвенно-бледного лица жены. Если она уйдет, то я пошлю этот мир к дьяволу и отправлюсь за ней в рай. Даже если для этого мне придется взорвать ад и уничтожить каждого демона на своем пути.

— Леон, эй, ты здесь? — опустившись на корточки перед скамьёй в машине неотложки, Драгон щелкает пальцами, привлекая к себе мое внимание. — Тея в норме, слышишь? Она перенервничала, но физически не пострадала. Ребенок тоже в порядке. Все закончилось. Выдохни.

— Эмили? — сфокусировав взгляд на взволнованной физиономии брата, сипло спрашиваю я. Драгон удрученно качает головой.

— Ей было не помочь. Слишком высокая концентрация яда.

— Я даже не попытался…

— Ты бы не успел, — твердо произносит брат. — Я сожалею.

— Анну Граф нашли? — сглотнув едкую горечь, пытаюсь вернуть рациональное мышление.

— Мертва. Выживших нет, Леон. Только ты и Тея. Группа герпетологов[3] все еще занимается зачисткой помещения, но… — тяжело вдохнув, Драг ободряюще встряхивает меня за плечо. — Не знаю как, но ты голыми руками уделал этого ублюдка в логове змей. Не думал, что когда-нибудь это скажу, но я горжусь тобой, брат.

— Эмили мне помогла…

— Неважно, — перебивает Драгон. — Ты совершил невозможное. Твоя жена и ребенок живы. Это единственное, о чем ты должен сейчас думать.

— Артур убил Моранов, — мрачно сообщаю я, хотя это уже наверняка не тайна.

— Знаю, — кивает Драг.

— Я не видел Дилана… среди остальных, — припоминаю я, и содрогнувшись от всплывших жутких образов, перевожу взгляд на Алатею, вокруг которой все еще суетятся врачи.

— Дилану повезло. Вчера он решил заглянуть в местный клуб и, переборщив с алкоголем, загремел в больницу. Это спасло ему жизнь, иначе он бы точно оказался на сборище, организованном Артуром.

— Мораны были в курсе относительно его планов на мой счет?

— Да, — скорбно подтверждает Драгон. — Все кроме Дилана и Келли. Частично они были в теме, знали, что Эмили жива и замужем за Артуром, но в отличие от родителей, прямого участия в воплощении его планов не принимали.

— То есть Мораны изначально знали, что Тея — дочь Эмили? — я догадывался, но в голове не укладывалось, что можно осознанно использовать собственную внучку в своих закулисных играх.

— Помощь в денежных вопросах плюс обещание львиного куска власти, и они продались. Ничего нового, Леон, но никто из них не ожидал, что Артур собирается убрать всех подчистую.

— Ты думаешь, он все равно убил бы Эмили и Алатею? — задумчиво растираю переносицу, с трудом выстраивая мыслительный процесс.

— Уверен в этом.

— Почему не тебя? — спрашиваю в лоб.

— Я думал об этом, — рассеянно признается Драг. — Возможно, в какой-то мере, он считал, что я такой же отщепенец, как он или, что вероятнее, уготовил для меня нечто особенное, но не успел воплотить.

— Ты сообщил правящим семьям о случившемся? — тряхнув тяжелой головой, я резко меняю тему.

— Да, в связи с обстоятельствами голосование отложено на неделю, — отвечает брат. — Тебе нужно восстановиться перед самым важным событием в твоей жизни.

— Не нужно, — решительно говорю я, одномоментно, но не спонтанно и вполне обдуманно принимая самое важное для себя решение. — Я не стану претендовать на трон Апексара.

— Спятил? — отшатнувшись, Драгон рывком выпрямляется. — В тебе сейчас говорят эмоции, Леон.

— Нет, — уверенно возражаю я. — Ты поспешил с сообщением, но, думаю, кое-что еще можно исправить…

Несмотря на количество слуг в нашем доме, я люблю собирать вещи в чемодан для детей и мужа самостоятельно. Для меня это, своего рода медитация — отобрать одежду, закинуть в стирку, аккуратно сложить, распределить, ничего не забыть. Может, я так самоотверженно взялась за это дело, чтобы занять руки и успокоить натянутые до предела нервы.

Три года мы не покидали границ Новой Зеландии. Вылететь отсюда впервые за сорок два месяца — жутко волнительно. Настолько, что я не могу нормально спать, даже после жаркого секс-марафона с Леоном. Говорят, что страсть живет три года, но нас с Лео это точно не коснулось. Темперамент этого огненного льва выдержит не каждая женщина, просто не вывезет, рассыпется и сотрется в пепел. Леон ее сломает… сам того не желая.

Как когда-то сломал мою маму.

Меня сломать не удалось до сих пор. И я не знаю, как объяснить этот феномен, не знаю, почему именно мне удалось приручить зверя, подобрать ключ к его сложному и бескомпромиссному характеру, не способному на полутона и уступки. Категоричность, некий консерватизм, и существование его единственного во Вселенной верного мнения — то, с чем мне пришлось смириться. Возможно, благодарить за это стоит мою «гибкость» — подобно акробатке на арене, я плавно лавирую в потоке его правил и того, что все должно быть так, как решает Леон.

И все же, я рада, что выбрала быть за мужчиной, за мужем. Каждый день я ощущаю, что ради меня и детей, он пойдет по головам, если придется. Он защитит нас, чтобы ни случилось, а случиться с нами может всякое, учитывая наше прошлое и происхождение.

Его сложный и противоречивый характер не способен меня сломать.

Во мне достаточно всего — и мягкости, и твердости. Я гибкая, и знаю, где стоит промолчать, где стоит четко провести границу, а где — приласкать своего грозно рычащего зверя, похвалить, накормить, и даже вылюбить. Как тогда, в машине, когда он был полностью в моей власти.

Складывая в чемодан последнюю вещь, а именно — замшевые мокасины английской марки, светлые брюки и рубашку в винтажном стиле, невольно задумываюсь: зачем все это? Вряд ли нам понадобится такая одежда на райских островах с лазурной водой, но все-таки, свидание на берегу океана в импровизированном шатре, нам не помешает. Леонель Голденштерн торчит мне настоящий медовый месяц! И сейчас, спустя три года на одном месте, бессонных ночей с близнецами, долгого грудного вскармливания, он наконец-то, так близко.

Даже не верится.

Закрывая чемодан, бросаю взгляд на часы: Леон работает до последнего. На данный момент он занимается созданием «The Art Club» — эксклюзивного клуба для бизнесменов, предназначенного для ценителей искусства. Ремонт в будущем строго закрытом пространстве почти закончен, через пару месяцев он соберет в себе австралийских и новозеландских миллионеров, и позволит членам клуба наслаждаться произведениями искусства мирового уровня, участвовать в закрытых выставках, аукционах.

The Art Club также собирается организовывать персональные встречи с художниками, специальные мастер-классы и культурные поездки по самым значимым художественным событиям мира.

Честно говоря, я прекрасно понимаю, что клуб — лишь развлечение и прикрытие для Леона. Они с Драгоном занимаются куда более серьезными проектами вместе, но в подробности он меня не посвящает. Не хочет, чтобы я волновалась, и переживала, что его амбициозные проекты вернут нас к прошлому и сделают участниками «голодных игр» в гонке за власть.

Распрямив невидимые складки на своем шелковом халате, бросаю быстрый взгляд в окно, глядя на вечерний Парнелл, озаренный розовато-лиловым закатным заревом. Этот район, расположенный всего в нескольких минутах езды от центра города, изобилует великолепными особняками, построенными в викторианском и эдвардианском стилях. Широкие улицы, утопающие в зелени древних деревьев, ведут к изысканным домам с аккуратными садами и коваными воротами… я уже привыкла жить в «тихой королевской гавани», но буду рада сменить картинку.

Ты сама захотела именно «эту картинку». Ты сама об этом его просила. То, что он пошел ради тебя на это и отказался стать Апексаром — был огромный шаг с его стороны.

Отправляюсь в спальню детей, с сожалением размышляя о том, что придется прервать их сладкий сон. Аккуратно захожу в минималистичную детскую, где сейчас мирно посапывают наши малыши. Никогда бы не подумала, что стану матерью близнецов, но это случилось. Зато, как говорит Эльза «я отстрелялась сразу, не пришлось два раза ходить беременной», на что я шутливо отвечу ей: «И едва ли не застрелилась».

Юмора ради, конечно. Быть мамой Аарона и Эмилии — большое счастье, и они каждый день учат меня новому, тому, что до их рождения, мне не было знакомо.

Дочку я назвала в честь мамы. Мне хотелось… произносить ее имя каждый день.

— Аарон, просыпайся, малыш, — нежно шепчу я, встав над кроваткой сына. С двумя детьми, правда, не просто. Еще чуть-чуть я не выдержу, и найму няню на постоянную ставку: пока они были маленькие, я сильно параноила и никого к ним не подпускала дольше, чем на три часа. Но сейчас, я чувствую, что готова погасить в себе дикую собственницу и нанять постоянную помощницу. Чтобы вернуться к танцам и акробатике, а точнее, реализовать себя в преподавании, открыть свою школу для детей и подростков.

— Мамочка, — ласково щебечет мой сонный котенок, когда я беру сына на руки, и прижимаю к груди. Слегка покачивая его, глажу по голове и спинке, ощущая, как сердце до краев заливает безусловной любовью.

— Как тебе спалось, сладкий?

— Холосо, — едва внятно произносит Аарон, глядя на меня своими глазами серебристого цвета, который явно позаимствовал в генетическом коде отца. Кажется, Аарон вырастет копией Леона, и будет походить на него также, как я на свою маму.

— Мы сегодня едем отдыхать. Надо разбудить Эми, пойдем ее будить?

Внезапно, мое сердце уходит в пятки. На затылке ощущаю чей-то знакомый взгляд. Следом идет запах его парфюма и кожи. А потом — ощущение тепла мужа, отзывающимся в моем теле покалываниями и горячими вибрациями. Обвивая ладони вокруг моей талии, Леон вкрадчиво шепчет:

— Кажется, я пришел вовремя. А то ты одна не справишься со сборами двоих, — слегка оправдывается муж. — Эмили я разбужу, детка.

— Она папина дочка, — усмехаюсь я, с нежностью наблюдая за тем, как мой красавец — муж, подходит к кроватке дочери. Даже моргать иногда приходится, чтобы убедиться в том, что это не сон. Безупречная картинка из моих мечт — а главное, она правдива, и не является просто картинкой.

Леон замечательный отец. Я даже представить себе не могла, насколько сильно мужчина может любить своих детей. Когда любовь проявляет женщина — это кажется нормой, стандартом, и не вызывает удивления. Но мужчина, проявляющий нежность к своим детям — это особый вид удовольствия, на который я готова смотреть вечно.

И пусть не все так идеально, ведь у нас тоже бывают трудности. Но я точно знаю и чувствую, что дети — которых я подарила Леону уже в очень зрелом возрасте, ценны. Он порой чахнет над их кроватками, как кощей над сокровенным златом, просто глядя на то, как они спят.

Вот и сейчас, он прижимает Эмили к себе с таким выражением лица, словно она — самая большая драгоценность на свете.

— Девочка моя, пора просыпаться. Мы полетим туда, где тебе очень понравится.

— И увидим черепашек? — тихо хныкая, интересуется спросонья Эми.

— Целую стаю, — касаясь носом ее носа, мягко обещает Леон.

Наш частный джет летит над землей, турбинные двигатели завывают, но я не спешу надевать наушники, вдоволь наслаждаясь звуками своего первого полета за последние три года.

— Волнуешься? — Леон замечает, что я нервно заламываю пальцы, и поддевая подбородок, обращает мой взор к себе. Серебристая гладь его глаз действует на меня, как успокоительное. Он мой опиум по венам. В его взгляде всегда царит стальная уверенность.

— Если честно, то да, — выдыхаю я, ощущая, как его палец скользит по моему подбородку. Он ласкает меня костяшкой указательного, словно кошку под мордочкой, и я едва сдерживаюсь от желания замурчать в голос. — Мы не покидали границ Новой Зеландии три с половиной года. Я правда, боюсь. Вдруг нас кто-то найдет? Поймает? Увидит? Узнает, что мы живы? Отследит?!

— Все будет хорошо, Тея. Достаточно прошло времени, чтобы все улеглось. Новый Апексар отлично справляется со своими обязанностями и сохраняет порядок. Я и не думал, что твой дядя так отлично справится с тем постом, ради которого, я шел по головам. Дилану он достался легко, и возможно, в этом и есть его секрет. Для него это — бремя, большая ответственность, а не голодная власть. Корона ему не жмет, а придает сил. Что касается нас… легенда о нашей смерти весьма правдоподобна, нас не ищут, Тея. А даже если это так, то моя охрана отследит любое покушение на нашу приватную жизнь.

— Я за детей переживаю, Леон. Хочу, чтобы их детство было по-настоящему счастливым. Таким, какого никогда не было у меня, — ком в горле мешает дышать, приходится проморгать слезы.

— Так и есть, Тея. Но мы не можем прятаться вечно. Я знаю, как ты любишь смотреть мир. Я хочу подарить его тебе и нашим детям. Три года тишины были необходимы, поскольку они у нас были совсем маленькими. Сейчас, все изменилось. Я и сам чувствую, что засиделся. Не могу писать картины, пока не увижу свою жену в лучших купальниках из ее коллекции на белоснежном пляже, — понижая голос до интимного тона, рычит в мои раскрытые губы Леон.

— Так соскучилась по такому твоему тону, — одобряю я, медленно поглаживая его бедро. — Надеюсь, две няни от Эльзы и Драгона справятся со всеми нашими детьми. Потому что я планирую затрахать тебя так, будто я ни разу не мамочка двух ангелочков, — игриво шучу я, поднимая ладонь выше — к его члену, который намереваюсь погладить через брюки, расстегнуть молнию и добраться до боксеров.

Хорошо, что мы сейчас в приватной кабинке джета. Дети спят в специальных кроватях для полета в другой кабинке. И несмотря на то, что в их пространстве стоит «белый шум», кричать мне не стоит. А так хочется, оседлать своего мужа, объездить, покричать и постонать ему в ухо. Так, чтобы стюардессы и пилоты слышали. Так, чтобы эти длинноногие сучки наконец, перестали смотреть на Леона, как на кусок вкуснейшего швейцарского шоколада. Судя по его плутоватому взгляду — он тоже очень этого хочет.

Облизываю губы, вспоминая, что забыла надеть трусики под длинное платье. Ага, «забыла». Но мне простительно — сегодня первый день моего медового месяца.

— Как тогда? — низким тембром отзывается Лео.

— Я не повторяюсь в своих акробатических номерах, Голденштерн, — перекидывая ногу через Леона, я забираюсь на его бедра сверху. Опустив ладони на плечи мужа, гипнотизирую его взглядом, позволяя ему освободить стоящий колом на меня член из брюк.

— Снова хочешь довести меня до сердечного приступа? — играя бровями, интересуется Леон.

— А что, если да? Ты против? — запуская руку между нашими телами, нахожу горячую плоть и с силой сжимаю, издав стон. Мурашки бегут по коже, из-за того, что мы делаем это в самолете, ощущения накрывают невероятные. Все, как в первые месяцы, когда мы не могли насытиться друг другом. Ощущения ярче, они вспыхивают во мне наркотическим фейерверком и долбаными бабочками, танцующими внизу живота.

Хочу его. Без ума. Без памяти.

— Хочешь, детей без отца оставить? — дразнящим тоном играет со мной Леон, и не менее дразнящим движением члена по моим складкам заставляет меня задыхаться от желания ощутить его твердость внутри.

— Просто тебя хочу. И твой член внутри, — потираясь щекой о его щеку, извиваюсь волной до тех самых пор, пока он не хватает меня за бедра и не опускает на свой поршень. Проклятье, да.

— Какая грязная мне досталась девочка, — прикрывая глаза от наслаждения, хвалит Леон. — И смертельно узкая, черт.

— Мне уже нравится наш медовый месяц, — выдыхаю я, замирая. Едва касаюсь его губ, не спешу двигаться.

— Жалею, что не позволил нам этого раньше…

— Главное, не жалей меня, — начиная объезжать его круговыми и плавными движениями, я ощущаю, как стремительно скручивает низ живота огненным жгутом. — Я тебя не пожалею, сладкий.

— Звучит, как угроза, но вызов принят, — покусывает мою шею, пока я скольжу на его каменной плоти.

— Это только начало. Мало тебе не покажется в нашем первом путешествии с детьми.

— Главное, чтобы я сейчас не заделал нам еще одного ребенка, — усмехаясь, рычит Леон, и взглядом заставляя меня слезть с его бедер и развернуться к нему задницей, до упора вбивается сзади, пока я прижимаюсь грудью к раскладному столику.

Громко вскрикиваю от такого напора и удара его тела по своим бедрам. Черт, я сейчас всех разбужу, и нанесу детям травму.

— Молчи, детка, — он затыкает мне рот тканевой салфеткой, словно кляпом, и начинает вбиваться жестче, наклоняясь над ухом: — Хочу растянуть удовольствие и хорошенько трахнуть тебя, прежде чем мы приземлимся.

В следующую секунду раздается специфический звук и загорается табло «пристегните ремни», а самолет начинает снижение, и я это, черт возьми, прекрасно чувствую.

— Кажется, растянуть не получится, — хихикаю я, и вновь возвращаюсь к сладким ощущениям в своем теле.

Мальдивы оказались такими, какими я их себе и представляла.

Настоящий рай, где время теряет свой привычный ход. Еще с самолета увидела, как воды Индийского океана нежно обнимают белые пляжи, а оказавшись здесь — наконец-то вдохнула легкий бриз, приносящий с собой аромат соленой воды и тропических цветов.

На следующее утро, когда мы вышли на завтрак, расположенный в мини-ресторане для двух наших вилл, впервые увидела всю эту красоту при свете дня. Драгон и Эльза с детьми расположились в соседней вилле.

Красота здесь царит невероятная. Листья пальм создают мерцающие тени на песке, словно сотканные из тысяч мелких жемчужин. Плотная зелень джунглей скрывает экзотических птиц, чей мелодичный щебет наполняет воздух гармонией и умиротворением.

— Вы не выглядите, как люди, прилетевшие аж из Новой Зеландии. Нам из Дубая пришлось лететь всего четыре часа, и мы выглядим хуже, — замечает за завтраком Драгон, когда после всех теплых объятий и приветствий, мы приступаем к долгожданной трапезе. Ох уж эти блинчики с нутеллой — я буду есть вас весь отпуск и забуду о лишних сантиметрах на талии. К тому же, лишние сантиметры на ягодицах Леона очень радуют, и он будет очень зол, если я начну от них избавляться.

— Все потому что вы поделились своими нянями, — бросаю взор в сторону нашей виллы, где за детьми сейчас приглядывает опытная и проверенная няня других Голденштерн.

— Они просто чудо. Оторвали от сердца, — мягко улыбаясь, замечает Эльза. — Если бы я не пообещала вам помощь с нянями, мы бы вас сюда не вытянули. А тебе, нужно научиться доверять людям, Тея.

— С этим, пока трудно.

Я все еще чувствую себя виноватой в смерти мамы. Если бы я тогда… придумала что-то другое, не отправила бы Артуру образец меадона, возможно, все сложилось бы иначе. Если бы собрала пазл в своей голове раньше. Если бы, мама продержалась еще немного… помощь бы подоспела, и у нас была бы возможность ее спасти.

Есть тысячи вариантов событий, как ей можно было сохранить жизнь. И ни один не сбылся. Ее судьба была тяжелой, поломанной, темной… и даже учитывая все это, она не очерствела, не потеряла сердце, и пожертвовала собой, чтобы я жила.

Чтобы жила я и два наших малыша. Несмотря на то, что их отец — и ее любимый мужчина.

Я никогда не избавлюсь от этого бремени. Но, возможно, если все случилось так, как случилось… если мир подарил нам детей, это чудо, то все не просто так.

Возможно, все идет по какому-то божественному плану, управлять которым мы порой не в силах.

В любом случае, ее не вернуть. Никогда. Она останется жить только в моей памяти. Чудесная девочка из «львиного сердца», которая так отчаянно любила, хотела счастья и просто жить. Но она родилась в семье, в которой невозможно «просто». И своей жертвой подарила мне эту «простоту».

Меланхоличное настроение овладевает мной на целый день. Хочется побыть одной, пока Эльза загорает, няни занимаются детьми, а Леон обсуждает последние новости с Драгоном.

Выходя на длинный пирс, простирающийся среди лазурных вод, неспешно бреду по нему, разглядывая небо. Розовые, оранжевые и золотистые оттенки отражаются в спокойных водах лагуны. Все тревоги и заботы постепенно остаются далеко позади, растворяясь в силе природы.

Одно не дает мне покоя: стеклянный шар в виде целого мира, который я нашла в вещах Леона. Я думала, он исчез три года назад, но нет. Или это другой и Леон сделал копию?

— О чем задумалась, детка? — окликает меня муж, догоняя на краю пирса. Оборачиваюсь, разглядывая сосредоточенные на мне черты лица и плавясь, под его сканирующим взором. — Я чуть было с ума не сошел. Встала, ушла куда-то одна… что случилось? Тебе не нравится остров?

— Шутишь? — усмехаюсь я, восхищённым взором оглядывая наше райское убежище. — Все, как в сказке, Леон. Я очень благодарна тебе за все.

— Но…? — подходя ближе, он берет меня за руку, сжимая ладонь.

— Другая сказка не дает мне покоя, — признаюсь дрожащим голосом. Вытягиваю вперед другую руку и демонстрирую ему шар — копию земли. Модель мира. — «Я хочу подарить тебе и нашим детям мир…», — цитирую его я. — Мне ли?

— Тея…

— Это копия, да? Ты сделал копию шара, — едва ли не плачу, ненавидя себя за ревность к собственной маме, которая еще и погибла в муках. Я просто тварь и сука после этого, но не могу справиться с чувствами. Они есть, живут во мне, подобно змеям, превратившими душу в серпентарий. — В сказке говорилось: «Даже смерть не разлучит их».

— Девочка, ты сомневаешься во мне? — Леон прижимает меня к груди, игнорируя небольшую игрушку.

— Нет, я не сомневаюсь в тебе. Это — другое. Много разных чувств… это сложно. Мне очень жаль. Что все так получилось. И мне жаль, что я не услышала ее благословления… не попрощалась. Нормально. Мне жаль, что я забрала у нее жизнь, — шмыгая носом, в конце концов, признаюсь ему я.

— В такие моменты, я отчетливо ощущаю, что ты таки младше меня на двадцать лет, — успокаивает Леон. — Она дала свое благословление, когда спасла тебя, нас, Тея. Поверь, если и есть в мире женщина, с какой она меня хотела бы видеть, то это только ты. Но это неважно, слышишь? Неважно, чего хотела бы она. Прошлое, на то и прошлое, что должно оставаться в прошлом.

— А это тогда? Зачем ты сделал это? — встряхиваю шаром между нами. — Если прошлое должно оставаться прошлым?

— Это не значит, что его стоит обесценивать, — немного подумав, Леон сжимает в своем кулаке шар, предварительно проворачивая его в ладони. — Если бы я не испытал столько боли…за эти двадцать лет. Я бы никогда не смог оценить то, что у меня есть сейчас: ты. Аарон. Эмили.

— Мне все равно грустно. Прости, я иногда, как ребенок, — прижимаясь к нему, всхлипываю в рубашку Леона.

— Ты моя любимая женщина, Тея. Не единственная, кого я любил… да, черт возьми, это так. Но последняя, и единственная, кого я любил так сильно, что сам порой охереваю от способностей своего не самого здорового сердца, — наконец, признается Леон.

Время замирает. Звуки даже исчезают. Три с половиной года я ждала этих слов. Таких простых, как: «люблю», «любимая», «единственная». Может быть, я сплю?

Это место подозрительно сильно похоже на рай.

Я даже теряюсь с ответом, не находя в себе силы повернуть язык. Только жмусь к нему, со всей лаской и любовью, что берегу для него внутри.

— Пришло время придумать новую клятву. Нашу клятву, — продолжает Леон, и я едва ли не задыхаюсь, когда он замахивается и кидает шар в море. Он превращается в круг на воде, а после — навсегда исчезает.

— Давай, — наконец, обретаю способность говорить я. — Какую?

— «Семья — это там, где тебя любят», однажды сказала ты, но для меня эти слова ничего не значили. При всей моей обширной родословной, семьи у меня никогда не было. И целого мира не хватит… я вдруг понял, что даже гребаный земной шар не имеет никакого значения, если ты один.

— Ты запомнил… мои слова, — до сих пор удивляюсь, как много информации способен запоминать его мозг.

Остаться без памяти — точно не про Леона.

— А теперь ты запомни мои, — он вновь поддевает мой подбородок привычным жестом, чтобы заглянуть в глаза, в самую глубину моей души, которую отпустили последние страхи и сомнения. — С тобой я ее обрел. Ты — моя семья, Тея.

— А ты моя, — клянусь в ответ я, прижимая ладони к его сердцу.