В семье Сарашима выбор имени новорожденного считается делом особой важности. В моем же случае это означало еще и связь с традицией, которая в дальнейшем будет руководить моей жизнью. Имена моих родственников по материнской линии всегда выбирались в храме Киёдзи в Мэгуро[2]. Крыша храма видна за деревьями парка, расположенного в конце нашей улицы. Зеленая черепица поблескивает на солнце, а красные колонны портика обращены к современным зданиям, окружающим парк.

Когда я подросла, дедушка не раз говорил, что наша семья молилась в этом храме с тех пор, как обосновалась в Токио. Что они оставались в столице даже во время бомбардировок города, а после войны участвовали в восстановлении храма. Для дедушки Киёдзи стал символом возрождения.

Вот почему, как только мама оправилась от родов, все наше семейство вместо того, чтобы собраться возле камидана[3] в северном углу гостиной, направилось в Киёдзи. Лежа на руках у мамы, я миновала главные ворота, а затем меня пронесли в самое сердце храмового комплекса.

Когда мы поднимались по каменным ступеням, мама вскинула голову и взглянула на длинную деревянную крышу, на ее плавно изогнутые карнизы, выходящие далеко за пределы самого здания, — карнизы служат защитой от солнца, благодаря такой конструкции внутри образуются участки прохладной тени. Ступив в храм, мы прошли через полосу сладкого кадильного дыма и приблизились к алтарю. Воздух вокруг нас беспрестанно двигался под налетавшими снаружи порывами ветра, а бронзовые колокола начали отзванивать свою песню.

Сама я, конечно, не помню этого путешествия, но без труда могу представить его: вот я, завернутая в бежевое одеяльце, вот мой отец, он сжимает в руке Тару, игрушечного белого тигра — подарок дедушки; а вот и сам дедушка, в сером костюме — тройке он выглядит чрезвычайно серьезным и важным. Близкие столько раз пересказывали эту историю, что она буквально впечаталась мне в память.

Один из монахов — его кожа кажется необычайно бледной на фоне густо-синих монашеских одеяний — с поклоном принимает из рук дедушки мешочек, в котором сложены записки с возможными вариантами имен. Мама подбирала их, сперва посоветовавшись с астрологом, а затем уже сделала окончательный выбор: в приглянувшихся именах она внимательно пересчитала количество иероглифов, так, чтобы в сочетании с фамилией общее число знаков было «счастливым».

Я вижу маму, сидящую в нашем доме за большим обеденным столом в тапках и джинсах, в просторной не по размеру футболке, под которой угадывается округлившийся живот. Жалюзи открыты, солнце длинными косыми лучами падает на мраморный пол, на кухне в пароварке бурлит и пузырится рис, на сушилке сохнет белье. Мама кладет перед собой чистый лист рисовой бумаги и тянется к тушечнице. Вижу, как она обмакивает кисть в тушь — по комнате разливается острый запах земли и сосновой золы, — и как, едва касаясь бумаги кончиком кисти из конского волоса, проводит первую тонкую линию.

Монах снова поклонился, извлек из мешочка записки и разложил их на плоском блюде из тикового дерева, помещенном возле алтаря. Затем взял тонкий деревянный веер и принялся помахивать над блюдом, действуя синхронно с порывами ветра, который свободно гулял по храму, врываясь через открытые ширмы. Сероватый дым от тлеющего в кадильницах ладана поднимался к потолку, вместе с ним вспархивали и улетали прозрачные листочки бумаги с именами, написанными рукой мамы, до тех пор пока на блюде не осталась одна-единственная записка:

Дедушка опустился на колени и поднял листок.

Его серьезное лицо расплылось в улыбке, когда он прочел значение иероглифов, из которых состоит имя: «Праздник. Красота. Ребенок».

— Сумико, — произнес дедушка вслух. — Сумико Сарашима.

До сих пор, пока шла церемония, отец не проронил ни слова. За несколько недель до моего рождения в семье обсуждался план предстоящего визита в храм и наречения ребенка. По законам Японии у супругов должна быть одна фамилия, но в определенных обстоятельствах муж вправе взять фамилию жены и таким образом присоединиться к ее семье, чтобы имя ее рода продолжилось. Поскольку мой отец был вторым сыном, его собственные родители, носившие фамилию Сато, не возражали, чтобы их внучка получила фамилию своей матери.

Однако в тот момент, когда монах достал чистый лист бумаги и собрался написать на нем мое полное имя, отец подал голос:

— Сато. Ее зовут Сумико Сато, а не Сарашима.

1. Меня вырастил дедушка, Ёситаки Сарашима.

2. Я жила с ним в красивом белом доме в Мэгуро, Токио.

3. По вечерам он читал мне.

4. Он рассказывал мне обо всем на свете — массу историй, кроме моей собственной.

Мой дедушка был юристом и умел точно подбирать слова. Даже когда я маленькой девочкой, вскарабкавшись к нему на колени, разглядывала вмятины на подлокотниках его массивного кожаного кресла или, став старше, усаживалась на стул рядом с дедушкой и слушала его рассказы, даже в такие моменты домашних наших бесед он не позволял себе неточностей в формулировках.

Что касается меня, я и по сей день сохранила веру в четкость мысли и аккуратность слов.

Дедушка читал мне самые разные книги — Сартра, Дюма, Мисима, Толстого, Басё, но одна книга, «Процесс»[4], стала моей любимой. Роман начинался так: «По-видимому, кто-то оболгал Йозефа К.».

Когда мы впервые прочитали эту строку, дедушка объяснил, что роман переведен на японский с другого языка. Мне тогда было двенадцать лет, и я только-только начинала всматриваться в мир, который лежал за пределами моего собственного. Я потянулась к желтоватой странице и провела кончиками пальцев по иероглифам, которые раскрывали мне нечто совершенно новое. Я прочитала первую строку еще раз, вслух, стараясь представить Йозефа К.: одинокий человек, оболганный людьми.

Став старше, я начала спорить с дедушкой из-за этого романа. Дедушка сказал, что и до меня находилось немало читателей, которые вступали в дискуссии, и эти споры не утихают по сей день — в частности, по поводу одного слова verleumdet[5]. В некоторых версиях оно переведено как «оклеветать». Клевета на кого-либо означает выдвижение ложных обвинений, привлечение к суду, обращение к общественному мнению. Здесь нет ничего похожего на детское выражение «нагородить вранья», которое мне послышалось. И все же, когда я впервые прочитала историю о Йозефе К., именно слово «оболгать», использованное переводчиком, заставило меня задуматься.

Ложь подобна едва уловимой тени. Она, словно прозрачная паутина, опутывает всю вашу жизнь. Для меня слово «ложь» несет легкий привкус детства — все мое детство было построено на лжи.

В то лето, за годдо смерти мамы, мы отправились на море. Когда я мысленно возвращаюсь в те месяцы, меня наполняет ощущение приближающегося финала, и не потому, что это последние каникулы, проведенные вместе с мамой, а потому, что это мои последние настоящие, не отравленные ложью воспоминания.

Каждый год, когда августовская жара обрушивалась на Токио, моя семья собиралась, загружала наши необъятные чемоданы в вагон поезда и отправлялась на побережье, в Симоду[6]. Отец оставался работать в городе, а дедушка всегда уезжал вместе с нами. Каждый раз на вокзале он останавливался возле одного и того же киоска и покупал нам замороженные клементины[7], а мы с мамой потом сидели в душном, пахнущем разогретым металлом купе и с нетерпением дожидались, пока они оттают и сделаются настолько мягкими, чтобы можно было добраться до фруктового льда, лежащего внутри. В конце концов, когда мы расправлялись с лакомством и подбородки у нас оказывались перемазаны сладким соком, мама поворачивалась ко мне и спрашивала, чем мы займемся на море — только вдвоем, я и она.

Наш дом на полуострове был старым, деревянные столбы, на которых крепились ворота, покосились, не выдержав постоянного напора ветра, дувшего со стороны Тихого океана. Мы карабкались к скалистому мысу на вершине холма и, едва завидев эти темные рассохшиеся ворота с побелевшими от налета морской соли прожилками, понимали — додома рукой подать. Вашикура — «Орлиное Гнездо», как назывался наш дом, — выходил окнами на залив, раскинувшийся у подножия горы Фудзи.

Наша страна лежит среди гор, а люди теснятся в бетонных коробках городских кварталов. Иметь свой участок земли — большая редкость, но моя семья владела домом в Симоде еще до войны, а после войны дедушка боролся за то, чтобы сохранить дом, когда все остальное имущество было потеряно.

Лес поднимается над домом по склону холма. Мне не разрешалось ходить туда одной, и поэтому, когда после вопроса мамы я вскидывала на нее глаза, она точно знала, каков будет мой ответ.

Днем мы с мамой взбирались высоко по лесистому склону, оказываясь гораздо выше нашего «Орлиного Гнезда». Мы смотрели на раскинувшиеся внизу чайные поля, потемневшие с приближением осени. Лежали на каменистой черной земле, вдыхая острый смолистый запах сосен. Иногда до нас доносился клекот морского орла, кружащего в небе над нашими головами.

Дедушка хорошо знал лес, но ни разу не пытался нас там найти. Каждый день в четыре часа он выходил на склон холма.

— Рина! Суми! — выкликал дедушка наши имена.

Мы с мамой, надежно укрытые среди сосен, сдавленно хихикали, слушая, как он снова и снова зовет нас.

Часто я слышала зов дедушки даже раньше, чем мама, но всегда дожидалась ее сигнала — затаиться и не шуметь.

В тот наш последний день, проведенный в лесу, я лежала рядом с мамой на земле, чувствуя ее мягкое и ровное дыхание на своем лице. Она притянула меня к себе, и ее дыхание замедлилось. Я приоткрыла глаза и вгляделась в ее лицо, в тени от длинных ресниц, лежащие на бледных щеках. Ее неподвижность захватила меня. Я прислушивалась к зовущему нас издалека тонкому дрожащему голосу дедушки. Я прильнула к маме всем телом, целуя ее лицо и согревая ее холодную кожу своим дыханием. Неожиданно мама улыбнулась и, не открывая глаз, прижала палец к губам.

У нас больше нет дома, нашего Вашикура на окраине Симоды. Дедушка продал его много лет назад. Но когда я приезжаю туда и взбираюсь по холму, продираясь сквозь заросли, то по-прежнему чувствую присутствие мамы там, под деревьями. А когда я ложусь на землю, чувствуя под щекой острые сосновые иглы, то представляю, что холодный ветер, который касается моих щек, — прикосновение прохладных маминых пальцев.

Рина стояла в саду Ваши кура, смотрела на лесистые склоны холмов, уходящие к подножию Фудзисан, и думала о том, как миллионы лет назад плиты морского дна, сформировавшие остров, пришли в движение и в результате из моря поднялся этот край вулканов, горячих источников и разрушительных землетрясений.

Рина знала, что вулкан по-прежнему активен. В ясный день можно видеть клубы дыма и пара, поднимающиеся над заснеженной вершиной, — словно знак той силы, что таится в недрах Фудзиямы, готовой породить новые острова, плато и холмы.

Но в то лето, когда Рина смотрела на склоны холмов, пестревших листвой всевозможных оттенков, от светло-зеленых до коричневато-красных, она не думала о будущем этой земли. Мысли Рины были заняты маленькой дочерью, которая играла в палисаднике перед домом. Примостившись неподалеку от дедушки, Сумико увлеченно копала лопаткой рыхлую землю возле азалий. Лицо девочки было сосредоточенным, брови сердито насуплены. Рина взглянула на горы, которые возвышались позади дома, словно наблюдая за его обитателями, и под их безмолвным взглядом забралась в свой красный «ниссан» и поехала в Атами[8].

На людной набережной она остановилась и стала присматривать место для парковки. Атами давно превратилось в место для искателей развлечений. Служащие и клерки стекались на его пляжи, стремясь выбраться на время из суеты Токио, они селились в небольших домах, расположенных вдоль побережья, где сдавались квартиры на лето. К их услугам были многочисленные торговые центры, рестораны и караоке-бары. Отели, выросшие возле естественных горячих источников, процветали, не зная отбоя от постояльцев. Городские постройки давно вытеснили леса. А густые заросли папоротника и камфорных деревьев, некогда окружавших Атами, постепенно сокращались, пока не исчезли вовсе.

Рина оставила машину в конце пляжа и пошла по набережной, щурясь от ярких солнечных лучей, отражавшихся от бетонного парапета.

— Ты пришла!

Она обернулась на голос. Каитаро шел к ней по пляжу, утопая босыми ногами в песке. Рина улыбнулась, наблюдая за его медленной и немного неловкой походкой.

— Я боялся, что ты кинешь меня.

— Ничего ты не боялся.

— Боялся. Когда тебя нет рядом, я всегда боюсь, что ты больше не придешь.

Рина рассмеялась. Они направились к причалу, возле которого покачивались пришвартованные яхты. По пути им попался ларек со сладостями, где продавалось мороженое из адзуки[9].

Каитаро, который вышагивал босиком, неся сандалии в руках, переложил их из одной руки в другую и полез в карман за мелочью:

— Одну порцию, пожалуйста.

Рина снова улыбнулась.

— Моя дочка любит адзуки, — сказала она, с наслаждением откусывая мороженое и чувствуя на языке карамельную сладость красных бобов.

Рина поймала на себе взгляд Каитаро и опустила глаза.

— Ты могла бы как-нибудь привезти Сумико сюда, погуляем все вместе, — предложил он.

— Нет, это невозможно.

Она неловко отступила, когда Каитаро остановился позади нее почти вплотную. Рина чувствовала исходившее от него тепло и быстрое дыхание у себя на шее.

— Ёси не обратит внимания, если мы возьмем девочку на полдня.

— А что я скажу ей потом, когда все закончится?

— Это никогда не закончится, Рина.

Он притянул ее к себе. Рина зарылась ногами в мелкий белый песок, чувствуя, как песчинки забиваются в прорези красных кожаных сандалий и царапают пальцы.

— Я не должна быть здесь… — начала она, но, не договорив, вскрикнула: Каитаро одним сильным движением подхватил ее, поднял в воздух и перекинул через плечо.

— О боже! — взвизгнула Рина, отчаянно молотя его кулаком по спине. Она ахнула, когда мороженое выскользнуло из другой руки и плюхнулось на песок.

— Здесь слишком людно, — заметил он, — совершенно невозможно поговорить.

— Ты ведешь себя как маленький!

Каитаро усмехнулся, прижимаясь щекой к ее бедру, а затем расхохотался:

— Ты будишь во мне худшие наклонности!

— Прекрати! На нас смотрят!

— Плевать! Пускай смотрят.

Это правда, подумала Рина, ему действительно наплевать, что скажут люди.

Они подошли к его машине. Каитаро опустил Рину на землю. Она чувствовала, как краска заливает лицо. Люди на набережной все еще оглядывались на них. Каитаро приложил ладони к ее щекам.

— Рина, — медленно произнес он, — сегодня ты со мной. Постарайся сосредоточиться на этом.

Она сделала глубокий вдох и подняла на него глаза:

— У меня не очень много времени.

Рина рассеянно смотрела на пейзаж за окном автомобиля, когда по узкой дороге, петлявшей между соснами, они поднимались в холмы над городом.

Лежащее вдали море отливало пронзительной синевой, резко контрастировавшей с сероватой водой залива возле городского пляжа. Рина заметила высокие кипарисы и кедры, густо растущие по склонам и подбирающиеся к окраинам Атами. Казалось, деревья предупреждали людей: «Однажды мы отвоюем свою землю».

Они добрались до парковки, откуда начиналась пешеходная каменная тропинка, уводящая выше в холмы. Рина подвязала волосы шарфом, чтобы ветер не трепал их, и двинулась вслед за Каитаро. Тропинка вывела их в сад, где росли напумикановые деревья[10]. Тяжело оттягивая ветви, летние апельсины низко висели над землей, надежно укрытые в своих гнездах из темно-зеленых листьев. Каитаро нашел удобное место в глубине сада и расстелил плащ, который прихватил из машины, — модный бежевый плащ в стиле нью-йоркских детективов. Рина улыбнулась: ей нравилось поддразнивать Каитаро этим плащом. Однако, когда несколько минут спустя прохладный ветерок лизнул ей шею и спину, молодую женщину охватило беспокойство. Она связала себя обязательством, согласившись пойти с ним сюда. Ему нужно что-то большее от нее, гораздо большее, чем просто она сама, но что именно — Рина не могла понять. Когда Каитаро отвернулся и полез в сумку, Рина осторожно отодвинулась на самый краешек плаща.

Каитаро посмотрел на нее. Он, должно быть, заметил тревогу на лице Рины, но только улыбнулся и, еще глубже засунув руку в сумку, принялся шарить на дне. Рина с досадой сжала кулаки, так крепко, что ногти впились в ладони.

— Я прихватил тут кое-что для тебя, — сказал Каитаро.

Рина подалась вперед, вглядываясь в предмет, который он извлек из сумки: Canon EOS 3500. Любопытство вытеснило беспокойство. Она видела такие фотоаппараты в Акихабаре[11], сама не раз разглядывала в каталогах, но ни разу не держала в руках.

— Ну же, — подбодрил ее Каитаро, — бери. Я подумал, пока мы здесь, ты сможешь немного поработать.

Поработать?

— Да. Тебе не кажется, что время пришло?

Рина отвернулась. Он настойчиво возвращался к этому разговору» о том, что ей стоит попытаться вновь начать карьеру фотографа, о которой она когда-то мечтала. Но Рина боялась: если ты слишком долго пренебрегал своим даром, есть риск, что он просто умер.

— Рина, я нашел твой фоторепортаж, опубликованный в «Экспозиции».

Она прикусила губу:

— Это было всего лишь учебное задание.

— Мне так не показалось.

— Я сделала его незадолго до ухода из Тодая[12]. Отец тогда собрал все экземпляры журнала, что были в доме, и выкинул.

— Хочешь, достану тебе один?

— Не надо. — Рина посмотрела на Каитаро. — Я и так помню все снимки.

Он молча протянул ей камеру.

Они поднялись и двинулись по саду. Пройдя немного, оба опустились на землю, густо усыпанную листвой. Рина наблюдала за уверенными движениями пальцев Каитаро, когда тот, наводя свою камеру на резкость, поворачивал кольцо объектива. В течение получаса она просто сидела рядом, слушая звук щелкающего затвора и с удовольствием ощущая вес устройства, которое сама держала в руке. Затем медленно поднесла свой Canon к глазам, чтобы взглянуть через видоискатель туда, куда был устремлен взгляд Каитаро.

Они закончили фотографировать в цвете, а затем, оценив свет и тени, переключились на монохромную съемку, стараясь передать фактуру листьев с помощью черно-белых фильтров.

В какой-то момент Рина обернулась к Каитаро и увидела, что он лежит, опираясь на локти, и наблюдает за ней, дожидаясь момента, чтобы сделать снимок. Она сузила глаза и пристально уставилась на него. Каитаро усмехнулся и полез в сумку за другим объективом. Рина подалась вперед, когда он вытащил объектив и передал ей, пояснив, как его настроить.

Позже, скинув сандалии и расположившись на траве под деревьями, она подняла руку и сорвала апельсин с низко висящей ветки. Каитаро удобно устроился рядом, пока Рина счищала яркую кожуру, а затем разломила фрукт, надавив на него большими пальцами. Спелый апельсин легко раскрылся, брызнув коротким фонтанчиком прозрачных капель. Она протянула Каитаро половину и слизнула текущий по ладони кисловатый сок.

Солнце начало постепенно сползать к горизонту. Рина откинулась назад и опустила голову на плечо Каитаро. Опираясь щекой о его ключицу, она смотрела на свет, мерцающий сквозь глянцевую листву деревьев.

На волосы Рины упала капля, затем еще и еще. Не успели они вскочить, как дождь уже барабанил вовсю. Буря подкралась внезапно, как это часто случается в горах. Растения с благодарностью потянулись навстречу падающей с неба воде. Каитаро накинул плащ на голову себе и Рине, накрыв их обоих. Рина подхватила валявшиеся в траве сандалии, и они припустили вниз по холму к оставленной на парковке машине, то и дело скользя на влажной листве.

Потоки воды бежали по стеклам автомобиля. Белый туман поднимался над холмами, сперва срезав ихдо половины, а затем и вовсе сделав невидимыми. Они сидели в тишине — ни одному из них не пришла в голову мысль включить радио, — затем Каитаро взял руку Рины и переплел свои пальцы с ее.

— Я занял третье место на конкурсе «Фукасе-Исоно». Они собираются поместить одну из моих фотографий на выставке. Ты придешь?

— Где будет выставка? — спросила Рина, поворачиваясь к нему.

— В ангарах Акихабары. Но если вдруг искусство окажется тебе не по вкусу, я всегда могу повести тебя в «Юби Соба»[13].

Она улыбнулась: вот хитрец, он ведь прекрасно знает, как она любит вкусно поесть.

— Пожалуйста, ни слова о дак-соба[14]! — с напускной строгостью произнесла Рина.

— Так ты придешь? Для меня это будет очень много значить.

Насмешливое выражение исчезло с ее лица.

— В таком случае я приду.

Ливень начал стихать, сменившись моросящим дождем, а затем и вовсе прекратился. Вечерело. Они выбрались из машины и подошли к металлическому ограждению, идущему вдоль обочины дороги. Отсюда хорошо было видно море, которое проступало сквозь клочковатый туман, ползущий по склонам холмов. Каитаро обнял Рину и помассировал ее плечи, чтобы согреть.

— Мне пора, — сказала она, но ей не хотелось уходить. — Кай, — Рина повернулась к нему. — Насчет сегодняшнего…

— Ты не обязана ничего говорить.

— Спасибо.

Он осторожно убрал прядь волос, упавшую ей на лоб, затем развязал насквозь промокший шарф, которым она подхватила волосы. Рина молча наблюдала, как он прячет его в карман. Она позволила ему забрать шарф.

— Я люблю тебя, — сказал Каитаро.

Рина застыла в его объятиях. Затем попыталась сказать что-то в ответ, но он лишь качнул головой и приложил палец к ее губам. Кожа у него на пальце была грубая и немного шершавая.

— Я люблю тебя.

Прежде чем стать женой, моя мама была фотографом. Каждый год, когда мы отправлялись на море, она брала с собой камеру и снимала там пленку за пленкой. Потом дедушка отдавал их в ателье «Кодак», где делали слайды. А осенью, когда листья на деревьях становились коричневыми, мы возвращались в Токио, собирались у дедушки в Мэгуро, мама открывала бутылку кока-колы, и мы смотрели на проекторе отснятые за лето кадры.

У меня сохранилась эта коллекция слайдов. Они до сих пор лежат в подвале дедушкиного дома в Мэгуро, упакованные в узкие и длинные кожаные футляры. Иногда я спускаюсь туда и смотрю фотографии. Они великолепны. Каждый — драгоценная жемчужина, обрамленная в белую картонную рамку. Я вижу крошечные картинки: вот моя мама кусает мороженое, а вот я в мокром купальнике с красным пластмассовым ведерком копаюсь в песке у кромки воды, а вот дедушка прячется под зонтом от солнца, хотя он и так сидит в тени дерева.

У меня есть и другие воспоминания, но они не связаны с нашим домом в Симоде. Это обрывочные воспоминания, будто короткие вспышки света. Заглядывая в глубины памяти, я вижу, как береговая линия выпрямляется, узкие скалистые заливы Симоды сменяются открытой бухтой, и слышу, как мои босые пятки шлепают по бетону. Я бегу и бегу. Образы расплываются и ускользают. Я вижу покачивающуюся на волнах яхту с туго натянутыми парусами. Чувствую, как чьи-то сильные руки подхватывают меня и поднимают в воздух. Отворачиваюсь от яркого солнца, отражающегося в объективе фотокамеры. Мужская рука протягивает мне рожок с мороженым из адзуки. У мужчины длинные изящные пальцы. Эта рука не принадлежит моему отцу.

Ни на одном из слайдов, хранящихся в подвале дедушкиного дома, мне не попадалось ничего похожего на эти образы, и ни на одной из наших фотокарточек я не встречала изображения той просторной бухты. Но иногда я просыпаюсь ночью, чувствуя во рту карамельную сладость красных бобов. Прохладный ветерок доносит голоса людей, как будто бы говорящих на расстоянии, но, возможно, это всего лишь тихий шелест вентилятора, вращающегося под потолком, а сладкий аромат — просто запах сдобных булочек, остывающих на столе в кухне. Ханна, экономка дедушки, учила меня их печь.

Однажды я спросила дедушку: откуда могли появиться в моей голове эти странные воспоминания? Он ответил, что все они связаны с нашими каникулами в Симоде. Но когда я продолжила вопросительно смотреть на него, дедушка засмеялся и махнул мне, чтобы я села на стул возле его рабочего стола. Он потянулся к лежащей на краю стопке книг, его пальцы быстро пробежали по твердым корешкам и мягким переплетам.

— Ну, что мы почитаем сегодня? — спросил дедушка.

Годы спустя, когда я стояла все в том же кабинете моего дедушки, нити лжи, оплетшие мою жизнь, начали наконец распутываться. Я должна была выступать перед студентами-старшекурсниками юридического факультета в Тодае. На мне был темно-синий костюм, волосы стянуты в гладкую прическу. Вид у меня был безупречный, но, увы, несчастный — потому что я потеряла конспект своего выступления.

Помню, я склонилась над дедушкиным столом, беспорядочно шаря среди лежащих на нем бумаг. Я сдала экзамены в Коллегии адвокатов год назад, и моя стажировка в Верховном суде города Вако[15]подходила к концу. Многочисленные папки с материалами, накопившиеся за долгие месяцы работы с разными судьями, прокурорами и адвокатами, были навалены повсюду. Дедушка уехал с друзьями отдыхать в одном из онсэнов[16], но еще задолго до поездки он уступил мне свой кабинет, слишком обрадованный моим выбором профессии и поступившим предложением работать в «Номуро и Хигасино», чтобы подвергать сомнению законность моего вторжения в его владения.

Покончив с поисками на столе, я переместилась к большому кожаному креслу и принялась рыться среди папок, оставленных на сиденье. Утомленная ежедневными поездками в Вако и обратно, я частенько засыпала прямо в кресле с бумагами в руках. В прошлом году я взяла дополнительные дела, рассчитывая выделиться среди других стажеров. Также я усердно трудилась, чтобы создать хорошую репутацию среди адвокатов и прокуроров, однако недостаток сна стал сказываться все чаще.

Я стояла на коленях возле кресла и как раз потянулась к стопке бумаг, которые могли оказаться нужными мне записками, когда зазвонил телефон. Вся моя жизнь была собрана в этой комнате: сертификаты из школы, диплом университета и помещенная в рамочку статья из газеты, посвященная одному из самых знаменитых судебных дел самого дедушки. Каждое утро дед, сидя за завтраком и наслаждаясь своей любимой холодной лапшой, вырезает новости из крупных газет, чтобы я была в курсе событий, происходящих в стране и мире. Я прочитала все статьи и документы, хранящиеся в этой комнате, я действительно в курсе историй, происходящих за стенами этой комнаты, за исключением одной — моей собственной.

Я была настолько захвачена поиском запропастившегося конспекта, что не сразу обратила внимание на звонок.

— Алло, — сказала я рассеянно, поднимая трубку.

— Добрый день, — раздался несколько смущенный женский голос. — Извините, могу я поговорить с господином Сарашимой?

Все еще расстроенная пропажей бумаг и продолжая озираться по сторонам, я невнятно пробормотала в ответ:

— Боюсь, что нет. Он сейчас в Хаконе[17]. А что вы хотели?

— Это дом Ёситаки Сарашимы? — после короткой паузы спросила женщина.

— Да. Я его внучка, Сумико. Могу я вам чем-то помочь?

— Это дом и семья госпожи Рины Сато? — снова уточнила звонившая.

— Моя мама умерла, — сказала я, на этот раз уже более внимательно вслушиваясь в слова собеседницы.

На другом конце провода повисла тишина. В какой-то момент мне даже показалось, что женщина с робким голосом просто повесила трубку, но затем услышала, как она вздохнула, набирая воздуху в легкие, и снова заговорила:

— Я звоню из Министерства юстиции, отдел пенитенциарной службы. Мне жаль вас беспокоить, госпожа Сато, но мой звонок касается Каитаро Накамуры.

— А кто это?

Мой вопрос повис в воздухе. Звонившая просто повесила трубку.

Люди говорят: вылетевшее слово не поймаешь. Раз сказанные, слова будто повисают в воздухе и начинают жить своей собственной жизнью. В последний год жизни моей мамы дедушка начал брать меня с собой в храм. Среди шума и суеты оживленной улицы мы шагали к Сэнсо-дзи[18]. Подходя к храму, я всей грудью вдыхала аромат ладана и тянула дедушку за рукав пальто. Он смотрел на меня сверху вниз, а затем подхватывал на руки, продолжая идти мимо торговых палаток. Это было у нас чем-то вроде ритуала. Он поднимал меня повыше и сажал себе на бедро, плотно подоткнув мою желтую юбку вокруг ног. Я болтала с ним, а он продолжал идти, указывая на интересные предметы, попадавшиеся на шумной торговой улице, где раскинулось более сотни ларьков и палаток, тянувшихся до самых ворот Сэнсо-дзи. Существовала еще одна, более тихая улочка, шедшая с востока на запад, но дедушка всегда выбирал именно этот путь. Мне он тоже нравился, главным образом потому, что здесь можно было купить мои любимые лакомства.

— Мандзю! [19] — требовала я, указывая на прилавок, где продавали румяные пирожки и булочки с вишней и сладким картофелем. Мне нравились все сладости на свете, но за красные бобы я могла бы отдать душу.

— Мандзю, дедушка! — с нетерпением повторяла я.

Тем временем к прилавку уже выстроилась очередь, такая плотная, что не помещалась на тротуаре. Люди толпились, тесня друг друга, словно надеясь побыстрее оказаться у цели. Лотки с горячими ароматными булочками опустошались в одно мгновение. Коренастая женщина средних лет руководила движением очереди. Она подталкивала людей вперед, а затем, едва только они получали свой товар, одним широким движением оттесняла их в сторону, чтобы дать дорогу следующему покупателю.

Я указывала на лоток с золотистыми мандзю, но дедушка решительно качал головой.

— Красные бобы! Красные бобы! — визжала я.

— Позже, Сумико, — не сдавался дедушка, а я сердито принималась дергать его за волосы.

— А маму ты тоже приводил сюда?

— Да, когда она была маленькая, — говорил дедушка, поудобнее усаживая меня на бедре.

Наверное, я уже была слишком большая, чтобы нести меня таким образом, но дедушке, похоже, и самому нравилось держать внучку на руках. Он говорил, что хочет запомнить меня в этом возрасте.

— А где мама?

— Она пошла за покупками.

— Почему она не взяла меня с собой?

— Потому что я хотел провести время с тобой.

— Но мне нужно…

— Я начал приходить сюда с твоей мамой, когда ей было столько же, сколько тебе сейчас, — продолжил он, а я тем временем отодвигалась от него все дальше, продолжая тянуться в сторону лотка с пирожками.

— Сумико! — строго произнес дедушка и опустил меня на землю. — Сначала храм, а потом все остальное.

Он протянул мне руку, и мы двинулись дальше. Я цеплялась за дедушку, прижимаясь к его ноге. Мне не нравилось, что вокруг столько людей. Я притихла и послушно шла рядом до главных ворот храма — врат Грома — с гигантскими бумажными фонарями, свисающими из-под арки. Однако, когда мы миновали их и приблизились к внутренним воротам с красными колоннами, я принялась беспокойно вытягивать шею в надежде хотя бы мельком увидеть большой колокол. Это был один из колоколов, отбивающих время. Мама говорила, что еще поэт Басё сотни лет назад слышал его звон. В те времена, когда Токио назывался Эдо, город управлялся этими перезвонами, которые сообщали людям, когда им пора вставать, обедать, ложиться спать. Сейчас же звон большого колокола слышен лишь раз в сутки — в шесть часов утра, — а также в новогоднюю ночь: ровно в полночь он бьет сто восемь раз — по разу на каждое из ста восьми желаний, которые, как говорят, порабощают людей. Дедушка водил маму и меня посмотреть, как это происходит. Его друзья в местном совете помогли нам получить место совсем близко от колокола. Так близко, что я чувствовала, как вибрирует воздух после каждого удара. Затем следовала пауза, наполненная необычайной тишиной, пока кедровую балку отводили назад, чтобы вновь отпустить, — и вновь воздух наполнялся мягкой вибрацией бронзы.

Пробираясь сквозь толпу, дедушка направлялся к кадильницам перед храмом. По дороге он говорил, что поднимающийся от них дым напоминает ему не столько об обряде очищения, сколько о моей маме: в детстве она всегда омывалась в волнах этого дыма, а он брал ее на руки и поднимал повыше. Волосы девочки были перевязаны белой сатиновой лентой, а пышные нижние юбки выглядывали из-под подола ее нарядного воскресного платьица.

— Ты готова войти? — спросил дедушка.

Я кивнула. Тогда он подхватил меня и, улыбнувшись, снова посадил себе на бедро.

Дедушка нашел место среди толпы перед отполированной до блеска кадильницей, выпускавшей в воздух густые клубы дыма. Я подалась вперед, он стал подгонять дым ладонью в мою сторону, а я плескала на лицо и потирала руки, делая вид, будто умываюсь этим дымом.

— Теперь ты чиста? — поддразнивая меня, спросил дедушка. — Маленькой капризули больше нет? — рассмеялся он. Я вскинула на него глаза и расплылась в милой улыбке. — Кажется, я знаю, что ты хотела бы сейчас сделать. Узнать свою судьбу, верно?

Это тоже было нашим ритуалом. Каждый раз, когда мы приезжали в Сэнсо-дзи, дедушка, прежде чем пойти на молитву в главный храм, отправлялся вместе со мной к стойке омикудзи[20]. Он давал мне монетку, и я бросала ее в ящик для пожертвований. Мы прислушивались, как она звонко падает на дно. А затем дедушка протягивал мне металлический цилиндр, заполненный длинными и тонкими деревянными палочками. Я трясла цилиндр до тех пор, пока одна из палочек не вываливалась в специальную прорезь.

Подняв палочку, я смотрела на вырезанный на ней символ, и мы вместе искали ящичек с соответствующим изображением. Дедушка засовывал руку внутрь, брал первый попавшийся листок с предсказанием и передавал его мне.

Он наблюдал, как я, шевеля губами, складываю слова. Мне нравились эти предсказания. Даже став старше, я иногда просила дедушку покупать их для меня в торговых автоматах, установленных вдоль дороги. Но в тот день, закончив читать, я не была уверена, что поняла смысл фразы, и протянула омикудзи дедушке. Он улыбнулся, слегка поклонился и пробормотал, что рад оказать мне услугу.

— Так, посмотрим, что тут у нас, — сказал он, поднимая бумажку повыше.

Затем я услышала, как дедушка сдавленно охнул и отвернулся, ища глазами проволоку, которая была натянута над ящичками, — проволоку, где остались висеть все те предсказания, что он не сумел мне растолковать. На ней уже болтались, лениво хлопая на ветру, несколько бумажных полосок.

Но я сделала шаг вперед и, пока он возился с бумажкой, складывая так, чтобы привязать к проволоке, ловко выхватила ее из рук растерявшегося деда.

— Что это означает? — спросила я, вновь вглядываясь в иероглифы.

— Нам не нужна такая судьба, — сказал дедушка, — давай привяжем бумажку здесь, чтобы ветер мог сдуть предсказание.

— Но я хочу знать, — заупрямилась я, отступая назад и вцепившись в бумажку пальцами.

— Сумико, отдай ее мне. Она принадлежит ве-тру.

— Объясни, что там?! — я скомкала тонкую бумажку в кулаке.

Дедушка потянулся ко мне, намереваясь силой разжать мои пальцы.

— Ну же, Сумико, отдай. Я куплю тебе другую, — попытался уговорить меня дедушка, но в следующий момент глаза его расширились от ужаса — я молниеносным движением закинула бумажный комок в рот и принялась жевать.

Некоторые слова уносит ветер, некоторые пожирает огонь, но проходят годы, и они возвращаются, рассыпаясь звоном, словно храмовые колокола, и поднимаются над шумом и суетой.

Каитаро сидел в рубашке с расстегнутым воротом, галстук, аккуратно свернутый, лежал на столе перед ним. Чашка со свежим кофе стояла рядом, пар медленно поднимался вверх. Каитаро пролистывал папку с новым делом, время от времени делая глоток из чашки.

На этот раз его мишенью станет домохозяйка: тридцать лет, карие глаза, каштановые волосы, среднего роста. Обожает чизкейки.

Каитаро вытащил карту, отметил место, где находится ее дом, глянул на листок, где был расписан распорядок дня женщины и указано, каким видом транспорта она обычно передвигается. Затем, сверяясь с картой, прикинул, сколько времени займут перемещения из одной точки в другую. Каитаро знал — пройдет не одна неделя терпеливой слежки, прежде чем он соберет нужные сведения о ее привычках, о любимых маршрутах и составит полный список интересов своей подопечной.

Муж женщины заполнил анкету, указав объекты недвижимости и прочую собственность, которая будет поставлена на карту при разводе. В Токио находились два объекта: квартира в Эбису[21] и дом в Мэгуро, а также летний домик на побережье в Симоде. Вся недвижимость была записана на девичью фамилию жены — Сарашима. Другой список состоял из цифр: общие счета в банке, акции, оценочная стоимость всего имущества в целом. К нему Ка-итаро добавил еще одну колонку, для собственных пометок. Он знал, что клиенты часто дают ложную информацию по поводу своих активов, преуменьшая либо преувеличивая их стоимость. И не сомневался, что Осаму Сато не исключение. Конечно же, заказчик выложил далеко не всю правду.

Отложив карандаш, Каитаро устало прикрыл глаза и потер переносицу большим и указательным пальцем. Ноющая боль в висках нарастала, и он тряхнул головой, пытаясь отогнать ее. Каитаро еще раз просмотрел материалы дела: основное имущество, указанное в бумагах, принадлежало жене Осаму Сато и ее семье. Кроме того, у супругов был ребенок, дочь семи лет. Каитаро не раз приходилось изучать подобного рода анкеты. Клиенты шли на всевозможные ухищрения, лишь бы получить преимущества при разводе, некоторые выискивали лазейки в законе, чтобы получить единоличную опеку над ребенком. Таким образом, ребенок нередко становился предметом торга и средством давления одной стороны на другую. Конечно, бывали ситуации, когда развод становился наилучшим решением проблемы для всех, включая ребенка. Но случаи, с которыми приходилось иметь дело Каитаро, чаще всего касались вопросов имущества. Он больше не удивлялся тому, на что готовы пойти люди, чтобы получить желаемое, но, в конце концов, это не его дело — одобрять или осуждать поступки клиентов, его задача — помочь в решении поставленных вопросов.

Взгляд Каитаро упал на пачку визиток в пластиковом футляре, лежавших перед ним на столе. Визитки были неброскими: на белом кусочке картона значилось лишь его имя, номер телефона и факса. При ярком свете офисных ламп вид иероглифов на визитке неожиданно принес ему странное чувство облегчения. Имя, которое родители выбрали с надеждой, что оно принесет счастье их сыну, состояло из иероглифов, означавших «море» и «первенец». На секунду ему показалось, будто он вернулся домой на Хоккайдо, они с дядей идут по берегу, поросшему высокой травой, на шее у него висит фотоаппарат, ремень слегка натирает кожу, он чувствует вес камеры. Вокруг ни души, только ровный шум прибоя и протяжные крики чаек.

В один из тех редких моментов, когда у них с отцом случались неторопливые разговоры, после двух или трех кружек пива, отец рассказал, как они выбирали ему имя. Родители сидели за кухонным столом в их крошечном бунгало и спорили насчет двух имевшихся вариантов. Отец выглядел задумчивым, когда рассказывал эту историю. Он недавно вернулся после вахты на рыболовном траулере и был непривычно мягок и тих. Ему нравилось «сын моря». Он надеялся, что его мальчик последует за ним в море на рыбачьем судне либо устроится на работу в какое-нибудь рыбное хозяйство. Вся его семья так долго жила морем, что иной выбор казался просто немыслимым.

Но для самого Каитаро его имя означало нечто совсем иное — необъятный простор морской глади и блестящий, точно серебро, песок, когда волна, накатив на берег, отползает обратно. А еще — тяжесть фотокамеры. Она принадлежит дяде Каитаро. Сам Каитаро пока только учился снимать живой, находящийся в постоянном движении мир вокруг себя. Его дядя приезжал не слишком часто, но, если ему удавалось получить хороший заказ, который мог прокормить их обоих, брал племянника с собой. Они путешествовали вдвоем по Хоккайдо, в конце дня валясь с ног от усталости на узкие койки в сельских мотелях или деревянные нары в дешевых городских хостелах. Измотанные, но счастливые и свободные. И в конце концов случилось то, что и должно было случиться, — Кай не оправдал ожиданий отца.

Мама предпочитала иную трактовку иероглифов, составляющих имя Каитаро, один из которых означал «посредник». Ей нравились люди, работающие в офисах. Настаивая на такой версии имени, мама надеялась, что ее мальчик поднимется до руководящей должности на местной фабрике по разведению ламинарий, а возможно, и начнет собственное дело. Теперь, сидя в крошечном офисе в районе Сибуя[22].

Каитаро сомневался, что это именно то «дело», которое мама имела в виду. И вряд ли под словом «агент» она понимала ту деятельность, которой занимался ее сын. Словом, маму он тоже умудрился разочаровать. Каитаро ничем не мог помочь самой маме — защитить ее или хотя бы сгладить их разногласия с отцом. Он даже себя не сумел защитить. И все же Каитаро выжил и действительно стал агентом, своего рода посредником, пусть его профессия и не из тех, о которых можно мечтать.

Каитаро потянулся к чашке, но кофе уже остыл, поверхность подернулась тонкой пленкой, и на вкус едва теплый напиток был неприятен. Он снова тряхнул головой, надеясь отогнать нарастающую головную боль. Какой смысл сейчас думать о прошлом? Каитаро никогда не принадлежал к тем подающим надежды юношам, от которых окружающие ждут многого. Да и вернуться назад, чтобы что-то изменить, попросту невозможно.

От сухого офисного воздуха в глазах начиналась резь. Каитаро на миг прикрыл веки и провел обеими ладонями по лицу, прежде чем вернуться к раскрытой перед ним папке. Это дело обещает неплохую прибыль. Ведь речь идет не просто о слежке за неверным возлюбленным или супругом, нет, агенту предстоит вступить в прямой контакт с объектом. Обычная слежка занимает пару недель и мало чем отличается от работы частного детектива: наблюдение, фотографии, подтверждающие неверность второй половины, и отчет, который передают клиенту, а уж он сам волен решать, что делать с полученной информацией. В данном же случае дело займет несколько месяцев. Если их шеф, Такеда, отдаст его Каитаро, он, наверное, сможет выкроить немного времени для себя.

Случай выглядел довольно простым. Каитаро уже набросал план действий — как закинуть наживку и поймать жертву на крючок в течение двух месяцев. Первые четыре недели он отвел на знакомство с женщиной и вовлечение ее в отношения, оставшееся время пойдет на то, чтобы собрать доказательства неверности. Скорее всего, это будут фотографии: поцелуи на улице и, конечно, кадры из номера отеля, где любовники проводят время. А затем он просто оборвет все контакты с женщиной, отключит телефон, номер которого даст ей, и переедет в другой район Токио. Вполне возможно, фирма даже переведет его на время в другую префектуру. Однако, просмотрев досье и вернувшись к началу, он почувствовал, что есть одна деталь, которая вызывает у него странное беспокойство — беспокойство, вряд ли уместное для того, кто намеревается соблазнить домохозяйку. Ее фотография. Снимок для паспорта — единственное предоставленное заказчиком фото. Освещение на снимке было слишком резким, свет направлен прямо в лицо, на котором нет ни капли косметики. Но Каитаро привлек ее взгляд, точнее то, как женщина смотрит в объектив: кажется, что в данный момент сама камера интересует ее больше всего на свете. Этот полный любопытства взгляд буквально заворожил его.

Он все еще держал фотографию в руках, когда дверь распахнулась и на пороге появилась Миа. Как правило, в офисе она занималась бумажной работой, однако сегодня Каитаро попросил ее встретиться с мужем женщины, чье фото он сейчас рассматривал. Миа обладала острым умом и проницательностью, умела быть настойчивой, соблюдая при этом необходимый такт. К тому же она отличалась невероятным терпением и могла сломать любые внутренние барьеры, которые выстраивали обращающиеся к ним клиенты. Но сегодня, ворвавшись в офис Каитаро, Миа выглядела откровенно раздраженной.

— Он заявил, что не желает со мной разговаривать. Говорит, что будет иметь дело только с агентом, который непосредственно займется его заказом.

Каитаро оторвался от фотографии:

— И что на это сказал Такеда?

— Чтобы ты удовлетворил требование клиента.

— Ладно. Ну и как он тебе?

Миа протянула ему один-единственный листок бумаги. Каитаро пробежал глазами сделанные ею записи.

— Твой случай, — коротко бросила она.

Каитаро надел галстук, встал из-за стола и, тщательно расправив рубашку, направился вслед за Миа в комнату для переговоров. Он низко поклонился Сато и передал ему визитку, держа ее обеими руками. Когда Миа принесла воду со льдом в двух высоких стаканах, Каитаро сел и стал неспешно изучать нового клиента, сверяя впечатления, которые сложились у него после прочтения досье, с тем человеком, которого видел сейчас перед собой.

— Моя коллега сказала, что вы не желаете идти на мировую с вашей женой, — начал Каитаро.

— Я уже объяснил вашей коллеге, что желаю развода, — ответил Сато, мотнув головой в сторону Миа, которая сидела рядом и с безучастным видом стряхивала прилипшую к чулку ниточку.

— Мы могли бы провести предварительное расследование, прежде чем вы примете окончательное решение, — продолжил Каитаро. — Миа познакомится с вашей женой, пригласит в кафе, чтобы по-дружески поболтать, — он заглянул в листок с пометками, — с Риной. Выяснить, как она относится к вашему браку, и оценить ее реакцию на саму возможность развода.

— Рина не верит в развод, — сказал Сато.

— Это почему же?

— Неважно. Не верит, и все.

— Господин Сато, — Каитаро слегка подался вперед, — если мы собираемся взяться за дело, нам нужно как можно больше узнать о вас и о вашей жене, и, увы, большая часть этой информации носит сугубо личный характер.

Сато молчал.

— Ваша жена изменяет вам?

— Нет.

— У нее нет ни любовников, ни близких приятелей?

— Подруги?

— Нет, она крайне замкнутый человек. Именно поэтому я и хочу избавиться от нее.

— Но вы желали бы получить опекунство над дочерью?

— На данный момент — да.

Каитаро поморщился и отвел глаза. Сато рассме — я лея.

— Меня предупреждали, что вы щепетильны, — негромко произнес он, — однако я не думал, что речь идет о брезгливости.

— Речь идет о чувствах, — заметил Каитаро, пристально глядя на Сато. — Мы стараемся свести к минимуму душевную боль, которую переживают обе стороны, во всяком случае до тех пор, пока не подписан договор. Наиболее успешно проходят дела по разводам, где между супругами нет взаимной неприязни.

Он подавил улыбку, заметив, как сузились глаза Сато. Этот человек явно не любит, когда ему возражают.

— Я обращусь в другое агентство, процедил он.

Каитаро пожал плечами и вздохнул с облегчением, когда Сато поднялся, собираясь уходить. Но тут в разговор вмешалась Миа. Вскочив на ноги, она низко поклонилась.

— Господин Сато, мы понимаем ваше нетерпение, — начала она, заставив его вновь опуститься на стул, — однако речь идет о важных решениях, которые требуют вдумчивого подхода. Поэтому мы должны убедиться, что вы действительно знаете, что делаете.

— Черт подери, вы разговариваете со мной так, будто я девочка, которая собирается делать аборт! — раздраженно бросил Сато. — Я же всего-навсего хочу развестись с женой.

Хорошо, давайте этим и займемся, изящно вскинув бровь, произнесла Миа и решительно раскрыла новенький блокнот. — Во-первых, сроки. Сколько у нас есть времени?

— Столько, сколько вам потребуется. Хотя у вас репутация агентства, работающего быстро и эффективно.

— Мы стараемся, — кивнула Миа. — Сама терпеть не могу долгосрочные проекты, — подмигнув Сато, добавила она.

Каитаро вздохнул и закатил глаза.

— Хочу сразу прояснить, — косясь на него, спросил Сато, — именно этот ваш коллега займется моим делом?

— Да, господин Накамура один из лучших наших агентов. Какова бы ни была поставленная вами задача, он прекрасно справится с ней, — заверила Миа.

— Мне бы не хотелось поднимать шум, — сказал Сато.

— В дальнейшем вы намерены прийти к частному соглашению? — уточнила Миа.

Сато молча взглянул на нее, но ответ был очевиден. Затем он медленно повернулся к Каитаро:

— Моя жена сама должна захотеть уйти от меня. И быть готовой ради развода пожертвовать всем. Вы можете это устроить? Вы способны заставить женщину влюбиться в вас?

Каитаро холодно смотрел на него, не отводя взгляда до тех пор, пока Сато не рассмеялся:

— Ну, будем надеяться, что с женщинами вы управляетесь лучше.

— Есть у вас фотография жены? — спросил Каитаро.

— Зачем? Или вы беретесь работать только с сексуально привлекательными объектами? — пошутил Сато, глядя на Миа, и они обменялись понимающими улыбками.

— Для предварительного сбора информации. Мне нужно изучить обстановку, прежде чем приступать непосредственно к заданию. Неплохо было бы иметь одну из последних ее фотографий.

Сато ухмыльнулся, в течение всего разговора он постоянно ухмылялся.

— Смотрите, не перевозбудитесь раньше времени.

— Остались еще кое-какие дополнительные вопросы, — вмешалась Миа. — Нам нужно знать о ее прошлом, об образовании, интересах, привычках, об отношениях с дочерью. Может быть, мы вместе выпьем, и вы обо всем расскажете?

Сато отвел глаза.

— Пришлите анкету мне в офис. Ответы не займут много времени.

Он поднялся со стула и направился к выходу.

Миа склонилась в благодарном поклоне. Сато обернулся и посмотрел на Каитаро поверх ее согнутой спины.

— Я принес свежую фотографию — чтобы заинтересовать вас, — сказал он, запуская руку во внутренний карман пиджака.

Каитаро стоял перед окном в своем кабинете и смотрел, как в надвигающихся сумерках улицы Сибуя загораются огнями. В руке он держал фотографию женщины, за соблазнение которой ему платили.

Прислонившись плечом к высокому, во всю стену окну, он рассматривал снимок. Женщина с коротко стриженными волосами, одетая в большой не по размеру свитер. Фигура скрыта просторной одеждой, так что все внимание зрителя сосредотачивается на лице. Каитаро отметил угол, под которым был сделан кадр, и близко обрезанную рамку. Фотография черно-белая, комната позади не в фокусе. Возможно, автопортрет. Приглядевшись к снимку, Каитаро вдруг заметил одну маленькую деталь, подтвердившую его догадку: в ладони правой руки, почти скрытой длинным рукавом свитера, женщина сжимала черную резиновую грушу, к которой крепился тонкий тросик, уходящий за границу кадра. Приспособление для дистанционного управления затвором камеры. Она фотограф или, во всяком случае, когда-то была им.

Повернув фотографию к свету, Каитаро проследил линию бровей, ведя по бумаге указательным пальцем. И мысленно повторил ее имя: Рина. У нее были большие темные глаза, обрамленные тонкими ресницами. Но во взгляде совсем не чувствовалось радости, словно внутри нее погасили свет. Лишь сосредоточенность и напряженность — он заметил это выражение лица еще на той первой фотографии, что лежала в деле. Рина пристально смотрела в объектив, возможно, даже с некоторым вызовом. Но в этом взгляде таилось что-то еще. Каитаро подумал о птице, которую подстрелили на взлете.

Было время, когда люди обращали на нее внимание. Рина не сомневалась в этом. Нет, речь шла вовсе не о поклонниках. Рине хотелось совсем иного — чтобы окружающие просто видели, что она существует на свете. По утрам Рина ходила за покупками. Она носила юбки, прикрывающие колени, и заворачивалась в свободное пальто или просторный кардиган. И двигалась по улицам Эбису словно тень. Рина всегда знала, а последние месяцы понимала с особенной ясностью — ни одна голова не повернется в ее сторону, никто не посмотрит ей вслед заинтересованным взглядом. По мере того как жизнь Рины рассыпалась на части, все меньше и меньше людей замечали ее.

В юности Рину трудно было не заметить. Живая и энергичная, она привлекала окружающих. Но не только энергия молодости заставляла людей тянуться к ней. Рину наполняла спокойная уверенность в собственных силах, она много общалась с друзьями и легко заводила новые знакомства. Казалось, сам город идет к ней навстречу, Токио обращался к Рине языком своих улиц, чайных, кафе, книжных магазинов. Люди чувствовали в ней то, что так необходимо любому человеку: Рина излучала счастье.

Ей повезло расти среди людей, чьи желания совпадали с ее собственными. Пришло время выбирать профессию — и Рина, с радостью отправившись по стопам отца, начала изучать право. Впрочем, другое ее увлечение, фотография, тоже не осталось в стороне. Когда же снимки Рины стали появляться в журналах и ей предложили участвовать в выставке молодых фотографов, она оставила юриспруденцию и переключилась на новое дело, которое полностью захватило ее. Тогда Рина совершенно иначе представляла свою будущую жизнь.

Поначалу все шло хорошо, как это часто случается у новичков. Однако заказы, которые иногда доставались начинающему фотографу, существенного дохода не приносили. Вопрос, каким образом Рина намеревается содержать себя и кому в дальнейшем Ёси передаст свою адвокатскую практику, обретал все большую остроту. Бывшие однокурсники окончили университет, сдали квалификационные экзамены и строили карьеру. Многие уже обзавелись семьями. Она видела: они нашли себя, добиваются успехов, близкие по праву гордятся ими. Это была реальность, и больше Рина не могла закрывать на нее глаза. Даже город, который она любила всем сердцем, словно переменился к ней: каждая улица, каждый перекресток напоминали об этой неприятной реальности. Казалось, незнакомцы на улицах и те кидают на нее неодобрительные взгляды и сокрушенно качают головой: вот девушка, которая не в состоянии прокормить себя. Боль и горечь отца, поначалу выплескивавшиеся бурными вспышками гнева, постепенно превратились в постоянное молчаливое раздражение. Поэтому, когда он предложил дочери устроить ее брак с сыном одного из своих коллег — Осами Сато, выпускником университета Тодай, — напряжение, окружавшее Рину, как будто рассеялось. Она охотно согласилась, но впоследствии не переставала корить себя за такую слабость.

Выйдя замуж и обосновавшись в Эбису, Рина вернула свой прежний круг общения. Однако вскоре выяснилось, что многие из ее друзей переехали в другие города, а кто-то и вовсе за границу. Коллеги Рины, с которыми она работала в журнале «Экспозиция», тоже отдалились, и на смену миру фоторепортеров и журналистов пришел деловой мир Сато и его приятелей. Поначалу ей даже нравились эти вечеринки, на которых она выступала в роли гостеприимной хозяйки, и, надо отметить, весьма успешно. Но чем больше людей приводил муж в их просторную квартиру, которую купил для них отец Рины, чем чаще они усаживались в гостиной за большим столом из черного дерева — еще один подарок на свадьбу, — заставленным бутылками и хрустальными бокалами, тем яснее становилось молодой женщине, почему Сато женился на ней.

Кроме того, ему приходилось развлекать нужных людей, и он частенько допоздна засиживался где-нибудь в идзакае[23], а после, возвращаясь домой далеко за полночь, пропахший вином и табаком, валился в постель и грубо притягивал жену к себе.

Постепенно, как и следовало ожидать, многие важные для Рины вещи стали ускользать из ее жизни, а построенный ею воображаемый мир красоты и творчества — разрушаться. Она перестала смотреть на небо и определять освещенность с помощью люксметра. Гуляя по улицам, больше не прикидывала, какую установить экспозицию или какой выбрать угол для съемки, ей в голову больше не приходили идеи для новых репортажей, которые раньше сами собой появлялись на каждом шагу. День за днем рутинная работа по дому поглощала ее. Рина начала медленнее двигаться, медленнее соображать, а объективы ее старенького Canon Т90 покрывались пылью, лежа без дела. Химикаты в домашней фотолаборатории засохли, так что крышки уже невозможно было отвернуть. Ванночки для растворов валялись на полке, и вскоре пауки начали вить в них гнезда. Затем Сато перенес в бывшую проявочную коробки со своими бумагами. Теперь ее использовали как кладовку для хранения архивных папок, лыж и сломанных теннисных ракеток. Со временем к ним присоединились стоптанные башмаки, поношенная одежда и бесполезные подарки от дальних родственников. Когда Рина заглядывала внутрь, перед ней будто открывалась жизнь незнакомцев — чужой брак, чужие отношения, чужая судьба. А сама она исчезала, словно изображение на засвеченной пленке.

Переулок по соседству с домом, где жил Каитаро, почти сплошь состоял из лавчонок и магазинчиков. По субботам и воскресеньям он превращался в шумный уличный базар. Зимой в переулке разбивали лагерь бездомные. Их жилища были аккуратными и однообразными: нечто вроде будок, сложенных из обломков пластика и покрытых кусками брезента. Но весной бездомных выпроваживали, и на освободившейся территории появлялись лотки с пиратскими видео, мангой[24] и дисками «Нинтендо»[25].

В самом конце переулка располагалось крошечное фотоателье, которое содержали пожилые муж с женой. Ателье открывалось в восемь утра и работало до семи вечера. Но иногда в задней части дома допоздна горел свет. Так случалось, когда в этот переулок на задворках железнодорожной станции заглядывал Каитаро Накамура.

— Добрый вечер, Джинсей, бормотал он, пока старик отпирал боковой вход и жестом приглашал его войти. — Спасибо, что согласился задержаться.

Джинсей улыбался и кивал.

— Вам спасибо за чудесные фотографии моей племянницы. Сестре они очень понравились. Рад, что могу оказать вам услугу.

Старик приглашал Каитаро к столу:

— Вы ужинали? Моя жена оставила немного якитори[26] и по баночке пива для нас. Если желаете, можем перекусить.

— Благодарю, но не хочу задерживать вас, и так уже поздно.

— Трудный выдался день? Наверное, у детектива интересная работа? А что сегодня, важное дело? — сыпал вопросами Джинсей.

— Скорее, хитрое.

— Не знаю, как вы это выдерживаете, — смеялся старик, — так глубоко заглядывать в жизни других людей.

— Ну, эти люди бывают интересными, и отнюдь не все они плохи, — уклончиво отвечал Каитаро.

Джинсай отдергивал занавеску, которая отделяла магазин от лестницы, ведущей в жилые помещения на втором этаже.

— Доброй ночи, сынок, — говорил на прощание старик.

— Доброй ночи, господин Джинсей.

Старик уходил наверх, а Каитаро отправлялся в проявочную в задней части ателье. Подходя к двери, он по привычке приглядывался: не горит ли над ней сигнальная лампочка, означающая, что внутри кто-то есть. Переступив порог комнаты, Каитаро вдыхал знакомый запах химикатов и доставал из рюкзака камеру. Отщелкнув заднюю крышку, вытаскивал кассету с пленкой. Затем включал красный свет. Когда химикаты были аккуратно отмерены и все необходимые растворы подготовлены, он снова выключал свет и начинал сматывать пленку с кассеты на спиральную катушку бачка для проявки. Каитаро действовал быстро и уверенно. Эту часть работы он особенно любил — в ней ему виделась тактильная природа фотографии. Глаза вскоре привыкали к темноте. Насыщенная чернота проявочной и мирная тишина — ее он тоже любил. Каитаро мог бы отдать пленку специалистам из агентства, однако предпочитал сам проявлять и печатать фотографии. Занимаясь этим, он словно бы восстанавливал связь между тем человеком, которым был когда-то, и тем, кем стал здесь, в Токио.

Заправив пленку в катушку, он ножницами отрезал ее от кассеты и помещал катушку в бачок. Включив красный свет, наливал проявитель и, покачивая бачок из стороны в сторону, начинал отсчитывать положенные секунды. Привычные движения и ритм действовали успокаивающе. Затем Каитаро резким движением опускал бачок вниз, чтобы разогнать оставшиеся внутри пузырьки воздуха. Выждав несколько мгновений — мгновений, когда крошечные картинки, скрытые в слое серебряной фотоэмульсии, становятся видимыми, — сливал проявитель и делал стоп-ванну. По комнате разливался крепкий запах уксуса. Наконец он заливал фиксаж, после чего вновь начинал покачивать бачок. Мысленно просматривая кадры, которые сделал за прошедший день, Каитаро думал, какими они получатся, когда завершится процесс проявки и невидимый галогенид серебра окончательно превратится в четкие черно-белые изображения.

Когда пленка была промыта и высушена, он выбрал кусочек, состоящий из пяти кадров, и положил под увеличитель. Теперь он видел ее, Рину.

Сами по себе эти фотографии ничего не доказывали — такие суд даже к рассмотрению не примет. Однако Каитаро извлек из кармана лупу и стал вглядываться в негативы. Пока что это были странные, вызывающие тревогу картинки, где свет и тьма поменялись местами, но Каитаро уже сейчас понял, какой именно кадр хочет напечатать.

Скоро ее лицо появится на бумаге. Каитаро гадал: удалось ли ему с помощью объектива ухватить то, что он видел, наблюдая за ней на рынке. Рина в темном платье останавливается возле лотка с фруктами и вдруг озорно улыбается, подбрасывает вверх спелое яблоко и ловко ловит его… Рина оглядывается, словно ее окликнули, и прислушивается — кажется, еще миг, и она взглянет прямо на Каитаро…

Он выбрал последний кадр, положил под увеличитель, довел изображение до нужного размера и настроил фокус. Положил фотобумагу и включил белый свет проектора ровно на восемь секунд. Затем при свете красного лабораторного фонаря поместил лист в ванночку для проявки. Сначала изображения не было видно, затем картинка начала медленно-медленно проступать на бумаге — темное пятно в центре листа, которое постепенно превращалось в четкий снимок. Каитаро видел подброшенную ветром прядь волос, плавный изгиб щеки. Он прихватил снимок пинцетом и переместил в ванночку со стоп-раствором, а после — в закрепитель. И наконец промыл в чистой воде, чтобы со временем снимок не поблек или не пожелтел. Каитаро полоскал фотографию в ванночке, глядя на изображение Рины сквозь мелкую рябь на поверхности воды.

Рина бродила вдоль прилавков под ярким светом свисающих над ними ламп. Для начала весны было слишком жарко и душно. Гнилостный запах воды, застоявшейся в тротуарных стоках, смешивался с дразнящим ароматом жаренных на углях кальмаров и кукурузы. Она остановилась у стойки с игрушками и выбрала двух троллей с яркими пучками волос на голове, у одного — фиолетовых, у другого — зеленых, для Сумико, у которой была уже целая коллекция этих существ. Сегодня Ёси повел девочку в кафе, так что у Рины выдалось немного свободного времени. Но, оставшись одна, она вдруг поняла, что не знает, чем себя занять, и решила отправиться на рынок. Рынок открывался в Эбису каждый год, когда наступала пора цветения сакуры. Здесь продавали разные безделушки, работали рестораны фастфуда и повсюду стояли лотки с фруктами и овощами. Сегодня на рынке развернулся павильон из Гифу[27]. Рина задержалась перед лотком с грушами нэшу[28]. Огромные плоды были аккуратно уложены каждый в отдельное гнездышко на подставке из пенопласта, их золотистая кожура блестела в искусно подсвеченной витрине. Как раз в тот момент, когда Рина полезла за кошельком, к ней подошел Каитаро.

— Прошу прощения, — начал он, — вы не знаете, где здесь можно найти хороший чизкейк?

— Чизкейк? — Она подняла голову.

Незнакомец был высокого роста. И хорошо сложен. Вокруг глаз залегли тонкие морщинки, возможно, от смеха. Рина слегка улыбнулась, нащупывая кошелек в сумке.

— Обожаю чизкейки, — признался он.

Рина указала на киоск позади нее:

— Вон там есть.

— Хорошие?

— Не уверена, — после паузы вымолвила она, чувствуя, что хмурится так, словно речь идет о чем-то чрезвычайно важном. — Кусочки слишком тонкие, и крем, мне кажется, жидковат.

— О нет! — в притворном ужасе воскликнул он.

— Хм, и все же это именно так, — стараясь подавить улыбку, вздохнула Рина.

— Позволите угостить вас кофе? — спросил Каитаро.

— Я замужем, — быстро ответила она.

— Я знаю.

— Знаете?

— Да. Обручальное кольцо.

— О… — Рина смущенно отвела взгляд, ощущая, как краска заливает щеки. Должно быть, он понял, что уже очень давно никто не предлагал угостить ее кофе. — Спасибо, — ровным голосом произнесла она, — но я очень счастлива в браке. — И, видя, что он не намерен уходить, добавила: — У меня есть дочь.

— Ну что же… — Он извлек из кармана визитку. — Если вдруг передумаете и вам все же захочется кофе с чизкейком — вот мой номер.

Рина взяла протянутую визитку и вежливо кивнула, но, когда опустила глаза и мельком прочла его имя, губы ее сами собой расплылись в улыбке.

— Сын моря? — пробормотала она.

— Простите?

— Ваше имя, — она снова взглянула на Каитаро, — разве оно не это означает? — Рина покачала головой, чувствуя, что вновь краснеет. Он, должно быть, считает ее чудачкой. — Извините, я, наверное…

— Да, — подтвердил Каитаро, — именно это оно и означает. — Он с неподдельной теплотой смотрел на Рину. — Люди нечасто обращают внимание на значение моего имени.

— И… ваше имя что-то говорит о вас самом? — спросила Рина. Приободренная его похвалой, она несколько осмелела. — Чем вы занимаетесь, Каитаро Накамура?

— Когда согласитесь выпить со мной кофе, клянусь — расскажу вам все без утайки, — улыбнулся он. — А пока возвращайтесь домой.

Рина смотрела, как он уходит сквозь толпу, легко и свободно лавируя между прохожими. Налетавший время от времени прохладный ветерок качал ветви деревьев, густо усыпанные бутонами, которые, распускаясь, превращаются в снежно-белые и бледно-розовые цветы. Она окинула взглядом площадь. Под деревьями лежали голубые пластиковые коврики, принесенные любителями созерцать цветущую сакуру. Вокруг было полно веселых улыбающихся людей, наслаждающихся вкусной едой и праздником весны. Рина всем существом чувствовала звенящую в воздухе радость пробуждающейся жизни. Она заметила, как Каитаро свернул в ряды, где торговали едой и напитками. И приняла решение.

Каитаро шел торопливо, возможно, несколько смущенный ее отказом. Он кажется милым, подумала Рина, вполне искренним и вовсе не напористым. Она видела, как Каитаро остановился возле лотка с онигири[29], купил порцию и двинулся дальше, жуя на ходу. Он ловко обошел женщин, нагруженных сумками с покупками, затем — стайку подростков, которые уплетали булочки с карри и шоколадные бананы в разноцветной обсыпке, и теперь приближался к лотошникам со сладостями на краю рыночной площади. Рина ускорила шаг.

— Подождите! — крикнула она.

К ее удивлению, Каитаро мгновенно остановился и резко обернулся, словно ожидал, что Рина последует за ним. Однако, встретившись с ним взглядом, она поняла, что незнакомец скорее шокирован ее поступком. Мужество покинуло Рину.

— Привет, — дрогнувшим голосом произнесла она. — У меня есть немного времени на кофе, если вы, конечно, не передумали. — Молчание Каитаро окутало ее. — Меня зовут Рина, — сделала она еще одну попытку. — Рина Сато.

Она наблюдала, как удивление на его лице сменилось выражением, отдаленно напоминавшим разочарование. Каитаро отступил на шаг назад.

— Думаю, вам лучше вернуться домой, госпожа Сато. Ваша первая реакция была верной.

Рина нахмурилась. Он развернулся и зашагал прочь. Она ждала, когда Каитаро дойдет до конца площади. Затем он пересек улицу. Но так и не обернулся.

Мама умерла, когда я заканчивала первый класс. Был март, последний день семестра перед началом весенних каникул. Мои родители развелись. Меня отправили к дедушке в Мэгуро. Поначалу мама тоже жила с нами, но потом нашла новую квартиру, только для нас двоих, и перебралась туда. Она говорила, что надо все подготовить и что очень скоро я тоже перееду. Считалось, что мы расстаемся совсем ненадолго, к тому же мама каждый день навещала меня, хоть и была очень занята те последние недели. Возвращаясь из школы вместе с другими детьми и поправляя сползающую на одно ухо форменную шляпку, на тулье которой был закреплен значок с указанием домашнего адреса — чтобы взрослые могли помочь ребенку, если он вдруг заблудится, — я думала о маме. Я всегда думала о ней. И представляла, как мама одной рукой распахивает калитку, а в другой сжимает пластиковый пакет с горячими пирожками или еще каким-нибудь гостинцем для меня. Придя домой, я усаживалась у окна и ждала, глядя на садовую дорожку, которая вела к низенькой белой калитке. И так было каждый день, до того самого дня, когда мама умерла.

Я плохо помню следующие недели, они были наполнены пустотой и болью, особенно невыноси-мой оттого, что я не знала, как ее выразить. Меня увезли из Токио: Ханна, наша экономка, отправилась вместе со мной повидать кого-то из своих родственников, живших на юге. Но память не сохранила воспоминаний о той поездке, словно после потери мамы мой мозг захлопнулся и перестал воспринимать события окружающего мира. Знаю, что дедушка сам уладил все дела, он не хотел, чтобы я соприкасалась с ужасом смерти. Однако в каком-то смысле его попытка полностью оградить меня от переживаний только ухудшила ситуацию — молчание окутывало произошедшее каким-то сюрреалистическим туманом и делало смерть мамы еще более непонятной и невыносимой. В течение многих лет я снова и снова просила дедушку рассказать, что случилось с мамой, почему она не пришла за мной, как обещала, и всякий раз он повторял одно и то же: автомобильная авария на оживленной улице. Став старше, я попросила показать место, где это случилось, и он отвез меня в Синагаву[30]. Дедушка сказал, что в аварии была виновата мама. Глядя на крутой изгиб трассы, я спросила, пострадал ли еще кто-нибудь. «Нет, только она», — заверил он.

Когда мы с Ханной вернулись в Токио, дедушка посчитал, что будет лучше, если я как можно скорее снова пойду в школу. После уроков он сам забирал меня, либо, если был занят, приходила Ханна. Всю дорогу до дома она крепко держала меня за руку. Дедушка предупредил, что я не должна ни с кем, кроме него или Ханны, уходить из школы, даже если кто-то из знакомых попытается забрать меня. Тем более было удивительно, когда однажды на пороге классной комнаты появился отец. Я не видела его после развода родителей, хотя и до него отец присутствовал лишь где-то на периферии моей жизни. Как и многие служащие, он проводил долгие часы в офисе и поздно возвращался домой. А уж в школе я меньше всего ожидала его увидеть. Скорее, наоборот: именно там отсутствие отца подчеркивалось с особой ясностью самим кругом общения мамы до развода и после него. Пока мама была замужем, на разных школьных мероприятиях она болтала с замужними женщинами, после развода присоединилась к кружку матерей-одиночек, которые сетовали, что вынуждены исполнять роль и отца, и матери. В Диснейленде этим женщинам приходилось сажать ребенка себе на плечи, потому что рядом не было мужчины, который бы понес его. Однако же меня в любом случае никто, кроме мамы, на плечах не носил.

Отцу потребовалось несколько мгновений, чтобы отыскать меня среди одноклассников. Он тщетно шарил взглядом по комнате, всматриваясь в лица детей, сидевших на голубых пластмассовых стульчиках за небольшими круглыми столиками. Отец нахмурился, когда так и не обнаружил среди них свою дочь, потому что меня там не было. Я стояла в углу.

В то утро нам дали тест. Как сказала учительница, чтобы оценить, насколько продуктивно работает наш мозг. Это упражнение было предложено вместо обычного урока каллиграфии. Меня задание заинтересовало, мне захотелось выполнить его как можно лучше. Я ерзала на стуле, стараясь усесться поудобнее. Взобравшись коленками на сиденье, оперлась локтями на стол и склонилась над листом бумаги. А потом, задумавшись, подняла голову и посмотрела на одноклассников: сама мысль, что мы работаем над тестом, который определит наши способности, казалась мне удивительной. Но в следующий момент я ахнула, когда учительница схватила меня за руку и выдернула из-за стола, обвинив в том, что я списываю.

Во время утреннего перерыва мне разрешили выйти из угла и вместе со всеми участвовать в уборке школы. Ученики работали парами, нам предстояло подмести пол в холле и освободить корзины с мусором, а затем сходить в школьный кафетерий за причитающимся каждому стаканом сока. И хотя я трудилась не хуже остальных, одноклассники продолжали косо посматривать на меня. После перерыва учительница велела снова встать в угол. С того дня по школе поползли слухи, что я «трудный ребенок». Это был мой первый опыт знакомства с осуждением со стороны сверстников и взрослых.

Я смотрела, как отец беседует с учительницей, и гадала, не она ли вызвала его и знает ли дедушка, насколько плохой я оказалась. Припомнив, как родители других непослушных детей при разговорах с учителями постоянно кланялись и согласно кивали, я поморщилась. Отец посмотрел в угол, где я стояла, и щелкнул пальцами, указывая на мои пальто и сумку. Я подхватила вещи и последовала за ним к выходу. Он так и не проронил ни слова, пока мы шли до его машины.

— Я не списывала, — прошептала я.

— Что?

— Я не списывала, — произнесла я громче и решительнее.

Папа вздохнул и повернул ключ в замке зажигания.

— Постарайся вести себя хорошо, Сумико. Ладно?

Я молчала всю дорогу, пока мы ехали через город в сторону жилых районов. Автомобиль затормозил возле высокого здания светло-бежевого цвета с коричневыми зеркальными стеклами. Постройка напоминала здание, где располагалась дзюку[31]. Я ходила туда, чтобы подготовиться к поступлению в хорошую среднюю школу. Все, кого я знала, ходили в дзюку, ее называли «клубом будущего». Каждый день в полдень мы собирались в спортивном зале для общего скандирования. Дети стояли рядами, наши головы были туго обвязаны красно-белыми банданами, мы хором, снова и снова, выкрикивали одну и ту же фразу: «Мы поступим в “Мёнити Га-куэн”»!» «Мёнити» была предметом мечтаний многих — лучшая школа в Токио, название которой означает «Школа завтрашнего дня». И вот в течение всего учебного года мы изо дня в день собирались в гулком спортзале, чтобы снова и снова выкрикивать эти слова, как будто сама убежденность в успехе служила его залогом. Я поняла, что люди и вправду надеются, что непрестанное повторение каких-либо важных заявлений приведет их к цели: они вновь и вновь задают одни и те же вопросы, жуют одну и ту же мысль, словно в этом можно найти утешение.

Отец вошел в здание. Я следовала за ним по пятам. В холле стояла большая фигура Пипо-куна: талисман столичной полиции, пухлый оранжевый покемон. У него большие уши, чтобы он мог слышать, что говорят люди, у него большие глаза, чтобы он мог видеть, что происходит вокруг, и у него антенна на макушке, чтобы он мог улавливать настроение города. У этого Пипо была бархатная шкурка, и я потянулась, чтобы дотронуться до него, но подошедший к нам офицер поклонился отцу и открыл какую-то дверь, приглашая нас войти. Мы оказались в комнате, одна стена которой была полностью занята гигантской картой Токио, выполненной в серо-голубых тонах. Прежде чем уйти, отец наклонился и взял меня за плечи:

— Просто скажи правду, Сумико. — Он пристально вглядывался мне в лицо, я чувствовала сквозь хлопчатую ткань школьной блузки, как его пальцы впиваются в кожу. — Правду, слышишь?

Оставшись одна, я принялась изучать карту на стене, следя, как меняются очертания города вместе с извилистой береговой линией Токийского залива. Переплетение улиц было похоже на переплетение линий на ладони у мамы. Я гадала, где та точка на карте, в которой сейчас находится моя мама, вернее, ее тело. Когда дедушка сказал, что она умерла, я поначалу не поверила. Когда же мне не разрешили увидеть ее тело, подозрения только усилились. Они расцвели буйным цветом, когда мы с Ханной уехали из Токио и маму похоронили без меня.

Я вздрогнула, когда дверь отворилась, и в комнату вошла женщина в белой шелковой блузке и черной юбке. Поверх блузки на ней был надет просторный пиджак с широкими, подбитыми ватой, плечами. Массивные золотые серьги в ушах женщины покачивались при каждом движении. Я уловила густой приторный аромат духов, который застрял у меня в горле, словно комок липкой каши. Женщина обняла меня за плечи и заговорила неприятным высоким голосом. Затем подвела к низкому столу, усадила и положила передо мной какую-то папку. Папка была сделана из коричневого картона, и в ней оказались фотографии моих родителей. Женщина начала расспрашивать о маме. Я поднялась, отошла от нее и уселась на пол возле стены, скрестив ноги. Женщина не растерялась, подошла ко мне и тоже уселась на пол. Правда, в туфлях на высоких каблуках сидеть ей было не очень удобно. Видела ли я незнакомых людей у нас дома? Я помотала головой. Затем женщина стала задавать вопросы о дедушке. Хороший ли он, нравится ли мне жить с ним?

Я молчала. Тогда она принялась листать папку с фотографиями. Женщина показала снимки квартиры, в которой я никогда не была. Спальня, не до конца отремонтированная, но две стены покрашены в розовый цвет, а по бордюру вдоль потолка рассыпаны серебристые звезды. В углу — односпальная кровать и книжный шкаф из светлого дерева, полки пусты, лишь на одной я заметила книгу «Там, где живут чудовища»[32]. Мы читали ее с мамой, но это было так давно.

Женщина показала фотографию какого-то человека, он был мне не знаком. И еще одного, которого я узнала, — это был мамин друг. Она наклонилась ко мне, от резкого запаха духов в виске начала пульсировать боль. Я ненавидела эту женщину.

Через некоторое время она поднялась с пола, принесла мне бумагу и стаканчик с цветными карандашами, стоявший на стеллаже в углу комнаты, и стала смотреть, как я рисую. Я рисовала так, как учила меня мама: кружок — лицо человека, овалы и треугольники — лепестки орхидей, — и еще много разных фигур. Точно так же в детстве маму учила ее собственная мама. Женщина снова опустилась на колени рядом со мной и продолжала наблюдать, однако, когда я принялась рисовать растения в нашем палисаднике в Симоде, ее терпение иссякло. И она опять стала раскладывать предо мной фотографии из своей коричневой папки, одну за другой. Потом спросила, бывала ли я когда-нибудь спальне с розовыми стенами и серебряными звездами под потолком. А затем выхватила из пачки фотографию того мужчины, которого я узнала. На снимке он стоял рядом с мамой и обнимал ее за плечи. Женщина указала на него, ткнув в фото наманикюренным ногтем:

— Сумико, ответь, ты знаешь его?

Я смотрела на снимок, на этих двоих, перемазанных розовой краской, улыбающихся и счастливых, и думала — неужели моя мама действительно мертва? Не верилось, что она могла вот так просто взять и покинуть меня. Я ведь всегда чувствовала ее присутствие, в моей жизни не было ни дня, когда я не ощущала бы, что мама рядом. Она всегда со мной, на расстоянии протянутой руки. Дедушка отвез меня на кладбище к нашему семейному склепу и сказал, что мама теперь отдыхает внутри, но я не могла представить мою живую, яркую, подвижную маму заточенной внутри керамической банки в виде горстки пепла. Женщина тем временем настойчиво требовала ответа, снова и снова тыкая пальцем в фотографию мамы и ее друга. Кончилось тем, что я просто схватила этот глупый палец и укусила, чувствуя, как плоть мягко пружинит под моими зубами.

После этого меня оставили в покое. Через несколько минут вошла девушка со стаканом воды в руке. Когда я спросила, можно ли мне вернуться к отцу, молодая женщина только улыбнулась, поставила стакан на столик и молча ушла. Время шло. Никто больше не приходил ко мне. Я свернулась калачиком на полу и стала думать о маме. Я вспоминала ее голос и тот самый последний раз, когда я слышала его. Она звонила по телефону нам с дедушкой в Мэгуро. Мама спешила, она говорила быстро и немного сбивчиво, и все же это был ее голос. Я как раз вернулась из школы и ждала ее звонка. Прижимая трубку к уху, я вслушивалась в слова, которые она выдохнула разом:

— Дорогая, это мама, я еду за тобой, буду у тебя через час, и мы отправимся в Симоду.

Я подумала о домашней работе, заданной вдзюку, и об упражнениях по кэндзи[33], которые тоже нужно было сделать. Но мне было все равно. Я устала жить с дедушкой.

— Мамочка, ты останешься со мной? — спросила я.

— Да, Суми, — ответила она. Обещаю. Я еду за тобой. — Мама сделала паузу. Я слышала, как она возится с ключами. — Скажи дедушке, что я буду через час. Жди меня, хорошо?

Я кивнула, а затем, спохватившись, прошептала в трубку:

Да!

Сердце в груди сжалось.

— Я еду, Суми, повторила мама. — Еду!

Я лежала на полу под серо-голубой картой Токио, а часы на другой стене отсчитывали минуты. Я озябла, но мое пальто унесли. Интересно, гадала я, отец оставил мне бэнто[34]?

Прошло еще немного времени, и в комнату вошла другая женщина, одетая в простой брючный костюм черного цвета. В одной руке она держала портфель, в другой — большую кожаную сумку. Незнакомка помедлила на пороге, небольшие жемчужные сережки блеснули у нее в ушах, когда она повернулась и плотно прикрыла за собой дверь.

Женщина медленно подошла ко мне.

— Привет. — Голос у нее оказался мягким и приятным. — Тебе принесли поесть?

Я качнула головой.

Она окинула взглядом мои обнаженные руки, выглядывающие из коротких рукавов школьной блузки, ноги в белых чулках и клетчатую форменную юбку.

— Замерзла? — полуутвердительно сказала незнакомка. Она вышла и через пару минут вернулась с моим пальто. — Так-то лучше. — Женщина закутала меня в шерстяную ткань песочного цвета и полюбовалась меленькими черными бантиками, идущими по бортам пальто. — Мама покупала?

Я кивнула.

Она скинула туфли на высоких каблуках, аккуратно поставила их возле стены и уселась на пол рядом со мной.

— Ну вот. — Женщина открыла сумку и извлекла из нее небольшой контейнер. — Можешь съесть мой бэнто. Я захватила из дома. — Она подняла крышку: внутри были кусочки копченого угря и маринованные овощи, разложенные поверх риса с кунжутом. — Годится?

Я снова кивнула.

Она протянула мне палочки:

— Немного великоваты для тебя, но ничего, думаю, ты справишься.

Я взяла палочки, чувствуя, какие они гладкие на ошупь, и принялась за еду. На лице у меня сама собой расплывалась довольная улыбка всякий раз, когда кусочек нежнейшего угря буквально таял во рту. Пока я ела, женщина не задавала никаких вопросов и не доставала никаких коричневых папок из своего портфеля. Когда с едой было покончено, она снова открыла сумку и вытащила портативный набор сёги[35].

Не самое подходящее занятие, когда в школе вовсю идут уроки, верно? — Женщина открыла коробку. Я взглянула на плоские белые фишки с выгравированными на них тонкими черными иероглифами. Мне нравилось играть в сёги, но показалось странным, что она таскает игру с собой в сумке. Я вопросительно взглянула на женщину. — Держатся на магнитах, — пояснила она и, приподняв доску, слегка встряхнула, чтобы я могла убедиться, что костяшки не падают. — Муж купил. Удобно тренироваться в дороге.

Она поставила доску передо мной и стала ждать, пока я приму решение. Я не чувствовала ни малейшего желания играть, однако эта женщина была добра ко мне. Она поглядывала на меня, улыбалась, и от ее улыбки становилось весело. Казалось, будто мы два заговорщика и делаем что-то противозаконное. Мне не хотелось ей отказывать. Я заметила, как она пару раз мельком взглянула на дверь, и подумала, что, возможно, ее ждет масса важных дел и совсем нет времени на игры со мной. Я проворно начала расставлять фишки. Мы углубились в игру, но временами моя партнерша делалась рассеянной, словно постоянно прислушивалась к звукам, долетающим из коридора. В результате она так глупо проиграла партию, что я не могла сдержать смех.

Мы сыграли еще несколько партий, потом поболтали о моей жизни, о том, что я изучаю в школе, чем люблю заниматься, какая еда мне нравится. Постепенно я начала отвечать на ее вопросы, мы говорили о доме дедушки в Мэгуро. Она спросила, когда я в последний раз была в квартире, где мы жили до развода родителей. Расспрашивала об их друзьях и знакомых, о том, кто из них приходил к нам в гости. Я старалась отвечать как можно подробнее. Но едва разговор касался мамы, замолкала.

— Когда ты в последний раз видела ее, Сумико? Я замотала головой, и в комнате воцарилась тишина.

— Когда ты в последний раз говорила с ней, Сумико? — продолжила женщина.

Я молчала. Она смотрела на меня. Видя, что я отказываюсь говорить, женщина придвинулась поближе и обхватила мои плечи. В конце концов я позволила ей крепко прижать меня к себе и коснуться щекой затылка. Я чувствовала исходящий от нее легкий запах мускуса, точно такими же духами пользовалась моя мама.

— Последний раз ты слышала мамин голос по телефону, верно, Сумико? — мягко спросила женщина.

— Она не пришла, — прошептала я, чувствуя, как начинает набухать и разрастаться боль в груди. — Она не пришла.

Женщина подхватила меня, усадила к себе на колени и, крепко обняв, стала тихонько потирать ладонью мою спину.

— Ничего, детка, ничего, все в порядке, все хорошо, — шептала она, слегка покачиваясь вместе со мной взад и вперед. А я, задыхаясь в коротких и горьких всхлипах, уткнулась носом ей в шею и залила слезами ворот ее белой рубашки.

Женщина все еще сидела со мной на полу, когда распахнулась дверь и на пороге появился дедушка. Никогда в жизни я не видела его таким сердитым.

Я очень хорошо помню, где именно стояла в тот момент, когда раздался звонок из Министерства юстиции. Помню каждую деталь в кабинете дедушки. В его доме я прожила почти всю свою жизнь. Повесив трубку, я еще долгое время стояла не шелохнувшись и смотрела на ковер. На ковре тут и там валялись куски белого шпагата, и целый моток лежал под креслом дедушки. В кончиках пальцев начало слегка покалывать. Я потерла ладони, словно пытаясь таким образом стряхнуть оцепенение.

Шпагат сделан из упругой, плотно скрученной бумаги и извивается, как змея, когда вы пытаетесь связать его. На выпускных экзаменах в Верховном суде все наши рукописные работы должны быть аккуратно сшиты. Я не знаю человека, которому когда-либо приходилось заниматься юридической практикой, кто не провел бы часы и дни, связывая и развязывая эти узлы. Потому что, если вы не умеете правильно сшить экзаменационную работу, считайте, вы провалили не только экзамен, но и весь учебный год. В напряженной атмосфере экзаменационного зала неизменно слышен шелест бумаг, затем постукивание — пачку листов следует выровнять, — после чего воцаряется тишина: студенты склоняются над рукописями, чтобы надежно стянуть страницы петлями шпагата и накрепко завязать его узлом.

Экзамены закончились недавно, так что обрывки шпагата все еще были разбросаны по полу. Телефонный звонок, неожиданно прозвучавший в кабинете деда, ворвался в мой нынешний день и вытолкнул в прошлое. Звонившая упомянула имя мамы, которая была мертва вот уже двадцать лет.

Стоя возле дедушкиного стола, я снова подняла трубку, перезвонила в Министерство юстиции и попросила соединить меня с отделом пенитенциарной службы. Но там ответили, что не могут предоставить никаких сведений, поскольку мое имя не числится в списке тех, кто имеет право на получение информации о данном заключенном. Я сказала, что несколько минут назад мне звонил их сотрудник, но разговор прервался. Однако человек на другом конце провода был настроен скептически:

— Наши сотрудники ответственно относятся к своим обязанностям, госпожа Сарашима. Если бы разговор прервался по техническим причинам, вам обязательно перезвонили бы.

Это правда, Министерство юстиции не допускает небрежности в работе. И если звонившая попросила позвать господина Сарашиму — значит, ни с кем другим она говорить не будет. В первый момент я подумала, не позвонить ли дедушке, но затем представила, как он сидит со своими друзьями в онсэне, в бассейне с горячей водой, их головы повязаны белыми полотенцами, приятели шутят, пересказывая друг другу старые байки, и поняла, что не стану задавать ему вопросы о погибшей дочери.

Я медленно направилась к книжным полкам, глядя на перевязанные бечевкой пухлые папки, где находились материалы по самым важным судебным делам дедушки. Рядом стояло несколько тоненьких белых папок с моими учебными отчетами. Я пробежала пальцами по корешкам книг на соседней полке — поэзия, романы, пьесы — и наконец дошла до ряда папок-скоросшивателей, в которых хранились семейные документы: свидетельства о рождении, медицинские страховки, банковские счета. Бумажный след, оставляемый событиями нашей жизни, тянулся от деда через маму прямиком ко мне. Все, касающееся нас, находилось здесь, но я никогда не видела даже намека на присутствие в нашей семейной истории человека по имени Каитаро Накамура.

Я отыскала папку с именем мамы. После того как на обложке была выведена надпись «Рина. 1963–1994», она стояла на полке не потревоженная. Виниловая обложка оказалась гладкой и скользкой. Я вытянула папку и, усевшись на пол, положила ее себе на колени. Внутри лежали мамины школьные аттестаты и письмо из Тодая, подтверждающее, что она принята на юридический факультет. Точно такое письмо получила и я. Затем шло свидетельство о браке и дарственная на квартиру в Эбису, где она жила со мной и с моим отцом. Следующим был договор аренды на двухкомнатную квартиру в Синагаве. Подписали его мама и дедушка, который не перестал помогать ей даже после развода. Он всегда помогал маме, также как помогает мне. Квартира в Синагаве должна была стать моим домом, но я его таки не увидела. Этот документ — последняя глава маминой жизни. Полагаю, именно из этой квартиры она звонила мне, чтобы сказать, что скоро приедет и мы вместе отправимся в Симоду.

В течение нескольких часов после того разговора я ждала и ждала ее. Поздно вечером дедушка сказал, что пойдет искать маму, и ушел. Я осталась сидеть на лестнице, прижимая к груди белого плюшевого тигра. Дедушки не было очень долго, так долго, что я начала опасаться, не поглотила ли темнота и его. А потом он все же вернулся. Ханна сказала, что я отказываюсь от еды и не желаю идти спать. По моему опухшему липу и покрасневшим глазам дедушка понял, что я плакала от страха. Он сел рядом на ступеньку, крепко обнял меня и притянул к себе. Прикосновение было знакомым и теплым, от запаха дедушкиного одеколона — сладковатого аромата ванили и имбиря — защипало в носу. Я всем телом прижалась к его боку, а он положил подбородок мне на макушку. Дедушка сказал, что мама очень старалась сдержать свое обещание, она ехала к нам из Синагавы, но ее машина вылетела с трассы. Мама ехала, чтобы забрать меня.

Последним в папке лежало свидетельство о смерти. Я сделала паузу, прежде чем прикоснуться к нему.

По сей день в нем написано: «Место смерти: муниципалитет Синагава; причина смерти: церебральная гипоксия».

Данные соответствуют тому, что мне говорили: мама погибла в автомобильной катастрофе. Ничего не изменилось за прошедшие двадцать лет, все осталось по-прежнему. В тот день, сидя на полу в дедушкином кабинете, я поняла: лучшая ложь — та, что ближе всего к истине.

Несколько часов спустя я шла по одной из улиц Синагавы, приближаясь к тому самому злополучному виражу на дороге, открывавшемуся передо мной в свете угасающего дня. Вечернюю тишину нарушал лишь шелест листвы. В воздухе плавали нитки паутины. Я миновала квартал, состоящий из малоэтажных домов, прошла мимо заброшенного футбольного поля и усыпанного серым песком пустыря. Я читала, что сотни лет назад неподалеку отсюда находилось место публичной казни. Но даже когда казни перестали совершаться, кэгарэ[36] осталась — сама почва здесь была отравлена кровью. Сейчас, конечно, память о событиях прошлого стерлась, вокруг кипит новая жизнь: строятся дома, в них селятся люди, в семьях рождаются дети. И никому из обитателей даже в голову не приходит, что скрывает земля у них под ногами. Интересно, мама знала историю Синагавы, когда арендовала квартиру в этом районе? Она ходила по той же улице, где сейчас иду я?

Здание полицейского участка имело опрятный вид: стены выкрашены кремовой краской, темные зеркальные окна. Однако по сравнению с современными многоэтажными башнями, расположенными вдоль побережья залива, этот пятиэтажный дом казался жалким коротышкой. И хотя сквозь прозрачную дверь я заметила традиционную фигуру Пипокуна, местный талисман тоже выглядел каким-то потрепанным. Я направилась к стойке регистрации. Дежурные офицеры носили форменные синие кители, нижнюю половину лица защищала от городской пыли и копоти маска. О наши достойные герои, любимые полицейские[37], охраняющие наш покой! Пока я шла через холл, отделанный шершавой серой плиткой, один из офицеров заметил меня и, оторвавшись от бумаг, следил за моим приближением.

Не ошиблась ли я, решив обратиться за помощью к местной полиции? Кажется, они отнеслись к моему вторжению с некоторой досадой, но не без интереса: неужели произошло нечто, требующее их внимания?

Я предъявила свидетельство о рождении и документ, подтверждающий, что я поменяла фамилию Сато на Сарашима, и сказала, что мне нужно побеседовать с сотрудником, который может предоставить кое-какую информацию по давно закрытому делу. Офицер бросил взгляд на мои бумаги, на секунду замешкался, а затем, подавив зевок, сообщил, что это не так-то просто. Возможно, если я зайду в понедельник, им удастся помочь мне.

Я смотрела поверх плеча офицера в дальний конец комнаты: там находилась решетчатая металлическая дверь, а за ней — тяжелая бархатная портьера, отделявшая рабочие помещения участка от приемной. За время учебы на юридическом факультете мне доводилось несколько раз посещать различные отделения полиции, но в этом я побывала лишь однажды, в детстве.

— Я считаю, что против моей мамы было совершено преступление. Произошло это в вашем районе, — пояснила я. — И мне хотелось бы посмотреть записи в деле, касающемся гибели Рины Сато.

Офицер за стойкой с явной неохотой поддерживал беседу. Он снова предложил вернуться в понедельник.

В памяти всплыл оборванный телефонный разговор: тюремная служба просит позвать дедушку, запросто упомянув маму, словно она до сих пор жива. В душе закипало возмущение. Окинув взглядом человека за стойкой, его утомленную мину — еще бы, ведь рабочий вечер пятницы тянется невыносимо долго, — я произнесла слово, которого вежливые люди обычно стараются избегать;

— Нет!

Однако человек как будто не слышал меня.

— Госпожа Сарашима, если это закрытое дело, бумаги по нему давным-давно переданы в центральный архив. Пожалуйста…

— Нет, — снова повторила я.

Офицер улыбнулся, словно я сказала что-то забавное. Я наклонилась к нему через стойку.

— Вы найдете сотрудника, — отчеканила я, — кого-нибудь, кто даст мне информацию по делу Рины Сато. И вы сделаете это немедленно!

— Госпожа…

— Мне звонили из Министерства юстиции по поводу моей семьи. На вашем участке произошло преступление, погибла моя мать. И документы по ее делу находятся здесь, у вас.

Произнося последнюю фразу, я не без удовольствия отметила, что мой голос заполнил маленький унылый холл полицейского участка. Я невидящим взглядом смотрела на фигуру Пипо-куна и вспоминала фотографию, которую однажды показывал мне дедушка. Снимок был сделан в центре Токио: мама, тогда студентка университета, смотрит в камеру, обернувшись через плечо, и хохочет, ветер развевает ее подкрашенные охрой волосы. Молодая, полная жизни женщина. Я представила, что она наблюдает, как я кричу на офицера полиции. Думаю, мама улыбнулась бы.

Полицейский поднялся и направился к решетчатой двери. Отворив ее, он резко отдернул бархатную портьеру и скрылся за ней. Я ждала возле стойки целую вечность. Другие полицейские даже не смотрели в мою сторону. Я стояла там одна, уставившись в пространство, скованная собственным гневом. Наконец передо мной появилась немолодая женщина:

— Госпожа Сарашима, пожалуйста, следуйте за мной.

Она придержала портьеру, пропуская меня, затем снова двинулась впереди. Мы начали подниматься по лестнице.

— Вам ничего не удастся найти в центральном архиве, — сказала женщина, пока мы шагали по ступенькам. — Нужных документов у них нет. Дела, закрытые до тысяча девятьсот девяносто пятого года, не передавались в архив.

Я молча следовала за ней. Сквозь стену доносились топот ног и глухие удары о татами — дзюдо, ежедневные тренировки обязательны для всех офицеров полиции.

— Пожалуй, прогуляю сегодняшнюю тренировку, — с улыбкой заметила моя провожатая.

— Вы действующий офицер полиции? — спросила я.

— Почти на пенсии.

Мы прошли по коридору и оказались в просторном зале, разделенном невысокими перегородками на кабинки. Я проследовала за женщиной к ее рабочему месту и опустилась на свободный стул около письменного стола.

— Спасибо за помощь, — сказала я, когда она села и придвинула ко мне папку с делом. Папка выглядела на удивление тонкой, словно внутри вообще ничего не было. — Не могли бы вы подтвердить: Каитаро Накамуру действительно приговорили к тюремному заключению в связи со смертью моей матери?

Женщина выглядела слегка удивленной, словно не могла представить, что мне ничего не известно об этом.

— У нас в семье были некоторые разногласия по поводу точной формулировки обвинения, — добавила я.

Она кивнула, открыла папку и, перевернув титульный лист, пробежала глазами первую страницу.

— Согласно записям, прокурор долгое время не выдвигал против него обвинений, — сообщила женщина, — но в конце концов его все же обвинили в убийстве.

— В убийстве? — повторила я. В голове зашумело, стук крови в ушах напоминал ритмичный бой барабанов.

— Госпожа Сарашима, принести вам стакан воды? — заглядывая мне в лицо, спросила женщина.

— Нет-нет, спасибо. Это единственное выдвинутое против него обвинение?

Женщина кивнула, однако я продолжала смотреть на нее, ожидая, что сейчас она опровергнет собственные слова и скажет, что моя мама погибла в аварии, когда ее машина вылетела с трассы.

— Подождите минутку, — сказала женщина и ушла, оставив меня один на один с раскрытой на столе папкой. Прямо передо мной лежало обвинительное заключение. В нем значилось имя — Каитаро Накамура, а чуть ниже — вид деятельности: «агентство по разводам». В голове начало проясняться: теперь понятно, каким образом этот человек оказался вовлечен в жизнь нашей семьи и какова была его роль в разводе моих родителей. Я смотрела на иероглифы, составляющие название фирмы: первый — «разбить пару», и второй — «профессионально». Трудно поверить, но такого рода фирмы существуют по всему миру: аферисты напрокат. И коль скоро имеется спрос, то непременно найдутся и те, кто за соответствующую плату удовлетворит его. Последствия же сделки отнюдь не всегда предусмотрены договором. Мои руки дрожали, когда я взяла бумагу и поднесла поближе к глазам — внизу страницы было официальное заключение: «Убийство Рины Сато».

У меня перехватило дыхание. Яркий свет люминесцентных ламп резал глаза. Я вспомнила все те истории, которые рассказывал дедушка, семейные истории — они есть у каждого, в конечном итоге они перерастают собственные рамки и становятся мифом. Я думала о маме, которая была отнята у меня не несчастным случаем, но руками другого человека.

Горло сжало, я с трудом проглотила слюну. Хотелось спросить женщину, есть ли у них еще документы по этому делу, но я знала, что при подготовке судебного процесса все остальные бумаги были отправлены в токийскую прокуратуру. Ничего из материалов расследования не остается в полицейском участке, только имена участников процесса и обвинительное заключение. Женщина вернулась и протянула мне стакан воды. Я медленно выпила.

— У вас есть имя прокурора, который вел дело? — спросила я. — Или адвоката защиты?

Она подтянула к себе папку и раскрыла ее на последней странице. Там были две визитки, прикрепленные степлером, а подними вырезка из газеты. Такой вырезкой дедушка не делился со мной.

Женщина извинилась и хотела прикрыть статью листом бумаги, но я попросила показать ее мне и настойчиво протянула руку.

Она наблюдала, как я читаю. Небольшой абзац, едва ли в нем наберется больше двух сотен слов, и все же статья в точности описывала мою семью.

— Если хотите, можете оставить газету себе, — сказала женщина, затем вернулась к папке и быстро переписала на листок бумаги имена и служебные адреса прокурора и адвоката, указанные на визитках. — Не думаю, что вы найдете их на прежнем месте, — сказала она, протягивая мне записку.

— Спасибо. Я вам очень признательна. — Я поднялась и низко поклонилась ей.

Женщина поклонилась в ответ и собралась было что-то добавить, но я качнула головой:

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Я сама найду дорогу назад.

А затем развернулась и торопливо зашагала к выходу, не в силах более выносить сочувственного взгляда женщины-полицейского.

В коридоре я прислонилась лбом к холодному оконному стеклу. Сумерки опустились на город, улицы Синагавы лежали передо мной, как полноводная река. Я видела свое отражение в тонированном стекле, очерченное ярким светом ламп под потолком, а на фоне моего отражения поблескивал вечерними огнями Токио. Я всмотрелась в собственное лицо: молодая женщина с темными глазами и высокими скулами. На шее — нитка жемчуга, некогда принадлежавшего маме. Я провела кончиками пальцев по тускло мерцающим молочно-белым шарикам, ощущая их тепло и гладкость.

Все эти годы я жила, даже не догадываясь, что существует термин, описывающий меня — ту, кем я была, и даже ту, кем являюсь по сей день. Впервые термин попался мне в одном из учебников по юриспруденции. Тогда, сидя в университетской библиотеке Тодая с книгой в руках, я и не подозревала, что читаю о самой себе. «Исключенная сторона» — вот кто я такая. Во время расследования преступления семью жертвы могут неоднократно допрашивать полицейские, следователи и прокуратура, собирающие материал для передачи дела в суд. На момент смерти моей мамы действовало правило: после окончания всех допросов близкие жертвы и их потомки должны быть «забыты», чтобы таким образом защитить вторую сторону — подсудимых. Семьям не сообщали ни о том, когда состоится судебное заседание, ни о том, какой вынесен приговор. И, конечно, им ничего не известно о дате освобождения подсудимого, отбывшего свой срок. Мой дедушка и все остальные, оказавшиеся в подобной ситуации, обязаны были похоронить своих мертвецов[38], продолжать жить прежней жизнью, в полном неведении, что произошло с людьми, причинившими им вред.

В наши дни люди, потерявшие своих близких, по-прежнему именуются «исключенной стороной», однако теперь у них больше прав. Например, они имеют право присутствовать на процессе и даже могут нанять адвоката — такого, вроде меня, — который будет отстаивать их интересы в суде и влиять на вынесение окончательного приговора. Эта последняя привилегия крайне важна для потерпевшей стороны.

В районе Тиёда[39], где многоэтажные офисные центры и зеркальные небоскребы окружают императорский парк и дворец, который кажется маленьким и скромным на их фоне, расположено здание прокуратуры. Внизу, в цокольном этаже, вдали от солнечного света, находится помещение, заполненное столами и стульями. В течение трех лет после вынесения приговора близкие жертвы имеют доступ к материалам расследования, судебным постановлениям и окончательным решениям суда. Мне и самой доводилось бывать в такой комнате — просматривать некоторые дела во время обучения в Верховном суде.

Однако, стоя в коридоре полицейского участка в Синагаве, я понимала, что мне никогда не получить доступ к делу, касающемуся меня лично. Для тех из нас, чьи близкие погибли много лет назад, старые дела не открывают ни при каких условиях. Все, что я хотела знать, — кто этот человек, Каитаро Накамура, кем он был для моей мамы, как именно она умерла, — так и останется недосягаемым для меня, и ни мои страдания, с которыми придется жить, никакие судебные апелляции не помогут получить доступ к этой информации.

Я — исключенная сторона. А сегодня я осознала, что меня исключили дважды: в первый раз — закон, который отсекает близких жертвы от событий прошлого, и во второй — мой собственный дед, который просто-напросто попытался вычеркнуть из моей жизни само событие.

Я дрожала всем телом. Адреналин, до сих пор гнавший меня вперед, заставлявший спорить с дежурным офицером и добиваться ответов, иссяк, оставив на коже липкую пленку холодного пота.

Я устала от историй, мне требовались только факты, ясные и неопровержимые… Я хотела подойти к жизни матери так близко; насколько это возможно, и стать свидетелем тех событий, которые привели к ее смерти.

Глядя на мерцающие за окном ночное огни, я знала — в этом городе существует один-единственный человек, у которого все еще есть доступ к делу. Нет, я не могу обратиться ни в прокуратуру, ни в полицию, ни к моему дедушке. Если я действительно хочу знать, чем жила и как умерла моя мама, мне следует связаться с последним человеком, которого я хотела бы видеть, — с той женщиной, которая защищала ее убийцу: Юриэ Кагашимой, адвокатом.

Утро выдалось необычайно ясным. Бушевавший накануне ветер стих, воздух был прозрачным, как стекло, и насквозь пронизанным яркими солнечными лучами. В деловой части города восход отражался желтовато-красными отблесками в зеркальных стенах небоскребов, над асфальтом плыла теплая белая дымка. Когда солнце поднялось над горизонтом, широкие проспекты и надземные скоростные магистрали ожили, наполнившись гулом движения. Однако офис, который я искала, находился в глубине квартала, где здания так плотно теснятся друг к другу, что между ними остаются лишь узенькие проходы, а над головой у пешеходов тянутся густые линии телефонных проводов. Двигаясь по теневой стороне улицы, я остановилась перед зданием, облицованным светло-серой плиткой, вошла внутрь и поднялась в лифте на третий этаж. Девушка-секретарь провела меня из приемной в комнату для переговоров. В центре стоял круглый стол, в углу — книжный шкаф из светлого дерева, а на окне на узком подоконнике красовалась икебана из стрелиции[40].

— Госпожа Кагашима сейчас подойдет, — сказала девушка, ставя передо мной на стол пластиковую бутылку с лимонным чаем.

Я взяла бутылку в руки. Пластик был теплым на ощупь, это подействовало на меня расслабляюще. Я сделала несколько глотков, желая успокоиться и сосредоточиться на предстоящем разговоре.

Когда Юриэ Кагашима наконец вошла, я поднялась на ноги и улыбнулась. Однако, как ни старалась я заранее отрепетировать нашу встречу, первое впечатление оказалось сильнее, чем я ожидала: в этой женщине было нечто, вызвавшее у меня глухое раздражение. На щеках у нее играли ямочки, в волосах — ни единой нитки седины, блестящие иссиня-черные крашеные пряди уложены в искусную прическу, над которой явно поработал профессионал. Женщина протянула мне руку. Несмотря на узкую ладонь, рукопожатие вышло на удивление крепким.

Вокруг шеи у нее была повязана причудливым узлом леопардовая косынка, а на лацкане пиджака поблескивала крупная золотая брошь в виде птицы-феникса — теперь, когда госпожа Кагашима стала партнером в адвокатской конторе, она получила право одеваться ярче, чем рядовые сотрудники. Под мышкой у нее была зажата черная кожаная папка.

Немногие адвокаты по собственному желанию выбирают работу исключительно в сфере уголовного права. Обычно государство назначает защитников. Но и в этом случае адвокат не тратит много сил и времени на своего клиента. Прокуратура надежно обеспечивает результат — ежегодно девяносто девять и девять десятых процента тех, кто предстает перед судом, получают обвинительный приговор. Если виновный должен быть осужден, то по той же самой логике выходит, что осужденный почти наверняка виновен. Поэтому к адвокатам, защищающим уголовников, относятся с подозрением, мало платят, а зачастую и откровенно презирают. Однако, глядя на стоящую передо мной женщину, трудно было предположить, что ей живется несладко.

Она жестом пригласила меня сесть. Положив черную кожаную папку перед собой на стол, госпожа Кагашима отвинтила крышку на своей бутылке с чаем и подалась вперед, вглядываясь в меня.

— Итак, госпожа Мизугучи, — начала она, используя вымышленное имя, которым я назвалась, — чем могу помочь? Мой секретарь сказала, что вы хотели бы проконсультироваться по поводу развода? — Женщина улыбнулась. — Но вы, похоже, еще очень молоды.

— Я хотела поговорить о моей матери.

— А, понимаю. Вы здесь от ее имени?

— Да, — ответила я.

— Пожалуйста, я слушаю вас.

— Имя моей матери Рина… — Я сделала паузу, прежде чем назвать фамилию — фамилию ее мужа. — Рина Сато. Умерла в тысяча девятьсот девяносто четвертом году.

Юриэ Кагашима пристально смотрела на меня, добродушие медленно сползло с ее лица.

— На суде вы защищали ее убийцу, — продолжила я. — Каитаро Накамуру.

Она опустила глаза и уставилась на свои руки, лежавшие поверх кожаной папки. Обручальное кольцо надежно сидело у нее на пальце, словно вдавленное в плоть.

— Вы ведь понимаете, — произнесла она наконец, — я не могу говорить с вами о моих клиентах. Но вы помните тот случай? — спросила я. — И документы по делу все еще хранятся у вас?

— Я не вправе обсуждать это.

— Но они у вас есть, верно?

— Верно. — Кагашима подняла голову и взглянула мне прямо в лицо.

Нет, пожалуй, несмотря на первое впечатление, эта женщина все же заслуживает моего уважения.

— Скажите, вы все еще представляете интересы Каитаро Накамуры?

Несколько мгновений она молча изучала меня: волосы, гладко зачесанные назад и собранные в хвост на затылке, непослушная прядь над ухом, как обычно, норовит выползти из прически; тени, залегшие под глазами, тоже не укрылись от ее взгляда.

— Нет, я больше не являюсь его представителем, — ответила она.

Я поднесла к губам бутылку с чаем и сделала глоток.

— Недавно закончилась моя стажировка в Верховном суде Вако, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — У меня тоже есть диплом адвоката.

Она кивнула и откинулась на спинку стула, увеличивая дистанцию между нами.

— Я всегда хотела быть адвокатом, — продолжила я, — как мой дедушка.

Ее рука, лежащая на столе, дрогнула и сжалась в кулак.

— Вы знали его? Вы встречались с ним, так? Вы говорили с моим дедушкой!

Она на миг заколебалась и бросила быстрый взгляд в сторону двери.

— Госпожа Сато, я ничем не могу вам помочь.

— Вы были хорошим посредником между семьей жертвы и вашим клиентом? — не отступала я. — Вам удалось договориться о джидане? — Госпожа Кагашима старалась сохранять невозмутимый вид, однако заметно напряглась, когда я упомянула о деньгах: компенсации, которая может быть предложена семье пострадавшего в обмен на прощение или обращение в суде просьбой о смягчении наказания.

— Ваш дедушка отказался, — коротко бросила она.

— Принять деньги или написать обращение?

— И то и другое.

Я подалась вперед и уставилась на нее:

— Пожалуйста, я просто хочу знать, что произошло.

— Простите, я не могу вам помочь.

— Он убил ее? — спросила я.

Моя собеседница нахмурилась и посмотрела на свои руки, все еще лежавшие поверх папки, но пальцы теперь были крепко сцеплены. Адвоката ничуть не трогали мои эмоции. И меня это устраивало.

— Мне совершенно безразлично, что случилось с ним лично, — медленно произнесла я. — Его судьба давно определилась. Я не собираюсь каким-либо образом преследовать Каитаро Накамуру. Но я хочу знать, что он сделал с моей матерью… и со мной. Я хочу понять, почему много лет назад он вошел в мою жизнь.

Женщина вдруг быстро разомкнула пальцы и, протянув руку, на мгновение коснулась моей руки.

— Это все еще конфиденциальная информация, — мягко произнесла она. — Я не имею права разглашать ее.

Слова Юриэ Кагашимы привели меня в бешенство. Что за подлое лицемерие!

— А ведь вы должны помнить меня! — теперь я схватила ее за запястье и крепко сжала. — Мы встречались, неужели забыли? — Я усилила хватку. — Вы даже качали меня в своих объятиях!

— Госпожа Сато, пожалуйста…

— Сарашима! — я отпустила ее. — Меня зовут Сумико Сарашима. Я сменила фамилию.

Женщина откинулась обратно на спинку стула. Ее взгляд скользнул вниз и остановился на кожаной папке с маленьким золотым значком, закрепленным в правом углу. Я проследила за ее взглядом и тоже посмотрела на значок с изображением цветка, вдруг с особой ясностью отметив, как четко вырезан каждый лепесток и как ровно все они сбегаются к центру, где находятся весы. Подсолнух и весы.

После сдачи квалификационного экзамена каждый адвокат получает такой значок с личным номером, который выгравирован на обороте. Мой значок пока еще не прибыл ко мне. Я представляла, как он лежит сейчас в особом хранилище Коллегии адвокатов, посверкивая золотыми гранями на фоне черного бархата. Надежно укрытый в кожаном футляре, он дожидается своего часа. Поначалу значки у всех новоиспеченных адвокатов блестящие и яркие — ни царапинки. Но постепенно золотое покрытие стирается — как правило, начиная от центра, где изображены весы, — а под ним открывается простое серебро. Кое-кто из моих однокурсников собирался хранить свой значок в кошельке рядом с монетами, чтобы он затерся и побыстрее стал похож на значок опытного адвоката. Что касается меня, я не знала, стану ли вообще когда-либо носить его. Однако значок, который находился сейчас передо мной, действительно состарился от времени: подсолнух, символ свободы и независимости, и весы, означающие справедливость для всех, выцвели естественным образом.

Юриэ Кагашима посмотрела на меня и вдруг сделала то, что я меньше всего ожидала, — широко улыбнулась.

— Дело давно закрыто, — сказала я. — И поскольку меня лично не волнует, что случилось с Накамурой, что за беда, если вы немного поможете мне?

Она молчала.

— Нет, конечно, вы идете на определенный риск, предоставляя мне конфиденциальные сведения. Но могу заверить, я не выдам вас.

Женщина кинула взгляд на свое запястье: краснота в том месте, где я схватила ее за руку, все еще не сошла.

— Вы же понимаете, как непросто мне было обратиться за помощью именно к вам. — На последних словах мой голос дрогнул. — Неужели вы скажете «нет» и обречете меня на то, чтобы всю жизнь тащить на себе этот груз?

Несколько секунд Юриэ Кагашима молча смотрела на свою кожаную папку, затем подтянула ее к себе и, накрыв ладонью адвокатский значок, сказала:

— Идемте.

Мы покинули переговорную, прошли через офисный зал, разделенный невысокими перегородками, и подошли к ее отсеку.

Вдоль хрупких картонных стен кабинки громоздились папки с документами, стол тоже был завален папками и бумагами — обстановка мало чем отличалась от той, что царила в дедушкином кабинете после того, как в него вселилась я. В углу стоял серый пластмассовый чемодан на колесах. Работа адвоката все еще во многом остается бумажной. Информацию редко передают в электронном виде и еще реже она доступна онлайн. Поэтому, беря работу на дом или отправляясь на встречу с клиентом, мы пользуемся такими чемоданами для перевозки кипы необходимых документов.

Юриз Кагашима подошла к столу, открыла стоявшую на нем металлическую шкатулку и извлекла из нее связку ключей.

— Пожалуйста, следуйте за мной, — сказала она.

Мы снова двинулись через офисный зал. По пути госпожа Кагашима приветливо здоровалась с сотрудниками, отвечая кивками на кивки. Задержавшись на миг возле стола секретаря, она наклонилась к девушке и вполголоса дала какие-то указания. Когда мы проходили через приемную, я быстро подхватила черную сумку на роликах, оставленную возле стойки регистрации. Спутница вскинула бровь, поражаясь моей уверенности в успехе задуманного предприятия. Я лишь улыбнулась.

За высокой ширмой в конце коридора скрывался ряд дверей. Адвокат отперла одну из них и жестом пригласила меня войти. Я оказалась в длинной и узкой комнате; дежурное освещение здесь было настолько тусклым, что все вокруг казалось окрашенным в серовато-желтые цвета. В торце комнаты поднимались от пола до потолка стеллажи с выдвижными ящиками, какие можно встретить в любой библиотеке. Втянув носом холодный воздух, пахнущий пылью, я окинула взглядом каталожные шкафы, выстроившиеся вдоль стен по обеим сторонам прохода.

— Вы хорошо помните то дело? — спросила я госпожу Кагашиму.

— Да, хорошо, — ответила она и зажгла верхний свет.

Мы двинулись по проходу. Толстый коричневый ковер на полу приглушал наши шаги. В этой комнате хранилось множество документов, сотни и сотни папок. Все они были рассортированы по годам и расставлены в алфавитном порядке: «1994 А — И, К — С,Т — Я».

— То, что вас интересует, находится здесь, — сказала женщина, останавливаясь возле одной из секций каталога. — Вот эти большие ящики в самом низу. — Она отделила от связки ключей один и, наклонившись, отперла нужный ящик. — В них хранятся пленки.

— Пленки?

— Да. Каитаро Накамура отказывался подписать признание. В течение нескольких дней после ареста он вообще не желал говорить со следователем. В результате они просто сняли допросы на видео.

Она выпрямилась и взглянула на меня. Я отвела глаза. По закону человека могут держать под арестом без предъявления обвинения и допуска к нему адвоката не больше двадцати трех дней.

— Через сколько дней ему предъявили обвинение? — спросила я.

— Через двадцать три, — сказала она.

Я мысленно подсчитала: пятьсот пятьдесят два часа, тридцать три тысячи сто двадцать бесконечно тянущихся минут, когда человек находится во власти государства.

— Есть ли на видео… — Я запнулась. — Нечто, к чему мне следует быть готовой?

Адвокат молча склонилась над открытым ящиком.

— Он так и не подписал признание? — спросила я.

— Сами увидите, — сказала Юриэ Кагашима, извлекая из ящика несколько видеокассет. Она положила их на край узкой полки, закрепленной между каталожными шкафами, и направилась в конец комнаты к стеллажам. Я уставилась на кассеты, как будто они сами по себе таили какую-то опасность. Тем временем адвокат выдвинула одну из секций стеллажа, заполненную папками.

— Что касается бумаг — не стоит читать их прямо здесь, — сказала она.

— А кассеты я могу взять?

Женщина кивнула.

— Даю вам две недели, но я должна все получить назад.

— Могу хотя бы пролистать дело?

Она снова кивнула. Напряжение внезапно оставило меня, впервые с того момента, как я переступила порог адвокатской конторы. Я перевела дух и улыбнулась. Приблизившись к стеллажам, я позволила себе высказать вслух то, что чувствовала, — огромную благодарность.

— Спасибо, — негромко произнесла я.

— Вы должны знать, что произошло, — сказала Кагашима.

— Благодарю вас, — повторила я.

— К тому же вы не сможете причинить вреда Каитаро.

Я вздрогнула, услышав его имя.

— Сумико, — едва слышно произнесла женщина, окидывая меня взглядом с головы до ног, будто видела в стоящей перед ней девушке ту маленькую девочку, которую двадцать лет назад утешала, качая в объятиях.

Я смотрела вслед госпоже Кагашиме: бесшумно ступая по коричневому ковру, она шагала к выходу.

— Юриэ, — позвала я. Она обернулась. Как сейчас вижу ее лицо, освещенное ярким белым светом люминесцентных ламп. — То, что я вам тогда рассказала при нашей встрече в отделении полиции, как-либо помогло в его защите?

Она замешкалась на секунду, прежде чем открыть дверь. А потом произнесла:

— Вам решать, помогло или нет.

Дверь закрылась с легким щелчком. Я повернулась к стеллажам: ряды полок, заставленные папками, поднимались до самого потолка. Надо было поскорее сложить кассеты и папки в сумку и уйти отсюда, но один документ я хотела увидеть прямо сейчас. После стольких лет, которые я прожила без мамы, ничего не зная о том, что с ней случилось, настало время выяснить, как она умерла. Мне нужны были факты, и только факты. Поэтому я искала документ, название которого происходит от греческого слова, состоящего из двух частей — «сам» и «зрение» — аутопсия. Я искала протокол вскрытия.

Чтение протокола вскрытия не было для меня в новинку. Во время учебы каждый начинающий юрист проводит не один месяц в прокуратуре, помогая вести дела. Мы часами сидели вместе с судьями, составляя обвинительные заключения, и всякий раз, когда речь шла об убийстве, практикант обязан был присутствовать на вскрытии. Никогда не забуду первое посещение морга. В толпе однокурсников я стояла в полуподвальном помещении больницы, я не чувствовала никаких запахов, кроме острого ментолового запаха бальзама «Викс», которым мы предусмотрительно смазали ноздри. На побелевших лицах товарищей я, словно в зеркале, видела мою собственную бледность. Натянув хирургические перчатки, мы напряженно ждали судмедэксперта.

Работавшие с нами специалисты были чрезвычайно внимательны и прилежны, они стремились как можно подробнее объяснить анатомию человеческого тела и громко объявляли обо всех открытиях, которые делали в процессе исследования трупа. И всячески поощряли нас принимать участие в этом интереснейшем занятии. Помню, один из них поманил меня, подзывая поближе. Его ассистенты, сгрудившиеся возле стола, потеснились, уступая мне место. Доктор отступил от обычного порядка вскрытия и вместо привычного Y-образного разреза от подбородка до паха сосредоточился на гортани погибшего, желая повнимательнее изучить нанесенные ему повреждения. Я наклонилась вперед, вглядываясь в то, что он мне показывал: мышцы и кости — плоть человека, чье убийство мы расследовали. Я уже читала материалы дела, но сейчас, после того как мне предложили коснуться тела, надавить сквозь открытую рану на белеющие связки, события, описанные в бумагах сухим языком закона, предстали передо мной в совершенно ином свете.

И другой важнейший элемент нашей подготовки — мы должны научиться смотреть жизни и смерти в лицо и рассматривать ситуацию с позиции всех участников процесса: судьи, прокурора, адвоката. Каждый из них должен хорошо понимать, что стоит на кону и в чем заключается справедливость. Этот опыт научил нас ценить собственную жизнь и жизнь наших близких. Обучение адвокатов построено таким образом, чтобы дать нам мужество поступать верно в любой ситуации, умение уважать достоинство людей, которые совершили ужасные поступки, и относиться с пониманием к тем, кому они причинили зло.

Стоя в архиве, куда привела меня Юриэ Кага-шима, я вдруг подумала: присутствовала ли она при вскрытии тела моей матери? И если так, если адвокат видела труп на секционном столе, прикоснулась ли Юриэ рукой, затянутой в хирургическую перчатку, к телу молодой женщины, которое совсем недавно было полно жизни, навсегда ушедшей из него? Думаю, прикоснулась. А затем, когда судмедэксперт закончил осмотр трупа, когда все внешние повреждения были изучены и проанализированы, адвокат стояла рядом и смотрела, как они вскрыли ее — от подбородка до паха.

Ёси Сарашима находился у себя дома в Мэгуро. Он сидел в кабинете и смотрел на фотографию дочери. Это была его любимая фотография Рины. Снимок сделан на пляже в Симоде. Взгляд Рины устремлен прямо в камеру, солнечные блики играют на лице. Ёси видит на фотографии девушку, которой некогда была Рина, видит молодую женщину, которой она стала, и видит мать своей внучки, Сумико.

Две свечи освещают портрет Рины. Сама фотография стоит в глубине шкафчика из розового дерева, буцудана — домашнего алтаря; пол комнаты устлан татами[45]. В воздухе висит сладкий запах ладана, хотя сами ароматические палочки, зажженные рано утром, уже догорели, превратившись в горстку серого пепла, рассыпанную на подносе. В течение нескольких месяцев после смерти дочери Ёси каждый день приходил сюда и каждый раз обнаруживал на алтаре свежие цветы, горящие свечи и курящиеся ароматические палочки, Ханна была очень внимательна. Но позже Ёси стал находить здесь Сумико, девочка сидела на коленях перед алтарем, спиной к двери, и не замечала деда, который останавливался на пороге, затем разворачивался и на цыпочках выходил из комнаты. Ханна в это время обычно возилась на кухне — готовила завтрак и собирала бэнто для Сумико. Но, когда часы били семь, она откладывала дела, брала свежий носовой платок и шла в комнату с татами, чтобы вытереть заплаканное лицо Сумико прежде, чем девочка отправится в школу.

Ёси аккуратно, обеими руками, вытащил фотографию из святилища. Ему больше никогда не увидеть глаз дочери, эти тонкие брови и высокие скулы. Со двора донеслись крики и веселый визг. Ёси подошел к окну и выглянул наружу. Сумико играла с Ханной. Девочка носилась по дорожкам, освещенная лучами вечернего солнца, подпрыгивала и хохотала, подол ее короткого, чуть выше колен, белого хлопчатого платьица взлетал при каждом прыжке. Вот она снова мчится во весь опор, прыгает и ловко хватает летящий к ней пластиковый диск. Ёси наблюдает за внучкой. Глаза девочки широко раскрыты от восторга, раскрасневшееся лицо обращено к солнцу, она скачет по траве — проворная и полная жизни. Сумико просто ребенок, обычный жизнерадостный ребенок. Ёси хочет, чтобы внучка такой и оставалась. Он медленно возвращается к алтарю и с помощью небольшого бумажного веера одну за другой задувает свечи. Ёси забирает фотографию Рины из семейного святилища, отныне ее там не будет.

Когда женщина рождается в этот мир, вместе с ней приходят дети, которых она когда-либо родит. Крошечные души вложены в плоть ее матки, словно драгоценные жемчужины — в розовое нутро ракушки. В тот день в больничной палате, где остро пахнет антисептиком и скрипят жестко накрахмаленные простыни, Рине показали картинку на дисплее аппарата УЗИ — подводную пещеру, наполненную фосфоресцирующим светом. И в центре этого таинственного пространства перекатывался мерцающий узелок клеток — начало новой вселенной, ребенок, о котором она молилась.

Но Рина и ее дитя общались не через снимки УЗИ и анализы крови, их связь — в пигментных пятнах на коже, растяжках на животе, прикосновениях и толчках одной жизни, бьющейся внутри другой. Все тело Рины расширилось и расплылось. «Ты кувыркаешься во мне и устраиваешь беспорядок, — думала она, — ты выкраиваешь себе дом в моих внутренностях. И все это — ты». Не было необходимости произносить слова вслух, они понимали друг друга без слов.

Первые месяцы Рина лежала по ночам без сна, надеясь уловить движение сгустка клеток, который поселился у нее в животе, словно ожидая тока воды в бассейне. Вскоре среди ночи ее стали будить неожиданные толчки того завитка, похожего на гребень волны, что рос в ней. «Ты, — думала Рина, — ты пихаешь меня, прокладывая себе дорогу к выходу из меня».

Иные моменты она помнила до конца своих дней. Просыпаясь каждое утро на рассвете, Рина лежала тихо-тихо, чтобы ощутить присутствие ребенка. Если она не чувствовала толчков и пинков, то пугалась — вдруг с младенцем что-то случилось, — но затем внутри, в самой глубине нарастал пульс жизни. Рина клала руки на живот и улыбалась: движение означало, что все в порядке, оба они живы и в безопасности.

В такие секунды она думала о своей матери, которая умерла от рака и теперь лежала в семейном склепе. Рине тогда только-только исполнилось пятнадцать, и с тех пор не было дня, чтобы она не вспоминала о маме и не скучала по ней. Но сейчас, переживая собственный опыт зарождения новой жизни, она иногда ощущала, пусть и на короткие мгновения, мамину близость, а это было именно тем, в чем нуждалась Рина.

В тишине своего дома, чувствуя движение ребенка внутри, она оглядывалась на мир вокруг себя, который сама же и создала, думала о совершенном ею выборе, вспоминала первые недели ухаживания Сато. Он отвез ее в токийский Диснейленд. От того времени, нескольких месяцев их короткого знакомства, в памяти осталась лишь эта прогулка в парке аттракционов: горячие пальцы Сато сжимают ее локоть, он тащит Рину во Дворец Золушки. Разноцветные огни подсвечивают башенки и стены замка, вокруг слышны болтовня и смех. Рино и Сато вместе с другими парочками стоят в очереди за шоколадным попкорном. Его продают в пластиковых контейнерах, сделанных в форме сказочной кареты, ручка на крыше кареты позволяет нести контейнер как сумочку. Дворец настолько популярен у влюбленных, что гуляющих здесь взрослых намного больше, чем детей. Рина помнит катание на каруселях — вихрь музыки и движения, — помнит сладкий вкус сахарной ваты на языке и ожидание, стоящее за суматохой развлечений, смешанное с тревогой, которую она старательно топит в улыбке, а затем странное и чуждое ощущение, оставшееся от поцелуя мужчины.

По мере того как ребенок внутри рос, Рина стала размышлять, насколько подлинными были их отношения с Сато. Когда пришла боль и начались схватки, она не смогла побороть панику. Ковыляя к телефону, Рина прижимала руку к животу и уговаривала ребенка немного подождать, но тщетно — плавающая внутри нее рыбка была неумолима. Острая как бритва боль охватила все тело, пронзая насквозь, — рыбка-бритва прорывалась наружу.

«Я иду, я иду», — повторяла она. Рина удивлялась, как такое крошечное существо может быть настолько отважным.

Позже, когда они с дочерью оказались дома, Сато приветствовал их возвращение помпезным букетом пышных зимних роз и уехал в офис. Рина и малышка остались вдвоем. Прижимая к себе девочку, Рина смотрела на маленькую головку, помешавшуюся у нее в ладони, на завиток черных волос на макушке, размером не больше ногтя. От прикосновения к нежной, как сахарная пудра, коже у Рины перехватывало дыхание: новорожденная девочка, новая жизнь. «Это ты, — думала Рина. — Мы все время были вместе». Снимок УЗИ, который вручили в больнице, всегда казался ей ненастоящим. Рина не могла представить себе, что создание, ради которого она появилась на свет, сейчас лежащее у нее на руках, можно запечатлеть на фото.

День клонился к вечеру, солнце медленно сползало за горизонт. Волнение, сопровождавшее Рину до рождения дочери, сменилось спокойной уверенностью. Она стояла перед окном и, покачивая на руках сверток, указывала на розовеющее небо. Малышка спала, но Рина, уткнувшись носом в лобик дочери, тихонько рассказывала ей о Токио — о том городе, в котором она родилась, и о том мире, в котором ей предстоит жить. Комната позади них была завалена подарками: плетеная колыбелька и пеленальный столик стоят в углу, белые ползунки и комбинезоны разбросаны по дивану, рядом — большая пачка памперсов. На столе в миске лежит крыжовник, крупные светло-зеленые ягоды лоснятся и готовы треснуть от спелости. Несколько дней Рина потратит на написание ответных благодарственных открыток, но сейчас на всем свете существуют только они вдвоем, она и ее дочь. Два силуэта, вырисовывающиеся на фоне предзакатного города.

Рина поцеловала головку девочки и вдохнула ее запах — запах Сумико. И стала думать обо всем том, что с ними произойдет.

Профессионального сообщества фотографов и выпускавшегося им журнала, некогда известных под названием «Экспозиция», больше нет. Студию, в которой раз в квартал проводили открытые лекции и выставки, вам тоже не удастся отыскать. Да и сама узкая улочка в Гиндза[46], где располагалась редакция, с характерными для этого района домами из легкого желтого кирпича, — здания теснились и напирали друг на друга, незаметно перетекая один в другой, — давно сметена стеклянными постройками, однообразными и скучными.

Каитаро стоял под фонарем на углу улицы, сжимая в пальцах незажженную сигарету. Чиркнув зажигалкой, он прикурил, глубоко затянулся и, выдохнув длинную струю дыма, стал наблюдать за людьми, которые направлялись к укромной двери, расположенной в нише рядом с рамэн-баром[47]. Посетители поднимались по короткой крутой лестнице и исчезали внутри. Рина и Хару уже были там, но Каитаро выжидал, решив проскользнуть в зал в последний момент и устроиться в задних рядах.

В тот вечер он попросил разрешения работать без напарника, но Такеда не позволил. После знакомства на рынке, закончившегося позорным бегством, Накамуру следовало и вовсе отстранить от дела. А его неуклюжее предложение расторгнуть договор с клиентом было встречено шефом с разочарованием и даже некоторым подозрением. Попытка переубедить начальника провалилась окончательно после появления в агентстве нового сотрудника, Хару, чей послужной список удачно проведенных операций рос изо дня в день. И лишь давнее знакомство с Такедой и настойчивость Каитаро, утверждавшего, что он идеально подходит на роль любовника для данного объекта, заставили шефа смягчиться и дать ему второй шанс. Но дальнейшее участие Каитаро в деле, если ему вообще разрешено будет продолжать, зависит от сегодняшнего вечера.

Последние несколько человек вошли в здание, и он последовал за ними. Оживленный разговор и громкие голоса молодых людей эхом отдавались от стен лестничной клетки, заглушая шаги Каитаро.

Он нашел место в последнем ряду и быстро осмотрелся, отыскивая глазами Хару и Рину. Она сидела в дальнем конце комнаты, устроившись там, где ее точно не будет видно со сцены. Наблюдая за ней, Каитаро понял — Рина нервничает. Студия «Экспозиции» не была тем местом, куда она частенько заглядывала и где чувствовала себя свободно, — больше не была. Каитаро смотрел, как Рина опустила на пол сумку и скинула с пятки красный ремешок сандалии, который натер ей кожу.

Первый оратор — ученик фотографа Шумея То-маци, специализировавшегося на морском пейзаже, — приблизился к трибуне. Окинув взглядом аудиторию — фотографов-любителей и профессионалов, он кивнул человеку, сидевшему возле проектора, тот нажал на кнопку. На экране появился слайд. Лекция началась.

Едва прозвучали первые слова, Каитаро откинулся на спинку стула и вдруг понял, как давно он не был на подобных встречах. Как давно не проводил вечера, занимаясь чем-либо помимо работы. Лишь иногда, если удавалось, урывал несколько часов для сна. Ему не нравилось оставаться одному в своей квартире, и все же Каитаро предпочитал одиночество общению с коллегами из агентства. Да и все равно никого из них не заинтересовал бы разговор о том, что обсуждали в этом зале. Слушая оратора, Каитаро чувствовал, как испаряется его усталость. Витавший в воздухе дух свободы, возможность работать самостоятельно — только ты и камера — наполняли Каитаро бодростью и надеждой.

Он посмотрел на Рину. Поначалу она сидела положив ногу на ногу и завернувшись в вязаную шаль, но сейчас скинула ее с плеч и вся подалась вперед, ее взгляд неотступно следовал за указкой оратора, когда он отмечал что-то на слайде и давал пояснения. На губах молодой женщины то и дело появлялась легкая улыбка, словно услышанное вызывало у нее удивление.

Остаток вечера Каитаро старался не смотреть на Рину, хотя ему стоило немалых трудов заставить себя не оборачиваться в ее сторону. Лишь в финале лекции, когда началась серия вопросов и ответов, он позволил себе изредка поглядывать на нее Рина сидела вытянув шею и прислушивалась к ответам, которые давал выступавший. Накамура чувствовал, как она обдумывает каждое услышанное слово: слова собирались где-то там, в районе затылка, где начинался нежный изгиб ее шеи, и возле высоких скул, и в медленной улыбке, трогавшей губы Рины. Эта заразительная улыбка заставляла улыбаться и его. Он отвернулся.

Хару дремал на стуле, уронив подбородок на грудь. Каитаро захотелось подпихнуть его локтем, но коллега сидел слишком далеко. Оставалось надеяться, что он лишь притворялся, будто спит. Это соответствовало бы и его имиджу, и хамоватой натуре. Хару был страшным занудой и тупицей, проводившим все свободное время за игрой в пачинко[48]. Стоило Накамуре взглянуть на него, как в ушах сама собой начинала звучать оглушительная музыка вперемежку со щелканьем серебристых металлических шариков и какофонией писков, издаваемых автоматами, пока сидящие перед ними игроки пытаются поймать удачу за хвост. Хару оказался бы последним, кого Каитаро выбрал бы в напарники, но этот новичок считался проворным и сообразительным, и Такеда настоял на его участии в сегодняшней операции.

Наконец выступавший закончил отвечать на вопросы и поблагодарил слушателей. Вокруг него собралась стайка зрителей, желавших получить автограф. Хару открыл глаза и стал озираться по сторонам, зевая во весь рот. Убедившись, что Рина заметила его, и уловив на ее лице гримасу отвращения, он скривился в нагловатой ухмылке и подмигнул. А когда она накинула шаль, взяла сумку и начала пробираться к выходу, Хару вскочил и тоже рванул к двери, прокладывая себе дорогу локтями. Люди удивленно вскрикивали и с неодобрением смотрели ему вслед. Едва Рина спустилась по ступенькам и вышла на улицу, как этот наглец пронесся мимо, толкнул ее и вышиб сумку из рук. Молодая женщина ахнула, содержимое сумки высыпалось на тротуар, помада и кошелек отлетели в сторону и оказались в луже, оставшейся после недавнего дождя. Рина что-то возмущенно крикнула ему вслед, но Хару даже не обернулся. Он быстро исчез в темноте, оставив ее собирать рассыпавшиеся вещи. Прохожие аккуратно обходили ползающую по тротуару Рину и валяющиеся под ногами предметы.

Каитаро присоединился к ней: опустившись коленом на влажный асфальт, поднял несколько карандашей, откатившихся так далеко, что Рина не заметила их, и книгу в мягкой обложке. Прежде чем отдать ее владелице, он промокнул влажный переплет рукавом куртки.

— Вот, теперь не испачкаетесь.

— Спасибо. — Рина все еще осматривала мостовую, проверяя, не пропустила ли чего впопыхах. — Надо же, какой придурок. Мне даже показалось, он уснул на лекции.

— Именно так. Спал как младенец, — попяи нул Накамура, протягивая Рине руку и помогая подняться.

Она наконец вскинула на него глаза и после короткой паузы сказала:

— Привет. Это ведь вы, не так ли? Нет-нет, я не собираюсь…

— Да, это я, — улыбнулся Каитаро. — Привет.

— Вы увлекаетесь фотографией?

— Да! — на этот раз искренне рассмеялся он. — Но, уверяю, я не охочусь за вами.

— О, нет, я не имела в виду… — Рина запнулась.

— Я знаю, — поспешил Накамура успокоить ее. — На самом деле, раз уж мы встретились, я хотел бы извиниться за свое поведение — там, на рынке.

— О, не стоит, — пожала она плечами. — Все в порядке…

— Просто я понял, что вам не очень-то хотелось идти пить кофе со мной. Меня это несколько смутило.

— Вам трудно принимать отказ? — предложила объяснение Рина.

— Ну да, что-то в этом роде, — согласился Каитаро.

— Вы сверхчувствительный, — улыбаясь, слегка поддела его она.

— Я не очень в этом разбираюсь, — улыбнулся в ответ Каитаро.

— Ав том, что касается знакомства на улицах?

Каитаро расхохотался.

— Я умею разговаривать с людьми. И слушать их.

Она вновь улыбнулась.

— Итак, Рина…

— О, надо же, вы запомнили мое имя. — Ее улыбка сделалась шире.

Каитаро кивнул, по-прежнему не сводя с нее взгляда.

— Итак, вы спешите домой к дочери или у вас найдется время выпить со мной кофе?

Он заметил быстрый взгляд, который Рина бросила на него, вероятно удивленная, что он запомнил и такие подробности. Накамура ждал: молодая женщина посмотрела в дальний конец улицы, затем взглянула на часы у себя на запястье.

— Вам пора домой, — сказал Каитаро, отступая на шаг в сторону.

— Сумико осталась с дедушкой, — наконец произнесла она и, прищурив глаза, уставилась на него. — Вы намерены отвести меня в кафе или снова сбежите?

— Нет, сегодня не сбегу. — Он поправил папку, которую держал под мышкой.

— Это ваши работы? Вы фотограф? — кивнув на папку, спросила Рина.

— Нет… то есть я хочу сказать, здесь просто несколько фотографий. Хотел показать их сегодня вечером, — он махнул рукой в сторону студии, из которой они только что вышли, — но потом передумал.

— А мне покажете?

— Если вы позволите угостить вас кофе.

— Хорошо.

Стоя рядом с ней в свете уличных фонарей, Каитаро подумал, не предложить ли ей руку. Ему хотелось почувствовать ее близость, ощущать прикосновение ее одежды к его, тяжесть руки, которая ляжет на изгиб его локтя. Но еще не время. Он не мог торопить молодую женщину, а видя ожидание, появившееся на лице Рины, и не хотел этого делать. Напротив, Каитаро жестом предложил ей идти вперед, поскольку им приходилось обходить поблескивающие на земле лужи. Так, следуя друг за другом, они направились к огням в конце переулка.

Был поздний вечер. Каитаро различал среди привычного городского шума звон цикад, скрытых в листве деревьев. Он шагал по улицам в самом сердце квартала развлечений — Кабукитё[49], «неспящий город». Кондиционеры, выдыхавшие наружу струи теплого воздуха, и сотни вертикальных неоновых вывесок, отражавшихся в зеркальных панелях небоскребов, наполняли сумерки гнетущим жаром. Минуя один за другим ярко освещенные двери ночных клубов, едва отличимых один от другого, Каитаро старательно отгонял от себя мысль о насмешке, которая сквозила в предложении Сато встретиться в районе Кабуки-те. Он вошел в одно из заведений и, лавируя между столиками, направился к поджидавшему его мужу Рины.

— Сколько еще тебе потребуется времени? — спросил Сато.

Он сидел в одиночестве, баюкая в ладонях банку с охлажденным «Асахи»[50], и дымил сигаретой. Дым оставался висеть в воздухе тяжелыми пластами.

— Такие вещи не делаются второпях. — Накамура опустился на свободный стул.

— Возникли сложности?

— Нет.

— Интересно, что же все-таки произошло на рынке? — усмехнулся Сато. — Такеда ничего толком не рассказывает.

— Это был стратегический ход, — пояснил Каитаро. — Чтобы возбудить интерес объекта, — добавил он фразу, которую не раз слышал от самого Сато.

— Но в конечном итоге вы все же познакомились. И кем ты представился, какую сочинил историю?

— Никакой истории. Просто человек в городе.

— Ну, по крайней мере, ты заставил ее пойти с тобой, — Сато делает большой глоток пива из банки. — И на этом спасибо. — Он постучал пальцем по лежавшему перед ним счету из кафе, куда Накамура пригласил Рину. — Итак, чашка кофе. И что дальше — какой-нибудь идиотский чизкейк? — Сато расхохотался.

— Ты встречаешься с кем-нибудь? — спросил Каитаро невозмутимым тоном. — Не говори, что у тебя нет подружки.

Глаза Сато сузились:

— А тебе какое дело?

— И она, конечно же, именно та самая одна-единственная? Ты ведь обдумал, куда двигаться дальше, верно?

Сато откинулся на спинку стула, глотнул из банки и молча, оценивающим взглядом уставился на Каитаро. А затем понимающе хмыкнул, как человек, которому удалось решить непростую задачку.

— О нет, ты же не хочешь сказать, что Рина отказала тебе? — визгливым фальцетом воскликнул он. — Я-то думал, ты бьешь без промаха, самый меткий стрелок Токио! — Теперь Сато просто сотрясался от смеха, расплескивая пиво.

Каитаро сидел не шелохнувшись, чувствуя, как лежащие на коленях руки сами собой сжимаются в кулаки, а кровь начинает бешено стучать в висках.

— В чем проблема, приятель? — Сато вновь отхлебнул пива. — Парочка поцелуев, Накамура! Если это все, на что ты способен. А твой напарник щелкнет парочку снимков.

— Я предпочитаю сам делать снимки, — пробормотал Каитаро.

— Ну, как тебе больше нравится, — пожал плечами Сато.

Одна из работающих в заведении девушек приметила мужчин и направилась прямиком к их столику.

Весь ее наряд состоял из коротенькой черной юбочки и безрукавки, на голове была надета блестящая шапочка с кошачьими ушами а-ля Мишель Пфайффер[51]. Сато без колебаний притянул ее и усадил себе на колени. Девушка-кошка с довольным урчанием запустила пальцы ему в волосы.

— Учти, Накамура, мне нужен результат! Ну и просто в качестве совета: ей не требуются долгие ухаживания. — Сато захихикал и поспешно добавил, словно утешая собеседника: — Да не волнуйся, тебе не придется ее трахать. Компрометирующее фото — и дело в шляпе.

Девушка уютно, совсем как кошка, устроилась на коленях Сато и принялась пощипывать ему мочку уха. Он жадно стиснул ее руками за талию. Затем снова взглянул на Каитаро. В его глазах вдруг мелькнуло хитрое выражение:

— Ты ведь не влюбился в нее, нет?

— Мне потребуется два месяца, — бросил Накамура. Он поднялся со стула, небрежно кивнул и стал пробираться к выходу. Лавируя между столиками, Каитаро слышал хохот Сато, который несся ему в спину. Протиснувшись сквозь толпу у стойки, он наконец выбрался из бара. Оказавшись на улице, Каитаро полной грудью вдохнул тяжелый воздух ночи и прислонился к стене здания. Бетонная стена была твердой и холодной.

«Это работа, — сказал он себе. — Просто работа».

Каитаро оторвался от стены и зашагал по улицам неспящего города.

Случается, в нашей жизни происходят вещи — порой совсем неприметные, — которые наносят сокрушительный удар, как если бы нас внезапно ударили кулаком в живот. Последствия их могут длиться месяцами, иногда годами. Рина просыпалась, медленно возвращаясь к реальности. Все еще в безопасном коконе утренней полудремы, она позволила мыслям о Каитаро проникнуть в сознание. Воспоминания об их последней встрече наплывали одно на другое. Она видела, как сияли его глаза, когда он смотрел на нее. И чувствовала, как ее саму окутывает мягкое тепло. Даже в воспоминании это ощущение оставалось живым и терпким: тепло твоего собственного желания, рожденное желанием другого.

Рина заворочалась на сбитых простынях и повернулась на бок. Муж спал рядом. Прижавшись лицом к подушке, она ощутила исходящий от наволочки запах табака, чая и пота, но под этой волной запахов сохранился еще один, едва уловимый, принадлежащий самому Сато — аромат его кожи после душа. Рина придвинулась ближе и положила голову на плечо мужа. Она коснулась ладонью его живота, скользнула ниже, к шортам, и принялась лениво играть с его членом, чувствуя, как плоть отзывается на ее прикосновение. Муж зашевелился, просыпаясь. Губы Рины тронула улыбка, и именно в этот момент рука Сато накрыла ее руку и прекратила движение. Рина замерла. Она лежала несколько секунд, затаив дыхание. Внутри разгоралось пламя стыда. В конце концов муж сбросил ее руку и, выбравшись из кровати, начал одеваться. Рина следила за ним, вопросительно приподняв бровь. Но Сато, даже не повернувшись в ее сторону, молча вышел из спальни.

Позже, стоя посреди гостиной, она рассеянно следила за колышущимися на полу тенями и прислушивалась к звукам в пустой квартире. Сато ушел на работу, Сумико — в школу. В доме не осталось никого. И ничего. Только ощущение прохладных мраморных плит под босыми ступнями и непроницаемая тишина стен. Она подошла к дверям спальни» прислонилась к белому деревянному косяку и стала издали смотреть в окно, за которым раскинулся Эбису. Сегодня голубоватые стекла, похожие на куски льда, не казались Рине холодными, нет — за ними открывался вид на другой город, на новый мир.

Он предложил встретиться в природном заповеднике, одном из старейших и красивейших парков города. Рина колебалась, но ей очень хотелось пойти. Что же, решение было за ней. Оторвавшись от косяка, она прошла в глубь спальни, оглядывая ее: строгая светло-коричневая мебель, серовато-коричневые стены — нейтральные тона, которые она выбирала, обставляя квартиру накануне свадьбы. Возле окна в керамическом горшке стоял фикус. Когда утренние солнечные лучи добрались до растения, его сочные листья вспыхнули особенно ярко, окрасив стену напротив зеленоватыми отблесками. Рябь, составленная из тени и света, бежала по обоям. Казалось, она мерцает, ускоряя темп, словно сам мир пришел в движение.

Рина заметила его сразу, как только вышла из вагона на станции Мэгуро. И он как будто тоже понял, что она тут. Прежде чем Рина двинулась ему навстречу, Каитаро уже расплылся в улыбке. Он приветствовал ее кивком, сложил газету, которую держал в руке, и сунул под мышку. Его глаза сияли таким теплом и светом, что Рина не выдержала и заулыбалась в ответ.

— Прошу прощения, я опоздала, — машинально начала она с извинений.

— Нет-нет, это я приехал рано, — возразил он. Рине были приятны его подчеркнутая честность и точность.

Вход в заповедник находился через дорогу от станции метро. Возле ворот располагалась билетная касса с небольшим электронным табло, на черном прямоугольнике горела цифра «295».

— Нам надо поторопиться, — сказал Каитаро, окидывая взглядом проезжую часть. Они подошли к краю тротуара, Каитаро остановился на полшага позади, Рина чувствовала исходившее от него тепло. Близость Каитаро волновала ее, хотя он не прикасался к ней, просто прикрывал своим телом, чтобы ее случайно не толкнули другие пешеходы.

Прямо перед ними, за оградой парка, поднималась зеленая стена — древний лес, состоящий из дзельквы[52] и кизиловых деревьев, тщательно оберегаемый живой островок в центре мегаполиса. Когда Рина и Каитаро встали в очередь за билетами, цифра на табло изменилась на «296». Рина чувствовала, каку нее убыстряется пульс. В парке одновременно могут находиться только триста человек, значит, они едва-едва успевают попасть внутрь. Рина выросла в Мэгуро и не раз бывала в заповеднике, но сегодня ей отчаянно хотелось, чтобы их пустили в парк. Каитаро улыбнулся и уверенно кивнул, однако выглядел он напряженным, то и дело посматривая на очередь позади них. Интересно, размышляла Рина, он опасается встретить в толпе кого-нибудь из знакомых? Эта забота о ее репутации так трогательна, хотя, возможно, ему, как и Рине, просто очень хочется попасть в парк, где они смогут побыть вдвоем. Перед ними оставалась только одна пара. Рина заставила себя успокоиться и перевести дух. И все же, как только служащий открыл ворота, торопливо шагнула вперед. Смущенная собственным рвением, она покосилась на Каитаро. Они приблизились к стойке регистрации, на табло зажглась цифра «298». Каитаро взглянул на Рину и победоносно улыбнулся — напряжение сменилось радостью и волнением от предстоящей прогулки.

Они молча шли в прохладной тени деревьев.

Рина смотрела, как пятна света играют на кожаной куртке Каитаро, смягчая резкие линии и складки. Тропинка делала поворот. Они остановились, пропуская бегуна трусцой и молодую маму, катившую коляску с ребенком. Как только вход в парк остался позади, Каитаро заметно расслабился, теперь все его внимание вновь было обращено к Рине, и ей стало труднее наблюдать за своим спутником. Она отвернулась, окинула взглядом гигантскую ель и мельком уловила свое отражение в искусственном прудике у ее подножия.

— Так вы выросли в этом районе? — спросил Каитаро. Рина кивнула.

— Да, как раз выше по холму, в Мэгуро. Собственно, мой отец все еще живет там.

— Наверное, мне следовало пригласить вас в какое-нибудь другое место? В этом районе все для вас… слишком знакомо?

— Нет, — качнула головой Рина и улыбнулась. Она сделала паузу, чтобы охватить взглядом обилие зелени вокруг них и сладкий аромат поздней весны. — Здесь прекрасно. Отличный выбор. — Рина посмотрела на Каитаро, одетого в кожаную куртку и темно-синие джинсы — наряд столичного щеголя. — Вы не очень-то любите природу? Настоящий городской парень, — поддразнила она Каитаро, заметив печальную мину, появившуюся у него на лице. Рина рассмеялась и начала подниматься вверх по тропинке. Каитаро чуть замешкался, но затем быстро нагнал молодую женщину и коснулся ее плеча, заставив остановиться. Она обернулась, пораженная его внезапным порывом.

— На самом деле я не из города, — сказал он.

— Вот как?

— Я вырос на Хоккайдо, — произнес он каким-то плоским тоном и замолчал, ожидая ее реакции. — В маленькой рыбацкой деревушке, к югу от Саппоро.

Рина стояла неподвижно, налетевший ветер играл краем ее кружевного воротника, приподнимая его и слегка царапая шею.

— Я работал на фабрике по выращиванию водорослей, — добавил Каитаро. — Мой отец занимался рыболовством.

— Значит, вы не уроженец Токио?

— Нет.

— Кто же вы, Каитаро? — улыбнулась Рина, — Модная кожаная куртка, городской лоск…

— Подделка.

— Понятно, — медленно произнесла Рина. — А на самом деле? — Несколько мгновений она пристально смотрела ему в глаза. — Фотограф?

Пораженный Каитаро рассмеялся:

— Да. Ну, то есть это не моя работа. Зарабатываю на жизнь я другим. Но хотел бы заниматься именно этим.

— Ух ты! — выдохнула Рина и, развернувшись, вновь начала подниматься по дорожке.

Ей понравилось, как горели глаза Каитаро, когда он говорил о своей мечте. Все еще улыбаясь, она ускорила шаг, затем сошла с основной тропы и двинулась по боковой тропинке вглубь лесного массива. Каитаро следовал за ней, держась на некотором отдалении, словно боялся не угадать, как Рина поведет себя в следующий момент. Когда же она обернулась и с улыбкой подбодрила его: «Ну же, не отставайте!», он тоже радостно заулыбался и пустился догонять ее.

Позже они сидели в небольшом кафе на берегу пруда. Легкий ветерок рябил воду, солнечные блики играли на поверхности, по которой скользили к прибрежным камышам бурые утки, там птицы шумно плескались и ныряли в поисках пищи. Рина чувствовала, как солнце приятно припекает спину, видела свою длинную тень, лежащую на траве. Она тихо вздохнула и прикрыла глаза. На душе было спокойно, такого покоя Рина не ощущала уже очень давно. Кафе было крошечным, скорее, киоск с несколькими столиками, расставленными вдоль воды. Когда они вышли к пруду, то прямиком направились к этой «стекляшке». Рот Рины наполнился слюной: на витрине красовался малиновый чизкейк. Устремленные на нее глаза Каитаро блестели.

— А не съесть ли нам по кусочку? — нерешительно пробормотал он. Рину насмешила его робость, она улыбнулась уголком рта. — Нет, я не хочу принуждать вас, если чизкейк — это лишь моя слабость… — добавил он.

— Я тоже люблю чизкейк, — сказала она, поворачиваясь к нему.

«Лицо Каитаро просияло. Он заказал две порции.

Когда тарелки опустели и их отставили в сторону, на стол легла черная папка Рины. Конечно, глупо было приносить с собой фотографии — давнишние работы, — и все же Рина захватила их, чтобы показать Каитаро. Сейчас он держал в руке одну из них. Рина видела: он внимательно рассматривает снимок, оценивая, как схвачены отдельные элементы пейзажа, анализирует угол падения солнечных лучей, пронизывающих воду. Это была ее любимая фотография. Последняя из тех, что участвовала в выставке незадолго до того, как Рина навсегда оставила работу фотографа. Тираж был небольшим, всего пять экземпляров большого выставочного формата. Все они были распроданы. У Рины остался только этот маленький снимок.

Фотография была сделана зимним днем во время поездки в Симоду. Вскоре после замужества Рина тайком удрала туда на один день. Она поймала на станции такси, подъехала к дому и спустилась по каменистому берегу на пляж. Скинув туфли, дошла по замершему песку до самой кромки воды. Она смотрела на набегающие волны, холодные и тягучие, катившиеся под низко висящим грозовым небом. И в тот момент, когда волна развернулась и начала оседать, Рина нажала кнопку затвора, схватив короткий луч света, пронзивший облака и ударивший в серую гладь воды. Именно тогда, стоя на пустынном пляже и всматриваясь в пейзаж через объектив камеры, оценивая игру света и любуясь силой природы, она впервые почувствовала движение младенца у себя в утробе: Сумико вплыла в монохромную картинку, словно маленькая серебристая рыбка.

Надежды и мечты Рины, все, чего она хотела достичь, и все, от чего ей пришлось отказаться, было собрано в этой фотографии. Она помнила, как печатала снимок: темнота проявочной, сильный запах щелочи и эксперименты с ретушью — даже сейчас Рина мысленно видела, как ее руки порхают от проектора к листу фотобумаги, создавая идеальное соотношение света и тени. Нет, конечно, она не ждала, что Каитаро в полной мере сумеет уловить ее настроение, но Рине нравилось, как внимательно он погружается в изображение, как тщательно отслеживает композицию. И как бережно обращается с фотографией: прежде чем положить ее на стол, Каитаро аккуратно смахнул крошки, — а заметив, что он держит фотографию за самый край, чтобы не замаслить бумагу, она невольно улыбнулась. И, возможно, он все же кое-что понял: его взгляд задержался именно над тем участком снимка, над которым Рина корпела особенно тщательно, настраивая фокус, чтобы передать фактуру волн.

— Это была последняя фотография, после вы уже не работали? — сказал Каитаро.

Его реплика прозвучала скорее как утверждение, чем как вопрос, но Рина все равно кивнула в ответ:

— Я закончила серию о Симоде, приняла участие в нескольких выставках, а затем…

— Решили сосредоточиться на семье, — закончил он.

Рина молчала, прикусила губу. Но его слова не вызвали у нее раздражения. В них не было ни капли осуждения, лишь простая констатация факта.

— Вы никогда не думали сделать серию работ с Сумико? — спросил он.

Она заулыбалась:

— Думала. Если мы уходим с ней в лес, который растет на склоне холма над нашим домом в Симоде, или спускаемся на пляж к заливу, я иногда замечаю, как солнце освещает ее лицо, или как свет скользит по ее волосам, или удачные ракурсы, когда она оборачивается ко мне и смеется. Но… я не знаю, как соединить разрозненные снимки… Не могу представить новую серию, я иссякла, ни одной идеи не приходит в голову. — Рина смотрела на свои руки, лежащие на коленях, машинально сплетая и расплетая пальцы. Затем почувствовала, что Каитаро подался вперед, и вскинула на него глаза.

— Рина, вы можете сделать все что угодно, — сказал он. — Все, что только захочется. — Заявление было масштабным и банальным одновременно, но в голосе Каитаро звучала такая уверенность, что Рине захотелось поверить ему. Его поддержка придала ей силы и зажгла внутри слабый огонек надежды.

— Возможно… — негромко произнесла она.

Придвинув к себе папку, Рина захлопнула ее и убрала в сумку.

— А что насчет вас? Вам доводилось снимать тех, кого вы любите?

Каитаро поморщился.

Рина рассмеялась, радуясь возможности переключить разговор на него.

— Нет, — тихо ответил он.

— Неужели? Совсем-совсем никого?

Каитаро покачал головой и снова поморщился, затем с решительным видом уставился на Рину.

— Вы хотите сказать, в целом мире нет ни единого человека…

— Разве что мой дядя, — перебил он ее.

— Дядя?

— Он учил меня фотографии, — сказал Каитаро, отводя взгляд и потирая шею и затылок. — Снимки, которые я вам показывал, были сделаны, когда мы с дядей работали вместе.

Рина молчала некоторое время, наблюдая за ним. Она вспомнила тот первый вечер в кафе, куда они пошли после лекции в Гицдзе. Каитаро рассказывал ей о наставнике, фотографе, но Рина тогда не поняла, что этот человек — его родственник. Вспомнила она и сами фотографии: солнце, встающее над рисовым полем, золотистые лучи окутывают прозрачные стебли растений, гигантская промышленная теплица, полная цветущих хризантем, одинокая стрекоза с прозрачными, как целлофан, крыльями висит над самой землей.

— Просто эскизы для открыток, — пояснил Каитаро.

Но Рина никогда не видел подобных открыток. Она решила, что это опыты с ландшафтной фотографией из той поездки на север страны, о которой он тоже много рассказывал. Рина завидовала и ему, и наставнику — работа давала им возможность путешествовать. В тот момент она не осознавала, что Каитаро показывает ей снимки своих родных мест и что ни на одной из его фотографий нет людей.

— А когда они были сделаны?

— Незадолго до моего отъезда в Токио.

— И с тех пор вы не виделись с дядей?

Рина ждала, наблюдая, как Каитаро неуверенно посматривает куда-то в сторону, и не желая слишком давить на него.

— С тех пор я не был дома, — наконец произнес он. — Думаю, дядя тоже. Он не был там желанным гостем.

Рина поймала себя на том, что хмурится, и быстро разгладила лоб. Каитаро уперся взглядом в серую, испещренную пятнами сырости поверхность стола, его правое веко слегка подергивалось. Поначалу Рина думала, что Каитаро просто стесняется того, что он родом из глухой деревни. Рина и сама хорошо знала, что такое неуверенность, и понимала его чувства. Но теперь стало понятно, что за его сдержанностью стоит какая-то гораздо более серьезная причина и что оба они сейчас забрели на зыбкую почву. Она молчала, надеясь, что он сам продолжит говорить.

— Мой отец вечно поучал его, — добавил Каитаро. — Он вообще любил читать нотации.

— Да, я тоже знаю таких людей, — мягко сказала Рина, когда спутник поднял на нее глаза. — Так значит, ваш дядя обучал вас фотографии? Сколько вам тогда было?

— Я был школьником, — ответил Каитаро. Едва заметная улыбка тронула его губы.

Рина перевела дух: она задала правильный вопрос. По крайней мере, эти воспоминания оказались для Каитаро приятными.

— Дядя много путешествовал. В душе он был одиночкой, но, оказываясь в наших краях, брал меня с собой. Я начинал как его помощник: содержал в порядке фотокамеры, заряжал пленку, убирал проявочные, которые мы арендовали во время путешествия, промывал готовые снимки. — Он сделал паузу. — Нет, конечно, вначале всякое случалось. К примеру, я использовал закрепитель вместо проявителя и смыл всю пленку.

Рина прыснула от смеха.

— Да, все мы через это проходили, — вытирая выступившие на глазах слезы, сказала она.

Каитаро кивнул и тоже расхохотался.

— Но со временем мне было позволено взять в руки камеру. А потом все, что оставалось дяде, — попытаться отобрать ее у меня. — Он вновь рассмеялся. Рине нравилось, с каким удовольствием Каитаро вспоминает начало своего знакомства с фотографией. — Это не было моей постоянной работой, но в тех случаях, когда дяде удавалось договориться с заказчиком об оплате для нас обоих, он брал меня с собой и учил всему, что знал сам.

— И какие заказы вы делали вдвоем с дядей?

Каитаро развел руками:

— Не высокое искусство, это уж точно. Иногда мы устраивали временные будки-фотоателье на железнодорожных станциях. Иногда бывали проекты и посерьезнее: местный праздник в небольшом городке, выпускной вечер в школе. Но в основном имели дело с брачными агентствами, которым требовались выигрышный портрет клиента либо рекламная фотография — крутой парень и его девушка с дешевой сигаретой в зубах.

— Кожаная куртка и мотоцикл? — со смехом добавила Рина. Каитаро кивнул. — А у вас был мотоцикл?

— Был. Потребовалось несколько лет, чтобы накопить, но я купил и мотоцикл, и собственную фотокамеру. Эти дурачки-панки в коже и заклепках приносили кое-какой доход, а мне нужны были деньги.

— Деньги — полезная штука, — согласилась Рина.

— Да, это так, — сказал Каитаро. Их глаза встретились, оба смотрели друг на друга с пониманием.

— Похоже, ваш дядя хороший человек, — помолчав, сказала она.

Каитаро снова уставился на крышку стола. Рина затаила дыхание, чувствуя, что они добрались до той части истории, воспоминаний о которой он старательно избегал. Она гадала, сумеет ли Каитаро настолько довериться ей, чтобы продолжить. Он положил руки на стол и стал машинально разминать костяшки пальцев. В его глазах было столько напряжения и тревоги, что Рине захотелось накрыть его руки своими и попытаться хоть немного успокоить. Но Каитаро уронил руки на колени и уставился куда-то в сторону. Казалось, он должен принять какое-то чрезвычайно важное решение. Ей оставалось только ждать.

— Я как раз окончил школу, когда дядя снова по — явился в наших краях, — заговорил Каитаро слегка осипшим голосом. — С тех пор болтался без дела, мне никак не удавалось получить место на рыболовецком траулере. — Каитаро снова запнулся. Рина чувствовала, что он все еще настороженно относится к ней. — Отцу никогда не нравился мой дядя, он терпел его только ради мамы, но относился с пренебрежением. Называл дядю бродягой. У него действительно не было постоянного дома. Дядя мог путешествовать месяцами, а потом вдруг объявлялся у нас, одетый с иголочки, в дорогой куртке или модном костюме. И всякий раз отец неизменно говорил, что выручить немного лишних денег с помощью хобби — дело неплохое, но превратить его в способ зарабатывания на жизнь — никуда не годится. В тот год я тоже хотел отправиться с дядей в путешествие, но отец не позволил. А когда дядя попытался уговорить отца, тот просто вышвырнул его из дома. Он был хорошим человеком, мой дядя, но помочь мне справиться с отцом не мог. Дядя уехал на западное побережье, не сказав, куда именно направляется.

Еще некоторое время я продолжал ходить по окрестностям с камерой, делал снимки, надеясь продать их. Мама пыталась защищать меня от нападок отца, но с каждым днем он становился все нетерпимее. Иногда, только подходя к дому, я уже с улицы слышал его вопли. Никогда не забуду, как однажды открыл дверь, а отец стоял передо мной — весь в ссадинах, с кровоподтеками, воняющий керосином, на котором работал мотор его рыбачьей лодки. Он хотел, чтобы я был таким же, как он. Он думал, что я похож на него. — Каитаро бросил тревожный взгляд на Рину. Но она молчала, внимательно слушая его рассказ. — Я пытался найти подходящую работу, но все было не то, а потом…

— Дело дошло до критической точки, — закончила Рина.

Каитаро кивнул, по-прежнему глядя в сторону.

— Отцу удалось договориться, что меня возьмут учеником на рыболовный траулер. Это было выгодное предложение, но мне оно не нравилось. Когда я пришел вечером домой, отец поджидал меня. Его приятели в порту сказали, что я отказался от предложенной работы. Было довольно поздно, в доме стояла тишина, я решил, что родители легли спать. Но отец караулил меня на кухне. Я держал камеру в руке и хотел положить на стол, но он вырвал ее у меня. Прибежавшая из спальни мама потянулась, чтобы утихомирить отца, а он развернулся и с размаху ударил ее. Очень сильно. Помню, мама пошатнулась и упала.

Рина с трудом проглотила застрявший в горле ком. Ни разу в жизни ей не доводилось быть свидетелем подобной жестокости. Она чувствовала, как поднявшаяся внутри волна гнева затопляет ее.

— А я ничего не сделал, — глухим голосом произнес Каитаро. — В большинстве случаев до такого не доходило. Когда он впадал в бешенство, мы с мамой старались не попадаться ему на глаза, пока эмоции не утихнут. Но в тот вечер он по-настоящему ударил ее. Знаете, это ведь не так-то просто — вышибить дух из человека, требуется приложить усилия.

— В случившемся нет вашей вины, Кай, — сказала Рина.

— Нет, есть, — он качнул головой. — Я хотел держаться подальше от дома, с каждым днем возвращался все позже, а в результате это только усугубило ситуацию. И в тот вечер я не пришел маме на помощь, но стоял и ждал, когда отец набросится на меня. Я видел, что он закипает. Рядом с ним на подоконнике был горшок для мисо[53] — слишком старый, чтобы готовить в нем пишу, мама использовала его для выращивания рассады. Им-то отец и запустил в меня, горшок просвистел возле уха, ударился об стену и взорвался фонтаном земли и керамических осколков. И тут мама начала приходить в себя, это отвлекло отца. Она приподнялась на полу. Одна щека у нее сильно опухла, а на виске была кровь. Она крикнула, чтобы я уходил. — Каитаро замолчал и несколько мгновений смотрел на Рину, словно хотел подчеркнуть важность момента. — Мама велела мне уйти, так я и сделал. Я отдал им мою камеру — она стала чем-то вроде арендной платы за крышу над головой. Затем продал мотоцикл, сел на паром и пересек Цугару[54]. С тех пор я не был дома. — Каитаро бросил на Рину быстрый взгляд. Она поняла: он сожалеет, что слишком много рассказал о себе и что сделал это слишком рано. Думает, что ему вообще следовало молчать.

— Вы решили жить самостоятельно. В этом нет ничего плохого. — Рина наклонилась через стол, глядя на красивого молодого мужчину напротив. В нем было столько самообладания и столько стремления к жизни.

— Вы не такой, как ваш отец, — с нажимом сказала она. — Вы совсем другой.

— Надеюсь, Рина, очень надеюсь, — прошептал он.

— Именно так, Кай, — глаза Каитаро потеплели, когда она произнесла его имя. — Я знаю это.

Рука молодой женщины скользнула через стол и накрыла его руку. Прикосновение заставило Каитаро на миг задержать дыхание. Оба опустили глаза и взглянули на свои руки, лежащие на столе. Рина чувствовала тепло его кожи, когда их пальцы переплелись.

— И больше вы не виделись с родителями?

Каитаро качнул головой.

— Я тоже ушла бы. Если бы могла.

Он крепче сжал ее ладонь и притянул к себе. Теперь они оказались совсем близко, но близость взаимопонимания была еще больше. Рина не сомневалась, он понял, что она имела в виду. Каитаро произнес ее имя — от одного тембра его голоса замирало сердце, а по спине бежали мурашки.

— Рина, когда я вас снова увижу?

— На что это похоже? — спросила Рина.

— Что именно?

— Следить за людьми.

— Тоже хочешь попробовать? — Каитаро отхлебнул кофе, наблюдая за Риной поверх края чашки. Он сказал, что работает частным детективом.

И это было достаточно близко к истине. Настолько близко, насколько он осмелился приблизиться к ней.

— Вряд ли это очень сложно, — заявила она.

Каитаро расплылся в улыбке. Частный детектив — такая профессия казалась Рине захватывающей. Она и сама обожала наблюдать за людьми. Ей подумалось, что, наверное, оба они склонны подглядывать за окружающими оттого, что фотографы в душе.

— Я покажу тебе, как это делается, — пообещал Каитаро, соскальзывая с высокого барного стула. Пока Рина надевала пальто, он взял счет, заглянул в колонку цифр и положил несколько банкнот на стойку.

— Ты разве не дождешься сдачи? — спросила Рина, как всегда бережливая в мелких тратах. Вопрос заставил ее спутника усмехнуться. Когда Рина прошла мимо него к выходу, он на короткий миг — увы, слишком короткий — уловил свежий запах ее волос.

Накамура нагнал Рину у самого выхода, и они вместе ступили на залитую солнцем улицу. Стеклянная дверь кафе мягко закрылась за ними.

— Итак, кого мы выберем? — спросил он.

Вон того напыщенного пижона в фетровой шляпе.

Каитаро расхохотался:

— Чересчур просто. Да и сомневаюсь, что он намерен заняться чем-нибудь интересным.

— Тогда сам выбирай.

— Ладно. Вон та женщина в коричневом пальто.

— Ты заговариваешь с ними? Ну, с теми, за кем следишь?

— Случается иногда. Бывает, что нужно выудить какую-нибудь информацию или просто оценить, что за человек перед тобой.

— И ты сможешь продемонстрировать свое искусство?

Каитаро все еще с улыбкой наблюдал за Риной.

— Кто первый заговорит с ней, тот выиграл, — прошептала она и двинулась следом за женщиной.

Он, выждав немного, отправился вдогонку и присоединился к Рине на углу улицы. Она выглядела такой увлеченной и такой счастливой — ему жаль было останавливать ее.

— Сбавь ход, — подсказал он. — Ты слишком сблизилась с объектом.

— Отстань! — прошипела Рина. — Мы не напарники.

Но он продолжал наставлять ее, шагая рядом:

— Ты должна подождать, пока она зайдет в магазин или на рынок, и там вовлечь ее в разговор. Например, спросить, где можно купить хорошие фрукты.

— Или чизкейк? — хмыкнула Рина.

Каитаро замялся.

— Ну да, что-то в этом роде, — буркнул он, косясь в сторону.

Рина ускорила шаг, снова отрываясь от него.

А он снова уловил запах ее волос. Каитаро стиснул зубы. Это начинало сводить его с ума — они никогда не оставались вдвоем, и он ни разу не смог прикоснуться к Рине так, как ему хотелось. С каждой новой встречей напряжение росло и становилось просто невыносимым.

— Давай проверим, как долго мы сумеем наблюдать за ней, не выдав себя, — прошептала Рина. В ее глазах плясал озорной огонек, когда она поглядывала на Каитаро.

Они шли бок о бок, иногда принимаясь хихикать, как дети, и постепенно переместились в недавно построенную часть Гиндзы. Женщина заглянула в торговый центр, но, не поднимаясь на верхние этажи, быстро покинула магазин. Каитаро дернул Рину за рукав, заставив отвернуться к витрине, — оба сделали вид, что рассматривают выставленные там духи. Когда женщина задержалась на перекрестке, решая, в какую сторону идти, Каитаро притормозил возле рекламной стойки и прихватил пару бесплатных газет. Его движения были отточенными и ловкими, он изо всех сил старался продемонстрировать Рине, насколько хорошо умеет делать свою работу.

— Хочу поговорить с ней, — шепнула Рина, когда они в очередной раз обменялись заговорщицкими взглядами.

— Сегодня мы не планируем сближение с объектом, — попытался возразить Каитаро.

— А я планирую!

Она сорвалась с места и побежала нагонять женщину. Каитаро припустил за ней. Рина завизжала, когда он сгреб ее в охапку и увлек в боковую аллею. Наверное, женщина, за которой они так долго шли по пятам, страшно удивилась, когда обернулась на шум и никого не обнаружила — от ее преследователей осталось лишь эхо удаляющегося смеха да мелькнула у поворота аллеи пола светлого пальто Рины.

А затем они остались одни. Каитаро и Рина стояли под деревьями, оба слегка запыхались от быстрого бега. В тени густых ветвей оказалось зябко, а под ногами — сыро. Каитаро было все равно. Он думал, что и Рине тоже. Она смотрела на него потемневшими глазами. Каитаро поднял руку и осторожно провел кончиками пальцев по ее щеке. Рина подалась вперед, он крепко обнял ее и притянул к себе. Губы Рины открылись навстречу его губам. Каитаро склонился к ней, зарываясь пальцами в волосы Рины, вдыхая ее аромат и растворяясь в нем. Рина тихонько застонала, растворяясь в его поцелуе.

Каитаро ласково взял ее лицо в ладони, словно хотел заслонить от всего мира. Для любого прохожего на улице Рина была просто молодой женщиной, одной из многих, но для него она была Риной). Он знал ее! И от одной мысли об этом сердце подпрыгнуло в груди и Каитаро затопило теплой волной счастья. Он обнял Рину еще крепче, наслаждаясь вкусом их первого поцелуя, который длился целую вечность. Каитаро готов был целовать и целовать ее, не в силах остановиться. Мир перестал существовать. Ни переулка, ни города, ни деревьев над головой, ни сырой травы под ногами — во всем мире не осталось ничего и никого, кроме них двоих. В конце концов Каитаро заставил себя оторваться от губ Рины и немного отстранился. Голова у него все еще кружилась. Рина подняла на него глаза, слабая улыбка коснулась ее губ, она вздохнула и вновь приблизилась к нему.

— Следуй за мной. — прошептала она.

Рина шла не оглядываясь. Пройдя сотню ярдов, остановилась перед витриной магазина, чтобы посмотреть на отражение в стекле. Его нигде не было видно, но она знала — он рядом. Рина взглянула на собственное отражение. «Так выглядит счастье», — подумала она. Рина очень хорошо помнила, как оно выглядит.

Она зашла в магазин и попросила разрешения воспользоваться дамской комнатой. Идя по коридору, приметила запасной выход и, проскользнув в заднюю дверь, оказалась в небольшом проулке. Гиндза полна широких сверкающих улиц и узеньких извилистых улочек, изобилующих мелкими лавочками и ресторанчиками. «Кюбэй», любимый ресторан Рины, находился как раз неподалеку. Она замедляла шаг, чтобы обойти гуляющие пары, а затем снова быстро шагала к рыбному рынку и расположенным возле него закусочным. Туристы неторопливо двигались по тротуарам, глазея по сторонам. Рина прямо на ходу стянула с себя легкое двустороннее пальто, вывернула наизнанку и вновь накинула на плечи. Теперь на ней было черно-красное пальто на бежевой подкладке. Она вернулась на центральную улицу и нырнула в другой магазин, успев приметить уголком глаза мелькнувший позади светло-коричневый плащ Каитаро. «Неаккуратно работает», — с улыбкой подумала она, увлекая его за собой в конец улицы. Рина проворно лавировала среди праздно шатающихся туристов, не обращая внимания на их удивленные взгляды. Она влетела в универмаг «Мапуя» на такой скорости, что стоящий на входе служащий в белых перчатках едва успел распахнуть перед ней дверь, и устремилась на верхний этаж магазина, слегка замедлив шаг возле стоек с юката[55] — одеждой, предназначенной для стильных домохозяек и гостей Токио, ищущих колоритный японский наряд для подарка. Молодая женщина пересекла зал и поднялась по лестнице, ведущей на крышу. Здесь она остановилась и окинула взглядом раскинувшийся внизу город. У нее перехватило дыхание. Рина улыбнулась, машинально теребя висящую на шее нитку жемчуга.

Она подошла к хокора[56], расположенному в центре крыши, опустила монетку в деревянный ящик, глубоко поклонилась и дважды хлопнула в ладоши.

Звук от хлопка еще не успел стихнуть, а Рина уже устремилась к другому выходу, в дальнем конце крыши, снова вывернула пальто светлой стороной наружу и молнией понеслась вниз по лестнице. Сделала круг по третьему этажу, поднялась на четвертый, промчалась через отдел игрушек, села в лифт и поехала на первый. Рина вышла из лифта как раз в тот момент, когда в дверях магазина появился Каитаро. Он направился к ней, улыбаясь и старательно обходя снующих по залу покупателей. Возбужденная погоней, счастливая и разочарованная одновременно, Рина расхохоталась, наблюдая за ним, и тоже устремилась навстречу. Они сошлись в центре зала возле кондитерского прилавка.

— Как всегда, рядом с едой, — пошутил Каитаро.

— Как ты меня выследил? — удивилась Рина. — Я двигалась очень быстро и два раза переодевалась!

— Ты действовала блестяще, — похвалил Каитаро. Как настоящий шпион. — Он покосился по сторонам и, взяв ее руку, прижался губами к разгоряченной ладони. — Я тебя едва не упустил.

— Не преувеличивай, — насупилась Рина.

— Нет-нет, правда. Был момент на крыше, когда я действительно потерял тебя из вида.

Рина, довольная собой, рассмеялась и легонько ущипнула его за локоть, затем придвинулась поближе — так близко, насколько это было возможно в людном месте, — чувствуя жаркое дыхание Каитаро на своих волосах. А еще через миг отступила, понимая, что они привлекают внимание, и повернулась к витрине кондитерского отдела.

— Кай, ты только взгляни, какая красота! А не взять ли нам что-нибудь? — Рина изучала пирожные, разложенные с замысловатым изяществом. Ее взгляд упал на десерт, показавшийся наиболее соблазнительным. — Вот, шоколадный баноффи![57]

Рина видела, что Каитаро шел вдоль витрины следом за ней, и заметила, как он пару раз оглядывался через плечо, словно желая убедиться, что поблизости нет знакомых. Когда же Каитаро подошел к ней, чтобы взглянуть на выбранное пирожное, Рина вдруг почувствовала, что ее радость угасла: она поняла, что, когда они купят лакомство, им некуда будет пойти с ним. Да и самой Рине пора было возвращаться домой.

Каитаро уловил перемену в ее настроении.

— Останься со мной. — Он подошел вплотную, собираясь взять Рину за руку, словно боялся, что она ускользнет от него. — Позволь мне этим летом поехать с тобой в Симоду.

Рина взглянула ему в глаза и медленно покачала головой. На ее лице появилось болезненное выражение — она вспомнила о Сумико и вдруг осознала, сколько рядом с ней близких людей, сколько жизней она держит в своих руках.

— Мы могли бы побыть вместе, — настойчиво повторил Каитаро.

Молодая женщина вновь нахмурилась:

— Семья будет со мной, отец и Сумико.

— Тогда рстретимся в Атами? Рина, посмотри на меня, — умоляющим тоном произнес он.

Но она, так и не подняв глаз, тихо сказала:

— Мне пора домой. — И направилась к выходу, оставив Каитаро стоять в одиночестве возле витрины с пирожными.

Каитаро смотрел, как она уходит, понимая, что никогда не сумеет привыкнуть к этому чувству — страху потерять ее. Боковым зрением он уловил движение в дальнем конце зала — человек вскинул сумку на плечо и направился к выходу. Каитаро двинулся следом. Он поднялся по эскалатору в главный вестибюль универмага, вышел на улицу через центральную дверь, миновал пару кварталов, свернул за угол и оказался на небольшой улочке, вдоль которой тянулся длинный ряд телеграфных столбов. Вороны, рассевшиеся на черных проводах, которые были увешаны дождевыми каплями после недавнего короткого летнего ливня, сердито поглядывали на людей сверху вниз.

Каитаро приметил в конце улицы желтый кожаный пиджак Харо и оранжевую бейсболку. Харо стоял на перекрестке, ожидая зеленого сигнала светофора. Накамура подошел сзади и положил руку ему на плечо.

— Кай! — с притворным удивлением воскликнул тот.

— Привет. — Каитаро жестом показал на сумку, висевшую на плече у Харо. Не дожидаясь разрешения, он снял ее и вытащил камеру. — Получил, что хотел? — спросил он коллегу.

— Ну да…

Накамура кивнул, отщелкнул заднюю крышку камеры и вытащил кассету с пленкой. И прежде чем Харо успел что-либо предпринять, одним резким движением выдернул пленку из кассеты. Затем перевернул камеру и пару секунд изучал объектив, а потом с размаху расплющил его о телеграфный столб. Не обращая внимания на похрустывающие под ногами осколки стекла и пластика, Каитаро снова взглянул на потрясенную физиономию Харо.

— Больше не смей преследовать меня, понял? — ровным голосом произнес он.

Рина проснулась в их доме Вашикура, «Орлином Гнезде», в Симоде. Ёси заглянул к ней в комнату, чтобы попрощаться, — они с Сумико отправлялись на гору Фудзи. Поездка была рассчитана на сутки, так что до завтрашнего дня Рина оставалась одна. Она вспомнила, как отец наклонился, слегка взъерошил ей волосы и поцеловал, а Рина сонно помахала ему. Должно быть, уходя, Ёси открыл деревянные ставни, чтобы Рина видела — утро уже в разгаре. Солнечный свет просачивался сквозь тонкие летние шторы и заливал спальню. Легкий ветерок, долетавший в открытое окно, приятно холодил кожу, вдалеке слышался шум моря.

Рина потянулась всем телом и перекатилась на спину в нагретых солнцем простынях. Случались в ее жизни периоды, когда одиночество казалось нежеланным и тягостным, но бывали моменты, когда оно становилось истинным блаженством. Уже несколько лет Рина не бывала счастлива, оставаясь наедине с собой, но это уходящее лето принесло ей ощущение цельности, покоя и мира. Сато остался в Токио, ему никогда не нравилось в Симоде. И Рина была уверена — этот день принадлежит только ей.

Она открыла глаза и увидела Canon EOS 3500, лежащий на подоконнике в своем новеньком кожаном чехле, — подарок Каитаро. Рина мысленно перебирала в голове кадры, сделанные в саду над Атами. Рассеянный свет, проникающий сквозь листву деревьев, они с Каитаро работают бок о бок. Рина снова чувствовала сладковато-горький запах апельсина, с которого счищают толстую пористую кожуру, слышала, как дождевые капли барабанят по крыше машины, а они сидят внутри и ведут неспешный разговор. Рина помнила, как Каитаро приложил палец к ее губам, заставляя замолчать, когда она хотела ответить на его признание, сказав, что тоже любит его. Кожа на подушечке пальца была немного шершавой и царапала губы.

Рина поднялась на локте, потянулась к подоконнику и взяла камеру. Вытащила из футляра и покачала в ладони, наслаждаясь ее весом.

Внизу раздался телефонный звонок. Рина выскользнула из постели и пулей слетела по лестнице. Она слегка задохнулась, когда, сняв трубку, произнесла:

— Алло!

— Это я.

— Я знаю, — Рина улыбнулась. — Все ушли.

Они встретились в бухте. Ветер перекатывал по пляжу клубки сухих водорослей. Рина спустилась по каменистой тропке, начинавшейся сразу за домом. На ней была красная соломенная шляпа с широкими полями, хорошо сочетавшаяся с краснобелым купальником. Рина сидела спиной к холму и ждала, когда захрустит песок под ногами Каитаро.

— Ты не очень-то спешил, — заметила она, не оборачиваясь.

— Ну не у всех есть частный доступ на побережье, — сказал он, усаживаясь рядом.

Она повернула голову и посмотрела на него поверх плеча:

— Привет.

— Привет.

Оба расплылись в улыбке.

Вместе они смотрели на море. Пляж был пустынным и чистым: ни металлических банок, ни пластиковых бутылок, ни бумажного мусора — только вынесенные волнами и раскиданные вдоль кромки воды старые коряги, некоторые высохли до белизны и затвердели, как кость. Будь Рина одна, она собрала бы целую вязанку для дровяной печи, которой обогревали дом, и отнесла бы ее наверх. Но сегодня Рине не хотелось ничем заниматься, только сидеть рядом с Каитаро и смотреть на пляшущие по волнам солнечные блики. Они молчали, их плечи соприкасались.

Рина положила голову на плечо Каитаро, наслаждаясь его близостью. Она чувствовала исходивший от него запах лета и тепло кожи сквозь тонкую хлопчатую рубашку. Он повернул голову и посмотрел на Рину, его губы тронула едва заметная улыбка, но глаза оставались серьезными, даже торжественными. Рина поняла, что он собирается поцеловать ее. Она проворно вскочила на ноги, бросила шляпу на песок и побежала к воде.

— Рина! — растерянно закричал ей вслед Каитаро. Он тоже вскочил и начал расстегивать рубашку.

Возле кромки воды шла полоса намытой волной гальки. Рина взвизгнула, скользя по камням, маленькая лавина поехала у нее под ногами, увлекая в море.

— Рина, стой! — снова закричал Каитаро. — Холодно же!

— Эй, городской неженка! — рассмеялась Рина, оборачиваясь к нему. Она уже стояла по пояс в воде. Покачивающиеся волны лизали красный купальник, оставляя на ткани темные пятна.

Каитаро взялся за верхнюю пуговицу джинсов. Рина наблюдала за ним, все еще топчущимся на пляже, на ее лице появилась откровенная насмешка.

— Я ведь сейчас тоже залезу! — решительно объявил он.

— Хотела бы я на это посмотреть! — расхохоталась Рина, ныряя в прозрачную синеву океана.

Она вынырнула и поплыла ровными сильными гребками. Каитаро стоял на берегу, любуясь ее уверенными движениями. В высоком небе плыло несколько растрепанных облаков, отбрасывавших тень. В тени вода делалась серо-стального цвета, но там, куда падало солнце, сияла голубизной. Каитаро с разбегу перепрыгнул полосу гальки и бросился в воду. Когда его голова снова показалась на поверхности, Рина была уже далеко от берега, продолжая плыть все дальше и дальше, увлекая за собой Каитаро в холодную глубину, где прогретый солнцем верхний слой воды, смешиваясь с течением, почти не чувствовался. Но ни один из них даже не поежился. Рина была с морем на «ты», она умело пользовалась течением и не страшилась волн. Опередив Каитаро, она поплыла медленнее, однако недооценила скорость, на которую тот оказался способен. Рина взвизгнула от неожиданности, когда он нырнул и ухватил ее за лодыжку. Она попыталась вырваться. Тщетно. Каитаро только крепче сжал пальцы, его рука начала подниматься выше: от лодыжки к колену, от колена к бедру. А затем, зацепившись указательным пальцем, словно крючком, за нижнюю часть бикини, он подтянул Рину к себе.

— Мы с морем старые знакомые, — сказал Каитаро, когда поверхность воды, взбаламученная их возней, успокоилась.

Рина молчала. Море качалось вокруг нее, то поднимая, так что становились видны плечи, то захлестывая до самого подбородка. Они поплыли. Рина плыла так близко, что Каитаро казалось, он чувствует гладкость ее кожи. Она обернулась к нему, слизывая соленые капли с нижней губы.

— Теперь понятно, почему ты такой проворный. — Молодая женщина посматривала на губы Каитаро, раскрасневшиеся от ветра. — Не люблю городских парней, — сказала Рина и, обвив его шею руками, медленно поцеловала.

Каитаро вздрогнул и притянул ее к себе. Движение получилось сильным и резким. Вода покачивалась возле ее горла, и он, следуя вдоль этой влажной кромки, провел языком по шее Рины, ощущая вместе с солоноватым вкусом моря вкус ее кожи. Руки Каитаро скользнули ниже, он подхватил Рину и поднял так, что ее ноги оказались у него на талии. Дыхание Каитаро сделалось учащенным, когда она плотно сдавила его бедрами и прижалась к животу.

— Ты утопишь меня… — выдохнул он, держа на плаву их обоих.

— В самом деле? — Рина насмешливо улыбнулась. — А я думала, ты Каитаро — сын моря.

Он стиснул руками ее талию и хотел было что-то ответить, но Рина вдруг разжала ноги, с силой оттолкнулась ладонями от его груди и, подхваченная волной, откатилась в сторону. От неожиданного толчка он ушел под воду, а когда вынырнул, задыхаясь и отфыркиваясь, Рина была уже в нескольких ярдах от него, уходя к берегу ровным кролем. Несколько мгновений Каитаро наблюдал за ней, а затем пустился следом, держа голову над водой, чтобы не упускать Рину из виду. Рина доплыла до полосы гальки, выбралась на пляж и направилась к сумке Каитаро, которую он оставил на песке. Усмешка кривила ее губы, когда она оглянулась на него. Затем Рина наклонилась, порывшись в сумке, выудила из нее рубашку и накинула ее поверх мокрого купальника. Поправила воротник, застегнула пуговицы. Бросив последний взгляд в сторону моря, она подхватила свою шляпу и направилась по тропинке, уходящей к дому на холме. Рина знала — Каитаро последует за ней.

К тому моменту, когда он оделся и поднялся на холм, небо затянулось низкими облаками.

На горизонте разрасталась буря, окрашивая все вокруг в серовато-коричневые тона, похожие на цвет раковины мидий. Поглядывая на горизонт, Каитаро подумал, что примерно через час тучи дойдут до берега и прольются дождем, окутывая полуостров туманом и сыростью.

Он вошел в дом через боковую дверь и пересек небольшую комнатку. Эта уютная берлога, где царил беспорядок — похоже, привычный, — явно принадлежала Рине: ее книги и журналы были разбросаны по полу, тут же валялись пляжные шлепанцы, красное пластмассовое ведерко и детский совок. Потом Каитаро вышел в гостиную — никого. Он двинулся в глубь дома, прислушиваясь к звукам и шорохам и пытаясь понять, где находится Рина. По левую сторону коридора обнаружилась кухня. Внезапно Рина возникла передним, словно материализовавшись из воздуха. Она по-прежнему была в его рубашке. Пятна от влажного купальника расползлись по тонкой ткани, которая липла к телу, подчеркивая его изгибы.

— Кража моих вещей? — суровым голосом спросил Каитаро.

— Все твое — мое.

— Не возражаю, потому что выглядишь ты в этом наряде чертовски сексуально.

Рина откинула голову и расхохоталась.

Она поставила чайник на плиту и повернулась к шкафчику, чтобы достать чай в блестящем пакете из фольги. Каитаро прислонился к косяку двери, наблюдая за Риной и поражаясь грации, с которой она двигалась в обжитом пространстве кухни. Только выражения ее лица он не видел — волосы упали на глаза, когда молодая женщина склонилась над столом. Она насыпала две ложки чая в глиняный чайник, налила кипяток в две чашки, заполнив их до краев, а затем одну за другой перелила в чайник.

Когда Рина обернулась, Каитаро все еще стоял возле двери, любуясь ею. Он не без удовольствия заметил, что щеки Рины залились румянцем. Она оперлась рукой о край стола и опустила глаза.

— Оставлю чай, пусть настоится, — сказала Рина. — А пока разожгу печь.

— Этим могу заняться я, — предложил Каитаро.

Она недоверчиво вскинула брови.

— У нас дома была печь, — сказал Каитаро, отступая от двери, чтобы пропустить Рину, и сам двинулся за ней в гостиную.

Они вдвоем опустились на колени возле печи. Рина протянула ему спички и бумагу. Каитаро выбрал из стоящей рядом корзины два тонких полена и одно потолще, расположил их в топке так, чтобы они лучше занялись, и затолкал между ними скомканную бумагу. Затем чиркнул спичкой и поднес ее к бумажному комку, наблюдая, как огонь переползает на поленья, робко лижет их, а затем накидывается, словно голодный зверь.

— Ну, что я говорил! — Каитаро победоносно взглянул на Рину.

Та кивнула, продолжая смотреть на огонь.

— Столько талантов, просто поразительно, — согласилась она, поднимаясь на ноги.

Рина усмехнулась, когда Каитаро потянулся к ней, и отступила на шаг назад. Он замер, удивленный и одновременно раздосадованный. Но Рина стояла перед ним в его промокшей рубашке, едва прикрывавшей бедра, губы ее подрагивали, а глаза дразнили и смеялись.

— Отступаешь? — грозным голосом спросил Каитаро. Рина сделала еще несколько шагов назад, он же надвигался, повторяя каждое ее движение, до тех пор пока она не уперлась в стену. Отступать было некуда, а разделявшее их расстояние сократилось до нескольких миллиметров.

Откинув мокрую, прилипшую к телу полу рубашки, Каитаро провел ладонью по животу Рины, затем поднялся выше и развязал тесемки купальника на шее и на спине. Бюстгальтер соскользнул на пол. Она не отрываясь смотрела в глаза Каитаро, а в следующий момент сдавленно ахнула — он накрыл ладонями ее грудь и сильно сдавил затвердевшие от Желания соски. Рина снова застонала, но Каитаро проглотил ее стон, закрыв ей рот поцелуем. Затем стал медленно продвигаться вниз, касаясь губами шеи, ключиц, груди, снова приближаясь к соскам. Трепеща всем телом под каждым прикосновением, Рина зарылась пальцами ему в волосы. И вдруг Каитаро почувствовал, что она разжала объятия. Он потерся носом о грудь Рины и недовольно заурчал, но в следующий момент понял — она распустила тесемки на нижней части бикини. Купальник упал на пол. У Каитаро перехватило дыхание. А Рина снова сомкнула объятия и с силой притянула его к себе.

Он погрузил пальцы во влажное тепло ее тела, и его едва не накрыло волной оргазма. Каитаро столько раз представлял, как они с Риной займутся любовью. Его воображение рисовало долгие ласки на белоснежных простынях, как он опускает голову меж бедер Рины, ощущая на языке ее карамельносоленый вкус, и доводит до такого наслаждения, что она с трудом может дышать. Но сейчас, касаясь ее горячими ладонями, он хотел лишь одного — как можно скорее войти в нее, слиться с ней всем существом и, поглотив Рину, отдать ей всего себя.

Дрожащими пальцами он начал расстегивать джинсы, и тут она прошептала слова, которые заставили его замереть:

— Я еще не готова.

— О небеса! — простонал он и, задыхаясь, уткнулся вспотевшим лбом в плечо Рины. Ему трудно было в это поверить, она буквально истекала влагой, но пришлось и поверить, и остановиться. Кровь гудела в висках, шею обжигало прерывистое дыхание Рины.

— Я шучу, — прошептала она, покрывая цепочкой легких поцелуев его щеку от скулы до подбородка. — Шучу. Шучу.

— Не смешно, — выдохнул Каитаро, дергая пуговицу на подоле рубашки, которая осталась застегнутой.

— Осторожней! — взвизгнула Рина, когда он в нетерпении рванул полы и отскочившая пуговица, щелкая, запрыгала по полу.

— Плевать! — Каитаро сдернул рубашку и прижался к Рине всем телом, раздвигая ее ноги, так что теперь она полностью была открыта ему. Рина застонала, когда он вошел в нее. Дрожь удовольствия пробежала по его телу, когда он начал двигаться. Каитаро целовал шею, щеки, губы Рины, одновременно наращивая ритм. Когда он коснулся сосков, протяжный стон женщины заставил Каитаро усилить толчки. Когда же провел языком по небольшой ямке на горле, там, где пульсировала голубая жилка, Рина затрепетала с головы до ног и снова глухо застонала. Каитаро хотелось смотреть на нее, не отводя глаз, хотелось исследовать каждый дюйм ее тела, но сейчас ощущение наполненности ею было настолько сильным, что большего вынести он уже не мог.

— Прикажи мне остановиться, и я остановлюсь, — осипшим голосом прохрипел он.

— Никогда!.. — выдохнула она.

Каитаро почувствовал, как руки Рины давят ему на ягодицы, все крепче и крепче прижимая его плоть к горячему лону. Движения ее бедер делались все более настойчивыми, заставляя ускорять ритм. Совершенно утратив контроль над собой, он снова и снова мощными толчками проникал в нее, до тех пор пока стоны не слились в общем крике затопившей их волны наслаждения.

Они лежали на полу обессиленные, покрытые испариной. Их руки и ноги переплелись. Рина положила голову ему на грудь, прислушиваясь к биению сердца. Рука Каитаро лениво поглаживала ее плечи и спину. Добравшись до ягодиц, он слегка ущипнул ее. Рина приподнялась на локте, чтобы как следует вглядеться в его лицо. Каитаро открыл глаза и медленно улыбнулся. Он осторожно провел пальцем по бровям Рины, смахивая капельки пота. Она перехватила его руку, поднесла ко рту, поцеловала большой палец, а потом ласково прикусила подушечку.

— Так ты любишь меня? — спросила Рина. Его уверенный кивок отозвался в ее груди всплеском радости. — После переезда в Токио у тебя были женщины?

Взгляд Каитаро стал рассеянным. — Никого похожего на тебя, — сказал он.

— А на Хоккайдо? — Рина наклонилась, чтобы поцеловать его нос и морщинку на переносице.

— Была одна, — сказал Каитаро, — но я не мог остаться там, даже ради нее.

Рина легла на бок, свернувшись калачиком в его объятиях. Он крепче прижал ее к себе. Ей нравилось, как он смотрит на нее, нравилось сосредоточенное выражение его лица, словно Каитаро читал ее мысли.

Он с улыбкой подбодрил Рину:

— Давай, спрашивай еще.

— Та женщина, на Хоккайдо, знала, что произошло между тобой и отцом?

— Кое-что знала, — после короткой паузы сказал Каитаро. — Она знала, что я сбежал из дома.

— Это не твоя вина, — приподнимая голову, сказала Рина. — Ты должен был начать жить так, как считаешь нужным.

— Я никогда не мог понять своих родителей, — нерешительно вымолвил он. — Да, я подвел мать. Но почему она сама не ушла от него после всего, что отец сделал с ней?

Рина провела рукой по его волосам, словно пытаясь этим ласковым прикосновением смягчить боль.

— Иногда… я презирал ее. Рина… ты понимаешь, презирал!

Молодая женщина молча кивнула, ожидая, когда он продолжит.

— Она должна была защитить себя. Нас обоих. А в результате… мама обвинила во всем меня. — Каитаро горько сжал губы.

Рина подтянулась на локте и крепче прижалась к нему.

— Ты одновременно любил и ненавидел их. Это ведь так понятно. — Она улыбнулась, видя недоверчивое выражение на лице Каитаро. — Думаю, она освободила тебя, Кай. — Рина ласково погладила его по волосам, откинула со лба упавшую прядь. — Ты был чужим в том краю. И мама позволила тебе покинуть место, которому ты не принадлежал. Но ведь ты всегда можешь связаться с ней. Попытаться восстановить отношения, и отчасти компенсировать те годы, что не общался с родителями, — полувопросительно добавила Рина.

Они помолчали.

— Ты действительно никогда никому не рассказывал об этом? — спросила она.

Каитаро усмехнулся и качнул головой:

— Нет. Вряд ли моя история была бы популярна среди токийских девушек.

Он перевернул Рину на спину и, перекатившись на бок, склонился над ней и стал покрывать легкими поцелуями ее лицо и шею. Рина прикрыла глаза, наслаждаясь прикосновением его губ и рук, скользящих по телу. Вдруг Каитаро остановился. Рина открыла глаза и увидела, что он с удивлением смотрит на что-то поверх ее плеча.

— Что это? — спросил Каитаро.

Рина повернула голову и рассмеялась:

— Ты прекрасно знаешь, что это. Камера-Полароид.

— Когда же ты…

— После нашего дня в Атами. Мне понравилась камера, которую ты подарил мне. И я решила купить что-нибудь в подарок для Сумико.

— А что ты намерена делать с камерой, которую подарил я?

Рину насмешило тревожное выражение, промелькнувшее у него на лице.

— Я собиралась поснимать Сумико на берегу… — Она задумчиво водила пальцем по его груди. — Лето почти закончилось, но, пока есть время, мы могли бы погулять с ней в бухтах и сделать серию фотографий на фоне моря.

— Ты задумала новый проект? — серьезным тоном спросил Каитаро.

Рина молча кивнула. Одобрение, которое она видела в его глазах, доставило ей огромное удовольствие.

— Можно мне пойти с вами? — На этот раз неуверенность, прозвучавшая в его голосе, заставила сердце Рины дрогнуть. Как много будет значить для Каитаро ее согласие. Как много это значит для нее самой.

— Да, — сказала она, наблюдая, как его лицо озаряется радостью. — А теперь пусти, мне надо приготовить ужин.

— Ужин? — повторил Каитаро, наклоняясь к ней и прикусывая мочку уха.

— Нет, сначала настоящая еда! — Рина отпихнула его и быстро вскочила на ноги. Однако Каитаро успел схватить ее за лодыжку. Она чувствовала, как он поглаживает ступню возле пальцев. — Прекрати! — притворно-ворчливым тоном сказала Рина. Затем, осторожно высвободив ногу, переступила через Каитаро, наклонилась, чтобы подобрать валяющуюся на полу рубашку, и улизнула на кухню.

— Я готовлю нечто особенное, — сообщила она, когда несколько минут спустя Каитаро явился вслед за ней на кухню. Рина промывала в раковине моллюсков. Скомканный лист газеты, в который их завернули на рынке, лежал рядом с мойкой. Каитаро подошел к молодой женщине сзади, обнял и поцеловал в затылок. — Минут через десять, — отозвалась она. Неверно истолковав ее реплику, он расцепил объятия. Но Рина задержала его руки и потянула обратно. — Нет… нет… останься со мной.

Каитаро снова обнял Рину за талию и положил подбородок ей на плечо. Она повернулась, чмокнула его в щеку и бросила торопливый взгляд на упаковку спагетти и тарелку с приправой — смесь чеснока, перца чили и ароматных трав, — стоявшую на кухонном столе.

— Позволь, я помогу, — предложил Каитаро и рассмеялся, когда Рина упрямо покачала головой. — Я умею готовить пасту, — заверил он.

Рина перестала возиться с моллюсками и подняла мокрый палец.

— Это не просто паста! — с чрезвычайной важностью объявила она.

Каитаро схватил ее за этот палец.

— Да-да, я знаю… это очень хорошая паста. Я умею готовить хорошую пасту.

— Пасту «аль денте»? — строго спросила Рина.

Каитаро расхохотался и вскинул руки ладонями вверх:

— Все-все, сдаюсь!

Рина обжарила на сковородке чеснок и чили и отставила в сторону — остывать. Едва она успела опустить в кастрюлю «лингвинетти»[58], как Каитаро снова явился на кухню.

— Если ты хочешь поесть сегодня вечером, я на твоем месте не стала бы меня беспокоить, — не оборачиваясь, предупредила Рина. — Кстати, в холодильнике имеется бутылка белого вина, — добавила она, чувствуя, что он все еще стоит на пороге.

— Пойдем со мной.

Рина обернулась. Каитаро стоял, протягивая к ней руку, а другую держал за спиной, как будто прятал что-то. Она взяла его протянутую руку и позволила привлечь к себе. Но, как только они оказались рядом, Каитаро выхватил из-за спины полароид.

— Нет! — взвизгнула Рина и, машинально оттолкнув Каитаро, выбежала в коридор. — Я не готова к крупным планам!

— Ты выглядишь великолепно! — крикнул Каитаро, устремляясь вслед за ней в гостиную.

— Пусти меня! Пусти немедленно! — сердито закричала Рина, пытаясь вывернуть запястье из цепкой хватки Каитаро. Однако после недолгой борьбы она сдалась, позволив ему увлечь себя к стоящему в углу широкому кожаному креслу и усадить на колени.

— У меня песок в волосах, — сделала еще одну попытку Рина.

— Ты выглядишь потрясающе!

— Отдай камеру!

— Сиди спокойно. — Каитаро обнял ее за талию и потерся носом о нос Рины. — Или я отшлепаю тебя.

Рина рассмеялась, когда он поднял полароид и сделал первый снимок.

— Дай сюда, — сказала она, забирая камеру у него из рук. — Смотри, ее надо держать вот так.

Сблизив головы, Каитаро и Рина вместе смотрели в объектив, оба улыбались до ушей. Они делали все новые и новые снимки, с хохотом отнимая друг у друга фотоаппарат. Черные квадраты полароид-ных карточек усеивали пол вокруг кресла. Когда Каитаро обвил Рину руками и потянулся, чтобы поцеловать, с кухни донесся сигнал таймера — резкий сигнал, означавший, что спагетти готовы.

— Не уходи, — прошептал он, удерживая Рину за талию, но его хватка была совсем легкой.

Она нагнулась, собрала разбросанные по полу карточки и снова прильнула к нему. Они долго вместе перебирали фотографии и, хихикая, обсуждали, какие вышли удачными. Затем отобрали несколько снимков, которые решено было сохранить. Рина положила их на журнальный столик.

Каитаро внезапно встревожился:

— Ты ведь будешь осторожна? Смотри, чтобы они никому не попались на глаза.

— Я спрячу их в надежном месте, — заверила она.

— Обещаешь? — Он взял ее лицо в ладони и заглянул ей в глаза.

Рина ответила на его взгляд. Азатем снова улыбнулась:

— Обещаю.

Каитаро стоял у окна в комнате мотеля. На тумбочке возле кровати надрывно пищал пейджер: токийский офис вызывал своего агента, но Накамура не отвечал. Прошло несколько часов после того, как, оставив Рину в Симоде, он вернулся в Атами. Каитаро взглянул на небо — чернильно-черная бездна, усыпанная огоньками звезд. Он открыл окно и высунулся наружу. Внизу блестел мокрый после дождя тротуар, похожий на запотевшее зеркало. Облака, начавшие днем собираться над морем, как и следовало ожидать, принесли с собой сильный ливень, и теперь было слышно, как в переполненных люках шумит дождевая вода. Взгляд Каитаро скользил по склонам холмов, густо усеянным домишками и небольшими отелями. Затем он проследил отмеченную цепочкой фонарей улицу, сбегавшую вниз до самой бухты, вдоль берега тянулась широкая бетонная набережная, а чуть дальше покачивались на волнах яхты, сигнальные фонари на корме и мачтах сверкали во тьме.

Каитаро нащупал в кармане коробок спичек, достал и положил на подоконник. Взял со стола металлическую пепельницу и тоже перенес к окну. На нем все еще была толстовка, которую дала ему Рина вместо промокшей рубахи. А в ящике тумбочки лежал платок, которым она подвязывала волосы в тот день, когда они отправились в апельсиновую рошу. Прежде чем чиркнуть спичкой, он поднес платок к лицу и вдохнул едва уловимый запах духов. Каитаро смотрел, как пламя лизнуло уголок, а затем быстро охватило шелковую ткань. Бросив платок в пепельницу, он достал из другого кармана два полароидных снимка. Большую часть сегодняшних фотографий Каитаро оставил Рине, заставив ее пообещать, что она надежно спрячет их. Себе он забрал только эти две. На одной Рина смеется, сидя у него на коленях, на другой — лежит возле печки, накрывшись его рубашкой, и смотрит на огонь. Некоторое время Каитаро вглядывался в изображение и даже коснулся его кончиками пальцев. Эти снимки были дороги ему, но также служили доказательством неверности Рины, которого так жаждал Сато.

Каитаро положил фотографии в огонь, одну за другой, наблюдая, как пластик сначала вздувается пузырями, потом скукоживается и сползает клочьями. Пока пламя поедало картонную рамку, оно освещало и согревало лицо Каитаро. Нашарив на дне сумки сигареты, он прикурил и медленно длинной струей выпустил дым. Рина терпеть не могла запаха табака, поэтому при ней он не курил. Каитаро даже пытался бросить. Но сейчас, стоя возле открытого окна, он снова с удовольствием затянулся.

Докурив, Каитаро швырнул окурок в пепельницу к тлеющей бумаге и щедро залил водой из бутылки. Слипшаяся масса почернела, тоненькая струйка дыма поползла вверх. А над головой Каитаро поднималась луна, большая и ясная, она выплывала на темное, омытое дождем летнее небо и светилась ярче, чем огни Атами.

Я часто пыталась представить маму в молодости. Когда я думаю о ней, то всегда думаю только как о моей маме, и никаким другим образом мне не удается взглянуть на нее. А вы когда-нибудь пытались так думать о ваших родителях? Пытались представить их в юности, когда они только-только познакомились, — два человека, влюбленные друг в друга, живущие только для себя и еще понятия не имеющие о вас? Так было и с моей мамой до моего рождения. Разница лишь в том, что так было с ней и после моего появления на свет.

Многие годы мысль о маме преследовала меня. Я вновь и вновь возвращалась к событиям ее жизни. И мне все еще кажется, что если бы я могла пристальнее вглядеться в ускользающие детали, то сумела бы по-новому увидеть маму: молодая женщина, занимающаяся любимым делом, влюбленная женщина, мать и жена, пытающаяся сделать правильный выбор.

Но в ее жизни было так много событий, к которым у меня нет доступа, опыта, который она держала при себе. И все же я не перестаю думать: если бы мама была жива, возможно, настал бы день, когда она поделилась бы этим опытом со мной, и мы, подобно иным матерям и дочерям, увидели бы свое отражение друг в друге.

У меня так мало осталось от мамы. В детстве я тайком собирала и хранила ее вещи, опасаясь, как бы и они не исчезли из нашего дома, как исчезла стоявшая в алтаре фотография. Однако есть у меня кое-что, что мама дала мне лично, — корешок от билета на самолет Хоккайдо — Токио, который я аккуратно наклеила в свой альбом для аппликаций. Конечно, из того путешествия мама привезла еще много разных гостинцев. Помню баумкухен[59] — «пирог-дерево», покрытый темным и светлым шоколадом, напоминающий серебристую кору березы. Это было очень необычно. Сперва я действительно решила, что это небольшое полено. Внутри пирог состоял из тонких слоев, тоже похожих на спил дерева. Но мне сказали, что это съедобная штука. Когда кладешь кусок в рот, кажется, будто на языке пляшут солнечные зайчики. А все потому, что пирог сделан из самого лучшего масла, которое производят на Хоккайдо[60]. Сколько себя помню, я всегда любила баумкухен. Не могу точно сказать, с тех ли пор началась моя любовь к пирогу-дереву, но, как бы там ни было, воспоминание о мамином гостинце тоже хранится в моей сокровищнице.

После завершения бракоразводного процесса мама переехала к нам с дедушкой в Мэгуро. Но пробыла здесь недолго, всего несколько месяцев. Судя по дате на билете, в то время мама еще жила в Мэгуро. Она говорила, что ее поездка — нечто вроде приключения, так же как и поиск квартиры для нас в Синагаве, и что для нас обеих Хоккайдо станет особенным местом, когда-нибудь мы непременно поедем туда вместе. Увы, нашим планам не суждено было воплотиться.

Когда мама умерла, дедушка перевез ее вещи из Синагавы в Мэгуро и сложил в комнате, где она выросла. Детская мамы находилась рядом с моей спальней.

Даже будучи ребенком, я понимала, что среди маминых вещей не хватает очень многих предметов, которые есть у любого человека. Например, там не было ни одной книги, ни единой фотографии, и ее фотокамера тоже исчезла. Только одежда, обувь, несколько кимоно, небольшая шкатулка с драгоценностями, каллиграфические кисти, набор ароматических саше — пакетики с порошком кофейного цвета, которыми пользуются монахи, чтобы очиститься перед входом в храм, и которые продают в Гиндзе по сотне йен за штуку. Я выросла, воспринимая этот запах как принадлежащий моей маме, поэтому он никогда не ассоциировался у меня с храмом и ритуалами. Только с мамой.

Да еще с сосновым лесом, росшим на склоне холма над нашим домом в Симоде.

Долгое время эти вещи были единственным, что связывало меня с мамой, и я ими очень дорожила. Тайком, стараясь не попасться на глаза дедушке, я пробиралась в соседнюю комнату. Мне казалось, что, если я не буду плакать и вообще не стану проявлять свои чувства, дедушка позабудет о вещах в маминой детской и они останутся там навсегда.

Поначалу документы об убийстве матери, переданные мне Юриэ Кагашимой, полностью поглотили мое внимание. Я разложила их на большом столе в гостиной, где дедушка завтракал, делая для меня вырезки из газет. Теперь стол был занят бумагами. Но по мере того как факт за фактом, деталь за деталью начали оседать у меня в сознании, я вспомнила о вещах мамы. Они словно звали меня. Так настойчиво, что я сдалась, оставила документы в гостиной и поднялась наверх. Я вошла в ее комнату, открыла гардероб и, опустившись на ковер возле распахнутого шкафа, заглянула внутрь.

Мне всегда нравилась мамина обувь. В тот день, когда я смотрела на ее туфли, разместившиеся в их последнем пристанище, у меня было ощущение, что они оказались в каком-то пространстве вечности. Казалось, эти туфли переживут меня. Обувь выстроилась на металлических стойках внутри шкафа в некоем подобии порядка, в котором их расставила бы сама мама. Но, сложись все иначе, они не превратились бы в экспонаты из застывшего прошлого, а стали частью постоянно обновляющейся коллекции: туфли, которые носит школьница, сменялись бы теми, в которых ходит девушка, а затем — молодая женщина. Кроме того, старые пары перемещались бы в глубь шкафа, а более новые стояли бы впереди. Однако сейчас передо мной был просто набор обуви, нечто статичное и неизменное. Все, что осталось от мамы, осталось здесь, в Мэгуро, включая меня саму.

Еще при жизни мамы ее туфли приводили меня в восторг. Я всегда с интересом думала — куда она в них ходит? Вот, к примеру, эти черные лакированные лодочки с маленькими серебристыми бантиками. А вот белые кроссовки с углублением на подъеме стопы. Или эти голубые туфли на толстой подметке, надежные и прочные, в таких могла бы ходить на занятия студентка юридического факультета. И наконец, мои любимые туфли темно-красного цвета на низком каблуке с открытым носком и тонким ремешком, который застегивался на лодыжке. Их я примеряла в детстве. Я обнаружила, что, если набить их до половины бумагой, могу засунуть ногу внутрь, затянуть ремешки и сделать несколько шагов, не вываливаясь из обуви. Отпечаток ее стопы остался на кожаной стельке. Похоже, эта пара нравилась нам обеим.

Я вновь потянулась за красными туфлями, как в детстве. Наши любимчики, купленные за год до ее смерти. Она носила их в Симоде в то последнее лето и в них же уехала в Атами. И осенью, когда мы вернулись в Токио, мама надевала их, когда мы ездили в Мэгуро навещать дедушку. Сидя на полу перед шкафом, скрестив ноги по-турецки, словно ребенок, я поднесла туфли к лицу, вдохнула пыльный запах камфары и вспомнила тот день.

Как только мы вошли в дом, мама сняла туфли и оставила на стойке для обуви возле двери, и я тут же схватила их и помчалась наверх в старую мамину спальню, пока они с дедушкой готовили чай на кухне. Усевшись на ковер, я расправила новую пышную юбку, белую с крупными розовыми пионами, и она легла красивыми складками вокруг меня. Затем откинулась на спину и стала наблюдать, как в луче солнечного света плавают крошечные пылинки. Розовые балетки, которые мама купила к юбке, остались внизу возле входной двери. Балетки мне очень нравились, но сегодня я хотела быть своей мамой. Я хотела быть взрослой, потому что — я знала наверняка — мое детство разлучает нас, оно стоит между мной и мамой.

Я подтянула к себе мамины туфли, поводила пальцем вдоль замысловатых швов, которыми были прострочены ремешки, чувствуя мягкую шелковистость кожи. Затем вскочила и сунула ноги в туфли. Моя ступня едва доходила до половины подошвы, но, если встать лицом к зеркалу, казалось, будто туфли мне впору. Я присела, чтобы обмотать ремешки вокруг лодыжки, сначала на одной ноге, затем на другой. Мне нравилось, как я выгляжу в маминых туфлях: сразу делаюсь выше ростом, а тощие ноги кажутся изящными. Да, я могла бы быть настоящей леди; красные туфли и в тон к ним — ярко-красный лак на ногтях.

Снизу из холла донеслись голоса мамы и дедушки. Поначалу они говорили шепотом, но постепенно тон все повышался и повышался. Затем раздался дверной звонок. И тут голос дедушки взлетел до крика. Я услышала, как мама направляется к двери.

— Я не потерплю этого, Рина! — крикнул ей вслед дедушка. — Только не в этом доме!

— Суми! — громко позвала мама. — Где ты?

Я посмотрела на свои ноги: ремешки, обмотанные вокруг лодыжки, были аккуратно завязаны бантиками — лучшими бантиками в моей жизни.

— Суми, — снова позвала мама, — снимай мои туфли и спускайся вниз. Тут пришел один наш друг, и он очень хочет поздороваться с тобой.

Я посмотрела на себя в зеркало и скроила рожицу. Потом, опустившись на пол, принялась развязывать мои идеальные бантики и распутывать ремешки. Думая о скучных розовых балетках, которые ждут меня возле двери, я спустилась в холл. Дедушка стоял посредине, все еще пылая гневом.

— Только не в моем доме! — снова грозно повторил он.

— В таком случае мы покинем твой дом, — заявила мама, принимая из моих рук красные туфли и передавая мне розовые балетки.

Затем мама открыла дверь и вышла на залитый солнечным светом двор. На дорожке нас поджидал друг, тот самый, который купил мне мороженое. Когда мы шли к нему навстречу, он смотрел на нас и улыбался. Мне понравилась его улыбка.

Рина переложила сумки с покупками в одну руку, а другой открыла защелку на калитке. Даже во дворе был слышен долетавший из дома радостный визг Сумико. Вероятно, они с дедушкой затеяли какую-то веселую игру. Хотя сейчас была еще только осень, но Еси уже начал приставать к Рине по поводу празднования Дня девочек[61]. Он снова и снова напоминал ей о коллекции кукол, которая хранилась у него дома, и спрашивал, когда же Рина наконец перевезет их к себе в Эбису, в квартиру, где они жили вместе с Сато. Впервые Ёси подступил к ней с этим разговором за несколько дней до того, как Рина позволила Каитаро заехать за ней и дочерью в Мэгуро. И хотя она уверяла отца, что Каитаро всего лишь друг, тот не поверил. С тех пор напряженность в отношениях с отцом нарастала, и Рина понимала: рано или поздно глухое недовольство Ёси выльется в открытое противостояние. Возможно, сегодня он все же вытащил коробку с куклами из подвала, где они хранились, и оттого-то так бурно радуется Сумико.

Рина открыла дверь своим ключом, переступила порог, опустила тяжелую сумку на пол и, скинув туфли, начала надевать домашние тапочки. Случайно подняв глаза, увидела свое отражение в зеркале. Сколько она себя помнила, зеркало всегда висело в холле рядом с входной дверью — фамильная реликвия, принадлежавшая ее матери. Все входящие и выходящие отражались в нем, словно зеркало вело летопись их семьи. Обычно Рина вешала пальто на вешалку и проходила в дом, даже не поворачивая голову в ту сторону. Но сегодня случайно промелькнувший образ заставил ее остановиться. Рина всегда узнавала себя в зеркале — в любом возрасте, в любом настроении видела того человека, которым была в настоящий момент. Однако сейчас на нее смотрела незнакомка. Несколько мгновений Рина стояла неподвижно, ожидая, когда странный образ растворится и под ним проступят привычные черты женщины, готовой жить в соответствии со сделанным ею выбором. Рина зажмурилась и вновь открыла глаза, словно высматривая что-то за гранью стекла. Но там не было ничего, только красивая ребристая насечка, обрамлявшая зеркало, — граница, за которой исчезали и сама Рина, и все женщины, некогда прошедшие мимо и растворившиеся в залитом светом дверном проеме.

Рина вздрогнула, когда высокие напольные часы в холле начали отбивать очередной час. Тут из гостиной выбежала Сумико и бросилась прямиком к ней.

Мама, мама, пойдем! — кричала девочка и тянула ее за руку.

Сунув ноги в тапки, Рина последовала за дочерью. Она не ошиблась: Ёси действительно достал кукол и даже выволок из подвала хинакадзари — трехступенчатый лакированный подиум. Он разместил на нем фигурки, от императора и императрицы на самой верхней ступени до придворных дам, сановников, музыкантов и слуг на нижних. Отец сидел на полу, расправляя веер в руке императрицы, и раскладывая крошечные мечи перед каждым воином-самураем. Покончив с этим, Ёси откинулся назад и полюбовался на свою работу. Внимание Рины привлекли украшения, которые использовал отец: маленькие церемониальные рисовые лепешки бледно-желтого, зеленого и белого цвета, — когда-то их купила мама, а также небольшие свертки с подарками, поскольку куклы не просто представляли императорский двор, но и были одеты как участники свадебной церемонии. Ведь замужество — мечта и долг любой девушки. Рина заметила сборник поэзии Басё, лежащий на краю стола. В детстве Еси читал ей стихи из этой книги, без сомнения, теперь он читает те же стихи Сумико. Неожиданно сами собой в памяти всплыли строки:

— Не следует так баловать ее, — строго заметила Рина, поглядывая на отца.

Сумико опустилась на пол рядом с дедом и, не обращая внимания на строгий тон матери, стала перебирать все двенадцать слоев пестрого кимоно императрицы, осторожно прикасаясь к торчащим из шелка изящным фарфоровым ручкам куклы.

— Непременно забери их с собой, Рина-сан, — сказал отец. — Тот скудный набор, который есть у вас в Эбису, никуда не годится. — Ёси окинул горделивым взглядом ряды кукол, ярус за ярусом. Передаваемые из поколения в поколение, они предназначались для прославления дочерей семьи Са-рашима.

Рина прикусила губу и молча кивнула, как всегда, когда не хотела препираться с отцом.

— В Эбису и так места мало, — пробормотала она себе поднос, но он не услышал ее.

Хотя по большому счету Ёси был прав: эти куклы составляли часть наследства Сумико. Девочку неизменно приводили в восторг хинакадзари, установленные в домах ее друзей и в школе. Сумико нравилось думать обо всех людях, живущих в разных концах страны, которые каждую весну выставляют на всеобщее обозрение своих кукол. И тот небольшой набор, который был у них в Эбису, дочь тоже любила.

Каждый год незадолго до третьего марта Рина выбирала день, чтобы ранним утром собрать и установить хинакадзари. Рина внимательно следила за тем, чтобы к окончанию Дня девочек аккуратно убрать его обратно в кладовку. Иначе, согласно поверью, дочь долго не выйдет замуж. Но несколько недель перед праздником вся семья могла любоваться куклами. А Сумико обожала гадать, когда же, выйдя в холл, увидит коллекцию во всей красе. Каждое утро девочка неслась в спальню родителей. В коридоре слышался топот маленьких ножек, затем распахивалась дверь, и Суми с разбегу плюхалась к ним на кровать. Юркнув под одеяло, она уютно устраивалась между Риной и Сато.

— Папа! Мама! Они уже готовы? Куклы уже встали? — снова и снова повторяла девочка, заливаясь смехом.

Мать щекотала ее и заворачивала в одеяло, как суши-ролл. Отец тоже смеялся и ерошил дочке волосы. И хотя муж никогда не рассказывал о своих отношениях с родителями, Рина знала — ему в детстве не доставалось таких теплых мгновений. Тем ценнее были эти короткие моменты открытости и нежности. Рина вспоминала, как они обменивались коротким взглядом поверх головы дочери и тут же опускали глаза. Отец и мать смотрели на свою девочку, на ее блестящие волосы, светлую кожу, длинные темные ресницы, сияющие глаза, и оба знали — больше им никогда не удастся создать ничего более прекрасного, совершенного и чистого.

— До марта еще далеко, — сказала Рина. — Заберу их позже.

Ёси перестал возиться с куклами и посмотрел на дочь:

— Ты должна забрать их сегодня. В Эбису твой дом, там твой муж. Или до весны что-то может измениться?

Рина слышала дыхание Каитаро, поднимавшегося за ней по лестнице. Дом был без лифта, так что пришлось взбираться на верхний этаж пешком. Юбка Рины при каждом шаге натягивалась на бедрах, а каблуки громко цокали по бетону. Она не раз представляла, как придет к нему, и часто думала, как он проводит время, когда остается один, без нее. Им все труднее и труднее становилось встречаться. После того как Рина не захотела перевезти коллекцию кукол в Эбису, недовольство Ёси все росло, он стал подозрительным и отказывался присматривать за Сумико, так что порой ей с трудом удавалось выкроить время и сбежать из дома. Каитаро тоже постоянно твердил, что им нужно быть осторожными на публике. Он никогда не придвигался к ней слишком близко, ни разу не коснулся ее руки. Он не целовал Рину с их последней встречи в Симоде. Однажды она в отчаянии предложила снять номер в отеле, но Каитаро наотрез отказался, он хотел привести Рину сюда, к себе домой.

Всю дорогу в метро Рина думала, что произойдет, когда они окажутся вдвоем у него в квартире. Она вспоминала его крепкое тело и сжимавшие ее сильные руки. Вспоминала, как они целовались в море, покачиваясь на волнах. Но сейчас, стоя в вагоне метро и держась за поручень, Рина смотрела мимо Каитаро в пространство у него за плечом. Весь путь до Асакусы[63] она так и простояла, старательно соблюдая дистанцию между ними.

Кай потянулся, чтобы открыть перед Риной дверь в квартиру, и пола его пиджака задела рукав ее блузки. Рина переступила порог и оказалась на кухне. Справа возле стены находилась плита, над ней нависала прямоугольная вытяжка. Вдоль другой стены тянулась кухонная стойка из серого камня с ящиками для посуды. Квартира представляла собой длинную узкую комнату, больше похожую на коридор, в конце которого располагалась спальня. Рина направилась туда, прошла мимо крохотной душевой кабины. Она чувствовала на себе пристальный взгляд Каитаро: он наблюдал, как Рина осматривает его дом.

Спальня оказалась гораздо просторнее остальной части квартиры, здесь стояли широкая двуспальная кровать и письменный стол под окном. Окно, к счастью, было большим и пропускало достаточно света. Рина обернулась и с улыбкой посмотрела на Каитаро, который смотрел на нее с порога, привалившись плечом к дверному косяку. На кровати были разбросаны его книги и одежда, камера лежала на столе рядом с черной папкой для фотографий. В глубине платяного шкафа за приоткрытой дверцей Рина заметила висящую на вешалке черную кожаную куртку.

— Из Хоккайдо? — спросила Рина.

Каитаро кивнул:

— Да, теперь только осталось купить новый мотоцикл.

— Нет! — решительно качнула головой она. — Ты начнешь катать на нем Суми, а я не могу этого допустить.

Он расхохотался.

Рина подошла к окну и выглянула наружу. Она увидела монорельсовый поезд, несущийся по широкой дуге. На вираже вагон наклонялся, и пассажиры видели лежащие внизу каналы, хитросплетение дорог и перекрестков, а люди, идущие по улицам, вскидывали взгляд и прибавляли шаг, чтобы успеть на свой поезд. Рина вздрогнула, ее воображение вдруг нарисовало картинку: толчея на станции, задние ряды теснят передние, а сама она оказывается у края платформы. Прибывает поезд. И сотни глаз тех, кто находится внутри за стеклянными дверями, пристально вглядываются в жизнь Рины, проскальзывая мимо в нескольких сантиметрах от ее лица. Она порывисто вздохнула, и в тот же миг Каитаро оказался рядом. Его теплая ладонь легла Рине на плечи, другой рукой он захлопнул ставни и задернул шторы, словно оградив ее от внешнего мира. Она с благодарностью обернулась к нему. Вещи Каитаро, заполнявшие комнату, придавали ей ощущение интимности и защищенности от посторонних взглядов. Они наконец остались вдвоем.

— Хочешь выпить? — спросил он.

Рина покачала головой. Как всегда, близость Каитаро сводила ее с ума. Она вспомнила, как в последний раз его руки и губы ласкали ее тело. Рубашка Каитаро, все еще хранившая его запах, была надежно спрятана у нее дома в Симоде. Рина положила обе руки ему на грудь, чувствуя учащенное биение его сердца.

— Рина, — прошептал Каитаро, накрывая ее руки своими, — останься со мной. — Она не отрываясь смотрела ему в глаза. Словно зная, что она собирается ответить, он добавил: — Мы найдем квартиру для нас и Сумико.

Рина прижала указательный палец к его губам. Каитаро обнял ее за талию и притянул к себе уверенно и крепко. Ей нравилось ощущение безопасности, которое она испытывала рядом с ним. Она окинула взглядом его комнату, словно изучая жизнь, которую он построил, отвоевав свою независимость. Победа, доставшаяся ему с таким трудом.

— Ты не сможешь спасти меня, Кай. Я тебе не подхожу, — добавила Рина. Каитаро рассмеялся. — Тебя ждет столько нового и интересного. Во-первых, вернуться на Хоккайдо и открыть собственную фотостудию…

— Да, но только вместе с тобой.

— Меня не должно быть здесь, — продолжила она. Каитаро взял лицо Рины в свои ладони, согревая ее их теплом. — Я недостаточно сильная, недостаточно смелая.

Он склонился к ней так, что она почувствовала его дыхание. Затем обнял и принялся поглаживать ей спину, успокаивая и утешая.

— Рина, — шептал он, — ты ошибаешься.

Каитаро целовал ее с такой любовью и нежностью, что она все глубже и глубже погружалась в его объятия, растворяясь в нем, соглашаясь на его игру: «Стань той, кого я придумал. Понарошку».

С тех пор как Накамура приехал в Токио, он сменил немало личин, с разными женщинами превращаясь в разных мужчин. Но на этот раз он хотел оставаться собой. С Риной Каитаро будто скользнул обратно в собственную кожу. Подлинность этого возвращения, легкость пребывания тем, кто он есть на самом деле, приносили радость и облегчение, были как бальзам для израненной души.

После знакомства с Риной у Каитаро в голове словно туман рассеялся, а мысли обрели ясность. Казалось, вся та энергия, которую он тратил на других людей, чтобы читать их мысли и подстраиваться под их взгляды, вдруг разом вернулась к нему.

Возможность просто и естественно выражать свою радость, когда ему хорошо, и печаль, когда становится грустно, была настолько целительна, что он ощущал себя почти свободным. Даже чувство вины за бегство с Хоккайдо понемногу отступило, и Каитаро стал подумывать о том, чтобы навестить родителей. И все же по ночам он часто лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. А после поездки в Симоду и вовсе перестал спать. Пейджер разрывался от писка, сообщения с работы сыпались одно за другим, но Каитаро старался не обращать на них внимания. И лишь в присутствии Рины он успокаивался. Оставаясь один, Каитаро снова и снова прокручивал в голове все их разговоры и все, что рассказал ей: правду о своей жизни на Хоккайдо и ложь о своей нынешней жизни. Одна ложь громоздилась на другую. По ночам груз лжи становился невыносимым, лавина обрушивалась на него, сдавливала грудь, не давала дышать.

Каитаро замечал перемены, произошедшие в Рине после возвращения из Симоды. Казалось, она отдаляется от него. А Каитаро так нуждался в ней, он хотел, чтобы Рина выбрала его. Однако это было невозможно до тех пор, пока он не расскажет правду о Сато. Но в таком случае ей станет известна правда и о самом Каитаро.

Ночь за ночью он пытался найти выход из ситуации. Увы, решение так и не приходило. Гладя в темноту своей комнаты, Каитаро понимал, что никогда не сумеет сказать Рине правду.

Протирая глаза кулаком, Каитаро поднялся с посели. Пейджер лежал на краю письменного стола.

Каитаро нарочно прикрыл его несколькими листами бумаги, по большей части банковскими выписками. Судя по ним, на счету у Каитаро было не густо, хватит месяца на три, не больше. Покупка новой камеры для Рины и взятка Хару, чтобы заставить его держать рот на замке, съели немало средств. До сих пор Такеда был доволен работой Накамуры по делу Сато. Но сейчас шеф тщетно ждал отчетов о контактах с объектом. Каитаро не сомневался: очень скоро отговорки, которыми он отделывается, перестанут действовать. Времени оставалось в обрез.

На столе среди бумаг стояла недопитая с вечера чашка кофе. Каитаро залпом проглотил холодный напиток, заполнившая рот горечь оказалась весьма кстати. Он поежился, в комнате без отопления было зябко. Каитаро вдруг подумал, что температура в квартире, пожалуй, не выше чем на улице. А потом вдруг на него навалился страх. Каитаро быстро оделся и, слетев вниз, выскочил на улицу. Он надеялся, что прогулка по ночному городу освежит его и поможет найти нужное решение. И как раз в тот момент, когда, расправив плечи, Каитаро полной грудью вдохнул сырой воздух и поднял глаза к черному небу, он увидел карасу.

Грозные птицы стали одновременно напастью Токио и его достопримечательностями. Они оккупируют карнизы зданий, высматривая, чем бы поживиться на открытых террасах кафе, внезапно выпархивают из мусорных баков, садятся на телеграфные провода и, ныряя вниз, атакуют людей, если те, сами того не подозревая, слишком близко подходят к их гнездам. Карасу — и реальные и мифические — вездесущие городские мусорщики и завсегдатаи полей сражения, птицы-падальщики.

Фотограф Масахиса Фукасэ[65] создал целый цикл работ под названием «Вороны» после того, как его жена Йоко ушла от него. Как ни мечтал Каитаро увидеть оригиналы фотографий, это было невозможно. Но недавно на одной из улочек неподалеку от Канды[66] — там они должны были встретиться с Риной, но она так и не смогла прийти на свидание, — он набрел на книжную лавку, где продавался фотоальбом с репродукциями Фукасэ, посвященный воронам на его родном Хоккайдо и воронам, обитающим в бетонных джунглях Токио.

Листая страницы изданного на дорогой глянцевой бумаге альбома, Каитаро вдруг понял, что легко может представить Фукасэ после крушения его брака: пропахший табаком, усталый, лысеющий человек сидит в вагоне поезда, идущего на Хоккайдо; человек возвращается в те места, где родился и вырос, с собой у него нет ничего, кроме сумки со сменой белья, фотокамеры и фляжки с виски. Каитаро замер над открытым альбомом, затем коснулся волос у себя на затылке, не смущаясь невольно возникшим сравнением.

Фотографии были необычны. На каждом снимке вороны либо надвигались издалека массивной стаей, либо представали в виде черных силуэтов на фоне серого зимнего неба. Крупные планы сделаны монохромными, в духе импрессионизма, резкость доведена до предела — огромные распластанные крылья расползаются по бумаге, словно пятна крови. Фотографии погружали зрителя в ощущение тоскливого одиночества, и от них невозможно было оторваться. И все же в ту ночь, глядя на черных птиц, Каитаро думал, смог бы и он тоже сделать серию фотографий с воронами, сумел бы найти в них еще что-то: утешение, красоту и, возможно даже, мотив искупления. Глаза птиц, окружавших Каитаро, поблескивали, словно огни самолета, летящего в ночном небе, хищные клювы сверкали, а перья переливались в лунном свете. Они то были видны отчетливо, то вдруг растворялись в темноте. Для разных людей вороны символизировали разные вещи. Сейчас все они были собраны вместе в ночной тиши.

Сато смешивал джин с тоником, когда в квартиру вошел Каитаро. Сосредоточенно опуская кубики льда в тяжелый хрустальный стакан, хозяин даже не обернулся на звук открывшейся двери. Каитаро окинул взглядом прихожую, ища признаки присутствия Рины в квартире. Он обратил внимание на большую океанскую раковину на комоде, в которой лежал только один комплект ключей. Убедившись, что Рины нет, он сделал глубокий вдох и, не снимая уличной обуви, прошел в гостиную. Подошвы его ботинок поскрипывали на мраморном полу. Каитаро пересек комнату и приблизился к Сато:

— Какого черта ты велел мне прийти?

Тот с улыбкой указал ему на кресло:

— Рад видеть тебя, Каитаро, присаживайся.

— Что, если Рина застанет меня здесь?

Сато многозначительно посмотрел на ботинки гостя, затем на разгоряченное лицо и взлохмаченные волосы — как будто Каитаро бежал всю дорогу — и расплылся в улыбке.

— Выпьешь? 

— Нет, спасибо.

— Ну, как тебе? — Сато широким жестом обвел просторную гостиную с высокими окнами, бежевыми обоями, кремовыми ковриками, раскиданными на белых плитах пола, и изящной мебелью из светлого дерева. Каитаро проследил за жестом хозяина дома, но прежде всего взгляд отмечал вещи, принадлежавшие Рине: вот букет искусственных цветов — связанные крючком шелковые камелии в вазе на буфете, — рядом пенал с набором кистей для каллиграфии, на крышке пенала собралась пыль, видно, его давно не открывали, а вот деревянная фигурка Будды, которую она купила в Наре[67]и однажды подробно описала Каитаро.

Теперь, увидев дом Рины своими глазами, он вдруг понял, что квартира на удивление пуста. На книжной полке стояли несколько фотографий Сумико и один-единственный семейный снимок: все трое были запечатлены на горнолыжном курорте. Судя по возрасту девочки, фотографию сделали несколько лет назад. Других, более свежих, Каитаро не заметил.

— Очень мило, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. Потом посмотрел на свои часы и лишь затем перевел вопросительный взгляд на Сато.

— Нравится? — спросил тот.

Каитаро рассеянно пожал плечами и уселся на диван. Но едва он устроился на подушках, как уловил знакомый запах имбиря и кедрового дерева — ароматической смеси, которой пользовалась Рина. Рина!

— Послушай, для меня это просто работа. И мне без разницы, что ты хочешь заполучить — эту квартиру или ее счета в банке.

— Думаешь, дело в деньгах?

Каитаро вздохнул и снова пожал плечами. Ему приходилось делать над собой усилие, чтобы не смотреть на часы. Скоро Рина заберет Сумико из школы, на дорогу ей понадобится двадцать минут. Он должен убраться отсюда, прежде чем Рина вернется домой.

— Сато, — дипломатично начал Каитаро, — ты ведь пригласил меня не для того, чтобы показать квартиру. Так что ты задумал? Хочешь раскрыть мою игру перед Риной? — На последней фразе он не сдержался и повысил голос.

— Ты плохо делаешь свою работу.

— Я сделаю свою работу, — с нажимом произнес Каитаро и подался вперед. — Даже если тебя что-то не устраивает, дело зашло уже слишком далеко, чтобы подключать другого агента.

— Разве? — Сато отхлебнул из стакана и приблизился к дивану, на котором сидел Накамура. — Я говорил с Такедой. Он утверждает, что у него имеется отличный агент, с прекрасным послужным списком.

Каитаро сглотнул и поднял глаза на нависшего над ним Сато. Под напускным спокойствием мужа Рины скрывалась ярость, которую Накамура заметил слишком поздно. Он попытался расслабиться и глубже откинулся на подушки, но напряжение не отпускало, а во рту появился металлический вкус страха.

— Конечно, можешь поступать так, как считаешь нужным, но привлечение на данном этапе нового человека внесет сумятицу.

— А, незаменимый! — фыркнул Сато, — Да, твой шеф говорил, что вы с этим парнем, Хару, всегда были конкурентами.

Каитаро оторвался от спинки дивана, снова уловив слабый запах имбиря и кедра, и поднялся на ноги.

— Мне просто нужно немного больше времени.

— Ты уже говорил это.

— Послушай, я сделаю все, как нужно.

— Накамура, тебя ведь нанимали, чтобы сэкономить мне время. — Сато отхлебнул из стакана. — Время. И деньги. И помочь избежать долгой и болезненной процедуры развода. — Он сделал еще глоток и уставился на Каитаро. — Не будет никакого второго агента.

Каитаро выдохнул:

— Благодарю, господин Сато.

— Я решил сохранить наш брак.

— Что?

— Я не буду разводиться. Ты уволен. Я разорвал контракт с твоим агентством. Спроси шефа, он подтвердит.

Сато замолчал, наслаждаясь моментом торжества, власти и растерянностью Каитаро.

— А теперь убирайся отсюда, пока моя жена не обнаружила тебя в нашей квартире.

Когда Рина была маленькой, она любила жар запруженных машинами улиц и ровный шум транспорта за окном. Вечером, в спускающихся на город сумерках, ей нравилось сидеть в своей спальне на подоконнике, слушать джаз, отбивая ритм босой пяткой, и смотреть на луну, которая поднималась все выше и выше над крышами домов.

Должно быть, это ее юность окрашивала мир в яркие цвета и наполняла его запахом и звуками. Теперь джаз уже не радовал ее, как раньше, музыка казалась скучной и однообразной. А за окном Рина больше не слышала ни шороха шин по асфальту, ни шагов пешеходов. На двадцать восьмом этаже небоскреба, в неприступной башне из мерцающего стекла и бетона мир был погружен в тишину.

В детстве Еси часто рассказывал Рине о различных переменах, которые происходили в Токио. Многие из них — при его жизни. Она помнила рассказы отца о войне, о времени, полном тревог и лишений, когда даже его кота отобрали, чтобы сделать из шкуры несчастного животного солдатские варежки. Рина думала о новых скоростных трассах и подземных переходах, появившихся уже на ее памяти, и о свободе и ощущении полноты жизни, которые были у нее во время учебы в Тодае, и о благополучии, воцарившемся в Токио накануне ее замужества. Рина задавалась вопросом, что ее отец думает о мире, который столь неудержимо манил Сато: о мире разноцветных коктейлей и блеска сусального золота. Ёси прекрасно знал ему цену, в этом Рина не сомневалась, но также она понимала — отец ждет, что дочь воспользуется всеми преимуществами этого мира. Вырастив ее в эпоху процветания и достатка, он полагал, что Рина ухватится за то и другое обеими руками.

Когда же его ожидания не оправдались, Ёси устроил брак дочери и вложил немало средств в успех предприятия. Рина понимала, что если она оставит Сато и жизнь, которую они выстроили, то предаст всю свою семью.

Фужер с шампанским, который она держала в руке, нагрелся, она отставила его в сторону и взглянула на стоявшую рядом Сумико. Девочка переминалась с ноги на ногу и нервно перебирала кружевную оборку на новой юбке. Это была первая «взрослая» вечеринка Сумико — новая для нее жизнь, в которую она так стремилась попасть. На вечеринке присутствовало несколько детей, но все они были старше дочери Рины, скорее подростки, чьи родители сочли возможным взять своих отпрысков с собой. Однако Суми, несмотря на возраст, умела держать себя с достоинством — благоприятное впечатление, которое воспитанный ребенок производит на гостей, должно было стать еще одной золотой монеткой в копилке Сато.

Он организовал прием для своих коллег. Их жены улыбались, слушая его болтовню, энергично хрустели тостами с фуа-гра и дружно хохотали, когда Сато добирался до кульминации шутки. Рине, стоявшей чуть поодаль, было ясно — никто и не ждет, что они с Сумико примут участие в общем веселье, а очарование, излучаемое ее мужем, предназначено вовсе не для жены и дочери.

Подошедший официант предложил Суми стакан лимонада, но девочка отказалась, качнув своей темной головкой. А вдруг она случайно капнет на новое платье или запачкает руки? Придется идти отчищать пятно и мыть липкие пальцы, и тогда она может пропустить момент, которого дожидалась с самого начала вечера, — когда отец обратит на нее внимание.

Рина приняла предложенный лимонад вместо дочери и окинула взглядом комнату: фуршетные столы, накрытые белоснежными льняными скатертями, люстры, сияющие под потолком тысячами огней, разгоряченные лица людей. Чем больше гостей она замечала вокруг, тем более одинокой чувствовала себя.

Уголком глаза Рина заметила группку женщин, смотревших в ее сторону. Но стоило ей направиться к ним, как все разом отвернулись. Сато подобная демонстрация не остановила бы, он умел влиться в любой самый тесный кружок и найти способ понравиться и всем угодить. Мужа Рины не смущало, что его рассматривают с головы до ног и оценивают, он и сам умел судить и раздувать сплетни. Сато льстило, когда его персона оказывалась в центре внимания, в подобной атмосфере он ощущал себя как рыба в воде.

Их дочь тоже чувствовала себя вполне комфортно среди гостей. Рассудительная не по годам, как это бывает с детьми, научившимися чутко улавливать настроение взрослых, она могла, несмотря на волнение, спокойно стоять в стороне, с интересом наблюдя за людьми. Однако охотно вступала в разговор, если старшие обращались к ней. Сумико обладала той простотой и легкостью детства, когда человек способен свободно переходить от одной ситуации к другой, от одного положения к другому.

Наконец Сато решил, что настал подходящий момент, и обернулся к Сумико.

— Моя дочь, — представил он девочку группе гостей. Та изящно поклонилась и приняла предложенный ей сэндвич-канапе.

Рина смотрела, как ее ребенка вовлекают в круг, чуждый ей самой. Ей хотелось позвать, вернуть Сумико, и одновременно она гордилась дочерью, наблюдая, как та толково отвечает на вопросы, как свободно держится рядом с отцом в компании его друзей. Ее девочка любила похвалу и одобрение.

«Ребенок легко поддается влиянию взрослых», — так однажды сказал Ёси. Но Рина видела в своей дочери лишь чистоту и открытость. Глядя на Суми, радостно улыбающуюся в толпе незнакомцев, Рина молилась, чтобы она навсегда сохранила эти качества.

Через несколько минут Сумико обернулась к матери. Рина кивнула и приветственным жестом подняла стакан с лимонадом. Когда Суми была совсем малышкой и ей разрешали иногда посидеть за столом с гостями, она любила на каждом тосте поднимать свою детскую чашку с двумя ручками и чокаться ею с бокалом Рины, ожидая, когда мама произнесет: «Кампай!»[68] Девочка неизменно прыскала со смеху, заставляя маму и всех остальных хохотать. Детский смех заразителен, как и любовь Сумико к праздничному ритуалу: Рина вспоминала, как та подавалась вперед и сосредоточенно тянула свою чашку к каждому из сидящих за столом, стараясь никого не пропустить.

Рина решила дать дочери возможность проявить самостоятельность, а себе найти кого-нибудь, с кем можно поговорить. Поставив стакан на стол, она еще раз посмотрела на Сумико. Теперь девочка была в гуще вечеринки, ее белое кружевное платье мелькало то тут, то там. Сато обрел в дочери союзницу и помощницу, взявшуюся развлекать его гостей.

Когда-то и Рина была такой же уверенной и смелой, думая, что рядом всегда будет мама, готовая защищать и оберегать, и даже не подозревала, что придет время, когда она останется одна в толпе, наблюдающей и оценивающей каждый ее шаг. До Рины долетел голос мужа и его довольный смех. Прислушиваясь к хохоту Сато, она решила, что сделает все возможное, чтобы Сумико никогда не узнала того одиночества, в котором живет ее мать.

В этот вечер в банкетном зале фешенебельного отеля собрались сливки токийских деловых кругов. Среди гостей было и несколько однокурсников Рины по университету Тодай. Она представила им Сумико еще в начале приема, и, хотя все держались чрезвычайно приветливо, Рина не могла не чувствовать, что они мысленно сравнивают ее нынешнюю — домохозяйку, жену, мать — с той подававшей надежды студенткой, которую знали когда-то.

— Сумико хочет стать юристом, — со смехом произнесла она. — Полагаю, у девочки еще есть время, чтобы перерасти свой выбор.

Рина одарила собеседников улыбкой, а затем просто отвернулась, когда ответные вежливые улыбки начали таять.

Она решила зайти в дамскую комнату. Возможно, несколько минут в тишине вдали от любопытных глаз помогут ей обрести более мирное расположение духа. Сегодня мешало все: и то, что Рина не нравилась самой себе, и присутствие тех, с кем она была знакома в юности, и даже вечернее платье раздражало ее. Черное, расшитое бисером, оно плотно облегало фигуру — по-европейски элегантный наряд, выбранный по настоянию Сато. Рина повела плечами и потянула за ворот платья.

Она не видела Каитаро больше двух недель. И чем настойчивей он звонил, тем упорнее Рина избегала встреч. Время шло, и с каждым днем Каитаро становился все более нетерпеливым. Он даже начал напоминать ей, что в Японии существуют законы об опеке. Рина понимала, Каитаро старается успокоить ее. Однако прекрасно знала, что может произойти при разводе, как, впрочем, и сам Каитаро. Незадолго до смерти мама беседовала с Риной, тогда пятнадцатилетней, о ее будущем, в том числе и о замужестве. Она пыталась уложить советы, которые дочери обычно выслушивают от матерей в течение многих лет, в несколько оставшихся им месяцев. Прежде всего она желала Рине счастья и, сложись так, что дело дошло бы до развода, поддержала бы ее, но только не в том случае, если бы в семье были дети.

На секунду Рина позволила себе подумать о Кае. Она любит его, но что это меняет? Притяжение, которое они испытывали друг к другу, красота их дружбы, глубина отношений и доверие так стремительно переросли в нечто столь совершенное, что позволило им позабыть обо всем остальном. Но сейчас, когда Рина вернулась в Токио к своей обычной жизни, ей стала понятна вся иллюзорность их надежд. Там, в доме у моря, они с Каитаро существовали в обманчивой полутени, в лакунах времени, оторванные и защищенные от повседневности. Но жить при свете дня они не могли.

Рина понимала — это ее вина, это она не способна выйти на свет, принять решение и действовать, поэтому почти что осознанно предпочла ослепнуть. Казалось, боковым зрением она вадит стоящий перед ней вопрос, но так и не осмеливается повернуться к нему лицом. Рина всегда предпочитала подобную тактику, на разных этапах жизни она вновь и вновь шла тем же путем: и когда хотела стать фотографом, и когда выходила за Сато, и когда встретила Каитаро. Но только сейчас правда со всей неотвратимостью сама надвинулась на нее, и Рина уже не могла отвернуться.

Существуют пары, которые способны договариваться между собой, скрупулезно обсуждать все детали своего брака, все неурядицы и в конце концов пойти в отделение мэрии и договориться об условиях развода[69]. Но они с Сато не из таких. Поэтому одна мысль о начале бракоразводного процесса повергала Рину в дрожь. Слишком многое поставлено на карту, и Сато не отступит, он будет сражаться, яростно, до последнего saaf это Рина знала наверняка. А также она знала, что ей не одолеть мужа. Рина не могла позволить себе рисковать потерей ребенка.

Позади нее в банкетном зале гремела вечеринка. Как бы далеко ни уходила Рина в глубь отельного коридора, убежать от этого шума она не могла. Да и узкое вечернее платье стесняло движения, не позволяя двигаться быстро. Рина миновала гардероб и остановилась напротив ниши с высоким окном, за которым открывался великолепный вид на город. Это была своего рода смотровая площадка. Блестящая шелковая портьера, собранная широкими фестонами, обрамляла вход в нишу. В надежде хотя бы на несколько минут найти покой и уединение Рина проскользнула за занавеску, приблизилась к окну и взглянула на город. Это был ее родной город, здесь она взрослела. Город, как обычно, смотрел на Рину в ответ.

Всматриваясь в темноту, Рина вдруг уловила быстрое движение у себя за спиной, а в следующий миг на плечо ей осторожно легла чья-то рука. В черном смокинге с галстуком-бабочкой он выглядел элегантно и дорого, но без намека на чопорность. Каитаро носил вечерний костюм так же легко и свободно, как и все, что делал. Волосы, обычно мягкие и податливые, он зачесал назад и густо смазал бриолином. Весь его облик был нов и непривычен, но глаза остались теми же. Полными теплого сияния, которое так любила Рина.

— Как ты сюда попал? — спросила она, хмурясь и улыбаясь одновременно. Теперь, когда он был рядом, все вокруг вдруг прояснилось и как будто встало на свои места. — Муж тебя не видел? — добавила Рина и мгновенно устыдилась собственного вопроса.

Он прислонился плечом к стеклу и молча смотрел на нее.

— Я никогда не допустил бы этого, — наконец произнес он. Она знала: Каитаро действительно никогда не совершил бы подобной оплошности, ей не о чем волноваться. — Ты не отвечала на мои звонки. — Сердце Рины подпрыгнуло и пустилось вскачь: чувства, острые и горячие, которые она так долго подавляла, разом затопили все ее существо, но в следующую секунду другое чувство, здравого смысла, взяло верх. Больше так продолжаться не могло. Рина хотела быть с ним, хотела, чтобы он касался ее, но с каждым новым прикосновением, с каждой новой лаской давала Каитаро ненужную надежду. Она отступила назад, уклоняясь от его руки.

— Нам не следует… — твердо начала она и запнулась. — Это надо прекратить.

Он окаменел. Рина видела: Каитаро борется с желанием сделать шаг к ней навстречу, притянуть к себе и разом развеять все сомнения, как умел всегда.

— Рина… — Голос Каитаро дрогнул. — Я знаю, ты думаешь, что у нас нет выхода, но он есть. Мы еще можем построить нашу жизнь.

Молодая женщина подняла на него глаза. За долгие недели разлуки, недели без его объятий, она успела забыть, какой он высокий.

— У меня уже есть жизнь, — сказала Рина. — Есть мужчина, за которого я вышла замуж, и ребенок, его ребенок. У нас есть дом, будущее. — Она прикрыла глаза, вспомнив, как прошедшей ночью лежала без сна рядом с мужем. Запах Сато был повсюду, даже простыни насквозь пропитались им: казалось, сама его кожа излучает этот запах черного чая. Что бы ни происходило между ними, Сато всегда оставался в их супружеской постели, и Рина тоже.

— А что насчет нас? — спросил он. Рина вздрогнула, словно от боли — от его боли, прозвучавшей в этом вопросе. — Ты мне не веришь?

— Верю.

— Ты не веришь в нас?

Рина прикусила губу. Она видела, как внутри у него нарастает напряжение, появившееся в первый же день их возвращения в Токио. Рина не имела права давать ему надежду. И даже сейчас нерешительность Рины разрушала стену, которую она тщетно пыталась выстроить. Каитаро чувствовал это. Она набрала воздуху в легкие, готовясь выслушать его аргументы и выдвинуть свои возражения. Однако он просто приблизился к Рине вплотную и опустил руки ей на плечи. Прикосновение его ладоней было теплым и ласковым. Затем Каитаро провел по ее обнаженным рукам. У Рины перехватило дыхание.

— Неужели это все? — прошептал он, склоняясь над ней и оттесняя к стене. Учтивость и мягкость Каитаро исчезли, передней был мужчина, сильный и желанный, мужчина, которого она любила и которого намеревалась покинуть. Его пальцы крепче сжали плечи Рины. Она вдруг поняла, что Каитаро зол, таким злым она его еще не видела. — Если ты решила разрушить все, что нас связывает, по крайней мере взгляни на то, ради чего ты собираешься пожертвовать нами. — Каитаро говорил совсем тихо, но его голос дрожал от бешенства. — Спроси себя, чего ты на самом деле хочешь от этой жизни. — Он оттянул расшитый бисером ворот платья Рины и скользнул пальцем по нежной коже у нее на шее, подбираясь к небольшой ямке на горле и наблюдая, как желание, которого Рина не могла скрыть, затуманивает ее взгляд. — Для того чтобы быть счастливой, совершенно не нужно все то, за что ты так держишься.

Рина с силой оттолкнула его руку.

— Ты не имеешь право судить меня. Тебе нечего терять.

— Мне есть что терять!.. — прошипел он. — Я теряю все! А ты, все твои обстоятельства, условия. — Он запнулся, подыскивая слово. — Это превращает всех вас в трусов! Да ты лучше предпочтешь иллюзию безопасности, чем свободу жить так, как хочется. И право прожить свою собственную жизнь!

— Нет! — Рина решилась ответить ударом на удар. — Ты ни от кого не зависишь, тебе никто не нужен — это ты называешь свободой? — Она дрожала всем телом, бросая в него злыми словами. — Что ты будешь делать со мной и моей дочерью, если даже о собственной матери не можешь толком позаботиться? — Рина отпихнула его обеими ладонями. Теперь-то Каитаро наверняка оставит ее в покое. И, к несказанному ужасу Рины, он так и сделал. Она почувствовала, как Каитаро внутренне отшатнулся от нее. Затем отступил назад, к окну, и уставился на висящую за стеклом ночь.

— Ты можешь вышвырнуть меня из своей жизни, Рина. Можешь говорить, что не нуждаешься ни во мне, ни в том, что я хочу предложить тебе. Но я все же скажу, что послушался твоего совета: я ушел с работы и уезжаю из Токио. Я возвращаюсь домой, к семье. И попытаюсь восстановить то, что разрушил.

При этих словах он даже не взглянул на нее, словно не догадывался, какой эффект они произведут. Рина закрыла глаза. Грудь разрывалась от боли, такой жгучей, что, казалось, еще миг — и сердце остановится. Но этого не произошло. Сейчас Каитаро говорил о своем будущем, и в нем не было места для Рины. Неожиданно она пожалела, что оттолкнула его. Ей захотелось обнять Каитаро, прижаться к нему, почувствовать исходящую от него силу, которая приносила ей ощущение мира и надежности всякий раз, когда они были вместе. Пережить это снова, еще раз, последний. Но Каитаро уже направился к выходу из ниши, и Рина ни за что не подошла бы к нему. Она бы не вынесла, если бы теперь он сам отстранился от ее прикосновения.

— Я уезжаю завтра, — сказал Каитаро, оборачиваясь к ней. — Если ты передумаешь, если решишь, что хочешь прожить свою жизнь со мной, сейчас самое время действовать.

Рина стояла неподвижно. Отдаленный шум вечеринки звенел в ушах, словно навязчивый комар. Если целью Каитаро было заставить Рину понять, в какую бездну отчаяния она погрузится, потеряв его, что же — у него получилось. И все же внутренне она продолжала сопротивляться. Рина отвела глаза и вдруг осознала, что любой из гостей мог пройти по коридору и заметить их в глубине ниши. Каитаро, словно прочитав ее мысли, криво усмехнулся:

— Ты в полной безопасности. В коридоре никого, так что можешь спокойно вернуться в зал к своему мужу.

Рина проглотила застрявший в горле ком. Ей хотелось произнести какие-то очень важные слова, попытаться объяснить, что она сейчас чувствует, попросить, чтобы он, по крайней мере, дал ей чуть больше времени для принятия решения. Но она не сделала ни того, ни другого.

— Прощай, — сказала Рина.

Она чувствовала, как его взгляд скользит по ней, по ее облегающему платью, по нитке жемчуга на шее, по напудренной коже и аккуратно уложенным волосам.

— Прощай, Рина, — сказал он.

И хотя она первой произнесла это слово, сейчас оно бритвой резануло ее по сердцу.

Любимые ею глаза сделались холодными и чужими. Она кивнула. Прежде чем Рина успела вымолвить хоть слово, Кзитаро выскользнул из ниши и исчез, точно призрак, лишь едва уловимый запах его одеколона остался висеть в воздухе, как доказательство того, что он все же был здесь.

Сев в машину, чтобы ехать домой, Рина крепко прижала к себе Сумико. Сато плюхнулся на сиденье рядом. Служащий отеля захлопнул за ним дверцу «лексуса», и водитель тронулся с места. Рина видела, что Суми хочется поделиться впечатлениями о вечернике, но она сжала ее маленькую ручку, и девочка прикусила язык. Сато тоже сидел молча, положив локоть на край открытого окна и подставив лицо ночной прохладе. Он так ни разу и не повернулся к жене и дочери.

Рина сильнее откинулась на спинку кожаного сиденья. Сумико прильнула к ней всем телом и положила голову на плечо. На мгновение девочка подняла взгляд и посмотрела на мать, как будто озадаченная чем-то, но затем снова успокоилась, крепче прижалась к ней и сомкнула веки.

Они мчались по ярко освещенным улицам, за окном мелькали разноцветные огни неоновых вывесок, а перед глазами Рины проплывали события сегодняшнего вечера, шаг за шагом — от прибытия в отель и до того момента, когда она оказалась за занавеской в нише рядом с Каитаро. Рина была уверена — Сато не заметил ее долгого отсутствия, а Сумико не сказала ни слова, когда мама вновь появилась в зале, хотя личико девочки было встревоженным. Сейчас, сидя в машине рядом с мужем, Рина снова пережила радость, всколыхнувшуюся в груди, когда она обернулась и увидела Каитаро, и страх, охвативший ее при мысли, что их могли заметить и что своим вторжением любовник поставил под угрозу ее репутацию. Азатем Рине пришла в голову совсем другая мысль: выбор, который она только что сделала, выглядит гораздо более пугающим.

Вечеринка, как обычно, затянулась. Сумико уже давно было пора ложиться в постель, но Сато обожал приемы и не спешил уходить. Однако, когда закуски на столах совсем остыли, а официанты, заскучав без дела, начали болтать друг с другом, они наконец отправились домой. Идя к выходу, Рина окинула взглядом огромный банкетный зал, залитый ослепительным светом. Усталым глазам свет показался слишком ярким, а роскошное убранство отеля утратило романтический блеск. Высокие, во всю стену, окна выглядели холодными и даже опасными, а тьма, висевшая за ними, наполняла душу тоской. Белоснежные скатерти были заставлены тарелками с недоеденными канапе, креветками в масле, блинами с икрой, кусочками курицы-терияки[70] и пустыми бокалами. Повсюду валялись трубочки от коктейлей. Вот и все, что осталось после столь изысканной вечеринки.

Воспоминания о разоренном зале вернулись к Рине, когда они поднимались в лифте к своей квартире. Она видела, что усталость буквально валит Сумико с ног, у девочки слипались глаза, но под строгим взглядом отца она держала осанку. Переступив порог дома, девочка аккуратно поставила туфли в стойку для обуви и надела домашние тапочки. Рина прошла в гостиную и зажгла настольные лампы. Знакомый мягкий свет окутал комнату. Приблизившись к буфету, Рина собралась приготовить виски для Сато, но, протянув руку к тяжелому хрустальному графину, заметила, что муж стоит на пороге и пристально смотрит на нее. В первый момент она решила, что Сато намерен учинить ей допрос: где она так долго отсутствовала и почему была неразговорчива с его друзьями. Но затем увидела игрушки Сумико, разбросанные на журнальном столике. Перед отъездом Рина просила дочку убрать их, но, вероятно, в суете и волнении девочка забыла. Сато вопросительно поднял бровь. Проходя через гостиную, Рина подхватила с края буфета маленькую плюшевую собачку, но спрятать остальные игрушки не успела. Сато взял стакан с виски и молча уселся в кресло. Рина обошла комнату, подобрала куклу и пару троллей, взбила примятые диванные подушки. Обернувшись к дочери, она заметила, с какой настороженностью девочка смотрит на отца. Рина хотела улыбнуться ей и успокоить, сказав, что ничего страшного не произошло и не стоит расстраиваться из-за разбросанных игрушек, но в этот момент Сато рявкнул, чтобы Сумико отправлялась спать и не болталась под ногами у взрослых. Та вздрогнула и опрометью бросилась из гостиной, прихватив по дороге игрушку, которую не заметила мать. Сидевший перед экраном телевизора Сато даже не заметил испуга дочери.

На следующее утро я проснулась в предрассветной мгле. Просачивающийся сквозь жалюзи свет был полон холодной бодрости, заставившей открыть глаза. А еще через мгновение я полностью пришла в себя. Ощущение, будто меня ждет какое-то неотложное дело, витало в воздухе и звало поскорее выпутаться из скомканных простыней.

Не в силах видеть разложенные на столе документы и видеокассеты, я отправилась завтракать в небольшое кафе. Присутствие других людей, занятых своими будничными заботами, успокаивало. Устроившись за стойкой со своей тарелкой, на которой лежал тост с арахисовым маслом, я наблюдала за утренней суетой в кафе, находящемся на первом этаже большого торгового центра на берегу Токийского залива. В этот ранний час мерно покачивающаяся гладь воды за окном была однообразного серо-стального цвета. Когда начало светать, я слезла с высокого барного стула, расплатилась за завтрак и отправилась на пристань, где села на паром, идущий на остров Одайба[71].

Гуляя по пляжу, я подошла к отмели и, опустившись на корточки, погрузила пальцы в стылую непрозрачную воду. Казалось, прошедшая ночь, которая выдалась неожиданно холодной, убаюкала море. Но летом такие ночи обманчивы: за ними приходят изнуряюще жаркие дни, когда очертания предметов расплываются и подрагивают из-за висящего в воздухе горячего марева. Я знала: сегодня будет именно такой день.

Дойдя до парковой зоны, которая узкой полосой протянулась вдоль берега, обращенного в сторону Токио, я вскарабкалась на небольшую скалу, чтобы посмотреть восход. Солнце начало подниматься над острием Токийской башни[72], затем свет распространился над заливом и наконец осветил белые пилоны Радужного моста[73].

Слово «ландшафт» в японском языке состоит из иероглифов, означающих «ветер» или «поток» и «вид»: «текучий вид» — нечто скоротечное и эфемерное, движение, не знающее остановки.

Вид, который сейчас открывался передо мной, не был тем, что открывался моей матери, приходившей сюда в студенческие годы, чтобы погулять в парке или заглянуть в недавно построенные торговые центры на берегу залива. И сам залив для нее оставался открытым голубым простором с впадающими в него реками Цуруми, Тама и Ара-кава. И никакого моста еще не существовало. Возможно, мама видела только-только начавшие подниматься пилоны и строящуюся дорогу. Но она так никогда и не узнала, как выглядит Радужный мост, столь любимый жителями Токио. Строительство моста закончилось в конце 1994-го — года ее смерти.

Воздух, несмотря на сияющее на небе солнце, все еще оставался прохладным, а резкий и ровный ветер, дующий над островом, создавал барьер между Одайба и Токио. И все же через несколько часов город взял свое: я наблюдала, как горячая дымка поднимается над крышами домов и над раскаленным бетоном улиц, а вскоре ветер стал доносить до меня запах выхлопных газов.

Вы уже знаете, моя мама была фотографом. Возможно, если бы она не вышла замуж и не родила меня, Рина Сарашима стала бы великим мастером. Однажды мама сказала, что, когда она берет камеру в руки, ее цель — ухватить самую суть момента, единственный миг в потоке времени. Но, несмотря на все искусство фотографа, снимок выхватывает только часть реальности — то, что видят глаза.

Солнце стало болезненно ярким, и я, глядя на колышущийся в душном мареве город, подумала: под силу ли фотографии запечатлеть этот жар? Да, некоторые вещи можно зафиксировать на пленке, но как передать то, что я чувствую: обжигающее прикосновение солнечных лучей на коже, влажные от пота волосы и струйки, стекающие по шее и спине, Токио, плывущий в жарком блеске августа.

Я смотрела на здания, возвышающиеся на другом берегу залива, которые моей маме тоже не суждено было увидеть. Приземистые дома из восьмидесятых теснились рядом с причудливыми небоскребами эпохи «экономического пузыря»[74], вроде «Голден Плаза» и «Саншайн Тауэрз».

Странное чувство возникало и при взгляде на дом, где мы жили до развода родителей. Многоэтажный с тонированными стеклами — в те времена он считался верхом архитектурного прогресса, но сейчас выглядел устаревшим, особенно рядом с гигантскими офисными зданиями, которые, заполонив центр, начали подбираться к окраинам с их копотью и смогом. В Токио сохранились следы прошлого, но ничто не вечно. Если вы хотите отыскать исчезнувшие реки, крепостные рвы и старые каналы Эдо, вам следует обратить внимание на современные мосты, автомагистрали и путепроводы — все они встроены в их русла.

Еще при жизни моей матери Токио начал стремительно развиваться. Страна вступила в период экономического расцвета. Земли вдоль побережья очищали от илистых наслоений, старые рыбацкие пристани разбирали — бухта приобретала новый облик. Повсюду тянулись нитки железнодорожных путей и скоростных магистралей, а сам город ощетинился небоскребами. Многоквартирные кирпичные дома и здания в стиле ар-деко, уцелевшие после землетрясения Канто[75] и бомбежек Второй мировой войны, были снесены в лихорадочном стремлении к реконструкции и обновлению, когда все вокруг оказывается подчинено строительству нового, светлого и чистого мира. Время шло, и постепенно упразднилось само понятие исторических построек, постепенного перехода от прошлого к настоящему. Постройки не успевают состариться настолько, чтобы превратиться в развалины, они изначально представляют собой нечто временное. Токио стал городом, где нет ничего постоянного.

Люди часто думают, что здания гораздо долговечнее их самих. Они кажутся надежными и нерушимыми, но на самом деле дома такие же хрупкие, как и люди. Город, возведенный по принципу «разрушай старое и строй новое», с точно такой же легкостью можно и уничтожить.

В тот душный августовский день, сидя на берегу Токийского залива, я видела, как в его водах подрагивает отражение новых сверкающих башен — одно непостоянное зеркало отражало другой временный образ.

Ветер налетал короткими порывами, взбивая воду до тех пор, пока гребни волн не покрылись клочьями белой пены. Интересно, думала я, если, глядя на постоянно меняющийся мир, мы не способны без помощи фотокамеры удержать его образы, может ли рассказ об истории человеческой жизни сохранить ускользающую реальность? Воспоминания о городе, которого больше нет, тесно переплетены с моей личной историей. Дома меня ждут документы и видеокассеты. Только они сумеют поведать о том, что навсегда останется неизменным.

Людям нравится верить в презумпцию невиновности: «Человек считается невиновным до тех пор, пока не доказано обратное». Однако, если вы подсудимый, не обольщайтесь — вас считают виновным с момента ареста. Средства массовой информации всячески поощряют подобный взгляд на вещи: когда расследование только начинается, а свидетелей еще только допрашивают, репортеры без устали строчат длиннющие статьи, полные зловещих подробностей и версий одна страшнее другой. Но как только дело доходит до суда, те же репортеры моментально теряют к нему интерес и в лучшем случае ограничиваются парой абзацев о ходе процесса и предположением о вероятной судьбе обвиняемого.

Любой адвокат подтвердит, что так оно и есть. Если вы оказались под стражей, шансы, что вам удастся выйти на свободу, тают день ото дня. Даже в самом обращении к арестованному словно кроется угроза. С момента ареста и до предъявления обвинения вежливая приставка к вашему имени вроде «сан», означающая «господин», больше не используются. Итак, человек мгновенно перемещается из разряда обычного гражданина в разряд подозреваемого, к нему так и обращаются: подозреваемый Накамура.

Рина стояла в гостиной возле окна. Мраморные плиты пола холодили босые ступни, холодок поднимался выше, пробегая по телу неприятной дрожью. Рина наклонилась вперед, уперлась лбом в стекло и принялась монотонными движениями перекатывать голову, теплая кожа оставляла отметины на стекле. Голова раскалывалась. Рина знала, что накануне выпила слишком много, но также знала, что не в похмелье причина разрывающей ее боли. Она плотнее прижалась к окну, увеличивая давление на лоб. Рина могла бы забиться в морозильную камеру, втиснуться между полками, и все же самый жестокий холод не поможет справиться с пульсирующей в висках болью и остановить вспышки белого света позади глазных яблок. Он ушел. Рина сделала свой выбор.

Вот только с чем она осталась? Снова вернулось хорошо знакомое чувство саморазрушения, и Рина вновь оказалась бессильна противостоять ему. Беспомощность — таков оказался ее выбор.

Она отвернулась от окна и с силой надавила основанием ладоней на глаза. В возникшей радужной дамке она видела себя стоящей с бокалом в руке посреди банкетного зала, повсюду валяются измятые трубочки для коктейля, а столы заставлены грязной посудой. Вспомнила Рина и то, как в машине по дороге домой Сумико устроилась у нее пол боком и прижалась личиком к груди, но, почувствовав запах алкоголя и пота, немного отодвинулась. А затем — тяжесть, сковывавшую мышцы, расползающееся внутри опустошение, и обращенный на нее презрительный взгляд Сато, когда он обнаружил беспорядок в гостиной и раскиданные по комнате игрушки, и то озлобление, с которым он рявкнул на Сумико.

Много лет назад она согласилась на такую жизнь. И вот опять сделала тот же самый выбор. Когда Рина приподняла веки, ее взгляд упал на массивный обеденный стол из черного дерева — подарок на свадьбу. Лакированная поверхность поблескивала на солнце. Рина вдруг отчетливо увидела себя сидящей за этим столом, перед ней лежит несколько рулонов цветной папиросной бумаги, которую она нарезает ровными квадратами. Из соседней комнаты доносится веселая болтовня — Сумико возится со своими игрушками. Рина тихонько напевает себе под нос. Идиллическая картинка: счастливая молодая мать со здоровым розовощеким младенцем. Рина тянется к стоящей чуть в стороне коробке конфет и в этот момент понимает, что в комнате находится Сато. Он подходит к ней со спины, Рина замирает, когда руки мужа опускаются ей на плечи, и вздрагивает, чувствуя прикосновение его губ к шее. Короткое, едва уловимое движение, но Сато замечает его. Ладони Сато скользят ниже, вдоль туловища, а затем ложатся Рине на грудь. Усилием воли она заставляет себя сидеть неподвижно.

Опустив голову, Рина смотрит на блестящую поверхность стола. Но Сато, вдруг расхохотавшись, выдвигает стул и садится рядом. Рина снова тянется к коробке конфет и кладет ее в центр бумажного квадрата. Целлофановая обертка скрипит под пальцами, когда она заворачивает подарок. Потом, прихватив цветную бумагу куском скотча по одному краю, аккуратно накрывает ее другим, так чтобы место склейки не было заметно. Сато наблюдал за действиями жены с такой наглой усмешкой, что его физиономия привлекала внимание Рины.

— Что смешного? — интересуется она.

— Ты! Такая напряженная.

— Хочу красиво упаковать подарок для Ёси, — объясняет Рина.

— Ты забавная малышка, — снова усмехается Сато.

Рина удивленно вскидывает бровь: никогда она не думала о себе как о «забавной малышке».

— Разве нет? — с недоумением переспрашивает он.

Рина молчит, лишь слегка растягивает губы в улыбке.

— Поспорил бы, что ты готова сражаться. Улыбка Рины гаснет. Повернувшись к мужу, она окидывает его вопросительным взглядом.

— Если тебя загнать в угол, ты будешь сражаться, — развивает он свою мысль.

Рина опускает коробку на стол и, не обращая внимания на расползающуюся упаковку, бросает поверх плеча Сато взгляд на дверь, за которой находится проявочная, отныне превращенная в кладовку. В кладовке хранился разный хлам, а ее прошлая жизнь покрывается паутиной и пылью.

Сато берет руку жены и поглаживает ее пальцы.

— Ты такая спокойная, такая уравновешенная… — Рина хмурится. — Но под этим спокойствием и мягкостью — гранитная скала.

Рине хочется выдернуть руку, отшвырнуть стул, вскочить на ноги и сказать, чтобы он оставил ее в покое. Но ничего подобного она не делает.

— Ты сильная. Это заметно, когда ты сердишься.

Рина медленно вытягивает руку из его хватки. Она собирается отшутиться, но на ум приходят лишь неловкие или грубые фразы, и она так и не может решить, какую из них предпочесть.

— Поторопись. — Сато кивает на подарок и ворох цветной бумаги на столе. — Нам пора ехать.

Позже, вспоминая тот разговор, Рина не раз задавала себе вопрос: действительно ли она такая сильная, как полагает Сато? Да, когда они только познакомились, Рина была жизнерадостной, полной сияющего света девушкой. Того света, что горит в человеке, пока решения не приняты и возможности не упущены. Такой Рина уже никогда не будет. Но ведь Сато никогда и не верил в ее сияние, верно? С самого начала он смотрел сквозь него и видел в Рине женщину, ждущую момента своего пробуждения, а за ней — ту, кто будет сражаться, если ее загнать в угол.

Рина окинула взглядом гостиную. Нет, нельзя винить во всем одного только Сато. Рина не идеальная жена, наверное, даже хорошей женой ее не назовешь. И ей следовало бы понять с самого начала, что цели и мечты мужа, которые она пыталась поддерживать, никак не компенсируют утрату ее собственных. Было бы разумнее выходить замуж с открытыми глазами. Ну, что сделано, то сделано, однако сейчас она вправе распоряжаться своей жизнью по собственному усмотрению. Кай показал ей пример. И даже если Рина решила сохранить семью, совершенно не обязательно повторять прежние ошибки. Ради себя самой, и ради дочери, и, не исключено, ради мужа тоже она может и должна сделать новый выбор. Рина пересекла гостиную, подошла к двери, ведущей в заброшенную проявочную, и вдруг почувствовала, что боль, обручем стягивавшая виски, как будто отступила. Молодая женщина взялась за ручку и распахнула дверь: она очистит комнату, освободит место для своей работы. Перешагнув через валяющиеся на полу сломанные ракетки для тенниса и несколько разрозненных ботинок Сато, Рина подняла первую картонную коробку, набитую бумагами.

Бланк был розовым. Нет, не полностью розовым. Сама бумага была белой, сейчас Рина рассмотрела это сквозь стоявший перед глазами туман. Но в охватившем ее потрясении красные иероглифы расплывались, наезжали друг на друга и расползались бледно-розовыми пятнами, в которые вклинивались квадраты зеленого цвета. Рина смотрела на лежавший в коробке документ, а сердце в груди стучало отрывисто, тяжело и гулко. Она протянула было руку, но затем отдернула, некоторые документы слишком ядовиты, чтобы прикасаться к ним.

Это был самый красивый бланк, который Рине когда-либо доводилось видеть: тонкая цветовая гамма и изящная простота. Ряды красных кэндзи, пустые зеленые квадраты, куда должны быть вписаны ответы ее и Сато. Свободное место внизу страницы — там будут стоять их личные печати и подписи. Недаром о японцах говорят, что за изысканными формами и красками они скрывают мрачные и тяжелые вещи.

Рина подумала о талисманах, имеющихся у каждого государственного института. Белый парус на капитанской фуражке и бело-голубой флаг, нарисованный на всех маяках префектуры Судзу-ока, символ безопасности и надежности войск береговой охраны, а также цвет полотнища, которым покрывают тела моряков, погибших при исполнении своего долга. Или Пипо-кун[78], пухлый оранжевый покемон, — талисман токийской полиции, само его имя символизирует дружеские отношения между гражданами и силами правопорядка. И тем не менее какими бы дружелюбными ни выглядели полицейские и их веселый талисман, каким бы аккуратно-игрушечным ни выглядел пистолет на ремне у полицейского, прикрепленный шнурком, словно варежки у ребенка, чтобы офицер случайно не потерял его, оружие вполне настоящее, и пули внутри тоже. Смертная казнь все еще применяется в Японии, а в тюрьмах сидят люди, с которыми, как вы надеетесь, ни вам, ни вашим детям никогда не доведется встретиться. Но полицейский, необдуманно или неосторожно применивший оружие, тоже может оказаться тем, кто принесет горе и боль в вашу жизнь.

«То же и с этими красивыми бланками, — подумала Рина, обессиленно опускаясь на пол кладовки возле коробки с документами. — Так случается со всеми вещами, которые созданы людьми».

Рина выросла в оживленном и шумном Мэгуро, наверное, поэтому она никогда не могла усидеть на месте: за какую бы задачу ни бралась, ей требовалось движение. Сколько раз, обсуждая с отцом разные дела, она вышагивала взад и вперед у него в кабинете. А когда Рина объявила, что намерена уйти из университета, весь последующий разговор происходил на ходу: они с Ёси кружили друг за другом возле его стола, точно два пса. Но сейчас жизнь обрушилась на Рину всей своей тяжестью, придавила и потащила вниз. Она могла лишь сидеть на полу, уткнувшись головой в согнутые колени.

Рина вновь перебрала найденные бумаги. Большая часть бланков оказалась незаполненной. Сато вписал только свое имя, имя Рины, их домашний адрес и идентификационные номера[79], а также отметил вариант развода, который они хотели бы получить, — развод по обоюдному согласию.

В разделе, где следовало указать условия расторжения брака, к которому пришли обе стороны, тоже было пусто. И лишь в одной графе, которая имеется во всех формах развода, стояла карандашная отметка, будто Сато заполнял бланки вчерне: кто из родителей получает единоличную опеку над детьми. Здесь он нарисовал тонкую вертикальную черту и рядом — знак вопроса. Вопроса, который должен был решить судьбу Сумико. Именно этот вопросительный знак вывел Рину из забытья. Она рывком вскочила на ноги, кровь оглушительно стучала в висках. Рина сгребла документы в кучу. Под ними обнаружилось еще несколько бланков. Эти были отпечатаны на белоснежной дорогой бумаге. У верхнего края страницы Рина увидела эмблему Токийского суда по семейным делам, под ней — набранный мелким плотным шрифтом абзац с описанием правил подачи документов. В этой форме не было граф, которые предлагалось заполнить Рине, и никаких разделов, где следовало указать условия расторжения брака, принятые обеими сторонами. Нет, это было его, Сато, обращение в суд; супруг, подающий иск против жены. Сомневаться не приходилось — Сато позаботится о том, чтобы выиграть дело.

К бланку прилагался список с перечислением возможных причин развода. Пояснения, напечатанные жирным шрифтом, рекомендовали обвести одинарным кружком те пункты, которые соответствовали претензиям заявителя, и двойным кружком — те, которые наиболее точно раскрывали их суть. Заполняя эту бумагу, Сато действовал решительно: никаких карандашных набросков, он обвел черной шариковой ручкой одно-единственное слово: «измена».

Бумага выскользнула из ослабевших пальцев Рины и упала на пол. «Сато знает, — подумала она. — И он хочет забрать моего ребенка». Рина вернулась в гостиную с ее привычной, обжитой обстановкой. Все здесь как будто изменилось, словно дом вдруг сделался чужим. Намерения Сато были ужасны. Рина знала людей, которых принудили пройти через судебный развод. Система подробнейшим образом рассматривает претензии истца и определяет степень вины ответчика, она препарирует человека, выставляя на всеобщее обозрение все уродство, стыд и боль, наполняющие его жизнь.

Еще со времен учебы в Тодае Рина знала, что иногда такие разбирательства с участием посредников длятся годами, прежде чем дело доходит собственно до зала судебных заседаний. Посредниками выступают уважаемые члены городского совета, которые разбирают по косточкам ваш брак. Люди станут дотошно копаться в событиях вашей жизни, но какие бы объяснения вы ни давали, сколько бы ни пытались представить свой взгляд на случившееся, результат остается неизменным: только одному из родителей предоставят полную опеку над детьми, а второму больше не суждено увидеть их. Совместная опека невозможна — так написано в законе, черным по белому. И точка.

На втором курсе университета Рина присоединилась к группе волонтеров, предоставлявшей бесплатные юридические консультации. Тогда-то ей и довелось познакомиться с родителями, которые были разлучены со своими детьми. Она помнила, какое ощущение безнадежности и полнейшей изолированности возникало у этих людей. Когда бракоразводный процесс завершен и постановление об опеке вынесено, все дальнейшие разногласия между бывшими супругами суды называют «семейными вопросами» и просто-напросто отказываются вмешиваться. Даже если еще до принятия официального решения один из родителей просто заберет ребенка себе, ему чаще всего и отдадут предпочтение, потому что в девяти из десяти случаев закон ориентируется на того, в чьем распоряжении находится «собственность».

Рина думала о людях, которые отправлялись в другие города и префектуры, часто находящиеся далеко от дома, чтобы тайком пробраться к школе, где учится сын или дочь, и хотя бы издали одним глазком взглянуть на своего ребенка, когда тот выбежит во двор после окончания уроков. Мать или отец стоит там, словно одинокая ворона, до тех пор пока разгневанный бывший или бывшая не обнаружит незаконное присутствие и не прогонит нарушителя прочь.

Работая волонтером, Рина переживала подобный кошмар лишь в качестве свидетеля, но сама ситуация была выше ее понимания. Но теперь она ясно увидела себя стоящей возле школы Сумико, в Нагое[80], или еще в каком-нибудь городе вдали от Токио. В кармане у нее лежит фотография дочери, сильно потрепанная и выцветшая, снимок сделан на том последнем дне рождения, когда они еще были вместе. Рина притаилась за деревом неподалеку от ворот школы. Внутри звенит звонок, звук эхом рассыпается под сводами школы. Среди выбежавших на крыльцо детей Рина сразу замечает ее, свою маленькую девочку. Хотя Суми так выросла и изменилась, она больше не похожа на ту малышку, которая изображена на фотографии. Эта новая Сумико идет через двор, весело болтая с подружками и делясь с ними конфетами. Рина думала подождать, пока девочка выйдет на улицу, но ожидание выше ее сил. Она срывается с места и бросается навстречу дочери, пугая ее. Ведь девочка уже несколько лет не видела мать. Сумико в замешательстве пятится назад, сжимая в кулаке конфету, а Рина, спотыкаясь и дрожа от волнения, бежит к ней. Эмоции на лице этой странной женщины приводят девочку в еще большее смущение. «Сумичан, — выдыхает Рина, — неужели ты совсем ничего не помнишь? Ведь когда-то ты называла меня мамой».

Рина в ужасе вздрогнула и пришла в себя. По ее щекам бежали слезы. Она положила бланки на стол и направилась в кухню выпить стакан воды. Но, подойдя к мойке, заметила на сушилке коробочку для завтрака с изображением панды. В то утро Рина дала дочери другой контейнер, на котором нарисован медведь, чтобы хорошенько помыть и высушить любимую Сумико «панду». Завтра Рина наполнит коробочку разноцветными овощами, нарезанными кубиками и соломкой, и добавит к ним рисовые шарики. Нет, Рина никогда не сможет разлучиться с дочерью, оставшись с выцветшими фотографиями и слайдами.

Рина вернулась в гостиную и сняла телефонную трубку, но тут же положила ее обратно. Она подумала о списке звонков — его могут предоставить суду вместе с другими доказательствами, которые, вероятно, уже есть у Сато. Рина бросилась к выходу из квартиры, схватив по дороге ключи из большой океанской раковины на комоде в прихожей, выскочила на лестницу и, не дожидаясь лифта, помчалась вниз, прошмыгнула мимо швейцара и выбежала на улицу. Остановилась она, только когда оказалась возле телефонной будки за несколько кварталов от дома.

Она слушала гудки в трубке — один, два, три. А затем раздался его голос. По линии пролетело приглушенное эхо, когда он произнес: «Алло».

Рина дрожала всем телом. Она смотрела через стекло на идущих по улице людей: кто-нибудь может обратить внимание на встревоженную женщину в телефонной будке.

— Ты не уехал, — сказала она. — Слава богу, ты все еще здесь. — На другом конце провода повисла тишина, но Рина продолжила: — Он хочет развода.

— Что? — Голос Каитаро вдруг прозвучал громко и отчетливо, в нем проскользнула тревога. — Рина, он сам тебе сказал?

— Я нашла бланки… в кладовке. Я хотела… собиралась…

— Рина, — произнес Каитаро, твердость его тона заставила ее успокоиться, она почувствовала себя в безопасности. — Он их заполнил?

Рина шла по дорожке парка Уэно[81], усыпанной золотой и багряной листвой кленов и буков. Белорозовые цветы вишневых деревьев давно облетели, обнажив голые черные ветви, которые покачивались на ветру. Рина двигалась стремительно, каблуки ее туфель мерно постукивали по бетонной поверхности дорожки. Она вышла к перекрестку и сразу увидела Каитаро. Он стоял, прислонившись плечом к фонарному столбу. Каитаро чуть заметно кивнул, Рина свернула направо и пошла прочь от него. В телефонном разговоре он предупредил: Сато мог устроить слежку, нанять фотографа, чтобы получить необходимые для суда доказательства, поэтому им следует вести себя осторожно.

Она перебежала дорогу на красный свет, не обращая внимания на укоризненные взгляды пешеходов. И только приблизившись к воротам Национального музея[82], сбавила шаг. Огромное квадратное здание музея вставало перед ней, словно неприступная крепость. В залах можно увидеть выставку старинных ширм, специально организованную к началу сезона момндзи[83], а рядом с ширмами — древние музыкальные инструменты. От одного взгляда на них посетителю кажется, что он слышит металлический звон сямисэна[84] под пологом леса, сливающийся с шелестом огненно-красной листвы.

На ступеньках ждала начала экскурсии группа школьников. Одна из учениц смеялась слишком громко. Учительница шикнула на нее. Девчушка зажала рот ладошкой, не переставая хихикать, то же сделали и ее подружки.

Рина миновала музей и вошла в сад, находившийся справа от здания. Было холодно. По небу ползли низкие серые тучи, ручей, бегущий по каменистому руслу к небольшому прудику, казался густым и черным. Желающих гулять в такую погоду не нашлось, сад был пуст. Рина бросила взгляд на золотые часы, подаренные отцом, и двинулась в глубь сада мимо приземистой деревянной постройки — чайного павильона, расположившегося на берегу пруда. Павильон был закрыт на зиму. Рина брела по тропинке, стараясь отойти подальше от музея, и остановилась, как только оказалась надежно скрыта за купой деревьев. Ветер трепал листву. Никаких иных звуков Рина не слышала — лишь этот ровный шум над головой.

Внутри нарастало беспокойство. Рина обернулась, окидывая взглядом тропинку, по которой пришла. И тут она увидела его. Каитаро бежал по дорожке, ветер играл полами его расстегнутой куртки и ерошил челку.

— Прости меня, прости меня… — заговорила Рина.

А Каитаро, не сбавляя хода, продолжал бежать ей навстречу. Его поцелуй не был нежным. Рина ощутила на губах вкус пота и страха. И голод. Она прижалась к нему всем телом.

— Прости меня, — снова прошептала Рина, когда Каитаро оторвался от ее губ, и еще крепче обняла его.

— Я здесь, — еказал он. Это все, что Рина хотела от него услышать.

Каитаро сбросил куртку и постелил на траву. Рина опустилась на нее, поджав колени. Он сел рядом.

— Я была такой глупой. Я…

— Нет, Рина, это не так.

— Да?

— Да, ты не могла знать, что задумал Сато.

— Никогда… я никогда и ничего не умею сделать правильно.

Каитаро обнял ее за плечи.

— Нас здесь никто не увидит? — спросила Рина.

— Нет. Я проверил.

— Думаешь, он нанял кого-нибудь, чтобы следить за нами?

— Если так, я бы знал.

— Ты знаком со всеми частными детективами города?

— Рина, мало что в этом городе может ускользнуть от моего внимания.

Его детская бравада заставила ее улыбнуться.

— Он заполнил бланк? Указал причину развода?

— Измена, едва слышно произнесла Рина. — Он намерен подать на меня в суд, и у него есть на то основания. — Она вскинула глаза на Каитаро. — Он знает о нас.

— Ну и что он выиграет, если подаст в суд?

— Опеку над Сумико. Он заявит, что я плохая мать, а после развода увезет ее в Нагою, к своим родителям.

— Рина, успокойся, — Каитаро накрыл рукой ее сложенные на коленях руки. — Он не станет забирать Сумико. Что еще он получит, если начнет судебный процесс?

В случае измены существует компенсация за причиненный ущерб, но это небольшая сумма.

Каитаро помолчал.

— Послушай, когда Сато женился на тебе, ему был выделен какой-то капитал? Он приобрел деловую и финансовую выгоду от связей твоего отца?

— Откуда ты знаешь?

— Просто предположил. Я ошибся?

— Нет, не ошибся.

— Он ведь работает в сфере недвижимости, верно? У него случайно нет проблем с инвестициями?

— Пожалуй. Цены на жилье все еще падают. Хоть он и не желает признавать этот факт, — пробормотала Рина, нервно покусывая кончик большого пальца. — Но я понятия не имею, сколько он вложил денег, сколько взял кредитов. Он никогда не обсуждал со мной свои дела.

— А что насчет Еси? Вдруг ему что-нибудь известно?

Рина качнула головой:

— Нет. Если бы отец знал…

— То что?

— Держал бы меня в курсе дела. Честно говоря, Кай, отец полагал, что это я должна знать, каким образом расходуются наши деньги. Ой, он мне не простит…

— Позволь мне выяснить, как обстоят дела у Сато, — Каитаро снова сжал пальцы Рины. — Если мы поймем его мотивы, сможем действовать.

Рина кивнула и медленно выдохнула. Она начала успокаиваться и вновь обрела способность мыслить логично.

— Мы ведь станем бороться, Кай? Мы сумеем что-то предпринять?

Каитаро молчал. Молодая женщина с тревогой заглянула ему в лицо.

— Рина, мне нужно кое-что сказать тебе.

Рина нахмурилась. Всплеск страха, словно лезвием ножа, полоснул по животу. Глаза Каитаро потемнели, таких темных глаз она никогда у него не видела.

— Я знал.

— Что ты знал?

— Я следил за ним.

— Ты… следил за Сато?

Да, я должен был.

— Ты должен был следить за моим мужем?

— Нет. — Каитаро вскинул руки, словно человек, который сдается. — Нет, я… Я должен был понять, ради кого ты оставила меня. И я не доверял ему и боялся, что он причинит тебе вред.

Рина вскочила на ноги.

— И ты знал, что он собирает документы… — Она задохнулась: ужас открывшейся правды медленно доходил до сознания. Каитаро тоже поднялся. — Тебе было известно о разводе? — Теперь Рина почти кричала.

Она резко втянул воздух и задержал дыхание. Повисла пауза, секундная заминка.

— Ты знал? — упавшим голосом повторила Рина.

— Нет, — выдохнул Каитаро. — Но Сато встречался кое с кем в Нагое.

Рина растерянно молчала.

— Он оттуда родом, — наконец произнесла она.

— Рина, — Каитаро сделал движение, словно хотел прикоснуться к ней, но что-то остановило его.

Она увидела собственное потрясение и боль, отразившиеся в его глазах, и отвернулась.

А потом попыталась сделать несколько глубоких вдохов и успокоиться, но не могла думать ни о чем, кроме собственной слепоты и глупости. Конечно, в этом браке она была не единственной, кто жил своей настоящей жизнью лишь наполовину.

Невидящим взглядом уставившись в пространство, Рина заговорила:

— Однажды, несколько лет назад, Сато вернулся домой пьяным и рассказал мне о девушке, за которой ухаживал еще в школе. Она была симпатичнее, чем я, да и вообще она была веселая и жизнерадостная. Но родители не одобрили его выбор, и Сато оставил ее. Кажется, ее звали Наоко. — Она вскинула глаза на Каитаро. — Это с ней он встречался? Или я просто безнадежный романтик?

Он молчал. Рина зябко поежилась и подняла воротник пальто.

— Ты ведь никогда не станешь мне лгать? — прошептала она. — Да, Кай?

— Никогда! — Резкость, с которой Каитаро произнес это слово, заставила Рину думать, насколько сильно он ненавидит любую ложь.

— Это я во всем виновата. — Горечь и унижение всей тяжестью обрушились на нее, побуждая искать причину произошедшего. — Я была плохой женой.

— Нет, Рина, пожалуйста! Ты ни в чем не виновата.

Она снова обессиленно опустилась на расстеленную в траве куртку. Каитаро сел рядом. На этот раз он крепко обнял ее и притянул к себе.

— Дура, какая же я дура, — бормотала Рина. — И что ты только нашел во мне…

— Всё! — просто сказал он.

Рина посмотрела на Каитаро. Затопившая ее боль все еще отражалась в его глазах.

— Почему ты не рассказал мне… ну, о том, что происходит? — мягко спросила она.

— Я… — Каитаро потупился, затем снова взглянул на Рину. — Я хотел, чтобы ты выбрала меня.» ради меня, а не потому, что так сложились обстоятельства.

— Я выбрала тебя, ты же знаешь, — с нажимом произнесла Рина. — Не мог не знать, даже тогда, в отеле. Я просто чувствовала себя связанной… — Ее взгляд скользил по липу Каитаро: от залегшей между бровей морщинки, к складке возле губ и щетине на небритой щеке. — И я здесь не потому, что у меня появились проблемы.

— Рина, я понимаю…

— Нет, — перебила она, — не понимаешь. А я вот поняла, что ставила на первое место благополучие других людей, моих близких. Но теперь выходит, что я эгоистична до глубины души, потому что после Сумико для меня важнее всего ты. — Рина заметила, как губы Каитаро дрогнули в едва уловимой улыбке. — Сможешь ли ты по-прежнему любить меня, теперь, когда выяснилось, что я вовсе не такая смелая?

Его улыбка сделалась шире, и он молча кивнул. Рина положила голову ему на плечо и прижалась еще теснее. Каитаро наклонился и ласково поцеловал ее в губы.

— Мне надо научиться верить, что не все отношения похожи на те, какие были у меня с Сато, не все в отношениях двоих обман и притворство.

— Нет, это не про нас, — сказал Каитаро.

Рина переплела свои пальцы с его длинными сильными пальцами и повторила:

— Не про нас?

Каитаро прижался губами к ее руке.

— Нет.

Она на миг заколебалась, а потом продолжила:

— Иногда я думала, на что была бы похожа наша жизнь, если бы мы поженились…

— Я принял бы все, что ты захочешь мне дать, — серьезно сказал Каитаро. Он замолчал. И в наступившей тишине Рина поняла — это правда.

Каитаро притянул ее к себе. Она обняла его за талию.

— Если нас сейчас сфотографируют, нам конец, — сказал он.

Оба рассмеялись. Напряжение, сковывавшее их, отступило, словно растворившись в шорохе листвы. Некоторое время они молчали, наблюдая, как ветер качает кроны деревьев на фоне посветлевшего неба:

— Сато просто пугает тебя судом, — прервал молчание Каитаро. — На самом деле он не намерен забирать Сумико.

Он слегка покачал Рину в объятиях, будто маленького ребенка.

— И все-то ты просчитал, — шутливо поддела его Рина, но кивнула, соглашаясь.

— Он будет шантажировать тебя, чтобы заключить сделку на своих условиях.

— Опекой над Сумико?

Каитаро поморщился:

— Да, это его козырная карта — угроза лишить тебя самого дорогого.

Рина снова кивнула.

— У меня есть кое-что на него, — быстро сказал Каитаро и замолчал, давая Рине возможность переварить услышанное. — Ты предъявишь ему компромат, который я дам тебе. Если правильно распорядиться информацией, он предпочтет урегулировать вопросы без участия суда. — Он ласково погладил молодую женщину по щеке, словно пытаясь стереть напряжение, застывшее у нее на лице. — Мы выпутаемся, вот увидишь…

— Кай, но ты должен пообещать, что сам не пой — дешь к нему, ладно? Это мое дело, только между мной и Сато, — с нажимом произнесла она.

— Поверь мне, Рина, мы получим опеку над Сумико.

Она тяжело вздохнула и после паузы произнесла:

— Мне жаль… Жаль, что я втянула тебя во все это.

— Я все исправлю. Все наладится, вот увидишь.

— Ты… ты все еще собираешься на Хоккайдо?

Каитаро немного отстранился и заглянул ей в глаза.

— Можно мне поехать с тобой? — прошептала Рина, почти в точности повторив вопрос, который несколько месяцев назад задал ей Каитаро в тот их день в Симоде.

Он удивленно вскинул брови.

— Да, я серьезно — можно поехать с тобой? — коснувшись ладонью его небритой щеки, тихо повторила Рина.

Внезапно лицо Каитаро озарилось улыбкой. Он наклонился и поцеловал Рину долгим благодарным поцелуем. Когда они на миг оторвались друг от друга, Каитаро прошептал:

— Любимая, все, что есть у меня, — твое.

Рина почувствовала невероятное облегчение, словно в душу ей пролился спокойный и ясный свет.

Она посмотрела на часы и поняла, что опаздывает к Сумико. Весь прошедший год ей постоянно приходилось нагонять ускользающее время, но отныне все будет как надо, все в положенный срок. После уроков Сумико ходила на занятия по стрельбе из лука. Рина представила дочку, стоящую в шеренге лучников, пар от дыхания поднимается белым облачком в неотапливаемом зале додзё[85]. Ножки Сумико в белых носочках плотно упираются в пол, когда она вскидывает свой лук. Рина улыбнулась. У ее дочки упорный характер, она добивается успехов во всем, за что бы ни взялась. Суми уже разрешили надевать перчатку и выполнять упражнения со стрелой.

Рина представила, как дочь подходит к отметке на полу, обозначающей место, где должен располагаться лучник. Принимает нужную стойку, выпрямляет спину, так чтобы все ее тело от узеньких плеч до маленьких ступней находилось на одной линии. Делает несколько вдохов. Поднимает лук, сначала вверх, затем медленно опускает. Набрав воздуха, задерживает дыхание и натягивает тетиву до самого уха. Рука в перчатке из оленьей кожи касается щеки. Секунды бегут. Сумико застывает, вскидывает глаза на мишень и выпускает стрелу. Девочка держится спокойно и уверенно, как и подобает настоящей лучнице.

Направляясь к метро, Рина посматривает на кафе и бакалейные магазины под мерцающими неоновыми вывесками. Сегодня Ёси пригласил их с Сумико в гости, но сейчас Рине невыносима мысль о долгом обеде с отцом. Вместо этого она заберет дочку, и они отправятся вдвоем в чайную-4 есть свои любимые пирожки с красными бобами. А потом вернутся домой, и Рина приготовит краба с тофу[85] и зеленым луком. Она непременно научит Сумико готовить это блюдо. Девочке всегда нравилось хозяйничать на кухне вместе с матерью. Суми пристально наблюдает, как Рина быстро-быстро нарезает картофель для запеканки длинными тонкими ломтиками, и кричит: «Моя очередь! Моя очередь!»

Рина зажмурилась, ослепленная яркими огнями у входа в метро, и проглотила подступивший к горлу ком: даже несмотря на помощь Каитаро, шанс, что при разводе она потеряет дочь, все еще достаточно велик. [86]

Я помню, каково это, когда оба родителя дома. Поздний вечер, я слышу, как они ужинают на кухне — удон[87], или хого[88], или, возможно, тушеная свинина с капустой. Отец любил, когда мама готовила для него. Тогда он еще часто приходил домой к ужину. И хотя отец возвращался поздно, у мамы всегда были готовы несколько блюд: суп, мясо, салат. Лежа у себя в комнате, я прислушивалась к их голосам, доносившимся из гостиной. Иногда там работал небольшой телевизор, но их голоса все равно были слышны, и на душе у меня становилось спокойно. В полумраке спальни я видела свет уличных фонарей, просачивающийся сквозь шторы. Меня окутывала дрема, я смотрела на этот приглушенный свет, слышала ровный шум обогревателя, погружалась в знакомые звуки дома и, чувствуя близость родных, засыпала.

Время шло. Я становилась старше и начала замечать, что отец все позже и позже возвращается домой. Мама больше не беспокоилась об особом ужине для него, просто оставляла то, что мы ели с ней днем. Постепенно все свелось к упаковке с готовыми продуктами из магазина или к рисовым шарикам с холодным зеленым чаем, а затем и вовсе к стаканчику быстрорастворимой лапши, стоящему возле чайника на кухне.

Случалось, я просыпалась впотьмах от почти неестественной тишины в квартире. Иногда я слышала, как щелкает засов на входной двери, который мама задвигала на ночь. И к тишине примешивалось чувство гнетущей пустоты. Мама проходила по комнатам, гасила свет, задергивала шторы и возвращалась в гостиную, откуда вскоре доносился приглушенный звук телевизора. Я представляла, как она посматривает в сторону моей комнаты — не потревожит ли меня шум из гостиной, — но, убедившись, что в спальне по-прежнему тихо, прибавляла громкость до тех пор, пока голоса дикторов не превращались в ровное бормотание: она не хотела слышать ничего, кроме этих голосов.

Бывали ночи, когда мама не смотрела телевизор, но все равно не ложилась спать. Она все ходила и ходила по квартире. Проверив замки и окна и удостоверившись, что наш дом в безопасности, мама останавливалась возле моей спальни и осторожно приоткрывала дверь, буквально на пару дюймов.

Я с нетерпением ждала этого момента, хотя, заслышав ее шаги и заметив тонкую полоску света на одеяле, крепко зажмуривала глаза и притворилась спящей.

Но однажды ночью она вошла ко мне в комнату. Я слышала, как открылась дверь, и почувствовала мамину руку на своем лбу. Потом она поцеловала меня в щеку и забралась под одеяло рядом со мной. Я улыбнулась и тихонько хихикнула, когда мама обняла и прижала меня к себе. Однако ей было совсем не весело. Она уткнулась носом мне в шею, и я почувствовала, что мама дрожит. Я ощутила исходящий от нее едкий запах страха. Напряжение, словно бегущий по проводам электрический ток, пронизывало все ее тело, хотя мама и пыталась справиться с ним. Она снова поцеловала меня в щеку, коснулась губами лба и волос.

— Все хорошо, — повторяла мама. — Все хорошо.

Это была последняя ночь, которую я провела в нашей квартире в Эбису.

Теперь я понимаю, чего боялась мама. Даже в наши дни одному из членов бывшей семьи приходится принять тот факт, что после развода он потеряет право быть родителем. Они могут решить между собой или с участием судьи, кто из них навсегда откажется от встреч с детьми.

Принцип, лежащий в основе этой практики, строится на убеждении, что разведенные родители не способны сотрудничать и действовать в интересах ребенка. Таким образом, только один становится опекуном, и, с точки зрения закона, это верное решение.

И тем не менее выход есть. В короткий период между решением о расторжении брака и началом бракоразводного процесса родители могут договориться между собой, не информируя суд, кто получит опеку и кто будет устанавливать правила посещения ребенка второй стороной. В этом случае у самого ребенка появляется шанс вырасти, имея и отца, и мать, пусть и не живущих вместе. Естественно, бывшие супруги должны доверять друг другу и ставить интересы ребенка выше, чем интересы своей новой работы, новой семьи, новых партнеров и старой ненависти. Только в этом случае запутанный клубок отношений, боли и взаимных претензий начинает потихоньку распутываться.

Людьми управляют их желания. Они готовы пойти на что угодно, лишь бы удовлетворить собственные прихоти. Например, супругу, который вдруг решит, что устал от присутствия в своей жизни бывшего мужа или жены, может прийти в голову перебраться в другую префектуру или в другую страну. Но, даже оставаясь неподалеку, он способен лишить вторую половину полноценных встреч с ребенком — болезнь, неотложные дела, незапланированные выходные и масса иных отговорок. Соглашения, достигнутые в частном порядке, не подлежат обязательному исполнению, и зачастую обманутая сторона остается ни с чем, не имея возможности ни подать иск, ни получить компенсацию.

В конечном итоге вопрос сводится к одному: у кого физически будет проживать ребенок, поскольку суды, принимая решения об опеке, чаще всего отдают предпочтение тому родителю, у которого ребенок находится в настоящий момент. Поэтому в тех случаях, когда мировое соглашение невозможно, борьба между отцом и матерью начинается еще до обращения в суд. Бабушки и дедушки тоже нередко оказываются втянутыми в конфликт, они прячут ребенка у себя и делают все возможное, лишь бы их сторона выиграла процесс. Теперь я понимаю, о чем думала мама в ту ночь, когда пришла ко мне в спальню и, лежа рядом на кровати, баюкала меня в своих объятиях. Утром она повезла меня к дедушке в Мэгуро.

Помню ощущение, с которым я шла по выложенной зеленой плиткой дорожке к дому дедушки: мне казалось, это обычный визит в гости, я поиграю тут пару часов, а потом мама вернется и мы поедем обратно в нашу квартиру в Эбису. Но, прощаясь, мама погладила меня по щеке, и я заметила слезы у нее на глазах и то, как она часто моргает, пытаясь скрыть их. И только тогда поняла — сегодня вечером мама не придет поцеловать меня перед сном и пожелать спокойной ночи.

— Сумико! — Мама крепко прижала меня к себе и вложила мне в руку Тару, моего белого игрушечного тигра.

— Мамочка! — Я изо всех сил обхватила ее руками.

— Я здесь, — сказала она. И я начала всхлипывать. — Здесь. Скоро мы снова будем вместе. — Мама вытащила из кармана платок и вытерла мне глаза, а затем украдкой промокнула собственные. — Все, больше никаких слез, верно? Мы ведь Сарашима!

Я стояла и смотрела, как она уходит от меня по дорожке и как блестит под моросящим дождем мелкая галька, окаймляющая зеленую плитку.

Можно сказать, мне повезло. И мама в то короткое время, что провела со мной, и дедушка относились ко мне с огромной заботой и любовью. Но история нашей семьи так сложна и многогранна, что я сомневаюсь, удастся ли мне когда-либо узнать и понять ее в полной мере. К примеру, я никогда не узнаю, любил ли меня отец, была ли я для него обузой, или только пешкой в игре, или все же его дочерью. Я никогда не узнаю, о чем думала моя мать, уходя от меня в тот день по дорожке сада. И никогда по-настоящему не смогу узнать, с чем ей в дальнейшем пришлось столкнуться и какую заплатить цену.

Находясь в полном одиночестве в нашем доме в Мэгуро, где мы обе выросли и где, казалось, само ее отсутствие отзывалось печальным эхом в пустых комнатах, я читала материалы судебного расследования. Поначалу я намеревалась сосредоточиться исключительно на фактах, чтобы каждая деталь говорила сама за себя. Но чем пристальнее я изучала дело, тем глубже погружалась в воспоминания того последнего года, проведенного вместе с мамой. Проходил час, другой, документы лежали забытые на столе, а я все сидела, вглядываясь в проплывающие передо мной образы.

Однажды утром, когда в холле раздался бой часов, мой взгляд остановился на календаре, который висел напротив меня над буфетом. Я вдруг поняла, что прошло уже больше недели, как дедушка уехал в Хаконе, а значит, совсем скоро настанет пора возвращаться домой. И если я действительно хочу разобраться в случившемся и сделать это без вмешательства деда, мне следует поторопиться.

Я взялась за чтение очередной страницы, и тут раздался звонок в дверь. Это был почтальон с посылкой на мое имя. Я вернулась в кабинет дедушки, привычно уселась за стол и включила лампу. Внутри пакета было несколько счетов и большой конверт, в котором, как я и предполагала, находился контракт с «Номуро и Хигасино». Но сейчас у меня не было сил думать о контракте. Я отложила конверт в сторону. Кроме бумаг, в пакете лежала небольшая черная коробочка. Я на мгновение остановилась, глядя на нее. Всю прошедшую неделю я была настолько погружена в мысли о том, какую роль в жизни моей матери сыграл закон, что совершенно забыла, какую роль он играет в моей собственной жизни. И в итоге оказалась не готова к тому, что день, ради которого я упорно трудилась столько лет, настал.

Я долго сидела, уставившись на коробочку у себя в руках. И когда все же открыла ее, обнаружила внутри, на подкладке из синего бархата, свой новенький адвокатский значок. Я поднесла его к свету настольной лампы и, поворачивая в пальцах, смотрела, как поблескивают тонко вырезанные лепестки подсолнуха и крошечные весы в центре — символ справедливости для всех и каждого.

Я перевернула значок, на обороте был выгравирован мой личный идентификационный номер. Эти значки символизируют не только закон, но и власть. Они принадлежат Японской федерации коллегий адвокатов, и выдают их лишь достойным и квалифицированным специалистам. Если вдруг случится такое, что вы сами попадете под суд, вас лишат права адвокатской практики и отберут значок. А если вы просто умрете, ваша семья обязана будет вернуть значок Федерации. Если же вы потеряете значок, вам выдадут новый, но на нем кроме номера будет выгравирована отметка, что это дубликат: укор и предостережение нерадивому владельцу. Сообщение о потере значка опубликуют в «Канто», правительственной газете, так что все узнают о вашей беспечности. Власть и авторитет закона, которые символизирует значок адвоката, требуют уважительного отношения.

Тем не менее сейчас, сидя в кабинете деда за столом, где мы столько раз обсуждали мою будущую карьеру адвоката, и глядя на новенький значок, я поняла, что за последние несколько дней мое отношение к закону изменилось. Некоторые адвокаты, и мне приходилось встречаться с такими, довольно быстро разочаровывались в профессии. Но я, с моей энергией и уверенностью в собственных силах… «Нет, — думала я, — даже если со мной и произойдет нечто подобное, потребуется много времени, прежде чем я выдохнусь». Однако теперь вопрос об эффективности закона, о его способности решать сложные вопросы человеческих судеб встал передо мной со всей очевидностью. Закон не помог моей матери, напротив, загнал ее в угол. Не помог он и мне. Закон, как я уже начинала понимать, не способен ни примирить враждующие стороны, ни устранить сам конфликт.

Первое время после того, как мама отвезла меня жить к дедушке, я так сильно расстраивалась, что решено было на время покинуть Токио. Мы отправились в Симоду. Эта поездка выглядела чем-то вроде пародии на летние каникулы. Там, на полуострове Идз, в нашем доме рядом с морем и лесом, я ждала и ждала вестей от родителей, которые должны были определить мою судьбу.

Я держала на ладони значок, ради обладания которым так долго трудилась, затем поставила его ребром на стол и резко крутанула. Он завертелся, словно игральная кость на зеленом сукне казино.

В лесу было тихо. Даже мошкара, обычно наполняющая воздух оглушительным звоном, смолкла. Ни крика птицы, ни кваканья лягушки, вплетающегося в звук бегущего по камням ручья, — ничего, лишь ватная тишина. Вода в ручье и та, казалось, замедлила свой бег. Густая морось насквозь пропитала влагой лес, от чего кора на деревьях сделалась рыхлой и темной.

Над головой покачивались голые ветви, крона леса была настолько прозрачной, что в просветах виднелись куски сероватого неба и кое-где пробивающиеся косые лучи солнца. Мы пробыли в Симоде всего два дня, но время тянулось так, словно прошла целая вечность. Перед отъездом из Токио дедушка купил мне новые кроссовки, розовые с вышитыми по бокам цветными полосками радуги. Сейчас они были заляпаны грязью. И мама, и дед взялись покупать мне разные наряды, однако обновки не радовали. Напротив, мне хотелось чего-то знакомого и привычного. Здесь, в Симоде, я искала следы ушедшего лета — обсыпанные ягодами кустики голубики, россыпи мелких белых цветов, притаившихся в овражках под резными листами папоротника. Ничего этого не было в осеннем лесу. Земля, устланная опавшей листвой, пружинила под ногами. Все, что весной расцветало и набирало силу, к осени созрело и возвратилось в почву, из которой родилось. Приближалась зима, в тот год пришли холода, каких мы давно не знали: казалось, сам ветер замерзал на лету.

Проходя вблизи замшелых стволов, я проводила по ним пальцами. Холодный размокший мох оставлял на коже зеленые пятна. Той осенью я провела много времени в одиночестве, исследуя лесные тропки на склоне холма над нашим домом.

Я вскарабкалась на валун, прорезанный трещинами красновато-бурого цвета из-за присутствия в породе примеси железа, и, вытянув шею, стала вглядываться в ту сторону, где возвышались тории[89], обозначавшие вход в святилище. Я замерла, прислушиваясь, не донесутся ли шарканье ног по камням или людские голоса. Святилище находилось в укромном уголке леса, но в конце рабочего дня там могли оказаться посетители.

Солнце опускалось все ниже, и я вдруг почувствовала свежий морозный запах. За свою короткую жизнь я ни разу не видела настоящей снежной бури, хотя слышала рассказы о мощных штормах, когда море у берегов замерзало, а скалы покрывались толстой коркой льда. Для меня это было чем-то вроде сказки из тех, что рассказывал мне дедушка. Но в тот день я верила, что такие вещи случаются на самом деле.

На полуострове было немало святилищ, чаще всего они располагались в бухтах рядом с пляжами: ярко-красные тории поднимались на скалистой гряде, сложенной из вулканических пород и вдававшейся далеко в море. Эти храмы пользовались популярностью, люди приходили туда семьями. Дети носились вокруг, пока родители писали свои молитвенные дощечки[90]. А потом все вместе сидели на берегу, ели мороженое и слушали плеск волн.

Место, куда направлялась я, находилось вдали от побережья, в самом сердце леса. Здесь нечасто бывали люди, иногда во время новогодних каникул кто-нибудь мог зайти помолиться, но в основном храм посещали только служители. Тропа, ведущая к храму, была расчищена от веток и мокрой листвы, я следовала за ее изгибами и поворотами, отмеченными связками длинных бамбуковых стеблей.

Сначала я двигалась в тени деревьев, затем вышла на поляну и окунулась в прозрачный предвечерний свет. Открывавшийся отсюда вид всегда поражал меня своей красотой: выгнутый высокой дугой деревянный мостик пересекал каменистый овраг, по которому стекала дождевая вода, дальше тянулась небольшая аллея с выстроившимися вдоль нее кленами. Мысленно я видела, как каннуси[91] в своих светлых одеждах с молитвой переходят мостки и направляются к святилищу.

В тот году дедушки и мамы почти совсем не оставалось времени на прогулки со мной, и я отважилась самостоятельно подниматься на холм. А святилище в глубине чащи стало чем-то вроде моего секретного убежища, как это часто случается с теми местами, которые мы посещаем в одиночку. Я нуждалась в таком убежище, где моя душа могла бы обрести мир и покой. Но тем вечером знакомый мне с детства лес вдруг переменился. Я поежилась, потирая перепачканные мхом озябшие руки. На память пришла древняя история — о Юки-Онна[92], снежной женщине, которая появляется в наших местах с первым снегопадом. Одетая в белоснежное кимоно, она парит над самой землей, чтобы не оставлять следов. Говорят, когда выпадает снег, матери должны хорошенько присматривать за своими детьми, глаз с них не спускать, иначе Юки-Онна явится и украдет ребенка.

Меня охватил страх, и я со всех ног помчалась к храму, тяжело шлепая по тропе кроссовками с налипшими на них комьями грязи. Здания святилища, обычно приветливые, сегодня надвигались на меня, как серые великаны, а тени деревьев угрожающе перечеркивали гранитные плиты дорожки. Я вбежала на территорию храма и двинулась по тропке, уходящей вверх по склону холма, мимо каменных лисиц Инари[93] с их ярко-красными нагрудниками к возвышающейся впереди череде торий — дару благодарных счастливчиков, которым повезло в бизнесе. Я поднималась все выше и выше, прохода под арками вороталого цвета. Некоторые, совсем новенькие, сияли свежей краской, а имя жертвователя, вырезанное на деревянной перекладине, было отчетливо видно. Другие, появившиеся здесь давно, имели не столь блестящий вид. Я миновала и наши собственные тории с надписью «Сарашима», краска на них слегка облупилась.

Когда я ступила во внутренний двор святилища, меня била мелкая дрожь, руки и ноги совсем закоченели. По периметру двора стояли каменные светильники, высеченные из вулканической породы. По праздничным дням их зажигали, огоньки свечей отчаянно трепетали на ветру. Я представила, как святилище выглядит зимой. Длинные прозрачные сосульки свисают с крыши хондэна[94], мелкая снежная крупа поначалу легко скатывается с черепицы под порывами ветра, но постепенно снег сыплет все гуще, оседает на крыше, дюйм за дюймом вырастает сугробами на земле, до тех пор пока и двор, и храм не оказываются погребены под плотным покрывалом. Теперь посреди леса осталась лишь белая поляна с мерцающими из-под толщи снега фонарями.

В этот момент я подумала о маме, которая сейчас мерит шагами нашу пустую квартиру в Токио. Мне стало интересно, что же происходит с ней и что будет со мной. Отец уехал по делам, но что случится, когда он вернется?

Ветер усиливался, он обжигал щеки, и они горели огнем. Каждый вдох отзывался болью в горле, словно я глотала осколки льда. Я попыталась как можно ниже натянуть рукава куртки, но пальцы онемели и плохо слушались. Небо совсем потемнело, наползали сумерки. Я знала, что сегодня не найду в святилище ни покоя, ни мира и что оставаться здесь дольше небезопасно. Но когда я повернулась, чтобы уйти, во дворе появился служитель храма. Он направился к каменной чаше с водой, на краю которой висели три бамбуковых ковша на длинной ручке. Взяв один, служитель зачерпнул ледяную воду, полил себе на руки, плеснул на лицо и, сделав глоток из ковша, прополоскал рот. Я стояла неподвижно и как зачарованная следила за человеком. Его белые одежды, казалось, светились в полумраке двора. Затем он обернулся, заметил меня и сдавленно вскрикнул от неожиданности. Его крик вывел меня из ступора, я сорвалась с места и убежала.

Домой я вернулась уже в потемках. Переступив порог дома, я ожидала первым делом наткнуться на взволнованную Ханну, но ее нигде не было видно.

— Она легла спать, — раздалось у меня за спиной. Я вздрогнула и обернулась к дверям столовой, откуда послышались слова. — В такой холоду нее болят суставы. Я велел Ханне идти отдыхать.

Дедушка в одиночестве сидел за большим обеденным столом из темного дерева. Перед ним стояла миска собы, пар струйками поднимался от горячего бульона. Рядом стояла миска для меня.

— Заходи, Сумико, садись и ешь. Бульон еще не остыл.

Я сбросила кроссовки, прошла в столовую и скользнула на свое место. Стараясь поудобнее устроиться на стуле из ротанга, так чтобы он не скрипел подо мной, я исподтишка поглядывала на дедушку и ожидала вопросов.

— Почему ты не дождалась меня? — спросил он. — Мне казалось, мы договаривались вместе съездить в город? — По его тону я поняла — дедушка ужасно зол. — Когда я прошу что-то сделать, Сумико, я хочу, чтобы ты делала именно так. — Голос у него сделался жестким, хотя говорил он очень тихо. Так тихо, что мне стало невыносимо стыдно: ведь дедушку встревожило мое долгое отсутствие.

Я спрятала под себя перепачканные землей руки. Я намеревалась помыть их в бадье у входа, прежде чем показаться на глаза деду, но, пустившись бежать, уже не могла остановиться и прямиком ворвалась в дом. Я была так напугана обступающей меня темнотой, холодом и еще многими вещами, названия которым не могла дать.

— Что-нибудь слышно от мамы? — спросила я.

Дед тяжело вздохнул. Думаю, он понимал, всегда понимал, что никакие его попытки сгладить ситуацию не помогут.

— Сумико, ты скоро ее увидишь. Очень скоро. Все хорошо. Нет причин впадать в панику и убегать. У нас все в порядке, верно?

Дедушка поднялся, принес влажное полотенце для рук, а потом помог мне выпутаться из куртки. Стягивая ее, он наклонился и поцеловал меня в макушку. Я нахмурилась: вопросы так и вертелись на языке. Дедушка уселся на стул рядом со мной, потягивая чай из своей чашки.

— Сколько нам еще здесь оставаться?

Завтра я позвоню маме и спрошу, — уклончиво ответил дед.

— Я хочу домой! — заявила я. — Мне не нравится быть здесь, с тобой!

Я рассчитывала, что моя последняя фраза причинит ему боль, но дедушка только молча взглянул на меня и кивнул, указывая на миску с остывающей лапшой:

— Ешь, а то льдом покроется. — Он вернулся на свое место и тоже взялся за еду. Я наблюдала, как он вытягивает из миски нити лапши и отправляет себе в рот. — Лучше блюда не знаю, — сообщил он. — Видишь, какие длинные?

Я кивнула, погружая палочки в суп и выуживая лапшу.

— Долгая жизнь, — сказал дед, орудуя палочками. — Вот для чего едят лапшу — чтобы жизнь была долгой. Вот о чем мы должны молиться.

Я снова кивнула и, следуя его примеру, втянула губами лапшу и стала молиться о тех, кого любила.

В тот вечер, сидя на подоконнике в спальне, я увидела, как за окном начался снегопад. Сперва летевшие с неба снежинки, размером не больше булавочной головки, были почти неотличимы от мелкого сеющего дождя. Я посмотрела на восток, в сторону Токио — там сейчас находилась моя мама. Собираясь ложиться, я закрыла ставни. Через несколько часов эти влажные бусинки смерзнутся и превратятся в жесткую ледяную корку, мороз разукрасит причудливыми разводами стекло на моем окне, а утром, когда я проснусь, земля будет окутана белым покрывалом.

Я свернулась калачиком, натянула на голову одеяло и крепко зажмурилась.

На следующий день дедушка снова попытался успокоить меня, сказав, что поговорит с мамой и что скоро мы вернемся в Токио. Но я уже не верила. Мне стало понятно — у нас дома что-то происходит.

Когда ночью раздался телефонный звонок, я спустилась вниз. Дедушка взял трубку в кабинете.

Полагая, что я крепко сплю у себя наверху, он оставил дверь приоткрытой. Я проскользнула через холл и затаилась под дверью, прижавшись к стене рядом с высокими напольными часами, которые дедушка привез из Европы. Они как раз начали отбивать очередные полчаса, куранты заглушили начало разговора, и я подалась вперед, боясь пропустить что-нибудь важное.

— Каковы его условия? — спросил дедушка.

Я ждала, что он скажет дальше, но последовала пауза, а затем дедушка попросил маму подождать. Я услышала его шаги и в страхе замерла, ожидая, что вот сейчас он выглянет из кабинета и обнаружит меня, подслушивающую под дверью. Но вместо этого дедушка переключил телефон на громкую связь, чтобы иметь возможность во время разговора привычно расхаживать по комнате взад-вперед.

— Рина, ты здесь?

Да, — ответила мама. При звуке ее голоса сердце забилось быстрее, она была рядом, совсем близко, мне захотелось поговорить с ней. — Он пока тянет, уходит от прямого ответа.

Я подпрыгнула и едва не вскрикнула, когда дедушка в раздражении ударил кулаком по столу.

— Папа, пожалуйста, не надо, — сказала мама. — Он просто наслаждается возможностью диктовать условия.

— Возможностью, которую дала ему ты, — отрезал дед. Я слышала, как он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и продолжил: — Где он сейчас?

— Уехал в Нагою. Уладить дела с недвижимостью. Во всяком случае, он так сказал. Но, думаю, уже вернулся в Токио. Хотя дома не появлялся.

— Развлекается в Роппонги[95]?

— Нарочно заставляет меня поволноваться, чтобы вынудить нас пойти на уступки.

— А что именно он хочет получить?

— Полагаю, квартиру в Эбису и некоторую сумму денег в придачу. Каитаро удалось кое-что выяснить, дела у него сейчас не очень. — Мама нервно кашлянула. — Мы оба думаем, он хочет получить отступные.

Дедушка перестал ходить по кабинету.

— Сколько он потребует, Рина? И если мы заплатим, где гарантии, что потом он не явится с новыми претензиями? И главное — Суми, что будет с ней?

— Я… — Мама замешкалась. — Он должен будет подписать отказ от всех прав на нее.

Дедушка рассмеялся каким-то надсадным смехом, от которого мне сделалось жутко.

— И ты считаешь, этого достаточно?

— Нам придется поверить ему… — Теперь мамин голос звучал устало. — Я не могу ничего гарантировать. Но лучшее, чего мы в состоянии добиться, — чтобы он пошел на развод по обоюдному согласию и отказ от опеки.

— А потом снова принялся вымогать деньги? Вдруг он встретит Сумико возле школы. Или внезапно объявится возле дома. Он способен превратить нашу жизнь в ад. — Дедушка резко и сердито бросал слова, но за его резкостью мне слышались тревога и нечто похожее на чувство вины.

— Все же надеюсь, — сказала мама, — что он оставит нас в покое. В конце концов, у него тоже начнется новая жизнь.

— Одних надежд мало, Рина. Он весь в долгах, не так ли?

На другом конце провода повисло молчание, затем мама тихо сказала:

— Да.

— А что с деньгами, которые вам подарили на свадьбу его отец и я?

— Все ушли. Думаю, он растратил их во время «пузыря» — слишком большие инвестиции, которые не окупились.

— Мне нужно увидеть банковские выписки, прежде чем согласиться на окончательную сумму, заявил дед.

— Вряд ли ему это понравится. Но я спрошу.

Дедушка снова глубоко вздохнул и добавил после паузы:

— Мне жаль, Рина. Я должен был нанять частного детектива — выяснить, что он за человек.

— Нет, папа…

— Должен был. Мне не следовало полагаться на репутацию семьи Сато и дружбу с его отцом.

— Папа, — мама говорила тихо, но голос ее звучал твердо, — это был мой выбор. Я решила выйти за него.

Дедушка молча стоял возле телефонного аппарата.

— Позволишь мне составить договор о разводе? — наконец произнес он.

— Спасибо. Я позвоню, когда прояснится с условиями. Постараюсь, чтобы они были разумными.

— Хорошо, Рина-сан. Будь сильной, не сдавайся, — с нажимом сказал дед.

Притаившись за дверью, я с удивлением слушала, как он увещевает маму, потому что обычно такого рода слова и дедушка, и мама говорили мне.

— Спасибо, — раздался в динамике голос мамы. Мне показалось, она улыбается.

— А этот твой новый друг, — немного замявшись, спросил дедушка, — ты доверяешь ему?

На этот раз мама точно улыбалась.

— Да, папа, доверяю.

— Я хотел бы поговорить с ним.

Мама молчала, подыскивая подходящие слова для ответа. И я ждала, когда же она найдет их.

— Как только дела с разводом будут улажены, мы поговорим о Каитаро, — ответила мама. — Как там Суми?

Дедушка тяжело вздохнул:

— Нервничает. Вчера заблудилась в лесу. И страшно перепугалась.

— А сейчас все в порядке? Я хочу поговорить с ней. — В голосе мамы звучала боль. Я почувствовала нечто вроде удовлетворения.

— Рина, она в постели, не стоит ее беспокоить. И вообще, не надо втягивать девочку во все это.

— Ладно, — сказала мама, но я «нала — она не согласна с отцом. — А что касается переговоров с Сато…

— Да?

— Информация, которую раздобыл Каитаро, оказалась очень полезной. Она станет нашей козырной картой.

— Рина, он любит тебя?

— Да, любит.

Ёси вздохнул. Когда он снова заговорил, мне послышалась усталость в его голосе.

— Ну тогда тем более имеет смысл познакомиться с ним, как думаешь?

— Он хороший человек, папа. Не такой, как Сато.

— Не уверен, что теперь мне стало понятнее, — заметил дедушка, и я услышала, как мама расхохоталась.

— Папа…

— Да, Рина-сан.

— Я рада, что ты мой отец.

— Я тоже.

— Поцелуй от меня Сумико.

— Обязательно, — пообещал дедушка.

Раздался щелчок — мама повесила трубку. К тому моменту, когда дедушка пересек кабинет и вышел в холл, я уже успела взлететь наверх и прошмыгнуть в спальню. Я на цыпочках подошла к кровати и забралась под одеяло. А дедушка все еще стоял посреди холла, прислушиваясь к шорохам у себя над головой.

В том году по Токио прокатилась волна холода, мороз вгрызался в город, так что покрытые инеем небоскребы казались памятниками самой зиме. Каитаро вышел из метро и оказался в центре Рап-понги. Ему нечасто приходилось бывать в этом районе, столь популярном среди богатых иностранцев и бизнесменов, однако иногда кое-кто из тех, с кем ему приходилось работать, особенно если объект для наблюдения оказывался человеком с предпринимательской жилкой, любил наведываться сюда в поисках нужных знакомств. Нынче же таким объектом стал Сато, а его только здесь и можно было отыскать.

Каитаро зашел в один из фешенебельных отелей, пересек вестибюль и поднялся в лифте на верхний этаж, где находился бар. Зал был полон гостей, но швейцар, давнишний осведомитель Накамуры, без лишних вопросов пустил его внутрь.

Отыскать Сато не составило труда. С шумной компанией своих коллег он расположился за большим столом в центре зала, откуда хорошо видел посетителей и где его самого невозможно было не заметить.

Каитаро устроился за стойкой и, подозвав официанта, попросил передать Сато, что ему звонят по телефону.

Он наблюдал, как Сато поглядывает из ярко освещенного зала в сторону бара, скрытого в полумраке. Накамура передвинулся в полосу света и, поймав взгляд Сато, кивком поприветствовал его. Затем показал на выход из зала и направился к дверям. Сато извинился перед приятелями, вылез из-за стола и последовал за Каитаро.

Тот вышел в холл. Почувствовав движение у себя за спиной, обернулся. Именно в этот миг Сато ухватил его за запястье и недовольно спросил:

— Какого черта тебе надо?

— Есть кое-какая информация для тебя.

— Не знаю, как еще тебе объяснить, Накамура. Ты уволен! Я больше не нуждаюсь в твоих услугах.

Каитаро взглянул поверх плеча Сато на переполненный ресторан.

— И все же ты приходишь, когда я зову тебя.

Холл был залит огнями, отражавшимися в высоких зеркалах. Каитаро опустил глаза на руку Сато, все еще сжимавшую его запястье.

— Пошли вниз. Не хочу, чтобы нас тут видели.

— Разве не понятно? Ты вне игры, приятель! — т-t усмехнулся Сато.

Каитаро выудил из кармана пачку сигарет и потряс ею перед носом собеседника:

— Да брось, идем, я угощаю!

И, выдернув руку из хватки Сато, он направился к лифту.

Мужчины спустились вниз, вышли из отеля и свернули за угол, в узкий проулок между двумя соседними зданиями. Сато взял сигарету из протянутой пачки и что-то невнятно пробормотал, пока Каитаро подносил ему зажженную спичку. Прикурив, он выпустил в ночное небо длинную струю дыма и, сузив глаза, уставился на Каитаро.

— Итак, ты получил бланки для развода, — начал тот, — но не заполнил их.

— Я ведь сказал, Накамура, обойдусь без твоих услуг. Она и сама ведет себя так, как мне надо.

— Тебе придется прекратить свои выходки.

— А ведь она боится меня, верно? — с самодовольной ухмылкой произнес Сато.

— У тебя ничего нет против нее.

— Это ты так думаешь.

— Я знаю, — надвигаясь на Сато, процедил Каитаро. — У тебя нет никаких доказательств.

— Как я уже сказал, ты не можешь знать наверняка! — рассмеялся Сато. — Но тебе все же удалось трахнуть ее? Ну наконец-то, поздравляю! — Все еще хихикая, он затянулся сигаретой, но выпустить дым не успел. Каитаро одним быстрым движением схватил его за горло и прижал к стене. Сато ударился затылком, выронил сигарету и, пытаясь ослабить натиск, уперся ладонями в предплечья Накамуры.

— Ну вот, в дело пошли кулаки, как я и ожидал, — просипел он. — Ты что, думаешь, у нас будут разборки, как в кино?

— Ты все уладишь, — медленно проговорил Каитаро, чуть сильнее сжимая горло противника, — во внесудебном порядке. И предоставишь ей опеку над Сумико.

Муж Рины хватал воздух короткими всхлипами, но все еще продолжал улыбаться.

— Вряд ли у нас получится. Думаю, без посредников не обойтись. — Сато вновь сделал попытку оттолкнуть Каитаро. Тот немного ослабил хватку. — Она будет сражаться со мной. И мучиться неизвестностью: какие вопросы зададут ей на суде? А ведь показания истца тщательно разбирают члены городского совета. И все эти люди станут читать о моей жене — что, как, когда, — вникать в тонкости нашего брака, всюду совать свой нос. А она не сможет ничего отрицать, верно? Она не в состоянии солгать им, и все узнают, что она за человек — шлюха! Что, скажешь, я не прав?

— Врешь, Рине ничего не угрожает. Я следил, чтобы ни у кого не было ни малейшего шанса сфотографировать нас. Нет, Сато, не ты, а я буду диктовать условия, — Каитаро вновь надвинулся на противника. Он видел неуверенность в его взгляде. Это был проблеск страха. — Ты решишь дело во внесудебном порядке. Получишь квартиру в Эбису. Ты и Ёси Сарашима подпишете дополнительное соглашение, в котором будет оговорена определенная сумма денег. Ты получишь деньги и передашь Рине опеку над Сумико.

— Да с какой стати я позволю моей дочери жить с этой женщиной? И с тобой?

— Потому что, если ты не сделаешь этого, я перешлю твоим родителям фотографии — ты в Нагое со своей любовницей. А также предам огласке все твои долги. Я лично встречусь с твоим отцом и расскажу, как ты меня нанял, чтобы собрать компромат на жену, а затем передам в суд материалы, собранные на тебя. Рина, возможно, и не намеревалась делать это, но у меня-то имеется достаточно доказательств, чтобы утопить тебя. И чтобы духу твоего не было в Токио, во всяком случае, до тех пор, пока не научишься вести себя прилично.

Сато долго молчал. Затем достал сигарету, на этот раз из своей пачки.

— Я мог бы удержать ее, — сказал он, прикурив, и швырнул спичку на асфальт. — Мы оба совершали ошибки. Если бы я отозвал документы о разводе и избавил бы нас обоих от позора, она осталась бы со мной.

— В таком случае ты не получишь ни гроша, — заметил Каитаро.

— А как же Сумико? — вдруг вспомнил Сато.

— Ты сможешь навещать ее.

— Да? И оказаться во власти Рины: мол, позволю увидеть дочь или передумаю!

— Рина честнее тебя.

— Ты сильно ошибаешься, парень, если правда так считаешь! — расхохотался Сато.

Каитаро не отрываясь смотрел на Сато, наблюдая, как человек, не вызывавший у него ничего, кроме презрения, пытается навешивать ярлыки на Рину.

— Они никогда не примут тебя! — с горячностью выпалил Сато. Однако от его былой уверенности не осталось и следа. — Мы с тобой похожи гораздо больше, чем ты думаешь. И ты не сумеешь сделать ее счастливой. — Он прислонился к стене и пыхнул сигаретой. — На самом деле ей не нужны люди. И когда она это поймет, с тобой будет покончено.

Каитаро потянул носом: исходящий от Сато запах алкоголя был намного сильнее, чем показалось вначале, и, возможно, его собеседник опьянел гораздо сильнее, чем казалось.

— Она не любит тебя по-настоящему, — тихо сказал Сато. — Когда все уляжется и жизнь войдет в привычное русло, довольно быстро выяснится, что ты не можешь наполнить ее жизнь, ей все время будет нужно что-то еще.

Каитаро с удовольствием посмеялся бы над его словами, если бы не странное чувство, сдавившее грудь. Чувство, которое он никак не ожидал испытать в отношении Сато. Жалость. На долю секунды эта внезапная жалость смешалась с чем-то похожим на страх. Каитаро не мог вообразить себе жизнь без любви Рины. Но в следующее мгновение понял, что ему и не надо представлять таких вещей: ведь Рина всегда будет рядом. Напряжение спало, он даже выдохнул и, расправив плечи, снова взглянул на Сато:

— Между тобой и Риной всегда стоял твой бизнес.

Сато покосился на него снизу вверх:

— А ты чувствительный, Накамура.

Каитаро пожал плечами.

— Скажи ей… скажи, что если она перебежит мне дорогу и первой подаст на развод…

— Рина не знает о нашем с тобой разговоре.

— Что?! — Сато вновь расхохотался, к нему вернулась беззаботная веселость. — Так ты хочешь, чтобы я покрывал тебя?

— Я хочу, чтобы ты не втягивал меня в это дело. Помни, ты в моих руках, Сато. В любой момент я могу воспользоваться собранной информацией. Я хочу, чтобы Рина никогда не узнала о нашей встрече. Молчание за молчание, понял?

— А с чего ты решил, что она отдаст мне квартиру в Эбису?

— Рина рассказала отцу о наших с ней отношениях и о том, что ты хочешь подать на развод. Ёси будет защищать дочь всеми возможными способами и ради нее пойдет на уступки. Можешь не сомневаться.

— Хм, смотрю, вы все продумали.

— Мы хотим поскорее покончить с этим.

— А потом… ты когда-нибудь расскажешь ей, как именно мы познакомились?

Каитаро молчал. Сато начал трястись от беззвучного смеха. Он все еще продолжал смеяться, когда Накамура припечатал его к стене, и не прекратил смех, когда тот сдавил ему горло.

— Не забывай, Сато, что я могу сделать с тобой, — прошипел Каитаро. — Никогда не забывай! — Он чувствовал, как Сато отчаянно пытается вдохнуть, но только сильнее надавил ему на шею. Противник начал молотить его кулаком в грудь, однако Каитаро не ослаблял хватку. В конце концов Сато затих и, выдавив улыбку, прохрипел:

— Думаешь, ты многим лучше меня?

Каитаро пристально уставился на человека, которого держал за горло: в его налитые кровью глаза, на взбухшие у висков синие жилы, скривленный в злобной усмешке рот.

— Лучше. — Он разжал пальцы, затем развернулся, двинулся вдоль стены дома, вышел из аллеи и зашагал прочь от сияющих огнями улиц Роппонги.

Каитаро ждал ее у себя дома. Сидя за столом, он рассеянно постукивал карандашом по дереву. Когда Рина появилась на пороге, у него перехватило дыхание.

Она была счастлива. Каитаро видел это по тому, как она держала голову, высоко вскинув подбородок, как легко повела плечами, закрыв входную дверь и направившись к нему. Волосы, теперь чуть длиннее, чем раньше, доходили ей до ключиц, пряди покачивались при каждом шаге, цепляясь за лямки шелковой блузки. Рина была ослепительно красива. Даже сейчас в конце дня она не утратила бодрости и свежести. Каитаро не мог припомнить случая, чтобы Рина выглядела как-то иначе.

Молодая женщина подошла и опустилась на край стола, отодвинув недопитую Каитаро чашку с зеленым чаем. Влажный след остался на столешнице. Повсюду были разбросаны бумаги и книги. Каитаро и сам знал, что он неряха, но Рину, похоже, это ничуть не смущало.

— Ну, ты готов? Пойдем?

— Я готов смотреть на тебя вечно.

— Почему бы тебе не смотреть на меня за ужином?

Каитаро рассмеялся и уронил на стол карандаш, которым играл. Карандаш упал вверх гранью, на ней красовался логотип «Инвестиционная компания Сато». Рина все еще считается женой Сато, но это ненадолго. Еще несколько месяцев назад один вид этой надписи заставил бы Рину нахмуриться и начать задавать самой себе и любовнику вопросы: что они делают? Верно ли поступают? Но сейчас она просто улыбнулась и взяла Каитаро за руку. Сато исчезал из ее жизни. И плевать, что там написано на карандаше.

— Как Сумико?

— Ей не терпится вернуться в Токио. Отец говорит, Суми каждый день спрашивает обо мне. Думаю, она просто скучает по своим друзьям.

Он притянул Рину к себе.

— Ты надолго? Сколько у меня времени, чтобы любоваться тобой?

— До утра. Утром они возвращаются. Я тоже поеду в Мэгуро.

— Так скоро?

— Да, мне нужно быть с Суми. Я тоскую по ней.

Каитаро снял сумочку Рины, висевшую на спинке стула, и протянул ей. Но продолжал удерживать за ремешок, заставив молодую женщину удивленно вскинуть на него глаза.

Ничего, это ненадолго, — помолчав, сказала она. — А потом мы увидимся на Хоккайдо.

— Однажды ты придешь ко мне и останешься навсегда. И больше нам не нужно будет расставаться.

— Да, — вздохнула Рина. — Но сейчас я умираю от голода!

Каитаро рассмеялся и отпустил ремешок сумки.

Они вышли на улицу и направились в ближайшее кафе. Каитаро придерживал Рину за плечи. Они были вместе и почти свободны.

Позже, той же ночью, Рина сидела за столом в его комнате. Перед ней лежала черно-белая фотография, на которой они были изображены вместе. Она взяла ее обеими руками и поднесла к свету настольной лампы. Затем обернулась к кровати, где спал Каитаро. Во сне он был расслаблен и спокоен, даже привычная морщинка между бровями разгладилась.

Ей нравилась его открытость, когда они были вместе. Каитаро никогда не отгораживался от нее и становился абсолютно беззащитным. Его даже не страшило, что рядом с ним женщина, которая может нацелить на него камеру, пока он спит. Это было своего рода мужество. И настоящее доверие.

Рина оперлась щекой на согнутую в локте руку. Она дорожила этими моментами ночной тишины — подарком, который они получили совсем недавно: возможностью проводить ночи друг с другом. В последние месяцы, всякий раз, когда они разлучались, Рина позволяла воображению унести себя в эту квартиру. Она представляла, что маленькая студия Каитаро становится и ее домом тоже, ее фотографии висят на стенах, и во всем мире нет никого и ничего — только этот мужчина, письменный стол и кровать.

Теперь фантазия воплотилась в реальность, а скоро она станет подлинным миром Рины — миром, в котором рядом с ними присутствует и ее дочь. Как только им с Каитаро удастся подыскать жилье для всех троих, они станут настоящей семьей. Сумико будет с матерью. И больше им не придется расставаться.

Рина снова взглянула на лежащую перед ней фотографию. Это был снимок из задуманной ею серии «Сцены из частной жизни». Она сделала его здесь, в этой комнате, установив камеру на столе и направив объектив на кровать. Рина поставила таймер на десять секунд и пересела на край постели, возле Каитаро, который, закутавшись в одеяло, лежал лицом кетене. Внезапно он заворочался, перекатился на другой бок, и его рука легла на ее колени. Она подняла голову как раз в тот момент, когда раздался щелчок затвора, и оба они оказались навсегда схвачены в неповторимом мгновении времени: Рина смотрела прямо в объектив, в полумраке комнаты ее глаза казались темнее и больше; Каитаро получился немного не в фокусе, выражение лица безмятежное, а расслабленная рука лежит на коленях у Рины.

Рина осталась довольна: она стремилась передать настроение тепла и незащищенности, и ей это удалось. Одновременно на снимке присутствует нечто тревожно-хищное — ее пристальный взгляд, устремленный в объектив, который нацелен на спящего человека. И властный жест Каитаро, накрывающего рукой колени Рины, — кажется, даже во сне он заявляет свои права на нее.

Рину всегда привлекала черно-белая фотография — разоблачающее откровение картинки. Вы можете глубже заглянуть во внутренний мир человека, когда он смотрит на вас с монохромного снимка, где нет ни одной лишней детали, отвлекающей внимание зрителя. Рина смотрела на Каитаро: на снимке он накатывал на нее, как волна на берег.

За окном над городом занимался рассвет. Вдалеке прогрохотал монорельсовый поезд. Первые лучи восходящего солнца коснулись темного окна. Рина улыбнулась, вспомнив лица и глаза окружающих ее людей, чьи взгляды больше не страшили ее. Отныне любой, кому вздумается, может заглянуть в ее мир — пожалуйста, Рина не станет возражать, ей нечего скрывать.

Она поднялась из-за стола и прошлась по комнате в поисках сумочки. Открыла ее и, вынув блокнот, заглянула в свои заметки: какие покупки надо сделать сегодня по дороге в Мэгуро?

Убрав блокнот, Рина сняла футболку, скомкала и бросила в дорожную сумку. Теперь она стояла на фоне светлого прямоугольника окна, проникающие внутрь косые лучи солнца освещали ее обнаженные плечи, маленькие высокие груди, покатые ягодицы, обтянутые белыми кружевными трусиками, и босые ступни, крепко стоящие на деревянном полу. Рина потянулась к занавескам — шелковые разноцветные квадраты, сшитые в единое полотно, похожие на лоскутное одеяло. Она купила их для Каитаро на рынке. Симпатичные, ничего общего с теми тканями, которые она выбирала, обставляя квартиру в Эбису. Больше никаких обитых белой кожей диванов, светлых полированных шкафов и буфетов. Только эти цветные квадраты и тростниковая корзинка на письменном столе, доверху заполненная рулончиками с пленкой и готовыми фотографиями. Когда они с Каитаро вернутся с Хоккайдо и найдут новую квартиру, эти вещи переедут вместе с ними.

Рина услышала шорох и щелканье затвора камеры у себя за спиной. Она вскинула руки и переплела их над головой. Затвор щелкал снова и снова. Рина оглянулась через плечо, ее лицо было наполовину скрыто поднятыми руками. Он сидел на постели, солнце освещало его растрепанные волосы и небритые щеки. Каитаро вновь нацелил объектив. Рина подняла брови и улыбнулась.

Каитаро устроился за одним из столиков возле окна. Отсюда хорошо было видно море: серая ровная полоса воды, кое-где прорезанная более светлыми участками. Плывущие по небу плотные темные облака создавали сумеречную атмосферу, хотя сейчас была только середина дня.

Он нарочно пришел пораньше, чтобы дать себе время подготовиться к встрече и не выдать волнения, когда увидит ее. Каитаро помнил это место и настроение, с которым приходил сюда. Мегуми нравилось здесь. Он заказал чай и устрицы темпура[96]. Каитаро вспомнил письмо, которое написал ей, неловко и невразумительно объясняя, почему вдруг решил вернуться домой. Он пытался предупредить Мегуми о своем приезде, хотя давно научился отстраняться от внешнего мира, не подпуская к себе людей слишком близко, — наука, которую Каитаро освоил именно здесь, в своем родном городе.

Она наверняка станет дразнить его из-за сумбурного послания, подумал Каитаро, но тут же одернул себя. Наверное, прежняя Мегуми, девушка, которая любила пустынную дикость Хоккайдо и мечтала стать женой моряка, именно так и поступила бы. Но кто знает, какой она стала за прошедшие годы. И все же Каитаро трудно было представить, что женщина, которую он ждет, изменилась настолько, чтобы в ней не осталось ничего от прежней Мегуми. Письмо могло озадачить ее, даже рассердить: какое отношение все это имеет к ее теперешней жизни? Тем не менее Каитаро счел нужным написать ей, чтобы избежать неприятных сюрпризов, когда он привезет сюда Рину. Для него Мегуми навсегда останется другом, но, если существует хотя бы малейший шанс, что появление Рины причинит ей боль, Каитаро постарается избавить ее от этого.

Он невольно вздрогнул и вскинул глаза, когда снаружи возле самого окна кто-то с треском захлопнул зонт. За стеклом стояла она и смотрела на Каитаро, который сидел в кафе на их обычном месте. Мегуми почти не изменилась, только в уголках губ залегло несколько морщинок да овал лица утратил прежнюю нежность, но обращенный к нему ласковый взгляд остался прежним.

Мегуми поманила его пальцем и кивнула в сторону тянущегося позади нее пляжа с темным изрытым дождем песком. Каитаро приподнял тарелку с устрицами и показал ей, чувствуя, как отступает напряжение, — это была их обычная игра. Она с деланым равнодушием пожала плечами и направилась ко входу в кафе.

Поставив зонт на стойку возле двери, Мегуми прошла к столику. В руке она держала прозрачную газовую косынку. Прежде чем сесть, Мегуми аккуратно сложила ее небольшим квадратом и пихнула в карман куртки. Жест казался сухим и будничным, но чрезвычайно уместным.

— Господин Накамура…

— Госпожа Хондзима, заказать вам что-нибудь?

— Они знают мои вкусы, — заметила она. — Сейчас сами принесут.

Мегуми выглядела спокойной и совершено расслабленной, но Каитаро понимал: это напускное, она не может не волноваться, как и он.

— Ты собрался жениться? — спросила Мегуми.

— Ты замужем? — спросил Каитаро.

— Да, — ответила она, неторопливо закатывая рукава кардигана и давая ему собраться с мыслями.

Ее удивляли растерянность и волнение Каитаро — это так не походило на него прежнего.

Сам же он поймал себя на том, что рассматривает Мегуми. Взгляд скользил по ее лицу, от милого курносого носа к высоким тонким бровям и к седым прядям, мелькавшим в черных волосах. Ярко-красная помада на губах плохо сочеталась с бледной кожей. Раньше она вообще не пользовалась помадой.

— Все в порядке, Каитаро, — выждав немного, добавила Мегуми. — Нет нужды ни в чем винить себя.

— А как Цудзи?

— Хорошо. Я счастлива с ним. Очень. Я сделала верный выбор.

— Никогда в этом не сомневался! — рассмеялся Каитаро, но тут же оборвал смех, заметив, как она застыла.

На короткий миг он увидел ее такой, как при их последней встрече. Она стояла на песчаной косе, которую так любила, а Каитаро говорил, что уезжает, что не создан для жизни вместе с ней на Хоккайдо. Он думал, она закричит, даже швырнет в него чем-нибудь, но все, что ему запомнилось, — ее каменная неподвижность. А еще он ждал, что Мегуми бросится к нему. Тогда Каитаро смог бы утешить ее, ему хотелось обнять эту девушку, которая была его единственным другом. Но она лишь махнула на него и отвернулась.

Мегуми долго стояла, скрестив руки на груди и глядя на море. Потом развернулась и пошла прочь. Он позвал ее, но она не обернулась, продолжая идти вдоль кромки воды. Чуть свернув, девушка зашла в море почти по колено, так что подол ее юбки намок и облепил ноги. Этот образ отпечатался у него в памяти последним: неподвижная фигура и покачивающаяся вокруг нее серо-стальная вода.

— Спасибо, что согласилась встретиться со мной, Мегуми.

— Почему ты решил вернуться домой? — спросила она, слегка поджав губы и рискуя размазать помаду.

— Я скучал по тебе.

— Я рада, — сказала Мегуми, и оба рассмеялись. Она всегда была честна с ним. И Каитаро ценил это.

— Ты уже виделся с матерью?

— Да. Заходил сегодня утром.

— Она сильная женщина.

— Да, знаю, — отрезал Каитаро, но тут же виновато склонил голову. — И теперь она осталась одна.

Мегуми ничего не ответила. Интересно, в глубине души она все еще укоряет его за то, что он оставил мать, за то, что оставил их обеих?

— Хорошо выглядишь, — сказала молодая женщина. — Город пошел тебе на пользу.

Подошел официант, принес поднос со сладостями, чай и влажное полотенце для рук. Расставляя посуду, он болтал с Мегуми, спросил, хорош ли дневной улов, и поинтересовался, зайдет ли Цудзи сегодня вечером. Каитаро подумал, что в обычных обстоятельствах Мегуми непременно представила бы его, но, видимо, она понимала, что он не намерен задерживаться здесь надолго и не хочет, чтобы его визит оставил слишком много следов.

— Мне не понравилось бы в Токио, — сказала Мегуми, когда официант отошел. — Видела по телевизору: много богатых людей, живущих в крошечных квартирках.

Каитаро улыбнулся:

— В этом мире есть хорошие места не только в домиках у моря с тремя комнатами и кухней в коридоре.

Мегуми пожала плечами и поднесла к губам чашку.

— Какая она, эта твоя городская девушка?

— Задумчивая. Сильная. Она фотограф. И у нее есть дочь.

— Красивая?

— Да, она красива.

Мегуми кивнула и провела рукой по волосам, пропуская пряди между пальцами.

— Когда она приезжает?

Завтра.

— Вы надолго останетесь?

— Нет. Я только покажу ей деревню и окрестности.

— Хочешь пообедать со мной и Цудзи?

— Нет, спасибо. Я…

— Я рада,#— сказала она с тихой улыбкой.

— Она понравилась бы тебе, Мег, правда.

— Не сомневаюсь.

— Может, мы как-нибудь выпьем вместе чаю?

— Я непременно увижу ее, Кай. Наш поселок не так уж многолюден! — рассмеялась Мегуми.

— Я рад за тебя и Цудзи, — сказал Каитаро. — Где вы живете?

— У нас домик возле пристани. Мне там нравится, — призналась она. На этот раз ее улыбка была настоящей.

— Это не тот домик, который ты показывала мне?

— Да, он самый! — Мегуми расхохоталась. — Цудзи пристроил к нему террасу. — Заговорив о муже, она снова расплылась в улыбке. На губах у нее почти совсем не осталось помады. — Летними вечерами мы пьем чай на террасе.

— Звучит романтично.

— Так и есть. Для меня это так.

— Попросить, чтобы принесли счет?

— Нет-нет, не надо, они запишут на мой.

— Но, Мег…

— Пожалуйста, я настаиваю. Ты мой гость.

Они взяли пальто и вышли из кафе.

— Все хотел спросить, у вас есть дети? — сказал Каитаро, шагая рядом с Мегуми по пляжу и на ходу застегивая пуговицы.

— Нет. — Мегуми остановилась. — Мы не можем иметь детей.

Повисло неловкое молчание.

— Прости. Мне жаль, — наконец произнес Каитаро, пытаясь вернуть ту легкость, которая установилась между ними. — Но ты счастлива, Мег?

— Счастлива, — откликнулась она. Каитаро снова увидел то же доброе выражение, с которым Мегуми смотрела на него через стекло кафе. И взгляд, полный затаенной грусти. Сейчас он снова был обращен к нему. Мегуми сжала его запястье. — И я хочу, чтобы ты тоже был счастлив, Кай.

— Знаешь, возможно, я сумею быть счастливым, — серьезно проговорил он.

— Хорошо! — Ее ответ прозвучал так же ясно и чисто, как в детстве. — Увидимся!

И она зашагала прочь по тропе, которая бежала вдоль моря, следуя за изгибом бухты. Зеленый зонт покачивался, словно воздетая для благословения рука.

Никогда, подумал Каитаро, он не сумеет отблагодарить Мегуми за то, что она сделала для него.

Вид на Саппоро из окна самолета оказался совсем не таким, как она ожидала. Едва они подлетели к Хоккайдо и начали снижаться, Рина прильнула к иллюминатору в надежде увидеть раскинувшуюся внизу бескрайнюю ледяную пустыню — землю знаменитого черного медведя-барибала и не менее знаменитых пивоварен[97]. Но столица острова, к которой они приближались, была просто еще одним городом, шумным и многолюдным: серое пятно, расползающееся с севера на юго-запад, словно озеро, с вытекающими из него узкими ручейками пригородов. Однако в отличие от Токио, который открывается перед путешественником на подлете к Ханеде[98], занимая собой все пространство, Саппоро будто угасает по краям, уступая место равнинам и сосновым лесам, ощетинившимся темными зелеными пиками под пластами туманной дымки.

Рина стояла в зоне выдачи багажа, высматривая в толпе Каитаро. Она достала из сумки разноцветный полосатый шарф и обмотала его вокруг шеи, вдыхая запах дочери. Когда Рина собиралась ехать в аэропорт, Сумико выбежала в холл проводить ее. Ёси тоже был внизу, но только кивнул издали и пожелал доброго пути. Суми прильнула к матери, обняла и протянула свой шарф.

— Чтобы ты не замерзла, — прошептала девочка, когда Рина опустилась на колени и прижала ее к себе. Сумико вложила ей в ладонь маленького плюшевого медвежонка. — Ему понравится путешествие.

Рина рассмеялась и еще крепче обняла дочку.

— Я вернусь домой через несколько дней, — пообещала она. — Это очень важная поездка, понимаешь, Суми?

Девочка кивнула. Подошел Ёси и, встав рядом с внучкой, взял ее за руку.

— Тебе пора, — сказал он дочери. — А то опоздаешь на рейс.

И вот теперь, когда она топталась возле своих сумок в переполненном зале аэропорта, дом и семья отступили на задний план. Минуты тянулись, а Рина так и стояла одна. Наконец она увидела его. Каитаро спешил к ней, поправляя висящую на плече сумку.

Как странно, подумала Рина, в этот раз она не почувствовала, что он рядом, прежде чем заметила его. Да и вообще не сразу заметила в толпе. Но сейчас Каитаро шел к ней, открыто и смело, ни от кого не таясь. Они встретились в центре зала. Его глаза сияли.

— Рина, — произнес Каитаро, прежде чем его губы коснулись ее. Он целовал Рину не спеша, растягивая время, словно наслаждался тем, что больше им не надо скрываться. Рина вскинула руку и провела пальцами по его волосам. Тепло, исходившее от Каитаро, наполнило ее тихой радостью.

Они ехали на север, обогреватель в машине работал на полную, отражая атаки налетавшего снаружи ледяного ветра. Дорога заняла часа два. Они миновали реку Румой, раскинувшийся на ее берегу порт и наконец остановились на улице небольшого поселка на побережье залива. Рина отстегнула ремень безопасности и обернулась, оглядывая окрестности. Позади был виден деревенский магазинчик, чуть дальше — кафе. Она снова повернулась к Каитаро. Он смотрел на дом слева от машины, на крыше торчала труба, из которой тянулась струйка серого дыма.

— Она дома, — сказал Каитаро и, повернув ключ в замке, заглушил двигатель.

Рина коснулась его руки.

— Кай, даже не верится, что мы здесь. Ты верил, что мы справимся со всем этим?

— Я надеялся. Хотя в какой-то момент ты напугала меня. Тогда моя надежда едва не рухнула.

— Ладно, — деловито сказала Рина и, подхватив лежавшую на коленях сумочку, выбралась наружу. — Я нервничаю, — призналась она, подходя к Каитаро и косясь на дом. Жалюзи на окнах были опущены. Жилище выглядело не особо приветливо.

— Все в порядке. — Он взял руку Рины, просунул себе под локоть и крепко прижал к себе — Мы будем вдвоем.

Мать Каитаро не проронила ни слова, впуская их в дом. Она низко поклонилась Рине, взяла пальто и предложила гостевые тапочки. Рина тоже поклонилась, украдкой оглядывая прихожую. Дом был небольшой, как и говорил Каитаро. И темный, а закрытые жалюзи и вовсе создавали полумрак. Словно уловив недоумение Рины, госпожа Накамура подошла к окну и, потянув за шнурок, впустила в дом немного серого пасмурного света. Теперь стали видны длинные пряди ее волос, выбившиеся из пучка, и измятый воротник домашней блузы, которую она носила вместе с брюками.

«Она спала, когда мы позвонили в дверь», — подумала Рина, следуя в комнату за Каитаро.

Они прошли мимо кухни. Рина успела заметить окно, выходящее на море. На подоконнике не было ни единого горшка с цветами.

Позже Рина стояла возле этого окна, промывая рис в миске с холодной водой. Она снова и снова вращала оседающие на дно зерна до тех пор, пока вода не сделалась мутной от крахмала. Госпожа Накамура стояла рядом, они едва перекинулись парой слов, но уголком глаза пожилая женщина то и дело поглядывала на Рину, наблюдая, как та работает.

Рина улыбалась про себя, надеясь, что своим умением промывать рис заслужит одобрение госпожи Накамуры. На душе было хорошо и спокойно: ей нравилось находиться в доме Каитаро и вместе с его матерью готовить обед. Не обед, а настоящее пиршество, судя по обилию и разнообразию продуктов, лежавших живописной грудой на кухонном столе. Рина так и сказала, указывая на крепко сбитые грибы мацутакэ", оранжевую тыкву и сочащееся жиром темно-красное филе лосося. Замечание было встречено благосклонным кивком, разрешением почистить нежно-зеленое ароматное кабо-су[99] ^[100] и перечислением блюд, которые им предстояло приготовить: жареные мацутакэ с дольками кобосу, набэ[101] из лосося, тушеная тыква и клейкий рис[102].

Рина улыбалась так широко и с таким энтузиазмом кивала, слушая госпожу Накамуру, что сердце матери Каитаро немного оттаяло. Она даже предложила обращаться к ней по имени — Шинобу.

В тот вечер они ели в гостиной, устроившись вокруг котацу[103]. Постепенно Шинобу разговорилась, рассказав пару историй из своей жизни. Рина с радостью отметила теплоту, с которой пожилая женщина смотрела на сына. Теперь, когда они все вместе сидели за столом, Каитаро тоже заметно успокоился. Поначалу Рина молчала, стараясь больше слушать, но затем присоединилась к беседе, она заговорила о себе и о Сумико. В конце концов Каитаро начал рассказывать матери о своей жизни в Токио и об их с Риной планах на будущее, говоря «мы» от лица их обоих.

Когда они пили чай, Рина поднялась на ноги, подошла к стоявшей в углу сумке и достала подарок, который привезла для матери Каитаро. Вернувшись, она села на пол, вновь обернула колени одеялом и с поклоном вручила сверток Шинобу.

— Это не новая вещь, — предупредила Рина, — но она из моего дома. — Рина наблюдала, как Шинобу, заметно волнуясь, разворачивает обертку. Когда бумага была снята, в руках у нее оказался старинный горшок для мисо. — Он принадлежал моей маме, — сказала Рина, улыбаясь в ответ на благодарную улыбку Шинобу.

Очень медленно пожилая женщина откинула одеяло и поднялась на ноги.

— У меня тоже есть кое-что для вас.

Она вышла из комнаты и вскоре вернулась, держа в руке ключ, к которому была прикреплена небольшая пластмассовая бирка.

— Этот ключ хранился у дяди Каитаро, — сказала Шинобу, усаживаясь за стол. — Незадолго до смерти он передал его мне. Ключ от сарая, который он использовал в качестве проявочной. — Пожилая женщина вздохнула. — Их занятия фотографией много значили для Кая, когда он жил здесь. Возможно, он захочет показать это место вам. — Мать опустила ключ в протянутую ладонь сына. Каитаро несколько секунд смотрел на него, а затем сжал его в кулаке и молча поклонился матери.

— Давно умер твой отец? — спросила Рина, когда на следующий день они с Каитаро шли по дороге вдоль моря.

— Два года назад.

— И как она… — Рина запнулась. — Без него?

— Мама говорит, что под конец он стал мягче, покладистее. — Каитаро ускорил шаг, спеша привести Рину к кафе на берегу и к доку, где рыбаки уже разбирали дневной улов. — Поверить не могу, что он ушел первым, — пробормотал он, — всегда думал…

— Это правда? — спросила Рина. — Ну, что он изменился?

— Она так сказала, чтобы утешить меня.

Рина остановилась. Она хотела спросить что-то еще, но они уже вышли к пирсу, где стояли рыбачьи лодки, и Каитаро, махнув молодому парню, помогавшему разгружать улов, направился к нему. Кое-кто из мужчин постарше тоже обернулся и кивнул, приветствуя Каитаро. Поздоровавшись с некоторыми из знакомых, он принялся торговаться за рыбу.

— Что это, зачем? — спросила Рина, когда он вернулся к ней, держа в обеих руках пластиковые пакеты.

— Собираюсь приготовить для тебя хороший обед, — пояснил Каитаро. — Идем.

По дороге они зашли в лавку — купить юдзу[104], растопку и другие мелочи. Рина задержалась в одном из проходов между стеллажами, рассматривая товары. Время от времени она ловила на себе любопытные взгляды покупателей, но только мысленно улыбалась и делала вид, что ничего не замечает. В конце концов она решила подождать Каитаро снаружи. Выйдя из лавки, Рина остановилась у края дороги и стала смотреть на рыбаков, хлопочущих возле своих лодок, и на спускающийся к морю широкий плоский берег.

— Мы идем туда. — Подошедший Каитаро показал на мокрый пляж и накатывающие волны прибоя.

— Там будет холодно, — сказала Рина.

— Оно того стоит, обещаю, — заверил он.

Под ногами похрустывали крупинки соли, которой кто-то предусмотрительно посыпал дорожку, но она все равно местами была скользкая, а с моря дул такой пронизывающий ветер, что иногда становилось трудно дышать.

— Хотелось бы вернуться к Сумико в целости и сохранности, — стараясь перекричать вой ветре, заметила Рина.

— Вернешься непременно! — подхватывая ее под руку, крикнул в ответ Каитаро. — Вперед, дикая девчонка Хоккайдо! — расхохотался он.

Рина выдавила ответную улыбку. Они сошли с тропинки и двинулись по замерзшему песку.

— Там впереди есть бухта, — сообщил Каитаро.

Вскоре они добрались до нее. Каитаро оказался прав: скалы укрывали их от ледяного ветра, а прямо перед ними открывался вход в небольшую пещеру. Внутри было гораздо теплее. Возле стены стоял черный металлический гриль, накрытый куском брезента.

— Наша местная достопримечательность — пещера для пикников, — пошутил Каитаро, входя вслед за Риной под каменные своды.

Рина наблюдала, как он расставляет гриль и расчищает яму для костра, выгребая из нее старые угли и золу. Затем Каитаро развел огонь, уложив аккуратной пирамидкой купленную в магазине растопку и используя кусок брезента как защиту от ветра. Покончив с костром, он установил возле него гриль. Вынув из рюкзака доску и нож, разложил принесенные продукты — креветки и большую рыбину с темно-оливковой пятнистой кожей, названия которой Рина не знала.

— Сейчас, я мигом. — Подхватив рыбу, Каитаро выскользнул из пещеры и направился к кромке воды.

В первый момент Рина забеспокоилась за судьбу их обеда, но вскоре беспокойство сменилось восхищением — Каитаро мастерски разделал рыбу: одним быстрым движением вспорол ей брюхо, словно провел по невидимому шву, так же ловко вытащил темно-бордовые внутренности и промыл тушку в воде. За его спиной солнце начало сползать в море, короткий зимний день угасал. На мачтах рыбацких лодок зажглись огни.

Каитаро вернулся в пещеру. Огонь разгорелся ровно и жарко. Короткие порывы ветра, иногда залетавшие внутрь, то наклоняли языки пламени, то отступали, позволяя огню выпрямиться. Поленья прогорали и рассыпались красноватыми углями. Кроме рыбы Каитаро купил Сладкие креветки, здесь, на севере, как раз был сезон для них. Рине случалось видеть их на фотографиях, но те, что лежали сейчас перед ней, были размером с ладонь, ярко-оранжевые и такие мясистые, что рот наполнялся слюной, а в животе урчало, стоило лишь вообразить, какой насыщенный вкус они приобретут после обжарки. Каитаро тем временем срезал ножом длинную полоску кожуры с юдзу, насадил креветок на шампур и обернул их сверху этой ноздреватой желтой лентой. Так же он поступил и с полупрозрачными кусочками рыбы.

Ошеломленная Рина наблюдала за его искусными манипуляциями. Ей стало интересно, что же за рыбу они собираются есть. Каитаро, словно прочитав ее мысли, сказал: стрелозубый палтус. Рине доводилось пробовать палтуса в токийских ресторанах, но этот не шел ни в какое сравнение: нежный кусочек, который она сняла с шампура, сочился сладковатым соком, а в сочетании с маслом юдзу оставлял на языке терпкий и слегка горьковатый вкус. Покончив с рыбой, Рина облизала пальцы и с нескрываемым восторгом впилась зубами в креветку. Поистине, Каитаро виртуозно, как заправский повар, приготовил и то и другое. Хотя делал он это с простотой и естественностью человека, выросшего у моря.

Жар от костра заставил Каитаро сбросить куртку. Он остался в толстом свитере грубой вязки и длинном шарфе. Эти вещи были не знакомы Рине, вероятно, они хранились здесь, в доме его матери. Рина не могла представить, чтобы Каитаро надел нечто подобное в Токио, но в этой суровой обстановке такая одежда чрезвычайно шла ему. В лежавшем на земле пакете оставались крабы, еще живые. Каитаро накрыл их своей курткой и пояснил:

— Приготовлю, когда вернемся домой.

Улыбаясь про себя, Рина испытывала странное удовольствие от того, что рядом с ней мужчина, который умеет готовить крабов; мужчина, который разбирается в тонкостях океанских приливов и отливов и знает, как весной правильно установить сеть для устриц. Каитаро выглядел спокойным и непринужденным, как человек, оказавшийся в родной ему среде. Свежий палтус, всего несколько часов назад выловленный из моря и испеченный на костре специально для Рины, еще больше усилил чувство защищенности, которое окутывало ее радом с Каитаро. Они уселись бок о бок у выхода из пещеры и тесно прижались друг к другу. И хотя полностью согреться им так и не удалось, ощущение необычайной близости наполняло теплом обоих.

— Тебе придется приготовить такой обед для Суми, — прервав долгое молчание, сказала Рина.

Каитаро обнимал ее за плечи, слегка покачивая, как ребенка.

— В Токио?

— В Симоде, на пляже возле нашего дома. Или привезем ее сюда. Уверена, Суми здесь понравится, — вслух размышляла Рина. — Она настоящая маленькая дикарка.

— Как ее мама, — отозвался Каитаро и наклонился, целуя Рину.

— Как ее отец, который научит дочку ловить рыбу.

Она улыбнулась гамме эмоций, отразившихся на лице Каитаро. Впрочем, сама Рина испытывала то же самое.

— Если, конечно, ты захочешь принять нас, — добавила она.

Каитаро осторожно положил Рину на расстеленную на камнях куртку и, склонившись над ней, целовал и целовал, не в силах остановиться.

Их силуэты вырисовывались на фоне окрашенной вечерним светом воды. Начался отлив, море отступило, обнажив полосу блестящей круглой гальки, по которой вышагивал длинноногий кулик в поисках пищи.

Есть в нашей жизни места и вещи, значение которых мы осознаем, только когда теряем их. Для меня таким местом оказался наш дом в Симоде. И меньше всего я ожидала, что именно его мне суждено потерять. В течение стольких лет этот дом был центром жизни моей семьи, местом, где обитали любовь и счастье. Я думала обо всех, кто жил здесь до нас, и о том, что дом значил для них. В детстве я часто задавалась вопросом: что за события происходили под этими сводами, затрагивая судьбы тех, кто теперь лежит на кладбище?

Однако самые яркие воспоминания, хранящиеся в моей памяти, связаны не с людьми или событиями, но со звуками. Звуки Симоды — это мерное тиканье часов в холле, каждые тридцать минут прерывающееся громким боем. Всякий раз, когда дедушка уезжал сюда в одиночестве, я звонила ему из Токио и всякий раз внимательно прислушивалась: в трубке звучал его мягкий голос, и, если окно в кабинете было открыто, до моего слуха доносилось чириканье птиц в саду, а затем их свист заглушал медленный перезвон часов. Мне говорили, что так звонит Виг-Бен, самые большие часы в мире, но для меня этот звук всегда был звуком Симоды. Суета и шум Токио отступали, я видела залитую солнечным светом гостиную, блестящие полы из тикового дерева, покачивающиеся за окном ветви деревьев. Воображение уносило меня дальше, за пределы дома. Я с легкостью могла представить пляж, начинающийся сразу за садом, накатывающие на берег волны и дышащий свежестью океан. Бой часов заглушал голос деда, но в те несколько секунд, что звучали куранты, слова становились не важны. Казалось, я сама нахожусь там, в самом сердце нашего дома, слушая его мерный стук.

Летним утром, проспав допоздна, я спускалась вниз и обнаруживала, что в доме никого нет — все давным-давно перебрались в сад. Я подходила к окну кухни и, стоя босиком на розовом линолеуме с кружкой горячего «Мило»[105] в руке, смотрела на лужайку, тянущуюся до самого обрыва. Там же находилась лесенка, по которой мы спускались на пляж.

Случалось, вода в море становилась пепельно-серой и неспокойной, предвещая надвигающийся шторм. Но выпадали и ослепительно-ясные дни. Поднимающиеся на горизонте белые облака катились в сторону суши, словно клубы тумана, а ветер приносил с собой морскую соль. Бугенвиллея, посаженная еще бабушкой, обвивала крышу веранды. Дедушка научил меня ухаживать за этим растением. Из года в год, несмотря на резкие ветры и холод, узловатые стебли бугенвиллеи вновь и вновь покрывались густой массой пурпурных цветов, а из чашечки каждого цветка выглядывал еще один, крошечный с белыми лепестками. В то последнее лето, выходя на веранду и спускаясь на лужайку, я подумать не могла, что наш дом, наша земля и этот вид на море больше не будут моими.

Я все еще езжу в Симоду. Выхожу из поезда и иду от вокзала вверх по холмам через лес. Здесь я ощущаю присутствие мамы, она рядом, мы вместе петляем между стволами деревьев. И все же, когда я спускаюсь по склону холма к берегу, где лес становится реже, я возвращаюсь к реальности. Я смотрю на наш дом и чувствую себя вором.

Сейчас там живут другие люди. А я словно вторгаюсь в их жизнь, посягая на их воспоминания. И на свои собственные тоже. Дедушкиной теплицы, которую он соорудил для выращивания клубники в зимнее время, больше нет, на ее месте стоит большой надувной бассейн. Сади цветочные клумбы исчезли, осталась одна лужайка, засаженная травой, за которой гораздо проще ухаживать. Старая деревянная веранда, затенявшая южную часть дома, разобрана, а получившаяся в результате площадка выложена серой бетонной плиткой. И бугенвиллея тоже исчезла. Я смотрю на окно спальни, как будто все еще ожидаю увидеть на подоконнике Тару, моего белого игрушечного тигра, но там нет никаких игрушек. Люди, которые живут под этой крышей, ничего не знают о моей семье и понятия не имеют, что здесь произошло. То, что было моим, больше не мое. А что было — ушло.

Что у вас остается от семьи? Воспоминания, разные сувениры, безделушки, фотографии и, если вам очень повезет, домашнее видео. У меня же были эти видеокассеты: записи допросов человека, которого обвинили в убийстве моей матери. Я снова и снова пересматривала их. Самая последняя запись не дает мне покоя, я никак не могу отделаться от чувства, словно произошедшее надопросе было предрешено заранее.

Хотя начало не предвещало ничего необычного. В комнате нет ни единого окна, поэтому невозможно сказать, как выглядит день снаружи — светит солнце и ветер шелестит листвой на деревьях или мир придавлен угрюмым небом, которое сыплет серым дождем. Я лишь вижу, что сидящий перед камерой Каитаро держится точно так же, как и на всех предыдущих допросах. С самого начала он отказался подписать признание, заготовленное для него полицейскими детективами, и с тех пор этот вопрос больше не обсунедался. Но сегодня Хидео Куросава входит в комнату, держа под мышкой кожаный портфель, а в руке — газету. Каитаро вскидывает глаза и кивает, будто приветствует достойного противника. В иных обстоятельствах можно было бы подумать, что он даже рад встрече. Губы Накамуры кривятся в усмешке, когда он замечает портфель с документами, но пройдет немного времени, и он совершенно иначе будет смотреть на них, вынужденный отступить перед новой формой шантажа.

Куросава достает из кармана пачку сигарет.

Постучав по ней пальцем, он вытряхивает одну сигарету, затем еще одну. Первую предлагает Каитаро. Тот удивленно вскидывает бровь и смотрит на прокурора, словно спрашивая, какова цена этого неожиданного угощения. Куросава, слегка пожав плечами, кладет пачку на стол перед заключенным, а сам прикуривает и глубоко затягивается.

— Репортеры стараются вовсю, — сообщает он, кивая на газету, — особенно иностранцы усердствуют.

Каитаро смотрит на лежащую пред ним пачку сигарет и легким щелчком отправляет ее через стол обратно к прокурору.

— Господин Сарашима подал заявление об опеке над ребенком, — с невозмутимым видом продолжает Куросава. Он сидит, откинувшись на спинку стула, в позе, столь же расслабленной и непринужденной, как и его собеседник. — Газетчики явились к нему домой. К счастью, девочки в это время не было, они с экономкой уехали из города. И все же потом ему пришлось забрать внучку из школы.

— Они поедут в Симоду? — спрашивает Каитаро.

Куросава молчит.

— Нет, — наконец произносит он, — дом в Симоде выставлен на продажу.

— Ясно, — тихо говорит заключенный.

— Вы были дружны с господином Сарашимой? Каитаро медлит с ответом, затем качает головой: — Только один человек был дружен с Ёси.

— Его дочь?

— Да.

— Он одобрял ваши отношения?

— Он принял их.

— Вам было все равно, что он о вас думает? — с нажимом говорит прокурор. Но, не дождавшись ответа, меняет тактику. — А что насчет девочки? Вы общались с ней? Она вам нравилась?

— Как Суми? — спрашивает Каитаро.

— Она лишилась обоих родителей и не может больше жить у себя дома.

Накамура сглатывает слюну. Подавшись вперед, он кладет обе руки на стол ладонями вниз и смотрит на них. Ногти у него сильно отросли.

— Пресса успокоится, как только начнется судебный процесс, — говорит прокурор.

— Неужели? — Каитаро по-прежнему разглядывает свои пальцы, но реплика звучит легкомысленно. Я никак не могу понять, что стоит за его тоном — ирония или безразличие, подлинное либо притворное.

— Как только я выдвину обвинение, дело пойдет быстрее, и журналисты оставят семью в покое.

— Ну что же, у вас достаточно доказательств.

— Да, вполне. — Прокурор сложил руки на груди.

— Ребенка точно оставят в покое?

Куросава пожимает плечами:

— Я не могу контролировать прессу, но внимание к ней точно ослабеет.

— И что станется с Сумико?

— Будет жить со своим дедушкой.

Каитаро поднимает голову и смотрит на прокурора:

— Он говорил, что намерен делать?

Куросава молчит, словно размышляя, следует ли делиться информацией с подозреваемым. И наконец произносит:

— Он переведет девочку в другую школу и поменяет ей фамилию.

— На Сарашима?

— Да.

— Он дал мне вот это.

Прокурор лезет в портфель, достает фотографию и протягивает Каитаро. Тот медленно берет ее обеими руками. На миг у меня перехватывает дыхание — на снимке изображена я. Каитаро бережно опускает фотографию на стол перед собой, продолжая сжимать уголки большим и указательным пальцами. Мне шесть лет, и это мой первый день в школе. На мне форма, я выгляжу очень нарядной и очень маленькой. Несмотря на волнение, глаза мои светятся восторгом, а на лице сияет улыбка. Внезапно я понимаю, кто Тот фотограф, который заставляет меня сиять: я гляжу на свою маму. Каитаро осторожно проводит пальцем по снимку, словно поглаживая меня по щеке, и касается ямочки в углу рта.

— Рина хранила такую же фотографию в бумажнике, — тихо произносит он. — Никогда с ней не расставалась.

— Но сейчас речь идет не только о вас и ваших чувствах, — многозначительным тоном говорит прокурор, наблюдая, как лицо заключенного искажается от гнева и боли.

Что вам нужно? — бросает тот.

Прокурор выуживает из портфеля толстую пачку бумаг, скрепленную зажимом. Этот вариант признания гораздо объемнее того, который поначалу отклонил Каитаро. Вслед за бумагами прокурор достает ручку, чернильную подушечку и кладет их рядом.

Накамура делает глубокий вдох.

— Ваши лакеи состряпали?

— Нет, я сам. — Куросава не спускает с него глаз. — Я ссылаюсь на видеозаписи. Хотите сначала прочесть?

Каитаро сидит неподвижно и смотрит на лежащие перед ним бумаги, затем жестом показывает на ручку:

— Нет. Я вам доверяю.

Прокурор молча подает Накамуре страницу за страницей, тот подписывает там, где ему указывают. Добравшись до последней страницы, тянется к чернильной подушечке, чтобы поставить рядом с подписью отпечаток пальца. Когда с этим покончено, прокурор вновь предлагает ему сигарету. Каитаро медленно качает головой.

— Правда не хотите закурить?

— Я бросил.

— Когда?

— Год назад.

— Ради нее?

— Да, ради Рины.

Когда я закрываю глаза, передо мной снова встает картина: руки Каитаро, бережно держащие мою фотографию, и то, как он проводит по ней кончиком пальца. А еще я вижу чернильную подушечку и то, как он оставляет отпечаток рядом со своей подписью. Закрываю уши ладонями — и в наступающей тишине звучит голос Каитаро. С того самого момента, когда я впервые услышала его слова, они кружатся у меня в голове: та теплота, с которой он говорит обо мне, и нежность, с которой произносит имя моей матери, и спокойная уверенность, когда употребляет название нашего дома — Ваши кура. Хотя чаще он говорит просто «Симода» — именно так мама всегда называла наш дом, так называю его и я. И дедушку он зовет не господин Сарашима, а Ёси, словно имеет на это право.

Сидя в темной спальне перед мерцающим экраном телевизора, я вдруг поняла, что у моего деда тоже были какие-то свои сложные отношения с Каитаро Накамурой и что ответ на вопрос, который мне нужен, я не найду ни в документах адвоката, ни среди папок в дедушкином кабинете у нас в Мэгуро.

Улица, ведущая к офису дедушки, была широкой и тихой. По пути попадались приземистые, вытянутые в длину здания — бизнес-центры, в них арендовали помещения бухгалтерские и юридические фирмы. Но были здесь и жилые дома. В целом подходящий район для ведения юридической практики, гораздо более спокойный, чем гудящие, будто ульи, стеклянные небоскребы Раппонги, где мне предложили место в адвокатской конторе.

Шагая но улице, я смотрела на деревья, выстроившиеся ровной цепью вдоль тротуара. В душном воздухе летнего вечера листья на ветках висели неподвижно, словно пластмассовые. Ни ветерка, ни звука, наступающие сумерки делали мир туманным и размытым. Время вечерней мглы — словно зеркальное отражение раннего утра, и я с легкостью могу представить, как дедушка едет в офис на велосипеде; трость, которой он с большой неохотой согласился пользоваться, надежно закреплена вдоль рамы.

Еси Сарашима — человек, который вырастил меня. Я радуюсь, что сейчас он далеко, поэтому то, что я намерена сделать, пока не причинит ему вреда. Войдя в холл, я сажусь в лифт и поднимаюсь на третий этаж. Прохожу через общий зал, где работают клерки, и останавливаюсь возле стола, за которым расположилась Анти Юка — личный секретарь дедушки, она поступила в фирму, когда мне было двенадцать.

— Сумико-сан! — восклицает она, завидев меня. — Поздравляю! Тебя пригласили в «Номуро и Хигасино»! — Я улыбаюсь и пожимаю ее руки, протянутые мне навстречу. — Дедушка так гордится тобой. — Она сияет, стискивает мои локти и с чувством похлопывает меня по плечам. — Такая хорошая девочка! Мы все так рады!

Поклонившись, я снова благодарю ее и окидываю взглядом офис, где мне так часто приходилось бывать в детстве.

— Анти, дедушка просил, чтобы я прихватила для него кое-какие документы. Он хочет поработать дома, когда вернется.

— Конечно, детка. — Анти с готовностью достает из ящика письменного стола ключи от дедушкиного кабинета. — Скажи ему, чтобы берег себя и не работал так много. Представляешь, он продолжает звонить мне каждое утро, чтобы узнать, не поступали ли какие-нибудь важные сообщения на его имя.

Я кивнула и пробормотала что-то об упрямстве деда. Анти в очередной раз похлопала меня по руке.

— Он сумеет немного притормозить, когда закончится твой контракт в «Номуро и Хигасино» и ты придешь работать к нам. Мы все рассчитываем на тебя, девочка!

— Спасибо, — говорю я, принимая ключи.

Я уже подошла к двери кабинета и взялась за ручку, когда Анти снова окликнула меня:

— Суми-сан, принести тебе чаю? А как прошло твое выступление в Тодае?

— Все отлично! — не моргнув глазом соврала я. — Пожалуйста, я очень тороплюсь…

— О да, конечно, дорогая! Тебе, наверное, столько нужно успеть, прежде чем начнется работа в «Номуро»…

Она все еще продолжала что-то говорить. Я поклонилась раз, затем другой и, юркнув в кабинет, захлопнула за собой дверь.

Оказавшись внутри, я вдохнула знакомый теплый запах старого дерева и едва уловимый аромат лимона. Дедушка любил пить свой черный чай с лимоном. Его чайный набор стоял тут же на длинном полированном комоде. Керамический чайник из Токонамэ[106] и набор чашек на специальном подносе, никаких кофейно-чайных автоматов дедушка не признавал. Икебана из цветов лотоса и лилий красовалась на подоконнике — свежие и изящные растения, которые меняли каждые три дня. Таков заведенный дедушкой порядок, и пренебрегать им не положено, даже в его отсутствие.

Обойдя большой письменный стол, я направилась в дальний угол кабинета, где стоял каталожный шкаф со множеством ящиков, отгороженный от остального пространства высокой ширмой из черного дерева. Архив адвокатской конторы располагался на третьем этаже, но дела, которые Ёси Сарашима вел лично, он хранил здесь. Все материалы, связанные со смертью моей матери и ее убийцей, собранные дедом, тоже должны были находиться в одном из этих ящиков.

В ящике, на котором значилось имя Рины Сато, я нашла свидетельство о разводе моих родителей и копию документа о мировом соглашении, заверенную их личными печатями. В нем подробно говорилось о передаче квартиры в Эбису Осами Сато и о дополнительном переводе денежных средств на имя отца. В той же папке лежал договор купли-продажи на наш дом в Симоде, датированный несколькими месяцами позже, вместе с вырезкой из местной газеты — рекламное объявление, опубликованное агентством по недвижимости: «Редкая удача! Продается старинный дом на берегу моря, в течение восьмидесяти лет принадлежавший одной семье. Цена договорная». Я вновь взглянула на дату, объявление появилось в тот период, когда Каитаро Накамура находился под следствием и приговор еще не был вынесен. И в самом низу лежал пожелтевший от времени почтовый конверт. Мама любила запечатывать свои конверты стикерами. Особенно ей нравились журавли. Конверт был вскрыт, поэтому изображенный на стикере журавль оказался разорванным пополам. Я провела пальцем по неровным краям наклейки.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы найти записи Ёси, касающиеся суда над убийцей. В конце концов я обнаружила их в ящике с пометкой «Окружной суд Токио», словно для дедушки смерть моей матери ассоциировалась только с судебными делами. Прихватив папку с документами, я перебралась за стол и устроилась на рабочем месте дедушки.

Трудно сказать, что именно мне открылось. Я узнала, что продажа нашего дома в Симоде связана с Каитаро Накамурой. И осознала, что дедушка так и не смирился со смертью дочери. Я поняла, что он будет охотиться за убийцей до конца жизни, пока не рассчитается сполна — око за око.

Ёси открыл раздвижную дверь и вошел в гостиную своего старого дома Вашикура. В центре комнаты стоял большой стол из клена, заказанный вдень рождения Рины. Ёси медленно провел ладонью по столешнице. Ему нравились цвет и текстура дерева: прожилки золотистого цвета переплетались с темно-коричневыми, а по углам виднелись вкрапления черных полос, словно само дерево еще при жизни было опалено огнем. Ёси коснулся кончиками пальцев продолговатого спиралеобразного узла — следа, оставленного вросшим сучком. Эта метка свидетельствовала о почтенном возрасте клена.

За этим столом они обычно разговаривали с Риной. Еще девочкой она любила сидеть в гостиной. Ёси часто находил дочку, устроившуюся тут со своими тетрадями и карандашами. Иногда, позабыв об учебниках, Рина смотрела в окно, за которым виднелась полоска моря. Именно здесь она объявила, что оставляет изучение права и уходит из университета. Здесь они спорили до хрипоты: Рина объясняла отцу, почему сделала такой выбор. В ушах у него до сих пор звучали слова дочери, а перед глазами стояла картина: Рина расхаживает перед окном взад и вперед. Волнуясь, она не могла усидеть на месте, в точности как ее отец.

Людям нужна фотография. И как бы сильно ни изменились технологии в будущем, фотография не исчезнет и люди всегда будут дорожить своими снимками. Вот работа, которая по-настоящему нравилась Рине. «Разве ты не хочешь, чтобы я занималась любимым делом?» Глядя на дочь, такую сияющую и целеустремленную, Ёси понимал — он хочет того, чего хочет Рина. А теперь ее нет, и от нее осталось лишь эхо тех слов.

Именно за этим столом он впервые заговорил с ней о Каитаро. Это случилось прошлым летом, последним, которое они провели вместе в их старом доме. Суми ушла играть в сад, и Рина, воспользовавшись возможностью немного передохнуть и побыть одной, заварила чай. Она как раз выходила из кухни с чашкой в руке, когда Ёси окликнул ее. Рина остановилась и свободной рукой запахнула полы домашней кофты. Ёси жестом показал в сторону гостиной, и Рина нехотя последовала за ним. Несколько мгновений они сидели молча, соединенные лишь ниточкой напряженных мыслей.

— Ты с кем-то встречаешься, — наконец произнес Ёси.

Рина обеими ладонями сжимала исходящую паром чашку с чаем. Разжав руки, она взглянула на отца:

— Всего несколько встреч, ничего серьезного.

— Пожалуйста, будь осмотрительна, — начал Ёси, но Рина жестом остановила его.

Ёси наблюдал, как она поднялась со стула, расправив плечи, и сердито уперлась в пол ногами в коротких белых носочках. Эти носочки до сих пор хранились у Еси. Рина была взрослой женщиной, матерью его внучки, но она по-прежнему оставалась дочкой Ёси, его девочкой и всегда ею останется.

— Он мой друг, только и всего, — произнесла она решительно, но голос ее звучал не очень уверенно.

Ёси поджал губы. Он не хотел вступать в пререкания, но в конце концов не смог сдержаться:

— Ты ведь не познакомила его с Сумико, верно? И не привела своего друга сюда, в наш дом?

Когда ответа не последовало, Ёси вскинул глаза на дочь.

— Нет, папа, — сказала Рина, — не здесь.

Она двинулась к выходу из гостиной. Проходя мимо отца, легко опустила руку ему на плечо. Ёси почувствовал, как от прикосновения по телу распространилось тепло.

— Обещаю, — добавила Рина.

И вот теперь Рины нет. И этот дом — единственное, что осталось у Ёси от дочери, — место, не оскверненное присутствием ее убийцы.

Ёси долго сидел за столом. Потребовалось время, прежде чем нашлись силы, чтобы вновь подняться на ноги. Бывали моменты, когда он думал, что никогда не сумеет оправиться после потери дочери. Само его тело словно сопротивлялось жизни. Суставы начали болеть, так что по утрам все труднее было выбираться из постели. Он знал, что стареет, и всем своим существом чувствовал, что не в состоянии вновь исполнить роль отца. И тем не менее он должен им стать. Ради Сумико.

Ёси вышел в холл, подхватил оставленный возле двери небольшой чемоданчик и отправился в спальню распаковывать вещи. Он проведет здесь несколько дней, а потом отправится за внучкой. Ханна увезла Суми к своим родственникам, подальше от Токио и от всего этого ужаса. Но теперь им хорошо бы побыть вместе в их доме, в Симоде. Пока же он попытается отдохнуть и найти хоть немного мира в собственной душе. Если ночами его будет мучить бессонница, он станет слушать шум прибоя и шелест леса на склоне холма.

В морозилке лежал кусок белой соленой рыбы. Ёси достал его и оставил оттаивать на кухонном столе, а сам засыпал в пароварку чашку риса. Он разожжет печь в гостиной и съест свой ужин перед огнем. Хотя стояла весна, ночи все еще были холодными, небо затянули низкие серые тучи, и даже лунному свету не удавалось пробиться сквозь эту завесу.

Дождавшись, когда закипит чайник, Ёси залил кипятком глиняный заварочный чайничек, чтобы согреть его. Затем приготовил на пару рыбу и сделал к ней легкий соевый соус, добавив в него ми-рина[107] и зеленый лук. Самое простое блюдо. Отец Ёси всегда готовил его, когда мать уезжала и они с сыном оставались вдвоем — взрослые мужчины, способные позаботиться о себе. Когда Сумико подрастет, Еси непременно научит ее готовить белую рыбу под соевым соусом.

Он перешел в гостиную. Порывшись в дровяной корзине, выбрал яблоневые поленья. Загрузил их в печь вместе с лучиной и скомканной бумагой и разжег огонь. Еси сидел в гостиной далеко за полночь, сжимая в руках чашку с чаем. Отыскав в кладовой старый радиоприемник отца, он поставил его на столик рядом с креслом, в котором устроился. Некоторое время Ёси сражался с настройкой, безрезультатно шаря по частотам, и удивлялся, как его родители обходились такой техникой во время войны. Наконец, когда из динамиков послышались вступительные ноты Элгара[108], Ёси откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и погрузился в воспоминания.

Ёси приехал в Симоду, чтобы обдумать, как жить дальше, как воспитывать Сумико. Ему нужно побыть одному. Но горе Ёси слишком велико, рана еще слишком свежа, дом без Суми кажется пустым и холодным. Пустота дома словно отражает пустоту его жизни. Кто он? Еще один потерпевший поражение старик. Наверное, им с Сумико следует больше времени проводить вместе, здесь, в Симоде. Ёси расскажет внучке о ее предках, и о том, каким образом дом достался им, и почему так важно сохранить его для семьи. Они могли бы и вовсе переехать сюда. Ёси продаст свою юридическую практику и посвятит все оставшееся время внучке. Он построит для нее такую жизнь, какую хотел для Рины. Здесь Сумико будет в безопасности.

Наверху в портфеле лежат документы, которые он намеревался переслать прокурору, ведущему дело Каитаро Накамуры. Ёси сожжет их. Он забудет, что сделал этот человек, какую боль причинил ему. Ради Сумико.

На следующее утро, когда взошло солнце, Ёси почувствовал, что энергия понемногу возвращается к нему. Перед завтраком он позвонил своему секретарю в Токио. Мысли о новой жизни, которую он начнет в Симоде, давали ощущение цели и смысла, чтобы преодолеть навалившееся на него горе.

Затем Ёси отправился на рынок и потратил немало времени, бродя между прилавками, пока не отыскал подходящий кусок палтуса. Кусок был столь великолепен, что он даже не стал торговаться с продавцом. Вернувшись домой, Ёси разделал рыбу, достал специи, ароматные травы и цедру юдзу, которые понадобятся для соуса. Возясь на кухне, он вдруг поймал себя на странном ускользающем чувстве, будто какая-то часть его юности вернулась. Сейчас Ёси приготовит хороший ужин и спокойно подумает о своем будущем.

Днем он ходил по дому с блокнотом и карандашом в руках. Осматривая комнаты, Ёси прикидывал, что нужно починить, а что перестроить, если они с внучкой переедут сюда. Во-первых, расширить веранду, чтобы можно было готовить барбекю. Затем непременно отремонтировать комнату Суми, добавить книжные полки и письменный стол, чтобы девочка могла заниматься.

За столовой находилась небольшая комната, которая использовалась как кладовка, там хранились поломанные стулья, инструменты и поношенная обувь для работы в саду. Комната выходила окнами на лужайку, которая спускалась к морю, но оставалась необустроенной. В отличие от гостиной там не было раздвижных стеклянных дверей, а через рассохшуюся оконную раму сочилась вода. На полу под подоконником виднелись влажные пятна. В углу напротив окна стоял тяжелый старинный сундук. Рина любила сидеть на нем, когда ей хотелось побыть одной. Ёси решил, что здесь можно устроить нечто вроде игровой для Суми.

Он отложил блокнот и подошел к сундуку. За долгие годы в сундуке скопилась масса разных вещей: старые игрушки Суми, потрепанные журналы, соломенная шляпа и шлепанцы, в которых Рина спускалась с дочкой на пляж. Нужно все это убрать. Некоторое время Ёси с глухим отчаянием смотрел на крышку сундука, не решаясь поднять ее. Внутри лежат вещи Рины, к которым она прикасалась, которые любила надевать, а потом небрежно бросала сюда, уверенная, что в любой момент может снова достать их.

Он поднял крышку и сразу почувствовал затхлый запах. Наваленные стопками журналы отсырели, страницы покрылись плесневыми пятнами. Ёси нашел большой пластиковый пакет для мусора и начал перекладывать в него журналы. Однако их оказалось гораздо меньше, чем предполагал Ёси. Вероятно, прошлой осенью Рина сама выкинула часть старья. На дне Ёси обнаружил два толстых иллюстрированных альбома по архитектуре, которые они с Риной давным-давно купили в Атами. Тогда у них впервые возникла идея перестроить и хорошенько отремонтировать дом. Еси хотел было отложить книги в сторону и вернуться к журналам, но заметил, что цветная суперобложка на одном из альбомов соскользнула, обнажив черный матерчатый переплет. Ёси раскрыл книгу, чтобы поправить обложку. То, что он увидел внутри, заставило его позабыть обо всем остальном. Между первой страницей и переплетом лежал конверт, запечатанный любимой наклейкой Рины — журавлем с красной короной на голове.

Ёси трясущимися руками взял конверт и разорвал наклейку, поддев ее ногтем. Внутри не было ни письма, ни даже коротенькой записки, лишь картонный квадратик полароидного снимка. Ёси подумал, что фотография сделана много лет назад, — Рина выглядела очень молодо и буквально светилась от счастья. Она была в рубашке явно не по размеру. Приглядевшись, Ёси понял, что это мужская рубашка, небрежно застегнутая на несколько пуговиц. Ринины ноги, согнутые в коленях, обнажены, на плече лежит рука того, кто сделал снимок. Его лицо тоже кажется чрезвычайно юным — и узнаваемым.

Сарашима не мог не узнать этого человека. Парочка уютно устроилась в гостиной возле печки — в его, Ёси, кресле. Судя по красноватым отблескам в углу кадра, Рина разожгла огонь. На мужчине надета толстовка Ёси, в которой он обычно работал в саду. В то лето толстовка куда-то подевалась, он так и не сумел отыскать ее. Каитаро улыбается и крепко обнимает Рину за плечи. Они прижимаются друг к другу головами — двое, которых невозможно разлучить. На обороте снимка рукой Рины написано: «Дом в Симоде».

Ёси выронил фотографию. Она упала на пол ему под ноги. Он быстро пролистал книгу — ничего. Перевернул страницами вниз, поднял повыше и встряхнул — ничего. Отшвырнул альбом, тот ударился об стену и отлетел к окну. Ёси опустился на колени и уставился на фотографию дочери: Рина сидит на коленях у мужчины, который убьет ее. Время шло, солнце клонилось к закату, сгущались сумерки, а Сарашима так и не двинулся с места. И только когда совсем стемнело, так что он уже ничего не мог различить, медленно поднялся, с трудом разогнув затекшие ноги.

Ёси знал, когда была сделана эта фотография. На снимке у Рины влажные волосы, и она растопила печь, чтобы согреться после купания. Однако купаться в заливе можно лишь до середины августа, потом становится слишком холодно. Значит, дело происходит летом. Он старательно перебрал воспоминания последнего лета, проведенного в Симоде. У Рины была единственная возможность — короткая поездка Ёси и Сумико на Фудзи. Тогда-то она и впустила любовника в их дом. Ёси рывком распахнул упавшую крышку сундука и в ярости принялся без разбора бросать содержимое в пакет для мусора. Вещи дочери? Сейчас ему все равно. Когда же он наткнулся на мужскую рубашку, несколько пуговиц на которой были оторваны, досада, горе и боль переполнили его до краев, и он взорвался. Схватив соломенную шляпу Рины, в которой она любила спускаться на пляж, Ёси скомкал ее и швырнул на пол. Он продолжал выгребать из сундука разный хлам, пока не добрался до небольшого блокнота с хрустящими новенькими страницами. Ёси собрался выкинуть и его, но в последний момент передумал: блокнот выглядел невинным. Он раскрыл его. Рина исписала только первую страницу. Ёси увидел имя Сумико и список школ в районе Симоды. А под ним еще один короткий список — план переделок, которые Рина намеревалась провести в доме.

«Игровая комната для Суми Веранда для барбекю Новая веранда?»

Рина лгала ему! Столько времени! Сначала лгала, что с ее браком все в порядке, потом лгала, что не приведет любовника в дом, лгала, ни словом не обмолвившись о планах по переделке дома. И это после всего, что он сделал для дочери! Отец непрестанно заботился о ней, а она не доверяла ему и постоянно обманывала.

Ёси снова взглянул на фотографию, валявшуюся на полу. Эти двое выглядели таким счастливыми и беззаботными. Он отвел глаза. Рина привела Каитаро сюда, намеревалась жить вместе с ним в их семейном доме, точно так же, как сейчас сам Ёси намеревается переехать сюда вместе с внучкой. Его дочь решила самостоятельно выстраивать свою жизнь и даже не сочла нужным рассказать отцу о своих планах. Возможно, отцу и вовсе не нашлось места в ее планах. У него сдавило горло: оказывается, Рина не была той дочерью, которую он знал.

Его Рину украли у него.

За окном окончательно стемнело. Колени ныли, спину ломило. Он слишком долго просидел на холодном полу в сырой комнате. Палтус, которого Ёси так старательно выбирал на рынке, остался лежать на столе нетронутым, а длинная полоска кожуры, срезанная с юдзу, засохла и сморщилась. Но Ёси забыл об ужине. Он даже не заглянул на кухню. Добравшись до спальни, Еси рухнул на кровать. Прошел не один час, прежде чем его сморил сон.

Несколько дней спустя Еси Сарашима вошел в здание, где располагался офис его фирмы, поднялся на третий этаж, прошел в свой кабинет и, подойдя к каталожному шкафу, где он хранил папки с делами, открыл один из ящиков. Ему пришлось порыться в ящике, прежде чем нашлась нужная папка. Ёси вытащил ее и уселся за стол. Он находился в привычной обстановке, все необходимое для работы было под рукой: черный чай с лимоном в керамическом чайнике и диктофон.

Ёси открыл папку и разложил перед собой содержимое: документы, связанные со смертью дочери и человеком, убившим ее. Был вечер. Рабочий день подходил к концу. За дверями кабинета слышался приглушенный шум — сотрудники завершали дела и расходились по домам. Затем донеслось звяканье посуды — уборщик обходил офис, собирая оставленные на столах чашки из-под чая и кофе.

Сарашима придвинул к себе бумаги. Дело, которое ему предстояло сделать, требовало тишины и уединения. Он велел секретарю переводить звонки на помощников и отменить все встречи, запланированные на ближайшую неделю. Ёси не станет привлекать к работе никого из коллег, а значит, она займет все его время.

Еще несколько дней назад он был близок к тому, чтобы уничтожить эту папку. Тогда Сарашима думал, что сможет перебраться в Симоду и начать новую жизнь. Но прошлое оказалось безжалостным, оно настигло его именно там, куда он собирался сбежать. От него невозможно укрыться. Однако впереди есть будущее, и Ёси должен завершить начатое. Он найдет покупателя на Ваишкуру, а вырученные деньги положит на счет Сумико. Ёси слишком стар, чтобы покидать Токио, и слишком стар, чтобы меняться самому. Но, возможно, внучка когда-нибудь сумеет сделать то, что не удалось деду.

Он добрался до бумаг, лежавших последними в стопке документов, — своих собственных заметок, касающихся окончательного приговора Каитаро Накамуре. К ним была прикреплена карточка с именем и адресом прокурора, ведущего дело: Хидео Куросава. Ёси прихлопнул бумагу ладонью и скривил губы в горькой усмешке. Обычно к смертной казни приговаривают людей, за которыми числится больше чем одно убийство. Но бывают исключения: это зависит от обстоятельств убийства, мотивов преступника и аргументов, выдвинутых стороной обвинения.

Ёси вытащил чистый лист бумаги и потянулся за ручкой.

Юристы поколения, к которому принадлежал мой дед, были своего рода универсалами. Они не специализировались в той или иной области права, как мы сегодня, но могли работать в разных областях. Мой дед был прирожденным юристом, способным участвовать в любом процессе, в том числе и таком, где речь шла о вынесении смертного приговора.

В офисе у дедушки я нашла папку с письмами. Их было с полдюжины, все адресованы главному прокурору Куросаве, в них содержались юридические доводы, каждый подан с характерной для него точностью. Доводы могли бы послужить хорошим подспорьем стороне обвинения.

Дедушка начал с предложения пристально взглянуть на сам бизнес — «агентство по разводам», — процветающий в Токио. Занятие вполне легальное, хотя законодательно не регулируемое. Даже лицензии на то, чтобы работать частным детективом, не требуется. Подводя итог, Ёси Сарашима подчеркивал опасность, которую подобные агентства представляют для общества. Прокурору, по мнению дедушки, следовало обратить особое внимание суда на свободу, которой пользуются их агенты, манипулируя жизнью и чувствами людей, что зачастую приводит к поступкам, прямо противоречащим закону. Дедушка утверждал, что за психологическим давлением на мою мать со стороны Каитаро и последующим нападением на нее стоял хладнокровный и корыстный расчет. И настаивал на том, чтобы линия обвинения была максимально жесткой: нужно навсегда покончить с этим позорным бизнесом и преподать хороший урок тем, кому вздумается пойти по стопам Каитаро.

Дедушка много и подробно писал о жизни нашей семьи, но совершенно не в той тональности, которой можно было ожидать: ничего о том, насколько тяжела для него потеря единственной дочери, лишь факты, касающиеся его личного состояния и той финансовой поддержки, которую он неизменно оказывал моей матери. Дед педантично перечислил все банковские счета, открытые на ее имя. А затем выразительно и кратко изложил мотивы поступков Каитаро — почему он так стремился завоевать доверие моей матери и что потерял бы, если бы их от ношения разрушились.

Кроме того, дедушка всячески подчеркивал то положение, в котором оказался Каитаро: вскоре после знакомства с Риной его уволили из агентства, и ему пришлось жить без стабильного источника дохода, перебиваясь случайными заработками от продажи своих фотографий. Таким образом, заключал дедушка, Рина Сато оказалась для Накамуры своего рода инвестиционным проектом, он в значительной мере поставил свое будущее на карту.

И наконец, Ёси Сарашима изучил и привел в качестве примера несколько дел, где речь шла об убийствах, совершенных при схожих обстоятельствах. Во всех случаях преступниками двигали личные интересы и жажда наживы. Он описал личности жертв и обвиняемых, детально рассмотрел ход каждого процесса, предлагая взять за образец действия стороны обвинения. Для примера дедушка нарочно выбрал самые свежие дела. И везде суд оставался непреклонен, а приговор был вынесен крайне суровый.

На процессе Каитаро Накамуры председательствовал не один судья, а трое, однако коллегия присяжных не входила в состав правовой системы того времени. Поэтому интерпретация событий, вердикт и приговор были отданы на откуп людям, занимающим судейские места в порядке возраста, ранга и опыта. Самому младшему, вроде меня, свежеиспеченному юристу, только-только закончившему практику в Верховном Суде, обычно поручают изложить суть дела и предложить возможную редакцию приговора. Его выводы будут рассмотрены вторым участником процесса — судьей чуть более опытным, находящимся в середине своей карьеры и прошедшим трехлетнюю ротацию в судах Токио. Финальную редакцию приговора осуществит третий участник — старший судья.

Мой дедушка прекрасно разбирался в особенностях поведения этих юристов. Во-первых, они всего лишь люди, такие же, как и присяжные, только более предсказуемые. С головой погруженные в систему, ведущие сотни дел одновременно, судьи в основном полагаются на прокуроров. Роль судьи сводится к тому, чтобы председательствовать на процессе, выводить лжецов на чистую воду и выносить обвинительный приговор. А залы суда превращаются в места, где наказывают плохих людей. Это «правило триумвирата» действует в Японии и по сей день, обеспечивая согласованность в принятии решений. Дедушка понимал, как работает судебная машина, и давно знал, что механизм вынесения приговора схож с принципами шаблонного мышления. Чем чаще повторяется шаблон, тем большую ценность он приобретает. Судебная система развивается крайне медленно, из поколения в поколение оставаясь почти неизменной. Опытному прокурору ничего не стоит сформировать нужное мнение суда. Именно на это и рассчитывал мой дедушка.

В его письмах присутствовало и чувство сожаления. Он сожалел, что устроил брак моих родителей. И указывал, что при разводе заплатил отцу значительную сумму, чтобы он навсегда исчез из жизни моей мамы. Как выяснилось, сокрушался Еси, на эти деньги он купил не только свободу своей дочери.

Среди свидетельских показаний имелось и добровольное признание, написанное рукой Осамо Сато. Он сделал это по настоянию моего деда, а также чтобы избавить себя от публичного позора и необходимости выступать в суде. В своем признании отец подтверждает, что нанял Каитаро Накамуру, чтобы тот соблазнил его жену и обеспечил необходимые основания для развода. Отец описывает Каитаро как человека, действия которого трудно было контролировать, он с самого начала превысил свои полномочия, а в дальнейшем преследовал Сато и угрожал ему. Было ясно, что Каитаро положил глаз на состояние моей матери. Он утверждал, что любит Рину, но сам переехал к ней, чтобы жить за ее счет. При последней встрече с Накамурой тот подтвердил, что намерен и в дальнейшем обманывать Рину, не сообщая ей, каким образом состоялось их знакомство. Мой отец заявил, что хотел во всем сознаться жене, но сделка, заключенная с Каитаро, была слишком постыдной, и он не решался. И все же несколько раз он был близок к признанию, однако Накамура шантажировал его, обещая все рассказать семье Сато. Мой отец сделал попытку изобразить раскаяние: он заверял суд, что простить себе не может эгоизма и трусости. И в завершение Осамо Сато поделился выводом: если деятельность Каитаро и подобных ему людей окажется пресечена — смерть моей матери будет ненапрасной.

Суд назначил моему отцу штраф за его действия в отношении жены, но прокурор предпочел не выдвигать против него дальнейших обвинений. Более того, показания Сато не фигурировали в деле. Поэтому признание, подписанное Накамурой, стало главным доказательством вины подсудимого. А мой отец, который заварил всю эту кашу, вышел сухим из воды. Вот уж поистине — справедливость в глазах судящего.

В письмах Ёси Сарашимы не было и намека на то, как он сам относится к поступку бывшего зятя, но показания Сато дед использовал, чтобы добавить черных красок к портрету Каитаро. Отказ Накамуры давать показания сразу после задержания говорит о нем как о человеке, не уважающем правосудие, а также подтверждает полное отсутствие раскаяния. Дедушка заявил, что, медля с подписанием признания, Каитаро не только подверг тех, кому он причинил боль, еще большим страданиям, но и отдал их семью на растерзание желтой прессе. А тот факт, что позже он все же подписал документ, говорит скорее не о раскаянии, но об усталости человека, виновного в преступлении и смирившегося с неизбежным.

Если же признательные показания являются признаком «исправимости» преступника, который со временем может вновь стать полноценным членом общества, то Каитаро Накамура — в этом Ёси Сарашима был абсолютно уверен — не заслуживает ни капли снисхождения, поскольку исправление было и остается возможным лишь для тех, кто искренне раскаивается в совершенном преступлении. Таким образом, учитывая неспособность подсудимого прийти к раскаянию, мой дедушка выражал надежду, что наказание будет самым суровым, гарантирующим физическое уничтожение Каитаро Накамуры.

При этом дедушка прекрасно знал, что до приведения смертного приговора в исполнение иногда могут пройти годы. Случается, люди проводят в камерах целую вечность, ожидая, когда меч правосудия обрушится на их голову. А потом этот день настает, внезапно и буднично. И только после того, как человека не станет, близким сообщат о его смерти и пригласят забрать тело.

Эта процедура осталась неизменной, за исключением одной поправки: в наше время пересмотрено отношение к тем, кого называют исключенной стороной: введена система уведомления родственников жертвы, они получили право знать, что произошло с тем, кто отнял у них близкого человека. Теперь мне стало понятно, что означал звонок из пенитенциарной службы министерства юстиции в судьбе Каитаро Накамуры и в моей собственной.

В папке лежал и еще один документ — личное заявление моего дедушки. Я видела, как он сидит за рабочим столом, глядя на исписанные страницы. Все юридические доводы изложены, официальная часть досье завершена. Наконец-то можно ослабить галстук, скинуть пиджак и повесить его на спинку стула. Чай, к которому дедушка так и не притронулся, давно остыл, на поверхности образовалась тонкая маслянистая пленка. Ёси делает глоток, напиток холодный и горький, он рад этому вкусу. Дедушка кладет перед собой чистый лист бумаги и слегка покачивает головой — кипевшая в сердце ярость прошла. Знакомый запах кедрового дерева — запах его кабинета — окутывает Ёси, напоминая о лесистых склонах холмов вокруг Всииику-ры. Он слышит легкие шаги — Рина возвращается с прогулки в лесу. Казалось, будто она и сейчас рядом — наблюдает за отцом. Больше Ёси нечего добавить, у него не осталось ни ссылок на закон, ни юридических прецедентов, но лишь нескончаемое всепоглощающее горе. Он потерял человека, которого любил больше всего на свете и не сумел защитить. Еси знал, что находится один в своем кабинете, Рины здесь нет и больше никогда не будет. И единственное, что он может сделать, — написать правду. Написать ее так, как видит. Правды должно быть достаточно.

Моя дочь Рина была смыслом всей моей жизни.

До рождения внучки я жил только ради нее. Вас как родителя страшит множество вещей, почти постоянно вы пребываете в тревоге за своего ребенка. Едва он начинает ходить, ваше первое желание — оградить его от всех опасностей. И вы делаете это, когда только возможно. Вам хочется, чтобы жизнь вашего ребенка была счастливой, чтобы он никогда не столкнулся с трудностями, с которыми довелось столкнуться вам, чтобы ему никогда не пришлось страдать и чтобы он не совершал тех ошибок, которые совершили вы. И даже когда ребенок совершает свои собственные ошибки, вы все равно стремитесь защитить его, каким бы взрослым он ни был.

Рина мертва. Я больше никогда не увижу ее. Жизнь моей девочки оборвалась. Мы не всегда ладили с ней, но она была замечательной дочерью и хорошей матерью. Она любила своего ребенка и старалась дать Сумико самое лучшее.

Каитаро Накамура забрал у нас Рину. Его руки сдавили ей шею и лишили жизни. Моя дочь не была несчастной, на которую темной ночью напал в переулке бандит или сумасшедший. Нет, Рина находилась дома, в собственной квартире. В то время она приходила в себя после развода и решила поставить дочь на первое место. Рина хотела уйти от Каитаро и попытаться начать все заново — и прежде всего оградить Сумико от влияния человека, которому больше не могла доверять. И поэтому он забрал ее у нас.

Воспоминания о Рине хранятся в глубине моего сердца, они преследуют меня по ночам и ни на миг не отступают в течение дня. Я сильно изменился после ее смерти, я сломлен и раздавлен. Никогда больше я не услышу голоса Рины, зовущего меня из другой комнаты, никогда не почувствую прикосновения ее губ к моей щеке. Никогда не увижу, как вечером она укладывает Сумико спать или учит рисовать — точь-в-точь как моя жена когда-то учила саму Рину. Я больше не могу гулять по пляжу возле нашего дома в Симоде, потому что каждую минуту жду, что послышится шорох ее шагов и Рина побежит ко мне по песку. Моя дочь никогда не станет старше. Не увидит, как ее дочь окончит школу, не отпразднует день ее совершеннолетия. Рины не будет на свадьбе Сумико, и меня, скорее всего, тоже.

Моя жена умерла от рака, когда Рине было пятнадцать. Она остро переживала потерю и знала, что такое расти без матери. Рина никогда не хотела бы такой участи для Сумико. Она мечтала быть рядом с дочерью и пережить вместе с ней самые важные моменты ее жизни. Она хотела, чтобы Сумико чувствовала, как сильно ее любят. И еще много вещей, которые я даже выразить не могу.

Надеюсь, Рина тоже знала, как сильно ее любят Мы так долго жили с ней вдвоем — только я и она.

Я изо всех сил старался воспитывать и направлять ее. И пытался быть ей и отцом, и матерью. И вот теперь история повторяется: я снова должен стать и тем и другим для Сумико. Если сумею.

И, конечно, невозможно отрицать того факта, что я тоже виноват. Виноват в том, что устроил брак Рины. Никогда не прощу себе, что позволил Сато и Накамуре войти в нашу жизнь. Я должен был защитить ее. Должен был спасти мою дочь.

Невероятно, но бывают моменты, когда я ощущаю себя счастливым. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, слушая забавную болтовню Сумико, и получаю удовольствие от простых вещей: забота о внучке, хорошая трапеза. И этого я тоже не могу простить себе. Простить, что я жив, а Рина мертва и что она умерла из-за меня. Хочу надеяться, что ее дух присутствует в нашем доме и что Рина прощает меня. Я постараюсь вырастить ее дочь и дать ей все, что в моих силах.

Я знаю, Рина ни за что не простила бы человека, который отнял у нее жизнь, мужчину, который не любил ее настолько, чтобы отпустить. Этот мужчина перед вами — он заманил Рину в ловушку, постоянно лгал ей и в конце концов хладнокровно убил. Он знал, что делает. Он разрушал наши жизни. Я заклинаю и умоляю вас ради чести моей дочери и ради моей веры в правосудие — а я верю в силу нашего правосудия — вынести Каитаро Накамуре единственно возможный приговор: смертную казнь.

Я в полном одиночестве сидела за столом в кабинете дедушки, так же, как некогда сидел здесь он. Разница заключалась лишь в том, что чернила, которыми были написаны эти строки, давно высохли, а в руках я держала фотокопию заявления, которую мой педантичный дед подшил к делу о смерти дочери. Я плакала. Я снова потеряла маму, а отчаяние дедушки превратилось в мое собственное, словно оно таилось тут все эти годы, ожидая, когда я повстречаюсь с ним. Но у меня ничего не осталось. Только тающие образы тех, кого я любила. Я старалась удержать их в памяти, но не могла. Они изменились. Все изменилось.

Я думала о дедушке, который сейчас наслаждается отдыхом на горячих источниках, в покое и уюте, зная, что обеспечил мое будущее. Все, что дед планировал, осуществилось, отныне меня ждали ясный путь и безмятежная жизнь. Я думала о человеке, который рассказывал мне о правосудии и справедливости, держал на коленях, читал книги, учил хорошим и добрым вещам. Но теперь передо мной предстал иной Ёси Сарашима. Горе моего дедушки было таким же бездонным, как и мое собственное. И все же я не могла понять чувства вины, которое горе породило в нем.

Я сидела над бумагами деда, перечитывала предложение за предложением и задавалась вопросом: что скрывается за этими словами? Он познакомился с Каитаро, когда тот жил с моей мамой и любил ее. Дедушка смотрел на него глазами своей дочери, был посвящен в их планы, представлял, пусть и в общих чертах, как они собираются жить — втроем, вместе со мной. После развода моих родителей дедушка принял Каитаро в семью. И чем внимательнее вглядывалась я в заявление Ёси, тем сильнее беспокоило меня это странное сближение между дедом и избранником мамы, превратившееся затем в столь дикую ненависть. И тем отчетливее звучал в голове вопрос: что за демон терзает душу Еси Са-рашимы? Возможно, более жестокий, чем горе.

Подняв глаза от бумаг, я поняла, что комната окутана сумраком. Пока я читала, солнце зашло, на город опустился вечер. Я включила настольную лампу и начала собирать листы, исписанные рукой дедушки, чтобы сложить их обратно в папку. И только сейчас заметила прозрачный пластиковый конверт, затерявшийся среди документов. Один взгляд на него заставил меня улыбнуться. К пластику была приколота карточка, на которой значилось: Юриэ Кагашима. Еще бы! Если дедушка готовил документы для прокурора, не мог он обойти и сторону защиты. В конверте лежало всего несколько страниц и письмо, напечатанное на пишущей машинке.

Я вспомнила нашу первую встречу с адвокатом Кагашима много лет назад. Мне было семь, и я была ребенком. В памяти осталась доброта этой незнакомой женщины, бэнто с копченым угрем, которым угостила меня Юриэ, и наша игра в сёги. Само собой, теперь воспоминания обрели иную окраску, поскольку мне было понятно, что стало причиной нашего знакомства. Юриэ Кагашима обнимала и утешала меня, адвокат Кагашима присутствовала на вскрытии моей матери, видела ее мертвое тело и прикасалась к нему.

И она говорила с моим дедушкой. Юриэ несколько раз пыталась подступиться к Ёси.

Что-то в деле Каитаро заставило ее так поступить, что-то вопреки уликам и даже видеозаписи, где он подписывает признание. Она встречалась с Каитаро Накамурой, пока тот был жив, — мне не суждено увидеть его. Юрнэ Кагашима говорила с ним, смотрела на шрамы у него на лице, слушала его рассказ. А потом Каитаро вернули в камеру и назначили день суда. Ее симпатия к подсудимому взбесила моего деда, однако никак не повлияла на его объективность в отношении адвоката Юриэ Кагашимы. К тому моменту, когда бумаги дедушки попали ко мне, я уже познакомилась с документами защиты. Но мне хотелось самой рассмотреть детали и прийти к выводу, как это делают судьи. Я не желала воспринимать факты через дымовую завесу чужого мнения. Изучая материалы дела, переданного мне Юриэ, я умышленно не заглядывала в ее личные заметки и не читала заключение, которое адвокат представляет суду. Поэтому, когда позже тем же вечером я прочла их, меня поразило, насколько точными оказались предположения деда, составившего список вариантов, которые изберет защитник Каитаро Накамуры.

В молодости адвокат Юриэ Кагашима обладала цепкой хваткой и расчетливым умом, но не была настолько решительной, какой стала в зрелые годы. Юриэ потребовалось двадцать лет адвокатской практики, чтобы обрести смелость выходить за рамки закона, как и поступила, позволив мне ознакомиться с делом. Готовясь к процессу, Юриэ учла и признание Каитаро, и выдвинутые против него обвинения. Выбранная ею линия защиты была надежной и крепкой, но вполне традиционной. Она долго и убедительно говорила о глубоком раскаянии подсудимого, которое, по ее мнению, было искренним. И настойчиво повторяла, как сильно он любил мою мать, а также ссылалась на утверждение самого Каитаро, что жизнь без Рины утратила для него смысл.

Юриэ знала, какие аргументы произведут впечатление на суд, и поэтому тщательно задокументировала все предложения Каитаро о финансовой компенсации семье жертвы. Все они были отвергнуты истцом. Она рассказала, как Каитаро собрал вещи Рины Сато в тот вечер, когда она умерла, чтобы вернуть их Ёси Сарашиме и сохранить как память для Сумико. Он также сложил в отдельную сумку фотографии, сделанные мамой. Юриэ Кагашима говорила об отсутствии у него судимостей и криминального прошлого. В попытке уменьшить срок заключения и сохранить ему жизнь она искусно сгруппировала факты, чтобы убедить судей, что Каитаро Накамура — не злой и испорченный человек.

И наконец, Кагашима перешла к рассказу о причине роковой ссоры, произошедшей 23 марта 1994 года: моя мама узнала, чем на самом деле занимается Каитаро Накамура. Он действительно всем сердцем любил Рину Сато, но, начав их отношения со лжи, оказался в ловушке, из которой не сумел выбраться. Его действия были не актом преднамеренной жестокости, а результатом трагического стечения обстоятельств. Адвокат описала совместную жизнь Рины и Каитаро, их глубокую взаимную любовь. Они собирались пожениться, Каитаро хотел удочерить меня. Юриэ не забыла упомянуть, что отец Рины принимал его как будущего зятя.

В своих заметках, касающихся адвоката, Ёси несколько раз подчеркнул этот последний пункт.

В том же пластиковом конверте я нашла еще кое-что. Находка, подтвердившая, что мои сомнения относительно чувства вины, которое испытывал дедушка, небезосновательны. Юриэ Кагашима не обладала богатым воображением, зато скрупулезно изучала детали дела. Я никогда не могла похвастаться скрупулезностью, а Кагашима в этом походила на моего деда. Она написала ему письмо: последнее предложение встретиться и обсудить детали компенсации, которую готов заплатить Каитаро. Адвокат добавила, что в интересах дела должна сообщить, что ей известны некоторые факты, касающиеся лично моего дедушки. Она знает, что Ёси Сарашима нанял частного детектива, который выяснил, чем занимается Каитаро Накамура и каким образом он познакомился с Риной. Юриэ предположила, что решение Ёси ничего не сообщать моей матери означает, что он принял Каитаро, и если Сарашима сумел однажды простить ему прежние грехи и обнять как сына, не мог бы он сделать это вновь?

Ёси узнал правду о Каитаро за несколько месяцев до смерти дочери, но так ничего и не сказал ей. Следствие установило, что он звонил Рине за неделю до трагедии. В деле имеются свидетельские показания, подтверждающие, что отец убитой бывал у нее в квартире, привозил детские вещи, очевидно готовясь к переезду внучки. Ёси — единственный, кто мог бы осторожно и мягко сообщить правду моей маме, подготовить ее и помочь увидеть нечто большее чем неприглядные факты. Однако же он предпочел хранить молчание.

Окружной суд Токио — безликое и унылое место. Звук шагов сотен людей, которые ежедневно проходят по коридорам суда, приглушает серый линолеум, а залитые солнцем холлы наполнены сонным жужжанием крутящихся под потолком вентиляторов. Залы судебных заседаний — однотипные помещения с белыми стенами, мало чем отличающиеся от той камеры, где допрашивали Каитаро, разве что размером побольше. Лица людей, освещенные лампами дневного света, кажутся мертвенно-бледными. Даже воздух в здании неживой. Система вентиляции круглый год поддерживает одинаковую температуру — искусственно созданная атмосфера в зале ожидания между двумя мирами.

Дедушка, конечно же, присутствовал на процессе. Обычно близких жертвы, представителей «исключенной стороны», легко держать в неведении — либо эти люди не представляют, как работают суды, либо им просто-напросто отказывают в получении информации. Нет, Ёси Сарашима сам был частью системы и без труда мог выяснить, где и когда начнется судебное заседание. Безусловно, он понимал, какой эффект произведет его присутствие в зале. И рассчитывал на это: отец убитой женщины, дедушка осиротевшего ребенка, известный и уважаемый адвокат — закон должен видеть, сколь ужасны последствия совершенного преступления, и всей своей мощью обрушиться на виновного.

В японском законодательстве существует только одна статья об убийстве. Статья 199 Уголовного кодекса, которая гласит: убийца должен понести наказание. И более ничего. Было ли убийство преднамеренным, или совершенным в состоянии аффекта, или по неосторожности, определяется коллегией судей при вынесении приговора.

В 1994 году они принимали решение, ориентируясь лишь на материалы дела. К тому же мой дедушка использовал свое присутствие на процессе, чтобы привлечь внимание к деятельности так называемых агентств по разводам. Я побывала на многих судебных заседаниях и слишком хорошо представляла, как это выглядит: дедушка сидит с каменным выражением лица, само его молчание уже служит осуждением, а безмолвная ярость — окончательным приговором. Ни сочувствия, ни сострадания к преступнику, он и вида не подаст, что знаком с Каитаро. Потому что, если дедушка хотя бы на миг дрогнет, эта минутная слабость может разрушить все дело, убийца не получит того, что заслужил.

Появившийся в зале суда Каитаро чисто выбрит, волосы и ногти подстрижены — государство за свой счет приводит подсудимого в порядок. На нем свежая бежевая рубашка и брюки в тон. Руки скованы наручниками, вдобавок талия обмотана толстой веревкой ярко-оранжевого цвета, концы которой держат охранники, вышагивающие справа и слева от подсудимого. Каитаро Накамура — дикое животное посреди большого современного города. На ногах у него — пластиковые шлепанцы, еще одна предосторожность на случай, если узник попытается совершить побег: в такой обуви далеко не убежишь.

В торце зала на подиуме расположились судьи, закутанные в широкие черные мантии. Длинные черные спинки стульев возвышаются позади них. Никто из троицы и не шелохнется при виде подсудимого. Ступенькой ниже — стажеры: пять человек в одинаковых синих костюмах сидят, чинно положив руки на колени. Еще ниже по обе стороны от судейского подиума за столами напротив друг друга разместились прокурор Хидео Куросава и адвокат Юриэ Кагашима.

Первым выступает младший судья — худощавый молодой человек с тусклой кожей и россыпью угрей на щеках. Он оглашает имя подсудимого, домашний адрес и преступление, в котором его обвиняют: убийство Рины Сато. Судья спрашивает Каитаро, верна ли данная информация, тот подтверждает это коротким «да». Это единственное слово, которое он произносит за все время процесса.

Затем со своего места поднимается прокурор, чтобы зачитать обвинительное заключение, завершающееся вердиктом: убийство. На несколько мгновений в зале воцаряется тишина. Младший судья поглядывает на своих старших коллег. Дождавшись едва заметного кивка председателя, немного наклоняется в сторону Каитаро. Каждый обвиняемый, подписавший признание, имеет право высказаться на суде и попытаться смягчить свою участь. Но Каитаро, слегка качнув головой, молчит.

Секретарь суда подходит к прокурору, тот передает ему пухлую папку с делом. Когда секретарь вручает папку председателю, Куросава продолжает начатую речь:

— Господин судья, государство считает это преступление одним из самых тяжких. И хотя вы прочтете мое мнение в представленном отчете, я хочу особо подчеркнуть, что Рина Сато была задушена. Смерть от удушения необычайно долгая и мучительная. Дыхание жертвы не прекращается полностью, так что требуется время и значительная физическая сила, чтобы наступила церебральная гипоксия. Одно это доказывает, насколько злонамеренными были действия убийцы. Жертва боролась, вырывалась, хватала ртом воздух, но он продолжал душить ее — ни сострадания, ни колебаний, лишь желание отнять у нее жизнь.

Мы знаем, что Каитаро Накамура в высшей степени эгоистичный человек. Он занимался делом, которое само по себе чрезвычайно неприглядно с точки зрения морали. Ему платили за разрушение семей, он откровенно наживался на несчастье людей, чей брак дал трещину. Каитаро Накамура отнял эту молодую женщину у мужа, у ее маленькой дочери и у пожилого отца. Их жизнь никогда не будет прежней. И хотя отношение подсудимого к Рине Сато, его эмоциональная привязанность к ней может дать почву для сомнений, я глубоко убежден, что этот человек убийца и представляет серьезную опасность для общества, поэтому наказанием, соответствующим его поступку, считаю смертную казнь.

Стоящий перед судом Каитаро внезапно поворачивается к залу. Он больше не обращает внимания на своих обвинителей, его взгляд прикован к Ёси Сарашиме, сидящему в первом ряду. Он смотрит на него долго и пристально. И Ёси не обманывает ожиданий: он выдерживает взгляд Каитаро.

Слегка кашлянув, со своего места поднимается адвокат. Юриэ Кагашима одета просто и сдержанно: белая блузка, черный джемпер, темная юбка. Длинные волосы гладко убраны назад и стянуты в хвост. В руках у нее листок бумаги, по которому она и читает свою речь:

— Господин судья! Мой подзащитный подписал признание и согласился со всеми выдвинутыми против него обвинениями. Сегодня он предстал перед судом, чтобы ответить за содеянное. Я лишь прошу о снисхождении для моего подзащитного. А также прошу внимательно ознакомиться с материалами дела, которые я собрала. Вы увидите, насколько искренне раскаяние Каитаро Накамуры, как сильно он скорбит из-за горя, причиненного семье госпожи Сато. Прошу учесть близкое знакомство и тесные отношения с членами ее семьи. И, приняв во внимание совокупность фактов, назначить более мягкое наказание, чем то, которое предлагает сторона обвинения.

Теперь секретарь подходит к адвокату и забирает у нее папку с делом и три видеокассеты. Публика в зале следит, как он с грузом бумаг движется к судейскому подиуму. Папка защитника перекочевывает на стол к судьям и ложится рядом с папкой, собранной прокурором.

— Суд рассмотрит документы, представленные обеими сторонами, и соберется для вынесения окончательного приговора через три недели — в понедельник шестого июня, — с этими словами троица в черном поднимается и покидает зал.

Секретарь подхватывает папки и идет следом. Когда процессия скрывается за боковой дверью, публика, до сих пор хранившая гробовое молчание, начинает перешептываться. Дождавшись, пока обвиняемого, закованного в наручники и привязанного веревкой к охранникам, уведут, Ёси Сарашима встает и оборачивается к собравшимся в центре зала представителям прессы. Молодой защитник Каитаро Накамуры, Юриэ Кагашима, остается неподвижно сидеть у себя за столом, наблюдая за происходящим.

Настенные часы у меня за спиной громко тикали. Я все еще сидела в офисе у дедушки и рылась в его бумагах, в беспорядке разбрасывая их по столу в тщетной попытке найти постановление суда с приговором Каитаро Накамуре. Я снова и снова перебирала документы — ничего. Конечно, решения судов не публикуют в газетах и не высылают заинтересованным лицам по почте. И дедушка тоже не мог получить его официальным образом, но он присутствовал на процессе и знал, какой вынесен вердикт. В собранном им досье должна быть запись об этом. Я подумала, как аккуратно дедушка подшил все бумаги, сколько сил потратил на то, чтобы отомстить Каитаро. Но раз в папке не нашлось нужной мне записи, остается только одно — дождаться его возвращения домой и спросить: каково это убить человека?

Отодвинув в сторону ворох бумаг, я взяла конверт, который много лет назад моя мама запечатала своей любимой наклейкой с журавлем в красной короне, и вытащила из него полароидный снимок. Вот они: молодые, влюбленные и счастливые — образы, застывшие во времени. И сейчас оба мертвы.

Медленно, страницу за страницей, я начала складывать документы обратно в папку. Познакомившись с ними, я многое узнала и многое потеряла, но они не ответили на главный мой вопрос: как такое могло случиться? В моем распоряжении был набор неоспоримых фактов, теперь оставалось только ждать, когда они сложатся в цельную картину, последнее звено защелкнется и наступит ясность. Внутри росла уверенность, наполнявшая меня стойким страхом: очень скоро это произойдет.

Я в очередной раз мысленно перебрала детали дела. Я думала о дедушке, который знал правду о Каитаро и ни словом не обмолвился моей матери. О следах в квартире, не подходящих по размеру ни Ёси, ни Каитаро. О неопознанной слюне на теле матери. О своем отце, который все это заварил, а затем сбежал в Нагою. Думала я и о Каитаро: почему он нарушил молчание и захотел рассказать свою историю прокурору? И, конечно, я не могла не думать о маме, которая надеялась начать новую жизнь. Я думала обо всех, кто оказался вовлечен в эту историю. И о последних часах маминой жизни. Погруженная в размышления, я открыла ящик в каталожном шкафу деда, выровняла накренившиеся папки и под ними на самом дне ящика обнаружила конверт с именем Рины Сато. В конверте лежала видеокассета.

Помню, я несколько раз перечитала этикетку на кассете. В первый момент надпись показалась бессмысленной, но постепенно до меня стало доходить, что именно я держу в руках. Спазм скрутил внутренности и отозвался болью в животе: это могло быть только одно — запись с камеры видеонаблюдения. Название пекарни было мне не знакомо, но находилась она в Синагаве. Дата, указанная под адресом, означала, что запись сделана в день смерти моей матери.

Итак, преследовавшее меня подозрение, что, развернувшись до конца, эта история отбросит тень на каждого члена нашей семьи, превратилось в реальность. Наши жизни не только связаны с гибелью моей матери, но каждый из нас причастен к ее смерти.

Даже я.

Рина подняла жалюзи, позволив утреннему свету залить ее новый дом. Стоял март — ровно месяц как началась их с Каитаро новая жизнь. Глядя на скользящие по полу солнечные пятна, она вспомнила день, когда это место действительно стало их домом: в тот день они получили ключи от квартиры.

Они лежали на полу, бок о бок, обнаженные, в абсолютно пустой комнате. Было достаточно тепло, чтобы снять одежду и опуститься на золотистый солнечный прямоугольник, повторяющий контуры окна. Полнота покоя и мира, которую оба обрели на Хоккайдо, и сейчас пребывала с ними. Они ощущали ее, лежа на буковом полу своей квартиры в Синагаве.

— Годятся? — спросил Каитаро, оглядывая голые стены.

— Здесь чудесно, — откликнулась Рина.

— Я кое-что придумал насчет того, как оформить комнату Суми. Сейчас покажу… — Он шевельнулся, собираясь подняться.

— Потом. — Рина притянула Каитаро вниз. Он не сопротивлялся и снова опустился на пол рядом с ней.

Она прижалась к нему всем телом, провела ладонью по животу, наслаждаясь этим прикосновением и вдыхая его запах, который смешивался с ее собственным. Поиграла завитками волосу него на груди и лениво куснула за ухо. Каитаро приподнялся на локте, обнял ее и перекатил на спину. Свет, свободно проникавший через высокое окно, выглядевшее неуютным без жалюзи, рассыпался мелкими брызгами по их телам — в пустой комнате нечему было отбрасывать тень.

Рина улыбнулась своему воспоминанию. Кажется, у них с Каитаро какое-то особое пристрастие заниматься любовью на полу. Она смущенно хихикнула, а затем приложила кончики пальцев к оконному стеклу. В отличие от широких просторов, которые открывались перед ней из окон в Эбису, здесь Рина видела лишь массивные блоки многоквартирных домов с наружными лестницами. Больше всего ей нравилось, что их квартира на верхнем этаже и почти весь день освещена солнцем, и еще — в поле зрения нет современных высотных зданий из стекла и бетона.

Она отвернулась от окна. Ремонт был почти закончен. Вся мебель после развода, как и сама квартира в Эбису, досталась Сато, а они вместе с Сумико переехали в Мэгуро, в дом отца. Рина жила там несколько месяцев, прежде чем они с Каитаро нашли это место. И вот после стольких волнений их дом был готов, и, главное, Рина и Каитаро основали собственное дело — небольшое фотоателье.

Первая услуга, которую они предложили клиентам, — фотопортрет. Оглядываясь назад, Рина удивлялась: как легко у них получилось перейти от пейзажной фотографии к портрету. Он требует гораздо большей ответственности, чем пейзаж, но Рина и Каитаро обнаружили, что люди, обращаясь к фотографам-портретистам, доверяют им. И они дорожили этим доверием. В большинстве случаев Рина и Каитаро работали вместе, но иногда чередовались, чтобы каждый мог снимать самостоятельно. Пока один отправлялся к клиенту, другой проявлял готовые пленки и занимался домашним хозяйством: отправлялся на рынок или бродил по окрестным магазинам подержанной мебели. Вся их жизнь складывалась в один уютный мир, который наконец-то был их собственным.

Вдоль одной из стен гостиной Рина поставила длинный комод. В крошечной кухне разместились низкий квадратный стол и четыре скамьи вокруг него с раскиданными по ним разноцветными подушками. Рина представляла, как за этим столом Сумико готовит уроки, разложив тетради, как сама она шьет или мастерит костюм для школьного праздника, как они все вместе собираются на семейные обеды. Со временем появится еще один ребенок, и они с Каитаро, уложив детей, будут допоздна сидеть на кухне, просматривая счета и распределяя бюджет.

Короткий коридор вел из гостиной в две спальни и ванную комнату. Рина отделила вход в коридор шелковым нореном[109], сделанным из старинного кимоно, которое купила на блошином рынке Ичора.

Это кимоно входило в приданое невесты, в семье его хранили много лет, но потом оно было повреждено при пожаре, и уцелевшую часть решили продать как отрез ткани. Рина любила блошиные рынки — там можно отыскать удивительные вещи.

Она постаралась сохранить центральную часть кимоно с рисунком на спине и сделала только один вертикальный разрез таким образом, чтобы картина оставалась нетронутой, даже когда норен раздвигают, проходя в глубь квартиры. Сейчас шелковая вышивка переливалась в лучах утреннего солнца. На ней были изображены деревья с широкими, словно раскрытые веера, изумрудными листьями. Над кронами деревьев поднималась золотистая полоска неба, по которому летел клин журавлей, их крылья были выделены штрихами красного, кремового, черного и коричневого цветов. Рине нравилась палитра и то, как норен дополнял и оживлял обстановку гостиной. Покупая в то утро букет в лавке флориста, она старалась подобрать цветы в тон занавеске. Теперь они лежали на комоде, завернутые в коричневую бумагу.

Рина прошла на кухню, принесла невысокую хрустальную вазу, подарок отца на новоселье, и ножницы. Она не обучалась искусству икебаны, но ей нравилось работать с растениями так, как подсказывали вкус и чутье. В многоэтажных домах Эбису женщины собирались целыми этажами для составления цветочных композиций, и каждая хвасталась перед подругами, у какого известного мастера ей посчастливилось обучаться. У Рины никогда не возникало желания присоединиться к ним.

А теперь и вовсе не было необходимости равняться на кого-либо. Рина выбрала зеленые хризантемы на длинных стеблях: каждый лепесток у цветка отчетливо виден и вместе с тем он — часть общего соцветия. К хризантемам хорошо подходили стре-лиции — огненно-красные, как снопы искр с оранжевыми и желтыми вкраплениями. И наконец, ветка пальмы. Прижав ногтем основание ветки, Рина сделала маленький надрез и сняла с нее длинную зеленую полосу, затем еще и еще. Она обвязала ими стебли цветов. Теперь, скрепленный зеленым пояском, букет будет стоять ровно и надежно.

Собрав икебану, Рина поставила цветы в вазу и разгладила ладонями пальмовые листья, чтобы они поднимались вертикально и сразу бросались в глаза на фоне хризантем цвета лайма и оранжевых стрелиций. Получится живое приветствие для Каитаро, когда он вернется домой.

Он ушел рано утром, собираясь весь день фотографировать детей на школьном празднике. Задачей Рины на сегодня было закончить покраску стен в комнате Сумико и прикрепить вдоль потолка бордюр с серебристыми звездами. Сегодня у Суми последний учебный день перед началом весенних каникул. Рина столько запланировала на предстоящую неделю, включая переезд дочери в их новый дом. Ёси уговаривал не торопиться, позволить Сумико подольше пожить у него в Мэгуро, но Рина не намеревалась уступать. Они с Каем и так ждали достаточно долго. Нет, решено: как только комната Суми будет готова, Рина заберет дочь, и они втроем заживут как настоящая семья.

Рина переоделась в старый джинсовый комбинезон, уже кое-где заляпанный розовой красной, и сняла телефонную трубку, чтобы сделать предварительный заказу «Кюбзй». Бзнтодоставят к вечеру, когда Каитаро вернется, и они смогут поужинать вместе. Когда Рина закончила разговор и положила трубку, раздался стук в дверь. Неожиданный стук напугал Рину, она вздрогнула. Здесь, в отличие от ее прежнего дома, не было консьержа. Любой мог подняться в квартиру без предупреждения. Звонок был сломан, и они с Каитаро не успели починить его. Так что у посетителей не оставалось иного выбора, как только стучать. Этого посетителя Рина увидела через дверной глазок как раз в тот момент, когда он снова вскинул кулак, чтобы постучать, и позвал ее по имени.

Она открыла. Увидев ее на пороге, Сато улыбнулся, но улыбка была ненастоящей.

— Что так долго не открываешь?

— А ты что тут делаешь? — не удостоив его ответом, спросила Рина.

— Даже не пригласишь войти, жена?

— Бывшая жена, — буркнула она и отступила в сторону, пропуская его в квартиру.

Она не предложила Сато снять куртку, но он сам скинул ее и бросил на тумбочку возле входной двери. Не разуваясь, Сато прошел в гостиную, остановился, засунув руки в карманы, и окинул взглядом комнату.

— Не совсем то, к чему ты привыкла, верно? — с усмешкой произнес он. — Сама платишь за жилье?

Рина молча кивнула и не стала вдаваться в подробности.

— А где этот, как его…

— Каитаро нет дома.

— А, на задании? — снова ухмыльнулся Сато.

— Тебе-то что? — Рина прошла вперед и встала перед шелковым нореном, чтобы Сато не мог пройти в глубь квартиры.

— Комната для моей дочери там тоже есть?

— Для моей дочери, — с нажимом произнесла она.

— Для нашей.

— Она больше не твоя, — сказала Рина.

Первоначальный шок при виде бывшего мужа прошел, остались только раздражение и злость. Она продолжала стоять, преграждая Сато путь в спальни и решительно глядя на него снизу вверх. А он все с тем же прищуром смотрел на Рину. Сато не был высоким и никогда не отличался внушительными размерами, и все же ему хватало роста, чтобы смотреть на нее сверху вниз.

— А что Ёси думает по поводу твоего нынешнего избранника?

— Мы собираемся пожениться.

— Да-да, — Сато чуть повернул голову и покосился на икебану, собранную Риной для Каитаро, — слышал новость.

Что-то в его голосе заставило ее насторожиться. Она невольно попятилась. Выражение лица Сато тоже не сулило ничего хорошего.

— Я хочу, чтобы ты ушел, — проговорила она так твердо, как только могла.

— Просто уйти? — удивился Сато, надвигаясь на нее. — И не взглянуть, где моя жена и ребенок собираются жить?

— Мы не…

— Послушай, Рина, мы ведь мирно расстались, верно? Я дал тебе все, что ты хотела.

— Зачем ты пришел, Сато? Что тебе нужно? — перебила она.

— я…

— Я не хочу тебя видеть. Никогда, — четко произнесла Рина. — И не хочу, чтобы Сумико встречалась с тобой. — Она сделала паузу, на ее губах промелькнула едва заметная улыбка. — Мы ведь оба знаем закон, не так ли? У тебя больше нет власти надо мной.

— Вот она, настоящая Рина, — пробормотал Сато. — Рина-боец.

— Убирайся!

— Итак, он станет отцом Сумико? Вырастит ее? Будет держать на коленях?

— Он станет лучшим отцом, чем ты.

— Рада, что он появился в твоей жизни?

— Очевидно, это так.

— Ну что же, он появился благодаря мне.

Рина сделала шаг в сторону и отошла к окну.

— Сато, я говорю серьезно, уходи, =— устало произнесла она. — Хватит с меня твоих игр.

— Он уже рассказал тебе о своей работе? О своих так называемых делах?

— Я не намерена обсуждать с тобой своего будущего мужа.

— Как думаешь, где он сейчас?

— Работает.

— А где, черт подери, находится моя дочь?

— У дедушки. Ёси присматривает за ней. И не сомневайся, он, как и я, позаботится о том, чтобы ты и близко не подошел к Сумико. — Рина отвернулась от окна и снова приблизилась к Сато. — И не думай впредь, что сможешь вот так запросто являться сюда. Я сотру тебя в порошок. Мне известны все твои грязные тайны. Посмеешь угрожать нам — я разрушу твою жизнь и жизнь твоей семьи.

— Я нанял его, Рина.

— Прекрати болтать чушь.

— Эта твоя новая жизнь, новое замужество — все благодаря мне.

— Я презираю тебя.

— Думаешь, если бы я захотел, не сказал бы тебе правду о нем? — выпалил Сато.

— Ты не способен сказать правду даже самому себе.

Сато вскинул руку и прикрыл рот театральным жестом, то ли делая вид, что пытается удержать рвущиеся наружу слова, то ли изображая драматическую паузу. Постояв так, он развернулся, молча вышел в прихожую и взял лежащую на тумбочке куртку. Рина перевела дух, но не пошла за ним — она не хотела даже приближаться к этому человеку. — Он агент по разводам, — уже стоя возле двери, бросил Сато.

— Что?

— Он работает в агентстве по разводам. Разрушает семьи. И за это ему платят деньги.

— Он фотограф. А ты сейчас же покинешь мою квартиру.

— Сама спроси у него.

— Я не намерена задавать дурацкие вопросы.

— А ты все же попробуй. Спроси: когда вы познакомились год назад, откуда он узнал, что ты пойдешь на рынок и что Сумико как раз гостит у дедушки, а у тебя куча свободного времени? Или что ты отправишься в студию на ту лекцию по фотографии? А помнишь, он повел тебя в заповедник именно в том районе, где ты выросла? Думаешь, это простое совпадение? Или, например, как он мог догадаться, что ты любишь чизкейки?

Рина молчала. Облегчение, которое она испытала, когда Сато собрался уходить, сменилось каким-то иным чувством. Тем не менее Рина не сдавалась. Сато накинул куртку, но вдруг шагнул обратно в комнату и начал наступать на нее. Он попытался дотянуться до бывшей жены, та отшатнулась и попятилась. Она отходила все дальше и дальше, пока не уперлась в подоконник. Сато подошел вплотную, подцепил пальцами лямки комбинезона Рины и притянул ее к себе.

Неожиданно она широко улыбнулась:

— У тебя ничего не вышло с Наоко? — В прищуренных глазах Сато вспыхнул злой огонек. — Так вот почему ты здесь?

Сато наклонился к ее лицу. Молодая женщина почувствовала кислый запах виски. Он провел пальцами по щеке Рины и запустил их в волосы. Затем быстро нагнулся, по-собачьи лизнул ее в шею и тут же накрыл своим ртом губы, пытаясь раздвинуть их языком. Она укусила его, больно, до крови. И усмехнулась, когда Сато взвизгнул и, неловко отпрянув, запнулся о собственную ногу. Рина чувствовала, как ее лицо расползается в злорадной гримасе. Сато прижимал ладонь к кровоточащей губе, а другой рукой судорожно хлопал себя по карманам в поисках платка.

— Я счастлива, — процедила Рина, — что вижу тебя последний раз в жизни.

Сато наконец отыскал платок, приложил его к губе и отступил.

— Вот агентство, в котором он работает. — Он бросил на полированную поверхность комода визитку и еще какие-то бумаги в черной клеенчатой папке. — Свяжись с ними, пусть покажут твое досье. Или спроси Каитаро. — Рина не двигалась с места, выражение ее лица не изменилось. — И не забудь поинтересоваться, сколько я заплатил, чтобы он трахнул тебя.

А затем Сато ушел. Рина осталась неподвижно стоять посреди гостиной в своем новом, недавно обретенном доме.

Она провела тыльной стороной ладони по губам, стирая остатки его крови и слюны, но сам вкус Сато, прогорклый и металлический, никак не уходил.

«Это неправда, — думала Рина. — Это не может быть правдой».

Она решила, что надо вернуться в комнату Суми и все же закончить покраску стены. Сато обожает все контролировать и, если жизнь складывается не так, как ему хочется, впадает в бешенство. Скорее всего, Наоко отказала ему.

Рина пошла на кухню, открыла кран и плеснула холодной водой в лицо. Прополоскала рот и налила чашку холодного чая.

— Нет, ерунда какая-то, — произнесла она вслух.

Однако, вернувшись в гостиную, увидела на комоде визитку и черную пластиковую папку.

Нужно поскорее порвать их и выбросить, пока Каитаро не вернулся. В их жизни больше нет места для Сато.

Она взяла визитку. На лицевой стороне значилось имя бывшего шефа Каитаро, на которого он работал в детективном агентстве. «Это ничего не значит», — подумала Рина. Сато мог узнать, где раньше служил Каитаро, и заполучить их визитку. Они порвала ее на четыре части. Затем взглянула на бумаги в папке. Первой лежала выписка из банка: несколько переводов на счет агентства, сделанных Сато с мая по сентябрь прошлого года. Это уже был документ, который невозможно просто отшвырнуть в сторону и забыть.

Увидев рекламную листовку, прикрепленную к выписке, Рина медленно прочитала ее от первой строки до последней. В листовке рассказывалось, что предлагает агентство своим клиентам. Помимо обычных услуг частных детективов, имелись и так называемые дополнительные услуги, описанные расплывчатыми фразами, но общий смысл был ясен. Под листовкой лежал счет. В нем перечислялись расходы, которые оплатил клиент: билеты на поезд, аренда автомобиля, комната в мотеле в Атами. И внизу страницы под итоговой чертой черным по белому было указано имя агента: Каитаро Накамура.

Рина выронила бумаги. Они веером рассыпались по полу. Кровь оглушительно пульсировала в висках. Несколько мгновений она стояла неподвижно, словно так могла предотвратить вторжение ужасной новости в свою жизнь, притвориться, будто ничего не произошло, и тогда ее мир останется прежним — таким, каким Рина хочет его видеть. Но это новое знание невозможно было удержать, оно хлынуло, как лавина, сокрушая все на своем пути, безжалостно и безвозвратно. Образы один за другим мелькали в сознании. Она думала о Кае, обо всех этих месяцах, наполненных блаженством обретения друг друга, о каждом взгляде, поцелуе, объятии. Казалось, чья-то невидимая рука с ужасающей скоростью переписывает события, представляя их в совершенно ином свете.

Они вместе прошли через столько трудностей, преодолели самый тяжелый и мрачный период в ее жизни. И Каитаро всегда был рядом, в эпицентре бури. Он как никто знал и понимал Рину. Она до сих пор помнила невыносимую боль, разрывавшую сердце, когда думала, что должна расстаться с ним, и гнетущее чувство вины и безысходной тоски. Мысль о возможной потере Суми до сих пор ужасом отзывалась в душе. Но именно Каитаро все это время направлял и поддерживал Рину, он действовал как настоящий спаситель. Нет, Каитаро не может быть частью ловушки, расставленной Сато, не может быть соучастником этого обмана. Воспоминания перенесли Рину в осенний сад возле Национального музея, и она заново пережила то облегчение, которое испытала, поняв, что Каитаро рядом и ей не придется сражаться в одиночку. Рина спросила его: «Ты ведь никогда не станешь мне лгать, Кай?» И услышала решительный ответ: «Никогда!» А на деле выходит, он только тем и занимался, что врал ей. Затем безжалостная память вернула Рину к воспоминаниям о Хоккайдо. Каитар о ввел ее в свой дом, позволил увидеть себя настоящим, без притворства и масок. Рина помнила, как он обнимал ее в их пещерке на берегу океана, тепло его рук, прикосновение губ. Какое невыразимое счастье быть с ним везде и всегда, работать бок о бок, жить с ним! И вот все рухнуло в один миг. Боль сдавила грудь, так что стало трудно дышать!

Рина вошла в спальню. Кровать была застелена, покрывало туго натянуто, но подушки остались примятыми после сна. Взяв подушку Каитаро, она почувствовала бы его запах.

Рина медленно отошла от кровати. Как же звучала фраза, которую так часто повторял ей отец? Как же он говорил? Ах да: самая искусная ложь та, что близка к правде. Рядом с кроватью вдоль стены громоздилась стопка сплющенных картонных коробок. Рина их только что распаковала. Теперь ей придется снова заполнять коробки. Сумико не должна жить здесь. При мысли о дочери у Рины перехватило горло. Она бросилась в комнату, предназначенную девочке. Стены были выкрашены в холодный бледно-розовый цвет. Возле стремянки стояла банка с краской, оставалось закончить всего одну стену. Рина подумала, сколько уже сделала в этой квартире и сколько еще собиралась сделать. Но другая страшная мысль заглушила все остальные: не будь она такой эгоистичной, такой глупой и такой наивной, могла бы быть рядом с дочерью все эти месяцы. Возможно, ее брак все равно распался бы, но они жили бы сейчас в Мэгуро, вместе с Сумико. Рина оставила ребенка, чтобы тешиться игрой в семью с мужчиной, который обманывал ее.

Она вернулась в спальню. На верхней полке шкафа лежала дорожная сумка, Рина сняла ее рывком, не обращая внимания на полотенца и шарфы, которые посыпались на пол. Затем швырнула в сумку нижнее белье, несколько рубашек, джемпер и джинсы. Добавила зубную щетку и пасту и потянулась за фотоаппаратом. Но рука застыла на полпути. Это была та самая камера, которую Каитаро подарил ей в Атами и с которой Рина теперь не расставалась. Она все еще не решалась притронуться к камере, когда ее взгляд упал на яркий пакет, стоявший возле кровати. Внутри был подарок, который Рина купила для Сумико, — детский пояс-оби ко дню Ситиго-сан[110]. Сумико исполнилось семь, теперь она может носить кимоно с настоящим оби. В день праздника Ситиго-сан ее дочь сделает первый шаг на пути к взрослой жизни. И хотя до церемонии оставалось еще несколько месяцев, она не смогла устоять и заранее купила подарок. Рина подхватила оби и положила поверх вещей. Она заберет только то, что принадлежит лично ей, чтоб ни одной ее частички не осталось в этом доме. Решительно кивнув, она застегнула сумку.

Потом подошла к телефону в прихожей и набрала номер. После двух гудков Сумико сняла трубку. Едва услышав голос дочери, Рина выдохнула:

— Дорогая, это мама, я еду за тобой.

Она улыбнулась, когда девочка взвизгнула от восторга и принялась взахлеб рассказывать, как прошел день в школе.

— Дорогая… ш-ш-ш… Суми, я еду за тобой… — Повисла пауза. Сумико переваривала сказанное. — Попроси Ханну собрать твои вещи. Я буду в Мэгуро через час, и мы отправимся в Симоду. — Рина слышала удивление и восторг в голосе девочки, слезы бежали у нее по щекам, пока Сумико болтала на другом конце провода. — Да, дорогая, обещаю.

Я еду за тобой, — повторила она, вытирая ладонью мокрые от слез щеки. — Я еду, чтобы забрать тебя и никогда больше не разлучаться. — В трубке стало тихо. — Суми, ты слышишь меня? — ласково позвала Рина. У нее защемило сердце, когда Сумико произнесла срывающимся полушепотом:

— Да!

— Скажи дедушке, что я буду через час. Жди меня, хорошо?

Рина отнесла собранную сумку в гостиную и остановилась, прикидывая, что еще может понадобиться для поездки в Симоду. Затем бросила взгляд на часы и подумала, что, хотя Суми и позавтракала в школе, им предстоит ехать несколько часов в поезде, в дороге девочка наверняка проголодается. Нужно взять что-нибудь с собой. Она не может явиться просто так, с пустыми руками, нужно купить любимые лакомства Сумико. Схватив ключи, Рина опрометью бросилась вниз по лестнице и выскочила на узкую улочку. Она быстро дошла до пекарни на углу и лишь у магазина почувствовала, что дрожит всем телом, и сообразила, что, кроме легкой футболки и заляпанного краской комбинезона, на ней ничего нет. Покупатели в пекарне искоса поглядывали на Рину, но она не обращала на них внимания. Подойдя к прилавку, Рина указала на коробку свежего, только что испеченного, мандзю:

— С красными бобами, пожалуйста.

Дожидаясь, пока продавщица принесет заказ, Рина зябко потерла руки и сделала глубокий вдох. Ничего, все будет хорошо. Как только она снова окажется рядом с дочерью, все встанет на свои места. Рина изо всех сил постарается наверстать потерянные месяцы. Она подняла голову и заметила висящую в углу камеру видеонаблюдения. Рина недавно жила в этом районе, но почти каждый день заходила в пекарню. «Сколько версий меня, должно быть, видела эта камера, — подумала она. — Влюбленная женщина; женщина, планирующая начать собственное дело; женщина, устраивающая дом вместе с будущим мужем; и вот — сегодняшняя версия».

Уже расплачиваясь за покупку, она увидела на прилавке сакура ёкан и попросила добавить его к мандзю. Рина вернулась в квартиру, вихрем взбежав по лестнице. Она складывала в сумку гостинцы для дочери, когда в дверь снова постучали. На пороге стоял курьер из «Кюбэй» с заказанными Риной бэнто. На короткий миг ей показалось, что сегодняшнее утро вернулось, события дня развиваются так, как она планировала, прежде чем явился Сато и уничтожил все, что Рина любила и что было ей дорого. Она взяла у курьера коробки, расплатилась и, кивнув молодому человеку, сказала, чтобы сдачу он оставил себе. Рина отнесла бэнто на кухню. Одну коробку она поставила на стол с той стороны, где обычно сидела сама, а вторую — на место Каитаро. Останься все как прежде, Рина положила бы их в холодильник до возвращения Каитаро, а потом налила бы ему чая или пива, а сама взялась за приготовление салата. Но больше этого не будет. Никогда. Подавив тяжелый вздох, Рина оставила бэнто на столе в кухне и подхватила сумку с вещами. И в этот момент послышался скрежет ключа в замочной скважине.

Он улыбался, входя в квартиру. Его глаза сияли, лицо светилось счастьем — казалось, этот свет способен затмить свет солнечного дня. Он тяжело дышал, театрально изображая человека, который с трудом вскарабкался по высокой лестнице.

— Отличный выбор — квартира на шестом этаже! — со смехом произнес Каитаро, закрывая дверь, и подошел к Рине. Сумку с камерой он опустил на пол в ту же секунду, что коснулся губами ее губ.

Каитаро был дома. Он обнимал ее, она чувствовала его тепло, его запах. Рина взглянула на него, все еще не в силах поверить, что перед ней прежний Кай. Он ласково смотрел на нее с высоты своего роста, словно ничего не изменилось, словно их жизнь осталась прежней. Каитаро озадаченно улыбнулся, заметив висящую на плече у Рины дорожную сумку. Она с такой силой сжимала ремень, как будто хотела продемонстрировать непреклонность своих намерений.

— Рина, в чем дело? — спросил он, все еще смеясь и пытаясь выдернуть ремень у нее из кулака.

Она сделала шаг вперед, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в лоб. Рина ощутила вкус его кожи, мягкость бровей. Она часто так делала, когда они сидели бок о бок перед телевизором, завернувшись в теплый плед. Или когда, открывая утром глаза, обнаруживала, что они лежат нос к носу на одной подушке. Рина всегда касалась губами его лба. Но сейчас это был прощальный поцелуй.

— Рина?.. — Каитаро нахмурился.

Он чуть подался назад, чтобы лучше видеть ее. Рина отвернулась. Проследив за ее взглядом, Каитаро заметил бумаги, разбросанные на полу в гостиной: свою визитку, разодранную на четыре части, банковские выписки и счет из агентства.

— Сато был здесь, — сказала Рина, наблюдая, как по мере осознания смысла произошедшего по лицу Кая расползается смертельная бледность.

— Я убью его, — плоским голосом произнес он.

— Нет, Кай, — сказала Рина. Он обернулся к ней, удивленный не меньше, чем сама Рина, спокойствием, с которым звучал ее голос. — Сато сказал правду.

— Какую правду, Рина? Все, что он говорит, — сплошная ложь. — Каитаро пересек гостиную, дошел до окна, развернулся и снова направился к Рине. — Его слова не имеют никакого отношения к нам, к тем, какие мы теперь. Никакого! Он просто испорченный и озлобленный человек.

— И нас он тоже испортил, — сказала Рина, подхватывая тон Каитаро. — И ты позволил ему сделать это с нами.

— Нет! — Взгляд Каитаро метался по комнате, как будто сами стены их нового дома могли помочь убедить Рину. Он увидел бэнто, заботливо расставленные на столе. — Дорогая, давай сядем, поедим, мы можем…

— Кай, «мы» больше ничего не можем. С «нами» покончено. — На этот раз голос Рины прозвучал глухо. С глухим отчаянием, заставившим Каитаро поверить: обратной дороги нет.

Подбежав к молодой женщине, он рванул сумку с ее плеча и отшвырнул в сторону.

— Рина, останься со мной! — крикнул Каитаро. — Я ведь всегда защищал вас. Тебя и Суми.

Он стоял между ней и дверью, преграждая выход из квартиры. Такой напряженный, что Рине показалось, будто ее опалил поток обжигающей энергии. Она развернулась и пошла в спальню. Взяв одну из сложенных картонных коробок, расправила ее и начала собирать в нее вещи. Распахнув шкаф, Рина срывала с вешалки одежду и ворохом наваливала в коробку, пока не набила доверху. Затем схватила лежавший на тумбочке моток веревки и плотно обвязала ее.

— Рина, пожалуйста… остановись. Подумай, что ты делаешь!

— Я уже подумала, Кай. — Это ласковое обращение сейчас звучало особенно странно, как будто само его имя вступило в противостояние с Риной и с тем, что она намеревалась сделать. — У тебя были месяцы, целый год, на то, чтобы сказать мне правду. Ты мог все исправить. — Рина взяла еще одну коробку и направилась к комоду.

— Рина, я не мог! Я боялся потерять тебя. И пытался защитить нас. Но разве сейчас имеет значение, каким образом мы познакомились?

Она открыла ящик, взяла стопку сложенного белья, перенесла в коробку и на этот раз аккуратно опустила на дно. А потом повернулась к Каитаро и встретилась с болью и отчаянием, застывшими в его глазах.

— Ты защищал себя, — жестко произнесла Рина и снова взялась за веревку. — Я никогда не была с ним настоящей, ты же знаешь. — Внезапно она расхохоталась. — Да, ты знаешь! Потому что настоящей я могла быть только с тобой.

Каитаро сделал шаг ей навстречу. Рина машинально тискала моток веревки, сжимая и разжимая его, словно нахлынувшее горе пульсировало у нее в пальцах.

— А теперь ты перестал быть собой. И все, что было между нами, ненастоящее. — Ее голос упал до шепота. — Я думала, мы честны друг с другом. Всегда и во всем.

— Так и есть, Рина! — умоляюще начал Каитаро.

— Нет! — оборвала его она. — Вы оба не нуждались во мне. Кто я на самом деле? Для тебя, для Сато?

— Мы с ним разные…

— А я просто глупая женщина, которую предали дважды. Женщина, которой все врут. Я не привыкла к такому.

— Рина, Еси и я…

— Не надо! Не говори о моем отце. — Каитаро смотрел на нее. Страдание, написанное у него на лице, обрушилось на Рину с такой силой, что она подалась назад. Рина отступала и отступала, пока не уперлась в край постели. Колени у нее подогнулись, она безвольно опустилась на кровать и уставилась в пространство мимо Каитаро. «Он напуган, — подумала Рина. — Сильно напуган. Но рад, что я не кричу и не скандалю. Его это успокаивает. И вселяет надежду, что все еще можно уладить. Но он ошибается».

Каитаро шагнул к ней. Рина вытянула вперед руку, останавливая его и одновременно отгораживаясь. Она не повышала голоса не потому, что была спокойна, но потому, что чувствовала себя сломленной. Сломленной и слабой, какой была все эти годы. Рина подумала о Сумико. Что сказала бы ее дочь, увидь, во что превратилась ее мать? Рина представила Сумико взрослой, наблюдающей за ней. «Сумико презирала бы меня, — решила Рина. — Я не гожусь на роль матери. Я бросила дочь ради забав с любовником. Я даже не способна отличить ложь от правды». Она вскинула глаза на Каитаро. На этот раз ее лицо пылало от ярости.

— Ты все отнял у меня! — крикнула Рина и швырнула в него мотком веревки. Вслед за веревкой полетели будильник, стоявший на прикроватной тумбочке, и несколько книг.

Каитаро увернулся от снарядов, приблизился к кровати и схватил ее за запястья.

— Перестань, пожалуйста, — мягко произнес он.

— Нет! — завизжала она и пнула его коленом. — Ты уничтожил меня.

— Рина… Рина… — Каитаро вновь и вновь повторял ее имя, не в силах остановиться. Он опрокинул ее на спину и прижал к матрасу. Она продолжала бороться, сопротивляясь его силе и весу. Он пытается подчинить ее. Единственная мысль, которая билась у Рины в сознании: ею снова управляют, снова делают из нее марионетку;

— Я люблю тебя, — шептал Каитаро. — Люблю больше жизни. — Его слова вызвали у Рины новый приступ ярости и заставили сопротивляться еще отчаяннее. Сейчас они оказались совсем близко, нос к носу. Рина чувствовала дыхание Каитаро на своем лице. Ей удалось высвободить одну руку, она ударила его кулаком в грудь.

— Я не знаю тебя! — прокричала она. — И не хочу знать!

Каитаро попытался поймать ее руку, но не успел. Рина с размаху провела ногтями по его щеке, оставив глубокие царапины, моментально налившиеся кровью. Уже второго мужчину за сегодняшнее утро она поранила до крови.

— Ты мне не нужен, — перестав кричать, произнесла Рина, холодно глядя ему в глаза. — Лучше я буду сама по себе.

Он снова сделал движение, чтобы схватить ее за запястье, но Рина ударила его по окровавленной щеке. Внезапно Каитаро закричал, высоко и громко. Это был крик, полный отчаяния и муки, он кричал ей прямо в лицо. Сила и высота этого звука заставили Рину содрогнуться.

Вопль придал ей силы, она в ярости отпихнула его. Каитаро скатился на бок, а Рина вскочила на ноги и бросилась по коридору в гостиную. Каитаро настиг ее на пороге, схватил за лямки комбинезона и рванул на себя. Рина попыталась уцепиться за косяк, но пальцы соскользнули. Каитаро повалил ее на пол. Рина больно ударилась подбородком и прикусила язык. Ощутив вкус крови во рту, она ударила Каитаро ногой и поползла в прихожую, к стоявшему на тумбочке телефону — или, если получилось бы, к входной двери. На миг Рина почувствовала, что ей удалось освободиться, но в следующую секунду Каитаро всей тяжестью навалился на нее и вдавил в пол.

Рина извивалась под ним, не переставая выкрикивать:

— Ты ничтожество! Ничтожество!

Каитаро рывком перевернул ее лицом вверх.

— Ничтожество, но не предатель! — стоя над Риной на коленях, прорычал он.

Одной рукой Каитаро прижимал ее, а другой встряхивал запутавшуюся веревку, намереваясь связать Рине запястья. Пока он сосредоточил внимание на веревке, она извернулась и ударила его коленом в пах. Каитаро охнул от боли и отпрянул. Рина оказалась свободна. Она поползла прочь, понимая, что нужно как можно быстрее выбраться из квартиры, — борьба становилась по-настоящему опасной. Но в тот момент, когда Рина поднялась на четвереньки, пришедший в себя Каитаро накинул веревку ей на шею.

— Прекрати! — закричал он, когда, оказавшись в петле, Рина начала рваться вперед. Задыхаясь и кашляя, она пыталась сдернуть веревку с шеи, чувствуя, как ломает ногти.

— Прекрати!

Теперь Рина впилась в руки Каитаро, царапаясь, как кошка, и раздирая его до крови.

— Послушай! Просто послушай! — просил он. Кровь прилила к ее липу. Она чувствовала жар под кожей. И не могла дышать. Рина пинала и пинала его коленями, а он все туже и туже затягивал петлю. Она пыталась сделать вдох, но воздух не шел в легкие.

— Рина… перестань, пожалуйста… — доносился до нее его умоляющий шепот.

Она ослабела и затихла на полу. Хватка Каитаро тоже ослабла. Он отпустил веревку и повернул голову Рины к себе, так чтобы видеть ее лицо.

Первые несколько вдохов были похожи на всхлипывания. Но затем воздух потек в легкие, и Рина вдохнула всей грудью. Горло саднило, дышать было больно, но она дышала, жизнь вернулась в тело, а вместе с ней вернулись и силы.

— Останься со мной, «— прошептал Каитаро, склоняясь над Риной. Он гладил ее лоб, убирал упавшие на лицо волосы и, отбросив в сторону веревку, осторожно массировал ей шею.

Рина заглянула ему в глаза. Глаза человека, который лгал ей столько месяцев подряд. Она увидела в них отражение той любви, которую потеряла. И ее сердце вновь разорвалось от невыносимой тоски.

— Останься со мной, без тебя я ничто. — шептал Каитаро.

Рина смотрела, как слезы катятся по его щекам. Он был слаб той слабостью, которая отражала ее собственную беспомощность. Теперь сердце Рины наполнилось гневом: даже сейчас, после всего, что произошло, она могла бы остаться с ним, продолжать цепляться за него, вместо того чтобы быть сильной и полагаться только на себя.

— Ты мне не нужен, — процедила Рина.

Его руки, нежно гладившие ее разодранную веревкой шею, замерли.

— Я не хочу тебя! — выпалила Рина, отталкивая его. — Мне будет гораздо лучше без тебя!

Она извивалась всем телом и пыталась выскользнуть из рук Каитаро. Но тот вновь придавил ее к полу. Рина больно ударилась затылком о доски, а пальцы Каитаро сомкнулись у нее на горле, все крепче и крепче сдавливая трахею. Молодая женщина снова принялась царапаться и брыкаться. Она потеряла одну кроссовку, нога в носке скользила по полу, не давая возможности упереться, однако Рина продолжала бороться. Но силы были неравны.

Грудная клетка Рины судорожно поднималась и опускалась. Палец Каитаро сильно давил на горло. Боль вернулась. Рина снова попыталась оттолкнуть его. Тщетно. А затем перед глазами поплыл туман, кровь тяжело бухала в висках, по телу начала расползаться холодная слабость. Рина корчилась, сопротивляясь удушливой волне, которая уносила ее жизнь. Она била Каитаро ногами и руками до тех пор, пока образы в сознании не сделались такими мутными, что Рина уже не знала, происходит ли это на самом деле или это только игра ее воображения.

Каитаро плакал, захлебывался рыданиями и все сильнее вдавливал Рину в доски пола. Они лежали посреди гостиной, своей гостиной в своей новой квартире. Поверх его плеча Рина видела потолок и норен с рисунком: золотистая полоска неба, по которому летел клин журавлей.

«Вот оно, — подумала она. — Вот и все, что останется от меня».

— Сумико, — прошептала Рина. Но она больше не могла говорить, и, хотя губы двигались, изо рта не вылетало ни звука. — Суми… Суми…

Весь день я наблюдала, как темные тучи сгущаются над Мэгуро. Воздух сделался горячим и тяжелым, словно густое тесто. Когда же долго собиравшаяся гроза наконец разразилась, стремительно и бурно, она превратилась в какофонию звуков — оглушительные раскаты грома и барабанная дробь дождевых капель, увесистых, как свинцовые шарики, которые прыгали по асфальту, сбивая пыль и унося мусор. А затем все стихло. Воздух стал свежим и чистым. Глядя в сад, я видела умытые дождем растения, поблескивающие в наступающих сумерках.

Когда я уселась в дедушкино кресло, город за окном уже погрузился в черноту ночи. Кресло, поскрипывая кожей, приняло меня в свои объятия. Я включила настольную лампу и оказалась в круге света, за которым висела тьма. Передо мной лежала раскрытая бархатная коробочка. Она сопровождала меня в путешествии, проделанном за последние несколько дней. Золотые лепестки, собранные вокруг крохотного изображения в центре значка. Подсолнух и весы — символ справедливости для всех. Из сада доносился ровный звон цикад. Звук плыл в воздухе — казалось, сама ночь усиливала его. То же порой случается и с нашими мыслями.

Я ждала, когда звякнет металлическая калитка, затем раздастся мягкий звук шагов на выложенной плиткой садовой дорожке, а затем я услышу, как дедушка вставляет ключ в замочную скважину.

— Суми-сан! — позвал он.

Свет, просачивающийся из-под двери кабинета, наверняка привлек его внимание.

И вот дедушка скидывает уличные туфли, переобувается в тапочки и, слегка шаркая по мраморному полу, идет на кухню. Я представляю улыбку, появившуюся у него на лице: он уверен — я работаю допоздна, изучаю очередное дело, готовясь приступить к работе в «Номуро и Хигасино».

— Ты знаешь, Суми-сан, морские ушки у них просто потрясающие. Они упаковали мне немного в дорогу.

Из кухни доносится стук тарелок. Я мысленно вижу, как дедушка расставляет посуду на столе и раскладывает веером на блюде среди кусочков льда раковины с моллюсками.

— Тебе нужно хорошо питаться, — влетая в кабинет, говорит дедушка. Он расплывается в улыбке, заметив меня в своем кресле. — Ты слишком много работаешь. Идем, ты должна попробовать! — Дедушка протягивает руку, приглашая меня отправиться вслед за ним. Вид у него свежий и бодрый, отдых на источниках явно пошел ему на пользу.

Сегодняшний Ёси Сарашима — больше не тот человек, который двадцать лет назад подготовил дело против Каитаро Накамуры. Его волосы, в то время черные, лишь кое-где перемежавшиеся сероватыми прядями, побелели. И сам он стал худым и сухим, как будто с возрастом его тело уменьшалось. Но выражение лица по-прежнему остается решительным, брови — густыми. А морщинки возле глаз и на щеках появились оттого, что он много улыбался.

Дедушка хитро прищурился и слегка склонил голову набок, делая вид, что размышляет над какой-то сложной задачей. Я давно выросла, но Ёси все еще любил посматривать на меня так, словно перед ним ребенок, которого хочется слегка поддразнить.

Его взгляд упал на бархатную коробочку у меня в руке.

Итак, они прислали значок, — довольным тоном произнес он.

— Я нашла вот это, — сказала я, откладывая коробочку в сторону и доставая лежащую под ней газетную вырезку.

Она была похожа на все те вырезки, которые дедушка делал для меня каждое утро. Поэтому, беря ее из моих рук, он не выглядел ни удивленным, ни встревоженным. А затем Ёси развернул ее и прочитал те несколько строк, которые описывали каждого из нас.

— Сумико…

— Я нашла ее в полицейском участке, в Сина-гаве. — Дедушка нахмурился. Ситуация требовала реакции, быстрой и точной. Но прежде, чем он начал говорить, прежде чем успел сочинить для меня новую сказку, я добавила: — И твою папку я тоже нашла.

Ёси молчал. Он потер ладонью подбородок и повернулся к книжным шкафам, возвышавшимся вдоль стен.

— Мою папку?

— Да. У тебя в офисе. Дело Каитаро Накамуры, — уточнила я, не желая оставлять недомолвок, и медленно поднялась на ноги.

— Суми, — прошептал дедушка едва слышно, словно надеясь таким образом предотвратить продолжение разговора.

Я вышла из-за стола и указала на освободившееся кресло, приглашая его сесть.

Дедушка двинулся к столу. Видно было, что он изо всех сил старается сохранить невозмутимое выражение лица. И это неплохо получалось, но, когда он сел и положил руки на подлокотники, я заметила, как сильно дрожат у него пальцы.

— Ты солгал мне.

Ёси смотрел вниз, на ковер, избегая моего взгляда.

— Всю мою жизнь ты лгал мне, — повторила я. — Твои россказни… Ты даже отвез меня посмотреть на «то самое место» на трассе Синагава. — Я осеклась на этом самом ярком эпизоде его лжи.

Дедушка качнул головой, будто все еще надеясь защититься от моих атак. Однако он понимал: увиливать бесполезно. Дед знал, какой настойчивой я могу быть. В конце концов, он сам учил меня докапываться до истины.

— Я нашел ее тело. Тебе это известно? — после долгой паузы начал Ёси. Внезапно голос деда сорвался, но он не заплакал, только щеки начали мелко-мелко подрагивать. Я вдруг заметила, каким хрупким стал мой дедушка. Кожа у него сделалась как высохшая бумага. — На ней был этот дурацкий комбинезон, заляпанный краской. — Дедушка полез в карман, достал носовой платок и принялся машинально крутить между пальцами. Я понимала, что мучает моего деда. Чувство вины. Он нес его по сей день. Вины, которую теперь разделяла и я. Если бы она не пошла тогда в пекарню, если бы я сказала ей по телефону, чтобы она поскорее приезжала в Мэгуро, что она нужна мне сама, без всяких гостинцев, — как знать, возможно, мама осталась бы жива. Ёси крепко сжал зубы и сделал глубокий вдох.

— Он стоял на коленях подле нее. — Дедушка посмотрел на меня и больше не отводил взгляда. Теперь мы говорили о человеке, которого никогда прежде не упоминали. Во взгляде моего деда не осталось и следа от прежней хрупкости и смятения, только холодная откровенность и темная, тяжелая правда.

— И ты хотела бы вырасти с этим? С этим знанием? — спросил Ёси, приподнимая двумя пальцами лежащую на столе вырезку из газеты. Теперь настал мой черед отвести глаза. Я не знала ответа.

— Мне известно, кто этот человек, — сказала я, уходя от вопроса. — И что он сделал, тоже известно. Но тебе следовало найти иной способ…

Дедушка недоверчиво фыркнул. Он смотрел на меня с родительским высокомерием, так смотрят на глупого капризного ребенка, который отказывается услышать, что ему толкуют взрослые. И хотя дед неправильно понял мою реплику, мне почему-то вдруг стало стыдно.

— Я смотрела видеозаписи допросов, — пояснила я. Его глаза расширились. — И читала документы защиты. И твои записки тоже. Ты утаил от меня эти события. Но они были и остаются частью моей жизни, и я имела право знать.

Мой дед глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Ты контролировал мою жизнь. Ты вложил в мою голову события, которые хотел вложить, которые были удобны тебе. — Меня охватило раздражение, я невольно повысила голос, думая о своей матери, о женщине, по которой все еще скучала. И о том, как ее дважды отняли у меня.

Вначале, получив материалы дела, я думала только о маме. Мне была безразлична судьба Каитаро. Но по мере того, как я читала документы, смотрела видео допросов, мне становилось ясно, что в каком-то смысле он знал маму лучше, чем мы, и, возможно, понимал, как никто другой. И мои мысли обратились к Каитаро и приговору, который ему вынесли. Я начала бояться за него. Мой страх рос и укреплялся с каждой новой страницей в досье дедушки.

— Каково это — убить человека? — спросила я.

— Что? Ты о чем? — Глаза дедушки сузились.

— Он ведь мертв, не так ли? Разве не поэтому звонили из Министерства юстиции? — Я стояла неподвижно, глядя деду прямо в лицо. И невольно отступила на шаг назад, когда он расплылся в улыбке. — В голове не укладывается, зачем ты… — Я не договорила, уставившись на дедушку. А он расхохотался.

На несколько секунд я лишилась дара речи, а затем неуверенно спросила:

— Или… защита справилась? Хочешь сказать, Юриэ Кагашиме удалось отстоять его?

И я снова подумала о женщине, которая однажды держала меня на коленях и угощала своим завтракам;

— А ты как считаешь, Сумико? Свою роль в этом деле ты учитываешь? — Дедушка вздохнул и тяжело поднялся на ноги.

— Что ты имеешь в виду? — запинаясь, пробормотала я. Желание подойти к нему спорило с опасением: гнев, внезапно вспыхнувший в глазах деда, удерживал меня на расстоянии.

— Как думаешь, откуда у нее взялась идея, что мы приняли его как члена семьи? Ты могла не понимать, что происходит, но именно ты сказала адвокату, что он хороший человек. Добрый друг, который любил твою маму.

— Итак, ее аргумент, касающийся любви…

— Перевесил все остальное, — закончил дедушка. — Суд поверил, что он действительно заботился о твоей матери, а также поверил в искренность его раскаяния. Они пришли к выводу, что это убийство, совершенное в состоянии аффекта, и что преступник может исправиться.

— А как же прокурор Куросава? — спросила я, думая о моей школьной фотографии, которую дедушка дал прокурору, чтобы вынудить Каитаро подписать признание.

Подумала я и об аргументах, которые Ёси представил суду, — это были действительно сильные аргументы. Но затем на память мне пришли просмотренные записи допросов и то, как вдумчиво слушал прокурор рассказ Каитаро. И отношения, сложившиеся между ними, которые я так до конца и не сумела понять. Несмотря на всю свою подготовку, я поспешила с выводами. Вместе с осознанием этого факта пришло странное чувство, насколько же странное, насколько запретное: облегчение!

«Куросава не ответил на мои письма, — сказал дедушка. — А на суде призвал приговорить обвиняемого к длительному лишению свободы.

— В таком случае что же означает звонок из Министерства юстиции?

— Что Каитаро Накамура жив и вот-вот освободится.

Мне потребовалось время, чтобы переварить услышанное. Теперь я видела дедушку совсем иными глазами: ни его авторитет, ни профессиональный опыт не помогли, ему не удалось повлиять на исход дела и пришлось оказаться в роли «исключенной стороны». И все же, как ни жаль мне было дедушку и как ни велика была наша потеря, возникшее у меня желание пересилило остальные чувства.

— Где он? — спросила я.

— Сумико, не глупи!

— Я хочу встретиться с ним.

— Послушай, он убил твою маму.

— Я хочу встретиться с ним, — упрямо повторила я. — Он может рассказать мне о маме.

С удивительным проворством дедушка подскочил ко мне и взял за руки. Кожа на его ладонях была морщинистой и тонкой, но хватка все еще оставалась сильной.

— Это я должен рассказать тебе о ней. — Он придвинулся вплотную и заглянул мне в лицо.

Я смотрела на него, пытаясь не отводить глаз.

— Я сделал все, что мог, Сумико, — сказал Ёси, крепко сжимая мне пальцы.

— Этого недостаточно.

Я покачнулась — дед внезапно отбросил мои руки и отвернулся. Но даже теперь, когда он стоял ко мне спиной, все, что дедушка дал мне, — детство, студенческие годы, его непрестанная забота и любовь, — крепкой нитью связывало нас.

— И вряд ли я смогу работать в «Номуро и Хи-гасино».

— Чепуха, — бросил он через плечо.

— Я серьезно, — мягко произнесла я.

— Не делай этого, Сумико. Если ты хочешь наказать меня…

— Не хочу.

Дедушка обернулся ко мне и горестно покачал головой:

— Но ведь ты подписала контракт…

— Не подписала.

— Это нанесет ущерб твоей карьере. Непоправимый.

— Я не хочу специализироваться в корпоративном праве.

Выражение его лица смягчилось.

— Сумико-сан, ты пережила шок. Ты сейчас сама не знаешь, чего хочешь. — Я почувствовала, как внутри нарастает напряжение, словно я проглотила деревянный кол. — Это просто горе, Суми. Ты сейчас не в состоянии рассуждать здраво.

— Перед твоим возвращением я открыла контракт и… не смогла подписать.

Дедушка стиснул зубы.

— Я не так тебя воспитывал, — отрезал он.

— Эти же слова ты когда-то сказал моей матери?

— Рина не сумела взять ответственность за свою жизнь на себя.

— Думаешь, я тоже не сумею?

— Ты получила хорошее образование, ты дисциплинированна, собрана. Ты можешь стать, кем захочешь, в отличие от нее.

— Я хочу стать собой, — произнесла я, наблюдая, как до дедушки постепенно доходит смысл сказанного. — Так же, как хотела моя мама.

— Она мертва, — сказал Ёси, отступая от меня. — Она оставила тебя расти без матери.

— Я намерена встретиться с ним, — повторила я.

Лицо дедушки погасло, каку человека, потерпевшего крах.

— Ты не успеешь добраться туда вовремя.

Я припомнила детали короткого телефонного разговора с женщиной из Министерства юстиции и прикинула срок, за который они уведомляют родственников жертвы о выходе заключенного на свободу. Не может быть, чтобы я опоздала и Каитаро уже отпустили. А еще через секунду стало ясно — мой дедушка блефует. Он тоже понял, что я раскусила его.

— Они не разрешат тебе встречу. Что ты хочешь сделать? Прикинуться его адвокатом?

— Мне нет нужды прикидываться адвокатом.

— Хм, вот ведь ирония судьбы, — усмехнулся дедушка, — твое образование пришлось как нельзя кстати.

— Я не собираюсь прикидываться его адвокатом, — уточнила я.

— У них строгие правила. Только родственникам разрешено навещать заключенных.

— Какую классификацию ему присвоили? — Дедушка не ответил.

Интересно, промелькнула у меня мысль, не получал ли Еси все эти годы отчеты о поведении Каитаро. От того, как ведет себя заключенный, зависит уровень его классификации. Чем она выше, тем на большее количество Писем и свиданий заключенный имеет право. По новым правилам, дедушка, как «исключенная сторона», может получать такие отчеты.

— Его кто-нибудь навещал? — зашла я с другой стороны.

— Нет, — буркнул дед.

Мы стояли посреди кабинета в нескольких шагах друг от Друга, не в силах переступить невидимую черту.

— Никто, ни единого человека?

Дедушка посмотрел на меня усталыми глазами:

— У него нет семьи. Больше нет.

— Где он?

— Сумико, не делай этого! — Сейчас он уже умолял.

— Где? — повторила я.

— В Тибе[111]. — Дедушка уставился в пол, чтобы не видеть меня. — И что ты скажешь? Какое ты имеешь к нему отношение? — спросил он, когда я направилась к двери.

Вопрос застал меня на пороге. Я подумала о человеке, любившем мою маму. О человеке, который убил ее. И обернулась к Еси:

— Он должен был стать моим отчимом. Я — член его семьи.

В поезде до Тибы я не могла усидеть на месте, поэтому бродила по вагонам или стояла на площадке между ними. Прислонившись плечом к двери, я слушала перестук колес и всем телом ощущала покачивание поезда, а в оконном стекле покачивалось мое отражение — невысокая хрупкая девушка в кожаных ботинках и длинной темно-синей тунике, перетянутой ремешком на тонкой талии. Мои руки лежали на стальном поручне, укрепленном под окном, я так крепко сжимала его, что ногти впивались в ладони, словно этим прикосновением я пыталась удержать себя в реальности, как якорь удерживает лодку, сносимую течением.

Когда мы с дедушкой катались на лыжах в Японских Альпах[112], нам часто приходилось ездить на местных электричках. Они двигались так медленно, что вы успевали рассмотреть теснящиеся по берегам речушек заросли бамбука. Стебли покачивались на ветру, словно пышные страусовые перья. А в этом поезде мир казался смазанным, будто расплывшийся акварельный рисунок. Вдали сверкали шапки гор, похожие на жемчужины, нанизанные на туго натянутые телеграфные провода. Одинокие домишки, разбросанные вдоль насыпи, и зеленовато-желтые поля сливались в сплошную цветную полосу. Проносящийся за окном пейзаж устремлялся назад, в Токио — город, частью которого была я сама. Вот только для меня пути назад не было. Но чем ближе мы подъезжали к Тибе, тем сильнее становился мой страх — угловатый и липкий, он поднимался из глубины души. Поезд замедлил ход. Мир вновь обрел четкость, проступившую в контурах платформы и здания вокзала.

Я нервничала, подходя к воротам тюрьмы. Говоря с дедушкой, я не пожелала и представить себе, что мое свидание с Каитаро может не состояться. Но вдруг Ёси окажется прав? Порядки в тюрьме действительно строгие. Я, конечно, могу утверждать, что в некотором роде прихожусь родственницей заключенному, однако достаточно ли этого, чтобы мне разрешили увидеться с ним? И все же двадцать лет назад этот человек вошел в мою жизнь — я считала, что такая связь дает мне право на встречу с Каитаро Накамурой.

Сейчас действует то же правило, что и в прошлом: когда заключенный впервые переступает порог тюрьмы, администрация составляет список возможных посетителей. Человека, чьей фамилии в этом списке нет, не допустят к нему.

Руки у меня дрожали, пока я возилась с замком сумочки и доставала удостоверение личности. Водительские права застряли в кармашке кожаного портмоне, и мне пришлось выдергивать их скользкими от пота пальцами. Я поклонилась охраннику, тот жестом приказал подождать, а сам направился к будке, притулившейся возле тюремной стены. Я издали наблюдала, как он снимает телефонную трубку и, держа перед глазами мое удостоверение, вслух читает все, что на нем написано. Затем охранник помолчал, слушая своего собеседника, и снова заговорил. Давно хмурившееся небо пролилось дождем, в воздухе повисла влажная морось, почти туман. Охранник повесил трубку и, ускорив шаг, вернулся ко мне.

— В данный момент заключенный находится на работе, — приблизившись, сказал он. — Но у нас есть помещение, где вы можете подождать. Около получаса или чуть больше.

Он указал на само здание тюрьмы: внушительное строение из красного кирпича времен эпохи Мэйдзи[113]. Я с таким напряжением готовилась преодолевать препятствия, придумала столько убедительных аргументов (и даже прихватила свой новенький адвокатский значок), что не сразу поняла его. Охранник нетерпеливо качнул головой и смахнул краем рукава мелкие капельки влаги со щеки.

— Госпожа Сарашима? — повторил он. — Вы должны будете заполнить опросный лист.

Дождь начал сеять быстрее и гуще. Охранник покосился на небо, потом взял меня за локоть и потянул за собой под ярко-желтый навес лавки, где торговали всякой всячиной, сделанной руками заключенных. Там он протянул мне бланк и ручку.

— Пожалуйста, заполните это. Вы должны точно ответить на вопросы.

Я взяла бумагу, все еще несколько обескураженная.

— Он внес мое имя? — запинаясь, спросила я. — Я числюсь в списке его посетителей?

Охранник сузил глаза.

— Ах да, извините, — поспешно добавила я, склоняясь над бланком. Тут были вопросы, касающиеся моих анкетных данных, на них я отвечала быстро, почти не задумываясь, пока не дошла до пустой рамки с надписью: «Укажите тему разговора с заключенным». И ниже — мелким шрифтом: «Пожалуйста, не отклоняйтесь от указанной темы, иначе ваше свидание будет прекращено».

Я задумалась, перо зависло над бумагой, а затем написала три слова: «Рина, моя мама».

Охранник забрал у меня бумагу, пробежал глазами, молча кивнул и побежал обратно к своей будке. Я осталась одна под навесом. Взглянув на часы, я заметила, что на стекле поблескивают мелкие дождевые капли, край рукава куртки тоже промок. Я поежилась и решила зайти в магазин. Внутри было прохладно — работал кондиционер, и я начала мерзнуть больше, чем на улице. Магазин пустовал, ни продавца, ни покупателей, только заставленные товарами шкафы и полки.

Каждый заключенный обязан работать. Даже смертники, дожидающиеся исполнения приговора, даже сидящие в одиночных камерах — эти работают, не выходя из них. Остальные трудятся на тюремной фабрике, которая получает от различных фирм заказы на производство сумок с символикой организации или палочек для еды. Также заключенных обучают ремеслам. Их изделия и были представлены в магазине.

Помещение, открывшееся передо мной, было большим, даже огромным, похожим на длинный ангар. Вдоль потолка тянулся ряд люминесцентных ламп, заливавших ангар молочно-белым светом. В торце возле стены был расстелен ковер, на котором стояли обтянутый вельветом диван и журнальный столик со стеклянной столешницей. Радом выстроились сундуки, сделанные из вяза и украшенные ковкой из черного металла. На прилавке у самого входа громоздились плетеные корзинки, доверху заполненные пакетиками из блестящей фольги с зеленым чаем и глиняными фигурками богов и животных. На подставках, расставленных вдоль стен, красовались кожаные мужские ботинки черного и коричневого цветов, на вертикальных стойках — всевозможные трости. Также имелась внушительная коллекция галстуков, а на полках в застекленных шкафах поблескивали черным лаком булавки для галстуков с золотыми и серебряными вставками: желтый карп плавает в черном озере либо серебристый пион распускается на фоне ночного неба.

Двигаясь вдоль центрального прохода, я думала о людях, изготовивших эти вещи, и о том, каково им живется. Существование в учреждениях, подобных тюрьме в Тибе, в основном погружено в молчание. Заключенным не разрешается разговаривать друг с другом, даже переглядываться запрещено, и не только пока они работают, но и в столовой, в бане, во время молитвы — никаких контактов, нарушение правил карается. Днем заключенный должен быть сосредоточен исключительно на работе. Он не может отвести глаза от своего рабочего стола — никаких взглядов ни на соседа, ни на охранника, ни в окно. Если возникнет необходимость вытереть пот со лба или высморкаться, прежде следует получить разрешение надзирателя. Люди, живущие за тюремными стенами, не властны ни над своим телом, ни над разумом, единственное, что они контролируют — продукцию, которую производят собственными руками.

Я думала о Каитаро, каким запомнила его на видео: человек, охваченный безысходной тоской и одновременно сопротивляющийся бездушной ма шине закона. Я видела его узкое лицо, обрамленное длинными темными волосами, и глаза, глядящие прямо в камеру. Интересно, какие из выставленных здесь предметов сделаны им? Насколько сильно изменился он сам, проведя двадцать лет в этом мире, где ему месяц за месяцем, год за годом говорят, как сидеть, как стоять, даже как спать? Я представила, как он ежедневно проделывает один и тот же путь из тюремного блока на тюремную фабрику и обратно, привычно позволяя обыскать себя всякий раз перед входом в очередное помещение. Опущенные в пол глаза, мерное позвякивание кандалов — все превратилось в привычку. Не исключено, что я буду первым человеком, которого он по-настоящему увидит за последние двадцать лет. Сумеет ли Каитаро Накамура поднять на меня глаза?

Дверь в задней части ангара открылась, вошла продавщица и направилась прямиком ко мне. Она упруго шагала в своих туфлях на плоской подошве, на ходу вытирая уголки рта носовым платком. Приблизившись, женщина улыбнулась и поманила меня пальцем.

— Вы видели это? — спросила она, указывая на два крутящихся стеллажа с канцелярскими товарами. На одном из них были разложены тетради, альбомы, писчая бумага, украшенная тонким узором — розоватые цветы вишни, — и картонные подставки под пивные бокалы, разрисованные осенними листьями. Но второй стеллаж был заставлен блокнотами с изображением Кумамо-на — черного медвежонка, ставшего талисманом префектуры Кумамато. Персонаж приобрел такую популярность в стране, что его можно встретить даже на детских молочных бутылочках и на пачках с лапшой быстрого приготовления. На блокнотах в тюремном магазине Кумамон щеголял в фуражке надзирателя. Черная лоснящаяся физиономия медвежонка сияла улыбкой, а два красных пятна на щеках означали здоровый румянец. Лапы вскинуты вверх в задорном приветствии. Под фигуркой медвежонка жирными зелеными буквами было написано: «ЗАМЕТКИ КУМАМОНА».

Продавщица выжидательно смотрела на меня. Я растянула губы в восторженной улыбке. Я знаю немало людей, коллекционирующих предметы с изображением веселого талисмана. Некоторые изрядно позавидовали бы мне, обзаведись я блокнотом с Кумамоном-тюремщиком. Я сняла со стойки блокнот и раскрыла его. Под обложкой был вложен листок бумаги с напечатанными на нем словами: «Не ешь его! Не используй в качестве оружия! Не выбрасывай его!» Я представила ряды заключенных, сидящих вдоль ленты конвейера в напряженном молчании среди грохота машин, брошюрующих и склеивающих блокноты — один за другим, один за другим.

Я стояла под дождем, дожидаясь, пока откроются ворота и меня пропустят внутрь. Опустив руку в карман, нащупала сложенную вчетверо вырезку из газеты, которая со вчерашнего дня лежала на столе в кабинете дедушки. Я заглянула туда в предрассветной мгле перед уходом из дома и сунула в карман куртки. Сейчас, вытащив заметку, я развернула ее и прочитала еще раз. История, описанная в статье, касалась жизни каждого из нас. Я так долго держала газету в руках, что бумага совсем размокла Мне начало казаться, что слова просачиваются под кожу пальцев. Когда ворота распахнулись, я сжала в ладони сырой бумажный комок и, проходя мимо урны, выбросила его.

Шагая по коридору, я слушала, как поскрипывают по линолеуму подошвы моих ботинок. Меня провели в комнату для свиданий с белыми стенами и длинными деревянными лавками и указали на переговорную кабинку не больше шести футов шириной. Кабинка была разделена пополам стеклянной перегородкой с просверленными в ней крошечными отверстиями. У сидящих по обе стороны нет возможности даже прикоснуться друг к другу, только воздух, которым оба дышат, свободно циркулирует через отверстия.

На моей стороне перегородки стоял стол и коричневый пластиковый стул, на который я и уселась, ожидая, когда приведут Каитаро. Я ждала и ждала. Ждала так долго, что начала сомневаться, появится ли он вообще, ждала, пока не закралась мысль: может, он боится встречи со мной? Я бессчетное количество раз прочитала инструкцию, приклеенную на моей стороне перегородки: мне следует говорить исключительно на тему, которую я указала в опросном листе, беседу надо вести негромким голосом в спокойной манере. Я не должна общаться с заключенным на иностранном языке или прибегать к помощи жестов. Любое нарушение данных правил приведет к немедленному прекращению свидания.

Я уставилась на стол перед собой, думая, как мне беседовать с Каитаро Накамурой. Как я могу быть тихой и спокойной? Да и найдутся ли у меня слова для него? У нас будет совсем немного времени. Свидание в тюрьме длится пятнадцать, от силы двадцать минут. По ту сторону перегородки стояли два стула: один для заключенного, второй для сопровождающего его охранника, который должен следить за разговором и записывать его. Пока что оба стула оставались пустыми. Никто не шел. Время тянулось мучительно долго, в комнате висела гнетущая тишина, утяжеляемая мерным тиканьем настенных часов у меня за спиной.

Я старалась дышать медленно и неглубоко. Когда же за дверью раздалось шарканье шлепанцев, в которых ходят заключенные, я заколебалась, не желая поднимать глаза. Всего несколько дней назад я видела Каитаро на экране телевизора у себя в спальне и вот теперь увижу вживую. Первым в дверях появился охранник, следом вошел человек в сером тюремном комбинезоне. Обычно заключенных бреют наголо, но поскольку срок Накамуры подходил к концу, ему позволили снова отрастить волосы. Они топорщились на голове неровным, подернутым сединой ежиком. Плечи Каитаро заметно сгорбились. Он не смотрел в мою сторону, уставившись на закованные в наручники запястья, которые протянул охраннику, ожидая, пока тот откроет замок. Все еще не поднимая головы, Каитаро прошел к стулу, потянул его на себя и сел. Движения его были короткими и мелкими, словно он старался экономно расходовать силы. Если у меня и было время для жалости, то я отдалась ей в тюремном магазине, рассматривая предметы, сделанные руками заключенных и готовя себя к встрече с человеком, который любил мою маму и потерял ее. Сейчас же у меня перед глазами стояла совсем другая картина — мама лежит на полу в незнакомой мне квартире с раздавленным горлом и темно-фиолетовыми синяками на шее.

Человек за перегородкой поерзал на стуле и поднял голову. Я почувствовала толчок в груди, сердце на миг оборвалось, когда он взглянул на меня. Затем его взгляд скользнул по моему лицу, по волосам, которые я отвела назад и закрепила на висках заколками, по жесткому вороту моей туники. Медленно, очень медленно уголки его рта изогнулись в улыбке.

— Ты похожа на мать.

В японском языке существует множество слов, выражающих понятие «судьбы». Некоторые несут трогательный и сентиментальный смысл, другие полны энергии и напора, перекликаясь с такими понятиями, как «удача» и «выбор». Слово, которое пришло мне в голову, когда я смотрела на человека, сидящего напротив меня, было старым, даже архаичным, но самым подходящим: садаме — «участь», судьба, которую невозможно изменить и остается только смиренно принять.

Каитаро выглядел спокойным, почти невозмутимым. Однако глаза сияли, когда он окидывал меня проворным и цепким взглядом. Охранник устроился на стуле позади заключенного и, нацелив ручку на чистый лист бумаги, приготовился писать. Наконец взгляд Каитаро остановился на моем лице. Мысль о том, что он ждал моего визита, что двадцать лет назад внес мое имя в список возможных посетителей, невидимой нитью связывала нас. Откуда он знал, что я приду? Или просто надеялся? Меня вырастил дедушка, и я могла никогда не узнать ни о Каитаро, ни о том, что случилось с мамой.

Каитаро слегка подался вперед и произнес:

— Ты адвокат?

Странно: что в моем облике заставило его думать так? Но затем я вспомнила, что прихватила с собой папку с документами, на тот случай, если пришлось бы доказывать свое право на встречу с Каитаро Накамурой, и к ободку этой папки прикрепила новенький адвокатский значок. Сейчас эта папка лежала передо мной на столе. Я кивнула. Он снова медленно улыбнулся и произнес мечтательным тоном:

— Твоя мама тоже училась на юриста.

— Я недавно получила квалификацию.

— В Коллегии адвокатов Токио?

Я молча кивнула.

— Твой дед пытался добиться, чтобы меня казнили.

— Я знаю.

— Жалеешь, что ему не удалось?

Кровь бросилась мне в голову. Я разом вспомнила все, что пережила за последние дни. Конечно, были моменты, когда я желала ему смерти.

— Нет, Теперь уже нет.

— Винишь его? — спросил Каитаро.

Я подумала о Еси, который сидел сейчас дома в одиночестве, оплакивая крушение возведенной им постройки.

— Я могла бы поступить так же, — сказала я, имея в виду попытку деда отомстить убийце, а не его многолетнюю ложь, которой он кормил меня.

Каитаро кивнул, принимая мой ответ.

— Что предпримешь теперь?

— Срок давности по делу истек, — сказала я.

— Вы находчивые люди, это у вас семейное, — заметил Каитаро. Я едва не рассмеялась: он действительно неплохо знал нашу семью.

— А вы рады, Каитаро Накамура, что остались в живых? — спросила я, понизив голос. Охранник, сидевший у него за спиной, подался вперед, прислушиваясь, и приготовился записывать ответ заключенного.

Каитаро молчал, опустив глаза. О чем он думал? Может быть, вспоминал мою маму. Помнит ли он, даже столько лет спустя, как она расцветала в улыбке, когда какая-нибудь мимолетная радость приносила ей удовольствие? После долгой паузы он взглянул на меня.

— Я единственный, кто помнит ее, — медленно произнес он.

Ярость затопила меня волной, тяжелой и душной.

Я с ненавистью уставилась на этого худого и грустного человека.

— Вы единственный? — прошипела я. Но в пустой комнате мой злобный шепот прозвучал неожиданно громко. Я вплотную придвинулась к разделяющей нас перегородке, мое горячее дыхание мутным пятном расползлось по стеклу, просачиваясь сквозь крошечные дырочки на другую сторону.

Охранник быстро поднялся и положил руку на плечо заключенному, потому что Каитаро тоже подался мне навстречу и привстал со своего места. Ладонь, надавившая на плечо, заставила заключенного опуститься на стул. Охранник строго посмотрел на меня. Я откинулась назад и виновато кивнула.

Сердце выпрыгивало из в груди. Я сидела, уставившись на стол, и не могла принудить себя заговорить с Каитаро. Секунды бежали. Мы теряли время.

— Сумико.

Я взглянула на него, когда он произнес мое имя.

Каитаро коснулся пальцами стекла, закрывая просверленные в нем дырочки.

— Я не единственный, кто помнит ее, но никто не знал ее так, как я.

— Мой дедушка знал.

— Он говорит о ней? — спросил Каитаро и улыбнулся, когда я промолчала в ответ. — Если бы я умер, умерла бы и она, и все, чем она была для меня.

Я скривила губу, демонстрируя злость и презрение, но в то же время понимая, что он прав.

— У меня есть кое-что для тебя, — сказал он, пока я собиралась с духом, чтобы продолжить разговор. Каитаро провел пятерней по коротко стриженным волосам, скорее белым, чем седым. — Мне ничего от тебя не нужно, Сумико Сарашима — Меня поразило, что он верно назвал мое полное ими. — Но я хочу, чтобы у тебя были мои воспоми нания. — И он замолчал. Я тоже хмуро молчала Пауза затягивалась.

— Я писал их для тебя, — снова заговорил он. — Одно письмо в месяц, по семь страниц каждое. — Против моей воли губы сами расползлись в горькой усмешке: тюремные правила распространяются даже на неотправленные письма. — Каждый месяц, — повторил он, наклоняясь к перегородке, — я писал письмо в надежде, что однажды ты прочтешь их.

— Вы убийца, — процедила я. — Мне следует сжечь их.

— Это правда, — согласился он. — И все же. Я сохранил кое-что из вещей, которые были в нашем с ней доме. — Я по-прежнему смотрела на Каитаро холодным взглядом, не желая давать ему ни капли пощады, но внутренне вздрогнула, услышав местоимение, которое он выбрал, заговорив о доме, где жил с моей матерью. — Их не очень много, — продолжил он. — Только то, что я собрал в тот вечер, когда она умерла. Адвокат использовала их в качестве доказательств. Твой дед был гарантом при заключении договора на аренду квартиры, — осторожно добавил Каитаро, — большую часть мебели и все наши вещи он уничтожил.

— Что именно у вас есть? — жестко спросила я.

— Фотографии, мы с твоей мамой на Хоккайдо. Я там вырос.

— А я выросла без нее. И этого ничто не исправит.

— Нет, — сказал он просто.

Сидевший позади Каитаро охранник поднялся. Время нашей встречи истекло. Каитаро обернулся и протянул запястья, чтобы на них снова защелкнулись наручники. Я смотрела на него, на его сухую шелушащуюся кожу, впалые щеки, и пыталась разглядеть, не осталось ли на правой скуле следа от той царапины, которую оставили мамины ногти и которую я видела на записи. Но, как ни старалась, ничего не разглядела. Его лицо было гладким и бледным, как у человека, который двадцать лет провел в закрытом помещении, выходя на получасовую прогулку раз в месяц.

Он двинулся к дверям. И вдруг, неожиданно для самой себя, я окликнула Каитаро по имени. Охранник досадливо поморщился, а я быстро вскинула руку, прося его остановиться.

— Пожалуйста, — осипшим голосом произнесла я, — пожалуйста, позвольте мне взглянуть на письма, о которых он говорил.

— Сперва их должен просмотреть наш цензор, госпожа Сарашима, — сказал охранник. — Цензор работает по пятницам.

Я заметила, как Каитаро улыбнулся, но улыбка была столь мимолетной, что охранник не обратил на нее внимания. Когда дверь открылась, Каитаро обернулся, уже стоя на пороге, и посмотрел на меня:

— Сумико. — Тепло его глаз окутало меня и осталось со мной. — Сожги их, если захочешь.

После моего возвращения из Тибы дедушка стал избегать меня. Он едва мирился с моим присутствием в доме и вовсе перестал со мной разговаривать. Мы больше не завтракали вместе, не уверена, завтракал ли он вообще. Словно узнав правду о прошлом нашей семьи, иную, чем рассказывал дедушка, я и сама изменилась. И теперь один мой вид причинял ему боль. Я же каждый день пыталась наладить с ним отношения. И однажды вынудила деда заговорить, задав вопрос, от которого он не мог отвертеться, — вопрос о моем отце.

Дедушка сказал, что он тоже был на последнем заседании окружного суда Токио. Ёси пришел к началу, а отец явился чуть позже, надеясь незаметно проскользнуть в зал и устроиться в задних рядах. Как только приговор был объявлен, отец выскочил за дверь, припустил вниз по лестнице и выбежал на улицу, не обращая внимания на проливной дождь. Дедушка последовал за ним, не зная, что предпримет Сато.

Отец удалялся от здания суда, направляясь к станции метро «Касумигасэки». На углу улицы стояла телефонная будка, серая от пыли, с отпечатками подошв на грязном полу, пропахшая сигаретным дымом и потом. Сато приоткрыл дверь и юркнул внутрь. Он снял телефонную трубку и, помешкав секунду, набрал номер.

Стекла в будке запотели, лицо моего отца с трудом можно было различить сквозь мутную завесу. Сжимая трубку обеими руками, он ждал, когда к телефону подойдет тот, в чьем одобрении Сато нуждался больше всего. Ему ответили. Дедушка видел, как шевелятся губы бывшего зятя. «Папа». Но в следующую секунду его физиономия вытянулась. Он склонил голову и молча слушал собеседника, затем отвел трубку от уха, несколько мгновений смотрел на нее и наконец медленно повесил. Снаружи начали собираться люди. Среди них нашлись и те, кто хотел позвонить, но в основном это были поджидающие Сато репортеры. Какой-то мужчина выступил вперед и требовательно постучал по стеклу, напугав моего отца. Он кивнул, выскочил из будки и зашагал прочь, яростно отмахиваясь от наседавших на него журналистов. Отец тщетно уверял преследователей, что он не Осами Сато и ничем не может помочь им.

Однако ему не дали уйти. Репортеры теснили отца обратно к зданию суда. А в нескольких ярдах от центрального входа под раскрытым зонтом стоял мой дедушка и внимательно наблюдал за происходящим.

Отцу не были предъявлены обвинения, хотя суд и обязал его выплатить штраф за действия в отношении жены. Его родных не преследовала пресса, тем не менее они выкинули Сато из своей жизни, прервав всякие контакты с ним. Но вовсе не из-за того, как он обошелся с моей мамой, и даже не из-за ее смерти. Причиной стал длинный перечень его преступлений, который составил Каитаро Накамура. Отец Сато получил бумаги по почте — пухлый конверт, завернутый в коричневую бумагу и туго перевязанный бечевкой.

В отчете были подробно описаны деловые аферы Сато, бездарная растрата денег, которые он получил от Ёси Сарашимы, долги, увольнение из фирмы, любовные похождения, включая поездки в Нагою, а также то, каким образом он пытался добиться развода и как обращался с бывшей женой. Я спросила дедушку, когда Каитаро Накамура успел отправить этот пакет. В полумраке комнаты, где мы с ним сидели за нашим столом, я увидела, как губы Ёси дрогнули в усталой улыбке.

— Это я отправил, — сказал он.

Дедушка знал, что мой отец больше никогда не появится в нашей жизни. И он не ошибся. Последнее сообщение, которое я получила от Сато, — открытка ко дню рождения, отправленная вскоре после развода с мамой, когда та была еще жива. Я сидела на полу гостиной у нас в Мэгуро, открывая пришедшие на мое имя конверты с поздравлениями, среди которых оказалось и послание от отца. К открытке он приложил фотографию, где был изображен со своей новой женой; Пара стояла возле многоэтажного жилого дома на узкой полоске травы. Должно быть, я долго разглядывала снимок, потому что дедушка вышел из кабинета и спросил:

— Пересчитываешь письма от поклонников?

И осекся, увидев, что именно я держу в руке. Он опустился на пол рядом со мной.

— Кто это? — спросила я.

— Подруга твоего отца.

— Какая уродливая.

Она не была уродливой, просто совсем не похожа на мою маму. Широкое скуластое лицо с оплывшими щеками — лицо женщины, молодость которой осталась позади. В уголках ее глаз и у рта собрались морщинки, на губах застыла натянутая улыбка. Отец стоял рядом, обнимая жену за плечи. На лице у него застыло такое же натянутое выражение. Глядя на снимок, невозможно было понять, счастливы ли эти люди.

Помню, я повернулась к дедушке и уткнулась носом ему в плечо. Он поднялся на ноги, увлекая меня за собой. Затем наклонился и собрал рассыпанные на полу открытки. В тот момент у нас зародилась традиция, которая осталась со мной и во взрослой жизни: дедушка разложил открытки на журнальном столике, одну за другой, так что они заняли всю поверхность.

— Посмотри, — сказал дедушка, — сколько людей помнят о тебе и скольким ты дорога.

Мы убрали фотографию отца в один из семейных альбомов. Через несколько дней после возвращения из Тибы я снова достала ее. Эти двое на снимке по-прежнему стояли на узкой полоске травы — фигуры, застывшие во времени. Теперь я так много узнала об отце и о его роли в судьбе моей матери, что, глядя на фотографию, понимала: я не стану разыскивать его. Никогда.

Возможно, знание о печальной участи моего отца в какой-то степени помогло дедушке преодолеть собственное горе. И хотя он глубоко скорбел по моей маме, мысль, что виновные понесли заслуженное наказание, помогла дедушке справиться с гневом и посмотреть в будущее. Погрузившись в кокон молчания о случившемся, Еси заново отстроил свой разоренный мир. Все, что было утрачено, он воссоздал и вложил в меня.

Я знаю, мне повезло. Мое детство было спокойным и безопасным. Всю жизнь дедушка поддерживал и направлял меня. Однако он ошибался, полагая, что может контролировать остальной мир и что остальной мир истолкует его правила как непреложный закон. Закон сам по себе не спасает и не защищает, более того, зачастую он не соответствует реалиям современной жизни. Гораздо важнее понимание — себя и других. То, чему я научилась у мамы, и те вещи, которые узнала о ней, изменили мою жизнь.

Дедушка так и не понял, что произошло. Он сидел у себя в кабинете и смотрел на наш дом так, словно в его отсутствие тот предал его. Больше не было вечеров, которые мы проводили вместе, работая бок о бок за одним столом, и по утрам он больше не готовил для меня вырезки из газет. Я не только отвергла его взгляд на события прошлого, но изменила его настоящее и будущее. И этого Ёси не мог мне простить.

По мере приближения лета приближалась и дата освобождения Каитаро. Каждое утро я спускалась вниз и первым делом проверяла почту — не пришли ли обещанные письма и фотографии. Я уже начала сомневаться, не передумал ли он отдавать их мне. А вдруг Каитаро по неосторожности раскритиковал тюремное начальство и цензура не пропустила его записки? И все это время контракт с «Номуро и Хигасино» лежал у меня на рабочем столе. Я так и не подписала его. И с каждым днем моя неуверенность насчет того, чем я хочу заниматься, только росла. В конце концов я решила навестить маму.

Бежавшая мне навстречу дорога уходила вверх вместе с поднимающимися склонами холмов. За каждым новым поворотом открывался очередной кусочек жизни нашего квартала: храм, парк с играющими детьми, парикмахерская, чайная, похоронное бюро — здесь усопших подготовят, чтобы они могли достойно перейти в мир иной.

Белые приземистые домишки плотно сидели вдоль дороги. В палисадниках виднелись миниатюрные топиарии[114], небольшие деревца хурмы в горшках и заросли натсумикана[115], а между домами, словно опутывая их, тянулись бесконечные линии телефонных проводов. На проводах примостились вороны, выжидая, не выбросит ли кто свежий мусор, не появится ли на улице маленький ребенок с лакомством, которое можно отнять.

Я остановилась возле цветочной лавки, где было полно традиционных хризантем — букеты стояли в голубых ведрах с водой, — но выбрала гортензии, потому что эти цветы росли на холмах Симоды.

Дорога петляла вверх, а затем спускалась и упиралась в крутой склон, на котором была устроена целая вереница лестниц, расположенных под таким углом, что даже местные ходили по ним с опаской. У основания лестницы находилась детская пленял, ка, куда мама часто приводила меня. Качели и карусели были намного разнообразнее и красочнее тех, на которых мне доводилось кататься в детстве. В центре площадки разместилась большая песочница, а рядом — покачивающаяся на пружине пластмассовая фигура панды. Однако на площадке не было ни души. В Симоде не найти оживленных улиц, широких автомагистралей, офисных центров и многоэтажных зданий. В отличие от шумного Мэгуро здесь царит тишина. Косые лучи солнца пронизывают кроны деревьев, а в конце переулка виден храм, в котором находится наша семейная усыпальница. Там и была похоронена моя мама.

Вступив на территорию храмового комплекса, я не стала подниматься в главный зал, но, обогнув его, двинулась по тропинке, которая ведет к кладбищу. Мы с дедушкой приезжали сюда всего несколько недель назад, когда оба еще жили в совершенно ином мире.

Было время праздника Обон. Считается, что в этот период души усопших возвращаются на землю и посещают родных. Из храма доносятся праздничные песнопения, которые не стихают до позднего вечера. Мы с дедушкой принесли охаги — шарики из сладкого риса и бобов адзуки, обернутые в целлофан. Я знала — обычно служители храма убирают еду с могил, прежде чем она начнет портиться на солнце, а ночью привлекать на кладбище лисиц. Но, приехав в то утро, я обнаружила, что наши дары остались на месте, как и подношения на соседних могилах: возле каждого надгробия стоял сверток, аккуратно перевязанный лентами.

В дальнем конце кладбища находились ведра для воды и прочая утварь. Я поискала глазами ведро, на котором был нарисован символ семьи Сарашима — три шара в центре пятиугольника, — наполнила его водой и пошла обратно. На кладбище было пусто, ни монахов, ни посетителей, и я в полном одиночестве шагала по дорожке, слушая шорох листвы под ногами.

По пути мне попадались совсем старые могилы, камни которых покрывали разводы лишайника, встречались и свежие, с ярко блестевшими на солнце гранитными надгробиями. Однако такие могилы были редкостью. Возможность новых захоронений появлялась лишь в том случае, если какая-нибудь семья переезжала в другие края и забирала прах своих усопших с собой, тогда освободившийся участок продавали желающим. Во времена молодости моей мамы, когда экономика страны набирала силу, национальная валюта крепла, а Японию наводнили иностранные компании, стоимость земли росла с умопомрачительной скоростью. Правительство оказывало давление на храмы, требуя сократить прилегающие к ним кладбища. Тогда-то и начали строить многоэтажные колумбарии. Это считалось очень современным: небоскребы, заселенные мертвыми, в то время как живые тосковали по прошлому — традиционным могилам на кладбище.

Однажды мама рассказала мне, как в детстве, в годы Второй мировой войны, дедушка воровал на этом кладбище рисовые лепешки, которые оставляли люди на могилах своих близких, и как ему приходилось выживать в разбомбленном городе. Мама хотела напомнить, как мне повезло — жить в мирное время, не зная голода и страха. И ей это удалось. Но я помню, насколько ошеломила меня эта история. Трудно было представить дедушку, занимающегося столь низким делом — воровством. Ёси, полный достоинства, хорошо одетый и сытый… В его собственном пересказе история превратилась в юмористический рассказ о жадном мальчике, не понимающем, что такое уважение к предкам, хотя отчаянное положение, заставившее его пойти на этот шаг, дедушка тоже умел подчеркнуть.

Глядя на прошлое через призму личной истории моего деда, я понимаю, что ему пришлось стать свидетелем крушения нации, пережить американскую оккупацию и перемены, которые произошли в стране. Затем настала эра экономического пузыря. Интересно, что Ёси думал о растущих фондовых рынках, о спекуляциях с недвижимостью, когда на короткий период Токио стал едва ли не самым богатым городом мира, и о крахе, который последовал за периодом процветания? И что дедушка думает о мире, в котором мы живем сегодня?

Должно быть, он, как и я, считает, что, если жизнь поворачивается к нам лучшей своей стороной, этот миг нужно ценить и принимать с благодарностью.

Мы, люди, довольно постоянны в своих запросах, но именно поэтому никогда не оказываемся в безопасности надолго. Моего отца годы взлета цен на рынке недвижимости заставили совершить множество опрометчивых поступков. Потом этот период сменился длительным кризисом, который продолжался почти двадцать лет и был назван «потерянными десятилетиями».

Дедушка любил покой, и я сожалела, что мои поступки заставляют его тревожиться. Но в чем заключалась главная причина его гнева? Не в том ли, что я не пожелала воспользоваться выпавшим мне шансом и не стала строить карьеру, в точности так же, как когда-то моя мама? В то утро, стоя у ее могилы, я понимала — круг замкнулся, все повторяется вновь. Отныне мне самой предстоит решать, как жить и чем заниматься дальше.

Вытащив засохшие цветы из металлических вазочек, укрепленных по углам надгробия, я наполнила их свежей водой из ведра и поставила несколько гортензий, остальные разложила по краям бордюра, стараясь расположить стебли симметрично. Затем, намочив кусок ткани, смыла пыль с гранита и насухо вытерла его другой тряпкой. Погрузившись в работу, я на некоторое время отвлеклась от бесконечного хоровода мыслей. Наш участок на кладбище был полностью вымощен плиткой, чтобы могила не зарастала травой. Решение практичное, хотя несколько странное, учитывая любовь бабушки и дедушки к живой природе. Например, бабушка знала каждый цветок на полуострове Идзу. Даже на гранитном надгробии были изображены ее любимые растения. В качестве образца Ёси использовал наброски, сделанные рукой жены, — кустик клубники из теплицы в Синоде и цветущая азалия, драгоценные воспоминания, запечатленные в камне.

Мама тоже внесла свой вклад в оформление надгробия. Она настолько хорошо владела каллиграфией, что могла бы считаться настоящим художником. Однажды мама написала на листе рисовой бумаги наше родовое имя: Сарашима. Дедушка сохранил рисунок и, когда умерла бабушка, перенес его на гранит. А сейчас я смотрела на иероглифы, некогда выведенные рукой мамы на бумаге и высеченные на камне, под которым покоился ее прах.

Я протянула руку, вложила пальцы в глубокие бороздки и, следуя за кистью мамы, стала водить ими по плавным линиям и косым штрихам иероглифов. Выше были написаны буддийские имена моих предков, но сегодня меня занимало только наше земное имя[116], имя нашей семьи, которое было дорого моей маме и которое я тоже решила сохранить.

Сидя рядом с мамой, на месте ее последнего упокоения, я думала о контракте, который так и не подписала, но пока и не вернула. Передо мной открывался прямой и гладкий путь: пройти стажировку по корпоративному праву в «Номуро и Хигасино», а затем, используя полученный опыт и связи, развивать бизнес своего деда, сняв это бремя с его плеч, потому что он давно заслужил покой и отдых. Но в то утро я поняла, что этот путь не для меня. Поразмыслив, я пришла к выводу, что могу найти гораздо лучшее применение знаниям, на получение которых было затрачено столько сил и времени.

Закон сильно изменился за последние двадцать лет, прошедшие после смерти моей мамы. Тогда дедушка считался «исключенной стороной». Ёси не устраивал этот статус, и он приложил титанические усилия, чтобы пробить стену и быть услышанным. Сегодня семьи погибших имеют возможность полноценно участвовать в процессе. Они могут сидеть радом с прокурором, выступать на суде, давать показания. Могут даже задавать вопросы подсудимому и отчасти влиять на вынесение приговора. Но преступления совершались и будут совершаться, а закон неизбежно будет развиваться и изменяться, поскольку люди изобретательны и никогда нельзя предусмотреть заранее, что один человек способен сделать с другим.

Мой дедушка с недоверием относился к окружающему миру и предпочитал строго контролировать те вещи, которым позволено существовать в его собственном мире. И поэтому Ёси Сарашима занимался корпоративным правом — областью, где все предсказуемо и стабильно. Я могла сделать то же самое или обратиться к своим наставникам в Верховном суде и найти должность, позволяющую работать с жертвами преступлений.

Вытащив из сумочки ароматические палочки, я зажгла их, поместила на подставку возле могилы и поднялась на ноги, чтобы произнести молитву.

Во время церемонии в храме отец настоял, чтобы меня назвали Сумико Сато. Однако мое настоящее имя, то, которое я ношу, складывается из иероглифов, подобранных мамой: «Сумико» — «праздник», «красота», «дитя» — дополняют иероглифы фамилии: «Сарашима» — «надежный остров». Существует несколько возможных сочетаний, составляющих имя «Сумико Сарашима», но выбранное мамой выглядит именно так. Дедушка был очень доволен, когда впервые увидел его. Да, о такой внучке и мечтал Ёси: она будет крепостью, оплотом, бастионом семьи. Мне нравилось мое имя, и я всем сердцем любила свою семью, но больше не хотела быть ничьим бастионом.

Я распахнула металлическую калитку и прошла по дорожке нашего дворика, выложенной зеленой плиткой. Велосипед дедушки стоял, прислоненный к стене дома. Сделав глубокий вдох, я собралась с духом: пора нам поговорить начистоту. Даже если при виде меня дедушка, как обычно, повернется спиной. Отперев дверь, я решительно переступила порог, но в холле было темно и тихо. Настолько тихо, что, казалось, прежние мир и покой вернулись в наш дом. Дед широко открыл ставни, потоки света заливали комнаты, косые лучи солнца освещали кабинет, куда я по привычке направилась. Самого дедушки нигде не было видно. Но он что-то оставил для меня на столе — от сердца отлегло, я вздохнула с облегчением. Подойдя ближе, я обнаружила большой пакет в плотной коричневой бумаге. Посылка не была вскрыта: письма Каитаро пришли по почте сегодня утром.

В конце концов я последовала за ним на Хоккайдо. Не знаю, чего я ожидала, отправляясь туда, но уж точно не такой испепеляющей жары. Мне всегда казалось, что лето далеко на севере должно быть прохладным, возможно, даже обжигающе холодным, как прикосновение к кубику льда. И вот я здесь. Теплый ветер врывается через приоткрытое окно в салон арендованной мной машины, высушивая липкую от пота кожу. Я проехала несколько ферм по разведению комбу[117]. Бамбуковые шесты и веревки удерживали ламинарии под поверхностью воды, а на скалистом берегу виднелись разложенные для просушки водоросли. Воздух был напоен запахом моря и оставлял на губах привкус соли.

Я притормаживала, чтобы прочесть надписи на дорожных указателях, сражаясь с географическими названиями на языке айнов[118] — последние следы, напоминавшие о коренных жителях Хоккайдо. В портах Тохоку и Хокурику[119] я прислушивалась к звучанию их языка, принесенного сюда Переселенца ми с материка. Я ела жареных устриц и кукурузу и смотрела на рыбацкие лодки в заливе. Названия на их бортах были выведены иероглифами и латиницей.

Я читала письма Каитаро и все же поразилась тому, насколько крохотной оказалась его деревушка: одна-единственная улица на берегу бухты, небольшая семейная лавочка, а рядом — кафе. Непрестанно моргающую неоновую вывеску над входом в заведение никто и никогда не пытался починить, а может, ее и нельзя было починить. Я припарковала машину в начале улицы и, спустившись к берегу, двинулась вдоль моря. Встречные провожали меня взглядами — появление нового человека вызывало интерес и удивление. Некоторые приветливо кивали, явно не прочь завести разговор, но я спешила пройти мимо: мне было неуютно в этом краю, который так много значил для Каитаро и мамы и где я чувствовала себя чужой.

Я заглянула в кафе, но оно оказалось закрыто. В деревне не было ни мотеля, ни гостиницы, так что мне пришлось бы либо ехать в соседний городок, либо ночевать в машине. Я снова спустилась на берег и остановилась возле каменного языка, уходящего в море. Позади него виднелась продолжающаяся дуга бухты и цепь небольших пещер в прибрежных скалах. «Где-то там находится и их пещера», — подумала я, глядя на набегающие волны. Эти же воды омывают побережье Си-моды. Но как люди не задерживаются в этом мире надолго, уступая место идущим за ними, так плещущаяся возле моих ног вода уже иная, не та, которую видели мама и Каитаро.

Я повернулась спиной к морю и зашагала по дороге, ведущей к рыбачьим домишкам, разыскивая дом Каитаро. Он оказался таким же, как и все остальные: беленые стены, облупившаяся краска и рассохшаяся дверь. Домики были отделены друг от друга узкими мощенными камнем аллейками. В трещинах между камнями пробивались мох и сиреневые полевые колокольчики на тонких стеблях, которые жалобно дрожали при каждом порыве ветра.

Мать Каитаро давно умерла, в доме жила другая семья. На заднем дворе стоял маленький детский батут, мокрый от дождя. Окна в гостиной были открыты, за одним из них я увидела молодую женщину. Она заметила, что я шпионю, дружелюбно кивнула и махнула, приглашая зайти внутрь. Но я покачала головой, вдруг смутившись. В доме я не найду следов ни мамы, ни Каитаро, но, возможно, все еще сумею отыскать старый сарай, в котором они фотографировали друг друга.

В тот вечер, когда умерла мама, Каитаро собрал фотографии и сложил в спортивную сумку, теперь я держала их в руках. И хотя снимки совсем недолго фигурировали в расследовании, в качестве доказательств, использованных защитой, и по закону принадлежали Каитаро, в тюрьме он не мог рассматривать их. Заключенным не позволяют держать в камере памятные вещи. Ко мне фотографии прибыли в запечатанном полицейском пакете для улик. Открывая его, я думала, что, вероятно, стану первой, кто за последние двадцать лет взглянет на них.

В нашем языке слово «память» — киоку — и слово «запись» или «хроника» — кироку — очень близки и отличаются лишь одним звуком. Фотография — это не просто способ зафиксировать на пленке образ, но также и средство создания памяти, фотография становится пространством, где человеческий дух встречается с физической реальностью.

На окраине поселка, позади скопления хозяйственных построек, лодочных сараев и нескольких неухоженных огородов, начиналось поле, сплошь заросшее полевыми цветами. Поле упиралось в лес, ощетинившийся сочной зеленой листвой. Лишь кое-где в кронах виднелись блеклые разводы, предвещавшие, что совсем скоро лес окрасится в желтые и красные тона. Мама была здесь в конце года, и период момидзигари к тому времени уже завершился, и все же среди обнаженных черных ветвей еще можно было увидеть багряные и рыжие пятна.

Вид был мне знаком. Я достала фотографии из сумки. На первой мама стоит посреди поля и смотрит в сторону леса, лицо обращено к зрителю в профиль. На ногах у нее высокие сапоги, воротник куртки поднят. Мама, стройная и гибкая, застыла на фоне деревьев, сама как деревце. Снимок снят на цветную пленку, но из-за небрежной экспозиции мамина фигура сливается с пейзажем — простые и сдержанные цвета севера.

На второй мама оборачивается и смотрит на Каитаро. Настроение этого снимка совсем иное. Лицо мамы освещено лучами заходящего солнца, в мягком вечернем свете черты видны особенно отчетливо — большие темные глаза и гладкая сияющая кожа. За спиной у нее поднимается темная громада леса. Мама улыбается. Она выглядит счастливой, молодой и свободной. Полной жизни.

Третья фотография снята в сарае для лодок, возможно, том самом, который Каитаро и его дядя использовали в качестве проявочной. Снимок чернобелый. Мама открывает ставни на окне, льющийся снаружи зимний свет подчеркивает чистые линии ее профиля. Следующий снимок полон энергии: мама держится за рычаг старинного ручного насоса, набирая воду из колодца. Благодаря длинной выдержке изображение слегка размыто, передавая скорость движения воды.

И еще фотография. Здесь Каитаро и мама снялись вместе. Расположив камеру с таймером в полумраке сарая, оба встали в дверном проеме, словно в раме картины. Мама ерошит волосы Каитаро, а он обнял ее за талию и приподнял над землей, так, что мамины сапожки едва касаются травы. Мама смеется, откинув голову и закрыв глаза, а Каитаро смотрит в камеру и тоже улыбается. Фотография стала одной из последних, где он снят на свободе.

Фотографии мамы и Каитаро не похожи на семейные портреты, где все сидят в принужденных позах, растянув губы в искусственной улыбке. Они подобны разговору, который ведут эти двое. О чем говорят эти двое — известно только им.

Сжимая снимки в руках, я шла через поле, стараясь не наступать на дикие орхидеи. Время от времени я останавливалась, озираясь по сторонам и сравнивая пейзаж с тем, что видела на фотографиях. Мне хотелось отыскать то место, где стояла моя мама. Но свет угасающего лета, щебетание птиц, густые кроны деревьев и крошечные цветы под ногами ни о чем мне не говорили. Только шум ветра да шорох травы заполняли мой слух.

Поначалу я думала, что останусь на Хоккайдо и буду дальше искать их следы. Наверное, завтра я могла бы вернуться в поселок и поговорить с людьми. Но когда, выйдя из поля, я добралась до машины и уселась в душной тишине, поняла, что не стану этого делать.

В полученном из тюрьмы пакете была еще одна фотография. Моя. Я стояла на каменистом берегу, вероятно, на пляже в Симоде или где-то на побережье Атами. Мама снимала против света, так что я и скалы, моя белая футболка и даже ярко-красные шорты оказались в тени — силуэт на фоне пронзительно-синего моря. Лицо мое повернуто в профиль, мама поймала момент, когда ветер взметнул мне волосы. Я смотрела на набегающие волны, и в этом взгляде ребенка помещался весь мир.

Я держала снимок перед собой — все, что осталось от маминого проекта, который она начала в то лето, наше последнее лето в Симоде, — и пыталась собрать обрывки воспоминаний. Помню освежающее прикосновение ветра к щеке и холодные соленые брызги, от которых кожа покрывается мурашками. Подошвы кожаных сандалий скользят по водорослям, когда я карабкаюсь по прибрежным валунам. Примерно в то же время мы ездили в Атами. Там я видела яхты с туго натянутыми парусами, а потом бежала и бежала по бетонной набережной, затем были рожок с мороженым и сильные мужские руки, подбрасывающие меня в воздух, и ослепительный блеск солнца, отражающегося в объективе фотокамеры.

Я поняла: все, что осталось от них, — это я. Факты, фотографии, события — все живет во мне. Есть осязаемые вещи: корешок от билета на Хоккайдо, мамины туфли, саше с ее любимым ароматом и его письма. Эти вещи рассказывают историю жизни, многих жизней, сплетенных вместе, но точка, в которой они встречаются, — это я.

Я смотрела из иллюминатора на здание аэропорта в Хоккайдо, освещенное лучами восходящего солнца. Стюардессы шли по салону, захлопывая крышки багажных полок над головами пассажиров. Двигатели загудели, заставляя вибрировать корпус машины. Нетерпеливо покусывая губу, я ожидала того момента, когда самолет вырулит на взлетную полосу и начнет разбег. Я почувствую, как ускорением мое тело вжимает в спинку кресла, мы оторвемся от земли и окажемся в воздухе, не имея больше возможности отступить — либо полет, либо крушение и смерть.

Я знала, что сохраню письма Каитаро. Эти листы бумаги с линиями, выведенными его рукой. Я не сожгу их. Не смогу. Я навсегда останусь связанной с мамой и ее любовником, но все остальное — только мой выбор. Сартр, с чьими книгами когда-то познакомил меня дедушка, говорил: «Свобода — это то, что я сам сделал из того, что сделали со мной». Настал мой черед: я сама должна построить себя, свое будущее и собственную жизнь.

Самолет стал набирать высоту. Я взглянула на город под нами, Саппоро стремительно уменьшался, исчезая в облачной дымке. Вскоре Хоккайдо с его вулканами, озерами и длинными вдающимися в море языками суши остался позади. Мы обогнули край залива Утиура[120], пересекли пролив Цугару[121], скользя над вспененной белой водой, и повернули к побережью Хонсю. Теперь внизу плыли леса и горные хребты Аомори[122], так круто вздымавшиеся вверх, что поселки на их склонах казались зажатыми в узких расщелинах между скал.

Когда мы миновали Фукусиму[123], гористая местность сменилась золотистыми рисовыми полями Тотиги[124], затем земля превратилась в калейдоскоп цветов — зеленые полосы леса примыкали к коричневато-желтым лоскутам сжатых полей. Долго внизу тянулись, отливая серебристым блеском, нескончаемые ряды промышленных теплиц, в которых круглый год выращивают огурцы и помидоры. По берегам рек попадались небольшие поселения, окруженные сетью проселочных дорог и тропинок. Но когда мы пересекли равнины, деревни стали расти, превращаясь в городки, а городки — в густонаселенные города. И наконец показался сияющий огнями мегаполис — Токио, мой дом.

Самолет начал разворот, я видела в иллюминатор, как на фоне освещенного солнцем неба кончик крыла накренился и пошел вниз, земля текла подо мной. Показались окраины Токио, сплошная череда бетонных конструкций, переходящих одна в другую, которые вздымались все выше по направлению к центру, превращаясь в лес из стекла и металла — символ прогресса и цивилизации.

Я смотрела вниз, пытаясь найти ту ветку железнодорожных путей, по которой ехала всего несколько недель назад. Мысленно я видела здание вокзала и красное кирпичное здание тюрьмы в Тибе, охранника у ворот, потягивающего утренний кофе из пластикового стаканчика. Целый день ему приходится выдавать опросные листы посетителям, пришедшим на свидание к заключенным. А по улицам городка за пределами тюрьмы ходят люди, каждый спешит по своим делам. Я бросила взгляд на часы, отметив дату и время. Через пару часов из ворот тюрьмы выйдет человек и вольется в этот поток пешеходов. Сегодня последний день заключения Каитаро Накамуры, совсем скоро он будет свободен.

После встречи с ним я часто думала о том, чем займется Каитаро, когда выйдет на свободу. На допросах он повторял, что жизнь без Рины потеряла для него смысл. Поэтому мне невольно пришла в голову мысль — не задумал ли он покончить с собой? Куда направится Каитаро? В таинственный Лес Самоубийц, чтобы там умереть?[125] Вряд ли. Думаю, он, как и я, будет жить с памятью о моей маме. С памятью о том, что он натворил.

Самолет приближался к Ханеде. Я сидела, припав к иллюминатору. Токио полностью заполнил пространство передо мной. Всматриваясь в него, я различала границы старого города, вплетенные в ткань мегаполиса, словно годовые кольца на стволе дерева.

Из аэропорта поезд довез меня до станции «Синагава» — бывшего форпоста, ныне оказавшегося в центре города. Синагава — последнее место, где жила моя мама. Шагая по подземным переходам и бесконечным тоннелям среди мигающих неоновых вывесок, я думала о маленькой деревушке, расположенной на окраине Эдо, которая превратилась в международные ворота Токио. Потоки людей, прибывающих со всего мира, проходят через эти залы, где полы отполированы до блеска, так что в них можно смотреться как в зеркало.

Час пик миновал, но на станции было многолюдно. Поднявшись по эскалатору, я прошла через турникеты и остановилась под большими станционными часами. Секундная стрелка мерно двигалась, неумолимо отсчитывая последние мгновения до назначенного часа. Я представила, как Накамуру ведут по тюремному коридору, его запястья пока еще скованы наручниками. Охранники готовят его вещи — сумку с одеждой, разные мелочи и конверт с деньгами, которые он заработал на тюремной фабрике. Я видела, как они подписывают документы, размыкают наручники. Последний росчерк пера, взмах магнитной ключ-картой — и двери открываются. Каитаро Накамура уверенно, хоть и медленно, переступает порог, жмурясь от солнечного света.

По спине побежал холодок. Теперь настала моя очередь сделать решающий шаг. Прямо передо мной лежал последний крытый переход, в конце которого я видела перекресток и толпы людей, шагающих кто куда — в магазины, отели, посольства, рестораны и огромные офисные центры, со всех сторон окружавшие станцию. Я снова взглянула на часы, у меня перехватило дыхание. Время шло, но мне казалось, что моя жизнь застыла в ожидании Там впереди, за аркой подземного перехода, я чувствовала дыхание человечества. Я могла либо отступить и спрятаться, либо сделать шаг вперед и заключить его в свои объятия. Я поправила висящую на плече сумку, в которой лежали фотографии моей мамы и моя собственная. Внезапно мой выбор стал ясен. А возможно, он был ясен всегда. Крепко сжимая ремешок сумки, я двинулась к выходу и начала подниматься по лесенке, ведущей на свет.