— Основное условие работы, — жёстко говорит мужчина, сидящий напротив меня, — никаких взглядов в мою сторону! Мне хватило пары ваших предшественниц. Даже если вы понравитесь моей матери, что вряд ли, это не означает автоматическую симпатию с моей стороны. Надеюсь, вам понятно?

Прикусываю язык, чтобы не сказать, что я думаю о нём и его условиях, и молча киваю.

— Хорошо, — он удовлетворённо кивает. — Так, ваши обязанности: при необходимости оказывать моей матери медицинскую помощь в рамках вашей компетенции, следить, чтобы она вовремя принимала лекарства, а также выполнять её поручения, помогать в бытовых вещах и выслушивать жалобы на то, какой я ужасный сын. Вопросы?

— Мне сказали, что у вашей матери проблемы с глазами, — задаю единственный вопрос, который меня сейчас волнует. — Насколько плохо она видит?

— Очень слабо. Различает светлое и тёмное, очертания предметов.

— То есть черты моего лица она не разглядит?

— Это так важно? — он поднимает брови.

«Ещё как важно», — проносится у меня в голове, но я слегка киваю и одновременно пожимаю плечами, делая вид, что мне безразлично.

— Нет, не разглядит.

Значит, она не узнает меня. Не узнает девушку, которую тогда выставила из квартиры. Но ладно она… Почему ты не узнаёшь меня? Или предпочитаешь делать вид, что не узнаёшь?

— Хорошо, — киваю, а затем, не удержавшись, уточняю: — Помогать нужно только вашей матери? Вы в помощи не нуждаетесь?

Последние слова звучат немного язвительно, и мой наниматель вскидывает брови в непритворном удивлении.

— А почему мне может требоваться ваша помощь?

— У вас нет проблем… с памятью, например? — говорю с намёком.

Я не ожидаю особенной реакции, поэтому меня застаёт врасплох, как быстро меняется выражение его лица.

— Нет, — цедит он сквозь зубы и встаёт, показывая, что разговор закончен. — Если это всё…

— Я готова приступить к работе с завтрашнего дня, — произношу торопливо и тоже поднимаюсь.

Плевать на всё — на его мать, на моё разбитое сердце, на… горло сжимает спазмом, я не позволяю себе даже в мыслях договорить последнюю фразу. Имеет значение только моя мама и её операция, на которую я откладываю деньги. Ради этого я на многое пойду — даже работать к человеку, который разрушил мою жизнь.

— Глянь, какая тут цыпа!

— О-о-о, цып-цып-цып! Куда торопишься, эй?

За моей спиной раздаётся грязный мат, который заставляет меня вжать голову в плечи и ускорить шаг. Мне остаётся всего-ничего — нырнуть в арку, свернуть влево, три подъезда — и я дома! Господи, ну пожалуйста, пусть они просто посвистят вслед. Зачем только я нарядилась?!

Зачем-зачем… Восемнадцать лет ведь исполняется раз в жизни. Правда, вечеринка, устроенная для меня теперь уже бывшей лучшей подругой, обернулась дурацким цирком, когда я увидела её на кухне, целующейся с парнем, который вроде бы встречался со мной последние пару недель. Увидела, не стала им мешать, только тихо отступила по коридору, а затем и вообще ушла из квартиры, где собралась весёлая компания.

Вот так и получилось, что теперь я, громко цокая неудобными каблуками, бегу домой в первом часу ночи.

— Притормози-ка, — грубый голос совсем близко.

Меня хватают за плечо и разворачивают, я вскрикиваю, чуть не потеряв равновесие из-за дурацких шпилек.

— О, какая! — развязный смех.

— Слышь, Серый, она прям тебе в объятья сейчас рухнет! Не цыпа, а киска… горячая! — ржач с другой стороны.

Их ещё и двое… Мамочки!

— Отпустите!

Надо же орать в голос, почему я так пищу? Может, крикнуть «помогите»? Ага, так кто-то и попрётся в ночь на крики о помощи, как же… Обречённо зажмуриваюсь. Отпраздновала восемнадцатилетие, называется.

— Отпустите девушку, парни, — раздаётся вдруг поблизости спокойный голос, и я распахиваю глаза.

— А тебе чё надо? Она с нами, так ведь, киска? — парень, который держит меня за плечо, сжимает руку, и я морщусь от боли, трясу головой, пытаясь разглядеть мужчину, который за меня вступился — он стоит в тени, скрывающей лицо.

— Нет! Нет, я не с вами! — о, ну наконец голос прорезался. — Пожалуйста…

— Да ладно те, мужик, — вступает в разговор второй отморозок и щерится в противной улыбке. — Или чё, хочешь, чтоб поделились? Чур, последний будешь!

Клянусь, я не успеваю даже моргнуть. Первой исчезает рука, давившая на моё плечо. Затем мелькают в воздухе ноги парня, предлагавшего поделиться… фу, мерзость какая! И вот уже оба придурка корчатся на асфальте. Один просто всхлипывает, обхватив руками живот, второго с заломленными руками держит в полусогнутом положении мой спаситель, у которого я до сих пор не вижу лица.

— По-моему, тебе надо извиниться перед девушкой, — удивительно, голос такой же спокойный, он даже не запыхался.

Парень дёргается, матерится — неуловимое движение рук — и придурок, взвыв, падает на колени.

— Из-зв-вини…те, — вырывается у него со стоном, и я сухо всхлипываю.

Не нужны мне никакие извинения! Я просто хочу домой!

— Вот и прекрасно, — слышу удовлетворённое, — ещё раз увижу здесь — и собирать вас будут по частям, причём пары деталей не досчитаются. Усекли?

Мужчина роняет парня на землю и, перешагнув через него, протягивает мне руку.

— Идём!

— Володя?! — выдыхаю ошарашенно, глядя, наконец, ему в лицо. — Ты меня не узнал? Я Дина, со второго этажа…

— А, ну да, — он мрачно смотрит на меня, затем на двоих ковыляющих в сторону от арки отморозков. — Надавать бы тебе по заднице, соседка! С ума сошла, по ночам шляться? А если бы я не оказался поблизости?!

— Оказался же, — цепляюсь за его руку.

Володя только сердито фыркает и ведёт меня к нашему общему подъезду. А я… я до сих пор не могу поверить, что на помощь мне пришёл именно он — мужчина, в которого я тайно влюблена уже несколько лет, с тех пор, как он начал жить в пустовавшей до этого квартире. Вроде бы бабульки у подъезда обсуждали, что это квартира его то ли тётки, то ли деда.

Только он меня никогда не замечал. Ну конечно, девчонка больше чем на восемь лет младше! Вот и теперь даже не узнал сразу. Неудивительно. Это я на него любовалась издалека, когда случай выдавался, а он со мной уже, наверное, года три носом к носу не сталкивался.

В нескольких шагах от двери подъезда я торможу. Когда ещё выдастся такая возможность — побыть с ним наедине, да ещё и после того, как он за меня вступился и избил двух здоровенных парней. Господи, а ведь он прав — если бы его не оказалось поблизости…

Меня начинает трясти. Видимо, наступает отходняк, я дрожу так, что зуб на зуб не попадает, из глаз брызжут слёзы. И вдруг чувствую, как меня обнимают, прижимая к крепкой, горячей даже сквозь рубашку груди, накидывают на плечи тяжёлую кожаную куртку.

— Ну, что ты? — Володя гладит меня по волосам, перебирая мягкие завитые пряди, которые я на днях осветлила и остригла до плеч, а утром в честь праздника уложила в парикмахерской. — Всё же в порядке. Всё хорошо.

— У меня сегодня день рождения, — всхлипываю, уткнувшись ему в грудь лицом.

— И сколько тебе исполнилось, именинница? — с мягким юмором в голосе спрашивает Володя. — Шестнадцать?

— Я совершеннолетняя вообще-то! — отстраняюсь возмущённо и, отвернувшись, вытираю нос. Делаю пару глубоких вдохов и постепенно успокаиваюсь.

— Ну прости, прости, ладно, — он разворачивает меня обратно и вглядывается мне в лицо.

Смотрю на него так близко, как никогда раньше. Любуюсь глубоко посаженными голубыми глазами, прямым носом, опускаю взгляд на губы, возле которых залегли складки. Он, похоже, устал… Одет сейчас не в форму, а в гражданскую одежду, раз переоделся на работе перед уходом — значит, завтра выходной.

Да-да, за годы влюблённости я много что узнала о своём соседе. Слабо улыбаюсь при этой мысли и замечаю, что мужчина тоже смотрит на мои губы… Что? Да нет, не может этого быть!

— Беру свои слова обратно, — вдруг говорит он хрипло и откашливается. — Ты… прекрасно выглядишь, Дина. Поздравляю с днём рождения.

— Спасибо, — отвечаю негромко, а затем, не подумав, улыбаюсь и спрашиваю: — А как же поцеловать именинницу?

Замираю, осознав, что именно ляпнула, но не успеваю даже ничего предпринять, потому что моих губ вдруг легко касаются сухие тёплые мужские губы. Володя отстраняется на секунду, словно спрашивая разрешения, смотрит мне в глаза вопросительно и серьёзно. Я отвечаю таким же взглядом, тянусь вперёд, и следующий поцелуй оказывается уже совсем другим — влажным, тягучим, заставляющим прижиматься к твёрдому мужскому телу и хотеть… большего?

Меня отпускают через пару минут, раскрасневшуюся, тяжело дышащую, с саднящими губами. Мой спутник, который, не запыхавшись, ещё полчаса назад уложил на землю двух бугаев, тоже дышит явно с трудом.

— У меня завтра выходной, — вдруг говорит он, и я киваю — угадала! — а мужчина продолжает: — Встретимся, отметим твой день рождения? Надо же исправлять ситуацию, — слегка улыбается, — чтобы не вышло «как встретишь, так и проведёшь».

— Это ведь про новый год, — неуверенно улыбаюсь в ответ.

— Ну так и ты начинаешь новый год своей жизни, — он становится серьёзным. — Если только ты не занята. У тебя, конечно, могут быть свои планы…

— Нет! — выпаливаю быстро. — Своих планов нет!

— Отлично, — Володя ухмыляется, — потому что я собирался сказать, что тогда мне оставалось бы только вписаться в то, что ты планируешь.

Я неудержимо краснею. Невероятно, он только что сказал, что так или иначе настоял бы на встрече! Украдкой щиплю себя за руку. Больно. Точно не сон.

— Так, значит, ты согласна? — уточняет он ещё раз. — И я могу придумать план сам?

— Конечно, — отвечаю смущённо.

Мне открывают подъезд, мы поднимаемся на мой второй этаж. Володе выше, на четвёртый. Подрагивающей рукой достаю ключи, открываю замок, но не успеваю нажать на ручку.

— До завтра, Дина, — мужчина целует меня в уголок губ.

— До завтра, — шепчу, до сих пор не веря, что это происходит со мной. — И… я ведь тебя даже толком не поблагодарила. Спасибо тебе!

— Всегда пожалуйста, — он кивает и подталкивает меня к квартире.

Захожу домой и, закрыв дверь, тут же смотрю в глазок. Тёмный силуэт взмахивает рукой, заставляя опять залиться краской, и начинает подниматься по лестнице. Понял, что я буду на него смотреть.

Отлипаю от глазка, скидываю туфли и плюхаюсь на пуфик в прихожей. На губах расползается абсолютно идиотская улыбка.

— Надюша? — раздаётся сонное из маминой комнаты.

— Да, мам, — откликаюсь сразу, — спи, не волнуйся, всё в порядке.

В детстве и юности я не любила своё имя. Ну что это — Надя… Какое-то простецкое. Поэтому предпочитала иностранный вариант — Надин, а от него сокращённое Дина. Именно так представлялась, так же ко мне обращались все друзья. Надюшей меня звала только мама.

Подростковый бунт закончился, но до конца школы я оставалась Диной. Только год назад, когда начала учиться в медицинском колледже, решила не создавать путаницу. Медицина — дело серьёзное, как уж по документам есть, так и буду Надя. Тем более, что теперь я уже совсем не считала это имя глупым и простецким, наоборот. Дарящая надежду! Моей мечтой было стать сначала медсестрой, а потом выучиться на врача. К сожалению, поступить сразу в медицинский университет на бюджет не удалось, а денег на платное обучение у нас с мамой не было.

Вот только Володе почему-то тоже напомнила о себе, как о Дине… Ну да это неважно. Переодевшись и сходив в душ, зарываюсь лицом в подушку и расплываюсь в улыбке. До сих пор поверить не могу! Я — и Володя Солнцев! Он меня поцеловал, а завтра пригласил на свидание! Уи-и-и!

Подскакиваю с утра, но мама уже не дома — она у меня пекарь высшей квалификации, её смена на хлебозаводе начинается очень рано. Однако сейчас я этому рада. Не придётся объяснять, почему так сияю и куда пойду.

Володя не сказал, когда мы встретимся, но я почему-то думаю, что вечером, и поэтому меня застаёт врасплох звонок в дверь. Открываю как есть — в домашних шортах и широкой футболке, с волосами, собранными в небрежный пучок на затылке.

— Ой! — глупо реагирую на улыбающегося мужчину, прислонившегося к подъездным перилам.

— Шикарно выглядишь, — он окидывает меня взглядом, задержавшись на голых ногах, а затем на груди.

Я краснею и обхватываю себя руками, потому что лифчика на мне нет, и соски тут же собираются в горошины, наверняка проступающие сквозь тонкую ткань.

— Думала, мы увидимся вечером, — лепечу растерянно.

— Мне уйти? — Володя ухмыляется.

— Н-нет, нет, конечно, — втягиваю в себя воздух и закашливаюсь.

— Хорошо, — хмыкает он, — но я бы и так не ушёл.

Прыскаю, не сдержавшись.

— Проходи, — отступаю от двери, пропуская его внутрь, — я только собиралась позавтракать…

— Позавтракаем вместе, — Володя улыбается, глядя на меня. — Я отвезу тебя в одно классное местечко.

Смотрю на него, не в силах оторвать взгляд. Ну какой же он…

— Дин? — мужчина поднимает одну бровь. — Не хочешь переодеться? Лично мне и так всё нравится, но…

— Ой, — скрываюсь в своей комнате, слыша за спиной тихий смешок.

Выхожу минут через десять уже в приличном виде и ловлю на себе восхищённый взгляд.

— Ты просто мечта, а не девушка, — выдаёт Володя, жадно разглядывая меня, хотя я надела простую белую футболку и обычную лёгкую юбку чуть ниже колена, правда, насыщенного апельсинового цвета. — Мало того, что красивая — глаз не оторвать, так ещё и собираться умеешь быстро.

Фыркаю, скрывая смущение за улыбкой, накидываю укороченную джинсовую куртку и обуваю удобные туфли на плоском ходу.

— Я готова! — объявляю весело.

— Отлично! — Володя берёт меня за руку, переплетая свои пальцы с моими. — Поехали!

Этот день кажется мне самым счастливым в моей жизни. За ним следуют ещё и ещё дни. Я летаю и парю в облаках своей влюблённости, не замечая ничего на свете. Всё развивается так стремительно, что уже через три недели я фактически живу на две квартиры, бегая между вторым и четвёртым этажами.

Хоть Володя и говорил, что нам ещё рано и надо потерпеть, утерпели мы недолго. И пусть для меня первый опыт оказывается болезненным, внимательность и осторожность моего мужчины и то, с каким восхищением он ко мне относится, делают своё дело, так что я уже начинаю получать удовольствие от нашей близости.

А ещё спустя несколько недель Володя уезжает в командировку.

— Динусь, меня не будет пять дней, — он складывает вещи в небольшую спортивную сумку, проверяет документы. — Ну не расстраивайся ты так!

Я шмыгаю носом. Так привыкла видеть его почти каждый день, что не представляю, как переживу это время.

— А ну иди сюда, птичка! — любимый подхватывает меня на руки и падает со мной на диван. — Привыкай, моя хорошая! Жена военного — это, знаешь ли, не только статус, но и умение ждать! Это ещё у меня служба такая, что в гарнизон куда-нибудь на крайнем Севере не пошлют.

— Что? — у меня пропадает голос, я ошарашенно смотрю на улыбающегося Володю.

— На Север не пошлют, говорю, — повторяет он хитро. — Остальное — когда вернусь! Всё, милая, мне пора. Ключи у тебя есть, надеюсь на горячую встречу! — целует меня в кончик носа, встаёт и пафосно произносит: — «Ждите меня с первым лучом солнца, я приду на пятый день, с востока!»*

Смеюсь, не удержавшись, и посылаю ему вслед воздушный поцелуй. Володя делает вид, что ловит его, складывает в нагрудный кармашек и, махнув на прощанье, выходит.

Вот только на пятый день, когда я слышу, как в замке поворачивается ключ и бегу в коридор, готовая уже броситься на шею любимому, по которому жутко соскучилась, там оказывается совсем не он.

__

* Володя цитирует слова Гэндальфа из второй книги «Властелина Колец».

— З-здравствуйте, — недоумённо смотрю на пожилую женщину, стоящую в дверях.

Она высокомерно поднимает брови, кривит губы. Отодвинув меня плечом, проходит внутрь. Я настолько теряюсь от неожиданности, что покорно отхожу в сторону, и только потом соображаю, что…

— Вы, наверное, мама Володи? — неуверенно улыбаюсь. — Очень рада с вами познакомиться! Меня зовут…

— Мне всё равно, милочка, — холодно цедит она. — Если тут есть твои вещи — забери и можешь быть свободна. Смотри, лишнего не прихвати, проверю!

— Но…

— Я неясно выразилась? — меня окидывают брезгливым взглядом с головы до ног.

— Я жду Володю, — расправляю плечи, пытаясь придать себе уверенности.

— Мой сын сюда не приедет, — женщина поджимает губы, правда, я успеваю заметить какой-то странный блеск в её глазах, и мне становится страшно.

— С ним… с ним всё в порядке? — выдавливаю из себя.

— Полностью, — она уверенно кивает, проходит в комнату и, оглядевшись, лезет в шкаф, где, как я знаю, Володя хранит папку со всякими документами.

— Но почему он не приедет? — пытаюсь хоть что-то понять, голова идёт кругом.

— Я что, отчитываться должна перед неизвестной… соплюшкой? — её тон и эта пауза в конце отчётливо дают мне понять, что имеется в виду совсем другое слово.

На глазах вскипают слёзы. Как она смеет так со мной обращаться? И всё же я сдерживаю себя. Володя мало рассказывал про мать, но упоминал, что у неё сложный характер. Мне не хочется сейчас грубить ей и портить отношения. Наверное, стоит просто подождать. В командировке ему нельзя пользоваться сотовым, но он же вернётся оттуда. Я позвоню, он всё объяснит. В конце концов, у него здесь форма, все вещи. Быть того не может, чтобы он бросил меня вот так, без всяких объяснений! У нас же всё было так хорошо! Да и его слова о жене…

— До свидания, — говорю его матери с намёком, но она не реагирует.

— Ключи оставь, — указывает на накрытый стол, где уже стоят тарелки с бокалами, и морщится пренебрежительно.

— Они в коридоре, в ключнице, — вздёрнув голову, говорю, старательно сдерживая слёзы.

— Если сделала запасные, можешь на них не рассчитывать, — опять этот мерзкий обвиняющий тон. — Замки поменяют в ближайшее время.

Прикусываю губу и медленно выхожу из квартиры. Расплакаться позволяю себе только дома. Хорошо, что мама сегодня на работе. Она, конечно, уже в курсе наших с Володей отношений, и хотя официального знакомства у нас пока не было, формально они друг друга знают, мы же соседи всё-таки.

Засыпаю я вся в слезах, а с утра просыпаюсь поздно. Меня вообще в последнее время часто клонит в сон. Тут же проверяю телефон, но нет ни звонков, ни сообщений. Подумав, всё-таки набираю Володю, но… «абонент временно недоступен».

Несколько дней от него нет никаких вестей, телефон по-прежнему отключён, и я схожу с ума от неизвестности, а потом… потом понимаю, что у меня задержка. Чёрт, ну как же так?! Мы ведь предохранялись! Смутно припоминаю, что вроде бы один раз были немного неосторожны, но у меня ведь был безопасный период. Иду в аптеку, покупаю тест, а потом, уже дома, тупо смотрю на две проявившиеся полоски. Одна значительно бледнее, но просматривается всё равно достаточно чётко.

Из ступора меня вырывает шум в подъезде. Заглядываю в глазок, потом рывком открываю дверь — грузчики сносят вниз какие-то вещи. Вдруг сжимается в груди. Как была — в домашней одежде, с тестом, зажатым в кулаке — взлетаю на четвёртый этаж, к знакомой квартире, и торможу, увидев на площадке мать Володи. Она оборачивается ко мне, и на лице появляется раздражение.

— Что опять, милочка? Я всё объяснила в прошлый раз!

— Где Володя? — спрашиваю сдавленным голосом, затем срываюсь на крик: — Где он?!

— Истеричка, — презрительно бросает мне женщина, а затем цепляется взглядом за мою руку. — О-о, ну так и знала, что ты попытаешься использовать этот трюк. Девицы вроде тебя на всё пойдут, лишь бы окрутить перспективного мужчину.

— Какой трюк? — шепчу отчаянно, по щекам ползут слёзы. — На что «всё»? Я не…

— Так, некогда мне тут с тобой разбираться, — она отмахивается от меня. — На вот, держи, — всовывает в руку несколько бумажек, я машинально сжимаю пальцы. — Хоть ты и врёшь, но, надо признать, почти талантливо. Может, с кем другим и сработало бы, но не со мной. И не вздумай приходить, звонить или стучать в квартиру, она выставлена на продажу.

Она разворачивается и уходит. Я, покачнувшись, опускаюсь на ступеньки и тупо, непонимающе смотрю на руку, в ней пятитысячные купюры. Моргаю, с ресниц срываются слёзы, пятна расплываются на бумаге.

— Диночка, детка, что с тобой? — слышу чей-то голос.

Кажется, соседка. Мне всё равно.

— Ничего, — свой голос слышу словно со стороны. — Я пойду.

Собираюсь с силами и поднимаюсь. Медленно иду к себе, ложусь на диван и проваливаюсь в какой-то странный, тяжёлый сон.

Спустя несколько часов просыпаюсь с раскалывающейся головой и беру телефон. Господи, откуда столько пропущенных с незнакомого номера? Неужели?!..

Мобильный начинает вибрировать в руке.

— Да?

— Апраксина Надежда Леонидовна?

— Да, это я.

— Апраксина Мария Вячеславовна кем вам приходится?

— Это моя мама, — отвечаю на автомате и меня накрывает каким-то удушающим ужасом. — Что с ней?! Кто это?!

— Вам звонят из городской клинической больницы. С вашей матерью произошёл несчастный случай.

В больницу я врываюсь спустя полчаса. Подбегаю к регистратуре, где мне сообщают, что мама в ожоговом отделении, и называют фамилию врача, к которому можно обратиться за информацией. С трудом нахожу в хитросплетении коридоров нужный мне кабинет. Пытаюсь успокоить дыхание и стучу.

— Здравствуйте, — вхожу в крошечную заваленную бумагами комнату. — Я Надежда Апраксина. Моя мама…

— Да-да, садитесь, — мне кивает на стул усталый врач, по виду ему за сорок, может, ближе к пятидесяти. — Так, значит, Надежда, у вашей матери ожоги третьей степени, поражено около тридцати процентов кожи, процентов десять из них — глубокие. Это значит…

— Не объясняйте, — шепчу онемевшими губами. — Я знаю, что это значит. Я учусь в медицинском.

Врач смотрит на меня уже по-другому, кивает.

— Тогда вы понимаете, что сами они не заживут. Потребуется некрэктомия, пересадка кожи, возможно, не одна операция…

— Как… как это могло случиться? — мама такой профессионал, она всегда была осторожна…

— Насколько мы поняли, несчастный случай на производстве, — сочувственно говорит мне мужчина.

— Она поправится?

— Сейчас состояние тяжёлое, но прогноз в целом благоприятный, — осторожный ответ, но другого я и не ждала.

— А участки поражения? — спрашиваю, затаив дыхание.

— К сожалению, один из них — на лице, — помедлив, отвечает он.

Содрогнувшись, утыкаюсь в ладони. Чувствую чужую руку на плече, но меня сейчас вряд ли что-то может утешить. Нет! Я не расклеюсь! Я нужна маме!

— Всё в порядке, я справлюсь, — встаю, глядя врачу в глаза. — И она справится. Она сильная.

Он кивает, и мне даже кажется, что я вижу уважение в его глазах.

— Сейчас к ней, конечно, нельзя, — не спрашиваю, но получаю утверждающий кивок.

— Можете звонить с вопросами напрямую мне, меня зовут Леонид Львович, — говорит вдруг врач, и я, опешив, поднимаю на него взгляд, а он улыбается. — Я уверен, когда-нибудь мы станем коллегами, так что, думаю, вы не будете надоедать мне звонками в час ночи?

— Конечно, Леонид Львович, — киваю и с трудом улыбаюсь в ответ. — Спасибо вам огромное. Я и не ожидала… Ах!

Складываюсь пополам от неожиданной боли, пронзающей все внутренности.

— Надежда?!

Очередной спазм такой силы, что у меня вырывается стон, я падаю на колени, сворачиваюсь клубочком на полу.

Слышу, как Леонид Львович звонит куда-то, командует, что это срочно, потом помню, как резко открывается дверь, вбегают двое врачей в хирургических пижамах, затем следующий приступ боли, и всё темнеет.

Несколько лет спустя

— Плазма? — тихий вопрос в сторону анестезиолога.

— Один флакон, — негромкий ответ.

— Кровь закажите, — опять хирург.

— Уже, — это ассистент.

— Зажим, — а это мне.

Подаю нужный. Сначала для захвата лёгочной ткани. Затем — сосудистый. Проговариваю про себя, ведя подсчёт: использованы зажимы Фёрстера — один, Дебейки — один… Мозг работает в автоматическом режиме, отсчитывая впечатанные в подкорку манипуляции. Операция идёт своим чередом.

— Гемодинамика стабильная, — анестезиолог.

— Мышцы, — гибкие пальцы накладывают шов. — Надя, что ты мне суёшь хвост какой-то. Длинную дай.

Протягиваю нить нужной длины.

— Дальше с операционной сестрой ушивайтесь, Анна Николаевна, — хирург уже с треском стягивает с себя перчатки, ассистент кивает и сдвигается на его место, я рядом, на своём.

Операция проходит в штатном режиме. Краем глаза фиксирую количество впитывающих салфеток, всё это будет внесено в операционный протокол, как и использованные инструменты.

— Надюша, ты молодец, — спустя час к сестринскому посту, где я заполняю нужные бумаги, подходит улыбающаяся Анна Николаевна.

— Спасибо, — улыбаюсь в ответ.

— Никита Сергеевич тоже доволен, — сообщает она мне весёлым шёпотом. — Сам, понятное дело, никогда не скажет, но я-то знаю.

Мы обмениваемся понимающими взглядами и улыбками. Аннушка, как её все зовут за глаза (а кое-кто, например, наша старшая медсестра Надежда Константиновна, — и в глаза тоже), замужем за главным хирургом — заведующим отделением, так что она действительно в курсе дела. Я немного выдыхаю. Уже полгода как прошла повышение квалификации и теперь операционная медсестра, но пока ещё нервничаю, особенно когда приходится работать с такими светилами хирургии.

— Я, кстати, в ожоговом была пару часов назад, тебя Леонид Львович просил зайти к нему, если успеешь.

Киваю, на плечи опять наваливается усталость. Я сегодня на сутках, так что можно сейчас дойти до ожогового, пока в хирургии относительная тишина.

Спустя пятнадцать минут, закончив с протоколами, стучусь в знакомую дверь.

— А, Надюша, заходи-заходи, — немного постаревший за последние годы, но до сих пор вполне себе крепкий Леонид Львович кивает и опять углубляется в документы. — Присядь, я сейчас закончу.

Устраиваюсь на стуле и рассеянно вожу глазами по кабинету, всё так же заваленному бумагами. Надо же, сколько всего произошло с того дня, как я очутилась здесь в первый раз. Поморщившись, прогоняю неприятные воспоминания.

— Как мама? — Леонид Львович наконец поднимает голову от бумаг.

— Как всегда, — вздыхаю.

— Ты бы передала ей, что я жду её… на приём, — мужчина смотрит тоскливо, и я его понимаю.

Мама у меня — товарищ с характером. Что решила — с дороги не свернёт. Вся больница ставки делала после её выздоровления, все уже были в курсе, что Леонид Львович, холостяк со стажем, влюбился в свою пациентку по уши. Да только мама вбила себе в голову, что такая, как она, никому нужна не будет.

Ей провели несколько операций, выполнили пересадку кожи, но на лице и за ухом остался длинный шрам, да и на теле тоже несколько. По-моему, Леониду Львовичу абсолютно плевать на это, достаточно один раз увидеть, как он смотрит ей в глаза. Но, увы.

— Я передам, но вы же её знаете, — пожимаю плечами.

— Надь, я тут разговаривал с пластическим хирургом, он может посмотреть её, — вдруг говорит мужчина. — Ты знаешь, мне всё равно, но если Маше это важно…

— У нас не хватит средств оплатить операцию, — качаю головой, — я только-только по кредиту расплатилась. А по квоте она не проходит.

— Я мог бы…

— Леонид Львович, — говорю мягко, — я знаю. Но мы ведь уже говорили с вами на эту тему. Мама в курсе нашего финансового положения. Она поймёт, что это вы устроили. И никогда не примет от вас помощь.

— Чёрт, Надь! — взрывается врач. — Ну что ж вы гордые-то такие, а?!

— Уж какие есть, — вздыхаю и улыбаюсь. — Но у меня тут отличная новость. Я нашла хорошо оплачиваемую подработку. Завтра собеседование. Если получится, то все эти деньги буду откладывать маме на операцию! Так что вы придержите пока свою договорённость с хирургом, ладно?

— Эх, Надюша, — качает головой Леонид Львович. — Где только делают таких, как ты. Жаль, раньше я твою маму не встретил, дочкой была бы мне.

— Ещё не поздно, — задорно ему улыбаюсь и получаю ответную улыбку.

— Сама-то ты как?

— Да мне-то что, у меня всё прекрасно, — отмахиваюсь от вопроса и понимающего взгляда. — Пойду я, Леонид Львович. А то до конца смены ещё несколько часов.

— Иди, Надюш, — мужчина кивает. — А маме всё-таки напомни.

— Напомню.

Дежурство заканчивается спокойно, что даже удивительно, но всё равно за эти сутки я вымоталась ужасно. Доползаю домой и падаю спать.

Будит меня запах блинчиков. Тяну носом и улыбаюсь.

— Доброе утро, — говорю весело, заходя на кухню.

— Добрый день уже, Надюша, — фыркает мама, а я, вдруг испугавшись, хватаю мобильный. — Что такое? Ты чего?

— Фу-ух, — выдыхаю облегчённо, — до собеседования ещё три часа, я уж испугалась, что проспала.

— Какого собеседования? — мама смотрит на меня вопросительно, садится напротив, пододвигает ко мне тарелку с блинами. — Поешь. Ты что, с работы увольняешься?

— Нет, конечно, — сворачиваю блинчик и запихиваю его в рот. — Подработку нашла, — бурчу невнятно.

— Надя!

— Ну что «Надя»? — смотрю на маму, подняв брови.

— Ты же сказала, что по кредиту расплатилась, — укоризненно говорит она.

— По кредиту да, но деньги лишними не бывают, — в последний момент решаю не говорить, что они нужны ей на операцию.

А то знаю я, как мама отреагирует. Нет уж. Перед фактом её поставлю.

— Тебе, кстати, Леонид Львович передавал, что ждёт тебя на приём.

— Какой приём, он уже давно не мой лечащий врач, — мама отворачивается.

— Динамику проверить, — вру, но она качает головой.

— Нет никакой динамики, — резко встаёт. — И не будет.

Я вздыхаю. Это бесполезно. Отодвигаю от себя блины. Нечего наедаться. И так поправилась немного в последнее время из-за очередного гормонального колебания. Надо пойти сдать анализы и провериться в очередной раз. Морщусь, но куда деваться. В моей ситуации лучше себя не запускать.

В своей комнате открываю шкаф и скептически рассматриваю варианты, которые можно надеть на собеседование. Эту вакансию мне предложила знакомая медсестра из офтальмологии.

— Надь, — Лика неуверенно рассматривает свои руки, избегая глядеть в глаза, — не знаю, насколько тебе это подойдёт. Понимаешь, там не столько медсестра, сколько компаньонка нужна. Твоё среднее медицинское — это, конечно, гигантский плюс, но по большей части нужно быть «подай-принеси».

— А почему тогда такую зарплату предлагают? — спрашиваю, чувствуя подвох.

— Потому что женщина с характером, — вздыхает знакомая. — И терпеть её требования и заскоки не всякий сможет. Мне шепнули, что три девочки с ней и пары недель каждая не протянули. Я бы и тебе предлагать не стала, но ты просила сказать, если что, вот и…

— Спасибо, что сказала, — говорю твёрдо. — Сама знаешь, деньги мне нужны. А характер… Ну что ж, все мы бываем не подарок. Попробовать никто не мешает. Ты сказала, сын ей нанимает компаньонку?

— Да, — на её лице вдруг появляется улыбка. — Сын там — просто ух!

— Вот это как раз мне безразлично, — качаю головой, но тоже улыбаюсь. — От этих «ухов» одни неприятности, так что пусть кому-нибудь другому достаются.

Разговор состоялся неделю назад, и я попросила Лику сразу передать работодателю мои контакты. Позавчера мне написали с предложением встретиться, и мы, обменявшись сообщениями, договорились на сегодня. И вот теперь я копаюсь в своём скудном гардеробе, пытаясь понять, что бы такое выбрать, чтоб сразу дать понять этому «ух»-сыну, что я настроена серьёзно и по-деловому.

В конце концов останавливаюсь на тёмно-зелёных зауженных книзу брюках и свободной рубашке с отложным воротником, которая заодно скроет пару моих лишних килограммов.

— Мамуля, я пойду, — кричу ей в комнату. — Потом сразу домой!

— Надюша, ну что ты всё домой и домой, — мама выходит в коридор и качает головой. — Тебе ещё и двадцати пяти нет, а всё только дом-работа, дом-работа. Хоть бы погуляла.

— Глупости это, мамуль, — качаю головой и беру подходящую под одежду сумку. — Не хочу я гулять. Вернусь и фильм посмотрим новый, ладно? Я ненадолго! — целую её в щёку и выхожу из квартиры.

«Нагулялась уже», — думаю печально, пока спускаюсь к выходу из подъезда. Мама ничего не знает о том, что со мной случилось. И хорошо, что не знает.

Я вышла заранее, так что спокойно доезжаю до нужного места почти в центре города. Нахожу небольшую кофейню, в которой меня должны будут ждать. Хотя, думаю, подождать придётся именно мне, всё-таки ещё рано. Подумав, беру себе чай и, мысленно махнув рукой, пирожное.

Достаю руководство по кровотечениям, которое прихватила с собой, и углубляюсь в чтение. Никогда не лишним будет освежить в памяти даже вызубренное когда-то.

— Надежда? — раздаётся совсем рядом со мной, и меня передёргивает от звука до боли знакомого голоса.

__

История Аннушки и Никиты рассказана в книге «Заноза для хирурга»

Помертвев от ужаса, поднимаю голову и смотрю на мужчину, которого видела последний раз почти семь лет назад. Господи, что делать? Встать и уйти? Сказать, что он ошибся? Кстати, а почему Надежда, он же всегда звал меня Диной… или… не может быть, он что, не узнал меня?!

— Д-да, — киваю, облизнув пересохшие губы.

— Добрый вечер, меня зовут Владимир.

Я в прострации пожимаю протянутую руку. Чувствую себя, как в каком-то дурацком сериале — влюблённые встретились через столько лет, и он её сначала не узнал, зато потом упал перед ней на колени и…

Мотнув головой, выбрасываю идиотские мысли из головы. Володя уже сидит напротив, на колени падать не собирается, смотрит на меня, серьёзно сдвинув брови.

Разглядываю такое любимое когда-то лицо. У него появилась морщинка в межбровье, черты стали более жёсткими, рублеными, сильнее обозначились скулы, губы сурово сжаты, такое ощущение, что он их вообще не разжимает.

А ведь я помню, как он улыбался и смеялся… Сердце сжимается, на глаза наворачиваются слёзы. Нет, я не могу, просто не могу… Сейчас он узнает меня, и…

— Итак, Надежда, у меня мало времени, давайте сразу к делу, — он кладёт локти на стол, сцепляет пальцы в замок. — Ваши документы?

— Что? — непонимающе смотрю на него.

— Вы должны были сделать копию паспорта и принести с оригиналом, — он хмурится ещё сильнее. — Вам не передали?

— Я… нет, то есть… да, конечно, — лепечу, вспомнив, наконец, о чём речь.

Неловко лезу в сумку, достаю пластиковый конверт, в котором принесла всё необходимое. Захватила с собой и диплом, и медицинскую книжку… Вот только теперь сжимаю бумаги в трясущихся руках, не в силах передать их мужчине.

Если даже он не узнал меня в первую минуту, то совершенно точно всё поймёт, когда посмотрит в документы.

— Давайте, — Володя, видимо, устав ждать, протягивает руку через стол.

Осторожно отдаю ему папку и впиваюсь взглядом в его лицо, пытаясь увидеть реакцию.

Вот только никакой реакции нет. Он быстро просматривает мой паспорт, забирает ксерокопию, отодвигает остальные документы.

— Это было необязательно, — кивает на них, — можете забирать. Паспортных данных достаточно для проверки.

На смену растерянности приходит злость. Сжимаю губы и опускаю глаза. Передо мной человек, который бросил меня. Как так вышло и почему — я устала гадать за прошедшие годы. Перестала задумываться, приняла как факт. Да и жизнь меня не баловала. Очень быстро стало не до страданий, точнее, сместился… так сказать, фокус.

Но теперь… узнал он меня и просто изображает, что не помнит, или вправду не узнал — любой вариант одинаково оскорбителен. И всё же я почему-то продолжаю сидеть и ждать, что мне скажут.

— Вам объяснили суть работы? — как-то устало спрашивает мужчина.

— В общих чертах, — киваю, а затем прищуриваюсь. — Сумма, которую вы собираетесь платить, реальна?

— Вполне, — он кивает, а затем жёстко рубит: — Скажу сразу: основное условие работы — никаких взглядов в мою сторону! Мне хватило пары ваших предшественниц. Даже если вы понравитесь моей матери, что вряд ли, это не означает автоматическую симпатию с моей стороны. Надеюсь, вам понятно?

Прикусываю язык, чтобы не сказать, что я думаю о нём и его условиях, и молча киваю.

— Хорошо, — удовлетворённо говорит он. — Так, ваши обязанности: при необходимости оказывать моей матери медицинскую помощь в рамках вашей компетенции, следить, чтобы она вовремя принимала лекарства, а также выполнять мелкие поручения, помогать в бытовых вещах и выслушивать жалобы на то, какой я ужасный сын. Вопросы?

— Мне сказали, что у вашей матери проблемы с глазами, — задаю единственный вопрос, который меня сейчас волнует. — Насколько плохо она видит?

— Очень слабо. У неё катаракта на обоих глазах. Различает светлое и тёмное, очертания предметов.

— То есть черты моего лица она не разглядит?

— Это так важно? — он поднимает брови.

«Ещё как важно», — проносится у меня в голове, но я слегка киваю и одновременно пожимаю плечами, делая вид, что мне безразлично.

— Нет, не разглядит.

Значит, она не узнает меня. Не узнает девушку, которую тогда выставила из квартиры. Хотя, если уж меня не узнал человек, с которым мы провели вместе почти два месяца…

— Хорошо, — уверенно киваю, а затем, не удержавшись, уточняю: — Помогать нужно только вашей матери? Вы в помощи не нуждаетесь?

Последние слова звучат немного язвительно, и мой наниматель вскидывает брови в непритворном удивлении.

— А почему мне может требоваться ваша помощь?

— У вас нет проблем… с памятью, например? — говорю с намёком.

Я не ожидаю особенной реакции, поэтому меня застаёт врасплох, как быстро меняется выражение его лица.

— Нет, — цедит он сквозь зубы и встаёт, показывая, что разговор закончен. — Если это всё…

— Я готова приступить к работе с завтрашнего дня, — произношу торопливо и тоже поднимаюсь. — Надеюсь, что вас, в свою очередь, предупредили о том, что я могу работать только по определённому графику.

— Да, вы ведь…

— Операционная медсестра, — киваю, расправляя плечи, — дежурства у меня сутки через трое, поэтому у вас я могу работать два через два, так, чтобы исключить день дежурства и день после него. Сегодня как раз день после дежурства.

— Ну что ж, — он смотрит на меня задумчиво, — двух дней вполне достаточно, чтобы понять, найдёте вы вообще с моей матерью контакт или нет. Оплата за эти дни, разумеется, будет.

— Договорились, — киваю.

— Я скину вам адрес, приезжайте завтра с утра. До свидания, Надежда, — Володя кивает мне и идёт к двери.

Провожаю его взглядом и бессильно опускаюсь обратно на стул. Ко мне подходит девочка-официантка.

— Принести что-нибудь ещё? — забирает мою пустую чашку, смотрит вопросительно.

— Да… Да, пожалуй, давайте ещё чай, — прошу её.

Ничего не понимаю. Растерянно кручу в руках пакет с документами. Достаю паспорт. Вглядываюсь в фотографию. Грустно усмехаюсь, да уж, видок у меня тот ещё. На документах мы, конечно, все жутко получаемся, но здесь… Вспоминаю, что меняла паспорт как раз после последней маминой операции. Следом за ней предстояла долгая реабилитация.

На фото уставшая, худая до невозможности девушка с ввалившимися глазами и коротко остриженными тёмными волосами. Да, такой меня и друзья-то не узнавали. Задумчиво перелистываю страницу. И прописка уже в другом месте — нам к тому времени пришлось продать нашу трёхкомнатную квартиру и переехать в двушку. Деньги были очень нужны. Лекарства, лечение, да и жить на что-то требовалось, пока я не начала работать…

Убираю документы в сумку и задумываюсь. Зачем я согласилась? Почему не сказала, что работа мне не подходит? Я ведь должна буду встретиться с матерью Владимира, с той женщиной, которая унизила меня, выставила меркантильной шлюхой. Да не просто встретиться — а помогать ей, выслушивать, выполнять поручения. А зарплату буду получать от мужчины, причинившего мне такую боль, какой никогда не было в моей жизни — за исключением мамы и… Прерываю собственные мысли, не позволяя себе задумываться.

К чёрту! Допив одним глотком чай, решительно встаю. Сейчас приеду домой и напишу, что вынуждена отказаться от работы по личным причинам.

Правда, тут же вспоминаю мамино такое красивое раньше лицо, застывшие глаза, шрамы, которые она не прячет под волосами. Говорит: «Пусть видят такой, какая есть». И всё же пару раз я слышала, как она плакала ночью, после того как стало понятно, что больше ничего сделать нельзя — только за большие деньги у пластического хирурга.

Можно ведь найти другую работу, уговариваю себя. Да, тяжелее, да, не настолько высокооплачиваемую, но такую, на которой мне не придётся каждый день испытывать на прочность своё сердце и нервную систему!

Так ничего и не решив окончательно, приезжаю домой. Неуверенно достаю мобильный. Если писать — то сейчас, потом будет поздно, а отказываться завтра с утра, когда меня уже будут ждать — просто неприлично.

Вот только в мессенджере висят несколько непрочитанных сообщений.

Сообщения с его номера — того же, по которому договаривались о встрече. Немного дрожащими пальцами открываю переписку. В первом сообщении адрес, похоже, это какой-то коттеджный посёлок.

И следом ещё два. «Надежда, спасибо, что согласились попробовать. Надеюсь, всё получится, и вы с моей матерью найдёте общий язык». И второе, отправленное спустя полчаса: «К сожалению, меня срочно вызывают на службу, я не смогу вас завтра встретить. Охрана предупреждена. Мою мать зовут Виолетта Валерьевна. Она знает, что вы приедете. Простите, что бросаю на амбразуру. Буду, как только смогу».

Вот же зараза! Не могу я теперь подвести и написать, что отказываюсь. Вздыхаю и, помедлив, набираю в ответ два слова: «Хорошо, поняла».

Ладно, пусть так. Я просто приеду завтра, побуду там, дождусь его возвращения и откажусь.

С утра, не смотря ни на что, собираюсь так, как если бы планировала нормально работать. По моему печальному опыту, люди часто забывают обновлять домашнюю аптечку, и в нужный момент под рукой не оказывается элементарного обезболивающего с нормальным сроком годности. Поэтому держу в рюкзаке самый простой набор «первой помощи».

Я не ошибаюсь насчёт места — такси привозит меня в элитный посёлок, на охране показываю паспорт, и спустя ещё пару минут машина останавливается возле глухих ворот.

Выхожу, отпускаю водителя и стою, гипнотизируя взглядом кнопку вызова. Господи, Надя, просто решайся. Это ненадолго. Ты уже не та испуганная потерянная девочка с тестом на беременность в руке. Ты взрослый, прошедший через многое человек. А тебя ждёт пожилая женщина, почти слепая. Да, с отвратительным характером, но можно подумать, ты таких больных не встречала? Вот и относись к ней, как к больной.

Аутотренинг слегка помогает, и я жму на звонок. Дверь открывается только спустя минуту, когда мне уже кажется, что стоит позвонить ещё разок. Прохожу во двор и оглядываюсь.

Основная дорожка, выложенная камнем, ведёт к крыльцу, но через пару шагов есть ответвление, которое заканчивается в уютной даже на вид беседке, увитой ползучими растениями. По бокам тропинок — ухоженные клумбы, за ними подстриженный газон. Пространство небольшое, но выглядит всё очень симпатично.

Сбоку, незамеченная мной сначала, открывается дверь, и я вздрагиваю. А, это, похоже, помещение для охраны.

— Здравствуйте, я Надежда, — представляюсь первой, глядя на мужчину в возрасте.

— Добрый день, — он кивает, — меня зовут Игорь. Владимир Святославич предупреждал о вас. Пойдёмте, я провожу.

Мы поднимаемся на крыльцо, и Игорь, открыв дверь, жестом предлагает мне зайти.

— А как же… — начинаю, но он понимает без слов.

— Я отведу вас к Виолетте Валерьевне, она сейчас на заднем дворе.

Проходим сквозь дом. Он красивый, современный, но какой-то… холодный, что ли. Хотя я ведь только мельком вижу пару комнат, мимо которых иду.

— Виолетта Валерьевна, к вам пришли, — Игорь выходит с другой стороны дома, кивает мне, но у меня не получается сделать последний шаг.

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох и усилием воли заставляю себя успокоиться. Надя, это ненадолго, повторяю мысленно снова.

— Добрый день, Виолетта Валерьевна, — говорю, смиряя дрожь, — меня зовут Надежда.

— У вас слишком молодой голос, — раздаётся недовольное.

Поднимаю голову и смотрю на женщину в очках, сидящую в кресле. Володя за те годы, что я его не видела, стал как будто крупнее и массивнее, про мужчин в этом случае говорят «заматерел», а вот его мать наоборот — как будто уменьшилась. Худая, немного ссутуленная, но губы поджаты так же высокомерно, да и голос почти не изменился.

— Сколько вам лет?

— Мне двадцать четыре, — отвечаю спокойно, — через пару недель будет двадцать пять.

Страх уходит. Меня не узнали.

— О, господи, что, вчерашняя выпускница? — фыркает Виолетта.

— Нет, я операционная медсестра первой категории.

И, между прочим, горжусь собой. Мне это далось не просто так. Как раз полгода назад опыт работы составил пять лет, и я смогла подать документы и сдать аттестацию.

Женщина поджимает губы. Её явно не впечатляет моё заявление.

— Спасибо, Игорь, — обращается к охраннику, всё это время тихо стоявшему за моей спиной. — Раз уж мой сын не удосужился приехать, сам проведи Надежду на кухню и покажи ей всё. Я хочу пообедать через полтора часа.

Она отворачивается от нас, а я смотрю на мужчину, приподняв брови. Он качает головой и кивком показывает, чтобы я шла за ним.

Останавливаемся мы только посреди огромной кухни со сверкающей бытовой техникой, назначения половины которой я не понимаю.

— Игорь, — говорю твёрдо, — про готовку еды речи в моём договоре не было. Я нанималась не прислугой, а компаньонкой. Помощь в бытовых делах, разговоры, медицинский уход, если требуется.

— Я знаю, — Игорь вздыхает, — вы не первая здесь. Виолетта Валерьевна всегда с этого начинает, проверку устраивает.

— Какую проверку?

— Да просто продавить человека хочет, чтобы понять, сможет она командовать или нет, — пожимает плечами мужчина. — Но вы не переживайте, у плиты стоять не понадобится, там в холодильнике куча готовой еды, только разогреть нужно.

— Здесь что, ещё и кухарка есть? — спрашиваю удивлённо.

— Нет, Виолетта Валерьевна не любит, когда много чужих в доме. Это доставка.

Сдерживаюсь, чтобы не поморщиться. Знаю, что удобно, но сама всё равно всегда предпочту свежеприготовленное.

Игорь показывает мне, что и где находится, и уходит, сказав, чтобы звонила ему в случае чего. А я начинаю наводить ревизию в холодильнике. Похоже, некоторые контейнеры с едой стоят там не первый день. Проверяю все сроки годности, что-то отправляю в мусорку. Вообще среди продуктов есть и обычные свежие овощи, и мясо, в шкафах обнаруживается всякая бакалея, можно было бы приготовить что-то простое и вкусное. Но решаю не брать на себя больше, чем нужно.

Разложив всё по местам, задумываюсь. Вряд ли Виолетта что-то делает по хозяйству, если так плохо видит. Зачем тогда здесь столько всего? Володя готовит, когда приезжает к матери?

— Виолетта Валерьевна, — выхожу опять во двор, — что вам разогреть на обед? Есть запечённые овощи, рыба в белом соусе, рис…

— Что угодно, — отмахиваются от меня.

Приглядываюсь и замечаю, что женщина тяжело дышит.

— Вам нехорошо? Разрешите, я пощупаю пульс, — прикасаюсь к запястью и сразу понимаю, что пульс учащённый. — У вас гипертония?

Виолетта кивает.

— Тонометр есть?

— Что вы всё у меня спрашиваете, — отзывается раздражённо, — пойдите и поищите!

Не ответив на выпад, иду за своей сумкой. Тонометр я сама захватила, самый простой, не навороченные автоматические, которые сейчас продаются, но какая разница.

— Сто сорок на девяносто пять, — говорю, вытащив фонендоскоп из ушей. — Какие лекарства вы принимаете?

Приступ быстро удаётся купировать, но я продолжаю сидеть рядом с женщиной. Таблетку-то она выпила, вот только…

— Виолетта Валерьевна, какие лекарства от гипертонии вы принимаете регулярно? — спрашиваю у неё, делая акцент на последнем слове. — Вам ведь наверняка врач выписывает препараты для нормализации артериального давления?

— Там слишком много побочных эффектов, — слышу ответ и закатываю глаза, благо, никто не увидит.

Вот так всегда. Сколько я уже таких перевидала. Большинство пожилых людей почему-то боятся именно побочек, а не того, что с ними может случиться при гипертоническом кризе. Но ведь все эти лекарства действуют, только если принимать их каждый день, а не тогда, когда тебе становится плохо!

Поднимаюсь, решив, что это не моё дело, и затыкаю свою совесть мыслью, что работать тут я не буду. Лучше уж пойти разогреть обед.

— Вы будете есть здесь или пойдёте в дом? — спрашиваю уже в дверях. — Давайте помогу вам?

— Я приду сама, — слышу в ответ.

Ну сама так сама.

Всё уже разогревается, и кухня наполняется ароматами, когда за моей спиной раздаётся уставший голос:

— Добрый день, Надежда.

Оборачиваюсь, вздрогнув и чуть не уронив крышку от кастрюли.

— Добрый день, Владимир, — киваю и снова утыкаюсь взглядом в плиту. — Виолетта Валерьевна собиралась пообедать, вы присоединитесь? Уже почти всё готово.

— Да, спасибо, пойду схожу за ней, — Володя уходит, а я выдыхаю.

Ладно, пусть поест, а потом я скажу, что вынуждена отказаться от работы.

Мужчина, ведя мать под руку, возвращается спустя буквально минуту.

— Сын, ну и какая из неё компаньонка, если она не удосужилась даже помочь мне дойти до кухни? У меня опять давление зашкаливает, а она, вместо того чтобы помочь, мне ещё смеет выговаривать, что я не так лекарства принимаю! — доносится до меня, и я сжимаю зубы.

То есть, меня выставляют виноватой во всех грехах. Ясно. Похоже, и отказываться не придётся, самой на дверь укажут. Ай, к чёрту.

Впрочем, Володя не обращает на выпад матери никакого внимания. Подводит её к стулу и оборачивается ко мне.

— Давайте я помогу, — протягивает руку за тарелкой.

— Это вообще-то её обязанность, — брюзгливым тоном тут же вмешивается Виолетта. — Или она от тебя деньги просто так получает?

На скулах мужчины вздуваются желваки.

— Надежда — не прислуга, — голос тихий, но в нём отчётливо слышится предупреждение, так что мать замолкает с недовольным видом.

Решив продолжать держать рот на замке, передаю ему корзинку с хлебом, а сама раскладываю по тарелкам разогретую еду.

— Положите и себе тоже, вы ведь не ели? — слышу настойчивое, вскидываю глаза на мужчину и, заметив его выражение лица, киваю, проглотив возражения.

Ставлю всем тарелки и сажусь напротив Володи, который вдруг прищуривается, глядя на еду, а потом поднимает на меня настороженный взгляд.

— Откуда вы знаете, что я не ем лук и болгарский перец?

Ох, чёрт! Чёрт-чёрт-чёрт…

Растерянно смотрю в его тарелку. Действительно, когда я раскладывала всем запечённые овощи, ему положила только кабачок, баклажан и помидоры.

Ну надо же было так… Руки действовали на автомате. Оказывается, я до сих пор отлично помню его привычки в еде!

— Не знаю… Наверное, случайно вышло, — выговариваю непослушными губами.

Ещё немного посверлив меня взглядом, Володя кивает, и я незаметно выдыхаю.

Всё-таки он меня действительно не узнал. Иначе зачем было задавать такой вопрос? Правда, мне абсолютно непонятно, как так может быть, но… Видимо, я была для него не так важна, как он для меня. При мысли об этом застарелая боль возвращается с такой силой, что на глазах выступают слёзы.

— Надежда? У вас всё в порядке?

В голосе как будто искренняя тревога, но поднять голову и посмотреть ему в глаза я не могу, только киваю.

— У матери ты, значит, не интересуешься, как дела? Не понимаю, что за необходимость… — начинает раздражённо Виолетта.

— Хватит, мама, — мужчина перебивает её, отодвигает полупустую тарелку и встаёт.

— Я ещё и не начинала! — с пол-оборота заводится она. — Если ты считаешь, что можешь вот так обращаться с родной матерью… Весь в своего отца! Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю!

— Мама, мне не пять лет, — обрубает её Володя. — Я должен сказать несколько слов Надежде, потом спущусь, — переводит взгляд на меня. — Я не задержу вас надолго.

Киваю и встаю, тоже отодвинув тарелку. Иду следом за мужчиной, который поднимается на второй этаж и заходит в одну из комнат. Видимо, это кабинет — у окна рабочий стол, книжные полки по периметру комнаты.

— Что там с её давлением? — спрашивают меня неожиданно.

— Повышенное было, но не критично, — пожимаю плечами. — Я измерила, принесла таблетки, спросила, какие лекарства ваша мать пьёт регулярно.

— Понятно, — он кивает, не глядя на меня, прислоняется к столу, трёт висок, затем поднимает глаза. — Надежда, можете сказать мне сейчас, что отказываетесь от работы. Не надо тянуть.

— Почему вы решили, что я отказываюсь? — спрашиваю неожиданно даже для себя самой.

Надя, ты что творишь?! Ты же сама собиралась ему об этом сообщить! Ну что ты за дура? Ты бы лучше себя пожалела, чем всех вокруг…

Пока всё это проносится у меня в голове, мужчина меняется в лице, но я не могу понять, что он чувствует.

— А вы… не отказываетесь? — в голосе слышится слабая надежда.

Отказываешься! Скажи, что отказываешься!

Я затыкаю внутренний голос и со вздохом говорю:

— Нет, не отказываюсь.

— Ох, Надежда, вы не представляете, как выручили меня, — он расслабляется так, что это заметно невооружённым глазом. — Спасибо!

Быстро подходит ко мне, обхватывает за плечи, даже слегка встряхивает и опять повторяет:

— Спасибо большое!

— Э-э-э, — я смотрю на него ошарашенно, и мужчина вдруг резко отдёргивает руки, будто поняв, что он сейчас сделал.

— Простите, — говорит растерянно, — не знаю, что на меня нашло, я… — вдруг бросает в мою сторону настороженный взгляд, — мы… встречались с вами? Раньше?

От необходимости врать и выкручиваться меня избавляет звонок мобильного, лежащего на столе. Володя берёт трубку, а я благополучно сбегаю из кабинета и спускаюсь вниз, на кухню.

— Вы ещё здесь? — встречает меня Виолетта. — Не забудьте свои вещи, когда соберётесь уходить! И не прихватите ничего лишнего, в доме установлены камеры.

На меня находит какая-то весёлая злость. Знаю за собой такое, именно в этом состоянии я горы готова сворачивать.

— Да, я здесь, — объявляю громко и задорно, — вещи свои забирать не собираюсь, как и прихватывать лишнее! — язвительно усмехаюсь. — Куда торопиться, если мы с вами теперь регулярно будем проводить время вместе, так ведь, Виолетта Валерьевна?

Я сбиваю её с толку, женщина хватает ртом воздух.

— Вы что… Мой сын вас не уволил?

— Нет! — сообщаю так же весело. — Я буду работать у вас два через два, начиная с сегодняшнего дня!

— Ох, у меня приступ! — Виолетта хватается рукой за сердце, но меня это мало трогает.

Подхожу, отнимаю её руку от груди и щупаю пульс.

— Ну что вы, Виолетта Валерьевна, — говорю язвительно, — сердце у вас — хоть сейчас в космос! Пульс в порядке. А с гипертонией мы с вами справимся, тут ведь главное — лекарства принимать регулярно.

Виолетта поджимает губы и, видимо, не находится, что сказать, а я слегка мстительно улыбаюсь. Ничего, мы ещё посмотрим, кто кого!

— Надя, свари мне кофе, — доносится до меня из гостиной голос Виолетты.

— Виолетта Валерьевна, ну какой кофе, — отвечаю, продолжая насыпать заварку в чайник. — С вашим давлением только кофе и пить, как же, да ещё вечером. Я чай завариваю, через десять минут принесу.

Качаю головой, слыша недовольное бурчание. Главное, она бы всё равно не стала пить этот кофе! Вот сколько раз уже пытается на меня разными способами надавить, я не поддаюсь, а всё равно попытки продолжаются. Хотя у нас даже установились более-менее нормальные отношения, ну, насколько это вообще возможно. Сама не знаю, как так получилось.

Я затолкала в самый дальний уголок памяти нашу предыдущую встречу семь лет назад, а на первый план поставила свою главную цель — мамину операцию. Для себя решаю основное: нет смысла вязнуть в прошлом, копить в себе обиды и злость. Случилось то, что случилось. Пусть я и до сих пор не понимаю толком, что произошло.

Наверное, относительному спокойствию способствует ещё и то, что с Володей я не пересекаюсь. В те дни, когда по графику прихожу к Виолетте, он на службе допоздна и ночует, видимо, где-то в городе. В другие — не знаю, но судя по тому, что его мать беспрерывно жалуется на отсутствие внимания со стороны сына, вряд ли он заглядывает надолго.

Хотя на жалобы Виолетты ориентироваться не стоит, это стало понятно сразу, ещё с первого дня.

— Надя, принеси мне наушники из кабинета, — говорит женщина, когда я захожу в гостиную с подносом и расставляю на небольшом столике чашки и чайник. — Я хочу послушать книгу.

— Виолетта Валерьевна, может быть, настроить динамики? — предлагаю осторожно. — Не стоит долго сидеть в наушниках.

— Вечно ты придираешься, — слышу брюзгливое в ответ. — В динамиках плохо слышно!

— Давайте я вам почитаю вслух? — предлагаю ещё один вариант.

— Надя, не льсти себе, — фыркает Виолетта в ответ, — полагаешь, твоё чтение сравнится с профессиональной озвучкой?

— Разве я так сказала? — спрашиваю спокойно. — Просто предложила почитать то, что вам хочется, если вас не устраивает звук из динамиков. Хотя ваш сын только несколько дней назад привёз новые, и громкость там можно делать такую, как вам удобно.

— Ну конечно, — опять недовольство в ответ, — после того, как я ему напомнила об этом не меньше семи раз!

На это я решаю не отвечать. Настраиваю сопряжение навороченной электронной читалки с новыми динамиками и включаю аудиокнигу в приложении.

— Сделать погромче? — интересуюсь, попутно наливая чай.

— Нет, оставь так, — ворчит Виолетта. — В кои-то веки более-менее нормально слышно.

Оставляю женщину слушать очередной роман, а сама иду на кухню. Какое-то время моя помощь не понадобится, и это хорошо, можно и самой чаю попить. Занимаясь заваркой, рассеянно размышляю о том, что довольно спокойно переношу все всплески раздражения, колкие фразочки, оскорбительные намёки, иной раз на грани хамства.

Вообще почти любая медсестра — тренированный в этом отношении человек. А я ещё и всегда отличалась устойчивой нервной системой. Иначе вряд ли вывезла бы всё то, что свалилось на меня, начиная с того дня, когда с мамой произошёл несчастный случай.

Пожав плечами, разворачиваюсь за закипевшим чайником и чуть не вскрикиваю. В дверях, выходящих во двор, стоит Владимир и внимательно наблюдает за тем, что я делаю.

Мужчина тут же вскидывает палец к губам, заставляя меня прикусить язык. Поднимаю брови в недоумении.

— Я прошёл через задний двор, — он говорит очень тихо и подходит ближе, видимо, чтобы мне было лучше слышно. — Не хочу отрывать мать от аудиокниги.

Скорее не хочет в очередной раз выслушивать её претензии. Но мне-то что за дело? Киваю и отворачиваюсь. Потом, вдохнув, всё-таки спрашиваю:

— Разогреть вам что-нибудь перекусить?

— Да, пожалуй, — он устало опускается на стул.

Кидаю на него взгляд исподтишка. Такое ощущение, что он уже давно нормально не высыпался. Тогда, годы назад, Володя не рассказывал мне о службе, только один раз объяснил, что его подразделение занимается всем, связанным с государственной тайной, поэтому никаких подробностей о его работе я никогда узнать не смогу.

Но и тогда он очень уставал и отсыпался, приходя домой. Скорее всего, сейчас уже в другом звании, а значит, работы у него только прибавилось. Словно в ответ на мои мысли Володя подносит пальцы к вискам, слегка сдавливает их и морщится.

— У вас болит голова? — спрашиваю на автомате.

— Нет, — он тут же опускает руки.

Ох уж эти мужчины! Как же, признаться в собственной слабости. Вытираю руки о полотенце и подхожу к нему сзади.

— Не дёргайтесь, — предупреждаю и аккуратно касаюсь его шеи под волосами, нащупываю нужные точки. — Здесь больно? А здесь?

— Ох, — вырывается у него невольно.

— Отдаёт в виски и над бровями?

— Д-да…

— Повернитесь, — командую, и мужчина подчиняется, похоже, скорее от неожиданности.

Открывает рот, наверное, чтобы возмутиться, но я не даю ему этого сделать.

— Помолчите, я постараюсь помочь.

Главный рабочий инструмент медсестры — её руки. Техника, умения, всему можно научиться, напрактиковаться. Но вот «лёгкая» рука — то, что даётся от природы. Мне повезло, у меня это есть.

Сосредоточенно нажимаю в нужных местах, массирую самые напряжённые зоны. Не думаю и не вспоминаю о том, что нас связывает. Или связывало в прошлом. Это просто человек, которому больно, и я делаю всё, чтобы ему помочь. Спустя пару минут понимаю, что вроде бы получилось. Лицевые мышцы немного расслабляются, брови уже не так сведены.

— Спасибо, — выдыхает мужчина, голос звучит немного растерянно. — Правда, спасибо, я не ожидал, что головную боль можно снять вот так, простым массажем…

— Это не совсем простой массаж, — уточняю, — нужно знать, что и как массировать.

— Этому можно научиться, чтобы делать самостоятельно? — спрашивает он вдруг.

— Если у вас регулярные головные боли, почему ваш врач не назначил вам курс лечения и не объяснил такие подробности? — подозрительно смотрю на него.

— Ну, не совсем регулярные, — он отводит глаза, — просто иногда бывает…

— Слишком много работаете, — говорю сочувственно и глажу его по плечу, а потом вдруг замираю, отдёргиваю руки и прячу их за спину.

Да что на меня нашло?

Сбегаю к плите, где разогревается ужин, провожаемая взглядом, который, кажется, жжёт кожу между лопатками. Надя, вот дура ты — дура и есть.

Самобичевание прерывает явление Виолетты.

— А поздороваться с матерью тебе религия не позволяет? — звучит её язвительный голос, и я закатываю глаза, благо стою к ним обоим спиной.

Ну почему нельзя просто сказать «привет»? Вот честное слово, она жалуется, что сын не уделяет ей времени, но не предпринимает ни малейших усилий, чтобы это время рядом с ней было для него хотя бы комфортным.

— Здравствуй, мама, — голос Володи звучит очень ровно. — Я не хотел тебя отвлекать.

— Прошу прощения, мне пора, — прерываю готовую разразиться очередной обвиняющей речью Виолетту.

— Не рановато ли? — женщина переключается на меня. — В конце концов, ты должна отрабатывать определённое время, и…

— Мама, сейчас без пяти шесть, — в тоне мужчины звучит металл. — Надежда ответственно относится к своим обязанностям. И, насколько понимаю, у неё завтра суточное дежурство?

Он смотрит на меня, и я немного растерянно киваю, в замешательстве из-за того, что он помнит мой график, и из-за этой неожиданной поддержки.

Виолетта хмыкает, но больше ничего не говорит. Прощаюсь и выхожу из кухни, на ходу открывая приложение в мобильном и вызывая такси.

— Надежда, — догоняет меня уже в холле голос Володи, — подождите секунду.

— Да? — поворачиваюсь к нему, поднимаю брови.

— Эм-м, — он притормаживает. — Может быть, вас подвезти?

— Нет, спасибо, я на такси, — смотрю на него удивлённо.

Да что с ним? Он что, не понимает, что мать ему потом чайной ложкой мозг съест, если он сейчас её бросит и поедет меня отвозить домой?

— Что-то ещё? — спрашиваю, потому что Володя стоит молча, перекатываясь с пяток на носки и молчит.

— Да. То есть нет, — он смотрит на меня так пронзительно, будто пытается мысли мои прочитать. — Мы с вами точно не встречались раньше?

Мне становится не по себе. Есть во всём этом что-то странное, я бы даже сказала, неадекватное.

— Не совсем понимаю, чем вызваны ваши вопросы, — отвечаю осторожно.

— Нет, ничего, — он качает головой, а затем вдруг хрипло произносит: — Кажется, я схожу с ума…

Подходит ближе. Жадно вглядывается мне в глаза, потом медленно поднимает руку и вытаскивает из моего высокого пучка деревянную шпильку, которой я сегодня заколола волосы. Пряди падают на плечи, мужчина зарывается в них пальцами, обхватывая моё лицо.

— Птичка?..

И только тут я прихожу в себя.

— Что вы себе позволяете?! — вырываюсь и отскакиваю от него на несколько шагов.

Тяжело дышу, сама не знаю от чего — от испуга или от того, с какой силой меня внезапно тянет к нему. Будто и не было всего этого времени, а я вернулась в тело той восемнадцатилетней девчонки, сходящей с ума по своему мужчине.

— Простите, — он выглядит так, будто ему по голове пыльным мешком прилетело. — Надежда, я… не понимаю, что…

— Да идите вы… с вашими извинениями! — выпаливаю раздражённо. — Они опоздали… — прикусываю язык и договариваю в голове: «…на семь лет».

— Что… в каком смысле?

— Ни в каком! — вдыхаю и выдыхаю, чтобы успокоиться. — Вроде бы при устройстве на работу разговор был о том, чтобы я не вздумала смотреть в вашу сторону, нет? Или запрет только для меня действует, а вам можно смотреть, куда левая нога захочет?!

— При чём здесь… — Володя хмурится, запускает руку в волосы, потом, вздохнув, поднимает обе ладони кверху. — Простите! Правда, я не знаю…

— Вы не знаете, что на вас нашло, да, этот довод я уже слышала, — язвлю, стараясь скрыть дрожь в голосе. — К врачу не пробовали сходить? По-моему, у вас не просто головные боли, а в целом с головой проблемы!

Мужчина бросает на меня мрачный взгляд и отворачивается, а мне тут же становится неловко.

— Извините, я перегнула палку, — говорю негромко.

— Вы правы, — слышу глухое. — Мне надо к врачу.

Мы оба замолкаем, и я вздрагиваю, только когда в руке у меня вибрирует мобильный. А, это такси подъехало.

— Надежда, я надеюсь, вы не откажетесь от работы из-за… того, что сейчас произошло, — говорит Володя совсем другим, сухим тоном. — Обещаю, этого не повторится. Меня на днях отправляют в командировку, мне будет спокойнее, если я буду знать, что за матерью есть присмотр… Что за ней присматриваете именно вы.

Вздыхаю. Взбаламутил он меня…

— Ладно, — вздыхаю ещё раз, ругая себя, на чём свет стоит.

— Спасибо, — он кивает, поворачивается к входной двери, открывает её.

Прохожу вперёд и слышу в спину:

— Я буду в отъезде пять дней.

Чувство дежавю накрывает меня с такой силой, что я не удерживаюсь.

— «Ждите меня с первым лучом солнца, я приду на пятый день, с востока…» — произношу негромко и, печально усмехнувшись, качаю головой.

Повисает секундная тишина. Я успеваю сделать пару шагов вниз по ступеням.

— Что?! — неверящий хриплый голос за моей спиной.

Растерянно разворачиваюсь и еле успеваю подскочить к покачнувшемуся мужчине. Подхватываю его под руку, второй он с такой силой вцепляется в косяк, что пальцы белеют. Удерживается на ногах, опускает на меня взгляд. Зрачки расширены до предела, на побледневшем лице шок и непонимание.

— Ты… Вы… Что ты сейчас сказала? — выговаривает с трудом.

Я не успеваю ответить. Володя сжимает голову руками, зажмуривается, на закушенной губе проступают капли крови. О, господи…

Затаскиваю с трудом передвигающего ногами мужчину внутрь, хорошо, что до скамьи, стоящей в коридоре, всего несколько шагов. Он не садится, а практически падает.

— На меня! — командую резко, быстро. — Глаза на меня, ну же!

Поднимает мутный, явно плохо соображающий взгляд.

— Улыбнитесь!

— Что? — выговаривает невнятно.

— Улыбнись! Володя, давай! — перехожу на ты, ничего не замечая вокруг.

Только бы не инсульт, только бы не инсульт…

Лицо не искривляется, как я опасалась. Оба уголка губ приподнимаются в намёке на улыбку, но мужчина тут же откидывается на стену, прикрывает глаза.

— Подними руки вверх! Обе руки! Давай, прямо сейчас!

Похоже, ему проще подчиняться, чем спрашивать, зачем я это делаю. Поднимает. Держит несколько секунд, затем медленно опускает.

— Что происходит? — раздаётся за моей спиной капризный голос Виолетты, но я не обращаю на неё внимания.

— Назови своё полное имя! — последнее, хотя уже начинаю немного успокаиваться.

— Владимир Святославич Солнцев, — он говорит достаточно чётко, но глаз не открывает.

Выдыхаю и, оглядевшись, поднимаю мобильный, который уронила, когда подхватывала мужчину. Чёрт, через весь экран теперь трещина. Ай, ладно, всё равно он старый.

— Что здесь случилось? — опять Виолетта, ну вот спрашивается, чего так орать.

Кидаю быстрый взгляд на Володю и вижу, что он морщится, опять сжимает голову, прикрывая ладонями уши. Реакция на громкие звуки. Что нет инсульта — это, конечно, хорошо, но у него явно проблемы.

— Виолетта Валерьевна, — подхватываю женщину под локоть, оттесняю вглубь дома, говорю внятно, но как можно более тихо, — вашему сыну срочно нужно в больницу.

Виолетта резко бледнеет. Я довожу её до кресла, но вернуться к Володе она мне не даёт, сухие пальцы вцепляются в моё предплечье.

— Что… что с ним? — выдыхает хрипло.

— Сильный приступ головной боли, — отвечаю так же негромко. — Слишком сильный для того, чтобы просто выпить таблетку и отдыхать, надеясь, что всё пройдёт само.

Тут в руке у меня вибрирует мобильный.

— Девушка, вас ждать или как? — таксист, я про него совсем забыла.

— Да, мы сейчас будем, — отвечаю, моментально приняв решение. — Ожидание оплачу. Так, Виолетта Валерьевна, — опять обращаюсь к сгорбившейся в кресле женщине, — скорую вызывать смысла нет, на такси мы доберёмся быстрее. Я позвоню вам, как только у меня будет информация.

‍— Хорошо, — она кивает, мигом растеряв всё своё высокомерие, и мне становится её жаль. Он ведь её единственный сын.

— Всё будет в порядке, — говорю мягко, отцепляя от себя её руку.

Быстро иду обратно в коридор, Володя продолжает сидеть на том же месте, даже не попытавшись встать.

— Владимир, — зову его тихонько, и мужчина чуть-чуть приоткрывает глаза, правда, тут же морщится. — Идёмте. Давайте я вам помогу.

— Куда?

— В такси, — обхватываю его за спину, помогая удержаться на ногах. Хорошо, хоть на то, чтобы подняться, у него сил хватило.

— Зачем?

Мы медленно двигаемся в сторону выхода, спускаемся с крыльца. Тут из домика охраны выбегает Игорь, молча подскакивает с другой стороны и начинает мне помогать. Наверное, увидел нас в камерах наблюдения.

— В больницу вас отвезу, — отвечаю на последний вопрос, когда мы уже подходим к выходу со двора.

— Я не хочу… Мне не надо в больницу.

Детский сад! Он ещё и сопротивляться будет?

— Конечно, не надо, — говорю успокаивающе. — Вас там только посмотрят и сразу отпустят домой!

Переглядываемся с Игорем, он кивает и помогает Володе сесть на заднее сиденье. Спохватившись, иду обратно в дом. Надо взять хотя бы паспорт, а лучше бы ещё страховое свидетельство. Где только его искать? Заношусь в коридор и замечаю большой рюкзак, небрежно кинутый у стены. Вроде бы его не было, когда я приходила, значит, Володя с ним пришёл сегодня. Хватаю его и бегу обратно к машине.

— Пьяного не повезу! — оказывается, таксист в это время препирается с Игорем.

— Пьяных здесь и нет, — огрызаюсь резко, — у него приступ. Скорую вызывать долго, а вы уже тут. Поехали!

Называю адрес своей больницы. Есть, конечно, и поближе, но у себя я всех знаю. Хорошо, что ехать нам против потока — в город пробок почти нет, и мы быстро добираемся до нужного места. Володя всё это время сидит с закрытыми глазами, откинувшись на сиденье, даже не пытается ничего говорить или спрашивать, и меня это немного пугает. Подсказываю водителю, как и куда лучше проехать, и он высаживает нас почти у самого корпуса, где находится отделение неврологии.

— Подождите пару минут, — киваю опять что-то ворчащему таксисту. — Я же уже сказала, что заплачу. Просто подождите!

Вылетаю из машины и бегу в приёмный. Мне нечеловечески везёт! Почти сразу наталкиваюсь на знакомого невролога, курящего в тупике за крылечком вместе с медбратом Сашей.

— Олег Алексеевич, помогите, пожалуйста! — подлетаю к ним. — Саш, и ты тоже!

— Чего случилось, Надь? — Саша реагирует первым.

— Мужчина, тридцать два года, цефалгия, сильный приступ, не инсульт, во всяком случае первая проверка признаков не дала, — тараторю, и коллеги, не раздумывая, бегут к машине.

Пока Володе помогают выйти, я расплачиваюсь с таксистом, забираю рюкзак и свою сумку.

— Документы у вас при себе? — спрашивает молоденькая медсестра приёмного, пока Олег Алексеевич уже начинает осмотр.

— Нет, — хрипло отвечает мужчина.

— Владимир, — зову его тихонько, он приоткрывает глаза, но тут же закрывает, — может быть, они здесь? — приподнимаю его рюкзак.

— Посмотри во внутреннем кармане, — отзывается с трудом.

Лезть в чужую сумку немного неловко, но раз он сам попросил… Рюкзак забит, сначала приходится вытянуть прозрачный пакет с, похоже, форменным кителем. Там же вижу лежащие отдельно погоны и шевроны. Наверное, новую форму получил. Достаю паспорт, протягиваю его медсестре, которая тут же начинает заполнять бумаги.

А вот невролог хмурится, глядя на военную форму.

— Так, Владимир… Святославич, — глядит краем глаза в документы, — придётся вам задержаться у нас немного.

— Боль уже почти прошла, — Володя, наконец, открывает глаза, но, по-моему, всем очевидно, что он нагло врёт.

— Рад за вас, — сухо кивает Олег Алексеевич. — Но в любом случае нужно немного подождать.

Оставляет поморщившегося мужчину и отходит ко мне.

— Надь, — обращается вполголоса, — с ним совершенно точно будут проблемы.

— Знаю, — сообщаю устало. — Извините.

— Да ладно, чего уж. Сейчас немного подержим его, а там видно будет, — невролог смотрит внимательно. — Тебе надо куда-нибудь? Сейчас нет смысла тут торчать.

— У меня суточное завтра, — вспоминаю про работу.

— Ну и езжай домой, отоспись, — кивает Олег Алексеевич. — Завтра с утра заглянешь. Саш, — обращается к медбрату, — проводи пока пациента в смотровую, пусть там посидит, я сейчас подойду. Надо ещё будет…

Тут в приёмное заходит бригада скорой, врачи отвлекаются. Я не успеваю сориентироваться, как Саша уже помогает Володе подняться, и они оба уходят.

Вздохнув, приглаживаю растрепавшиеся волосы. Надо и правда поехать домой, иначе завтра я буду никакая. Оглядываюсь и замечаю, что пакет с формой так и остался лежать на кушетке. Никто не обратил внимания в суете. Подхватываю вещи. Всё равно через два дня поеду к Виолетте, завезу.

Надо, кстати, позвонить ей.

— Надя! — женщина отвечает почти сразу же. — Как он?

— Не переживайте, Виолетта Валерьевна, Владимира пока оставляют под наблюдением, — говорю терпеливо. — Может быть, ему придётся побыть в больнице несколько дней.

Если он, конечно, не сбежит, договариваю про себя. Такие строптивые пациенты — головная боль всех врачей.

— Наденька, — зовёт меня Виолетта, и я впадаю в ступор от дрожи в её голосе, — пожалуйста, может быть, ты приедешь завтра? Мне не по себе…

— Завтра, к сожалению, никак не смогу, Виолетта Валерьевна, — стараюсь отвечать мягко. — У меня суточное дежурство, я освобожусь со смены только послезавтра утром…

— Может тогда после суточного?

— Я ведь буду без сил, и… — отвечаю нервничающей женщине.

— Ничего, отдохнёшь здесь, в гостевой комнате, — у Виолетты, видимо, получается немного прийти в себя, голос уже поувереннее. — Пожалуйста, Надя?

— Хорошо, — проглатываю вздох. — Ладно, я приеду.

Домой добираюсь быстро и, наскоро ответив на мамины вопросы и отказавшись ужинать, падаю спать.

А на следующий день меня ждёт «сюрприз».

— Мам, я после суточного поеду сразу к своей пациентке, где компаньонкой подрабатываю, помнишь? — торопливо собираюсь утром, хочу приехать на работу пораньше, чтобы забежать в неврологию сначала.

— Надя! — мама всплёскивает руками. — Дочка, ну нельзя же так! Всех денег не заработаешь, ты ведь загонишь себя при таком графике!

— Там форс-мажор, я обещала помочь, мам, ей и правда тяжело, — свожу брови, кидаю на себя последний взгляд в зеркало.

По-моему, я похудела? Хотя неудивительно, с таким стрессом в последние дни. И… не могу не переживать, как там Володя. Что-то странное с этим его приступом, и с тем, какие слова его спровоцировали. Потому что, поразмыслив обо всём, я понимаю, что именно моя случайно брошенная фраза стала своеобразным «триггером». Так что же произошло?..

— В общем, мамуль, ты не переживай, повторяться это не будет, — посылаю ей воздушный поцелуй и тороплюсь на выход. — Надеюсь… — бурчу себе под нос, когда мама, укоризненно покачав головой, закрывает за мной дверь.

В больнице всё как всегда. Быстро прохожу в раздевалку, переоблачаюсь в рабочий костюм и, не поднимаясь в хирургию, торопливо иду внутренними переходами в неврологическое отделение.

— Привет! Олег Алексеевич на месте? — спрашиваю у шапочно знакомой медсестры.

— Привет, нет, вроде бы, ещё не пришёл, — та уносится по своим делам, и тут я замечаю Сашу.

— Саш! — машу ему рукой.

— Надь, устал, как собака, — мужчина качает головой, — что-то срочное?

— Не знаешь, как дела у Владимира? Ну, мужчины, которого я привезла, — поясняю, видя, что медбрат с трудом соображает.

— А-а, этот, так забрали его, — зевает, прикрывая рот ладонью.

— Куда забрали?! — вздрагиваю, по спине ползёт холодок.

— Вроде в другую больницу, Надь, спроси у врача, я не очень в курсе, — он кивает. — Пойду я, а то сплю на ходу.

— Счастливо, — отзываюсь растерянно.

Вот же чёрт! Ничего не понимаю! И невролога дожидаться времени нет, у меня уже тоже через десять минут смена начинается, да и на ежедневную пятиминутку успеть надо.

Поколебавшись, всё-таки бегу к себе. Постараюсь днём поймать Олега Алексеевича.

Удаётся мне это даже не днём, а уже вечером — дел выше крыши, отвлечься не получается и на десять минут. Хорошо, успеваю увидеться с неврологом до того, как он уходит с работы, вот только ничем особым разговор не радует. Когда задаю врачу вопрос насчёт Владимира, он смотрит на меня хмуро.

— Надь, слушай, с этими товарищами связываться — проблем не оберёшься. Я ещё когда форму среди его вещей увидел, сразу задумался. Позвонил кое-куда, ну и за ним буквально через пару часов приехали, забрали в ведомственную больницу. И к лучшему, — Олег Алексеевич параллельно заполняет очередной документ. — Там его лечили, история болезни вся у них, вот пусть сами собирают анамнез и решают, что с ним.

— А что с ним? — почему-то испуганно спрашиваю у врача.

— Да ничего, — он пожимает плечами, — что я тебе скажу без обследования, анализов и прочего? По симптоматике больше всего напоминает сосудистые нарушения. По силе приступа можно было бы предположить кластерные боли, но в процентном соотношении они так редко встречаются… да и не серия у него вроде была. Хотя может, конечно, первый эпизод, по возрасту подходит, — невролог откладывает заполненный документ, задумчиво постукивает ручкой по столу. — По голове его недавно не били, ну, или он отказался рассказывать. Ты случайно не в курсе?

— Да откуда ж мне знать, — устало качаю головой. — Спасибо, Олег Алексеевич.

— Да не за что, — невролог придвигает к себе следующую историю болезни и опять погружается в писанину.

Выхожу из кабинета задумчивая и не сразу вспоминаю, что собиралась позвонить Виолетте. Может, сын связался с ней сам, и мне не придётся к ней ехать? До конца смены ещё больше двенадцати часов, а я уже вымоталась. Ещё и телефон начал глючить после вчерашнего падения. Но всё же набираю номер Виолетты и слушаю гудки.

— Да? — голос вроде бодрый.

— Здравствуйте, Виолетта Валерьевна, — начинаю, но меня тут же перебивают.

— Наконец-то! Надя, я весь день звонка жду! От Володи только голосовое получила несколько часов назад, что всё нормально, и больше ничего! Что у вас там происходит?!

— Эм-м, Виолетта Валерьевна, я не в курсе, — отвечаю с запинкой. — Владимира перевели в ведомственную больницу. Ещё вчера вечером.

Но он хотя бы написал матери. Выдыхаю с облегчением. Раз написал, значит, не всё так плохо.

— Ясно, — тянет Виолетта, и между нами повисает пауза.

— Насколько я поняла, ему лучше, — говорю наконец, — так что он наверняка…

— Надя, но ты же приедешь завтра утром? — торопливо перебивает меня женщина.

— Да, конечно, — удерживаю усталый вздох.

Ну не могу я отказать. Она и так вся на нервах. Да и потом, может быть, сама быстрее узнаю, что там с Володей. Должен же он будет позвонить матери рано или поздно.

Смена заканчивается нормально. После прошедшей ночи, на пятиминутке, где отчитываются все ответственные дежурные, я уже почти клюю носом. С трудом переодеваюсь и выползаю из отделения на свежий воздух.

— Надюша, — зовёт меня Анна Николаевна, которая выходит одновременно со мной, — тебя подвезти?

Обычно жена заведующего не берёт ночные смены, точнее, Никита Сергеевич не даёт ей это делать, но тут зав умотал на какую-то конференцию на пару дней, а Аннушка примчалась под утро по вызову на экстренную операцию у «своего» больного.

— Да нет, не нужно, спасибо, — вяло улыбаюсь, — я такси вызову. Мне ехать в коттеджный посёлок.

— Да-а? — её глаза загораются любопытством. — А куда, если не секрет? И зачем?

— Подрабатываю компаньонкой у одной женщины, — говорю название посёлка, и хирург улыбается.

— Так это же совсем рядом с нами! Пойдём!

Решаю не спорить и плетусь за Аннушкой к её машине. И как она умудряется сохранять всегда такой позитивный настрой, размышляю праздно. Неудивительно, что наш главный хирург так любит свою жену, она же настоящий огонёк, согревающий всех вокруг.

Коллега подвозит меня до самого места, по дороге показывая, где стоит их дом. Действительно, недалеко. Я прощаюсь и выхожу на въезде в посёлок, где расположена проходная и пункт охраны. Хорошо, что до нужного мне дома идти не очень далеко. Вообще погода отличная, и я была бы рада погулять… но не после суточной смены!

Захожу в знакомую калитку, здороваюсь с Игорем, который, видимо, в курсе ситуации, потому что ничего не спрашивает, и поднимаюсь на крыльцо.

— Ох, Надя! — Виолетта сразу слышит, что я вошла. Дожидалась в ближайшей к входной двери комнате. — Хорошо, что ты пришла! У меня такое сердцебиение! А давление так и скачет, так и скачет…

— Вы принимали вчера и сегодня лекарство, Виолетта Валерьевна? — спрашиваю устало и морщусь, когда женщина ничего не отвечает. — Ну как же так?

— Я сейчас пойду приму, — смиренно сообщают мне, и я даже теряюсь.

Что это с ней, откуда такая покладистость?

— Пойдём, чаю выпьешь, — совсем добивает меня Виолетта. — Ты же устала с дежурства?

— Да, спасибо, — отвечаю немного невпопад и, не удержавшись, зеваю.

На кухне сама завариваю чай, наливаю по чашке себе и Виолетте.

— Надя, — помедлив, спрашивает у меня она, — тебе что-нибудь сказал врач о… моём сыне?

— Ничего определённого, — повторяю ей то, что говорил Олег Алексеевич.

Это же просто предположения, не точный диагноз, да и мать так переживает, что, может быть, хоть какие-то слова её успокоят.

— Это всё из-за того, что он совершенно не думает о собственном здоровье! — восклицает она в конце концов расстроенно. — Не бывает так, ни с того, ни с сего! У всего есть причина! Он совсем не хочет меня слушать! Я уже думала, что всё в порядке, ведь после той травмы столько времени прошло…

— Какой травмы? — выпрямляюсь на стуле.

Это ещё что за…

— Да так, — Виолетта тут же идёт на попятную. — Просто он слишком много работает! Нет чтобы приезжать сюда почаще, отдыхать на свежем воздухе! Давно пора осесть, семью создать, а он ни о матери, ни о семье не думает, только о службе! — в её голосе появляются знакомые капризные нотки, и я вздыхаю, опять наваливается усталость.

— Надя, иди отдохни, — Виолетта всё-таки вспоминает, что у меня идут уже вторые сутки без сна. — Там на втором этаже первая комната справа гостевая, диван есть, плед. Поспи. И спасибо тебе, что приехала, а то я тут в одиночестве с ума сойду.

— Хорошо, Виолетта Валерьевна, — я сползаю со стула. — Если что, вы меня разбудите, ладно?

— Ладно, ладно, иди уже, — слышу ворчливый ответ и, слабо улыбнувшись, тащусь наверх, падаю на диван, заворачиваюсь в плед и моментально вырубаюсь.

Просыпаюсь по ощущениям спустя несколько часов. Встаю, кое-как расправляю помявшуюся одежду и решаю спуститься вниз. Я забыла сумку с вещами в коридоре, надо хоть немного себя в порядок привести. Вот только на последней ступеньке лестницы торможу, потому что до меня из гостиной доносятся голоса. Неужели…

— Мама, мне это надоело! — слышу резкий голос Володи. — Есть что-то, чего я не помню! Как выяснилось, что-то не просто серьёзное — а то, что может повлиять на мою жизнь сейчас, причём не лучшим образом. И я всё сделаю, чтобы этого не допустить, можешь мне поверить! Так что лучше расскажи сама, пока есть такая возможность. Ну?

Владимир

— Ты говорил, что боли прекратились!

Мой лечащий врач и друг Даниил Игнатьев смотрит на меня обвиняюще, и мне хочется отвести глаза. Да, я говорил. И на тот момент даже считал, что почти не вру. Болей ведь действительно долго не было. Ну, от усталости, когда перерабатывал и спал мало — так это нормально. «Было бы, если бы речь шла не обо мне», — честно признаюсь про себя.

— Ты понимаешь, что ты придурок, Солнцев? — главный нейрохирург больницы откидывается на спинку стула возле кровати и смотрит на меня, прищурившись. — Причём больной придурок!

— Следи за языком, — хочется огрызнуться, но выходит всё равно виновато.

— Это тебе надо следить, — фыркает Дан, — только не за языком, а за головой. Ты понимаешь, что я должен буду доложить твоему начальству о произошедшем и о приступе?

По спине ползёт холодок. Это означает комиссию — и вероятнее всего отстранение от службы. А Дан продолжает добивать:

— Если бы ты, идиот, не тянул, а обратился ко мне лично, без такой шумихи, ещё можно было бы если не скрыть, то хотя бы сгладить ситуацию. А тебя чуть не на скорой сюда доставили. Какого хрена ты поехал сначала в обычную больницу?

— Я не поехал, — бурчу себе под нос, — меня отвезли.

Мы оба замолкаем. Бессмысленно ссориться. Он знает, что я знаю и так далее. Я закрываю глаза, массирую висок одной рукой, ко второй подсоединена капельница. Боль ушла, от неё остались только слегка давящие ощущения. Вдруг вспоминаются прохладные тонкие, но такие сильные пальцы. Они приносят облегчение, со знанием дела нажимают на какие-то точки у меня на лбу и на шее, снимают боль.

Надежда не виновата в том, что произошло. Она действовала так, как действовал бы любой нормальный человек — отвезла в больницу. И всё-таки я злюсь на неё, потому что на кого-то же надо злиться, кроме себя самого. А ещё… не понимаю, что происходит. Дурацкое ощущение, что ближе человека у меня в жизни не было. Как это вообще возможно?

— Так, Солнцев, — вырывает меня из мыслей Дан, — давай, приходи в себя и начинай вспоминать минута за минутой последний час до приступа. Ищем, что его спровоцировало. И не бойся, — останавливает меня, вскинувшегося на эту фразу, движением руки, — знаю я, знаю, что ты супермен и всё такое. Но повторяю, ты боишься того, что причиняет тебе боль. Этот блок у тебя в голове, те два месяца твоей жизни, которые ты так и не вспомнил после травмы и комы.

— Я… вспомнил, — пытаюсь отрицать. — Частично…

— Ой, ну хватит уже врать мне! — взрывается нейрохирург. — Нихрена ты не помнишь! Напомнить тебе, что твоя мать…

— Не надо, — прерываю друга, поморщившись.

Он знаком с моей матерью. И не слишком высокого о ней мнения. Я бы и рад с этим поспорить, да вот только не могу. У неё тяжёлый характер.

После той командировки, где наша группа попала под взрыв, а меня контузило, и я два дня провалялся, введённый в искусственную кому, мне диагностировали потерю кратковременной памяти.

Два месяца моей жизни исчезли, будто их никогда и не было. Всё, что я знал об этом времени, было рассказано мне сослуживцами — ну и матерью, естественно. Вот только уже тогда было ясно, что она не может знать всего. Но в первое время после болезни и выздоровления было не до того. Реабилитация, комиссии, одна за другой, затем объяснительные, отчёты — ситуация тогда вышла из-под моего контроля.

Проблема была в том, что при попытках вспомнить, что же я упустил, головная боль возвращалась. Это… пугало. Не давало работать. И я перестал даже пытаться. Наоборот, всеми силами избегал напоминаний. Ну в конце концов, что такого судьбоносного могло случиться в моей жизни за десяток недель?

А теперь у меня появились подозрения, что мать намеренно что-то от меня скрыла. И связаны они были с Надеждой.

Я начинаю медленно вспоминать, проговаривая все свои действия. Дохожу до того момента, когда Надя помогла мне.

— Это интересно, — с любопытством глядит на меня Дан, — потом расскажешь, где ты её нашёл, такую умелую. Дальше.

Дальше… Отвожу глаза и не хочу продолжать.

— Так, Володь, ты ведь понимаешь, что я с тобой сейчас говорю как врач? — слышу серьёзный голос. — А врачу, как священнику на исповеди — только правду. Ну что ты там, сексом с ней занимался, что ли?

— Нет, естественно, — фыркаю, — за кого ты меня принимаешь?

— За нормального мужика, который ненормально себя ведёт, — хмыкает Игнатьев. — Ладно, давай, колись уже.

— Я… странно себя чувствую рядом с ней, — признаюсь другу. — Вот и тогда, мне вдруг показалось, что я её знаю лучше, чем кого бы то ни было. Внезапное ощущение близости. У тебя бывало такое?

— Бывало, — вздыхает Дан, — однажды.

Кидаю на друга быстрый взгляд. Судя по выражению лица, об этом его спрашивать не стоит.

— Потом я сказал, что уеду в командировку, — подбираюсь к самому главному, — а она на это ответила фразой, цитатой из книги…

Зажмуриваюсь, Игнатьев подскакивает с места, но боль не возвращается, так, слабый отголосок.

— Нет, всё нормально… — выдыхаю, — почти… Я вспомнил!

— Что конкретно? — друг внимательно смотрит на меня.

— Это уже происходило со мной! Только я говорил эту фразу!

Задыхаюсь, потому что перед глазами встаёт картинка: знакомая комната в старой дедовой квартире, я стою возле двери и делаю вид, что складываю что-то в нагрудный карман. Поцелуй — сам собой приходит ответ. Что за идиотизм? Раздаётся девичий смех, и… голова взрывается болью.

— Так, тихо-тихо, — слышу сквозь спазм голос Дана.

В этот раз прийти в себя получается быстрее. Введённые лекарства помогают.

— Там… у меня в квартире, перед той командировкой, я прощался с девушкой, — выдавливаю из себя.

— Лицо? Имя? Что-нибудь? — негромкий голос друга не мешает, но и сосредоточиться не получается.

— Ничего, — выдыхаю разочарованно, — только смех. Получается, мы жили вместе, раз я выходил, а она оставалась в квартире. Но… куда она исчезла? Почему не пришла в больницу, когда узнала?

— А с чего ты взял, что она узнала? — Дан прищуривается.

— Вот же дерьмо, — хриплю с трудом, потому что голова разрывается — на этот раз не от боли, а от роящихся мыслей.

— Так, похоже, тебе есть о чём подумать, — Дан поднимается с места, проверяет капельницу, отсоединяет её, но катетер из вены не убирает. — Сегодняшний день и следующую ночь проводишь здесь, под присмотром. Завтра поговорим о том, что тебе делать дальше.

Засыпаю я с трудом. Даже во сне слышу тот смех, вроде бы весёлый, но с ноткой грусти. Образ девушки так и теряется, ускользает сквозь пальцы, и всё же откуда-то приходит уверенность, что она была очень важна для меня.

С утра Дан занят, и к нему в кабинет я иду уже ближе к обеду.

— Садись, — друг сосредоточенно просматривает бумаги, лежащие перед ним. — Значит, так. — Задумчиво смотрит на меня, крутя в руках ручку. — Попробуй-ка вспомнить опять ту сцену, про которую говорил мне вчера.

Знакомый-незнакомый смех тут же всплывает в памяти.

— Не болит голова? — Дан смотрит испытующе.

— Нет, — тут до меня доходит. — Ты считаешь, если я всё вспомню, то… головные боли прекратятся?

— Володь, я врач, — устало отвечает мне друг. — Я привык опираться на доказательную медицину. Но, как ни странно, именно потому, что я врач, я также верю в то, что существуют некоторые механизмы внутри нашего тела. Механизмы, которые мы можем заставить работать. Поэтому иногда возможно если не всё, то многое.

Мы молчим несколько мгновений, а затем Дан выпрямляется.

— Я даю тебе неделю. После этого либо ты докладываешь обо всём главе, либо это делаю я, тут решай сам.

Сжимаю челюсти. Знал, что так будет, но от этого не менее хреново.

— Как я могу исправить ситуацию? — спрашиваю, подумав.

— Для начала, эту неделю ты сидишь на больничном, — хмыкает друг мрачно. — Проходишь курс инъекций, которые я тебе назначаю. И не морщись. Не дай бог узнаю, что сачкуешь…

— Каким образом? Что, заставишь штаны снимать и задницу показывать? — язвлю зло.

— Понадобится — заставлю! Сам буду приезжать с утра! — рявкает Дан. — Ты уже и так вляпался по самые яйца!

— Ладно, успокойся, — поднимаю руки, — я всё сделаю.

Друг выдыхает.

— Через неделю глава будет в курсе. Тебя отправят на комиссию. В твоих интересах быть максимально здоровым и в собственном уме, ты понял меня? Я не могу дать никаких гарантий — только эту неделю. Чтобы ты мог выдохнуть, привести мысли в порядок, подлечиться и… вспомнить. Сейчас, когда дело сдвинулось с мёртвой точки, у тебя может получиться. Тогда, возможно, — он поднимает палец вверх, — возможно, тебе повезёт.

— Спасибо, Дан, — киваю.

Я понимаю, что это максимум, который друг может для меня сделать.

— Пошёл ты, Солнцев… — вздыхает Дан, — …отдыхать. И лечиться.

— Уже ухожу, — хмыкаю невесело. — Какие там лекарства покупать нужно?

— Сам привезу завтра, — бурчит в ответ. — Чтоб даже не вздумал отвиливать. Езжай домой. Лучше бы тебе ближайшие сутки побыть в тишине.

В тишине? Ну уж нет. У меня есть только семь дней, чтобы разобраться, что произошло в моей жизни почти семь лет назад. И я знаю, кого нужно спросить в первую очередь.

Владимир

Из больницы к матери я еду на такси. По дороге пытаюсь решить, как повести с ней разговор, чтобы она не вздумала опять шантажировать меня своим давлением, больным сердцем или ещё чем-нибудь.

Мама, конечно, не самый здоровый человек. Но судя по словам и рекомендациям врачей, ситуация значительно лучше, чем она сама изображает. Вот и Надя говорила, что…

А, чёрт! Мысли всё время сползают в сторону девушки. Встаёт в моей голове, как живая — темноволосая девочка с грустными глазами. Именно девочка. Сколько ей там лет? Сколько бы ни было. Если бы не эта печаль в её взгляде, она казалась бы значительно моложе. Вспоминается, как она смотрела на меня в тот момент, когда я распустил её волосы… Ниже живота сразу начинает тянуть.

Дерьмо. Слишком давно у меня никого не было. И сейчас не до того.

Таксист тормозит у дома, я расплачиваюсь, выхожу, открываю дверь калитки своим электронным ключом.

— Владимир Святославич! — тут же выскакивает Игорь. — Слава богу! Как вы?

— Всё хорошо, Игорь Петрович, не волнуйся, — хлопаю мужчину по плечу.

Игорь работал ещё у моего отца, в личной охране. После его смерти, когда я отказался принимать на себя обязанности генерального директора компании и передал их отцовскому товарищу и совладельцу Виктору Юрьевичу, Игорь сам предложил остаться работать именно у меня. Мне было несложно согласиться. Всё-таки Игорь уже в возрасте, да и за матерью кому-то нужно было приглядывать, а он всегда спокойно переносил её выходки.

— Виолетта Валерьевна места себе не находила эти два дня, — негромко говорит мужчина. — Хорошо, Надя приехала ей помочь.

— Да, — отвечаю рассеянно, занятый своими мыслями. — Пойду к ней.

Кивнув Игорю, поднимаюсь на крыльцо, захожу в дом и сразу прохожу в гостиную.

— Здравствуй, мама, — говорю спокойно и негромко, чтобы не испугать её.

— Володя! Сынок! — она резко оборачивается на мой голос. — Как ты здесь?.. Тебя уже отпустили из больницы?! Что произошло?

— Много всего, — присаживаюсь напротив неё. — И многое я хотел бы обсудить с тобой.

— Конечно, — мать энергично кивает, — что такое?

— Мама, мне нужно знать, что ты не рассказала о тех двух месяцах, которые выпали из моей памяти, — впиваюсь в неё взглядом и замечаю, как она меняется в лице.

Что это? Растерянность? Страх? Или просто непонимание? Как же хреново, что нет возможности прямо посмотреть ей глаза.

— Сынок, я же всё тебе рассказала, — выговаривает после паузы.

— Тогда расскажи ещё раз, — решаю попробовать найти какую-то зацепку.

— Ну… ладно, — мама неуверенно разглаживает длинный подол платья. — Сам знаешь, в подробностях твою жизнь я не знаю, хоть мы регулярно виделись в то время. У меня тогда начались проблемы со здоровьем. Ты купил этот дом и решил, что продашь квартиру и переедешь сюда вместе со мной, чтобы быть ко мне поближе и помогать в случае необходимости. Уже даже перевёз вещи, сделка должна была состояться после твоего возвращения из командировки, — она сухо всхлипывает, — но мне пришлось решать эти вопросы самой. У меня же была оформлена доверенность, помнишь, ты специально это сделал на случай… случай, если у тебя на работе произойдёт что-то экстренное.

— Почему нельзя было подождать до моего выздоровления? Меня только-только выписали, голова кругом шла от происходящего…

— Но ведь люди ждали! — слабо возмущается мать.

— Да, действительно, — тру виски, хотя боли нет.

Дом и правда был куплен за несколько месяцев до тех событий — мать жаловалась, что в городской квартире, той, где она осталась одна после смерти отца, ей тяжело. Но почему я решил продать свою, точнее, старую квартиру деда? Мне там нравилось. И денег ведь хватало. В очередной раз пытаюсь вспомнить, как договаривался о продаже — ничего. Странно, что и боль не возвращается. Если эти воспоминания заблокированы, должна же быть какая-то реакция? Или Дан ошибается?

— Ты ведь бывала у меня в квартире перед тем, как окончательно передать ключи, — говорю медленно. — Ты никого там не встречала? Например, девушку…

Мать бледнеет, да так, что мне становится ясно — встречала. Накатывает злость, сдержать которую удаётся с трудом.

— Н-нет, — шепчет, облизывая губы.

— Враньё! — взрываюсь, встаю и делаю пару шагов по комнате.

— Как ты разговариваешь с матерью? — она вскидывается, но голос дрожит.

— Мама, мне это надоело! — бросаю резко. — Есть что-то, чего я не помню! Как выяснилось, что-то не просто серьёзное — а то, что может повлиять на мою жизнь сейчас, причём не лучшим образом. И я всё сделаю, чтобы этого не допустить, можешь мне поверить! Так что лучше расскажи сама, пока есть такая возможность. Ну?

— Сынок… — мать делает глубокий вдох, — да, я встречала там девушку. Когда пришла проверять квартиру перед тем, как отдавать ключи. Точнее, это она меня встретила.

— Не понял, — хмурюсь, глядя на неё.

— Она… отказывалась пускать меня внутрь, — мама дрожащими руками переставляет чашку на столе. — Кричала, что не уйдёт, что ты дал ей ключи, что она будет жить здесь. Грубила… Я была так растеряна в тот момент, и ты был болен, я просто не знала, что делать.

— Ты… сказала ей, что со мной произошло? — в груди появляется противное тянущее чувство.

— Да, — кивает мама. — Ты же помнишь, мне никто ничего толком не рассказывал, тебя недавно вывели из комы, было непонятно, как и когда ты поправишься… Это ведь потом уже выяснилось, что отёк спал быстро, ты пришёл в норму, даже реабилитация не потребовалась такая долгая, как думали изначально…

— Что она ответила?

— В смысле? — на её лице растерянное выражение.

— Ты говоришь, что рассказала ей о моей болезни, что она ответила?

— Я сказала, что… что ты только что вышел из комы, что у тебя серьёзная травма головы, а она… она разозлилась. И ушла. Сообщила, что не собирается тратить свою молодость, ухаживая за… за овощ-щем, — мама заикается и прячет лицо в ладонях.

Я судорожно втягиваю в себя воздух.

— Она сказала, как её зовут? — спрашиваю не своим голосом.

— Нет, — мать качает головой, — я спросила напоследок, но она не ответила, сказала, её имя мне без надобности.

Ну что ж… выходит, хорошо, что я всё забыл. Нечего вспоминать. Вот только… хрень собачья! Я должен вспомнить! Иначе всё начнётся заново — отстранение, обследования, и уже та самая долгая реабилитация, после которой мне почти наверняка не дадут вернуться к службе. И куда идти? В отцовскую компанию, половина которой по-прежнему принадлежит мне и от которой меня тошнит? Проще сразу застрелиться.

— Мама, успокойся, — стараюсь говорить мягко, подхожу, касаюсь её руки. — Я понимаю, почему ты не сказала мне раньше. И спасибо, что рассказала сейчас.

— Сынок, я так переживала за тебя, — она поднимает ко мне лицо. — И сейчас переживаю. Что такое случилось? Почему тебе стало плохо?

— Врач… ещё не выяснил до конца, — отвечаю медленно. — Ближайшую неделю я на больничном. Мне надо будет кое-что сделать. Ты не будешь против, если я останусь здесь?

— Конечно, дорогой, — мама кивает, слабо улыбается, — твоя спальня всегда для тебя готова.

— Спасибо. Я, пожалуй, пойду приму душ, очень хочется помыться после больницы, а потом поужинаем.

Выхожу из комнаты и резко торможу от неожиданности. Возле лестницы, замерев, стоит Надя. Странно, вроде бы она должна была приехать только завтра, или это у меня из-за всего происходящего расписание сбилось? Открываю рот, собираясь поздороваться, но приглядываюсь повнимательнее, и приветствие замирает у меня на губах. С ней что-то не так… Лицо белое, как мел, руки вцепились в лестничный поручень. Ей что, плохо?!

Надя

То, что я слышу, стоя в холле возле лестницы, выбивает у меня всякую опору из-под ног. В голове мечутся сотни мыслей, но ни одну не получается додумать до конца. Володя получил серьёзную травму, попал в больницу… Он не помнит меня! Совсем не помнит! А его мать не только соврала мне тогда, она врёт ему сейчас! Из её слов получается, что я не просто меркантильная стерва, а… даже слов не могу придумать подходящих, чтобы описать девушку, которая могла поступить так, как придумала Виолетта.

— Надя, что случилось? — словно издалека слышу голос и с трудом выныриваю в реальность.

Передо мной стоит Володя. Смотрит встревоженно. А я… не знаю, что сказать.

— Всё в порядке, — откашливаюсь и повторяю: — Всё в порядке, Владимир. Как вы себя чувствуете?

Мужчина пожимает плечами. Затем, поколебавшись, говорит:

— Спасибо, что помогли мне… ну, позавчера.

— Не за что, — пожимаю плечами. — Судя по всему, моя помощь была не только ненужной, но и лишней?

— Почему вы так решили? — он напрягается.

— Вы ведь почти сразу сменили больницу, — говорю, отводя глаза.

— Да, но… — он запускает руку в волосы, мнётся, — неважно. Мне надо было сказать вам, предупредить заранее. Всё могло пойти по-другому.

— Да, всё было бы совсем по-другому, — тихо повторяю его слова, вот только смысл вкладываю в них совсем другой. — Мне нужно идти.

Я должна уйти. Подумать. У меня нет сил оставаться здесь.

— Подождите, Надя, — он заступает мне дорогу, — а как же…

— Что? — вскидываю на него глаза.

Сухие. Слёз нет. Все слёзы я выплакала тогда, семь лет назад.

— Ничего, — видимо, он что-то замечает в моём взгляде. — Я, кажется, перепутал ваш график? Думал, что вы должны были только завтра быть здесь.

— Всё верно, я сегодня с суточного, — киваю устало. — Ваша мать переволновалась и попросила меня приехать. Мне просто… — запинаюсь, но тут же продолжаю, — …нужно было немного поспать, иначе я бы не выдержала.

— Конечно, — он хмурится. — Извините за эту ситуацию. Но завтра вы ведь приедете?

Уже открываю рот, чтобы сказать, что не приеду, но закрываю. Я пока ещё не поняла, как мне действовать.

— Будьте, пожалуйста, с утра, — не дождавшись от меня ответа, говорит Володя. — Мне нужно будет уехать.

— Хорошо, — шепчу, еле шевеля губами.

— У вас точно всё в порядке? — с сомнением спрашивает мужчина.

— Просто устала, — качаю головой. — До свидания. Скажите, пожалуйста, Виолетте Валерьевне, если она спросит, что я уехала. Раз вы вернулись, она не будет больше так переживать.

— А вы сами что, не…

— Извините, мне пора! — прерываю его на полуслове и почти бегу ко входной двери.

Лучше пройдусь до выхода из посёлка пешком и вызову такси туда. Здесь я больше находиться не могу.

Не помню, как оказываюсь дома.

— Надюша, что с тобой такое? На тебе лица нет!

Мне навстречу выходит мама.

— Мамуль, — я не собираюсь её волновать, но всё же хочу спросить, — как бы ты поступила, если бы узнала, что мать намеренно соврала сыну, подставив при этом другого человека, который ей ничего плохого не сделал?

— Что за странные вопросы, Надюша? — мама смотрит на меня внимательно.

— Просто ответь, мамуль, — обессиленно опускаюсь на диванчик в коридоре, поднимаю на неё глаза.

— Дорогая моя, — мама присаживается рядом, обнимая меня. — Любая мать хочет лучшего для своего ребёнка. Проблема в том, что это «лучшее» может расходиться с представлениями самого ребёнка о том, что ему нужно. Но мама всегда остаётся мамой. И человек, который станет причиной, даже невольной, разрыва отношений между мамой и сыном… это ляжет тяжким грузом на его совести.

А затем, помолчав, добавляет:

— Лжецу рано или поздно придётся ответить за свои слова. Можешь считать меня наивной, в мои-то годы, но я твёрдо в этом уверена. Главное — быть честной перед самой собой.

Киваю в ответ.

— Я очень устала, мамуль, пойду спать.

— Конечно, милая, — мама целует меня в лоб.

Падаю на кровать в своей комнате, закрываю глаза и проваливаюсь в сон.

Организм у меня всегда так реагировал на стресс. Зато когда я высыпалась, получалось находить в себе силы думать и действовать дальше. Вот и теперь, когда открываю глаза ранним утром, чувствую, что мне стало легче.

На часах ещё нет пяти, но солнечный луч из-за шторы уже подбирается к кровати — в моей комнате окно выходит на восток. Мама ещё спит, поэтому я тихонько поднимаюсь, умываюсь и возвращаюсь к себе.

Подумав, достаю пакет с формой, которую забрала с собой и не успела отвезти Володе. Может, конечно, зря… но решаю пришить погоны и шевроны на китель. В конце концов, отпороть их можно будет за пару минут, если что. За то короткое время, что мы встречались, я никогда этого не делала, но помнила — Володя рассказывал как-то, что это особая гордость для военного, носить форму, погоны к которой пришила любимая девушка или жена.

Женой я так и не стала, но хочу хоть немного почувствовать отголосок того счастья, которое окружало нас в те месяцы. Вчера одной — и самой большой — обидой в моей жизни стало меньше! Меня не бросали. Володя ни в чём не виноват.

И всё же он поверил матери, подсказывает мне подсознание. Поверил, не стал пытаться ничего выяснять… И теперь снова поверил. Но как было не поверить? Во-первых, моя мама права. Это всё-таки его мать. Во-вторых, с чего ему было сомневаться? У неё всё получилось очень складно.

Тряхнув головой, избавляюсь от этих мыслей. Виолетта, конечно, редкостная дрянь… Но её не исправить. И обратно уже ничего не вернуть. Мы с Володей оба изменились. Той девушки, которую он, наверное, любил, раз собирался сделать предложение, уже нет.

Разглаживаю форму, закончив свою работу. Аккуратно сворачиваю, складываю обратно в пакет. Сегодня отдам. Есть совсем не хочется, поэтому вызываю такси и еду в посёлок.

— Доброе утро! — одновременно со моим такси у знакомых ворот тормозит другая машина, здоровенный сверкающий внедорожник, и оттуда выходит темноволосый высокий мужчина. — Дайте угадаю, — прищуривается, глядя на меня, — вы Надежда! А я Даниил Антонович Игнатьев…

— О-о-о, — у меня невольно расширяются глаза, — вы тот самый Игнатьев?! Нейрохирург?

— Чувствую себя по меньшей мере Элвисом Пресли, — ухмыляется мужчина, подбоченившись. — Откуда вы меня знаете?

— Я читала вашу последнюю статью, — говорю восхищённо, называя один из ведущих научных медицинских журналов.

— Ну надо же, — он улыбается, — значит, нас таких уже двое. Польщён, — слегка кланяется, но без всякой издёвки. — А вы та самая медсестра, которая снимает боль наложением рук?

Вот теперь в голосе слышна мягкая насмешка, но совсем не обидная, поэтому я улыбаюсь.

— До такого мне далеко, — отвечаю в тон. — А техники массажа, думаю, вы знаете получше меня.

— Рад познакомиться с вами, Надя, — кивает мужчина. — Пойдёмте к нашему пациенту, — открывает мне дверь, видимо, уже успел нажать на вызов охраны.

— Почему к нашему? — хмурюсь, проходя во двор и направляясь к дому. — Я только компаньонка Виолетты Валерьевны.

— О, господи, вы точно святая, — Даниил Антонович смешно морщит нос. — Справляться с этой старой…

— Доброе утро, — перебивает нас хмурый голос.

На крыльце стоит Володя. Перебегает взглядом от меня к Игнатьеву и обратно, и чем дальше, тем более мрачным делается его лицо.

— Доброе, доброе, — отзывается нейрохирург. — Ну ты даёшь, Солнцев, такое сокровище откуда-то откопал! Познакомился вот с твоей медсестрой, теперь думаю, а не переманить ли её к себе в клинику?

— Я не его медсестра!

— Даже не думай!

Мы с Володей выпаливаем всё это вместе, и Игнатьев, смерив нас обоих весёлым взглядом, поднимается на крыльцо.

— Пошли уже, больной, лечить тебя будем. Наденька, мне ваша помощь потребуется!

Проскальзываю мимо сердитого Володи и прохожу в коридор. В эту самую секунду я безумно благодарна Даниилу — он умудрился сгладить мне приход сюда и одновременно неведомо как поднять настроение.

— Конечно, Даниил Антонович, — отзываюсь на его слова.

— Вот и прекрасно! — Игнатьев опять бросает хитрый взгляд на мрачного, как грозовая туча, «пациента», который зашёл в дом за нами следом. — Ну, чего встали? Пойдём в кабинет.

— А где Виолетта Валерьевна? — поворачиваюсь к Володе.

— Она во дворе, пьёт чай, — отвечает он мне.

— И отлично, — Игнатьев потирает руки. — Ты уж прости, дружище, не горю желанием встречаться с твоей матушкой, так что давайте, быстренько, сейчас все инструкции вам выдам, и мне на работу пора.

В кабинете нейрохирург достаёт из сумки упаковку с ампулами и всё, что нужно для инъекций.

— Надюша, препарат вам знаком? — показывает мне название.

— Да, — пожимаю плечами, — это внутримышечные инъекции, ничего особенного.

— Вот и отлично! Ему, — Игнатьев кивает на стоящего возле двери Володю, — прописан недельный курс. Так что вам, как говорится, и карты в руки. Если будет сопротивляться, разрешаю применять силу.

— Ну что ты несёшь, — раздражённо хмурится Володя.

— Так, Наденька, вопросы? — проигнорировав его слова, обращается ко мне нейрохирург.

— Да нет никаких вопросов, — говорю растерянно. — Только я ведь два через два здесь, не смогу каждый день…

— М-да, — мужчина задумчиво трёт подбородок. — А где работаете?

— В отделении хирургии, — называю больницу, и он довольно кивает.

— У Добрынина, значит! Шикарно! Ну, в крайнем случае, пусть тогда приезжает к вам в больницу. Володь, этот вопрос как-то сами решите между собой. Свою медсестру я гонять не буду, и к нам тебе ехать значительно дальше. И не вздумай забить на это!

— Тебе не пора? — с намёком спрашивает его Володя.

Игнатьев хмыкает, но тут же становится серьёзным.

— Всё, что я тебе говорил, в силе. Надюша, — обращается ко мне, снова расцветая улыбкой, — рад был познакомиться. Надеюсь, не последний раз видимся! Провожать не надо, сам дорогу найду. Лучше первый укол сейчас сделайте, пока мать твоя не заявилась.

Хлопает дверь кабинета, и мы с Володей остаёмся наедине.

Владимир

Я гипнотизирую взглядом закрытую створку. Вот же… засранец! И почему это Надя смотрела на него с таким восхищением?! Охренеть, я что, ревную?

Пока пытаюсь разобраться в собственных чувствах, не замечаю, что девушка уже всё подготовила.

— Владимир, — раздаётся у меня за спиной. — Даниил Антонович прав, давайте я вам сейчас укол сделаю, а потом уже спущусь к Виолетте Валерьевне. Тем более вы, кажется, говорили, что вам уехать нужно будет?

Кошусь на шприц в её руке и сдерживаю вздох. Для этого я предпочёл бы кого угодно, только не Надю. Бесит неловкость, которую испытываю в её присутствии, ещё и раздеваться вот так вот, именно перед ней…

А она, похоже, прекрасно понимает, каково мне сейчас, потому что сочувственно улыбается.

— Не переживайте так, — говорит мягко. — И стесняться тоже не надо. Все люди устроены одинаково. Я за столько лет работы медсестрой уже всё видела. Просто повернитесь и приспустите брюки немного, это быстро. Можете опереться на стол руками, если так будет комфортнее.

Делаю, что велено, стараясь ни о чём не думать. Действительно, быстро. И даже почти не больно.

— Прижмите ватку и потрите обязательно, — Надя уже отворачивается, убирая шприц, и я быстро застёгиваюсь. — Я же сказала потереть, — она укоризненно качает головой. — Этот препарат плохо рассасывается, сидеть будет некомфортно.

— Спасибо, — выдавливаю из себя.

— Не за что, — она собирает со стола мусор. — Это я выкину, а оставшиеся ампулы и всё остальное уберите куда-нибудь, можно в шкаф в этой комнате, чтобы никуда их не таскать. Второй укол вечером сделаю, перед отъездом.

— Вечером?! — вырывается у меня невольно.

— Да, дважды в день ведь нужно, сами видите, тут четырнадцать ампул на неделю, — показывает на лекарство. — Ладно, я пойду вниз.

Проследив, как она выходит из комнаты, выплёскиваю злость и смущение несколькими матерными ругательствами. За что мне это всё?..

Выпустив пар и немного придя в себя, тоже спускаюсь.

Надя уже хлопочет на кухне, за столом сидит мать, что-то ей выговаривает. Меня вдруг поражает замкнутое выражение на лице девушки, крепко сжатые губы. Такое ощущение, что она пытается абстрагироваться от происходящего, ничего не слышать и не видеть.

Странно… Вроде бы у неё получилось наладить с моей матерью отношения… У единственной из всех, кого я нанимал.

— Сынок, — мама слышит мои шаги, поворачивается ко мне, — как ты себя чувствуешь?

— Всё в порядке, — отвечаю рассеянно. — Мне нужно будет уехать по делам.

— Но ты же на больничном, тебе надо отдыхать, — мать недовольно поджимает губы. — Да что ж такое, почему ты никогда не слушаешь, что тебе говорят! Надя, хоть бы ты ему сказала!

Даже удивительно, что мама считает Надю своей союзницей. Качаю головой, глядя на девушку, но она только бросает на меня взгляд, который почему-то кажется мне укоризненным.

— Виолетта Валерьевна, ваш сын взрослый человек, сам решит, как ему поступать, — говорит тихо. — Налить вам ещё чаю?

— Да, и достань что-нибудь сладкое, вроде бы в холодильнике был пирог, — командует мать. — Володя, поешь, там ещё оставались готовые завтраки! Раз уж отказываешься послушать разумного совета.

На меня опять накатывает слабое раздражение — обычное состояние рядом с матерью.

— Надя, настрой мне аудиокнигу, — тем временем мама уже опять переключается на девушку. — Я хочу посидеть в гостиной.

— Конечно, Виолетта Валерьевна, — спокойно отзывается та. — Пойдёмте, я вас провожу.

— Сама дойду, — отмахивается мать и медленно выходит из кухни.

Надя составляет всё на поднос, осторожно уносит в комнату, возвращается спустя пару минут, когда из гостиной начинает доноситься запись чтеца.

— Вы тоже считаете, что мне следует остаться дома? — зачем-то спрашиваю её.

Просто хочется поговорить с ней. Услышать звук её голоса.

— Владимир, я не ваш врач, — она качает головой.

— Можете звать меня Володей, — вырывается у меня, и я тут же добавляю: — Если вам будет удобно, конечно.

— Хорошо, Володя, — она произносит моё имя с запинкой, и у меня вдруг колет висок.

Невольно морщусь, поднимая руку к голове, и замечаю, как встревоженно дёргается в мою сторону девушка.

— Опять? — голос тоже взволнованный.

Чёрт побери… Меня застигает врасплох, как мне приятна её забота.

— Не слишком сильно, — пытаюсь улыбнуться.

Рассерженный вздох, прикушенная губа… Похоже, сейчас мне выскажут кое-что неприятное. И я не ошибаюсь.

— Знаете, я готова согласиться с вашей матерью, хотя это последнее, что мне хочется делать, — сердито выдаёт Надя, похожая в этот момент на какую-то взъерошенную птичку. — Что такого срочного вам нужно сделать, что вы никак не можете это отложить?! Организму надо дать возможность восстановиться! А вы мало того, что вредите сами себе, так ещё и заставляете волноваться всех вокруг!

Выпалив всё это на одном дыхании, Надя заливается таким нежным румянцем, что у меня дыхание перехватывает.

— Тогда я, наверное, останусь, — отвечаю с трудом. — А вы… можете мне помочь? С массажем, как тогда?

Какого хрена… Я что, решил себя на прочность испытать?

— Идёмте на воздух, там будет лучше, заодно подышите, — она первая идёт к выходу на задний двор. — Садитесь сюда, — показывает на кресло с невысокой спинкой.

Прохладные пальцы, как и в прошлый раз, начинают с нажатий на какие-то точки. Я закрываю глаза, чувствуя, что прикосновения приносят облегчение. В тот раз Надя сделала всё быстро, а сейчас заходит мне за спину и начинает массировать затылок, спускается к шее, затем к плечам. Спустя несколько минут боль уходит окончательно, зато на её место приходят совершенно другие ощущения, заставляющие меня силой успокаивать дыхание и сдерживать готовый сорваться стон.

— Ну что, получше? — раздаётся наконец голос, когда разогревшиеся уже пальцы нежно поглаживают кожу под воротником рубашки, вынуждая крепче сжимать подлокотники кресла.

— С-спасибо, да, — выдыхаю с усилием.

Мне срочно нужен холодный душ. Или, наоборот, горячий, чтобы довести дело до конца.

— Давайте я принесу вам что-нибудь перекусить, вы ведь ещё не завтракали?

— А вы? — я отвлекаюсь от происходящего, поворачиваю голову к девушке.

— Что я? — она хмурится.

— Вы завтракали? Составите мне компанию?

— Не очень-то люблю готовые завтраки, — Надя смущённо улыбается. — Может быть, приготовить что-нибудь? Как насчёт яичницы с салом и помидорами?

Кажется, я сейчас захлебнусь слюной. Да что ж такое-то… Как она умудряется угадывать?

— С удовольствием, — киваю в ответ. — Помочь вам?

— Не надо, посидите, я быстро, — она касается моего плеча и уходит.

Глубоко дышу. Есть время прийти в себя. Через несколько минут из кухни начинают доноситься умопомрачительные запахи, и я, помедлив, всё-таки встаю. Захожу внутрь и чуть не спотыкаюсь.

Надя стоит у плиты и тянется к верхней полке, пытаясь достать какую-то специю. Но впасть в ступор меня заставляет не это, и даже не полоска кожи, показавшаяся из-под задравшейся рубашки. Перед глазами встаёт другая картинка.

Так же тянущаяся наверх девушка. Ко мне спиной. На ней простая широкая футболка и короткие шорты. Светлые волосы до плеч. Перед ней шипит сковорода, и она вдруг ахает, отшатнувшись назад — видимо, на неё брызнула капелька масла.

— Осторожнее… — реальность смешивается с воспоминаниями в моей голове, и я только успеваю прикусить язык, чтобы не договорить «птичка».

Ласковое прозвище.

— Всё в порядке, — из лабиринтов памяти меня вырывает голос. — Володя?

Фокусирую взгляд на другой девушке, стоящей передо мной.

— Всё готово, можно есть, — говорит негромко Надя.

Владимир

В этот день я всё-таки остаюсь дома. После завтрака сбегаю к себе в кабинет, оставляя Надю с матерью. Удивительно, что после вспышки воспоминаний у меня не разболелась голова. Или это начало действовать лекарство? Да и массаж добавился, наверное…

Немного придя в себя, решаю, раз уж у меня выдалось время, разобраться в рабочих документах. Кое-что я могу делать, только находясь на службе — при надлежащем уровне секретности. Но есть куча рутины, которую вполне можно сделать дома. Да и в личных документах было бы неплохо разобраться.

Постепенно разгребаю скопившийся бардак, и уже ближе к вечеру обнаруживаю папку с документами о продаже квартиры. Задумчиво перелистываю. Все подписи на месте. Вот и мамина, по генеральной доверенности. Даты… Вроде бы всё в порядке. Нахожу контакты покупателей. Верчу в руках завалявшуюся карточку риэлтора. Откладываю в сторону.

И всё же, почему вдруг продажа? Устало тру лоб. Как же раздражает эта пустота в памяти…

Раздаётся стук в дверь, в кабинет заглядывает Надя.

— Володя, уже шесть вечера, — несмело проходит внутрь. — Мне ехать пора, а вам нужно сделать второй укол.

— Да, помню, — вздыхаю.

В этот раз уже не так неловко. Или, может, я настолько загрузился мыслями о прошлом, что не задумываюсь о происходящем в этот самый момент? Опять погрузившись в размышления, внезапно решаю спросить:

— Надя, что, по-вашему, может заставить человека, которому не нужны деньги, продать квартиру? — втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, чувствуя воткнувшуюся иголку, почему-то сейчас значительно больнее, чем было утром.

— Извините, — охает Надя, — потерпите чуть-чуть, сейчас, уже всё.

— Всё нормально, — выдыхаю, приводя себя в порядок и поворачиваясь к ней. — Так как вы думаете?

— Причин может быть много, — она пожимает плечами. — Нежелание иметь лишнюю недвижимость, ведь за неё надо платить налоги. Или плохие воспоминания, — прикусывает губу и отворачивается. — Я пойду.

— До завтра, — киваю ей.

Плохие воспоминания — это вариант. Если бы они у меня были.

На следующее утро, дождавшись приезда Надежды, еду в свой старый район. Головные боли не возвращаются, и я надеюсь, что очередной укол препарата не даст им разрушить мой план: попробовать найти зацепки, которые позволят вспомнить ещё что-то.

Прохожу через знакомую арку, поворачиваю налево, отсчитываю третий подъезд. Задираю голову, чтобы увидеть окно кухни, выходящее на эту сторону. Почему-то взгляд цепляется за окна квартиры второго этажа. Хмурюсь, пытаясь поймать какую-то мысль.

«Там были другие занавески», — всплывает вдруг.

Да, действительно. Солнечные, ярко-жёлтые, совершенно цыплячьего оттенка. Но это не потерянное воспоминание, я их видел и раньше. Непонятно только, почему вдруг это мешает мне сейчас.

Пальцы до сих пор помнят код домофона наизусть. Я захожу в подъезд и поднимаюсь на четвёртый этаж. Звоню в знакомую дверь. Открывать мне не спешат, но я взял с собой рабочее удостоверение и паспорт, которые показываю в глазок, так что в итоге всё-таки вижу хозяйку квартиры — судя по детскому голосу, доносящемуся из коридора, молодую мамочку.

— Здравствуйте, — улыбаюсь как могу обаятельно. — Я предыдущий владелец этой квартиры…

— Мы купили её у другого человека, — пугается девушка.

— Не переживайте, с покупкой у вас всё в порядке, — поднимаю руки, надеясь её успокоить. — Я пришёл просто узнать кое-что.

— Я ничего не знаю, — она качает головой. — Мы въехали сюда только три месяца назад.

Вот же… зараза. То есть это уже следующие покупатели. Значит, выяснять у нее что-то бесполезно.

— А предыдущие владельцы что-нибудь говорили о том, как они покупали эту квартиру? — делаю ещё одну попытку.

— Да нет, — девушка пожимает плечами, немного успокаиваясь. — Всё как обычно, проблем никаких с ними не было.

— Понимаю. Спасибо, — киваю, сдерживая своё разочарование.

Медленно спускаюсь вниз, но что-то дёргает меня остановиться на втором этаже. Опять этот второй этаж. Что с ним не так? Торможу на площадке, прислоняясь спиной к перилам.

Пока пытаюсь нашарить в памяти отголоски прошлых событий, в замке одной из дверей поворачивается ключ. Из квартиры выходит сгорбленная старушка, по виду — ровесница мировой революции. Подслеповато щурится, разглядывая меня.

— Батюшки! — всплёскивает руками. — Володька, неужто ты?

Меня вдруг прошибает потом.

— Здравствуйте, Марья Гавриловна, — слова вылетают на автомате, раньше, чем я успеваю сориентироваться.

— Чего ж ты тут делаешь-то? — старушка упирает руки в боки. — Динка твоя уж сколько годков тут не живёт! Ты чего это, милый? А? — слышу я встревоженный голос и понимаю, что сжимаю руками голову, в которой словно стучат сотни молоточков.

— Володенька, тебе чего, плохо, что ль? Иди-ко, милый, давай, присядь сюда вот.

На автомате прохожу в тёмную захламлённую прихожую, плюхаюсь на какой-то стул.

— Воды тебе принести, может, иль врача вызвать?

— Воды, если можно, — выдавливаю из себя.

Боль постепенно успокаивается. Жадно делаю несколько глотков из поданного стакана.

— Ну чего, получшело, что ль? Да с чего тебя так прижало-то? — сердобольно спрашивает женщина.

— Марья Гавриловна, — поднимаю на неё глаза. — А я к вам ведь пришёл.

— Ну надо же, — на меня кидают подозрительный взгляд. — И чего тебе от меня понадобилось?

— Я… память потерял, — внезапно догадываюсь, как нужно себя вести.

— Да ты что?! — в голосе такое любопытство, что я понимаю — угадал.

Это же какой шикарный повод сначала пересказать все сплетни мне, а потом обсудить уже меня с такими же дряхлыми, как она, старушками, регулярно сидящими на лавочке возле подъезда.

— Да, вот так вот, — развожу руками. — Вспоминал, кто может мне помочь, и сразу о вас подумал. Поможете мне, Марья Гавриловна?

— Ох ти-и! — тянет старушка. — Да конечно помогу, милый, как не помочь-то! Только я тут в магазин собиралась вот, а то хлеба дома нету…

— Давайте я схожу, — поднимаюсь со стула.

— Сходи, милый, сходи, ох и выручишь меня, старую, — довольно приговаривает Марья Гавриловна. — А я покудось чайник поставлю.

Спустя полчаса довольная женщина разбирает принесённые мной пакеты, ворча, что я уж слишком потратился — накупил и красной рыбы, и колбасы с сыром, и торт к чаю. Но вижу — довольна. Это самое главное. С трудом сдерживаю нетерпение, пока мне заваривают и наливают чай.

— Марья Гавриловна, — обращаюсь к севшей наконец напротив меня старушке, — вы можете рассказать что-нибудь… обо мне? Вы упоминали какую-то Динку…

— Ох, ну надо ж, — она качает головой. — Это сколько ты забыл?!

— Я и сам не знаю, сколько, — говорю расстроенно.

— Ну хорошо, — старушка растерянно жуёт губами, задумывается. — Странно, что Динку ты не помнишь. Она с матерью тут жила, в соседней с моей квартире. Мать у неё ух красавица была, да и Динка тоже — в детстве воробышек воробышком, а потом расцвела. У меня вот подружка юности такая же…

— Почему была? — тороплюсь вернуть её к тому, что мне интересно, а то разговор уйдёт в какие-нибудь дебри.

— Кто была?

— Ну, вы сказали, мать у неё красавица была.

— А-а, дак сгорела у ней мать-то, — словоохотливо продолжает Марья Гавриловна. — Аккурат лет семь назад, как вот твоя мать квартиру продала.

— В каком смысле сгорела? — мне становится не по себе.

— Дак она ж пекарь была, на хлебозаводе работала, вот и случилось там чего-то, несчастный случай какой-то. Лицо у ней тоже обгорело. Но хоть жива осталась. А дальше я уж не знаю, они, как это всё случилось, квартиру быстро продали.

— А… Дина? — голова у меня идёт кругом, концы с концами не сходятся. — Вы сказали, «твоя Динка», почему моя?

— Дак любовь вы с ней крутили, — хитро смотрит на меня старушка. — Весь подъезд судачил, думали уж, свадьба будет. А потом ты пропал, как не было, мать твоя квартиру тут же продала, Динка сначала одна осталась, а потом уехала.

— Почему думали, что будет свадьба? — выговариваю непослушными губами.

— Ох, Володенька, видел бы ты вас со стороны тогда, — мечтательно вздыхает Марья Гавриловна. — Динка счастливая, что твоя птичка щебетала, только и знай металась со своего этажа на твой, со службы тебя ждала, в магазине вкусненькое всякое покупала, готовила. Алевтина Анатольна, царствие ей небесное, помнишь, может, её, тоже с четвёртого этажа, всё смеялась, что запахи у тебя из квартиры — ну прям ресторан.

— А Дина, она… какая она… была? — поднимаю взгляд на женщину, вспомнив, что мать говорила о девушке, грубо встретившей её тогда.

— Да как какая, обычная, — пожимает плечами Марья Гавриловна. — Красивая девчоночка, умненькая. Мать её гордилась очень, когда она в колледж медицинский поступила. Я тоже помню, порадовалась тогда — это ж как хорошо, когда среди соседей есть к кому обратиться, хоть укол поставить, хоть давление померить. А Динка всегда вежливая, отзывчивая была, и поможет, если что нужно, и в магазин сбегает. Хорошая девочка, не чета нынешним свиристелкам, — вздыхает женщина, некоторое время молчит, а потом сдержанно говорит:

— Ты уж прости меня, старую, я ж не знала, что с памятью у тебя так приключилось. Но врать не буду — все мы, как она из больницы вернулась, решили, что подло ты с ней тогда поступил.

— Из какой больницы, господи? — опять сжимаю голову руками, не от боли, а от того, что мысли, как тараканы, разбегаются в разные стороны.

— Мать её в больницу попала, — продолжает Марья Гавриловна, — и одновременно с ней Динка. Сама знаю, у меня их запасные ключи были. Позвонила она мне тогда, голос мёртвый, попросила документы её забрать и привезти ей. Неделю пролежала, а как вернулась — не Динка это уже была, — сокрушённо качает головой. — Видно плохо ей стало из-за матери. Алевтина тогда, правда, говорила, что беременная она.

— Что?!

— Да-а, — женщина торжественно кивает пару раз. — Алевтина, царствие ей небесное, рассказывала, что видела твою мать с Динкой. Шумели в подъезде, грузчики из твоей квартиры вещи выносили, освобождали видно для новых жильцов, ну она и дверь открыла, попросить, чтоб потише вели себя, вот и увидела. Мать твоя развернулась и ушла сразу, а Динка как села на ступеньки, так и сидела. Алевтина к ней подошла, помочь хотела. Вот и увидела, что деньги у неё были в руке, да палочка эта новомодная — во всех сериалах знаешь, показывают, дескать, полоски там появляются.

Марья Гавриловна вздыхает, а я чувствую, как к горлу поднимается тошнота.

— Но только тут я утверждать не берусь, чего не знаю — того не знаю, это только с Алевтининых слов. Ну а потом Динка квартиру продала и уехала, мне сказала, деньги нужны матери на операцию. Если и был ребёночек, я уж не в курсе.

Голова у меня разрывается на части. Нет… Нет, не может этого быть…

Надя

Время уже переваливает за шесть вечера, мне нужно ехать домой — завтра дежурство, а Володи до сих пор нет.

Я и злюсь, и уехать не могу — обещала же Игнатьеву, что всё сделаю. Да только с этим «нашим пациентом» одни сплошные хлопоты. Ещё и Виолетта всё время капает мне на мозги, и у меня уже с трудом получается сдерживаться — до того хочется послать её подальше и хлопнуть дверью.

Сочувствие к женщине после её недавнего вранья утекло, как вода через решето. И я держусь только за счёт собственного профессионализма и принципов. Но принципы тоже дают трещину, когда Виолетта в очередной раз просит поменять не угодивший ей чем-то чай. Ещё и высказывается на тему моих способностей.

Я чуть было не открываю рот, готовая сказать всё, что думаю, но сжимаю зубы и иду в холл. Хватит с меня!

Поднимаюсь наверх. Вспомнив, наконец, достаю привезённую с собой форму, над которой трудилась утром, вешаю её в шкаф в кабинете. Он пустой, вряд ли Володя хранит там одежду, но не в спальню же к нему мне идти. Потом скажу, заберёт. Поправляю рукава, провожу ладонью по плотной ткани, и тут до меня доносится хлопок входной двери. Ну наконец-то, приехал!

Торопливо закрываю створки и начинаю спускаться, но уже наверху лестницы до меня доносится разговор на повышенных тонах. Господи, что там у них опять? Не хочу я ничего слышать даже случайно. Зайду вот сейчас и скажу…

Но в дверях гостиной я замираю. Володя стоит над матерью, сжавшейся в кресле.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила?!

Он не просто говорит, повысив голос. Это скорее похоже на рычание.

— Как ты могла?! Как, мама?! Даже твоя ложь, ладно мне, хотя я твой родной сын! Но девочке! Девочке, которая наверняка ничего не понимала, которая… — у него срывается голос.

— Сынок… — Виолетта умоляюще протягивает к нему руки.

— Ты понимаешь, что у меня где-то может быть ребёнок, а я об этом не знаю?! Понимаешь, мама?! Мой ребёнок! Твой внук или внучка!

Меня словно прошивает молнией, я прирастаю ногами к полу. Сделать шаг вперёд нет сил, ни на что нет сил, но заставляю себя открыть рот.

— Никакого ребёнка у тебя нет. Не кричи на мать.

Володя поворачивается ко мне с перекошенным лицом.

— Что? — ошеломлённый хриплый шёпот.

— Ты слышал, что я сказала.

Мужчина смотрит на меня во все глаза.

— Надя?

— Дина, — поправляю его, и он крупно вздрагивает. — Так меня звали в восемнадцать лет. Сокращённое от Надежда, Надин.

Перевожу взгляд на скорчившуюся в кресле, всхлипывающую Виолетту. Потом опять пристально гляжу на Володю. Если бы воспоминания к нему вернулись, он бы наверняка вёл себя по-другому, значит…

— Ты так и не вспомнил меня, — качаю головой. — Тебе кто-то рассказал. Кто?

— Соседка, — отвечает хрипло. — Марья Гавриловна.

— Как она? — спрашиваю почему-то.

— Нормально, — он растерянно пожимает плечами. — Вполне бодрая.

— Надо же, ей ведь уже далеко за восемьдесят, — бормочу себе под нос.

— Надя, я… То есть, Дина… — Володя явно теряется, не зная, что сказать. — Что произошло? Что с тобой случилось… тогда?

— Я дала тебе деньги! — вдруг отчаянно выкрикивает Виолетта, срывает с себя очки, вытирая слёзы, текущие по щекам. — Ты… ты пришла тогда с тестом на беременность! У тебя ведь нет детей! Ты сделала аборт!

Мужчина меняется в лице, впивается в меня взглядом. А я смотрю на его мать, на умоляющее выражение на её лице, на потускневшие слепые глаза, на дорожки слёз, и брезгливость во мне смешивается с жалостью к этой женщине. А ещё… ещё я вспоминаю слова моей мамы. «Человек, который станет причиной, даже невольной, разрыва отношений между мамой и сыном… это ляжет тяжким грузом на его совести».

Пусть так. Достаточно быть честной самой с собой.

— Я не делала аборт, — отвечаю тихо.

Виолетта вскрикивает, закрывает лицо ладонями. Опускает плечи. Ждёт, что я вобью последний гвоздь в крышку её гроба. Если я сейчас скажу, что потеряла ребёнка… Её сын никогда ей этого не простит.

— Я соврала тогда, — сама удивляюсь, как равнодушно звучит мой голос. — Беременности не было.

Почти правда. Почти. Но Виолетта немного расслабляется. Отвожу от неё взгляд, гляжу на мужчину, стоящего прямо передо мной.

— Ты… сразу узнала меня, — тихо произносит Володя. — Всё это время… Ты знала. И ничего не сказала. Почему?

— Потому что той Дины больше нет, — говорю устало. — Есть только Надя.

Разворачиваюсь, выхожу из комнаты, и меня никто не останавливает.

— Надюша, что с тобой такое происходит?

На меня сочувственно смотрит Анна Николаевна.

— Всё в порядке, — заставляю себя улыбнуться.

Всё не в порядке уже неделю, с тех пор как состоялся наш с Володей разговор. Но не рассказывать же об этом.

— Ох, Надя, — хирург качает головой. — Не отпирайся. Было в моей жизни время, когда я, наверное, выглядела почти так же, как ты сейчас. И я отлично знаю, что ниоткуда это не случается. У тебя неприятности? Могу я как-то помочь?

— Нет, Анна Николаевна, — вздыхаю и качаю головой.

— Ну ладно, — она кивает. — Но если что, обращайся, хорошо?

— Спасибо, — придвигаю к себе очередной журнал операционной сестры.

Дежурство идёт своим чередом. Под вечер, когда отделение немного затихает, меня начинает клонить в сон. Клюю носом, сидя за столом дежурной медсестры, и тут прямо рядом со мной раздаётся знакомый голос.

— Добрый вечер, Надюша.

Вздрогнув, поднимаю голову и вижу прямо перед собой… Игнатьева!

— Здравствуйте, Даниил Антонович, — встаю из-за стола. — Какими судьбами?

— Да вот, с вашим зав отделением на последней конференции пересеклись, хочу обсудить кое-какие вопросы, — он смотрит на меня внимательно.

— Понятно, — киваю. — Никита Сергеевич у себя в кабинете пока ещё, хотя вроде бы уже домой собирался. Проводить вас?

— Будьте так добры, — Игнатьев кивает, а затем, будто спохватившись, добавляет: — Знаю, вы уже не работаете у Виолетты Валерьевны, как насчёт того, чтобы подумать о переходе ко мне?

— Нет, спасибо, Даниил Антонович, — говорю мягко, — меня всё устраивает на моём месте работы.

— Жаль, жаль, — мужчина бросает на меня быстрый взгляд. — По-моему, мы с вами отлично сработались бы. С Владимиром у нас, конечно, не слишком удачно вышло, но это он просто такой сложный. Ну ничего, сегодня уже была комиссия, получит завтра заключение, пройдёт реабилитацию…

— Какая комиссия? — поворачиваюсь к нейрохирургу, не в силах сдержаться. — Какую реабилитацию?!

— А-а, да это из-за его головных болей, — хмурится врач.

— Он… они продолжаются? — спрашиваю тихо.

— Говорит, что нет, — Игнатьев пожимает плечами. — Врачи разберутся.

— Да, конечно, — отвожу глаза, но затем опять смотрю на Даниила Антоновича. — Передайте ему… я надеюсь, всё будет хорошо.

— Передам, — тепло кивает мне Игнатьев.

— О, Дан, — из кабинета, до которого мы почти дошли, выглядывает Добрынин. — Что же это такое случилось, что светило нейрохирургии решил заглянуть к нам, простым смертным? — улыбается заведующий.

— Хорош прибедняться, — фыркает Игнатьев, и я тихонько ретируюсь обратно на пост, оставляя мужчин.

Украдкой достаю мобильный и гипнотизирую номер на экране. Я ничего ему не писала. Как и он мне. Но сейчас, не давая себе времени передумать, торопливо набираю сообщение. То же самое, что сказала хирургу.

«Надеюсь, всё будет хорошо. Удачи».

Отправляю, отключаю звук и быстро убираю телефон в стол.

Владимир

— Ну что, результаты всех твоих обследований уже у нужных специалистов, — Дан просматривает бумаги, лежащие перед ним на столе. — Завтра с утра приедешь, заключение будет готово.

— Я понял, — откидываюсь в кресле, прикрыв глаза.

— А теперь давай рассказывай, — даже сквозь опущенные веки чувствую, как впивается в меня взглядом друг. — Я не дёргал тебя, пока ты ходил по врачам, благо у нас это можно без очередей за один-два дня сделать. Но теперь жду подробности!

— Какие подробности?

— Рассказывай, что вспомнил! — сердито отвечает нейрохирург.

— Не слишком-то много, — говорю честно и вздыхаю. — Той девушкой была Надя.

— Что-о?! — друг смотрит на меня круглыми глазами.

Молчу, рассматривая сжатые в замок пальцы. Я много передумал за эти дни. Сначала дико злился. На всех. На мать, которая врала мне все эти годы. На Надю, которая сначала зачем-то соврала матери, даже не попыталась ничего обо мне выяснить, а потом, когда мы встретились, узнала меня и молчала. На себя… Если бы не страх перед тем, что боли вернутся, давно мог бы докопаться до правды.

Ну и что в итоге? Надя ушла. К матери я не езжу. Сил пока нет ни видеть её, ни говорить с ней. Все эти годы меня окружала сплошная ложь. И теперь я не знаю, где вообще правда.

И… я так почти и не помню Дину. Марья Гавриловна утверждала, что мы были влюблены, но… в моём сознании Надя и Дина остаются двумя разными девушками. Наверное, я сумасшедший. И, наверное, если комиссия решит, что я не годен к службе, это будет правильно.

Всё это я пытаюсь объяснить другу. Потому что сам запутался окончательно.

— М-да, — резюмирует Дан. — И кто вам сценарий писал?

Только машу на него рукой. Вступать в перепалку совершенно не хочется ещё и потому, что спустя пару дней, когда злость поутихла, я понял, что скучаю… по Наде!

Вроде бы и времени провели вместе совсем немного. А мне её ужасно не хватает.

— Ты чего хочешь-то, Солнцев? — вырывает меня из размышлений друг.

— В смысле? — непонимающе смотрю на него.

— В прямом, — хмыкает этот гад, — от жизни чего хочешь?

— Хочу, чтобы все вокруг перестали мне врать, — отвечаю устало.

— Это утопия, — язвительно улыбается Дан. — Ладно, матушка твоя. Там ясно всё, клиника. Но Надя-то твоя тебе не врала.

— Она соврала матери про беременность, сама сказала, — парирую сердито. — До сих пор не понимаю, зачем ей это было нужно.

— Ты вроде говорил, она в больнице лежала, — задумчиво щурится Дан. — Чисто теоретически я мог бы уточнить причину…

— Зачем?

— Затем, друг мой, что слишком много в этой истории повисших концов. Ты у нас ревностный служака, прямой и честный. А я привык анализировать и сопоставлять. И кажется мне, что-то тут не сходится. Ладно, — друг хлопает ладонью по столу. — Езжай домой, отдохни… Да, кстати, я тебе вместе с ампулами привозил назначение, завтра с собой захвати его.

С трудом удержавшись, чтобы не поморщиться, киваю. На лекарства я, естественно, благополучно забил после ухода Нади. И всё осталось лежать в доме у матери, куда с того дня не ездил. Всё это время был на связи только с Игорем, который, хоть и явно не одобрял моего поведения, никаких высказываний себе не позволял.

Но теперь придётся заехать, забрать всё, что я там оставил. Может, попросить того же Игоря просто вынести мне всё к машине? Нет, надо зайти. Как бы там ни было, она моя мать. И охранник писал, что она очень переживает. Будем надеяться, что не только переживает, но и сделала выводы из произошедшего.

К дому я приезжаю уже в сумерках. Тихо поднимаюсь на крыльцо, захожу в холл. Из кухни слышатся голоса. Я узнаю басок Игоря. Надо, наверное, поднять ему зарплату — столько, сколько он, никто с моей матерью времени не проводил.

— Добрый вечер, — говорю сухо, встав в дверях.

— Сынок! — подрывается мама, но тут же опускается обратно на стул, складывает руки перед собой.

— Здравствуйте, Владимир Святославич, — Игорь кивает мне и сразу выходит, оставляя нас с матерью наедине.

Повисает неловкая пауза.

— Как ты себя чувствуешь? — наконец спрашиваю её.

— Спасибо, сынок, всё неплохо, — отвечает дрожащим голосом.

— Я ненадолго, мне нужно взять документы, — разворачиваюсь, чтобы идти наверх, но тут мама спрашивает:

— Как… Надя?

— Я не знаю, — говорю не оборачиваясь.

— Но как же… — теряется мать. — Я думала…

— Я не видел её с того дня, — выхожу, не желая слушать, что ещё она может сказать.

Поднимаюсь наверх, в кабинет. Лезу в ящики стола, достаю оставшиеся ампулы и всё остальное, нахожу назначение, о котором мне говорил Дан.

Оглядываю комнату. Мне всегда здесь нравилось, раздражало только, что мать может ворваться в любой момент. И как отец с ней столько лет прожил и с ума не сошёл?

Вздыхаю, прохожусь по периметру помещения, рассеянно открывая и закрывая все ящики и дверцы, чтобы убедиться, что ничего не забыл. Последним распахиваю дверь шкафа. И замираю.

Внутри висит китель. Узнаю недавно полученную форму, но… протягиваю руку, провожу пальцами по тщательно и аккуратно пришитым погонам. Подхожу ближе.

— И что, их так и выдают отдельно?

Дина сидит у меня на коленях, прижавшись к груди, я обнимаю её за спину, упираюсь подбородком в макушку.

— Да, так и выдают. Курсанты пришивают погоны сами, а дальше… ну, кому как. Кому-то мать, тем, у кого есть жена — она пришивает. Это как-то, знаешь, повод для гордости, — улыбаюсь, потому что внутри греет приятная уверенность — следующие погоны на мою форму будут пришиты Диниными руками.

— Конечно, — она отстраняется, смотрит своими сияющими глазами, и у меня перехватывает дыхание. — Это же особая честь для жены военного.

— Правильно, птичка, — тянусь к её губам.

Я отшатываюсь от шкафа. В ушах отдаётся стук сердца, слышу собственное надсадное дыхание. Падаю на диван, стоящий рядом, опираюсь локтями на колени, головой на ладони. Сила собственных эмоций захлёстывает.

Не знаю, сколько я сижу так, приходя в себя. Наконец, поднимаюсь. Осторожно достаю из шкафа форму, складываю. Здесь я её не оставлю. Хотя кто знает… возможно, недолго мне осталось носить погоны.

Сухо попрощавшись с матерью, уезжаю в городскую квартиру. Нужно выспаться, но сон не идёт. Завтра всё решится. Краем глаза замечаю включившийся мобильный на тумбочке рядом с кроватью — сообщение пришло… Вздрогнув, быстро подхватываю телефон. Оно от неё.

«Надеюсь, всё будет хорошо. Удачи».

Торопливо начинаю писать в ответ «спасибо» и зависаю. Что ещё написать? Спросить, как дела? Как-то… глупо, что ли. Промучившись несколько минут, отправляю только благодарность, но ответа не дожидаюсь. У неё вроде бы сегодня дежурство, может, занята… А откуда, кстати, она узнала?

С утра подрываюсь чуть не на рассвете. Привожу себя в порядок. Каким бы ни было решение комиссии, его нужно принять.

В клинику приезжаю значительно раньше, чем нужно, но меня уже ждёт Игнатьев.

— Заходи, — кивает мне. — Заключение готово.

Пододвигает по столу распечатанные листы. Штампы, подписи, печати… Негнущимися пальцами беру и начинаю вчитываться. Буквы прыгают перед глазами, складываясь в слова. Медицинское освидетельствование… влияние исполнения обязанностей на состояние здоровья… данные, результаты-результаты-результаты, диагноз… заключение военно-врачебной комиссии…

Категория годности Б.

Прошёл.

Я прошёл.

— Поздравляю, — хмыкает друг, расплываясь в улыбке. — Странные, конечно, у тебя представления о том, что для тебя важно, но…

Поднимается и хлопает меня по плечу.

— Ну, чего молчишь?

— Осознаю, — выдавливаю медленно.

— А-а, ну давай-давай. Только недолго, а то у меня скоро приём начнётся, — фыркает Дан. — И учти, я, как твой лечащий врач, всё равно настоял на курсе реабилитации. Коротком. После него отпуск. Глава согласен. Так что пишешь нужные заявления — и вперёд.

— Спасибо, — киваю другу.

— Пожалуйста, — Дан вдруг становится серьёзным. — Я вчера видел Надю.

— Что?! Где?

— Где-где, в больнице, — похоже, лицо у меня перекашивает от внезапного ужаса, потому что Игнатьев быстро добавляет: — на дежурстве!

— А-а, — выдыхаю, успокаивая заколотившееся сердце.

— Она просила передать, что желает тебе удачи, — друг смотрит очень внимательно.

— Она… да, она написала мне вчера, — отвожу взгляд.

Дан вдруг закатывает глаза с мученическим выражением на лице.

— Слушай, это против всех моих принципов. Но вы оба меня просто… драконите! — выдаёт вдруг нейрохирург. — Я выяснил, почему она попала в больницу семь лет назад. Все врачи, знаешь ли, тоже в обязательном порядке проходят медосмотры. У неё была внематочная беременность, друг мой.

— Бе…ременность? — запинаюсь на этом слове.

— Трубная внематочная, — уточняет Дан. — Это важно. Потому что сохранить такую беременность невозможно. Это патология, когда плодное яйцо, вместо того чтобы нормально прикрепиться и начать развиваться в матке, остаётся в маточной трубе, которая совершенно не предназначена для роста ребёнка. Она просто рвётся. Женщина при этом испытывает жуткую боль. В некоторых ситуациях такое может закончиться смертью. Твоей Наде повезло.

Я закрываю лицо руками. Девочка моя… бедная моя девочка… Как она пережила… одна?

— Тебе, наверное, интересно, зачем я всё это говорю, нарушая, между прочим, врачебную тайну? — Дан язвительно улыбается. — Ты же вроде бы хотел, чтоб тебе перестали врать? Так вот, ты идиот. Как тебе такая правда? Что за необходимость мучиться самому и заставлять мучиться несчастную девчонку? Она ведь нужна тебе! И судя по тому, что я видел, ты нужен ей. Так какого… ты упёрся в эту никому не нужную правду, вместо того чтобы приехать к ней и сказать, что хочешь на ней жениться и заделать пару-тройку карапузов?

__

История Даниила Игнатьева "Развод. Будьте моим бывшим, доктор"

Надя

— Надя, для новокаиновой блокады подготовь всё.

— Хорошо, Никита Сергеевич.

Я отхожу к стеклянному шкафчику в смотровой, достаю раствор новокаина, спирт, дистиллированную воду, готовлю раствор.

— Ну что, Алексей Иваныч, можно сказать, повезло тебе, — Добрынин продолжает аккуратно прощупывать каждый сантиметр грудной клетки, покрытой кровоподтёками. — Но полежать у нас придётся. Ближайшие несколько дней под наблюдением, чтобы исключить посттравматическую пневмонию. Смещения костных отломков отсутствуют, — диктует параллельно сидящему тут же молоденькому нервному интерну, — болезненность при пальпации… Ты пиши-пиши давай, полностью, никто потом твои сокращения разбирать не будет!

Улыбаюсь про себя. Новички Добрынина жутко боятся. Он профессионал высочайшего уровня, ни в словах, ни в выражениях не стесняется, может так послать, что дорогу назад не найдёшь. Совсем другой он только рядом с женой. Украдкой вздыхаю. Повезло им найти друг друга… Не всем так везёт.

Хирург тем временем заканчивает осмотр, перебрасываясь парой слов с Алексеем. Этот пациент из «своих», видимо, знакомый его жены. Никита Сергеевич сам делает блокаду, правда, в то же время дрючит интерна, требуя, чтобы тот проговаривал ему технику выполнения.

— Ну вот и всё, — закончив, моет руки. — Надя, мягкую повязку наложи, жёсткую лангету пока не будем. И можешь быть свободна. А ты, — поворачивается к интерну, — ждёшь тут с пациентом десять минут, потом помогаешь Алексею дойти до палаты и оформляешь направления, на КТ, МРТ и рентгенографию. Напишешь, Анне Николаевне покажешь, она проверит.

Наложив повязку, убираю всё за собой и выхожу из смотровой. Дежурство закончилось, теперь можно и домой.

Я не успеваю сделать даже пару шагов. Внезапно меня подхватывают на руки.

— Привет, птичка! — слышу над собой знакомый голос.

— Что?..

— Мне тут вправили мозги, и я понял кое-что… — Володя смотрит прямо на меня, и я теряюсь под пронзительным взглядом. — Я не могу без тебя жить. Поэтому похищаю!

— Ты сдурел?! — брыкаюсь, пытаясь встать на ноги, но меня перехватывают, а затем… перекидывают через плечо!

— Да, сдурел, — этот… неандерталец невозмутим, как…

— Ах ты… Поставь меня на место сейчас же!

— И не подумаю, птичка. Мы с тобой и так слишком много времени потеряли, — Володя делает шаг вперёд к выходу.

— Что вы тут устроили?! — к нам подбегает Анна Николаевна.

Мужчина притормаживает.

— Я её забираю!

— В смысле забираете?! — Анна Николаевна, видимо, тоже теряется от такой незамутнённой наглости. — Надя одна из наших лучших медсестёр!

— Не сомневаюсь, — невозмутимо ответствует Володя. — Обещаю любить, заботиться… в болезни и здравии, и всё такое. Вернуть в целости и сохранности не обещаю, и вообще, она скоро уйдёт в декрет!

Пока мы с хирургом хватает ртами воздух, мужчина толкает свободной рукой дверь и выходит вместе со мной на лестницу.

— Какой декрет?! — шиплю с его плеча. — Спусти меня немедленно!

Меня осторожно опускают вниз, но отстраниться не дают. Какое там отстраниться — в мои губы впиваются таким поцелуем, что все мысли разлетаются из головы.

— Прости меня, птичка, — шепчет Володя, отодвинувшись на секунду.

— За что? — спрашиваю так же тихо, колени у меня подкашиваются, сердце колотится, как сумасшедшее.

— За то, что меня не было рядом с тобой, когда тебе нужна была поддержка. За то, что столько упустил. За то, что злился, что ни разу не написал за последнюю неделю, хотя должен был…

Он, похоже, собирается говорить что-то ещё, но я прижимаю пальцы к его губам, вглядываюсь в глаза.

— Ты ведь помнишь, что я сказала тебе тогда? — говорю негромко. — Дины больше нет.

— Того Володи, который любил Дину, тоже уже нет, — улыбается мужчина. — Он потерялся где-то там, вместе со своей памятью. Есть я. Ревнивый собственник с отвратительным характером и сомнительным анамнезом, а в довесок ещё и с ужасной матерью, которая будет кошмарной свекровью. И я люблю тебя. Надю. Надежду. И готов делать всё, чтобы ты меня тоже полюбила. А начать собираюсь прямо сейчас!

Он опять подхватывает меня на руки.

— Ну не по лестнице же! — дёргаюсь нервно.

— Боишься, что уроню? — он вздёргивает бровь.

— Боюсь, что упадёшь, — парирую в ответ.

— Ну хорошо, спускаемся ногами, — меня опять целуют, а затем берут за руку.

Как только лестница заканчивается, я снова взлетаю в воздух.

— Ты меня теперь всё время будешь на руках таскать? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал возмущённо. — Не надоест?

— Нет, — уверенно отвечает Володя. — Не надоест!

Меня доносят до самой машины, а потом практически запихивают внутрь. Только когда он уже трогается с места, я вдруг понимаю, что до сих пор в форме медсестры и даже сумку свою не забрала из раздевалки.

— Мы заедем за твоими вещами вечером! — невозмутимо отвечает мужчина в ответ на мои слова.

— Да мне даже переодеться не во что! — я уже рычу от бессилия.

— Можешь ходить по дому вообще без одежды, я не против, — хитро косится на меня этот гад.

— Мне маме надо позвонить! — вспоминаю тут же.

— Номер телефона помнишь наизусть?

— А если нет? — интересуюсь ехидно.

— Тогда сам найду. Пара часов на всё про всё понадобится.

У-у-у, вот же непрошибаемый!

— Помню, — отвечаю кисло. — Дай свой телефон.

— Возьми в бардачке.

Достаю мобильный, Володя тут же сообщает код разблокировки. Не успеваю ввести нужные цифры, как поступает входящий звонок. Звонит его мама.

— Ответишь? — интересуюсь осторожно.

— Я за рулём. Ответь сама.

— Как ты себе это представляешь?

— Очень просто, нажми на зелёную трубочку и скажи «алло».

Шутник, тоже мне. Пока мы переговариваемся, звонок прерывается.

— Ладно, я сам ей потом позвоню. Может быть, — Володя сжимает челюсти.

Кошусь на него, но решаю не заводить такой разговор, пока мы в дороге. Вместо этого набираю по памяти мамин телефон.

— Мамуля, это я, — говорю неуверенно, когда она берёт трубку, — я буду дома чуть позже, не переживай, хорошо?

— Чуть позже? — переспрашивает Володя скептически.

— Надюша? — а это уже растерянный мамин голос. — Почему ты звонишь с другого номера? Кто там с тобой?

— Телефон забыла на работе. Мам, я… — делаю глубокий вдох, — меня нашёл Володя Солнцев. Ты помнишь его?

— Конечно, но… как же… — мама явно не понимает, что происходит.

— Я тебе потом расскажу, мамочка, — произношу торопливо. — Ты, главное, не волнуйся, у меня всё в порядке! Попозже ещё позвоню!

— Мне понравилась твоя формулировка, — улыбается Володя, когда я заканчиваю разговор, ещё раз повторив маме, чтобы она не переживала.

— Какая формулировка?

— Что я тебя нашёл, — он паркуется на стоянке и разворачивается ко мне. — Хотя, птичка, это ведь не так. Это ты меня нашла. И перевернула всю мою жизнь, как в прошлый раз, в тот твой восемнадцатый день рождения.

— Ты… вспомнил? — прикусываю губу, на глаза наворачиваются слёзы.

— Не всё, к сожалению, — он качает головой. — Воспоминания есть, но разрозненные, неполные.

— А что с твоей комиссией?! — спохватываюсь вдруг.

— Всё в порядке. Пойдём, — он выходит из машины, обходит её, помогает мне выйти.

Задираю голову, глядя на красивый старый дом в сталинском стиле.

— Ты теперь живёшь здесь?

— Здесь была квартира родителей, — Володя берёт меня за руку, открывает электронным ключом калитку в решётку, ограждающей дом вместе с внутренним двором. — Я рассказывал тебе об отце?

— Да, — киваю, грустно улыбаясь.

— Тебе придётся мне помогать, птичка, — мы уже заходим в подъезд. — Говорить, что у нас уже было, а чего не было.

— Будем знакомиться заново? — шучу, пока он открывает дверь квартиры.

— Будем продолжать… — мужчина подхватывает меня на руки, переносит через порог. — И продолжать… — целует, руки пробираются под форму, — …и продолжать…

— Володя, я… не могу так быстро, — шепчу умоляюще.

— Конечно, птичка, — он, задыхаясь, отстраняется от меня. — Всё будет так, как ты скажешь. Тебе, наверное, хочется в душ? Я дам чистую футболку!

После душа силы у меня кончаются. Суточное дежурство плюс эмоции последних часов — я, похоже, засыпаю прямо за столом, где Володя пытается накормить меня завтраком.

Просыпаюсь в незнакомой комнате на большой и очень удобной кровати, и в первую минуту не могу сообразить, где я, и что так давит мне на рёбра. Оказывается, мужская рука. Володя спит рядом со мной, только поверх одеяла. Видимо, тоже устал.

Осторожно разворачиваюсь к нему, разглядываю. Во сне он выглядит моложе, почти совсем таким же, каким был семь лет назад. Не удержавшись, провожу кончиками пальцев по щеке, поглаживая, и мужчина тут же открывает глаза.

— Ты не сон! — меня моментально подтягивают ближе, утыкаются лицом в волосы, затем целуют.

И я отвечаю. Зарываюсь пальцами в короткие волоски у него на затылке, спускаюсь к спине, поглаживая, тяну на себя футболку, которая на нём надета. Володя быстро стягивает её через голову, и я прижимаю ладони к его груди, веду вниз, к мускулистому животу.

Мужчина прерывает поцелуй.

— Я могу остановиться, если хочешь, — голос слегка подрагивает, как и мышцы под моими пальцами.

— Не останавливайся, — смотрю ему прямо в глаза и сама тянусь за поцелуем.

Он сдавленно стонет мне в губы, отбрасывает в сторону одеяло, спускается к шее, груди, помогает снять свою же футболку, которую дал мне переодеться, избавляется от штанов.

— Я люблю тебя, птичка, — вибрирующий шёпот опаляет мне ухо.

Одно движение. Затем другое. У меня никого не было, кроме него. Это практически как второе лишение невинности — больше психологическое, чем физическое. Стон, почти рык, который мужчина не может сдержать, прижавшись ко мне полностью, так, что уже непонятно, где заканчиваюсь я и начинается он. А потом — потом страсть. До сладкой боли, до радужных кругов перед глазами, до крика.

— Выходи за меня замуж, — слышу я, когда получается немного отдышаться.

Распахиваю глаза, глядя на прижимающего меня к себе Володю.

— Я не успел сделать предложение Дине, хотя собирался, — произносит он негромко. — Но сейчас прошу твоей руки. Будь моей женой, Надя. Я люблю тебя. Я хочу прожить с тобой всю нашу жизнь. Я весь твой. Не только рука и сердце — весь, полностью.

Сглатываю, пытаясь смочить пересохшее горло, и киваю, не уверенная, что смогу выдавить из себя хоть один звук.

— Да? — его взгляд мечется по моему лицу, ища подтверждение.

— Да, — выдыхаю наконец и вижу счастливую улыбку.

__

Для тех, кто ещё не читал)) Алексей, который был пациентом в начале этой главы, главный герой другой истории — «Самый настоящий бывший босс».

— Всё отлично, — довольный пластический хирург последний раз осматривает мамино лицо, проходится гибкими пальцами по скулам, за ушами. — Моя помощь вам больше не понадобится!

Мама поворачивается ко мне, в глазах блестят непролитые слёзы. Я всхлипываю, не в силах сдержаться. На этот последний приём она попросила сходить вместе с ней.

— Ну вот, развели сырость, — врач качает головой, машет на нас руками. — Давайте, идите уже. Наденька, Леониду Львовичу привет от меня.

— Передам, Дмитрий Геннадьевич, — вытираю слёзы рукавом.

Долго ждать возможности передать привет не приходится. Леонид Львович ждёт нас во дворе клиники. Стоит бледный с огромным букетом розовых роз.

— Мам, ну будь уже с ним помягче, — успеваю прошептать маме на ухо, на что она только сводит брови.

— Маша, — неуверенно протягивает ей цветы врач.

— Спасибо, — мама, поколебавшись, берёт букет, вдыхает слабый аромат и вдруг улыбается.

Давно я не видела у неё такой радостной, открытой, счастливой улыбки. Вот и Леонид Львович зависает чуть не с открытым ртом.

— Я… хотел пригласить вас обеих в ресторан, — наконец приходит в себя мужчина.

— Я бы рада, Леонид Львович, но за мной скоро приедут, — кидаю взгляд на часы. — Мамуля, сходите вдвоём!

Мама переводит неуверенный взгляд на замершего врача и кивает.

— С удовольствием!

Кажется, мы с мужчиной выдыхаем одновременно. Ну наконец-то мамочка начинает оттаивать!

Заработать маме на операцию за те недели, что работала у Виолетты компаньонкой, я, конечно, не смогла. Володя настаивал на том, что он оплатит всё полностью, но мама наотрез отказывалась. И тогда мой муж решил для начала выяснить подробности того, что случилось семь лет назад. В итоге он смог раскопать, что несчастный случай произошел из-за серьёзных нарушений, которые владельцы в тот раз умудрились скрыть. Новых страховых выплат как раз хватило на операцию и реабилитацию у того самого пластического хирурга, которого советовал Леонид Львович.

Слежу, как врач усаживает мою маму на переднее сиденье своего автомобиля. Он всё это время не переставал помогать. Ждал, пока мама будет готова. Надеюсь, теперь у них всё получится. Машу им рукой, и тут меня обнимают со спины.

— Привет, птичка!

Разворачиваюсь, обхватывая мужа за талию.

— Привет, — поднимаю к нему лицо и тут же прижмуриваюсь, получая поцелуй в губы. — Как всё прошло?

Володя хмыкает, пожимает плечами. Он должен был отвезти мать на обследование. Она всё-таки решилась на операцию по замене хрусталиков. Уговорить женщину удалось, как ни странно, Игорю. Спокойный молчаливый охранник как-то умудрился достучаться до Виолетты. Я подозревала, что он все эти годы был тайно в неё влюблён, хотя, конечно, сложно такое представить.

Наши отношения с Виолеттой были… ровными, хоть и немного натянутыми. Володя так злился на мать, что мне не сразу удалось убедить его хотя бы сохранять отношения на том уровне, который установился после выяснения всей правды.

Постепенно острота неприятных воспоминаний уходила, и ситуация сглаживалась. Я надеялась, что после операции, когда Виолетта опять сможет видеть, всё станет значительно лучше. Была для этого и ещё одна причина.

Весь день меня распирает новость, которую я собираюсь сообщить мужу сегодня вечером.

Мы ужинаем дома. Готовить я обычно стараюсь сама, хоть и не всегда успеваю из-за дежурств, но сегодня Володя заказывает доставку из ресторана.

— Птичка, ты шикарно готовишь, и я очень люблю твою еду, — сообщает он мне, — но тебе надо больше отдыхать!

— Ты прав, — смиренно киваю.

— Да ладно? — он смотрит на меня даже как-то недоверчиво.

Да, это редкость, чтобы я соглашалась вот так вот, с первого раза. Обычно мы спорим до хрипоты.

— Да, мне скоро будет тяжело делать всё самой, — киваю ещё раз.

Догадается — не догадается?

Мы уже давно хотели ребёнка. Но забеременеть у меня не получалось. Внематочная беременность с удалением одной трубы, гормональные скачки в прошлом… Володя поддерживал меня как мог. Обещал, что при необходимости мы испробуем все способы. Но мой врач советовала для начала просто успокоиться и не накручивать себя. Полтора года не были чем-то из ряда вон выходящим в моей ситуации, да и со здоровьем у нас обоих в целом было всё в порядке.

А пару дней назад я поняла, что у меня задержка. Не стала ничего говорить мужу, чтобы не обнадёживать раньше времени, записалась на УЗИ. Помнила ведь по предыдущему разу, что тест — не показатель. И сегодня утром всё подтвердилось! На снимке, спрятанном теперь в моей сумке, отчетливо виднелась маленькая горошинка.

Для того, чтобы первый раз услышать сердцебиение, было ещё рано. И это хорошо — наверняка Володя захочет присутствовать при этом моменте.

Тем временем муж глядит на меня растерянно.

— Птичка, ты плохо себя чувствуешь? — спрашивает встревоженно. — Не помню, чтобы ты хоть раз…

Тут он замолкает, ошарашенно смотрит на меня, потом опускает взгляд на мой живот.

— Это… то, что я думаю?

Киваю, чувствуя, как глаза опять наполняются слезами. Сегодня одни сплошные эмоции.

— У нас… будет ребёнок? — хрипло спрашивает Володя.

— Да, — улыбаюсь сквозь слёзы.

Муж делает шаг вперёд и заключает меня в объятия. Закидываю руки ему за шею и прижимаюсь лбом к его плечу.

— Люблю тебя, птичка, — слышу тихое и шепчу в ответ: — И я тебя люблю.

Конец