С тех пор прошло три года, а эти две фигуры и сейчас стоят пред моими глазами.

Я их встретил совершенно случайно, или, вернее, не встретил, а почти наступил на них в их более чем странном жилище.

Я жил тогда в одном приморском городе.

Мне нужно было лодку, чтобы прокатиться по морю. Была зима, но погода стояла такая чудная, луна так заманчиво рассыпала по волнам серебряные блестки, что я как-то невольно с набережной направился к одной из пристаней, где обыкновенно стояли лодочники-персы с своими лодками. Лодки были тут, но ни одного лодочника не было.

– Лодочник! – крикнул я и стукнул о край пристани палкой.

Палка вырвалась у меня из рук и полетела под пристань, на откос берега. Палку мне не хотелось терять, и я по берегу стал спускаться к воде. Под пристанью было совершенно темно, я полез в карман за спичками, а сам осторожно подвигался вперед. Как вдруг под ногой я почувствовал что-то мягкое – живое – и в то же время услышал молодой, еще совсем мальчишеский голос:

– Что ты на людей-то лезешь!

Я зажег спичку и отступил на шаг.

Предо мной была куча тряпья, грязного, закопченного, из которого сверкали четыре глаза.

– Кого тебе? – проговорило тряпье.

– Как кого?

– Ну, ее или меня нужно?

Я ничего не понимал, но затем понял, – это были: девочка и мальчик, занимающиеся проституцией. Ему было тринадцать, ей двенадцать лет. Здесь они жили, здесь же и принимали своих посетителей, или гостей, как называли они их.

– Мы думали, ты к нам идешь, – разочарованно проговорил мальчик после некоторых весьма откровенных пояснений.

– Но как же вы тут живете? Ведь холодно.

– А где же нам жить? – ответил мальчик вопросом же.

– Разве у вас нет никого родных?

– Нет.

– И давно вы тут?

– Всегда.

– Как всегда?

– Так и всегда! – с досадой повторил мальчик.

Девочка все время молчала, хотя не спускала с меня глаз.

– Тут наше место, – пояснил минуту спустя мой собеседник. – Под другими пристанями другие, а тут мы с Дунькой.

– А она тебе как приходится?

На это мальчик ответил грубой сальностью, из которой можно было понять, что девочка – его любовница. Из дальнейших разговоров с ними я узнал, что они жили на общий заработок, причем кассой заведовал мальчик, он же производил и все расходы.

– И много вы зарабатываете? – спросил я.

– Сколько придется.

– Вчера мне один барин полтинник дал, – отозвалась девочка. Она, по-видимому, гордилась таким «большим» заработком.

– А к вам и господа ходят?

– А то нет! – обидчиво отозвалась девочка.

Я не стал расспрашивать, что за господа пользуются этими несчастными; меня больше интересовали их взаимные отношения; мне хотелось узнать, как этот сын улицы относится к своей подруге, как к супруге и как к товарищу по работе. Я желал поэтому продлить беседу, а между тем мне было не по себе в этом темном месте, под настилкой пристани, где, может быть, еще за час до этого совершалось надругание над детским телом.

«А ведь они, вероятно, голодны?» – кстати пришла мне в голову мысль, и я решил пригласить их куда-нибудь поужинать.

– А где вы ужинаете? – спросил я их.

Они сначала меня не поняли, по-видимому, понятие «ужин», как нечто обязательное, ежедневно повторяющееся, им было неизвестно. Они просто ели, когда к тому была возможность, но совершенно не понимали возможности установления времени для еды. Это было вне условий их жизни. Аппетит у них был всегда, в течение 24 часов в сутки, и, если есть еда, то они ели во всякое время с удовольствием, хотя бы десять раз в сутки. Но действительность в этом отношении их не баловала и далеко не сообразовалась с их аппетитом: насыщаться им приходилась часто в двое и даже в трое суток раз. Зато бывали дни, когда они ели по шести раз и даже более.

Вот почему мой вопрос об ужине вызвал вместе и улыбку, и недоумение на лицах моих собеседников.

– Что смеетесь? Я спрашиваю, где вы едите?

– Гм! Где мы едим, Дунька! – насмешливо проговорил мальчик и толкнул свою подругу локтем.

Дунька хихикнула и уткнула свой нос в бывшее на ней тряпье.

– Ну, если бы вы сейчас захотели есть, куда бы вы пошли?

– Захотели! – иронически проговорил мальчик. – Мы уж давно хотим, да вот тут-то пусто.

И он хлопнул себя по карману.

– Ну, а если бы у вас были деньги?

– Откуда им быть?

– Да вот я вам сейчас дам денег, – куда вы пойдете?

– Смотря сколько дашь. Если пятак, то в лавочку, купим хлеба и поедим.

– А если больше, если рубль?

– Ну, рубль-то ты не дашь! – скептически протянул мальчик.

Я вынул рубль и бросил мальчику в колени.

– Вот тебе рубль, пойдемте, покажите мне, где вы едите.

– Ты взаправду? – удивился мальчик, не дотрагиваясь до блестевшего в темноте рубля.

– Конечно.

Но ему все еще не верилось, что так, ни с того ни с сего, ему дают рубль.

Девочка толкнула его под бок и что-то шепнула ему на ухо. Он как-то особенно взглянул на меня, взял рубль и, вставая на ноги, проговорил:

– Ну, пойдем.

– А мне идти? – робко спросила девочка, обращаясь ко мне.

– Конечно, иди, ведь ты тоже хочешь есть.

– Мало ли что? Может быть, ты не хочешь, чтобы я была там – всякие ведь бывают!

– Нет-нет, непременно пойдем! – поспешил я заявить, испугавшись перспективы явиться вдвоем с мальчиком в такое место, где его профессия, очевидно, всем и каждому была известна.

– Что ж, пойдем, Дунька, бывают ведь и такие. Помнишь прошлогоднего капитана?

Для меня эти слова остались непонятными, но потом я понял их значение.

Мы пошли по набережной, они шли вперед, я за ними. Через десять минут они привели меня в грязный трактир в полуподвальном этаже.

В трактире было несколько маленьких отдельных клетушек, в одну из которых нас и провел мальчик, прислуживавший гостям.

В общей зале трактира было несколько посетителей, очевидно, завсегдатаев; они как-то особенно посмотрели на меня, когда я проходил со своими спутниками в отдельный «кабинет». А один даже кивнул на меня головой и проговорил что-то вроде: «Ого!»

– Ну, что же вы будете есть? – спросил я.

– Все равно, что закажете, – отозвался мальчик.

Я велел подать две порции шашлыка.

– Да ты смотри – порции-то побольше! – крикнул мальчик вслед уходившему прислужнику.

– А разве тут большие и маленькие порции бывают? – спросил я.

– А то! Им смотри в зубы-то, так они сейчас нагреют!

– Часто вы тут едите?

– Больше все с «гостями», а так, одни, не ходим.

– А когда в последний раз ели?

– Вчера в полдень.

Было уже около десяти часов вечера, значит, дети не ели около 35 часов. Приняв это в соображение, я решил, что двух порций шашлыка им будет мало и велел сварить еще шесть яиц и подать десяток раков.

– И пива подай! – дополнил мои распоряжения мальчик.

– Пива не надо, – сказал я.

– Ну вот, лучше раков не надо, – что в них!

– Но разве ты пьешь пиво?

– А то!

– А она?

– Она-то? Она, небось, и водку пьет. Нам нельзя не пить, у нас работа такая. Не станешь пить, так тебя и не возьмет никто.

– А давно вы занимаетесь этой работой?

– Дунька недавно, с прошлого года, а я уже третий год.

Я смотрел на них и никак не мог примириться с действительностью. Она и теперь была худенькая, слабенькая, изможденная, малорослая, – что же было год назад? – задавал я себе вопрос. И кто тот зверь, который посягнул на нее?

Но «зверь», оказывается, сидел предо мной, – это он, ее настоящий сожитель и товарищ по ремеслу, совратил ее и из девочки-нищей превратил в девочку-проститутку.

Первый раз они встретились предыдущей зимой под той же пристанью, где нашел их я. Он уже жил там и раньше, а она пришла туда за неимением другого ночлега. Было холодно, и на них были лохмотья летнего платья, и они согревались друг около друга. Но не это было причиной падения Дуньки; они еще были настолько молоды, что совместный ночлег не возбуждал их инстинктов. Даже и теперь, год спустя, она говорит о своей «работе», как о довольно чувствительном мучении. А тогда она с ужасом думала об этом. Но обстоятельства были таковы, что пришлось покориться. Как раз настали холодные дни, публики было мало на улицах, и Дунька возвращалась под пристань с пустыми руками.

– Никто не подавал.

У Егорки – так звали мальчика – тоже не было заработка, и дети голодали по три дня кряду.

– А тут к Дуньке один лодочник стал приставать, – рассказывал Егор, – три рубля сулил. Я говорю: «Соглашайся, дура!», а она боится, как только увидит его, так бежать. Пробовал я ее и бить – ничего не помогает: «Лучше, – говорит, – убей!».

Чтобы уменьшить этот безотчетный страх перед неизвестным, Егорка при первом же заработке напоил свою подругу водкой… На это подвинул его собственный опыт…

Такова история падения этих двух обездоленных бесприютных детей. Все происходило чрезвычайно просто и вместе с тем производило ужасное впечатление. Кто-то когда-то их родил и чуть не после рождения выбросил на улицу.

– Моя мать в больнице умерла, – говорит Дунька, – а тетка меня выгнала, сказала: «Ступай в приют! Кормить, что ли, я тебя буду?»

Она и пошла, но приюта, конечно, не нашла, так как ей тогда было лет 6–7. Улица приняла ее и кормила, а также и давала ей ночлег под пристанью, под брусьями, на лесных пристанях и вообще во всяком темном, защищенном от ветра углу.

– Подавали сначала хорошо, каждый день больше гривенника набиралось, – вспоминает она.

И если бы она не вырастала, а так и оставалась шестилетней крошкой, улица, вероятно, продолжала бы отпускать ей ежедневно по гривеннику. Но она по неумолимому закону природы росла, туго, но все же росла, и это-то ее и погубило. В 11 лет улица нашла, что она уже может зарабатывать свой хлеб, и перестала отпускать гривенники. На ее судьбе, как в зеркале, отразилось буржуазное миросозерцание, в котором детский труд представляет из себя то Эльдорадо, к которому стремится всякий владелец орудий труда.

– Дети должны работать, их труд самый выгодный, а неработающая 11-летняя девочка является прямым убытком для «общества».

Вот что молчаливо ответила Дуньке улица, когда она протягивала руку за подаянием.

И вот она работает! Теперь она не сидит на шее общества, она живет своим «трудом»!

История Егорки точная копия с истории его подруги, с той только разницей, что он совсем не помнит своих родителей. Матерью его всегда была улица, поступила она с ним так же, как и с Дунькой, и к тому и другому приложена была одна и та же мерка. До одиннадцати лет кое-как кормился подаянием, а на двенадцатом году принужден был согласиться на предложение «лодочника». Разница была еще в том, что его «лодочник» заплатил ему не три рубля, а всего рубль, хотя это был богатый человек, домовладелец, гласный Думы. Этот господин, очевидно, лучше знал рыночную цену детского тела, чем лодочник, о трех рублях которого дети сами говорят, как о сумме, далеко превышающей ценность оказанной услуги.

Три рубля для них целое богатство, они даже боялись, что их ограбят, и прятались от всех. Им казалось, что все только и думают об их «богатстве».

Егоркин первый «гость» в качестве привычного ценителя труда, конечно, знал это и вознаградил его рублем. Но Егорка не обижается на него, он находит, что все это в порядке вещей.

Ведь он не один занимается этой «работой» и всем так же платят. Егорка болен, его заразили, но и на это он не обижается и это находит он в порядке вещей.

Его удивляет скорее обратное: человеческое отношение к нему постороннего лица, бескорыстное желание помочь, войти в его положение. Это ему непонятно, к этому он не привык и это не укладывается в его голове. Так, он никак не мог примириться с тем, что ни он, ни Дунька не нужны мне и что все наше знакомство ограничится одним ужином.

Напротив, он думал, что мне нужны одновременно и он, и его подруга, – иначе зачем я их кормлю обоих, а не одного которого-нибудь.

Именно это он имел в виду там, под пристанью, когда сказал:

«Пойдем, Дунька, бывают ведь и такие! Помнишь прошлогоднего капитана?»

«Прошлогодний капитан» именно надругался над ними обоими вместе, при самой отвратительной обстановке.

И как я ни уверял их, что ничего подобного не желаю, они не верили, это видно было по их глазам, по их переглядыванию между собой. Поверили, и то с трудом, только когда я распростился с ними у дверей притона.

– Вы вправду уходите?

– Конечно, а ты все не веришь?

– Нет, зачем не верить… пойдем, Дунька, всякие господа-то бывают!

И они скрылись в темноте.

С тех пор прошло три года, а стоит только мне закрыть глаза, как обе детские фигурки вырастают предо мной в той обстановке, в какой я провел с ними около двух часов.

Егорка сидит, опершись локтями на стол, и говорит:

– Гости все больше под пристанью у нас бывают: когда к ней приходят, я отойду немного и жду, а когда ко мне придет кто, она отойдет… А потом идем в лавку покупать хлеб…

Какой горький хлеб достается им в жизни!

Тогда этот мальчик в роли проститута был для меня в новинку; я, как житель внутренних губерний России, не предполагал ничего подобного, поэтому так и поразила меня эта злополучная пара. Теперь я знаю, что детская проституция в среде обоих полов – обычное явление не в одном только этом городе. И к стыду моему, должен сознаться, что меня это больше не поражает. Я негодовал на общество, что оно равнодушно смотрит на такое отвратительное явление, а теперь сам слился с этим обществом и так же равнодушно смотрю на эту гнусность, как и оно. Таково влияние постоянно находящегося перед глазами факта – в конце концов он получает право существования в глазах всех, не исключая и тех, которые должны стоять на страже интересов общества.

Явление это общее, например, для всего Кавказа, однако в закавказской прессе вы не встретите крика негодования по этому поводу, она довольно равнодушно отмечает: «Такого-то числа, такой-то обыватель совершил гнусное насилие над мальчиком стольких-то лет». И только не ждите статьи или фельетона по поводу этого гнусного насилия, их не будет, ибо это «гнусное насилие» есть обычное явление в общественной жизни, к нему все присмотрелись, всем оно надоело и никого не интересует. Я говорю это не в упрек кавказской прессе, – нельзя негодовать ежедневно и без конца по поводу одного и того же явления, как бы оно возмутительно ни было. В конце концов или негодование уляжется, или негодующий не будет иметь слушателей, мимо него будут проходить так же равнодушно, как равнодушно проходят мимо самого факта, по поводу которого выражается негодование. Отмечая равнодушное отношение печати к этому печальному факту, я только хочу показать, насколько распространено и насколько глубоко пустило корни то явление, о котором я говорю. Его волей-неволей признают имеющим право существования, признает, конечно, прежде всего общество, и с ним вместе не может не признавать и печать, как кость от кости общества и плоть от плоти его.

Борьба со злом при таком положении для отдельного лица является более чем трудной, на какой бы почве это лицо ни повело свою борьбу. Общество, раз оно признало за чем-либо право существования, всегда умеет дать отпор новатору. Всякое преследование за неестественный порок тотчас встречает обвинение преследователя в шантаже.

– Это шантаж! – вполне искренне кричит обвиняемый, так как считает, что, преследуя его за то, что делают безнаказанно все, обвинитель поступает с ним несправедливо.

И его крик находит сочувствие и поддержку со стороны общества, так как на него тотчас откликаются все те, которые только по случайности не обвиняются в том же.

Года четыре назад в городе Б. случайно возникло дело о насилии над одним мальчиком, причем на следствии он указал до 12 лиц, имевших с ним постоянные сношения. В числе указанных мальчиком лиц было несколько человек гласных Думы. Факт этот в печать не попал, но частно был известен всем, тем не менее никакого негодования в обществе не вызвал. Над обвиняемыми добродушно посмеивались, подшучивали, но в то же время им сочувствовали, им старались помогать выкрутиться из неприятного дела. Все кричали: «Это шантаж!» – хотя все прекрасно знали, что обвиняемые в этом отношении считаются любителями.

Такое отношение общества к неестественному пороку не может, конечно, не остаться без влияния и на следственную власть. Дел подобного рода в Б. возникает масса, но почти все они, за самым незначительным исключением, идут на прекращение.

Мальчик, обыкновенно, со всеми подробностями описывает гнусный акт, указывает место, время действия, участвующих лиц, – но все это ничему не помогает без сочувствия общества. Общество хором кричит: «Это шантаж!»

И этим криком гипнотизирует следователя, внушает ему непреодолимое сомнение в каждом слове мальчика и, напротив, доверие к каждому слову обвиняемого и его свидетелей, – и в конце концов получается такая картина предварительного судебного следствия, что дело не прекратить нельзя.

И оно прекращается, что само собой набрасывает тень на обвинителя, как на шантажиста.

В результате вырастает уже совершенно невероятное явление. Указанный порок, как известно, карается по русским законам весьма строго, хотя бы и было согласие обеих сторон, – следовательно, какого-либо открытого проявления этого порока быть не должно, и, казалось бы, и быть не может. Однако в Б. существует также всем известное место, на котором мальчики открыто предлагают себя желающим.

Место это находится в центре города и называется «Парапет». На этом Парапете каждый вечер, на виду у всех, встречаются спрос и предложение… Мальчики-профессионалы, более или менее расфранченные, в туземных костюмах, ждут своих клиентов. И все, не исключая и властей, равнодушно проходят мимо этой гнусной биржи, она функционирует беспрепятственно.

Далее, в различных духанах прислуживают обыкновенно мальчики лет пятнадцати-шестнадцати; они всегда выкормлены, с женоподобными торсами. Это «содержанцы» хозяев. Тут даже встречается нечто вроде настоящей страсти, с изменами, муками ревности, бурными сценами, доходящими нередко до убийства или соперника, или мальчика-изменника.

Было, например, такое дело в судебной практике. Мальчик служил в лавочке и был в связи с хозяином, который пылал к нему. Но за этим же мальчиком ухаживал, и небезуспешно, сосед. Хозяина – содержателя мальчика – мучила ревность, он дошел до того, что стал грозить соседу убийством, но тут они случайно узнают, что мальчик изменяет им обоим.

Враги заключают союз и убивают мальчика.

И такие случаи не редкость. Вообще, принято мстить самому мальчику, и только в редких случаях месть обрушивается на соперника.

В местных газетах часто приходится встречать заметки такого рода: «Такого-то числа, в таком-то переулке найден труп юноши лет 15–16. На трупе оказалось 8 колотых ран».

Ран иногда бывает и больше, – это рассвирепевший ревнивец вымещал на мальчике муки ревности. Убийца в таких случаях в огромном большинстве остается безнаказанным; он известен всем близким, но эти близкие считают его месть законной. Уличный мальчик, брошенный своими родителями на произвол судьбы, становится достоянием улицы, откуда его волен брать всякий желающий и берет. С этого момента он принадлежит своему владельцу, затрачивающему на него известную сумму денег. Охрана своих прав в таком случае и месть за нарушение этих прав считаются вполне естественными и законными. При столкновениях такого мальчика с его обладателем негодование обрушивается не на последнего, а на первого:

«Он взял с улицы, обул, одел, кормил, как на убой, а он?»

Взгляд, как видите, очень простой, как на нарушение права собственности. Закон не покровительствует этому праву, а даже преследует его, но общество не хочет примириться с этим законом, он чужд ему, так как гнусное явление выросло раньше появления русских законов, оно существует много веков и давным-давно сделалось «потребностью» Востока, как его многоженство, дома терпимости, содержанки и проч.

Гнусно, неестественно, но таков Восток, такова его культура, способствующая произрастанию даже и более гнусных, более неестественных пороков.

В требниках восточной церкви, в правилах об исповеди, имеются такие вопросы: «Не палея ли со скотом, со птицею?..»

Эти слова с восточных требников целиком перенесены и в наши русские требники, хотя последний из двух пороков никому из русских не придет и в голову.

Но на Востоке, очевидно, если не сейчас, то в прежнее время и этот порок имел свое место, иначе он не был бы помещен в числе человеческих прегрешений.

Больше того, можно сказать, что порок этот был сильно распространен, так как фигурирует в числе грехов обычных, не первостепенной важности, считается, следовательно, обычной человеческой слабостью, с которой приходится мириться, так как «грешен есмь и во грехах роди мя мати моя».

Вот это-то – «грешен есмь и во гресех роди мя мати моя», как принцип, как уступка человеческому темпераменту, и дает право существования пороку, как бы он, по нашему понятию, ни был гнусен, – и никакая строгость закона тут не поможет, пока само общество не откажется от своих старых укоренившихся взглядов и не признает, что «мальчики», как предмет наслаждения, – гнусность и неестественная гнусность. До тех пор всякие попытки борьбы с этим злом будут разбиваться о пассивное сопротивление общества; оно всегда сумеет защитить «кость от кости своей, плоть от плоти своей».

Какая-либо непосредственная борьба с любителями гнусного порока затрудняется еще и тем, что пороку этому предаются почти исключительно состоятельные буржуазные классы, которые, в сущности, и являются носителями и выразителями общественного мнения. По крайней мере, голос этого класса всегда раздается громче всех других голосов и, конечно, производит соответствующее действие. Как на пример, можно указать на отношение общества к недавно возникшему в Б. «Обществу защиты несчастных женщин» (по образцу казанского).

Почти на другой день после учредительского собрания к секретарю и учредителю этого общества пришла одна девушка и со слезами умоляла помочь ей.

Она приехала в Б. искать заработка, но долго никакой работы найти не могла и дошла до того, что стала голодать. Этим воспользовался один капиталист, под чужим именем познакомился с ней и разными заманчивыми обещаниями склонил к сожительству. Прижатая нуждой, девушка согласилась и через несколько дней забеременела. Как только сожитель узнал об этом, так бросил ее, не сказав ей своего настоящего имени. Она осталась без куска хлеба. К довершению всего, беременность сопровождалась припадками тошноты и головокружения, так что ни за какую работу она взяться не могла. А в будущем предстояло рождение ребенка, который еще больше свяжет руки.

– Если вы не поможете, то мне остается одно: наложить на себя руки! – заявила несчастная.

Начались поиски сожителя, которые, к счастью, увенчались успехом. Как только «псевдоним» его был раскрыт, так он тотчас согласился обеспечить будущего ребенка. Между ним и девушкой было решено, что он даст ей 1800 р. единовременно, она уедет в свой родной город, там в пригородном селе купит маленький клочок земли, устроит нечто вроде фермы и будет жить продажей в городе молока, масла, яиц и проч. Условие это тотчас же и было выполнено. Она получила деньги и уехала. Кажется, лучшего конца и ожидать нельзя, тем более что имя соблазнителя осталось в тайне. И тем не менее буржуазная часть общества сочла своей обязанностью забить в набат. В действиях учредителей эта часть общества увидела грозящую ей опасность.

«Это шантаж! – не задумываясь, решили степенные буржуа. – Она сама виновата, она знала, на что шла! Так все захотят получить куш с своих сожителей».

Ни обман, посредством которого «сожитель» добился своего, ни то, что деньги были даны, собственно, не ей, а ее будущему ребенку, ни даже то, что этот господин, как выяснилось, ходит по гостиницам и ловит всех приезжих, – ничто не останавливало негодования возмущенных буржуа. Они ничего знать не хотели, они только видели, что «общество» вторгается в их обычный строй жизни и хочет пошатнуть устои свободной доселе купли-продажи человеческого тела.

Каковы формы этой купли-продажи, мы постараемся выяснить в дальнейшем изложении.

Пока же к сказанному нам остается добавить несколько слов.

Здесь взят один только город, притом восточный, отчего и сами явления принимают как бы исключительный характер.

На самом деле, ни этот город, ни сам Восток не составляют в этом отношении исключения. Что касается детской проституции, то она распространена по всей России. Максим Горький, например, описывает свою встречу с девочкой-проституткой в Казани. Как на распространившееся уже зло газеты указывают на то же явление в Москве, в Киеве, в Одессе. Мне лично пришлось наблюдать детскую проституцию в Саратове, в Самаре, в Кишиневе.

Всюду в этих местах детское тело терзается и эксплуатируется в широких масштабах.

Несколько в ином положении «мальчики». Территориально и это явление распространено не менее широко. Петербург так же не свободен от этого зла, как и Тифлис. Но в Петербурге этот порок составляет привилегию так называемых высших классов.

Тут, конечно, нет биржи наподобие Б-ой, а поэтому и спрос ищет предложения другими путями. Тут, например, молодой чиновник прислуживается своей молодостью солидному сановнику и делает таким образом карьеру.

Любители подобных наслаждений тут так же известны всем, как и на Востоке, и отношение общества к ним таково же, как и там. Имеется даже и такой кружок людей, где указанный неестественный порок и другие его формы считаются своего рода аристократизмом духа, признаком утонченности натуры.

Несомненно, что в купле-продаже человеческого тела огромную роль играют так называемые сводни. Когда присмотришься к их деятельности во всех ее подробностях, то невольно в душу закрадываются и ужас, и удивление – как много зла может сделать один человек!

И тут же является вопрос: а сколько зла приносят все они? Вот уже который год я изучаю эту сторону русской жизни, и с каждым днем действительность поражает меня все новыми и новыми фактами. В роли сводней выступают мужья, братья, сестры, отцы, матери, зятья и посторонние люди. По общественному положению своему сводни стоят буквально снизу доверху. Сводню вы встретите, с одной стороны, в лице члена и даже старшины клуба, с другой – в лице лакея самого грязного кабака.

Явление это, само собой разумеется, стоит в прямой зависимости от выгоды этого ремесла, что в свою очередь объясняется обилием бешеных денег в известных классах, а также и обилием пришлых людей в промышленных центрах. Каждую весну со всех концов России начинается прилив рабочего люда в эти центры; все пароходы и поезда железных дорог полны пестрой массой; тут вы найдете людей всех профессий, – их привлекает слух о больших заработках. В особенности эти волны людей сильно бьют к таким центрам, как к Баку, например. Заработки там действительно лучше, чем в России, женский труд также ценится довольно высоко, – но все же не настолько, как это думают ищущие заработков. А в периоды кризиса в Баку, пожалуй, хуже, чем где бы то ни было, – жизнь дорога, а заработков никаких. Но серая масса никакого понятия о кризисах не имеет: газет она не читает и всецело полагается на изустные легенды. А эти легенды с фактами не стесняются. Как-то я возвращался с Волги в Баку. В это время кризис был в полном разгаре, рабочих за счет казны отправляли на родину и тем не менее все пароходы, идущие в Баку, были полны рабочим людом…

– Зачем вы едете? – спрашивал я многих. – В Баку нет теперь работы.

– Говорят, есть, – иронически отвечали мне.

А на мои попытки объяснить положение дел в нефтяной промышленности мне отвечали: «Так, так…» Это значит: говори, что хочешь, а мы знаем, что знаем.

Меня удивляло такое отношение к моим попыткам разъяснить положение вещей. Мне казалось, что для всех моих спутников это самый интересный вопрос, ведь не могли же они не интересоваться вопросом: что ожидает их впереди? Однако они и слушать не хотели меня и при первой возможности или заводили разговор на другую тему или же просто отходили от меня. Недоумению моему не было конца, – но я очень скоро понял, в чем дело…

Как-то раз я сидел на корме парохода и от нечего делать проверял скорость его хода. Шагах в пяти-шести от меня расположилась кучка женщин и молодых девушек. Судя по костюму, это были горничные, кухарки, няньки. Все они сгруппировались вокруг одной уже пожилой женщины с фиолетовым носом. Она им что-то рассказывала про Баку.

– Я в этой самой Баке десять лет прожила и ни на какой Саратов ее не променяю. Там тебе, первым долгом, всяческое уважение, – не то что ты хозяйке угодить должна, а она тебе в глаза смотрит. Потому – что не так, сейчас: расчет подавайте… Мало-мальски, если ты кухарка понимающая или горничная – двадцать пять рублей, отдельная тебе комната, кровать с матрасом, комод и все прочее, – как у барыни, так и у тебя. На базар ты пошла, у тебя мало так рубль останется, а если ты с умом, то и больше. Вот и посчитай, сколько оно будет. А к праздникам – барыня тебе на шерстяное платье, барин – золотой в пятнадцать рублей, баринов брат, или еще кто, тоже подарки дает. А захотела ты прогуляться, только скажи: «Барыня, я ухожу», – и слова не посмеет пикнуть: нельзя там или еще что… Вот она какая, Бака-то!

Потом подобные рассказы я слышал не раз; рассказчики так расписывали Баку, такие картины рисовали своим слушателям, что этим последним впереди рисовался какой-то рай для трудящегося человека, – нечего было и думать разуверить их, что в Баку не все так прекрасно, как расписывают рассказчики и рассказчицы.

В конце концов у слушателей создается известное настроение, в котором мечты и радужные надежды играют первенствующую роль. Впереди им представляются невероятно выгодные предложения, каких нигде в других местах и ожидать нельзя. Это настроение, как нельзя более, на руку сводням, оно уничтожает недоверие к фантастическим предложениям, к которым приходится прибегать сводням, чтобы соблазнить намеченную жертву. Ловля жертв начинается тут же на пристани, при высадке приезжих в Баку. К молодой девушке подходит разряженная барыня и предлагает ей должность.

– Милая, не желаешь ли поступить на должность? – ласково начинает барыня, – ты девушка скромная, я давно такую искала. Ты у меня будешь за родную дочь, я тебе всякое удовольствие предоставлю, ни в чем стеснения не потерпишь, уж останешься довольна! Никакой работы тебе не будет, как только при мне находиться будешь, вроде родной дочери. А жалованье какое хочешь положу.

Как ни дико такое предложение, однако оно не наводит девушку ни на какие сомнения. Ведь ей еще дорогой говорили, что именно так и будет, так что предложение «богатой барыни» является прямым продолжением тех чудодейственных рассказов, какими заслушивалась девушка на пароходе. Она видит, что мечты, навеянные этими рассказами, сбываются, – и принимает предложение барыни. Дальше все так и идет, как говорила барыня. Девушку приводят в «богатый дом» и помещают в хорошенькой комнатке с кокетливым убранством.

– Так, как будто в рай я попала, – рассказывала мне одна несчастная. – Комнатка-игрушечка, вся в кружевах да атласом убрана, ковры, кровать с кисейными занавесками. И во сне я этого никогда не видала.

А на другой день в этом доме над нею произвели возмутительное насилие. Рассказ этой девушки у меня записан был тогда же во всех подробностях, так как, по моему мнению, он представляет большую ценность для судебного персонала, которому приходится определять признаки изнасилования. Дело в том, что среди юристов-криминалистов существует небезосновательное убеждение, что изнасилование женщины для одного мужчины фактически невозможно, если женщина не приведена в бессознательное состояние тем или иным способом, или же если она не пошла навстречу желаниям мужчины. Далее установлено, как говорят эти криминалисты, что для изнасилования недостаточно одного пособника, а нужно не менее двух. Все это, пожалуй, верно, если считать изнасилованием только сам момент растления. Больше того, если женщина не приведена в болезненное или бессознательное состояние, и если она находится только вдвоем с мужчиной, то можно наверно сказать, что она отдалась сама, после известной, более или менее долгой борьбы, но отдалась и даже со страстью. И тем не менее я настаиваю на том, что указанные выше криминалисты ошибаются; один мужчина без всяких пособников может изнасиловать женщину или девушку, если она достигла полной зрелости. Дело в том, что борьба этого рода мужчины с женщиной в конце концов приводит женщину, а в особенности девушку, в такое состояние, как будто ей дали какое-либо сильнодействующее возбудительное. Я назвал бы это состояние половым аффектом, так как девушка при этом совершенно не владеет собой и отдается, в сущности, бессознательно.

Вот как рассказывает об этом та девушка, о которой я говорил выше:

– На другой день по приезде у хозяйки были гости, все молодые люди. Я была тут же с ними, они были такие ласковые, все расспрашивали меня про мою родину, про родных. Пили кофе, один молодой человек влил мне в чашку рюмку ликеру… Тогда я не знала, что это такое, после уже узнала, что это ликер… Я выпила, он стал упрашивать, чтобы я еще выпила, но мне показалось невкусно с ликером, и я отказалась. За ужином меня упросили выпить два стакана какого-то красного вина, у меня в голове немного затуманилось, и я больше не стала пить, как меня ни упрашивали. После ужина хозяйка сказала, чтобы я шла спать. Я ушла, сейчас же разделась и легла. Тут он и пришел, – и раздетый. Я так и ахнула, а он прямо ко мне. Это был тот самый, который упросил меня выпить кофе с ликером. За ужином он мне нравился: такой любезный, а тут у меня такая злоба поднялась, что я, как только он подошел, со всего размаха ударила его по лицу. А он обнял меня и прижал к себе. Я его бью, за волосы дергаю, кусаю в плечо, а он все обнимает меня да целует и весь горячий такой, как огонь, так и пышет от него… Потом я не знаю, что со мной случилось, как будто этот жар из него в меня вошел, я тоже стала горячая вся, так и палит от меня. Кусаю его, отбиваюсь, царапаюсь, а самой как будто приятно стало и жалко его. И уж не знаю, как это случилось, только кусала, кусала я его, да и поцеловала. А потом обняла и прижала к себе.

Поцеловала и даже обняла, а потом и отдалась, и даже со страстью. Этого, при известном взгляде на факт, пожалуй, достаточно, чтобы считать молодого человека «по суду» оправданным, – но разве этот взгляд можно считать правильным? Разве тут не было насилия? Правда, насилие совершалось не в тот момент, который обыкновенно берется для установления факта преступления, но оно было, – минутой раньше, но было… И от этого преступление нисколько не умаляется, так как потерпевшая путем насильственной и продолжительной близости с мужчиной была приведена в состояние полового аффекта, когда перестала владеть собой, чем и воспользовался насильник. Господам криминалистам на этот способ изнасилования следовало бы давно обратить внимание. Он весьма распространен. На этот счет не может быть никакого сомнения. Заинтересованный этим случаем, я в течение истекших с тех пор пяти лет произвел более 100 опросов, пользуясь различными случаями. И везде, в Москве, в Батуме, в Омске, в Саратове, в Самаре, в Киеве, в Петербурге, опрошенные женщины одинаково заявляли, что продолжительная борьба с мужчиной, в особенности если и тот и другая раздеты и соприкасаются почти голым телом, – приводит женщину в состояние полового возбуждения, которое почти невозможно преодолеть.

Насильник, как видите, оказывается уже не один. Женщине приходится преодолевать еще и собственное, вызванное насилием возбуждение.

А между тем применяющие это насилие остаются безнаказанными, так как следственная власть в таких случаях обыкновенно становится на сторону обвиняемого, и дело идет на прекращение. И это понятно. С одной стороны, существует убеждение, что один мужчина не может изнасиловать, а с другой – какая-нибудь деревенская девушка именно говорит, что такой-то человек из общества, будучи с ней вдвоем, изнасиловал ее. У следователя весьма естественно является вопрос:

– Как это случилось?

– Сначала кусалась, царапалась, а потом…

– Так значит, ты сама согласилась?

– Нет, я кусалась, царапалась, а он все обнимал…

– Но потом ты сама?

– Да…

Таков получается сухой следственный материал, и таким образом он в огромном большинстве и должен быть, так как простая деревенская девушка, – а это случается в огромном большинстве именно с простыми деревенскими обитательницами, – такая девушка не только не в состоянии передать следователю всех тонкостей своего психического перелома во время насилия, но и сама-то не понимает: что с ней случилось, как она от злобы перешла к страстному увлечению?

Следственный материал, данный самой потерпевшей, дополняется еще обвиняемым.

– Как это случилось?

– Ужинали, потом пили ликер, – презрительно говорит обвиняемый, – ну, и потом пошли в ее комнату.

– Чем же вы объясняете ее жалобу?

– Шантаж, конечно, что же больше?

В конце концов, у обвиняемого все выходит и логично, и согласно с укоренившимся взглядом на насилие. Он был один с девушкой, следовательно, физически не мог изнасиловать. Она пила с ним ликер и сама же сознается, что поцеловала и обняла… Где же тут насилие? Ясное дело, шантаж. И дело идет на прекращение.

Может быть привлечена к ответственности хозяйка «за сводничество», но это неопасно, так как наказание тут пустячное, всего до ста рублей штрафа. А так как ответить приходится из сотни за одну, то наказание это совершенно теряет свое значение. Закон, очень строго охраняющий целомудрие женщин, оказывается на практике бессильным, почти мертвым. Насилие совершается почти каждый день, а кару несет едва ли в год один. Все это чрезвычайно благоприятствует ремеслу сводни, все это дает возможность действовать смело, почти открыто, на широкую ногу. Дом сводни и ее ремесло известны всем любителям, она устраивает аукцион или лотерею на целомудрие, она продает девушку открыто, в шумной компании, за шампанским, со смехом и издевательством над наивностью девушки. Она в безопасности, так как служит богатым, сильным людям, во всех отношениях правоспособным, могущим постоять за себя, а их обвинительницами могут явиться только наивные девушки. Какое же может быть сомнение, на чьей стороне останется победа? Как бы в подтверждение этого мнения, в последнее время в некоторых городах появилась новинка: семейные вечера.

Как-то, года четыре назад, один мой знакомый показывает мне карточку и говорит:

– Вот, посмотри!

Я взял.

На карточке стояло знакомое мне имя бывшего конторщика, получавшего 40 рублей в месяц. Он уже около двух лет был без дела и без средств к существованию. И вот этот-то человек от своего имени и от имени своей супруги приглашает моего знакомого на «семейный вечер» с картами, с танцами, с шампанским…

– Что это значит?

– А это, брат, интересная вещь! – ответил мне мой приятель. – Вот этот самый господин приехал сюда не то из Греции, не то из Италии, а может быть, и поближе откуда, – только приехал он с непременным и твердым желанием «человеком» сделаться. Сначала он поступил конторщиком, рассчитывая примазаться к какой-нибудь покупке или продаже, – но это ему не удалось, очень уж много желающих у нас на эти дела. Потом он пробовал заняться комиссионерством, но и это ему не понравилось. Комиссионерство у нас занятие выгодное, но требует выдержки и настойчивости, потому что тут все основано на медленном расширении круга клиентов. Да и время для комиссионерства неподходящее – кризис везде мертвую зыбь установил. Вот он и напал на простую мысль. В крупных центрах много маменькиных и папенькиных сынков, которые не прочь бросить сотню рублей, чтобы провести вечер в культурном обществе и в то же время всяческое удовольствие получить, ни в чем себя не стеснять. Словом, требуется соединение эстетики с полной распущенностью. Обычная покупка любви – это слишком просто, откровенно и не оставляет места никакой иллюзии:

«Купил любви на столько-то рублей, вступил во владение, хотя бы с злоупотреблением, – что тут интересного, а тем более заманчивого?»

Другое дело, если вы, например, попали на какой-нибудь семейный вечер, познакомились там с интересной дамочкой или девицей, проговорили с ней целый вечер, потом поехали ее провожать и как-то само собой заехали в отдельный кабинет ресторана поужинать. Все ведь это так естественно и дальше простой эксцентричности не заходит – эксцентричности весьма милой, заманчивой, но ни в каком случае не грубо-циничной!

В кабинете, опять-таки, как-то само собой оказывается, что вы как нельзя более дополняете друг друга, понимаете с полуслова и жалеете только, что не встретились раньше.

Словом, завязывается то, что называется интрижкой, – обе стороны чувствуют повышенное биение пульса жизни, обоюдно наслаждаются, наполняют пустоту времени и отделываются от скуки.

Конечно, такая интрижка может завязаться и случайно, но случая нужно ждать, – при том же, он может быть и не быть.

А представьте себе, что есть такое место, «семейный» дом, в котором всегда можно найти десятка два молоденьких дамочек, как нельзя лучше приспособленных к интрижке, милой, блестящей, остроумной, возбуждающей. Это, так сказать, магазин любви, всегда и для всех открытый, блестяще и прилично обставленный и вполне удовлетворяющий современным вкусам. Нужно вам несколько приподнять себя, встряхнуться от сытой, ничем не наполненной жизни, вы приходите в «магазин» и присматриваетесь. Тут есть и истерички, способные расшевелить самого пресыщенного человека, есть и молоденькие, наивные девушки, принимающие каждое слово за правду, каждый предмет, как он есть. Что вам нужно, то и выбирайте, – все сюда пришли за тем же, за чем и вы, все желают того же, только каждый выбирает по своему вкусу. Это не покупка женщины мужчиной, – нет, женщины тут тоже делают выбор по своему вкусу. Но ведь это-то и нужно, это-то и дорого, в этом-то и заключается разница между «веселым домом» и «семейным домом». Там вы получаете купленную вещь и только, а тут вы знаете, что не только вы выбрали, но и вас предпочли. Словом, тут вполне возможно взаимное увлечение, возможно начало более или менее продолжительной связи с порядочной женщиной, равной вам по уму, образованию и развитию вкусов. Возможна любовь.

С другой стороны, женщина находит тут весьма многое, чего она не найдет в другом месте. Возьмите, например, женщину, муж которой получает ограниченное содержание. Жизнь такой женщины – серенькая, монотонная. А она между тем чувствует и сознает, что и по красоте, и по уму она могла бы занять место в первых рядах общества. Она может увлекать и способна сама увлекаться, а в удел ей дано – усчитывание грошей и расположение серенького человечка, ее мужа. Такая женщина в «семейном доме» найдет все, что ей нужно.

Ведь прежде, чем оценить что-нибудь, мы должны видеть это «что-нибудь». Значит, ей нужно такое место, где бы ее могли видеть «ценители». Таким местом и является «семейный дом». Там она может показать себя всем желающим и в свою очередь найти для себя то, что ей нужно, то есть, взять не первого встречного, а наиболее подходящего. Требования в данном случае могут быть самые разнообразные, что в свою очередь обеспечивает спрос на всех почти мужчин. Старик может быть избран за его скромность, молодой – за его пыл и свежесть и т. д. Таков план учредителя «семейного дома». И он рассчитал верно, без ошибки. Дела у него сразу пошли бойко. На вечера являлось самое разнообразное общество. И нужно отдать справедливость учредителю, он умело делал подбор своим гостям. Тут были только тайно вожделеющие, но не скомпрометировавшие себя явной продажной связью. Содержанки, например, на вечера не допускались, но допускались замужние дамы, имеющие богатого друга дома. От мужчин требовалось только, чтобы они были по внешности приличны, поведение их вне стен «семейного дома» не принималось во внимание. На первый взгляд, вечера «семейного дома» ничем не отличались от обыкновенных вечеров или балов в буржуазных домах: в зале танцевали, в кабинете хозяина играли в карты, в гостиной и будуаре хозяйки сидели парочки в уютных уголках, – все вели себя прилично, корректно. Но, всмотревшись хорошенько, вы начинаете замечать, что в группировке парочек есть какая-то особенность. Вы видите, что старичок непременно усаживается с юной девицей в ученической форме, перезрелая дама со средствами, в свою очередь, сидит в уголке с юнцом лет 19–20. Далее, около подвижной истерической женщины лет 27 сидят трое мужчин лет за сорок, – но вот она взяла одного под руку и ушла в соседнюю комнату. Через полчаса эта пара покидает «вечер». Это значит, что выбор сделан, а продолжение будет уже вне стен «семейного дома». Таким образом в течение вечера покидают дом до десяти пар. Эти пары не возвращаются более или менее продолжительное время, именно до тех пор, пока завязавшаяся «интрижка» не прервется так или иначе. Поэтому хозяин строго следит за уезжающими парами и в передней, прощаясь с кавалером, просит «одолжить» ему известную сумму, смотря по состоянию клиента. Счастливый своей победой клиент обыкновенно с удовольствием исполняет просьбу хозяина. Но в некоторых случаях с такими просьбами хозяин обращается не к кавалеру, а к даме. Это значит, что, собственно, клиентом он считает даму, а кавалер фигурирует уже в роли предмета, на который предъявлен спрос. Как это ни печально, а приходится сознаться, что иногда перезрелые дамы увозят с собой, в качестве «провожатых», учащихся старших классов.

В общем, зимний сезон для «семейного дома» закончился блестяще, предприимчивые супруги скопили порядочный куш и на лето предполагали перенести поле деятельности куда-нибудь на воды.

Там они рассчитывали устраивать прогулки в горы, пикники, танцы на открытом воздухе. Они полагали, что летняя нега и праздность «водяных» обитателей значительно расширит круг их клиентуры. Зимние их вечера посещали, так сказать, с заранее обдуманным намерением, а на водах в круг их клиентов могут попадать и без умысла, от скуки, случайно или под влиянием «ликующей природы».

План, как видите, и на лето составлен вполне правильно, и ничто не мешает его успеху. На Кавказских Минеральных Водах, да и вообще на курортах нравы и без того легкие, а если туда внести еще некоторую организацию, – то начнется настоящая вакханалия «любви». Таков «семейный дом». Какое влияние и значение он имеет и будет иметь в будущем, полагаем, излишне говорить. Скажем только, что он разрушает единственную преграду, которая еще способна удерживать праздное буржуазное общество на пути нравственности. Преграда эта заключалась в необходимости считаться с приличиями, в боязни обнажить перед обществом свои пороки. «Семейный дом», как нельзя лучше, приходит на помощь «вожделеющим», но не дерзающим. Он дает возможность делать выбор, не попадая в такие места, одно появление в которых считается позорным. Учредители «семейного дома» это имеют в виду и стараются, чтобы у них прежде всего было все прилично. На вечере можно только познакомиться, но ни в каком случае не доходить до фамильярности, даже самый легкий флирт не поощряется, хотя и не возбраняется. Такая постановка «дела», с одной стороны, поощряет даже самых робких клиентов, а с другой – гарантирует безопасное существование и самому «семейному дому», ограждая его от вмешательства врачебно-полицейского надзора.

После я имел случай убедиться, что такие и подобные «семейные дома» существуют почти во всех крупных городах России. Для сытой и пресыщенной буржуазии это учреждение, очевидно, становится повсеместно необходимым. Комфорт жизни владельцев капитала был бы неполон без этого учреждения.

– И от хозяина, и от нас ворует, просто ничего не поделаешь, измучил совсем, чуть не половину заработка оттягивает.

– Почему же вы управляющему не пожалуетесь?

– Жаловались, ничего не выходит, не слушает.

Этот разговор происходил у меня с мастеровыми одного механического завода, явившимися ко мне, как к сотруднику газеты, с «жалобой» на механика.

Механик этот обсчитывал подчиненных ему мастеровых на отрядных работах, урезывал всячески их заработок, а сам от конторы получал все полностью. Кроме того, он без стеснения воровал и на материале, обкрадывая таким образом и фирму. Рабочие жаловались управляющему, но тот обещал «расследовать» и оставлял все по-прежнему. Причина такого отношения управляющего к факту воровства заключается в том, что он «живет», как заявили мастеровые, с сестрой механика.

– С самого начала, как только он на завод поступил, пошло это. А всему причина – сестра, не может управляющий против нее слово сказать, так она его в руках держит.

Сестра эта потом вышла замуж за литейщика, который тотчас сделан был мастером на том же заводе. Само собой разумеется, что сношения управляющего с ней не прекратились, и на заводе оказалось, вместо одного, два паука, брат и муж владычицы сердца управляющего. Для рядовых рабочих такие отношения на заводе сущее несчастье. На мастера или механика, состоящего под покровительством сестры или жены, не найдешь никакой управы; он неуязвим, на него не действуют никакие жалобы, никакие доказательства его виновности перед рабочими и даже перед хозяином. Обыкновенно жалобщики или остаются при старом положении, или даже увольняются с завода и заменяются другими. В конце же концов создается такое положение. Механик или мастер, чтобы избавиться от вечных жалоб, намечает себе несколько фаворитов из рабочих, которым и отдает все наиболее выгодные отрядные работы на особых, им одним известных условиях. Такие фавориты часто зарабатывают до 20 рублей в день, в то время как остальные их товарищи получают 2–2 р. 50 коп. в день. Само собой разумеется, что часть заработка фаворитов идет патрону. Они же помогают ему скрывать действительное количество материала, употребленного в производство. А иногда эти отношения осложняются. Черпая свою силу из положения своей сестры или жены по отношению к управляющему, мастер в свою очередь пользуется расположением сестры или жены одного из своих фаворитов. Словом, получается гнусная цепь из патронов и фаворитов нескольких степеней, цепь, связанная цементом откровенного разврата. Рабочий продает свою жену мастеру, мастер помогает сближению своей сестры с управляющим, а управляющий не препятствует своей жене дарить ласками хозяина. И наоборот – хозяин покупает женщину у управляющего, управляющий – у мастера, а мастер – у рабочего. Получается крепкая, неразрушимая цепь снизу доверху и сверху донизу, так что лицам, не входящим в эту цепь, приходится уже подчиняться весьма чувствительному давлению или же уходить. Образование этих «цепей» иногда не обходится без драм, в особенности когда в роли посредника выступает отец с своей родительской властью. Чаще всего, если девушка не разделяет планов отца, драма кончается побегом. Дочь скрывается от своего родителя с любимым человеком. Но это бывает редко. Пряная атмосфера фабричной и заводской жизни так настраивает воображение молодых девушек, что они весьма охотно подчиняются воле отца, попросту не придавая большого значения факту падения.

– Не убудет тебя от этого! – говорит отец.

Дочь соглашается, что ее не убудет, и сделка заключается к обоюдному удовольствию сторон. Продавец-отец упрочивает этим свое положение на службе, а покупатель-начальник освобождается от необходимости принять на себя и нести бремя супружеских обязанностей. Дети от такого соединения весьма редко воспитываются матерями. Этому препятствуют, прежде всего, сами сожители, так как в детях заключается для них опасность «иска на прокормление» в случае разрыва связи. Поэтому сожитель всегда настаивает, чтобы родившийся ребенок был отдан в приют подкидышей. Нередки случаи вытравления плода и даже умертвления уже родившегося младенца.

Тут уместно будет отметить одну черточку буржуазного строя и буржуазной психологии. Владельцы капиталов, создавая таким образом столь благоприятную обстановку для усиленного роста внебрачных рождений, приюты подкидышей тем не менее держат в самых отвратительных условиях: смертность в них ужасная. Нам, например, известен случай, когда в приюте одного города половина детей ослепли.

Эмансипированный татарин обыкновенно вращается в такой среде, которая не упускает ни одного случая поживиться на его счет. Обыкновенно это человек без образования, только что переступивший порог предрассудков своей нации и стремящийся слиться с общечеловеческой семьей, быть «как все». Но круг действительно цивилизованных людей ему недоступен, а потому ему приходится вращаться в среде различных проходимцев, которым как нельзя более на руку его стремление быть среди людей, «в обществе». Для него устраиваются вечера, где он наслаждается беседой с красивыми, всегда остроумными женами авантюристов и платится за это проигрышем в карты. Но и этот проигрыш ему доставляет удовольствие, он дает ему случай выказать свое презрение к деньгам перед его увлекательными собеседницами.

Обыграть – это самый распространенный способ эксплуатации пустившегося в свет татарина, но и другие способы не отвергаются: у него занимают без намерения уплатить, ему дают возможность дарить и пр.

Еще недавно в среде прожигателей жизни этого города вращался один татарин, владелец нефтеносных земель, оцениваемых в несколько миллионов рублей. В каких-нибудь два-три года он буквально раздарил не только все земли, но и земли брата, с которым имение у них было в общем нераздельном владении. Брат потом судом отобрал свою часть у дароприемников. На суде раскрылась безобразная картина обирательства. Добродушного, чрезвычайно наивного человека опутали сетью лести и делали с ним все что хотели. Не говоря уже о том, что все время он кормил и поил шампанским целую ораву разных проходимцев, – не бывало еще почти ни одной пирушки, чтобы он не сделал кому-либо ценного подарка. Сегодня он дарит две десятины нефтеносной земли, стоимостью тысяч в шестьдесят рублей, приставу, удостоившему своим присутствием его компанию; завтра хозяйка дома, в котором он присутствует в качестве гостя, самолично сварила для него кофе и милостиво соглашается принять от него десятину нефтеносной земли. На третий день пирушка в гостинице закончилась скандалом, участники, – а в том числе и он, – приглашены в полицию; дежурный околоточный принимает на себя посредничество по умиротворению сторон и получает за это десятину. В гостинице, где он постоянно играет на бильярде, маркер обращается с ним особенно почтительно, исполняет всякое его приказание и за это получает две десятины и т. д. и т. п.

В конце концов, все его прихлебатели оказались владельцами нефтяных земель, а у него не осталось ничего; он оказался буквально нищим.

Это особенно яркий образец эксплуатации окружающими «эмансипированного» татарина, и его можно, пожалуй, считать исключением, – но эксплуатация в более скромных размерах явление общее. Познакомиться с богатым татарином – это значит иметь какой-нибудь прибыток. В мелкобуржуазной среде существует даже шуточное выражение: «Татарин дал».

Какая-нибудь полуграмотная «дама» на вопрос приятельницы – откуда у нее та или иная новая вещь, – со смехом заявляет:

– Татарин дал.

Татарин дал – это еще не значит, что между нею и татарином было что-нибудь предосудительное, ибо татары такой народ, что могут дать и так, ни с того ни с сего, только в силу одного простого знакомства, только потому, что ему приятно это знакомство. Он, конечно, питает известные надежды, но эти надежды могут и не исполниться, – а в то же время татарский подарок доказывает, что получившая его – «приятная дама». Отсюда стремление «похвалиться» полученным подарком, отсюда же и шуточное выражение: «Татарин дал». Это значит, что «мы еще не перестали нравиться», еще можем заставить татарина раскошелиться. Поэтому нет ничего удивительного в том, что муж знает о получаемых женой подарках и в то же время продолжает верить в ее непорочность. Это не невозможно, но, конечно, только до известной степени, так что для постороннего всегда ясно, где подарки результат простого «флирта», а где они уже являются результатом любовной связи. Но мужу простительно не замечать этой границы или игнорировать ее, в особенности если он любит жену. Ведь если бы он постарался убедить себя, что жена его порочна и продажна, то ему пришлось бы оставить ее, а на это у него нет силы, – так уж лучше мириться с неизвестным, чем терпеть горькое известное, благо окружающие условия жизни дают возможность объяснить поступки жены в «хорошую» сторону. Был, например, такой случай. Дама из общества получает правильное, по третям года, содержание от богача-татарина, но в то же время изменяет ему с другим; он в этом убеждается и решает наказать ее.

В известный срок она обращается к нему за «получкой», он беспрекословно пишет ей чек на четыре тысячи, но тотчас идет в банк и заявляет, что им потерян чек.

Дама, ничего не подозревая, является с чеком в банк, но ей заявляют, что не могут выдать денег по этому чеку.

– Почему?

– Нам заявлено, что этот чек владельцем его утерян.

– Кто вам заявил?

– Сам он.

– Но он мне сам лично вчера выдал его.

– Ничего не знаем.

Сконфуженная дама ушла, а на другой день об этом говорил весь город. Огласил факт не кто иной, как сам муж дамы. Он рассказывал об этом всем своим знакомым и возмущался:

– Помилуйте! Подарил чек на четыре тысячи, а потом завил, что потерял! Мы его принимали, как хорошего знакомого, а он над нами насмеялся. Ведь могут подумать бог знает что!

Сетования этого мужа как нельзя более характерны, в них отражается весь строй общественных сношений. Мужчина подарил женщине 4 тысячи рублей – в этом ничего особенного нет, это в порядке вещей, скрывать поэтому факт дарения нет надобности. Мужу и в голову не приходит, что «подарок» может вытекать из нечистых сношений его жены с дарящим, – он негодует только, что даритель сыграл с его женой глупый фарс, который может бросить на жену тень подозрения. Ему и в голову не приходит, что нужно иметь какое-нибудь право, чтобы дарить; он полагает, что можно и естественно дарить женщине по 4 тысячи, только как простой знакомой.

Точно так же роль женщины, принимающей 4 тысячи рублей от знакомого, ему нисколько не кажется предосудительной. Словом, на сцену опять выплывает то же «татарин дал», – всем понятное и нисколько не зазорное. Отчего не поживиться от татарина? Что тут такого?

В отдельных случаях оно часто так и бывает: даст татарин, и на этом дело и окончится. Но такой взгляд женщин на татар в результате приводит к тому, что у всякого мало-мальски зажиточного татарина имеется любовница не-татарка – русская, полька, еврейка, немка, реже – грузинка, еще реже – армянка. Объясняется это тем, что грузины и армяне знают точное значение татарских подарков и вовремя принимают меры, – все же остальные, как люди пришлые, с обычаями татар и взглядами на вещи незнакомые, более смело «играют с огнем» и, разумеется, в конце концов обжигаются. Жена, втянутая подарками в роскошь не по средствам, принуждена бывает сдаться, и или оставляет мужа, переходя открыто на содержание татарина, или же ставит мужа в печальное положение совладельца с татарином, доставляющим ей усиленные средства к жизни.

Мы остановились на сношениях замужних женщин с татарами, во-первых, потому, что явление это достаточно распространенное, а во-вторых, и потому, что продажность женщины тут наиболее явна и доказательна, меньше сомнения в том, что связь основана на корыстных расчетах женщины, а не на влечении по страсти.

Уже само предпочтение такими женщинами татар мужчинам других национальностей объясняется просто тем, что татары щедрее и легче поддаются эксплуатации.

Но это, конечно, не значит, что татары являются исключительными претендентами, они только первенствуют среди равных и, в сущности, недалеко ушли в этом отношении от христиан. Разница только в том, что у христиан такие связи скрываются более тщательно, но это понятно почему. Татарин, сожительствуя с женщиной, в сущности, не совершает никакого преступления, ни против религии, ни против обычного права, – и закон религиозный и обычай если не поощряют, то разрешают ему это сожитие и мало отличают его от обыкновенного брачного сожития. Поэтому и скрывать ему такие отношения к женщине нет надобности, ибо он вправе вступить в такие отношения, во всякое время он может даже привести эту женщину к себе в дом, и это будет в порядке вещей.

Христианин же совсем в ином положении – ни религия, ни обычное право не разрешают ему сожительства вне брака, а, напротив, строго воспрещают. Вступив во внебрачную жизнь, он нарушает и обычаи, и религиозные постановления, и попирает право своей жены, словом, делает недозволенное, а поэтому должен скрывать свои поступки. Кроме того, ему понятнее и та опасность, какая грозит его любовнице, если их связь обнаружится; он с молоком матери всосал общепринятый взгляд цивилизованных народов, налагающий на любовника обязанность хранить тайну любовницы, хотя бы она и брала за свою любовь деньги.

Но это нисколько не влияет на число внебрачных связей христиан; они так же распространены, как и у татар, только тщательнее скрываются.

Но оставим это в стороне. Нам важно определить не это, а само положение «содержанки при муже», а также и степень ее приближения к проституции.

«Содержанки при муже» – это явление прямо противоположное отмеченной нами торговле женами. Как там инициатива, а, следовательно, и вина падает на мужчину (мужа) – так тут виновницей является женщина. Как там физически и нравственно муж давит жену, так тут жена если не физически, то нравственно терзает мужа, стремясь к целям наживы или честолюбия.

Вот, например, муж – человек вполне порядочный, нравственно щепетильный, но слабохарактерный, – любовь к жене захватила его всего. А она всем известная прожигательница жизни, счета ее портнихи посылаются сегодня к одному, завтра к другому, через неделю к третьему покровителю. Муж не может не видеть этого, он чувствует, что и для других поведение его жены не тайна, но не имеет силы даже сказать ей об этом и только старается хоть сколько-нибудь восстановить ее репутацию в глазах других.

– Она легкомысленна, это правда, – говорит он своим друзьям и знакомым, – но если бы вы знали, какая у нее добрая душа! И как она любит меня! Когда я болею, она вся измучается, не спит, не ест, не пьет.

Бедный, жалкий человек! Он старается уверить в непорочности жены часто тех, которые покупали ее, покупали грубо, с предварительным установлением цены: за столько-то!

Эта женщина в особенности типична своей продажностью, а поведение ее характерно. Она вращается в лучшем обществе и в то же время прямо таксируется на бирже разврата, всякий знает, что ее можно купить за столько-то. Все это знают, что называется, взасос рассказывают друг другу о ее похождениях, – но и только, она принята везде, продажностью ее, в сущности, никто ни гнушается. В сущности, даже и разговоры о ней не касаются ее продажности, а отмечается главным образом откровенность ее поведения.

Вышла из театра, села с ним в коляску и поехала в гостиницу. Могла бы отойти от театра и там где-нибудь сойтись. А то при всех.

В преступление ей ставится только то, что она едет на разврат при всех, – а то, что она, имея мужа и вполне сносное обеспечение, все же торгует собой, – в вину не ставится. Это в порядке вещей, красота женщины вообще продажна, она предмет рынка, как и всякий другой товар. И это потому, что кроме красоты, буржуа известного сорта не ценит в женщине ничего, чисто человеческие достоинства ее не имеют спроса, с ними – «без дел», как говорят биржевики. Женщина, таким образом, вынуждена или остаться вне внимания мужчин, отступить и дать дорогу другим, или же воздействовать на окружающих своей красотой и только красотой. Женщина исключительно сильная, конечно, не подчинится этому режиму и скорее останется одинокой, вне общества, но ведь исключительно сильных, ставящих свое человеческое достоинство выше радостей жизни, немного, они редкость. Рядовая же женщина поневоле идет в уровень со всеми, т. е. с помощью красоты добивается успеха в обществе. А так как красота требует рамки, которая требует денег, то и кончается тем, что красота и ее обладательница делаются рыночной ценностью.

Кто тут виноват – женщины ли, подлаживающиеся ко вкусам мужчин, или мужчины, разряженную красивую куклу предпочитающие человеку?

Вероятно, и те и другие, а еще вернее, весь строй жизни, основанный на стремлении к наживе, к успеху с помощью денег. Деньги – и сила, и средство приобретения всего, что необходимо для человека, не исключая и потребности любить и быть любимым. Этот взгляд на деньги твердо установился и принимается, как вполне доказанная истина. А поэтому часто такой поклонник денег почти не знает иной любви, кроме купленной, иначе говоря, фальсифицированной. Он покупает женщину и думает, что это и есть любовь, что другой какой-нибудь и не существует совсем. Даже при заключении брака этот взгляд не терпит больших изменений. Мужчина весьма точно усчитывает выгоды брака.

«Содержание жены мне будет стоить столько-то (предположим, 1000 р.), да приданое ее даст процентов тоже 1000 руб. Сделка без барыша и убытка, – подождем».

Привыкший к продажной любви, он ни о чем больше не думает; жена ему нужна только, как самка, и в таковом своем качестве никаких преимуществ перед другими не имеет. Красивая невеста и одинаково красивая содержанка сравниваются только по сумме, необходимой на их содержание. На счет невесты ставится даже довольно солидный минус в виде могущих быть от нее, как будущей жены, детей, которых нужно воспитывать. Словом, буржуа тут высказывает свою обычную деловитость, уменье «учесть» все выгоды и невыгоды положения. Это исключительно деловой человек, везде и во всем, кроме «дел» он ничего не признает, на остальное у него нет времени, в том числе и на правильное сношение с женщинами. Случайно он встречается с женщиной или девушкой, видит, что она ему нравится больше других, ему с ней хорошо, лучше, чем с другими, есть что-то в ней, что его привлекает, притягивает. Всякий другой, не столь верный поклонник современного строя, в таких случаях старается продолжать знакомство, войти в душевный мир девушки и или разочароваться, или же убедиться, что любит и любим, и кончить браком. Но у дельца нашего времени этого почти не бывает, он посмотрит на такую девушку и отойдет:

«Некогда возиться. Выйдет что или не выйдет, а время потеряешь. Лучше купить».

Даже и то, что называется интрижкой, чрезвычайно у него упрощено. Он начинает свои ухаживания с предложения поужинать, что, собственно, равносильно предложению вступить в любовную связь. Вся процедура, значит, начинается и кончается в один день и даже несколько часов. В случае же отказа ужинать «влюбленный» просто отходит и предлагает то же самое другой:

«Заплатить я готов, а возиться с тобой – слуга покорный!»

И действительно, если встать на известную точку зрения, т. е. ценить в женщине только ее внешнюю оболочку, то нет смысла гнаться за недоступной и тратить на нее время, когда можно скорее удовлетворить свое желание с другой, более доступной.

Ведь оболочка у всех по существу одинакова, разница только в форме, а поэтому не может быть предпочтения одной красивой женщины пред другой красивой же женщиной.

Так оно и бывает, оценивается только и только красота и характер этой красоты. Южане, те же кавказцы, например, отдают предпочтение блондинкам перед брюнетками, и уже никакая конкуренция между блондинкой и брюнеткой невозможна. Даже некрасивая блондинка с успехом конкурирует с красивой брюнеткой, хотя бы последняя, кроме красоты, обладала еще всеми совершенствами ума и сердца.

Северяне, напротив, предпочитают брюнеток почти в той же степени.

Просто до чрезвычайности. Выбор по масти, как у сельских хозяев – красный бык всегда ценится двумя-тремя рублями дороже белого или пестрого. Преимущество «серых в яблоках» тоже можно поставить на одну доску с преимуществом блондинок на юге и брюнеток на севере.

Выезд – и любовь! И то и другое подбирается по масти, причем от первого требуется даже больше, чем от второго. Выездные «серые в яблоках» должны быть еще и рысистыми, а для любви требуется только блондинка или только брюнетка, хотя бы умственно и «не рысистая».

Скотство какое-то, а не любовь!

На фабриках и заводах управляющие, их помощники и вообще высшие служащие, кроме жалованья, получают еще от хозяина квартиру с отоплением, освещением и обстановкой, и две прислуги. Обычай, несомненно, хороший и зиждется на добрых намерениях со стороны хозяев, – обеспечить служащим вполне удовлетворительное существование: без нужды, спокойно и удобно. Но ведет этот обычай далеко не к хорошим последствиям. Для семейного человека две прислуги не лишние, им хватит дела, но холостой вполне обходится одной, а другой дает особое назначение.

Обыкновенно нанимается кухарка, которая и исполняет все работы и по кухне, и по дому. А вместо другой прислуги берется молодая девушка, на которой никаких работ не лежит, она никогда ничего не делает и вечно сидит: на юге на балконе, а на севере на крылечке и «грызет» семечки. За это она получает 15 рублей в месяц и стол. Таких должностей по России сотни и тысячи, и все занимающие их девушки кончают печально, это резерв проституции.

Живет такая девушка два-три года на хороших хлебах, в полнейшей праздности, в постоянном созерцании беспечального жития представителей капитала, приобретает известный взгляд на труд и трудящегося, полупрезрительный, полуснисходительный, – и вдруг приходит конец ее беспечальному существованию, ей говорят: собирай свои пожитки и уходи!

– Куда?

– Куда знаешь.

Но ей, собственно, некуда идти, для нее все дороги закрыты, кроме одной, на которой гибнет безвозвратно человеческая личность.

– Куда я пойду? – с отчаянием спрашивала меня одна из таких бывших «горничных». – Я к нему поступила 17 лет, ничего не умела делать и у него не выучилась, он не позволял мне работать по дому, говорил: «руки грубеют», – теперь мне 20 лет, и я ни сшить, ни сварить не умею… да еще ребенок на руках.

Собственно, возможность появления ребенка и служит причиной отказа от «места».

В последнее время самосознание трудящегося населения сильно поднялось, а вместе с тем увеличилось и число случаев отстаивания своих прав в суде. Раньше, например, за увечья на фабриках и заводах хозяева платили в меру своей доброты, т. е. или ничего, если хозяин не добрый, или же какие-нибудь пустяки, сто-двести рублей. Теперь каждый знает почти точно, сколько он получит, если обратится в суд, а поэтому «доброта», как единственная мерка вознаграждения, практикуется только при расплате с темными чернорабочими. Остальные сами назначают сумму, и, если соглашение не состоится, то обращаются в суд. То же самое можно сказать и относительно девушек и женщин, приживших вне брака ребенка. Они требуют «на прокормление ребенка» и тоже, если соглашение не состоится, возбуждают иски.

Вот это-то опасение иска со стороны «горничной» и заставляет их хозяев отказывать им от места, как только появятся первые признаки возможности появления ребенка. Юридически это увольнение не имеет никакого значения, так как не лишает уволенную права обратиться в суд. Но практически это имеет огромное значение. Дело в том, что возбудить иск по закону можно только после рождения ребенка, – а увольняется будущая мать и истица месяцев за 6–5 до родов. Этот перерыв в 5–6 месяцев уже сам по себе имеет большое значение, так как отдаляет преступление от начала следствия, что всегда выгодно преступнику. За это время потерпевшая может потерять из виду часть свидетелей сожительства, бывший ее сожитель может даже удалить их, уволив с завода или фабрики и вообще принять все меры к сокрытию следов преступления. Таким образом, доказать сожительство становится невозможным совсем, а в лучшем случае исход является сомнительным, а, следовательно, рискованным, так как господа сожители, в случаях оправдания, не упускают случая, чтобы возбудить против истицы уголовное преследование за клевету и шантаж.

Но такой исход «дела», собственно, бывает редко, его можно считать исключением. Обыкновенно же уволенная сожительница-горничная не возбуждает иска, хотя бы и желала. Шестимесячный промежуток между увольнением и моментом возбуждения иска приводит к тому, что она впадает в нужду, почти нищенствует, ожидая появления ребенка.

А нищета уже сама по себе большое препятствие для защиты своих прав, – а тут еще в перспективе представляется рождение ребенка, его кормление и пр. Прижатая, истерзанная нуждой девушка не выдерживает и решается на один из трех шагов, одинаково гибельных для нее и как нельзя более выгодных для ее противника. Первый шаг – это вытравливание плода, явление самое распространенное и общепринятое, даже не одними сожительствующими вне брака. Огромное большинство прибегают именно к этому, чем и освобождают своего бывшего сожителя от каких бы то ни было обязательств: нет ребенка, не может быть и речи об иске. Второй шаг – это подкидывание ребенка, часто отцу. Тут играет роль не только нужда, но и желание отомстить хотя чем-нибудь. Часто при младенце находят записки более или менее едкого содержания, вроде: «Возьми свое порождение, аспид» и пр. Но месть обыкновенно не достигает цели. Получив ребенка с посланием матери, отец записку рвет, а ребенка отправляет в приют для подкидышей. На этом все и кончается. Вместо того, чтобы отомстить оскорбителю, девушка, посылая ему ребенка, тем самым уведомляет его, что всякая опасность для него миновала.

Нужно при этом сказать, что часто, когда девушка еще не надоела своему обладателю, он не увольняет ее, но под условием, что она согласится вытравить плод или же отдаст родившегося ребенка в приют подкидышей. И, к сожалению, приходится сознаться, что большинство соглашаются на один из этих способов отделаться от ребенка. Вытравливание плода, как уже сказано, практикуется вообще в широких размерах. Для этого не обращаются даже к специалистам – «способ» известен всем женщинам. Акушерка или врач призываются уже после того, как выкидыш произведен. Может быть, отчасти благодаря этому рождаемость в некоторых городах ниже смертности, – хотя, конечно, главным образом это зависит от ежегодного прилива пришлых бессемейных людей. Но одно это обстоятельство никоим образом не могло бы произвести такой разницы между числом рождающихся и умирающих. Тогда пришлось бы допустить, что все бессемейные или, по меньшей мере, большинство ведут вполне целомудренную жизнь, в полном отчуждении от женщины. Но на таком предположении никто не остановится ни на минуту; мы страдаем как раз обратным, чрезвычайным стремлением к внебрачным сношениям. А если это так, то преобладание в населении бессемейных людей почти теряет свое значение. Природа не знает различия между сношениями с «законной» женой и сношениями с горничной, бонной, швеей и пр. В результате этих сношений и в том и в другом случае должно быть зачатие, а следовательно, и рождение, но рождений нет или, по крайней мере, они не достигают той нормы, какой должны бы достигнуть, следовательно, есть что-то, что понижает эту норму. И мы считаем себя вправе сказать, что вытравление плода, а также и предупреждение зачатий играет тут значительную роль. И вина в этом падает всецело на мужчин; они одни должны быть признаны убийцами зарождающейся жизни. Они не желают нести бремени отцов своих детей и говорят своим сожительницам:

– Или убей, или иди и умирай с голоду на улице вместе с твоим отпрыском.

Именно так и говорят: с твоим, – и забывают, что «отпрыски» в то же время и свои. Таково отношение к собственному потомству! Оно ничуть не лучше убийства слабых детей древними народами и даже хуже. Там было хотя кое-какое оправдание: суровые времена исключали возможность прокормления инвалидов. А тут! Где оно, это оправдание?

Одинокий человек, часто зарабатывающий 5–10 и даже более тысяч рублей в год, говорит своей любовнице:

– Убей нашего ребенка! Он нам не нужен!

Кошка принесла шестерых котят, и хозяин говорит:

– Оставьте одного, а остальных пять утопите!

Человек с живой еще душой и против этого последнего возмущается, а детей, например, такое распоряжение приводит в ужас.

А на убийство значительной части поколения людей мы смотрим равнодушно, как будто это так и должно быть, как будто человек в утробе матери не такой же человек, как все прочие.

– Это только «плод».

Характерное словечко, выхваченное из научного лексикона приверженцами буржуазного комфорта. Если назвать просто человеком или младенцем, то придется говорить об убийстве человека, младенца. А это вызывает известные представления о слабом беспомощном существе, медленно, в страшных мучениях умирающем от действия «яда» в утробе матери. Картина не из приятных и может расстроить нервы нежным родителям, убивающим свое дитя, может испортить расположение духа, прогнать сон, аппетит. А это все такие вещи, которыми, собственно, и исчерпывается весь интерес к жизни сытого человека, без них он не понимает жизни и за них гнетет и давит все вокруг себя.

Другое дело – плод! Тут ничего страшного нет.

Плод – это груша, яблоко, персик, «картошка»; арбуз, дыня, слива! Лежит «картошка» в мешке и начинает гнить, ее берут и выбрасывают, чтобы от нее не загнили и другие.

Ничего трагического нет, самая обыкновенная вещь, так и должно быть. Из остальных «картошек» все же выйдет весьма вкусное пюре, которое можно съесть, запить старым вином и… поцеловаться с сожительницей, чтобы создать настроение, нужное для производства новых, подлежащих уничтожению «плодов». Недаром апологеты буржуазного величия постоянно твердят о том, что они представители ума и знаний. Умны, действительно, но и бессердечны до бесконечности.

Я извиняюсь пред читателем за это отступление и маленькое увлечение. В мои задачи не входит метать громы по чьему бы то ни было адресу, я хочу только представить на суд публики факты, и пусть кто-нибудь другой делает оценку этих фактов. От этого изложение делается сухим, может быть, малоинтересным, но зато таким образом мне, может быть, удастся избегнуть упреков в преувеличенной оценке фактов.

Надежда моя основывается на том, что я говорю по возможности только о фактах общеизвестных, в существовании которых едва ли есть возможность сомневаться.

Покончив на этом с вытравливанием и подкидыванием, мы обращаемся к третьему шагу, на который принуждена решиться «горничная», уволенная своим сожителем за беременность.

Этот третий шаг заключается в мировой сделке. Доведенная до крайней нужды и не видя никакого исхода, она приходит к своему бывшему сожителю и молит дать ей хоть что-нибудь:

– Не дайте хоть с голоду умереть!..

Ей сначала говорят (через новую «прислугу»), чтобы она пришла «завтра», а назавтра объявляют – дома нет, потом – занят… И так до тех пор, пока уже не остается никакого сомнения, что просительница не будет «заноситься» и с благодарностью и смиренно примет всякие условия. После этого ей выдается какой-нибудь пустяк и отбирается подписка приблизительно такого содержания:

«Я, такая-то, служила у такого-то и уволена им за сношения с посторонними мужчинами, отчего я и забеременела. За свою службу от такого-то я все получила сполна и никаких претензий к нему не имею и иметь не буду».

Таким образом, девушка подписывает клевету на себя. Но не думайте, читатель, что клевета эта включается в подписку ради издевательства. Нет, она необходима для ограждения интересов противной стороны, иначе подписка не имеет никакого значения. Закон признает право на часть средств сожителя за ребенком, а не за его матерью. И если бы в подписке было сказано, что такой-то уплатил своей сожительнице, скажем, 100 рублей на прокормление прижитого с ним ребенка, причем она больше никаких претензий иметь не должна, – такая подписка не имела бы значения, так как не исключает возможности иска со стороны ребенка и его законных покровителей и опекунов.

Поэтому нужно в подписку включать клевету на мать, чтобы избавить себя от претензий дитяти. И эта клевета подписывается матерью беспрекословно. Нужда заставляет ее забыть все ради каких-нибудь ста рублей. Эти сто рублей необходимы ей, чтобы завтра не умереть с голоду.

Что будет потом, дальше, – она не думает, не может думать, так как настоящее безвыходное положение заслоняет от нее будущее. А будущее разное бывает, но всегда печальное и мрачное.

Между содержанками собственно и одиночками-проститутками нельзя провести более или менее определенной черты, если не брать так называемых дам полусвета, которых мы не касаемся, так как жизнь этой категории продажных женщин достаточно исчерпана и крупными, и мелкими талантами.

А исключив эту категорию проституток, приходится сказать, что остальные содержанки не выходят из черного тела, в огромном большинстве они даже не в состоянии освободиться от врачебно-полицейского надзора и, находясь на содержании у одного лица, официально числятся проститутками. Да и в действительности большинство из них не перестает заниматься проституцией, «прирабатывать» к той сумме, которая получается от покровителя.

Явление это, по нашему мнению, объясняется все тем же «упрощенным» взглядом на женщину, о котором мы говорили выше. Женщина нужна только как самка, как субъект противоположного пола. На такое дополнение своего «я», конечно, не стоит разоряться, для этого годится каждая женщина, не страдающая каким-либо уродством необходимых органов. Отсюда и установились известные отношения к содержанкам не как к любовницам, а как к своего рода «работницам» или прислуге, на которую возложены специальные обязанности. В сущности, содержанка занимает то же положение, что и горничная-сожительница, – разница только в том, что первая живет в доме своего «господина», а вторая – на отдельной квартире. Но эта разница в полной зависимости от семейного положения покровителя. Холостой и живущий на отдельной квартире – содержит горничную, а женатый или живущий в семье – имеет содержанку.

Но и к горничной, и к содержанке отношения одинаковы, – и в том и в другом случае это «рабочая сила», хотя и специальная. А при покупке рабочей силы буржуа всегда и везде неизменен, для него это товар, который нужно купить как можно дешевле. Для достижения этой цели, как известно, существует один способ – заставить носителя «рабочей силы» сократить свои потребности до минимума, а если возможно, то расходы по удовлетворению и этих сокращенных потребностей оплачивать не вполне. Для этого «содержанке» нанимается отдельная комнатка, весьма неказистая, и дается рублей десять на прокормление и на туалеты. На эти деньги, в сущности, можно только не умереть с голоду, но сытым и одетым нельзя быть. А поэтому «содержанке» приходится «прирабатывать» на стороне, – она тайно от своего покровителя принимает к себе мужчин или же «гуляет» по панели. Словом, получается что-то вроде известной «потогонной системы». Человек, в сущности, продает себя, но обеспечения своего существования не получает и, благодаря этому, попадает в невозможные условия. Получаемых от «покровителя» средств не хватает на жизнь, а прирабатывать на стороне – значит нарушать его права единственного владельца, за которые он держится весьма стойко по многим причинам.

Во-первых, «прирабатывая», содержанка уже оскорбляет его как собственника, к чему буржуа, а в особенности мелкие, весьма чувствительны. Во-вторых, он охраняет свое здоровье, так как содержанка может заразиться и заразить потом его самого.

Ввиду этого, надзор за ней очень строгий, и, в случае «измены» с ее стороны, расправа бывает жестокая: покровитель кулаками старается доказать и вбить в содержанку сознание ненарушимости его прав.

– В месяц раз десять отколотит, – рассказывала мне одна девушка, бывшая на содержании около года. – Никак не ухоронишься: или хозяйка (квартирная) скажет, или городовой, а то дворник.

Таким образом, девушка-содержанка была бита каждые три дня один раз, а в течение года около ста двадцати раз. Расходовал на нее покровитель 20 рублей в месяц: 10 рублей платил за комнату и 10 рублей давал ей. Двести сорок рублей в год и сто двадцать побоев, всегда очень чувствительных. Если считать по 2 рубля за каждые побои, и тогда ласки ее приходились покровителю даром.

– Уж очень не хотелось в «дом» идти, потому и терпела, – объясняет она.

Но в конце концов, все же не вытерпела и переселилась в «дом».

– Он бьет, а на улице городовые пристают: желтый билет, говорят, возьми, а то в участок.

А она, собственно, потому только и терпела побои и всякие издевательства сожителя, что не хотела брать страшный для всякой женщины «желтый билет». Взять этот билет – значит потерять возможность возврата к «хорошей» жизни.

И этим страхом «покровители» также не стесняются пользоваться. Кроме кулачного воздействия, они еще грозят донести полиции и «похлопотать», чтобы «непокорной» выдали «билет».

Из страха пред этим билетом одна девушка, совершенно случайно попавшая на содержание, высидела около девяти месяцев буквально в одиночном заключении. Приехала она в незнакомый ей город в надежде поступить в бонны, но попала в неудобное время, летом, когда буржуа разъезжаются по дачам, – и никакой работы не нашла, прожила все, что имела, и начала голодать. В это время подвернулся «добрый человек» и взял ее на содержание.

Первое время все шло хорошо, но затем испортилось. Двор, где она жила, был большой, с массой жильцов, все больше нахлебников, одиноких, молодых. Всякий раз, когда девушка выходила на крылечко из комнатки, отовсюду сыпались приветствия, шутки, нескромности. Покровитель заметил это и стал ревновать, хотя сама девушка никакого повода к ревности не подавала.

Она была из бедной чиновничьей семьи и страшно боялась скандала: «Как бы не дошло до родных», – но покровитель ничего этого не соображал и старался всячески оградить от посягателей свою собственность. Так, он сначала подкупил хозяйку и дворника, но когда они неизменно заявляли, что барышня воды не замутит, – не верил, подозревал, что она из доходов от посторонних обожателей подкупает своих надзирателей:

– Она вам больше дает, вы и покрываете ее.

Наконец, чтобы быть вполне уверенным, он в одно утро, уходя на службу, запер ее на замок. Девушка возмутилась, протестовала, заявила даже, что не желает больше с ним жить, но он пригрозил ей, что сейчас же пойдет в полицию и заявит, что она проститутка.

Угроза эта так подействовала на нее, что она с этих пор уже не решалась протестовать и подчинялась всем его распоряжениям. А распоряжения были такого рода. С вечера он приносит ей провизию, из которой она на следующий день и готовит себе на керосинке обед, сидя под замком. Дверь не запиралась только в его присутствии; в это только время ей позволялось походить по двору, постоять на крылечке. Иногда, впрочем, он водил ее в городской сад, в театр, в цирк, – но очень редко, за все девять месяцев семь или восемь раз.

Окончилось это «заключение» только благодаря соседям, жильцам того же двора. Они сначала потешались этой «историей», издевались над «тюремщиком», встречали его криком, уханьем, насмешками, всякими мистификациями, вроде заявлений о побеге «птички» и пр., – а потом стали возмущаться и, наконец, потребовали весьма решительно, чтобы он прекратил «свое тиранство».

Девушка эта уехала из города при первой же возможности.

Конечно, это единичный случай, не все так ревниво охраняют свою «собственность». Но взгляд на содержанку как на собственность – общий, все решительно принимают меры к охране своих прав, никто не полагается на расположение сожительствующей с ним девушки и не старается привязать ее к себе, это слишком непрочно, а главное, не согласно с общепринятым взглядом на «рабочую силу». Живая рабочая сила, какова бы она ни была, по мнению буржуа, требует за собой прежде всего надзора и надзора. Им и в голову не приходит, что главная причина «измен» лежит не в легкомыслии или развращенности содержанок, а в необходимости пополнить свой бюджет посторонним заработком. Да и сам режим нельзя сказать, чтобы не способствовал возникновению желания «изменить». «Содержатель» обыкновенно требует, чтобы девушка сидела дома и никого к себе не принимала. Создается нечто вроде тюремной жизни, настраивающей девушку далеко не в пользу своего покровителя. Вечно праздная и наедине с самой собой, она не может не пожелать, хотя на час, поразнообразить свою жизнь и, конечно, бросается на первую подвернувшуюся интрижку, хотя бы и не нуждалась в деньгах.

Но покровители этого не понимают; они рассматривают факты с другой стороны и приходят к противоположным выводам: «Все равно, мало даешь – из-за денег „таскается“, много даешь – с жиру бесится».

В результате получается нечто безобразное и неестественное. Люди, в сущности, ничем не связаны, сожительствуют по добровольному согласию, а между тем без скандала не обходится почти ни одного дня: брань и вообще словесные перепалки обязательны ежедневно, а драки один-два раза в неделю. Такое «сожительство» повело даже к тому, что квартирохозяева неохотно пускают содержанок и всегда набавляют цену на комнату, вперед зная, что придется считаться с бранью и с потасовками.

Только сравнительно немногие устраивают жизнь своих содержанок сносно.

Масса же, в особенности мелкие буржуа, относятся к своим «дамам сердца» именно так, как описано выше. Благодаря этому между домами терпимости и кадрами содержанок существует живая связь. Выйдет девушка из «дома» на содержание, поживет немного и опять возвращается. Или же попадет девушка на содержание, поживет, пока есть терпение, а потом, смотришь, она или в «одиночки» записалась, или же поступила в «дом». Так что сегодня она одиночка, завтра содержанка, послезавтра – пансионерка «дома».

Такое безответственное положение содержателя тайного притона дает ему возможность не соблюдать законов о малолетних: он ведь только сдает комнату, не больше.

Из практики одного «Общества защиты несчастных женщин» известен такой случай. К обществу обратилась за покровительством из больницы девочка 15 лет. В больнице она числилась как поступившая из дома терпимости, где она прожила до поступления в больницу около года. Значит, в дом она поступила всего 14 лет, что законом не позволяется. В «Обществе» возник вопрос о привлечении содержателей дома к уголовной ответственности. Но, когда навели справки в полиции, то оказалось, что она «одиночка» и жила не в доме терпимости, а в «пансионе» для одиночек. «Пансион» же этот не что иное, как тайный притон, содержимый весьма темной личностью. Малолетние в таких притонах не редкость, но все они числятся одиночками и, таким образом, избавляют своего хозяина от всякой ответственности, о чем сами и не подозревают. Напротив, все они думают, что между ними и хозяином существуют обязательные отношения, что они должны «слушаться» его во всем, – и, конечно, слушаются, в противном случае их приводят к повиновению плетью. В существовании этих обязательных отношений они не сомневаются не только потому, что их в этом уверяет сам «хозяин», но и, главным образом, потому, что притон посещается агентами полиции, которые со всеми требованиями и распоряжениями обращаются к «хозяину», а не к каждой жиличке в отдельности.

Не редкость в этих же притонах и грабежи и даже убийства посетителей. Жертву обыкновенно спаивают каким-либо снотворным, обирают дочиста, а затем выносят на улицу, куда-нибудь в пустой переулок. Очнувшись, ограбленный часто даже не может припомнить, где и в каком именно притоне он был. Впрочем, если бы даже и указал, так и тогда из этого едва ли что-либо вышло бы. Нужно доказать факт грабежа, а это весьма трудно, в особенности, когда сочувствие агентов полиции не на стороне пострадавшего. Вообще, жалоб этого рода в полицейские участки приносится очень много, а до суда эти жалобы почти никогда не доходят.