Мой отец был чертовым безумцем.

Эксцентричным — так описывали его другие криминальные авторитеты. Эксцентричный Рауль Эрасто, великий венецианский дон мафии. Также известен как Поэт — это прозвище он получил в начале своей криминальной карьеры из-за своих безумных стихотворных бредней, когда сдирал кожу со своих жертв и оставлял в знак благодарности след из их вырванных внутренностей. Безумный отец и бессердечный муж, чье беззаконие привело к созданию империи господства и жестокости… и подземелья из костей под его разросшимся итальянским особняком.

Мой отец был монстром.

Я был воспитан на крови и кровавой бойне. На насилии и безумии. Меня вырастили, чтобы я правил империей с безумной злобой, которой боятся даже самые мерзкие и злые люди.

Его голос — это монстр в моей голове.

Я родился в семье Эрасто, и с самого начала у меня была безупречная репутация, которой я должен был соответствовать.

Легенда мафии гласит, что во время эксклюзивных балов-маскарадов моего отца, безумный венецианский дон заманивал своих врагов в свой винный погреб и подвергал пыткам, прежде чем закопать их заживо. По прошествии многих лет поползли слухи, вскоре другие криминальные авторитеты захотели поучаствовать в игре, и на свет появился «Маскарад с бочонками», удачно названный в честь одной из самых любимых сказок моего отца «Бочонок амонтильядо».

Мой отец был близок или, скорее, одержим Эдгаром По, и, поскольку дон был родом из Венеции, его любовь к венецианскому карнавалу занимала центральное место в его мероприятии. Мрачная история о человеке, который посреди карнавала заманил своего врага в винный погреб, а затем заживо похоронил его, говорит о садистской натуре моего отца.

По правде говоря, я не понимал, насколько странным это было, пока не стал намного старше. К тому времени маскарад стал неотъемлемой частью жизни Пустоши и его средоточия подпольных преступников, Руин.

Во времена правления моего отца, как и в рассказе Эдгара По о Фортунато, винный погреб под нашим домом превратился в склеп для врагов преступных синдикатов. Когда был мальчишкой, я слышал, как крики эхом разносятся по мраморному дому, как внизу люди медленно и мучительно умирают от ран и голода.

Что-то подобное оставляет отпечаток.

След.

Я думаю, именно по этой причине моя мать часто смотрит на меня с затаенным беспокойством в пристальном взгляде. Она думает, что я этого не замечаю, но я заметил настороженность в ее светлых глазах, страх, что «эксцентричность» моего отца передалась по наследству ее единственному ребенку.

Я тоже этого боюсь. Когда жажда крови скребет когтями по стенам моего разума, я утоляю свой ненасытный голод, прежде чем темные стены сомкнутся вокруг меня.

Эта жажда крови заставляет кричать, когда тишина становится слишком громкой.

У меня под ногами склеп, по моему дому бродит враг, и жажда крови требует этих криков прямо сейчас.

В настоящее время в моем доме царит суматоха, шум и хаос, которые создают как раз то, что нужно для достижения моей цели.

Неторопливыми шагами я спускаюсь по лестнице в просторное фойе, где царит беспорядок и люди роятся, как рабочие пчелы под командованием королевы. Свежие букеты белых калл и розовых пионов заменяются светло-голубыми гортензиями. Лепестки цветов падают на импортный итальянский пол, по которым ходят, и пачкают фарфор, как шрапнельное конфетти.

Перед возвращением самой королевы в спешке разбираются с украшениями и последними деталями.

Прошел год с тех пор, как произошел несчастный случай, унесший жизнь моего отца, и Элли Эрасто наконец-то может снова выйти замуж, до ее свадьбы осталось всего несколько часов.

Я мог бы сказать, как оскорбительно для моей матери выходить замуж за другого мужчину в доме, который построил мой отец, но, честно говоря, это наименее оскорбительный поступок Элли.

Поскольку я теперь дон мафии Венета, я должен был бы решать, за кого выйдет замуж моя мать. Но с тех пор, как Элли похоронила жестокого ублюдка, который был ее мужем более двух с половиной десятилетий, она больше не подчиняется приказам ни одного мужчины.

Это стало ясно, когда она за моей спиной обсуждала свой брачный контракт с Эрнесто Кассатто, главой нью-йоркского синдиката Ндрангета.

Я решительно иду по лестничной площадке и поворачиваюсь к Примо. Мой самый злобный солдат стоит на страже в темном углу прихожей. Коротко кивнув, я отдаю ему команду, и он немедленно направляется в кабинет моего отца.

Адреналин наполняет пустоты моего сердца, наполняя нервную систему тревожной энергией, которая проникает под кожу до тех пор, пока я не сжимаю руки в кулаки. Мой пульс учащается, когда я ощущаю тяжесть «Глока», заткнутого за пояс.

Я направляюсь на кухню и чуть не сталкиваюсь с одной из работниц. Она опускает голову.

— Извините, сэр.

Не обращая внимания на ее поспешные извинения, я нахожу Себа, моего солдата, ожидающего своей команды в конце обеденного зала. Получив приказ, он быстро уходит, не отставая от Примо.

Лука — единственный, кто совершает обход за пределами комнаты для гостей. Последние два часа он присылает сообщения о том, что охранники Кассатто все еще находятся у входа в комнату.

Я достаю телефон и отправляю ему сообщение с одним словом — его приказ отправиться прямо к моей матери и отвести ее в Катакомбы.

Несмотря на ее предательство, я буду ее защищать. В конце концов, она моя мать. Женщина, которая управляла империей после смерти моего отца и вырастила сына по своему безжалостному образу и подобию. Она была рождена для этой жизни и закалялась в том же адском пламени, что и я.

Со временем она оценит то, что мне сейчас приходится делать.

Когда я заворачиваю за угол, направляясь к кабинету, я проверяю время. Примо и Себ должны быть на месте.

Задействовав всего несколько своих людей, я, скорее всего, вынесу себе смертный приговор. Но если их будет больше, это покажется подозрительным. За мной будут следить гораздо пристальнее. Я бы и близко не подошел к Кассатто, прежде чем меня уберут.

Большинство брачных разногласий возникает во время самого свадебного мероприятия. Учитывая, что Кассатто возглавляет самую могущественную организацию на восточном побережье, он не дурак; он знает, что у меня есть огромные разногласия с этим соглашением.

Какой босс просто отдаст всю свою империю без боя?

Эта империя может быть разрушена, но я смогу ее восстановить.

Если я умру, то умру, сражаясь за восстановление своей чести.

Поскольку Кассатто стал моим врагом, он проведет свою загробную жизнь похороненным в склепе под моими сапогами вместе с остальными врагами Эрасто.

Быстро пройдя по коридору, я закатываю рукава рубашки и проскальзываю в дверь кабинета. Я подхожу к дубовому книжному шкафу и выдвигаю его. Раздвижная дверь открывается, открывая узкий проход.

Этот коридор ведет прямо в комнату для гостей.

Комната, в которой Кассатто уединился накануне своей свадьбы.

Я хватаюсь за рукоятку пистолета и вытаскиваю его из-за спины, пока несусь по темному коридору, мое сердце колотится в такт каждому ускоряющемуся шагу. Я оттягиваю затвор «Глока» и досылаю патрон в патронник.

Дверь впереди открыта. Изношенный гобелен закрывает вид на интерьер комнаты, но сквозь него проникают лучики света. Прежде чем я добираюсь до места назначения, у меня по спине пробегает холодок.

Что-то не так.

Я кладу палец на спусковой крючок и отодвигаю гобелен в сторону.

Приглушенные звуки борьбы леденят мои вены. Я вхожу в комнату, держа пистолет наготове. Мой взгляд падает на голые ноги девушки, прижатой Примо к огромной кровати.

Где, черт возьми, Кассатто?

Рука Примо зажимает девушке рот. За то время, пока он разрезает ее ночную рубашку, а Себ прижимает ее запястья к матрасу, я оцениваю ситуацию и быстро принимаю решение о том, что должно произойти дальше.

Эта девушка должна умереть.

Я понятия не имею, кто она, черт возьми, такая, но ее здесь быть не должно. Ей ни за что нельзя позволить покинуть эту комнату и сообщить о том, что она видела: трое вооруженных мужчин пробираются в комнату, где Кассатто должен был спать перед своей свадьбой.

Я вступаю в схватку с огнем, обжигающим мои внутренности, разъяренный упущенным шансом победить своего врага.

Большие, покрытые татуировками руки Себа сжимают тонкие запястья девушки.

— Дочь, — говорит он мне со злым блеском в глазах. — Сначала забираем нашу добычу, босс.

Пол под моими ботинками уходит из-под ног, и я теряю равновесие, когда его слова проникают в адреналин, захлестывающий мой мозг.

Дочь Кассатто.

Блядь.

Я провожу рукой по лицу, выдыхая из себя поток проклятий. Ситуация из плохой превратилась в херовую, но это не меняет результата. Эта девчонка побежит к своему отцу и сдаст нас.

И тогда мне в голову всадят пулю.

Примо разорвал топ, обнажая кружевной кремовый лифчик и маленькие округлости ее грудей.

На коже под ключицей, там, где лезвие рассекло ее рубашку, виднелся красный шов. Он ущипнул ее за сосок через тонкий материал.

— Давай посмотрим, такие ли шлюшки из Ндрангеты на вкус грязные, как на вид.

Я делаю шаг вперед, укрепляясь в своем решении. Я убью эту девушку из милосердия, прежде чем мои люди жестоко разорвут ее девственную киску на части. Я устанавливаю глушитель на своем пистолете, прежде чем опустить длинный ствол, чтобы прицелиться.

И мои глаза встречаются с ее.

Воздух выбит из моих легких. Гравитация перестает удерживать мои ноги на полу. В одну секунду с моей души сдирают кожу, демон, обитающий в темных уголках моего сознания, предстает на свет. Монстр замолчал на один короткий удар сердца.

Я дьявол, взирающий на то, чему завидуют ангелы.

Стихи из моего детства всплывают из недр беспокойного прошлого, потрясая мою душу, и эта девушка — этот ангел — самое близкое к небесам существо, которое я когда-либо видел.

Когда ее янтарные глаза обжигают мою плоть, умоляя о помощи, мой разум раскалывается. Я не могу позволить ей выскользнуть из моих рук, как песчинке, борющейся с бурной волной. Слишком юная, слишком невинная, как в стихотворении, из которого она родом, эта маленькая Ленор не умрет.

Проклятье, может быть, я такой же сумасшедший, как и мой отец. Потому что в мгновение ока я передергиваю дуло пистолета влево и нажимаю на спусковой крючок.

Раздается резкий свист пули, прежде чем воздух пропитывается кровью. Голова Примо запрокидывается вперед. Его безжизненное тело падает на девушку, и я безжалостно отпихиваю его. Ее глаза не отрываются от моих.

Себу требуется три бешеных удара сердца, чтобы осознать, что произошло. Растерянность искажает суровые черты его лица, прежде чем срабатывают рефлексы. Он отпускает руки девушки и бросается вперед.

Пистолет выбит у меня из рук, я хватаю его за плечо и вытаскиваю изогнутый нож из-за пояса, направляя острое лезвие поперек напряженного сухожилия на его горле.

Загнутый кончик разрывает яремную вену на его шее, и обнаженная кожа девушки заливается кровью, когда он испускает последний вздох. Я отбрасываю его в сторону, подальше от нее, и его тело с громким стуком ударяется о пол.

Раздается стук в дверь.

— Мисс Кассатто? Все в порядке?

Ее большие карие глаза по-прежнему устремлены на меня. Грудь тяжело вздымается, лифчик и загорелая кожа покрыты кровью, она не сводит с меня пристального взгляда.

Она не кричит. Она не убегает. Может от шока, я не уверен, но когда дверная ручка дергается, а охранник с другой стороны готовится прорваться, у меня появляется маленькое окошко, чтобы проскочить в открытую дверь и сбежать.

Никто из нас не двигается.

Удар плечом в дверь, затем дерево разлетается в щепки. Дверь распахивается, и в комнату врываются трое мужчин с оружием наготове. Они видят окровавленную девушку, двух мертвых мужчин на полу, затем меня.

Раздаются крики. Яростные требования объяснений. Угрозы моей жизни.

Затем в комнате воцаряется напряженная тишина, когда входит Кассатто.

Впервые с тех пор, как я посмотрел на нее, я отвожу взгляд от девушки и смотрю на мужчину. Я ожидаю, что на его обветренном лице появятся морщинки страха, беспокойства или гнева — какая-нибудь вспышка эмоций, которая выдаст его беспокойство за дочь. Но единственное, что я вижу на его бесстрастном лице, — это удовлетворение.

Мгновенное осознание обрушивается на меня с оглушительным грохотом.

Его дочь. В этой комнате. Его комнате.

Гребаный грязный Ндрангета использовал свою плоть и кровь в качестве щита. Он подозревал о нападении еще до свадьбы и был готов пожертвовать своей дочерью, чтобы защитить себя.

Ближайший к Кассатто охранник поднимает пистолет повыше и делает шаг в мою сторону. Кассатто поднимает руку, чтобы остановить его.

— Это ты сделал со своими людьми? — спрашивает он меня.

Он даже не взглянул на девушку.

Я смотрю на нее, и мой взгляд прикован к ее длинным ресницам, которые обрамляют высокие скулы, когда она моргает. На переносице у нее рассыпаны веснушки того же цвета, что и ее глаза цвета виски. Она застегивает разорванную рубашку, ее тело дрожит. Она невинна, как олененок, несмотря на слой крови, покрывающий ее кожу.

Мой взгляд опускается к глубокому порезу на ее коже под ключицей. Она не прикоснулась к нему и не проронила ни слезинки.

Она так прекрасна, что мышцы, сжимающие мои ребра, бьются в бешеном темпе, угрожая сломать кость, ограждающую мою грудную клетку.

Смирившись со своей судьбой, я позволяю ножу выпасть из моей руки и падаю на колени.

— Я убивал своих людей, — говорю я, и мой тон столь же уверенный, сколь и смертельный. — И я сделаю это снова.

Кассатто медленно и размеренно ходит вокруг меня.

— Убить члена своей группы — все равно что убить семью, — говорит он. — Иногда это необходимо. По законам клана, это считается убийством чести, чтобы очистить кровь.

Ндрангета известны тем, что враждуют между собой в своих семьях. К черту законы их клана. Я убивал Примо и Себа не для того, чтобы запятнать свою репутацию, очистить свою гребаную родословную.

В мафии то, что я сделал, считается предательством. Я предал своих людей — людей, которые доверили мне свои жизни — ради нее.

Кассатто высоко поднимает подбородок и смотрит на меня сверху вниз.

— Ты клянешься мне в верности, Доминик Эрасто?

Без колебаний я отвечаю:

— Да.

С этого дня я посвящаю свою жизнь служению Ндрангете, клану Кассатто. Я отказываюсь от своих прав по рождению, от своего наследия и становлюсь одним из них.

И все же, пока я даю клятву, обрекая свою душу на адское пламя, я не отрываю от нее глаз.

Она — cielo (итал.: небо), sole (итал.: солнце), angioletta — (итал.: мой маленький ангел).

И однажды она станет моей погибелью.

У одержимости есть имя.

Брианна Кассатто.

Чтобы накормить монстра, я должен пустить кровь.

Мой кулак натыкается на твердые очертания челюсти. Натянутая кожа на костяшках пальцев трескается от жгучего удовлетворения. Темно-красная кровь, льющаяся из разбитого рта Джино, подпитывает мой следующий удар.

Влажный звук моего кулака, соприкасающегося с его окровавленной плотью, эхом разносится по веранде.

— Босс… — Лука пытается дотянуться до меня сквозь красную пелену, застилающую мне глаза. Его голос звучит приглушенно, а в ушах хаотично отдается бешеный стук моего сердца.

Он все еще называет меня так, хотя я лишился этого титула два года назад, пав с небес, как бескрылый ангел. Шрамы на моей спине доказывают, каким демоном я стал.

Когда сквозь кровавый дождь раздается хруст разбитого носа Джино, мой некогда преданный солдат отступает. До меня не добраться. Не сегодня. Не тогда, когда я не могу ударить кулаком по лицу, которое мне так хочется искалечить.

Вместо этого Джино принимает мой гнев на себя.

Торговец оружием был настолько глуп, что попытался продать бракованные боеприпасы в ходе недавней сделки. Он жадный наемник-одиночка. Никто не будет по нему скучать и не придет искать возмездия. Я должен просто сунуть дуло своего пистолета ему в рот и нажать на курок.

Но это было бы слишком быстро и не причинило бы достаточной боли.

После того, что моя мать рассказала мне сегодня вечером, я решил взять боксерскую грушу, чтобы выплеснуть накопившуюся агрессию.

Прошло два гребаных года.

А Джино просто оказался настолько глуп, что показал свое лицо.

Я наношу еще один удар по этому распухшему лицу, теперь я едва могу отличить его разбитый нос от изуродованного рта. Он буквально превратился в кровавое месиво.

Ценой неимоверных усилий Джино поднимает дрожащую руку, чтобы остановить мой следующий удар.

— Ник… пожалуйста. Я все исправлю. Передай Кассатто, что я все исправлю.

Его слабая просьба раздражает меня почти так же сильно, как и то, что он называет меня по имени. Как будто я всего лишь лакей Кассатто, как будто я никогда не занимал высокого положения, как будто я просто Ник.

А не Доминик Эрасто, дон мафии Венета.

Право первородства, украденное у меня моей собственной кровью.

— Друзья зовут меня Ник, — говорю я, сердито глядя на него сверху вниз. — Двуличные куски дерьма не имеют такой привилегии. — В довершение я наношу сокрушительный удар ногой ему в лицо. — И это не имеет никакого отношения к Кассатто. Это для моего собственного гребаного удовольствия.

Эта извращенная жажда крови была привита мне в нежном пятилетнем возрасте. Мой отец с неподдельной яростью и жестокостью забил одного из своих капо бейсбольной битой до смерти, а я наблюдал за этим со своего места за завтраком.

Кровь покрывала мой омлет, как кетчуп. Отец заставлял меня съедать каждый кусочек.

Когда моя крошечная ручка сжимала игрушечный самосвал, я сразу решил, что никогда больше не буду есть кетчуп и играть в бейсбол. Впрочем, это не имело особого значения. К двенадцати годам я уже убил человека по приказу отца, и тогда я стал мужчиной.

Жизнь мафиози — это своеобразный вид спорта.

С того момента я обнаружил, что у меня есть способности к анатомии. Я изучал все медицинские журналы, которые мог пронести мимо отца, изучая самые опасные места, куда можно ранить человека. Я мог бы сжалиться над Джино и раздавить ему трахею, но, как я уже сказал, это не бизнес.

Это удовольствие.

— Босс, — говорит Лука громче, — на Вашем смокинге кровь.

Я отпускаю воротник блейзера Джино, и он падает на свежескошенную траву. Эленор оторвет мне голову, если я испачкаю итальянскую брусчатку.

Все еще сжав руку в кулак, я стряхиваю остатки крови с татуированных костяшек пальцев, когда один из членов моей команды протягивает мне носовой платок.

Я стираю кровь предателя со своих рук и кидаю грязный платок к изуродованному лицу Джино. Когда он придет в сознание, он пожалеет, что я не пустил ему пулю в лоб.

Несмотря на мое страстное желание выпустить по толпе гостей целую обойму пуль, я пообещал маме, что сегодня вечером никакого оружия. Никаких мертвецов на дорогой импортной брусчатке Эленор или только что отполированных мраморных полах. Это единственная ночь в году, когда я сдержу свое обещание.

Я опускаю взгляд на темную кровь, блестящую на траве.

— Возьми шланг и сполосни газон, — приказываю я.

— Конечно, босс, — Лука быстро отдает распоряжение другому парню разобраться с беспорядком.

— Не называй меня так, — киплю я, поворачивая голову, чтобы размять напряженные мышцы плеч. Быстро оглядев свой смокинг, я разглаживаю складки и шершавой подушечкой большого пальца стираю брызги крови.

— Тебе нужно переодеться, босс-Ник? — Спрашивает Лука, быстро поправляясь.

— Багряная кровь была его истинным воплощением и жуткой печатью… кровотечение, приводящее к разложению и смерти… — Я бормочу себе под нос, и у меня вырывается кусочек из «Маски красной смерти» (прим. произведение Эдгара По). Кажется, оно как нельзя лучше подходит для этого вечера.

Лука бросает взгляд на Ленни, скептически морща лоб.

Из уважения, он никогда не скажет мне этого в лицо, но до меня доходили слухи. Что я такой же психопат, как и мой отец. Что я потерял свою империю, сошел с ума и убил своих людей. Это вполне реальная возможность, и это кажется единственным логичным объяснением того, почему я посвятил себя такому дьяволу, как Кассатто.

Ее лицо всплывает из запретного уголка моего сознания, чтобы поиздеваться надо мной.

— Просто убери его с моих глаз, — говорю я, указывая на Джино.

Лука срывается с места и зовет одного из охранников, стоящих у двери на веранду. Они сгребают окровавленную груду в охапку и тащат почти безжизненное тело Джино к гостевому домику в дальнем конце территории.

Бросив последний взгляд на свой смокинг, я решаю не переодеваться. Сегодня вечером я надену на всеобщее обозрение свидетельство кровавого наследия моей семьи прямо на свою безупречно отглаженную рубашку.

После той ночи, когда я поклялся в верности Кассатто, он так высоко оценил то, как я проливал за него кровь, что лишил меня титула и понизил до рядового в клане Кассатто Ндрангета.

На оскорбление следовало ответить ударом клинка в живот.

Но в ту ночь, как и в эту, я пролил кровь и сдался. Получив пять ударов по спине, я признал себя членом клана и, подозреваю, Кассатто это позабавило. Он наказал меня за то, что я посмел подумать, что смогу свергнуть его.

Ему следовало просто убить меня.

Утолив жажду крови, я подхожу к охраннику у главного входа в свой дом. Он кивает в знак уважения — то немногое, на что я еще способен, — и открывает одну из высоких двойных дверей особняка.

Стены длинного коридора обтянуты черным атласом. Тусклый свет свечей, мерцающий в проходе, освещает бальный зал. Эффект кокона, призванный усилить ощущения гостей перед тем, как они войдут в главный зал и окунутся в атмосферу роскоши.

Моя мать очень драматична.

Когда я вхожу в переполненный бальный зал, мои чувства обостряются ароматом крепкого вина и сверкающие огни безвкусных люстр. В памяти всплывают все воспоминания об этом событии с тех пор, как я был мальчишкой.

Сегодня вечером состоится ежегодный «Маскарад бочонков». Несмотря на запятнанную репутацию ушедшего из жизни венецианского мафиози, на одну ночь в году различные преступные синдикаты по-прежнему собираются под одной крышей, чтобы надеть маски и выпить дорогого амонтильядо из разливных бочек на празднике в стиле Эдгара По, напоминающем карнавал.

После несчастного случая, унесшего жизнь моего отца, моя мать взяла на себя организацию маскарада. Она сохранила общую тему, но внесла некоторые изменения в основное мероприятие.

Врагов больше не заманивают в винный погреб, где их заковывают в цепи, подвергают пыткам и не хоронят заживо. Теперь эксклюзивное право «только по приглашению» позволяет участникам заковывать в цепи почетного гостя по своему выбору в подземелье и применять пытки иного характера.

Я полагаю, что намерением моей матери было намеренно сказать моему отцу «пошел ты», но я избегаю этой темы в разговоре с ней по понятным причинам. То, чем Эленор занимается в своей игровой комнате, — это ее личное дело.

Словно уловив мои мысли, как хищная птица, мама устремляет на меня свои светло-голубые глаза с другого конца бального зала. Она опускает золотую маску и выгибает густую бровь. По выражению ее лица можно понять, насколько она не впечатлена моим не самым лучшим появлением на ее большом балу.

Поправка: на балу моего отца.

На который Эленор пригласила своего второго мужа в качестве почетного гостя.

Может, я и ненавидел этого ублюдка, но я бы никогда не посмел оскорбить память моего отца подобным образом.

Я выражаю уважение. Всегда.

Но это специальность моей матери: оскорблять мужчин в своей жизни.

Повсюду видны следы ее перфекционизма. Поверхности отполированы до блеска. Посреди бального зала в виде фонтанов стоят бочки с вином, а стены, похожие на собор, украшены декоративными масками. Театральное сочетание золотого и черного цветов символизирует праздничный венецианский карнавал.

Весь этот маскарад — один большой ироничный обман: маска, надетая на маску.

Ближе к концу его дней стало очевидно, что его психическое расстройство усилилось. Человек, придерживающийся старых обычаев, такой, как мой отец, никогда бы не согласился на какую-либо оценку.

Наша семья была на грани полного краха, прежде чем мой отец в пьяном виде упал с лестницы. И тут его пистолет выстрелил. Пуля попала ему в лицо.

Я помню, как смотрел на обожженную плоть, разорванную так, что виднелись кости.

Несчастный случай так и не был расследован. Правильные карманы были набиты годами, и до тех пор, пока эти карманы продолжали набиваться после того, как мой отец оказался на глубине шести футов, вопросов не возникало.

Кроме того, с чего бы начали власти? Выбирайте сами. Объединенная ненависть к моему отцу со стороны всех крупных преступных группировок требовала его головы. Единственным спасением, которое спасло нас с матерью, была безупречная репутация моей матери, и она была убийственной.

Но это ненадолго сдержало волков.

После похорон моего отца, когда я стал самым молодым доном в Пустоши, другие синдикаты почувствовали, что дело нечисто, и вскоре они нанесли бы удар.

Уголек гнева тлеет у меня под кожей, и я хватаю бокал с подноса, проходящего мимо человека. Я выпиваю шампанское одним глотком, морща нос от шипения. Мне нужно что-то покрепче. Поверх стеклянного бортика я замечаю свои разбитые и окровавленные костяшки пальцев.

Эленора делает едва заметный жест, давая мне понять, чтобы я смешался с гостями. Я замечаю Маркеса, советника мексиканского синдиката, который приближается со женой.

Дружелюбная улыбка его жены исчезает, когда она оказывается достаточно близко, чтобы распознать в пятнах на моей рубашке кровь. Она крепче сжимает руку мужа, и он, коротко кивнув, направляет их в противоположном направлении.

Кривая улыбка появляется на моем лице, когда я киваю ему в ответ. Ходят слухи, что я «сын эксцентричного дона, который позволил своей империи рухнуть». Я одет просто, как подобает случаю.

Моя мать бросает на меня разочарованный взгляд. Хотя, чтобы избежать ее неизбежного недовольства, мне следовало привести себя в порядок. Но я здесь не для того, чтобы произвести впечатление на другие синдикаты, мою мать или Кассатто. Особенно после объявления, которое заставило меня выйти на тропу войны и проливать кровь.

Я здесь для того, чтобы сохранить последние остатки моей территории.

Всего несколько лет назад, когда Эленор объявила о моем вступлении на престол империи Эрасто в качестве дона Венеты, мне едва исполнилось восемнадцать, и это был всего лишь титул. Используя единственного наследника организации Венета по мужской линии в качестве прикрытия, моя мать смогла сохранить контроль над делами моего отца из-за кулис.

Она очень предприимчивая бизнесвумен — из тех, кто не возражает против того, что другие считают ее слабой, в то время как она вонзает нож им в спину. Иногда буквально.

Но даже хитрая Элли Эрасто не могла предвидеть, как сильно ее муж надул нас.

Мой отец был в долгу перед всеми.

И когда я был молодым доном, другие преступные синдикаты следили за мной, как ястреб за своей добычей, слабым грызуном, который только и ждет, чтобы его прикончили. Если бы не давний союз моей матери с Руинами, который обеспечил мне определенную защиту, я, вероятно, никогда бы не дожил до своего девятнадцатилетия.

Но даже тогда долги моего отца были слишком велики. И когда целью становится голова дона, все нетерпеливые, жаждущие власти игроки точат свои ножи в жадном предвкушении.

В попытке заключить союз с таким отщепенцем, как я, я выступил против Карлоса Карпеллы, главаря мафии Коза Ностра, дни которого сочтены, когда он дезертировал из Руин, центра организованной преступности, в который входили все крупные преступные группировки города Пустоши.

С этой мыслью я замечаю Люциана Кросса, Безумца из Ирландского синдиката, и его жену Вайолет, танцующих вальс на танцполе. Подобно хищнику, которым является наемный убийца, Люциан чувствует мой взгляд, и его взгляд ищет меня в толпе мягко освещенного бального зала.

Я киваю ему в знак признательности, и его жена посылает мне теплую улыбку, на мгновение опуская руку с плеча мужа, чтобы коснуться своего беременного живота. Я не уверен насчет срока, но, судя по размеру ее увеличившегося живота, похоже, что Люциан может стать отцом в любой день.

Я делаю мысленную пометку поздравить их лично, прежде чем сбегу с бала.

Именно благодаря моему союзу с Люцианом и его синдикатом я сохранил определенное влияние на протяжении своего недолгого правления. Помогая ему устранить предателя, дядю его жены, Карлоса Карпеллу, во время их красной свадьбы, я смог снова заключить сделки, доказав свою состоятельность другим синдикатам.

Я планировал сразу же начать добросовестно выплачивать долги моего отца.

Но, черт возьми, всегда найдется другой ублюдок, который только и ждет своего шанса украсть твою силу.

Особенность преступности в том, что все дело в территории. И, как кто-то однажды сказал, они не захватывают больше земель. Борьба за территорию никогда не закончится. Это постоянная борьба за то, чтобы взобраться на вершину, а когда ты достигнешь ее, тебе придется бороться еще упорнее, чтобы сохранить свой трон.

Мой отец заключил множество неудачных сделок и накопил еще больше безнадежных долгов. Он обманул боссов организаций и проиграл половину своего состояния.

Самый большой долг был у клана Ндрангета Кассатто, самой могущественной преступной семьи на восточном побережье.

Кассатто не пришел за мной напрямую. Это не в стиле этой свиньи. Он хотел, чтобы наша семья оплатила долг моего отца непрерывным потоком крови, смертью от миллиона болезнетворных порезов на бумаге.

За то короткое время, что я был у власти, Кассатто уничтожал мою семью одного за другим. Начиная с моего двоюродного брата Луиджи, который был мне почти братом. Кассатто пообещал лишить человека жизни, пока долг не будет выплачен, или пока все члены семьи Эрасто не будут готовы присоединиться к моему отцу.

Это была уловка. Кассатто не хотел разрушения моей империи — он хотел ее для себя.

Это была территория, на которую он хотел претендовать.

Чтобы положить конец кровопролитию, я поклялся сам разыскать Кассатто. Остановить кровопролитие. Я бы пожертвовал своей жизнью, чтобы положить конец разрушительному наследию моего отца, и заплатил бы долг своей кровью.

Моя мать, может, и жестокая, но она все равно мать, и вместо того, чтобы потерять своего единственного ребенка, она решила действовать за моей спиной и заключить сделку с Кассатто.

Потому что Кассатто хотел одного так же сильно, если не больше, чем мою империю.

Вдову его врага.

Прекрасная и бесстрашная Элли Эрасто, желанная мафиози, хозяйка Руин.

Подписав брачный контракт с Кассатто, Элли стала Эленорой Кассатто, а ее семья перешла под защиту Ндрангеты. Кассатто взял под свой контроль мою империю, и наш долг перед кланом Кассатто был выплачен полностью. Кровопролитие прекратилось.

Моя мать верит, что она купила мир.

Но то, что она сделала, было не просто подрывом моей репутации, это было оскорблением, которое лишило меня всякой власти и достоинства.

Она не спасла сына. Мальчик в тот день умер. Его репутацию облили бензином, подожгли и превратили в пепел. Гибель моей репутации была хуже, чем если бы я просто напоролся на собственный клинок.

И в тот момент, когда я поклялся в верности Кассатто, вместо того чтобы отомстить, из руин родилось чудовище.

Поскольку я уже два года служу под началом Кассатто, я был на передовой и проливал кровь его врагов. Каждое убийство, каждая рана, которая не оборвала мою жизнь, — это шрам, отмечающий меня как Ндрангету.

Пламя негодования разгорается у меня под кожей, пока я ищу настоящий напиток, чтобы его погасить. Я направляюсь к бару, избегая дальнейшего общения с другими членами синдиката. Это не сложно. Запятнанного сына Поэта легко избежать даже на его собственном мероприятии.

Я делаю заказ бармену, и вскоре передо мной по мраморной поверхности скользит хрустальный бокал. Опрокидывая виски, я позволяю приятному жжению задержаться в горле, прежде чем проглотить.

Когда моя мать стала Эленор Кассатто, она стала самой влиятельной женой мафиози на восточном побережье.

А я превратился в скромного представителя клана.

Человек, которому нечего терять, самый опасный.

Несмотря на мою клятву, после свадьбы Кассатто систематически разрушал мою империю, что делало для меня невозможным собрать достаточно сильную фракцию, чтобы свергнуть его.

Возможно, моя кровавая попытка захватить трон в первый раз провалилась, но оставить меня в живых было бы угрозой.

Сомневаюсь, что его преданность моей матери помогла мне выжить. Слишком легко заставить меня исчезнуть на задании. Честно говоря, я удивлен, что Кассатто не убрал меня в тот момент, когда его брак с Эленор был скреплен.

Между нами постоянно витает недоверие.

Так почему же прошло два года, а мы с Кассатто все еще дышим?

Гармоничные звуки скрипок струнного оркестра будоражат мое сознание, словно призыв, и я поворачиваюсь лицом к бальному залу, заполненному танцующими гостями в масках. Танцующие замедляют шаг, когда головы поворачиваются в сторону мужчины, входящего в комнату.

Одетый в дорогую итальянскую одежду, Кассатто стоит в дверях, грозный, но принимающий поздравления, когда приветствует своих гостей. Я сжимаю челюсти, наблюдая, как он играет роль, которую мой отец когда-то сыграл на своем собственном гребаном мероприятии. Я чувствую на себе пристальный взгляд моей матери, ожидающей моей реакции.

Но я не смотрю в ее сторону. Мое внимание сосредоточено даже не на этом сером и дряхлом ублюдке Кассатто.

Ее присутствие, как удар под дых, бьет меня сильнее любого кулака, выбивая воздух прямо из моих легких.

В струящемся платье из прозрачных красных нитей она выглядит так, словно ее окунули в кровь. Идеальный цвет для принцессы мафии, в жилах которой течет огонь. Плечи обнажены, загорелая кожа нежна, как шелк. Пряди ее темных волос выбиваются из прически, которая стягивает ее непослушные локоны на макушке.

Брианна.

Это, черт возьми, единственная причина, по которой я все еще дышу.

На ней черная маска с красными завитками в тон платью, но мне не нужно видеть ее лицо, чтобы понять, какая красота скрывается под ней. Черты ангела, способного сразить человека одним неумолимым взглядом.

Ее изящная ручка держится за локоть отца, который ведет мою сводную сестру сквозь толпу гостей.

В груди у меня все горит. Сухожилия обвивают мои кости, как колючая проволока, мышцы напряжены до боли. Я не знаю, чего мне хочется больше: прокрасться в гостевой домик и забрызгать оштукатуренные стены кровью Джино или обхватить руками тонкую шею Бри, чтобы унять боль.

Я протягиваю стакан бармену.

— Еще один. Двойной.

Когда я чувствую, что моя мать приближается, я бросаю тяжелый взгляд на экстравагантную хозяйку. Эленор подходит ко мне и опускает маску, ее крашеные платиновые волосы на тон светлее белого золота маски. Ее суровые глаза смягчаются, когда она изучает меня.

— Знаешь, Ник, ты мог бы жениться на этой маленькой Кассатто, — говорит она, и в ее гортанном голосе слышится озорство.

Я удивленно выдыхаю.

— Вот именно, — говорит она с принужденным вздохом. — Ты и слышать не хотел о женитьбе на племяннице Эрнесто. Так какой выбор ты нам оставил? Этот союз свалился на мою голову. Не то чтобы у меня был еще один ребенок, которого можно было женить. И учитывая то, как ты себя ведешь…

Она демонстративно машет рукой одному из своих гостей, прежде чем снова обратить свое внимание на меня, неодобрительно склонив голову набок и сердито глядя на кровавые пятна на моей рубашке.

Моя мать любит часто напоминать мне об этом. Как будто любой другой брачный контракт аннулировал бы долг моего отца перед Кассатто. Этого бы не произошло, и я никак не мог жениться на племяннице Кассатто. Она была ребенком. Ей было шестнадцать, черт возьми.

И все же, даже когда я думаю об этом, мой внутренний дьявол дразнит меня, представляя Бри в том возрасте. Ее ночная рубашка была распахнута, кровь стекала по коже и пропитывала крошечный кремовый лифчик, в котором я мог разглядеть форму ее овальных сосков.

Я выключаю воспоминания, хлопнув бокалом. Виски выплескивается через край и разбрызгивается по моим окровавленным костяшкам пальцев.

Моя мать понимает намек, чтобы я оставил эту тему.

Я допиваю оставшийся виски. У меня нет планов жениться, чтобы успокоить Эленор. Мне двадцать три, еще несколько лет в запасе до того, как я должен буду жениться.

Кроме того, ни тогда, ни сейчас брачный контракт не изменил бы мою судьбу. Кассатто положил глаз на мою мать и нашу империю. Он собирался получить то, что хотел, так или иначе.

Брак или война.

Два любимых развлечения мафии.

— О, Ник. — Моя мать хмурится и проводит рукой по забрызганной кровью планке моего смокинга. — Просто… будь сердечней. Не то чтобы тебе обязательно было заморачиваться с Эрнесто.

— Матерь Божья, — ругаюсь я.

Она смеется, и ее скрипучий голос перекрывает звуки струнного оркестра.

— Ах. А вот и чудесный баритон моего сына. — Ее искренняя, обаятельная улыбка встречается редко.

Я сжимаю челюсти, но вскоре уступаю ее еще более редкой уязвимости.

Моя мать защитила меня, когда змеи подземного мира боролись за мою голову, прежде чем я достиг совершеннолетия. Она совершала ужасные поступки из любви к своей семье, и именно поэтому я всегда буду защищать ее.

В этом мире нет ничего крепче крови.

Но моей матери стало слишком комфортно в ее временной роли хозяйки моей империи, и она перешла все границы, заключив союз с Кассатто.

Это была серьезная ошибка, за которую я буду расплачиваться всю жизнь.

Я тяжело вздыхаю, освобождаясь от напряжения в легких.

— Все это время я служил под началом этого ублюдка, — говорю я, мои руки пульсируют от свежих синяков. — Я был более чем радушен.

Я был верным псом.

Любимый пасынок, которым этот ублюдок может пользоваться как оружием, не связанным кровными узами с его огромным королевством.

Мой взгляд устремляется в ту часть бального зала, где почетный гость находится в окружении младших членов своего клана и охраны.

Я стараюсь не обращать внимания на красное платье, которое пытается завладеть моим вниманием, и, наконец, поворачиваюсь к маме.

— Ты же знаешь, что я чувствую, — говорю я ей. — Лучше не говорить о моем голосе на сегодняшнем празднике.

Я не проявляю неуважения к Эленор. Настоящее уважение приходит вместе со здоровой долей страха и умеренного отвращения. Мы вынуждены быть жестокими, чтобы защитить самых близких нам людей, и, честно говоря, она понимает это лучше всех.

Мой отец был ублюдочным садистом, и моя мать страдала от его жестокого обращения дольше и гораздо тяжелее, чем я когда-либо.

Она сделала то, что должна была, чтобы защитить нас.

— Твой голос нужен, любимый, потому что ты дон Венета.

Мои зубы скрежещут друг о друга.

— Сколько лжи ты себе говоришь, мама. Впечатляет.

Она ласково убирает прядь темных волос с моего лба.

— Это твое будущее, Ник. Ты снова станешь доном. Создателем империи, более могущественной, чем твой отец мог себе представить. — Она понижает голос. — Эрнесто не будет жить вечно.

Я приподнимаю бровь. Зная мою мать, это туманное заявление можно воспринять как угрозу.

— Твое слово имеет не меньший вес, — говорит она и одаривает меня серьезным взглядом. — Когда Эрнесто официально объявит о помолвке Брианны…

Из глубины моей груди вырывается рычание, заставляющее ее замолчать.

— Как я уже говорил, это меня не касается.

Тонкие морщинки вокруг ее рта становятся глубже, а черты лица становятся суровыми.

— Помолвка твоей сестры — это абсолютно твоя — и наша — забота, Доминик Рауль Эрасто. — Ее ноздри раздуваются при резком вдохе. — Все зависит от того, за кого выйдет замуж Брианна, мой дорогой сын.

Я не уверен, что вызывает у меня еще большее раздражение: то, что Эленор назвала меня по имени моего отца, или то, что она обратилась ко мне по поводу сестры.

Мое следующее действие после этого гребаного бала — направиться прямиком в гостевой домик и выпотрошить Джино. Это гораздо более мудрый выбор, чем опрашивать гостей в поисках мужчины, которому Бри была обещана, и протыкать его лезвием.

Я подавляю гнев и выпрямляю спину, выпрямляясь в полный рост.

— И почему он до сих пор этого не сделал? — спрашиваю я, поворачиваясь к Эленор.

— Что?

— Почему Кассатто официально не объявил об этом?

Моя мать разглаживает рукой свое черное платье с блестками, прежде чем окинуть хищным взглядом танцующих и смешавшихся гостей.

— Все, что я смогла узнать от Эрнесто, это то, что с контрактом возникла задержка, — говорит она. — Ты же знаешь, как это бывает, нужно проработать мелкие детали. Но я подумала, что ты должна знать, что это произойдет.

Выражение беспокойства на морщинистом лице моей матери говорит о многом. Всегда наблюдательная Эленор боялась, что я впаду в ярость от ревности и проткну глаз поклоннику Бри.

Моя мать никогда не обвинила бы меня в том, что я питаю запретное влечение к своей сводной сестре; она слишком осторожна для этого. Но она сделала бы все, что в ее силах, чтобы разубедить меня своим собственным тайным способом.

Поскольку, во-первых, это помешало бы ее планам.

И, во-вторых, она еще не готова похоронить своего единственного сына.

Когда я не стал опровергать ее завуалированное замечание, она продолжила:

— В тебе столько моего упрямства, Ник. И, боже упаси, столько нетерпеливости твоего отца. Ужасное сочетание. Не будь таким близоруким и думать только о краткосрочной перспективе. Ты смог подавить свою гордость и посвятить себя Эрнесто…

У меня вырывается издевательский смешок.

— Я был вынужден, — говорю я, обнажая зубы в плотоядной улыбке. — Ты не оставила мне другого выбора, дорогая мама.

Мои слова — чистая правда, и все же крошечная заноза вины терзает мое каменное сердце.

Это не единственная причина, по которой я поклялся в верности Кассатто.

Нахмурившись, мать говорит:

— Ты сделал это, несмотря ни на что, чтобы сохранить свою жизнь. Так что ты можешь подыграть мне еще немного, пока, наконец, не придет наше время, Ник.

Ее маска возвращается на место. Не золотая, которую она держит в руке, а холодная и бессердечная маска любовницы мафиози, воспитанной в самых суровых условиях.

Я опускаю взгляд на пустой хрустальный бокал на стойке бара и опрокидываю его. На дне плещутся последние капли янтарной жидкости, такого же прекрасного цвета, как ее глаза.

У меня нет другой причины быть здесь сегодня, кроме как подвергать себя пыткам.

Словно прочитав мои мысли, Эленор говорит:

— Когда помолвка станет достоянием общественности, все, особенно Эрнесто, должны будут одобрить брачный контракт твоей сестры. Тот, кому она была обещана, встанет у власти, когда Эрнесто падет, а до этого ты не можешь представлять угрозу для мужа Брианны, Ник. Вот как мы играем на победу.

Слово «сестра» проникает глубоко в мою плоть. У меня возникает внезапное желание вытащить нож и вырезать его.

Моя рука сжимает бокал. Порезы на костяшках пальцев пульсируют раскаленным добела жаром.

— Как скажешь, мама.

— Ты будешь доном, любимый. — Она ободряюще касается моей руки, ее тон уверенный. — Я уже однажды убедилась в этом, и обещаю… — Ее слова обрываются на полуслове, заставляя меня оглянуться через плечо.

— А вот и наша чудесная семья, — бормочет она себе под нос. Моя мама делает глубокий вдох и оживляется, нацепляя на лицо привычную улыбку. — Ник, не забудь поздравить свою сестру с днем рождения.

Это напоминание пронзает меня насквозь. На этой неделе Бри исполнилось восемнадцать. Два года я подвергал цензуре свои мысли, заставлял себя отвести блуждающий взгляд от ее тела, и вот теперь один из барьеров, который держал меня в узде, внезапно рухнул.

Кассатто направляется в нашу сторону, ведя за собой дочь. Его охранники выстраиваются позади него широкой дугой. При необходимости прикрывают, но создают иллюзию, что Кассатто — сильный босс, который может сам за себя постоять. Не обращайте внимания на его слабые ноги, которые выдают его растущую физическую слабость.

Молодая женщина, которую он держит под руку, здесь не для того, чтобы выразить свое глубокое уважение к дочери; она — опора, которая помогает ему держаться на ногах.

Я достаю из внутреннего шва своего смокинга черную маску. Натянув шнурок на голову, я надеваю маску на глаза и целую маму в щеку.

— Не волнуйся, мама, — тихо говорю я. — Если твой муж станет слишком обременительным, всегда можно попросить Кросса нанести ему визит. Хотя, учитывая репутацию Кассатто, на этот раз вам обоим придется проявить больше изобретательности, чем лестничный пролет.

Она бросает на меня предупреждающий взгляд, но быстро берет себя в руки, прежде чем наша «семья» приблизится к ней.

Хотя я все это время знал правду, мы никогда открыто не говорили о том, что Эленор наняла киллера, чтобы смерть моего отца выглядела как несчастный случай.

Но вот мы здесь, и нет более ироничного случая, чем маскарад, чтобы начать снимать маски.

Когда Кассатто приближается, я склоняю голову в почтительном приветствии. Он протягивает свою обветренную руку, и я принимаю рукопожатие, жест вынужденный, несмотря на то что мы вели себя в основном вежливо для наблюдателей, поскольку он надел кольцо на палец моей матери и украсил мою спину шрамами.

Я поворачиваюсь к Бри, мои предплечья напряжены. Я тут же жалею, что не забил Джино до смерти, когда встречаюсь с ней взглядом сквозь маски, скрывающие наши лица. Глубина этих янтарных глаз пронзает мою душу, и я хочу жестоко убить человека, который будет смотреть в них каждый день.

Я наклоняюсь и целую ее в щеку. Исходящий от нее аромат гардений по вечерам обжигает мои рецепторы расплавленной, разрушительной силой. Я сжимаю челюсти и отстраняюсь, моя рука сжимается в кулак.

Как будто я проклят. В тот момент, когда она появляется в поле моего зрения, каждая мучительная история и стихотворение, от которых я смог убежать, когда похоронил своего отца, шепчутся мне на ухо. О преследующих глазах, мстительных ангелах и трагической, бессмертной любви.

Мой отец может быть голосом моего монстра, но она… она — мое безумие.

— Привет, Брианна. — Мой голос звучит гортанно, потому что я стараюсь подавить все эмоции.

— Доминик, — отвечает она в том же духе.

Всего одно слово — мое имя, произнесенное в ее сексуальном ритме, — разливает жидкий огонь по моим венам.

Скрестив руки на груди, я спокойно стою, расправив плечи и переводя взгляд с отца на дочь.

— Кстати, с днем рождения, — говорю я ей. — Надеюсь, ты сделала что-то веселое.

Ее соблазнительные красные губы растягиваются в улыбке, но это не отражается в ее глазах цвета виски.

— Да, спасибо. Моя семья в Калабрии организовала праздничный ужин. Это было здорово.

Я задерживаю на ней взгляд еще на мгновение, страстно желая снять маску, которая мешает мне увидеть россыпь веснушек, слегка покрывающих ее переносицу. Я заставляю себя отвести взгляд.

Кассатто теряет интерес к официальному и неудобному разговору. Он отходит от дочери и по-хозяйски обнимает мою маму за талию.

Я не расспрашиваю Бри о подробностях. Вместо этого мы поворачиваемся, чтобы посмотреть на танцующие пары на танцполе. Ее близость словно электрический ток пронзает мое тело. Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме ее присутствия так близко, словно черная дыра поглощает каждую частичку моего существа.

Я делаю решительный шаг в сторону, ища воздух, не пропитанный ее пьянящим ароматом, чтобы, черт возьми, я мог дышать.

Ее тело заметно напрягается. Она чувствует себя неловко рядом со мной. Это началось с того момента, как я безжалостно убил двух мужчин у нее на глазах. С момента нашей первой встречи я не давал ей повода испытывать ко мне ничего, кроме страха.

Хотя я сохранял физическую дистанцию, я пригрозил всем мужчинам, оказавшимся поблизости от нее, не смотреть на нее и даже не разговаривать с ней, иначе у них будет вырван позвоночник через рот. Мне подчиняются два ее телохранителя. Я ясно дал понять, что обязан защищать свою «сестру».

И когда мы оказываемся в одной комнате, и я не могу подавить свои ненормальные мысли, и мне хочется прикоснуться к ней, я испытываю чувство гнева.

Последние два года Бри не видела во мне ничего, кроме жестокого убийцы, который лишает жизни без угрызений совести.

Я закрываю глаза, когда скрипки достигают неземной кульминации, пронзая акустику комнаты. Пронзительная октава заставляет меня содрогнуться точно так же, как в ту ночь ее умоляющий взгляд.

Краем глаза я замечаю белый шрам у нее под ключицей. Под ребрами у меня ноет, гнев все еще жив и бурлит в крови.

Я убивал ради нее. Я убивал своих людей ради нее. Каждый раз, когда Кассатто приказывал мне отнять жизнь, я отдавал эту жизнь, как клятву, посвященную ей.

Любить женщину, которой я никогда не смогу обладать, — это ад. Но я охотно проведу вечность в этом аду, если только буду уверен, что ни один другой мужчина не сможет заполучить ее.

Так что, кто бы ни был ее мужем по контракту, лучше помолиться чертовым святым, чтобы я убил его побыстрее, иначе я буду упиваться тем, что кормлю монстра мозгом из его собственных костей.

Мне не нужна другая причина, чтобы убить человека, которому Бри была обещана. Мне просто нужна возможность.

От прикосновения губ Ника к моей щеке по телу разливается жар.

Все мое существо вибрирует от интенсивного осознания его присутствия. Я вдыхаю его классический холодный запах. Чистый океан и нотки шторма, безжалостные волны, бьющиеся о берег.

После стольких месяцев разлуки он не изменился, как и его одеколон.

Девять месяцев, проведенных в частной школе в Реджо-Калабрии в выпускном классе, мало что сделали, чтобы заглушить бурные эмоции, которые прорываются во мне всякий раз, когда он рядом. Я надеялась, что расстояние ослабит его власть надо мной — то, как он поглощает мои мысли, то, как мое тело чувствует себя подвешенным, ожидая даже самой незначительной команды от него, чтобы я могла двигаться, могла дышать.

Я устремляю взгляд вперед, не сосредотачиваясь на бальных движениях, а периферийным зрением слежу за его сильным силуэтом, очерченным подтянутыми мускулами. Под сшитым на заказ смокингом его кожа — мозаика из чернил; прекрасная черная роспись контрастных оттенков, на создание которой ушли часы. Надпись сливается с темной розой на его шее, а графический череп покрывает тыльную сторону одной руки.

Простая черная маска закрывает верхнюю половину его лица, но я все равно могу разглядеть его глаза, эти угольные шары, более темные, чем тени, которые их обрамляют.

Черты его лица постоянно задумчивы. Однако, когда он не замечает, что я смотрю на него, и я улавливаю вспышку его улыбки, ее потрясающая красота захватывает мое сердце. Раньше я думала, что, если бы Ник хоть раз улыбнулся мне в полную силу, я бы сгорела на месте и превратилась в пепел.

Он поражает своей жестокостью, но именно те проблески, которые я улавливаю, когда он считает, что он один, — маленькое окошко в его сознание — сжимают мое сердце. Ник читает старую, пыльную книгу в углу кабинета своего отца. Его напряженный взгляд, когда он глубоко задумался. То, как он приказывает действовать одним тщательно подобранным словом, а не общей угрозой. А когда он уходит в себя, с его губ иногда слетают строчки негромко произнесенной поэзии.

Некоторые говорят, что он безумен, как его отец. Его называли Поэтом.

Возможно, так оно и есть. В его глазах полыхает яростный огонь, который заставлял меня замирать под этим черным взглядом. В Нике живет жажда боли, которая пугает самых отъявленных убийц.

Он умен, сообразителен. Почти до пугающей степени. Он не похож ни на одного из моих телохранителей, ни на кого из клана. Он не похож на тех, с кем я выросла в этом темном преступном мире. В Доминике Эрасто есть что-то более глубокое и темное, чего не может коснуться мафия, но он скрывает эту часть себя за непроницаемой маской, которую отказывается снимать.

Особенно для меня, ненавистной дочери человека, которого он намеревался убить, ворвавшись в мою комнату. Неважно, во что хочет заставить меня поверить отец, я знаю, что это правда той ночи.

Я просто мешала ему.

— Ник, почему бы тебе не сопровождать Брианну в танце, — предлагает Эленор, отрывая меня от моих мыслей.

Рефлекторно наши взгляды сталкиваются. Ник плотно сжимает рот, прежде чем бросить взгляд на мать.

— Твоя сестра только что вернулась к нам после столь долгого перерыва, — продолжает Эленор. — Нашим гостям будет приятно увидеть вас вместе на танцполе. Вы оба сегодня просто сногсшибательны.

Я замечаю, как каменно-голубой взгляд Эленор сначала застывает на груди Ника, а затем она переводит его на меня с лучезарной улыбкой. Моя мачеха часто говорит одно, а думает о другом. Она всегда думает, всегда хитрит.

Напряжение сгущает воздух вокруг нас, и я открываю рот, чтобы избавить Ника от обязательств, но мой папа бросает на меня строгий взгляд.

— Брианна. Иди. Развлекай моих гостей. — Его тон и слова отрывисты, чтобы скрыть дрожь в голосе.

Я опускаю голову в знак повиновения. Ник быстро кивает им обоим, а затем передергивает плечами и протягивает мне руку с предложением.

От предвкушения и тревоги у меня сводит живот. Подняв подбородок и заставив себя улыбнуться, я делаю вдох, чтобы ослабить напряжение в груди. Я стараюсь, чтобы он не почувствовал, как я дрожу, когда просовываю свою руку через его локоть.

Жесткость сковывает его тело, и от этого я чувствую себя еще меньше рядом с ним. Словно хрупкая статуэтка, которую он может расколоть при малейшем прикосновении.

Подкрепив свою решимость презрением, я поднимаю подол платья и позволяю Нику провести меня в плотный поток пышных платьев и смокингов. Женщины задрапированы в дизайнерские платья, как будто сошли с миланского подиума. Мужчины представляют собой эклектичную смесь безвкусного богатства и мафиозного шика, а их маски кажутся еще более гнусными: у одних вытянутые клювы, у других рога.

Карнавальные маски должны быть пугающими, но именно лица под ними вселяют ужас в сердца жертв.

Украшения сверкают драгоценными камнями и самоцветами под тонким светом люстр, которые, как бриллианты, усыпают потолок собора. Декоративные бочки с вином излучают мягкое сияние, а красное вино перетекает из одной золотой бочки в другую в виде каскадного водопада фонтанов.

Вся атмосфера маскарада — вневременная и романтическая, и, когда Ник закружил меня в своих объятиях, я могла бы притвориться, что мы укрылись в этом темном и чарующем царстве, скрытые масками, свободные от прикосновений, вкусов и чувств…

Но эффект кокона разрушается почти сразу, когда его свирепые глаза встречаются с моими.

Это не вальс влюбленных.

Когда он берет мою руку в свою, я чувствую свежие порезы на его костяшках. Засохшую кровь. Жестокость, которая всегда окружала его.

Его брови сходятся над маской, а черты лица приобретают серьезное выражение. Он выбирает место рядом со струнным оркестром, где музыка звучит достаточно громко, чтобы заглушить неровный стук моего сердца.

Его фигура непреклонна, когда он перемещает меня в нужную позицию. Мы и раньше танцевали на мероприятиях. На Рождество и Новый год. Я давно запомнила прикосновение его грубых рук к моему телу. Он всегда кладет ладонь по центру, прямо над моей поясницей. Правильное расположение.

Он и сейчас следует этому примеру, держа меня на еще более приличном расстоянии от своего тела. Он смотрит вниз и бросает на меня взгляд из-под маски, прежде чем шагнуть вперед и повести меня в вальсе.

Я следую за его властными шагами, наши движения синхронизированы. Хореографические. Роботизированные.

Неуютное молчание между нами сжимает мои нервы, и я спрашиваю:

— Как прошел твой год? — Взгляд Ника устремлен вперед. Он едва ли делает попытку ответить.

— Отлично.

Мои щеки пылают жаром. Меня раздражает то, как его безразличие все еще влияет на меня. Уязвленное самолюбие маленькой девочки, тайно влюбленной в своего сводного брата.

Не то чтобы я не знала, насколько неправильно было испытывать к нему влечение. Я знала, но это не мешало мне тосковать по нему, пытаться привлечь его внимание, хотеть, чтобы он прикоснулся ко мне… или просто поговорил со мной…

Я заталкиваю эти ранящие чувства под отвращение, поселившееся в глубине моего желудка, и стараюсь не обращать внимания на то, как сердце колотится в груди, предательски выдавая меня, когда призрачный стон виолончели еще больше усиливает мои эмоции.

Устремив взгляд на его широкую грудь, я замечаю пятна крови на его белой рубашке — то, что, должно быть, видела Эленор. Интересно, на кого сегодня обрушился гнев Ник и оставил ли он их в живых?

Это зрелище должно было бы встревожить меня, заставить бояться сводного брата еще больше, но я испытываю странное облегчение. Эгоистично, но я надеюсь, что Ник убил этого человека. Он всегда спокоен после возвращения с работы, как мгновенный покой в эпицентре бури.

Ловкими движениями человека, который берет жизнь в опытные руки, он кружит меня по комнате, каждый поворот и покачивание резкие, точные.

Он всегда точен в каждом своем движении. Но есть у меня одно воспоминание о Нике, в котором на какое-то мимолетное мгновение я увидела нечто неприрученное и дикое.

Когда он стоял надо мной, сжимая в руке рукоять ножа, с вздымающейся грудью и темными глазами, наполненными яростью. Три удара сердца — столько времени потребовалось Нику, чтобы смягчить взгляд после того, как он перерезал человеку горло. И они смягчились на мне, вытеснив из моей головы страх и боль от нападения, а мое тело заныло от жара, которого я никогда раньше не чувствовала под его напряженным взглядом.

С тех пор он никогда не смотрел на меня так.

Но это единственное воспоминание о нем не давало мне покоя, заставляло надеяться, одержимо верить в то, что каждый раз, когда я видела в его глазах лишь отблеск горящих углей, это было для меня, как бы запретно это ни было.

Это воспоминание было корнем моего обмана, и теперь я с яростью закрываю его, изгоняя из своих мыслей.

Я больше не та наивная девочка.

С дерзостью, которая мне едва удается, я откидываю голову вверх и выгибаю спину, чувствуя себя безрассудной и заставляя Ника посмотреть на своего партнера по танцу. Его рот сжался в жесткую линию, ноздри раздулись. Раздражение прочерчивает резкий изгиб его челюсти.

Это правда, что Ник видит меня как дочь Кассатто, как будто я просто принцесса мафии, которая ждет, чтобы ее выдали замуж.

Как будто я препятствие на его пути.

Поскольку у моего папы нет сыновей, мое единственное предназначение в этой жизни — выйти замуж за влиятельного человека и заключить выгодный союз для клана, для моего отца.

Я втягиваю воздух, одеколон Ника когтями впивается в мои легкие, и я отчаянно пытаюсь избавиться от мучительной боли. Он не сводит с меня пронизывающего взгляда, заставляя чувствовать себя в ловушке.

По мере того как музыка нарастает, Ник опускает меня, прижимая к себе под углом. Я готова к тому, что меня поднимут, но он задерживает меня на мгновение. Прохладный воздух касается моего декольте, когда лиф опускается на дюйм ниже, обнажая верхнюю часть груди.

Наклонив голову, я поймала взгляд Ника, блуждающий по моей груди. Мои соски напряглись под его пристальным взглядом. Затем я прослеживаю за его взглядом до шрама вдоль ключицы — шрам, нанесенный мне в ночь нападения одним из его людей.

Прежде чем его взгляд становится очевидным, он без труда поднимает меня на ноги, немедленно начиная танец.

На груди у меня тяжесть, шрам пылает и пульсирует новой болью, словно его глаза нанесли мне свежую рану.

То, что я вижу за его маской, — не стыд, не вина, не бог, даже не похоть.

Это сожаление.

Я нахожусь в нескольких секундах от того, чтобы резко прекратить танец, когда чувствую, как рука Ника опускается ниже, к нужному месту на узкой части моей спины. В животе разливается тепло, и я поднимаю взгляд на его скрытое тенями лицо.

— Полагаю, я также должен поздравить тебя с помолвкой, — говорит он, не разжимая челюсти.

Я в шоке от неожиданного звука его голоса, и мне требуется мгновение, чтобы осмыслить его слова. Гравийный тенор — это пламя, лижущее мою кожу, и я не могу сдержать дрожь, которая следует за ним.

— Как ты узнал? — Вопрос вырвался прежде, чем я успела его остановить. Он насмешливо и грубовато усмехается.

— В этих стенах ничто не остается тайной, — говорит он, поворачивая меня в противоположную сторону от оркестра.

Его заявление больше похоже на обвинение или угрозу. Как будто я осмелилась попытаться скрыть от него свою помолвку.

Золотое кольцо с гербом Кассатто тяжелеет на моем пальце, и я стараюсь не смотреть на него, зная, что скоро обручальное кольцо заменит реликвию.

Я прилетела домой на следующий день после своего дня рождения и не пробыла в доме и пяти минут, как отец приказал мне пройти в свой кабинет, где сообщил, что брачный контракт уже заключен.

Менее чем за двадцать четыре часа я поняла, что мое будущее предрешено.

— Я только вчера об этом узнала, — говорю я, и слова вырываются на неровном дыхании.

Он нахмуривает брови, но я не уверена, выражает ли он замешательство или раздражение. Он крепче сжимает мою руку, его хватка почти болезненна, и во мне поднимается яростное, разрушительное желание переплести свои пальцы с его и прижаться еще крепче.

— Похоже, тебя не беспокоит такая договоренность, — говорит он.

Гнев подтачивает мое терпение.

— Я стараюсь не думать об этом сегодня вечером, — признаюсь я ему. — Две недели — это не так много времени, поэтому я хотела…

— Две недели? — Рычание, прозвучавшее ниже его возмущенных слов, безошибочно узнаваемо.

Я втягиваю нижнюю губу между зубами, давая себе секунду, чтобы собраться с мыслями, прежде чем выплюнуть их.

— Да. Две недели, — повторяю я. — Через очень короткое время меня отдадут Сальваторе Карпелле, а мне едва исполнилось восемнадцать. Это мое будущее.

Он замедляет наши движения, и танец почти замирает, а его взгляд сужается до смертоносного оскала. Его грудь вздымается, быстро втягивая воздух, и смокинг грубо трется о мое платье.

Глаза Ника опускаются на мою шею, и я чувствую, как пульс на венах учащается под его хищным взглядом. Я боюсь сделать любое резкое движение.

Ник практически разрушает невидимый барьер между нами, вцепившись в ткань моего платья у меня за спиной. Его тело напрягается, жилы на шее напрягаются, а глаза за маской темнеют до кромешной тьмы с опасным намерением.

Мышцы на его челюсти напрягаются, и, отпустив платье, его рука плавно поднимается по моей спине и накрывает затылок. Он притягивает меня к своей груди и прижимается ртом к моему уху.

— Сальваторе Карпелла, — прорычал он, и в его смертоносном тоне прозвучал вопрос. — Вот кому ты обещана?

Мое сердце бешено колотится о его твердую грудь, словно пытаясь вырваться на свободу. Грудь болит от давления.

— Да, — шепчу я в подтверждение.

Музыка переходит в крещендо, и от нарастающего воя скрипок по моей коже бегут мурашки. Предупреждающий выстрел пронзает меня, но я уже заполняю тишину между нами, прежде чем мой мозг получает сигнал.

— Несмотря на его возраст… — я сглотнула горячую боль, — он дон Коза Ностры. Конечно, мой папа устроил бы наиболее выгодную…

Пальцы Ника впиваются в мои волосы и откидывают голову назад, фактически заставляя меня замолчать. Он смотрит мне в лицо, весь в огне, ярости в диком звере, едва скрытом за его каменно-холодным фасадом.

Мое дыхание учащается в соответствии с его бешеным темпом, наши груди горят от трения друг о друга. Я боюсь отвести взгляд, боюсь моргнуть, боюсь, что та интенсивность, которую я вижу в нем, исчезнет.

Теперь становится ясно, что Ника не ознакомили со всеми деталями брачного контракта.

Я изучаю его лицо, пытаясь определить, о чем он думает, что чувствует. Интересно, думает ли он о той ночи, задается ли вопросом, насколько изменилась бы его жизнь сейчас, если бы он просто всадил пулю мне в голову.

Ведь именно это и должно было произойти два года назад.

Спустя все это время тоскующая наивная девушка наконец поняла, что именно отсюда проистекает его кипящий гнев и ненависть ко мне. Именно это сожаление я вижу в его чертах, когда он смотрит на шрам на моей груди.

Я облизываю губы, и его горячий взгляд опускается к моему рту. Я вздрагиваю, когда его рука крепко сжимает мои волосы, а пустая боль между бедрами нарастает вместе с бешеным стуком сердца.

— Ты выглядишь так, будто хочешь либо поцеловать меня, либо убить, — говорю я шепотом, обводя его губы. — Что именно, брат?

Мои дерзкие слова застают его врасплох. Он быстро скрывает это, но я вижу жестокую правду в ту долю секунды, когда мое обвинение ослабляет его защиту. В ту ночь, когда он стоял надо мной, направив ствол пистолета вниз, пуля, выпущенная из патронника, предназначалась для моей головы.

Только что-то остановило его.

Может быть, то, что даже такой хладнокровный и безжалостный убийца, как Ник, не смог бы заставить себя убить молодую девушку.

Или, что Эленор была бы в ярости, если бы Ник позволил зверски убить дочь ее жениха накануне свадьбы.

Но я так долго позволяла себе верить, что, возможно, всякий раз, когда я ловила его на том, что он наблюдает за мной, его напряженный взгляд следит за моими движениями, как хищник за добычей, выходящей из зарослей, он боролся с тем же сильным влечением, что и я.

Я втайне надеялась, что то, что помешало ему спустить курок, станет и тем, что, когда мне исполнится восемнадцать, поможет ему переступить через договоренности наших родителей и перестать воспринимать меня как просто девушку, его сводную сестру, а выбрать меня, нас.

— Бриа, — предупреждающе произносит он мое имя, впервые используя мое прозвище, и оно плотно сжимает мое горло.

Я поднимаю подбородок выше.

— Ник, — отвечаю я, не желая, чтобы он видел, как дрожат мои губы. — Ты хочешь мне что-то сказать?

Наш вальс на танцполе замедлился. Он смотрит на меня так, словно я какое-то странное, чужое существо, а ведь он впервые в жизни положил на меня глаз.

Дело в том, что Ник впервые встречает Брию — женщину, которая взяла свою жизнь в собственные руки.

В своем кабинете отец открыл мне кое-что еще: причину поспешной помолвки, почему мне так необходимо поскорее выйти замуж за Сальваторе.

Мой папа умирает.

В преступном мире ослабленный дон — добыча для волков. Синдикаты придут на его территорию и отберут ее кусок за куском. Без наследника его собственные люди будут жадно заключать сделки и создавать союзы с организациями, чтобы получить защиту, разрывая клан Ндрангета Кассатто изнутри.

И я смотрю на человека, который одним из первых сделает этот шаг.

Через две недели дон Коза Ностры будет претендовать на трон Ника, принадлежащий ему по праву.

Мой отец может презирать меня за то, что я девушка, но это лишь потому, что он всегда видел меня слабой. Крошечное, хрупкое существо, нуждающееся в постоянной защите.

Присоединение меня к Коста Ностре — это шаг, направленный на защиту не только его наследия, но и его единственного ребенка.

— Отцы, управляемые этим безжалостным миром, безжалостны в своей любви. — Следующие слова Ника были произнесены с точностью, требующей только послушания. — Иди в свою комнату. Сейчас же.

С усилием Ник отпускает меня, оставляя мое тело дрожащим.

Отступив назад, он поправляет лацканы смокинга и осторожно оглядывает бальный зал, чтобы убедиться, что не привлек внимания.

Затем, бросив на меня последний яростный взгляд, он молча приказывает мне "делать, что сказано" и уходит сквозь толпу танцующих пар к стеклянным дверям террасного сада.

Калейдоскоп эмоций захлестнул меня, и все эти чувства вылились в одно грозное предупреждение:

Беги.

Но я не могу уклониться от гнева Ника. Не сегодня. Я дала себе клятву, и я здесь, чтобы довести ее до конца.

Делая шаг с бального зала, я благодарна ему за то, что он дал мне возможность наконец-то увидеть правду о нас. Именно это было необходимо, чтобы принять вторую половину нашей истории.

Давным-давно жила-была девушка, которая боготворила галантного рыцаря, ворвавшегося в башенную комнату и спасшего ее от злодеев. Он не сводил с нее глаз, даже когда сражался с драконом ее отца. Она верила, что он был рядом, чтобы защитить ее.

Что он всегда будет защищать ее.

Он смотрит на меня не с желанием, а с ненавистью. Не с нежным обожанием, а с негодованием.

Я должна смириться с тем, что человек, которого, как мне казалось, я когда-то любила, несмотря на все ошибки и запреты, всегда был моим врагом. Врагом, который вырежет мое сердце, прежде чем возжелает его.

Поэтому сегодня я благодарна Нику за то, что он наконец-то снял маску и показал мне свое истинное лицо — лицо монстра.

Так гораздо легче убить человека, который когда-то спас мне жизнь.

Черная безлунная ночь застилает небо над террасой и садом. Это отражение моей души, или того, что от нее осталось. Любая частичка моей человечности, не запятнанная пролитой кровью, зарыта слишком глубоко, чтобы раскапывать ее сегодня.

Как только Бриа назвала имя и показала лицо того ублюдка, который вскоре завладеет ею, я уже не мог видеть ничего, кроме пламени, обжигающего мое зрение. Неистовое желание обхватить ее шею руками и задушить молча поднялось с такой силой, что мне ничего не оставалось, как оставить ее.

…поцелуй меня или убей.

Меня терзают ее слова, что я потерял контроль над собой хотя бы на мгновение, что ей удалось разглядеть демона, скрывающегося в моих глубинах, и она не убежала…

А должна была.

В тот момент я мог сделать то же самое.

Сзади раздается щелчок закрывающейся стеклянной двери. Я делаю глубокий вдох сжатыми легкими и поворачиваюсь лицом к Люциану Кроссу. Когда я мчался к террасе, я смотрел ему в глаза — тонкий сигнал, что нам нужно поговорить.

Сквозь витражное стекло доносятся звуки бала, а в саду достаточно приглушенного шума, чтобы создать иллюзию уединения, но я понижаю голос, чтобы разговор остался между нами.

— У нас проблема с Сальваторе Карпелла, — говорю я, развязывая галстук, чтобы ослабить напряжение вокруг горла.

Брови Люциана сошлись.

— Какая проблема? — Его замешательство вполне оправдано. Со времени свадьбы Люциана и Вайолет, когда наши синдикаты объединили усилия, чтобы уничтожить Карлоса Карпеллу, любые разногласия с Коза Нострой решались быстро и без происшествий.

Люциан убедился в этом, сжег дотла особняк Карпеллы с Ренцем, сыном Карлоса, в его стенах. Единственным Карпелла, который остался, чтобы возглавить организацию, был Сальваторе, родной отец Вайолет. Грязный и слабый босс мафии, если не сказать больше, но Кроссам удалось сохранить контроль над Сальваторе, чтобы союз оставался крепким.

— Ты знал о брачном контракте Сальваторе? — спросил я у своего друга.

Резкие черты лица Люциана напрягаются, он бросает взгляд через плечо на освещенный бальный зал, прежде чем снова встретиться с моим взглядом. Его плечи напряжены, а руки засунуты в карманы.

— Кассатто заключил контракт для своей дочери, — говорит он, собирая кусочки воедино.

У меня сжимается челюсть от нетерпения.

— Да, — подтверждаю я.

— Нет. Я не знал о брачном контракте, — говорит он, но, похоже, эта информация его не беспокоит.

Нетерпение распаляет мой и без того короткий запал.

— Полагаю, тебя больше беспокоит то, что отец Вайолет заключил союз без твоего ведома. — Он медленно кивает и делает шаг вперед.

— Я не вижу в этом ничего плохого, Ник. — Прежде чем я успеваю прервать его, он вынимает руку из кармана и поднимает палец. — Выслушай меня. И Сальваторе, и Кассатто — древние, практически динозавры в своих организациях. Они — вымирающая порода. Через несколько лет, а может, и меньше, ты снова захочешь унаследовать территорию Венеты. И у тебя уже будет союз с Коза Нострой через твою сводную сестру и Сальваторе.

Ярость угрожает оторвать жилы от моих костей, каждый мускул в моем теле напрягается.

— Я хочу вернуть свою империю сейчас же. — Люциан качает головой, изучая меня.

— Почему сейчас? Ты терпел последние два года правления Кассатто. Что изменилось… — Его фраза обрывается, когда он бросает еще один взгляд через стеклянные двери. Люциан находит в толпе Брию, ее платье сигнализирует о себе, как красный флаг. — А, понятно.

Затем его взгляд скользит по моему смокингу.

— Это объясняет твой выбор крови в качестве модного образа сегодня вечером.

Это замечание еще больше разжигает огонь под моей кожей.

— Это не то, что ты думаешь.

— Значит, мысль о том, что Сальваторе трахает Брианну в брачную ночь, не заставляет тебя сходить с ума от ревности? — Самодовольный изгиб его рта так и просится, чтобы его ударили.

Нежелательный образ Сальваторе, который овладеет Бриа всего через две короткие недели, проносится в моем сознании с разрушительной силой. Я сжимаю руки в кулаки. Костяшки пальцев разрывают зажившие порезы.

— Не надо меня опекать, Люциан, — предупреждаю я его. — Как будто ты не пытался сжечь всю Коза Ностру дотла из-за женщины. — Его брови взлетают вверх.

— Ты прав. Но там была плохая кровь, долг мести, который нужно было погасить.

— Кассатто в долгу передо мной за жизни, которые он отнял у моей семьи, — говорю я, мой тон падает в опасном предупреждении.

— И снова, — говорит Люциан, подходя ближе, чтобы посмотреть мне прямо в глаза, — ты ждал все это время, чтобы отомстить. Ты знал, что этот день настанет, что Брианна будет выдана замуж. Каков был твой план, Ник? Просто убить каждого мужчину, которому она обещана, одного за другим?

Я скрежещу зубами и смотрю вдаль, на освещенный сад.

— Если ты собираешься использовать логику, ублюдок… — Его смех — это глубокий взрыв. В любом другом месте я бы уже выхватил нож и выпотрошил его. Но я проливал кровь вместе с Люцианом. Мы вместе отнимали жизни. Между нами должна быть вражда, ведь именно он забрал моего отца из этого мира, но, поскольку задание было поручено моей матерью, я не могу держать на него зла.

Напротив, он избавил меня от неприятной необходимости самому убивать отца.

По правде говоря, Люциан заменил мне человека, который учил меня правилам этого мира с помощью кулака и бейсбольной биты. Я уважаю его мнение, даже если оно не совпадает с тем, что желает услышать мой гнев.

Люциан подходит и кладет покрытую чернилами руку мне на плечо.

— Я не позволю своему другу покончить с собой, действуя импульсивно, если смогу помочь, — говорит он. — Подожди, Ник. В конце концов, получишь свою добычу и избавишься от войны. Не повторяй его ошибок.

У него хватает благоразумия не называть имя моего отца и не упоминать о моем родстве с ним.

Я сглатываю комок в горле.

— Я не могу этого сделать, — признаюсь я.

Опустив руку, он вздыхает.

— В любви и на войне все средства хороши, — говорит он. — Помни об этом. Ты рискуешь потерять ее в любом случае.

Я буду злодеем.

Я буду убивать безжалостно, чтобы помешать любому мужчине забрать то, что я поклялся защищать, то, что я уже назвал своим.

Бриа не убежала от маленького кусочка моей тьмы, но что она будет делать, если столкнется лицом к лицу с монстром, который всегда скрывается под поверхностью.

— Тогда останови свадьбу, — говорю я непреклонным тоном.

— Вайолет может с этим помочь. Она имеет власть над своим отцом. — Он потирает затылок, уже с ужасом представляя, как обратится с этой просьбой к своей жене. — Я посмотрю, что можно сделать в этом отношении. Но ты же знаешь, что этот контракт заключает не Сальваторе. Ты это знаешь.

Да. Кассатто хочет, чтобы этот союз был заключен. Его дочь — его единственная наследница и шахматная фигура — все, что у него есть для развития империи. Сальваторе — слабый, немощный дон. Это факт. Кассатто стремится к доминированию в организации, и брак — лишь один из его ходов на доске.

Кассатто доказал, что, когда он хочет захватить синдикат и его территорию, он сделает это с помощью брака или войны. Для него любовь и война — одно и то же. Он не остановится на простом союзе.

Люциан должен видеть войну на горизонте.

— Это касается не только меня, Люциан. Если Кассатто вступит в союз с Коза Нострой, то это лишь вопрос времени, когда он захочет полностью захватить их территорию. Мир между Ндрангетой и Коза Нострой носит временный характер. Он не продлится долго.

Он медленно кивает, всерьез взвешивая эту реальность.

— И, если этот день наступит, мы будем готовы. Мы не можем развязать войну на пустом месте, Ник. Даже ради твоей Елены Троянской, потому что мы оба знаем, что это закончилось трагедией. Тебе нужно набраться терпения. — Я киваю, но ничего не говорю. Я уже все решил.

О планах Кассатто объединить свою империю с Коза Ностра, он знает уже больше двух дней, и каждый раз в моем присутствии ему не удавалось поставить меня в известность.

Пусть я всего лишь мелкий клановый чиновник, но я все еще претендую на территорию Венеты. Неуважение Кассатто — это, образно говоря, нож в спину. Было бы менее неуважительно, если бы он действительно ударил меня ножом и наблюдал, как я истекаю кровью на дорогих итальянских плитах моей матери.

Мои мысли метались, размышляя о его намерениях. Либо он планировал держать меня в неведении как можно дольше, чтобы избежать конфликта, либо он думал, что ему никогда не придется мне рассказывать.

Внезапно я начинаю внимательно следить за окружающей обстановкой, улавливая каждый заметный звук на террасе. Ночь, когда все синдикаты собрались под одной крышей, — прекрасная возможность убрать меня.

— Одна неделя, — говорю я Люциану. — Я даю тебе неделю на то, чтобы Сальваторе аннулировал брачный контракт. После этого у меня не останется выбора, кроме как действовать.

— Тогда я прикрою тебя, — говорит он. — Ты знаешь, что я это сделаю. Но я надеюсь, что ты используешь это время, чтобы все обдумать. У меня на подходе сын. Я хочу мира, Ник. И мне совсем не нравится мысль о том, чтобы расстраивать свою беременную жену.

Люциан, возможно, считает, что это противоречие можно уладить без происшествий, он жаждет мирных дней, но это не тот кровожадный мир алчности и власти, в котором мы живем.

Я киваю в знак согласия. Люциан не питает лояльности к Сальваторе, с тем же успехом он мог бы отрубить его голову за те злодеяния, которые Коза Ностра совершила против его семьи, поэтому он не станет препятствовать мне в устранении дона из этого мира. Но, несмотря на гнев, пылающий в душе, я не хочу причинять Вайолет вред, убивая ее отца.

— Боже, Ник. Тебя ждет долгая и изнурительная игра в «ударь крота», — говорит Люциан, и на его губах появляется дьявольская улыбка.

— Если мне придется убить каждого дона на восточном побережье, — бесстыдно пожимаю плечами, — я так и поступлю. — Люциан качает головой, но в его бледно-голубых глазах я вижу отблеск уважения. Возможно, мой друг еще не жаждет спокойных дней.

— Держись подальше от неприятностей, — говорит Люциан, хлопая меня по плечу. — Скоро мы снова поговорим.

Пока Люциан удаляется в бальный зал, чтобы присоединиться к своей жене, я ищу Брию, ее кроваво-красное платье зовет меня, манит, как сирена в темном и бурном море.

Есть и другой вариант расторгнуть брачный контракт — тот, на который монстр внутри моей головы рычит, дребезжа прутьями своей клетки.

Я могу погубить ее.

Один-единственный поступок может аннулировать контракт.

Один-единственный поступок отложил бы любой брак с Брией на неопределенное время.

Бриа будет страдать. Она будет наказана. Ее репутация будет разрушена.

Я боролся со своей природой все это время, чтобы никогда не причинять ей боль, но все мое тело требует, чтобы я ворвался в бальный зал, перекинул ее через плечо, оттащил в винный погреб и подверг ее ужасам моего мира, чтобы позволить чудовищу пировать и купаться в ее девственной крови.

Я облизываю губы, жадно наблюдая за ней. Мысль о том, чтобы овладеть ею, разрастается в навязчивую заразу, пуская корни в моей извращенной душе.

В пять лет мне сказали, что я не буду ходить в школу. Первую половину жизни я занималась дома с репетиторами и мамой, но образование продвигалось вперед.

В девять лет отец прекратил все мои внешкольные занятия. Он опасался, что верховая езда и танцы разорвут мою девственную плеву, и я буду считаться испорченной и не подходящей для брака.

Не обращая внимания на свое унижение, не понимая, за что меня наказывают, я сразу поняла, что быть девочкой — это плохо.

Когда стало известно, что у старшего Кассатто не будет сыновей, чтобы продолжить его наследие, в возрасте двенадцати лет меня стали охранять как редкое сокровище.

Ну, редкое — это не совсем точно. Скорее проклятое сокровище, которое высмеивали за то, что я женщина, а не мужчина, потому что в этом возрасте, когда мальчики становились мужчинами в нашем клане, я сама становилась женщиной.

Но мои перемены не были отмечены.

Они проливали кровь и были восхвалены. Я истекала кровью и была опозорена.

Я и дня не прожила без постоянного напоминания о том, что подвела своего отца, просто родившись не того пола.

Единственное, что удерживало меня от полной ненависти к нему, — это страх, который я видела в его глазах за меня, едва ли не больший, чем его беспокойство по поводу ухудшения здоровья моей матери.

Затем, к шестнадцати годам, после того как моя мать скончалась от инсульта, мне сказали, что у меня будут мачеха и сводный брат и что я буду учиться в школе в Италии. Пока мой отец развивал свою огромную империю, я была лишь обузой на его пути. Постоянное беспокойство о моей безопасности мешало ему.

Он завладел кланом Венета, и после нападения, доказавшего, что я подвергаюсь опасности во время его завоеваний, я была выброшена из своего укромного кокона и отправлена в чужую страну. Неумелая, неосведомленная, неуклюже спотыкающаяся в незнакомом мире.

И я была влюблена в Доминика Эрасто.

Отец доверил меня нашей большой калабрийской семье. Его сестра, моя тетя Марго, взяла меня к себе, и я посещала частную школу вместе со своими кузенами.

В семнадцать лет я пережила первое душераздирающее предательство. А для уроженки преступного мира, где мужчины дышат этим пороком как воздухом, это очень важно.

Достаточно было одному из младших членов клана моего отца сделать одно унизительное замечание в мой адрес, и я увидела, как Ник пустил ему пулю в лоб. Странно, но это никак не повлияло на мои чувства. Ник был моим защитником. Я доверила ему свою жизнь.

Сокрушительный удар последовал позже, когда я подслушала, как Лука завуалированно высказался о том, что чувства Ника ко мне больше, чем к сестре. Ник поднял на него опасные глаза и заявил:

— Она еще ребенок. Я уберу эту маленькую сучку и верну себе империю, когда придет время. А до тех пор никто, блять, ее не тронет.

Мир, в котором я существовала, разбился вдребезги.

Я вернулась в Калабрию с открытыми глазами, а моя вновь обретенная ясность стала болезненной, зияющей раной. Ник никогда не был моим ангелом-хранителем. Он не был моим защитником. Он был зверем, охраняющим башню для своего пленника.

Я несколько месяцев перебирала в памяти каждый момент, проведенный с ним, наши взаимодействия, исправляла то, как я сначала неправильно истолковала его поведение по отношению ко мне как привязанность, перестраивала свое иллюзорное увлечение и наконец приняла правду.

Мой сводный брат был моим врагом.

Теперь, когда мне исполнилось восемнадцать и я наконец-то представляю ценность для отца, я как спелый персик, готовый к тому, чтобы острые зубы мафии вонзились в мою пухлую мякоть.

У меня есть цель.

Я обещана Сальваторе Карпелле, дону нью-йоркской Коза Ностра, второй по могуществу преступной организации после организации моего отца. Менее чем через две недели меня переведут из одной клетки в другую. Брачный контракт связывает меня с человеком, которого я видела всего один раз, и только для того, чтобы он мог увидеть меня лично, оценив, как скот на аукционе.

Что вполне уместно, поскольку я чувствую себя так, словно меня ждут не дождутся отправить на убой.

Несмотря на пренебрежение отца в последние пару лет, я полагаю, что должна быть благодарна ему за то, что он сделал единственную вещь, которая действительно принесла мне пользу, пусть и ненамеренно. За последние два учебных года, с тех пор как он женился на Эленор, а меня отправил к тете, я стала немного самостоятельнее. Чуть более осведомленной, сообразительной.

Смертоносной.

Приобретенные мною специфические навыки намного превосходили то передовое образование, которое я уже получила от своих наставников.

Как женщине, связанной с преступной организацией, искусство обольщения может не только сохранить вам жизнь, но и помочь манипулировать окружающими вас, казалось бы, сильными мужчинами. Этому меня научила моя кузина Елена. Благодаря ей и моей тете Марго я поняла, как необходимо использовать свое тело в качестве оружия.

А потом, конечно же, было мое настоящее, буквальное обучение владению оружием.

В какой бы комнате я ни находилась, я всегда слежу за тем, чтобы поблизости был предмет, который я могу использовать в качестве оружия. Я никогда не даю никому — даже своим телохранителям — шанса загнать меня в угол или изолировать.

Моя калабрийская семья действует несколько иначе.

После сотен лет жестокого обращения и угнетения калабрийские женщины из Ндрангеты создали подпольный союз между собой. Жены и дочери кланов больше не страдают молча, они нашли способы защищать друг друга. Прятаться, когда это необходимо, и наносить удары незамеченными, когда нет другого выхода.

Этот новый мир изменил мое мировоззрение, и поначалу я была в ужасе. Мне хотелось вернуться домой, в свой безопасный кокон, где ядовитая смесь любви и ненависти моего отца оберегала меня.

Вот только… оберегала ли?

В ту ночь, когда Ник ворвался в комнату, чтобы спасти меня, это была не моя комната. Мой отец поместил меня туда, поменяв комнаты в ночь перед своей свадьбой. Его действия были обдуманными, преднамеренными.

Он использовал меня как пешку.

И Ник не спас меня от своих людей, его незаметное нападение на моего отца было неудачным. Как следует из его собственных слов, с той ночи он просто выжидал время, пока его добыча не откормится достаточно для убийства. Когда завеса была поднята и я впервые увидела свой мир ясными глазами, не заметить его было невозможно.

Каждый мужчина в моей жизни представлял угрозу.

Эта мысль укрепила мою решимость, когда я поднималась по лестнице в спальню, которую считала своей собственной, находясь в особняке Эрасто. Мои телохранители, Данте и Вито, следовали за мной на несколько шагов позади.

Прежде чем мне разрешат войти в спальню, они тщательно все прочесывают. Данте проверяет под кроватью, а Вито направляется прямо к двери книжного шкафа Мерфи — той самой двери, которую когда-то использовали двое мужчин, чтобы совершить на меня нападение.

С тех пор на внутренней стороне рамы был установлен замок, препятствующий проникновению в комнату. Зачем кому-то отпирать ее с этой стороны после того, что произошло той ночью? Зачем мне, невинной, наивной дочери босса, на которую напали, жертве, вообще это делать?

Данте в последний раз окидывает взглядом комнату и кивает.

— Здесь безопасно, — заверяет он меня. — Вы снова уедете сегодня вечером, мисс Кассатто?

Я притворяюсь, что зеваю со скучающим видом.

— Я не планировала. Маскарад не был таким уж запоминающимся по сравнению с несколькими проведенными в Италии месяцами. — Я добавляю нотку снобизма для пущей убедительности.

Данте обменивается взглядом с Вито, затем они уходят и снова занимают свой пост у моей спальни.

— Спокойной ночи, ребята, — говорю я, входя в комнату, и закрываю массивную дубовую дверь. Мягкое щелканье замка, задвигающегося на место, расслабляет мои напряженные мышцы. Приглушив звуки бального зала, я достаю телефон из клатча.

Я отбрасываю притворство, которое сохраняла весь вечер, опускаю плечи и мечусь по комнате, находу отправляя сообщение своей кузине Элане.

Я: Это была ошибка.

Когда отец сообщил мне о брачном контракте, я позвонила именно кузине. Мы знали, что контракт будет заключен нескоро, но день после моего дня рождения все равно стал для меня тяжелым потрясением.

Я не была готова.

Я и сейчас не до конца готова — но отчаяние помогло мне сосредоточиться.

Я вижу язвительные черты лица Ника, который несколько минут назад приказал мне уйти в свою комнату, как ребенку. В животе закручивается ниточка ярости, и мне приходится подавить желание швырнуть телефон.

Ни кузина, ни тетя не знают о моем плане в отношении Ника. Они считают, что я здесь, чтобы в последний раз попрощаться с отцом и примириться. А у тети есть свой план — использовать свои ресурсы, чтобы помочь мне сбежать в новую жизнь.

Поначалу это было именно то, чего я хотела.

Вернувшись в Калабрию, страдая от безжалостного признания Ника, я не желала ничего, кроме как сбежать и спрятаться. Исчезнуть в другой жизни.

Но обида имеет свойство со временем трансформироваться в гнев. Раны заживают и затвердевают, утолщая рубцовую ткань. Предательство сердца — самая глубокая рана, требующая самой прочной оболочки.

Я больше не хочу убегать из своей жизни.

Я больше не хочу прятаться от Ника.

Я хочу, чтобы он хоть раз разглядел во мне женщину, увидел меня настоящую, прежде чем я вонжу клинок ему в сердце.

Одним целенаправленным действием я могу устранить его как самую большую угрозу и доказать своему умирающему отцу, что я на это способна, тем самым заслужив его уважение и свободу сделать свой собственный выбор, за кого я выйду или не выйду замуж.

Самая могущественная преступная организация не нуждается в союзе. Это фарс со стороны моего отца. Вскоре ему понадобится лидер — тот, кто сможет добиться перемен.

Я не перестаю ходить по комнате, пока не вижу, как над сообщением всплывают три точки.

Элана: Твой отец — невменяемый ублюдок. Не позволяй ему добраться до тебя.

Я: Я говорю о…. нем.

Элана: О нем. Ты сильнее его, Би. Не позволяй ему добраться до тебя.

Крепко сжимая телефон, я набираю ответ.

Я: Это сложнее, чем я думала. Находиться в одной комнате с ним… быть так близко к нему. Я не чувствую себя сильной.

Я имею в виду наш разговор перед отъездом, в котором я призналась, что боюсь, что Ник все еще может иметь надо мной власть. Только я понятия не имела, насколько правдивым было это утверждение, пока не оказалась перед ним сегодня. Я не видела его несколько месяцев, и, будем честны, изучать искусство обольщения и применять его на практике — две совершенно разные вещи.

Молчаливый, задумчивый Ник, избегающий зрительного контакта со мной, — вот кому я была готова бросить вызов сегодня. Именно с таким Ником я встречаюсь каждые рождественские каникулы. Именно за ним я подглядывала из бассейна, отчаянно пытаясь заставить его обратить внимание на меня в бикини.

Но сегодня я столкнулась не с ним.

Несмотря на то, что я готовилась бросить ему вызов, я была плохо подготовлена к напористости Ника. К его пугающему виду в смокинге. К тому, как он прижимался ко мне своим сильным телом, когда мы танцевали, отчего мою натянутую кожу лихорадило. Его угольные глаза пронзали меня насквозь, запечатлевая мою душу.

Больше всего я не была готова к его бурной реакции на мой брачный контракт.

Ни Ник, ни его мать не должны знать о моей помолвке с Сальваторе. Мой отец обещал не предавать ее огласке еще неделю. Полагаю, это не означает, что он будет скрывать это от своей жены.

— Черт. — Я задумчиво провела наманикюренными ногтями по волосам.

Ник знает о контракте, значит, у меня не так много времени, как я думала. После того как он ждал все это время, чтобы наконец отвоевать свою территорию, он не уступит ее другой организации. А поскольку у него нет ресурсов, чтобы бросить вызов Коза Ностре, он уберет самую слабую ступеньку на лестнице своего восхождения.

Если Ник хотя бы наполовину так же хитер, как Эленор, они заставят меня исчезнуть задолго до свадьбы.

Все видят, каким хилым стал мой отец. У него не так много времени. Поэтому он поспешил выдать меня замуж и передать Сальваторе ключи от королевства, чтобы Доминик Эрасто — сын его врага — не смог сделать ни одного шага и вернуть себе синдикат Венета.

Мне хотелось бы верить, что отец больше заботился о моей безопасности, что поспешная помолвка с Сальваторе — это его способ защитить меня, как он утверждает. И, возможно, какая-то часть его души действительно хочет защитить своего единственного ребенка.

Но обида на Ндрангету переживет жизнь, к которой она привязана, и ее продолжит следующий наследник.

У моего отца нет сына, который мог бы продолжить его игру. Сделка с Сальваторе гарантирует, что Ник никогда не унаследует его империю, даже из могилы моего отца.

Мысли разбегаются, я сажусь на край кровати, снимаю туфли от Chanel и смотрю на струящиеся красные слои платья. Рассказать отцу об угрозе Ника — самое разумное решение. Он мог бы найти способ "избавиться" от Ника. Это будет несложно, наш мир жесток и опасен.

Внезапно я начинаю сомневаться в правильности своего плана, и самый настоящий страх сжимает мои легкие в тугой кулак.

Я кладу телефон на колени, отчаянно желая, чтобы Элана дала мне ответ.

Наконец телефон вибрирует от сообщения.

Элана: Есть только одна вещь, о которой заботится человек, — это его гордость. Ты для него лишь препятствие. Я беспокоюсь о тебе. Тебе нужно сесть на самолет и вернуться сюда.

Я опускаю телефон и втягиваю воздух так глубоко, что грудная клетка болит от напряжения.

Моя кузина права. Я знаю, что она права. Но если я побегу сейчас, то никогда не остановлюсь.

Несмотря на то, что видят другие, я не так уж сильно отличаюсь от мужчин, среди которых меня воспитывали. Мою гордость так же легко ранить. Если я нападу на Ника по этой причине — из гордости, мести, даже из неприятия, — то я ничем не буду отличаться от него.

Я прикасаюсь к шраму под ключицей, проводя пальцами по гладкой коже. В поврежденной ткани осталось меньше чувствительности.

Именно так мужчины управляли своими темными королевствами: закаляли свою кожу, становились бесчувственными.

Если перемены когда-нибудь должны произойти, то они должны исходить из уязвимости, а не мести.

Именно это я поняла за те месяцы, что посвятила тренировкам с оружием и изучению истории Ндрангеты. Душевная боль маленькой девочки меркнет по сравнению с той реальной болью и страданиями, которые я наблюдала у женщин из этой организации.

Теперь у меня есть более важная миссия.

Поэтому я не могу бежать к отцу. Я не могу жить в страхе перед тем днем, когда Ник решит выполнить свою угрозу. Я не буду заперта в мире, где доминируют мужчины, испытывая страх и прячась за спиной мужа, который на самом деле не может меня защитить.

Остановившись перед зеркалом в пол, я снимаю маску. Сегодня я выбрала платье, которое, как я думала, заставит моего ненормального сводного брата наконец-то увидеть во мне нечто большее, чем маленькую девочку. Ведь когда я столкнулась с ним, я не хотела, чтобы он сдерживался.

Прикоснувшись к тонкой ткани, я почувствовала, как угольные глаза Ника скользнули по моей груди, а его напряженный взгляд задержался на моей коже. На мгновение я почувствовала, что вижу его.

А потом я снова стала для него всего лишь ребенком.

Если это платье не подходит, то, возможно, не подойдет никакое другое платье.

Я отрываю рукав от плеча. Звук разрываемой ткани вызывает удовлетворяющую дрожь по коже.

Слабость Ника никогда не была в сексе.

Я тянусь за спину и расстегиваю шнуровку платья. Я стягиваю атласную ткань по всей длине тела и выхожу из лужи красного цвета на полу. Затем я подхожу к кровати и достаю из-под нее чемодан. Введя комбинацию на замке, я расстегиваю молнию на верхней части чемодана.

Поднимая панель, чтобы открыть потайное отделение под одеждой, я касаюсь лезвия кинжала в ножнах.

Единственное, что мне на руку, — это то, что все люди думают обо мне. Никто не удосужился проверить мой багаж, прежде чем я поднялась на борт отцовского самолета. Да и зачем? Я его принцесса, его маленькая, милая, невинная Брианна. Девочка, от которой так легко отказаться.

Черная металлическая рукоять оружия идеально ложится в ладонь. Трехдюймовое лезвие делает нож легко скрываемым, но острие бритвенно-острое и смертоносное. Прежде чем закрыть панель, я убираю кинжал и стоящий рядом с ним стеклянный пузырек, а затем выбираю из сложенной одежды ночную рубашку.

Я могу признать, что это мое собственное тщеславие, которое хочет, чтобы Ник увидел меня по-другому, прежде чем я вонжу кинжал в его сердце. Око за око. Или, скорее, раненое сердце за раненое сердце.

Только из-за этого тщеславия меня могут убить.

Вспышка воспоминания о телосложении Ника обжигает мое лицо. Он может одолеть меня. Это факт. Он — мускулистый грубиян, которого тренировали убивать с тех пор, как он научился ползать. Я чувствовала эту силу в нем сегодня, когда мы танцевали. Жестокий и злобный человек, который сражался на передовой в качестве одного из силовиков моего отца, собирая жизни и записывая их на своем теле, как серийный убийца собирает трофеи.

Я изучала Ника в течение двух лет. Его интеллект. Его смертоносную способность забирать жизнь. Его безжалостное пренебрежение. Его безумные эмоции и страсть, которые делают его яростным противником.

Все те причины, по которым я влюбилась в него, восхищалась им, чувствовала себя под его защитой, мне теперь приходится использовать против него.

Есть только одна область, где он уязвим.

То, как он видит меня, — его слабость. Маленькая девочка, нуждающаяся в спасении.

Я снимаю лифчик без бретелек и натягиваю безразмерную ночную сорочку.

Одежда невинной девушки.

Я отправляю сообщение Элане.

Я скучаю по тебе. Скоро буду дома.

Удалив сообщения с телефона, я кладу устройство на кровать, а затем закапываю кинжал между матрасами.

Чтобы уравнять правила игры, мне нужно было найти способ сделать физическую силу Ника менее сложной задачей. Есть несколько вариантов: электрошокер, пистолет, яд. Но не только эти варианты казались безличными… у Ника оставался способ обратить каждую из этих атак против меня.

Взяв в руки стеклянный пузырек, я делаю укрепляющий вдох, а затем смотрю на золотое кольцо на пальце. Я поворачиваю гребень к ладони и сдвигаю его в сторону. Из него выезжает микроигла.

Находясь в Италии, я заказала ювелиру копию семейной реликвии, которую ношу ежедневно. В полый хвостовик кольца вставлена трубка, и я заполняю ее содержимым из флакона.

Удивительно, как легко превратить обычный предмет в оружие — никто не усомнится, ведь оно всегда при мне.

Я кладу пузырек с успокоительным в ящик комода рядом с настоящим кольцом.

Повернувшись лицом к зеркалу, я снимаю заколки с волос и позволяю темным локонам распуститься по плечам.

У нас с Ником своя история. У нас есть незаконченное дело.

Я собираюсь завершить то, что он начал в этой самой комнате два года назад.

Если я собираюсь править королевством людей, я должна знать, что смогу уничтожить единственного мужчину, который все еще претендует на мое сердце.

Маскарад был генеральной репетицией.

Я смотрю на свое отражение в зеркале и сдвигаю воротник ночной рубашки с плеча, обнажая шрам.

Пришло время для постановки.

Но сначала нужно подготовить сцену.

Бальный зал пуст. Отработанная шелуха. Свет люстр переключен на самый тусклый режим, отбрасывая на интерьер неземное сияние. Маски валяются на полу. Конфетти от финального вальса осыпают льняную скатерть и итальянский мрамор.

Последние несколько часов я был тенью, бродящей по углам. Я наблюдал, как гости входят и выходят из моего дома. Те немногие доверенные люди, что есть в моей команде, обходят особняк по периметру, чтобы убедиться, что все преступники и приспешники покинули помещение.

С моей стороны это бесполезная попытка, поскольку у меня нет достаточных сил, чтобы защититься от нападения, если Кассатто решит убрать меня навсегда. Все, что у меня есть, — это моя борьба. Я не паду духом от подлого нападения или снайперской пули в затылок.

Усевшись в кресло на террасе, я вглядываюсь в затемненную часть бального зала, настороженно ожидая какого-нибудь движения. Я верчу полупустую бутылку бурбона на каменном столике, прежде чем решиться налить еще одну порцию.

Сделав большой глоток, я с усилием выдыхаю, снимая напряжение с груди.

Мой пиджак от смокинга валяется на каменной скамье. Рукава испорченной рубашки закатаны до предплечья, галстук-бабочка болтается на расстегнутом воротнике. Волосы растрепались от постоянного перебирания их пальцами. Каждый раз, когда мысль о том, что Сальваторе прикасался к Бриа, настигает меня, я запускаю руку в волосы, как будто могу прогнать эту безумную мысль из своего черепа.

Со стоном я опускаю голову на руки, пальцы впиваются в волосы, и я смотрю на заваленные камни. Я в нескольких секундах от того, чтобы дотащить себя до кровати, когда внутри бального зала раздается звон.

Напряжение сковывает мои мышцы, и я медленно поднимаю голову, чтобы заглянуть в стеклянные двери.

И тут же сердце начинает сильно биться о грудную клетку.

Склонившись над столом, вытянув руку к центру круглой поверхности, Бриа шевелит пальцами, пытаясь поймать край стеклянного ведерка для вина.

Все мое тело замирает. Электрический разряд пробегает по моим венам, как провод под напряжением, и удерживает меня на месте, пока мой взгляд медленно, целенаправленно изучает ее. Ее волнистые темные волосы шелковистым занавесом ниспадают на одно плечо. Она в тонкой белой ночной рубашке, подол которой еле прикрывает верхнюю часть бедер. Когда она тянется взять ведро, чтобы лучше ухватиться, она поднимает ногу и опирается коленом о край стола, открывая мне полный, беспрепятственный вид на свою попку и аккуратную розовую полоску трусиков между бедер.

— О, черт возьми. — Мой член дергается внутри боксеров, становясь все более твердым от этого эротического зрелища.

Бриа наконец достигает своей цели и хватается за край ведра. Притянув бутылку вина к своей стороне стола, она опускает голую ногу на пол. Обхватив горлышко бутылки рукой, она прижимает край бутылки ко рту и откидывает голову назад, чтобы сделать большой глоток.

Я прижимаю ладонь к своему бушующему члену и продолжаю наблюдать за ней, заблудившись в роскошных, извращенных мыслях, не в силах пошевелиться, пока она не начинает уходить небрежным шагом.

Блять. Кровь приливает к моей голове, восстанавливая мозговые клетки, я поднимаюсь со скамьи и врываюсь в стеклянные двери. Бриа не замечает тяжелого звука моих шагов, пока я не оказываюсь прямо перед ней.

— Где твои охранники? — требую я.

Она вздрагивает и прижимает руку к груди.

— Черт, Ник, — говорит она, слегка покачиваясь и теряя равновесие. Ее волосы рассыпаются по лицу, пока она пытается удержать бутылку вина в своих изящных пальчиках. — Ты меня напугал.

Рука, прижатая к ее груди, ложится между впадинами ее стройной груди, открывая взору отсутствие бюстгальтера. Мой взгляд скользит по ее эрегированным соскам, выпирающим на фоне тонкого материала, прежде чем я останавливаю отклоняющиеся мысли и встречаюсь с ее стеклянными глазами.

— Где, блять, твои телохранители? — снова требую я.

Она опускает руку и оглядывается по сторонам, а затем пожимает плечами, не обращая внимания.

Мои ноздри раздуваются, и яростный гнев хлещет меня по внутренностям.

— Как ты спустилась сюда одна?

— У меня есть ноги, Ник, — огрызается она. Затем, заметив мой взгляд, она вскидывает брови и говорит. — Ты знаешь, как я сюда спустилась. — С откровенным презрением она берет бутылку вина обеими руками и подносит ее ко рту.

Тайный ход. Тот самый, который я открыл ей той ночью, и тот самый, на который я повесил гребаный замок, чтобы никто не мог войти в ее комнату. Мне и в голову не приходило, что Бриа может отпереть его изнутри. Теперь я задаюсь вопросом, как часто она использует этот проход, чтобы улизнуть по своим делам, и эта внезапная мысль леденит мне кровь.

Сжав челюсти, я опускаю взгляд на ее голые ноги.

— Ты считаешь, что это умно: улизнуть и бродить вокруг полуголой и пьяной?

Она сардонически вздыхает.

— Я не пьяна, — возражает она, не отрицая моего первого утверждения. Мой взгляд мрачнее, и она отшатывается. — Ты сейчас серьезно? Это ведь и мой дом, не так ли? — Она разворачивается и направляется в коридор.

Я протягиваю руку, чтобы схватить ее за запястье, но тут же одумываюсь. Если я прикоснусь к ней вот так, то не смогу убедить себя в том, что перестану прикасаться к ней.

— Бриа, блять, прекрати. — Она смотрит на меня горящими глазами, тяжело дыша.

— Я выхожу замуж, Ник, — говорит она. — Если я достаточно взрослая, чтобы меня продавали как скот, ожидая, что я буду плодить сыновей для своего клана, то, думаю, я достаточно взрослая, чтобы пить и шататься, где и как мне вздумается.

Сморщившись от гнева и обиды, она поднимает бутылку. Она подавилась, с трудом сглотнув, и красное вино потекло по ее подбородку.

На яростном выдохе вырывается проклятие, и я легко выхватываю бутылку из ее рук.

Кашляя, она прочищает горло, ее слезящиеся глаза ловят мягкий свет люстр.

Не задумываясь, я протягиваю руку и провожу большим пальцем по ее подбородку, убирая пролитое вино. Ее тело замирает, и, черт возьми, эти глубокие, проникновенные глаза, наполненные слезами, делают что-то опасное для моего едва сдерживаемого самообладания.

Ее кожа мягкая и нежная под шершавой подушечкой моего большого пальца, и желание продолжать прикасаться к ней, запустить руку в ее волосы и притянуть ее рот к своему — это первобытное требование, пронизывающее все мое существо.

С силой отдернув руку, я делаю шаг назад, как будто это может остановить мою неистовую потребность. Даже когда между нами был целый океан, я не мог остановить безумные, навязчивые мысли о ней.

Я отвожу взгляд.

— Очевидно, ты уже достаточно нагулялась сегодня. Иди в постель, Бриа.

— Боже, после многих лет моего отсутствия ты вдруг ведешь себя как властный брат. — Она качает головой, пьяно теряя равновесие.

Это обвинение — расплавленный гнев, бурлящий в моих венах. Она даже не представляет, на какие жертвы я пошел за последние два года, чтобы сохранить контроль над ней, и за одну ночь она проверяет все мои границы.

— Нет. Знаешь, что? — Она упрямо скрещивает руки. — Думаю, на сегодня с меня достаточно приказов от мужчин в моей жизни. Спасибо. — При этом она проталкивается мимо меня, задевая мою руку.

Я поворачиваюсь и наблюдаю за сексуальным покачиванием ее бедер, когда она подходит к другому столику и берет открытую бутылку вина. Затем она, спотыкаясь, направляется в коридор, ведущий к винному погребу.

Из моего сжатого горла вырывается мрачный стон.

Такую сторону Бриа я еще не видел. Она поджигает фитиль, который и так был слишком коротким, когда дело касалось ее, и превращает вспыхнувшие угли в ревущий огонь.

Мои мрачные мысли, возникшие сегодня ночью, побуждают меня погнаться за ней, перегнуть ее через стол, сдернуть эти розовые трусики и положить конец моим страданиям и брачному контракту.

Я напрягаю шею и подавляю в себе желание погубить ее.

Я дал клятву защищать ее, и это значит, что даже от меня. Как бы сильно монстр ни хотел ее погубить, это все равно что осквернить священный артефакт. Она — ангел для моего дьявола.

Она выше меня.

Моя Ангиолетта.

Я должен найти другой способ помешать свадьбе, с помощью Люциана или без него. А пока мне нужно надеть на Брию пару гребаных штанов, пока она не свела меня с ума.

С покорным вздохом я ставлю бутылку вина на стол и следую за ней, намереваясь внимательно следить, пока не смогу либо убедить ее лечь в постель, либо вынужден буду взвалить ее на плечо и отнести туда сам.

— Тебе туда нельзя, — говорю я ей вслед.

Бриа замирает на верхней площадке лестницы, устремив взгляд вниз, в темный винный погреб.

Обычно у входа стоит охранник, чтобы не пускать незваных гостей. Но маскарад подошел к концу, как и запретные игры для VIP-гостей Эленор.

Сделав большой глоток вина, Бриа ставит голую ступню на первую ступеньку.

— Мне всегда было интересно, что здесь внизу. — Она смотрит на меня с вызывающим блеском в глазах. — Никто не должен знать, Ник. Это может стать нашим секретом. — Озорная улыбка играет на ее полных губах, после чего она смотрит на лестницу и начинает спускаться.

Иисус. Я провожу рукой по лицу. Клянусь богом, она играет с гребаным огнем. Я срываю галстук с воротника и бросаю его на пол. Мое тело превратилось в печь.

— Один взгляд, и ты отправляешься в постель, — говорю я, шагая за ней.

Мягкий стук ее босых ног по дубовым ступенькам заставляет меня задуматься о том, на что она может наступить или во что вляпаться там, внизу. Я бормочу проклятие себе под нос. Не давая ей возможности возразить, я хватаю ее за запястье и обхватываю рукой за шею, заключая ее стройное тело в свои объятия.

Ее крошечная фигурка прижимается ко мне, и она бьет ногами.

— Какого черта, Ник?

Прижимать ее к себе чертовски приятно. Она идеально подходит. Мои пальцы скользят по ее обнаженному бедру, мягкость ее кожи разрушает мою нервную систему.

— Поверь мне, — говорю я, делая два шага за раз, чтобы быстрее довести нас до подвала. — Ты не захочешь касаться этого пола.

Когда я вхожу в кромешную тьму подвала, я чувствую, как ее пробирает дрожь. Я нахожу выключатель на стене и включаю его. Подвал освещается туманным сиянием мерцающих светодиодных свечей.

Бриа подносит ко рту болтающуюся в руке бутылку и делает небрежный глоток, чтобы успокоить нервы.

— До меня дошли слухи…

— Слухи ходят обо всех, — говорю я, уводя нас дальше в комнату, чтобы она могла полностью насладиться видом. — Если я когда-нибудь узнаю, что ты придешь сюда во время бала…

— Что? — требует она, бросая на меня негодующий взгляд. — Честно говоря, я больше не думаю, что ты или кто-то другой может угрожать. Мое будущее уже предрешено. Что ты можешь сделать со мной еще хуже?

Я выдерживаю ее взгляд, напряженно дыша и набирая в легкие воздух.

— Поверь мне, — говорю я, — всегда можно сделать что-нибудь похуже.

Она с трудом сглатывает, прежде чем отвести взгляд.

Я останавливаюсь перед рядом клеток. Так далеко я ее не заведу. Оглядев подвал, я нахожу выброшенный пиджак от смокинга и бросаю его на бетонный пол, а затем ставлю ноги Бриа на шелковую подкладку.

— Спасибо, — рассеянно говорит она, блуждая взглядом по клеткам.

С серебряного кольца, подвешенного в центре одной из них, свисают веревки. Цепи обвивают прутья другой. Кожаные флоггеры, плети и другие различные инструменты, предназначенные для причинения боли и получения удовольствия, разбросаны по перегородкам комнаты.

Эленор по-своему взяла то, что мой отец использовал для нагнетания страха и наказания, и переделала под другой тип страха, назначая разнообразные наказания… и удовольствия. Все это — метафорическая пощечина мертвому лицу ее мужа.

Пока Бриа впитывает в себя шокирующие зрелища, я изучаю ее лицо, оценивая едва заметные изменения в ее чертах. Я держу Брию в секс-темнице. Одну. Никто не знает, где мы находимся. Только тонкий барьер ночной рубашки между моей и ее кожей.

У зла есть вкус, как у горького яда, смешанного с медным привкусом крови. Он наполняет мой рот, когда я впиваюсь зубами в губу, стискивая челюсти до боли.

Это была очень большая ошибка.

Телефон пикает, и отсрочка проникает в мое перегретое тело, как прохладный поток, когда я достаю устройство из заднего кармана — желанное отвлечение. На экране появляется сообщение от Луки. Он присылает свежие данные каждые полчаса. Периметр особняка остается чистым и безопасным.

Небольшое облегчение охватывает меня, когда я убираю телефон в карман, но вскоре оно исчезает, когда я поднимаю глаза и вижу Брию, стоящую перед ближайшей клеткой.

Рукой сжимая ночную рубашку, она приподнимается на носочки, чтобы осмотреть веревку. Ее обнаженные бедра — греховная затея, а соблазн увидеть ее сексуальные бедра, раздвинутые передо мной, — нечестивая дразнилка.

Только попробуй, уговаривает чудовище. Она сама сказала, никто не должен знать.

Бриа бросает быстрый взгляд в мою сторону, словно слышит мерзкие мысли, терзающие мой разум.

— И это то, что происходит здесь? — Скрестив руки на груди, я упираюсь локтем в предплечье и прикрываю рот ладонью. Я наблюдаю за ней с равноценным разочарованием и восхищением.

— Помимо всего прочего, — честно отвечаю я.

На короткое мгновение черты ее лица проясняются.

— Это то, что мой муж сделает со мной? — Ярость сковывает мои кости и едва не сводит с ума при одной только мысли о том, что Сальваторе может взглянуть на нее. Мысль о том, что он может наброситься на нее, заковать в цепи, выпороть и сломать…

Первобытное желание приковать Брию к клетке и зарыться в нее так глубоко, чтобы он не успел предъявить никаких претензий, бьется о мой слабый контроль.

— Боже, черт. — Я провожу рукой по лицу. — Я не тот, кто должен отвечать на эти вопросы. — Я выдыхаю. — Ну, давай. Тур закончился. Ты видела достаточно.

Она слегка покачивается на ногах, и бутылка вина выскальзывает из ее рук. Я наклоняюсь, чтобы успеть поймать бутылку до того, как она ударится о бетон. Ее рука ложится мне на плечо, пальцы впиваются в ткань моей рубашки, чтобы удержать ее.

Мой взгляд устремляется вверх, чтобы встретиться с ее взглядом, и в этой позе, стоя на коленях перед ней, я чувствую, что меня поглощает прилив.

— Пожалуйста, Ник. — Ее слова, произнесенные на прерывистом выдохе, заглушают бешеный стук моего сердца. — Я никогда не бываю одна. За мной всегда наблюдают, осуждают. Говорят, что делать. Куда идти. Просто… дай мне еще немного времени.

Чувственная мольба в ее тоне делает меня беспомощным.

— Кроме того, — говорит она, шатко поднимаясь на ноги. — Ты со мной. Здесь я в безопасности.

Чудовище внутри рычит. Он гремел в клетке с тех пор, как я впервые поставил ее ноги на пол. Черт возьми, с тех пор как я впервые увидел ее в этом греховном красном платье сегодня.

Я далеко не безопасен для этой девушки, и она даже не подозревает об этом.

Единственное, что удерживает меня от того, чтобы разорвать ее, — это клятва, которую я дал, чтобы защитить ее. Но я могу не сдержать это обещание, если мой рассудок даст трещину.

Не в силах озвучить свой ответ, я киваю один раз, отстраняясь на достаточное расстояние, чтобы укрыться от ее соблазнительного запаха. Когда она поворачивается к клетке, я прислоняюсь к стене и скрещиваю руки. Если бы я был умнее, то прихватил бы наручники и сковал свои чертовы запястья.

Но даже тогда, думаю я, с жадностью обследуя ее голую кожу и изгиб задницы через рубашку, меня бы это не остановило.

— В самый раз, — говорит она и икает.

Я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моих губах. Я вытираю рот рукой, а затем запускаю пальцы в волосы.

— Что это?

— La petite mort, — говорит она. Ее отполированные до блеска ногти проводят по бороздкам джутовой веревки, изучая грубую нить, словно это инородный предмет. — Это по-французски, значит «маленькая смерть».

Когда она слегка поворачивается ко мне, опираясь спиной о клетку, чтобы устоять на ногах, я оказываюсь в плену ее взгляда, мягкого тембра ее голоса, неуловимых слов, которые для меня так же чужды.

— Мне не посчастливилось учиться в частной школе, как некоторым, — говорю я, придавая своему тону строгость. — Пожалуйста, просвети меня.

Но на самом деле я просто не хочу, чтобы она прекращала говорить. Я так близок к Бриа, как никогда не был с той ночи, когда стоял над ней с зажатым в руке ножом, загоняя в клетку зверя, с которым мне предстояло сражаться следующие два года.

И сейчас это чертово мучение, это крошечное расстояние между нами, которое я мог бы легко преодолеть в одну секунду и заключить ее в объятия.

Бриа улыбается, ее янтарные глаза тяжелеют от вина.

— Если слухи правдивы, — говорит она, осторожно поглаживая пальцами веревку, — то вполне уместно, чтобы среди мертвых была секс-темница.

Она имеет в виду слухи о том, что мой отец заживо хоронил здесь своих врагов.

Я воздерживаюсь от подтверждения этих слухов, позволяя костям, замурованным в стенах, хранить молчание.

Она захватывает веревку и обводит ее рукой, наматывая грубую материю на запястье.

Сжав кулаки, я скрежещу зубами. Моя грудь сжимается под сильным давлением, и я пытаюсь сдержать дыхание, рвущееся из легких. Я задыхаюсь, как дикий зверь, при виде ее, связанной веревкой.

— Маленькая смерть наступает после оргазма, — объясняет она, а затем захватывает зубами уголок своей полной губы. Мне хочется придвинуться ближе, чтобы увидеть румянец, который, как я знаю, заливает ее, и освободить губу. — Французы считают, что в моменты после сексуального экстаза мы испытываем такую сильную эйфорию, что это похоже на момент перед смертью. Спокойствие. Умиротворенное блаженство. Или я так читала.

Моя челюсть сжата так сильно, что голова пульсирует от бешеного стука сердца. Мой член рвется наружу от одних только ее неуверенных, чувственных слов.

Я чертовски обреченный человек.

Она смотрит на свою руку, на веревку, намотанную на ее тонком запястье. Я смотрю, как сжимаются ее бедра, и, черт побери, я почти чувствую вкус ее возбуждения.

Она облизывает губы и говорит.

— Нас окружают смерть и секс. И то, и другое может быть темным, загадочным и пугающим. Так что в этом смысле смерть может быть… эротичной. Секс может быть таким же запретным. Представляешь, что ты делаешь последний вдох во время сильной кульминации. Порыв. — Она наклоняет голову и протягивает другую руку вверх, чтобы ухватиться за перекладину, демонстрируя мне свое тело как подношение. — Что ты думаешь, Ник? — спросила она, ее голос приглушен. — Как ты думаешь, каково это?

В горле у меня горит боль, голод, какого я никогда раньше не испытывал. Я боюсь приблизиться к ней хоть на дюйм, боясь, что поглощу каждый ее дюйм и все равно буду нуждаться в большем.

Выдохнув, я говорю.

— Я думаю, что ты пьяна. — На ее лице мелькает гнев.

— Для тебя я просто глупая маленькая девочка, — говорит она, обвинение столь же зыбко, как и ее поза. — Так же, как…

Когда она прерывается, я делаю решительный шаг вперед, отчаянно желая, чтобы она закончила фразу.

— Как что?

Она сглотнула и потянулась.

— Так же, как ты видел меня тогда, маленькую девочку в беде. В ту ночь, когда ты спас меня.

Мы никогда не говорили об этом открыто. Все это время мы обменивались знающими взглядами и позволяли тишине накаляться от заряда того, что мы оставили невысказанным. Но это есть, это сила, присутствующая в каждом моменте, когда мы находимся рядом друг с другом.

Я с трудом сглатываю, придвигаясь к ней еще на один вызывающий дюйм ближе, чтобы уловить дрожащие вздохи, которые вырываются из ее губ.

— Ты была девочкой, — говорю я. Она моргает в ошеломлении.

— Была, — повторяет она, под ее неуверенным тоном скрывается смелость. — Да, тогда я была девочкой. Но как насчет сейчас? — Что-то нерешительное и настороженное проступает в ее чертах, но там есть и другие эмоции — тоска, отчаяние. Желание. — Какой ты видишь меня сейчас?

Я вдыхаю прохладный воздух подвала с ее возбуждающим ароматом, мучая себя, моя голова кружится от нее.

— Теперь ты моя семья по браку. Дочь Кассатто. Обещана дону и принадлежишь к Коза Ностре. — Я наклоняюсь к ее уху, и ее волосы стелются по моей щеке. — Запретная для всех мужчин.

Особенно мне.

Она вздрагивает, и я отстраняюсь, чтобы увидеть ее полузакрытые глаза.

— В одном ты ошибаешься, — говорит она.

— Да? В чем же. Давай быстрее, потому что хорошим подвыпившим девочкам пора спать. — Она скрипит зубами, глаза прикрыты. Ее рука крепче сжимает веревку.

— Я никому не принадлежу.

Огонь, пылающий в ее янтарном взгляде, может испепелить меня. Я почти умоляю ее сделать это, избавить меня от гребаных страданий.

— Может быть, в ту ночь я была слабой девушкой, но после? Я изменилась, Ник. И я так долго задавалась вопросом, что именно изменило меня и почему я не могу просто принять эту судьбу, навязанную мне сейчас.

Свечи мерцают и колеблют воздух вокруг нас, отгораживая нас от окружающего мира. Мы спрятались в нашем тайном алькове смерти, страха и огненного вожделения.

— Что изменило тебя. — Мой голос звучит как глубокий хрип. Искушение завязать веревку вокруг ее запястья и заманить ее в ловушку разрывает мне разум.

Ее рот приоткрывается, взгляд проникает в меня сквозь густую бахрому ресниц.

— Меня возбуждал вид того, как ты убиваешь. — Она сглатывает. — Покончить с жизнью в одно мгновение, потому что ты так решил. Как ты взял все в свои руки и сделал именно то, что хотел и в чем нуждался. Такой силы я никогда не испытывала.

Я хватаюсь за перекладину рядом с ее головой, сжимая холодное железо, чтобы погасить пламя, лижущее мою плоть.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты пьяна…

— Я знаю больше, чем ты думаешь, — возражает она.

— Хм… — Смелость игрушечного пламени овевает мою кожу соблазнительной лаской. — И что бы ты делала с такой силой?

Ее свободная рука поднимает мою рубашку, скользя по капелькам ржавой засохшей крови. Ее аккуратные, мягкие пальцы захватывают пуговицу, шелковистые подушечки проскальзывают под нее и касаются моей кожи.

— Честно говоря, я понятия не имею, — признается она. — Но я так хочу это узнать.

Я — чертов покойник. И все же, если бы сам дьявол угрожал испепелить мою душу, я бы не смог оторваться от нее в этот момент.

Она вцепилась в мою рубашку, не давая мне осмелиться и вырваться.

— Ты трахаешься так же, как убиваешь, Ник? Берешь то, что хочешь, когда и как хочешь?

— Господи! — Ад словно распахивает свои ворота, чтобы принять меня.

Яростное искушение обхватить ее запястья руками и прижать к клетке захватывает меня с неистовой силой. Я мог бы прямо сейчас залезть под ее ночную рубашку — мог бы опуститься на колени и разорвать зубами эти маленькие розовые трусики.

Взяв себя в руки, я сжимаю ее запястье, не давая ей дотронуться до меня.

— Что ты пытаешься сделать, Бриа. — Когда она смотрит мне в глаза, часть ее бравады, вызванной алкоголем, исчезает.

Ее дыхание сбивается на прерывистый вздох.

— Я не могу этого сделать. — В ее остекленевших глазах вспыхивает паника. — Боже, я не могу быть с этим мужчиной. Я не могу лишиться девственности с каким-то отвратительным мужчиной, которого я даже не знаю.

Ярость бушует в моих мышцах, как осиный рой. Образы, которые я пытался подавить, проносятся в моем сознании, разрушая ту толику здравомыслия, за которую я едва ухватился. Сальваторе берет Брию в брачную ночь. Ее слезы, ее крики, ее кровь… все это принадлежит ему.

Все мое тело воспламеняется. Топливо разливается по горящему аду и грозит сжечь мою слабеющую сдержанность. Безумное желание с яростью прижать ее к клетке и овладеть ею прежде, чем любой другой мужчина сможет прикоснуться к ней, прорывается сквозь меня со злобной жаждой.

— Ты пьяна, Бриа, — говорю я сквозь стиснутые зубы больше для себя, чем для нее, чтобы напомнить себе, что она опьянела и не в своем уме.

Я мысленно успокаиваю себя, чтобы не совершить этот прыжок через край.

Моя хватка на ее запястье сжимается слишком резко, когда я убираю ее ладонь от своей груди. Я выпрямляюсь во весь свой рост и смотрю на нее вниз. Затем я методично разматываю веревку на ее запястье. От вида ее поцарапанной кожи у меня сводит челюсти, но я собираю последние капли силы воли и опускаю ее руку вниз.

— Я отнесу тебя в постель, — говорю я. — Сейчас. Пойдем.

— Ты не считаешь меня красивой, — говорит она, потирая запястье. — Никто не считает. — Затем она ищет силу моей руки, вцепившись в мое предплечье. Она висит на нем, ее вес давит на меня и удерживает в ловушке.

Мышцы на моей челюсти напряглись, а зубы стиснуты до такой степени, что чуть не треснули.

— Ты просто пьяна…

— Я не пьяна, — скулит она, впиваясь ногтями в мою кожу. — Вот почему отец заставляет меня это делать. Я никому не нужна. Никто даже не смотрит на меня. Боже, я не могу смириться с мыслью, что Сальваторе — первый мужчина, который когда-либо прикоснется ко мне.

Мои руки крепко сжаты в кулаки, не давая мне прикоснуться к ней, куда бы я ни бросал взгляд, уступая ее требованию.

Если она посмотрит на меня большими, подведенными тушью глазами и попросит прикоснуться к ней, у меня не останется сил бороться. Я всажу свой член в ее девственную киску, раздвину ее пошире и буду наслаждаться каждой унизительной секундой.

— Ты думаешь, я красивая, Ник?

— Нет, не думаю, — импульсивно отвечаю я.

Ее глаза быстро моргают, пытаясь сдержать рвущиеся наружу эмоции. Как изверг, которым я являюсь, я жажду боли и поднимаю руку, чтобы коснуться ее лица. Я провожу большим пальцем по россыпи веснушек вдоль ее высокой скулы, а мой взгляд хищно впитывает ее густые брови и ресницы, вздернутый кончик носа, эти широкие, проникновенные янтарные глаза, которые сверлят меня до мозга костей.

— Ты не некрасивая, — говорю я, и слова вырываются сами, прежде чем я успеваю их остановить. — То, что ты так чертовски красива, выкачивает воздух из моих легких.

Она испускает дрожащий вздох. Ее глаза ищуще скользят по моему лицу.

Прежде чем я потеряю всякий контроль над собой, я опускаю руку.

— Ты идешь спать.

— Хорошо. — Она кивает, позволяя мне отвести ее от клетки. — Тогда, может быть, я смогу убедить одного из своих телохранителей трахнуть меня перед брачной ночью.

Демон внутри лижет мой позвоночник злобным языком, и буйство ослепительной ярости застилает мое зрение красной дымкой.

Рациональные мысли улетучиваются из сознания, когда я захватываю ее челюсть между мозолистыми пальцами. Я прижимаю ее спиной к клетке в один и тот же яростный удар моего сердца. Мышцы яростно бьются о мою грудь, кровь обжигает вены, проносясь по организму, как костер, поджигающий мой контроль.

— Если хоть один мужчина поднимет на тебя руку, крови не будет конца.

Ее грудь вздымается у моего предплечья, и дразнящее прикосновение ее соска к моей коже поджигает меня.

Ее глаза блестят в мерцающем свете свечей.

— Потому что я твоя сестра, — говорит она, но в ее словах больше вопроса.

Мое предплечье тянет переднюю часть ее рубашки вниз, чтобы обнажить верхнюю часть шелковистого белого шрама. Вид этого шрама — напоминание о ее боли и мое желание никогда не видеть, как ей больно, — прорывается сквозь него и вытаскивает меня из недр самой темной пропасти.

— Я не какой-то героический мафиозный принц, — говорю я. — Каким бы ты ни представляла меня в своей голове, я не такой человек, Бриа.

Она поджимает губы, и я завороженно наблюдаю за этим действием, испытывая искушение сократить расстояние между нами и поймать ее язык в ловушку.

— Тогда назови мне причину, Ник, — говорит она, ее требование прозвучало на выдохе. — Почему тебя это вообще волнует?

— У меня есть свои причины.

Причина.

Я могу взять Брию прямо здесь, прямо сейчас, и уничтожить ее. Один мой поступок положил бы конец любому союзу с Коза Ностра. Не позволил бы ни одному мужчине принять ее.

Я подписал бы себе смертный приговор.

И в окружении костей, заключенных в эти каменные стены, в промозглом воздухе, наполненном запахом насилия и секса, я испытываю слишком сильное искушение принять свою смерть и похоронить себя в Бриа.

— Потому что, — говорю я вместо этого, позволяя своему рту приблизиться к ее губам настолько близко, чтобы почувствовать ее хрупкое дыхание, — ты так чертовски совершенна, Ангиолетта, что мысль о том, что кто-то из этих недостойных кусков грязи может прикоснуться к тебе, — это мука, которую я не могу вынести.

Я мог бы списать свою слабость на алкоголь. Но я выжег бурбон из своей крови, как только увидел Бриа, склонившуюся над столом.

В ее блестящих драгоценных глазах мелькает испуганное осознание, и она с трепетом кивает мне.

— Хорошо, — шепчет она. — Отнеси меня в постель, Ник.

Страх, скрытый в ее неприкрытом взгляде, вызывает в моей крови пьянящий прилив адреналина, и мне приходится собрать все силы, чтобы сдержать зверя. С усилием я отпускаю ее и отталкиваюсь от клетки.

Когда она покачивается на ногах — алкоголь и эмоции забрали последние силы, — я подхватываю ее на руки и несу через особняк.

Когда я добираюсь до двери ее спальни, она уже почти спит, положив голову мне на грудь. Ее телохранитель Данте делает движение, чтобы потянуться к карману своего пиджака, пока не понимает, что это я. Мой взгляд останавливает его руку и обещает выговор за то, что он позволил Бриа улизнуть из комнаты, будет болезненным.

Я посылаю Вито аналогичное предупреждение.

— Отойди в сторону, — приказываю я ему.

Я должен вырвать ему позвоночник за то, что он недостаточно внимательно следил за ней, но ужасная правда в том, что я просто хочу убить его, чтобы у Бриа не было ни единого шанса выполнить свою угрозу трахнуть охранников.

Когда я закрываю за нами дверь, Бриа цепляется за мою расстегнутую рубашку.

— Я не хочу оставаться одна, — шепчет она.

Я двигаюсь к ее пушистой кровати и откидываю плед из гусиного пуха, прежде чем уложить ее на матрас. Я натягиваю прохладную простыню ей до талии, убирая с глаз долой соблазн ее полуобнаженного тела, и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Ее рука ловит мою.

— А что, если я попрошу тебя поцеловать меня?

Я сжимаю ее руку, не в силах смягчить свою реакцию.

— Братья не целуют сестер. — Ее насмешка — легкий вздох в затемненной комнате.

— Ник, по крайней мере, я не хочу, чтобы мой свадебный поцелуй был первым.

Мои мысли приобретают такой темный оттенок, что сам дьявол вздрогнул бы.

Безумные мысли, проносящиеся в моей голове, заставили бы Брию бежать.

Я мог прямо сейчас закрыть ей рот рукой и прижать к кровати. Я мог задрать ее рубашку. Сорвать трусики с ее бедер. Я мог оказаться внутри нее и разорвать нежную преграду, поддерживающую ее целомудрие, менее чем за три секунды, а мой член был бы измазан в ее девственной крови.

Мой член становится твердым от этой извращенной мысли, а пирсинг Ападравии на уздечке моего члена трется о боксеры, и возбуждающее трение подталкивает меня слишком близко к краю.

Отпустив ее руку, я поворачиваюсь к кровати и хватаюсь за изголовье, чтобы не дотронуться до нее. Мое дыхание учащается, когда огонь вспыхивает в моих надпочечниках и прокачивает по моей крови пьянящую смесь желания и ее соблазнительного аромата гардений и ванили.

Одной рукой я обхватываю ее щеку и прижимаю большой палец к ее подбородку. Она разводит колени под простыней, и безрассудное желание раздвинуть ее бедра и прикоснуться к ее бокам проникает в меня с такой силой, что рука, ухватившаяся за изголовье кровати, едва не ломает дерево.

С ее ароматом, обжигающим мое горло, я наклоняюсь и опускаю легкий поцелуй на ее лоб.

— Прими этот поцелуй в лоб, — говорю я ей, декламируя строчку из стихотворения, которое она не вспомнит утром. — И расставаясь с тобой сейчас… — Я глубоко вдыхаю. — Это все, что я могу предложить тебе, ангел.

Монстр внутри меня рычит, разъяренный моей слабостью.

Ее глаза закрываются, алкоголь окончательно усыпляет ее. Я отпускаю изголовье и отступаю назад. Я не прекращаю двигаться, пока не окажусь за пределами ее комнаты, а между нами не окажется дубовая дверь и ее телохранители.

Возможно, это был всего лишь мягкий поцелуй в лоб, и не то, что Бриа посчитает своим первым поцелуем, но он абсолютно мой. Поцелуй, который разорвал мой мир на две части и запечатал мою судьбу.

Она — мой берег, измученный прибоем.

Этой свадьбы не будет.

Я окрашу мир в красный цвет кровью всех до единого Карпелла и Кассатто, если это потребуется, чтобы удержать ее.

Если для этого мне придется стать самим дьяволом, пусть так и будет.

Свадебный организатор, которого нанял мой отец, держит образцы материалов и склоняет голову, ожидая моего одобрения.

— Мне нравится, — говорю я, улыбаясь сквозь муки этой процедуры.

Сабина — племянница моей матери и моя двоюродная сестра — откладывает образец в сторону и выбирает другой. Этот — из белоснежного льна.

— Для салфеток? — Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в мягкую плоть, пока сдерживаю улыбку. Острая боль более терпима, чем просмотр сотен образцов платьев, столового текстиля и цветочных композиций.

— Подойдет идеально. — Я расплываюсь в улыбке.

Она издаёт резкий вздох в знак неодобрения, но кладёт образец на стопку.

Я проверяю время на телефоне, не зная, как долго еще смогу терпеть эту шараду. Весь поздний завтрак, посвященный подготовке к свадьбе, я находилась в оцепенении. Невозможно сосредоточиться на цветочных композициях и образцах тортов, когда мои мысли настолько поглощены прошлой ночью.

Бывали моменты, когда границы размывались, и я не была уверена в том, что было на самом деле: то ли я просто играю роль и притворяюсь опьяневшей, чтобы ослабить защиту Ника, то ли я действительно выпила слишком много вина.

Я дотронулась до виска, когда меня охватило головокружительное чувство. Нехотя я тянусь к стакану с водой и делаю глоток, пытаясь прогнать мысли, которые так и норовят перепутать детали. Прикосновение Ника, когда он схватил меня за челюсть, яростная потребность, скрывающаяся за его потемневшими глазами, заряженный ток сексуального напряжения между нами.

Ничто из этого не выглядело ни организованным, ни платоническим.

Несмотря на мои убеждения, во мне живет чувство вины. Пока я думала о том, как его убить, он читал поэтические строфы и смотрел на меня так…

Я ненадолго закрыла глаза, чтобы собраться с мыслями.

Несмотря на это, я знаю, что это наивно. Он наверняка будет читать мне те же прекрасные строки, пока будет выкачивать жизнь из моего тела.

Мне нужно сосредоточиться и укрепить свою защиту, а это значит не дать Нику доступа к той части меня, которая все еще желает его.

Мысленно игнорируя вчерашние слова, сказанные им Луке, я стираю вчерашние горячие взгляды холодных, безжалостных глаз, к которым я уже привыкла.

Ревнивая ярость Ника казалась неподдельной, но только потому, что он был принципиальным человеком. Притязания на владение женщиной больше говорят о его самолюбии, чем о его чувствах к настоящей женщине.

А у Ника гораздо больше опыта… во всем. Я не собираюсь соблазнять его, как какого-нибудь завзятого пьяницу из студенческого братства. У него гораздо выше устойчивость к алкоголю и женщинам вообще. Он слишком строг и решителен, чтобы напиваться до беспамятства. Я никогда не видела, чтобы он терял контроль над собой. Никогда. Так что если мне не удастся заставить его ослабить бдительность с помощью алкоголя, то мне нужно, чтобы он потерял голову от вожделения.

Из коридора доносится грохот: в бальном зале начинается уборка после вчерашнего маскарада. Весь особняк кишит людьми, а Ника я так и не увидела.

Усевшись в шезлонг в одной из просторных гостиных, я провожу пальцами по лбу, снова ощущая его запах чистого океана и металлический след стреляного пороха. Он проникает в мои чувства, когда Сабина прочищает горло, чтобы привлечь мое внимание.

— Мисс Кассатто, мне нужно ваше мнение по одному вопросу.

Я моргаю и опускаю руку на колени, когда она протягивает мне образец кружева и синели. Мне предстоит надеть свадебное платье моей матери — платье, в котором она выходила замуж за моего отца, — с некоторыми изменениями и поправками на размер.

— Все в порядке, — отвечаю я, пытаясь сдержать улыбку. — Мне нравится, и ты можешь называть меня Бриа, Сабина.

Ее тонкогубый рот морщится в раздраженной гримасе, но она бросает образец в стопку принятых и идет дальше.

Скорее всего, я отрицаю свое будущее, но я отказываюсь признавать, что эта свадьба состоится, пока я не потерплю полное фиаско. Даже когда я колебалась прошлой ночью, я чувствовала, как близка к этому. Был момент, когда Ник уступил мне, когда я могла бы залезть под матрас и достать нож. Я думала об этом, даже прокрутила в голове сцену, прежде чем его губы коснулись моего лба.

Данте и Вито видели, как Ник нес меня без сознания в мою комнату. Никто не усомнится в дочери босса, если она заявит, что на нее напал обезумевший Доминик Эрасто и ей пришлось защищаться.

Однако отсутствие личного пространства — не причина того, что я упала духом. Если не покориться, то Ника придется застать врасплох. Возможно, я успела бы прижать клинок к его горлу, прежде чем он бы забрал оружие и применил его против меня.

Маленький голосок, что-то вроде моей совести, возразил, что это плохое оправдание. Была ли я осторожна или поддалась желанию почувствовать губы Ника на своих? Поверила, что хоть на секунду он полностью отдастся мне, что он хочет меня в этот момент.

Я вся пылаю от жара, представляя себе сценарий, в котором Ник находится глубоко во мне, а я навожу на него свое оружие, и темное желание разгорается в моем животе. В трусиках скапливается влажный жар, и я скрещиваю ноги и меняю позу, компенсируя боль и пытаясь переключить внимание на атласный поясок, который протягивает Сабина.

— Мне нравится, — говорю я ей.

С недовольным вздохом она начинает укладывать образцы.

— У нас всего две недели, Бриа.

— Да, и я только два дня назад узнала о своей помолвке. Все уже спланировано, Сабина. — Я поднимаю бровь. — Им действительно не нужен наш вклад.

Ее заостренные черты лица сжимаются от моего пренебрежительного тона. Она знает свое место, и ее мнение малозначимо для мужчин клана Кассатто. Тем не менее у нее должна быть причина просыпаться каждый день и стараться, и я должна быть более внимательней к ней.

Однако я выросла рядом с Сабиной и такими женщинами, как она, и она без колебаний отдала бы меня в клан, если бы это означало заслужить одобрение семьи.

Клан — это жизнь. Ты рождаешься в своей роли, и выхода из нее нет.

Я поднимаюсь с шезлонга и разглаживаю руками черную юбку-карандаш.

— Я верю, что любой выбор, который ты сделаешь, будет идеальным, — говорю я, фактически прекращая мучительное планирование свадьбы.

Когда я направляюсь в атриум, Вито следует за мной, всегда оставаясь моей тенью. Он ничего не сказал о том, как вчера вечером сводный брат отнес меня в мою комнату. Он поступил мудро. Его накажут строже, чем меня, если отец узнает, что он позволил мне улизнуть из своей комнаты.

Бильярдная находится справа, и я знаю, что именно там Ник любит заниматься своими делами, когда находится в своем доме. Я слышу эхо его глубокого баритона на фоне мрамора коридора.

Не успев до конца обдумать внезапную идею, я поворачиваю в сторону бильярдной и направляюсь внутрь.

Мужские голоса стихают, пока я иду к кабинкам для переодевания, выстроенным вдоль гранитных и каменных скал. Резкое цоканье моих каблуков — единственный звук, кроме успокаивающего плеска воды из спа-салона в бассейн карибской лазури.

Я чувствую на себе их пристальные взгляды, но не обращаю внимания на двух мужчин, сидящих за стеклянным столиком. Когда я хватаюсь за дверь кабинки, голос Ника на мгновение останавливает меня.

— Брианна. — В его тоне звучит язвительный выговор. — Что ты здесь делаешь?

Это не вопрос, ему не нужен ответ. Он хочет, чтобы я признала предупреждение в его голосе и последовала его косвенному приказу уйти.

Вдохнув покрепче, я смотрю на него и улыбаюсь. Эта улыбка не вынужденная. На меня смотрят его угольные глаза. Его взгляд буравит меня смертоносным током, как будто он может содрать с меня одежду одним только этим зловещим взглядом.

— Я собираюсь искупаться, — говорю я, указывая на бассейн. — Это то место, где это обычно происходит.

Двое мужчин в темных костюмах справа от него хихикают над моим нахальством, и Ник посылает каждому из них смертоносный взгляд, чтобы заставить их замолчать.

Его острый взгляд опускается, и я задаюсь вопросом, думает ли он о нашем вчерашнем почти поцелуе. Жалеет ли он о том, что чуть не поддался на мои пьяные мольбы в темноте.

— Я сейчас занимаюсь бизнесом, — Его строгий тон не оставляет места для споров, он приказывает мне покинуть комнату.

Я пожимаю плечами, играя свою роль.

— Не похоже, чтобы я вообще понимала, о чем вы говорите. Я всего лишь девушка. — Я вскидываю бровь, давая ему понять, что я все помню.

Он методично закатывает манжеты рубашки, чтобы показать рукав татуировки, вырисовывающийся на его рельефном предплечье. Скульптурный край его челюсти напрягается, а над напряженной линией челюсти подрагивает мускул, словно предупреждая.

Сбежав, я исчезаю в кабинке и слышу, как их разговор возобновляется. Мои руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки и дышу сдавленными легкими.

Нуждаясь в подтверждении, я достаю телефон и пишу Элане.

Я: Скажи мне, что я могу это сделать.

Я опускаю подробности, надеясь, что она поверит в то, что мне просто нужно утешение прямо сейчас.

Элана: Ты рождена для этого.

Черт, это действительно хороший ответ. Вдохнув глубоко воздух с ароматом хлорки и океанского течения, я отправляю ответ: Это то, что мне нужно было услышать <3

Я поспешно удаляю сообщения и переодеваюсь в один из купальников, которые храню здесь. Я выбираю тот, который купила в прошлом году, думая о Нике, но так и не осмелилась надеть. Затем я успокаиваю свои нервы, напоминая себе, что бояться нечего.

Если я не справлюсь, всегда есть возможность исчезнуть. Моя тетя Марго заставила исчезнуть пять женщин из калабрийских кланов Кассатто, и она может сделать то же самое для меня.

Я не настолько наивна, чтобы не понимать, что жизнь, в которой я исчезну, будет нелегкой. Жизнь в страхе быть обнаруженным под чужим именем означает постоянные меры предосторожности. Я всегда буду начеку и никогда не успокоюсь.

Поэтому сначала я должна попытаться победить своего врага на его территории.

Я прикасаюсь к ключице, слегка провожу кончиками пальцев по гладкому шраму, затем собираю волосы в пучок и закрепляю его заколкой. Подняв подбородок, я выхожу из кабинки.

Среди мужчин в костюмах сразу же наступает тишина, в которой чувствуется напряженная осведомленность. Купальник, который я выбрала, не для маленькой девочки.

Белая двойка состоит из двух лоскутков ткани. Верх едва прикрывает мою грудь, оставляя открытыми изогнутые выпуклости под грудью. Низ спускается в низкую полоску, которая скрывает меньше моей попки, чем показывает.

Я точно знаю, что делаю, когда пробираюсь перед столом мужчин к краю бассейна.

Мафиози, независимо от того, есть у вас с ними романтические отношения или нет, владеют своими женщинами. Им не обязательно хотеть нас, чтобы не хотеть, чтобы мы достались другим мужчинам. Это токсичная травля.

Ник — во всех смыслах и целях — семья. Он силовик клана Кассатто. Поэтому он стоит надо мной, отвечает за меня, и неважно, что он планирует лишить меня жизни, чтобы вознестись на вершину, — его гордость не позволит, чтобы любой другой мужчина жаждал меня как свою собственность.

Чтобы изменить его точку зрения на меня, я должна заставить его увидеть меня в новом, заманчивом свете. Как нечто большее, чем просто девушка, которую нужно защищать, пусть даже ради собственной эгоистичной выгоды. Я должна растревожить клетку его доминирующего альфа-зверя; я должна угрожать ему. Дикий зверь — это тот, кто отказывается от контроля.

Если вы собираетесь соблазнить мужчину, речь идет не только о физическом искушении, плотском желании. Нет, для такого мужчины, как Ник, который может получить это в любое время и в любом месте, необходимо соблазнить разум, подчинить волю, жестко контролируя ее, что необходимо для полного покорения.

С уверенностью, которую я едва ощущаю, я захожу в неглубокую часть бассейна. Подогретая вода приятно бьется о мою кожу. Я останавливаюсь, когда вода доходит до середины бедра, и зачерпываю воду из бассейна в чаши ладоней. Струйка воды попадает на живот и каскадом стекает по бедрам, как будто я привыкаю к температуре, прежде чем зайти дальше.

Я провожу руками по верхней части бедер и наклоняюсь, чтобы зачерпнуть еще одну горсть, чувствуя на себе тяжелый взгляд.

— Уходите. — Я поднимаю глаза на гортанный приказ Ника. Мужчины за столом ошеломленно смотрят на него.

— Вон. Сейчас же, — приказывает Ник.

На этот раз они не колеблются. Стулья скребут по мрамору, и один из парней кивает мне в знак ухода. Я выдаю милую улыбку, но замираю, когда темный взгляд Ника переключает мое внимание на него.

— Это было грубо, — говорю я, а затем продолжаю поливать хлорированной водой свои плечи и грудь.

Его молчание сгущает воздух между нами, а его взгляд пристально сверлит меня. Затем:

— Что ты делаешь, Бриа.

Отвечаю:

— Я же сказала, купаюсь.

Он наклоняется вперед и упирается локтями в колени, прикрывая рот сжатыми в кулак руками. Эти затененные глаза буравят меня до тех пор, пока я не вынуждена погрузиться под воду, чтобы спастись от жара его взгляда.

Вынырнув, я вытираю воду с лица и замечаю, что Ник идет к краю бассейна. Я подплываю к нему и подтягиваюсь, упираясь руками в каменный бортик. Я смотрю на него, смахивая воду с ресниц.

— Тебе стоит окунуться, — говорю я ему, слизывая с губ капельки воды. — Смой алкоголь из своих пор.

Он бросает короткий взгляд на Вито, после чего опускается на корточки. Опустив свое лицо в нескольких дюймах от моего, он говорит:

— Ты хочешь увидеть кровь, Бриа. Ты этого хочешь? — По моему телу пробегает холодок, и кожа покрывается мурашками под теплой водой.

— Я не…

— Ты хочешь, чтобы я выпотрошил этих двух парней прямо здесь? Запачкать кровью всю плитку? А может, хочешь посмотреть, как я вырежу глаза из черепа твоего телохранителя за то, что он смотрел на твою задницу, пока ты расхаживала прямо перед ним? — Он подцепляет пальцем мой подбородок и решительно поднимает мое лицо вверх. — Потому что именно это я и сделаю, если ты не вытащишь свою задницу из этого бассейна и не прикроешь ее одеждой.

В памяти всплывает воспоминание о том, как он перерезал горло мужчине, стоящему надо мной, и кровь стекала вниз, заливая мою разорванную ночную рубашку. Его угроза должна напугать меня настолько, чтобы прекратить эту игру, но у меня возникает внезапное, вызывающее желание проверить его, засунув его палец в рот и укусив его, чтобы посмотреть на его реакцию.

Вместо этого я намеренно облизываю губы и приподнимаюсь чуть выше. Теплое ласкающее дыхание касается моей влажной кожи, посылая возбуждающий ток прямо в живот.

— Не понимаю, как я могу заставить тебя что-то сделать, Ник, — говорю я, глядя на него сквозь ресницы и выгибая спину. Его взгляд скользит вниз, и мои соски твердеют под его пристальным взглядом. — Как невинная девочка может заставить взрослого мужчину сделать то, чего он не хочет?

— Хм… — Он хмыкает, медленно кивая головой. — Так вот как ты собираешься играть следующие пару недель. Будешь вести себя как соплячка, и все мужчины в твоей жизни будут жестоко убиты.

Ток ярости закипает в моей крови. То, что я несу ответственность за мужчин и их выбор, — это просто ужасно для девушки, родившейся в этом подземном мире, где доминируют и правят мужчины.

— Ты убиваешь людей каждый день, — говорю я, вызывающе поднимая подбородок и отталкиваясь от бортика. Ложась на воду, я плыву в обратном направлении. — Весь ваш мир — это мужская война. Я существую в нем лишь для того, чтобы меня трахали. Так что, если я могу хоть что-то сказать о том, когда и с кем… — Я бросаю целенаправленный взгляд на своего телохранителя. — Тогда я скажу это.

Чтобы подчеркнуть свою мысль, я протягиваю руку и развязываю шнурок бикини на шее.

Я слышу, как Ник шумно вдыхает воздух, а его ноздри предупреждающе раздуваются.

— Бриа… — Но я уже потянула за шнурок. Топ спускается, и я смело протягиваю руку между лопатками и дергаю за вторую нитку. Грудь погружается под воду, я ухмыляюсь ему и протягиваю белый бикини-топ, а затем бросаю его в глубокий конец бассейна.

Его красивые черты лица приобретают смертоносное выражение, а угольные глаза темнеют до кромешной тьмы, от которой по воде, омывающей мою кожу, пробегает ледяная рябь. Внезапно я жалею о своих словах и боюсь близости Вито к Нику, и почти прошу его уйти…

— Убирайся к чертовой матери. — Ник направляет команду на моего телохранителя, но его темные глаза не отрываются от моего лица.

Вито колеблется у входа в бильярдную, не решаясь оставить меня наедине со сводным братом, который в данный момент выглядит более чем не в себе.

— Если ты сейчас же не уберешься к чертовой матери… — Ник обращает всю силу своей злобы на Вито: — Я вырву твои чертовы глаза из черепа.

Бросив на меня последний вопросительный взгляд, Вито дожидается моего отрывистого кивка в знак согласия, после чего говорит:

— Если вам что-нибудь понадобится, мисс Кассатто, я буду снаружи с Данте. — Последнюю фразу он произносит, бросив прищуренный взгляд на Ника, что является своеобразным предупреждением. Затем он выходит из комнаты.

Ник не показывает, что боится двух мужчин, стоящих снаружи. Он медленно поднимается на ноги, затем достает из-за пояса брюк нож в ножнах.

Тревога ледяными струйками бежит по моему позвоночнику. Я мечусь по глубокому краю бассейна, отталкиваясь все дальше, отчаянно пытаясь добраться до мелководья, где смогу устоять на ногах.

Не отрывая от меня своего лазерного взгляда, Ник кладет нож и его чехол на стол. Затем он делает три резких шага вперед, распахивая при этом воротник своей белой рубашки, и, не доходя до уступа, эффектно снимает ее с рук.

Мое сердце быстро бьется в груди, когда Ник ныряет в бассейн.

— Вот дерьмо. — Я кручусь и тянусь вверх, отталкиваясь ногами, пока плыву. Каждый гребок кажется мне свинцовым, руки дрожат, ноги отяжелели от воды.

Он даже не потрудился снять обувь, и все же он, как ракета, рассекает воду, настигая меня. Когда он выныривает на поверхность, паника охватывает мои конечности. Я вскрикиваю и ухожу под воду, заглатывая полный рот хлорки.

Его сильная рука обхватывает мою талию, и вытаскивает на поверхность. Прижав меня спиной к своей груди, он наступает на ноги и удерживает меня над водой. Он буксирует меня к тому месту, где можно коснуться дна.

Он не отпускает меня. Его предплечье обхватывает мою грудную клетку, и ощущение того, что моя грудь упирается в его руку, лишает меня всех рациональных мыслей.

— Не двигайся, — требует он, его тон — глубокий гул в моей спине.

Я вдыхаю дрожащий воздух, чтобы наполнить горящие легкие, и бормочу:

— Я не могу… я не могу коснуться дна.

— Прекрати извиваться, Бриа… черт возьми. — Рычание вырывается на свободу, и я чувствую, как напрягаются его мышцы.

Он издает яростный стон и обхватывает меня второй рукой. Его промокшая рубашка обтягивает мою грудь. Он стягивает спину, фактически закрывая меня, а рубашкой обматывает вокруг, как топ. Она связана так крепко, что я не знаю, из-за давления рубашки или из-за страха, но внезапно дышать становится слишком трудно, и я теряю способность бороться и расслабляюсь в его объятиях.

Его тяжелый выдох овевает макушку моей головы, его сердце диким зверем бьется о мою спину. Я должна быть в ужасе, и я в ужасе, но больше меня пугает то, что я почувствую, когда он наконец отпустит меня.

— Ты закончила показывать свою задницу? — спрашивает он. Я сглатываю, преодолевая боль в горле.

— Напоминаю, это мое тело. — Он усмехается, и от его мягкого голоса у меня замирает живот.

— Еще раз посмеешь раздеться при любом мужчине, — говорит он, и угроза сопровождается сжатием его руки вокруг моей талии, — и я оставлю отпечатки рук на обеих твоих щеках.

Волнение охватывает мою кровь. Я чувствую его предупреждение до самой глубины души, и мои внутренние стенки пульсируют глубокой болью в ответ.

Он отталкивается от дна бассейна и переводит нас вброд к бортику, где я могу ухватиться за поручень. Я кашляю, упираясь локтем в каменный выступ, и бросаю на него взгляд.

— Ты угрожаешь мне, как будто мне есть что терять.

Встав, Ник вытирает лицо руками. Поверхность воды огибает его подтянутый живот, татуировки потемнели от воды. Мой взгляд непроизвольно пробегает по рисунку, покрывающему его грудь и руки. Влажный блеск его худощавого тела вызывает во мне что-то нечистое.

Я вдруг почувствовала себя не в своей тарелке — и не только в бассейне. Физически у меня нет ни единого шанса против этого человека.

По крайней мере, не в честной борьбе.

Пробираясь сквозь воду и возвышаясь надо мной, он упирается руками по обе стороны бортика, чтобы заключить меня в клетку. Его темные глаза скользят по моим чертам, и я готова поклясться, что в их глубине загорается искра голода.

— Ты ошибаешься, Ангиолетта, — говорит он, придвигаясь еще на дюйм ближе. — Продолжай играть с огнем, и ты узнаешь, как много еще можешь потерять.

Его взгляд опускается ниже, останавливаясь на шраме, рассекающем мою грудь, и я отчаянно пытаюсь понять, какая мысль напрягает его черты, придавая им почти страдальческое выражение.

Я чувствую не только вызов, но и прямую угрозу в его словах.

Мое дыхание учащается, а грудь ноет от прикосновения к его рубашке.

— А если я захочу огня? — Темное пламя лижет центр его глаз, угрожающе обещая дать мне именно то, о чем я прошу.

Когда его горячий взгляд устремляется вверх, чтобы столкнуться с моим, его язык скользит по нижней губе, прежде чем его рот искривляется в кривой улыбке. Все мое тело дрожит от его красоты, дыхание перехватывает и замирает в глубоко в груди.

— Даже дьявол сгорает в собственном пламени, — говорит он, по его лицу пробегает нечитаемое выражение, — возможно, он даже чувствует боль острее.

Прежде чем я успеваю сформулировать связный ответ, Ник опускается и прижимается ртом к моему уху.

— Постирай мою рубашку, прежде чем вернуть ее, — говорит он, и от его хриплого голоса у меня сводит живот. — Она моя любимая.

Оттолкнувшись от бортика, он отходит на несколько шагов назад, держа меня в плену, пока наконец не поворачивается, чтобы выйти на мелководье.

Мне открывается полный, поразительный вид на спину Ника… и длинные шрамы, пересекающие художественную татуировку на его коже.

Шрамы глубокие и серьезные, болезненные, пересекающиеся друг с другом, как будто его били кнутом. Внезапно я понимаю, как именно он получил эти отметины. Я знаю, потому что мой отец любит наказывать своих врагов «старыми способами».

С дрожью вырывается вздох, и мне приходится окунуться в теплую воду, чтобы охладить перегревшуюся кожу.

О Боже, я слишком далеко зашла. Меня занесло так далеко в глубину, а вода все сильнее накрывает с головой.

Потребовалась сила двух женщин в моей жизни, чтобы, по сути, перепрограммировать меня, помочь мне увидеть, что Доминик не был моим ангелом-хранителем — что он никогда не висел надо мной как защитник, а был зверем, ждущим в башне своего часа.

Несмотря на знание этой истины, вихрь противоречивых эмоций закручивается вокруг меня, как водоворот в глубине, где он меня оставил…, и я не хочу просто покончить с Ником, устранить его как угрозу для моей жизни — я хочу, чтобы он знал причину этого.

Я хочу, чтобы он почувствовал хоть что-то из того, что пережила я, веря, что я ему небезразлична, тоскуя по человеку, которого, как я верила, однажды смогу заставить полюбить меня так, как, как мне казалось, я любила его, а потом вырвать его кровоточащее сердце из груди, прежде чем проткнуть его.

Если разжигание огня — это то, что вызывает его дьявола, то я собираюсь заставить этот огонь реветь. Я должна увидеть дьявола в его глазах, прежде чем нанести удар.

В мрачной сказке «Маска Красной смерти» эгоистичный принц пытается спастись от чумы, охватившей его королевство, и бежит со своими рыцарями и дамами в свой эксцентричный дворец, где он запирает двери, запирая всех внутри, а страх смерти снаружи.

В этом своеобразном дворце принц предается пьянству и праздности, устраивая бал-маскарад. Он избежал Красной смерти. Пока сама Чума не появляется на празднике в гротескно-реалистичной маске и не убивает всех.

Он пришел как ночной вор. И Тьма, и Распад, и Красная Смерть властвовали над всеми без исключения.

В детстве это была одна из любимых сказок моего отца, которую он читал мне на ночь. Полагаю, я должен быть благодарен ему за то, что он нашел время на такую родительскую заботу. Но, повзрослев, я понял, что он делал это скорее из паранойи, чем из отцовской любви.

В конце рассказа он закрывал большой том Эдгара По, откладывал его в сторону и смотрел мне в глаза. Он никогда не моргал.

— Они никогда не смогут нас обмануть, amato figlio, — говорил он. — Мы должны быть ночными ворами.

К тому времени его паранойя уже начала уничтожать многие его сделки и переговоры. Даже в криминальном мире приходится доверять. Так строятся все операции.

Наш мир построен на этом доверии, и именно поэтому мы держим обиду и мстим, когда это доверие нарушается. На карту поставлена свобода. На кону наши близкие.

Темная вода залива плещется у причала перед серым складом. Вдоль пирса выстроились выцветшие разноцветные складские помещения. Именно здесь Люциан предпочитает вести свои дела.

Когда небо темнеет с наступлением ночи, загораются фонарные столбы. Низкое жужжание люминесцентного света над головой изматывает мое и без того напряженное терпение.

Один прекрасный ангел с крыльями, темными, как у ворона, уже почти сломал меня.

Моя встреча с братьями Лорелль прошла не так, как планировалось. Мне нужен союз, а он сопровождается деловым контрактом. Чтобы братья Лорелль рискнули забрать свои товары из Кассатто и принести их мне, они должны доверять мне, чтобы распространять их через мой маленький канал. Чтобы это произошло, я должен доказать, что контролирую ситуацию, а то, что неконтролируемая сводная сестра буквально выставила свою задницу перед этими мужчинами, не способствовало уверенности в моих силах.

И если бы кто-то из них проявил неуважение к ней, поднял на нее руку, я бы точно его выпотрошил.

Если бы Бриа сняла топик, пока братья все еще были в бильярдной, я бы устроил такую резню, что резня в рассказе моего отца показалась бы гребаной сказкой на ночь.

Шепот беспокойства пробегает по коже, когда я вспоминаю ее тяжелое молчание, когда я повернулся к ней спиной. Только поэтому я мог продолжать уходить. Я не хотел видеть жалость в ее глазах. Она никогда раньше не видела следов, оставленных ее отцом.

Я был вне себя от ярости, когда нырнул в бассейн — отчасти чтобы прикрыть ее, отчасти от непреодолимого желания взять ее прямо там, в воде.

Ярость победила, хотя мои яйца до сих пор болят от эрекции, которую я испытывал весь день без всякой разрядки. Мне стоило огромных усилий отойти от нее, вместо того чтобы перекинуть ее через плечо и отнести ее непокорную задницу прямо в комнату, где я бы дал ей то, о чем она умоляла, и даже больше.

При одной только мысли об этом мой член напрягается, и я тянусь вниз и поправляю его с резким проклятием. Если она продолжит эту игру, я не уверен, что у меня хватит сил продержаться.

Эта извращенная мысль приводит меня в восторг, и монстр облизывает губы в предвкушении.

Фары сверкают вдоль стены ржавого здания, и я поднимаю глаза и вижу, что к стоянке подъезжает «Бентли» Люциана. Он один. Когда он выходит из машины и подходит к нам, я киваю.

— Я слышал, братья Лорелль провели увлекательный полдень, — говорит он в знак приветствия.

Гнев распаляет мои расшатанные нервы, и я сжимаю руки в кулаки.

— Неужели в этом городе не происходит что-то такое, о чем ты не слышал? — Он пожимает плечами, не обращая внимания на мой грубый тон.

— Очень мало. — Он подходит ближе. — Сальваторе согласился отложить свадьбу, — говорит он. — На неделю.

Еще одна вспышка ярости напрягает мои мышцы. Это даже близко не тот результат, которого я хотел.

— Я думал, Вайолет имеет больше влияния на своего отца. — Его глаза вспыхивают. Любое упоминание о жене в негативном ключе поднимает его оборону.

— Кассатто болен, — говорит он, засунув руки в карманы. — Он умирает.

Я медленно киваю. Эта информация не так шокирует, как должна бы. Я уже давно заметил, насколько слабым стал отец Бриа. И все же это объясняет нетерпение большого босса выдать дочь замуж.

— Кассатто хочет побыстрее уладить все свои дела, — продолжает Люциан. — У него нет сыновей, которых он мог бы поставить во главе. Насколько я могу судить, он договорился с Сальваторе, чтобы тот временно возглавил его клан, пока Брианна не произведет на свет наследника мужского пола. И быстро. Такова их договоренность.

Ядовитая смесь отвращения и безумной ярости подтачивает мое терпение. Я испытываю яростное желание выследить братьев Лорелль и выместить на них свою ярость.

Бриа заставляют произвести на свет наследника.

Если ее поставили в известность об этом соглашении, это объясняет ее гнев и то, почему она отчаянно рвется к выходу. Мысленно и физически.

Сжав челюсти, я смотрю на мотылька, порхающего вокруг света, и мои мысли так же маниакальны, как и хлопанье его пыльных крыльев.

— И Сальваторе не сможет разорвать брачный контракт?

— Ты же знаешь, что так не бывает, — говорит Люциан, а потом качает головой. — Почему бы тебе просто не попросить руки Брианны, Ник? Сделать Кассатто собственное предложение? — Я качаю головой, опуская взгляд на гравий.

— Кассатто никогда не согласится. Его обида на моего отца перешла на меня. Единственная причина, по которой я еще дышу, — это верность, в которой я ему поклялся. — Я смотрю на Люциана, и на моем лице появляется извращенная улыбка. — Идея доминировать над сыном Поэта и мучить его была для него более привлекательной, чем просто убить меня. Хотя теперь, как и его, я уверен, что мои дни сочтены.

Понимающая гримаса исказила лицо Люциана.

— Ты под защитой моего синдиката, — говорит он, успокаивая меня. — Это значит, что вы с Эленор находитесь под защитой Коза Ностры. Союз, который предшествует брачному контракту Кассатто и Сальваторе. Кассатто был бы глупцом, если бы…

— Он практически мертв, — говорю я, прерывая друга. — Его уже не будет рядом, чтобы страдать от последствий. Нет, он оставит все это на совести своей дочери. Кроме того, мы оба знаем, как легко обставить мою смерть как несчастный случай.

Наши взгляды застыли в напряженном понимании. Было бы поэтически иронично, если бы меня постигла та же участь, что и моего отца.

Люциан выпрямляется.

— Время еще есть, Ник, — говорит он. — Не делай ничего безумного.

Он единственный, кто может сказать мне это и не получить пулю в голову. Как следует из его прозвища «Безумец», Люциан Кросс — безумец. Когда-то давно вся его семья была уничтожена Коза Нострой, что привело его к безумной миссии мести и возмездия.

Титул, который он когда-то ненавидел, но теперь носит с честью, поскольку смог уничтожить своих демонов и отомстить.

У меня нет такой же надежды избежать разрушительного наследия моего отца.

Мой демон уже в земле.

Я сражаюсь в одиночку, ежедневно ведя войну с самим собой.

На мой телефон приходит уведомление, и я вынимаю устройство, чтобы подсветить экран. На экране появляется сообщение от одного из лакеев Кассатто, предупреждающее, что я должен отправиться прямо в его поместье.

— Похоже, теперь меня вызывает большой босс. — Шагнув вперед, я похлопал Люциана по плечу. — Спасибо, что сделал все, что мог, — говорю я и направляюсь к своей машине. — Передай Вайолет мои благословения и еще раз поздравляю.

— Ник… — Его настороженный тон останавливает мои шаги.

Я поворачиваюсь к нему.

— Я обещаю, что здесь не будет беспорядка, который нужно убирать, мой друг. — Я улыбаюсь, открывая дверь машины и садясь за руль.

Он прищуривается в подозрении, а в складках бровей проступают следы беспокойства.

Но я говорю ему правду. Никакого беспорядка не будет. В то время как моя репутация известна трупами и кровью, на этот раз я не оставлю никаких улик.

Я буду как ночной вор.

Мне не нужен маскарад, чтобы отомстить. Мне не нужна маска, ведь я ношу ее уже слишком долго. Нет, настало время снять маску раз и навсегда.

История всегда повторяется.

Только на этот раз умоляющие глаза ангела не остановят мой клинок.

В день свадьбы Бриа я стану Красной Смертью.

Поместье Кассатто огромно. Будучи одним из крупнейших и наиболее хорошо охраняемых комплексов в Пустоши, его крепостные стены ни разу не были взломаны. Интерьер главного особняка — роскошный и стильный: моя мать приложила руку к обновлению эклектичного вкуса покойной миссис Кассатто до более изысканного, в то время как в ее собственном доме все еще живет готический и тревожный шарм старого мира моего отца.

Поскольку Эленор проводит здесь большую часть времени с мужем, я взял на себя управление нашим домом. Я не видел причин обновлять особняк Эрасто; это единственное, что осталось от меня в преступном мире и до сих пор вселяет молекулу страха в сердца противоборствующих синдикатов.

Эти мысли роятся в моей голове, пока я стою в кабинете Кассатто. Кассатто, спиной к которому стоят его старшие члены клана, возвышается над своим огромным дубовым столом, упираясь руками в его поверхность для опоры.

— Где твои люди? — прямо спрашивает он меня.

Я поднимаю подбородок.

— В особняке, несут вахту. У меня была встреча с Люцианом Кроссом в доках, — честно отвечаю я. Я не сомневаюсь, что за моими передвижениями всегда следят.

Он хмыкает в знак признательности, не выглядя удивленным этой информацией.

— Кросс занимается торговлей, — говорит он, а затем подавляет кашель. — По этой причине братьев Лорелль видели сегодня выходящими из моего особняка?

Я с трудом сдерживаю рефлекс поправить его. Формально он владеет моим поместьем и всем, что связано с именем Эрасто. Это то, от чего отказалась моя мать в обмен на защиту Ндрангеты и списание долгов моего отца перед всеми организациями.

Я сцепил запястья за спиной и встал прямо.

— Верно, — говорю я. — Чтобы убедить Кросса подписать контракт, нужен еще один канал для сбыта товаров. Я веду переговоры об этом.

Не полная ложь, но и не вся правда. Всегда нужно иметь определенную долю правдивости, на которую можно опереться; так легче манипулировать. Создание собственных связей было частью основного плана, но появление Люциана перечеркнуло эту возможность. Но Кассатто не волнует распространение мелкого оружия. Меня вызвали сюда по другой причине.

Эта причина становится известна, когда двое его солдат затаскивают на руках бьющегося и стонущего человека. На голове у него мешок, а запястья связаны пластиковыми кабельными стяжками. Его пиджак порван в том месте, где я его дернул, а на рубашке под ним — свежая кровь.

Они усаживают его в кресло перед столом и снимают с его головы потертый мешок. Несмотря на кляп, закрывающий нижнюю половину его лица, чтобы он молчал, и темные синяки, покрывающие его лицо, я узнаю его.

Не задумываясь, я делаю шаг вперед, и Кассатто окидывает меня суровым взглядом. Я останавливаюсь, услышав, как мужчины позади меня подались вперед.

— Он один из ваших, да? — спрашивает Кассатто.

Джино стонет под матерчатым кляпом, пытаясь повернуть голову.

— Я позаботился об этом, — говорю я, с болью сжимая кулаки за спиной. — Он был у меня…

— Я знаю, где ты его прятал, Доминик. — Кассатто подчеркивает свои слова, давая понять, что он в курсе всей ситуации со списанным товаром. — Мы так не поступаем с предателями.

Кассатто щелкает пальцами и указывает на шкаф у стены. Один из его парней спешит исполнить приказ, и я понимаю, что в результате один из нас — а возможно, и оба — понесет мучительное наказание.

Кассатто поднимается из-за стола, теперь он открыто пользуется тростью в частном доме. Он останавливается, чтобы встать и посмотреть на меня, а между нами встает обман.

— В Калабрии был только один способ справиться с предателем, который обманывает и лжет, — говорит он. Он протягивает руку, опираясь другой на трость, и в его открытую ладонь ложится стеклянная бутылка, наполненная прозрачным веществом. — Грязный, лживый рот предателя должен быть очищен. Так же, как очистить грязный туалет. Ах, туалеты, где я рос, были отвратительны, Доминик. Нам приходилось использовать сильную кислоту, чтобы отмывать пятна дерьма.

Мой взгляд устремляется на бутылку в руке Кассатто. Он протягивает ее мне.

— Разберись с предателем. — Он отдает приказ с темным блеском в усталых глазах.

Вызывающее острие зазубренного лезвия пронзает мою волю — стоять на своем и не подчиниться приказу Кассатто. Но не ради Джино.

Когда я принимаю кислоту, Джино стонет и пытается вырваться из кресла, но двое огромных мужчин цепляются мясистыми руками за его плечи и прижимают его к спинке. Один из них вырывает кляп, позволяя Джино вымолвить всего один слог из своей слабой мольбы, прежде чем ему разжимают рот.

Я слышу, как у него заметно отвисает челюсть, и, когда я обхожу его, чтобы встать над ним, на этот раз его мольбы о пощаде становятся настоящими. По его грязному лицу текут слезы, на бледной коже, не имеющей синяков, проступают капельки пота.

Бросив взгляд на Кассатто, я ставлю бутылку на край стола, чтобы снять пиджак. Я кладу его на стол, затем закатываю рукава рубашки по предплечьям, после чего откупориваю бутылку и свободной рукой зарываюсь в волосы Джино, удерживая его голову на месте, пока я вставляю горлышко бутылки ему в рот.

Когда кислота проникает через язык в глотку, в ноздри мне ударяет химический запах горящей плоти. Я отворачиваюсь в сторону, чтобы избежать дыма. Джино булькает от боли, кровь и слюна заливают его подбородок.

От его борьбы брызги кислоты попадают на тыльные стороны моих рук.

Пытка длится недолго. Так и должно быть. Когда человека принуждают к мучительной смерти, это делается скорее для наблюдателей, чтобы каждый из них посмотрел на свою страшную судьбу, если бросит вызов клану.

А вот это — все для меня. Не слишком тонкое напоминание — предупреждение о том, что нельзя переступать черту.

Кассатто кивает, и один из его людей берет бутылку из моих рук.

— Вот как надо поступать с предателем, — размышляет вслух Кассатто.

Отойдя подальше от испарений, я снимаю испорченную рубашку и вытираю ею слюну, кровь и кислоту с рук.

— Жаль, — продолжает Кассатто, опираясь на трость, чтобы обойти свой стол и сесть в кресло, — когда совершенно хорошие связисты вдруг теряют рассудок и совершают такую чертову глупость. — Он смотрит на меня остекленевшими глазами-бусинками. — Такая бесполезная трата времени.

Я бросаю рубашку в корзину для мусора рядом со столом, затем хватаю пиджак от костюма и засовываю жалящие руки в рукава, напрягая черты лица, чтобы не показать боли.

— Мы закончили? — Он принужденно улыбается.

— Моя дочь выросла в прекрасную женщину, — небрежно замечает он. Он смотрит на меня строгим, но любопытным взглядом, ожидая моего ответа.

Тогда я провожу языком по зубам.

— Да, — просто говорю я, соглашаясь.

— Ты всегда был верен мне, Доминик. Фактически, ты был одним из моих самых преданных солдат.

То есть его лакеем. Я выполнял самые низкие, самые унизительные поручения. Исполнителем. Кулак и пуля Эрнесто Кассатто, его пасынка-миньона.

— Надеюсь, я могу доверить Брианну тебе на ближайшие несколько недель, — продолжает он, пересаживаясь в кресло поудобнее. — По какой-то причине моя Брианна решила остаться в особняке, и свадьба состоится там.

Я знаю, почему Брианна хочет провести это время в моем особняке. Чтобы она могла приходить и уходить незамеченной, используя тайный коридор из своей комнаты. Меня посещает мрачная мысль, что именно это она и планирует.

Сбежать.

Дата свадьбы, перенесенная всего на неделю, ничего не даст, только заставит ее почувствовать себя еще в большей ловушке.

Во мне закипает желание вернуться к ней.

— Ей было нелегко… привыкнуть к мысли о такой скоропалительной помолвке, — говорит Кассатто. — Но, кажется, ей лучше, когда рядом брат. Последние годы она равнялась на тебя. Убеди ее, что это правильный путь для нее, покажи благодарность в день свадьбы, и вскоре после заключения союза тебя могут повысить.

Он хочет, чтобы я повиновался и унижался, чтобы я с улыбкой и благодарностью хватал объедки с его стола. Вот только если эта свадьба состоится, я не буду носить свой пиджак, накинутый на плечи в знак продвижения по служебной лестнице.

Я надену свой смертельный костюм, чтобы отправиться на шесть футов под землю.

Я заберу с собой и его, и Сальваторе, и всех остальных, кто встанет на моем пути. Из уважения к его пути, просто ради Кассатто, я обязательно использую кислоту.

Яростное желание выхватить нож и вогнать лезвие ему в череп подтачивает мое слабеющее самообладание, но ради Бриа я подавляю гнев.

— Я могу это сделать, — говорю я с искренним кивком. — Спасибо, сэр. Для меня будет честью продолжить доказывать свою преданность.

Его прищуренный взгляд открывается, не давая ему повода усомниться в моей искренности. Ложь вперемешку с правдой. Я всегда представляю себе ее лицо, когда имею дело с ее отцом.

— Хороший мальчик, — говорит он, решительно отстраняясь от меня. — А теперь помоги избавиться от этого грязного куска дерьма, пока он не обгадил мой кабинет.

Я почтительно киваю, прежде чем подчиниться.

Всю дорогу до доков мне не терпится добраться до Бриа.

Моя мама говорила: женщина, которая бунтует, порождает страх.

Я была совсем маленькой, когда она впервые сказала мне своим мягким шепотом. Тогда я не совсем понимала и не до конца осознавала смысл. Я помню, что ожидала второй половины, как будто в этом изречении была еще одна часть, которую она скрывала, ожидая подходящего момента, чтобы передать мне.

Я жалею, что так и не спросила ее об этом перед смертью.

Хотя с помощью мудрости и депрограммирования моей тети я смогла понять, что, возможно, пыталась передать моя мать.

Теперь я понимаю, что женщина в клане, которая бунтует против своего места, воспринимается как неуправляемая, непокорная и позорная для мужа и мужчин ее семьи, из-за чего мужчины кажутся слабыми в своей неспособности властвовать над ней.

Но более того, этот глубоко укоренившийся страх исходит из самого ее неповиновения. Если женщина думает и действует самостоятельно, если она бунтует и противостоит кланам и архаичным правилам и структуре, то вся система начинает разрушаться изнутри.

Потому что именно женщины создают основу, на которой эти мужчины могут свободно наживаться. Поскольку роль женщины заключается в том, чтобы помогать и поддерживать мужчин, все, что мы делаем, должно быть в интересах организации.

Мы — воспитательницы, и мы следим, чтобы о наших мужчинах заботились и ухаживали за ними. Откладываем деньги в тюремные кассы наших сыновей и мужей, пока они отбывают наказание. Незаметно перемещаем деньги между организациями, занимаясь «мелким» хобби, чтобы это не было обнаружено властями. Даже перевозим наркотики в собственных автомобилях с нашими детьми на заднем сиденье.

Я слышала претензии ко всему этому и даже больше.

И чем же клан отплачивает нам за нашу преданность, за наше служение?

Однажды я услышала, как мой отец сказал:

— Сука, которая больше не может смотреть тебе в глаза, должна быть убита, и убита быстро, иначе она тебя укусит.

Ты либо предан Ндрангете, либо мертв для нее.

В задумчивости я провожу пальцем по прохладному мрамору кухонного острова, вспоминая тот первый разговор с тетей, в котором она раскрыла свою секретную операцию. Она рискует жизнью, чтобы освободить женщин, которые хотят выйти из Ндрангеты.

Если мой отец когда-нибудь узнает, что женщины в его семье замешаны в предательстве такого масштаба, он накажет свою собственную сестру самым унизительным и публичным образом, чтобы сделать ее примером, чтобы перенаправить этот страх обратно в нас.

Вот почему, когда Ник врывается в парадные двери своего дома, весь в крови и с пылающими болью глазами, я разрываюсь между воспитанием, которое мне внушили, и страшным, но яростным внутренним голосом, твердящим, что я должна бежать и оставить его страдать.

Я отталкиваюсь от кухонного острова, когда он входит в арочный дверной проем. Его глаза блуждают по мне в жаркой погоне, и я не знаю, оценивает он мою персону или решает, куда ударить первым.

— Ник…? Что случилось? — Ненавижу, как дрожит мой голос. Его вызывающее, всепоглощающее присутствие забирает воздух в комнате, оставляя меня почти бездыханной.

— Ты здесь, — говорит он, а затем стонет, ухватившись за край острова, чтобы устоять на ногах.

— А где еще я могу быть? — спрашиваю я, забыв о своем замешательстве, когда замечаю, что на нем нет рубашки. Его пиджак от костюма расходится, обнажая голую грудь. Я прикусываю уголок губы, отводя взгляд от подтянутых мышц его пресса и четко очерченных мышц пресса, проступающих над брюками.

Когда я вижу его руку, опирающуюся на мраморную стойку, я ругаюсь.

— Господи, Ник. Что случилось с твоей рукой?

— Ничего.

Он мог бы лишиться конечности прямо сейчас и все равно утверждать, что "ничего" не случилось.

Вопреки здравому смыслу, воспитание во мне побеждает. Я бормочу себе под нос, обыскивая ящики и шкафы в поисках антисептика и бинтов. В доме мафии всегда есть средства первой помощи наготове.

Конечно, позвольте мне обработать раны моего врага и выхаживать его до полного выздоровления, прежде чем я всажу клинок в его сердце, чтобы покончить с его жизнью.

Совершенно логично.

— Ты собираешься рассказать мне, что произошло? — требую я. — Где ты был всю ночь? Как давно ты ранен?

Его внимание направлено на Вито, как будто он опасается говорить в присутствии моего телохранителя. Вито всегда со мной, сколько я себя помню, за исключением тех месяцев, которые я провожу со своей калабрийской семьей, и я часто забываю, что он вообще находится в той же комнате.

Я поворачиваюсь к своему телохранителю.

— Мне нужно, чтобы ты вышел. — Он скрещивает свои мощные руки и бросает на Ника убийственный взгляд, который говорит о том, что у него все еще есть слова об их вчерашней встрече в бассейне.

— Не думаю, что это разумно, мисс Кассатто.

— Я и не спрашиваю, — говорю я, делая шаг навстречу Нику, прежде чем он успевает сделать шаг, чтобы покончить с этим делом самостоятельно.

В ответ на мой серьезный тон и настойчивость Вито уступает, тяжело вздохнув.

— Я буду за углом, — заверяет он меня, не сводя прищуренного взгляда с Ника, когда тот выходит из кухни.

Я беру бутылку с антисептиком и чистое полотенце.

— Сними пиджак, — инструктирую я Ника.

Он немного колеблется, затем вздергивает бровь в знак бравады и начинает стаскивать черный пиджак с одного плеча. Он сдерживает вздох, когда грубый материал скользит по его руке.

Когда он стоит передо мной, его татуированная грудь оказывается в поле моего зрения, мои щеки заливает румянец. Тепло его тела прижимается ко мне от его близости, его кожа излучает тепло, как печь.

Это ощущение отличается от того, когда мы были в бассейне, — более интимное. Тогда вода хотя бы служила барьером между нашими телами. Воздух же не имеет никакого барьера и заряжен мощным током, притягивающим меня к нему, как сталь к магниту.

Чтобы спастись от его напряжения, я поворачиваюсь к медикаментам на стойке.

— Ты не должна этого делать, — говорит он, положив одну из своих раненых рук на прилавок.

— Я знаю. — Я осматриваю воспаленные красные пятна на его запястье и кисти. — Ожоги? — спрашиваю я, прежде чем приступить к лечению травмы.

— Химические, — подтверждает он. — Кислотой.

Я сразу же понимаю, что произошло. Мой отец ценит старые методы. Я забираю бутылку с антисептиком и откладываю ее в сторону, вместо этого указывая Нику на раковину.

Он опускает руки в раковину, и я поднимаю на него глаза.

— Будет больно, — предупреждаю я.

Он насмешливо вздыхает.

— Еще больше?

— Не будь ребенком. — Я подкладываю полотенце под его предплечья и включаю кран. Я наливаю в ладонь пару капель мыла, затем делаю успокаивающий вдох, прежде чем начать мыть руки Ника.

Он шипит между стиснутыми зубами, но в остальном не вздрагивает. Я осторожно наношу жидкое мыло на тыльную сторону его рук, превращая его в скользкую мочалку, стараясь не задеть ожоги.

— Он заставил тебя это сделать? — спрашиваю я, когда наши ладони соприкасаются. Я смываю засохшую кровь и смотрю, как она стекает в фарфоровой раковине. Я понимаю, что мои слова, вероятно, задели его гордость больше, чем кислота, попавшая на кожу.

Ник наблюдает за тем, как мои руки очищают его ладони, с затаенным восхищением: боль, очевидно, утихла. Ощущение его шершавых ладоней, мозолистых и сильных, действует на мою шелковистую кожу, как кремень на гладкую сталь, заставляя меня задуматься о том, какими бы были его руки на моем теле. А когда Ник ловит одну из моих рук в свой крепкий захват, мое сердце учащенно бьется. Он переворачивает мою руку, благоговейно осматривая пальцы и ладонь, словно инородный предмет.

Его взгляд сужается на моем кольце, и я подавляю инстинкт вырваться из его хватки.

— У тебя такие маленькие руки, — говорит он, вместо того чтобы ответить на мой вопрос. Его большой палец скользит по зажившим мозолям на моей ладони — тем самым, которые я заработала за месяцы тренировок по владению канне. — Откуда у принцессы мафии мозоли.

Я не уверена, что это — простое замечание или оскорбление, но шквал ощущений, вызванных его прикосновением, слишком велик, и я сую наши руки под кран, чтобы ополоснуть их.

— Давай перевяжем тебя, — говорю я, отстраняясь.

Ник наблюдает за тем, как я высушиваю полотенцем его руки и запястья, с настороженным выражением лица. Закончив бинтовать его правую руку, я киваю ему на левую, и он кладет ее передо мной на стойку.

Мы долго молчим, прежде чем я откладываю полотенце в сторону и, осматривая ожоги на поверхности, провожу ногтем по рисунку на его предплечье, погрузившись в раздумья.

Я никогда раньше не прикасалась к Нику так открыто и не могла устоять перед искушением потрогать татуировки, которые запомнила еще издалека, гадая, какова на ощупь его кожа. Теплая она или прохладная, рельефная или гладкая.

— Кто лечил твои раны… той ночью? — Его неожиданный вопрос заставляет меня поднять голову, и я замечаю, что его взгляд остановился на глубоком шраме, рассеченном вдоль моей ключицы.

Я сглатываю внезапную боль.

— Твоя мать.

Это, кажется, удивляет его, его брови сходятся над угольными глазами, но он кивает в знак согласия. Больше он ничего не говорит, отступая назад и наконец-то освобождая меня от своей напряженной хватки.

За прошедшие годы Эленор сделала для меня немало материнских вещей. В частности, она тайком привезла меня к врачу, чтобы я могла сделать противозачаточный укол от менструальных болей — тема, которую я никогда не смогла бы обсудить с моим папой.

Вдохнув полной грудью, я начинаю складывать полотенце. Перевязанной рукой Ник обхватывает мое запястье. Прежде чем толчок тревоги успевает долететь до моего сердца, он закатывает рукав моей рубашки мне на предплечье.

На его лицо падает тень, и ярость разгорается темным пламенем в его глазах. Его большой палец проводит по черно-синей коже моего запястья, очерчивая контур синяка.

Он придвигается ко мне вплотную и возвышается надо мной, сжимая нежно-фиолетовое пятно.

— Что случилось? — спрашивает он, его тон такой же грубый, как и пальцы, впивающиеся в мою кожу.

Я качаю головой, и любой разумный ответ на мгновение выбивает меня из колеи. Обычно я стараюсь не травмировать себя во время тренировок с канном, чтобы не оставлять улик, но после инцидента в бассейне я была… обеспокоена, и сегодня я была невнимательной.

Ник поднимает мою руку, его взгляд пылает, когда он смотрит на меня.

— Кто это с тобой сделал? — требует он.

— Это был несчастный случай, — это все, что я успеваю сказать, прежде чем он отпускает мою руку и выбегает из комнаты.

Черт. Я одергиваю рукав и следую за ним, его решительные шаги гулко разносятся по коридору.

Ник находит Вито возле кухни и в считанные секунды прижимает его к стене.

Вцепившись руками в воротник моего телохранителя, Ник выпытывает у него ответы, и двое мужчин борются друг с другом. В моих жилах разгорается паника, и я судорожно оглядываюсь по сторонам в поисках Данте.

Где он?

Черт. Черт.

Я достаю телефон, руки дрожат, когда я пытаюсь отправить Данте сообщение с просьбой о помощи. Звук ударов плоти о плоть громче моего хаотичного дыхания, и я бросаю телефон и решаю взять канну из своей комнаты, чтобы показать Нику, как произошла травма. Как я сглупила и ударилась запястьем, занимаясь таким глупым делом, как обучение бою с оружием, чтобы лучше защищаться в брачную ночь… Что угодно, лишь бы он прекратил нападать на Вито.

— Он ничего не сделал, Ник. — Я бегу к нему, пытаясь найти путь между двумя ссорящимися мужчинами. Ник наносит еще один удар по лицу Вито, и кровь застилает воздух. Я хватаюсь за волосы. — Прекрати. Я могу доказать…

В комнату входит Данте и направляется к потасовке, чтобы вмешаться.

Один вздох облегчения останавливает мое колотящееся сердце, а затем я вижу блестящую вспышку стали.

Воздух задерживается в легких. Все звуки поглощаются бешеным темпом сердцебиения, заполняющим мои уши, когда я наблюдаю, как Ник вгоняет лезвие в шею Вито.

Ник поворачивает нож, перерезая спинной мозг Вито, а затем одним движением вынимает его. Мой телохранитель сползает на пол. Его руки бесполезно болтаются, глаза открыты и ничего не видят, так как смерть быстро настигает его.

Время ускоряется, и Данте хватает Ника, поворачивает его лицом вперед и ловко уклоняется от удара крючковатого ножа Ника.

В тот же миг Ника выбивает из рук пистолет Данте. Я наблюдаю, как тот катится по мраморному полу.

Ник хватает Данте за горло.

— Ты причинил ей боль? — Данте вцепился в руку Ника и застонал.

— Какого черта? Нет… — Пылающий взгляд Ника задевает меня, когда он смотрит в мою сторону.

— Он, блять, трогал тебя? — прорычал он.

Я качаю головой.

— Боже, нет. Ник… прекрати это…

Рычание вырывается из Ника, когда он впечатывает кулак в бок Данте, а затем наносит еще один безжалостный удар по лицу, отправляя Данте на пол. Он стоит над ним, вздымая грудь, перебинтованные руки сжаты в кулаки, готовые выбить жизнь из его тела.

Я делаю шаг к пистолету и замираю на месте, когда на меня устремляются огненные глаза Ника. Я перестаю двигаться.

— Пожалуйста, Ник… Никто не причинит мне вреда.

Когда его разум, кажется, очищается от убийственной дымки, он возвращает свое внимание к моему телохранителю.

— Мне все равно, что ты не прикоснулся к ней, ты не смог ее защитить. — Он перешагивает через него и останавливается перед безжизненным телом Вито. Вытащив из куртки оружие, он встает и приставляет ствол пистолета ко лбу Данте. — Кассатто назначил меня ответственным за тебя, — он смотрит на меня, прежде чем снова прицелиться в Данте, — так что услуги твоего телохранителя больше не требуются. — Он выпускает патрон, и звук эхом разносится по дому с призрачной законченностью.

— Подожди… — успеваю я и подхожу ближе. Я смотрю на Вито, на охранника, который был со мной с тех пор, как я себя помню. Я сглатываю, встретившись взглядом с черными глазами Ника. — Ладно. Ладно. Я признаю правду.

Ник поднимает подбородок, черты лица сведены жестокостью.

— Расскажи мне, как у тебя появился этот синяк, Бриа.

Переведя взгляд на мертвое тело Вито, я делаю выбор в пользу спасения Данте.

— Это был Вито, — говорю я, найдя взгляд Ника. — Но он не хотел этого. Это было в бильярдной. Смутившись после случившегося, я споткнулась. — Я качаю головой, чертовски надеясь, что моя история хоть немного правдоподобна. — Он просто поймал меня, его хватка была слишком сильной.

Данте ничего не говорит. Упираясь в ствол пистолета, он смотрит прямо на Ника. Он знает, что я лгу, но ничего не говорит.

Пистолет исчезает, и я опускаю руки, мое тело охватывает дрожь, адреналин начинает выходить, и меня трясет.

Ник убирает пистолет за пояс брюк, а затем обходит Данте и подбирает выброшенный револьвер.

— Убирайся из моего дома, — приказывает он Данте.

Неуверенно взглянув в мою сторону, телохранитель, поклявшийся пожертвовать своей жизнью ради моей, спрашивает, что мне сейчас нужно. По одной команде Данте выйдет против Ника — но это не то, чего я хочу.

— Я в порядке, — заверяю я его.

Данте встает и достает свой телефон. Он бросает на меня последний обеспокоенный взгляд, после чего поворачивается и направляется к выходу из особняка, чтобы позвонить моему отцу.

Шок пронизывает меня насквозь и бьет в каждую артерию, я смотрю на Вито, и низкий рев моей крови заглушает все звуки.

— Ты убил его, — слышу я от себя.

— Надо было убить их обоих.

— Ты чертов монстр.

— Не понимаю, почему ты в этом сомневаешься. — Во мне поднимается негодование.

— Неужели мой отец действительно поручил тебе командовать мной? — Требую я ответа.

— Да. — Его одно слово, произнесенное глубоким баритоном, повисает в плотном воздухе, пока он отправляет сообщение с телефона. Я предполагаю, что он прикажет кому-то из своих парней убрать тело, и эта мысль с тошнотворным чувством гложет мой желудок, когда мой взгляд снова падает на безжизненное тело Вито.

Затем Ник делает шаг ко мне и указывает подбородком на лестницу.

— Наверх, Бриа.

Я смотрю в его жестокое красивое лицо и уже открываю рот, чтобы возразить, как он берет меня за руку и тащит к лестнице. Он заставляет меня подняться на верхнюю площадку, где направляет меня в спальню и ставит перед книжным шкафом.

Вырвавшись, я обхватываю себя руками. Мое тело дрожит, а в голове еще хуже. В этот момент ничто не кажется реальным. Я еще не до конца осознала, что Вито мертв, и, когда Ник движется к книжному шкафу, ледяной поток морозит мою кровь.

Он стоит перед запертой дверью.

Я укрепляю свою решимость и стою на месте.

— Ты убил человека…

— Я убил много людей.

— Без всякой причины.

Без рубашки, вся его покрытая татуировками кожа выставлена на всеобщее обозрение, Ник облизывает губы. В его прищуренных глазах загорается дьявольский блеск.

— Ты сказала мне, что твои телохранители будут трахать тебя, Бриа. Ты говоришь мне это, а потом раздеваешься догола перед одним из них, и теперь ты в шоке, когда он мертв. — Он медленно кивает в подтверждение своих слов, а затем поворачивается к моему туалетному зеркалу. — Только за это я должен был испачкать драгоценный мраморный пол моей матери внутренностями Данте. Я оставил его в живых, и Вито повезло, что он умер так быстро, ангел.

Образы предстают перед моим взором в идеальной, ужасающей ясности. Ник сделал бы именно это, если бы я не солгала, чтобы остановить его. И все потому, что я сделала бессмысленно опрометчивое замечание о том, что найду любого мужчину, который лишит меня девственности.

В истинно неандертальской мафиозной форме Доминик Эрасто предъявил на меня права в ту ночь, когда впервые пролил кровь, и эти права связывали меня только с его клинком. Ни один другой мужчина не прикоснется ко мне… не раньше, чем он отомстит.

Игрушка мужчины — только его игрушка.

Несмотря на бурлящий адреналин, побуждающий меня броситься к оружию под кроватью, я борюсь с рефлекторным импульсом и страхом и поднимаю подбородок.

— Это мое тело…

— Тебя кто-нибудь трогал? — требует он, прерывая меня.

Я сглатываю.

— Нет.

Он смотрит на книжный шкаф, потом на меня.

— Так, блять, и останется.

Он поднимает небольшой деревянный табурет на ножках, стоящий перед моим туалетным зеркалом, и отламывает ножку, как веточку. Затем он бросается к книжному шкафу и отодвигает панель, открывая потайную дверь.

— Один из моих людей будет находиться возле твоей комнаты в любое время суток, — говорит он напряженным тоном, просовывая деревянную ножку в шов дверной коробки. Рама трещит, поддаваясь под рычагом, который с силой заклинивает дверь.

Заманивая меня внутрь.

Огненное негодование кипит в моих жилах, и пока он тянется ко мне с выкованной стальной решимостью, я смотрю вниз, на кровь, заляпавшую мою белую рубашку. В тот момент я этого не осознавала, но на мне кровь Вито.

Я хватаюсь за подол и срываю рубашку через голову, позволяя испорченной одежде упасть на пол.

Смелость.

Вызов.

Прохладный воздух обжигает мою разгоряченную кожу. На мне нет бюстгальтера, и я стою перед Ником в зеркальном вызове, моя обнаженная кожа — вызов его дикому зверю.

Прикоснись ко мне. Я осмелюсь.

Он пригрозил оставить отпечатки ладоней на моих щеках, если я еще раз осмелюсь снять одежду перед любым мужчиной. И вот я здесь, осмеливаюсь перед ним.

Он шумно сглатывает, когда его темный взгляд пробегает по моему обнаженному телу. Я хватаюсь за пуговицу брюк, но, прежде чем я успеваю расстегнуть застежку, Ник преодолевает расстояние между нами и обхватывает мою руку своей большой перевязанной рукой.

— Если ты сбросишь эти штаны и под ними ничего не будет… — Он прерывается, его голос становится гортанным шепотом. — Не надо.

Он крепко сжимает мою руку, то ли чтобы остановить меня, то ли для себя, я не знаю, но боль поднимается по руке и перерастает в боль, от которой горит все тело. Я стою так неподвижно, что единственное движение между нами — это учащенное биение его сердца в вене на шее и воздух, которым мы обмениваемся с каждым отчаянным вдохом.

Сжав челюсти со страданием на лице, внутри него бушует война, он убирает свою руку с моей.

Я уделяю немного времени, чтобы изучить его, счищая огрубевшие слои в поисках истины, скрывающейся за его словами. Но также внезапно он закрывается, маска опускается, чтобы отгородиться от меня.

По комнате разносится резкий звук разрываемой защелки.

Я задерживаю взгляд на нем еще на одну мимолетную секунду, проверяя его, прежде чем повернуться и направиться в ванную. Я стягиваю по бедрам брюки и выхожу из них, как только достигаю порога, открывая ему ясный вид на свою задницу.

— Я в душ, — объявляю я, едва сдерживая дрожь в голосе. Я дохожу до раковины и упираюсь руками в край для опоры. Сделав размеренный вдох, я говорю: — Проводишь меня.

Проходит несколько мучительных ударов сердца, пока я жду, сомневаясь, появится ли Ник в дверном проеме, чтобы выполнить свою клятву наказать меня, и каждый дюйм моей обнаженной кожи пылает и болит в нервном предвкушении.

Затем я вздрагиваю от звука захлопывающейся двери.

Сегодня.

Это должно быть сегодня.

Осмелившись взглянуть на себя, я смотрю на свое отражение в зеркале. Я прикасаюсь к шраму на груди и благоговейно провожу пальцами по рельефной, шелковистой коже, теряясь в воспоминаниях.

Чем дольше я это делаю, тем больше теряю себя и свою цель.

Вито не должен был умереть из-за того, что я играю в игру со своим ненормальным сводным братом.

Это закончится сегодня.

Колеблющиеся лопасти потолочного вентилятора над головой рассекают воздух. Вопль заполняет густую тишину моей комнаты.

Забинтованные руки заведены за голову, одеяло сбито в ногах, я лежу на кровати и смотрю на крутящиеся лопасти, мысли мечутся в голове, а тело слишком напряжено для сна.

Словно раскаленное клеймо, вид полуобнаженной Бриа, стоящей передо мной, впечатался в мое сознание. Ее чертовски совершенное тело побуждает меня прикоснуться к ней, обнажив свою уязвимость под отчаянным вызовом, от которого мой член едва не прорвался сквозь штаны.

Я мог бы перестать дышать. Даже сейчас мои легкие сжимаются в яростных тисках, которые грозят заставить мое сердце взорваться.

Она показала свою задницу — в буквальном смысле, и мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы не догнать ее, нагнуть и отшлепать по этой милой маленькой попке до красноты.

Любая боль, которую я причиню своим рукам, будет стоить того. Она будет жечь больнее, чем любая кислота.

Я провожу рукой по лицу. Бинт, обмотавший мою ладонь, мешает погладить член, который стал твердым с тех пор, как я заставил себя выйти из ее комнаты.

Когда монстр голоден, я кормлю его. Как и сегодня, я взял кровь в тщетной попытке утолить насилие, бушующее в моем черепе, которое вызвало одно невинное прикосновение Бриа.

Разумеется, Вито так и поступил. Неважно, ушиб он ее или нет. В тот момент, когда Бриа посмотрела на него через бассейн и сняла топик, ему выписан смертный приговор.

Вонзить клинок в шею ее телохранителя было единственным способом удержать меня от того, чтобы прижать ее к этому гребаному кухонному острову и овладеть ею прямо там.

Я выпустил из легких напряженный вздох и встретился с ее горящим взглядом за закрытыми глазами, пока она приводила в порядок мои руки. Ее мягкие и тонкие пальцы, проникающие между моими, ощущение ее кожи, скользкой и влажной…

— Черт возьми! — Я меняю положение, испытывая искушение либо сорвать повязку, либо натереть себе член грубым бинтом. Я почти жажду абразивного трения, чтобы побороть свою жажду.

Другое, более сильное искушение тянет за ослабевшие путы моего рассудка, и если я не успокоюсь, то выберусь из этой кровати и швырну Луку на задницу, прежде чем выломаю ее дверь и устрою кровавую резню, которая отправит мою проклятую душу прямиком в ад.

Взять Бриа — прямо сейчас, блять, — значит положить конец этим страданиям. Она была бы уничтожена, брачный контракт аннулирован. Я испытаю на себе гнев Кассатто, скорее всего, в кислотной ванне, но мучениям наконец-то придет конец.

Не нужно ждать свадьбы. Не нужно будет скрываться в тени, чтобы убить Сальваторе, как чуму.

Потому что пытка наблюдать, как она будет с другим мужчиной в течение следующих лет, в то время как я втайне жажду ее, хочу ее, нуждаюсь в ней… до полного гребаного безумия…

Это убьет меня. Абсолютно точно.

У меня есть только два варианта: мучительно медленная смерть или быстрая.

Выбирай свой яд.

Бурные мысли закручиваются в вихрь, от которого кружится голова, и я не замечаю, как мягко подается матрас, пока не чувствую легкое прикосновение к руке.

Не успеваю я открыть глаза, как в моей руке оказывается зажатым тонкое горло. Моя хватка усиливается, и, когда ее пульс бьется о мои пальцы, мягкие черты лица Бриа вырисовываются в лунном свете.

Что-то первобытное зашевелилось под моей кожей, обнажив зубы. Прилив жара обжигает мои вены, как будто по ним проехались раскаленными углями, и вместо того, чтобы отпустить ее, я сжимаю еще крепче.

Ее руки тянутся к шее, ногти скребут по шву, где моя обмотанная бинтами ладонь прилегает к ее коже.

— Ник, пожалуйста…

Мое имя, произнесенное на ее выдохе, оттаскивает меня от края. Я ослабляю хватку ровно настолько, чтобы она могла свободно дышать, затем просовываю руку ей за шею и сжимаю ее затылок, притягивая ее лицо к себе.

— Что ты здесь делаешь, Бриа?

Волосы, еще влажные после душа, спадают на лицо, и она прикусывает уголок губы, замирая. На ней шелковая ночнушка, полностью черная. Ткань задевает мои ребра. Гладкое ощущение ее груди под этим тонким бельем приводит в хаос мою нервную систему.

Наконец она кладет руку на мою обнаженную грудь и злобно кривит губы.

— На самом деле открыть дверцу книжного шкафа было несложно, — говорит она. — Ты сломал дверную раму, так что…

— Я не об этом спросил.

Она так близко, что я могу разглядеть веснушки на ее носу, и от этого прекрасного зрелища у меня сдавливает горло.

Снова прикусив эту чертову губу, еще больше испытывая мой самоконтроль, она опускается на мою грудь и без труда закидывает ногу на мое тело. Ее мягкий вес оседает на мне и подрывает мою решимость. Тепло ее тела поверх моего напрягает мышцы моего живота, и сухожилия вокруг моих костей болезненно сжимаются.

— Господи… — Я закрываю глаза, стараясь изо всех сил не видеть, как Бриа усаживается на меня. Но ощущения… черт возьми. Я хватаюсь за край матраса, чтобы сдержаться, но сдержанность почти исчезла, когда она слегка провела ногтем по выемке моей яремной впадины.

Я отпускаю ее шею и сжимаю запястье — то, на котором нет синяков, — не позволяя ей продвинуться дальше. Она наклоняет голову, на ее чертах вырисовывается соблазнительная смесь желания и неуверенности.

— Я хочу, чтобы ты был единственным, Ник, — шепчет она, и отчаяние, просачивающееся из ее робкого голоса, задерживает воздух в моих легких.

С внезапной, жгучей ясностью я понимаю, что сдерживало меня. Не ее отец и не закон клана. Не страх смерти. В этом чертовом мире нет ничего, что пугало бы меня настолько, чтобы удержать меня от нее.

Мне не нужна Бриа на один раз. Одного раза никогда не будет достаточно.

— Боже, ты убил Вито сегодня, — говорит она, — и все потому, что думал, что он прикасался ко мне, причинил мне боль. Как ты можешь позволить Сальваторе стать первым мужчиной, который будет обладать мной? — Она моргает, отгоняя влагу с глаз, и качает головой. — Я не могу быть с незнакомым мужчиной в первый раз. Я хочу, чтобы меня трогал — по-настоящему трогал — тот, кого я знаю. Кто знает меня.

Темный стон вырывается из моего сжатого горла.

— Черт, ты желаешь моей смерти.

Ее лицо бледнеет. Даже в тусклом освещении, единственным источником которого является лунный свет, проникающий через балконные двери, я вижу ее внезапный страх.

— С чего ты это взял?

— Как ты думаешь, что произойдет, когда твой муж узнает, что ты не девственница в брачную ночь? — Я отпускаю ее запястье, чтобы провести рукой по волосам. — Блять, Бриа. Неважно, с кем ты решишь трахаться, я буду единственным, кого обвинят в твоем падении. Кассатто убьет меня только из принципа. Твой отец заставит меня страдать за то, что я так опозорил клан, семью. Ты знаешь, что это правда, и все же ты здесь, сидишь на моем члене, умоляя меня трахнуть тебя.

Вместо ворона, сидящего над моей дверью, она — злобная лисица, сидящая на моем члене. И, черт побери, если она еще хоть раз прижмется своей киской к моему члену, я отброшу все убеждения и добровольно стану ходячим мертвецом.

— Никто не должен знать, — говорит она. Облизывая губы, сдвигаясь на мне, чтобы я мог почувствовать отпечаток ее киски. Она проводит ладонями по моей груди, прижимаясь ртом к моему уху. — Никто не должен знать, что это был ты. Я умею хранить секреты очень, очень хорошо и…. — Она надавливает ртом на раковину моего уха. — На мне все еще нет трусиков.

О, черт возьми. Мой член запульсировал от ее греховного признания. Мои бедра подрагивают в непроизвольном порыве, и я клянусь, что чувствую, как она пропитывает мои боксеры своим влажным жаром.

— Блять, — рычу я

Ослабив хватку на матрасе, я обхватываю ее талию. В безумном желании приблизить ее к себе мои руки блуждают по ее спине. Я проникаю пальцами в ее волосы и тяну ее вниз. Дыхание прерывистое, оно разрывает мои легкие, пока я сохраняю малейший контроль над собой.

— Такие вещи никогда не остаются в секрете, — говорю я ей, и мои слова звучат как уступка. Крошечное движение ее губ говорит мне, что она знает, что я близок к капитуляции.

Дерзким движением бедер она разрывает завесу моего рассудка, уничтожая последние остатки сдержанности. Мои пальцы впиваются в ее волосы, пытаясь удержать ее на месте.

— Зачем ты мучаешь меня, маленькая ворона? — Это вылетает из моего рта отчаянной мольбой, пока она продолжает двигать бедрами, прижимаясь к моему твердому члену.

По ее телу пробегает яростная дрожь, и она испускает прерывистый вздох в мой рот.

— Ты мучил меня два года, — говорит она, впиваясь ногтями в трапециевидную мышцу между моей шеей и плечом. — То, что ты вообще реагируешь, делает меня такой чертовски мокрой.

— Господи Иисусе. — Последняя нить моего контроля рвется, и я разрываю ее на две части жестким толчком к ней.

Ее задыхающийся стон закручивается внутри меня, как пламя, танцующее слишком близко к фитилю.

Я не уверен, кто двигается первым — она или я, — но, в то время как мое сердце стучит в бешеном ритме, есть один удар сердца, когда любой из нас может остановить это, а в следующий момент я прижимаю ее рот к своему.

Вкус Бриа — это чистый, божественный восторг. Как будто наконец-то получил каплю воды после нескольких недель скитаний по безводной пустыне. Это чертовски приятно. Я едва успеваю насладиться моментом, мой голод поглотить ее настолько сильный, что я высвобождаю двухлетнюю тоску и врываюсь в поцелуй с голодной неистовостью.

Когда ее мягкие губы переходят на мои, ее язык выскальзывает наружу, сначала нерешительно, а затем со сладостным стоном встречается с моим, и я яростно веду ее за собой. Мы сталкиваемся в пламенной погоне, чтобы загнать друг друга за грань, поджигая черту, которую нам запрещено пересекать.

Отчаянно желая прикоснуться к ней и почувствовать ее везде, я срываю бинты со своих рук, а затем хватаюсь за подол ее ночнушки. Я задираю его вверх, чтобы мои пальцы могли пробежаться по гладкой коже ее задницы. Черт, она не лгала; ничто не мешает мне прикоснуться к ней, и я стремлюсь к ее горячему центру, как ракета, ищущая тепла.

Я провожу пальцами по нежному контуру ее попки, пока не достигаю тепла между ее бедер, и, как только я чувствую влажность ее киски, в моем неистовом поцелуе раздается проклятие. Проводя пальцем по скользкой мягкости ее губ, я погружаю вторую руку в путаницу ее влажных волос на затылке и сильнее притягиваю ее к себе.

Я чертов лжец. Когда я утверждал, что кто-то из нас может остановить это, я никогда не смог бы остановиться. Даже если бы она передумала и умоляла меня прямо сейчас, ее слезы только подстегнули бы меня. Я бы вытер эти слезы, только чтобы собрать их и увлажнить свой член, прежде чем трахнуть ее.

Мы прошли точку невозврата.

Сегодня я украл жизнь. Я взял кровь. И этот поступок ничуть не утолил жажду крови монстра. Потому что, как только он учует запах Бриа, ничто другое в этом мире не сможет удовлетворить его потребность — не тогда, когда кровь, которую он жаждет, находится прямо здесь, между ее сладких, манящих бедер.

В ответ на это зверь внутри него начинает неистовствовать, пускать слюну от желания попробовать ее на вкус.

Я позволяю ей покачаться на вершине еще несколько мгновений, прослеживая складки ее киски, чувствуя, как она становится все более влажной, прежде чем переворачиваю ее на спину и накрываю своим телом. Взяв себя в руки, я широко раздвигаю ее ноги и усаживаюсь между ее бедер. Она смотрит на меня с плотским вожделением, наполняющим ее взгляд, когда я стягиваю тонкую бретельку ее ночнушки с плеча, обнажая одну прекрасную грудь.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не спешить… быть нежным… когда желание жестоко изнасиловать ее раздирает меня с неистовой силой.

Но я так долго терпел, что могу дать ей это. Я могу доставить ей удовольствие, чтобы облегчить боль. Моя Ангиолетта заслуживает этого. Не брачную ночь с мужчиной, который никогда не сможет оценить то, что ему подарили.

Ее первый раз будет с мужчиной, который боготворит ее.

Ради нее я обуздаю все дикие инстинкты. Я буду сдерживать себя, даже если это противоречит моей природе, когда адское пламя будоражит мою кровь, а монстр ревет в моей голове, требуя, чтобы я глотал ее крики и слезы.

Я могу изучить каждый изгиб ее тела и узнать, что скрывается под ее шелковистой плотью. Какое сухожилие причинит наибольшую боль. Какая зона достигнет пика наслаждения. Какую кость нужно сломать, чтобы вывести ее из строя. И все это грызет мой разум, пока я сдерживаю все свои извращенные порывы разбить мою прекрасную куклу.

То, что она дает мне, — это нечто ангельское, нечто чистое, но она также берет что-то взамен. Она забирает страдания и огонь, чтобы подарить мне тот момент покоя, который я обретаю, лишь потерявшись в ее глазах. Именно там я сейчас и нахожусь, вглядываясь в нее, исследуя пальцами ее чувствительные складочки, узнавая, что заставляет ее дыхание сбиваться, а глаза закрываться в полудреме блаженства.

— Мне нужно попробовать тебя на вкус. — Я опускаюсь между ее ног и обхватываю рукой ее бедра, прижимая ее к себе, дыша на ее блестящую киску и любуясь тем, как она дрожит. Ее тело содрогается, дыхание учащается, и когда я впервые пробую ее на вкус, долго и медленно вылизывая ее складки, я, черт побери, срываюсь с места.

Мой язык проникает глубже, проскальзывает между ее губами и выгибается вверх, чтобы погладить клитор.

У меня нет возможности описать, насколько чертовски восхитительна она на вкус. Единственное слово, которое вертится у меня в голове, — она моя.

— О боже, Ник… — Руки Бриа тянутся к волосам, а бедра покачиваются в такт ее движениям.

Она — грех, святость и чистая, необузданная страсть. Меня убивает, что она отдается мне только потому, что не хочет отдаваться ему. Но в этот момент я обжора, я язычник, и я собираюсь трахнуть ее так, что, черт возьми, я испорчу ее так, что она никогда больше не посмотрит на другого мужчину.

Я отстраняюсь и говорю:

— Посмотри на меня. — Ее взгляд как по команде перехватывает мой. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, пока я пожираю твою сладкую киску, ангел.

Ее бедра прижимаются ко мне в ответ, а затем она запускает пальцы в мои волосы. Ее грудь вздымается, а конечности сотрясает дрожь, когда я проникаю в нее языком. Мой большой палец прижимает ее клитор, и я провожу по пучку нервов, посылая по ней ударную волну.

Я просовываю палец в теплое скользкое русло ее лона. Низкий рык вырывается на свободу, когда я чувствую, как ее тугая плоть обхватывает мой палец. Жжение на тыльной стороне ладони — желанная боль, необходимая мера, чтобы удержать меня на месте, не дать мне ворваться в нее.

Я хочу, чтобы она была достаточно свободна, чтобы принять меня, потому что, оказавшись внутри нее, я не уверен, что смогу больше сдерживаться. Я провожу еще одним пальцем по ее складкам, ища вход, пока она извивается подо мной.

Я стону, прижимаясь к ее бедру и впиваясь зубами в нежную кожу.

— Черт возьми, ты такая чертовски тугая, Бриа, ты, блять, убиваешь меня.

Я, как возбужденный подросток, бьюсь на кровати, лаская ее набухший клитор и пальцами ее тугую киску, так сильно желая оказаться внутри нее, что мой член грозит вырваться за пределы боксеров.

Ее пальцы вцепились в мои волосы, ногти восхитительно скребут по коже головы.

— Трахни меня, Ник. Сейчас же. Не сдерживайся. Я хочу почувствовать тебя всего.

— Господи, Бриа. Не говори мне таких вещей.

Я поднимаю глаза, чтобы увидеть страдальческое выражение ее лица, и, боже, она разжигает угли под моей кожей в ревущий огонь. Монстр внутри меня впивается когтями, требуя взять ее грубо и быстро.

На ее лбу выступили капельки пота, но она выдержала мой взгляд.

— Я солгала, Ник. — Мое тело напрягается, мышцы грудной клетки сжимаются в ожидании ее следующих слов. — Я солгала там, в винном погребе, — продолжает она, резко набрав воздуха, — когда сказала, что хочу, чтобы меня трахнул любой мужчина. Ты убил Вито сегодня из-за моих слов… и это была ложь. Ты единственный, кого я хочу… когда-либо хотела.

Низкое, темное рычание раздается из глубины моей груди, когда я убираю пальцы и чувствую вкус ее возбуждения. Я весь во власти плотской потребности, а первобытное вожделение раздувает безумное пламя на моей коже.

Я поднимаюсь и рыскаю над ней, как зверь в клетке, которого наконец-то выпустили на свободу.

— Ты хочешь этого, Бриа?

Я прижимаю головку члена к ее киске, позволяя ей почувствовать стальное кольцо пирсинга, и умираю от ощущения ее влажности, когда она пропитывает материал моих боксеров.

Мне нужно ее согласие еще раз.

Потому что, прежде чем эта ночь закончится, я собираюсь испортить эту девушку самым унизительным и мерзким способом, и я не остановлюсь, пока она не скажет.

Она облизывает губы, глаза блестят от вожделения и тоски.

— Да. Я хочу этого. Я хочу твой член. Я хочу тебя, Ник.

Проклятье. Я, блять, почти кончил.

Мой ангел, мокрый и нуждающийся, смотрит, как я спускаю боксеры, и в её глазах блестит похотливая дымка, и я упиваюсь ею в их глубине.

Мой член необуздан, я беру себя за основание и медленно поглаживаю по направлению к головке. Я нажимаю на кольцо в члене, и шипение проскальзывает сквозь мои стиснутые зубы при виде того, как Бриа извивается подо мной в нужде.

Я сажусь между ее бедрами и прижимаю головку члена к ее мокрому входу. Ее ногти царапают мою спину в предвкушении, ее грудь вздымается подо мной, и я опускаюсь ниже, чтобы взять в рот ее идеальный сосок.

Ее дыхание прерывается, когда ее пальцы пробегают по гладким шрамам на моей спине. Она останавливается, и это всего лишь мгновение колебания, одна секунда, растянувшаяся в вечность, но я задерживаю дыхание, пока она не возобновляет ласку.

Отпустив сосок, я приподнимаюсь и ловлю ее взгляд. Мышцы напряжены, я прижимаю головку члена к ее гладким складочкам, чертовски дрожа, чтобы не войти в нее слишком быстро, и чувствую укол в лопатку.

Внезапная боль — маленькая, острая и локализованная. Возможно, натянутый нерв, но пронзительное ощущение, вгрызающееся в мою плоть, отвлекает достаточно, чтобы остановить мое продвижение, и я останавливаюсь, прежде чем полностью войти в нее.

Через несколько секунд боль переходит в голову. Давление нарастает, и чувство головокружения выбивает меня из колеи. Кровь бьет по артериям с приливом адреналина. Пульс учащается в венах, вызывая мечтательное ощущение мягкой марли вокруг мозга.

Я быстро встряхиваю головой, отгоняя беспокойство, и снова цепляюсь за взгляд Бриа, используя ее для того, чтобы закрепить себя в настоящем моменте.

Она не двигается. Она не дышит. Она не спрашивает, что не так, и моя грудь болезненно сжимается от ее странно спокойного выражения.

Мои чувства приходят в состояние повышенной готовности, когда Бриа опускает руку на край кровати.

Я вижу это первым — вспышку сверкающей стали — прежде чем улавливаю размытый след ее руки на периферии. Она быстро двигается. Недолго думая, я едва успеваю блокировать атаку, как она направляет короткий кинжал мне в грудь.

— Что за…? — Отбив предплечьем ее запястье в сторону, я целюсь в ее ушибленное запястье. Я наношу удар, чтобы затруднить ее следующую попытку.

Она стискивает зубы и со стоном поднимает оружие снова, кончик трехдюймового лезвия нацелен на мою сонную артерию. Это не дикий, небрежный удар по моей шее. Она точна. Она целится так, словно знает, с какой силой нужно ударить, чтобы пробить хрящ и проколоть артерию.

Это одно из самых смертоносных мест, куда можно нанести удар, чтобы уничтожить врага.

Она знает, что делает.

Но даже в смятенном состоянии я тоже знаю.

Лезвие задевает мое предплечье, когда я опускаюсь на колени и поднимаю руку, отбивая ее удар. Моя рука нащупывает ее шею, и я сжимаю ее. Я предвкушаю звон клинка, ударившегося о мраморный пол, и чувствую, как сталь вгрызается в мою плоть.

Когда секунды замирают, я опускаю взгляд, чтобы увидеть, как рука Бриа обхватывает рукоять кинжала, а лезвие вонзается мне в живот.

Она, блять, пырнула меня.

Онемение проникает под кожу.

Ножевая рана не смертельна, но моя ярость — да, и я смотрю на нее, лежащую подо мной, такую красивую, такую священную, и хочу уничтожить всю эту священную красоту.

Правая рука обхватывает ее горло, и я чувствую, как ее пульс бьется о мои пальцы. Ее взгляд маниакально перебегает с моих глаз на кинжал, торчащий из моего бока. Я касаюсь раны, а затем левой рукой перехватываю ее запястье, убирая руку с рукояти.

Я оставляю кинжал на месте.

Настоящая рана разрывает мою грудину, мышцы, чтобы добраться до моего пресловутого сердца, причиняя больше вреда и боли, чем любая физическая рана, которую она могла бы нанести.

И монстр хочет ранить в ответ.

С мрачным рыком я сжимаю ее запястье над головой и вхожу в нее одним безжалостным толчком своего члена, уничтожая тонкую пленочку внутри.

Ее крик раскалывает воздух и прокатывается по мне эйфорическими волнами, когда я погружаюсь в нее, подпитываемый яростью и чертовски прекрасным ощущением того, как Бриа обхватывает меня.

Я демон, но я не остановлюсь, безудержный и неистовый.

Я крепче сжимаю ее запястье. Кровь из моей раны просачивается сквозь пальцы и размазывается по ее коже, пока я жестоко трахаю ее.

Она борется со мной, ее тело бьется и корчится, ее крик заглушается моей рукой, обхватившей ее горло. Большие янтарные глаза завораживают меня, и это похоже на удар стали о кремень — огонь вспыхивает и разгорается в одно мгновение.

Желание яростно и полностью изнасиловать ее — мой единственный выход.

Я вхожу в нее снова, сильнее, разрушая свой рассудок и чертовски умирая от ощущений. Я сильнее наваливаюсь на нее сверху, раздвигая бедра, пронзая ее своим членом и греховно наслаждаясь каждым развратным толчком удовольствия, возникающим при ее борьбе.

Я смотрю в ее искаженное болью лицо — прекрасное, ангельское лицо, которому я поклонялся, — и вдыхаю ее страх, упиваясь каждой нечестивой вещью, которую я собираюсь с ней сделать.

Мне нужны ее слезы.

Сквозь плотскую жажду крови я говорю:

— Кассатто послал свою плоть и кровь. — Мое обвинение вырывается из ямы моей черной души.

Признаю, с его стороны это было разумно. Бриа смогла подобраться ко мне ближе, чем кто-либо другой.

За это я отправлю его дочь обратно к нему разрушенной.

За ее предательство я сломаю ее. Тело и разум.

Я снова вонзаюсь в нее, перехватывая ее борьбу. Я душил ее, пока трахал. Уничтожал ее. Хотя даже в наркотическом оцепенении я знаю, что это она разрушила меня до неузнаваемости.

Этого уже не вернуть.

Лезвие все еще зажато в моем животе, а я зажат в ее — между нами разворачивается некая жестокая поэзия. За это, несомненно, моя демоническая душа будет проклята, но я заберу с собой своего ангела.

Возбуждение и кровь покрывают мой член, делая каждый толчок глубже, ненасытная потребность заполнить ее прокладывает дикий, разрушительный путь через мой мозг.

Я, блять, потерян.

Ее киска сжимается вокруг моего члена так сильно, что пирсинг упирается в ее лоно, и я, бормоча нецензурные ругательства, ослабляю хватку на ее шее. Она вдыхает, преодолевая спазм горла, и ее внутренние стенки пульсируют, заставляя меня оторваться от нее со следующим раундом ее борьбы.

— А…. черт. О, черт возьми… — рычу я, погружаясь в нее так глубоко, что моя душа вырывается из тела.

Боль прокладывает путь садистского удовольствия до самого моего паха, и волею гребаных богов мне приходится держать себя в руках, прежде чем я разорву ее на части.

Когда я нахожу ее взглядом сквозь дымку жажды крови, сквозь безумие прорывается далекий шепот ее сладкого голоса: Маленькая смерть.

И на какое-то мимолетное мгновение я жажду увидеть ту безмятежную красоту, что написана на ее лице.

Я борюсь с чудовищем, загоняя его обратно в клетку. Я вырываюсь из нее и задерживаюсь над ее бьющимся телом, моя грудь вздымается. Дрожа, я вытряхиваю из головы оцепенение.

Бриа становится неподвижной подо мной, и я вижу блестящие струйки слез, стекающие по ее вискам.

Она похожа на падшего ангела в темной тени кровати. С горячим проклятием я сползаю с края, обхватываю руками рукоять кинжала и выдергиваю лезвие из живота.

Я делаю тяжелые вдохи, чтобы собраться с мыслями: наркотик, который она использовала, достаточно силен, чтобы дезориентировать меня, но не вырубить. Он также притупляет боль.

Я слышу скрип кровати, и мой взгляд устремляется на Бриа. Ее черная ночнушка порвана и свисает с одного плеча. Тонкая струйка крови стекает по одному из ее бедер. Не сводя с меня взгляда, она опускается на пол и достает оружие.

Я стою лицом к ней и загораживаю дверь в комнату. Кровь капает из моей раны в животе, ее кровь покрывает мой член, а сухожилия, соединяющие плоть с костями, напрягаются. Прямо под ними одичавший демон пытается разорвать мои мышцы.

Она держит кинжал на вытянутой руке, и зверь внутри меня рычит, чувствуя запах крови и жаждая еще больше.

— Беги.

— Беги, — рычит он.

Я бросаю нож, зная, что, когда он поймает меня, это его не остановит.

Я бегу.

Страх — это живая сила, заставляющая меня пройти через балконные двери. Босые ноги шлепают по брусчатке, когда я направляюсь к винтовой лестнице, ведущей в сад. Всплеск адреналина оцепеняет мое тело, заглушая свежую боль от того, что меня насильно лишили девственности.

Оказавшись на пышной территории, потемневшей от ночи, я бросаюсь к роще итальянских кипарисов.

У меня был один шанс. Один-единственный, жизненно важный момент, когда я не могла ошибиться с прицелом. И я ошиблась.

Интенсивность прикосновений Ника, всепоглощающее ощущение его грубых рук — рук, которые, как я видела, жестоко убивали, — сжимающих меня и нежно касающихся…

Он поцеловал меня.

Даже сейчас, когда я мчусь по пористой траве, мои босые ноги собирают росу, паника разрывает мою грудь с каждым резким вдохом воздуха, я чувствую его рот на своем. Мои губы горят от этого поцелуя.

Я хотела его.

Я хотела, чтобы он был внутри меня.

Я хотела притвориться, что не существует ни брачного контракта, ни умирающих отцов, ни жаждущих власти мужчин, которые обрушатся на меня в тот момент, когда я уложу его на пол. Но больше всего мне хотелось притвориться, что Ник не был одним из этих мужчин.

На одну иллюзорную секунду, когда он был надо мной, его мощное и красивое тело накрывало мое, так близко к тому, чтобы войти в меня… я подумала, что, отдавшись ему, смогу изменить исход.

Что он сможет полюбить меня.

Но правда в том, что в нашем темном подземном мире любовь не побеждает. Она не превращает зверя в принца.

Особенно, если зверь одержим жадностью и жаждой власти.

Я не попала в цель.

И вот я уже бегу к роще, как животное, преследуемое диким хищником. Полуголая и без телефона. Когда он меня поймает — а он меня поймает, — он меня убьет.

Он избавился от моей защиты от него. Я позволила ему сделать это; позволила ему приказать Данте покинуть особняк. Теперь мой единственный шанс — найти кого-нибудь из охранников и молиться, чтобы мое отчаянное состояние убедило их помочь мне. По крайней мере, достаточно долго, чтобы я смогла сбежать.

Обогнув высокий кипарис, я вхожу в сад. Камешки впиваются в подошвы моих ног. Острая боль разрывает мой бок. Но я не останавливаюсь. Слышу его тяжелые шаги, бьющие по земле.

Стена ухоженного кустарника возвышается, преграждая мне путь. Остановившись, я ругаюсь и поворачиваю направо — моя новая цель — темная тень от густых кипарисов. Сад превращается в лабиринт, и паника охватывает мой разум.

Почему успокоительное не замедляет его? Ножевая рана только разъярила его. Оно не смертельно. Для такого человека, как Ник, которого резали, кололи и стреляли, это была моя самая большая ошибка.

Я зажмуриваю глаза — ровно настолько, чтобы убрать пот, затуманивающий зрение.

Мне следовало дать наркотику полностью подействовать, прежде чем делать шаг. Но планировать это событие и на самом деле прожить его, оказаться в тот момент рядом с ним… Я уже тогда понимала, что если займусь сексом с Ником, если отдам ему всю себя, то не смогу забрать его жизнь.

У меня не было другого выбора, кроме как бороться с ним.

Огонь охватил мои икры. В животе вспыхивает жжение. Мои легкие просят воздуха, не давая ему прорваться через сжимающееся горло. Я нажимаю сильнее, несмотря на то что он так близко. Одна секунда может стать разницей между тем, что Ник сдавит мне горло, и тем, что успокоительное ослабит его настолько, что я смогу вырваться.

Его свирепое рычание раздается громче хруста камней, и я ненавижу то, как реагирует мое тело.

Отчаяние просачивается в мои мышцы, а адреналин разливается по венам. Я бегу, когда каждая клеточка моего тела хочет упасть на росистую землю и позволить ему взять меня снова.

Я стремлюсь к тени впереди, к линии деревьев на другой стороне сада, но угасающая надежда исчезает, когда я оказываюсь в безжалостных объятиях Ника.

Он опускает нас на землю. Его руки обхватывают мое тело, он притягивает меня спиной к своей груди. Ночнушка задирается на талии, и я бесполезно бьюсь в воздухе. Грудь вздымается, Ник крепче прижимает меня к себе, вытягивая из моих ноющих мышц все силы.

Его горячее дыхание пробегает по моей шее, и я слышу, как он жестко сжимает челюсти:

— Ты бежала недостаточно быстро.

Ужас бьет меня по грудной клетке, а сердце колотится в бешеном темпе. Он стонет и кладет меня на спину. Руки прижаты к земле, резкий запах травы смешивается с пьянящим ароматом одеколона Ника, и я смотрю в его темное лицо.

— Это было бессмысленно… в любом случае. — Мои слова обрываются между глотками воздуха. Я стараюсь скрыть все следы страха в своих чертах.

Уголь его глаз прожигает меня насквозь, точно черная смола. Он больше ничего не говорит, убирая руку с моих запястий. Он ждет, когда я начну сопротивляться, попытаюсь нанести импульсивный удар. Жгучая месть в этих темных глазах жаждет схватки.

Я без оружия, и у него есть преимущество. Мне ничего не остается, как ждать, пока он либо убьет меня, либо предоставит шанс.

Его рука сжимает мое горло, и на глаза наворачиваются слезы. Эмоции захлестывают меня, и мне отчаянно хочется, чтобы он вырезал их из меня своим ножом.

Потому что, даже когда он опустошал меня, впиваясь в меня карающими толчками, мое тело соглашалось. На него. На боль. На удовольствие, которое находилось по ту сторону его ярости.

Я предала его, и эта мука отразилась на затвердевших чертах его лица, шов широко открылся, когда он разорвал мою девственность.

— Сделай это, — говорю я. В моем темном тоне звучит презрение.

Он проводит языком по нижней губе, как змея, почуявшая добычу.

— Для тебя это не будет так быстро, ангел. — Его глаза опускаются к моей груди, затем еще ниже. — Насколько сильно тебе больно?

На его вопрос я хмурю свои брови. Я сглатываю боль, сжимающую горло.

— Почему? Каков был твой план? — Я тяжело дышу на каждом слове. — Затрахать меня до смерти?

Он ворчит, прижимаясь ко мне, его бедра раздвигают мои. Я задыхаюсь от сладострастного ощущения его члена, прижатого к моему чувствительному клитору. Он обнажен, тверд и разъярен, а кровь из раны, которую я нанесла, течет между нами, влажная и горячая.

— Все еще может быть, — предупреждает он. Его рот расплывается в коварной улыбке, и навязчивая вспышка желания лижет мои внутренности.

— Ты должна была убить меня, Бриа, — говорит он, блуждая взглядом по моим чертам. — Ты должна была добраться до сердца.

Я вдыхаю, его вес сдавливает мои легкие.

— Я не целилась. — Торжественное выражение крадет огонь из его взгляда.

— В каком-то смысле твоя цель была верна. — Он придвигает свой рот к моему уху. Глубокий ритм его голоса проносится надо мной, вызывая мурашки по коже, когда он говорит:

— Что ты мне вколола?

— Мидазолам, — заикаясь, отвечаю я.

Он хихикает.

— Господи. Твой отец должен был лучше знать, чем давать тебе что-то настолько слабое, чтобы использовать это на мне.

Мои черты лица сходятся в замешательстве. Но, прежде чем я успеваю опровергнуть его утверждение, с балкона мелькает свет, привлекая его внимание.

Отдаленный звук криков, а затем выстрел раскалывают ночь.

Мое тело леденеет от ужаса.

— Что происходит? — спрашиваю я слабым голосом.

Ник ослабляет хватку на моем горле, но не освобождает меня полностью. Его взгляд возвращается к моему лицу, и выражение его лица застывает в нечитаемой маске.

— Ты потерпела неудачу, — говорит он. — Теперь Кассатто посылает за мной легион.

Ник считает, что это был заговор моего отца. Он считает, что я — пешка, посланная убить его.

Я начинаю отрицать это, но останавливаюсь. Как еще я могу объяснить, что я сделала и почему? Я не могу рассказать ему о женщинах Ндрангеты в Калабрии. Я не могу подвергать их жизни опасности, что бы Ник ни сделал со мной.

Когда в особняке загорается свет и раздаются новые крики, Ник поднимается на ноги и хватает меня. Одной рукой он обхватывает меня за талию, другой закрывает мне рот. Затем он тащит меня из сада в гараж сбоку от особняка.

Только когда дверь отъезжает в сторону и он берет со стены связку ключей, я понимаю, что происходит.

Я оживаю, борюсь.

Я кусаю его за руку, и он освобождает мой рот.

— Помогите! — кричу я. — Он хочет увезти меня…

С яростным стоном Ник запихивает меня на пассажирское сиденье спортивного Мерседеса. Он сжимает мое запястье и выворачивает руку, прижимая большой палец к точке возле локтя. Я тут же обмякаю на сиденье, желание бороться пропадает.

— Это жульничество, — говорю я.

Он снимает с моего пальца золотое кольцо и бегло осматривает его, отодвигая гребень в сторону, чтобы открыть микроиглу. Его темные глаза злобно смотрят на меня, когда он подносит кольцо к моему запястью.

— Ник, нет… Что ты делаешь?

— Всегда имей запасной план на случай, если твоя сводная сестра попытается соблазнить и убить тебя. — Игла прокалывает мое запястье, и вскоре я чувствую, как на меня наваливается сон.

— До скорой встречи, Ангиолетта.

Надо было позволить Бриа убить меня.

Технически, я уже мертвец. Я был мертв в тот момент, когда она вонзила в меня свой клинок. Ее удар не был смертельным, но он все равно был смертоносным. Медленное кровотечение, которое оставит след для людей Кассатто, чтобы они могли пойти по нему и закончить работу.

Каждый час моего дыхания — это украденное время.

Кассатто не остановится только потому, что его дочь потерпела неудачу. Это было доказано, когда он послал своих людей в мою комнату, чтобы прикончить меня.

Я снова слышу выстрел, и моя хватка на руле усиливается, когда ярость охватывает мышцы. Я поставил Луку перед дверью Бриа. Он был единственным из моих людей в особняке, поэтому я не сомневаюсь, что именно Лука получил пулю.

Я смотрю на успокоившуюся девушку, мирно спящую на пассажирском сиденье. Ее голова прислонена к тонированному окну, темные волосы спутаны в беспорядке. Рваная ночнушка свалилась с одного плеча, обнажив бедра. Красивая кожа покрыта грязью и синяками.

От ее вида у меня все кишки сводит.

Возможно, она была лишь пешкой, которую использовали, чтобы добраться до меня, но она все равно причастна к смерти Луки.

Прижав одну руку к наспех перевязанному животу, чтобы остановить кровь, а другой сжимая руль, я смотрю, как вздымается и опускается ее грудь, как ровно дышит девушка, которую я совсем не знаю.

Резкий толчок боли спазмирует вокруг физической травмы. Теперь, когда адреналин выветрился, я остался с болью и слабостью в теле.

Я потерял немного крови, и мне нужно лучше оценить ущерб.

У меня есть несколько разных планов побега по особняку. Мерседес был ближе всего. Смена одежды. Медицинские принадлежности. Вода и сотовый телефон. Все в багажнике, иначе я бы положил туда Бриа.

Сейчас ее близость ко мне — это чертово отвлечение.

Прежде чем мой разум успевает начать воспроизводить события, я вижу железные ворота. Мой отец вложил деньги в дом в стиле готического возрождения в качестве убежища. Единственная собственность, о которой Кассатто не знает. Это не долгосрочное решение — это место, где можно перегруппироваться.

Что мне и нужно сделать прямо сейчас.

Подъехав к усыпанной гравием подъездной дорожке, я оглядываюсь на Бриа и провожу рукой по лицу.

— Черт.

Я только что похитил ее.

Я оставляю ее в машине, пока осматриваю дом, который мой отец называл "Катакомбами". У меня есть цель приезжать сюда хотя бы раз в месяц. Обновление положений. Этот дом не такой огромный, как его особняк, но он столь же эклектичен по своему вкусу.

Готическая архитектура обрамляет и наполняет каждую комнату. Я щелкаю выключателем в первой комнате и бормочу проклятия, когда они не загораются. Я собирался поменять панель выключателей, когда был здесь в прошлый раз.

Я достаю из кухни зажигалку и зажигаю свечи, пока освещаю основные комнаты дома и проверяю записи камер наблюдения. Убедившись, что дом под охраной, я возвращаюсь к машине и беру спящую Бриа на руки. Я стону от боли в животе и чувствую, как повязка намокает от свежей крови.

Выбрав ближайшую к входу комнату, я усаживаю Бриа на стул и связываю запястья кабельной стяжкой. Мой взгляд притягивается к ее раздвинутым ногам, к засохшей крови на внутренней стороне бедер.

Даже чудовище внутри меня понимает, что должно быть какое-то чувство вины, какие-то угрызение совести. Я должен испытывать стыд.

Я был не в своем уме. Но это не оправдание. Я никогда не бываю в здравом уме, под наркотиками или нет. Ранен или нет. Предан или нет. Я изверг, а для нее — безумец.

Объект моей привязанности, моей чертовой одержимости только что пыталась убить меня, а я забрал ее, потому что хотел ее. Я причинил ей боль, потому что она причинила боль мне, потому что она вырвала мое гребаное сердце из груди.

Будь я проклят, если раскаюсь в том, что взял то, что хотел.

Монстр знает свою природу, и он не может быть никем иным.

Как однажды сказал По: «Самые страшные монстры — те, что таятся в наших душах».

Это больное и извращенное существо, которое скрывается в моих тенях, скрюченное и извилистое, как корни моего семейного дерева. Моя клятва защищать ее закончилась в тот момент, когда она стала врагом, и чудовище с ревом вырвалось на волю, с неистовой жаждой завладеть ею целиком.

Если бы не люди Кассатто, давшие о себе знать, я бы брал ее снова и снова. Я бы вскрыл ее и питался ею до тех пор, пока от нас не осталось бы ничего, кроме двух пустых сосудов, превратившихся в шелуху.

Я отхожу от кресла и достаю телефон. Выйдя в коридор, я закрываю дверь и звоню Люциану.

Пока я жду, когда он ответит, я иду в ванную и расставляю медицинские принадлежности.

— Я же говорил тебе не делать глупостей. — Люциан пропускает бесполезные любезности.

— Если честно, — говорю я, с ворчанием снимая пропитанный кровью бинт. — Не я первый нанес удар. Это была Бриа.

Он бормочет в трубку какое-то ирландское ругательство, а потом говорит.

— Значит, ты решил, что похитить ее — хорошая идея?

— Никогда не бывает плохой идеей иметь козырь. — Хотя у меня нет намерения использовать ее в этом качестве. — Эленор звонила вам, — говорю я, констатируя очевидное.

— Да, — подтверждает он. — Лука мертв. Мне очень жаль. Кассатто даже не потрудился выудить из него информацию.

Я смотрю в фарфоровую раковину и наблюдаю, как ярко-красная лента устремляется к сливу. Как я уже подозревал, выстрел в особняке — это смерть Луки. Люди Кассатто уже были на месте и подготовлены. Дело не в том, чтобы забрать Бриа. Я просто дал Кассатто лучший повод для достижения своей цели.

— Он использовал Бриа. — Эти слова вырвались из недр моей души.

Я уже видел, как он использовал свою дочь, так что должен был знать. Это моя вина. В тот момент, когда она заползла в мою постель, я должен был знать, почему она там.

В тот момент, когда я погрузился в нее, я был мертв.

Независимо от того, что она была пешкой, прощения не будет; я не могу предложить Бриа пощаду за ее предательство.

Сейчас, вспоминая прошлое, это очевидно. Кассатто поручил мне следить за Бриа. Он хотел, чтобы я был рядом с ней. Ублюдок. Он передвинул свою пешку прямо на место, и она оказалась прямо перед моим чертовым лицом, а все, что я мог видеть, — это она.

Мое небо.

Ослепленный своей единственной.

— Ты должен отдать ее Сальваторе, Ник, — говорит Люциан, прерывая мои самоуничижительные мысли. — А потом тебе следует уехать из города. Дай ей остыть. Эленор хорошо умеет контролировать ущерб. А после свадьбы все забудется.

Он дает этот совет, потому что ни он, ни моя мать не знают, что я доставлю к порогу Сальваторе испорченную девушку. В противном случае его совет был бы совсем другим.

— Присматривай за моей матерью, Люциан, — прошу я его. — При первых же признаках того, что Кассатто намерен причинить ей вред…

— Я не позволю этому случиться. Даю тебе слово. Но ты ведь слышал, что я сказал? — Я смотрю на себя в зеркало.

— Да, слышал.

— Хорошо. Мы с Вайолет поговорим с Сальваторе. Мы попытаемся договориться. Скорее всего, тебе придется исчезнуть с восточного побережья на некоторое время, но мы постараемся обеспечить тебе защиту. Но, Ник, — его тон стал жестким, — ты должен вернуть Брианну.

Закончив разговор, я очищаю и обрабатываю порез. Проверяю, нет ли внутренних повреждений, затем зашиваю двухдюймовую рваную рану. Я начинаю курс антибиотиков — на случай, если задет кишечник. Мне хочется верить, что она специально пропустила жизненно важные органы, но это лишь еще большее заблуждение с моей стороны.

У дочери Кассатто просто плохой прицел.

Я наматываю свежий бинт, не снимая рубашки. К тому времени как я возвращаюсь в комнату, Бриа уже начинает просыпаться. Я зажигаю еще одну кремовую свечу, окутывая комнату мягким светом, и кладу ее кольцо на мраморный столик со звоном. Она поднимает на меня глаза.

— Умно, — говорю я, скрещивая руки на голой груди. — Где ты его взяла?

Я не могу отделаться от мысли, что кольцо, сделанное на заказ, со скрытым оружием — это то, что моя мама могла бы носить. И использовала бы.

Она медленно моргает, все еще дезориентированная своим успокоительным.

— Мне нужно в туалет.

Я киваю, проводя языком по зубам.

— Маленьким убийцам предоставляется право пользоваться туалетом после того, как они ответят на мои вопросы.

Она дергает запястья за пластиковые крепления, проверяя их на прочность.

— Ты планируешь убить меня. — Это не совсем вопрос.

— После того, как я выпытаю у тебя информацию. — Мое подтверждение сидит на языке, как кислота.

Она ничего на это не отвечает. Ни мольбы. Ни слез, ни рыданий. Никаких взяток. Я могу хотя бы уважать то, что она не усложняет ситуацию.

Ее взгляд переходит на чистую белую повязку.

— Тебе нужен врач. — Из моего рта вырывается шутливый звук.

— Я думаю, ты предпочтешь увидеть, как я упаду в обморок от сепсиса. — Я подхожу ближе и придвигаю табуретку напротив нее. — У меня больше медицинских знаний, чем у доктора, которого Кассатто держит в штате для клана.

Какая-то мысль проносится на ее лице, и я наклоняю голову, внимательно наблюдая за ее микровыражениями. Когда она начинает полностью осознавать происходящее, то осматривает свой порванную ночнушку. Бретелька свободно болтается, обнажая половину груди. Шов разорван до самых ребер и едва прикрывает верхнюю часть ног.

Ее взгляд задерживается на засохшей крови между бедер, и у меня в груди вспыхивает огонь.

Тишина накаляется от того, что не было сказано.

— Твой отец убил Луку, — говорю я, сдерживая ярость, которую вызывает это заявление.

Она тяжело сглатывает.

— Мне жаль. — Моя усмешка темна и отражается от стен комнаты.

— Так какой был план? Соблазнить меня? Подсадить на наркотики? Убить меня и мою команду? Это все? — Подняв лицо, она стряхнула с глаз волны спутанных волос.

— Никакого плана не было, Ник.

— Не используй мое имя. Мы больше не Ник и Бриа друг для друга. — Я наклоняюсь вперед и тут же жалею об этом, когда спазм боли охватывает мой живот. Я застонал и сел обратно. — Никакого плана. Верно. Значит, твой отец совершенно случайно заставил клан ворваться в мою комнату сегодня ночью.

— Я не знаю, почему, и что произошло…

— Не лги мне. — Гнев сжал ее рот.

— Мой отец не имеет никакого отношения к тому, почему я оказалась в твоей постели сегодня. Убить тебя — не его идея, она моя. — Ярость в ее тоне совпадает с моей, и на какой-то поразительный момент я почти верю ей.

Однако, несмотря на то что я понял, что у девушки, которую, как мне казалось, я знал, есть гораздо более темная сторона, я не верю, что она решила бы убить человека без причины.

Я не давал ей повода.

Я держался на расстоянии, контролировал свои девиантные порывы. Защищал ее от любой угрозы. Глубина ее предательства подтачивает мою хрупкую решимость, и следующее слово приходится произносить сквозь стиснутые зубы.

— Почему? — требую я.

Ее горячий взгляд задерживается на мне еще на мгновение, прежде чем она отворачивает голову.

— Ты убил Вито, — говорит она, ее голос становится мягче. — Ты думал, что я или мой отец не воспримем убийство моего личного охранника как угрозу?

Я прикрываю рот рукой и смотрю на нее, позволяя деталям прокручиваться в голове. Кассатто плевать на охранника. Я убивал других мужчин из его клана за гораздо меньшие проступки, чем ушиб его дочери.

Может, ему и наплевать на свою дочь, но она его кровь. Обида на нее — это обида на него. Он бы перебил Вито спинной мозг, если бы я этого не сделал.

Однако для Бриа… Для сердечных дел это логично. Она плачет отцу о своем мертвом телохранителе, и он решает, что с него хватит моих безумных вспышек, в которых слишком много от моего отца — человека, которого он не перестает напоминать мне, что все еще держит на него зуб.

Кроме того, это сияние, которое я вижу в ее янтарных глазах, сжигает кислород в моих легких, создавая давление, которое я не могу терпеть.

— Ты любила Вито. — Мое обвинение падает между нами, как бомба.

Она смотрит на меня сквозь густые ресницы, и тишина затягивается.

— Он был моей семьей, — наконец говорит она.

Ярость сжимает мою грудину и вытесняет остатки воздуха из легких. Она не отрицает этого, и даже боль, которую я вижу в ее глазах, не может усмирить монстра. Я сожалею лишь о том, что не могу убить Вито дважды.

Я заставляю свое тело двигаться ближе к ней, приветствуя боль. Я приближаюсь на расстояние дюйма от ее лица, где чувствую приторную сладость ее поцелуя. Воспоминания о нем теперь — горькая ложь, которая разрывает шов на моей груди. Не хватит ниток, чтобы зашить эту рану.

— Ты такая же, как твой отец, — говорю я, с отвращением скривив верхнюю губу. — Ты заслуживаешь той же проклятой участи, что и он.

Она обнажила свои маленькие зубки, ее тело дрожит.

— Тогда вперед. Давай покончим с этим, — бросает она вызов, и издевательский смех вырывается из ее распухших губ. — Черт, ты должен был позволить своим людям убить меня два года назад. Но тогда я была всего лишь маленькой девочкой, верно? Теперь мне восемнадцать. Я уже даже не девственница. Нет причин держать меня в живых еще хоть секунду.

Наши взгляды сталкиваются, как огонь со льдом, от ее заявления. Комната вибрирует от накаленного электрического тока, напряжение трещит в ожидании удара.

Я откидываюсь на спинку стула и облизываю губы, ощущая восхитительный вкус ее праведной ярости. Чудовище, пульсирующее под моей кожей, вцепилось острыми когтями в мой рассудок, стремясь сломить ее непокорную волю.

— Есть одна история, которую рассказывал мне отец, — говорю я, и низкий, глубокий тон привлекает ее внимание. — Она никогда не была моей любимой, и сейчас это немного иронично. — Моя улыбка кажется пустоватой.

Она ерзает на сиденье и сгибает пальцы, чтобы положить ладонь на подлокотник кресла. Я стараюсь не думать о ее дискомфорте, о боли, которую она, должно быть, испытывает, и вместо этого встаю и перемещаюсь по комнате.

— Падение дома Ашеров — это трагическая история о брате и сестре. Они жили в семейном особняке, который принадлежал их роду уже много лет. Только вот остались они вдвоем. Их могущественный, великий род практически вымер.

Она стала неподвижной. Ее глаза следят за моими перемещениями по тускло освещенной комнате. Словно добыча, застывшая в смертельной неподвижности, стараясь не делать никаких движений, чтобы не привлечь внимания хищника.

— Дом был больным, — продолжаю я, — разлагающимся, умирающим, как и их семейное дерево. Видишь ли… — я расстегиваю пряжку кожаного ремня и освобождаю его от петель, — брат очень любил свою сестру… и да, были некоторые намеки на инцест… но дело в том, что его больная, умирающая сестра была для него всем миром. И когда она, наконец, испустила дух, он не мог смотреть на нее в безжизненном состоянии.

Подойдя к креслу, я наматываю ремень на кулак. Наклонившись к ней сзади, я опускаю кожаный конец ремня ей на плечо. Она вздрагивает, ее дыхание учащается, когда я опускаю ремень на ключицу, мимо шрама, затем ниже, проскальзывая по гладкой долине между ее грудей.

— Он похоронил ее в их семейном доме, — говорю я, наблюдая, как скользит черная кожа. Ее бедра напрягаются, и я сжимаю челюсти. — Потом, когда дни шли, а брат мучительно переживал ее потерю, он начал слышать эти звуки. Громкие удары. Призрачные стоны.

Положив вторую руку ей на плечо, я сначала смотрю на ожоги от кислоты, которые она лечила, — боль вспыхивает с новой силой, а затем переключаю внимание на Бриа, сидящую прямо подо мной. Темный импульс захватывает меня прежде, чем я успеваю усомниться в собственном разуме.

Я скольжу рукой по ее мягкой груди и берусь за кожаный ремень, поднимаю его вверх и застегиваю вокруг ее горла.

Ее тело бьется о кресло. Паника пронзает ее напряженные мышцы, пальцы разжимаются в борьбе. Ее безмолвная борьба выливается в приглушенные всхлипы и задыхающиеся глотки воздуха.

— Это мучило его, — говорю я сквозь стиснутые зубы, удавливая её ремнем. — Он слишком поздно понял, что заживо похоронил свою любимую сестру. Но вместо того, чтобы смириться с ужасным поступком, он оставил ее в гробу, молясь, чтобы звуки прекратились.

Наблюдая за тем, как слезы застилают уголки ее глаз, я отбиваюсь от бьющегося в груди зверя. Я поднимаю палец, затем другой, заставляя себя полностью отпустить конец ремня.

Ремень падает, и голова Бриа откидывается назад. Она вдыхает беспрепятственно. Грудь вздымается, она кашляет, и ее смешанные стоны агонии и облегчения впиваются в мои кости с приятным зудом.

Я прикладываю ладони к ее щекам и вглядываюсь в покрасневшее лицо.

— Я мог бы убить тебя быстро, — говорю я ей, проводя большим пальцем по влажной от грязи коже, чтобы открыть нежную россыпь веснушек, — Быстрая, безболезненная смерть. — Но правда в том, что никто из нас не заслуживает такого подарка.

Я приближаю свой рот к ее рту, вдыхая отчаянные вздохи, которые она испускает, и вдыхая аромат ее ужаса. Я испытываю острое страдание от ее боли.

Я ничуть не меньше заслуживаю медленной, мучительной смерти. А может, и больше. Моя развратная одержимость этим ангелом — вот почему мы здесь, на этом уровне чистилища. Если бы я просто смог отпустить ее, нас бы здесь сейчас не было.

Любое наказание для нее — это наказание для меня самого.

Набравшись самообладания, чтобы отпустить ее, я отхожу от кресла и направляюсь на кухню. Возвращаюсь с бутылкой воды в руках и ножом. Я кладу нож на тумбу и сажусь на табурет. Я откупориваю бутылку, затем подношу ободок к ее рту.

Вода стекает по ее подбородку, пока в ней не пробуждается жажда, и она жадно глотает. Она стонет в бутылку между отчаянными глотками, и мой член подпрыгивает от этого эротического звука, мгновенно становясь твердым.

Я отнимаю бутылку от ее рта и отвожу взгляд от ее влажных, блестящих губ. Желание опустить молнию, засунуть член в ее горячий рот и всаживать его ей в горло до тех пор, пока она не захлебнется рвотными массами и не начнет проливать слезы, — это демон, шепчущий мне на ухо.

Ее ресницы все еще мокрые от слез, когда она мучительно сглатывает, ее горло раздражено, красные ссадины от ремня полосуют шею. На ней нет косметики, которая могла бы размазаться. Она прекрасна и без нее — она прекрасна в своем разрушенном состоянии.

Сжав челюсти, я отбрасываю мечущиеся мысли в сторону, хватаясь за бутылку.

Внезапно она спрашивает.

— Чем закончилась история? — В моем животе разгорается пламя от ее наглости, от ее абсолютной смелости не сломаться. Мне приходится прикрыть рот рукой, чтобы не улыбнуться.

— Она забрала своего брата с собой в смерть.

Ее подбородок вздергивается еще выше, ноздри раздуваются, а глаза цвета виски пылают новым упрямством.

— И какова же мораль твоей истории, Ник? — Я встаю и иду к столу, где беру нож. Я смотрю на зазубренный край, приближаясь к ней, и провожу большим пальцем по острому кончику.

— Мораль такова, — говорю я, останавливаясь прямо перед ней, — он был наказан за то, что слишком сильно любил свою сестру.

Я избегаю ее взгляда, проводя тонким лезвием по внешней стороне запястья и отрезая кабельную стяжку. После того как я проделал то же самое со вторым, она складывает руки на коленях и потирает красные рубцы на запястьях.

— Иногда, — говорит она слабым хриплым голосом, — наша любовь причиняет боль.

Ее слова ранят меня, правда этого простого утверждения вырезает сухожилия из моих костей мучительно медленными движениями.

Я сую нож в задний карман и опускаюсь над ней, вцепившись в ручки кресла. Я наклоняю голову, пробегая глазами по ее грязному лицу и спутанным волосам. Ее янтарные глаза ожидающе смотрят на меня.

— О, ты думаешь, что понимаешь. — Моя улыбка черствая.

Слишком сильная любовь к кому-то может стать своеобразным наказанием. Я кладу ладонь на мягкий стык между ее шеей и плечом. Я поглаживаю ее горло большим пальцем, перемещая руку к затылку, а затем погружаю пальцы в ее волосы.

Я крепко сжимаю и откидываю ее голову назад, а затем рывком поднимаю Бриа со стула.

Паника оживает в ее ослабевшем теле. Она вцепляется в мою руку.

— Куда ты меня ведешь?

Я подхожу к дубовой двери и пинком открываю ее.

— Научить тебя морали этой гребаной истории.

Дверь распахивается под ударом Ника. Он крепко сжимает мои густые волосы и втаскивает меня в темную ванную.

Мое сердце бьется в груди болезненными, бешеными ударами. Он не отпускает меня, пока тянется к застекленному душу и поворачивает переключатель. Бронзовая лейка зашипела, и вода хлынула вниз, заливая сухой мрамор.

Ужас охватывает меня изнутри. Дыхание сбивается, горло горит, я закрываю глаза и умоляю, чтобы он убил меня не таким способом. Пусть лучше меня застрелят, изобьют, задушат… чем утопят.

Его хватка ослабевает, и я отстраняюсь, чтобы прикрыться руками и скрыть дрожь.

— Раздевайся, — приказывает он. Затем выходит из ванной, оставляя меня в оцепенении.

Я запускаю пальцы в волосы.

— Черт. — Кожа головы горит, мышцы кричат, и если я сейчас же не сяду, то потеряю сознание.

Я нахожу под туалетным столиком мягкий табурет и вытаскиваю его. Я сажусь и кладу голову между коленями, заставляя свои сжатые легкие сделать три глубоких вдоха, которые выпускаю с дрожью.

Успокаивающий звук душа окутывает меня, и я сосредотачиваюсь на нем, позволяя пару прогнать холод в моих костях.

Единственное, что я знаю наверняка, — это то, что нельзя зарезать Доминика Эрасто и просто уйти. Я облажалась. Я облажалась так ужасно… Он не просто хочет меня убить, он хочет убивать меня мучительно медленно.

И единственная причина, по которой он не покончил с моей жизнью, заключается в том, что, по его мнению, я выполняла приказ отца, и он может выудить из меня какую-то важную информацию… нет, выпытать. А потом мучительно убить меня.

Тоненький голосок пытается пробиться сквозь шум душа и мои мечущиеся мысли, и он говорит, что нужно бороться.

Что я могу потерять?

Прежде чем я слишком глубоко погружаюсь в эти ужасающие мысли, возвращается Ник, неся из другой комнаты зажженную свечу. Пламя мерцает, когда он ставит ее на стойку.

— Разденься, Бриа, — говорит он. — Или я сделаю это за тебя.

Я натягиваю маску бравады и поднимаюсь на ноги.

— Почему ты не пользуешься светом?

Нетерпение накатывает на его крепкое телосложение, как смерч, унося с собой все остатки самообладания. Он бросается ко мне и хватается за оборванный подол моей ночнушки. С ворчанием он разрывает сорочку по шву на остальной части моего тела.

Я отшатываюсь, когда шелковистая ткань распахивается и свисает на одно плечо.

Лицо пылает, но я не хочу прикрываться. Вместо этого я подавляю беспокойство, поднимающееся в животе, и стою прямо. Его взгляд темнеет, окидывая мое обнаженное тело. Я ощущаю его жаркое давление, как голодный хищник, ищущий слабое место, чтобы нанести удар своей жертве.

Осторожно он просовывает мизинец под тонкую бретельку, а затем стягивает испорченный материал с моей руки. Черная ночнушка падает на пол у моих ног. Под его пристальным взглядом моя грудь становится тяжелой и тугой.

Зажав нижнюю губу между зубами, Ник откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди, покрытой татуировками.

— Выключатели неисправны, — говорит он, и его тон становится более деликатным, когда я стою перед ним совершенно обнаженная и уязвимая. — Мне нужно перезагрузить систему, но… — он опускает взгляд на свою перевязанную грудь, — там много ступенек.

— Я могу пойти…

— Ты можешь отнести свою задницу в душ, — прерывает он меня.

В его голосе звучит предупреждение. Я не жду, пока он применит физическую силу. Я подхожу к стеклу и подставляю руку под струю воды, чтобы проверить температуру, а затем шагаю в душ.

Боль охватывает мою плоть. Каждая царапина и ссадина горит под теплыми струями воды. Я с шипением выдыхаю, поворачиваясь спиной к стене душа и проводя руками по мокрым волосам.

Закрыв глаза, я позволяю ноющему телу привыкнуть к воде, стараясь не думать о том, что кровь на моих бедрах смывается в канализацию и забирает с собой часть меня.

Я вздрагиваю от шокирующего ощущения рук на моих бедрах. Распахнув глаза, я вижу возвышающегося надо мной Ника — все два метра его массивного, тренированного, смертоносного тела.

— Какого черта? — Инстинктивно я прижимаю руки к его груди и толкаю, но это все равно что упираться в стальную стену.

Его челюсть сжимается, когда он опускает взгляд на мои руки. Я мгновенно убираю их. Но он не убирает свои. Я смотрю на чернильные узоры на его шее, чтобы не было соблазна смотреть куда-то еще, и позволяю своим запястьям свободно болтаться с тыльной стороны его рук, которые, я знаю, должны болеть от кислотных ожогов так же сильно, как и раны на моей плоти. Это приносит мне самодовольное удовлетворение.

— Твоя повязка намокнет, — говорю я хриплым голосом.

Он издает забавный звук из глубины горла.

— Я поменяю ее снова. Не шевелись. — Затем он убирает руки с моей талии и кладет их по обе стороны от моего лица, нежно проводит большими пальцами по лбу, затем по вискам и щекам.

Шокированный вздох задерживается в верхней части моих легких и держится там так долго, что боль нарастает, пока я не вынуждена выдохнуть и тут же втянуть тяжелый воздух через нос.

— Расслабься.

— Что ты делаешь? — Он переходит к моей шее, проводит большим пальцем по впадине подбородка и наклоняет мою голову назад.

— Оцениваю твои травмы. — Когда он закончил с моей шеей, его руки скользят вниз, к плечам, рукам и запястьям, он осматривает следы от связывания и синяки от кабельных стяжек.

Нервная энергия собирается в моей груди, сердце трепещет.

— Тебя волнуют мои раны… прежде чем ты убьешь меня? — Я жалею об этих словах, как только они покидают мой рот, особенно когда его угольные глаза впиваются в меня расчетливым взглядом.

— Не очень-то весело мучить того, кто теряет сознание от боли, — говорит он.

Я сглатываю.

— Значит, для тебя это развлечение. — Его суровый взгляд скользит по моему телу со злым умыслом.

— Раньше мне было не так весело.

В том, как меняются его черты, как меняется выражение его лица, превращаясь из легкого изгиба губ в жесткую маску, есть какая-то внутренняя борьба. Должно быть, желание заботиться обо мне борется с его желанием причинить мне боль.

После двух лет заботы обо мне, как о защитнике, должно остаться какое-то чувство, которым я могу воспользоваться.

И уже скоро, потому что его руки на моем теле приводят мою нервную систему в состояние хаоса.

Он проводит тыльной стороной пальцев по внутренней стороне моей руки, его большой палец касается верхней части моей груди, и мой пульс кричит в моих венах. Дыхание сбивается, голова становится легкой, и я благодарна за неисправный выключатель, за мягкое сияние свечи, которое скрывает мое разгоряченное выражение лица от посторонних глаз.

Когда он опускается на корточки, прижимаясь лицом к моему животу, мои нервы грозят улететь в космос. Когда его мозолистые ладони блуждают по бокам моей груди, отчаянная жажда воздуха сжигает меня до тех пор, пока я не втягиваю в себя воздух, а затем его пальцы проходят по моим соскам, посылая слабое заклинание к задней части моих коленей.

Огонь пронзает мои внутренности, кровь бурлит в артериях, когда его взгляд перемещается ниже — так мучительно медленно — по моей грудной клетке.

— У тебя ушиблены ребра, — говорит он, его тон безэмоционален. — Возможно, микротрещины, но без переломов.

Он проводит шершавыми подушечками пальцев по каждому синяку и царапине, а затем надавливает на мой таз. Поток тепла проникает прямо в мое нутро, и меня охватывает ужас, когда я чувствую, как раскаленная лужа влаги покрывает мои складки теплее, чем вода снаружи.

Пока он массирует нежную возвышенность моего лобка, горячая, пустая боль пульсирует в моем ядре так сильно, что я чувствую укол глубоко внутри, но острая боль почти приятна.

Затем его большой палец надавливает прямо на мягкий бугорок, и я едва не падаю.

Я вздрагиваю, и он спрашивает:

— Больно? — Я качаю головой.

— Нет… не очень. Ник, что…?

— Я проверяю внутренние повреждения. — Его взгляд устремляется вверх, и я оказываюсь в ловушке расплавленного пламени под этими темными ресницами. — Поставь ногу на скамейку.

Мои глаза закрываются от его приказа, и я испытываю искушение сразиться с ним прямо сейчас — но я в невыгодном положении, и не в одном. Я сглатываю жгучую боль в горле и, дрожа всем телом, поднимаю ногу, пока пятка не упирается в выступ скамьи для душа.

— Раздвинь колени, Бриа. Раздвинь бедра, — приказывает он, и гортанный рык его голоса действует на меня так сильно, что предвкушение ощущения трения его рук о мои бедра превращается в сплошное мучение.

Только он не начинает с моих ног. Мое тело дергается от внезапного вторжения его среднего пальца, скользящего по моим влажным складкам и проникающего в мой канал. В порыве я выгибаюсь навстречу ему, и из меня вырывается крошечное хныканье. Я прикусываю нижнюю губу, чтобы заглушить дальнейшие звуки.

— Расслабься, — снова уговаривает он, и я не могу расслабиться, пока его палец ритмично проводит по моей набухшей плоти.

Еще более мучительно осознавать, что он чувствует, какая я мокрая, что он знает, что я возбуждена, что он воздействует на меня таким образом, а я не могу контролировать свои телесные реакции на него.

Это все равно что дать ему власть надо мной. Но все мысли улетучиваются, когда он вводит еще один палец внутрь, и мои внутренние стенки сжимаются вокруг него, пульсируя от желания и заставляя мои бедра дрожать.

Я ударяю рукой о стену душевой кабины, чтобы успокоиться и не дать своему телу раскачиваться в его руках.

Он вводит пальцы глубже, потираясь о набухшую плоть, а его большой палец скребет по клитору, посылая ударную волну возбуждения по моей кровеносной системе.

Я сдерживаю желание застонать, и вдруг его пальцы исчезают.

Я осторожно открываю глаза и смотрю вниз, чтобы увидеть, как он убирает пальцы и как они блестят от влаги.

Его взгляд по-прежнему прикован ко мне; он никогда не покидал моего лица.

— Ты не кончала раньше, — говорит он. Это не вопросительный тон, но утверждение, требующее честного ответа, когда он говорит: — Ответь мне.

— Нет, — честно отвечаю я.

— Но ты была близка, — говорит он. — Не лги мне.

— Да. — Ответ вырывается из моей груди, мое тело болит от потребности, а воспоминания о нем внутри меня все еще доминируют.

Даже когда он насильно лишал меня девственности, боль разрывала меня на две части, это была самая интимная близость, которую я когда-либо чувствовала к кому-либо, к нему. Он заполнил меня до отказа, он прорвался сквозь все преграды, чтобы уничтожить мое тело и разум в равной степени, и я не контролировала реакцию своего тела.

Я хотела, чтобы он уничтожил меня так, как может только он.

И когда давление и боль уступили место удовольствию, я была так близка к тому, чтобы упасть за грань.

Ник задерживает мое внимание, просовывая пальцы, которые только что были внутри меня, в рот и пробуя меня на вкус, его глаза темнеют от безошибочного желания.

От плотского зрелища у меня закладывает уши, и я сжимаюсь.

Он медленно вынимает пальцы изо рта.

— Ты не единственная, кто заслуживает наказания, — говорит он, и мой взгляд опускается ниже, туда, где между его бедер торчит эрегированный и твердый член. Вид серебряного кольца заставляет мои ноги дрожать от воспоминаний, как твердо и неподатливо оно ощущалось внутри меня.

Я набираюсь сил, чтобы заговорить.

— Я не понимаю.

— Потому что я дурак, — говорит он, положив руку мне на бедро. — Я слабак, который не смог похоронить свою сестру, так что вот мораль этой истории, Бриа. Я позволю твоим мучительным стонам стать моим наказанием. Как в сказке, я позволю им преследовать меня, уничтожать меня, пока у меня не останется ни капли гребаного здравомыслия. — Его хватка на моем бедре становится крепче, пальцы в синяках. — Тогда я не смогу отвечать за причиненный ущерб.

Другой рукой он цепляется за мое бедро и тянет меня вперед, а его рот обхватывает меня. Горячий рот Ника касается меня так интимно, что я едва не кончаю. Его язык проводит по складкам моей киски, прежде чем засосать клитор. Меня охватывает пламя.

— О боже…

— Громче, — рычит он, и от его гортанного приказа по моей спине пробегает яростная дрожь.

Моя рука тянется к его мокрым волосам, пальцы погружаются в мягкие локоны, чтобы ухватиться и обрести равновесие. Вода обрушивается на нас обоих, а я стою среди проливного дождя, и эмоции захлестывают мою грудь. Я не могу сдержать хныканья, которое вырывается наружу, когда его опытный рот доводит меня до отчаянного состояния.

Он не сдерживается; Ник терзает меня языком, заставляя издавать несдерживаемые стоны, пока я не обмякну и не задвигаю бедрами навстречу его рту в бесстыдных толчках. Убедившись, что я податлива и послушна, он отпускает меня и поднимается на ноги.

Неистовый огонь в его глазах вызывает у меня прилив адреналина. Его руки оказываются на мне так же быстро: он обхватывает мою шею сзади и крутит меня, прижимая грудью к стене душевой. Прохладный мрамор контрастирует с огнем, пылающим под моей кожей, и я с трудом втягиваю воздух.

Прижавшись ртом к изгибу моего уха, он говорит:

— Я хочу услышать, как ты кричишь, ангел.

Головка его члена проскальзывает между складками моей киски и упирается в мой набухший вход, прежде чем он проталкивается внутрь, проникая до самого основания.

Давление сковывает мои мышцы. Я сжимаюсь вокруг него, когда грубое проникновение заставляет меня тихо вскрикнуть. Боль резкая и всепоглощающая, но такая приятная, что я отталкиваюсь от него.

Его низкий рык задерживает дыхание в моих легких, когда он задерживает его, заполняя меня, не двигаясь.

— Умоляй меня трахнуть тебя, — требует он, его голос звучит между стиснутых зубов.

Прижав руки к мраморной стене, я вдыхаю пар, рефлекторно двигая бедрами. Его хватка на моих волосах усиливается, его твердая грудь прижимается к моей спине, и это все, что нужно, чтобы мое тело подчинилось под нахлынувшим желанием.

Я закрываю глаза, когда слова проскальзывают сквозь дрожащие губы:

— Трахни меня, Ник. Пожалуйста, трахни меня…

Он вонзается в меня, глубоко, сильно, и слова обрываются, когда моя мольба переходит в стон.

Этот звук подстегивает его, побуждая к более сильным толчкам, его таз шлепается о мою задницу с непристойным, влажным чавкающим звуком, вызывающим во мне плотский отклик. Я впиваюсь когтями в мрамор, больше не заботясь о животных звуках, вырывающихся из моего рта.

Ник издает томный стон, проникая все глубже.

— Твоей грязной пизде это нравится, — говорит он. — Даже когда ты воткнула в меня нож, твоя идеальная киска умоляла меня трахнуть ее. Скажи это.

Сочетание его унизительных слов и похвалы вызывает во мне эмоциональную смесь унижения и удовлетворения, и все, чего я хочу, — это сделать его таким же нуждающимся во мне. Я хочу видеть его глаза, чтобы знать, что его это задевает, что не только я потеряна для этого всепоглощающего чувства.

При следующем резком толчке он просовывает руку между моим телом и стеной. Его пальцы ищут чувствительный узелок, так жаждущий его прикосновений. Я выгибаю спину, когда он проводит по ней пальцами, и трение попадает в нужную точку так идеально, что мои внутренние стенки пульсируют.

Его горячее дыхание на моей шее вызывает бурю раздражителей, и я жажду его прикосновений везде и сразу, отчаянно желая, чтобы нарастающее давление спало.

Когда я достигаю пика, мои стоны отражаются от мрамора, перекрывая шум воды, он вырывается, оставляя меня пустой и пульсирующей. Его пальцы задерживаются на клиторе, и я бесстыдно бьюсь об него, но он зажимает своей большой рукой мою киску, чтобы остановить мои движения.

— Сильно болит? — спрашивает он.

Глубокий спазм пронзает меня в ответ. Я прикусываю уголок губы, чтобы подавить отчаянный звук.

— Как сильно тебе больно? — отвечаю я.

Его глубокий стон проносится по моей ноющей коже, прежде чем он освобождает мои волосы от своей хватки и вцепляется мне в шею сзади. Он вжимается в меня, плавно скользя внутрь. Он входит в меня так идеально, что это просто пытка: ничто не должно быть таким приятным.

Его ритм неуклонно возрастает по мере того, как он делает толчки, нарастает, переходя в яростный темп, от которого моя грудь скользит по мрамору. Ник трахает меня так, будто ненавидит меня, будто каждый его толчок должен сломать меня.

И ему это почти удается.

Мои внутренние стенки сжимают его, побуждая продолжать, мое тело так близко к наслаждению, но я сдерживаю стоны, не давая ему ни малейшего повода остановиться.

Его рука перемещается к моей челюсти, и он откидывает мою голову назад, заставляя меня посмотреть ему в лицо. Он вонзается в меня, и я издаю дрожащий стон, переходящий в резкий крик.

— Вот так, — говорит он, и его голос скрежещет по моей плоти, когда он вырывается и снова погружается в меня. — Позволь мне услышать твои крики, пока ты принимаешь мой член, как хорошая девочка.

По команде мое тело отзывается, наслаждение распаляет нервы, и я вскрикиваю. Ник крепко сжимает мою челюсть рукой и прижимает свой рот к моему, а затем плюет мне в рот.

Это мерзкое действие так грязно и унизительно, но ощущение его языка, облизывающего мои губы, вытесняет все рациональные мысли из моего сознания, и я падаю прямо за грань.

В его глазах есть что-то дикое, потерянное и отсутствующее, полное безумие. Ник во мне, так близко, касаясь всего, так глубоко он в моей коже… даже эту безжалостную любовь, доставляющую ему боль, я принимаю.

Его рука обхватывает мое горло, не давая воздуху выйти из легких и заставляя давление в моем центре достигать пика, а другой рукой он хватает меня за бедро, выгибает мое тело и склоняет меня в идеальную позицию, чтобы принять его разъяренные толчки.

Я чувствую себя вульгарной и развратной, но я никогда не была такой живой. Похоть пылает в венах, а ноги дрожат, когда я раздвигаю бедра шире, желая, чтобы он вошел глубже. Голова становится легкой, а спину покалывает от предстоящей разрядки…

И вдруг он снова выходит. У меня вырывается крик разочарования, а грудь сотрясает рыдание. Он поднимает руку и сильно сжимает мой сосок, извлекая из меня еще один сладострастный звук, и ему нравится каждый развратный момент моих мучений.

Он делает это снова и снова, с каждым разом все больнее, а мое тело содрогается и пульсирует от неудовлетворенной потребности.

Единственное удовлетворение, которое он дарит мне, — это когда я слышу его стоны боли, зная, что сеанс пыток причиняет ему не меньшие мучения из-за раны.

При этой мысли дымка похоти, окутывающая меня, начинает рассеиваться, и в кровь впрыскивается адреналин. С приступом ясности я понимаю, что это, возможно, мой единственный шанс.

Один момент колебаний, когда он погружается в меня, опустошая мое тело, мой разум, разрушая то немногое, что у меня осталось, а затем я прислушиваюсь к маленькому голосу разума, пытающемуся быть услышанным над ядовитым удовольствием, разрывающим меня.

Когда он закончит, то убьет меня.

Поэтому, когда он вырывается, чтобы лишить меня оргазма, я тянусь за спину и нащупываю его перевязанный живот. Я вдавливаю большой палец в рану, разрываю полоску промокшего хлопка и добираюсь до швов.

Его рык прорывается через мое плечо, когда он отпускает свою хватку на моей шее. Откинувшись назад, я, спотыкаясь, падаю на колени, сильно ударяясь о пол в душе, а затем выползаю из кабинки.

Насквозь промокшая, я успеваю добежать до разбитой двери, прежде чем его рука цепляется за мою лодыжку и тащит меня обратно.

Ярость — это демон, бушующий в моем черепе. В животе болит так, будто меня сшили колючей проволокой, но эта боль меркнет по сравнению с безжалостной потребностью, заставляющей меня ползти за Бриа, хватать ее за лодыжку и тащить под себя.

Ее маленькое влажное тело легко скользит под моим. Коленом я прижимаю ее бедро к ковру, а руки фиксирую и закидываю за голову. Оскалив зубы, я прижимаю ее тело к своему, чувствуя теплую струйку крови, просачивающуюся сквозь повязку.

Я чертовски хотел, чтобы ее крики послужили прелюдией к ее наказанию, но с каждым незащищенным толчком в нее моя решимость слабела, и я терял себя. Моя ненависть была направлена исключительно на то, чтобы трахнуть ее так сильно, чтобы она даже не вспомнила имя своего телохранителя.

Я настолько болен, настолько извращен этой девчонкой, что, хотя я уже мертвец, когда выхожу из "Катакомб", она все еще занимает все мои мысли. Мои тело и душа привязаны к ней так, что я никогда не смогу их разорвать.

Ее влажные волосы спутались на шее, она извивается подо мной, хрипя от бесполезной борьбы. Наконец ее глаза фокусируются на моих, улавливая мерцание свечного света в янтарных глубинах.

— Убей меня уже, — говорит она, вздымая грудь. — У меня больше нет ничего, что ты мог бы взять.

Я облизываю губы, наслаждаясь сладким вкусом ее губ, который все еще прилипает к моему языку.

— О, это неправда.

Болезненно повернувшись, я переворачиваю ее на живот. Затем я кладу руку под ее живот и подпираю ее задницу. Держа предплечье над ее лопатками, я провожу рукой по сексуальным впадинкам на ее спине и тяготею к ее попке.

— Вот эта маленькая тугая дырочка, — я просунул большой палец между ее влажными бедрами, — еще очень девственна. Когда я закончу с этой дырочкой… — я шлепаю по губам ее киски, а затем прижимаю подушечку большого пальца к морщинистому входу в ее попку, — я собираюсь взять вот эту.

Она сдерживает стон удовольствия, и он, черт возьми, пронзает мои яйца. Я так же отчаянно хочу наполнить ее, как и она — кончить. Я издаю рык и впиваюсь зубами в мягкую плоть ее щеки, издавая пронзительный крик.

Когда я провожу ладонью по следам укуса, она подавляет дрожащий вздох, и я отступаю назад, чтобы посмотреть на блестящую влагу, покрывающую ее киску. Черт возьми, она меня ломает.

— Тебе нравится проливать кровь, Бриа, — говорю я, проводя пальцами по ее мокрым складочкам. — Но не так сильно, как мне. Я собираюсь драть эту маленькую тугую попку до беспамятства. Я буду трахать тебя снова и снова, разрывая на части, пока твоя кровь не окрасит мой член.

Я размазываю ее соки по сжатому ободку, зациклившись на том, как охренительно идеально ее задница будет обнимать мой член, и не замечаю, что она освободила запястье, пока не бьет локтем мне в переносицу.

Кость не трескается, но она бьет с такой силой, что у меня слезятся глаза и на мгновение я слепну, давая ей преимущество.

Она переворачивается на бок и бьет своей пяткой мне в грудную клетку. Прямо над чертовой ножевой раной. Я хватаюсь за бок и шлепаюсь на пол, чтобы не упасть на лицо. Бриа вскакивает на ноги и бросается в другую комнату.

— Черт, — выдыхаю я. Она выбила из меня всю дурь. Поднявшись на ноги, я срываю испорченную повязку и быстро осматриваю порванные швы. Большую часть повреждений я получил, когда трахал ее, прижав к стене душевой. И все же я не мог остановиться. Я был полон решимости затрахать нас обоих до смерти, если до этого дойдет.

К тому времени, как я собрался с силами и вошел в комнату, я ожидал, что Бриа уже ушла. Я не потрудился запереть главную дверь. Проступок с моей стороны, учитывая, как хорошо ей удалось обмануть меня сегодня.

Вместо этого, к моему удивлению, она стоит возле кожаного пуфика, ее грудь вздымается, а сиськи подпрыгивают в слабом свете свечей, в руках она держит какой-то стержень.

Я бросаю взгляд на опрокинутую лампу в углу и понимаю, что этот прут — от металлического фонарного столба. Вид ее, стоящей там и готовой сразиться со мной, чертовски манящий, и я смеюсь.

Это придает ее чертам сердитый оскал.

— Не стоит меня недооценивать, — предупреждает она.

— О, я не буду. — Мой член подпрыгивает от такой перспективы. Я беру толстое основание и сжимаю его, поглаживая себя в мучительном предвкушении. — Будет весело.

Ее взгляд опускается туда, где я поглаживаю свой член, все еще покрытый ее возбуждением, и в нем вспыхивает голод. Чудовище внутри становится диким.

Я делаю выпад.

Стремлюсь к ее животу, чтобы лишить ее любого преимущества в оружии и перекинуть через плечо. Прежде чем мои руки обхватывают ее талию, она хватает прут за оба конца и разгибает его, чтобы перехватить меня за горло.

Застигнутый врасплох, я отшатываюсь назад. Я дотрагиваюсь до шеи и смотрю на нее, прищуриваясь и внимательно изучая ее позу. Как она держит прут. В оборонительной позиции.

— Ты тренировалась, — говорю я.

Она отряхивает с лица мокрый локон волос.

— Боевая канна, — говорит она, — помимо всего прочего. У меня было много свободного времени в Италии, пока тебя не было рядом.

Ее рот кривится в греховной улыбке, черт возьми. Я никогда так сильно не хотел быть избитым, я почти позволил ей использовать на мне этот прут.

Прежде чем начать новую атаку, я замечаю синяк на ее запястье. Тот самый, который привел меня в ярость и в результате которого ножом перерезал Вито хребет. Бриа говорила правду. Вито не причинил ей вреда. Я наблюдаю за тем, как она уверенно огибает фонарный столб, и ее движения показывают, как именно появился этот синяк.

Мой взгляд скользит по ее красивому, обнаженному телу. Да, этот факт ничего не меняет. Я абсолютно ни о чем не жалею.

Со злобной улыбкой на лице я делаю шаг в ее пространство и замахиваюсь рукой. Она использует стойку, чтобы отклонить мой захват, и наносит удар по моему предплечью. Она разражается ревом, и я, разъяренный, не сдерживаюсь.

Я набрасываюсь на нее с бешенством, впиваясь когтями в кожу, чтобы заполучить ее в свои объятия. Она кружится и ловко опускается на одно колено, уклоняясь от меня и выхватывая оружие, чтобы поймать мою лодыжку. Вслед за этим она наносит удар по коленной чашечке.

Я рычу и делаю движение, чтобы схватить прут, а она безжалостно целится мне в живот, нанося прямой удар в рану.

Боль охватывает торс. Я делаю шаг назад и хватаюсь за бок.

— Чертов ад, — говорю я, и кровь бурлит в моей голове, а тошнотворная боль пронизывает внутренности.

Прекрасная вспышка гордости на лице Бриа почти заставляет меня пожалеть о том, что я собираюсь сделать дальше.

Почти.

Нельзя стать самым смертоносным преступником в Ндрангете, если бороться честно. Поэтому я использую огонь, охвативший мою грудину, и подаюсь вперед, нанося удар в лицо и вынуждая ее использовать оружие для блокировки. Затем другой рукой я захватываю ее подтянутую талию.

Обхватываю ее торс и притягиваю к своей груди. Она использует оружие, чтобы попытаться нанести мне удар сверху, и я ловлю ее на середине удара.

— Отпусти! — кричит она, дергая оружие.

Я крепче сжимаю ее руку.

— Не выйдет.

Ее стон разочарования окружает нас, когда она впечатывает свою пятку в мою ногу. Затем ее тело замирает. Она выскальзывает из моей хватки и поворачивается ко мне лицом с поднятым прутом и яростью в глазах.

— Ты, блять, заслужил это, Ник.

Когда она бросается вперед, я едва успеваю поймать конец прута, прежде чем он проходит по моему лицу.

Раздраженный шок захлестывает мою кровь, пока я держусь за стойку.

— Я заслужил это? Ты ударила меня ножом и вырвала мое чертово сердце, Бриа. — Она стискивает зубы и с раздраженным стоном выпускает оружие. Она запускает руки в волосы.

— Ты сделал то же самое со мной, когда сказала Луке, что будешь ждать, пока "маленькая сучка" не станет достаточно взрослой, чтобы ее можно было убрать.

Я моргаю. Пол подо мной практически исчез. Правда повисла между нами, тяжелая от тяжести ее признания. Мириады воспоминаний всплывают на поверхность и атакуют все разом: бесчисленные моменты, когда я превращал свою сводную сестру в обузу. Дочь моего врага, а значит, и моя тоже.

Я вспоминаю, как произнес эти слова и какую дыру они пробили в моей грудной клетке.

И она услышала их.

Она верила, что я приду за ней, убью ее… Но дело не только в том, что Бриа боится за свою жизнь; она живет в этой темной реальности каждый день.

Я смотрю в ее желтовато-коричневые глаза, свет свечи играет на ее напряженных чертах и на обиде, которую она прячет под кипящим гневом.

Я причинил ей боль.

Я заслужил еще один кинжал в брюхо.

— Черт. — Я вытираю рот рукой.

Какого черта теперь?

Стоя перед ней, я делаю единственное, что могу сделать в этот момент, чтобы положить конец этому безумию.

Я бросаю дурацкий прут на пол и сокращаю расстояние между нами. Когда она вскидывает руки, чтобы блокировать удар, я хватаю ее за запястья и смотрю на нее сверху вниз, а затем хватаю ее за шею и прижимаюсь к ее рту.

Она сопротивляется, ее зубы скрежещут о мои губы. Я упиваюсь болью, окрашенной медной кровью, и чувствую, как в ту же секунду она замирает под моим неумолимым напором. Она стонет в поцелуе, ее неистовое желание бороться и подчиниться улавливается в том же настоятельном дыхании, что и на моих губах.

Я прижимаюсь к ее лицу, удерживая ее в неподвижности, чтобы выпустить на волю бурю эмоций, раздирающих меня, отчаянно пытаясь утолить жгучую боль, сжигающую меня дотла.

Увлеченный чувственным ощущением ее языка, скользящего по моему, ее легкими стонами, скользящими по моей коже дразнящей дрожью, я едва замечаю холодное давление стали на мое горло, пока ее край не упирается в адамово яблоко.

Она разрывает поцелуй, ее взгляд метнулся вверх и встретился с моим, пока она крепко держала нож у моей шеи.

— Ты потерял бдительность.

На периферии я вижу мраморный столик, на который положил нож. Снова встретившись с ней взглядом, я подавляю улыбку.

— Должно быть, да, — говорю я, позволяя ей направить меня нажатием на лезвие в другой конец комнаты.

— Вот сюда. Не двигайся, — приказывает она, прижимая меня спиной к круглой лестнице. Приказ так восхитительно звучит из ее уст, обнаженный и неприрученный, что я даже не пытаюсь сопротивляться. — Сидеть. — Она держит оружие на мушке, подталкивая меня к основанию лестницы. В другой руке она держит пучок кабельных стяжек, который она также стащила, пока я безумно целовал ее, позволяя себе добровольно стать ее жертвой.

Я позволяю ей прикрепить мои запястья к железным стойкам по обе стороны от меня.

Убедившись, что я обездвижен, она наконец опускает нож. Острие лезвия окрашено в красный цвет.

Я даже не чувствую пореза, пока демонстративно проверяю крепления и дергаю за пластиковые стяжки.

— Ты собираешься оставить меня здесь в таком виде?

Волосы в красивом беспорядке и ниспадают на грудь, она опускается и обхватывает меня за бедра. Крепко ухватившись за основание моего члена, она засовывает кончик ножа в серебряное кольцо, ее сузившийся взгляд держит мой в напряжении.

Я издаю шипение сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как ее мягкая рука сжимает мой член. Я должен бояться, что она вырвет пирсинг, но меня больше беспокоит то, что она оставит меня с этим яростным стояком и худшим недотрахом на несколько часов подряд.

— Еще лучше… — Она убирает лезвие и вместо этого направляет зазубренный край к стволу моего члена.

Это привлекает все мое внимание. Мои мышцы напрягаются, готовые вырвать эти чертовы вертикальные стойки.

— Бриа…

— Интересно, девственна ли твоя дырочка, Ник. Может, нам стоит использовать твой член, чтобы до крови оттрахать твою тугую дырочку?

Боже. Черт.

Не знаю, что больше разжигает мою кровь: мрачные угрозы, исходящие из ее сладкого ротика, или то, как грязно она звучит, когда говорит "член". Мне так чертовски хочется разорвать эти кабели и наполнить ее грязный рот своим членом прямо сейчас.

— Черт, ангел. Последняя порция возбуждения выбила тебя из колеи. — Моя улыбка самодовольная.

— Пошел ты.

— О, Ангиолетта. Пожалуйста, не дразнись.

С отвратительным стоном она отпускает меня и поднимается на ноги. Бросив нож на стол, она поворачивается и проводит рукой по лицу. Она побита, поцарапана, в синяках, волосы всклокочены, а глаза еще более дикие. Она прекрасна.

Она хватает бежевый плед с кожаного дивана и набрасывает его мне на пах. Мой эрегированный член упирается в плед.

Она смотрит на оскорбительный, твердый как камень стояк.

— Когда это… пройдет?

Я облизываю губы, голодным взглядом обводя ее тело в поисках очевидного ответа.

Скрестив руки на груди, она спрашивает.

— Где твоя спальня? — Я поднимаю бровь.

— На верхнем этаже. Вторая по величине комната.

Она качает головой и взлетает по лестнице. Я слышу, как открываются и закрываются двери, и приглушенное ругательство, когда она на что-то натыкается в темном доме. Когда она спускается по лестнице, то застает меня в одной из моих белых футболок.

Если она пытается меня отшить, то это неудачный выбор. Она выглядит еще сексуальнее в моей футболке на голое тело.

— Это твой наряд для побега? — Она игнорирует мое замечание, выглядывая в окно через шторы. Я не уверен, надеется ли она или беспокоится, что кто-то найдет ее.

Остается еще очень актуальный вопрос о том, что произошло сегодня. Теперь я верю, что Кассатто не использовал свою дочь, чтобы добраться до меня, что Бриа действовала, руководствуясь собственным страхом и болью, но он действительно командовал нападением на меня, в результате которого Лука погиб.

Забрав Бриа, я дал Кассатто обоснованную причину требовать моей головы. Но что произошло между кислотной пыткой Джино и тем моментом, когда Бриа проскользнула в мою постель, что дало Кассатто достаточно оснований думать, что он может убрать меня сейчас?

Она подходит к столу и берет мой телефон.

— Какой у тебя код?

— Кому ты собралась звонить?

— Какой у тебя гребаный код? — требует она.

— Чтобы ты могла позвонить своему отцу? — Она встречает мой взгляд.

— Моей кузине. Я не хочу, чтобы она волновалась.

Я внимательно наблюдаю за ней, пытаясь понять, говорит ли она правду.

— Сейчас три часа ночи. Ты обычно проверяешь свою кузину в это время? — Слишком быстро проиграв бой, она кладет трубку.

— Неважно.

— Куда ты собираешься бежать, Бриа? — Мой тон понижается до серьезной октавы, и она откидывает свои влажные, спутанные волосы на одно плечо, поворачиваясь в мою сторону.

— Я не собираюсь бежать, — говорит она, а затем на ее губах проскальзывает издевательский смешок. — Я имею в виду, куда мне бежать? К отцу? К жениху? К жизни, которую я не хочу… которая меня пугает? Нет, у меня был один шанс все это изменить, а теперь он провален.

Выдохнув, она сползает на пол и прижимается спиной к стене. Она выглядит побежденной, хотя, по сути, победила злодея. Она подтягивает ноги и обхватывает руками колени, открывая мне идеальный, провокационный вид между бедер.

В какой-то момент мне придется отодрать свой член, чтобы заставить этого ублюдка обмякнуть, потому что сейчас, когда она двигается, дышит, смотрит на меня… мой член подпрыгивает, заставляя одеяло зацепиться за кольцо, поддерживая меня в возбужденном состоянии.

Скоро я буду доведен до чертовой неконтролируемой ярости.

— Это неважно, — бормочет она, в основном про себя. Она потирает затылок, выпуская напряженный вздох. Ее раны в основном поверхностные, но я могу сказать, что она начинает чувствовать боль.

И я готов помочь ей их устранить.

Я наклоняю голову и изучаю ее.

— У тебя был один шанс, да, — говорю я. — Убить меня?

Маленькая игра в соблазнение, в которую она играла со мной, пьяные дразнилки в подвале, проверка меня в бассейне, проникновение в мою постель. Кинжал в мое нутро, который она сначала нацелила в мое сердце.

Это была ее стратегия, которую она разрабатывала с тех пор, как подслушала мою угрозу в ее адрес. Она училась сражаться. Она развивала навыки, чтобы одолеть меня. И глядя на нее сейчас, знойную соблазнительницу, стремящуюся заманить меня в могилу, она действительно обиделась на то, что я назвал ее маленькой девочкой.

Но я не понимаю, как она могла подумать, что, покончив с моей жизнью, она обретет свободу.

Когда она наконец встречает мой взгляд, то говорит.

— Не стоит так обижаться, Ник. Я просто использовала тот же план, что и ты для меня. В любви и на войне все средства хороши, верно?

Боже, как же мне хочется освободиться от этих уз, поставить ее на колени и показать ей, каким несправедливым я могу быть.

— Верно, — говорю я. — Значит, ты думала, что, убив меня, что? Выйдешь из брачного контракта? — Я смеюсь, покровительственно. Я не хочу, чтобы ее огонь угас.

Ее черты лица сжимаются в раздражении.

— Да, это было бы так, — утверждает она. — Но теперь я не могу вернуться назад.

Я усмехаюсь.

— Это я не могу вернуться. Я погубил дочь большого босса. Тебе не нужно было проходить через все эти трудности, не нужно было доставать оружие, Бриа. Ты уже убила меня самым личным, вероломным способом.

На нежной коже между бровями появляется морщинка беспокойства, но она ее скрывает и качает головой.

— Мужчины в нашем мире не страдают, — говорит она. — Так что не притворяйся, что я действительно причинила тебе боль. — Я медленно киваю.

— Время еще есть, ангел. Возьми мой нож снова. Только на этот раз не промахнись.

Она серьезно смотрит на меня, такая милая со своими светлыми веснушками и в моей майке, свисающей с одного загорелого плеча. Такая чертовски милая, даже когда ее ноздри раздуваются.

— Я открою тебе маленький секрет, — говорю я, застонав, когда меняю положение. Разорванные швы воспаляют рану, и теперь, когда адреналин ослабевает, я чувствую боль. — Кассатто поблагодарил бы тебя за то, что ты лишила меня жизни, а потом выдал бы тебя замуж ради собственной выгоды на том же чертовом дыхании.

— Ты этого не знаешь, — возражает она. — Ты не знаешь ничего из того, что происходит. Мой отец…

— Умирает, — говорю я, прерывая ее.

Зажав нижнюю губу между зубами, она отводит взгляд.

— Очевидно, что Кассатто болен, — говорю я, поддерживая разговор. — Но ты думаешь, что он заключил брак так быстро, потому что умирает, что он устроил это ради тебя, ради твоей безопасности и чтобы о тебе позаботились. И каким-то образом ты решила, что если устранишь свою главную угрозу… — Я киваю сам себе. — Тогда ты каким-то образом докажешь своему отцу, что союз с Коза Нострой не нужен. Я правильно понял?

— Ты чертовски умен, Ник. У тебя все схвачено.

— Вот в чем недостаток твоей математики, ангел. Этот брачный контракт не имеет никакого отношения к тому, чтобы обеспечить тебе защиту после того, как большой босс уйдет. — Это может ранить ее еще сильнее, но принцессе пора увидеть свой мир и людей в нем такими, какими они на самом деле являются. — Твой отец хочет наследника, Бриа. Внук. Он хочет заключить союз со второй по силе организацией, чтобы создать монополию на наркотики и товары, прежде чем он уйдет на покой, потому что его гордость не позволит ему уйти больным и слабым. — Я поднимаю подбородок. — Кассатто не может быть позором для клана, он хочет стать легендой.

Она выдерживает мой взгляд, пока мои слова проникают вглубь. Она не знала о наследнике, я вижу это по мерцанию свечей в ее широко раскрытых глазах. Этот факт делает ее план бессмысленным.

— Ты женщина, — продолжаю я, сыпля соль на открытую рану. — Как только Кассатто получит то, что хочет, и объявит о наследнике своей крови, ты больше не будешь иметь для него значения. Таков закон клана.

Она сглотнула, ее тонкое горло сжалось.

— И Сальваторе согласился на эти условия, — говорит она, подразумевая вопрос.

Я киваю.

— Брак был заключен с условием, что Сальваторе сразу обрюхатит тебя.

Она качает головой и обращает внимание на кремовую свечу на столе.

— Почему я должна верить всему, что ты говоришь? Ты хочешь моей смерти больше, чем любая другая организация. Наследник, которого могу родить только я, означает, что ты никогда не будешь претендовать на свою империю.

— Посмотри на меня, Бриа. — Притягательность моего голоса заставляет ее посмотреть на меня. Она снова сглатывает, ее черты лица сжаты от дискомфорта, синяки на горле заметны даже в приглушенном свете.

— Ты знаешь правду, — говорю я ей. — Любой отец, который сознательно подвергает свою дочь опасности ради собственной эгоистичной защиты, — это человек, который сделает все то, что я сказал, и даже больше. — Мой взгляд опускается на ее обнаженное плечо, на белый шрам на ключице.

Выражение ее лица смягчается. Она прекрасно понимает, о чем я говорю; она слишком умна, чтобы не задуматься о том, почему отец поместил ее в ту комнату в ночь перед свадьбой. Мерзкая реальность заключается в том, что отец добровольно использовал ее, не заботясь о том, выживет она или умрет.

— У нас обоих остались шрамы от той ночи, — говорю я, не позволяя ей скрыться от моего взгляда. — Эти шрамы глубже, чем то, что мы видим на поверхности.

Она прикасается к шраму на ключице, ее пальцы прощупывают доказательство пренебрежения ее отца с нежностью, которая пронзает меня. Я потерял себя, проклял свою душу перед чертовым дьяволом в тот момент, когда лишил жизни своих людей ради нее. Значит, мне следовало покончить со всем этим прямо тогда и перерезать Кассатто горло от уха до уха.

Я смотрю на единственную причину, которая помешала мне это сделать.

— Шрамы на твоей спине, — говорит она, размышляя вслух. — Мой отец знал, что твои люди на самом деле напали на него, и наказал тебя за это.

— Он наказывал меня последние два года, ангел. — Она отводит взгляд, и я меняю позу, в животе у меня начинает гореть огонь. — Когда ты услышала, что я сказал, почему ты просто не пошла к своему отцу?

Она ничего не говорит, но это и не нужно. Я киваю в знак понимания.

Даже если она не до конца осознавала это в тот момент, она боялась, что Кассатто не сделает ничего, чтобы защитить ее. Тяжелая правда. Его обида на мою семью перевешивает его любовь к единственной дочери.

Она вновь сосредоточилась на свече, затем медленно поднялась и подошла к столу. Глядя на расплавленный воск, стекающий по бокам, она проводит пальцем по пламени.

— Все это не меняет того, зачем мы здесь, Ник. Факт в том, что мы не можем существовать в одном подземном мире вместе. Один из нас должен уйти.

Поднимая свечу, она отбрасывает длинную тень на мраморный пол. Она поворачивается и тихо идет ко мне. Дойдя до края одеяла, она встает надо мной, держа свечу близко к лицу, та освещает ее нежные ангельские черты.

— Сжечь меня заживо в Катакомбах было бы для тебя легким выходом, — говорю я. — Никакого беспорядка. Никакой уборки. Несчастный случай, который можно легко объяснить. — Я сжимаю кулаки, пластиковая стяжка упирается в мое напряженное запястье.

Несмотря на то, что это причина моего пульсирующего живота, я надеюсь, что Бриа действительно не собирается меня убивать. Это сильно испортит мои планы на будущее.

— Я хотела убить тебя, Ник. Я должна была за то, что ты сделал с Вито, но… мы оба так много потеряли. Ты потерял Луку. — Она смотрит на маленькое пламя и наклоняет кремовую свечу, отправляя лужицу растопленного воска за край. Он стекает по телу свечи, застывая по мере остывания.

— Значит, я буду той, кто исчезнет. А теперь — ее глаза поймали мои — ты дашь мне то, что я хочу.

Я облизываю губы, предвкушение пульсирует в моих венах.

— Что именно?

— Ты сказал, что у тебя есть план на случай непредвиденных обстоятельств. Вот почему ты привез нас сюда. Это твое убежище, где ты хранишь средства для побега в случае необходимости. Я хочу, чтобы ты сказал мне, где хранишь наличность. Мне нужна твоя машина и все остальное, что может понадобиться, чтобы убраться из Пустоши.

Я не позволю ей так ускользнуть. Кроме того, она никогда не вырвется из рук Ндрангеты.

— Я так не думаю, принцесса. У тебя было больше шансов сбежать, когда ты планировала меня убить. — Она вскидывает бровь.

— Ну и ладно. Пусть будет по-твоему. — Протягивая свечу, она поддевает ее край, посылая расплавленную струю воска мне на грудь. Я издаю резкий вздох между стиснутыми зубами от легкой боли, что вызывает на ее лице прекрасную коварную улыбку.

О, это будет весело.

Бриа ставит свечу на пол рядом с моими раздвинутыми ногами и достает бутылку с водой. Сделав глоток, она смотрит на меня поверх горлышка, выглядя при этом просто дьявольски.

Затем она переступает через мои ноги и усаживается на мои бедра. Я презираю это раздражающее одеяло между нами.

Поднеся ободок бутылки к моим губам, она приказывает.

— Пей. Тебе это понадобится.

Я делаю, как велено, позволяя ей влить воду мне в рот. Отложив бутылку в сторону, она берет свечу и держит ее надо мной, словно угрожая.

— Думаешь, немного игры с воском мне навредит? — Я улыбаюсь, любуясь тем, как решительно сходятся черты ее лица.

Не дрогнув, она капает воском на мою испещренную чернилами грудную клетку, и я слегка вздрагиваю, мышцы напрягаются от жгучего ощущения.

— Нет, я не думаю, что горячий воск — достаточная пытка для такого монстра, как ты, Доминик Эрасто. — Но, не останавливаясь, она продолжает выливать воск на мою грудину, ее глаза пожирают след гладкого воска, стекающего по моей груди и остывающего. — Мне кажется правильным причинить тебе немного боли. Хочешь, чтобы я остановилась?

Я выгибаюсь под ней, заставляя ее сползти вперед по моим бедрам, чтобы она могла хорошо чувствовать мой эрегированный член.

— Тебе кажется, что я хочу, чтобы ты остановился?

Едва заметный румянец, проступивший на ее щеках, пробуждает в ней дьявольского монстра, и я не уверен, как долго еще смогу сдерживаться.

— Понятно. — Сердито сжав рот, она выливает лужицу воска мне на живот.

— Черт, Бриа… — Мышцы живота сжимаются, напрягая те немногие швы, которые остались нетронутыми, чтобы затянуть рану.

Удовлетворенная моей реакцией, она ставит свечу на пол и начинает осматривать мою рану при свете.

— Тебе действительно стоит обратиться к врачу, — говорит она, проводя нежными пальцами по воспаленной коже вокруг разорванных швов.

Я мрачно усмехаюсь.

— Обычно мучитель не слишком заботится о здоровье своего пленника. — Когда ее глаза встречаются с моими, я вопросительно поднимаю брови.

Она убирает волосы с лица.

— Я не садистка, как некоторые, и ты не мой пленник. — Я потянул за кабельные стяжки.

— Моя положение утверждает обратное. — Я провожу по ней взглядом, жадно впиваясь в ее голые бедра. — Ты уже закончила? Потому что я готов зарыться в эту сладкую киску и посмотреть, сколько раз я смогу заставить тебя кончить на мне.

Намек на яростное раздражение сжимает ее челюсть. Она садится прямо.

— С тобой что-то не так. Как ты можешь так говорить…? — Я подаюсь вверх, заставляя ее опуститься вперед. Ее руки скользят по моей груди и твердому восковому покрытию, приближая ее лицо к моему.

— Потому что я знаю то, чего не знаешь ты, ангел. — Ее короткое дыхание обдает мой рот ароматом.

— Все, что я хочу знать, — это где ты хранишь свои деньги, а потом я уйду. Ты больше никогда меня не увидишь.

— И как ты собираешься это сделать? — Она отступает назад, опуская взгляд к моей груди.

— У меня есть способ. — Мне не нравится, как уверенно она это говорит, какая леденящая душу честность звучит в ее тоне. Мои мысли зацикливаются на том, чтобы разделить это утверждение, когда она берет свечу и скользит по моим бедрам, утягивая за собой одеяло.

Она задерживает взгляд на моих глазах еще на секунду, прежде чем опустить глаза на мой твердый член. Он подпрыгивает под ее взглядом, и она поднимает свечу над моим животом.

— Я должна чувствовать себя хуже из-за этого… но ты собираешься рассказать мне то, что мне нужно знать.

Господи Иисусе. Горячий воск капает на мой живот, спускаясь вниз к члену.

Эта игра официально закончена.

Мышцы напрягаются, я стону и рву кабельные стяжки. Сжимаю руками изгиб ее мягких бедер. Шок на мгновение отражается на ее лице, прежде чем я успеваю выбить свечу из ее руки, отправив ту катиться по мрамору.

Скудный свет гаснет в комнате.

— Черт, Ник…

Я приподнимаюсь и сжимаю ее руку за спиной. Следующим движением я прижимаю ее к одеялу. Остывший воск отслаивается от моей груди, когда я прижимаю свое тело к ее.

— Когда твой рот стал таким грязным, — говорю я, хватаясь за подол майки и поднимая его над ее бедром, чтобы между нами ничего не осталось, и опускаюсь между ее бедрами.

Она издает тихий стон, и этот звук вибрирует до самого моего ноющего члена.

— Я хорошо училась у своего брата, — проворчала она в ответ.

— Черт возьми, девочка, я хочу наказать этот рот. — Я покусываю ее нижнюю губу, вызывая крошечный крик, который посылает ее руки ко мне на плечи.

Она впивается ногтями в мясистый стык между моим плечом и шеей.

— Прекрати…

— Нет.

— Отвали…

— Сначала я собираюсь снять тебя.

— Послушай меня…

— Я слушал. Теперь моя очередь. — Я обхватываю ее лицо и смотрю в янтарный огонь ее глаз. — Ты вонзила в меня клинок, потому что считала, что я представляю для тебя угрозу. Я прощу тебе это. — Ее дыхание замирает. Ее взгляд остается немигающим и пристальным. — Я убил Вито, — продолжаю я. — Я не буду извиняться за это. Не тогда, когда я убивал своих людей ради тебя, и я убью любого мужчину, который хотя бы взглянет на тебя, если мне не понравится то, что я увижу в его глазах. — Я провожу большим пальцем по ее щеке, готовясь обнажить свою душу. — Ангиолетта, ты понимаешь, что я убил двух своих самых доверенных людей в ту ночь, когда на тебя напали. Понимаешь ли ты, что это значит в нашем мире? — Она немного колеблется, потом наконец кивает мне в ответ.

— Хорошо. Потому что за это предательство меня должны были предать смерти. Поэтому ты должна понимать, что, когда Лука выдвинул обвинение, что я сделал это исключительно ради тебя, что мои чувства к дочери Кассатто делают меня слабым, я не мог позволить ему или кому-либо еще увидеть мои истинные чувства к тебе. Они бы использовали это, чтобы наказать меня, причинив тебе боль. Нужно было заставить Луку и команду поверить, что у меня есть план покончить с твоей жизнью. Они не должны были знать, что я полюбил тебя, что я пожертвовал всем, чтобы быть рядом с тобой, чтобы защитить тебя, и что если бы дело дошло до этого, я бы сделал это снова и снова.

Исповедь льется из глубины моей запятнанной души — исповедь боли и болезни. Моя безответная, невыносимая любовь к дочери моего врага, ради которой я пал на колени, когда она была дважды запрещена, распаляет мои внутренности, обнажая ее как мою последнюю слабость.

Я ищу ее глаза в темноте, поглощающей нас, отчаянно желая, чтобы хоть одно ее слово освободило меня из этого мучительного ада, в котором я был заперт последние два года.

Ее руки соскальзывают с моих плеч, ладони опускаются на спину и безжалостно ласкают шрамы от побоев, которые я получил.

— Ты заставил меня поверить, что ненавидишь меня, — говорит она, ее голос дрожит, — что я просто глупая, наивная девчонка, раз испытываю к тебе такие чувства. Что ты никогда не посмотришь на меня так… — Она отворачивает голову, и я провожу пальцем по ее челюсти, заставляя ее снова повернуться ко мне лицом.

— Скажи мне правду, сейчас же, — требую я, почти умоляя.

— Черт возьми. — Она быстро моргает, ее вздох проносится по моим губам и разжигает новый голод. — Я должна была зарезать тебя, — говорит она. — Я должна была, потому что знала, что если впущу тебя в себя, то никогда не смогу вытащить тебя… никогда не захочу, чтобы ты вышел. Я бы просто… полностью потеряла себя для тебя, Доминик Эрасто.

Огонь пронзает мою грудь. Кости, сжимающие мое сердце, словно трескаются под мучительным давлением. Эта боль — одновременно и мучение, и облегчение — требует, чтобы я коснулся ее повсюду, поглотил ее, пока не окажусь в ней так же сильно, как она во мне.

Я приподнимаюсь и тащу свою майку вверх по ее телу, стягивая ее через голову, оставляя между нами только чистую правду. Кожа к коже.

Я целую ее подбородок, наслаждаясь тем, как перехватывает ее дыхание.

— …от короля, которому я служил, пришла дева, чьей красоте сразу отдалось все мое мятежное сердце, — говорю я, декламируя стих и делая его своим, — у чьего подножия я склонился без борьбы, в самом пылком, в самом презренном поклонении любви…

Ее тяжелый глоток прокатывается по моему запястью.

— Что это значит?

Я провожу губами по ее челюсти, провожу тыльной стороной пальцев по пульсирующей точке на шее и шепчу ей на ухо:

— Быть так близко и в то же время так далеко от объекта своей привязанности так долго — этого достаточно, чтобы свести с ума любого мужчину. — Я поднимаю голову, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Это значит, ангел, что я люблю тебя с горячей преданностью, всей своей чертовой душой. Я буду поклоняться тебе, сделаю для тебя все, что угодно, стоит тебе только попросить.

Я захватываю ее рот в жестоком поцелуе, глотая ее задыхающиеся стоны и поглощая остатки ее похоти. Я покачиваю бедрами, пропуская ствол члена между ее влажных губ, убеждаясь, что она готова принять меня — ведь я не сдерживаюсь.

Оторвавшись от нее на секунду, я спрашиваю:

— Ты когда-нибудь заставляла себя кончить? — В ответ на ее нерешительное выражение лица я добавляю — Если ты скажешь, что тебя трогал какой-то парень… мне придется убить…

— Никого не было, — быстро говорит она, хотя это мало помогает сдержать нарастающую во мне тревогу. — Я кончала. Раньше. — Она прикусывает уголок губы, такой чертовски очаровательный, что мне самому хочется его прикусить. — В постели, ночью. Когда думала о тебе.

Проклятье. Мысль о том, что она лежит в постели всего в нескольких дверях от меня и трогает себя… Я заставлю ее кончить так сильно, что она увидит звезды.

Я займусь с ней любовью, отдам ей часть себя, которую никогда никому не отдавал.

А потом я грязно трахну ее.

— Хорошая девочка, — говорю я, а затем снова захватываю ее сладкий рот, пробуя ее на вкус, наслаждаясь ощущением ее бедер, прижатых к моим бедрам, мягкой отдачей ее плоти, сросшейся с моими твердыми мышцами.

Я вхожу в нее глубоко, стальное кольцо ищет набухшую, нуждающуюся плоть внутри ее тугого лона и вызывает сексуальный стон из ее рта. Я качаюсь внутри и снаружи, снова и снова ударяя по этой точке, мой таз обеспечивает ее клитору желанное трение, когда я чувствую, как ее внутренние стенки обнимают мой член.

— Вот так, детка, — шепчу я ей в губы, — кончай для меня хорошо и долго. — Затем я целую ее горло, когда она выгибает спину, обнажая шею, чтобы я мог втянуть ее соленую кожу между зубами. Я провожу большим пальцем по ее идеальному соску, пощипывая бутончик, затем прижимаюсь к ее шее и сосу, наслаждаясь тем, как она дрожит в моих руках, как напрягается ее тело, как сокращаются ее мышцы.

Ее дыхание прерывается, и я глубоко и сильно проникаю внутрь, доводя ее до предела. Она так крепко сжимает мой член, что я почти теряю контроль. Я вцепился в одеяло и вжался в нее, издавая рык, пока она двигала бедрами, ее тугая киска доила мой член своим оргазмом.

— О боже… Ник… трахни меня…

Господи. Мое имя, произнесенное между ее отчаянными хныканьями, — это все, что нужно. Я чувствую, как она разрывается, как пульсируют ее стенки вокруг меня, и мой член становится каменно-твердым, когда я ускоряю свои толчки, шлепая бедрами о ее бедра, и освобождаюсь внутри нее.

Я запускаю пальцы в ее волосы и выгибаю ее под себя, прежде чем впиться зубами в мягкую плоть ее плеча, дико извиваясь, чтобы выжать последние капли экстаза, пока мой член пульсирует в приятных волнах.

Накрыв ее грудью, я тяжело дышу ей в шею, смакуя пульсацию ее киски.

Переведя дыхание, я приподнимаюсь и встречаюсь с ней взглядом. Я вижу румянец на ее щеках, подчеркивающий ее веснушки, мерцание в ее глазах. Все ее части, которым я поклонялся издалека.

— Ты чертовски красива, — говорю я, опускаясь губами к ее груди, где нежно целую ее шрам. — Я думал, что все кончено, когда впервые взглянул в твои глаза. Ничто не может погубить меня больше, чем быть внутри тебя, Ангиолетта.

Она обхватывает меня за шею и прижимает мой рот к своему.

— То же самое, — шепчет она, нежно целуя меня.

Я уже снова становлюсь твердым внутри нее.

— А теперь наклони свою прекрасную попку, чтобы я мог взять ее и подарить тебе твою маленькую смерть.

Ее глаза светятся озорством, но она не боится. Хотя, возможно, ей следовало бы испугаться. Монстр внутри меня — жадный ублюдок, и я слишком долго его сдерживал. Ее тело уже насытилось и готово, и сейчас я заставлю ее кричать, пока она не кончит так сильно, что пожалеет, что не рассказала мне ту историю в винном погребе.

— Ты сделаешь мне больно? — спрашивает она, но за ее раскрытым взглядом не прячется страх.

— Ты мне доверяешь, — отвечаю я, подразумевая вопрос, но я надеюсь, что мне никогда больше не придется его задавать.

Она кивает.

— Доверяю. Всегда.

Дикий блеск в глазах Ника должен меня пугать. И он пугает, но не так, как я боялась его сегодня.

Зарезать человека, которого любишь, потому что думаешь, что он тебя убьет, — это, признаю, очень возбуждающая прелюдия. Однако наш мир просто другой. Мы не созданы из тех же волокон, что и остальные; наша тьма окрашивает наши души в самые глубокие оттенки, где жажда уничтожить то, что мы любим, горит с неистовой страстью, пока мы не будем вынуждены потреблять, чтобы насытить свое желание.

Иначе оно нас уничтожит.

Вот почему, когда Ник проводит рукой по моей спине и захватывает в горсть мои волосы, я уже мокрая и жаждущая его, отчаянно желающая, чтобы он присвоил себе каждый дюйм моего тела.

Он прикасается своим телом к моей спине, и я ощущаю, как его твердый член прижимается к моей попке. Он шепчет мне на ухо, в его гортанном тоне смешались похоть и жестокость.

— Ты знаешь, что я люблю тебя, ангел. Скажи это. — Я киваю, сопротивляясь его крепкой хватке.

— Да. Ты любишь меня.

— Хорошая девочка, — говорит он, поглаживая другой рукой мою попку.

— Помни об этом. Потому что я буду трахать тебя так, как не собирался.

Яростная дрожь пробегает по моей коже, и я закрываю глаза, чувствуя, как его пальцы прощупывают мою киску. Он просовывает палец между моими мокрыми складками, собирает там соки — сочетание моего возбуждения и его спермы — и размазывает их по другой сжатой дырочке, которая, как я боюсь, слишком мала, чтобы принять его.

Затем его бедра прижимаются к моим, и он упирается головкой члена с пирсингом в мою киску, давая мне лишь секунду, чтобы вдохнуть полной грудью, прежде чем погрузиться внутрь.

Я выдыхаю стон, когда он полностью заполняет меня, погружаясь до самого основания. Мои внутренние стенки набухли, и он медленно, размеренными толчками вводит и выводит член, смачивая его, пока он проводит подушечкой большого пальца по моей попке.

— О, Боже… — Я опираюсь на руки, дрожа от манящего ощущения, что он работает с этой эрогенной зоной так, как я никогда не думала, что может быть так хорошо.

Я чувствую, как его сдержанность ослабевает. Его член толкается сильнее, хватка в моих волосах крепнет, и когда он рывком поднимает меня в вертикальное положение, моя спина ударяется о твердую стену его груди.

— Оттолкнись, — приказывает он, стиснув зубы при каждом слове.

Я так и делаю, позволяя ему отстраниться от меня, прежде чем он проводит рукой по моему телу.

— Не задерживай дыхание, — говорит он. — Я хочу услышать каждый крик.

Это последнее предупреждение Ника перед тем, как он подносит головку своего члена к тугой дырочке, а затем надавливает на мой таз, направляя меня на член.

Мышцы моих бедер напрягаются, а давление в анусе нарастает, пока меня не пронзает жгучая боль. Это так захватывает, что я забываю дышать — боюсь пошевелиться, — но его рука надавливает на член, и он медленно входит внутрь, растягивая меня, чтобы я могла принять его.

— Проклятье… черт… — Он выпускает ряд проклятий, его тело дрожит, как и мое, пока он не заполняет меня полностью. — Я не могу быть нежным, — говорит он, — я собираюсь уничтожить эту сладкую дырочку.

Он поглаживает пальцами чувствительный узелок клитора, вырывая стон, когда он создает необходимое трение, и мои бедра непроизвольно подрагивают.

— Вот так… возьми мой член, ангел. — Он отступает ровно настолько, чтобы сделать толчок вверх, проникая еще глубже, чтобы вызвать первый крик из моего рта, и это похоже на призыв к его демону. Ник отпускает мои волосы и прижимается к моему горлу. — Ты так чертовски красива, принимая мой член.

Он сильнее работает с клитором, вжимаясь в меня, прижимая меня к себе. Я чувствую абразивное трение кольца его члена, и оно творит коварные вещи с моей киской; я становлюсь все более влажной от пульсирующей боли.

Отчаянно желая за что-то уцепиться, я впиваюсь ногтями в его бедра, прижимаясь к нему, словно боясь, что он отпустит.

Он трахает меня в ровном темпе, подстегиваемый сексуальными движениями моих бедер, когда я поддаюсь его бешеному ритму. Боль ослабла, и теперь что-то другое — что-то плотское — поглощает меня, а в глубине души пульсирует пустая боль.

Словно чувствуя, как мое тело отчаянно пытается заполнить пустоту, Ник просовывает два пальца внутрь моей киски и попадает в самое нужное место. Мозолистая рука трется о клитор, разжигая пламя, от которого жидкий огонь струится по моим венам. Каждое нервное окончание в моем теле вспыхивает, и я сжимаюсь вокруг него.

Из его груди раздается глубокий рык, и я чувствую вибрацию в спине. Первобытный ритм овладевает им, его проникающие толчки становятся все более дикими и проникают в меня, пока я не перестаю контролировать свои чувства. Я успеваю выкрикнуть его имя, прежде чем его рука плотно обхватывает мое горло, перекрывая дыхательные пути.

Жгучее ощущение пронизывает мою кожу, увлекая меня вниз вместе с ним, когда он врывается, и усиливая каждый толчок до нового уровня, когда он поднимается вверх, подбрасывает меня на своем члене.

— Боже, черт возьми, я разорву эту маленькую дырочку, если ты не кончишь в ближайшее время… — Его грязные слова скрежещут между дикими рыками, заглушая звук в моих ушах, когда жар вырывается из моего живота и поглощает меня изнутри.

Выполняя свою угрозу, он прижимает меня грудью к полу. Одеяло скользит под моими ладонями, когда я пытаюсь устоять на ногах. Он упирается в мою задницу, и я протяжно стону, мой голос дрожит так же сильно, как и мое тело.

Когда мои внутренние стенки сжимают его, он еще раз крепко обхватывает мое горло, а затем вводит поршень в мою задницу, звук шлепков настолько эротичный и грязный, что когда он рычит, а его член напрягается еще сильнее, у меня как будто не остается выбора; все мое тело сжимается, необходимость толкаться невыносима, но удовольствие электрическое.

— О, черт возьми. Ты такая чертовски тугая, Ангиолетта, ты меня сейчас сломаешь. Ах… блять… — Он рычит и шлепает меня по заднице, а затем с развратной, безжалостной потребностью врезается в меня.

Его похотливое, горловое рычание разносится по моей плоти, приказывая раздвинуть бедра шире, а он, схватив меня за горло, выгибает спину.

Боже, я чувствую себя такой грязной и вульгарной, но это так чертовски горячо. Тепло атакует все сразу. Он отпускает мою шею и хватается за плечо, глубоко погружаясь в меня. Я чувствую, как напрягаются мышцы его бедер, его член становится каменно-твердым, а затем пульсирует в моем тугом канале.

Когда он освобождается внутри меня, то тянется и проводит пальцем по клитору, и интенсивность его рыка подстегивает мой оргазм, усиливая кульминацию и затягивая ее, и я кончаю с бесстыдной несдержанностью, чувствуя мокрые брызги на своих бедрах.

— Вот так, детка… кончи на меня… Черт возьми, ты намочила мои яйца.

Я тяжело дышу, уткнувшись в пол, у меня болит грудь. Все тело пульсирует от толчков. Когда я опускаюсь, Ник прижимается грудью к моей спине и нежно целует меня в затылок.

— О, Боже, — говорю я, мое сердце синхронизируется с его неровным ритмом. — Это было очень жестко.

Его глубокая усмешка вызывает у меня бурление в животе, а когда он выходит из моей задницы, ослабление давления становится таким приятным, что я издаю глубокий стон.

— Черт. Дай мне минутку, — говорит он.

— Ты серьезно? — спрашиваю я.

— Смертельно. — Он нежно целует меня между лопатками, как будто знает, что у меня там болит, и говорит:

— Я всегда буду хотеть тебя. Каждую секунду каждого дня.

Ник обхватывает мой живот и притягивает меня к своей груди, поворачивая так, что я оказываюсь в его объятиях. Затем он поднимается на ноги и уносит меня, словно не потратил только что всю свою энергию. Обхватив его за шею, я тихонько посапываю.

Он заходит в более темную часть дома, где я едва могу различить готическую мебель. Стены выкрашены в черный цвет, поглощая любой свет, проникающий из других комнат.

Поставив мои ноги на холодный кафель, он говорит.

— Подожди здесь, — а затем уходит.

Я стараюсь не бояться темноты. Нелепо, что после того, как я только что переспала с врагом, так близко подошла к смерти, по крайней мере, мысленно готовилась к ней, я не должна бояться чего-то настолько детского, как темнота.

Но мы боимся неизвестности. Темнота — это все. Комната с черными стенами. Где свет поглощается, где мы не можем увидеть, что будет дальше.

Впервые в жизни я столкнулась с неопределенностью, неизвестностью, когда я не знаю, каким будет мой завтрашний день.

Есть и другое слово для обозначения чувства, заключенного в страхе перед неизвестностью.

Волнение.

Ник возвращается с двумя зажженными свечами и ставит одну на туалетный столик, другую — на плитку возле ванны. Он обнажен, и я должна была бы привыкнуть видеть его в таком виде, но не уверена, что когда-нибудь привыкну к тому, как чертовски красиво его тело, как сексуально.

Он поднимает бронзовый рычаг на кране. Затем он снова обходит меня, целует в макушку и собирает мои темные волосы в руку, скручивает их в пучок, прикрепляя к макушке.

Это действие настолько чувственно и заботливо, что у меня закладывает пазухи от нахлынувших эмоций. Я моргаю, отгоняя туман в глазах.

— Боже, я в полном беспорядке.

— Ты прекрасна, — говорит он, найдя мой взгляд в зеркале. — Теперь я позабочусь о тебе, ангел.

Он проверяет температуру воды, затем поднимает меня на руки и кладет в ванну. Затем он использует ручной душ, чтобы ополоснуть мои ноги, смывая с них следы нашей совместной ночи. Он проводит ладонью по моим бедрам, не обращая внимания на кислотные ожоги на тыльной стороне ладони.

Убедившись, что я чиста, он ополаскивает ванну, а затем нажимает на пробку, чтобы наполнить ее.

Я опускаюсь на мелководье и в благоговейном молчании наблюдаю, как он выбирает различные масла для ванны и соли, добавляя в воду состав, издающий расслабляющий аромат лаванды и эвкалипта.

Пока он погружает губку в воду, я спрашиваю.

— Ты не залезешь?

Он опускает взгляд на рану, которая теперь перевязана новым бинтом. Белый хлопок уже окрасился кровью.

— Ванна для тебя. Тебе будет больно, — говорит он, но в его тоне нет и намека на стыд. — Я зашью себя позже.

Ник моет мне спину, пока я отмокаю в ванне, ощущая каждую занозу в своем теле.

Когда я откидываюсь на подушку в ванне, в моих глазах появляется первый намек на усталость, а веки становятся тяжелыми от сна.

— Куда ты собиралась идти? — спрашивает он, опираясь предплечьями на край ванны. — Если бы я отдал тебе свою заначку с деньгами и машину. Каков был твой план, Бриа?

Этот вопрос не просто выводит меня из сонного состояния, он наполняет меня новым чувством ужаса, что у меня нет абсолютно никакого плана на завтра — что я понятия не имею, что случится со мной, с ним или с нами.

Я качаю головой, опираясь на ванну.

— Не знаю, — честно говорю я. Затем, поскольку в какой-то момент я должна решить полностью довериться этому человеку, я поворачиваю свое лицо к его лицу. — Наверное, к тете и кузине. Прежде чем я разработала план по устранению сводного брата, был план по побегу.

Его взгляд темнеет, тени на его лице окрашивают плоскости в противоречивые эмоции.

— Расскажи мне все. — И я рассказываю.

Я обнажаю перед Ником самую уязвимую сторону себя, рассказываю о том, какой эгоисткой я была поначалу из-за своей душевной боли, хотя это подтверждает то, какой он впервые увидел меня, наивную девочку. Но потом я рассказываю ему истории, которые услышала в Реджо-Калабрии, о женщинах из Ндрангеты, о том, как вековые законы кланов в преступном мире превратили их мир в неизбывную тюрьму.

Ник с восторженным вниманием слушает, как я признаюсь, что за те месяцы, что я училась драться, это изменило меня, и я больше не хотела мести, а хотела получить шанс помочь женщинам, которые действительно не могут выбраться из своих обстоятельств, и я думала — глупо верила — что смогу сделать это, выступив в Пустоши.

— Вот почему я вернулась сюда, — говорю я, прижимая колени к груди, — вместо того чтобы бежать, как умоляла моя тетя. Я сказала ей, что мне нужно попрощаться с отцом, но для начала примириться.

Я жду, затаив дыхание, чтобы он что-нибудь сказал. Вместо этого он проводит рукой по моей шее и наклоняется вперед, впиваясь в мои губы обжигающе чувственным поцелуем.

Отстранившись, он говорит.

— Я забираю тебя в постель.

Непрекращающийся звон рингтона вырывает меня из глубокого сна.

Я открываю глаза, и проходит два тревожных удара сердца, пока я смотрю на странный потолок, прежде чем прошлая ночь всплывает в моем сознании.

Тяжелая рука Ника лежит на моем животе. Я трогаю лоб, не зная, это похмелье или я заболела. Скудный утренний свет пробивается сквозь опущенные шторы и ритмичными импульсами впивается в мой череп, давая понять, что я как минимум обезвожена.

Я не хочу двигаться, но мне нужно сходить в туалет и устранить одну неудобную ситуацию. Остальные части моего тела чувствуют себя так, словно меня всю ночь били об стену. Что, думаю, довольно близко к истине.

Я начинаю двигаться к краю кровати, и рука Ника напрягается. Его рука обхватывает мою талию.

— Не задерживайся, — говорит он и целует меня в плечо. В животе у меня все трепещет.

— А ты не умирай, — говорю я ему, и мне нравится, как звучит его усмешка в состоянии сонливости.

Я отправляюсь в ванную комнату, а после того, как я облегчилась, исследую россыпь синяков и царапин на своем теле. Телефон Ника снова звонит, и на этот раз я слышу, как он отвечает. Моя грудь сжимается при звуке его голоса.

Я все еще перевариваю все, что произошло и что стало известно. Я не знаю, что теперь делать, как предстать перед отцом или расторгнуть брачный контракт… и у меня возникает искушение просто сказать Нику, что нам нужно бежать.

Но это неправильно. Устранение угрозы со стороны моего сводного брата было не единственной причиной, по которой я сделала то, что сделала; я хотела вызвать перемены изнутри. Я хотела помочь женщинам, лишенным права голоса. Однако я не понимаю, как я смогу сделать хоть что-то из этого, зная, что потерпела неудачу. Безусловно.

И самая постыдная правда заключается в том, что у меня даже не было шанса.

Когда я провожу пальцами по синякам на шее, раздается стук в дверь.

— Бриа, открой. — Его торжественный тон бьет по моим нервам, как сталь по кремню. Я знаю, что когда открою дверь, мне придется столкнуться с суровой реальностью, которая ждет меня по ту сторону.

Ужас сковывает позвоночник, я натягиваю рубашку Ника и нащупываю дверную ручку. Наполнив легкие воздухом, я открываю дверь. Серьезное выражение лица Ника разрушает все мои иллюзии о том, что мы сбежим вместе.

Держа телефон наготове, он говорит.

— Это Кассатто. — Я поджимаю губы.

— Что с отцом?

— Его положили в больницу, — объясняет он, в его тоне нет сочувствия. — Он в коме. — Мир кружится, мое равновесие нарушается, и я чувствую, как рука Ника поддерживает меня. — Мне нужно тебя покормить. — В его голосе звучит такая уверенность, что дело именно в этом, что легкая улыбка помогает справиться с болью, которая готова меня поглотить.

Внизу, на массивной кухне, я беру себе тосты и кофе. На его призыв поесть еще, я отвечаю.

— Я в порядке. Что мы…?

— Я жду звонка. — Я медленно киваю. Проходит еще одна напряженная минута, в течение которой я отрываю кусок тоста, а Ник садится на табурет рядом со мной и поворачивает меня к себе лицом.

— Ты моя, Бриа, — говорит он. Его взгляд впивается в меня с такой убежденностью, что у меня замирает грудь от нахлынувших эмоций. — Свадьбы не будет. Я понесу любое наказание, но с этого момента ты свободна от брачного контракта. Я позабочусь об этом.

Я тяжело сглотнула.

— Ник… Ты не сделал ничего плохого. Я справлюсь с этим.

Коварная улыбка кривит его губы, и мое чертово сердце замирает.

— Я сделал много неправильных вещей прошлой ночью, и я не жалею ни об одной из них. — Он обхватывает мою шею и притягивает меня ближе, целуя в лоб. — Но я должен за них ответить.

Прежде чем я успеваю возразить, у него звонит телефон, и он принимает звонок от Люциана Кросса, переходя в соседнюю комнату для разговора.

Я слышу переговоры о контрактах и товарах, и даже упоминание о Сальваторе, прежде чем Ник возвращается.

— Пойдем, — говорит он. На мои вздернутые брови он добавляет. — Я отвезу тебя к отцу.

Оружие в больницу проносить нельзя. Это небольшое утешение, напоминаю я себе, пока мы приближаемся к отделению неотложной помощи, где находится отец.

Двое его главных охранников стоят у входа, по одной устрашающей горе мышц по обе стороны блестящей деревянной двери. Я замечаю еще трех старших членов клана, идущих по коридору.

Сердце болезненно стучит о грудную клетку, когда я приближаюсь к палате. Резкий антисептический запах третьего этажа щиплет ноздри, и я заставляю себя держать руки по бокам, а не обнимать живот.

Когда мы с Ником подходим к охранникам, я поднимаю подбородок выше.

— Отойдите в сторону, — приказываю я им.

Двое мужчин неуверенно переглядываются, а затем смотрят на Ника, прищурившись и стиснув челюсти. Напряжение, вибрирующее в воздухе, все плотнее смыкается вокруг нас, пока мужчины не расступаются, позволяя мне открыть дверь.

По дороге сюда Ник заехал в магазин женской одежды и купил мне брюки и шелковую блузку. Мне было неловко возвращаться домой, да и время терять не хотелось. Я не знаю, сколько осталось отцу и что вообще произошло, что он впал в кому за одну ночь.

Все вопросы отпадают, как только мой взгляд падает на хрупкого мужчину на больничной койке. В его трахею вставлена трубка для интубации. Механический звук отсоса аппарата, используемого для дыхания, заполняет светлую комнату.

Эленор сидит в одном из кресел в другом конце комнаты, она опускает телефон и смотрит на меня.

— Мне так жаль, Брианна. — Я машинально киваю.

— Что случилось?

Она обменивается взглядом с сыном, затем встает и подходит к постели моего отца.

— Врачи пока ничего не знают. — Она вздыхает и наклоняет голову, глядя на почти безжизненную фигуру моего отца.

Она одета во все черное, ее прямые светлые волосы уложены в высокую прическу. Она одета так, словно уже в трауре. Но меня беспокоит не это, а шарф на ее шее, который соскользнул достаточно, чтобы обнажить темно-фиолетовые синяки — такие, которые не похожи на мои, которые выглядят так, будто кто-то пытался задушить ее до смерти.

— Элли, — говорю я, называя ее по имени, которое используют самые близкие ей люди, — пожалуйста. Ты можешь рассказать мне.

Она снова смотрит на сына, как бы спрашивая разрешения, и Ник кивает один раз.

Взявшись за перила кровати, Элли снова смотрит на моего отца. Выражение ее лица утратило мягкость заботы. Ее суровые черты высечены изо льда, а ледниково-голубые глаза бесстрастны.

— В нашем мире женщина должна быть сильной, — говорит она. — Мы устроены по-другому. Мы можем выдержать почти все, что на нас обрушится, у нас нет выбора. Но… — Она опускает руку и гладит седые волосы моего отца. — Есть предел тому, сколько дерьма мы выдержим.

Когда она поднимает взгляд, то видит Ника.

— Я бы продолжала терпеть его издевательства. Это было то, на что я согласилась в нашем контракте. За грехи твоего отца, за обиду, которую держал Эрнесто, я охотно терпела все это. Однако в тот момент, когда он нарушил эту сделку, все ставки были отменены.

Пол подо мной сдвигается, и я не уверена, что мне стоит что-то говорить. Я знаю, что жестокость моего отца может выходить далеко за рамки того, чему я была свидетелем; я знаю, что он способен на самые мерзкие злодеяния, но каким-то образом я все еще была очень защищенной, все еще верила в маску, которую он носил.

Элли потуже повязывает шарф на шею, глядя на меня.

— От яда, который я использовала, нет противоядия, — говорит она. — Ради тебя, Брианна, я хотела бы избавить тебя от этих страданий. Но мне не жаль.

Женщина, которая была моей мачехой последние два года, только что призналась, что ввела моего отца в кому, от которой он, скорее всего, не очнется. Она практически убила его.

Я поворачиваюсь, чтобы оценить реакцию Ника.

Его нейтральное выражение лица леденит мне кровь.

— Почему? — Его единственное слово гулко расходится по комнате.

В глазах Элли блестят непролитые слезы.

— Ты думал, я позволю ему убить моего сына? — Ее взгляд переходит на меня, за слезами скрывается настоятельный призыв. — Мисс Кассатто, я добровольно отдаю себя в ваши руки. Я сделала признание. Меня будут судить по закону клана, и я понесу наказание. Поступок моего сына прошлой ночью, я уверена, тоже имеет последствия, и я их приму. Пощади его, и получишь мою голову.

Тревога поднимается во мне, как прилив, и ревом заполняет уши.

— Почему ты так со мной разговариваешь? — В глазах Элли мелькает растерянность, она смотрит сначала на Ника, потом на меня. — Теперь ты хозяйка Ндрангеты.

Я поворачиваюсь к Нику в поисках другого объяснения.

— О чем она говорит? — Его мать подходит к нему и останавливается, чтобы коснуться его щеки.

— Я обещала тебе империю, amato figlio.

— Смерть и разорение, — говорит он. — Ее рот сжимается в твердую линию.

— Значит, ты сделал свой выбор. — Ник кивает один раз.

— Сделал. — Пока они обмениваются секретами под пристальными взглядами, я поворачиваюсь лицом к кровати отца и смотрю на человека, который причинил столько боли и страданий во имя своей коррумпированной власти.

— Мне нужно поговорить с отцом, — говорю я.

Я чувствую сильное присутствие Ника.

— Ты уверена? — Я делаю вдох и поворачиваюсь лицом к Элли.

— Отведи своего сына к врачу, — говорю я ей.

Ее изящные бровь взлетает вверх.

— По какой-то конкретной причине?

— Я ударила его ножом. — Она задерживает взгляд на мне еще на мгновение, и я вижу под ее полированным фасадом закаленного солдата, женщину, мать, которая готова совершить и совершила невыразимые поступки ради любви к ребенку. Я завидую этой любви и немного пугаюсь, когда в голову приходит мысль, что однажды мне придется иметь дело с мачехой.

Затем ее рот растягивается в лукавой улыбке. За маской свирепых доспехов проскальзывает нотка одобрения. Она больше ничего не говорит, кивает и выходит из комнаты.

Ник замирает рядом со мной, полагаю, чтобы убедиться, что со мной все в порядке, но когда я делаю шаг к отцу, слышу, как закрывается дверь больничной палаты.

Стоя у его кровати, я смотрю на руку отца. Еще вчера его кожа выглядела совсем иначе. Теперь она тонкая, как будто то, что делало его живым, уже покинуло его тело.

Он все еще мой папа. В этом жестоком мире мы рождаемся, и, возможно, у нас даже нет выбора, кем стать. Его отец передал ему наследие жадности и жестокости, и если бы у Эрнесто Кассатто был сын, он передал бы ему то же самое наследие.

Я касаюсь холодной руки отца и провожу по его дыхательной трубке возле его бледного лица.

— Таков закон клана, — говорю я срывающимся голосом, — когда член семьи позорит себя, требуется убийство чести, чтобы очистить нашу кровь.

Я протягиваю руку и нажимаю кнопку на аппарате искусственной вентиляции легких. Раздается длинный гудок, несколько импульсов, когда воздух выходит, затем тишина. Для пущей убедительности я вынимаю трубку, позволяя отцу умереть с небольшим чувством собственного достоинства.

Если мы хотим, чтобы наступило новое царствование, в котором действительно произойдут перемены, то они должны начаться здесь. Со смерти старых порядков.

Дверь открывается, и вбегает медсестра, я делаю шаг назад. Я смотрю, как он берет трубку и пытается ее вставить, потом суетится над аппаратом, но уже слишком поздно. Аппарат, отслеживающий его сердцебиение, показывает ровную линию.

— Что случилось? — требует она.

Я смотрю ей в глаза и произношу.

— Люди снаружи дадут вам достаточно денег, чтобы ваши дети или будущие дети могли учиться в колледже. В противном случае вы не проживете достаточно долго, чтобы увидеть, как они туда пойдут. Мы договорились?

Ее испуганные глаза задерживаются на мне на несколько секунд, прежде чем она с дрожью кивает.

— Хорошо. — Я поворачиваюсь к двери, но останавливаюсь, прежде чем выйти. — Я очень надеюсь, что ты не заставишь меня пожалеть о своем решении оставить тебя в живых.

Я выхожу из палаты, и на мои плечи ложится тяжелый груз.

Двое охранников по обе стороны двери склонили головы в знак скорбного уважения к покойному боссу Ндрангеты. После минуты почтительного молчания они поднимают головы в знак признательности и кивают.

Когда я удаляюсь по коридору, они следуют за мной.

У меня возникает неловкое желание оглянуться, но я продолжаю смотреть вперед, выискивая Ника в занавешенных комнатах. Все это время в моей голове крутятся мысли о том, какие меры мне нужно принять, что нужно сделать, чтобы мы с Ником покинули Пустошь.

Я нахожу Ника в больничной палате, кровать не тронута. Я улыбаюсь ему, пока медсестра заканчивает завязывать шов. Я вижу, как он отказывается садиться на кровать, затрудняя работу бедной медсестры.

— Где Элли? — спрашиваю я.

— Ей нужно было кое о чем позаботиться, — говорит он, опуская рубашку. Он кивает и благодарит медсестру, а затем делает шаг ко мне. — Ты в порядке?

Я киваю, хотя и не уверена, что чувствую. Отстраненной, отчужденной. Все, что я знаю, — это то, что я больше не хочу быть здесь.

Встретившись с его глазами, я издаю тяжкий вздох.

— Мне стало лучше, когда тебя наконец-то зашили как следует.

Его улыбка беззастенчива и прекрасна. Как я и предполагала, она почти испепеляет меня.

Я прикасаюсь к пуговице на его рубашке, нуждаясь в том, чтобы быть связанной с какой-то его частью.

— Отвези меня домой.

По дороге в особняк Эрасто Ник рассказывает мне о многочисленных закулисных сделках, которые произошли сегодня утром, пока мой отец лежал на больничной койке. Когда босс самой могущественной преступной организации впадает в кому, по преступному миру прокатывается темная волна активности.

Поскольку это был последний контракт, заключенный по правилам, Коза Ностра предъявила претензии на территорию Ндрангеты. Однако это была лишь формальность, и ее быстро отменили во время встречи с Лучаном Кроссом и Сальваторе Карпелла.

— Брачный контракт аннулирован, — говорит Ник, въезжая в ворота своего дома. — Поскольку Кассатто был силой, стоящей за контрактом, требующим наследника, а наследника мужского пола нет, его смерть означает, что он может быть аннулирован с любой стороны.

Я медленно киваю, переваривая тот факт, что в мире людей так легко отмахнуться от того, что было столь ужасным и неотвратимым всего двадцать четыре часа назад. Власть абсолютна.

— А как же Эленор? — Я берусь за ручку двери машины, колеблясь, прежде чем выйти. — Технически, она законная хозяйка как вдова.

Ник покачал головой, издав хрипловатый смешок.

— Нет. Элли уже успела посидеть в кресле власти. Этого не случится. — Он обращает на меня угольные глаза. — Моя мать знает, что пришло ее время отойти в сторону. — Я выдерживаю его пронизывающий взгляд, и между нами воцаряется молчание, вызванное тем, что не было сказано. Ник теперь претендует на территорию Венеты. Одно хорошо спланированное нападение на клан Кассатто, и он сможет по праву занять место на троне власти.

— Ник, что насчет…?

— Пойдем, — говорит он, открывая свою дверь.

Я смотрю, как он выходит из машины, и по спине у меня пробегает струйка беспокойства.

Моя рука дрожит на ручке, не желая открывать дверь.

Я закрываю глаза. Прежде чем покинуть безопасное пространство этой машины, я должна сделать выбор — довериться Нику, целиком и полностью. Я не могу выйти на улицу и вступить в жизнь с потайным карманом внутри меня, в котором живет страх, что однажды он может покончить с моей жизнью, чтобы вернуть себе свое наследие.

Если я решила жить с ним дальше, значит, я решила верить, что он никогда не причинит мне вреда. Иначе совместная жизнь невозможна.

Я полюбила Доминика Эрасто с того самого момента, когда он ворвался в мой укромный мир, весь в ярости, гневе и прекрасной, неистовой резне. У меня не было выбора, когда я влюбилась в него. Я любила его безоговорочно.

И теперь у меня нет выбора.

Глубоко вдохнув, я открываю глаза, дергаю за ручку, и мое дыхание замирает в легких от открывшегося перед особняком вида.

Члены клана Ндрангета Кассатто выстроились перед особняком, и все их внимание приковано ко мне, когда я наконец выхожу из машины.

Меня пробирает дрожь, кожа покрывается колючками от того, что я оказалась в центре внимания стольких глаз, но среди всех этих лиц я ищу взгляд Ника. Стоя в центре, он делает шаг вперед, чтобы встретить меня на полпути.

— Что происходит? — спрашиваю я.

Он берет мою руку в свою, и я смотрю ему в лицо.

— Брианна Кассатто, у тебя есть достойное дело, твоя цель. Пришло время перемен. Коза Ностра хочет этих перемен. Я хочу этих перемен. — Сердце бешено стучит в груди, и я сглатываю боль, образовавшуюся в горле. — Я выполню твой приказ, — продолжает Ник. — Я уже пообещал тебе свою жизнь. — Затем он опускается передо мной на колено. — Я клянусь снова, каждый день, служа тебе, защищая тебя. Поклоняясь тебе. Клянусь любить тебя.

Он убирает свою руку с моей, затем появляется кольцо с гербом — копия — и он надевает его мне на палец.

— Я предлагаю стать вашим консильери, если вы позволите, госпожа.

— Вы откажетесь от империи ради меня?

— Ангиолетта, ты — моя империя. — Ник нежно целует перстень, затем целует мою руку, после чего его взгляд устремляется на меня, ожидая моего ответа.

В нашем мире так не принято. У нас есть традиции. Мы нарушаем правила, да еще на глазах у всего клана.

Но мы беззаконны по своей природе.

Правила созданы для того, чтобы их нарушать, а некоторые правила слишком долго ждали своего часа.

К черту традиции. Пришло время рухнуть этой архаичной структуре.

Вместо того чтобы дать Нику словесный ответ-подтверждение, я хватаю его за воротник и притягиваю к себе, прижимаясь к его рту в поцелуе, чтобы соединить нас.

Если я собираюсь принести перемены, то начну прямо сейчас.

КОНЕЦ