И кто сказал, что пляжи на испанском побережье самые чистые во всей Европе?! Ах да, кажется, строгая девушка в красно‐синем костюме, трансферный гид компании «Ольга турс», что сопровождала в автобусе туристов, прилетевших в Каталонию[1], от Барселоны до поселка Сусанна Круз, расположенного на побережье Коста Брава. Соврала девица — не такое уж и чистое море. В нем плавали окурки, водоросли, пустые пачки от сигарет, целлофановые пакеты и прочий мусор.

И пляжи, песок на которых, по словам все той же девицы, якобы просеивают с помощью специальных машин, оставляли желать лучшего — повсюду бычки, огрызки яблок, косточки от экзотических фруктов. Сам же пляж усеян туристами, как лежбище морскими котиками, ступить некуда. Впрочем, не буду разочаровывать туристов и делать антирекламу испанским курортам, потому что, возможно, просто в первый день моего пребывания в Испании в море образовалось какое‐то течение, и к берегу Коста Брава прибило весь плававший в Средиземном море мусор, так как на следующий его стало намного меньше, очевидно, поплыл к другому берегу, а пляж в Сусанне Круз грязный, скорее всего, оттого, что сломалась пескопросеивающая машинка. Но вот туристов на второй день нисколько не убавилось, наоборот, стало, кажется, еще больше ввиду очистившегося от всевозможных примесей моря и прибывшей очередной партии отдыхающих. Но это беда всех курортов, так что приходится мириться с перенасыщенностью людей в курортных городах и поселках.

И еще один момент, из‐за чего мне не понравился пляжный отдых на Коста Брава — все пляжи там городские, а лежаки и зонтики от солнца — платные. Ладно, были бы они добротные, а то зонтики хлипкие, а лежаки убогие. Сдает их молодой негр (извините, нынче вроде толерантность, и негров называть неграми не принято), афроамериканец, за приличную цену. Многие наши соотечественники, прикинув, что выгоднее купить на несколько дней зонт, чем брать в аренду у афроамериканца, так и поступают — покупают в ближайшем магазине зонт и все дни носят его с собой на пляж. Когда же истекает срок тура, те, что пожаднее, везут его с собой домой, у тех, что душа шире, оставляют кому‐нибудь из приобретенных на отдыхе знакомых, а некоторые, особо щедрые, бросают их на пляже, и афроамериканец, как я подозреваю, их потом собирает, чтобы сдать в аренду следующей партии туристов. Я же, как и большинство отдыхающих, обхожусь без зонта.

Но не буду больше об отрицательном, много в Испании и положительного, не единым пляжным отдыхом, как говорится, сыт турист. Есть, в конце концов, синее море, солнце, которого так не хватает мне в Москве, всевозможные экскурсии, ну и много красоток, которыми усеян пляж. Их на самом деле много — на любой вкус, цвет кожи, волос, строение фигуры — выбирай, не хочу. Да вон, пожалуйста, неподалеку от меня лежит на полотенце с пальмами одинокая миниатюрная, худенькая золотоволосая особа лет тридцати пяти, моя ровесница, загорает и украдкой бросает в мою сторону оценивающие взгляды. Мне кажется, Бог ее создал и отправил сюда на море специально для того, чтобы я мог с нею развлечься в течение нескольких ближайших дней моего пребывания на курорте. Не красотку, правда, прислал, но, в общем‐то, вполне интересную дамочку с остреньким носиком, округлым подбородком, пухленькими щечками и до того пронзительными синими глазами, что мне показалось, женщина носит линзы. И на том Господу спасибо.

Молодая женщина лежала ко мне головой, мне были видны ее худенькие плечи, маленькие крепкие ягодицы с полоской красного бикини между ними, худенькие ножки, с плохо развитыми, как у девочки‐подростка, икрами, маленькие ступни. Я тоже стал бросать на свою соседку по пляжу заинтересованные взгляды. Вообще‐то я не отъявленный бабник, но женщин люблю, причем довольно часто и многих, и ничуть этого не стыжусь, потому что мне романы можно заводить — я холостяк.

Когда наши глаза в очередной раз встретились и мы уличили друг друга в том, что каждый исподтишка наблюдает за соседом, то оба невольно усмехнулись.

— Жарко сегодня! — проговорил я и в подтверждение того, что это действительно так, вытер со лба пот.

— Уф, действительно! — охотно откликнулась на мое косвенное предложение завязать знакомство молодая женщина, села на полотенце, сложив по‐турецки ноги, и стала поправлять стянутые резинкой в пучок растрепавшиеся золотые волосы. У нее были острые коленки, плоский живот, маленькая крепкая грудь, хрупкие руки. В общем, все как мне нравится, за исключением коленей, я люблю круглые, гладкие… Но да не всем же идеальными быть, сойдут и такие.

— А вы почему один? — как бы невзначай бросила она, стрельнув в меня цепким взглядом.

Понятно, интересуется моим статусом одинокого или занятого на курорте мужчины.

— Я обычно езжу в отпуск один, — признался я и тоже сел на своем пляжном полотенце, обхватив ноги руками. — Не люблю, когда в номере на соседней кровати лежит мужик и по ночам храпит. — Вы ведь тоже одна? — выжидающе уставился я на незнакомку.

— Одна, — почему‐то вздохнув, призналась молодая женщина. — Подружка должна была поехать, да вот не сложилось…

— Жаль, — с притворным сочувствием проговорил я. — Это хорошо, что не сложилось… вернее, я хотел сказать, плохо. Вам теперь ужасно одиноко здесь.

Женщина, легко и изящно принявшая было позу «лотоса» — никак йогой занимается, — вдруг расслабилась и хохотнула:

— С чего это вы взяли?! Нет, мне как раз-таки не одиноко. Наоборот, мужчины достали, хоть назад в Москву возвращайся. Правда, я только вчера приехала, так что придется выдержать натиск сильной половины человечества.

У меня вытянулось лицо, ибо я не знал, как воспринимать слова женщины о том, что мужики ее достали — как намек не приставать к ней или она цену себе набивает. Решил, что набивает цену, — не так уж много на курорте свободных мужиков, чтобы разбрасываться ими.

— Я тоже из Москвы, — сообщил я, оставляя без внимания замечание незнакомки насчет того, что у нее от мужиков отбоя нет.

— Здорово! — обрадовалась женщина земляку. — Вы «по фортуне» сюда приехали?

Я понятия не имел, что значит «приехать по фортуне», поэтому честно спросил:

— Что значит, «по фортуне»?

Молодая женщина приняла, наконец, позу лотоса, подставив для загара солнцу грудь и живот.

— Это значит, можно купить тур подешевле, но какой отель из трех возможных тебе выпадет, станет известно только накануне отъезда, — пояснила женщина, прикрывая глаза, словно медитировать собралась. — Может попасться хороший отель, а может и плохой. Мне повезло, выпал лучший — «Индиана Парк». Вот уж действительно фортуна… А вы в каком?

Ну вот, я же говорил, что Бог ее именно для меня создал и отправил в Испанию в тот же отель, в котором поселился я.

— В «Индиана Парке», — хмыкнул я.

Молодая женщина открыла глаза и недоверчиво посмотрела на меня:

— Скажите еще, что вы только вчера приехали и на две недели.

По уже описанной выше причине я ничуть не удивился тому факту, что мы с незнакомкой приехали в один и тот же день в Испанию и в один и тот же день уедем.

— Скажу, — произнес я со смехом. — Фортуна!

— Я поняла, вы не «по фортуне» приехали, — удивилась незнакомка.

— Нет, — подтвердил я, взял рубашку и накинул на плечи — припекало, как бы не сгореть. — За полную стоимость. Мне просто фортуна улыбнулась, и мы с вами познакомились.

Лесть была топорной, явно рассчитанной на то, чтобы проверить, клюет моя новая знакомая на таких мужиков, как я, или нет. Но дамочка, очевидно, решила, что наживка заброшена рано, еще даже имен друг друга не узнали, а потому пропустила мои слова мимо ушей.

— Смотрите, сколько у нас общего: мы с вами из одного города, скорее всего, ровесники, — продолжила она тему совпадений и стала загибать пальчики, — в один день в один и тот же отель приехали и вместе уедем. Может быть, у нас с вами и профессии одинаковые?

— Вы тоже тренер по вольной борьбе в Детской юношеской спортивной школе?! — воскликнул я, сделав вид, будто страшно потрясен тем, что мы с ней занимаемся одним и тем же делом — тренируем на ковре пацанов, обучая их приемам и правилам борьбы.

Дамочку ужасно рассмешила моя выходка, в ее удивительно синих глазах заплясали озорные огоньки.

— Нет, я пока до занятий борьбой не дошла, только йогой! А работаю экономистом на одной московской строительной фирме.

— Да уж, борец сумо из вас никудышный, — согласился я, окидывая критическим взглядом худосочную фигурку молодой женщины, которую невозможно представить на ковре в качестве борца, а если и можно, то только возлежащую на персидском ковре, одетую в пеньюар и пьющую кофе со сладостями… Эк куда меня занесло, осади‐ка, тренер, рановато о персидском ковре мечтать, мы еще не познакомились. — Разрешите представиться, Игорь Гладышев, — назвался я, по‐гусарски прижав подбородок к груди.

— Александра Смольникова, — ответила моя новая знакомая, и хотя сидела, плавно приподняла и опустила руки, словно она была на балу, одетая в кринолин и не могла опустить ладони ниже него.

Какие галантные мы люди, словно в позапрошлом веке живем, а может быть, страна Дон Кихота, в которой мы находимся, обязывает мужчин быть рыцарями, а женщин истинными Дамами… Хотя нет, скорее всего, просто конфетно‐букетный период начинается…

— У вас чисто мужская специальность — тренер, — окинула мою фигуру оценивающим взглядом Александра. — По вашей накачанной фигуре сразу видно, что вы спортсмен. — Ладно, пойду, искупаюсь, — неожиданно проговорила она, поднялась, отряхнула руки от песка и, не оборачиваясь, пошла, огибая лежащих на пляже людей, к морю.

Если эта Смольникова думает, что уже заарканила меня, и не оборачивается только потому, что уверена, я бегу за ней на задних лапках, то она ошибается. Я не из тех, кто поддается дрессировке. Скорее, наоборот, сам привык выступать в роли дрессировщика и без приглашения никуда и ни с кем не иду, так что я остался на месте.

Пока Смольникова купалась, я издали наблюдал за нею, потом стал рассматривать отели, выстроенные на первой линии побережья. Красиво, ничего не скажешь, — все здания большие, многоэтажные, ультрасовременные, Европа, одним словом.

Саша пришла через пятнадцать минут, вся в капельках морской воды, блестевших на солнце, будто чешуя русалки. В синих глазах разочарование, видимо, оттого, что я не отправился следом за нею в качестве пажа, несущего шлейф королевы. Она плюхнулась на полотенце, старательно делая вид, будто не замечает меня. Ладно, будем считать, любовная игра между нами началась.

Я поднялся с полотенца.

— Действительно, пора искупаться, — произнес я и двинулся по тому же маршруту, что некоторое время назад проделала к морю моя новая знакомая.

Вода была превосходной, как парное молочко, правда, набегали небольшие волны, но бороться с ними — одно удовольствие. Я даже не заметил, как меня снесло на приличное расстояние от того места, где я расположился, поэтому появился я совсем не с той стороны, откуда меня ждала Саша. Впрочем, она меня и не ждала. Пока я ходил купаться, между нашими местами разлегся на полотенце в виде американского флага мужик, с которым Смольникова весело щебетала.

Да, поиграл в любовную игру, называется…

Мужику было лет за сорок, кучерявый, крепкий, с приличным брюшком, мясистой круглой физиономией с красноватой пористой кожей, темными недобрыми глазами, полными губами, густыми бровями и большим носом. Противный хмырь, он мне сразу не понравился. Хотя мне‐то что? Не детей же крестить. А если Смольниковой такие нравятся, то это ее дело.

— Познакомьтесь, Николай Сильвестров, — увидев меня, излишне оживленно заворковала Саша, будто представляла папе своего горячо любимого бойфренда. — А это Игорь Гладышев.

— Очень приятно, — соврал я, проводя ладонями по плечам и стряхивая с них капельки воды, затем поднял полотенце и стал его складывать.

— Уходите? — спросил без всякого интереса Николай.

Я его понял, он просто из вежливости спросил, на самом деле ему абсолютно безразлично, уйду я или останусь, хотя нет, наверное, он страстно желал, чтобы я ушел. Что ж, навязываться не буду — третий лишний.

— Да, обедать пора, — ответил я, забирая сумку, в которой лежала моя сложенная одежда.

Александра промолчала, и я, перешагнув через Николая, двинулся к отелю.

Ладно, Игорек, не расстраивайся, видимо, ошибся ты, и Бог не эту женщину тебе отправил в Испанию. Но ничего, в конце концов, на этой златовласке свет клином не сошелся, вон сколько особ женского пола и красивее, и моложе Саши на пляже лежат, причем многие из них уже верхнюю часть бикини поснимали, топлес загорают.

Я протопал между двумя отелями, перешел дорогу, миновал перекидной мостик через железную дорогу, по которой ездили электрички, и приблизился к «Индиана Парку». Крутой все же отель мне попался — красивый, современный, комфортабельный. Десятиэтажное здание стояло на второй линии и было развернуто фасадом в сторону моря. С двух сторон по нему ползли два прозрачных лифта, напоминавших гигантских божьих коровок с золотистой окантовкой. От здания уступами — каждая последующая ступень на этаж ниже предыдущей — шли два крыла, образовывая букву «П», внутри которой находились бассейн, место для отдыха, где стояли лежаки, на площадке располагались столики и сцена, а внутри отеля работали платный бар и ресторан.

Я поднялся на третий этаж, прошел до середины отделанного под дерево коридора и, открыв дверь с номером 320, ступил в свои апартаменты. В комнате стояли две кровати — одна двуспальная, другая односпальная, стол, телевизор, встроенный шкаф‐купе, встроенный же кондиционер — в общем, обычный номер для рядовых туристов. Разумеется, еще имелись балкон и санузел, стенка которого была из матового стекла. Необычно как‐то. Включаешь в санузле свет, и вся стена в комнате светится.

Я принял душ, полежал немного на кровати, затем отправился в ресторан. Он находился в другом крыле здания в цокольном этаже.

— Добрий день! — приветствовала меня молоденькая испанка с ослепительной улыбкой на симпатичном лице. — Проходите, пожалюйста!

— Спасибо! — Я приложил карточку к специальному устройству, списывающему с меня обед за сегодняшний день, и вошел в сверкающий напольной плиткой, зеркалами и чистотой ресторан.

Кормят в «Индиана Парке» вкусно и на убой — не то что в Турции или в Египте, где блюда готовят из дешевых продуктов. Не могу сказать, что и здесь из высококачественных, но из хороших продуктов — точно. О том, что в ассортименте всегда сырокопченые колбасы, вяленое мясо хамон, я уж не говорю. Из горячих блюд каждый день что‐нибудь новенькое, а так — мясо, рыба, морепродукты. Из фруктов тоже изобилие: яблоки, персики, клубника, арбузы, дыни, манго, ананасы — всего и не перечислишь, но, поверьте, выбор богатый. Еда мне нравилась, за исключением паэльи, приготовленной из риса, креветок, мидий — в общем, из всего того, что в сети рыбака со дна моря попало. Плов, что готовят в Москве узбеки‐гастарбайтеры, во сто раз вкуснее местной паэльи.

Я жадничать не стал, взял ровно столько, сколько мог съесть, плюс кофе и мороженое. Выпивка меня не интересует, я пью очень редко и мало, не люблю это дело, к тому же спортом занимаюсь. Народу было не так много, расположился я в центре зала у зеркальной колонны, и только принялся за жаркое, как в ресторан вошла Саша в сопровождении Николая Сильвестрова. На молодой женщине был летний костюмчик, состоящий из красных шортиков, пиджачка и маечки, на Сильвестрове — большущие мятые камуфляжные шорты ниже колен и зеленая футболка, выбившаяся из шорт. Да, видимо, Николай особой аккуратностью не отличается. Маленькая, тоненькая, хрупкая Саша рядом с пузатым крупным Николаем казалась совсем девочкой и могла бы сойти за его дочь.

Я уткнулся в тарелку, делая вид, будто не замечаю свою новую знакомую и ее сопровождающего. Хотя, наверное, зря старался — они на меня не обращали никакого внимания. Набрав еду, устроились неподалеку за столиком, за которым сидел коротко стриженный темноволосый молодой мужчина лет тридцати двух с довольно‐таки мужественным лицом, чем‐то смахивающий на известного артиста Киану Ривза. Те же полноватые губы, острый подбородок, острый нос с широковатыми крыльями, высокий лоб, суровый взгляд карих глаз из‐под бровей вразлет. Одет он был в зауженную красно‐черную клетчатую рубашку с коротким рукавом, выгодно подчеркивающую широкие плечи, хорошо развитые мышцы рук и груди. Рядом с ним на столе возвышалась гора разнообразной снеди — аппетит у парня был завидным.

Я очень быстро ем, а потому расправился с обедом намного раньше, чем Саша и Николай. Отодвинув пустую вазочку с мороженым, встал, затем скользнул за колонну и, обойдя парочку кружным путем, чтобы лишний раз не попадаться ей на глаза, вышел из ресторана.

Послеобеденное самое жаркое время, называемое в Испании сиестой, и в Каталонии, разумеется, тоже, я проспал в своем номере. В четыре часа вышел из отеля, собираясь отправиться на пляж. Хотя солнце не жгло уже так сильно, как до обеда, однако бриз на море коварный, вроде ветерок дует, но кожу спалить можно запросто. Так что купить пляжный зонт все же придется. Пускай негр порадуется, когда после моего отъезда зонт к нему в руки попадет. Зонт в соседнем с «Индиана Парком» магазине я выбрал, на мой взгляд, мужской расцветки — в черно‐белую елочку и, как мне показалось, не новый. «Уж не пользовался ли им кто‐либо, перед тем как он в магазине оказался?» — закралось мне в голову подозрение. Впрочем, возможно, просто выгорел на солнце. Но, как бы то ни было, он меня устраивал — был большим и на вид крепче остальных.

С новым зонтом я и отправился к морю. Народу здесь прибавилось, очевидно, пришли позагорать все те, кто ездил на весь день на экскурсию. Я расстелил полотенце и воткнул в песок зонт там, где было посвободнее, неподалеку от расположившейся на циновке женщины лет за сорок на вид, с торчащими, а потом ниспадающими — как у цветка хлорофитума — пегими волосами, хорошо сохранившейся стройной фигурой и уже начинающей увядать кожей. Когда я разместился поблизости и женщина взглянула на меня, мне показалось, что на ее удлиненном, в общем‐то, не страшном лице с вытянутым книзу носом, тонкими губами и худыми скулами отразилось удивление, но потом я понял, что выражение удивления навеки застыло на ее физиономии из‐за того, что у нее были круглые глаза, увеличенные стеклами оптических очков, и приподнятые брови.

Едва я, окунувшись в море, вернулся к своему месту и лег на полотенце, прикрыв глаза, как раздался хорошо знакомый мне голос:

— Привет! Загораете?

Я открыл глаза и приподнялся. Рядом, с сумкой через плечо, в тех же красных шортиках и маечке, но без пиджачка, стояла Александра Смольникова. Что‐то не пойму я Господа — мне ли он эту женщину послал или нет? Я сел, подложил одну ногу под себя и, прищурив один глаз, — солнце светило прямо в лицо, — произнес:

— И не только загораю, но еще и купаюсь. За тем сюда и приехал.

— Действительно, что еще можно делать на пляже? — проговорила Александра и кивнула повернувшейся к нам женщине с торчавшими в разные стороны пегими волосами: — Здравствуй, Маша!

Оказавшаяся знакомой Смольниковой женщина с удивленным лицом в ответ взмахнула рукой.

— Здравствуй, Саша!

— Вы не будете против, если я рядом с вами устроюсь? — Не дожидаясь приглашения, Саша полезла в сумку за пляжным полотенцем. Достав его, размашистыми движениями расстелила на песке рядом со мной и с размаху села. — Вы, Игорь, собираетесь куда‐нибудь на экскурсии ездить или вас только пляжный отдых интересует? — спросила она и изящным движением, будто змейка из шкурки, выскользнула из красной облегающей маечки, оставшись в шортах и верхней части темно-синего бикини.

Ох уж эти женщины! Даже купальники по нескольку раз на дню меняют, не говоря уже о другой одежде.

— Ну почему же? — сказал я, незаметно оглядываясь, — что‐то неряшливого ухажера с брюшком поблизости не видать. — Поеду я на экскурсии, как надоест на пляже валяться.

Молодая женщина взяла в обе ладони грудь и, поправляя купальник, сделала такое движение, от которого у меня сперло дыхание. Я незаметно выдохнул.

— Вот как здорово! — тотчас подхватила Смольникова и, расстегнув пуговицу на шортиках, вжикнула молнией. — А не хотите пойти сегодня с нами на экскурсию в пещеру?

Я с любопытством ждал продолжения шоу со снятием одежды.

— В какую еще пещеру? Али‐Бабы? — удивленно спросил я.

Саша довольно ловко подпрыгнула, сидя на месте, и приспустила шорты.

— Нет, пещера называется Аделита! — хохотнула молодая женщина. — Она сейчас временно закрыта для посещения туристами, но один мужичок за небольшую плату готов нам ее показать.

Шортики соскользнули с голеней моей собеседницы и оказались на песке. Все, на этом представление с раздеванием закончилось. Я, сожалея, вздохнул.

— И что же там интересного?

— Как что? — воскликнула моя собеседница. — Это же местная, известная на весь мир достопримечательность! Туда многие желают попасть. Между прочим, мужчина этот, — заговорила она увлеченно, — пиротехник. Здесь многие в Испании на этом деле помешаны. А сегодня на Коста Брава состоится открытие фестиваля фейерверков. На этом фестивале‐конкурсе праздничных фейерверков борются лучшие пиротехнические коллективы мира. Такого состязания вы еще не видели. Так вот этот пиротехник тоже участвует в состязаниях. Он отведет нас в пещеру, а потом на фестиваль, где продемонстрирует свою продукцию. Игорь, это же так интересно!

— Даже и не знаю, неожиданное какое‐то предложение, — неуверенно произнес я. — А кто пойдет?

— Ну‐у, Коля, — с воодушевлением проговорила молодая женщина и загнула один пальчик.

«Кто бы сомневался», — подумал я, хмыкнув про себя.

— Потом Егор, — продолжала Смольникова загибать тоненькие пальчики, — я, Маша, — указала она на женщину с похожими на листья хлорофитума волосами, — еще во‐он тот мужчина, Михаил, — кивнула она в сторону загоравшей толпы и пояснила: — Ну, вон тот мужчина, что книжку читает.

Я присмотрелся и увидел сутулого худого мужчину лет сорока трех — сорока четырех, с большими ушами, длинным острым подбородком, похожим на клюв птицы носом, узковатыми глазами, прятавшимися за очками с толстыми линзами, низким лбом и сальными волосами. Он мне показался каким‐то сморщенным, неуверенным в себе, тихоней, в общем.

— Если пойдете, то и вы! — Саша взглянула на меня. — Ну и еще несколько человек, которых набрал этот экскурсовод.

— Вы что, всех отдыхающих на пляже знаете? — удивился я умению Смольниковой находить себе в незнакомом месте стольких друзей.

— Да нет, просто мы вместе вчера одним рейсом из Москвы прилетели, в одном автобусе ехали, вот и познакомились. Ну так что, идете с нами?

«А почему бы и нет? — подумал я. — Пусть у Саши ухажер есть, не буду же я оставшиеся в Каталонии дни бирюком жить. Надо знакомства заводить, а здесь сами люди в компанию зазывают. Почему бы не пойти, не пообщаться, не посмотреть пещеру да не полюбоваться на фейерверки? Все лучше, чем в номере лежать».

— Хорошо, пойду, — согласился я.

— Отлично! — захлопала в ладоши Саша.

И чего она так радуется? Может быть, мужик этот, спелеолог‐пиротехник, деньги ей отстегивает за то, что она людей для экскурсий вербует?

Саша поднялась с полотенца.

— Тогда пойдем, Игорь, искупаемся, обсохнем, перекусим и отправимся на встречу с гидом.

Встречу группе туристов назначили на шесть часов вечера. Пиротехник‐спелеолог был нелегалом, поэтому сбор он назначил не в фойе отеля, где обычно тусовались официальные представители турагентств и гиды, а на улице у гипермаркета. Без пяти шесть я вышел из отеля и отправился в противоположную морю сторону. На мне была спортивная обувь, летние коричневого цвета штаны с множеством карманов и черная футболка — как раз то, что нужно для туристического похода. Я пересек автостоянку, пустырь и стал приближаться к гипермаркету.

Еще издали заметил кучку людей, лица которых были мне уже знакомы. Само собой, первой бросилась в глаза интересующая меня особа Александра Смольникова. Она была в центре внимания, в каковом, очевидно, привыкла находиться, и что‐то говорила, размахивая руками. Рядом с ней стояли пузатый Николай Сильвестров, доходяга‐ботаник Михаил, пегая Мария с постоянно удивленным лицом и тот самый, похожий на артиста Киану Ривза, парень, рядом с которым за одним столом в ресторане во время обеда сидели Саша и Николай. Очевидно, он и был Егором, чье имя называла Смольникова среди экскурсантов в пещеру, когда зазывала меня на пляже в турпоход. Все так же, как и я, одеты по‐походному, и это правильно, ибо мы собирались лезть в пещеру.

Завидев меня, Смольникова, выражая радость, замахала рукой, я махнул в ответ и, приблизившись к ним, поздоровался и представился.

— Добрый день! Я — Игорь Гладышев.

Я пожал мужчинам руки, а женщинам улыбнулся.

Назвали себя и присутствующие. Фамилии Саши и Николая я уже знал, фамилия же доходяги Михаила была Березин, Егора — Тепляков, Марии — Тропинина.

— Это все? — поинтересовался я, когда официальное знакомство состоялось.

— Откуда же мы знаем? Гид нам не докладывал, — не очень‐то приветливо отозвался Сильвестров, шлепнув мясистыми губами.

«Глупо как‐то выставил меня этот Николай», — подумал я, но обидеться не успел, так как на помощь мне пришла Саша, которой, очевидно, стало неловко за своего приятеля.

— Я слышала от гида, что с нами должны пойти еще два человека, — защебетала она. — Молодые люди какие‐то.

— Время уже шесть часов, а гида все нет, — проворчал имевший плохое зрение Михаил и, оглядываясь в поисках экскурсовода, сморщил лицо, словно так ему было лучше видно.

— Что‐то мне вообще, ребята, не нравится эта левая экскурсия, — вступила в разговор пегая особа, и ее и без того длинное лицо, выражая недовольство, вытянулось еще больше. — Вход в пещеру закрыт, мы без разрешения туда полезем, ох, влипнем с этим спелеологом в какую‐нибудь историю.

— Да ладно вам! — всплеснула руками Смольникова. — Все будет в порядке. Это же одна из самых знаменитых пещер мира. Побывать в Испании и не увидеть пещеру Аделита непростительно. Тем более представляется такая возможность посетить, хоть и нелегально, закрытую для туристов территорию.

Егор Тепляков, стоявший со сложенными на груди руками и со снисходительной улыбкой слушавший разговор, с осуждением покачал головой:

— Да чего вы переживаете? — произнес он беспечно. — Прогуляемся, посмотрим окрестности, слазаем в пещеру, потом на фейерверки посмотрим, где‐нибудь в кафе посидим. Чего в гостинице торчать‐то?

— Вот именно, — подхватила Саша и вдруг воскликнула: — Да вон и гид наш идет, так что уже поздно отказываться от экскурсии, договорились же пойти всем вместе!

Все посмотрели в ту сторону, в которую указала Смольникова.

Из‐за угла громадного гипермаркета вывернул с рюкзаком за плечами и направился к нам среднего роста плотный мужчина в белых кроссовках, в синих шортах, белой майке и белой бейсболке. У него было румяное округлое лицо, и все черты в нем были округлые: глаза, брови, подбородок, нос, рот, окологубные морщины. Лет ему наверняка было больше пятидесяти, но можно было дать меньше, потому что упитанные люди кажутся моложе, так как менее заметны признаки старения — морщины, дряблость кожи. Мужчина приблизился к нам, однако прошел мимо, сделав вид, будто понятия не имеет, что за люди толпятся на тротуаре, но потом вдруг опомнился, сделал шаг назад и, развернувшись в нашу сторону, спросил:

— Молодые люди, а вы случайно не экскурсовода в пещеру ждете? — Мужчина таким образом пошутил, но получилось как‐то наигранно, глуповато и по‐детски.

Все молчали, не зная, что сказать, и только вездесущая Саша заулыбалась:

— Вас, вас! Нашей компании как раз вожак требуется.

Все, что сейчас происходило, смахивало на дешевый спектакль. Я перехватил взгляд Егора, который, видимо, тоже не любил плохих водевилей, и мы с ним, поняв друг друга, усмехнулись.

— Ну, давайте знакомиться, — предложил румяный мужчина. — Меня зовут Константин Коронель. Сегодня я буду вашим гидом. Мы с вами посетим одну из самых замечательных пещер не только нашей страны, но и мира, Аделиту, которая закрыта для обычных туристов, но вам посчастливится попасть в ее недра, необычайно красивые первобытной красотой, а затем я покажу вам великолепный праздник фейерверков, где будет царить невероятная обстановка, сказочная, красочная и прекрасная.

Надо сказать, что Константин Коронель говорил правильным, даже изысканным языком и хорошо поставленным голосом, ему бы романы писать, а не подпольным гидом работать. Но у каждого в жизни своя стезя.

— Извините, Константин! — бойко проговорила женщина с пегими волосами, похожими на листья хлорофитума. — А нас не оштрафуют за незаконное проникновение в пещеру, или того хуже, не заберут в полицейский участок? Здесь, в Европе, законы строгие.

— Ну кто же может забрать такую очаровательную женщину? — слащавым тоном проговорил Коронель. — В Испании любят красивых женщин, потому что всех красоток извели еще во времена инквизиции, считая их ведьмами. Это во‐первых. Во‐вторых, я живу здесь, места мне хорошо знакомы, проведу вас к пещере малохожеными тропами, никто и не заметит. А в‐третьих, если кто‐то и заметит, то не волнуйтесь — у меня с полицией и властями прекрасные отношения, я — личность публичная, знаменитая.

— Так вы испанец? — с недоверчивой ухмылкой спросил пузатый хамоватый Николай Сильвестров и дернул плечами, словно за ними был рюкзак, мешавший ему.

— Ну конечно, я чистокровный испанец, — растянул рот в улыбке гид, отчего его щеки стали еще толще. — Разве не похож?

— Вообще‐то видно, что не славянин, — согласился доходяга Михаил Березин.

Я пригляделся, и действительно, было в чертах лица Константина нечто объединяющее его с народами, проживающими в этой стране, плюс смуглость кожи, темные волосы, хотя большая часть из них была уже седой. Опять же фамилия Коронель, явно испанского происхождения.

Молчавшая уже две минуты Саша, что было испытанием для ее общительной деятельной натуры, не выдержала и спросила:

— Если вы местный, откуда вы так хорошо знаете русский язык?

— О‐о, это долгая история, — добродушно рассмеялся Константин Коронель. — Я вам как‐нибудь ее лично расскажу. — Экскурсовод был явно охоч до особ женского пола — говорил он с Сашей двусмысленным тоном, каким говорят старые ловеласы с молодыми женщинами. — А если коротко, то я родился в Советском Союзе, ходил в русскую школу и даже был пионером. — Коронель шутливо отдал салют и, подражая ребенку со звонким голосом, проговорил: — Пионер, будь готов к победе коммунизма! — И сам себе ответил: — Всегда готов!

— Ура! — с хмурым видом произнес Николай Сильвестров и сверкнул своими томными недобрыми глазами.

— А не пора ли нам идти в пещеру? Чего время тянем? — произнес Егор Тепляков.

Коронель повернулся к нему с лукавым видом и проговорил:

— Пора, молодой человек, пора! Но сначала позолотите ручку! — И, подкрепляя свои слова жестом, он протянул ладонь, давая понять, что от нас требуется.

— Вы же говорили, что с нами еще люди пойдут, — напомнила Александра Смольникова и полезла в сумочку за деньгами.

Остальные тоже зашевелились, начали доставать евро, отсчитывать ранее названную Сашей сумму за экскурсию и класть деньги в ладонь Константина, который тут же прятал их в карман.

Взяв очередные купюры, он ответил:

— С нами пойдут еще две девушки, они чуточку задерживаются, вот‐вот должны появиться… А вот и они!

Я посмотрел в ту сторону, куда был направлен взгляд Коронеля, и увидел двух спешащих к нам девушек.

— Быстрее, дамы, быстрее! — поторопил их экскурсовод и наглядно показал девицам, что от них требуется, — согнул руки в локтях и потоптался на месте, имитируя бег.

Длинноволосые девушки были жгучими брюнетками. Судя по тому, как они походили друг на друга, это, скорее всего, сестры с разницей в возрасте примерно в пять лет. У обеих были губы, с четко очерченной линией, большие темные глаза, густые брови, идеальной формы нос, приятный овал лица, чистая, нежная, как у только что сорванного персика кожа.

Вот меня всегда удивляет тот факт, что на планете Земля живут семь миллиардов человек, у всех есть глаза, уши, нос, рот, губы, лоб, брови — вроде одно и то же, а все мы такие разные. Но эти-то явно сестры были похожи — и рот, и нос, и глаза, и губы были одинаковыми, и все равно чем-то отличались друг от друга, более того, младшая, которой было лет шестнадцать, на мой взгляд, была красивее старшей и обещала с годами еще больше расцвести.

Одна девица, та, что помладше, была в светлых облегающих джинсах и асимметричной голубой блузке, старшая тоже в облегающих бриджах, но зеленого цвета и коричневой, с абстрактным белым рисунком блузке.

После того как девушки подошли к нам, сдали деньги экскурсоводу и представились, они были приняты в нашу компанию. Это действительно оказались сестры по фамилии Аксеновы, младшую звали Валерией, старшую — Евгенией.

— Ну что?! — играя глазами и потирая руки, проговорил Константин Коронель, все еще не выходя из образа театрального шута. — Начнем нашу экскурсию?

Все одобрительно загудели, пора, мол, уже давно, и Коронель объявил:

— Сейчас мы пройдем с вами на параллельную набережной улицу, сядем на такой ма‐аленький детский парово‐озик и на нем поедем, ту‐ту, в горы! — Он показал, каких именно размеров транспортное средство, и указал, на какую именно гору мы поднимемся, говоря с нами так, будто мы дети или дебилы. — Потом мы с вами прогуляемся по склону горы, дойдем до пещеры и осмотрим ее. Затем вернемся в селение, где нас будет ждать микроавтобус, который я заказал специально для вас, и проедем в соседний городок на праздник фейерверков, где я вам, если хотите, разрешу запустить фейерверки. А чтобы заинтересовать вас, могу показать кое‐что из пиротехнической продукции моей маленькой фирмы. Кое‐какие образцы у меня здесь с собой. — Коронель подпрыгнул, демонстрируя рюкзачок за плечами, в котором у него, очевидно, и было кое‐что из образцов продукции. — Ну что, пойдем? — обвел он нас радостным взглядом.

— Пошли, — нестройно отозвался хор туристов нашей нелегальной группы, и мы двинулись в сторону моря.

Наш только что организовавшийся небольшой коллектив вернулся к «Индиана Парку» и приобрел билеты на экскурсионный паровозик в расположенное на горе село Сусанна Круз. Несколько минут спустя подошел паровозик, похожий на те, что разъезжают летом в московских парках, катая детишек, только этот был чуть больше и мощнее, потому что тащил за собой три вагончика с взрослыми людьми. Наша компания с еще несколькими пассажирами, купившими билеты, расселась в первом вагоне. Впереди сел Коронель, за ним на второе сиденье — доходяга Михаил Березин с пегой Марией Тропининой, на третьем разместился я с младшей Аксеновой, Валерией. Оказались мы вместе не потому, что я к ней подсел или она ко мне, просто выбора у нас иного не было: я собрался сесть с Сашей Смольниковой, но место рядом с нею позади нас занял пузатый Николай Сильвестров, а Валерия наверняка хотела бы устроиться на одном сиденье со своей сестрой, да к ней пристроился Егор Тепляков.

В таком порядке наша компания и двинулась в паровозике, ведомом крепким, средних лет испанцем в белой рубашке и темных брюках. Мы проехали по променаду мимо отелей, затем свернули направо и потащились в гору. Я решил развлечь себя разговорами с Валерией. Немногим ранее я услышал, как девушка перекинулась несколькими фразами на местном языке с Коронелем, и мне было любопытно, откуда она знает испанский язык.

— Ты в школе изучаешь испанский язык? — спросил я, обращаясь к темноволосой соседке.

Вяло пережевывая жвачку идеально ровными зубками, она хмыкнула:

— Ага, причем на всех уроках. Только не испанский язык, а каталанский, они отличаются друг от друга, как русский от украинского.

— То есть? — не понял я.

— Я учусь в каталонской школе, — пояснила Валерия, глядя на ставшую вдруг резко подниматься вверх улицу.

— Ты хочешь сказать, что учишься в России в школе, где все уроки проходят на каталанском языке? — уточнил я.

Девушка покачала головой и лениво ответила:

— Да нет же, я учусь здесь, в Каталонии… в Террасе. Это по другую сторону от Барселоны.

— С родителями живешь? — не отставал я.

— Да, с папой, мамой и сестрой, — ответила Валерия.

— Но вы же русские!

Девушка стала медленно поворачивать голову то в одну сторону, то в другую — начались дома, довольно‐таки нарядные, невысокие, с заборами то из живой изгороди, то из природного камня, то из кованых чугунных решеток, было чем полюбоваться.

— Русские мы, — подтвердила Валерия неспешным тоном. Она вообще была какая‐то заторможенная, а может быть, просто томная, как многие красавицы. — Из Волгограда. Восемь лет назад родители решили переехать в Испанию, в провинцию Каталония, вот теперь с сестрой здесь и живем. Я учусь в школе, а сестра — в университете, в туристическом бизнесе хочет работать.

Я только сейчас обратил внимание, что девушка разговаривает с каким‐то странным акцентом и иной раз даже подбирает слова, очевидно, русский язык для нее стал уже не родным.

— И как? Нравится жизнь здесь?

Девица пожала плечами.

— Ну‐у… я иной и не представляю. Маленькая была, когда сюда переехали… Родители говорят, лучше, чем в Волгограде‐то. Здесь у нас отличная квартира… бизнес свой.

— А здесь как оказалась? — продолжал я надоедать девушке вопросами.

Она вздохнула, очевидно, я действительно ее утомил, но все же ответила:

— Решили с сестрой отдохнуть, забронировали в отеле «Индиана Парк» номер и приехали на побережье Коста Брава… на некоторое время или нет… правильно по‐русски, на несколько дней. А сегодня собрались вот пещеру осмотреть. Слышали, там интересно. Так‐то туда не попадешь, Аделита временно закрыта для посещения туристами.

Я не стал больше приставать с вопросами к девушке, мое любопытство относительно ее жизни в Испании было удовлетворено. Да и паровозик, добравшись до небольшой площадки, остановился. Мы выбрались из вагончиков и столпились на смотровой площадке, огороженной перилами из природного камня. Отсюда открывался превосходный вид — по всей горе были разбросаны дома, будто разноцветные кубики, вдалеке виднелись отели, за ними — море, необычайного темно‐синего цвета на всю ширь, насколько хватало глаз. По нему плыли пароходы, пароходики, лодки, серфингисты, парусники.

Коронель перекинулся несколькими словами с машинистом паровозика, очевидно, объясняя ему, что дальше мы пойдем сами, затем, обращаясь уже к нам, сказал:

— Все, господа, пойдемте со мной!

Наша группа отделилась от остальных экскурсантов и гуськом двинулась по дороге за Константином. Мы прошли по селению, покинули его и стали подниматься по склону горы. Сначала путь лежал по каменистой почве, а потом началась лесная полоса. Там, где была возможность, шли гурьбой или по двое, где нет, вытягивались в цепочку, в авангарде которой шествовал Коронель, а в арьергарде плелся я, помогая Марии Тропининой преодолевать наиболее сложные участки.

Константин изредка останавливался и рассказывал нам об Испании в целом и о Каталонии в частности. Давал кое‐какие общие исторические сведения, говорил о климате, исторических датах, жизни испанцев и каталонцев. Особо превозносил первооткрывателя Америки величайшего мореплавателя Христофора Колумба. И неудивительно, именно из Испании Христофор Колумб отправился в свое знаменитое путешествие. Говорил, надо сказать, очень складно, увлекательно, красочно, будто артист на сцене театра, но иной раз напыщенно, явно переигрывая, что частенько раздражало.

Остановившись в очередной раз на природной смотровой площадке, Коронель перешел к растительности, характерной для Средиземноморья.

— Здесь произрастают пушистые зонтичные сосны, — воодушевленно вещал он, стоя на валуне и обводя руками обступающие нас деревья, — кипарисы, вечнозеленый можжевельник и туя. Посмотрите, как хороши платаны, которые после весенней обрезки «под ноль» умудряются к лету обрасти широкой зеленой кроной, дающей спасительную тень. Кстати, из коры здешних пробковых дубов издавна получали отличную пробку для знаменитых испанских вин.

Что можно сказать об экзотике? Здесь она представлена самыми разнообразными кактусами, раз в жизни цветущими агавами. Выпустив двух‐трехметровую стрелу, похожую на сосенку, агава усыхает. Из Африки в Каталонию завезли пальмы. Их выращивают в специальных питомниках, а потом высаживают на набережных, площадях, улицах, где они частенько, увы, болеют. Покупают пальмы и для украшения отелей.

Сцепив руки на груди и приняв позу Гамлета, Константин с печальным видом, будто читал некролог, продолжал:

— А вообще в Каталонии произрастает три тысячи видов растений. Такое количество обусловлено большим разнообразием ландшафта на сравнительно маленькой территории. Зато хватает насекомых и птиц! — воскликнул он, подняв вверх палец. — На скалистых берегах Коста Брава многочисленные гнездовья ласточек — верный признак экологического благополучия этих мест. И еще все побережье Каталонии окружают леса из пиренейской сосны, что и делает курорты, расположенные здесь, самыми престижными в Европе.

Закончив рассказ о флоре и фауне здешних мест, Константин спрыгнул с камня и двинулся дальше в лес, увлекая за собой группу туристов. Остановившись еще пару раз, странноватый спелеолог‐пиротехник вывел нас наконец‐то к пещере Аделита. Вход в нее выглядел уж очень прозаично — на относительно открытом, поросшем мелкой травой пространстве, в неровно обвалившейся горной породе был лаз примерно полтора на два метра. Никакой охраны вокруг видно не было, да она и не требовалась — вход в пещеру преграждала массивная решетчатая дверь.

Мы замедлили шаг, а потом и вовсе остановились, недоумевая, зачем нас сюда привел экскурсовод, раз в пещеру невозможно попасть. Остановился и Коронель. Он обернулся и, бросив на нас хитрый взгляд, проговорил:

— Ну, чего встали? Пойдемте, пойдемте! Неужели вы думаете, что я привел вас сюда только для того, чтобы полюбоваться на пещеру снаружи? — Он достал из кармана ключ и повертел им, словно заманивая детишек конфеткой.

Мы двинулись следом.

— Откуда у вас ключ? — удивился доходяга Михаил.

— У меня есть знакомые в определенных кругах, — поигрывая бровями, ответил экскурсовод. — Вот и добыл ключик. Так что не бойтесь, мадам, — посмотрел он на даму с пегими волосами. — У нас ни с полицией, ни с властями никаких проблем не возникнет. Я личность известная в определенных кругах, даже можно сказать публичная, занимаюсь кинематографией, меня власти уважают.

Мы остановились на площадке перед пещерой, выложенной бетонными плитами, дожидаясь, когда Коронель откроет своим ключом замок. Вскоре послышался щелчок, дверь с лязгом распахнулась, и он вычурным жестом зазывалы у балагана пригласил нас пройти внутрь. Один за другим мы втянулись в нутро пещеры Аделита. Из небольшого темного зала в глубь горы вели два прохода, и мы, не зная, по какому из них идти, в нерешительности остановились, дожидаясь, когда Коронель закроет двери, а заодно глаза привыкнут к темноте.

— И как, — угрюмо проговорил Николай Сильвестров, блеснув в темноте глазами, — мы будем ходить впотьмах?

Экскурсовод, закрыв двери, повернулся к нам и озорным тоном воскликнул:

— Что же вы думаете, господа, ваш гид не позаботился об освещении?!

Он довольно ловко для своей комплекции и возраста сбросил с плеч рюкзак, развернулся, присел и, открыв клапан заплечного мешка, достал небольшой, сантиметров пятнадцать в длину, цилиндр из клееного картона.

— Что это? — удивилась Мария Тропинина, и в ее голосе послышались испуганные нотки.

— А я знаю, — сказал Егор Тепляков, отиравшийся рядом с Женей Аксеновой. — Это фаер, как у футбольных болельщиков, которые зажигают их на трибунах. Факел такой.

— Точно, — подтвердил Коронель, вновь закрывая клапан и закидывая рюкзак на одно плечо. — Только он не дает дыма, этот фаер разработан на моей небольшой фирме. Время горения не менее пяти минут, в полной темноте освещает пространство на пятнадцать — двадцать метров, — прорекламировал свой товар наш экскурсовод. — Так что мы без света не останемся.

Он снял с фаера колпачок, а с защитного кожуха, игравшего также роль рукоятки пиропатрона, крышку и, чиркнув ею по пиропатрону, поджег его. Фаер занялся ярким белым светом, действительно прекрасно освещая пространство вокруг.

— За мной! — скомандовал Коронель и двинулся в правый проход, ведший в глубину пещеры.

За ним следом нырнула в проход Марина Тропинина, потом Евгения Аксенова с Егором Тепляковым, затем Валерка Аксенова, за ней Саша Смольникова, Николай Сильвестров, за ним — я, а замыкал на сей раз шествие Михаил Березин.

«Романтика, черт побери, — думал я, пробираясь, согнувшись в три погибели, по каменному коридору вслед за маячившей впереди меня большой задницей Сильвестрова. — Не лежалось мне в номере на двуспальной кровати, потащился за новыми впечатлениями». Честно говоря, не очень‐то приятно было ощущать себя в каменном мешке под толщей земли. Не дай бог, где‐нибудь что‐нибудь обвалится, и останешься заживо погребенным в проклятой пещере. Наконец коридор кончился, и я вместе с остальными вывалился в приличных размеров зал, примерно метров восемнадцать в длину, от двух до шести метров в высоту и метров пять в ширину.

Константин Коронель стоял, поджидая нас, и держал фаер, отведя в сторону руку. Мы столпились возле него, словно стадо овец вокруг пастуха.

— Ну вот, господа, — произнес он, — мы находимся в одном из залов пещеры Аделита. Длина пещеры семьсот двадцать метров. Состоит она из серии двойных коридоров и залов. Аделиту еще называют «капеллой первобытного искусства». Потолки и стены ее залов расписаны изображением бизонов, лошадей, кабанов. Выполнены они углем, охрой, марганцем, каолином и другими природными красителями, смешанными с животным жиром и водой.

Коронель приподнял фаер и обвел им своды пещеры, где действительно были изображены всевозможные животные, причем рисунки были не примитивные, а с претензией на некие художественные образы.

— Что интересно, древние художники использовали естественные контуры стены для создания трехмерного эффекта. Возможно, это было связано с их религиозным взглядом на мир. Но что удивительно, господа, первобытные мастера, жившие пятнадцать тысяч лет назад, с удивительной точностью сумели передать облик и повадки каждого зверя. Животные то отдыхают, лениво вытянувшись во всю длину, то вот‐вот ринутся в атаку, подобрав под себя ноги и выставив вперед рога. Посмотрите, художники увековечили движения животных во время прыжка или вздоха, и, несомненно, древние авторы этих рисунков были людьми талантливыми, так что уже пятнадцать — двадцать тысяч лет назад существовало искусство, достойное восхищения. А нынче посещение закрыто из‐за того, что наскальные рисунки покрываются плесенью. Кроме того, кое‐где разрушается горная порода, что грозит обвалами и опасно для жизни самих туристов. Но, думаю, власти найдут какой‐нибудь выход, чтобы законсервировать скальные изображения, укрепить потолки пещеры и в скором времени открыть сюда доступ для туристов… Ну что ж, давайте пройдем вперед. — Коронель двинулся было дальше, но тут фаер стал гаснуть, и он вновь остановился. — Подождите, господа.

Фаер догорел, пещера погрузилась в темноту, но Константин был опытным путешественником и сумел на ощупь достать новый фаер и поджечь его. Прогоревший он сложил в специальный целлофановый пакет, прихваченный с собою, — берег культурное наследие своей страны.

Увлекаемые гидом, мы вновь стали втягиваться в коридор, но не такой узкий и низкий, как предыдущий, в нем можно было идти в полный рост. Впереди маячил огонек фаера, который нес Коронель. Экскурсовод вышел в следующий зал, продолжая держать свой осветительный прибор, чтобы мы могли ориентироваться в темноте и не набить себе шишек о выступы в потолке и стенах коридора.

Когда я оказался в том зале, то, честно говоря, поразился его красоте. Здесь были удивительной формы сталактиты, сталагмиты и кое‐где сталагнаты. Если искусно подсветить эти натеки, или, как правильно, хемогенные отложения в карстовых пещерах, то красота будет неописуемая. Но даже белый горящий фаер заставлял играть сосульки разными красками.

— Для тех, кто не знает, а для тех, кто знает, напомню, что сталактит в переводе с греческого означает «натекший по капле», — стал пояснять наш экскурсовод. — Дело в том, что горы не сплошной монолит, в них есть микротрещины, через которые в пещеры просачивается вода, но поступает она сюда сквозь толщу горной породы очень медленно — редкими каплями. Эти капельки понемногу чуть‐чуть вымывают из горных пород кальций, он‐то и оседает на этих сосульках, образуя сталактиты, а капая на пол, кристаллики кальция складываются в горки — сталагмиты. Если пещера небольшая, то они между собой срастаются, и такие отложения называются сталагнатами. Самым длинным сталактитом считается сосулька в пещерах Груга‐до‐Жанелао в Бразилии. Ее длина двенадцать метров. А рекордсмен среди сталагмитов имеет высоту тридцать два метра, он находится в пещере Красногорска близ Рожнявы в Словакии… Можете походить немножко по пещере, но недалеко, и, само собой, трогать и тем более отламывать от сталагмитов и других отложений ни в коем случае нельзя. Сами понимаете, это народное достояние, и, если каждый будет брать себе на память кусочек сталагмита, в пещере со временем ничего не останется.

Коронель сменил еще один фаер, а мы в течение нескольких минут ходили по пещере, разглядывая удивительные явления природы.

— Как в сказочном ледяном дворце! — восхищенно воскликнула Женя Аксенова.

И действительно, пещера смахивала на ледяной дворец Снежной королевы.

— Пойдемте дальше, господа! — предложил наш экскурсовод и двинулся в очередной коридор пещеры Аделита.

Выйдя из него, мы оказались в приличных размеров зале, уходящем в глубь горы и дальше разветвлявшемся на три коридора. Пока дожидались, когда выйдут из коридора остальные путешественники, я спросил у Коронеля:

— Вы говорили, будто занимаетесь кинематографией. Каким образом?

Коронель чуть приподнял фаер, чтобы было видно, кто с ним говорит, и ответил:

— Я продюсирую фильмы, а еще пишу книги по истории.

— А как же тогда ваше увлечение фейерверками? — поинтересовался я.

Константину почему‐то не очень хотелось говорить на эту тему.

— Вы правильно заметили, увлечение, и не более того, — небрежно бросил он. — Извините, нам нужно продолжать нашу экскурсию.

В зал втянулись остальные члены нашей команды. В это время фаер потух, Коронель поджег новый и воткнул его обратной стороной в расщелину в стене рядом с входом в зал. Закидывать за плечо рюкзак он на сей раз не стал, повесил его на выступ рядом с фаером, света которого хватало для освещения большей части зала.

— И вот что интересно, господа, — становясь так, чтобы не загораживать свет, произнес он и двинулся, придерживаясь левой стороны зала, к дальнему его концу. — Человеку, открывшему эту пещеру, долгое время не верили, что наскальные рисунки были сделаны древними людьми, ибо не могли создать такие высокохудожественные рисунки художники, жившие десять — пятнадцать тысяч лет назад. Однако обратите внимание вот на это изображение.

Коронель поманил нас рукой. Мы подошли и задрали головы, глядя туда, куда указывал Константин. На стене зала под самым потолком был изображен цветными красками бык, заднюю часть которого скрывали сталактиты.

— Так вот этот рисунок говорит о том, что он подлинный, — продолжил Коронель после того, как мы все собрались возле него, — потому что сталактиты образуются за несколько тысяч лет, а раз натеки закрывают изображение быка, значит, он был нарисован раньше образовавшихся здесь сталактитов.

Честно говоря, дух захватывало при мысли, что эти рисунки, правда, не совсем высокохудожественные, каковыми старался представить их перед нами Коронель, нарисовал художник, живший полтора десятка тысячелетий назад.

В этот момент вновь погас фаер, и мы оказались в кромешной тьме.

— Подождите пока, пожалуйста, здесь, никуда не уходите. Я схожу за рюкзаком, — сказал Коронель.

Он стал удаляться, о чем свидетельствовали поскрипывавшие под его ногами камешки, затем в дальнем конце Коронель завозился, доставая из висевшего на стене рюкзака новый фаер и поджигая его, и вот в тот момент, когда он чиркнул устройством, поджигающим фитиль, раздался хлопок, потом взрыв, и пространство зала осветила яркая вспышка. Коронель вскрикнул, но его крик тут же оборвался, а пол под нами содрогнулся. В лицо нам ударила волна горячего воздуха, запахло гарью, пылью, и мы вновь оказались в кромешной темноте.

Мы молчали несколько секунд, не понимая, что произошло, наконец раздался голос Марии Тропининой:

— Что это было, ребята?

— Я бы тоже хотел знать, что произошло! — озадаченно проговорил Егор Тепляков.

— Господин Коронель! — позвал я, предчувствуя недоброе. — С вами все в порядке?

Ответом мне была тишина. Остальные члены нашей компании, тоже почувствовав, что произошло нечто ужасное, молчали, и мужской голос, принадлежавший Михаилу Березину, с истеричными нотками произнес:

— Константин, отзовитесь!

Экскурсовод по‐прежнему молчал, с ним наверняка что‐то произошло. Медлить было нельзя, скорее всего, Коронелю требовалась помощь. Я полез в карман за мобильным телефоном, достал его и включил фонарик. Фонарик у меня на телефоне хороший, светит, правда, не так ярко, как фаер, но, тем не менее, с ним в темноте все отлично видно. По мере того как я приближался, шаги мои сами собой замедлялись, а глаза расширялись. Но лучше бы на то, что я увидел, не смотреть. Зрелище, представшее перед моими глазами, было поистине ужасным. В результате взрыва с потолка обвалилась глыба в несколько тонн и погребла под собой Константина Коронеля. Помощь ему уже явно не требовалась. Сеньора экскурсовода раздавило в лепешку, по‐видимому, в тот момент, когда он стоял, ковыряясь в рюкзаке. Из‐под камня торчала лишь рука, да сочилась из‐под глыбы кровь. Можно представить, в какое кровавое месиво превратился всего минуту назад стоявший перед нами экскурсовод. От этой мысли мне стало до того дурно, что я был вынужден опереться о стену.

— Ну, что там, Игорь?! — нерешительно спросила Саша Смольникова.

Я подавил приступ тошноты и мрачно ответил:

— Все очень плохо, женщинам лучше не смотреть.

В той стороне, где стояла группа экскурсантов, раздался тягостный вздох, кто‐то ойкнул, зажглись несколько фонариков в телефонах, и огоньки стали приближаться. Хоть я и предупреждал, что женщинам на страшное зрелище гибели экскурсовода лучше не смотреть, приблизились все. В свете нескольких фонариков пространство возле меня осветилось ярче, и представшее глазам зрелище стало еще ужаснее. Раздавленное тело Коронеля, оказывается, выглядывало еще в нескольких местах, бурая жидкость, пенясь, охватывала вокруг все большее пространство, рука экскурсовода несколько раз судорожно задвигала пальцами, потом безвольно опустилась и замерла.

— Господи! — не своим голосом заорала Мария Тропинина. — Какой ужас!

— О нет! — ахнула Евгения Аксенова.

Михаил Березин, несколько мгновений силившийся подавить приступ рвоты, справиться с собой не смог и едва шагнул в сторону, как его стало выворачивать.

— Он умер?! — задала дурацкий вопрос Аксенова‐младшая.

Саша Смольникова, заломив руки, воскликнула:

— О‐о, какой кошма‐ар!

— Мать твою! — выругался Николай Сильвестров и высказал вслух то, что меня сейчас волновало больше, чем смерть Коронеля. — Эта глыба завалила проход! Как же мы теперь выберемся из этой пещеры?!

Установилась гнетущая тишина, все оцепенели, пораженные страшным открытием Николая Сильвестрова, даже Михаил Березин, прекратив блевать, замер у стены. Наконец обрела дар речи Смольникова.

— Ты… ты… — прерывающимся голосом произнесла она, обращаясь к Сильвестрову, — хочешь сказать, что мы не сможем отсюда выбраться?

— И мы… останемся здесь навсегда? — вторила ей Валерия Аксенова.

— Я ничего не хочу сказать, — угрюмым тоном ответил Николай. — Просто констатирую факт.

«Насколько я знаю, паника — одно из страшных зол, которое может случиться с людьми, попавшими в экстремальную ситуацию, — подумал я, — а потому не следует впадать в отчаяние ни самому, ни давать впасть в него другим».

— Ладно, не надо унывать раньше времени, — проговорил я бодро, желая вселить в упавшую духом публику толику оптимизма. — Возможно, в пещере не один выход, но сколько его придется искать, неизвестно. Поэтому давайте‐ка экономить аккумуляторы мобильных телефонов. Фонарики в них нам еще пригодятся.

Хотя люди и пребывали в шоковом состоянии, они все же вняли моим словам, фонарики один за другим погасли, и пещера вновь погрузилась во мрак.

— Так, может быть, стоит позвонить? — неожиданно воскликнула Тропинина. — И тогда люди придут и спасут нас.

— Вряд ли удастся позвонить, — невесело произнес Егор Тепляков. — Не думаю, что сотовая связь может работать на такой глубине под землей. Но чем черт не шутит, попробовать стоит.

Все сразу завозились со своими мобильниками, стали вспыхивать неярким светом дисплеи, люди разбрелись по всем концам зала, надеясь поймать сеть, но, увы, связи не было, и тогда все, расстроенные еще больше, сошлись у глыбы.

Раздался неуверенный голос Саши Смольниковой:

— Может быть, попробовать как‐то отвалить этот камень у входа?

— Пупок развяжется! — зло ответил Николай Сильвестров, но и без его замечания было понятно, что предложение Смольниковой абсурдно — чтобы сдвинуть с места многотонную глыбу, необходим подъемный кран, да и то не всякий с таким весом справится.

— И что же, нам так и стоять здесь? — раздраженно произнесла Евгения Аксенова, словно все мы были виноваты в сложившейся ситуации. — Надо же предпринимать что‐нибудь.

— Давайте возьмемся за поиски выхода из пещеры, — произнес Егор Тепляков.

— Действительно, чего стоять‐то, — поддакнул Михаил Березин, уже окончательно оклемавшийся от приступа рвоты и испытывающий, очевидно, неловкость за проявленную слабость.

— Предлагаю всем держаться вместе, — сказал я, обращаясь к двинувшейся было в противоположный конец пещеры компании. — С тем чтобы не потеряться, возможно, в пещере целый лабиринт всевозможных ходов и залов, да и в целях экономии электроэнергии — при нас всегда будет гореть один источник света.

Смерть Коронеля была, конечно же, ужасной трагедией, но так уж устроен человек, что собственная жизнь ему намного важнее чужой смерти, вот и сейчас все больше были озабочены поисками выхода, чем кончиной Константина.

Впереди, высоко подняв фонарик и освещая им путь, уверенно шел Сильвестров. К нему жалась Александра Смольникова, за ними шли Мария Тропинина, Евгения Аксенова, Михаил Березин, я с Егором Тепляковым замыкал шествие, впереди нас, спотыкаясь, плелась Валерия Аксенова, совсем потерявшая присутствие духа.

— Черт возьми, непонятно, что могло произойти, — негромко, как бы рассуждая вслух, но тем не менее обращаясь ко мне, проговорил Егор. — У этого Коронеля в рюкзачке были фаеры, наверняка и фейерверки какие‐нибудь. Но они не могли так взорваться, чтобы рухнула скала…

Хоть Егор говорил мне и обращался ко мне, его услышал шедший впереди Михаил Березин.

— Откуда ты знаешь, что у него там в мешке было? — произнес он приглушенно и неуверенно. — Может быть, и взрывчатка какая‐нибудь. Пиротехник же…

— Это во‐первых, — подхватил я, — а во‐вторых, Егор, не забывай, что пещера закрыта для туристов из‐за ее аварийного состояния, возможно, именно в этом месте уже давно грозила рухнуть глыба, и небольшого взрыва хватило для того, чтобы она упала.

— Мы выберемся отсюда? — шмыгнув носом, совсем по‐детски спросила Валерия.

— Конечно, — тоном неунывающего человека сказал я, хотя, честно говоря, не очень‐то был уверен, что нам удастся отсюда когда‐нибудь выбраться.

— Да ты не волнуйся! — поддержал девушку Егор. — Если есть в пещеру вход, значит, есть из нее и выход. Выберемся отсюда. — Он, видимо, собирался добавить «когда‐нибудь», но вовремя спохватился: «когда‐нибудь» — это не самая ближайшая перспектива.

Не знаю, успокоили ли слова Егора девушку или нет, во всяком случае, спотыкаться и шмыгать носом она не перестала.

Вход в следующий зал был прямым, без коридора, и представлял собой неровный провал метра два на два. Мы ввалились в него и, осматриваясь, остановились. Этот зал был, пожалуй, самым красивым из тех, что мы прошли, — куполообразный, высокий, сказочный. Его стены покрывало тончайшее кружево хрупких кристаллов. То тут, то там торчали столбики сталагмитов, причем некоторые большие — метра по полтора высотой. Сверху свисали сталактиты, сбоку, в дальнем конце зала, в самом низком месте образовалось озерцо с прозрачной водой, дно которого было покрыто кремовым илом. Можно было бы полюбоваться и повосхищаться этим чудом природы внутри горы, если бы не недавний трагический случай, произошедший с Константином Коронелем.

Мы разбрелись по залу в поисках выхода, ползали по нишам, забирались в самые отдаленные уголки, но если в пещере и был какой‐то выход, то только не в этом зале. Несолоно хлебавши, мы были вынуждены вернуться в тот зал, где под глыбой остался лежать наш экскурсовод. Из него вели еще два коридора, один из которых оказался таким узким, что протиснуться в него практически было невозможно.

— Давайте я один пойду на разведку, — предложил Егор. — Если коридор не имеет выхода, нет смысла всем протискиваться в него, а потом выбираться наружу. Так что вы подождите пока здесь, а я попробую пройтись, исследовать его.

Предложение было разумным, мы остались в зале, а он, подсвечивая себе фонариком, стал удаляться. Воцарилось тягостное молчание, каждый думал о том, сумеем ли мы выбраться из пещеры или нет.

Я попытался разрядить обстановку, вспомнив небезызвестного героя Марка Твена.

— Ситуация мне напоминает ту, в которой оказались Том Сойер и Бекки Тэтчер. Помните, как герои детской книжки заблудились в пещере?

— Да, хороший роман, — поддержала меня Смольникова, которая так и не отходила от Сильвестрова, очевидно, чувствуя в нем силу и поддержку.

А он вдруг зло произнес:

— Хватит чушь пороть, и без тебя тоскливо.

Честно говоря, я не привык, чтобы со мной так разговаривали мужики, да еще в присутствии дам.

— Но‐но, дядя, осторожно на поворотах, — ответил я грубо, давая понять, что я не «ботаник», на которого можно прикрикнуть, а человек, способный постоять за себя. По моему тону Николай это понял и ничего мне не ответил.

Мы снова сидели в полной тишине, дожидаясь Егора, пока наконец не раздались его осторожные шаги — парень в целях экономии аккумулятора возвращался в темноте уже изведанным им маршрутом.

— Ну, что там? — нетерпеливым голосом поинтересовалась Мария Тропинина, когда наши глаза, привыкшие к темноте, различили смутный силуэт Теплякова.

— Даже не знаю, что сказать, — озадаченно произнес Егор и остановился.

— Говори как есть, — грубовато, в своей обычной хамоватой манере потребовал Сильвестров. — Мы все люди взрослые, поймем, что к чему.

— Там, в общем, комната какая‐то, — продолжал мяться Егор, — ну а в ней… — он кашлянул.

— Говори, — потребовал Николай.

Тепляков целую минуту молчал, раздумывая, как приступить к отчету о своем обследовании коридора, потом выдавил:

— В общем, скелет там.

— Что?! — В один голос воскликнули сестры Аксеновы и Александра Смольникова.

— Да скелет древний какой‐то, — неуверенно проговорил Егор, явно стараясь смягчить каким‐то образом невеселую свою находку.

— Мы всего‐то здесь немногим больше часа, — горько произнесла Мария, — а уже один труп и один скелет.

— Скоро здесь будет много скелетов, — траурным тоном подхватил Сильвестров.

Что‐то мне подсказывало, что Николай прав, но нагонять тоску не следовало, и я, поднявшись, сказал:

— Не все так мрачно, дядя, как кажется. Пойдем, Егор, посмотрим на твою находку. Может быть, там выход из пещеры обнаружим.

— Чего это вы вдвоем пойдете? — возмутился Сильвестров. — Я тоже, пожалуй, пойду.

— Да и я хочу посмотреть, — откликнулся Михаил Березин.

Больше всех была напугана происходящим самая младшая из нашей компании — Лерочка.

— Давайте не пойдем туда! — попросила она дрожащим голосом. — Отправимся по третьему проходу. Может быть, именно там есть выход.

Ее старшая сестра Евгения, успокаивая Валерию, рассудительным тоном проговорила:

— Раз уж мы здесь находимся, Лерочка, нам нужно обследовать все залы и коридоры. Если третий проход тянется на большое расстояние, и мы не найдем выхода, глупо же будет возвращаться назад и осматривать эту комнату.

— Кто не хочет, может оставаться здесь! — отрезал пузатый Сильвестров, очертания брюха которого были видны в темноте.

— Ну уж нет, — возразила Мария Тропинина. — Я пойду вместе со всеми. Мне тоже интересно взглянуть, что там нашел Егор.

— Конечно, все вместе пойдем! — поддержал женщину‐хлорофитум Березин.

— Ну тогда я тоже пойду, — обиженно пробормотала Лерочка. — Жутко здесь оставаться одной, рядом с трупом Константина.

— Тогда пошли! — махнул я рукой. — Давай, Егор, показывай свою находку.

Егор первым вошел в коридор. Когда туда же втянулась большая часть нашей группы, включив фонарик, двинулся и я. Сзади сопел очкарик Михаил Березин, впереди шла Мария Тропинина, и я, приподняв фонарик над головой, светил им так, чтобы было видно дорогу и мне, и ей, и идущим сзади.

Коридор постепенно сужался, и в конце его пришлось передвигаться уже боком, а последнюю пару метров и вовсе протискиваться. Затем неожиданно открылось большое пространство, в которое шагнула Тропинина, а следом за ней и я. При свете двух фонариков — моего и Егора — наша группа, столпившаяся у входа в зал, стала оглядываться.

Это был грот правильной прямоугольной формы, вытянутой вправо и влево, с относительно ровными стенами и потолком. На какой‐либо выход отсюда, кроме того, через который мы сюда проникли, рассчитывать не приходилось, так что путь к спасению отсюда нам заказан, оставалось лишь удовлетворить свое любопытство и осмотреть его.

В левом углу стояло нечто подобное полуразвалившейся кровати, прямо напротив на стене висел старинный масляный светильник, под ним стоял грубо сколоченный стол, на нем — деревянная чернильница, какой‐то продолговатый предмет, похожий на тубус, деревянная миска, ложка, рядом со столом лавка, а сбоку от нее на полу лежал скелет. Пол пещеры был покрыт толстым слоем пыли, с потолка кое‐где свисали сталактиты.

— Неандерталец, что ли? Пещерный человек? — предположила Лера.

Стоявший рядом с нею Михаил Березин хмыкнул:

— Для неандертальца он жил в слишком комфортных условиях. — Нет, Лерочка, этот человек жил тысяч на сто сорок, а то и позже неандертальца или, по-иному, палеоантропа.

Михаил Березин, приблизился к столу и с живейшим интересом принялся разглядывать находившиеся на нем предметы, затем взял цилиндр, действительно оказавшийся тубусом, и разъединил его. На стол выпал скрученный в трубочку лист бумаги.

Мы все тоже приблизились к столу и сгрудились вокруг него, с любопытством разглядывая его.

— Интересно, что это такое? — пробормотал Березин, разворачивая свиток.

Бумага была плотной, грубой, но от времени уже истонченной и полуистлевшей по краям. На ней выцветшими чернилами был написан убористым почерком приличных размеров текст на латинице.

— На испанском, похоже, написано, — предположила Саша Смольникова.

— На кастильском, — поправила ее Мария Тропинина и сунула свою голову с пегими волосами между плотно стоявшими Николаем Сильвестровым и Егором Тепляковым, желая лучше рассмотреть находку.

Она закрыла свет от фонарика Егора, и я опустил руку ниже, чтобы луч от моего фонарика падал на свиток.

— А в чем разница? — поинтересовался я.

Ответила мне Женя Аксенова, которая жила в Испании и наверняка превосходно разбиралась в тонкостях местного языка.

— В Испании много национальных языков, каталонский, например, Страны Басков, они все называются испанскими языками, но истинный испанский язык является официальным языком нашей страны и в Конституции именуется кастильским.

— Нам как‐то по фигу, — пробормотал Сильвестров, которого не очень‐то заинтересовал свиток, зато он взволновал душу Марии Тропининой.

— Ну‐ка, дайте‐ка я взгляну! — расталкивая нас, проговорила она и протиснулась к столу. — Мне весьма любопытно это открытие! Я учительница испанского, специально приехала в эту страну, чтобы попрактиковаться в языке, как в устном, так и письменном, да вот, похоже, надолго застряла в этой чертовой пещере. Тем не менее мне полезно будет почитать написанный от руки текст.

Она перехватила развернутый Березиным свиток, чтобы он не скручивался сверху и снизу, и надолго застыла над текстом.

— Нет, — с разочарованием пробормотала она некоторое время спустя. — Старинный язык какой‐то. Я только отдельные слова понимаю. Может быть, вы, девчонки, попробуете перевести, что здесь написано? — Мария подняла голову и поочередно взглянула на сестер Аксеновых.

Но Женя и так уже давно водила глазами по строчкам, изучая написанное, ее же сестра Лерочка, занявшая место Марии, присоединилась к ней.

— Я не профессиональный переводчик, — наконец проговорила Женя, все еще не отрывая взгляда от свитка, — но общий смысл написанного сводится к следующему. Некий Хуан Карлос де Луис, который и пишет это письмо…

— Он, между прочим, архидиакон собора, — вставила свое слово Лерочка Аксенова, которая не хуже, а, скорее, даже лучше сестры разбиралась в нюансах испанского языка, потому что с более раннего, детского возраста жила в этой стране, а в детском возрасте, как известно, легко усваивается все новое и неизведанное, в том числе и языки.

— Точно, архидиакон собора Санта‐Лючия, — подтвердила Женя. — Так вот, этот Хуан Карлос де Луис пишет, что Христофор Колумб в пятницу пятнадцатого марта тысяча четыреста девяносто третьего года прибыл на двести двадцать пятый день своего плавания в Палос. Королевская чета Изабелла и Фердинанд велели ему как можно скорее явиться ко двору. Христофор Колумб отправился в Каталонию. Путь его туда лежал через Севилью и Кордову…

— Черт возьми! — ахнул вдруг Михаил Березин. — Ведь речь идет об открытии Колумбом Америки и его возвращении в Испанию из своего первого путешествия. А всего у него было три экспедиции.

— Откуда ты все знаешь?! — неожиданно раздраженно спросил Николай Сильвестров. Он всегда и всем был недоволен, а может быть, просто корчил из себя крутого нахрапистого парня, чтобы придать себе вес в глазах Саши Смольниковой.

— Я историк, — нисколько не стушевавшись, но и без вызова ответил Березин.

— Ну, тогда помолчи пока, историк, не перебивай людей. Скажешь свое историческое слово, когда тебя спросят, — проворчал Сильвестров. — Все вы здесь интеллигенты — историки, учителя, один я — рыночный торговец, бизнесмен.

— Оно и заметно, — хмыкнула Мария Тропинина.

— Но‐но, без оскорблений! — огрызнулся пузатый дядька.

Женя, чьи глаза, пока происходила перепалка, бегали по строчкам, продолжила:

— В Вербное воскресенье тридцать первого марта тысяча четыреста девяносто третьего года адмирал со своей свитой прибыл в Севилью и здесь провел всю пасхальную неделю. Здесь же он получил радостное для себя письмо от королевской четы. Изабелла и Фердинанд благодарили его за столь полезные и выгодные открытия… Здесь об Индии говорится, — добавила она от себя, — они считали, что плывут туда, но Колумб открыл Америку.

— Это мы из истории помним, — заявил Николай. — Дальше читай.

— В понедельник девятого апреля Колумб покинул Севилью и отправился в Барселону. Путь его лежал через Кордову, Мурсию, Валенсию и Таррагону. С собой адмирал в качестве живых экспонатов вез шестерых индейцев, прихваченных из открытых им земель. На них были роскошные пояса, золотые маски. У каждого индейца были золотые клетки с попугаями. Так адмирал со своими приближенными и индейцами двадцатого апреля прибыл в Барселону. Королевская чета встретила его во дворце, в зале Тинель, обласкала, приняла дары и, в свою очередь, одарила всевозможными званиями. Однако Колумб отдал Изабелле и Фердинанду не все дары, привезенные из дальних стран. Ларец с наиболее ценными и дорогими украшениями, отобранными у индейцев, он отправил вместе со своим приближенным Родригесом к его брату Хуану Карлосу де Луису, тому самому, что пишет это письмо, — пояснила Аксенова‐старшая. — Хуан Карлос вместе с Родригесом спрятали в соборе Санта‐Лючия ларец с драгоценностями, и Родригес отправился к Колумбу с известием, что задание его выполнено. Но тут, пишет Хуан Карлос де Луис, я, — девушка начала говорить уже от первого лица того, кто вел рассказ в рукописи, — на следующий день узнал, что Родригес убит. Я понял, что его убили как свидетеля, знающего о припрятанных сокровищах Колумба, и теперь очередь пришла за мной. Я перепрятал ларец в правом коридоре собора, с правой стороны в усыпальнице Святого Иоанна под надгробием в склепе. Едва я успел покинуть стены собора, как в него ворвались неизвестные мне люди. Я вынужден был бежать и спрятаться у моего друга священника, фамилию которого называть не хочу, опасаясь причинить ему вред. Я жил у него тайно и вскоре узнал, что инквизиция начала на меня охоту. В то время адмирал был на вершине своей славы, его почитали все: и церковь, и король с королевой, и простой люд, и оболгать меня Колумбу ничего не стоило. Если бы меня нашли у друга, его казнили бы вместе со мной, и я, переодевшись в одежду простолюдина, бежал из города. Странствуя, я добрался до этой никому не известной пещеры и поселился здесь. Питаясь ягодами и кореньями, прожил так два года. Силы мои на исходе, я крайне истощен, жить мне осталось недолго, но уж лучше смерть от голода в этой пещере, чем от рук инквизиции. Передаю сокровища Христофора Колумба в руки того, кто найдет мое послание. Чтобы открыть вход в склеп Святого Иоанна, необходимо надавить на камень на стене в левом углу, во втором ряду, десятый по счету сверху. И пусть вас Бог благословит и бережет!.. Все… — поднимая взгляд от послания архидиакона, проговорила Евгения Аксенова. — Здесь подпись — Хуан Карлос де Луис, архидиакон собора Санта‐Лючия, и число — двадцать пятое апреля тысяча четыреста девяносто пятого года.

И вновь, в который уже раз, в пещере наступила тишина, прерываемая лишь сопением Николая, очевидно, у него был заложен нос. Каждый думал об одном и том же, но в соответствии со своим мировоззрением.

— И что? — нарушил молчание Сильвестров. — Сокровища Колумба хранятся в склепе в этом самом соборе Санта‐Лючия?

— Да какая разница, хранятся они там или нет, — отмахнулся Березин. — Главное, мы на пороге великого открытия! — воскликнул он с воодушевлением. — Это же неизвестный факт из жизни Христофора Колумба!

— Не верится мне что‐то про Колумба, — неуверенно произнесла младшая из сестер, и взоры всех устремились к ней — что, интересно, выдаст эта испанская жительница. — В школе всегда превозносят адмирала, — несколько смущаясь всеобщего внимания, проговорила девушка. — Он национальный герой. Ну, как это по‐русски… пример для подражания. И вдруг такая подлость с его стороны: прячет в соборе драгоценности, убивает одного брата, пытается убить другого, а когда тот сбегает, натравливает на него инквизицию. Не мог так Колумб поступить…

— Не мог?! — воскликнул Михаил Березин. — Он, бывший рабовладелец! Он, кто в тысяча четыреста девяносто пятом году отправился в Эспаньолу в карательный поход с двумястами лучшими пехотинцами и двадцатью всадниками. Псари‐загонщики вели тогда на поводке двадцать канарских псов. Адмирал десять месяцев вел жестокую войну со всеми местными королями и народами, которые не желали ему подчиниться. За это время произошли чудовищные избиения индейцев. Целые области обезлюдели. И он не мог припрятать какой‐то ларец с драгоценностями и уничтожить двух братьев?!

— Кхм, — совсем смутилась девица и отступила за спину своей сестры.

— Чушь все это! — неожиданно заключила Мария Тропинина. Лица ее в темноте видно не было, но чувствовалось, женщина с пегими волосами усмехается. — Развод это какой‐то. Что же в этой пещере, наверняка уже исследованной вдоль и поперек, пятьсот шестьдесят лет пролежал этот вот, — кивнула она в сторону скелета, — как его, Хуан Карлос де Луис, и его никто не обнаружил? И этот документ пролежал здесь полтысячелетия?

— Насколько я знаю, эту пещеру нашли только в тысяча восемьсот семьдесят пятом году, — вставил Березин. — И, похоже, она не вся изучена.

— Но этот зал на самом видном месте, — возразила Александра Смольникова.

— Да нет, — вступил в разговор Егор Тепляков. — Грот был замурован. Когда я дошел до конца расщелины в гроте, вход в него был закрыт на две трети. Я толкнул нижнюю часть стенки, и она развалилась. — Он направил луч фонарика на вход в зал, и действительно, на полу мы увидели множество разбросанных камней. — Очевидно, — продолжал Егор, — этот Хуан Карлос перед смертью заложил вход в свою комнату камнями, а уж потом умер.

— И зачем он это сделал? — удивилась Смольникова.

— В смысле умер? — хмыкнул Тепляков.

— Да нет, — смутилась Смольникова. — Зачем вход заложил камнями?

— Мало ли зачем. Может быть, не хотел, чтобы его тело звери какие‐нибудь съели. Или не желал, чтобы инквизиторы послание обнаружили, вот и решил сокровища для потомков сохранить. Так грот и простоял несколько веков законсервированным и никем не открытым, а сегодня после взрыва часть заложенного входа развалилась.

— Не мешало бы посмотреть, на месте ли эти сокровища в соборе Санта‐Лючия или их там уже нет, — высказал свои мысли вслух Николай Сильвестров.

— Ну, конечно, не хватало нам еще в историю с национальным достоянием Испании в полицию попасть, — проговорила Мария Тропинина, почему‐то панически боявшаяся полиции.

— Вот что, дорогие мои, — с несвойственными ему решительными нотками неожиданно произнес всегда мягкий, интеллигентный Михаил Березин. — Я вас очень попрошу, есть ли сокровища, нет ли их там, когда мы отсюда выйдем, никому об этом документе не говорить.

— Это почему же? — удивилась вдруг Саша.

— Потому что право сенсационного открытия неизвестных страниц биографии Христофора Колумба принадлежит Российской Федерации. Когда мы приедем в Россию, я пойду в Академию наук и предъявлю этот документ.

— Извините! — вдруг вскинулась Женечка Аксенова. — Мы с сестрой подданные Испании, как же мы можем умолчать об этом факте? Ведь наверняка нас будут допрашивать в полиции в связи со смертью погибшего Константина Коронеля.

— А вы молчите! Вы же патриотки! — с пафосом заговорил Михаил. — Вас Россия взрастила, вы родились в этой стране…

— Надо сначала выбраться из этой пещеры, — резонно заметил Егор, — а уж потом думать о каком‐то открытии.

— Не будем о грустном, — заявил я, не желая дальше развивать эту тему, так как в свете фонаря увидел лицо младшей сестры Аксеновой, ставшее вдруг плаксивым — девушка вспомнила, в каком положении мы оказались.

— А если мы за это открытие бабки можем получить? — подал голос Николай, и его глаза в темноте алчно блеснули.

— Тебе бы все продать! — буркнула женщина‐хлорофитум. — Торгаш несчастный!

— А вам из любой ерунды сенсацию сделать! — парировал пузатый Николай.

Тем не менее, поняв, какую ценность представляет документ, он протянул руку и попытался вытащить из ладони Жени свиток, который она все еще держала, но Михаил опередил его, довольно ловко выхватил у девушки послание архидиакона, скрутив его, спрятал за спину и свободной рукой помахал перед носом Николая.

— Этот документ особой исторической важности! У меня он надежнее сохранится.

— Я тоже так считаю, — оберегая от лап рыночного торговца важную находку, поддержала Михаила Мария.

— Конечно, пусть у него остается! — встал на сторону этой парочки и Егор Тепляков.

Николаю ничего не оставалось делать, как только развести руками.

— Как хотите, — произнес он хмуро. — Я желал, как лучше.

— Ну что же, здесь больше делать нечего, — проговорил я. — Пойдемте дальше искать выход из пещеры.

Наша компания как‐то встрепенулась и двинулась к выходу из грота. Михаил же, чуть задержавшись, вложил свиток в тубус и, бережно держа его перед собой как хрустальную вазу, присоединился к нам последним. На всякий случай вход в комнату Михаил и Егор, как сумели, вновь заложили камнями. Березин побеспокоился, чтобы все здесь оставалось на своих местах до работы, как он рассчитывал, российских экспертов. Он все же надеялся выбраться из пещеры и приумножить славу российских ученых‐историков, отдав им право быть «первооткрывателями неведомых страниц истории Америки».

Из зала, где погиб Коронель, мы вошли в третий тоннель и продолжили исследование пещеры. Коридор разделялся еще на несколько, и мы обошли каждый из них, но уже не всей толпой, а по двое, в целях экономии сил и времени, перекликаясь друг с другом, дабы не заблудиться и не потеряться. Некоторые коридоры оканчивались залами, а некоторые тупиками, некоторые сходились, соединяясь между собой, но, увы, выхода ни в одном из них мы не обнаружили. Оставалось обследовать еще один коридор, но сил на его осмотр уже не было. Измученные и голодные, мы облюбовали один из тупиков, где, как нам показалось, было посвежее, и стали устраиваться на ночлег, решив с утра продолжить поиски выхода из проклятой пещеры. На голодный желудок да на камнях трудно уснуть, однако усталость взяла свое, и вскоре всех нас, лежащих вповалку, несмотря на голод, переживания и жесткое ложе, сморил сон.

Спалось плохо — в бока впивались камни, храпел Сильвестров, тоненько посвистывал носом Березин, сопела Тропинина, вдобавок под утро стало холодно, чего в пещере глубоко под землей с закупоренными выходами быть не должно — температура должна держаться постоянная. Ежась от холода, я проснулся и сел. Наша компания, изрядно потрепанная скитаниями по пещере Аделита, лежала в тупичке, словно нищий сброд в переходе метро. Утреннюю прохладу ощущал не только я, но и мои компаньоны по скитаниям в подземелье. В поисках тепла все лежали, тесно прижавшись друг к другу, скрючившись в позе эмбрионов. Я глянул на часы: девять утра, в отеле «Индиана Парк» завтрак в самом разгаре, опустил было руку, но тут же вновь вскинул ее к глазам. Странно! В пещере темно, а я хоть и смутно, но различал стрелки часов. Черт возьми, или я за время долгого нахождения в пещере научился видеть в кромешной тьме, что вряд ли возможно, или…

— Рота, подъем!!! — вскочив, гаркнул я во весь голос.

Кто‐то пошевелился, кто‐то поднял голову, а кто‐то никак не отреагировал — продолжал лежать в скрюченной позе, и лишь один Сильвестров проворчал:

— Чего орешь‐то?

— Работать пора! — заявил я.

— Вот и работай! — хрюкнул Николай и повернулся на другой бок.

Однако Михаил Березин и Женя Аксенова удивленно воззрились на меня.

— Завал надо разобрать, — указал я на конец тупика, где высилась груда камней.

— Это еще зачем? — спросил Михаил.

— Увидите! — ответил я лаконично, вскарабкался на камни и, взяв самый верхний, сбросил его вниз. Точно так же поступил со следующим камнем, потом с еще одним, камни были шершавыми, обдирали ладони, но я, увлеченный своей идеей, не обращал на это внимания.

Проснулись Егор Тепляков, Саша Смольникова и Мария Тропинина. Все они с любопытством следили за тем, что я делаю, но помогать мне никто не торопился. Наконец Егор поднялся, приблизился ко мне и, взяв один из валявшихся внизу камней, оттащил его в сторону. Затем ступил на груду горной породы и принял у меня из рук следующий камень. Так мы стали разгребать верхнюю часть завала. Постепенно к нам присоединились Смольникова, Тропинина, старшая Аксенова, Березин, спали лишь самая младшая из нашей компании Лерочка Аксенова, а рыночный торговец Сильвестров, усевшись на полу, хмуро следил за нашей работой. Выстроившись в цепочку, мы передавали друг другу мелкие и средние камни, а когда попадались большие, откатывали их в сторону.

— Раз не помогаешь, хоть бы не мешал! — с нотками возмущения обратилась Саша к Сильвестрову, который действительно мешал нашей работе, сидя прямо на дороге.

«А дамочка, похоже, разочаровалась в своем кавалере», — подумал я с усмешкой, меняясь с Егором местами. Выбирать камни из груды горной породы было труднее, чем передавать их, и Тепляков сменил меня.

Наконец у Сильвестрова заиграла совесть, и он присоединился к нам. На полу пещеры осталась спать лишь самый юный член нашей команды Лерочка Аксенова. На нее никто не обращал внимания, не возмущался по поводу того, что она спит — что поделаешь, молодежь, сон крепкий, из пушки не разбудишь.

Неожиданно, когда Егор взял сверху очередной камень, за ним блеснул лучик света.

— А‐а‐а!!! — на разные лады заголосили все. — Спа‐се‐ны‐и‐и!!! Ура‐а‐а!!!

— Но как?! Как ты догадался, что именно за этими камнями есть выход? Ведь завалов на нашем пути встречалось много? — с радостным возбуждением спросила меня Мария Тропинина, когда всеобщее ликование стало понемногу стихать. За время скитания по пещере мы сплотились, общая беда нас сблизила, мы говорили друг другу «ты», за исключением Валерии Аксеновой, она, в силу своей молодости, называла нас на «вы», хотя мы обращались к ней на «ты».

— Да очень просто, — скромно ответил я, оглядывая счастливые лица своих друзей по несчастью. Больше всех радовалась младшая Аксенова, которую разбудили наши радостные крики. — Утром, проснувшись, я заметил, что стало прохладнее и чуть‐чуть светлее, это свидетельствовало о том, что завал из обрушившихся со свода пещеры камней произошел неподалеку от выхода. Между камнями образовались пустоты, сквозь них поступал свежий воздух с поверхности земли. Ну и свет проникал. Очевидно, яркое солнце светило прямо во вход пещеры. Вот я и догадался, что за этими камнями выход.

— Да здравствует Гладышев! — воскликнула женщина с пегими волосами.

— Ура Игорю! — подхватила Александра Смольникова.

А Егор и Михаил пожали мне руки. Подумав, подал мне руку и Николай Сильвестров. А обе сестры повисли на мне. Нисколько не смущенный таким вниманием, я радовался вместе со всеми и вместе со всеми смеялся. Потом мы опять взялись за работу и вскоре наверху пещеры проделали проход, сквозь который при помощи друг друга смогли протиснуться все, даже пузатый Сильвестров.

Выход из пещеры оказался в пяти метрах от последнего камня, лежащего на земле по ту сторону завала. Мы гурьбой вышли из державшей нас в плену пещеры и, раскинув руки, остановились на склоне горы, глядя на синее море вдали, голубое небо вверху, зеленые деревья вокруг, солнце в вышине, на все то, что теперь принадлежало нам!

Около одиннадцати часов, оборванные, ободранные, грязные, но счастливые обретенной свободой, мы вернулись в «Индиана Парк». За время нашей затянувшейся двухдневной экскурсии нас никто не хватился, и, если бы не наш расхристанный вид, нашего бы отсутствия никто не заметил. Что удивительно, не поднял тревоги и водитель автомобиля, который должен был дожидаться нас и Коронеля, чтобы отвезти на праздник фейерверков. Ну да ладно, бог ему судья.

Разумеется, о том, что произошло с нами в пещере и о смерти Константина мы не собирались скрывать — сообщили руководству отеля, и оно вызвало полицию. Приехавшие полицейские вызвали российского консула, без которого допрос граждан иностранного государства не допускается. Нас собрали всех вместе в одной комнате, по одному стали вызывать в соседнюю комнату, где проводил дознание невысокий толстый и лысоватый следователь с большими карикатурными ушами, отвисшими губами и носом, похожим на огромную сползшую по стеклу каплю. Звали его Антонио Вердагер. Мы ничего не скрывали, рассказали, как на духу, о том, как отправились с Константином на экскурсию, как осматривали пещеру, как он погиб, как мы скитались по Аделите в поисках выхода и как, наконец, сумели выбраться из нее. Умолчали лишь о комнате и о найденном в ней послании архидиакона Хуана Карлоса де Луиса. Дознание длилось целый день, целый день мы писали документы, отвечали на вопросы, заполняли какие‐то формы, подписывали. Само собой, нас ругали, журили, обещали большие проблемы на родине из‐за самовольного посещения пещеры, но, как мне показалось, больше пугали — раздувать международный скандал со страной, из которой прибывает ежегодно большое количество туристов, испанские власти не собирались.

Под вечер нас отпустили по своим номерам. Идти на море было уже поздно, поэтому наш небольшой сплоченный коллектив решил отметить наше спасение от неминуемой мучительной голодной смерти в пещере Аделита, а заодно помянуть безвременно ушедшего Константина в кафе. В поисках подходящего увеселительного заведения мы прошлись по вечернему променаду, заполненному праздношатающейся нарядно одетой публикой, от души радуясь простору, большому количеству света, чистому морскому воздуху, чего были лишены в пещере. В общем‐то, можно было остановиться в любом кафе, в каждом из них было по‐своему интересно, шли представления, дискотеки, работали аниматоры, и мы просто шатались, изредка останавливаясь, чтобы поглазеть на развлекающуюся публику. В одном кафе танцевали национальный каталонский танец «сардану», в другом на довольно‐таки высоком профессиональном уровне отплясывали несколько престарелых пар на танцполе, в третьем шло огненное шоу, в четвертом играл ансамбль, и мужчина с удивительным голосом исполнял некогда популярные песни «битлов», в пятом аниматоры устраивали конкурсы. Да и на самом променаде было на что посмотреть: латиноамериканцы заплетали желающим особам женского пола (разумеется, за деньги) замысловатые косички, художники рисовали портреты, клоуны выдували огромные мыльные пузыри, из шариков скручивали зверушек. В конце концов мы выбрали небольшое и, как принято говорить, уютное кафе (хотя чего уж уютного может быть в заведении, где на улице сидит толпа людей, гремит музыка, а на танцполе теснятся пары?), сдвинули вместе два стола и расселись. Ресторанная пища была превосходной, мы набрали шашлыков, изготовленных по рецептам местных кулинаров, салатов, вина и пива.

Вечер удался на славу. Мы ели, пили, веселились, танцевали, говорили обо всем, но только не о найденном в пещере в замурованном гроте послании архидиакона с указанием места, где спрятаны сокровища Христофора Колумба. О ларце, казалось, все напрочь забыли или просто старательно избегали этой темы, из чего я сделал вывод, что никого сокровища адмирала не интересуют, и разыскивать их никто не собирается. Уже за полночь, когда заведение закрылось, мы все вернулись в отель и разошлись по своим номерам. Я принял душ, включил на самую слабую мощность кондиционер, чтобы не простыть, и уже собирался лечь в кровать, дабы наконец‐то выспаться в чистой мягкой постели, но не суждено… в дверь постучали.

«Кого это там принесло?» — подумал я, раздражаясь. Чьей‐то персоне хочется продолжения веселья? Я натянул шорты, вышел в прихожую, открыл дверь и с изумлением уставился на стоявшую в коридоре Александру Смольникову. Молодая женщина, одетая в белую юбочку и светлую маечку, была изрядно навеселе (впрочем, как и я после посещения кафе), взволнована и необычайно хороша.

— Я к тебе в гости! — нахально заявила Саша и протиснулась в дверь между мною и шкафом‐купе.

— Ты одна? — поинтересовался я и на всякий случай выглянул в коридор — что‐то ухажера Смольниковой нигде не видать.

— А с кем я должна быть? — якобы удивилась моя ночная гостья, будто не понимая, о ком идет разговор.

— С бойфрендом своим, Николаем Сильвестровым. Или он позже подойдет?

Смольникова отчего‐то зарделась, а может, мне так показалось, просто от выпитого лицо у нее было румяным.

— Вот еще! — сказала она, проходя в номер. — Нужен он мне!

Я прикрыл дверь и двинулся следом.

— До сегодняшнего вечера был нужен и вдруг перестал требоваться. Что, разлад в отношениях произошел, и ты пришла жаловаться на него?

Саша плюхнулась на мою кровать и подпрыгнула на матрасе, будто проверяя его мягкость. С чего бы это?

— Ну что я могу сделать, Игорь, — неожиданно капризно прогнусавила она. — Прилип ко мне, как банный лист. А он мне совсем не нравится, ни его манера поведения, ни физиономия, ни фигура. Но ты, я вижу, недоволен моим вторжением? Если так, то могу уйти…

Она чуть приподнялась, будто собираясь уйти, хотя уверен, в глубине души надеялась на то, что я ее остановлю.

Нужны ли мне проблемы с Сильвестровым? С этим рыночным торговцем, мужланом сиволапым? Думаю, нет. Я неопределенно пожал плечами и сделал шаг, как бы освобождая ей дорогу к двери.

Александра секунду раздумывала, обидеться и уйти или остаться, но, по‐видимому, я требовался для каких‐то одной ей ведомых целей, и она вновь опустилась на кровать.

— Да ладно тебе! — фамильярно проговорила она. — Хватит букой быть. Давай лучше что‐нибудь выпьем. У тебя есть вино?

Вместо ответа я открыл холодильник, продемонстрировал его пустое нутро и захлопнул дверцу.

— Понятно, — разочарованно протянула Саша. — А жаль, что ты спиртного не держишь. — Ладно, обойдемся без него. Нам и так интересно будет пообщаться. Ты же не против?

Я снова пожал плечами. Что я, дурак, в конце концов, быть против, когда ко мне среди ночи пришла подвыпившая женщина и уже устроилась на моей кровати.

— Нет, конечно, — произнес я и присел рядом. — Давай тесно общаться.

Александра не отодвинулась, наоборот, прижала свое бедро к моему и, подняв на меня свои удивительно синие глаза, произнесла:

— Хочу еще раз сказать тебе спасибо за то, что спас нас — вывел из пещеры. Ты такой умный, честный, находчивый… Я очень рада тому, что мне посчастливилось познакомиться с тобой.

«Если она пришла ко мне среди ночи только ради того, чтобы поблагодарить за мой «подвиг», то я совсем не знаю женщин», — подумал я, приближая свое лицо к лицу Смольниковой. Она не отстранилась, продолжала с любопытством смотреть на меня и, даже подразнивая, выставила вперед губы, словно для поцелуя.

— Так отблагодари меня за мои старания! — произнес я насмешливо, высунул кончик языка и провел им по восхитительным губкам молодой женщины, словно очерчивая контуры ее рта. Очевидно, губам Саши стало щекотно, она фыркнула, будто щенок, которому в ноздри попал сигаретный дым, отстранилась, а потом с шаловливым огоньком в глазах неожиданно тоже высунула кончик язычка и провела им по моему языку, а затем наши уста слились в долгом поцелуе. Молодая женщина сплела свои руки за моею спиной, я тоже обнял ее, стал водить ладонями по ее плечам, шее, щекам, затем мои руки скользнули ниже, вытянули из юбочки майку, потащили ее. Молодая женщина была без верхней части бикини, и ее грудь с твердыми, будто две пули, сосками, коснулась моей голой груди — я был без майки в одних шортах, — и от этого прикосновения меня, будто ударило током, я вздрогнул, отстранился, а потом с силой прижался к двум восхитительным, будто неведомые, неземные плоды, налитые соком, холмикам. Глаза Саши закрылись, она со стоном стала валиться на кровать, я взял ее маленькое, хрупкое тело, подвинул повыше и лег рядом. Мои губы заскользили по ее тонкой нежной шейке, коснулись мочки уха, прошлись по плечам, по ложбинке между грудями, затем обхватили сосок, заставив молодую женщину выгнуться от удовольствия. Руки тоже не оставались без дела. Я на ощупь снял с нее туфельки, которые со стуком упали на пол, затем стал гладить и мять ее ножки с маленькими ступнями, икры, бедра, крепкие ягодицы, лобок… Кто с кого первым начал снимать нижнюю часть одежды, я плохо помню, но когда через несколько секунд мы остались без нее, я накрыл потрясающее тело молодой женщины своим и вошел в нее.

…Было три часа ночи, когда я, выжатый, как половая тряпка, лежал, раскинув руки и ноги на кровати, и с безучастным видом наблюдал за тем, как на стеклянной матовой стенке между ванной и комнатой, как в театре теней, двигается силуэт Саши, принимающей душ. Я был опустошен, но тем не менее счастлив, полон тихой нежной радости и грусти. Спасибо Господу…

Несколько минут спустя Саша вернулась из ванной, с холодной после прохладного душа кожей, мокрыми кончиками золотистых волос, с сияющими глазами и с притаившейся в уголках рта иронично‐загадочной улыбкой, и легла рядом со мной на кровати.

— Ну и что ты думаешь по поводу сокровищ Христофора Колумба? — спросила она как ни в чем не бывало, словно продолжая недавно начатый на эту тему разговор.

— А что тут думать? — лениво ответил я и дернул плечом, на котором покоилась ее голова. — Абсолютно ничего. Есть у нас историк Мишка Березин. Приедем в Россию, пусть он раскручивает эту тему, расскажет о нашем открытии, возможно, действительно в мире произойдет сенсация.

— А тебе бы не хотелось самому взглянуть на эти сокровища? — пялясь на меня по‐детски невинными глазами, спросила Смольникова и несколько раз хлопнула пушистыми ресницами.

— А чего на них смотреть‐то? — удивился я и, просунув руку под голову Саши, обнял молодую женщину покрепче. — Скорее всего, эти сокровища и не лежат в том храме. За пятьсот‐то лет, наверное, нашли их. А может быть, и храм давно снесли.

— Да нет, — дернула щекой молодая женщина, словно отгоняя несуществующую мошку, а на самом деле отметая таким образом мое предположение. — Я смотрела сегодня в Интернете, там внизу в фойе платный есть. Храм этот, Санта‐Лючия, в Барселоне находится, целый и невредимый. Простоял семь веков и еще столько же простоит.

— Ну и что ты предлагаешь? — Я очень хотел спать, и тема сокровищ Христофора Колумба меня совершенно не интересовала.

— Хочу поехать и посмотреть на храм. Ну, Игорь, — в голосе молодой женщины вдруг появились просительные нотки. — Неужели тебе не хочется взглянуть на сокровища?

Я усилием воли старался держать слипавшиеся глаза открытыми.

— И что ты там увидишь? Стенку, за которой, может быть, находится ларец?

— Ну хотя бы посмотреть, существует ли описываемое архидиаконом в храме место.

— Даже не знаю, — заторможенно произнес я, клюнул было носом в темечко Саши, но тут же встрепенулся: — Какой смысл?

— Ну как какой? — упрямо проговорила Саша. — Барселону посмотрим, заодно и на храм глянем, к истории прикоснемся. Не валяться же все оставшиеся дни на море?

Спорить с моей ночной гостьей совсем не хотелось. Почему бы, в конце концов, на столицу Каталонии не посмотреть?

— Хорошо, пусть будет по‐твоему, — пробормотал я, чувствуя, что засыпаю на полуслове.

Саша оторвала голову от моей груди и поцеловала в щеку:

— Спасибо!

Она еще что‐то мне говорила, но я уже не слышал — спал как убитый.

Проснулись мы с Сашей в одной постели. Пробуждение было превосходным — рядом восхитительная нагая женщина, в окно заглядывает великолепное утро, впереди еще десять дней на побережье одного из самых лучших курортов мира. Что еще нужно, чтобы ощущать себя счастливым, молодому мужчине в самом расцвете сил! Осторожно, чтобы не будить сладко спавшую Сашу, я соскользнул с кровати и отправился в ванную — умыться и побриться. И пока скоблил станком намыленные пенкой щеки, все улыбался смотревшему на меня из зеркала крепкому русоволосому мужчине с твердым подбородком, прямым носом, серыми глазами и неожиданно мягко очерченным ртом. Дурак ты счастливый, Гладышев! Отбил у Сильвестрова женщину и радуешься.

Я закончил бриться и начал смывать со щек пену, когда в ванную заскочила Саша и, обхватив меня сзади, закричала:

— Ага, попался!

Я стал в шутку отбиваться от нее, и мы затеяли возню, в которой Саша была наступающей стороной, я — обороняющейся. В конце концов наша пикантная, учитывая то, что мы оба были нагишом, игра закончилась тем, чем и начиналась, — продолжением той игры, в которую мы играли до середины ночи. Собственно говоря, эротический шутливый бой служил лишь поводом для того, чтобы перейти к сексу. Только на сей раз, мы занимались им не на кровати, а под душем, что было ново и весьма необычно в наших сексуальных отношениях.

Затем мы оделись и вышли в коридор. В лифте с третьего этажа поднялись на пару этажей выше, туда, где жила Смольникова, и, пока я дожидался молодую женщину в рекреации, она сбегала в свой номер за пластиковой карточкой на питание. Потом мы спустились уже на нулевой этаж в ресторан.

Я был голоден, как никогда, а потому набрал целый поднос всякой вкуснятины. Саша в еде была скромнее — она, как всякая уважающая себя женщина, берегла фигуру. Из всех наших знакомых, побывавших в злополучной экскурсии в пещере Аделита, мы заметили в ресторане только Марию Тропинину. Очкастая дама с удивленным лицом и волосами, похожими на листья хлорофитума, сидела в зале у окна одна и ела ветчину, довольно интеллигентно разрезая ее в тарелке ножом на мелкие кусочки и отправляя в рот. Хотя нам с Сашей был никто не нужен, игнорировать присутствие Марии мы не могли, потому что, как я уже говорил, наша компания после перенесенного накануне несчастья сплотилась, сдружилась, более того, вчерашний вечер мы провели вместе в кафе, а потому были вынуждены расположиться со своими подносами за одним столиком с Марией.

— Доброе утро! — приветливо проговорила дама с пегими волосами и заулыбалась. По нашим счастливым физиономиям было понятно, что между нами произошло, и Мария, очевидно, радовалась за сложившиеся между нами отношения.

— Доброе утро, — ответили и мы, располагаясь за столом напротив Тропининой.

— Как спали? — из вежливости поинтересовалась женщина‐хлорофитум, тараща свои круглые глаза и приподнимая еще выше и без того приподнятые брови.

Хоть она и поинтересовалась из вежливости, вопрос прозвучал двусмысленно, учитывая, что мы спали не только в прямом смысле, но и в переносном, поэтому мы с Сашей понимающе переглянулись.

— Спасибо, отлично, — сказал я, сохраняя серьезное выражение лица. — Мы остались довольны друг другом.

Саша прыснула и тут же уткнулась в чашечку кофе, делая глоток горячего напитка.

Мария поняла, что я имел в виду, однако предпочла не развивать «неприличную» для учителя и педагога тему, лишь вскользь заметила: «Я рада за вас» — и перевела разговор на другое.

— Чем сегодня собираетесь заниматься?

Смольникова осторожно наступила мне под столом на ногу, давая таким образом понять, чтобы я помалкивал насчет нашей сегодняшней поездки в Барселону. И я, посмотрев на Сашу полным обожания взглядом, ответил:

— Думаю, мы с Сашей найдем, чем сегодня заняться.

Прозвучало опять двусмысленно и пошловато, зато дамочка с пегими волосами, чтобы больше не попасть впросак, не стала интересоваться, что именно мы будем делать. С невозмутимым видом она доела кусочек ветчины, допила кофе, вытерла губы салфеткой и, положив ее в пустую тарелку, сказала:

— Ну что ж, приятного вам дня!

— И тебе, Маша! — подмигнул я ей. — До встречи.

После завтрака мы с Сашей переоделись и отправились в сторону станции. На платформе собралась приличная толпа — многие туристы, решив сэкономить на не очень‐то, скажем прямо, дешевых экскурсиях в Барселону, отправлялись туда своим ходом. Купив билет, стали ждать поезд, и тот, не обманув наших ожиданий, прибыл вовремя. Красно‐белого цвета, обтекаемой формы состав был похож на электричку немецкой фирмы «Сименс» «Сапсан», эксплуатирующийся у нас в России, — такой же комфортабельный, ультрасовременный, хищного дизайна, правда, менее скоростной. Когда у нас по Подмосковью вместо порой допотопных, наверняка еще с советских времен, электричек начнут ездить подобные электропоезда, а не только по маршруту Москва — Санкт‐Петербург, Москва — Нижний Новгород? Наверняка не скоро.

Вдруг Саша толкнула меня в бок и повела подбородком влево, указывая на кого‐то. Я глянул и увидел, что через два вагона в электричку садятся празднично одетые сестры Аксеновы и Егор Тепляков.

— Тоже в Барселону собрались? — многозначительно проговорила молодая женщина, шагнув в тамбур вагона. — С чего бы это?

Я поддержал молодую женщину под локоток и, ступив следом, сказал:

— Наверное, хотят на столицу Каталонии посмотреть. Почему бы и нет?

— Но вроде же никто не собирался, — открыв стеклянную дверь в вагон, заметила Саша.

— И мы вроде бы тоже не собирались, — обронил я и, обхватив ее за талию, пошел по проходу.

— Ладно тебе оправдывать молодежь! Девицы сейчас знаешь какие ушлые. Понятно, зачем они едут в Барселону. — С этими словами Саша, перехватив мою руку, державшую ее за талию, потянула к двум свободным местам у окна.

Я проигнорировал замечание молодой женщины. Какое нам, в конце концов, дело, кто, куда и зачем едет? Путь до Барселоны занимал больше часа, и мы с Сашей коротали время, воркуя друг с другом и поглядывая в окно, за которым было на что посмотреть. Железнодорожные пути пролегали вдоль береговой линии, и за окном во всю ширь сверкало темно‐синее море, мелькали пляжи, обычные и прячущиеся от нескромного взгляда пассажиров электричек нудистские. Уже по самой Барселоне несколько остановок ехали под землей, так что пялиться особо было не на что.

Около двенадцати часов мы прибыли на остановку «Площадь Каталонии» и, стараясь не попадаться на глаза сестрам Аксеновым и Егору Теплякову, поднялись на поверхность земли и оказались на площади Каталония — самой большой и, как говорят, одной из красивейших площадей мира. Ее окружали величественные здания: банки, государственные магазины и учреждения, на клумбах росло множество экзотических цветов, ходили толпы туристов. Моим гидом по Барселоне была Саша, которая накануне почитала кое‐что об этом замечательном городе, а потому сразу повела меня на главную улицу Барселоны Рамбла, пешеходную, как и наш Арбат в Москве. Некогда здесь протекала река, а теперь вот — бесконечный людской поток. Прошли мимо чугунного колодца, продавцов цветов, рынка Бокерия, мимо закусочных и ресторанов. Нам нужен был Готический квартал, но мы, не зная, куда сворачивать, проскочили мимо него до самой набережной, где в конце улицы Рамбла стоял, возвышаясь, шестидесятиметровый памятник Христофору Колумбу, установленный в 1888 году.

— Между прочим, в Интернете написано, что этот памятник установлен на том месте, где Колумб якобы сошел на берег после своего открытия Америки, — стала рассказывать Саша, когда мы, перейдя дорогу, остановились возле основания памятника, украшенного барельефами со сценками из путешествия Колумба. — Изабелла и Фердинанд чуть ли не встречали его здесь. Но из письма Хуана Карлоса, которое мы нашли в пещере, следует, что Колумб приплыл в Палос, потом отправился в Севилью и уже по суше прибыл в Барселону для доклада королевской чете. Не говорит ли это о том, что документ подлинный и ему можно верить?

Я развел руками и взглянул на самый верх колонны, которую венчала семиметровая статуя Колумба, указывающая левой рукой куда‐то вдаль.

— Наверное. Впрочем, этот вопрос должны решать историки, а не мы с тобой… Ну, путеводитель ты мой, куда пойдем дальше?

Саша тряхнула рассыпанными по плечам золотистыми волосами, дунула на челку — солнце припекало, становилось жарко.

— Мы, видимо, прошли Готический квартал, в котором и расположен храм Санта‐Лючия, — оглядываясь в поисках нужной нам достопримечательности, сказала Саша. — Давай вернемся.

Мы вернулись на пару сотен метров назад и, спросив у кого‐то из русскоязычных туристов, где находился Готический квартал, свернули в указанном направлении. Готический квартал получил свое название благодаря сохранившимся постройкам, возведенным в Средние века. Здесь была типичная для средневековых городов хаотичная планировка, квартал состоял из узких кривых улочек, многие из которых были закрыты для проезда. Большинство построек датировались XIV, XV веками, но сохранились и более ранние римские постройки. В поисках храма Санта‐Лючия мы побродили по улочкам, площадям Готического квартала, наткнулись на музей Пабло Пикассо, куда не пошли за неимением времени, и выскочили на небольшую площадь, почти со всех сторон окруженную высокими стенами с окнами и нишами, разумеется, в готическом стиле.

— Пласа‐дель‐Рей, — прочитала Саша на табличке, висевшей на одном из зданий, и воскликнула: — О, Площадь королей! О ней я тоже читала в Интернете. Где‐то здесь находится тот самый зал Тинель. Именно здесь Фердинанд и Изабелла и встречали Колумба. Только где он расположен, не знаю.

А вот где расположен зал Тинель, нам подсказали вышедшие из арки Михаил Березин и Николай Сильвестров, они, очевидно, уже побывали в нем.

«Любопытно, какой же интерес так сблизил историка и рыночного торговца, раз они вместе мотаются по Готическому кварталу», — усмехнулся я, заметив, что оживленно переговаривающаяся парочка, увидев нас, вдруг замедлила шаг, а потом пошла нам навстречу. Михаил был искренне рад встрече, зато Сильвестров был разозлен и обескуражен. Это было заметно по тому, как к его мясистой круглой физиономии с пористой кожей, когда он увидел нас, прилила кровь, а потом вдруг отхлынула. Он явно не ожидал увидеть свою пассию в моей компании. Однако нужно отдать ему должное, он повел себя достойно, ничем не выказал своей неприязни ко мне и злости к Саше, подошел и, поздоровавшись с нею, крепко стиснул мою руку. О бушевавших в нем, явно не миролюбивого характера, чувствах свидетельствовали лишь сведенные к переносице густые брови и плотно сжатые полные губы. Он лишь буркнул: «Здрасьте» — и замолчал, в то время как его напарник, пожимая мне руку и улыбаясь Саше, оживленно проговорил:

— Как я рад вас видеть, ребята! Тоже решили по Барселоне погулять?

Смущенная встречей со своим бывшим кавалером, Смольникова, избегая смотреть в его сторону, пробормотала:

— Да вот… решили…

Я же насмешливо произнес:

— Причем, как и вы, именно по Готическому кварталу.

— Ну, здесь много интересного, — не растерялся Михаил, щуря из‐под низкого лба свои и так узковатые глаза. — Не хотите присоединиться к нашей компании? — предложил он.

Испытывающий внутреннюю драму Сильвестров никак не выказал своего отношения к этому предложению.

— Э… мы… — выдавила из себя Саша.

Я пришел к ней на помощь.

— Нет, ребята, спасибо, у нас другие планы. — Я демонстративно положил руку на плечо молодой женщины. — Мы тут в кафе решили посидеть. За сокровища Христофора Колумба выпить. Так что извините. — Взяв Смольникову под руку, я потащил ее прочь с площади, наверняка именно так много веков назад римлянин уводил с этой площади купленную им рабыню.

Несмотря на то что Готический квартал сам по себе небольшой, человеку, попавшему сюда впервые, трудно ориентироваться в переплетении узких улочек, поэтому нам с Сашей пришлось изрядно поплутать, прежде чем мы отыскали нужное нам здание. Но, тем не менее, время зря не потратили: осмотрели собор Святого Креста и Святой Евлалии — одной из покровительниц города, побывали в церкви Санта‐Мария‐дель‐Мар и уж только потом оказались у храма Санта‐Лючия, где сразу увидели сестер Аксеновых и Егора, выходящими из собора.

— Не хочу с ними встречаться, — сказала Саша, прячась за пальму и потянув меня за собой.

Я повиновался, хотя мне, в общем‐то, было безразлично, встречусь я с молодыми людьми или нет, но просьба пустячная, чтобы из‐за нее спорить, и я терпеливо дождался, пока Егор, Евгения и Валерия, оживленно переговариваясь, уйдут с площади и скроются в одной из узких улочек. Тогда мы вышли из своего укрытия и двинулись к храму.

— Ну что я говорила насчет этих? — злорадствуя по поводу того, что оказалась права относительно истинной цели поездки в Барселону молодых людей, произнесла Саша, кивнув в ту сторону, где исчезла троица. — Делают вид, будто им неинтересны сокровища Колумба, а сами, объединившись кто с кем, приехали сюда.

— Не все объединились, — заметил я с усмешкой: что‐то уж очень ревностно относилась Саша к мифическим драгоценностям адмирала, не желая даже близко допускать к месту, где они захоронены, никого из наших знакомых. — Марии Тропининой, например, нет. Да и что, в конце концов, такого в том, что людей притягивает тайна и они хотят к ней прикоснуться? Обычное человеческое любопытство. Мы‐то с тобой тоже сюда притащились.

— Ну, в общем‐то… да… — смутилась Саша, взяла меня под руку, и мы ступили на площадь перед храмом Санта‐Лючия. Он был небольшим, но соответствующим готическому архитектурному стилю XIII–XV веков, который можно кратко охарактеризовать как устрашающе‐величественный.

Держась за руки, поднялись по ступенькам к входу и вошли в храм. Внутри он поражал величием, богатым убранством, великолепием, а за счет высоты казался намного просторнее и больше, чем снаружи. Народу было немного, в центре стояла еще одна группа с русскоговорящим экскурсоводом, и мы встали рядом с ней, чтобы услышать еще что‐нибудь интересное о соборе.

— Церковь Санта‐Лючия была построена в тысяча триста девяностом году, — говорил на плохом русском плотный мужичок с бородкой. — Обширная гладкая наружная поверхность стен, прекрасный портал, с расширяющимися наружу откосами, изящные стрельчатые окна придают церкви величественный вид. В дверях можно видеть фигурки почтовых грузчиков, гильдия которых принимала особенно активное участие в строительстве храма. Интерьер состоит из трех изящных нефов. Они поддерживаются несколькими пилонами восьмиугольной формы, и это необычное явление для готических церквей. Посмотрите на изящные оконные витражи. Здесь и Страшный суд, и Вознесение Богоматери, и коронация Мадонны…

Я задрал голову, глянув на витражи, разноцветное стекло которых давало какой‐то неземной загадочный окрас всему убранству церкви. В этот момент Саша потянула меня за руку. Я понял, что она хочет, и двинулся следом за нею. Мы прошли между скамейками, обращенными к алтарю, к правой боковой стене, где, согласно найденной нами рукописи Хуана Карлоса де Луиса, должны быть коридор и усыпальница Святого Иоанна, где лежит ларец с драгоценностями. Однако стена была абсолютно глухая, с барельефами сцен так называемого крестного пути — изображения Страданий Христа.

Я развел руками, показывая, мол, что я могу поделать. Однако Смольникова не желала вот так, с ходу, отказываться от своей затеи обнаружить сокровища Христофора Колумба. Она прошла от начала стены до конца ее, всматриваясь в швы и иной раз незаметно нажимая на стенку с барельефами, по‐видимому, надеялась наткнуться на потайную дверь. На нас стали коситься люди, и я, взяв Сашу за руку, почти силой повел ее к выходу. Уже в дверях мы столкнулись с входившей в храм дамочкой с пегими волосами и длинным удивленным лицом. Она была одета в темные строгие брюки, светлую рубашку, к груди прижимала сумку‐кошелек.

Завидев ее, Смольникова толкнула меня в бок и посмотрела на меня так, словно хотела сказать: «Ну вот, а ты говорил, что Маша храмом не интересуется».

Я лишь хмыкнул в ответ и, радужно улыбаясь Тропининой, с которой мы столкнулись почти нос к носу, поинтересовался:

— Почем нынче драгоценности Колумба?

— А я думала, вас не заинтересовало письмо Хуана Карлоса, и вы на море сегодня пошли, — проговорила она как ни в чем не бывало.

— Да вот, решили в Барселону съездить, столицу Каталонии посмотреть, — вставила Смольникова, повиснув у меня на руке. — Заодно и в храм зашли. Но, видать, напрасно.

— То есть? — озадаченно произнесла Мария. — Вы хотите сказать, что здесь тайника нет?

— Именно это мы и хотим сказать, — невесело произнесла Саша. — Ладно, мы с Игорем пойдем, пошатаемся еще по городу.

— Счастливых поисков, — подмигнул я Тропининой и, увлекаемый Смольниковой, двинулся к выходу.

Дамочка с пегими волосами прошла в глубь храма. Возможно, не поверила нам и хотела лично убедиться в том, что коридора, о котором говорил Хуан Карлос, в храме нет, а возможно, просто желала осмотреть его как туристка. Мы же с Сашей вышли на улицу. Молодая женщина была расстроена тем, что наши поиски оказались безрезультатными, я же, наоборот, испытал по тому же поводу облегчение, потому что считал, что поиски драгоценностей Колумба до добра не доведут.

Мы не поехали сразу домой, решили, раз уж попали в Барселону, познакомиться с ее достопримечательностями. Поднялись в гору, в парк Гуэль, чтобы увидеть творения выдающегося архитектора Антонио Гауди, затем спустились ниже и осмотрели знаменитый дом Мила, ну и конечно же собор Святого Семейства, или, по‐иному, Саграда Фамилия.

Часов в шесть вернулись в отель «Индиана Парк», где были встречены полицейским, который проводил нас в одну из комнат на первом этаже. Там нас уже поджидал знакомый нам по предыдущим допросам невысокий толстый следователь Антонио Вердагер. Он через переводчика задал еще несколько вопросов об обстоятельствах смерти Константина Коронеля, сообщил о том, что в пещеру была отправлена следственная группа и рабочие со спецтехникой, которые сумели извлечь из‐под обвалившейся глыбы тело Коронеля, однако визуально опознать его было невозможно. После того как нам перевели на русский язык содержание протоколов и мы их подписали, нас отпустили.

После ужина мы с Сашей заперлись в моем номере. Если я скажу, что весь вечер смотрели телевизор, мне никто не поверит, поэтому врать не буду — весь вечер мы занимались тем же, чем и вчера. А часов в десять, когда действительно включили телевизор, в дверь постучали. Я соскочил с кровати, надел шорты и футболку и выглянул в коридор. На пороге стоял Егор Тепляков.

— Привет! — проговорил он и попытался было войти, но я стоял, не шелохнувшись, ибо в комнате на кровати лежала в чем мать родила Саша.

Оставив попытку проникнуть в мое временное жилище, Егор проговорил:

— Игорек, через десять минут мы собираемся в четыреста двенадцатом номере, у Миши Березина. Разговор есть.

— Кто это мы? — спросил я неохотно, так как устал, сегодняшний день был насыщен всевозможными событиями и идти с кем‐то беседовать мне абсолютно не хотелось.

— Ну, — потерев свой острый подбородок, произнес Егор, — все те, кто был в пещере Аделита. Наша компания.

Я вздохнул: эта компания что‐то стала меня в последнее время напрягать.

— Охотники за сокровищами Колумба?

— Что‐то вроде того, — как‐то неловко засмеялся Тепляков.

Ладно, нельзя игнорировать людей, а то, в конце концов, и тебя будут игнорировать.

— Хорошо, я приду.

— И подружку свою прихвати, — подмигнув, сказал Егор, разумеется, понявший, почему я его не пустил в свой номер.

Черт возьми, наверное, уже не осталось в отеле людей, которые не знали бы, какие отношения связывают меня с Александрой Смольниковой. Я ничего не ответил, молча прикрыл дверь и вернулся в комнату, где лежала Саша.

— Слышала? — спросил я, останавливаясь.

— Слышала, — ответила Смольникова и закинула руки за голову. — Зачем мы им понадобились?

Я почесал затылок.

— Думаю, все по той же теме, по сокровищам Колумба. Или, может быть, что‐то новое относительно смерти Коронеля открылось. Ты пойдешь?

— Пойду, — неохотно проговорила Саша, которой, очевидно, тоже не улыбалось после тяжелого туристического дня тащиться на встречу с членами нашей волею случая сплотившейся группы. Хотя сегодняшний день, точнее, поездка разрозненными группами в Барселону, выявила, что не такие мы уж и дружные, какими казались еще вчера. И каждый из нас сам себе на уме.

Я подождал, пока Саша оденется, и мы, поднявшись этажом выше, постучали в дверь с номером «412».

— Да‐да, войдите, не заперто! — раздался голос Егора Теплякова.

Я открыл ее, пропустил вперед Смольникову и вошел следом.

Вся компания была в сборе, даже школьницу Валерию Аксенову подтянули, не хватало только нас с Сашей. Номер Березина был абсолютно идентичным моему, компания расположилась в нем следующим образом. В проходе между односпальной и двуспальной кроватями, на односпальной сидела Мария Тропинина, на ней же с торца пристроился Николай Сильвестров, на двуспальной с торца ее расположились Михаил Березин и Валерия Аксенова, за столом с двух сторон напротив друг друга — Евгения Аксенова и Егор Тепляков. Перед последним на столе стоял раскрытый ноутбук.

Мы с Александрой остановились у двери в комнату и уставились на присутствующих вопросительными взглядами. Поскольку все молчали, я задал вопрос:

— У нас что‐то случилось?

— Нет, ничего особенного, — ответил за всех Егор Тепляков. — Не пугайтесь. Просто побеседовать хотим. Вы присаживайтесь.

— Ладно, — я сел рядом с Валерией. — Слушаем.

Аксенова‐младшая и Березин подвинулась, образовалось еще одно место, и на нем уместилась Смольникова.

— Мы хотели вот о чем с вами поговорить, — взяла слово на нашем «собрании» Мария Тропинина и окинула присутствующих таким взглядом, словно спрашивала у них разрешения вести переговоры, и, когда компания молчаливо одобрила ее действия, продолжила: — В общем, насчет сокровищ Колумба.

— Кто бы сомневался, — хмыкнул я. — Видимо, никому покоя не дает мысль о кладе адмирала.

— В общем‐то, ты прав, — после секундного замешательства, вызванного моим замечанием, произнесла дамочка с пегими волосами. — Мы вот посовещались и решили: раз уж все интересуются кладом Колумба и, разбившись на группы, разыскивают его, почему бы нам не объединить усилия и не искать его дальше вместе?

Я искренне удивился.

— А что, разве после того, как мы не обнаружили в храме Санта‐Лючия даже намека на указанный в письме Хуана Карлоса де Луиса коридор, поиски клада Христофора Колумба автоматически не прекратились?

— Да в том‐то и дело, что нет, — будто досадуя на мою непонятливость, проговорил Михаил Березин и глянул на Теплякова: — Егор, поясни, пожалуйста.

В разговор вступил молодой мужчина, похожий на киноактера Киану Ривза.

— Во‐первых, промашка вышла. Хуан Карлос говорит о соборе Санта‐Лючия, а мы побывали в храме Санта‐Лючия.

— Я не очень‐то понимаю, в чем разница между собором и храмом, — чуть смущаясь из‐за своего невежества, призналась Саша.

Просветить Смольникову взялся большеухий худосочный Михаил Березин.

— Собор — это главная или большая церковь в городе или монастыре.

Саша в знак благодарности подарила историку улыбку, а Егор вернулся к начатой им теме:

— Во‐вторых, я тут покопался в Интернете и обнаружил, что, кроме Барселоны, церковь, точнее, речь идет уже о соборе с названием Санта‐Лючия, существует в Лорет‐де‐Морис. Вернее, раньше она так называлась, во времена Колумба. А потом ее переименовали в Санта‐Анна. А Лорет‐де‐Морис — это город на Коста Брава. Так что стоит съездить туда и посмотреть.

Я почувствовал, как внутри у меня закипает злость. Из‐за такой глупости они вытащили меня из постели и теперь навязывают какие‐то утопические идеи по поиску клада!

— Вам что, больше делать нечего?! — спросил я, едва сдерживая раздражение. — Чего вам на море не отдыхается? Какой, к черту, клад? Может быть, не стоит на него время тратить, а лучше посмотреть какие‐нибудь достопримечательности Каталонии?

— А знакомство с собором Санта‐Лючия в Лорет‐де‐Морис разве не осмотр достопримечательностей? — с иронией поинтересовалась Евгения Аксенова, метнув в мою сторону недовольный взгляд.

Я поднял ее на смех:

— О да, это наверняка во всей Испании самая значительная достопримечательность, на которую стоит потратить целый день, съездив в этот город!

Михаил Березин, сморщив похожий на клюв птицы нос, как это иной раз делают слабовидящие люди, глядя через очки, повернулся ко мне и с долей сожаления уточнил:

— Значит, ты отказываешься принимать участие в наших поисках?

Вопрос был риторическим, а ответ очевидным, но я все же заявил:

— Конечно. Делать мне больше нечего, как гоняться за несуществующим кладом Колумба.

— Да и черт с ним! — вступил в разговор доселе молчавший Николай Сильвестров и метнул в меня злобный взгляд, все никак, видать, не мог Микола простить мне обиду за отбитую у него женщину. — Чего его уговаривать! Не хочет, не нужно, без него сокровища будем искать.

— Нет, — покачал головой Березин. — Заниматься поисками клада надо или всем, или никому.

— Конечно! — поддержал доходягу‐очкарика Егор Тепляков. — Он же может всем рассказать о кладе.

— А потом свою долю потребовать! — вставила Женя.

Я хохотнул:

— Так вы что, друзья мои, решили найти клад и заграбастать его?

Присутствующие стали отводить глаза в сторону, а за всю чокнутую компанию ответила, причем с явным вызовом, Аксенова‐старшая:

— А почему бы и нет?

— Вы что, ненормальные здесь все? — изумился я. — В тюрьму захотели? А ты, Женя, не понимаешь, во что втравливаешь свою сестру? Она же еще совсем юная!

Девушка оказалась с характером, ей не понравилось, что я попытался пристыдить ее, и довольно резко проговорила:

— Она уже достаточно взрослый человек для того, чтобы отвечать за свои поступки и принимать самостоятельные решения.

Не встретив у Жени отклика на свой призыв оставить затею с поиском клада, я обратился к женщине‐хлорофитуму, воззвав к ее разуму:

— Маша, но ты‐то учитель, должна понимать, что идея найти сокровища и поделить их безумна!

Тропинину, видимо, проняли мои слова, она, смутившись, отвела взгляд и неуверенно ответила:

— Не обязательно делить… Можно сдать клад государству и получить полагающийся процент. В Испании, наверное, такие же, как и у нас, в России, законы — людям, нашедшим клад, полагается двадцать пять процентов. Там наверняка столько сокровищ, что вознаграждения за них хватит на всех.

Сидевший как на иголках «ботаник» Березин, порывавшийся все время что‐то сказать, наконец‐то получил возможность вставить слово.

— А меня вообще не интересуют деньги! — воскликнул он с долей возмущения, очевидно, досадуя на то, что разговор принял меркантильный характер. — Вы понимаете, если мы найдем клад и тем самым докажем, что сокровища принадлежали Христофору Колумбу, то откроем новую, никому не ведомую страницу истории в открытии Америки! Это же сенсация!

До сих пор молчавшая Лерочка Аксенова несмело заметила:

— Вообще‐то клад еще найти нужно.

Николай Сильвестров назидательно, словно священник, читавший проповедь с кафедры, поднял палец вверх и, шлепнув толстыми губами, произнес:

— Вот, слушайте, что девчонка говорит! Клад надо найти вначале, а там видно будет, что с ним делать! Кто за то, чтобы отправиться завтра в Лорет‐де‐Морис в собор Санта‐Лючия, прошу проголосовать — и первым поднял руку.

Подняли руки и все остальные члены нашей компании, не колеблясь, задрала вверх руку и моя подружка Саша Смольникова. Лишь я как сидел со сложенными на коленях ладонями, так и остался сидеть.

— Так ты тоже с нами? — силясь скрыть радость, спросил Сильвестров, глядя на Смольникову.

— А почему бы и нет?! — с вызовом проговорила Саша. — И Игорь тоже с нами пойдет, так ведь? — Она сняла мою руку с колена, подняла вверх и укоризненно сказала: — Ну, Игорь, чего ты артачишься?! Судьба дарит нам такое удивительное приключение в Испании, как возможность попытаться отыскать клад самого Христофора Колумба, а ты хочешь отказаться и разбить всю компанию. Ну, пожалуйста, — заныла она, почувствовав, как я слабым движением пытаюсь высвободить ладонь из ее руки. Поколебавшись немного, я решил оставить свою руку в верхнем положении.

— Единогласно, — шутливо и обрадованно подвела итог голосования Мария Тропинина и опустила руку. — Тогда встречаемся завтра в десять утра в фойе отеля.

— Да без вопросов! — заявил Сильвестров и, глядя на меня, как‐то недобро усмехнулся.

Все поднялись и один за другим покинули номер.

— Раз уж мы оделись, пойдем, погуляем по городку, — предложила Смольникова, когда мы спускались в лифте. Я не стал возражать, действительно, пройтись не мешало бы, более того, предложил свой вариант проведения вечера.

— Может быть, съездим в соседний городок, посмотрим на конкурс фейерверков?

— А что, идея! — обрадовалась Саша, и мы, выйдя из лифта, отправились к стоянке автобуса.

Разузнав, куда именно нам следует ехать, купили билеты на экскурсионный автобус, и вскоре нас привезли в город Бланес, где и проходил на городском пляже конкурс фейерверков. Все пляжи, террасы, аллеи, причалы, были заполнены до предела восторженными туристами со всей Европы. В конкурсе принимали участие известные специалисты по созданию огненных шоу из Испании, Италии, Польши, Австралии. Это было красочное незабываемое шоу всевозможных фейерверков, разрывающихся высоко в небе над морем, и мы ничуть не пожалели потраченного на поездку времени. Оно того стоило. Жаль только, что Константин Коронель так и не попал на этот праздник.

Поздней ночью мы добрались до своей гостиницы и разошлись с Сашей по своим номерам. Друг от друга тоже следовало отдыхать.

На следующее утро, когда мы с Сашей, устроившись за одним из столиков у окна в ресторане, завтракали, к нам подошла Женя Аксенова и заявила:

— В Лорет‐де‐Морис отправимся водным путем. Я все разузнала, между городами Калельей и Тосса‐де‐Мар курсирует катер, но у нас маршрут более короткий. В общем, с вас по десять евриков.

Я полез в нагрудный карман рубашки, достал двадцать евро — за себя и Александру — и сунул в руку девушки.

— Катер отплывает в десять пятнадцать от пляжа прямо напротив отеля «Аквамарин». До встречи! — С этими словами Женя повернулась и направилась к выходу, где ее поджидала младшая сестра Лерочка.

В десять десять наша компания в полном составе стояла на берегу и дожидалась судна. Наша восьмерка и подтянувшиеся еще несколько пассажиров, празднично одетые, диковато смотрелись на пляже среди лежавших на песке людей в купальниках и плавках. Тени не было, и мы вынуждены были топтаться на солнцепеке. От лучей яркого светила не помогали даже темные очки, и те, кто не имел головных уборов с козырьком, вынуждены были прикрывать глаза и лицо, приложив ко лбу ладонь.

В Испании живет народ неторопливый, поэтому опоздание в десять — пятнадцать минут — норма. Наше водное транспортное средство прибыло в десять тридцать. Белый пароходик шел вдоль береговой линии, потом неожиданно свернул налево и стал приближаться к прибрежной полосе. Он был двухпалубный, с трапом на носу и корме, а потому имел возможность причаливать как передней, так и задней своей частью. Верхняя палуба было открытой, нижняя — закрыта пластиковыми окнами, но в рекламном проспекте, который нам выдали вместе с билетами, указывалось, что там должен работать кондиционер. И как только в носовой части судна опустился трап и мы взошли на корабль, все сразу устремились в прохладу кондиционированного салона. Народу было немного, поэтому нам с Сашей достались два места у окна, причем со стороны береговой линии. На кораблике взревел двигатель, он подал кормой назад в море, затем развернулся и двинулся вдоль берега, вспенивая вокруг себя воду.

— Ты говорила, что работаешь на московской строительной фирме экономистом? — завел я со Смольниковой разговор, также как и она, разглядывая прибрежную линию с высившимися на ней отелями и растянувшимися на много километров пляжами с лежбищами туристов.

— Ну да, — проговорила Саша, взяла мою руку и положила к себе на колено, видимо, соскучилась, пока мы были ночь в разлуке.

— А в чем заключается твоя работа? — я тоже соскучился по молодой женщине и стал гладить ее колено.

Саша отвернулась от окна и опустила уголки губ, выражая недоумение.

— Ну как в чем?! Обычная рутинная работа. Отслеживаю фактические затраты по каждому объекту: стройматериалы, зарплата и тому подобное, сравниваю их с планом, ну с тем, что в смете указан, затем планирую на будущее деятельность организации, принимаю участие в разработке системы бюджетирования… Ай, да много чем, — махнула она рукой. — Что начальство прикажет, то и делаю… А ты, кроме работы в ДЮСШ, чем‐нибудь увлекаешься?

Я подмигнул ей и с хитрым видом, наперед зная, как она отреагирует на мое сообщение, сказал:

— Частным сыском.

И не ошибся.

— Вау!!! — вытаращила глаза Саша. — Правда, что ли?

— Правда. И иной раз за это еще и деньги получаю.

— Ой, как интересно! И что же ты делаешь? Расскажи, а?

— У меня есть кое‐какие аналитические способности, потому ко мне иной раз обращаются люди с просьбами помочь в каких‐либо затруднительных ситуациях. Когда, не желая привлекать полицию, хотят найти пропавшего человека, отыскать украденную вещь, ну и так далее. Я не отказываю, если есть возможность, помогаю. Мне за это платят. Иногда прилично, иногда мало, но чаще всего остаюсь без гонорара, — рассмеялся я.

— Это почему же? — удивилась Александра, откидывая с лица золотистый локон.

Вдруг я почувствовал себя как‐то неуютно, будто кто‐то сверлил взглядом мой затылок. Не выдержав, я повернул голову, глянул назад и встретился с пристальным недобрым взглядом Сильвестрова, сидевшего чуть поодаль рядом с Тропининой. Мужик, видать, все никак не мог успокоиться, все план мести в уме вынашивал. Мне, конечно, безразлично, что у него на уме, но настроение почему‐то пропало. Не люблю скрытых врагов, от них не знаешь чего ждать, предпочитаю явных. Я вновь повернулся к Саше и ответил, правда, уже не так оживленно, на ее вопрос:

— Потому что бывают такие ситуации, когда приходится помогать людям бесплатно.

— Ну, если так, — озорно сверкнула она глазами, — мы с таким сыщиком, как ты, быстро клад обнаружим.

Я так и знал, что разговор в конце концов сведется к поиску клада, чем заниматься мне совершенно не хотелось, поэтому отрицательно покачал головой:

— Нет, Саша, это не мой профиль, а еду я со всеми только ради того, что ты этого хочешь.

Александра ничего не сказала в ответ, лишь потерлась щекой о мое плечо, но я понял — она была разочарована моим безразличным отношением к поискам сокровищ Христофора Колумба.

Наш кораблик, продолжая двигаться вдоль береговой линии, время от времени причаливал к пляжу и забирал пассажиров, а некоторых высаживал. Но тех, кто садился, было больше, и вскоре свободных мест почти не осталось. Мы доплыли до одного из заливов, окруженного скалами, и катер лег в дрейф. Один из членов экипажа пригласил желающих посмотреть на подводный мир через стеклянное дно. Оказывается, «знакомство» с подводным миром входит в стоимость поездки. Сначала в трюм отправилась детвора с родителями, потом, когда в нем стало посвободнее, спустились и мы с Сашей. Здесь уже находились Егор, Женя, Лера и Сильвестров. Дно кораблика действительно было прозрачным, не все, разумеется, а какая‐то часть его. Вдоль стеклянного пола располагались скамейки, на которые можно было присесть и полюбоваться тем, что происходит под водой. Ничего особенного там, правда, не происходило — поднимались пузырьки от слабо работающего винта, плавали рыбки, внизу смутно угадывались водоросли.

Мы постояли со Смольниковой пару минут, поглазели через стекло на подводный мир и направились к лестнице. Вместе с нами двинулись к выходу несколько человек — дети и женщины. Не стану же я лезть вперед них, поэтому я пропустил компанию, которая поднялась следом за Сашей, а когда уже поставил ногу на нижнюю ступеньку, собираясь подняться вверх, меня неожиданно схватили за руку и потянули вниз. Я был вынужден сойти со ступеньки, а обернувшись, увидел Сильвестрова. Сдвинув густые брови к переносице, он смотрел на меня хмурым взглядом и, казалось, еле сдерживался, чтобы не ударить.

— Слушай, ты! — прошипел Николай, брызжа слюной так, что мне пришлось отодвинуться. — Советую тебе отколоться от нашей компании, да и вообще скорее отправляться домой, пока проблем себе не нажил.

Здорово, видать, разозлился, раз на виду у всех стал затевать со мной ссору. Но он понятия не имел, с кем связывается, а то вряд ли решился бы давать мне такие советы, да еще и угрожать.

— Остынь, дядя, — произнес я спокойно и, легко высвобождая запястье из захвата, сделал рукой вращательное движение, будто заводил ручкой от автомобиля двигатель. А потом опустил ее, держа подальше от лап взбешенного Сильвестрова. — Если ты мне оплатишь в тройном размере перелет до Москвы и стоимость тура в Испанию, обещаю рассмотреть твою просьбу в течение трех суток, как в законе о рассмотрении жалоб предусмотрено. А до этого времени ко мне близко не подходи! Усвоил?

— Да я тебе! — снова прошипел Николай.

Нет, он ничего не усвоил, наоборот, разозлился еще больше. Его физиономия с пористой кожей покраснела, как помидор, и он, все же не решаясь затевать со мной драку прилюдно, тем не менее решил ударить меня головой, не привлекая особого внимания к нашей отнюдь не дружественной паре присутствующих в трюме людей. То, что Сильвестров собирается нанести мне удар, я понял по тому, как он отклонил голову назад и зажмурился, сам в ожидании столкновения головами. Я тоже не хотел привлекать к себе внимание посторонних, сделал быстрое точное движение головой в сторону, уклоняясь ото лба Сильвестрова, и сам нанес неуловимым движением руки удар кулаком в солнечное сплетение Николая. Он будто наткнулся на пику — весь как‐то обмяк, сдвинул плечи. И, наверное, рухнул бы, не поддержи я его.

— Отдыхай, Коля! — наклонившись, проговорил я ему на ухо. — Приятно было поговорить. — И с этими словами быстро взбежал по ступенькам на палубу.

— Чего ты там задержался? — удивленно спросила меня у выхода из трюма заждавшаяся Саша.

— Да так, — ответил я, беря девушку под руку и ведя ее к нашим креслам, — рыба красивая к днищу подплыла, засмотрелся.

Смольникова фыркнула:

— Нашел, чем любоваться. Рыба красивой бывает на столе, в жареном или запеченном виде.

— Тоже верно, — усмехнулся я и посторонился, пропуская ее к окошку.

Оставшуюся часть пути до Лорет‐де‐Морис мы так и просидели у окна, любуясь великолепными видами прибрежной полосы, а под конец поднялись на верхнюю палубу, чтобы полюбоваться и морем. Сильвестров хоть и не подходил ко мне, посматривал издали неприязненным взглядом. Что ж, Игорь, явного врага ты себе нажил. Придется теперь с Николаем держать ухо востро.

Около полудня наш кораблик причалил к Лорет‐де‐Морис. Катер отправлялся дальше, а охотники за сокровищами Колумба, вместе с частью пассажиров, сошли на берег. Держась разрозненными группками — я с Сашей Смольниковой, Егор с сестрами Женей и Валерией Аксеновыми, Михаил Березин с Николаем Сильвестровым и в гордом одиночестве Мария Тропинина, — двинулись по пляжу вверх.

Особо искать собор не требовалось, его было сразу видно издалека, едва мы, взобравшись на горку, оказались на набережной. Туристы разбрелись кто куда, наша же компания теми же группками двинулась к собору Санта‐Анна, называвшемуся ранее Санта‐Лючия.

Храм был необычным, веселеньким таким и, тем не менее, построенным в готическом каталонском стиле. Стены его были украшены мозаикой, мозаикой был выложен и главный купол храма, с башенкой и круглыми, будто иллюминаторы, окнами‐витражами. Вокруг купола тоже возвышались башенки с разноцветными крышами. Всем своим обликом собор больше напоминал сказочный терем, а не храм. Егор, шедший вместе с сестрами впереди всех, остановился, дожидаясь, когда растянувшиеся охотники за сокровищами Колумба приблизятся, и, когда мы остановились рядом с ним, объявил:

— Я вчера в Интернете вычитал, что этот собор был построен в XI веке. С тех пор его регулярно достраивали и переделывали. Сейчас в соборе, как было написано в инете, сочетаются элементы эпохи Возрождения, модерна и других стилей.

— Если храм сто раз переделывали, — вставил я, — то уж наверняка давным‐давно нашли сокровища Колумба.

На меня со всех сторон зашикали. А чернобровая Женя проговорила:

— Тише, тише, у стен могут быть уши. А мы для того и пришли, чтобы посмотреть, на месте сокровища или нет.

Я ухмыльнулся:

— Да ладно, чего так нервничать‐то! Зайдем внутрь и все узнаем.

— Вот именно, — подхватил Егор. — Пойдемте! — И первым направился к дверям собора.

Гуськом мы втянулись в Санта‐Анну. Внутри церковь оказалась не менее эффектна, чем снаружи, — лакированные скамьи, весь в золоте алтарь, красочные иконы, фрески, куполообразные, с перегородками крест‐накрест, потолки довольно устрашающего вида, похожие на спускающихся с потолка громадных пауков.

Здесь не Барселона, обычный курортный город, так что народу в храме было немного. Мы походили, дождались, когда людей станет еще меньше, а потом собрались у правой стены, возле двери, у которой стоял Сильвестров и отчаянно махал рукой, призывая нас к себе.

— Вот! — сдерживая радость, проговорил он, схватившись за золоченую ручку двери. — Есть какое‐то ответвление с правой стороны.

Я решил немного омрачить радужное настроение Сильвестрова и пошутил:

— Вот откроешь сейчас дверь, а там монахи сидят и текилу пьют, или что там испанцы бухают, будет тебе на орехи.

Николай моей шутки не принял, зато Саша дернула меня за руку, призывая помалкивать, да и женщина‐хлорофитум посмотрела с осуждением, а старшая Аксенова раздраженно сказала:

— Монахи в монастыре бывают, а здесь священники.

Лишь Егор посмотрел на меня со снисходительно‐ироничной улыбкой, поддерживая шутку, однако промолчал.

Я решил впредь помалкивать: чего лишний раз злить компанию, раз почти никому мои шутки не нравятся.

Поколебавшись, Сильвестров все же решился открыть дверь, и нашему взору предстал длинный коридор, с левой стороны которого находился ряд дверей, а с правой — арка. Все почувствовали легкое возбуждение.

— Кажется, то, что надо, — взбудоражено произнес Михаил Березин и, будто пребывая в состоянии гипноза, ничего не видя и не слыша вокруг, перешагнул порог и пошел по ярко освещенному коридору.

За ним двинулись было и остальные, но Смольникова преградила им путь.

— Чего всем лезть‐то?! Попадемся кому‐нибудь на глаза из священников, будут проблемы.

И как в воду глядела. Едва Березин дошел до арочного проема в стене справа, как оттуда вышел одетый в черную сутану и черную же шапочку католического священника мужчина — румяный, полный, с круглыми щеками, двойным подбородком и большим крестом на груди. Католический служитель церкви, в отличие от нашего православного, не носил бороду, был гладко выбрит.

Столкнувшись с «очарованным» историком, шедшим, словно впотьмах, с вытянутыми вперед руками, очевидно, надеясь сразу схватить ларец с кладом, священник тут же замахал на Михаила руками и что‐то быстро‐быстро заговорил по‐каталонски.

Михаил, тем не менее, попер на священника, будто упрямый ослик, шедший напролом к своей кормушке, и как тот ни пытался преградить ему дорогу, он все же сумел заглянуть в арочный проем справа.

— Seсor, aquн no se puede! Aquн el lugar para los sacerdotes![2]— оттесняя Березина, громко проговорил священник.

— О, падре! — вступилась за Михаила знавшая испанский язык Женя Аксенова и сказала несколько слов священнику.

Тот отрицательно покачал головой, продолжая оттеснять Михаила в нашу сторону. Наконец Березин сдался, развернулся и направился к двери. Священник, выгнав заблудшую не в свое стадо «овцу», быстро прикрыл дверь и повернул ручку, закрывая ее на замок.

— Ну, что там, что? — набросились на Михаила компаньоны.

Судя по его кислой физиономии, ничего хорошего.

— Там обычный коридор, никакой усыпальницы нет, — уныло произнес он, и физиономии членов нашей команды как‐то сразу потускнели.

— Ладно, пойдемте отсюда побыстрее, пока священник не вызвал полицию, — сказала Женя Аксенова. — Я и так дурочкой прикинулась, объяснила ему, что мы хотели посмотреть храм изнутри. А он ответил, что этого делать нельзя!

Все сразу засуетились и двинулись к выходу.

Господи, я никогда не видел до такой степени удрученных неудачей людей, как мои компаньоны. Они вышли из церкви и побрели к набережной с таким убитым видом, будто утратили возможность найти не мифический клад Христофора Колумба, а лишились разом всего: семьи, дома, работы, каких‐то сбережений. Что ж, придется им помочь, чтобы хоть как‐то взбодрить, а то совсем скисли ребята, вкус к жизни пропал. Я обогнал всех, развернулся на сто восемьдесят градусов и пошел спиною вперед.

— Между прочим, — сказал я громко, обращаясь ко всей честной компании, шедшей в мрачном молчании, будто на похоронной процессии, — этот собор, хоть и назывался когда‐то Санта‐Лючия, не мог быть тем храмом, где служил архидиакон Хуан Карлос де Луис.

Не могу сказать, что от этого сообщения в глазах моих компаньонов вспыхнул радостный огонь, но все же кое‐кто оживился, а Евгения Аксенова даже спросила, хотя и очень вяло:

— Почему?

— Да потому, — произнес я с воодушевлением, — что расстояние от Барселоны до Лорет‐де‐Морис семьдесят километров. Это сейчас его можно преодолеть на электричке за час — полтора, а в то время на поездку ушел бы не один день. А Хуан Карлос писал в своем послании, что его брат, с которым они спрятали сокровища Колумба, отправился к адмиралу и в тот же день был убит. А потому он, испугавшись за свою жизнь, перепрятал эти сокровища и успел сбежать до того, как в церковь ворвались люди Колумба. Выходит, что все события, описываемые Хуаном Карлосом, происходили в один, максимум в два дня. Телефонов в то время не было, а преодолеть брату архидиакона расстояние в семьдесят километров с сокровищами из Барселоны в собор Санта‐Лючия в Лорет‐де‐Морис, спрятать их там, потом вернуться назад в Барселону так быстро невозможно. Тем более что весть о его убийстве дошла до Хуана Карлоса в тот же день.

Наконец‐то среди ошалевших от жары и угнетенных неудачей путников нашелся человек, понявший меня. Это оказалась женщина‐хлорофитум.

— Ты хочешь сказать, — ее и без того удивленное лицо вытянулось от удивления до размеров лошадиного, — что церковь Санта‐Лючия должна находиться намного ближе к Барселоне?

Я сделал круглыми глаза.

— А как ты догадалась, Маша? — спросил я с язвительными нотками.

— Да ладно тебе, — не реагируя на мой шутливый выпад, флегматично отозвалась Тропинина. — Но разве может быть, чтобы в то время в окрестностях Барселоны было целых три церкви Санта‐Лючия?

Сама того не ведая, она навела меня на интересную мысль.

— Между прочим, — я споткнулся о какой-то камень, но быстро подпрыгнул, сумев удержаться на ногах, и пошел медленнее, осторожнее, — твое замечание наводит на кое‐какие размышления. Надо проверить, есть ли в окрестностях Барселоны церковь с похожим названием.

Но мои слова не встретили отклика в душах компаньонов. И скорее всего, причиной тому была жара, которая словно плавила мозги, напрочь отключая не только их работоспособность, но и вообще какие‐либо эмоции. Ладно, подождем до вечера, возможно, вечерняя прохлада освежит головы моих приятелей, и они снова почувствуют вкус к жизни.

Ходить по городу и изучать местные достопримечательности никому уже не хотелось, мы вернулись на пляж и стали дожидаться в тени утеса катера, следующего по обратному маршруту.

В Сусанну Круз мы вернулись около четырех часов и оставшееся до вечера время провели с Сашей Смольниковой на пляже. Признаться, волны, все время гулявшие по морю, уже не радовали, скорее, наоборот, раздражали. Тем не менее мы пробыли на побережье до семи часов и вернулись в отель.

Если я обещаю, хотя и только лишь самому себе, помочь моим компаньонам отыскать сокровища Христофора Колумба, то я это обещание выполняю. А потому я после ужина, отправив Сашу в свой номер привести себя в порядок для вечернего моциона, я отправился в фойе «Индиана Парка», где в уголке были размещены компьютеры. Интернет был платным, а потому желающих за деньги посидеть во Всемирной паутине находилось мало, я без проблем уселся за свободный компьютер и опустил в прорезь монетку, чтобы включился доступ в Интернет.

Сидел я во Всемирной паутине минут тридцать, однако ничего интересного относительно собора Санта‐Лючия не обнаружил. Когда в очередной раз устройство, открывающее доступ, потребовало бросить в прорезь еще монетку, ко мне подошла Лерочка Аксенова и объявила:

— Игорь, вас там зовут.

Я отдернул руку, собиравшуюся опустить монетку, и спросил:

— Кто и куда зовет?

Девица немного подумала, как выразить свои мысли на русском языке, потом махнула рукой куда‐то вверх, очевидно, на этажи, и ответила:

— Ну, там, в номер Егора зовут.

— Хорошо, пошли, покажешь мне, где этот номер.

Я сунул монетку в карман — еще пригодится, встал со своего места и двинулся вслед за Валерией. В лифте мы поднялись на пятый этаж и прошли к двери с номером «515». Девушка, видимо, была уже здесь, и ее отправили ко мне как самую младшую. Она без стука толкнула дверь и вошла внутрь. Я тоже переступил порог номера.

Вся наша компания, как и в прошлый раз в номере Березина, была в сборе. Даже Смольникову, уже собравшуюся со мной на прогулку и одетую в белые бриджи и белую майку, успели где‐то перехватить. Охотники за сокровищами Христофора Колумба, сгрудившиеся вокруг ноутбука, за которым сидел Егор Тепляков, были возбуждены.

— Ты был прав! — щеря свой, как оказалось в улыбке довольно-таки большой рот, произнес Егор Тепляков.

— В чем? — пока не понимая, о чем идет речь, спросил я, присаживаясь на краешек кровати.

Егор посмотрел на меня с задором, явно у него было превосходное настроение.

— В том, что у собора может быть несколько иное название, — интригующим тоном сказал он. — Но, думаю, лучше всего ввести тебя в курс дела сможет Михаил.

Доходяга не заставил себя долго ждать, он и так уже проявлял нетерпение, желая вступить в разговор, и тут же оживленно стал пояснять, обращаясь исключительно ко мне, потому что историю, которую он желал рассказать, все присутствующие уже знали:

— После того как ты подсказал, что церковь следует искать в окрестностях Барселоны, я, вернувшись в номер, решил просмотреть еще раз послание Хуана Карлоса де Луиса, но, поскольку не знаю испанского языка, пригласил Машу. Мы с ней вместе засели за документ и стали более внимательно его изучать, особенно то место, где говорится о соборе. — Он повернулся к женщине с пегими волосами, словно передавая ей палочку эстафеты.

— И вот я, — подхватила Тропинина, тараща свои круглые глаза, — несколько раз перечитав текст и сверившись с данными из Интернета, обнаружила, что в каталонском и кастильском произношениях, тем более древних, есть небольшое различие, и Санта‐Лючия можно прочитать как Санта‐Лучина.

Сияя, как рождественская елка, женщина‐хлорофитум уставилась на меня, очевидно, ожидая похвалы за открытие, которое она, видимо, считала не менее важным, чем само открытие Колумбом Америки. Что ж, не будем разочаровывать женщину в ее ожиданиях, и я похвалил:

— Молодец, Маша! А девчонки, что же, не могли сразу этого заметить?

За обеих сестренок ответила Аксенова‐старшая — Евгения.

— А мы‐то тут при чем? — проговорила она, ничуть не смущаясь своего прокола. — Лючия может по‐разному звучать на разных диалектах, которых в Испании несколько. Не говоря уж о древних диалектах. Может быть, Санта‐Лучина вовсе не тот собор, который нам нужен.

— Ну, давайте не будем так пессимистично! — проговорил Николай Сильвестров, который терся возле Саши Смольниковой, видимо, все еще на что‐то надеясь. Как мне показалось, он был навеселе.

— Что это за собор и где он расположен? — напрочь игнорируя замечание Сильвестрова, поинтересовался я, адресуя свой вопрос Егору Теплякову, поскольку именно он сидел за компьютером.

— Санта‐Лучина — небольшой собор, упоминание о котором впервые датируется 1221 годом, — заговорил Егор, читая, очевидно, с экрана монитора текст из какой‐то статьи. — Расположен неподалеку от Барселоны в горах. Вернее, во времена Христофора Колумба был небольшой, отдельно стоящий собор, а уже позже вокруг него появились строения, а еще позже был построен мужской монастырь, который нынче называется Барбера, и собор приобрел статус монастырского. Кстати, храм славен тем, что в нем находится крест, способный дать человеку, обладающему им, неограниченную власть. А еще он может исцелять людей от любых болезней. Потому, видимо, к нему и тянутся со всего мира паломники.

Саша наконец‐то отошла от Сильвестрова, приблизилась ко мне и села рядом.

— В общем, завтра мы на пляж не идем, — проговорила она, заискивая, ибо мы решили весь завтрашний день провести на море, — а все вместе с утра поедем в этот самый монастырь Барбера.

Сильвестров пыхнул в мою сторону злобным взглядом, но я не обратил на него внимания и спросил у Егора:

— А что, разве монастырь не закрытый?

Вместо Теплякова ответила старшая из сестер‐красавиц, черноволосая и темноокая Женечка:

— Сейчас все на туризме зарабатывают, так что монастырь открыт для туристов, и мы запросто можем туда попасть.

Все, кроме Сильвестрова, выжидающе уставились на меня, хотя Николай тоже смотрел выжидающе, но если все ждали, что я соглашусь, то он надеялся на мой отказ от поездки. Саша взяла меня за руку, нежно погладила ее и, наклонившись, заглянула в глаза:

— Ну, поехали, Игорь, чего ты?

Я вздохнул, ну разве можно отказать этой женщине в такой малости, как поездка в мужской монастырь? Впрочем, не только ей, ребята тоже были нормальные, за исключением пузатого насупленного Сильвестрова, но я не с ним одним поеду, а с нашей дружной, сплотившейся во время путешествия по злополучной пещере компанией. А пляж подождет, тем более я не просто поеду время убивать, а смотреть историческое место Каталонии — мужской монастырь Барбера.

— Почему бы и не поехать? — держа одной рукой руку Саши, другой я сделал в воздухе замысловатый жест, как человек, который принял отчаянное решение. — Как все, так и я. Зачем отрываться от коллектива?

— Вот и отлично! — проговорила Мария Тропинина и хлопнула в ладоши, словно таким образом ставя точку в нашем собрании. — Утром после завтрака в десять часов встречаемся на перроне.

Никто возражать против назначенного времени не стал, все зашевелились и потянулись к выходу. Вечер в курортном городке Сусанна Круз продолжался.

Выйдя на улицу, мы с Сашей прогулялись по променаду, посидели в кафе за бокалами коктейля, послушали живую музыку в исполнении местного ансамбля «Эрос», затем отправились в номер смотреть телевизор. Вру, конечно, телевизор шел общим фоном, а так все было как обычно в последние ночи — постель, душ, снова постель…

В семь тридцать утра раздался стук в дверь. Пристроившая на моем плече голову Саша не спала, но притворялась спящей, предоставляя мне право пойти посмотреть, кто пришел. Я, в общем‐то, не возражал — я хозяин номера, потому мне и положено открывать двери. Высвободив руку из‐под головы Смольниковой, я соскользнул с кровати и, выйдя в коридор, приоткрыл дверь. На пороге стояла Аксенова‐младшая. Очевидно, охотники за сокровищами Колумба твердо решили сделать из нашей девочки «мальчика на побегушках».

— Чего тебе? — спросил я хмуро, ибо чувствовал себя не выспавшимся.

— Там… это… — переминаясь с ноги на ногу, ответила Валерия, — мы узнали… В десять часов экскурсионный автобус будет до Барберы. Мария заказала на всех на нас места. Ну ладно, пойду я, — потеребив подол короткого сине‐белого сарафана, пробормотала девушка и развернулась было, чтобы уйти, но я ее остановил:

— Эй, эй, красавица! А где встречаемся‐то? И во сколько?

— Ах, да… — снова повернулась ко мне Лерочка. — Ну, там, — в своей привычной манере сонной красавицы, вяло махнула она рукой куда‐то вдаль по коридору. — Отель там есть, «Европа». Там автобус будет стоять. В десять часов.

— Ладно, до встречи в «Европе», — сказал я и захлопнул дверь.

После завтрака мы со Смольниковой, не заходя в свои номера, отправились к отелю «Европа». Пришли заблаговременно, в девять тридцать. Из охотников за сокровищами Колумба были только ставшие неразлучными Березин и Сильвестров, к девяти сорока подтянулась Тропинина, а к девяти пятидесяти — обе Аксеновы с Тепляковым. Подходили один за другим экскурсионные автобусы, и толпы туристов метались от одного к другому, разыскивая нужный им. Хотя на лобовом стекле и было написано название экскурсии, наши туристы всегда хотят убедиться в личной беседе с экскурсоводом или водителем, что садятся именно в свой автобус. Метались как дураки и мы. Наш автобус, большой, комфортабельный, со светло‐зелеными полосами, на которых было написано название турфирмы «Ольга турс», задержался на десять минут. Но мы не роптали, ибо были заранее предупреждены одним из гидов, что автобусы могут задерживаться из‐за неорганизованности некоторых туристов, которые постоянно опаздывают.

Салон нашего транспортного средства, отправляющегося в Барберу, был уже наполовину занят пассажирами, а потому рассаживались не там, где хочется, а там, где было место. В девять пятнадцать мы уже выехали из Сусанны Круз. Ехать предстояло часа полтора, учитывая, что мы двигались в сторону Барселоны, от которой монастырь Барбера находился в нескольких километрах выше в горах. Но поехали не вдоль береговой линии, как ходит электричка, а сразу по горной местности, забираясь в горы все выше и выше.

Пожилая экскурсовод трещала без умолку, рассказывая о монастыре и обращая наше внимание на местные красоты. Горы действительно были великолепны. Иной раз покрытые растительностью, иной раз — скалами, иной раз — известняком, они были изрезаны лентами серпантинов, с перекрещивающимися линиями дорог, и казались то объемными, а то, наоборот, — картонными, как на детской книжке‐игрушке, при раскрытии которой из нее друг за другом поднимаются раскрашенные картинки, широкие и яркие, если на них смотреть прямо, и тонкие, если взглянуть сбоку. Наконец, когда мы в очередной раз вынырнули из‐за очередной горы, впереди на фоне известковых скал причудливой формы показался сам монастырь Барбера. Странно было видеть на фоне величавой природы многовековой давности постройки, похожие на крепость, сотворенные руками человека и в то же время превосходно гармонирующие с горным ландшафтом.

Монастырь мелькнул и снова исчез, казалось, до него рукой подать, но ехать пришлось еще минут тридцать. Мы петляли по горным дорогам, поднимались по серпантинам, а потом неожиданно вынырнули прямо рядом с Барберой. Вблизи монастырь поражал еще больше — своим величием, размахом, красотой. Пока автобус парковался на стоянке, мы вертели головами, разглядывая его высоченные стены, всевозможные строения с зубчатыми башенками, с крышами и куполами. Перед тем как покинуть автобус, гид раздала нам гарнитуру, у нее же самой было переговорное устройство, позволявшее передавать нам информацию на расстояние.

Наконец все дружно вышли и направились вслед за гидом по дороге к монастырю, пошла и наша компания, держась рядом друг с другом. Центральный вход в Барберу находился с противоположной стороны монастыря, и нам пришлось пройти по горной дороге немного вверх, вдоль высоченной стены с башенками. Отсюда, с высоты семьсот двадцати пяти метров над уровнем моря, о чем мы узнали из буклетов, выданных в автобусе гидом, открывался превосходный вид, и туристы принялись фотографировать, благо переговорные устройства позволяли не стоять около экскурсовода, открыв рот и прислушиваясь к тому, что он скажет, а свободно разгуливать в стороне, оставаясь в то же время в курсе выдаваемой информации.

На противоположной стороне монастыря перед входом была выложенная квадратными метровыми плитами из гранита приличных размеров площадка. С правой стороны она была огорожена арками, в которых стояли мраморные статуи святых, с левой — были ворота в монастырь, прямо — вход во дворик церкви Санта‐Лучина. В него мы, минуя высоченные деревянные ворота, и вошли.

— Дворик готического собора Санта‐Лучина, построенный в 1224 году, — говорила экскурсовод, обводя рукой пространство вокруг. — Справа от вас находятся подсобные помещения, — сделала она жест рукой в сторону пятиэтажного начинающегося от будки охранника строения с террасами, шедшими вдоль первого и второго этажа. — Слева вы видите гостиницу. Некогда в этом здании жили служители собора Санта‐Лучина, но потом, после того как был построен монастырь, они со временем переселились на территорию Барберы, здесь же была устроена гостиница для паломников. Выходившие из здания во дворик собора двери были заложены кирпичом, а вход в строение был прорублен с левого торца здания рядом с воротами во дворик храма. Сделано это для того, чтобы паломники не могли попасть во двор собора, центральные ворота которого запираются на ночь. Собор и прилегающая к нему территория открыты для посещения туристов, сам монастырь закрыт. Но, возможно, — улыбнулась женщина‐гид, — нам посчастливится, и мы с вами сегодня увидим на территории церкви монаха. А теперь пройдемте, уважаемые господа, в монастырский собор Санта‐Лучина.

Едва мы ступили в церковь, как будто по заказу, встречая нас, грянул орган и стоявший в дальнем конце на возвышении хор мальчиков, одетых в белые одежды, проникновенно запел. Экскурсовод сделала нам знак остановиться и замолчать, но мы и без команды безмолвно замерли у входа, очарованные детскими голосами. А потом гид покачала головой, выражая всем своим видом восхищение и давая нам понять, как нам повезло, — попали на литургию.

Когда возвышенные неземные чувства, вызванные видом и пением «херувимов», схлынули, уступив место обычным земным чувствам, и я мог уже без слез умиления смотреть на окружающее, я огляделся. Овальный, сильно вытянутый в длину собор был небольшим и сказочно богато обставленным. Можно даже сказать, кричаще обставленным. Кругом были золото, серебро, разноцветное стекло, расписные колонны, стены, арки и купола. По правую и левую стороны собора к алтарю, где висел золотой крест, украшенный драгоценными камнями, шли арки, некоторые из которых были забраны решетками, очевидно, там находились захоронения выдающихся церковных деятелей, а в некоторых стояли просто статуи, их, кстати, было очень много во всевозможных позах и с печальными ликами.

Несколько минут мы стояли, не шевелясь, однако литургия должна была длиться еще довольно долго, а потому наша компания, приехавшая в этот храм с определенной целью, стала потихоньку протискиваться сквозь толпу туристов в дальний правый конец собора, где за колоннами было посвободнее, а именно это нам и требовалось. Когда я и пристроившаяся рядом со мной Саша достигли одной из колонн, за ней у стены уже собралась вся наша компания. Лица охотников за сокровищами Христофора Колумба выражали живейший интерес и нетерпение. И, честно говоря, было отчего. Кажется, мы нашли то, что искали. Арка в стене, забранная решеткой, вела в коридор, в середине которого справа виднелась дверь. Но прямых доказательств, что это именно та дверь, ведшая в усыпальницу Святого Иоанна, где в склепе хранится сундучок с сокровищами, не было, и их предстояло добыть. Поскольку громко разговаривать в храме нельзя, а тихо говорить невозможно из‐за пения мальчиков, мы общались жестами и с помощью мимики. Отправить в разведку решили Николая Сильвестрова. Встали таким образом, чтобы загородить арку, и Николай под прикрытием этой живой стены должен был незаметно проскочить коридор, а потом попытаться проникнуть в усыпальницу. Дверь без скрипа приоткрылась, и Сильвестров скользнул за нее. Он быстро прошел до второй деревянной двери, потянул за ручку, она тоже открылась, и… Николай исчез за ней. Минуту спустя он вновь появился в коридоре и выскользнул за дверь. Его мясистое, бровастое, большеносое лицо, всегда хмурое, на этот раз казалось просветлевшим, будто пасмурным днем выглянуло солнышко. Ясно, вылазка удалась, и Коля результатами своей разведки доволен. Теперь, когда миссия была выполнена, мы стали проталкиваться сквозь все прибывавший и прибывавший народ к выходу.

Во дворике мы окружили Сильвестрова, и Саша, не скрывая нетерпения, спросила:

— Ну, что там, Коля?

А тот, в свою очередь, не скрывая радости, взбудораженным тоном поведал:

— Там на самом деле усыпальница!.. Не знаю, правда, кого именно — в комнате было темно, горели лишь свечи, толком разглядеть ничего не удалось, я увидел лишь надгробие, но это стопудово именно то захоронение, которое нам нужно. Отыскивать камень в стене, на который следовало надавить, у меня тоже времени не было.

— Отлично! — обрадовался Березин. — Вот только как бы попасть туда и заглянуть под надгробие?

Солнце стояло в зените, и его лучи освещали дворик, припекало голову, плечи, было неимоверно жарко, а Жене Аксеновой с распущенными длинными волосами, вдвойне. Однако закалывать копну густых черных как смоль волос, она не желала. Красота, понятно, требует жертв, лишь слегка взбила волосы, охлаждая, таким образом, вспотевшую шею, и предложила:

— Может быть, прямо сейчас пойдем и глянем?

Стоявшая с задумчивым видом Мария Тропинина покачала головой, причем ее странно торчавшие пегие волосы, смахивающие на листья хлорофитума, даже не пошевелились, очевидно, залитые лаком, и медленно проговорила:

— Не думаю, что это хорошая идея, на виду у всего собора лезть толпой в усыпальницу, разыскивать кнопку и проникать в захоронение. Если попытка не удастся, нас сразу же сцапают служители собора или охранники и сдадут в полицию. Тогда второго шанса заглянуть в усыпальницу Святого Иоанна у нас не будет.

— Действительно, у нас есть только одна попытка проверить, на месте ли сокровища Колумба, — согласился Егор Тепляков, потирая острый подбородок и явно что‐то прикидывая в уме. — У кого есть какие предложения?

— У меня! — поднял я руку, как прилежный первоклассник, желающий привлечь внимание учителя к своей персоне.

Все члены нашей команды обратили ко мне любопытные взоры.

— Предлагаю дальше вместе с нашим гидом продолжить экскурсию, — заговорил я, опуская поднятую руку, — а потом вернуться в Сусанну Круз, покупаться оставшееся до захода солнца время в море, позагорать, а вечером сходить в кабак.

Не понявшая, о чем идет речь, Аксенова‐младшая с глуповатым видом захлопала длинными накрашенными ресницами и показала мне большой палец:

— План отличный! Только в нем не говорится, как узнать, на месте ли сокровища Колумба.

— Это правда, — поддакнула Аксенова‐старшая и озадаченно посмотрела на меня. — А что с сокровищами‐то делать?

— А про сокровища забыть… — криво усмехнулась я.

Все посмотрели на меня с осуждением, а Смольникова, державшая меня за руку, обиженно протянула:

— Ну, Иго‐орь! Сейчас не время шутки шутить… И все‐таки, — повернулась она ко всей честной компании, — пойдемте еще раз в храм, глянем в тот самый коридорчик.

— Я думаю, не стоит всем нам мельтешить перед видеокамерами, расставленными по собору, — заявил Егор. — Мало ли что в дальнейшем может случиться, потому не хотелось бы, чтобы наши изображения оказались зафиксированными на видеорегистраторах.

— Так что предлагаю обдумать наши дальнейшие действия, — подхватил Михаил Березин, — и вечером предложить план проникновения в усыпальницу.

«Дураки, — подумал я, однако мыслей своих вслух не высказал. — Действительно, в этой компании я уже становлюсь парией».

В этот момент закончилась литургия, и из церкви потянулся народ. Вышла и наша гид с группой экскурсантов, с которой мы приехали в Барберу. Мы присоединились к ним, осмотрели остальные достопримечательности монастыря и его окрестностей, а затем вернулись в Сусанну Круз.

Встретились мы снова, когда уже стемнело, в ставшем явочной квартирой нашей подпольной организации номере Егора Теплякова. Все, за исключением Егора, расселись в живописных позах на двух кроватях, сам хозяин «явки» расположился с ноутбуком за столом. Наверняка он уже поковырялся в Интернете и готов представить что‐то интересненькое в деле розыска сокровищ великого мореплавателя. Однако «собрание» открыл сидевший в проходе на маленькой кровати худой ушастый Михаил Березин.

— У кого‐нибудь есть план, как незаметно проникнуть в усыпальницу Святого Иоанна и заглянуть в склеп? — спросил наш тихоня, обводя присутствующих смиренным взглядом.

— Только без приколов типа «забудем про сокровища!» — заявил полулежавший рядом с Михаилом Сильвестров и бросил в мою сторону колючий взгляд.

Его красноватая физиономия сейчас была особенно красной, а недобрые глаза, налитые кровью, недвусмысленно говорили о том, что Сильвестров изрядно принял на грудь. Хотя я никаким образом не собирался реагировать на выпад Николая, сидевшая рядом со мной Смольникова обвила мою руку своей и несильно сжала, словно успокаивая таким образом.

— Ну, днем туда явно не попасть, — неуверенно произнесла Мария Тропинина. Она была в длинном темном платье с отложным воротником и с вечерним макияжем, будто собралась в театр, и чинно сидела на кровати с краешку и, честно говоря, показалась мне сегодня довольно-таки привлекательной и еще нестарой особой.

— Конечно же, лезть в Санта‐Лучину нужно ночью, когда в церкви никого нет, — выдвинула смелое предложение старшая из сестер Аксеновых Женя.

Все, что сейчас происходило в этой комнате, казалось мне глупой шуткой. Неужели эти люди на самом деле собираются лезть ночью в собор Санта‐Лучина? Я окинул присутствующих пытливым взглядом, но нет, никто не улыбался, лица у всех оставались серьезными.

— Вы что, ребята, меня разыгрываете? — проговорил я, несмотря на то, что Саша незаметно дергала меня за руку, призывая молчать. — Забываете, в каком веке мы живем?! Сейчас не XVI век, когда сторож Санта‐Лучины ходил вокруг собора, отпугивая колотушкой злых духов или недобрых людей, уж не знаю, для какой именно цели он это делал.

— С колотушкой сторож в Багдаде ходил, — хмыкнула женщина‐хлорофитум. — Сообщал людям, что в городе все спокойно.

— Да неважно! — отмахнулся я. — Известно ли вам, что за пять с лишним веков в мире произошел научно‐технический прогресс, который, представьте себе, дошел и до Каталонии, и в частности до собора Санта‐Лучина? Сейчас все церковнослужители общаются с паствой, а возможно, и с самим Богом через Интернет! Так что храм забит всевозможной записывающей видеоаппаратурой, сигнализацией и прочими охранными системами, которые нам не преодолеть.

— Кстати, насчет охранных систем, — вступил в разговор сидевший до сих пор молча Егор и провел рукой по коротко стриженным волосам, взлохмачивая их. — Я тут покопался в Интернете и обнаружил довольно‐таки любопытные вещи об этом самом соборе Санта‐Лучина. Как раз-таки про их охранные системы.

Все как‐то оживились при этом сообщении. Я же, все еще враждебно настроенный по отношению к этой затее, язвительно спросил:

— И какой же дурак выложил в Интернет данные об охранных системах собора Санта‐Лучина, битком набитого всевозможными золотыми украшениями?

— Честно говоря, я и сам удивляюсь, — признался Егор и с озадаченным видом потер лоб. — И, тем не менее, схемы охранной защиты именно храма Санта‐Лучина оказались в открытом доступе. Вот посмотрите, если вы не верите… — и он развернул к нам ноутбук, на мониторе которого была начерчена условная схема собора Санта‐Лучина с обозначенными на ней многочисленными точками, возле которых стояли цифры.

Все вытянули шеи, а Сильвестров, чтобы ему было лучше видно, даже привстал.

— И что значат эти цифры? — спросил Михаил Березин и шмыгнул своим похожим на клюв птицы носом.

— В пояснительном тексте говорится, — охотно откликнулся Тепляков, — что в самом соборе, во дворике и на площади перед монастырем находятся видеокамеры, которые выведены на центральный пульт охранника, находящегося в будке возле ворот во дворе. Все эти камеры обозначены цифрами 1. — Егор ткнул пальцем в несколько точек, возле которых действительно стояли единички. — Затем вот с этой и с этой стороны, — указал он на другие точки, — находятся датчики движения. Еще храм оборудован охранной сигнализацией, выведенной в ближайший полицейский участок, и электронным замком запирания двери.

— И всего‐то? — осклабился я и, обернувшись к сидевшим на кроватях членам нашей команды, потряс в воздухе руками, призывая всех посмеяться над глупой шуткой Егора.

Однако никто не засмеялся, наоборот, на всех лицах отразилось уныние. Было понятно, что попасть в собор Санта‐Лучина ночью невозможно.

— Чего пригорюнились‐то? — заметив, как потускнели лица собеседников, удивленно спросил Егор. — Вся эта охранная сигнализация в соборе примитивная, обойти ее раз плюнуть.

— Это правда возможно, Егор? — осторожно, словно боясь своим дыханием потушить вспыхнувший в душах присутствующих лучик надежды, произнесла Мария Тропинина.

— Да, конечно, — беспечно ответил Тепляков.

— И как? — тоже осторожно, словно опасаясь не только лишним движением, а лишним словом вспугнуть присевшую где-то в комнате птицу счастья, проговорил Михаил.

— Наверняка охранная сигнализация работает на размыкание электрической цепи. Ссылка на схему, по которой она собрана, в Интернете есть, мне нужно только взглянуть на щит, где смонтирована эта сигнализация, он расположен вот тут. — Егор ткнул пальцем куда‐то в левый угол схемы. — А потом в щитовой вырубить сигнализацию. Тогда обесточится электромагнитный замок на дверях.

— О, щитовая — это по моей части! — обрадованно воскликнул Сильвестров. — Я когда‐то работал электриком.

— Вот и отлично, — тоже обрадовался открывшемуся вдруг обстоятельству Егор, очевидно, облегчающему ему какую‐то задачу.

Порывавшаяся все время выразить какие-то чувства к происходящим событиям Саша получила возможность это сделать и от нетерпения, тряхнув золотистыми волосами, спросила:

— Неужели все так просто, ребята?

Я решил немного остудить ее пыл и задал давно вертевшийся у меня на языке вопрос:

— А как же датчики движения, Егор? Ведь чтобы добраться до щитовой и щитка сигнализации, нужно пройти через двор. Они же сработают.

— Их придется отключить немного раньше, вот и все, — бойко ответил Тепляков.

— И ты знаешь, как это сделать? — Огонек надежды в душе Тропининой не погас, наоборот, разгорелся, превратившись в пламя, поэтому она скорее не спрашивала, а с жаром утверждала.

— Да, разумеется, это мелочи, — беззаботно произнес Егор. — Намного сложнее отключить видеокамеры в храме и во дворе. Они наверняка работают в автономном режиме и, даже если вырубить электричество, будут продолжать работать. Вернее, сами камеры отключить несложно, надо лишь подключиться к Интранету монастыря Барбера.

— Что еще за Интранет? — удивился слабо подкованный в современной научно‐технической терминологии Сильвестров.

Женя Аксенова, слушавшая своего друга, затаив дыхание, пояснила пузатому Николою:

— Интранет — это внутренняя, частная сеть организации. Корпоративная сеть, короче.

Сильвестров остался ответом доволен, дальше развивать тему не стал, и Егор приподнятым тоном, немного рисуясь перед своей пассией, продолжил:

— Подключиться к внутренней сети монастыря я сумею, вот только надо как‐то оказаться на его территории. — Впервые в голосе Теплякова прозвучали нотки сожаления и неуверенности.

Ни слова не проронившая за все время беседы заговорщиков Лерочка вдруг открыла рот:

— А между прочим, экскурсовод сказала, что там… это… в монастыре есть гостиница для паломников.

— А ведь и правда, Егор, тебе можно приехать в монастырь под видом паломника и поселиться там, — обрадовалась женщина‐хлорофитум.

Егор, совсем не ожидавший такого оборота событий для себя, пробормотал:

— Но ведь я не знаю языка.

— Зато я знаю, — очаровательно улыбнулась Евгения Аксенова, — и вместе с тобой поеду в монастырь.

— Но туда женщин не пускают, — сделал слабую попытку увильнуть от предложения Тепляков. — Там мужской монастырь.

— Так я же не собираюсь там ночевать, — парировала Женечка. — Приедем с тобой в монастырь, я скажу, что ты русский паломник, проведу необходимые переговоры с тем, чтобы устроить тебя в гостинице. Только надо в Интернете посмотреть, на каких условиях принимают в монастыре паломников.

— Но я же не верующий, ребята! Вы что? — все еще продолжал артачиться Тепляков. — Я даже не знаю, как себя должны вести верующие паломники.

Подвыпившему Сильвестрову, по‐видимому, все в этот миг казалось простым, доступным и легко решаемым, а потому он бесшабашно сказал:

— Ой, да подумаешь, не знает он, как себя вести! Крестись почаще слева направо и сойдешь за католика.

— В общем, будем считать, что мы тебя уговорили, — подвела итог переговоров с Тепляковым Саша и озорно подмигнула ему.

— Как‐то все у тебя просто получается, — обращаясь к Егору, произнес я вкрадчиво и подозрительно. — Запросто датчики можно отключить, сигнализацию, влезть в локальную сеть…

Тепляков неожиданно смутился:

— А что здесь такого? Я прекрасный электронщик, компьютерщик, программист. Так что датчики движения и сигнализация для меня мелочи.

— Если в Сеть можешь влезть, значит, хакер? — вставил Сильвестров.

— Что‐то типа того, — не стал отрицать Егор.

Я не отступал от него.

— А может быть, все просто потому, что ты заранее спланировал проникновение в храм и теперь втягиваешь всех нас в эту авантюру?

Мужественное лицо молодого человека вдруг стало по-детски обиженным.

— Да что ты за ерунду городишь, Игорь? Все данные об охранных системах Санта‐Лучины в самом деле есть в Интернете. Сам посмотри.

Он придвинул ко мне ноутбук, предлагая воспользоваться им для установления истины, но я ни отвергнуть, ни принять его предложение не успел, потому что все присутствующие загалдели и набросились на меня с обвинениями.

— Ну, что ты такое говоришь, Игорь?! — потрясая головой со своими знаменитыми пегими волосами, стала увещевать меня Мария. — Парню спасибо надо сказать, а ты!..

— Действительно, Игорь, не будь таким букой, — прошептала Саша, приблизив свои губы к моему уху, и игриво ущипнула меня ими за мочку.

— Все готов охаить и всех во всем подозревать, — проворчал Сильвестров. — Трусит он просто.

— Правда, Игорь! — просительным тоном произнес Михаил Березин. — Давай не будем палки в колеса вставлять и подвергать все сомнению.

— Но ведь в любой компании должен быть хоть один здравомыслящий человек, который просто обязан время от времени остужать горячие головы своих товарищей, — решительно заявил я, пока не собираясь отступать от своей твердой позиции, не поддаваться на провокации и ни за что не лезть в собор не только самому, но и удержать от этого поступка своих друзей или, скорее всего, уже недругов.

— Да ладно, чего его слушать! — заявил Сильвестров, и в его глазах, красных от выпитого, вспыхнули два злых огонька. — Давайте дальше обсуждать план… — Он замялся, подбирая подходящее слово, и я за него закончил:

— Ограбление собора Санта‐Лучина. Давайте будем называть вещи своими именами.

— А почему это ограбление? — пропела Женя сладеньким, а точнее, издевательским голоском.

— А как еще можно назвать, как принято нынче говорить, несанкционированное проникновение в храм с целью изъять оттуда драгоценности? — Я хоть и отвечал Аксеновой‐старшей, но смотрел прямо в глаза Марии Тропининой. — Как данное деяние может квалифицировать честный русский учитель, пускай и испанского языка?

Она промолчала, хлопая круглыми глазами за стеклами очков, не зная, что ответить, и потихоньку начала краснеть. Тут снова влез пьяный Сильвестров, причем не по делу:

— Так храм же католический, а мы — православные!

— Какая разница, католический или православный! Все мы христиане, а собор Санта‐Лучина — одна из святынь Каталонии. — Я его даже взглядом не удостоил, продолжая смотреть в глаза учительнице испанского языка. У той до того напряглось лицо, что, казалось, кожа на скулах натянулась, как на барабане. Наконец Мария не выдержала моего взгляда, опустила глаза и начала мямлить:

— Но, Игорь, мы же не собираемся обворовывать храм. Мы ничего из него не возьмем. Мы только глянем, на месте ли сокровища Христофора Колумба.

Я хмыкнул:

— А потом повернемся и уйдем, да?

— Ну, если они там… — протянула учительница испанского.

— Не знаю, как вы, — с пьяной ухмылкой произнес Сильвестров, — а я свою долю заберу.

— А я бы хотел сдать клад государству, — заявил второй очкастый из нашего подполья, Михаил Березин. — Для меня главное — факт открытия новых исторических событий, неведомых науке.

— Давайте все‐таки трезво будем смотреть на вещи, — тоном рассудительного человека проговорила Женя Аксенова. — Найдем сначала клад, а там видно будет, что с ним делать.

— Действительно, может быть, никакого клада и нет, — пожав плечами, промолвила женщина‐хлорофитум и как‐то расслабилась, очевидно, посчитав, что сумела выпутаться из щекотливого положения, в какое я ее поставил своими недвусмысленными вопросами на тему морали и совести.

— В самом деле, Игорь, — барабаня пальцами по столу, вступил в разговор до сей поры никак не выражавший своего отношения к проходившей дискуссии Егор. — Мы войдем в церковь и выйдем из нее так, что никто и не догадается о том, что мы в ней побывали. Мы же не собираемся никого грабить, убивать, даже причинять физический вред. Поверь, никто не пострадает.

— Правда?! — передразнил я Теплякова, делая дурашливое лицо. — А как же сторож в будке у ворот? Вы надеетесь на то, что он будет спать и не увидит, как отключатся камеры, как по двору будут ходить люди?

Мои слова смутили Теплякова, кажется, охранник из будки у ворот совсем вылетел у него из головы, да и у остальных членов нашей пока еще не банды, а компании.

— Действительно, — обескураженно произнес он и покусал свои полноватые губы. — О стороже я и не подумал. Это еще одна причина, из‐за которой следует съездить в монастырь и посмотреть, как еще, кроме специальных средств охраны, можно обойти дежурного в будке. Но я обещаю, никакого вреда его физическому здоровью мы не причиним.

Я покривил в презрительной ухмылке физиономию и со скепсисом сказал:

— Хочется верить в то, что вас всех за подобные проделки не посадят на долгий срок в испанскую тюрьму.

— Так ты что, не с нами? — разочарованно проговорила Смольникова и взглянула на меня своими синими наивными глазами.

— Нет, конечно, — произнес я, решительно поднимаясь. — Хотите, воруйте, хотите, грабьте, дело ваше, мне с вами не по пути. — И с этими словами двинулся к двери.

— Надеюсь, ты не собираешься идти в полицию? — угрожающе бросил мне в спину Сильвестров.

Я остановился и обернулся.

— Нет, при условии, конечно, что вы не нанесете никакого вреда охраннику. В противном случае выступлю против вас свидетелем. И передачи, разумеется, носить вам в испанскую тюрьму не буду. Честь имею. — Я развернулся и, уже больше не оглядываясь, вышел в коридор. Последнее, что я услышал, перед тем как захлопнуть дверь, было презрительно брошенное Сильвестровым слово «трус».

Я спустился на этаж ниже в свой номер, рассчитывая ни с кем больше не встречаться и пораньше лечь спать. Но моим планам не суждено было сбыться. Едва я, приняв душ, лег на кровать и включил телевизор, как ко мне один за другим стали приходить члены нашей подпольной организации и уговаривать меня принять участие в странной затее проникнуть ночью в собор Санта‐Лучина. Приходили две сестренки, затем Мария Тропинина, потом Егор Тепляков, после — Михаил Березин, не было лишь Сильвестрова и Смольниковой. И всем я отвечал категорическим отказом. Боже, чего мне только не пришлось услышать в этот вечер — от предложений забрать себе две доли клада до проклятий и угроз физической расправы надо мной. Все слова я терпеливо выслушивал, кивал в ответ, затем отвечал отказом и выпроваживал очередного визитера за дверь. Сильвестров, к счастью, так и не появился, а то дело с ним наверняка закончилось бы дракой. Последней пришла Саша…

Эта ночь была самой жаркой из наших ночей в Каталонии. Я изнемогал под напором ласк и нежных слов молодой женщины. А в перерывах между ними Саша уговаривала меня не отрываться от коллектива и вместе со всеми принять участие в дальнейших поисках сокровищ Христофора Колумба. В конце концов моя душа стала размягчаться, как воск, из которого можно лепить все, что угодно. Дело кончилось тем, что на следующее утро я вместе со Смольниковой пришел к месту сбора нашей группы в фойе «Индиана Парка». Не стоит, наверное, говорить, что мое появление был встречено группой на ура.

— Хорошо, я приму участие в затеянном вами преступлении, — сказал я, перед тем как мы собрались выйти из отеля. — Но только ради того, чтобы вы никого не убили и не наломали дров!

Мы не стали покупать билеты на экскурсию в монастырь, чтобы не быть привязанными к гиду и группе туристов, а потому отправились в Барберу своим ходом. Сначала ехали на электричке, потом на автобусе, потом на двух такси. Для того чтобы не шататься по собору Санта‐Лучина и окрестностям монастыря толпой, привлекая к себе внимание работников Барберы, мы разбились на группы, каждой из которых была отведена определенная роль. Егору и двум сестренкам предстояло обследовать сторожку охранника, территорию вокруг нее и принцип несения службы, а также Егору нужно было пробраться в закуток, где находился щит с сигнализацией, и попытаться сфотографировать его. Мне и Саше досталась не очень сложная задача — нужно было сфотографировать запорное устройство на входных воротах, дверях собора, а также в самом храме на двери из прутьев, ведущей в коридор, где находилась усыпальница Святого Иоанна. Ну и попутно сделать несколько фотографий самого собора внутри. Сильвестров должен был попытаться приникнуть в электрощитовую и сфотографировать электросоединения, учительнице испанского следовало пробраться на террасу второго этажа и сделать снимок датчиков движения, чтобы впоследствии определить их тип. Кроме того, сфотографировать камеры наблюдения, чтобы определить их местоположении и угол обзора. Несложная задача выпала и Михаилу Березину. Ему предстояло походить по окрестностям, пофотографировать, определить место, где наша группа должна была дожидаться удобного момента для проникновения в собор, пути подхода и отхода от него.

Туристов было много, и мы в самом деле особого внимания не привлекали, спокойно, как и все, щелкали фотоаппаратами, снимая интересующие нас места и коммуникации. Все со своими задачами справились успешно, правда, не обошлось без накладок — Сильвестрова, когда он выходил из щитовой, застукал какой‐то служитель собора и стал что‐то бурно ему объяснять, однако в конфликт вмешалась оказавшаяся неподалеку Евгения Аксенова, которая выступила в качестве переводчика и разрулила ситуацию, объяснив работнику Санта‐Лучины, что любопытный турист случайно забрел туда, куда не следовало бы. Учительницу испанского языка тоже согнали со второго этажа террасы, куда доступ туристам был закрыт. В этом случае, правда, обошлось без скандала.

Три часа спустя мы покинули монастырь, спустились пешком до остановки автобуса и тем же путем, что приехали в Барберу, вернулись в Сусанну Круз. В отеле сразу же поднялись в «штаб‐квартиру», где отчитались о проделанной в монастыре работе и скинули на компьютер Теплякова нащелканные нами снимки. Все происходящее казалось мне детской игрой, почему‐то не верилось, что из этой глупой затеи у нас что‐нибудь выйдет. Я был уверен, что до ограбления дело не дойдет, когда члены нашей банды начнут действовать в реальной обстановке, они обязательно струсят, и наша попытка попасть в монастырский собор Санта‐Лучина так и останется только лишь попыткой. Убедив себя в этом, я стал как‐то проще смотреть на подготовку к проникновению в Санта‐Лучину и снисходительнее на моих товарищей — пусть развлекаются до поры до времени.

На обед в «Индиана Парке» мы опоздали, поэтому пришлось пойти в одну из кафешек, где мы с Сашей плотно пообедали, а потом пошли на пляж.

— А почему ты не женишься? — спросила меня моя подруга после того, как мы, искупавшись в море, легли на песке под прихваченный из номера зонт в черно‐белую елочку.

Я достал из сумки солнцезащитные очки, чтобы было не видно по глазам, что буду врать.

— Не нашел пока ту единственную, которую бы полюбил на всю оставшуюся жизнь.

На самом деле я не женился потому, что привык к холостой жизни, меня устраивала независимость, возможность заводить с разными женщинами интрижки, интимные отношения, а то и романы. Но не скажешь же этого женщине, с которой несколько дней как закрутил роман и пока еще не прочь его продолжить. Возможно, она рассчитывает на нечто большее, чем интрижка, а узнав, что у тебя относительно нее несерьезные намерения, больше не захочет спать с тобой. А вот если ты уже собираешься расстаться с ней, тогда дело другое, тогда можно говорить правду — будет причина для разрыва.

— Правда? — заулыбалась Саша, очевидно, решив, что она, возможно, и есть та единственная и неповторимая, которую я жду. — И что, никогда не был женат?

— Был, Саша, был… — ответил я с неподдельной грустью, потому что свою бывшую жену Инну, наверное, до сих пор еще любил. Развелся с нею несколько лет назад, с тех пор так и живу один.

— А дети есть? — продолжала пытать меня Саша.

Мне стало совсем грустно, вспомнился сын, которого я давно уже не видел.

— Есть, — вздохнул я. — Сын, двенадцать лет. — Вопрос для меня был больной, не по своей воле я расстался с женой, Инна сама забрала сына и уехала в другой город, с тех пор так и не виделись. Увы, не сложилась моя семейная жизнь. Продолжать тему я не желал и перевел стрелки на Смольникову: — А ты была замужем?

— Была, — как‐то невесело отозвалась Саша, для которой тема супружества, по‐видимому, тоже по какой‐то причине была больной. — Развелась.

— Дети? — спросил я лаконично.

Молодая женщина отрицательно покачала головой.

— Не суждено было. — Ей явно не хотелось продолжать этот разговор, я настаивать и не стал.

Да уж, встретились, как говорится, два одиночества.

— Ну что, пойдем еще раз искупаемся? — предложил я, приподнимаясь.

— Пойдем, — согласилась Смольникова.

Мы поднялись и вновь отправились к морю.

…Вечером после ужина собрались в «штаб‐квартире». Все сели на уже облюбованные места, и наше очередное «заседание» по поиску сокровищ Христофора Колумба началось. Первым взял слово хозяин «явочной квартиры» Егор Тепляков.

— Поскольку ко мне стеклась вся информация, добытая сегодня в соборе Санта‐Лучина, — тоном человека, взявшего на себя руководство и организацию мероприятия, заговорил он, — и я немного разбираюсь в охранных средствах защиты и компьютерных программах, я взял на себя смелость составить план проникновения в интересующий нас собор.

Язык у Егора стал странный — казенный какой‐то, будто мы не банда преступников на сходке, собирающаяся влезть в церковь, а группа активистов производственного предприятия, обсуждающая план проведения субботника на прилегающей к зданию организации территории.

— Но прежде чем приступить к изложению плана, — продолжал Тепляков, — хочу отчитаться перед вами о проделанной мной в Санта‐Лучине работе. Вы же рассказали мне о том, что сделали в монастыре, а я нет, — пояснил он.

Я хохотнул:

— Ну, ты излагаешь, как коммунист на митинге или партсобрании.

На меня зашикали, а Тепляков смутился и уже проще продолжил:

— В общем, я осматривал сторожку, чтобы выяснить, каким образом можно нейтрализовать охранника. Одно окно сторожки, — он, как и в прошлый раз, повернул к нам ноутбук, на экране которого была фотография будки охранника со стороны улицы, — выходит наружу. Второе окно и дверь — во двор. — Парень нажал на кнопку, и на экране появилась вторая фотография с внутренней стороны дворика. — Ворота на ночь, разумеется, запираются, и вход в помещение охранника, через который можно было бы попасть к нему, остается внутри двора. Поскольку выманить и вырубить охранника мы не можем из‐за требования одного из членов нашей команды, — он метнул взгляд в мою сторону, — не причинять здоровью охранника вреда и из‐за того, что мы должны незаметно войти в собор и незаметно его покинуть, охранника, я думаю, следует усыпить.

— Надеюсь, не навсегда? — пошутил я.

Все оставили мою остроту без внимания, а Егор серьезно ответил:

— Нет, на время.

— Это как же мы его должны усыпить? — язвительным тоном заговорил я. — Так, чтобы он ничего не заметил? Позвать его на улицу, скрутить и вколоть снотворное? Или, может быть, пригласить его в ресторан, распить с ним бутылочку ликера и незаметно подбросить в стакан пару таблеток клофелина? А‐а… понимаю, его просто нужно ударить дубиной по голове, и он сразу же уснет. А когда проснется, не будет ничего помнить.

На сей раз на мои остроты отреагировала лишь Смольникова. Она хихикнула и тут же осеклась, остальные сидели с каменными лицами. А Егор вдруг улыбнулся:

— Нет, зачем же! Все гораздо проще. Мы впустим в его комнату усыпляющий газ.

Я хотел было возразить, но Егор предостерегающе поднял руку, опережая мой вопрос.

— С ним все будет в порядке — газ безвредный, продается через Интернет, нелегально, конечно, один баллончик аэрозоля стоит около ста евро. Мы с девочками, Женей и Валерией, уже списались через Интернет с каким‐то парнем, и он завтра привезет нам аэрозоль.

Внимательно слушавшая Теплякова учительница испанского быстро спросила:

— А как мы брызнем в лицо охраннику аэрозолем?

— А зачем брызгать? — удивился Егор. — В окне с наружной стороны сторожки есть отверстие. — Он снова вернул на экран монитора предыдущую фотографию и ткнул в угол рамы: — По всей вероятности, это дырочка, сквозь которую проходил кабель телеантенны. Она была просверлена давным‐давно, но с тех пор надобность в антенне отпала, возможно, была установлена «тарелка», и провод из сторожки бросили с обратной стороны, вместе с проводами от видеонаблюдения. Но как бы там ни было, в это отверстие можно просунуть трубочку и через нее закачать в комнату охранника усыпляющий газ.

— Ладно, годится, — дал я добро на нейтрализацию охранника подобным образом. — Дальше что?

— Дальше я излагаю тот план, который придумал, — проговорил Егор, заметно волнуясь, очевидно, опасался, не покажется ли план, придуманный им, слишком сложным и заумным либо, наоборот, — простым и глупым. — Сегодня я с помощью Жени и Валерии, которые владеют каталонским языком, списался, опять‐таки через Интернет, с управляющим гостиницы монастыря и заказал на завтра номер. После обеда Женя поедет со мной в Барберу и поможет мне устроиться в гостинице, взяв на себя переговоры с сотрудниками отеля для паломников. У меня будет достаточно до вечера времени для того, чтобы хакнуть внутреннюю интернетовскую сеть монастыря и ознакомиться с нею. Вы все приедете в монастырь ближе к вечеру, спрячетесь немного выше на горе — там много укромных мест — и будете ждать команды. До того как собор закроется для посетителей, один из вас, пользуясь сутолокой, должен будет прошмыгнуть в гостиницу и подняться ко мне в номер.

— Это еще для чего? — удивился Березин и потрогал свое большое ухо, словно настраивая его на лучшую слышимость. — Разве нельзя снять второй номер?

— Не вижу смысла, — покачав головой, категорично ответил Егор. — Во‐первых, номер не из дешевых, а во‐вторых, в случае провала у полиции будет лишняя зацепка для поиска нас.

— Ага! — с коварным видом кивнул я. — Значит, ты все‐таки не исключаешь возможность провала?

Егор нахмурился, отчего его темные, вразлет, брови сошлись у переносицы, а крылья острого носа раздулись.

— Всякое может быть, — произнес он сурово, — и все‐таки я составляю план, рассчитывая на успешное завершение дела.

— И кто поднимется к тебе? — с видом любознательного дитя спросила Мария Тропинина. — Надеюсь, это будет мужчина? Потому что женщина в номере паломника — нонсенс, и, если ее там застанут, вас обоих те же паломники за кощунство на части порвут.

Губы Егора тронула едва заметная усмешка.

— Разумеется, это будет мужчина, — согласился он и почему‐то быстро посмотрел на меня. — Причем это должен быть крепкий, физически развитый человек.

Теперь ясно, что означал взгляд Теплякова, брошенный в мою сторону. В качестве своего напарника он выбрал меня. Я не стал кокетничать, делая вид, что не понимаю, кто этот физически развитый человек, а напрямую спросил:

— И что мне нужно будет сделать? Кого‐то вырубить? Заставить перейти в православную веру?

Я уже давно был на особом положении в нашем коллективе — чем‐то вроде балласта, который и выбросить нельзя и тащить с собой тяжко. Иными словами, я знал тайну этих людей, и если со мною обращаться грубо, могу обидеться, выйти из шайки и сдать ее полиции. Именно этого и опасались присутствующие, а потому помалкивали в ответ на мои выходки, чем я и пользовался, капризничая, как барышня на выданье. Впрочем, был один способ избавиться от меня — это убить. Но кишка у них у всех тонка для подобного дела, так что пусть терпят мои шуточки.

— Нет, физически крепкий, сильный мужчина, желательно спортсмен, — терпеливо произнес Егор, — нужен для того, чтобы выбраться через окно с пятого этажа, на котором забронирован мой номер, и спуститься до второго этажа на террасу во внутреннем дворике собора.

— О’кей! — поднял я руки, принимая предложение Теплякова быть его напарником в гостинице. — Дальше что?

— К этому времени камеры видеонаблюдения будут отключены, а сторож усыплен, — пообещал Егор. — Ты спустишься вниз с террасы, подойдешь к воротам и откроешь калитку, чтобы впустить Женю, Лерочку, Машу, Сашу, Мишу и Николая.

— Вопрос! — невнятно проговорил Сильвестров, и сразу стало ясно, что он снова подшофе.

— Слушаю, — недовольный тем, что его перебивают, проговорил Тепляков.

— Как мы будем общаться между собой? По мобилам?

Пьяный, пьяный, а вопрос задал в тему.

— Ах да, — спохватился Егор. — Я совсем забыл сказать вам о том, что придется скинуться на переговорные устройства типа тех, что у нас были во время экскурсии в монастырь Барбера. Только с той лишь разницей, что переговорные устройства работают не только на прием речевой информации, но и на передачу ее. Радиус действия примерно сто метров. Этого нам вполне хватит, чтобы переговариваться между собой и координировать действия друг друга.

— Вопросов нет! — нетрезво проговорил Сильвестров.

— Один из вас, — вернулся к изложению своего плана Егор, — должен будет остаться у будки охранника и контролировать его действия. Если охранник начнет просыпаться, нужно будет через отверстие добавить усыпляющего газа. Два человека поднимутся на две террасы на втором этаже, расположенные с правой и левой стороны двора, и отключат датчики движения.

— А это как? — поинтересовался Михаил Березин, очень внимательно слушавший каждое слово Егора.

— В том, чтобы отключить их, нет ничего сложного, — начал пояснять Егор. — По фотографиям я определил тип датчиков, отыскал их аналог в Интернете и выяснил, как они отключаются. Датчики инфракрасного излучения нужно всего‐навсего заклеить изолентой. Перед ними есть небольшое пространство, в котором они не реагируют на движение, надо только осторожно приблизиться сбоку, протянуть руку и приложить к отверстию изоляционную ленту. Датчики обнаружить никого не смогут. Когда они будут отключены, откроется доступ на вторую половину двора. Один из вас пройдет в закуток, где находится щит сигнализации, и отключит ее. Она срабатывает на размыкание, и я придумал вот такую штучку. — Егор взял со стола некое устройство, замотанное изоляционной лентой и с двумя проводками на конце. — Если его подключить к двум проводам — позже я поясню, к каким именно, — то при отключении электричества, а проще, при размыкании цепи, сигнализация будет продолжать находиться под током и не сработает. После этого уже можно отключить электричество в самом соборе, чтобы открылся электромагнитный замок. За электрощит у нас отвечает Николай.

Сильвестров с важным видом кивнул:

— Я посмотрел, как можно отключить, и даже попробовал вырубить свет в храме. На этом сегодня и попался. Прибежал какой‐то монах, стал наезжать на меня. Спасибо, Женька выручила.

— После того как откроется замок, двое оставшихся из вас, не занятые в отключении охранных систем, смогут войти в собор, пробраться в усыпальницу Святого Иоанна, отодвинуть надгробие и спуститься в склеп. А когда они найдут сокровища и выйдут из храма, нужно будет в обратном порядке включить охранные системы. Иными словами, Николай врубит электричество, заперев, таким образом, замок. Тот, кто будет стоять у щитка сигнализации, отсоединит вот это устройство, — Егор, все еще державший замотанный изолентами приборчик, поднял его вверх, демонстрируя нам, — поставив тем самым в исходное положение сигнализацию. Затем четверо перейдут во вторую половину двора, двое, стоящие у датчиков на террасах, отклеят изоленту и спустятся вниз. Потом, прихватив дежурящего у сторожки, вся группа покинет территорию собора и прикроет за собой ворота. Чтобы никто ничего не заподозрил, я останусь в гостинице до утра, а затем вернусь в Сусанну Круз… Ну, как мой план? — спросил Егор и окинул нас победным взглядом.

Сильвестров выставил вперед кулак с оттопыренным вверх большим пальцем и заявил:

— Нормально.

Понравился план и остальным.

— Ну вот, в общем‐то, и все, — млея от похвал, высказанных в адрес его светлой головы, проговорил Егор. — Остается только распределить роли.

— Я, пожалуй, уже знаю, где буду находиться, — икнув, проговорил Николай с глуповатым выражением лица, какое бывает у пьяных людей, не контролирующих свою мимику. — В щитовой.

— Только трезвым, — вставил я язвительно. — А то еще пальцем ткнешь, куда не следует, и закоротишь что‐нибудь.

— А это не твое дело! — с вызовом сказал пузатый.

— Как это не его дело? — вступилась за меня женщина‐хлорофитум и повернулась к Николаю: — Это наше общее дело. И правильно Игорь говорит, нечего пьяным за сокровищами лезть. Натворишь что‐нибудь и сорвешь нам всю операцию.

— А если мы тебя с собой не возьмем ввиду нетрезвого состояния, — добавил я, подначивая, — то, естественно, доли своей не получишь.

Сильвестров что‐то пробубнил, но на него уже перестали обращать внимание.

— Чур, мы с Женей датчики отключаем! — подняла руку вверх и затрясла ею самая младшая участница нашего «бандформирования» Лерочка.

Это была самая простая задача из всех имеющихся, как раз по плечу молодым особам, это все понимали, и потому никто не возражал.

— Значит, решили, — подвел итог Егор. — Женю с Лерочкой ставим на датчики движения. Кто будет у будки охранника?

Мария Тропинина оглядела присутствующих, но никто не горел желанием брать на себя роль стременного на «шухере», и она подняла руку:

— Я буду стоять!

Егор в знак одобрения кивнул.

— Кто отключит сигнализацию?

— Я думаю, сделать это должна Саша, — вдруг поспешно, очевидно, опасаясь, что его опередят, произнес Михаил Березин и, видя недоуменный взгляд Смольниковой, пояснил: — Потому что в храм, по‐видимому, придется лезть мне и Игорю. А отключить сигнализацию задание несложное, и с ним запросто справится женщина. Не полезешь же ты со мною или Игорем в собор ворочать могильные плиты, а потом тащить тяжеленный ларец из храма, в то время как кто‐то из нас будет стоять с приборчиком у щитка с сигнализацией?

Аргумент был железный, и Саша ничего не могла возразить.

«Все такие умные, — подумал я про себя с иронией, — взяли себе задания попроще, мне же, дураку, всучили задание посложнее, нелегально пробраться в гостиницу и вломиться в собор, за это и срок, в случае чего, самый большой впаяют. Но ничего, все же, надеюсь, до проникновения в храм дело у нас не дойдет. Пусть резвятся пока, играют в бандитов, распределяют роли и делят сокровища». И когда меня спросили, согласен ли я вместе с Березиным влезть в собор, я ответил положительно.

— Ну что же, на этом будем считать наш план в целом разработанным, — заявил Егор. — Остается проработать его в деталях.

— В частности, — подхватил Михаил Березин, — мне бы хотелось уточнить место, где мы все вместе будем отсиживаться перед началом операции, где встретимся позже и в какую сторону пойдем.

— У тебя есть какие‐то конкретные предложения? — поинтересовалась женщина‐хлорофитум.

— Разумеется, — ответил Михаил и начал рассказывать об укромном местечке, которое он присмотрел, пока изучал окрестности монастыря Барбера.

За обсуждением деталей плана по изъятию из собора Санта‐Лучина сокровищ Христофора Колумба мы провели еще пару часов. Скинулись на необходимые расходы, в частности на покупку переговорных устройств, усыпляющего газа, кое‐какой одежды. Распределили, кто и что будет на следующий день покупать и чем заниматься при подготовке к проникновению в собор Санта‐Лучина. Разошлись за полночь. Спали мы с Сашей Смольниковой снова в моем номере.

На следующий день с утра наша компания разъехалась для приобретения нужного оборудования и других вещей и предметов, необходимых для проникновения в собор Санта‐Лучина. Кто‐то поехал за баллончиком с усыпляющим газом, кто‐то отправился за переговорными устройствами, а кто‐то за продуктами — наверняка за время, проведенное в горах в окрестностях Барберы, нам захочется есть, а кто‐то выполнял иные поручения Егора. Сам же Тепляков вместе с Женей Аксеновой поехал в Барселону приобрести кое‐какое темное одеяние, чтобы быть похожим на паломника, а затем сразу же из столицы Каталонии двинуться в монастырь. Мы же договорились ехать в Барберу позже, поодиночке, чтобы не привлекать к группе лишнего внимания. Встретиться решили на горе в пустующем ските, на который наткнулся осматривавший вчера окрестности монастыря Михаил Березин.

Весь день вместе с Сашей я купался и валялся на пляже, прячась под зонтиком от палящих лучей солнца, а во второй половине дня ездивший за переговорными устройствами Михаил Березин собрал всех оставшихся из нашей компании в Сусанне Круз в своем номере. Переговорные устройства с обратной связью он покупать не стал, стоили они безумно дорого, а взял в аренду за пару сотен долларов на сутки туристическую, с двухсторонней связью, аудиосистему на восемь персон. Чтобы опробовать устройство, мы разошлись по своим номерам, где прикрепили к уху наушник, к воротнику — микрофон, а к поясу — приемопередающее устройство и подключили их. Связь работала так себе, но переговариваться друг с другом на расстоянии было можно.

Час спустя, расставшись со своей подругой, я отправился к месту встречи нашей шайки. Прибыл в Барберу часов в шесть вечера, незадолго до закрытия собора, и, следуя данным ранее указаниям Березина, где располагается место встречи, двинулся в гору. Походив по дорожкам, поплутав по тропинкам среди искривленных деревьев, я наконец наткнулся на скит. Он представлял собой небольшое, вырубленное в скале помещение, с вставленной в него дверью. В нем были лежанка, стол и ниша в скале, служившая полкой. Скитов в окрестностях монастыря, как нам вчера рассказывала экскурсовод, несколько. Служили они для монахов Барберы, желающих уединиться и побыть некоторое время отшельником, предаваясь молитвам, размышляя на теологические темы, питаясь лишь водой и хлебом. Очень хочется надеяться на то, что сегодняшнюю ночь никто из монахов не захочет провести в молитвах именно в этом ските, иначе у нас и у монаха появятся большие проблемы. И неизвестно, у кого больше: у монаха, потому что его придется вырубить, что довольно болезненно для члена религиозной общины, или у нас, ибо о нашем проникновении в собор Санта‐Лучина станет известно полиции, в которую непременно обратится монах, после того как очухается. Но, возможно, участники нашей банды все же одумаются и откажутся от своей безумной затеи.

Когда я приоткрыл дверь скита, в полумраке блеснули три пары глаз. В ските уже находились Михаил Березин, Мария Тропинина и Евгения Аксенова. И хотя сидевшая на ложе троица знала, что должен прийти кто‐то из своих, все трое были напряжены — вдруг это кто‐то чужой.

— Ну, что нахохлились, козлята? — спросил я, прикрывая за собой дверь. — Расслабьтесь, ваша мама пришла, теперь вам серый волк не страшен!

— Все шутишь? — как‐то кисло проговорила женщина‐хлорофитум.

— А как же! — воскликнул я, шаря в темноте в поисках свободного местечка, куда можно присесть. — В тюрьме‐то не до шуток будет.

— Да ладно каркать‐то, — буркнул Березин. — И так тошно.

У меня у самого на душе кошки скребли от предстоящей операции, но, тем не менее, я, не показывая вида, сказал:

— Если тошно, в номере надо сидеть, а не по церквям в поисках бриллиантов таскаться.

Я, наконец, нашарил в темноте что-то упругое, оказалось бедро Аксеновой, и она негромко вскрикнула.

— Прекрати лапать! — сказала она строго, однако чувствовалось, девушка сдерживала смех, ей мои приколы, очевидно, понравились.

— Нужна ты мне! — пробормотал я, нащупывая рядом с бедром Жени свободное пространство, и пристроил на него зад. — Я Саше верен. И хватит хихикать. Доложи-ка лучше об обстановке в гостинице для паломников.

Тоже изрядно волновавшаяся Женя была не прочь поговорить, чтобы снять напряжение, и она охотно ответила:

— В гостинице все в порядке было. Приехали с Егором во время обеда, я поговорила с каким‐то мужчиной в сутане, очевидно, распорядителем в гостинице, объяснила ему, что мистер Александрио, как я представила Егора, прибыл из России, чтобы прикоснуться к святым для каждого католика местам. Он ни слова не понимает ни по‐испански, ни по‐каталонски, и я приехала с ним в качестве сопровождающей. Но на ночь, разумеется, в мужском монастыре не останусь. Когда потребовали документы, я сделала вид, будто спохватилась, и сказала, что документы остались в Барселоне, а завтра с утра я их привезу вместе с вещами Александрио. Распорядитель был, правда, недоволен тем, что нет оригинала паспорта, но согласился подождать до утра. Регистрировались мы на сайте, указав вымышленные данные вымышленного паспорта.

— Будем надеяться, что никто в гостинице не раскусит, зачем именно Егор прибыл в монастырь, — заметил я.

— Да! — вдруг вспомнила Женя. — Егор сказал, что позвонит мне и скажет, когда тебе следует спуститься на площадь перед собором и проскользнуть в ворота гостиницы, потому что переговорного устройства у него пока нет.

— Да если бы и было, он все равно не мог бы им воспользоваться, — заметил Березин. — От нас до гостиницы — метров четыреста, а переговорные устройства действуют всего лишь на сто метров.

— Ну, я в этих тонкостях не разбираюсь, — призналась девушка, дернув плечиком.

Хотела, видимо, что‐то сказать и Мария, она даже издала звук «А…», но в этот момент кто‐то завозился у двери, и мы все притихли. Через секунду‐две дверь распахнулась, и на пороге возник Николай.

— Ну вот в наш «Теремок» медведь пожаловал, — проговорил я невесело, окидывая неприветливым взглядом внушительную фигуру Сильвестрова. — Сейчас всех нас тут передавит.

Николай был трезв, а потому не в духе.

— Заткнулся бы ты, клоун недоделанный, — процедил он сквозь зубы и, войдя в скит, громко хлопнул дверью.

Поскольку места на лежанке не было и никто из сидящих на ней не собирался его уступать Николаю, он встал у стены, облокотившись на нишу. В полутьме ясно вырисовывался его бочкообразный силуэт. Тут дверь снова распахнулась, и на пороге возникла Саша Смольникова.

— Привет, привет! — защебетала она, оглядывая нашу честную компанию. — Почти все в сборе. Как добрались?

— Нормально, — сухо ответила Мария, остальные промолчали.

Промежуток времени между прибытием Сильвестрова и появлением Смольниковой был настолько коротким, что в мою голову закралось сомнение, уж не вместе ли приехали эти двое? Разумеется, интересоваться этим вопросом я не стал — не в моем характере выказывать свои внутренние чувства, хотел было встать, чтобы уступить место молодой женщине, но она проговорила:

— Давай‐ка, Игорь, я к тебе на колени лучше сяду. Если ты не против, конечно. — Она прикрыла дверь и, пробравшись ко мне, уселась на мои колени.

Полчаса спустя появилась последняя из нашей команды — Аксенова Валерия.

— Все в порядке, Лерочка? — поинтересовалась старшая сестра, когда девица втиснулась в ставший довольно тесным скит.

— Ну, нормально, — ответила она каким‐то чужим голосом. Девица тоже ужасно переживала по поводу предстоящего участия в операции.

— Ну что? Привезла баллончик? — спросила Евгения у сестры, которой было поручено купить у продавца вышеозначенный баллончик с усыпляющим газом.

— Привезла, — ответила Лерочка и суетливо полезла в сумку.

— Ладно, не надо сейчас доставать, — остановил ее Березин. — Мы его уже видели там, в отеле, а сестра твоя и на слово поверит, что баллончик у тебя с собой. — Он говорил ласково, чтобы успокоить девицу, у которой от страха вдруг отчетливо в тишине застучали зубы.

— Может быть, тебе стоит домой вернуться? — с участием спросила Мария девушку. — Мы как‐нибудь без тебя справимся.

Чуть поколебавшись, Валерия твердо ответила:

— Нет, я пойду с вами. — Очевидно, она опасалась, что «пайщики» лишат ее доли от сокровищ, если не станет участвовать в операции, поэтому любой ценой решила урвать от клада причитающуюся ей часть.

Минут сорок мы молчали, погруженные каждый в свои мысли. А подумать было о чем — как ни крути, а сегодняшняя попытка проникновения в Санта‐Лучина противозаконна, и, если дело провалится, всем нам светит реальный срок. Неожиданно и оглушающе громко в тишине зазвонил телефон Евгении Аксеновой, заставивший нас всех вздрогнуть. Девушка достала из сумочки мобильник с ярко светившимся в полумраке скита дисплеем и приложила к уху:

— Алло?

Тишина была такая, словно мы находились в вакууме, да еще и динамик в телефоне Жени был громким, поэтому все было слышно отчетливо.

— Передай‐ка телефон Игорю! — попросил Егор.

— Слушаю, — произнес я, приложив трубку к уху.

— Привет! — сказал Егор и сухо, по‐деловому стал говорить: — Игорь, подходи к площади перед собором и монастырем. Через полчаса уйдут последние туристы, так что ты должен проскочить в гостиницу. Я здесь более‐менее освоился, походил по коридорам и этажам. Через центральный вход лучше не идти, там все время пасется мужик, выполняющий роль консьержа. Поэтому обойди гостиницу слева, дошагай до конца ее, там запасной выход. Он обычно закрыт на ключ, но я приподнял снизу шпингалет, если потянуть за ручку двери, она откроется. Когда войдешь, прикрой дверь, опусти шпингалет и поднимайся на пятый этаж. Номер пятьсот одиннадцатый. Дверь я оставлю открытой. И переговорное устройство для меня прихвати. До встречи, Игорь.

Я вернул Жене мобильник. Пересказывать содержание разговора присутствующим не требовалось, потому как и в случае переговоров Егора с Женей нас слышали все находившиеся в ските. Березин достал из сумки предназначенное для Теплякова переговорное устройство, вручил мне. Я сунул его в сумку и поднялся.

— До свидания!.. Всего… доброго!.. Удачи!.. — пожелали мне на прощание мои товарищи, в душе наверняка радуясь, что не им первым предстоит начинать операцию по проникновению в собор Санта‐Лучина.

Промолчал лишь Сильвестров, и понятно, по какой причине, — он терпеть меня не мог. Впрочем, я его тоже не особо любил. Перекинув через плечо небольшую сумку размерами с военный планшет, я тоже пожелал остававшимся в ските удачи, вышел на улицу и прикрыл за собою дверь.

Солнце уже село, но было еще светло, где‐то за одной из далеких гор догорал закат, окрашивая в том месте окрестность в малиновый свет. «Надеюсь, встречу рассвет, любуясь на него не через окошко в клеточку», — подумал я с грустной иронией, однако долго наслаждаться угасающим днем возможности не было. Меня ждало непростое дело, требующее максимум концентрации внимания, физического напряжения и выдержки. И я широким шагом зашагал по тропинке вниз.

На площади народу было не так много, как днем, но все еще многолюдно. Из монастырского собора тянулись последние группы экскурсантов. Я немного потолкался среди них, затем прошел мимо будки охранника, мимоходом заглянув в окно. За пультом управления сидел в темной одежде рослый, смуглолицый, с крупными чертами лица, черноволосый мужчина лет сорока пяти. Я прошагал еще немного вперед и свернул за угол. Здесь, как оказалось, было небольшое пространство, образующее дворик. Не знаю, по какой причине не работал центральный вход в гостиницу, выходивший во дворик, но мне это было на руку — меньше шансов попасть в пустынном месте под обзор консьержа или еще кого‐то, кто должен дежурить в таких вот относящихся к церкви заведениях.

С видом зазевавшегося туриста, забредшего из любопытства туда, куда не следовало бы — на задворки туристического объекта, я прошествовал в конец здания, где действительно располагалась стеклянная двустворчатая дверь, створки которой тут же распахнулись, едва я потянул ее на себя. Скользнув внутрь, быстро прикрыл за собой дверь и опустил находившийся внизу стержень шпингалета. Передо мной круто вверх поднималась каменная узкая лестница черного хода построенного несколько веков назад здания. Было тихо и безлюдно. Я стал быстро подниматься по ступенькам, втайне опасаясь встречи с кем‐нибудь из служителей гостиницы. К счастью, я не встретил ни одной живой души, благополучно поднялся до пятого этажа и ступил в коридор. Прохладный, длинный, без каких‐либо изысков, с рядом дверей по обе стороны. И здесь никого видно не было, оно и понятно, гостиница не для ищущих развлечения туристов, а специализированная, для людей верующих, которым не до развлечений. Наверняка все они сейчас сидят по номерам, молятся или читают богословские книги.

Миновав чопорный холл, с креслами, журнальным столиком и телевизором, я дошел до двери с номером 511, без стука распахнул ее и шагнул внутрь. Номер был небольшим, аскетически обставленным и смахивал на келью монаха: одноместная кровать, слева у стены под готическим окном, забранным решеткой, стол, справа в углу — шкафчик. Даже помещения под туалет предусмотрено не было — когда строилось здание, видимо, систем канализации не имелось, и удобства, скорее всего, находились где‐то на этаже, построенные уже в более позднее время.

При моем появлении из‐за стола поднялся Егор. Он был одет во все черное, в некое подобие сутаны, и перед моим приходом сидел за компьютером, копаясь в Интернете. Его мужественное, суровое лицо было спокойным, очевидно, молодой человек уже освоился здесь, не в пример мне — я был еще взволнован и не успел отдышаться после быстрого подъема по лестнице.

— Привет! — он шагнул ко мне навстречу, протягивая руку. — Все в порядке?

— Нормально, никого не встретил.

— Отлично! Закрывай дверь, проходи и располагайся!

Я закрыл замок на защелку, прошел к кровати и устроился на ней. Тепляков сел напротив меня на стул.

— Ну, что интересного? Рассказывай! — потребовал я.

Егор поправил давивший ему шею воротник своего одеяния, секунду раздумывал, с чего начать свой рассказ, чтобы ввести меня в курс событий, потом заговорил:

— Как я и предполагал, монастырь оборудован внутренней сетью, и кое‐какие коммуникации объединены между собой. Провода не выведены в каждый номер, но в холлах Интернет имеется. Один из проводов Сети проходит в номере. Я с помощью прихваченного с собою куска провода, разъемов и специальных кусачек врезался в Интранет, взломал кое‐какие пароли и вышел на пульт управления охранника, куда выведены все камеры видеонаблюдения. Теперь, грубо говоря, могу управлять любой камерой и на время отключать запись. Когда наступит основная фаза нашей операции, я вырублю камеры, и вы сможете, не попадая под их обзор, проникнуть в храм и покинуть его.

Ложе паломника было жестким, я пошевелился, поудобнее устраиваясь на нем, и произнес:

— Но тогда в записи будет провал. И если ее станут просматривать, то догадаются, что здесь что‐то не так.

Егор беспечно махнул рукой:

— Никто никогда без надобности не просматривает эти записи. И в этот раз здесь не будут смотреть…

— При условии, — перебил я, — что все пройдет гладко. А если нет?

— Давай не будем о грустном, — предложил Тепляков, делая кислое лицо, как у человека, хлебнувшего по ошибке вместо воды уксус. — Я думаю, все закончится благополучно, и никто не узнает, что мы побывали в Санта‐Лучине.

— Дай‐то бог, — не очень‐то оптимистично изрек я. — Дальше что?

— Везде на окнах гостиницы стоят решетки, так что из моего номера выбраться во двор собора не получится, но на четвертом этаже в туалете, расположенном в левом крыле здания, решетка отсутствует. Я думаю, именно из этого окна тебе и нужно будет ночью спуститься на крышу террасы. Но спускаться в этом месте на саму террасу второго этажа нельзя — попадешь под датчики движения, которые я через местную Сеть отключить не смогу, они работают автономно и выведены на основной пункт охраны, который, как я понял, располагается на территории самого монастыря. И потому тебе придется пройти по крыше террасы до конца здания и спуститься там.

— Как скажешь, — развел я руками. — Ты у нас главнокомандующий. А то, что придется лезть во двор собора не из твоего номера, а из туалета четвертого этажа, еще лучше — на этаж ниже… Ах да! — вспомнил я и полез в сумку. — На вот переговорное устройство, изучай, как оно работает.

Я достал гарнитуру и передающее устройство и передал их Егору. Парень, прекрасно разбиравшийся в электронике, за пару минут освоил новое оборудование и кивнул:

— Пойдет.

В этот момент в соборе вдруг заиграла органная музыка. Я удивленно взглянул на Теплякова:

— Храм вроде же закрыт.

— Вечерняя месса, — пояснил он. — Обычно туристы разъезжаются перед нею. Служба для своих.

— Все паломники сейчас там? — догадался я.

— Вот именно, — подтвердил Егор. — Потому‐то гостиница пуста. Ну, что ж, отдыхай пока, набирайся сил, а я покопаюсь в Интернете.

Он развернулся к столу и активировал экран ноутбука, успевший за то время, пока мы с ним разговаривали, войти в режим ожидания. Мне пока делать было нечего, и я, сняв обувь, прилег на кровать.

Далеко за полночь, когда монастырь и гостиница для паломников погрузились в глубокий сон, Егор позвонил Евгении Аксеновой и коротко сказал:

— Можно приступать. После того как решите вопрос с охранником, выходите на связь по переговорным устройствам. Мы будем в зоне доступа.

С этими словами Егор отключил мобильный телефон, и мы, врубив переговорные устройства, стали ждать. Для того чтобы нейтрализовать охранника, требовалась определенная смелость, решимость, ловкость, словом, нужен был мужчина. Сильвестров для этой цели не годился — слишком неуклюж, у нас с Тепляковым были иные задачи, так что вспрыснуть в комнату охранника усыпляющий газ, как мы условились заранее, выпало Михаилу Березину. И от того, сумеет ли он усыпить охранника, зависел успех всей операции. Если охранник по каким‐то причинам не вырубится и засечет Михаила, то, разумеется, поднимет тревогу, приедут полицейские, и тогда нам всем, как говорится, — хана. Так что, понятное дело, результатов действий Михаила мы с Егором ожидали, сидя как на иголках. Прошло десять минут, двадцать, пятьдесят, час, а сообщений от Березина не поступало. И вот когда напряжение, вызванное ожиданием, достигло своего апогея и мы уже черт‐те что за это время не передумали, у нас с Егором в наушниках щелкнуло, и голос Березина произнес:

— Все, готово!

Кусавший от волнения ногти Егор облегченно выдохнул и указал мне глазами на дверь:

— Твой выход.

Я быстро поднялся с кровати, достал из сумки черные тонкие спортивные штаны и черную майку, чтобы быть менее заметным в темноте, переоделся и, сложив снятую одежду в сумку, выскользнул за дверь. В коридоре горела лишь пара лампочек и не было ни души. Я прошел в конец коридора, спустился по лестнице на четвертый этаж и, толкнув дверь в туалет, шагнул внутрь. Туалет был под старину, в соответствии с антуражем старинного здания — массивные каменные писсуары, кабинки, окрашенные под природный камень. Унитазы, правда, были современные, подвесные с кнопочкой в стене. Я подошел к единственному в помещении, вытянутому вверх готическому окну, действительно оказавшемуся без решетки, повернул ручку и потянул на себя створку. Едва я открыл ее и приготовился влезть на подоконник, как в коридоре раздались шаги. Я быстро скользнул в крайнюю из трех кабинок и, закрыв за собою дверь, повернул головку защелки. В туалет вошел некто, судя по одышке, грузный человек, хлопнула дверца кабинки, и на несколько мгновений воцарилась тишина. Я затаил дыхание, вскоре раздалось сопение, звук сливаемой воды, и человек вышел из кабинки. Он потоптался какое‐то время в туалете, моя руки и вытирая их бумажным полотенцем, затем ушел.

Я перевел дух и выскользнул из кабинки. Окно оставалось открытым, из него тянуло свежим воздухом, запахом горных трав и ночной прохладой. Мне в этот момент стало особенно тревожно, я в полной мере осознал, что шутки кончились, никто от задуманного дела не отступил и меня, честного человека, от преступника, преступившего закон, отделяет вот эта стена. Как только я окажусь за нею, сразу же попаду в разряд уголовников, и именно сейчас передо мной стоит выбор: остаться ли честным человеком или ступить на стезю криминального элемента. Ладно, все это высокие слова — «стезя», «криминальный элемент», сматываться отсюда надо, пока не застукали. Да и компания «отморозков» за воротами заждалась. Если я ей не открою ворота, такое учинят, и если посадят, так уж всех вместе.

Вздохнув, я открыл окно шире и выглянул наружу. Церковный двор был безмолвен и пустынен, горело дежурное освещение, каким‐то желтым унылым светом, нагоняя на мою и так‐то мечущуюся между добром и злом душу тоску. С левой стороны двор был освещен хуже, там пересекались направленные в сторону церкви едва заметные красноватые нити — лучи датчиков движения. Расстояние до крыши навеса было в два этажа, высота немалая, спрыгнуть нельзя, наверняка проломишь крышу и вместе с черепицей загремишь до самого низу. Остается осторожно спускаться. Работа для скалолазов, но где наша не пропадала! Я наметил точки опоры, затем влез на окно и повис по другую сторону стены, держась руками за подоконник. Этажи были невысокие, и мои ноги нащупали окантовку окна, расположенного этажом ниже. Я был обут в спортивные тапочки с резиновыми подошвами, которые прекрасно сцеплялись с грубо обработанным камнем, поэтому утвердился на стене основательно. Нащупав с левой стороны чуть ниже меня выступ, схватился за него левой рукой, а правой перебирая по неровностям стены и удерживаясь таким образом, стал приседать. В этот момент мой наушник заговорил голосом Егора:

— Ну, как ты там, Игорь?

Голос прозвучал неожиданно и, как мне показалось, громко. С перепугу я чуть не отпрянул от стены и не упал на крышу. Разумеется, ответить я Теплякову не мог, поскольку обратная связь у меня была отключена, а чтобы включить ее, требовалось отпустить одну из рук, что привело бы к падению на черепицу, и я молчал. Ухватившись правой рукой за окантовку окна, опустил ноги вниз, на секунду завис в воздухе, удерживаясь лишь руками, затем, будто акробат на трапеции, качнулся и скользнул на подоконник окна третьего этажа. До крыши террасы было не так уж и высоко. Я присел, опираясь руками о подоконник, вновь свесил тело вниз и нащупал кончиками пальцев ног черепицу. Осторожно встал на всю стопу. Черепица была крепкой, под ногами не раздавалось ни звука. Только сейчас я включил обратную связь в переговорном устройстве и тихо сказал в микрофон:

— Со мной все в порядке. Я на крыше.

В этот момент стали щелкать и включаться микрофоны остальных членов нашей группы. Эфир наполнился вздохами, покашливанием, кряхтением, шмыганьем и негромкими репликами, которыми стали обмениваться между собой находившиеся, очевидно, рядом друг с другом Смольникова и Тропинина.

— Так дело не пойдет! — с нотками возмущения заявил Егор. — Если мы все начнем говорить в микрофоны, то не будем друг друга понимать. Предлагаю всем отключить их и слушать меня. Отвечать только в том случае, если я буду называть чье‐то имя. Или выходить в эфир по мере надобности.

Все дружно вырубили связь, и в эфире установилась тишина, нарушаемая лишь дыханием одного Егора — нашего координатора.

Держась за стену я, ощупывая каждый раз то место, куда собирался поставить ногу, наступал туда и делал следующий шаг. Построенная несколько веков назад крыша оказалась крепкой, и я дошагал до конца ее, затем лег на нее и заскользил по крыше ногами вниз. Сначала в воздухе повисли стопы, затем голени, бедра… мое тело, будто ртуть «обтекло» край крыши, и я повис на нем, удерживаясь руками. Глянул вниз — на полметра впереди моих ног находились перила террасы. Я качнулся, поставил на перила ноги и бесшумно соскользнул на террасу. Под лучи датчиков не попал.

Также бесшумно я спустился по ступеням на террасу первого этажа, а затем — во двор. В этот момент мне стало особенно тоскливо, очевидно, оттого, что обратный путь уже отрезан.

«Дурак ты, Игорь, что же ты делаешь? — Глядя на заглядывающую в церковный двор луну, мне захотелось завыть, как оборотню. — Впрочем, ты, Игорь, и есть оборотень! Честный порядочной тренер, воспитатель подрастающего поколения, с одной стороны, и с другой — грабитель, влезший в храм. Вечно, Гладышев, ты начинаешь каяться в самый неподходящий момент! На это будет время позже, после того как покинешь Санта‐Лучину, — одновременно успокаивал и корил я себя, — или на суде, когда будут предъявлять обвинение в ограблении собора. А сейчас надо заканчивать с тем делом, ради которого ты сюда пришел».

Придерживаясь мест, куда меньше всего попадал лунный свет и свет фонарей, я двинулся мимо ворот к будке охранника, чтобы убедиться, действительно ли страж спит. Приблизившись к наполовину застекленной двери, заглянул в нее. Сомневаться в этом не приходилось. В комнатке, положив руки на стол с аппаратурой, а на них голову, сладко спал охранник. Несколько мониторов светились, и на экранах застыли картинки, передаваемые с разных камер изображений. Если верить Егору, запись с них сейчас не велась.

В этот момент снова раздался голос Теплякова:

— Игорь, Егор говорит. С тобою все в порядке?

— Первый, Первый, я Второй, — проговорил я, включив обратную связь. — Докладываю: спустился вниз, нахожусь у ворот. Разрешите продолжить выполнение задания? Прием!

Кто‐то из женщин, забывших выключить микрофон, хихикнул. А Егор, не оценивший юмора, недовольно произнес:

— Хватит балагурить. Открывай калитку.

— Есть! — ответил я и двинулся к воротам. Тут меня и ждала первая неприятность. Оказалось, что дверь в воротах закрыта не на щеколду, как я рассчитывал, а на ключ, которого в замочной скважине не было. Уже серьезным тоном я сообщил о первом непредвиденном препятствии, ставшем на нашем пути к сокровищам Христофора Колумба.

— Черт, — с досадой пробормотал Егор и посоветовал: — Там наверняка в воротах шкворень есть. Попробуй выдернуть его и приоткрыть створки.

— Шкворень‐то есть, — согласился я, осмотрев загнанный в землю шкворень и ворота, — да вот на обеих створках цепь висит, а на ней замок.

Это было еще одно непредвиденное обстоятельство, мешавшее нашему плану проникновения в собор. Как же впустить на территорию собора моих товарищей, прячущихся где‐то по ту сторону ворот в темноте? На всякий случай я все же выдернул из земли шкворень и потянул на себя ворота, но цепь позволила раздвинуть створки только сантиметров на десять. Разумеется, проскользнуть в такую щель не мог бы даже ребенок. Оставалось только одно… Это было, конечно, не лучшим, к тому же опасным вариантом, но другого выхода в создавшейся ситуации я не видел.

Сунув на место шкворень, я вновь двинулся к помещению охранника. Взявшись за ручку двери, потянул ее на себя, но безрезультатно — дверь была закрыта изнутри. Я обошел угол сторожки, приблизился к окну, толкнул его, но и оно оказалось заперто. Но хоть в чем‐то должно повезти?.. Я поднял голову и над одной из створок окна увидел форточку. Встав на цыпочки, вытянул руку и надавил на нее. Наконец‐то повезло! Форточка сдвинулась с места. Я надавил сильнее, и она распахнулась настежь.

— Ну, что у тебя, Игорь? — вновь раздался в наушнике голос Егора.

— Попробую что‐нибудь придумать, — пообещал я. — Только не мешай мне пока своими вопросами.

Подпрыгнув, я ухватился обеими руками за раму нижней части форточки.

— Хорошо, — пообещал Тепляков и отключил связь.

Слава богу, а то говорит что ни попадя под руку. Я подтянулся, поставил одну ногу на подоконник, затем вторую и, перевесившись вовнутрь, дотянулся до поворотной ручки, повернул ее, и окно открылось. Я проскользнул в сторожку и замер с бешено стучащим сердцем. Мне почему‐то чудилось, что охранник притворяется, не спит и, только я сделаю шаг по направлению к нему, вскочит с кресла и с разворота звезданет мне прямо в челюсть огромным кулачищем. Но нет, охранник спал беспробудным сном, все также положив голову на руки.

Оставалась самая неприятная часть задуманного мной плана. Я подошел к охраннику, готовый в любой момент при малейшем движении с его стороны врезать ему так, чтобы он, если не уснул от усыпляющего газа, вырубился от удара моего кулака, осторожно провел рукой по карманам, пытаясь нащупать ключи, но ни в карманах брюк, ни рубашки их не оказалось. «Что ж за невезуха такая», — подумал я уныло и уже собрался выйти из комнаты, как вдруг сообразил. Рискуя разбудить охранника, расцепил его руки и выдвинул их немного вперед. Напрасно я беспокоился за сон охранника. Даже когда голова его, соскользнув с рук, со стуком ударилась о стол, он не проснулся — наркоз был сильным. Предположение мое оказалось верным — связка ключей, вернее, колечко от связки ключей было надето на палец правой руки. Пришлось немного повозиться, прежде чем я сумел снять его, но мои старания увенчались успехом, и вскоре связка, где висел и заветный ключик от калитки в воротах, находилась у меня в руках. Я закрыл окно, форточку и, распахнув дверь, вышел на улицу.

— Все в порядке! — включив микрофон, сообщил я наверняка ждавшим моего сообщения товарищам. — Ключ от калитки у меня в руках, сейчас открою.

У Егора вырвался вздох облегчения, вздохнул с облегчением и я — дело, кажется, налаживается. Подойдя к калитке, перебрал несколько ключей, нашел нужный, открыл замок и бросил в эфир:

— Все! Вход открыт. Командуй дальше, Егор!

Тепляков только и ждал этих слов.

— Первыми пойдут сестренки, — сказал он с готовностью. — Вы меня слышите, девочки?

В наушнике щелкнуло — это подключилась Женя.

— Да, — сказала она.

— Слышим, — вторила ей Лерочка.

— Площадь пересекаете по одной, — продолжал распоряжаться Егор. — Когда окажетесь во дворе собора, дадите мне знать.

— Ладно, — отозвались два девичьих голоса.

Я приоткрыл дверцу, чтобы сестренкам было проще ориентироваться, куда именно бежать, и выглянул наружу. Из темноты, там, где начиналась трехметровая стена с арочными проемами, в которых стояли статуи, вынырнула девичья фигура, одетая в черное, и скорым шагом двинулась через площадь к воротам. На пустынном пространстве в желтоватом свете фонарей ее темная фигурка казалась демонической.

«Дьяволица! — мысленно усмехнулся я. — И куда ж тебя в храм несет‐то?»

Следом за ней припустила через площадь тоже одетая во все черное Валерия. Девушки проскользнули в калитку, и я услышал в наушнике голос Жени:

— На месте!

— Отлично! — чуть ли не ликуя, воскликнул главный «бес», руководивший нашей дьявольской компанией и, судя по хлопку и сухому шелесту, раздавшемуся в наушниках, от радости потер руки. — Женя, поднимаешься на левую террасу второго этажа, Лерочка — на правую, и начинаете поочередно заклеивать изолентой датчики движения. Когда закончите, дайте знать. А сейчас к собору отправляется Саша Смольникова.

В ухе раздался щелчок, и тут же голос моей подружки:

— Иду.

Я продолжал наблюдать за площадью. Из темноты вынырнула еще одна дьяволица и скорым шагом стала пересекать открытое пространство перед воротами церкви.

— На месте! — несколько минут спустя доложила Саша.

— Пошел Николай Сильвестров, — скомандовал «дьявол», засевший в гостинице.

На борова, шедшего через площадь, я любоваться не стал. И калитку распахивать перед ним даже не подумал, не барышня, чай. Оглянулся на двор собора. Лучи большей части датчиков движения уже погасли, девушки продолжали медленно подбираться к следующему датчику и заклеивать окошечки, откуда подавался импульс.

— Я на месте! — пробубнил ввалившийся в калитку, словно медведь в берлогу, Сильвестров.

— Следующей идет Маша Тропинина, последним — Михаил Березин! — скомандовал Тепляков.

Наконец погасли последние инфракрасные лучики датчиков движения, и девицы доложили:

— Мы закончили!

Вход во вторую половину двора был свободен.

— Саша и Михаил отправляются по местам! — продолжал руководить нами Егор. — Саша, после того как отключишь сигнализацию, дай знать. Николай, запомни, пожалуйста: отключаешь электричество только тогда, когда я дам на это команду! Иначе сработает сигнализация!

— Да понял я, понял! — проворчал Сильвестров, трогаясь вместе со Смольниковой через двор к противоположному его концу.

Приблизившись к собору, Саша свернула налево в закуток, где находился щит со скоммутированной на нем системой сигнализации, а Сильвестров — вправо, в щитовую. В это мгновение во двор вошла Мария Тропинина и доложила:

— На месте!

— Когда подойдет Михаил, Маша, — продолжал командовать Тепляков, — возьмешь у него баллончик с газом и встанешь у двери в комнату охранника. Я так понял, она открыта, Игорь? — спросил он меня.

Я подключился к разговору.

— Да, Егор, открыта!

— Будешь наблюдать за охранником, — сказал Егор Маше, — и, если он очнется, брызнешь в комнату еще усыпляющего газа.

— Поняла! — отрапортовала женщина‐хлорофитум.

— На месте! — доложил последний ввалившийся в калитку участник нашей операции Михаил Березин, который, как я понял, прятался в ближайшей нише забора рядом со статуей, ибо именно он сумел незаметно прокрасться к окну охранника, вспрыснуть в помещение усыпляющий газ и отойти к ближайшему укрытию. Он, разумеется, слышал разговор и с ходу сунул Тропининой в руки баллончик с усыпляющим газом.

Женщина, взяв его, подошла к сторожке и сквозь стеклянную дверь уставилась на охранника, продолжавшего безмятежно спать.

— Готово! — доложила Смольникова, отключившая сигнализацию.

Насколько я знаю по рассказам Саши, Егор довольно подробно и понятно объяснил ей и показал на фотографии щитка, как следует отключить сигнализацию, и теперь с помощью собранного Егором приспособления она сумела отключить ее.

— Николай вырубает электричество, — вновь раздалась команда, будто из преисподней, — а Игорь и Михаил выдвигаются к воротам собора.

Повернув в замке калитки ключ, на всякий случай, мало ли кто вдруг толкнется в нее с наружной стороны, я следом за Михаилом двинулся через двор. Надо сказать, все наши действия происходили на удивление организованно, слаженно, будто мы не раз их репетировали. И, тем не менее, когда мы подошли к воротам собора, произошел сбой — дверь не открылась, а Сильвестров молчал.

— Коля! Коля! Николай! — нетерпеливо и требовательно повторял наш координатор. — У тебя все в порядке? Отзовись!

Однако в ответ не раздавалось ни звука.

— Что там с ним? — вновь обеспокоенно проговорил Тепляков. — Коля! Коля! Отзовись! — Потеряв терпение добиться ответа от Сильвестрова, Егор обратился к нам: — Ну, посмотрите же кто‐нибудь, что там с ним!

Все были при деле, лишь у нас с Михаилом пока не было работы, а потому идти предстояло кому‐то из нас. Но поскольку Березин стоял, никак не реагируя, идти смотреть, что случилось с Сильвестровым, пришлось мне.

— Хорошо, я гляну! — сказал я в эфир, отключил обратную связь и, оставив Михаила одного топтаться у входа в собор, двинулся вправо к двери, за которой не так давно исчез Сильвестров.

Терраса в этом месте заканчивалась, между ее перилами и стеной собора было небольшое пространство, и я, миновав его, толкнул старинную деревянную дверь. От нее вниз уходили каменные ступени. Я быстро спустился по ним и потянул на себя ручку уже обычной, современной двери, выкрашенной в темный цвет. За ней находилось небольшое помещение, заставленное электрощитами, некоторые дверцы на которых были открыты. Как‐то странно попасть из старинной, даже древней обстановки в комнату с современными электрокоммуникациями. Было что‐то в этом несоответствии фальшивое, бутафорское, словно оказался по другую сторону сцены с декорациями древнего замка, где находятся невидимые из зала шнуры и лампочки, подсвечивающие декорации. Посреди этой комнаты, кстати говоря, ярко освещенной, стоял в темных брюках и темной рубашке Сильвестров. У него была поза пионера‐горниста, трубящего сбор, с той лишь разницей, что вместо мундштука горна он держал у рта горлышко плоской бутылки с коньяком и хлебал этот благородный напиток с выражением блаженства на мясистой физиономии.

Увидев меня, Николай выпучил глаза и тотчас оторвал ото рта плоскую бутылку и спрятал ее за спину, словно боялся, что ее сейчас у него отнимут.

— А ты как сюда попал? — рявкнул он, вытирая свободной пятерней подбородок, по которому струился пролившийся из бутылки коньяк.

— Телепортировался, — произнес я голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Ты что же, чудак, делаешь?

Сильвестров опустил вторую руку, которой упирался в бок, и с вызовом сказал:

— А в чем дело?

— Мы там наверху торчим, — прошипел я, делая шаг вперед, — опасаясь каждого шороха, ждем, когда отключится свет, а ты тут коньяк хлещешь? Какого черта не отвечаешь?

— Э‐э‐э… — вдруг стушевался Сильвестров, взял висевшее у него на шее переговорное устройство и, глянув на него, громко выругался: — Черт! Переговорник отключился.

— Отключился! — передразнил я. Свару затевать не стоило — времени в обрез, и я уже менее агрессивно добавил: — Быстрее вырубай свет, пока нас всех здесь не застукали!

— Игорь! — раздался в моем наушнике голос Егора. — Что там с Колей?

— Все в порядке с ним, — буркнул я, активируя обратную связь. — Переговорное устройство отключилось.

В этот момент Сильвестров нажал на кнопку включения и произнес в микрофон виноватым тоном:

— Извините, косяк у меня вышел. Сейчас все исправлю.

Продолжая держать за спиной одну руку, он сунул плоскую бутылку коньяку в задний карман брюк и шагнул к открытому щитку с тумблерами. Я же развернулся, шагнул за дверь и быстро поднялся по ступенькам наверх.

Михаил стоял в проходе между перилами террасы и собором, очевидно, встал сюда, чтобы не торчать на свету у двери, на тот случай, если кто‐то из окон гостиницы бросит во двор взгляд и увидит его одинокую фигуру.

— Ну, чего там? — с любопытством спросил он.

Я не стал выдавать Сильвестрова, не хватало еще ябедой прослыть или сплетником.

— Так, зазевался, — махнул я рукой. — Давай, пошли, и так времени много потеряли.

Мы подошли к входу в собор как раз в тот момент, когда щелкнул, открываясь, обесточенный электрозамок и у двери погас свет.

— Вход в собор открыт! — бросил я в эфир и в ответ явственно услышал, как у Егора вырвался вздох облегчения.

Однако мое сообщение адресовалось не столько Теплякову, сколько Сильвестрову, которому я давал понять, что он свою часть работы выполнил, отключил электричество именно там, где и следовало. Но Сильвестров в эфир не вышел — то ли опять забыл что‐то включить на переговорном устройстве, то ли не посчитал нужным отвечать мне. Ладно, если он обиделся, как‐нибудь переживу.

Я открыл едва слышно скрипнувшую дверь и переступил порог собора, пахнущего ладаном и лампадным маслом. Следом за мной вошел внутрь Михаил и осторожно закрыл ее за собой. Мы постояли несколько мгновений, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте. Свет решили не включать, чтобы не привлекать к горящему внутри собора освещению чье‐либо внимание. Хотя, возможно, электричества в Санта‐Лучине и не было, не исключено, что Сильвестров обесточил не только дверной замок, а весь собор. Выяснять это времени не было, да и желания тоже — как известно, грабители предпочитают действовать в темноте. Впрочем, полной темноты как таковой не было, где‐то вдалеке перед дарохранительницей горела лампада, дававшая слабый свет, при котором глаза различали кое‐какие предметы в соборе, а на некоторых золотых украшениях — блики. Обстановка при таком освещении казалась жутковатой, мистической, угнетающей.

«То ли еще будет, когда мы доберемся до тайника в захоронении!» — подумал я и невольно поежился.

Осторожно, чтобы не наткнуться на что‐либо — в углах и за колоннами была кромешная темнота, — мы с Михаилом двинулись к правой стене.

— И как раньше люди обходились без электричества? — словно угадав мои мысли, проворчал Березин.

— Да, тоскливо было при свечах‐то, — подтвердил я, чтобы поддержать разговор, а то действительно становилось как‐то жутко. И если бы сейчас вдруг из‐за одной из колонн вышел какой‐нибудь монах, оставшийся, скажем, помолиться в храме, то у меня, наверное, от страха разорвалось бы сердце.

К счастью, ни на что не наткнувшись, мы дошли до стены и, держась вдоль нее, добрались до решетчатой двери в коридор.

Вот, черт! Не в храме будет сказано, но она оказалась закрытой.

— Что будем делать? — обескураженно спросил Березин.

Я просунул руку сквозь одну из ячеек решетки, нащупал засов, но замка на нем не обнаружил.

— Отчаиваться пока рано, — проговорил я и потребовал: — Посвети‐ка фонариком!

Березин молча достал из кармана сотовый телефон, включил на нем фонарик и направил луч на решетку. Опасение наше, что мы не сможем попасть в коридор, оказалось напрасным — замок на двери отсутствовал, она была прикрыта, причем с обратной стороны на засов с поворачивающейся вниз ручкой. Я разблокировал его, отодвинул его в сторону и распахнул дверь. Здесь, в коридоре, в глубине собора, в закрытом со всех сторон пространстве можно было не опасаться, что кто‐то снаружи увидит свет, и мы не стали выключать фонарик. Приблизившись к массивной старинной двери из дерева, остановились, и Михаил, взявшись за ручку, осторожно потянул ее на себя. К счастью, и здесь дверь была не заперта. Наверняка внутри храма не предусмотрены запоры — служители церкви привыкли доверять своим прихожанам.

Мы вошли в помещение с низким потолком, освещенное тусклым светом лампады. Здесь намного сильнее, чем в зале, пахло ладаном и лампадным маслом, очевидно, за счет того, что помещение было маленьким и не проветривалось. В этом помещении, с тех пор как его построили, по всей вероятности, ничего не менялось, разве что на стенах появились относительно новые (ну, может быть, им всего-то пару веков) иконы, висело распятие, а так все остальное оставалось нетронутым — каменная кладка, каменный же пол, по углам каменные статуи с печальными ликами.

У правой стены от входа усыпальницы стояло изваянное из камня ложе, на нем, укрытый покрывалом, лежал старец. Очевидно, под этим изваянием и покоился прах святого Иоанна. Хоть было тягостно находиться в этом каменном мешке, я, по‐прежнему не выдавая своего состояния — не в моих правилах праздновать труса, — тоном человека, которому все нипочем, объявил:

— Давай, Мишаня, ищи кнопку, которая открывает тайный вход.

Березин тоже оробел, но в отличие от меня не мог скрыть своего состояния — даже при тусклом свете лампады и горевшего в его руках фонарика на мобильном было видно, как побледнело и обвисло его лицо, мимику которого он от страха не мог контролировать. На негнущихся ногах Михаил двинулся в левый угол усыпальницы, где находилась статуя, и там, как было написано в письме погибшего несколько веков назад в пещере Хуана Карлоса де Луиса, следовало утопить десятый во втором ряду камень, и тогда должен открыться вход в усыпальницу святого Иоанна. Михаил приблизился к углу, тыча пальцем в стену, стал отсчитывать нужный камень. Его губы беззвучно, словно молитву, шептали, произнося цифры. Дойдя до цифры восемь, он вдруг запнулся и повернулся ко мне с удивленно вытянутым лицом.

— Что такое? — не понял я.

— Игорь! — прошептал он трясущимися от страха и изумления губами. — Десятый камень находится за статуей.

— Не может быть! — не поверил я своему напарнику, приблизился к углу и сам стал считать расположенные во втором ряду от угла камни. Действительно — половина восьмого, а девятый и десятый камни прятались за спиной статуи, изображавшей святого с курчавой бородой, держащего в опущенной вниз руке ключ и одетого в ниспадающую складками просторную одежду. Я попытался просунуть руку под плечи статуи и надавить на камень, но мраморное плечо святого находилось так близко от стены, что в щель нельзя было просунуть даже палец. Я стал надавливать на соседние камни в надежде на то, что один из них под усилием моей руки уйдет в стену, подумав, что, возможно, мы что‐то неправильно прочитали в послании архидиакона и секретный камень находится в другом ряду, но, увы, ни один камень не сдвинулся с места.

В этот момент раздался голос Егора:

— Игорь, Михаил, как у вас дела? Где вы?

Я нажал кнопку обратной связи и невесело проговорил:

— Мы на месте, но у нас загвоздка. Секретный камень оказался спрятанным за статуей.

Тепляков несколько мгновений переваривал полученную информацию, потом предложил:

— Может быть, как‐нибудь отодвинуть статую?

— Как раз это мы сейчас и попытаемся сделать, — объявил я, примериваясь, как бы лучше обхватить изваяние и попробовать сдвинуть его с места.

Взяв статую за плечи, я повернул ее вправо, влево, попробовал наклонить на себя — бесполезно, она держалась намертво.

— Давай‐ка, Миша, подсоби! — обратился я к стоявшему столбом Березину.

Тот положил на пол мобильный телефон с горевшим на нем фонариком, мы обняли статую вдвоем, попробовали вытащить ее из угла, а когда это не получилось, хотя бы повернуть — тот же результат, статуя держалась мертво.

— В общем, бесполезно, — безотрадно проговорил я.

— Господи, ну сделайте же что‐нибудь! — неожиданно вклинился в разговор голос Тропининой, в котором звучали истерические нотки. — Сломайте, в конце концов, эту статую! Мы почти добрались до цели, и вдруг из‐за такого глупого препятствия разрушатся все наши планы?!

Михаил вопросительно взглянул на меня, но я в ответ покачал головой:

— Нет, этого делать мы не будем. В любом случае нам нужно уйти из собора так, чтобы никто не догадался, что мы в нем побывали.

— Ищите тогда другой вариант, — жестко сказала в микрофон Аксенова Женя. — Вы же мужики, придумайте там что‐нибудь.

Я шумно вздохнул:

— Ну, давай, Мишка, будем думать.

При свете лежащего на полу фонарика мы стали ощупывать статую, нажимать на всевозможные выступы и впадины, но изваяние было монолитным и никаких кнопок не имело, хотя я даже попытался нажать на глаза святого, вспомнив о прочитанной в детстве книге Николая Рыбакова «Бронзовая птица», на глаза которой следовало нажимать, чтобы открылся тайник. И когда мы уже отчаялись найти секретную кнопку, Михаил взялся за большой ключ в руке изваяния, и тот вдруг провернулся вокруг своей оси. Что‐то в статуе щелкнуло, и она едва заметно дрогнула. По едва ощутимому колебанию статуи стало ясно: то, что намертво крепило изваяние к полу, отошло, и больше его ничто не удерживает.

Мы с Михаилом переглянулись.

— Кажется, тебе удалось разгадать секрет этого каменного старца, — проговорил я, затем взял статую за плечи и попробовал сдвинуть ее с места.

Правая сторона статуи без особых усилий с моей стороны отошла от стены, открыв именно тот камень, который нам с Михаилом и был нужен. С замирающим сердцем я потянулся к нему и надавил. Камень легко ушел в стену, и вновь что‐то щелкнуло, на этот раз внутри надгробия, изображающего лежащего на ложе старца. Я с самодовольной улыбкой взглянул на Березина:

— А архидиакон Хуан Карлос де Луис об этой статуе с секретом ничего в своем письме не говорил.

У историка был вид обалдевшего от счастья человека.

— Видимо, на всякий случай от недобрых людей шифровался, — постепенно приходя в себя, ответил он. — Но сейчас это не имеет уже никакого значения. Главное, чтобы клад был на месте.

— Будем надеяться, — сказал я и, включив кнопку обратной связи на переговорном устройстве, бросил в эфир: — Все в порядке, мы, кажется, у цели.

— Неужели удалось открыть тайник? — с плохо скрываемой радостью спросил Егор.

— А это мы сейчас увидим.

Я подошел к надгробию, Михаил последовал за мной, и мы, взявшись за него, попытались сдвинуть с места. Не получилось. Взялись с другой стороны, тоже напрасно. Удалось это сделать только с третьей попытки. Когда мы ухватились за правый угол надгробия, оно вдруг повернулось, как дверь на петлях, открывая в полу лаз. Пахнуло плесенью, затхлостью, сыростью, было ясно, что в подземелье уже несколько десятилетий, а скорее всего, веков не поступал свежий воздух. Я вспомнил о гробнице Тутанхамона, о том, что люди, вскрывшие ее, стали вскоре умирать по неизвестным причинам. Возможно, и меня ждет такая же участь за то, что я посмею потревожить прах почившего в бозе много веков назад святого Иоанна, или заражусь спорами какого‐нибудь грибка, законсервировавшегося здесь с тех времен и смертельного для меня, потому что в моем организме нет против него иммунитета.

Я посмотрел на Михаила:

— Кто полезет?

Но можно было не спрашивать, потому что по посеревшему лицу Березина и так было ясно, что он не рискнет спускаться в подземелье.

— Понятно, — проговорил я невесело. — Я думал, историки народ отчаянный, ради науки готовы лезть хоть к черту на рога.

Михаил отмолчался, а я достал из кармана свой мобильный телефон, включил на нем фонарик и, преодолевая суеверный страх, ступил на первую ступеньку уходящей вниз лестницы. По мере того как я спускался, рассеянный луч фонаря освещал все большее и большее пространство, вот показалась грубая каменная кладка склепа, нити вековой паутины, затем противоположная стена с нишей, в которой стоял гроб. Я покрутился вокруг своей оси, освещая пространство склепа, но кругом были голые стены, и никакого даже намека на ларец с сокровищами Колумба.

— Ну, что там? — спросил Березин, присев на корточки на краю лаза.

— Пусто, — проговорил я, не скрывая своего разочарования.

— То есть как пусто?! — сквозь помехи, очевидно, вызванные глубиной подземелья и толщиной каменной кладки прозвучал в моем ухе голос Егора.

— Ну, как бывает пусто? — проговорил я, внезапно раздражаясь из‐за глупого вопроса. — Кругом голые стены, и только гроб стоит!

— Загляни в гроб! — раздался не вполне трезвый и насмешливый голос Сильвестрова.

— Вас бы сюда на мое место, — проворчал я, тем не менее подошел к нише, где стоял гроб, приподнял крышку и, посветив в него, заглянул внутрь. Там лежало, собственно, то, что и должно было лежать, — мощи святого Иоанна.

— Ну, как дела? — на сей раз нетерпеливо спросила Тропинина.

В эфире вновь раздались помехи, что-то заскрипело, будто где-то открывалась дверь, и я, чтобы лучше всем было слышно, погромче с издевательскими нотками сказал:

— Если ты думаешь, что гроб доверху набит сокровищами Колумба, то ошибаешься. В нем всего лишь скелет. Ладно, друзья мои. Выхожу я отсюда.

— Подожди, подожди, — раздались в эфире сразу несколько голосов, а Саша Смольникова умоляющим голоском попросила:

— Ну, Игорь, Игореша, ну, подожди немножко! Посмотри, может быть, там где‐то в стенках тайник какой‐нибудь есть? Ты глянь, все же сходится: и склеп есть, и мощи есть, должны быть и сокровища.

Я глянул вверх, где в проеме маячила фигура Михаила Березина, и меня вдруг передернуло от мысли: а что, если сейчас этот историк вдруг возьмет да и задвинет надгробие на место и похоронит меня заживо в этом склепе? Стараясь не думать о таком печальном исходе моего спуска в подземелье, я все же внял просьбе Александры и принялся обследовать стены склепа, подсвечивая себе фонариком. Постучал ногой по кладке, понадавливал рукой на камни, но, к сожалению, нигде секретных устройств, открывающих какую‐либо нишу, не обнаружил.

— Должен констатировать, — сказал я уныло, — что моя миссия по поиску клада Колумба оказалась безрезультатной.

С этими словами я быстро взбежал по ступеням лестницы и только здесь, на поверхности, вздохнул свободно. Слава богу, выбрался из царства Аида живым. В эфире стояла мертвая тишина, все были удручены неудачей, слышалось лишь дыхание и сопение отдельных членов нашей команды, забывших выключить микрофоны. Не знаю, почему, но именно я больше всех ощущал вину за то, что мы не нашли сокровища Христофора Колумба.

— Глупо, конечно, рассчитывать на то, — проговорил я, как бы оправдываясь, — что за пять веков никто не побывал в склепе святого Иоанна, в том числе и историки, — и посмотрел на Михаила: — А насчет изваяния старца, прикрывающего собой десятый по счету камень с секретом, архидиакон Хуан Карлос не упомянул в своем письме, скорее всего, потому, что, когда он перепрятывал в склеп сокровища Христофора Колумба, статуй в усыпальнице еще не было. Их поставили уже после того, как обнаружили, каким образом открывается тайный вход в склеп, забрали оттуда ларец с драгоценностями, а чтобы любопытные, случайно сумевшие разгадать секрет открытия склепа, не тревожили прах святого, поставили по углам усыпальницы статуи, одна из которых и прикрыла собой секретный камень.

В эфире продолжала сохраняться мертвая тишина, словно все меня игнорировали, молчал и Березин, стоявший с хмурым и обиженным видом посреди усыпальницы.

«Да пошли они все подальше, — подумал я со злостью. — С какой стати я должен перед ними оправдываться? Мне следовало бы не чувство вины испытывать, а радоваться тому, что мы не нашли сокровища, не вынесли их из храма, а значит, не совершили никакого преступления. А то, что влезли в собор, так мы же ничего не взяли. Да никто и не узнает, что мы побывали здесь. Хотя не факт, надо еще выбраться из Санта‐Лучина без приключений. А потому следует торопиться».

Не дожидаясь помощи Березина, я схватился за угол надгробия и придвинул его к стене до щелчка, свидетельствовавшего о том, что вход в склеп надежно закрыт. Затем направился к статуе, которую тоже стал устанавливать на место. Спохватившийся Березин подошел ко мне и принялся помогать. Вдвоем мы развернули изваяние старца плечом к стене и зафиксировали его в таком положении, повернув в руке статуи ключ.

— Все, мы покидаем усыпальницу Святого Иоанна! — сообщил я всем слышавшим меня в эфире членам нашей команды и твердым шагом направился к выходу из усыпальницы.

Мы в обратном порядке прошли коридор, пересекли собор и приблизились к двери.

— Мы выходим из собора! — сказал я, обращаясь к координатору наших действий.

— Выходите, — дал добро Егор, однако уже не столь приподнятым тоном, каким говорил в начале нашей операции по проникновению в Санта‐Лучина.

Чуть слышно скрипнула закрываемая нами дверь, когда мы с Михаилом покинули пределы церкви и оказались во дворе.

— Можно включать электричество.

— Включай, Николай! — так же вяло дал команду Егор.

За спиной щелкнул электромагнитный замок, запирая двери.

— Твоя очередь, Саша! — подал команду Егор Смольниковой, и сразу же обратился к «женщине-хлорофитуму»: — Маша, если на твоем посту все в порядке и охранник спит, можешь потихонечку выходить из калитки и двигаться к скиту. Место встречи всех участников нашей операции именно там.

Мы с Березиным быстро пересекли двор и остановились у будки охранника. Он по‐прежнему спал, не меняя позы, все так же уткнувшись лицом в стол.

— Мы у ворот собора, — сообщил я Егору. — Дальше что?

— Ты остаешься на месте, Миша может идти в скит.

Березин без лишних слов выскользнул за калитку.

— Саша и Николай покидают свои посты и тоже отправляются в скит, — продолжал распоряжаться тусклым голосом Тепляков — ему явно не хотелось завершать операцию с нулевым результатом. — Как только они минуют двор, Женя с Лерочкой осторожно отклеивают от датчиков движения изоленту и по очереди отправляются к месту встречи группы. Тебе, Игорь, предстоит закрыть дверь, после того как все покинут двор Санта‐Лучины, а самому влезть в гостиницу, а потом выйти из нее через черный ход.

— Я покину двор собора иным путем, — заявил я, окидывая изучающим взглядом ворота. — Есть тут у меня одна идейка. Только тебе придется сумку мою с вещами прихватить из номера и привезти ее в отель.

— Как знаешь, — не стал возражать Тепляков. — А сумку я тебе привезу. — Он вздохнул и с сожалением в голосе добавил: — Жаль, что у нас ничего не получилось. Всем спасибо и до свидания, вернусь в отель «Индиана Парк» завтра. — И с этими словами отключил свой микрофон.

Дождавшись, когда мимо меня пройдут Смольникова, Сильвестров, а чуть позже сестры Аксеновы, я сунул в замочную скважину калитки ключ, повернул его, закрывая замок, затем приблизился к будке охранника и открыл дверь. Рослый чернявый страж никак не реагировал. Я осторожно вошел в помещение, приблизился к столу и очень аккуратно положил ключ на столешницу. Затем быстро вышел из комнаты и плотно прикрыл за собою дверь. Интересно, когда охранник очнется, вспомнит ли он о том, что, заходя в свою сторожку, закрывал за собою дверь? Впрочем, после такой дозы наркоза вряд ли. А если обратит внимание, что дверь не закрыта, спишет на свою забывчивость — решит, что просто забыл запереть.

Бросив последний взгляд на двор, где на второй его половине вновь тускло горел свет и пространство перед входом в Санта‐Лучина вновь пересекали еле заметные лучи датчиков движения, я подошел к воротам и, используя поперечные брусья, к которым были прибиты с обратной стороны доски, стал быстро взбираться по ним. Достигнув вершины, перевалился на другую сторону, повис на пару секунд и спрыгнул на землю. Надеюсь, никем так и не замеченный, я медленно пересек площадь перед монастырем.

Возвестив стуком в двери скита о своем возвращении, я с трудом втиснулся в тесное помещение, битком забитое несостоявшимися миллионерами. Но шутить по этому поводу не стал — вряд ли пребывавшие в глубоком унынии и тоске подельники оценили бы мой юмор, и приготовился отразить любые нападки и обвинения по поводу того, что не сумел отыскать в склепе клад с сокровищами Христофора Колумба. Однако я ошибся — никто в мой адрес не сказал ни слова.

Идти в селение было пока рано, транспорт еще не ходил, да если бы и ходил, возвращаться той же дорогой, какой мы попали в монастырь, мы не хотели. Если бы все же полицейские дознались о том, что в Санта‐Лучине кто‐то побывал этой ночью, наша компания, возвращавшаяся с утра из Барберы, вызвала бы подозрения. А потому мы решили идти другой, более длинной, разведанной ранее Михаилом Березиным дорогой через гору и вернуться в Сусанну Круз на электричке, правда, с двумя пересадками. А чтобы не плутать впотьмах, дождаться утренних сумерек. Коротали время за разговорами, в которых старательно избегали темы постигшей нас сегодня неудачи, хотя, конечно же, скрыть свое настроение никому не удавалось. В интонациях всех сквозили печаль, уныние, а то и тоска. Наконец, когда рассвело, мы вышли из скита и гуськом потянулись за шедшим впереди по тропинке Михаилом Березиным. Не доходя до станции электрички, разбились на пары, а уже на самой платформе растянулись на всю ее длину, делая вид, будто не знаем друг друга.

Усталые морально и физически и не выспавшиеся, мы вернулись в Сусанну Круз. В отель прибыли как раз к завтраку. После него Березин отправился сдавать взятые в аренду переговорные устройства, мы же все разбрелись по своим номерам. Не знаю, кто чем занимался, а я, приняв душ, завалился спать и продрых несколько часов. Я мог бы проспать еще больше, если бы около четырех часов не раздался стук в дверь. Просыпаться не хотелось, я повернулся на другой бок и положил на голову подушку в надежде, что визитер постучит, постучит да и уйдет. Однако стук повторялся с настойчивостью дятла, долбящего древо, и я был вынужден встать. Прошлепав босыми ногами по кафельной плитке в коридор, открыл входную дверь. На пороге стоял наш «посыльный» — Лерочка Аксенова.

— Чего тебе? — спросил я хмуро.

— Слыхали?.. — Девушка, как обычно, «притормозила», подбирая нужные слова, затем продолжила: — Собор Санта‐Лучина ограбили.

Не очень‐то понимая, о чем идет речь, я буркнул:

— Что значит ограбили? Откуда такие сведения?

— Так, э‐э‐э… — девица почесала ногу о ногу. — Там по телику целый день говорят в новостях.

Я все еще спросонья никак не мог въехать в ситуацию, но понял, что произошло нечто серьезное, а потому пробубнил:

— Давай, проходи, разберемся.

Пока девица входила и закрывала за собой двери, я быстро вернулся в комнату, напялил шорты и включил пультом дистанционного управления телевизор. Лерочка вошла в номер и, повинуясь моему жесту, села на краешек кровати. Переключая с помощью пульта каналы, я присел на соседнюю кровать. По телику шли фильмы, какие‐то передачи на местном языке, которые меня не интересовали. Наконец на экране появилось широким планом лицо симпатичной дикторши, и Лерочка взмахнула рукой, останавливая меня.

— Вот как раз новости идут. Сейчас повторят.

Мы некоторое время сидели, дожидаясь, когда дикторша заговорит на интересующую нас тему. Вскоре на экране появилось изображение собора, и голос за кадром заговорил на испанском языке.

— Переводи! — потребовал я.

— Ну, в общем… — С меканьем, беканьем и паузами между фразами, для того чтобы подобрать нужные слова, Лерочка стала переводить: — Она сообщает, что сегодня ночью… неизвестные похитили из собора Санта‐Лучина при монастыре Барбера… старинный золотой крест со вставленными в него многими бриллиантами… И еще кое‐какие другие драгоценности… м‐м‐м… Стоимость похищенного оценивается в несколько миллионов долларов… Но не это главное, а то, что пропал бесценный крест… э‐э‐э… национальная реликвия Каталонии и предмет паломничества миллионов… э‐э… верующих, не только Испании, но и всего мира…

На экране на черной бархатной подушечке появился приличных размеров золотой крест, щедро украшенный бриллиантами и поражающий воображение своим великолепием, потом ожерелье, витое кольцо с непрозрачным зеленым камнем, еще несколько драгоценностей. Дикторша за кадром продолжала вещать довольно оживленно, сообразно южному темпераменту, Лерочка же — переводить монотонно, в соответствии со своим темпераментом.

— Она говорит, что, по поверью, крест обладает чудодейственной силой, способной излечивать от всевозможных болезней, и тот, кто обладает им, становится всемогущим… и… что теперь народ… м‐м‐м… понес большую… э‐э… утрату. Но полиция Каталонии и Испании обязуется во что бы то ни стало найти преступников и вернуть артефакт.

За то время, что Аксенова‐младшая говорила, я успел окончательно проснуться, и каждое слово Лерочки, переводившей речь прелестной дикторши, было сродни удару молотка, вгоняющему в мой мозг все глубже и глубже гвоздь.

«Что она несет?! Какое ограбление?! Какой крест?! Какие драгоценности?! Мы же ничего не взяли из этого собора! — И тут до меня дошел весь ужас сказанного дикторшей в переводе Аксеновой‐младшей. — Неужели?!! Да нет, не может быть!!! Все вроде бы нормальные ребята. Хотя черт их знает!»

Я вскочил и заметался по комнате. Молодая особа с любопытством следила за всеми моими передвижениями.

— Что вы это… думаете по этому поводу? — спросила она, когда я в смятении остановился посреди комнаты.

В голове был сумбур, я тупо посмотрел на девушку, потом в мозгах немного прояснилось, и я ответил:

— Что тут думать? Разбираться надо… Давай, труби сбор! Соберемся в комнате Теплякова, будем выяснять, что произошло.

— Так уже почти все собрались, — простодушно ответила девица. — За вами вот прислали.

Я все еще не мог прийти в себя от пережитого стресса. Мне нужно было хотя бы несколько минут для того, чтобы собраться с мыслями, побыть одному.

— Хорошо, Лерочка, ты иди, а я сейчас поднимусь.

С этими словами я выпроводил девушку из номера, вошел в ванную и сполоснул под холодной водой лицо. Если бы я курил, то сейчас наверняка выкурил бы пару сигарет подряд. Можно было бы, конечно, и по‐иному снять стресс — выпить, скажем, пару рюмок коньячку, но сейчас нужен был трезвый ум, поэтому я ограничился лишь холодной водой, которую выпил прямо из горлышка бутылки, достав ее из холодильника. Конечно, то, что произошло, было ужасно, и требовалось разобраться в случившемся и найти виновного. Я сел на кровать и принялся размышлять, в деталях вспоминая прошедшую ночь и припоминая, кто, где находился во время нашего так называемого проникновения, а теперь, можно сказать, ограбления собора Санта‐Лучина. «Ах, друзья‐товарищи! — с горечью подумал я. — Лоханули Игоря! Ладно, разберемся, кто из нас лох».

Я решительно встал с кровати, быстро вышел из номера и закрыл за собой дверь. Злой, как черт, поднялся в номер Егора Теплякова. Здесь уже были обе сестренки Аксеновы, сам хозяин номера Тепляков, Миша Березин и женщина‐хлорофитум. Не хватало только Саши Смольниковой и Николая Сильвестрова. Когда я вошел, сбившаяся в тесный кружок пятерочка что‐то бурно обсуждала, а при моем появлении вдруг замолчала и выжидающе уставилась на меня.

— Это как понимать?! — спросил я, сдерживая клокотавшую во мне злость.

— Что именно? — словно не понимая, о чем идет речь, спросила Мария Тропинина, хлопая своими круглыми глазами за стеклами очков.

Я хотел было объяснить ей популярными в определенной среде словами, но в этот момент вошла Смольникова. Вид испуганный, пухлые щечки пылают, в синих глазках удивление.

— Что, правда, что ли, вчера из собора того… фьють, — спросила она, останавливаясь возле кровати, и сделала жест рукой, каким выгоняют случайно забредшую в дом бродячую собаку.

— Правда, правда, — подтвердил я, очень недовольный тем, что мою обвинительную речь прервали.

Но Смольникова, похоже, мой недовольный вид не замечала.

— Гос‐по‐ди! — воскликнула она, прижимая к щекам свои худенькие ладошки, и безвольно опустилась на край кровати. — Что же теперь буде‐ет!

— Вот и я о том же, — поддакнул я, продолжая стоять в позе оратора, и вновь открыл было рот, чтобы высказать накипевшее, но меня опять прервали — на сей раз в номер ввалился Сильвестров.

Заспанный, хмурый, всклокоченный, распространяющий вокруг себя запах перегара.

— В чем дело? — недовольно проговорил он и тяжело плюхнулся на кровать. — Долго эти дурацкие собрания будут проводиться?

Судя по вопросу, Сильвестров пока еще ничего не знал, и мне пришлось пояснить ему:

— Сегодня ночью кто‐то из нас украл из собора представляющий огромную ценность крест и кое‐какие драгоценности.

Я замолчал и уставился на Николая, дожидаясь его реакции. Она последовала, но не та, которую я ждал.

— Ха! — воскликнул он, вытирая свои мясистые влажные губы ладонью, и, расплываясь в похабной улыбке, восторженно проговорил: — Ну, мы молодцы, ребята, я, честно говоря, не ожидал от вас такого… Молодцы, молодцы! — Прикрыв глаза, он с хитроватым видом погрозил нам толстым пальцем: — Не зря, значит, мы вчера в храм‐то лазали. Не зря рисковали. Хоть что‐то да уперли! — Казалось, его счастью не было предела. — Ну, где этот крест и драгоценности? Покажите!

Мне подумалось, что он сейчас в порыве благодарности начнет нас всех по очереди целовать. По‐видимому, Николай не очень‐то понимал чудовищность произошедшего, и я возмутился:

— Ты что, совсем того? — и постучал по своей голове костяшками пальцев. — Не понимаешь, что случилось?

— А что? — все еще пребывая в благодушном полупьяном состоянии, когда все вокруг кажутся милыми и симпатичными, спросил Сильвестров. Он, видать, перед тем как идти сюда, похмелился, потому что его развозило прямо на глазах. На старые дрожжи‐то. — Не растерялись, молодцы! Прихватили драгоценности из собора, прибыль поделим на всех. Так будет честно.

Мне стоило немалых усилий, чтобы совладать с собой, не врезать как следует этому борову между глаз за его глупость, дурацкое поведение, наглую рожу.

— Понимаешь ли ты… чудак… — процедил я сквозь зубы, — что из собора похищена реликвия, национальное достояние Каталонии. Теперь на нас ополчится вся полиция Каталонии и Испании, ну и Интерпол наверняка.

— Да плевать на ментов! — развязно проговорил Сильвестров.

— Да помолчи ты! — пренебрежительно махнула рукой в сторону Николая Смольникова и посмотрела на меня широко открытыми глазами.

Что я мог ответить моей партнерше по курортному роману? Успокоить ее? Сказать, что произошедшее — пустяки, что все будет хорошо? Что она ничего не должна бояться рядом со мной, потому что я, большой и сильный, огражу ее от всех неприятностей? Ничего подобного! Положение было ужасным, я бы даже сказал, чудовищным, и преуменьшать размеры свалившейся на нас беды я не собирался.

— Более чем серьезно, Саша! — заявил я со строгим выражением лица и оглядел всех присутствующих. — Потому предлагаю сознаться, кто взял крест и драгоценности, и вернуть их властям Каталонии.

Все молчали, избегая смотреть друг другу в глаза.

— Да ладно! Признавайтесь! — ухмыльнулся Сильвестров. — Делитесь добычей!

— Замолчи, дурак! — резко осадила его Мария Тропинина.

— Чего‐о?! — тут же набычился Сильвестров, попробовал приподняться, но изрядно накачанный алкоголем, сумел лишь привстать.

— Слушай, Коля, — вступил в разговор Тепляков и сделал брезгливую гримасу, — давай без юмора. Без тебя тошно. Помолчи, пожалуйста.

На Николая со всех сторон зашипели, а женщины еще и замахали руками, и он, видя всеобщее негодование, заткнулся.

— А почему, Игорь, ты считаешь, что крест забрал кто‐то из нас? — с задумчивым выражением на красивом лице спросила Женя Аксенова.

— Потому что больше некому, — развел я руками.

Девушка покусала губку, все еще раскидывая мозгами, и медленно проговорила:

— А если это сделал кто‐то посторонний?

— То есть? — вскинул я брови.

Девица в ответ поиграла черными бровями и пояснила свою мысль:

— Может быть, кто‐то увидел или узнал о том, что мы побывали в соборе, а когда мы ушли, похитил из Санта‐Лучины реликвии.

— Да нет! — тут же отмел я предположение Жени. — После нас никто не мог попасть в собор, потому что мы, покинув его, снова включили охранные средства защиты Санта‐Лучины.

— А если кто‐то сделал это утром? — подкинул идею Березин.

— Ерунда! — возразил я. — Если бы реликвию и драгоценности украл, предположим, тот, кто вскрыл здание собора утром, из него бы полицейские всю душу вытрясли, но узнали правду. Нет, вор среди нас. И давайте‐ка попробуем его сейчас вычислить. — Я встрепенулся и взглянул на Смольникову. — Саша, расскажи, не заметила ли ты что‐нибудь подозрительное? Может быть, видела, как кто‐то входил в собор после нас с Мишей?

Смольникова шмыгнула своим остреньким носиком и отрицательно покачала головой.

— Нет, я никого не видела. Я все время стояла в комнатке, рядом со щитком, держа то самое приспособление, которое мне дал Егор, чтобы отключить сигнализацию.

— Может быть, слышала что‐нибудь, — настаивал я. — Скажем, звук шагов проходившего мимо человека.

— Да ничего я не слышала, — пробурчала Смольникова. — Я стояла и боялась от страха пошевелиться. Мне все казалось, что нас застукают на месте преступления, потому дрожала, как осиновый лист, и у меня абсолютно никакие органы чувств не работали.

— С тобой все ясно, — проговорил я таким тоном, каким говорят о человеке, от которого мало проку. — А ты что‐нибудь видел? — взглянул на Сильвестрова.

— Нет, — пьяно ухмыльнулся он. — Я все время сидел в щитовой. — И, шлепнув губами, хихикнул: — А вот слышать, слышал, как вы по переговорному устройству говорили.

От него толку было еще меньше, чем от Смольниковой, и я обратил взор к сидевшей на кровати рядом с Березиным Маше Тропининой:

— Ты что‐нибудь видела или слышала?

Черт, я никак не мог привыкнуть к постоянному выражению удивления на лице учительницы испанского. Мне казалось, что, общаясь с ней, я говорю такие несуразные вещи, что она все время удивляется моей глупости. Поэтому, чтобы не видеть ее реакции на мой вопрос, я отвернулся.

— Нет, я ничего не видела, — категорично заявила женщина‐хлорофитум. — Я глаз не спускала с охранника, готовая в любой момент поднять тревогу, либо брызнуть в помещение, где он находился, еще усыпляющего газа.

— Ну, может быть, слышала, как хлопнула дверь?

— Да нет же, Игорь! — разочаровала меня Маша. — Ничего я не слышала.

— Жаль! — совершенно искренне огорчился я и обратился к сидевшим рядышком на одном стуле около Егора сестренкам: — Вы ничего не видели?

Обе синхронно покачали головами и в один голос ответили:

— Нет.

— Но как же так? — возмутился я. — Вы стояли на террасах, расположенных на вторых этажах друг напротив друга. Вам с высоты был прекрасно виден весь двор и в том числе дверь в церковь.

Аксенова‐старшая взмахнула длинными черными ресницами и ответила:

— Через двор никто не проходил, а возле собора было, сам знаешь, темно. Там отключили свет, да и все были одеты в черное, так что трудно было что‐либо различить.

— Мне тоже, — поддакнула Аксенова‐младшая. — Я туда, это… и не глядела…

Я поднял вверх руки, словно сдаваясь, и с иронией проговорил:

— Вопросов больше нет. Никто ничего не видел и не знает. И, тем не менее, крест пропал, как пропали и драгоценности. Так что получается, каждый из вас мог их взять.

Глаза у Тропининой стали чуть ли не больше очков.

— Каким это образом?

— Каждый из вас пятерых, — жестко повторил я, и каждое мое слово, будто удар хлыста, звонко раздавалось в наступившей тишине, — мог спокойно украсть из собора Санта‐Лучина крест и драгоценности. Ты! — ткнул я пальцем в Сильвестрова.

— А чего это я?! — вскинулся Николай.

— Ты запросто мог выйти из электрощитовой, подойти к двери в церковь, проскользнуть внутрь, похитить крест и драгоценности, а затем вернуться в электрощитовую.

Сильвестров, вновь набычившись, хотел еще что‐то сказать, но я уже отвернулся от него и ткнул пальцем в Смольникову:

— Ты, Саша, также могла приспособить куда‐нибудь свое устройство для отключения сигнализации, скажем, сверху на тот же щит, выскользнуть из закутка, проникнуть в собор и, никем не замеченная, с добычей вернуться на место.

У Смольниковой от такого моего заявления отвисла челюсть, а я уже развернулся на сорок пять градусов вправо и ткнул пальцем в Машу Тропинину:

— Ты также могла покинуть на время свой пост, пройти по правой галерее первого этажа и в темноте проскользнуть в церковь. Тебя не заметили бы ни Сильвестров, находившийся в подвале электрощитовой, ни Саша, стоявшая в закутке, ни Лера, бывшая в этот момент в галерее над тобой, ни Женя, которая стояла напротив нее и не могла тебя увидеть из‐за мешающих обзору перил. — Я не дал раскрыть рта женщине‐хлорофитуму и взглянул на сестренок: — И либо ты, Женя, либо ты, Лерочка, запросто могли спуститься по лестнице, расположенной на другом конце галереи у собора, проскользнуть в Санта‐Лучина и забрать крест и драгоценности.

От моих обвинений все опешили.

— Но позволь, Игорь! — зло сверкнув глазами, воскликнула Женя. — Мы же с Лерочкой стояли на втором этаже друг напротив друга и прекрасно друг друга видели. Я не могла не заметить то, что делает Лера, а Лера не могла не заметить то, что делаю я.

Я в ответ тоже сверкнул глазами и заявил:

— Это довольно слабый аргумент в оправдание вашей с сестрой невиновности. Вы родственницы и, вполне возможно, работали в паре — пока одна воровала в соборе драгоценности, другая стояла «на шухере».

— Чушь какая! — фыркнула Женя, Лерочка же отмалчивалась, предоставляя старшей сестре вести за них двоих переговоры.

— Но почему ты подозреваешь в воровстве только нас пятерых? — раздался за моей спиной голос Тропининой. — Почему это не мог сделать, предположим, Егор?

Я обернулся к учительнице испанского. Тропинина, видимо, ляпнула, не подумав, и теперь не знала, что сказать.

— Ну‐у, — проговорила она нерешительно и вытянула в трубочку тонкие губки. — Возможно, Егор точно так же, как и ты, вылез в окно, спустился на крышу галереи, а затем и на саму галерею.

Нет, конечно же, если бы Тепляков был в чем‐то замешан, я и не подумал бы его выгораживать, но то, что говорила Тропинина, было глупостью, и я не собирался ей в этом потакать, поэтому изрек:

— Если бы Егор вылез, как и я, через окно и спустился на крышу галереи, его бы заметили сестры.

Однако Тропинина не хотела так быстро отступать от выдвинутой ею версии причастности к ограблению собора Теплякова и нашла подходящий, по ее мнению, аргумент:

— Ну, раз ты сказал, что сестры могли быть в сговоре, то и Егор мог быть с ними заодно, — возразила она, избегая смотреть в сторону Егора.

Тут в разговор вступил Тепляков, давая понять, что адвокат в моем лице ему не нужен и он способен сам постоять за себя.

— Какая ерунда! — принужденно засмеялся он. — Если бы я был в сговоре с девушками, зачем мне нужно было проделывать такой «дальний» путь, вылезать через окно, когда намного проще было бы кому‐то из сестер — Жене или Лерочке — спуститься, как говорил Игорь, по лестнице и проникнуть в собор?

Не знаю, сообразили ли сестры, что сейчас Егор их, по сути, предал, выгородив за счет них себя, но мы с Березиным это поняли и, усмехаясь, переглянулись.

А женщина‐хлорофитум все не унималась:

— И почему это ты из списка подозреваемых исключил себя и Мишу?

Михаил, сидевший рядом с Тропининой, отодвинулся от нее, взглянув, как на ненормальную.

— Но мы же вдвоем с Игорем были в соборе! Друг у друга на виду! — возмутился он.

— Это точно, — подтвердил я. — Пока я исследовал склеп с прахом святого Иоанна, Миша наблюдал за мною, сидя на краю лаза, и я все время его видел. Поэтому мы никак не могли незаметно друг от друга украсть крест и драгоценности.

Из того, что мы с Березиным говорили, Мария уловила лишь одну фразу и сделала акцент на ней.

— Все верно! Вы находились внутри собора. — Выражение ее лица стало ехидным. — Возможно, вы, не найдя клад Христофора Колумба, вступили в сговор и вдвоем украли крест и драгоценности.

— Мы‐и?!! — задохнулся я от возмущения. — Да ты что городишь, хлорофи… красавица?!

Сильвестров неожиданно рассмеялся хриплым голосом:

— Точно! Они уперли драгоценности! — Он наставил на меня и Егора указательные пальцы обеих рук и с идиотским смехом потребовал: — А ну, делитесь брюликами!

— Кретин! — буркнула Евгения Аксенова и с презрительным видом отвернулась от Николая.

От испытываемой злости на всю эту компанию, так одурачившую меня, в мою голову вдруг бросилась кровь, и я с тихой яростью проговорил:

— В общем, так, дорогие мои. Ваше право — подозревать меня или нет. Но я обещаю вам, что обязательно найду ту гадину, которая сперла из храма драгоценности, и сдам ее полиции, потому что не хочу всю оставшуюся жизнь сидеть из‐за этой сволочи в испанской тюрьме.

— Игорь! — вдруг тихо, даже с какой‐то грустью в голосе заговорила Смольникова. — Ты… Неужели ты и меня тоже подозреваешь в преступлении?

Может быть, я и неправильно поступил по отношению к женщине, с которой у меня случился роман, но в тот момент во мне клокотала злость ко всем членам нашего чертова коллектива.

— Всех! — рявкнул я и полыхнул взглядом в сторону Смольниковой. — И тебя в первую очередь!

Не желая больше находиться в одной комнате с этими людьми, я прихватил свою сумку с вещами, которую Егор привез из гостиницы для паломников, развернулся и вышел из номера, с силой захлопнув за собой дверь.

Злой на весь белый свет и на него же обиженный, я вернулся в свой номер и заперся в нем. Весь вечер в мою дверь кто‐то стучал, кто‐то звонил по телефону, видимо, члены нашей банды, но я не отвечал на звонки и не открывал двери — просто видеть не мог опостылевшие физиономии и не хотел слышать лживые речи.

Я лежал на односпальной кровати, уставившись в потолок, и все думал, думал, думал, примеряя роль вора на каждого из членов нашего тайного сообщества грабителей церквей. Но, как бы я ни прикидывал, по‐любому выходило, что украсть крест и драгоценности могли только Александра Смольникова, Николай Сильвестров, Мария Тропинина или сестры Аксеновы. Вернее, кто‐то из них. Егор Тепляков, Михаил Березин, ну и я, разумеется, были вне подозрений. Но кто же из пятерых, пока мы с Мишей находились в усыпальнице, проник в собор и совершил кражу? Я ломал над этим вопросом голову и никак не мог понять, кто именно. Мне нужна была хоть какая‐то зацепка, которой, к сожалению, не было.

Давно уже стемнело, на улицах Сусанна Круз началась ночная курортная жизнь — гремела музыка, прогуливались отдыхающие, в кафе шли представления и концерты, веселилась публика, а я все лежал в комнате с закрытыми еще с утра плотными темными шторами на окнах, не включая света, и размышлял. И, что удивительно, в конце концов, несмотря на то что утром выспался, неожиданно для себя, прямо в одежде, уснул.

Мне снились кошмары: то пещера, забитая трупами, то церковь, с летающими в ней гробами, то крест с распятым на нем Христом. Не знаю, сколько времени я проспал, но проснулся резко, будто меня кто‐то толкнул под бок. Все же есть, очевидно, Всевышний, потому что именно он вовремя разбудил меня, иначе быть мне на небесах лет на тридцать пять — сорок раньше назначенного срока, потому что, когда я открыл глаза, то увидел в темноте силуэт стоявшего надо мной в проходе между двумя кроватями человека с занесенной над головой рукой, в которой блеснуло лезвие ножа. Счастье, что я спортсмен и у меня отменная реакция. В тот момент, когда рука стоявшего надо мной человека стала опускаться вниз, явно метя мне в самое сердце, я успел сделать единственное, что было возможно сделать в этой ситуации. Нет, не красиво ударить ногой по руке, выбив нож из ладони, не перехватить все ту же руку, вооруженную смертельным оружием, а затем вывернуть ее, вынуждая нападавшего расслабить руку и выпустить свое холодное оружие, отнюдь… я успел лишь соскользнуть с кровати на пол, и рука преступника с силой опустилась в то место, где всего секунду назад лежал я. Не знаю, кто на меня нападал — мужчина или женщина, в темноте было не разобрать, но если бы даже это была женщина, я бы поступил точно так же, как поступил в тот момент — приподнявшись на правом локте, левой ударил человека в скулу.

Злоумышленник, сообразив, что момент внезапности нападения упущен и теперь ему будет намного сложнее справиться со мной, решил дальше не искушать судьбу — противником я был сильным — и, раз уж дело, задуманное им, провалилось, в срочном порядке ретироваться. Он стоял в проходе между кроватями и, чтобы задержать меня на тот случай, если я попытаюсь погнаться за ним, с силой толкнул коленями одну кровать вперед, прижимая меня к стенке, а потом, воспользовавшись моментом, бросился к двери.

Отчаянно ругаясь, я отшвырнул в сторону кровать, нащупал на длинной декоративной панели в изголовье кроватей кнопку, включил ночник, но поздно — злоумышленник уже выскочил в коридор, и увидеть, кто пытался меня убить, я не сумел. Но все равно вскочил и бросился вдогонку за убегающим человеком. Коридор был пуст. Рассудив, что злоумышленник, если жил не на этом же этаже, побежал в сторону ближайшей лестницы, я рванул влево. Добежав до конца коридора, свернул за угол и… остановился. Никого и ничего, что указывало бы на присутствие поблизости напавшего на меня человека. Только рядом с дверью лифта одна за другой загорались лампочки, показывающие, куда в данный момент движется кабинка. Пятый этаж… шестой… Интуиция подсказывала мне: именно с помощью лифта преступник пытается ускользнуть от меня. Ни секунды не раздумывая, я рванул к лифту и нажал на кнопку у соседней двери. Кабина оказалась на третьем этаже, и двери сразу же распахнулись. А на табло соседнего лифта загорелась цифра «10». Последний этаж — технический. Я заскочил в кабину и нажал кнопку с цифрой «10». Дверцы закрылись, и лифт стал подниматься вверх.

«Скорее же, скорее!» — мысленно подгонял я медленно ползущую вверх кабинку. Я изнемогал от нетерпения, желая поскорее настигнуть неизвестного и посмотреть, кто же он, нисколько не сомневаясь в том, что напавший на меня и совершивший в соборе Санта‐Лучина кражу — одно и то же лицо. Наконец кабина остановилась, и двери распахнулись. Я выскочил в тамбур с одной‐единственной деревянной дверью. Лампочка на соседней двери лифта по‐прежнему горела на цифре «10». Я нажал на кнопку открывания дверей, они разъехались — кабина была пуста. Все, теперь можно не торопиться. Если я преследовал именно того человека, который напал на меня, он в ловушке и уже никуда от меня не денется.

Я повернул ручку деревянной двери, потянул ее на себя, соблюдая меры предосторожности — кто знает, вдруг он стоит за дверью и огреет меня чем‐нибудь по голове, а когда я, потеряв сознание, упаду, совершит то, что не сумел сделать там, в номере, — прирежет меня. Но за дверью никого не было. Здесь действительно располагался технический этаж — из конца в конец тянулся длинный, слабо освещенный тусклыми лампочками коридор с множеством дверей. Я остановился и прислушался. Было тихо, если преступник и находился здесь, то сидел, как мышь. Таиться больше не имело смысла, и я двинулся по коридору, распахивая каждую дверь и осматривая комнаты. В одних находилось электрооборудование, в других — бойлерные, калориферные системы, а некоторые помещения были и вовсе пустыми. Когда я дошел до предпоследней двери и открыл ее, в соседнем помещении, последнем, еле слышно хлопнула внутри дверь, и раздался слабый вскрик.

Я выскочил из комнаты и метнулся в конец коридора. Включив свет, распахнул ногой дверь и влетел внутрь. Помещение оказалось пустым, в нем не было никакого оборудования, за исключением нескольких труб с вентилями. Человека тоже видно не было, а вот в наклонной крыше была открыта дверь. Очевидно, находившийся в комнате человек, поняв, что я неминуемо его найду, отыскал в темноте нечто вроде слухового окна, открыл его и вылез на крышу. Опасно, конечно, лезть следом за ним, но, раз уж я решил узнать, кто пытался сегодня меня убить, выясню это во что бы то ни стало. Выключив свет, я двинулся к проему в крыше, в котором в темном испанском небе ярко горели звезды. Дойдя до ступенек, ведущих к слуховому окну, остановился и постоял немного, прислушиваясь, но не раздавалось ни звука. Поднялся к самому окну и снова остановился. По‐прежнему на крыше стояла тишина. Решившись, я резко шагнул в проем, готовый в любой момент отразить нападение неизвестного, если он поджидает меня и… чертыхнувшись, отшатнулся. Нет, людей поблизости не было, но опасность подстерегала в другом — край крыши, с шедшим по самой его кромке невысоким, сантиметров пятнадцать, ограждением, находился так близко, что я чуть было не шагнул в пустоту. Дождавшись, когда успокоится бешено колотившееся сердце, я сделал полшага вперед и огляделся. Вид отсюда был превосходный. Ярко освещенные отели, цепочки фонарей вдоль улиц, гуляющая публика, невдалеке черная полоса моря, переходящего в более светлое звездное небо. В любое другое время я бы, наверное, постоял немного, любуясь красотами, открывающимися с крыши, но не сейчас — были дела поважнее. Я уже хотел обойти опасное место и двинуться по крыше в поисках спрятавшегося за одной из труб системы вентиляции преступника, но вдруг услышал далеко внизу возгласы. Любопытство, присущее не только женщинам, но и мужчинам, и мне не чуждо. Если бы вокруг были зрители, то я, бравируя, наверняка бы смело подошел к краю крыши и глянул вниз, но, поскольку вокруг было пустынно, я без ложного удальства встал на колени и, приблизившись к краю крыши, глянул вниз. Эта часть отеля выходила на тыльную сторону здания, и там внизу… О, черт! На бетонной площадке лежал человек. Кто это был, разглядеть отсюда оказалось невозможным, но, очевидно, это и был напавший на меня в номере незнакомец, который, спасаясь от преследования, ступил на крышу и, не удержав равновесия, сорвался вниз. Вокруг него уже собирались люди, кто‐то кого‐то звал, очевидно, просил вызвать «скорую» или полицию. Этого только не хватало! Что ж, выходит, по моей вине разбился человек? И это я виноват в его смерти? Кажется, я буду всю жизнь чувствовать за собой вину. Если бы не погнался, он остался бы жив. У меня разом пропал азарт докапываться до истины, выяснять, кто украл крест и драгоценности из собора Санта‐Лучина. Но я знал, это временное явление, чуть перестанут терзать угрызения совести, я снова буду готов продолжить начатое мной дело.

Я отполз от края крыши, влез на технический этаж и отправился к лифту. Спустившись на первый этаж, вышел на улицу в тот момент, когда работники отеля разгоняли собиравшуюся вокруг места трагедии толпу — несмотря на позднее время, туристов вблизи отеля шаталось еще прилично. И все же я сумел разглядеть упавшего с крыши человека. Это был Николай Сильвестров. Он лежал лицом вниз в луже крови. Одна его рука была неестественно вывернута, другая — откинута в сторону, одна нога была подтянута кверху, другая — вытянута. Одет Сильвестров был в темные джинсы и черную майку, очевидно для того, чтобы во время нападения на меня я не смог в темноте различить его — не прошли, видать, даром уроки маскировки в Санта‐Лучине, где все мы действовали в темноте и в черной одежде.

Особое чувство вины за то, что Сильвестров отчасти погиб из‐за меня, я не ощущал, и не только потому, что испытывал к Николаю личную неприязнь, но еще из‐за того, что сумел убедить себя в том, что произошел несчастный случай, я Николая с крыши не сталкивал, да и, в конце концов, он пытался меня убить и наверняка, если бы я упустил его, попробовал бы совершить покушение на мою жизнь в ближайшее время, причем был бы, возможно, в этот раз намного удачливее.

Я уж собрался было вернуться в отель, но тут увидел стоявших в сторонке в обнимку Теплякова и Аксенову‐старшую, а чуть подальше «ботаника» Березина, остолбенело пялившегося на труп Сильвестрова. Дело принимало еще более серьезный оборот, чем я рассчитывал, и сейчас было не до обид и игнорирования членов нашей команды.

Я подошел к Егору и Жене и без обиняков спросил:

— А вы как здесь оказались?

Рука Теплякова соскользнула с плеча Жени на ее талию, и он, прижав девушку к себе еще крепче, спокойно ответил:

— Да вот, гуляли с Женей и вдруг увидели, как народ заволновался и потянулся к тыльной стороне здания. Мы тоже подошли, и вот… — Егор замолчал и кивнул в сторону лежавшего на земле Сильвестрова.

— Да, такая трагедия… — печально проговорила Женя, прижимаясь к груди Теплякова. — Бедный Николай!

К нам подошел все еще пребывавший в шоковом состоянии Михаил Березин. Несуразный доходяга был одет в темный спортивный костюм и кроссовки.

— Какой ужас! Какой ужас! — бормотал он, словно полоумный. — И как это его угораздило вывалиться из окна?!

— Он с крыши упал, — сообщил я, думая о своем.

— С крыши?! — изумился Березин. — Откуда ты знаешь?

Мне в голову пришла интересная мысль, и я, продолжая обдумывать ее, отстраненно ответил:

— Да знаю уж. — А потом, очнувшись от своих мыслей, добавил: — Ладно, пойдем в отель, потом расскажу.

Мы двинулись к «Индиана Парку» и в дверях столкнулись с выходившей из отеля Марией Тропининой.

— Что там случилось? — хлопая глазами за стеклами очков, спросила женщина‐хлорофитум.

— Сильвестров разбился! — поведала Аксенова‐старшая. — Насмерть.

— Господи! — воскликнула Тропинина и приложила к округлившемуся рту ладошку. — Как же так?

Егор указал глазами на меня.

— Игорь вон говорит, будто Николай с крыши сорвался.

— Это правда? — вскинула голову в мою сторону Мария и торчащие, а затем ниспадающие пегие волосы на ее голове всколыхнулись.

— Правда, но об этом я позже расскажу. Пойдемте‐ка сначала ко мне в номер. До приезда полиции нужно одно дельце провернуть.

— Я так и думала, — всплеснула руками Тропинина, — что случилось нечто ужасное, касающееся именно нас, и сразу позвонила Саше. А вас я увидела из своего окна, поэтому так быстро спустилась. А твоей сестренке, Женя, звонить не стала.

Аксенова‐старшая махнула рукой.

— Да не надо ее трогать. Пускай спит.

— Я тоже так думаю, — поддержал свою подругу Егор. — Она не очень‐то разбирается во всех наших делах.

Я глянул на Березина.

— А ты что в такое позднее время делал на улице?

— Не спалось что‐то, — ответил немного пришедший в себя Михаил. — Спустился в бар выпить рюмку коньяку, и тут вдруг все повскакали с мест и бросились на улицу, крича, что человек разбился.

— Понятно.

Мы подошли к лифту, вызвали кабину, и, когда она спустилась, из нее выпорхнула Смольникова. Несмотря на поздний час, она была свежа, как только что сорванная роза, излучала жизнерадостность и источала запах дорогих духов.

— У нас что‐то случилось, ребята? — защебетала она, взмахивая руками.

— Сильвестров разбился, — траурным тоном сообщила Мария.

— Ни фига себе! — округлив глаза, воскликнула Саша и стала озираться по сторонам, словно в поисках трупа Сильвестрова.

— Он не здесь разбился, — пояснил я. — С крыши упал, на улицу.

— С чего это он вдруг на крышу полез? — удивилась Смольникова.

— Карлсоном себя возомнил, — мрачно проговорил я. — Ладно, пойдемте, время идет.

Мы вошли в лифт, и все вместе поднялись на третий этаж, где был мой номер. По дороге Смольникова, сокрушаясь по поводу смерти Сильвестрова, охала, ахала и даже пустила слезу. Но я не стал успокаивать молодую женщину — других дел полно, пусть ее утешает… Ах да, Сильвестров, кто мог бы это сделать, погиб, но, в конце концов, успокоить ее может любой из нашей группы, та же самая Маша Тропинина или Тепляков с Аксеновой, им все равно делать нечего, пусть Сашей занимаются.

Я завел компанию в комнату, попросил подождать, а сам вернулся к входной двери и принялся изучать ее. Открывалась она вовнутрь, со стороны коридора щель между дверным полотном и косяком была прикрыта декоративной планкой, которая не давала ей открыться наружу, а в номер дверь не давал открыть язычок замка, который блокировался ручкой. Изнутри замок можно было открыть с помощью поворотной ручки, а вот снаружи только с помощью электронной карточки. Меня давно уже мучил вопрос, каким же образом Сильвестров, не имея электронного ключа от моей двери, сумел пробраться в номер, и я, кажется, разгадал секрет. Впрочем, это секрет Полишинеля — любой видел, как открывают в кинофильмах крутые парни электронные замки с помощью все той же пластиковой карты, просунув ее в щель двери. Но мне требовалось подтверждение, что это возможно. Однако свою пластиковую карточку в щель между косяком и дверью я сунуть не смог, поскольку она была прикрыта планкой, а карточка толстовата и не гнулась. Но если применить иной, более гибкий предмет, думаю, загадка проникновения Николая в мой номер была бы разгадана. Поскольку открыть дверь с помощью пластиковой карты не удалось, я открыл ее обычным способом, приложив электронный ключ к замку, а затем прошел в номер, где компания воров‐неудачников с нетерпением поджидала окончания моих манипуляций с дверью.

— Есть у кого‐нибудь что‐то типа железной линейки? — поинтересовался я.

— Откуда? — насмешливо сказала Тропинина.

Но Женя Аксенова восприняла мои слова совершенно серьезно:

— Пилка для ногтей подойдет?

— А ну‐ка покажи, — потребовал я и протянул руку.

Женя открыла лежавшую у нее на коленях миниатюрную сумочку, покопавшись в ней, достала пилку и вложила ее мне в ладонь. Вновь выйдя из номера в коридор, я прикрыл за собою дверь, а затем просунул в щель двери пилку и, повозившись немного, протолкнул внутрь, отомкнув при этом язычок защелки. Дверь открылась. Что ж, я доказал, что попасть в номер можно без ключа. Теперь мое открытие следовало применить на практике.

Я вернулся в комнату.

— Может быть, все‐таки объяснишь нам, чем ты занимаешься? — раздражаясь из‐за моих непонятных действий, спросил Егор, и его мужественное одухотворенное лицо посуровело.

— С удовольствием, только чуть позже, — пообещал я. — А сейчас идемте за мной.

Тепляков неохотно поднялся — видимо, уже привык быть координатором во время нашей операции по проникновению в собор Санта‐Лучина, а тут командую я, — остальные, наоборот, подхватились, повскакали с мест, заинтригованные моей задумкой, и мы гурьбой вышли в коридор, и я начал воплощать свой план в действительность.

— Егор и Женя становятся на четвертом этаже с одной стороны коридора, Михаил и Мария — с другой. Вы будете изображать влюбленную парочку, — ткнул пальцем в Березина и Тропинину, — а вам, — указал на Теплякова и Аксенову, — влюбленных и изображать не надо. Спокойно обнимайтесь и целуйтесь. Если кто‐то появится, дадите знать Саше… Вас это тоже касается, — кивнул я очкастому историку и очкастой учительнице испанского. — Ты, Саша, будешь прикрывать меня. В случае если тебе подадут сигнал об опасности, сообщишь мне, и мы с тобой тогда тоже сделаем вид, будто прощаемся возле дверей твоего номера.

— Что ты задумал? — нахмурилась женщина с пегими волосами, и я впервые увидел, как ее высоко поднятые брови опустились вдруг ниже дужки очков и сошлись у переносицы.

Однако я ничего не ответил, только рассмеялся Тропининой в лицо и потащил Сашу к лестнице. Вместе с Аксеновой и Тепляковым мы поднялись на четвертый этаж, Березин и Тропинина поднялись на него же, только по расположенной на противоположном конце коридора лестнице. Когда обе парочки заняли отведенную им позицию, мы с Сашей двинулись по коридору, но не прошли и трех шагов, как стоявшие вдалеке Михаил и Мария замахали руками, подавая сигнал об опасности. Я тут же обнял Смольникову и замедлил шаг. Вскоре в коридоре показались вышедшие из лифта мужчина и женщина и, жестикулируя, пошли к нам навстречу. Говорила парочка на немецком языке, причем довольно громко, и, к счастью, не обращала на нас никакого внимания. Мужчина и женщина прошли мимо, открыли электронным ключом дверь и скрылись в номере.

— А теперь гляди внимательно по сторонам, — сказал я Саше, останавливаясь возле двери с номером 415, и быстро просунул пилку для ногтей, которую держал в левой руке, в щель между косяком и дверью. Уже испытанным мною ранее способом пошевелил пилку в щели, и она довольно легко проскользнула внутрь. Раздался щелчок, и дверь открылась.

— Ты с ума сошел, — прошипела Смольникова, когда я скользнул внутрь. — А если полиция сейчас нагрянет и застукает тебя в номере?

Я улыбнулся Саше во все свои тридцать два крепких зуба.

— На что тогда с двух сторон коридора четыре человека торчат? Да и ты здесь стой возле приоткрытой двери, в случае опасности вызовешь меня. Если же кто‐то из постояльцев отеля неожиданно выйдет из своего номера в коридор, скользнешь в номер ко мне.

Я испытывал задор и удаль, мне все казалось нипочем, словно я был заговоренный. В таком приподнятом настроении я прошел в комнату и включил свет. Нехорошо говорить плохо о покойнике, но каким Сильвестров был безалаберным в одежде и обуви, таким был и во всем остальном. В номере царил беспорядок, кругом валялась одежда, стояли пустые бутылки, на тумбочке зубная щетка, одна тапочка у двери на балкон, другая — у двери в коридор. Ладно, если я пошарю в его номере, бардака здесь больше не станет.

Я принялся быстро обыскивать номер. Начал с тумбочки, затем перешел к большой кровати и сразу же, перевернув подушку, наткнулся на старинное витое кольцо с зеленым непрозрачным камнем. Это было то самое, похищенное из Санта‐Лучины кольцо, его фотографию вместе с фотографией креста, ожерелья и других драгоценностей показывали во время репортажа по телевизору об ограблении собора. Я был готов подпрыгнуть от радости — значит, я на верном пути, вор действительно Сильвестров, и если я сейчас как следует обыщу номер, то обязательно наткнусь и на другие похищенные предметы.

С удвоенной энергией я принялся за дело. Перевернул постель на обеих кроватях, осмотрел вторую тумбочку, заглянул в тумбу под телевизором, обшарил в коридоре шкаф, обыскал ванную комнату, даже не поленился сунуть нос под ванную и в бачок унитаза, но, увы, больше никаких драгоценностей не обнаружил. Оптимизма у меня поубавилось, если не сказать, что он вовсе пропал. Но искать что‐либо дальше смысла не было — драгоценности находились либо в другом месте, либо Сильвестров спрятал их так хорошо, что мне отыскать их за неимением времени не удастся.

Прихватив кольцо, я вышел из номера и захлопнул за собою дверь. Околачивающаяся рядом Смольникова бросилась мне на шею.

— Игорь, я так переживала, что просто ужас! — проговорила она мне в ухо прерывающимся голосом. — Пойдем быстрее отсюда!

— Конечно, пойдем! — Я поцеловал молодую женщину в губы, и мы в обнимку направились в конец коридора, где маячили фигуры Аксеновой и Теплякова.

Я обернулся и махнул рукой Березину и Тропининой, давая им знак спускаться вниз.

Несколькими минутами позже все мы, за исключением изволившей почивать Аксеновой‐младшей, снова собрались в моем номере. Егор и Женя расположились на большой кровати, за ними, на маленькой, рядком — Березин, Тропинина и Смольникова. Все сидели ко мне лицом как в учебном классе, я же стоял перед ними, словно учитель у доски.

— Ну давай, рассказывай, что случилось с Сильвестровым и зачем ты проник в его номер? — проявила нетерпение женщина‐хлорофитум.

Я собрался с мыслями, а потом поведал слушателям о том, как ко мне в номер пробрался Николай Сильвестров, как пытался убить меня, как я погнался за ним, как искал его на крыше, а потом он сорвался вниз. Рассказал и о том, что заподозрил Николая в похищении креста и других драгоценностей из церкви Санта‐Лучина. На основании этих подозрений я и проник в его номер, где моя догадка подтвердилась — под подушкой нашелся перстень, украденный из церкви. В подтверждение своих слов я достал из кармана тот самый перстень и продемонстрировал его присутствующим.

В номере надолго установилась тишина. Все сидели с напряженными лицами, переваривая информацию.

Наконец в разговор вступил Михаил Березин.

— А зачем Николаю нужно было убивать тебя? — спросил он тихим голосом, словно боясь нарушить хрупкую тишину.

Тропинина сморщила нос, как это делают очкарики, когда приглядываются к чему‐то, и, уставившись на сидевшего рядом с ней историка, произнесла:

— Ну неужели не понятно, Миша? Когда Игорь пригрозил, что непременно найдет воришку, Николай испугался, что он выйдет на него, и попытался его убить.

Тропинина попала в самую точку, добавить к сказанному было нечего, и я промолчал.

— Можно посмотреть перстень? — задал Михаил вопрос, завороженно глядя на перстень, который я крутил в руке.

Я прекрасно понимал интерес Березина к моей находке — историк, вещь, очевидно, культовая, старинная, ему, разумеется, любопытно на нее взглянуть. Что ж, пусть смотрит.

— Пожалуйста! — я протянул Михаилу перстень.

Он взял его и стал разглядывать с любознательностью дитя, заполучившего новую игрушку.

— Интересно, интересно. Вещь явно дорогая, из драгоценного металла.

— А зачем ты вообще взял этот перстень из номера Николая? — вдруг спросила Тропинина, и в ее голосе отчетливо прозвучали злые нотки.

От такого вопроса меня даже взяла оторопь. Я не знал, что ответить, и недоуменно пробубнил:

— Ну как зачем, Маша?!

— Вот именно, зачем?! — накинулась на меня Тропинина. — Это же вещественное доказательство того, что кражу совершил Сильвестров. Пусть бы полицейские нашли перстень в его номере и подозревали бы в краже Николая.

— Правильно Маша говорит, — произнес Березин, продолжая любоваться перстнем.

Я пришел в себя и довольно активно возразил:

— Нет, это глупо. Другое дело, если бы в номере Сильвестрова нашлись все драгоценности. Полиция успокоилась бы, и на этом расследование наверняка закончилось бы. А если бы полицейские нашли только один перстень, то они продолжили бы поиски и других драгоценностей, и тогда, разумеется, вышли бы на нас. А нам это нужно?

— Игорь прав! — вступился за меня Тепляков. — Нас бы задержали, как говорится, до выяснения обстоятельств, а нам надо уехать отсюда побыстрее. Мне через неделю на работу выходить нужно.

— Все правильно Игорь сделал, — вступилась за меня и Смольникова. Не зря я, видать, с нею любовь крутил, хоть в чем‐то прок будет. — Нельзя было в номере Сильвестрова украденный им из собора перстень оставлять. Мы на себя бы подозрения навлекли. Мы же все вместе в пещере были. Поймут, что и в храм Санта‐Лучина той же компанией забирались.

— Только вот куда Сильвестров остальные драгоценности дел? — печально заметила Женя. Она пребывала в состоянии грусти, вызванном невольным напоминанием Теплякова о скорой разлуке.

Я был полон решимости найти похищенное из церкви Санта‐Лучина и потому твердо и не без пафоса пообещал:

— Куда бы Сильвестров ни дел крест и драгоценности, я обязательно найду их и верну Испании.

Смольникова в знак одобрения показала мне большой палец и проговорила:

— Я тебе верю, Игорь! Ты один можешь помочь нам всем выбраться из того дурацкого положения, в какое нас всех поставил своим поступком Николай, и снять с нас обвинения в похищении реликвий Каталонии.

С надеждой смотрели на меня и Женя Аксенова, и Егор Тепляков, и Мария Тропинина, даже помешанный на истории Михаил Березин перестал разглядывать перстень и выжидающе уставился на меня.

Я не мог обмануть этих, в общем‐то, неплохих людей, потерявших голову от желания разбогатеть, а потому по глупости влезших в собор Санта‐Лучина, из‐за чего оказались, как говорится, в глубокой заднице. Куда вместе с ними, тоже по глупости, угодил и я.

Я поднял руку, соединив в колечко большой и указательный пальцы, выставил их вперед, показывая таким образом, что все будет о’кей:

— Я вас не подведу, друзья! — заверил я находившихся в моем номере гостей и в этот момент нисколько в своих словах не сомневался.

На следующий день рано утром в мою дверь раздался громкий требовательный стук. Я спал крепким сном, поскольку накануне лег довольно поздно, а потому с трудом разлепил веки и, зевая, глянул на часы. Время было семь тридцать. Рановато для подъема на курорте. Я встал, натянул шорты, спросонья прыгая на одной ноге, и прошлепал босыми ногами к входной двери. Глянул в глазок и так и застыл с открытым ртом. На пороге стоял тот самый, допрашивавший нас в связи с гибелью в пещере Константина Коронеля, невысокий толстый лысоватый следователь с большими карикатурными ушами, отвисшими губами, с мешками под глазами и носом, похожим на огромную сползшую по стеклу каплю воды. Зовут его, кажется, Антонио Вердагер.

«Черт, зачем я ему понадобился? Уж не по поводу ли смерти Сильвестрова? Но меня вроде вчера вечером никто не видел на крыше». Мысли вихрем пронеслись в моей голове, я разволновался, но постарался взять себя в руки и открыл дверь. Рядом с толстым полицейским стоял высокий худой смуглый субъект с короткой стрижкой и бородкой. Если бы я не был в Каталонии, то запросто мог бы решить, что передо мной не представитель местного народа, а араб. Антонио Вердагер был одет в темно‐синюю полицейскую форму, его сопровождающий — в белую рубашку и темные брюки.

— Бон диа! — поздоровался я на местном языке, пару слов из которого выучил.

— Бон диа! — ответил мне Антонио Вердагер, а стоявший рядом с ним субъект неожиданно поздоровался по‐русски:

— Доброе утро, сеньор Гладышев!

— Здравствуйте! — ответил и я, натянуто улыбаясь, ибо не знал, как реагировать на появление у моей двери полицейского и, очевидно, переводчика при нем.

— Вы позволите нам войти в номер? — тоже улыбаясь, вежливо проговорил субъект.

Не знаю, как в Каталонии, а у нас в России принято пускать полицейских хоть в дом, хоть в номер в гостинице. Я человек дисциплинированный, власть уважаю, тем более заграничную, если, разумеется, нахожусь за рубежом, потому что на родине иностранные полицейские мне не указ, кроме представителей Интерпола, наверное, поэтому я отступил в сторону, освобождая проход.

Субъект толкнул дверь, открывая ее шире, и, пропустив вперед себя полицейского, вошел следом. Я закрыл дверь и двинулся за ранними непрошеными гостями. На секунду заскочил в ванную, сполоснул лицо и вышел в комнату.

— С вашего позволения, — сказал субъект и сел на стул.

Грузный Антонио Вердагер неуклюже опустился на кровать, устроившись на ее короткой стороне. Я покрутился на месте, прикидывая, куда сесть, плюхнулся на односпальную кровать и, делая невинное лицо, произнес:

— Я вас слушаю, — произнес я, а у самого на душе кошки скребли — не дай бог, представители власти пожаловали с обыском. Если так, то они непременно найдут перстень из Санта‐Лучины, и тогда я пропал. Инстинктивно я сел так, чтобы загородить собой тумбочку, в которой лежал злополучный перстень.

— Меня зовут Джорди Клавер, — представился высокий субъект и назвал свою профессию, о которой я уже догадался. — Я — полицейский переводчик.

— Очень прият… — начал было я, но вовремя спохватился — ничего приятного в знакомстве с полицейскими не было. — Очень хорошо. Игорь Гладышев! Впрочем, вы уже знаете мои данные, так как знали, к кому идете в гости, и тем более уже называли мою фамилию.

— О да, мы ознакомились с вашими данными, — признался переводчик. Надо отметить, он очень хорошо, лишь с едва заметным акцентом, говорил по‐русски, очевидно, набирался практических знаний по моему родному языку в моей стране. — Можно задать вам несколько вопросов?

«Можно… несколько вопросов…» — проявление вежливой формы общения, и ничего больше. Попробовал бы я сказать, «нет, нельзя», как бы он, интересно, отреагировал на мою несговорчивость?

— Задавайте! — покладисто ответил я.

Джорди произнес несколько слов по‐каталонски, обращаясь к полицейскому, тот ответил ему, и Клавер перевел:

— Сеньор Гладышев, сеньор Вердагер говорит, что уже имел честь познакомиться с вами во время проведения беседы по поводу смерти Константина Коронеля.

— О да! — я сделал печальное лицо. — Жаль Коронеля!

Переводчик молитвенно сложил у груди руки и закатил глаза к потолку.

— К сожалению, как у вас говорят в России, все мы ходим под Богом. — Он вновь взглянул на меня и многозначительно добавил: — Сеньор Вердагер говорит, что эта смерть была странной.

— Странной?! — удивился я. — И чем же?

Джорди Клавер «пообщался» с полицейским на родном языке и вновь обратился ко мне на русском:

— Сеньор Вердагер просит вас припомнить момент смерти Константина Коронеля.

«И чего это они вдруг о погибшем гиде завели речь?» — подумал я и тем не менее напряг память, прокручивая в уме картинки не так давно произошедших событий, и через несколько мгновений выдал результат своих воспоминаний:

— В пещере в одном из залов погас фаер. Константин Коронель вернулся к установленному в стене пещеры фаеру, чтобы достать из висевшего там же рюкзака новый и поджечь его. В этот момент прогремел взрыв, и на Константина обрушилась часть пещеры.

Полицейский, смотревший на меня с отвисшей большущей губой, внимательно выслушал мои слова в переводе Джорди Клавера и снова обратился ко мне через переводчика:

— А странная смерть, сеньор Гладышев, потому, что после извлечения из‐под скалы останков Коронеля и тщательного осмотра места происшествия экспертиза установила: взорвался не тот фаер, который собирался поджечь Константин, а небольшое взрывное устройство, заложенное в расщелине рядом с выходом из подземного коридора в зал пещеры.

У меня не такая большая губа, как у Антонио Вердагера, но отвисла она примерно на такое же расстояние, как и у него.

— Ничего себе! — воскликнул я помимо своей воли. — Откуда оно там взялось?

— Мне бы тоже хотелось это узнать, — устами переводчика ответил полицейский. — У вас на этот счет нет никаких соображений?

Я с недоуменным видом покрутил головой:

— Абсолютно.

Вердагер почмокал своими большущими, словно вареники, губами и через переводчика спросил:

— Сеньор Гладышев, вы слышали о том, какая сегодня ночью произошла в отеле трагедия?

Врать было бессмысленно, меня внизу видела почти вся наша бригада, наверняка еще кто‐то и из посторонних мог это засвидетельствовать, и я честно ответил:

— Слышал.

— Откуда, позвольте вас спросить? — последовал от полицейского очередной вопрос в переводе Джорди Клавера.

Я кашлянул в кулак, чтобы выиграть время для обдумывания ответа.

— Я выходил на балкон перед сном и увидел внизу скопление людей. Из любопытства спустился вниз и узнал, что наш соотечественник упал с высоты и погиб.

— Прискорбно, прискорбно, — пробормотал похожий на араба переводчик, выражая участие в гибели моего соотечественника от себя лично, а от имени полицейского добавил: — Вам ничего не известно относительно смерти сеньора Сильвестрова?

Я глянул на толстомордого, смахивающего на дружеский шарж полицейского, и ответил:

— Нет. А почему мне должно что‐то быть о нем известно?

Джорди Клавер переадресовал мой вопрос Антонио Вердагеру, а затем перевел его ответ мне:

— Вы же из одной страны, да и в пещере вместе были.

— Только это — из одной страны и вместе в пещере были, — пробормотал я. — Мы с ним редко общались. — Я хотел еще добавить, что мы испытывали друг к другу антипатию, но вовремя прикусил язык, подумав, что Вердагер может из этого сделать вывод, будто я причастен каким‐то образом к гибели Сильвестрова.

— Вот как? — изрек Антонио в лице Джорди Клавера. — А мне сказали, что вас вместе видели в монастыре Барбера.

И полицейский, и его переводчик уставились на мою персону изучающими взглядами.

Я чуть не поперхнулся, однако успел сглотнуть, ничем не выдав своего состояния, и широко улыбнулся:

— И о чем это говорит?

Антонио Вердагер пожал жирными плечами, сильно обтянутыми форменной рубашкой, когда Джорди перевел ему мои слова и что‐то сказал.

— О том, что вы вместе с ним и еще несколькими людьми, побывавшими с вами в пещере Аделита, зачем‐то ездили в Барберу.

— Как зачем?! — разыграл я изумление. — Разумеется, посмотреть знаменитый монастырь. Мы все приехали в Каталонию почти в одно и то же время, и почти в одно и то же время уезжаем домой, живем в одном отеле. Конечно же, каждый из нас хочет посмотреть как можно больше достопримечательностей. Так что нет ничего удивительного в том, что наши туристические маршруты иной раз совпадают и мы вместе оказываемся на некоторых экскурсиях.

— Может быть, может быть, — с задумчивым видом сказал на каталонском языке полицейский, а переведший его слова Джорди Клавер произнес их с откровенной насмешкой.

Разговор принимал для меня неприятный оборот, и потому я постарался быстрее его закончить.

— Извините, сеньоры! — обратился я одновременно к полицейскому и его переводчику. — Но если у вас больше нет вопросов, то мне хотелось бы привести себя в порядок — и потер свою щеку, заросшую щетиной, намекая на то, что мне не мешало бы побриться. — И я бы хотел, если сеньоры опять‐таки не возражают, сходить на завтрак.

Услышав на родном языке от Джорди мою просьбу расстаться с гостями, полицейский энергично закивал, что можно было расценивать как согласие прекратить нашу «дружескую» беседу, и бросил несколько слов, которые тут же подхватил Джорди Клавер и донес их до меня в русском переводе:

— Разумеется, сеньор Гладышев. Сеньор Вердагер не против, чтобы вы занялись своими делами. Желаем приятного отдыха.

Они оба поднялись и двинулись к выходу из номера. Однако у двери вдруг задержались, и Джорди, достав из кармана визитную карточку, протянул ее мне.

— Сеньор Гладышев! — проговорил он официальным тоном. — От имени полиции Каталонии прошу вас, если вам станет что‐либо известно о гибели вашего соотечественника Николая Сильвестрова или вы что‐то вспомните, что может способствовать раскрытию тайны его смерти, сообщить вот по этому номеру телефона мне, а я уж сам свяжусь с сеньором Вердагером.

— Непременно, — проговорил я, чувствуя облегчение от скорой разлуки со своими ранними гостями, и взял визитку.

— Адеу! — пожимая мою руку, попрощался со мной Антонио Вердагер.

— Адеу! — ответил я на его родном языке.

Полицейский еще что‐то произнес, а Джорди Клавер, пожимая мне на прощанье руку, перевел:

— Кстати, сеньор Гладышев, Антонио Вердагер говорит, что в крови Николая Сильвестрова были обнаружены компоненты, входящие в усыпляющий газ.

Если бы меня сейчас вдруг провозгласили королем Каталонии, я бы, наверное, удивился меньше, чем этому известию. Челюсть у меня сама собой отвалилась, и я ошарашенно уставился на полицейского. Тот, в свою очередь, уставился на меня. Переводчик же с удивлением смотрел то на меня, то на Антонио Вардагера.

Наконец он негромко произнес, обращаясь ко мне:

— Что‐то не так, сеньор Гладышев?

Я захлопнул челюсть, сглотнул и с натянутым выражением лица ответил:

— Все в порядке, сеньор Клавер! Не беспокойтесь. — Закрыв перед носом полицейского и переводчика дверь, я привалился спиной к стене, переводя дух.

Ничего себе, концерт по заявкам телезрителей! Мало меня потрясло сообщение полицейского о том, что потолок в пещере обрушился не из‐за зажженного Константином Коронелем фаера, а из‐за заложенного в расщелине потолка взрывного устройства, так еще Антонио Вердагер напоследок добил меня известием о том, что в крови Сильвестрова обнаружены компоненты усыпляющего газа! И что все это значит? Я сполз по стене и сел на пол. Мысли расползались, будто тараканы, и я, уставившись в одну точку, постарался сбить их в кучу. Минут пять сидел так, прикидывая услышанное полицейским в переводе Джорди Клавера, и кое‐что в произошедшем и происходившем начало проясняться, однако оставалось много неясностей — требовалась информация, которую нужно было срочно добыть. Во мне, как обычно в подобных случаях, когда я находился на пороге разгадки тайны, проснулся азарт, и меня обуяла жажда деятельности.

Я встал с пола, отправился в ванную, наспех побрился, умылся и привел себя в порядок. Затем оделся и отправился в ресторан. Несмотря на желание поскорее заняться делами, аппетит у меня был волчий, и я плотно позавтракал. Выходя из ресторана, столкнулся в дверях с Сашей Смольниковой.

— В чем дело, Игорь? — спросила она меня обиженным тоном. — Почему ты стал меня избегать?

— С чего ты взяла? — сделал я вид, будто страшно удивился.

— Ну, как с чего? — еще больше надула губки Смольникова. — Со вчерашнего утра, как приехали из монастыря Барбера, так ни разу со мной наедине не оставался. И эту ночь мы в разных номерах спали.

По правде говоря, мне было не до секса — тут люди гибнут по ночам, а Смольниковой все бы траха… ладно, не будем об этом, у каждого свой темперамент, в конце концов, — кому‐то больше, кому‐то меньше нужно…

Я отступил в сторону, давая возможность пройти входившей в ресторан пожилой чете, и, пуская в ход все свое обаяние — зачем ссориться с подругой, которая, чего скрывать, и тебе доставляет удовольствие, — обволакивающим голосом произнес:

— Обещаю, солнышко, сегодня ночью мы с тобой будем вместе.

— А днем ты куда? — не унималась Саша.

— Дела, зайчик! Я же обещал всем вам найти драгоценности и отвести подозрения в воровстве. Обещания нужно выполнять!

Я чмокнул подругу в щечку и, не дав ей сказать ни слова в ответ, развернулся и быстро двинулся к лифту.

Поднявшись из полуподвального помещения ресторана на первый этаж, отправился в фойе и засел за столик с компьютером, к которому был подключен платный Интернет. Мало, конечно, шансов найти во Всемирной паутине что‐нибудь стоящее по интересующему меня вопросу (интересовали меня биографии моих новых друзей, а они не такие уж знаменитости, чтобы в Интернете о них информацию выкладывать), но попробовать стоит, мало ли что…

Я просидел за компьютером целых три часа, потратил кучу монеток, изучил гору материалов, но мои труды не были напрасными. Кажется, я понял, что произошло, догадался, где драгоценности, и сообразил, каким образом в кровь Сильвестрова попали компоненты усыпляющего газа. Не хватало еще нескольких мазков для завершения общей картины задуманного грандиозного преступления, в котором и я сыграл свою роль. Нужны еще и кое‐какие доказательства вины преступника, но я постараюсь их добыть, причем в ближайшее время.

Я поднялся из‐за стола и отправился в номер. На море сегодня не ходил, потому пришлось довольствоваться душем. Затем отправился в ресторан, где просидел довольно долго в надежде встретить кое‐кого из моих знакомых. Надежда сбылась, увидел троицу — сестер Аксеновых и сопровождающего их Егора Теплякова. Я сходил к столу, где стояла кофемашина, налил себе кофе и отправился к столику с расположившимися за ним Женей, Егором и Валерией.

— Привет! — сказал я, усаживаясь на стул и ставя перед собой чашечку с кофе. Как спалось?

Все трое были сонными — Егор и Женя, по‐видимому, оттого, что перед близкой разлукой не могли натешиться друг с другом и почти не спали, а Лерочка по жизни была сонной.

— Нормально спали, — буркнул Егор, вяло ковыряясь вилкой в тарелке с картофелем фри и отбивной.

— А вот мне поспать не дали, — пожаловался я, отхлебнув, надо сказать, не очень хорошего качества кофе. — Полицейский приходил с переводчиком.

— Они ко всем приходили, — невесело отреагировала на мое замечание Аксенова‐старшая. — Нас с сестрой вдвоем допрашивали, а Егора вон одного.

Я удивился:

— Быстро же, однако, полицейские в Каталонии работают! Вердагер уже кучу людей успел опросить. И чем интересовался?

— Смертью Николая Сильвестрова, — зевнув, ответила Валерия. Она почти ничего не ела, перед ней на столе стояла только тарелка с бутербродом и кофе, к которым она еще не притронулась.

— А конкретней? — посмотрел я на Егора, который, по моему мнению, был самым толковым из этой троицы и мог внятно ответить на мои вопросы.

Тепляков отправил в рот очередной кусок отлично приготовленной отбивной, прожевал его и промолвил:

— Спрашивал, не известно ли нам чего, что может пролить свет на трагическую смерть Сильвестрова. С чего это он вдруг упал с крыши.

Как я понял, все трое были расстроены приходом полицейского и переводчика, а потому неохотно отвечали на мои вопросы.

— А почему он именно к членам нашей команды обращается по поводу гибели Сильвестрова? — Я с прищуром окинул взглядом сидевшую за столом компанию. — Он нас в чем‐то подозревает?

Егор пожал плечами:

— Не знаю. Говорит, раз вместе в пещере были, возможно, кое‐что известно.

«Поскольку компания молчит по поводу сработавшего в пещере взрывного устройства, заложенного в расщелине потолка, можно сделать вывод: полицейский про это ни словом не обмолвился, — мелькнула у меня мысль. — Интересно почему? Я у него на особом счету? Больше, чем другие, вызываю доверие или, наоборот, недоверие? И Антонио Вердагер хотел своим неожиданным сообщением поставить меня в тупик, чтобы проверить мою реакцию? Но, как бы то ни было, говорить моим друзьям о том, что взрыв в пещере был не случайным, не следует: не надо лишний раз будоражить людей». Но на всякий случай я уточнил:

— И все? Больше ничего не говорил?

Егор переглянулся с Женей, прихлебывающей кофе, и ответил:

— Все. А что он еще должен был сказать?

Я покривил губы, выражая недоумение по поводу якобы не очень умного вопроса.

— Ну, не знаю, например, спросить, не ездили ли мы все вместе в монастырь Барбера…

— А он тебя об этом спрашивал? — Егор сразу увидел подоплеку моего вопроса и напрягся.

Значит, не спрашивал, иначе Тепляков по‐иному отреагировал бы, сделал я вывод. А это означает, что именно меня полицейский в чем‐то подозревает. Вывод не утешительный…

— Нет, все в порядке, я так, на всякий случай поинтересовался, — поспешил я успокоить Егора и его подружек, которые, видать, не на шутку взволновались из‐за моего сообщения. — Кстати, кажется, я понял, где находятся остальные украденные из Санта‐Лучины драгоценности.

Егор закончил есть, отодвинул от себя тарелку:

— Вот как?! — произнес он удивленно. — И где же?

Пришлось разочаровать молодого мужчину, похожего на Киану Ривза, скрыть от него место нахождения драгоценностей.

— Пока не могу сообщить, как принято в таких случаях говорить, в интересах следствия. Но завтра же с утра отправлюсь за ними.

С любопытством слушавшая меня Женя убрала со лба непослушную челку и придвинулась ко мне ближе.

— Давайте все вместе туда отправимся, — предложила она тоном заговорщицы.

Однако я отрицательно покачал головой.

— Нет, ребята, я должен съездить за ними один. Так нужно! Но завтра же вам обо всем расскажу, так что наберитесь терпения.

— Завтра так завтра! — оживившись, сказала Лерочка. — Главное, чтобы драгоценности нашлись и нам не предъявили обвинение в их воровстве. А то надоело уже в страхе жить, постоянно ждать ареста. Свалим все на Сильвестрова, с мертвого какой спрос?

Не очень‐то мне нравятся взгляды на жизнь нынешней молодежи, безнравственные они какие‐то, но я промолчал. Возможно, в Испании девиц именно так воспитывают, все грехи на чужих или мертвых списывать.

— Все может быть, — ответил я нейтрально, поднялся и стал прощаться. — Ладно, всего доброго! До встречи завтра.

Компания вразнобой тоже попрощалась со мной, и я покинул ресторан.

Я потратил еще целый час на то, чтобы найти оставшихся членов нашей шайки, — Березина и Смольникову я отыскал на пляже, причем Саша была в компании каких‐то молодых людей, а Тропинину — в номере. Со всеми ними я наедине повел почти точно такой же разговор, что и с сестрами Аксеновыми и Егором Тепляковым, и закончил беседу теми же словами: что, мол, знаю, где находятся похищенные драгоценности, и завтра с утра отправляюсь за ними. Смольникова, довольно весело, как мне показалось, проводившая в компании молодых людей время, на сей раз не очень‐то приставала ко мне с обвинениями в том, что я оставляю ее одну. Может быть, и к лучшему — мне сейчас не до нее. А Тропинина отнеслась к сообщению индифферентно, сказала лишь «хорошо» и закрыла перед моим носом дверь.

Затем я из своего номера позвонил по телефону, оставленному мне Джорди Клавером, и сообщил, что мне стало кое‐что известно о смерти Николая Сильвестрова, а также о похищении креста и других драгоценностей из церкви Санта‐Лучина. Если сеньору Антонио Вердагеру интересны эти сведения, пускай он поторопится и приезжает в Сусанну Круз, иначе через полчаса я уеду без него и слава в раскрытии преступления и обнаружении похищенного достанется кому‐нибудь другому. Но пусть сеньор полицейский прибудет в автомобиле, потому что нам придется кое‐куда прокатиться, причем вернуться из поездки мы можем довольно поздно, так что не мешает взять с собой перекусить. Ах да, и еще: автомобиль должен быть личный, а сеньор Антонио Вердагер должен быть одет в гражданскую одежду, потому что там, куда мы поедем, не следует пугать людей формой полицейского и полицейской машиной. И последнее, подъехать нужно не к «Индиана Парку», а к отелю «Европа», от которого отправляются экскурсионные автобусы, так как я не хотел бы, чтобы кое‐кто из моих знакомых видел, как я общаюсь с полицейскими.

Джорди Клавер внимательно меня выслушал и ответил, что непременно сообщит о моей просьбе сеньору Антонио Вердагеру и перезвонит мне в ближайшее время. Я разъединил связь и принялся ждать. Однако не прошло и пяти минут, телефон зазвонил, и переводчик сообщил, как я и ожидал, что сеньор Антонио Вердагер все выполнит так, как просит сеньор Гладышев, и через полчаса будет в указанном месте у отеля «Европа».

Я поблагодарил Клавера, отключил связь и стал собираться в дорогу.

Антонио Вердагер опоздал на десять минут. Он приехал за рулем белого «мерседеса» и был одет, как и обещал, в гражданку — в цветастую темную рубаху, цвет на которой преобладал все же синий, и черные джинсы. На его физиономии, с которой запросто можно было писать дружеский шарж, красовались солнцезащитные очки. На соседнем пассажирском сиденье расположился переводчик Джорди Клавер, тоже в очках, но в светлой рубашке и в светлых же брюках. Едва «мерседес» остановился в условленном месте у отеля «Европа» и переводчик, приглашая меня, махнул рукой, я тут же скользнул на заднее сиденье, и автомобиль тронулся с места.

— Куда мы едем, сеньор Гладышев? — оборотил ко мне свое лицо восточного типа переводчик.

— В монастырь Барбера, — ответил я, бросая быстрый взгляд по сторонам, — не заметил ли кто, как я сажусь в машину к полицейскому.

Пока ехали, я, не вдаваясь в подробности, весьма туманно рассказал, что мне случайно стало известно о том, кто украл из Санта‐Лучины реликвию и драгоценности и где они сейчас предположительно находятся. Рассказывать всю подноготную о совершенном преступлении, тем более об участии в нем меня и моих друзей, я не стал, пока еще рановато, я и сам был не уверен в своих предположениях на все сто процентов и расскажу обо всем по порядку только в том случае, когда у меня будут изобличающие истинного преступника доказательства, за которыми я, собственно говоря, сейчас и ехал в компании полицейского и переводчика. Так что напрасно Антонио Вердагер пытался добиться от меня правды — я отмалчивался или же обещал ответить на все интересующие сеньора полицейского вопросы позже.

Около пяти вечера мы прибыли в монастырь Барбера. Машину оставили внизу на автостоянке, втроем поднялись к площади и двинулись дальше в гору. Тучный полицейский, страдающий одышкой, частенько останавливался, чтобы перевести дух и отереть градом струящийся по лицу пот. Мы с Джорди тоже были вынуждены останавливаться и терпеливо дожидаться, когда сеньор Антонио Вердагер передохнет и сможет идти дальше. Наконец добрались до скита.

— Ну и где крест и драгоценности? — останавливаясь и с недоуменным видом оглядываясь, спросил Джорди Клавер.

Я развел руками:

— К сожалению, сеньоры, я этого пока не знаю.

Крылья носа переводчика хищно раздулись, а глаза недобро сверкнули.

— Вы хотите сказать, сеньор Гладышев, — проговорил он зло, — что привезли нас сюда полюбоваться на монастырь, горы и небо?

— Нет, еще и для того, чтобы подышать свежим воздухом, — пошутил я, но сейчас, по‐видимому, было не самое подходящее время для приколов — переводчик скрипнул зубами, и я поспешно добавил: — На самом деле, сеньор Клавер, я пока не знаю, где спрятаны украденные из Санта‐Лучины драгоценности, но уверен, что они находятся где‐то здесь. В поисках их мы, конечно, можем сейчас облазить весь склон, но я предпочитаю устроить засаду и дождаться, когда преступник сам придет за драгоценностями и покажет место, где они спрятаны.

Джорди перевел мои слова полицейскому, который к этому времени уже отдышался и в отличие от Клавера воспринял мое предложение устроить засаду совершенно спокойно. Надо сказать, что Антонио вообще отличался спокойным нравом, более того, он мне казался рассудительным, неглупым, потому‐то я и пошел с ним на сотрудничество. И Вердагер, кажется, верил мне, потому без лишних слов согласился устроить засаду.

Мы отыскали подходящее место среди деревьев в нескольких метрах от скита и залегли. Засада дело непростое, нужно терпение, терпение и еще раз терпение, которого, в общем‐то, Вердагеру не занимать по складу его спокойного характера, я же, наоборот, в силу своего темперамента, маялся. Точно так же маялся и лежавший неподалеку от меня в ямке переводчик, терпение которого с каждым часом все больше и больше таяло. Наконец, когда уже совсем стемнело, Джорди нетерпеливо спросил:

— Долго еще, Игорь?

«Ого! Уже по имени стал звать, а не только сеньором Гладышевым! — подумал я с усмешкой. — Глядишь, после окончания операции еще и на брудершафт выпьем!»

Вслух же проговорил:

— Я думаю, нет, Джорди. Воришка обязательно скоро появится.

Прошел еще час, потом другой, наступила полночь, а мы все лежали, не шевелясь, внимательно прислушиваясь к каждому шороху. Однако зря. Человек, которого я ждал, не появлялся. За это время Клавер, лежавший за деревом, несколько раз обращался ко мне с вопросом: «Сколько нам еще торчать на этой горе?», и я столько же раз его успокаивал, просил потерпеть еще чуть‐чуть. Полицейский же стоически переносил тяготы и лишения своей нелегкой полицейской службы, помалкивал, а может быть, просто спал, удобно устроившись в выемке, выстланной толстым слоем прошлогодних листьев.

Преступник появился в первом часу. Где‐то вдалеке хрустнула ветка, потом наступила тишина, затем по склону покатился камешек, выскочивший из‐под обуви идущего по тропинке человека, и в темноте возник силуэт, по которому сложно было определить, мужчина поднимается в гору или женщина. Человек стал приближаться, достиг уже пересечения тропинки, поднимающейся вверх к скиту, но туда не пошел, а двинулся дальше, очень осторожно, чтобы не поднимать лишнего шума. Его силуэт то появлялся из‐за деревьев, то исчезал за ними и все приближался, приближался и приближался. Когда до меня осталось метра три, я, честно говоря, испугался: еще немного, преступник наткнется на меня, и тогда конец всем моим планам — узнать, где он спрятал похищенные из Санта‐Лучины вещи, можно будет у него только под пыткой. К счастью, в двух метрах от меня человек остановился, присел и стал шарить по склону руками. Очевидно, отыскать место, где были спрятаны драгоценности, в темноте было трудно, и он, достав из кармана мобильный телефон, включил на нем фонарик, который опустил почти вплотную к земле, чтобы кто‐нибудь ненароком не увидел со стороны монастыря свет. По‐прежнему, что это за человек, понять было невозможно — фонарик освещал лишь часть кроссовок и нижний край джинсов. Наконец преступник отыскал нужное ему место, разгреб листья и, достав из ямки пакет, выключил фонарик.

В этот момент раздался голос Антонио Вердагера.

— No es mouen! La policia de Catalunya!

И тут же его продублировал громким голосом Джорди Клавер:

— Стоять, не двигаться! Полиция Каталонии!

Несмотря на грозный окрик, преступник неожиданно бросился вниз по склону горы. Я был готов к такому варианту развития событий, приподнялся на руках и из положения «низкого старта» рванул ему наперерез.

— Стой, стрелять буду! — кричал вдогонку полицейский уже без дубляжа, потому что и так было понятно, что в таких случаях кричат стражи порядка на любом языке мира.

«Пальнет еще сдуру! — думал я, несясь вперед, как снаряд, и ловко огибая встречающиеся на пути деревья. — И неизвестно, в кого попадет». Преступник бежал впереди в двух шагах от меня, тоже легко увертываясь от ветвей и стволов деревьев. Мы выскочили на более‐менее открытую местность, и я, прыгнув вперед, упал руками на склон и с разворота ногой ударил по ногам бегущего впереди меня человека. Тот споткнулся, свалился на землю лицом вперед, и я заметил, как из его рук вылетел, звякнув содержимым, пакет. Преступник же кубарем покатился по склону дальше вниз, и я ринулся вслед за ним сквозь кусты, царапая лицо и руки, но не обращая в пылу погони внимания на боль.

Нагнал я его у подножия горы, когда он, вскочив, собрался бежать дальше, я ухватил за плечо, развернул к себе и тут же получил мощный удар в лицо. Не ожидал я от него такой прыти. Что ж, придется показать все свои способности борца, ну и неплохого «рукопашника», проводившего когда‐то в армейских подразделениях с военнослужащими занятия в качестве инструктора по рукопашному бою. Удар пришелся мне в челюсть, но эта часть головы у меня привычна к столкновению с кулаками, а потому я, ничуть не потеряв ориентацию, с ходу выбросил правую руку вперед и угодил ему в нос, отчетливо услышав хруст вывернутого хряща. Зарычав, преступник бросился на меня. Он оказался довольно ловким и сильным противником. Я интуитивно почувствовал, как он выбросил вперед ногу, метя мне в промежность, и чуть развернулся, носок кроссовки пришелся мне в бедро, что, в общем‐то, тоже было болезненно, но не смертельно. Стоя боком к нападавшему, я левым локтем ударил его в голову, попал в челюсть, снова раздался хруст, кажется, и челюсть гаду свернул. Противник покачнулся, но тут же восстановил равновесие и ударил меня ногой по обеим голеням. Я упал и в падении снова сумел нанести удар в плечо нападавшего. Его отбросило назад, и он, быстро сообразив, что ему со мной не справиться, и предпочтя податься в бега, рванул вперед. Я со всей силой ухватил его за ногу, потянул на себя, и человек плюхнулся на живот. Я бросился ему на спину, и наша драка перешла в борьбу в «низком партере». Противник извивался подо мной и выкручивался, будто уж, делая то «мостик», то становясь на четвереньки, проявляя при этом чудеса гибкости и изворотливости. Но не зря же я мастер спорта по борьбе — здесь моя стихия! В конце концов я сумел лечь поперек противника, зажать его правую руку между своих ног и с силой надавить на запястье, взяв локоть преступника на излом.

— А‐а‐а!!! — завопил он диким голосом и свободной рукой застучал по земле, сдаваясь.

В этот момент к нам подбежали спустившиеся с горы Антонио Вердагер и Джорди Клавер. Полицейский навалился всей своей тушей на моего противника, а переводчик включил на своем мобильном телефоне фонарик и осветил перекошенное от злобы и боли лицо Михаила Березина.

Ранним утром следующего дня нас всех, участников похода в пещеру Аделита, собрали на первом этаже отеля «Индиана Парк» в платном ресторане. Помещение располагалось в левом крыле здания и очертаниями напоминало гантель. В дальнем круглом конце ее поставили в середине стол, и мы уселись вокруг него. Я с самого начала решил говорить правду, и только правду, потому что, если хоть один раз соврешь, все равно попадешься, и веры тебе потом не будет, так что лучше быть честным во всем. А уж какое наказание за все наши художества мы получим, пускай решают власти Каталонии. И каким бы суровым оно ни оказалось, правосудие будет правым — нечего было идти на поводу у преступника, лезть в собор Санта‐Лучина. Ну а раз уж я решил обо всем чистосердечно рассказать, то не стал возражать против предложения Антонио Вердагера, ведшего дознание, снимать все происходящее в свободном в этот ранний час от посетителей ресторане на видеокамеру для приобщения к делу, назовем его пока так: «О похищении драгоценностей из собора Санта‐Лучина». А дальше, я думаю, дело в связи с вновь открывшимися обстоятельствами будет называться по‐иному и объединит в производство дела по другим преступлениям, совершенным российскими туристами в Каталонии.

Камеру установили на штативе рядом со столом. По правую сторону от нее сел сеньор Вердагер, дальше по кругу — Валерия и Женя Аксеновы, Егор Тепляков, Саша Смольникова, Мария Тропинина, я и замыкал круг переводчик Джорди Клавер, отвечавший, видимо, за видеосъемку, судя по тому, что именно он настраивал видеоаппаратуру и в процессе дознания должен был каким‐то образом направлять объектив в сторону человека, с которого ведется дознание.

Михаила Березина среди нас не было по понятным причинам — он находился в каталонской тюрьме.

— Вы хотели сделать признание, сеньор Гладышев! — перевел слова полицейского Джорди Клавер и чуть повернул объектив видеокамеры в мою сторону.

Сидевшие за столом члены нашей команды смотрели на меня кто с сочувствием, кто с испугом: после вчерашнего преследования по кустам Михаила Березина и драки с ним моя физиономия представляла жалкое зрелище — кожа была иссечена и расцарапана ветками, челюсть с правой стороны распухла. Видок, конечно, в самый раз, чтобы сниматься на видеокамеру, но не для показа по телевидению же, а в полицейский архив, так что сойдет.

— Так точно, сеньор Вердагер! — ответил я, криво улыбнувшись из‐за перекошенной физиономии. — Но позвольте мне начать, господа, дамы и сеньоры, издалека. — Я сделал паузу и, поскольку никто не возражал, продолжил: — Во время гражданской войны в Испании в 1939 году из Испании в СССР эвакуировали детей. Попал в Советский Союз в пятилетнем возрасте и Хосе Коронель. Воспитывались испанские дети в СССР несколько лет. Для них были организованы занятия на испанском языке, предоставлена возможность учиться в средних и высших заведениях страны. Хосе Коронель окончил в СССР институт, получил комнату в общежитии, познакомился с испанской девушкой Абигейль Бенитес, с которой встречался некоторое время, а потом в возрасте 31 года Хосе вдруг решил вернуться на родину, пообещав Абигейль забрать ее вскоре с собой. Но занятый обустройством жизни на новом месте, Хосе Коронель забыл о своем обещании юной Абигейль воссоединиться. А девушка оказалась беременной.

Я говорил медленно, с паузами, давая возможность Джорди Клаверу переводить мои слова Вердагеру. Когда переводчик закончил говорить, я продолжил:

— Судьба молодой испанки Абигейль Бенитес сложилась трагично. В роддоме девушка умерла, а на свет появился мальчик Константин. Мальчик не остался сиротой. Вскоре его усыновила русская семья Андрея и Екатерины Березиных, у которых своих детей не было. Однако Бог возблагодарил супружескую пару, сделавшую доброе дело, усыновившую ребенка, и через пять лет подарил чете еще одного мальчика, которого родители нарекли Михаилом.

Сидевшие за столом переглянулись, а я подтвердил:

— Да‐да, вы не ослышались, разговор идет именно о Михаиле Березине, том самом, что нынче сидит в каталонской тюрьме.

Развесивший свои губы‐шлепанцы Антонио Вердагер моргнул глазами и что‐то проговорил.

— Сеньор Вердагер спрашивает, откуда у вас такие сведения? — перевел слова полицейского Джорди.

Я потрогал распухшую, все еще болевшую скулу и пояснил:

— Вчера я всю первую половину дня просидел в Интернете и раскопал все эти данные. В некоторых статьях прослеживалась жизнь и судьбы некоторых испанских детей, в том числе и Коронеля… Константин воспитывался в семье Березиных, — вернулся я к прерванной теме, — учился в советской школе и даже был пионером, а потом, в возрасте двенадцати лет, его разыскал родной папаша Хосе Коронель и забрал сына из семьи Березиных в Испанию. К тому времени у Хосе уже была своя семья, в которой имелась дочь в возрасте трех лет. — Я сделал паузу, дожидаясь, когда переводчик сделает свое дело, и опять заговорил: — Дети быстро адаптируются в новой среде, адаптировался в ней и Костя. Он пошел в каталонскую школу, ибо родители жили в Каталонии, выучил язык, нашел друзей, в общем, прижился. Русский язык, однако, не забывал. В дальнейшем в жизни он ему пригодился. Константин, теперь уже не Березин, а Коронель, с детства был мечтателем, фантазером, не лишенным артистических способностей, и, наверное, потому поступил учиться в театральный институт. После его окончания молодой человек так или иначе оказался связанным с творческими профессиями. Работал в кинематографии, писал сценарии, правда, не очень удачные, написал пару книг на исторические темы, а иной раз подрабатывал гидом. Нельзя сказать, что он большая знаменитость, но, тем не менее, Константин Коронель в определенных кругах известен. И все эти годы Костя не забывал когда‐то усыновившую его семью Березиных, поддерживал с ней связь, а с Михаилом был дружен. Иной раз Березин приезжал отдохнуть на берегу Коста Брава в Каталонии, а иногда и Коронель ездил в Россию, в Москву, где уже обосновался Михаил, повидаться с ним, а заодно решить кое‐какие вопросы по своим издательским и кинематографическим делам. И вот однажды во время своих изыскательных работ, как я думаю, в соборе Санта‐Лучина, сеньор Коронель наткнулся на описание схемы охранных систем храма. Константин скопировал план и с тех пор стал вынашивать в уме идею ограбления Санта‐Лучина, а конкретно выноса из нее знаменитого креста. Не знаю, из каких побуждений сеньор Коронель решил украсть святой крест. Возможно, из‐за его баснословной стоимости, а возможно, из‐за приписываемых ему сверхъестественных способностей сделать обладателя креста всемогущим человеком. А возможно, и то и другое подвигло Константина на авантюру, в которую он и решил пуститься, вовлекая в нее и своего сводного брата Михаила Березина. Итак, план похищения креста был готов, не хватало лишь для его осуществления хорошего компьютерщика, способного отключить защитные системы собора Санта‐Лучина. — Я в упор взглянул на сидевшего напротив меня Теплякова: — А скажи‐ка, Егор, не говорил ли ты где‐либо и кому‐либо о том, что являешься крупным специалистом в области информационных технологий?

Мужественное лицо молодого мужчины напряглось, а на лбу собрались морщины, свидетельствовавшие о работе мысли, затем Егор, вспоминая, медленно, как бы удивляясь неожиданно открывшемуся факту, проговорил:

— Да, ты знаешь, действительно, в первый день случайного знакомства на пляже я по глупости сболтнул Михаилу, что могу запросто хакнуть любую систему.

— Ну вот видите, — апеллируя к полицейскому, самодовольно проговорил я, — слова Егора подтверждают, что я на правильном пути. — И вновь вернулся к прерванному мной рассказу. — Человек, способный взломать или обойти защитную систему собора, был найден, оставалось заинтересовать его в предстоящем деле, и Коронель приступил к осуществлению своего плана. Его он решил обставить со свойственным его творческой натуре артистизмом и размахом. О, это лучший сценарий спектакля, написанный сеньором Коронелем и достойный быть поставленным на сценах лучших театров мира!

Демонстрируя, какая великолепная вещь получилась у Константина, я закатил глаза к потолку и покачал головой, выражая восхищение. Но, поскольку физиономия у меня была перекошенной и побитой, выглядело это весьма комично, и Антонио Вердагер непроизвольно хмыкнул, еще не услышав перевода моих слов. Я же, смутившись, вернулся к своему дальнейшему рассказу.

— Для того чтобы одурачить Егора и привлечь его к ограблению собора, Коронель затеял эту глупую экскурсию на праздник фейерверков с посещением пещеры Аделита, а для массовости вовлек в группу и нас, — обвел я рукой сидевших за столом членов нашей команды. — Конечно же, на праздник фейерверков он и не думал ничего везти, и никакой микроавтобус не должен был нас ждать, потому‐то водитель и не поднял панику по поводу исчезновения в пещере группы. А поездка на праздник фейерверков была придумана ради того, чтобы оправдать взятые им для небольшого производства взрыва в пещере пиротехнические изделия. Проводя экскурсию по пещере, Константин должен был в одном из залов подорвать с помощью дистанционного управления небольшое взрывное устройство, загодя заложенное в расщелине потолка.

Все сидевшие за столом, за исключением полицейского и переводчика, которые были в курсе заложенной в пещере взрывчатки, с удивлением уставились на меня.

— Да, к сожалению, это так, — разводя руками, подтвердил я свои слова. — Но случилось непредвиденное. Когда Коронель, воткнув в расщелину на стене фаер, отошел к другому концу пещеры и нажал на кнопку пульта дистанционного управления, взрывное устройство не сработало. Фаер потух, и он вынужден был подойти к своему рюкзаку, висевшему на выступе стены рядом с заложенным взрывным устройством, чтобы зажечь другой, но в этот момент устройство вдруг сработало, потолок обвалился, и Коронель оказался погребенным под его обломком.

— Зачем все это ему было нужно? — тупо глядя на меня, спросила Смольникова.

— А ты не понимаешь? — тщетно пытаясь придать своему распухшему лицу загадочный вид, спросил я.

— Нет, — покрутила головой Саша.

— Видишь ли, — проговорил я интригующим тоном, — Коронель заранее рассчитал, где именно нужно заложить устройство, чтобы обрушившийся потолок завалил обратный проход к выходу из пещеры, и прикрепил рядом с рюкзаком с пиротехникой свой фаер, чтобы за время «микровзрыва» мы подумали, будто взрыв произошел случайно из‐за того, что фаер поджег рюкзак с пиротехникой и в нем нечто взорвалось.

— И все равно я не понимаю, зачем нужно было заваливать вход, — буркнула Саша с некоторой долей обиды на то, что ее заподозрили в тупости.

— А проход нужно было завалить для того, чтобы мы не могли какое‐то время выбраться из пещеры, начали бы обследовать ее и наткнулись на тот самый дурацкий зал, в котором находился скелет якобы архидиакона Хуана Карлоса де Луиса и оставленное им письмо, рассказывающее о сокровищах Христофора Колумба, спрятанных в соборе Санта‐Лучина.

— Что?! — разом воскликнули Егор, Мария и Женя, сообразившие, куда я гну.

Затем за столом наступила такая тишина, что стало слышно, как в другом конце зала звякнул натертый барменом до блеска очередной стакан, который он поставил на поднос рядом с другими. Наконец, нарушив тишину, заговорила с широко открытыми глазами, словно ужасаясь открывшейся перед нею истиной, Женя Аксенова:

— Ты хочешь сказать, что скелет липовый, а письмо подложное?!

— Вот именно! — подтвердил я. — Великий мистификатор сеньор Коронель заранее подложил в один из залов скелет, состряпанное им письмо и сложил камни так, чтобы мы подумали, будто замурованный вход в зал, где покоились останки архидиакона Хуана Карлоса де Луиса, разрушился вследствие взрыва.

— Черт, нас же всех могло из‐за этого взрыва придавить, если бы вдруг откололся более крупный осколок скалы, — пробормотал Егор.

Переведший слова компьютерщика полицейскому Джорди Клавер выслушал ответ Антонио и сказал на русском языке:

— Нет, сеньор Тепляков, этого не могло произойти, потому что должен был отвалиться именно этот осколок скалы, он еле держался и представлял опасность для посетителей. Из‐за этого, собственно говоря, и закрыли пещеру для осмотра ее туристами.

— Это что же! — наконец «прозрела» Мария Тропинина. — Коронель затеял все это ради того, чтобы направить нас в собор Санта‐Лучина?!

— Точно так, — подтвердил я, состроив женщине‐хлорофитуму самую радужную, на какую был способен с опухшей физиономией, улыбку. — Но, увы, Коронель погиб в результате трагического случая, и эстафету в осуществлении его плана подхватил Михаил Березин, который решил довести до конца задуманное своим сводным братом. Константин наверняка знал, как выбраться из пещеры, Березин — нет, и потому нам самим пришлось таскаться по залам Аделиты в поисках выхода, на который, к счастью, мы и наткнулись. На этом закончилась первая часть задуманного Коронелем спектакля, началась вторая, в которой ему уже не суждено было участвовать. Охваченные бриллиантовой лихорадкой, мы все бросились на поиски клада с сокровищами Христофора Колумба, но, по незнанию тонкостей испанского языка, сбились с пути, стали тыкаться то в собор Санта‐Лючия в Барселоне, то в собор Санта‐Лючия в Лорет‐де‐Морис и лишь потом вышли именно на тот храм, где якобы находился спрятанный архидиаконом Хуаном Карлосом де Луисом клад. Без главного организатора и вдохновителя ограбления Санта‐Лучины Коронеля Михаилу, разумеется, было сложно направлять нас по «истинному» пути, но я уверен, если бы мы окончательно с него сбились, он бы сумел найти способ указать, куда следует двигаться. Когда мы вышли на собор Санта‐Лучина, в Интернет была сброшена схема расположения охранных систем безопасности собора. Егор на нее клюнул, сообразил, что она не очень‐то сложная, и понял, как можно обойти системы безопасности. В общем, все, как и рассчитывал, разрабатывая свой план, Коронель, обуреваемый жаждой наживы. Более того, красуясь перед своей возлюбленной, Егор взялся отключить системы безопасности с тем, чтобы мы могли проникнуть в Санта‐Лучину, что мы с успехом и проделали. Коронель, как я уже говорил, наверняка занимался исследованиями в этом соборе, знал о захоронении святого Иоанна, и, думаю, в процессе следствия сеньор полицейский, — я сделал полупоклон в сторону Антонио Вердагера, — мои слова подтвердит. Потому‐то Константин подробно расписал в подложном, состряпанном от имени архидиакона Хуана Карлоса де Луиса письме, каким образом можно попасть в склеп. Правда, для правдоподобности опустил кое‐какие «заморочки», но Михаил Березин, знавший о них, довольно быстро сумел добраться до нужного камня за статуей, повернув в ее руке ключ. Сам он, опять‐таки для правдоподобности происходящего, продолжая разыгрывать из себя трусоватого, увлеченного историей человека, в склеп не полез, и в него был вынужден влезть я. Как вы понимаете, — я поднял голову и ироничным взглядом окинул сидевших за столом охотников за сокровищами Христофора Колумба, — нас здорово надули — пустили по ложному следу, и наше проникновение в Санта‐Лучину, а затем в склеп, где якобы хранился спрятанный архидиаконом ларец с сокровищами, не более чем отвлекающий маневр. Воровство из церкви креста — вот главное, ради чего сеньор Коронель затеял этот грандиозный спектакль. А несколько побрякушек вор взял специально для отвода глаз, чтобы мы решили, будто воровство было спонтанным и похитивший драгоценности человек брал все подряд, чтобы дополнительно поживиться. В общем, нас околпачили, — подвел я итог основной части своего рассказа и, сцепив руки, сложил их на столе. — Мы по своей глупости помогли вору проникнуть в собор и украсть крест. Разумеется, как вы поняли из последующих событий, никто с нами не собирался делиться украденным.

Мой рассказ произвел ошеломляющее впечатление на одураченную компанию охотников за бриллиантами Христофора Колумба. Осознав всю глубину коварства и фальши Коронеля, все сидели потрясенные, ужасаясь своей глупости, доверчивости, наивности, из‐за которых угодили в такую ужасную ситуацию. На сей раз тишину нарушила самая младшая из одураченных Коронелем участников придуманного им спектакля — Валерия Аксенова. По молодости и недомыслию она меньше всех понимала, что мы натворили, и потому со свойственным подросткам умением быстро оправляться от удара раньше всех пришла в себя.

— Значит, — проговорила она, шмыгнув носом, — Николай Сильвестров был в сговоре с Березиным, и, пока Михаил отвлекал вас, Игорь, в усыпальнице Святого Иоанна, он проник в храм и украл крест и драгоценности?

Я покачал головой и насмешливым взглядом обвел всех присутствующих за столом:

— Нет, это не так. Сильвестров ничего не крал.

— Что?! — вытаращила глаза Мария Тропинина. — А кто же тогда? Ведь Миша все время находился рядом с тобой!

Я выдержал театральную паузу и тихо произнес:

— Вор, взявший из собора крест, сидит сейчас здесь с нами за столом.

— И… и… Кто же это? — с испуганным видом, заикаясь, спросила Смольникова.

Я поочередно взглянул в глаза всех участников проникновения в собор Санта‐Лучина, наконец уставился на женщину с пегими волосами и твердым голосом ответил:

— Это ты, Мария!

Тропинина несколько мгновений сидела в оцепенении, затем воскликнула, разыгрывая возмущение:

— Я‐а?!! Да что ты себе позволяешь?!

— Ты, Маша, ты! — подтвердил я категоричным тоном. — И от кражи креста тебе не отвертеться.

— Ну, знаешь! — вспыхнула Тропинина. — Это уже переходит все границы. Я не собираюсь выслушивать обвинения от человека, который сам находился внутри собора вместе с Березиным и, возможно, совершил кражу.

С этими словами она с шумом отодвинула стул и поднялась с намерением уйти. Сидевший с невозмутимым видом сеньор Вердагер (он не вмешивался в наш разговор, очевидно, предоставляя нам самим возможность выговориться) все так же невозмутимо достал из кобуры пистолет «Star 30M» и положил его на стол. В общем‐то, и переводить произнесенные полицейским слова не требовалось, но Джорди Клавер все же перевел:

— Сеньор Вердагер говорит, что никто отсюда никуда не выйдет до тех пор, пока он не разрешит.

«Ну и нравы у этих каталонских полицейских! — мелькнула у меня мысль. — Неужели в самом деле он будет стрелять в Машу, если та попробует уйти?»

Все от удивления открыли рты, а у Маши вытянулось и побледнело ее длинноносое лицо. Ни слова не говоря, она вновь опустилась на стул.

— Продолжайте, сеньор Гладышев! — перевел мне разрешение полицейского вернуться к моей обличительной речи сеньор Клавер.

— У тебя, Игорь, есть доказательства того, что Маша украла из собора крест и драгоценности? — опасливо поглядывая на лежавший на столе пистолет, спросила Смольникова.

Чтобы не нервировать понапрасну присутствующих за столом людей, Антонио Вердагер убрал оружие со столешницы и снова сунул его в карман. Я же ответил:

— Косвенные, Саша. Я могу только предположить, а уж полицейские пускай доказывают.

— И на чем же основано твое обвинение? — поинтересовался Егор.

Своими вопросами они сбили меня с толку, вдруг все мои умозаключения в самом деле не более, чем фантазия. Но нет, не может быть, Тропинина виновата, я не мог ошибиться.

— Маша обманула нас, — проговорил я, волнуясь. — Она знакома с Михаилом Березиным.

Тропинина фыркнула:

— Я никого не обманывала. Я действительно знакома с Березиным еще по Москве. Просто меня никто об этом не спрашивал, я и не говорила.

Я с хитроватым видом подмигнул Тропининой.

— Думаю, ты не просто знакомая Михаила, а нечто большее…

— Не поняла, — сделала изумленное лицо Мария, — что ты хочешь этим сказать?

Мне надоело препираться с Тропининой, и я, уже обращаясь ко всем присутствующим, сказал:

— Понимаете, вчера утром, когда я копался в Интернете, я все же обнаружил на сайте одной из московских школ среди данных о педагогическом составе фотографию Тропининой. А еще… — Я намеренно потянул время, чтобы еще больше заинтриговать и без того ловящих каждое мое слово зрителей, а затем выдал: — Обнаружил фотографию Михаила Березина. Он тоже работает в школе вместе с Марией. И если Тропинина действительно является учительницей испанского языка, то Михаил имеет к истории такое же отношение, как я к готической архитектуре. Он учитель физкультуры. Вот мне и интересно знать: если два человека работают в одном месте, а потом вместе едут отдыхать на один и тот же курорт, бронируют номера в одном и том же отеле и никому не рассказывают, что они знакомы, о чем это говорит?

— И о чем? — спросила Аксенова‐старшая.

Я переключил внимание на нее.

— О том, что эти двое состоят в близких отношениях и скрывают страшную тайну, я думаю, понятно какую.

— Чушь! — не проговорила, а пролаяла Тропинина. — Я никогда не состояла в близких отношениях с Березиным и не собираюсь состоять. А то, что мы оказались с ним в одном отеле, это случайность.

Нахальство и самоуверенность Тропининой могли кого угодно поставить в тупик, но только не меня.

— Ну да, конечно, — поднял я Машу на смех. — Назови еще случайностью то, что ты вместе с Мишей оказалась среди экскурсантов, отправившихся в пещеру Аделита с гидом Константином Коронелем. И ты совершенно случайно забыла напомнить Михаилу, когда он морочил нам голову, выдавая себя за историка, что он не ученый, а учитель физкультуры.

— История — его хобби! — ничуть не смутившись, проговорила Тропинина.

— Нахалка! — вдруг возмутилась Смольникова.

— Да ты бы уж молчала! — вытаращив глаза, накинулась женщина‐хлорофитум на Сашу. — Шалава! Я хоть и работаю с Березиным в одной школе и давно знаю его, к нему по ночам в номер, как ты к Гладышеву, не шастаю, и на шею мужикам в отличие от тебя не вешаюсь.

От обиды и возмущения Смольникова сразу не нашлась что сказать. Она несколько мгновений таращилась на Тропинину, хлопая вдруг ставшими наполняться влагой глазами, потом уперла одну руку в бок и желчно произнесла:

— Сама шлюха! Нечего следить за тем, с кем я сплю! За собой смотри! Я, кстати, крест не воровала!

— Рот закрой! — рявкнула на Смольникову Тропинина.

Казалось, еще немного, и обе женщины подерутся, подобно двум торговкам, спорящим на рынке за место за прилавком. Конец их перебранке положил все тот же Антонио Вердагер. Он молча снова достал из кобуры пистолет и пристроил его на краешке стола. На сей раз обошлось без перевода. Обе женщины враз замолчали. У раскрасневшейся от возмущения Смольниковой стал пропадать румянец, а пегие волосы на голове Тропининой, похожие на листья хлорофитума, встопорщившиеся во время ее нападок на Сашу, будто иглы у дикобраза, вдруг опали.

— Они не любовники, — вдруг сказал Джорди Клавер. Все с удивлением уставились на него, не очень‐то понимая, к кому относится явно запоздавшая с переводом реплика полицейского — ко мне и Смольниковой или к Тропининой и Березину. — Они — муж и жена! — закончил Джорди. И по тому, как к лицу Тропининой прилила кровь, стало ясно — реплика относилась к ней и Березину. — Сеньор Вердагер говорит, что, после того как вы вышли из пещеры и он провел с вами беседу, сеньор полицейский навел справки о каждом из вас через российских коллег и выяснил, что сеньор Березин и сеньора Тропинина состоят в законном браке уже несколько лет.

Вот это да! Я торжествующе посмотрел на женщину‐хлорофитум:

— Ну, тогда сама судьба велела вам быть со своим мужем в сговоре. И пока мы, как лохи, гонялись за несуществующими сокровищами Христофора Колумба, а Михаил все внимание в соборе Санта‐Лучина приковывал к себе, ты украла из храма крест и драгоценности.

Бросив на меня полный ненависти взгляд, Мария обратилась к полицейскому:

— Я требую присутствия российского консула.

Очевидно, она до последнего надеялась ускользнуть из рук каталонской полиции, но теперь, поняв, что влипла основательно, решила сдаться хотя бы российскому правосудию. Полицейский, выслушав с благосклонным видом просьбу Марии, которую перевел ему Джорди Клавер, кивнул в знак согласия и сказал несколько слов.

— Будет вам российский консул, сеньора Тропинина, — официальным тоном произнес переводчик. — Как только будет установлена истина, сеньор Вердагер обязательно вызовет его сюда.

Мария скривила губы и, демонстрируя ко всем сидевшим за столом презрение, отвернулась. Поскольку я, засмотревшись на Тропинину, молчал, Клавер решил уточнить:

— У вас все, сеньор Гладышев?

Я встрепенулся.

— Нет, позвольте, я закончу, — вновь заговорил я. — После проникновения в собор Санта‐Лучина мы покидали его пределы поодиночке. Поскольку крест немалых размеров, пронести его незаметно от нас в Сусанну Круз было невозможно, Мария, первой вернувшаяся к скиту, спрятала его в тайник, устроенный ее супругом заранее, еще во время нашей подготовки к проникновению в собор. Ну, а потом мы приехали в отель и уже на следующий день из новостей, показанных по телевидению, узнали об ограблении храма. Я не знаю, что супруги рассчитывали сделать с крестом и драгоценностями. Возможно, у них имелся какой‐то канал, по которому они хотели вывезти украденное в Россию, возможно, здесь, в Испании, был заказчик, кому они сбыли бы крест и драгоценности, но оба рассчитывали за оставшиеся до выезда дни спокойно решить все вопросы с украденным. Однако планы Марии и Михаила нарушил я, объявив, что во что бы то ни стало найду воров и призову их к ответу. Тогда парочка решила свалить вину на Сильвестрова и подставить его, чтобы мы прекратили свое расследование в связи с гибелью подозреваемого.

— Ты хочешь сказать, что Сильвестрова убили? — ужаснулась Смольникова, глядя на меня широко открытыми глазами.

В глазах же остальных российских туристов читалось недоверие.

— Разумеется, — согласился я. — Но все по порядку. Когда я, разругавшись с вами, отправился в свой номер, заперся в нем и перестал отвечать на телефонные звонки, парочка решила, что пришла пора осуществить задуманное. Михаил и Мария под каким‐то предлогом заманили Сильвестрова на крышу «Индиана Парка» и усыпили с помощью оставшегося еще со времени проникновения нами в Санта‐Лучину усыпляющего газа. Затем Березин спустился на четвертый этаж, вскрыл с помощью железной линейки или подобного ей гибкого предмета дверь в мой номер, вошел в комнату и инсценировал нападение на мою персону. Затем помчался к лифту, где находилась Тропинина, блокировавшая на этаже обе кабины — одну для меня, другую для себя. Михаил же побежал по лестнице. Выскочив из номера, я подбежал к лифту как раз в тот момент, когда находившаяся в нем Тропинина поднималась вверх, и, разумеется, решил, что напавший на меня человек едет вверх на технический этаж. Я заскочил в приготовленную для меня Марией кабину и отправился следом. Тропинина забилась в последнюю комнату на техническом этаже и, дождавшись, когда я приблизился к этому помещению, поднялась наверх и сбросила лежавшего на крыше без сознания Сильвестрова вниз. Сама же спряталась на крыше за одной из труб вентиляционной системы. Поднявшись на крышу и глянув вниз, я увидел внизу Сильвестрова и, разумеется, решил, что именно он напал на меня в номере, что именно за ним я гнался, а потом он, загнанный на крышу, по нелепой случайности свалился с нее. Мне даже в голову не могло прийти, что Маша в этот момент находится на крыше. Я сразу же спустился вниз и столкнулся там с Михаилом Березиным.

— Ерунда какая‐то! — неожиданно нарушила данный обет молчания Мария. — Теперь еще хочешь убийство какое‐то на меня повесить? Все твои обвинения нелепы и надуманны. Почему бы Михаилу самому не поехать в лифте на верхний этаж и не столкнуть Сильвестрова с крыши? Он же мужчина, в конце концов! Зачем мне надрываться, сбрасывать этого борова Сильвестрова с крыши?

— В этом‐то вся и изюминка вашей задумки, — проговорил я, не удержавшись от иронии. — Михаил побежал вниз, чтобы не быть заподозренным в нападении на меня, ибо со мною дрался, несомненно, мужчина. А так у него было алиби, потому что когда я спустился с крыши вниз, то одним из первых, кого увидел неподалеку от трупа Сильвестрова, был Березин. Разумеется, позже, анализируя ситуацию, я никоим образом не мог подумать на него.

— Ладно, думай, что хочешь, дело твое! — махнула рукой Тропинина.

— Это верно, — подхватил я. — Что бы я ни думал, а решать кто прав, кто виноват будет правосудие Испании.

Евгения Аксенова, порывавшаяся что‐то сказать, наконец‐то получила эту возможность.

— И как же тебе удалось вычислить место, где Мария, — она стрельнула в сторону Тропининой злым и полным презрения взглядом, — и Березин спрятали крест и драгоценности?

— Честно говоря, я об этом понятия не имел, — вынужден был признаться я, — потому‐то мне и пришлось спровоцировать преступника, чтобы он указал мне место тайника. К тому времени я уже знал, что соучастница Березина — Тропинина, даже вспомнил кое‐какие детали, косвенно указывающие на то, что именно она совершила кражу из Санта‐Лучины, и на некоторые вещи взглянул по‐иному.

— Да?! — криво ухмыльнулась Мария. — Поясни, какие же детали указывали на меня?

Я, игнорируя женщину‐хлорофитум и продолжая обращаться ко всем присутствующим за столом, тем не менее ответил на ее вопрос:

— Например, я понял, почему Михаил тянул время в усыпальнице Святого Иоанна и не сразу показал мне, каким образом открывается вход в склеп. Он тянул время, давая Маше возможность совершить кражу. А ее, как воровку, выдал скрип двери, который раздался у нас в наушниках, когда она спрашивала у меня, как дела, и в этот момент входила в собор. А когда выходила, скрипа уже слышно не было, потому что она выключила на переговорном устройстве микрофон. Точно такой же скрип двери раздавался, когда мы с Михаилом входили в собор и когда выходили из него. Это я отчетливо сейчас помню.

— Нашел улику! — фыркнула Тропинина, не удостоив меня на сей раз даже взгляда.

А я не удостоил ее ответа и вернулся к своему повествованию.

— Извините, я отвлекся. Короче, мне пришлось спровоцировать преступника, чтобы он указал место тайника. Для этого я вам всем и объявил, что знаю место, где спрятаны драгоценности, и на следующий день собираюсь за ними поехать. Преступники испугались и решили забрать крест раньше меня, то есть вчера ночью. На это‐то я и рассчитывал. Я вызвал сеньора Вердагера и Джорди Клавера. Вместе с ними мы вчера поехали в монастырь Барбера и устроили засаду неподалеку от скита, где, как я и предполагал, Березин оборудовал тайник, а его супруга положила в него крест и драгоценности, взятые из собора. Я понимал, что придет мужчина, потому что вряд ли Михаил отправит ночью в горы свою супругу одну, и потому приготовился к встрече с ним. Надо признать, встреча была непростой. — Я обвел рукой свою физиономию, демонстрируя, как сильно мне досталось. — Березин прикидывался эдаким «ботаником», слабаком, а на самом деле он, как я уже говорил, учитель физкультуры, физически развит и, несмотря на худобу, его тело состоит из одних мышц. В его силе я сумел убедиться, когда Михаил напал на меня в номере, и вчера, когда мы взяли его с поличным неподалеку от скита. Но, разумеется, досталось и ему, — не без хвастовства заявил я, чтобы присутствующие не подумали, будто какой‐то там учитель физкультуры смог одолеть в кулачном бою тренера детской юношеской спортивной школы, в свое время чемпиона города по вольной борьбе. — У меня все, — наконец закончил я свою пространную речь и с чувством человека, исполнившего свой долг, сложил на груди руки и откинулся на спинку стула.

Между переводчиком и полицейским состоялся диалог, в конце которого сеньор Вердагер убрал со стола пистолет в карман, а Джорди Клавер перевел слова своего шефа:

— Сеньор Вердагер говорит, что он изучил биографические данные не только Тропининой и Березина, но и остальных участников ограбления собора Санта‐Лучина, в частности, вас, сеньор Гладышев. И ему доподлинно известно, что вы занимаетесь частным сыском и премного преуспели в этом деле, потому‐то он в надежде на то, что вы сумеете оказать следствию помощь, поведал вам о результатах экспертизы по делу смерти Константина Коронеля и о заложенном в потолке взрывном устройстве, а также о найденных в крови Николая Сильвестрова компонентах усыпляющего газа. И он в вас не ошибся. Вы сумели использовать полученную информацию в интересах следствия. Само собой, сеньор Вердагер не знает, какое решение примут власти Каталонии относительно вашего поступка — несанкционированного проникновения в собор Санта‐Лучина, но от себя лично он хочет поблагодарить вас за оказанную помощь.

Полицейский встал и протянул мне через стол руку.

— Грасиас, сеньор Глядишев!

— Си из плай! — искренне сказал я «пожалуйста» на родном языке Антонио Вердагера, вскочил и пожал его пухлую мягкую ладонь.

— И от меня лично вам тоже большое спасибо! — с чувством произнес переводчик, тоже крепко пожимая мне руку.

— Рад был услужить! — ответил я Клаверу.

Полицейский вновь заговорил, и Джорди стал переводить:

— Уважаемые сеньоры и сеньориты, просьба к вам до вынесения решения властей Каталонии о вашем проступке не покидать пределы Сусанны Круз. Сеньор Вердагер обещает, что примут его в течение ближайшего времени. Вам же, сеньора Тропинина, — обратился переводчик к сидевшей с каменным лицом Марии, — надлежит до выяснения обстоятельств дела проехать в нами в полицейский участок.

Пока Джорди переводил слова Антонио Вердагера, тот кому‐то позвонил, и почти тотчас же в ресторан вошли двое полицейских. У меня сложилось впечатление, что сеньор Вердагер давно вызвал их для препровождения подозреваемой в кутузку и они ждали своего часа на улице в полицейской машине. Задвигав стульями, стали подниматься из‐за стола и остальные.

— Надо было тебя в твоем номере Михаилу убить, а не пугать! — с ненавистью проговорила Мария Тропинина, проходя мимо меня к шедшим навстречу ей полицейским.

Не буду же я опускаться до перебранки с женщиной! И я ничего не ответил.

Попрощавшись с нами, Антонио Вердагер и Джорди Клавер направились вслед за конвойными и задержанной Марией Тропининой. Оставшиеся члены нашей заметно поредевшей компании стали меня благодарить. Сестры Аксеновы расцеловали в обе щеки, Егор Тепляков пожал руку и похлопал по плечу в знак выражения благодарности за проделанную мною сыскную работу, в результате которой удалось изобличить воров креста и убийц Сильвестрова и, я надеюсь, спасти нас от сурового наказания правосудия Каталонии.

Аксеновы и Тепляков двинулись к выходу, а Александра Смольникова задержалась.

— Спасибо тебе, Игорь, — проговорила она и, как‐то нерешительно приблизившись, клюнула меня в щеку.

Очевидно, из‐за того, что я в последнее время избегал Сашу, она не знала, как себя со мной вести. Я подарил молодой женщине перекошенную из‐за избитой физиономии улыбку и, подмигнув, насмешливо спросил:

— Ну, ты как, со мной на пляж идешь или со своей новой компанией парней?

Смольникова расцвела и рассмеялась.

— С тобой, конечно, Игорь! — подмигнула она в ответ. — Идем на море! У нас в запасе есть еще три дня отпуска на берегу Коста Брава!

— И я надеюсь, что нам наконец удастся провести их в спокойной обстановке, — подхватил я весело, заглядывая в лучившиеся счастьем синие глаза Саши.

Не сговариваясь, мы обнялись и направились к выходу из ресторана.

В жизни каждого человека бывает череда счастливых дней. У кого‐то она короче, у кого‐то длиннее. У школьников, например, три месяца, у студентов — два, у рабочих и служащих — двадцать восемь дней, у кого‐то — по две недели два раза в год. А у учителей вон пятьдесят шесть календарных дней, причем в самое теплое время года — летом. Наверняка понятно, о чем идет речь — об отпуске. У меня же — сорок два дня, и тоже летом. Потому что я хоть и не учитель, но тренер по борьбе в детской юношеской спортивной школе, каким‐то образом и мы принадлежим к педагогическому составу. Мне, конечно, можно отпуск брать частями в течение года, но я предпочитаю отдыхать все сорок два дня летом.

Во время отпуска я езжу один, а то и два раза по путевке, благо количество отпускных дней позволяет совершать такие продолжительные туры, моя тренерская зарплата терпит, да и жена не возражает по той простой причине, что ее у меня нет. Холостой я. Но, сколько бы поездок у меня за год ни состоялось, один раз я обязательно должен побывать у моря, потому что в молодости из‐за перетренировок возникли проблемы с позвоночником, и я вынужден был уйти из большого спорта на тренерскую работу. В общем‐то, я еще не старый, мне всего лишь тридцать пять, но для действующего спортсмена, конечно, староват, хотя бывает, что и моих лет уникумы поднимаются в спортивной карьере до больших высот. Но я звезд с неба не хватал, был чемпионом города и области по вольной борьбе и к олимпийским медалям не рвался. Вот не рвался, а проблемы с позвоночником на всю жизнь заработал. Поэтому, если я раз в год побываю на море, поваляюсь на горячем песочке, пожарюсь на солнышке и поплаваю в ласковом море, эти процедуры благотворно влияют на мой, как сухо и некрасиво говорят медики, опорно‐двигательный аппарат. И потом в течение года чувствую себя если не превосходно, то вполне сносно.

Куда именно ехать, для меня разницы нет, хоть в Турцию, хоть в Египет, хоть в Таиланд — я не собираюсь осматривать исторические места, у меня иная цель — пляжный отдых. А когда еду в отпуск во второй раз, то выбираю тур экскурсионный и мотаюсь по миру с познавательной целью. Вот и сейчас я приобрел десятидневную путевку в Турцию в пятизвездочный отель «Чок Яша», что располагается на берегу Средиземного моря.

Обычно я езжу к морю один: с приятелем потащишься, все десять дней пропьянствуешь и моря не увидишь, да и не люблю я с мужиком в одном номере жить — с тех самых пор, как, будучи действующим спортсменом, мотался по сборам да по соревнованиям и спал рядом с потными, вонючими, храпящими спортсменами в одном номере, а то дрых с ними вповалку чуть ли не в казарме. А женщину из Москвы с собой тащить смысла нет. Там этих дам полное море в прямом и переносном смысле — выбирай, не хочу. Но номер я беру double use single, иными словами, двухместный, который используется как одноместный. Беру на тот случай, если какая‐нибудь из новых курортных знакомых захочет провести ночь в одной со мной комнате на соседней кровати. И такие, надо сказать, находятся, и тогда мы с ней пьем кока‐колу, смотрим телевизор, а когда передачи заканчиваются, ложимся на соседние кровати и всю ночь напролет говорим о политике. Если же на курорте для меня не находится, я не буду говорить достойная, потому что не такого уж я высокого о себе мнения, а просто интересная женщина, я не расстраиваюсь, потому что долгие бессонные ночи, проходящие в утомительных беседах о политике, на пользу моему здоровью не идут, отвлекают от полноценного отдыха у моря. Я потом весь день квелый хожу и на ходу засыпаю. Так что, если в течение десяти дней соседняя кровать в номере окажется пуста, меня не особо огорчит — силы для плавания сберегу.

Вещей я беру с собой минимум, я не барышня нарядами щеголять — побросал в чемодан бритвенные принадлежности, шорты с майкой, белые брюки, льняную рубашку, носки и туфли. В дорогу же надел немаркие вещи — темные джинсы, мокасины и темную футболку. Неизвестно, как полет пройдет, задержат на несколько часов рейс, будешь в аэропорту на полу валяться и в белых шмотках перепачкаешься весь как поросенок.

Перед тем как выехать из дому, я сходил в гараж, проверил свой старенький БМВ, хотя чего его проверять‐то, что с ним в гараже будет? Но все‐таки от аккумулятора отсоединил, мало ли что может произойти, зачем держать под напряжением всю электрическую цепь автомобиля.

Обычно в Москве как говорят: хочешь доехать быстро, поезжай на метро. Или на электричке, хотя как сказать, недавно вон на Каширке грузовик в опору моста врезался, мост просел, и все Павелецкое направление парализовало — ни электрички толком не ходили, ни аэроэкспрессы. У таксистов в тот день выручка хорошая была, такса до небес взлетела. Но я на всякий случай выехал из дому с большим запасом времени до отлета самолета. Спасибо работникам метрополитена — до станции «Белорусской» довезли без приключений. Не подкачали и железнодорожники — аэроэкспресс подали к платформе вовремя. Путь до Шереметьева нигде, к счастью, не был поврежден, потому тронулись от платформы без задержек и проволочек.

Хороший поезд, комфортабельный, дороговато, правда, за проезд взимают, но за кондиционированный воздух и сервис — шатающихся с тележками по проходам стюардов со всякой снедью и в фирменной униформе — платить надо. Я расположился в удобном кресле, закинув ногу на ногу, и время от времени поглядывал на сидевших ко мне лицом наискосок через проход двух женщин. Одной было лет двадцать пять, другой — лет на десять больше. Обе по‐своему хороши. Та, что постарше, — длинноволосая блондинка с холодным надменным лицом с утонченными чертами, словно они были прорисованы остро заточенным карандашом художника. Одета она была в летнее синее платье, открывающее чуть выше коленей сильные стройные ноги. Другая — с пышными ниже плеч черными волосами с синеватым отливом и красивым лицом с большими темными глазами, чуть выпирающими скулами, мягкими сочными губами, нежным овалом подбородка. Нос у нее был чуть‐чуть вздернут, но это нисколько девицу не портило, наоборот, придавало лицу некий озорной вид и миловидность. Девица была невысокой, с ладной спортивной фигурой, одетая в джинсы, топик и обутая в летние туфельки. Обе женщины, как я уже говорил, были чудо как хороши, но если бы мне предложили поговорить с ними ночью в номере о политике, я бы предпочел поговорить с брюнеткой.

Вообще‐то я больше на блондинок западаю, но эта девица с волосами цвета воронова крыла произвела на меня неизгладимое впечатление. Бывают женщины, в присутствии которых испытываешь волнение, и взгляд сам собой, будто намагниченный, притягивается к лицу объекта, вызывающего то самое волнение, возможно, даже и некое томление. Брюнетка как раз была из таких. Ну, ей‐богу, Игорь, рассуждаешь прямо как восемнадцатилетний пылкий юноша, а не солидный мужчина тридцати пяти лет. Я отвернулся и уставился в окно, чтобы не пялиться на черноволосую красавицу, которая, надо признаться, не обращала на меня абсолютно никакого внимания. Хотя кто знает, может быть, просто делала вид, что я ее не интересую — чужая душа, а тем более женская — потемки!

Я вообще‐то пользуюсь некоторым успехом у женщин. Нет‐нет, я не хвастун и могу трезво оценивать свои, прямо скажем, не выдающиеся, но тем не менее неплохие внешние данные — рост высокий, русоволосый, с открытым честным взглядом, античным носом, упрямым ртом и твердым подбородком, в общем, мужественный такой вид у меня… и плечи широкие. Так что шансы понравиться брюнетке были, но это не имело ровным счетом никакого значения, потому что видел я ее в первый и последний раз, обычная случайная попутчица, выйдем из аэроэкспресса, сядем в разные самолеты и разлетимся, возможно, в разные концы планеты. Полюбовался на красавицу, развлекся мыслями о ней, и на том спасибо.

В аэропорт я приехал рано — за три часа до вылета самолета — и как добропорядочный пассажир сразу же отправился искать стойку регистрации. Каждый, кто летал на самолетах, а не летавших в наше время, скорее всего, и не найдется, за исключением каких‐нибудь аборигенов в отсталых странах, знает процедуру прохождения регистрации пассажиров, паспортного и пограничного контроля, поэтому объяснять, как именно меня досматривали, проверяли паспорт и ставили печать о вылете, подробно рассказывать не следует. В общем, полчаса спустя я оказался в зоне вылета в длиннющей галерее с залами ожидания, дьюти‐фри, секторами посадки, туалетами и оборудованными возле них курилками. Впрочем, вру — курилок что‐то в этом году не видно. Ах да, государство курить в общественных местах запретило, и правильно сделало. Я сам не курю и терпеть не могу, когда кто‐то курит, особенно женщины.

Я отыскал нужный мне сектор вылета — квадратный зал с дьюти‐фри по продаже парфюмерии в центре него, но здесь еще было пусто, и я, чтобы скоротать время, стал шататься по галерее, заглядывая в магазины. Между прочим, в одном из залов ожидания заметил блондинку и брюнетку, с которыми вместе ехал в аэроэкспрессе. Они сидели рядом, та, что помоложе, брюнетка, наяривала на клавиатуре планшетника, ее спутница листала какой‐то гламурный журнал. Рядом с нею чинно восседал полноватый мужчина лет под пятьдесят, одетый в летний бежевый костюм с рисунком из мелких геометрических фигур, бежевые летние туфли и сетчатую шляпу. Мужик был колоритной личностью — полноватый, с квадратным лицом, с черными блестящими глазами, густыми черными бровями, крупным носом, мощной челюстью и аккуратной бородкой «а‐ля Владимир Ленин», которая была до того черной, что возникало подозрение: а не красит ли он ее в радикально черный цвет.

Пошатавшись еще немного по аэропорту, я подошел к своему сектору вылета. Народ потихоньку собирался, и я, прекратив бесцельное шатание по аэропорту, остался здесь. Наконец объявили о посадке, и к стойке у двери к телескопическому трапу вмиг образовалась очередь. И вот, когда в зале началось всеобщее движение и хвост очереди, огибающий тот самый дьюти‐фри с парфюмом, все увеличивался и увеличивался, вырастая на глазах, прозвучал вскрик, а потом раздался звук удара упавшего на пол тела. Толпа шарахнулась в сторону, образовав полукруг, в котором на полу, выложенном крупной, с зеркальным блеском, кафельной плиткой, лежала полноватая женщина в темно‐синих брюках, матерчатых туфлях и черной блузке. Рядом с нею валялась дорожная сумка. Женщина лежала на животе, полубоком, одна нога подтянута к животу, вторая откинута в сторону, правая рука неестественно вывернута, левая — будто выброшена вперед и вверх в приветствии кого‐то. Под головой женщины с одутловатым лицом с выпученными от ужаса и боли глазами быстро растекалась лужица темной густой крови. Зрелище было страшно неприглядным и в то же время завораживающим, притягивающим взгляд. Она непроизвольно двигала руками и ногами, отчего напоминала выползшего из моря краба.

Вдруг из разом притихшей толпы вышла невысокая худощавая женщина лет шестидесяти с морщинистым злым лицом и зорким взглядом, одетая для своего возраста весьма несуразно, хотя для перелета или туристки в самый раз — легинсы зеленого цвета, кроссовки, рубашка навыпуск и зеленая бейсболка. Она быстрым шагом направилась к пострадавшей.

А с другого конца загнувшейся в полукруг очереди отделился здоровый, лысоватый мужик лет сорока семи, с вытянутым лицом, обвисшими щеками, кустистыми бровями и умными глазами, одетый, как и многие в аэропорту, по‐дорожному — в джинсы синего цвета, спортивную обувь и голубую рубашку, и двинулся наперерез женщине. От него веяло мощью, уверенностью и спокойствием.

— Майор Бурмистров, полиция Москвы! — проговорил он громко, на ходу доставая удостоверение из кармана рубашки и раскрывая его. — В чем дело?

Злая старуха, поджав тонкие губы, бросила:

— Я врач!

Майор отступил, а доктор присела рядом с лежащей на полу несчастной женщиной и стала ощупывать ее. Я стоял в центре очереди, и толпа постепенно начала сжимать кольцо вокруг полицейского, врача и пострадавшей. Задние напирали на передних, всем было интересно посмотреть, что там случилось, и меня против моей воли стали теснить к центру троицы.

Какой‐то мужчина негромко произнес:

— Она вон оттуда, сверху упала.

Я поднял глаза: там на уровне второго этажа шел балкон, огороженный металлическими перилами, виднелось кафе, которое было закрыто, и вообще весь второй этаж будто вымер. Несколько человек, стоявших справа и слева от меня, как по команде подняли кверху головы.

— Там же ограждение, — заметил мужской голос. — Как она могла упасть?

— Кто знает, — философски произнес другой мужской голос. — Может быть, столкнул кто.

— А может быть, самоубийца, — предположил третий.

— Уважаемые пассажиры, — громко проговорил Бурмистров и, растопырив руки, пошел в мою сторону, делая руками такие движения, будто сгонял в курятник цыплят. — Отодвиньтесь, пожалуйста, дальше, дальше… Вы же видите, здесь несчастье случилось! Дальше, дальше! Женщине нужно больше воздуха, отойдите!

Стоявший на противоположной стороне живого кольца высокий, худой, одетый во все черное и в дурацком сомбреро мужчина, некогда красивый, а ныне с потасканным лицом постаревшего ловеласа, неожиданно развернулся лицом к толпе и громко сказал:

— Действительно, господа, негоже стоять и смотреть на то, как умирает человек. Разойдитесь, дайте женщине покой! — и двинулся прочь из толпы.

«Селадон», как я сразу окрестил мужика, словно в воду глядел — лежащая на полу женщина вдруг задергалась, засучила ногами, хаотично и судорожно задвигала руками, затем с какой‐то неизбывной тоской глянула на толпу затуманившимся взглядом. Она явно доживала свои последние минуты, и ей никто и ничем уже не мог помочь. Действительно, амплитуда ее движений стала реже, потом несчастная выгнулась, на несколько мгновений замерла, и неожиданно ее напряженное тело обмякло, распласталось на полу, взгляд начал стекленеть, а из приоткрытого рта потекла струйка крови.

Сухощавая женщина‐врач быстро поднялась и, разведя руками, как‐то виновато и негромко сказала Бурмистрову то, что и так было понятно:

— Увы, ничего нельзя было сделать.

«Все, отмучилась», — невольно констатировал я про себя, а за моей спиной вдруг раздался негромкий мелодичный женский голос с печальными нотками:

— Да‐а, отлично отпуск начинается.

Собираясь уходить, я обернулся и увидел стоявшую за моей спиной ту самую черноволосую красавицу, с которой вместе ехал в аэроэкспрессе. Вид у нее был удрученный, но не испуганный. Неподалеку стояла напарница брюнетки, отличавшаяся холодной красотой. Чуть в стороне и сзади от нее пристроился мужик с ленинской бородкой. Его вытянутое лицо приобрело скорбное выражение. Впрочем, скорбное выражение было у всех людей, находившихся в толпе. Сейчас мне представилась возможность завести с понравившейся мне девицей разговор, но момент больно неподходящий. Не место рядом с трупом заводить шашни — счастья не будет.

— Да уж, — невесело проговорил я и прошел мимо девушки.

Спустя пару минут к месту трагедии скорым шагом подошли двое работников аэропорта и полицейский с погонами капитана, а затем с каталкой прибежали два эскулапа в зеленых медицинских костюмах. Однако, когда они, бросив каталку, подбежали к трупу, капитан полиции запретил к нему прикасаться. Он, со слов старушки‐врача, уже знал, что женщина скончалась. Мертвое тело накрыли простыней, взятой с каталки. Контролеры аэропорта — парень и девушка, стоявшие у двери, ведущей к телескопическому трапу, — потоптались немного на месте и ушли. А по очереди прошел слушок, что наш рейс Москва — Доломан задерживается. Как выяснилось позже, погибшая женщина должна была лететь на нашем самолете. Началась долгая и утомительная процедура опроса свидетелей, в которой участвовали капитан и еще двое полицейских, присоединившиеся к нему. Прибыла и оперативная бригада, начавшая проводить свои мероприятия — фотосъемку, осмотр трупа, сумки женщины, но что там конкретно происходило, мы уже не видели. Всю очередь перегнали к другому сектору, а место трагедии огородили красно‐белой лентой.

Нас промариновали в аэропорту более трех часов. Наконец объявили посадку, и натянуто улыбающиеся контролеры пропустили нас в самолет. Полчаса спустя «Боинг» взлетел, и почти все пассажиры облегченно вздохнули. Каждый постарался выбросить из головы мысли о произошедшей в аэропорту трагедии — впереди ждал отдых. Я не оговорился, сказав «почти все облегченно вздохнули», потому что сидевший рядом со мной в кресле белобрысый, конопатый, с приличным брюшком мужчина лет за пятьдесят никак не мог успокоиться. Явно не из бедных, одетый в дорогую светлую рубашку, брюки и туфли, он выказывал беспокойство, был суетлив и занудлив.

— Ну вот, — бубнил мужчина, шлепая толстыми бескровными губами, — в кои‐то веки собрался поехать в отпуск, и на тебе! В начале пути — труп! Эта тетка чуть мне на голову не свалилась. Шлепнулась о кафельную плитку и распласталась на ней, как лягушка. Теперь точно дороги не будет.

— Да ладно, не думайте о плохом, — делано безразличным тоном проговорил я и махнул рукой, хотя мне тоже было неприятно, повстречать на пути покойника — нехорошая примета, вроде как препятствие. А здесь вообще покойник не где‐то по пути в гробу встретился, а чуть ли мужику на голову не упал. — Скоро все забудется. Сами знаете, у мозга есть такое свойство — стирать из памяти все самое негативное и оставлять лишь хорошее, позитивное.

— Я не думаю, что образ этой толстой тетки, лежащей на полу в луже крови, быстро сотрется из моей памяти, — глядя на меня светлыми красноватыми глазами и хлопая белесыми ресницами, проговорил мой сосед. — И как только она могла упасть со второго этажа? Там же перила!

«В самом деле, как?» — в который уже раз за сегодняшний день задал я себе этот вопрос. Да, я совсем забыл сказать, что иной раз занимаюсь по просьбе моих знакомых или малознакомых людей частным сыском, расследую дела, обстоятельства которых мои заказчики не хотели бы предавать огласке. А все потому, что все считают, будто у меня аналитический склад ума и нестандартное мышление, а возможно, и нестандартный подход к делу. Назвать это можно как угодно, но главное, что мне действительно удается найти для заказчика пропавшую у него вещь или пропавшего человека, а то и разоблачить убийцу. И все это, разумеется, за деньги. Но сегодня был не тот случай, гонорар мне не светил, и тем не менее привычка анализировать ситуацию давала о себе знать. Я все время думал о разыгравшейся на моих глазах трагедии. Как женщина упала, я не видел, но не верить людям, которые видели, как она грохнулась сверху, у меня не было оснований. Вот только как она могла упасть с балкона второго этажа, огороженного перилами? Может быть, она действительно самоубийца и бросилась, перевалившись через перила вниз головой? Да нет, глупо вроде. Какой смысл покупать тур в Турцию, ехать в аэропорт и здесь кончать жизнь самоубийством? Что, она не могла выброситься с балкона дома с девятого этажа, а если живет на первом, то подняться на крышу и сигануть вниз? Гарантий, что она разобьется, упав на асфальт, было бы больше, чем здесь. Но, может быть, женщина почувствовала себя плохо, прислонилась к перилам, верхняя часть тела перевесила нижнюю и она упала вниз? Всякое может быть, но есть еще один вариант. Возможно, женщина стояла на втором этаже у перил, кто‐то подошел сзади, большой и сильный, взял ее за ноги и перебросил через ограждение балкона. Потом быстро прошел по пустынному балкону, спустился по ступенькам и затерялся в толпе. В таком случае рисковал он сильно, потому что женщина из‐за малой высоты могла не разбиться и указать на него как на человека, сбросившего ее с балкона. Всякое может быть, но что именно произошло там, на балконе второго этажа, мне не суждено узнать, ибо расследованием занимаются в Москве официальные власти. Когда работают профессионалы‐сыщики, частные детективы отдыхают, это шутка, конечно, хотя и мрачноватая. А не суждено узнать, потому что я нахожусь теперь далеко от места, где произошла трагедия и идет расследование дела. Хотя если женщину убили — чем черт не шутит, преступник может лететь с нами в одном самолете.

Начали разносить завтрак, и мне пришлось прервать свои размышления. Белобрысый мужик, сидевший рядом со мной, заказал к нему пару рюмок коньяку. Он предложил и мне стопочку, но я отказался, и белобрысый под скромный завтрак авиапассажира выпил их одну за другой.

Он немного успокоился, чуть‐чуть захмелел и стал болтать без умолку. Рассказал мне, что он москвич, работает риелтором, зовут его Леонидом Люстриным, он летит в Турцию, хотя куда еще можно было лететь в этом самолете, если он приземлялся в Доломане, и будет отдыхать в течение десяти дней тоже в отеле «Чок Яша». Я делал вид, будто внимательно слушаю его, невпопад отвечал, а сам думал о своем, настраивая себя на мажорный лад, на приятный отдых возле моря. После окончания трапезы, когда бортпроводницы собрали пустые контейнеры для еды и стало возможно передвигаться, я отправился в туалет. Возвращаясь обратно, поймал на себе взгляд той самой черноволосой брюнетки и в знак приветствия едва кивнул ей, она едва заметно усмехнулась в ответ, и я молча прошел мимо.

В аэропорту Доломан приземлились вместо положенных тринадцать тридцать в шестнадцать ноль‐ноль (в пятнадцать часов ровно по местному времени). Турецкой жары пока не чувствовалось — из охлажденного кондиционерами салона самолета по телескопическому трапу сразу же перешли в прохладное здание аэропорта. По сравнению с многолюдным Шереметьевом Доломан был пустынным, поэтому здание аэропорта казалось громадным, монументальным, гулким и неуютным. Поскольку людей было очень мало, процедуру таможенного досмотра и паспортного контроля прошли довольно быстро, и вскоре ручеек прибывших из России туристов потянулся с вещами от пункта выдачи багажа к выходу.

Ого! Вот здесь уже чувствовался зной. Из прохладного вестибюля тотчас попали в объятия душного жаркого воздуха и под палящие лучи яркого солнца на голубом, без единого облачка, небосклоне.

Встретили нас трансферные гиды, больше известные как трансфермены, которые отвечают за сопровождение гостей туристской компании по маршруту аэропорт — отель, кроме того, они являются экскурсионными гидами, гидами по магазинам и рынкам и, конечно же, помощниками отельного гида. Увидев табличку в руках трансфермена с написанным на ней словом «Оникс» — названием компании, предоставлявшей мне пакет туристических услуг, я направился в ту сторону. Вокруг него уже образовалась небольшая толпа, которая на глазах увеличивалась. Я приблизился и получил возможность поближе рассмотреть трансфермена. Моим встречающим был красивый длинноволосый парень лет двадцати пяти, с прямым носом, полными губами, густыми бровями, карими глазами, мужественным подбородком… ну, молодой турецкий полубог, да и только. Хотя, несмотря на то, что он был жгучим брюнетом и смуглым, я бы не назвал его чистокровным турком. Тех отличает иного рода смуглость, если так можно выразиться, черноватая, природная, доставшаяся им от предков, работавших под жарким солнцем. У этого же она с бронзовым оттенком, какой дают море, морской воздух и солнце. Так что можно было предположить, что кожа у парня светлая и просто загорелая.

Парень выглядел уставшим, очевидно, из‐за задержки нашего рейса ему тоже пришлось помаяться, дожидаясь нас в аэропорту лишние три часа. Но он старался бодриться и даже изобразил фирменную улыбку человека, представляющего лицо туристической компании.

— Здравствуйте, уважаемые гости! — проговорил он приятным баритоном и на довольно хорошем русском языке. — Наша компания рада приветствовать вас в Турции. Зовут меня Адам Демир. Я буду вашим гидом и трансферменом на протяжении всего вашего отдыха. А теперь давайте проведем сверку фамилий по списку, чтобы я знал, кто в какой отель едет, и вы смогли бы уложить в багажном отделении автобуса свои вещи так, чтобы было удобно их забирать по мере того, как мы будем останавливаться у мест вашего отдыха.

Началась перекличка, но я не запомнил, кто в какой отель едет и у кого какая фамилия, по причине того, что вымотался, не до проявления любопытства было, но интересовавшую меня брюнетку с миловидным личиком, оказавшуюся рядом со мной, и ее спутницу помимо своей воли запомнил. Девицу звали Алина Милушева, а ее товарку — Надежда Ярилова. Странно, при такой внешности, отметил я про себя, и такая некрасивая фамилия.

Впрочем, я запомнил еще одну фамилию. Ее назвал наш трансфермен, но никто не отозвался.

— Светлана Буренина! — еще громче выкрикнул Адам и окинул таким взглядом толпу людей, окружавшую его, словно та самая Светлана пряталась от него за спинами туристов, а он выглядывал ее.

— Нет ее! — неожиданно подал голос майор Бурмистров, тоже стоявший здесь. — Она в аэропорту, там, в Москве… погибла.

И без того уставшие пассажиры, вспомнив о недавней трагедии, и вовсе сникли. А трансфермен удивленно уставился на полицейского, пребывавшего на отдыхе, и поинтересовался:

— А что произошло?

— Этого я не знаю, — признался майор, достал платок и протер лысину. — Следствие выяснит.

Все присутствующие испытали неловкость, какая всегда возникает, когда человек попадает впросак, интересуясь о человеке, которого уже нет на этом свете. Видимо, не желая дальше развивать эту тему и опасаясь, что трансфермен задаст новый бестактный вопрос, Бурмистров хмуро сказал:

— Потому наш рейс и задержали. Давайте дальше по списку.

— Гм, — проговорил Адам и назвал следующую фамилию.

Пять минут спустя толпа во главе с Адамом потянулась к новенькому «мерседесу». Сложив вещи в багажное отделение, расселись в автобус. Оказалось, что, кроме меня, Яриловой, Милушевой и Бурмистрова, путевки у одного и того же туроператора приобрели уже знакомые мне личности — сидевший со мной рядом в самолете Леонид Люстрин, сухощавая женщина‐врач, высокий худой мужчина‐«селадон» в сомбреро и квадратный тип с бородкой «а‐ля Владимир Ильич». Ну, разумеется, у всех у нас сопровождающим был Адам, а следовательно, мы все вместе оказались в одном автобусе. Само собой, в нашей группе были и другие пассажиры, прилетевшие с нами из Шереметьева в Доломан, но их я не запомнил.

Мы тронулись в путь, и Адам Демир, расположившийся на переднем сиденье, заливался соловьем, рассказывая о том, какая прекрасная в Турции жизнь, об особенностях этой страны, о том, где и как лучше менять деньги, где и какие товары покупать, какую воду пить… Я слушал вполуха и любовался природой.

О, эти пейзажи Турции! Какой здесь только растительности нет! Четыре моря — Черное, Средиземное, Эгейское и Мраморное — омывают эту страну, и каждое подарило ей свой характер, свою природу, отчего климат тут своеобразный, а вернее, разнообразный, вот и растут здесь свойственные разным климатическим зонам деревья и кустарники — и фисташка, и мирт, и цитрусовые, и пальмы, и инжир, и цератония, и сосны, и ели, и кедры, всего не перечислишь. Да и не ботаник я, чтобы знать наизусть все 6700 представителей флоры Турции. А какие горные пейзажи! Во время движения автобуса они то и дело менялись, как менялись линии и очертания то скалистых, то покрытых лесами, то абсолютно лысых гор. Это зрелище просто завораживает. Сидишь и без конца вертишь по сторонам головой. И этот горный, ни с чем не сравнимый, настоянный на травах воздух!.. Жарковато, правда, эх, поскорее бы в море!!!

«Я еду к морю, еду, я еду к ласковой волне. Счастливей встречи нету, счастливей встречи нету — на всей земле!» — пела душа какую‐то старенькую, наверняка некогда популярную песенку.

И вот наконец час спустя за одной из гор появилось оно — Средиземное море!!! Неестественная синева воды, сливающаяся с неестественной синевой неба, словно море вздыбилось, а возможно, небо упало… или просто Зевс и Посейдон объединили свои стихии. Но как бы там ни было — здравствуй, море, небо, свежий воздух и отдых!

Я сидел на втором сиденье сразу за Адамом, и мне отлично были видны в лобовое стекло далеко внизу приближающаяся береговая линия, сплошь застроенная отелями, зеленые насаждения, плывущие по волнам корабли, кораблики и суда.

Двадцать минут спустя мы съехали с горы вниз к морю, и водитель начал развозить нас по отелям, а трансфермен провожать группы по два, четыре, шесть человек к месту их отдыха. Наша самая многочисленная из ехавших в автобусе групп покинула транспортное средство предпоследней. Предпоследней, потому что последними в автобусе оставались два человека, делить которых еще на две группы вряд ли будут. Тем более что это были парень и девушка, обнимавшиеся всю дорогу. Я так думаю, они вдвоем покупали в Москве тур и ехали в один отель. Не верится мне, что они были незнакомы, ехали в разные отели, да вот за время перелета познакомились и так сблизились, что висли друг на друге, сгорая от любви. Хотя все может быть, у нынешней молодежи нравы свободные.

Наш, как я уже сказал, самый многочисленный отряд, прибывший к месту отдыха под руководством Адама, стал забирать из багажного отделения автобуса вещи и двигаться к отелю. Я хотел было помочь Алине и Надежде достать вещи, но здесь подсуетился мужик с квадратной фигурой и черной как смоль бородкой. Он как‐то ревниво глянул на меня, когда я взялся за ручку чемодана девушки, и я, сделав вид, что ошибся багажом, забрал свой чемодан, предоставив мужику самому вытаскивать вещи женщин. Нет, конечно же, я не испугался его, просто подумал, что он, скорее всего, имеет виды на этих дам, что ж, пусть дерзает. Я не жадный, другую себе найду. Я двинулся к отелю, присматриваясь по дороге к своим попутчикам. Все те же — Алина, Надежда, их бородатый полноватый ухажер, майор Бурмистров, женщина‐врач, Леонид Люстрин и длинный худой «селадон».

Дойдя до места, я окинул взглядом отель и прилегающую к нему территорию. И само здание, и местность вокруг него, и строения на ней, и дизайн были превосходны — мечта туриста. Пятиэтажный домик из стекла и некоего облицовочного материала под золото с полукруглыми балкончиками, прилепленными друг к другу, отчего здание казалось ажурным и воздушным. Рядом с ним большущий, с изогнутыми линиями, бассейн с островком посередине, на котором располагалось кафе. Кое‐где на территории виднелись лужайки с пальмами, с двух сторон, ограждая территорию от других отелей, шел забор, состоящий наполовину из бетона, наполовину из деревянных реек с ячейками пятнадцать на пятнадцать сантиметров. Забор спускался к самому морю, где из‐за здания виднелся пляж с золотым песком, зонтиками и лежаками. Мне не терпелось скорее устроиться в отеле и с разбегу нырнуть в море, освежиться после утомительного пути.

Адам Демир провел нас в громадный, с мраморными колоннами и мраморным полом, холл, где находились ресепшен, киоск с периодикой и сувенирами, кадушки с какими‐то экзотическими растениями, два журнальных столика и рядом с ними кресла и диван. В здании было прохладно и пустынно, лишь за стойкой сидел молодой турок, который при нашем появлении встал, приятно улыбаясь. Адам перекинулся с ним несколькими словами по‐турецки, затем повернулся к нам и проговорил, разумеется, на русском:

— Уважаемые туристы, в восемь часов вечера жду вас в кафе для беседы, портье скажет, куда именно вам необходимо подойти. У меня для вас есть кое‐какая информация, касающаяся вашего отдыха, которую я вам с удовольствием сообщу. А пока желаю приятного отдыха.

Трансфермен развернулся и направился прочь из здания. Оставив вещи возле столиков, мы все приблизились к стойке. Щуплый турок с лицом прилежного ученика, одетый в строгий наряд — черные брюки, рубашку и бабочку, беспрестанно улыбаясь, просил на сносном русском назвать фамилию, после чего сверялся со своим списком, где, очевидно, была указана категория номера, просил заполнить анкету и выдавал ключи. Вновь возникла заминка, когда портье начал выяснять, кто такая Светлана Буренина. Оказалось, что погибшая в Шереметьеве женщина мало того что должна была лететь с нами в одном самолете, ехать в одном автобусе, так она еще должна была поселиться с нами в одном отеле. Мрачновато как‐то. Похоже, ее тень будет преследовать нас на протяжении всех десяти дней отдыха. Но не возвращаться же теперь из‐за предрассудков домой, и я забрал у портье ключи от своего номера, когда он выложил их на ресепшен. Прихватив свой чемодан, пошел к лифту и поднялся на пятый этаж.

Умеют турки экономно жить или, вернее, экономить. Да и не только турки, это во всех развитых странах, за исключением нас, конечно, хотя мы и не очень‐то развитые, развиваемся только, но все равно непростительно так расточительствовать. На этажах включался свет лишь тогда, когда появлялся человек — срабатывали датчики движения. В пятьсот двадцать третьем номере, куда я, открыв дверь, вошел, включить свет можно лишь после того, как вставишь в специальную щель брелок от ключа. Выходя, постоялец номера не забудет вырубить везде свет, так как необходимо вытащить из щели брелок, отключающий электричество, потому что на нем ключ, а без него, как известно, входную дверь не закроешь. Хотя у меня нет особых претензий к жилищным условиям на отдыхе — я целыми днями бываю на улице, а в отель прихожу лишь спать, — номер у туроператора, как оказалось, я выбрал себе замечательный. Он был отделан в бежевой гамме, довольно просторный, с двумя полуторными кроватями, тумбочкой, шкафом, трюмо, маленьким холодильником, телевизором, журнальным столиком и двумя стульями. На каждой кровати из полотенец были сооружены лебеди. Ну, лебедем из полотенца меня не удивишь. За время поездок по различным странам в гостиничных номерах я повидал немало фигур, созданных из полотенец, — и собаки, и слоны, и кошки, и лобстеры, и козочки, и черепахи, и даже обезьяны. Я безжалостно сшиб произведение искусства местной уборщицы, бросив на кровать чемодан, достал из него плавки, переоделся в шорты и майку и, прихватив бывшего лебедя, отправился на пляж.

Заход солнца в это время в Турции в 20.30, встреча с Адамом в 20.00, сейчас 18.30, у меня есть больше часа, чтобы искупаться. Пляж был песчаным, ухоженным, на нем в несколько рядов стояли зонтики, под каждым из них по два лежака. Народу в этот час не так уж и много, свободных лежаков оставалось с лихвой. Я выбрал один, поближе к воде, разогнался и с ходу нырнул в море. Признаться, я устал за время перелета, и мне было уже не до местных красот. Побултыхавшись в воде, я растянулся на лежаке, и меня так разморило, что я чуть не уснул. Пересилив себя, поднялся и отправился в отель. Портье, все тот же «прилежный ученик», указал мне, где обычно происходит беседа трансфермена с вновь прибывшими отдыхающими. Оказалось, за углом здания, в небольшом кафе, которых, кстати говоря, на территории отеля было несколько штук.

Кафе под открытым небом, под зонтиками, ограниченное двумя стенами, представляло собой проход к еще одному бассейну для детворы — «лягушатнику». Вся компания, прибывшая сегодня из Москвы в отель «Чок Яша», название которого переводилось, как подсказал портье, «Будьте здоровы», была в сборе, не хватало меня и Бурмистрова. Адам Демир находился здесь же. Все сидели за большим круглым столом, дожидаясь оставшихся. Я устроился между Яриловой и врачом, напротив Адама. Судя по мокрым волосам, кое‐кто, как и я, успел взбодриться, искупавшись в море, а кое‐кто все еще сидел квелым, их клонило в сон. Подождали еще несколько минут, однако полицейский не приходил, и Демир произнес:

— Ладно, как русские говорят, семеро одного не ждут, начнем, а ваш товарищ подойдет позже. Вы до него доведете необходимую информацию. Но вначале давайте познакомимся. Назовите, пожалуйста, свои имена и фамилии, чтобы я вас запомнил, потому что мне с вами нужно работать, да и вам не мешало бы знать друг друга в лицо.

Все стали дружно представляться. Кое‐кого я уже знал — не пришедшего Бурмистрова, Надежду Ярилову, Алину Милушеву, риелтора Леонида Люстрина, а остальных запомнил сейчас.

Морщинистая сухощавая врач со злым лицом и зорким взглядом оказалась Галиной Студенцовой, плотный мужик с квадратным лицом и черной как смоль бородкой — Валерием Замшеловым, «селадон» — Николаем Гуляевым.

— А теперь, уважаемые туристы, предлагаю вам ознакомиться, — продолжил свою речь Адам, — с экскурсиями, которые предлагает наше туристическое агентство.

Он разложил перед нами буклеты и начал агитировать за то, чтобы мы покупали экскурсии у него по двум причинам: во‐первых, выгодно, во‐вторых, именно его туристическая компания гарантирует оплату страховки, если несчастный случай произойдет во время экскурсии, приобретенной у обслуживающей фирмы, в которой работает Адам Демир. Я для виду полистал буклеты, а сам исподтишка наблюдал за сидевшей справа Алиной. Ох, хороша девица! Мягкий, будто рисованный художником‐аниматором, милый профиль, длинные ресницы, бархатные брови, нежные губки, курносый носик. Зря, конечно, я не познакомился с нею там, в аэропорту Шереметьево, но ничего, время еще есть, познакомимся…

А Бурмистрова все не было и не было, и я отчего‐то вдруг начал испытывать смутное беспокойство. Конечно, ничего особенного нет в том, что полицейский не пришел на беседу, мало ли где мог задержаться или пойти куда, но на фоне произошедшего сегодня в аэропорту убийства, а я уже не сомневался, что это убийство, мне почему‐то стало казаться подозрительным и зловещим любое, даже незначительное событие, например, такое вот, как отсутствие одного из туристов, прибывших сегодня с нами в отель «Чок Яша». Разумеется, если бы несчастная женщина не оказалась из нашей группы, я подобных чувств не испытывал бы, но, поскольку она сейчас должна была находиться среди нас, чудилось, будто ее дух присутствовал за столом, витал над нами, предвещая беду. Нет‐нет да и зарождалась мысль: а вдруг человек, помогший Светлане Бурениной упасть со второго этажа головой на мраморный пол, среди нас? Глупо, конечно, так думать, сколько в тот час было самолетов во все уголки страны, и почему убийца должен обязательно быть с нашего рейса, а потом оказаться именно в нашем отеле? А с другой стороны, убийство явно преднамеренное, совершенное уже в зоне вылета, следовательно, преступник не мог пройти через таможенный и пограничный контроль, убить человека и снова выйти. Его бы сразу вычислили по паспортным данным или по тому, что он не сел в свой самолет. Да и тупо как‐то — купить билет на самолет, пройти регистрацию, совершить преступление и уйти из зоны вылета. Вряд ли он был и с другого рейса. Разве можно подгадать так, чтобы намеренно встретиться со своей жертвой в таком громадном аэропорту, купив билет на какой‐нибудь другой самолет? Вопрос риторический — нет, конечно. Скорее всего, он приобрел билет на этот самый рейс, убил Буренину и на этом же самолете улетел. Или перебросить женщину через перила мог работник аэропорта, свободно разгуливающий в зоне вылета. Всякое может быть, но во мне почему‐то росла и крепла уверенность, что преступник — пассажир. Но в каком он сейчас отеле Турции, остается только гадать, так же как и о мотивах совершенного преступления — не имея доступа к информации, невозможно строить какие‐либо гипотезы. Надеюсь, полицейские разберутся в этом деле.

Демир наконец‐то закончил кампанию по рекламе достопримечательностей Турции, осматривать которые лучше всего по билетам, приобретенным у туроператора «Оникс», и заговорил на более актуальные для нас темы: о распорядке дня, о режиме питания, о правилах поведения в отеле — для русских это актуально, не умеют себя вести за границей, как, впрочем, и дома, о порядке отъезда из отеля, пояснив, что накануне на доске объявлений в фойе появится список с нашими фамилиями и время отъезда.

— Спиртные напитки, кстати, — упомянул Адам, — на завтрак и обед бесплатные, а на ужин за свой счет.

— Кто же за завтраком пьет‐то? — вступил в разговор «селадон». — Потом на жаре с ума сойдешь.

Голос у него был неприятный, какой‐то резкий и трескучий. В аэропорту Гуляев, стыдивший зевак, находился далеко от меня, и я его как следует не разглядел, не обратил на него внимания и во время перелета и поездки до отеля, не девица он, чтобы любоваться, но сейчас он сидел близко от меня, и я волей‐неволей рассмотрел его. Действительно, в молодости Гуляев был красив. Только сейчас эта красота поблекла, поистерлась, что ли. Под глазами мешки, брови куцые, усы обвислые, прямой нос в красных прожилках, волосы седые и неухоженные, короче, купидон в старости. Одет он был как‐то неряшливо: белая рубашка с затертым воротником — мятая, светлые брюки — тоже потертые и застиранные.

— Поверьте, — с улыбкой ответил ему Адам, — бывают и такие, кто пьет и за завтраком, и за обедом, и за ужином.

— Действительно, халявщиков много, — поддакнул Замшелов.

— Ладно, проехали, — своим трескучим голосом произнес Гуляев. — Меня эта тема вообще не интересует — я абсолютный трезвенник.

— Уважаю таких людей, — похвалил «селадона» трансфермен и вновь продолжил информировать нас по поводу организации нашего отдыха в Турции, а когда он замолчал, Леонид Люстрин вдруг спросил:

— А где же наш майор? — Белобрысый риелтор обвел всех нас своими красноватыми, как у кролика, глазами, в которых поселился страх. — Он так и не пришел.

— Вы думаете, с ним что‐то случилось? — насмешливо проговорил Валерий Замшелов. Он явно бравировал перед женщинами, хотя в его голосе тоже чувствовалась обеспокоенность.

За столом на некоторое время установилась гнетущая тишина. По‐видимому, все присутствующие, за исключением разве что Адама, ничего толком не знавшего о произошедшем в далекой и чужой для него стране, испытывали схожее чувство, вызванное странной смертью туристки, которая должна была бы сейчас сидеть вместе с нами за одним столом, — чувство тревоги.

— Надо пойти и проверить, где сейчас полицейский, — поддержал я белобрысого Люстрина. — Мало ли что с ним могло произойти здесь, в иностранном государстве.

— Вот только не надо каркать, молодой человек, — почему‐то с неприязнью заявил «селадон».

— А я не каркаю, — проговорил я с деланым безразличием, глядя прямо в глаза Гуляеву. — Просто забочусь о ближнем. У меня очень хорошо развито чувство коллективизма. Раз уж мы сюда вместе прибыли и вместе уедем, я ощущаю груз ответственности за каждого из вас. — Я проговорил это с преувеличенным пафосом, для того чтобы мои слова нельзя было бы принять всерьез, сводя, таким образом, все к шутке.

Все поняли, что я придуриваюсь, и кое‐кто заулыбался. Гуляев хмыкнул, а Демир задорно рассмеялся.

— Зря вы, Игорь, и вы, Леонид, — поочередно глянул он на меня и на риелтора, — беспокоитесь. У нас здесь на побережье русских любят. Мы живем за счет вас, туристов, за счет тех денег, что вы привозите в нашу страну. Поэтому, уверяю вас, никто никогда, во всяком случае, в тех отелях, которые обслуживает наша компания, вас не обидит.

— И все‐таки неплохо было бы узнать, где полицейский, — проворчала врач Студенцова, и ее дряблое лицо в обрамлении венчика крашенных в каштановый цвет волос стало строгим.

— Ну хорошо, — сдаваясь, мягко проговорил Адам. — Идемте кто‐нибудь со мной, я спрошу у портье, не выходил ли господин Бурмистров из номера прогуляться. — Он встал, со стуком отодвинув стул, и поклонился присутствующим, добавив: — Сюда я уже не вернусь, всего вам доброго. Если будут какие‐нибудь вопросы или пожелания, звоните мне. — Достав из кармана рубашки своей униформы визитную карточку, он положил ее на стол. — Здесь номер моего телефона. А теперь извините, у меня дела.

Разыскивать Бурмистрова вызвалась вся мужская часть нашей группы, присутствующая за столом. Я, Николай Гуляев, Валерий Замшелов и Леонид Люстрин как один поднялись со стульев и двинулись следом за направившимся к входу в отель трансферменом.

На сей раз за ресепшен стояла улыбающаяся турчанка, одетая в фирменную одежду отеля — темный низ, голубой верх, с румяным, само собой, смуглым, довольно приятным лицом и длинными вьющимися волосами. Адам Демир перебросился с ней несколькими фразами на родном языке. Произнеся последнюю, девушка пожала плечами и одновременно отрицательно покачала головой. Можно было уже и не переводить, но Адам сказал нам по‐русски:

— Ваш земляк никуда не выходил. Ключа от его номера нет. Если хотите, можете подняться к нему. Вас проводят, а я, с вашего позволения, пойду. У меня еще много дел в других отелях. — Он поклонился, развернулся и направился прочь из здания.

— Оди‐ил! — позвала турчанка, и на ее зов из двери, за которой, очевидно, была комната для портье, вышел полноватый парнишка лет шестнадцати, с сытой довольной физиономией и маленькими глазками, маслено смотревшими на мир.

Девушка объяснила, что от него требуется, на всякий случай дала от номера Бурмистрова запасной ключ, и парень, выйдя из‐за стойки ресепшен, направился к лифту. Мы двинулись следом. Кабина лифта с золочеными поручнями и облицовочными под золото молдингами, зеркалами и большим матовым плафоном, дающим мягкий рассеянный свет, подняла нас на пятый этаж, где, как выяснилось позже, расселилась вся наша группа. Мы прошли по пустынному, отделанному под темное дерево коридору, с последовательно вспыхивающими по мере нашего продвижения лампочками в плафонах, и сгрудились у двери с номером 503.

Приведший нас сюда откормленный отрок, не произнесший ни одного слова, очевидно, по причине незнания русского языка, все так же молча постучал костяшками пальцев в дверь, и мы вчетвером, прислушиваясь, замерли. В ответ не раздалось ни звука. Отрок постучал сильнее, и мы снова навострили уши. Но, сколько ни напрягали слух, стараясь различить за дверью какой‐либо шум, свидетельствующий о присутствии в номере человека, ничего не уловили. В номере было глухо как в танке. Я почувствовал себя как‐то неуютно перед дверью, за которой должен был находиться наш товарищ, но стояла мертвая тишина. Нечто подобное, как мне показалось, испытывали и остальные мужчины. У стоявшего по левую сторону от меня риелтора Люстрина пробежала по телу дрожь, у стоявшего справа бородатого Валерия Замшелова гулко застучало сердце, а торчавший за моей спиной длинный «селадон» Гуляев шумно сглотнул. Только сытомордому отроку все было нипочем. Он вертел по сторонам своей круглой, как мяч, головой и только собрался еще раз грохнуть в дверь кулаком, как Гуляев жестко потребовал:

— Открывай давай! — И в дополнение к сказанному, чтобы исключить неправильную трактовку своих слов ни бельмеса не понимающему по‐русски отроку, продемонстрировал, что именно от него требуется, — вытянул из‐за моего плеча руку и повертел ею, имитируя таким образом открывание ключом двери.

Парень пожал плечами, сунул в замочную скважину ключ, повернул его и, распахнув дверь, отступил в сторону. Черт возьми, из‐за двери потянуло почти могильным холодом — в номере во всю мощь работал кондиционер.

— Господин полицейский! — срывающимся голосом проговорил Люстрин, просовывая голову в дверной проем, и его реденькие, будто пушок, волосики на голове зашевелились то ли от страха, то ли от вырвавшегося из номера холодного воздуха.

— Да чего вы менжуетесь! — хриплым голосом проговорил «селадон», бывший красавчик. — Заходите давайте!

Однако вместо того, чтобы оттеснить меня и войти первым, он почему‐то вдруг подтолкнул меня сзади в спину, понуждая войти в номер. Люстрин, я, Гуляев и Замшелов — в такой последовательности мы ступили в прихожую номера. Парнишка двинулся последним.

— Господин полицейски‐ий! — вновь позвал белобрысый Люстрин и открыл дверь в ванную. Там было темно. Я нажал на выключатель, вспыхнул свет — пусто. Мы двинулись дальше и вошли в комнату.

— О боже! Я так и знал! — вскричал Люстрин, первым ступивший в комнату.

Я замер на пороге. В комнате, точной копии моего номера, только не в бежевой, а в розовой цветовой гамме, на кровати лицом к нам лежал Бурмистров. Одна его рука была свешена на пол, другая откинута в сторону, ноги разбросаны, лицо красное и отекшее, а изо рта вытекла жидкость, казавшаяся на розовом покрывале темным кровавым пятном.

Сзади меня вновь подтолкнул Гуляев, и я вынужден был широко ступить в комнату, на него напирал Замшелов, из‐за которого выглядывал отрок.

— Фи‐фью! — присвистнул Гуляев, увидев представшую его глазам картину. — Кто же его так?

Он подошел к Бурмистрову, наклонился, взял его руку, поднял и отпустил. Она безвольно упала на пол. Подошел и я, потрогал лицо полицейского — холодное, как у остывшего несколько часов назад трупа. Я спортсмен, изучал медицинскую подготовку и превосходно знаю, как проверить, жив человек или находится в состоянии клинической смерти, и как ему в случае необходимости можно помочь, потому бесцеремонно обхватил шею Бурмистрова рукой и тремя пальцами нажал на сонную артерию. Черт возьми! Бурмистров был еще жив!

— Господин полицейский! — проговорил я громко, уже догадавшись, в чем дело, и потряс Бурмистрова за плечо.

Тот как лежал трупом, не шевелясь, так и продолжал лежать. Я похлопал майора по щеке, потом ударил сильнее, и полицейский наконец что‐то промычал и зашевелился.

— С вами все в порядке?! — спросил я громче.

Майор открыл глаза, посмотрел на меня затуманенным взором, затем хрюкнул, с трудом поднялся и сел на кровати.

— В чем дело, мужики?! — пробормотал он, обводя нас по‐прежнему мутным взглядом, распространяя вокруг себя густой запах перегара.

— Вы живы?! — воскликнул Люстрин, оторопело глядя на Бурмистрова.

— А ты хотел, чтобы я сдох, да?! — вдруг рявкнул Бурмистров, сунул руку куда‐то между кроватью и стоявшей рядом с нею тумбочкой и вытащил почти пустую бутылку коньяка, которую купил, вероятно, еще в Москве в дьюти‐фри, о чем свидетельствовала валявшаяся на полу фирменная упаковка из магазина беспошлинной торговли.

— Да жив он, жив! — с ухмылкой произнес Гуляев, наблюдая за майором, который хлебнул из бутылки приличную дозу спиртного. — Пьян просто. А это пятно на кровати, что мы за кровь приняли, слюна его. Так сладко спал, что нюни распустил. — И он насмешливо взглянул на меня.

Я почувствовал жгучий стыд. Надо же так опозориться, поднял панику, ни с того ни с сего взбудоражил народ и притащил сюда людей, для того чтобы они полюбовались на пьяную морду полицейского.

Замшелов тоже не удержался от насмешки.

— Паникер, — бросил он презрительно, развернулся и, чуть не сбив с ног стоящего за ним сытого отрока, пошел прочь из номера.

Похоже, меня невзлюбили, во всяком случае, мужская часть нашей группы. И что интересно, хотя белобрысый Люстрин, так же как и я, попал впросак и стоял сейчас с бледным лицом и подрагивающей от пережитого испуга нижней челюстью, его и Замшелов, и Гуляев своими замечаниями обошли, все шишки за ложно поднятую тревогу достались мне.

Потянулись к выходу и «селадон», а за ним и риелтор Люстрин. Я постоял немного, потом взял пульт с тумбочки и уменьшил мощность на всю катушку работавшего кондиционера.

— Простудитесь, — сказал я полицейскому, неуверенным жестом поднесшему ко рту бутылку и сделавшему еще один глоток коньяка, затем развернулся и тоже вышел из номера.

Вчера, измотанный дорогой, переживаниями и событиями, надо сказать, не самыми приятными, лег я рано и сразу же уснул. Проснулся ни свет ни заря, в шесть часов, и не потому, что выспался, а потому, что не спать сюда приехал. Наскоро побрившись, прихватил полотенце, сложил в пляжную сумку воду, солнцезащитные очки, книжку и отправился на пляж. На море в этот час было неуютно, утро только‐только начало разгораться, в природе не было еще тех сочных красок, которые придает ей яркий солнечный свет — серое, без малейшего движения, будто мертвое море казалось хмурым, неприветливым… холодный серый песок, почти пустые лежаки, опущенные зонтики. Но я знал, что это временное явление, и не расстраивался. Пройдут какие‐нибудь два часа, и здесь будет совсем иная обстановка — наполненная разноцветными красками, искрящимися от солнечных лучей волнами, бегущими по ним суденышками и парусниками, кишащими туристами пляжами. Вчерашнее упадническое настроение улетучилось, осталось только чувство стыда перед нашей группой за поднятую панику, но ничего, пройдет и оно.

Я постоял с минуту у кромки воды, потом сделал вперед два больших шага и нырнул в море. С утра вода казалась прохладной, но я, разгоняя кровь, сильными взмахами рук погреб к ограждающей безопасную зону купания линии, очерченной разноцветными поплавками, нанизанными на веревку, и тело быстро адаптировалось в воде. В центре линии, очерчивающей акваторию, относящуюся к нашему отелю, стояла на приколе спасательная лодка. До нее я и доплыл. Подержавшись за край довольно крепкой посудины, немного передохнул и отправился в обратный путь. Выйдя на берег, повалялся на лежаке, обсыхая. Народ потихоньку прибывал, становилось веселее. Близилось время завтрака. На второй заплыв я так и не решился, пусть воздух прогреется до так называемой комфортной температуры, занял место, оставив на лежаке полотенце и придавив его на всякий случай камешками, чтобы ветром не сдуло, и отправился в столовую.

Столовая, или, по местным меркам, ресторан, сверкала зеркалами, кафельной напольной плиткой и посудой. Большой зал с ровными рядами столов, покрытых белоснежными скатертями, был занят лишь на четверть, остальные постояльцы отеля еще спали или уже купались, а возможно, уехали на экскурсии. Обслуживали отдыхающих на раздаче два одетых в белые халаты и колпаки жизнерадостных турка, которые играючи раздавали горячие блюда, холодные же закуски и напитки можно было брать каждому по потребности, как при коммунизме. Между столиками сновали улыбающиеся юноши в бело‐коричневой униформе и с набриолиненными волосами.

Люблю, как говорится, плотно поесть. Я составил на поднос всевозможные салатики, бутерброды, канапе, напитки и только устроился за одним из пустых столов, как к нему подошла и поставила на него поднос невысокая шатенка лет двадцати пяти — двадцати семи с короткой стрижкой. У нее было вытянутое вперед лицо, на котором выделялись большие глаза навыкате и большой губастенький рот. «До каких же пределов у нее раскрывается рот, — хмыкнул я про себя, — если он в обычном состоянии, как сейчас, например, и так‐то до ушей». Но вот нос у губастенькой девицы был неожиданно миниатюрным, превосходной формы, и маленькие розовые ушки. Никогда я не обращал особого внимания на женское ушки, но вот, поди ж ты, засмотрелся. Значит, на самом деле великолепные, если заставляют умиляться. На ней были синие потертые джинсы, желтая футболка и белые кроссовки.

— Разрешите? — спросила шатенка, хотя могла этого не говорить, потому что мое разрешение ей не требовалось, она уже составляла со своего подноса на столик тарелки с едой, а затем уселась по‐хозяйски напротив меня.

— Смотрю, один сидишь, — проговорила она, с ходу переходя на «ты», и с аппетитом принялась за еду. Девица была сама непосредственность, явно не из столицы, потому что столичные штучки так бесцеремонно себя не ведут.

— Да, один, — признался я. — А что, спутника жизни себе ищешь? Если так, то я на роль супруга не гожусь. Я только переспать могу, а когда надоест, брошу.

Говорил я нарочито грубо, чтобы отбить у девицы охоту общаться со мной. Я, честно говоря, положил глаз на Алину, поэтому решил не тратить попусту силы на обольщение других женщин. Моя уловка удалась, девица надула свои и без того большущие губы.

— Очень ты мне нужен! — пробормотала она и, видимо, от расстройства, что нарвалась на хама, стала реже работать ложкой. — Я не сплю с первыми попавшимися мне на пути мужиками.

— Ладно, не обижайся, — проговорил я примирительно. — Шутки у меня дурацкие. Как тебя зовут?

— Маша я, Лебедева, — объявила девица и вновь заработала ложкой.

— А я — Игорь Гладышев… И откуда же такая лебедь белая в теплые края прилетела? — сделал я Маше, на мой взгляд, изысканный комплимент, который, надо сказать, ей понравился.

— Из Сибири я, — ответила девушка, обнажив в улыбке два ряда не очень ровных зубов.

Я тоже показал свои зубы.

— Ого! — удивился я. — Действительно, из холодных краев в теплые прилетела. Давно здесь?

— Со вчерашнего дня, — сообщила девица. — А ты?

— И я вчера прилетел, — ответил я и, опережая вопрос Марии, добавил: — Из Москвы.

— А что же у вас в столице стригут так плохо? — с пренебрежением спросила Маша, выпятив нижнюю губу и выражая таким образом пренебрежение к работе столичных мастеров, соорудивших мне прическу.

Гм. Действительно, прическа моя оставляла желать лучшего. Стригусь я в Москве неподалеку от дома, где парикмахерами работают гастарбайтеры, и стригут они порой так, как привыкли стричь у себя на родине овец и баранов — быстро и неровно.

— Так модно сейчас, — проговорил я. — Ноу‐хау от моего личного стилиста.

— Да ладно тебе врать‐то! — хихикнула девица. — Руки бы такому стилисту пообрубать. Если хочешь, я тебя качественно постригу и бесплатно. Я парикмахером работаю.

— Спасибо, Маша, как‐нибудь в другой раз.

Я поел, но дожидаться, когда закончит завтрак девушка, не стал, иначе придется тащиться вместе с нею на пляж, куда она, судя по просвечивающему сквозь майку купальнику, уже собралась, а там попадусь на глаза Алине, и тогда путь к сердцу красавицы для меня будет закрыт. Я вытер салфеткой рот, бросил ее в тарелку и стал подниматься.

— Ладно, Маша, спасибо за компанию, приятно было познакомиться. Еще увидимся. — Махнул на прощание рукой и двинулся к выходу.

— Пока! — сказала мне вслед Лебедева.

Я вновь отправился на пляж. Когда подошел к своему лежаку, то первым делом увидел плывущих в сторону берега Алину и Надежду, вернее, увидел две головы, одну с темными, другую со светлыми волосами, и в солнцезащитных очках. Подплыв к берегу, обе красавицы, одна постарше, другая помоложе, вышли из моря, будто две Афродиты, и направились в мою сторону. Они шли по пляжу, словно поднимались к вершине Олимпа, гордо неся свои головы, на которые Зевс должен был возложить короны с надписью «Красивейшие турецкого побережья». Но я не Зевс, корон у меня не было, и когда Алина и Надежда приблизились ко мне, я лишь восхищенно посмотрел на них и сказал:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте! — довольно приветливо отозвалась Милушева.

Ярилова же с холодным выражением лица чуть склонила в знак приветствия голову.

Глупый я мужик, напрасно думал, что женщины идут ко мне. Обе прошли мимо и остановились чуть дальше под зонтиком. Ярилова сразу легла на лежак, а Алина, заложив руки за голову, повернулась к солнцу, подставляя тело под его утренние ласковые лучи. Я никогда не заговариваю с женщинами первым — боюсь показаться навязчивым, а уж если заговорю, то только в том случае, ежели почувствую, что вызываю у особы женского пола интерес. Алина пока его не проявляла, она помалкивала, греясь на солнышке, молчал и я. Снял лишь шорты и рубашку и тоже стоя, заложив руки за голову, стал загорать.

— А что, Игорь, — с невероятно приятным тембром голоса заговорила вдруг Алина, — вчера вечером по поводу полицейского напрасный переполох поднялся?

«Интересно, — с усмешкой подумал я, — кто еще в этом отеле не знает о том, как Игорь Гладышев вчера облажался?» Но вслух я этого говорить не стал, зачем выставлять себя дураком, показывая, как мне неприятна эта тема. Я развернулся к девушке, опустил руки — негоже разговаривать с дамой, задрав верхние конечности, — и как можно небрежнее проговорил:

— Да, когда мы зашли вчера в номер Бурмистрова, он спал без задних ног. День вчера тяжелый был, умаялся бедолага.

Мы с майором — мужчины, мужскую солидарность надо проявлять, потому я и не стал позорить полицейского перед женщинами, говорить, что он напился.

— Действительно, еще этот ужасный случай вчера в Шереметьеве, — вздохнув, подхватила совсем не ту тему, какую бы я хотел, Милушева. — Так все это неприятно.

— Да уж, приятного мало, — согласился я, наклонился, достал из лежащей на лежаке пляжной сумки солнцезащитные очки и надел их. Так спокойно можно разглядывать девушку — глаз не видно. Возможно, и она пялилась на меня, не знаю — она тоже была в очках. — Ваша сестра? — меняя не очень интересующую меня тему, спросил я и широко улыбнулся расположившейся на лежаке Яриловой.

Но вопрос был задан Алине, она на него и ответила:

— Тетя. Мы с ней вместе решили вот поехать в Турцию, покупаться, позагорать.

— Правильно решили — доступно, экономично и не требуется сложных формальностей при выезде в страну, визы, например.

Фигурка у девушки была не идеальной, являлась бы таковой, наверняка была бы манекенщицей или фотомоделью мирового, ну, или хотя бы российского масштаба — талия высоковата, но это я уже привередничаю, а так пойдет. Худенькая, со стройными ногами, плечи чуть шире бедер, именно такие мне и нравятся, средних размеров грудь, длинная шея, красиво посаженная голова. Худенькие вообще кажутся беззащитными, поэтому я рядом с ними чувствую себя суперменом. Но у тетушки Алины фигура была безупречной. Несмотря на то что Ярилова намного старше своей племянницы, выглядела она накачанной, вся такая сильная, грациозная, с гордо посаженной головой, красивыми руками и плавными жестами. Она меня невольно заинтересовала. Вернее, род ее занятий, и я спросил:

— А кем работает ваша тетя?

— Я танцую, молодой человек, в хореографическом коллективе, — насмешливо проговорила Ярилова, подняла вверх руки и повернула в сторону голову, будто лебедь из «Лебединого озера».

Хм, танцовщица, тогда понятно, откуда у нее такое красивое и сильное тело. Я сделал шутливый полупоклон:

— Спасибо за молодого человека, тетя! А вы кем работаете? — взглянул я на Алину.

— Учителем английского языка, — задорно ответила девушка и подставила солнцу правый бок.

Наступила пауза, меня про мой род занятий никто почему‐то не спрашивал, и я решил сказать о нем сам:

— А я — тренер по вольной борьбе в детской юношеской спортивной школе.

— Вау! То‐то, я смотрю, вы весь из мышц состоите, — сказала Алина с нотками уважения в голосе, а ее родственница, как мне показалось, заинтересованно взглянула на меня. — Люблю физически развитых людей. А вы почему один приехали на отдых?

Я посмотрел на пришедшего на пляж Люстрина, который остановился у одного из зонтиков со свободными лежаками и махнул мне рукой в знак приветствия. Я тоже махнул ему в ответ и повернулся к Алине:

— Не люблю шумные компании, мне нравится одному отдыхать.

— А как же жена, дети? — задала коварный вопрос девушка, явно желая выяснить мое семейное положение.

Люстрин поднял сложенный каркас зонта с тентом, расстелил на лежаке полотенце, положил на него пляжную сумку, потом снял с себя шорты, майку, обувь и босиком направился к морю, виляя оттого, что не привык ходить по песку, задом, как оказалось довольно крупным для мужчины его комплекции.

— Холост я, вернее, разведен, — не стал я лукавить.

— Понятно, — действительно ли удовлетворенно или мне так просто почудилось, сказала Алина и задала мне следующий вопрос: — Ну и как вам здесь?

Тело ее почти высохло, вода осталась лишь в ямочках у ключицы и, когда девушка опустила руки, несколько капелек сбежали из них и скатились по шелковистой коже в ложбинку между грудей, обтянутых верхней частью крохотного бикини сиреневого цвета. Я невольно сглотнул — хотелось бы мне провести языком по этой великолепной коже, слизнуть капельку морской воды, несмотря на то что она была горько-соленой.

— Отлично, — признался я. — Меня все устраивает.

Свободных мест на пляже становилось все меньше и меньше, а народ все прибывал и прибывал. Кое‐кого из отдыхающих я уже знал. Из столовой, размахивая сумкой, к морю шла большеротая девица, она как‐то неласково посмотрела в мою сторону, но не подошла, очевидно, из‐за того, что я находился в компании с Алиной, продефилировала мимо и устроилась на лежаке, в стороне от меня. Невдалеке справа, ближе к ограждающему территорию забору, который уходил прямо в море, я заметил «селадона» Николая Гуляева, а почти у самой кромки воды внизу — врача Галину Студенцову. Она явно уже давно была здесь, но я только сейчас обратил на нее внимание. А вот к женщинам направился Валерий Замшелов собственной персоной, в своей летней сетчатой шляпе и прикольном пляжном костюме, состоящем из шорт и рубашки пижамной розоватой расцветки. Действительно, «ба, знакомые все лица!», Михаила Бурмистрова только не хватает. Но не все друг другу были рады. Алина, заметив Замшелова, как‐то скисла, и я понял — общество бородатого не очень‐то нравилось ни ей, ни ее тете. Но тому все нипочем, шел и улыбался расположившейся на лежаке Надежде, которая пока его не замечала, и Алине!

Терпеть не могу прилипал. У них нет ни гордости, ни чувства собственного достоинства. Их сначала вежливо отшивают, но они бывают настойчивы и продолжают липнуть, тогда от них уже пытаются отделаться явно и открыто, но они не отстают, в таких случаях приходится их откровенно посылать подальше или… сдаться на их милость. Ну а если все же удается отшить, прилипала не отчаивается, находит себе новый объект для обожания. Я тоже люблю женщин, но, если мне дадут понять, что я неприятен, настырничать не буду, потому что для моего самолюбия это чувствительный удар, я сразу отступлю. Замшелов как раз к категории прилипал и принадлежал.

Общество его мне, естественно, не нравилось, но я в отличие от женщин мог повернуться и уйти, они же вынуждены были терпеть его присутствие. Я решил воспользоваться своим правом покинуть компанию и сказал, обращаясь к Алине и Надежде:

— Пойду искупаюсь.

Воздух уже прогрелся, нагрелось и тело, отчего и вода стала казаться не такой холодной, как ранним утром. Очки я не снимал, солнце уже светило ярко, отчего на море в плескавшихся от поднявшегося ветерка волнах блестели, сверкали и искрились мириады бликов, и без очков глазам было больно. Я отплыл на приличное расстояние от берега и развернулся к нему лицом. Вау, как говорит Алина, физиономия у меня сама собой расплылась от удовольствия. Какая замечательная картинка — золотистая от песка береговая линия, пестрый от купальных костюмов пляж, разноцветные, непохожие один на другой отели, за ними горы. Ну чем не райский отдых? И чего все наши соотечественники Турцию ругают? Не Мальдивы, конечно, но и мы не Волочковы. Когда я подплывал к берегу, уже издали заметил, что в компании Надежды, Алины и Замшелова появился еще один персонаж — Адам Демир. Он явно любезничал с Милушевой, и та, судя по улыбке, отвечала ему взаимностью.

«Да, Игорек, упустишь ты так девицу, — сказал я сам себе с усмешкой, — останешься на бобах. Ну и черт с ним, не стану же я соперничать с каким‐то турецким трансвестит… нет, трансферменом‐пацаном». Значит, Алине мужчины иного типа нравятся, и я не принадлежу к их категории. Шутки шутками, но настроение у меня испортилось. К своему лежаку я не пошел, чтобы не мешать компании беседовать, остался на кромке берега загорать. Тем более что здесь было на что посмотреть — неподалеку две девицы загорали топлес. Одна ничего так, с красивой грудью, похожей на два песочных холмика, наметенных в пустыне шаловливым ветром, а у второй полноватой и без талии, не грудь, а два блина, растекшихся по сковороде. От созерцания девиц меня отвлек раздавшийся за моей спиной голос:

— Привет, Игорь!

Я оглянулся. Сзади стоял Бурмистров. После вчерашнего возлияния он выглядел неважно. И без того отечное лицо оплыло и, казалось, готово было сползти с черепа, будто оплывший воск со свечи. Пористая кожа на лысине и физиономии нездорового малинового оттенка, глаза заспанные, с трудом открывающиеся, умный еще вчера днем взгляд померк, став тяжелым и тоскливым. Да, хорошо вчера погулял господин полицейский, от него явственно потягивало перегаром и «свежачком» — очевидно, с утра Бурмистров успел похмелиться. Он был в одних плавках, готовый окунуться в море, чтобы взбодриться.

— Доброе утро, товарищ майор! — ответил я и сделал шаг чуть в сторону, чтобы солнце не светило в глаза.

— Я не на службе, — буркнул полицейский, — а в отпуске, на отдыхе, так что зови меня Михаилом, и можно на «ты».

— Да без вопросов! — проговорил я неуверенно и пожал плечами — я не знал, чего хочет от меня полицейский и как мне себя с ним вести.

Бурмистров между тем продолжил:

— Говорят, вчера ты и белобрысый мужик подняли шумиху по поводу того, что я не присутствовал на собрании, а потом все завалились ко мне в номер. Сам‐то я этот момент не помню, был не в форме. — Майор говорил уверенным, покровительственным тоном, каким, очевидно, привык разговаривать с криминальными элементами у себя в полиции на допросах. — Не в полицейской, конечно, форме, — уточнил он, усмехнувшись.

— А кто говорит‐то? — проявил я любопытство.

— Да вон тот бородатый. — Михаил указал большим пальцем за плечо, туда, где Замшелов любезничал с Надеждой. — Все уши сейчас мне прожужжал, рассказывая при дамах, как ты притащил в номер мужиков полюбоваться на в дупель пьяного майора полиции.

Кто же знал, что бородатый таким сплетником окажется и будет трепать о вчерашнем, в общем‐то, незначительном происшествии — подумаешь, мужик напился — на каждом углу, да еще и при женщинах. Но я сделал вид, будто не понимаю, что Бурмистров предъявляет мне претензии по поводу поднятого вчера переполоха, и перевел стрелки на Замшелова — пусть полицейский на этого типа собаку спустит:

— Непорядочно поступает бородатый. На твоем месте я бы ему за такие речи морду набил бы, — заявил я как бы вскользь.

Но майор, как оказалось, и не думал мне ничего предъявлять. Он вдруг улыбнулся и добродушным тоном произнес:

— Вообще‐то, Игорь, спасибо тебе за то, что побеспокоился о соотечественнике, не поленился прийти посмотреть, все ли со мной в порядке. Сейчас большая редкость, когда ближнему ближний на помощь приходит. Поверь мне, я по своему роду деятельности с темной стороной человеческой души имею дело, так что знаю. — Он протянул мне руку и с чувством крепко пожал. А уже собираясь уходить, добавил: — Ты не думай, я не алкаш, но иной раз выпить крепко люблю. Вчера вот расслабился после дороги, да без надзора супруги. — Бурмистров легонько похлопал меня по плечу и пошел к воде. Через несколько мгновений его коренастая фигура погрузилась в море.

Я постоял еще немного, наблюдая, как лысоватая голова майора, блестя в лучах солнца, удаляется все дальше и дальше от берега, затем повернулся и направился в ту сторону, где на двух лежаках, друг напротив друга, сидели две парочки: на одном — Замшелов и Ярилова, на другом — Милушева и Демир. Ну что же, все в порядке вещей, курортный роман затевается, жаль только, я к нему никакого отношения не имею. Солнце уже припекало, можно было обгореть, поэтому я раскрыл пляжный зонтик, сдвинул лежак в тень и лег на него. Закрыв глаза, прислушался к происходившему неподалеку разговору.

— Я думала, ты не турок, — говорила Алина, и по ее тону нельзя было понять, разочарована она данным обстоятельством или нет.

— Что ты, я чистокровный турок, — с гордостью за свою национальную принадлежность к этому народу отвечал Адам. — А то, что не очень‐то на него похож, — парень рассмеялся, — так, возможно, в моей крови течет и славянская кровь. Ведь раньше во времена набегов турки пригоняли из Украины и России себе наложниц. Может быть, была такая наложница и у моего далекого предка.

— А откуда ты так хорошо знаешь русский язык? — поинтересовалась танцовщица тоном избалованной барышни.

— Так я в России учился, — жизнерадостным тоном сообщил Адам, видать, сегодня он был в ударе, говорил с подъемом, весело, — потому так хорошо и болтаю по‐русски. Вот меня и взяли на работу гидом.

— Я много где отдыхала: в Испании, Италии, Греции, на Бали, но в Турции впервые, — призналась Алина. — В моем представлении в мусульманской стране должны быть более суровые нравы, а здесь довольно‐таки свободные. Молодежь современная, рядится чуть ли не под панков. Вчера вечером мы с Надеждой гуляли и видели шоу трансвеститов. Разве подобное приветствуется у мусульман?

— Не надо верить тому, что иной раз видишь, Алиночка, — вновь звонко рассмеялся Адам. — Это все антураж для привлечения туристов. Как говорил бравший налоги с общественных туалетов римский император Веспасиан, «деньги не пахнут», поэтому как они добываются, никого не интересует, главное, что вы, туристы, привозите к нам в страну деньги, и мы всеми силами, правдами и неправдами, заставляем вас их здесь оставить. А эта современная молодежь, как вы изволили выразиться, на самом деле самая обычная. Это здесь они с «наставленными» чубчиками, намазанными гелем или залитыми лаком, в наколках и ярких одеждах проходу не дают приезжим девушкам, но если в таком виде кто‐нибудь из них заявится домой, его родители просто на порог не пустят. Закончится курортный сезон, они смоют наколки, вымоют головы, переоденутся в обычную одежду и отправятся в глубь страны в сельскую местность, где вернутся к своим обычным делам сельского жителя. Будут пахать, сеять, строить и до следующего сезона украдкой поглядывать на недоступных девушек‐турчанок, вспоминая о своих летних курортных романах. Потому что, если они станут непристойно вести себя по отношению к своим соотечественницам или сельчанкам, их отцы живо открутят им уши.

— Тяжелая у вас тут жизнь, — насмешливо проговорил Замшелов.

— Какая бы она ни была, она наша, — философски заметил Адам и, судя по скрипнувшему пластиковому лежаку, поднялся. — Ладно, спасибо за беседу, мне нужно идти, в час дня я туристов повезу на экскурсию в дельфинарий. Так что до вечера, — многообещающе проговорил парень и ушел.

Я машинально глянул на часы — было двенадцать сорок пять. А несколько минут спустя компания из двух красивых женщин и бородатого квадратного мужика решила идти купаться. Снова скрипнули лежаки, троица поднялась и двинулась мимо меня. Я сделал вид, будто сплю. Неожиданно раздался хорошо знакомый мне мелодичный голосок:

— Игорь, пойдем с нами купаться!

«Ага, — подумал я невесело, — вспомнила! Не привыкла наша красавица без мужского внимания обходиться. Молодой турецкий полубог ушел, теперь и Игорек на что‐нибудь сгодится». Я открыл глаза — передо мной в лучах солнца, будто богиня в окружающем ее ореоле, стояла Алина. Как ни велико было мое желание отправиться вместе с нею поплавать, я пересилил себя — не нужны мне объедки с барского стола, в данном случае от Адама Демира, — и отрицательно покачал головой:

— Спасибо, Алина, я позже пойду купаться.

Обиженно поджав губы, девушка повернулась и медленно пошла к морю.

Я полежал еще немного, чувствуя, как тело нагревается все больше и больше. При такой жаре необязательно торчать на солнце, чтобы загореть. Для того чтобы прихватил загар, достаточно походить туда и обратно к морю, искупаться и полежать под зонтиком. Если дело так и дальше пойдет, то вечером буду мучиться от солнечного ожога.

Я встал и начал одеваться. Мимоходом глянул на море. Невдалеке от берега плыли Алина, Надежда и Валерий. Мирно покачивалась на поднятых гидроциклом волнах спасательная лодка. Неожиданно гидроцикл сделал резкий разворот, гася скорость, и к нему на заднее сиденье забрался какой‐то парень. Его фигура показалась мне смутно знакомой, хотя многие парни в плавках издалека похожи друг на друга, да и кого я могу здесь знать? Я не придал этому обстоятельству значения, тем более что гидроцикл умчался куда‐то влево, а я, закончив одеваться, отправился в магазин, располагавшийся рядом с отелем, за средством от загара.

Магазин был просторным, прохладным, малолюдным, забитым всякой всячиной, начиная от зубной щетки, зубной пасты, мыла и кончая надувными лодками. Походив по магазину, я выбрал средство от загара с самой большой степенью защиты и крем после загара. Расплатившись с пожилой турчанкой на кассе, вновь вышел под жаркое солнце и глянул на часы — тринадцать пятнадцать. Можно еще разок искупаться и идти на обед. Опустив на глаза солнцезащитные очки, двинулся к пляжу.

Еще издали я заметил, что там происходит нечто необычное — к центру береговой линии, принадлежащей отелю, ограниченной с двух сторон забором, стягивался народ. Предчувствуя недоброе, я рванул к тому месту, где образовывалась толпа. Подбежал к стоящим плотной стеной людям и протиснулся сквозь них как раз в тот момент, когда несколько человек, в числе которых я заметил Валерия Замшелова, буксировали по воде к берегу чье‐то тело. Выйдя на отмель, они, бестолково толкаясь, подхватили неизвестного, поддерживая голову над водой, потом взяли на руки и, почти бегом вытащив его на берег, уложили на влажный песок. Теперь я увидел, что из воды вытащили Леонида Люстрина. Он лежал безвольно, будто снятый с креста древний римлянин, склонив голову к плечу. Рот был приоткрыт, из него высовывался распухший язык. Глаза закрыты, цвет кожи синий, как у сильно продрогшего человека.

Из толпы выскочила врач Галина Студенцова, упала перед Люстриным на колени, быстрыми профессиональными движениями прощупала пульс на сонной артерии и, очевидно, убедившись, что его нет, приступила к непрямому массажу сердца. Сложив крест‐накрест ладони на левой стороне груди Леонида, она сильными ритмичными движениями стала продавливать грудную клетку, пытаясь завести «мотор» Люстрина. Действовала Студенцова уверенно и даже грубо, но, когда речь идет о жизни и смерти человека, не до деликатничаний. Время от времени она прекращала проводить массаж и, приложившись к открытому рту Люстрина, делала ему искусственное дыхание, сильно и резко вдыхая в его легкие воздух. Затем вновь принималась за стимуляцию работы сердца.

Рядом стоял майор Бурмистров и оттеснял толпу. «Дежавю!» — пронеслось у меня в голове. История повторяется, происходит все то же самое, что и в аэропорту Шереметьево, только лишь с той разницей, что тело лежит не на полу, а на песке, и принадлежит оно не женщине, а мужчине, и окружающие его люди не в повседневной одежде, а в плавках и купальниках. Люди все те же: и врач Галина Студенцова, и полицейский Михаил Бурмистров, и Надежда Ярилова вон стоит, неподалеку худой и длинный «селадон» Гуляев, Валерий Замшелов тут. Все в точности повторялось, за исключением оговоренных мною деталей. И даже точно так же, как и в предыдущий раз, за моей спиной раздался мелодичный голос:

— Это какой‐то ужас!

Я оглянулся — за моей спиной стояла Алина Милушева.

Поддакивать я не стал, и так понятно, действительно кошмар какой‐то.

Наконец Галина Студенцова, отчаявшись заставить работать сердце риелтора, бросила проводить реанимацию, встала и развела руками:

— К сожалению, ничем не могу помочь.

Ну, все как в прошлый раз! Даже не знаешь, что сказать! Второй труп подряд. Толпа разом загудела, причем на разных языках, в отеле отдыхали и русские, и украинцы, и немцы, и турки. Но все предлагали вызвать полицию.

— Отправились уже вызвать! — сказал кто‐то по‐русски.

Тело оттащили в тенек под зонтик, положили на лежак, кто‐то принес одежду Люстрина, и ею прикрыли утонувшего риелтора.

— Что здесь произошло? — спросил я у все еще стоявшей рядом со мной Алины.

— Да я толком ничего не видела, — призналась Милушева и на несколько мгновений замолчала, пытаясь справиться с собой. Ее душили слезы, глаза наполнились влагой, готовой вот‐вот пролиться из них и сбежать по щекам с бархатистой кожей. — Мы пошли поплавать, общество Валерия стало мне порядком надоедать. Да и Надежде тоже, — сделала неожиданное признание Алина. — Я поплавала немного и вышла на берег, а потом отправилась на свой лежак и устроилась под зонтиком. Надя и Валера оставались в море. А вскоре раздались крики, и я подскочила. К берегу стал сбегаться народ. Валерий плыл, что‐то кричал и при этом буксировал нечто тяжелое. К нему на подмогу бросились несколько человек. С их помощью он вытащил на берег, как оказалось, утонувшего Люстрина. Вот и все, что мне удалось увидеть, — закончила свой печальный рассказ Алина, и из ее прекрасных глаз все же выкатились слезинки и сбежали по щекам.

— Понятно, — мрачно проговорил я.

— Мне так страшно, — произнесла девушка, закрывая ладонями лицо.

— Ничего, все образуется, — как умел, попытался я успокоить ее.

— Очень хочется на это надеяться, — пробормотала Алина, размазывая по щекам слезы.

— Ладно, пойдем отсюда, — предложил я, подталкивая девушку в сторону зонтиков. — Нечего возле трупа стоять.

Она покорно двинулась в указанном мною направлении. Уныло потянулись к своим лежакам и остальные отдыхающие. Не так давно оживленный пляж притих, стал пустеть, многие отправились в свои номера. Загорать неподалеку от лежащего трупа желания не было. Загорать топлес на пляже, где отдыхают люди разных конфессий, родители с маленькими детьми и так-то неприлично (но это дело воспитания каждого), а при покойнике тем более, поэтому те две девицы, загоравшие без верхней части бикини, надели их. Над пляжем установилась гнетущая тишина, и даже море, казалось, перестало весело плескаться и омывать волнами пустынный берег.

Вернулась Надежда. Она села на свой лежак, а Замшелов, притащившийся за нею, отправился к зонтику неподалеку и расположился там. Видимо, ему необходимо было побыть немного в одиночестве, чтобы отойти от стресса, вызванного смертью Люстрина, чей труп ему пришлось вытаскивать из воды.

Полчаса спустя приехали двое турецких полицейских: молодые мужчина и женщина в форме — в бейсболках, темных штанах и голубых рубашках с темными погонами, а также подкатила прямо к пляжу карета «скорой помощи». Из нее выбрались двое медработников в белых халатах, тоже мужчина и женщина. Процедуры осмотра места происшествия, освидетельствования медработниками факта смерти, опрос свидетелей наверняка одинаковы во всем мире. Не отличались и турецкие процедуры, проводимые правоохранительными органами и медиками на месте происшествия. Медработники осмотрели труп, сделали какие‐то записи, затем переложили мертвого Люстрина на носилки и с помощью двух парней‐добровольцев из числа отдыхающих в отеле отнесли в «скорую помощь». Автомобиль тут же уехал, а полицейские начали опрос свидетелей, в которые попал Валерий Замшелов как человек, нашедший утопленника.

Поскольку полицейские говорили только на английском и турецком, которого никто из нас не знал, а общаться с ними было необходимо, в качестве переводчицы с русского на английский и обратно выступила Алина Милушева. Из меня же свидетель был никакой, потому что я ничего не видел — ходил в момент обнаружения утонувшего в магазин за защитным кремом, которым, кстати говоря, так и не успел воспользоваться. Поскольку к моей персоне никто интереса не проявлял, я отправился в свой номер, так как близилось время обеда.

В номере, смыв с себя под душем морскую соль, я переоделся и спустился в столовую. Не стоит, наверное, говорить о том, что настроение было паршивым. Хоть Люстрин и не мой друг, а только случайный знакомый, мужика, разумеется, жалко, ибо чувство жалости заложено в каждом из нас природой, но вот только суждено ему развиться или оно так и зачахнет в зародыше, зависит от воспитания человека, от той обстановки, в которой он живет. И не у всех она способствует формированию чувства сострадания к ближнему, иначе не было бы у нас жестоких людей, садистов, маньяков, убивающих людей и испытывающих наслаждение, причиняя ближнему боль… Да, что-то занесло меня в моих размышлениях куда-то не туда. А все смерть Леонида Люстрина так действует, навевает невеселые мысли.

Взяв себе первое и второе блюда, я устроился за свободным столиком. А через минуту напротив меня села с подносом большеротенькая.

— Привет, Игорь, — проговорила она, по‐хозяйски расставляя на столе тарелки с супом‐пюре, салатиками, жареной рыбой с картошкой фри.

— Привет! — ответил я, вяло перемалывая челюстями салат из капусты.

— Вот это да! — возбужденно заговорила Маша Лебедева, устраиваясь за столом, и сунула в руки поднос тотчас подошедшему пареньку, выполняющему в столовой роль то ли официанта, то ли уборщика посуды. — Как он умудрился захлебнуться?

Я пожал плечами и ответил:

— Всякое может быть…

— Вот и я удивляюсь, — подхватила Маша, тараща свои большие глаза навыкате, зачерпнула ложкой суп‐пюре и отправила в рот. Попробовав, закатила глаза и почмокала губами, словно таким способом можно лучше определить вкусовые качества супчика. Пюре ей понравилось, и она отправила в рот следующую ложку. — Как он мог утонуть, когда вокруг столько людей, да еще на мелководье? Пьяный, что ли, был?

После того как я бываю на похоронах или вижу покойника, я почему‐то потом не могу есть мясо. Поэтому отодвинул гуляш и наколол на вилку яйцо под майонезом.

— Нет, он не пил, — произнес я неохотно, не было у меня никакого желания обсуждать с девицей тему гибели Люстрина.

В отличие от меня у Маши был завидный аппетит. Она быстро покончила с супчиком и придвинула к себе тарелку с рыбой и картошкой фри.

— Тогда я не понимаю, как можно утонуть среди бела дня и абсолютно трезвым.

— И понимать не надо, — ответил я спокойно и сделал глоток апельсинового сока, прихваченного вместе с обедом. — Пусть выясняет обстоятельства, при которых он утонул, турецкая полиция.

— Действительно, — проговорила Лебедева и закатила глаза, выражая сожаление. — Только жаль мужика, не старый еще дядька был.

— Это точно, — согласился я и взглянул на появившуюся в столовой Алину в красном сарафане в компании со своей тетушкой.

Милушева стрельнула в мою сторону глазами, однако никоим образом не показала, что заметила мою персону, и продефилировала вместе с Яриловой к месту раздачи пищи. Ну и черт с тобой, не хочешь замечать, и не надо, будем интерес подогревать иным способом — я широко улыбнулся девице напротив меня и преувеличенно оживленно произнес:

— Ладно, Маша, давай поговорим о чем‐нибудь веселом.

— Не знаю, весело это или нет, — ухмыльнулась девица, — но меня интересует, что ты делаешь сегодня вечером?

— Хм! Хороший вопрос, — делано рассмеялся я и покосился в сторону Алины: смотрит. — Пока не знаю.

Маша растянула свой большой рот шире ушей.

— Тогда давай сходим куда‐нибудь в бар, посидим. Здесь неподалеку, насколько я знаю, всю ночь на одной из улиц работают бары. Мне одной как‐то не с руки идти, а вдвоем нормально.

Честно говоря, Маша была абсолютно не в моем вкусе. Уж лучше совсем без курортного романа остаться, чем заводить интрижку с ней, и я уклончиво ответил:

— Знаешь, Маша, староват я уже для ночных клубов и баров.

— Да ладно прибедняться‐то! — нахально подмигнула мне Лебедева и отправила в рот очередной кусок рыбы. — А то давай вечерком прогуляемся, посидим, коктейли попьем.

— Время покажет, чем вечером заняться, — выдал я свою излюбленную фразу. — До вечера еще дожить нужно. А то вон, видишь, мужик и до обеда не дожил.

— Это точно, — помрачнела Лебедева.

Я поел, дождался, когда доест Маша, встал, галантно отодвинул стул, когда девушка приподнялась, и вместе с нею под украдкой бросаемыми взглядами одной красивой особы направился к выходу. У двери столкнулся с входящим в ресторан Николаем Гуляевым.

— Разговор есть, Игорь! Можно на минутку? — кивнув в знак приветствия моей спутнице и сняв при этом сомбреро, проговорил «селадон» и скупо улыбнулся, принося таким образом Маше извинение за то, что задерживает меня.

Девица пошла вперед, а я остался.

— Через час майор Бурмистров собирает нас в своем номере, — обмахиваясь сомбреро, сообщил возвышающийся надо мной длинный Гуляев. — Разговор у него к нам есть.

— Хорошо, обязательно приду, — тотчас откликнулся я и быстро вышел из ресторана.

Я не очень-то торопился, а потому Машу не догнал, не нужна она мне. Девушка уже успела подняться в лифте, я же поехал следующим «рейсом». В номере включил кондиционер, пощелкал программами телевизора, поставил на более-менее устойчиво принимавший сигнал первый канал российского телевидения. Все-таки я хоть и мало находился на солнце, кожа уже горела. Я намазался кремом после загара, затем прилег на кровать. Посмотрев новости и еще какую-то нудную передачу, решил, что пора собираться к Бурмистрову.

Ровно через час я постучал в уже знакомую мне дверь.

— Открыто! — раздался голос майора.

Я вошел в номер. Кроме самого Бурмистрова, в комнате уже находились Николай Гуляев, сидевший на стуле у столика, и врач Галина Студенцова, она устроилась на стуле за трюмо. Хозяин же номера расположился на кровати. Несильно работал кондиционер. Дожидаясь всей честной компании, присутствующие бессмысленно пялились в телевизор. Наконец пришли недостающие члены нашего волей судьбы образованного коллектива: Милушева, Ярилова и их хвостик Замшелов — и чинно уселись на соседнюю кровать.

— Ну что же, начнем, господа туристы группы, над которой висит проклятье! — с какой‐то горькой иронией проговорил Бурмистров, отключая пультом дистанционного управления телевизор. — Нам есть о чем с вами поговорить.

Все присутствующие напряженно молчали, не зная, что им ждать от этой беседы.

— Вы должны меня понять, — невеселым тоном продолжал Бурмистров. — Я хоть и не на службе, но все равно являюсь полицейским. Когда мы вернемся в Москву, у меня обязательно спросят об обстоятельствах дела. И пока есть возможность, мы все находимся в одном месте, мне бы хотелось, пользуясь случаем, узнать, что же все‐таки произошло.

— А что произошло? — скривил рот Гуляев. — Леонид утонул.

— Я понимаю, что утонул, — ничуть не смутившись ироничной реплики, сказал Бурмистров. — Мне хочется знать, кто где был в тот момент, когда обнаружили труп. И заметил ли кто‐нибудь из вас что‐либо необычное или странное, предшествующее гибели Леонида Люстрина.

Все молчали, очевидно, копаясь в своих мыслях и воспоминаниях.

— Начнем с тебя, Валерий, — обратился майор к Замшелову, — ведь это же ты обнаружил утопленника?

— Ну да, — проговорил Замшелов солидным тоном человека, осознающего всю значимость своей персоны, нашедшей в бездонном Средиземном море утопленника.

— Тогда сначала вспомни, как это произошло, — попросил Бурмистров.

Валерий успел поговорить с турецкими полицейскими о произошедшем, поэтому устный рассказ у него уже был сформулирован в голове, ему не пришлось ничего вспоминать, просто повторил то, что уже рассказывал.

— Э‐э, я поплыл к лодке, ну той, что привязана у линии, заплывать за которую нельзя. Когда возвращался обратно, то увидел на небольшой глубине — вода там прозрачная — тело. Я сначала подумал, что кто‐то плавает в маске под водой, но человек не шевелился, а потом вдруг стал переворачиваться на спину, и я понял, что это утопленник. Глубина там метра два, я нырнул, схватил человека за волосы и вытащил из воды. Обхватив за шею так, чтобы рот находился над водой, поплыл к берегу, призывая людей на помощь. Когда народ понял, в чем дело, ко мне бросились несколько человек, и с их помощью я вытащил, как оказалось, Люстрина на берег.

— Понятно, — проговорил Бурмистров таким тоном, будто сделал для себя из слов Замшелова некий глубокомысленный вывод, а потом перевел взгляд на врача. — Вы, Галина, где были в описываемый Валерием момент?

Старуха сидела, приподняв подбородок, отчего имела заносчивый вид.

— Я загорала метрах в двадцати от того места, куда вынесли утопленника, когда услышала крики, встала с лежака и подошла к месту происшествия, — каркающим голосом сказала она. — Остальное вы знаете.

— Да, я помню, — кивнул майор. — Вы подошли, но оказывать помощь утонувшему было уже поздно.

— Вы думаете, он утонул? — недоверчиво спросил Гуляев, и его физиономия, и без того вытянутая, вытянулась еще больше.

— Я ничего не думаю, — категоричным тоном заявил майор, очевидно, не желая высказывать свое мнение по поводу интересующего всех вопроса, — я просто собираю факты. А где были вы? — в свою очередь, спросил он «селадона».

Тот, ничуть не смутившись пристального взгляда полицейского, ответил:

— Я плавал неподалеку. Затем вышел на берег и, как и все, подошел к трупу Люстрина.

— А вы? — Взгляд майора переместился на сидевшую напротив него Ярилову.

Женщина с красивым, но уже тронутым увяданием лицом поправила на коленях платье и в своей высокомерной холодной манере ответила:

— Я в этот момент вышла из воды и стояла на берегу, загорая.

— Вы, Алина? — Бурмистров уставился на Милушеву. Взгляд у майора был пристальным и тяжелым, очевидно, именно так он смотрел на преступников у себя в полиции, когда хотел кого‐либо расколоть.

Глаза у девушки невольно забегали.

— Я, — пробормотала она, — под зонтиком лежала, а когда люди стали кричать, сразу же подошла к берегу.

Я сидел на кровати рядом с Бурмистровым, и он повернулся ко мне.

— Ты где был, Игорь? — спросил он требовательно.

Меня таким взглядом инквизитора не проймешь, сам кого хочешь испепелить могу.

— В магазин ходил, покупал средство от загара и крем для загара. У меня даже чек сохранился, могу показать. Там время покупки указано, — спокойно ответил я.

— Не надо, — буркнул полицейский. — Я тебе верю.

Как майор ни старался показать, что он не разочарован нашими скупыми ответами, своих чувств скрыть ему не удавалось.

— Значит, никто ничего не видел? — проговорил он как‐то отрешенно.

Все удрученно молчали, словно не выучившие урок ученики, которых строгий учитель запросто может вызвать к доске. Ан нет, оказывается, есть среди нас человек, подготовившийся к опросу «учителя».

— Не знаю, заинтересует ли вас или нет, — ворчливо заговорила врач Студенцова, — но незадолго до того, как на берег вытащили труп, я видела у лодки какое‐то движение.

— Какое именно? — тут же, будто охотничья, почуявшая дичь, вскинулся майор.

— Ну, не знаю, — как‐то неуверенно произнесла она. — Барахтался кто‐то возле лодки, может быть, играл, а может быть, тонул.

— Незадолго — это за сколько времени? — уточнил майор.

— Минут за пятнадцать, — поколебавшись, ответила Студенцова.

Ответом старухи полицейский, кажется, остался доволен. Лицо его выглядело уже менее суровым, и он мягким тоном обратился к Милушевой:

— Алина, вы переводили беседу полицейских с народом. Что они сказали по поводу смерти Люстрина?

— Сказали, что он утонул, — хлопнув длинными ресницами, ответила девушка. — Следов насильственной смерти при внешнем осмотре трупа не обнаружено.

— Понятно, — оживившийся было майор вновь потух. — Вот что, уважаемые мои соотечественники, — обращаясь ко всем, проговорил он. — Я не знаю и не могу знать о ходе следствия по делу смерти Люстрина. Оно и понятно, разбираться с этим делом будет турецкая полиция, а не российская. Возможно, он сам утонул, возможно, ему помогли, но, как бы там ни было, советую всем держаться вместе в поле зрения друг друга и в случае какой‐либо угрозы тут же поставить меня в известность.

— Вы предполагаете, что нашим жизням угрожает опасность? — с каким‐то зачарованным видом спросила Милушева.

— Я вам свое мнение уже высказал. — Майор хлопнул себя по коленке, как бы ставя в разговоре точку. — Следует держаться вместе. И держать друг друга на контроле. Вопросы есть? Нет? Тогда всем спасибо. До встречи на пляже.

Когда туристы нашей группы поднялись и двинулись к выходу из номера, Бурмистров незаметно подал мне знак остаться. Ну что ж, раз полицейский добровольно взялся нами руководить, приходится повиноваться. Я притормозил на выходе, дождался, когда замыкающий колонну Гуляев выйдет из номера, прикрыл за ним дверь и вернулся к Бурмистрову. Тот, не вставая с кровати, открыл тумбочку, достал из нее початую бутылку коньяка и поставил на тумбочку с таким видом, будто предлагал мне полюбоваться ею.

— Будешь? — недвусмысленно щелкнул он пальцами по горлышку бутылки.

Во мне закипело возмущение. За кого это майор меня держит? За нищего, который не в состоянии купить себе сто граммов коньяка и только и ждет, чтобы какой‐нибудь полицейский втихаря налил ему дозу спиртного?

— Если ты попросил меня остаться только для того, чтобы составить тебе компанию в этом деле, — я тоже недвусмысленно щелкнул себя пальцем по горлу, — то я, Миша, пошел.

— Да погоди, погоди, — примирительно проговорил Бурмистров и поднялся. — Не хочешь пить, не надо. Я тормознул тебя по другому поводу. — Прихватив бутылку с тумбочки, майор прошел к столу, плеснул себе коньяку в стакан и, ничуть меня не смущаясь, выпил крепкий напиток, с шумом выдохнув. — Видишь ли, в чем дело, — убил кто‐то Леньку, а его смерть пытается представить как несчастный случай.

Честно говоря, о том, что Леониду Люстрину кто‐то помог утонуть, я и сам догадывался, но у меня не было на этот счет никаких доказательств.

— Так, так, так, — проговорил я с интересом и прислонился к стене. — И откуда такая уверенность?

— Ты далековато стоял от трупа и потому не увидел того, что увидел я, — начал пояснять Бурмистров. — А увидел я на шее Лени странгуляционную борозду, едва заметную.

— Ты хочешь сказать, что Люстрина кто‐то удавил в воде? — Я фыркнул: — Бред! Каким бы слабым человек ни был, он не даст задушить себя на виду у всего пляжа. Он бы обязательно барахтался, кричал, звал на помощь. Это не так‐то просто, Миша.

— Да я не говорю, что его задушили руками, — раздумывая, промолвил полицейский, и на его лысине собрались морщины — верный признак того, что он подключил для анализа ситуации весь свой умственный потенциал опытного полицейского. — На шее тоненькая полоска, от пальцев такая не останется.

— Выходит, его удавкой в воде задушили? — недоверчиво спросил я. — Тоже ерунда, сложно как‐то.

— Нет, и не удавкой, — покачал лысой головой Бурмистров. — Он от утопления умер.

— Тогда я не понимаю, каким образом его убили, но он утонул, — развел я руками.

— Сам пока не понимаю, — выйдя из состояния задумчивости, проговорил майор и, заметив, что я стою, предложил: — Ты садись, садись, Игорь!

— Ладно, не беспокойся, я постою, — ответил я и, сложив на груди руки, удобнее устроился у стеночки. — Ты лучше объясни, мне дюже интересно, что вообще происходит с нашей группой. Уже второй труп за два дня.

Бурмистров проигнорировал мои слова и, будто отвечая каким‐то своим мыслям, произнес:

— Самое обидное, что местные полицейские проглотят подброшенную убийцей версию о несчастном случае, якобы произошедшем с Леонидом. Меня, как я уже говорил, к этому делу не подпустят, я из другого государства, да и не на службе нахожусь. А им выгоднее списать гибель Люстрина на случайное утопление, потому что подобные убийства в курортных зонах раскрывать очень тяжело, сам понимаешь, столько народу из разных стран — люди приезжают, уезжают, тот, кто совершил преступление, через день может оказаться совсем в другом конце мира. А «висяк» на шее полицейского отдела ни в одной стране не нужен.

— А с какой стати ты мне вдруг обо всем этом рассказываешь? — спросил я, действительно недоумевая, чем вдруг вызвано откровение полицейского перед обычным туристом.

Михаил вновь плеснул себе в стакан коньячку и залпом выпил. Он сидел молча несколько мгновений, затем, причмокнув, разжал губы.

— Не знаю, — сказал он, глянув на меня своим проницательным, хотя и чуточку нетрезвым взглядом. — Очевидно, вызываешь доверие. Да и то, что ты вчера побеспокоился обо мне, когда я спал вот тут, — указал он глазами на кровать, — пьяным, повлияло на мое хорошее отношение к тебе. Это во‐первых, а во‐вторых… Я слышал, ты тренер в ДЮСШ…

Не зная, чего ждать от полицейского, я осторожно ответил:

— Ну да, работаю в спортшколе. А что?

— А во‐вторых, у меня к тебе просьба, Игорь, как к спортсмену, — словно убедившись после моего ответа в том, что я действительно подхожу для дела, которое он замыслил, продолжил майор.

Я широко улыбнулся.

— Коньяк кончается? — проговорил я не без язвительности. — За бутылкой нужно в город съездить?

— Да ладно тебе! — добродушно произнес майор. — Не прикалывайся. Я же говорю, в отпуске немного расслабился. А нужен ты мне для другого. — Майор хотел было налить себе еще коньячку, и уж было потянулся за бутылкой, но передумал, видимо, решил не выставлять себя передо мной конченным алкоголиком. — Все‐таки мне кажется, то, что происходило у лодки и чему была свидетелем старуха Студенцова, имеет какое‐то отношение к гибели Лени. Поэтому я бы хотел сплавать к лодке, осмотреть непосредственно ее и дно под ней. Может быть, найдем улики, указывающие на то, каким образом был убит Люстрин, и на того, кто его убил. Ты спортсмен, и с подобной задачей вряд ли кто из наших справится лучше тебя.

— Ты тоже будешь нырять? — недоверчиво спросил я.

— Почему бы и нет? — удивленно вскинул густые брови майор.

— Алкоголь и дайвинг — взаимоисключающие понятия, — кивнул я на бутылку.

— А, ты про это! — хмыкнул Бурмистров и демонстративно отодвинул в сторону бутылку, будто давая таким образом понять, что пить он больше не будет. — То, что я выпил, Игорь, так, мелочь. Нырну и сразу протрезвею.

— Да нет, — усмехнулся я. — Уж лучше я сам. Не хочу, чтобы в нашей группе был еще один утопленник.

— Не каркай! — Майор поднялся и испытующе взглянул на меня: — Ну что? Пойдем?

Я пожал плечами.

— Да без проблем. Пошли.

— Только это… — прежде чем двинуться с места, произнес майор. — Ты, Игорек, не говори о том, что Люстрина убили и мы собираемся обследовать предполагаемое место преступления. Не будем народ расстраивать, пусть спокойно отдыхает.

— Да уж куда спокойнее! Два трупа подряд, — проговорил я, не сумев подавить вырвавшийся у меня смешок.

— И тем не менее не надо нагнетать обстановку. — Бурмистров подошел ко мне и, легонько хлопнув по плечу, подтолкнул к выходу. — Народ и без нас нервничает.

Я человек покладистый, если просят о чем‐то, часто соглашаюсь, поэтому ответил:

— Ладно, как скажешь, начальник, — и направился к двери.

Заскочив в свой номер, я прихватил пляжную сумку и полотенце, и мы с полицейским спустились на первый этаж и вышли на улицу. Было четыре часа, солнце уже давно миновало зенит, жара пошла на убыль, самое время для купания. Перед тем как отправиться на пляж, мы с майором зашли в магазин, где находился пункт проката, и взяли во временное пользование на пару часов маску, ласты и трубку для подводного плавания. Майор шел, чуть покачиваясь, но, в общем‐то, уверенно, однако в любом случае лезть в таком виде в море небезопасно, и я предложил:

— Может быть, Миша, отложим поиски до завтра?

Бурмистров понял, чем вызваны мои слова, дернул одной щекой, словно отгоняя назойливую муху, и храбро заявил:

— Не боись, я в порядке!

— Каждый волен распоряжаться своей жизнью по своему усмотрению, — вздохнул я.

Облюбовав один из зонтиков с двумя свободными лежаками под ним, мы разделись до плавок и двинулись к воде. На берегу я натянул ласты, надел маску, приспособил к ней трубку и, сунув загубник в рот, спиной — так удобнее в ластах — вошел в море. Бурмистров двинулся следом. Я заработал ластами, вспенивая воду, и на спине быстро двинулся вперед со скоростью моторной лодки на малом ходу. Майор, сильно отстав, плыл следом. Вскоре отмель с барахтающимися на ней отдыхающими осталась позади, я выплыл на пространство, где мало кто купался, перевернулся на живот и, уже не опасаясь задеть кого‐либо из купающихся, сильными размашистыми движениями погреб, держа курс на находившуюся невдалеке спасательную лодку. К счастью, рядом с нею никого не было, а значит, никто не помешает нам проделать задуманное. Наконец я доплыл до лодки и уцепился за ее борт. Через пару минут достиг конечного пункта нашего заплыва и полицейский. Тяжело дыша, он с шумом причалил к лодке, уцепился за ее борт.

— Залезать, думаю, не имеет смысла, — отфыркиваясь, проговорил майор. — Будем привлекать к себе всеобщее внимание.

— Разумеется, — согласился я, поднимая на лоб маску. — А чего ищем‐то, Миша?

— Если бы я знал, — проведя ладонью по мокрым глазам, чтобы стереть с них воду, мешавшую смотреть, признался Бурмистров. — Что‐нибудь подозрительное.

Он схватился второй рукой за борт, подтянулся и заглянул в лодку. Я последовал его примеру. Посудина была старая, основательная и не маленькая, каковой казалась издалека, и, когда мы вдвоем навалились на один борт, даже не накренилась. В лодке ничего интересного — абсолютно пустая. Стояла она здесь на тот случай, если придется кого‐либо спасать, да вот, по иронии судьбы, возле нее как раз и утонул Люстрин.

— А то, что в лодке пусто, это не подозрительно? — поинтересовался я, сохраняя серьезное выражение лица.

Бурмистров осклабился, показывая два ряда довольно крупных желтоватых зубов:

— Всякое может быть… Ладно, остряк, давай ныряй под воду! — и хлопнул меня ладонью по плечу, как хлопает, наверное, тренер по подводному плаванию своего любимого ученика, отправляя на глубину.

— Я сначала так, не уходя на глубину, посмотрю, — заявил я, опуская маску на глаза и вставляя в рот загубник. Потом оттолкнулся от лодки, перевернулся на живот и, сунув голову в воду, поплыл.

Море было спокойным, без волн, поэтому плыть было легко, не опасаясь, что вода зальет трубку. До дна, казалось, рукой подать, но я знал, что это обман зрения, глубина здесь наверняка достигала метров четырех, не меньше. Ничего подозрительного я не видел — плавали рыбы, рыбешки, стайки рыб, на дне то тут, то там виднелся хлам: затонувшие бутылки, целлофановые пакеты, банки из‐под пива. Я поднял голову, и майор, продолжавший держаться руками за край лодки, вопрошающе кивнул. Я отрицательно покачал головой, давая понять, что ничего интересного не обнаружил.

— По ту сторону лодки глянь! — таким тоном сказал Бурмистров, будто он Зурита, а я Ихтиандр, которого он поймал и теперь заставляет добывать для хозяина на дне морском жемчуг.

— Извините, товарищ майор, за то, что честь вам в воде не отдаю! — крикнул я. — Неудобно в воде!

Майор, похоже, юмора моего не понял, он махнул рукой куда-то за лодку и громко сказал:

— Туда плыви!

Я подчинился и, придерживаясь ограничительной веревки с нанизанными на нее поплавками, двинулся на другую сторону лодки. Но и здесь, сколько ни кружил, до рези в глазах вглядываясь в морское дно, ничего нового не обнаружил — все тот же хлам, еще вон кончик какой‐то то ли веревки, то ли шнура из водорослей торчит. Я вновь поднял голову из воды.

— Ну, что там? — спросил майор, продолжая держаться рукой за борт.

— Да ни черта здесь нет! Бутылки, камни, водоросли, обрывки пакетов, шнур. Видимо, привязь от якоря к буйкам оборвалась, — проговорил я, подплывая к нему, и вдруг от озарившей меня мысли удивленно уставился на майора.

— Что‐то не так? — спросил он подозрительно.

— Да ты знаешь, — медленно произнес я, соображая, и начал развивать свою мысль: — Те веревки, что тянутся от линии с поплавками ко дну, темные от воды и времени. А та, что в водорослях лежит, беленькая, новенькая.

Мы вытаращили друг на друга глаза, одновременно подумав об одном и том же.

— Черт! — воскликнул я. — Наверное, это и есть тот подозрительный предмет, который мы с тобой ищем!

— Вот‐вот, Игорь, эту улику я и надеялся найти! — подмигнул мне майор. — Тебе придется нырнуть за ней.

— А я разве отказываюсь? — усмехнулся я и, нашарив рукой трубку, выдернул ее из специальной проушины маски. — Подержи‐ка, Миша! Теперь без нее нырять буду.

Бурмистров взял трубку, а я, натянув на лицо маску, подплыл к тому месту, где на дне заметил шнур. Опустив голову в воду, определил точное его местонахождение, затем, сунув под маску два пальца, зажал нос, сделал через него как бы выдох, «продувая уши» с тем, чтобы они на глубине меньше болели от перепада давления, и пошел вниз. Глубина была, как я и прикидывал, метра четыре, лучи солнца запросто проникали под относительно небольшую толщу воды, превосходно освещая дно. Я сунул руку в самую гущу подводных растений, тут же поднялась муть, и шнур пропал из виду. Уже наугад я пошарил в водорослях и, сумев отыскать его конец, схватился за шнур, всплыл на поверхность моря и поднял на лоб маску.

Майор, оставив лодку, уже находился поблизости. Я протянул ему свою находку. Это действительно был мягкий капроновый шнур белого цвета, довольно длинный. Разглядывать его особого смысла не было, и мы стали вытягивать свою находку из воды. Шнур оказался нескончаемо длинный, и мы уже вытащили из моря метров шесть, когда он неожиданно за что‐то зацепился. Я дернул сильнее, шнур не поддавался.

— Придется еще раз нырять, Игорь, — заявил Бурмистров, — и посмотреть, где там веревка запуталась. Но если ты устал, могу нырнуть я.

Хотя майор после пребывания в море заметно протрезвел, я все же не хотел отправлять его под воду — черт знает, как похмельный организм полицейского отреагирует на погружение под четырехметровую толщу воды. Вдруг сердце остановится, или дыхание прекратится из‐за спазмов, или баротравму какую заработает.

— Да нет уж, Миша, лучше я сам, — проговорил я, опустил на лицо маску и снова нырнул под воду.

Сейчас добираться до дна было проще — я держался за шнур и, перебирая по нему руками, спускался к противоположному его концу. Достигнув дна, раздвинул водоросли и наконец‐то смог увидеть, что именно удерживало шнур. Оказалось, на дне лежал якорь — тяжелая железобетонная плита, к торчащему из которой ушку из арматуры была привязана веревка, шедшая вверх к ограничительной линии из поплавков. Сквозь эту проушину и был продет шнур. Он оканчивался ошейником, примерно сантиметров трех ширины. Я тотчас понял, что это за устройство и что здесь произошло утром, и ужаснулся: смерть Люстрина была страшной. Я взялся за «ошейник», потянул его вниз, и майор, поняв меня правильно, стал стравливать противоположный конец шнура. Когда я всплыл на поверхность, один конец оказался в руках у Бурмистрова, второй — у меня. Сам же шнур был продет через ушко якоря. Я снял маску, вместе с майором мы подплыли к лодке, ухватились за край ее борта и стали разглядывать ошейник. Он был интересной конструкции, как ремень со скользящей на нем пряжкой — в одну сторону затягивается свободно, а вот чтобы расслабить петлю, нужно на пряжке надавить на рычажок, высвобождающий стопорную собачку, и только тогда петлю можно ослабить.

— Ну, понял, что здесь произошло? — спросил Бурмистров.

Я с мрачным видом ответил:

— Чего уж тут не понимать‐то! Какая‐то сволочь заранее прибыла сюда с орудием убийства, нырнула на дно, просунула через находящееся на дне ушко якоря один конец шнура и с двумя концами всплыла на поверхность. Затем спрятала их под водой, прикрепив к днищу лодки либо к одному из поплавков. Заметив, что к лодке направляется жертва, этот кто‐то тоже приплыл сюда. Скорее всего, Люстрин знал этого человека и, когда он к нему приблизился, не испугался. А этот гад, незаметно освободив концы шнура, неожиданно набросил ему ошейник на шею и резко потянул за второй конец шнура. Ничего не подозревавший Леня с головой ушел под воду. Больше он уже не вынырнул. Убийца тянул за второй конец шнура, притягивая его все ближе и ближе ко дну. Риелтор наверняка хватался за ошейник, пытаясь высвободить шею, но, не зная конструкции, не смог нащупать рычажок, ослабляющий петлю. Он запаниковал, стал биться, а преступник хладнокровно притягивал его ко дну, как рыбу на кукане. В конце концов Леня захлебнулся. Тогда убийца нырнул под воду, освободил мертвое тело от удавки и отбуксировал труп от места преступления поближе к берегу.

— Верно! — ухмыльнулся майор. — Именно так все и было.

Поднявшаяся волна от промчавшегося невдалеке катера плеснула мне в затылок, я невольно оглянулся, и следующая волна до половины накрыла мое лицо.

— Но вот только зачем он отбуксировал его к берегу? — проговорил я, морщась, выплевывая попавшую ко мне в рот горько-соленую воду. — Можно было бы толкнуть в море, и тогда мертвого риелтора не сразу нашли бы.

— Но это как раз-таки понятно, Игорь, — ответил майор. — Убийца попытался представить, как мы уже говорили, преступление как несчастный случай, потому и толкнул труп к берегу с тем, чтобы его нашли и не поднимали лишнего ажиотажа с поиском тела по всей близлежащей акватории с привлечением водолазов. Тогда и могли обнаружить орудие убийства.

— Но почему он его с собой не забрал? — задал я просившийся на язык вопрос.

— Побоялся, что его могут поймать с поличным, вот и оставил улику. — Бурмистров неожиданно бросил ошейник, и он стал опускаться на дно. Ойкнув, я хотел было подхватить его, но майор остановил меня: — Не надо, Игорь, пусть на дне лежит. И ты свой конец шнура отпусти. Ладно, поплыли отсюда.

— Ну а как же, Миша… — удивленно проговорил я. — Мы оставим такую улику на дне моря? Может быть, стоит отнести ее турецким полицейским? Это же свидетельство убийства!

— Эх, Игорь! — каким‐то безнадежным голосом произнес Бурмистров. — И что, мы сейчас придем в полицию, не зная языка, будем объяснять, доказывать, что Люстрин не утонул, а его убили? Нас начнут потом вызывать, допрашивать, это в лучшем случае. А то еще закроют в каталажку, объявив убийцами Люстрина. Ведение этого дела в компетенции местных полицейских, пусть они сами и подумают над причиной, повлекшей смерть иностранного гражданина. У меня на работе своих дел хватает. Что я буду лезть еще в чужие…

— Так что же, убийца останется безнаказанным? — возмутился я.

— Ну почему же? Я сам проведу расследование в частном порядке и обязательно его вычислю, — заявил майор и оттолкнулся от лодки. — А улика пусть на дне полежит. Возможно, полицейские найдут ее. Самое главное мы с тобой узнали: Люстрин не утонул — он был убит. Поплыли к берегу, там поговорим.

Прихватив из лодки трубку, которую туда бросил майор, дабы она не мешала нам во время манипуляций со шнуром, я поплыл следом за полицейским.

На берегу снял с себя снаряжение для подводного плавания и вместе с Бурмистровым пошел под зонтик, где на лежаках была сложена одежда. Наша группа неукоснительно придерживалась требований майора держаться только парами и на виду друг у друга. По диагонали справа от нас расположились неподалеку Алина Милушева и Надежда Ярилова, слева через зонтик — Николай Гуляев и Валерий Замшелов, мы с Бурмистровым образовали пару, и только Галина Студенцова пребывала в гордом одиночестве, тем не менее на виду у всех. Пока мы с Михаилом шли к зонтику, все пять пар глаз неотрывно и с удивлением следили за нами. И чем вызвано удивление членов нашей туристической группы, было понятно — ластами, маской и трубкой, которые я нес в руках. Однако никто не подошел и не поинтересовался, а чем это мы там с майором занимались в море, используя снаряжение для подводного плавания.

— А голова у тебя неплохо соображает! — похвалил майор, отряхивая со своих волосатых ручищ воду. — С ходу просек про веревку и про то, как с ее помощью Леонида утопили.

— Есть немного, — скромно ответил я, решив не объяснять майору, что увлекаюсь сыскным делом и иной раз с помощью своего хобби даже подрабатываю.

Мы с Бурмистровым сели друг против друга, каждый на своем лежаке.

— Ну, тогда объясни мне, что происходит, — посмотрел он на меня абсолютно трезвыми глазами — морская вода благотворно повлияла на его не так давно затуманенное алкоголем сознание.

— Я бы тоже хотел знать, кто и за что убил Леонида, — признался я, положив полотенце на лежак. — И, кстати, Светлану Буренину тоже. Я думаю, что это дело рук одного и того же человека.

— Я тоже склоняюсь к мнению, что убийство Люстрина и женщины в аэропорту Шереметьево — звенья одной цепи, — признался Бурмистров. — Более того, убийца один из нас.

— Но ведь он же не маньяк? Наверняка есть причины, по которым он лишил жизни двух людей.

— Конечно, есть, — согласился Бурмистров и пригладил остатки мокрой растительности на своей голове. — Только о том, какие именно, можно лишь гадать. Мы оторваны от своей земли, находимся как бы в информационном вакууме. Нам просто неоткуда и не у кого узнать о прошлой жизни Люстрина и Бурениной. А там наверняка найдется нечто, связывающее их. Так что вычислять убийцу придется методом дедукции, которым пользовались великие книжные сыщики, — посмеиваясь, произнес он. — Ну, давай, Игорь, говори, какие у тебя предположения относительно того, кто утопил Леонида Люстрина.

Я обозрел зорким взглядом сидевших на разном удалении от нас членов нашей группы, остановил взгляд на Галине Студенцовой и заявил:

— Пожалуй, я бы исключил из числа подозреваемых старушку. Ей не под силу заранее сплавать к лодке, нырнуть на дно, продеть сквозь ушко якоря шнур, вынырнуть с ним на поверхность и закрепить где‐нибудь. Не говоря уже о том, чтобы накинуть петлю на шею здоровому мужику.

— Согласен, — произнес майор, теребя свой большой, расширяющийся к кончику нос.

Признание профессионалом моих скромных способностей вычислять преступника, отсеивая лишних людей, подействовало благотворно на мое самолюбие, и я уже более уверенно продолжил:

— Думаю, следует вычеркнуть из списка подозреваемых и Алину с Надеждой, по той же причине, что и Студенцову. Они хоть и не старухи, но все же женщины. И каждой из них не под силу проделать то, что проделал убийца.

— Нет, здесь я с тобой не согласен. — Бурмистров вытянул руку в сторону женщин, которые, очевидно, поняв, что разговор идет о них, смотрели на нас, и приветливо помахал им рукой. — Каждая по отдельности, возможно, и не могла бы, а вот обе… Не забывай, дамочки вдвоем приехали, живут в одном номере и могут быть заодно. Им двоим как раз-таки под силу провернуть такое дельце. Обе молодые, физически развитые, у Яриловой так вообще фигура спортсменки…

— Танцовщицы, — вставил я и пояснил: — Она танцует в хореографическом коллективе. А может быть, преподает там.

— Тем более, — подхватил майор, — любая танцовщица не хуже спортсменки развита физически, запросто может нырнуть на дно на четырехметровую глубину. А двоим им еще проще было утопить Люстрина. Он их, не опасаясь, подпустил бы к себе. Одна могла накинуть ему петлю на шею, а другая в тот же момент потянуть другой конец веревки.

На сей раз моему самолюбию был нанесен удар. Доводы майора по поводу того, что красавицы могли быть убийцами, были намного убедительнее моих. Признавая это, я сказал:

— В таком случае и Николай Гуляев, и Валерий Замшелов подавно могли утопить Леонида, причем каждый в одиночку.

— Так же, как и мы с тобой, Игорь, — ухмыльнулся полицейский.

Я был неприятно поражен таким оборотом событий.

— И что, мы тоже под подозрением? — спросил, стараясь не показывать виду, как обескуражен.

— А как же! — проговорил майор и многозначительно улыбнулся: — И ты, и я с нашей‐то силой запросто могли как щенка утопить Люстрина.

— Насчет тебя не знаю, а вот я точно не мог, — возразил я. — В то время когда Замшелов обнаружил труп, я ходил в магазин покупать вот это… — и продемонстрировал Бурмистрову флакон с жидкостью от загара, которую держал в руках.

— А кто тебе сказал, что Люстрина убили именно в этот момент? — приподнял кустистые брови Бурмистров. — Леонида убили раньше. Просто тело находилось под водой, и его никто не видел.

— Но ненамного, — покачал я головой. — Вспомни, Галина Студенцова заметила возле лодки нечто необычное незадолго до того, как нашли труп. Потому‐то мы с тобой и отправились туда. И именно там нашли шнур.

На сей раз приведенные мною аргументы, доказывающие мою правоту, были сильнее аргументов полицейского, и уже ему пришлось это признать.

— Да не кипятись ты, Игорь, — промолвил он примирительно. — Никто ни в чем тебя не обвиняет. Тем более что я сразу сказал, что верю тебе, потому и делюсь с тобой своими мыслями.

«Ты‐то мне веришь, — подумал я, — но верю ли я тебе? И кто сказал, что мент не может быть убийцей? Вон сколько по всей стране полицейских‐подлецов встречается! Недаром же благодаря таким «блюстителям порядка» русский язык обогатился словосочетанием «оборотни в погонах». Вслух же, разумеется, подобное, чтобы не оскорбить майора, не сказал, а задумчиво произнес:

— И все‐таки странно все это, Миша! — Бурмистров глянул на меня вопросительно, и я продолжил развивать свою мысль: — Как убийца мог заранее предугадать, что жертва приплывет на это место именно в нужный ему час?

— Ах вон ты о чем, — махнул майор рукой так, словно речь шла о каком‐то пустяке. — Ничего удивительного в этом нет. Лодка наиболее приметное место, и туда многие плавают, вот он и приготовил там удавку. А когда с берега заметил, что жертва поплыла к лодке, отправился следом и совершил свое черное дело.

— И все‐таки вероятность того, что Люстрин в нужное время подплывет к нужному убийце месту, ничтожно мала.

— Отнюдь, — отверг полицейский мое предположение. — Убийца приготовил возле лодки ловушку и ждал, когда в нее попадет жертва. Причем ждать он мог все десять дней, которые мы здесь должны пробыть. Так что нужный момент за такой промежуток времени он запросто мог подгадать, наблюдая за Люстриным.

В нашем споре, разумеется, не было победителя и побежденного, к тому же хотя в нем и не рождалась истина, но многие ответы на возникавшие вопросы находились. Правда, был еще один вопрос, на который следовало дать ответ, — а не причастен ли к убийству Люстрина трансфермен Адам? Предположение, может, и абсурдное, и все же исключать его из круга подозреваемых с ходу нельзя. Дело не в том, что я с предубеждением относился к Демиру из‐за того, что он ухаживает за понравившейся мне девушкой, а в том, что в сыскном деле не бывает мелочей, и даже самый незначительный факт нельзя упускать из виду. А если вдруг не придашь ему значения, упустишь, не проверишь, может оказаться, что он‐то и играет самую важную роль в раскрытии преступления. Этот интересующий меня вопрос я и задал полицейскому. Он некоторое время молчал, потирая в задумчивости ладонью лоб, потом отнял руку от головы и переспросил:

— Адам? — при этом выражение его лица было таким, будто он хлебнул морской воды. — Нет, Игорь, Адам к этому делу непричастен.

— Ну отчего же? — ничуть не тушуясь от того, что мое предположение отвергнуто, произнес я. — Адам был здесь на пляже в двенадцать сорок пять, сказал, что в час у него начинается экскурсия, и ушел. Труп выловили в тринадцать пятнадцать. Вполне возможно, Адам и не поехал на экскурсию, а увидел, как к лодке поплыл Люстрин, обошел пляж, отправился следом за ним и утопил риелтора.

Майор удивленно взглянул на меня.

— Откуда тебе такие подробности известны? — спросил он недоверчиво.

— Незадолго до смерти Леонида — он неподалеку от меня находился, сидел на лежаке в компании Алины, Надежды и Валерия — я слышал их разговор и непроизвольно засек время, когда он ушел. И Милушева, и Ярилова, и Замшелов могут это подтвердить.

Майор немного помолчал, затем, раздумывая, медленно произнес:

— Факты, конечно, интересные, Игорь, и тем не менее Адам Люстрина не убивал. Сделал это кто‐то из россиян, тем более мы с тобой решили, что смерть Бурениной и Люстрина — звенья одной цепи. Сделал это один человек, а Адама в Шереметьеве не было, это сто процентов.

— Логика железная, — кивнул я, — и все‐таки версию с трансферменом нужно проверить.

— Давай проверим, — с легкостью согласился майор и поднялся. — Пойдем к отелю, побеседуем насчет Адама с людьми, да и снаряжение для подводного плавания в пункт проката пора сдавать.

Я купился на простодушный тон майора, на то, с какой легкостью он согласился с предложением проверить алиби Демира и сам потащил его к отелю. Вскоре выяснилось, чем была вызвана покладистость Бурмистрова. Едва мы, сдав в пункт проката ласты, маску и трубку, приблизились к отелю, как майор потащил меня в находившийся между зданием гостиницы и рестораном бар, где заказал сто граммов коньяку и, не отходя от барной стойки, выпил.

— Кха! — крякнул он, закусил благородный напиток половинкой шоколадной конфеты, взятой тут же из вазочки, и довольно улыбнулся. — Ну вот, теперь и розыском будет веселее заниматься!

Я никоим образом не высказал своего мнения относительно действий сотрудника полиции: не мама и не папа я ему, чтобы осуждать, не начальник, чтобы выговаривать, и не собутыльник, чтобы поддерживать.

— Ты что, вообще не пьешь? — засовывая в рот вторую половину конфеты, поинтересовался Бурмистров.

— Ну почему же? — пожал я плечами. — Могу выпить, но для этого повод какой‐нибудь должен быть.

— Солнце, море, свежий воздух, пляж, — провел рукой по всем перечисленным достопримечательностям майор, — разве не повод, чтобы порадовать организм несколькими граммами крепкого алкогольного напитка?

— Предпочитаю несколько иной набор, — в тон майору ответил я. — Тихая музыка, приглушенный свет, красивая женщина рядом…

— Хм, да ты поэт! — насмешливо произнес Бурмистров.

— Возможен иной антураж, — не слушая собеседника, продолжал я развивать свою мысль. — Шумное застолье, хорошая закуска, танцы до упаду либо компания друзей, разговоры за жизнь, воспоминания о былых подвигах. А вот так… — кивнул я на пустой стакан майора, стоявший на стойке бара, — не люблю.

На жаре, да после ста граммов коньяку Бурмистрова тотчас бросило в жар. Он оттер тыльной стороной ладони со лба испарину и буркнул:

— Ладно, порядочный ты наш, пошли выяснять про твоего Адама.

Мы зашли в отель. На ресепшен, к счастью, дежурил уже известный нам молодой мужчина с внешностью прилежного ученика. К счастью, потому что он более‐менее изъяснялся по‐русски, и мы смогли поговорить с ним без переводчика. На вопрос, была ли сегодня экскурсия в дельфинарий, он ответил, что да, действительно, такая экскурсия состоялась, и, глянув на часы, проговорил:

— Скоро должны вернуться.

— Спасибо, — поблагодарил я турка, и мы с майором развернулись и двинулись к выходу.

Пока ждали автобус, Бурмистров куда‐то отходил на несколько минут, я так подозреваю, что в бар, ибо, вернувшись, стал потеть еще больше и чаще без причины улыбаться.

Наконец на ту же площадку, куда и мы приехали вчера, подкатил экскурсионный автобус. Из него высыпали несколько человек, преимущественно дети, сопровождаемые взрослыми, и двинулись в направлении отеля. В автобусе на месте гида я заметил Адама. Трансфермен скользнул по мне и майору безучастным взглядом и отвернулся. Мы тоже посмотрели на него так, будто видели впервые. Не такие уж у нас близкие отношения, чтобы при встрече обмениваться знаками приветствия. Автобус развернулся и повез на следующую точку группу экскурсантов, а мы стали поджидать тех, кто был из нашего отеля. Я отдал майору свои солнцезащитные очки, чтобы он прикрыл свои осоловелые глаза, и обратился к шедшей впереди всех дамочке с двумя детьми — мальчиком лет шести и девочкой, на пару лет младше его. Дабы дама не подумала, будто я к ней пристаю, с ходу перешел к сути дела:

— Здравствуйте, извините, сколько длилась экскурсия в дельфинарий? Вы же оттуда едете? А то мы с товарищем, — я кивнул на покачивающегося майора, — тоже хотели бы съездить, на дельфинов посмотреть.

Пухленькая молодая женщина с носом‐кнопкой и глазками пуговками посмотрела на нас так, словно хотела сказать: «Вам, двум образинам, место в притоне каком‐нибудь, а не в дельфинарии, куда обычно с детьми ходят». Однако произнесла следующее:

— Экскурсия длится четыре часа — час на дорогу туда, час обратно и час представление, ну и личное время — полчаса до дельфинария, полчаса после.

Она хотела пройти мимо, но я пристроился рядом.

— Извините, пожалуйста, еще один вопрос. А во сколько вы сегодня уехали?

Мамаша наконец остановилась, дернув детей за руки, и ответила:

— В час дня.

Говорят, нет лучшего способа расположить к себе мамочку, как похвалить ее детей. Проверим.

— Какие чудные детки! — Я притормозил и состроил рожицу разморенной долгой дорогой девчушке, похожей на куколку. — Как тебя зовут, красавица?

Девочка засмущалась и спряталась за ногу мамочки. Названный мной выше способ вызвать к себе благоприятное отношение мамы действительно оказался действенным. Женщина оттаяла.

— Лена ее зовут, а сына — Вадим.

— Понравилась экскурсия? — весело спросил я уже мальчишку.

И снова вместо ребенка ответила мамочка:

— Экскурсия понравилась, только для детей утомительно, конечно, четыре часа мотаться по жаре. Но в автобусе работает кондиционер.

— А экскурсовод у вас был?

— Хороший парень, — откликнулась молодая женщина, погладив по голове выглянувшую из‐за ее ноги и уставившуюся на меня девочку. — Очень много знает, всю дорогу туда и обратно рассказывал нам о достопримечательностях здешних мест.

— Кажется, экскурсовода Адамом зовут? — уточнил я.

— Да, — подтвердила женщина.

Бурмистрова совсем развезло. Он качнулся и вдруг заплетающимся языком задал вопрос:

— А он туда и обратно с вами ездил?

— Разумеется, — удивленно взглянула на него женщина. — Неужели вы думаете, что туристическая компания предоставляет в одну сторону одного гида, а в обратную другого? Это слишком жирно.

Вопрос был глуповатым, да и тема разговора вроде бы исчерпана, а потому она поспешила ретироваться.

— Извините, мне пора. А то дети устали… Всего доброго! — Женщина развернулась и, дернув привычным жестом за руки детей, заставила их следовать за нею.

— Ну что? Убедился в невиновности Адама? — спросил майор, когда мамочка вместе с детьми скрылась в отеле.

— Убедился, — вынужден был признать я. — Ну что, пошли на пляж? Или в бар заглянем?

— Ха‐ха, — рассмеялся майор. — На пляж пойдем! Бухать завязываем.

— Давно пора, — одобрительно проговорил я и попросил: — Дай номер своего мобильника.

— Это еще зачем? — обычно подвыпившие люди удивляются сильнее, чем следовало бы, вот и Бурмистров преувеличенно удивился.

Я развел руками:

— Ну, мало ли… пригодится. Вдруг срочно потребуется обменяться информацией.

— А‐а… тоже верно, — посоображав немного, согласился полицейский и продиктовал мне свой номер телефона, который я забил в мобильник.

Потом назвал майору номер своего сотового, и он, не очень уверенно потыкав в кнопки своего телефона пальцем, сохранил его в памяти мобильника. Перекинувшись парой фраз, мы двинулись в сторону пляжа.

Оставшееся время до ужина мы все вместе, соблюдая договоренность находиться друг у друга на виду, провалялись на пляже. После ужина, который, надо сказать, состоялся поздно, в десять часов, договорились пойти на Улицу баров. Никто не возражал, за исключением пожилой Галины Студенцовой.

— Куда я с вами пойду? — возмущенно отнекивалась она, когда мы все собрались в фойе отеля, чтобы обсудить планы на вечер. — Я не девочка, чтобы по барам по ночам мотаться.

— Да мы не будем всю ночь в баре сидеть! — принялась увещевать старушку Алина Милушева, которая и являлась инициатором этого похода. — Если и зайдем в какой‐нибудь, то на часик, не больше. А так погуляем, посмотрим окрестности, чего вам в номере торчать? Тем более одной‐то?

— Действительно, Галина Семеновна, — стал уговаривать старушку и бородатый Замшелов, всегда и во всем поддерживавший Ярилову и Милушеву, вокруг которых он увивался, будто муха у меда. — Смотрите, какая чудесная погода! В Москве такая редко бывает! Ну, пойдемте!

Стали уговаривать Студенцову и остальные члены нашей компании, за исключением Яриловой, которая особо никогда в обществе не высказывалась — то ли от природы была молчуньей, то ли считала ниже своего достоинства общаться с навязанным ей волею случая обществом. Наконец старушка сдалась, и все мы отправились переодеваться.

— Двери держите открытыми! — напутствовал нас майор, который к этому времени протрезвел и снова был готов к дальнейшей пьянке. — И в случае чего, кричите!

— А не преувеличиваете ли вы опасность, господин майор? — иронично с высоты своего высокого роста спросил Гуляев, шедший впереди нашей группы. Он повернулся и зашагал спиной вперед, глядя на Бурмистрова. — Или вы знаете что‐то, чего не знаем мы? С какой целью вы сегодня с Игорем устроили подводную охоту в районе спасательной лодки? Не расскажете нам?

Мы с полицейским переглянулись, не зная, что ответить. Я промолчал, предоставляя право Бурмистрову самому решать, стоит ли говорить людям о том, каким образом погиб Леонид Люстрин, или же нет.

Майор решил, не стоит.

— Да так, — произнес он беспечно. — Осматривали место, где предположительно утонул Леонид. Думали, может быть, найдем чего, но, увы, ничего, что указывало бы на причину гибели Люстрина, не обнаружили.

— Понятно, — сказал Гуляев так, что всем стало ясно — он не верит ни единому слову Бурмистрова. Затем «селадон» развернулся и первым вошел в лифт.

Минут тридцать спустя мы, празднично разодетые, толпой двинулись из отеля. Стоял превосходный, теплый южный вечер, какой бывает в прибрежной курортной зоне — немножко душный после жаркого дня, с влажным, обволакивающим тело, будто тончайшей кисеей, пропитанным солью воздухом, ароматом трав, доносившимся сюда с расположенных близко гор. Идти было далеко, поэтому мы поймали микроавтобус до местечка, где и располагалась Улица баров. Бары начинали работать с двенадцати часов ночи, время у нас еще было, поэтому мы прогулялись по набережной.

Если днем небо и море сливались в единую лазурную стихию, то ночью — в черную. Небо отражалось в воде, и различить, где небосклон, а где море, можно было по одному признаку: на небе звезды и луна четкие, а в море — зыбкие. Переговариваясь между собой, мы шли по выложенной цветной тротуарной плиткой дороге, отделяющей первую линию отелей от пляжей. Здесь заборов между отелями не существовало, они тянулись далеко вперед, и при каждом отеле было свое кафе, в котором шли развлекательные программы. В основном веселили публику доморощенные аниматоры, часто неуклюже танцевавшие, зато от души. А кое‐где звучала довольно профессионально исполняемая музыка и песни — от турецких народных до битлов и рэпа. Затем отели и пляжи закончились, слева потянулась автомобильная дорога, а набережная вплотную подошла к длиннющей пристани. Здесь стояли пришвартованные вплотную друг к другу яхты, катера и прогулочные суда, и тоже шла своя жизнь: на одних судах были устроены кафе, в других шли развлекательные шоу, в некоторых хозяева яхт, кому они на время летних отпусков служили домами, сидели на палубах и пили чай, а в некоторых было темно — там уже спали.

Валерий Замшелов шел чуть впереди с Надеждой Яриловой и Алиной Милушевой и развлекал их какими‐то байками, я шел рядом с майором, перебрасываясь с ним иной раз словами, Николай Гуляев и Галина Студенцова — сами по себе. Мы с Алиной делали вид, что вовсе не интересуемся друг другом. В таком вот порядке и пришли на Улицу баров, которую заметили еще издалека — оттуда вырывались лучи лазерной инсталляции, приглашая посетить ночные заведения. Улица баров представляла собой два ряда тесно стоявших строений, довольно неказистых, как мне почудилось в ночи, и небольших, но, как оказалось, это только внешняя фасадная часть, внутри помещения были просторные и ультрасовременные — с лазерными шоу, электронной музыкой, стриптизершами, высокими, как в цирке, куполами. Везде играла своя музыка, светились огни рекламы, все вокруг сияло, сверкало, крутилось и прыгало. Во всяком случае, у меня создалось такое впечатление, когда мы прошлись из конца в конец довольно узкой улочки. В одном из баров решили недолго посидеть.

Выбрали бар с витиеватой надписью «Манеж» из красных неоновых трубок. Когда рассказывают о каком‐то баре, кафе, ресторане, то обычно употребляют клише: это был небольшой уютный зал с тихо звучащей музыкой, мягким освещением. Здесь же ничего подобного: заведение являлось антиподом стандартно описываемого бара. Это был большой, без малейшего намека на уют зал, с громко звучащей электронной музыкой и режущим глаза лазерным шоу. Справа в углу стояли столики, дальше за ними располагалась барная стойка, вдоль дальней стены тянулась сцена с несколькими шестами для стриптизерш, остальное пространство занимал танцпол. Веселье уже началось, на площадке прыгала и бесновалась молодежь, на сцене или подиуме, точно и не дашь название невысокому возвышению вдоль стены, танцевали три девицы. Они извивались у шестов довольно красиво и эротично, но без раздевания. Оно и правильно, стриптиз дело приватное, денег стоит, так что нечего халяву посетителям устраивать, задарма голое тело показывать.

Сдвинув два столика, наша компания села за них. Мы с Михаилом Бурмистровым устроились по одну сторону стола, Надежда Ярилова, Валерий Замшелов и Николай Гуляев — по другую, с торцов, друг напротив друга, сели Алина Милушева и Галина Студенцова, причем между мною и врачом оказался пустой стул. Было душно, заказали несколько бутылок воды, пять алкогольных коктейлей — на Гуляева коктейль не брали, поскольку он был трезвенником, — майор же, вопреки обещанию не пить, взял себе еще и соточку коньячку.

Танцевать, как я понял, никто не собирался, рассчитывали просто посидеть немного, окунуться в атмосферу здешней ночной жизни, чтобы потом нельзя было упрекнуть себя за то, что жил неподалеку от Улицы баров, а на главной достопримечательности этих мест так и не побывал. Никто не хотел танцевать, за исключением Алины Милушевой. Она самая молодая в нашей компании и была не прочь попрыгать вместе со скачущими на танцполе посетителями бара. Идти танцевать одной ей было неудобно, а из нашей компании подходящего партнера не имелось, за исключением меня, разумеется. И не потому, что я такой уж искушенный танцор, просто самый молодой… относительно, не толстый и не обрюзглый, в общем, танцевать в паре со мной женщине, думаю, не очень стыдно. Видимо, такого же мнения обо мне, как о потенциальном партнере, была и Алина. Она старалась поймать мой взгляд, а когда поймала, то глазами указала на танцпол. Я понял девушку: танцевать приглашает. Придется ублажить. Я встал, обошел за спиной полицейского и склонил перед Милушевой голову.

— Разрешите пригласить вас на танец! — проговорил я тоном галантного кавалера.

Девушка зарделась от удовольствия так, будто я не ангажировал ее, а предложил выйти за меня замуж.

— Спасибо, — не скрывая радости, ответила она, подала мне руку, встала и сделала нечто похожее на книксен.

Никто из нашей компании не обратил на нас особого внимания, лишь Ярилова взглянула как‐то исподлобья, возможно, хотела, чтобы и ее пригласили на танец. Но шиш ей, пусть ее Замшелов приглашает. Хотел бы я посмотреть, как этот боров танцевать будет.

Мы с Алиной прошли между столиками к танцполу, внедрились в толпу и начали танцевать, хотя то, что я делал, мало походило на танец, скорее на аэробику или ритмическую гимнастику. Мы отпрыгали один танец, потом отскакали другой, и к концу этого танца вдруг из толпы возникла Маша Лебедева. Превосходно смотревшаяся в короткой юбочке, топике и в туфельках на низком каблучке, прискакала откуда‐то сбоку и стала прыгать прямо напротив меня, абсолютно не замечая Алину.

— Привет, Игорь! — прокричала она, стараясь перекрыть своим голосом рвущиеся из колонок звуки электронной музыки.

— Привет! — ответил я кисло, ибо Маша появилась не вовремя — у меня только‐только стали налаживаться отношения с Алиной.

В этот момент закончилась ритмичная музыка, и, без какого‐либо перерыва, зазвучало нечто похожее на медленную мелодию. Почему похожее на медленную, потому что под нее можно было более‐менее танцевать в паре, а так — та же самая быстрая клубная музыка. Вокруг нас пары стали виснуть друг на друге, обниматься и сцеплять за шеей или за спиной партнера руки. Неожиданно повисла на мне и Лебедева. Алина осталась без партнера, она покрутилась, чувствуя себя неловко, метнула в мою сторону и в сторону Маши злой взгляд, потом повернулась и пошла прочь с танцпола.

— А чего же ты со мной не пошел на Улицу баров, когда я тебя приглашала? — проговорила мне в самое ухо большеротенькая Маша, тараща свои глаза навыкате.

Я обнял девушку за тонкую талию и тоже в ухо ей сказал:

— Так я решил позже идти, Маша! Искал тебя, но нигде не нашел. Так что извини.

— А я тут с новыми подругами шатаюсь, да вот потерялись мы как‐то. Я заглянула сюда и тебя увидела! Здорово, что мы с тобой встретились!

— Да мы тоже здесь гуляли, решили зайти в этот бар по коктейлю выпить.

Маша жалась ко мне, и у нее то одна, то другая нога неожиданно подламывалась, и только тут я понял, что девица изрядно пьяна. Музыка закончилась, я поблагодарил партнершу за танец и, сославшись на то, что меня ждет компания, отправился к своему столу. Однако большеротенькая увязалась за мной.

— Я с тобой побуду сегодня, — объявила она с многообещающей улыбкой. — Если ты не возражаешь.

Я возражал, поскольку рассчитывал провести сегодняшний вечер в обществе другого человека, но промолчал, надеясь в самое ближайшее время избавиться от назойливой девицы. Я сел на свой стул, а Маша плюхнулась на свободное место между мной и врачом Студенцовой. На столе уже стояли напитки и коктейли — кто‐то потягивал коктейль, кто‐то пил прохладительные напитки, и все удивленно и осуждающе смотрели на меня и девицу, будто я обручился с Алиной и тут же на глазах у всех стал изменять ей с другой. Конечно, ничего подобного и в помине не было, но я почувствовал себя неловко.

— Как тебе здесь, нравится? — Маша наклонилась к самому моему уху, абсолютно не обращая внимания на то, как пялились на нее присутствующие за столом.

— Нормально, — признался я. — Хороший был бы бар, если бы здесь отсутствовала музыка и танцпол.

— Ха‐ха! — рассмеялась Лебедева, пододвигаясь ко мне еще ближе, и предложила: — Пойдем потанцуем, а?

— Извини, попозже, — пообещал я, ловя на себе косой взгляд Алины и думая, как бы избавиться от девицы… И придумал! Бурмистрова рядом со мной не было, он, как я видел, перебрался к барной стойке и сидел перед ней на высоком стуле. «Опять забухал майор», — подумал я и сказал Лебедевой: — Маша, ты прости, я пойду, у меня важный разговор с одним человеком.

С этими словами я поднялся, рассчитывая, что, пока буду ходить за Бурмистровым, девушка уйдет. Чтобы не идти между столиками, я вышел на линию, отделяющую танцпол от сидячих мест, и двинулся сквозь зал с грохочущей музыкой, мечущимися лучами всевозможных лазерных спецэфектов и прыгающей толпой посетителей «Манежа» к барной стойке.

Я не ошибся, Бурмистров действительно сидел с очередной дозой коньяка. Я плюхнулся рядом с майором на свободный высокий табурет. Он взглянул на меня осоловелыми глазами и с кривой ухмылкой спросил:

— Тоже выпить хочешь?

— А давай! — недолго думая, ухарски заявил я.

Бурмистров, немного удивившись моему решению стать его собутыльником, тут же, видимо, пока я не передумал, подозвал бармена и попросил сто граммов для меня и еще сто для себя. Бармен ловко наполнил два стакана и толкнул их в разные стороны. Они проехав с полметра, остановились: один напротив меня, другой — Михаила.

— Твое здоровье! — Майор поднял стакан, и его рука зависла в воздухе, дожидаясь, когда и моя рука повторит то же самое действие.

Я взялся за свой стакан, и пару секунд спустя стекло ударилось о стекло.

— Твое здоровье, Миша!

Мы выпили по полпорции коньяка, надо сказать, не очень хорошего качества, как вдруг за нашими спинами раздался знакомый голос:

— Добрый вечер, господа! — Это был Адам Демир, в черной майке с какой‐то надписью на английском и темно‐синих рваных джинсах. — Я слышал, у вас произошло несчастье, — проговорил он, печально улыбаясь.

Майор буркнул нечто невразумительное, а я поздоровался, ответил более внятно:

— Да, действительно, дела у нас невеселые, — и, иллюстрируя свое минорное настроение, тяжело вздохнул.

— Ну, что же, крепитесь, — проговорил трансфермен и, переходя к другой теме, полюбопытствовал: — А вы, значит, на Улице баров решили побывать?

Майор, потеряв к разговору интерес, отвернулся, я же, все еще не выходя из образа скорбящего по безвременно ушедшему из жизни Люстрину, ответил:

— Да, нужно же осмотреть местную достопримечательность.

— А я вот привел сюда на экскурсию группу туристов, — сообщил абсолютно не интересные мне факты Адам, немного помялся и задал главный вопрос, из‐за которого, собственно говоря, к нам с майором и подошел: — А вы здесь вдвоем или всей компанией?

Не хотелось мне раскрывать Адаму тайну количественного состава, в котором группа прибыла в бар «Манеж», потому что мне было ясно, какая именно особа интересует в нашей компании трасфермена, но меня мама с детства приучила говорить правду, и потому я ответил честно, хотя и не очень охотно:

— Да нет, все мы здесь.

— Надеюсь, вам понравится сегодняшняя ночь на Улице баров, — ответил Демир и вдруг заторопился: — Ладно, пойду я, посмотрю, что там мои подопечные туристы делают. — С этими словами он развернулся и двинулся к танцполу.

Мы с майором перекинулись еще парой фраз, потом я решил, что прошло достаточно времени для того, чтобы большеротенькая почувствовала себя неуютно в чужой компании и ушла, допил коньяк и предложил Бурмистрову:

— Пойдем, Миша, за наш столик, уже скоро пора в отель возвращаться.

Майор возражать не стал. Мы с ним поднялись и двинулись к своей компании. Еще не доходя до столика, я увидел, что Маша Лебедева ушла, и обрадовался, но за столом рядом с Алиной сидел Адам, что меня ужасно огорчило — наш пострел везде поспел. Скрипнув зубами, я плюхнулся на свой стул. Бурмистров, чье место занял трансфермен, уселся на свободный стул, который до него занимала Лебедева. Алина была так увлечена разговором с Демиром, что на меня не обратила никакого внимания. Это мне месть за Машу. Ладно, переживем. Остальные поглядывали на меня с иронией. Ну что сказать вам, господа? Вот такой вот Игорь Гладышев человек — взял и бросил девушку Машу на произвол судьбы, а сам пошел пьянствовать с майором полиции. Безответственный я. За то и жена меня бросила, забрав нашего сына. Укатила в другой город, и с тех пор я так и живу — безответственно, безалаберно и неразборчиво в отношении женского пола. Сплю, правда, не с кем попало, а с теми, кто мне нравится, а когда разонравится, бросаю или меня бросают. Всякое в жизни бывает, но жениться больше пока не собираюсь. Не постоянный я.

Между тем Адам и Алина решили пойти потанцевать. Оба поднялись, двинулись к толпе прыгающей молодежи. Да‐а, лоханулся я здорово! И Машу отшил, и Алину упустил. Что ж, придется сегодня с Бурмистровым в зюзю от тоски напиться.

Прошла пара минут. Я не видел, что творилось за моей спиной, но, судя по тому, что сидевшие напротив меня Николай Гуляев, Надежда Ярилова, Валерий Замшелов и устроившаяся с торца стола Галина Студенцова вытягивали шеи, с любопытством пытаясь глянуть поверх моей головы и головы сидевшего рядом со мной полицейского, там произошло нечто необычное. Я обернулся и посмотрел назад, майор сделал то же самое. Одна из кучек танцующих прекратила прыгать и скакать и столпилась в одном месте. Затем последовали возгласы, кого‐то подхватили на руки и вынесли к сцене. Работавшие у шеста три девицы перестали извиваться, посторонились, освобождая пространство, куда положили человека, судя по комплекции — девушку. Я почему‐то сразу подумал, что произошло что‐то с Алиной, быстро поднялся и двинулся к сцене. Когда подошел и протиснулся сквозь толпу, то увидел лежащую на сцене не Алину, а Машу Лебедеву. Час от часу не легче! Девушка была ужасно бледной и смотрела по сторонам блуждающим взглядом.

— Врача! Врача! — на разные лады, на разных языках стали выкрикивать стоявшие вокруг люди.

Музыка прекратила играть, а сзади меня раздался голос:

— Пропустите меня, я врач!

Толпа расступилась, и к Маше быстро подошла Студенцова.

— Да напилась девка, вот и дурно ей стало, — сказал по‐русски стоявший у меня за спиной мужчина.

— Вот именно, не умеет пить молодежь, меры не знает, — вторил ему кто‐то.

И, словно в подтверждение этих слов, у Маши открылась рвота. Зрелище было неприглядным, и я отвернулся. Когда вновь посмотрел на нее, то увидел, что Лебедева дергается в конвульсиях. Врач пыталась хоть как‐то облегчить страдания девушки, которая с выпученными глазами и с гримасой страха и боли корчилась в судорогах, но все ее усилия были тщетны. Прошла еще одна минута, и Маша, вытянувшись, вдруг затихла.

— Черт, она же умерла! — испуганно проговорил кто‐то, на сей раз справа от меня.

— Пьем здесь всякое пойло, — пробубнил стоявший впереди меня мужчина. — Волей‐неволей контрафактом отравишься.

Вокруг еще что‐то говорили, но что именно, я не понял, к сожалению, толком не знаю английский, а уж по‐турецки — вообще ни в зуб ногой.

Студенцова с ничего не выражающим лицом развернулась и двинулась сквозь толпу к выходу. Людская масса стала быстро рассеиваться, никому не хотелось оказаться в качестве свидетелей при допросе полицейских, которые наверняка сейчас должны приехать.

Оказавшийся рядом со мной Бурмистров дернул меня за рубашку.

— Пойдем отсюда, нам здесь делать нечего.

Потянулись к выходу и Алина, которая на ходу распрощалась с Адамом, и Ярилова с Замшеловым, и Гуляев.

На улице мы все сбились в кучку и, не сговариваясь, молча двинулись прочь с Улицы баров, сверкающей неоновыми огнями, лазерным шоу и грохочущей музыкой. Настроение у всех было убитым, никто ни о чем не хотел говорить, и мы, так и не проронив ни слова, приехали на микроавтобусе к своему отелю. И только когда, высыпав из автомобиля, двинулись гурьбой через пустынную площадку возле забора нашего отеля, шедший впереди меня Николай Гуляев вдруг повернулся ко мне и злобно, видимо, выплескивая накопившуюся в душе обиду, воскликнул:

— Это ты! Ты! Это ты убил девчонку и Леонида Люстрина!

Я оторопел от таких обвинений в мой адрес и, резко остановившись, чтобы не налететь на преградившего мне путь «селадона», возмущенно вытаращил глаза на бывшего красавца.

— Я?!

— Да, ты! Ты!!! — уже заорал Гуляев, давая волю долго сдерживаемым чувствам. — Я не знаю, как ты это делаешь, но убиваешь людей ты, больше некому!

Вот это новость! Я с озадаченным видом в поисках поддержки окинул взглядом остановившихся членов нашей группы, но все молчали, с суровым видом глядя на меня, видимо, переваривая услышанное от «селадона» и соображая, прав он или нет. И только старушка‐врач, на мгновение остановившаяся, проследовала дальше к отелю, никоим образом не выражая своего отношения к происходящему. Понятно, человек человеку волк, все рады отвести от себя подозрение и свалить вину на другого.

— Ха, нашли козла отпущения! — хмыкнул я, так и не найдя поддержки в лице ни одного члена нашей группы, и снова уставился на «селадона»: — Что за инсинуации, дядя? С таким же успехом ты можешь обвинить в убийстве троих человек из нашей группы, любого из нас. Где доказательства?!

— Они будут! — рявкнул Гуляев, гневно сверкая очами, и ткнул меня пальцем в грудь. — Но ты завтра сам пойдешь в полицию и признаешься в убийстве женщины в аэропорту, Люстрина и девушки в баре!

Нашел дурака за чужие грехи отвечать! Я тоже психанул и, отводя руку «селадона», рассмеялся ему прямо в лицо:

— Ага, сейчас! Может быть, мне еще взять на себя все не раскрытые на побережье Турции убийства за все годы существования республики! Вот это видел?

Неприлично, конечно, в присутствии дам показывать такой жест, и тем не менее не в силах от обиды и гнева контролировать свои поступки, я сложил комбинацию из трех пальцев и сунул фигу под нос «селадону».

— А я говорю, пойдешь! — уклоняясь от выставленного мною кукиша, выкрикнул Гуляев и, распалившись не на шутку, заорал: — Иначе я тебя!.. — Он размахнулся и выбросил вперед кулак, метя мне в лицо.

Нашел кого запугивать! Глупец, не понимает, с кем он связался! Я же в свое время был чемпионом города по борьбе! С легкостью перехватив руку Николая и опустив ее вниз, я внушительно посоветовал:

— Угомонись! Не заставляй меня опускаться до того, чтобы бить тебя в присутствии женщин.

— Да я!.. Я!.. — задыхаясь от злобы и ненависти, вскричал «селадон» и попытался ударить меня второй рукой.

Заколебал меня этот бывший красавец! Я перехватил и эту руку и неуловимым молниеносным движением коленкой в пах заставил его ойкнуть и согнуться. Все, для меня он больше не опасен! Я отпустил руки Гуляева, чтобы дать ему возможность схватиться ладонями за причинное место, что Гуляев не преминул сделать.

— Да ладно тебе, Коля, Игорь ни в чем не виноват! — выступил на мою защиту полицейский и встал между мной и «селадоном». — Я тебе отвечаю!

Боль не отпускала бывшего красавца, и он даже присел.

— Ну, зачем ты так! — вдруг с осуждением сказала Алина. — Ты же сильнее его! — Ей, видать, хотелось хоть чем‐то досадить мне за мое некорректное по отношению к ней в баре поведение.

— Да идите вы все! — рявкнул я с обидой и горечью, развернулся и пошел прочь от своих попутчиков.

На следующий день приехал российский консул, и нас, живущих в отеле россиян, собрали после завтрака в помещении ресторана. Консул — молодой невысокий мужчина интеллигентной наружности, в белой рубашке с коротким рукавом, в черных брюках и черных туфлях — стремительно вошел в столовую в сопровождении молодой женщины, очевидно, сотрудницы российского консульства в Турции, и представился:

— Владимир Алексеевич Власов… Уважаемые соотечественники! — неожиданно голосом трибуна заговорил он. — За прошедшие сутки в Турции погибли два россиянина. Это вопиющий факт! Международный скандал! Турки говорят, что наши граждане сами виноваты в случившемся. Возможно, это не так, но необходимо установить истину, какова бы она ни была. Поэтому мне хотелось бы, чтобы те из вас, кто видел, при каких обстоятельствах погибли… э‐э… — Он запнулся, а стоявшая за его спиной женщина, заглянув в блокнот, подсказала нужные фамилии, и консул продолжил: — Граждане Леонид Люстрин и Мария Лебедева, или кому‐либо известны другие обстоятельства, связанные со смертью вышеуказанных граждан, прошу сообщить мне. — Он замолчал, выжидающе обвел зал вопросительным взглядом и после паузы разочарованно проговорил: — Понятно. Как обычно, никто ничего не знает. Тогда поступим так. Среди вас, насколько я знаю, есть майор полиции из Московского уголовного розыска. Покажитесь, пожалуйста.

Сидевший неподалеку от меня Бурмистров, еще не уверенный в том, что обращаются именно к нему, оглянулся, словно ожидая, не встанет ли кто‐нибудь другой. Но нет, кроме него, полицейского из Московского уголовного розыска больше не нашлось, и Михаилу пришлось подняться.

— Когда в Москве узнали о произошедших здесь событиях, мне сообщили о вас — позвонили и сказали, что я могу надеяться на вашу помощь, — сказал консул.

— Да, конечно, — кивнул майор, сегодня трезвый как стеклышко, но все же чувствовалось, что он страдает от похмелья, это выражалось в его неуверенном виде и нетвердых жестах.

— Так вот, — снова обратился к залу Владимир Алексеевич, — если все же кто‐то из вас что‐то вспомнит, на его взгляд, важное, относящееся к обстоятельствам смерти Люстрина или Лебедевой, попрошу сообщить майору… — Он замолчал, дожидаясь, когда полицейский сам назовет свою фамилию.

Тот понял, чего от него хотят, и громко назвался:

— Майор Бурмистров.

— …Бурмистрову… — повторил консул. — Вопросы есть?

— У меня есть вопрос! — поднял руку сидевший в первых рядах мужчина. Лица его я не видел, поскольку сидел он ко мне спиной, только его крепкий затылок и мощные плечи, обтянутые клетчатой рубашкой.

— Да, слушаю вас. — Лицо консула приняло учтиво‐внимательное выражение.

— Что говорит турецкая полиция по поводу смерти наших сограждан?

— К сожалению, полиция Турции не сообщает нам всех обстоятельств гибели Люстрина и Лебедевой. Вторгаться в расследование дел, относящихся к компетенции следственных органов иностранного государства, наша страна не имеет никакого права. Мы только можем потребовать у турецких властей материалы расследования. Нам сообщили лишь то, что, по рабочей версии полиции, смерть Люстрина произошла в результате несчастного случая — утопления, по вине самого Люстрина, смерть же гражданки Лебедевой случилась из‐за отравления контрафактным спиртным напитком. Предположительно вином. Но это опять‐таки предварительные результаты следствия… Если кто‐то из вас может чем‐то помочь расследованию, еще раз настоятельно прошу вас сообщить майору Бурмистрову или мне. Вот моя визитная карточка. — Консул обернулся, и женщина‐помощник дала ему визитную карточку, которую он положил на стол. — Здесь указан номер моего телефона. Всего доброго! — Развернувшись, Владимир Алексеевич направился к выходу из ресторана.

Народ тоже стал подниматься и, переговариваясь, двигаться к двери. Выйдя на улицу, я отправился на пляж, где расположился подальше от своей группы, в гордом одиночестве. Ну их всех к черту, этих соотечественников и Алину в том числе, которая тусовалась в обществе Замшелова, своей тетушки и Адама. Но надолго обособиться не получилось — вскоре ко мне подошел Бурмистров.

— Привет, Игорек! — поздоровался он, присаживаясь на стоявший под моим зонтиком второй свободный лежак.

— Привет, — буркнул я.

— Черт, уже с утра песок горячий, как огонь, — проворчал полицейский, отряхивая ладонями налипшие к ногам песчинки, и заявил: — После обеда часа в два подходи ко мне в номер, поговорить нужно.

— Хорошо, — ответил я — общаться с кем бы то ни было после вчерашнего обвинения «селадона», при молчаливом одобрении его инсинуаций остальными членами нашей группы, мне не хотелось. Майор, правда, заступился, но можно было бы не ждать, пока я сцеплюсь с Гуляевым, и погасить конфликт в самом начале его развития, объявив, что я ни в чем не виновен. Тем не менее говорить с Бурмистровым я не хотел, а для того, чтобы отвязаться от него, встал и пошел купаться.

Я пришел к майору на полчаса позже назначенного им времени, намеренно задержавшись, выражая таким образом пренебрежение к обществу, обидевшему меня. Все общество было уже в сборе. Для полного комплекта не хватало лишь моей персоны.

Сидели сейчас все чуть по‐иному, нежели во время предыдущего сбора в номере Бурмистрова. Замшелов и Ярилова снова расположились на кровати, и напротив них на кровати сидел полицейский, а вот рядом с ним пристроилась врач Студенцова. На стуле у окна сидела Алина, Гуляев на сей раз занял место у трюмо. Чтобы видеть всю честную компанию, образовывающую некий круг, я прошел в комнату и встал у стены между Алиной и Гуляевым.

— Ну, что же, начнем, — проговорил полицейский и с помощью одного пульта дистанционного управления сделал звук работающего телевизора потише, а с помощью другого мощность работающего кондиционера чуть сильнее — на улице был пик жары, отель раскалился, и в номере стояла духота.

Все молча уставились на майора, а он уверенным голосом продолжил:

— Что ж, уважаемые соотечественники, дела у нас неважные, я бы даже сказал, отвратительные. Турецкая полиция, со слов консула, утверждает, будто вчера с нашими согражданами Люстриным и Лебедевой произошли несчастные случаи, в результате которых первый утонул, а вторая отравилась контрафактным спиртным напитком, но это ложь. Понятно, туркам не хочется объявлять о том, что на побережье орудует убийца, дабы не спровоцировать отток туристов в страну. Но нам с вами от этого не легче. Вчера на самом деле произошло убийство Леонида Люстрина. Его утопили, в чем мы с Игорем убедились. — И Бурмистров коротко рассказал о нашем с ним вчерашнем исследовании морского дна и найденной веревке с петлей на конце.

— А почему вы нам об этом сразу не сказали? — возмутился Гуляев. — Мы должны были быть в курсе того, что в окрестностях отеля обретается убийца. Соответственно могли подготовиться к его возможным насильственным действиям по отношению к нам. Есть хорошая поговорка: предупрежден — значит, вооружен.

Бурмистров сделал кислую мину, точно такую же, какая у него бывала после того, как он выпивал рюмку коньяка. Но в этот раз он скривился не от неприятных вкусовых ощущений во рту, а от необоснованных, на его взгляд, претензий к нему.

— Ах, оставь свои амбиции, Николай, без тебя тошно! — отмахнулся он от «селадона» как от надоедливой мухи. — Я не хотел раньше времени пугать людей. — И, видя, что Гуляев пытается вновь что‐то сказать, повысив голос, продолжил: — Смерть Лебедевой тоже не случайна, ее явно убили. Я пока не знаю, как именно, но постараюсь выяснить, раз уж меня неофициально попросили поучаствовать в выяснении обстоятельств гибели наших сограждан. Но дело приобретает иной, отличный от моей первоначальной версии оборот. Если раньше я считал, что смерть Бурениной в аэропорту и убийство Люстрина каким‐то образом между собою связаны, а нас всех, присутствующих здесь, как я понимаю, нечто объединяет, в результате чего преступник убивает членов именно нашей группы, то сейчас я так не считаю, потому что вчерашняя смерть Марии Лебедевой никак не вписывается в мою версию. Мария, как мне стало известно, была не из нашей группы, не из Москвы, а следовательно, у нас с ней ничего общего быть не может. Мне кажется, действует какой‐то психопат или маньяк, которому все равно, кого убивать. А если так, кто будет следующим, предсказать невозможно.

— Он хотел убить меня! — каркающим голосом проговорила Галина Студенцова.

В номере воцарилась тишина, лишь слышен был приглушенный звук работающего телевизора. Удивление присутствующих оказалось настолько сильным, что даже безразличная ко всему неприступная красавица Ярилова вдруг нарушила обет молчания, который, видимо, взяла в общении с нами.

— С чего это вы взяли? — презрительно проговорила она таким тоном, словно хотела сказать: «И кому это вдруг понадобилось убивать такую старую курицу?»

Напрочь игнорируя презрительный тон Яриловой, Студенцова как‐то отстраненно, но тем не менее твердо повторила:

— Да, вчера хотели убить именно меня. — Она замолчала, тупо уставилась себе под ноги и плотно сжала морщинистые губы. Она вообще вела себя со вчерашнего дня как‐то странно, неадекватно происходящим событиям, словно вся ушла в себя. По‐видимому, причиной тому послужил стресс, вызванный у Студенцовой ее твердым убеждением, что вчера на месте погибшей девушки должна была оказаться она.

То, что врач немного не в себе, заметили все и не знали, как реагировать на ее слова. Замшелов, оглаживая свою бородку «а‐ля Владимир Ильич», осторожно, как говорят с душевнобольными, спросил:

— А с чего, Галина Семеновна, вы взяли, что хотели убить именно вас?

По‐прежнему глядя на одну только ей видимую точку под ногами, пожилая женщина тихо заговорила:

— Когда вчера Игорь с Алиной ушли танцевать, нам принесли коктейли и прохладительные напитки, все разобрали коктейли и стали потягивать их через трубочку. Я коктейли не люблю и не пью, а вот апельсиновый напиток в стакане пригубила. Потом вернулась Алина, а вскоре Игорь с какой‐то девицей. Они сели за стол, Игорь через пару минут ушел, оставив незнакомку в нашей компании. Девушка чувствовала себя неуютно и начала томиться в ожидании Игоря. Чтобы подбодрить ее, я заговорила с ней, а потом отдала свой коктейль, и мы познакомились. Девушку звали Маша. Она выцедила из стакана половину его содержимого, остальное пить не стала, ей и так было много, потому что она уже была в изрядном подпитии. Потом к девушке подошла ее знакомая, с которой она, как я поняла, пришла на Улицу баров, и потащила ее танцевать. Затем вернулся Игорь, а Алина с подсевшим к ней Адамом пошли танцевать. В этот момент на танцевальной площадке Маша почувствовала себя плохо. Ее подхватили, отнесли на сцену, а через несколько минут она умерла.

Целую минуту все молчали, переваривая услышанное, наконец Гуляев произнес:

— Вы хотите сказать, что кто‐то вчера в баре хотел вас отравить, подсыпав в ваш стакан с коктейлем яд? Но коктейль выпила Маша Лебедева и отравилась?

— Да, именно это я и хочу сказать, — выходя из ступора, ответила Студенцова и уже осмысленно посмотрела на полицейского. — Кто‐то подсыпал в стакан яд, рассчитывая, что я его выпью, но я отдала коктейль Маше, и умерла она. Когда я ее осматривала, все признаки отравления сильнодействующим ядом были налицо: тошнота, рвота, судороги, острая асфиксия, паралич. В общем, следующей жертвой убийцы должна быть я. А чтобы этого не случилось, я завтра же с утра собираю вещи и уезжаю домой! — С этими словами она поднялась с кровати и двинулась к выходу.

— Куда же вы, Галина Семеновна? — спросил полицейский. — Опасно находиться одной! Мы должны держаться вместе!

У выхода из комнаты в коридор Студенцова остановилась и, обернувшись, с сарказмом произнесла:

— Что вы говорите, товарищ майор?! Ваш вчерашний совет держаться всем вместе был идиотским. Нам, наоборот, следует держаться друг от друга подальше, потому что убийца — один из нас! Он вчера находился за столом, и именно он подсыпал в мой стакан яд. — И она вышла из номера, громко хлопнув за собой дверью.

И снова, в который уже раз, в комнате воцарилась тишина, на сей раз гробовая, потому что даже звук в телевизоре из‐за неустойчивого приема в этих местах сигнала спутника пропал. Наконец кашлянул Замшелов, прочищая таким образом горло, в котором у него, очевидно, запершило.

— Почему же старуха об этом не сказала на собрании консулу?

Полицейский потер переносицу своего смахивающего конфигурацией на грушу носа и, думая о чем‐то своем, ответил:

— Не хотела публично заявлять об этом, привлекая к себе внимание всех российских граждан, живущих в отеле. А вот сейчас сообщила мне, как полицейскому.

— Это все неважно, — скрипучим голосом произнес «селадон», всем своим видом выражая недовольство по поводу затеянного пустого разговора между Замшеловым и полицейским. — Главное сейчас — выяснить, кто убил уже третьего по счету туриста.

Ярилова слишком резко закинула ногу на ногу, отчего подол ее легкого платья взметнулся, обнажая красивое бедро, что приковало к нему взгляды всех присутствующих в номере мужчин. Заметив это, красавица надменно улыбнулась, поправила подол и, выпрямившись, сложила руки на коленях, приняв картинную позу.

— Значит, нам нужно вычислить, кто вчера подсыпал яд в стакан врача, — изрекла она тоном ведущей телевикторины, предлагающей разгадать участникам игры очередной ребус. — Тогда мы узнаем имя убийцы.

Все присутствующие в комнате мужчины, у которых захватило дух от интригующего движения юбкой и ногами Яриловой, как‐то невольно выдохнули и отвели глаза, явно сожалея, что представление закончилось. Лишь сидевший рядом с Надеждой Замшелов ничего не заметил и не понял.

— И когда преступник мог подсыпать в стакан с коктейлем яд? — проговорил он как ни в чем не бывало. — Давайте вспоминать. Когда официантка принесла поднос с коктейлями и стала расставлять их на столе, все начали брать свои стаканы. В этот момент и было проще всего подсыпать в коктейль врача отраву.

Я засмеялся и выставил перед собой руки, как бы отгораживаясь от присутствующих с их проблемами.

— Тогда я выпадаю из круга подозреваемых, потому что, когда принесли стаканы, я танцевал, следовательно, не мог бросить что‐то в стакан Студенцовой.

— Я, между прочим, с тобою танцевала, — подала голос Алина. — И хотя раньше тебя вернулась к столу, коктейли все уже разобрали. В середине стола стояли только мой стакан и твой. Я села и взяла его. Так что я тоже никому ничего не подсыпала. Это бы все заметили.

— Э‐э нет! — возразил «селадон» и прихлопнул рукой по колену. — Так не пойдет! С чего вы взяли, что яд был подсыпан именно в тот момент, когда все разбирали свои коктейли? Возможно, его подсыпали позже, например, это мог сделать Игорь, вернувшись после танца с Машей. Воспользовавшись тем, что все наше внимание приковано к новой появившейся в нашей компании девушке, он незаметно бросил в коктейль Студенцовой яд.

Нет, Гуляев, видать, никак не мог смириться с нанесенным его мужскому достоинству уроном и пытался всеми правдами и неправдами подставить меня под удар.

— Тебе это было проще сделать, Коля! — парировал я. — Ты сидел рядом со Студенцовой и, хотя сам спиртное не пьешь, в любой момент мог подсыпать старушке отраву.

— Кхм! — кашлянул в кулак Гуляев, бросил на меня полный ненависти взгляд, но ничего не ответил.

— А не мог ли это сделать Адам? — очнувшись от своих мыслей, обвел всех задумчивым взглядом майор. — Что‐то часто в последнее время этот парень стал крутиться вокруг нас.

Я усмехнулся и украдкой взглянул на Алину — есть у парня причина отираться возле нашей группы. Однако вслух ничего не сказал. А Алина между тем горячо заступилась за своего фаворита:

— Яд мог подсыпать кто угодно, только не Адам! Когда он подсел за наш столик, Маша уже выпила коктейль и ушла.

— Действительно, при всем своем желании он не мог отравить Лебедеву, раз даже не видел ее за столом, — согласился с ее доводами Бурмистров и подвел итог нашему разговору: — В общем, за исключением трансфермена, любой из нас мог подсыпать яд в стакан Студенцовой. В баре было шумно, официантка подходила еще раз, приносила напитки, она могла загородить того, кто незаметно бросил отраву в коктейль, предназначавшийся врачу. Я тоже мог это сделать, чего не отрицаю, — признался он, обращаясь к заволновавшимся было Замшелову и Яриловой. — В том числе и вы, Алина. Могла и сама Студенцова подсыпать в коктейль яд и подсунуть стакан Маше Лебедевой. Но все это наши домыслы, гадание в новогоднюю ночь. Ни у кого из нас никаких конкретных доказательств нет. К сожалению, мы не в России. Если бы были сейчас дома, я вызвал бы вас всех на допрос с пристрастием и сумел бы расколоть убийцу. Но я сейчас здесь как частное лицо, расследование ведут турецкие полицейские, и у меня нет никаких данных экспертиз, свидетельствовавших бы о том, что Машу отравили. И вряд ли турки дадут мне такие результаты. Я уже говорил, по какой причине им выгоднее представить смерть Люстрина и Лебедевой как несчастные случаи, а не как убийство. Так что я постараюсь вычислить преступника, — майор насмешливо взглянул на меня, намекая, таким образом, о нашем недавнем разговоре, — дедуктивным способом, причем до того, как он совершит новое преступление. Ну а теперь все свободны! Пока… свободны!.. — многозначительно добавил майор.

Выйдя от полицейского, я отправился в свой номер. Пусть будет проклят тот день, когда я решил купить этот тур. За полтора дня три трупа! Угораздило же меня отправиться в Турцию именно с этой группой. Не группа, а сборище придурков‐маньяков! Один мент‐алкаш чего стоит! Или слащавый прилипала, дамский угодник Замшелов. А взять неадекватного «селадона»? Или ту же безразличную ко всему, бездушную куклу Ярилову? Странную старуху‐врача? Одна Алина среди них нормальная, да и то может ведьмой оказаться. Так что за этой бандой отморозков глаз да глаз нужен, того и гляди, если не яд в стакан подсыплют, так ножом в темноте пырнут. Поскорее бы закончился мой долгожданный «счастливый» отпуск, и я бы снова оказался в своей надежной холостяцкой квартире, где можно спокойно есть, пить и спать, не опасаясь за свою жизнь.

Был пик жары, идти в этот час купаться не стоило, я вчера и так переборщил с солнечными ваннами, все тело горело, и если я еще посижу на пляже в самое пекло, то останусь без кожи. Так что лучше всего переждать жару в номере с включенным кондиционером. Однако прежде чем завалиться в постель, следовало принять душ — морская соль разъедала кожу. Перед тем как отправиться в душ, я закрыл входную дверь и повернул в замке ключ. Мало ли кто из непрошенных гостей может заглянуть ко мне с недобрыми намерениями, а я тут в душе голый и беззащитный стою.

Приняв душ, я намазался кремом после загара и завалился спать. Проснулся часа через полтора. Стрелки показывали четыре часа, самое время идти на пляж — жара спадает. Плеснув в ванной комнате холодной воды на лицо, я надел шорты, майку, прихватил пляжную сумку и, выйдя из номера, направился к лифту. На первом этаже у центрального входа стояла Алина и разговаривала с Адамом. Парень, очевидно, привез очередную партию туристов — несколько человек с чемоданами, расположившись на диванчике, ждали, когда портье выдаст им ключи от номеров, а Милушева, увидев его, зацепилась языком. Чтобы не заговаривать с ними, я развернулся и пошел к другому выходу из фойе.

На улице ярко светило солнце. Оно уже клонилось к горизонту, палило не так нещадно, как еще пару часов назад, но было очень душно. Я пошел на пляж, куда уже стягивался за получением предвечерней порции морского воздуха и уже не обжигающих солнечных лучей народ, облюбовал место под зонтиком примерно метрах в десяти от воды, постелил на лежак полотенце, разделся, но купаться не спешил — лень как‐то было после сна в номере шевелить конечностями в воде.

Надев очки, огляделся. Наша группа, за исключением Бурмистрова, была в сборе. Через три зонтика наискосок от меня загорала на лежаке Надежда Ярилова, под соседним зонтиком расположился ее верный пес Замшелов, прикрывший шляпой физиономию, сбоку по моему ряду зонтиков, закинув за голову руки, лежал, грея свое тело, Гуляев, слева по диагонали в гордом одиночестве расположилась врач Студенцова. Она хоть и обещала завтра с утра уехать, сегодня, видимо, решила не упускать возможность принять солнечные ванны и искупаться в море. А может, просто грозилась уехать, а теперь остыла, передумала и решила остаться до окончания тура. Вдалеке у входа в отель виднелась фигурка Алины, все еще беседовавшей с Адамом. Невеста, черт возьми!

Я отвернулся и глянул на берег. В полку загорающих топлес прибыло — справа у самой морской линии, выдвинув лежак на самое солнце, расположилась женщина лет за пятьдесят с более-менее сохранившейся фигурой. Лица дамы видно не было, она прикрывала его панамой, из-под которой торчали крашеные в рыжий цвет волосы. В таком возрасте, с открытой грудью, здесь обычно загорают немки. А вот слева лежали две дамы лет под тридцать-тридцать пять, наверняка наши. И такой вывод можно было сделать не только по их славянскому типу лица. У них все же имелись кое-какие зачатки скромности — на голые груди, на соски они положили круглые ватные диски, что продают в качестве тампонов для протирания лица. Ах, какое целомудрие!

Сами же основоположницы стиля «ню» на пляже отеля «Чок Яша» вчерашние девицы играли в море с парнями в волейбол. Та, у которой была стоячая грудь, смотрелась в лучах садившегося солнца неплохо. Вторая с грудью, в лежачем положении похожей на блинчики растекшиеся по сковороде, а в стоячем, как оказалось, смахивающей на два вывернутых наизнанку кармана кофты, — неприглядно. Но девица не комплексовала, прыгала, отбивая мяч, весело хохотала и ее два «вывернутых наизнанку кармашка» подпрыгивали то одновременно, а то вразнобой. Вот устроили нудистский пляж!

Я отправился купаться.

После убийственно горячего воздуха погружение в прохладную воду было подобно погружению в нирвану. Я поблаженствовал несколько секунд, потом развернулся и поплыл к линии, огораживающей акваторию, принадлежащую отелю. Но заплывать далеко не стал, повернул обратно. Я хотя большой и сильный — запросто могу справиться не с одним, а даже с двумя противниками, причем не только на суше, но и в воде — меня не покидало чувство, что сейчас из моря выскочит кто-нибудь, накинет мне петлю на шею и потянет вниз или схватит за ногу и уволочет на дно. И это ожидание нападения было неприятно.

Выбравшись на берег, вернулся к своему лежаку. Алина уже закончила болтать с молодым турецким полубогом и присоединилась к своей тетушке. Пока я обсыхал, мазался кремом от загара, несколько раз ловил на себе ее взгляды. Какая любвеобильная девушка, однако! Смотри, смотри, красавица, оценивай! Адама выберешь, в проигрыше останешься. С ним всего‐то семь дней осталось провести, а со мной еще и в Москве потусоваться можно… Я тут же выбросил из головы крамольные мысли. Черт возьми, все по лезвию ножа ходим, того и гляди, тот самый нож кто‐нибудь в спину воткнет, а ты, Игорек, все о бабах…

Вечером после ужина я принарядился и отправился на островок в искусственном водоеме, где располагалось кафе. Там работали аниматоры, среди которых трудился и Адам. Присутствовали в открытом кафе и Алина Милушева, и Надежда Ярилова, и Валерий Замшелов. Ни врач Студенцова, ни «селадон» Гуляев, ни мент Бурмистров своим присутствием дискотеку не почтили. Аниматоры оказались большими выдумщиками! Они затевали всевозможные конкурсы, заставляя присутствующих петь, танцевать, рассказывать смешные истории, отгадывать загадки, ребусы, слова. Цель у этих забав была не только повеселить, развлечь и перезнакомить между собой отдыхающих, а еще и помочь избавиться от угнетенного состояния, вызванного двумя смертями постояльцев из нашего отеля. Счастье, что основная масса туристов не знала о смерти еще одного человека, купившего тур в отель «Чок Яша», — Светланы Бурениной.

Меня выдумки аниматоров не забавляли и настроение мое не улучшали, было тоскливо и муторно, просто хотелось побыть среди людей, почувствовать, что ты не одинок в этом мире, не остался один на один с компанией, в которую затесался маньяк‐убийца. И тем не менее я все же поучаствовал в двух конкурсах, в которых показал себя не с лучшей стороны, в смысле не занял призовое место, но зато познакомился с девицами, любительницами загорать с голой грудью. Обе, оказалось, приехали из Украины. Одну девицу с хорошей фигурой звали Мариной, а вторую с фигурой похуже — Леной. Алина и Надежда тоже в конкурсах не участвовали. Замшелов, как и я, поучаствовал в двух-трех. Я посидел еще немного, потом поднялся и отправился в свой номер.

На следующий день рано утром я, как обычно, сложив в сумку очки, воду и крем от загара и прихватив полотенце, отправился на пляж. Место занял подальше от нашего дружного коллектива убийц. Когда они находились на приличном отдалении от меня, мне было как‐то спокойнее. Конечно, это обманчивое ощущение безопасности, но действовало успокаивающе на мою начинающую расшатываться психику. Через пару зонтиков от меня расположились заезжие «стриптизерши» из Украины — Марина и Лена. Я не специально занял рядом с ними место, просто так случайно получилось. Сегодня у девиц было новое развлечение — им по очереди делал массаж с применением какого-то масла, коренастый турок лет под пятьдесят.

Часикам к одиннадцати на пляже, кроме меня, присутствовали следующие члены нашей команды: я, Николай Гуляев, Надежда Ярилова, Алина Милушева и, конечно же, их хвостик — Валерий Замшелов. Ни полицейского, ни врача видно не было. Студенцова, возможно, уехала домой, а вот майора я не видел ни вчера вечером, ни сегодня. Уж не случилось ли с ним чего?

Я искупался, позагорал, перекинулся несколькими словами со «стриптизершами», а сам успокоиться не смог, чувствуя все нарастающее беспокойство, и изредка посматривал в сторону отеля — не идет ли полицейский. Наконец в половине двенадцатого я заметил фигуру Михаила, одетого в шорты и полосатую тенниску. На глаза ему мне не очень хотелось попадаться, главное, майор жив, и я лег на лежак так, чтобы он меня не заметил. Однако вскоре он все же нашел меня, плюхнулся на соседний лежак и, распространяя вокруг себя запах перегара и свежевыпитого коньяка, проговорил:

— Привет, Игорь! Старуху нашу что‐то не видно!

Не хотелось мне общаться с подвыпившим полицейским. Я сделал вид, будто с трудом разлепил веки, выходя из сонного состояния и тоном нежащегося в постели сынка барина промолвил:

— Галины‐то? Так она же сказала, что сегодня утром в Москву отправится.

Говорил я сонно, ясно давая понять майору, что хочу спать, и он мне мешает. Может быть, отвяжется? Но не тут‐то было. Бурмистров даже не замечал моего «блаженно‐сонного» состояния «барчука».

— Не думаю, — проговорил он тоном пьяного кучера, пришедшего объявить барскому сынку, что карета подана и пора отправляться по делам. — Она бы с нами попрощалась. Да и не просто так улететь, билет заранее надо заказывать. Это же не на автобус дальнего следования сесть.

Черт, дальше притворяться дремлющим было бесполезно, все равно майор не отстанет, поэтому я открыл глаза и сел на лежаке.

— Ты хочешь сказать, что с нею что‐то случилось?

Бурмистров посмотрел на меня чуть затуманенным от алкогольных паров взглядом и мрачно ответил:

— Ну, откуда же я знаю? На пляже ее, во всяком случае, нет. И, говорят, с утра не было.

Дьявол, я был уверен, что врачиха, испугавшись череды убийств, с утра пораньше смоталась в аэропорт и улетела. Но слова Бурмистрова посеяли в моей душе тревогу и беспокойство.

— Что предлагаешь? — спросил я невесело.

— Как что? — неуверенным жестом провел по лицу майор. — Пойдем узнаем, уехала она или нет.

Ох, неугомонный «кучер», моего барина отца, покоя не дает, то есть требует в путь-дорогу собираться. Я вздохнул:

— Ладно, пошли.

Майор грузно поднялся, я следом за ним, и мы двинулись в сторону «Чок Яша».

— Что, Миша, никак из загула не можешь выйти? — спросил я у шедшего рядом со мной тяжелой поступью Бурмистрова.

— Да ладно тебе, — хмуро ответил он. — Я немножко. Тоскливо здесь что‐то.

— Да уж, веселого мало, — вынужден был согласиться я.

Ладно, что я целому майору нотации читать буду. Не мамка ему чай! Пусть своей головой думает. Пьяный-то он легкая добыча для убийцы, если тот задумал майора убить. Хотя кто знает, может быть, Бурмистров сам того… маньяк… На всякий случай я интуитивно отодвинулся от него и пошел на полметра сзади, чтобы держать майора в поле зрения.

Дойдя до отеля, мы вошли в вестибюль. Здесь было прохладно, а за ресепшен дежурил все тот же щуплый улыбающийся турок с внешностью ученика. К нему‐то мы и направились.

— Ты хоть знаешь, какой у старухи номер? — спросил я вполголоса майора.

— Знаю, — мотнул нетрезвой головой Бурмистров. — Она через номер от меня живет.

Мы подошли к стойке, и турок в знак выражения вежливости поднялся со стула и выжидающе уставился на нас.

— Скажите, из пятьсот пятого номера женщина Галина Студенцова сегодня утром уехала? — спросил, покачнувшись, полицейский.

Насколько я помнил, портье знал русский язык, однако смотрел на нас так, будто ничего не понимал.

— А что вы хотите, господа? — проговорил он с акцентом.

— Да ничего, — ухмыльнулся майор и положил руку на столешницу, чтобы его не так сильно болтало. — Хотим узнать, уехала ли сегодня наша соотечественница. Ухаживал я за нею несколько дней, и вдруг она пропала. Если уехала, то ты мне так и скажи, я себе новую пассию найду. — Бурмистров пьяно подмигнул мне и вновь повернулся к портье: — А если она здесь, я оторвусь сегодня с ней по полной программе!

Не знаю, понял ли мужик дубовый юмор полицейского или нет, но своего майор добился — портье, глянув куда‐то под стойку, очевидно, в список постояльцев, оглянулся на стенд и покачал головой.

— Нет, из пятьсот пятого номера никто никуда не уезжал.

Если бы с нами был Адам Демир, он наверняка на правах нашего гида попросил бы портье дать ключ от номера Галины Студенцовой, а без него вряд ли турок за стойкой пойдет нам навстречу. Поэтому мы даже не пытались его о чем‐то просить.

— Спасибо, — проговорил майор, отпустил столешницу, за которую держался, и двинулся в сторону лифта, бросив мне на ходу: — Пойдем!

В лифте мы поднялись на пятый этаж, прошли по коридору до двери с номером пятьсот пять и остановились.

— Тут‐тук! — шутливо сказал майор и постучал костяшками пальцев в дверь.

В номере не раздавалось ни звука. Я невольно усмехнулся, вспомнив, как три дня назад ворвался с мужиками из нашей группы к майору, думая, что он мертв, а он оказался как раз-таки жив, но мертвецки пьян.

Бурмистров еще раз постучал для проформы, потому что было ясно, что дверь в номер нам никто не откроет. Потом взялся за ручку, повернул ее и толкнул дверь. Она не поддавалась.

— Что будем делать? — невесело спросил я. Мне совсем не хотелось ломиться в чужой номер и поднимать ложную тревогу, снова выставляя себя в дураках.

Майор думал недолго. Отпустив ручку двери, он сказал:

— Пойдем!

Дойдя до своего номера, он остановился, достал ключ, открыл замок и, фиглярски изображая учтивость, распахнул дверь:

— Прошу!

Мы, не сговариваясь, пошли сразу к балкону. Майор постоял пару секунд, раздумывая о чем‐то, потом подошел к тому месту, где балкон соединялся с соседним, и, взявшись за перила, перекинул через них ногу. Я понял, что задумал Бурмистров. Как я уже говорил, балконы были полукруглые, вплотную стоящие друг к другу, без каких‐либо перегородок между ними, и перебраться с одного на другой не представляло абсолютно никакого труда. Однако майор был навеселе, что представляло для него некоторую опасность, и потому я кинулся к нему для подстраховки.

— Да погоди ты! — я схватил майора за локоть. — Я помогу!

— Отстань! — ответил Михаил, с сосредоточенным видом перебираясь на соседний балкон.

Удался ему этот трюк без каких‐либо печальных последствий. Вслед за ним я тоже перемахнул на соседний балкон. Вдоль него во всю ширину шли стеклянные двери, к счастью, закрытые шторами, так что, возможно, жильцы номера и находились в своей комнате, но нас не видели. Оставалось надеяться, что и с улицы никто не заметит, как два мужика лазают по навесным конструкциям отеля. На следующий балкон мы тоже перебрались без проблем. И здесь стеклянные двери прикрывали плотные — сверху донизу — шторы. Однако полицейский потолкал дверь туда‐сюда, и хлипкая защелка, удерживающая ее снизу, отскочила, не выдержав давления, и она распахнулась. Надо сказать, в отеле все было хлипкое и открытое, чисто символическое, рассчитанное на цивилизованных постояльцев, которые не лазают с одного балкона на другой и не вламываются в двери. Но мы же из России, мы другие.

Действуя как слон в посудной лавке, майор тяжело ступил в комнату и отмахнулся от шторы, в которой запутался, чуть не сорвав ее с карниза. Одна из двух постелей в номере была расправлена, однако в комнате никого не было. Но врач Студенцова никуда не уехала, потому что в углу стоял ее чемодан, а на трюмо были разложены кремы, расческа, бигуди. Неприятно заныло под ложечкой от чувства приближения новой беды.

— Может быть, вышла куда? — проговорил я с надеждой.

Майор пожал широкими покатыми плечами.

— Хотелось бы в это верить, — буркнул он и двинулся в прихожую.

Если в номере хватало света, пробивавшегося сквозь шторы в комнату, то здесь было темно. Бурмистров включил свет — пусто. Он толкнул дверь в ванную и нажал на выключатель. Вспыхнул свет и в ванной.

— Я так и думал! — мрачно изрек полицейский.

Последний луч надежды, теплившийся в моей душе и все еще дающий веру в то, что со старухой все в порядке, погас. Я шагнул к полицейскому и заглянул через его плечо. В ванне, почти до краев наполненной водой, лежала Студенцова, абсолютно голая. Не было видно ни крови, ни ран, ни каких‐либо иных повреждений на ее теле с дряхлой морщинистой кожей. Голова была свешена на грудь, чуть набок, рот и нос находились в воде, руки опущены вдоль туловища. Возле руки лежал фен, а вилка длинного шнура от него была воткнута в розетку.

— Твою мать! — выругался майор, подошел к ванне и, пошевелив труп, проговорил: — Судя по степени окоченения тела, старушка умерла еще вчера вечером.

Он вытащил из воды свою руку, встряхнул ее и вытер о нижний край своей рубашки. Я хоть и не кисейная барышня и повидал на своем веку трупов, но мне отчего‐то стало дурно. Возможно, сказывалось напряжение последних дней, а возможно, осознание близкой опасности, чувство страха за собственную жизнь — ведь, вполне возможно, в скором времени и я вот так же могу погибнуть в ванне.

— Что здесь произошло, Миша, как ты думаешь? — спросил я каким‐то чужим голосом и вошел в ванную.

— Потом на эту тему поговорим, — сурово ответил Бурмистров и подтолкнул меня к выходу из ванной. — Я думаю, нам не следует здесь оставаться. Заметут у трупа, и тогда попадем мы с тобой под пресс местной полиции. Так что сматываемся отсюда по‐быстрому.

Я вышел в прихожую, майор — следом за мной. Мне показалось, что Бурмистров сразу протрезвел, потому что движения у него стали уверенными, а действия мотивированными. Он прошел к двери на балкон, закрыл ее на защелку, снял с себя рубашку и начал быстро протирать отпечатки пальцев в тех местах, которых касались наши руки. Затем выключил в ванной и в прихожей свет и протер рубашкой выключатель. Приблизившись к двери из номера, прислушался. В коридоре пятого этажа было тихо. Обернув рубашкой руку, он повернул ручку двери, которая изнутри открывалась без ключа, осторожно открыл дверь и выглянул в коридор.

«Профессионально действует, — хмыкнул я про себя, — сразу видно, полицейский!»

Судя по тому, что Бурмистров, выскользнув в коридор, не стал возвращаться, на этаже никого не было. Я вышел вслед за майором, и скорым шагом мы пошли к его номеру.

— А вот теперь давай поговорим, — предложил полицейский, проходя в комнату.

Я прикрыл дверь и двинулся за ним.

— И что ты обо всем этом думаешь? — спросил он, усаживаясь на кровать.

Я тоже сел, но не на кровать, а на стуле возле трюмо.

— А что тут думать? — делая недоуменное лицо, проговорил я. — Если бы не было трех смертей, я решил бы, что со старушкой произошел несчастный случай. Она вчера вечером принимала ванну, помыла голову и сушила волосы феном. А потом фен по какой‐то причине выскользнул у нее из рук в воду, и ее убило током.

Пока я говорил, майор достал из тумбочки початую бутылку коньяка и плеснул напиток на донышко стоявшего здесь же на тумбочке стакана.

— Будешь? — предложил он мне, указывая горлышком бутылки на стакан.

Я отрицательно покачал головой:

— Ты же знаешь, Миша, я в такую жару не пью.

— Мое дело предложить, — проговорил майор, помахивая бутылкой, будто стволом брандспойта во время тушения пожара.

— А если с учетом трех трупов, то Студенцову убили, — закончил я свою мысль.

Майор, наконец, глотнул коньячку и поставил стакан на тумбочку.

— И как? — спросил майор таким тоном, будто я был школьником, а он принимал у меня экзамен.

— Думаю, убийца проник в номер точно таким же путем, как и мы, через балкон, оглушил старушку, затем наполнил ванну водой, уложил туда Студенцову и бросил в воду фен, опять‐таки маскируя убийство под несчастный случай.

— Согласен, — признал правоту моих слов Бурмистров. Ему, видать, захорошело после дозы спиртного, и он, поставив локоть на тумбочку, подпер рукою голову. — Скорее всего, так и было. Только здесь есть кое‐какие нестыковочки. Глупо, конечно, сидя в ванне, сушить волосы. Логичнее было бы вылезти из нее, вытереться, надеть халат, а потом уже сделать феном укладку. Да и оплошность одну преступник допустил.

— Какую? — заинтересованно спросил я.

— А ты разве не понял? — тоном вальяжного человека проговорил Бурмистров. — Убийца, выходя, выключил в ванной свет. Не могла же старушка после смертельного поражения током от фена встать из ванны, выключить свет и снова лечь в воду.

Я с озадаченным видом почесал затылок.

— Действительно, дилетант, видать, работал.

— Ну и по поводу того, как именно произошло убийство, небольшая поправка. Старушку, скорее всего, не оглушили, а нейтрализовали с помощью мощного электрошокера. Я обратил внимание, что у Студенцовой на правом плече пятно от ожога. Дело, думаю, было так. Преступник проник через балкон в номер, приставил Студенцовой к шее электрошокер, парализовав ее на какое‐то время, потом налил в ванну воды, раздел пожилую женщину, перенес ее в ванну и утопил. После чего закрыл на шпингалет дверь на балкон, протер отпечатки пальцев, вышел из номера и захлопнул за собою дверь.

— Черт бы побрал этого преступника, — проговорил я в сердцах, — он уже четвертое убийство пытается выдать за несчастный случай!

— И турецкая полиция, похоже, с удовольствием заглатывает ту наживку, которую ей подбрасывает преступник, — подхватил майор.

— И до каких пор она будет ее заглатывать? — спросил я с горькой иронией. — Пока нас всех здесь не убьют?

— И самое главное, что мы ничего не сможем сделать, — посетовал Бурмистров, зевая. — Другое государство, и турки всеми силами до последнего будут отвергать версию, что здесь действует маньяк‐убийца. Сам понимаешь, что начнется, если пойдет слух о том, что на побережье Турции завелся серийный убийца. Все туристы разбегутся.

— И что нам теперь делать? — уставился я на него пытливым взглядом.

— Ну как что? Вычислять убийцу.

«С тобой вычислишь, — подумал я уныло. — Напьешься и будешь дрыхнуть на своей кровати или так вот, облокотившись на тумбочку, а нас всех здесь кого в ванне утопят, кого в море, кого отравят, а кого с балкона выбросят».

— А что насчет Студенцовой? — поинтересовался я. — Она так и будет лежать в ванне, или полицию вызовем?

— Ну, после того как мы с тобой побывали в номере старухи, я думаю, нам самим вызывать полицию не стоит. Пойдем‐ка, Игорь, к портье. — Бурмистров резко поднялся и добавил: — Скажем, что нашей соотечественницы уже давно не видно, пускай он поднимется на пятый этаж, откроет запасным ключом номер старухи и посмотрит, что там. А вызовет или не вызовет полицейских, это уже его дело.

— Пошли, — согласился я и тоже поднялся со своего места.

Мы спустились на первый этаж. За ресепшен на сей раз никого не было, и майор постучал по стойке ключом от номера.

— Шеф, можно на минутку? — проговорил он громко, с расчетом на то, чтобы его слышали те, кто находился в подсобном помещении — там раздавались негромкие голоса.

На зов Бурмистрова из подсобки вышел «человек, который смеется» — все время улыбающийся щуплый турок с внешностью прилежного ученика. Он дожевал что‐то, ухваченное, видимо, со стола с трапезой, и сказал:

— Я вас слушаю.

— Мы насчет пятьсот пятого номера, — важно проговорил Бурмистров.

— А что там случилось? — привычно растягивая рот в улыбке, поинтересовался портье.

— Да ничего, — покручивая на пальце брелок с ключами, ответил майор. — Тебя как зовут‐то?

— Мехмет, — с вежливым выражением лица проговорил портье.

— Вот что, Мехмет, бабуля наша дверь не открывает. Мы с другом, — кивнул на меня майор, — стучали, стучали — дохлый номер. Мне кажется, с ней что‐то случилось.

— А что с нею могло случиться? — чуть меняя тональность с вежливой на вежливо-удивленную, проговорил Мехмет.

— У вас здесь все время что‐нибудь случается — то люди тонут, то девушки в ресторанах травятся.

— Хорошо, господин, — кивнув, согласился портье. — Хорошо, я посмотрю.

— Не посмотрю, — рявкнул вдруг майор, — а пойду и гляну! Там у тебя, кстати, из‐под двери течет холодная вода.

Мехмет, не желая связываться с подвыпившим «руссо туристо», вновь вежливо ответил:

— Хорошо, сейчас пойду посмотрю.

Он повернулся к ключнице, снял необходимый ключ и направился к лифту. Когда он прошел мимо нас, мы с Бурмистровым двинулись к выходу из отеля.

Придя на пляж, устроились под одним зонтиком на двух лежаках. Минут через двадцать к центральному входу отеля подъехала полицейская машина, и из нее вышли двое блюстителей порядка. Примерно еще через полчаса отель наводнили полицейские. Приехал и российский консул Владимир Алексеевич Власов. Его черный БМВ с персональным водителем припарковался рядом с полицейскими машинами, и он вместе со своей помощницей быстро прошел в отель. А спустя десять минут из отеля вышел щуплый турок с внешностью «прилежного ученика» и приблизился к пляжу. Он остановился на бетонном возвышении и начал кого‐то выглядывать. Понятно, кого. Я не стал усложнять Мехмету задачу и, поскольку Бурмистров захрапел, разморенный от жары и выпитого коньяка, поднялся и двинулся к портье. Увидев меня, он обрадовался и замахал рукой.

— Можно вас на минуточку, господин!

Чудак‐человек, конечно, можно! Именно к нему и иду. Я кивнул, ускорив шаг, и, остановившись рядом с ним, спросил:

— В чем дело там, Мехмет?

— Там с вами и вашим другом хотят побеседовать, — сообщил турок, на этот раз без улыбки.

Я успел надеть пляжные тапочки, но одна нога провалилась в песок до того горячий, что в нем можно было печь яйца. Я выдернул ногу из песка и потряс ею, вытряхая песчинки.

— Кто хочет поговорить‐то?

— Там! — махнул в сторону отеля турок. — Полицейский.

— Хорошо, пойдем, — согласился я и шагнул в сторону отеля.

Мехмет обернулся в ту сторону, где лежал Бурмистров.

— А как же ваш товарищ? — спросил он, тем не менее двинулся следом за мной.

Я не был, честно говоря, уверен в том, что Бурмистров, находящийся в состоянии алкогольного опьянения, поведет себя должным образом в разговоре с полицейскими, да и не хотелось перед консулом светить Мишу в таком виде, поэтому и не стал его пока трогать. Пусть немного протрезвеет.

— Мы его позже позовем, — сказал я, взглянув через плечо на шедшего за мной портье.

Полицейских в холле видно не было, очевидно, стражи порядка не желали нагнетать и без того напряженную обстановку, еще больше нервировать туристов, устрашая их своим видом, а потому рассосались по отелю. Молодцы, турки, заботятся о репутации курортов. Наши сейчас устроили бы здесь маски‐шоу с захватом половины туристов отеля, а другую половину положили бы на пол лицом вниз.

Мехмет выступил вперед, провел меня по длинному служебному коридору, расположенному с левой стороны от ресепшен, и толкнул дверь одной из комнат. Здесь стояли письменный стол, кресло, компьютер, журнальный столик, диван, сейф. Судя по всему, это был рабочий кабинет самого хозяина отеля «Чок Яша». За столом сидел жирный, усатый, носатый полицейский с мохнатыми бровями и круглым неприветливым лицом. За журнальным столиком на диване устроился невзрачный лысоватый тип с черными, глубоко и широко посаженными глазами, которые, как я чуть позже заметил, косили. Кроме двух полицейских, на другом конце дивана сидела еще девушка‐турчанка довольно приятной внешности. Одета она была не то чтобы в полицейскую форму, но в некую униформу, состоящую из голубой рубашки и синей юбки до колен. Напротив нее на стуле у стены расположился консул Владимир Алексеевич, а рядом с ним — его помощница.

Сорокалетний мужчина с интеллигентным лицом был строг. Одет в этот раз в бежевую рубашку с коротким рукавом, коричневые вельветовые брюки и коричневые же мокасины. Он сидел с задумчивым выражением лица и поигрывал ногой, закинутой на ногу. Лицо у него было хмурое. Впрочем, у всех присутствующих были хмурые лица — не по радостному событию они все здесь собрались. Хмурое личико было и у помощницы консула — молодой женщины в узком черном, обтягивающем ее стройную фигуру коротком платье.

— Здравствуйте, проходите, садитесь, пожалуйста! — с заметным акцентом предложила симпатичная турчанка приятным голосом и указала на стул, стоявший в кабинете сразу у двери.

— Здравствуйте, — ответил я и сел на предложенное место.

— Я переводчица, — продолжила девушка. — Меня зовут Айнур Кучук. С вами хотят побеседовать, — указала она на жирного усатого блюстителя порядка. — Офицер турецкой полиции Башкурт Аджар. — А это, — показала она на второго полицейского, — его помощник Улуч Туран.

Девушка вообще говорила довольно-таки интересно, как будто бы я был воспитанником детского сада, а она проводила со мной урок иностранного языка, называя предметы на одном языке, а потом на другом.

— Если не трудно, назовитесь и вы, пожалуйста.

— Игорь Степанович Гладышев, — ответил я.

Перевод пока, видимо, не требовался, это шла обычная процедура представления сторон и установление исходных данных опрашиваемого, в данном случае меня, потому Айнур говорила только лишь со мной.

— Очень хорошо. У полицейских есть к вам несколько вопросов.

Я вопросительно посмотрел на Владимира Алексеевича. Он ободряюще улыбнулся мне и проговорил:

— Я российский консул и представляю ваши интересы как иностранного гражданина в Турции. Поэтому, Игорь Степанович, говорите смело, ничего не бойтесь.

— Да я и не боюсь, — усмехнулся я, оборачивая лицо к переводчице.

Айнур, в свою очередь, взглянула на жирного Башкурта Аджара и переадресовала вопрос ему. Он сказал несколько слов по‐турецки, и они вернулись ко мне уже в русском переводе.

— Господин полицейский хочет узнать, зачем вы сегодня разыскивали, — Айнур заглянула в блокнот, который лежал на журнальном столике, и с трудом выговорила: — Галину Студенцову?

— Как зачем? — Мое удивление было безграничным. — Она наша соотечественница, и мы ее не видели со вчерашнего дня. Естественно, беспокоились и с самого утра спрашивали про нее.

Мои слова отправились в турецком переводе к усатому и вернулись в качестве очередного вопроса продублированного на русском языке Айнур:

— Вы интересовались у портье Мехмета о своей соотечественнице, а потом поднялись к ней наверх. Вы проникали в ее номер?

Я округлил глаза.

— Проникал ли в ее номер? Но как, извините? Мы с товарищем Бурмистровым подошли к ее двери, постучали, но Галина нам не открыла… А что, собственно говоря, случилось‐то?

Девушка перевела мой вопрос и поочередно посмотрела на жирного полицейского, а потом на лысого и косого, которого, как я запомнил, звали Улуч Туран, как бы испрашивая у них разрешения назвать мне причину, по которой меня сюда пригласили.

Башкурт, давая добро на посвящение меня в тайну сборища, кивнул, а лысый Улуч Туран что-то ответил неожиданно высоким для мужчины голосом.

— Ваша соотечественница умерла в своем номере, — объявила переводчица.

— Как умерла?! — Я подскочил на стуле как ужаленный. Надеюсь, мне неплохо удалось изобразить крайнюю степень изумления.

— Ее ударило током, когда она лежала в ванне и сушила волосы феном.

Я озадаченным взглядом обвел всех присутствующих в комнате.

— Вообще‐то странное занятие — лежа в ванне, сушить феном волосы, — проговорил я, подкинув консулу, его помощнице и Айнур пищу для размышления, а она уже, в свою очередь, подкинула ее полицейским, но уже на турецком языке.

Усатый‐носатый полицейский что‐то промолвил, и Айнур перевела:

— А что вы сделали после того, как вам не открыли дверь номера пятьсот пять?

— Пошли в номер Бурмистрова, — сказал я правду, очень надеясь на то, что российский полицейский не будет мудрить, скажет то же самое и наши показания совпадут. — Там он немножко принял, — я сделал жест рукой, проведя ею по горлу, — и потом мы отправились на пляж, а по дороге сказали Мехмету, что давно не видели нашу соотечественницу, и неплохо было бы узнать, все ли с нею в порядке.

Произошел обмен фразами на турецком языке между девушкой и жирным полицейским, затем переводчица сказала:

— А почему вы все‐таки решили, что с вашей соотечественницей должно что‐то случиться?

— Ха‐ха‐ха! — не выдержав, рассмеялся я, вкладывая в слова весь имеющийся у меня в запасе сарказм, и заявил: — Действительно, чего беспокоиться‐то, если в нашей группе произошел всего лишь четвертый смертельный, так называемый несчастный случай. Подождем, когда погибнут остальные, и только тогда обеспокоимся?

Наверное, я очень сложно выразился для перевода моих слов на иностранный язык, потому что девушка очень долго что‐то говорила полицейским, а те слушали ее с каменными выражениями лиц. Зато меня превосходно поняли консул и, надеюсь, его помощница.

— Что вы подразумеваете под словами «наша группа», Игорь Степанович? — перестав болтать ногой, спросил он, чуть подавшись ко мне. — И почему четвертый труп? Я знаю только о трех.

Я вновь не удержался от иронии и сардонически улыбнулся:

— Только о трех… этого же так мало…

— Простите, я не так выразился, — поправился консул. — Я хотел сказать, что известно о трех несчастных случаях.

— Четвертый произошел в аэропорту, — сообщил я угрюмо. — Когда мы вылетали в Турцию, там, в Шереметьеве, погибла женщина, Светлана Буренина. Она упала со второго этажа на кафельный пол и разбилась насмерть. А «наша группа» потому, что трое из четырех погибших человек были из группы, прилетевшей сюда в один день и одним рейсом, только Мария Лебедева из другой группы. Нас было девять человек, осталось шесть — я, Михаил Бурмистров, Валерий Замшелов, Николай Гуляев, Надежда Ярилова и Алина Милушева.

Неожиданно вступила в разговор сидевшая рядом с консулом помощница:

— Вы хотите сказать, что кто‐то убивает членов определенной группы туристов?

— Я ничего не думаю. Я просто констатирую факты.

— А почему же была убита девушка не из вашей группы? — продолжала свои расспросы помощница консула.

— Я не участник шоу «Битва экстрасенсов», знать этого не могу, — съязвил я.

Айнур что‐то быстро перевела обоим полицейским — видимо, наш разговор, происходивший между мной, консулом и его помощницей. Выслушав девушку, полицейские закивали, а лысый Улуч Туран что‐то сказал своим высоким голосом, и девушка тут же перевела:

— И все‐таки из ваших слов становится ясно, что вы считаете, будто всех этих людей кто‐то убил. Кто, по вашему мнению?

Господи, до чего же наивные люди эти полицейские!

— Да если бы я знал, кто убивает, — ухмыльнулся я, — то давным‐давно скрутил бы преступника и притащил его в полицейский участок.

— Но у вас же есть какие‐то подозрения на этот счет? — спросила Айнур с нотками возмущения, мол, чего темнишь-то?

— Может быть, и есть, но делиться ими ни с кем не собираюсь. — Я приподнял две руки и скрестил их, показывая таким образом, все, баста, разговор на этом закончен.

— Но почему, Игорь Степанович? — удивленно произнес консул.

— Да потому, что я не хочу иметь дело с турецкой полицией! Меня запросто могут обвинить в убийстве этих людей, а я не желаю сидеть в тюрьме в далекой Турции, если уж я в чем‐то виноват, пусть меня посадят в России, в родную российскую тюрьму. Свои уголовники мне как‐то ближе.

— Да кто же вас и в чем может обвинить? — удивился Владимир Алексеевич.

Кажется, разговор заходил в тупик. Я повернулся к полицейским и напористо проговорил:

— Извините, если у вас больше вопросов нет, можно, я пойду загорать? Я все‐таки в отпуске.

Вопрос мой, переведенный на турецкий язык, отправился к стражам порядка и вскоре вернулся ответ, переведенный Айнур:

— Вы пока свободны, Игорь Степанович, а когда понадобитесь, вас вызовут. Но мы бы попросили вас в течение часа оставаться в номере.

— Хорошо, — сказал я, поднимаясь. — Вопросов нет. — И, откланявшись, покинул кабинет хозяина отеля.

Было ясно: полицейские предложили мне находиться в номере, потому что не хотели, чтобы я встречался с Михаилом, с которым мог сговориться насчет того, какие показания ему следует давать. Что ж, раз турецкая полиция хочет, чтобы я сидел в номере, посижу — Бурмистров не дурак, скажет все как надо. Да и на пляже делать нечего, дело близится к обеду, так что самое время принять душ и отдохнуть перед приемом пищи. Я выждал положенное время, сходил пообедать, потом вернулся в номер и пару часиков повалялся на кровати под кондиционером, пялясь в телевизор, и даже, кажется, вздремнул.

Мой второй выход к морю состоялся в четыре часа дня, а в пять ко мне подвалил протрезвевший майор, хмурый, как небо в ноябре, в России, разумеется. Он не сел, а грузно упал на соседний лежак и, глядя тоскливым взглядом страдающего от похмелья человека, спросил:

— Ну, и о чем там с турецкой полицией шел разговор?

Я коротко поведал Бурмистрову о моей беседе с местными полицейскими и поинтересовался:

— А ты что им сказал?

— То же самое! — буркнул майор.

— И ты как полицейский полицейским не рассказал им о своих подозрениях, о странностях, которые творятся вокруг нас? — удивился я. — О том, как мы с тобой узнали, каким способом был убит Люстрин? О том, как была по ошибке отравлена Лебедева?

— Нет, — покачал головой майор и подозрительно посмотрел на меня: — А ты почему не сказал им обо всем этом?

Я кашлянул в кулак и, найдя наиболее разумное объяснение своему поведению, произнес:

— Потому что мы находимся в иностранном государстве, я не знаю местных порядков, побоялся запутаться и сам загреметь в полицию в качестве подозреваемого. Я думал, ты все полицейским объяснишь, ты же профессионал и лучше ориентируешься в обстановке.

Майор ухмыльнулся и недоверчиво сказал:

— Вот как? Я думал, твоим поступкам есть иное объяснение.

— И какое же? — выражая взглядом абсолютную невинность, поинтересовался я.

— А это у тебя надо спросить, — с некоей загадочностью произнес он, словно знал истинные мотивы моих поступков.

По‐прежнему продолжая выражать невинность младенца, я ответил:

— У меня не было никакого умысла, а не стал я признаваться полицейским по одной причине, которую тебе уже высказал.

— Ну, не сказал, и ладно, — махнул рукой Бурмистров. — У меня тоже не было особого желания вмешиваться в работу турецкой полиции, зарабатывать себе лишнюю головную боль. Пусть сами расследуют преступления, совершенные на их территории.

— Может быть, я и согласился бы с тобой, если бы дело не касалось нашей личной безопасности. Тебе не кажется, Миша, что мы, все оставшиеся в живых из нашей группы, подвергаемся риску быть убитыми?

— А ты думаешь, турецкая полиция сумеет нас защитить?

— Хочешь сказать, спасение утопающих — дело рук самих утопающих? — натянуто улыбнулся я.

— Все может быть, — как‐то неопределенно ответил Бурмистров.

И как позже выяснилось, не только Бурмистров и я не желали сотрудничать с турецкой полицией — никто из членов нашего «прoклятого» коллектива не рассказал полицейским всех обстоятельств гибели Люстрина и Лебедевой (подробности смерти Студенцовой им не были известны). И на то, возможно, имелись свои причины: либо каждый, как и я, боялся оказаться в роли подозреваемого, либо членов нашей группы объединяла какая‐то тайна, и они не хотели, чтобы она вышла за пределы определенного круга, потому и помалкивали, с покорностью жертвенных ягнят дожидаясь своей участи и пытаясь внутри своего коллектива вычислить убийцу, который убивает их, не останавливаясь ни перед чем.

Бурмистров пошел искупаться, вернулся и расслабился на лежаке. Неожиданно в шортах майора, которые он положил на пластмассовый табурет, зазвонил мобильник. Он как‐то удивленно взглянул на меня, мол, кто это вдруг ему звонит, привстал, потянулся к шортам и вытащил из кармана телефон. Взглянув на него, удивился еще больше. Затем нажал на кнопку соединения, приложил трубку к уху и сказал бодрым голосом:

— Да, товарищ полковник.

Динамик у мобильного телефона был громким, однако разобрать, что именно говорили на том конце, было невозможно. Ясно лишь, что говорили отрывисто, недовольно и сурово.

— Да ничего не происходит, товарищ полковник, — произнес Бурмистров и тут же добавил: — Нет, происходит, конечно, четыре трупа тут у нас образовалось. — Слушая, что отвечает на это полковник, он стал мрачнеть на глазах. — А что я могу сделать! Территория иностранного государства. Я не имею права вмешиваться в ход следствия. Да меня никто к нему и близко не подпустит.

Последовала длительная, на две минуты, речь начальника из Москвы, на которую Бурмистров откликнулся весьма живо:

— Да, я делаю все, что можно, товарищ полковник. Дело идет о несчастных случаях, но кто знает, что там на самом деле произошло… Да, конечно, попытаюсь разобраться… Есть, товарищ полковник!

Опять слово взял далекий абонент в Москве, которого майор внимательно выслушал.

— Да, конечно, товарищ полковник, скиньте, пожалуйста, мне номер телефона этого человека эсэмэской… До скорого свидания, — закончил он все таким же бодрым голосом, но с кислой физиономией и, нажав на телефоне кнопку разъединения, грустно взглянул на меня.

— Чего у тебя там? — поинтересовался я и посочувствовал: — Начальство за что‐то разгон дало?

— Да не разгон это, — как‐то озадаченно произнес Бурмистров. — В Москве в верхах обеспокоены смертью четырех российских туристов. Дело приобретает широкий общественный резонанс, поэтому шеф наделяет меня особыми полномочиями опера и, поскольку я нахожусь на месте трагедии, в гуще произошедших событий, поручает мне вести расследование этих дел. Из отпуска меня отзывают и оформляют с сегодняшнего дня командировку в Турцию. По всем делам мне следует обращаться к некоему Александру Николаевичу Потапову из Главного управления Министерства внутренних дел.

Я не удержался и съехидничал:

— Ну вот, видишь, получается, за казенный счет в Турции отдыхаешь.

— Да в гробу я видел эту Турцию, — буркнул полицейский.

Я остро глянул на Бурмистрова.

— А почему ты не сказал своему шефу, что произошли не несчастные случаи, а убийства, во всяком случае, троих человек — Люстрина, Лебедевой и Студенцовой? О Бурениной, что погибла в аэропорту, мы ничего сказать не можем, потому что ничего толком о том происшествии не знаем.

— Потому что никаких доказательств, что это были убийства, у нас нет. Да и что я ему скажу? — недовольно ответил майор. — То, что почти у меня на глазах убили четырех человек, а я ничего не смог предпринять?

— Действительно, глупо как‐то, — признался я и позлорадствовал: — А пить‐то придется завязать.

Бурмистров неохотно согласился:

— По‐видимому… — Он поднялся и сунул в шорты телефон. — Пойду поговорю с каждым из членов нашей группы отдельно. Может быть, что‐то удастся выяснить по поводу убийства.

До самого позднего вечера я валялся на пляже и прямо отсюда отправился в ресторан. Пришел как раз вовремя, потому что еще несколько минут, и остался бы голодным — заведение закрылось бы на замок. После ужина решил никуда не ходить, отправиться в номер — нечего одному шататься, тем более ночью, приключения на одно место искать. Четверо нашли уже.

В номере я закрыл входные двери на замок, затем плотно закрыл дверь на балкон и, помня, какая она хлипкая, на всякий случай подпер ее второй свободной кроватью. Я вообще‐то не трус, но мало ли что. Тут, говорят, по балконам маньяки шастают, вдруг кто из них решит заглянуть ко мне, а у меня дверь нараспашку? Почувствовав себя в относительной безопасности, я разделся, принял душ и лег на кровать. Хоть кондиционер и слабо работал, было прохладно, я укрылся простыней, врубил телевизор — передавали новости, но никаких известий о том, что произошло за последние дни в Турции, в них не сообщалось. Видимо, российским каналам было дано указание свыше не афишировать произошедшей в Турции череды несчастных случаев (читай — убийств). Может быть, это и правильно, незачем россиян пугать накануне отпусков загадочными смертями, случившимися на побережье Средиземного моря. Хотя уверен: пройдет несколько дней, и какой‐нибудь журналист или телеведущий, охотник за сенсациями, сделает репортаж о том, как турки, за наши же деньги, топят нас в море, травят некачественным алкоголем, убивают электрическим током из‐за низкого качества фенов, которые выскальзывают из рук купающихся в ванне людей и шарахают их насмерть током.

Хотелось спать, глаза сами собой закрывались, и я уже собрался уснуть, надеясь, что завтра удастся проснуться живым и здоровым в своем номере на своей кровати, однако поспать не получилось — едва я отключил телевизор и смежил веки, как за стенкой, к которой я лежал головой, раздался сдавленный крик женщины. Она явно призывала на помощь и от отчаяния даже сумела стукнуть рукой в стенку, привлекая внимание соседей к своему бедственному положению. В любое другое время я бы, наверное, не обратил на эти выкрики внимания, а точнее, просто не услышал бы их, уж очень тихим и невнятным был посыл нуждающегося в помощи человека, но в свете последних трагических событий приходилось прислушиваться к каждому шороху и в любом подозрительном движении видеть опасность. А потому я, разумеется, всполошился. Сон как рукой сняло. Я сел в кровати и снова прислушался. На сей раз раздался явственный вскрик и звуки борьбы. Черт, наверняка мою соседку за стенкой пытали или пытались убить. Я вскочил, рывком отодвинул кровать, подпирающую балконную дверь, распахнул створку и выскочил на балкон. Легко перемахнул на соседний и толкнул дверь, которая оказалась закрытой. Не мешкая, с размаху ударил ее плечом — хлипкая защелка без проблем поддалась, дверь распахнулась, и я, путаясь в портьере, влетел в комнату. Свет в ней не горел, и на улице было темно, поэтому разглядеть явственно, что происходило в комнате, я при всем своем желании не мог. Увидел лишь силуэты извивающегося на кровати связанного человека и другого человека, стоящего над ним с занесенной рукой. Кажется, успел вовремя. Еще мгновение, и рука с каким‐то длинным предметом в ней опустится на тело беззащитной женщины. Я влетел в комнату с такой скоростью, что занесший свое орудие над жертвой убийца не успел даже обернуться и понять, в чем дело, схватил его за поднятую над головой руку и с силой дернул на себя. Судя по руке, волосатой и мускулистой, это был мужчина, хорошо развитый физически. И тем не менее он не устоял, споткнулся о мою ногу и упал на спину. Раздался крик лежащей на кровати женщины, но она тут же оборвала его. Я не надеялся, что мужчина легко сдастся, и он действительно вскочил на ноги и бросился на меня. Я вовремя заметил мелькнувший в темноте кулак, поймал руку противника на противоходе, отвел ее в сторону и от души врезал мужику по физиономии кулаком. Он отлетел к стене, сметая попавшиеся ему на пути стулья, и впечатался в нее. Я подбежал, схватил его за шею и стащил вниз на пол. Затем заломил ему за спину руку, к ней же присовокупил другую и в поисках подходящего предмета для связывания противника пошарил вокруг себя. Нащупав рукой телефонный шнур, с корнем вырвал его с одной стороны и более‐менее надежно стянул им руки мужчины, затем потянулся к стоявшей на тумбочке настольной лампе. Интересно, какой на этот раз способ задумал преступник, чтобы представить убийство несчастным случаем?

Я нажал на выключатель, вспыхнул свет, и моим глазам предстала странная картина: на одноместной кровати лежала, повернув ко мне голову, женщина лет тридцати пяти и смотрела на меня расширенными от ужаса глазами. Ее руки были вытянуты над головой и привязаны мягкими ремнями к спинке кровати, точно так же были привязаны к другой спинке ноги. Она была абсолютно голой, как и мужчина, лежавший на полу. Я перевернул его на спину, чтобы увидеть лицо. Широкоскулое, широконосое, с узковатыми глазами лицо его выражало неподдельный испуг. Мужчина, на вид лет сорока, был мне незнаком.

— Эй, мужик, ты чего хочешь? — проговорил он сдавленно, потому что мое колено с силой упиралось ему в грудь.

— А что у вас здесь происходит? — грозно спросил я.

— А твое какое дело? — огрызнулся мужчина.

— Как это какое? — рявкнул я. — Из нашего отеля уже три человека в морге лежат. И я не хочу, чтобы туда отвезли еще одного, — и указал глазами на лежащую на кровати женщину.

— Да ты что, рехнулся, что ли? Какой труп, что ты мелешь? — проговорил мой пленник. Он, очевидно, принял меня вначале за какого‐то грабителя, а теперь, сообразив, что это не так, вдруг осмелел и сам, в свою очередь, начал наезжать на меня. — Это, между прочим, моя жена!

М‐да, кажется, я влип основательно. Но нельзя отдавать мужику в руки инициативу в разговоре, нельзя идти на попятный, иначе за хулиганство придется ответить. И я, не подавая виду, что весьма обескуражен, вновь грозно заговорил:

— Вот я сейчас отведу тебя в полицию, пусть там и разбираются, кто вы такие на самом деле и чем здесь занимались. Вставай давай, пошли! — Схватив мужика за шею, я попытался его приподнять.

— Он правду говорит! — подала голос женщина, пряча в подушку лицо. — Мы на самом деле муж и жена… гражданский брак у нас, — добавила она после паузы.

«Ага, ври, — подумал я с иронией. — Любовники небось, приехали в Турцию отдыхать втайне от своих семей». Но не стал уточнять, кем они доводятся друг другу, прикинулся дурачком.

— И что же он над вами издевается? Что за садизм?

— Ой, да не морочь ты нам голову, — чуть смутившись, проговорил мой пленник. — Сам все прекрасно понимаешь.

Честно говоря, я слышал о подобных вещах, видел даже фотографии в Интернете, но всегда думал, что это так, постановочные кадры, а в жизни такого быть не может. Но вот, гляди‐ка ты, оказывается, может. Я сделал вид, якобы сильно удивился:

— Вы что? Извращенцы?

— Да какие мы извращенцы! — густо покраснел мужчина. — Это просто сексуальная игра такая! Давай развяжи меня! И сматывайся‐ка отсюда.

— Нет, я все‐таки полицию вызову, — не унимался я. — Пусть придут стражи порядка, посмотрят, протокол составят.

— Да ты что, дурак, что ли? — возмутился пленник. — Опозорить нас хочешь? Давай вали отсюда, пока я сам полицию не вызвал и не посадил тебя за вторжение в личную жизнь и нанесение мне побоев. Быстро развязывай!

Прежде чем развязать его, я обратился к женщине:

— Все то, что он говорит, правда?

— Правда, — глухо ответила она, так и не показывая мне своего лица.

Повозившись немного, я развязал на его запястьях телефонный провод.

— Ладно, приятно было познакомиться. А вы, мадам, — обратился я к лежащей на кровати «сексуальной рабыне», — если что, зовите меня на помощь или стучите в стенку. Я обязательно приду, — и, развернувшись, шагнул к двери.

— Слышь, мужик, пожалуйста, никому не говори о наших с женой сексуальных пристрастиях, а то ославят на весь мир, потом греха не оберешься, — смущенно попросил мой бывший пленник.

— Хорошо, ребята, и вы тоже не говорите о том, что здесь произошло. Я ведь действительно подумал, что здесь преступник.

— Ладно, будем молчать, — кивнул мужчина.

Тем же путем, пробравшись через балкон, я вернулся в свой номер и снова плотно закрыл за собою дверь, забаррикадировав ее свободной кроватью.

Едва я лег, собираясь наконец‐то уснуть, как в дверь робко постучали. «Опять, что ли, извращенец пришел просить меня никому не говорить о его садомазохистских наклонностях», — подумал я с неприязнью и направился в прихожую. Повернул защелку замка, открыл дверь и обомлел. На пороге стояла… черт… я не верил своим глазам… Уж не видение ли это! Может быть, я все же уснул и теперь вижу это диво во сне? Но нет, на пороге действительно стояла она, живая, настоящая Алина. Ах, боже мой, какое чудо! Она была одета в легкое черное с белыми вкраплениями платье, обтягивающее ее фигурку до талии, а дальше до середины колена платье было свободным, воздушным и просвечивающим и обута в сланцы. Ах, это милое личико в обрамлении пышных черных волос, ниспадающих на плечи и грудь! Ах, эти губки бантиком, созданные для поцелуя! Ах, этот изящный, чуть курносый носик, о который я с удовольствием потерся бы своим носом, вдыхая аромат свежевымытого тела, благоухание которого чувствовалось даже на расстоянии и дурманило мне голову. Ах, эти темные глаза, такие невинные и пьяные-пьяные! Да-да, насчет пьяных глаз я не ошибся, девица действительно была под хмельком, более того собиралась продолжить возлияния, ибо держала в одной руке бутылку какого-то местного красного сухого вина, а в другой — два бокала, которые, видимо, прихватила из бара.

— Мне как… можно войти? — нарочито небрежно, даже с вызовом проговорила Алина. — Или я так и буду здесь стоять?

— Ах да, конечно, проходи! — проговорил я, выходя из ступора, в который меня ввергло появление девушки.

Войдя в номер, девушка остановилась посреди комнаты и ухмыльнулась:

— Не помешала?

— Да нет, не помешала, — переминался я с ноги на ногу, — я вот тут спать ложился, — брякнул первое, что пришло в голову.

— А я как раз вовремя пришла, чтобы пожелать тебе спокойной ночи, — издала смешок моя гостья, очевидно, уже сожалея, что появилась здесь.

Действительно, любой бы на ее месте почувствовал себя неловко. Да еще я как дурак стою и мямлю нечто несусветное. «Давай, Игорек, не стой столбом! — подбодрил я себя. — К тебе в номер среди ночи пришла самая красивая девушка всего турецкого побережья, а ты не мычишь, не телишься! О таком моменте любой мужик только мечтать может! Ну, чего растерялся? Не тушуйся, давай, давай вперед!»

Я засуетился.

— Ну, чего ты стоишь? Садись! Хочешь, на кровать, хочешь, на стул возле трюмо, а хочешь, за стол. Мы гостям рады. И бутылку с фужерами отдай! Чего ты в них вцепилась‐то? — Я насильно отобрал у девушки фужеры и бутылку, поставил их на стол. — Только с закуской у меня напряженка. Может быть, в бар сбегать, купить чего‐нибудь?

Алина села на стул у стола и покачала головой:

— Обойдемся без закуски. Это же легкое вино.

— Да, да, конечно, — проговорил я, не спуская с нее глаз и продолжая смотреть как зачарованный, сел напротив и взял со стола бутылку вина.

— Ты уж никуда не убегай! — потребовала моя гостья и неожиданно призналась: — Мне и так большого труда стоило прийти к тебе. Я даже выпила для храбрости, а то время идет, а ты так и не подходишь.

Моя рука, разливавшая по фужерам вино, на секунду замерла. Признаться, таких откровений с первых минут общения в интимной обстановке я не ожидал. Что же дальше‐то будет? Вино вновь полилось в фужеры из горлышка бутылки.

— Я просто не хотел мешать вашему приятному общению с Адамом, — признался я, наполнил фужер и поставил бутылку на стол.

— Дурачок, зачем мне нужен какой‐то Адам, когда… — Алина недоговорила, замолчала и посмотрела таким взглядом, что он был красноречивее любых слов.

Я понял, что она хотела сказать, и мысленно закончил за нее фразу: «… если мне нравишься ты!»

— Ну, давай, — глядя на меня завораживающим, призывным взглядом, произнесла Алина и стукнула круглой опорой ножки фужера о мой фужер. — За нас!

Она прикрыла глаза, запрокинула голову и с каким‐то отчаянием выпила вино, затем поставила фужер на стол. Я тоже сделал глоток, но вино было не в моем вкусе — кисловатое, а я люблю сладкое.

Неожиданно взгляд девушки изменился, стал жалостливым.

— Мне так страшно, Игорь! Нас всех убьют? — спросила она убитым тоном и доверчиво взяла меня за руку, словно ища защиты и опоры.

Я отставил фужер и освободившейся рукой накрыл ладошку девушки. Она была мягкой, нежной, изящной, прикосновение к ней вызвало во мне прилив нежности к Алине.

— Ну что за глупости, дитя мое, никто нас не убьет, тем более… — Тут мне в голову пришла интересная мысль, я неожиданно понял некую особенность, объединяющую убитых людей. Правда, еще не знал, о чем это говорит, и тем не менее у всех погибших имелось общее, присущее им качество. — Преступник не убивает молодых, за исключением Маши Лебедевой, но ее отравили по ошибке, — медленно проговорил я, облекая свою мысль в слова. — Его интересуют люди пятидесяти лет и выше. Так что тебя он не убьет. Да и твою тетушку тоже.

— Правда? — с надеждой посмотрела на меня Алина.

— Разумеется! — ответил я и сделал то, что давно хотел сделать, — провел указательным пальцем по щеке девушки. Кожа была нежной и бархатистой, как у персика. — Сколько тебе лет‐то?

— Двадцать девять.

— Хм, — я отнял руку от лица Алины и признался: — Я думал, на пяток лет меньше. А сколько же тогда лет твоей тетушке?

— Сорок три.

— Хорошо сохранилась Надежда, — признал я. — Я считал, что ей лет тридцать пять. Но, будем надеяться, преступник сорокатрехлетних женщин тоже не убивает, как и тридцатипятилетних мужчин, каковым я и являюсь. — Тут я вновь замер от пришедшей мне в голову мысли и, секунду подумав, высказал ее вслух: — Такую молодую, как ты, преступник не убьет, но он может быть таким же молодым, как ты.

Алина тоже вдруг замерла, а потом резко отстранилась от меня.

— Ты хочешь сказать, что я преступница?

Признаться, я сам не знал, что хотел сказать, но не буду же я и вправду обвинять девушку в убийстве членов нашей группы? Чушь какая! Хотя кто знает — чушь не чушь, а вино‐то я пригубил только после того, как Алина выпила свой фужер. Видимо, подсознание предупреждало меня: будь осторожен, Игорек, вдруг вино отравленное, выпьешь и окочуришься, а Алина не будет пить и останется жива. Но я, естественно, промолчал — не тот момент, чтобы облом самому себе с наметившимся курортным романом устраивать.

— Да нет, что ты! — промолвил я с улыбкой соблазнителя. — Разве может быть ангел во плоти убийцей? — я привлек девушку к себе, прислонился своим лбом к ее челу и потерся носом о ее нос.

Тело Алины расслабилось, она тоже провела своим носом по моему носу вверх потом вниз до кончика, а затем резко приподняла голову и наши уста встретились. О-о, это был самый сладкий поцелуй в моей жизни. Никогда до него и никогда после него я не испытывал подобных ощущений как в тот раз, когда мои губы коснулись губ девушки. Это прикосновение было сродни прикосновению к необыкновенному, доселе неведомому мною сочному, нежному, ароматному фрукту. Я вкушал его, испытывая неземное наслаждение, голова моя кружилась, а по телу разливалась истома, которая бывает в момент наивысшего блаженства. Мои ладони скользнули по плечам, затем рукам девушки, она подалась ко мне и ее грудь, будто созревший плод скользнула ко мне в руку. Я несильно сжал ее, чувствуя, как у Алины от этого движения перехватило дыхание, а по телу пробежала волна сладострастия. Пока одна моя рука нежно мяла грудь девушки, вторая скользнула дальше вниз по талии, прошлась вниз по бедру до среза платья, а потом двинулась в обратном направлении уже под платье. В мою кровь произошел такой сильный выброс тестостерона, что помутилось в глазах. Мои ощущения передавались к Алине, усиливая и ее либидо, рот ее приоткрылся, и язычок девушки устремился навстречу моему языку. Их соприкосновение было подобно встрече двух шаровых молний. И как нас только током не убило, просто не представляю. А моя рука между тем, добравшись до середины внешней стороны бедра, скользнула во внутреннюю и двинулась дальше. Рука девушки вначале схватилась было за мою руку, преграждая ей путь вверх, а потом стала гладить мою ладонь. Ну что ж, кажется, барышня уже созрела для любви. Да и я изнемогал от страсти. Пора приступать к активным боевым действиям. Я рывком поднялся, бережно держа Алину одной рукой под спину, а другой под колени и, пошатываясь, словно пьяный, понес девушку на кровать.

Когда утром я проснулся, Алины на соседней кровати (мы ночью обе сдвинули вместе) не оказалось. Удивительно, я так крепко спал, что даже не слышал, как она ушла. Вроде и выпил‐то вчера немного, всего лишь полбутылки сухого вина, а спал, как после лошадиной дозы снотворного — не просыпаясь и без сновидений. Хотя если полночи с девушкой о политике говорить, можно и без снотворного спать как убитый, что я сегодня успешно доказал, проспав до половины десятого утра. Чувствовал я себя превосходно, и не только физически, но и морально — как военачальник, долгое время осаждавший крепость, которая в конце концов сдалась на волю победителя.

Я легко соскочил с кровати и отправился в ванную бриться. Едва, стоя перед зеркалом, намылил пеной бороду и провел лезвием по щеке, как в дверь постучали. Весь в пене и со станком в руке, я вышел в прихожую и спросил:

— Кто там?

— Тьфу ты, Игорь! Жив, что ли?! — с явным облегчением произнес в коридоре голос Бурмистрова.

Я открыл дверь. Майор, в клетчатой рубашке нараспашку и в шортах чуть ниже колен, стоял, широко расставив волосатые ноги, обутые в кроссовки. Видимо, в таком положении коридор меньше под ним качался. Не могу сказать, что он был сильно пьян, но то, что успел принять на грудь, это точно.

— Ну, ты напугал, — с осуждением проговорил полицейский, качая головой. — Жду, жду на пляже, а тебя все нет и нет. Я думал, случилось что, решил заглянуть.

— Тьфу‐тьфу, — ответил я, сторонясь, чтобы пропустить его внутрь. — Просто не спалось вчера, вот и провалялся дольше обычного. Наши‐то остальные все живы?

— Ага, — коротко хохотнул Бурмистров, проходя мимо меня в комнату. — Все живы, к счастью. — Заметив на столе пустую бутылку из‐под вина и бокал, кивнул на них и спросил: — Тоже пьянствуешь в одиночестве?

Второй бокал, стоявший на полу у прикроватной тумбочки он, к счастью, не заметил. Не хотелось мне, чтобы майор знал о том, что я «взял Бастилию» — не люблю перед мужиками хвастать своими победами.

— Да так, — ответил я, почесав щеку — крем для бритья стал подсыхать и стягивал кожу. — Тоскливо что‐то вчера стало, вот выпил винца немножко.

— Ну‐ну, — с кривой ухмылкой, скорее одобрительно, чем осуждающе, произнес майор. — Пить в одиночестве — прямая дорога к алкоголизму.

«Чья бы корова мычала…» — подумал я, но заговорил на другую тему:

— Есть какие‐либо подвижки в расследовании убийств?

— Нет, Игорь, я только позвонил по телефону, что мне дал шеф, и попросил собрать мне побольше данных на погибших, да и на остальных членов нашей группы, и скинуть мне их на электронную почту.

— А ты заметил, что все погибшие — люди, возраст которых перевалил за пятьдесят или близится к этому? За исключением Лебедевой, конечно, которая была отравлена по ошибке — яд предназначался, скорее всего, старушке‐врачу.

— Ну и что ты хочешь этим сказать? — удивленно воззрился на меня Бурмистров.

Я покривил губы, выражая, таким образом, недоумение.

— Откуда я знаю, просто это одна из черт, которая объединяет жертвы.

— Маловато для зацепки, — отмахнулся майор, потом заметил: — Это первая особенность…

— А вторая… Я уже давно обратил внимание еще на одну деталь, объединяющую всех нас, прилетевших в Турцию одним рейсом. До поры до времени помалкивал, так как не представлялось случая озвучить ее. Мы все, за исключением Милушевой и Яриловой, живем в одноместных номерах.

— А ведь ты, Игорек, зришь в корень! — хмыкнув, признался Бурмистров. — Ладно, Пинкертон, брейся и на пляж приходи, — с этими словами он махнул рукой и тяжелой поступью двинулся прочь из моего номера.

Я прикрыл за ним дверь, повернул защелку и вновь зашел в ванную. Засохшую пену пришлось смывать и наносить новую. Я побрился, привел себя в порядок и спустился вниз.

В столовой уже никого не было, в том числе и поваров. Завтрак был закончен. Тем не менее я полазил по кастрюлям и сковородам и в одной из них нашел яичницу с помидорами, надеюсь, еще не так жарко, и она не испортилась. Позавтракав, отправился на пляж, уже многолюдный. Первой мне бросилась в глаза компания: Алина, Надя, плюс бородатый Замшелов, плюс Адам, от созерцания которого я, наверное, не избавлюсь до тех пор, пока не уеду из Турции. Вот пристал к девке, гад, что ему, других мало на пляже! Девица тоже хороша, любезничала с молодым турецким полубогом без зазрения совести. Впрочем, если днем она будет любезничать с ним, а ночью приходить ко мне, я не против. Продефилировав мимо них и даже не взглянув на коварную Алину — знай наших, гордые мы! — я отыскал свободный лежак, устроился на нем и взглядом полководца, осматривающего расположившееся на отдых войско, обозрел пляж. Четыре знакомые голые груди, две из которых торчат, а две расплылись, на месте. Среди загорающей толпы заметил «селадона» Гуляева в своем дурацком сомбреро. И не одного, а в компании Бурмистрова. На пластиковой табуретке между ними стояли три бутылки: две с пивом Бурмистрова и одна с минералкой — Николая, который, как мне известно, не пьет. Вот сдружились же алкаш и трезвенник! Ладно, остатки нашей изрядно поредевшей группы на месте, можно расслабиться.

Я пошел, искупался, лег под зонтиком, мент махнул мне рукой, подзывая, но я показал ему, что не подойду — не хотелось общаться с Бурмистровым. И тем более с примкнувшим к нему «селадоном», к которому я испытывал искреннюю антипатию, как, впрочем, и он ко мне. Несмотря на то что Адам вскоре от компании Замшелов энд Ярилова, энд Милушева ушел по своим трансферменским делам, ни я к Алине не подходил, ни она ко мне не приближалась. В гордом одиночестве я и провалялся до обеда. Затем собрался и, намеренно обойдя стороной уже упомянутое мной общество, пошел в ресторан. После сытного обеда, отправился в свой номер, как обычно, переждать самое жаркое время суток под кондиционером и, возможно, вздремнуть. Недосып сегодняшней ночи сказывался — глаза прямо на ходу закрывались. Но не тут-то было. Едва я вошел в номер, и не успел еще закрыть дверь на защелку, как она вдруг распахнулась и в комнату ворвалась Алина.

— Приве‐ет! — промурлыкала она, широко улыбаясь. — Ты почему ко мне весь день не подходишь?

Вставляя брелок от ключа в специальную щель для того, чтобы подключить электричество, я буркнул:

— Не хотел мешать твоей мирной беседе с Адамом.

— Я так и думала, что ты именно это скажешь! — всплеснула она руками, закрыла дверь на замок и капризно протянула: — Ну, что за детский сад, Иго‐орь! Что я могу сделать, если он ко мне липнет.

— Да ничего, — произнес я безразличным тоном, однако так, чтобы можно было понять, что я все еще сержусь. — Это твое дело, с кем общаться, а с кем нет… Кстати, почему ты ушла утром, даже не попрощавшись?

— Я не хотела тебя будить, милый, — мягко улыбнулась Алина.

— Я так и думал, что ты именно это скажешь, — вернул я гостье ее же слова.

А она вдруг развернулась и направилась в комнату, на ходу снимая с себя коротенький сарафан и оставаясь в ярко‐синем бикини, откровенно обнажавшем ее округлые, совершенные формы.

— Если ты не против, я приму душ, — проговорила Алина, бросая на кровать сарафан и направляясь в душевую кабинку.

Не выдержав, я последовал за ней. Она тотчас с готовностью повернулась и прильнула ко мне. Мои губы впились в уста девушки сладким страстным поцелуем. Я придерживал ее одной рукой нежно за шею, другой — за ягодицу и прижимал ее к себе все сильнее и сильнее, однако Алина чуть отстранилась и одна из рук, хаотично двигавшихся по моему телу скользнула вниз моего живота, девушка встала на носочки, раздвинула ноги и крепко прижавшись ко мне, скользнула по моему телу вниз. О‐о, это был взрыв удовольствия, наши тела в едином порыве страсти стали то устремляться навстречу друг другу, то, сбиваясь с ритма, двигаться вразнобой, то замирать в наслаждении, которое усиливалось струящейся по нашей коже водой…

Пятнадцать минут спустя мы перебрались из душевой кабины на мою кровать, где продолжили любовные игры. Ни о каком сне уж не могло быть и речи. Через сорок минут мы снова отправились в душ, но уже порознь.

Когда я, вытираясь полотенцем, вернулся в комнату, собрав попутно валявшуюся на полу одежду, лежавшая на кровати Алина предложила:

— Не хотел бы ты прогуляться со мной, посмотреть местные достопримечательности?

— Почему бы и нет? — проговорил я, укладываясь рядом с девушкой, которая доверчиво положила мне голову на грудь. — С удовольствием пройдусь с тобой по улице, пусть мужчины, глядя на меня, завидуют и думают — как же повезло парню, который отхватил такую девицу!

— Ах, как приятно слышать от мужчины такие слова! — повернув ко мне голову, лукаво проговорила она.

Я легонько щелкнул ее по курносому носику и чмокнул в лоб. Алина счастливо рассмеялась и спросила:

— Ну что, пойдем?

— Разумеется! — согласился я и погладил ее по волосам.

Мы поднялись и стали собираться.

Сначала мы решили осмотреть окрестности, а уж потом пройтись по городу. Достопримечательностей здесь две — море и горы. С морем мы уже познакомились, а вот с горами пока нет. Осматривать все горы мы, конечно, не собирались, а лишь ближайшую, да и то не гору, а скорее горку, торчавшую сразу за пролегавшей мимо отеля дорогой. А то как‐то неправильно получается — побывать в горной местности и не подняться ни на одну даже самую захудалую вершину.

Мы с Алиной вышли из отеля и направились к распахнутым настежь воротам. Подходя к ним, увидели как на территорию «Чок Яша» сворачивает старенький автомобиль «форд», за рулем которого сидел Адам Демир. У молодого турецкого полубога, оказывается, есть машина. Я сделал вид, будто не заметил его, Алина — тоже. Тренсфермен же с суровым видом медленно проехал мимо нас, наверняка в душе проклиная меня. Ну и черт с ним, переживу как-нибудь его проклятие, а то приеду домой, попрошу какую-нибудь знахарку снять его.

Гора лишь издали выглядела неприступной, сплошь поросшей деревьями и кустарниками. Но когда мы, перейдя дорогу, приблизились к ней, то нашли уходящую вверх извилистую тропинку, проложенную там, где растительности было меньше всего, по всей видимости, эту гору покоряла уже не одна смена постояльцев отеля «Чок Яша». Я шел первым, изредка оборачиваясь к Алине, чтобы подать девушке руку, особенно на трудных, на мой взгляд, участках тропы, но делал это только из галантности, потому что Алина поднималась легко и свободно, даже не запыхавшись (в отличие от меня, дышавшего учащенно, несмотря на то, что я спортсмен). Иногда мы останавливались, чтобы передохнуть, и тогда стояли некоторое время, тесно прижавшись друг к другу, сплетя руки в объятиях, соединив уста в страстном поцелуе, а потом шли дальше, и этот туннель в густой растительности, поднимавшийся вверх, казалось, ведет к самому небу. Однако он вскоре кончился, и мы вышли на вершину горы, противоположный склон которой оказался скалистым, а сама вершина оканчивалась нависшим над пропастью каменным козырьком. Мы встали на него и несколько минут восхищенно разглядывали окрестности. Вид действительно был достоин кисти художника. Я пожалел, что не взял с собой фотоаппарат, но можно было воспользоваться телефоном — фотокамера в нем у меня с хорошим разрешением, и я сфотографировал Алину сначала на фоне покрытых густой растительностью гор, казавшихся отсюда валунами, поросшими мхом, а затем на фоне раскинувшегося невдалеке моря, синего‐синего, будто подкрашенного сильной концентрации медным купоросом. Затем осторожно приблизились к краю козырька и глянули вниз. Ого! Этажей пять, наверное, а внизу, будто сталагмиты, зубья горной породы — сорвешься, костей не соберешь. Отойдя от края пропасти, мы постояли еще немного и двинулись в обратный путь. Однако возвращаться решили другой дорогой — оказалось, на горе пролегали две тропинки. По второй, еще не изведанной нами, мы и стали спускаться. Она, точно так же как и первая, проходила, будто в туннеле сквозь деревья и заросли кустарников. Несколько минут спустя мы были у подножья горы на дороге метрах в двадцати от той тропинки, по которой начали восхождение на гору.

Было еще довольно жарко, когда мы наконец добрались до города и потащились по пролегающей неподалеку от набережной улице, пестрой от всевозможных магазинов. Мне в самом деле было приятно идти с красивой девушкой, на которую туристы, шатающиеся по улице, конечно же, не оглядывались, зато продавцы магазинов поглядывали с интересом и откровенно пялились ей вслед. Алина купила себе мелочовку в виде сувениров, я же себе ничего не приобрел. Но когда мы зашли в супермаркет, я не удержался и купил местных фруктов — персики, инжир и сливы. Они здесь вкусные, не то что в Москве — не фрукты, а пародия какая‐то на них, напичканная химией, отчего те же персики, например, не гниют по несколько месяцев. Еще прихватил бутылку коньяка, вдруг пригодится стрессы снимать после всевозможных трагических происшествий, что происходят в отеле «Чок Яша» с завидной регулярностью.

Таскаться по городу больше не хотелось, и мы решили вернуться в отель. Ехать было недалеко, я поймал машину, и уже через несколько минут мы с Алиной сошли на площадке у знакомых ворот отеля «Чок Яша». Когда вошли в холл гостиницы, то увидели группу туристов, которую привез в отель Адам. Он глянул на нас насмешливым взглядом и в знак приветствия слегка поклонился. Я чуть ускорил шаг, давая возможность Алине при желании отстать от меня и, если ей хочется, поговорить с трансферменом. Но она даже не думала останавливаться, наоборот, ускорила шаг и взяла меня под руку. Я оглянулся, глянул на парня, смотревшего нам вслед. Все, Адам, остался ты с носом! Мне очень хотелось подмигнуть ему, но я сдержался: не стоит бить лежачего, просто обнял Алину, и мы вошли в лифт.

В номере я первым делом помыл фрукты и почистил два персика. Они оказались потрясающие.

— Вкусняшка! — смакуя фрукт, закатила глаза Алина и покачала головой, выражая таким образом свой восторг. — Но я больше не буду! — воскликнула вдруг она. — От фруктов здорово поправляются. Я и так сегодня шиканула, наелась от пуза.

— Как хочешь, а я съем еще один, — заявил я, берясь чистить очередной персик.

— Ну, ты ешь, а я пойду в свой номер, проведаю, как там тетушка, и отдохну немного. А через часик мы с тобой встретимся на пляже.

— Согласен, — ответил я, подставляя ей губы для поцелуя.

Она поцеловала меня и выпорхнула из номера. А я, умывшись, решил все же поваляться с часик на кровати и, если получится, вздремнуть.

Однако едва я, включив кондиционер, лег, в коридоре вдруг раздался грохот и крики. Если бы не последние события, я бы не обратил на них внимания, мало ли что, может, кто‐то подвыпил и дерется, во все разборки влезать, что ли, нужно! Но нынче любой шум казался подозрительным, и я, успев натянуть лишь шорты, босиком и без рубашки выскочил в коридор. Крики и стук раздавались в конце его, в одном из номеров. По правой и по левой стороне коридора открывались двери, из них выглядывали люди, а кое‐кто и выходил из своего номера. Время было жарким, и многие пережидали зной в своих комнатах под кондиционерами. В числе выскочивших в коридор я заметил Бурмистрова и Гуляева. Когда я скорым шагом миновал пару открытых дверей, перекрывавших обзор, то увидел у одного из номеров швабру, подпиравшую дверь. Я тотчас почувствовал недоброе и побежал. К сожалению, предчувствие меня не обмануло — швабра подпирала дверь номера, в котором жили Алина и ее тетушка Надежда. Инструмент уборщицы одним концом упирался в торчащий из пола ограничитель двери, а другим — в ручку. В саму дверь кто‐то ломился, пытаясь выбить ее, но пластиковая швабра не пускала — она дрожала, прогибалась, но тем не менее держалась крепко.

— Черт возьми, что происходит? — воскликнул майор Бурмистров и, схватившись рукой за швабру, дернул за нее, освобождая ручку.

Дверь тотчас распахнулась, и из нее с искаженным от ужаса лицом вылетел… Замшелов. Его летний белый костюм и руки были перепачканы кровью, а по полу тянулись кровавые следы. Обут бородатый был почему‐то в одну лишь пляжную тапочку.

— Там!.. Там!.. — промычал он, тыча в открытую дверь рукой.

Я, Бурмистров и Гуляев переглянулись и, не сговариваясь, мешая друг другу, бросились в номер. Я уже не сомневался в том, что увижу нечто страшное. И действительно, зрелище было отвратительным. Весь пол был заляпал кровью, рядом с кроватью натекла большая лужа, а на самой кровати лежала, уставившись неподвижным взглядом в потолок, Надежда Ярилова. Ее горло было перерезано, а рядом с шеей женщины лежало орудие убийства — опасная бритва, перепачканная кровью. Надежда лежала в свободной позе, очевидно, она прилегла отдохнуть, ее в это время и убили. Кощунственно, конечно, говорить так, но когда я увидел лежащий на кровати труп Яриловой, то с облегчением вздохнул, потому что, грешным делом, подумал: преступник на этот раз добрался до Алины. Мы втроем на несколько секунд оцепенели.

— Дьявол! Держите Замшелова, — выходя из ступора, проговорил майор, — пока он не сбежал!

Пришел в себя и Гуляев. Только что стоявший как соляной столб, он ожил, развернулся и бросился прочь из комнаты. За ним рванул полицейский, следом стартовал я.

Замшелов, находившийся в состоянии шока, стоял у стены между двумя дверями номеров и затравленно смотрел на собиравшуюся вокруг него толпу постояльцев отеля. Любопытные собрались было тоже войти в номер Яриловой и Милушевой, но майор, бесцеремонно оттолкнув двух парней, захлопнул дверь.

— Нечего вам там делать! — заявил он.

В этот момент длинный худой Гуляев подскочил к Замшелову и, уперев руки в бока, воскликнул:

— Ну что, подлец, попался?!

Валерий, глядя на него безумными глазами, испуганно произнес:

— Что, а?.. Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, — раскачиваясь перед ним, будто маятник, угрожающе проговорил «селадон», — что это ты преступник, убивающий людей из нашей группы!

Замшелов хотел было схватиться руками за голову, но, увидев, что они все в крови, затряс ими, как врач, помывший перед операцией руки и высушивающий их таким образом.

— Ты с ума сошел!! — выкрикнул Замшелов, и от возмущения его бородка «а‐ля Владимир Ильич» затряслась. — Я никого не убивал!

— Ага! Рассказывай сказки! — заявил Гуляев и, размахнувшись, со всего размаху врезал кулаком в челюсть Валерия.

Тот, ойкнув, схватился окровавленными ладонями за лицо, размазывая по нему кровь. Затем, отведя локти назад и выставив грудь вперед, попер на Гуляева с криком:

— Ты что несешь, идиот! Я пальцем никого не трогал!

— Не надо врать! — тоже выставив грудь вперед, заорал Гуляев и толкнул Замшелова. — Убил женщину, а когда хотел сбежать с места преступления, кто‐то не дал тебе этого сделать — подпер дверь шваброй! И остальных тоже ты убил!

— Не‐ет!.. — что есть мочи заорал в ответ Замшелов, однако то ли от шокового состояния, то ли от возмущения, то ли от помутнения разума он не мог подобрать никаких слов в свое оправдание, а потому прибегнул к последнему аргументу в споре — размахнулся и звезданул Гуляева по физиономии.

Поскольку бородатый был нехилой комплекции, а Гуляев, наоборот, — тощим, то грохнулся он на пол, словно упавшая, установленная на попа, шпала. Но разлеживаться не стал, тут же вскочил и двинул в ответ Замшелову в челюсть. Тот не остался в долгу, и между двумя мужчинами началась потасовка. Драться оба не умели, лупили друг друга, не увертываясь, не применяя никаких приемов, а просто бестолково размахивая кулаками, целясь в голову противнику.

Раздались крики находившихся неподалеку женщин, возгласы мужчин, требовавших остановить драку. Но, однако, в нее никто не лез, за исключением майора. Он вклинился, словно рефери между сошедшимися в клинче на ринге боксерами, упер обоим в грудь свои ладони и стал раздвигать сцепившихся противников. Досталось и майору — впавший в истерическое состояние Замшелов уже ничего не соображал, он‐то и двинул локтем в лицо Бурмистрова.

Я не вмешивался, полицейский и без меня справится. И действительно, взяв в локтевой захват шею бородатого, он подвел под его тощее седалище свое бедро и резко дернул назад. Валерий, перелетев через бедро Бурмистрова, неуклюже упал на пол. Но сдаваться он не собирался, попытался вновь вскочить и броситься с кулаками на майора. Тот сильным ударом снова сшиб приподнявшегося было Замшелова, перевернул его на живот и уперся ему коленом в спину.

— Давай вяжи его! — бросил он «селадону»:

Тот вытащил из брюк ремень и опустился рядом с Бурмистровым и Замшеловым на колени. Валера не контролировал себя — неистово сопротивлялся, но тут, как обычно, пришла запоздавшая помощь в виде нескольких мужиков, которые, видя, что жертва теперь не очень‐то и опасна, придавили его к полу, дав возможность майору быстро и профессионально связать руки Замшелова за спиной. В числе помогавших были и появившиеся откуда‐то Адам и портье Мехмет. По‐видимому, турки сбежались на поднятый на пятом этаже шум.

— Все, успокойся! Успокойся!.. — несколько раз повторил Бурмистров, охлаждая пыл все еще дергавшегося и рычавшего Замшелова.

— Я не виноват! Отпустите меня! — орал тот в ответ.

Майор, прижимая рукой физиономию Валерия к полу, проговорил:

— Вот приедет сейчас турецкая полиция, она и разберется! Хорошо?!

И в этот момент я увидел идущую по коридору от лифта Алину. По мере того как девушка приближалась, она замедляла шаг, поняв, что произошло нечто страшное, и это страшное касалось непосредственно ее. Лицо девушки покрылось мертвенной бледностью, а потом вдруг к нему прилила кровь. Дойдя до скопления людей, она рванула через них к двери в свой номер. Я метнулся к ней навстречу, поймал в объятия так, чтобы она не могла вырваться из моих рук.

— Пусти! — выкрикнула Алина, все же пытаясь выскользнуть, но напрасно — я держал крепко.

— Тебе туда нельзя, девочка! — проговорил я таким траурным тоном, что Алина поняла: свершилось самое худшее. И тем не менее ей не хотелось верить в произошедшую трагедию.

— Но почему?!! Почему, Игорь?! — Она подняла ко мне лицо и посмотрела полными мольбы глазами, будто ожидая, что я успокою ее, скажу, что все в порядке, но, разумеется, я ничего подобного сказать не мог и отвел глаза. Тело девушки содрогнулось от подступающих рыданий. В горле у нее, видимо, пересохло, она с трудом сглотнула и, все так же умоляюще глядя на меня, спросила: — Ее убили, да?

Что я мог ответить Алине? Что ее тетушка жива? Нет, рубить, так уж сплеча, чего тянуть, раз все равно Надежду не воскресишь. Я с печальным видом посмотрел на девушку и подтвердил:

— Да, Нади больше нет.

— О‐о нет!! — забилась в моих руках Алина, вновь пытаясь вырваться.

Все так же крепко держа в объятиях, я приподнял ее и понес по коридору в другой его конец. Стоявшие в коридоре люди расступались, отводя взгляд, или пряча лицо, или отворачивая голову. Когда у человека горе, мы почему‐то все испытываем вину, неловкость за то, что горе случилось именно у него, а чего уж греха таить, — слава богу, не у нас. Так я и нес безвольно повисшую, утратившую волю к сопротивлению Алину в своих руках через весь коридор к моему номеру.

— Господи, за что? Ну почему? — наконец‐то Алина разрыдалась, и ее милое, с чуть приподнятым кончиком носа лицо вмиг стало некрасивым, даже будто состарившимся, из глаз хлынули слезы. — Что мы все этому убийце сделали?! — уже в голос завыла она.

Я ногой захлопнул дверь, поднял ее на руки, будто жених невесту, внес в комнату и положил на кровать. Подозревать в чем‐то человека в таком состоянии, в каком находилась Алина, бесчеловечно и подло, и все же я спросил:

— Где ты была после того, как ушла от меня?

Девушка, закрыв лицо руками и продолжая рыдать, ответила:

— Я очень хотела пить, спустилась в лифте вниз на первый этаж и выпила в баре стакан сока. — Алина, очевидно, не понимала, зачем я задаю ей такие вопросы, и слава богу. — Если б я сразу пошла в свой номер, возможно, Надежду и не убили бы, — с трудом проговорила она сквозь плач.

Разумеется, дальше о чем‐либо спрашивать Алину я не стал. Помочь ее горю невозможно, я мог только успокоить девушку и, склонившись к ней, стал гладить рукой по ее волосам и говорить ласковые слова:

— Ну, милая, пожалуйста, прошу тебя, успокойся.

В таком положении мы пробыли довольно долго, до тех пор, пока я не услышал в коридоре шум, разговоры и звуки шагов. Как бы я не сочувствовал горю Алины, но любопытство взяло верх. Я, встав с кровати, подошел к входной двери и выглянул в коридор. Зевак там поубавилось, зато появились полицейские, которых, очевидно, вызвали хозяева отеля. Двое из них вели к лифту Замшелова, поддерживая его за руки, на которых были надеты наручники. Он шел в некой прострации, отсутствующим блуждающим взглядом окидывая пространство перед собой. Впереди него шел еще один полицейский, сзади — еще двое. «Хорошую «свиту» обеспечили Замшелову», — подумал я, прикрывая дверь, и в последний момент успел заметить растерянно стоявших в конце коридора Гуляева и Бурмистрова. Из группы в живых нас осталось пять человек — я, Алина, Замшелов, Бурмистров и Гуляев. Очень хотелось надеяться, что с арестом бородача убийства прекратятся и численный состав группы больше не изменится.

Я вернулся в комнату и еще долго успокаивал Алину, которая, казалось, постарела на несколько лет. Девушка все рвалась вернуться к себе в номер, но я ее не пускал, вид убитой Надежды Яриловой не для слабонервных. Разумеется, о том, чтобы пойти на пляж купаться и загорать, не могло быть и речи.

А потом в отель прибыли офицеры полиции: уже известный нам толстый Башкурт Аджар, лысоватый Улуч Туран и симпатичная переводчица Айнур Кучук. Прибыли также консул Владимир Алексеевич Власов и его очаровательная помощница. Нас снова всех по очереди вызывали в расположенный на первом этаже кабинет директора отеля и выспрашивали, кто и где находился в момент убийства. Особенно полицейских интересовала личность Валерия Замшелова — где и когда его в течение дня видели, чем он занимался, не замечали ли за ним чего подозрительного. Не знаю, что отвечали другие, я же сказал, что ничего подозрительного за бородачом не приметил, видел лишь, что он все время вился вокруг Надежды, что было, собственно говоря, истинной правдой. После подписания протокола нас всех отпустили. Затем приехала труповозка, и два рослых санитара на носилках вынесли из номера уложенный в черный пластиковый пакет труп Яриловой. Они довольно быстро, стараясь как можно меньше привлекать к своей скорбной ноше внимание туристов, спустились по лестнице, поскольку в лифт носилки не влезли. Блюстители порядка разрешили Алине забрать из номера кое‐какие вещи и предложили другие апартаменты. Однако девушка отказалась, решив остаться со мной, и я не возражал. Сам сходил в ее комнату, забрал кое‐какие необходимые ей личные вещи и вернулся в свой номер. Вскоре полицейские и вместе с ними консул со своей помощницей уехали.

Приближалось время ужина, но пребывавшая в глубокой депрессии Алина идти в ресторан отказалась. У меня хоть настроение и было убитым, на аппетит оно особо не повлияло. Я отправился в ресторан один. В холле, в кресле за стеклянным журнальным столиком, расположился полицейский — атлетического телосложения мужчина лет под сорок, с дубинкой, наручниками на поясе и кобурой. Очевидно, в отеле выставили круглосуточный полицейский пост. Что ж, возможно, оно и к лучшему.

Когда я вошел в ресторан, то заметил за одним из столиков ставшую в последнее время неразлучной парочку — Бурмистров энд Гуляев. Михаил помахал мне рукой, приглашая за свой стол. Я кивнул в ответ, сложил на поднос еду, приблизился к ним и устроился рядом. Ели мы молча, с мрачным видом, подавленные очередной смертью члена нашей группы. Бурмистров и Гуляев раньше сели за стол, а следовательно, раньше закончили трапезу. Уже перед тем, как встать, «селадон» нарушил молчание:

— Слава богу, что убийцу закрыли, и теперь хоть последние дни отпуска мы, не опасаясь за свои жизни, можем провести спокойно.

На что Бурмистров, кашлянув, тоном философа ответил:

— Как сказать…

С этими словами мужчины поднялись и ушли. Вскоре ресторан покинул и я.

Оставшуюся часть вечера я провалялся на кровати, пялясь в телевизор, по которому показывали какой‐то боевичок, но я, честно говоря, ничего в нем не понимал, ибо был в угнетенном состоянии, вызванном столькими смертями. Алина в это время разговаривала со своими родственниками и рассказывала маме о смерти ее родной сестры. Ярилова, как я понял, была не замужем, детей не имела, из родителей у нее были только престарелая мать, а из родственников — пара дядей и сестра.

А поздним вечером неожиданно в отель вернулся… Замшелов. Его появление для всех членов нашей оставшейся в живых группы явилось шоком. Мы‐то уж в глубине души вздохнули свободно, решив, что преступник за решеткой и нашим жизням ничто не угрожает, а тут вдруг главный и единственный подозреваемый оказался на свободе. Мы вновь договорились встретиться в номере Бурмистрова. Предстояли разборки, причем касающиеся смерти одного из членов нашего «коллектива», а потому чувства Милушевой решили пощадить, ее не пригласили, и Алина осталась в моем номере.

Когда я пришел к майору, там уже находился Гуляев. «Селадон» сидел на привычном для него месте у трюмо, его слегка вытянутое лицо было суровым. Бурмистров на сей раз расположился в углу за столом, физиономия у него была красной и припухшей, никак успел хряпнуть граммов сто пятьдесят.

Я сел на кровать, и мы успели перекинуться парой фраз, когда в номер вошел Замшелов. Свой испачканный кровью летний костюм он сменил на майку и спортивные штаны. Валерий старался держаться независимо, даже немного вызывающе, но удавалось это ему с трудом, чувствовалось по бегающему взгляду бородача — он побаивался нас.

Сел Замшелов сразу у входа в комнату боком на кровать лицом к нам, подложив одну ногу под себя. Наступила пауза, во время которой мы втроем внимательно разглядывали Замшелова. Он, в свою очередь, поглядывал на нас заносчиво, ожидая, что же мы ему все‐таки скажем.

— И почему тебя выпустили? — наконец, с притворной ласковостью льва, решившего перед тем как наброситься на ягненка и растерзать его, спросил Гуляев.

— Да потому, что я ни в чем не виновен! — хорохорясь, с нотками возмущения изрек Валерий. — И тебе еще придется ответить за нанесенные мне побои. — В доказательство того, что действительно пострадал, он дотронулся до скулы, где у него явственно проступал след от удара, нанесенного «селадоном».

— Если потребуется, отвечу, — с ухмылкой пообещал Гуляев и, все так же ухмыляясь, заранее не веря ни одному слову Замшелова, проговорил: — И ты можешь доказать, что ни в чем не виновен?

Валерий всплеснул пухлыми волосатыми руками.

— А это пусть доказывает полиция. Но раз меня оттуда выпустили, значит, обвинять меня не в чем.

— Ладно, давайте не будем пререкаться, — устало произнес Бурмистров и зевнул. — Расскажи‐ка, Валера, как дело происходило.

Почувствовав в лице майора поддержку, Замшелов как‐то приободрился и удовлетворенно кивнул:

— Вот это разговор нормальных людей, а то — докажи, что ты не виновен. Что за предъявы такие? — И, обратив свой взор на Бурмистрова, продолжил: — В общем, сегодня после обеда я, Алина и Надежда поднялись на пятый этаж, Алина куда‐то ушла, я двинулся в свой номер, а Надежда — в свой. Я принял душ, лег поспать и вроде уснул, а через некоторое время раздался стук в дверь. Когда я вышел в коридор, то увидел на полу листок бумаги. Это оказалась записка, на ней было написано: «Валера, я сейчас одна, приходи». Эту записку, кстати говоря, полицейские потом нашли в моем номере. Признаться, у нас с Надеждой были интимные отношения один раз, — вдруг смутился Замшелов, но тут же взял себя в руки и снова уверенно заговорил: — Поэтому я, нисколько не сомневаясь, что меня зовет к себе Надя, быстро оделся, вышел из своего номера и постучал в дверь напротив, к женщинам. Мне никто не ответил, я толкнул дверь, и она оказалась открытой. Когда вошел в номер, я громко позвал по имени Надежду, но она не ответила. Тогда я прошел в другую комнату и вдруг увидел повсюду кровь и лежащую на боку Ярилову. Я бросился к ней, надеясь помочь, взял ее за плечо, повернул к себе и, увидев на шее рану, понял, что Наде уже ничем помочь нельзя. В этот момент раздался щелчок замка двери, и кто‐то стал возиться возле нее с той стороны. Я выбежал в прихожую и попытался выйти из номера, но дверь оказалась заблокированной. Тогда я стал стучать в нее и звать на помощь. Ну а дальнейшее вы уже знаете.

Майор недаром был профессионалом в делах, касающихся преступлений, а потому без околичностей задал именно тот вопрос, ответ на который дал бы нам ясно понять, виновен ли в убийстве Яриловой ее, как оказалось, любовник или нет:

— Какие улики указывали на то, что убийство совершил другой человек, на основании которых тебя отпустили?

— Я не знаю английского языка, — задумчиво проговорил Замшелов, оглаживая бородку «а‐ля Владимир Ильич», — а потому не могу точно сказать, о чем переговаривались полицейские, но из фраз переводчицы, консула и его помощницы, которые тоже находились в полиции, я понял, что в комнате, кроме моих следов обуви, были еще чьи‐то, более того, эти же следы обнаружили и на полу в ванной комнате, где преступник в раковине мыл после совершения убийства руки. Моих следов в ванной не было, потому что я туда не заходил. Кроме того, преступник действовал в резиновых перчатках, но их нигде не обнаружили, скорее всего, он забрал их с собой.

Бурмистров пожал плечами.

— Перчатки можно было спустить в унитаз, — скептически заметил он.

— Ну, таких тонкостей я не знаю, — парировал Замшелов и вспомнил: — Да, еще же записка. Я оставил ее в своем номере, и полицейские записку нашли. Написана она не моей рукой, что подтвердила почерковедческая экспертиза, и не рукой Надежды. Образец ее почерка нашли в записной книжке женщины. Значит, написал кто‐то из вас. — Он вдруг осклабился, сообразив: — Слушайте, выходит, если у вас взять образец почерка, можно определить, кто написал записку, и тем самым вычислить убийцу?

— Не думаю, — покачал головой Бурмистров. — Возможно, убийца кто‐то из нас, но записку мог написать и не он.

— То есть? — удивился я. — Кто‐то со стороны?

— А почему бы и нет? Не дурак же преступник, чтобы писать записку своей рукой и подбрасывать ее тому, кого подставляет под убийство. Тогда он совсем какой‐то примитив. А мы имеем дело с хитрым, умным, изворотливым человеком. Так что наверняка он попросил кого‐то написать, может быть, шутки ради, а может быть, заранее заготовив такую записку, узнав о ваших с Надеждой отношениях. Ну, это во‐первых, а во‐вторых, наши почерки наверняка проверили, ведь образцы есть на ресепшен, где мы заполняли гостиничные карточки.

— Так что же, у нас опять нет убийцы? — возмутился «селадон».

— Отчего же, наоборот, — неожиданно хрюкнув, произнес Бурмистров. — У нас подозреваемых целая куча: я, ты, Николай, Игорь и Алина.

— Что, и Алина на подозрении? — возмущенно-изумленно воскликнул я. — Ведь последняя жертва — ее тетя!

— Эх, Игорь! — проговорил Бурмистров с таким видом, будто сожалел, что я родился на свет таким наивным простофилей. — Бывают случаи, когда дети родителей убивают, а уж когда родители детей, и не счесть. Что тут про теть‐то говорить.

— И все же мне не хочется, чтобы ты голословно обвинял девушку в убийстве ее тети, — упрямо и недовольно сказал я. — Это непрофессионально.

— Согласен, — признал свою ошибку Бурмистров. — А чтобы не быть голословным, давайте выясним, кто где находился на момент убийства Яриловой. С тобой все понятно, — махнул он рукой на Замшелова как на безнадежно потерянного для следствия подозреваемого. — Полиция выяснила, где ты был и что делал во время убийства Надежды. А вот где в этот момент находился ты? — повернул он голову к Гуляеву.

Этого стареющего «селадона» трудно было смутить, но на этот раз он, кажется, стушевался.

— Ну‐у, где находился… Известное дело, где… в номере. Мы же с тобой, Миша, после пляжа вместе на обед ходили, а потом поднялись на пятый этаж и сразу разошлись по своим номерам.

— Так, понятно, — проговорил майор так, будто только что застукал Гуляева за нехорошим занятием, например, уничтожением улик на месте преступления. — Значит, алиби на момент убийства у тебя нет, — больше утверждая, чем спрашивая, подытожил он.

— Ну, нет, — неуверенно произнес Николай и тут же заносчиво спросил: — А у тебя самого‐то оно имеется?

— Я, как и ты, — никак не реагируя на выпад Гуляева, ответил Бурмистров, — был у себя до тех пор, пока из номера женщин не раздались крики Валерия Замшелова, и подтвердить, что я находился в своей комнате, никто не может. А где был ты, Игорь? — в упор взглянул на меня майор.

Я выдержал суровый взгляд мента, привыкшего раскалывать преступника, и спокойно признался, не в совершении преступления, конечно, а в своей связи с самой красивой девушкой турецкого побережья.

— После обеда мы с Алиной гуляли по окрестностям отеля, потом по городу, а потом ели в моем номере купленные в супермаркете персики. Затем Алина ушла, а я остался у себя.

Мое заявление о связи с Алиной вызвало у всех присутствующих в номере Бурмистрова удивление, что было написано на их лицах. Бурмистров даже вышел из сонливого состояния и живо спросил:

— С Алиной?! У вас с Алиной завязались отношения?

— А ты что, из полиции нравов, чтобы интересоваться такими вопросами? — парировал я, пресекая какие‐либо дальнейшие расспросы относительно интимной стороны наших отношений с Милушевой.

— Да нет, мое какое дело, — с фальшивым безразличием проговорил майор, хотя по глазам его, в которых светилось любопытство, было понятно, что он был бы не прочь расспросить о наших с Алиной отношениях поподробнее. — Главное, что вы в интересующий меня момент были вместе и можете подтвердить алиби друг друга.

— Хм, — проговорил я и потер ладонью подбородок. — Вот этого‐то как раз мы подтвердить и не можем, потому что незадолго до того, как Валерий стал ломиться в двери номера женщин, мы с Алиной расстались. Она ушла от меня, а я остался в номере и лег на кровать, решив поспать.

Можно было бы, конечно, сказать, что мы с Алиной в этот момент были вместе, и таким образом состряпать себе алиби, но я посчитал ненужным это делать, поскольку ни я, ни Алина — я в этом уверен — к смерти Яриловой никакого отношения не имеем. А если соврешь, то все равно правда вылезет наружу, и тогда уже точно подставишь себя под подозрение.

— Хм, — в свою очередь, проговорил майор, а Замшелов и Гуляев зашевелились, устраиваясь поудобнее и, очевидно, настраивая свой слух на максимальную чувствительность, боясь пропустить хоть слово из дальнейшего нашего с Бурмистровым диалога. — Значит, алиби у тебя нет, — произнес полицейский с таким видом, будто хотел сказать: «Я так и думал». — И у Алины, видимо, тоже, поскольку появилась она в коридоре пятого этажа номера уже после того, как Валерия выпустили из ее и Яриловой номера.

— Она в бар ходила соку попить, — вступился я за девушку.

Но майор взмахом руки отверг все мои поползновения хоть как‐то прикрыть ее:

— Это пусть проверяет полиция. У нее есть полномочия допрашивать свидетелей и подозреваемых… Итак, на момент преступления алиби ни у кого нет, — подвел он итог своим расспросам, чем ужасно разочаровал Гуляева и Замшелова, которые, очевидно, рассчитывали, что Бурмистров выбьет из меня, а потом из Алины признание в том, что мы сообща или порознь перерезали горло тетушке Милушевой.

— А дело, на мой взгляд, было так, — продолжил полицейский. — Надежда спала, когда к ней в комнату пробрался преступник. Он проник либо через дверь, открыв замок, которые в отелях обычно примитивные, ключом, подошедшим от замка другого номера, или отмычкой, либо пробрался в комнату через балкон уже известным нам с Игорем, — взглянул он на меня, — способом. Убийца перерезал спящей женщине горло, отправился в ванную, вымыл руки, привел себя в порядок, снял перчатки и сунул их в карман. Из другого кармана достал заранее заготовленную записку, вышел из номера женщин, подсунул записку под дверь номера Валерия, постучал в нее и спрятался в конце коридора за портьеру.

Черт побери, я тут же вспомнил, что действительно буквально в пяти метрах от номера Алины и Надежды в конце коридора была стеклянная дверь на общий балкон, прикрытая тяжелыми портьерами. Дверь была нерабочей, всегда закрытой на замок, и там за портьерой в дверном проеме вполне мог спрятаться убийца.

— Прочитавший записку Валерий, — продолжал между тем Бурмистров, — ничего не подозревая, оделся, вышел из своего номера и вошел в номер напротив, дверь которого предусмотрительно была оставлена убийцей открытой. Увидев в комнате лежащую на боку окровавленную женщину, он бросился к ней, надеясь, что ей еще можно оказать помощь, повернул ее и испачкался в крови, на что, собственно, и рассчитывал преступник, положив труп набок. В это время убийца, очевидно, заранее припасенной, стоявшей за шторой у двери в коридоре шваброй подпер дверь номера, а сам быстро спрятался за портьеру. Тут Валерий начал ломиться в дверь, из своих номеров повыскакивали люди, преступник вышел из своего тайника и смешался с толпой.

— Отлично! — хлопнул я в ладоши. — Если преступник стоял за ширмой у двери, то ни я, ни Алина к убийству отношения не имеем. Я появился из своего номера, расположенного на другом конце коридора, а Алина еще позже пришла оттуда же, но от лифта.

— Э‐э нет, — с хитрым видом проговорил майор, и Замшелов, и Гуляев одновременно перевели взгляд с моей физиономии на него. — Мы рассматривали вариант, если преступник проживал не на нашем этаже, и ему негде было спрятаться, кроме как за портьерой. А вот если убийца Яриловой кто‐то из нас, то он действовал по уже описанному мною сценарию, но после того, как подпер дверь номера женщин шваброй, зашел в свои апартаменты, а когда поднялся переполох, спокойно вышел из него… Валера! — обратился Бурмистров к Замшелову. — Сколько примерно прошло времени от того момента, когда ты вошел в номер женщин, где увидел труп Яриловой, и до того момента, когда начал стучать в дверь, пытаясь выйти оттуда?

Внимательно следивший за ходом разговора Замшелов наморщил лоб и с потемневшим лицом, явно вспоминая неприятные минуты, проведенные в номере убитой, ответил:

— Думаю, минуты полторы.

— Вот видишь, Игорь, — с готовностью подхватил Бурмистров и, оскалив зубы, улыбнулся мне. — За это время вполне можно было добежать до конца коридора и скрыться в номере, а также дойти до лифта или ступенек лестницы, расположенных рядом с ним, чтобы исчезнуть из коридора.

— И что ты хочешь этим сказать? — спросил я с вызовом. — Что я или Алина убили этих пятерых человек?

— Ничего я не хочу сказать, — неожиданно сурово произнес майор и вновь оскалился, показывая крепкие зубы. — А собрал я вас сюда с одной целью — дать расклад произошедшего и предупредить, чтобы вы не подходили ко мне ближе чем на три метра, иначе я за себя не ручаюсь. Всем понятно, да?

— Понятно! — произнес я и резко поднялся. — С этой минуты каждый сам за себя! Всего доброго, господа убийцы! — кинул напоследок и первым двинулся к выходу.

За мной стали подниматься и Замшелов с Гуляевым.

Когда утром на следующий день я проснулся в своей кровати, Алины на соседней вновь не оказалось. Куда делась девушка, явилось для меня загадкой, которая, впрочем, разрешилась, едва я взглянул на часы. Было около одиннадцати. Ничего себе, поспал! Почти одиннадцать часов! Конечно же, Алина не дождалась моего пробуждения и отправилась на пляж, где среди людей ей наверняка было чуть легче переносить горе утраты тетушки. Долгий сон не пошел мне на пользу, чувствовал я себя разбитым, и виной тому был очередной стресс, случившийся накануне. И организм, защищая психику от перенапряжения, надолго погрузил меня в сон.

Я умылся, побрился, оделся и, прихватив пляжную сумку, спустился вниз. А выходя из отеля, в дверях столкнулся с Адамом. «Давненько я что‐то тебя, черта турецкого, не видел», — подумал я с иронией. Глянув друг на друга, как на врагов народа, мы прошли мимо, даже не поздоровавшись.

В ресторане пытаться найти что‐нибудь съестное было бесполезно — завтрак уже давно прошел, и посудомойки наверняка помыли кастрюли, поэтому я, не заглядывая в заведение общепита, зашел в магазин, взял напиток и пачку печенья. Чтобы позавтракать, мне хватит. С сумкой через плечо приблизился к бетонному бордюру, отделяющему пляж от набережной. Купание было в разгаре, сверкало солнце, сияло море, в воде бултыхался народ, на суше он же лежал недвижимо на лежаках. Я постоял немного, высматривая Алину. Мои предположения подтвердились, девушка находилась на пляже. Она расположилась под зонтиком, соседний лежак пустовал. Чуть подальше, на удалении нескольких метров друг от друга, лежали Бурмистров и Гуляев. А по центру расположился в полусидячем положении — лежак позволял раскладывать его в виде шезлонга — Замшелов. Его неизменная летняя шапочка в дырочках находилась у него на лице, дополнительно прикрывая от яркого солнечного света.

Я спрыгнул с бетонного возвышения и двинулся по горячему песку к зонтику, под которым устроилась Алина. На ней на этот раз был красный купальник и большие солнцезащитные очки, которые не могли скрыть припухлость, возникшую, видимо, из‐за бессонной ночи и слез.

— Привет! — Я бросил на лежак сумку и начал раздеваться.

Алина, очевидно, лежавшая с закрытыми глазами, не заметила, как я подошел, вздрогнула и повернула ко мне голову.

— Здравствуй! — тихо проговорила она, и из‐под ее очков по скулам потекли слезы.

— Все, хватит! — произнес я нарочито грубо, чтобы не дать девушке раскваситься. — Надежде ты уже ничем не поможешь, а себя доведешь до нервного срыва.

— Да, да, конечно, — поспешно согласилась Алина и вытерла рукой слезы. — Я постараюсь взять себя в руки.

— Вот и отлично, — ответил я тоном заботливого отца, сбросил снятые шорты и майку на лежак и сел. — Ты чего меня утром не разбудила?

— Ты так крепко спал, что мне стало жалко будить тебя. Тебе ведь тоже приходится нелегко, а тут еще нужно меня успокаивать. О чем вы вчера говорили с Замшеловым, Гуляевым и Бурмистровым?

Вчера я не рассказывал Алине подробности разговора в комнате майора, учитывая ее состояние, да и сегодня решил не говорить о том, что и мы с ней находимся под подозрением, чтобы лишний раз не травмировать девушку.

— Да так, Замшелов оказался ни при чем, его конкретно подставили, так что у нас снова нет подозреваемого. — Я вытащил пачку печенья, распаковал ее и стал хрумкать. — Будешь? Между прочим, очень вкусно.

Она отрицательно покачала головой и села.

— Если бы была возможность, я бы прямо сегодня улетела домой, — печальным тоном призналась Алина, откидывая назад свои шикарные черные волосы.

— Не говори глупости! — отрезал я и сунул в рот очередное печенье. — Только представь: нужно ехать в аэропорт, заказывать билеты, наверняка за дополнительную плату, еще неизвестно, будут они или нет, а это лишняя нервотрепка. Зачем она тебе нужна? Осталось‐то здесь всего несколько дней, дотерпи уж. Полетишь вместе со всеми, когда выйдет срок тура.

— Да, наверное, ты прав, — согласилась она и шмыгнула носом. — Да и вместе с тобой еще побудем. В твоем обществе мне как‐то легче переносить потерю.

— Все будет хорошо, — пообещал я мягко, сдерживая желание прямо сейчас на виду у всего пляжа обнять и поцеловать девушку.

— Ты знаешь, — вдруг сказала Алина, глядя мимо меня, — Замшелов уже не один час лежит в одной и той же позе и не шевелится.

— Что?!

— Сразу после завтрака, примерно в половине девятого, я пришла сюда, он со мной поздоровался, но в компанию набиваться не стал, оно и понятно, после всего случившегося я его видеть не могу. Я прошла под этот зонтик, заняла лежак, а он искупался и лег, прикрыв лицо шляпой. С тех пор я несколько раз смотрела в его сторону, и он еще ни разу не поменял позы.

— О черт! — Я вскочил с лежака и поспешно отряхнул от крошек печенья руки. — Ты посиди, Алина, тут, а я сейчас.

Развернувшись, я направился было к Замшелову, но остановился. «Нет, подходить к Валерию одному не стоит. Если Замшелов мертв, запросто могут обвинить в его убийстве меня. Так что лучше запастись свидетелями. Ну а кто на всем турецком побережье может быть лучшим свидетелем или понятым? Конечно же, либо Бурмистров, либо Гуляев». Однако приближаться к майору, помня о его вчерашнем предупреждении не подходить к нему ближе трех метров, не стал. Кто его знает, как он поведет себя, если я нарушу запрет. Вдруг еще с кулаками набросится, так что рисковать не стоит. Я постоял немного, дожидаясь, когда сидевший неподалеку на лежаке Бурмистров обратит на меня внимание, потом махнул ему рукой, подзывая, и указал на лежащего все в той же позе со шляпой на лице Замшелова. Сначала не понявший, что я от него хочу, майор развел руками, но потом догадался, резко встал и направился к лежаку в указанном мною направлении.

Заметил мой жест и Гуляев. Он‐то сразу смекнул, что у нас, по‐видимому, очередная проблема, подхватился, напялил на голову сомбреро и тоже двинулся к лежаку Замшелова, стараясь не отставать от нас. Так, с трех сторон, мы одновременно подошли к зонтику, под которым расположился Валерий. С тех пор как Замшелов занял лежак, устроившись в теньке, солнце сдвинулось и освещало его лицо, прикрытое шляпой.

— Что произошло? — встревоженно спросил Гуляев, а майор вопросительно посмотрел на меня.

— Алина сказала, Валерий уже несколько часов лежит, не меняя позы.

— Кхм, — кашлянул майор и, окидывая взглядом квадратное ширококостное тело Замшелова, позвал: — Валера!

Мы очень надеялись, что Замшелов сейчас очнется, снимет шляпу с лица и спросит: «Чего надо?» Но этого не произошло — он по‐прежнему лежал не шевелясь.

— Ох, когда же это кончится? — тяжко вздохнул майор, приблизился к бородачу и снял с его лица шляпу.

На первый взгляд казалось, что Замшелов спит — до того удовлетворенной выглядела его физиономия, с подбородком, прижатым к плечу, с закрытыми глазами и чуть приоткрытым ртом. Но, если приглядеться, можно было заметить: выражение лица у Валерия застывшее, и он не дышал. Тем не менее майор взял его за плечо и потряс.

— Валера! Валера! — позвал он, но бесполезно — бородач никак не реагировал на действия Бурмистрова.

Тогда Михаил двумя пальцами нащупал на шее Валерия сонную артерию, на несколько секунд замер, затем убрал руку и проговорил:

— Готов.

Мы стояли словно громом пораженные. Такой наглости от убийцы никто не ожидал: чтобы вот так, среди бела дня, на виду у всех, грохнуть человека!

— Может быть, сердечный приступ? — несмело предположил Гуляев. — На теле вроде бы ран нет. От таких событий и переживаний запросто кондратий может хватить.

Очевидно, Гуляев чувствовал перед Замшеловым вину из‐за того, что вчера полез с ним в драку, обвиняя в смерти Яриловой, а вот оказалось, что он не виноват, да его еще и самого убили.

— Да нет, — покачал головой Бурмистров. — Здесь маньяк наш поработал. Вон видите, ранка на шее. — Он ткнул пальцем в основание шеи рядом с ключицей. Там была видна чуть заметная ранка от укола, с выступившей и уже засохшей капелькой крови. Очевидно, убийца, проходя мимо Валеры, ткнул ему в шею чем‐то вроде шприца и выдавил из него яд. Майор снова тяжело вздохнул: — Ладно, мужики, пойдемте, поставим в известность дежурного полицейского в холле.

Мы сходили каждый к своему лежаку, оделись и, встретившись у бетонного возвышения рядом с пляжем, двинулись в сторону отеля. Из группы в живых нас оставалось только четверо. Мы были на полпути к отелю, когда в кармане у Бурмистрова зазвонил мобильник. Он достал его, взглянул на дисплей и, увидев высветившийся номер, скривился и пробубнил себе под нос:

— Вот привязалось начальство из Москвы! Каждый день по нескольку раз звонит. Да еще следователь этот. — Однако когда Бурмистров нажал на клавишу соединения, голос его изменился: — Товарищ подполковник, — проговорил он бодро и с тем бархатным тембром, с каким обычно подчиненный говорит с начальником. — Я вас слушаю.

Как я понял, майор разговаривал с тем самым следователем, с кем ему порекомендовал пообщаться начальник во время состоявшегося два дня назад телефонного разговора, свидетелем которого я стал, и не ошибся.

— Да, Александр Николаевич, — говорил майор. — К сожалению, у нас снова нет подозреваемого. Арестованного вчера по подозрению в убийстве Замшелова отпустили. Да‐да, товарищ подполковник, он ни в чем не виноват. Это уже доказано. Моя просьба узнать подноготную прошлой жизни перечисленных мною людей актуальна. — Он помолчал немного, выслушивая реплику, подаваемую следователем на другом конце беспроводной телефонной линии, потом проговорил: — Если можно, скиньте мне, пожалуйста, все материалы на мой электронный адрес… Да, да, конечно, я сброшу вам сейчас мой имейл в эсэмэс… всего доброго, Александр Николаевич.

Майор через несколько секунд отправил подполковнику смс с адресом своей электронной почты.

— А почему ты ему о смерти Замшелова не сказал? — подозрительно спросил я: темнит что‐то Бурмистров.

На что тот лишь отмахнулся:

— Ну его, сидит там, в кабинете, распоряжается и умничает, а я должен здесь его дурацкие распоряжения выполнять. Без него знаю, что делать. А нагоняй всегда успею получить. Сначала узнаю подробности смерти Замшелова, потом доложу.

Ставить в известность об убийстве Валерия пришлось не дежурившего в холле полицейского, а начальство повыше. Когда мы вошли в отель, там уже находились офицеры полиции Башкурт Аджар и Улуч Туран и с ними переводчица Айнур Кучук. По всей вероятности, оставшиеся без подозреваемого полицейские приехали сюда, чтобы все же найти убийцу. Когда мы через переводчицу сообщили полицейским о смерти Замшелова, поднялся переполох. Все забегали, засуетились, стали кричать, и больше всех кричал и возмущался откуда‐то появившийся невысокий, усатый, толстый турок, одетый, несмотря на жару, в костюм. Как позже выяснилось, это был хозяин отеля Дениз Кылыч. Он кричал, что теперь разорен, обесчещен, ославлен на весь мир совершившимися в его отеле убийствами и что теперь останется без клиентов. На что Башкурт Аджар на полном серьезе ответил ему:

— Это еще как сказать. Возможно, наоборот, отель приобретет такую популярность, что у господина Дениза Кылыча не будет отбоя от клиентов.

Аджар вызвал еще подмогу, а до того момента, пока она приедет, отправил дежурить возле трупа полицейского, несшего службу в холле. Затем меня, Гуляева и Бурмистрова отвели в уже знакомую нам комнату директора отеля на первом этаже и посадили рядком у входа на стулья. Идти на море запретили, и я в этот день так и не успел искупаться. Сидели мы без дела еще минут сорок, ждали неизвестно чего, как оказалось, консула, без которого, пояснил нам Бурмистров, турецкие полицейские не имеют права проводить допросы иностранных граждан. Наконец он прибыл, на этот раз без своей очаровательной помощницы.

— Что у вас здесь происходит, товарищ майор? — довольно резко проговорил всегда сдержанный, корректный Владимир Алексеевич, усаживаясь на стул возле стены. — Случившиеся здесь преступления получили широкий общественный резонанс не только в России, но и во всем мире. Об этом трубят во всех СМИ. Насколько я знаю, люди боятся ехать в Турцию и массово сдают путевки. Наших российских граждан убивают на виду у всех, в том числе и полицейского, а он ничего не может сделать. Вы хотите дискредитировать Россию в глазах всего мира?

— Да я‐то тут при чем? — сказал Бурмистров с виноватыми нотками, косвенно подтверждающими его вину. — Предъявляйте претензии турецкой полиции. Местные стражи правопорядка занимаются поисками убийцы на своей территории, меня же, иностранного гражданина, близко не подпускают к расследованию. У меня нет никакой информации ни о ходе следствия, ни о результатах экспертиз, а без этих материалов ни один следователь работать не может, если он не Шерлок Холмс, конечно, или Эркюль Пуаро, использовавшие в своей работе метод дедукции.

— И все‐таки вы должны были приложить все усилия, чтобы не допустить смерти наших граждан, — продолжая упрекать майора, проговорил консул.

— Я делал и делаю все, что в моих силах, Владимир Алексеевич, — упрямо ответил Бурмистров.

Консул скривил лицо в презрительной ухмылке:

— Только результатов пока что‐то не видно. Пять трупов на территории Турции и один в России в аэропорту, фактически в присутствии вас, Михаил Иванович!

— А что я мог сделать? — все‐таки не выдержав упреков консула, возмутился Бурмистров. — Ходить по пляжу с пистолетом, которого у меня, кстати, нет, и отпугивать своим видом от честных граждан убийц?

Устроившийся, точно так же как и в прошлый раз, за столом директора отеля тучный офицер полиции Башкурт Аджар постучал ручкой по столу, прекращая тем самым перепалку между консулом и российским полицейским. Он сказал несколько фраз на турецком языке, и сидевшая на диване переводчица Айнур Кучук продублировала его слова на русском.

— Господин полицейский просит, — сказала она и, заглянув в бумажку, прочитала, коверкая русские имена и фамилии: — Игорья Гладышьева, Михаиля Бурмистрова и Николайя Гульяйева ответить на несколько вопросов.

— Мы готовы, — пробурчал майор.

— В таком случае, — подхватила Айнур, — скажите, пожалуйста, кто и как провел день до момента нахождения вами вашего друга мертвым. Кто и в котором часу видел его живым?

В общем‐то, никому из нас Замшелов другом не доводился, но мы возражать против такого утверждения не стали, учитывая, что русский язык для Айнур не родной и она плохо понимает тонкости в толковании таких слов, как «друг», «приятель», «знакомый».

— Кто начнет первым? — поинтересовалась девушка.

А первым, глянув на нас, мол, никто не возражает, начал говорить Бурмистров.

— Я, — откашлявшись, произнес он, — проснулся около восьми часов утра, помылся, побрился, затем отправился в ресторан. Было примерно восемь тридцать. В ресторане я встретил Замшелова, он уже позавтракал и выходил на улицу. Я с ним поздоровался и прошел мимо. После завтрака, когда я пришел на пляж, Валерий купался в море. Он вышел из воды, прошел мимо меня и лег на свой лежак. Время было примерно минут десять десятого. Все, начиная с этого времени, я больше не видел, чтобы он вставал с лежака, ходил, обращался к кому‐либо с какими‐то вопросами. А в двенадцать часов меня окликнул Гладышев, мы с ним и присоединившийся к нам Гуляев подошли к Замшелову и обнаружили, что он мертв.

Айнур перевела речь Бурмистрова Башкурту и Турану, сидевшему рядом с ней на диване, затем вопросительно взглянула сначала на меня, потом на Гуляева и спросила:

— Кто следующий, господа?

Следующим вызвался «селадон» Гуляев.

— В отличие от Михаила я встал немного раньше — в семь тридцать, — в своей обычной нахрапистой манере начал он. — В остальном наши действия совпадают. Я тоже побрился, умылся, позавтракал в ресторане и отправился на море. Видел, как пришел Замшелов. Он издалека махнул мне рукой и отправился купаться. Больше я на него, честно говоря, не обращал внимания. Потом я увидел, как Игорь и Михаил всполошились, пошли к лежащему в шезлонге Замшелову, и тоже отправился к нему. Валерий был мертв.

Айнур перевела полицейским показания Гуляева и уставилась на меня. Скрывать мне было нечего, я прямо и открыто, глядя на девушку, поскольку общаться приходилось именно с нею, а не с турецкими полицейскими, заговорил:

— Встал я поздно, в одиннадцать часов. После утреннего туалета отправился на море. Ресторан уже не работал, в него я не заходил, заскочил в магазин, взял печенье, воду, чтобы позавтракать, и примерно в двенадцать сорок был на пляже. Я устроился рядом с Алиной Милушевой, стал завтракать, когда она мне сказала, что Замшелов уже в течение долгого времени не меняет позы. Меня этот факт обеспокоил, я знаком показал Бурмистрову, что надо подойти к лежаку Замшелова, и когда мы с Михаилом и присоединившийся к нам Гуляев приблизились к нему, обнаружили, что Валерий убит.

Айнур по‐турецки обратилась к Аджару и Турану. Усатый‐носатый с круглым жирным лицом Башкурт что‐то, удивившись, воскликнул, и молодая турчанка перевела:

— Убит?! Откуда вы знаете, что он убит?

Я переглянулся с Бурмистровым, и он едва заметно кивнул мне, давая понять, что можно при своем ответе турецкому полицейскому сослаться на него.

— Михаил обнаружил у Замшелова рядом с ключицей след от укола и капельку выступившей крови, — пояснил я. — Он предположил, что Валерию сделали смертельную инъекцию.

После перевода моего ответа в разговор вступил лысоватый Улуч Туран:

— А вы не видели, чтобы кто‐нибудь подходил к Валерию Замшелову?

— Нет, не видел. Хотя подойти к нему мог кто угодно — Валерий лежал под зонтиком на самом бойком месте, и основная масса отдыхающих как раз проходила мимо того места, где расположился Замшелов, — ответил я через переводчика.

Гуляев и Бурмистров подтвердили мои слова и на тот же вопрос ответили так же отрицательно.

В этот момент Мехмет с ресепшен внес в кабинет чайник с чаем и небольшие прозрачные стаканчики, по форме напоминающие изящные тюльпаны. Ни мне, ни Гуляеву, ни Бурмистрову чай не предложили, переводчица и консул от него отказались, а полицейские, разлив янтарный напиток в миниатюрные стаканчики, принялись его с видимым удовольствием пить. Мехмет быстро покинул кабинет, и наша беседа продолжилась.

— Я бы хотел, чтобы вы, — устами переводчицы заговорил Башкурт Аджар, — проехали вместе с нами в полицейский участок и пожили несколько дней там.

Для нас троих это заявление было неожиданностью, и мы недоуменно переглянулись.

— А с какой это стати? — выражая наше общее мнение, спросил Бурмистров. — Вы что, хотите нас арестовать?

Толстый Аджар покачал головой и заявил:

— Нет, что вы! Вас никто ни в чем не подозревает. Вам будут обеспечены комфортные условия, насколько это возможно в полиции, и находиться у нас вы будете в целях вашей же безопасности.

— А с чего вы взяли, что нам угрожает опасность? — с деланым удивлением спросил майор, явно ведя какую‐то свою, одному ему понятную игру. Ведь то, что нам действительно угрожает смертельная опасность, он отлично знал, а вот почему отрицал это, мне было непонятно.

Выслушав перевод Айнур, Башкурт Аджар, сложив на объемном животе руки, с понимающим видом покивал, потом, указав на меня, заявил:

— Ваш товарищ во время предыдущей беседы с ним сказал, что погибают здесь исключительно русские люди, прилетевшие в один и тот же день самолетом из Москвы, и что все произошедшие здесь смерти — на самом деле убийства, замаскированные под несчастные случаи. Эту версию мы взяли за основу и стали работать по ней. Обследовали в прибрежной полосе дно и действительно обнаружили веревку, с помощью которой, надо полагать, утопили Леонида Люстрина. Кроме того, экспертиза установила, что девушку в баре «Манеж», Марию Лебедеву, отравили ядом. Дальнейшее следствие показало, что Галина Студенцова также была убита. Ее парализовали с помощью электрошокера, затем утопили в ванне, в которую позже бросили фен, инсценировав таким образом несчастный случай. С Яриловой дело обстоит иначе. Если до этого момента преступник пытался выдать убийства за несчастные случаи, то ее убил открыто и жестоко, а вину за преступление попытался свалить на Замшелова, который тоже был убит, по всей видимости, тем способом, что вы здесь уже описали. Действует здесь явно человек неглупый, хитрый, изворотливый и неуловимый. Все жертвы убийцы, за исключением Лебедевой Марии, из одной группы — вашей. Но то, что девушку отравили в баре, где присутствовали вы, наводит на мысль: Лебедеву убили по ошибке, а жертвой преступника должен был стать кто‐то из вас. Из вышесказанного следует, что все оставшиеся в живых члены вашей группы находятся в смертельной опасности, поэтому я бы и хотел разместить вас, включая Алину Милушеву, в полицейском участке, чтобы исключить дальнейшие убийства. Вы побудете у нас несколько дней до окончания срока вашего тура, а потом мы вас проводим в аэропорт и отправим в Россию. Разумеется, тех, кто непричастен к убийствам. Преступник же, если мы такого выявим, будет арестован и останется в Турции.

Майор осуждающе посмотрел на меня.

— Ну, кто же тебя за язык тянул, Игорь? — промолвил он недовольно. — Я ведь тебе говорил: обращаться в иностранную полицию не стоит. Попадем, к чертовой матери, за решетку и в жизни отсюда не выберемся.

— Я представляю интересы российских граждан в Турции, — вмешался в разговор консул, — и гарантирую вам неукоснительное соблюдение турецкими властями всех международных конвенций и соблюдение законов.

— Да ладно, гарантирует он! — не на шутку раскипятившись, махнул обеими руками в сторону Владимира Алексеевича Бурмистров. — Знаем мы эти законы и как их соблюдают. Сам в полиции работаю. — Он повернулся и в упор посмотрел на Башкурта Аджара: — Я отказываюсь ехать с вами в полицию. Если я туда поеду, то вы меня отвезете только силой, и в качестве арестованного, но тогда я за незаконный и необоснованный арест или задержание, в зависимости от того, как вы будете квалифицировать мой статус при содержании в камере полицейского участка, подам на вас иск в международный суд. Заставлю выплатить компенсацию за моральный ущерб, а также материальный за не использованные мною дни отпуска, которые я вместо моря проведу у вас на нарах. И они, — он ткнул поочередно в меня и в Гуляева пальцем, — напишут то же самое… А вы, уважаемый господин консул, — обращаясь уже к Владимиру Алексеевичу и при этом распаляясь все больше и больше, добавил он, — обязаны и будете защищать интересы российских граждан, не позволяя ни за что ни про что хватать их и сажать в кутузку.

Не могу сказать, что гневная речь, переведенная Айнур на турецкий язык, произвела на полицейского сильное впечатление, хотя, признаться, несмотря на работающий в кабинете кондиционер, он вспотел, но, думаю, не от волнения из‐за слов российского майора, а из‐за выпитого горячего чая. Башкурт Аджар посидел немного, подумал, затем вынес на турецком языке свой вердикт, который огласила на русском Айнур.

— В общем, так, господа россияне! — невольно подражая интонациям турецкого полицейского, проговорила переводчица. — Господин Аджар не может настаивать на вашей поездке в полицейский участок. Он хотел вам предоставить убежище и защиту от убийцы, но вы отказались. Тем не менее он не имеет права бросить вас в опасности, и поэтому рядом с вами будет все время находиться один полицейский. Куда бы вы ни пошли, ставьте его в известность, и он всегда будет пребывать поблизости от вас. Кроме того, полицейские будут дежурить всю ночь в холле отеля и на вашем этаже, но вам не следует выходить из своих номеров позже одиннадцати часов. Вы согласны с таким решением господина офицера? — спросила переводчица и последовательно посмотрела на нас троих.

— Согласен! — с готовностью подтвердил Бурмистров.

И Гуляев в знак согласия кивнул. В душе я был не согласен. Признаться, я бы с удовольствием провел оставшиеся дни в безопасности в полицейском участке и сразу оттуда поехал бы в аэропорт, чем оставался бы в отеле, рискуя в ближайшее время оказаться, как Буренина, Люстрин, Лебедева, Студенцова, Ярилова и Замшелов, в морге. Но выставлять себя трусом в присутствии Бурмистрова и Гуляева не стал, поэтому твердо ответил:

— Согласен.

— Вы, господин консул? — уставилась Айнур на Владимира Алексеевича.

— Ну что же, — пожал тот плечами. — Господин полицейский принял соломоново решение. Пусть будет так, если господа Бурмистров, Гладышев и Гуляев желают остаться в отеле. — Он перекинулся несколькими словами по‐турецки с Аджаром, затем снова обратился к нам: — Вы можете быть свободны, господин полицейский желает поговорить еще с Алиной Милушевой, а потом вас познакомят с полицейским, который будет выполнять при вас обязанности охранника.

— Только попрошу вас, Владимир Алексеевич, — произнес я, поднимаясь, — у Алины, сами понимаете, горе, поэтому…

— Я все понимаю, — перебил меня консул. — Не беспокойтесь.

Кланяться мы не стали, просто попрощались со всеми присутствующими и втроем вышли из кабинета.

Поднявшись на пятый этаж, разошлись по своим номерам. Я принял душ, включил кондиционер, телевизор и лег на кровать. Примерно через час пришла после беседы с полицейскими Алина. Ее сопровождал Мехмет. По распоряжению Башкурта Аджара Милушеву переселяли в соседний освободившийся номер. Кстати, насчет освободившихся номеров — их становилось все больше и больше. Многие постояльцы «Чок Яша» спешно разъезжались, а на их места прибывать новые туристы не спешили. Весть о том, что в отеле орудует маньяк‐убийца, распространилась не только по всему турецкому побережью, но благодаря Интернету и по всему миру.

Мехмет помог Алине перенести ее вещи в выделенный ей номер, таким образом мы вчетвером оказались изолированными друг от друга. Очевидно, по мнению полицейских, при таком раскладе у убийцы окажется меньше шансов добраться до кого‐то из нас, либо, если преступник затесался в нашей поредевшей группе, ему труднее будет творить свои черные дела.

На пятом этаже в конце коридора у двери с той самой портьерой, за которой, по нашему предположению, мог прятаться преступник, убивший Ярилову, выставили еще один полицейский пост — там поставили кресло и журнальный столик. Полицейский — невысокий, сухощавый, верткий, с плутоватым лицом мужчина лет сорока — прошелся по нашим номерам, представился Айдыном и сообщил (он немного говорил по‐русски), что со всеми вопросами можно обращаться к нему. Если мы куда‐то уходим, то тоже необходимо ставить его в известность. Ночью никому из нас выходить из номера не разрешается.

После обеда я все же, с разрешения Айдына, сходил на море искупаться. Труп Замшелова, разумеется, уже убрали, пляж был почти пустой. И на нем тоже дежурил расположившийся под зонтиком полицейский. Ни с Алиной, ни с Гуляевым, ни с Бурмистровым я не встречался и не разговаривал. После ужина вернулся в свой номер, посмотрел телевизор и часов в двенадцать завалился спать. Однако сон мой оказался недолгим. Примерно около трех часов ночи зазвонил мой мобильный телефон. Не включая света, я взял его с тумбочки, нажал кнопку соединения и приложил телефон к уху. Звонил мужчина, и я не сразу понял, кто именно, тем более что он говорил приглушенным голосом, явно не желая, чтобы его кто‐то услышал.

— Игорь, Игорь!..

— Да, я, — недоуменно произнес я, соображая, кому это я вдруг понадобился в Турции среди ночи. — Кто это?

— Да я это! — досадливо ответил мужчина. — Михаил Бурмистров. Не узнал?

— Михаил?! — переспросил я, почему‐то удивляясь еще больше. — Твоим голосом людей разыгрывать можно — говорить, что звонят из потустороннего мира. Ты чего меня пугаешь, говоришь загробным голосом, да еще запыхавшийся какой‐то? За тобой что, черти гнались?

— Ладно, оставь свой идиотский юмор для Алины, — парировал майор недовольным тоном. — Мне сейчас не до шуток. Несколько минут назад на меня было совершено покушение.

— Ничего себе! — поразился я и сел на кровати, протирая одной рукой глаза. Чувствовалось, что поспать мне в ближайшее время вряд ли удастся. — Кто это?

— Если бы я знал, — буркнул полицейский. — Какой‐то гад перелез через балкон, влез ко мне в номер и попытался ударить меня ножом. К счастью, я вовремя проснулся, отбил руку и врезал нападавшему по физиономии. Он подбежал к входной двери и выскочил в коридор. Я успел надеть только шорты и пляжные тапочки и бросился за ним следом. Нападавший спустился вниз в лифте, я сбежал на первый этаж по ступенькам. Когда выскочил на улицу, он уже перебегал дорогу к горе, что расположена рядом с отелем. В общем, я сейчас у горы, а тот, кто нападал на меня, где‐то на горе. Давай спускайся, ты мне нужен. Вместе, я надеюсь, мы его поймаем.

Я почувствовал возбуждение, какое испытывает охотник, предвкушающий встречу с дичью, причем с дичью хищной, представляющей опасность. Наверное, именно такое возбуждение испытывали наши предки‐охотники, которые шли с рогатиной на медведя.

— А почему ты ничего не сказал охраняющим нас полицейским? И как они вообще выпустили тебя из здания? — спросил я, вскакивая и включая свет. Затем прижал плечом к уху мобильник, схватил лежавшие на стуле шорты и стал натягивать их.

— Да спят полицейские без задних ног, — раздраженно ответил Бурмистров. — Похоже, их опоили чем‐то. Мы теряем время, Игорь! Ты придешь или испугался?

— Да нет, что ты! — возмутился я, надевая обувь и хватая со стула теперь уже майку. — Я уже почти оделся, сейчас выхожу. Жди.

— Только это, — поколебавшись, произнес майор, — старайся шум по этому поводу особо не поднимать. Нечего раньше времени будоражить людей. Выйди незаметно. Мы с тобой на пару убийцу возьмем.

— Как скажешь, — бодро ответил я, выскочил в прихожую, выхватил из контактной щели брелок с ключом и, открыв дверь, выглянул наружу.

Турецкий полицейский Айдын находился на посту, но действительно спал. Его ноги были широко расставлены, он почти съехал спиной на спинку кресла, руки сложены на животе, рот открыт, голова свешена набок. На журнальном столике перед ним стояла чашка с кофе. Интересно, что ему снится? Как он захватывает маньяка‐убийцу и становится начальником полиции турецкого побережья?

Я выскользнул за дверь, осторожно прикрыл ее и, надевая на ходу майку, быстро двинулся по коридору. Ждать кабину лифта мне не пришлось, она находилась на пятом этаже, и я быстро спустился в ней на первый. Здесь за ресепшен никого не было, а дежурный полицейский спал уже со всеми удобствами. Он лежал на диване, положив ноги на одну спинку, а на другой устроив голову. Хороши охраннички! Что на пятом этаже, что на первом!

Дверей в холле было две, одна выходила в сторону моря, другая — к горам. Через нее я и выскочил во двор и побежал к воротам. На противоположной стороне дороги в темноте прохаживался Бурмистров, в пляжных тапочках и шортах. Майку действительно не успел надеть, так торопился за покушавшимся на его жизнь человеком.

Завидев меня, он двинулся в мою сторону, и мы с ним встретились на середине дороги.

— Здорово, Игорь, молодец, что пришел, — проговорил майор, с чувством пожимая мне руку.

— Да ладно, чего уж там! — смутился я. — Дело‐то общее, всем нам угрожает опасность. И этого гада брать нужно. Только почему ты Гуляева не позвал?

Мы двинулись от середины дороги к обочине.

— Да у меня его номера телефона нет. А стучаться к Николаю некогда было, да и переполох не хотелось поднимать. Но ничего, мы с тобой вдвоем справимся. Короче, когда я приехал сюда, в отель, то прогуливался по окрестностям и поднимался на эту гору. На нее ведут две тропинки, а с обратной стороны — скалы. В общем, подняться на вершину и спуститься с нее можно только по этим двум направлениям…

— Да я знаю. Мы с Алиной тоже гуляли по этой горе, так что не теряй времени на объяснения, говори, что делать.

— Ну, раз знаешь, тем лучше, — удовлетворенно ответил Бурмистров. — Ты становись у начала вон той дальней тропинки, — майор указал вдоль дороги, — а я начну подниматься вверх, вот по этой, — показал он на прогалину в кустах. — Преступнику некуда будет деваться. Либо ко мне навстречу пойдет, и я его схвачу, либо поднимется вверх и начнет спускаться вниз. Там у подножия горы ты его и встретишь. Преступника, Игорь, не бойся, оружия у него нет, я в номере выбил нож у нападавшего, так что такой спортсмен, как ты, запросто с ним справится.

— Нет уж, я не собираюсь отсиживаться в кустах, — решительно проговорил я. — Хочу встретиться с убийцей в открытом бою и поквитаться с ним кое за кого. К тому же вдруг ты раньше меня до него доберешься, и вся слава в поимке преступника достанется тебе, — пошутил я. — А так мы его с тобой там, на вершине, и прихватим. Короче, будем подниматься одновременно по обеим тропинкам.

— Ну, как знаешь, — не стал возражать Бурмистров, более того, мне даже показалось, он ждал подобного героизма от меня и очень надеялся на то, что я тоже поднимусь на вершину. — Давай иди к той тропинке, и начнем загонять зайца.

— Скорее уж волка, — хмыкнул я. — Ты хоть разглядел, кто это: мужчина или женщина?

— Да в том‐то и дело, что нет, — огорченно признался майор. — Вдаль я не очень хорошо вижу. Заметил только, что человек в черной майке и джинсах. А сейчас фиг разберешь, где парень, где девушка, одеваются одинаково, унисекс, понимаешь ли, в моде. То ли дело раньше, мужики так мужики…

— Ладно, не ворчи, — перебил я майора. — Пошли к своим местам и начинаем загон. Поймаем, там разберемся, кто там — мальчик или девочка. Может быть, там Гуляев и торчит.

— Или Алина! — ухмыльнулся Бурмистров.

— Хм, — сказал я в ответ. — Время покажет, кто на горочке прячется.

Я быстрым шагом дошел по дороге до второй тропинки и оглянулся. Майор, чей силуэт виднелся в темноте, махнул мне рукой, и мы с ним стали подниматься по двум тропинкам вверх в гору. Я шел по той же тропинке, по которой мы с Алиной спускались с горы, когда осматривали ее. Темно было, хоть глаз выколи. Можно было, конечно, включить фонарик в телефоне, он, в общем‐то, довольно мощный, но не хотелось демаскировать себя, желательно приблизиться к противнику незаметно и неожиданно, не выдавая ничем своего присутствия. Продвигался я вверх быстро, бесшумно, держа перед лицом руки, чтобы не выколоть ветками глаза, время от времени останавливался, прислушивался и приглядывался, но ничего подозрительного впереди не замечал. Майора я тоже не видел и не слышал, но знал, что мы одновременно поднимаемся с двух сторон горы к ее вершине и там обязательно встретимся.

Наконец я выбрался на вершину, здесь было чуть посветлее, и замер, прислушиваясь. Впереди была площадка с козырьком, за которым находилась пропасть. Майора, по всей вероятности, я опередил — поднялся на гору первым. Казалось, все было спокойно, ничьего присутствия я не ощущал и хотел уже шагнуть ко второй тропинке, откуда должен был выйти Бурмистров, как вдруг за спиной ощутил едва заметное движение воздуха. Я резко обернулся и отклонился в сторону. И очень своевременно, так как в ту же секунду воздух со свистом рассек пронесшийся мимо моего лица кулак. Я присел и с силой ударил человека в живот. Он ойкнул, согнулся, но устоял на ногах и с силой врезал мне головой в грудь. Кто это был, я в темноте разглядеть не мог, видел лишь смутный силуэт. Удар был чувствительным, однако я сделал шаг назад, готовясь дать отпор противнику, который продолжил атаку, и, когда рука нападавшего вновь полетела мне в лицо, выставил блок, а затем отступил в сторону и пробил ногой в грудь неизвестного. Тот опрокинулся на спину, а я прыгнул на него сверху, рассчитывая взять на болевой прием. Но это оказалось моей ошибкой. Противником двигало отчаяние, боязнь быть узнанным, страх за свою жизнь, и это удесятеряло его силы. Надо было не вступать с ним в поединок в низком партере, а стоя бить ногами до тех пор, пока он не отрубился бы. Пусть и неблагородно бить ногами лежачего, но сейчас не тот случай, когда следует соблюдать этикет в правилах ведения кулачного боя, перешедшего в борьбу. Противник извивался, как угорь, и отбивался, как лев. Ему даже удалось пару раз заехать мне головой в нос, а затем он умудрился с такой силой сбросить меня с себя, что я влетел в тот живой туннель из растительности, по которому поднялся, и прокатился по нему пару метров. Катился бы, наверное, еще и дальше, если бы не врезался в заросли какого‐то кустарника. Противник же вскочил, метнулся к краю козырька, и оттуда послышалась какая‐то возня, потом раздался вскрик, и все стихло. Все произошло настолько молниеносно, что я за этот промежуток времени успел лишь подняться и выскочить из туннеля. На вершине стояла жуткая мертвая тишина, никакого движения видно не было.

— Миша! — позвал я негромко, потом крикнул сильнее: — Михаил! Ты где?

Никто не отзывался. Теперь, после того как противник проявил себя, прятаться уже не было смысла и опасаться демаскировать себя — тоже. Поэтому я достал из кармана мобильный телефон и включил на нем светодиодный фонарик. Мертвенно‐бледный луч света осветил вершину горы. Ровная площадка, примерно пятьдесят квадратных метров, была пустынна. Соблюдая осторожность, опасаясь, как бы меня не толкнули сзади в спину, я приблизился к краю козырька и посветил фонариком вниз. На дне ущелья лежал человек, но кто это именно, разглядеть не удавалось — не хватало мощности фонарика. Но кто бы там ни был — враг ли, друг ли, человеку следовало помочь.

— Миша, — снова позвал я, однако опять на мой зов никто не откликнулся.

«Куда же этот пьянчуга запропастился?» — подумал я, досадуя на Бурмистрова, отключил на мобильнике фонарик и позвонил майору. Приложив телефон к уху, стал ждать ответа. В динамике раздались длинные гудки, и я неожиданно услышал мелодию, заигравшую на самом сотовом телефоне Бурмистрова. У меня зашевелились волосы, а по спине поползли мурашки, когда я понял, откуда она звучит. О черт, только не это! Отчетливые в ночной тишине звуки рингтона исходили со дна пропасти за моей спиной. Я отключил телефон и вытер разом вспотевший лоб. Надо было поторапливаться — возможно, был еще шанс спасти Михаила.

Я быстро спустился по той же тропинке, по которой поднялся Бурмистров, к дороге и, подсвечивая себе фонариком, двинулся в обход подножия горы. Сначала идти было несложно, под ногами попадалась мягкая почва, покрытая травой, но затем растительность кончилась, начались сначала мелкие камни, потом более крупные, идти становилось трудно, того и гляди зацепишься за что‐нибудь или оступишься и растянешься на острой скальной породе. Однако, не обращая ни на что внимания, я пробирался вперед и несколько минут спустя все же вышел именно к тому месту, где, по моему разумению, должен был находиться майор. Несмотря на то что я был вооружен фонариком, найти тело не удавалось. Тогда я нашел в мобильнике номер телефона Бурмистрова и позвонил. Незатейливый рингтон раздался метров на двадцать дальше от того места, где я находился, и я двинулся туда. Но не успел пройти и десяти метров, как луч фонаря выхватил из тьмы майора. Картина, представшая моим глазам, была печальной. По пояс голый Бурмистров лежал вниз лицом на скалах, его лоб угодил точно на торчащий из земли острый камень. Крови было много, и она все еще продолжала вытекать. Шансов выжить после такого падения у Михаила не было, и тем не менее я наклонился и, обхватив рукой его шею, нащупал сонную артерию. Она не билась. Я поднялся. В голове носились обрывки мыслей. «Как майор оказался на дне ущелья? Столкнул ли его кто‐то или он сам сорвался в пропасть? И вообще был ли кто‐то третий там, на вершине горы? Да и с кем я в конце концов дрался? Уж не с Бурмистровым ли, который пытался сбросить меня со скалы? Действительно ли покушался кто‐то на жизнь майора в его номере или Михаил придумал все это, чтобы выманить меня из номера, заманить на гору и сбросить вниз? Может быть, он и есть тот самый маньяк, который убил уже шестерых человек, а теперь вот погиб и сам? Тогда понятно его не особое рвение разыскать убийцу, ежели таковым являлся он сам. А если вдруг на вершине горы был кто‐то третий? И это он сбросил Бурмистрова со скалы?» Я уже ничего не понимал. И спросить было не у кого. Единственный, кто мог ответить на мои вопросы, лежал сейчас у моих ног с раскроенным черепом. Надо было идти, ставить полицейских в известность о том, что у нас появился еще один труп.

Я повернулся, шагнул было, но тут пронзившая мой мозг мысль заставила меня остановиться: «Нет, Игорь, ни в коем случае нельзя сообщать полицейским о гибели Бурмистрова. Ведь неизвестно, что это было: несчастный случай или убийство? Полицейские наверняка пришьют мне этот труп, а заодно и остальные шесть. У них как раз освободилась вакансия убийцы — Замшелов, после того как его убили, как бы это кощунственно ни звучало, был вне подозрений. И тогда, Игорек, не видеть тебе родины в течение нескольких лет. Нет, «не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна!». Хочу домой! Так что прости, Михаил, придется тебе полежать до тех пор, пока я не найду какой‐нибудь способ сообщить полиции, не навлекая на себя подозрения в причастности к твоей гибели». Приняв такое решение, я вновь двинулся по острым камням в обратный путь.

Десять минут спустя выбрался на дорогу и пошел к отелю. Полицейский в фойе уже не лежал, а сидел, но все равно клевал носом. Пришлось простоять несколько минут у второго выхода из отеля, чтобы дождаться, когда блюститель порядка на некоторое время погрузится в крепкий сон, чтобы незамеченным проскочить к лифту. В нем я подниматься не стал, чтобы лишний раз не шуметь, а двинулся по ступенькам. К счастью, в отеле не было камер видеонаблюдения, которые могли бы меня запечатлеть. Полицейский на пятом этаже храпел, запрокинув голову, так, что портьера за его спиной шевелилась. Я быстро пересек коридор, открыл дверь приготовленным заранее ключом и проскользнул в номер.

Приняв душ, открыл бутылку коньяка, ту, что мы купили с Алиной, когда ходили в супермаркет за персиками, налил себе сто граммов и выпил, чтобы снять стресс, полученный после сегодняшних ночных похождений, а заодно помянуть майора, затем лег на кровать и вырубился.

Мне снился ужасный сон, будто на меня навалилась огромная мохнатая собака и придавила меня к кровати. Она была такой тяжелой, что я не мог повернуться и свободно вдохнуть. Мне казалось, что все происходит в реальности, потому что я ощущал, что лежу в кровати на боку, а мохнатый пес, положив на меня лапы, давит сверху всей тяжестью. Я даже подумал, что забыл прикрыть в номер дверь, в него вошла какая‐то уличная собака и разлеглась на мне. Усилием воли я все же повернулся, сбросил с себя мохнатое чудовище… и проснулся. Я действительно лежал на боку в неудобной позе, выбросив вперед и скрестив руки, отчего грудная клетка оказалась в сдавленном положении, очевидно, из‐за этого мне приснился такой явственно ощущаемый мною пес. Я повернулся на спину, попытался снова уснуть, но не получалось. Вспомнилось произошедшее вчера на горе, и настроение, с утра да спросонья и так‐то не радужное, опустилось, как нынче говорится, ниже плинтуса. Я поворочался еще немного, потом взглянул на часы, было ровно девять. Ладно, можно вставать.

Прошлепал босыми ногами в ванную, стал умываться, чистить зубы, бриться. Честно говоря, на меня навалилась апатия. После выпавших на мою долю в Турции испытаний хотелось лишь одного: чтобы поскорее прекратилась эта череда убийств, да и сам чертов отпуск поскорее бы закончился, и я отбыл из этого отеля куда‐нибудь, хоть домой, хоть в тюрьму турецкую. А потому, когда раздался стук в дверь, вяло подумал: «Кого там черти принесли? Уж не по мою ли душу притащились полицейские, чтобы предъявить мне обвинение в убийстве Бурмистрова, а заодно и остальных погибших на побережье Турции за все годы существования этой страны?» Если так, пусть арестовывают, противиться не стану, только вещи соберу. Я вышел и, даже не спрашивая, кто там, открыл дверь. Однако на пороге стояла Алина. На девушке был пляжный наряд — юбочка, топик и шлепанцы. Через плечо — пляжная сумка, в руках — полотенце.

Увидев меня, она с видимым облегчением проговорила:

— Ну, слава богу, ты жив! А то торчу, торчу на пляже, нет никого — ни тебя, ни Бурмистрова, одного Гуляева видела.

— У нас уже вошло в привычку радоваться при встрече тому, что мы живы, — с горькой иронией произнес я и отступил в сторону: — Проходи.

Когда Алина вошла в номер, я выглянул в коридор: у двери со шторой сидел уже другой полицейский — крепкий мужичок с грустной физиономией. Я прикрыл дверь и вошел вслед за гостьей в комнату.

— Я повалялась на пляже, — сказала девушка, бросая сумку на мою постель, — потом вот решила к тебе подняться. У тебя все в порядке? — спросила она, вопросительно глядя на мою персону.

— У меня‐то в порядке, — медленно проговорил я и отвел взгляд. — Вот только…

— Что? — быстро спросила девушка, сразу заподозрив неладное.

Надо заметить, Алина уже не казалась такой отстраненной, раздавленной, посеревшей, как раньше. Милое, со вздернутым носиком лицо было румяным, взгляд подвижным, речь бойкой, движения плавными, грациозными.

— В нашей компании еще одна потеря, — я взял со стула шорты и стал натягивать их.

— И ты так спокойно об этом говоришь? — удивилась Алина.

— А что я должен делать? Метаться по отелю и рвать на голове волосы? Если бы я после каждого образовавшегося у нас трупа поступал так, то давным‐давно остался бы без волос.

И в самом деле, после череды убийств чувства как‐то притупились, и я стал реагировать на последние убийства не так трагично, как на первые.

— Кто? — лаконично спросила девушка, безвольно опускаясь на стул у трюмо.

— Бурмистров, — так же лаконично ответил я, берясь за майку.

— Господи, когда кончится этот кошмар? — проговорила Алина с видом актрисы, играющей трагическую роль, и уж совсем по‐театральному приложила к вискам пальцы. — Как это случилось?

Я тоже сел, но не на стул, а на кровать, и обстоятельно, не упуская подробностей, рассказал о том, что произошло накануне. А когда закончил говорить, девушка пробормотала, глядя куда‐то вниз мимо меня:

— Нас осталось только трое.

— Действительно, — подтвердил я. — Если вчера Бурмистров напал на меня, а потом погиб в результате несчастного случая, оступившись и упав в пропасть, то он и есть убийца, и тогда мы втроем можем спать спокойно.

— А если майора все‐таки кто‐то столкнул со скалы, — проговорила она, прищурившись то ли от бившего в окно яркого солнца, то ли пытаясь таким образом сконцентрировать свой взгляд и заглянуть мне в душу, — то убийца среди нас троих.

— Вот именно, — подхватил я невесело. — И в этом случае даже несложно высчитать, кто именно.

— Кто? — встрепенулась Алина.

Как уже говорил, я не понимал, что происходит, и оттого понес околесицу. Впрочем, это были мои рассуждения, а они, как известно, помогают установить истину.

— Согласно твоей теории, — произнес я, настраиваясь на долгий разговор, а потому влез на кровать с ногами и прислонился спиной к спинке кровати, устраиваясь поудобнее, — убивают людей старше нашего с тобою возраста. Значит, следующего должны убить Гуляева. А молодой должен быть убийцей. Я прекрасно знаю, что я не убийца, значит, им можешь быть только ты.

Кажется, на этот раз мои рассуждения завели меня не в ту сторону, если судить по Алине, лицо которой вытянулось, а рот приоткрылся. Она сидела так несколько мгновений, тараща на меня глаза, не в силах вымолвить ни слова, затем наконец обрела дар речи и зло выпалила:

— Знаешь, я могу сказать то же самое: если я точно знаю, что я не убийца, значит, им являешься ты.

Нет, я действительно загнул, возводя на девушку напраслину, поэтому тут же попытался свести все к шутке.

— Ладно, Алина, не обижайся, с моей стороны это был не самый удачный прикол. Ты никак не можешь быть убийцей, потому что не могла вчера на горе драться со мной как искушенный в драке мужчина, а потом столкнуть майора в пропасть, — произнес я и, подумав, добавил: — Если не была, конечно, с Бурмистровым в сговоре и он действовал по твоему наущению, напав на меня, а потом случайно оступился и рухнул в пропасть.

Я обругал себя за излишнюю подозрительность, какая только чушь не лезла в мою голову.

Алина усмехнулась и вздернула свой курносый нос.

— Ну, что ж, в таком случае мне придется сделать ответный благородный жест: поверить, что все рассказанное тобой о событиях вчерашней ночи правда, и ты действительно с кем‐то дрался на скале, и не ты столкнул майора в пропасть, а значит, не являешься убийцей членов нашей группы.

— Витиевато, но суть отражает, — согласился я с ее мнением относительно моей непричастности к вышеупомянутому убийству и вздохнул: — Знать бы еще мотив преступления, тогда запросто можно было бы вычислить убийцу.

— А ты разве не знаешь? — осторожно проговорила Алина и замолчала.

Тишина была такой, что мне почудилось, будто нахожусь в вакууме. Я несколько мгновений таращился на девушку, потом наконец произнес:

— А ты что, знаешь?

Она вновь испытующе посмотрела на меня, очевидно, проверяя, прикидываюсь ли я дураком или действительно, как говорится, ни ухом ни рылом. Видимо, решив, что все же ничего не понимаю в происходящем, проговорила как‐то неуверенно:

— Я думала, ты знаешь…

— Представь себе, нет, — ответил я с обидой на то, что мне никто ничего не говорил, и в первую очередь Алина. — А это лишний раз доказывает, что я не убийца. У меня даже мотива убивать нет.

— Ну ладно, если ты ничего не знаешь, что для меня, в общем‐то, странно — мне казалось, всем все известно, — я тебя просвещу.

Она несколько секунд молчала, раздумывая, с чего начать, затем тоже села поудобнее, закинула ногу на ногу и, сцепив руки в замок, обхватила ими колено. Это были самые красивые ноги, которые мне доводилось когда‐либо видеть в своей жизни! Помимо моей воли, взгляд скользил по ее маленьким стопам, идеальной формы лодыжкам, совершенным икрам, волнующим линиям бедер… Дальше я будоражить воображение не стал, сконцентрировал все свое внимание, готовясь слушать, тем более что Алина заговорила — медленно, с расстановкой, подбирая слова:

— Всех подробностей дела я не знаю, говорю со слов тетушки, она была человеком скрытным, малоразговорчивым и объяснила мне только самую суть. Все началось довольно просто и невинно. Примерно три недели назад Надежда предложила мне поехать вместе в Турцию. Отпуск у меня большой, друзей особых, с кем можно было бы съездить, нет, а тетушка — женщина современная, с понятиями, и ее общество мне было не в тягость. Я согласилась. Что интересно, тур в Турцию, и именно в этот отель, был оплачен, она просто доплатила за меня. А уже позже выяснилось, что Надежда едет на побережье Средиземного моря не только отдыхать. Здесь, как она мне объяснила, у нее должна состояться встреча с каким‐то человеком, связанным с ее далеким прошлым. Этот человек вручит причитающуюся долю ценностей, которые ей обещали дать еще в юности и по прошествии стольких лет решили все‐таки вернуть. Поездка казалась мирной, цель благородной, мы не подозревали, что путь к ценностям будет усеян трупами. Не возникло у нас никаких подозрений, когда в аэропорту с балкона упала Буренина Светлана. Подумали, несчастный случай. Но после смерти Люстрина стало ясно, что это не несчастные случаи, а убийства. По всей вероятности, решили мы с Надеждой, не только мы приехали в Турцию за состоянием, но и все те люди, что оказались с нами в одной группе. Кто они такие и какое отношение имеют к ценностям, которые должна была получить Надежда, тетушка не знала. Но стало понятно, что кто‐то убивает конкурентов, приехавших сюда за некими материальными благами.

То, что говорила Алина, было интересно, но она явно темнила.

— Послушай, — возмутился я, — что ты туману напускаешь? Ценности, некие материальные блага… Говори откровенно, о чем идет речь!

Алина смутилась, с глуповатым выражением лица уставилась на меня, как человек, который не знает что сказать. Она занервничала и стала качать ногой.

— Ну, в общем, это золото, бриллианты, — наконец призналась она. — Много.

— Вот это деловой разговор. И на какую сумму там сокровищ? — спросил я как бы между прочим.

Алина потупилась.

— Ну, тетушка как‐то проговорилась, по ее подсчетам, там примерно миллионов на пятьдесят евро, — потупившись, ответила Алина.

Начало реплики я слушал со снисходительной улыбкой, мол, сколько тысчонок твоей тетушке гость из прошлого задолжал, но когда девушка назвала сумму, улыбка застыла на моих губах. Вот завирает‐то. Я сунул указательные пальцы в уши, потряс ими, делая вид, будто прочищаю, и пробормотал:

— Что‐то я в последнее время плохо слышать стал. Надо бы к лору на прием сходить, провериться. Сколько, ты сказала, должны твоей тетушке тысяч?

Алине, видимо, было не до шуток, ее аж передернуло от злости.

— Пятьдесят миллионов евро, — проговорила она твердо, с нотками обиды.

Я продолжал глумиться.

— Это тебе такая фантазия в голову пришла, да? — я поднял вверх руку и крутанул кистью, будто заворачивал водопроводный кран, выражая, таким образом, абстрактно некие выкрутасы больного воображения девушки. — И ты решила немного развлечь меня…

Теперь пришел черед глумиться Алине:

— А ты думал, здесь все друг друга убивают за три рубля, да?

Я предпочел оставить этот вопрос без ответа — действительно, куш должен быть серьезным, чтобы вот так, несмотря ни на что и ни на кого, по трупам идти к своей цели, как идет к ней убийца, — и уже серьезно спросил:

— Где и когда должны были передать Надежде драгоценности?

Алина тоже отбросила иронию и сухо, по‐деловому проговорила:

— Сегодня ровно в два часа нужно быть в Гроте богини Дианы, на Острове сказок, что на Эгейских островах. Там и должна состояться передача драгоценностей.

— А почему ты тогда еще здесь? — задал я каверзный вопрос.

Девушка убрала руки с колена, расцепила их, сложила на груди.

— Ну, — произнесла она неуверенно, — во‐первых, я к этим драгоценностям отношения не имею, во‐вторых, одна боюсь туда ехать.

Она выжидающе уставилась на меня, и я мысленно усмехнулся: «Вот ты и попалась, птичка! Теперь понятно, для чего ты с утра пришла ко мне и затеяла весь этот разговор. Хочешь, чтобы я поехал с тобой на этот Остров сказок и добыл драгоценности? Что ж, не будем обманывать надежд девушки».

Я отклеился от спинки кровати, сел, сложив ноги по‐турецки, и спросил тоном человека, принявшего решение участвовать в операции и теперь бравшего на себя все вопросы по ее организации:

— Как можно добраться до этого острова?

Алина подалась вперед и с готовностью ответила:

— Нанимать туда специальный катер, наверное, нет смысла. Дорого, да и где мы его сейчас найдем?

Я широко улыбнулся.

— Хочешь на пятьдесят миллионов евро получить драгоценностей и мелочишься из‐за найма катера?

— Во‐первых, не пятьдесят, а меньше — с тобой еще делиться надо, а во‐вторых, драгоценности еще заполучить нужно, — парировала девушка. — Да и катер сейчас искать по всему побережью времени нет.

— Хорошо, какие есть варианты попасть на этот остров?

— Лучше всего на экскурсионном судне. — Алина, вдруг почувствовав азарт, воодушевленно заговорила: — Экскурсии можно купить на улице, у торговцев, у них дешевле, а можно и в отеле — дороже, но с медицинской страховкой.

— Да знаю, — отмахнулся я, тоже чувствуя возбуждение. — Чего ты все к деньгам‐то сводишь? Заплачу я и за тебя, и за себя, сколько бы экскурсия ни стоила.

— Да дело не в этом, — поморщилась Алина, показывая, что деньги в ее жизни играют не самую главную роль. — Сколько бы экскурсия ни стоила, мы ее сейчас ни в отеле, ни у торговцев на улице не купим, потому что брать билеты нужно заранее.

— Какой же выход? — быстро спросил я.

И на этот вопрос у девушки был готов ответ:

— Надо ловить такси и ехать в бухту, откуда отплывают суда на экскурсии по Эгейским островам, и напрямую договариваться с хозяевами судов или с экскурсоводами, не знаю, кто там у них заправляет этим делом.

— Хорошая идея, — поддержал я предложение девушки и вскочил с кровати. — Едем!

Алина тоже быстро поднялась со своего места, но вдруг замерла и задала вполне резонный вопрос:

— Погоди, а как же полицейские? Они здесь сегодня кругом. Один охраняет наверху, другой внизу, третий на пляже. Мы не сможем ускользнуть из‐под их бдительного ока.

— Да, точно, — вспомнив о полицейских, почесал я затылок, но тут же хлопнул себя по лбу, как человек, которого озарила блестящая мысль: — Давай иди к себе в номер, возьми еще один комплект одежды, обувь, и мы с тобой через пару минут встретимся у лифта. — И легонько подтолкнул девушку к входной двери: — Быстрее, Алина! Быстрее!

Едва она вышла, как я схватил пляжную сумку и стал кидать в нее одежду, деньги, документы, затем надел обувь и тоже вышел за дверь. Сказав полицейскому, что иду загорать, отправился к лифту. Мне пришлось подождать не две, а пять минут, прежде чем Алина вышла из своего номера и приблизилась ко мне. Я забрал у девушки вещи и объяснил, что ей нужно сделать на первом этаже, чтобы претворить мой план в жизнь.

Алина поехала вниз в лифте, я же стал спускаться по лестнице. Оказавшись на последней ступеньке, не стал выходить в холл, а выглянул из‐за стены, огораживающей лестничный пролет. Алина, выполняя мою просьбу, разговаривала с сидевшим на диване полицейским. Она стояла перед ним так, чтобы загораживать собой меня.

Я направился к двери, но не к той, что вела к морю, а к противоположной, выходившей к горам. Закинув за плечо пляжную сумку, пересек двор отеля, вышел из ворот, перебежал дорогу и, найдя подходящее место, спрятал в кустах свою сумку. Надеюсь, за несколько минут, пока я буду отсутствовать, ее никто отсюда не упрет. Развернувшись, я в обратной последовательности той же дорогой вернулся к отелю и вошел в холл. Алина все еще разговаривала о чем‐то с полицейским. Я отсутствовал всего лишь минут пять. Уже открыто проходя к выходу, я кивнул девушке, мол, все в порядке, и, покинув отель, направился к морю.

На пляже под зонтиком, как и предупреждала Алина, сидел еще один полицейский. Обложили со всех сторон, понимаешь ли. Пляж был полупустой, свободных зонтиков и лежаков сколько угодно, я выбрал один, тот, что располагался поближе к воде, разделся, сложил на лежаке одежду и стал ждать Алину. Гуляева, сколько я его ни высматривал, на пляже не увидел.

Вскоре показалась Алина. Она стремительной походкой подошла ко мне, не обращая ни на кого внимания, сняла с себя юбку и блузку и бросила их на лежак.

— О чем ты так долго с полицейским болтала? — поинтересовался я, любуясь ее крепким, стройным телом.

Алина села на лежак, достала из сумочки заколку, стала собирать на затылке волосы, чтобы заколоть их, дабы не намочить во время плавания.

— Да так, — беспечно ответила она, — голову ему морочила, интересовалась, как жизнь в Турции, спрашивала о всякой ерунде — о ценах, сколько получает, заодно в английском языке попрактиковалась. Хотя полицейский, честно говоря, не очень хорошо им владеет. — Она наконец справилась с волосами и вопросительно посмотрела на меня: — Ну что, поплыли?

— Давай по очереди, чтобы не привлекать внимания дежурного полицейского, — предложил я, поднимаясь. — Я первым поплыву, минут через десять — ты. Встречаемся, как договорились, у дороги.

— Как скажешь, — не стала возражать Алина и откинулась спиною на лежак, подложив под голову руки. — Я тогда еще немного позагораю.

— До встречи! — Я повернулся и не спеша, стараясь наступать в тень от зонтиков — песок уже был горячим, — направился к морю.

Постояв немного у воды, оглянулся. Полицейский неотрывно смотрел на меня. Я усмехнулся: бдит блюститель порядка, но ничего, мы его перехитрим, зашел в воду и медленно поплыл. Людей в море плавало мало — раз‐два и обчелся, поэтому нужно было дождаться момента, когда полицейский перестанет наблюдать за мной и переключит свое внимание на кого‐нибудь другого. Я потихоньку поплыл, отклоняясь влево, к уходящей в море ограде, и посмотрел назад. Полицейский отвернул голову в другую сторону. Отлично! Теперь можно приступить к задуманному. Я ушел под воду и быстро поплыл к разделяющему территорию отеля ограждению. Нащупав его руками, оттолкнулся и, оказавшись на другой стороне, вынырнул. Народу по эту сторону ограды было больше, и затеряться среди купающихся не представляло особого труда. Выйдя на берег, я медленно пошел по нему — торопящийся куда‐то человек обязательно привлекает к себе внимание.

Соседний с «Чок Яша» отель был ничуть не хуже нашего и напоминал чем‐то теремок, только в восточном исполнении. Обойдя отель и оказавшись вне зоны чьего‐либо внимания, я перешел на быстрый шаг, а потом вообще побежал, жалея, что не взял с собой сланцы — асфальт был огненным, — к тому месту, где спрятал свою сумку. Достал ее из тайника, зашел за кусты, чтобы меня не было видно с дороги, и быстро переоделся. Я покинул пляж раньше Алины не только из‐за опасения, что два исчезнувших разом с территории отеля человека быстрее привлекут внимание дежурного на пляже полицейского, чем один, но и хотел успеть сбегать на место гибели Бурмистрова и забрать его сотовый телефон. Конечно, надо было сделать это вчера, но ночью, обнаружив труп, я впал в такое шоковое состояние, что мне было не до телефона — мысли были заняты другим. А вот сегодня утром я вспомнил, что на почту, адрес которой был забит в мобильнике Бурмистрова, должны были прийти кое‐какие данные на членов нашей группы. Я двинулся в обход горы к обрыву. Вскоре начались камни, и идти становилось труднее, но, конечно же, не так, как ночью в темноте, сейчас было видно, куда ставить ногу, и можно не опасаться споткнуться, упасть и раскроить себе голову, как бедный покойный Михаил.

Неприглядное зрелище, которое вскоре должно было открыться моим глазам, заставляло меня внутренне напрячься. Воображение рисовало хладный труп майора, засохшую кровь вокруг него, рой мух и насекомых, прилетевших полакомиться мертвечиной. Однако когда я вышел на открытую площадку, то от удивления и неожиданности остановился… Трупа не было. Мне даже захотелось протереть глаза, но я, разумеется, делать этого не стал, потому что доверяю им. Тем не менее внимательно огляделся, подумав, что, возможно, вышел не на то место, куда вчера со скалы упал майор. Но нет, местность та же — вон скала, а вот и камни под нею. Я вновь двинулся вперед, все убыстряя шаг, и наконец остановился. Нет, сомнений быть не могло — это именно то место, где вчера вечером лежал бездыханный труп майора. Крови уже не было, а острый, как топор, камень тщательно вымыт. Что за чертовщина?! Я стоял в недоумении, пялясь на камень, — кому и зачем потребовалось убирать труп майора, а затем отмывать от крови камень? Не мог же Бурмистров с раскроенным черепом встать, принести воды, вымыть камень и уйти? Ответы на эти вопросы я не знал, но чувствовал, что разгадка близка и вскоре я обязательно все узнаю. Эх, найти бы телефон, который вчера у майора во время падения выпал из кармана. Но вряд ли преступник сделает мне такой подарок. Наверняка мобильник он забрал с собой. Хотя кто знает… Я все же прошелся от того места, где стоял, и до скалы, внимательно осматривая местность, но, увы, телефон не обнаружил. Уже ни на что не надеясь, так, на всякий случай, достал свой мобильник и, отыскав в телефонной книжке номер Бурмистрова, нажал клавишу вызова.

Тран‐тин‐тан‐тан. Трин‐тан‐тан… К моему изумлению и неописуемой радости, заиграл знакомый рингтон. Я пошел на звук к кустам, росшим под самой скалой. Пошарив по ним, обнаружил‐таки телефон. Это был добротный сенсорный мобильник с покорябанным от падения на камни корпусом, но работающий. Я сбросил вызов, сунул оба телефона в карманы и быстро пошел в обратном направлении.

Когда подошел к дороге, то увидел прятавшуюся в кустах Алину в купальнике.

— Ты где ходишь? — с ходу набросилась она на меня. — Торчу здесь как… нехорошая женщина на трассе, а тебя все нет и нет.

Девушке я пока решил не говорить, что труп исчез и что я нашел телефон майора. Времени было в обрез, а тема требовала обстоятельного разговора.

— Извини, — виновато проговорил я, полез в кусты и достал оттуда сумку. — Давай одевайся, времени у нас мало.

Алина как‐то подозрительно посмотрела на меня, но ничего не сказала и быстро надела поверх влажного купальника оранжевого цвета платье.

— Волосы у тебя сухие, — заметил я, когда девушка, вытащив из головы заколку, распустила по плечам свои чудесные черные волосы. — Ты что, под воду не ныряла?

Алина откинула со лба челку и покачала головой:

— Да нет.

— И тебя полицейский на пляже не заметил? — удивленно приподнял я брови.

— Не думаю, — надевая обувь, ответила девушка. — Какая разница, заметил, не заметил, — главное, что не погнался и дал нам возможность скрыться.

Я с озадаченным видом почесал затылок.

— Ты представляешь, Алина, какой шум поднимется в отеле, когда охранник обнаружит, что парочка ушла купаться, а за своими вещами не вернулась?

— Это точно, — невесело согласилась девушка. — Подумают, что мы либо утонули, либо нас убили.

— Ладно, нечего гадать, что будет, идти надо. — Я взял сумку, схватил Алину за руку и потащил к дороге.

В это время трасса была более‐менее оживленной, и поймать частника не составило особого труда. Первый же водитель, большеносый кучерявый турок в пестрой рубашке, притормозил свой старенький «ниссан» и с гостеприимством радушного хозяина, отворяющего калитку во двор дома, распахнул дверцу автомобиля. Он изъяснялся на английском, и Алине удалось объяснить ему, что нам необходимо попасть в ту бухту, откуда суда отправляются на экскурсию по Эгейским островам. Хозяину автомобиля хоть и оказалось с нами не по пути, но он был не прочь подзаработать и согласился отвезти нас куда требовалось, правда, за непомерно большую плату. Торговаться мы не стали, надо было успеть прибыть в бухту до отправления судов, а потому влезли без лишних слов на заднее сиденье автомобиля, захлопнули дверцу. Машина тронулась, набрала скорость и вскоре пошла на подъем.

Мы какое‐то время ехали вдоль побережья, потом свернули вправо и покатили по горам, все дальше и дальше удаляясь от берега, чтобы пересечь хребет и оказаться по другую его сторону. Пришло время заняться делом, и я достал из кармана мобильник Бурмистрова. Напрасно я думал, что Алина не запомнила, какой марки мой телефон.

— У тебя что, два мобильника? — изумленно спросила она.

Я активировал телефон, выводя его из спящего режима, и отрицательно покачал головой:

— Нет, это мобильник Бурмистрова.

— Откуда он у тебя?! — Девушка округлила глаза, а потом вдруг догадалась и воскликнула: — Ты ходил туда!

Чтобы пресечь дальнейший разговор на эту тему, я указал глазами на водителя, давая понять, что при нем следует помалкивать о таких вещах. Алине мое нежелание говорить дальше на эту тему не понравилось, о чем свидетельствовало недовольное выражение ее лица, однако она промолчала, а мне это и нужно было.

Я поковырялся немного в интерфейсе телефона майора, обнаружил почтовый ящик и, подключившись к Интернету, активировал его. Как я помнил, подполковник Потапов должен был прислать Бурмистрову досье на каждого из нас. Собственно говоря, ради получения этих данных я и забрал телефон с места гибели майора.

Ну, вот, говорил же, что не следует болтать лишнего — спугнешь удачу! Так и получилось, почты майору не было. Испытывая разочарование, я отключил телефон от Интернета и сунул его в карман.

Ехали по красивейшей местности, и я стал смотреть по сторонам. Проложенная по горам дорога то поднималась к небесам, то опускалась, будто в преисподнюю, то вилась серпантином по горе, и кругом ее обступал лес. Чудесный день, обалденная природа, чистый горный воздух, врывающийся сквозь открытое окно, рядом на сиденье потрясающей красоты девушка… чего еще не хватает для полного счастья? Оказывается, многого! Чтобы люди вокруг не умирали, а преступник был поймал, изобличен и посажен в тюрьму. Может быть, это и звучит пафосно, но когда смерть ходит рядом с тобой — в самый раз!

Взглянув на часы на приборной доске автомобиля, Алина неожиданно заволновалась:

— Знаешь, Игорь, мне кажется, мы не успеваем.

— Вот как?! — произнес я тоном неприятно удивленного человека. — Надо бы посмотреть, во сколько точно отправляются в круиз яхты.

Она достала свою сумочку, открыла ее и вытащила несколько буклетов, очевидно, прихваченных в холле нашего отеля. Просмотрев один, другой, с расстроенным видом покачала головой:

— Эта уже отплыла, на вторую явно не успеваем… А вот… — лицо ее сразу просветлело. — Яхта «Фантастика» отправляется в десять тридцать.

Я тоже взглянул на часы на приборной панели автомобиля, они показывали десять пятнадцать, и попросил:

— Спроси у водителя, сколько нам ехать до бухты.

Девушка обратилась к турку с вопросом, тот тут же ей ответил, но я и без перевода понял — пятнадцать минут.

— Впритык, черт возьми, — буркнул я себе под нос и громко сказал водителю: — Мистер, спид!

Тот кивнул и прибавил скорость. Алина все еще продолжала рассматривать буклет.

— Кстати, гид на этой яхте — Адам Демир, — проговорила она, стараясь скрыть свое смущение.

Сообщение Алины явилось для меня неожиданностью, я посмотрел на нее взглядом человека, который видит другого насквозь, и насмешливо заметил:

— И ты только сейчас об этом узнала…

Она смутилась еще больше и пробормотала:

— Ну… да… в общем‐то…

Было ясно, что Алина врет. Наверняка она с самого начала знала, кто на этом судне гид и когда оно отплывает, на нем и рассчитывала отправиться в круиз по островам, но не хотела говорить мне, опасаясь вызвать ревность к моему недавнему сопернику. Ладно, спасибо девушке за то, что бережет мое душевное равновесие. Я не стал уличать Алину во лжи, не будем мелочиться, Адам мне не соперник, раз Алина выбрала меня, так что и говорить не о чем.

— И что ты предлагаешь? — спросил я, сделав вид, будто поверил ей.

Не глядя на меня, она ткнула пальцем в буклет:

— Вот здесь номер телефона Адама есть. Может быть, позвонить ему, попросить, чтобы подождали нас?

Ну, я человек благородный и хоть считаю, что неприлично в присутствии нынешнего ухажера звонить ухажеру бывшему, укорять в этом девушку не буду, тем более что звонок «бывшему» пойдет на пользу нашему общему делу.

— Звони давай, — согласился я без тени иронии.

Алина достала из сумочки мобильник, глядя в буклет, набрала номер и приложила сотовый телефон к уху:

— Алло?! Адам? Да, это Алина. Я вот о чем хотела тебя попросить… Я тут собралась отправиться на экскурсию по Эгейским островам и сейчас еду на машине к бухте, откуда отплывает на экскурсию яхта «Фантастика». Но, кажется, не успеваю на несколько минут. Не мог бы ты там попросить капитана или хозяина яхты, чтобы подождали меня?

Алина говорила так, будто собиралась в путешествие одна, и при этом смотрела на меня виновато, словно извиняясь за эту ложь. Я же, хотя и почувствовал укол ревности в сердце, помалкивал, понимал, что это необходимо, иначе мой бывший соперник, узнав, что мы едем вдвоем, может, наоборот, попросить капитана отплыть пораньше. Уж пусть сюрприз ему будет, когда неожиданно увидит меня вместе с нашим с ним яблоком раздора — Милушевой.

Разговор в моем присутствии дался девушке, по-видимому, нелегко. Наверное, похожие чувства, которые сейчас испытывала Алина, испытывает жена, говорящая в присутствии мужа, по телефону с любовником.

— Хорошо, Адам, спасибо, я скоро буду, — сказала Алина, а затем, отключив мобильник и нервными движениями пряча его в сумку, добавила, глядя на меня: — Ну, вот и все. Подождет.

— Отлично, — подмигнул я ей и, обняв за плечи, прижал к себе.

Минут десять спустя, когда мы в очередной раз вынырнули из‐за поворота, нашему взору предстала бухта с удивительно синей водой и поросшими деревьями склонами гор, которые, казалось, подступали к самому берегу. Отсюда, с высоты птичьего полета, местность при первом взгляде казалась первозданной, еще не тронутой цивилизацией, но при более детальном рассмотрении раскинувшегося внизу морского пейзажа можно было заметить прячущиеся среди деревьев одно‐двухэтажные строения и людей, казавшихся размером не больше муравьев. В бухте стояло несколько яхт, называемых здесь гулетами, штуки четыре на приколе, а одна уже отчалила, взяв курс в открытое море. Через несколько минут мы съехали с горы и помчались вдоль побережья. А еще сверху казалось, что гулеты стоят рядом друг с другом, на самом деле расстояние между ними было приличным, и, если идти от одной яхты к другой в поисках нужной нам, потребовалось бы много времени. Алина объяснила водителю на английском языке, что нам нужно успеть на гулету, называвшуюся «Фантастика». Но, похоже, водитель уже и сам догадался, что нам требуется, поэтому лишь кивнул и прибавил скорость. Первая яхта, как уже говорил, отчалила, наша отправлялась в 10.30, а сейчас было 10.29, можно надеяться, что мы еще успеем на нее. Когда подъехали ко второй, то отдала концы и она, но на ней было написано «Neptune» — к счастью, не наша. Следующая гулета была пустой, а вот в предпоследней, называвшейся «Фантастика», шли приготовления к отплытию. Один парень из членов команды яхты — высокий, голый по пояс турок с немного оплывшей фигурой — отвязывал швартов от кнехта, другим, тоже с обнаженным торсом, был Адам. Он собирался убрать перекинутый с борта гулеты на деревянный причал трап, однако, завидев остановившуюся машину, повременил.

Расплатившись с водителем, мы выскочили из автомобиля и побежали к яхте. Парень с оплывшей фигурой уже отвязал швартов и бросил его на борт яхты, куда, минуя трап, запрыгнул и сам. Адам, заметив меня рядом с Алиной, растерялся.

«Облом у тебя сегодня, парень, вышел с подружкой, — злорадно подумал я. — Придется весь день в гордом одиночестве провести. Впрочем, подружек этих у тебя целая яхта набилась, выбирай не хочу».

— Привет, Адам! — проговорил я тоном жизнерадостного человека, перемахнул трап и подал руку Алине, чтобы помочь ей перейти на яхту. — Спасибо, что подождал.

— Привет, Адам! — обаятельно улыбнувшись, поздоровалась и она.

Демир силился не выказывать своих чувств, но тщетно — на его красивом, с прямым носом, полными губами и мужественным подбородком лице отражалось разочарование. Тем не менее он взял себя в руки и с напускным весельем заговорил, впрочем, с одной Алиной:

— Привет, привет! Чего так поздно‐то? Надо было раньше сказать и купить у меня тур там, в отеле. Я же вам все разъяснил в первый же день вашего прибытия в Турцию. — Он наклонился, потянул за трос, поднимая трап, который оказался частью откидывающегося борта.

— Да вот так как‐то получилось, — на сей раз принужденно улыбаясь, проговорила девушка.

Я достал из кармана деньги, отсчитал положенную за экскурсию сумму и протянул Адаму:

— Вот, возьми! — И с деланым равнодушием добавил: — Надеюсь, ни я, ни Алина не сломаем на яхте ни руку, ни ногу, и нам не потребуется обещанная тобой медицинская страховка.

Мы все трое лицемерили — говорили одно, а думали другое, однако Адам на этот раз не сдержался и зло бросил:

— А ты ходи по яхте осторожнее, чтобы не упасть.

— Да уж постараюсь! — хохотнул я, демонстративно обнял Алину за плечи и потащил ее в глубь палубы.

В этот момент заработал двигатель гулеты, и она плавно и очень медленно начала боком отходить от пристани. Яхта была двухпалубной и вмещала в себя человек шестьдесят пассажиров, плюс капитан, рулевой, бармен с помощницей, гид и один, условно говоря, матрос. Почему условно говоря — потому что не знаю, можно ли было назвать матросом того самого парня с чуть оплывшей фигурой, который отвязывал швартов от кнехта на пристани. Учитывая малочисленную команду яхты, парнишка был помощником капитана. Гулета состояла из двух палуб. На нижней, основной, стояли длинные деревянные столы — штук по шесть по каждому борту, торцом к нему, образуя в середине проход, — и располагался бар. Верхняя палуба, на которую можно было подняться по двум лестницам на корме, представляла собой ровную площадку без каких‐либо надстроек, заставленную лежаками. Солярий, одним словом. Часть пассажиров сидела на длинных скамейках за столами на нижней палубе, часть расположилась на лежаках — на верхней. Мы с Алиной отыскали два свободных местечка у правого борта на лавочке и направились туда. Пока шли, я заметил двух своих давних знакомых девиц Марину и Лену, любительниц загорать топлес. Они сидели с видом скромниц у противоположного борта. Завидев меня, они приветливо помахали рукой, я махнул им в ответ. Вот, пожалуйста, чем не объекты для флирта Адаму!

Тем временем нос яхты развернулся, и она, увеличивая обороты, двинулась в открытое море. Гремевшую музыку сделали тише, к барной стойке подошел Демир. Он взял микрофон, очевидно, от караоке, и на трех языках — русском, английском и турецком — сообщил о правилах поведения на гулете, маршрут, по которому будет двигаться яхта, время остановок и время возвращения назад, к той самой бухте, из которой мы и отплывали.

В этот момент музыка зазвучала еще громче, и на середину палубы навстречу друг другу выбежали невысокий пузатый мужичок, то ли капитан, то ли владелец яхты, в общем, самый большой здесь начальник, и заплывший жирком «матрос». Они стали танцевать, биться друг о друга грудью, притопывать‐прихлопывать, очевидно, изображая своими па турецкий национальный танец. На профессиональных артистов владелец гулеты поскупился и теперь сам в компании с матросом развлекал как мог публику. Зрелище привлекало внимание не зажигательностью исполнения и мастерством «танцоров», а комичностью доморощенных артистов, желающих выдать липовый турецкий танец за народное творчество. Наивный народ эти турки, совсем уж нас за дураков, ничего не смыслящих в искусстве, держат. К так называемым танцующим присоединился и Адам. Его танец ничем особым не отличался от дикой пляски капитана и матроса, разве что понтовался он больше, рисуясь своим великолепным, надо признать, телом. Кривляйся, паяц, развлекай меня и мою подругу, зря, что ли, тебе деньги за экскурсию заплатили!

Во время очередного антраша молодого турецкого полубога мой взгляд случайно упал в противоположный угол яхты, и я обомлел. В углу кормы в тени, надвинув на лицо сомбреро, сидел Николай Гуляев. Вот это да! Он‐то как сюда попал и что здесь делает?

Я толкнул в бок Алину, которая тщетно пыталась скрыть свое восхищение танцем турецкого полубога — физиономия ее то и дело расплывалась в восторженной улыбке. Девушка вопросительно посмотрела на меня. Я незаметно кивнул в сторону кормы и сказал ей в ухо:

— Смотри‐ка, кто с нами плывет.

Алина проследила за моим взглядом и недоуменно промолвила:

— А этот что здесь делает?

— Наверняка то же, что и мы, — плывет на «Остров сокровищ», — пожав плечами, ответил я.

— Этого только не хватало! Думаешь, это наш конкурент в охоте за наследством моей тетушки Надежды?

— Уверен! — убежденным тоном сказал я и, сделав паузу, добавил: — А возможно, и главный виновник всех наших бед.

У Алины отвисла челюсть.

— Ты хочешь сказать, что именно он… — она не договорила.

Я в ответ лишь неопределенно покачал головой и произнес свою любимую фразу:

— Время покажет.

— Черт, а ведь я думала, что он в отеле. Ему‐то как удалось сбежать из‐под бдительного ока полицейских?

— Ну, нам же удалось, — философски проговорил я, не отводя глаз от «селадона». Наконец‐то мне удалось поймать его взгляд. Гуляев, поняв, что мы его заметили и прятать под полями сомбреро лицо бессмысленно, уже открыто посмотрел на меня, растягивая рот в принужденной улыбке, и плавно кивнул в знак приветствия. Я ответил ему тем же и громко произнес:

— Хорошего дня, Николай!

Между тем плясуны закончили вакханалию и, тяжело дыша, покинули «сцену», зазвучала спокойная музыка, женский голос затянул заунывную песню. Я оглянулся: пела помощница бармена, причем довольно красиво и проникновенно. Музыка как раз подходила под лиричное, умиротворенное настроение, яхту, окружающий пейзаж, и я стал глядеть за борт гулеты. Плыли между островами, ничего, правда, собой не представлявшими — нагромождение скал, камней, между ними росли островки деревьев. Дальние высокие горы казались более интересными, они были сплошь зелеными, только кое-где торчали белые скалы издали похожие на ледники.

Моя Алина что‐то загрустила, видать, нет в поле ее зрения Адама. Придется развлекать девушку, иначе переметнется к сопернику, останусь без подруги, да и без денег, ежели она вступит с ним в заговор против меня. Хотя, может быть, музыка на нее так подействовала, в грусть, как и меня, вогнала. Тем более надо девицу взбодрить! Не до тоски нам сейчас, дела впереди ждут великие. Кстати, о делах.

— Алина, — обратился я к девушке, — достань‐ка, пожалуйста, буклет, посмотрим маршрут нашего морского путешествия.

Она встрепенулась и полезла в свою сумочку. Мы разложили буклет с картой Эгейских островов и обозначенным на ней стрелками маршрутом яхты и стали его внимательно разглядывать, высчитывая, где и когда окажемся. Сначала мы должны побывать на Заячьем острове, потом на Острове разочарований, потом на Острове любви, а уже оттуда отправиться на нужный нам Остров сказок. Дальнейшие острова и стоянки возле них нас уже не интересовали, и мы стали высчитывать примерно, когда окажемся на Острове сказок. Учитывая, общее время морской прогулки и то, что нужный нам остров находится в середине пути, будем мы возле него примерно от половины второго до двух часов дня. Как раз!

Тут объявили первую стоянку, мы с Алиной убрали буклет и приготовились к осмотру первой достопримечательности. Остров был небольшим, зеленым, густо населенным то ли зайцами, то ли одичавшими кроликами (я в них не очень‐то разбираюсь), которые носились целыми стаями. Пока шатались по берегу, Алина и женщины с детьми сюсюкали, приманивая кроликов‐зайцев, а мужчины снисходительно посматривали, очевидно, предпочитая видеть их в качестве мясного продукта, приготовленного по оригинальному рецепту. Я же вообще этими мелкими животными не интересовался, все больше смотрел на Гуляева, с которым мне очень хотелось перекинуться несколькими словами, но сделать этого не удавалось — «селадон» держался на расстоянии от меня и, как бы я ни старался к нему приблизиться, успевал вовремя улизнуть.

Погрузившись на яхту, отправились дальше, потом были еще остановки, причем иной раз прямо посреди моря рулевой глушил мотор, и все начинали купаться. Вода была поразительно чистой и разного цвета — то светло‐голубой, то лазоревой, то синей, а то светло‐зеленой или изумрудной. Как нам объяснили турки, цвет зависит от цвета водорослей и глубины моря. Я, как и многие мужчины, да и женщины, нырял с верхней палубы, а Алина меня фотографировала. Было, в общем‐то, довольно весело и интересно. Гуляев в развлечениях подобного рода не участвовал. Он тоже купался, но снова все время оказывался от меня на удалении, по другую сторону борта.

Когда мы в очередной раз заняли свои места на гулете, я решил проверить почту майора Бурмистрова. Активировав Интернет, вошел в почту Михаила, пароль в которой сохранился автоматически, и, к своей радости, обнаружил пришедшее от подполковника Потапова послание. Это были несколько файлов с кратким досье на каждого из нас, за исключением Бурмистрова, разумеется, которому и было адресовано электронное письмо. Ну, файл с данными обо мне я быстренько пролистал, ничего интересного: школа, физкультурный институт, спортивные достижения, женитьба, развод, сын, живущий вместе с матерью, моей бывшей женой Инной, нынешняя работа тренером в ДЮСШ, хм, черт, даже хобби — частное расследование запутанных дел — полиции известно, вон в досье написали. Но главное, в информации на меня не было ничего, что указывало бы на мою причастность к совершаемым в Турции преступлениям, иными словами, у меня не было мотива кого‐либо убивать, и ни у кого не было мотива убивать меня.

Я открыл следующий файл, который оказался кратким досье на Ярилову Надежду. Ого! А вот здесь было кое‐что интересное. Как оказалось, лет двадцать назад эта дама, будучи двадцатитрехлетней девушкой, спуталась с неким Вячеславом Сосновским, работавшим в ювелирном магазине продавцом. Сосновский был женат, у него имелся маленький ребенок, и тем не менее танцовщица так вскружила молодому человеку голову, что ради нее тот был готов на все. Он тратил на нее все имеющиеся у него деньги, но она требовала все больше и больше, и в конце концов Вячеслав украл для своей любимой из ювелирного магазина кольцо с бриллиантом. А вскоре ночью магазин был ограблен — из него вынесли бриллианты на астрономическую сумму. Обвинили Сосновского, но тот упорно доказывал, что взял всего лишь одно кольцо, которое и вернул. Начались поиски преступника, его вроде бы удалось найти и даже уличить в том, что он ограбил ювелирный магазин. Его посадили, но бриллианты так и не нашли. Однако опер не поверил Сосновскому и стал доставать его своими подозрениями и придирками. Закончилось тем, что Вячеслав набросился на него с ножом, и тот применил табельное оружие. Приехала «скорая», но медики ничего не смогли сделать, и Сосновский скончался. Вдова его стала бедствовать. Ее осаждали кредиторы, требовали продать дом, чтобы расплатиться с долгами. Бывшие друзья мужа отказывались помочь, и в итоге квартиру ей пришлось продать. Ха, интересные все же факты мне открылись. Так вот где всплыли похищенные двадцать лет назад драгоценности!

Я закрыл один файл, открыл следующий и стал бегло просматривать. За несколько минут наспех прочитал досье на каждого из членов нашей значительно поредевшей группы, и мне многое стало ясно. Я, кажется, начал догадываться, кто убийца и что он хочет. Оставалось выяснить кое‐какие детали. Набирать на мобильнике текст, хоть экран и сенсорный, не так‐то просто, это лишь молодежь запросто стучит по клавишам мобильника так, что иной раз не успеваешь следить за пальцами, бегающими по ним. Поэтому я набрал минимум текста, а точнее, всего одну строчку, содержащую вопрос: «Что стало с вдовой Сосновского?» — и отправил сообщение на адрес подполковника Потапова от имени Бурмистрова. Поскольку Александр Николаевич еще не знал о смерти майора, я очень надеялся, что он ответит мне.

Вскоре мы подплыли к Острову разочарований. Здесь была длительная остановка с перерывом на обед. Когда причаливали, рулевому пришлось исхитриться, чтобы не задеть стоявшую на приколе у пристани двухпалубную гулету «Нептун», ту самую, что отплыла раньше нас из бухты. Тем не менее встали точно рядышком с яхтой, и пассажиры «Фантастики» высыпали на берег. Пока мы шатались по берегу, купались в море и прогуливались по местной достопримечательности — косе, уходящей далеко в воду, пассажиры «Нептуна» обедали в летней столовой прямо на берегу острова. Я снова попытался поговорить с Гуляевым, но он ускользнул от меня. Обедавшие пассажиры закончили трапезу и двинулись к своей яхте. В столовой прибрались, накрыли столы и пригласили на обед нас. В этот момент я проверил электронную почту майора и обнаружил письмо от Потапова. Связь была неустойчивой, письмо никак не загружалось, я нервничал, несколько раз отправлял запрос на сервер, но связь прерывалась, я снова и снова пытался с ним соединиться, и вот наконец, когда все сели за столы, сообщение загрузилось. Я ел и одновременно читал, чем ужасно раздражал сидевшую рядом Алину. Но содержание сообщения было настолько захватывающим, что я не обращал на замечания девушки никакого внимания. Теперь я, кажется, знал все. Ну, если не все, то, во всяком случае, многое из того, что произошло с нашей группой.

После обеда мы все погрузились на «Фантастику» и отчалили. Гуляева на нижней палубе не было, однако на его месте лежало сомбреро, что говорило: его хозяин где‐то здесь, скорее всего, прячется от нас с Алиной на верхней палубе. Черт с тобой, на Острове сказок встретимся. Оставалась еще одна остановка на пути к конечной цели нашего с Алиной маршрута — но не всех пассажиров «Фантастики», потому что путешествие у них еще продолжалось, — на Острове любви. Уж не знаю, почему так назвали остров, что увидели «любовного» в этих нагромождениях скал, торчащих, будто пальцы из воды?

Когда подплывали к острову, пришлось немного подождать, пока от него отчалит яхта «Нептун». Пристаней здесь не было, поэтому яхта, не доплыв до берега нескольких метров, встала на якорь. С кормы опустился еще один трап, и мы, сходя по нему, прыгали прямо по пояс в воду, разумеется, все были в купальниках и плавках — прыгать в одежде дураков не нашлось. Некоторые из туристов остались прямо здесь же плавать, я сошел на берег, а Алина задержалась на несколько минут на яхте, чтобы перекинуться несколькими фразами с Адамом — трансфермену тоже следовало уделить внимание. Затем она тоже сошла на берег, и мы решили пофотографироваться, пройтись по острову, затем искупаться. Торчащие скалы, или, по‐иному, скальные выветривания, были причудливой формы, с отверстиями, расщелинами, гротами, и фотографии на мобильнике вышли неплохие. Мы поплавали, времени в запасе оставалось еще минут сорок, как раз для того, чтобы прогуляться на ближайшую гору. Поднимались на нее быстро, шутливо хвастаясь друг перед другом силой и выносливостью. Когда оказались на вершине, сверху открылся превосходный вид на противоположную часть острова. Там, внизу, в маленькой живописной бухте, сновали катера, за некоторыми из них по водной глади мчались водные лыжники, за другими высоко в небе парили парашютисты. Мы недолго постояли в обнимку, любуясь пейзажем, затем стали спускаться вниз.

Нас уже ждали. Все пассажиры находились на судне, трап не убирали, и Адам махал нам рукой. Не люблю, когда оказываюсь в дурацком положении и на меня все смотрят с недовольством и осуждением, как в этот раз. Я схватил Алину за руку, мы побежали. И через пару минут взобрались на трап, который Адам тут же поднял с помощью лебедки. Потом заработал двигатель яхты, тяжело, с натугой, будто ему что‐то мешало, я даже подумал, что, возможно, гулета села на мель и винт, зацепившись за дно, не дает двигателю его провернуть. Однако мощный двигатель яхты справился с неким возникшим при его работе препятствием, взревев, провернулся, и гулета медленно тронулась с места. На первый взгляд все, казалось, шло как обычно, однако за яхтой вместо пенного следа вдруг потянулся след… кровавый, а затем в водовороте воды, прокручиваемой винтом, стали всплывать куски голого мужского тела. Что это за мужчина, понять было невозможно — винт яхты изрубил попавшего под него человека… ну, если не на фарш, как мясорубка, то на несколько частей — это точно. Мы с Алиной не успели пройти на свое место, стояли у кормы, наблюдая за отплытием, и то, что происходило за бортом, видели воочию. Куски тела всплывали и тонули, вместе с ними то появлялось из воды, то исчезало сомбреро Гуляева и обрывки черного пластикового пакета. Зрелище было настолько отвратительным, что Алину чуть не вырвало. Да и я еле сдерживал позывы к рвоте.

— О господи! — простонала девушка и приникла головой к моей груди.

Кто‐то заорал. Еще не понимая, что происходит, но почуяв трагедию, заорали другие, однако рулевой ничего не слышал и продолжал отплывать. Но вот наконец достучались и до него, и яхта заглушила двигатель. На гулете поднялась паника, не знавшие, что случилось, спрашивали у тех, кто уже был в курсе, что под винт попал один из туристов, а когда кровавое пятно за кормой расплылось довольно широко и кое‐где стали отчетливо видны куски человеческого мяса и плавающая шляпа, всем все стало понятно. Кто‐то зарыдал, многим стало дурно, их начали успокаивать и усаживать на места более устойчивые к стрессовым ситуациям люди.

Я, честно говоря, пребывал в растерянности. Логически выстроенная мною схема преступления в связи с гибелью Гуляева рушилась до основания. По всем моим расчетам, он никак не мог погибнуть. Значит, либо преступник не тот, на кого я думаю, либо он задумал еще более хитрую комбинацию преступления. Но, как бы там ни было, его следовало выводить на чистую воду.

В этот момент капитан взволнованным голосом объявил, что яхта задерживается. Адам на трех языках рассказал о том, что о трагедии сообщили по рации в полицию, и полицейские приказали яхте никуда не двигаться, а пассажирам никуда не выходить до прибытия блюстителей порядка.

— Алина, нам нужно покинуть яхту! — шепнул я девушке, все еще прятавшей лицо у меня на груди.

— А? — проговорила она и подняла ко мне заплаканное лицо. — Что ты хочешь?

— Я хочу, — внятно и твердо проговорил я, — чтобы мы с тобою отправились на берег.

— Туда по воде? — Девушка указала пальцем за борт и сделала такую презрительную гримасу, что в любой другой момент я бы, наверное, рассмеялся, но сейчас мне было не до смеха.

— Именно туда, дитя мое, — безжалостно подтвердил я.

— Ты с ума сошел! — воскликнула Алина. — Я туда не пойду!

— А придется! — заявил я, делая зверское лицо.

— Нет, нет! — пятясь к борту, замотала она головой.

— Как хочешь! — произнес я делано безразличным тоном, затем проскочил сквозь толпу к нашему столу, где лежали моя и Алины сумки, взял их и метнулся назад к корме. Бросив их на палубу, схватил ручку лебедки, стал крутить ее, опуская вниз трап. Можно было бы, конечно, не заморачиваться с опусканием трапа, а сразу прыгнуть с борта, но тогда я бы намочил все свои вещи, в том числе мобильник и прочие аксессуары, что было бы весьма накладно.

— Эй, эй! Гаспадин! — закричал толстопузый капитан, продираясь через толпу ко мне. — Нэльзя! Нэльзя! Полиция ждать нада!

— Мне на берег нужно, я там подожду! — проговорил я через плечо, продолжая из всех сил крутить ручку.

Трап спустился уже ниже плоскости судна, до воды оставалось совсем немного. Ко мне неожиданно подскочил Адам и стал вырывать из моих рук ручку лебедки. Я оттолкнул парня, и он, сделав два шага назад, врезался в столпившихся в проходе между столами людей.

— Я же сказал, что буду на берегу! Я не могу находиться на корабле, на котором гибнут люди! — проорал я то ли для острастки, то ли для того, чтобы пояснить, зачем мне необходимо срочно покинуть судно.

Трап уже коснулся воды, и я, подхватив свою сумку, побежал вниз по трапу. Когда добежал до его конца, опущенного в море, трап неожиданно задрожал. Я оглянулся — по нему быстро спускалась Алина, прижимая к груди свою сумку.

— Отлично, девочка, не бойся! — крикнул я и сиганул в воду.

К счастью, яхта не очень далеко отплыла от берега, и вода была мне по шею. Я поднял вещи над головой. Алина в это время подбежала к краю трапа и тоже прыгнула в море. Стараясь не смотреть на плавающие вокруг куски мяса, мы довольно быстро добрались до острова и выскочили на берег.

— Теперь куда? — спросила она, оглядываясь по сторонам, словно мы оказались не на необитаемом острове среди скал, а в незнакомом городе среди небоскребов и искали теперь нужное нам здание или дорогу к нему. — Что ты задумал?

Я забрал у Алины вещи.

— Пойдем, времени у нас нет! — сказал я, схватил ее за руку и под доносившиеся с яхты крики с призывом остановиться потащил по берегу.

Дорога на вершину горы была нам уже известной, и мы быстрее, чем в первый раз, поднялись на нее. А вот спускаться нехожеными тропами было намного тяжелее. Это я понял сразу, как только мы с девушкой перевалили хребет и ступили на довольно крутой склон. Тем не менее спустились к подножию горы, правда, затратив вдвое больше времени, чем на подъем, зато целыми и невредимыми, ни разу не упав и не поранившись.

Я первым рванул к бухте, Алина мчалась следом. Здесь, как я уже говорил, находились несколько катеров, тренировались и катались на водных лыжах туристы, планировали в небе парашютисты. Остановившись у берега, я, тяжело дыша, стал прыгать, размахивая руками, преследуя две цели — восстанавливая таким образом дыхание и призывая кого‐либо из управлявших катерами людей. Подбежавшая Алина поняла, что я задумал, и тоже стала прыгать рядом со мной, размахивая руками. Заметив странную подпрыгивающую парочку, один из управлявших катерами людей, очевидно, поняв, что случилась какая‐то беда, развернул свою посудину и направил ее к нам. Вскоре катер подплыл и остановился в двух метрах от берега. Атлетического вида турок лет тридцати пяти с хмурым небритым лицом уставился на нас подозрительным взглядом, а потом по‐английски осведомился, что нам нужно.

— На Остров сказок, брат! — проговорил я по‐русски, а Алина перевела на английский. — Плачу сто долларов! — добавил я, когда турок отрицательно покачал головой.

Парень думал недолго, все же магическое слово «доллар»! Да и чего думать‐то — до Острова сказок, как я понял, недалеко, вон он виднеется в нескольких километрах от нас.

— Садитесь! — произнес турок, и мы с Алиной, обрадовавшись, переглянулись, а затем, не сговариваясь, сняли обувь и разом вошли в воду.

Турок помог девушке влезть в катер, я же, забросив наши вещи в посудину, сам схватился за борт и перевалился через него.

Парень сел за руль, заработал двигатель, и катер, развернувшись, понесся по волнам. Он был небольшим, но с мощным мотором, легко управляемый, явно рассчитанный на то, чтобы маневрировать во время буксировки водных лыжников или парашютистов, так что вскоре мы, далеко оставив позади себя остальные носившиеся по бухте катера, мчались к Острову сказок.

— Скажи ему, что нам нужно к тому месту, где находится грот богини Дианы! — крикнул я в ухо девушке — из‐за шума ветра было плохо слышно друг друга.

Алина, приблизившись к рулевому, продублировала мои слова на английском, и тот в ответ кивнул.

Довольно‐таки зеленый остров, приближаясь, все ширился и ширился, закрывая собой все водное и небесное пространство, и вместе с ним увеличивалась в размерах двигавшаяся все время впереди нас яхта «Нептун». Гулета только что снялась с якоря после очередной стоянки — на сей раз она останавливалась у Острова сказок — и скользила нам навстречу. Чтобы избежать столкновения, рулевой лег на левый галс и двинулся к левой оконечности острова. Еще пара минут, и катер, резко сбросив скорость, с шиком развернулся правым бортом к острову и остановился почти что у берега.

Турок заговорил по‐английски с Алиной, указывая куда‐то вверх и чуть влево. Выслушав его, девушка кивнула, я достал из сумки, как и обещал, сто долларов и сунул их в руку парню. Мы с Алиной спрыгнули в море, где воды было по пояс, и двинулись к берегу, держа вещи в руках.

— Этот парень говорит, — на ходу стала объяснять она, — что Грот богини Дианы находится почти на самой вершине горы, рядом с развалинами древнего храма. Он заброшенный, полуобвалившийся, и туда почти никто не ходит.

— Отлично! — проговорил я, выбираясь на берег. — Значит, никого из туристов там не встретим. А теперь давай наденем обувь, а то босиком мы далеко не уйдем.

Я натянул шорты, а Алина — юбку, чтобы меньше тащить одежды в руках, потом мы быстро обулись и, прихватив сумки, двинулись по тропинке, резко уходящей вверх среди зарослей какого‐то кустарника. Шли быстро, остановились лишь один раз, чтобы отдышаться, затем вновь продолжили подъем.

Остров был безлюдным, стояла тишина, слышно лишь было, как поют птички да шумит от легкого ветерка листва на невысоких деревьях. Наконец мы поднялись почти на самую вершину, где находились развалины древнего храма. Здесь остановились, чтобы снова отдышаться, и я прижал палец к губам, призывая девушку к молчанию. Прислушались. По‐прежнему было тихо, однако где‐то справа от нас, едва различимо для слуха, раздался звук скатывающегося камушка. Я резко присел в кустах и показал знаком Алине, чтобы она сделала то же самое. Девушка с расширенными от удивления глазами опустилась рядом со мной и едва слышно спросила:

— Это кто?

— Понятия не имею, — шепнул я и вновь приложил палец к губам.

Алина поняла, что от нее требуется, и с испуганным видом замолчала. Страшилась, видать, незнакомца. Еще бы, возможно, именно этот человек и наворотил гору трупов в отеле «Чок Яша». Между тем невидимый нам человек продолжал подниматься, стали отчетливо слышны звуки его шагов, когда на его пути попадались камешки, скрипевшие под подошвой обуви. Он поднялся к развалинам храма, затем звуки его шагов стали удаляться и вскоре стихли. «Рано еще, рано!» — уговаривал я сам себя не торопиться. Выждав пару минут, поднялся и жестом приказал Алине оставаться на месте. Сам же, сняв обувь, босиком двинулся вверх по тропинке. Когда я вышел из кустов, моему взору открылась ровная площадка, выложенная древним камнем — очевидно, сохранившийся фундамент, половина первого этажа храма, и кое‐где зубья торчащих стен.

Человека нигде видно не было. Стараясь ступать бесшумно, я обошел по диагонали развалины храма и скользнул между двумя стенами. За ними вниз вела лестница с каменными ступенями. Я спустился до самого низа площадки, которая находилась на склоне горы. Уже в саму гору вел полуобвалившийся куполообразный вход. Я вновь остановился и прислушался. В гроте явно кто‐то был. Услышав звук металла о камни, я решил, что пора, и, уже не скрываясь, резко вошел в грот.

В помещении, примерно десять на десять метров, с каменными стенами и провалившимся потолком, сквозь который сочился свет, в правом дальнем углу спиной ко мне стоял человек, возле него на каменном выступе лежало нечто похожее на кейс. Но, однако, это был не кейс, а скорее ящик стального цвета, сделанный, как мне показалось, из сверхпрочного металла, скорее всего, титана или чего‐то подобного. Ящик был примерно сантиметров шестьдесят в длину и сорок в ширину. Он был раскрыт на две половинки, и его содержимое приковывало взгляд. Он был доверху набит ювелирными украшениями с драгоценными камнями, судя по ослепительному блеску, бриллиантами. Вид камней настолько завораживал, что мужчина даже не заметил, как я вошел.

— Привет, Николай! — громко сказал я.

Гуляев вздрогнул и обернулся. Его некогда красивое, привлекательное лицо, ныне побитое старостью, приобрело хищное выражение — нос загнулся, глаза сузились, резче обозначились морщины у рта.

— Ты все же догнал меня! — опустив голову, насмешливо проговорил он и посмотрел на меня тяжелым взглядом из‐под густых седоватых бровей.

— А ты думал, тебе удастся улизнуть? — тоже насмешливо ответил я и сделал шаг в его сторону. — Ты перехитрил всех, оставив свое сомбреро на лавке за столом. Это как в том анекдоте, когда начальник, придя на работу, вешает на спинку своего кресла пиджак, целый день мотается где‐то, а люди думают, что он на своем рабочем месте. И я, увидев сомбреро на лавке, на которой ты сидел, решил, что ты где‐то на яхте. И только много позже понял: чтобы добраться первым до бриллиантов, ты пересел на Острове разочарования на гулету «Нептун». Именно там наши яхты стояли рядом, туристы с обеих яхт смешались на берегу во время обеда, и у тебя была возможность перескочить на ту гулету, которая шла впереди нас, а следовательно, первой прибыла на Остров сказок.

— Ты не глуп! — со зловещей ухмылкой признал мои умственные способности Гуляев. — Жаль, что о твоих догадках так никто и не узнает! — С этими словами он выхватил из кармана складной нож и нажал на кнопку. Из рукоятки ножа выскочило длинное хорошо отточенное лезвие.

— Может быть, не будем прибегать к крайним мерам? — предложил я, примирительным тоном и сделал еще шаг вперед. Я вел себя с Гуляевым как вел бы себя с большой и сильной ощетинившейся собакой — не делал лишних движений, старался зря не провоцировать «селадона» на активные действия.

Но Гуляев вдруг крикнул:

— Стой где стоишь!

В этот момент за моей спиной раздался удивленный возглас Алины:

— Господи, что здесь происходит?!

Очевидно, девушка, все же не выдержав одиночества, нарушила мой наказ оставаться на месте и из любопытства спустилась в грот. Я шагнул в сторону, не сводя глаз с Гуляева и в то же время держа в поле зрения Алину — мало ли что может взбрести в голову девушке, увидевшей богатство, разложенное Гуляевым на выступе грота богини Дианы. Тюкнет сзади камнем по голове, а потом они поделят между собой драгоценности.

— Да вот, — проговорил я, делая еще один шаг в сторону «селадона», — Николай хочет рассказать нам, как он убил Светлану Буренину.

Девушка смотрела широко открытыми от страха и удивления глазами.

— Так Николай все‐таки жив? И это он убийца? — тихо и потрясенно проговорила она.

Гуляев, воспользовавшись тем, что я на секунду отвлекся от него, неожиданно выставил вперед нож и кинулся ко мне. Однако я был готов к нападению, отскочил в сторону, как тореадор, увертывающийся от удара быка, и «селадон» промчался мимо.

— Черт, Алина! Скройся с глаз моих! — заорал я, опасаясь, что Гуляев может изменить направление движения, подскочить к девушке и взять ее в заложницы, приставив к горлу нож. Тогда мне придется несладко. А в том, что я справлюсь со стареющим «селадоном» один на один, даже вооруженным ножом, я не сомневался. Но Алина и без моего понукания, увидев мчавшегося к ней, будто бык на красную тряпку, Гуляева, как ужаленная отпрыгнула в сторону и помчалась в противоположный угол грота, причем туда, где были сокровища.

Гуляев затормозил, развернулся и, держа на отлете нож, снова стал приближаться ко мне, но уже шагом. Он двигался, словно напружиненный, готовый в любой момент выбросить вперед руку, вооруженную ножом. И он выбросил ее с выпадом вперед, будто фехтовальщик шпагу. Я ждал этого момента, поэтому чуть отклонился, и нож проткнул пространство там, где только что была моя грудь. Затем схватил левую руку Гуляева за запястье, а правой ногой двинул его в пах. Он взвыл от боли. Готов парень! Я ударил его коленкой в лицо и, когда Гуляев разогнулся, добавил кулаком в челюсть. Нож даже не пришлось выхватывать у «селадона»: упав, Николай с такой силой ударился рукой об пол, что он сам выскочил из кулака. Гуляев был одет в рубашку и шорты, которые поддерживал матерчатый ремень. Я встал на одно колено, уперев его в грудь «селадона», несмотря на его протесты, выражавшиеся в размахивании рук и ног и попытке вывернуться из‐под колена, выдернул из его шорт ремень, затем перевернул Гуляева на живот и, заломив ему за спину руки, крепко стянул их ремнем.

— Ну, вот теперь поговорим! — сказал я, рывком поднимая Николая с пола, и, подтащив к стене, прислонил к ней.

— Боже мой, сколько же здесь драгоценностей! — восхищенно воскликнула Алина, смотревшая не отрываясь на раскрытый ящик с драгоценностями и водившая по ним рукой.

Да‐а, блеск бриллиантов многих сводил с ума.

— Тебя интересуют только деньги и бриллианты? — спросил я с презрительными и насмешливыми нотками в голосе, чтобы отрезвить девушку.

— Ах да! — Алина словно очнулась от некоего волшебного сна, в котором пребывала, и посмотрела на меня осмысленным взглядом. — Нет, конечно, — проговорила она деловито. — Теперь‐то ты можешь мне рассказать, что произошло?

— Конечно! — Я подмигнул Гуляеву, бросавшему на меня из‐под седых бровей взгляды, полные ненависти и презрения, и довольным тоном человека, совершившего благое дело, то есть изловившего упыря, а то и самого нечистого, заговорил: — Прежде чем перейти к обличительной речи, хочу рассказать историю, составленную из разрозненных фактов, которые я почерпнул из сведений, присланных майору Бурмистрову на электронную почту его сослуживцем подполковником Потаповым. А прислал он их по запросу Михаила, да вот мне удалось, к счастью, прочитать и составить общую картину преступления. За ее достоверность я не ручаюсь, но, думаю, все происходило именно так. Лет двадцать назад жила‐была молодая семейная пара Сосновских. Женщину звали Татьяной, а мужчину — Вячеславом. И был у них малолетний сын Виталий. Семья была преуспевающей, благополучной, мальчик ходил в детский сад, мама работала бухгалтером, а папа в ювелирном магазине. И все шло прекрасно в этой семье, пока Вячеслав не повстречал… — я взглянул на Алину, — твою тетушку — молоденькую танцовщицу Надежду Ярилову. Двадцатилетняя танцовщица вскружила Вячеславу голову. Наверняка Сосновский уже жалел, что успел связать свою жизнь с Татьяной, но у него была семья, и бросать ее в то время он не думал. Тем не менее расставаться с полюбившейся ему девушкой он тоже не желал. Все деньги из семейного бюджета уходили на молодую танцовщицу, они неплохо проводили время, посещая рестораны, увеселительные заведения, бывая в гостиничных номерах. Разумеется, все это требовало денег, и молодой мужчина влез в кассу ювелирного магазина, в котором работал продавцом. А какое‐то время спустя он украл из магазина кольцо с бриллиантом и подарил своей возлюбленной. Напрасно Вячеслав надеялся на то, что никто не заметит кражу, а он позже сумеет покрыть недостачу. О том, что стали пропадать деньги и исчезло колечко, очень быстро узнала работавшая в том же магазине, но в соседнем отделе продавщица Светлана Буренина.

При этих словах у Алины, и так‐то слушавшей меня заинтересованно, округлились глаза.

— Так, так, так, — проговорила она тоном любознательного ребенка, узнавшего неслыханную новость. — Это становится любопытным.

— Думаю, дальше мой рассказ будет не менее любопытным, — проговорил я многообещающим тоном и продолжил: — Так вот, Светлана Буренина не сообщила о махинациях с деньгами и колечком хозяину магазина, а поступила иначе: она рассказала об этом своему другу Николаю Гуляеву, и они вместе решили провернуть довольно хитроумную комбинацию — обчистить ювелирный магазин, а вину за кражу возложить на Сосновского.

— Потрясающе! — с осуждением проговорила Алина и посмотрела на «селадона».

А так как тот не удостоил ее ни взглядом, ни ответом, продолжая бросать на меня испепеляющие взгляды, я снова заговорил:

— Суть плана заключалась в следующем. В магазине все самые ценные ювелирные украшения в конце рабочего дня складывались вот в этот контейнер. — Я подошел к Алине и похлопал рукой по ящику, сделанному из сверхпрочного материала. — На ночь его прятали в сейф. Шифр этого контейнера был известен, кроме хозяина магазина, разумеется, Бурениной Светлане и Вячеславу Сосновскому. Так вот, Светлана отдала ключи от сейфа и магазина своему любовнику Гуляеву, назвала ему номер шифра, а сама, чтобы обеспечить себе алиби, уехала в этот день в другой город к сестре. Гуляев же ночью проник в магазин, достал из сейфа контейнер с драгоценностями и был таков. Видеонаблюдение в то время еще не было так сильно развито, как сейчас, поэтому он орудовал, не опасаясь, что его действия может записать видеорегистратор.

При этих словах Гуляев фыркнул, всем своим видом желая показать, что я несу несусветную чушь. Я проигнорировал протест, выраженный в мимике «селадона», и продолжил:

— На следующий день, рано утром, Светлана Буренина приехала от сестры прямо на работу раньше всех и первая открыла ювелирный магазин. Вызвав милицию и хозяина, она обвинила в краже контейнера с ювелирными украшениями Вячеслава Сосновского. Светлане было известно о его связи с Надеждой Яриловой, она знала о подаренном ей Вячеславом колечке и подсказала милиции, кто мог украсть драгоценности и у кого можно часть их отыскать. У Сосновского в тот день был выходной. Сотрудники милиции, опасаясь того, как бы он не сбежал с бриллиантами, арестовали Вячеслава, затем провели обыск в квартире танцовщицы и обнаружили колечко с бриллиантом из ювелирного магазина. Колечко пришлось вернуть, однако Сосновский признал кражу колечка, кое‐каких денег из магазина, но кражу контейнера с драгоценностями категорически отверг. Он выдвинул свою версию произошедшего и обвинил саму Светлану Буренину в совершении преступления, в свою очередь, подсказав милиционерам, кто может быть истинным преступником, укравшим бриллианты. Стражи порядка, по наводке Вячеслава, взялись за Николая Гуляева и Светлану Буренину. Николай оказался крепким орешком, не раскололся. А вот Светлана не выдержала пресса ментов и во всем призналась. Гуляева и Буренину посадили, однако похищенные ювелирные украшения так и не нашли. Сосновского пришлось выпустить за неимением улик против него. Кольцо вернулось в магазин, похищенные деньги он обещал выплатить, так что ему грозил лишь условный срок. Но ведший в то время это дело молодой следователь… — Я сделал театральную паузу и закончил: — Старший лейтенант Бурмистров…

При этих словах Алина вскинула на меня глаза, очевидно, желая выразить изумление по поводу причастности к рассказываемой мной истории майора, и хотела что‐то сказать, но передумала и промолчала.

— Старший лейтенант почему‐то не верил Сосновскому, — так и не дождавшись ее реплики, продолжил я. — Он доставал его своими подозрениями, часто вызывал на допросы, приходил к нему домой, встречал на улице, а однажды пришел к молодому мужчине на новую работу — со старой Вячеславу пришлось уволиться — и довел Сосновского до того, что тот набросился на Бурмистрова с ножом. Михаил ужасно испугался, но в тот день он был при исполнении обязанностей, а значит, при пистолете, а потому, не задумываясь, применил оружие. Пуля попала в живот. Вячеславу Бурмистров вызвал «скорую помощь». Наверняка ранение было не смертельным, но приехавшая на «скорой» врач Галина Студенцова оказалась нерасторопной, более того, у нее под рукой не было подходящих препаратов, в результате чего Сосновского не довезли до больницы — он умер в карете «скорой помощи».

Алина уже ничему не удивлялась, выражение ее лица застыло, став сосредоточенно‐внимательным, и она ловила каждое брошенное мной слово. Да и Гуляев тоже, как мне показалось, внимательно слушал, хотя старательно делал вид, что моя речь его особо‐то и не интересует. Ну а я, воодушевленный вниманием двух слушателей, шпарил дальше, как артист заученную роль на сцене МХАТа.

— Тяжело пришлось после смерти мужа Татьяне Сосновской. Хозяин ювелирного магазина требовал вернуть в кассу деньги, взятые ее супругом, а денег у молодой вдовы не было. Имелся, правда, один вариант отдать долг хозяину магазина. Был у Вячеслава закадычный дружок — школьный товарищ, довольно состоятельный в то время человек — Валерий Замшелов. Но когда вдова обратилась к нему с просьбой одолжить денег, он ей отказал. И тогда молодая женщина решилась на крайнюю меру — заложила свою квартиру. Сумма была небольшой, но ее как раз-таки хватило, чтобы покрыть долг супруга. Однако ушлый ростовщик, впоследствии ставший риелтором, Леонид Люстрин повернул дело так, что московская квартира Татьяны отошла к нему, а сама она с маленьким ребенком оказалась на улице. Татьяна потеряла работу, некоторое время скиталась по знакомым, а потом завербовалась и уехала из страны. Дальше след ее затерялся.

— Хорошо излагаешь, — зло проговорил Гуляев и пошевелился, поудобнее устраиваясь у стены. — Все было так, да не совсем.

Мы с Алиной с интересом уставились на «селадона».

— Не такой уж невинный этот козел Сосновский, — заявил он презрительно. — И Бурмистров не зря его подозревал. Хотя я опера в то время не знал. Когда ему передали дело, я уже в СИЗО находился, да и Светка Буренина тоже. Так что здесь, в Турции, я до определенного момента понятия не имел, что Бурмистров — тот самый мент, кто грохнул Вячеслава Сосновского. Уже позже догадался, что мы все к этому «ювелирному» делу имели отношение. Не зря же тогда Бурмистров на нашем собрании предлагал открыться и сказать, что нас всех связывает. Но никто не захотел — все мечтали добраться до драгоценностей. — Гуляев откинул назад голову и уставился куда‐то вверх, то ли в потолок, то ли в голубое небо, видимое сквозь пролом в крыше, и, как человек, предавшийся воспоминаниям, немного отстраненно продолжил: — В тот день я действительно по наводке Светки пробрался в ювелирный магазин, в котором она работала. Она сказала мне, где оставит ключи, я вскрыл сейф, но контейнера с драгоценностями там не было. Сосновский перехитрил нас. Эта дура Светка обсуждала со мной по телефону, расположенному в подсобной комнате ювелирного магазина, предстоящее ограбление. Вячеслав, как оказалось, подслушивал и в ту ночь, когда я должен был прийти за контейнером, забрал его. Буренина, когда пришла на работу, сообщила в милицию о похищенных Сосновским бриллиантах, который на самом деле похитил их, но тот, когда его взяли, перевел стрелки на меня. Эта курица Буренина раскололась же на первом допросе. Честно говоря, она в то время была уверена, что контейнер с драгоценностями взял я. Но я его не брал, он бесследно исчез.

Признание Гуляева в том, что он не брал драгоценностей, а их все‐таки упер Сосновский, явилось для меня неожиданностью. Но не верить Николаю оснований у меня не было, ведь в самом деле, если бы драгоценности были у Гуляева, он давным‐давно уже как‐нибудь и где‐нибудь их пристроил, а не примчался бы за всплывшим в Турции контейнером с ювелирными изделиями.

— Но как же ты мог убить Светлану Буренину? Ведь она же была твоей подругой, любовью. Как ты решился? — заметил я, а сам изучал конструкцию контейнера. Это был, если можно так выразиться, портативный сейф — с толстыми стенками, с кодовым замком, состоящим из шести поворотных ручек. Такой вряд ли сгорит в огне, да и наверняка выдержит взрыв атомной бомбы. Я покрутил ручки, выставляя на этом мини‐сейфе новый код, затем приподнял крышку, но не захлопнул.

Гуляев, похоже, смирился со своим положением узника и с тем, что лишился драгоценностей, он по‐прежнему сидел, прислонив затылок к стене, уставившись вверх.

— Была когда‐то подругой, — проговорил он безучастным голосом. — Действительно, у нас с ней случилась любовь, она была хорошенькой, это потом уже, с годами, расплылась и подурнела. После того как я отсидел двенадцать лет, я со Светкой больше не встречался, вычеркнул ее из своей жизни, но случайно столкнулся с нею в аэропорту Шереметьево. Честно говоря, я ее не узнал, она сама подошла ко мне и заговорила. Время до отлета самолета еще было, мы с ней прогулялись по залу, а потом поднялись на второй этаж — на галерею. Там мы разговорились, и выяснилось, что Буренина тоже летит в Турцию за своей долей драгоценностей. Тогда я думал, что нас только двое охотников за сокровищами, украденными покойным Сосновским. — Николай горько усмехнулся: — Это уже потом, когда начали погибать люди, стало ясно, что претендентов на контейнер много, а в тот момент в Шереметьеве меня обуяла жадность. Я решил, что, избавившись от Светки, стану единственным обладателем бриллиантов. Когда Буренина отвлеклась, я наклонился, обхватил ее за ноги и, резко дернув вверх, перебросил через перила. А сам, держась у стены так, чтобы меня не было видно снизу, прошел по галерее до конца, спустился вниз по лестнице и смешался с толпой.

Похоже, Алина не понимала сути нашего разговора. Во всяком случае, она широко открытыми глазами поочередно смотрела то на меня, то на Гуляева.

— Я что‐то не соображу, — обращаясь ко мне, недоуменно проговорила она, — а разве остальных членов нашей группы убил не Николай?

Я отрицательно покачал головой и интригующе сказал:

— Нет, не он, Алина.

— Что?!! — спросила девушка так, будто ослышалась. — И кто же это сделал?

Ответить я не успел — в этот момент грохнул выстрел. Стреляли без глушителя, и в замкнутом пространстве выстрел прозвучал так громко, что заложило уши. Я вздрогнул и обернулся. Гуляев все так же сидел, прислонившись к стене, в его позе ничего не изменилось, но во лбу красовалось пулевое отверстие, а по стене стекала кровь. Он умер мгновенно, без конвульсий и агонии. Я повернулся к входу в грот. Держа в руке пистолет неизвестной мне конструкции, там стоял Адам. Его красивое мужественное лицо выражало спокойствие и легкую иронию.

— О господи, Адам! — полными ужаса глазами уставилась на молодого турецкого полубога Алина и приложила ладони к ушам, как это делает оглохший вдруг человек. — Что происходит?! За что ты его убил?

— У меня с ним были свои счеты, — ухмыльнулся трансфермен. Он поднял пистолет и нацелил его на меня: — Отойди‐ка от стены!

«Черт, я ждал появления Адама, ждал, что он придет за своими сокровищами, но не думал, что он вооружен огнестрельным оружием. Смерть Гуляева останется на моей совести. Да, попали мы с Алиной крупно. Тяжело будет выкрутиться из этого переплета, но попробуем». Я сделал шаг в сторону, а затем резко ударил по приоткрытой крышке контейнера рукой. Крышка с сухим щелчком захлопнулась.

— А‐а!! — закричал Адам, мигом теряя спокойный самоуверенный вид. — Что ты наделал, идиот?! — Он вскинул оружие, целясь мне прямо в лицо, и стал медленно выжимать свободный ход спускового крючка.

Никогда в жизни мне не было так страшно. Оно и понятно, не каждый день тебе смотрит в лоб ствол пистолета. Я проклял тот миг, когда затеял с Адамом эту дурацкую игру, приведшую к столь плачевному результату, — еще мгновение, и моя душа, в обнимку с душой Алины, которую трансфермен тоже вряд ли оставит в живых, взлетит на небеса. Медлить нельзя, давай, Игорек, спасай положение, дерзай!

— Если ты меня убьешь, — проговорил я, стараясь не терять самообладания, — то уже никогда не откроешь кодовый замок этого бронированного ящика.

Мои слова заставили палец Адама на спусковом крючке прекратить свое поступательное движение. Он чуть‐чуть опустил ствол и озадаченно произнес:

— Не понял? Каким образом, если я оставлю тебя в живых, ты сможешь открыть контейнер, если шифр был известен только Гуляеву?

Поняв, что трансфермен колеблется, убивать меня или нет, я почувствовал себя увереннее и уже твердым тоном заговорил:

— Гуляев открыл бронированный ящик, я связал Николая, а потом поменял на кодовом замке шифр и захлопнул его. Так что, Адам, если ты меня пристрелишь, то до конца своей жизни не откроешь ящик без специалиста. А профессионала ты вряд ли захочешь привлечь к этому делу — с ним придется делиться.

Адам неожиданно резко перевел пистолет в сторону Алины. Девушка вскрикнула, села в угол и закрыла голову руками.

— Открывай контейнер, иначе я ее убью!

От осознания, что сейчас произойдет, у меня реально зашевелились волосы, я точно знал, что этот подонок не остановится ни перед чем, для него пристрелить девушку, да и меня, раз плюнуть. И тем не менее, собрав всю свою волю в кулак, чтобы не запаниковать от охватившего меня дикого ужаса, не сорваться и не натворить еще больше глупостей, которых натворил с избытком, я спокойно проговорил:

— Убив девушку, ты ничего не добьешься. Я в любом случае не назову тебе код замка, потому что тогда ты убьешь нас обоих.

— И какой же выход из положения? — глянув на меня с презрительной улыбкой, спросил Демир.

Я тоже умею смотреть презрительно и говорить высокомерно. Я так и посмотрел, затем ответил:

— Ты отпускаешь нас с Алиной, а я открываю этот чертов ящик.

— Хорошо, — с улыбкой Мефистофеля согласился Адам. — Открывай!

Я хмыкнул:

— Ищи, парень, дурака в другом месте. Если у нас серьезный разговор, отпусти сначала Алину, потом я открою контейнер и уйду.

Адам несколько мгновений раздумывал, потом отступил в сторону и сказал:

— Ладно, иди отсюда, Алина!

Девушка опустила руки, затравленным зверьком взглянула сначала на Адама, потом на меня и вдруг заявила:

— Я никуда не пойду! Он тебя убьет!

Вот черт, мне еще глупого героизма не хватало!

— Ну‐ка, быстро встала и ушла отсюда! Быстрее, мать твою! — грубо и жестко приказал я.

Алина, видимо, не привыкла, чтобы мужчины разговаривали с ней таким тоном.

— Ты… ты… мне?! — задыхаясь от обиды, проговорила она с истеричными нотками.

Ничего удивительного, в подобной ситуации у любого мозг переклинит и он может поступить абсолютно не адекватно обстоятельствам. Тут жизнь висит на волоске, а она какую‐то обиду выказывает!

— Да‐да, тебе! — заорал я во всю силу своих легких. — Проваливай отсюда, пока под зад не пнул!

Она встала и, размахивая руками и ногами, будто Буратино своими деревянными конечностями, прошагала по диагонали через весь зал, давая таким образом понять, как она оскорблена, миновала Адама и вышла из грота.

— Открывай! — вновь повторил трансфермен и, понукая меня, сделал стволом пистолета движение вверх, требуя открыть крышку контейнера.

— Э‐э нет, — сказал я насмешливо, всем своим видом показывая, что Адам не на того напал. — Не такой уж я дурак, каким ты меня считаешь. Я открою, а ты меня убьешь. Давай поступим так. Мы поменяемся с тобой местами, я поставлю ящик на порог, а ты положишь оружие рядом с собою на пол. Я открою контейнер и уйду.

— А если ты вздумаешь хитрить? — проявляя интерес к моему предложению, спросил трансфермен.

— Учитывая расстояние от меня и до оружия, ты всегда успеешь его взять раньше, чем я добегу до него, — заявил я простодушно. — Это во‐первых, а во‐вторых, если я попытаюсь убежать с контейнером, то ты выскочишь из грота и выстрелишь мне в спину.

Адам стоял, размышляя, очевидно, он обдумывал тот вариант развития событий, при котором я, оставив открытым контейнер, уйду, а он сумеет догнать меня и пристрелить. Тогда он убьет двух зайцев: меня отправит к праотцам и заполучит открытый контейнер с драгоценностями.

«Нельзя давать ему много времени на раздумье, — подумал я лихорадочно. — Вдруг Демир все же сообразит, что я пытаюсь его обмануть».

— Давай, Адам, думай, время идет! — подстегнул я парня.

— Ну, хорошо, — решился трансфермен. — Держась противоположных сторон стенок, медленно двигаемся по кругу и меняемся сторонами.

— Договорились. — Я обернулся и взял с выступа бронированный ящик, оказавшийся довольно‐таки тяжелым.

Мы пошли — я по левой стороне, Адам — по правой. Достигнув выхода из грота, я поставил на порог контейнер, сделал шаг назад и, оказавшись за порогом, быстрым взглядом окинул вход. Он, как я уже говорил, был полуобвалившимся, куполообразным. Повсюду торчали камни древней кладки, с левой стороны была стена соседнего развалившегося древнего строения, справа — крутой склон горы. Этого одного взгляда мне хватило для того, чтобы оценить ситуацию. Мы стояли друг против друга, словно два дуэлянта, вот только у одного из них имелся пистолет, а другой был безоружным. Несправедливо.

— Давай, Адам, клади свою пушку, — сказал я, ужасно волнуясь — выгорит ли задуманное мною дело? Хотелось надеяться, что выгорит.

Демир, не спуская с меня глаз, присел, положил пистолет рядом с собой, потом медленно поднялся. Теперь моя очередь. Я сел, набрал на кодовом замке шифр своего дня и года рождения, открыл крышку контейнера и попросил, контролируя каждое движение Адама:

— Дай мне три секунды на то, чтобы уйти.

— Хорошо, — сказал мой противник, ничем не выдавая своих чувств.

Я сделал шаг назад, пропадая из поля зрения Адама, затем резко прыгнул в сторону на стену и, перебирая руками и ногами, намеченным заранее путем вскарабкался по стене и завис в позе лягушки над входом. Теперь, Игорек, держись и лови момент, от него зависит твоя жизнь. Бешено колотилось сердце, дыхание стало учащенным, мне стоило большого труда, чтобы сдерживать с шумом вырывавшийся из легких воздух. Поза была неудобной, да и камни, за которые я держался руками, оказались горячими, но выхода не было, приходилось терпеть.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем я шестым чувством ощутил, как к выходу из грота подошел Адам. Он стоял какое‐то время, очевидно, колеблясь, выходить или нет — не приготовил ли я ему какой‐нибудь подвох. Но не век же ему торчать в гроте. Видимый мне между ног внизу краешек контейнера исчез — Адам отодвинул его либо поднял. Прошло еще некоторое время, прежде чем из входа появился кончик ствола. Он прошелся в одну сторону, затем в другую, потом появился весь ствол, а затем и рука до локтя. «Рано, Игорь, рано!» — успокаивал я себя, принуждая не торопиться, чтобы дать Адаму возможность полностью выйти из грота и оказаться в моей власти. Наконец трансфермен покинул грот. Он снова резко повел пистолетом по сторонам, направил ствол вдоль тропинки и, никого не увидев, опустил руку. В этот момент я и прыгнул на Демира. Обхватив его, будто пожарный столб, я проскользнул по нему с полметра, а потом Адам, не выдержав тяжести моего тела, рухнул на землю. Он попытался вывернуться и выдернуть из моего охвата руку с пистолетом, но я крепко прижал его запястье с оружием к телу своими бедрами. Левой рукой схватил Адама за волосы, приподнял голову, а затем со всей силы опустил ее, ударив затылком о землю. Голова у моего противника оказалась крепкой, во всяком случае, сознание он не потерял и продолжал подо мною извиваться как уж. Тогда я другой рукой несколько раз ударил его кулаком по лицу. Наконец Адам, издав стон, дернулся и затих. Опасаясь, что он притворяется, ждет, когда я отпущу его, чтобы выстрелить в меня, я, продолжая удерживать парня бедрами, повернулся и взялся за пистолет. Нет, Адам не притворялся — рука его была расслаблена, и я без усилия вытащил пистолет из его ладони.

Все, теперь можно расслабиться. Я встал, схватил парня под мышки и потащил в грот, отодвинув ногой попавшийся на дороге контейнер с драгоценностями. Бросив трансфермена на середине древнего помещения, подошел к находившемуся в полусидячем положении трупу Гуляева, уложил его на пол лицом вниз и снял с его связанных рук ремень. Мертвому Николаю теперь эти путы без надобности, а вот для Адама пригодятся. Вернувшись к трансфермену, я точно так же, как прежде Гуляева, связал за спиной Демира ремнем руки. В этот момент откуда‐то сверху раздался приглушенный голос Алины:

— Игорь! Иго‐орь! С тобой все в порядке?

Я поднял голову — сквозь провал в крыше на меня смотрела испуганная физиономия девушки. Я махнул рукою и устало проговорил:

— Спускайся вниз, все в порядке.

Через пару минут Алина спустилась и вошла в грот. Стараясь не смотреть на труп Гуляева, она с опаской глянула на лежащего в бессознательном состоянии Адама и вопросительно посмотрела на меня.

— Что с ним?

— Да не беспокойся, жив Адам. Так, пришлось вырубить.

В этот момент парень слабо шевельнулся.

— Ну вот, кажется, очухался. Давай помоги‐ка мне подтащить его к стене, — попросил я Алину, нагибаясь к парню.

Вместе с девушкой мы взяли застонавшего Адама под мышки, протащили пару метров по каменному полу и прислонили к стене.

— Вот тебе и ответ на то, кто убил остальных членов нашей группы, — сказал я, отряхивая перепачканные во время возни с трансферменом шорты.

— Я уже догадалась, — печально проговорила девушка, явно сожалея о том, что ее поклонник оказался таким подлецом.

— Значит, догадываешься и о том, что Адам ухаживал за тобой не из‐за испытываемых к тебе чувств, а для того, чтобы быть в курсе происходящих в нашей группе событий, быть поближе к нам, ну и иметь возможность убивать.

Можно было, конечно, этих слов не говорить, щадя самолюбие девушки, но я сказал, и мои слова были маленькой местью за то, что Алина некоторое время играла со мной, принимая ухаживания Адама.

— Выходит, я тоже косвенно виновата в преступлениях, — произнесла она с убитым видом. — Я была между членами нашего коллектива неким связующим звеном, с помощью которого Адам подбирался к своим жертвам.

В это время трансфермен очнулся. Он приоткрыл глаза, непонимающим взглядом обвел помещение, посмотрел на Алину, потом на меня, вспомнил, что произошло, рванулся было, но, почувствовав на руках ремень, смирился со своим положением связанного пленника и прекратил дергаться.

— Зачем тебе нужно было всех их убивать? — тоном прокурора на заседании суда спросила Алина у трансфермена.

Тот промолчал и отвел в сторону хмурый взгляд. За Демира ответил я:

— Адам — сын Вячеслава и Татьяны Сосновских.

— Что‐о?! — удивилась Алина. — Откуда ты это знаешь?

— Знаю, — вздохнул я. — Как я уже говорил, из коротких досье, присланных на электронную почту Бурмистрова подполковником Потаповым, мне удалось составить общую картину преступлений. Не хватало только одного звена, самого главного — кто же убийца? Впрочем, я уже догадался, что им был Адам — слишком часто он появлялся там, где происходили убийства членов нашей группы. Сбивала, правда, с толку смерть Светланы Бурениной — в момент ее гибели Адам рядом быть не мог, он находился в Турции, но, сопоставив кое‐какие факты, я понял, что Буренину убил Гуляев, ибо он один из всех летевших рейсом Шереметьево — Доломан был знаком с Бурениной, и именно у него была причина сбросить женщину с балкона — Светлана была лишним претендентом (он тогда не знал, что их очень много) в его притязаниях на обладание бронированным контейнером с драгоценностями. Но хоть я и догадывался, что убийца Адам, моя теория требовала подтверждения, и я отправил, пользуясь электронной почтой, запрос, в котором просил поинтересоваться судьбой Татьяны Сосновской. Сосновская и ее сын Виталий, поскитавшись без квартиры по Москве, уехали в Турцию, но и здесь жизнь у Татьяны сложилась неудачно. Она зарабатывала гроши, мыкалась по квартирам, прозябая в нищете. Поскольку Татьяна осела в Турции на ПМЖ, то к тому времени уже поменяла своему сыну Виталию Сосновскому имя на Адама Демира.

— Ничего себе! — оторопело посмотрела на парня Алина. — Так ты что, русский, что ли?

Поскольку Адам молчал, за него ответил я:

— Да русский он, русский, только вот загорел здесь и от природы темноволосый. Вот за турка и сошел, хотя по лицу видно, что у него славянские корни.

— Прямо бразильский сериал! — то ли с осуждением, то ли с удивлением проговорила Алина. — Извини, я тебя перебила. Рассказывай, что там было дальше.

Я продолжил:

— Исходя из утверждения Гуляева, что он контейнер из ювелирного магазина не крал, а я склонен ему верить, потому что все факты говорят за это, следует, что драгоценности, которые похитил Сосновский, оказались у его жены. Она, видимо, каким‐то образом вывезла их в Турцию, но вот беда, слабая женщина не могла воспользоваться имевшимися у нее сокровищами — ей никак не удавалось открыть бронированный ящик, шифр которого знали только Буренина и Гуляев. Парадоксально — имея миллионы, семья оставалась нищей. Но вот Адам вырос и сам взялся за дело. Он выстроил план, благодаря которому сумел бы открыть бронированный контейнер, а заодно отомстить всем тем, кто так или иначе имел отношение к гибели его отца. Разыскал любовницу отца, из‐за которой тот пошел на кражу и подлог, продавца Светлану Буренину и ее любовника Николая Гуляева, которые решили подставить Вячеслава Сосновского, но тот подставил их и тем не менее погиб сам; застрелившего Сосновского полицейского Михаила, врача, не сумевшего спасти жизнь отцу, риелтора, фактически отобравшего у его матери московскую квартиру, списался с ними и, очевидно, выдавая себя за свою мать Татьяну Сосновскую, написал, что женщина уже состарилась, находится при смерти и желает вернуть похищенные ее мужем драгоценности из ювелирного магазина, пообещав каждому в отдельности, что вернет драгоценности именно ему. Для этого Адам купил всем тур в Турцию на десять дней, причем в один отель, и все номера в гостинице были одноместные, за исключением номера твоей тетушки, которая решила прихватить за дополнительную плату еще и тебя. Это нужно было Адаму для того, чтобы опять‐таки никто не мешал ему совершать преступления. Если бы номера были на двоих, то, естественно, убивать было бы сложнее.

Первое убийство произошло без участия Адама, в аэропорту Шереметьево, Буренину убил Гуляев. Вторая жертва — Леонид Люстрин. Адам приготовил в море у спасательной лодки ловушку — он пропустил через ушко лежащей на дне бетонной плиты шнур с петлей на конце и оба конца его прикрепил к огораживающей зону для купания веревке с поплавками, которая крепилась к лежащим на дне якорям. Адам не ставил ловушку на конкретного человека, он просто установил ее и ждал, когда к спасательной лодке подплывет кто‐либо из интересующих его людей. Отправился к ней Люстрин. Увидев, как к лодке плывет риелтор, Адам, находившийся в твоей, Алина, тетушки и Замшелова компании, покинул вас, сказав, что проводит экскурсию в час дня. Сам же, отойдя немного в сторону, прошел к морю и поплыл следом за Люстриным. Леонид, нисколько не опасаясь трансфермена, подпустил его к себе близко, и это было его самой большой и последней в жизни ошибкой. Адам накинул на шею Люстрина петлю, потянул за второй конец шнура и утопил одного из ненавистных ему людей. Затем освободил мертвое тело из петли, подтолкнул его к пляжу, а сам сел на раскатывающий по прибрежной линии квадроцикл одного из своих знакомых, очевидно, спасателя. Этот момент, когда Адам садился на квадроцикл своего дружка, я и видел, когда находился на пляже рядом с твоей компанией. Мне показалась знакомой фигура влезающего на водный мотоцикл парня, но я тогда не придал этому значения, просто и в мыслях не держал, что им может быть наш трансфермен. А знакомый Адама подбросил его водным путем до одной из точек, где водитель экскурсионного автобуса должен был забрать пассажиров, направляющихся в дельфинарий. Наверняка в автобусе у Демира была одежда, в которую он и переоделся. Таким образом, Люстрин был вторым человеком из списка Адама, отправившимся на тот свет. Свое третье преступление трансфермен совершил на Улице баров. Он знал, что мы туда отправляемся, благодаря тебе, Алина. Я не думаю, что в тот день у трансфермена была экскурсия с группой туристов на Улицу баров. Он пришел один и целенаправленно искал нас, а когда нашел в баре «Манеж», то стал издали наблюдать за нашей компанией и понял, что мы сделали заказ. Адам местный, поэтому наверняка знает и бармена, и официанток, ему не стоило особого труда отвлечь официантку, заговорив с нею на отвлеченную тему, когда она понесла к нашему столику коктейли, и насыпать в один из стаканов яд. И в этот раз трансфермену было безразлично, кого отравить. Лишь бы не Гуляева, которого он рассчитывал убить последним, после того как Николай — единственный, кто знал шифр бронированного контейнера, — откроет кодовый замок. Но Демир знал, что Гуляев трезвенник, потому и не беспокоился, что он выпьет коктейль с ядом. Однако трансфермен в этот раз промахнулся — стакан с отравленным коктейлем хоть и попал к Галине Студенцовой, но врач, не употреблявшая подобного рода спиртные напитки, отдала его Маше Лебедевой. Выпив его, девушка отправилась танцевать, почувствовала себя плохо, а некоторое время спустя умерла.

Я перевел дух и снова заговорил:

— Четвертой жертвой трансфермена стала Галина Студенцова. Адам узнал, что пожилая женщина, испугавшись череды смертей, отказалась от своих притязаний на бриллианты, украденные Сосновским, и решила уехать из Турции. Возможно, Адам и не планировал убить ее следующей, но опасения, что жертва ускользнет от него, улетев в Москву, заставили парня поторопиться. Накануне запланированного врачом дня отъезда, прихватив у портье на ресепшен, куда он, как работник отеля, имел свободный доступ, ключ от одного из освободившихся номеров, расположенного по соседству с номером Студенцовой, он вошел в него, затем через балкон пробрался к балкону номера врача и вошел в комнату. Студенцова в этот момент как раз готовилась к отъезду, складывала вещи. Вооруженный электрошокером Адам приставил к шее пожилой женщины свое оружие и, когда она потеряла сознание, раздел ее, набрал в ванну воды и, положив в нее Студенцову, утопил. Затем сунул в воду фен, инсценировав таким образом несчастный случай, в результате которого Студенцову якобы ударило током из‐за упавшего в воду фена, и она, потеряв сознание, захлебнулась. Это была четвертая жертва жестокого убийцы. Но слишком частые смерти в отеле «Чок Яша», разумеется, не могли не привлечь внимания полиции, прессы, да и общественности. Никто не верил, что это несчастные случаи, и тогда Адам решил при совершении следующего преступления подсунуть полиции убийцу. К этому преступлению трансфермен подошел творчески. Прости меня, Алина, за то, что я говорю с долей сарказма об изобретательности Демира, ведь дело касается смерти твоей тетушки. Так вот, в то время, когда мы с тобой находились в моем номере, Адам, точно так же как и в первый раз, взял на ресепшен ключ, но теперь уже от вашего номера, поднялся на пятый этаж и, открыв дверь, вошел в номер. Очевидно, Надежда спала и не сумела оказать преступнику абсолютно никакого сопротивления. Адам бритвой перерезал спящей женщине горло, затем вышел в коридор, просунул под дверь Замшелова записку, в которой Надежда приглашала Валерия в свой номер, а сам спрятался за портьерой в коридоре. Вскоре Замшелов зашел в номер, где находился труп Надежды. В этот момент Адам покинул свое убежище, подпер шваброй ручку двери и снова встал за портьеру. Валерий начал ломиться в дверь, поднял шум, в коридор повыскакивали люди, и тогда Адам вновь вышел из‐за портьеры и смешался с толпой. Таким образом, он одним махом сделал два дела: убил Надежду и свалил всю вину за совершенные преступления на Валерия. Однако полицейские быстро разобрались в том, что Замшелов в убийстве не виноват, и, возможно, опасаясь международного скандала, выпустили его на свободу. Тогда Адам решил, что пришла пора избавиться от Замшелова, тем более представился случай — Валерий рано утром уселся в шезлонге в том месте, где обычно ходит много людей. Демир прошел мимо Замшелова и сделал ему в шею укол с помощью шприца, заправленного ядом.

Оставались еще два человека в списке трансфермена, которых он собирался убить. Это Бурмистров и Гуляев. Поскольку Гуляев, по уже упомянутой мной причине, должен был умереть последним, пришел черед расплатиться за смерть отца Бурмистрову. Адам подсыпал в кофе дежурившим в отеле полицейским снотворное, а когда те уснули, пробрался все тем же путем через балкон одного из пустующих номеров в номер Михаила и попытался убить его ножом. Однако майору удалось выбить из его руки холодное оружие. Адам вынужден был ретироваться, и тогда Бурмистров погнался за ним. За кем именно гнался полицейский, он не разглядел по причине плохого зрения, тем не менее он увидел, что напавший на него неизвестный побежал в сторону горы и исчез среди деревьев. Ты помнишь эту гору, Алина, мы поднимались на нее вдвоем. Там две тропинки, ведущие к вершине, и обрыв. Майор, опасаясь, что упустит преступника, позвонил мне по телефону и попросил прийти к нему на помощь. А когда я пришел, мы вместе с ним стали подниматься по двум тропинкам, вынуждая Адама продвигаться все выше и выше к вершине горы. Оказавшись на ней, загнанный в угол Демир решил прорываться вниз, набросившись на того, кто первым появится на вершине. Им оказался я. Он накинулся на меня, и мы с ним сцепились. Адам сражался как лев. Придавала ему сил и боязнь, что мне на подмогу придет майор. Да еще ему повезло — случилось так, что я во время борьбы слетел по тропинке вниз, а на вершину горы выскочил Бурмистров. Полицейский был, как обычно, пьян, и это его погубило. Адам, бросившийся на нетрезвого Михаила, сумел столкнуть его в пропасть. Сам же трансфермен быстро спустился по той тропинке, по которой поднялся майор, к подножию горы и затерялся среди деревьев. Вслед за Адамом спустился с горы и я. Обойдя гору, обнаружил под скалой Бурмистрова, которому, к сожалению, уже ничем нельзя было помочь. Подумав, что меня могут заподозрить в убийстве майора, я решил никому не говорить о гибели Михаила и ушел в отель, а Адам в это время убрал с места преступления труп Бурмистрова и смыл с камня, о который майор разбил себе голову, кровь. Сделал он это, возможно, из опасения, что я приведу на место убийства полицейских, и они быстро вычислят, кто подсыпал им в кофе снотворное, и, естественно, догадаются, что убийца — трансфермен. Увидев же, что трупа нет, они, по мнению Демира, не поверят моему рассказу, решат, что у меня поехала крыша. А может быть, Адам убрал труп из‐за того, что захотел выдать убийство за несчастный случай. Для этой цели он ночью на своей машине отвез в целлофановом мешке тело Бурмистрова на гулету, на которой на следующий день должен был плыть с группой экскурсантов, чтобы, воспользовавшись подходящим моментом, бросить труп под винт яхты, представив дело таким образом, будто один из купающихся пассажиров случайно попал под винт судна. Рассчитывал он это сделать возле Острова сказок, надеясь посеять среди экипажа гулеты и пассажиров панику и, воспользовавшись продолжительной задержкой яхты у острова, ускользнуть вслед за Гуляевым, который должен был плыть на «Фантастике», ибо накануне покупал у Адама билет на экскурсию. Там, в гроте богини Дианы, он хотел дождаться, когда Николай откроет контейнер с бриллиантами, спрятанный им заранее, и убить его, а драгоценности забрать. Но в последний момент все пошло немножко не так, как планировал трансфермен. Во‐первых, Адам не учел, что мы с тобой тоже отправимся на Остров сказок и примчимся на «Фантастику» в качестве конкурентов на «наследство» Сосновского‐старшего. А во‐вторых, Гуляев, тоже увидев в нас претендентов на обладание сокровищем, сбежал на Острове разочарований с яхты и пересел на другую. Когда Адам заметил исчезновение Гуляева, он понял, что тот обхитрил его и намного раньше окажется на Острове сказок, захватит контейнер, а его оставит с носом. И тогда трансфермен, воспользовавшись тем, что все туристы находились на острове, сбросил под винт яхты мешок с трупом Бурмистрова, а сам тем временем на одном из катеров отправился на Остров сказок, догонять Гуляева. Но план Адама вновь сорвался — мы с тобой, Алина, покинули яхту и раньше Демира на нанятом катере добрались до острова. Дальнейшее тебе уже известно. Жаль, что погибло столько людей из‐за этих побрякушек. — Я с пренебрежением пнул по раскрытому ящику, доверху набитому ювелирными изделиями. — А все жадность довела их до могилы. Каждый из них рассчитывал в одиночку захватить сокровища, и даже Бурмистров хоть и полицейский, но тоже жаждал наложить лапу на богатства убитого им двадцать лет назад Сосновского. Потому‐то он и помалкивал о найденных нами уликах, указывающих на то, что люди погибали не в результате несчастного случая, а убийства, всячески тормозил расследование полицейских и довольно вяло выполнял приказы своего начальника из МУРа, да и подполковника Потапова. Тем не менее майор не раз намекал на то, чтобы открыться, рассказать, зачем они все здесь собрались и что их объединяет, но никто не захотел, каждый в погоне за сокровищами рассчитывал только на свои силы.

Адам, все это время слушавший мой рассказ со скептически‐презрительным видом, вдруг заговорил:

— Кто вы такие, чтобы судить меня? Да и вообще, что вы знаете о моей жизни?! Все эти люди получили по заслугам. Так или иначе они были причастны к тому, что наша семья распалась, а наша с мамой жизнь была разрушена. После смерти отца мама из‐за бедственного положения была вынуждена завербоваться в Турцию и вместе со мной уехала в эту страну на заработки. Но ее обманули — вместо обещанной хорошо оплачиваемой работы она попала в бордель. К счастью, вскоре ей удалось оттуда вырваться, но из‐за нищеты, в которой мы прозябали, она снова была вынуждена вернуться на панель. Мы снимали комнатушку, и, чтобы платить за нее и кормиться хоть чем‐то, мама приводила домой мужиков. Я лежал за занавеской, а она зарабатывала своим телом нам на жизнь. — Глаза Адама блеснули от появившейся в них влаги. — Вы представляете, что я испытывал, лежа за ширмой, в то время когда моя мама в комнате занималась с пьяными турками сексом? И тем не менее мы сумели выжить, — продолжил трансфермен зло и ожесточенно. — Мама поставила меня на ноги, у нас появилась своя крохотная квартира. Не так давно мама умерла от неизлечимой болезни, а перед смертью рассказала мне историю нашей семьи, назвала людей, виновных в нашей несчастной судьбе, и объяснила, где в лесу в Подмосковье спрятан контейнер с драгоценностями, о котором ей, в свою очередь, незадолго до своей гибели рассказал мой отец. После похорон мамы я устроился на работу трансферменом, причем обслуживающим именно русских туристов. Я ездил на учебу в Москву и там по названным мамой ориентирам нашел в лесу закопанный отцом контейнер. Открыть его на скорую руку я не смог, но мне удалось окольными путями и за большие деньги вывезти контейнер из России в Турцию. Но и здесь открыть его, не повредив содержимое, я так и не сумел. Очередная насмешка судьбы — я по‐прежнему оставался бедным миллионером. Я ненавидел этих людей до глубины души и долгое время вынашивал в своем сердце план мести. И вот наконец в этом году я приступил к его осуществлению. Разыскал семерых людей, причастных к истории с «бриллиантовым чемоданчиком». Был еще восьмой человек, которому я желал бы отомстить, — это владелец ювелирного магазина Антон Щеголев. Он тоже повлиял на нашу с мамой судьбу. Если бы Щеголев дал маме отсрочку выплаты долга отца, мы, возможно, остались бы в России и как‐нибудь выкрутились из положения, но он был категоричен в своем требовании вернуть долг, и маме пришлось задарма продать квартиру Люстрину. Щеголева я тоже с удовольствием убил бы, но он пару лет назад умер. Я списался с Люстриным, Студенцовой, Яриловой, Бурениной, Бурмистровым, Замшеловым и Гуляевым и от лица мамы каждому из них сказал, что она, Татьяна Сосновская, неизлечимо больна, находится при смерти и перед смертью желает отдать чемоданчик с бриллиантами, украденными мужем в ювелирном магазине, поскольку сама воспользоваться им не смогла, пусть им воспользуется хоть кто‐то. Все живо откликнулись и изъявили желание приехать и забрать в условленном месте контейнер с ювелирными изделиями. В ходе переписки выяснилось, что код, как я и предполагал, известен Светлане Бурениной и Гуляеву. На все имевшиеся у меня сбережения я купил всем семерым туры с сингл‐номерами в отеле «Чок Яша» и разослал их ненавистным мне людям. Наконец настал день заезда, и я с нетерпением ждал, когда в Турцию приедет компания людей, поломавших мою судьбу и судьбу моей мамы. Я был уверен, что все эти люди не знают друг друга, а, следовательно, не смогут объединиться, и я сумею уничтожить их каждого поодиночке. Более того, обуреваемые жадностью, они никому не расскажут об истинной цели своего приезда в Турцию. Знали друг друга лишь Гуляев и Буренина, но мои опасения, что они, объединившись, могут как‐то противостоять мне, были напрасными. Гуляев еще в аэропорту Шереметьево убил свою бывшую сообщницу, с недавних пор ставшую претенденткой на контейнер с бриллиантами. Я не особо расстроился — хоть и чужими руками, но возмездие свершилось, а один человек, знающий код к замку контейнера, все же остался в живых. И вот, когда шесть оставшихся в моем черном списке людей прибыли в Турцию и расселились в отеле «Чок Яша», я начал мстить. Все шло по плану, придуманному мной, за исключением Маши Лебедевой, она погибла случайно. Я предусмотрел, кажется, все, не предусмотрел лишь одного: что в этой группе туристов окажешься ты, Игорь! — Адам посмотрел на меня, и его глаза сверкнули, будто два горящих уголька. — Ты разрушил все мои планы!

— Ну, извини, — произнес я с наигранным смирением, — что не дал тебе возможности убить и меня.

— Ладно, развяжите меня! — вдруг потребовал Адам.

— Это еще с какого перепугу? — неподдельно изумился я, да и Алина посмотрела на нахального трансфермена с удивлением.

— Ваша взяла! — заявил Демир. — Придется делить принадлежащие мне сокровища на троих. Я согласен!

— Я, конечно, рад, что ты согласен, — сказал я с сарказмом, поражаясь наглости трансфермена, — да вот беда: мы с Алиной не согласны.

— Вы хотите сказать, что поделите с Алиной бриллианты, а меня убьете?

— Да нет, я хочу сказать, что тебя и бриллианты мы сдадим в полицию.

Трансфермен посмотрел на меня как на умалишенного.

— Ты что, идиот? — спросил он недоверчиво. — Там же ювелирных изделий на миллионы. Каждый из нас может жить до конца своей жизни безбедно! Не пори ерунды, давай‐ка развязывай меня побыстрее, и уходим, пока полиция сюда не нагрянула. Меня сюда привез знакомый парень и сразу уплыл, но здесь на острове я еще пару дней назад припрятал в тихой заводи моторную лодку. Мы уйдем отсюда, поделим бриллианты, и я помогу вам с вашей долей сокровищ переправиться в любую точку земного шара.

Я посмотрел на Алину. На лице девушки отражалось колебание, очевидно, она раздумывала: принять предложение трансфермена или нет. Соблазн был велик — несколько миллионов долларов. Поймав ее взгляд, я отрицательно покачал головой:

— Даже не думай, девочка! Ты представляешь, какой кровавый след тянется за этими бриллиантами? Дай бог бы нам с тобой отвертеться от обвинения в соучастии во всех тех убийствах, которые совершил Адам, да и остаться при своих деньгах, без каких бы там ни было сокровищ.

Вспыхнувший было в глазах Алины алчный огонек погас.

— Ты прав, Игорь, — согласилась она. — Не нужны нам политые кровью драгоценности.

— Вот это дело говоришь! — Я подошел к девушке, крепко обнял ее и поцеловал.

— Мы столько с тобой пережили, — проговорила Алина с печальными и нежными нотками, отчего вдруг у меня в груди защемило. — Ты меня никогда не бросишь?

Ну что я мог ей сказать в такой момент? Что я закоренелый холостяк и никогда на ней не женюсь? Нет, не до такой уж степени я черствый человек, чтобы разочаровывать девушку в самом разгаре нашего романа. Впереди у нас еще много интересного.

— Конечно, милая! Мы будем с тобой вместе еще долго‐долго… — ответил я, а про себя добавил: «Пока тебе или мне не надоест».

Затем подошел к раскрытому контейнеру, захлопнул крышку, взял бронированный ящик под мышку и повернулся к трансфермену:

— Ну, пойдем, Адам.

— Куда? — угрюмо спросил он.

— Как куда? Сдаваться в полицию, разумеется. Улуч Туран и Башкурт Аджар уже заждались тебя.

Адам энергично покачал головой и, исподлобья глянув на меня, сурово заявил:

— Никуда я не пойду.

Мне надоело цацкаться со строптивым трансферменом. Я приблизился к нему, схватил за волосы, рывком поставил на ноги и рявкнул:

— Пойдешь как миленький! — После чего с силой толкнул Адама к выходу из грота: — Давай показывай, где твоя лодка припрятана!

Адам, согнувшись и как‐то боком, пробежал несколько метров по гроту, врезался плечом в стену и лишь потом сумел выпрямиться. С него разом слетела вся напускная бравада, он затравленно глянул на меня и пошел вперед к тропинке, ведущей из грота. Я пошел следом, Алина двинулась за мной…