Гедрюс Грабаускас, журналист, председатель Социалистического Народного фронта Литвы

В октябре 2018 г. в Литве отмечалось 100-летие Коммунистической партии Литвы (КПЛ). Истоки КПЛ берут начало в конце XIX века. Уже тогда начали создаваться разные группы марксистов, они общались и с марксистами России, Польши. Историю КПЛ можно разделить на несколько этапов. Первый этап – с создания компартии в октябре 1918 г. до осени 1920 г. Второй этап – с осени 1920 г. до конца 1926 г., до военного фашистского переворота в Литве. Третий этап – с начала 1927 г. до лета 1940 г., до падения профашистского режима Сметоны. Следующий этап – установление советской власти в Литве (июнь 1940 – июнь 1941 гг.). Затем были еще несколько этапов деятельности КПЛ.

Еще в конце XIX – начале XX вв. такие левые активисты как Феликс Дзержинский, Винцас Мицкявичюс-Капсукас, Зигмас Алекса-Ангаретис, Андрюс Домашевиячюс и некоторые их соратники создавали в Литве марксистские группы. Эти группы действовали довольно активно, в 1895–1905 гг. их члены подвергались всевозможным репрессиям. 1 мая 1896 г. – это важная дата. В этот день была учреждена партия социал-демократов Литвы (лидеры Андрюс Домашявичюс и Алфонс Моравский). В будущем А.Домашявичюс стал близким сторонником литовской компартии.

Иван Трутнев. «Сцена революции 1905 г. в Вильнюсе»

Революция 1905–1907 г. в Литве показало, что в стране есть немало активных и решительных марксистов. В этих событиях участвовали В.Мицкявичюс-Капсукас (после революции он прошел тюремные «университеты», поскольку с мая 1907 г. до мая 1913 находился в царских тюрьмах. Затем находился в ссылке, откуда бежал в конце 1913 г.), З.Алекса-Ангаретис, Й.Кубицкис и еще большая группа их соратников.

С 1915 г., когда к Литве приближались немецкие оккупанты, в Россию уехали около 300 тысяч жителей Литвы. Немало из них вступали в марксистские группы, активно интересовались левыми коммунистическими идеями. Левое направление приняли и активно действовали поэты, публицисты Ю.Янонис, В.Рекашюс, А.Шлайтас-Регратис. Много литовцев участвовало в Октябрьской Социалистической революции в России. Это В.Мицкявичюс-Капсукас, Р.Расикас, В.Матусявичюс, А.Годляускас, А.Драбавичюте и многие другие.

Надо признать, что сейчас мало кто знает, что ряд очень известных лидеров левых сил родились в Литве. Все-таки чуть больше людей знает, что очень известная анархистка, писательница Эмма Голдман родилась в Литве, в городе Каунас. Важно вспомнить еще двух видных деятелей международного левого движения.

Один из руководителей Коминтерна Осип Пятницкий родился 1882 г. в городе Вилкомир (сейчас Укмерге). Закончил начальную школу, с 12 лет обучался у портного. Осенью 1897 г. уехал жить в Каунас, к старшему брату. Весной 1898 г. вступил в группу местных революционеров и подпольный профсоюз. В апреле 1899 г. уехал в Вильнюс, исполнял обязанности кассира в профсоюзе портных. В 1899 г. и в 1900 г. стал одним из организаторов празднования 1 мая в Вильнюсе. В 1900 г. установил связь с редакцией газеты «Искра». В течение нескольких лет под руководством Ф.Щеколдина занимался организацией сети перевозки газеты в Россию, с этой целью ездил в разные города – Минск, Витебск, Киев и др. В марте 1902 г. он был арестован в Киеве, заключен в местную тюрьму. Находился в одной камере с М.Литвиновым и Н.Бауманом, много читал, изучал основы теории марксизма. 18 августа 1902 г. в составе группы из 11 человек сбежал из тюрьмы и уехал за границу. В дальнейшем прошел еще долгий путь как социалист подпольщик, после революции в октябре 1917 г. занимал важные посты, с осени 1921 г. начал работать в Коминтерне, с 1923 по 1935 г. занимал пост секретаря Коминтерна. Арестован 27 июля 1937 г. и приговорен к высшей мере наказания. Был расстрелян 29 июля 1938 года. Реабилитирован посмертно в январе 1956 года.

Еще один видный деятель международного левого движения, по происхождению из Литвы – это Федор Ротштейн. Он родился в городе Каунасе 26 февраля 1871 года. В возрасте 10 лет с семьей уехал из Литвы, жил в Полтаве. Там состоял в местной группе «Народной воли». Позже уехал в Киев, учился в университете. Осенью 1891 г. решил уехать в Великобританию. Там жил, позже некоторое время проживал в России. Активно сотрудничал в левой прессе разных стран. С 1913 г. постоянно жил в Лондоне, в 1920 г. участвовал в создании Коммунистической партии Великобритании. В декабре 1920 г. переехал в советскую Россию, работал в системе наркомата иностранных дел до 1931 года. Умер в Москве 30 августа 1953 г.

В марте – мае 1918 г. в Литву возвратились К.Пожела, А.Драбавичюте, К.Клорис и другие коммунисты, активные участники событий в России. Они начали создавать ячейки в разных районах Литвы. 15 сентября в деревне Ужубалей (в районе Мариямполе) проходила 1-я конференция КПЛ, в ней участвовали 14 делегатов и 6 гостей. Обсуждались разные вопросы, в том числе подготовка к съезду компартии.

1—3 октября 1918 г. в Вильнюсе прошел 1-й съезд компартии Литвы. В нем участвовали делегаты из разных районов Литвы – из Вильнюса, Каунаса, Укмерге, Шяуляя, Паневежиса, Тельшяя, Йонишкелиса, Мариямполе и других мест страны. Председателем ЦК партии избран Пранас Эйдукявичюс, секретарем Р.Пилерис. Всего участвовали 34 делегата – К.Пожела, А.Драбавичюте, К.Кернович, А.Шепута, Р.Пилерис, Й.Думша, П.Ботирюс, А.Мика, Ю.Мицкявичюс, А.Якшевичюс, Ю.Зонелис, А.Бразджионис и другие коммунисты. В съезде участвовали и шесть гостей, среди них Е.Тауткайте и А.Гедвилайте. В ходе съезда его делегаты подчеркнули основные цели организации – национальное освобождение (от немецких оккупантов) и классовое освобождение (от гнета буржуазии – банкиров, кулаков и дворянства). Конечная цель – создание советской власти в Литве.

Через месяц после съезда произошли очень важные события – 3 ноября в Германии началась революция, через неделю власть кайзера была свергнута. Люди в Литве начали активную борьбу против немецких оккупантов – особенно в районах Кайшядориса, Вилкавишкиса, Алитуса. Эпицентр событий – окрестности Вайсяей и Даугай в районе Алитуса. Местные люди создали отряды, заняли склады, мельницы, изъяли муку и другие продукты, которые оккупанты хотели вывезти из Литвы, арестовали местных жандармов. Скоро сюда прибыли отряды немецких оккупантов. Были убиты местные активисты Ю.Миткус, А.Пранцкявичюс, С.Балнионис, 22 человека арестованы, 7 из них военный суд осудил очень строго – по 10 лет каторжных работ. Кроме того, оккупанты сожгли деревню Гайдуконей, сожгли несколько усадьб в деревнях Паручей, Визгирдоней и других местах.

В этой сложной ситуации с середины ноября до середины декабря 1918 г. в Литву из России прибыли около 40 человек – коммунисты В.Бригман, Р.Расикас, Б.Матусявичюс, Ю.Опанскис, А.Вайнштейн, Т.Визгирдас, Я.Шимелявичюс и др. С конца ноября начали создаваться и боевые дружины – отряды Красной гвардии: в Вильнюсе (командир В.Высоцкий), В Шяуляе (Ф.Балтушис-Жемайтис), в Рокишкисе (командир П.Кирстукас), в Паневежисе (командир П.Жекас) и др.

В ноябре и в начале декабря проходили выборы в советы волостей. Очень удачно выборы прошли в окрестностях Рокишкиса – коммунисты заняли большинство мест в советах волостей Панемунялиса, Южинтай, Сведасай и Обялей. Коммунисты победили и в выборах в советы волостей Швенчёнелей и Аланты, Жеймелиса (здесь очень активно действовали И.Гашка и Й.Бушман). А в Калварии местные коммунисты отказались участвовать в таких выборах, они 11 ноября выбрали местный Совет народных депутатов под руководством З.Алексы-Ангаретиса. Через несколько дней уже было создан отряд народной милиции, а до 25 ноября Совет народных депутатов уже контролировал местную почту, телеграф, мельницу, склады и другие основные объекты. Немецкие жандармы уехали из Калварии.

Одно из главных позитивных моментов, что помогло бороться за советскую власть – это поддержка советской России. Это имело огромное значение, ведь оппоненты – местные политики, буржуазные националисты во главе со Антанасом Сметоной пользовались полной поддержкой крупной буржуазии, прежде всего банкиров и дворянства. Их поддерживали и немецкие оккупанты. Продажная политика А.Сметоны и его коллег была откровенно циничной – так 11 июля 1918 г. было объявлено об учреждении королевства Литвы во главе с королём из Германии фон Урахом (названым якобы Миндаугасом II). Фактически Литве была отведена роль протектората Германии.

8 декабря 1918 г. ЦК КПЛ на своем заседании утвердил Временное революционное правительство: председатель – В.Мицкявичюс-Капсукас, члены правительства – З.Алекса-Ангаретис, П.Свотелис, А.Якшявичюс, К.Циховский, К.Кернович, А.Вайнштейн, С.Дименштейн. 15 декабря коммунисты победили в выборах руководства Совета народных депутатов Вильнюса. В президиуме Совета коммунисты получили 5 мест из 9, председателем президиума был избран П.Эйдукявичюс. В тот же день было распространено обращение ЦК литовской компартии «Против репрессий, против насилия оккупантов!», в котором открыто говорилось: «Станем на борьбу за свободу, за Советскую власть! Долой власть оккупантов! Все на забастовку с 16 декабря! Все на улицы и скажем – долой репрессии, долой насилие оккупантов! Да здравствует Советская власть!».

16 декабря начались забастовки и массовые демонстрации в Вильнюсе и Шяуляе, с 17 декабря – в Каунасе и других городах Литвы. 16 декабря появился и очень важный документ – Манифест о создании Советской власти в Литве. В событиях социалистической революции в Литве важно отметить особую роль Винцаса Мицкявичюса-Капсукаса и Зигмаса Алексы-Ангаретиса. Это была трудная борьба. В этой борьбе за советскую власть погибли коммунисты Едвардас Тичкус, Йонас Пагирис, Юргис Смолскис, Юлюс Зонелис, Йозас Габрис, Стасис Лукшис и много других их соратников. Тут важно конкретно посмотреть, что за события происходили в то время?

В Вильнюсе уже в первые дни 1919 г. происходили очень драматические события. Немецкие части утром 1 января 1919 г. покинули Вильнюс. Этим воспользовались польские националисты, которые начали атаки на советскую власть. В тяжелых боях с поляками 2 января 1919 г. погибли Я.Шапира, А.Ляуданскас, Я.Шимелявичюс, Л.Чаплинский, Б.Вербицкас. Эти 5 коммунаров были похоронены как герои.

Польские националисты не смогли долго удерживать свою власть. Уже 5 января в Вильнюс вошли подразделения Красной Армии: 5-й Вильнюсcкий полк, 1-й и 4-й полки. В Вильнюсе успешно продолжалось создание органов советской власти.

Советская власть была установлена в Шяуляе (руководители местного Совета – Й.Думша, С.Грибас, К.Пожела), Мажейкяе (руководители Ю.Гирдянис, В.Савицкас, Е.Судрабас), в Жеймелисе (руководители И.Гашка, Й.Бушман, К.Балтарагис), в Паневежисе (руководители К.Клорис, И.Олшаускас, А.Бразджионис), в Рокишкисе (руководители Е.Тичкус, В.Башкис, П.Кирстукас), в Купишкисе (руководители В.Рекашюс, П.Паярскис, Ю.Паярскис), в Укмерге (руководители Ю.Пукас, С.Бондарь, А.Шлайтас-Регратис) и других местах Литвы.

10 января 1919 г. в ЦК КПЛ кооптировано еще 5 новых членов, и с этого дня в ЦК было уже 12 членов. Председателем ЦК компартии избран В.Мицкявичюс-Капсукас. Важное событие произошло 29 января, с помощью ЦК КПЛ было создано временное Центральное бюро Союза коммунистической молодежи Литвы (комсомола). В состав этого бюро вошли М.Лицкявичюс, Н.Волов, Р.Антокольский. Коммунисты Литвы послали свои предложения насчет создания Коммунистического Интернационала (Коминтерна), учредительный конгресс которого проходил в Москве 2 марта. КПЛ в этом конгрессе представлял К.Гедрис.

Правительство советской Литвы продолжало работу, в его состав вошли В.Биржишка, В.Белскис, П.Авижонис, М.Сливкин. Для работы в разных должностях принимались и опытные люди, и представители инициативной молодежи. Было сформировано представительство советской Литвы в России, официальным представителем правительства с 24 января 1919 г. назначен Казис Гедрис. Объявлены важные декреты правительства – о равных правах мужчин и женщин, о равных правах всех жителей Литвы, независимо от их этнической принадлежности (это было особенно актуально для евреев, права которых ущемляли и царская власть, и немецкая оккупационная администрация), также упразднено деление по сословным признакам (что долгое время давало привилегии аристократии с титулами – князьям, графам, баронам, дворянству без особых титулов, а также купцам).

С 1 марта 1919 г. был установлен конкретный порядок заработной платы – минимальная зарплата – 600 рублей, максимальная – 2700 рублей. 14 января 1919 г. было выпущено важное постановление правительства – «Декрет о земле». В нем указывалось, что проводится национализация земли и лесов, которые принадлежит дворянству, кулакам, церкви. Не подлежали национализации только собственность малоимущих крестьян и середняков. Действия советского правительства поддерживали и некоторые другие левые организации, в том числе партия социал-демократов Литвы (председатель А.Домашявичюс).

Уже в это время действовали и набирались опыта молодые коммунисты Каролис Диджюлис-Гросманас, Юозас Витас и другие их соратники, в будущем ставшие опытными руководителями КПЛ, затем организаторами советского партизанского движения с 1941 г., видными руководителями компартии и правительства с 1944 г.

Аугустинас Савицкас. «Октябрь в Литве». 1967 г.

Против советской власти стали активно бороться литовские буржуазные националисты, немецкие части так называемых добровольцев и польские националисты. С конца февраля 1919 г. в Жемайтию из Латвии вторглась так называемая «Железная дивизия» (6-й резервный корпус немецкой армии под руководством Р. фон дер Гольца), а в марте начали активно действовать и другие немецкие части – бригада саксонских добровольцев (командир генерал А. фон Омптед) и так называемая «бригада северной Литвы» (командир генерал Ф.Гюндель). Влиятельные буржуазные националисты, кулаки, представители дворянства, тесно связанные с немцами, создавали вооруженные подрывные группы, занимались саботажем, опасными провокациями, нападали и убивали представителей советской власти.

В такой ситуации советское правительство укрепляло оборону, военный комиссар Литвы Р.Расикас проводил совещания, принимались конкретные решения, были назначены и посланы в разные районы страны военные комиссары А.Каросас, К.Хаткевичюс, Ю.Виткаускас, П.Балтрунас и др. С 8 апреля по решению советского правительства на территории Литвы введено военное положение. Создавались дополнительные военные подразделения, в том числе особые отряды (в одном из особых отрядов с врагами боролся и Юозас Витас, который во время гитлеровской оккупации с 1941 г. являлся одним из лидеров антифашистского движения в Литве). В Шяуляе начал создаваться Жемайтийский полк. Командиром полка был назначен Ф.Балтушис-Жемайтис, комиссаром – член ЦК КПЛ С.Грибас. Большую работу в организации обороны советской Литвы выполнял комиссариат Паневежиса. Здесь комиссаром работал Ю.Виткаускас, его заместителями были П.Янушкявичюс и Л.Якавичюс-Летуванис. В Укмерге был сформирован отряд имени Р.Люксембург (командир С.Фирин), в Рокишкисе – отряд под руководством П.Лебедева. В первых рядах вооруженных формирований были литовские коммунисты и комсомольцы. 17 марта из комсомольцев Вильнюса был сформирован отряд имени К.Либкнехта (командир Ю.Грейфенбергерис).

Буржуазные националисты и немецкие интервенты боялись народного гнева. Они начали белый террор: с 13 февраля было введено военное положение в Каунасе и его окрестностях, в районе Мариямполе, а также в районе Алитуса. Начались аресты местных коммунистов и других левых активистов, прогрессивной интеллигенции. Часть из них были убиты. В Мариямполе отряд местных крайних националистов напал на лидеров местных коммунистов Ю.Зонелиса и Ю.Габриса, один из них был убит, другой тяжело ранен. Тяжелораненый Ю.Габрис был отвезен в помещение штаба националистов, там ему отрубили руку и он умер. Затем отрубили руку и от тела уже мертвого Ю.Зонелиса, а после этого тела мертвых коммунистов бросили в реку. Только через месяц соратники нашли их тела и похоронили на кладбище. 7 апреля группа белых карателей недалеко от Паневежиса схватила одного из лидеров местных коммунистов С.Лукшиса, его жестоко мучили и убили. Защитники советской власти решительно боролись с врагами. Так, на окраине города Тельшяй 18 февраля 1919 г. трое соратников – коммунист Ф.Пашкис, комсомольцы Н.Петрушин и С.Штуков – держались до последнего патрона и пали смертью храбрых. 13 июня 1919 г. в городе Вилкавишкис решением немецкого военного суда к смертной казни были приговорены 5 коммунистов из городка Кибартай – А.Тислява, К.Каченаускас, Й.Жюркус, К.Бурайтис, А.Рентелис. Только после решительных протестов общественности вместо смертной казни их приговорили к пожизненному тюремному заключению.

Основными противниками в боях были немецкие военные. Они были хорошо вооружены и многочисленны, в тяжелых боях литовские советские войска потерпели несколько поражений. 11 марта немецкие интервенты заняли Шяуляй, 14 марта – Радвилишкис, 22 марта – Йонишкелис, 24 марта – Пасвалис, а 26 марта они вошли в Паневежис. Но тогда принято решение остановить врага, был создан план действий, прибыло подкрепление: 15-й Латгальский полк, дивизион артиллерии, большие отряды из Купишкиса и Йонишкелиса, основу которых составляли коммунисты. 2 апреля начато наступление на Паневежис. 4 апреля литовские советские войска заняли Паневежис и продолжили наступление. 12 апреля заняли Вабалнинкас, 21 апреля Пасвалис, а 1 мая освободили Йонишкелис.

В апреле все активнее стали действовать и польские националисты. 19 апреля рано утром польская кавалерия под руководством полковника П.Пражмовского ворвалась в Вильнюс и заняла железнодорожный вокзал. Вечером 19 апреля в Вильнюс ворвались и два батальона пехоты, ночью к ним добавился и эскадрон кавалерии. Шли бои в разных местах Вильнюса, решительно город защищали бойцы 153 полка (командир В. Розе), отряд комсомольцев имени К.Либкнехта (вместе с мужчинами отряда город защищали с оружием в руках и немало женщин). Но вечером 21 апреля польские националисты заняли город. Тогда было принято решение созвать разные военные формирования и освободить Вильнюс. Из Укмерге в сторону Вильнюса выступили 5-й и 7-й полки, в Рокишкисе был сформирован отряд коммунистов из 120 человек (командир – П.Федаравичюс, его заместитель Й.Мацияускас). 28 апреля была освобождена Майшягала, 29 апреля – Риеше. 30 апреля советские войска вошли в пригороды Вильнюса. Но польским интервентам удалось отразить нападение. Им помогло то, что у них было значительное превосходство в численности, кроме того, они были лучше вооружены.

Польские интервенты утвердились в Вильнюсе, и начался жестокий белый террор. Были схвачены и расстреляны комиссар народного контроля С.Берсон, профсоюзный лидер П.Раманаускас, комиссар милиции Й.Мацкявичюс. В тюрьмы закрыты сотни коммунистов, комсомольцев и членов их семьей. 5 мая поляки совершили жестокий еврейский погром, убили 12 евреев, сотни ранили, ограбили много домов.

В начале мая в атаку двинулись и немецкие интервенты вместе с военным соединениями буржуазных националистов. На этот раз с воздуха их поддержала эскадрилья немецкой авиации. 5 военных самолетов сбросили бомбы на Укмерге. Вечером 3 мая немецкие интервенты заняли Укмерге.

После того как польские националисты утвердились в Вильнюсе, советское правительство Литвы, ЦК КПЛ и совет Обороны с начала мая начали работать в Минске. Здесь работал председатель правительства В.Мицкявичюс-Капсукас, члены правительства К.Циховский, А.Вайнштейн и другие их коллеги. А член ЦК КПЛ З.Алекса-Ангаретис вместе с группой соратников работал в Даугавпилс, в его обязанности входило поддерживать связи с советским правительством Латвии, он отвечал и за сектор агитации и пропаганды. В Даугавпилсе находилась и редакция издания «Коммунист».

В то время обострилось положение в городе Зарасай и его окрестностях. Это была одна из стратегически важных точек, от Зарасая сравнительно недалеко до Вильнюса и совсем близко до Даугавпилса. А в окрестностях Зарасая было сосредоточено много советских военных. 4 июня произошли важные перемены – на собрании местных коммунистов был создан новый ревком в составе трех членов. Ими стали Ю.Озарскис (председатель), Й.Груодис и И.Левин. Поскольку имелись большие проблемы с питанием военных, ревком принял решение о реквизиции продуктов питания. Так проблема с продовольствием была быстро решена, военные начали получать нормальный паек хлеба, рыбы и других продуктов. Были созданы и группы Чрезвычайной комиссии, которые эффективно боролись с саботажем и другими негативными явлениями.

В это время ЦК КПЛ принимал важные решения насчет подпольной работы на тех территориях Литвы, которые уже заняты врагами. Кроме того, предпринимались конкретные действия для усиления связи с прогрессивными немецкими военными («спартаковцами» и др.). С ответственными заданиями на оккупированные территории были посланы А.Драбавичюте, В.Ясайтис, А.Якшявичюс, Й.Думша, К.Пожела и др.

Немецкие солдаты-«спартаковцы» помогали разными способами: они собирали важные данные и передавали их советским военным, передавали оружие, распространяли агитационные прокламации. Когда их действия засекали, они иногда переходили на строну советских войск (так поступили Адолф Шель, Фридрих Шредер, Ханс Бекер и еще некоторые их коллеги). Были и случаи, когда «спартаковцы» агитировали своих друзей и переходили на советскую сторону целыми группами – так Курт Леске и Карл Ремер уговорили вместе с ними перейти линию фронта еще 8 немецких солдат. 21 июня в Шяуляй из Гамбурга прибыли 60 «спартаковцев» с 3 бронемашинами. Они напали на местную тюрьму и освободили всех политзаключенных.

Буржуазные националисты и немецкие оккупанты и дальше опирались на белый террор. Были убиты активные коммунисты С.Грибас (Шяуляй), В.Башкис, Й.Виткаускас (Паневежис), П.Мейлус, В.Климашевский (Укмерге), П.Стрепейка, К.Балтарагис (Йонишкелис) и еще много их соратников. Среди них были и коммунисты, комсомольцы, и члены их семьей, и представители прогрессивной интеллигенции, и люди, которые хотя и недолго работали в органах советской власти. Особо жестоко действовал отряд В.Григалюнаса-Гловацкиса в окрестностях Рокишкиса (их так называемый «военный суд» осудил на смертную казнь свыше 100 человек), отряд П.Плехавичюса в Жемайтии (только в период с февраля по июнь 1919 г. каратели этого отряда убили свыше 70 человек), буржуазные националисты в окрестностях Йонишкелиса (убили около 30 человек).

Проводились и такие «Варфоломеевские ночи» – за одну ночь в городке Жеймялис убили 7 человек, в том числе члена местного Совета Б.Вайчюлиса, милиционеров И.Мартинайтиса и К.Купчюнаса. А их дома ограбили и подожгли. В районе Укмерге очень активным карателем был и ксендз городка Пагиряй Р.Каминскас. По его указанию схваченный член отряда имени Р.Люксембург В.Войцеховский был привязан к дереву и сожжен. 8 июля отряд белых окружил деревню Сувеко (25 км от Зарасая). Они схватили местного коммуниста К.Наркявичюса и проживавшего у него профсоюзного деятеля из Рокишкиса С.Ашмонайтиса – они были расстреляны. Тогда они выгнали всех жителей деревни из своих домов, и подожгли. Вся деревня была сожжена.

В конце июля – начале августа в окрестностях Зарасая проходили ожесточенные бои. Противники посылали в бой все новые военные формирования, они были хорошо вооружены, поскольку получили от немцев много военной техники, в том числе артиллерию, много пулеметов. 25 августа советские войска покинули Зарасай и отступили на территорию Латвии. Вся территория Литвы уже находилась под контролем белых. Хотя борьба за советскую власть была проиграна, но советские идеи и дальше активно распространялись в Литве. А многие коммунисты, прошедшие серьезное жизненное обучения в революционных событиях 1918–1919 гг., впоследствии стали крепкой опорой литовской компартии. Среди них К.Пожела, Ю.Грейфенбергерис, И.Гашка, П.Паярскис, К.Диджюлис, К.Гедрис, А.Каросас, П.Ботирюс, Ю.Витас и многие другие.

В первой половине 1920 года по Литве прокатилась новая волна белого террора. Вооруженные отряды крайних националистов под руководством П.Плехавичюса, В.Григалюнаса-Гловацкиса, Ю.Шараускаса и других карателей, с января 1920 г. вели настоящую охоту на коммунистов, членов их семей, других жителей Литвы левой ориентации. Их убивали, некоторых сажали в тюрьмы и держали там в тяжелых условиях. В феврале 1920 г. в Каунасе вспыхнуло восстание солдат. Очень плохое питание и тяжелые условия проживания вынудили солдат к восстанию.

Они создали солдатский комитет и выдвинули конкретные требования, а когда офицеры попытались их репрессировать, те арестовали офицеров и потребовали от военного руководства выполнить их требования. Против восставших солдат были посланы другие военные части, в боях погибли 8 солдат, много ранено. Каратели одержали победу. По решению военного суда был расстрелян председатель солдатского комитета Пятрас Мицкелюнас и его соратники Д.Визгирда, Б.Канишаускас, М.Кушнер. Еще 23 солдата осуждены – им дали от 2 до 10 лет тюремного заключения.

В Жемайтии жестокие репрессии продолжал отряд белых карателей, которым командовал П.Плехавичюс. Так 12 марта 1920 г. у деревни Милашей рядом с городком Ретавас карателями из этого отряда был смертельно ранен Владас Рекашюс, поэт и первый секретарь Тельшяйского парткома КПЛ. Он умер через сутки – 13 марта. Белые каратели схватили М.Юргайтене – родственницу известной левой активистки А.Юргайтене. Пожилую 77-летню женщину три месяца держали закрытой в подземелье, часто били. Возможно, она там бы и умерла, но о таких экзекуциях узнали в Каунасе и дали указание отпустить старушку.

В 1921 г. военные суды продолжали расправы над коммунистами. Так, в марте был расстрелян коммунист из Вилкавишкиса А.Манелис, в июне – активный коммунист из Купишкиса П.Варкалис. В июне-августе 1921 г. были проведены массовые аресты коммунистов – так в Каунасе в тюрьму заключены Б.Леонас-Пушинис, Й.Кубицкис, П.Шапарас и еще несколько их коллег, прошли аресты коммунистов и в Паневежисе, Укмерге, Шяуляе и других городах Литвы. В 1921 г. суды осудили 123 членов литовской компартии.

С осени 1920 г. деятельность КПЛ в Литве все более налаживалась. 1920–1922 годы – это фактически переходный период к систематической подпольной деятельности КПЛ. Основные фигуры компартии в то время – К.Пожела, Ю.Грейфенбергерис, Й.Кубицкис, И.Гашка, П.Шапира, З.Валайтис, П.Вилунас, Б.Леонас-Пушинис и еще несколько их коллег.

10 октября 1922 г. состоялись выборы в первый Сейм Литвы. В них участвовали и представители компартии. Был создан так называемый список «куопининкай». В Сейм Литвы попали 5 его представителей – К.Доминас, Й.Кубицкис, К.Матулайтис, П.Вилунас и Е.Шабанене. Это очень не понравилось лидерам крупных буржуазных партий. Они всячески мешали членам Сейма коммунистам, а в апреле 1923 г. все они были арестованы. Вместе с ними были арестованы еще свыше 120 человек-активистов «куопининков» – членов компартии, комсомольцев, профсоюзных активистов. Против 92 из них начали уголовное дело о якобы антигосударственной деятельности. Расследование было долгое, и судебный процесс начался только в апреле 1926 г. Процесс закончился в июне 1926 г., все были оправданы.

Политический процесс – «дело куопининку» – вызвал большой резонанс. Последние речи обвиняемых вышли как отдельное издание и были очень популярны среди народа. Вот фрагменты последних речей. Людас Адомаускас: «Наша идея – власть трудового народа в каждой стране. Мы должны выбрать в Сейм тех, кто, несмотря на жестокое преследование, идет вперед с красным флагом. Ведь красный флаг – это символ рабочего движения». Игнас Гашка: «Я участник революции 1918–1919 гг. в Литве. Я горжусь этим. И я открыто говорю – я сторонник советской власти. Что же касается обвинения, то могу сказать, что обвинительный акт глупый и сфальсифицированный. Это подлог, это дело рук фашистской разведки». Пранас Вилунас: «Нас обвиняют, что якобы мы враги Литвы. Это вранье! Мы за Литву! За Литву, которой управляет народная власть. Мы твердо против того, что Литва продается польским империалистам, немецким империалистам!»

С июня 1926 г. в Литве начались постепенные прогрессивные перемены. Это связано с тем, что в выборах Сейма Литвы победили социал-демократы и партия ляудиников, президентом страны выбран довольно умеренный и прогрессивный политик К.Гринюс. Из тюрем выпущено большое количество политзаключенных, начаты реформы – уменьшилась власть военных комендантов, изменены некоторые законы, связанные с печатью, издательской деятельностью. Планировалось сократить число высшего военного руководства. Из тюрем вышло и большое количество членов компартии, комсомольцев и других левых активистов. Они проводили все более открытые собрания, митинги, пикеты, активно участвовали в профсоюзной деятельности. Этим были недовольны реакционные офицеры, лидеры националистической партии – Союза таутининков и часть влиятельных членов партии христианских демократов. Они вели тайные переговоры насчет свержения власти насильственным путем.

17 декабря 1926 г. в Литве произошел военный фашистский переворот. Военные заняли основные учреждения власти, арестовали президента К.Гринюса и некоторых других руководителей Литвы. Офицеры фашистского толка – такие как П.Плехавичюс и ему подобные – передали власть А.Сметоне и А.Волдемарасу. Начался мрачный период истории Литвы.

После переворота очень многое изменилось в деятельности литовской компартии. Главное, что партия выдержала грозное испытание. В периоде 1926–1940 гг. в деятельности. КПЛ отличились А.Снечкус, К.Диджюлис, Ю.Стимбурис, М.Шумаускас, П.Паярскис, И.Мескупас, М.Мешкаускене, Х.Каплан, Ф.Крастинис, Ю.Гарялис, Й.Вилджюнас, Б.Леонас-Пушинис, Ю.Комодайте, К.Прейкшас, И.Гашка и еще некоторые их коллеги.

Сразу после военного переворота начались массовые аресты членов КПЛ, комсомольцев, лидеров профсоюзов. Некоторые из них были преданы военным судам. 10 дней спустя после переворота, 27 декабря 1926 г., в Каунасе были расстреляны 4 коммунара – Каролис Пожела, Казис Гедрис, Юозас Грейфенбергерис, Раполас Чарнас. По решению военного суда они осуждены на смертную казнь якобы за подрывную деятельность. У них на таком «суде» не было даже адвокатов. Это было жестокая расправа с лидерами КПЛ. И тем самым конкретный показатель, что после военного переворота к власти пришли такие люди, которые намерены расправиться не только с КПЛ, но и с другими прогрессивным силами Литвы.

Подписание министром иностранных дел Литвы Ю. Урбшиком советско-литовского договора о передаче Литовской республике города Вильно и Виленской области. На снимке: И.В. Сталин, В.М. Молотов, В.П. Потемкин, К.Е. Ворошилов, А.А. Жданов и представители правительственной делегации Литвы, 10 октября 1939 года

Ширма демократии была брошена в яму, весной 1927 г. новые власти – так называемый президент А.Сметона и его соратники – совсем разогнали Сейм. Была запрещена не только компартия, комсомол и левые профсоюзы, но и много других политических и гражданских организаций. Военные коменданты имели право задерживать людей и отправлять в концлагеря без решения суда.

Два соратника 4 коммунаров – П.Гловацкас и Ф.Абрамавичюс – были осуждены таким наказанием, как пожизненное тюремное заключение. Они в тюрьме реально находились до лета 1939 г., когда они были амнистированы. А в период 1928–1933 гг. в тюрьмах и концлагерях умерло много представителей КПЛ – К.Крастинайте, И.Лаукайтите, Х.Баратинскас и др. Но жестокое преследование не сломило коммунистов. Тут надо вспомнить последние слова 4 коммунаров – то, что они написали в предсмертных записках. К.Пожела: «Друзья, я работал сколько мог и умираю за нашу общую цель. Умираю за большое дело. И вам говорю – работайте, боритесь до победы!». К.Гедрис: «Сегодня я говорю вам, дорогие друзья, последнее слово: я свой боевой путь за правду закончил. Военный суд приговорил меня к расстрелу, и это скоро произойдет. Я умираю с надеждой, что победа приближается. Я иду под расстрел смело и твердо. Будьте и вы друзья, смелыми и твердыми».

В России же в период 1926–1940 гг. активно действовали коммунисты В.Мицкевичюс-Капсукас, З.Алекса-Ангаретис, Ю.Озарскис, Е.Тауткайте и некоторые другие их соратники. Их роль очень важная, поскольку члены литовской компартии часто приезжали в Россию на официальные мероприятия, на совещания, обучались в России, проходили лечение. Именно проживающие в России члены КПЛ и занимались вопросами практической помощи литовским коммунистам и комсомольцам

Кто из беспартийных активно поддерживал деятельность КПЛ? Особенно следует отметить таких людей как Андрюс Домашевичюс и семья Яцовских. Правда – постепенно члены семьи Яцовских вступили в компартию, Александр Яцовский в 1942 г. погиб в борьбе с фашистами как советский партизан.

Роль Антанаса Снечкуса (1903–1974) в истории литовской компартии особая. Он стал одним из лидеров КПЛ в трудный период жестоких репрессий – с 1927 г. О нем тогда мало знали более опытные товарищи, такие как К.Диджюлис, Ю.Стимбурис, Х.Каплан и др. Приехав в Каунас 27 декабря 1926 г., сразу после нового года – 6 января 1927 г., он был кооптирован в состав ЦК и выбран секретарем ЦК, ответственным за агитацию и пропаганду. Как такой молодой человек стал одним из основных лидеров КПЛ?

Родился А.Снечкус в деревне Бублелей (это в Сувалкии, в районе Шакяй). В 1915–1918 гг. вместе с семьей жил России. Большое впечатление на Антанаса оказали революционные события 1917 года. Он вернулся в Литву, летом 1920 г. вступил в компартию. Был активистом, его арестовали, затем выпустили из тюрьмы, но поскольку грозил возможный 10-летний срок, он с помощью К.Пожелы уехал в Россию. Там учился и работал. С начала 1927 г. Антанас успешно действовал как организатор и идейный лидер. Фашистская разведка вела слежку и 7 апреля 1930 г. А.Снечкус был арестован. Вместе с ним в Каунасе арестованы и его соратники П.Янкаускас и Й.Касперайтис. 26 февраля 1931 г. военный суд осудил А.Снечкуса, вердикт этого имитационного суда такой – 15 лет тюремного заключения. На суде А.Снечкус открыто заявил, что является членом компартии. В октябре 1933 г. произошел обмен заключенными между Литвой и СССР, из тюрем Литвы выпущены 24 коммуниста, в том числе и А.Снечкус. С конца 1933 г. А.Снечкус работал в Коминтерне, кроме того, преподавал в международной школе имени В.Ленина. В мае 1936 г. Антанас Снечкус приехал в Литву уже как первый секретарь ЦК КПЛ. Он успешно действовал как организатор и как творческий человек – много писал, готовил статьи и другие информационные материалы. А.Снечкус был лидером КПЛ до 1974 г. – до самой своей смерти.

Пятрас Паярскис (1893–1942) – участник социалистической революции 1917 г. в России. Вернулся в Литву в мае 1918 г. Создавал коммунистические ячейки, был активным участником революции 1918–1919 гг. в Литве, одним из лидеров Совета народных депутатов в Купишкис. В 1920–1940 гг. отличился как один из самых активных членов литовской компартии. Его преследовали, закрывали в тюрьмы и концлагеря. В июне 1941 г., когда немецкие оккупанты напали на Литву, уехал в Россию. В марте 1942 г. прибыл в Литву в составе группы советских партизан под руководством И.Мескупаса-Адомаса. Героически погиб в районе Биржай в бою с врагами.

Мотеюс Шумаускас (1905–1982) – член КПЛ с 1924 г. С 1928 г. – секретарь подпольного райкома компартии. Отличился как смелый и ответственный активист. Закрывался в тюрьмы, в том числе отбывал 6-летнее заключение. Его решительную позицию показывают слова, которые он сказал после длительного заключения: «У меня не было сомнения, что после тюрьмы у меня есть только один путь – и дальше в рядах компартии бороться против фашизма, за победу социализма в Литве».

Юозас Стимбурис (1889–1976) был одним из лидеров КПЛ, по возрасту – из группы коммунистов более старшего поколения. Он родился 1889 г. недалеко от Тауенай, это в 16 км от города Укмерге. Прошел путь от батрака до рабочего в порту и на заводах в России, служил в армии. Воевал с немцами. Участник революции 1917 г., после революции помогал ЧК, боролся с врагами революции. Затем работал железнодорожником. В мае 1921 г. вернулся в Литву, здесь включился в деятельность КПЛ. Ездил в Россию, участвовал в мероприятиях компартии. 10 лет провел в тюрьмах и концлагерях.

Литовские коммунисты приезжали в Москву и другие города советской России. Там члены КПЛ участвовали в разных мероприятиях, слушали и лекции Пальмиро Тольятти, Мориса Тореза, Георгия Димитрова и других лидеров международного коммунистического движения.

В 1920–1935 гг. в Литве сформировалось типичное сословное общество. Около 2 процентов жителей Литвы были очень богатыми, это офицеры высшего ранга, крупные политики, банкиры, крупные кулаки, новое дворянство. Около 15 процентов жителей Литвы принадлежали к среднему классу, а остальные жили довольно бедно или совсем за чертой бедности. Кроме того, на ситуацию в Литве подействовал мировой финансовый кризис. Кризис на себе почувствовали жители деревни. В 1935–1936 гг. вспыхнуло восстание крестьян в Сувалкии. Крайне жестокое подавление восстания, когда против мирных граждан посылались усиленные отряды полиции, которые в деревнях расстреляли 3 человека, нескольких тяжело ранили (один из них умер в больнице), и то, что 6 организаторов восстания были казнены (пять расстреляны, а А.Маурушайтис отравлен в газовой камере), – все это сильно повлияло на позицию представителей прогрессивной интеллигенции. В тюрьмы были брошены сотни участников восстания, в том числе и некоторые члены литовской компартии, комсомольцы. Люди начали понимать, что это – варварские дела главарей жестокого режима. Так писатель Людас Гира признался, что после подавления восстания в Сувалкии окончательно понял, что режим Сметоны – это антинародный фашистский режим.

Члены КПЛ и комсомольцы и дальше были жертвами нападений и жестоких репрессий. Так 26 февраля 1938 г. агенты фашистской разведки в Каунасе убили лидера местного комсомола Аделе Шиаучюнайте. В апреле 1938 г. в тюрьме города Шяуляй умер комсомолец Бронюс Григас. 4 июня 1940 г. в тюрьме Каунаса умер один из лидеров КПЛ Юозас Гарялис. Это только несколько примеров, как про фашистский режим обращался с левыми активистами.

В период с 1930 по 1940 гг. постепенно связи с КПЛ наладили и многие представители прогрессивной интеллигенции: Антанас Венцлова, Пятрас Цвирка, Саломея Нерис, Костас Корсакас, Юозас Мозелис, Валис Драздаускас, Юстас Палецкис и некоторые другие писатели, публицисты, журналисты, поэты, художники.

Победа социалистической революции в Литве летом 1940 г. – это было очень радостное событие. А.Сметона сбежал в Германию, из тюрем выпущены политзаключенные, начались реальные перемены в жизни народа. Жаль, что это продолжалось только год, затем начался период больших испытаний.

22 июня 1941 г. гитлеровские немецкие войска напали на Советский Союз. Начало оккупации в Литве было драматическое. Советский актив, коммунисты, комсомольцы вместе с советскими военными подразделениями спешно покидали Литву. Но много коммунистов, советских активистов и членов их семьей не успели уехать. Немецкие оккупанты и их пособники начали охоту против них – были арестованы и расстреляны Людас Адомаускас, Витаутас Монтвила, Винцас Грибас и много других коммунистов, комсомольцев, представителей прогрессивной интеллигенции.

В борьбе с оккупантами погибли партизаны, члены литовской компартии Пятрас Паярскис, Ицикас Мескупас-Адомас, Александр Яцовский, Каролис Петрикас, Юозас Витас и много их товарищей. Вот Ю.Витас руководил одной из самых крупных подпольных организаций, был выдан предателем, арестован в июне 1943 г. и через месяц казнен. Хотя в Литве улицы имени Ю.Витаса в 1990–1991 гг. были упразднены, именем Ю.Витаса названа улица в российском городе Орле. Его именем названо и местное железнодорожное депо.

Анна Луиза Стронг (между 1896 и 1902 гг.)

Некоторые партизаны еще летом или в начале осени 1941 г. погибли целыми группами. Так в конце августа 1941 г. в районе Игналины, у озера Луодо погибла группа из 5 партизан, которой руководил Винцас Шюпинис. Шестой член этой группы – А.Слапшис был ранен, схвачен гестаповцами и вывезен в Каунас. Там его допрашивали, хотели уговорить перейти в другую сторону – служить оккупантам. Но опытный подпольщик, прошедший через суровые испытания еще во времена сметоновского режима (он подвергался обыскам, отбывал заключение в тюрьмах, концлагерях), не согласился продать друзей и служить врагу. 13 декабря 1941 г. трое партизан, все опытные коммунисты-Албертас Слапшис, Алфонсас Вилимас и Владас Баронас были публично повешены в Каунасе.

Много советских партизан успешно боролись и дождались победы – М.Шумаускас, Г.Зиманас, Й.Вилджюнас, С.Ваупшас, А.Булота, С.Апивала, А.Ковнер, И.Арад, М.Корчак, С.Гинайте и др. Создавались партизанские отряды – «Гражинос», «Бируте», «Бичюлис», «Смерть оккупантам» и др. Их костяк составляли коммунисты и комсомольцы.

Во время оккупации одно из самых жестокий явлений – это Холокост. На территории Литвы Холокост был особенно жестокий, было истреблено 95 процентов евреев Литвы (около 230 тысяч человек). Уже с 24–25 июня 1941 г. в Каунасе начались массовые убийства евреев, местные буржуазные националисты их стреляли, вешали, убивали топорами. Доходило до варварских преступлений-так на окраине Вильямполе бывший лейтенант сметоновской армии В.Виткаускас-«Сайдокас» схватил известного раввина Залмана Осовского и топором отрезал ему голову. В Жемайтии, в городке Плунге, один из лидеров литовских фашистов – Йонас Норейка по кличке «генерал Ветра» провел акцию массового истребления местных евреев – по его приказу были расстреляны свыше 2000 евреев. С первых дней немецкой оккупации в Трошкунай и других городках района Аникшей евреев жестоко убивали местные фашисты А.Случка-«Шарунас», А.Старкус-«Монте» и их подельники. Много евреев были закрыты в гетто.

Постепенно некоторые евреи покидали территории гетто и вступали в отряды советских партизан. Среди них Фаина Бранцовская (она до сих пор живет в Литве. Неофашисты ей угрожают и всячески унижают её), Йосиф Меламед (он и группа его соратников проделли большую работу в исследовании преступлений Холокоста) и Ицхак Арад (тоже занимался исследованиями Холокоста и других нацистских преступлений, написал на эту тему несколько книг).

Гитлеровские оккупанты и их местные пособники часто истребляли местных жителей семьями. Вот примеры: в районе Купишкис в апреле 1942 г. гестаповцы расстреляли семью Лапенисов из 4 человек – за то, что один из членов семьи нашел парашют советских партизан и принес его домой, при этом не сообщил о находке оккупантам. 5 апреля 1944 г. немецкие оккупанты окружили дом в Каунасе. Там спрятался и работал с радиостанцией советский партизан Ю.Алексонис. Смелый партизан погиб в бою, тогда гитлеровцы расстреляли собственника дома Юозаса Обелениса вместе с семьей – женой и двумя дочками.

С мая 1944 года началось освобождение Литвы. До конца 1944 г. была освобождена почти вся территория Литвы. Наконец закончилась кровавая эра фашизма на территории Литвы.

Жильвинас Буткус, современный литовский историк, автор книги «Окровавленная Литва», фрагмент которой публикуется в этом сборнике

Для правильной оценки событий в Литве во время Великой Отечественной и после нее сначала надо ознакомиться с положением Литвы до восстановления в ней советской власти.

Литва 1930-х была небольшим краем, управляемым буржуазной диктатурой, с типично нищим большинством и богатым меньшинством. Яркое классовое размежевание, пышные апартаменты дворян и фабрикантов, нищета промышленных и сельских рабочих и 200 тыс. безработных было реальностью нашей страны. Вот как 12 января 1931 г. положение промышленных рабочих описало буржуазное издание «Лиетувос жиниос»:

«Может быть, некоторых и можно убедить в том, что в Литве действительно хорошо жить всем. Но ошибкой было бы оценивать экономическое благополучие по строящимся большим домам и полным людьми кафе, ресторанам и кинотеатрам. Правда, мы имеем такой слой населения, который не стесняется в средствах, но, посмотрев на то, каким образом эти деньги были получены, я не чувствую радости. Хотя крепостничества старого типа в Литве уже давно нет, все-таки часто можно увидеть характерные признаки современного крепостничества. Теперь место старого дворянина занимают синдикаты фабрикантов, нечеловечески эксплуатирующие рабочих и потребителей.

Чтобы доказать этот факт я возьму лишь фабрики папирос и табака. Эта промышленная отрасль в Литве хорошо развита и дает большую прибыль. Но давайте посмотрим, как в этих предприятиях оплачивается труд рабочих, особенно женщин. Работающие женщины в день получают 3 лита, а календарный месяц имеет 25 трудовых дней. Таким образом, женщина получает 75 литов. Из этих денег отчисляется в больничную кассу, всякие штрафы и, наконец, выплачивается около 70 литов. Это ещё «хорошая» зарплата. Многие женщины получают меньше 3 литов в день. Кроме этого, они работают не регулярно. Фабриканты принимают их как временных рабочих, и часто, спустя около 3 месяцев, их увольняют, чтоб не выплачивать им компенсации. От других женщин даже с самого начала, принимая на работу, берется подпись, что они, при увольнении с работы, не будут предъявлять никаких претензий по поводу компенсации.

70 литов – это сумма, с которой работающая женщина должна прокормиться, одеться и получить крышу над головой не только себе, но часто и содержать семью из 2 или 3 человек. Прожиточный минимум в ноябре 1930 г. одному взрослому человеку составлял 91,68 лита; семье из 2 человек – 153,13, и семье из 5 человек – 266,56 (Статистический бюллетень № 12 прошлого года). Статистическое бюро очень скупо подсчитало прожиточный минимум, но он значительно превышает фактическую зарплату работающей женщины. Таким критическим материальным положением рабочей женщины пользуются разные деляги, нанимая красивых девочек для некоторых «услуг», и платит им месячную зарплату. Не думайте, что это большая зарплата: она не достигает даже 50 литов в месяц, так как есть большой выбор.

Нельзя спокойно пройти и мимо санитарных условий, в которых работают люди в предприятиях. Нет даже кипяченой воды для питья работающим женщинам, а полотенца, которыми после работы женщины вытирают руки, ничем не отличаются от грязнейшей тряпки. Когда приходит городской санитарный врач осмотреть предприятие, его не пускают внутрь без разрешения владельца табачной фабрики. А пока последний даст разрешение врачу войти в фабрику, уже и чистые полотенца появятся и пр. Одна более смелая работница, чтоб доказать санитарному врачу, какие в действительности «чистые» полотенца, принесла такое полотенце показать врачу на дом. И что в итоге? Работодатель ее обвинил в краже полотенца, подал в суд и уволил. Этот случай имел место на одной известной фабрике папирос».

С началом экономического кризиса капиталистического мира зарплаты стали падать. Например, в фабрике металла И. Вайлокайтиса в 1931 г. рабочие получали 6–7 литов в день, в 1932 г. – 4–5 литов. Рабочие на лесопильнях Каунаса в 1931 г. получали 6–7 литов за день, в 1932 г. – 4–5 литов. В 1933 г. в газете коммунистического подполья «Балсас» № 3 работница фабрики носков «Унион» писала:

«Сначала здесь работали 130 рабочих, а теперь лишь 80. Других уволили… без компенсации. Теперь работаем только 3 дня в неделю. Зарабатываем от 2,50 до 4 литов в день. Значит, за неделю зарабатываем 7,50–12 литов. Но 12 литов получают только специалистки. С такой зарплатой никоим образом прожить нельзя. Нам приходится голодать, а о плате за квартиру не может быть и речи. И если не платить пару месяцев, то просто выбрасывают из квартиры… Но это ещё не все. Несмотря на очень маленькую зарплату, за каждый пустяк нас ещё наказывают денежными штрафами… Кроме этого, фабрикант просто открыто крадет трудовые часы. Если кто-то работает 6 часов, то напишет 5 или 4 часы. Если кто начинает требовать, то отвечает: «как хочешь, не хочешь – не работай».

В целом, в декабре 1931 г. рабочие мужчины в среднем получали 4,05 литов в день, в декабре 1932 г. – 3,25, в декабре 1933 г. – 2,80, в марте 1934 г. – 2,60. Рабочие женщины соответственно – 2,70, 2,10, 1,90 и 1,80 лита. Но, несмотря на экономический кризис, рабочие могли бы получать больше, если капиталисты не присваивали бы себе их деньги. Так, основываясь на данных 1939 г., советский литовский экономист К.Мешкаускас в своей книге «Tarybu Lietuvos industrializavimas» (Индустриализация Советской Литвы) подсчитал, что рабочий в буржуазной Литве, если брать 8 часов, для себя работал только 2 часа и 15 мин., а для капиталиста – 5 часов и 45 мин. Но это ещё не полная картина, так как эти подсчеты основываются на официальных данных, которые нередко не соответствовали действительности. Кандидат права З.Балевичус в своей работе «Darbininku padetis burzuazineje Lietuvoje» (Положение рабочих в буржуазной Литве) писал: «Прибыли акционерных обществ всячески скрывались. Крупнейшие акционеры создавали так называемое управление акционерного общества, которое ничего не делало, поскольку всеми делами занимался нанятый им директор, инженер и другие служащие. Но члены управления за эту «работу» назначали себе зарплаты в несколько тысяч литов в месяц. Эти «зарплаты» списывали на расходы, а не на доход». Как пример он предъявил известного деятеля Христианско-демократической партии, уже упомянутого капиталиста И.Вайлокайтиса, который весь период буржуазной Литвы имел крупную фабрику металла, кирпичную фабрику и другие предприятия, которые официально не только не приносили прибыли, но и были убыточными. Но Вайлокайтис все равно сумел построить себе модерную пятиэтажку и купить большое поместье.

Только с 1937 г. зарплата рабочих начала расти, но и это не улучшило их положения, так как цены росли ещё быстрее. В том году они были уже на 40 % больше по сравнению с 1935 г. Это длилось и в последующие годы. «Рабочим выдвигая требования поднять зарплату, фашистское правительство, испугавшись забастовок, подняло 5—15 %, лживо заявляя, что это соответствует подорожании жизни… Но подорожание составляет более 30–40 %», – писала 5 ноября 1939 г. «Тиеса».

Неудивительно, что в буржуазной Литве забастовки рабочих были постоянным явлением. Например, в 1933 г. из-за постоянного уменьшения зарплат забастовали каунасские строители (каменщики в 1931 г. получали 1,50 лита за час, а в 1932 г. – от 90 центов до 1,20 лита, штукатуры в 1932 г. получали 70–80 центов за час, в 1933 г. имели место попытки уменьшить зарплаты ещё, вследствие чего началась забастовка). С 1928 г. из-за постоянного уменьшения зарплаты ежегодно бастовали рабочие каунасской фабрики мебели «Универсал». Из-за нерегулярной выплаты жалованья летом 1931 г. забастовали ткачихи фабрики Янсона в Биржай. В январе 1932 г. по причине уменьшения зарплат, нерегулярной выплаты, плохих условий труда и невыносимого поведения в отношении работниц забастовали работницы фабрики прядения и ткачества акционерного общества «Кучинскис-Пабиединскай». Всего в период 1930–1940 гг. в Литве произошло 765 забастовок экономического характера, в которых участвовал 96 371 рабочий. В тот же период произошло 145 забастовок политического характера, в которых участвовали 48 152 рабочих. Особенно активный характер забастовочное движение имело в 1930 году и опять сильно активизировалось в 1933–1937 гг.

При всем этом, Литва была аграрным краем с неразвитой промышленностью, 76 % всех жителей жили в деревне. И здесь, в условиях избытка сельскохозяйственных рабочих, эксплуатация была просто дикой. В 1930–1931 гг. сельские рабочие получали 400–500 литов в год. Но вскоре кулаки и дворяне начали выть, что рабочие их «грабят», и уже в 1932 г. издаются «Нормативные условия найма», по которым зарплата батраков становится 350 литов в год, но можно было уменьшить до 245. Батрачкам и батракам-подросткам – 250 литов, которую можно было уменьшить до 175. Наивно было бы считать, что кулаки и дворяне этим не воспользовались.

В 1933 г. принимается новый «Закон о найме сельскохозяйственных рабочих», по которому трудовая зарплата уменьшается до: батраку – 200 литов в год, батрачке и батраку-подростку – 150. Рабочий день устанавливается от рассвета до заката. Разрешаются лишь 6 свободных дней в год и не больше, чем 2 в месяц. В мае, июне, июле и августе свободных дней нет.

Условия, в которых приходилось жить сельским рабочим, напоминали рабские. Даже и газета Союза литовских христианских рабочих «Дарбининкас» 6 марта 1934 г. писала: «По всей Литве жизнь дворянских батраков в большинстве как в пещерах. По-человечески ли это, если по гнилым подоконникам гуляет ветер, окна забиты тряпками, дым идет больше во внутрь, чем через камин, нет никакого пола, только ямы и грязь, в которой ползает грязный маленький дитя».

Анна Луиза Стронг

В 1931 г. «Балсас» № 12 писал: «Из всей Литвы приходят вести, что кулаки и дворяне все чаще и чаще отказываются платить своим рабочим оговоренные зарплаты. Рабочий должен ходить и сняв шапку просить, чтоб заработанные кровные центы кулак вернул. Одни кулаки день за день откладывают, говорит «приди завтра», ждут, пока надоест просить, другие дают несколько литов, а, если прийти просить больше, прогоняют и ещё натравливают собак. Ещё другие, с окончанием года, не желая платить зарплаты, начинают придираться за любой пустяк, например, за отказ работать после заката, увольняют и прогоняют, не заплатив при этом зарплаты. Часто бывает, что кулак пристанет из-за чего-то, изобьет своего рабочего и прогонит. А те, которые получают хоть и нищенскую зарплату, должны работать по 18 часов в день, есть худшую еду.

Батракам теперь в моде давать снятое молоко, им скармливают и мясо зарезанного больного скота. Редкий кулак со своим наемником обращается по-человечески. Чаще всего его презирает, ругает, бранит. Когда рабочий заболевает, кулак его увольняет и заставляет идти нищенствовать. Рабочие из Коваркас (Укмергский уезд) рассказывают, что в их окрестности один кулак заболевшего рабочего зимой ввалил в сани везти якобы к врачу, а в действительности, когда вывез, выбросил на лед, где тот и умер.

Все чаще кулаки нанимают рабочих только для летних работ, а зимой нанимают одного и сваливают на него все работы по дому. В самих тяжелейших месяцев зимы рабочий и его семья, не получая работы, должны терпеть голод и холод, вынуждены нищенствовать. Дворяне нанимают только тех, у которых большая и взрослая семья. Поскольку платит только одному, а работать заставляют всех.

И все-таки, несмотря не это страшное положение полевых рабочих, кулаки жалуются на снижение работоспособности батраков и рост недобросовестности. Чтоб одолеть эту «недобросовестность», кулаки в недавно произошедшем съезде Палаты сельского хозяйства решили ввести рабочие книжки, в которых они будут писать рекомендации, отзывы о работе своих рабочих. Без книжки или с плохими оценками в книжке рабочие не получат работы».

В 1931 г. в «Балсас» № 20 рабочий из поместья Симанелишкяй, принадлежавшего члену партии таутининков (партия литовского диктатора Сметоны) И. Булвичюсу, у которого работало 50 рабочих, описывает такую картину:

«Наши трудовые условия невыносимы. Начинаем работать с рассветом, и кончаем после заката. Зарплата очень маленькая. Есть получаем не лучше свиней: то же самое снятое молоко дворянин дает и нам, и своим свиньям. Здания, где мы живем, особенно те, в которых живут семьи с малыми детьми, уже много лет не ремонтированы… приходится мерзнуть и болеть всю зиму. Кроме того, уже почти полгода не получаем торфа».

В таких условиях литовские сельские рабочие, как и русские в царские времена, начали поджигать поместья. Например, то самое поместье Симанелишкяй загорелось ночью с 29 на 30 июля 1932 г. Также горели поместья Дирвонай, Вейзбунишкес и Клампучай. В 1931 г. было подожжено поместье тогдашнего министра юстиции А. Жилинскаса.

Неравенство выражалось и в общем распределении земли. 45,8 % всех хозяйств Литвы составляли мелкие хозяйства от 1 до 10 га. Они занимали 17,1 % земли. Тем временем хозяйства с 20 га и больше составляли 21,9 % всех хозяйств и занимали 53 % земли. Середняки, имевшие 10–20 га, составляли 32,3 % всех хозяйств и владели 30 % земли.

Что уж говорить о трагическом положении безработных. Об их жизни пришлось написать и «Лиетувос жиниос» 23 февраля 1933 г.:

«Однажды показать жизнь безработных мне пообещал юный парень 24 лет, также безработный.

– Зайдем сперва к нам, – предлагает.

Переходим мост и направляемся к одной покосившейся хижине. Через низкие двери проталкиваюсь в хижину с ухабистым земляным полом. Хижина низкая, с тремя маленькими окошками.

– Осторожно, господин, – смеясь предостерегает мой руководитель. – У нас везде полно клопов и других паразитов.

Оказывается, что в этой покосившейся избе живут четыре семьи. Мой руководитель с женой и младенцем, сам хозяин дома – парень 18 лет, старая женщина с двумя малыми детьми и ещё один безработный со своим ребенком, матерью, сестрой и ребенком сестры. Значит, всего одиннадцать лиц. А кровати всего три.

– А где же вы лежите? – спрашиваю.

Мой руководитель поясняет.

– В одной кровати лежу я с женой и ребенком, в другой вот мой друг с женой. В третей – моя сестра с ребенком. Хозяин устраивается у стола, а эта женщина с двумя детьми кое-как устраивается на земле.

Дальше мой проводник рассказывает, каким образом они все скопились в одной избе:

– Раньше я жил здесь только со своей женой и хозяином. Этих людей принял потому, что их выбросили из квартиры, и им не было куда деться. Мой хозяин тоже уже который месяц не получает платы за аренду квартиры. Но он сам безработный и наше положение понимает. Молчит, скрепя зубами.

Во время рассказа приходит и сам хозяин.

– Вот, посмотри, уважаемый. Ведь он только свою кепку и пиджак имеет. А все остальное одолжил. Я дал брюки, ботинки и верхнее белье. Правда?

– Да, – отвечает хозяин.

Дальше руководитель характеризует каждою семью отдельно. Начинает с хозяина:

– Он сирота, давно потерял отца и матерь. Имеет двух братишек, которые растут в приюте. Сам безработный. В первую категорию включен потому, что, когда пришла комиссия, назвал двух детей этой вдовы своими братьями. За неделю работает три дня и зарабатывает до 9 литов. Значит, в месяц получает 36 литов! Сам я являюсь безработным второй категории. В неделю имею работу четыре дни по четыре часа и получаю 5–7 литов. Значит, месяц я, жена и младенец должны прожить из 24–28 литов. Ему, – показывает на друга, – ещё хуже. Он считается безработным первой категории. Зарабатывает 37–38 литов в месяц. И с этими деньгами должны прожить шестеро.

– Вот эта женщина, – говорит, показывая на вдову с двумя детьми, – более счастлива. Она нищенствует. Зато не видит голода и чаще один-другой цент схватит. Правда, обед одному своему ребенку трех лет она получает из детского садика. Но, уважаемый, можешь посмотреть, что это за обед.

Мне влили в тарелку какого-то мутного супа, якобы щи, и кусок черного хлеба.

– Вот этим супом кормится ребенок трех лет, – поясняет дальше мой проводник.

– Мы сами не лучше кормимся и своих детей кормим, – рассказывает дальше, – картошка и хлеб – почти единственная наша пища. Иногда удается скомбинировать и мяса: дешевые остатки бекона – какое-нибудь горло, печень или кусок коровьего вымя.

– Женщины, как, уважаемый, видишь, все довольно юные. Желают где-нибудь, хоть и за малую зарплату работать, но не получают работы. Так и приходится нам тащить тяжелое ярмо жизни, перебиваться кое-как, ходить оборванцем, нищенствовать».

Особое место в истории Литвы 30-х занимает знаменитая забастовка занеманских крестьян, которая обнажила все классовое размежевание тогдашней Литвы. В этой забастовке участвовали не только сельские рабочие и малоземельные, но и хозяева средних хозяйств, которые также страдали от крупной сельской буржуазии.

Причины забастовки были разные. Одна из них – крупные хозяйства в Занеманье были сильнее, а средние хозяйства слабее, чем в остальной Литве. По этой причине последние чувствовали себя угнетенными, как и пролетариат. Кроме этого, в крупных хозяйствах занеманских кулаков и дворян (20 га и больше), которые составляли только 17,9 % всех хозяйств в Занеманском крае, наемных рабочих работало больше, чем в аналогичных хозяйствах остальной Литвы. В Алитуском уезде в одном таком хозяйстве работало в среднем 2,1 рабочего, Мариямпольском – 3,57, Шакяйском – 2,9, в уезде Вилкавишкиса – 4, Каунаском – 3,15, в то время как в остальной Литве – 2,7. Соответственно и заработная плата здесь была самая меньшая: в 1935 г. в Алитуском уезде батрак получал 149 литов в год, Мариямпольском – 185, Шакяйском – 209, в уезде Вилкавишкиса – 186, в Каунаском – 200, в то время как в остальной Литве – 230. Вместе с тем здесь росло и влияние в подполье действовавшей Компартии. Например, а уездах Вилкавишкиса, Мариямполе, Алитуса и Каунаса (без города) партия коммунистов в июне 1932 г. имела 152 члена, а в июле-августе 1935 г. уже 540. При всем этом, на волнения средних и малоземельных крестьян могли влиять и общие настроения и действия тогдашних литовских рабочих, так как в то время сильно активизировалось забастовочное движение.

Подготовка этой массовой забастовки началась в первой половине 1935 г. Инициаторами были сами крестьяне (коммунисты присоединились к забастовке уже после ее начала, стремясь придать ей больше организованности). В июле в волости Пакуонис, Приенай, Гражишкяй начались раздаваться написанные крестьянами отзывы о положении трудовых крестьян и их бесправности, крестьян призывали не продавать сельских продуктов, не платить налогов, не выполнять указаний властей, пока не будет улучшено их положение. В подготовке чувствуется влияние опыта рабочей борьбы. Например, в отзыве крестьян Гражишкяйской волости говорилось:

«Мы, литовские хозяева, видя под своими ногами темную пропасть, должны насколько возможно сами себя спасать. Но как можно себя спасать? Ведь власть имеет армию, за шагом каждого крестьянина следит полицейский, шпик или подобный ему. Нельзя посоветоваться ни через печать, ни просто так. Но все-таки есть меры, при помощи которых зарубежные крестьяне и рабочие уже себя спасали. А эта мера называется забастовкой. Значит, если рабочие фабрики договорились совсем не идти и не идут на фабрику работать. Если крестьяне, то не возят в город и совсем не продают свою продукцию, не платят налоги и не выполняют всякие повинности пока власть или кто-нибудь другой их состояния не улучшит… Поэтому и нам, крестьянам Литвы, только и остается хвататься за это давно в других местах испробованное оружие».

Начало забастовки было назначено на 20 августа 1935 г. и должно было закончиться 20 сентября. Уже 19 августа на дороге Приенай-Алитус появились первые пикеты крестьян, которые не давали ничего ввезти на базар, ничего продавать и ничего покупать.

В забастовке объединились как малоземельные и средние крестьяне, так и сельские рабочие. В отзыве «Братья литовские крестьяне и рабочие» говорилось:

«Так что, братья крестьяне и рабочие, сегодня нас уже бедность заставляет объединяться, так что один за всех, все за одного, потому что только единство – сила, в единстве мы победим, потому что правда на нашей стороне».

Забастовка получила довольно широкий размах и репрессии со стороны сметонской диктатуры не заставили себя ждать. 26 августа в Приенай состоялся 3-тысячный митинг, на котором была выбрана делегация для переговоров с представителями власти. Незадолго требования забастовщиков были вручены начальнику уезда. Но уже в следующую ночь начались аресты членов делегации. Утром приехавшая в деревню Кунигишкяй полиция пыталась арестовать и члена делегации коммуниста П. Жвирблиса, но собравшиеся толпа из 200 крестьян не позволила этого сделать. Аресты вызвали широкое недовольство. 27 августа в деревне Шилавота собравшаяся толпа крестьян разоружила полицейского, связалась с Приенай и Мариамполе и потребовала отпустить арестованных. В долине Шалтупис собралась толпа из 300 человек, которая остановила полицию, везшую арестованных. Кровавое столкновение потребовало жертв, но арестованные были освобождены. Также столкновения с полицией, унесшие несколько крестьянских жизней, произошли в Приенай и Вейверяй. В Бутримоняй 500 крестьян и сельскохозяйственных рабочих после столкновения с полицией с красным флагом заняли почту, где обосновался местный забастовочный штаб. Их разогнала приехавшая пограничная полиция и курсанты каунасской школы полицейских. Столкновения происходили и в других местах. Начались конфликты и с кулачеством, которое чаще всего играла роль штрейкбрехеров. Первые столкновения между ними и забастовщиками произошли уже 21–22 августа около городка Ишлаужас, где пикетчики стали уничтожать продукты, перевозимые кулаками.

В конце августа первый пыл боев спал, и новая волна столкновений поднялась во второй половине сентября из-за продолжавшихся арестов. Например, 21 сентября в уезде Вилкавишкиса в волости Гражишкес полиция арестовала трех активных участников забастовки. В другой день в городке собрались 300 крестьян и сельских рабочих, которые разоружили полицейских и освободили арестованных. Полиция вызвала подкрепление и начала массовые аресты. 23 сентября 400 людей труда собирались опять ехать в город, но на окраине города их встретила полиция и открыла огонь, вследствие чего несколько крестьян были ранены, один погиб, а толпа рассеялась.

Разные столкновения с полицией и сборщиками налогов происходили ещё долго, но постепенно режиму Сметоны посредством преследований, арестов и расстрелов удалось поддавить волнения. 18 человек были казнены смертной казнью (один отравлен в газовой камере). Всего в том году «за сопротивление государственным органам и мятеж» по официальным данным в тюрьму попало 16 495 людей. Также забастовка проиграла из-за недостаточной организованности, несогласования действий в разных местах.

Как бы там ни было, это был выброс классовой борьбы, поддавить который буржуазной диктатуре удалось только временно. Например, уже 18 марта 1939 г. в бюллетене департамента госбезопасности говорилось, что «в сувалковском крае проявляются признаки нового брожения крестьян. Надо заметить, чтобы проявится такому движению в крупном масштабе, условия создаются каждый раз все благоприятнее. В последнее время деревенские трудящиеся все чаще жалуются своим экономическим положением…».

Яков Владимирович Смушкевич (генерал Дуглас)

Также огромный масштаб получила всеобщая политическая забастовка каунасских рабочих 1936 г. Все началось с того, что рабочий А. Кранаускас, придя в отчаяние, убил хозяина лесопильни и застрелился. Его похороны, происходившие 17 июня 1936 года, стали огромной политической демонстрацией с участием 30 тыс. людей, которую готовила и ею руководила Литовская Компартия. В демонстрации рабочие требовали демократических выборов в сейм, освобождения политических заключенных и т. п. Попытки полиции преградить путь демонстрантам к центру города привели к кровавому столкновению, в котором один рабочий погиб и многие были ранены. В знак протеста было решено уже на следующий день начать всеобщую городскую забастовку, и 18 июня в полдень рабочие всех каунасских фабрик, мастерских, строек, транспорта и т. д. перестали работать. Несмотря на то, что режим пытался подавить забастовку, запретил собираться на улицах, перекрыл движение на дорогах, послал в Каунас дополнительные силы полиции, а аресты начал ещё в день похорон, трудящиеся собирались на митинги в городе и в пригородах. В разных местах начались столкновения с полицией. В центре Каунаса рабочие начали возводить баррикаду, из-за чего произошло ещё одно столкновение. Во время забастовки были выдвинуты дополнительные требования: наказать виновных в расстреле участников похорон, отпустить арестованных, разрешить деятельность профсоюзов, поднять зарплаты, ввести восьмичасовой рабочий день. 20 июня забастовка была организованно закончена и режиму пришлось удовлетворить часть экономических требованный рабочих.

Но и это классовых противоречий в буржуазной Литве не устранило. Об этом свидетельствует бюллетень департамента госбезопасности 11 марта 1940 года, в котором писалось:

«Сейчас экономическое состояние рабочих сильно ухудшилось. С конца 1939 года, т. е. с того времени, когда нормы зарплат рабочих были увеличены на 5—15 %, цены многих продовольственных продуктов и топлива возросли до 30 % и все ещё растут. Подорожали и другие жизненные средства и их производство, а аренда квартир, хотя и ожидалось, не снизилось. <…> Эти явления не только вызывают озабоченность рабочих своим экономическим состоянием, но и увеличивают недовольство рабочих существующим социальным строем. <…> Это видно из заявлений рабочих в общественных собраниях в Палате труда и в их тайных совещаниях».

Но восстановление Советской власти и вступление Литвы в Советский Союз в то время было уже рядом.

Буржуазный режим погрузился в кризис, который здесь не рассматривается, 21 июля 1940 г. в Литве была восстановлена Советская власть, а в августе Литва вступила в СССР. Несмотря на то, что многие сегодняшние историки-карьеристы, в советские времена восхвалившие коммунизм, теперь часто говорит об «аннексиях», присоединение Литвы к Советскому Союзу отвечало настроениям и потребностям трудящихся масс. Трудящиеся, жившие в условиях, о которых мы уже говорили, не могли быть на стороне капитализма, а социализм, Советскую власть и СССР тогда все расценивали как единое целое. Единственный недовольный этим слой была буржуазия, которая, если не считать мелких и средних крестьян, составляла только 12,2 % всех жителей страны.

Настроения трудящихся масс показали во многих местах Литвы в июле прошедшие митинги за вступление Литвы в Советский Союз. Например, в Расейняй 19 июля собрались несколько сотен солдат, которые высказались за вступление Литвы в СССР. Также митинг произошел в Вилкавишкис, где люди высказались за вступление Литвы в СССР и национализацию богатств буржуазии. В Мариямполе собрались даже 10 тыс. людей, требовавших присоединиться к СССР и поменять существующую конституцию. Похожие митинги в несколько сотен, а в некоторых местах тысяч человек, происходили в Таурагском, Укмергском, Мариямпольском, Шяуляйском, Вилкавишкисском, Телшяйском уездах, также в Кретинге. Перед этим во многих городах Литвы происходили массовые митинги за легализацию Компартии и Советскую власть в Литве.

Сразу же после восстановления Советской власти начались социалистические преобразования. 26 июля были приняты законы о национализации банков и крупной промышленности. В июле-августе были национализированы все 669 промышленных предприятий, после чего начало расти число рабочих – в ноябре их было уже 14 % больше, чем до национализации. 27 сентября Президиумом Верховного Совета Литовской ССР был принят указ «национализировать все частные торговые предприятия, годовой оборот которых достигает 150000 литов и больше». Также шли и такие реформы, как отмена платы за образование, ввод бесплатной медицины, принят закон об образовании взрослых, начали создавать читальни, разные книжные магазинчики и т. п. Начата борьба с безработицей.

Конечно, преобразования шли и в сельском хозяйстве. 22 июля вся земля была объявлена государственной собственностью. 5 августа Совет Министров принял решение о создании Государственного фонда земли, который должен будет перераспределить землю. Люди эти перемены встретили с энтузиазмом, кадров было достаточно. В комиссиях сельского хозяйства, которые занимались распределением земель крестьянам, участвовало 1455 членов, которым помогали свыше 2000 добровольцев. В бригадах обмера земли работало 2411 людей. Незадолго у 26 526 землевладельцев конфисковали 559 913 га земли, оставив им по 30 га. Всего у монастырей, церковных приходов, дворян и кулаков, некоторых общественных организаций и т. д. на фонд было изъято 607 589 га земли, 62,7 % которых досталось 72 465 семьям безземельных и малоземельных.

Тогдашняя печать много внимания уделяла этим переменам и настроениям трудового народа. 26 октября 1940 г. «Правда Виленска» писала об окончании раздела земли в волости Шумскас, в которой земля нотариуса С. Малиновского была поделена между 33 новоселами: «Торжественное вручение документов под триумфальными воротами, украшенными флагами… Первый документ о получении земли получает безземельный Миколас Гроцюс. Со слезами на глазах он рассказал о своей трагической судьбе при жизни во дворе жестокого землевладельца, на которого работал с 1911 года». «В 1939 году, обвинив в неспособности работать, меня прогнали из комнаты. Корову Малиновский отобрал. Я уже устарел. Работая у помещика, потерял здоровье. Полуголодный, больной, я должен был искать приют у чужих», – рассказывал М.Гроцюс.

Получившим землю крестьянам Советская власть выделила 20 млн. литов долговременной ссуды. Также большое внимание уделялось обеспечению трудящихся крестьян скотом, сельскохозяйственным инвентарем. Например, в буржуазные времена свыше 19 тыс. крестьян не имели коров. До 18 мая 1941 г. 10 800 крестьян их получили. Всего крестьянами было разделено помещичьего инвентаря, машин сельского хозяйства и скота на сумму 50 млн. литов. Началась механизация сельского хозяйства. В этом большую роль сыграли другие республики Советского Союза, из которых начали поступать сотни тракторов и т. п.

Вместе с тем, началась популяризация идеи коллективизации. Широкая пропагандистская кампания дала толчок, и крестьяне сами начали интересоваться колхозным строем. Например, уже 19 апреля 1941 г. «Паневежио тиеса» писала: «Крестьяне деревни Пруцинай, Виешинтайская волость, собираются этим летом коллективно обрабатывать землю. Это решение стоит поздравить. Оно может быть примером крестьянам других волостей». До начала Великой Отечественной в Литве создалось 11 колхозов.

Конечно, буржуазия была в гневе от проводившихся реформ. И демонстрировала всякие гримасы. Например, 24 июля 1940 г. «Правда Виленска» описала такой случай. Дворянка М.Янусец саботировала указания присланного комиссара и продавала скот, лошади, инвентарь, зерно. Когда потребовали рассчитаться, она заявила, что таким образом она расплатилась с батраками за труд. Такой милосердной она стала только теперь, хотя раньше батракам платила только 1 лит в день, кроме этого, батрак не получал никакой пищи. Дворянка за счет народного добра не стыдится демонстрировать свою «доброту» тем временем нанеся ущерб новоселам, раздавая имущество случайным людям, – писала «Правда Виленска».

Рассматривая разные документы тогдашней власти можно наткнуться вот на такой интересный приказ народного комиссара сельского хозяйства М.Мицкиса от 16 января 1941 г. о поселении сельских рабочих в жилые помещения дворян: «Приказываю немедленно из всех национализированных имениях, которые находятся в ведении Народного комиссариата сельского хозяйства, бывших владельцев этих имениях, все ещё проживающих в домах имениях, переселить в трущобы батраков, а в их место поселить семьи рабочих, предоставляя преимущество имеющим большие семьи». Можно только представить, какой гнев в среде дворян вызывали такие приказы. За такое «советское угнетение», «геноцид литовского народа» этот и ему близкие слои простить Советской власти не могли.

Как бы то ни было, социализм создавался, трудовой народ строил себе будущее. Судя по всему, этот процесс в Литве происходил бы более-менее спокойно, без больших потрясений. Может быть, это происходило бы несравненно более плавно, чем в некоторых республиках СССР до этого. Но началась война.

Фрагмент публикуется по книге: Буткус Ж. Окровавленная Литва. Националистический террор и его причины. URL: http: //left.ru/2009/6/butkus188.phtml, http: //www.left.ru/2009/7/butkus189—2.phtml.

Анна Луиза Стронг, известная американская писательница и журналистка, видная общественная деятельница, выступавшая за американо-советское сотрудничество

По пути в Москву я остановилась на день в Каунасе. «Одного дня будет достаточно для знакомства с Литвой», – думала я. За все 20 лет своего существования Литва никогда не имела важного значения в международных делах. И теперь, когда война сотрясает Западную Европу и Восточную Азию, маленькая Литва по-прежнему находится в стороне от мировых событий. Во внешний мир доходят слухи, что Литва «становится советской». Это и было причиной побудившей меня задержаться. Мне хотелось разузнать о новом соглашении с Советским Союзом, о прибытии Красной Армии и затем ехать дальше.

Уже после первых часов мне стало ясно, что я должна буду задержаться значительно дольше. День перерос в неделю, неделя – в месяц. Литва приобретала большое значение, даже важность в мировых делах. Суверенное государство переходило от капитализма к социализму вполне конституционным путем – без кровопролития и уничтожения имущества. Этого никогда не бывало раньше.

Все было порядочно, прилично, так что трудно было думать об этих событиях как о революции. Беседы шли обо всем: о профессиональных союзах, о выборах, о контроле над общественной собственностью. Что могло быть, более успокоительным, чем сам этот факт? Однако быстрое развитие событий захватило эту спокойную страну, и уже через несколько недель она вступила в новую фазу социализма: были национализированы земля, банки, промышленность, введен рабочий контроль, избраны Советы.

– И без единого выстрела, – заявил с гордостью Зиманас, редактор коммунистической газеты «Тиеса» («Правда»), которая за три недели из нелегального листка, размером с ладонь превратилась в большую газету на восьми листах, печатавшуюся в самой большой типографии Каунаса. – Даже без нарушения обычного ритма жизни. «Революция без насилия», за которую всегда так ратовали либералы. Но именно за это она больше всего не нравится капиталистическому миру.

Зиманас был прав. Она ему не нравилась. В верхах иностранных посольств о ней говорили, как о «смерти Литвы». Один из служащих американского посольства выразился более откровенно: «Было бы значительно лучше, если бы Красная Армия просто захватила страну и установила протекторат, но они вызвали в низших классах такое движение, которое подрывает всю социальную структуру. Посмотрите только на нашего дворника».

1940 год. Литовцы принимают присягу, вступая в ряды РККА

Да, это так и произошло: не путем оккупации армией, не захватом территории, а приведением в действие сил простого народа. «Массы пришли в движение, – сказал один из прогрессивных литовских интеллигентов. – И никто не знает, как далеко они пойдут».

События предыдущих дней можно обобщить так: в начале июня Советский Союз предъявил ультиматум¹ с требованием образования в Литве правительства, которое выполняло бы договор о взаимной помощи^2, подписанный прошлой осенью. Ультиматум был принят, и 15 июня крупные силы Красной Армии вступили в страну, где со времени подписания договора находились только небольшие воинские части. Танки, кавалерия, пехота на автомашинах двигались по улицам Каунаса к намеченным местам дислокации. Не было никакого вмешательства во внутренние дела Литвы. Для литовской армии воины Красной Армии давали концерты, как это делается между союзниками. Если бы не эти концерты, то об этой армии знали бы только то, что она находится где-то в лесах около границы.

И притесняемый в течение долгого времени литовский народ, борцы за свободу которого во время четырнадцатилетней диктатуры Сметоны были брошены в тюрьмы, свободно вздохнул, начал откровенно высказывать свои мысли и создавать свои организации. Президент Сметона бежал, и президентом стал премьер-министр Меркис. Он назначил премьер-министром Юстаса Палецкиса, выдающегося прогрессивного журналиста, а сам ушел в отставку. Став президентом, Палецкис сформировал кабинет министров из широко известных интеллигентов. Позднее в него вошли несколько коммунистов.

Все это было проведено в строгом соответствии с конституцией. Новые министры были известными людьми: некоторые из них занимали правительственные должности еще в дни «демократии» до Сметоны, другие были видными писателями. Например, Креве-Мицкявичюс, новый председатель Совета министров и министр иностранных дел, был самым популярным писателем в Литве, его произведения были изданы в десяти томах и переведены на многие языки. О нем говорили: «Если бы у нас был кандидат в Нобелевские лауреаты по литературе, то им был бы он». Министр сельского хозяйства Мицкис, окончивший юридическое и сельскохозяйственное высшие учебные заведения, был известен своими работами в области сельского хозяйства.

Другие министры были тоже подобраны удачно. «Их хорошо знают как патриотов и горячо приветствуют, – писала пресса. – Разорваны цепи, сковывавшие борцов за свободу народа. Политическая система страны будет поставлена на службу трудящимся». Без сомнения, широкие массы народа, которым опротивел режим Сметоны, приветствовали новое правительство. Даже в иностранных посольствах признавали это.

Уже при этом новом правительстве и существовавших конституционных формах начались глубокие социальные перемены. Первым же декретом Палецкиса из тюрем были освобождены около тысячи политических заключенных, в числе которых были коммунисты и сочувствующие им. Многие из этих людей были тесно связаны с фабриками, и при их содействии, и под их руководством рабочие стали создавать свои организации. Через неделю после прихода Палецкиса к власти состоялась первая большая народная демонстрация. Десятки тысяч рабочих прошли по улицам Каунаса, требуя легализации коммунистической партии, и добились этого.

Через два дня было образовано Министерство труда; вскоре оно обратилось к рабочим с призывом соблюдать дисциплину и «не принимать фабрики в собственность рабочих комитетов, а ждать распоряжений правительства, которые последуют в ближайшее время». Новый министр сельского хозяйства заявил, что «собственность на землю для тех, кто трудится на ней сам, не будет ограничена, а большие владения и монастырские земли, возможно, будут национализированы». Другие министры заявили, что контроль за записями актов гражданского состояния – рождений, браков, смертей – скоро перейдет от церкви к государству. Конкордат с Ватиканом был расторгнут. Сейм, законодательный орган, избранный в условиях сметоновского террора на основе избирательного права, ограниченного имущественным цензом, был распущен. Были назначены новые выборы с равными правами для всех граждан. В армию были посланы политические инструкторы и было издано распоряжение о реорганизации ее в «народную армию». Солдаты получили политические права наравне со всеми гражданами.

Таковы были события только одной недели перед моим приездом. Они-то и заставили меня остаться. Я хотела видеть стадии этих народных преобразований, этой социалистической революции, осуществленной в рамках закона. Это происходило здесь впервые в истории. Об этом стоило узнать и рабочим всего мира.

– «Что мне посмотреть прежде всего?» – спросила я Гловацкаса, симпатичного человека, отсидевшего при Сметоне 14 лет в тюрьме, а теперь ставшего заместителем министра иностранных дел.

Просмотрев утреннюю газету, он одним своим предложением вовлек меня в самый центр новой жизни Литвы. «Сегодня, – сказал он, – все фабричные комитеты Каунаса собираются в «Дарбо румай», чтобы начать организацию профсоюзов по всей стране. Я дам Вам записку к Шумаускасу, который является там главным организатором».

Мотеюса Шумаускаса, этого пламенного, энергичного организатора, который, как и многие другие руководители, с кем я встречалась, только несколько дней тому назад вышел из тюрьмы, я нашла в красивом, хорошо оборудованном здании, где было много залов, комнат для заседаний и кабинетов. «Это нам подарок от плутократов», – смеялись рабочие, с которыми я встретилась на лестнице. Строительство здания «Дарбо румай» было закончено как раз в тот момент, когда пришел конец диктатуре Сметоны.

Название «Дарбо румай», выгравированное на красивом фасаде здания, – все, что осталось от сметоновской «Палаты труда» – организации, созданной вместо профсоюзов и контролировавшейся государством. Она была образована с целью установить контроль за рабочими: сначала с ее помощью бюрократия пыталась успокоить рабочих, позднее она стала орудием секретной полиции для шпионажа за выражавшими недовольство. Предполагалось, что она будет принимать жалобы от рабочих и реагировать на них в их интересах, но скоро рабочие поняли, что их жалобы направлялись прямо предпринимателям, чтобы те знали, к кому применять репрессивные меры. После этого рабочие перестали обращаться в «Палату труда».

Теперь же рабочие были повсюду: они заполняли кабинеты, ресторан и залы здания. Это произошло очень просто. Новое, народное, правительство назначило Шумаускаса директором «Дарбо румай», и там сразу же возник центр всех фабричных комитетов, которые, так быстро организовывались в Каунасе. Рабочие все еще продолжали называть это место «Дарбо румaй», так как еще не был создан Центральный совет профсоюзов. Однако, как только рабочие создали профсоюзы, они стерли с камня ненавистное старое название.

– «Профсоюзы, – сказал мне Шумаускас, – легальны в Литве чуть больше двух недель». Хотя не было специального декрета об их организации, как только пришла Красная Армия, Сметона бежал, и рабочие поняли, что могут свободно создавать профсоюзы, они сразу же приступили к этому. Они проводили собрания на фабриках и выбирали фабричные комитеты. В некоторых отраслях промышленности прошли собрания делегатов от нескольких фабрик с целью создания профсоюзов по отраслям промышленности.

Этот процесс находится еще в зародыше, – добавил Шумаускас. – Он происходит главным образом в Каунасе. Теперь мы принимаем меры для того, чтобы быстро развернуть организацию профсоюзов по всей стране.

Он пригласил меня в президиум. Почти тут же началось собрание.

Более трехсот рабочих, из которых, наверное, четверть составляли женщины, собрались в хорошо оборудованном зале. Рабочие пришли прямо с фабрик, поэтому женщины были в поношенных хлопчатобумажных платьях, а большинство мужчин – в синих рабочих костюмах. В своем выступлении Шумаускас говорил: «Чтобы обеспечить лучшую жизнь для нас весь рабочий класс должен быть организован. Рабочие Каунаса всегда были впереди, теперь вы должны помочь организовать всю страну. Мы не можем управлять всем из этого центрального бюро; вы сами должны образовать двадцать четыре производственных профсоюза, каждый со своим секретарем и канцелярией. Это здание уже слишком тесно для всех наших собраний; мы просили разрешения использовать для них школьные помещения, и Министерство просвещения согласилось.

Выберите сегодня же из своих рядов лучших организаторов: в конце недели они должны будут разъехаться по всей Литве. Наш центральный орган будет выплачивать им зарплату и командировочные, так что они ничего не потеряют». (Старый «Дарбо румай» имел капиталы; рабочие получили в свое распоряжение действующий концерн!).

Поднялись руки, посыпались вопросы. Один вопрос вытекал из другого, и большое разнообразие их говорило об инициативности литовских рабочих, о широте и важности проблем, стоявших перед ними.

– На фабриках, где комитеты уже выбраны, они останутся?

– В настоящее время – да, – ответил Шумаускас.

– Мы уже выработали требования о повышении зарплаты на нашей фабрике. Можем ли мы сразу предъявить их хозяину или нужно сначала вынести их на обсуждение профсоюзного собрания?

– Профсоюз немедленно установит размеры зарплаты на всех фабриках, – последовал ответ.

– Прядильщики и ткачи будут в разных союзах?

– Нет, все они будут в профсоюзе рабочих текстильной промышленности, но при желании и те, и другие могут иметь отдельные секции.

– К какому союзу принадлежат стекольщики? Садовники?

– А как будет с женщинами, выполняющими работы для фабрик на дому?

– Должны ли мы брать вступительный взнос?

– Должны ли мы привлекать в профсоюзы подмастерьев, если в мастерской, кроме хозяина и подмастерья, никто не работает?

Вначале вопросы касались организационных деталей, но вскоре рабочие перешли к политическим проблемам.

– Хозяин сейчас нанимает новых людей – не серьезных рабочих, а бродяг. Должны ли мы принять этих людей в союз?

– Каковы правила приема и исключения из членов профсоюза?

– Членство добровольное или обязательное?

– Какие полномочия нужны нашим делегатам: заверенные нотариусом или просто написанные нами?

– До сих пор всю организационную работу на фабрике проводила организация коммунистической партии. Теперь это будет делать партия или профсоюз?

– Что нам делать, если мы узнаем, что хозяин намеревается закрыть фабрику? Мы все лишимся работы.

Ответы давались быстро: «Членство добровольное, но, если провести соответствующую разъяснительную работу, большинство рабочих вступят в союзы. Наем новых рабочих отныне будет производиться только согласия профсоюза… С момента образования профсоюза именно он, а не коммунистическая партия будет вести всю организационную работу, но, безусловно, при активной помощи коммунистов… Борьба с саботажем собственников – это дело правительства; сначала организуйтесь за осуществление ваших собственных требований как рабочие, а затем представьте правительству вопрос о саботаже.

Кто здесь больше всего представлен? Рабочие-текстильщики… Вы поднимитесь на балкон третьего этажа и выберите свой организационный комитет, в который войдут делегаты от каждой текстильной фабрики. Завтра этот комитет должен уже работать: регистрировать членов и проводить выборы фабричных комитетов там, где их еще нет… Железнодорожные рабочие собираются на четвертом этаже, рабочие-кожевники – на третьем, рабочие-металлисты – на балконе второго этажа, печатники…».

Из среды печатников раздался голос «Мы уже организовались, наш новый союз уже собрался».

Несколько дней спустя в американском посольстве мне рассказали о «новой кампании, которую начали русские». Они намекали, что все это было сделано по приказу Красной Армии и, казалось, были очень удивлены, когда я сказала им, что в действительности кампания проводилась активными литовскими рабочими без участия хотя бы одного русского.

– Не хотите ли вы поехать с одним из новых уполномоченных посмотреть, как начинают работать новые профсоюзы в провинции? – спросил меня Шумаускас. Я поинтересовалась, когда мы должны ехать.

– Вечером, – ответил он. Такова была та новая скорость, с которой разворачивались события в Литве. Избранные в пятницу уполномоченные к вечеру того же дня получили назначения и мандаты и сразу же выехали проводить кампанию по организации профсоюзов.

Аугустинас Савицкас. «В сожженном фашистами селе». 1965 г.

Таким образом я попала в Шяуляй, скучный провинциальный город с множеством маленьких фабрик, третий по величине в Литве. Наш поезд прибыл далеко за полночь, и я пошла в гостиницу. Но молодой уполномоченный не терял времени на сон. До рассвета он успел посетить многих рабочих, подобрал из них наиболее энергичных, с которыми познакомился за долгие годы нелегальной работы. С этими людьми, ставшими организационным штабом, на следующее утро он начал кампанию.

В субботу в течение дня были проведены собрания на мелких фабриках, а к вечеру была завершена подготовка к ним и на более крупных предприятиях. В субботу вечером и весь воскресный день проходили собрания делегатов от многих фабрик, на которых сразу же были организованы профсоюзы по отраслям промышленности. В воскресенье шяуляйские рабочие разослали новых уполномоченных проводить собрания рабочих, батраков н крестьян в маленьких городах и деревнях в радиусе 15 миль вокруг города.

Таким образом, организационная волна из Каунаса докатилась сначала до более крупных городов, как Шяуляй, затем до более мелких и к концу недели достигла отдельных хуторов.

– Рабочие-кожевники организовались до того, как мы приехали сюда, инициатива рабочих не ждет приказов сверху, – сообщил мне мой спутник в субботу утром, представляя меня новому председателю профсоюза рабочих-кожевников Филиппову – дубильщику с пятнадцатилетним стажем.

По словам Филиппова, большое возбуждение в Шяуляе началось две недели тому назад, когда были освобождены из тюрем политические заключенные. «Среди них было пятьдесят человек только из нашего города, – рассказывал он, – почти все рабочие. Я сам был одним из них, в числе тридцати трех рабочих, арестованных одновременно; нас выдал провокатор, когда мы собрались, чтобы создать организацию коммунистической партии. Когда мы возвратились в Шяуляй, рабочие встретили нас демонстрацией и послали отдохнуть на виллу бывшего президента Литвы».

Филиппов отдыхал недолго, вскоре он с головой ушел в работу по организации рабочих-кожевников, которых так хорошо знал. «У нас в Шяуляе две тысячи рабочих-кожевников, – сказал он, – включая две кожевенные и одну большую обувную фабрику; фабрика, на которой работаю я, – самая большая в Прибалтике, и это обязывает нас быть впереди. Мы провели митинг, на котором присутствовала тысяча рабочих; кандидаты выдвигались как комитетом, так и непосредственно рабочими из зала».

Затем Филиппов рассказал о не имевшей установленной формы, зато действенной демократии профсоюза кожевников. Из двадцати кандидатов, предложенных собранием, надо было избрать одиннадцать. Каждый кандидат выходил на сцену, чтобы его все видели, – некоторых знали только в лицо, а не по фамилии, – а затем уходил за сцену, пока обсуждалась его характеристика; голосование проходило поднятием рук. Получивший большинство голосов стал председателем – это был Филиппов; занявший 2-е место по числу голосов – секретарем, третий – казначеем, еще шесть – членами исполнительного комитета, а последние два – кандидатами в члены комитета.

Таким образом, еще до нашего приезда рабочие-кожевники и металлисты уже организовали свои исполнительные комитеты. Они активно вели регистрацию членов и собирали членские взносы. Другие профсоюзы были организованы к концу недели. Я побывала также на собраниях безработных и рабочих-текстильщиков. В шяуляйском театре собралось около трехсот пятидесяти неквалифицированных безработных рабочих – оборванных, выглядевших изможденными. Они восторженно приветствовали народное правительство и еще сердечнее – Красную Армию. Пункт за пунктом одобряли они новую избирательную программу Союза трудового народа, о которой слышали впервые, – с ее требованиями повышения зарплаты, социального страхования, снижения налогов и многими другими. Они добавили несколько своих требований, например: «Покончить с подвалами, в которых живут дворники и сторожа». Это предложение вызвало наибольшее одобрение.

Чем дальше, тем успешнее шло собрание, но все же оно не смогло избрать комитет. Рабочие мало знали друг друга; им мешали подозрительность и национальные предубеждения. Создавалось впечатление, что на собрании присутствовали дезорганизаторы: предложение той или иной кандидатуры одной группой вызывало поток личных нападок со стороны другой группы. Председатель никак не мог заставить людей понять, что выдвижение кандидатуры – это не выборы и что они будут иметь возможность голосовать. Люди просто не понимали, что такое выборы. Молодой уполномоченный из Каунаса, сам еще не очень опытный, в течение целого часа пытался добиться соблюдения установленного порядка проведения выборов, но в конце концов вынужден был отказаться от этого намерения. Это был его единственный провал в Шяуляе… Но и здесь время не было потрачено напрасно: безработные впервые узнали о политической программе и приветствовали ее аплодисментами. Иную картину представляло собрание рабочих-текстильщиков. Этим рабочим была известна дисциплина коллективного труда. Они знали рабочих своей фабрики, а также других фабрик города. Всего в городе было двенадцать текстильных фабрик, включая не только обычные прядильно-ткацкие, но также фабрику по очистке льна и производству льняной пряжи. Некоторые из них уже выбрали свои фабричные комитеты, другие – еще нет.

Около семисот рабочих этих двенадцати фабрик встретились на одном большом митинге. «За несколько лет это первое собрание рабочих в городе», – говорили они. Они встречали аплодисментами каждый пункт избирательной программы Союза трудового народа, добавили еще ряд пунктов, как, например: «восьмичасовой рабочий день», «улучшение санитарных условий на заводах», «равную оплату для женщин»… «До сих пор, – говорил председатель, – рабочими инспекторами были правительственные бюрократы, которые не оказывали рабочим никакой помощи. Их роль окончена, теперь вопросы, касающиеся условий работы, вы будете решать сами в своих собственных профсоюзах». (Продолжительные аплодисменты)

От каждой фабрики попросили избрать одного члена в общий организационный комитет; большим фабрикам разрешалось выбрать двух. Голосование проходило очень дисциплинированно, каждая фабрика голосовала отдельно, но в присутствии остальных. «Мы еще не познакомились с рабочими других фабрик, поэтому наш организационный комитет временный, – пояснил председатель. – Он зарегистрирует нашу организацию и составит списки членов. Примерно через неделю мы проведем общее собрание всех членов и изберем постоянное правление».

По моей просьбе было объявлено, что присутствующая в зале американская писательница хотела бы поговорить после собрания с теми рабочими, которые говорят по-русски. Сообщение встретили аплодисментами. Я видела, как различные группы рабочих указывали на отдельных людей и подталкивали их вперед. «Ты можешь говорить по-русски, иди за остальных», – говорили они. После собрания около 20 энергичных женщин пробрались к сцене и сказали, что пришли ко мне в качестве делегатов.

– Что мне рассказать о вас в Америке? – спросила я их.

– Расскажите у себя, – ответила одна из них, – что мы очень рады, что наконец имеем право свободно говорить.

– Расскажите, что мы долго страдали, но теперь счастливы, – добавила другая.

– Да, счастливы, но побаиваемся, – сказала третья. Я вспомнила о панике среди некоторых интеллигентов Каунаса, порожденной неизвестностью за будущее, и поинтересовалась у женщины, что ее тревожит. Но ее страх был совсем иного рода, ее пугало только прошлое: «Я боюсь, что хозяевам как-нибудь удастся снова вернуться, и тогда они убьют всех нас».

Другие утешали ее: «Никогда они не вернутся. Ведь здесь Красная Армия».

– Мастер нашей фабрики пугает нас, – оправдывалась она, – он говорит: «Идите вперед, идите, пока можете. Но что-то будет, когда вы должны будете вернуться…»

– Нам никогда не придется возвращаться к прошлому, – вмешивались другие.

Затем женщины по очереди рассказывали мне о тяжелых условиях, в которых они работали раньше и с которыми твердо решили покончить. «На нашей льноочистительной фабрике всегда было много пыли, она засоряла глаза, и когда и когда я приходила домой, мои глаза ничего не видели. От пыли некуда было деться, даже во время обеда. Все кашляли, многие получали чахотку», – сказала одна из них.

– У нас есть вентилятор, но он всегда был сломан, – рассказывала другая. – Если на фабрике производили уборку и чинили вентилятор, мы знали, что ожидается приезд инспектора. Хозяину это было известно заранее, него было время, чтобы подготовиться, а на наши жалобы он не обращал никакого внимания.

– Если покалечишься на фабрике, увольняют, – сказала третья. – Если же увольнение произошло из-за остановки фабрики, и ты попросишь пособие по безработице, то тебя не возьмут назад в следующий сезон. Многие женщины голодали прошлой зимой, потому что из-за этого боялись просить пособие.

– Мать троих детей с нашей фабрики была уволена лишь за то, что агитировала за восьмичасовой рабочий день. Все рабочие уговаривали мастера принять ее обратно, но он не сделал этого до тех пор, пока не пришла Красная Армия.

Как я узнала, многие из женщин после десятичасового рабочего дня на фабрике вынуждены были по вечерам работать за комнату в качестве прислуги. Естественно поэтому, что они радовались переменам, которые принес с собой приход Красной Армии. «Я убираю двор у торговца, – рассказывала одна из женщин, – и за это он разрешает мне жить в лачуге во дворе его дома. Теперь он дает мне доски, чтобы пристроить кухню, и даже предложил материал для потолка. Он услышал, что дворники, которые живут в холодных и сырых комнатах, будут переселяться в квартиры хозяев, и поэтому заинтересован, чтобы у меня было хорошее жилье; раньше он никогда об этом не заботился».

– Расскажите у себя в Америке, что теперь мы создадим счастливое будущее, – сказали они мне на прощание. – Расскажите у себя, что мы желаем американским рабочим испытать такую же радость, какую мы испытываем теперь.

Вечером на рыночной площади состоялся большой общегородской митинг. Играли оркестры, было много знамен. На этом митинге было объявлено о предстоящих выборах в Народный сейм. Зачитывалась программа Союза трудового народа – та же, что и на профсоюзных митингах. Но здесь впервые уже были оглашены списки кандидатов. Теперь я поняла, что молодой уполномоченный, с которым я приехала, выполнял двойное поручение, и что с его помощью во время митингов, проходивших в конце этой недели в Шяуляе и соседних городах, и бесед с руководителями новых профсоюзов были подобраны кандидаты, которые должны будут обеспечить победу списка Союза трудового народа в Шяуляе и уезде на предстоящих выборах в Народный сейм.

Таким же образом за последние дни той недели эта работа была проведена по всей Литве.

[…]

«Кто решит проблему Вильнюса, тот решит проблему Европы. Вильнюс является неразрешимым узлом национальных противоречий» – говорили в Женеве перед тем, как я поехала в Литву. Такое представление бытовало о Вильнюсе на Западе. Вопрос о Вильнюсе часто ставился перед Лигой Наций, но она даже не попыталась решить эту проблему, отступив перед fогсе majeure³ Вильнюс – это мировой пример (каких много в Европе) неразрешимости национальных противоречий в условиях капитализма.

– Единственное, что можно сделать с Вильнюсом, – сказал мне один американский дипломат в Каунасе, – это взять и перевести административный центр куда-нибудь подальше, жителей расселить по соответствующим национальностям, а сам город превратить в музей. – Так цинично признавал он банкротство дипломатии в отношении Вильнюса.

Для литовских рабочих Вильнюс представлял еще более серьезную проблему. В течение многих лет это был центр хронической безработицы. Это был город нищих, где многие семьи имели единственную рубашку, в которой можно было выйти на улицу. Одна пара обуви здесь приходилась на троих детей, и они ходили в ней в школу по очереди. Спички вильнюсцы аккуратно расщепляли надвое, чтобы сократить расходы на их покупку. Даже если рабочий имел работу, зарплата была настолько низкой, что многие семьи вели полуголодное существование. Рабочим Вильнюса приходилось бороться за кусок хлеба.

Однако Вильнюс стал столицей, транспортным узлом и торговым центром еще в средние века. Еще при царе сюда подошли с разных сторон четыре железнодорожные линии, соединившие Прибалтику, район Петербурга, Москву и Азию с Европой и Варшавой. Вильнюс богател на производстве предметов роскоши, изящных перчаток, модной одежды.

Во время первой мировой войны Вильнюс много раз переходил из рук в руки. Наконец Красная Армия заняла его и отдала Литве, и Лига Наций подтвердила, что Вильнюс – литовский город, но поляки силой оружия изгнали литовцев, и Лига молча согласилась с этим. Вильнюс вошел в историю как первый крупный провал Лиги.

Он стал городом-призраком, насильственно оторванным от всей жизни. Он лежал как бы на конце длинного пальца, просунутого Польшей между Литвой и СССР. На востоке, западе и севере его границы более двадцати лет были наглухо закрыты. Из железнодорожного узла Восточной Европы он превратился в конечный пункт железной дороги, которая дальше никуда не вела и заканчивалась здесь тупиком.

В Вильнюсе была самая дешевая жизнь в Польше. Масса вышедших в отставку польских служащих, вынужденных жить на маленькие правительственные пенсии, на склоне лет ехали сюда, здесь они еще могли чувствовать себя господами и иметь в своем распоряжении большое количество полуголодных слуг. Они жили мечтой о Великой Польше: ее олицетворением для них был Вильнюс, который в прошлом был столицей Великой Литовской империи⁴.

Семь национальностей проживали в Вильнюсе. Все они ненавидели друг друга и жили совсем изолированно. Никто точно не знает их численности. Ни разу не была проведена беспристрастная, точная перепись. Поскольку в центре города в основном жили евреи, поляки создали Большой Вильнюс, включивший его пригороды, в котором они стали наиболее многочисленной национальностью. Переписи отражали не национальную, а религиозную принадлежность населения. Все римские католики считались поляками. Таким образом, литовцы и многие белорусы были просто исключены из данных переписи. Их язык и школа притеснялись. Время от времени в Вильнюсе устраивались еврейские погромы. Это было и при царе, и позже – при поляках.

В такой вот Вильнюс в сентябре прошлого года нахлынули десятки тысяч польских беженцев, спасавшихся от немецких бомб. Я встретила человека, который в течение месяца шел пешком из Кракова. «Сначала люди имели деньги, – рассказывал он, – потом они кончились; больные дизентерией и умирающие люди оказались на дороге без гроша. Большинство крестьян вернулись домой, а те, кто имел деньги, продолжали путь. Самая богатая буржуазия добралась до Стокгольма и Лондона. Но многие польские помещики, служащие и мелкие дельцы смогли доехать только до Вильнюса. Там они были застигнуты наступлением Красной Армии, а затем направились в Литву. Литовцы не признавали польскую валюту – злотый, поэтому поляки остались без денег и голодали».

Когда Красная Армия впервые вошла в Вильнюс 19 сентября 1939 г. простой народ встретил ее восторженно. Через шесть недель она ушла, и Вильнюс был передан Литве. Сразу же сметоновское правительство устроило один из самых страшных в истории Вильнюса погромов, преследуя под маской «евреев» всех, кто проявлял симпатию по отношению к Красной Армии. Около 20 тысяч вильнюсских рабочих, главным образом евреев, еще до погрома ушли с Красной Армией в СССР.

Витаутас Мацкявичюс. «Партизаны». 1946 г.

– Я стоял и наблюдал, как они шли, – рассказывал мне руководитель еврейских школ. – Они не допускали и мысли, что не будут на советской земле. Я пошел с ними на вокзал. С одной платформы отправлялись семьи рабочих со своим скудным имуществом на спинах, ведя за руку детей. На другую платформу прибывали «черные пальто», священники и буржуазия всех национальностей; они звали носильщиков, чтобы те несли их тяжелые чемоданы. Я подумал: «Наступает тьма, свет исчезает!»

Получи в Вильнюс, сметоновское правительство возродило в городе литовский национализм, столь же крайний и деспотичный, как и польский. Никто не мог получить гражданских прав, а также права на работу, если не мог доказать, что жил в Вильнюсе до его захвата поляками в 1920 г. Повсюду господствовал бюрократизм, требовалось столько документов, что из 250 тысяч человек, живших в городе, лишь 30 тысяч смогли получить гражданские права. Гражданство можно было купить за взятку. Но многие еврейские семьи, предки которых жили в Вильнюсе еще со средних веков, не имея денег на взятки, не получили гражданских прав и паспортов.

Служащие Сметоны разговаривали с посетителями только на литовском языке, на котором большинство населения Вильнюса не говорило. Школьные учителя должны были сдать экзамен по литовскому языку, в противном случае они лишались работы. Поляки увольнялись не только с государственных должностей, даже костелах польские ксендзы были заменены литовскими. Вывески магазинов на еврейском языке были запрещены, хотя прежде их терпели веками, даже при царе и поляках.

Город голода и безработицы, полный давней национальной вражды, где власти отказывались говорить на языке, понятном народу; город, наводненный польскими беженцами, мечтающими о Великой Польше от Черного моря до Балтики, которая вырастет из древнего Вильнюса.

Таким был Вильнюс, в который в 1940 г. второй раз вошла Красна я Армия. Таким был Вильнюс, в который я приехала во время народных выборов.

* * *

Повсюду в Вильнюсе я видела ужасное наследство, оставленное польскими панами. Значительная часть детей и молодежи никогда не ходила в школу. А те, кому какое-то время довелось посещать ее, занимались в классах по 80–90 человек. Учителя часто заболевали туберкулезом от напряжения легких и плохого питания, на которое едва хватало их зарплаты.

Один учитель рассказал мне, что несколько лет тому назад был арестован целый класс 15–16-летних детей за то, что они обсуждали в своем клубе московский процесс над вредителями. Большинство детей продержали в заключении от 6 до 8 недель, а нескольким дали два года тюрьмы. Одна девочка 16 лет лежала с температурой в постели, когда пришла полиция, чтобы арестовать ее как «опасную коммунистку». Полицейский, смущенный крайней молодостью своей жертвы, даже извинился, приказывая ей «одеться и следовать за ним».

Рабочие в Вильнюсе испытывали гораздо более сильное притеснение, чем в других районах Литвы. Вплоть до весны 1940 г. некоторые владельцы предприятий еще избивали своих рабочих палками, подобно азиатским деспотам. Таким был и владелец маленькой примитивной стекольной фабрики, на которой я наблюдала выборы в профсоюз. Ораторы стояли на телеге в большом помещении фабрики с низкими стенами и высокой покатой крышей. Владелец сидел на балконе своего дома, который выходил во двор фабрики.

– Товарищи рабочие! – говорил оратор. – У вас здесь есть здание, сырье, машины. Есть у вас и рабочие руки. Зачем же вам нужен хозяин фабрики?

Все приветствовали эти слова одобрительными возгласами.

* * *

Новое народное правительство Литвы назначило уполномоченным в Вильнюсе способного коммуниста Диджюлиса, недавно вы шедшего из тюрьмы. Тюрьма подорвала его здоровье; он поехал в дом отдыха, но долго ему пробыть там не довелось. Для работы в Вильнюсе нужны были люди, и он поехал туда. Когда я впервые увидела его, он находился на этой должности всего три дня.

– Мы должны положить конец этому ужасному процессу, когда сначала поляки притесняли литовцев, потом литовцы – поляков, – сказал он мне. – При Сметоне только 30 тысяч человек пользовались избирательным правом, – мы дали – это право всем.

Здесь было 100 тысяч безработных. Мы немедленно начали дорожное строительство и другие общественные работы и установили государственную помощь безработным. Старые польские чиновники-пенсионеры имели большие дома и капиталы, которые Сметона не разрешал трогать. Мы отдали это имущество для оказания помощи наиболее нуждающимся. В три дня мы сделали больше для облегчения участи голодающего народа, чем Сметона за 6 месяцев.

Одним из первых было принято постановление о том, что во всех государственных учреждениях должны выслушиваться просьбы граждан на том языке к какому они привыкли. Для этой цели подбирались по возможности такие служащие, которые могли говорить на нескольких языках. Школы тоже должны работать на всех местных языках. «При поляках образование было только на польском языке, при Сметоне оно было только на литовском, – сказал Диджюлис. – Теперь у нас будут школы на четырех языках, так как в этом районе четыре основных языка: польский еврейский, литовский и белорусский».

В Вильнюсе был польский университет. Сметона закрыл его, а его здания стали использовать как филиал Каунасского университета. Диджюлис сказал мне, что и в университете занятия будут вестись на четырех языках. «Это трудно, но необходимо. Все люди имеют право получать образование на том языке, который они лучше знают».

Диджюлис рассказал мне о многих трудностях, создаваемых польскими националистами. Они издавали секретные инструкции: «Поляки, внедряйтесь повсюду: в полицию, профсоюзы, коммунистическую партию. Завоевание поляками большинства где бы то ни было будет содействовать Великой Польше». Они также выпускали фальшивые листовки, якобы исходящие от коммунистической партии, направленные на разжигание национальной ненависти: «Красная Армия освободила нас от литовцев! Поляки, теперь вы снова можете действовать». Некоторые из этих листовок содержали нападки на Германию с целью спровоцировать конфликт между Германией и СССР.

– Мы намерены предоставить равные права всем национальностям, – продолжал он. – Мы будем обязательно соблюдать принцип, чтобы определенную пропорцию в наших выборных органах и среди государственных служащих составили поляки. Но если польские националисты рассчитывают воспользоваться этим, чтобы причинить нам вред, они будут остановлены твердой рукой.

Затем Диджилис перешел к вопросу о вильнюсских крестьянах.

– Вильнюс – не только город, но и район. Большинство здешнего населения – крестьяне, – сказал он. – Они задавлены нуждой, живут за счет маленьких полосок истощенной земли, в то время как их окружают большие имения помещиков. Поляки переняли феодальные обычаи от царизма, но сделали их еще более тяжелыми для крестьян. Даже царские законы разрешали крестьянам пасти скот и собирать ягоды и грибы в лесах больших поместий. При поляках это было запрещено, в крестьян стреляли лишь за то, что они заходили в лес. При сметоновском правительстве эти законы не были изменены, земельные же законы Литвы никогда не применялись в Вильнюсе. О них не разрешалось даже говорить.

– Да, я вспомнил, что сейчас самая грибная пора, – сказал Диджюлис. Он повернулся к секретарю: – Запиши. Я должен объявить по радио и послать указания лесничим, что крестьяне могут свободно собирать в лесу ягоды и грибы.

Затем он повернулся ко мне. «Это небольшое дело, – сказал он, – но оно имеет большое значение для стола и для человеческого достоинства крестьян. Я проглядел это. Я только три дня являюсь уполномоченным».

Ни в одной стране – ни в СССР, ни в Испании, ни в Китае – я никогда не видела такого быстрого возрождения целого народа к жизни. День и ночь, целыми неделями не прекращалось пение на улицах Каунаса.

– Массы пришли в движение, – сказал один из служащих Министерства образования, – и никто еще не знает, как далеко они пойдут.

Митинги, демонстрации следовали друг за другом, маршировали рабочие, звучали оркестры. От организованных рабочих этот новый темп жизни распространился по всей стране, дошел до крестьян, фермеров, интеллигенции и даже маленьких нищих мальчишек на улицах.

Еще было не совсем ясно, во что выльются требования народа. Некоторые из рабочих-демонстрантов несли лозунги «Литва – тринадцатая советская республика»⁵. Число таких лозунгов с каждым днем возрастало. Другие лозунги призывали: «За свободную Литву». Но большинство из них в этот предвыборный период – с 7 по 14 июля – главным образом приветствовали Народный сейм и кандидатов трудящихся.

Подавляющее большинство людей открыто выражало радость по поводу освобождения от жестокой сметоновской диктатуры. Они были рады возможности приветствовать «свой» народ – рабочих, крестьян, прогрессивную интеллигенцию, борцов за народное дело – вместо старых, продажных представителей привилегированной касты. Они были уверены, что Красная Армия – это что-то новое и невиданное среди всех армий и что СССР, который создал ее, должно быть, хорошая страна.

Митинги проводились повсюду: и в помещении, и под открытым небом. Я вспоминаю одно такое собрание в предместье Каунаса, в бедном рабочем районе, где огромное впечатление на людей произвели не столько ораторы, сколько тот факт, что оркестр каунасской полиции давал открытый концерт для простых людей. В памяти людей это был первый случай. Бедно одетые женщины в окружении маленьких детей слушали музыку, сидя на траве рядом со своими мужьями. «Это первый концерт, который мы когда-либо слышали», – говорили они. Благодаря таким мелочам и простые люди начинали чувствовать собственную значимость, и это радовало их.

Кульминационным моментом предвыборной кампании было большое собрание рабочих и крестьян 10 июля в Каунасе. Весь день в город шли крестьяне: группы девушек в красочных национальных костюмах, молодежь с дальних хуторов на велосипедах. Поезда, грузовики, повозки привозили людей; они выходили на бульвары и строились в колонны. Час от часу росло оживление, на улицах слышались песни: старые литовские народные песни, грустные от беспросветности крестьянской жизни, смешивались с новыми, жизнерадостными песнями Красной Армии, которые распевали каунасские рабочие.

Я остановилась у нескольких грузовиков «Пеноцентраса» – молочного кооператива. «Откуда вы?» – спросила я находившихся в них людей. Они назвали деревню, расположенную в ста километрах от Каунаса. «Мы выехали в два часа», – сказали они.

– Что у вас говорят о выборах? Ваши земляки за советскую Литву? – поинтересовалась я.

– За тринадцатую советскую республику! – закричали несколько девушек.

– Все? – спросила я. Они отрицательно покачали головами.

– Нет, старики не все. Они не знают, чего хотят… Но мы знаем.

К вечеру все они собрались на большом зеленом поле на холме около Каунаса. Здесь стояли длинные ряды крестьянских телег, пахнущих навозом и лошадиным потом, машины, украшенные гирляндами цветов. Немного дальше – множество велосипедов, окруженных группами молодежи. Здесь и бородатые мужчины, и женщины в платках, и солдаты в высоких сапогах, и крестьяне в грубых башмаках с деревянными подошвами на босу ногу. Дети играли в песке или устало плелись за родителями.

Пересекая громадное поле, движется колонна из города. Движется организованно! Люди совсем недавно организованы – в прошлое воскресенье, три или четыре дня назад, – они еще не научились ходить в колонне, знамена у них грубые, интервалы между шеренгами неровные. Новая, народная милиция расчищает им путь в толпе, и они уверенно движутся к трибуне, неся портреты Сталина, Ворошилова, президента Палецкиса. Один из профсоюзов несет дюжину портретов Шумаускаса, энергичного организатора профсоюзов, под руководством которого происходили бурные события прошлой недели.

Далеко на краю зеленого поля, где кончается людское море, возвышается трибуна из неокрашенного дерева, задрапированная красной материей. Я даже не пыталась приблизиться к ней: это было невозможно, да в этом и не было необходимости. Громкоговорители разносят голоса ораторов во все концы необъятного поля. Мы сидим на траве далеко от трибуны, но все хорошо слышим.

– Нет больше расовых и национальных предрассудков… Дружба всех трудящихся… – говорит президент Палецкис с далекой трибуны.

Партизаны отряда «Мститель» в Вильнюсе. 13 июля 1944 г.

Народ встречает его слова возгласами одобрения. «Многие люди в прошлом погибли за то, чтобы наступил этот день…» Над полем звучит мелодия революционного похоронного марша, и люди, подчиняясь его ритму, стоят молча, чувствуя торжественность происходящего, но не совсем понимая, что это значит. Мало кому из них приходилось когда-либо слышать эту давно запрещенную мелодию. Но они знают «Интернационал», и, когда Палецкис заканчивает свою речь, все встают и слушают оркестр, но не поют, так как не знают слов.

Как символ периода, когда воля на рода еще не воплотилась в Советах, в моей памяти остались три женщины, которые во время этой демонстрации поднимали сжатые кулаки. Одна из них глядела восторженными глазами прямо перед собой, словно в будущее, другая, поднимая кулак вверх, смотрела на меня с улыбкой, третья, та, что была ближе всех ко мне, стояла с закрытыми глазами, с застывшим лицом, исполненная решимости. Все они работали домашней прислугой, каждой было около семидесяти лет.

Присев рядом с ними отдохнуть после исполнения «Интернационала», я старалась завязать разговор: «Это хорошо, что мы, старые люди, тоже можем праздновать», – сказала я. Они кивнули, соглашаясь со мной, и я продолжала: «Вы идете на выборы в воскресенье?»

– Все пойдут. «И мы тоже пойдем», – сказала женщина с решительным подбородком тоном прислуги, привыкшей к почтению, но с новым чувством сознания своих прав. Я узнала, что ей 69 лет.

– Вы за советскую Литву или за так называемую независимую Литву? – спросила я. Она была озадачена, как будто ее смутило это различие.

Что я знаю о такого рода вещах? – ответила

– Но Сталин, отец наш, говорит очень хорошие вещи.

– Кто вы по национальности – русская или литовка?

– Я католичка, – сказала она. Под ее решительным подбородком я замечаю изображение Богоматери на тоненькой цепочке и вспоминаю, что в течение всей ее жизни, в этой почти средневековой стране людей различали по религии, а не по национальности…

– Тогда как же Сталин может быть вашим отцом? Он ведь не принадлежит к римско-католической церкви.

Она нисколько не смутилась.

– О нем говорят, что он отец всех тружеников, – ответила она с некоторым колебанием, словно слова, которые она нашла, были слишком хороши, чтобы в них можно было поверить.

– Вы думаете, что жизнь при новом правительстве будет лучше? – продолжала упорствовать я. Но она была не пророком, а просто трудолюбивым реалистом. «Я не знаю, что будет, но теперь уже стало лучше», – сказала она.

Лучше теперь? Уже? Перед выборами? Когда еще вообще ничего не произошло? В моем сознании блеснула мысль о том, что после прихода Красной Армии предпринимателям, видимо, было предложено лучше обращаться со своими рабочими. Поэтому я спросила: «С какого времени лучше? Что именно лучше? Лучше зарплата?»

Женщина утвердительно кивнула. Она не привыкла анализировать. Но она уверенно сказала: «Чувствуется, что лучше».

Я посмотрела на простое, изможденное лицо с гладко зачесанными волосами и вдруг представила себе всю жизнь этой женщины с самого начала. В ее внешности не было и признаков миловидности, которые каждый мужчина ищет в женщине. В течение 69 лет она покорно прислуживала другим. Домашняя прислуга и католичка – в этом заключалось все содержание ее жизни, больше в ней не было ничего.

И вот сейчас она вдруг стала частью этой большой кричащей толпы, этих оркестров и знамен. Она поднимала свой кулак за рабочих кандидатов, таких же, как и она сама, которым нужен был ее голос. Она стала человеком, даже правительством. Она нашла «отца всех тружеников» здесь, на земле.

* * *

В день выборов шел дождь. Это был продолжительный ливень, который начался еще прошлой ночью, превративший к утру сельские районы в море грязи. В городе последствия дождя были менее заметны. Дворник нашей гостиницы ушел на избирательный участок с первым проблеском зари, «чтобы быть первым». Там он нашел сотни людей, пришедших с тем же намерением. Избирательные участки начинали работу в 6 часов утра, но так много людей прошло раньше него, что он проголосовал только к 7 часам.

Покинув Каунас, где голосование началось рано и проходило быстро, я поехала на автомашине за двести километров, чтобы посетить такие сельские избирательные участки, как Науместис⁶, на границе с Германией, и на обратном пути Мариямполе. Со мной поехали министр просвещения Венцлова и широко известный писатель Цвирка, сами являвшиеся кандидатами в сейм, но от другого района.

– Мы едем не в свой район, – сказал Цвирка, потому что мы думаем, что было бы неправильно стремиться протолкнуть свою кандидатуру, а скорее, следует содействовать успеху всей платформы Союза трудового народа. Мы посещаем избирательные участки не для того, чтобы произносить речи, а для того, чтобы посмотреть, как народ идет на выборы и каково его настроение.

Мы проезжали темные девственные леса Литвы и широкие холмистые поля с тяжело склонившимися колосьями ржи. Я буду долго вспоминать тенистые сомкнутые ряды высоких вечнозеленых хвойных деревьев с ветвями, прогнувшимися под грузом серого лишайника, маленькие рощицы белых берез, длинную грязную дорогу, мокрую траву по обочинам ее – и над всем этим серое северное небо.

Мы приехали на первый избирательный участок в маленькой деревушке. Он помещался в зале крестьянского кооператива. Снаружи здание было украшено еловыми ветками, внутри было полно народу. Человек за первым столом брал паспорт каждого вновь прибывшего и давал ему список кандидатов, напечатанный на длинном бланке с промежутками между фамилиями, чтобы избиратель мог легко вычеркнуть любого, кто ему не нравился. Каждый избиратель еще получал конверт с официальной печатью. Многие крестьяне, а особенно крестьянки, не имели паспортов; для них был особый стол, где регистрировались их фамилии и где им давали временное регистрационное удостоверение, действительное только на время этих выборов.

Несмотря на простоту, во всей процедуре чувствовалась определенная торжественность. Избиратели не вкладывали бюллетень в конверт на глазах у официальных лиц. Они шли в другую комнату. Здесь они внимательно читали список, вычеркивали фамилии тех кандидатов, с которыми не были согласны, клали список в конверт и заклеивали его. Затем они возвращались в первую комнату, здесь член избирательной комиссии бросал конверт в ящик и отмечал в паспорте избирателя, что он проголосовал.

Хотя шел дождь и была грязь, крестьяне повсюду шли на выборы. Одни ехали километры в повозках, украшенных флагами. Другие брели по дорогам пешком. Многие люди, которым было около тридцати, говорили мне: «Это наши первые выборы. Мы отказывались голосовать при Сметоне, несмотря на угрозы полиции. А теперь мы с радостью идем голосовать за народных кандидатов».

Многие из тех, кто шел голосовать, были крестьянами старого закала, которые знали «настоящее место» женщины. Я сфотографировала крестьянина с женой, устало тащившихся по грязной дороге. Мужчина нес зонтик, но не позаботился прикрыть им жену от дождя. Ему даже не пришло в голову сделать этот рыцарский жест хотя бы для фотографии. По его мнению, все было совершенно справедливо: глава семьи, естественно, должен иметь зонтик! Его жена, съежившаяся под большой мокрой шалью, шла голосовать впервые в своей жизни. Женщина-крестьянка не имела права голоса при Сметоне, если только не становилась главой семьи, платящей налоги.

Большинство крестьянок шли на выборы босиком. Зачем же им портить свои башмаки? Одеты он были в лучшие платья, а обувь несли в руках. Я видела, как при въезде в городки и деревни они мыли ноги и надевали туфли, подчеркивая тем самым свое «особое уважение к выборам», – они считали неприличным прийти в государственное учреждение без обуви.

– Даже крестьяне-мужчины привыкли носить одну-единственную пару ботинок в течение всей их жизни, – сказал Цвирка. – Мой старый отец получил пару сапог, когда царь призвал его в армию. Он принес их домой и носил до конца своей жизни, одевая только в особых случаях. Обычно крестьяне ходят босиком или носят деревянную обувь. Такова вековая отсталость и бедность деревенской жизни.

Мы приехали в маленький волостной центр Сувалкии. Из 2900 избирателей, занесенных здесь в списки, 2100 уже проголосовали, хотя был только полдень. Я поинтересовалась, почему этот участок имеет такие замечательные результаты. И мне ответили: «Потому что нам очень нравится новое правление». Венцлова дал более точное объяснение: «Это был центр крестьянских волнений в 1936 г. Разоряясь из-за долгов, крестьяне восставали против низких цен и высоких налогов. Когда Сметона послал полицию, крестьяне выступили против нее с вилами, многие были убиты, сотни арестованы. Вот почему этот район намного активнее других».

Я беседовала со многими избирателями: «Вы думаете, что при новом правительстве будет лучше?» Но хотя они и пришли голосовать, они все же отказывались подвергать себя риску высказываний.

– Во всяком случае, мы знаем этих кандидатов, – сказал один пожилой мужчина. – Мы знаем, что это хорошие люди, пострадавшие в борьбе за благо народа. Он выразил большое уважение к Красной Армии:

– В молодости я служил в царской армии, но такой армии, как эта, никогда не видел.

Я спросила, хотел бы он, чтобы Литва стала частью Советского Союза, и он утвердительно кивнул головой.

– Да, мне хотелось бы иметь такую армию, – ответил он. Затем добавил:

– Но мы должны иметь также и что-то свое, литовское.

Я знала, что он вспомнил о минувших днях царизма, когда литовцам запрещалось даже говорить на своем языке. Ему было еще не совсем ясно, каким образом будет достигнут новый порядок, но он знал, чего хотел: «Красную Армию, а также что-нибудь свое, литовское».

Повсюду большинство избирателей голосовали за весь список в целом. Но находились и такие, которые голосовали не за всех лишь потому, что фамилии одних кандидатов стояли в начале, а других – в конце списка. Для кандидата было предметом гордости стоять в списке первым: это подчеркивало, что он наиболее популярен в районе. В комнате одного избирательного участка я увидела группу людей, которые обсуждали и показывали друг другу, какие фамилии вычеркнуть из бюллетеня. По их злобным улыбкам я поняла, что это маленькая организованная группа, которая намеревалась голосовать против. Позднее я узнала, что в некоторых местах шовинистические группы вычеркивали еврейские и польские фамилии. Но таких было мало. Список кандидатов на избирательном участке в Мариямпольском районе возглавляла Мешкаускене – новый начальник отдела земельной реформы в Министерстве сельского хозяйства. Эта выдающаяся молодая женщина при Сметоне была арестована еще 19-летней студенткой. Коммунисткой она стала в тюрьме. Ее приговорили к шестнадцати годам тюремного заключения, но отсидела она, как она мне рассказала, только восемь. «Только восемь!» – подумала я. Как легко они выносили эти приговоры. Восемь долгих лет отняты у замечательной молодой жизни! Теперь она работала день и ночь над вопросом распределения земли среди крестьян.

В Науместисе, на границе с Германией, местом голосования было большое школьное здание, которое находилось так близко от границы, что из его окон была видна лютеранская кирха в Восточной Пруссии. Это был активный избирательный округ: уже в первой половине дня здесь проголосовало 70 % избирателей.

Наверху, в самом большом зале здания, были организованы танцы для избирателей. Рослые девушки, опрятно и даже по-праздничному одетые, сидели на скамейках вдоль стен зала. В их светлых шелковы платьях вы никогда бы не приняли их за батрачек.

– Мы никогда раньше не приходили в эту гимназию, – говорили они мне. – Мы, батрачки, получили только трех- или четырехлетнее образование.

Однако, несмотря на скромное образование, они оказались наиболее здравомыслящими молодыми людьми среди тех, кого я встретила в сельских районах. Они знали, куда и зачем они идут. Большинство из них имело «рабочие билеты», которые давали им право переходить границу для работы на фермах в Восточной Пруссии. Они сказали мне, что там в разгаре жатва, «но в этой части Литвы она идет медленно».

– Почему так? – спросила я. – Разве здесь и там климат не одинаков? – Они засмеялись и объяснили, что богатые крестьяне организовали саботаж, но «после выборов мы позаботимся об этом». Да, эти батрачки знали, чего они хотели.

Когда я спустилась в зал голосования, там еще было много народу; мне бросилось в глаза доброе, покрытое морщинами лицо старой женщины в платке, которая скромно объясняла свои затруднения члену избирательной комиссии. Я подошла поближе, и онаподелилась своими затруднениями и со мной. «Дело том, моя дорогая, что у меня нет паспорта: я думала, что это регистрационное удостоверение – паспорт, но оказывается, оно только для этих выборов… Слава богу, старого правительства нет!»

Я сказала ей, что я писательница из Америки, спросила, можно ли ее сфотографировать. Она позволила мне сделать это, став на свету на фоне зеленого убранства со списком кандидатов в руках, который едва могла прочесть. «Мой портрет для Америки, сказала она с мягкой улыбкой. – Мой привет Америке: у меня там сестра. Это место называютШи-Кауго… Слава богу, старая жизнь кончилась! Передай мои наилучшие пожелания, моя дорогая».

– Кому, мать? – спросила я. – Вашей сестре? – Она сделала протестующий жест, и ее лицо засияло еще больше, когда она ответила: «Всем, всем, всем!»

В этом заключался для нее смысл этих выборов: Советская страна, Америка, Мир.

* * *

Я возвратилась в Каунас, когда подсчитывали голоса. Район, который я посетила, был самым отстающим по темпам избирательной кампании после района Вильнюса. В большинстве городов и местечек Литвы проголосовало от 90 до 95 %, а в сельских районах, несмотря на дождь, – более двух третей избирателей. В некоторых местах был небольшой беспорядок, вызванный оппозицией. Христианские демократы, например, говорили в церквах, что можно голосовать только за одного кандидата, в то время как на самом деле один человек мог голосовать за 8 или 10 кандидатов. Кое-где было организовано слабое сопротивление против отдельных кандидатов, в основном на почве национализма.

Феликс Рафаилович Балтушис-Жемайтис генерал-майор, бригадный генерал Литовской народной армии, преподаватель Военной академии им. Фрунзе и Академии Генштаба, кандидат военных наук, доцент, в 1945-47 гг. руководитель курсов усовершенствования высшего командного состава Советской Армии

Это особенно отмечалось в районе Вильнюса. Среди поляков распространялись слухи, что они не имеют права голосовать на литовских выборах, и многие поверили этому, потому что при Сметоне им не разрешалось не только голосовать, но даже регистрироваться как гражданам. В других местах распускались слухи, что поляки должны голосовать только за поляков, а не за евреев.

Из-за дождя правительство продлило сроки выборов до следующего дня. В эту ночь в сельские районы были посланы 250 уполномоченных с целью проверить все слабые места. Двадцать два уполномоченных, говорящие по-польски, были направлены в польские деревни в районе Вильнюса. Они должны были объяснить избирателям, что в бюллетене есть четыре кандидата-поляка и что все совершеннолетние жители, независимо от национальности, имеют право голосовать. Вскоре положение в тех местах выправилось, и польские деревни включились в выборы наравне с другими.

Когда все бюллетени были подсчитаны, выяснилось, что 95,5 % всего взрослого населения, имевшего право голоса, приняли участие в голосовании. Цифра неслыханная в Литве, совершенно невероятная на любых выборах в условиях капиталистической демократии. Министры литовского правительства сами были удивлены этим; они никогда не предполагали, что будут такие результаты.

После выборов события стали разворачиваться еще быстрее. День и ночь не прекращался шум на прежде тихих улицах Каунаса. «Посмотрите на наши темпы, – гордо говорили рабочие. – Это скорость, которую Литва никогда не знала раньше».

Я была застигнута врасплох быстротой этих перемен. Я думала, что выборы положат конец активности народа. Целый день я оставалась в своей комнате писала телеграммы и статьи для Америки, рассказывая о тех больших изменениях, которые произошли общественном строе в рамках конституционной демократии, и что нигде не было никаких упоминаний о Советах. Затем я вы шла на улицу и купила газету. На первой странице во всю полосу было напечатано: «Рабочие Советы». Они были организованы только накануне вечером примерно на десяти фабриках.

Выборы означали не конец народной активности, а только ее начало. Как в свое время кампания выборов в профсоюзы всколыхнула рабочих, так сейчас выборы в Народный сейм подняли весь народ и подготовили его для дальнейших преобразований. Люди не просто проголосовали и стали пассивно ждать сессии сейма. Они проводили больше митингов, чем когда-либо, на которых обсуждали, что должен делать сейм.

Именно в течение этой недели – между выборами и созывом сейма – народ выразил свою волю и стремление к союзу с СССР. Среди рабочих это стремление вылилось в организацию Советов. Советы еще не были правительством, но они были организованы «для помощи нашему народному правительству», для «охраны закона и порядка» и «защиты собственности».

Я присутствовала при создании шести таких Советов. Рабочие собирались после работы в каком-нибудь подходящем месте, чаще всего во дворе фабрики. Слово брал председатель фабричного комитета. Он или кто-либо из каунасского центрального «Рабочего профсоюза» – это название уже заменяло «Дарбо рyмай» – произносил короткую речь, в которой разъяснял, что рабочие уже образовали профсоюзы для защиты своих производственных интересов, а теперь им нужна более широкая политическая организация, которая отстаивала бы их интересы как граждан новой Литвы.

– Мы недавно избрали Народный сейм. (Аплодисменты.) Он скоро соберется, чтобы принять законы, которые необходимы для улучшения жизни рабочих. (Снова аплодисменты.) Вы сами видите, как поступают хозяева. Они боятся, что сейм собирается национализировать их фабрики. Он так и сделает. (Новый взрыв бурных аплодисментов.) Эти хозяева уже сейчас наносят вред своим собственным фабрикам и тайно вывозят капиталы за границу. Если это будет продолжаться, многие из нас останутся без работы. (На лицах людей выражен большой интерес к тому, что предложит оратор.)

Мы, рабочие, должны охранять эту собственность, сделать так, чтобы фабрики работали. Мы должны контролировать сырье и сбыт и заботиться о том, чтобы фабрики получали все необходимое для работы. Отчасти наше правительство уже делает это, но правительство не может уследить повсюду. Рабочие же находятся везде, где есть сырье или фабричная собственность. Мы обязаны сохранить ее от разрушения. Мы будем сотрудничать с городскими властями, чтобы поддерживать порядок и наблюдать за исполнением всех новых законов о труде и любых законов о национализации промышленности, которые могут быть приняты. Мы также будем собирать сведения о промышленном имуществе в Литве, чтобы представить их Народному сейму.

Затем проводились выборы Советов по принципу: один делегат от 50 рабочих. «Выбирайте людей с хорошей репутацией, серьезных, надежных граждан, которым можно доверить собственность народа», – звучали призывы. К концу недели избранные делегаты встречались с делегатами от других фабрик их района, чтобы создать районный Совет и затем – на соответствующем собрании – Каунасский городской Совет.

Во дворе большой современной шелкоткацкой фабрики «Кауно Аудиняй» собралось около восьмисот рабочих, большей частью женщин. Легкий смех прокатывался по рядам собравшихся, когда называли фамилии. Казалось, они подтрунивали над своим неопытным председателем, которому никогда раньше не приходилось вести собрания. Но это был добродушный смех, и скоро они перешли к делу. Было ясно, чего они хотят. Некоторые фамилии встречали аплодисментами, другие – молчанием, одну или две – криками протеста. Они голосовали поднятием рук. Счетчики поставили скамейки в толпе, чтобы разделить ее, и, стоя на них, подсчитывали голоса. За первую фамилию поднялись все руки. Это была молодая женщина; потом назывались другие фамилии, и рук поднималось меньше. Затем была названа фамилия, при которой все руки снова взметнулись вверх, и голоса закричали: «Единогласно! Незачем считать!»

В «Пеноцентрасе» рабочие и служащие собрались в большой столовой кооператива. Червинскас, председатель фабричного комитета, вкратце объяснил повестку дня: «Мы выбираем не профсоюз, а политический орган. Наше теперешнее правительство возникло из народных масс, оно должно быть тесно связано с ними и получать помощь от них… Дальнейшая деятельность правительства будет направлена не на обогащение хозяев, а на удовлетворение нужд страны… Хозяева могут бежать или быть изгнаны правительством, но вы, рабочие, останетесь и будете выполнять свою работу. С помощью Советов, которые мы теперь выбираем, мы будем следить за обеспеченностью сырьем, предотвращать саботаж и организовывать всю работу промышленности в стране».

Здесь, как и в других местах, фабричный комитет предложил несколько фамилий, затем были внесены предложения из среды рабочих. Каждый кандидат покидал комнату, когда его обсуждали, чтобы выступавшие чувствовали себя свободнее. Некоторые кандидаты получили много голосов, другие очень мало. «Этого я не знаю, он вновь прибывший, – сказал мужчина рядом со мной. – Может быть, он – человек достойный, но мы делаем очень большое дело и должны голосовать только за тех, кого хорошо знаем». Так серьезно относились они к голосованию.

Не пьет ли он? Не часто ли меняет работу? Не подозревался ли когда-нибудь в шпионаже, провокации? Или он был известен только как надежный человек, которому можно доверять? Эти вопросы они задавали перед голосованием. Две кандидатуры из пяти предложенных фабричным комитетом были отклонены собранием. В адрес одного из кандидатов прозвучала такая риторика: «Он очень красиво говорил до его избрания в фабричный комитет, но делает очень мало. Если у него не хватает времени для фабричного комитета, то на эту работу тем более не найдется времени». Двухнедельного испытания оказалось достаточно для того, чтобы рабочие отвергли человека, который был хорошим оратором, но ленивым в работе.

Про другого кандидата выяснилось, что он когда-то служил в полиции. Член комитета объяснил: «Его уволили из полиции за выступления против Сметоны, и затем он начал работать с нами». Один рабочий сказал: «Если он служил в полиции, может быть, он будет хорошо наводить порядок», но это замечание не вызвало одобрения. «Может быть, он и достойный человек, – говорили другие, – но мы его очень мало знаем». Получив только 30 голосов, он провалился.

Вместо этих двух рядовых рабочих выдвинули кандидатуру служащего: «Он был единственным человеком, который чутко относился ко всем нашим жалобам и делал все возможное для нас». Назвали также девушку, которая была брошена в тюрьму за политические действия против Сметоны. Оба были избраны: первый – более чем 80 голосами, вторая – 74 голосами. Провал двух кандидатур фабричного комитета вовсе не означал, что рабочие были против него. Председатель комитета Червинскас пользовался наибольшей популярностью. Рабочие даже не разрешили ему уйти из комнаты, когда обсуждали его кандидатуру; когда он направился к выходу, около десяти девушек загородили ему дорогу, обхватили за плечи и потащили обратно к председательскому месту.

– Единогласно, единогласно! – кричали они, и он был избран единогласно.

Было избрано пять кандидатов: двое из них – единогласно, один – почти единогласно, а остальные – тремя четвертями голосов. Вдруг выступил с жалобой представитель от работников склада: «Наш кандидат не прошел, а следовало бы иметь одного человека от склада: там хранится много товаров». Быстро уточняется, как велик склад, сколько там рабочих, затем единогласным решением кандидат от работников склада заменил последнего из пяти кандидатов, того, кто получил 74 голоса.

Все это было сделано очень демократично, честно без лишних формальностей, очень эффективно. Редко приходилось мне бывать на собрании, где господствовало бы такое доброжелательное настроение и результаты так точно соответствовали бы выбору, сделанному всеми. Больше всего меня удивило то, как рабочие воспринимали происходившее. Председателями на многих собраниях были люди, только что вышедшие из тюрьмы. Еще несколько недель назад рабочим не разрешалось проводить собрания. А сейчас они поднимали руки, брали слово, выбирали Советы, как будто им приходилось делать это все время; они чувствовали себя в своей стихии, как рыба в воде.

Следующее, что меня удивило, – это то, как естественно и разумно все происходило. В действиях рабочих не было ни намека на «призыв к мятежу» или «свержение правительства». Они спокойно называли имена почтенных рабочих, работавших вместе с ними или охранявших собственность, и выбирали представителей, которым доверяли. Недавнее избрание правительства трудового народа сделало возможным для рабочих поддерживать законы, вместо того чтобы бороться против них, – это дало революции оружие стабильности и закона.

Но все-таки это была революция. Было ясно, что как только сейм примет закон о национализации промышленности, рабочие Советы проведут его в жизнь.

Не только в городах, но и в сельских районах шли обсуждения и собрания. Уже было известно, что крупные поместья будут разделены между крестьянами и что создание колхозов в настоящее время не намечается. Беднейшие крестьяне и батраки уже начали интересоваться возможностью получения большего количества земли.

Три дня я провела среди крестьян и рыбаков далекого северного побережья, как гость Стаси Вайнекене нового бургомистра Паланги – маленького порта недалеко от мемельской границы⁷. Революционная деятельность Стаси началась с последних дней прошлого века; тогда 16-летней девушкой она перевозила контрабандой листовки на запрещенном литовском языке через границу Восточной Пруссии. Позднее она поехала со своим мужем в царскую ссылку в Якутск. Она пережила все 40 лет борьбы литовского народа за свои права.

В своем саду в Паланге она показала мне клумбу красных цветов в форме большой пятиконечной звезды. «Когда я посадила это прошлой весной, соседи говорили, что меня за это арестуют. Но когда красные цветы расцвели, пришла Красная Армия».

В течение двух дней я ходила с комсомольцами Пaланги по деревням. Они организовывали батраков на всех больших фермах и разъясняли им новые планы правительства. «Берегите домашний скот и инвентарь, не допускайте саботажа, так как скоро все это будет ваше». Это была та же организаторская работа, какую я видела на фабриках, только в меньших масштабах, более примитивная.

Генерал-лейтенант Винцас Виткаускас

Отчетливее всего я вспоминаю картины новой жизни, которая пришла к рыбакам Швянтойи – маленького порта севернее Паланги. Рыбаки окружили меня и долго не отпускали. «У нас очень редко бывают люди из города, – говорили они, – а мы не имеем возможности съездить в Каунас, поэтому вы должны взять письмо о наших нуждах и отвезти его туда».

У них уже была организация, которую они называли «профсоюзом». Вряд ли это был настоящий профсоюз, так как рыбаки не получали заработной платы и пользовались собственными лодками. Но они считали себя рабочими, – так вместе с союзом рабочих-строителей и союзом служащих частью «новой жизни» порта стал новый «союз рыбаков». Они зарегистрировали двести членов и приняли резолюцию, которую послали президенту Палецкису, а копии ее – в различные министерства.

Среди их требований были: страхование по болезни и помощь семьям утонувших рыбаков, страхование лодок, создание на побережье, а не за тридевять земель, в Каунасе, правительственного учреждения, которое заботилось бы о рыбаках и скупало их рыбу. Там было еще много других требований, но то, что поразило меня больше всего, было их собственной инициативой. Они уже зарегистрировали двести рыбаков, выразивших желание изучать русский язык, и назначили учителями трех пожилых интеллигентов царского времени.

– У нас совсем нет учебников, а так мы готовы начать занятия на наших курсах хоть сейчас. Пришлите нам хотя бы 50 учебников русского языка. Нам также хотелось бы, чтобы у нас была школа, где обучали бы навигации и рыболовству.

– Но ведь вы рыбачите всю свою жизнь. «Неужели вы не знаете рыболовства?» – спросила я.

– Я знаю только то, что говорил мне мой отец, – сказал высокий, закаленный бурями рыбак, в глазах которого голубело море. – Только это, и ничего больше. Я не знаю ни компаса, ни моторов, не умею читать карту. Никто никогда не заботился о нашей учебе. Сметона посылал нам только продажных служащих. А теперь мы тоже хотим получить свою долю в новой жизни.

Когда я покидала их маленький поселок, двое рыбаков просунули головы в мой автомобиль.

– Скажите Стасе Вайнекене, нашему депутату, чтобы она помнила, зачем мы послали ее в сейм, – сказали они. – Если она не присоединит нас к Советскому Союзу, пусть больше не показывается здесь. Не разрешайте уходить Красной Армии. – Они дружески засмеялись, потому что знали, что как раз этого и хотела Стася и миллионы других, и они были уверены, что их желание сбудется.

В течение этой недели во всех уголках страны еще сильнее стало стремление к воссоединению с Советским Союзом, к полному осуществлению программы коммунистов, которая включала четыре пункта для обсуждения на предстоящей сессии Народного сейма:

1. Литва – советская социалистическая республика.

2. Присоединение к Советскому Союзу.

3. Национализация земли с правом пользования для всех действительно работающих на ней.

4. Национализация банков и промышленности.

К концу недели я опять зашла в редакцию «Тиесы». Дозвониться туда по телефону я не могла. Вскоре я поняла причину: оба телефона были часами заняты, так как принимались резолюции, которые передавали из провинции.

Редактор Зиманас разрешил мне присутствовать во время его разговора с уполномоченным из далекой деревни, который сообщал о только что прошедшем митинге.

– Много там участвовало крестьян? – спросил Зиманас.

– Много, – последовал ответ.

– Что они говорят?

– Они приветствуют.

– Что приветствуют?

– Всю программу… Лозунг «Литва – советская республика», присоединение к Советскому Союзу, национализацию банков и промышленности. И…

– А как насчет земли?

– Ну а как же, – сказал уполномоченный, – они это тоже приветствуют. Они говорят, что землю должен иметь только тот, кто сам трудится на ней, а не тот, кто сдает ее в аренду.

– Скажите мне правду, – сказал Зиманас, – не старайтесь угодить. Они действительно не боятся большевиков?

– Они не боятся, – сказал человек, звонивший из деревни. – Они говорят, что красноармейцы неплохие люди.

– Если бы вы сказали мне неделю тому назад, – заметил редактор «Тиесы», повернувшись от телефона ко мне, что хоть одно крестьянское собрание будет аплодировать Советам, если бы вы сказали, что мы сможем поднять всю страну на ноги, поющую, аплодирующую… Да, народ действительно поднялся. Даже мы, находящиеся в центре этого движения, организующие его, даже мы удивляемся силе и уверенности, с которой движется народ.

Единогласным решением Народного сейма 21 июля 1940 г. в 3 часа 30 минут дня Литва стала советской социалистической республикой. Двумя часами позже также единодушно сейм проголосовал за вступление Литвы в состав Советского Союза.

Это было первое суверенное государство, которое вступило в Советский Союз конституционным путем, имея полностью сформированное правительство. Это был важный исторический момент… В тот же день несколько часов спустя Латвия и Эстония последовали примеру Литвы.

Все эти события были закономерны и произвели большое впечатление. В речи, произнесенной с большой сцены Каунасского оперного театра, украшенной национальными литовскими флагами, президент Палецкис нарисовал картину многовекового угнетения литовского народа сначала поляками, а потом царскими сатрапами, затем рассказал о последних двадцати годах «Литовской республики»: «Наша так называемая независимость всегда была мифом. Наша страна служила футбольным мячом для иностранных империалистов, ее судьбу решали в Лондоне, Женеве, Варшаве, но не в Каунасе. Народ Литвы угнетался не только собственными капиталистами, но и иностранными… Никогда больше не будут капиталисты эксплуатировать Литву».

Премьер-министр Креве-Мицкявичус, один из наиболее известных педагогов и писателей Литвы, сделал доклад о работе правительства за недели, прошедшие после бегства Сметоны, и вручил формальную отставку всех министров. Сейм тут же единогласно оказал полное доверие правительству и просил министров оставаться на своих местах «до пересмотра конституции». Министр внутренних дел Гедвилас внес предложение провозгласить Литву советской социалистической республикой; в своих выступлениях многие депутаты поддержали это предложение, и затем оно было единогласно принято; депутаты голосовали поднятием своих мандатов. Министр юстиции Пакарклис внес предложение обратиться к Верховному Совету СССР с просьбой о принятии в состав Советского Союза, которое тоже было принято после нескольких речей, произнесенных в его поддержку. Раздались продолжительные аплодисменты и одобрительные возгласы большой аудитории в театре и тысяч людей, ожидавших решения на улице. После принятия этих двух предложений депутаты обнимались и поздравляли друг друга.

Это была кульминация той бурной кампании, которая всего за две недели захватила каждый город, каждый хутор в стране, – кампании, в поддержку которой высказались в итоге 95,5 % всех избирателей, отдавших свои голоса в величайших выборах, которые когда-либо знала Литва. Избранными кандидатами от Союза трудового народа оказались 24 крестьянина, 21 рабочий, 4 солдата и 30 прогрессивных интеллигентов. Через неделю после выборов волна симпатии к Советскому Союзу сделалась еще сильнее. Со всех концов страны приходили резолюции, поддерживавшие решение правительства.

В течение этой бурной недели происходили изменения в настроениях патриотической интеллигенции. Тех ее представителей, которые были близки к народу, захватило бурное течение выборов, и они сделали свой выбор сознательно. «Я не понимаю этой формы выборов, – сказал мне один из них. – Мне хотелось другой формы выборов, с несколькими партиями, как в Америке или в Англии. Но люди так довольны этими выборами, что я тоже должен одобрить их».

В течение первой недели моего визита многие из этих интеллигентов хотели «независимой Литвы при тесном военном союзе с СССР». Они перешли на новые позиции, во многом руководствуясь теми же мотивами, которые приводил в своем выступлении Палецкис. Один из них, не коммунист, но искренне любящий литовский народ, проведший при Сметоне много лет в тюрьме за антифашистскую деятельность, сказал мне: «Для нас интеллигентов-патриотов, заключается какой-то опиум в словах «свободная независимая Литва». Даже когда я находился в тюрьме, я тешил себя иллюзией, что Литва «свободна». Но мы должны смотреть фактам в глаза. В действительности мы никогда не были свободны экономически. А в теперешней Европе нет места даже для так называемых независимых государств, которые существовали раньше. Имеется только выбор между двумя нашими большими соседями. Как человек, честно любящий литовскую свободу, я должен голосовать за вхождение в состав Советского Союза».

Повороту во взглядах интеллигенции во многом способствовало прибытие в Каунас замечательной труппы артистов московского Большого театра оперы и балета и других государственных театров СССР. Прибалтийские государства за всю свою историю не знали таких великолепных концертов и таких неистовых аплодисментов. Своими песнями и танцами советские артисты вызывали у деятелей культуры и интеллигенции симпатию к Советскому Союзу. На концертах этих всемирно известных артистов, в которых участвовали и некоторые лучшие литовские артисты, слушателям вдруг становилось ясно, что старая мечта о «независимой культуре» не означает ничего, кроме пустой изоляции, умирания народного духа, отделения его от великого наследия человеческой культуры, лежащего за пределами границ их маленького государства. Здесь же, совсем рядом, была могучая многонациональная культура, которая предлагала содружество с большим искусством и музыкой этим ранее находившимся в изоляции артистам, требуя от них отнюдь не русифицироваться или полонизироваться, а оставаться носителями подлинно литовской культуры и этим путем заслужить признание и славу среди равных себе… За стенами концертных залов ночью, под дождем, большие толпы народа часами ожидали артистов, чтобы поприветствовать и хотя бы мельком увидеть их; босоногие нищие стояли бок о бок с хорошо одетыми государственными служащими.

Еще до того, как собрался сейм, были сделаны предварительные шаги по национализации промышленности. Они были осуществлены Министерство финансов, новым начальником которого был Вайшнора, энергичный, рыжеволосый молодой экономист. Он рассказывал мне: «Мы теперь переходим от капитализма к плановой экономике социализма. Мы должны уничтожить эксплуатацию труда. Не капитал, а труд должен впредь быть решающим фактором. Изменения в Прибалтийских странах должны произойти легче, чем это представлялось раньше. У нас нет потрясений, вызванных войной или революцией, вся наша экономическая организация не повреждена. Остается подчинить ее общественным интересам без остановки ее развития».

Первым шагом было назначение в каждый частный банк «администратора» из Министерства финансов, который имел право проверять ведение дел и запрещать все, что ему казалось ненормальным. Затем такие же администраторы были назначены на большие промышленные предприятия. Они сотрудничали с рабочими Советами в установлении норм выработки, наблюдали, чтобы предприятие продолжало выпускать продукцию, и чтобы сырье или фабричное оборудование не портилось и не разрушалось.

– Пока что, – сказал мне Вайшнора за неделю до созыва сейма, – все промышленники остаются на своих местах и, согласно строгому указанию правительства, должны руководить предприятиями как обычно. Мы отстраним любого, кто будет заниматься саботажем.

Он добавил, что с помощью рабочих довольно просто удалось сохранить имеющиеся станки и материалы, хотя, чтобы избежать национализации, главной заботой предпринимателей было превратить оборотный капитал в драгоценности или другой вид ценностей, которые можно было бы вывезти контрабандой за границу.

– Мы сразу же пресекли эти попытки, потребовав, чтобы все финансовые операции проводились посредством банковских чеков, под постоянным контролем наших «администраторов». Только очень небольшую часть денег по счетам разрешалось вносить наличными в контору фабрик; все остальное находилось под нашим контролем.

Вайшнора также рассказал мне, как они прекратили кратковременную панику скупки товаров в магазинах, свидетельницей которой я стала в первую неделю моего пребывания. Я пошла в магазин купить пару чулок и увидела длинные очереди людей, покупающих свитера и костюмы, сразу по полдюжины. Ясно, что это были спекулянты, которые хотели обратить свои деньги в ценные предметы. В течение нескольких дней этой скупке был положен конец. «Мы сделали это, потребовав от всех магазинов вести учет покупателей, – сказал Вайшнора, – и делать отметки в паспорте покупающего обо всех покупках наиболее важных товаров. Это не повредит честному покупателю, который покупает только то, в чем он нуждается. Но это создает неприятности для тех, кто имеет в своем паспорте отметку о покупке дюжины пальто, когда об этом узнает полиция». Эти две меры приостановили наиболее открытые формы спекуляции.

Министр сельского хозяйства Мицкис тоже был занят по горло, он подготавливал закон о национализации земли. В Вильнюсском крае было еще много феодальных поместий и задавленных бедностью крестьян, в остальной части Литвы проведением двух «земельных реформ», одной в 1922 г. и другой в 1929 г., большие феодальные поместья уже были ликвидированы. Эти реформы, однако, разрешали помещикам сохранить до 150 гектаров земли, а при Сметоне продажные чиновники «сдали в аренду» помещикам сверх того еще часть ранее конфискованных поместий. Те же «земельные реформы» создали большое количество хозяйств размером от 30 до 100 гектаров, которые обрабатывались с помощью наемного труда. Четвертую же часть населения, занятого сельским хозяйством, составляли безземельные батраки.

1-й секретарь ЦК КП(б) Литвы Антанас Снечкус (слева) среди бойцов 16-й Литовской стрелковой дивизии. Клайпеда, 28 января 1945 г.

Четверть владельцев земли были бедными крестьянами, имевшими наделы менее пяти гектаров, которые не могли прожить на доходы со своей земли. Подавляющее большинство крестьян, свыше двух третей, имели наделы от 5 до 30 гектаров; эти крестьяне могли прожить без применения наемного труда. И оставшаяся менее чем десятая часть земельных собственников владела тридцатью и более гектарами, на нее приходилась примерно треть всей обрабатываемой земли. Новый закон предлагал ограничить индивидуальные хозяйства тридцатью гектарами и передать излишки сверх этой нормы на увеличение участков тех крестьян, которым не хватало земли для содержания своей семьи.

– Многие из самых крупных помещиков уже сбежали – сказал мне Мицкис за неделю до созыва сейма. – У них нечистая совесть, они нарушили не только наши современные понятия о справедливости, но даже буржуазные земельные законы прошлого. Они получили землю незаконно, путем подкупа государственных служащих. Честные люди, даже если они прошлом помещики, не должны бояться нас. Старый граф Зубов, чьи предки владели землей еще при Екатерине, еще здесь. Он один из немногих прогрессивных людей среди дворянства; даже во время революции 1905 г. он был на стороне крестьянства. Он теперь потеряет свою землю, но он способный земледелец и может работать как агроном. Никто не желает ему зла.

* * *

Таковы были приготовления и дискуссии, которые предшествовали созыву сейма. К концу этой буйной недели, во время которой была проведена большая организационная работа, созданы рабочие Советы, назначены «администраторы» на большие фабрики, и во все отдаленные районы дошла информация о политике нового правительства в земельном вопросе, в Каунас начали прибывать депутаты. Для них освобождалась гостиница «Метрополь», в которой я жила, но мне разрешили там остаться. В течение четырех дней я общалась с депутатами.

Это была не формально подобранная группа людей; они полностью сознавали всю важность событий и совершенно не были испорчены властью. Узнав, что я писательница из Америки, они приветствовали меня почти как дружественного делегата и приглашали с собой на экскурсии и в столовую. Таким образом, я могла слышать их непринужденные дискуссии по важным вопросам, касающимся сессии сейма. Очень трезво обсуждали они вопрос о вступлении в состав СССР. Ведь они твердо знали, что выражают взгляды большинства избирателей, – это было ясно из их замечаний.

Механик из Вильнюса сказал: «От этих маленьких стран нет никакого толка. Мы достаточно страдали из-за небольшой территории. В течение 20 лет Вильнюс сталкивался с безработицей и голодом. А недалеко от нашей границы – Белосток, который Советы взяли прошлой осенью, и мы видим, как там уже заработали новые заводы. Если мы присоединимся к Советскому Союзу, у нас тоже появятся новые фабрики и исчезнет безработица».

Крестьянин высказался: «Все наши крестьяне больше всего хотят мира. Они говорят: «Пусть будет какая угодно социальная система, только не будет войны… Мы думаем, что Красная Армия сможет защитить нас от войны. И какая пользаэтих маленьких национальных государств? Они только устанавливали высокие налоги на содержание больших армий, но их армии никуда не годились. Мы видим, что происходит в Европе со всеми маленькими странами. В Советском Союзе у нас будет большая армия, которая действительно сможет нас защитить».

Таков был трезвый реализм депутатов сейма, выражавший волю их избирателей: голосовать за союз с СССР.

* * *

На второй день сессии сейма был принят декрет о национализации земли. Он был хорошо подготовлен и обоснован, чтобы получить широчайшую поддержку крестьянства. Декрет аннулировал около 50 миллионов долларов задолженности крестьян государству, которая накопилась по налогам и закладным. Декрет объявил единственными и равноправными владельцами литовской земли тех, кто возделывает ее, земля была отдана крестьянам бесплатно. Он запрещал продажу и залог земли, а также спекуляцию ею. На основе этих принципов и в интересах землепашцев земля была объявлена государственной собственностью, которая затем передавалась в пользование крестьянам; индивидуальные владения были ограничены 30 гектарами, а все излишки земли должны были быть распределены между малоземельными крестьянами и батраками. Любая попытка насильственной коллективизации или изъятия у крестьян домашнего скота, построек и инвентаря объявлялась государственным преступлением.

Банки и фабрики были национализированы без остановки их деятельности на третий день работы сессии. Их владельцам или директорам было приказано оставаться на работе до особого распоряжения правительства. На 40 крупнейших фабриках Каунаса было установлено ночное дежурство рабочей охраны, чтобы предотвратить саботаж, но попыток саботажа не было. В тот же день были назначены конституционная комиссия и делегация, которая должна была выехать в Москву, чтобы обратиться в Верховный Совет СССР с просьбой о принятии Литвы в состав Советского Союза, и в полдень сейм объявил перерыв в работе.

Сидя за чаем в перерыве между заседаниями сессии в комнате за кулисами театра, президент Палецкис радостно, возбужденно говорил мне: «Путь Литвы к социализму самый легкий из всех, какие когда-либо знали». Мне редко приходилось встречать более счастливого человека.

На улице под дождем большая толпа каунасцев ожидала сообщений о работе сессии. «Советский Союз отныне простирается от Каунаса до Владивостока», – ответил Палецкис на их приветствия.

По окончании сессии сейма почти сразу же началась передача фабрик. Было образовано новое Министерство промышленности, временно расположившееся в двух комнатах другого министерства и сразу ставшее генеральным штабом национализации. Несколько десятков инспекторов были посланы в автомобилях руководителей других министерств на фабрики, сначала на самые большие.

На каждой фабрике инспектор собирал членов фабричного комитета и с его помощью избирал комиссара, в большинстве случаев какого-нибудь хорошо известного и надежного рабочего с той же фабрики. В его обязанности не входило управление фабрикой: всем прежним директорам и владельцам было приказано оставаться на своих местах в ожидании окончательного решения правительства. Задача комиссара заключалась в том, чтобы провести полную инвентаризацию фабрики, машин, сырья, готовой продукции, изучить общее положение на фабрике и ее связь с другими предприятиями, подготовить ее к официальной передаче государству.

Министерство промышленности дало мне рекомендательное письмо, разрешающее посещать фабрики, чтобы посмотреть, как проходит национализация. Они очень гордились своей новой печатью, которой они заверили это письмо; на ней была изображена пятиконечная звезда с серпом и молотом посередине. «Историческая! – говорили они. – Ни одно министерство не имело раньше такой печати. В свое время другие министерства тоже получат такие же печати, но это будут уже не министерства, а «комиссариаты».

На автомобиле, в котором во вторую половину дня в воскресенье я ехала с инспектором Изимом осматривать фабрики, все еще имелось изображение герба графа Комараса, у кого он был конфискован, – дворянина и землевладельца еще с царских времен. Когда мы проезжали через запруженную людьми часть города, Изим сказал: «Я никак не могу привыкнуть. Менее двух месяцев тому назад я не отважился бы даже пройти по этим улицам. Здесь постоянно находилось гнездо полицейских шпиков, и любой из них, увидев, конечно, выдал бы меня. А теперь… – жестом руки он показал размах поездки, которую мы совершили, – за полдня мы посетили десять фабрик».

Мне не приходилось видеть более радостной группы рабочих, чем та, что мы встретили на фабрике резиновых изделий. Это большое предприятие, которое производит калоши, резинки, модные подвязки и другие резиновые изделия. В воскресенье фабрика не работала, но в каждом отделе и цехе группы рабочих были заняты проведением инвентаризации. В одной комнате нужно было пересчитать тысячи алюминиевых форм, в другой – перемерить десятки тысяч метров различной тесьмы. Повсюду считали коробки с калошами.

Как мне рассказали, новый комиссар был назначен накануне. Он немедленно собрал наиболее активных рабочих и с их помощью создал комиссию из семи человек – по одному на каждый главный отдел. Потом каждый из этих семерых сформировал рабочую бригаду добровольцев из своего отдела, которые потратили субботний вечер и воскресенье на перепись имущества. В складском помещении, где они трудились, висел флаг с серпом и молотом. Эти люди были заняты, как пчелы в своем улье.

Одна из девушек, считавшая алюминиевые формы, в спешке уронила одну из них. Другая девушка тут же заметила ей: «Будь осторожнее с этими вещами. Они теперь наши». Да, эти вещи стали «нашими», и, хотя с тех пор минуло всего два дня, и их еще не успели переписать, в сознании людей отношение к ним было уже новым. Люди изучал и свои новые владения.

Я наблюдала, как процесс «инвентаризации и принятия имущества» влиял на сознание рабочих. Ломался многолетний образ мышления. Всю жизнь рабочие воспитывались капитализмом. И то, и другое принадлежало хозяину. Их рабочий день тоже «принадлежал» ему.

Профсоюзы – хорошее дело, но они не поломали старого образа мышления. Даже в условиях коллективного договора хозяин оставался «хозяином». Даже выборы производственных комитетов и рабочих Советов не переубедили так рабочих, как эта инвентаризация. Они говорили, слушали, выбирали; им сказали, что пришла новая жизнь. Но рабочие не так глубоко задумываются во время разговоров и выборов; они значительно глубже мыслят, когда их руки находятся на машинах, заботливо, тщательно записывая их как «наши».

Я прошла со склада фабрики «Гума» в ее цех, где стояли большие машины. Вместо веселых девушек там были опытные старые рабочие – люди знающие машины. Три дня тому назад стук этих машин был им ненавистен, напоминая о тяжелой, изнуряющей жизни рабочего.

Стук остался, машины по-прежнему вращались быстро. Но все изменилось. Рабочий любовно положил свою руку на самую большую машину и представил ее мне.

– Это наше богатство, – сказал он.

Недалеко от «Гумы» мы остановились на «Инкарасе», другой большой фабрике резиновых изделий. Новый комиссар раньше работал шофером и, по словам рабочих, был «одним из лучших товарищей на заводе». Он рассказал мне, что «Инкарас» принадлежал большой акционерной компании с латвийским и английским капиталом. Компания имела еще одну фабрику – в Польше – и старалась низвести условия труда литовских рабочих до таких, какие имели их польские коллеги и которые, как известно, были одними из наихудших в Европе.

Я спросила, были ли хозяева «Инкараса» хуже других. «Хозяева все одинаковы, – ответил он. – Но крупные хозяева – колонизаторы – лучше организованы и более прожорливы. В этом отношении они хуже других». Он добавил, что, «несомненно, некоторые из наших хозяев уже добрались до Америки и рассказывают там о нас небылицы, стараясь ради спасения своей собственности втянуть Америку в войну против СССР. Передайте Америке от нашего имени, что мы теперь живем по-новому, с открытыми глазами».

Инвентаризация на предприятии была закончена за полтора дня, включая воскресенье, а затем в течение недели списки должны были быть обработаны конторой по установленной форме. «Мы проводим инвентаризации быстрее, чем когда-либо это делали хозяева, и без остановки работы, – хвалились рабочие. – С тех пор, как мы стали хозяевами, мы должны хорошо знать, что у нас есть».

Они уже выяснили, что главная трудность заключается в нехватке сырья. У них было только 10 тонн каучука, которого едва хватит на неделю. Рабочие фабрики «Гума», узнав о нехватке на «Инкарасе», сообщили Министерству промышленности, что у них каучука хватит для трех месяцев работы и они могут помочь «Инкарасу». Неделей раньше о таком сотрудничестве нельзя было и думать.

Памятный знак к тридцатилетию 16-я Литовской стрелковой Клайпедской Краснознаменной дивизии

Рабочие «Инкараса» особенно гордились своим новым рабочим клубом. Они арендовали здание и открыли в нем зал для собраний, библиотеку и много комнат для кружков и лекций. У них уже было несколько «рабочих-корреспондентов», которые писали в газеты о новостях на заводе и о жизни рабочих.

– Я долго ждал этого часа, когда я смогу работать на фабриках, принадлежащих рабочим, – сказал молодой машинист, когда я спросила, почему он бесплатно работает в воскресенье. Он настойчиво просил меня передать американским рабочим, чтобы они предостерегли свое правительство от каких-либо выступлений против СССР. – Мы все оптимисты насчет будущего, если только не будет войны, – сказал он.

Я быстро объехала несколько текстильных фабрик, в большинстве своем устаревших, занимавших старые, темные и плохо вентилируемые здания. На некоторые из них комиссарами были назначены женщины. Эстер Байер, молоденькая девушка, которой не было и 18 лет, была комиссаром на фабрике, и дело это было для нее нелегким. Старшие рабочие считали ее слишком молодой, некоторые мужчины возражали против назначения женщины. Но она была очень активна и, хотя стала комиссаром только сегодня днем, уже создала бригаду из 10 человек от 48 рабочих и произвела инвентаризацию половины фабрики. «Забавно получается с машинами, – сказала она. – Бухгалтер утверждает, что они ничего не стоят, но мы думаем, что они ценные». Машины были 14-летней давности, и бухгалтер списал их в результате «амортизации». «Я думаю, что хозяин считал их негодными, чтобы уменьшить свои налоги, – сказала Эстер. – Мы оценили их стоимость в 50 % стоимости новых».

На шелковой фабрике «Шилкас» мы застали бухгалтера, обрабатывавшего инвентаризационные списки, составленные бригадами рабочих. «Все счастливы», – сказал он.

На другой старой текстильной фабрике «Фортуна» новый комиссар – женщина повела меня по старой лестнице в ткацкий цех, где я увидела женщину, работавшую при таком ужасном освещении, что мне стало страшно за ее глаза. «Здесь очень темно», – заметила я. «Скоро будет очень светло», – ответила она, быстро взглянув на меня. Я поискала глазами электрическую проводку, но ничего не увидела поблизости. «Какой свет они имела в виду – электрический или политический?» – спросила я комиссара, когда мы вышли.

«И тот, и другой, – улыбнулась женщина-комиссар. – Она вернулась из концентрационного лагеря, куда попала за то, что агитировала, чтобы здесь были лучшие условия».

* * *

Возвратившись в Министерство промышленности, нашла там заместителя министра Маймина, который работал до позднего вечера. Приходили инструкторы, чтобы доложить, что они сделали за день на фабриках, раздавались телефонные звонки из провинции. Здесь, в этом учреждении, требовался баланс на каждый день. Какие фабрики нуждались в помощи и сырье? Где были слабые места? В перерывах между телефонным и вызовами Маймин беседовал со мной.

Он рассказал мне об основных задачах, изложив их мне в порядке значимости: во-первых, провести инвентаризацию и принять фабрики; во-вторых, обеспечить достаточным количеством сырья; в-третьих, наладить работу промышленности и добиться ее улучшения.

– Национализация фабрик проходит образцово. Ни одна страна еще не переходила к социализму без жертв и уничтожения собственности. Основная причина такого порядка у нас – присутствие Красной Армии. Следующая причина заключается в том, что наша буржуазия не является ни сильной, ни хорошо организованной. Большая часть ее действительно активна в промышленности в производственном смысле; у нас немного людей, живущих на дивиденды и проценты… Кроме того, – и мы гордимся этим – конторские и технические работники наших фабрик не откололись от промышленных рабочих, как это было во время русской революции 1917 г. Они полностью сотрудничали с рабочими, благодаря чему саботаж у нас практически не заходил так далеко. Главная наша проблема – сырье. Наши комиссары сообщают по телефону, что через неделю у них не будет сырья или топлива. Еще неделю назад их это не интересовало. А теперь это их дело… Следующим после проблемы сырья стоит вопрос о подготовке кадров. Если бывшие директора сохраняют лояльность, они могут быть оставлены, но за их работой надо тщательно наблюдать. Тем временем мы должны подготовить собственные кадры для руководства промышленностью. Временами наше учреждение становится похожим на сумасшедший дом. Хуже, чем концентрационный лагерь, – устало улыбнулся он. – Опорой нам служит широкая инициатива рабочих. Они уже вносят предложения об улучшении руководства работой промышленности и охраны нашей собственности. В некоторых местах они распоряжаются так, будто всегда руководили предприятиями. В других местах дело идет не так хорошо.

На одной фабрике, рассказывал он, хозяин сбежал, оставив рабочих голодными, не выплатив им две тысячи литов зарплаты; комиссар сейчас же продал часть готовой продукции и с одобрения рабочих выплатил им зарплату… Фабричный комитет другой фабрики сообщил по телефону, что комиссар – человек честный, но не подходит для этой работы; министерство проверило это заявление и назначило другого комиссара.

Зазвонил телефон: «Что нам делать, чтобы получить наше сырье? Здесь его много, но оно опечатано за долги банку». «Почему вы беспокоитесь об этом? – спросил Маймин. – Разве банки не наши тоже?»

Другой звонок: «Наша продукция должна быть отгружена в счет заказа Германии. Можем ли мы разрешить вывезти ее…» «Конечно, – отвечает Маймин. – Все наши международные обязательства должны быть полностью выполнены».

Опять звонит телефон. Комиссар хочет узнать, что делать с директором, который отказывается выдать акции. «Он говорит, что не знает, где они, но, наверное, просто саботирует». «Они вам нужны? – спрашивает Маймин. – Они ценные?» – «Ценные? Что вы имеете в виду? Ведь это весь капитал компании». «Постойте, – говорит Маймин. – Разве ваша фабрика не национализирована?» – «Конечно! Что за вопрос?!» – «Тогда какая вам польза от этих кип бумаги бывшего владельца? Не беспокойтесь о них. Смотрите за материалами и машинами».

Прибыла делегация – целый фабричный комитет – спросить: «Владелец просит жалованье. Должен ли он получать его?» «Что он делал все время? – спрашивает Маймин, – Был ли на фабрике или только стриг купоны?» – «Он был на фабрике, управлял ею». – «Тогда ему необходимо выплатить жалованье, такое же, какое получает технический персонал».

* * *

– Говорит Шяуляй! Говорит Шяуляй! – это докладывает инструктор из города, где я впервые наблюдала создание профсоюзов. Я слушаю ответы Маймина:

– Конечно, мы национализируем электростанцию, даже если там только 10 рабочих. И все, что имеет отношение к электроэнергии… Совершенно правильно. Сначала большие. Маленькую электростанцию вы можете принять завтра…

– Нет, нет, не принимайте фабрики, где меньше 20 рабочих, если там нет моторов. Моторов, я сказал, а не электричества. Электричество у них есть у всех…

– Разве вы не читали газеты? Не было времени? Хороший же вы инструктор! Внимательнее прочтите закон о национализации…

– Как ведут себя администраторы? Все ли работают? Никто не саботирует? Это хорошо. Как насчет сырья? На больших фабриках хорошо, а маленькие жалуются. Да, крупные фабрики всегда были в лучшем положении. Но передайте маленьким фабрикам, чтобы они сразу же сигнализировали о нехватке сырья. Завтра мы открываем отдел по снабжению сырьем. Также в кредит. Присылайте нам ваши запросы…

– Нет, нет! Сырье только для наших собственных фабрик – настолько, насколько это в наших силах. Мы конечно же не имеем возможности беспокоиться о снабжении этих мелких частных мастерских. Они просят национализировать их, иначе, дескать, они обанкротятся. Скажите, что у нас нет времени. Что же им делать? Пусть создают коллективные объединения. Может быть, те смогут выжить…

– Никто из вас не должен возвращаться в Каунас, пока все не закончится. Сейчас это приказ. У вас хватит денег? Хорошо, вы получите командировочные. Скажите в банке, чтобы вам выдали их в счет нашего кредита и позвоните мне для подтверждения. Позвоните завтра вечером. Спокойной ночи! Спокойной ночи!

Возвращаясь с одной недавно национализированной фабрики, я проезжала мимо узкого оврага на окраине Каунаса. Из этого оврага поднимались флагштоки четырех красных знамен, развевавшихся на ветру. От шоссе к нему вела проселочная, хорошо утоптанная дорога; она проходила между зелеными холмами на одном, из которых корова щипала траву. Дорога проходила под аркой с надписью, гласившей: «Погибшие товарищи! Литовский народ продолжает дело, начатое вами».

Безлюдное место, или, вернее, место, которое было безлюдным. Это бывшее место казни, расположенное достаточно близко от города, чтобы успеть на рассвете добраться сюда от тюрьмы, и в то же время достаточно далеко, чтобы никто из горожан не мог помешать. Четырнадцать лет назад, во время вооруженного захвата власти Сметоной, здесь были казнены четыре руководителя компартии: Каролис Пожела, Иозас Грейфенбергерис, Раполас Чарнас и Казис Гедрис.

Их расстреляли и закопали, не оставив ни холмика земли, ни надгробного камня, чтобы отметить могилы. Ночью пришли рабочие, насыпали могильный холмик и украсили его цветами. Всех, кого заставали на могиле, арестовывали. Но после темных ночей занимавшаяся заря много раз находила здесь венки, которые полиция злобно убирала и снова разравнивала землю. В течение 14 лет сметоновская полиция старалась затоптать в землю саму память о людях, с которыми она расправилась.

Сейчас этот овраг больше не безлюден. Над каждой могилой развевается большое красное знамя как временный памятник, пока не будет сооружен постоянный. Такое же знамя установлено неподалеку и над могилой крестьянского вождя, казненного здесь за восстание в Сувалкии в 1936 г. Большие венки из цветов от новых профсоюзов Каунаса, покрывают все это место. По вечерам сюда приходят молодые рабочие со своим и девушками и матери с маленькими детьми. Они с трудом пробираются по грязи по руслу небольшого ручья, который протекает с одной стороны холма. Все – молча, с непокрытыми головами.

Около нас стоит рабочий, держа своего маленького сына за руку. «Раньше они здесь расстреливали народ за политику», – объясняет он мальчику. Затем, когда глаза у ребенка расширяются от удивления, отец разъясняет: «Их расстреливали за то, что они организовывали рабочих…» Это уже исторический урок из прошлого.

Я думаю об этом овраге и тогда, когда специальный поезд из Каунаса везет делегацию сейма о Верховный Совет СССР. Это счастливые и возбужденные люди, которых я узнала и полюбила за эти короткие недели. На каждой станции толпы людей и оркестры, пожелания счастливого пути. В каждом купе цветы от добрых друзей: цветы из Каунаса, цветы из Вильнюса, цветы из Минска и даже из Москвы.

В Вильнюсе неожиданно пришлось пересесть в другой поезд: благодаря быстро проделанной работе узкая европейская колея здесь уже была заменена на более широкую, русскую, и нас здесь встретил советский поезд.

«Дорога уже стала шире», – сказал, улыбаясь, один из делегатов.

– Только что, за несколько километров отсюда – сказал другой, – мы пересекли старую границу между Литвой и Польшей; прошлой осенью она была уничтожена. Скоро мы достигнем границы между Литвой и Советским Союзом, а затем прежней границы между Польшей и СССР. Три границы были уничтожены за один год.

Мы подъехали к маленькому красному пограничному столбику. По обе стороны стоят солдаты, салютуя поезду. Делегаты долго смотрят на столб, обращая на него внимание друг друга. «Его не будет, когда мы вернемся: это последний пост», – говорили они. Поезд идет в Москву.

В Москве приветственная арка: «Да здравствует крепкая дружба между народами нашей великой Родины!» В Москве – белые залы дворца в Кремле под красными звездами. В Москве – сессия Верховного Совета, на которой впервые в истории президент независимого суверенного государства сделал заявление о вступлении в состав СССР. После президента Палецкиса выступали другие. Последний выступавший, Пранас Зибертас, чьи слова мне переводил мой друг Шумаускас, рассказывал о своем 20-летнем пребывании в тюрьме и о старой матери, которая все эти 20 лет верила, что он непременно выйдет на свободу.

– И теперь кажется, будто и не было этих 20 лет. Мы с новой силой окунулись в работу.

Я знаю, что речи передавались по радио в Каунасе и что вокруг громкоговорителей на Лайсвес Аллее приветствия больших толп людей сливались с московскими приветствиями. Я знаю, что среди литовских рабочих уже началось социалистическое соревнование, что каменщики уложили в три раза больше кирпичей, чем по норме, и повсюду увеличивается выпуск продукции, потому что «фабрики теперь наши собственные».

Пятрас Джяукштас. «Выстрелы из леса»

Таким образом, узкие границы уступили место безграничным горизонтам. Теперь больше нет границ от Балтики до Владивостока, от западного до восточного моря.

Примечания

¹ Представление, сделанное наркомом иностранных дел СССР В.М.Молотовым министру иностранных дел Литвы Ю.Урбшису. 14 июня 1940 г.

² Договор о передаче Литовской Республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой. 10 октября 1939 г.

³ Force majeure (франц.) – непреодолимая сила, созданная стихией или обстоятельствами. – Здесь и далее примечания редакции 1990 г.

⁴ А.Л.Стронг, очевидно, имеет в виду Великое княжество литовское. – Ред.

⁵ В это время Молдавская ССР еще не была образована. В действительности Литва стала четырнадцатой советской республикой. (Прим. к 1-му изданию этой книги.)

⁶ В настоящее время Кудиркос-Науместис. – Ред.

⁷ Город Мемель, отторгнутый у Литвы в марте 1939 г. гитлеровской Германией, был возвращен после Великой Отечественной войны Советскому Союзу и вошел в состав Литовской ССР, городу вернули его литовское название – Клайпеда. – Ред.

Фрагмент печатается с сокращениями по изданию: Стронг А.Л. Новый путь Литвы / Пер. с англ. М.: Политиздат, 1990. С.10–73.

Генерал-майор Йонас Мацияускас

В конце июня 1940 года литовские комсомольцы возвратились из экскурсии в Москву и сразу повсюду стали желанными гостями. Вся Литва хотела знать, как живут люди в Стране Советов. Альфонсасу Рандакявичюсу пришлось немало поработать в те дни. Он был хороший рассказчик, и его часто приглашали выступить с лекцией.

Как-то, это было уже летом 1941 года, секретарь укома сказал ему:

– Слушай, Рандакявичюс, в Казлу-Руда народ просит лектора на воскресенье. Ты как?

– Что ж, можно, – охотно согласился тот.

– Тогда поезжай с вечера. Посмотришь, как у них там, словом – ознакомишься с обстановкой.

Прежде Рандакявичюс считал, что в Сувалки и земли всюду хорошие, хозяйства зажиточные и что ни крестьянин – то богатей. Но в Казлу-Руда он увидел другую картину. И здесь людям жилось не лучше, чем в его родной деревне под Круонисом: не земля, а песок, на покосившихся, осевших избах ветер треплет черную от дождей солому. Не потому ли в клуб набилось так много на роду? Докладчика из Каунаса ждали, видимо, с нетерпением.

Рандакявичюс стал рассказывать о Москве, о Мавзолее Ленина; украдкой заглядывая в блокнот, пытался описать чудеса сельскохозяйственной выставки; объяснял, что такое колхоз, с восторгом говорил о подземных дворцах метрополитена. Глаза у слушателей блестели. Люди боялись пропустить слово из рассказа Рандакявичюса.

В разгар беседы послышалось гудение самолетов.

Где-то загрохотали взрывы.

– Что бы это могло быть? – раздались встревоженные голоса.

– Неужели война?

Все выбежали на улицу. Продолжать лекцию уже не пришлось.

22 июня 1941 года. Фашистские заправилы развязал и грабительскую, разбойничью войну против нашей Родины. В распоряжении Германии находилась промышленность и сырьевые источники стран-сателлитов и порабощенных государств Европы. Гитлеровская армия была отмобилизована и уже имела боевой опыт, приобретенный в войне с западноевропейскими государствами. Сто семьдесят гитлеровских дивизий, тысячи танков и самолетов внезапно обрушились на Советскую страну. Вероломное нападение фашистской Германии поставило Вооруженные Силы Советского Союза в крайне невыгодное положение. Нанося врагу большой урон, наши войска были вынуждены отступать. В начале войны фашистам ценой огромных потерь в людях и технике удалось захватить Литву, Латвию, Западную Белоруссию и западные области Украины.

Солнце склонилось к западу, но воздух был горяч, земля накалена. На восток нескончаемой вереницей тянулись люди. Придорожные деревья, дома, колосья неспелой ржи покрылись густым слоем пыли. На обочинах лежали трупы женщин, стариков, детей – жертвы налетов немецкой авиации. Гитлеровские самолеты то и дело подкрадывались из-за облаков, сбрасывая на мирных жителей бомбы, обстреливая их из пулеметов. Страшные картины! Вот он, тот кровавый кошмар, который знаменует собой приход гитлеровского «нового порядка»…

По пыльным дорогам медленно двигались на восток будущие участники великой освободительной войны – Путримас, Янушкявичюс, Станелене, Юрявичюс, Пашкявичюте и многие, многие другие советские люди. Отходили бойцы и командиры 29-го Литовского стрелкового корпуса Красной Армии Мотека, Мажейка, Петронис, Гарнис, Рагаускас, Римас, Мичуда, Рачинскас, Вазнялис, Раугале, Виленскис…

Не обошлось, однако, и без предателей из бывших сметоновских офицеров, которые, нарушив присягу, подло изменили Родине. Но истинные патриоты литовского народа не колеблясь ответили на вопрос: с кем? Они знали, каковы цели фашистской Германии, напавшей на Советский Союз. Фашистский лозунг: «Deutscland uber alles!» («Германия превыше всего!») – показал всем народам, что гитлеровцы видят в них лишь «удобрение» для арийской расы. Ничего хорошего не могли ждать литовцы в гитлеровском рабстве. А Советская страна, Коммунистическая партия обеспечивали счастливую, свободную жизнь всем нациям, большим и малым.

Задумчиво и сосредоточенно шагал подполковник Мотека впереди своей части. Пот струился по его усталому лицу. Он шел и думал, думал… Узнав о начале войны, Мотека хотел с полигона завернуть в Вильнюс, попрощаться c женой и детьми. Но не удалось. Он не мог оставить солдат.

Пятрас Стайнис шел и вместе с другими бойцами поглядывал вверх на гудящие самолеты. Шёл и вспоминал свою жизнь. Молодые годы Стайниса, до призыва в буржуазную армию, прошли в каторжной работе за кусок хлеба у кулака да на ткацкой фабрике в Юодупе. И, слыша громкие слова о защите отечества, он частенько подумывал: «А что мне защищать? Дармоедов-захребетников, которые пьют мою кровь?!» В рядах Красной Армии Стайнис нашел ответ на мучившие его вопросы. Много читал, учился, внимательно слушал беседы политруков. Он понял, что Советский Союз – отечество трудящихся, что советский: строй – это единственный: строй, при котором государство действительно заботится о трудящемся человеке. Такое отечество Стайнис готов был защищать до последней капли крови.

Изнуренные длительным переходом, бойцы молчали. Но вот наконец и привал. Можно поесть, утолить жажду и, расстегнув верхнюю пуговицу гимнастерки и ослабив ремень, растянуться под деревом, пуская к небу голубоватые колечки дыма. Только теперь завязывается негромкая солдатская беседа.

– Луга-то, луга… Самое время косить, – говорит Стайнис. – Жаль, косы нет – сейчас поплевал бы на ладони да…

– О том ли теперь думать, – глухо возражает Майнялис. Он, как потерянный, то озирается по сторонам, то тяжело вздыхает, а то уставится в одну точку и в1се молчит, молчит. – Пропала наша жизнь, братцы. Идут, летят, несутся антихристы окаянные, и остановить их некому…

– Брось унывать, остановим, – успокоительно пробасил Стайнис.

– «Остановим»… Твои бы слова да богу в уши, – со вздохом отвечал Майнялис, по-прежнему уставившись в одну точку. Он нервно поглаживал давно не бритый, заросший колючей щетиной подбородок.

– Может, побреешься? – предложил Стайнис. – А то у меня бритва есть.

А-а, подумаешь, важность… Не на танцы cобираемся.

У всех мысли невеселые, тревожные. Как гром среди ясного неба разразилась война и расстроила, перемешала все мирные планы…

В воздухе показалось около десятка немецких самолетов. Вынырнув из сероватого облачка, они стали пикировать на дорогу. Хорошо, что люди укрылись в лесу: немецкие бомбы никому не причинили вреда. Пока самолеты бесплодно кружили над дорогой, откуда-то появились три наших истребителя и атаковали немцев. Один из наших, как ласточка, мелькнул между двумя немецкими самолетами, набрал высоту и, словно падая, с ходу прошил фашиста пулеметной очередью. Волоча за собой длинный хвост черного дыма, охваченный пламенем стервятник рухнул на землю. Через минуту был сбит еще один вражеский самолет. Остальные пустились наутек.

Красноармейцы затаив дыхание следили за воздушным боем.

– Наши-то, наши, а? Вот здорово! Видал, как они их?.. – восхищался Майнялис.

– А вот у тебя, брат, поджилки трясутся…

– С чего это ты взял? – обернулся Майнялис к плечистому бойцу.

– Да так. По лицу видно.

– Тоже мне ясновидец выискался…

Как только воздушный бой кончился, часть снова двинулась в путь. Майнялис опять помрачнел и уставился в одну точку.

– Послушай, – обратился он наконец к Стайнису, – а что, если мы проиграем войну?

– Кто это «мы»?

– Ну, Советский Союз… Видишь, как улепетываем, – дух перевести некогда. Что же дальше-то будет?

– А у тебя, случаем, не осталась дома тройка лошадок, а?

– Пошел ты знаешь куда со своими лошадками! Советская власть отцу землю дала, ясно? Эх ты, а еще друг называется! К нему как к человеку, по душам поговорить, а он…

– Ну, говори, говори, слушаю.

– Я, может, дальше своего Кедайняя сроду не бывал. А тут бес его знает куда зайдем. Жутковато как-то.

– Стало быть, трусишь?

– При чем тут «трусишь»? Я не боюсь, только не по себе что-то, и все тут. Чувствую – пропаду я где-нибудь на этой дороге.

– Погибнешь? Другие останутся. Может, я раньше тебя погибну. Боец на то и боец, чтобы в любую минуту сражаться, а то и погибнуть.

– Погибнуть всегда успеешь. Врага разбить надо, вот что. Погибни тут раньше времени – и землю твою будет топтать эта нечисть.

Стайнису стало ясно, что происходит в сердце Майнялиса. Нет, он, конечно, не враг и не трус, но его терзают неуверенность и тревога.

– Родина у нас теперь не та, что прежде, – в голосе Стайниса послышались теплые нотки. – Теперь она широкая, могучая…

– Так-то оно так…

– Не унывай, брат. Россия Наполеона разбила. Неужели ты сомневаешься, что и Гитлер тем же кончит?

– Если бы так! Когда еще там что-то будет, а пока вот отступаем…

Лесистая местность недалеко от восточной границы Литвы. Избы, крытые соломой, глубоко осели в песчаную почву. И люди, обычно веселые, любящие шутку и песню, – сейчас встречают бойцов угрюмыми взглядами: «Что ж вы, сами отступаете, а мы как?»

Бывшие бедняки получили от Советской власти землю, материал для постройки изб и уже успели обосноваться на новом месте. Другие только-только начали устраиваться, еще в субботу вечером работа тут так и кипела – визжали пилы, стучали топоры, звонко раздавались песни. А сегодня – разбитый бомбами вокзал, всюду пожарища…

На опушке леса толпятся люди. Женщины плачут, мужчины стоят молча, нахмурив брови и плотно стиснув зубы.

– Смотрите, люди добрые, что осталось от моего дома… – тихо говорит старик без шапки, в распахнутом пиджаке. – Ну, думал, спасибо, Советская власть помогла. Будет где на старости лет голову приклонить. Только построился – и вот на тебе! Один пепел… Мужики, солдаты! – вдруг закричал он, увидев приближающихся бойцов. – Бейте их, гадов окаянных, бейте без жалости, как они нас не жалеют, ироды проклятые!

Темнело. Вдоль дороги тянулось большое болото, по берегам густо заросшее камышом, тонкими березками, ольшаником. Вдруг из-за пригорка появились немецкие танки. Толпа местных жителей мгновенно растаяла.

Командир батальона Вазнялис расположил своих людей в кустах сбоку от узкой дороги, по которой шли танки.

– Приготовить гранаты! Подпустить как можно ближе! – выкрикнул он.

Танки приближались. Плавно покачиваясь на ходу, они с грохотом надвигались прямо на подразделение Вазнялиса. Кое-кто из бойцов не выдержал. Послышались беспорядочные выстрелы, разрывы гранат. Наши открыли огонь по фашистской пехоте, наступавшей вслед за танками. Наконец один танк завертелся на месте: брошенная кем-то граната угодила в гусеницу. В подбитую машину полетело еще несколько гранат. Танк окутало черным дымом. Но немцы продолжали лезть вперед. Тогда комиссар Мажейка выбрал нескольких смельчаков и повел эту группу навстречу стальным чудовищам. Сблизившись с танками, комиссар первым метнул связку гранат. Его примеру последовали остальные бойцы группы.

В самый разгар боя подоспели и наши танки. Вскоре три фашистские машины заполыхали, а остальные повернули обратно. Ни один наш танк не пострадал: немецкие снаряды не могли пробить их брони.

Отбив атаку, наши части продолжали отход.

– Ранило? Тяжело? – спросил Стайнис Майнялиса. – Надо бы санитара позвать…

– Пустяки, заживет. Я сам перевязку сделал. Но танки-то наши, а? Вот это да! – Майнялис никак не мог прийти в себя от удивления.

– Видел советскую технику? А ты еще унываешь…

– Ничего не понимаю… Как же так: бьем, а отступаем?

– Приходится. У них сейчас количественный перевес. Их армия-то уже давно отмобилизована… А ты что думаешь – так все время и будем пятиться? Ну, не-ет! Придет час – повернем, да так ударим – до самого Берлина не очухаются.

В расположении Вильнюсского военного училища раздался сигнал горна. Он прозвучал, казалось бы, как всегда, но мысли у всех вызвал тревожные, необычные… Короткая деловая суматоха перед построением, наполненная бряцанием оружия и словами команды, и вот все стихло. Курсанты выстроились на плацу. Комиссар Мичуда сказал:

– Товарищи, началась война. Наша задача – до последней капли крови биться против гитлеровских захватчиков. Так пусть же среди нас не окажется трусов…

Сказаны последние напутственные слова. Полк курсантов выступил в поход.

Герб Литовской советской социалистической республики

Вечерело. Вокруг все стихло. Природа словно готовится ко сну. На небе ни облачка. Тени телеграфных столбов вытягиваются и постепенно теряют свои очертания. Родные края, как никогда прекрасные и милые сердцу, туманятся и расплываются в глазах солдат.

Курсанты отступают на восток. По их запыленным, усталым лицам стекают едкие струйки пота, но глаза сверкают решимостью.

Вот и Вильнюс скрылся из глаз. Теперь там горят дома, в небо взлетают пляшущие языки пламени…

«Вильнюс! Древний Вильнюс, сколько войн видал ты за свою долгую историю! Сколько раз горел, сколько раз топтали тебя захватчики… Но ты оставался прекрасным. Прости нас, мы вернемся, мы освободим тебя из фашистской неволи. Только временно приходится оставить тебя…»

Полк идет по дороге, по обе стороны которой высятся крутые откосы. В мирное время курсанты на марше звонко пели строевые песни – горожане заслушивались: остановятся и стоят, пока часть не пройдет. А теперь приходится соблюдать тишину. Война… Петь нельзя. Глухая боль сжимала сердца.

Повсюду тьма и тишина. Только изредка блеснет где-нибудь в окне огонек и, словно испугавшись, погаснет.

– Мы должны быть начеку, – предупредил командир батальона. – Враг забрасывает в тыл парашютистов, чтобы сеять панику и мешать нашему отходу.

Звезды на небе стали меркнуть. Приближалось утро. Все вспоминали о своих близких, оставшихся в Вильнюсе, в Каунасе, в далекой Жемайтии… Что-то с ними? Быть может, их сердца перестали биться уже в первый день войны? О, как хотелось взглянуть на родных, убедиться, что все живы… Но приказ прежде всего.

Вдруг затрещали выстрелы. Курсанты залегли. Из кустов показались зеленоватые мундиры. Вот они, парашютисты!

– Подпустить ближе, – тихо приказал командир.

Курсант Рагаускас со своим отделением выдвинулся вперед, заняв позицию у дороги. Гитлеровцы приближались, стреляя на ходу. Они то залегали, то вновь поднимались и шли вперед. Но вот Рагаускас ударил из станкового пулемета. Несколько немцев упало.

В это время из-за поворота выскочила на дорогу бронированная громада с черно-белым крестом на борту.

Бойцы плотнее припали к земле.

Танк рос. Из длинного орудийного ствола вылетали острые языки пламени. А сзади уже показалась башня второго танка… Развернувшись, машины устремились к нашим позициям.

Вдруг кто-то из курсантов радостно вскрикнул: вдогонку за немецкими танками мчался наш! «Как раз вовремя подоспел», – подумал Рагаускас. Но советский танк почему-то остановился. Из него вылезли два танкиста и склонились над гусеницей. Неужели повреждена? А головной немецкий танк на полной скорости продолжал нестись туда, где залегли курсанты.

Рагаускас затаил дыхание. Ладони сразу стали влажными, в горле пересохло. Размахнувшись, он изо всех сил бросил гранату… Облако земли и пыли взметнулось перед ним. Но из облака снова вынырнули гусеницы и зловещий хобот орудия… И в это последнее мгновенье ударили из противотанковых орудий наши артиллеристы.

Из моторного отделения танка вырвалось желтое пламя. Машина с крестом остановилась. Рагаускас вытер мокрый лоб.

Но перестрелка усилилась. Рвались мины. С деревьев падали сбитые осколками ветки. Послышался нарастающий рев моторов. Воздух! Немецкие самолеты сбросили несколько бомб, разорвавшихся где-то неподалеку, и скрылись.

Огонь по фашистским танкам не стихал, но они упрямо лезли вперед. Перед танками загорелась сухая трава, поднялось облако густого дыма. Наши орудия продолжали прямой наводкой бить по врагу. Наконец вспыхнул еще один танк. Его экипаж выскочил, пытаясь спастись, но Рагаускас уже повернул свой пулемет. Падает один гитлеровец, другой… Пулемет работает безотказно. Второй номер едва успевает подавать новые ленты.

– Экономь патроны! – предупреждает он.

– Ничего, хватит! – кричит Рагаускас, не отрывая глаз от прицела.

Но враг наседает. Уже несколько танков прорвались к нашим позициям.

Наконец ожил наш танк. И вдруг – чудо: ему на помощь мчится второй! Этого никто не ожидал. Наши танкисты открыли ураганный огонь. И вот задымилась одна машина немцев, за ней вторая… Гитлеровцы дрогнули, попытались повернуть обратно, но застряли в глубоких придорожных кюветах. Артиллеристы немедленно воспользовались моментом. Несколько выстрелов – и горят еще два фашистских танка. Два других беспомощно застыли поперек дороги. Понеся большие потери, противник отступил.

Темнело. С сырого луга поднимался туман, плотно окутывая придорожные кусты и наши позиции. Только теперь бой ненадолго затих. Лишь кое-где раздавались отдельные выстрелы. Издали доносилась артиллерийская канонада. В небе снова заблестели бледные звезды.

В одном из боев, когда Рагаускас со своим пулеметом перебегал на новую позицию, послышался зловещий свист, а затем оглушительный разрыв. Рагаускас упал. Из ноги, рассеченной осколком, хлынула кровь. Он ползком подтащил пулемет к ближайшему камню, установил его и снова начал посылать очередь за очередью. Боль в ноге усиливалась. Кровь темными густыми каплями падала на пыльную землю, окрашивая жухлую траву… Вдруг кончились патроны.

Когда пулемет умолк, бойцы дрогнули. И неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не помощь с воздуха. В решающий момент появилась эскадрилья наших самолетов, обрушившая на немцев ураганный огонь. А тут и пехотная часть поспешила на подмогу. Наши перешли в яростную контратаку.

Вот с криком «За Родину!» бросается вперед, увлекая за собою бойцов, молодой командир с перебинтованной головой. За ним поднимаются в атаку курсанты Григонис, Виленскис, Шварцас. Несмотря на рану, Рагаускас не бросил пулемета до самого конца боя. Только после того, как стрельба утихла, его удалось отправить в медсанбат.

Во время отступления было немало всевозможных происшествий. На первом же привале, под Швенчёнисом, курсантам Мичуды пришлось столкнуться с литовскими националистами. Они пытались уговорить советских бойцов не уходить из Литвы. Дело было так. Курсанты расположились на лугу. Одни жадно курили, балагурили, другие с удовольствием расправляли затекшие плечи. Люди еще не устали, были бодры и полны энергии. Мичуда сидел, обхватив руками колени, и задумчиво смотрел на тяжелое золотое море яровых, плавно колыхавшихся под легким ветерком.

– Добрый урожай будет, – вздохнул комиссар. – Неужели врагу достанется?

Рожь волнуется, что-то шепчет. Не то земным поклоном прощается с солдатами, не то укоризненно покачивает головой: зачем отдаете меня врагу? Поодаль виднеется наполовину скрытая деревьями опрятная крестьянская усадьба. Хорошо бы зайти, выпить кружку молока, потолковать с хозяином… Но как встретит он тебя? «Отступаете? Почему врага не остановите? Или не знаете, что творят фашисты? Вот вы уйдете, а кто же нас защищать будет?»

Пока Мичуда предавался этим невеселым размышлениям, к курсантам приблизились трое военных и один в штатском. Все они вышли из леса. На военных была форма советских бойцов.

– И куда вы, ребята, идете? – заговорил один из них. – Да знаете, куда вас заведут? Вы там замерзнете, с голоду перемрете… Все равно Советскому Союзу крышка. Разве не слыхали, что стало с Польшей, Чехословакией, Францией? Против Германии никому не устоять, а Советам и тем более. Зачем же вам-то пропадать без пользы?

– С Советским Союзом этого не случится, – оборвал незнакомца курсант Григонис.

Но подозрительные «красноармейцы» не унимались:

– Да откройте же глаза, посмотрите – вас обманули. Мы вам только добра желаем. Сбросьте эту форму, бегите из Красной Армии – ничего вам не будет. Скоро здесь никого не останется, кто мог бы вас за это наказать… Идите к нам, мы соединимся с немцами и…

– Ну, хватит! Не на таких напали, – сурово нахмурился курсант Баркаускас. – Сразу видно, что вы за птицы…

– Послушайте нас, ребята, не пожалеете… – продолжали уговаривать непрошеные агитаторы.

– Заткнитесь, выродки! – крикнул приземистый коренастый курсант. Остальные плотным кольцом окружили предателей.

Услыхав возбужденные голоса, Мичуда заинтересовался. Он подошел поближе и спросил:

– О чем спор?

– Да вот, товарищ комиссар, эти подлецы нас агитируют, чтобы мы шли заодно с фашистами. Мерзавцы!

«Агитаторы» впопыхах прятали за пазухи какие-то листовки и беспокойно озирались по сторонам.

– Братцы, постойте, ведь и мы литовцы, – побледнел штатский, увидев, что дело принимает крутой оборот.

– Какой же ты литовец? Пес ты – и больше никто. За гроши Гитлера тявкаешь… – ответил кто-то из курсантов.

– А вон того я знаю, – вдруг вмешался только что подошедший курсант. – Это нашего помещика сынок. Вот так встреча! Что, не признал меня? Ты ведь, кажется, в Германию сбежал? Чего ж тебя обратно принесла нелегкая?

…На допросе выяснилось, что эти переодетые советскими бойцами «агитаторы» были кулацкими сынками, националистами, удравшими в Германию и переброшенными оттуда в начале войны для проведения подрывной работы.

Антанас Юозович Снечкус – Первый секретарь ЦК КП Литовской ССР (1940–1974)

На рассвете курсанты заняли оборону на одной высотке в районе Ошмяны, чтобы задержать здесь рвущиеся в глубь страны немецкие части. Отсюда были хорошо видны занятые противником окрестности.

Рота курсантов – литовцы, русские и украинцы – окопалась по обе стороны шоссе, пересекавшего участок обороны. До семнадцати часов все было тихо, спокойно. Припекало солнышко, в синей вышине кружил коршун, где-то монотонно заливались жаворонки. Будто и нет никакой войны.

Вскоре после семнадцати часов на шоссе внезапно появились мотоциклисты. Бойцы замерли; стиснув оружие и затаив дыхание, они готовились встретить непрошеных гостей. Треск мотоциклов становился все громче. Вот из-за поворота показались пригнувшиеся к рулям серо-зеленые фигуры в касках. На колясках мотоциклов тускло поблескивали пулеметные стволы. Когда до противника осталось не более сотни метров, по команде грянул наш винтовочный и пулеметный огонь. Надо было видеть, какая паника поднялась среди немцев. Фашистские солдаты вместе со своими мотоциклами покатились в кюветы. Уцелевшие после первого залпа пытались повернуть обратно, чтобы скрыться за поворотом шоссе, но и тут их встретил огонь наших бойцов, притаившихся в засаде. Мотоциклы, немцы – все смешалось…

Бой продолжался несколько минут. Потом снова наступила тишина, нарушаемая только стонами раненых. Фашисты сообразили, что пройти здесь не так просто, и выслали разведку. Часа через два они снова бросились в атаку. И опять курсанты с помощью танков отбили их натиск на этом участке. Умело маневрируя, используя качественное превосходство своих танков над немецкими, наши танкисты нанесли врагу большой урон. А когда стемнело, бойцы опять двинулись в путь на восток.

Погода стояла замечательная: днем тепло, ночью прохладно, в воздухе покой, ни ветерка. Трава на лугах высокая, росистая… В первом часу ночи колонна вступила на северо-западную окраину городка Сморгонь. Люди не спали уже третьи сутки. Но надо было подготовиться к обороне…

В нескольких километрах от города Молодечно на небольшой возвышенности расположена деревенька. С ее северной окраины хорошо виден город и его окрестности. С востока на запад через деревню протекает речушка с заболоченными берегами. Сюда-то и подошла колонна, отступавшая на Молодечно. Подошла как раз в тот момент, когда фашистские танки, вздымая тучи пыли, ворвались в город. В деревню вскоре прибыло наше танковое подразделение. Перед командирами встал вопрос: по какой дороге отходить дальше? Выбрали едва заметный на карте проселок – единственный, по которому можно было пробраться, минуя топкие речные берега. Прикрывать отход осталась группа курсантов под командой Виленскиса.

Все внимание курсанты сосредоточили на противоположном берегу, откуда вот-вот должен был появиться противник. Они понимали, что обстановка сложная. Сменить их должно танковое подразделение, но когда-то оно подойдет?..

Виленскис взглянул на пулеметчика: спокойный, как всегда чуть мрачноватый, татарин Сейфуллин лежал у пулемета, наблюдая за противоположным берегом. Чуть левее окопался друг Сейфуллина, рослый ефрейтор украинец Яша Назаренко. Неистощимый шутник и весельчак, с ослепительной белозубой улыбкой, Яша был всеобщим любимцем. Рядом с Виленскисом лежал Гостаутас, жадно затягиваясь табачным дымом. Гостаутас вырос в бедной семье и в детстве видел мало любви и нежности. А в армии он на каждом шагу встречал помощь и поддержку друзей-курсантов. Быть может, потому и стала для него армия родным домом.

Неподалеку устроилась и неразлучная троица: литовец Синавичюс, грузин Чинбадзе, русский Осипов. Что сблизило этих разных по характеру людей? Может быть, захватившая всех троих любовь к спорту? Как бы то ни было, но и в училище, и в бою они держались вместе.

По правую сторону дороги окопались курсанты-автоматчики Янчюлис и Круглов. Отлично замаскировавшись, они не спускали глаз с моста.

Фашисты показались в полдень. Впереди, как обычно, мчались мотоциклисты, за ними двигалось несколько танков. Вдали уже показались грузовики с пехотой – они спускались с горки к мосту. Подпустив мотоциклистов поближе, наши бойцы скосили их метким пулеметным и автоматным огнем. Немцы остановились и открыли артиллерийский и минометный огонь. Не молчали и орудия танков. Долго не прекращалась стрельба. Несколько раз фашисты пытались приблизиться к мосту, но снова и снова откатывались под ураганным огнем горстки отважных курсантов Виленскиса. Даже танки не решались подойти к мосту, видимо побаиваясь нашей артиллерии, а ее тут и не было. Во время обстрела в окоп попала мина. Один из бойцов был убит и несколько человек легко ранены.

Наконец фашисты догадались, что перед ними всего лишь горстка бойцов, и после сильной артиллерийской подготовки пошли в атаку. Но опоздали: навстречу им уже мчался взвод наших танков. Танки остановились неподалеку от моста, и группа курсантов получила приказ отойти. Отходить на виду у немцев нелегко, но другого выхода не было. Сигнал командира об отходе поняли не все: автоматчики по ту сторону дороги продолжали вести огонь. Когда курсанты собрались у разрушенной избы, оказалось, что не хватает Круглова и Янчюлиса. Кого-то надо послать за ними. Но кого? Виленскис оглядел товарищей. Недавний ад все еще стоял у них перед глазами. Каждый понимал, чем рискует тот, кто снова пойдет туда. В ожидании приказа все не отрывали глаз от Виленскиса. Вдруг Сейфуллин молча сбросил на землю вещевой мешок и пополз к реке. Так же молча за ним последовал Яша Назаренко.

– Остальным оставаться на месте! – негромко скомандовал Виленскис, когда трое друзей тоже начали снимать солдатскую поклажу.

Вскоре все увидали, что товарищи ползут обратно. Но их было только трое. Поддерживая раненую руку, Круглов коротко рассказал, что произошло. Оказывается, сигнал отхода они увидели, но тяжело раненный Янчюлис не мог двигаться. До последнего вздоха не прекращая огня, он умолял Круглова уходить. Но Круглов не бросил товарища, пока тот был жив. И теперь этот молодой москвич, не обращая внимания на свою кровоточащую руку, не стыдясь, плакал о своем литовском друге. Мрачный, неразговорчивый Гостаутас нежно, по-матерински перевязал рану Круглова, изорвав на бинты свою нательную рубаху. Все молчали, да и зачем в такую минуту слова?

Все дальше на восток уходили войска, и настроение у бойцов и командиров менялось. Некоторых начали мучить сомнения. Других охватило отчаяние. Третьи в решительный момент заколебались… Советская власть в республике просуществовала меньше года – срок слишком короткий для того, чтобы отсталые, запуганные, задавленные нуждой крестьяне убедились в непобедимости советского народа. Но, вопреки буржуазно-националистической пропаганде, ожесточенная классовая борьба в Литве все-таки выковала могучих духом борцов за народное счастье, которые в трудный час не поддались унынию и отчаянию.

Бойцы различными путями добирались до правды. Между ними не прекращались долгие разговоры, иногда вспыхивали и горячие споры. Каждый хотел узнать, что думает товарищ, отступая в незнакомые края, на восток.

– Как самочувствие, товарищ лейтенант? – спросил Гарнис Римаса.

– А что? Нормально, – усмехнулся тот. – Слава богу, я не неженка.

– Да я не о том. Только, мне кажется, тому, кто и раньше жил неплохо, не очень хочется уходить из Литвы.

– Как это?

– Ну, как бы сказать… Офицеру буржуазной армии в мирное время жилось неплохо.

– Думаешь, Сметона бляшками всех офицеров купил?

Римас происходил из небогатой крестьянской семьи. Родители, едва сводившие концы с концами, не могли дождаться, когда он кончит гимназию. Учиться дальше из-за недостатка средств Римас не мог. А как ему хотелось учиться! И вот он поступил в военное училище. Но, сделавшись курсантом, даже получив наконец офицерское звание, он остался сыном своего народа. Еще в гимназии Римас любил слушать рассказы о Советском Союзе, интересовался, как там живут люди. И чем больше клеветы распространялось о СССР, тем меньше верил он лживым россказням. Ему стало казаться, что лгут и клевещут из страха те, кто дрожит за свои капиталы.

– Разве ты не слыхал о девятом полку? – спросил он Гарниса.

– Приходилось. Тогда вы, товарищ лейтенант, действительно за народ стояли. Что правда то правда.

Лейтенант имел в виду недавние события в 9-м полку бывшей литовской Народной армии¹, где группа реакционно настроенных офицеров задумала перейти на сторону фашистов. Лейтенант Римас и другие верные народу командиры и политработники вовремя раскрыли заговор и предотвратили мятеж.

Этот энергичный человек всю душу вкладывал в свое дело. Он был вместе с такими, как Гарнис: при Советской власти эти простые солдаты стали превосходными политруками и командирами. Римас чувствовал себя другом этих людей.

Наши подразделения с упорными боями отходили к Полоцку. Разведчики сообщили, что по лесной дороге движутся крупные гитлеровские части. Мы получили приказ атаковать противника и приостановить его наступление. Авангард немцев – мотоциклисты – был пропущен, отрезан от основных сил и уничтожен.

Наспех окопавшись, мы ждали приближения немецких танков и пехоты. Едва они показались, завязался бой.

Бойцы Вазнялиса окопались на высотке и оттуда из пулеметов и автоматов расстреливали гитлеровских пехотинцев, которые пытались прорваться вперед.

Неподалеку, у перекрестка дорог, шел танковый бой. Римасу было видно, как наши танки, с ревом выбрасывая снопы огня, мчатся в атаку, маневрируют и вновь бросаются в погоню, не переставая осыпать противника снарядами.

Один немецкий танк, непрерывно ведя огонь, вплотную приблизился к лесу, где находились красноармейцы. Еще миг – и он ворвался бы в наши окопы, но… Римас метнул связку гранат. Раздался взрыв, танк остановился. Три гитлеровца один за другим выпрыгнули через люк и, пригнувшись, бросились бежать.

Майнялис никогда не ожидал от Римаса такой решительности и ловкости. Боец, видимо, и сам не заметил, как поднялся и побежал за командиром, на ходу стреляя из автомата. И тут он впервые увидел трупы врагов.

Глаза Майнялиса заблестели. Сейчас его нельзя было узнать. Неужели это тот самый Майнялис, который еще недавно старался не смотреть на убитых, отворачиваясь со смешанным чувством жалости и страха? А сейчас он смотрит и радуется! Впервые Майнялис испытал торжество победителя. Ему казалось, что именно здесь идет самое главное сражение, которое решит исход всей войны, что победа его, Майнялиса, и его товарищей – неслыханный подвиг, а Римас, подбив фашистский танк нанес сокрушительный удар по гитлеровской армии.

Но бой еще не кончился.

На этом участке фронта действовали артиллеристы под командой майора Раугале. Справа, из лесу, снова показались гитлеровские танки, и Раугале приказал открыть огонь. Снарядами удалось поджечь два танка.

Тут пехотинцы заметили, что с одной высоты по-пластунски ползет боец. Полз он так осторожно, что только изредка едва заметно мелькала его спина. Бойцы подумали, что он ползет навстречу немецким танкам, чтобы подорвать их. Вот он спустился с холма и поднял голову, всматриваясь туда, откуда перебежками приближались гитлеровцы. Командиры переглянулись, а тот вдруг поднял над головой автомат с привязанной к нему грязной белой тряпкой. Тотчас раздался выстрел. Перебежчик припал к земле, но тут же опять зашевелился и пополз дальше.

– Предатель! – воскликнул Майнялис и, тронув за рукав лежавшего рядом Римаса, повторил сквозь стиснутые зубы: – К немцам бежит! Сволочь!

Римас, переждав, когда немецкие танки пройдут мимо, приподнялся и, вытянув вперед руку с пистолетом, нажал спуск. Перебежчик продолжал ползти. Римас выстрелил еще раз. Перебежчик замер, уронив голову на землю. Но вот опять зашевелился, только медленней, – видно, задело…

Когда Римас подполз к предателю, он увидел остекленевшие белки и искривленный судорогой рот бывшего сметоновского офицера Бурокаса. Это он еще вчера разглагольствовал, что война-де все равно проиграна и остается только спасать свою шкуру. Жалкий трус! Предатель!

Первомайские демонстрации, Литва

А бой продолжался. Орудия Раугале гремели без передышки. Но вдруг командир побледнел, как-то странно взмахнул руками и медленно опустился на землю… В это время на батарее показался комиссар Мажейка. Он всегда появлялся в самых опасных местах, в самую трудную минуту боя. И сейчас бойцы увидели его энергичное лицо с длинными висячими усами и зоркими светло-голубыми глазами. Комиссар быстро подошел к Раугале и негромко спросил:

– Ранен?

– Ничего, ничего, – затряс головой командир, но лицо его побледнело.

– Санитары! – крикнул Мажейка.

Раугале схватил комиссара за руку и взволнованно зашептал:

– Не надо, комиссар, не надо, рана пустяковая…

Мажейка пристально посмотрел на раненого.

– Вы мне верите? – вдруг спросил Раугале.

– То есть как?

– Ну верите, что вот я, бывший офицер буржуазной армии, могу отдать жизнь за Советскую власть?

Неподалеку разорвался снаряд. Убило бойца. Раугале и Мажейка припали к земле.

– Верите?

– Конечно, верю. Свою преданность вы доказали делом.

– Ну спасибо… – Он с чувством пожал комиссару руку. – Вот и все.

– Майор, вы тяжело ранены. Раугале запротестовал:

– Не надо в госпиталь… А то еще подумают, что я нарочно… Лучше уж в бою погибнуть.

Родом Раугале был из Рокишкского уезда, из середняцкой семьи. Нелегко достались крестьянскому сыну офицерские погоны. Но и получив их, Раугале выделялся из среды сметоновского офицерства серьезностью, незаурядными способностями и стремлением в совершенстве овладеть военным делом. Его заинтересовала Красная Армия, и он написал статью об ее воздушно-десантных частях как о совершенно новом роде войск. Дерзкое это было дело – напечатать подобную статью в буржуазной Литве! Командир вызвал автора. «Вы что же это, стало быть, большевиков расхваливаете, а?!» – угрожающе протянул он.

В 1940 году, как только Литва стала советской, Раугале вступил в ряды Красной Армии, без колебаний став защитником народа.

Наши войска с боями отходили в глубь страны. Каждую минуту части рисковали напороться на немцев, которые, не считаясь с потерями, сбрасывали парашютные десанты и осуществляли глубокие прорывы.

Когда полк Мажейки подходил к деревне, навстречу выбежали трое крестьян. Один из них, седой, без шапки, с окровавленной правой рукой, еще издали закричал:

– Стойте, стойте! Стойте, – повторил он, с трудом переводя дух, – там немцы.

– Где, откуда немцы? – насторожился комиссар.

– А вон, в том лесу, парашютисты немецкие, – указал рослый, худощавый крестьянин.

Мажейка разделил бойцов на две группы: одной из них поручил командовать лейтенанту Хохлову, другую повел сам. Подойдя к лесу с двух сторон, эти группы окружили парашютистов. Местные жители указали тропки, по которым можно было подойти к немцам поближе.

В начале войны гитлеровцы часто сбрасывали своих десантников в леса. Забираясь на деревья, они маскировались и стреляли оттуда, убивая наших бойцов, вызывая панику среди окрестных жителей. Еще с финской войны таких стрелков прозвали «кукушками».

Когда мы окружили фашистов, оказалось, что один не успел опуститься на землю. Запутавшись стропами парашюта в ветвях вековой ели, он повис между небом и землей.

– Это еще что за птица? – заметил смешно трепыхавшуюся фигуру Майнялис, который тоже был в группе Мажейки. Сказал и тут же послал меткую пулю: – Хватит, откуковал, голубчик…

Десантники отстреливались, отчаянно метались из стороны в сторону, как волки, обложенные охотниками.

– Не уйдете, сволочи! – цедил сквозь зубы Майнялис, расстреливая их из автомата. От его былого страха, равнодушной покорности судьбе не осталось и следа. Он стремительно бросался в самые опасные места.

– Ложись! – крикнул ему товарищ, но поздно – немецкая пуля пробила грудь Майнялиса.

Вскоре с парашютистами было покончено. Тридцать трупов гитлеровских солдат осталось лежать на белорусской земле.

Но недешево досталась победа. У дороги появился фанерный обелиск. Здесь были похоронены наши бойцы, павшие геройской смертью. Красноармейцы молча постояли у могилы, обнажив головы. Потом надели каски и поклялись беспощадно отомстить фашистам за смерть боевых товарищей.

По дороге Мажейка думал, как быстро воина перевоспитывает людей. Вот тебе и Майнялис! Тихий-тихий, робкий-робкий, а каким оказался смельчаком! Совсем еще недавно задавал унылые вопросы и вот уже погиб геройской смертью. Сотни, тысячи встанут на его место и в конце концов победят.

* * *

Наш стрелковый корпус получил приказ оторваться от противника, форсированным маршем отступить в район Великих Лук и там, вместе с другими соединениями, занять оборону. После трех ночных переходов мы прибыли в назначенный район и приступили к подготовке обороны – рыли окопы, ходы сообщений, налаживали связь, сооружали противотанковые препятствия – эскарпы, рвы, вкапывали надолбы.

Лесистая местность была удобна для обороны. Лес, поля ржи и высокая луговая трава помогали маскироваться.

На пятый день показались немцы. Преследуемые им части, воспользовавшись утренним туманом, незаметно перешли в район обороны. Противник не знал об этом. Его танковые колонны, опьяненные легким успехом, устремились вперед. Ожидая команды на открытие огня, бойцы внимательно следили за приближавшимися гитлеровцами.

Но вот в небо взлетела долгожданная красная ракета. Не успели рассыпаться и погаснуть ее искры, как воздух наполнился оглушительным грохотом: дивизия открыла огонь из всех видов оружия. Фашисты были ошеломлены. Танки остановились, а затем повернули назад, пехотинцы залегли. Дождавшись подхода главных сил, немцы попытались было вновь атаковать, но встретили ураганный огонь. Понеся большие потери, они наконец дрогнули и повернули назад. Тогда наши перешли в контратаку. Справа поднялись подразделения Вазнялиса и Гужаускаса и с раскатистым «ура» ударили во фланг бегущим… Дней пять гитлеровцы не подавали на этом участке никаких признаков жизни. Получив затем подкрепления, они еще раз попытались прорвать нашу оборону, но снова были отброшены с большими для них потерями.

Всем становилось ясно, что планы быстрого и окончательного разгрома Красной Армии провалились. Немало отборных гитлеровских дивизий было разбито на полях Белоруссии. Фашистские орды утратили первоначальный наступательный порыв. Теперь они гораздо медленнее продвигались вперед и с каждым днем несли все большие потери. В головы «завоевателям» еще на школьной скамье вколачивали, что на Востоке лежат равнины, которые можно пройти походным маршем. На самом деле у них на пути вырос огромный, непреодолимый горный хребет – сопротивление великого народа. И хотя ценой неисчислимых потерь им еще удавалось продвигаться в глубь страны, с каждым днем это становилось все труднее.

Через две недели наши войска, отбив все атаки, по приказу Верховного Главнокомандования перешли в контрнаступление. Противник упорно сопротивлялся. Некоторым нашим частям все же удалось продвинуться километров на пять. Части, находившиеся на левом фланге, прошли вперед двенадцать километров и оторвались от главных сил. Этим немедленно воспользовались немцы. Они вошли в эту брешь, расширили ее, бросили к нам в тыл крупные танковые и механизированные соединения, и под утро мы оказались в окружении.

На рассвете к штабу нашего корпуса, открыв беспорядочную стрельбу, устремилось двенадцать немецких танков. Мы быстро заняли оборону. Все бойцы и командиры были разделены на три группы. Одной командовал Толкявичюс, второй – Барташюнас, третьей – автор этой книги. Захватив гранаты и бутылки с горючей смесью, мы заняли заранее отрытые окопы и укрытия.

Фашистские танки остановились в каком-нибудь километре от штаба, постояли немного, а затем тремя группами двинулись вперед. Две группы по три танка устремились к нашему штабу, а третья, самая крупная, – левее, к населенному пункту, чтобы завершить окружение.

1970 год, Вильнюс

В районе расположения штаба все замерло. Бойцы замаскировались и ждали. Нервы у всех были напряжены до предела. Приблизившись, немцы усилили огонь. Когда головные машины оказались совсем близко от наших окопов, оттуда полетели гранаты и бутылки с горючей смесью. Два танка загорелись, остальные остановились. Вторая группа танков попала под артиллерийский обстрел. Там тоже были подбиты две машины. Немцы решили отступить. И в этот момент из населенного пункта показались шесть наших Т-34, которые ударили во фланг немецким танкам. Еще четыре фашистские машины заполыхали. Остальные скрылись в лесу.

Это было только началом упорных, ожесточенных боев. Четверо суток мы пробивались из окружения, ведя непрерывные бои. Вся местность простреливалась противником, в воздухе непрерывно кружили немецкие самолеты, сбрасывая бомбы…

Немецкая авиация наглела с каждым днем. Пользуясь своим численным превосходством, немецкие самолеты гонялись уже за группами красноармейцев и даже за отдельными бойцами. Помню один случай. Как-то мы с Барташюнасом шли в штаб. Вдруг за нами увязался немецкий самолет. Летит и летит над нами, как назойливый шершень, прямо-таки не дает проходу. Ляжем на землю – немец, постреляв из пулемета, исчезает; только тронемся в путь – опять он тут как тут, снова строчит!

Наконец нам удалось спрятаться в кювет, и немец улетел. Видимо, решил, что мы убиты…

Как ни отважно сражались наши бойцы, кольцо окружения сужалось с каждым часом.

И вот фашисты снова приблизились к самому штабу корпуса и открыли огонь из автоматов и пулеметов. Тогда командир подразделения Мараускас с возгласом: «За Родину!» бросился вперед. За ним бойцы. Мараускас погиб в этом бою смертью героя, но его рота разгромила противника и спасла штаб. Слева от штаба действовал батальон Вазнялиса, который непрерывными контратаками парализовал натиск гитлеровцев. С изумительной отвагой отбивали все атаки немцев и артиллеристы Мажейки.

Наступила пятая ночь героических боев в окружении. Лица бойцов суровы и напряженны. Несмотря на нечеловеческую усталость, все полны решимости отбить атаки фашистов. Солдаты понимали, что своим сопротивлением они сковывают крупные силы противника, наносят ему огромный урон и тем самым помогают другим соединениям Красной Армии.

Верховное Главнокомандование приказало прорваться из окружения. Мы начали подготовку. Противник почувствовал что-то неладное и попытался помешать нам. Гитлеровцы перерезали шоссе танками, установили там крупнокалиберные пулеметы. Ночь была темная, хоть глаз выколи. Не видно было даже идущего рядом товарища. Воспользовавшись темнотой, наши части сосредоточились на участке прорыва. Немцы по всему фронту строчили из крупнокалиберных пулеметов. Мы не отвечали. Лишь изредка слышались негромкие слова команды. Все понимали: сейчас самое важное – бесшумно, скрытно подойти как можно ближе к противнику.

Ровно в час ночи на левом фланге загремело раскатистое «ура», подхваченное всеми бойцами. В ответ затрещали пулеметы, послышался противный свист мин, открыли огонь танки… Но бойцы не останавливались, стреляя на ходу и забрасывая немецкие окопы гранатами. Шли, не обращая внимания на пули и мины… Ничто не могло остановить их натиска. Цепь за цепью, с несмолкающим «ура», сметая со своего пути противника, наши бойцы неудержимо рвались вперед…

Считая свои огневые рубежи непреодолимыми, фашисты надеялись, что окруженные советские части сдадутся в плен. Но наших бойцов не пугал ни огонь, ни смерть. Ими владела одна мысль: во что бы то ни стало вырваться из окружения. В этом бою погибло немало славных сынов русского и литовского народов, сражавшихся с невиданным бесстрашием и героизмом. Великая любовь к Родине вела их вперед. Малодушных, предателей и трусов не оказалось. Приказ Ставки был выполнен.

Примечания

¹ После свержения фашистской диктатуры Сметоны 17 июня 1940 года армия буржуазной Литвы была преобразована в Народную армию, в которой был введен институт политработников. – Прим. редакции 1960 г.

Фрагмент печатается по изданию: Мацияускас Й. Родина зовет / Сокр. пер. с литовского В.Львова. М.: Военное издательство Министерства обороны СССР, 1960. С.5—28.

Гедрюс Грабаускас, журналист, председатель Социалистического Народного фронта Литвы

После войны, когда Литва была освобождена от оккупантов, началась еще одна необъявленная война. В леса ушли много нацистских преступников, они агитировали вступать в их отряды и простых жителей деревни, и некоторые люди поверили их сказкам. Проводились массовые убийства, грабежи, поджоги. Гитлеровские палачи, такие как Й.Норейка-«генерал Ветра», Й.Мисюнас-«Зеленый Дьявол», А.Случка-«Шарунас», С.Станишкис-«Литас», Й.Жемайтис-«Витаутас», Ю.Вит-кус-«Казимерайтис» и другие их подельники даже после войны купались в крови. Против них боролись коммунисты Л.Мартавичюс, А.Гайлявичюс, Й.Барташюнас, Б.Белюнас и многие другие их соратники. В этой трудной борьбе удалось победить банды палачей, но их жертвами стали 25 тысяч жителей Литвы, в том числе много детей и стариков.

В Литве произошли огромные позитивные перемены, в период с 1944 до 1970 г. была налажена экономика страны, огромные успехи были достигнуты и в сфере культуры, просвещении и других областях. Когда в 1954 г. в Литве были окончательно подавлены опасные антисоветские банды (костяк которых был создан из нацистских преступников), тогда начался по-настоящему мирный и творческий этап строительства социализма в Литве. И уже в 1970 г. Литва отличалась и как аграрная, и как промышленная страна с развитой экономикой. Развивалось и культура, литовские актеры, певцы, художники, писатели имели хорошие условия для творчества, часто выезжали на различные фестивали и др. мероприятия по республикам СССР, а также и в Польшу, Чехословакию, ГДР, Венгрию и др. страны. Молодежь имела возможность бесплатно учиться в высших учебных заведениях, кроме того, большинство студентов получали стипендии.

Но ситуация начала изменятся в 1987–1989 г. В конце 1987 г. в Литве создавались небольшие группы ярых противников советской власти. В 1988 г. уже открыто создается так называемый Саюдис – организация, власть в которой захватили Витаутас Лансбергис и его сторонники. Это были группы людей, близко связанных с западными спецслужбами. В этой ситуация начался постепенный раскол в литовской компартии. М.Бразаускас и его сторонники решили идти на поводу Саюдиса, а твердые коммунисты Ю.Ермалавичюс, М.Бурокявичюс, Ю.Куолелис и их сторонники решили защищать советскую власть в Литве.

В 1989–1991 гг. фанатичные антисоциалистические политики захватили власть в Литве. С осени 1991 г., после так называемого ГКЧП, в Литве начались массовые репрессии против лидеров и активистов КПЛ, против бывших омоновцев, членов боевых дружин, против некоторых писателей и литераторов. Ю.Ермалавичюс, М.Бурокявичюс, Й.Куолелис – на эти личности опиралась КПЛ с конца 1989 г. до осени 1991 г. Но и в дальнейшем эти твердые коммунисты активно действовали. В конце лета 1991 г. Юозас Ермалавичюс и Миколас Бурокявичюс покинули Литву. Они жили в Беларуси, и жили фактически в подполье, потому что их искали спецслужбы Литвы. 15 января 1994 г. литовские спецслужбы добились своего – вооруженные боевики захватили Ю.Ермалавичюса и М.Бурокявичюса в Минске, их незаконно вывезли в Литву. Ю.Куолелис в то время жил в Литве. Во время политического судебного процесса все три лидера компартии был осуждены – М.Бурокявичюс на 12 лет заключение, Ю.Ермалавичюс 8 лет, Ю.Куолелис 6 лет. Они отбыли наказание, Ю.Ермалавичюс затем покинул в Литву, а его коллеги остались. М.Бурокявичюс и Ю.Куолелис уже умерли. А Ю.Ермалавичюс живет в Москве, постоянно пишет книги, статьи, участвует в международной социалистической деятельности.

Какая современная Литва? В Литве опять сословное общество, фактически произошло обнищание народа (только по официальным данным 33 процента жителей Литвы оказались за чертой бедности), опять проводятся массовые политические репрессии, и видны явные признаки давления на свободу слова. Так что ситуация в стране стала похожа на те времена, когда Литвой управлял профашистский режим Сметоны. Вот, наверное, потому в Литве и запрещена компартия, а спецслужбы оказывают давление на левые антифашистские организации страны, на лидеров и активистов таких организаций, на прогрессивных журналистов – у них проводятся обыски, на них заводят уголовные и административные дела, по ТВ каналам и в газетах против них ведется целенаправленная клеветническая кампания.

Сейчас люди опомнились. Мишура иллюзий, которая окутала Литву в 1990–1997 гг., уже упала. Сейчас все больше людей в Литве понимает, что Юозас Ермалавичюс, Миколас Бурокявичюс, Йозас Куолелис, Иван Кучеров, Валерий Иванов, Александр Бобылев, Виктор Орлов и многие другие их соратники были осуждены несправедливо, стали жертвами политических репрессий, которые воцарились в Литве с осени 1991 г. Одни из них – как Ю.Ермалавичюс и группа его соратников – это лидеры и активисты литовской компартии, другие – омоновцы или члены боевых дружин. В литовской тюрьме уже несколько лет мучают и полковника Юрия Меля, который в январе 1991 г. просто был в Вильнюсе как командир танка. Он никого не убивал, никого не грабил, но сейчас литовские прокуроры и коррумпированные политики цинично радуются – вот якобы мы держим в тюрьме опасного преступника.

Бывший политзаключенный Ю.Ермалавичюс представлен и в широко известной книге Галины Сапожниковой «Цена предательства» (Под таким названием появился литовский вариант книги. Но эта книга запрещена в Литве, ее автор Г.Сапожникова в 2015 г. депортирована из Литвы, а издатель этой книги П.Масиленис сейчас уже подсудимый). Юозас Ермалавичюс открыто говорит: «В социалистической Европе были три вершины по стандартам жизни – Чехия, ГДР и Литва».

Тогда автор книги спрашивает: «Но наверно в памяти многих жителей Литвы остался не уровень жизни, а митинги с триколорами?»

– «Я думаю, что это проявление кризиса сознания. Затмение ума. Хотя митинги, защищающие советскую власть, тоже были многотысячными».

И другой вопрос Г.Сапожниковой: «По вашему мнению, что станет с Литвой и с Россией?»

– «Они станут социалистическими. Социалистические революции победят первоначально в большинстве, а в дальнейшем и во всех остальных странах мира. Человечество может развиваться только в направлении своего исторического прогресса. Попытки зигзагов и откатов обратную строну – это деградация. А деградация не бесконечна, она обречена на гибель».

Насчет книг, то многие книги в Литве уже запрещены и поэтому выпускаются самиздатом. Это и книга Г.Сапожниковой, и книги Р.Ванагайте, и книги Ю.Ермалавичюса «К всемирному торжеству социализма» и «Будущее человечества», книги Н.Старикова, В.Петкявичюса и еще много других книг.

Литовская компартия потерпела очень серьезные испытания с конца лета 1991 г. Фактически осеню 1991 г. структуры КПЛ были разгромлены, с 1992 г. деятельность компартии запрещена. И сейчас литовская компартия действует в подполье. Легально в Литве действует левая организация – Социалистический Народный фронт, и такие антифашистские организации как Союз наблюдателей за правами человека Литвы и еще некоторые подобные структуры. Они проводят антивоенные-антинатовские акции, антифашистские акции, распространяют газеты и прокламации, занимаются правозащитной деятельностью.

Компартия Литвы сейчас действует в условиях подполья, ее позиция твердая – коммунисты за сохранение литовского народа, за мир и дружбу народов. Ведь только по официальным данным из Литвы через 32 года уехали более миллиона человек. А по альтернативным данным – из Литвы уехали свыше 1,5 миллиона человек. Поэтому важно выжить, и нужна твердая позиция. Никакой бравурности, а твердая и мирная деятельность.

Сейчас Коммунистическая партия Литвы (КПЛ) действует в подполье. Ее руководители – это четыре секретаря: в России – профессор Юозас Ермалавичюс, в Белорусии – профессор Валентинас Лазутка, в Литве – Пранас Ругинис и Повилас Буткус. Проживающие в Литве Ругинис и Буткус действуют в особых условиях.

В Литве последнее время происходит сплочение прогрессивных сил. Левые антифашистские силы – Социалистический Народный фронт, Союз наблюдателей за правами человека Литвы, движение «Заря справедливости», Комитет защиты мира Литвы, комитет «Титов и справедливость», представители прогрессивной интеллигенции – такие как писательница Бируте Дилпшене, поэтесса Алма Йоцювене, писатель Римас Грейчюс, ученый доцент Эдвардас Саткявичюс, журналист Арас Суткус, публицист ученый Витаутас Шванис, режиссёр Ярас Валюкенас и некоторые другие патриоты выражают твердую антивоенную и антифашистскую позицию.

Очень важно самосохранение литовского народа. Ведь ситуация сложная. Сейчас профашистский режим в Литве ввел диктатуру самых богатых местных кланов и западных корпораций. Кто составляет основу Сейма Литвы? Это банкиры, кулаки, новое дворянство. Этот Сейм вряд ли можно назвать Сеймом Литвы, это сословный парламент, он представляет классовые интересы самой богатой литовской верхушки и геополитические интересы натовских оккупантов. В современной Литве классовая ситуация напоминает XIX век – настолько нагло и цинично капиталисты издеваются над людьми. Кроме того, в Литве поднялась волна ксенофобии (особенно русофобии, антисемитизма и антисоветизма). С начала 2017 г. неофашисты Литвы проводят кампанию за то, чтобы были сняты памятники таким людям – как П.Цвирка, Ю.Янонис, С.Нерис, К.Петраускас. Также за то, чтобы упразднить названия улиц – С.Нерис, П.Цвирка, Л.Гира, Ю.Янонис, В.Монтвила, К.Петраускас, К.Мацевичюс. В начале 2018 г. власти города Купишкис уже незаконно упразднили названия улиц П.Паярскиса и Б.Жекониса. Эти видные коммунисты погибли в борьбе с фашистами.

Литва. Церемония «Дань памяти» на воинском кладбище,

С 2009 года в Литве опять проводится массовые политические репрессии. Их жертвами становится левые активисты, журналисты, антифашисты, правозащитники – А.Палецкис, Д.Раугалене, Я.Лекас, А.Долженко, О.Бекерене, Д.Шульцас, А.Дрижюс, С.Ракаускене, Г.Грабаускас, О.Титоренко, В. Лекстутис, Ж.Разминас, Я.Валюкенас, А.Суткус, Х.Йодишка, А.Босас, П.Масиленис, Е.Саткявичюс, А.Янишюс, М.Бастис и много других их соратников. В период с начала 2014 г. по начало 2018 г. были убиты или умерли в результате жестоких преследований 6 левых активистов и журналистов – И.Криницкий, Ж.Шумскис, Ю.Ведецкий, С.Ракаускене, П.Шлюжас, О.Бекерене. Трое из них – члены Соцфронта (СНФ), и трое близкие сторонники Соцфронта. Крайний шовинизм, русофобия и антисемитизм – в Литве уже стали обычным явлением. Так, на парадах крайних националистов в Вильнюсе 16 февраля и 11 марта 2018 г. звучали лозунги – «Литва для литовцев» и «Юден раус».

Основной удар направлен против тех, кто действует более открыто. Типичные примеры жестких репрессий против членов Социалистического Народного фронта (СНФ):

Активист СНФ Игорь Криницкий – тяжело ранен во время нападения 17 декабря 2013 г. в городе Каунасе, умер в больнице 21 января 2014 г. В июне 2014 г. нашлась свидетельница, которая заявила, что видела – на Игоря напали 5 человек в масках, били его дубинками.

Активист СНФ Жилвинас Шумскис – убит 26 июля 2014 г., найден повешенным в своей усадьбе 17 километров от Каунаса.

Активистка СНФ Скайста Ракаускене – была арестована 19 января 2016 г. и заключена в психиатрическую больницу. Ее там держали целый год – выпустили только 25 января 2017 г. Но она умерла 3 февраля 2017 г., не выдержало сердце пожилой 72-летней женщины.

Член СНФ Айда Меркулова – в декабре 2019 г. на улице в Каунасе облита зажигательной смесью и подожжена. В больнице лечилась 38 суток, и еще реабилитация – 14 суток провела в санатории.

Активистка СНФ Агне Григайтите – арестована 7 июня 2019 г. в Каунасе, ее 4 месяца держали в тюрьме, затем направили в психиатрическую больницу. В июле 2021 г. ее отвезли в другое место, где держали тайно от всех. На свободу выпустили 23 февраля 2022 года. Оказалось, что Григайтите те 7 месяцев провела в тайном центре задержания в районе г. Расейняй.

Член СНФ Раса Лемежене – с осени 2015 г. работники спецслужб несколько раз угрожали ей, что, если она будет активно действовать, против ее сына будут приняты крайние меры – его отчислят из университета. После такого давления она сказала соратникам, что вынуждена отойти от активной деятельности и только очень минимально может участвовать в деятельности СНФ.

Активист СНФ Роман Ставский – в декабре 2019 г. два раза задержан полицией, оба раза по 3 часа его держали в камерах комиссариата. В марте 2020 г. квартира Ставскиса в Каунасе подверглась газовой атаке, только появление друга спасло ему жизнь.

Активист СНФ Генрикас Йодишка – 17 октября 2014 г. задержан работниками Департамента государственной безопасности Литвы (ДГБ) на 7 часов, ему активно угрожали. В январе 2022 г. наложен штраф – Йодишка заплатил 200 евро якобы за неповиновение работникам спецслужб, хотя фактически он защищал женщину – участницу законной акции, на которую давили люди из спецслужб.

Председатель отдела СНФ в районе Ретавас Аницетас Сунгайла – с 1 августа по 30 августа 2015 г. был заключен в психиатрическую лечебницу Швекшна. Освобожден только после визита адвокатов в больницу.

Председатель отдела СНФ района Аникшей Алгирдас Янишюс – в сентябре 2017 г. на него наложен штраф в размере 75 евро (за то, что присматривал за кладбищем советских воинов в городке Курклей). В начале мая 2018 г. к нему приехали работники ДГБ и угрожали ему, требовали, чтобы он прекратил уход за кладбищами советских воинов.

Член правления СНФ Павел Жевжиков – в декабре 2018 г. в его квартире и в рабочем кабинете проведены обыски. Вещи возвратили только через год, вызывали на допросы.

Председатель СНФ Гедрюс Грабаускас – за период 2012–2020 гг. в отношении него заведено 5 уголовных дел, проведено несколько обысков в него квартире. В октябре 2020 г. он покинул Литву и уехал в Россию.

Коммунистическая партия Литвы и другие прогрессивные антифашистские силы страны держатся несмотря на преследование. Тут важно отметить позицию ветерана международного социалистического-коммунистического движения Ю.Ермалавичюса. В своей книге «Будущее человечества» он пишет: «Единственная альтернатива самоуничтожению человечества во вселенской катастрофе состоит в его революционном обновлении, то есть в коренном, качественном преобразовании жизни общества в социалистических началах на первых порах в большинстве, а в дальнейшем и в остальных странах мира. В этой альтернативе заключается реальный путь выхода международного сообщества из всемирного кризиса к строительству бесклассового социалистического общества социальной свободы, справедливости, равенства».