— Сонь, а это случайно не Валеевы? — Сквозь поверхностный сон, крик чаек и шум моря слышится взволнованный голос мамы.

— По-моему, это именно они, — отвечает моя шестнадцатилетняя сестра. — Вот ведь совпадение. Прилететь в Кемер, чтобы встретить своих же деревенских, — договаривает уныло.

Улыбаюсь, потому что сейчас начнется… Мэр Яна Альбертовна Соболева точно не снесёт такого оскорбления для любимого города.

— Какая деревня, Софья? Мы вторые в области почти по всем показателям, — строго проговаривает мама и тут же вежливым голосом здоровается. — Инга, Александр, рада вас встретить. Такая неожиданность.

— Яна Альбертовна, вот это сюрприз, — доносится до моих ушей елейный женский голос. — Вы тоже в «Нирване» отдыхаете? А я сразу сказала тебе, Саш, что этот отель просто отличный!..

Дальше не слушаю, разговор снова превращается в булькающий фон. Чувствуя, что ноги припекает, перемещаю их в тень и закидываю руки за голову.

Интересно. Валеевы?.. Кажется, это нейрохирурги из городской больницы, которые колдовали над дедом в прошлом году. У него тогда мотор барахлил, а сейчас, слава богу, наш старик только в путь снова летает.

Открываю глаза и рассматриваю белоснежный зонт изнутри. Если быть честным, в отпуск я не собирался. И так полгода в Европе на курсах западной архитектуры провёл, потом ещё три месяца в бюро на практике в Москве.

Забыл, как родной дом выглядит.

Да и подобный отдых больше напоминает армейку. Подъем, завтрак, пляж… Мама с сестрой выполняют план по загару, а отец прилетает только послезавтра. У него важная сделка.

— Давайте сюда, Инга, — слышу команды мэрским тоном. — Перенесем вон те шезлонги. Вань, поможешь?

— Ну естественно. А как же? — Отвечаю, разминая затёкшую шею.

От утренней пробежки по территории отеля, а затем силовой тренировки в местной тренажерке мышцы по всему телу потягивает. Надо сгонять на массаж, а потом можно поплавать.

— А это ваш сын? Тая так много про него рассказывала.

— Мам, ну хватит, — слышится недовольный писк и вздохи.

Тая? Рассказывала?..

Расфокусировано осматриваю вновь прибывших.

Худощавых женщину и мужчину тут же узнаю, действительно это те самые врачи. А вот девчонка… Симпатичная. Что-то знакомое, но уловить кто именно это пока не могу.

— Здрасьте, — киваю, поднимаясь и нацепляя на ноги сланцы.

Козырек кепки сдвигаю назад.

— Шезлонги, Вань. Там, — указывает вправо мама.

Тяжело вздыхаю и провожаю взглядом её руку.

— Сколько? — сонно смотрю на земляков.

Внимание привлекает то, как девушка сдавливает пальцами ремень от сумки. Нервничает, что ли? Из-за лежаков?

— Вань, ты ещё спишь или на солнце перегрелся? — смеется мама. — Надо три штуки, конечно.

У мужской половины нашей семьи, то есть у нас с отцом, жизненный закон простой — с женщиной лучше не спорить. Тем более, если вопрос можно решить с помощью физического труда — принести или унести, сломать или построить. Чаще, конечно, сломать. Лучше сделать сразу и забыть. Мозги будут целы, ещё и мышцы подкачаешь.

Поправляю резинку спортивных шорт и забиваю хрен на то, что надо бы надеть майку. Июльское солнце палит нещадно. Кожу на спине неприятно тянет.

Пока иду туда и обратно ноги утопают в раскаленном песке.

— Только два, — возвращаюсь и сваливаю лежаки на деревянный настил. — Остальные все заняты.

Помогаю Валееву расставить добычу, а затем пытаюсь избавиться от песчинок в сланцах. Вообще, в этой части Турции пляжи каменистые, но в нашем отеле есть альтернатива — искусственная насыпь из мальдивского белоснежного песка. Конечно, добрая половина постояльцев тусуется здесь, хотя мне ближе всё природное и настоящее.

— Так, Саш, ты какой себе выберешь? — тут же обращается к мужу женщина.

Тот потирает висок и усаживается на крайний шезлонг.

— Отлично. А я этот тогда займу, — быстро решает она.

Обращаю внимание на девчонку, которая награждает ошарашенным взглядом то отца, то мать. Она че у них приемная, что ли?..

Неловко становится даже мне. Ситуация «рука-лицо» и судя по тому, как дышит блондинка, она всё понимает.

Мимоходом замечаю, что мама с Соней от такой «любви» Валеевых к дочери тоже шокировано переглядываются.

Они что, делиться с ней местом не собираются?

Нахмуриваюсь, пытаясь вспомнить, где именно её видел, а потом морщусь. Не зря беспокойство одолевало. Это ж подружка Мии… Точно-точно.

Снова чернота в глазах. Моргаю часто и пялюсь на Таисию. Вроде полегче становится. Только она всегда брюнеткой была и чуть покрупнее, а сейчас будто бы подсушилась. Да и светлые волосы ей к лицу.

— Падай на мой шезлонг, — предлагаю ей.

— А ты? — спрашивает она и смешно дует нижнюю губу, которая у неё и без того выделяется.

— Перебьюсь.

После высказанного мной предложения, все как-то разом расслабляются. Девчонка совершает пару шагов к моему лежаку и кидает на него соломенную сумку. Далее снимает полупрозрачное короткое платье.

Пытаюсь удержать челюсть. Спасибо солнцезащитным очкам. Они скрывают быстроту и остроту моего взгляда.

Она что, пару рёбер удалила?.. Иначе откуда у неё вдруг такая талия?

Пытаясь сглотнуть и, по возможности не закапать весь пляж слюнями, наблюдаю, как девчонка скидывает босоножки на платформе из такого же материала, как и сумка, соблазнительно поднимает руки, чтобы забрать волосы в высокий хвост.

Привстает на носочки, вытягивается в струну всем гибким телом. А высокая, пиздец.

Пф-ф…

— Вы только прилетели? — спрашивает мама у Валеевых, которые почему-то начинают меня раздражать.

Все, кроме их дочери, конечно. Потому что такая фигура может раздражать только одно место на моём теле. И оно не хило так раздражается, скажу я вам.

Девчонка словно чувствует, оборачивается и… без предисловий снижает взгляд в мой пах, а затем… ухмыляется.

Ухмыляется она, блядь.

Скинув кепку и очки, уверенными шагами направляюсь к морю. Не к этому бутафорскому пляжу, а к своему — каменистому. Вытяну руки, сразу врезаюсь в освежающие волны и активно работаю в сторону Египта или Ливана, заныриваю поглубже и снова захватываю воздух ртом. Несмотря на физическую активность, мышцы в воде расслабляются. Но не все и не до конца, черт возьми.

Когда возвращаюсь на пляж, ко мне тут же обращается мама:

— Вань, я тут думаю, может, вечером сходите куда-нибудь? С Соней. Да и Таисию с собой возьмете.

— О, я бы выпила молочный коктейль у бара, — мечтательно произносит Соня. — Шоколадный.

— Шоколадный, — передразниваю.

— А я бы холодное шампанское выпила, — добавляет Тая тихо и укладывает одну ногу на другую.

Проходя мимо, пытаюсь отвести взгляд от симпатичного пупка на впалом животе и аккуратной, округлой груди с отчетливыми сосками, выглядывающими из-под ярко-розового купальника.

— Я пас, — снова нацепляю кепку и вытираю лицо от соли.

— Почему… Вань? — слышу удивленный голос со своего бывшего шезлонга.

Пока жадно пью воду из бутылки, оборачиваюсь.

Сталкиваемся ищущими взглядами. В её я чувствую какую-то открытую насмешку, скорее всего, вызванную тем, что она всё поняла.

У меня на неё встал. И в море я свалил, чтобы как следует остынуть.

А сейчас она думает, что я идти с ней не хочу, почему? Стесняюсь, как юная девственница?

Усмехаюсь.

— Что плохого в шампанском? — скромно спрашивает Таисия.

— Кто много пьёт, долго не живёт, — произношу грубовато и, прихватив со столика телефон и сигареты, снова покидаю пляж.

Провожая широкую спину Соболева, не нахожу ничего лучше, как показать ему язык. «Долго не живёт». Сказал человек, который в двадцать первом веке курит Мальборо, словно он какой-нибудь ковбой из старого американского фильма.

— У тебя было очень красивое платье в финале, — подает голос Соня.

Отлепив глаза от белоснежных шорт и бронзовой спины, улыбаюсь девушке.

— Спасибо. Но платья на финальную проходку предоставляют спонсоры.

— И вы их не выбираете заранее?

— Только если очень повезёт, — пожимаю плечами. — На одном из конкурсов наряды вообще привезли за два часа, и мне пришлось подгонять платье по фигуре с помощью булавок-невидимок.

— Ого. А ты его выиграла? Ну, конкурс этот?

— Я все конкурсы, в которых участвовала, выигрывала, — тихо произношу, стараясь, чтобы мама не услышала.

Моё новое увлечение она воспринимает с долей иронии, если не сказать сарказма. Считает, что на конкурсах красоты побеждают только те, кто «даёт главному спонсору». Прямых обвинений в лицо я не получала, но даже такой скепсис порой выбивает из колеи.

— Я тоже хочу поучаствовать, но мама мне запретит, — произносит Соня, поглядывая на Яну Альбертовну. — Скажет, что все будут думать, что мне подсуживают. Будто я просто так не могу быть самой красивой.

— Ты очень красивая, — подтверждаю. — Я таких улетных кудряшек никогда в жизни не видела.

— Спасибо, — краснеет она.

Снова отвожу взгляд в сторону специально отведённого места для курения, где маячит заветная белая бейсболка.

Пока не понимаю, как именно я отношусь к тому, что мы в Кемере встретили Соболевых. С одной стороны, будет чуть повеселее. С другой, я только-только научилась не думать о Ване. Даже с Робертом встречаться начала.

— Эх, жалко, что Ваня не согласился, — тянет Соня. — Одних нас мама не отпустит.

Улыбаюсь, потому что не хочу её расстраивать. Мне почти двадцать, и я уж точно не собираюсь ни у кого отпрашиваться. И ждать пока Ваня Соболев соизволит согласиться тем более.

Я вообще с раннего детства привыкла к самостоятельности. Бабушек и дедушек рядом никогда не было, а родители немного двинутые на своей профессии врачи. Начиная с подготовительной группы детского сада, которую я, к слову, посещала самостоятельно, потому что мама договорилась с директором, я способна полностью себя обслуживать. Приготовить, постирать, сходить в магазин. Уборка с начальной школы тоже всегда была на мне.

Я можно сказать вот-вот только жить начинаю. Благодаря выигранной в городском конкурсе красоты однокомнатной квартире ещё и отдельно от родителей, наконец-то.

Прикусив как следует губу, чтобы её не раскатывать, наблюдаю, как Соболев вразвалочку возвращается на пляж. Вопреки моде на татуировки, его тело практически чистое, если не считать небольшой наколки на предплечье. А ещё на вид очень аппетитное.

Заметив, что Иван смотрит прямо на меня, стремительно отвожу взгляд. Щурюсь от солнца, слепящего в глаза, и радуюсь ярким бликам на поверхности воды. Я не очень хорошо плаваю, поэтому в море обычно меня не затянешь. Если только спуск максимально плавный.

Вздрагиваю, от звука упавших на столик пачки сигарет и зажигалки. Соболев озирается в поисках места и я, почувствовав себя максимально неловко, поджимаю ноги к груди и обнимаю колени руками.

— Садись, пожалуйста.

Указываю на освободившуюся половину шезлонга.

Ваня кивает, а когда усаживается рядом, словно жаркой волной обдаёт. Его тело раскаленное, такое же как песок под ногами.

— Вань, а Турция древнее государство? — спрашивает Соня.

— Одно из самых древних, — кивает её старший брат. — Завтра возьмем машину, покажу тебе амфитеатр.

— Мама! Ты слышала? Мы поедем в амфитеатр!..

— Поезжайте, — смеется Яна Альбертовна. — И Таю возьмите.

Закатываю глаза, снова чувствуя себя неудобно. Ожидаю, как именно Соболев по аналогии с шампанским что-нибудь ответит, чтобы мне отказать. Вроде того, что длительные поездки на автомобиле вызывают геморрой.

Но на удивление Иван молчит, зато моя мама приподнимается на шезлонге, снижает солнцезащитные очки на нос и подозрительно осматривает нашу троицу.

— Тай, принеси мне коктейль.

Удрученно вздыхаю.

— Какой, мам?

— Что-нибудь со свежими ягодами, на среднегазированной воде и без сахара.

— Ладно, — бурчу, ловко поднимаясь так, чтобы не задеть мускулистого соседа.

Проталкиваю ноги в узкие босоножки на танкетке.

— Я с тобой, — подлетает Соня и начинает искать свою обувь.

— Ты что, хмм… — озадаченно выговаривает Соболев. — Так пойдешь?

Удивленно осматриваю розовый купальник. Трусы обычные, даже не стринги, верх тоже вполне приличный. Последние полгода я усиленно тренировалась в зале, поэтому за фигуру не стыдно. Затем кидаю взгляд на бар под открытым небом, расположенный в метрах двадцати от нас.

— А что? Надо как-то подготовиться? — недоуменно отвечаю.

Иван поигрывает желваками на скулах и резко поднимается с места.

— Пожалуй, с вами прогуляюсь.

— Таисия, ты уже знаешь, что областной конкурс пройдёт у нас в городе? — спрашивает меня Яна Альбертовна, когда мы возвращаемся.

Не знаю, зачем именно он пошел с нами, если попить ничего не взял. Устанавливаю безалкогольный мохито на стол и усаживаюсь на шезлонг, намеренно оставляя для задницы Соболева место. Он падает рядом.

— Да, организаторы мне уже рассказали, — вежливо киваю, отпивая коктейль.

— Что ещё за конкурс? — слышу справа низкий голос.

— Конкурс красоты, — отвечает за меня мэр. — Тебя ведь не было столько времени Вань. Таисия одержала победу сначала в университете, затем на городском этапе и скоро будет представлять нас на областном конкурсе. Так что будем болеть.

— А как же, ладони отобьём, — иронично отбивает Иван, и я обстреливаю его очередью из насмешливых взглядов. Серо-зеленые глаза, колючий на вид подбородок, зона паха и снова глаза.

Соболев злится. Так же как до этого, когда быстрее в море сбежал. Всё-таки в ослепительной внешности есть свои плюсы. Раньше я бы не смогла позволить себе быть такой наглой, но обретенная уверенность подталкивает к разным шалостям.

И вообще, он может сколько угодно придуриваться, но я-то вижу, что в конкурсе красоты имени члена Вани Соболева я на этом пляже тоже завоевала Гран-при. Причем досрочно. По крайней мере, неестественно объемный бугор в шортах, который он так технично пытается в который раз прикрыть полотенцем, говорит именно об этом.

— Вы, наверное, гордитесь дочкой? — спрашивает Яна Альбертовна у родителей.

Намеренно делаю вид, что копаюсь в сумке. Ох, зря она это спросила. Сейчас начнется.

— Да чем тут гордиться-то? Одним местом крутить много ума ведь не надо, — отвечает мама.

Мысленно показываю ей язык и, не замечая очередной общей неловкости, ныряю в меню собственного телефона, чтобы проверить сообщения от Роба.

— Ну зачем вы так, я и сама была в жюри в этом году, девочки все были достойные, но Таисия и правда лучшая. Организатор областного конкурса тоже её выделяет, поэтому и проведение нам отдали. Думаю, если все получится, Таисия в следующем году отправится на «Красу России».

— Красу России, — повторяет мама. — Какая уж там краса, мы мусор выбросить не можем.

— Мам, — морщусь недовольно. — Я же сказала, что просто не заметила за дверью. Что ты мне его припоминаешь третью неделю, ещё и при посторонних.

— Не ругайтесь, девочки, — слышится от папы.

Яна Альбертовна, пытаясь выплыть на более безопасную тему, попадает в новый водоворот:

— Ваша вилла тоже на аллее справа от главного ресторана? — интересуется у мамы.

— Ой, а вы на вилле остановились?

— Ну да. Послезавтра прилетит мой муж, а ещё через день старшая дочь с внучкой. Нам как-то удобнее отдыхать всем вместе. Не люблю отели, когда все по разным номерам.

— А мы, наоборот, любим тишину, — мама кивает на папу. — Поэтому остановились в главном корпусе. А Таисия как раз в корпусе рядом с рестораном.

— Пф-ф… — слышу протяжное справа.

Закатываю глаза. Ну давай, твоя очередь надо мной издеваться.

— У тебя хоть «всё включено», — слышу шепот над ухом. — Или «полупансионом» обошлась?

Прикрываю рот ладошкой, чтобы не рассмеяться.

— Тогда заходи к нам в гости, Таисия, — приглашает Яна Альбертовна. — И вы, конечно, приходите, — есть ощущение, что больше для вежливости обращается к родителям.

— Спасибо большое.

Конечно, в гости к Соболевым я не собираюсь. И дураку понятно, что это приглашение, как пресловутое «как дела?». Вроде и спрашивают при встрече, но никого конкретно твои дела не интересуют.

— Тай, пошли плавать, — зовет Соня, поправляя лямки на черном слитном купальнике.

— Ммм… Пойдем, — робко отвечаю.

Надеюсь, здесь неглубоко.

Аккуратно закручиваю хвост вокруг резинки и заправляю оставшийся кончик внутрь получившейся шишки из волос. А опуская руки, локтем случайно задеваю раскаленное плечо Соболева.

Пшш. Словно ожог получаю.

— Прости, — произношу, поглаживая локоть.

— Нет проблем, — сипло отвечает он. — Я пока прилягу?

— Конечно, — киваю, поднимаясь с места.

Пока мы с Соней идем к морю по белоснежному, горячему песку, чувствую, что нашими спутниками становятся как минимум ещё несколько пар глаз, одни из которых вангую — серо-зеленые.

Всё смешивается в одно и вот уже хочется непременно зайти в освежающую воду, чтобы спрятаться ото всех и хоть немного поумерить жар в груди. Зачем он снова появился?

Я сохла по Соболеву, как дурочка, весь первый курс и половину второго. Пыталась попадаться на глаза, записалась в тренажерный зал и даже боксом начала заниматься. А он в начале зимы уехал и до конца учебного года так и не появился.

Ветер всё же подхватывает мои волосы и портит сооруженную конструкцию на голове, а ещё заставляет шею покрыться мурашками. Соня выбегает из моря первая, а я ещё долго нежусь в воде, посматривая на берег.

Нельзя позволять очень неприятному невзаимному чувству снова всплыть со дна. Я уже не маленькая девочка, чтобы вздыхать по мальчикам, которые не обращают на меня внимания.

Наведя порядок в собственной голове, выбираюсь из моря и пока иду до наших лежаков, кожа успевает высохнуть. Пытаюсь не слишком показать своё разочарование, увидев, что Соболев снова ушел, оставив на шезлонге серебристую зажигалку.

Подхватываю её и сжимаю в ладони. Обращаю внимание, что мой коктейль практически выпит.

— Тая, — восхищенно кричит Соня. — Ваня согласился! Согласился, представляешь?.. Вечером мы идем на дискотеку!..

— Привет, малышка. Одна тут отдыхаешь?

Оборачиваюсь на мужской голос и морщусь, будто увидела что-то тухлое. Потому что прямо передо мной взрослый мужчина лет так под сорок. Лысоватый и с внушительной трудовой мозолью на животе, как говорит мама. А учитывая, что отцу в апреле исполнилось тридцать девять, подобное обращение, подкрепленное сальным взглядом, даже невзирая на внешность, выглядит для меня как что-то мерзкое и противоестественное.

— Хочешь коктейль?

— Нет, — грубо отрубаю и отворачиваюсь к бару.

Очередь к бармену движется крайне медленно, поэтому складываю руки на груди и озираюсь по сторонам в поисках Соболевых. На секунду зависаю, чтобы полюбоваться открывающимся передо мной видом. Огромный подсвечивающийся бассейн, вокруг которого расставлено более полусотни столиков, ровно подстриженный газон и чудесная набережная.

— Меня Владимир зовут, — опять слышу сзади. — Можешь просто Вовой звать.

Полоски обнаженной кожи между светлой джинсовой юбкой и белым укороченным топом, кто-то касается, и я вздрагиваю. Пугаюсь, конечно.

— Привет, — нахмуривается Соболев.

Серо-зеленые глаза внимательно исследуют моё лицо.

— Привет, Вань, — с облегчением отвечаю и посматриваю на своего соседа.

Тот пьяно усмехается.

— Пристаёт? — играет желваками на скулах Иван.

— А? Нет-нет, — улыбнувшись ему, обращаюсь к освободившемуся бармену и показываю ему свой браслет. — Мартини Асти, пожалуйста.

Чувствуя на себе недовольный взгляд трезвенника Соболева, неловко выдаю житейскую мудрость:

— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет.

Замечаю, как чуть обветренные, ярко-красные губы растягиваются в ухмылке. Его лицо словно озаряется.

— Ну-ну, — отвечает Ваня, наконец-то убирая ладонь с моей талии и размещая её в кармане черных спортивных шорт.

Становится чуть прохладнее.

Я забираю бокал с манящими взрывающимися пузырьками в шампанском и, отходя от стойки, не выдерживаю.

— До свиданья, дядя Вова, — прощаюсь с пузатым извращенцем.

Под дикий хохот бармена удаляемся из бара.

Стараясь не обращать внимания на взгляды, лавируя между столиками, покачивая бедрами.

— А где Соня? — спрашиваю Соболева.

Сталкиваемся быстрыми взглядами.

— Мы в беседке, на аллее за детским клубом сидим. Пойдём.

Горячая рука снова обжигает поясницу, и я недоуменно закусываю нижнюю губу. От бокала пахнет весельем и сумасбродством, а меня малость потряхивает от раздражения, потому что к подобной хаотичной, несогласованной тактильности я не очень привыкла. Хотя для Ивана это в порядке вещей.

— А вы давно здесь? — спрашиваю, пытаясь всё же незаметно отстраниться.

— Третий день.

— Ясно, — киваю и опускаю глаза, рассматриваю широкие лямки розовых босоножек на небольшом устойчивом каблуке и неровную каменную дорожку, по которой мы направляемся в сторону беседки.

— Не вмажься, блин, — предупреждает он. Мужская ладонь тяжелеет, и я резко поднимаю глаза. Пытаюсь грациозно обойти препятствие — оставленный кем-то из детей велосипед.

— Спасибо, — произношу, наконец-то улучив момент и мягко отодвигаясь.

Соболев снова убирает руку в карман и ускоряет шаг так, что оказывается чуть впереди. Теперь передвигаюсь, разглядывая светлый затылок и широкие плечи. Сколько же времени он проводит в зале, чтобы поддерживать этот рельеф на спине и руках? Невольно любуюсь и решаю даже спросить у него пару советов для подготовки к конкурсу.

Из беседки, увитой снаружи чем-то вроде плюща, доносится женский и мужской смех. Не успеваю сообразить, как оказываемся внутри.

— Это Тая, — заявляет Соболев с порога. — Любить, уважать и руки не распускать.

Ошалело озираюсь по сторонам.

По всему периметру помещения располагаются мягкие диваны, в центре низкий широкий стол, заставленный кальянами, стаканами, телефонами и пепельницами.

— Тая, — весело кричит Соня. В её глазах лютый восторг. Полагаю оттого, что тусуется со старшим братом. — Садись рядом со мной.

— Всем добрый вечер, — здороваюсь вежливо и обращаюсь к сидящему первым молодому человеку. — Я пройду?

— Конечно.

Он тут же галантно поднимается и жестом приглашает.

— Спасибо.

Усевшись рядом с Соболевой, подношу свой бокал к губам и, сделав небольшой глоток, раскатываю вкус шампанского на языке. В нос ударяет тот самый запах веселья и сумасбродства. А ещё он проникает в кровь, заставляя её бежать по венам и артериям быстрее.

— Тая, давай знакомиться, — обращается ко мне смуглая брюнетка. — Я Аврора, но все зовут меня Рори, мои подруги — Таня и Альбина. Мы из Ханты-Мансийска.

— Привет, — киваю, улыбаясь.

Ханты-Мансийск?.. Это где-то на севере? Почему тогда она такая загорелая?

— Парни, — указывает Рори на двух молодых людей, сидящих на противоположной стороне. — Костя и Юра, они белорусы, из Минска. А это…

— Максим Янковский, Москва, — договаривает молодой человек справа от меня. Тот самый, который галантный. Высокий, стройный шатен с очками в модной оправе.

— Вот и отлично, — серьезно кивает Соболев, усаживаясь на диван рядом с Рори.

Пододвинув пепельницу, захватывает пачку «Мальборо» со стола и извлекает сигарету. Перекатывает её между пальцев, далее бьет по карманам в поисках зажигалки, и обращается к парням:

— Юр, дай зажигалку. Посеял свою ещё днём, всё время теперь забываю.

Вновь отпиваю шампанское. Привыкаю.

— Дискотека в десять начинается, — возбужденно шепчет мне Сонька на ухо. — Мы сейчас посидим и туда пойдем. Все вместе.

Киваю, окидывая взглядом её светлые кудри и симпатичное лицо.

— Хорошо, Сонь. Конечно пойдём, я сто лет не танцевала.

Откинувшись на спинку удобного дивана, поправляю короткую юбку и складываю руки на груди. А подняв глаза, зависаю. Потому что прямо напротив вижу тактильного Ваню Соболева, на этот раз обнимающего Рори.

— А Тая самая красивая девушка нашего города, — накручивая белоснежный локон на палец, с гордостью заявляет Соня. — Она теперь в областном конкурсе красоты участвовать будет и победит.

Девушки тут же начинают смотреть на меня с интересом, Костя с Юрой с одобрительной улыбкой. От своего соседа справа на протяжении часа я и без того чувствую симпатию, а вот Соболев снова насмешливо приподнимает брови и, затянувшись последний раз, тушит сигарету в пепельнице.

Отвожу от его самодовольного лица равнодушный взгляд.

— Ну-ну, — смеясь, отставляю пустой бокал на стол. — Конкурса же ещё не было. Победителей никто не знает.

— Я уверена, что это будешь ты.

— Спасибо за твою доброту, Соня.

Она кивает и отпивает свой шоколадный коктейль. Я же облизываю чуть сладкие после шампанского губы и понимаю, что пропустила бы ещё один бокальчик охлажденного Асти.

— Никогда не понимала мотивацию участвовать в этих конкурсах? — произносит Таня-Альбина. Просто Рори не пояснила кто именно из девчонок Таня, а кто Альбина. А мне разбираться тоже не хочется.

Я тактично молчу.

Как объяснить девушке ростом метр с кепкой, зачем нужен конкурс красоты? Я вот тоже не вижу мотивации участвовать в лошадиных скачках, но была бы каким-нибудь породистым русаком, обязательно рассмотрела бы эту возможность.

— Да там все места куплены, — произносит Рори.

Она тоже, кстати, очень тактильная. По крайней мере, узкой ладони с ноги Соболева весь вечер не снимает, так и держит чуть выше колена. Интересно, три дня… Они уже спали или всё впереди?

— Кем же куплены? — спрашиваю её недоуменно. — Сколько участвовала, никогда не видела такого.

— Организаторами, для своих же.

— Это не так, — вступается за меня москвич Максим. — Я как-то в универе сидел в жюри мисс МГУ, просто попросили. Ни за кого голосовать не говорили, сам выбирал.

Киваю в знак согласия.

— Тебя бы тоже выбрал, Тая, — произносит он как-то уж слишком по-мужски. С нотками одобрения. По-взрослому и очень интимно.

Даже смущаюсь, но так как для раскрепощения всячески пытаюсь побороть в себе скромность, не показываю вида. Наоборот, решив расставить все нужные акценты, завершаю разговор про конкурсы и про свой статус:

— Для меня «Мисс»— это ведь просто хобби. Кто-то на танцы ходит, кто-то скрапбукингом занимается, кто-то боксом, — обращаюсь к Соболеву. — Каждому своё. А при подготовке к

«Мисс города» нас, участниц, учат всему. Почти как космонавтов. И моделингу, и танцам, и сценической речи. Кулинария, женские практики разные, йога, даже гвоздестояние. Спонсоров очень много, каждый из них организовывает мастер-классы. И да, — откидываю прядь волос за плечи и поправляю спавшую лямку топа. — Мой молодой человек, действительно организатор конкурса, но встречаться мы начали уже после того, как я получила красную ленту и корону.

— Ну, вот, — хлопает в ладоши другая Таня-Альбина. — Вот это мы и имеем в виду. Всё куплено, он хотел с тобой встречаться, поэтому отдал тебе первое место.

Снисходительно улыбаюсь и снова будто бы случайно задеваю взглядом Ванины глаза. Насмешка в них пропала и появилось что-то вроде скуки.

— Нет, ну это ведь неправда, — снова вступается Соня. — В жюри наша мама сидела, а с Таей мы близко не знакомы. Вань, ну скажи?

— Да я её вообще сегодня в первый раз в жизни увидел, — оживляется он и произносит подстрекательски.

Тоже улыбаюсь.

Гад такой! Но очень симпатичный.

— Просто у тебя короткая память, Вань.

Воистину, мужчины думают только одним местом. Ведь я все ногти пообломала в клубе по боксу, где Соболев занимается, а он меня даже не заметил. Ни разу. Но стоило только чуть поколдовать над внешностью, щедро полить волосы разведенным гидроперитом и вуаля — его мужская реакция на «в первый раз в жизни увидел» была очень даже захватывающей.

— Пойдемте уже, иначе там сейчас все столики займут, — поднимается Рори и тянет за руку Соболева.

Ваня послушно встает, складывает в карман телефон и сигареты. Кивает нам с Сонькой.

Дальнейший вечер проходит действительно весело. Мы занимаем самый большой столик рядом с баром и сразу отправляемся на танцпол, где я даю себе установку — перестать следить за прикосновениями Соболева и Авроры и ОТ-ДЫ-ХАТЬ!

Просто отдыхать! Пить шампанское, плавно двигаться, привлекать внимание к себе.

В конце концов, после Турции начнется обычная жизнь. Универ, встречи с моими подругами — Мией и Ивой, подготовка к областному этапу, хлопоты, связанные с переездом. Так зачем тратить оставшиеся девять дней отпуска на Ванины похождения?

Нет. Это совершенно не моё дело.

Несколько раз на медленные композиции меня приглашает Макс. Он много рассказывает о своей фирме, которую открыл с помощью средств отца, а потом, придвинувшись чуть ближе, приглашает в Москву как-нибудь на выходные. Я отвечаю неопределенно, просто чтобы не обидеть, и пытаюсь даже отдалиться, но Максим крепко удерживает.

Когда мы, взявшись за руки, возвращаемся к столику, Сонька чуть не плачет, потому что Ваня на правах старшего брата решил закончить её веселье на сегодня.

— Я тоже пойду, — произношу за компанию.

Только что усевшийся на кожаный диван Максим вдруг подрывается, но Соболев размещает руку на его плечо, и тот падает обратно.

— Пойдемте, провожу вас, — безапелляционным тоном произносит Ваня.

Я могла бы начать спорить или действовать назло, но зачем? Ведь на самом деле устала и спать хочется.

— Ва-ань, ты вернешься? — недовольно спрашивает Рори, игнорируя мой прощальный жест.

— Вернусь.

Обняв себя за плечи, слабо киваю Максу и отправляюсь в сторону своего номера. Следом за мной идёт Соболев и судя по ноющим интонациям, очень недовольная Соня.

Тишина турецкой ночи завораживает. Поэтому замедляю шаг и пытаюсь надышаться свежим морским воздухом. Наконец-то хоть немного прохладным от легкого ветра, пробирающегося под кожу.

— Почему я не могла потанцевать с тем парнем? — спрашивает Соня у брата.

На эмоциях получается громко.

— Голос скинь на пару делений, родная.

— Но почему? Ваня? Мне шестнадцать. Шестнадцать!.. Даже на утреннике в детском саду парами танцуют, а мне нельзя?

— Ну почему же, на утреннике как раз можно, — смеется он хрипло. — Но я здесь их не видел по расписанию.

Я тоже улыбаюсь. Такой он… домашний тиран, конечно.

— Машке повезло. Машка старшая. Она точно тебя не слушала и танцевала с кем хотела, — причитает Соня.

— А куда это у нас Королева Красоты несётся? — прилетает очередная колкость в спину.

Оборачиваюсь и наблюдаю, пока они приближаются.

— Не обязательно постоянно пытаться меня задеть, Вань, — пожимаю плечами, но так и не дожидаюсь реакции.

Соня ещё долго возмущается по поводу испорченного вечера, а мы молча её слушаем и медленно прогуливаемся.

Пытаюсь удерживать волосы, чтобы они не налетали на лицо, и прощаюсь с Соней, когда добираемся до виллы Соболевых. Украдкой окидываю взглядом внушительную мужскую фигуру и озираюсь в поисках своего корпуса.

— Я сама дойду, Вань. Можешь идти, тебя ждут, — сонно предупреждаю.

— Я провожу, — тоном, не терпящим возражений, произносит он и горячая, сухая ладонь снова обжигает кожу на моей талии.

Уворачиваюсь от Вани, на этот раз уже вполне открыто, не стесняясь. Хватит прятать зубы, Валеева. Королева красоты ты или кто?

Безусловно, ЕГО прикосновения мне приятны, но будь рядом кто-то другой? Да тот же Макс, к примеру, я бы так обращаться с собой не позволила. Так зачем же давать скидки Соболеву? Просто потому, что я сохла по нему последние полтора года?

— Я не очень люблю, когда меня трогают чужие люди, — с вежливой модельной улыбкой произношу, при этом не замедляя шаг. — Прости, Ванечка.

— Окей, — отвечает Соболев иронично, убирая руку в карман шорт. — Не возражаешь, если я покурю?

— Кури, — пожимаю плечами.

Когда мы подходим к подъезду, в котором на втором этаже располагается мой номер, останавливаемся и в полумраке южной ночи смотрим друг на друга. Завороженно слежу за тлеющим угольком сигареты, резко очерченными мужскими губами, а потом сталкиваюсь с Ваней взглядами.

Снова играюсь… С огнем. С Соболевым.

Яркие, сверкающие глаза — облако выдуваемого из легких дыма — зона паха и снова глаза.

Черт.

Обжигаю роговицу об пылающие расширенные зрачки. Отворачиваюсь. Вдруг понимаю… Я обожаю побеждать.

Просто не его…

Вообще, в этой тишине неожиданно приходит осознание. В чем смысл того, что я тут стою? Снова его жду? Просто стены университета и спортивного клуба сменились на более приятную картинку «олл инклюзив»?

— Я пойду, Вань, — разворачиваюсь на каблуках.

— Я тебя провожу, — слышу над ухом хриплое.

В нос проникает запах сигарет, смешанный с мужским парфюмом.

Не знаю, почему, словно послушница, поднимаюсь по лестнице. Не понимаю, почему снова молчу и слова ему сказать не могу. Мистика. Проклятые чудеса.

Открыв электронный замок картой, устанавливаю её в специальную подставку, и номер озаряется мягким светом. Первым делом убираю с кровати любимую розовую пижаму под подушку.

— Ммм, у тебя здесь даже чайник есть, — с иронией выговаривает Ваня. — И окно…

Закатываю глаза.

Это так глупо с его стороны, хейтить меня за родителей.

Ведь их не выбирают.

Я бы очень хотела иметь такую же семью как у него. Родителей, которые арендуют целую виллу, чтобы провести время с детьми. Брата и сестру, которые всегда поддержат.

Но глупо тратить свою жизнь на уныние и страдать из-за того, что для родителей ты всегда в лучшем случае на втором месте, а то и намного дальше. Моё одержимое желание всё время на конкурсах доказывать, что я хоть в чем-то первая, пожалуй, связано именно с этим.

Первая!.. Значит, в чем-то единственная…

Усевшись на краешек кровати, скидываю босоножки и разминаю уставшие ступни. Украдкой наблюдаю, как Ваня усаживается на стул напротив.

Мой номер — стандартный двухместный. Сдвинутые в одну две кровати-полуторки, письменный стол и стул, небольшое кресло с торшером, стандартная ванная комната с душевой кабиной. На полу светлый ковролин, на окнах уютные шторы. Здесь довольно мило, но не настолько, чтобы двадцатидвухлетний мужчина так долго рассматривал обои.

Мы снова просто молчим.

Ровно за секунду до того, как рождается неловкость, Ваня спрашивает:

— Зачем тебе это?

Его глаза наконец-то находят успокоение на моём лице, а руки сцепляются в замок на груди.

— Что именно, Вань?

— Эти выставки собачьи… Нахера?..

Внутри разочарование разливается. Мне ведь действительно это нравится и никакая я не собака.

— Я же сказала… там в беседке.

— Херня это всё, что ты сказала.

Пожимаю плечами.

— Тебе виднее, Вань… Ты ведь меня сегодня в первый раз видишь? Я считаю, уже можно делать выводы.

— А мне для того, чтобы делать выводы, годами с тобой разговоры разговаривать не надо. Херня она и в Африке херня, — отвечает он нагло.

Смотрим друг на друга в упор. Неуютно становится. Вдруг понимаю, что он действительно чужой.

Чужак из другого племени. Мой жизненный опыт не поймет и не оценит.

— Ну спасибо за мнение, — поднимаюсь с кровати и киваю на дверь. — Мы обязательно внесем его в базу…

И тут же забудем, про себя договариваю. Мы блондинки, нам можно.

— А сейчас я хочу спать, спокойной ночи, Вань, — отстраненно произношу, поправляя лямку на топе.

Опираюсь на стену, и жду, пока Соболев поднимется.

— Спокойной ночи, — хрипит он, проходя мимо.

Мельком окидываю взглядом рельефное тело, снова зависая на тех частях, которые, как всегда, особо рады меня видеть.

— Блядь… — слышу рокот.

Рывок и Ваня нависает сверху. Не касаясь, но доминируя. Его нервное дыхание флюидами передаётся и мне.

— Ты что делаешь? — шепчу яростно.

Укладываю ладони на крепкие плечи и пытаюсь сдвинуть, но где мне там. Полгода, проведенные в тренажерке нервно курят, в сравнении с десантной подготовкой.

— Че ты на него все смотришь? — спрашивает Соболев, опуская глаза вниз и делая еще шаг на меня. Облизывает обветренные губы. Расстояние между нами становится сантиметров пятнадцать, а его выдающийся пах и вовсе практически касается моей юбки. — Если что-то предложить хочешь, говори прямо, Тая.

— Ничего я не хочу, — тяжело сглатываю слюну и вжимаюсь в стену так, что больно становится. — С чего ты взял?

Наконец-то отлепляю взгляд от кола в его шортах и смотрю прямо перед собой. Получается ровно на выдающийся кадык. Снова сжимаю ладони, плавно перемещая их на покрытые короткими выгоревшими волосками предплечья, чтобы сдвинуть, но Соболевское восприятие фиксирует этот жест, как фактическое согласие самки, поэтому мужское тело наваливается на меня всей тяжестью.

От него будто бы волны жара исходят, мне тут же хочется двух вещей — или свежего воздуха, или сгореть в этом пекле до самого остатка.

— Не начинай игру, если не готова к главному призу, — строго выговаривает Ваня мне на ухо.

Кружу глазами по загорелой шее и воротнику футболки.

— А ты ведь не готова, Тая? — спрашивает он, подаваясь бедрами вперед.

Чувствую, что колени подгибаются. Тело лихорадит приятным возбуждением. Запретным. Странным. Первобытным.

Поднимаю подбородок и заглядываю в серо-зеленые глаза.

— Не-ет, не готова, — отвечаю сдавленно.

— Вот и отлично, — кивает Соболев, совершая шаг назад. Мир мгновенно обратно складывается пазл к пазлу. — Надеюсь, впредь ты будешь вести себя лучше.

Он отодвигается, окидывает меня быстрым, хищным взглядом. Линию груди, живот, бедра, пальцы на ногах. Потом снова смотрит в глаза. Мстит.

Моим же оружием бьёт и у него получается, потому что от будоражащего желания еле заметно ерзаю бедрами по поверхности стены. Тут же чувствую, что краснею от стыда.

Ваня удовлетворенно кивает. А потом, поправив шорты, покидает номер.

— Вань, ты бабушке позвонил? Я тебя вчера просила, — спрашивает мама, усаживаясь за стол.

Смешно стряхивает накрахмаленную салфетку и укладывает себе на колени. Затем протирает вилку одноразовой салфеткой. Подобные приготовления к завтраку отец называет «барскими замашками», а маму «моя любимая интеллигенция».

— Позвонил, — отвечаю. Доедаю последнюю ложку овсянки и отодвигаю тарелку.

— Спасибо, сынок. А что там было-то? Почему я до неё дозвониться не могла? Уже переживать начала, даже папу хотела отправить к ней.

Мамины родители — Шацкие — довольно долго жили за городом. Пять лет назад дед скоропостижно скончался, и бабушка переехала поближе к нам. С тех пор помогаем.

— Она случайно твой номер в черный список добавила, — отвечаю.

Сонька смеется, а потом резко замолкает и утыкается в тарелку. Видимо, забылась. Со вчерашнего вечера со мной не разговаривает. Как сказать шестнадцатилетней малой, что кент, пригласивший её на танец, уже два дня барыжит в отеле запрещенными веществами?

— Ну бабушка даёт. В черный список! — звонко смеется мама. — Старость не радость. Скоро и сами такие будем. Ну ты всё починил, Ванюш? Справился?

— Да, конечно, всё сделали. Можешь уже позвонить.

— Ну и отлично. Тебе блинчиков взять? Я видела, здесь, как ты любишь, не очень тонкие.

— Если только парочку, — пожимаю плечами, поглядывая в сторону шведского стола. — Хотя сиди, я сам принесу.

— Ой, спасибо, — усаживается мама снова на стул и смеется.

Когда она улыбается, у нее на щеках появляются озорные ямочки. Такие же есть и у меня. В двенадцать лет мне об этом сообщила Машка, моя старшая сестра, и где-то до четырнадцати я старался вообще не улыбаться. Когда было смешно, сжимал зубы до хруста. Просто не хотел быть похожим на девчонку.

Эта история стала вроде памятной в нашей семье. На каждом торжестве теперь припоминают и просят улыбнуться.

Разминая шею, подхожу к раздаче и встаю в очередь за Мисской.

— Привет.

Тая кидает на меня дежурный скучающий взгляд.

— Привет.

Отворачивается и складывает руки на груди.

Обиделась значит.

Как дебил пялюсь на узкую поясницу, с выступающими над ней позвонками, и низкий пояс джинсовых шорт, резко контрастирующих с увлажнённой загорелой кожей. На Тае снова короткий топ и она совершенно точно без лифчика. А я без тормозов, потому что между ног снова внушительный камень.

— Чего тебе красавица? — спрашивает её местный «Серкан».

— Панкейк, — отвечает она с улыбкой.

С «Серканом»-то ведет себя приветливее, чем с русским Ваней.

Это обидно.

— Одьин? — лыбится поваренок.

— Да, пожалуйста.

— Ты не объешься, Королева? — интересуюсь на ухо, подаваясь корпусом чуть вперед.

Она намеренно отодвигается и с достоинством принимает белоснежную тарелку с одним золотистым панкейком в центре.

— А мёд можно? — вежливо интересуется.

В мою сторону больше не поворачивается. Не смотрит, как вчера, свысока и нагло. Вообще, никак не смотрит.

Зависаю, глядя вслед удаляющейся округлой заднице. Тая выбирает свободный стол, аккуратно ставит на него тарелку и идет наливать себе чай. Следом за ней шагают к бойлерам как минимум десять пар мужских глаз.

Повезет же её мужику. Всю жизнь мух назойливых отгонять.

— Что вам? Алё-ё-ё… — пытается докричаться до меня «Серкан».

Очередь позади начинает возмущаться.

— А? — потираю гладко выбритый с утра подбородок. — Фух… Что мне… Блины. Пять штук.

Дождавшись своей порции, отправляюсь обратно за стол, незаметно поправляя шорты. Пожалуй, это будет девизом этого отпуска. Поправь стояк, тюфяк!

Надо было принять приглашение Рори и зайти к ним ночью на огонёк, но я посчитал, что отдых у нас семейный и блядовать в отеле будет не совсем уместно.

— Завтра папа приезжает, — радостно произносит Сонька, хватая блин с тарелки.

— Да, наконец-то, — мечтательно выговаривает мама.

Полтора года назад родители отметили серебряную свадьбу. Ну, как отметили. Сгоняли вдвоём в Венецию. Они всегда говорят, что это только их праздник, поэтому абстрагируются от нас как могут.

Снова кружу взглядом по светлому залу. Зрачки так и тянет посмотреть в то место, где осела наша Мисска.

Внимательно слежу, как она пальчиками отламывает кусочки от своего панкейка и старательно пережевывает их, как синичка на ветке. На входе в ресторан замечаю её ближайших родственников.

Я не сотрудник отдела опеки, но даже мне кажется кощунственным то, как равнодушно чета Валеевых проходит мимо стола, за которым завтракает их дочь. Как сухо ей кивает отец, а мать и вовсе игнорирует.

Ну и где же пожелания доброго утра?

Ещё ужаснее реакция Таи, потому что этой грёбаной реакции просто нет. Ноль. То есть это в порядке вещей у них. По-валеевски. Как Отче наш, короче!

А… нет, она всё-таки реагирует. Снова оттягивает нижнюю губу и смотрит прямо перед собой, в одну точку, из которой как гриб после дождя вырастает очкарик-москвич.

Ох, Максимка!

— Надо было Таю к нам за стол позвать, — произносит мама. — Она там, как неродная. А что это с ней за мальчик?

— Без понятия, — скрываюсь за кружкой с чаем. Ныряю в экран телефона, чтобы отвлечься от разговора.

— Это Макс, мам, — вступает Сонька, немного снизив голос. — Ему Тая понравилась. Он её вчера на свидание позвал. Но она отказалась. У неё парень в городе есть. Его Роберт зовут.

— Парень, — разочарованно тянет мама. — Ох, жаль…

— Почему это? — бормочу.

— Я думала, ты к ней приглядишься, Вань…

— Тая, — приветливо улыбается мэр Соболева, расправляя складки белоснежного сарафана. Даже на отдыхе всегда собрана. Эта женщина восхищает и притягивает всех вокруг. Даже Макс заинтересованно смотрит. — Как тебе отдыхается?

— Спасибо, все хорошо.

Если быть честной, чувствую себя неловко из-за того, что со мной за столом посторонний молодой человек. Не хочу, чтобы Яна Альбертовна подумала, что я слишком ветреная девушка и за один вечер нашла себе того, с кем тут же завтракаю.

— Заходи к нам сегодня после ужина, Тая. Мы собрались играть в ассоциации и есть попкорн, а потом я хочу поговорить с вами, как с продвинутой молодежью города, — заговорщицки подмигивает она. — Нужен ваш экспертный совет. Это важно.

— Хо-рошо, — растерянно выговариваю. — Я зайду…

Посматриваю в центр зала, откуда моя мама подозрительно на нас всех смотрит и широко мне улыбается.

Многократно, как пластмассовая кукла, киваю Яне Альбертовне.

— Отличного дня, — она прощается и оставляет за собой только шлейф изысканных духов.

Машу мимо проходящей Соньке, пытающейся усмирить свои торчащие в разные стороны кудри-пружины.

В нос пробирается легкое амбре красного «Мальборо». Так, я догадываюсь, что Мистер «Не смотри на меня» где-то рядом. Стискиваю зубы и пялюсь в упор на ничего не подозревающего Макса.

В течение всего нахождения в ресторане я чувствую на себе взгляд серо-зеленых глаз. И это странно.

То с каким рвением Иван Соболев неожиданно стал замечать моё скромное существование где-то глубоко в душе вызывает многократные, расплывающиеся по всему организму спазмы.

Быть объектом его глаз — необычно. Даже если я, как сказал ему вчера, «не готова».

Когда он ушел, я… черт возьми, я нюхала пальцы, которыми трогала его плечи. Только такая дурочка, как я, может похвастаться тем, что её возбуждает смесь запахов сигарет, мужской туалетной воды и моря.

Может, я вообще латентный курильщик? Тогда… что мне покурить, чтобы всё прошло?

В результате долгих раздумий, лёжа в гостиничной кровати, я решила больше не смотреть на него.

Совсем.

Иван Соболев для меня отныне Человек в железной маске, на которого, если посмотришь — смерть. В железной маске и… в железных трусах, получается.

Я полночи над этой мыслью хохотала. Даже не выспалась.

— Привет, Иван, — здоровается с Соболевым Макс, пока я скучающим взглядом исследую ближайшие столы. — В баскетбол играем сегодня?

— Здорова, Макс. Да, часов в одиннадцать давай.

— Заметано. А ты чем займешься, Тая? — обращается ко мне москвич.

— На пляж пойду.

— Я к двенадцати тоже к тебе присоединюсь.

Неопределенно веду плечами и замечаю мужские, поджарые ноги, покрытые короткими светлыми волосками, обутые в черные сланцы.

Подношу к губам белоснежную чашку с чаем как раз в тот момент, когда перед моим лицом приземляется тарелка с довольно упитанным панкейком.

— Серкан тебе передал, — хрипит Иван.

— Кто? — удивляюсь, не поднимая подбородка.

Посматриваю в зону открытой кухни, откуда счастливо лыбится турок. Закатываю глаза, пододвигая тарелку. В конце концов, я так и так собиралась нарушить данное себе слово и сходить ещё за одним.

Но это последний день такой расхлябанности, иначе не видать мне ни области, ни «Краса России».

— Приятного аппетита, — снова шуршит над головой голос Соболева.

— Спасибо, — киваю равнодушно.

— Не объешься только смотри.

— Угу.

Солдафон.

Макс через некоторое время тоже уходит, а ко мне сразу же подсаживается мама.

— Зачем к тебе Соболева подходила? — тут же спрашивает.

— Попросила помочь.

— В чем? — удивляется так, будто я не в силах кому-то помочь.

Тяжело вздыхаю.

— Пока не знаю в чем, мам.

— Ладно, — машет она рукой. — Мы с папой в Каппадокию поедем. На два дня. Ну ты, наверное, с нами не хочешь?

— Не хочу, мам. Поезжайте вдвоем, отдохните.

— Ладно. Мы пойдем за гранатовым соусом сходим. Медсестры просили, а потом у нас конференция. Для нас с папой целый видеомост организовали. Вот так хотели, чтобы мы с докладами там выступили.

— Классно. Поздравляю. А какая тема?

— Инновации на операционном столе. Тема дурацкая, но нужная.

— Ого.

— То-то же, Тайка. Так что ты давай тут, сама.

— Ладно, — вздыхаю и машу рукой.

— И на булки сильно не налегай, я тебе говорила — на завтрак надо белок есть. Лучше бы креветок поела.

— В обед поем.

— В обед… В обед как раз уже углеводы бы подключить.

— Подключим, мам, — снова смеюсь. — Я пойду.

Выйдя из ресторана, дышу свежим, ещё не совсем горячим воздухом и медленно дохожу до своего корпуса. Там обмазываюсь спф-кремом и напяливаю купальник. На этот раз белый.

Телефон нетерпеливо вибрирует на кровати. Укладываясь на прохладные простыни, отвечаю на звонок:

— Привет, Ми,

— Привет, Тай. Забыла про подругу, — с обидой в голосе выговаривает.

— Прости. Отпуск, сама понимаешь. На пляж собираюсь.

— Везет тебе. Нам с Миром море только на пенсии светит, когда ипотеку выплатим.

— Зато всё сами, — смеюсь в ответ. — Вы ведь этого хотели?

— Ага. Я тебе с новостью звоню, тетя Тая.

Прикрываю рот ладонью, чтобы не завизжать.

— Ты сходила на УЗИ? Боже… Кто?..

— Девочка, — радостно выговаривает Мийка. — Как и договаривались. Дочек называем в честь друг друга.

— Мия… это просто… вау! Маленькая Таисия. У меня слезы, — обмахиваюсь каким-то буклетом с тумбочки.

Подумав, извлекаю из-под подушки зажигалку и сжимаю её в руке.

— Я тоже постоянно реву. Мир все время на работе, Ива на подработке, мне тебя не хватает.

— Скоро приеду, девочка моя.

Зажигая яркое пламя, на секунду задумываюсь, стоит ли рассказывать новоявленной Громовой, что здесь Соболевы. А потом решаю, что не буду.

— Рада за вас, еще раз поздравляю. Девочка! Подумать только.

— Пока, — прощается Мия.

Девочка!

Мы со школы дружим. Мия, Ива и Тая. Кто бы мог подумать, что у Алиевой у первой дочка будет.

Чувствуя радостное возбуждение и готовность расцеловать весь мир, выбираюсь на пляж. А уже вечером, вернувшись в номер после ужина, бреду в душ и укладываю жесткие от солнца волосы. А затем натягиваю топ с джинсовым комбинезоном-шортами, долго и упорно настраиваю себя на встречу с Ваней, глядя в зеркало, и наконец-то… отправляюсь к Соболевым.

— Пушкин, — произносит загадочно Ваня, награждает меня своим фирменным прищуром и размещает в центре стола перевернутую картинкой карточку.

Я знаю, что такое «Иманджинариум» и даже люблю поковыряться в чужих мыслях, но подобный захватывающий интерес к настольной игре у меня определенно впервые.

Нервно сглотнув, отворачиваюсь.

Злюсь.

Мой план не замечать Соболева был провален ровно в тот момент, как мы уселись за круглый стол на террасе Соболевых.

Наши глаза оказались прямо напротив. Так, что им чертовски сложно было не столкнуться друг о друга.

Встречная полоса, яркий свет, отчаянный крик души и я наглухо… Вернее, снова не могу на него не смотреть. Физически не могу. Это выше моих сил.

Вот уже тридцать минут, на мужском лице не стираемая ухмылка.

Он понял.

Он всё понял. Я снова ему проиграла.

Потираю пылающую щеку. Ну, и ладно. Зато у меня с фантазией порядок.

В выданных мне картах, на которых нарисованы различные абстракции, нахожу максимально отдаленно напоминающую ассоциацию «Пушкин». А именно: зеленый дуб посреди желтого поля.

Вообще, «Иманджинариум» коварная игра. Побеждает тот, кто загадывает не слишком очевидные ассоциации, но и не совсем сложные — кто-то из игроков за столом всё же должен разгадать ход твоих мыслей, иначе не получишь необходимые баллы, чтобы дойти до финала.

Когда Яна Альбертовна с Сонькой выкладывают свои карты, перемешиваю все наши ассоциации и переворачиваю.

Все, кроме Соболева, широко улыбаются и незамедлительно выкладывают фишки. Они указывают именно на Ванину картинку.

— Опять? — морщится Соболев.

Он вскакивает с места.

— Я больше с вами не играю, — произносит нахмуриваясь.

Я лыблюсь как сумасшедшая. Даже посмеиваться начинаю. Снова и снова окидываю взглядом широкую грудь, бицепсы, которыми могу любоваться благодаря футболке без рукавов. Соболев забрасывает руки за голову. На животе появляется полоска голой, загорелой кожи на твердом прессе.

— Ты просто не умеешь проигрывать, Ванюш, — ласково выговаривает Яна Альбертовна.

— … и фантазировать, — добавляет Сонька очевидное.

Снова потираю пылающую щеку и слизываю с губ соль от попкорна.

— Да, с этим проблемы, Вань, — соглашаюсь, убирая в «бито» карты.

Это слишком очевидно. Слишком.

Но он… такой прямолинейный. Видит золотую рыбку — говорит Пушкин, замечает откровенный взгляд — прижимает к стенке.

— Ваня бесхитростный, Тая, — сообщает хозяйка виллы.

— Мам, — сдвигает к носу широкие брови Соболев, на лбу образуется складка. — Хорош, окей? Я не тупой.

— Боже, — она округляет глаза. — Разве я так сказала? Ты выиграл всероссийскую олимпиаду по географии, — с придыханием выговаривает. — В десятом классе. Ты очень способный.

— Сегодня звучит неубедительно, мам, — дуется Соболев.

Мы с Сонькой переглядываемся и в момент взрываемся диким хохотом.

— Ах, так, — тоже улыбается Ваня и словно из пулемета начинает обкидывать нас попкорном.

— Иван, — строго ахает наш мэр и… на моё удивление, хватает миску.

Дальше происходит какая-то вакханалия, в которой наконец-то одерживает победу «победитель всероссийской олимпиады по географии». А потом мы дружно убираемся. И я снова привыкаю к веселому, общительному Ване.

Прекрасному сыну и заботливому брату.

Я вообще ловлю себя на мысли, что чуть-чуть, на один вечер становлюсь членом этой прекрасной семьи. Словно я какая-нибудь Золушка. И вместо принца и кареты мне дали семью без дур-сестер и злой мачехи. Настоящую семью, а не выдающихся хирургов…

А может, и принца дали?..

По крайней мере, когда Соболев не смолит как паровоз свои «Мальборо» и не тычется в меня причиндалами, он действительно выглядит как принц. Добрый, красивый и мужественный. А ещё очень порядочный.

— Хочу поговорить с вами и посоветоваться, — напоминает Яна Альбертовна.

На террасе становится прохладнее, и мы перебираемся в гостиную. Сонька уходит в свою комнату болтать по телефону с подружкой, а я усаживаюсь на диван, стараясь занять безопасное расстояние с объектом своей юношеской любви. Когда он рядом, я всегда чуточку на взводе.

— Я уже много лет курирую кризисный центр для женщин, попавших в сложные ситуации. Он называется «Сама виновата». Может, и ты что-то слышала о нем? — обращается ко мне Ванина мама.

— Да, конечно. Когда мы готовились к конкурсу, нас возили туда и показывали всё, чего вам удалось добиться для центра. Это великолепно! Просто потрясающее место.

— Спасибо, — довольно улыбается Соболева.

Посматриваю на Ваню, как бы говоря «вот видишь, конкурсы — это не собачьи выставки, глупенький». Он окидывает меня взглядом. Внимательным. А затем смотрит зло. Будто мысли прочитал и услышал, как я его обозвала.

Упс. Прикусив язык, отворачиваюсь.

— Осенью, я думаю в сентябре, — кивает самой себе Яна Альбертовна. — Я планирую устроить праздник для деток, проживающих в центре. Но очень бы хотела, чтобы он был полезным. Поэтому прошу вашей помощи. Надо придумать что-то интересное.

— Я пас, мам, — подскакивает с места Ваня, поднимая руки. — С фантазией у меня — сама сказала…

Снова смеюсь. Какие мы обидчивые!

— А то, что в мире существуют Трансильванские Альпы, они узнают на уроках географии. Сами. — Договаривает он уже наигранно и с улыбкой.

Вся его фантазия утекла в чувство юмора и… в штаны судя по объемам.

— Ва-а-аня, — звонко смеется Яна Альбертовна. — Ты, как и папа, знаешь, как меня повеселить. Кстати, у него скоро самолет. Давайте поторопимся, мне нужно срочно позвонить.

— Я не совсем понимаю, чем я могу помочь, — пожимая плечами, робко выговариваю.

К слову сказать, у нас дома я даже цвет стен в своей комнате никогда не выбирала. Поэтому то, с каким уважением мэр спрашивает моего совета, немного пугает попасть впросак и сказать что-нибудь… глупо.

— Может, проведешь что-то типа конкурса красоты для девочек? — подсказывает она.

Задумываюсь лишь на секунду и только собираюсь произнести ответ, как меня опережает Ваня:

— Да ну, мам, бред. Ладно эти, — стискивает он зубы и смотрит на меня. — Уже с головой на плечах, а зачем это мелким? Зачем акцентировать для детей внешнюю красоту?

— А я рассудила это хорошая идея, — задумчиво проговаривает Яна Альбертовна и смотрит на меня, в ожидании чью именно сторону я займу.

— Я согласна с Ваней, — проговариваю тихо, чувствуя на себя недоверчивый взгляд. — Но… я могла бы провести мастер-класс по сценической речи, к примеру.

— Отлично, — она соглашается. — А Иван организует тренировку по боксу.

— Конечно, организует, — пропевает Ваня, поглядывая на часы. — Без проблем, мам.

— Вот и отлично. В таком случае, я передам номер телефона Таисии своему помощнику. Вань, запиши его пока себе.

— Мам, — недовольно одергивает её Соболев, и меня пробирают мурашки. Смутные ощущения, которые я тут же отметаю, как неприятные.

Диктую телефон.

— Вань, — поднимается с места Яна Альбертовна и поправляет свободную белоснежную рубашку, заправленную в джинсы. — И проводи Таю до корпуса. На территории полно нетрезвых.

— Будет сделано, госпожа мэр.

— А вот этот не надо повторять за папой, — усмехается она и обращается ко мне. — Смеются надо мной всё время, Тая.

— Думаю, они любя, — скромно улыбаясь, поглядываю на Ваню.

Мы выходим в южную темную ночь и неспешно идем по каменной дорожке. Я убираю руки в карманы комбинезона, потому что просто не знаю, куда их деть.

— Не возражаешь, если покурю?

— Нет, — мотаю головой. — Кури, Вань.

Он кивает, извлекает из кармана шорт красно-белую пачку и новую зажигалку. Первую затяжку делает нетерпеливо, отчетливо слышно шипение сигареты и то, как его губы смачно выдувают дым.

Принюхиваюсь. Мне так нравится…

— Дай попробовать, — хитро на него смотрю, вытягивая руку.

— Обойдешься, — отвечает Ваня грубовато.

Обидевшись, убираю ладонь. Жалко ему, что ли?

— Не надо тебе это, Королева, — добавляет уже добрее.

Пожимаю плечами и растираю их ладонями. Дорожка плавно перетекает в деревянный настил вокруг подсвечивающихся голубых бассейнов. Наши шаги разливаются эхом по территории и снова смолкают, когда каменная тропинка возобновляется.

У моего корпуса горит свет, но мы останавливаемся чуть раньше, у бетонной колонны.

— Ну… пока? — с волнением выговариваю.

— Пока, — смотрит он на меня с вызовом.

Оставив сигарету в зубах, складывает руки на груди.

Я трусливо стреляю взглядом в пальму за его спиной и уже разворачиваюсь, с весельем вспоминая:

— Кстати, а ты Громовым давно звонил?

— Давно, — бурчит. Зажав сигарету между большим и указательным пальцем, делает новую затяжку.

Руками пытаюсь прогнать дым, раскачиваюсь на каблуках розовых босоножек и весело переспрашиваю:

— Прям давно-давно?

Он не отвечает. А его лицо в раз становится хмурым. Сердитым становится. Но я так счастлива, что не будто бы не замечаю. Как машина на высокой скорости, несусь вперед.

— А я сегодня с Мией болтала. Представляешь, у них девочка будет…

— Какая ещё девочка? — спрашивает он, выкидывая окурок в урну.

— Как какая? — бросаю ему в спину. — Ребенок… девочка. Рожают таких, знаешь?

Смеюсь счастливо.

Широкие плечи прямо передо мной напрягаются, а я продолжаю щебетать:

— Мия на УЗИ сходила наконец-то. Я просто поверить не могу…

— Замолчи, — произносит Ваня тихо.

— Мирон наверное на седьмом небе от счастья. А девочку они Таей назовут…

— Хватит.

— В честь меня, — мечтательно договариваю. — И…

— Блядь, — рычит Соболев, хватая меня за плечи и припирая к шершавой каменной колонне. — Я сказал заткнись.

— Ва-ня, ты… — возмущенно кричу и проваливаюсь в омут теперь уже черно-зеленых глаз в момент превращающихся в угольные.

Он… на меня так разозлился?

Мужские губы в секунду оказываются рядом с моим ртом и кусают. Это не поцелуй. Нет. Это реальный укус. Болючий и резкий. Унизительный, черт возьми.

— Соболев, — визжу и пытаюсь оттолкнуть его. — Ты сдурел?

Нижнюю губу жжет неимоверно, но внутри меня затмение происходит, потому что Ваня вдруг наклоняется. Трется колючим подбородком о пылающую кожу. И в следующую секунду бережно облизывает свой же укус.

Ранит и тут же лечит.

Его язык горячий и руки… совсем жаркие. Этот мужчина весь — одна большая огнедышащая машина.

— Вань, — шепчу ему в рот, стискивая кончиками пальцев футболку на каменных плечах.

— Что? — дышит он часто, снова нападая.

В этот раз нежнее и чувственнее. Толкается мне в рот вкусом табака и попкорна, а ладонью решительно фиксирует подбородок. Свободной рукой сжимает талию. Будто бы перебирая струны арфы, проезжается по ребрам.

— Да… Все на месте, — хрипит.

— Кто? — ахаю.

Он морщится и снова сладко целует. Сдвигает ладонь ниже, захватывает ягодицу и соединяет наши тела в районе бедер. Мою промежность обжигает твердая прямолинейность Соболева.

— Ваня, — пугаюсь, когда он в агонии пытается пробраться под шорты, к стрингам. — Я… не хочу… так.

Черт. То есть как-то все-таки хочу?

Мысли путаются. Соболев отстраняется. Трудно дышит, уперевшись в колонну рядом с моим ухом. Понуро опускает голову и мотает ей, ругаясь.

А потом смотрит на меня непонимающе, фокусирует взгляд снова и снова. Делает шаг назад и растирает лицо.

— Спокойной ночи, Тая, — кивает на окна корпуса.

— Спокойной… ночи, — проговариваю, привыкая к отсутствию его губ на моих губах.

И как я жила почти двадцать лет?

Соболев кивает в пустоту и размашистыми движениями потирает затылок. Путает пальцами короткий светлый «ёжик».

Изумленно наблюдаю, как мощная грудная клетка задерживает дыхание, а квадратная челюсть сжимается, словно от боли.

— Все в порядке, Вань? — бросаю в быстро удаляющуюся спину.

— Да. Прости. Я… позвоню.

Ночь я помню смутно, потому что постоянно думаю о том, что произошло.

Я… не знаю, как реагировать.

Пожалуй, если бы выпад Соболева случился в прошлом году, я бы с ума сошла от счастья. А сейчас?

Сейчас я думаю о том, что он охренел так со мной поступать!.. Делать так, как ему хочется. Брать, забирать, мучать.

Ранить и лечить.

Лучше бы и дальше не замечал, к этому я как-то привыкла.

За десять часов, проведенных в номере наедине с практически бесшумным кондиционером, я так и не нахожу… просто не могу найти стратегию поведения при встрече с Ваней Соболевым.

У меня, черт подери, от его тактильности нижняя губа так конкретно припухла.

А всё из-за чего?

Я почти пять месяцев провела в окружении тридцати двух девчонок своего возраста. Я привыкла болтать без умолку, эмоционировать, сплетничать. Шушукаться по углам, блин. Но коммуникации — это, оказывается, не то, что присуще сыну мэра.

В присутствии Соболева лучше не болтать, получается? Вдруг в следующий раз вовсе сожрёт.

А я и рада буду…

До десяти утра трусливо отсиживаюсь в номере. Родители приедут завтра, на сообщения и приглашение Макса мне откликаться не хочется, а больше, кроме Соболевых, я здесь никого не знаю. Не считая, панкейкового магната «Серкана», конечно.

Когда телефон снова раз за разом вибрирует, бешусь. Москвич хороший парень, но уж больно утомительный и серьезный.

Глядя на экран, округляю глаза, потому что сообщения, болтающиеся в Телеграме, не совсем от Максима и тем более не являются утомительными.

Потому что они от Вани.

Боже. У него на аватарке черный бумер со светящимися ксеноном фарами. И правда с фантазией беда?..

«Привет. Не заметил тебя на завтраке. Всё в порядке?»

Ничего не в порядке, Вань. Я в раздрае.

«Машину я пока не нашел, но арендовал небольшую яхту с белорусами. Поедешь с нами?»

Это свидание? Или извинение. Интересно.

«В общем, если поедешь. Жду тебя в десять тридцать на ресепшене»

Изумленно смотрю на часы. Десять-тринадцать. Прикусываю губу и вздрагиваю от резкой боли. Ну и пиранья ты, Ванечка.

Минуты три смотрю на своё обескураженное отражение в зеркале, а потом опрометью срываюсь в душ. Выкидывая одежду из шкафа на кровать, в голове пытаюсь оправдать то, как быстро я решилась согласиться.

В конце концов, я здесь, чтобы отдыхать. И я просто обожаю морские прогулки.

Даже с пираньями.

Завязываю тонкие лямки черного купальника и натягиваю короткие шорты молочного цвета. На случай палящего солнца повязываю на бедрах белую, льняную рубашку. Зачесываю волосы в высокую шишку.

Стараюсь не пританцовывать.

В розовый кожаный рюкзачок сгребаю расческу, spf-крем, повязку на голову и солнцезащитные очки. Подумав, извлекаю из-под подушки зажигалку. Верчу её в руках, даже нюхаю зачем-то и… снова убираю туда же, под подушку.

Когда выбегаю на улицу, понимаю, что опаздываю, но на бег всё же не срываюсь. Не солидно. Да и решаю дать Соболеву самому определиться, будет ли он меня ждать или как я… пока не готов.

Открывая стеклянную, сверкающую дверь главного корпуса, съеживаюсь от воздействия охлажденного воздуха на кожу. Температурная разница по сравнению с залитой солнцем улицей будоражит, а сердце начинает пропускать удары, когда вижу знакомую широкую спину, узкую талию и загорелые ноги.

— Привет, — немного сипло выговариваю.

Ваня оборачивается и кивает.

— Думал, уже не придешь, — делает шаг навстречу.

Он быстро инспектирует мой внешний вид. Верх от купальника выглядит фривольно, но мы ведь на курорте, а не в университете. Поджимаю пальчики в сланцах, видя, с каким вниманием мужские глаза останавливаются на моем лице и пристально изучают пересохшие губы.

— Болит? — хмуро кивает.

Почесывает гладко выбритый подбородок.

— Нет.

Инстинктивно облизываю еле различимые следы его зубов. Если честно, носить соболевские отметины на теле даже приятно. Или просто я такая распутница?.. Никогда в себе этого раньше не замечала.

Соболев озирается, ещё раз смотрит на мою грудь и указывает на рубашку:

— Оденься. Куда ты так вырядилась? Мы в Турции. Ещё до пирса не дойдем, тебя украдут.

— Турция — светское государство, — бурчу, распутывая узел на бедрах.

— Поверь мне, когда мужик видит такую талию, ничего светского он не чувствует.

Ваня сам забирает мой рюкзак, и терпеливо ждет, пока я закатаю повыше рукава и завяжу узел на животе.

— Пойдем, ребята уже ушли, — подталкивает взглядом к двери карусельного типа.

Снова попадаем в пекло, выбираемся за территорию нашего отеля. Улочки Кемера небольшие, но довольно оживленные. Соболев, на этот раз не спрашивая, извлекает из кармана ярко-красных шорт пачку с сигаретами.

— Ты очень много куришь, Вань, — осторожно замечаю. — О-очень много куришь, — продолжаю. — И при этом занимаешься спортом. Это плохо влияет на сердечную мышцу.

— С моими мышцами все в порядке, — усмехается он, потирая плечо. — Со всеми, Тая.

— Не сомневаюсь, но это ненадолго, — упрямо выговариваю.

Иногда я бываю занудой. Особенно когда дело касается здоровья и благополучия близких.

— Жизнь — это вообще ненадолго, Тая.

— Так зачем же усугублять, — настырно продолжаю.

— Ты решила почитать мне проповеди?

— Нет, — возмущаюсь. — Просто сейчас ведь столько заменителей. В универе все курят какие-то разноцветные трубки. У них вкусный, приятный запах. Клубничный, яблочный, даже морской.

— Как у освежителя в туалете? — усмехается Ваня, останавливаясь и пропускаю женщину с коляской вперед.

Я чуть не врезаюсь в него на полном ходу. Приходится упереться руками в твердую поясницу и тут же в ужасе отпрянуть. В груди становится тесно.

— Не смейся, правда, приятные, — сипло выговариваю и скашиваю взгляд на дымящуюся сигарету.

Посматриваю в сторону набережной с выставленными в ряд белоснежными яхтами и пирсом.

— Тебе неприятен мой запах?

Роняю челюсть от поставленного мне вопроса и трусливо отвожу глаза.

— Разве я так сказала? Приятен, но…

— Вот и отлично, — утвердительно кивает Соболев.

По-хозяйски сгребает мою ладонь в свою руку, спутывая наши пальцы, и, прибавляя шаг, тянет в сторону пирса…

— Ванечка, поможешь? — спрашивает Рори, протягивая ярко-оранжевую упаковку с солнцезащитным кремом Соболеву.

Равнодушно отворачиваюсь, хотя внутри всё клокочет.

А у Тани-Альбины руки отсохли?

Легкий ветерок, ещё недавно радующий, теперь бесит и путает мысли.

Мы остановились в небольшой бухте с лазурной, прозрачной водичкой. С трех сторон нас окружают темные, могучие скалы, примерно наполовину заросшие темно-зелеными кустарниками. Костя с Юрой сразу отправились нырять с оборудованием, а мы остались, чтобы позагорать.

Краешком глаза вижу, Соболев поднимается с голубых матов, которыми застелена задняя часть яхты, и словно Боинг направляется прямо к Ханты-Мансийскому автономному округу.

Рори победно смотрит на меня.

Сучка!

Надо сказать, моё появление рука об руку с Ваней девчонки вообще приняли не очень позитивно. Видимо, их устраивал расклад «три на три». Скорее всего, именно поэтому они не позвали Максима, а я им всю статистику на корабле испортила.

Но тем не менее перед поездкой мы с ними немного поболтали об ожиданиях. Я сказала, что плавать в открытой воде не планирую, а вот позагорать и посмотреть по сторонам будет очень интересно.

— Ай… щекотно, — слышу визг и легкий смех. — Вань, ну ты нежнее, что ли. Ты, как всегда, Вань. Как пулемёт.

Меня конкретно встряхивает — с реакцией тела справиться никак не могу. Как всегда? То, что Соболев действительно, как пулемёт — молниеносный, огненный и грубоватый — я в курсе. А она откуда?..

Он с ней спал — скребется в подсознании крайне болезненная мысль.

Чтобы как-то отвлечься от этого всего вставляю в уши эйрподс (наушники — прим. авт), переворачиваюсь на живот и укладываю голову на согнутый локоть. Пытаюсь успокоиться до тех пор, пока не чувствую движения. Открыв глаза, вижу перед собой Соболева, который улегся рядом.

Он кивает на наушники, хочет что-то сказать. Приходится снять один.

— Сгоришь ведь, — Ваня недовольно осматривает мои плечи и кивает на крем. — Давай помогу.

— Помог уже.

Кинув многозначительный взгляд на Рори, отворачиваюсь и щурюсь от ярких бликов солнца, играющих с ершистыми морскими волнами.

Соболев смеется, а у меня дыхание сбивается от злости.

Убью его, ей-богу!

— Ты что… ревнивая? — спрашивает он, аккуратно поправляя завязки на моей спине.

Задумываюсь. Разве может ревнивый человек встречаться с парнем, который организовывает конкурсы красоты? Конечно, нет.

— Ревнивая Тая, — теперь утверждает Ваня.

— Скорее брезгливая, — буркаю в ответ. — И хватит меня лапать, Соболев.

— Сегодня ещё и не начинал, но чувствую, скоро сорвусь. Пошли поплаваем, Тай? Только вдвоем.

Возмущенно оборачиваюсь и уставляюсь на него. Смотрю строго на лицо, а не ниже. Потому что его жестокие уроки я… усвоила. Раз и навсегда. Я девочка способная, мне два раза повторять не надо.

Но его угловатый, прямолинейный флирт десантника обескураживает и путает.

Вчера он целовал меня там… в ночи. Чуть не изнасиловал у колонны. Его мужской табачный вкус проник мне под кожу, прямо в сердце и чувствует себя там довольно вальяжно. Словно уходить точно не собирается.

А сегодня Соболев и сам опять не отлипает. Это что-то значит? Или ровным счетом ничего?

— Тай… пошли в воду, — горячие пальцы обхватывают моё запястье и тянут на себя.

Этот жест, конечно, не остается незамеченным для девчонок, которые тут же открыто начинают переглядываться и закатывать глаза.

Решаю убить сразу двух зайцев. Вернее, четырёх.

Деловито поправляю купальник и киваю Ване, чтобы приблизился. Окидываю внимательным взглядом серо-голубую татуировку на плече и, игнорируя свою унылую тахикардию, шепчу ему на ухо:

— Аврору позови. Она уже весь «крейсер» искрутила, чтобы ты внимание обратил. Постреляете там «из пулемёта», Соболев.

Отодвинувшись, тоже ему подмигиваю. Злобно. Рассержено, как умею. И под оглушительный мужской хохот поднимаюсь с кожаного мата.

Поправив трусы, встряхиваю волосами. Если он думает, что ночью можно прижать к колонне меня, а сегодня лапать при мне других… и я буду это терпеть — он ошибается.

Прикусываю губу от обиды.

О том, что саму меня ждет Роберт, помалкиваю. В конце концов, у нас с ним не было ничего серьезного. Пара поцелуев в машине. Роб ни какой-нибудь варвар, чтобы прижимать меня к первым попавшимся поверхностям. И уж точно не пулемёт.

Спустившись, отправляюсь в туалет. Кожу действительно начинает неприятно покалывать и она покрасневшая. Решаю срочно отыскать в вещах, сброшенных на диванчики, рубашку. А едва открываю дверь, снова сталкиваюсь с Ваней. Не глядя ему в глаза, пытаюсь сдвинуть с места, но он снова скалой прикидывается. Такой же могучей, как те что вокруг.

— Я с ней не спал, — произносит он тихо.

— Соболезную…

— Не спал. И вообще, ни с кем…

— Тем более, соболезную, — усмехаюсь.

— Эй… я имею в виду здесь… в отеле, — возмущается он, прижимаясь ко мне разгоряченным торсом.

Если обычно его тело кажется кипящим, то сейчас вообще бурлит огнём. И меня заставляет гореть… Мужские пальцы жадно стискивают талию.

— Мне все равно, Вань.

Бьюсь об заклад, мы оба понимаем насколько то, что я говорю — неправда.

Пытаюсь вырваться, но Соболев только скучающе наблюдает за моими жалкими потугами и морщится:

— Уймись, Малифисента.

— Малифисента?..

— Ага, злобная фея-королева, драконившая Аврору, — весело произносит, жарко целуя меня в щеку.

— Да иди ты, — вспыхиваю, всё же вырываясь и незамедлительно продвигаясь наверх.

Сразу возле лестницы сталкиваюсь с Юрой, который возбужденно делится эмоциями от погружения со всеми присутствующими.

— А вы чего здесь скучаете-то, как пенсионеры? — громко спрашивает Костик, подступая ко мне сзади. — А ну быстро в воду.

Прохладная ладонь мягко бьёт меня по спине, и я, черт возьми, теряю равновесие. Падая, истошно кричу и ищу глазами единственное своё спасение — Соболева. Последнее, что вижу — то, как грубо Ваня отталкивает парня и, скинув телефон из кармана шорт, не задумываясь ныряет в бездну прямо за мной.

Такая прекрасная, лазурного цвета вода изнутри черная…

Черная, холодная и страшная.

От испуга теряю первые секунды, самые важные для спасения. Камнем отправляюсь ко дну, а когда инстинкт самосохранения просыпается, оказывается уже поздно. Толща воды над головой слишком плотная.

Света всё меньше, как и сил.

Пытаюсь выбраться, беспорядочно перебирая руками и ногами. Воздуха в легких все меньше, в голове шум, легкие сокращаются, требуя воздуха.

Требуя жить.

Паника внутри купирует остатки здравого смысла, и я сдаюсь. Сдаюсь именно в тот момент, когда приходит помощь — сильные руки, метр за метром вытягивающие моё тело на поверхность.

Глазам становится всё ярче. Вцепляюсь мертвой хваткой в Соболева.

— Тая, — орет он, когда мы оба выплываем. — Ты меня зарежешь своими ногтями, полегче.

Пытаюсь вдохнуть, но не получается. Закашливаюсь до поступающей тошноты, но хватку не ослабляю. Зацепляюсь за тело Соболева ещё и ногами, стараюсь не повредить кожу на плечах.

— Ну пиздец, — ругается он, пытаясь плыть в сторону яхты.

Пока забираюсь, больно ударяюсь рукой об настил. Вскрикиваю.

— Всё нормально?

— Да, — хриплю в ответ. Юра с Костей помогают нам окончательно выбраться из воды. Последний повторяет одно и то же, извиняется, но Соболев молчит, и я помалкиваю. Девчонок вообще не замечаю, не до того. А потом и вовсе отключаюсь.

Видимо, так срабатывает психика. Очухиваюсь от легких пощечин.

— Ну, ты чего? Испугалась, Тай? — спрашивает Ваня, нависая сверху. — В воде ведь молодцом держалась. А сейчас что расклеилась?

Быстро окидываю взглядом узкую каюту и слабо пытаюсь от него отодвинуться. Соболев горячий как печка, а мне будто снова воздуха не хватает, как там, на глубине. Черной и пожирающей. Я теперь это чувство никогда не забуду. Будто всё. Конец.

— Я… плавать не умею, Вань, — отзываюсь всхлипывая.

Светлые брови недоверчиво приподнимаются.

— Да ладно? А ты об этом кому-нибудь говорила?

— Этим твоим, ханты-мансийским…

Зло киваю наверх и потираю ушибленную ладонь. Больше, конечно, обидно, чем больно. Ещё раз пытаюсь отодвинуться от него, но на этот раз сильные руки спасителя легко отпускают и заботливо укрывают моё дрожащее тело пледом.

— Побудь здесь, — бормочет Соболев, отворяя дверь. — Я сейчас вернусь.

Судорожно плачу, когда он выходит. Заслонив рукой рот, снова и снова забираю в легкие душный воздух.

Дышать — оказывается, как это много. Как это важно. Жизненно необходимо.

Боже. Все могло закончиться печально…

— Рыдаешь? — спрашивает Ваня, заглядывая в каюту. — Принес твои вещи, Тая.

— Спасибо, — быстро вытираю слезы и забираю рюкзак с шортами и рубашкой.

— Подумал, вдруг захочешь позвонить родителям?.. Здесь есть связь, можешь взять мой телефон.

— Нет, — легко машу рукой, кутаясь в плед. — Не хочу.

— Как знаешь. Думал, девочки всё время хотят, чтобы их пожалели. Сонька такая. И Машка тоже.

— Ну вот… я не такая, — отворачиваюсь.

Соболев тяжело вздыхает. Переминается с ноги на ногу, а потом просит:

— Ну-ну… Подвинься, Королева.

Послушно освобождаю место и чувствую, что Ваня усаживается рядом.

— Хочешь, я тебя пожалею? — спрашивает тихо.

Снова ком к горлу подступает.

— А ты умеешь, Вань? — не сдерживаюсь.

— Есть такой опыт…

У него ведь две сестры. Сам говорил.

— Тогда можно, — вздыхаю.

— Ну… иди сюда, — зовет, разводя широко руки.

Привстаю, скидываю ноги на пол и опускаюсь на твердую грудь. Ваня окольцовывает мои плечи и словно дышать перестает. Замираем оба.

— Как так получилось, что плавать не умеешь? — звучит в тишине. — Это ведь как езда на велосипеде — база.

— А я и на велосипеде не умею, — дую губы.

— Пиздец… А ролики знаешь че такое?

— Видеоролики? — давлю смешок.

— У тебя вообще детство было? — он дальше допытывается.

Умиротворенно вздыхаю. К такому Ване — немного язвительному и дерзкому, я привыкла больше, чем к «старшему брату».

— Зато я много другого умею. Посуду мыть, лампочку там вставить, засор в раковине устранить, — перечисляю быстро. — В быту я просто незаменима…

— Ну ё-моё, — Соболев хрипло смеется. — Я запомню, Тая.

Его ладонь ласково поглаживает моё плечо, шорты снова морщатся в паху, а тело вот-вот сгорит от жара, который уже по традиции передается мне, заставляет поднять голову и сквозь пелену посмотреть в его глаза растерянным взглядом.

Под мерный звук раскачивающейся на волнах яхты, мужские губы набрасываются на мои, а горячие пальцы стискивают подбородок. Приоткрываю рот, встречая напористый язык, и болезненно стону, когда нижнюю губу словно кипятком обжигает.

— Болит, да? — отклоняется Ваня.

Большим пальцем осторожно оглаживает место укуса. Внимательно изучает.

— Чуть-чуть.

— Блин. Прости.

Виноватый Соболев выглядит не менее мило, чем возбужденный. Снова укладываюсь ему на плечо, разглядываю широкий подбородок.

— Все нормально, Вань, — вздыхаю умиротворенно.

— Нет. Это ненормально, — мотает он головой и хмурится. — Не знаю, что на меня нашло. У меня такое впервые. Я сожалею, что причинил тебе боль.

— Значит, я какая-то ненормальная, — вздыхаю, прикрывая глаза. — Потому что, даже когда ты делаешь мне больно, Соболев, я не чувствую себя глубоко несчастной.

Слышу, как Ваня грустно усмехается:

— Дурочка…

— Это правда, — шепчу доверчиво. — Мне даже приятно…

Смущаюсь.

Мой спаситель бережно прикладывается влажными губами к моему лбу и, качая головой, строго произносит:

— Никому и никогда так больше не говори, Тая. Никогда и никому.

Как и бывает обычно в отпуске, следующие несколько дней проносятся жаркой, грязной от белого песка вереницей.

Родители возвращаются из своего мини-путешествия.

Один день мы посвящаем совместной поездке в Анталию, где посещаем большой торговый центр. Под монотонное ворчание мамы там я покупаю себе кучу летних модных вещичек. Затем мы возвращаемся в отель и ужинаем вместе.

Я рассказываю, как Соболевы приглашали меня к себе, мама задает кучу уточняющих деталей.

Яна Альбертовна всегда ей импонировала. Думаю, мама была бы рада иметь такую подругу, но из-за работы у неё совсем нет времени. Как и у отца.

Следующие два дня я практически полностью провожу на пляже. Именно так, как это было задумано ещё до встречи с Соболевыми. Знакомлюсь со своей соседкой-одногодкой по имени Злата. Стройной, жгучей брюнеткой из Москвы. Она прилетела в Турцию одна и так же, как и я, абсолютно не намерена расхаживать по ночным клубам или отельным дискотекам. Злата сказала, что уже нагулялась и у нее на эту поездку совершенно другие цели. Какие именно я уточнять не стала.

Мы довольно комфортно проводим время вдвоём. Загораем, а гуляя по вечерам, много болтаем на девичьи темы, вроде любимого средства, выравнивающего тон лица или последних коллекций известных брендов. Я знакома с модой, благодаря конкурсам, а Злата так вообще разбирается в них, как рыба в воде. Говорит, что сама по себе научилась.

С Ваней, моим спасителем и змием-искусителем, эти дни мы не сталкиваемся. Я, конечно, виню себя и своё признание на эмоциях. Не надо было…

Несколько раз открываю Телеграм, чтобы написать, но каждый раз, увидев надпись «был(а) недавно», убираю телефон подальше. Соболев жив, его не съели ханты-мансийские акулы. Просто он не хочет общаться со мной.

Прими и отпусти, Тайка.

В один из темных, прохладных вечеров, прогуливаясь со Златой мимо огороженных кустарниками вилл, застаем семейство Соболевых на террасе. Они громко смеются и шутят. А мы невольно останавливаемся, чтобы подглядеть.

Уж слишком заразительно хохочут.

Богдан Анатольевич, папа Вани, крепко держит на руках маленькую, пухлую девочку со смешными крохотными хвостиками. Яна Альбертовна кормит её с ложки, аккуратно вытирает заляпанный подбородок и улыбается.

— Мама, — слышу голос, очень похожий на Сонькин, только взрослее. — Она должна сама научиться кушать и одеваться. Скоро в детский сад, а вы ее с ложки кормите. Ну сколько можно говорить?

— Вот, скажи, домой приедете и учитесь, — пропевает Яна Альбертовна, целуя девочку в пухлую щечку. — А бабушке с дедушкой дайте повозиться.

— Мам…

— Машка, — смеется Богдан Анатольевич, поворачиваясь. — Ну оттого, что мама Ксюшеньку пару раз покормит, ничего не случится. Вы там в своей Москве, и так не видимся толком. Дай нам поводиться, старикам. И не переживай. И есть научится, и одеваться, и нервы парням мотать…

— Пап, ну какие парни?

— И какие старики, Соболев? — возмущенно спрашивает Яна Альбертовна. — Если это намек на то, что я от поездки на дельтаплане с тобой отказалась, то не надо. Это вы, десантники, по небу скучаете. Вот и поезжайте с Иваном вдвоём. А я жить хочу. И Соньке с Машкой разрешения не выдам.

— Раскомандовалась, — со смехом ворчит Богдан Анатольевич. — Думает, если мэрша, то мы разрешения у нее спрашивать будем, да, Ксюш? — спрашивает у внучки и тоже целует её в щечку. — В Кемере твои разрешения не действуют, Яна Альбертовна…

— Даня!..

— Пап, мам, — весело кричит Сонька. — У меня уже живот болит…

Снова слышится смех, за которым я всячески пытаюсь распознать голос Вани, но его будто бы нет. Терзают смутные сомнения, а вдруг он с Рори встречается?

Поэтому не ищет встреч со мной? Выбор сделал? Может, для него умение кататься на великах в приоритете?..

— Тая, пойдем? — шепчет Злата, дергая меня за локоть. — Заметят ещё, неудобно.

— Пойдем, — соглашаюсь.

— Ты их знаешь?

— Немного. Мы с одного города.

Перед сном ещё долго думаю о Соболевых и той картинке, которую мы подсмотрели. Большая семья, общие шутки, бурчание это отцовское — как бы я ни мечтала, в моей жизни такого нет и уже не будет.

А Ваня… надо смотреть правде в глаза — больше не хочет со мной общаться.

Тебе бы, Валеева, о Роберте подумать и о том, как экологично с ним расстаться, чтобы это на подготовку к областному конкурсу не повлияло.

С этими мыслями засыпаю, а утром, проснувшись, нацепляю на себя новые вещи: ярко-розовую укороченную футболку и такие же шорты.

Быстро позавтракав в ресторане, мы с моей соседкой решаем прогуляться по набережной. Там-то я впервые за три дня и встречаю Соболева на пробежке. В белых майке и шортах. Живехонького, слава богу. И все такого же красивого.

— Привет, — останавливается тут же Ваня.

Коротко поглядывает на Злату. Хмурится.

— Привет, Вань, — отвечаю без улыбки.

— Я тогда пойду, — робко кивает Злата и, странно оглядываясь, уходит.

— Иди, — отправляю ей в спину и обращаюсь к Соболеву. С серьезным видом. — Ты что-то хотел?

— Как дела? — спрашивает он, приобнимая меня за талию и отводя в сторону.

Снова окутывает своей аурой. Снова лапает, когда ему вздумается. А я, как немая, всё терплю.

— Нормально дела, — злюсь, выпутываясь из его рук.

Сталкиваемся взглядами.

— Ты что в ведро с краской окунулась? — кивает он на мой новый костюмчик.

Скептически осматривает с ног до головы, останавливаясь на обнаженной талии. Смотримся мы и правда комично. Я — вся в розовом, он — в белом.

— Вроде того, Вань.

— Ясно… Живенько так…

Соболев потирает затылок и озирается, а я складываю руки на груди. Воинственно получается.

— А у тебя как дела? — спрашиваю язвительно.

— Тоже нормально. Немного поболел вот…

— Поболел? — удивляюсь.

Пугаюсь вдруг. Почему-то об этом я не подумала.

— Ну да. С ангиной валялся пару дней. С детства такая фигня летом. В самую жару.

— Ужас, — мотаю головой ошарашено и… смеюсь.

Как-то видела картинку в интернете, где женщина что уж только не придумала про мужа из-за его молчания — и измену, и то, что разлюбил приписала. А оказалось, он весь день о том, что мотоцикл не заводится думал.

Вот и у нас с Соболевым то же самое получается. Я за эти дни столько себе всего насочиняла, а он болел, бедняга, оказывается.

— Ты уже позавтракала, Тая?

— Да.

— Снова одним панкейком? — усмехается.

— А ты снова пять съешь? — хитрю. — По-моему, ты поправился…

— Думаешь? — Ваня быстро смотрит по сторонам и с озадаченным выражением лица задирает майку на животе. — В каком месте?

Нервно сглатываю, разглядывая упругий пресс. Жира там ни грамма, а вот моих слюней скоро будет много.

— Я шучу, Вань. За время болезни ты даже похудел, — снова с сочувствием произношу.

— Это да… — морщится он. — Есть было нереально, горло болело, да и температура шкалила.

— Бедненький, — вздыхаю.

На душе вдруг снова легко становится. Так, будто эти несколько дней я гири за собой таскала, а Соболев их только что себе забрал.

С ним всегда как-то сразу легче становится.

— Ладно, Тая, сильно уж меня не жалей, ладно?

— Я попробую, — смеюсь.

— И вообще, — хватает Ваня меня за руку. — Предлагаю отметить моё исцеление мороженым…

— А тебе точно можно мороженое? — Спрашиваю недоверчиво.

— Вы с моей мамой из одной секты? — Усмехается Ваня, коротко кивая мимо проходящей девчонке в ярком купальнике и сетчатом парео.

Закатываю глаза.

Да блин!..

Он со всем отелем перезнакомился? Эта общительность подбешивает и вынуждает злиться. Ваню Соболева мне хочется с видом собственницы спрятать в темном чулане и условно «отложить на Новый год», но знаю, что не получится.

Уже по университету в курсе — у Вани много друзей и компаний. Везде его любят. Девушек-подруг рядом с ним я видела немало, но, чтобы он с кем-то из них встречался — ни разу не слышала.

Это странно, потому как его бьющая фонтаном мужская энергия и традиционность взглядов такие явные, что невольно хочется взять и разгадать этот сложный ребус.

Что же с тобой не так, Ванечка?..

Он в ответ на мои мысли сжимает руку и прищуривается.

— Правильная вся, Тая. Ты в курсе, что даже во время болезни можно есть мороженое? Это полезно.

— Ага, — скептически ухмыляюсь. — Что ж врачи не выписывают, раз так полезно.

— Смеется еще, — кидает на меня недовольный взгляд. — Мороженое, когда горло болит, обезболивает.

— Ладно-ладно, Вань…

Подходя к бару возле пляжа, счастливо хихикаю.

Солнце шпарит так, что футболка прилипает к спине, а щеки неимоверно печет. Сандалии вот-вот, кажется, приклеятся к выложенной витиеватым рисунком плитке. Подставляю лицо соленому морскому бризу, чувствуя на шее горячее дыхание. Эта легкая прохлада в сочетании с неимоверным жаром прожигает дыру в моей груди.

Невыносимо становится. Будто хочется чего-то неизведанного.

— Какое ты хочешь? — спрашиваю, касаясь пальцами холодной витрины.

Ваня обнимает сзади, тоже рассматривает ванночки с мороженым.

— Хочу… розовое, — он отвечает с улыбкой, и оставляет на моей пылающей щеке невесомый поцелуй.

— В смысле? Клубничное?

— Пусть будет клубничное…

— А я буду ванильное, — вежливо киваю бармену.

Забрав оба рожка, Ваня снова тянет меня к морю. Вжимаюсь в его ладонь сразу двумя руками и перебираю ногами по раскаленному от прямых солнечных лучей песку и камням.

Вокруг пока немного людей, основная масса ещё не позавтракали, многие спят.

В голове полнейший туман и раскоординация. Ещё час назад, поднявшись с подушки, я о Соболеве и думать забыла, а сейчас послушно иду за ним.

— Ты решил дойти пешком до Анталии? — ворчу, чувствуя усталость.

Ваня отпускает смешок и поглаживает большим пальцем мою ладонь.

— Почти дошли. Не вредничай…

— Мороженое всё растает, — морщу носик.

— Я тебе новое принесу. Какое захочешь.

Тяжело вздохнув, перемещаю одну ладонь на голову, которая оказывается такой же горячей, как песок. И это раннее утро. А что будет днем?..

— Давай здесь остановимся, — кивает Соболев на двухместную лаундж-зону в самом конце пляже: деревянный настил с перилами и крышей, по периметру занавешенный тонкими льняными шторами.

Наблюдая, как Ваня выкидывает на подушки, хаотично разбросанные по настилу, «Мальборо» с зажигалкой, дико смущаюсь.

— Что стоишь? — спрашивает Ваня, вручая мне мороженое и подцепляя майку со спины. — Раздевайся.

— Я без купальника, — пожимаю плечами. — Думала перед пляжем в номер заскочить. Может, сбегаю?

Посматриваю на территорию отеля и тыльной стороной ладони вытираю пот со лба. Мороженое в руке манит ничуть не меньше, чем упругий соболевский пресс.

— Давай так. Потом сходим.

Замираю с мороженым в руках, пока он аккуратно поправляет занавески и укладывается на подушки, широко разводя ноги.

— Иди ко мне, Тая. Я тебя не съем…

— Я этого не боюсь.

Вообще-то, я боюсь, что я тебя съем, Соболев.

Делаю шаг вперед.

Скинув сандалии, аккуратно, чтобы не вымазаться, забираюсь внутрь. Укладываюсь спиной на жаркое тело и с облегчением вытягиваю ноги.

Черт.

У него снова стоит. И снова на меня. Но я не заостряю на этом внимание. Просто сжимаю ягодицы и осторожно ёрзаю бедрами.

— Пф-ф… Давай полегче, — над ухом раздается шепот.

Боже. Я не знаю, от чего сгорю скорее — от стыда или от нового чувства внутри, которое, как я догадываюсь, и именуется возбуждением. Что-то похожее я испытывала в своём номере и у колонны той ночью, а ещё в каюте, когда Ваня меня целовал. Испуганную и размякшую.

Передав ему рожок, выдыхаю и смотрю на лазурного цвета море, виднеющееся между гуляющих от ветра шторок. Слизываю капельки мороженого с рук. Мама бы подобную антисанитарию, как врач, не оценила, но я её внутренний голос, раздающийся в голове, блокирую на корню. Только её здесь не хватало. Третьей.

— Чем занималась эти дни? — спрашивает Ваня, кусая рожок.

— Ничем, — пожимаю плечами. — Пошопилась немного…

— Это купила? — кивает.

— Ага.

Мужская рука ведет по краю мягкой футболки и по-хозяйски укладывается мне на живот.

— Красиво. Мне нравится.

— Спасибо, — смущаюсь. — Ещё со Златой гуляли, — добавляю.

— Со Златой… Лицо у нее знакомое.

— Откуда? — оборачиваюсь и мажу взглядом по широкому подбородку.

— Вспомню — скажу.

На его лице ноль эмоций. Активно жует своё мороженое и смотрит на море.

— Хорошо, — успокаиваюсь и снова облизываю рожок.

Довольно быстро разделываемся со сладким завтраком. А потом просто нежимся в тени. Привыкаем друг к другу, что ли. Не знаю, как назвать это молчание, которое он нарушает первым.

— Как ты думаешь? — приближается Ваня к моему лицу так, что я вижу яркие искорки в его глазах и то, как трудно раздуваются крылья носа. — Ангина на четвертый день заразна?

— Не знаю, — я кусаю губы в предвкушении. — Но… у меня крепкое горло.

— Пздц, — он смотрит по сторонам и снова на меня. — Зря ты это сказала…

— Почему? — шепчу. — Я редко болею…

— Молчи, — бурчит, легонько касаясь влажными губами моих губ. — Три дня только об этом мечтал.

— Правда? — удивляюсь.

Вместо ответа, Соболев ладонью фиксирует мою голову и целует с привкусом клубники. Прихватывает зубами нижнюю губу и облизывает её по контуру. Склонив голову, проталкивает язык дальше и нападает.

Снова нападает.

Единственное, что чувствую — конечности в кисель превращаются. Упираюсь пальцами в каменную ногу чуть выше колена, чувствуя под ними короткие мягкие волоски, резко контрастирующие со стальными квадрицепсами.

Наверное, это глупо — целоваться со своей первой любовью на пляже пятизвездочного отеля, но я решаю хотя бы раз в жизни позволить себе глупость.

— Ты вся мокрая. Давай снимем это, — предлагает Ваня, снова касаясь края футболки.

— Я… — растерянно произношу.

— Я уже видел тебя в купальнике, Тая. Какая разница?

— У меня… там нет ничего.

— Пздц, — прикрывает он глаза на секунду. — Тогда надень мою майку.

Смотрю на шторки, которые кажутся очень ненадежными. Одно дело, раздеться перед ним. Другое — светить на весь пляж голой грудью.

— Давай, Тай, — тянет Ваня футболку кверху. — Когда я рядом, ты в безопасности. Не думай ни о чем.

Вместо ответа отлепляюсь от его торса и доверчиво поднимаю руки. Почувствовав долгожданную прохладу, прикрываю ладонями соски и неуклюже позволяю натянуть на себя белоснежную майку, пахнущую сигаретами и Соболевым. Затем осторожно снимаю шорты и пытаюсь сделать так, чтобы моё тело выглядело прилично.

Мы не сильно отличаемся по росту, но Ваня шире раза в два — два с половиной точно. Поэтому «пляжное платье» из его майки выходит очень короткое и широкое.

— Так лучше? — спрашивает Ваня, тоже рассматривая меня сверху. Дышит как буксующий паровоз.

— Угу, — краснею, прикрывая глаза. — Только трусы розовые. Видно.

— Пздц, нам пздц, королева, — повторяет он в третий раз за последний десять минут. — Я ещё от информации о крепком горле не отошел…

— Ваня, я… не знаю, что сказать…

— Ничего не говори, — шепчет он на ухо. — Чувствуй. Просто почувствуй.

И я чувствую, черт возьми. Наши тела, как фигурные пазлы, воедино складываются. Ванины руки везде.

Они гладят, ласкают и убаюкивают бдительность. Превращают мой мозг в желе.

— Повернись, Тая, — тихий голос мало похож на просьбу, но я почему-то не возмущаюсь.

Ещё раз кидаю взгляд на виднеющийся кусочек моря.

Разворачиваюсь и, перекинув ногу, усаживаюсь на Ваню верхом. Руками упираюсь в каменные мышцы на груди. Смотрю на чуть опухшие губы.

Соболев тут же обнимает ладонями талию и резко качает головой.

— Ты что… на «Оземпике» худела? — спрашивает, не сводя глаз со своих пальцев.

— Не-ет. Это ведь вредно!..

Хоть и дико модно.

— Я такого никогда не видел, — он ещё раз проходится пальцами вдоль туловища, немного поднимая майку.

— В смысле? — закусываю губу.

Ему не нравится что-то? Или сильно нравится? Не понимаю.

— Я сперва подумал, что ты ребра удалила, — хмыкает он.

— Ты… сумасшедший, Вань? — возмущенно отодвигаюсь.

Снова к себе привлекает и морщится.

— Блин, не надо так скакать, Тай. Я и так в трусы скоро кончу, как восьмиклассник.

Замираю, глядя вниз. Туда, где соединяются наши тела и само по себе создается трение.

— Я просто… в тренажерку ходила. А ем мало, — с обидой произношу.

— Это плохо. Смысл таких тренировок-то? В чем?..

— Я как раз хотела с тобой посоветоваться, — потупляю взгляд. — К конкурсу хочу больше рельефа. Здесь, — касаюсь живота. — И здесь, — провожу по ногам.

— На хера? — Ваня жадно ведет глазами за движениями моих рук. — У тебя все отлично.

— Хочу победить, — чуть улыбаюсь. — Конкуренция там высокая.

Вспыхиваю, когда его руки касаются груди. Очерчивают через ткань острые соски.

— Уверен, ты всех их сделаешь, Королева. Могу одолжить тебе майку.

— Ваня, — откидываю голову назад и смеюсь.

Ногами сжимаю его твердые бедра. Осознанно. В промежности становится некомфортно. Так, будто бы вот-вот должно что-то произойти. Как в аквапарке перед спуском с самой большой горки. К примеру, под названием «Мертвая петля».

Дыхание задерживаешь и… в пропасть…

— Я, конечно, не врач. Но могу посмотреть, — соблазнительно улыбается Соболев, подхватывая край майки и целуя моё плечо.

— Ваня, — пугаюсь и возвращаю ткань обратно.

Он поднимает глаза на меня. Они будто поволокой затянуты. Скорее всего, как и мои.

Мы просто сходим с ума.

Это началось с того момента, когда я встретила его на дорожке. Сколько с тех пор прошло времени? Какой сегодня день? Где мы, черт возьми? Я ничего не соображаю.

Только безудержное желание его сильных рук и умелых губ на теле. И этот зуд внизу живота. Такой новый и такой будоражащий.

— Хочу на тебя посмотреть, королева. Пздц как хочу. Можно? — шепчет Ваня, зацеловывая ключицу, а затем шею.

Снова становится всё равно на всех. Его искреннее мужское восхищение моим телом привораживает меня, как наивную девчонку.

— Я… не знаю, — уже не так активно возражаю.

Растерянно смотрю по сторонам.

Шторки выглядят так ненадежно… Опасно.

Ваня, почувствовав малейшую капитуляцию, тянет лямки вниз по плечам и скидывает майку.

— Пздц, — приближает лицо к часто вздымающейся округлой груди. — Идеальная Тая…

Мне приходится стремительно ухватиться за его голову, пальцы ныряют в короткий ежик из волос, сердце бахает как ненормальное.

Такое… бывает вообще?

— Ваня… Ва-неч-ка, — шепчу сквозь нарастающий гул в ушах. Бедрами хаотично вжимаюсь в железный пах.

Ваня сдвигает тонкую майку на талию и перемещает руки мне на ягодицы, ещё сильнее вдавливает меня в себя.

«Мертвая петля» становится ещё ближе.

Прикрываю глаза, чувствуя, как внизу живота создается воронка из ощущений и порхающих бабочек.

Снаружи слышится шорох, который не сразу до нас доходит, но следующие слова впиваются в спину, словно острый нож:

— А мы вам не мешаем?

Нас с Ваней инстинктивно отбрасывает друг от друга.

Пульс становится учащеннее, колени слабеют. Страх, словно ушат ледяной воды, окатывает.

Едва взглянув на маму и заметив удаляющуюся спину папы, чувствую, как щеки становятся пунцовыми.

Пока я быстро перебираюсь через Ваню и хватаю свою футболку, чтобы укутаться, он подцепляет мои шорты, дабы прикрыть кричащий стояк.

Я готова сквозь землю провалиться, но поможет ли это?.. Зная свою маму — вряд ли.

— Вот до чего твои конкурсы доводят, — продолжает она наседать, сжимая пляжную сумку в руке. — Приехала сюда с нами, чтобы опозорить перед порядочными людьми. Лучшего места не нашла?

— Пфф… — слышится сбоку.

— Мам, — морщусь, натягивая футболку. — Перестань, пожалуйста. Умоляю.

Мой голос будто эхом разносится. Или внутри меня такой вакуум, что слышится так? Ещё раз осматриваю лаундж-зону. Полупрозрачные шторки, рядом зонтики с шезлонгами, на которых располагаются первые отдыхающие.

Кажется, все и всё видели.

А что сейчас будет? Слезы едва держатся внутри. Как теперь быть? Мама мне мусор не выкинутый полгода припоминает, а это? Всем ведь родственникам теперь расскажет…

Кинув короткий взгляд на розовые шорты в руке Соболева, подтягиваю колени к туловищу и обнимаю их. Прячу глаза.

— Мне кажется, вы преувеличиваете, — произносит Ваня, рыская в поисках пачки сигарет. — Мы совершеннолетние, взрослые люди. Доброе утро, кстати.

Нахожу «Мальборо» и подаю ему, не глядя.

— Упустили мы тебя, Тайка, — игнорирует Соболева мама. — Работой были заняты, от неё жизни человеческие зависят, думали как-то сама вытянешь. Понимать всё должна. Не маленькая ведь уже. А ты…

Опустив голову на колени, молча наблюдаю, как Ваня прикуривает сигарету и затягивается. Сжимает зубы и поигрывает желваками на скулах, досадно потирает плечо.

— Да что такого произошло-то? — он снова нахмуривается. — Сюр какой-то…

— Папа говорил, что все ваши конкурсы — это разврат один. Спонсоры не так просто подарки дарят, а я не верила. Думала, порядочная ты у нас…

Не выдержав, всхлипываю и потираю пылающую щеку о коленку.

Смотрю на Соболева, который с каждой секундой будто напряженнее становится. Положив руку мне за спину, он успокаивающе проводит ладонью вдоль позвоночника.

Сталкиваемся взглядами. Хаотичными и бегающими.

Вот тебе и все нормально, — мысленно ему проговариваю.

В укор, конечно. Так получается.

Извини, — видится в его глазах.

А мне его извинения никуда не уперлись. «Когда ты со мной, ты в безопасности» — он говорил. Я ведь знала, что опасно это… прямо посреди пляжа. Чувствовала.

Получилась самая настоящая «Мертвая петля».

Разозлившись, отстраняюсь от его ладони, и хватаю свои шорты, забивая на то, как нелепо смотрится его пах. Мама у меня хирург и точно в курсе мужской физиологии.

— Боже, какой позор…

— Хватит, — уже резче выговаривает Ваня.

— Вам-то, конечно, молодой человек. Вы из порядочной семьи, — добивает мама. — Я вас понимаю. Если девушка даёт, почему бы не взять…

— Мама, — вскрикиваю от унижения, словно от болезненного укола.

Щеки в раз становятся мокрые от слез. Хочется бежать отсюда и подальше. За пределы отеля, Кемера, Турции.

Честно? Хочется исчезнуть… Умереть.

Истерика накрывает.

На меня уставляются две пары глаз. Мамины обвиняющие. Соболева — виноватые.

— Быстро в номер, — цедит мама сквозь зубы, складывая руки на груди.

Живо привстав и натянув шорты на бедра, сдвигаю подушки и начинаю выбираться наружу. Глазами пытаюсь проворнее отыскать разбросанные сандалии.

— Она никуда не пойдет, — несмотря на жгучее солнце, обдает холодом позвоночник голос Вани.

— Это почему это? — возмущенно выговаривает мама.

— Мы с Таей встречаемся. И мы, с моей девушкой, — выделяет, — ничего предосудительного не делали.

Спустя пять дней

Родители сразу из аэропорта уезжают на дежурство, а я бреду по терминалу в поисках выхода. Хочется нацепить подушку для шеи на лицо, когда привлекающая всеобщее внимание высокая, подтянутая фигура в джинсах и майке, оказывается хорошо мне знакомой.

Останавливаюсь на месте и шокировано наблюдаю, как Ваня идет прямо на меня.

— Привет, — произносит он тихо.

Склонившись, небрежно мажет губами по щеке и вручает белые розы. Без всякой упаковки, вроде разноцветной бумаги или, не дай бог, бантов.

Просто цветы.

— Привет, Вань, — нахмуриваюсь. — Не ожидала тебя увидеть.

— Это странно, Тая, — усмехается он, легко подхватывая чемодан. — Мы вроде как встречаемся…

Прикусив губу, позволяю взять себя за руку и шагаю, периодически опуская нос в белоснежные бутоны. Шипы впиваются в кожу, но я… ничего не чувствую. Совсем не больно.

Черный «Рэнж Ровер» приветственно сверкает мне фарами. Незаметно улыбаюсь, потому что он такой же, как Соболев. Брутальный.

— Цветочная, пятьдесят четыре, — зачем-то называю свой адрес.

Глупая! Он что, таксист?..

— Сначала к моим, — серьезно произносит Ваня, открывая багажник. — Мама ужин на двести человек приготовила.

— Зачем? — удивляюсь.

— Спросишь у неё сама. Нет, чтобы отдыхать с дороги. Вечно как на батарейках.

Соболевы всем семейством вернулись из отпуска на день раньше, чем мы.

Убрав чемодан, Ваня усаживается в автомобиль.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спрашиваю, убирая цветы и подушку для полёта на заднее сидение, а затем украдкой поглядывая на мужские загорелые руки на руле.

— Спасибо, мне уже лучше, — кивает Ваня. — Без антибиотиков на этот раз не обошлось.

Сочувствующе качаю головой.

Подумать только, мы чуть не переспали…

Этими же ладонями он там, на пляже, с ума меня свел. Я обо всем на свете и думать забыла. Еще неделю назад расскажи такое, я бы не поверила. С Робертом, чтобы расслабиться, мне даже выключенный свет и полбокала красного вина не помогли. За это мой почти бывший парень даже прозвал меня Снежной Королевой.

Снова смотрю на него. Его внимание полностью предоставлено ровному асфальтному полотну новой загородной трассы. Челюсть периодически сжимается, бицепсы напрягаются. Вообще, странно видеть Соболева настолько одетым.

Хотя мне этот парень нравится любым.

Еще горящую от Ваниного поцелуя в аэропорту щеку холодом обдает.

Он… видел мою грудь обнаженной. Он… целовал её. Жадно, по-варварски.

Поспешно отворачиваюсь к своему окну и, сняв один кед, подтягиваю ногу к туловищу. Поправляю короткие шорты.

Задумываюсь.

Я… чувствую, что скучала по Соболеву. Это открытие какое-то странное и щемящее. Рвущее душу.

Оставшиеся дни в Турции с Ваней мы практически не пересекались. У него снова вспыхнула ангина, а я, кроме завтраков, обедов и ужинов, практически не выходила из номера. Только со Златой несколько раз встретилась.

Зато моя мама активно общалась с Яной Альбертовной и — о, боже — всё ей рассказала! Если бы от стыда умирали, я б использовала все жизни и скончалась несколько раз подряд.

Из крошечной сумки, болтающейся на поясе, слышится звук входящего звонка.

— Да, — отвечаю, с опаской озираясь на Ваню.

Черт.

— Привет, Тайчонок, — как назло, громко выговаривает Роберт. — Почему не позвонила из аэропорта? Я бы встретил.

— Да… я сама, — закусываю губу.

— Поужинаем в «Сыроварне»?

— Нет, — хриплю, потому что чувствую, что Ваня обжигает взглядом мой затылок.

— Устала с дороги?

— Угу.

— Ну, отдыхай сегодня. Уже не буду беспокоить. Но я соскучился, завтра затискаю.

— Пока…

Виновато опускаю мобильный. Расставаться по телефону вроде как не по-человечески. Поэтому я решила дождаться приезда.

— У вас с ним серьезно… Тайчонок? — спрашивает Соболев, постукивая большим пальцем по рулю.

— В смысле? — нахмуриваюсь и разворачиваюсь, опуская ногу на резиновый коврик.

Наклоняюсь, чтобы завязать шнурок. Его странная реакция застает меня врасплох.

— С мальчиком твоим? — продолжает Ваня. — Ты… его любишь?

Возмущенно сдувая выпавшие из хвоста волосы с лица, уставляюсь на «своего парня». Я и сама ещё в это поверить не могу, а его вопросы тем более уверенности не придают.

— Ты… не в себе? — морщусь.

— Пф-ф…

— Ты думаешь, я способна была бы… если бы кого-то любила?..

Недовольство слышится в голосе — ничего не могу с собой поделать. Соболев кидает на меня предупреждающий взгляд и снова смотрит на дорогу, сменяющуюся проселочной.

Опустив голову набок, нахмуривается и поигрывает желваками на скулах. Спустя пару минут раздумий произносит:

— То есть у вас с ним просто секс?

Выпрямляю спину, словно от удара плеткой.

— С-е-к-с? — повторяю медленно, чувствуя, что лицо заливается жаром. — Ты… совсем, да?..

— Это я совсем? — Ваня вдруг тоже злится. — Охренеть.

— То есть, ты считаешь, — с претензией выговариваю. — Что я могла регулярно заниматься сексом с Робертом и в отпуске… решить вдруг сделать это с тобой?

— Мы не занимались сексом, — тихо парирует Иван.

— Я в курсе! — вскрикиваю. — Но как ты мог такое обо мне подумать?

— Какой такое? — Морщится, и его лицо становится подобно тому, будто он случайно ногой в грязь наступил. — Только не говори, что ты девственница, Тая?

Изумленно наблюдаю, как он усмехается. Проклятый десантник. Глупый и твердолобый.

Смеется?.. Надо мной?..

— Я девственница, Ваня, — гордо заявляю, глядя прямо перед собой.

— Тебе почти двадцать, — он качает головой, потирает шею сзади и возвращает руку на руль. — Ни за что не поверю.

По телу микротоками раздражение прокатывается. Сжимаю кулаки до боли. Он тоже, как и моя мама, думает, что всё про меня знает?..

— Ты слишком откровенно себя вела, — добивает мою самооценку.

— А я не собираюсь тебе ничего доказывать, — снова отворачиваюсь, чувствуя подступающие слезы. — Никому ничего доказывать не собираюсь.

С оскорбленным видом натягиваю футболку подальше, закрывая коленки. Пофиг, что растянется. Хочется от него спрятаться. Он меня так унизил…

— Да не похоже это на девственницу, — дальше рассуждает он.

Резко развернувшись, с претензией выдаю:

— А я смотрю, у тебя шикарный опыт общения с девственницами, Ваня? Ты все про нас знаешь?

— Мы… не будем с тобой обсуждать мой опыт, — холодно отвечает он.

— Вот и мою девственность оставь в покое, Соболев! — с обидой выплевываю. — Ты к ней не имеешь никакого отношения.

— Да мы чуть не трахнулись на пляже, — гремит он, останавливаясь у больших кованых ворот и со злостью выдирая ключ из замка зажигания. — Ещё чуть-чуть и все бы случилось, я бы тебя отымел прямо там, Тая. Ты вообще об этом думала? Предупредить меня не хотела? А может, мне на фиг такая ответственность не сдалась? Зачем мне трофей Королевы?..

Всхлипываю, заслоняя глаза ладонями.

Соболев смачно матерится. Судя по звукам, открывает окно и закуривает сигарету. Рецепторы улавливают знакомый запах, тело на него реагирует дрожью, но я не собираюсь идти у него на поводу.

— Отвези меня на Цветочную, — шепчу, опустив голову. — Пожалуйста, Вань.

Еще одна затяжка. Едкий дым проникает в легкие.

— Ты… уверена? — вздыхает он увесисто.

— Да…

— Окей. Это твое решение, Таисия.

Наблюдаю, как Ваня выкидывает сигарету и резким движением заводит машину снова.

В это время дверь в доме распахивается и из него выбегает растрепанная Сонька. Она дергает на себя ворота, затем отворяет дверь автомобиля с моей стороны и накидывается с объятиями.

— Тая, как я рада, что ты приехала, — верещит.

Раскоординировано озираюсь, замечая за ее спиной Яну Альбертовну.

— Ну, и чего вы сидите в машине, молодежь? Давайте домой скорее.

Женщина тепло улыбается и берет в руки мою дрожащую ладонь. Тонкие брови кривятся, когда замечают слезы на лице.

Давлю неловкую улыбку в ответ.

А ещё от мамы Вани так вкусно пахнет яблоками и корицей, что у меня желудок урчит от голода. Осматриваю белоснежный передник и уютное платье из мягкой шерсти, взгляд падает на дом. Настоящий дом. Мечта. Большой, белый, с высаженными красивыми цветами на газоне по всему периметру. С горящим внутри светом…

— Пойдем, — тянет меня Сонька из машины.

— Пойдем, Тая, — вторит ей Яна Альбертовна. — Ванечка принесет твои вещи, не переживай.

Трудно вздыхаю.

Он… просто молчит.

Решение приходит пулей, молниеносно. Щелкнув ремнем безопасности, позволяю себе простить Соболеву эту выходку. В конце концов, он встретил меня с цветами, позаботился обо мне там на пляже, всегда был вежлив.

Что ещё надо?

Я попробую наладить с ним отношения, раз уж он сам сказал, что мы встречаемся. Ваня просто… хочет как лучше.

А я?..

А я больше всего на свете хочу… домой.

Кухня у Соболевых просто волшебная.

Огромная и белоснежная. На располагающемся в центре просторном острове куча различных приспособлений для готовки. Начиная от крутого кухонного комбайна с множеством функций и заканчивая сушилкой для фруктов. Я такую только в рекламе видела.

Сразу понятно — в этом доме готовят, а не просто день за днем встречают курьеров из «Самоката». Как у нас дома, во время моей сессии или подготовки к очередному этапу конкурса.

И когда Соболева все успевает? Выглядит всегда отлично, в администрации сутками пропадает, ещё и готовит?..

Справедливости ради — наверняка ухаживать за домом помогает нанятый персонал. Но все равно — я в сумасшедшем восхищении от этой невероятной женщины.

— Любишь шарлотку, Тая? — спрашивает Яна Альбертовна, разливая чай.

Чайник из перламутрового тонкого фарфора мне тоже безумно нравится.

— Люблю её за ванильный с кислинкой аромат, — скромно складываю руки на коленях и украдкой поглядываю на усаживающегося напротив Соболева.

Я — эстет, поэтому помимо красивых мужских рук своего вроде как парня, жадно ловлю каждую деталь интерьера и мысленно включаю их в свой вишлист на случай дня рождения или надвигающегося новоселья: красивая тарелка на подставке в виде кролика, солонка с перечницей в том же стиле, а ещё симпатичные деревянные доски для подачи закусок.

— Таисия питается запахами, мам, — под мой прищуренный взгляд сообщает Ваня.

Он этот панкейк мне никогда не забудет. С другой стороны — приятно, что подмечает такие детали. Значит… ему не все равно? Так получается?

— Да почему, Вань? — Смеюсь заливисто и потираю впалый живот. — На самом деле я всё ем. Просто по чуть-чуть…

— Ага… Пипетка есть у нас, мам? — тоже тепло улыбается он.

Дома Соболев всегда другой.

Я заметила.

Яна Альбертовна грациозно огибает стол и подставляет мне под нос тарелку с внушительным куском, посыпанным сверху сахарной пудрой. Калорий триллион. Но пахнет бомбически…

— Ты такая худенькая, Таисия. Как тростиночка. — С восхищением проговаривает мама Вани. — Мне по-матерински хочется тебя откормить.

Тонкая рука накрывает мои плечи. Я смущенно опускаю голову.

Яна Альбертовна как-то легко и непринужденно приобнимает меня, а я жмусь к теплу её тела и наслаждаюсь близостью приятного человека. Можно сказать, кумира.

Понимаю, что, наверное, выглядит глупо, но Ваня своим видом этого не показывает. Извлекает из кармана шорт телефон и листает ленту.

— Кстати, молодежь. С замом обсудила. В конце августа везем детей на последнюю смену в загородный лагерь. Всего неделя. Там можно и ваши мастер-классы организовать. Вы как? Не передумали?

— Я — нет, — незамедлительно отвечаю.

— А у меня есть выбор? — Ваня убирает мобильный на стол. Экраном вниз.

Наблюдаю завороженно, как он складывает руки на груди и тяжело вздыхает.

— У тебя — нет, — ослепительно улыбается его мама.

— До осени — окей. Помогу. Но потом — ты ведь помнишь? Буду двигаться в своем направлении.

— Помню-помню.

Я с вниманием слежу за разговором. Что это у Соболева за «своё направление» интересно?..

— Вот и прекрасно, дети. Оформлю вас как руководителей кружков. Пенсионные отчисления ещё никому плохо не сделали, — кивает Яна Альбертовна.

— Там все равно копейки будут, — морщится Ваня.

— В бюджете копеек не бывает. Ты кушай, кушай, Тая. В самолете, наверное, не кормили?

— Не кормили, — соглашаюсь и приступаю к еде.

Аккуратно отпиваю чай, сталкиваясь с Соболевым взглядами.

— Вань, — забегает на кухню Сонька. — Пошли… срочно тебя надо.

— Сонь, — мягко осаживает её мама. — Мы ведь за столом, ты чего?.. Садись лучше с нами. Сейчас папа приедет.

Невольно сравниваю реакцию с той, что могла быть в нашем доме. Мне бы при всех заявили, что вести так себя не прилично, а потом мама бы обязательно рассказала, что я делаю в жизни не так. Благо примеров масса.

Вздыхаю грустно.

— Да там делов-то, — нахмуривается Соня. — Надо кое-что нарисовать.

То, что все студенты Архитектурного университета сносно рисуют для меня не новость, но я использую этот нечаянный повод:

— Ты хорошо рисуешь? — спрашиваю Ваню тихо.

— Так себе.

— Ой, ну какой ты скромняшка, — тянет Сонька. — Он…

— Соня… — предостерегающе произносит Ваня.

Она машет рукой и усаживается за стол, подтягивая к себе пиалу с орехами.

— Я вот рисовать вообще не умею. В Арх точно не пойду, — смеется девушка. — Мне нравится биология. Я в мед буду поступать.

— На психиатра? — ирончно ухмыляется Ваня.

Но по-доброму так, шуткой.

— Ага. Для тебя, — отбивает Соня и показывает ему язык.

Слушая их разговор расправляюсь со своей шарлоткой и сижу мышкой, пока все домочадцы встречают главу семейства. Вокруг Богдана Анатольевича кружится Яна Альбертовна: разогревает ужин, сервирует стол и что-то тихо приговаривает.

— Сделаю тебе сок, Дань, — кивает сама себе, расправляя складки на платье. — Апельсиновый?

— Если нетрудно, — соглашается Соболев-старший.

— Я тоже буду, мам, — поднимает голову от своей тарелки Соня.

— Тая? — спрашивает Яна Альбертовна, доставая из холодильника пакет с крупными апельсинами. — Свежевыжатый апельсиновый сок будешь?

— Нет, спасибо, — прикладываю ладони к горящим щекам.

Находиться здесь, с ними очень непривычно, но мне нравится.

— Вань? — обращается к нему мама.

— А Ване нельзя… — поспешно произношу и тут же прикусываю губу.

Вечно за язык тянут, говорливая. Все уставляются на меня, и я жутко смущаюсь. Тереблю край скатерти.

— Это почему же? — приподнимает брови Ваня.

— Ты сказал, что антибиотики пьешь, — пожимаю плечами. — Цитрусовые с ними вредно…

— Да, — соглашается Сонька, ударяя по столу ладошкой. — Нам биологиня тоже так говорила. Алкоголь нельзя и все, что раздражает слизистую оболочку разных отделов пищеварительного тракта, — заученным текстом договаривает.

— Ну, если хочешь, можешь, конечно, — тут же исправляюсь, чувствуя дикую неловкость внутри.

— Да ладно уже, — машет рукой Иван, снова ныряя в телефон.

Богдан Анатольевич с Яной Альбертовной перекидываются многозначительными взглядами и тут же переводят тему.

Я потихоньку выдыхаю.

Через час Ваня везет меня домой. Пробок на дорогах нет, поэтому добираемся моментально. Открыв багажник, он подхватывает чемодан и провожает меня до двери квартиры. Новостройка ещё не до конца заселена, лифт залеплен скотчем и прозрачной пленкой, чтобы строители могли без проблем перевозить материалы.

Я переминаюсь с ноги на ногу, открываю типовую дверь и зажигаю свет. В нос ударяет запах новой жизни.

— Ты не зайдешь, Вань? — спрашиваю тихо.

Прикрываю на секунду глаза, потому что звучит это унизительно, но мы с ним… вроде как встречаемся? Прижимаю к себе доказательство — красивый букет белых роз.

— Нет, Тай, у меня тренировка через час.

— Тренировка? — удивляюсь. — Ты ведь только выздоровел…

Соболев нахмуривается.

— Вернее, тренировка не у меня, — поправляется. — Я помогаю одному молодому боксеру поставить удар. Поэтому должен быть там.

— Ясно…

— У него в субботу первый бой, — словно оправдывается Ваня.

— Ты пойдешь?

— Конечно, — кивает.

Я снова чувствую, что надо как-то заполнить тишину.

— А можно, я с тобой? Ну… на бокс?

Соболев вздыхает ровно. Прислоняется спиной к дверному косяку и складывает руки в карманы шорт.

— Можно, — отвечает отрывисто. — Я заеду в шесть.

— Я не знаю… здесь ли буду. Надо вещи перевести, — киваю за спину на практически пустое помещение.

Ремонт от застройщика вполне приличный, а вот мебели у меня пока мало.

— Когда планируешь переезд? — Ваня тоже с интересом озирается.

— Может, завтра…

В ступор впадаю. Вроде и понятно, что вот он — настал момент. Надо переехать из родительского дома и начать жить самостоятельно. Жилье у меня есть. Стипендия неплохая, плюс что-то удается на съемках заработать.

У папы, конечно, деньги ещё беру. Даже когда не надо. Хоть какая-то забота в этот момент ощущается.

— Набери, я помогу, Тая, — отворачивается Ваня, чтобы открыть дверь.

— Хорошо, — смотрю на широкую спину. — Ну… пока?

Сейчас замечаю, что мы впервые с момента нашей ссоры в машине оказались наедине. Я не понимаю, как надо себя вести правильно и что блин вообще он от меня хочет? Не понимаю, нормально ли то, что в глаза мне не смотрит и вообще, держится обособленно?

С Робертом все было по-другому. По правильному, — назидательно шепчет внутренний голос.

— Пока, Тай, — отвечает Ваня, резко оборачиваясь.

Скрещиваем взгляды и неуклюже подаемся навстречу друг к другу. Острые шипы впиваются в пальцы, но мне… не больно. Наоборот, внутри приятное тепло разливается, потому что теплые мужские губы касаются моего приоткрытого рта.

Поцелуй почти невесомый. Как пробник.

Аромат сигарет дурманит, пульс шкалит. А вот послевкусие неприятно горчит, потому что сразу после этого Ваня отстраняется и выходит за порог моей квартиры.

— Черт, я сейчас умру от гастрономического оргазма, — тянет Мия, жадно поедая второй по счету десерт.

Завистливо сглотнув обильную слюну, помешиваю ромашковый чай и слабо улыбаюсь официанту, который устанавливает передо мной овощи, приготовленные на гриле.

Ива, как обычно, заказала только чай и ничего кроме. У неё пьющие родители, работает она одна, поэтому в ресторанах не питается. Максимум университетская столовка. Ну, и Задорожная никогда не дает за себя платить. Гордая наша кудряшка.

Светлое помещение с дизайнерскими диванчиками и продолговатыми столами для утра понедельника выглядит заполненным. На стене, прямо напротив нас, телевизор, на экране которого в разгаре футбольный матч. Вспоминаю, что Ваня говорил про чемпионат мира, которым он занят день и ночь.

На секунду становится тревожно, будто я что-то забыла: выключить утюг или дверь закрыть. Но я тут же себя успокаиваю, потому что всё проверила перед уходом.

— Как у вас дела, Ми? — спрашиваю у подруги. — Мирон, наверное, рад, что станет папочкой?

— Рад, — прыскает от смеха Мия. — Конечно, рад. Ты знаешь, сколько стоят презервативы? Для двух студентов, планирующих покупку собственной квартиры, отсутствие потребности предохраняться всегда в радость…

— Мия, блин, — закатываю глаза.

Ива тоже неловко смеется. Мы с ней, в отличие от нашей будущей мамочки, девственницы и такие шутки безумно смущают.

Пожалуй, зависть — это не то, что я испытываю, когда смотрю на неё. Хотя, возможно, внутри есть и эта эмоция, но в основном сердце заливается нежностью и безумной радостью. Подумать только, ещё вчера мы все за школьной партой сидели и значками с рюкзаков обменивались, а сейчас одна из нас станет мамой.

— Правда, нас ждут совсем другие траты, — продолжает Мия, поглаживая аккуратный животик. — Кроватка… Вы знаете, сколько стоит кроватка, которую я хочу?

— Ой, это такая круглая? Как мы с тобой у того блогера видели? — щелкаю пальцами вспоминая.

— Да… В общем, цены — это капец.

— Представляю, — отводя взгляд от экрана телевизора, включается в разговор Ива. — Не обязательно ведь все дорогое покупать? Я видела очень красивые кроватки на Озоне. И недорогие.

— Да уж, — расстроенно произносит Мия. — Приходится как-то ужиматься, но зато мы с Мироном вместе. Я иногда просыпаюсь ночью и не верю своему счастью, девочки. В спину ему утыкаюсь, дышу, дышу, дышу.

А вот это уже зависть. Жую свои овощи и вспоминаю, как Соболев каждый раз бежит из моей квартиры, будто у меня чесотка и какой-нибудь тиф.

— Как у тебя дела с Ваней? — переводит тему Ива, словно чувству мое настроение.

Вздыхаю мечтательно и прячу глаза.

О том, что мы теперь встречаемся, я рассказала девчонкам незамедлительно. Просто не смогла держать в себе.

А вот то, как всё обстоит на самом деле, не говорю никому… Стыдно, что ли.

— Ваня помог мне переехать в квартиру, — воодушевленно говорю. — Сам все проконтролировал, а потом даже технику подключил. На кухне и в ванной.

— И?.. — в глазах Мии загорается похотливый огонек. — А в спальне?

— Что?

— В спальне что-нибудь тебе подключил? — подмигивает.

— У меня нет в спальне техники, — злюсь почему-то и отбрасываю вилку.

— Боже… — смеется она заливисто. — Тая… я про секс.

— А-а-а, — киваю понимающе. — Нет. Секса не было. Ему снова на тренировку надо было. Или вон… — на экран указываю. — Чемпионат мира смотреть.

— Что ты туда постоянно смотришь, Ив? — хитро спрашивает Громова. — Соседа своего высматриваешь? Он ведь там?..

— Скажешь тоже, — раздражается Ива и обращается ко мне. — А что за тренировки у Вани? Он профессиональный спортсмен?

— Нет, — мотаю головой. — Помогает там в основном.

Умалчиваю, про якобы совместный поход на бой. Это было просто ужасно.

Ожидание-реальность настолько не совпали, что я готова была разрыдаться прямо там. Я представляла, что мы с Ваней проведем вечер вместе. Вместо этого он усадил меня в третий ряд, а сам все время пропадал у ринга. Когда всё закончилось, попросил добраться до дома на такси, потому что у них в команде видите ли «разбор полетов».

— Соболев вообще странный, — выговаривает вдруг Мия.

— В смысле, — прищуриваюсь.

Внимательно разглядываю красивое смуглое лицо и большие глаза с длинными ресницами. Внешность у Мии яркая, взрывная. Как и характер. Мы знакомы ещё со школы. Бывало, конечно, ругались, но я уже люблю её, как сестру. Не представляю, что бы могло нас развести.

— У вас что-то было? — тихо спрашиваю.

Эта мысль, как маленькое, ещё не проросшее зерно, сидит внутри давно. С тех пор как Анжела Попова, наша бывшая университетская подруга, его не посеяла, пытаясь всех нас рассорить. У неё, естественно, ничего не получилось.

— Ты совсем ку-ку, Тай? — смеется Громова. — Мирон — мой муж и единственный мужчина, — гордо заявляет.

— А Демидов? — с иронией спрашивает Ива.

— Там ничего не было, я ведь говорила, — нервничает Мия.

Если что-то идет не по задуманному ей плану, она сразу злиться начинает.

— Ну и… что там с Соболевым? — обращаюсь к ней нетерпеливо.

— А что там… странный он, вот и всё. Говорю же. Когда Мир в Европу укатил, мы ведь с ним поруганные были. Я… — нахмуривается она, краснеет и машет рукой. — В общем, поругались с Громовым тогда. В соцсетях он практически не обновлялся. Пришлось искать способы хоть что-то о нем узнать…

Хитрая ухмылка, отражающаяся на довольном лице, даже пугает. Что она могла такого придумать? Мия — эгоистка каких ещё поискать. Если ей что-то надо — можно точно утверждать, что она этого добьется.

— Только не говори, что ты использовала Ваню для этого? — посмеиваюсь. — Соблазняла его?

— Что значит — использовала? — возмущенно отставляет пустую тарелку и откидывается на спинку дивана. — Мы всего лишь пару раз сходили в кафе…

Она закатывает глаза, и внутри меня вдруг рождается ревность. Черная и жгучая.

— И что? — как в замедленной съемке спрашиваю.

Волком на нее смотрю. Почему-то то, как пренебрежительно она отзывается о Ване, мне неприятно.

— Что… Заторможенный твой парень, поэтому и к тебе не пристает. Я ему «как там Мирон, не в курсе?», а он все в облаках летал. Как задумается, так не дозовешься. Очень удивился, когда узнал, что у меня к Миру давние чувства.

— Информацию-то выведала? — интересуется Ива.

— Пф-ф… Естественно, — разводит руками Мийка. — Правда, о той рыжей, Соболев мне так и не рассказал, хотя всё знал.

— Ясно…

— Ты это… надо его расшевелить, — придвигается Мия. — Я вчера в магазине видела комплект. Офигеешь от восторга. Пеньюар… такой полупрозрачный и кружевной. Цвет нюдовый. Сейчас пойдем купим. Позовешь своего Соболька на ужин. Как миленький до утра останется, ещё и завтрак попросит. Вот увидишь!

— Думаешь? — в сомнениях смотрю на Ивку. Та только плечами пожимает.

— Я тебе как жена говорю, — грозит пальцем Громова. — Вот это, — указывает на живот. — Само собой не выросло. Это результат моего труда, — снова смеется. — Иначе Мирон бы так и встречался с моделью, а я бы Демидова из армии ждала.

— Ну, ладно, — соглашаюсь.

И правда, надо ведь что-то делать? Ваня мне безумно нравится. Я просто мечтаю, чтобы у нас наконец-то стало все по-настоящему. Его внешность, характер, даже то, как он курит — от всего млею.

А ещё чувствую себя счастливой у него дома. Всегда мечтала иметь большую, дружную семью.

В общем, Соболев — это двойное счастливое комбо, за которое непременно стоит побороться!..

Противный писк домофона слышится ровно в тот момент, когда я заканчиваю последние приготовления.

Пока Ваня поднимается на лифте, ещё раз смотрюсь в зеркало: блестящие волосы, легкий макияж, зеленое, с мелкими белыми цветами платье на запа'х. Пояс на талии туго завязан бантом. Немного смущает длина — слишком короткое, но для домашнего платья сойдет. Да и турецкий загар скоро совсем сойдет, надо ловить момент.

Стук в дверь запускает учащение пульса и сбивает дыхание. На ватных ногах иду в прихожую.

— Привет, — говорю как можно непринужденнее. Открываю дверь.

Ваня кидает сухое «привет» и, нахмурившись, опускается на корточки прямо у порога.

— Это че такое? — кивает на мешки со строительным мусором.

С утра было штук пять, но уверена, за день там ещё прибавилось.

— А… это… Соседи дурацкие, — махнув рукой, выглядываю в подъезд и указываю на квартиру напротив.

Злюсь.

— Что они? — смотрит Ваня на меня снизу вверх. Пристально, так что ноздри раздуваются.

Смущенно прикрываю половинку платья, это движение отражается в светлых глазах яркой вспышкой.

— Ставят тут мусор. Я уже вчера и ругалась ходила. Почему на своей стороне не ставят?

— А они? Что ответили?

— Там мужик такой… М-м-м. Не очень вежливый.

— Он тебя обидел? — грозно выговаривает и приподнимает брови.

— Да. Нет… Не знаю, Вань, — растерянно выдыхаю. — Сказал, что хоть на голову мне будет ставить, если захочет…

От обиды прикусываю язык.

Взрослая жизнь бьет сразу и наотмашь. Не расслабляя и не сочувствуя. Раньше с такими казусами отец разбирался, а сейчас… На мою жалобу он пообещал приехать в конце месяца, когда смен в оперблоке поменьше будет.

— Почему сразу не сказала? — произносит Соболев, поднимаясь и отряхивая идеально сидящие на узких бедрах черные брюки. Серая футболка-поло так идеально обтягивает широкие плечи, что я засматриваюсь.

Пожимаю плечами скромно.

— Не знаю…

— Зайди домой, Тая, и вот это возьми, — вручает мне в руки свой телефон, пачку «Мальборо» и ключи от машины. Разворачивается. — Я сейчас приду.

Замешкавшись, пугаюсь:

— Вань…

— Тая, зайди в квартиру, — жестко повторяет.

— Ладно, — буркаю.

Прикрыв дверь, сразу отправляюсь на кухню и сгружаю вещи на стол. Брожу из угла в угол, прислушиваясь к шорохам в подъезде. Прикладываю руку к горящему лбу, а когда слышу звуки из прихожей, бегу туда, придерживая развевающееся платье.

Останавливаюсь в полуметре от Соболева.

— Чего ты? — он кивает, скидывая обувь.

— Ты… подрался с ним? Да?

Ваня иронично закатывает глаза.

— Ты боевиков пересмотрела? — усмехается он, укладывая руки мне на талию и мягко направляя на кухню.

Сжимаю ладонями его запястья и потираю кожу большими пальцами.

— Я… испугалась за тебя, — смущаюсь.

Ваня отодвигается, усаживается за стол и, проверив мобильный, располагает его экраном вниз.

— Тая, если я из-за каждого мешка мусора буду драться, мэра придется переизбирать.

— Точно, — картинно бью себя по лбу. — Я совсем забыла про Яну Альбертовну. Кстати, — хитро на него смотрю. — Она сказала, что ты любишь мясо по-французски. Я приготовила…

Откинувшись на спинку стула, Ваня озирается и снова фокусируется на лице.

— Ты… звонила моей маме, чтобы узнать, что я люблю? — нахмуривается.

— Ну да, — поспешно отворачиваюсь к духовке с тарелкой.

Пока наполняю тарелку, спина, ягодицы и задняя часть ног — всё мурашками покрывается. Внутри словно молотком долбит: «Он приехал. Приехал».

Резко повернувшись, замечаю взгляд Соболева на себе. Он тут же отводит глаза и смотрит на свои руки. Напряженно сжимает и разжимает кулаки.

— Красивое платье, — хвалит.

— Спасибо, — расплываюсь в улыбке. — Вот, — устанавливаю тарелку. — Я обычно с соусом готовлю и подольше в духовке держу. Папа любит, когда мясо сухое. Но тебе сделала по классическому рецепту.

— Выглядит отлично, — одобрительно произносит Ваня, хватая салфетку с вилкой. — Почти как у мамы.

Лучшего комплимента на всем белом свете не сыскать. У меня внутри конфетти взрываются.

— Надеюсь, и на вкус также, — шепчу под нос.

Усевшись напротив, складываю руки на стол.

— Так не пойдет, — мотает Ваня головой, отодвигая тарелку.

— Что? — пугаюсь.

— Или ты тоже поешь, или я… не буду один, в общем.

Возмущенно на него смотрю,

— Да ты хоть знаешь, сколько там калорий, Вань? Мне такое на ночь нельзя… — с сожалением произношу.

— А что можно?

— Ну… салат. И греческий йогурт без сахара.

— Доставай свой салат, — непримиримо складывает руки на груди.

— Уговорил.

Когда моя тарелка тоже оказывается на столе, Ваня берется за приборы и, отрезая кусочек мяса, спрашивает:

— Ты… поговорить о чем-то хотела?

— Да, — теряюсь. — Я… мы совсем мало видимся, — выпаливаю скомкано.

— Я ведь говорил тебе…

— Да, я помню. У тебя чемпионат, там твой друг играет. Ива его тоже знает. Вэл Костров, кажется?

Соболев кивает.

— Плюс я сейчас начинаю свой проект. Дел по горло.

— Я понимаю, — мотаю головой. — Всё понимаю. И очень тебя поддерживаю. Во всем. Ты не думай.

— Но… тебя что-то не устраивает?.. Хочешь расстаться?..

— Нет… — выкрикиваю и чуть спокойнее завершаю неприятный разговор. — В общем, все нормально. Это так. У меня характер дурацкий, и я поныть люблю, — отмахиваюсь. — Мама так говорит всегда.

Ваня понимающе кивает, но возражает:

— Ни разу не слышал, чтобы ты ныла. И характер у тебя нормальный, Тая…

Разглядываю светлый затылок, пока Ваня отрезает еще один кусок и аккуратно насаживает его на вилку. Его манеры за столом такие светски-безупречные. Это очень мило.

— Нормальный? У меня нормальный характер? — повторяю недоверчиво.

— Обычный, — хмыкает он.

Во рту становится кисло-сладко от сказанных слов. Наверное, каждая девушка хочет быть особенной?.. А не обычной. Тяжелый десантный комплимент жвачкой припечатывается к моему чувству собственного достоинства.

С досадой потираю шею. Благопристойно жую свой салат.

— Как ты тут обжилась? — интересуется он спустя пять минут.

— Хорошо. Шкаф с утра привезли и собрали. Только поставили не так, как надо. Поможешь?

— Конечно, — поднимается он тут же и кивает на тарелку. — Ты молодец. Вкусно готовишь. Спасибо.

Чуть краснею и, отложив вилку, иду за ним.

— В спальне, — тихо сообщаю.

Соболев вторгается в мою обитель, резко открывая дверь. По сторонам не смотрит. Сразу отправляется к двухстворчатому шкафу с рядом открывающихся ящиком снизу.

— К стене? — спрашивает, не глядя на меня.

— Угу.

Складываю руки на груди и не верю, что все это происходит со мной. Ваня Соболев в моей спальне. Ещё год назад, я бы визжала от восторга.

— Получается? — заглядываюсь на бугристые мышцы на спине, виднеющиеся под футболкой.

— Получается. Кажется.

На миг заслоняю глаза ладонью и думаю: что же мне делать? Как быть? Слушать ли Мию?..

Пеньюар я покупать не стала, потому что вспомнила, что мой парень неравнодушен к узкой талии и закрывать её тканью, пусть и кружевной, было бы глупо. Зато я приобрела черный комплект белья, который зачем-то нацепила на себя сегодня.

Шкаф встает на место, ровно так как надо, и я понимаю, что на принятие решения у меня остались считаные секунды.

Ещё раз окидываю взглядом напряженные руки с крупными мышцами, плечи, узкую талию, подтянутую мужскую задницу.

Сглатываю слюну и уверенно захватываю край банта на поясе…

Вжух — распускается он.

В конце концов, Ваня пришел на ужин. Он звонит мне каждый день, просто… его надо подтолкнуть.

Конкурсы красоты научили меня главному. Можно быть какой угодно обворожительной и идеальной, но если ты не будешь месяцами репетировать проходки, оттачивать рельеф на прессе и посещать примерки у костюмеров — короны тебе не видать.

Чтобы что-то получить, надо чем-то пожертвовать. Сделать шаг.

Пожалуй, то, что я совершаю сейчас, даже не шаг, а… прыжок в пропасть. Сальто в бездну, но я делаю волну плечами, чтобы тонкое платье соскользнуло к ногам.

— Ну всё, — произносит Ваня, прикрывая болтающуюся дверцу.

— Вань…

— Что? Надо было сразу сказать… — замирает он на полуслове развернувшись.

Я могла бы побиться об заклад, что несмотря на то, что его глаза недобро темнеют, а мощный кадык на шее дергается так, что даже я замечаю, Иван Соболев хочет меня ровно также, как это было тогда, на пляже.

По крайней мере, его вздыбленная, жизнерадостная ширинка явно об этом намекает. А я намеки понимаю.

Вытерев пот со лба, Ваня размещает ладони на поясе брюк и неверяще качает головой. Взгляда от моего тела при этом не отводит. Наоборот, нагло курсирует им, как пылесосом, туда-сюда, задерживаясь на самых интересных деталях, вроде полупрозрачной ткани на сосках и промежности.

И, конечно, на талии.

Я же хочу только одного — чтобы он сделал шаг и поцеловал мои губы.

Тоже прыгнул в пропасть.

Ко мне.

Больше всего на свете мечтаю снова ощутить вкус настоящего табака во рту. Щемящий трепет в груди не отпускает. Колени подгибаются.

— Шкаф — не единственная моя покупка, Ванечка, — скромно шепчу, поправляя лямку на лифе. — Подумала, вдруг тебе будет интересно…

Приподнявшись на носочках, задерживаю воздух и выгибаюсь. Совершив полный оборот, возвращаюсь на место.

— Пздц, — выдыхает Ваня, поднимает глаза к потолку и снова ругается. В этой слабой растерянности выглядит безумно обаятельным и притягательным. — Пздц, Тая… — он делает шаг вперед, заставляя мои бедра сжаться. — Солнце, я ведь не железный…

Первое, что вспоминаю, глядя на практически раздетую Валееву — как тырил у Машки Барби и уносил к себе в комнату.

Один в один, блядь.

Загорелая увлажненная кожа, длинные, стройные ноги, узкие бедра, талия… это вообще пздц, отвал башки. Высокая грудь часто вздымается, блестящие белые волосы манят, а вздернутый тонкий подбородок как бы кричит о том, что я тугодом и импотент в одном флаконе.

Тогда, в детстве, то был первый сексуальный интерес. Стыдно признаться, но до сих пор помню, как шестилетним пацаном разглядывал кукол под одеждой.

Я гребаный извращенец. Потому что мне снова хочется сделать именно это.

— Шкаф — не единственная моя покупка, Ванечка, — Тая соблазнительно поднимает тончайшую лямку на плечо. — Подумала, вдруг тебе будет интересно…

Мне пиздец как интересно, малыш. Но не хочется тебя обнадеживать. И обижать тоже не хочется.

Отец как-то сказал, что женщина — это не только красивое тело. Надо считаться с ее желаниями и мнением. Желание Валеевой ложится электрическим зарядом ко мне в трусы, её мнение сидит там, как прибитое, ещё с Кемера.

Тая кружится, изгибается, включает Королеву Красоты.

Я — без шансов. Её искренняя, такая женственная потребность отдать себя непременно именно мне одному — подкупает. Хрен знает. Когда красивая девушка так старается, эксклюзивным себя чувствуешь, особенным.

А я обычный, блд. Обычный мужик из плоти и крови. Нихуя неособенный.

— Пздц, — дышу в потолок, из последних сил сдерживаясь. Хоть бром в чай подсыпай. — Пздц, Тая… Солнце, я ведь не железный…

Сделав шаг, привлекаю к себе за локоть. Она подается вперед, вжимается в меня, изящные ручки на плечи складывает и соблазнительно сводит их сзади, забирая голову в замок.

Её дыхание сбивчивое, теплое. Вкусное.

Укладываю ладони на гладкие, мягкие ягодицы и на выдохе жадно сдавливаю их пальцами. Чуть приподнимаю, заставляя сделать так, чтобы длинные ноги окружили моё тело как стальной обруч. Как ни бегай от неё, все равно на меня забралась, зараза. Выждала момент, подкормила и вытянула готовенького.

— А, по-моему…ммм… ты железный, — шепчут ярко-розовые губы.

Розовый — её любимый цвет. И уже мой, наверное. Но только в оттенке ее рта, сосков и уверен — там внизу она такая же. Девственно-розовая.

Башню сносит. Но я ещё держусь.

В армейке как-то с вытянутыми вверх руками почти сутки простоял. Так не хотел прогибаться под кого-то. А здесь — рубит в первую минуту. Если бы на месте этой девчонки была любая другая — трахнул бы незамедлительно. Но она… девственница. И такая уязвимая. Зачем мне это?..

Таисия опускает глаза, чтобы разглядеть место, где наши тела спаиваются воедино даже через одежду. Я тоже смотрю. И это пздц, как вставляет.

Затем резко уставляемся друг на друга. Она с вызовом, я — фиг знает как. Мне кажется, я этот момент весь в член стекаю. С мозгами, с привитыми отцом жизненными установками, со своим желанием этого гибкого, нереального тела, которое вот уже недели две сидит в голове и никуда не уходит.

Всё перепробовал. Каюсь…

— Ты, — откашливаюсь. — Где это взяла?..

Киваю явно на какой-то набор из секс-шопа.

Валееву я привык видеть в чем-то воздушном и зефирном, а такая смена образа на повидавшую виды «леди-вамп» настораживает. Что она задумала?

— В магазине, — снова хмурится идеально ровными бровками.

— Никому не показывай это. Никогда…

Сука.

Язык бы себе откусил, потому что говорить ей такое вообще не вправе. Она девчонка. Да, красивая, да манкая, да… охуенная!..

А я-то разве принц?!

Вообще, ни разу.

От принца у меня только мать-королева и полцарства в виде второго по численности в области города. Ну ещё мозги, как Валееву вижу — сразу отшибает, так что почти Иванушка-дурачок получается.

— Поняла? — наше дыхание перекрещивается, сливаясь в один воздух.

— Только тебе… Вань, я только тебе, — шепчет она доверчиво.

На секунду прикрыв глаза, совершаю стратегическую ошибку. Прикусываю пухлую нижнюю губу и запускаю в жаркий рот свой язык. Сердце останавливает стук. Спаиваюсь с острым язычком и принимаю в себя продолжительный, глухой стон.

Только тебе.

Это фраза бьет по нутру похлеще, чем привычная женская распущенность и черная похоть. Возбуждение такое, что сейчас ширинку пробьет. Физически больно становится.

— У меня презервативов нет, — отрываюсь от влажного рта.

Больше всего на свете боюсь, что у неё есть. Хочу и боюсь одновременно. Слабак. О том, что у меня в машине две пачки, вообще не думаю.

— Блин, — Тая прикладывается лбом к моему плечу и трудно дышит. Тело обмякает.

Никаких предложений вроде того, что «давай без них» и тому подобного. Говорю же, правильная вся. В то, что девственница — поверил. Разозлился. На себя, конечно, на пляже ведь не чухнул. Гадостей наговорил, идиот.

А Тая сразу простила, по глазам понял. Будто у меня кредит доверия в твердой валюте в банке имени Валеевой. Просто интересно, есть ли у этого кредита конец?.. Потому что мне доверять уж точно не надо.

Я и сам себя ни до конца понимаю. Думал, в Европе поотпустит.

Нихера.

Хотел бы я как Громов. Свалить и прикатить обратно с какой-нибудь моделькой. Просто жить, а не вариться каждый день в котле из собственных пороков.

— Ты меня не хочешь? — Тая вдруг поднимает на меня глаза, полные слез. — Совсем? Ты скажи. Я все пойму…

— Я мысленно тебя раз двадцать трахнул.

— Ох… — краснеет она, зрачки с ужасом округляются.

— Во всех возможных позах, Тая.

— Заткнись, Соболев. Боже, прошу, — шипит она, стыдливо закатывая глаза. — Просто заткнись.

— Нет уж, слушай, как это было. Раз решилась на такое, солнце, — многозначительно смотрю на острые горошины, спрятанные за черной прозрачной тканью. — Нам одним со стояком мучиться?

— Я не хочу, — трепещет. — Вань, отстань. Это треш какой-то.

Смеется заливисто. Голову запрокидывает, а я длинной шеей любуюсь.

Её движения бьют по члену с ровно такой периодичностью, как надо, поэтому вжимаю ее ягодицы в себя поплотнее, чтоб не слить, как слабак.

— У нас уже везде было, — продолжаю, пока несу девчонку в коридор. Надо уходить, пока окончательно не подкинуло, и больше такого не допускать. — На кровати и в ванной, и на столе. Вот на этом, — киваю на кухню. — Я тебя даже в родительском туалете выебал.

— Ваня, — ахает Тая и возмущенно бьет ладошкой по спине. — Не говори так никогда.

— А ты больше не делай так… когда я не готов.

— А когда ты будешь готов? — снова превращается в яркую соблазнительницу.

Набрасывается на мой рот, как кошка.

Припираю Таю к стене. Она вздрагивает от соприкосновения с холодной поверхностью, но недовольства не выказывает. Наоборот, становится активнее. Проникает пальчиками под ворот моей футболки и разглаживает мышцы на спине.

— Когда? — повторяет требовательно.

Пф-ф…

— В Москву… слетаю, — отклоняюсь и смотрю в стеклянные от желания глаза. — И готов.

— В Москву?..

— Ага.

— А надолго, Вань?

…

— На неделю…

Блядь.

К чертям собачьим всё.

Набрасываюсь на припухшие губы и целую напоследок так, как мне хотелось бы. Уверенно и яростно, будто сожрать хочу. Тая всхлипывает, раздирает мою спину коготками, трется о стояк всё отчаяннее.

Её ноги разведены, поэтому я помогаю: увеличиваю темп и ловлю каждое микроизменение на хорошеньком личике. Чувствую, как ноги начинают подрагивать, а округлые бедра простреливают первые спазмы.

В глазах Таи расфокусированность и полнейшее непонимание, что именно происходит с её телом.

Ей одновременно хорошо и страшно.

Смотрю успокаивающе, давая понять, что все в порядке, она в безопасности, просто находится на краю своего первого в жизни оргазма. Их у нее будет ещё много, но я запомню только этот.

Отчаянно ловлю вскрик своим ртом, а когда Тая достигает пика и безвольно на мне оседает, упираюсь лбом в стену и прикрываю глаза…

— Как думаешь? — спрашивает мама, сдвигая плотную шторку.

Вырубаю экран телефона и бегло осматриваю черное платье-рубашку с рядом мелких пуговиц. Выглядит неплохо, но уж слишком мрачное. Все же лето на дворе.

— Может… что-то более современное, мам? — вздыхаю устало. — Я могу посмотреть на свой вкус.

— Мне не надо современное. И на твой вкус тоже не надо, — мотает она головой, крутясь перед зеркалом. Приглаживает волосы. — Сказала же, мне нужна классика. Я не могу появиться на конференции в чем-то обтягивающем или коротком. Там будут одни кандидаты медицинских наук. Уровень публики, понимаешь?

Пропускаю мимо ушей очередное заявление с долей снобизма. Делить людей на уровни — мамина традиция. Будто среди кандидатов любых наук нет плохих людей. Непорядочность везде есть, и это не зависит от количества прочитанных книжек.

— Современное не значит обтягивающее. Может… — задумчиво рассматриваю гибкую фигуру мамы. — Костюм тебе купим? Брючный. Сейчас самый тренд. Под него можно даже футболку поддеть.

— А это что? Совсем плохо? — замирает она, глядя на меня через зеркало.

— Нет, неплохо, оно идет тебе, очень, — спешу ее успокоить. — Просто скучновато…

Мама стискивает зубы, будто бы злится.

— Ну… как тебе бывает весело, мы уже с отцом видели, — с укором выговаривает.

Бегло озираюсь по сторонам, чтобы никто не услышал.

— Ма-ам, — возмущенно отвечаю, вскакивая с места. — Я же просила тебя.

Задернув штору, она оставляет моё искреннее возмущение без ответа. Пыхтит, переодеваясь, я тоже пытаюсь успокоиться.

Верчу телефон в руках.

Прошло три дня, с тех пор как Ваня ушел из моей квартиры. Это стыдно, но он ни разу не позвонил. Было три сообщения. Исключительно в ответ на мои.

Как долетел? — Отлично.

Как погода в Москве? — Тепло, но ветрено.

Когда обратно? — Я напишу, Тая.

И всё.

Слишком мало, чтобы я могла опереться на эту переписку и продолжить считать, что мы встречаемся. Вопреки здравому смыслу, я всё равно, с упорством беговой лошади продолжаю искать Ване оправдания.

— Вести себя надо нормально, — говорит мама, выбираясь из примерочной. Стремительно уходит из магазина, так ничего и не купив. Я едва поспеваю. — Женщина для мужчины должна быть единственной и чистой. А ты…

Разочарованно морщится оборачиваясь. Кидает оценивающий взгляд на мой джинсовый комбинезон и открытые, загорелые ноги. Машет рукой, мол, понятно с тобой всё.

— Давай уже скорее. Зайдем, пообедаем в ресторане на первом этаже, у них отличное меню, без фаст-фуда, — предлагает она примирительно.

Но мне вдруг так обидно становится.

Не могу молчать. Обычно я не лезу на рожон, но сегодня взвинчена до предела: тем, как ловко Соболев отказал мне, раздетой и возбужденной, в первом сексе, а ещё как холодно он со мной общается, находясь в столице.

И вообще, я чувствую, что моя дорога жизни свернула явно не туда, а я продолжаю бежать по ней вприпрыжку, размахивая сумочкой.

— Значит, я распущенная, мам? — спрашиваю резко.

Останавливаюсь. Встречный поток людей, начинает обходить меня стороной.

— Ты мне зубы-то свои красивые не показывай. Вспомни, от кого они тебе достались? — Цедит она, подхватывая меня под локоть. Тащит за собой. — Я тебе как есть говорю. Кто тебе еще правду скажет? Мы с отцом в институте познакомились. Первый курс меда. Общежитие. Я до папы даже не целовалась ни с кем. А о том, что и в каком виде ты вытворяла, вообще речи быть не может. В наше время за такое позорище из института отчисляли, и на учет ставили.

— Хорошо, что на костре не сжигали, — шепчу яростно.

Поправляю лямку рюкзака.

Спустившись на эскалаторе, заходим в темное помещение ресторана. Выдыхаю, ощущая прохладную свежесть от работающего кондиционера.

— Добрый день! Подскажите, пожалуйста, вы планируете отдыхать вдвоем? — услужливо спрашивает девушка с бейджем.

— А вы видите еще кого-то? — закатывает глаза мама и, не дождавшись администратора, отправляется вглубь зала.

Какое у нас с ней разное понимание позорища…

— Вы простите, — тараторю девушке. — У женщины горячка.

Понимающе улыбаемся друг другу.

Усевшись напротив, принимаюсь с интересом разглядывать, как мама извлекает из сумки жидкость для дезинфекции и смачивает салфетку, чтобы протереть стол.

— Так… так что с Ванечкой? — спрашивает. — Надеюсь, вы ещё встречаетесь?

Нервно сглатываю слюну.

— Конечно, — потираю нос.

— А его родители? Как Яна Альбертовна?

С теплотой улыбаюсь и отвожу глаза на панорамное окно, за которым ездят автомобили.

— Ой, она тоже отлично. Мы недавно созванивались. Она мне рассказывала, как они с Богданом Анатольевичем познакомились. Представляешь, они со школы вместе. Больше двадцати пяти лет. У них такой дом красивый, трехэтажный, — без умолку болтаю. — И сад за ним, там Яна Альбертовна вишню посадила. Сладкая такая, ум отъешь.

— Было бы у меня время, я бы тоже домом занималась, — мама дует чуть исправленные косметологом губы. — В этом месяце ночных смен опять наставили, хоть умирай в операционной. А работать некому… Ты там сильно у Соболевых не отсвечивай, не надоедай. А то скажут, что ты у нас невоспитанная.

— Я не надоедаю, — фыркаю.

— А вообще, семья у них отличная. У муженька-то мэрского с генами не очень. Соболевы простые, из рабочих, ещё и выпивающие на регулярной основе.

— Мама, не надо, пожалуйста.

Становится вдруг обидно за Богдана Анатольевича.

— Это правда ведь. А вот у самой мэрши родители аристократы. Шацкие. Ты ещё маленькая была, мы Альберту Шацкому операцию делали. Простую. Эндоскопическое удаление межпозвоночной грыжи. Они потом на ужин к себе домой приглашали. Там и Яна Альбертовна была, и Ваня твой мелкий. Ему тогда года четыре было, а тебе и того меньше.

— Ого, — округляю глаза от восторга.

Это значит, мы с Соболевым с пеленок знакомы!.. Вау!

— Сестра-то у Яны Альбертовны пробивная такая помню. Оля, что ли. Или Таня. Забыла, — машет рукой и вытягивает стройную шею. — Здесь кто-нибудь собирается брать у нас заказ? Цены взвинтили, а обслуживание никакое. Напиши потом им отзыв, Таисия. Не поленись.

— Угу, — морщусь.

Я скорее пальцы себе оторву, чем буду кому-то негативный отзыв писать.

Когда пыхтящий, перепуганный официант наконец-то принимает наш заказ, мама снова обращается ко мне:

— Так вот, гены там, Таисия, отменные. От такого парня, как Ваня, надо детей рожать.

— Мама, блин.

— Что? — назидательно выговаривает. — Я тебе дело говорю. Я в генетике, извини меня, разбираюсь. Дурой будешь, если такого парня упустишь.

Прикрываю глаза, потому что чувствую, что она нащупала мою больную мозоль и я вот-вот разревусь прямо над котлетой из индейки, приготовленной на пару.

— Знакомство у вас, конечно, вышло не очень, — продолжает лекцию, словно для своих интернов. — Для начала отношений повторюсь, ты вела себя слишком развязно. Я даже засомневалась, что Иван с тобой останется. По моему мнению, с легкодоступными парни быстро прощаются, в жены же выбирают более целомудренных девочек.

Вспоминая своё поведение три дня назад, в груди всё каменеет. Может, Ваня поэтому не звонит? Считает, что я перегнула палку?

Зачем послушалась Мийку? Вечно у меня своё мнение на нуле. Ведомая Тайка…

— И откуда только у тебя такие познания, мам? — язвительно отвечаю. — Если папа был единственным.

— Не груби матери, Таисия. Я жизнь уже повидала. А отец — мой первый и последний мужчина. И вообще, дома не живешь неделю, а уже забыла золотое правило. За столом мы не разговариваем, чтобы не перекладывать процесс пережевывания на кишечник. Статистику по выявлению онкологии называть тебе не буду, надо будет сама почитаешь.

Принимаюсь вяло перекладывать содержимое тарелки вилкой, обдумывая сказанные мамой слова.

Позже, пока добираюсь до дома, мысли обретают форму неясной тревоги. В этом состоянии принимаю душ, втираю в лицо и шею крем с сывороткой и заплетаю тугую косу на ночь.

В полной темноте проводу большим пальцем по экрану айфона.

Уведомлений нет, поэтому разворачиваю переписку с Ваней, чтобы посмотреть, во сколько именно он был в сети? Разочарованно вздыхаю, увидев, что Соболев отключил данную функцию на своем устройстве.

Закусив губу, пытаюсь не разрыдаться, потому что в этот момент остро кажется, что он это сделал специально. Из-за меня.

Чувствую себя паршиво. Мухой надоедливой, которую гонят, а она все равно тут как тут.

Но… всё ведь не может так закончиться? Что скажет мама?

Набравшись смелости, нажимаю на кнопку вызова и слушаю долгие гудки, которые заканчиваются звуком автоответчика. Но мне этого мало. Я повторяю звонок ещё три раза. Результат аналогичный.

Постыдный и ещё сильнее заставляющий тревожиться…

Всхлип, больше похожий на писк, выходит из груди самопроизвольно. Я две недели играю перед всеми роль девушки Соболева, при этом понимая, что на самом деле наши отношения — это пшик…

Пшик, в который я сама поверила…

— Что с тобой, Тайчонок? — спрашивает Ива, закрепляя косичку резинкой.

Кудрявые волосы смешно топорщатся. Я слабо улыбаюсь.

— Всё в порядке, Подорожник.

Прозвище, которое я придумала Иве Задорожной в детстве, кажется мне очень милым и правдивым. Она и правда похожа на это благородное растение. В прямом смысле выросшая «у дороги», моя девочка не растеряла внутренней доброты, милосердия и света. Ими Подорожник может исцелять сердца людей, как например сейчас — моё.

Когда я склоняю голову к ней на колени, Ива ласково перебирает мои волосы. На её приезд с ночевкой мы договорились давно. Вообще, хотели отметить новоселье, но Мия немного приболела.

Наша любимая забава с детства — веселые пижамные вечеринки. Как правило, мы проводили их у меня дома. Родители почти всегда на сменах в больнице, квартира в полном нашем распоряжении.

А мы черпали взрослую жизнь по чуть-чуть, урывками.

Однажды Мийка вытащила у своего отца сигару из кабинета, и мы сутки кашляли от её удушающей вони. До сих пор, как вспомню, так в горле першит. В другой раз мой сосед дядя Гена, купил нам бутылку красного вина, и мы с Алиевой от души напились. Ива с нами не стала, она в такой забаве не видит ничего смешного или классного. Зная ее родителей, вполне понимаю. Зато было кому всю ночь подставлять тазики и припоминать нам это до конца жизни.

Сегодня мы с Ивой тоже в пижамах, но настроения веселиться совершенно нет. И Мии с нами нет.

Наверное, это нормально: когда подруга выходит замуж, она вдруг резко пропадает со всех радаров. Только вот грустно получается. Будто бы детство кончилось, а мы не наболтались.

— С Ваней поругалась? — спрашивает Ива.

Еще раз тяжело вздохнув, смахиваю горячие слезинки. Шкаф под их натиском видится мне мутным, поэтому приходится протереть как следует глаза кулачками.

— Ну не расстраивайся, Тая. Абсолютно все со своими парнями ругаются. Вот взять даже Мийку с Миром…

Закатываю глаза раздраженно. Громов за Карамелиной готов босиком по стеклу ходить, тоже мне пример. Это Мийка пока они дружили шелковая была, сейчас же веревки из парня вьет, а тот будто бы и рад.

— Подумаешь. Ссора, — продолжает Ива. — Главное, вы ведь все еще вместе…

Тяжело вздохнув, пытаюсь промямлить что-нибудь членораздельное. Но получается будто бы манная каша с комочками.

— Мы не вместе, — выплевываю зло.

В душе снова чернота. Самое тяжелое было — признаться себе.

— Как не вместе? Не поссорились, а расстались? — голос Ивы слышится озадаченным.

— Не знаю, Ив. Мне кажется, мы и не встречались. Я все придумала себе. Сама.

— Как придумала?

— Вот так. Фантазерка, блин.

— Ничего не понимаю… Никогда за тобой такого не замечала.

— Мне так стремно и стыдно, Ив, — утыкаюсь лицом в ладони и плачу. — Я постоянно себя ругаю. За всё, что натворила. И мне кажется, что я одна во всем виновата. Весь мир идеальный, а я одна — грязная.

— Да в чем ты можешь быть виновата. Что значит грязная? Он ведь сам тебе встречаться предложил?

— Предложил.

— Сам цветы дарил?

— Дарил, — шмыгаю носом.

— Тогда в чем ты виновата? Не понимаю…

Поднявшись, промакиваю слезы длинным рукавом от пижамы и решительно отбрасываю волосы за плечи.

— Прости, что я все на тебя вываливаю, — качаю головой. — Тебе своих проблем хватает, тут еще я с ерундой.

— Ничего себе ерунда, — ругается Ива. — Быстро рассказывай. Я ведь твой Подорожник, забыла? Сейчас приложим к болячке и станет легче…

Кивнув, вываливаю на подругу всю правду.

Про Турцию и про то, как Соболевых встретили. Как Ваня впервые поцеловал, как смотрел на меня. а потом я чуть в море не утонула, и он спас. И про пляж, конечно, все рассказываю. Как перемкнуло меня. Короткое замыкание. Только Соболев, только его руки и губы.

Ивка не верит, конечно, в такое, но все слушает и кивает.

— Может, он из-за порядочности своей про то, что вы встречаетесь, сказал? Перед мамой хотел тебя выгородить? — спрашивает, когда я замолкаю.

— Не знаю, — вымученно произношу.

— Зачем тогда в аэропорт приехал? Странный такой. А сейчас-то он где?

— В Москве.

— Надолго?

— В выходные должен вернуться, — отвечаю, яростно взбивая подушку. — Видеть его не хочу.

— Так поговори с ним, Тай, — просит Ива, укладываясь рядом. — Вот как со мной сейчас. Может быть, всему есть объяснение?

— Какой тут объяснение? Я не хочу ему навязываться. Больше не хочу.

— Думаю, произошло недопонимание. Мы близко с Ваней не общались, но мне кажется, что он не мудак.

— Ну не знаю…

Ива такая. Она всех готова выгородить и редко на кого-то злится по-настоящему.

— Пообещай мне, что вы поговорите?

— Я попробую, Ив. Я попробую.…

Вопреки обещанию, весь следующий день проходит под девизом «Больше не одного звонка и сообщения Ване Соболеву». С утра занимаюсь йогой и бегу на репетицию в Дворец культуры. Масштабная подготовка к конкурсу ещё не началась, но мы с местными организаторами уже трудимся. И первый вопрос на повестке дня — разработка декораций.

Ближе к вечеру, чувствую приятную усталость и понимаю, что весь день практически не вспоминала о Ване.

Вернувшись домой, разогреваю ужин и размещаюсь за столом. Насаживая кусок отварной курицы на вилку, отвечаю на звонок от Ивки.

— Да…

— Та-я, — нерешительно произносит она.

— Угу, — отвечаю с набитым ртом. — Привет, ты зарядку от телефона оставила.

— Пф-ф… Ладно, потом заберу.

— Уберу, чтобы не потерять.

Тишина в трубке затягивается, и я нахмуриваюсь.

— У тебя что-то случилось, Ив? — Спрашиваю испуганно. — С родителями что-то?

— Нет. Я… на смене, в клубе.

— Ой, я не знала…

Закусываю губу, потому что чувствую себя неблагодарной. У меня есть родители, которые обеспечивают все мои прихоти, есть конкурсы красоты — любимое хобби, с помощью которого есть возможность зарабатывать. Я живу в собственной новой квартире.

Да и может с Соболевым еще все наладится.

— Помнишь, мы как-то обсуждали нашу дружбу, — начинает Ива издалека.

— Ты меня пугаешь, — хихикаю в трубку.

— Мы обсуждали нашу дружбу, и ты тогда сказала, что если тебе будет изменять парень и твоя подруга об этом узнает… В общем, ты хотела бы, чтобы она тебе рассказала?

Руки слабеют… А вилка с грохотом валится на стол.

— Говори… — морщусь.

— Ни в какой ни в Москве твой Соболев, — со злостью произносит Ивка. — Он реально мудак. Если хочешь, приезжай, сама удостоверишься…

План созрел сам собой.

Мозг, вопреки стрессу и унижению, заработал как никогда структурировано и правильно. И вот, собравшись с мыслями и сделав необходимый звонок, я совершаю еще один — чтобы заказать такси. А чуть позже, подъехав к ночному клубу, уверенным шагом направляюсь к входу.

Кстати, погода этим вечером плачет за меня…

Мои нервы внутри натянуты. А ещё там такая тишина, что даже жутко становится. Ведь порой молчание страшнее воплей и криков. Это как раз такой случай.

Замираю, когда мимо меня с ревом шин проезжает знакомый автомобиль. Едва успеваю заметить водителя. И он меня замечает, потому что буквально через пятнадцать метров «Рэнж Ровер» останавливается в кармане парковки, а водитель, громко хлопнув дверью, возвращается в сторону клуба.

— Привет, — произносит Соболев хрипло.

Смотрим друг на друга изучающе.

В последний раз мы виделись в прихожей моей квартиры. В тот вечер я впервые испытала оргазм, а потом, как верная собака, ждала мужчину, подарившего мне его.

Ваня мельком проезжается взглядом по черному шелку, плотно облегающему вибрирующее тело. Дождь только усугубляет моё состояние. Я так хотела произвести впечатление, что, пожалуй, перестаралась. Не надо было пренебрегать лифом.

— Давай отойдем с дороги, — предлагает Ваня, стягивая с плеч пиджак и накрывая им меня.

Пытаясь держать с обманщиком дистанцию, отклоняюсь. Пиджак так и остается висеть сверху.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он.

— Я? — едко удивляюсь.

Хочется шипеть как змея. Топать ногами. Кричать. Но я молчу.

— Я… проездом здесь, — хмурится Ваня. — Только с самолета.

— Проездом?

Возмущенно закатываю глаза, давая понять, что думаю о его вранье. Даже сейчас. Когда я поймала его с поличным, он не собирается говорить правду.

— Отвезешь меня домой, Вань? — напряженно спрашиваю, не спуская глаз с его потерянного лица. — Раз уж ты мой «парень» и ты здесь. И, оказывается, из Москвы так быстро прилетел… Я и не ждала раньше пятницы.

Соболев нервно поглядывает в сторону припаркованной машины, из которой доносится женский смех, снова смотрит на меня и медленно качает головой. Ветер красиво путает его светлые волосы и волнует ткань белой рубашки, расстегнутой до середины груди. Мелкий накрапывающий дождь оседает на скулах прозрачными каплями.

— Вызову тебе такси, Тая, — Ваня произносит, извлекая телефон из заднего кармана джинсов.

Боже.

Как же больно в нем разочаровываться… Я ведь чувствовала. Я всё чувствовала. Надо было доверять собственной интуиции, а не всем вокруг. Все твердили: вы пара, а я верила…

— Ты там не один, да? Вань? У тебя в машине девушка?..

В груди холодно становится, усиливающийся дождь превращает мои волосы в сосульки, но я все равно сбрасываю мужской пиджак. Прямо на мокрую землю.

— И в Москве ты не был, — догадка разрушает последние силы. — Ведь не был?

— Такси подъедет через семь минут, — выговаривает Соболев ровно, обводя взглядом мою дрожащую фигурку. В глаза не смотрит. — Позвони мне, как доедешь.

— Да пошел ты, — вскрикиваю отворачиваясь. Придерживаю подбородок ладонью, чтобы не разрыдаться.

Со злости отпинываю проклятый пиджак.

— Да пошел ты, Ванечка… — бросаю через плечо. — Больше никогда мне не звони.

— Пф-ф… Блин, Тая…

— Больше. Никогда.

Чувствуя приближение цунами из слез, бегу куда подальше. Сворачиваю за угол и озираюсь в поисках темно-серой «Киа». Щурюсь от подмигивающих фар.

Слава богу, он приехал!

Боже.

Только сейчас озаряет — все люди друг другом пользуются. Жизнь — это прокат. Люди играют в людей. Ваня будто сначала взял меня в аренду, на время, а потом сдал за ненадобностью. Как сап-борд на том пляже.

А я?

Я такая же. Такая же. Ни капельки ни лучше. Слабая, отказывающаяся принимать решения девица.

— Привет, малыш, — выговаривает Роберт и одобрительно осматривает мой внешний вид. — Отлично выглядишь. Выздоровела наконец-то. Прости, что был навязчив.

— Привет, Роб, — стараюсь держать улыбку. — Ничего страшного. Мне лучше. Извини, что не отвечала на звонки.

— Погоди, — вытягивает он палец и набирает сообщение на экране мобильного.

Слабо кивнув, смотрю прямо перед собой. Из открытого окна задувает легкий ветер, сдобренный липким дождем. Будто из самого мелкого распылителя брызгают. Противно.

Внутри каждая клеточка трясется и горит.

Обманывал меня.

Всё это время, как дура верила. Выспрашивала у его мамы всё всё всё про него. Каждую деталь. Что Ванечка любит? Что не любит?

Бр-р-р. Бесит.

Бесит. Бесит.

Я теперь знаю, что Соболев ветрянкой в пять лет переболел. А в девять левую руку сломал. Это он так с отцом на каток зимой сходил, а потом даже не ревел в травмпункте. Медсестра, накладывающая гипс, сказала, что это самый отважный ребенок в ее жизни. Может, отваги в нем хоть отбавляй, но мудачества тоже немало.

Я столько о нем знаю… Как обнимается. Как целуется. Как пахнет.

Куда мне сейчас все это?..

Зачем?

Человека можно сдать обратно в прокат, а воспоминания… почему нельзя?..

— Ну всё, я здесь. С тобой, — убирает Роберт телефон в карман брюк. — Соскучился.

Развернувшись, Дик укладывает правую руку на подголовник моего сидения. Выдыхаю, понимая, что вторую ладонь он оставляет на передней панели, а не перемещает на мое колено или талию.

Сейчас я хочу одного. Чтобы никто меня не трогал.

— Как Ива? Как встретились, Тай?

— Нормально…

Тело бьет судорогой. Взгляд выхватывает белую рубашку в темноте, и я опускаю голову, чувствуя, как в салон автомобиля проникает запах табака. Мысленно пинаю себя по щекам.

— У тебя все в порядке? — обеспокоенно спрашивает Ваня, заглядывая в салон.

— В полном, — произношу с ослепительной улыбкой.

Это я умею.

На сцене что бы ни случилось — всегда улыбаюсь. Даже если физически больно. Даже если сил нет и туфли натерли.

— Это кто? — спрашивает у меня Роберт. Получается немного агрессивно.

Ваню он игнорирует. Ещё и в этот момент перемещает ладонь на выглядывающее из-под подола платья колено, как бы обозначая свою территорию.

— Иван Соболев, — представляю мерзавца Робу. — Сын Яны Альбертовны.

— Приятно. Роберт Дик.

Мужчины обмениваются рукопожатиями прямо перед моим носом.

— Точно все в порядке? — озадаченно спрашивает еще раз Соболев. Также потерянно озирается по сторонам.

Швыряю в него острый взгляд, потому что в его голосе слышится едва заметное облегчение. Страшно сказать, но он не выглядит расстроенным. Скорее, удивленным и раздраженным.

— А что должно быть не в порядке? — усмехается Роберт.

— Ничего. Ваня КВН-щик! Не обращай, пожалуйста, внимание, — мило отвечаю, накрываю ладонь Дика на своем колене. — Поедем уже, — киваю на дорогу.

— Поедем, Тайчонок. Приятно было познакомиться, Иван.

Соболев еще раз заглядывает в салон автомобиля.

— Взаимно, Роберт. Просто хотел удостовериться, что с Таей все в порядке. Рад, что вы снова вместе.

На секунду прикрываю веки, а затем соболевские глаза будто примагничивают мой мечущийся взгляд.

В «гляделки» с ним играть я не собираюсь, но ловлю что-то вроде эйфории.

Если пользоваться людьми и относиться к ним как к расходному материалу, всегда есть вероятность, что тебя тоже используют. А закон бумеранга как-то по-особенному любит завышенное ЧСВ (чувство собственной важности — прим. Авт). И в девяти случаях из десяти бьет именно туда.

Этот случай, к моему восторгу, не десятый. Потому что Роберт, ласково приобняв меня, невозмутимо отвечает:

— Приятно, конечно, Иван. Только мы с Таей вроде и не расставались…

— И что это было? — спрашивает Роб, отъезжая от ночного клуба.

С силой мну подол платья. Более уничижительного взгляда от Соболева я ещё не видела. Он даже не попрощался.

— Ты про Ваню? — строю из себя дурочку.

Стараюсь, чтобы голос был беззаботным.

— Че он хотел?

— Не знаю, — веду плечами неопределенно.

— Сын Яны Альбертовны… КВН-щик… — повторяет Роберт.

Приподнимаю брови, пока он называет новые Ванины регалии. Про себя смеюсь. КВН-щик. Надо ж было так его назвать. Он такой же шутник, как я десантник.

— У вас с ним что-то было?

Еще раз царапнув лицо Роберта взглядом, отворачиваюсь к окну. Я, конечно, слабачка и слишком долго откладывала этот разговор, но врать вот так в глаза не собираюсь.

— Ничего серьезного…

— Пиздец, Тайчонок. А сразу сказать? Не «ага»?

— Я боялась.

— Я же тебе не муж, — смеется Роб расслабленно и потирает гладко выбритую щеку. — А-а… анриал… Ты реально как ребенок.

Обернувшись, уставляюсь на него шокировано. Внутри стыд. Это он про тот вечер вспоминает? Когда я не смогла с ним переспать?

— Ребенок?

— Ну да… Я ведь замуж тебя не звал. Мы просто проводили время вместе. Если решила, что всё — ок. Я и сам подзаебался, честно говоря.

— Зачем тогда звонил?

— Да хер его знает, — усмехается и ещё раз быстро проходится взглядом по силуэту платья. — Незакрытый гештальт, если хочешь. Хобби у меня такое. Всех «миссок» собрать.

— Хобби?.. — пугаюсь. — Но ты ведь ухаживал. Мы… гуляли.

— Да, думал расшевелю тебя, — пожимает плечами Роб. — В прошлом году с Ладейщиковой встречался, в позапрошлом с Селивановой.

Не об этом ли мне намекали другие сотрудники из команды организаторов?

— Ты типа переходящего знамени получается? — злюсь. — Как ленточка на груди?..

— Пусть будет так. У каждого свой фетиш. С тобой вот только затык вышел. Жалко. Холодная ты, Валеева. Думал, сегодня получится. Встречу вот у клуба назначила, может, пьяненькая. И снова облом. Этот двор твой?

Смотрю по сторонам, абсолютно ничего не видя. Я так переживала и не хотела его обидеть, что даже подумать такого не могла.

Вот дура!

Со всех сторон дура!

— Здесь.

Только почувствовав остановку, выпрыгиваю на асфальт.

— Ну ты и козёл, Роб, — кидаю ему на прощание. — Желаю, чтобы тебя перевели в команду на конкурсы «шестьдесят плюс» и ты продолжил свой фетиш.

— Не злись, Тайчонок, — отвечает он, смеясь.

Обернувшись, выкидываю прямо перед собой средний палец и несусь в подъезд. Вот теперь окончательно чувствую себя использованной.

Все мы в одном мусорном ведре, оказывается. Трясемся, думаем что-то из себя представляем, считаем себя центром вселенной.

Обняв плечи, поднимаюсь в квартиру и скидываю ненавистное платье прямо у порога. После всех событий этого дня хочется помыться, поэтому стягиваю трусы, включаю воду и усаживаюсь в ванну. Мокрые волосы становятся похожими на пакли, тело дрожит от слишком прохладной воды, но я смотрю в одну точку, как умалишенная.

Кажется, что слез не осталось, но я все равно немного скулю в холодную руку.

Не был в Москве! Не был!

Все врал. Специально врал.

Вытеревшись, закутываюсь в теплый розовый халат, и полчаса орудую с феном и расческой над волосами. Мужики мужиками, а пуделем я завтра утром просыпаться не собираюсь.

В дверь кто-то отчаянно стучит, я вздрагиваю. Посмотрев в глазок, стискиваю зубы и открываю замок.

— Что ты здесь делаешь? — встречаю Соболева крайне негостеприимно.

Впервые в жизни я перед ним не ангел с крыльями, а самый настоящий дьявол, несмотря на мультяшный халат и густую копну светлых волос.

Мне все равно зачем Ваня пришел, пусть уматывает.

Уперев локоть в косяк, он недовольно осматривает моё лицо и ворот от халата.

— Объясниться хочу.

Да надо же!

— Пошел вон, — киваю на дверь и развернувшись, почти сразу чувствую, как локоть сдавливает сильная рука.

Запах табака и его туалетной воды снова в моей квартире.

— Он тебя обидел?

— Иди в жопу, Соболев, — кидаю зло.

Опять оказываюсь к нему лицом.

— Не борзей, — осекает он. — Еще раз нагрубишь, и я тебе по жопе всыплю, как Соньке.

— Только попробуй меня тронуть. Придурок чертов.

Бью кулаком, попадаю сначала в шею, потом в плечо.

Соболев, усмехнувшись, делает шаг вперед и вжимает меня в стену. В ту самую, возле которой заставил сладко кончать в прошлый раз. Чувство эйфории фантомно разливается внизу живота и в груди.

— Отвали от меня, — пытаюсь оттолкнуть. Выходит тухло. — Мои глаза от тебя устали. Просто мечтаю больше никогда тебя не видеть.

— Продолжай, я подожду пока из тебя всё выйдет раз крышку сорвало… У этого ведь есть конец?

— Конец? Во! Ты конченный, — поднимаю полные слез глаза к потолку. — Ты такой ко-онченный. В мире нет таких конченных, как ты. Ты самый главный…

— … конченный. Я понял, Тай, — кивает он, не сводя с меня глаз. — Успокаивайся.

Сдерживаю улыбку. Боже. Откуда у него столько терпения? Все, кого я знаю, давно бы разозлись, а этот лыбится.

— Ненавижу тебя, — ворчу все еще в потолок, потому что смотреть Соболеву в лицо — чревато наивными бабочками в животе. — Пудрил мне мозги почти месяц. А я дура… дура…

— Может, тоже конченная? — предлагает варианты.

Рычу от злости и впиваюсь ногтями в широкие плечи через мокрую ткань рубашки. А ещё чувствую, что в паху у него «аншлаг».

Может врать себе сколько хочет, но реакции тела не скроешь.

— Перестань ржать, убогий, — снова пытаюсь его отпихнуть. — Только строишь из себя приличного и порядочного. Перед мамой строишь из себя. А на самом деле ты примитивное животное. У тебя член постоянно на меня стоит, как у дикаря. А из приличного у тебя только родители, понял?

— Угу.

— Ненавижу тебя, — всхлипываю.

— Че ты завелась? Не мог я по-другому. Не мог тебя обидеть. Понимаешь?

— Не мог он…

Вдруг становится так горько… Тошно от всей ситуации.

Всё.

Он поговорить пришел. В последний раз. Объясниться и расстаться по-хорошему.

— Мне на хер не нужны отношения эти ваши, понимаешь? — говорит тихо. — Приоритеты сейчас другие. Да и… в общем, не надо мне этого.

Скрипит зубами и тяжело дышит.

— А кто тебе сказал, что мне надо, конченный? — опускаю подбородок и рычу ему в лицо. — Кто? Тебе? Сказал?

Бесит. Неимоверно раздражает. Он думает, что все про меня знает.

— Да видно это по тебе…

С сожалением смотрит.

— Проверь зрение, блин. Ты сам все придумал. Я, может, тоже просто хотела тебя там. На пляже. Разве я не могу хотеть просто секса?..

— И я хотел. Но не надо тебе всего этого, — как зануда повторяет.

Инстинктивно жмусь к нему сильнее. Хочется стянуть с себя халат, потому что его толстая ткань не позволяет почувствовать Соболева ближе, но я даю себе последние секунды.

— Ну раз не надо, я унижаться больше не буду, — киваю на дверь. — Вали!..

— Вали отсюда, сказала, — пытаюсь отодрать его от себя, но бесполезно.

Как на клей прилип. Намертво.

Ошалело смотрю на мощную шею, на которой болтается увесистая золотая цепочка. Не нахожу ничего лучшего, как прикусить кожу над выглаженным воротником рубашки.

— Да че ты такая зубастая?

Кусаю еще раз, тут же задевая отпечатки своих зубов кончиком языка.

— Тая… Хорош! Щас я укушу, тебе мало не покажется.

Невозможность выбраться и его невозмутимость вперемешку с тяжелым дыханием над моим ухом, превращают меня в маленького монстра.

Изнутри с самого дна души вырываются такие скрытые до сих пор грани, какие никогда и никому не показывались. Как-то слышала, что ярость всегда выступает лакмусовой бумажкой, будто бы усилителем любой эмоции. Если человек несет добро — даже злость не собьет его с пути. А если человек «не очень», то из него все негативное выйдет, без остатка.

Я, видимо, второй вариант. Однозначно.

И Соболев такой же.

Мы с ним одинаковые. В обществе других людей — прекрасные, порядочные люди. А внутри — черные и гнилые. Оба лжем, оба боимся говорить как есть. Не берем трубки, избегаем выяснения отношений.

— Думаешь, я потрахаться не найду с кем? — хочу задеть побольнее. — Уже нашла…

— Чего, блд? — рычит Ваня, фиксируя пальцами подбородок и заглядывая мне в лицо.

В серо-зеленых глазах-болотах топь и беспросветная чернота. Скулы заостряются, крылья носа сейчас и вовсе взлетят на воздух.

— Вали. Вали. Вали…

Голос срывается на крик. Сжатые кулачки от твердых, как каучук, плеч отпружиниваются.

— Ну держись, «Тайчонок», блядь.

Успеваю захватить капельку воздуха до того, как жесткие губы припечатываются к моему рту. Оказывается не зря, потому что без этого было бы просто нечем дышать.

— М-м-м, — с силой бью его по плечам, по голове, а потом пальцами прихватываю шею и выгибаюсь в сильных руках. — Ва-ня, — скриплю и вскрикиваю оттого, что он одним плавным движением избавляет меня от халата.

Хочется быть ближе, поэтому я ухватываюсь за края воротника и вырываю пуговицы на его рубашке.

— Пиздец ты горячая, — хрипит Ваня, снова наваливаясь сверху.

Дальнейшие события сбивают с ног своей стремительностью.

Сильные руки касаются ягодиц и подбрасывают меня в воздух, заставляя сжать ногами стройные бедра. Промежность задевает грубую ткань. Это отдается сладкой судорогой, проходящей через все тело — от кончиков пальцев до макушки.

Я просто не верю, что это происходит.

Путаю короткий ежик из волос и зацепляюсь за цепочку, стискивая её остаток в ладони. Легкой удушение приходится Соболеву по душе, потому что он начинает вбивать мои бедра в стену и продолжать страстно целовать, фиксируя шею. Тоже придавливает её легонько, будто бы в ответку.

— К херам всё, — тихо бурчит мен в губы. — Всё и всех к херам.

Пока я пытаюсь осознать монументальное падение его мужского «Вавилона», мы оказываемся в спальне.

Пространство пляшет и скачет вокруг нас. Перед глазами блестящие мушки, в носу — легкий запах табака, во рту — мой афродизиак — вкус слюны Соболева.

Я в эйфории. Нет. Мы оба в ней.

Не знаю, кто в меня вселяется, но оказавшись сидя на краешке кровати, я сама выдираю кожаный ремень из петель и устроив пальцы чуть ниже идеально оформленного пресса, вскрываю ширинку. Ваня, в это время расстегивает единственные уцелевшие пуговицы — на манжетах, и сбрасывает рубашку к ногам.

Брюки сваливаются туда же, а вот перед черными боксерами я зависаю. Всего на секунду, потому что промедление в моем случае — дорога в самокопание. И это меня ждет чуть позже.

Когда все произойдет, меня обязательно накроет.

Мыслями. Страдашками. Угрызениями совести.

Я ведь никогда не была такой. Распущенной. Если бы не то, как он вел себя. Если бы не его вранье. Я бы и не стала… Его поступки словно сорвали с меня маску, и мне стало все равно, какая я перед ним. Красивая и скромная, или наоборот.

Я вообще веду себя развязно. Закрытым внутри граням очень нравится дневной свет, поэтому они завладевают моим сознанием полностью.

Член у Соболева такой же, как и все части его тела. Большой и упругий, с выделяющимися под тонкой кожей венами. Забрав ствол в ладонь, сдвигаю её к основанию, а затем возвращаю обратно.

Проделывая это снова, робко поднимаю глаза на Ваню. Его грудная клетка с каждым вздохом больше становится, скулы чуть покраснели, волосы выглядят так, будто их хорошенько вспахали.

Мы занимаемся сексом. Это осознание страшит больше, чем все происходящее в реале.

Склонившись, Ваня целует меня и мягко толкает назад. Уперевшись локтями о поверхность кровати, подтягиваюсь подальше, к изголовью.

Соболев стягивает трусы, нагибается и захватывает из кармана брюк презерватив. Я зло смотрю, понимая, что он ходил с ним в ночной клуб.

Снова злюсь, но именно в тот момент, когда мы оказываемся голыми и красивое мужское тело нависает надо мной, вся моя решимость вместе с дерзостью улетучиваются.

— Ваня… М-м-м… Ваня…

— Ч-что? — хрипит он, тоже стараясь успокоиться.

— Я… обманула. Не было ничего…

Виновато прикусываю нижнюю губу и с нежностью смотрю на него.

— Блядь, — выплевывает.

— Разозлить тебя хотела.

— У тебя получилось, — кивает, разводя мои ноги шире.

— Ваня, — вскрикиваю. — Мне страшно…

Не сводя глаз со сжатых коленей, спрашивает:

— Хочешь остановиться?

— Нет, — округляю глаза в ужасе, но ноги не раздвигаю.

Соболев вздыхает тяжело. Робко наблюдаю, как он умело справляется с защитой и укладывается рядом.

Старательно целует в губы, а теплая ладонь с добрыми намерениями отправляется гулять по моему телу. Вскоре соски каменеют от движения горячего языка, мышцы живота расслабляются и под натиском умелой мужской руки, бедра гостеприимно раскрываются.

Мое сознание уплывает.

В голове туман с гуляющим по мозгам ветром. Там, внизу приятно, скользко и неприлично сыро. Соболев своими пальцами будто на качелях меня болтает, волнообразно наслаждение множится.

— Готова, Тай? — хрипит он.

— Сейчас лучше, да… — повернув голову, упираюсь лбом в бицепс.

Вес его тела, которое теперь придавливает сверху, ощущается горячим. Приставив головку к входу, Ваня мягко толкается бедрами. Я прислушиваюсь к себе, ожидая дискомфорта, о котором так часто говорили подружки.

Зажмуриваю глаза, но ничего ужасного не происходит. Сначала кажется, что внутрь вставили кол, но с каждым движением ощущения меняются и становится приятнее. Даже очень.

— Больно? — Ваня спрашивает.

— Нет, — удивленно отвечаю. — Нет…

— Это хорошо, — выдыхает он и… широко улыбается. — Я сам разволновался что-то…

Слежу за тем, как плавно соединяются наши тела.

— Ох, — закатываю глаза, выгибаясь, когда Ваня меняет угол проникновения. Член приятно скользит по стенкам. — Мне вот так… нравится.

— Значит, будем так, — произносит, повторяя последний толчок. А затем совершает еще один.

Внизу живота будто напряжение собирается. Ощущения сначала едва уловимые, эфемерные, хрупкие. Затем они становятся все гуще и основательнее. Ваня укладывает ладони мне на талию, сжимает её и смотрит. Большими пальцами поглаживает чуть выше пупка. Поднимает взгляд на меня, а я не выдерживаю и содрогаюсь всем телом. Так хорошо становится, что в ушах отчаянно звенит.

Спазмы во влагалище вызывают незамедлительную реакцию Соболева, и он замирает, часто дыша. Растирает лицо ладонями. Как только его бедра отцепляются от моих, мир встает на свои места, и мы непонимающе друг на друга смотрим, а затем оба снижаем взгляд.

— Крови нет, — говорит Соболев, тут же поднимаясь с кровати.

Стягивает презерватив.

— Это что, претензия? — спрашиваю, подцепляя колени к груди.

Молча наблюдаю за упругой задницей, удаляющейся из комнаты. В голове наконец-то выстраиваются в ряд мысли и слова, как это и, должно быть, у нормотипичного человека.

— Какие претензии, Тая? — возвращается Ваня в комнату. — Говорю как есть.

— То есть ты считаешь, я тебя обманула? — вскакиваю с кровати, забывая о наготе. — Если бы я была девственницей, то обязательно была бы кровь? А я обманщица?

Снова злюсь. Как и в прихожей.

— Я так не говорил. Но тебе и не больно было.

— Странно, правда? — едко выговариваю.

— Не знаю… У меня девственниц не было.

Схватив полотенце из шкафа, оборачиваю обнаженное тело. Не понимаю, откуда берется это желание оправдываться?

Зависаю, наблюдая, как мой первый мужчина застегивает ширинку и натягивает рубашку на плечи. Стыдливо прикрываю глаза, понимая, в каком виде Соболев уйдет из моей квартиры.

Боже.

Я ненормальная нимфоманка. И я все еще его хочу. Особенно такого, полураздетого.

— То есть я вру?

— Успокойся, — произносит он, рассовывая по карманам выпавшие на пол сигареты, ключи и телефон.

Мазнув взглядом по полотенцу, Ваня отправляется в прихожую. Иду за ним, все больше и больше себя накручивая.

— Пошел ты, — кидаю в спину, пока он обувается.

Ваня резко разворачивается и, разместив ладонь на шее сзади, привлекает меня к себе. Пальцами сдавливаю порванную рубашку, пока он крепко целует меня в губы.

— Я позвоню, — сообщает, открывая дверь.

Как же этот Соболев бесит!.. Самоуверенный десантник.

— Пока, Тая.

— Пошел ты, — со злостью выкрикиваю в подъезд, таким образом прощаясь.

— Таисия, здравствуй! Как твои дела?

— Здравствуйте, Яна Альбертовна! Норм… нормально дела.

Прикрывая динамик телефона, отключаю воду в душевой и быстро бегу в комнату. Даже не вытираясь.

— Ты совсем пропала. В гости не заезжаешь, не звонишь.

— Я… — пытаюсь разобрать кашу в голове.

— Ты что там… плачешь, что ли?

— Я… да, — всхлипываю, уже не скрываясь.

Заслонив глаза рукой, хочу сдержать поток воды. Жаль, что у меня, как на душевой лейке, нет выключателя.

— Что случилось, Тая? Все живы?

— Да… Мы… с Ваней не встречаемся больше. Или вообще не встречались. Не знаю. Простите меня.

— Но… как?

— Простите меня, — шмыгаю носом. — Я вас так подвела… Не смогла.

— Тая, соберись, пожалуйста, и успокойся. Такую сырость развела, — голос Соболевой смягчается и будто теплым становится. — Что значит ты меня подвела? Встречаетесь, не встречаетесь — это ваше дело. Я ведь тебе звоню не только поэтому.

— Правда? — с надеждой спрашиваю.

— Конечно, правда. Давай собирайся и приезжай ко мне на обед, мы с тобой обо всем поговорим.

Положив трубку, бегу собираться. Быстро натягиваю джинсы и розовую толстовку. Волосы закалываю наверх, на губы наношу прозрачный блеск. Вызвав такси, завязываю шнурки на белых кроссовках.

На улице злюсь, что не посмотрела в окно, потому что моя обувь превращается в грязевое облако, а одежда сырой. Зонт я, естественно, забыла.

Добравшись до администрации, прошу человека на вахте, чтобы сообщил секретарю о моем приходе, и около получаса жду, сидя на мягком диванчике.

А потом, прикрывшись от дождя зонтом, мы вместе с Соболевой бежим до ресторана напротив, где нас усаживают за столик возле окна.

— Выглядишь отлично, Тая. Щеки розовые, — внимательно рассматривает меня Яна Альбертовна. — Только глаза немного припухшие.

— Вы тоже отлично выглядите. Как всегда, — скромно добавляю.

Она поправляет чуть вымокшие волосы, смеется и приветливо кивает официанту.

— Хочешь что-то определенное? — спрашивает меня, даже не заглядывая в меню.

— Нет, — пожимаю плечами.

— Угощу тебя царской ухой, — заговорщицки сообщает. — Люблю ее здесь заказывать на обед. Домашние рыбу не уважают, а я очень даже. Ты сама-то любишь?

Я киваю и умиротворенно вздыхаю. Яна Альбертовна всегда вселяет в меня силы. Стыдно признаться, но в ней я чувствую поддержку даже больше, чем от собственных родителей, которых очень люблю.

Официант расставляет приборы и разливает по бокалам воду.

— Миш, попроси, пожалуйста, Константина справиться оперативнее. У меня совещание в три, не хочу опаздывать.

— Конечно, Яна Альбертовна. Сейчас все накроем.

Переведя взгляд на меня, Соболева улыбается, вмиг из деловой женщины в строгом костюме превращаясь в озорную девчонку моего возраста. Мобильного телефона на столе нет, и она пришла сюда без сумки. Это немного удивительно, потому что моя мама сотовый из рук вообще не выпускает. Ей все время звонят пациенты, коллеги, медсестры по назначениям. И так было всегда. В новогоднюю ночь, в отпуске… Неважно.

— Ну, рассказывай. Что у вас стряслось с Иваном? Из него, как из отца, слова не выбьешь.

Тяжело вздохнув, рассказываю все как было.

Честно.

Про то, как влюбилась в Ваню еще год назад и пыталась попасться на глаза, а потом встретила случайно в Турции, и он меня заметил. Начал проявлять знаки внимания. Я ведь не ошиблась? Он первый меня поцеловал и касался. Аккуратно задеваю тему того, как моя мама нас застала, хотя об этом Яна Альбертовна уже и так знала. И как Ваня сообщил во всеуслышание, что мы встречаемся. А потом встретил с цветами и привез к ним в дом. И делал вид все это время, пока не обманул про Москву.

Нашим с Ваней секретом оставляю только вчерашний секс. Это мне кажется совсем личным.

— В Москве он и правда был, Тая, — произносит задумчиво Яна Альбертовна, улыбается грустно. — Прости. Мне, как родителю, все время хочется его защищать.

— Я понимаю, — неловко откашливаюсь.

Вдруг чувствую себя неуютно. Это ведь его мама. И она всегда будет по ту сторону.

— Нет, я объективно вижу, когда он не прав, — рассуждает она. — И то, что он так долго водил тебя за нос, Ивана не красит. Я могу поговорить с ним об этом?

— Нет, — вскрикиваю с ужасом и подпрыгиваю на месте.

— Ладно, не буду, не переживай. — Легко соглашается. — Спасибо, что поделилась, Тая. Советов давать не буду. Я уверена, что это не конец. А судя по тому, что ты рассказала… определённые отношения между вами все же сложились, — подмигивает мне.

Вспоминая, что случилось вчера, чувствую, как подгораю изнутри.

Какие-то — да! Совершенно верно.

— Ешь уху и перестань дергаться, — кивает Яна Альбертовна и тоже берется за ложку.

— Спасибо.

Попробовав, восхищенно проговариваю:

— Как вкусно! И бульон прозрачный. У меня такой никогда не получается.

— А как готовишь?

— Да как… Складываю в кастрюлю замороженную семгу и брюшки покупаю специальные, отвариваю…

— Для прозрачного бульона рыба должна быть свежей, — проговаривает она. Не поучительно, а больше по-дружески.

— Свежей? — удивляюсь.

— Да. Нельзя допускать сильного кипячения, ни в коем случае не доливать воду в кастрюлю и солить только по готовности.

— Надо будет попробовать, — воодушевленно киваю. — Спасибо.

— Потом мне расскажешь. Я уже и забыла, когда сама что-то готовила, просто в удовольствие. Все как-то бегом, знаешь? — устало вздыхает и смотрит в окно.

Пристально за ней наблюдаю, замечая в уголках глаз крошечные морщинки. Жалко её становится и хочется непременно обнять.

— Ну а в лагерь-то едете? — вдруг вспоминает она.

— Я еду, — киваю. — А у Вани надо спрашивать.

— Обычно он держит слово.

— Может, он не захочет. Ну, со мной.

Дую губы и отставляю тарелку.

— Ох, такие вы милые, молодые, — качает Яна Альбертовна головой, проверяет часы на руке и просит Мишу убрать со стола. — Порой не хватает вот таких эмоций, поэтому, наверное, хочется к вам тянуться. Ты на такси?

— Да.

— Пойдем, я тебя лучше со своим водителем отправлю.

Вернувшись домой, я чувствую себя другим человеком. Правда.

Поменяв постельное белье, делаю генеральную уборку и раскладываю остатки вещей, пылившихся на балконе.

Вечером готовлю ужин и пока болтаю по телефону с Ивкой, вижу входящий звонок на экране.

— Да, — отвечаю тихо.

Сердце сжимается от прокуренного низкого голоса:

— Ты пиццу какую любишь?

— Эм… Пиццу?

Задумываюсь, пытаясь понять, что это с ним случилось?

Догадка озаряет. Ну, точно же. Яна Альбертовна все-таки с ним поговорила и попросила быть со мной помягче? Конечно, она ведь такая добрая и готова всех вокруг обогреть.

— Ну так и… «Пеперони» или может, что-нибудь с курицей?

— С курицей? — непонимающе повторяю.

— Тая, — его голос становится чуть ироничным. — Ты там как вообще? Все нормально?

Злость взрывает.

Куда он уехал вчера вечером? Почему так быстро? И зачем сейчас мне звонит?

— А с тобой все нормально, Соболев? — выкрикиваю в трубку.

Понимая, что наговорю лишнего, завершаю звонок и рычу в потолок.

Сжимаю кулаки от ярости.

Снова взрывает до кругов перед глазами.

Я никогда и ни с кем не позволяла себе так разговаривать. «Вежливость — удел королей», говорила мама, и я старалась быть такой.

Воспитанной, спокойной и застегнутой на все пуговицы.

Что происходит со мной в присутствии Вани? Словно кожу сдирают, и я становлюсь мегерой.

Овощное рагу почти готово, поэтому я накрываю стол для себя одной. Достаю из шкафа красивый бокал для воды и любимую нежно-розовую тарелку. Ставлю все это на белоснежную салфетку и зажигаю ароматическую свечу.

Звонок в домофон напрягает, потому что я, кажется, знаю кто это.

Не отвечая, жму на кнопку и открыв дверь, складываю руки на груди. Волосы с лица агрессивно сдуваю. Лифт почему-то не поддается гипнозу и все равно привозит на мой этаж Соболева.

Улыбающегося и с коробкой пиццей.

Вот что значит — человек потрахался!

Выйдя из лифта, Ваня осматривает мой фривольный домашний вид: высокий хвост, короткий белый топ, заканчивающийся сразу под грудью, и розовые пижамные штаны из шелка.

Затем переводит взгляд ниже и озадаченно хмыкает.

— Опять? — спрашивает нахмуриваясь.

Выглядываю из-за порога и смотрю на очередные мешки со строительным мусором. Соседи снова выставили, а ругаться с ними мне совсем не хочется.

— Они вчера тоже стояли, — равнодушно пожимаю плечами.

Мы сталкиваемся взглядами. Неловко как-то. Потому что это происходит впервые, с того момента, как он был во мне.

То, чем мы занимались вчера, будто ближе нас делает. По крайней мере, я теперь понимаю оттенки блеска в его глазах и знаю, какой он, когда Ване… приятно…

— Вчера я… хм… не заметил, Тай.

Соболев вручает мне квадратную коробку и на пятках разворачивается к соседской двери.

— Сейчас приду. Можешь пока погреть, — небрежно выговаривает через плечо.

Больше всего в этот момент меня бесит то, что я на собственном пороге, как дура, стою с пиццей и, глядя на широкую спину в обычной черной футболке, чувствую, как внутри приятное тепло разливается.

Приехал. Я, правда, не надеялась.

Думала, что никогда больше не появится. А его «я позвоню» просто так было сказано. Из жалости, что ли.

Мысленно саму себя ушатом ледяной воды окатываю и копья в сердце втыкаю.

Стоп, Тая. Ты опять плывешь по этому парню. Напридумывала себе то, чего нет.

— Тая? — зовет Ваня.

— Что?

— Иди, — кивает на дверь. — Грей.

— Сам погреешь, — ворчу, залетая в квартиру. — У меня самообслуживание, Соболев, — громко кричу.

Кинув пиццу на стол, усаживаюсь и хватаю вилку. Остервенело жую своё овощное «беспеперонное» рагу, из-за запахов от коробки кажущееся пресным, и прислушиваюсь к звукам в подъезде.

Разговор с неряхами-соседями проходит на повышенных тонах и это меня пугает.

Хлопок двери разрушает тишину и мой страх.

— Они извиняются, что так вышло, — сообщает Ваня.

— Угу, — запивая водой, киваю.

— Самообслуживание, значит?

Он забрасывает ладони в карманы джинсовых шорт и осматривает помпезное великолепие моей вечерней трапезы. Свеча задорно играет пламенем и отбрасывает блики на бокал.

— Красиво у тебя тут.

— Спасибо, — мямлю под нос. — Тарелка в шкафу, микроволновка вон стоит.

— Лады.

Закусив губу, слежу за тем, как перекатываются мышцы на спине, когда Ваня лезет в шкаф. Вид красивой мужской задницы в шортах малость смущает. Тем более. еще живы воспоминания, как именно она выглядит вообще без одежды.

На удивление, угрызения совести в связи с тем, что спокойно сижу, пока Ваня сам накладывает и греет себе пиццу, не испытываю.

Я и так долго была слишком милой с ним. Сейчас даже смешно.

Мясо по-французски когда готовила, соус несколько раз переделывала. Все казалось, что Ванечке невкусно будет. А он вон, сам себе пиццу разогрел и вроде довольный сидит, уплетает.

— М-м-м, — жуясь, мычит. — Вкусно. Хочешь, Тай?

Ваня двигает тарелку ко мне, но я даже не смотрю.

— Спасибо, — отвечаю чопорно. — Я такое не ем. Тем более на ночь.

— С одного раза ничего не будет. У тебя фигура охеренная.

— Ну-ну, — смущаюсь.

— Съешь кусочек, может, подобреешь? — смеется он.

Морщусь, отставляя свою тарелку.

— Зачем ты в Москву летал? — спрашиваю, чуть смягчившись.

— Бизнес открываю.

— Один? В смысле, сам?

— Нет. С другом.

— Ясно…

Расценив его односложные ответы так, что он не очень хочет делиться, замолкаю.

— С Громовым, — тяжело вздыхает Ваня, выкидывая в коробку ботики из теста. Это вызывает у меня улыбку, я тоже никогда их не ем. — Заебался. Бюрократия сплошная. Думал все гораздо проще будет. Бухгалтер накосячила, подала документы на открытие ООО, а я хочет ИП на УСН.

— ИП на чем, прости? — морщусь.

— Упрощенка, — широко улыбается Ваня.

— Ну, теперь-то все стало понятнее, — закатываю глаза и, схватив тарелку, отправляюсь к кухонному гарнитуру.

Пока мою её, чувствую гуляющий взгляд на своем теле, но вида не подаю. Только ягодицы напрягаю и спину ровнее делаю.

— А заниматься-то чем хотите? — продолжаю разговор, повернувшись.

Соболев резко уводит глаза на микроволновку и, склонившись, упирает локти в колени.

— Пением, — отвечает весело.

— В смысле? — нахмуриваюсь.

Он ржет.

— Ну как чем, Тай? — приподнимает брови. — Мы же архитекторы.

— Так вы же универ еще не закончили?

— Там осталась одна сессия и полгода практики, — закатывает он глаза. — Вот и будет, где ее пройти.

— А заказы, где брать будете?

— Для начала в госзакупках пошаримся.

— Все, наверное, будут считать, что мама тебе помогать будет, — догадываюсь. — Болтать будут, Вань.

— Похуй, — отвечает он равнодушно. — Значит, они ничего не понимают в процедурах госзакупок. Ни один мэр заморачиваться за такое не будет, мама тем более.

— Конечно, — соглашаюсь. — Но все равно мало приятного. Мы, кстати, сегодня виделись с Яной Альбертовной.

Развернувшись, упираюсь поясницей в столешницу и складываю руки на груди воинственно.

— Да? И как она? — спрашивает Ваня.

— А ты не знаешь?

— Откуда? Я с ней позавчера последний раз общался.

— Ясно.

Снова отворачиваюсь к мойке и хаотично вожу глазами по её поверхности.

Он сам пришел. И с мамой не разговаривал. Сегодня что, праздник какой-то?

Замираю, когда Соболев поднимается со стула.

— Спасибо, — произносит прямо за спиной и отправляет тарелку в мойку.

Я включаю воду и начинаю её намыливать, ожидая, что он отойдет. Но Ваня не сдвигается ни на шаг. Дышит мне в затылок и наблюдает.

А когда я заканчиваю с посудой, уверено разворачивает к себе и целует…

Я мокрыми руками обхватываю его предплечья и пытаюсь отстраниться. Слишком вяло и неубедительно, даже для самой себя.

Тая, Тая, ничему жизнь тебя не учит? Реально?!

Жесткие, влажные от поцелуя, мужские губы проезжаются вниз по шее. Ваня касается талии, ведет по коже от края топика до резинки пижамных штанов и обратно. Вверх-вниз. Затем горячие ладони сдавливают ребра и резко приподнимают мое сопротивляющееся тело.

Без всяких усилий. Будто пакет молока.

— Соболев, ты в уме?..

Ваня сваливает меня на столешницу, делает еще шаг, ухватывается под коленками и разводит ноги пошире, чтобы быть ближе.

Все это время не перестает терзать своим ртом мои лицо, шею, ключицы, грудь и даже живот.

Ведет себя как обычно. Как варвар, от которого ничего приличного и не ждешь вовсе.

— Соболев, — со злостью хриплю.

— Целуй меня.

От его приказа в низу живота жарче становится.

Снова целует.

Я даже не замечаю, как топ оказывается задранным, а грудь — обнаженной. Единственное, на что способна — крепко цепляюсь за твердые плечи и пытаюсь воссоздать картинку, состоящую из вида моей кухни.

Надо как-то приходить в себя.

Пока я меня терзают сомнения, Ваня ухватывается за ткань футболки и быстро ее стягивает. Отбрасывает в сторону.

Как завороженная смотрю на перекатывающиеся мышцы и низкий пояс шортов, под которым снова отчетливо виднеется внушительная эрекция.

Решаю мысленно досчитать до ста, чтобы дать себе время.

Девяносто девять, девяносто восемь и так далее…

Ваня снова набрасывается на покрасневшие от едва ощутимой щетины нежные полушария. Прикусывает сосок зубами и тут же зализывает.

Ранит и тут же лечит. Всегда.

Чувствуя протест, назревающий у меня внутри и стремящийся вот-вот выйти в виде отказа, переключается на поцелуи, будто с ними еще не закончил. Решаю использовать время по максимуму и по-хозяйски обхватываю его торс.

Досчитав до семидесяти четырех, буквально на несколько секунд впадаю в вакуум и пропускаю счет на шестьдесят и пятьдесят, потому как таких эмоций от обычных поцелуев, я никогда не испытывала. Это не секс, это реально что-то большее.

Шум в ушах постоянно сбивает. Сердце стремится усилить звук стуков до того же уровня.

Но к сорока восьми я старательно привожу себя в порядок и снова становлюсь той же Таей. Застегнутой на все пуговицы внутренне, но с полуобнаженной грудью внешне.

Соболев забывается и больно кусает мой язык, я реагирую — все-таки шиплю ему в рот, словно королевская кобра, параллельно пощипывая бугристые мышцы на спине. Ваня сбавляет темп, с которым орудует языком, и, обхватив мое лицо, целует уже нежнее и глубже.

Это извинения?

Я отпихиваю его и снова притягиваю, как на качелях.

— Ну чего ты, Тай? — шепчет он, трудно дыша.

Резким движением привлекает мои бедра к себе. Его член подрагивает от возбуждения, это я даже через одежду чувствую.

— Тридцать, Соболев, — зачем-то шепчу яростно, и сама его целую.

— Че за тридцать? — отклоняется он, но я возвращаю голову себе.

Смотрит непонимающе, приподнимает брови. Раздувает ноздри.

Он максимально заряжен, возбужден и, кажется, опасен, но я не боюсь.

— Уже пятнадцать. Ты много болтаешь.

Напоследок ухватываюсь за цепочку на его шее и тяну к себе. Острые соски касаются горячей кожи, это вызывает спазм между ног. Одновременно приятный и болезненный.

Я хочу этого проклятого Соболева, черт возьми.

Но если и дальше буду идти на поводу своих желаний, от моей самооценки ничего не останется. На ней уже все кому не лень потоптались. Мужчины так уж точно. И Роберт, и сам десантник.

Зажмуриваю глаза, оканчивая счет. Размещаю ладони на каменной груди и с силой вытягиваю руки.

— Что случилось?

Светлые глаза смотрят на меня осоловело.

— Ты неправильно понимаешь смысл слова «самообслуживание», — выговариваю твердо.

Взглядом предупреждаю, что это не шутки и не флирт.

Одним движением поправляю топ. Ваня с сожалением смотрит на то, как закрываются «ворота в рай».

— Это какая-нибудь игра? — интересуется хрипло. — Возбудим и не дадим?

— Ты сам начал.

Он сжимает зубы. Снова обнимает, но я, прикрыв глаза, произношу:

— Уходи, Вань. Секса между нами не будет.

— Почему это?

— Мне одного раза хватило. Трахаться без отношений — не особо для меня. Я так не хочу.

— В смысле? — удивляется он. — Ты в прошлый раз сказала, что тебе отношения не нужны?

Вот что-что, а память у него шикарная, черт возьми.

— Но это ведь не значит, что я буду спать с тобой без них, — округляю глаза. — Зачем мне это? Было и было. Просто забудем.

— Глупости, — усмехается он. — Я тебя хочу. Ты — горишь вся, я вижу. Давай удовлетворим друг друга. К чему эти условности. Зачем надо все усложнять?

— А завтра что? — Смотрю на него в упор.

— Завтра? — хмурится.

— Ну да… пойдешь удовлетворять другую?

— Хорошего ты обо мне мнения, — закатывает он глаза и, мазнув взглядом по все еще возбужденным соскам, выделяющимся на белом топе, подхватывает футболку с пола.

Закусив губу, с сожалением наблюдаю, как его туловище, как музейный экспонат, накрывается черным чехлом.

— То есть ты больше ни с кем…

Ваня останавливает мою речь вспышкой в серо-зеленых глазах.

— Можно покурю? — кивает на окно и бьет ладонью по карманам шортов.

— Покури, — пожимаю плечами.

Не потрахался, так хоть покуришь.

Пристально наблюдаю, как он открывает створку, подкуривает сигарету и затягивается. Оборачивается и смотрит на меня.

Вдруг улыбается.

Словно что-то задумал, блин.

— Окей, Тайчонок, — шутит. — Что, по-твоему, кроме как хранят верность друг другу, делают люди в отношениях?

Размышляю, разглядывая свой белоснежный потолок. Мы о чем вообще? Он снова отношения хочет?

— Они ходят на свидания.

— Как часто?

— Минимум один-два раза в неделю, думаю, — с видом знатока изрекаю.

Соболев хмыкает, делает смачную затяжку и отворачивается к окну. Стряхивает пепел на улицу.

Сложившаяся тишина обрывается вопросом:

— У тебя уши не болят?

Недоуменно исследую широкую спину, которую только что наглаживала похлеще утюга.

— Нет. Не болят.

— Эпилепсии нет?

— Нет, — фыркаю.

— Психических заболеваний? — спрашивает он со смешком.

— Ты прикалываешься, Соболев? — Не разделяю его радости и спрыгиваю со столешницы.

Ваня тушит сигарету об отлив и закрывает окно.

Выкидывает окурок в мусорное ведро под мойку и рывком тянет меня к стене. Серьезно смотрит на мое пылающее лицо. Нависая сверху, аккуратно заправляет выбившиеся пряди за ухо и с кивком произносит:

— Будет тебе свидание, королева.

«Выходи. Я внизу»

Получив эсэмэску от Вани, бросаю последний взгляд в зеркало.

Волна из волос блестит похлеще, чем на финал конкурса красоты: идеально-ровный тон лица, подчеркнутые румянами, высокие скулы и блеск с шиммером на губах.

Офигеть. С Соболевым на свидание… на настоящее.

Платье — лучшее, что у меня есть. Светло-голубой шелк, практически тон в тон совпадает с цветом глаз. А еще оно такое узкое, что съесть в нем я смогу разве что воздуха пару ложек. Надеюсь, Ваня забронировал ресторан с не очень вкусной кухней.

Втянув живот, застегиваю тонкие серебристые лямки на босоножках и, подхватив сумочку для телефона и ключей, спускаюсь на лифте. Пока иду к черному «Рэнж Роверу» и одинокой фигуре возле него, кожа под платьем, кажется, плавится, а спина усеивается мурашками.

— Пиз-дец, — трудно вздыхает Ваня и незаметно поправляет брюки.

— Это вместо «привет»? — приподнимаю брови.

Неплохо для приветствия. Ослепительно улыбаюсь и отбрасываю волосы за плечо.

Пока Соболев заторможенно открывает тяжелую дверь передо мной, одобрительно осматриваю черные брюки и белую футболку, рукава которой симпатично облегают бицепсы. А еще он точно подстригся, так как «ежик» из волос стал короче. Хочется пройтись по нему пальцами, но я сдерживаюсь.

С удивлением встречаю жаркий поцелуй в губы. Будто мы и правда… в отношениях. Обхватываю крепкую шею и чувствую, как слабеют ноги.

Зачем я вообще придумала это свидание?

— Ты уверена, что нам надо это свидание? — вторит моим мыслям Ваня, плотнее привлекая к себе. — Может, ну его, Тай? Поедем ко мне?

Р-р-р.

— Тогда я пошла, — дергаюсь.

Мужские ладони крепче сжимают мои бедра.

— Эй, стой. Я пошутил, блин…

Зыркнув на него недовольно, расслабляюсь и отодвигаюсь. Воспользовавшись поданной мне рукой, сажусь в машину и тянусь к ремню безопасности, наблюдая как Ваня размещается рядом.

Снова ошпаривает мое тело горячими, как кипяток, взглядами. Нетерпеливо ерзаю пятой точкой. Боже, помоги!..

— Ты ничего не сказал про мое платье и то, как я выгляжу. Я два часа стояла возле зеркала, — предъявляю претензию, глядя прямо перед собой.

— Пф… Я чуть в штаны не слил.

Закатываю глаза. Солдафон.

— Это грубо, Вань.

Он поворачивает ключ в замке зажигания и выезжает с парковки. Почесывает бровь и задумчиво склоняет голову набок.

— У тебя чудесное платье, Таисия. И ты, очень красивая, — тоном хорошего мальчика тихо произносит. —

— Спасибо, Ваня, — скромно отвечаю. — Прямо неожиданно…

Он смеется и тянется за сигаретами.

— Так нормально? — спрашивает, подкуривая. — Мне кажется, я всё и всегда схватываю налету.

Хочется лопнуть его самомнение как мыльный пузырь.

Пожимаю плечами и чуть свысока посматриваю:

— Немного ненатурально прозвучало, но я спишу это на ваше, — многозначительно пялюсь на внушительный пах, — … хм-м… шоковое состояние.

Ситуация в салоне становится непринужденной, и мы вполне мирно снова болтаем об открытии Ваней и Мироном собственного бизнеса. Мне ничего в этом непонимающей, кажется, что все это сложно и… для взрослых, что ли.

Ваня — видно, хорошо подкован. Рассказывает мне о тонкостях, ругается на банки и налоговую. Не жалуется, нет. Просто делится. Пожалуй, впервые за все время.

Я стараюсь все запомнить и все больше нервничаю, потому что мы выезжаем за город. Молчу ровно до того момента, как мы сворачиваем с дороги по указателю «Аэродром».

Мозг взрывается.

— Только не говори мне, что это то, о чем я думаю, — нахмуриваюсь и по-деловому складываю руки на груди.

Настроение, как карточный домик, карта за картой — рушится.

Поглядываю на уже пожелтевшие бескрайние поля за окном и пытаюсь поскорее проглотить горечь разочарования. Неужели так бывает?

— Что? — непонимающе отвечает он, не сводя глаз с проселочной дороги прямо перед нами.

Улыбается загадочно.

— Ты что… везешь нас прыгать с какого-нибудь парашюта, Соболев?

— Не с какого-то, а с десантного, — гордо выговаривает и коротко на меня смотрит.

Подмигивает мне, веселится. Прикладываю ладони к щекам.

Я его убью сейчас.

Просто убью.

— Я в шоке, Соболев, — повышаю голос. — Я столько собиралась, укладывала волосы, выверяла каждую стрелку на глазах, чтобы мы… прыгали с парашюта? Серьезно?

Ваня протягивает руку и успокаивающе поглаживает мое колено.

Ему радостно, а я взорваться готова.

— Тебе понравится, Тая. Вот увидишь.

— Мне не понравится, — сжимаю зубы, скидывая его руку.

— Откуда ты знаешь, ты ведь не пробовала.

— Ты просто псих, Соболев, — всхлипываю.

— Эй, не обзывайся, королева.

Он паркует «Рэнж Ровер» прямо на поле, я пытаюсь оглянуться, но Ваня отвлекает. Быстро расстегивает ремень и захватывает мои руки в свои ладони.

— Что тебя останавливает? — спрашивает.

Смотрю в его смеющиеся глаза, и хочется плакать.

— Я просто не хочу…

— Тебе понравится.

Он издевается.

— Я в платье, — смотрю на голубой шелк, который уже успел помяться. Среди этого поля выглядит он несуразно.

Закусываю губу и качаю головой.

Парашют? Это для меня что-то вроде добровольного самоубийства. Кому вообще такое может нравиться?

— Инструктор выдаст тебе специальный комбинезон. Не переживай за это, — продолжает уговаривать Ваня.

— А то, что я без белья, тебя не смущает? — вскрикиваю.

— Без чего ты?

Ваня точечно закидывает мое тело взглядами. Грудь, бедра, снова грудь. Я чувствую внизу живота микроферму из порхающих бабочек и скрещиваю ноги.

— Без белья, — развожу руками и тихо сообщаю. — С этим платьем его не носят…

Настороженно наблюдаю, как Соболев откашливается и открывает дверь со своей стороны. Отходит на пару шагов, забрасывает руки за голову и смотрит в небо, а я на приоткрытую поясницу и его подкаченную задницу.

После двух минут медитации, огибает капот, помогает выбраться мне.

— Я пошутил, Тая, — произносит, извлекая с заднего сидения букет белоснежных роз и вручая его мне. — Но ты мне отомстила. Я теперь ни о чем другом думать не смогу, как бы ни старался.

Окунаю лицо в цветочный аромат, пока Ваня ведет меня за машину, и ошеломленно смотрю на небольшой, круглый столик, накрытый белой скатертью и заставленный тарелками.

Вокруг стола два небольших кресла, а рядом на еще одном таком же разместился музыкант — парень примерно нашего возраста, с гитарой в руках.

— Наконец-то приехали, — машет он рукой. — Прошу к столу…

Тая

— Как красиво, Вань. Я и не думала, что ты такой романтик.

Соболев открывает бутылку с белым вином и наполняет мой бокал. Себе наливает минеральную воду.

— Я? Романтик? Это умное планирование, — усаживаясь поудобнее в кресле-мешке, серьезно сообщает. — В идеале я надеюсь, что ты сжалишься и засчитаешь этот вечер минимум за две недели, а лучше за целый месяц.

— Максимум — одно свидание за два, Вань, — скромно выговариваю и озираюсь по сторонам.

Лесополоса довольно далеко, заросшее поле — будто бескрайнее. На душе стойкое ощущение свободы и… полета. Я скидываю туфли и прохожусь пальцами ног по траве. Ступню приятно покалывает, и я повторяю манипуляции.

— Эх, не прокатило, — грустно вздыхает Соболев, закуривая.

Я прикрываю веки и улыбаюсь. Перебирание гитарных струн отзывается в сердце радостью и волшебством, что ли. Это такое едва заметное ощущение, что так как сейчас — хорошо — никогда в жизни больше не будет.

Чувство одновременно приятное и щемящее. Его хочется проживать, но грустно это делать.

Симпатичный брюнет с гитарой сразу показался мне знакомым. Вспомнила, только когда он назвал свое имя. Это Костя Громов, двоюродный младший брат Мирона. Правда, сразу как мы уселись за стол, он переместился за «Рэнж Ровер», и теперь кажется, что музыка льется из ниоткуда.

— Он подрабатывает? — понижаю голос до шепота и киваю в сторону машины.

— Костян?

— Ага.

— Нет. Я кое-что пообещал ему за помощь.

— И что же? — приподнимаю брови вопросительно.

— Сонькин номер, — подмигивает мне.

— Ого, — удивляюсь и шепчу. — Я думала, что ты из тех братьев, которые запрещают встречаться с мальчиками.

— Кто такое сказал? Они оба несовершеннолетние. Косте семнадцать, он нормальный пацан, и у него серьезные намерения.

— Очень серьезные, — музыка вдруг обрывается. — И вообще, я все слышу.

Я смущаюсь, а Соболев смеется.

— С пиццей не получилось. Надеюсь, роллы ты будешь? — спрашивает Ваня.

— Роллы я буду, — отвечаю. — С сентября начинается активная подготовка к конкурсу. До этого времени можно дать себе послабление.

Он будто хочет что-то сказать, но на удивление молчит.

— Ну давай, — улыбаюсь. — Говори, Вань.

— Что?

— Про выставки собачьи. Ты ведь так называешь «Мисску» и все что с ней связано?

— Только не обижайся.

Пытается быть милым, но мне даже нравится, что ради того, чтобы уломать меня на секс, не наступает себе на горло, а честно признается — он не принимает моего увлечения. И вряд ли когда-то поймет — зная Ванин характер, понимаю.

— Как тебя угораздило? — спрашивает недовольно.

— Вот так вот…

— Обычно в таком участвуют, чтобы спонсора побогаче найти.

— С ума сошел? — вспыхиваю.

Как такое подумать вообще мог?

— Хотя, — указательным пальцем рассекаю воздух. — Злата тоже так говорила.

— Злата?

— Ну да. Моя соседка в Турции.

— Кстати, да, я её вспомнил. Ты ведь больше с ней не общаешься? — в его голосе мелькает отвращение.

— Нет. А что именно ты вспомнил?

— Не бери в голову, просто не надо общаться с такими девочками, — произносит назидательно. — И вообще, пошли потанцуем, — зовет, когда Костя начинает наигрывать новую композицию — «Медлячок» Басты.

Встав, Ваня тянет меня за руку. Ступни приятно покалывает трава. Он тоже скидывает кроссовки, чтобы не оттоптать мои ноги, и привлекает меня к себе.

— Без белья. У меня моззг плавится. Поедешь сегодня ко мне, Тай? — спрашивает.

Обнимает покрепче. Еще чуть-чуть, и по груди своей размажет, как сметанку, в которую я превращаюсь весь сегодняшний вечер. Кто бы мне сказал еще год назад, что Ваня Соболев ради меня будет телефон своей шестнадцатилетней сестры раздавать, я бы посмеялась.

Трудно вздыхаю и качаю головой.

Страшно.

Довериться ему страшно. Он же ничего не предлагает конкретного. Все его слова и поступки можно как угодно расценить. И, переспав с ним сегодня, завтра можно проснуться ещё с большей душевной травмой.

С другой стороны, он ведь не будет бегать за мной вечно. Зачем ему это?

Ваня молодой, сильный, симпатичный парень. Улыбчивый еще такой, зараза. Как тут не влюбиться?

Моё молчание, он, видимо, воспринимает за раздумья, поэтому спрашивает:

— Тебе не понравилось… как было в первый раз?

— Надо же. Ты поверил, — не могу сдержать колкости.

Вечерняя прохлада проникает под тонкий шелк, и я еще ближе льну к нему. Ваня потирает моё открытое плечо.

— Замерзла? Сейчас поедем. А в том, что это был твой первый раз, я и не сомневался.

— Нет. Ты выразил сомнения и ушел, — как ни старалась, затаенная обида все равно вырвалась наружу.

— Бред, — нахмуривается он. — Ты точно там была?

Я отклоняю голову и робко заглядываю к нему в глаза.

Смотрю серьезно, чтобы он не переводил мои страхи и обиды в шутку. Мне, правда, это важно. Я такой подлянки от собственного тела сама не ожидала. У всех подружек всегда кровь была и боль адская. Потом даже думала: вдруг на приеме у гинеколога что-то повредили. Весь интернет перекопала в поисках похожих ситуаций.

Еще и оргазм был. В первый раз. И такой ошеломительный. Подобное вообще только в женских романах бывает. По крайней мере, я так думала.

— Прости, — кивает Ваня немного смущенно. — Я не хотел тебя обидеть и правда верю, что был первым. И мне… приятно, что ты выбрала меня.

Закатываю глаза от приторности его слов.

— Ты переигрываешь, Соболев, — ворчу, прячась в вороте его футболки и стараясь не оставить на белой ткани следов от тональника.

— Поехали ко мне, Тай. Ты не пожалеешь, — снова зовет, целуя в щеку. — Я пиздец как тебя хочу, малыш.

Закусываю губу, когда Ваня опускает ладонь на ягодицу и нежно ее поглаживает по кругу.

— О-ох…

— Ты ведь тоже хочешь, — продолжает тихо говорить мне на ухо. — Я чувствую. У нас сразу коннект произошел, еще в «Нирване», помнишь? В твоем номере?

— Помню, — киваю и хитро смотрю на него. — А Костя с нами поедет?

Поглядываю на «Рэнж Ровер», за которым Громов-младший продолжает напевать мотивчик Басты.

— Костя с нами не поедет, — усмехается Соболев и его глаза опасно сверкают.

— А почему?

— У нашей вечеринки будет статус «восемнадцать плюс», временами, очень надеюсь, «двадцать один плюс». Несовершеннолетним там не место.

От его слов с ума схожу, но невинно вздыхаю:

— Как жаль.

— Специально меня драконишь, да?

Ваня грубовато накрывает мои губы своими губами. Целует так, что мне приходится посильнее ухватиться за его шею.

Не знаю, что в его поцелуях мне нравится больше?

То, как приятно на них реагирует мое тело: от полнейшего отлета сознания в голове до отсутствия опоры под ногами.

Или же, что я, целуясь с Ваней, ощущаю себя самой желанной.

Единственной себя ощущаю.

Его единственной.

Я так надеюсь, что это правда, поэтому конечно, в итоге соглашаюсь поехать к нему. Мы вместе складываем в пакет всю посуду и скатерть, Ваня собирает пластиковый стол и грузит его в машину.

Затем мы вместе отвозим Костю домой и едем в квартиру к Соболеву.

Как залетаем туда — ни за что не вспомню! Целоваться начинаем еще в лифте.

Кое-как справляемся с обувью и добираемся до небольшой спальни — это я понимаю, по огромной кровати в центре комнаты. Ваня отрывается от меня, щелкает выключателем и резко разворачивает спиной к себе.

Я подчиняюсь. Так хочется.

Помогаю ему тем, что быстро собираю волосы спереди и жду, пока он расстегнёт замок на платье. Вместо того чтобы это сделать, Ваня затихает и, аккуратно зафиксировав мою шею, захватывает пальцами мочку уха. Отводит её в сторону лица, насколько это возможно, и подозрительно замирает.

— Что ты… — пугаюсь вдруг.

— Твою мать, малыш. Только не переживай…

— Что там? — округляю глаза от ужаса.

— У тебя же есть прививка "от клеща"?

— У вас точно есть прививка? — спрашивает девушка — врач в приемном покое частной клиники, куда привез меня Ваня.

— Ну, конечно, прививка есть, — закатываю глаза, потому что слышу этот вопрос в пятый раз за последний час.

Я, на удивление, всю дорогу сюда чувствовала себя спокойно, а вот он сильно распереживался. Это одновременно меня удивляет и смешит. Соболева, управляющего автомобилем дрожащими руками, я еще не видела.

Он несколько раз поинтересовался, не хочу ли я позвонить родителям, и очень, мне показалось, удивлялся отказам.

— Клеща мы извлекли полностью, отправим образец на анализ. Результаты придут вам на электронную почту. Напишите, пожалуйста, — протягивает мне листок.

— Давайте я свою напишу, — поднимается с места Ваня.

Забирает со стола бланк с ручкой, мне подмигивает.

— Регион у нас спокойный. Случаев энцефалита и боррелиоза мало, но я все-таки рекомендовала бы поставить иммуноглобулин, — продолжает она.

— Зачем, если у меня есть прививка? — удивляюсь.

— Укус пришелся в голову, поэтому обычно мы перестраховываемся.

— Я не думаю…

— Мы поставим всё, что надо, — постановляет Соболев с кушетки в углу кабинета.

Зло на него смотрю. Конечно, ему же не надо светить отсутствием белья перед медиком?

— Отлично, — тут же подхватывает девушка и мило улыбается Ване, который снова подходит к столу, чтобы передать заполненный бланк.

Задираю голову, чтобы на него посмотреть. Мы оба будто немного пьяные. Я так точно. Еще полчаса назад сходили с ума в объятиях друг друга, а потом как в тумане…

Заметив на белой футболке разводы от своего тональника, вспыхиваю и отвожу глаза.

Соболев заботливо оглаживает мое плечо, целует в щеку и выходит из кабинета, а мы отправляемся в прилегающую к нему процедурку. Я задираю платье, и получаю не совсем то, что ожидала сегодняшним вечером: колющую боль в ягодице и ехидную ухмылку медицинского работника.

Поблагодарив за экзекуцию, забираю документы с сумкой.

— Все? — подскакивает Соболев со стула.

В коридоре пусто и очень холодно. Кожа тут же покрывается мурашками.

— Все, — бурчу, запихивая паспорт в сумку.

Зло смотрю на него.

— Таисия, ты не любишь уколы? — со смешком спрашивает он, привлекая меня к себе.

Поглаживает ягодицу и ласково целует в висок.

— Я отправлю тебя на следующую диспансеризацию без трусов, Соболев. Тогда посмотрим.

— Блядь, — Ваня откидывает голову, а коридор заполняется густым смехом.

— Что смеешься? — недовольно выговариваю. — Ты представляешь, что она обо мне подумала?

Поднимаю на него глаза и смотрю, как в его зрачках рождаются едва заметные, смешливые искринки.

— Что она могла подумать, Тай? — говорит Ваня с очаровательной улыбкой. — Что у тебя охрененная задница. Это раз.

— Угу.

— И у тебя активная сексуальная жизнь. Это два.

— Спорно, Вань, — вздыхаю устало.

Зеваю, снова прячась в вороте его футболки. Дышу ароматов его туалетной воды. Это успокаивает.

— Да, у нас все не как у людей, — хрипит он над ухом.

— Точно.

— Это потому что одна из нас королева.

Ваня ухватывается за талию и крепко обнимает. Он все еще возбужден, да и я тоже.

Мы начали заниматься сексом, когда нас остановил проклятый клещ. Что будет дальше? Я не знаю… Но продолжила бы с того же самого места, на котором мы и закончили.

— Пойдем в машину, малыш. Я теперь сутки ни о чем другом думать не смогу, лишь бы все с анализом нормально было.

— Боже, я и не знала, что ты такой параноик.

Он открывает передо мной дверь и ведет к машине. Ветер пробирается под тонкий шелк. Меня, кажется, лихорадит.

— По поводу себя — нет, а вот если дело касается близких, всегда переживаю, — произносит Ваня хмуро, пока я усаживаюсь в «Рэнж Ровер»

Своими словами заставляет меня еще больше трепетать, потому что это, черт возьми, приятно — попасть в список его близких. Молча наблюдаю, как Соболев отворачивается и закуривает.

Почувствовав на себе мой взгляд, совершает поворот головы, и я в потемках вижу его грустную улыбку, поэтому тут же решаю его развеселить.

— О-ой, — стону, выбираясь из машины.

— Что такое?

Он подлетает со скоростью света.

— Кажется, уже нога отнимается, — шучу.

Ваня усмехается, одной рукой обхватывает мои плечи, второй щелкает зажигалкой. Я плотнее к нему прижимаюсь, ночь сегодня холодная.

— Издеваешься надо мной, зараза? — хрипит над ухом. — Я себя таким виноватым чувствую.

— Мне кажется, ты слишком переживаешь, Соболев. Это всего лишь клещ, а не скорпион какой-нибудь.

— Если что случится, не прощу себе, Тай.

— Все… хватит, — ругаюсь. — Поедем уже.

Снова добираемся до дома и молча заходим в квартиру. Скидываем обувь, и так же за руку добираемся до спальни.

Мы уехали отсюда, когда оба были немного шокированы случившимся, а когда вернулись, есть ощущение, что будто бы ближе стали.

Прошел всего лишь час, но, кажется — несколько лет. Настолько роднее я теперь чувствую Ваню…

— Ты, наверное, спать хочешь? — спрашивает он, снова разворачивая меня спиной.

— С ума сошел?

Он смеется и наконец-то избавляет меня от помятого платья. Оно облаком оседает у наших ног.

Опустив глаза, смотрю, как красивые мужские руки накрывают аккуратные полушария и легонько сдавливают их. Бедрам становится неуютно, поэтому я словно в поисках чего-то ерзаю ими по каменному паху Вани. Он шепчет мне на ухо нежности, забрасывает поцелуями шею, плечо. Проталкивает голову под руку и легко поднимает. Несет к кровати.

Прислоняюсь к твердой груди и наслаждаюсь, как наши сердца в унисон гремят.

Отбросив покрывало, Ваня укладывает меня на простыню. Целует в губы. Я подключаюсь, кончиками пальцев вспахиваю короткий ежик из волос на макушке и тяну футболку на себя.

Мое лицо попадает в кокон из горячих ладоней. Соболев отклоняется и внимательно на меня смотрит. Температура наших тел наконец-то совпадает.

У меня лихорадка, а Ваня всегда — как печка.

— Хорошо себя чувствуешь, малыш? — он поглаживает большими пальцами мои щеки.

— Смотря для чего.

— Для продолжения, конечно, — иронично приподнимает брови.

— Очень хочу, Вань…

— И я тебя. Скорее.

Устроившись между моих ног, он вскрывает свой ремень, затем ширинку. Проводит ладонь по напряженному члену. Быстро справляется с презервативом и прикрывает меня своим телом.

— Нам нужен вентилятор, Соболев, — снова ворчу. — На тебе можно яйца жарить. Я сейчас сварюсь.

— Давай лучше тебя пожарим, — подмигивает он и проталкивается внутрь.

Всхлипываю, инстинктивно пытаясь выползти из-под него, но Ваня удерживает. Его жар проникает в меня изнутри, еще больше воспламеняя.

Я морщусь, потому что промежность неприятно саднит, но, когда его пальцы накрывают клитор, по телу прокатывается сладкая истома.

— Ва-аня, — хриплю в потолок, резко выгибаясь.

Он дышит тяжело. Целует, терзает заостренные соски и вколачивается в меня, наращивая скорость.

Его вкус все такой же. С ноткой табака, кофе и только его запахом. Не знаю, есть ли человек в мире, такой же приятный, как он? И не хочу знать.

Мучение длится недолго. Мы слишком долго этого ждали. Сопротивлялись, трепали нервы друг другу и наконец-то сдались.

Сдались, чтобы оказаться в этой точке. На этой кровати. Уже осознанно. Вдвоем.

Обрушившийся оргазм заставляет меня вскрикнуть, Ваня практически сразу замирает во мне и тоже издает нечленораздельные звуки, а потом, словно сквозь толщу воды, до меня доносится:

— Пиздец, малыш. Я теперь себя вдвойне виноватым чувствую.

— Почему? — слабо спрашиваю, опираясь на локти. И тихо стону, когда замечаю следы крови.

На себе, на Ване и на белоснежной простыне.

— И что сказал врач, Тай?

Мийка плавными движениями поглаживает внушительный, округлый животик и сладко зевает.

— Простите, девочки, я все время хочу спать! — виновато почесывает лоб. — Что там с врачом?

— Врач сказала, что так бывает, — вздыхаю. — Оказывается, от девственности еще не так просто избавиться.

— Мне теперь втройне страшно, — бурчит Ива под нос и смущенно отпивает чай из кружки.

— Да ладно, Ив, — смеюсь. Тоже неловко. — Зато мне больно не было.

— Ну это вообще прям волшебство, — восклицает Мия. — Надо было Соболева выбирать, а не Громова.

Подружки смеются, а я неожиданно вскипаю. Шутка, конечно, смешная, но правда неудачная.

Я ревную Ваню к каждому столбу. Даже к беременной подруге с дурацким чувством юмора.

— А зачем ты вообще ходила к гинекологу? — продолжает Громова, выбирая пирожное посолиднее.

— Ну как… — краснею. — Таблетки попросила ее назначить.

— А-а-а, — подмигивает Мия. — Как я рада, что вы теперь встречаетесь. Мир с Ваней дружат. Будем видеться чаще.

Глупо улыбаюсь.

Я тоже рада.

Правда.

Мы вместе уже больше двух недель и это, вроде как… достаточно официально. Ваня представил меня родным и друзьям, а, узнав, что мы встречаемся сегодня с девочками, изъявил желание приехать к будущим родителям Громовым вместе, чтобы обсудить с Мироном дела.

— Вы у него живете? — спрашивает Ива шепотом.

Озирается на дверь в комнату.

— Можно сказать, да, — скромно пожимаю плечами.

Прикладываю ладони к щекам. Наверняка краснею.

Мы две недели трахаемся как кролики. По-другому и не скажешь. Поверьте, если бы я могла подобрать подходящее слово — я бы это сделала.

Соболев — он просто секс-машина. Я не знаю. В порно бы у него сто процентов получилось. Хорошо, что он об этом не думал.

Его тело — просто создано для секса. Всегда разного. Иногда долгого, мучительного дня меня, «триждыкончательного». А порой — быстрого, утреннего. Сегодня, например, он набросился на меня, когда я чистила зубы. Вообще никого не трогала, а этот варвар задрал шелковую сорочку и приложил меня к стене так, что у меня на щеке узор с кафеля отпечатался. Так и поехала к Громовым.

— И вещи твои уже перевезли? — спрашивает Ива как-то недоверчиво.

— Вещи нет пока. Мы через три дня в детский лагерь уезжаем. Я буду там мастер-классы делать, а Ваня секцию бокса у мальчишек вести.

— О. Свекровь подсобила?

— Мия, — смеюсь. — Ну какая свекровь? Мы даже месяца не встречаемся.

С досадой закусываю внутреннюю сторону щеки. Пожалуй, я похожа на старуху из «Сказа о рыбаке и рыбке». Мне всего мало.

Вернее, просто Соболева — мне вдруг мало.

Мало того, что каждое утром он просыпается рядом. Мало того, что перед сном он выматывает нас так, что я две недели не высыпаюсь толком. Мало. Мало. Мало.

Я безнадежно влюблена и хочу его полностью.

Нет, я не считаю Ваню обязанным дать мне все это. Мне достаточно того, если бы он официально предложил переехать к нему, а не возил меня каждые два-три дня к себе, чтобы забрать необходимые вещи.

В общем, все это время меня не покидает ощущение, что я хочу немного большего, чем Соболев может мне дать. При этом полагаю, он об этом вообще не думает, потому как помимо того, что мой мужчина — божественная секс-машина, я выясняла еще одну деталь — эта машина едет по строго заданному пути. Не сворачивая и не вихляя. И если бы он хотел, мои вещи давным-давно заняли бы свое место на полках его гардеробной.

— Ну, вы как тут? — заходит в кухню Мирон.

Посматриваю за его спину и приветливо улыбаюсь Ване. Он отводит взгляд.

Нахмуриваюсь.

— Отлично. Садитесь с нами чай пить, — подскакивает с места Мия.

— Мы поедем, — сухо произносит Соболев, извлекая сигарету из пачки, и кивает мне. Мол, собирайся.

На девчонок не смотрит.

— Д-да, — неуверенно моргаю. — Поедем, конечно.

До дома доезжаем в полном молчании, если не считать короткого диалога.

— Ты чем-то расстроен?

— Нет.

— Беспокоит что-то?

— Нет.

— Может, болит что-то? — интересуюсь и тут же со злостью договариваю. — Только попробуй ответить в том же духе.

— Тогда «не знаю», — зеркалит он мой тон.

Сжимаю зубы и отворачиваюсь к окну. Вспышки отчужденности у Вани происходят довольно часто. Они короткие и быстро заканчиваются тем, что все становится как прежде, поэтому я стараюсь не обижаться.

В квартире холодно от кондиционера. Поеживаясь, излекаю из прически шпильки.

— Иди ко мне, малыш, — тихо говорит Ваня, скидывая футболку.

Лениво съезжает по спинке дивана и широко расставляет колени. Я быстро пробегаюсь взглядом по твердой груди, словно выбитому на камне прессе, широкой резинке шорт и ногам, покрытым короткими светлыми волосками, мягкими на ощупь.

Пах Соболева выглядит довольно приветливо. Даже с учетом того, что утром мы встречались дважды. Сначала в постели, а потом в ванной.

Шпильки из рук валятся на пол, а я пересекаю комнату и седлаю мужские бедра.

Ваня аккуратно отбрасывает мои волосы за плечи. Облизывается, глядя на вздернутые, затвердевшие соски, виднеющиеся из-под ткани топа, и снижает взгляд до талии.

Обхватив ее ладонями, качает головой:

— Пиздец.

— Что?

— Я когда первый раз увидел, думал ты ребра удалила.

— Чего? — пугаюсь.

Размещаю пальчики на Ваниных плечах и сжимаю их как следует.

Он усмехается.

Что может быть лучше секса с Соболевым? Конечно, ожидание этого самого секса.

Мы оба замираем и гладим друг друга.

Топ отправляется к Ваниной футболке. Я запускаю руку под его шорты и сжимаю горячий член. Возбужденный и подрагивающий. Такой же, как его хозяин.

— Я когда впервые увидела твой… стояк, — бросаю многозначительный взгляд на свою ладонь в Соболевских трусах. — Тоже обалдела.

— Пфф…

Смеющиеся серо-зеленые глаза заставляют мою кожу пламенеть еще до возгорания. И керосина не надо.

— Но вот об операции не подумала, — хихикаю, склоняясь.

— Э-эй, женщина, — Ваня опускает руку на мою ягодицу и больновато ее сжимает. — Тут все «аля-натурель». От местного производителя.

— Угу, — уже открыто смеюсь, извлекая член наружу.

Обхватываю его сразу двумя ладошками и аккуратно сдавливаю. Я в нетерпении. А дергающийся кадык говорит о том, что Соболев в моей власти чуть больше, чем даже сам подозревает.

— Я просто каждый раз как вижу это, — он снова кивает на талию, а затем склоняется и покрывает поцелуями изгибы моего тела. — Башню напрочь сносит.

— Так уж и сносит, Соболев? — недоверчиво шепчу.

— Блядь. Неверящая какая.

Он становится чуть агрессивнее, и ухватившись за локоть, приподнимает мое тело, чтобы забрать юбку, сдвинуть в сторону стринги и протолкнуться внутрь. Возвращаюсь на его бедра, чувствуя приятное натяжение.

Ваня с меня глаз не сводит.

Довольно улыбаюсь так, будто только что узнала, где Кащей держит своё яйцо с иглой. Поднимаю руки, сцепляя их над головой и сильно выгибаюсь, раскачиваясь будто бы на шарнирах.

Между нами скользко и тесно. Быстро забываю инциндент в машине.

— Тебе нравится? — спрашиваю, приближаясь к его лицу.

— Класс, Тай, — хрипит Ваня. — Ничего красивее в жизни не видел… Клянусь.

Следующие два месяца проносятся так, будто я и правда живу в красивой, современной сказке, но… не в самой любимой, а в той, где есть что-то неуловимое, особо неправдоподобное.

Мы с Ваней чудесно проводим неделю в лагере.

Он даже умудряется провести любительский турнир по боксу среди мальчиков, я — сыграть с детками небольшую пьесу.

По настоянию Соболева нас селят в одну комнату, и если наши дни насыщены детским смехом, занятиями и расписаны буквально по минутам, то ночи становятся только нашими.

Меня, конечно, беспокоит некоторая недосказанность в сложившихся отношениях, но я решаю оставить этот вопрос до приезда в город.

А вернувшись, начинается совсем другая жизнь: Ваня с Мироном организовывают совместную строительную компанию, и в лице Богдана Анатольевича, а вернее, его холдинга, парни получают первый жирный заказ.

Ваня углубляется в работу. Как всегда, со свойственными ему азартом и страстью.

Он… такой дотошный. Глядя, как он старается, я еще больше его люблю.

Случается время, когда мы встречаемся исключительно по ночам. Утром Ваня отвозит меня на пары, после них я, как правило, еду во Дворец Культуры на подготовку к конкурсу красоты, назначенному на декабрь. После репетиции я сама добираюсь до дома, захожу в ближайший магазин за продуктами и готовлю ужин. Соболев же появляется только к полуночи.

Возбужденный, активный, с горящим взглядом.

В глазах море оптимизма и ни капли усталости.

Ни секунды не молчит.

Он много рассказывает, над чем они сейчас работают, мы ужинаем, а потом занимаемся сексом.

В чем в чем, а в сексе у нас нет недосказанностей.

Ночью мы оставляем за порогом спальни все недомолвки и мои километровые загоны по поводу того, что он меня не любит. В этом всем есть какое-то ощущение неправильности, но я так счастлива, что все время будто не замечаю перепадов его настроения и некоторую отчужденность.

Кстати, переехать к нему Соболев так и не предложил. Просто в один момент моих вещей у него дома скопилось столько, что мы практически перестали навещать мою квартиру. В общем, все вышло само собой, но мне хотелось бы по-другому.

Конечно, я снова об этом умалчиваю, считая себя излишне придирчивой.

А еще мы практически каждые выходные ездим к Соболевым. И это, пожалуй, лучшее время. Яна Альбертовна выделяет для нас с Ваней отдельную комнату. Он вечерами общается с отцом в кабинете. Конечно, они разговаривают про бизнес и все, что с этим связано, а мы, девочками, готовим ужин.

Сонька, как правило, быстро уходит к себе, а мы с родителями долго сидим за столом и слушаем их истории из молодости.

В этом доме меня все время хвалят. Ненавязчиво и будто бы не специально. К примеру «Тая, как чудесно ты справилась с кремом для рулета». Или: «Ваня, твоя рубашка так хорошо отглажена, какая Тая умница».

Как такое может не понравиться?

Это безусловно приятно. Хотя бы потому что ощущается мной впервые в жизни.

В целом, эти два месяца, как разноцветный на темном фоне — они наполнены совершенно разными эмоциями, но навсегда запомнятся мне, как самое счастливое время. Время, когда я правда была молода, наивна, и… глупа.

«Беззаботное время» — пожалуй, это самое верное определение.

Несмотря на то что в наших отношениях с Ваней, пользуясь общепринятой фразой, я скорее всем сердцем люблю его, а он с барского плеча позволяет себя любить, я будто бы закрываю глаза на это и… принимаю.

Принимаю его таким, какой есть. С вечной занятостью, стойким запахом табака в квартире и удивительной способностью доставлять мне удовольствие по ночам.

Соболев в своей фирме «строит», а я всеми силами… «подстраиваюсь». Под него.

— Во сколько назначен ужин? — спрашивает Ваня, отстукивая ровный ритм на руле.

— В семь — тридцать.

— А че с настроением, Тай?

Его ладонь уверенно накрывает мое колено и ползет выше, под подол расклешенной юбки на пуговицах спереди. Обнимаю его руку, закидывая ногу на ногу.

— Все нормально, Вань, — улыбаюсь и качаю головой. — Я переживаю, что мама снова что-нибудь скажет и тебе не понравится.

— Мне все понравится, малыш. Спорим?

— Спорим? — иронично приподнимаю брови.

Поворачиваюсь, чтобы как следует разглядеть своего молодого, успешного бизнесмена. Строгие темно-синие брюки, белая рубашка и классическое черное пальто. На запястье красивые, блестящие часы — подарок Богдана Анатольевича. Светлые волосы непривычно длинные — результат того, что заехать в барбершоп Ваня не успевает. Слишком много работы. Смотрится его прическа очень мило. Не так солдафонски, как привычный «ежик».

— И на что же мы спорим, Соболев?

— Пф-ф. На минет, конечно, — белоснежная улыбка озаряет салон «Рэнж Ровера».

Округляю глаза.

— Тебе мало минетов? — возмущаюсь немного картинно. Дую щеки.

Ваня ржет.

— Да я «в минетах» купаюсь, если хочешь знать. У меня из столько… Закачаешься.

— Так в чем дело?

— Их ведь много не бывает, — подмигивает Ваня.

Он сбрасывает мою ногу и ласково поглаживает внутреннюю сторону бедра, поднимаясь выше. На светофоре мы как-то одновременно стремимся навстречу друг к другу и жадно целуемся. Так, будто ночью не делали этого во время занятия сексом.

Так, будто вообще в первый раз.

Этот милый диалог немного отвлекает от повестки дня: у моего папы сегодня день рождения, и мы приглашены на ужин. Конечно, в ресторан. Готовить дома мама так и не начала, слишком много дежурств и работы в больнице. И совершенно нет времени.

Припарковавшись, мы еще минут десять целуемся в машине.

Соболев в итоге все-таки забирается ко мне в трусы и под мерные движения языка во рту пальцами доводит меня до оргазма. Мои стоны, кажется, даже прохожие слышат.

— Как я к людям выйду, Вань, — ворчу, застегивая пуговицы на юбке.

Поправляю шелковый топ и кожаный пиджак.

Эти варварские методы повышать мне настроение всегда работают. Удивительно.

Открываю солнцезащитный козырек и пытаюсь поправить макияж. Зная мою маму, она не упустит возможности сделать замечание. Но мне, правда, все равно.

Ваня довольно наблюдает за мной, развалившись в кресле, делает затяжку и выпускает дым в окно. Кошусь на внушительный пах, который он то и дело поправляет и облизываюсь.

Ну нет… Не сейчас, Валеева.

— Ты отлично выглядишь, малыш. Как королева.

— Ага. Как мокрый цыпленок.

— Интересно, у цыплят бывают оргазмы?

— Боже, с кем я живу? — смеюсь, прикрывая глаза. — Цыплята — это дети, а у детей не бывает оргазмов, извращенец.

Ваня еще раз смачно затягивается.

— У меня был оргазм… в десять лет, — бахвалится он.

— При маме моей не скажи, Иван Богданович. Останься в ее глазах уважаемым человеком.

— С твоей мамой это сложно, — вздыхает Ваня.

Оба понимающе улыбаемся.

Это ведь правда. Думаю и тоже трудно вздыхаю.

В дорогом, пафосном ресторане горит такой яркий свет, что, конечно, мой поплывший макияж — это первое, на что обращает внимание мама.

— Ты пешком под дождем добиралась, Тая? — произносит она недовольно, вставая и принимая поцелуй в щеку сначала от Вани, потом от меня.

— Нет. Привет, мам, — равнодушно отвечаю и озираюсь. — А папа где?

— Уехал папа в Каменку. Срочная операция. Заколебали. Я ему пять лет говорю, зачем ты туда ездишь? Денег вроде уже хватает, не жалуемся, — мама награждает Ваню многозначительным взглядом. — Это раньше с копейки на копейку перебивались. Приходилось работать сразу в двух больницах, на нескольких ставках. Каменка — это поселок, здесь недалеко…

— Да, я был там, — отвечает Ваня, помогая мне усесться и отодвигая стул для себя.

— Ну вот. Все ты знаешь, Иван. Больница там небольшая, врачей не хватает. Саша мой там уже пятнадцать лет специалистом, так сказать, «по вызову» работает. Как что-то сложное, его вызванивают, он сразу срывается. А это ведь когда как. И по ночам, и в Новый год…

— Ясно, Инга. Очень жаль, что так получилось именно сегодня, — отвечает Ваня вежливо, собственнически накрывая мою руку ладонью.

Я снова кормлю сладкой пыльцой порхающих бабочек в животе.

— У врачей ведь нет выходных, дней рождения и личной жизни, — продолжает мама. Активно жестикулируя, подзывает официанта. — Так что, будем праздновать без именинника. Я предлагаю нас с Таисией выпить шампанского, если ей можно.

— Можно, конечно, — злюсь немного.

Мама почему-то считает, что я обязана быстрее забеременеть и все время на это намекает.

— Будем отмечать, — соглашается Ваня, будто бы не замечая неуместности и подмигивая мне.

Я опять улыбаюсь и расслабляюсь. Ровно до тех пор, пока Соболев не встречает среди гостей ресторана своего подрядчика и, извинившись, не покидает наш столик.

Вся легкость внутри сразу улетучивается. И бабочки сменяются противными пауками.

— Ты неважно выглядишь, — замечает мама, отпивая шампанское из бокала.

— Спасибо, мам, — умиротворенно проговариваю.

Знала бы она причину моего растрепанного внешнего вида, наверное, выпала бы в осадок. Прикладываю ладони к горящим щекам.

— Такого парня, как Ванечка, таким внешним видом не удержать. И сексом тоже.

Черт.

— Я думала, внешность не главное, — пожимаю плечами.

— Это вздор для дурнушек, Таисия. Надо больше ухаживать за собой.

Отвожу глаза.

Соболев одобрительно улыбается мне с другого конца зала, и я в ответ машу ему рукой. Как объяснить маме, что он считает меня самой красивой и постоянно об этом говорит, но полного, безоговорочного счастья мне это не приносит? Между нами все время есть какая-то недосказанность, которую чувствую только я одна.

Ваню же все устраивает.

— Зря ты начала с ним жить. Неправильно это, — продолжает мама.

— Отчего же?

— Он так замуж выйти тебе никогда не предложит? Зачем? Женятся обычно на тех, кто не соглашается на меньшее.

— Это ты, например? — усмехаюсь.

Появившаяся у меня самостоятельность, а особенно, благодаря Ване, финансовая, заставляет меня не терпеть, а задавать неудобные вопросы маме. Она раздражается, но лицо держит.

— А хоть бы и я. Никогда на меньшее не соглашалась, и отец у меня всегда вот здесь, — мама сжимает по-женски тонкий кулак. — Дня не проходит, чтобы я не знала, где он и с кем он.

— Я так не хочу, — мотаю головой. — Это не отношения, а тюрьма.

А из тюрьмы, как правило, бегут без оглядки.

Нет, в отце я не сомневаюсь. Он маму любит. Со мной чаще равнодушен и отстранен. Будто ему все равно. Но это такой характер. Папа — флегматик.

— Не хочет она, — мама придвигается. — Помяни мое слово, поживет с тобой, поживет, а женится на другой. На той, кто без штампа в паспорте ужины ему не будет готовить. Умнее надо быть. Или думаешь забеременеешь и ребенком его удержишь? Всю жизнь тебе говорю. А ты как была глупой, так и осталась. Вот в кого ты такая?

Мотаю головой и пытаюсь сдержать слезы. Нервно поправляю прическу. Ваня, нахмурившись, прощается с собеседником и, закинув руки в карманы брюк, направляется к нам.

В машине душно.

— Ванечка, пока, рада была встретиться. Обязательно передай Яне Альбертовне привет от меня, — щебечет Инга с заднего сидения. — Жаль, что Саши не было. Призвание у нас такое, сам понимаешь. Люди всегда будут болеть и звать нас на помощь, а мы… спешить к ним, несмотря на праздники.

— Конечно, я все понимаю. Доброй ночи, Инга, — расстегиваю пальто и оборачиваюсь с вежливой улыбкой, которая тут же моментально сходит с моего лица.

Нахмуриваюсь. Прищуриваюсь.

Охренеть!!!

Тот факт, что мать не прощается с родной дочерью, на фоне картины, которая предстает перед моими глазами, вообще пропускаю.

Дверь хлопает. В боковое зеркало провожаю до подъезда одинокую фигуру в белом пальто.

Снова поворачиваюсь. Молча изучаю симпатичные, острые коленки, выглядывающие из-под юбки. Весь вечер пялюсь на ряд из мелких пуговиц. Вроде ничего особенного, а хочется расстегивать их по одной и предвкушать.

Стиснув зубы, замечаю, как подрагивают плечи.

— Ты что… плачешь? — задаю самый тупой вопрос, который только можно представить.

Будто залитое слезами лицо и опухший нос не кричат о том, что Тая ревет, как оставленный в кроватке трехмесячный младенец.

Маленькая, одинокая девочка. Как она выжила в этом семействе? Может врачи они и неплохие, но вот как к родителям — вопросов куча.

— Соринка в глаз попала, — всхлипывает она, отворачиваясь к окну.

— Ага. Хуинка… — ворчу, резко сдвигаясь назад вместе с креслом и подхватывая малышку на руки.

Легкая, пиздец. Опять на ужин ни че не ела. К выставке очередной готовится. Одобрения везде ищет. И это неудивительно.

— Вань, не лезь, — снова хнычет. — Я сама успокоюсь. Так быстрее будет.

— Черта с два.

Чуть съезжаю в кресле, расставляя ноги шире. Устраиваю белокурую голову у себя на плече и поеживаюсь, когда Тая сопит мне в шею. Мурашки по спине бегут.

Одной рукой придерживаю её спину, другой — все-таки забираюсь под юбку. Лютый извращуга, потому что королева моих манипуляций даже не замечает — так сильно расстроена.

— Ваня… — шепчет.

— Что у вас случилось, пока я с Лосевым общался? Поссорились? — хмуро интересуюсь

— Угу.

— Че не поделили-то? — озадачиваюсь. — Вы ж вроде как не чужие.

— Угу.

Тяну воздух в легкие, стараясь быть понимающим. Работа выбивает все мои нервные клетки, как пробки. С пугающе растущей периодичностью.

Стройка — это пиздец.

Нет…

Стройка — это лютый пиздец!..

Отец доверил нам с Миром реконструкцию самых первых своих АЗС. Прораб в первую же неделю забухал, позвав в собутыльники полбригады. Подрядная организация, которая должна была выполнить демонтаж, затянули со сроками. А поставщик стройматериалов изменил стоимость выставленных счетов на целых двадцать процентов. В плюс себе, конечно. Просто прикрывшись повышением цен от производителя.

Вот такая у меня коляска. Каждый день.

Как назло, начались дожди и на одной из заправок наполовину разобранная крыша начала протекать.

Этот тут же донесли до отца и проблем у меня добавилось. Спасает только одно — если бы на его месте был реальный заказчик, было бы гораздо хуже и сложнее.

Короче, есть стойкое ощущение, что я, как в детстве, играю в автомат «Ударь крота», где то и дело из-под земли выскакивают зверьки, а я должен бить их на скорость. Только вот выскакивать они начинают все чаще, а силы уже на исходе. Того и гляди загрызут.

Я устал. Физически и морально.

И если с физикой тела благодаря регулярному спорту я привык справляться, то второе… А вернее последствия моей сумасшедшей моральной усталости, выражающейся в раздражительности, невнимательности и периодическом желании все крушить — немного напрягают.

— Че она сказала тебе? — пытаюсь спокойно выяснить.

— Ничего.

— Если бы ничего, ты бы не рыдала…

— У меня ПМС начался, — ворчит. — Отстань.

Тая приподнимается.

Я пальцами стираю одинокие слезинки на её порозовевших щеках. Пытаюсь не показать вида, что пиздец как расстроен.

— Двадцать первый век, — закатываю глаза. — Люди в космос как на работу летают, чтобы фильмы снимать. А с ПМС все еще справиться не можем…

Королева посмеивается, но тут же становится серьезной.

— Умник! Это ведь природа. Как ты с ней справишься?

— Я-то как раз с природой справляюсь. Куда мне деваться? — вздыхаю умиротворенно, посматривая в темное окно.

В прошлом месяце после «этих» дней секс у нас был — отвал башки. Оба соскучились и дорвались друг до друга.

— Тебя кроме секса хоть что-то интересует, Соболев? — буркает Тая.

— Конечно.

— И что же?

— Его отсутствие.

— Господи, с кем я разговариваю?

Она быстро скидывает мою руку со своего бедра и, сверкнув белоснежными бедрами, перебирается на сидение. Юбку поправляет и вздыхает так, будто хочет забрать в себя весь воздух из салона «Ровера».

— Поедем? — выгибает изящные брови.

Киваю, включая поворотник.

Выехав из двора, сворачиваю в сторону ближайшего торгового центра. Тая не сразу видит, что наш маршрут меняется.

— Мы разве не домой? — спрашивает недовольно.

Зевает сонно. Красивая такая. Расслабленная. Вроде успокоилась.

В отблеске ночной подсветки выглядит особенно хорошо. Нежной. Юной. Хрупкой. Хотя уже знаю — под этой ангельской внешностью характер бойца ММА. Не меньше.

Красно-белые огни «Ростикса» приветливо моргают.

— Шейк «Манго-Маракуйя», — диктую оператору и подмигиваю Королеве.

Она деловито складывает руки на груди.

— Я не буду.

— Тогда я сам выпью, — равнодушно пожимаю плечами.

Светлые глаза опасно вспыхивают. То, что надо…

— Проезжайте на оплату, — слышится из динамика.

Прикрываю окно, когда получаю свой заказ.

— Это нечестно, — дует губы Тая, когда я передаю картонный стакан с её любимым вкусом молочного коктейля. — Ты знаешь, что я от такого отказаться не могу. И пользуешься этим.

— Даже отрицать не буду, — смеюсь. — Успокаивать девочек я умею!..

— Соболев… — рычит она.

Размещает руку на моем колене и пытается с силой его сдавить. Но выходит слабовато. А вот для того, чтобы член принял стойку «смирно» — в самый раз.

Месячные, вспоминаю.

— Я Машку с Сонькой имею в виду, малышка, — накрываю узкую ладошку рукой.

Быстро добираемся до паркинга, где оставляем машину. В квартире вкусно пахнет домом. Самым настоящим. Это тоже благодаря Тае.

Пока раздеваюсь и отвечаю на сообщение отцу, она принимает душ и выбирается оттуда в белоснежной пижаме, застегнутой наглухо.

В еще холодной постели жмется к моей груди и почти сразу чувствую — снова плачет.

В моей душе какой-то пиздец. Девичьи слезы на дух не переношу. Тем более, когда не знаешь с кем или с чем именно надо бороться.

— Что произошло, малыш? — спрашиваю снова. — Расскажи мне.

— Она меня совсем не любит, Вань. Никто меня не любит, — шелестит Тая. Дрожит всем телом, бедняга.

Мотаю головой.

— Уверен, Инга тебя просто обожает. Просто она немного…

— Какая?

— Холодная.

— Ну это не немного, Соболев, — сквозь слезы улыбается самой своей искренней улыбкой.

Даже в ночи и без подсветки — это девочка светится. Изнутри.

— Уверен, вы поговорите и все решится, — успокаиваю.

— Не знаю… У меня внутри только разочарование, — делится она.

— Это хорошо, — произношу, глядя в потолок. — Очень хорошо, Тая.

— Что ж тут хорошего, Вань?

— Разочарование — один из самых важных этапов любых видов взаимных отношений. Тот самый момент, когда чары спадают, и ты наконец-то видишь перед собой человека. Таким, какой он есть на самом деле. Любить его меньше не начинаешь, но многое становится понятным.

— Ты так говоришь, будто у тебя такое было, — удивляется она.

Усмехаюсь, чувствуя противную щекотку в груди.

— Не было. Спи…

— Привет всем.

Кинув ключи на тумбочку при входе, сбрасываю кроссовки и активно разминаю шею. После тренировки в зале мышцы привычно сводит, но скопившуюся усталость как рукой снимает. Наоборот — энергии вагон. Готов сутки не спать.

— Ванечка, привет, — выглядывает из кухни мама.

Поправляет аккуратную прическу и тепло улыбается.

— О, Яна Альбертовна, вы даже не в мэрии? — удивляюсь.

— Представляешь, Иван? — В коридоре появляется отец. В последнее время он все чаще работает из дома. — Я сам в шоке.

В его голосе слышится легкая ирония, мама злится.

— У меня отменилась утренняя встреча, — она с укором смотрит на мужа. — Я же тебе сказала. Обязательно превращать все это в событие, Дань?

— Ладно-ладно. Я шучу, Ян.

В последнее время родители ведут себя странно. Нет, они не ругаются, не скандалят и не бьют посуду. Подобное тоже было, но очень давно. Я тогда совсем мелкий был. Просто все чаще чувствуется напряжение, которого не было раньше. При этом ничего вроде не поменялось.

— Пойдем, я тебя покормлю сначала, потом будете работать, — расстроенно говорит мама. — Почему не позвонил предупредить, что приедешь? Я бы что повкуснее приготовила.

— По пути к вам на трассе связи нет. Может, случилось что?

— Вышку сотовой связи демонтировали, — произносит отец, следуя за нами. — Изначально построили с нарушениями — вблизи жилых домов, сейчас будут ставить новую. Надолго затянется.

— Ясно. Да я не голоден, — обращаюсь к маме, наблюдая, что она достает тарелку из шкафа. — Мы с Таей дома позавтракали, потом я ее на пары отвез, а сам в тренажерку скатался. Кофе выпью только.

— Кофе так кофе. Молодцы какие. И чем вы обычно завтракаете? Бутерброды, наверное? — допытывается мама, меняя тарелку на кружку.

Чтобы Тая ела колбасу?.. Такого не припомню.

— Не, бутерброды мы не едим. На завтрак у нас овсянка. Как у английской королевы — на воде и с фруктами.

Посмеиваюсь, вспоминая утро. Внутри теплее становится.

Моя девушка с ума сходит от красивой посуды и всяких штучек для дома. Это мне в ней тоже нравится.

— Молодцы какие. Повезло тебе с Таей, Ваня, — вторит моим мыслям мама. — И красавица, и умница, и хозяйка прекрасная. Жена будет отличная.

— Ну все-все, — посмеиваясь, качаю головой. Об этом я вообще не думал. — Я знаю, что ты ее фанатка.

Мама с моей девушкой на самом деле неплохо ладят. Это тоже радует. Таю прикалывает копошиться на кухне, это их объединяет.

Отец, прислонившись к дверному косяку, за нами наблюдает.

— А как вы сходили на день рождения к Александру, Вань?

— В целом, отлично посидели, — киваю. — Вот только именинника не было. Вызвали на операцию куда-то в область.

— Странно… Неужели нельзя было подмениться? — рассуждает она. — В такой день…

— Кто бы говорил, — снова с иронией произносит отец.

Я закатываю глаза, потому что мама бросает полотенце на столешницу и оборачивается с претензией во взгляде.

— Богдан, твоя ирония неуместна. Я когда-то из-за работы пропустила хоть один семейный праздник? Хоть один утренник или спектакль у детей?

— Все-все, я сдаюсь, Ян, — поднимает руки отец, скрываясь в коридоре. — Пойду поработаю.

— Не ругайтесь, блин, — прошу их, отпивая кофе из кружки. — Сонька как? В школе?

— Конечно, где же ей еще быть? — с досадой произносит мама, глядя в сторону двери.

Расстроилась сильно.

— Ты ведь знаешь, что отец так шутит? — накрываю ее руку своей.

— Чувство юмора у вас у обоих нехорошее, — грустно отвечает.

— Вот и я под раздачу попал, — смеюсь, захватывая кружку и отправляясь к отцу в кабинет.

Дома непривычно тихо. Через год Сонька уедет поступать в свой мед и будет совсем пусто. Родители наконец-то отдохнут от нас, вдвоем останутся.

В кабинете тихо и очень свежо. Усаживаюсь в кресло, закуриваю сигарету и пододвигаю к себе пепельницу.

— Мама обиделась, — с укором произношу. — Ты бы помягче с ней, пап…

— Разберемся, — буркает он, отвлекаясь от экрана. — Как там дела с реконструкцией? Косячите?

— Есть немного, — чуть виновато проговариваю и разминаю висок пальцами. — Может, бизнес — это вообще не моё?

Пожалуй, отец — единственный человек в мире, с которым я могу обсудить вещи, касающиеся того, что у меня что-то не получается. Так всегда было. И в школе, и в секции по боксу. И сейчас вот…

— Ерунда, Иван, — он машет рукой и откладывает внушительную папку с бумагами. — Ты всего месяц работаешь. Какие выводы тут сделаешь? Первые результаты будут минимум через год. Я бы даже на основании них не принимал серьезных решений. Лет через пять будет что-то ясно. Конкретно, что там у тебя не получается?

Выпускаю дым из легких и пожимаю плечами:

— Строители бухают.

— Ищи других.

— Они тоже будут бухать, — усмехаюсь.

— Значит, найдешь третьих, — он невозмутимо произносит. — Когда-нибудь повезет. Что еще?

— Подрядчики чудят. Сроки не выдерживают.

— Значит, в договоре штрафы не предусмотрел. Запомни — все понимают, только когда рублем наказываешь. Разговоры не помогут, сын. Это всё?

— Нет. Есть еще вещи похуже. Поставщик цену стройматериалов поднял.

Отец задумчиво потирает шею.

— Договор есть? Счет? Спецификация?

— Все подписано, кроме спецификации, — тушу окурок в пепельницу.

— Тогда сложно. Цены должны быть зафиксированы документально. Счет не является фиксацией цены. Запомни.

— То есть платить на новых условиях придется?

— Сейчас — да. Прими разницу как плату за опыт.

Отец посмеивается, а мне не до смеха. Повышение стоимости материалов сожрет почти всю маржинальную прибыль по сделке.

Вот и поработали, черт возьми. Хороши же бизнесмены.

— Что у вас с Таисией, сын?

— Ничего серьезного, — отвлекаюсь от мыслей о деле.

— Это безответственно. Полагаю, Валеевых не очень устраивает, что ты решил «поматросить и бросить» их единственную дочь.

Тая Валеева — как Барби. Охрененная, стройная блондинка с шелковистыми волосами до пояса. Её тело идеальное, мягкое и податливое, а что там внутри? Об этом не думал!..

— Ну, и что ты предлагаешь? — усмехаюсь. — Я её не люблю.

— Женись, а любовь придет…

Задумываюсь об этом, пожалуй, впервые.

— Отец… Помнишь, ты говорил, что просто физически не в силах полюбить другую женщину, кроме мамы?

— Помню, — он по-доброму улыбается. — Я однолюб.

В голове возникает образ красивой брюнетки. Запретный образ, мучительный. Потом снова Валееву представляю. Это как из огня в прохладную водичку окунуться.

— Я тоже однолюб, — киваю, поднимаясь. — Но, если это принципиально, могу жениться на Валеевой.

Отец нахмуривается. Откидывается на спинку кресла, постукивает обратной стороной шариковой ручки по столу и задумчиво смотрит в окно.

Затем переводит взгляд на меня и спокойно спрашивает:

— Как Мирон? Слышал, у них скоро пополнение?

Усмехаюсь, отворачиваясь к стеллажу с папками. Блядь. Как у него это получается? Словно наждачкой скребет…

— Ага… Пополнение.

— И кого ждут? — вкрадчиво интересуется.

— Дочку.

Опускаю глаза, рассматривая собственные руки.

— Ты знаешь… Когда твоя мама приняла мое предложение, особых чувств у нее тоже не было, — продолжает отец.

— Никогда не слышал.

— Моей любви тогда хватило на двоих. И, как видишь, никто ни о чем не жалеет. В семейной жизни всегда есть разногласия, но мы стараемся их преодолевать. Глядя на вас с Таисией со стороны, я могу сказать, что порой надо меньше думать. Тебе так уж точно.

— Приму за совет, — ухмыляюсь.

— Поверь моему опыту, Иван. В обществе привыкли, что «любовь — это когда хорошему человеку плохо». Но в действительности все ровным счетом наоборот. Благодаря любви человек должен становиться лучше.

— Возможно, ты и прав, отец.

Хрен его знает.

— Я вижу, что твои новые отношения влияют как нельзя лучше. Ты всегда был дисциплинированным, но сейчас в тебе появился азарт. К жизни, к работе.

— Я тоже это заметил.

— Не знаю уж, что там у вас происходит, но боюсь, как бы ценность отношений с Таисией, ты не осонал, когда станет поздно.

Оборачиваюсь и смотрю на отца. Поздно?

— Что за бред? — протираю лицо ладонью. — С чего бы должно быть поздно? У нас все прекрасно. Меня уже сейчас все устраивает.

— Тебя — да. А Таисию устраивает?

— Конечно, да. Она бы сказала, если что-то было не так.

Тая совсем не похожа на всех остальных девушек, с которыми я пробовал. Она не похожа на бензопилу. Не доебывается по пустякам и не лезет ко мне в душу. И я к ней не лезу.

Тая — легкая. С ней просто.

Рядом с ней душой отдыхаешь. Телом — так тем более.

Отец, глядя на мою реакцию, понимающе смеется, наклоняется и включает экран компьютера. Спокойно надевает очки, резюмируя:

— Если вас обоих все устраивает, тогда тем более — чего ждать? Все будут только рады, если вы поженитесь.

— Привет, пап, — посмеиваясь, отвечаю на звонок.

Девчонки репетируют выход, а я отвлеклась на телефон, за что строгий Роберт показал кулак и шутливо на меня пшикнул.

Наши отношения с Диком в последнее время наладились. Общаться нам все равно придется, так зачем от него нос воротить? Мы оба были в чем-то не правы, оба обманывали.

Роб в том, что не стал мне сообщать о своем сомнительном хобби — встречаться с самыми успешными девушками по итогам конкурсов, организатором которых является. Я промолчала, что вроде как встречаюсь с Соболевым.

Как взрослые люди мы забыли об обидах и продолжили общение на дружеской волне.

— Привет, Таисия, — в трубке слышится задумчивый голос отца. — На занятиях?

— На репетиции, пап. У тебя что-нибудь срочное?..

— В целом, нет, не срочное. Поговорить с тобой хотел. Мне Иван твой звонил.

В груди каждый раз, когда я слышу это родительское «твой Иван» что-то звенит. Радостно и ликующе. И правда мой ведь.

— Ваня? Зачем?

— Как у вас с ним вообще? Серьезно всё? — Игнорирует мой вопрос папа.

— Ну, мы живем вместе… — смущаюсь вспыхивая. — Конечно, у нас отношения, пап. Как еще?

Мы, конечно, с Соболевым это не обсуждали, но тут и так все понятно. У меня есть ключи от его квартиры, а у него от моей. Куда уж серьезнее?

— Ну и хорошо. Рад за тебя. И за вас вообще…

— А в чем собственно дело? — спрашиваю и в который раз умоляюще смотрю на Роберта.

— Да так. Ничего… Потом, Таисия. У меня операция. Созвонимся.

— Ладно. Пока.

И что у них с Соболевым за тайны? Удивленно взглянув на телефон, убираю его в сумочку и бегу на сцену. О разговоре с папой тут же забываю.

— Простите, — кричу в сторону зрительного зала.

Софиты слепят, поэтому я прикрываю глаза и пытаюсь разглядеть Роберта.

— Бог простит, Валеева. А я — нет.

За моей спиной слышится хохот девчонок.

— Больно надо, — фыркаю.

В дальнейшем прогон номеров проходит как обычно. А после него, выйдя из кабинета, отведенного под раздевалку, напарываюсь на поджидающего меня у стены в коридоре Роберта.

— Все еще дуешься, кэп? — спрашиваю у него улыбаясь.

— Конечно. Я в лютой обиде, красавица.

В холле Дворца культуры народу тьма.

Мамочки привели малышей на вечерние занятия, а старшие группы только-только закончили. С трудом нахожу местечко возле зеркала.

Роберт опирается плечом о белоснежную колонну и складывает руки на груди. Привязался же…

Накинув короткий, блестящий пуховик поверх топа и легинсов, застегиваю замок и аккуратно заправляю волосы внутрь. Натягиваю белую вязаную шапку.

— Что смотришь? — смеюсь, заметив пристальный взгляд организатора.

— Да вот думаю… Вдруг победишь, а у нас так ничего и не вышло? Обидно будет.

— Дурак, — закатываю глаза, отворачиваясь.

— Конечно, дурак, — прилетает мне в спину. — Такой шанс упустил. Еще какой дурак получается.

Посмеиваясь, закидываю сумку на плечо.

— Может поужинаем, Тайчонок? — умело подкатывает Роберт.

— Я на ночь не ем, Роб.

— Тогда позавтракаем.

— Я на диете. Ты такое не ешь, — смеюсь.

— Черт… Не судьба получается?

— Получается, не судьба…

Оглянувшись, подмигиваю ему. Сквозь кишащую толпу продвигаюсь к выходу, а когда за мной кто-то придерживает дверь, понимаю, что Дик все еще следует за мной.

Вот ведь настырный.

— Тебя подвезти? — спрашивает он уже на улице.

— Нет, меня Ваня заберет.

— «Ваня заберет»… — повторяет, вздыхая и потирая затылок. — Серьезно у вас?

Да что за день-то такой? Один и тот же вопрос второй раз слышу за последние полчаса.

— Нормально у нас все, — неопределенно отвечаю, и озираюсь в поисках черного «Рэнж Ровера».

Осенний ветер раздувает волосы, несмотря на то что я их хорошенько спрятала. Нос тут же мерзнет, а тонкие легинсы, понимаю — пожалуй, пора утеплять.

— Значит совсем без вариантов, Тайчонок?

Роб делает шаг вперед и аккуратно заправляет прядь моих волос за ухо. Прикосновения другого мужчины мне неприятны. Так сильно, что я поспешно отодвигаюсь.

— Значит, без вариантов, Роберт, — отвечаю четко.

— Окэй, — вздыхает он, пряча руки в карманы джинсов. — Я умею ждать. Как только с твоим…

— А не пошел бы ты на хуй? — слышится сзади знакомый чуть хриплый, прокуренный голос.

В нос проникает запах «Мальборо». Я — выдыхаю.

— Привет, Вань, — обернувшись, быстро целую колючую щеку.

Соболев хватает мою руку и бросает на меня взгляд, в котором четко вижу укор.

Это что еще такое?

— А вот и твой кэвээнщик, — вздыхает Дик.

Парни примерно одной комплекции, но Роберт думаю забыл, что Соболев играет за сборную по боксу.

— Ты бы тоже со стэндапом завязывал, — предупреждает Ваня агрессивно. — А иначе…

— Что-о? — Роберт приподнимает брови многозначительно.

Улыбается. Вот гад. Он прекрасно понимает, что Соболев вряд ли ему что-то сделает. Родство с мэром обязывает Ваню вести себя прилично, хотя я знаю, что порой сделать это ему бывает крайне сложно. Слишком он импульсивный.

— Увидишь, что будет.

Соболев поигрывает челюстью, плюет на асфальт и тащит меня к машине.

Усевшись в неё, тянусь к ремню безопасности и поглядываю на то, как стремительно Ваня огибает капот и запрыгивает в автомобиль. Его движения резкие. Хочет их замедлить, поэтому наклоняюсь в его сторону.

— Привет…

— Уже здоровались, — отвечает Ваня, дергая ключ в замке зажигания.

Резко стартует с места и на первом же перекрестке проезжает на мигающий зеленый. Озадаченно смотрю на него.

Так и не постригся. Под глазами — внушительные темные круги. А еще он похудел. Какие-то проблемы у них там с Мироном, но мне ничего не рассказывает.

Опоздав на еще один светофор, Ваня бьет рукой по рулю и матерится.

Озарение приходит не сразу.

Вау…

Ослабив замок на куртке, приглаживаю волосы и смотрю в окно. Ловлю свою улыбку в отражении. Она такая яркая, что наверняка ее из мэрии видно. Будто подсвечивают изнутри.

— Че ты лыбишься, «Тайчонок»? — гремит Ваня над ухом, сжимает моё плечо и по-хозяйски накрывает колено широкой ладонью.

Тело реагирует немедленным выбросом гормонов. Опускаю взгляд и ласково прохожусь по его руке пальчиками.

— Ты ревнуешь, Соболев, — тихо замечаю. — Ревнуешь меня сильно…

Тишина звучит почти так же убедительно, как если бы Ваня утвердительно кивнул или согласился.

— Че этому долговязому надо от тебя, Тай?

— Спроси у него, — легко отвечаю.

— Я у тебя спрашиваю…

Ваня кидает на меня грозный взгляд и щурится, снова обращая внимание на дорогу.

— Роберт… поужинать хотел, — пожимаю плечами.

— Поу-ужинать?

Теперь Соболев приподнимает брови и округляет глаза. Дышит тяжело.

Я смеюсь. Ровно до того момента, пока он не приказывает:

— Чтобы я больше его рядом не видел, Тая. Я серьёзно.

— Серьезно? — усмехаюсь.

Злюсь ужасно.

— Ты слышала…

Его пальцы грубовато сжимают коленку, и я легко скидываю их с себя. То есть… я виновата?

Выпрямляюсь, как натянутая струна.

— Знаешь что, Соболев?

— Не знаю, — теперь он расслабляется.

Мы будто местами меняемся.

— Ты мне не муж, — гордо фыркаю, отворачиваясь.

— Это пока… — гремит он над ухом.

Это что значит?..

Облизываю пересохшие губы и быстро окидываю взглядом своего любимого.

— Ты мне предложение делаешь, Вань?

— Может и делаю, — отвечает он лениво.

Я — в дрова.

Внутри яркие фейерверки, но я бережно их скрываю.

— Слышала, обычно предложение делают с кольцом, — произношу сдавленно.

Соболев поворачивает во двор нашего дома и возвращает руку на мою ногу.

— Будет тебе кольцо, Королева…

— Ай, — пищу, когда спустя пять минут после разговора в машине, Ваня грубовато привлекает меня к себе. Лифт беззвучно поднимает нас на этаж.

— Значит, думаешь, это ревность? — спрашивает нахмурившись.

Лениво трется колючей щекой о мое лицо и смачно затягивается воздухом с моих растрепанных волос.

Внизу живота бабочки оживают. Тело предательски реагирует на малейшие ласки от Вани. Всегда.

— Откуда же мне знать, Вань, что ты чувствуешь? Ты мне скажи, — отвечаю, стараясь быть равнодушной.

— Женщины, — недовольно отстраняется он и, схватив за руку, выводит из лифта. — Обязательно нужны эти разговоры?

— Можешь не говорить, — фыркаю. — Бесишь, Соболев.

Как только мы оказываемся в квартире, Ваня, словно бронепоезд, сбивает меня с ног и вминает в стену. Где-то за пределами возникшего вакуума в голове брякает об пол сумка и падает металлическая ложка для обуви.

Поднимаю голову, чтобы в полумраке рассмотреть любимое лицо. Не сдерживаюсь и приближаюсь к нему. Горячие пальцы обжигают прохладные щеки.

— Ревную, малыш, — сознается Ваня, глядя мне в глаза. Искренне и обескуражено. — Пиздец как ревную. К твоему бывшему. Вообще, ко всем…

Я улыбаюсь. Словно у меня челюсть заклинило.

«Пиздец как».

Неумолимой двухметровой волной нежность сшибает. С головой меня поглощает и все тело окатывает. Со рвением мартовской кошки обнимаю мускулистую шею руками, а крепкую задницу — ногами. Ваня сжимает мои холодные ягодицы. Он как всегда — везде большой и горячий.

Жарко становится…

Жарко, но так хорошо. Видит бог — лучше в жизни еще не было. Я просто не понимаю, как не верить в сказки, если вот же… самая настоящая сказка со мной случилась.

Ванечка… Мой Ванечка.

Он такой… прямолинейный и честный, мой десантник.

Никогда не будет говорить то, чего нет. Не будет приукрашивать или врать. Но, если что-то чувствует — сразу скажет. Без виляний и заигрываний.

Как есть.

Ревную. Пиздец как. И точка.

Думаю, за несколько прошедших в мире тысячелетий вряд ли что-то кардинально поменялось — женщины все еще любят ушами. И, конечно, слушать комплименты и слова любви всегда безумно приятно. Но если рядом Он. Самый замечательный, самый нежный и родной, то слова… будто лишние.

Зачем мне они?..

Зажмуриваюсь от счастья. Проживаю этот момент каждой клеточкой тела. Просто не верю, что так бывает. Сколько я слез в подушку пролила? Сколько страдала из-за своей любви к этому парню? Даже о половине того, что происходит, мечтать не могла…

Боже, спасибо!

Как самый яркий фонарь на ночной мостовой свечусь. Только дурак не заметит.

— Любишь меня мучить, да? — Ваня усмехается с раздражением и, проникнув под короткий пуховик, обхватывает талию. Прямо под ребрами.

— Нет. Не хочу я тебя мучить, — пожимаю плечами и коротко целую Ваню в губы. — Ты ведь знаешь, что мне никто другой не нужен? Так… зачем ревновать?

— Да хрен знает, — он тяжело вздыхает и морщится.

Нахмуриваюсь.

— Говори уже, Вань, — становлюсь серьезной.

Редко когда нам удается достигнуть такого дзена, когда он не увлечен сметами, объектами или подрядчиками. Когда Соболев только мой. В моменте. Если, конечно, мы не занимаемся сексом… Там всегда идиллия.

Свет, войдя в квартиру, мы не включили. В прихожей приятный полумрак, в котором так легко можно разговаривать по душам.

Снова зажмуриваюсь. Душа улыбается. Сердце радостно сжимается.

Семья.

У меня будет настоящая семья. Как только окончу университет, нарожаю ему целый десантный взвод, а Ваня обязательно будет самым лучшим отцом для них. В этом почему-то уверена. Видела, как он с Ксюшенькой Машкиной водился.

Только вот его сомнения мне не нравятся.

— Ты… не уверен во мне? — Догадываюсь.

— Ты ж первая красавица, — произносит Соболев мне в губы. — Все время думаю: на хрен тебе такой, как я?

— В смысле?

Что за бред?

— Денег у меня нет, работы тоже, — перечисляет. — Бизнес убыточный, столько времени отбирает, что, кажется, ни на что не гожусь. Когда все заработает, ХЗ. Ты королева, а я ни разу ни король. И вряд ли когда-то им стану.

Поражаюсь так, что дар речи пропадает. На Ваню подобное самобичевание совсем не походит. Он же такой самоуверенный. Сильный, умный, самый лучший.

Сама от себя глаза закатываю. Валеева, ну сколько можно? Сейчас мишура из ушей посыпется.

— Ты на комплимент нарываешься, Соболев? — непонимающе шепчу.

— Нет.

Его серьезность не смешит, а ранит. Почему-то я никогда не представляла его… таким. Сомневающимся в себе и собственных силах.

— Тогда в чем проблема?

— Да нет проблем, Тай.

— Нет уж, говори, — чуть сильнее сжимаю ногами узкие бедра. — Мы совсем с тобой не разговариваем, — робко продолжаю.

— Ох уж эти ваши разговоры, — вздыхает Ваня и тащит меня в спальню. — Пойдем, я хочу занять горизонтальное положение. Устал сильно, малыш.

Сгрузив меня не кровать, он нетерпеливо дергает замок на моей куртке и скидывает с себя пальто. Верхняя одежда отправляется на пол. Устраиваюсь у Вани под боком и обвиваю крепкое тело, как лиана. Тяжелая рука ложится на мое плечо.

Зажмуриваюсь.

— Я тебя люблю, Вань, — произношу шепотом. Слова распадаются на звуки и исчезают в тишине комнаты. Фух.

Это оказывается, несложно.

Мерно поднимающаяся и опускающаяся от дыхания твердая грудь под моей щекой замирает. Ровно на три секунды. Долгих и мучительных. Затем снова оживает, словно Ваня принял эту информацию, переработал в голове и живет дальше.

— И мне не нужны деньги. Никогда не нужны были, между прочим, — замечаю с укором. — А что за проблемы с бизнесом?

— Ищем, где кредитнуться. Поставщики подвели, банки отказывают. Не вникай, Тай. Разберемся.

Его голос сонный. Такой уставший, что я понимаю — еще пара минут и Соболев вырубится. Не раздевшись и не поужинав. Я догадывалась, что у них там с Мироном все непросто. Но чтобы так…

— Хочешь… можем продать мою квартиру? — нерешительно предлагаю и закусываю губу.

Ваня вздрагивает всем телом, сжимает мое плечо и отрывисто хохочет.

— Блядь, откуда ты такая? Ну какая квартира, малыш? Больше не говори так никогда. Что ты за святой человек?

— А что такого-то? — обижаюсь. — Ты весь сам сказал…

— Я просто поделился, а ты готова уже меня спасать. Последнюю рубашку отдашь.

— Что в этом плохого?

— Что плохого в том, чтобы отдать мужику заработанную тобой же квартиру? — злится Ваня, поднимаясь. — Ты как вообще до этого додумалась, родная?

Ругается.

— Никак, — отталкиваю его от себя. — Сам сказал, что ты мой будущий муж или передумал уже?

Прикрываю глаза ладонями. Вечер получился такой выматывающий и богатый на эмоции, что усталость накатывает. Сквозь пальцы чувствую, что в комнате зажигается свет. Ваня гремит дверцей шкафа.

Наверное, раздевается.

— Открой глаза, малышка, — наконец-то говорит он, усаживаясь рядом.

Мотаю головой. Вот еще!..

Соболев аккуратно поправляет резинку на легинсах и оглаживает мои бедра. Наклоняется и целует живот чуть ниже груди.

— Давай же. Не вредничай…

Вздохнув, позволяю ему убрать свои руки от лица и округляю глаза, когда на моем безымянном пальце оказывается кольцо.

Оно не огромное, но и не совсем хрупкое. Из белого золота. Обычного размера, с безумно красивым прозрачным камнем в центре.

— Это, можно сказать, семейная реликвия, — объясняет он. — Потом подаришь нашей дочке.

Я привстаю, еще сильнее вглядываясь в украшение. Нашей дочке… Как тут не умереть от умиления?

Осматриваю Соболева. Мятые брюки и такая же полурастегнутая рубашка, взъерошенные волосы, горящие глаз и воспаленные от наших поцелуев губы. От него веет безопасностью и домом. Заботой, теплом. Счастьем. Пусть и чуть уставшим. Хочу запомнить этот момент и прочувствовать… Для истории.

— Мне, наверное, надо что-то ещё сказать? — вздыхает Ваня, любуясь тем, как его подарок поблескивает.

— Было бы неплохо, — дую губы деловито.

— Я… не самый лучший вариант для тебя, — он хриплым голосом произносит и потирает затылок.

Шиплю по-змеиному.

— Попробуй все сначала, — сквозь зубы выговариваю.

— Окей, — улыбается расслабленно и становится серьезным. У меня под ребрами щемит. — Я не самый лучший вариант для тебя, Таисия, — повторяет и равнодушно пожимает плечами в ответ на мой многозначительный взгляд. — Но я тебе обещаю, что всегда буду делать все — для тебя и для нашей семьи. Все сделаю и все тебе дам. Все… что захочешь.

Оба смущаемся.

Я свободной рукой стираю вылетающие из глаз слезы.

— Только… дай мне время, — просит Ваня грустно. — У нас все будет, пусть и не сразу.

Активно киваю, делаю рывок, обнимаю напряженные плечи и перебираю жесткие волосы на затылке. Целую нежно в губы, Ваня активно отвечает, сталкивая наши языки в один уносящий за собой бешеный танец. Тянется к резинке топа, а я к пряжке ремня на брюках.

— Ты согласна? — он вдруг отклоняется, и я понимаю, как для него это важно: чтобы я приняла его таким, какой он есть, и не торопила.

— Конечно, согласна, — счастливо произношу. — Я с радостью стану твоей женой, Вань.

Мне вообще нужен только он.

Больше ничего и не надо…

— Привет, Ив, — выходя из ванной комнаты, поспешно отвечаю на звонок. — Прости, я совсем замоталась. Абсолютно ничего не успеваю.

Включив громкую связь, скидываю с головы полотенце и расчесываю волосы щеткой.

— Ты ведь теперь у нас невеста, — смеется Ива. — Тебе можно, Тай.

— Угу, — скромно соглашаюсь.

— Соболев вернулся из Москвы?

— Вернулся, — вздыхаю. — Вчера.

— Долго он…

— Были дела, — осекаю подругу.

Я могу сколько угодно сама переживать и многое думать, но говорить пренебрежительно о Ване не позволяю даже подругам. К тому же, сама видела ведь, как он готовился к поездке в столицу. Переживал так, что места себе не находил.

Задержался, конечно. Почти неделя.

Учитывая предысторию и то, что я пару месяцев назад уже ждала его из Москвы, а он спокойно отдыхал в городе, меня естественно потрясло. Нервничала сильно. Но Соболев проявил заботу — каждый день звонил по видеосвязи от Машки, у которой остановился.

— Ты там собираешься? — интересуется Ив. — У вас ведь сегодня?

— Ага.

— Как мама твоя отреагировала?

Морщу носик, разглядывая себя в зеркале. Прохожусь по бровям специальным гелем и приступаю к макияжу.

— Сложно сказать. Рада, конечно, но она там папой занята в последнее время.

— Ну, они у тебя как обычно, — вздыхает подруга.

— Это точно. Ладно, Ивка, буду собираться. Ты-то как?

— Работаю, — отвечает с досадой она.

— Надо будет встретиться всем. Спрошу у Вани, когда сможем с вами отметить.

— Договорились. Удачи.

Довольно оперативно делаю укладку и утюжком быстро создаю упругие кудри. Одеваюсь, нетерпеливо поглядывая на дверь. Когда она открывается, отворачиваюсь от зеркала.

Складываю руки на груди.

Ваня тоже переоделся.

Склонив голову, рассматриваю как белизна рубашки красиво оттеняет загорелую кожу и насколько ему идет новая прическа. Подстригся, наконец-то.

Поверить только… Мой жених.

Счастливо улыбаюсь. Я думаю об этом минимум пять раз в день и щипаю кожу, чтобы проверить, не сон ли это.

Мой душевный порыв дает о себе знать, и я игриво выпаливаю:

— Ты меня любишь, Вань?

— Ты уже собралась? Родители ждут нас к пяти.

— Почти, — кружусь, демонстрируя новое платье, купленное в честь нашей сегодняшней помолвки.

— Неплохо, Тая.

Подбегаю к нему, поправляю лацканы пиджака и обвиваю руками крепкую шею.

— Ну, почему ты такой грустный? Я тебя люблю, — выдыхаю. — А ты?..

— А я… однолюб, — отвечает Ваня, аккуратно снимая мои ладони с себя и бережно целуя в лоб. — Подожду в машине.

Улыбаюсь как не в себя и мечтательно посматриваю на удаляющуюся спину.

Однолюб.

Это ведь хорошо? Вот только почему он не сказал, что его единственная — я?..

— Я быстро, — обещаю.

— Сомневаюсь, — усмехается он, подмигивая.

Посматриваю на прекрасное кольцо.

Качаю головой и смотрю в окно, как Ваня выходит из нашего подъезда и усаживается в «Ровер».

Соболев сложный.

С частыми перепадами настроения, со странными заявлениями, вроде сегодняшнего, и с дурацкой работой, требующей много времени и сил.

Но между тем, Ваня окружает меня такой заботой, что я использую свое имя по прямому назначению и… таю.

Я забыла, что значит чего-то бояться, потому что рядом со мной настоящий мужчина. Он всегда встретит, разберется с соседями и после того вечера даже поговорил с Робертом, который теперь общается со мной исключительно уважительно и обращаясь чуть ли не на «вы».

Я ни в чем не нуждаюсь. Конечно, мой будущий муж много работает, и финансово нам сложновато, но базовые потребности закрыты. Иногда мы ужинаем в ресторанах, хотя чаще, конечно, я готовлю дома. Обожаю это делать для него.

Закончив с приготовлениями и успокоившись, убираюсь в спальне, накидываю пальто и застегиваю длинные сапоги.

Ваня встречает меня с укором, посматривает на часы.

— Опоздаем, малыш. Долго возишься. По новой дороге поедем. Там покрытие хуже, но доедем быстрее.

— Ну и подумаешь, что долго, — закатываю глаза, хватаясь за ремень безопасности. — Очень удивлюсь, если мама и папа приедут к твоим родителям вовремя. Скорее всего, снова будет какая-нибудь операция.

— Они уже выехали, Тай. По крайней мере, отец твой звонил, спрашивал, как проще всего добраться. Мне его голос показался странным.

— Он всегда такой. Папа устает сильно. Но я рада, что они все-таки приедут, — с облегчением выдыхаю. — Надеюсь, мама не будет припоминать нам тот день на пляже. Я сгорю со стыда.

Мы сталкиваемся понимающими взглядами, и Ваня размещает свою ладонь на моем плече. Сжимает его через пальто.

— Можем устроить что-нибудь новенькое, — предлагает задиристо.

Снова подмигивает. Настроение у него вроде меняется, поэтому я тоже расслабленно откидываюсь на спинку сидения.

— Ну, нет, ничего новенького, Соболев, — тут же краснею и прикладываю ладони к щекам. — Лучше не стоит и начинать. Мне потом до конца жизни припоминать будут.

Ваня качает головой.

— Думаю, они тебя любят, Тай, — замечает он, спустя пару минут.

— Да, где-то очень глубоко.

— Думаю, любовь вообще разная.

— Это как?

— Примерно, как внешность у людей. Или характер. Все ведь разные. Есть открытые люди, а есть закрытые, скрытные. Им сложно делиться чем-то берущим за душу, но это ведь не значит, что они не чувствуют. Так и с Ингой и Александром…

— Спасибо, Вань. Конечно, я знаю, что они меня любят. По-своему. И я их люблю. Очень.

До дома Соболевых мы и правда добираемся довольно быстро, но папиной машины я на парковке не вижу.

Выбравшись на улицу, дожидаюсь, пока Ваня достанет из багажника три букета. Два — примерно одинаковых, в основном собранных из пионов и гвоздик. А третий — самый большой, состоящий только из белых роз на длинном стебле.

— Красивые, — замечаю довольно. — А это мне?

— Это тебе, — с усмешкой выговаривает Ваня. — Мне все разом не унести. Подожди здесь, я вернусь.

— Хорошо.

Пока жду, рассматриваю свое отражение стекла и поправляю помаду. Когда вижу Соболева, выходящего из ворот, забрасываю сумочку на плечо и тепло улыбаюсь, но тут же нахмуриваюсь.

Ваня выглядит расстроенным. Как никогда. А еще он снял пальто.

— Что-то случилось? — спрашиваю его, пугаясь.

Он смотрит на меня, но тут же отводит взгляд.

— Пойдем, — тихо произносит, закрывая машину.

— Цветы, Вань… — напоминаю.

— Потом.

Приобняв за талию, ведет меня в дом.

На пороге нас встречает Яна Альбертовна, выражение лица которой очень напоминает мимику сына.

— Здравствуйте, — обескураженно произношу.

— Привет, милая, — приобнимает меня Соболева и помогает снять пальто.

Чувствую, что они с Ваней обмениваются многозначительными взглядами, пока я снимаю обувь.

В сердце острой иглой колется тревога. Она растет и пугает.

— А где Богдан Анатольевич? — спрашиваю, пока Ваня ведет меня в гостиную.

— Он уехал.

Голос Яны Альбертовны дрожит. Впервые такое замечаю. В доме пахнет так, словно кто-то передержал мясо в духовке — гарью и чем-то страшным.

Так бывает. В момент чувствуешь, что произошло непоправимое.

— Что-то случилось? — оборачиваюсь резко.

По их глазам все понимаю. Ваня крепче обнимает, я стараюсь выпутаться из его рук, но это не так просто.

— Что? — вскрикиваю.

— Сядь, пожалуйста.

— Да говорите уже, — нервничаю.

В дверях замечаю Соньку. Тоже с жалостливым взглядом.

— По дороге сюда… — откашлявшись, проговаривает Яна Альбертовна. — Твоему папе стало плохо…

— Плохо? — повторяю тихо. — Он… в больнице? — с надеждой спрашиваю.

В светлом лице — только сожаление. Поэтому моя надежда, как легкий карточный домик, рушится.

— Твой папа скончался, милая. Скоропостижная смерть. Сердечный приступ. Прими мои соболезнования.

Следующие три дня я практически не помню.

Во всяком случае, даже пытаться восстанавливать ход тех печальных событий, я никогда не буду. А если кто-то спросит, что я ела, пила, с кем разговаривала или сколько часов спала — ни за что не отвечу.

Днем я всегда старалась максимально занимать себя делами, которые наваливались как снежный ком.

Документы, справки, МФЦ…

Правда, пыталась совсем не думать. Как только жалость к себе накатывала, с силой зажмуривала глаза. В грудной клетке будто поле выжженное.

А по ночам… по ночам много плакала, конечно.

— Девочка моя, — обнимает меня Яна Альбертовна, когда поминальный обед заканчивается и мы выходим из ресторана. — Как ты?

— Я — хорошо.

Закутавшись в черное пальто, натягиваю на глаза темные очки и слабо улыбаюсь прощающимся с нами коллегам отца. По его воле тело подвергли кремации, поэтому захоронение будет через три дня. Сегодня — только прощание и обед.

Добрых слов было сказано много. Не верится, что папы больше нет.

Морщусь, чтобы не расплакаться. Ваня реагирует молниеносно, притягивает меня к себе и бережно целует в макушку.

— Тая держится, — отвечает он. — Она молодец.

— Я знаю, — отвечает Соболева. — А мама как? Она уехала так стремительно, мы даже не попрощались.

Вздыхаю трудно.

— Мама… — проговариваю. — На нее смотреть страшно. Папа ведь скончался у нее на глазах. Стечение обстоятельств — приступ случился ровно в том месте, где не было связи.

— Да… нелепость какая-то.

— Мама пыталась помочь ему подручными средствами, но без препаратов и терапии не смогла.

— Ужасно.

Яна Альбертовна качает головой, а я продолжаю:

— Осознание того, что они всю жизнь спасали человеческие жизни на операционном столе, а когда случилось несчастье помочь было некому, добило её окончательно. Мама даже с коллегами не разговаривает. Ушла в себя. Со мной тоже… не особо.

Пытаюсь не показать обиду, но мне правда безумно больно. Я думала, что смерть папы как-то сблизит нас, но она предпочитает оплакивать мужа в одиночестве.

— Да, — задумчиво произносит Яна Альбертовна. — Так бывает, дети. В жизни нет никаких гарантий, что врач никогда не заболеет или спасатель не попадет в аварию. Бог для каждого уготовил свой исход.

— Я понимаю, — утвердительно мотаю головой и снова сдерживаюсь. — Мы пока находимся в состоянии шока.

Нижняя губа дрожит, поэтому я ее прикусываю и прячусь в вороте Ваниной рубашки.

Можно ли подготовиться к смерти близкого человека? Конечно, нет. Сколько угодно думай, что жизнь не вечна и все мы приходим в этот мир, чтобы потом уйти. Но когда это случается… как обухом по голове.

Боже, за что нам это все? Прости нас и перестань мучить, умоляю.

Перед сном в кровати снова плачу.

— Ш-ш-ш…

Ваня терпеливо поглаживает по плечу и тяжело вздыхает. В темноте ночи все помехи и преграды отступают, мне больше не надо держать лицо, чтобы улыбаться многочисленным коллегам, профессорам медицины и высокопоставленным пациентам.

Я маленькая девочка, которая навсегда потеряла папу. У меня и при жизни-то его было так мало…

Действительно, парадокс и насмешка судьбы — отец лечил людей, делал сложнейшие нейрохирургические операции, много раз боролся, чтобы «завести мотор».

Папа, как самый лучший доктор, ремонтировал чужие сердца и совсем забыл уделить время своему…

— Мне кажется, он меня не любил, — вздыхаю, утыкаясь подбородком в твердое плечо.

Соболев за эти дни превратился в мою жилетку. А еще он странно тихо себя ведет. Всегда рядом, всегда на подхвате, но будто в себе.

— Тай, ты себя накручиваешь, — уговаривает он. — Хочешь, расскажу, что твой папа сказал, когда я позвонил ему, чтобы попросить твоей руки?

— Ты звонил ему, чтобы попросить такое? — удивляюсь и смотрю в спокойное лицо.

Рука на моем предплечье замирает.

— Конечно. Я же не из пещеры вышел.

Закатываю глаза и усмехаюсь одновременно с остаточным всхлипом.

— И что… папа сказал?

— Устроил мне допрос с пристрастием. Сначала подумал, что ты ждешь ребенка, потом вопросы всякие задавал.

— Какие, например?

— Твой любимый цвет.

Мы оба смеемся и это… ощущается необычно, потому что происходит впервые за несколько дней.

— Видимо, папа специально задавал тебе вопросы полегче, — рассуждаю. — Только дурак не заметит, что я обожаю розовый.

— Твою мать, — Ваня бьет себя по лбу. — А я ответил белый…

Смеюсь, расслабляясь. Шутник!..

— Дурак, — целую колючую щеку и распределяю конечности на стальном теле.

— Все хорошо, малыш, — Ваня жмется ко мне. — Очень жаль, конечно, что вы не поговорили перед тем, как…

— Правда. Жаль…

Снова плачу.

Боль и скорбь отпускают меня не сразу. Сначала, как следует, выматывают. Помимо того, что я пытаюсь осознать смерть близкого человека, фоном вдруг начинаю бояться за остальных.

Поэтому обнимаю Соболева еще сильнее, он терпит, продолжает поглаживать и молчит.

Я… люблю его так смертельно, что мне физически больно представлять, что Вани, может, тоже вот так, как папы, просто в один день не стать. Сердце сжимается в уродливую кляксу.

Снова зажмуриваюсь и представляю маму…

Одну. Совсем одну.

Всё потому, что благодаря постоянной вовлеченности в медицинскую практику у них даже друзей-то толком нет. Сплошь одни коллеги и интерны.

Маме почти сорок. Согласно известному советскому фильму «жизнь только начинается», но сейчас, в темноте осенней ночи, в день похорон отца мне кажется, что это… конец. И мне безумно ее жаль.

— Ты меня раздавишь сейчас, — наконец-то не выдерживает Ваня. — Хватит себя накручивать, Тай.

— Боюсь… — шепчу. — Боюсь, что тебя тоже не станет.

Скулю тихонечко. Страх окутывает. Он такой большой, родной и сильный. Такой… живой. Всегда горячий. Мой.

Влажные губы накрывают мой рот. Ваня целует меня жадно, придерживая подбородок, а затем отклоняется.

— Глупенькая. Я всегда рядом.

Пожимаю плечами.

— Будто в пропасть падаю, Вань…Падаю, падаю, и выбраться не могу.

— Падай, — легко отвечает он. — Я тебя поймаю. Всегда.

В доказательство сильные руки уверено тянут меня на широкую грудь. Укладываюсь на нее, разбрасывая свои волосы вокруг. Целую впадинку в районе ключицы. Это тоже своего рода секс. Только секс для души.

— Со мной никогда и ничего не бойся, малыш, — надтреснутый голос Соболева звучит хрипло.

Прикрываю глаза. Вспышки. Невесомость. Теперь мы оба падаем.

Падаем в пропасть, как единый организм. Одно целое — он и я.

— Ладно. Ты только люби меня, — робко прошу, практически засыпая.

— Буду любить, — твердо отвечает Ваня, обжигая мои мокрые щеки горячим дыханием.

Спустя три дня

В холле крематория довольно много людей, которых я из-за долгого ожидания условно делю на две части. Одни — явно сотрудники ритуальных служб — хмурые и равнодушные, другие же — родственники с выцветшими от горя лицами.

— Наша очередь, — тянет меня за руку Ваня, поднимаясь.

Все делают вид, что друг друга не замечают. Каждый в своем панцире.

Подойдя к окну, протягиваю документы — паспорт и свидетельство о смерти папы на гербовой бумаге.

— Валеев Александр Степанович, — тихо произношу. — Нам нужно забрать урну с прахом для захоронения.

Грузная сотрудница крематория тут же натягивает очки и, словно ныряет в большой журнал, сверяет данные на мониторе компьютера. Нахмуривается.

— Так… Валеев…

— Нам сказали через три дня, — шепчу.

Ком в горле. Последний шаг остался. И мы все выдохнем, надеюсь.

— Так постойте… Забрали уже Валеева.

— В смысле, забрали? — округляю глаза возмущенно.

Это какая-то шутка? Если да, то крайне неудачная. В этих стенах шутить — грех страшный. Растерянно смотрю на Ваню. Он аккуратно сдвигает меня и заглядывает в окно.

— Извините, фамилия ведь распространённая, может вы что-то напутали? — обращается к ней. — Посмотрите еще раз. Будьте добры!..

— Я еще в своем уме, — злится она, листая журнал.

— Но, как? — снова вступаю в диалог. — Как такое могло произойти, скажите мне? Свидетельство о смерти у меня на руках. Без него вы не имели права выдавать урну. Вы что-то напутали, где мне сейчас искать…

— Значит, получили с документами, — женщина хватает синюю папку со стола. — Вот, пожалуйста, дубликат свидетельства о смерти и копия паспорта. Заявление… Получила дочь. Еще вчера.

Дочь? Что за бред?

Соболев поигрывает желваками на скулах. Тоже раздражается, поэтому я снова вступаю в диалог. Голосом, сбивающимся в истерику, проговариваю:

— Но у папы кроме меня не было детей. Я — единственная дочь и я ничего не получала. Понимаете?

— Девушка, — кричит сотрудница на весь первый этаж. — У нас тут все задокументировано. Ошибок быть не может. У нас серьезная организация с лицензией. Вот, пожалуйста, прах выдан Валеевой Адель Александровне…

— Как? — ахаю. В голове коллапс происходит.

— А адрес там есть? — гремит Соболев у меня над ухом. — Разберемся еще с вашей «серьезной организацией».

— Есть. Вот, пожалуйста, поселок Каменка, улица Трудовая, дома девять.

Сегодняшний день кажется нескончаемым.

— Думаешь это здесь? — нервно спрашиваю у Вани.

— Адрес совпадает…

Растерянно озираюсь и покрепче сжимаю его руку.

Вокруг нас самая настоящая деревня — разноцветные дома, дорога без намека на асфальт и заборы из профлистов. Воздух такой свежий. Бодрит, несмотря на то, что я вдруг отчаянно боюсь. В первую очередь, информации, которую не хотела бы узнать вот так.

— Может, я один схожу? — Соболев тоже смотрит по сторонам, щурится от яркого солнца. — Переживаю за тебя.

— Я нормально, Вань, — бодрюсь.

Вспоминая телефонный разговор с мамой, дрожу как осиновый лист. Не смогла я ей сказать, что именно произошло в крематории. Струсила.

— Нормально она, — он бурчит, потирая подбородок. — У тебя глаза на мокром месте. Вот-вот в обморок грохнешься. Давай сам все решу говорю, Тай?

— Спасибо тебе, Вань. Правда, — на секунду прижимаюсь к нему и тут же отстраняюсь. — Но я сама должна. Понимаешь?

— Ну давай, самостоятельная моя, — вздыхает и подталкивает к покосившимся воротам, открывая их передо мной. — Ты главное держись, малыш. Я рядом…

— Угу. — Киваю, смаргивая с ресниц тяжелые слезы.

Даже описать не могу, что сейчас внутри творится. Вся моя вытроенная жизнь в мелкие щепки разлетается.

У папы есть дочь. Еще одна.

Все это время он нас обманывал. Возможно, жил на две семьи?.. Часто ведь сюда, в поселок мотался.

Получается, всем врал? Или они знали?..

На душе гадко и противно. Все потому, что мои эмоции по отношению к отцу, которого я безутешно оплакивала всю последнюю неделю, превратились в черный, невнятный сгусток.

Я злюсь, обижаюсь и… ревную.

Всю жизнь я неосознанно, робко и беззвучно просила у папы любви. Хоть капельку. А он все время оправдывался вечной занятостью, своей профессией, важной миссией. А сам?..

Врал.

Просто врал.

Мы проходим к одноэтажному дому по узкой дорожке, выложенной из искусственного камня. Я невольно осматриваюсь. Двор чистый, я бы даже сказала идеально вычищенный. У небольшого покосившегося сарая целый транспортный арсенал — велосипед, электросамокат и сигвей с ручкой.

Усмехаюсь. Где тут ездить-то на всем этом? До первой канавы, потому что ближайшая ровная дорога только на трассе, ведущей в город.

Пока я размышляю об этом, Ваня настойчиво стучится в окно, за которым практически сразу же приходит в движение белоснежный тюль.

Поглубже закутываюсь в пальто и поправляю солнцезащитные очки, мечтая поскорее оказаться дома. Закрыться ото всех и снова плакать у Вани на плече. Просто непрекращающийся в жизни сюр высасывает из меня все последние силы.

Единственная моя радость — Соболев.

Переглядываемся, слушая шаги за дверью.

— Добрый день, — вступает Ваня, как только перед нами появляется девушка в джинсах и толстовке, поверх которой накинута красная болоньевая куртка.

— Добрый…

Светлые, раскосые глаза замирают, когда замечают меня.

Я дыхание задерживаю, потому что… она на меня похожа. Не так чтобы сильно, но что-то явно есть, раз Ваня сжимает мою руку ободряюще и поглаживает большим пальцем ладонь.

«Все нормально» — передаю ему безмолвное послание и снова уставляюсь на девушку. Она симпатичная, стройная и высокая. Волосы убраны под капюшон толстовки, но, мне кажется, они должны быть светло-русыми.

Шокировано разглядываю тонкие черты лица, напоминающие мне папу.

Блин…

Просто поверить не могу. Ревность с ног сшибает. Я просто. Просила. У него. Любви.

Как ты мог, пап?..

— Ты Адель? — спрашиваю чужим, хриплым голосом.

— И что? — отвечает девчонка с колкой претензией.

— Меня зовут…

— Да знаю я тебя, — она машет рукой и враждебно смотрит. Как волчонок. — Зачем примчалась?

Разместив свободную ладонь на шее, сжимаю ее и стараюсь унять внутреннюю дрожь.

Продолжаю:

— Я была в крематории. Произошло какое-то недоразумение.

— Все нормально произошло, — осекает она. — Это мой папа. Мы — его семья. И хоронить должны мы.

— Я…

Дар речи теряю.

Морщусь от опоясывающей туловище смертельной обиды.

Как ты мог, пап?..

— Начнем с того, — вступает Ваня, предостерегающе глянув на меня. Даже если бы я очень хотела, то не смогла сейчас ему перечить, — что семья Александра Степановича — это его официальная супруга и дочь.

— И че? Это на бумажках только… У меня они тоже есть.

— Вы понимаете, что ваши действия неправомерны? — интересуется Ваня строго. — Это статья.

— Да мне пофиг. Папа — мой. И похоронила его я. А не эти две кикиморы, — кивает на меня с ненавистью. — Твари, которые до инфаркта его довели.

Делаю шаг назад, как от пощечины.

С последними словами Адель издает звук, похожий на писк сигнализации, и поспешно отвернувшись, всхлипывает. Горько плачет. Трясется вся.

Я не выдерживаю и тоже прикрываю рот ладошкой. Дышу в неё, зажмуриваясь. Не знаю. Прозвучавшее в наш с мамой адрес обвинение — как последняя ниточка, которая с треском разорвалась и меня больше ничего не сдерживает.

Слезы нескончаемым потоком бегут по щекам.

— Так, — гремит Ваня над ухом. — Отставить слезы. Обе.

— Ты кто такой, чтоб тут указывать? — кричит Адель, поворачиваясь. Глаза красные и злые. — Пошли вон отсюда, городские.

Отскочив, она пытается прикрыть дверь, но Ваня оказывается проворнее и проталкивает в щель ногу. Удерживая металлическую ручку, угрожает:

— Мы сейчас вызовем полицию.

— Вызывай, — фыркает она. — Я ничего не нарушила.

Шмыгает носом.

— Да? — усмехается Соболев. — А подделка документов? Тебе шестнадцать, ты на своей странице в "ВК" забыла возраст поправить.

Выглядит комично, но мы обе округляем глаза. Я — удивленно, а Адель — испугано.

— Где прах? — Ваня продолжает давить на нее.

— На кладбище, — выговаривает Адель слабо. — Сегодня с утра похоронили, — задевает меня горящим взглядом, в котором явно чувствуется победное выражение.

Я мотаю головой. Так разве бывает вообще?

— Пошли, — Ваня хватает девушку за руку и тянет на себя. Тяжелая дверь гремит.

— Ку-да?

— На кладбище, — ведет её к воротам.

Я иду за ними, стараясь не думать. Не думать, не жалеть себя и… вообще не дышать.

Адель молча усаживается на заднее сидение «Рэнж Ровера».

— У меня веб-камера во дворе, — предупреждает, когда мы все оказываемся в салоне. — Если вы что-нибудь со мной сделаете…

— Ты че, сериалов пересмотрела? — закатывает глаза Ваня и обращается ко мне. — Тай, ты как, малыш?

— Нормально, Вань, — сдавленно отвечаю.

Отвернувшись, слабо откидываю голову на спинку сидения. Молча слушаю их диалог. не вступая.

— Показывай дорогу, мошенница, — мрачно просит Соболев.

— Никакая я не мошенница.

— А возраст в документах кто подделал?

— … Друг помог. Лучший.

— Идиот твой друг.

— Пашка наоборот гений.

— Гений… Как ты теперь восстанавливать их будешь, подруга гения? Подделка документов знаешь чем тебе грозит?

— Разберусь уж как-нибудь.

— Разберется она… Дорогу показывай.

— Вперед проедь.

Дорога до поселкового кладбища проходит без происшествий. Выбравшись из машины, мы такой же процессией, как и у дома, заходим на территорию. Долго блуждаем среди рядов с памятниками.

Когда слышу крик, почти подпрыгиваю.

— Папа, — ревет Адель и присаживается у свежей могилки. — Папка мой…

Покачиваясь от ветра и слабости, разглядываю обычный деревянный крест, покрытый лаком, цветы в трехлитровой банке и… даже не специальную табличку, а обычную бумагу в мультифоре с напечатанным ровным шрифтом:

Валеев Александр Степанович. Годы жизни.

Поверить не могу, что это все не сон или глупая шутка.

Отца похоронили другие люди. Мы с мамой так внимательно выбирали памятник с гравировкой, оплачивали достойное место на городском кладбище и определялись с фотографией… Правда, кое-как её нашли, потому что папа везде хмурый и недовольный.

— Папка, — ревет Адель в голос. — Как мы без тебя сейчас?.. Я так тебя люблю.

Ваня делает шаг и обнимает сзади вовремя. Иначе я бы точно упала.

— Держись, — шепчет тихо, обжигая горячим дыханием.

Вытираю слезы под оправой солнцезащитных очков.

Смешанные чувства рвут душу в клочья. От странной жалости к этой юной девчонке до безумной, всепоглощающей тоски по отцу и осознанию того, что вот… передо мной его могила.

Все.

Все кончено. Что бы он ни натворил и как бы кого не обманывал… Его больше нет.

Предъявлять папе претензии посмертно — глупо и странно.

Мой взгляд зацепляется за фотографию, скрытую срезанными цветами. Расцепив Ванины руки у себя на талии, обхожу могилу и беру снимок.

Сквозь пелену на глазах смотрю на папу и неверяще мотаю головой, потому что на этом снимке он… будто другой. Не такой безразличный, как я привыкла. Не такой загруженный и серьезный.

На фотографии совершенно другой человек. Улыбающийся и… пожалуй, счастливый.

Я смотрю на трассу, по которой периодически проезжают серые большегрузы и разноцветные легковушки.

— Папа бы никогда никого не бросил. Ни вас, ни нас, — произносит Адель задумчиво. — Слишком порядочный… был, — сглатывает слезы.

Мне все еще ее жаль. Но уже больше себя, потому что внутри я гоняю по кругу всю информацию, которую знаю. Чем дальше думаю об этом — тем больнее.

У Адель есть велосипед. У меня никогда не было.

Адель так просто, без зажима в горле может сказать на могиле отца, что его любит. Я и при жизни никогда этого не говорила ему в глаза. Как-то не принято было.

Глупо, наверное, в моем возрасте обижаться на такое, но мне до рези в глазах обидно. Папа всегда был слишком загружен, и я старалась его понять. Профессия врача обязывает к постоянному присутствию в больнице. То дежурство, то экстренная операция, то проверка. Дети, дом, семья — все крутится вокруг потребностей пациентов и настоящего призвания.

А, я напомню, в нашей квартире было два врача. И я всю свою юную жизнь старалась всех понимать.

Я была идеальной дочерью. Хорошо училась, держала дом в порядке, готовила ужины и завтраки. Сейчас мое нутро против всего этого сумасшествует и протестует. Словно приворотное зелье больше не действует.

Благодарно улыбаюсь Ване за то, что принес мне горячий чай и настойчиво отодвигаю сэндвич. Соболев недовольно прищуривается и возвращает еду обратно. Кивает на неё, мол, быстро ешь. Поморщившись, снимаю упаковку и откусываю. Желудок благодарно принимает первую за день пищу.

Думаю, что за эту неделю мы будто ближе стали. Ваня так тонко чувствует все мои эмоции, такой внимательный. Верно говорят, что, когда закрывается одна дверь, всегда открывается другая. Он будет прекрасным мужем. Самым лучшим.

Самым лучшим для меня, конечно.

Из раздумий меня вытягивает стук стеклянной двери.

Мы остановились в придорожном кафе недалеко от поселка. Сначала Адель отказывалась, но мой жених нашел нужные слова, чтобы уговорить её.

— Как зовут твою маму? — спрашиваю, разглядывая светло-русые длинные волосы.

— Софья Третьякова.

— Что-то знакомое.

Пытаюсь вспомнить, но мозг из-за сильного стресса отказывается работать.

— Может быть, ты и слышала, — продолжает она. — Моя мама училась на одном курсе с папой и… Ингой.

Мы с Ваней удивленно переглядываемся.

— Папа с мамой начали встречаться еще летом, во время поступления. Это была настоящая любовь, — мечтательно тянет Адель. — Самая-самая настоящая.

— Это мама тебе рассказывала? — серьезно спрашивает Ваня, пока я пытаюсь собраться.

— И папа тоже.

Она возмущенно вскидывает брови и повышает голос:

— Думаете, я вру?

— Ничего мы не думаем, — миротворчески говорит Ваня. — Ты можешь поспокойнее. Тая не виновата ни в чем, она так же переживает смерть отца, хватит так себя вести.

— Прости, — буркает моя новоиспеченная сестра.

Опустив взгляд, смущенно произносит:

— Ты и правда, наверное, ни в чем не виновата. Но Инга…

— Что она тебе сделала? — спрашиваю прямо.

Я иллюзий не питаю. Знаю, что мама на многое способна. Она карьеристка, очень упертая и целеустремленная. Иногда я этими качествами восхищаюсь, иногда, как сейчас, они меня пугают.

— Инга знала про чувства моих родителей, но, когда они поругались… Молодые были, ревновали друг друга сильно, да еще и денег студентам не хватало, а в меде не подработаешь толком, сразу вылетишь. В общем, когда папа с мамой расстались, Инга сделал все, чтобы начать встречаться с ним.

— В этом обычно двое участвуют, — резонно замечает Соболев.

— В любом случае Инга не должна была. Не имела права. Они все были в одной компании, — психует Адель. — Папа очень порядочный. Он просто не мог потом оставить Ингу. Но любил он только маму. Всю жизнь любил только ее одну.

— Маме он тоже говорил, что любит, — возражаю.

— Не ври. Они и не жили вместе толком, — она шипит на меня.

— Это неправда…

— Правда.

— Нет.

Ваня сжимает мою руку, гладит.

Я на него смотрю растерянно. Но неправда ведь. Папа всегда жил дома, кроме смен в Каменке. Они с мамой ходили в гости, редко, но посещали театр, мы все вместе ездили в отпуск.

Мы были обычной семьей. Не без закидонов, конечно.

Я думаю, у каждой семьи есть свои особенности, которые, если посмотреть в увеличительное стекло, кому-то покажутся ненормальными. Но это не их дело — судить.

— Ты младше меня, — рассуждаю. — Значит, твоя мама с отцом встретились не сразу?

— Нет. Мама не смогла наблюдать за их отношениями и бросила институт. Перевелась в колледж на медсестру, закончила его и по распределению попала сюда, в Каменку.

— Папа сам ее нашел?

Адель складывает руки на груди и дует губы.

— Сам? — повторяю.

— Нет, — буркает она. — Она первая ему позвонила, когда в поселковую больницу стали искать хирурга на четверть ставки.

— Ясно, — морщусь.

Внутри становится хоть капельку легче.

Папа Софью не искал. Она сама его нашла.

— Ты извини, что я так сделала с… похоронами, — виновато смотрит на меня Адель. — Папа про тебя только хорошее говорил, Тая, всегда рассказывал, что у меня есть сестра, и фотографии показывал.

Задираю голову к потолку и плачу.

Если бы эта девочка знала, насколько важны мне её слова.

— Просто мы с мамой всегда не отсвечивали. Она очень добрая, мягкая, самая лучшая, — с обидой в голосе проговаривает. — А папа так меня любил. Он все мне прощал: и двойки, и сигареты, и деньги у него воровала, было дело. И я подумала. Мы столько лет были с мамой вторыми. Будет справедливо, если хотя бы сейчас, хоть в чем-то будем первыми. Понимаете?

Пожимаю плечами.

— Должно быть все справедливо, — со слезами в голосе произносит она. — Все должно быть справедливо.

— Пусть будет так, — с горечью отвечаю.

Мне нужно время, чтобы все осознать и простить отца. Если человек чего-то не понимает, время всегда ему объяснит. С толком и расстановкой. Это лучший учитель и лекарь.

— Тебя домой отвезти? — спрашивает Ваня у Адель.

— Нет. Я поеду к маме в больницу. Она на смене.

— Отвезем.

Рассказ Адель немного прояснил ситуацию и, удивительно, но мне стало легче. Я, словно навигатор, переключаюсь на другую цель. Мне нужно поговорить с мамой. Спросить у нее, знала ли она о том, что папа параллельно присутствовал в жизни Софьи и у них есть дочь?

С сестрой прощаемся холодно. Я внимательно слежу за тем, как она бежит к дверям приемного покоя. В ее походке узнаю отца и снова ловлю себя на мысли, что мне обидно. Я-то похожа на него меньше…

— Сигареты заканчиваются, — проверяет Ваня пачку на панели. — Сейчас до киоска сбегаю. Тебе что-нибудь взять?

— Нет, спасибо.

Оставшись одна, ловлю теплый салонный воздух губами и пытаюсь усмирить отголоски боли в груди. На эмоциях хватаю «Мальборо» и зажигалку, дергаю оставленный Соболевым ключ в замке зажигания и открываю окно.

Я бы никогда не посмела начать курить. Папа это порицал, а я была хорошей девочкой.

Вкус сигареты на языке терпкий и горький. Будто послевкусие от Ваниного поцелуя, только раз в сто острее.

Кашляю, но монотонно курю. Одну затяжку за одной. Назло.

Когда Ваня усаживается рядом, не успеваю избавиться от следов своего первого в жизни преступления.

— Я тебе по жопе дам, королева, — ругается он, выкидывая окурок в окно. — Ты сбрендила?

— Не ругайся, — прошу его расслабленно.

— Тебе еще детей наших рожать, чтоб я больше не видел.

— Не буду, — вздыхаю.

С умиротворением разглядываю его. Большой, сильный и вкусный. Только мой. Однолюб мой. Слово еще такое дурацкое, где только взял его?

Он забил на все: на работу, на свои желания, на секс. Он просто рядом. Стеной стоит на страже моих интересов. Это ценно. Еще и потому, что я ощущаю такую заботу впервые.

— Ты хочешь сына или дочку, Вань? — спрашиваю, пока «Рэнж Ровер» на высокой скорости уносит нас в сторону города.

Соболев довольно улыбается.

— Дочку хочу. Алису Ивановну.

Смеюсь. Счастье берет верх над грустью.

— А я сына. Марка Ивановича.

— Посмотрим, кто кого? — по-мальчишески задирается Ваня.

Впервые за неделю думаю, что очень его хочу. Соскучилась.

Я захватываю его руку, тяну к себе и нежно целую. Перебираю пальчиками сбитые костяшки. Чувство благодарности переполняет. Чувство любви уже переполнено и разливается внутри меня сладким, тягучим шоколадом.

На улице темнеет. Я все больше думаю об отце и предстоящем разговоре с мамой.

— У нее есть велосипед… Ты видел? — спрашиваю с надрывом.

Отчаянно хочется с ним поделиться. Болью и раздражением. Только он меня поймет и не осудит.

— Я тебе тоже куплю, малыш. И ездить научу. Не парься.

— Откуда ты знаешь, что я не умею? — замираю.

— Ты сама говорила. В Турции. Забыла?

Подмигивает мне, возвращая руку на руль.

— Забыла, Вань.

Мысли в голове хаотично скачут с обиды на обиду, как пчелы с цветка на цветок. Я не могу заставить себя успокоиться. Даже применяемые техники «трансерфинга реальности» не помогают, поэтому варюсь в негативе.

Жалуюсь дальше.

— Он ей все прощал, Вань. Сигареты, двойки, воровство…

— Думаю, у Александра было чувство вины, — Соболев откашливается. — Из-за этого.

— Он ей все прощал… А мне нет, — усмехаюсь. — Он ее больше любил…

С ног до головы накрывает. Ревность, скорбь, страх, любовь и ненависть — коктейль отвратительный. Хочется плеваться.

— Не любил… — шепчу.

— Не факт, Тая. Зато ты посмотри, какая ты получилась?

— И какая же?

— Идеальная, — тепло отзывается Ваня.

Морщусь. Вроде комплимент, а в контексте разговора с Адель звучит противно.

— Да уж, — без энтузиазма заключаю. — Нелюбимым приходится быть идеальными. А любимых любят просто так.

Спустя пять дней

— Привет.

Ваня нарушает привычный полумрак в спальне тем, что щелкает по выключателю, а затем нависает над кроватью.

— Дик звонил, — недовольно выговаривает.

— Тебе?

Мое равнодушие явно Соболеву не нравится. Он тяжело вздыхает и усаживается рядом.

— Зачем ты отказалась от конкурса, Тай?

— Не хочу… Больше не хочу, Вань.

— Бред какой-то. Ты же мечтала занять первое место на области, рассказывала мне, как потом поедешь на «Красу России».

— А ты называл все это «выставками для собак»…

— Я виноват? — светлые брови удивленно приподнимаются.

Тут же смягчаюсь. Понимаю, что перегнула. Собственная боль перечеркивает всё. Отношения, мечты и цели. Но Ваня… Он — это единственное, что позволяет мне держаться.

— Нет, конечно. Ты точно не виноват.

— Давай-ка собирайся, — вздыхает он устало и проходит к шкафу. — Вместе поедем на твою репетицию.

— Я не поеду, — поспешно отвечаю.

— А я тебя не спрашиваю, если ты не заметила. Мужик в доме главный. Сказал поедешь — значит поедешь.

Если Соболев что-то себе втемяшил в голову, то противостоять ему невозможно. Упертый десантник с задатками домашнего тирана.

Злюсь, но поднимаюсь, скидываю ночную рубашку и послушно натягиваю выданные мне носки, трусы, легинсы и толстовку.

— Пойдем, — говорит он тихо, щелкая выключателем.

— Соболев, — шиплю недовольно. — Это ты встал с кровати, одежду натянул и уже красивенький, а мне надо как минимум консилер под глаза нанести и волосы расчесать.

Ваня снова включает свет и пристально смотрит на моё лицо. Цокает, склоняя голову.

— Не подумал. И правда надо, малыш, — со смешком выговаривает.

— Да иди ты, — впервые за несколько дней улыбаюсь.

Быстро собираюсь.

Во Дворце Культуры как обычно много людей. В большом зале Роб встречает меня аплодисментами и вежливо просит подняться на сцену. Многие из участниц приветливо машут и интересуются, как дела, а некоторые — недовольно закатывают глаза.

Я походкой от бедра занимаю свое законное место в центре, и принимаю исходное положение. Ваня, лениво вытащив ладонь из кармана брюк, обменивается с Робертом рукопожатием и усаживается рядом с ним. Спелись, короче…

Под светом софитов, частично направленных со сцены в зал, мой жених выглядит уставшим, но всю репетицию не сводит с меня горящих глаз, подбадривая одним своим присутствием, а в перерыве покупает в буфете чай.

На победу у меня и правда неплохие шансы.

Пока повторяю проходки и движения из общего танцевального номера, внутри снова зарождается знакомый мандраж. Тело откликается и вспоминает каждую связку.

Ругаю себя. Борюсь с привычной апатией.

Конкурс совсем скоро. Я так долго к этому шла. Неужели ссора с мамой заставит меня отказаться от своей цели?

Это и ссорой-то не назвать.

Мама просто наорала на меня в присутствии Соболевых. Обвинила в том, что в ситуации с захоронением папы виновата только я и все, что я ей рассказала про Адель и Софью неправда. Просто не может быть правдой.

Мы обе плакали навзрыд.

Яна Альбертовна хотела успокоить, но в итоге Ваня жестко пресек дальнейшие мамины попытки меня обидеть и увез домой.

— А может и неплохой этот мужик, твой Соболев, — задумчиво произносит Дик, когда Ваня отлучается для того, чтобы поговорить по телефону.

— Самый лучший, — с гордостью произношу.

После изнуряющей репетиции, действующей на меня как транквилизатор, мы едем домой.

«Домой» — я постоянно повторяю. Как мантру. Раз за разом перекатываю на языке эти буквы. Сладкие и приятные.

Ваня. Мой Ваня.

Дом. Семья. Любовь…

У нас обязательно будет любовь. Я так чувствую.

Вернувшись в квартиру, Ваня отправляется в ванную комнату первым, а я быстро убираюсь на кухне и, выкинув еду в контейнерах из доставок, которой мы питались последние дни, быстро готовлю незамысловатый ужин — зеленый салат и красную рыбу, томленую на слабом огне. Накрываю стол, извлекая из шкафа красивые тарелки и салфетки.

Зажигаю ароматические свечи.

Затем быстро освежаюсь в душе, и мы впервые за последнюю неделю проводим время вместе. Я спрашиваю у Вани как дела на работе, он долго рассказывает особенности нового заказа и то, как они смогли выпутаться из ситуации с ремонтом заправок Богдана Анатольевича.

Я восхищаюсь их находчивостью.

Они с Миром нашли недостающие материалы, на которые поставщик задрал стоимость, в соседнем регионе, и выкупили их по первоначальной цене. В итоге парни ушли в минус только на стоимость доставки двадцатитонной машиной. Папа Ваню похвалил, и я тоже.

После ужина я мою посуду, а Соболев курит в приоткрытое окошко. Взявшись за руки, мы отправляемся в спальню. Пульс сбоит, когда он приближается сзади и, сдвигая воротник шелкового халата, нежно целует меня в шею.

— Спать будем? — привычно спрашивает.

— Не знаю, — слабо смеюсь. — А ты хочешь спать, Вань?

— Ну ё-моё, — отвечает десантник. — А ты как думаешь?

Разместив руки на моей талии, он вжимается в ягодицы твердым пахом, и я не сдерживаю вскрика.

— Думаю, что я соскучилась по тебе, Вань, — разворачиваюсь, сгребая широкие плечи в объятия.

— Ну ни хрена себе, — светлые брови приподнимаются. — Лучшая новость за неделю.

Он тянет завязки и избавляется от халата. Опять обнимает. Всем телом обволакивает. Тремся друг об друга, наслаждаясь ощущениями.

— Да, соскучилась, Ванечка, — шепчу ему на ухо и прикусываю мочку. — Вот только осталась одна проблемка…

— И где ты их находишь, малыш? — с досадой тянет.

Смеюсь, откидывая голову. Скачущие блики от люстры застилают глаза.

Ваня щетиной царапает мою шею, целует жадно кожу. Ощущения забытые, но такие приятные, что мои бедра непроизвольно сжимаются.

— Говори, пока я в состоянии решать очередные твои проблемы, — хрипло выговаривает.

Его тело дрожит и вибрирует. Он максимально возбужден. Не знаю, как эти недели Ваня справлялся, но ни разу не потребовал, чтобы мы занялись сексом. Терпения и правда ему не занимать.

— Ну…

Кокетливо перебираю короткие, жесткие волосы на затылке.

— Это очень бо-о-ольшая проблема, — шепчу.

— Больше, чем эта?

Оба снижаем взгляды туда, где топорщится домашнее трико.

— Больше этой не бывает, Ванечка, — произношу с восторгом в голосе.

— Пф-ф…

Прохожусь пальчиками по твердым мышцам на груди, оглаживаю выделяющийся пресс. Член явно увеличивается в размерах, хотя, казалось бы, куда еще?

— Это пиздец, — качает головой Ваня, тараня мой живот им. — Говори уже…

Его терпение на исходе. Мое тоже.

— Девчонки болтали в раздевалке… Слышала.

— Что? — настораживается он.

— Сплетничали, что, конечно, победа будет моей…

— Хорошо, что они понимают реальный расклад, — самодовольно произносит.

Верит в меня безоговорочно. Люблю его до одури. Подобное чувство вовлеченности в мою жизнь, заставляет разбитое горем сердце биться сильнее.

Это точно, больше, чем секс.

Точно, больше, чем просто симпатия.

Точно, больше, чем просто отношения.

Клянусь.

— Нет, болтали мои соперницы не об этом, — возражаю, облизываясь.

— Да ладно?

— Говорят, что победа будет моя, потому что мой жених, — привстаю на носочки и жадно целую Ваню в губы, наслаждаясь тем, как наши вкусы сливаются. — Мой жених — сын Яны Альбертовны. Представляешь?

Соболев отдаляется, заглядывает мне в глаза и усмехается.

— Дуры. Че с них взять? — озвучивает свой вердикт.

— И я подумала…

— Ты же не поверила им?

— Ну почему же, — улыбаюсь, мягко подталкивая Ваню к кровати. Он ложится. — Я подумала, что получается, победа достанется мне… о боже мой… через постель?

До него не сразу доходит. Трудный рабочий день дает о себе знать, но, когда смысл моих слов устаканивается в загруженной голове, Соболев упирается локтями о матрас и раскатисто хохочет. Хриплый смех рассеивается по комнате, превращаясь в отголоски всех проблем. Рассеивает их, будто туман над рекой.

Я нетерпеливо освобождаю член из трикотажного плена и обхватываю пальцами у основания, любуясь тем, как внушительно смотрится его желание.

— Что думаешь? — спрашиваю, устраиваясь на полу между широко разведенных ног.

Ваня приподнимается, тянется к моему лицу и нежно заправляет волосы за ухо. Затем мельком проходится по пылающей щеке и оттягивает большим пальцем нижнюю губу. Я послушно прикусываю его, распаляясь все больше.

— Думаю, что ты сильно недорабатываешь, малыш.

Наша жизнь быстро встает на привычные рельсы.

Я снова исправно посещаю университет, а Ваня много работает. По вечерам он отвозит меня на репетиции, а после них мы едем домой и остаемся только вдвоем. Мое любимое время, наполненное смехом, нежностью и, конечно, яркими оргазмами.

Благодаря Яне Альбертовне мы даже налаживаем отношения с мамой. Конечно, без выяснений и без обсуждений того, что произошло.

Тема Софьи Третьяковой и Адель остается закрытой.

Мама максимально загружает себя сменами, начинает давать лекции в медицинском институте и записывается в студию танцев. Внешне выглядит еще лучше, чем прежде, но ее предательски выдают глаза.

Мне многое хочется обсудить с ней, поговорить, съездить вместе на могилу к папе в Каменку, но сделать этого я не могу. Просто боюсь очередной неадекватной реакции и агрессии.

День, когда проходит областной конкурс красоты, выдается морозным и очень нервным. Как это часто бывает — все идет шиворот-навыворот. Мое финальное платье девочки-костюмеры перешивают уже на мне, потому что я отчего-то прибавила в весе и талия увеличилась на несколько лишних сантиметров.

В большом зале собралась наши семья и друзья. Адель, с которой мы поддерживаем общение, тоже хотела приехать, но я попросила ее остаться дома. Испугалась реакции мамы.

Яна Альбертовна, предусмотрительно отказавшаяся от места в жюри, открывает вечер торжественной речью. Ведущий искрометно шутит и объявляет конкурсанток.

Заветные лента и корона в конце достаются мне. Как и внушительный денежный приз. Но самая главная награда, как это обычно и бывает, ждет меня дома, куда мы приезжаем уставшие и счастливые.

В центре гостиной в большой белоснежной коробке с красным бантом нахожу пыхтящий и мило сопящий сюрприз.

— А-а, что это за чудо? Я умру от восторга, Вань!

Беру чудо на руки и перебираю мелкие кудряшки цвета молочного шоколада. Осторожно пожимаю лапу. Пушистый щенок мило сопит мне в ладонь и жмется к груди.

В душе лютый восторг и щемящее чувство нежности.

— Лабрадудль, — произносит Соболев.

Сложив руки на груди, улыбается.

— В первый раз слышу. А как мы его назовем?

— Полкан.

Оба смеемся, разглядывая сопящее облако на моих руках. Полкан ему точно не подходит.

Ваня с улыбкой за нами наблюдает, а затем подмигивает и сообщает:

— Они очень дружелюбные, но, конечно, плохие охранники.

— Странно, что ты выбрал что-то «плохое», — подтруниваю.

Он садится рядом и тоже гладит щенка, а затем смотрит мне в лицо.

— За безопасность нашей семьи отвечать буду я. Между прочим… эти собаки обожают маленьких детей.

Я смущаюсь.

— Ну каких детей? К твоей занятости нам только детей не хватает. Мия вот родила и ничего не успевает. Ни поспать, ни помыться нормально. Вчера звонила, жаловалась и сегодня на конкурс не пришла.

Ваня закатывает глаза, приближается и, пощекотав макушку лабрадудля — слово-то какое! — ласково целует меня в губы.

— Это Мия, а это ты, — рассудительно произносит.

— Я не лучше.

— Лучше, — отвечает тихо.

Он осторожно забирает нового члена нашей маленькой семьи и кладет его на мягкое одеяло в коробку.

— Лучше всех, мой малыш, — повторяет, удобно размещаясь на диване, и тянет меня за руку.

— Так уж и лучше, — ворчу, но внутри меня один за другим вырастают и раскрываются белоснежные цветы.

Кто бы мог подумать: сегодня меня признали самой красивой девушкой в области, а для меня этот статус ничто, по сравнению с простым признанием моего парня! Моего будущего мужа.

— И чем же я лучше? — интересуюсь, чтобы еще немного урвать комплиментов в свой адрес.

Мой упрямый десантник обычно не слишком на них щедр. А мне до безумия хочется услышать, что он думает. Иногда мне кажется, что в его светлой голове происходит что-то такое, о чем я не знаю. Что-то страшное для меня и для нас.

— Поженимся, Тай? — спрашивает Ваня вместо ответа. — В следующем месяце. Успеем подготовиться.

Поднимаю голову и заглядываю в его горящие глаза. Они окутывают меня решительностью и нежностью.

— Ты хочешь, Вань?

— Конечно. Я тебе уже собаку притащил, чтоб ты точно не свинтила.

Заливисто смеюсь и трусь о воротник его рубашки. Она привычно пахнет парфюмом и совсем немного табаком.

— Соболев, куда я свинчу от тебя?

— Хрен знает. Сон плохой приснился, Тай.

— Какой?

— Забей.

Ваня устало прикрывает веки и продолжает мерно поглаживать меня по спине. Его дыхание выравнивается, но я стою на своем:

— Расскажи, пожалуйста…

— Приснилось, что я проснулся утром. А тебя нет. Ни под одеялом, ни в ванной, ни на кухне. Нигде. Все закончилось.

Ваня морщится, будто ему физически больно, а я не выдерживаю. Прикладываюсь губами к гладко выбритому подбородку и коротко целую его. Успокаиваю.

— И что ты делал без меня? — шепчу.

— Искал.

— Где?

— Везде. В городе. В стране. По всему миру.

Отчаяние в его голосе заставляет мои глаза увлажниться. Я вообще в последнее время стала слишком сентиментальной. И на сцене сегодня, как дура, при всех разрыдалась.

— А почему я ушла? — задумываюсь.

Тело подо мной на секунду замирает. Всего на секунду, а потом Ваня хрипло смеется:

— Потому что я долбоеб.

— Ва-аня, — шутливо бью кулаком в твердое плечо. — Ты шутишь, да?

Он молчит.

Слезы продолжают стекать по моим щекам, и я всхлипываю.

Его странный сон действует на меня вот так… Просто представить не могу, что может заставить меня от него уйти? Я столько раз перешагивала через себя, чтобы быть с ним. Столько раз шла на компромисс с собой.

Да до сих пор иду. Каждый день.

Ничего не требую. Дарю свою любовь и ничего не прошу. Он, конечно, сам старается. Я это вижу. Каждый день.

Лучшее враг хорошего. Прописная истина, которой я пользуюсь в наших отношениях.

— Я никуда не уйду, Вань, — обещаю.

— Это хорошо, малыш.

Смотрю на прекрасное кольцо на безымянном пальце и снова изучаю волевое лицо. Малейшее соприкосновение в сознании с его страшным сном отдается такой нескончаемой болью в сердце. Такой тоской.

Хочется не думать об этом никогда.

Щенок попискивает и принимается грызть коробку.

Нервно тереблю пуговицу на рубашке у Вани, рассматривая причудливые тени на потолке.

— Я тебя люблю, Вань, — признаюсь и вытираю слезы ладонью. — Так сильно тебя люблю.

Тишина…

У меня внутри вдруг поднимается удушающая волна тревоги. Становится просто невозможно жить в неведении. Даже долю секунды.

И я решаюсь. Впервые в жизни по-настоящему решаюсь. Как не решалась ни с папой, которого не стало, ни с мамой.

А с ним. Потому что в Ване я уверена, как ни в ком другом. Просто хочу это еще и услышать. Обещала ждать, но больше не могу.

— А… ты меня любишь?..

Тишина…

Опускаю ладонь на его плоский живот и ощущаю, как он мерно приподнимается и опускается.

Уснул…

Конец