— Где она?! — на весь больничный коридор раздаётся низкий рык.

Она — это я. Анна Николаевна Кольцова, молодой врач хирургической специальности. Непозволительно молодой для должности старшего ординатора, как не устаёт напоминать мне новый глава хирургического отделения.

Я вздыхаю, кладу ручку и встаю, отодвинув от себя очередную историю болезни, которую только что заполняла. Кидаю быстрый взгляд в маленькое зеркало, висящее над раковиной в ординаторской. Шапочка на месте, волосы убраны в тугой пучок, ни грамма косметики на лице. Смотрю вниз — халат застёгнут на все пуговицы, под ним хирургическая пижама, на ногах белая моющаяся обувь. Вроде всё в порядке.

— Почему я должен её искать?! — голос ближе, значит, сейчас зайдёт.

Открыть дверь сама не успеваю, она распахивается — по ощущениям, от пинка.

— Где вы шляетесь?! — рычит на меня высокий темноволосый мужчина.

Я знаю, что вопрос риторический, а оправдания бесполезны, поэтому молчу — сам сейчас скажет, что ему надо. И точно:

— Быстро мыться! Плановая через полчаса! Первым ассистентом!

Разворачивается и вылетает из ординаторской.

Всё как всегда.

— Аннушка Николаевна, ну вы представляете?! — молоденькая медсестра Вера чуть не подпрыгивает от нетерпения, идя за мной по коридору.

— Нет, Вера, не представляю. Перевязка Кунгуровой выполнена?

— Ага! — Вера никак не может сосредоточиться на работе, на лице загадочная улыбка. — К нам сам, — произносит с придыханием, — Добрынин придёт главным хирургом!

— Да, я знаю, — говорю спокойно. — Послеоперационная обработка шва Смирнову из пятой палаты?

— Сделала я, сделала! — Верочка понижает голос. — Девочки говорят, что он просто невероятный!

— Вера, — остановившись, вздыхаю, потерев виски пальцами — к концу суточной смены разболелась голова, — я согласна, об этом хирурге говорят, что он крепкий профессионал, можно сказать, гений в своей области, но мы можем сосредоточиться…

— Да при чём здесь это! — Вера нетерпеливо машет рукой. — Он знаете, какой красавчик!

— О, господи, Верочка, — я смотрю на девушку снисходительно, — ну это-то какое имеет значение?

— Для вас, конечно, никакого, Аннушка Николаевна, — Вера смотрит на меня оценивающе, но, спохватившись, округляет ротик, — ой, я не то хотела сказать!

Я вздыхаю. Что ж, согласна, для меня, пожалуй, действительно никакого. Все в нашем отделении знают, что на первом месте у меня работа, а мужчины мне интересны, только если в качестве пациентов лежат в закреплённых за мной палатах.

— Ну вот, — Вера, убедившись, что я не сержусь, продолжает: — мне знакомая девочка из областной хирургии шепнула, что у Никиты Сергеевича какой-то там спортивный наряд…

— Разряд, а не наряд, — поправляю рассеянно. — А его что, Никитой Сергеевичем зовут? Инициалы-то я помнила, но не была уверена… Ну надо же, генсек какой у нас тут будет.

— Генсек? — удивляется Вера.

— Генеральный секретарь, у Хрущёва такое же имя было, — открываю дверь в ординаторскую, и медсестра заходит следом за мной.

— Он что, был секретарём у главврача? — девушка хмурит лоб. — Что-то я такого не припомню…

Я смотрю на неё внимательно и уже было открываю рот, но тут же машу рукой.

— Не обращай внимания. Вер, ты журнал перевязок заполнила?

Вера тут же надувает губы.

— Сделай, пожалуйста, пока я истории болезни проверю.

Моё суточное дежурство закончилось три часа назад, но дел невпроворот. Ещё и потому, кстати, что хирургическое отделение действительно гудит, как потревоженный улей — и всё из-за приходящего к нам нового хирурга. Я, честно говоря, немного лукавила, когда говорила с Верой. Я жду Добрынина ничуть не меньше, чем все остальные — вот только причина у меня своя.

С детства моей мечтой было стать врачом! Причём не терапевтом или педиатром в поликлинике, а обязательно хирургом. Я многим пожертвовала ради этого. Своими отношениями с матерью, которая настойчиво звала меня пожить с ней за границей, встречами с парнями, развлечениями… Хорошо хоть, подруги детства у меня оказались верные!

А теперь мне выдастся шанс поработать с потрясающим специалистом! Да я в него уже заочно влюблена — как в профессионала, естественно. Даже будь он маленький, круглый и с кривыми ногами, мне абсолютно неважно. Имя Добрынина в торакальной и кардиохирургии — это что-то невероятное! И он приходит работать в наше отделение!

Поэтому я и хочу, чтобы всё у нас работало как часы, все бумаги были заполнены и не было никаких заметных косяков. Без них, конечно, не обойтись, но, надеюсь, он оценит нашу работу. Мою работу! Потому что Иван Павлович, наш глубоко пенсионный зав отделением, на место которого, собственно, и приходит Добрынин, сделал меня старшим ординатором.

— Аннушка Николаевна, ты пойми, — вещал зав в кабинете, когда я сидела перед ним, ошарашенная его словами, — ведь некого же назначать! Ну безалаберность полнейшая! Документы в срок не заполняют, на протоколы операций без слёз не взглянешь, если, конечно, не тобой написаны-переписаны, — мужчина улыбнулся мне, и я постаралась улыбнуться в ответ.

— Иван Павлович, — начала тихо, — рано ведь мне. Вон, смотрите, у нас Ираида Сергеевна ординатор уже сколько лет, а…

— Ираида Сергеевна, солнце моё, хоть я и не должен так говорить, только чаи гоняет, — Иван Павлович покрутил круглой лысой головой. — Можно подумать, мы с тобой оба не в курсе, что её палаты неофициально перепроверяете Георгий Львович и ты!

— Ну так Георгия Львовича сделайте, — мне и правда было неловко. А уж как в коллективе эту «прекрасную» новость воспримут, и подумать страшно.

— Не могу, милая моя, — Иван Павлович развёл руками, — у Георгия Львовича анамнез, так сказать, своеобразный. В общем, ты, Аннушка Николаевна, со мной не спорь, а работай, поняла? Опыт для тебя будет хороший, да и начальство новое когда придёт — всё ж таки ты уже будешь старший ординатор. А то кто его знает, начальство это. Всё, иди!

Этот разговор между нами произошёл почти месяц назад. Мне, конечно, и раньше поручали ответственные задачи, но теперь, когда Иван Павлович ушёл на много лет как заслуженную пенсию, я нервничала. Вроде работу отделения знаю, как свои пять пальцев, но… кто его знает, начальство это, вот уж действительно!

Вера давно закончила заполнять свои журналы и упорхнула сплетничать с другими медсёстрами, а я сижу за столом, всё сильнее начиная клевать носом над историями болезней. Без сна уже больше двадцати… семи?.. восьми часов? Ничего не соображаю… Надо бы встать и пойти домой, но сил нет совсем.

Дверь вдруг открывается и заходит незнакомый мне мужчина. Всё, как описывала Верочка — спортивный, мускулистый, высокий… Я смотрю на него, раскрыв рот, а он медленно подходит и глубоким голосом произносит:

— Анна Николаевна, насколько я понимаю? — бархатно улыбается, склоняется ниже, обдавая меня терпким запахом какого-то мужского парфюма. — Мне повезло, что мы будем работать вместе, Аннушка… — и тянется к моим губам.

Я подскакиваю на стуле от громкого хлопка двери и, толком не успев отойти от будоражащего сна и открыть глаза, поднимаюсь.

— Посторонним вход в ординаторскую запрещён!

В дверях стоит высокий мужчина, но из-за недосыпа и того, что я только разлепила глаза, перед ними висит мутная пелена и разглядеть лицо не получается.

— Кто такая? Почему санэпидрежим нарушаешь?! Что за сон на рабочем месте прямо на… — неизвестный подходит ближе и берёт в руки верхнюю папку из стопки, — …историях болезни? Без маски, без шапочки! Вот медсёстры пошли, — продолжает заводиться незнакомец.

Мне, наконец, удаётся проморгаться, но от такого тона и обвинений я впадаю в ступор, чего вообще-то со мной обычно не происходит. Открыв рот, в растерянности поднимаю голову и ловлю на себе взгляд тёмных, почти чёрных глаз из-под нахмуренных бровей.

— Ну, чего застыла?

И последняя грубая фраза, наконец, заставляет меня очнуться.

— Во-первых, мы с вами на брудершафт не пили! Меня зовут Анна Николаевна! Во-вторых, я не медсестра, а старший ординатор хирургического отделения! Что касается внешнего вида и сна, моё суточное дежурство закончилось, — перевожу взгляд на часы, висящие за спиной мужчины, прямо над входной дверью, — ровно четыре часа назад!

Высокая фигура незнакомца, нависающая надо мной, заставляет чувствовать себя некомфортно, и я быстро делаю два шага назад, вскидывая голову.

Высокий, мускулистый, красивый, в небрежно накинутом сверху на тонкий, обрисовывающий грудные мышцы свитер белом халате…

— Никита Сергеевич, я полагаю, — произношу упавшим тоном.

Тот лишь хмыкает, разглядывая меня снизу доверху, и под этим взглядом я теряюсь.

— Что же в таком случае вы здесь делаете, Анна Николаевна? — язвительно произносит моё имя…

Добрынин? Точно же он?

— Если ваша смена давно закончилось? — договаривает, пока я собираюсь с мыслями.

— Вам ли не знать, что работа не заканчивается одновременно с дежурством, — устало произношу я и, пытаясь исправить впечатление, которое, наверное, создалось у него обо мне, подаю мужчине руку. — Здравствуйте, Никита Сергеевич. Мы не ждали вас сегодня.

— Я всегда являюсь, когда меня не ждут, — Добрынин, хмурясь, смотрит на протянутую ему конечность, как будто не понимает, что надо делать, а потом поднимает на меня глаза. — Это позволяет многое прояснить ещё на этапе знакомства, — кивает на мою руку, — не боитесь?

— Чего именно? — я, устав держать кисть на весу, опускаю её и сцепляю пальцы.

— Я же мужчина, вдруг сожму слишком сильно, а это ваш рабочий инструмент, — он прищуривается, а мне всё больше и больше становится не по себе от странности этого разговора.

— Я должна бояться вас? — подозрительно смотрю на него, спускаюсь взглядом вниз, опять поднимаю глаза на лицо, потом пожимаю плечами: — Вроде не такой уж и страшный.

— Интересная оценка, — с каким-то мрачным юмором, сверкнув на меня глазами, произносит Добрынин, и я слегка краснею, вдруг понимая, что и кому сказала.

— Я не это имела…

— Ваше дежурство закончено? — мою попытку смягчить ситуацию игнорируют.

— Да, я ведь уже го…

— В таком случае, вы свободны! — резко бросает Добрынин. — И впредь думайте, прежде чем открывать рот!

От такого окончания разговора я хватаю тем самым ртом воздух, а этот… хам разворачивается и выходит из кабинета.

— Если не уйдёте в течение десяти минут, можете считать, что у вас началось следующее дежурство! — с угрозой доносится из-за двери.

— Ах ты… — шепчу себе под нос, но, собрав и закрыв в шкафу истории болезней, быстро иду на выход.

Не стоит нагнетать ситуацию, знакомство и так получилось… далёким от того, что я хотела и планировала. Да и сам Добрынин — не ожидала я… такого! Спускаюсь во врачебную раздевалку и прохожу к своему шкафчику. Помещение в хирургическом отделении, выделенное под место для переодевания, не слишком большое, вдоль стен и поперёк, разбивая комнату на коридорчики, несколькими рядами выстроились шкафчики-пеналы. Иван Павлович не так давно подсуетился, выбил где-то небольшую сумму, и нам их даже поменяли — теперь стоят не страшные металлические, а деревянные. Никто, конечно, не будет выделять отдельные раздевалки для мужчин и женщин, в больнице помещений не хватает, поэтому так уж повелось, что, как говорится, «девочки — направо, мальчики — налево».

Открываю своё «хранилище» и вытягиваю оттуда джинсы и свитер, чуть не роняя тяжёлую куртку — на дворе уже март, но зима никак не хочет уходить.

— Аннушка Николаевна! — из-за угла вдруг выглядывает Верочка — медсёстры, как и врачи, тоже переодеваются здесь, свои собственные кабинеты есть только у заведующих.

— Господи, Вера, напугала, — я, прыгая на одной ноге, стаскиваю хирургические брюки. — Что случилось?

— Говорят, Добрынин уже пришёл! Сегодня!

Морщусь. Ну надо же, сколько энтузиазма в голосе.

— Да, пришёл, — согласно киваю и натягиваю джинсы.

Вера, уже одетая, выплывает ко мне в проход. И как она не падает на таких каблуках?

— Вы его видели, да? Да? Ой, Аннушка Николаевна, ну расскажите же, какой он?

— Мужчина, — хмыкаю саркастично. — Две ноги, две руки, голова. Остальные органы тоже на месте, полагаю. Насчёт аппендицита и гланд не уверена, анамнез не собирала.

— Красивый? — до Верочки мой сарказм не доходит.

— В среднем по больнице? — поднимаю на неё взгляд, отчего-то отвечать не хочется. Опять потерев виски — головная боль разыгралась только сильнее после незапланированного сна и встречи с новым руководством — вытаскиваю металлические шпильки из туго скрученного пучка и распускаю его. Уф-ф, сразу легче стало!

— Ну, Аннушка Николаевна! — канючит Вера.

— Вер, ну что ты заводишься из-за ерунды! Обычный мужчина, — тяну через голову форменную рубашку, которая цепляется за что-то в волосах. Шпильку что ли какую-то не вытащила?

Слышу вдруг странный писк Верочки и, дёрнув, таки снимаю верх. Освобождённые волосы падают на плечи, и первое, что я вижу, подняв голову — тёмные глаза стоящего напротив Добрынина.

Мда, не то чтобы я стеснялась. Когда ты оперирующий хирург, быстро привыкаешь ко всему — в конце концов, ургентные* случаи никто не отменял. Иногда приходится впопыхах натягивать на себя стерильные пижамы, путаясь в штанинах, рядом с анестезиологом — тоже, между прочим, мужского пола и весьма симпатичным — и пере…бравшим половину медсестёр нашего и смежных отделений.

Поэтому, опустив взгляд и убедившись, что моя тройка надёжно прикрыта спортивным бюстгалтером, опять гляжу на начальство. Тот вскидывает бровь, и мне всё же становится немного неловко. Надеюсь, он не решит, что я пытаюсь его соблазнить.

— Никита Сергеевич, позвольте задать сакраментальный вопрос, — натягиваю через голову свитер и вытаскиваю волосы из-под воротника, оставляя лежать на плечах. — Вы заблудились?

— По-моему, я нахожусь как раз там, где мне надо быть! — не задумавшись и на секунду, выдаёт Добрынин. — В раздевалке! А вот что вы делаете?

— По-моему, это очевидно, — отвечаю в том же тоне, — переодеваюсь.

— Здесь?

— Ну, это же раздевалка!

Мы ведём странные диалоги, как фехтовальщики, нападая и отступая, отбивая подачи друг друга и ловя момент, когда противник ослабит защиту. И почему-то у меня такое ощущение, что мой соперник не задумываясь заколет меня шпагой, когда ему представится удобный случай.

— Это же мужская раздевалка? — говорит Добрынин, склонив голову.

Вот ты и приоткрылся! Получай укол воображаемой рапирой!

— К сожалению, вы ошибаетесь, Никита Сергеевич, — спокойно достаю из шкафчика куртку, накидываю на плечи. — У нас нет отдельных мужской и женской раздевалок, это общее помещение для всех, мы привыкли. Но вас вряд ли должно это волновать, вы ведь будете переодеваться у себя в кабинете.

Краем глаза вижу явное разочарование на лице Верочки. Впрочем, начальство тоже не выглядит довольным.

— Почему нет отдельных раздевалок? — хмурясь, цедит мужчина.

Господи, он прямо как с луны свалился, честное слово. Хотя… вспоминаю, что, вроде бы, последние годы Добрынин в основном работал за рубежом. Ну, пусть привыкает к родной действительности.

— Никита Сергеевич, думаю, вы знаете, что такое оптимизация, — я уже собралась, надо выходить, а то вспотею, стоя здесь в куртке. — Вот у нас и оптимизировали…

— Что конкретно? — мужчина преграждает мне дорогу.

— Всё, Никита Сергеевич, всё — расходы в основном, ну и помещения тоже, как видите. Позвольте пройти?

Он слегка сдвигается, складывает руки на груди.

— До свиданья, — киваю и протискиваюсь мимо высокой фигуры.

Верочка начинает что-то щебетать, но я торопливо выхожу из раздевалки, правда, тут же замедляюсь. Опять наваливается усталость и головная боль, медленно тащусь в сторону стоянки, где оставила машину. Права я получила сразу, как возраст стал подходящим — так мне хотелось уметь водить, а вот машину смогла купить только чуть больше года назад.

Кредит за свой малолитражный опель мне выплачивать ещё несколько месяцев, поэтому за расходами слежу очень внимательно. Но всё же заезжаю в супермаркет, чтобы купить что-нибудь вкусненькое, побаловать себя и ещё одного жильца в моей квартире.

Заползаю домой и плюхаюсь на пуфик возле двери.

— Привет, мистер Дарси! Скучал?

Меня встречает мой питомец — огромный чёрный котище с белыми усами и белой манишкой на груди. Два года назад я подобрала грязное трясущееся нечто в луже недалеко от дома. Этот клок шерсти даже пищать не мог, первые пару дней я боялась, что вошь со слезящимися глазами и хвостом-зубочисткой сдохнет.

Но характера этому созданию было не занимать. Я нарекла его мистером Дарси, героем из своего любимого английского романа, и со временем котёнок полностью доказал правоту капитана Врунгеля, певшего «как вы яхту назовёте, так она и поплывёт». Или я просто угадала, не знаю.

— Пойдём, сэр, угощу тебя, пока не заснула, — я соскребаю себя с пуфика и тащусь на кухню. Кот величественно шествует за мной и даже снисходит до того, чтобы потереться о ногу, пока я открываю его любимый паштет. Вообще-то, мистер Дарси совершенно точно не голоден — на кухне у меня стоит шайтан-машина, которая выдаёт кошачью еду порциями по расписанию. Но у нас с ним есть традиция совместных ужинов после моих суточных дежурств. Даже если это не ужин, а… смотрю на часы и понимаю, что время подходит к трём часам дня.

Я жую салат, купленный в магазине, не чувствуя вкуса и не соображая, что именно ем, прохожу в спальню, по дороге снимая с себя одежду и падаю на кровать лицом вниз. Последнее, что чувствую — это как Дарси устраивается рядом с моей головой, а потом отрубаюсь.

Кажется, что настойчивый трезвон откуда-то снизу раздаётся спустя минуту. Я открываю глаза, но по темноте в комнате понимаю, что уже точно ночь. Или вечер. Или раннее утро. Со стоном поднимаюсь и, нашаривая на полу джинсы, вытаскиваю из кармана мобильный.

— Да? — отвечаю на звонок.

— Аннушка, знаю, что ты сегодня с суточного, но тебе нужно приехать! — раздаётся в трубке голос старшей медсестры.

— Что случилось, Надя? — мы с ней в дружеских отношениях, поэтому в личных разговорах субординацию не соблюдаем.

— Твоя подопечная из четвёртой палаты скандалит, Колоскова!

— О, господи, опять? — вырывается у меня из груди стон. Эта пациентка недовольна всем и всегда.

— Да, вот только сегодня здесь Добрынин, — переходит на шёпот Надя, — и, похоже, он принимает всё всерьёз.

К больнице я подъезжаю спустя полчаса — слава богу, живу недалеко, да и дороги в одиннадцатом часу уже свободны. Быстро переодеваюсь и поднимаюсь на этаж, где лежит скандальная пациентка.

— Добрый вечер, — здороваюсь спокойно и сразу прохожу к кровати у окна, где лежит Колоскова, при виде меня страдальчески закатившая глаза. — Что случилось, Татьяна Ивановна? На что жалуемся?

— Доктор, это просто невозможно, — начинает она со сварливыми интонациями, — мало того, что мне постоянно хамят ваши медсёстры, так они ещё и не делают свою работу, когда человеку плохо!

— Какому человеку? — спрашиваю опрометчиво.

— Да мне же! — краснея от негодования, выдаёт пациентка. — У меня такие боли в сердце! Внутри всё горит! А никто и ухом не ведёт!

— Вот как? — беру тонометр и надеваю на тут же подставленную руку.

— Да! А вы почему так долго не приходили?

— У меня закончилось дежурство, — отвечаю, измеряя давление. — 130 на 80, неплохо. Где конкретно болит?

— Вот здесь прямо печёт, доктор! — она показывает на грудину. — А когда ложусь, вообще ужас! Умру здесь, никто и ухом не поведёт, — заводит свою обычную жалобную присказку женщина.

Стенокардия? Давление было бы выше… Да и вообще, состояние у неё явно в норме — те, кому и в самом деле плохо, так возмущаться не способны. Задумавшись, тяну носом воздух — какой-то знакомый запах рядом с кроватью, но не могу понять, что это такое.

— Анна Николаевна, — громыхает возле двери.

Явился.

— Почему такое небрежное отношение к пациентке? — Добрынин быстро проходит вперёд и останавливается рядом с кроватью. — Мне поступило заявление на хамство персонала и отсутствие реакций на жалобы. Позвольте вам напомнить, Анна Николаевна…

— Секунду, Никита Сергеевич, — озарённая внезапной догадкой, я перебиваю мужчину. — Татьяна Ивановна, — поворачиваюсь к пациентке, — что вы ели на ужин?

— На ужин? — женщина внезапно опускает глаза и бурчит: — Что было, то и ела.

— А конкретнее? — не отстаю, потому что узнала, наконец, запах.

— Да лапшу ей сын принёс, — раздаётся голос с кровати напротив, там лежит ещё одна пожилая женщина, — вон же пахнет как.

— Какую лапшу? — хмурится Добрынин.

— Вьетнамскую, я полагаю? — внимательно смотрю на Колоскову, которой, вообще-то, показана определённая диета. И уж точно ничего острого, жирного, жареного и солёного.

— А что мне, голодом тут у вас лежать? — взрывается пациентка. — Хамят, не лечат, ещё и кормят чем попало!

Добрынин, сузив глаза, смотрит сначала на пациентку, потом на меня.

— Татьяна Ивановна, я скажу медсестре, она даст вам лекарство от изжоги, — я говорю спокойно и негромко, именно такой голос лучше всего действует на людей. — Мы хотим, чтобы вы поправились, но для этого вы должны нам помочь. Сейчас вам больше всего подходит именно больничный стол. Я передам вашему сыну, что не стоит приносить вам еду, которая будет раздражать желудок.

Колоскова фыркает и отворачивается. Похоже, конфликт исчерпан, и мы с Добрыниным выходим из палаты. Я поворачиваюсь к нему и только открываю рот, как слышу:

— Что за бардак вы тут развели?

У меня просто глаза на лоб лезут. Смотрю на начальство молча — я не ослышалась?

— Почему вы не следите за своими пациентами? — рявкает Добрынин. — Я должен тратить своё время на изжогу? — последнее слово он произносит настолько кислым тоном, что у меня самой чуть изжога не начинается. — Почему при поступлении вы не объяснили пациентке, чем чревато для неё нарушение диеты? Мне что, ходить по палатам и лекции читать?!

От дурацких обвинений, да ещё и высказанных в таком тоне, я теряюсь, а Добрынин продолжает:

— У вас, кажется, хирургическая специальность, м-м? Так какого… вы рассусоливаете с пациентами?

Хватаю ртом воздух, не в состоянии ответить.

— Так вот, Анна Николаевна, вы никогда не станете хорошим хирургом, — губы мужчины кривятся, голос холоден, — если продолжите так сюсюкать. Все эти ваши женские заморочки и слабости в хирургии не пройдут, — он небрежно жестикулирует. — Хирургу нужны железные нервы и крепкая рука! А с вашими данными идите вон терапевтом в поликлинику, или педиатром, детей взвешивать в день здорового ребёнка!

— Как вы смеете?! — сорвавшись, подскакиваю ближе, шиплю ему прямо в лицо. Он… он… сволочь! Да я всю жизнь положила, чтобы добиться того, что имею сейчас!

Мы оказываемся непозволительно близко. Дышим одним и тем же воздухом. В его глазах вдруг что-то вспыхивает — зрачок расширяется, я вижу своё отражение, и в ту же секунду мужчина резко отшатывается назад.

— Я всё сказал! Если хотите продолжать работать в моём отделении, докажите свою полезность!

Уже, значит, в «его» отделении! Да уж. Смотрю на удаляющуюся от меня фигуру, наполняясь мрачной решимостью. Хочет доказательств? Будут ему доказательства!

Шесть месяцев проверок. Шесть месяцев доказательств. На меня кричат, меня провоцируют и обвиняют во всех грехах, а я молчу, стиснув зубы. Хватит, выступила уже в первый день. Надо признать, несмотря ни на что, работать с Добрыниным — большая удача. Я многому научилась и учусь ежедневно. Вот только характерец у него…

Тщательно моя с мылом и щётками руки, гадаю, зачем зав позвал меня первым ассистентом на такую в общем-то несложную операцию, как стентирование. Под местным наркозом ведь, да и вообще…

Помывшись сами и подготовив пациента — пожилого мужчину — мы с анестезиологом и операционной сестрой замираем, ожидая главного хирурга.

Добрынин заходит в операционную и кивает мне.

— Выполняйте.

Я поднимаю брови в немом вопросе.

— Ну, что смотрите? Начинайте!

Ну ладно, желание начальства — закон. Смотрю на анестезиолога, тот кивает — пациент под седативными.

— Работаем.

Выдох. Прокол стенки сосуда, вхожу в бедренную артерию, ввожу катетер. Через вену пациенту поступает контрастирующий раствор, и я сразу замечаю на мониторе нужный мне отрезок коронарной артерии.

— Вижу участок сужения.

Сегодня на операции нет интернов, заглядывающих через плечо, но я по привычке проговариваю все свои действия. Аккуратно продвигаю катетер по кровеносному руслу. Добравшись до нужного места, устанавливаю стент — всё проходит без сучка, без задоринки.

Операцию заканчиваю через сорок минут. Анестезиолог Володя показывает мне соединённые кружочком большой и указательный пальцы — всё ОК! Смотрю на Добрынина, который никак не комментировал мои действия. Он равнодушно кивает, разворачивается и выходит из операционной. Не то чтобы я чего-то ожидала… но мог хоть слово сказать! Хотя чего это я… Передёргиваю плечами — хоть и натренировала выдержку, всё равно немного обидно.

После операции, размывшись, сразу иду писать протокол. Я и раньше не затягивала с этим, а за последние три месяца сделала своей привычкой — чтобы Добрынин ни к чему даже подкопаться не мог.

— Аннушка, любовь моя! — подкатывает ко мне сбоку Володя. — Когда ты уже согласишься со мной поужинать, а?

— Так пойдём, поужинаем, столовка работает ещё, — смотрю на часы, — Вов, вообще-то время обеденное.

— Эх ты, — машет на меня рукой Володя.

— А-а, ты о том ужине, который с перспективой перейти в горизонтальную плоскость? — ехидно тяну, скидывая со своего плеча ладонь анестезиолога. — И не надейся, Вов! Моё имя ты в свою бальную книжечку не запишешь!

— Очередной отказ, — прижимает к груди руки этот паяц. — И как я жив до сих пор?

— Вон, Верочку пригласи на ужин, она точно пойдёт, — открываю дверь ординаторской.

— Она — не ты! Да и потом, она сохнет по нашему… Эх! — я бью локтем Володе в живот, чтобы он успел заткнуться — в ординаторской обнаруживается сердитый Добрынин.

— Анна Николаевна, где вы ходите?

Ну, началось… может, он уже что-нибудь новое придумает?

— Идёмте! — Добрынин резко проходит мимо меня.

— Куда? — да, очень умный вопрос.

— Вы ведь ещё не заполнили протокол операции? — останавливается и вперяется в меня взглядом тёмных глаз.

— Сейчас сяду заполнять, — пожимаю плечами.

— Ну вот и идёмте!

Переглядываемся с Вовкой, он делает недоумённое лицо, а я, сдержав вздох, подхватываю бумаги и иду следом за начальством.

— Садитесь, Анна Николаевна, — Добрынин показывает на стул напротив своего рабочего стола в кабинете — точнее даже, двух столов, расположенных буквой П.

Сажусь, раскладываю документы и поднимаю глаза.

— Что я должна делать?

— Пишите!

— Что писать?

— Протокол, — зав смотрит на меня хмуро.

— Никита Сергеевич, — спрашиваю осторожно, — есть какая-то причина, почему я должна делать это здесь, в вашем кабинете?

— Я перед вами что, отчитываться должен? — Добрынин заводится с пол-оборота, и я, быстро заткнувшись, склоняюсь над бумагами. — Здесь никто вас не будет отвлекать от работы, — вдруг звучит мрачное объяснение.

— Я поняла, Никита Сергеевич, — говорю, не отрывая взгляда от листа, по которому быстро веду ручкой, после чего в кабинете воцаряется тишина.

Вот все жалуются, что у врачей почерк ужасный, а как ему таким не быть, когда к концу дня рука отваливается от писанины? Хотя я стараюсь заполнять все бумаги разборчиво, чтобы не нарваться на очередной вопль начальства. Ну, не каллиграфия, конечно, но по крайней мере можно понять, о чём речь.

Закончив с протоколом, начинаю переносить дубль в операционный журнал, который тоже захватила с собой. Руку уже сводит, поэтому на секунду расправляю пальцы и осторожно поднимаю глаза от документов.

Добрынин сидит прямо напротив меня и тоже что-то строчит. Замираю ненадолго, исподтишка разглядывая мужчину. Если бы не знала, какой он паразит, наверное, по-другому воспринимала бы — стоит признать, что внешность у него удивительная. Никакой слащавости, резкие черты лица, но при этом складывающиеся в удивительно гармоничную общую картину. Где-то я даже видела похожее лицо, на какой-то из картин в галерее…

Задумавшись, не сразу понимаю, что начальник уже давно оторвался от бумаг и смотрит прямо на меня.

— Нравлюсь? — вдруг звучит наглый вопрос, мужчина откидывается на спинку кресла, но я не обращаю внимания, потому что в голове всплывает чёткая картинка.

— Ну конечно! — улыбаюсь, довольная, что вспомнила.

— Ч-что?

— Врубель! — говорю победно. — «Демон» Врубеля!

— Анна Николаевна, с вами всё в порядке?

Я, наконец, фокусирую взгляд на растерянном Добрынине.

— Вы что-то спросили?

— Да, то есть… нет. Вы дописали? — сводит брови к переносице.

— Почти, — перевожу взгляд на бумаги, и тут распахивается дверь.

— Ник, — в кабинет вплывает заведующая гинекологией, — пообедаем?

— Здравствуйте, Маргарита Владимировна. Никита Сергеевич, я допишу протокол и принесу вам на подпись, — молниеносно собираю все бумаги со стола, и Добрынин не успевает меня остановить.

Дежурство идёт своим чередом, точнее, бежит — я не замечаю, как наступает ночь, и отделение замирает. Ну, не совсем, конечно, но всё-таки становится потише. Отойдя от поста медсестры, где проверяла утренние назначения, тру лицо руками и решаю прилечь хоть на полчаса — в ординаторской есть крошечный диванчик.

В кабинете прохладно, но я настолько вымоталась, что не обращаю внимания на неудобства и отключаюсь. Видимо, из-за усталости мне даже снится, что я сплю! Только, естественно, дома, в своей кровати, с котом, который кладёт лапу мне на лицо — есть у него такая дурацкая привычка.

— Дарси, отстань, дай поспать, — бормочу сквозь дрёму, — еда у тебя в миске!

Мистер Дарси как-то странно фыркает, совсем по-человечески вздыхает и убирает лапу. А мне становится тепло, и я окончательно проваливаюсь в сон.

__

* ургентный — требующий неотложной помощи в кратчайшие сроки.

— Анна Николаевна, с вами хочет поговорить пациент из восьмой палаты, — меня догоняет медсестра.

День в самом разгаре, утренняя пятиминутка давно закончилась, как и обход, а я, естественно, никак не могу уйти, хотя дежурство подошло к концу ещё несколько часов назад.

— Спасибо, Марина, сейчас зайду, — отвечаю рассеянно, перебирая на ходу пальцами уголки историй болезней. До сих пор не могу отделаться от мыслей об одной странности.

Незапланированный сон в ординаторской был, конечно, коротким — меня быстро разбудили, когда по скорой поступил очередной пациент. Вот только проснувшись, я обнаружила, что укрыта сразу двумя медицинскими халатами. И если один был вполне объясним — я могла, замёрзнув, во сне стянуть его со спинки дивана, то второму совершенно неоткуда было взяться.

— Добрый день, Герман Эдуардович, — выкидывая из головы всякую чертовщину, захожу к пожилому мужчине, которому вчера выполняла стентирование. — Мне передали, что вы хотите меня видеть?

— Голубушка, мне очень неловко, — начинает он, и я улыбаюсь, услышав это обращение, — но я не помню вашего имени…

— Меня зовут Анна Николаевна, я вчера проводила операцию.

— Ну, это-то я помню, не настолько уж я плох, — отпускает смешок Герман Эдуардович, — Анна Николаевна, можете ли вы выписать меня сегодня?

— Сегодня? — поднимаю брови, подходя ближе, и хмурюсь, открывая историю болезни.

— Аннушка, понимаете… Могу я звать вас Аннушкой? — старик улыбается. — Так звали мою жену, мне будет очень приятно, если вы позволите…

— Конечно, Герман Эдуардович, но я бы попросила вас не торопиться с выпиской. Да, действительно, после стентирования мы не держим в больнице долго, но хотя бы пару дней вам нужно побыть под наблюдением.

Мужчина хмурится, но молчит.

— Я вам объясню, дело в том, что нам нужно убедиться в нормальной реакции вашего организма на…

— Ой, попрошу вас, говорите кратко! — слабая улыбка появляется на его лице, и он продолжает: — Я стар, мадмуазель, и от речей устал!

— И не терплю от барышень нотаций, — договариваю невольно и улыбаюсь.

Я совсем недавно пересматривала «Гусарскую балладу» и помню сцену Шурочки с Кутузовым.

— Ну надо же! — в глазах моего собеседника появляется интерес. — Не ожидал.

— Герман Эдуардович, — возвращаюсь к нашему разговору, — вы, конечно, можете написать отказ от госпитализации, и всё же я очень прошу вас этого не делать.

— Ну что ж, Аннушка, только ради вас, — старик откидывается на подушки, я вижу, что он… ну не то чтобы расстроен, но как-то погрустнел, и мне становится его жалко.

— Вас дома кто-то ждёт? Я бы не хотела, чтобы вы остались без наблюдения. Если вас встретят, то, может быть…

— Нет, Аннушка, — он говорит спокойно, — я живу один.

Я замолкаю, становится неловко. Наверное, его жена умерла, но неужели ни детей, ни родни? Вдруг чувствую родство с этим почти незнакомым мне человеком. У меня есть подруги, но у них всё равно своя жизнь — у Маруськи сын, Мари теперь замужем — мы буквально неделю назад отпраздновали их с Ильёй свадьбу.

— Герман Эдуардович, а давайте, я вас провожу? — произношу внезапно, и мне тут же становится не по себе. Кто я ему, зачем вообще полезла, наверняка это выглядит подозрительно. — Извините, — иду на попятный, — не знаю, почему я…

— На самом деле мне это будет очень приятно, — мужчина выглядит удивлённым и довольным одновременно, — но только зачем же вам тратить своё время?

— Вы ведь мой пациент, я несу за вас ответственность, — смущённо улыбаюсь.

— И вы меня выпишете побыстрее? — он слегка пожимает плечами. — Не люблю я больницы.

— Только не сегодня, хорошо? Завтра! — говорю, пролистывая его историю болезни. — Прямо с утра. Сейчас я сменюсь с дежурства, а на следующий день приеду за вами и выписку оформлю!

— Ну что ж, договорились, Аннушка, — Герман Эдуардович смотрит на меня с улыбкой. — Но только тогда в благодарность за вашу услугу я приглашаю вас, скажем, на ужин! Как вам идея?

— Свидание? — улыбаюсь весело. — Отлично! Я обязательно надену что-нибудь симпатичное!

— Сто лет не был на свидании, — в тон мне отвечает мужчина.

— Не может быть, сколько же вам уже?.. — округляю глаза в притворном ужасе.

— О, нет, — он смеётся. — На такие вопросы я не отвечаю, даже столь красивым девушкам!

Я выхожу из палаты в прекрасном настроении и настолько поглощена своими мыслями, что широко и приветливо улыбаюсь идущему навстречу…

Ой, блин, это же Добрынин! Который, похоже, настолько опешил от моего выражения лица, что замер на месте чуть не с приподнятой для шага ногой.

— Ан-на Николаевна, — зовёт меня, чуть запинаясь, — вы что здесь… — прокашливается, и продолжает уже более уверенно: — У вас дежурство закончилось.

— Да, Никита Сергеевич, — я уже вернула на лицо привычную маску спокойствия, которую привыкла удерживать рядом с начальством. — Уже ухожу.

Отвлекаюсь на вибрирующий в кармане халата телефон, вытаскиваю трубку и, увидев на дисплее «майор Богатырёв», прикусываю губу. Мы с Полканом познакомились, когда была ранена моя подруга — он приходил в больницу снимать показания. И теперь время от времени приглашает меня куда-нибудь. Я вижу, что нравлюсь ему, да и сама отношусь к нему тепло, но… как говорится, ничего не ёкает.

— Да, Полкан, — отвечаю на звонок, поворачиваюсь и медленно иду по коридору.

— Судя по твоему тону, ты на работе, — слышу в ответ и не могу не улыбнуться.

— А что не так с моим тоном?

— Аня, ты бы слышала себя со стороны! — мягко смеётся мужчина. — В твоём «да» отчётливо звучит: «Говорите кратко и по существу, я занята!»

— Неужели всё так ужасно? — смеюсь в ответ.

— Конечно, нет, — Полкан секунду молчит, а затем спрашивает: — Как ты смотришь на то, чтобы вместе поужинать завтра?

— Прости, не могу, — говорю с раскаянием, — у меня уже есть планы. Может быть, в другой день.

— Ага, через месяц, — грустно вздыхает мужчина.

— Обещаю, что раньше! — мне и правда неловко ему отказывать, но я уже отдала этот вечер Герману Эдуардовичу. — Давай… — задумываюсь, вспоминая свой график, — …давай в эту субботу?

— Может быть, совместим обед и ужин? И в промежутке прогуляемся? — с энтузиазмом произносит Богатырёв. — Погоду отличную обещают, а ты света белого не видишь в своей хирургии!

— Хорошо, я не против.

— Отлично! Увидимся! — довольно говорит мужчина. — Всё, не отвлекаю тебя!

— До встречи, — отключаю телефон, сую его обратно в карман и развернувшись, утыкаюсь в мужскую грудь.

Не поняла… Он что, шёл за мной всё это время?

— Никита Сергеевич? — делаю шаг назад, поднимая голову.

— Вы закончили? — с сарказмом говорит Добрынин.

— Если вы о моей смене, Никита Сергеевич, то я закончила её уже несколько часов назад, — говорю, прищурившись.

Вот ещё, мне и по телефону поговорить нельзя? Мужчина стоит передо мной, задумчиво рассматривая мою больничную униформу. Ну что ему опять не так? Я вдруг чувствую, что невозможно, невыносимо устала от всего этого. Ведём себя, как дети, поссорившиеся в песочнице! «В основном, конечно, он», — не могу не отметить мысленно. А ведь часто от нас обоих зависят жизни и здоровье тех людей, которые здесь лежат.

— Никита Сергеевич, — говорю вдруг нормальным голосом, как сказала бы любому другому человеку, — я очень устала и домой хочу. Вы мне что-то сказать, наверное, собирались?

— У вас есть домашние животные? — звучит внезапный и совершенно нелогичный вопрос.

— Да, кот, — отвечаю растерянно.

— Ну конечно, кот. Как я не догадался, — бормочет тихо зав. — Анна Николаевна, вполне вероятно, вас вызовут в субботу на работу.

— Откуда вы… — делаю глубокий вдох и закрываю глаза, потом открываю. — У вас плановая назначена? Мне нужно присутствовать?

— Н-не совсем, — он отступает на шаг.

— Тогда что? — я делаю шаг вперёд. — Что-то с расписанием?

— Да, с расписанием, — он кивает, как будто радуясь подвернувшемуся поводу.

— Я проверила его сегодня, персонала на всю неделю в отделении хватает, — ещё один шаг, он от меня, я к нему. — Что-то с документами? Внутренняя проверка?

— Да! — Добрынин оглядывается по сторонам, явно ища, за что зацепиться взглядом.

— Все журналы заполнены, истории подшиты! Если к нам завтра внезапно не пришлют батальон солдат с множественными ранениями конечностей, то моя помощь не понадобится!

Я сама сейчас кого-нибудь раню… в какую-нибудь крайне неподходящую конечность! Он же наверняка хочет опять меня загрузить работой по самую макушку, чтоб потом придираться к каждой запятой!

— Протокол надо будет. Болезни заполнить, то есть… операции, — путано выдаёт этот… главный хирург, делая последний шаг назад к двери своего кабинета.

— Угу. Заполнить. Операции, — повторяю задумчиво и останавливаюсь, глядя на мужчину, который под моим взглядом суёт руки в карманы, потом вытаскивает и складывает на груди.

— Никита Сергеевич, — говорю вкрадчиво, — я вам зачем-то нужна?

— Нет! — выпаливает, но тут же исправляется: — То есть, да!

— Именно в субботу?

— Ну… — неуверенно выдаёт начальство.

— Это настолько срочно?

— Очень срочно и важно! — убедительно кивает.

— Раз так срочно, я выполню все ваши поручения в пятницу! — произношу уверенно и ставлю точку в разговоре. — Чтобы заранее! До свидания!

Он не прощается, но, уходя по коридору, я в конце концов слышу, как с размаху хлопает дверь о косяк. Удовлетворённо киваю — не всё ему меня доводить!

Приехав домой и натискав Дарси, который сегодня настроен помурчать мне в ухо, отрубаюсь и в кои-то веки нормально высыпаюсь! А с утра, открыв шкаф, начинаю искать, что бы такое надеть, чтобы встретить Германа Эдуардовича.

Как-то я обычно совсем не задумываюсь об одежде — меня больше волнует, чтобы хирургический костюм был на смену и белый халат наглажен. Правда, какие-то фирменные тряпки мне привозила мать… Когда ещё приезжала, а последний раз это было уже больше года назад. Достаю платье, которое она мне подарила последним — бледно-голубое, запашное, простого силуэта. Прямая юбка, небольшой намёк на рукавчик, отложной воротник, самое интересное в нём — молния, которая застёгивается не посередине, а сбоку — с помощью неё можно регулировать глубину декольте.

Когда я мерила его при матери, она фыркнула и сказала, что халат сверху — и будет вылитая моя форма, разве что с юбкой, а не со штанами. От неё это был совсем не комплимент, мама считает, что при моей внешности я могла бы устроиться лучше, а не пахать ночами в больнице. Но только её судьбы и шести — или семи? — мужей я не хочу, мне в хирургии значительно лучше!

Одеваюсь и кручусь перед зеркалом. Похудела я, что ли? Хотя чего удивляться, с мои-то режимом… А ведь у платья пояс есть! Затягиваю талию и довольно киваю — ну а что, неплохо! Можно и в субботу надеть, когда с Богатырёвым встретимся.

Приезжаю в больницу, поднимаюсь в отделение, накинув сверху халат, и сразу иду к Герману Эдуардовичу.

— Доброе утро! — захожу в палату.

— Доброе утро, Аннушка, — мужчина улыбается мне, — вы потрясающе выглядите!

— Спасибо, — у меня, кажется, вспыхивают щёки, — я же обещала, что найду что-нибудь симпатичное.

— Вы ставите меня в неловкое положение, моя дорогая, — прижимает руку к сердцу Герман Эдуардович. — Дадите мне время тоже привести себя в порядок, чтобы соответствовать своей прекрасной спутнице?

— Ну конечно! Я пока выписку оформлю, минут через двадцать подойду, — киваю ему и, выйдя из палаты, иду к сестринскому посту.

— Ой, Аннушка Николаевна, отлично выглядите сегодня! — улыбается Марина, одна из дежурных медсестёр.

— Спасибо. Дай мне, пожалуйста, историю Соболевского.

— А она у Никиты Сергеевича, — Марина параллельно заполняет справки, — они вчера вечером разговаривали.

— Кто? — ничего не понимаю.

— Ну, Никита Сергеевич и этот Соболевский, зав к нему зашёл и долго у него был.

— Вот как, — задумчиво тру пальцами лоб. Я так надеялась не попасться Добрынину на глаза, а теперь к нему за историей придётся идти.

— Он вроде сейчас у Марго, — понижая голос, заговорщически шепчет Марина, — вы зайдите к нему в кабинет и возьмите, я недавно забегала, папка у него прямо сверху на столе лежала!

— У… Марго?

— У Маргариты Владимировны.

— А-а, зав гинекологией. Операция совместная предстоит? Тактику вырабатывают?

— Ага, тактику, — прыскает Марина, — в общем, вы идите.

Что она имела в виду, до меня доходит только спустя минуту. Уши начинают гореть, я возмущённо фыркаю и, толкнув дверь, залетаю в кабинет. Да, действительно, история лежит прямо на столе — беру её и торопливо выхожу.

Только делаю шаг по направлению к палате Германа Эдуардовича, как меня останавливает знакомый окрик:

— Стоять! Кто вам разрешил заходить в мой кабинет?

Проглатываю тоскливый вздох и разворачиваюсь к подошедшему мужчине.

— Анна… Николаевна?

А кого он ожидал увидеть? Хмурюсь, глядя на Добрынина, который осматривает меня снизу доверху, цепляется взглядом за распахнутый халат, расстёгнутую молнию, сглатывает, а потом просто по щелчку приходит в бешенство. Я запоздало соображаю, что декольте можно было и поменьше сделать.

— Эт-то ещё что такое?!

— Вы почему не в форме?! Что вы себе позволяете? — шипит зав.

— У меня выходной… — начинаю говорить, но меня тут же перебивают.

— И что? Если вы явились на работу, вы должны соблюдать санэпидрежим! А это значит — хирургический костюм, халат, волосы прикрыты, на лице маска! Какого х… я должен объяснять старшему ординатору очевидные вещи?!

Ага, а сверху противогаз и костюм полной химзащиты! Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы закатить глаза. Надоело! Уже открываю рот, чтобы ответить какой-нибудь резкостью, но тут слышу голос, доносящийся из соседней палаты.

— Никита Сергеевич, зайдите, пожалуйста, — зовёт Герман Эдуардович.

Добрынин обжигает меня взглядом и проходит вперёд. Я иду следом, захожу внутрь.

— Аннушка, будьте добры, прикройте дверь.

Герман Эдуардович стоит посреди палаты уже одетый в старомодный, но элегантный костюм, в руке держит шляпу, другой слегка опирается на деревянную трость — и выглядит, как настоящий джентльмен из какого-нибудь романа.

— Что-то случилось? — Добрынин обращается к старику первым, и, честно сказать, я удивлена уважением, которое звучит в его голосе.

— Никита Сергеевич, я, к своему глубокому сожалению, услышал сейчас кое-что, что мне очень не понравилось. Если бы в своё время я позволил себе так кричать на девушку, к которой… — Герман Эдурадович внезапно останавливается и внимательно смотрит на растерявшегося Добрынина. — Даже если она моя подчинённая. Особенно, если она моя подчинённая! Мало вас родители в детстве пороли, Никита Сергеевич, раз вы считаете допустимым столь недостойное поведение.

Я смотрю на эту сцену круглыми глазами, а потом вижу невероятное! Главный хирург отделения… краснеет! На скулах расцветают пятна — он выглядит, как мальчишка, пойманный на «месте преступления», смущённо бурчит что-то себе под нос и вылетает из палаты на всех парах.

— Герман Эдуардович, это что сейчас такое было? — с изумлением смотрю на дверь, а потом поворачиваюсь к мужчине.

— Аннушка, за вас давно нужно было вступиться. Никита Сергеевич, как бы это сказать, — старик вздыхает, — в некоторых вещах разбирается на уровне, несоответствующем его возрасту.

Я фыркаю от этой дипломатии.

— А невоспитанным подросткам, знаете ли, неплохо время от времени напоминать о правилах хорошего тона — даже если они уже хирурги-профессионалы под два метра ростом, — хмыкает мужчина. — Ну, будем надеяться, рано или поздно он повзрослеет и разберётся. Лучше бы, конечно, рано, хотя сложно на это рассчитывать, учитывая некоторые обстоятельства.

— Что-то я ничего не понимаю, — развожу руками.

— Да это я так говорю, Аннушка, вы уж извините старика, — он улыбается. — Ну что, мы можем идти?

— Да, пойдёмте! — подхожу и беру мужчину под руку. — Должна вам сказать, Герман Эдуардович, что выглядите вы просто шикарно! Была б я чуть поближе к вам по возрасту, мне бы угрожала серьёзная опасность потерять голову!

Мы оба смеёмся.

— В молодости вы, наверное, были сердцеедом? — хитро смотрю на него.

— Нет, дорогая моя, — качает головой Герман, — я рано влюбился. Её тоже звали Анна, вы помните, я говорил вам об этом?

— Конечно, — киваю, приноравливаясь к шагам моего спутника.

— Да, она тоже была Аннушка, — у меня даже глаза пощипывает, такой любовью наполнен его голос, а мужчина продолжает: — Мы прожили вместе пятьдесят три года, а потом её не стало. Сердце…

— Мне очень жаль, — говорю тихо.

— Мне тоже, — отвечает он. — Но, знаете, — продолжает уже более крепким и уверенным голосом, — я безумно благодарен за все те годы, которые мы провели вместе. Рано или поздно мы встретимся. Вы верите в то, что люди встречаются потом?

— Я не знаю, — произношу задумчиво, — но когда-то я прочитала фразу, которая мне запомнилась: куда смогла пойти она, сможете пойти и вы.

— Отличные слова, — мужчина кивает. — Но так как у нас с вами сегодня свидание, давайте не будем о грустном?

— Конечно, — улыбаюсь в ответ. — Я сейчас отвезу вас домой, вы отдохнёте, а вечером сходим поужинать?

— С удовольствием! В таком случае сначала приглашаю вас к себе на чай!

Мы спускаемся к моей машине. Оказывается, Герман Эдуардович живёт совсем недалеко от больницы, в старой «сталинке» с высоченными потолками.

— У вас же тут самый настоящий музей! — я с восхищением оглядываюсь в гостиной, куда меня проводил мой кавалер, на её стенах множество картин — копии очень известных мастеров. — Вы художник? — заметив в углу мольберт, поворачиваюсь к Герману Эдуардовичу.

— Ну что вы, дорогая моя, я ремесленник, — смеётся мужчина. — Это, говоря современным языком, исключительно хобби.

Прохожу к двум небольшим картинам и не могу сдержать улыбку — они совершенно точно висят рядом неслучайно.

— Что скажете о них? — Герман Эдуардович становится рядом, и я улавливаю цепкий взгляд, который он бросает на меня.

— Вы специально повесили рядом два "Завтрака на траве" Моне и Мане? — улыбаясь, поворачиваюсь к своему собеседнику.

— Браво, Аннушка! — в его глазах проскальзывает довольство и гордость, так учитель смотрит на своего ученика, верно ответившего экзаменационной комиссии на сложный вопрос. — Можете считать, что вы прошли тест.

— Какой тест, Герман Эдуардович? — смотрю на него, но ответа не получаю и отвлекаюсь на другие картины, медленно иду вдоль стены.

— Я даже завидую немного… — задумчиво и тихо произносит Соболевский. — Вот так умудриться встретить и ничего не замечать…

Мне не до загадок, которыми говорит мужчина, я в восторге от его работ.

— Это просто потрясающе!

— Спасибо, Аннушка. Ну что, чай?

Киваю, и мы перемещаемся на кухню. До самого вечера, не переставая, разговариваем обо всём на свете — Соболевский удивительный рассказчик, его истории я слушаю, раскрыв рот. Потом идём на ужин в небольшой ресторанчик поблизости. Сама тоже рассказываю Герману истории из своего детства, учёбы — в общем, проводим время как настоящие друзья и на прощание договариваемся сходить вместе в музей.

Добравшись домой, я ещё пару минут сижу в машине, переваривая события этого дня. Привычка всё анализировать подкидывает причину, почему мне так хорошо рядом с этим пожилым мужчиной — у меня никогда не было нормального отца. Все мамины мужья были единицами переменными, привязываться к кому-то я опасалась, но всегда втайне мечтала, что у меня будет сильный папа, который защитит меня от любых обидчиков.

Фыркаю — ну что ж, сегодня с ролью защитника прекрасно справился Герман Эдуардович!

Следующий рабочий день подкидывает ворох срочных задач, и только к вечеру я соображаю, что до сих пор не видела своё начальство, хотя он совершенно точно здесь. «Ну и ладно, — думаю, сидя с очередной кипой документов в ординаторской, — если это результат головомойки, которую ему устроил Соболевский, то надо просить Германа заходить в больницу почаще!»

— Анна Николаевна, — негромко звучит вдруг за спиной голос, заставляющий меня вздрогнуть, — зайдите ко мне.

Вот только помяни чёрта…

Добрынин идёт впереди меня, заходит в свой кабинет, я вхожу следом за ним. Что у нас опять не слава богу? Какой косяк он мне хочет предъявить?

Зав не торопится начинать разговор, а я тем более молчу — сам ведь позвал. Кидает на меня быстрый взгляд, открывает рот, но тут же закрывает его. Наконец, после ещё одного фальстарта мужчина медленно произносит:

— Анна Николаевна, у меня завтра с утра две плановых, и ответственный пациент в реанимации лежит, могу я на вас рассчитывать?

Ну надо же, оказывается, мы умеем нормально разговаривать!

— Конечно, Никита Сергеевич, — я не позволяю даже капле ехидства просочиться в свой тон. — Это всё? — спрашиваю, выдержав паузу.

— Нет, — качает головой, и я всем видом показываю, что внимательно его слушаю. Добрынин смотрит подозрительно, но держать каменное выражение лица рядом с ним я научилась виртуозно.

— Я… — он делает пару глубоких вдохов, я не мешаю, с интересом разглядывая отводящего глаза мужчину. — …хочу извиниться, — наконец с трудом выдавливает из себя.

На секунду впадаю в ступор. Его подменили? У него есть брат-близнец? Который сейчас ворвётся в кабинет, и мы все спляшем на манер индийского кино? Фу, чёрт, что за дичь в голову лезет! С другой стороны… смотрю на глядящего на меня исподлобья хмурого руководителя. Нет, облегчать ему задачу я не собираюсь.

— Хотите — извиняйтесь! — произношу спокойно.

На лице мужчины появляется мученическое выражение. Для следующей фразы ему опять понадобилось несколько вдохов.

— Извините, я не должен был вчера… кричать на вас, — он опускает глаза.

Вздыхаю. Он на меня столько орал за последние несколько месяцев, я такого количества воплей в свой адрес никогда не слышала. А теперь извиняется. За вчерашнее повышение голоса — и только потому, что его пристыдил Герман Эдуардович. Невероятно!

— Никита Сергеевич, — начинаю, опять вздыхаю, а потом вдруг говорю, вспомнив слова Соболевского: — Пороть вас всё равно уже поздно, — мужчина давится, закашливается и ошарашенно смотрит на меня. — Да и не любительница я всего этого БДСМ. Так что можете считать, что ваши извинения приняты.

Разворачиваюсь и, сопровождаемая изумлённым взглядом Добрынина, выхожу из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

На губах сама собой расплывается улыбка. Что бы там кто ни говорил, а приятно, чёрт возьми, получить извинения от начальства. В будущем мне это, конечно, может выйти боком, но я решительно отмахиваюсь от этой мысли.

Чувствую завибрировавший в кармане телефон и отвечаю на звонок.

— Привет, Мари!

— Ого, — подруга явно в недоумении, — у тебя что, выходной?

— Нет, я на работе, а что?

— Голос подозрительно довольный. Что, кого-то удачно разрезала и зашила?

— Фу на тебя, дорогая подруга, — смеюсь в трубку, — чего звонишь?

— Консультация нужна, Ань, — смущённо говорит Мари, — у меня тут новости, надо с тобой, как с врачом, посоветоваться. И с хирургом, который меня оперировал.

— Ну так приезжай, мы оба сейчас в больнице.

— Ой, правда? Супер! Тогда я скоро буду!

Подруга и правда приезжает быстро, часа не прошло.

— Ну, рассказывай, — встречаю её в приёмном.

— Ань, — Мари набирает в грудь воздуха, — я беременна!

— Ого! Ну и скорость у вас! — улыбаюсь ей.

— Да-а, — она нервно улыбается в ответ, — вот из-за этого я и переживаю! У меня ведь совсем недавно ранение было, не скажется это на мне никак?

— Пойдём к Никите Сергеевичу, думаю, он тебя успокоит, — тяну её за собой.

— Добрынин? Успокоит? — Мари фыркает. — Да он только наорать сможет.

— Не будет он орать, — качаю головой, улыбаясь.

Ну а что, надо ловить момент, пока начальство чувствует себя виноватым.

— Никита Сергеевич? — стукнув в дверь, заглядываю в кабинет.

Мужчина, стоящий у шкафа, дёргается и роняет папку, которую держал в руках. Куча листов разлетается по полу.

— Нужна ваша консультация, — захожу в кабинет, затягивая с собой подругу. — Давайте, я соберу всё, а Мари у вас спросит.

— Слушаю, — Добрынин нервно поправляет волосы и отходит к столу.

Мари объясняет ситуацию, пока я, наклонившись, подбираю бумаги с пола.

— Ну и вот, Никита Сергеевич, я хотела спросить, может быть, мне нужно как-то поберечься, или какие-то дополнительные исследования пройти?

Я, наконец, выпрямляюсь, складываю собранные документы на край стола и ловлю взгляд мужчины, который он тут же переводит на мою подругу.

— То есть вы хотите дополнительные исследования, — тянет задумчиво. — А для чего?

Мы с Мари переглядываемся, и она повторяет:

— Я беременна.

— Поздравляю, — рассеянно произносит Добрынин, но тут же спохватывается, — ах да, беременны. А… срок?

— Совсем небольшой, — говорит подруга, сжав побелевшие пальцы.

— Не нервничайте, — начинает он, — в вашем состоянии от этого никакой пользы.

Подробно объясняет, что в её случае никаких проблем быть не должно, называет врачей, к которым можно будет обратиться, в общем, дальше всё проходит относительно нормально.

— Спасибо, Никита Сергеевич, вы меня успокоили, — в конце концов с облегчением произносит Мари.

— Ну и отлично, — мужчина опять кидает на меня странный взгляд.

— Я провожу Мари к выходу, — киваю ему.

— Конечно, — он хватает со стола одну из бумажек и начинает старательно в неё вчитываться.

Мы с Мари спускаемся на первый этаж, и она смотрит на меня удивлённо.

— Чего ты с ним сделала? Какой-то он подозрительно тихий, — качает головой.

— Ничего, — пожимаю плечами и улыбаюсь.

— Да-а? А что тогда означает эта улыбка на твоём лице? — хитро говорит подруга.

— Эм-м, — думаю, что бы сказать и вспоминаю: — У меня просто свидание в субботу!

— С Полканом? — Мари хлопает в ладоши. — Ну наконец-то! Повеселись!

— Да уж, — вздыхаю и вспоминаю, что меня грозились вызвать на работу. Интересно, в планах начальства что-нибудь поменялось?

— Аня, я, конечно, и так был в курсе, что ты красавица, но сейчас мне даже неловко дарить тебе цветы — ты их совершенно точно затмеваешь, — Полкан протягивает мне симпатичный букет, явно умело составленный флористами.

— Спасибо, — польщённо улыбаюсь, — заходи, подожди меня минутку, хорошо? Цветы поставлю!

Богатырёв заехал за мной домой уже после середины дня, как мы и договаривались — мне хотелось отоспаться, раньше обедать бы всё равно не стала. Я не спрашивала, какие у него планы на наше длинное свидание, но сейчас, задумавшись, выглядываю из кухни, где набирала в вазу воду.

— Полкан, мы будем много ходить?

— Я надеялся погулять с тобой по центру, но если тебе неудобно, можно…

— Нет-нет, — забегаю в спальню и выхожу обратно в коридор с сумочкой, в которую положила телефон и пару необходимых мелочей, — я тоже хочу погулять, тогда надену удобную обувь.

Из комнаты следом за мной выходит мистер Дарси. Кот, похоже, недоволен, что я куда-то ухожу — по его мнению, я должна лежать рядом с вельможным лордом и почёсывать ему за ухом, а вставать только для того, чтобы открыть очередную упаковку паштета. Дарси неодобрительно смотрит своими жёлтыми глазищами на Богатырёва и начинает медленно вылизывать лапу, а Полкан делает шаг назад и вдруг оглушительно чихает.

— Прости, пожалуйста, — он тут же достаёт платок, — у меня аллергия.

— Ой, что же ты сразу не сказал! — я торопливо обуваю мягкие босоножки. — Иди на улицу скорее!

На свежем воздухе мужчине явно становится легче. Я поглядываю на него и не могу сдержаться от лёгкого смешка.

— Что? — он поднимает брови.

— Ты прости меня, ради бога, — я опять прыскаю, — просто с твоим именем иметь аллергию на кошек — это самый настоящий анекдот!

— Смейся-смейся, — он обречённо машет рукой, но тоже улыбается, — родители мне, конечно, добавили проблем. Но, кстати, аллергия у меня и на собак тоже!

Я не выдерживаю и смеюсь в голос. Успокоившись, спрашиваю:

— Они когда-нибудь говорили, почему назвали тебя так?

Мужчина беспечно пожимает плечами и ведёт меня к машине не стоянке.

— Маме просто нравилось это имя. Я на самом деле привык. А на работе это иногда даже плюс.

— Почему? — мне и правда любопытно.

— На полицейском жаргоне Полкан — это полковник, — поясняет он, улыбаясь. — До полковника мне ещё далеко, но с подозреваемыми иногда работать проще, они думают, что это кличка.

— Ясно, — тяну, — надо же, какие тонкости.

— Давай не будем сегодня о работе? — мужчина берёт меня за руку, переплетая наши пальцы. — Я очень ждал нашей встречи.

Мне становится неловко, потому что я вижу его искренность, но сама ответить тем же не могу. Впрочем, Полкан не ждёт от меня ответа, а тут же спрашивает о чём-то ещё, и мы болтаем всё время, пока садимся в машину и едем в центр города.

Богатырёв привозит меня в симпатичный ресторанчик, мы не торопясь обедаем, потом гуляем по набережной, выходим на бульвар — несмотря на то, что уже самый конец лета, погода радует тёплыми деньками, и в тени прохаживаться приятно. Солнце уже начинает садиться, когда нам на пути попадается очередное кафе.

— Хочешь посидеть, выпить? — мужчина показывает мне на летнюю веранду. — Я не алкоголь имею в виду, — улыбается, — что-нибудь прохладное.

— Я бы отдохнула, — соглашаюсь, мы устраиваемся на мягких диванчиках, к нам тут же подлетает официант. Заказываю себе коктейль с мятой, Полкан — просто воду со льдом.

— Ты совсем не пьёшь? — интересуюсь у мужчины.

— Я насмотрелся на работе, сколько ужасных вещей происходят по пьянке, — он отводит глаза. — И так-то никогда этого не любил, а последние несколько лет вообще — как отшибло.

Киваю — это можно понять.

— Нелёгкая у тебя работа, — произношу задумчиво.

— Можно подумать, у тебя она легче, — хмыкает мужчина, но тут же меняет тему: — Аня, я давно собираюсь спросить у тебя кое-что…

— Конечно, — отпиваю из своего стакана, глядя поверх него.

Мой спутник, кажется, нервничает, и я напрягаюсь. Ой нет! Неужели он хочет заговорить об отношениях? На такие вопросы я отвечать не готова!

— Ты хотела бы… — начинает Полкан, но тут я вздрагиваю от вибрации мобильного в сумочке, которую положила сбоку от себя.

— Извини, — облегчение, что разговор прервался, сменяется тоской, когда я вижу, кто звонит.

— Не-ет, — тяну со стоном, глядя на экран, — ну пожалуйста, только не это…

Богатырёв расстроенно смотрит на меня.

— Дай угадаю, — грустно хмыкает, — с работы?

— Старшая медсестра, — киваю и продолжаю гипнотизировать экран. Вот он гаснет, но спустя секунду опять загорается.

— Отвечай, — мужчина откидывается на спинку, складывает в руках салфетку, делая из квадрата треугольник, всё меньше и меньше, потом бросает её на стол.

— Прости, — говорю тихо и виновато.

— Ань, я бы не относился к тебе так, если бы ты была другой, — он безнадёжно пожимает плечами. — Бери трубку. Я не обижаюсь.

— Но мы разговаривали… и ты расстроен, — смотрю на него.

— Что поделаешь, если мне нравится девушка, для которой её дело — на первом месте в жизни, — улыбается, стараясь меня приободрить.

Я криво улыбаюсь в ответ и отвечаю — уже на третий Надин звонок.

— Да, слушаю, — произношу резче, чем хотела.

— Анют, — Надя делает паузу, явно прислушивается к звукам ресторана, которые, видимо, доносятся через динамик, — прости, я бы не стала портить тебе вечер, но…

— Что случилось, Надя? — перебиваю её, не желая слушать извинения. — Раз ты звонишь, значит, и правда что-то случилось.

— Понимаешь, я не знаю, как сказать это по телефону, чтобы не показалось глупостью, — голос у женщины действительно встревоженный, она продолжает тише: — Это касается Добрынина.

Я закатываю глаза. Ну конечно! А кого ещё это может касаться!

— Если ему опять нужно на кого-нибудь поорать, заполнить очередной протокол или журнал — то без меня! — злюсь и не скрываю этого. — Ну сколько можно, в самом-то деле, я…

— Ань, — прерывает меня Надежда, и я слышу в её тоне что-то, что заставляет меня замолчать. — Ты правда здесь нужна. Никто другой не справится. Пожалуйста!

Молчаливый Богатырёв довозит меня до больницы. Конечно, я сказала Наде, что приеду — а когда я отвечала по-другому? Мы оба выходим из машины, и мужчина провожает меня ко входу в приёмный покой.

— Полкан, спасибо тебе за сегодняшний день, — поворачиваюсь к нему, — я правда замечательно провела время! И прости, что так вышло…

— Не извиняйся, — он делает шаг ко мне, аккуратно кладёт руки на талию, — надеюсь, мы снова увидимся в ближайшее время! — тянется и легко целует меня в уголок губ.

— Спасибо, — говорю тихо, глядя на него. Такой хороший, внимательный, заботливый… Ну почему я ничего толком не чувствую?

— Я напишу, — он кивает и подталкивает меня. — Иди! Ты мыслями уже там, я же вижу.

— До встречи, — махнув на прощанье рукой, взбегаю по ступенькам и захожу в здание.

Быстро переодеваюсь — благо смена одежды в шкафчике у меня всегда есть, и поднимаюсь на свой этаж. Вечером в отделении довольно спокойно, видимо, никаких форс-мажоров не происходило. Оглядываюсь по сторонам и, заметив мелькнувшую в конце коридора приземистую фигуру старшей медсестры, торопливо иду к ней.

— Надя, — окликаю её негромко, и та разворачивается ко мне с облегчением на лице.

— Аня, хорошо, что ты так быстро приехала!

— Что случилось? Почему ты вообще здесь, у тебя рабочий день должен был давно закончиться?

— Не могла я уйти, караулю этого… — она взмахом руки указывает на дверь зав отделением.

— Кого караулишь? И зачем? — ничего не понимаю.

— Ань, — Надя вздыхает, — у тебя ключ от кабинета заведующего с собой?

— Да, конечно, — киваю.

Действительно, так получилось, что ещё когда завом был Иван Павлович, мне сделали дубликат, а замки с приходом Добрынина никто поменять не удосужился.

— Тогда, ты уж прости, я тебя отправляю в клетку с тигром!

— Да объясни ты толком, Надя, в чём дело? — мне уже надоели эти танцы с бубнами.

— Понимаешь, я сама не знаю, что произошло. Сегодня всё было спокойно, никаких экстренных случаев. Но Добрынин весь день на всех срывался.

— И ты меня хочешь этим удивить? — смотрю на неё скептически.

— Ань, он заперся у себя в кабинете, и у меня подозрение, что пьёт там, — шёпотом произносит медсестра.

— Здрасьте, приехали, — говорю растерянно. — А я что, передвижной вытрезвитель? Да и вообще, ну, выпьет, с кем не бывает. Проспится — протрезвеет!

Надя смотрит на меня с удивлением.

— Ты что, не знаешь? Он же непьющий, совсем! Вся больница в курсе, как же, такой уникум: чтоб хирург — и ни капли в рот не брал.

— Ещё один трезвенник на мою голову, — бурчу недовольно и вздыхаю. — Ну ладно, а меня-то ты зачем позвала?

— Анют, — Надя смотрит на меня с жалостью, — во-первых, надо хотя бы проверить, как он там — у него завтра с утра плановая операция, что-то надо тогда решать с пациентом. А во-вторых, если он и правда пьян, то никому, кроме нас с тобой, об этом знать не нужно.

— Репутацию ему спасаешь, гаду? — злюсь, но понимаю, что она права. На пустом месте эта ситуация возникнуть не могла, так что начальство надо прикрыть — нам же в итоге нагорит, если вдруг что. — Чего сама не проверила, что с ним?

— Я скреблась к нему, он меня на три буквы отправил, — Надя разводит руками, а я раздражённо притопываю ногой. — Ключа нет. Да и всё равно он никого, кроме тебя, к себе не подпустит.

— Да с чего ты взяла?! — мне хочется рычать от бессилия.

— Ох, милая, — Надя вдруг гладит меня по плечу, — просто поверь, ладно?

Раздражённо выдыхаю и, развернувшись на пятках, смотрю в конец коридора.

— Ладно, — наконец, решаюсь, — пошла я. Очень надеюсь, что ты ошибаешься, и он просто устал и заснул. Даже соглашусь на очередную порцию воплей, что ему ни минуты покоя не дают.

Подхожу к двери, достаю свой ключ, аккуратно открываю и заглядываю внутрь. В первое мгновение недоумённо нахмуриваюсь — мне кажется, что кабинет пуст. Прохожу внутрь и вздрагиваю от неожиданного стука стакана о поверхность.

— В-вот, значит, кт-то в отделении самый см-мелый, — звучит сбоку, и, повернувшись, я вижу главного хирурга, сидящего на полу, в углу за шкафом.

— Никита Сергеевич, — осторожно подхожу ближе, — что случилось?

Мужчина смотрит на меня, и по блуждающему взгляду я понимаю, что он ничего не соображает — пьян в дымину. Рядом на две трети пустая бутылка коньяка, стакан. Если у него нет привычки пить, то этой дозы на пустой желудок вполне хватит, чтобы унесло конкретно.

— По-моему, вам пора остановиться, — наклоняюсь, забираю стакан и бутылку, отношу их в шкаф — где у Ивана Павловича были запасы «подарочного» спиртного, я знаю. Добрынин никак не возражает, только следит за мной глазами — я возвращаюсь обратно, протягиваю ему руки.

— Не сидите на полу, давайте я помогу вам встать.

Он откидывает голову на стену, смотрит на меня, прищурив глаза.

— Знаете, почему они все вас так любят? — произносит вдруг заплетающимся языком.

— Кто — все? — спрашиваю мягко.

— Все, — он машет рукой. — Вас даже пациенты зовут Ан-нуш-ка, — старательно выговаривает имя, и мне на секунду становится смешно.

— Никита Сергеевич… — начинаю говорить, но он меня не слушает.

— Потому что вы искренни в своём желании помочь, — говорит с закрытыми глазами, — даже если помогать нужно напившемуся в хлам начальнику, который последние полгода треплет вам нервы. Вы со всеми разговарив-ваете ласково… но не со мной… А я с-сам виноват…

Решаю не обращать внимания на то, что он несёт, и, подойдя ближе, тянусь к нему, собираясь помочь.

— Никита Сергеевич, давайте вы всё-таки переместитесь на диван.

Но мужчина вдруг хватает меня за плечи и дёргает — я не успеваю и слова сказать, как оказываюсь у него на коленях, зажатая в тисках крепких рук.

— Что вы…

— Чш-ш, — он прикладывает мне палец к губам.

Добрынин не отнимает пальца от моих губ, потом ведёт вниз по щеке, шее, и я чувствую, как следом за прикосновением по коже разбегаются морозные иголочки. Поднимает вторую руку, которой только что держал меня, и повторяет тот же путь с другой стороны лица, запускает пальцы в волосы, которые я наспех собрала в пучок с помощью пары шпилек, нашедшихся в шкафу в раздевалке. Естественно, такой напор тонкие железки выдержать не могут, волосы рассыпаются по плечам, и мужчина, подавшись вперёд, утыкается в волнистые пряди.

Почему я молчу? Почему ничего не делаю? Давно могла бы вырваться, встать, уйти — он ведь плохо соображает, не сможет меня удержать… Но все эти мысли, пронёсшиеся в голове, разлетаются, как только Добрынин, подняв голову, мягко прикасается ко уголку моих губ своими.

Меня только что так же поцеловал Полкан. Так же? Нет — сейчас мне как будто не хватает воздуха, а мужчина ведёт своими губами по моим, даже не целуя, а слегка поглаживая. Кто бы мог подумать, что он может быть так нежен? Очерчивает пальцами скулы, подбородок, чуть углубляет поцелуй, но не напирает — как будто снимает пробу. И я вдруг понимаю, что мои руки уже у него на плечах, а его — спускаются ниже, задевая грудь, поглаживая рёбра и талию.

За дверью вдруг раздаётся резкий металлический грохот, а потом тихий мат медбрата Саши — похоже, уронил что-то, то ли бикс, то ли ещё что-нибудь. Но на меня звук действует, как ледяной душ — я моментально слетаю с коленей Добрынина и быстро подскакиваю к выходу. Прислушиваюсь и различаю удаляющийся топот ног — под дверью точно никто не стоит. Оборачиваюсь на начальника — тот продолжает сидеть на полу, глаза закрыты. Ругая себя на чём свет стоит, подхожу поближе, но так, чтобы он не мог до меня дотянуться.

Мужчина, видимо, реагирует на мои шаги и открывает глаза.

— Вы? — произносит с трудом.

— Я, — киваю.

Завозившись на полу, пытается встать, и я подхватываю его под руку, подставляя своё плечо, с грехом пополам довожу до дивана, куда и усаживаю. Похоже, силы у этого незадачливого пьяницы кончились.

— Никита Сергеевич, что всё-таки случилось, можете сказать?

— Пр-зд-дновал… — он горько ухмыляется.

— Да уж, — тяну тихо, — отпраздновали вы знатно… Что хоть?

— Днь рждення…

— У вас что, день рождения сегодня? — охаю в ужасе.

— Да не у меня… — он машет рукой и зевает.

— А у кого?

На этот вопрос ответа я уже не получаю. Мда.

Тихо выхожу, прикрыв за собой дверь. Подумав, запираю её снаружи своим ключом и иду искать свободную подушку и одеяло. Надо укрыть его и окно открыть — мало того, что в кабинете коньяком несёт, так ещё и проснётся завтра в духоте с больной головой. Хотя, хмыкаю про себя, больная голова ему и так обеспечена!

— Ань, ну что там? — Надя выныривает из коридорчика, где находится её кабинет, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Ох, что ж ты выскакиваешь, напугала, — вздыхаю. — Что-что… Спит он.

— Просто спит? — Надя удивлённо оборачивается на дверь, которую я только что закрыла.

— Нет, не просто, а под естественным наркозом, — фыркаю. — Надь, мне нужна подушка, одеяло и средство от похмелья.

Надя тихо смеётся.

— Сейчас всё найду, подожди.

— Надюш, а у кого-нибудь в отделении сегодня день рождения был? — спрашиваю вдруг.

— Нет вроде, — старшая медсестра с удивлением пожимает плечами. — А зачем тебе?

— Сама не знаю, — бурчу себе под нос и, махнув ей рукой, отправляюсь в ординаторскую.

Спустя пять минут Надя притаскивает мне одеяло с подушкой и пару таблеток в блистере.

— На вот, держи. И воды побольше!

— Да уж знаю, — киваю ей. — Спасибо, Надюш, иди уже домой. Кто сегодня дежурным?

— Ираида, — фыркает Надя.

— А-а, вот чего так тихо, — хмыкаю, — и давно она уже спит?

— Как на дежурство заступила, по расписанию.

— Ну и хрен с ней, пусть дрыхнет, — подхватываю свёрнутое постельное, — я сама уже точно никуда не уйду. И вот что, Надя… — задумываюсь, — завтра плановая у Шевренкова, а его хирург, — хмыкаю, — будет в состоянии нестояния. У пациента аллергии ни на что нет?

— Нет, — Надя хмурится.

— Не может быть, — говорю медленно и многозначительно, — у него совершенно точно на что-то аллергия! И пока мы не выясним, на что, операцию проводить нельзя!

— Ах, да-да-да, я вспомнила, он вчера жаловался на какой-то зуд! Точнее, не он, но медсестра перепутала, вот ведь дурочки, а с другой стороны, что с них взять, по две на весь этаж, — понимающе тянет Надя.

— Вот-вот, — киваю удовлетворённо. — Так что нам придётся перенести операцию до выяснения всех обстоятельств.

Старшая медсестра кивает, и мы с ней обмениваемся понимающими взглядами.

— Давай, иди уже, ухаживай за начальством, — ехидно говорит Надя.

— Надежда! — произношу с угрозой.

— Да ладно, что ты, не знаешь меня? Мы с тобой этим вдвоём теперь повязаны, так что я могила.

— Втроём мы повязаны, — шепчу недовольно, подходя к кабинету, — третьим будет вон… алкоголик недоделанный!

Захожу в кабинет, тщательно заперев за собой дверь, складываю на стол подушку с одеялом, открываю нараспашку окно и оборачиваюсь к мужчине, лежащему на диване.

Красив, зараза… Даже в несознанке. Особенно в несознанке — никаких нахмуренных бровей, никакого кислого выражения лица. Вздохнув, подхожу с подушкой, аккуратно втискиваю её сбоку за головой, чтоб хоть о подлокотник не ударился, потом расправляю одеяло, накидываю сверху до пояса.

Вот могла бы сообразить, что нужно быть поосторожнее, меня ведь уже облапали сегодня… Но, видимо, такие идиотки, как я, на ошибках не учатся — Добрынин вдруг открывает глаза и во второй раз за сегодняшний вечер дёргает меня на себя! Только вот теперь он лежит, так что я распластываюсь сверху. Убирает мне прядь волос за ухо.

— Красивая… Жалко, что только снишься… снись почаще, а? — касается губами виска, вздыхает, крепко прижимает меня к себе, и я замираю, не решаясь пошевелиться.

Но, похоже, это была финальная лебединая песня — мужчина вырубается окончательно. Тихо и глубоко дышит, постепенно расслабляя хватку. Только спустя десяток минут — а по моим ощущениям, целую вечность — я осторожно, по миллиметру, начинаю выпутываться из объятий и, наконец, аккуратно скатившись с мужского тела, почти падаю на пол.

Покачав головой, приношу графин с водой и чистый стакан, ставлю всё на стол, рядом кладу таблетки и, последний раз оглянувшись на спящего Добрынина, тихо закрываю за собой дверь.

Спустя несколько часов, сидя в ординаторской и наблюдая в окно разгорающийся рассвет, вдруг понимаю, что поглаживаю губы кончиком пальца. Зло фыркнув сама на себя, очень «логично» решаю пойти и проверить, как там себя чувствует начальство.

На моё явление на пороге кабинета Добрынин реагирует тоскливым стоном. Он сидит на диване, сжимая виски ладонями — видимо, когда я зашла, решил скосить на меня глаза, за что и поплатился резкой головной болью.

— Закройте глаза и не пытайтесь следить ими за двигающимися предметами, — говорю тихо, тщательно контролируя голос, и прохожу внутрь.

Наливаю воду, вскрываю таблетки и сую их в руку мужчине, в другую вкладываю стакан.

— И не делайте резких движений, — предупреждаю, с трудом сдерживая прорывающееся ехидство. — Медленно и печально…

На меня бросают взгляд, который мог бы убить, если бы не был таким… страдальческим.

Отхожу к столу и прислоняюсь к нему бедром, наблюдая за мужчиной. Тот, осушив стакан с водой, сидит с закрытыми глазами, откинувшись на спинку дивана. Наконец, прикрывшись рукой от солнечного света из окна и морщась, поворачивается в мою сторону. «Интересно, он хоть что-нибудь помнит?» — пронзает меня несвоевременная мысль. И если в его голове сохранились обрывки воспоминаний — то какие?

— Мне… есть за что извиняться? — слышу тихий хриплый голос.

О, я могла бы выкатить список из как минимум сотни пунктов в ответ на этот вопрос. Вздыхаю украдкой.

— Смотря что вы имеете в виду, Никита Сергеевич, — смотрю на мужчину внимательно, он сглатывает.

— Я… надеюсь… не сделал ничего, что… — замолкает и пытается собраться с мыслями.

«Да ничего ты не сделал, всего лишь поцеловал меня так, как ни один мужчина до тебя», — тряхнув головой, заталкиваю это воспоминание подальше.

— Или… сделал?! — он смотрит на меня с ужасом, видимо, приняв мои движения за подтверждение каким-то своим мыслям.

— Спокойно, — складываю руки на груди, так и хочется сказать: «Спокойствие, только спокойствие», — всё было в рамках нормы. В целом.

— Чьей нормы? — похоже, я его не успокоила.

— Человеческой, — пожимаю плечами. — Вам получше?

— В целом? — спрашивает сварливо. — Или по частям? — опять тихо стонет, раздражённо трёт виски.

— Раз способны огрызаться, значит, уже лучше, — киваю и направляюсь к выходу.

— Операция! У меня же сегодня плановая… — этот идиот резко встаёт и тут же, покачнувшись, теряет равновесие. Я подскакиваю ближе, поддерживая его за талию и подставляя плечо.

Добрынин смотрит на меня сверху вниз и обречённо зажмуривается.

— Вы… вчера помогли мне перебраться на диван, — утверждает, не спрашивает.

Что, стыдно смотреть в глаза? Так тебе и надо!

— Что ещё вспомнили? — спрашиваю, помогая ему сесть обратно.

— Больше ничего.

И слава богу!

— Не переживайте, плановая операция Шевренкова перенесена, у него проявилась аллергическая реакция неясной этиологии.

— Откуда?

— Оттуда, — фыркаю и всё-таки иду на выход.

— Анна Николаевна… — догоняет меня голос в дверях.

Оборачиваюсь к начальству.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — отвечаю спокойно, но тут же кое-что вспоминаю и, поколебавшись, решаю спросить: — Никита Сергеевич, у кого вчера был день рождения?

На мгновение замечаю в глазах мужчины всплеск самой настоящей паники.

— Почему вы спрашиваете? — он отводит взгляд, но я вижу, как закостенели в напряжении его плечи, и решаю сдать назад. В конце концов, это не моё дело.

— Вы говорили о дне рождения кого-то из сотрудников, наверное, я неправильно поняла, — вру, не моргнув и глазом, — не переживайте.

Выйдя из кабинета, тут же нарываюсь на Ираиду Сергеевну — необъятных размеров ординатора, счастливо проспавшую всю ночь — впрочем, как и всегда.

— Аннушка, вы же были выходная, — подозрительно смотрит на меня женщина.

— Меня вызвали к моему пациенту.

Ага, в вытрезвителе подработать.

— А-а, — тянет Ираида, оглядывается на кабинет Добрынина, потом опять на меня. — Никита Сергеевич на месте? Так рано?

— У него плановая должна была быть с утра, но отменилась, — пожимаю плечами.

— Вы как всегда в курсе, — глаза Ираиды Сергеевны насмешливо поблёскивают.

Мысленно чертыхаюсь, прямо слыша, как крутятся шестерёнки в её голове — не хватало мне слухов, что я грею постель начальству. С другой стороны… у нас всё равно все сплетничают про всех. В одном крыле больницы чихнёшь, из другого «будь здоров» кричат.

Устало собираюсь и еду домой — вчера меня привёз Полкан, так что добираться приходится на общественном транспорте. В квартире меня встречают соскучившийся мистер Дарси и пустой холодильник. Плюю на всё и заказываю пиццу — должна я хоть как-то расслабиться! Весь оставшийся день мы с котом проводим в обнимку на диване, смотрим старые английские фильмы. Вот только нет-нет, да и ловлю себя на том, что тянусь к лицу, вспоминая ощущения мужских губ на моих.

Неделя проходит в рабочей суете. Добрынин притих, говорит значительно меньше гадостей, голос почти не повышает — идеальное начальство. Вот только мы с ним оба затеваем какие-то странные «переглядки». Время от времени я исподтишка его рассматриваю и замечаю на себе ответные задумчивые взгляды. Но всё равно стараюсь не пересекаться с ним больше, чем это нужно по работе. Нет уж! Не надо мне этих странных мыслей, ощущений и прочего.

— Анна Николаевна, — в очередное моё дежурство меня ловит Марго, заведующая гинекологическим отделением, об отношениях которой с Добрыниным мне сплетничала Марина.

— Да, Маргарита Владимировна? — как-то никогда я симпатии к этой женщине не испытывала, а теперь она мне совсем не нравится.

— Я хотела с вами переговорить, — она улыбается мне, стараясь казаться дружелюбной, но тон всё равно немного высокомерный.

— Конечно, — отвечаю спокойно. — О чём?

— Пойдёмте пообедаем? Этот разговор не для лишних ушей.

Мы с ней приходим в столовую с другой стороны больницы — она поприличнее, и народу там поменьше.

— Анна Николаевна, я вижу, вы с Никитой Сергеевичем нашли контакт? — начинает разговор Маргарита.

— Боюсь, я не совсем вас понимаю, — говорю осторожно. — Никита Сергеевич зав отделением, я старший ординатор, его подчинённая. Мы работаем в постоянной связке, о каком контакте может идти речь?

Зав гинекологией смотрит на меня, прищурившись, но я отвечаю ей честным взглядом распахнутых глаз. Под дурочку косить не собираюсь, но и давать очередной повод для сплетен… нет уж!

— Мы с Ником сто лет знакомы, — вдруг начинает рассказывать она. — Ещё в первом меде вместе учились.

Киваю и крошу булочку, которую взяла к супу. Аппетита нет, но всё-таки отправляю в рот пару ложек — до конца рабочего дня ещё далеко.

— Он уже тогда был ловеласом, — усмехается Марго, наблюдая за мной, — а когда перешли в интернатуру, вообще как с цепи сорвался.

Я сейчас очень хочу спросить, зачем она мне всё это выкладывает, но молчу. Иногда лучше дать собеседнику высказаться.

— Бедная его жена… — тянет моя собеседница, и тут у меня сдержаться не получается.

— Не знала, что он женат.

— Был, — Маргарита пожимает плечами. — Нехорошая очень история, я толком не знаю, что произошло — они к тому времени за границу уехали. Несколько лет он там проработал, а потом бросил всё и сюда вернулся. А семья там осталась.

— Семья? — у меня сегодня день открытий.

— Да, у них вроде ребёнок есть, хотя я толком не уверена… не буду врать, что-то мутное между ними произошло. Но, зная Ника, подозреваю, что он просто в очередной раз не удержал прибор в штанах, вот и разошлись.

Мне становится не по себе. Не то чтобы я сходу поверила этой прожжённой… кхм… Маргарите, но дыр в её истории полно, и ясно, что… ничего не ясно. Пока продолжаю в задумчивости сидеть над тарелкой остывшего супа, Марго тянется ко мне и хлопает по руке. С трудом сдерживаюсь, чтобы не отдёрнуть конечность подальше от цепких лапок.

— Я просто хотела вас предупредить, Анна Николаевна. У вас прекрасные перспективы, вы ответственный человек — не тратьте зря время на такого, как Добрынин. Понимаю, он шикарный самец, но…

— Маргарита Владимировна, — перебиваю её, потому что не в силах слушать пропитанные лицемерным сочувствием фразочки, — вас, видимо, ввели в заблуждение какие-то слухи. Я уважаю Никиту Сергеевича как профессионала высочайшего уровня — и всё.

Смотрю на женщину, сделав каменное лицо. Хоть за это могу поблагодарить своего начальника — благодаря ему научилась не показывать эмоции.

Мы какое-то время молчим. Я не оправдываюсь и не убеждаю Маргариту в своём равнодушии — чем больше пытаешься доказать что-то, тем меньше тебе будут верить. И, похоже, моя тактика работает — врач напротив меня расслабляется и улыбается.

— Приятно поговорить с умным человеком, Анна Николаевна.

Киваю и слегка улыбаюсь ей в ответ.

— И мне было приятно. Вы меня извините, Маргарита Владимировна, я побегу — дел невпроворот!

— Конечно!

Пока иду в отделение, чувствую себя, как будто в грязь окунулась. Даже помыться хочется. Что бы там ни произошло у Добрынина с женой и ребёнком, если они вообще были, это его личное дело! Маргарита, по-моему, ни о чём толком и не знает, а пересказывает какие-то слухи — не удивлюсь, если всё переврано так, что концов не найти.

Задумавшись, дохожу до ординаторской, и меня чуть не сшибают дверью. Наружу вываливается анестезиолог с выпученными глазами.

— Володь, что случилось? — хмурюсь, но мужчина мотает головой и взрывается сдавленным хохотом.

— Сама увидишь… — Вовка, похрюкивая от еле сдерживаемого смеха, машет мне рукой и быстро уходит.

Пожав плечами, захожу внутрь и чуть не роняю на пол челюсть.

У небольшого зеркала стоит Верочка, но в каком виде!..

— Кхм… Вера… — зову девушку, — а что случилось с твоей формой?

— А что с ней? — медсестра заканчивает прихорашиваться и разворачивается ко мне.

— Вер, у нас тут больница, а не сексшоп! — резко говорю этой, прости господи, идиотке. — Ты что, решила в ролевые игры поиграть?! Тебя же уволят!

На Верочке надето… ещё чуть поглубже вырез и покороче халат — и в отделении уже можно будет снимать порнушку!

— Не говорите ерунды, Аннушка Николаевна, — девушка фыркает. — Подумаешь, немного форму укоротила!

— Вера, тебе проблемы нужны? — говорю, еле сдерживаясь. — Переоденься, пока тебя Никита Сергеевич не увидел!

— Вот ещё! Я, можно сказать, для него и стараюсь! — на лице Веры появляется довольная улыбка.

— Ах вот оно что, — тяну многозначительно.

— Да, — горделиво подтверждает Верочка. — Ну, я пошла.

— Иди-иди, — качаю головой, когда девица походкой от бедра выпархивает из кабинета.

Вот интересно, это подтверждение слов Маргариты о кобелиной натуре нашего начальника, или просто Вера решила перейти к активным действиям, а на самом деле у Добрынина с ней пока ничего нет? Что-то мне подсказывает, что второе. Задумчиво сажусь за стол. Как бы ни бесил меня зав отделением последние полгода, я не могу не признать, что ничего по-настоящему плохого за ним не замечала. Да, орёт, да, придирается, иногда по делу, иногда нет… Но вот слухов, что он с кем-то переспал, а потом бросил… не было такого.

Единственный слух, который я слышала лично, мне пересказала Марина — и был он как раз о Марго. Ну и что, верить ей после этого? Три ха-ха четыре раза. Бегу и падаю.

— Аннушка, — в ординаторскую заглядывает Володя, — Надю не видела? Она мне должна была «аптечку» пополнить, а меня на другой этаж вызванивают.

— Нет, а в кабинете нет её?

— Не знаю, времени не было забежать. Не в службу, а в дружбу, глянь, а? Я быстренько вниз смотаюсь и вернусь! — Вовка делает просительное лицо.

— Ладно, беги, — встаю и иду на поиски старшей медсестры.

Стучусь в кабинет в закутке, но там тишина. Где она может быть? Вспоминаю вдруг, что кто-то из среднего персонала сегодня жаловался на отсутствие чего-то в крошечной санитарной комнате и решаю заглянуть туда. По пути вижу решительно настроенную Веру, которая целеустремлённо топает в сторону начальственного кабинета. Так и хочется узнать, чем закончится рандеву уверенной в своей неотразимости девицы — нужное мне помещение как раз рядом, но решаю не валять дурака, тем более что дверь приоткрыта.

— Надюш, ты тут? — захожу в тёмную каморку и тут же чувствую, как мне зажимают рот.

— Тихо! — шипит знакомый голос.

Мужчина обхватывает второй рукой мою талию, и меня на секунду пронзает дрожь.

— Анна Николаевна, я вас сейчас отпущу, только, пожалуйста, тише, — повторяет почти беззвучно Добрынин мне на ухо и отнимает руку от моего рта, но к себе прижимает ещё сильнее.

— Никита Сергеевич, что за детский сад?! — шепчу недовольно прямо в лицо мужчине.

Мало того, что места тут нет, мы стоим вплотную друг к другу, так ещё и темно, ничего не видно.

— Вы в детстве в прятки не наигрались? — отпихиваю мужские руки, которые спустились на талию — да так на ней и остаются.

— Я сейчас вам опять рот зажму, — с угрозой произносит он.

— У вас же руки заняты, — говорю ехидно, устав отдирать от себя наглые конечности.

— Да уж найду чем, — с намёком говорит этот… гад, глядя на мои губы.

Мы продолжаем шептаться, и хорошо, что в темноте не видно, как покраснели мои щёки. Хотя глаза уже привыкают, поэтому я с трудом, но различаю черты лица моего начальника.

— Вы что здесь забыли? — смотрю внимательно и успеваю заметить гримасу неловкости и раздражения.

— Я бы тоже хотел спросить вас, почему у нас в отделении разгуливают медсёстры прямиком со съёмок порнофильма? — похоже, он решил, что лучшая защита — это нападение.

— А вы в этом деле специалист или активный зритель? Думала, вам ролевушек и на работе хватает! — не могу удержаться, чтобы не поддеть мужчину, который, похоже, тоже краснеет — в темноте толком не видно.

— Ан-н-на Николаевна!

Вот уж не думала, что в моём имени столько шипящих звуков.

— Ладно, извините, — говорю примиряюще, — но я ничего не смогла сделать — не потащу же я её насильно переодеваться! И Надя ещё куда-то запропастилась, она бы ей мозги промыла.

Задумываюсь на секунду, а потом соображаю очевидное:

— Хотя вообще-то, вы сами почему здесь прячетесь вместо того, чтобы пойти и нарычать на всех как следует по своему обыкновению? Что, так сложно рявкнуть, чтобы она привела себя в порядок?

На меня кидают странный взгляд.

— Я что, такой жуткий? — голос тоже странный.

— Ну что вы, конечно нет, вы очень милый, — масло в моём голосе можно на хлеб мазать, но тут же возвращается язвительность. — Особенно когда даже кровати в отделении от ваших воплей трясутся. Так вы не ответили на мой вопрос — в чём проблема сейчас?

— Сейчас я сам стал объектом… э-э… повышенного внимания.

— И что, вы боитесь, что Верочка вас изнасилует? — не могу сдержать насмешку.

Никита Сергеевич тяжело и как-то устало вздыхает.

— Она очень молоденькая, я не хочу… обижать её.

Господи ты боже мой! С какой стати в нём вдруг проснулся джентльмен? А мужчина продолжает:

— Одно дело — замечания по работе, другое — когда нужно… ну, вы понимаете…

— Честно говоря, нет, не понимаю, — отвечаю ему. — Какая может быть трудность в том, чтобы вежливо и твёрдо сообщить человеку, что в хирургическом отделении надо работать, а не задом сверкать?

— Но… — Добрынин озадаченно замолкает.

Странное отношение к ситуации. Так боится задеть женщину намёком на неподобающий внешний вид? На меня, значит, орать можно — по работе — а Вере сказать, что её одежда не соответствует рабочему дресс-коду — тут он обижать её не хочет.

Пока я размышляю и злюсь на непонятные начальственные двойные стандарты, упускаю момент, когда ко мне вдруг прижимаются теснее. Не успеваю спросить, какого чёрта, как слышу:

— Вы что, не знаете, что врачу в стационаре нельзя пользоваться духами?

Удивительно, даже шёпотом он ухитряется препираться.

— Я не использую духи, — отвечаю так же тихо.

— Как это не используете? Тогда откуда этот запах?

Я чувствую, как сжимаются продолжающие лежать на талии руки, мужчина, качнувшись вперёд, склоняется ко мне и глубоко вбирает носом воздух, почти уткнувшись в шею под мочкой уха. По коже вдруг бегут мурашки, я чуть не ахаю, непроизвольно запрокидываю голову, но тут же дёргаюсь, пытаясь отстраниться.

— Никита… Сергеевич, осторожнее с конечностями, пока их вам чем-нибудь не прищемило! — шепчу язвительно.

— Это и правда не духи? — вдруг произносит он сипло.

— Смысл мне вам врать?

— Не знаю… — говорит тихо и опять склоняется к моей шее.

— Вы что делаете? — чуть не вскрикиваю от неожиданности, когда чувствую мягкое прикосновение.

— Тш-ш, тихо, пожалуйста, Анна Николаевна, — звучит хрипло, но спокойно.

— Никита Сергеевич, вы меня ни с кем не попутали? — язвлю дрожащим голосом, потому что он уже поглаживает мою талию в том месте, где она начинает переходить в… хм… выпуклости! А носом и губами зарывается в волосы за ухом, и такое простое движение простреливает меня от затылка к копчику, в конце концов собираясь внизу живота, налившегося тяжестью.

Бедром я чувствую, как в меня упирается кое-что твёрдое, и это только подстёгивает собственное возбуждение. Чёрт подери, что я делаю?.. Что мы делаем?.. Надо бежать отсюда, подальше от…

— Никита Сергеевич… — начинаю, с трудом унимая дрожь, но тут мы оба замираем, потому что слышим приближающиеся к двери шаги.

— Ну и где он? — совсем близко раздаётся ворчливый голос Веры.

Я зажмуриваюсь. Если она сюда зайдёт… отделению будет что обсуждать ближайшие полгода.

— Вер, ты чего здесь забыла? — голос Марины, ещё одной медсестры.

— Никиту Сергеевича жду, он сказал к нему подойти!

— Враньё, — тихий выдох мне в ухо, от которого волоски на коже становятся дыбом.

Мы прижимаемся друг к другу так близко, что я могу чувствовать тяжёлое дыхание мужчины, как и он — моё.

Возбуждение постепенно, хоть и медленно, спадает — всё-таки я не эксгибиционистка, чтобы с нетерпением ждать, когда нас застукают. Да и вообще, это просто у меня давно никого не было! Задумываюсь, а когда вообще был мой последний раз? Параллельно пытаюсь отстраниться от Добрынина, чтобы хотя бы не чувствовать бугор в его брюках, который меня… ну, не то чтобы смущает, но не даёт нормально думать. Похоже, он тоже не помнит, когда у него был последний раз, иначе бы не заводился так легко.

Вера, судя по всему, продолжает прохаживаться по коридору, шаги то удаляются, то приближаются.

— Она неплохая медсестра, да и вообще хорошая девочка, — говорю, просто чтобы отвлечься и что-то сказать.

— Дура дурой, — цедит Добрынин, и я с трудом сдерживаю смешок.

— Да, согласна, дура дурой, но очень хорошая и симпатичная. Из таких получаются прекрасные жёны — она будет смотреть вам в рот, воспитывать ваших детей и обслуживать вас по первому разряду.

— Меня? — зав, сдвинув брови, шепчет что-то непечатное.

— Может и вас, если захотите, — пожимаю плечами, перенося вес с одной ноги на другую — чем дальше, тем больше усиливается неудобство.

— Нет уж, спасибо, — сдержанно хмыкает он. — Открою вам секрет, Анна Николаевна, мужчины предпочитают женщин, интересы которых выходят за рамки покупки нового платья и запиливания очередного селфи в соцсетях.

— Чушь, — говорю резко. — Не надо мне тут втирать про прекрасный внутренний мир и прочую ерунду. На красотку с четвёртым размером и ногами от ушей поведётся значительно больше мужчин, чем на страшилку с учёной степенью.

— Процент идиотов среди людей примерно одинаков вне зависимости от пола, — пожимает плечами Добрынин. — Они могут спариваться, как хотят. Я говорил о тех мужчинах, у кого есть мозги в черепной коробке.

— Господи, ну вы как про приматов лекцию читаете. «Спариваться», скажете тоже… — морщусь.

— Мне синоним подобрать? — бровь взлетает вверх.

— Не надо, — знаю я эти синонимы. — Долго мне ещё тут селёдку в бочке изображать? — вожусь рядом с ним, пытаясь отвоевать себе хоть немного личного пространства.

— Пока та селёдка, — он машет головой в сторону выхода, — оттуда не выметется.

Не могу сдержать лёгкий смешок и зависаю, глядя на появившуюся на лице Добрынина улыбку. Она прямо у меня перед глазами, и я вдруг понимаю, что не помню, чтобы видела главного хирурга улыбающимся или смеющимся.

— Я и не знала, что вам так идёт улыбка, — говорю вдруг. — Полгода с вами проработала, а не подозревала, что она может так вас менять.

Мужчина, смущённо кашлянув, наконец, убирает от меня руки и прячет их за спину.

— Ну, не такое уж я чудовище, — бурчит себе под нос.

— Никогда не считала вас чудовищем, — произношу рассеянно, прислушиваясь к шагам за дверью. — Требовательным, придирчивым, строгим… талантливым, — добавляю, следуя за своими мыслями и не думая, что говорю, но тут же запинаюсь, переведя взгляд на растерянно глядящего на меня Добрынина. — Извините!

— За что? — тихо произносит он.

Тут я, наконец, слышу то, чего ждала — поднимаю палец, чуть не касаясь губ мужчины, и обращаюсь в слух.

— Вера! — раздаётся Надин голос. — Ты совсем очумела?! Или сказать честно — охренела?! А ну, немедленно пошла отсюда — в биксе возьмёшь халат, и чтобы костюм вниз надела — штаны и рубашку, поняла меня?

— Надежда Константиновна… — начинает Вера, но Надю так просто с пути не свернёшь.

— Вера, — от этого её тона я поёживаюсь, — не испытывай моё терпение. Ты хочешь проблем? Я их тебе организую в таком масштабе, что проклянёшь тот день, когда сюда явилась работать! Вперёд! Быстро!

От последнего рявка мы с моим «сокамерником» вздрагиваем вместе. Мужчина ехидно шепчет мне на ухо:

— А вы говорите, я ору…

— Назад! — шиплю ему, потому что догадалась, что произойдёт следом.

— Что? — он недоумённо хмурится.

— Назад, я сказала! — повернувшись, со всей силы пихаю его в грудь, так что он чуть не теряет равновесие, вцепившись в металлический стеллаж, и на него сверху падает пара рулонов туалетной бумаги.

— Ну вот видите, Никита Сергеевич, — произношу громко, чувствуя, как за спиной открывается дверь, — а вы говорите, ничего страшного, что лампочка перегорела, можно и подождать. А как тут санитарка справится в темноте?

Свет загорается, и я, повернувшись, удивлённо вскрикиваю.

— Неужели работает?

На меня с двух сторон, раскрыв рты, смотрят зав отделением и старшая медсестра.

— А чего это вы тут делаете? — Надя, похоже, так растерялась, что задаёт самый дурацкий вопрос, какой только можно.

— Надежда Константиновна, что за проблемы с электричеством у нас здесь? — Добрынин сориентировался моментально и тут же проходит к выходу. — Вызовите электрика!

Начальство быстро сваливает, а Надя, проследив за ним взглядом, прищурившись, смотрит на меня.

— Лучше не спрашивай, — устало выдыхаю, предупреждая все её вопросы.

— Даже и не собиралась, — она пожимает плечами и отходит в сторону, пропуская меня. — Но ты будь осторожна. Я-то ладно, но сама знаешь, как у нас слухи распространяются.

— Кстати, о слухах, — я передумываю уходить и смотрю на Надежду, — мне нужно с тобой поговорить!

— Я не знаю, Ань, — Надя не смотрит на меня, задумчиво водя пальцем по столу. — Насчёт жены — не уверена, вроде что-то такое было, про ребёнка точно не слышала. Зачем ты вообще спрашиваешь? Вот уж кто-кто, а ты никогда всей этой ерундой и сплетнями не интересовалась. Я — ладно, мне по должности положено, — старшая медсестра весело улыбается, и я растягиваю губы в ответной улыбке.

Мы сидим в её кабинете, зашли поговорить — я рассказала Наде о том, что мне поведала Маргарита.

— Сама не понимаю, Надюш, — тру лицо, подпираю щёку рукой. — Мне просто очень уж не понравился этот разговор с Марго. Хочется понимать, чего ждать от неё.

— Ну от Марго-то известно, чего ждать, — фыркает Надежда, — гадости какой-нибудь. Вот уж на ком пробу ставить негде.

— Я подумала, может, она на нашего зава претендует? Но зачем мне-то всё это говорить, — качаю головой.

Надя смотрит на меня, и я не могу понять выражения её глаз.

— Анют, — вдруг ласково говорит женщина, — знаешь, вот ты удивительный человек. Всё видишь, всё замечаешь, а в некоторых моментах — ну как котёнок слепой.

— Ты о чём? — опускаю глаза. Неужели так заметно, что в последнее время я переменилась к… даже в мыслях не решаюсь закончить фразу.

— О чём, о чём — о вечном, — машет рукой Надя, но договорить не успевает.

— Нет, вы гляньте! — дверь распахивается, на пороге стоит Вовчик. — Я их ищу-ищу, а они тут сидят, трындят! Надеюсь, хотя бы меня обсуждаете?

— Господи, Вов, кого ж нам ещё обсуждать-то, как не тебя! — Надежда закатывает глаза.

— Ладно, пойду я, — поднимаюсь, решив выбросить всё лишнее из головы.

— Тебя Добрынин, кстати, спрашивал, — анестезиолог поворачивается ко мне.

— Когда? Я ж его минут двадцать назад видела! — в памяти моментально всплывают минуты, проведённые наедине с хирургом в тёмной каморке.

— Да вот только что.

— Ладно, пошла я тогда, предстану пред светлые очи нашего начальства. Чего ему снова не так? — неискренне бурчу уже себе под нос, выходя из кабинета.

На самом деле мне даже хочется опять его увидеть. Последние недели всё как-то изменили, я как будто увидела мужчину с другой стороны и не могу перестать думать о нём.

Подхожу к кабинету и, помедлив секунду, стучу в дверь.

— Никита Сергеевич, вы меня искали? — захожу внутрь после хрипловатого «войдите».

Добрынин полусидит на краю стола, длинные мускулистые ноги вытянуты и скрещены в лодыжках, руки тоже скрещены на груди, подчёркивают грудные мышцы. На секунду вдруг вспоминается, как он прижимал меня к себе. Между прочим, уже не один раз — в пьяном и в трезвом состоянии. В мысли вдруг лезут популярные психологические рассуждения про человеческие позы. Интересно, то, что он сейчас «закрыт», означает, что ему некомфортно? Или он не уверен в чём-то? Слегка тряхнув головой, пытаюсь выбросить из неё посторонние мысли.

Мужчина смотрит на меня, склонив голову, потом размыкает руки и упирается ладонями в край стола. «Открылся»? Да чёрт, Аня, хватит уже!

— Анна Николаевна, почему вы сейчас так сделали?

— Как — так? — непонимающе смотрю на него.

— Вот так головой, — он повторяет мой жест, — я заметил, что вы так делаете время от времени, как будто отгоняете что-то от лица.

— Не от лица, — улыбаюсь, — а из головы. Лишние мысли.

— И какие лишние мысли вам сейчас мешают? — Добрынин с любопытством смотрит на меня, а я чувствую, как начинают теплеть щёки.

— Это неважно, — неловко отвожу взгляд. — У вас ко мне какое-то дело?

— М-м, я хотел спросить, всё в порядке?

— Да, всё нормально, — свожу брови, задумавшись. — Нам нужно только обсудить график дежурств на ближайший месяц, там одна из медсестёр уходит в отпуск и…

— Я не про отделение спрашивал, — раздражённо прерывает меня Добрынин, обходя стол и садясь на своё место. — У вас всё в порядке?

— А-а… д-да, конечно, — смотрю на него растерянно. С чего бы ему интересоваться, как у меня дела?

— В таком случае, вы свободны, — цедит сквозь зубы мужчина. — С расписанием позже разберусь, можно подумать, у меня других дел нет.

— Да, конечно, — разворачиваюсь на выход и закатываю глаза. И как мне могло прийти в голову, что что-то поменялось?

Ближе к вечеру я звоню Герману Эдуардовичу. С тех пор как мужчину выписали, мы созванивались уже несколько раз — сначала я переживала, как он себя чувствует, а потом поняла, что мне просто не хочется прекращать наше общение. Герман всегда спрашивает, как у меня дела, искренне интересуется, если я рассказываю ему что-то, что происходило на работе, а я с удовольствием слушаю его истории.

— Аннушка, дорогая моя, рад вас слышать! — он бодро отвечает на звонок, и я невольно расплываюсь в улыбке.

— А я рада слышать вас, Герман Эдуардович! — тепло отвечаю ему. — Судя по голосу, вы себя хорошо чувствуете? Как у вас дела?

— Дорогая моя, у меня всё, как всегда, — хмыкает старик, — и в моём возрасте это лучшая новость за весь день.

— Ни за что не поверю, что вы сегодня не делали что-нибудь интересное, — тяну многозначительно.

— Ну что ж, дайте подумать, — Герман держит мхатовскую паузу. — Например, заканчивал копировать Врубеля?

— Ох, боже мой, Герман Эдуардович! Я уже мечтаю это увидеть! — я улыбаюсь, мужчина и в самом деле говорил мне, что последний месяц работает над «Царевной-Лебедь».

— Зачем вам смотреть на посредственную копию, Аннушка? Мы же с вами давно собирались в музей!

— Ну конечно, — чуть не подпрыгиваю, — сейчас ведь как раз идёт выставка! И я ещё не была!

— Это удручает, — Герман тихо смеётся, — но я буду счастлив составить вам компанию.

— Ни с кем другим я бы ни за что не пошла, — говорю ему ласково. — Давайте я куплю билеты? Как насчёт середины следующей недели? У меня там как раз выходной! Вам будет удобно?

— Дорогая моя, а какие у меня ещё могут быть планы? Я буду ждать с нетерпением.

— И я тоже! Позвоню вам попозже, и тогда договоримся!

Мы заканчиваем разговор. Мне так хорошо и тепло внутри, что, оглядевшись по сторонам, я решаю побыть немного довольной маленькой девочкой, и прыгаю на одной ножке до поворота.

Где и врезаюсь в заведующего отделением.

Не слишком ли часто в последнее время я оказываюсь в его объятиях?

Мужчина ловит меня и смотрит подозрительно.

— У вас всё в порядке?

— Да, прошу прощения, — я немного запыхалась после прыжков, — просто потеряла равновесие.

Добрынин медленно, словно нехотя, отпускает меня, и я тут же делаю пару шагов назад.

— Я пойду, — то ли спрашиваю, то ли утверждаю, сама не уверена до конца.

— Куда?

— Эм, туда, — машу рукой вперёд.

— Ну, идите, — он стоит, прислонившись плечом к стене, и смотрит на меня с интересом.

Да, наш диалог — просто праздник логики.

— Иду.

Прохожу вперёд, но, сделав десяток шагов по коридору, оглядываюсь. Мужчина остаётся на том же месте и внимательно наблюдает за мной. Встретившись с ним взглядом, я вспыхиваю и, отвернувшись, почти бегом выношусь из коридора.

И что это было?

Домой я добираюсь, с трудом сосредоточившись на дороге. Все мысли крутятся вокруг Добрынина и того, что между нами происходит. Ведь что-то же происходит, так?

Еле найдя место для парковки во дворе, откидываюсь на подголовник. Не я ли последние полгода доказывала подругам, что мой начальник — сволочь, деспот и тиран? И вот, извольте видеть — только о нём и думаю! Ну и как это называется?

— Мазохизм, Аня, — говорю сама себе вслух и фыркаю.

Надо сказать, несмотря на все его вопли — скорее даже благодаря им — я здорово выросла как профессионал за эти месяцы совместной работы. Не зря говорят, что маленький диктатор — счастье для воспитания духа. Мне просто нельзя было ошибаться рядом с ведущим хирургом отделения, иначе он бы меня закопал, а потом ещё и сплясал на могилке.

В результате мне от такого контроля и шпыняния одни плюсы — в профессиональном плане, конечно. Но вот как быть с чувствами?..

Перед глазами вдруг встаёт мужское лицо — резкие черты, нахмуренные брови… мимолётная улыбка, которую я увидела сегодня в темноте каморки… А, вот же дерьмо!

— Нельзя в него влюбляться, нельзя! — шепчу тихо и вздыхаю.

Хватит сидеть в машине. Дома мистер Дарси заждался.

— Дарсюшка? — зову питомца, заходя домой. — Куда вы подевались, сэр, у меня для вас паштет!

Кот почему-то не выходит меня встречать, и я торопливо прохожу в комнату.

— Дарси?

Тут же замечаю шерстяной комок, съёжившийся на диване.

— Дарси!

Он тяжело дышит, высунув язык, глаза слезятся, нос сухой и горячий. Я тут же подрываюсь, судорожно хватаю телефон, пытаясь найти адрес ветеринарной клиники. Дарси с самого детства ничем не болел, все прививки у него стоят, ну как же так!

К врачу на осмотр я ношу его раз в год, но это обычный районный кабинет, там, наверное, и аппаратуры никакой нет. Смотрю расписание — ну конечно, они уже закрыты!

Подумав секунду, набираю Мари. Только потом соображаю, что уже вечер, но хотя бы не поздний… вряд ли она спит?

Подруга берёт телефон не сразу, и после соединения я сначала слышу её хихиканье, а затем мужской голос, произносящий что-то неразборчивое, но недовольное.

— Анют, привет, — Мари говорит, слегка пыхтя в трубку, — что-то случилось?

— Мари, прости, что отвлекаю, — мне действительно неловко, у друзей там, можно сказать, медовый месяц, они женаты всего ничего, — у Ильи есть проверенный ветеринар или клиника, чтобы круглосуточно работали?

— Должен быть! — слышу, как она торопливо повторяет мой вопрос мужу и тут же продолжает в трубку: — С Дарси что-то?

— Да, заболел, я что-то нервничаю, — с жалостью смотрю на пыхтящего кота, который ещё и кашляет.

— Ага, есть клиника, Илья туда Грэя не первый год водит, сейчас скину тебе контакт! Ты-то сама как? Надо встретиться обязательно, давно не виделись! — подруга выговаривает что-то в сторону, прикрыв рукой динамик, и я невольно улыбаюсь от её язвительных интонаций. Они с Ильёй друг от друга не отлипают, но на Мари где сядешь — там и слезешь.

— Всё нормально. Обязательно встретимся, попозже. Мужу передавай привет и спасибо!

— Ага, позвони, ладно? И напиши, как там Дарсик!

В клинике, куда я приезжаю по наводке подруги, нас с Дарси принимают почти сразу. Молодая врач делает всё очень умело, а у кота явно нет сил и особого желания сопротивляться, поэтому осмотр проходит быстро.

— Ну что ж, — девушка улыбается мне, — это явно ринотрахеит, я выпишу антибиотики и инъекции витаминов, умеете делать?

— Да, конечно, — чувствую облегчение, от переживаний накатывает слабость, — я и сама врач.

— А, ну, значит, тем более никаких проблем, — ветеринар заполняет все бумаги и передаёт мне рецепт. — Обычно на выздоровление требуется около недели, потом можете прийти на приём. Есть обычную пищу ему сейчас будет тяжело, так что из еды — бульоны, тёплое молоко, фарш можно. Поправляйся, милый, — она поглаживает кота, которого я уже взяла на руки.

— Спасибо!

Я с Дарси, закутанным в плед и посаженным в переноску, выхожу на улицу. Сажусь в свой опель, устраиваю кота рядом и несколько минут просто тупо смотрю через лобовое стекло — от усталости меня потряхивает. Поворачиваю ключ в зажигании — и машина не заводится.

— Да чёрт!

Нет, ну только не сейчас! Поглаживаю руль, без слов умоляя, чтобы проблема решилась сама собой.

Ага, как же. Да что ж за невезуха!

Приходится вызывать такси, чтобы добраться до дома. Хорошо хоть припарковалась я нормально, ничего не случится, если машина постоит здесь день-другой. Мало мне было проблем!

А следующий день предъявляет чёткие доказательства, что неприятности поодиночке не ходят — только толпой.

Дежурство начинается как обычно. Утренняя врачебная «пятиминутка», растянувшаяся почти на час, обход, язвительные замечания главного хирурга в сторону кого-то из интернов. Я давно перестала пытаться защищать «молодую поросль», пришедшую в больницу — в конце концов, от выволочек Добрынина никакого вреда, кроме пользы. Глядишь, тут ткнут носом в ошибку, там вовремя пинка дадут, фигурального, конечно — и вырастет из зелёного недоросля приличный врач.

Но сегодня у меня перед глазами всё плывёт. Я перенервничала из-за Дарси, не выспалась — коту пришлось готовить бульон, договариваться с соседкой, чтобы она проверила его днём. До работы добиралась на автобусе — естественно, забрать машину или вызвать к ней механика я не успевала. Да ещё и сон приснился, после которого проснулась вся в поту, задыхаясь от… возбуждения! И героем сна был никто иной, как стоящий теперь возле поста медсестры и рычащий на Верочку заведующий отделением.

— Что случилось, Никита Сергеевич? — подхожу поближе, стараясь не думать о том, каким этот мужчина предстал в моих ночных фантазиях.

— Это вы мне ответьте, Анна Николаевна! — резко разворачивается ко мне хирург. — Почему такой бардак в назначениях? Вот это что такое? — он указывает на ворох не подшитых в истории болезней листочков.

— Никита Сергеевич, ну я же не виновата! — в тоне Веры слышно чересчур много претензий, и я посылаю ей предупреждающий взгляд, который девушка, впрочем, игнорирует. — Результаты анализов пришли, не всё успели…

— Скорее! Сюда! — раздаётся вдруг крик из палаты в конце коридора, и мы с Добрыниным, не задумываясь, срываемся на бег, врываемся внутрь.

На полу лежит мужчина, я узнаю своего пациента, только вчера поступившего в отделение. Быстро нащупываю артерию, пульс нитевидный, губы синие — тут же замечаю быстро расползающуюся по шее красноту. Еще полчаса назад во время обхода её не было.

Резкая аллергическая реакция, анафилактический шок… Рассуждать некогда, реанимационные мероприятия отработаны до автоматизма. Краем уха слышу, как сосед по палате растерянно говорит, что всё было нормально, а потом он начал задыхаться, потерял сознание, упал…

— Эпинефрин!

Быстро вкалываю нужный препарат. Раздаётся механическое жужжание, писк — на плече у пациента манжета, ему был назначен суточный мониторинг артериального давления, вижу показатели.

— Давление падает! — не поворачиваясь к Добрынину, повышаю голос.

— Адреналин! Бригаду срочно! — кричит в сторону выхода хирург, и за дверью уже слышен топот ног…

Я сижу за столом в ординаторской. Мы успели. Откачали, справились, хотя на какие-то доли секунды у меня даже мелькнула мысль… При анафилактическом шоке, даже если помощь оказана правильно и своевременно, риски очень высокие.

Добрынин отправил меня из реанимации на этаж, взгляд бросил очень нехороший. Мой пациент… Медленно пододвигаю к себе историю болезни. Нужно заполнить протокол, внести все данные, но вот что спровоцировало приступ? Я сама лично проверяла назначения, да и этот мужчина совсем недавно поступил к нам, ничего серьёзного ему пока не выписывали.

Слышу вдруг громкие голоса, доносящиеся из коридора, и иду проверять, что там произошло.

— Вера, ты, мать твою… так и растак… что сделала?!

Приподнимаю бровь в удивлении. Надя крайне редко матерится, а чтобы вот так, прямо в коридоре, где, вообще-то, больные ходят…

— Надежда Константиновна, в чём дело? — смотрю на злую Надю, перевожу взгляд на перепуганную Веру.

— Да ты… вы, Анна Николаевна, гляньте на это! — красная от возмущения Надежда трясёт документами прямо перед носом Веры, которая отклоняется назад и вжимается в стену. — У нас Ковалёв лежит уже две недели, Вера! Две недели! Всё отделение знает, что ему выписан… — Надя называет достаточно редкий в использовании препарат, да, действительно, его назначение даже обсуждалось на «пятиминутке». — И ты подшиваешь это куда?

Меня окатывает холодной волной, тянусь к бумагам, выхватываю из рук Надежды стопку. Пара листков выпадает, кружась, опускается на пол, но я ничего не замечаю…

— И как мне теперь прикажешь списывать его? Или хочешь, чтобы меня КРУ* распяло за нецелевое использование?! Пациент не получил назначенный препарат, кто сегодня выдавал лекарства? Новенькая девочка? И куда оно делось? Ампула где, я тебя спрашиваю?

— Надя, я знаю, где ампула… — произношу с трудом.

Надежда резко замолкает, поворачивается ко мне.

— Его вкололи Сапину из шестой, — перевожу взгляд на Веру, которая бледнеет и приоткрывает рот от ужаса.

Тому самому Сапину, из-за которого вся реанимационная бригада была в мыле последние полтора часа, который выдал нам анафилактический шок и аллергическую реакцию непонятно на что… Точнее, теперь уже понятно.

— Ах ты ж… — старшая медсестра в бешенстве разворачивается, хватает за локоть Веру и тащит её в кабинет. Медленно подхожу к столу, аккуратно кладу на него стопку, которую только что держала в руках, подравниваю листы, подбираю те, что упали.

Как тонка грань между жизнью и смертью… Ещё немного, и сегодня на совести совсем молоденькой девушки могла бы быть гибель человека. По глупости, безалаберности и невнимательности.

— Кольцова, ко мне в кабинет, сейчас же! — раздаётся громкий голос.

Обращается по фамилии. Плохо.

— Иду, Никита Сергеевич.

— Ну и как это понимать? — главный хирург явно в бешенстве.

— Никита Сергеевич, мы всё выяснили, — начинаю объяснять, но меня перебивают:

— Ах, значит, вы всё выяснили? Я бы хотел услышать другое — почему в подконтрольном мне отделении вообще происходят такие вещи?! Вы понимаете, что пациент может подать в суд и имеет на это полное право? В какой-нибудь другой стране вас вообще бы лишили лицензии и права заниматься врачебной деятельностью!

Мне не хватает воздуха, чтобы ответить. То есть он что, считает, что вина полностью лежит на мне?!

— По какому праву вы так со мной разговариваете? — наконец взрываюсь, тяжело дыша. Я и сама в ярости, тормоза слетают. Стою, сжимая кулаки, и буравлю злым взглядом мужчину напротив. Хватит! Хватит с меня!

— Что-о? — Добрынин сводит брови, но меня уже несёт.

— Что слышали! — огрызаюсь на него. — Я не несу ответственность за халатность медсестёр!

— При чём тут медсёстры? Ваш пациент — это ваша ответственность! — рычит Добрынин прямо мне в лицо.

— Потому что ошибка была Верина! Я же не могу круглосуточно следить за тем, какие лекарства вводят пациентам! — практически выкрикиваю начальству, в груди болит из-за обиды на несправедливые обвинения.

— Не можете, да! Никто не может! Предполагается, что средний персонал сделает всё так, как им было велено, — он говорит резко, на повышенных тонах, делает пару шагов передо мной в одну, в другую сторону. — Но вы, как лечащий врач, отвечаете за такие косяки перед вашим пациентом! Ваша обязанность — добиться, чтобы такого больше не происходило! Иначе зачем вы вообще здесь работаете?

— Моя обязанность? Как насчёт ваших обязанностей, как заведующего отделением? Почему вы орёте на меня вместо того, чтобы пойти и наорать на Веру?

Мы стоим друг напротив друга, как два борца на ринге — ни один не сдвинется ни на дюйм, не уступит на сантиметра.

Но события последних дней — вчерашние переживания из-за Дарси, странности в поведении начальника, моё неоднозначное к нему отношение, стресс последних часов, — приводят к тому, что у меня не получается справиться с собой. Нервы сдают, начинает щипать в носу, и я понимаю, что сейчас разревусь.

Нет! Не увидит он моих слёз! Сильно прикусываю щёку, так что во рту даже появляется металлический вкус крови, сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони — боль отрезвляет и даёт мне несколько мгновений, чтобы закончить разговор, не сорвавшись в истерику.

— Я могу идти, Никита Сергеевич? — говорю и сама поражаюсь, как тускло и безэмоционально звучит мой голос.

— Идите! — рявкает напоследок мужчина.

— Знаете, Никита Сергеевич, я, пожалуй, возьму свои слова обратно, — теперь в голосе уже слышны подступающие слёзы, и я вижу, как Добрынин вдруг дёргается в мою сторону, но тут же останавливается, приподнимает одну бровь в непонимании. Смотрю на него и, наконец, договариваю:

— Вы и правда чудовище.

Выйдя из кабинета, сразу замечаю сочувственный взгляд, который бросает на меня Надежда, сидящая на сестринском посту. Веры поблизости не видно.

— Аннушка…

— Нет, Надь, не сейчас, хорошо? — я уже шепчу, еле сдерживаясь.

— Иди ко мне, вот, возьми ключи, — Надя без слов понимает, что мне нужно остаться одной.

Киваю и быстро прохожу в закуток — ответвление одного из коридоров, в котором располагается крошечный кабинет старшей медсестры. Отпираю дверь, затем закрываю её за собой, утыкаюсь носом в рукав халата, и из глаз, как прорвав плотину, наконец капают первые слёзы.

Я вообще-то не слезлива, поэтому долго водоразлив не продолжается. Но и закончив всхлипывать, продолжаю сидеть в кабинете, тупо пялясь в стену напротив. Опустошение накатило такое, что нет сил подниматься и что-то делать.

Закрываю глаза, утыкаюсь затылком в дверцу шкафа за спиной — мысли в голове ворочаются медленно, как огромные булыжники, и такие же тяжёлые. С одной стороны, зав отделением прав. Я отвечаю за здоровье своих пациентов. Но дело не в этой его правоте, а в том, как он со мной разговаривал. Опять.

А ведь в последние недели я действительно начала думать, что Добрынин стал по-другому ко мне относиться. Глупо было быть такой наивной. Я и правда уже была почти уверена, что мы, наконец, сможем наладить нормальные рабочие взаимоотношения… но нет. Не с ним.

Хочется застонать от бессилия и… тоски?

Спустя ещё четверть часа нахожу у Нади на столе влажную салфетку, стираю подсохшие следы слёз. Хорошо, что недолго ревела — краснота пройдёт быстрее. Сейчас схожу вниз, пару минут воздухом подышу — и никто ничего не заметит. Главное, не встретить чёртова главного хирурга. Его у меня нет сил не то что видеть — даже знать, что он где-то поблизости.

Медленно спускаюсь по лестнице, надеясь никого не встретить, и с этим мне везёт. Секунду подумав, решаю всё-таки захватить куртку — уже похолодало, не хватает только простыть в дополнение ко всем неприятностям. В раздевалке сейчас никого быть не должно.

Но я ошибаюсь. Только приоткрываю дверь и сразу слышу, как откуда-то из глубины доносится злой всхлипывающий женский голос:

— И ты мне ещё будешь что-то доказывать? Всё отделение шепчется, что он на неё запал!

Замираю на месте. Подслушивать нехорошо, да, но я узнала голос Веры и… просто не могу уйти, не узнав, о ком она говорит.

Видимо, девушка разговаривает по телефону, потому что молчит некоторое время, но слов собеседника не слышно. Очередной всхлип, шуршание.

— Она у него с языка не сходит! Анна Николаевна то, Анна Николаевна это… Вечно пялится на неё! Все всё видят, одна эта фригидная сучка нихрена не замечает, хлопает своими рыбьими глазами, идиотка!

Вздрагиваю, сжимаюсь от злости, звучащей в её голосе, но продолжаю стоять на месте, вслушиваясь.

— Ага, конечно, ругает… Злится, а потом всё равно к себе в кабинет зовёт, чтобы на глазах была. Вон сейчас наехал на неё, а теперь по отделению рыщет, никак успокоиться не может, ищет эту тварь! А на меня так наорал, из-за единственной ошибки на месяц от работы отстранил, на переквалификацию отправил, ещё и сказал: один косяк — и уволит к чёртовой матери по статье. Эту-то он никогда не уволит, как же! Святая Аннушка!

Глубокий вздох.

— Нет. Ничего я не буду делать, — Вера ещё раз вздыхает и выпаливает: — Пусть подавятся! Пусть оба идут нахрен! Раз этот сукин сын тащится от таких амёб, то пусть вокруг неё и увивается! Она его всё равно пошлёт! Или не пошлёт, а он её трахнет и сам убедится, что от таких в постели никакого толку!

Господи боже, меня сейчас стошнит…

Быстро и по возможности бесшумно отступаю назад, прикрываю за собой дверь и торопливо выбегаю на воздух. Первые глотки свежести делаю, задыхаясь, как астматик.

Никогда не думала, что может быть вот так… Всегда относилась к Вере нормально, да и не только к ней, вообще ко всем в отделении. Она так злится из-за выговора или действительно меня ненавидит? Ведь говорить такое о человеке можно, только если по-настоящему испытываешь к нему ненависть…

Прохладный осенний воздух немного освежает голову, и мне в голову приходит мысль — поговорить с Надей. Неужели ситуация и правда выглядит так, как её видит Вера? Не как она меня воспринимает, естественно, а как со стороны смотрятся наши отношения с…

Уф-ф. Мне становится жарко, не помогает даже, что я стою на улице, в одной хирургической пижаме, кстати! Делаю последний глубокий вдох и захожу внутрь.

— Надь? — заглядываю к старшей, решив, что откладывать разговор не буду.

— Анют! — та подскакивает, втаскивает меня к себе. — Ну ты как?

— Надя, у меня к тебе серьёзный вопрос, — смотрю на неё и продолжаю: — О нас с Добрыниным ходят слухи по отделению?

Я успеваю заметить, как метнулся в сторону её взгляд, и понимаю — да, ходят. И похоже, именно то, что сказала Вера — слово в слово.

— Аннушка, ты присядь, — Надя мягко подталкивает меня к стулу, опускается рядом со мной. — Прости, наверное, нужно было тебе всё рассказать раньше, но, честно сказать, я не видела в этом смысла…

— Почему?

— Потому что злословить будут всегда, — спокойно говорит Надежда. — Ты молодая, тебя рано заметили и отметили, это всем поперёк горла.

— Но Добрынин-то здесь при чём? — я всё никак не могу понять.

— Аня, он… — Надя мнётся и осторожно говорит: — относится к тебе по-другому.

— Да, конечно, — истерически фыркаю.

— Да, знаю, — она закатывает глаза, — характер у него дерьмо полное, не подумай, пожалуйста, что я тут его адвокатом заделалась. Он, безусловно, козёл, и все нервы тебе вытрепал, но… не будь он таким закрытым, я бы тебе со стопроцентной уверенностью сказала — ты ему нравишься!

Я давлюсь воздухом и закашливаюсь.

— Надь, ну ты…

— Ты просто не видела, как он метался по отделению последние полчаса, — с лёгкой улыбкой говорит Надя.

— И что теперь? — я в растерянности смотрю на медсестру.

— А ничего, — Надя пожимает плечами. — Плюнь на слухи и не думай ни о чём.

— А с Добрыниным…

— Тут смотри сама. По-моему, он дошёл до точки. Теперь либо попытается что-то делать, либо самоустранится. А дальше уж тебе решать. Он, кстати, уехал — совещание какое-то, так что не переживай, что наткнёшься где-нибудь в коридорах.

От нашего разговора и мечущихся мыслей у меня пухнет голова, виски ломит. Я с трудом дорабатываю смену и уже собираюсь, когда мне звонит Полкан. Хмурюсь, глядя на экран телефона. Не помню, чтобы мы о чём-то договаривались, но отвечаю.

— Полкан, привет, я…

— Ты как всегда занята, знаю, — мужчина меня перебивает, — но у тебя вроде бы по графику работа уже закончилась?

— Откуда ты…

— Ты мне писала на прошлой неделе, не помнишь? Ты же ешь хоть когда-нибудь? Давай пересечёмся сегодня в городе?

— Полкан, у меня машина не заводится, и кот болеет, и вообще…

— Так-так, давай по порядку. Машина не заводится на стоянке больницы? — я слышу, что он уже куда-то идёт.

— Нет, я её возле ветклиники оставила.

— Понял. Скинь мне геолокацию и подъезжай туда. Я разберусь.

— Но…

— Аня, позволь тебе помочь, пожалуйста! — серьёзно произносит мужчина, и я сдаюсь.

— Хорошо, тогда увидимся.

Мы действительно встречаемся в нужном месте — я подъезжаю, когда мою малышку уже грузят в эвакуатор. Полкан, стоя рядом, переговаривается с мужчиной в форме. Оборачивается ко мне.

— Привет! Не переживай, всё будет в порядке. Скину тебе номер, завтра позвонишь в мастерскую, узнаешь, когда будет готова.

— Спасибо, — я с благодарностью киваю.

— Пойдём, поужинаем где-нибудь. Я помню про твоего кота, — он улыбается, — мы ненадолго!

— Ладно, — мне неловко отказываться после того, как он сразу приехал и помог.

Полкан привозит меня в какой-то небольшой ресторанчик, где нас действительно очень быстро обслуживают.

— Аня, с нашими графиками мы и так почти не видимся, — говорит мне Богатырёв, когда мы уже пьём чай, — поэтому я не буду ходить кругами. Ты мне очень нравишься. И я хотел бы, чтобы наши отношения… развивались.

Чёрт, именно этого я и боялась!

— Полкан, ты меня, пожалуйста, прости, но я вряд ли смогу, — опускаю глаза, мне до жути тошно, но нельзя обнадёживать человека, если ничего к нему не чувствуешь, кроме дружеских отношений.

— Есть… кто-то другой, из-за кого?.. — мужчина смотрит на меня внимательно.

— Нет, — медленно качаю головой, — никого нет. Просто ты мне как друг, и я…

— Тогда не торопись отвечать, хорошо? — он, улыбаясь, смотрит на меня. — Я надеюсь, что ты всё-таки изменишь своё мнение. А теперь, давай отвезу тебя домой?

Полкан сворачивает разговор и, поднявшись, протягивает мне руку, которую я, помедлив, принимаю. В конце концов, я не могу ему запретить. Надеюсь, со временем он сам поймёт, что мы друг другу не подходим.

А следующий день начинается с того, что на ежедневную «пятиминутку» заявляется главврач. Не то чтобы это из ряда вон выходящее событие, но сегодня всем понятно, зачем он здесь. И действительно, после доклада ответственного дежурного о произошедшем, Александр Васильевич, хмурясь, говорит:

— Ситуация крайне неприятная, поэтому скажу, что руководство во всём разберётся, и все причастные получат по заслугам. Однако сейчас я хотел бы сразу сказать об одном из них, так как этот врач присутствует здесь.

У меня сжимается в солнечном сплетении, пальцы холодеют, но я заставляю себя поднять взгляд. Сначала вижу Добрынина, который сидит рядом с главным, но глядит вниз, на свои руки, лежащие на столе. Потом смотрю на главврача, и тот неожиданно… улыбается!

— Анна Николаевна, Никита Сергеевич сообщил мне, что в первую очередь благодаря вашей своевременной реакции и профессионализму пациента удалось вывести из шока и купировать последствия. Я рад, что не ошибся в вас!

___

* КРУ — контрольно-ревизионное управление, которое проводит проверки в больницах.

Я ошарашенно хлопаю глазами в ответ на это заявление и не успеваю ничего сказать, когда главный уже произносит:

— Всем спасибо, все свободны! Работаем, господа!

А затем мужчина встаёт и целенаправленно идёт в мою сторону.

— Анна Николаевна? — останавливается рядом, и я замечаю краем глаза, что сотрудники вокруг нас не спешат на выход, лица явно горят нездоровым любопытством.

— Да, Александр Васильевич? — честно сказать, представления не имею, что он хочет мне сказать.

Мимо проходит Добрынин, но не притормаживает поблизости, наоборот, обращается к сотрудникам, поторапливая всех на выход. Мы с главным тоже медленно двигаемся к дверям конференц-зала, где обычно проходят утренние совещания.

— Никите Сергеевичу не понравится то, что я сейчас скажу, — вокруг глаз главврача собираются морщинки, как при улыбке, но я на это не ведусь — наш главный любит поизображать доброго дядюшку, ни на секунду таковым не являясь. — Но он очень трепетно к вам относится.

Меня сейчас кондратий хватит на месте!

— Да-да, не удивляйтесь, оберегает вас ваш заведующий, и на мой взгляд, чересчур! — Александр Васильевич качает головой. — Слишком уж радеет за отделение, но я бы предпочёл, чтобы вы тоже время от времени являлись в мой кабинет, если я этого требую!

— Александр Васильевич, я… простите, но я не знала, что вы хотели меня видеть, иначе бы… — я растерянно замолкаю.

— Ну конечно, вы не знали, я же и говорю, наш Никита Сергеевич передо мной за всех ответ держит. Бережёт своих сотрудников. Но вам бояться нечего, так что, будьте добры, не манкируйте своими обязанностями, — главный с улыбкой грозит мне пальцем.

— Да, конечно, Александр Васильевич, — произношу медленно, в голове начинают крутиться мысли, складываясь в паззл.

Действительно, раньше я с Иваном Павловичем, предыдущим завом, регулярно стояла перед главным. Да и вообще, выволочки сотрудникам отделения устраивались постоянно, а теперь… Расширенными глазами смотрю на Добрынина, подходящего к нам. Косяков ведь меньше не стало, а это значит… значит, что он «берёт огонь» на себя, прикрывает всех и отдувается перед главврачом единолично. Сам разбирается с ошибками медсестёр, врачей, разгребает работу отделения, и ни разу и слова об этом не сказал.

— Александр Васильевич, прошу прощения, что прерываю, — Добрынин поворачивается ко мне, — Анна Николаевна, вы там нужны, — указывает глазами на дверь.

— Иду, — киваю в ответ.

— А мы с Никитой Сергеевичем — на конференцию! — главный хлопает хирурга по плечу. — Украду вашего заведующего на несколько дней.

— Дней? — не выдерживаю и задаю вопрос, Добрынин кидает на меня внимательный взгляд, но тут же отводит глаза.

— Да-да, он у нас специалист уникальный, его доклад в числе первых будут слушать, но и дальше много всего интересного предстоит, да, Никита Сергеевич?

— Удачи вам, — произношу тихо, обращаясь в основном к Добрынину, но тот молчит.

— Спасибо, спасибо, Анна Николаевна, — зато главный так и лучится довольством.

Попрощавшись, выхожу из зала и тут же попадаю в оборот. Ворох ежедневных дел затягивает с головой, и до вечера я выкидываю все лишние мысли из головы. Зато вечером поглаживаю поправляющегося Дарси, лежащего рядом со мной на диване, и не могу не думать о том, что не всё так просто с главным хирургом.

Казалось бы, мы работаем бок о бок уже больше полугода, а я так толком и не поняла, что этот мужчина собой представляет. Только кажется — вот он, настоящий, как тут же происходит что-то такое, что подправляет его образ.

Следующие несколько дней в отделении тихо — ну, насколько вообще может быть тихо в хирургии. Веру и правда отстранили от работы и отправили на курсы переквалификации. Надя по секрету шепнула мне, что её планируют перевести в другое отделение, и я этому только рада. Приближается середина недели, когда мы с Германом Эдуардовичем собирались вместе сходить на выставку.

Моя машина до сих пор в ремонте, и у меня не получается заехать за своим спутником, мы встречаемся уже возле музея. Билеты я купила заранее, так что сразу проходим внутрь и попадаем в людской круговорот.

— Вот вроде бы будний день, а столько народу, — обращаюсь я к Герману.

— Посещение выставок в последнее время стало модным, — усмехается старик.

— Разве это плохо? — смотрю на стайку молодых парней и девушек, явно студентов.

— Конечно, нет, дорогая моя, — Герман улыбается, — не слушайте моё брюзжание. Ну что, пойдёмте?

Киваю, и мы начинаем медленно двигаться. Меня всегда «цепляли» работы Врубеля, и сейчас я с жадностью рассматриваю картины, которые привезли для выставки из других городов. Мой спутник время от времени обращает моё внимание на те или иные детали, рассказывает интереснее экскурсовода, с ним такой поход — самое настоящее погружение в искусство.

Мы останавливаемся перед акварелями. Герман проходит чуть вперёд, а я вглядываюсь в резкие, изломанные линии, наброски черт и лиц. И вдруг из-за спины доносится негромкий голос, я сразу узнаю столько раз читанные слова:

"Я тот, которому внимала

Против такого Добрынина я ничего не могу сделать. Его вежливость настолько обезоруживает и выбивает из колеи, что… ну вот как ему откажешь? Поэтому, облизав сухие губы, я медленно киваю.

— Хорошо, — и тут же вспоминаю слова Надежды о хирурге, что он либо самоустранится, либо начнёт действовать.

Похоже, Надя оказалась права…

— У вас есть предпочтения по поводу еды или места? — спрашивает мягко и, когда я растерянно пожимаю плечами, приподнимает уголки губ. — Как насчёт итальянского ресторана?

— Я не против, — не могу сдержать улыбку, потому что он угадал с первого раза. Я не привередлива в еде, мне многое нравится, но если будет выбор — всегда предпочту средиземноморскую кухню.

Добрынин привозит меня в небольшой уютный ресторан — по стенам развешаны фотокартины с видами Рима, на каждом столике небольшая лампа, приглушённый свет. Богатый выбор блюд и цены выше средних.

— Наверное, я буду салат… — говорю неуверенно.

— Анна Николаевна, простите, но я должен сказать. Вы похудели в последнее время. Пожалуйста, поешьте нормально, — мужчина глядит на меня внимательно.

— С чего вы взяли, что я похудела? — покраснев, спорю скорее из нежелания соглашаться, хотя и сама знаю, что потеряла в весе. Вопрос, неужели это так заметно? Никто, кроме него, мне об этом не говорил.

— Хирургическая форма стала вам велика, — он отводит взгляд, но тут же опять смотрит в глаза и улыбается: — Воспринимайте это, как рекомендацию врача.

— Вы считаете, что я плохо выгляжу?

— Я не это имел… — он тянется к воротнику рубашки, но опускает руку. — Вы выглядите замечательно, — добавляет тихо.

— Пожалуй, можно взять что-то посущественнее, — говорю после неловкой паузы.

— Они очень неплохо готовят рыбу, — глядя на меня поверх меню, произносит мужчина, и к нам моментально подлетает официант.

— Вы здесь часто бываете? — спрашиваю, когда у нас уже принимают заказ — я последовала рекомендации и взяла рыбу с овощами, как и мой спутник.

— Время от времени, — он пожимает плечами.

— А чем вы вообще занимаетесь в свободное время? — спрашиваю вдруг и, глядя на растерянное лицо Добрынина, не удерживаюсь от небольшой шпильки: — Ну, знаете, свободное время — это когда человек не работает.

— Спасибо за пояснения, а то я и не сразу понял, о чём речь, — он отпускает тихий смешок и облокачивается локтями на стол, подаваясь ближе ко мне. — У меня есть одно секретное хобби.

— Что, правда? — я тоже наклоняюсь к нему, изнутри поднимается волна любопытства.

— Точнее, если быть честным, у меня было хобби, — на его лицо вдруг набегает тень, но он тут же немного смущённо улыбается. — Мы с… то есть, я одно время раскрашивал небольшие модели… фигурки героев одной игровой вселенной.

— Серьёзно? — в голову бы не пришло, что таким можно заниматься.

— Да, — он неловко пожимает плечами, опускает глаза, — понимаю, звучит, наверное, странно, но…

— Думаю, это отлично помогает расслабиться, — мне хочется немножко ему помочь и дать понять, что я не считаю это глупым. — Один из мужей моей матери резал сухое мыло.

— Ого! — Никита Сергеевич прищуривает глаза.

— Ага, — я улыбаюсь, — коробки этого мыла громоздились у нас в коридоре, на кухне вечно был запах, как в хозяйственном магазине, мне казалось, что даже у супа был мыльный привкус.

— И чем всё закончилось? — Добрынин, наклонив голову набок, смотрит на меня, не отрываясь.

— Мама забыла купить мыло и случайно положила в мыльницу какой-то экземпляр, который он сушил последние пять лет, — насмешливо фыркаю. — Был жуткий скандал, и она спустила с лестницы сначала коробки, а потом и мужа.

В глазах моего собеседника сияют смешинки, но тут наш разговор прерывает официант, принёсший заказанные блюда.

Рыба действительно очень вкусная, как и овощи, и я съедаю всё до последнего кусочка. Время от времени ловлю на себе взгляды Добрынина, и меня терзает подозрение, что если я оставлю на тарелке хоть что-то, он начнёт кормить меня с ложки. От этой странной заботы в груди теплеет — даже мать, по-моему, никогда особенно не интересовалась, достаточно ли я поела.

— Как зовут вашего кота?

Мы уже пьём чай, а до этого обсуждали только еду. Добрынин спрашивал меня о любимых блюдах и сам рассказывал, что необычного ему удалось попробовать. Из особенно жуткого мне запоминается страшно вонючая квашеная селёдка, которую едят в Швеции, со странным названием сюрстрёмминг.

— Мистер Дарси, — улыбаюсь собеседнику, опускаю пустую чашку на блюдце.

— Такой же надменный и молчаливый? — Никита Сергеевич тоже улыбается.

— Ну, насчёт молчаливого я бы не сказала, но в остальном… Имя ему подходит, — я откидываюсь на спинку стула, осматриваюсь по сторонам.

Время ещё не позднее, и народу в ресторане достаточно. Гул голосов, тепло, вкусная еда — давно мне не было так хорошо. Поворачиваюсь обратно к мужчине и замираю, как мышь перед удавом. Он отодвинулся от света, который даёт лампа на столе и смотрит на меня так жадно, что под взглядом блестящих в приглушённом освещении тёмных глаз по спине пробегает холодок. Воздух как будто сгущается, и низ живота вдруг прошивает почти болезненным желанием.

Я моргаю, и наваждение немного рассеивается — подскакивает официант, интересуется, всем ли мы довольны. Добрынин расплачивается по счёту, оставляя щедрые чаевые, и, встав из-за стола, протягивает мне руку. Меня прошибает током от простого касания, но я заставляю себя подняться и тут же слышу вибрацию.

— У вас телефон, — почти шёпотом произносит Никита Сергеевич.

— Да, — роюсь в сумке, достаю мобильный и слегка хмурюсь, глядя на экран. Полкан. Разворачиваюсь, открываю рот, но запинаюсь и не могу произнести ни слова, видя, как мгновенно заледенело лицо мужчины.

Непослушными пальцами отвечаю на звонок и, глядя прямо в глаза Добрынину, говорю в трубку:

— Полкан, я занята.

Не отвожу взгляда от мужчины, поэтому замечаю, что он как будто немного расслабляется. Но совсем немного.

— Прости, я только хотел сказать, что твоя машина готова, — голос Полкана в трубке звучит немного растерянно, видимо, из-за тона моего ответа.

— Спасибо, — смягчаю голос, всё-таки несправедливо разговаривать с ним, как с незнакомцем. — Спасибо тебе большое, — повторяю ещё раз, — я завтра с утра её заберу.

— Давай я подъеду? — говорит Полкан с энтузиазмом. — Ближайшие дни забиты под завязку, но мы можем позавтракать вместе!

— Мне рано на работу, боюсь, не успею, — произношу растерянно, мне всё больше становится неловко вести разговор под немигающим взглядом Добрынина.

— Ну ладно, — разочарованно тянет Полкан, — тогда не отвлекаю больше. Увидимся!

— Пока. И спасибо ещё раз! — заканчиваю разговор и сразу отключаюсь.

— Всё в порядке? — помолчав, спрашивает у меня Никита Сергеевич.

— Да, — киваю ему. — Мою машину отремонтировали, завтра смогу забрать.

Он кивает в ответ и берёт меня за руку.

— Пойдёмте?

— Конечно, — чёрт, в горле у меня моментально пересыхает, и я иду следом за ним, как сомнамбула.

Меня подсаживают в машину и, не спрашивая, вбивают мой адрес в навигатор. Вот интересно, это он все адреса сотрудников помнит, или только мне такая честь?

Мы молчим почти всю дорогу, но это молчание… не напрягающее. Добрынин включает какую-то спокойную классическую музыку, мне даже кажется, что я узнаю несколько композиций.

Когда мужчина притормаживает возле моего подъезда и глушит мотор, я медлю несколько секунд.

— Спасибо, что подвезли, Никита Сергеевич, — говорю наконец, посмотрев на него. — И спасибо за ужин, я прекрасно провела время.

— Я тоже, — отвечает негромко. — Анна Николаевна…

— Да? — у меня непроизвольно учащается дыхание.

Он ловит мой взгляд, делает глубокий вдох, но…

— …будьте осторожны завтра за рулём, — выдыхает резко, — с утра обещают туман, а потом дождь.

— Л-ладно, — как-то не таких слов я ожидала.

Зайдя домой, выглядываю в окно кухни и вижу, как медленно трогается с места белый джип. Он же не мог увидеть меня? Откуда ему знать, куда у меня окна выходят? Но почему-то я почти уверена, что он ждал именно мой силуэт в окне.

Следующий день и правда начинается с густого тумана, такого, что не видно даже соседних домов. Я успеваю продрогнуть, пока добираюсь до мастерской, но потом, забрав свою малышку, немного согреваюсь в тёплом салоне.

В приёмном покое тишина и спокойствие. Я приехала раньше, чем собиралась, поэтому решаю зайти и выпить кофе в столовой. Не успеваю свернуть в ту сторону, как меня окликают.

— Доброе утро, — хрипловатый голос раздаётся прямо из-за плеча.

— Доброе утро, Никита Сергеевич, — я несмело улыбаюсь хирургу.

Кто знает, вдруг его доброжелательного настроя хватило только на вчерашний вечер? Но мужчина улыбается мне в ответ.

— Зайдите ко мне.

— Сейчас? — похоже, мой кофе приказал долго жить.

— Да. Пожалуйста, — он пропускает меня вперёд.

Мы заходим в кабинет заведующего, и Добрынин скидывает куртку, пристраивая её на вешалку, а на стол ставит бумажный пакет.

— Это вам, — кивает на него.

— Мне?! — подхожу к столу.

— Вы ведь наверняка не завтракали, — он не спрашивает, а у меня приоткрывается рот от удивления. — Там кофе и сэндвич, поешьте.

Я заглядываю в пакет и вытаскиваю два стакана в подставке и завернутые в бумагу бутерброды.

— Этот мой, — он забирает один стакан, — а вам латте. И сэндвич с сёмгой и салатом без майонеза.

Мы вчера обсуждали еду, но я и подумать не могла…

— Вы запомнили, — честное слово, у меня чуть слёзы не наворачиваются на глаза.

— А почему я должен был забыть? — он искренне удивляется.

Пожимаю плечами и откусываю кусочек бутерброда. Вкусно! Мы быстро едим и успеваем перекинуться парой фраз, правда, в основном по работе.

— Спасибо, — закончив внеплановый завтрак, улыбаюсь начальству и получаю ответную улыбку.

— Пожалуйста, — Никита Сергеевич забирает у меня опустевший стаканчик, бумагу. — Я выброшу. Увидимся на планёрке.

Киваю и выхожу из кабинета, стараясь не пританцовывать на ходу.

Любой врач знает: день начался прекрасно — жди какую-нибудь гадость. Днём по скорой после аварии поступает молодая женщина. Судя по её состоянию, машину как минимум пару раз перевернуло. Мы проводим в операционной несколько часов, я выползаю оттуда полностью измочаленная. Пациентка остаётся в реанимации с круглосуточным постом, а меня в коридоре выцепляет одна из медсестёр.

— Анна Николаевна, в приёмном муж Соколовой, — голос испуганно трясётся.

— Я сейчас спущусь, — говорю устало, но меня хватают за рукав.

— Он… невменяемый! Пожалуйста, осторожно…

— Конечно, он невменяемый, у него жена чуть не погибла, — торопливо, насколько позволяют подрагивающие от напряжения ноги, иду к лестнице, уже слыша доносящиеся даже сюда крики.

— Пустите меня!!!

В приёмном бушует крепкий мужчина среднего возраста. Возле него маячат два хмурых амбала, каждый на голову его выше. Та-ак, только этого нам тут не хватало.

Подхожу ближе и останавливаюсь в нескольких шагах от него.

— Меня зовут Анна Николаевна, я один из хирургов, оперировавших вашу жену…

— Пустите меня к ней сейчас же!!!

— Это пока абсолютно невозможно, ваша жена… — начинаю и запинаюсь.

На меня с искажённого лица смотрят абсолютно сумасшедшие глаза. Я улавливаю движение, но сделать ничего не успеваю — через секунду мне в лицо смотрит направленное дуло пистолета. Звуки вдруг глохнут, крики и визги в приёмном доносятся как сквозь вату. Почему-то мне кажется, что я совсем не испугана, только сжимается в солнечном сплетении и резко холодеют кончики пальцев. И в памяти, словно из ниоткуда, всплывает низкий голос и резко брошенная фраза: «Хирургу нужны железные нервы и крепкая рука!»

— Опустите оружие, — произношу очень чётко и очень спокойно.

Странно, свой голос я слышу хорошо, как и загнанное дыхание мужчины. Мы с ним как будто в пузыре, хотя вокруг ещё раздаются вскрики. Мне слышится: «Добрынина сюда срочно», но я тут же отсекаю всё постороннее. Внимательно гляжу в глаза мужу пациентки, ни на секунду не отводя взгляд, даже не моргаю. Медленно поднимаю руку и тыльной стороной пальцев отвожу дуло чуть в сторону, чтобы не мешало смотреть. Надеюсь, позади меня уже никого нет, все убрались с «линии огня».

— Вашей жене не поможет, если вы выстрелите, — произношу тем же ровным и спокойным тоном, — и никому не поможет. Сейчас её состояние тяжёлое, но стабильное. И она захочет увидеть вас, когда откроет глаза. Если вас арестуют, вы не сможете быть рядом с ней. Вы нужны ей!

Минута. Другая. И я почти на физическом уровне чувствую, как лопается струна напряжения между нами. Пистолет опускается, мужчина вдруг всхлипывает и рвано выдыхает. С двух сторон его тут же подхватывают амбалы, до этого державшиеся за спиной.

— Всё будет в порядке, — произношу мягко. — Посидите здесь.

— Мне… к ней…

— Я узнаю, когда вам можно будет пройти.

Говорю и понимаю, что Добрынин меня убьёт, у него железное правило не пускать в реанимацию, но глупо говорить это человеку, который только что убрал оружие от моего лица.

— Присядьте, — повторяю и киваю «группе поддержки».

Те мгновенно ориентируются и сопровождают своего босса к стульям возле стены.

Я разворачиваюсь и иду на поиски заведующего. Надо выбить у него разрешение на посещение реанимации. Почему-то двигаюсь по коридору, как сквозь толщу воды, звуки так и слышатся приглушённо. Толкаю дверь в отделение и влетаю прямиком в чьи-то руки.

— Аня?! Аня, ты цела? — поднимаю голову и вижу такие же сумасшедшие глаза с расширенным до предела зрачком, какие только что смотрели на меня в приёмном.

— Где-нибудь больно?! — меня сжимают за плечи, проводят по шее, щекам, поворачивают туда-сюда голову, судорожно ощупывают рёбра. — Аня! Что ты молчишь?!

Я непонимающе моргаю и оглядываюсь, не понимая, к кому обращаются. Это что… Это мне? Добрынин? По имени и на ты? Может, в меня всё-таки выстрелили, а всё остальное привиделось в коме…

Мужчина вглядывается в моё лицо, а потом, выматерившись, хватает за руку и тащит к себе в кабинет. Ну, э-э, я как бы туда и направлялась, но зачем так быстро-то? Вталкивает в полутёмное пространство и, оставляя у двери, быстро лезет в шкаф. Не видно, что он там делает, но через пару секунд ко мне разворачиваются и суют в руку наполненный на треть стакан.

— Пей!

Я непонимающе подношу к лицу напиток, в нос ударяет коньячный запах.

— Пей, я сказал! — Добрынин видит, что я затормозила, и обхватывает своей ладонью мою, силой прижимая стакан ко рту. — Давай!

Я делаю глоток, второй, закашливаюсь — горло обжигает, но спустя несколько секунд в желудке теплеет, и мерзкий ком в груди начинает таять. Стакан, наконец, забирают, и у меня вдруг подкашиваются ноги. Но я не успеваю даже понять этого, потому что внезапно оказываюсь прижата к стене крепким мужским телом.

— Никита… Сергеевич?..

И тут в меня впиваются таким поцелуем, что из головы вылетает абсолютно всё. Остаётся только ощущение твёрдых губ на моих губах, привкус коньяка на языке, жёсткий воротник халата, в который я вцепляюсь враз ослабевшими руками. Добрынин отрывается от меня на секунду.

— Зачем ты пошла туда одна?! — прерывающийся шёпот мне на ухо. — Ты хоть понимаешь, что могло случиться?

Очередной поцелуй, от которого подгибаются колени, но мне не дают упасть, ещё сильнее распластывая по стене.

— Если бы с тобой что-то… Я чуть с ума не сошёл! Какого хрена ты вздумала изображать супервумен? Жить надоело?!

Его руки пробираются под халат, накинутый на хирургическую пижаму, и мне кажется, что я взорвусь, если он коснётся моей кожи. Но взрыва всё нет и нет, как нет и халата, который сброшен на пол, туда же отправляется верх костюма, а его пальцы уже сжимают грудь, губы спускаются от шеи вниз. Я вдруг слышу стон и понимаю, что это мой, а меня уже высвобождают из штанов и прижимают обратно к стене, которая холодит спину, но это только сильнее заводит.

Мои пальцы тянутся к его груди, плоскому животу, спускаются ниже, и мне почему-то совсем не стыдно, когда я нахожу то, что искала, и мягко сжимаю в руке, слыша в ответ даже не стон, а рык. Судорожные рывки, шорох одежды, меня подхватывают под бёдра и резко врываются, заполняя до предела. Я прикусываю губу, пытаясь сдержаться, но мужчина во мне явно не думает об этом, он начинает двигаться. Страстно, сильно, впечатывая меня в стену с каждым ударом. Ни о чём не могу думать, ощущая только, как, расползаясь из одной точки, где соединяются наши тела, меня заполняет ощущение невозможного, непередаваемого кайфа. Впиваюсь зубами в мужское плечо, выбивая из его груди тихий вскрик, который тут же сменяется долгим низким стоном.

— Ус-лыш-шат, — еле ворочая языком, проталкиваю сквозь вздохи и пересохшее горло.

— Плевать! — ответный рык, и движения становятся ещё быстрее и резче. — Ты моя! Моя, слышишь?!

— Твоя, — поскуливаю от блаженства и соглашаюсь, не соображая, — только твоя!

В ответ он набрасывается на мои губы, глуша наши совместные стоны, и мы, наконец, взрываемся. Вдвоём. Вместе. И это самое невероятное, что когда-либо со мной происходило.

Несколько минут ничего не происходит. Никита просто прижимает меня к стене, уткнувшись лицом мне в шею, и дышит, как астматик во время приступа. Впрочем, я от него не отстаю — вцепилась руками ему в волосы, и кажется, что пальцы разжать у меня в жизни не получится.

Наконец, мужчина осторожно отстраняется, опуская меня на пол. Ноги тут же подламываются, но он продолжает придерживать мою талию рукой, наклонившись, поднимает с пола халат и закутывает меня в него, а потом подхватывает на руки и садится вместе со мной на диван.

До меня только сейчас доходит, что мы с ним сделали. Не могу сдержать обречённого стона, утыкаюсь в руки, пряча лицо.

— Аня? — слышится встревоженный голос, меня прижимают крепче, гладят по спине. — Ну что ты… Всё хорошо?

— Лучше некуда, — шепчу тихо, не решаясь поднять глаза на Добрынина. — Отпусти меня?

— Куда это? — голос мрачнеет.

— Куда-нибудь… не знаю… домой к коту? В ординаторскую? В приёмный покой?

— Ань, у тебя шок? — он подцепляет пальцем мой подбородок, внимательно смотрит мне в глаза. — Голова болит? Тошнит?

— После секса? — у меня проскакивает полуистерический смешок.

— Ну, реакция нетипичная, но мало ли, — хмыкает мужчина. — Никуда я тебя не отпущу. Посиди здесь, я сейчас всё разрулю и отвезу тебя… куда скажешь.

Он аккуратно ссаживает меня на диван, и я судорожно запахиваю халат. Тянется ко мне, гладит по щеке.

— Аня, я… не так всё хотел сделать… нужно было по-другому, но… у меня просто крышу сорвало, как только представил, что… — он давится вздохом и замолкает.

— Я понимаю, — шепчу тихо.

— Ты подождёшь? — берёт меня за руки, растирает кисти, похолодевшие пальцы.

— Да, — киваю, — и пожалуйста, дай доступ в реанимацию мужу Соколовой.

Никита хмурится, открывает рот, но бросает на меня быстрый взгляд и кивает:

— Хорошо.

Мне внезапно становится смешно. Ну надо же, как быстро согласился!

— Что? — мужчина улыбается мне, и я зависаю, глядя на эту улыбку. — Не стоит обольщаться, я сейчас тебе иду навстречу не из-за секса.

— Я на тебя никогда и не обольщалась, — хмыкаю язвительно.

— Знаю, — Никита опять хмурится, но тут же, мотнув головой, поднимается с дивана.

Подбирает скинутую рубашку — даже не помню, а когда и кто её снял — он? я? — быстро натягивает на себя, поднимает с пола мою форму, опять возвращается к дивану, складывает рядом одежду.

— Точно всё нормально? Я могу тебя оставить ненадолго?

Киваю в ответ. На удивление, чувствую себя превосходно. Хотя после адреналинового всплеска и такой разрядки, вообще-то, ничего странного…

Мужчина наклоняется, нежно прикасается к моим губам, но тут же отстраняется — странное ощущение, как будто он сам себя силой оттаскивает.

— Я скоро!

Хлопает дверь, и я остаюсь в одиночестве. Встаю и медленно одеваюсь. Подхожу к шкафу, беру отставленный в сторону стакан с остатками коньяка, принюхиваюсь и возвращаюсь к дивану. Не то чтобы я собираюсь пить… но за руль всё равно ведь уже не сяду сегодня. Мыслей в голове нет от слова совсем.

Такой, задумчиво перекатывающей и согревающей в ладонях ароматный напиток, меня и обнаруживает Никита, когда возвращается спустя примерно четверть часа.

— Аня? — он присаживается напротив меня на корточки, аккуратно вытаскивает стакан из моих рук. — Что-то не так? Неужели я был настолько плох, что ты решила напиться?

Ошалело смотрю на нервно улыбающегося мужчину и начинаю смеяться. Наверное, не очень-то прилично так реагировать, но ничего не могу с собой поделать — у меня даже слёзы выступают.

— О, господи, знаешь, что? — говорю сквозь смех. — Это первая шутка, которую я от тебя услышала! — вытираю глаза и, притянув его к себе, шепчу ему в губы: — Ты невероятен!

Меня тут же обхватывают за талию, и я не успеваю оглянуться, как уже опять сижу на коленях Никиты. Прервав поцелуй, он упирается своим лбом в мой, тяжело дышит. Я запускаю пальцы ему в волосы, слегка массирую, чуть тяну за пряди на затылке и ниже, потом отстраняюсь.

— Там всё в порядке? — киваю на дверь, имея в виду обстановку в отделении.

Мужчина кивает.

— Иди переоденься, я отвезу тебя домой, — прикладывает палец к моим губам, опережая все возражения, — это распоряжение заведующего отделением.

— Ты ещё вспомни, что на мне нет шапочки и маски, заведующий, — фыркаю весело.

Никита виновато улыбается и целует меня в кончик носа.

— Прости меня, — говорит вдруг.

— Пользуешься моим расслабленным состоянием? — бросаю на него хитрый взгляд, слегка ёрзаю, и он хватает ртом воздух, а я моментально чувствую бедром его реакцию.

— Это кто ещё… пользуется… — шипит сквозь стиснутые зубы.

— Ладно, — быстро целую его в губы, — прощаю.

Слезаю с его колен, но тут же оказываюсь в объятиях подскочившего за мной следом мужчины.

— Я не смогу переодеться, если ты меня не отпустишь, — говорю с улыбкой.

— Сейчас, ещё минуту… секунду… и отпущу, — он вдыхает запах моих волос и быстро отстраняется. — Иди! Пока я в состоянии себя контролировать! Жду на парковке через пять минут!

— Через пятнадцать, — уточняю из вредности.

— Аня-я…

— Ладно, через десять. Я же тебе не новобранец — одеваться, пока спичка горит, — выскакиваю из кабинета, пока он мне ещё что-нибудь не сказал или снова не схватил в охапку.

Только сворачиваю в основной коридор, как ко мне подлетает Надежда.

— Аннушка!

— Тихо, тихо, Надь, всё в порядке, — успокаивающе приобнимаю старшую медсестру.

— Да какой в порядке?! Это же надо! А если бы этот придурок выстрелил?!

— Не выстрелил ведь, — пожимаю плечами, хотя на секунду спину обдаёт холодком.

— Ты куда сейчас? — Надя смотрит сочувственно.

— М-м, Добрынин отпоил меня коньяком и сказал ехать домой, — естественно, подробности того, что произошло между этими двумя событиями, я опускаю.

— Ну и отлично, и правильно! Езжай! Только как же ты, если коньяк…

— Такси вызову, не проблема, — киваю подруге.

— Надежда Константиновна, — к нам подходит одна из медсестёр, — там вас зовут.

— Иду, — старшая кивает и просит меня: — Напиши, как доберёшься!

— Хорошо, — улыбаюсь, — не переживай, всё в порядке.

Быстро спускаюсь в раздевалку, торопливо меняю хирургический костюм на водолазку и джинсы и уже на ходу накидываю и застёгиваю куртку.

На парковку я практически выбегаю, и меня ловят сразу у выхода.

— Восемнадцать минут, — шепчет на ухо Никита, — я уже думал, с ума сойду.

— Ну, знаете! — начинаю возмущённо, но мне тут же закрывают рот поцелуем.

— Не злись, — меня отпускают, когда я уже ничего не соображаю. — Я так долго этого хотел, что каждая лишняя минута тянется как час.

Чёрт, откуда в суровом и вечно сердитом хирурге столько романтики? И где он её прятал до сегодняшнего дня? Улыбаюсь про себя, садясь в машину.

Дороги более-менее свободны, так что уже через полчаса Никита паркуется недалеко от моего подъезда. Отстёгивает ремень, тянется ко мне и целует, медленно, тягуче, так, что я начинаю задыхаться. Отстраняется и смотрит внимательно.

— Пригласишь зайти?

На лифте мы поднимаемся, держась за руки. Никита слегка поглаживает мне тыльную сторону ладони большим пальцем, и даже от такой ласки у меня бегут мурашки, а волоски встают дыбом.

— Кстати, — торможу перед дверью, уже достав ключи, поворачиваюсь к мужчине, — а у тебя аллергии нет?

— У меня — нет, — он подозрительно прищуривается. — А у кого была?

— Эм-м, — я судорожно соображаю, потому что не хочу напоминать ему про Полкана. О, вспомнила!

— Сестра моей близкой подруги сильный аллергик, — говорю быстро.

— Сестра подруги, значит, — похоже, я его не успокоила.

— Да, ты помнишь Мари, она у нас с огнестрельным лежала, — киваю и, наконец, втискиваю ключ в замок, — и сестру её младшую тоже видел, Алину.

Открываю и вхожу первая, Никита заходит следом, закрывает дверь и тут же, развернувшись, притягивает меня к себе и целует. Захватывает своими губами мои, спускается ниже к подбородку, шее.

— Дай хоть раздеться, — шепчу, хватая ртом воздух.

— Раздеться — это замечательно! Это очень правильно! Я помогу, — стягивает с меня куртку, бросая прямо на пол, молниеносно скидывает свою, и я уже чувствую его руки на коже под водолазкой.

— Ма-а-ау!

Мы замираем и оба медленно поворачиваемся на звук.

В паре метров от нас сидит Дарси и смотрит на Добрынина таким взглядом, что…

— Да, согласен, он абсолютно точно мистер Дарси, — Никита отпускает меня, смотрит на кота с настороженным интересом.

Дарси тем временем подходит ко мне, оборачивается, потеревшись, вокруг моих ног, и садится между мной и Никитой.

— Куда уж доходчивее, — тянет задумчиво мужчина.

— Дарсик просто не привык видеть кого-то рядом со мной, — пожимаю плечами и наклоняюсь погладить кота. — Пойдём хотя бы руки помоем, и я чайник поставлю, а то дома прохладно, отопление ещё не включили.

Прохожу на кухню, набираю воду из фильтра, включаю чайник, но тут меня обнимают сзади, поглаживая живот и спускаясь пальцами под пояс джинсов.

— Не думаю, что мы замёрзнем, — тихо говорит Никита, склонившись к моему уху, и я откидываю голову ему на плечо, — покажешь спальню?

Киваю, потому что не уверена, что голос сейчас меня не подведёт, и прохожу в небольшую комнату, куда я пару лет назад купила широкую двухспальную кровать — мне всегда хотелось простора, чтобы можно было валяться, как захочу, хоть поперёк.

Никита возвращается к прерванным в коридоре поцелуям, сначала нежно, но постепенно нас опять охватывает нетерпение. Он стягивает с меня водолазку, потом тянет вниз молнию на джинсах, спускает их с бёдер, опускается на колени, помогая снять до конца — сам вытаскивает из тугой плотной ткани сначала одну ногу, потом вторую, не давая мне потерять равновесие. Почему-то это заводит меня даже больше, чем всё остальное — эта забота, такая простая и естественная.

Потом уже я расправляюсь с его рубашкой, брюками и не успеваю оглянуться, как мы оказываемся в постели. Правда, спустя несколько минут он останавливается и немного отодвигается.

— Что случилось? — я тяжело дышу.

Никита с опаской косится в угол.

— Аня, он на меня смотрит!

Приподнимаюсь на локтях и вижу мистера Дарси, который сидит в углу и, прищурившись, разглядывает мужчину. Выглядит сцена до того забавно, что я не могу сдержать смеха.

— Смешно тебе? А я себя чувствую, как… как на экзамене по анатомии! — Никита со стоном опускает голову, утыкаясь мне в плечо.

Расхохотавшись окончательно, я отползаю от мужчины и встаю с кровати. Хорошо, что на мне ещё надето бельё, разгуливать перед ним голышом как-то пока некомфортно.

— Дарси, иди сюда, мой хороший! — подхватываю кота на руки и уношу из комнаты.

— Ма-ау? — вопросительно смотрит на меня кот.

— Ну что поделать, если некоторые тут такие стеснительные! — с трудом сдерживаюсь, чтобы опять не рассмеяться. — Иди на кухню, давай. Я тебе даже внеплановый паштет положу!

Достаю коту вкусняшку, выкладываю в миску и, зайдя обратно в спальню, плотно прикрываю за собой дверь. Дарси, конечно, разорётся потом, но, надеюсь, не сразу.

Не успеваю повернуться к кровати, как меня сгребают в охапку.

Никита не обманул, нам совершенно не холодно. Лично мне кажется, что у меня вместо крови по венам и артериям струится самый настоящий огонь. Мужчина нежен и настолько нетороплив, что я в первый раз в жизни вслух умоляю, чтобы он, наконец, вошёл в меня — и когда это случается, чуть не плачу от удовольствия, захлёстывающего с головой.

— Аннушка… моя Аннушка… — он шепчет что-то ещё, но даже своё имя я разбираю с трудом, уносясь куда-то в космос, потому что перед глазами мельтешат самые настоящие звёзды. А когда всё заканчивается, мы вместе возвращаемся "на землю", Никита обнимает меня, и я просто вырубаюсь в тёплом коконе рук. Так хорошо мне никогда не спалось.

Резко просыпаюсь спустя пару часов и подскакиваю, как укушенная. В постели никого! Но тут же слышу негромкий голос, доносящийся с кухни и выдыхаю, успокаивая бешено колотящееся сердце. Тихонько поднимаюсь и, накинув халат, выхожу в коридор. Он что там, по телефону с кем-то разговаривает?

— А выглядел ты значительно более умным, — слышу укоризненный голос и торможу, не доходя до кухни. Что?..

Оглядываюсь и вижу, что наши куртки, которые мы сбросили на пол, да так про них и забыли, подняты и аккуратно висят на вешалке, вот только… на чёрной коже одной из них отчётливо видны следы когтей. Ах, Дарси, шерстяная скотина! Ну конечно, он выбрал мужскую куртку! Вот ведь мстительная зараза, а раньше никогда ничего не драл, кроме когтеточки!

В панике начинаю принюхиваться, но тщательный осмотр показывает, что до совсем уж «грязных» методов мой кот не опустился. Слишком дворянин для такого, похоже. Аристократ уличный, мать его так…

А между тем на кухне идёт очень интересная беседа.

— В каком-то смысле я тебя отлично понимаю, — абсолютно серьёзным тоном говорит Никита, — сам бы поотрывал… конечности… собакам всяким.

Я замираю на месте и вслушиваюсь так внимательно, что, кажется, даже слышу скрип зубов, которым мужчина сопровождает последнее утверждение.

— Если бы ты видел, как на неё облизываются некоторые… особи мужского пола, ты бы тоже меня понял, — тяжёлый вздох. — Но я не могу бить морду всякому, кто на неё пялится. Хоть и очень хочется иногда, — договаривает тихо, правда, через пару секунд добавляет: — И не смотри на меня так скептически! Хорошо, не иногда, а постоянно, но я же этого не делаю!

Губы у меня расползаются в неудержимой улыбке. Господи, как это мило — главный хирург на моей кухне разговаривает с моим же котом. Повисает долгая пауза, и я уже собираюсь нарушить этот своеобразный тет-а-тет, когда Никита продолжает:

— В общем, так. За куртку я не сержусь. Ты имел полное право — всё-таки я на твою территорию пришёл. Но придётся тебе, дружок, смириться с тем, что я не только пришёл, но и останусь! И никуда уходить не планирую! Так что давай договоримся — я не покушаюсь на твои… кхм… бубенчики, а ты не пытаешься лезть к моим!

Я уже мелко трясусь от смеха и зажимаю рот обеими руками, чтобы не выдать себя звуками.

— А сделку мы скрепим… — раздаются звуки открывающихся дверец кухонных шкафов, — …где тут у тебя… А, нашёл!

— Ма-ау!

— Вот тебе и мау! Что тут?.. Господи, Дарси, у Ани абсолютно пустой холодильник, зато тебя она кормит крольчатиной с овощами! Да даже я так не питаюсь!

В очередной раз прыскаю от смеха. Думает, значит, подкупить кота паштетом. Ну, в целом стратегия верная.

— На, ешь, подхалим!

Решаю, что раз Дарси уже начали кормить, значит, хватит подслушивать, поэтому, сделав пару глубоких вдохов, старательно сгоняю с лица весёлую улыбку и выхожу из коридора.

— Аннушка! — Никита стоит на кухне босиком, в брюках и накинутой сверху, но не застёгнутой рубашке. Тут же подходит ко мне, и я сразу оказываюсь в крепких объятиях. — Я тебя разбудил? Вроде старался не шуметь.

— Нет, я сама проснулась, — потёршись щекой о мужское плечо, поднимаю глаза. — Что ты делал?

— Вёл переговоры, — хмыкает мужчина и косится вниз.

Дарси уже смолотил паштет, вспрыгнул на стул и теперь важно вылизывается.

— И как прошло? — улыбаюсь, глядя на кота. — Судя по всему, неплохо?

— Надеюсь на успешный исход дела, — меня целуют, явно рассчитывая на то, чтобы я сменила тему.

— А детали рассказать? — не поддаюсь на провокацию.

— Это конфиденциальная информация, — мне дарят иезуитскую улыбку и возвращаются к поцелуям.

Ладно уж… всё равно я и так в курсе! Пусть мальчики думают, что у них есть общий секрет, а девочки делают вид, что ничего не знают, чтобы не задеть хрупкую мужскую гордость. Улыбаюсь про себя.

— Аня, — Никита отстраняется и смотрит на меня, — я, конечно, готов питаться одними поцелуями, но тебе надо поесть! У тебя кроме сэндвича утром и двух глотков коньяка вечером ничего во рту не было!

— Да ты что? — развратно улыбаюсь и тянусь к застёжке его брюк.

— М-м-м, — по-моему, у мужчины внезапно подкашиваются ноги, он цепляется за край стола, — я не это имел в виду… Аннушка! — хватает меня за руки.

— Что? — облизываюсь, потому что мне и правда хочется и любопытно. Я ведь его и не рассмотрела толком.

— Сначала поесть… потом в душ… а потом я весь твой — делай, что хочешь, — шепчет мне на ухо, заставляя прогнуться в пояснице от накатившего желания.

— Как соблазнительно. Ловлю тебя на слове, — провожу губами по его скуле, подбородку и отстраняюсь. — Что хочешь поесть?

Никита несколько раз моргает, приходя в себя, потом, тряхнув головой, улыбается.

— Ты меня с ума сводишь, — сообщает хрипло, запускает руку в волосы, видимо, пытаясь сосредоточиться.

— Я могла бы что-нибудь приготовить, но у меня совсем нет продуктов, — открываю холодильник и грустно смотрю на полку, где валяются только увядший пучок петрушки в паре с мумифицированной попкой лимона.

— Да, я уже понял, что из еды у тебя один кошачий паштет, — хмыкает Никита, — а ещё переживал, почему ты худеешь. Теперь-то понятно, почему. Давай закажем что-нибудь по-быстрому. Как насчёт пиццы?

— Я не против, — пожимаю плечами. — Пойду достану тебе полотенце. Можешь сходить в душ, пока будем ждать доставку.

Никита осматривает себя, переводит на меня задумчивый взгляд.

— Не думаю, что тебе будет комфортно, если я буду разгуливать по твоей квартире в чём мать родила, — усмехается, а я слегка краснею. — Во всяком случае, в первый же день. Или предлагаешь завернуться в полотенце?

— У меня есть кое-что, — киваю, поняв, о чём он.

Иду в спальню, мужчина сразу проходит за мной, обнимает, пока я лезу в шкаф и достаю огромный мужской тёмно-синий халат.

— Держи, — протягиваю ему.

— Откуда это у тебя? — он сразу прищуривается.

— Дежурный халат для любовников, — закатываю глаза, но заметив стремительно меняющееся выражение лица мужчины, торопливо говорю: — Да шучу я, успокойся! Просто однажды увидела этот халат в магазине, он показался мне таким уютным, а женских моделей не было, вот и купила мужскую.

Никита забирает из моих рук мягкий свёрток и слегка расслабляется. Смотрю на него, улыбаясь — вспомнила, что он говорил Дарси про оторвать кому-то конечности. Да уж, с этой ревностью надо что-то делать.

— У тебя потрясающая улыбка, — мужчина осторожно касается ладонью моей щеки, кончиком большого пальца поглаживает краешек губ. — Не представляешь, как я завидовал всем, кому ты так улыбалась. Мне такая улыбка досталась только однажды — у нас тогда Соболевский лежал, ты выходила из его палаты.

— Вёл бы себя по-другому, и тебе бы тоже улыбалась, — говорю ворчливо, и он отводит взгляд.

Хочу спросить его, почему он так третировал меня все эти месяцы, но Никита сбивает меня с мысли.

— Тогда я бы не утерпел, и первый поцелуй у нас случился бы значительно раньше, и не так, как сегодня, — фыркает.

— Он и так случился значительно раньше, — хмыкнув, ляпаю, не задумавшись.

— В каком смысле… — он ошарашенно смотрит на меня. — Аня?

— Э-э, — отступаю назад, — может, ты уже пойдёшь в душ?

Никита откладывает на кровать халат и двигается ко мне.

— Нет уж, пока ты не объяснишь!

— Да нечего тут объяснять, — пячусь к выходу из комнаты, но мужчина, естественно, оказывается значительно быстрее и ловит меня у самой двери. Смотрит внимательно, перебегая взглядом от глаз к губам и обратно, а потом прижимается лбом к стене рядом с моей головой.

— Значит, всё-таки я что-то сделал, когда выпил лишнего, — стонет обречённо. — А ведь спрашивал, стоит мне извиняться или нет.

— Это был всего лишь поцелуй, — говорю успокаивающе.

— Самое ужасное не в этом, — он стоит с закрытыми глазами, — а в том, что я так ничего и не помню.

— Ты был… — запинаюсь, но продолжаю, — вполне нормальным. И вёл себя прилично. Ну, почти.

— Давай, добивай, — Никита открывает глаза и косится на меня.

— Да не собираюсь я тебя добивать, — возмущаюсь вполне искренне. — Подумаешь, ну поцеловал, что тут такого.

— Ты не понимаешь, — он берёт моё лицо в ладони. — Это был наш первый поцелуй, а я не помню.

— Ты из-за этого расстроился? — я и в самом деле удивлена, мужчинам обычно такие вещи безразличны. — Не беспокойся, — обвиваю руками его шею, — наверстаешь!

И мы действительно начинаем навёрстывать так успешно, что пиццу привозят раньше, чем Никита добирается до душа. А после еды навёрстываем в душе, решив, что нет смысла идти туда по очереди. Ну а затем возвращаемся в спальню, где он действительно даёт мне делать всё, что хочу, и я обстоятельно мщу ему за его неторопливость несколько часов назад.

— Знаешь… что… — сообщают мне хрипло, с трудом отдышавшись после моей последней «атаки», — я, наверное, даже не против ещё пары-тройки провалов в памяти… если потом мы будем так их компенсировать!

— Компенсацию я тебе и без провалов в памяти организую, — говорю ехидно, — у меня к тебе мно-ого претензий накопилось. Целый список. Будешь отвечать за каждый пункт.

— Не надо за каждый, милая, — Никита тянет меня к себе под бок, прижимая покрепче, — я такого не переживу.

— Ничего, ты крепкий, — глажу его по кубикам мышц на животе, — справишься!

Он целует меня в макушку, я прижимаюсь к его груди, и сама не замечаю, как засыпаю.

Проснувшись утром, потягиваюсь под одеялом, как кошка, и, повернувшись к мужчине, вижу, что он уже лежит на боку и разглядывает меня.

— Доброе утро, — говорит тихо.

— Доброе… — улыбаюсь ему. — Ты давно не спишь?

— Недавно проснулся, — он тянется ко мне, — иди сюда.

Обнимает, и я нежусь в его руках.

— У меня всё тело ломит, — жалуюсь Никите.

— Не у тебя одной, хотя я вообще-то считаю себя довольно спортивным, — фыркает весело. — Но, похоже, это совсем другой тип нагрузки.

Ещё какое-то время лежим молча. Мне так хорошо, что вставать совершенно не хочется. Но понимаю, что надо.

— Ладно, отпускай меня. Пора возвращаться к реальной жизни, — тяну расстроенно и вожусь, планируя выбраться из крепких объятий, которые неожиданно становятся просто железными.

— И что это значит? — слышу помрачневший голос.

— Что нам с тобой пора на работу, где ты — заведующий отделением, а я — старший ординатор и твоя подчинённая, — развернувшись в руках мужчины, смотрю на него внимательно. — Или ты планировал появиться в больнице со мной за руку?

— Скажи сейчас, пожалуйста, что мне показалось, — он мрачно сводит брови, и я узнаю того самого Добрынина, который регулярно рычит на всё отделение. — Ты хочешь, чтобы мы с тобой делали вид, что между нами ничего нет?

Осторожно прикасаюсь пальцем к его переносице, веду вверх, расправляя морщинку на лбу.

— Не хмурься так, — прошу ласково, и мужчина вздыхает, перехватывает мою руку, целует ладонь.

Кожа покрывается мурашками, и я ёжусь, но продолжаю:

— Если ты как следует оценишь все последствия обнародования вот этого, — выразительно указываю глазами на нас, лежащих в обнимку, — то сам будешь настаивать на осторожности.

— Нет. Нет, и не проси!

Вот ведь упрямый.

— Твои аргументы, — забираюсь на него сверху, укладываюсь, положив руки ему на грудь, а подбородок сверху. Тут же чувствую, как кое-что начинает расти прямо под моим животом.

— Ч-что? — наглые ладони уже устраиваются на моей пятой точке.

— Аргументы, говорю, предъявите, Никита Сергеевич, — ёрзаю, спускаясь пониже и устраиваясь поудобнее. Мужчина сдавленно охает.

— Аннушка…

— М-м? — слегка двигаюсь, трусь всем телом.

— Это нечестно, — стонет мне в ответ.

— Хорошо, — быстро скатываюсь с него, так, что он не успевает среагировать, сажусь на другой стороне кровати, завернувшись в одеяло.

— Куда?!

Не удерживаюсь от смешка — в голосе такое разочарование, как будто у ребёнка из-под носа торт забрали.

— Ты уж определись, что тебе надо, — ехидно говорю тяжело дышащему мужчине.

— Тебя! — он тянется ко мне, но я не поддаюсь.

— Никит, ну давай поговорим, как взрослые люди? — протягиваю руку и взлохмачиваю ему растрепавшуюся чёлку. Он со стоном откидывается на подушку, прикрывая глаза рукой.

— Я тебе сейчас обрисую, как всё будет, — усаживаюсь поудобнее. — Мы сегодня приедем и заявимся в отделение вместе. Ты пожелаешь мне хорошего дня, поцелуешь на глазах у медсестёр и врачей и отправишься к себе в кабинет. Спустя два… хотя какое там два, спустя полчаса вся больница будет гудеть и обсуждать наш с тобой роман. Тебе припомнят всё твоё прошлое и всех бывших, начиная с университета — даже тех, кого ты в глаза никогда не видел. Про меня вспомнят, что я слишком рано получила статус старшего ординатора, и припишут путь к должности через постель — твою, прошлого зава, главврача и ещё неизвестно кого. А коллеги женского пола, которые до этого момента рассчитывали привлечь твоё внимание, добавят к этим слухам все гадости, которые только смогут придумать. Ты этого хочешь?

— И что ты предлагаешь? — Никита смотрит на меня скептически.

— В больнице вести себя так, как будто ничего не произошло, — пожимаю плечами. — Это не помешает нам встречаться вне работы.

— Мне не нравится эта идея, — качает головой мужчина, но тут же, вздохнув, продолжает: — Но я понимаю, почему ты этого хочешь.

— И?.. — подталкиваю его к решению.

— И сделаю так, как ты просишь.

Ну надо же, сдался почти без боя.

— Но я не собираюсь терпеть, если к тебе опять начнёт подкатывать анестезиолог или этот твой… майор! — цедит сквозь зубы.

— Володя ко всем подкатывает, — закатываю я глаза, — спорт у него такой.

— Пусть занимается этим спортом где-нибудь подальше, а то я лишу его спортивного инвентаря! — бурчит Никита недовольно, заставив меня прыснуть.

— А Полкан… С Полканом мы друзья, не больше, — говорю спокойно.

— А сам он об этом знает? — ехидно вопрошает мужчина.

— Да, я ему говорила.

Мой собеседник вздыхает и опять тянется ко мне, но в этот раз я не противлюсь, а наоборот, опять устраиваюсь в тесных объятиях.

— У нас ещё отношения толком не начались, а ты уже изображаешь из себя Отелло, — говорю укоризненно.

— Как это не начались? — мужчина разворачивается, подмяв меня под себя. — А чем мы занимались последние двенадцать часов?

— Ну, знаешь, это не срок, — специально возражаю, чтобы его поддеть. — И вообще, четыре оргазма, пусть даже и за двенадцать часов, — не повод говорить о чём-то серьёзном!

— А сколько — повод? — он толкается в меня, заставляя откинуть голову и слегка застонать.

— Не… знаю, но точно… больше! — закусываю губу от удовольствия.

— Похоже, мне придётся постараться, — шепчет на ухо и приступает к выполнению обещания.

В итоге на работу мы собираемся впопыхах, потому что некоторым приспичило доказать свою крутость как минимум дважды. А ведь Никите ещё надо заехать домой и переодеться, его рубашка и брюки всю ночь провалялись где-то в кресле — судя по их виду, на них и Дарси полежать успел.

— Я тебя отвезу, а потом съезжу, — настаивает мужчина.

— И потратишь кучу времени, — возражаю в ответ. — Да ещё и тебя кто-то может увидеть, машина заметная.

В конце концов удаётся уговорить этого упрямца, и я без проблем доезжаю до больницы самостоятельно.

— Привет, — первой на этаже вижу Надю, которая, заметив меня, тут же притормаживает и вглядывается мне в лицо.

— Что это с тобой такое?

— А что? — пугаюсь и подношу руки к лицу.

Неужели следы какие-то остались?

— Выглядишь как-то… — Надя машет в воздухе рукой. — Выспалась, что ли?

— А-а, да, наверное, — тяну медленно.

Ага, как же. Выспалась. Кто б мне дал!

— Что тут у нас? — настраиваюсь на рабочий лад. — Как Соколова? В себя не приходила?

— Под морфином и промедолом? — старшая медсестра качает головой, — шутить изволите, госпожа старший ординатор? Индивидуальный пост при ней, пока без изменений, стабильна.

— Ах, ну да, — собираюсь ещё что-то спросить, но тут за моей спиной громыхает знакомый голос:

— Доброе утро!

Оборачиваюсь, стараясь сохранять серьёзность.

— Доброе утро, Никита Сергеевич, — мы с Надеждой здороваемся обе, хоть и немного вразнобой.

Его взгляд прожигает практически до костей, но я не решаюсь смотреть на него долго и тут же отворачиваюсь обратно к Наде. В голове совершенно некстати всплывают моменты из нашей совместной ночи, и мне остаётся только молиться всем богам, чтобы не покраснеть слишком явно.

Впрочем, Добрынин почти сразу удаляется по направлению к своему кабинету, и мы синхронно выдыхаем. Я веду лопатками — по-моему, он мне в спине дырку успел взглядом просверлить.

— Я думала, Соколов не жилец — ты бы видела Добрынина, когда он ворвался в приёмный после… ну, той сцены, — Надя смотрит на меня с любопытством. — Как он дал разрешение на посещение реанимации? Ты чего с ним делала, а, Аннушка? Пытала особо жестоким способом? — медсестра шутит, но я с трудом сдерживаю улыбку, чтобы она не была слишком широкой.

Ох, Надежда… пытала я его чуть позже… как и он меня.

— Просто пошёл навстречу, — скованно пожимаю плечами. — Я попросила почти сразу, как пришла в себя, он не стал мне возражать.

— Да ещё бы он тебе возражал! Ты же просто героиней стала, всё отделение гудит!

— Надь, давай не будем об этом, пожалуйста, — зябко передёргиваю плечами, обхватываю себя руками.

— Ох, дорогая, прости, — Надежда и правда искренне расстраивается. — Конечно, тебе не хочется вспоминать. И вообще, заболтались мы с тобой, а ведь начальство уже на месте!

Я киваю и торопливо иду в раздевалку, затем в ординаторскую. Утро в хирургическом отделении — неспокойное время. Хотя… а когда у нас бывает спокойно? В ближайшие несколько часов мне не удаётся продохнуть от вороха дел, но к обеду я разбираюсь с большей их частью и со спокойной совестью направляюсь к лестнице, чтобы спуститься в столовую и, наконец, что-нибудь перехватить, а то позавтракать мы толком так и не смогли.

— Анна Николаевна! — голос заведующего нагоняет меня у медсестринского поста.

— Да, Никита Сергеевич? — поворачиваюсь к спешащему ко мне мужчине, скашиваю глаза на Марину, сидящую в паре шагов от нас, потом опять возвращаю взгляд ему. Надеюсь, ничего не ляпнет!

— По-моему, я просил вас подойти, чтобы обсудить тактику в отношении Соколовой! — он старательно сводит брови к переносице, но я вижу, что глаза сверкают, а губы подрагивают в намёке на улыбку.

— Никита Сергеевич, а после обеда нельзя? — спрашиваю жалобно.

Краем глаза вижу, что Марина поднимает на нас взгляд и, покосившись на Добрынина, неодобрительно покачивает головой.

— Пойдёмте, — вздохнув, заведующий подцепляет меня под локоть. — Я тоже ещё не обедал. Не будем терять время.

Выводит меня на лестницу и тут же, не давая сказать и слова, целует так, что коленки подгибаются.

— Я соскучился, — шепчет мне, быстро отстранившись. — Идём! Тебе нужно поесть.

Я настолько теряюсь от этого натиска, что даже не возражаю, а послушно спускаюсь следом. Вот только в приёмном покое, через который нам нужно пройти, Никита отвлекается на вопрос медсестры из новеньких, а я прохожу чуть вперёд и вижу… заходящего внутрь мужа Соколовой!

Он тут же замечает меня и ускоряет шаг, двигаясь навстречу, а мне вдруг становится не по себе.

— Анна Николаевна, — вообще голос у него нормальный, да и выглядит вроде бы адекватно, — я к вам…

Я даже не успеваю среагировать, как меня быстро дёргают за плечо, оттаскивая назад, и передо мной, закрыв обзор, встаёт Добрынин.

— Я же велел не подходить к ней! — рычит хирург, заводя руки себе за спину и придерживая меня, видимо, чтобы никуда не рыпнулась.

Я замечаю заинтересованный взгляд, который кидает на нас молоденькая медсестра, и с трудом сдерживаюсь, чтобы не застонать. Ой, идиот!..

На секунду мне хочется уткнуться лбом в его спину. Хотя ничего страшного не происходит, всё равно приятно, что он переживает за мою безопасность. Но разрулить ситуацию всё-таки надо.

— Никита Сергеевич, — зову тихо, — отпустите, всё в порядке.

Ловлю взгляд медсестры и закатываю глаза, скорчив растерянную гримаску — надеюсь, что получилось искренне. Та повторяет моё выражение лица и утыкается в свои бумажки, её тут же кто-то отвлекает. Выдыхаю, вроде удалось сгладить.

Никита держит меня крепко и не даёт выглянуть, а мне становится жутко любопытно, что там происходит.

— Не переживайте, Никита Сергеевич, ничего я не сделаю вашей… Анне Николаевне! Я извиниться хотел! Вон, цветы принёс!

Хватка рук на моей талии ослабевает только слегка, но мне удаётся выпутаться и выйти из-за его спины.

Соколов стоит с приподнятыми руками, видимо, показывая свои добрые намерения. За его спиной действительно маячит один из вчерашних амбалов с огромной корзиной разнообразных роз. Белые, розовые, красные… Расширенными глазами смотрю на эту клумбу.

— Анна Николаевна, — мужчина делает ещё пару шагов, но благоразумно останавливается, потому что даже я, не видя, чувствую, как дёргается в мою сторону Добрынин.

— Всё в порядке, Никита Сергеевич, — оборачиваюсь, повторяю ему успокаивающе.

В ответ получаю яростный взгляд, замечаю сжатые до побелевших костяшек кулаки. Хочется взять его за руку, но этого сейчас делать точно не стоит, поэтому поворачиваюсь обратно к Соколову. Мужчина смотрит на меня… я бы не сказала, что виновато — хоть он и собирался извиняться. Нет, вины в глазах не видно, но проглядывает уважение.

— Анна Николаевна, я действительно пришёл извиниться, — он говорит уверенно, склоняет голову, не отрывая от меня взгляда. — Я был не в себе вчера. Это был жест отчаяния, я… никогда бы не выстрелил. Прошу у вас прощения.

— Спасибо за цветы, — говорю, помолчав. Мне кажется, если я сейчас скажу, что не держу на него зла, Никита рядом просто взорвётся.

— Вы позволите? — протягивает мне руку, видимо, чтобы пожать, но тут у заведующего кончается терпение.

— Нет, она не позволит! — рявкает, опять заступая вперёд. — Если хотите по-прежнему иметь доступ к жене, держитесь от моей… — закашливается, но тут же продолжает: — …моего персонала подальше!

— Конечно, — Соколов опять поднимает руки ладонями вверх, но всё же обращается ко мне, — Анна Николаевна, я перед вами в долгу.

Киваю и, всё-таки положив ладонь на локоть кипящего хирурга, тяну его за собой. Думаю, никто в приёмном не усомнится, что его надо отсюда вывести. С цветами сами разберутся, не впервой.

Сдвинуть скалу в халате удаётся не сразу, но мы всё же выходим в длинный переход, соединяющий наш корпус с соседним, где есть столовая.

— Пожалуйста, успокойся, — произношу мягко.

— Надеюсь, я этого придурка возле тебя больше не увижу!

Он тянется ко мне, но я отступаю, покачав головой. Оглядываюсь по сторонам, протянув руку, переплетаю наши пальцы, но спустя пару секунд отпускаю.

— Ань, мне всё это не нравится, — Никита делает глубокий вдох, успокаивая дыхание. — Ну что за… подростки мы, что ли, по углам прятаться?

Прикусываю губу и отвожу взгляд. Да, сплетни рано или поздно пойдут, но как же мне хочется, чтобы это произошло попозже. Именно это я и пытаюсь донести мужчине, когда мы доходим до столовой, где, к счастью, почти никого нет.

— Ладно, — в конце концов он даёт себя уговорить. — Я обещал и подожду. Но недолго!

— Спасибо, — облегчённо вздыхаю.

— Поешь, — кивает на тарелку с супом.

— Не очень вкусно, — слегка морщусь и отодвигаю от себя еду, но задумчиво кусаю булочку. С выпечкой у нас в столовой всё в порядке.

— Поужинаем вместе сегодня? — Никита откидывается на спинку стула, складывает руки на груди.

— Да, — улыбаюсь ему, но тут же соображаю: — Ой! Я же Герману Эдуардовичу не позвонила! Мы с ним должны были встретиться!

— Я могу присоединиться? — спрашивает, прищуриваясь.

— Я была бы рада, — смотрю ему в глаза. — И не думаю, что Герман Эдуардович будет возражать, ты ему явно нравишься.

Вижу, как на лице проскальзывает самодовольное выражение, и добавляю ехидно, чтобы слегка сбить с него спесь: — Ну, если не брать тот случай, когда тебе от него влетело.

— Обязательно надо про это напоминать, да? — он опускает глаза.

— Да, — киваю, — вам это полезно, Никита Сергеевич.

Добрынин вскидывает голову, явно собираясь что-то сказать, но тут же видит двух медсестёр, заходящих в зал. Следом за ними входит Ираида Сергеевна, замечает нас и величественно плывёт в нашу сторону. Впрочем, пока она доходит, я быстро закидываю в рот последний кусочек булочки и встаю с места.

— Никита Сергеевич, хорошо, что я вас тут встретила, у меня как раз важный вопрос! — Ираида кивает мне снисходительно.

— Не буду вам мешать, — сдерживаю улыбку, заметив тоску на лице Никиты.

— Анна Николаевна, мы так и не решили окончательно вопрос с тактикой по Соколовой, я жду вас у себя через час, — глаза заведующего не обещают мне ничего хорошего.

Ну да, от Ираиды он раньше не отвяжется.

Естественно, через час прийти в кабинет у меня не получается. Да и главному хирургу, как и нам всем, не до того — сначала несколько пациентов поступают на плановую госпитализацию, затем по скорой привозят мужчину с аппендицитом, а потом вся бригада экстренно мчится в операционную разбираться с последствиями очередной аварии.

В ординаторскую на подрагивающих ногах я вползаю уже вечером. Достаю и включаю мобильный, валявшийся всё это время в одном из ящиков, сразу всплывает куча пропущенных. Проглядываю быстро — звонили подруги, каждая по паре раз, но от них есть и сообщения с предложением встретиться, значит, ничего срочного. По одному звонку от Германа Эдуардовича, от Полкана и… ну надо же, от матери!

Зависаю с пальцем над контактом «Стелла» — да, маму мамой я давно уже не называю, но, посомневавшись, смахиваю в сторону, как и Полкана. Ему напишу позже. А вот Соболевскому перезваниваю сразу.

— Добрый вечер, дорогая моя, — Герман отвечает сразу, и я непроизвольно улыбаюсь. Это его обращение… каждый раз так тепло становится.

— Добрый вечер, Герман Эдуардович, извините, что не отвечала…

— Ну что вы, Аннушка! Это мне заняться нечем, а у вас дел невпроворот! Вы хоть что-нибудь ели сегодня?

Что-то в последнее время вокруг избыток мужчин, стремящихся меня накормить. Что ж я у них всех такие странные чувства вызываю?

— Я голодна, как волк, — стараюсь тактично уйти в сторону от ответа, — надеюсь, у вас всё хорошо, и мы поужинаем вместе?

— Всё прекрасно, Аннушка, а после вашего звонка ещё лучше. Я буду ждать вас в нашем обычном месте.

Мы с Соболевским уже несколько раз ходили в ресторан недалеко от его дома — нам обоим там нравится.

— Герман Эдуардович, скажите, — начинаю смущённо, — вы не будете против, если к нам присоединится… м-м, один мужчина?

— Аннушка, я буду только рад! Не сочтите за наглость, но мне любопытно — вы хотите познакомить меня с вашим молодым человеком?

— Э-э, нет, вы с ним уже знакомы, — у меня начинают гореть уши.

— Ах вот как, — я слышу улыбку в его голосе, и щёки теплеют вместе с ушами. — Тогда тем более прекрасно. Буду ждать вас обоих!

Попрощавшись, кладу трубку и выдыхаю. Странное ощущение, я как будто нервничаю из-за этой общей встречи. Тряхнув головой, выкидываю из неё лишние мысли и решаю найти Никиту. Вроде бы он уже освободился.

Мужчина обнаруживается в кабинете, вот только вокруг него на двух столах разложены бумаги.

— Заходите, Анна Николаевна, — кивает мне, — я ждал вас немного раньше.

Голос настолько сосредоточенный и серьёзный, что мне становится неловко. Прикрыв за собой дверь, делаю пару неуверенных шагов вперёд.

— Никита Сергеевич, вы заняты, я…

— Ты издеваешься? — он тут же встаёт из-за стола и, подойдя к двери, поворачивает торчащий из замка ключ, а потом, обернувшись, внезапно подхватывает меня на руки, чуть не заставив взвизгнуть, и падает вместе со мной на диван.

— Это какой-то изощрённый вид пытки, — шепчет мне. — Раньше я просто на тебя смотрел, и всё было вполне терпимо. А теперь, когда ты уже моя…

— Чего это я твоя? — слегка возмущаюсь, но так же тихо.

— Ты сама мне говорила, — он легко касается моих губ.

— Когда и где?

— Вон там, — машет головой в сторону стены, — вчера.

Смутно вспоминаю, что действительно что-то такое лепетала, но…

— Я была в состоянии аффекта, — сдаваться не собираюсь.

— Ну, значит, придётся опять тебя до него довести, — прижимается губами к ямочке между ключиц, и мне сразу становится тяжело дышать.

— Я вообще-то по делу пришла, — пытаюсь отстраниться.

— Отлично. Докладывайте, какое у вас дело, старший ординатор, — он стягивает ворот рубашки на сторону, обнажая плечо, и прокладывает к нему дорожку поцелуев.

Запускаю пальцы ему в волосы, потому что… дело? Какое дело?

— М-м, я… мы… собирались поужинать, — выговариваю с трудом, потому что чьи-то руки уже пробрались под одежду и даже под бельё, и теперь поглаживают и сжимают грудь.

— Мой ужин уже тут, — одна рука ныряет мне за пояс штанов, и я ахаю, не сдержавшись.

— Никита! Ну не здесь же…

— Почему нет? — он улыбается, а его пальцы находят какую-то такую точку, что мне вдруг становится на всё плевать, и я сама склоняюсь к его губам.

— Ты сумасшедший!

— Не отрицаю, — отвечает сдавленно и с силой прижимается ко мне, заставив приглушённо застонать, — я сошёл с ума! От тебя!

Нас обоих охватывает такое нетерпение, что мы даже толком не раздеваемся. Я так и остаюсь сверху на нём, но это не мешает ему двигаться. Вот только когда я чувствую, что до пика остаётся совсем чуть-чуть, мужчина вдруг замирает, крепко прижав меня к себе.

— Скажи, что моя!

— О, боже, Никита, ну пожалуйста! — я на грани и даже почти не слышу, что он от меня хочет.

— Скажи! Что! Моя! — он тоже явно с трудом сдерживается, но продолжает крепко держать за талию и бёдра, не давая пошевелиться.

— Твоя, — выдыхаю, и это окончательно срывает нам обоим крышу.

Приходится прикусить руку, чтобы сдержать стон. Я тяжело оседаю на его коленях, прижимаясь головой к его плечу.

— Ты точно чокнутый, — говорю слабым голосом, но понимаю, что это не совсем справедливо, и продолжаю: — Впрочем, как и я.

— Идеальная пара, — хмыкает он.

Никита целует меня, помогает приподняться. Мы немного приводим себя в порядок, и я, наконец, вспоминаю, зачем пришла.

— Хотела тебе напомнить, что мы планировали встретиться с Соболевским.

Мужчина с тоской переводит взгляд на стол, заваленный бумагами.

— Аня, мне придётся задержаться, прости, — морщится. — Передай Герману мои извинения. Как назло, через две недели ещё одно выступление, нужно успеть многое подготовить.

— Ты опять уедешь? — я вскидываю брови. — Надолго?

— А что, уже хочешь от меня избавиться? — фыркает Никита, но тут же вздыхает. — Да, конференция выездная, целых четыре дня. Правда, последний — банкет и общение с коллегами. Я мог бы и пропустить эту часть, но это тоже немаловажно, поэтому…

— Не переживай, — я пожимаю плечами. — Надо — значит, надо. Но конференция ещё не скоро, а как насчёт сегодняшнего ужина? Может, присоединишься к нам попозже?

— Я постараюсь, — он улыбается и легко прикасается к моим губам.

— Ну и отлично, — отвечаю на поцелуй и, вывернувшись из объятий, иду переодеваться.

Герман Эдуардович уже ждёт меня, когда я захожу в ресторан.

— Добрый вечер, Аннушка, — старик с улыбкой поднимается из-за стола. Пододвигает стул, помогая сесть, и только потом садится сам.

— Герман Эдуардович, я каждый раз смущаюсь от вашей галантности, — искренне ему улыбаюсь и добавляю: — Добрый вечер!

— Дорогая моя, я не виноват, что нынешняя молодёжь совсем отвыкла от хороших манер, — хмыкает он. — Но где же ваш кавалер?

— Он задерживается и просил извиниться перед вами, — качаю головой. — Надеюсь, подъедет чуть позже.

— Ну что ж, — Соболевский щурится, — я счастливчик, раз всё ваше внимание принадлежит мне.

Мы делаем заказ и мирно беседуем. Разговор, как и всегда рядом с Германом, течёт сам собой — я не успеваю оглянуться, как уже рассказываю ему про происшествие с Соколовым и про реакцию Никиты — естественно, без подробностей. Даже упоминаю про его переговоры с Дарси на моей кухне, и только выговорившись, смущаюсь и понимаю, что, наверное, не стоило столько болтать.

— Простите, Герман Эдуардович, вывалила на вас всё, — мне и в самом деле становится неловко, вожу вилкой по уже почти пустой тарелке, вырисовывая непонятные узоры.

— Аннушка, — он берёт меня за руку, — вы даже не представляете, как мне приятно ваше доверие. У нас с женой так и не получилось завести детей, — вздыхает, — всё-таки времена были не те, сейчас значительно больше возможностей. А я всегда хотел, чтобы у меня была дочка, — улыбается мне, и у меня начинает щипать в глазах.

— Не сын? — смаргиваю влагу с ресниц.

— Нет, — качает головой, — дочка, чтобы была похожа на жену.

— А я всегда хотела отца, — говорю задумчиво, а потом вдруг добавляю: — Мне тут звонила мама.

— Вы ведь не близки с ней? — Герман откидывается на спинку стула.

— Нет, — качаю головой.

Моя мать всегда была больше занята собой, чем ребёнком. В детстве я мечтала заслужить её одобрение. Мама казалась мне удивительной. Со временем, конечно, восхищение поблёкло, хотя я не могу не признавать, что она до сих пор удивительно красива. Последний муж, по-моему, искренне в неё вюблён. Я за них рада и надеюсь, что мать, наконец, остепенилась, но мне сложно представить, что мы когда-нибудь будем с ней болтать по-дружески.

Наш разговор уходит в сторону от личных тем, и мы с энтузиазмом обсуждаем театральные премьеры этого сезона, когда я вздрагиваю от того, что на плечи мне ложатся руки.

— Добрый вечер, — раздаётся сверху голос Никиты, и он, обойдя стул и наклонившись, целует меня в уголок губ, а потом протягивает руку Соболевскому. — Герман Эдуардович, извините за опоздание.

— Рад вас видеть, Никита Сергеевич, — Герман смотрит на Добрынина как будто изучающе, но тут же смягчает впечатление улыбкой.

Никита садится рядом со мной, делает заказ подошедшему официанту.

— Я прервал ваш разговор, — смотрит на меня, и я не могу удержаться, чтобы не улыбнуться ему, выпадая из реальности на пару секунд.

— Ничего страшного, — слышу довольный голос Германа и, вспыхнув, утыкаюсь взглядом в тарелку. — Вы видели последнюю реконструкцию «Синей птицы» в МХАТе? Что думаете?

— А он что? — Маруся смотрит на меня с любопытством.

— Что-что, — закатываю глаза, — выдал такой анализ постановки, как будто всю жизнь театральным критиком работает. У меня такое ощущение, что они заранее планируют разговоры, чтобы сильнее меня поразить. Хотя куда уж больше-то? — ворчу себе под нос.

С той нашей встречи с Германом прошло уже две с лишним недели. Мы с подругами, наконец, выбрали время, чтобы увидеться — на этот раз решили не устраивать домашние посиделки, а сходить в ресторан. Маруська договорилась с няней, Мари, по её словам, устала и сбежала от переживающего за неё мужа, а я — я уже третий день скучаю по Никите, который уехал на конференцию.

Эти недели были такими короткими и такими длинными одновременно. Мы проводили вместе почти всё свободное время, которого, правда, было чертовски мало. Всё-таки Добрынин — заведующий отделением, да и я профессию выбирала по призванию, а не для того, чтобы сбегать с работы при любом удобном случае. Но несколько ночей были нашими от и до, как и пара дней, когда по графику у нас совпали выходные.

Никита грозился в следующем месяце составить расписание так, чтобы совпадали все свободные дни, я на это возразила, что проще уж в отделении растяжку на стену повесить с объявлением, что мы встречаемся. Даже слегка поссорились тогда, правда, меня до сих пор бросало в жар от воспоминаний, как именно мы мирились.

Девчонкам я, конечно, рассказала про Добрынина. И теперь, пока сижу, задумавшись, над коктейлем — в кои-то веки решила заказать себе что-то алкогольное — они с азартом обсуждают, как так вышло, что сволочь, деспот и тиран оказался таким потрясающим мужчиной.

Под насмешливыми взглядами болтающих подруг в очередной раз лезу проверить мобильный, надеясь на сообщение от Никиты, и тут же вздрагиваю, потому что телефон начинает вибрировать, вот только звонок совсем не от того мужчины.

Звонит Полкан.

Отвечать не хочется. Но он уже звонил мне несколько раз в последние дни, а я только написала сообщение, что сейчас очень занята, и попросила его связаться со мной позже.

— Ань, да встреться ты с ним уже, — вздрагиваю и поднимаю глаза на Марусю, которая смотрит на меня сочувственно. — Объясни мужику честно, что ему ничего не светит.

— Я ему говорила, что мы можем быть только друзьями.

— Это ведь было до того, как у вас с Никитой всё закрутилось, — Мари поддерживает Марусю. — Наверняка ты говорила мягко и неопределённо. Зато теперь можешь чётко установить границы. Надо тебе, чтобы Добрынин с ума сходил? Сама же говорила, что ревнует тебя к каждому столбу!

Киваю. Они правы. И дело даже не в ревности. Просто нельзя подавать мужчине надежды, если их нет и не будет. Встаю и отхожу в сторонку, отвечая на звонок.

— Привет, Полкан.

— Аня, с тобой связаться сложнее, чем с генералом МВД. Привет! — Полкан, помолчав пару секунд, продолжает: — Я проезжал мимо больницы, надеялся, что смогу тебя увидеть, но мне тут сказали, что у тебя сегодня выходной.

— Да, — мне неловко, но я решаю не тянуть, — честно говоря, я бы тоже хотела с тобой увидеться и поговорить.

— Хорошо, — медленно произносит мужчина, — а ты где сейчас?

— Я с подругами, — называю место, — мы ещё посидим час-полтора, может быть, потом встретимся?

— Ты на машине?

— Нет, я сегодня решила немного расслабиться, — некстати вспоминаю, что Богатырёв против алкоголя и не пьёт сам.

— Тогда я заеду за тобой и отвезу домой, заодно поговорим. Хорошо? Как раз за полтора часа решу пару своих вопросов поблизости. Напиши мне, когда соберётесь заканчивать.

Соглашаюсь и, быстро свернув диалог, возвращаюсь за стол к девочкам. Ожидание неприятного разговора немного портит настроение, но подруги в этом не виноваты, поэтому я стараюсь включиться в беседу, и у меня даже почти получается.

Раньше мы могли болтать часами, но теперь у всех дела, поэтому скоро начинаем потихоньку собираться. Мари забирает Илья, Маруся дожидается со мной Полкана, и мы расходимся — она едет домой к сыну, а я сажусь в машину к мужчине.

— Ань, я вообще хотел тебя спросить, ты не находила у себя пару незнакомых бумажек? — Полкан сосредоточенно следит за дорогой. — А то когда заезжал в мастерскую, мы разговаривали с мастером, и у меня такое ощущение, что я что-то оставил в твоей машине. Могли просто в бардачок сунуть.

— Не знаю, — растерянно пожимаю плечами, — может быть, я недавно оттуда кучу всяких документов доставала, но не просматривала.

— О чём ты хотела поговорить? — спрашивает меня, но я не рискую начинать разговор, пока он за рулём.

— Чуть позже, хорошо? Как у тебя дела на работе? — пытаюсь перевести тему, и Полкан понимающе на меня косится, но поддерживает разговор.

Мы доезжаем до моего дома слишком быстро. Возле подъезда мест нет, и Богатырёв паркуется на углу. Выходит, протягивает мне руку.

— Идём, провожу тебя.

Мы уже подходим к двери, и я никак не могу решиться, чтобы начать разговор, когда мужчина с грустной улыбкой поворачивается ко мне.

— Ань, ну давай, скажи уже.

Так же грустно улыбаюсь, отводя глаза в сторону.

— Кому-нибудь очень повезёт с тобой, Полкан, — всё-таки поднимаю на него взгляд. — Меня с самого начала удивляло, насколько быстро ты улавливаешь незаметные на первый взгляд детали.

— Натренировался на работе, — он слегка пожимает плечами, смотрит мне в глаза. — Ты влюбилась, да?

Я вздрагиваю и нервно смеюсь.

— Неожиданные вопросы в лоб ты тоже на работе задавать научился? — вздыхаю и качаю головой. — Пока рано говорить о любви, я не знаю…

— Но точно знаешь, что хочешь быть с ним, а не со мной, — он не спрашивает, утверждает.

— Прости, — говорю тихо.

— Не переживай, — он кладёт руку мне на плечо. — Я способен понять, когда «нет» значит «нет».

— Спасибо, — тянусь к нему, он обнимает меня и почти сразу отпускает.

Странно, я даже почти не ощущаю неловкости, но вот облегчение — точно. И чтобы закрыть все вопросы, говорю:

— Давай я просмотрю бумаги из машины, может быть, там и правда есть что-то твоё.

— Не хочешь случайно обнаружить потом? — усмехается мужчина.

— Знаешь, что-то я уже засомневалась насчёт того, что какой-то девушке с тобой повезёт, — улыбаюсь в ответ. — Это же просто невозможно, ты все мотивы считываешь на раз!

— Ладно уж, — он закатывает глаза. — Пойдём, забегу к тебе на минуту, вдвоём быстрее посмотрим.

Киваю в ответ, мы заходим в подъезд, поднимаемся в квартиру. Полкан действительно обнаруживает в стопке документов какую-то свою квитанцию — а я бы, наверное, просто не заметила и выбросила. Спустя несколько минут я закрываю за мужчиной и устало опускаюсь на пуфик в прихожей. Подходит Дарси, трётся о мою ногу, запрыгивает на колени, подёргивая хвостом.

Достаю телефон, от Никиты по-прежнему ничего. Очень хочется услышать его голос, но решаю не дёргать его звонками — сегодня вечером уже вроде бы планировался банкет? Или это в последний день? Программа у них там насыщенная. Вздыхаю и, подхватив на руки кота, встаю. Завтра на работу, нет смысла сидеть и ждать.

В больницу с утра приезжаю вовремя и торопливо поднимаюсь на этаж. Сегодня уже четвёртый день без Никиты, и дел по горло. Но зайдя в коридор, вижу, что дверь в кабинет заведующего приоткрыта! Не давая себе времени подумать, иду туда и сталкиваюсь взглядом с тёмными глазами. Вот только готовая появиться улыбка тут же замирает на губах.

Добрынин выглядит… Я никогда его таким не видела, даже когда он напился. Волосы в беспорядке, ввалившиеся глаза, белки в красных прожилках. Такое ощущение, что мужчина не спал как минимум последние сутки. А взгляд… с таким взглядом идут убивать.

— Никита Сергеевич, вы уже вернулись? — несмело прохожу внутрь.

— Как видите, — голос полон язвительности. — Не ожидали?

— Честно говоря, нет, — закрываю за собой дверь и понижаю голос, — ты же говорил, что конференция будет идти четыре дня. Что стряслось?

— Это ты мне скажи, — он рассматривает меня так, что становится не по себе.

— Я не понимаю, — развожу руками.

— Не понимаешь, — тянет издевательским тоном, прислоняется к краю стола.

Чувствую, как по позвоночнику ползёт холодок, обхватываю руками плечи, пытаясь унять озноб.

— Ты можешь объяснить, что случилось? — прошу тихо.

— Я вернулся вчера вечером, Аня, — цедит сквозь зубы.

— И?.. — до меня вдруг доходит, что могло произойти…

— И поехал к тебе.

Ну естественно. Я даже улыбаюсь с облегчением. Но Никита, видя мою улыбку, похоже, злится ещё больше.

— Я не пойму, тебе что, весело?!

— Успокойся, — говорю твёрдо. — Почему ты не написал? Не позвонил?

— Потому что не думал, что окажусь в дурацком анекдоте, — что-то шепчет себе под нос.

— В каком анекдоте? — я ничего не могу разобрать.

— Что со мной не так, скажи мне? — взлохмачивает и так торчащие в разные стороны волосы.

— Никита, не заводись, — подхожу ближе, касаюсь его локтя. — Я так понимаю, что ты увидел меня с Полканом. Я действительно встречалась с ним, нам нужно было поговорить…

— На свидание сходить… — перебивает саркастическим тоном.

— Нет, он просто подвёз меня после встречи с подругами, — продолжаю, — и ему надо было забрать документ, который случайно оказался у меня.

— И поэтому он остался у тебя на целую ночь?!

— Да что ты несёшь, на какую ночь? — я уже и сама начинаю сердиться на эту дурацкую ревность.

— Аня, вы обнимались, стоя у подъезда. А потом этот… — он скрипит зубами, — поднялся к тебе и остался.

— Он ушёл через три минуты! — повышаю голос, уже не заботясь, что нас могут услышать. — Забрал один документ и ушёл!

— Я ждал час, — Никита отстраняется, отходит на несколько шагов, смотрит на меня, прищурившись. — Из твоего подъезда никто не выходил. Ты меня за идиота держишь?

— Я не понимаю, — шепчу отчаянно, потому что это какой-то сюр.

Он обвиняет меня в том, что… что я ему изменяю? Да мы встречаемся всего несколько недель! И по его мнению, я уже нашла себе другого?

— Какой в этом смысл? — говорю тихо.

— Вот и я думаю, какой? — холодность в его голосе заставляет меня поёжиться. — Чего вы хотели добиться, Анна Николаевна?

Поднимаю на него глаза. Смотрю и не верю, что можно вот так…

Нас прерывает стук в дверь. Заглядывает дежурный ординатор.

— Никита Сергеевич, вас ждут в смотровой. Анна Николаевна, здравствуйте, — кивает мне, — там в приёмном пациент, говорит, у вас лежал в прошлый раз.

— Сейчас подойду, спасибо, Игорь Петрович.

Врач кивает и выходит, а я повожу плечами, расправляя сведённые мышцы, оборачиваюсь обратно к Добрынину.

— Давай поговорим позже, — произношу одними губами.

Нам обоим надо остыть. Взгляд, который мужчина кидает на меня, когда выхожу из кабинета, не сулит ничего хорошего, но я всё-таки надеюсь, что он включит голову и успокоится.

День идёт своим чередом, подкидывая новые и новые задачи. Но сегодня мне не удаётся до конца погрузиться в работу. Где-то на краю сознания всё время свербят посторонние мысли. В конце концов понимаю, что чувствую. Это обида. На ревность, на недоверие, на подозрения — как будто я хоть раз давала для этого реальный повод.

Заканчиваю писать очередные протоколы и несколько минут смотрю на сумрачное осеннее небо. Наступает самое нелюбимое и тяжёлое для меня время года — переход от осени к зиме, пока не выпадет и не ляжет снег.

Встряхнувшись, решаю пойти к Никите. Надо подписать документы и попробовать поговорить ещё раз. Собираю папки в стопку, но не успеваю выйти из ординаторской, как слышу обрывок разговора, который заставляет меня остановиться.

Рядом пост медсестёр, и я узнаю голос Марины, а второй — вроде бы новая девочка, недавно перевелась к нам на место Веры.

— …ну а почему бы и нет, — новенькая явно продолжает какую-то фразу, — такой красавчик, заведующий.

— Да не нужна она ему, — вступает Марина, — Ты просто недавно работаешь, вот и не знаешь.

— Ну может быть, — тянет… кажется, её зовут Лиза, — Маргарита Владимировна вон какая симпатичная, сразу видно, за собой следит, да и…

— Так, трещотки, — я вздрагиваю, услышав голос Надежды, — вам заняться нечем?

Девочки моментально замолкают, старшая медсестра раздаёт указания и заглядывает в ординаторскую.

— Анют, ты чего? — смотрит на меня удивлённо.

— Задумалась, — выдавливаю из себя. — Не знаешь, Добрынин у себя? Подписать надо, — показываю ей папки с протоколами.

— Да, у него сейчас Маргарита, — Надя кивает.

Опять Маргарита.

На секунду чувствую, как из глубины души поднимается что-то противное. Та же ревность, только, как говорится, в лайт-варианте. Но тут же жёстко задавливаю в себе эти эмоции. Доверие либо есть, либо его нет. Во втором случае отношения лучше даже не начинать, всё равно не выйдет. А превращаться в женский вариант того же Никиты, который сам придумал — сам завёлся… Нет, такое развитие событий мне не подходит!

Поэтому поудобнее перехватываю папки и иду к кабинету. Притормаживаю перед дверью, осматривая себя, всё ли в порядке с формой и халатом. За полгода плотного контроля со стороны заведующего это превратилось не просто в привычку — выработался автоматизм. И слышу через неплотно прикрытую створку женский голос.

— Ник, ну ты даёшь! — Маргарита говорит скептически. — Нельзя было найти себе медсестричку какую-нибудь?

— Тебя не спросил, — довольно грубо отрезает хирург. — Не лезь в это. И не трогай Анну!

— Чего вдруг? После всего, что она…

— Сказал, не трогай её! Тебя это не касается.

— Да ладно! Ник, у тебя ведь уже была хорошая правильная девочка, — сарказм в словах Маргариты слышен даже сквозь дверь, — и чем всё закончилось? Сколько раз надо наступать на эти грабли, чтоб уж точно дошло?

— Это не твоё дело!

— Да ты влюбился что ли, Добрынин? — насмешливый голос Маргариты обретает какие-то новые нотки.

Я замираю, ноги прирастают к полу. Секундная пауза и…

— Не говори ерунды, — голос мужчины звучит как-то странно. Он откашливается и продолжает: — Раз уж тебе так интересно, у нас всё было к взаимному удовлетворению. Регулярный минет в обмен на место первого ассистента на операциях? Где бы она ещё набралась такого опыта? Тебе ли не знать, что почти любая пойдёт на такое.

— Что за намёки? — в тоне женщины показное веселье.

Голоса из кабинета продолжают звучать, но мне не удаётся разобрать слова.

Картинка перед глазами начинает плыть, уши закладывает…

Вдох. Ещё один.

С трудом втягиваю воздух в сведённые судорогой боли лёгкие.

За что? Почему он так со мной? Сначала непонятные обвинения, а теперь вот это…

Первое желание — уйти отсюда, из больницы, совсем уйти, никого не видеть и не слышать — никогда. Но потом решаю, что не доставлю им такого удовольствия. Обойдутся! Я уйду, но сначала…

С усилием выпрямляюсь. Натягиваю невозмутимое выражение — когда главный хирург только появился у нас, я столько в этом тренировалась. Не думала, правда, что мне это пригодится в такой ситуации, да и не уверена, что получается хорошо — лица не чувствую, губы онемели, но нужно справиться… Я должна и справлюсь!

Поднимаю руку, уверенно стучу в дверь и тут же захожу, не дожидаясь ответа. Добрынин сидит на краю стола, зав гинекологией расположилась на диване нога на ногу. Увидев меня, оба меняются в лице.

— Никита Сергеевич, требуется ваша подпись, — прохожу вперёд, кладу на его стол заполненные протоколы операций.

— Анна Николаевна, что-то вы плохо выглядите, — вдруг тянет Маргарита. — Совсем не отдыхаете, видимо. Заездил вас наш гениальный хирург? — бросает хитрый взгляд на Добрынина, тот хмурится, но сказать ничего не успевает.

— Ну что вы, Маргарита Владимировна, — отвечаю и сама удивляюсь, как ровно звучит мой голос, — Никита Сергеевич — очень дальновидный руководитель. Понимает, как распределять нагрузки на свой персонал, — смотрю прямо в упор на мужчину и чётко и раздельно произношу: — В конце концов, где ещё я бы набралась такого опыта?

Надо же, как интересно, — думаю отстранённо. Никогда не видела, чтобы человек без повреждений и не на операционном столе так быстро бледнел. С чего бы вдруг, он ведь только что сказал, что я была для «взаимного удовлетворения», а раз изменила — значит, не нужна больше. Может, нарушение венозного кровообращения? Дисциркуляция? Или давление упало? Ну что ж, Маргарита пока не уходит, справится с ним, если что.

Разворачиваюсь и выхожу из кабинета.

На секунду задерживаюсь в безумной надежде, что услышу хлопок двери, что он выйдет за мной, но нет.

Быстро иду в сторону санузла, потом перехожу на бег — хорошо, что в коридоре никого нет — врываюсь в кабинку, и меня выворачивает наизнанку смесью желчи и кофе, который пила недавно. Опускаюсь на колени, ноги не держат, желудок сводит спазмами.

Спустя несколько минут, отдышавшись, с трудом поднимаюсь, умываюсь в раковине, плещу в лицо водой. Смотрю на себя в зеркало — кожа белая до синевы, губы обескровлены, зрачок во весь глаз. Чёрт, а если?..

Хватаюсь за живот. Когда я в последний раз делала противозачаточную инъекцию? Судорожно вспоминаю. Два месяца назад, а срок действия укола — три. Для успокоения подсчитываю дни цикла, но тут же облегчённо выдыхаю. Нет, не беременность, просто стресс.

Просто стресс. Просто…

Сухо всхлипываю, но слёз нет. Дышу, концентрируясь на вдохах и выдохах. Не медитация, но близко. Постепенно эмоции уходят, им на смену приходит какое-то тупое равнодушие. Видимо, организм сам включает защитный механизм. Долго так я явно не протяну, но смогу спокойно закончить рабочий день и уйти.

Выпрямляюсь, отхожу от раковины. Последний раз смотрю в глаза измученной девушке в зеркале и толкаю дверь.

В коридоре никого нет, только со стороны выхода на лестницу доносятся чьи-то удаляющиеся шаги. Смотрю на свои подрагивающие пальцы. Надо что-то съесть… при мысли о еде к горлу опять поднимается тошнота.

— Аня? — в размышления врывается знакомый голос, я перевожу взгляд на незаметно подошедшую старшую медсестру, которая тут же обеспокоенно хмурится. — Аня, на тебе лица нет! Что случилось?

— Плохо стало, Надюш, — тру лоб ладонью, прислоняюсь к стене. — Похоже, давление скакануло.

— А ну-ка, пойдём в процедурку, — Надя подхватывает меня под руку, обнимает за талию. — Довела себя чёрт знает до чего, — ворчит женщина, — ещё не хватало, чтобы ты тут мне в обморок грохнулась. Ну, давай, моя хорошая, вот так, не торопясь…

Подчиняюсь крепким ласковым рукам, мы медленно идём в сторону процедурного кабинета. Внутри никого нет, Надя усаживает меня на стул, быстро измеряет давление.

— Пониженное немного, — качает головой, — но в целом нормально. Глюкозу с аскорбинкой по вене тебе уколю.

Киваю и засучиваю рукав халата, Надежда быстро делает всё, что надо. Сгибаю руку в локте, прижимая ватку.

— Посиди! И, Аня, надо за собой следить! В первую очередь нормально питаться, — старшая медсестра сочувственно гладит меня по плечу. — Ты же врач, не маленькая — сама всё знаешь, что я тебе тут буду говорить.

— Да, Надюш, знаю, — прислоняюсь головой к стене, закрываю глаза.

Раздаются какие-то шорохи, шаги.

— Что происходит?

О, господи, ну только не он!

— Никита Сергеевич, не сейчас!

Приоткрываю глаза и вижу, что Надя встала передо мной, закрывая от возвышающегося на пороге заведующего.

— Что с вами?

Голос какой-то… не такой, как обычно, но я не отвечаю, а просто опять закрываю глаза.

— Никита Сергеевич, — Надя мужественно берёт удар на себя, — Анне Николаевне стало нехорошо. Сейчас уже всё в порядке, ей просто нужно немного отдохнуть. Вам что-то нужно?

— Пусть зайдёт ко мне попозже, — слышу через паузу, и мужчина, наконец, выходит.

— Уф-ф, — выдыхает медсестра, присаживаясь рядом со мной, — что-то он злой, молнии из глаз.

— Когда было по-другому? — пожимаю плечами и выпрямляюсь. — Пойду.

— Посидела бы ты ещё, — бурчит Надежда, но безнадёжно машет рукой и тоже встаёт. — Аккуратно только, хорошо?

Киваю в ответ и иду к кабинету, в свой личный ад.

— Анна Николаевна, — Добрынин поднимается из-за стола, я отмечаю пронзительный взгляд из-под бровей, — как вы себя чувствуете? — спрашивает, поколебавшись.

— Вы вызывали, Никита Сергеевич, — говорю равнодушно.

Вопрос игнорирую. Какое ему дело? Силы у меня закончились, как и чувства — такое ощущение, что всё погребено под толстым слоем пыли… или пепла. Вот только феникс из него не возродится.

— Да, вызывал, — он кивает и, помолчав, добавляет: — Я хотел поговорить, объяснить, я не должен был…

— Нам не о чем говорить, — прерываю его, — если только ваш вопрос не по работе. Это всё? Я могу идти?

— Не о чем… ну что ж, хорошо. Нет, подождите минуту, есть ещё одна вещь.

Я смотрю прямо на него, но расфокусированным взглядом, поэтому ничего толком не вижу. Стою и жду, что он скажет. Мужчина откашливается. Не знаю, чего он дожидается, но мне по большому счёту всё равно.

— Я… хм… собирался пригласить вас пойти в театр завтра. Но решил отдать вам билеты. Можете сходить… с кем-нибудь.

Он кладёт на стол и придвигает ко мне глянцевые прямоугольники, отливающие яркими красками.

Внезапно чувствую, как сквозь замороженные эмоции пробивается слабое любопытство.

— Что это должно было быть? — гляжу на растерявшегося Добрынина.

— Опера, — он отводит глаза, — что-то итальянское. Лючия дэ…

— «Лючия ди Ламмермур», — киваю сама себе, а потом опять перевожу взгляд на мужчину.

Какая грустная ирония.

— Никита Сергеевич, я расскажу вам, о чём она. В этой опере девушку обвиняет во лжи и предаёт мужчина, которого она любила… — хочу сказать «больше жизни», но передумываю, — …очень любила.

Смотрю на главного хирурга, на лице которого проступает что-то, похожее на страх, и продолжаю:

— После предательства она сходит с ума и умирает. А затем, не выдержав её смерти, закалывается кинжалом предавший её возлюбленный.

Мужчина сглатывает и приоткрывает рот, но молчит, а я договариваю:

— Это не мой сюжет. Предпочитаю сильных героинь, которые переживают удар и двигаются дальше. А вам рекомендую сходить. Очень познавательное зрелище, — пододвигаю обратно по столу билеты и выхожу из кабинета, аккуратно и тихо прикрыв за собой дверь.

Слава всем богам, рабочий день заканчивается быстро. Вот только, сидя в машине на стоянке, я не нахожу в себе сил ехать домой. Там меня ждёт Дарси, а ещё… воспоминания. Мы с Никитой проводили большую часть времени в моей квартире. К подругам тоже не поехать, у каждой свои дела, своя семья…

Пока размышляю, руки сами собой заводят авто, выворачивают руль, и только повернув со стоянки, я понимаю, куда еду — к Соболевскому. Нельзя мне к нему. У него слабое сердце, начнёт переживать… Но несмотря на все аргументы, приезжаю к знакомому дому и поднимаюсь на нужный этаж.

— Аннушка! — старик, открывший мне дверь, моментально становится серьёзным, видя моё лицо. — Что случилось, дорогая моя?

— Помогите мне, Герман Эдуардович.

Прихожу в себя я только спустя полчаса. До этого действовала, как механическая кукла. Герман успевает втащить меня в квартиру, усадить в кресло. Заваривает крепкий сладкий чай, вливает туда несколько ложек коньяка, а потом просто сидит рядом и внимательно слушает.

Я рассказываю всё с самого начала. Запинаясь, повторяю слова Добрынина, сказанные Марго в кабинете, говорю и про билеты в театр, и про свою реакцию. На этом месте Соболевский мрачно и зло хмыкает, но смотрит на меня даже с какой-то гордостью. И только выговорившись и выпив весь чай, понимаю, что меня, наконец, немного отпустило. Правда, плакать так и не захотелось — а я-то думала, что буду рыдать, размазывая слёзы и сопли по щекам.

— Простите меня, Герман Эдуардович, — вздохнув, отставляю в сторону чашку и смотрю на молчащего мужчину. — Загрузила я вас своими проблемами. Спасибо, что выслушали. Мне… нужно было вам рассказать. Вы только, пожалуйста, не переживайте из-за всего этого. Я справлюсь!

— Дорогая моя, я и не сомневаюсь, что вы справитесь, — Соболевский встаёт и прохаживается по комнате, о чём-то глубоко задумавшись. — Я только хотел бы знать, как именно вы собираетесь справляться?

— Э-э, — я растерянно пожимаю плечами, потому что вопрос ставит меня в тупик.

— Вы что же, собираетесь уволиться?

— Конечно, нет! — выпаливаю резко, но тут же сникаю.

Не представляю, как в ближайшие дни буду работать. А ведь никуда не деться — всё равно придётся как-то общаться с заведующим. С трудом сдерживаю стон и утыкаюсь лицом в ладони.

— Конечно, нет, — повторяет за мной Герман. — Я и не думал, что вы это сделаете. И игнорировать главного хирурга вы тоже не сможете, ведь так?

— Так, — киваю уныло.

— И он не сможет, — Соболевский смотрит на меня внимательно, я открываю было рот, но он продолжает: — Поверьте мне. Не только не сможет, но и не захочет — особенно когда до него дойдёт, что он натворил. Аннушка, вам сейчас очень больно. Я вас понимаю и не буду даже пытаться оправдывать Никиту, тем более что оправданий его поведению нет. Но мозги у него на месте. Во всяком случае, встанут на место, когда перестанут кипеть от ревности, — мужчина хмыкает. — И я не берусь предсказывать, что он сделает в попытке вернуть вас.

Я не согласна с этим, но решаю не возражать. Мы молчим некоторое время, а затем Герман добавляет:

— Лучшее решение для вас сейчас — уехать.

— Куда уехать? — ошеломлённо вскидываю на него глаза. — И как? Это надо брать отпуск, а как без предупреждения, да и я не могу…

— У вас есть неиспользованные дни отпуска?

— Да, есть, но…

— Отлично, — Соболевский берёт телефон. — Дорогая моя, мне нужно сделать несколько звонков, а вам неплохо было бы перекусить. Не сочтите за труд, если я попрошу вас разогреть ужин и накрыть на стол? Я к вам присоединюсь чуть позже.

— Конечно, — я в растерянности поднимаюсь и иду на кухню.

Нахожу в холодильнике суп, тушёное мясо. Параллельно решаю порезать салат в качестве гарнира. Краем уха слышу, что Герман в комнате действительно с кем-то разговаривает по телефону, но звукоизоляция хорошая, и слов не разобрать. Впрочем, я и не пытаюсь прислушиваться — расскажет сам, если захочет.

Всё уже готово и стоит на столе, когда Соболевский, наконец, заходит на кухню.

— Аннушка, вы постарались на славу! — улыбается мне и кивает на стул. — Садитесь, дорогая моя.

— А… — начинаю было, но договорить мне не дают.

— Сначала поешьте, — тон непреклонный, поэтому я решаю не спорить.

Мы ужинаем, я жую сначала через силу, но постепенно аппетит всё-таки появляется. Потом Герман Эдуардович убирает со стола, велев мне посидеть, и я даже немного расслабляюсь, глядя, как он ставит чайник и заваривает чай.

— Ну а теперь, Аннушка, пишите, — старик принёс обычный лист формата А4, ручку, положил передо мной.

— Что писать? — растерянно гляжу на него.

— Заявление на отпуск сроком на десять дней. На имя главврача. Дату ставьте завтрашнюю.

Я молча выполняю то, что мне сказали. Ставлю точку, расписываюсь. Пододвигаю бумагу Герману.

— Отлично! — он улыбается, забирает листок. — Сейчас вы едете домой и собираете вещи. Много не надо — возьмите удобную обувь и то, что можно носить тёплой осенью. Завтра к семи утра приезжайте в аэропорт, — Герман называет терминал и вход, — вас там встретит мужчина, его зовут Александр, я пришлю вам номер телефона на всякий случай. Он передаст всё, что нужно. И не забудьте взять загранпаспорт.

— А… как же Дарси? — я во все глаза смотрю на мужчину.

— Да, захватите запасные ключи от квартиры. Передадите их Саше. О Дарси позаботятся, не переживайте. Можете сообщить, что уедете на несколько дней, близким подругам. На работе — лучше никому. Разве что вашей старшей медсестре, Надежде, если вы в ней уверены. Остальным эта информация без надобности, — на его лице появляется выражение мрачного веселья.

— Герман Эдуардович, я не понимаю…

— Послушайте, Аннушка, — Соболевский ласково берёт мои руки в свои, — вы с самого детства привыкли быть сильной. Отца не было, матери всё равно. Вы всё вывозили на своих плечах. Но сейчас вам нужна помощь. Пожалуйста, примите её, доверьтесь и расслабьтесь.

Я медленно киваю и неуверенно улыбаюсь.

— Вот и умница. Езжайте домой, соберитесь и отдохните перед дорогой. Всё будет хорошо!

И в первый раз в жизни я безоговорочно верю сказанным словам.

Утро начинается для меня рано. Толком заснуть так и не получается, и я просто лежу несколько часов в странном состоянии полусна-полубодрствования, когда вроде бы и спишь, но при этом осознаёшь происходящее вокруг. Ближе к пяти часам решаю не мучить себя больше и встаю.

Небольшой чемодан, проходящий по размеру в ручную кладь, я собрала с вечера. Поэтому после контрастного душа, который устраиваю себе, чтобы встряхнуться, туда остаётся уложить только косметичку с минимальным набором для умывания.

Мой опель вчера остался недалеко от дома Германа. Всё-таки он добавлял мне в чай коньяк, пусть и несколько ложек. Поэтому, чтобы не ехать далеко, я выбрала охраняемую парковку поблизости, а к себе добралась на такси. Вот и сейчас, покормив и потискав на прощание Дарси, вызываю машину в аэропорт. Соболевский так и не сказал мне ничего, пообещал, что все подробности узнаю уже от Александра, и меня гложет любопытство.

Я привыкла всё планировать заранее, и вся эта ситуация настолько непривычна, что даже произошедшее вчера отодвигается куда-то на второй план. Видимо, именно это и было одной из целей Германа Эдуардовича — выбить меня из колеи и заставить не думать о случившемся.

У входа в здание аэропорта, едва выхожу из машины, ко мне подходит мужчина.

— Анна Николаевна, здравствуйте. Меня зовут Александр, можно просто Алекс, — он подхватывает мой чемодан. — Идёмте, зайдём внутрь.

— Как вы меня узнали? — торопливо иду за ним, хочется побыстрее скрыться от пронизывающего ветра. Куртку я надела лёгкую, чтобы не таскать с собой лишнего, и теперь после тёплого такси меня познабливает.

— Герман Эдуардович прислал мне ваше фото.

Мы проходим в аэропорт через рамки металлоискателя, и мой спутник ведёт меня в небольшое кафе, где почти нет народу.

— Сейчас я отдам вам то, что велел передать Герман Эдуардович, потом зайдём ещё в одно место, — достаёт из небольшой сумки какую-то папку.

Я с удивлением разглядываю выложенный на стол смартфон и небольшую стопку бумаг.

— Сначала прочитайте вот это, — Алекс протягивает мне запечатанный конверт.

Открываю и обнаруживаю письмо от Соболевского. Даже не письмо, а записку.

«Аннушка, доброе утро! Знаю, что можно было написать это всё сообщением, но мне привычнее и приятнее водить ручкой по бумаге. Александр передаст вам мобильный телефон. Номер оформлен на вас и оплачен, вы всё время сможете быть на связи. Внесите туда контакты двух ваших подруг и мой (но это только по вашему желанию). Ваш телефон предлагаю выключить и отдать Александру, заберёте у меня, когда приедете. Я не настаиваю, дорогая моя, но рекомендовал бы вам сделать именно так.

Не переживайте насчёт отпуска, главный врач подписал ваше заявление, проблем с этим не будет. Александр передаст все документы, которые понадобятся вам в предстоящем путешествии. Отдохните и ни о чём не думайте — знаю, это непросто, но всё же постарайтесь! Звонить мне необязательно, только если сами захотите. Жду вас в гости, когда вернётесь.

С любовью, Г. Э.»

Когда дохожу до подписи, на глаза набегают слёзы, но я не даю им пролиться и поднимаю взгляд на мужчину напротив.

— Всё в порядке, Анна Николаевна? — спрашивает он участливо.

— Да, спасибо, — отвечаю хрипло.

Пока я вношу в новый телефон номера Мари, Маруси и Германа, Алекс раскладывает бумаги. Поколебавшись, действительно выключаю свой старый мобильный и протягиваю его мужчине. Девочкам я вчера написала, что буду в отъезде, попросила молчать, если обо мне будут спрашивать, и пообещала, что всё расскажу, когда вернусь. Надежде, подумав, сообщать не стала. Она наверняка обидится на меня, но лучше уж так. Потом попрошу у неё прощения. Пусть никто на работе ничего не знает.

Кладу на стол запасные ключи от квартиры.

— За кота не волнуйтесь, — угадывает мои мысли Алекс. — Присмотрим. А теперь глядите, — он передаёт мне распечатки. — Билеты на самолёт. Сейчас зайдём в офис авиакомпании, внесём ваши паспортные данные.

Я смотрю в бумаги, и глаза у меня лезут на лоб.

— Рим?!

— Э-э, а что-то не так? — мужчина хмурится.

— Нет-нет, всё в порядке, — говорю слабым голосом.

Вспоминается, что рассказывала Герману про визу не так давно — я по просьбе матери оформляла её год назад. Мама с последним мужем уже несколько лет живёт в Европе и хотела, чтобы я как-нибудь к ним приехала. Приехать я так и не собралась, но виза ещё действует.

— Бронь в отеле, пребывание оплачено, — продолжает передавать мне документы Алекс. — Здесь билеты в музеи на определённые даты — посмотрите позже, Герман Эдуардович сказал, что вы разберётесь. И карта, — протягивает мне пластиковый прямоугольник. — Пользуйтесь, не стесняйтесь, средств там достаточно.

— Алекс, — медлю и в итоге спрашиваю не совсем то, что хотела: — А откуда вы знаете Германа Эдуардовича?

— Не уверен, что мне можно рассказывать, — он улыбается, — спросите лучше у него самого. Идёмте, сейчас разберёмся с билетами, а потом я провожу вас, регистрация на рейс скоро начнётся.

Я не успеваю оглянуться, как улыбчивая девушка в каком-то служебном помещении, куда меня провёл Алекс, быстро вносит данные моего паспорта в систему и распечатывает новые билеты. Потом на стойке регистрации я получаю посадочный талон, и мой провожатый доводит меня до контроля безопасности.

— Дальше вы уже сами, Анна Николаевна, — Алекс улыбается мне на прощанье. — Хорошего отдыха!

— Спасибо, — растерянно прощаюсь и прохожу через турникеты на контроль.

Я настолько в шоке от всего, что, даже пройдя все досмотры и усевшись возле нужного выхода, не верю в реальность происходящего.

Покопавшись в сумке, достаю непривычный новый телефон и набираю Соболевского. Он отвечает почти моментально.

— Ну что, Аннушка, как вы себя чувствуете? — голос в трубке бодрый.

— Странно я себя чувствую, Герман Эдуардович, — оглядываю пространство вокруг, которое постепенно заполняется людьми, видимо, пассажиры начинают подтягиваться на рейс.

— Странно плохо или странно хорошо?

— Пожалуй… — задумываюсь и говорю с удивлением: — странно хорошо!

— Только это и важно, — убеждённо говорит мой собеседник.

— Герман Эдуардович, — помедлив, решаю задать вопрос, который мучит меня последний час, — как вы всё это организовали? Ну ладно, билеты — хотя я вот и не знала, что можно сначала их купить, а потом данные пассажира поменять. А телефон, гостиница, музеи? А мой отпуск? Как главврач уже успел всё подписать?

— Аннушка, дорогая моя, давайте я побуду немножко волшебником, хоть, конечно, ещё только учусь, — Герман с удовольствием произносит всем известную фразу. — Неважно сейчас, что и как я сделал. Важно, чтобы вы отдохнули, набрались новых впечатлений и не думали о плохом. Вы обещаете мне?

— Что? — я, не удержавшись, шмыгаю носом.

— Не думать о плохом и просто замечательно провести время?

— Да, обещаю, — улыбаюсь.

— Вот и отлично! Если захотите созваниваться и делиться впечатлениями, я буду только рад! Если почувствуете, что устали и не хотите разговаривать — это тоже нормально. Подумайте для разнообразия о себе, дорогая моя.

— Герман Эдуардович, вы знаете, что я вас люблю? — спрашиваю у него ласково.

— Я вас тоже люблю, Аннушка, — старик тихо смеётся. — Напишите мне, когда прилетите.

— Обязательно!

В самолёте я засыпаю — сказывается почти бессонная ночь и напряжение последних дней. А выйдя из аэропорта, погружаюсь в атмосферу чужого, удивительного, вечного города.

Гостиница, которую для меня выбрал Герман Эдуардович, оказывается прекрасной — в двадцати минутах ходьбы от самого центра. Завтраки тоже оплачены, еда отличная, и я, наверное, впервые за неделю ем с удовольствием и аппетитом. Всё-таки последнее время с желудком творилось что-то неладное, но теперь навёрстываю упущенное.

Эти дни, наполненные мягким осенним солнцем, теплом, звуками и запахами, становятся лучшими в моей жизни. Я сама себе напоминаю героиню Одри Хепбёрн в любимом фильме «Римские каникулы». В одиночестве брожу по узким мощёным улочкам старого города, взбираюсь по крутым лестницам, захожу во все храмы и церкви, спускаюсь к древним развалинам Форума.

Среди переданных мне документов нахожу несколько билетов и хожу на экскурсии. Меня восхищают произведения искусства и красота музеев, но общаться с людьми в экскурсионных группах не особенно хочется. Больше всего удовольствия доставляет уходить в сторону от туристических маршрутов, сворачивать в переулки, садиться за столики в уличных кафе и просто наблюдать.

Мне почти удаётся «не думать о плохом», как я пообещала Соболевскому. Даже короткие и яркие моменты с Никитой вспоминаются разве что чуть болезненно. Моё путешествие срывает всю шелуху облепивших меня сплетен, обид, непонимания — рядом с вечными камнями города, видевшего взлёт и падение Цезаря, набеги варваров, Тёмные времена и мастеров Возрождения все проблемы кажутся суетой и мелочью.

Пару раз я созваниваюсь с Германом Эдуардовичем и рассказываю ему о своих впечатлениях. А в остальные дни просто отдыхаю — удивительно, но одиночество меня ничуть не тяготит.

Мои римские каникулы заканчиваются слишком быстро. И прощаясь с городом в свой последний вечер, я обещаю себе, что вернусь сюда. У меня появилось ощущение, что это место поделилось со мной силой, которая никуда не исчезает — ни когда шасси самолёта отрываются от земли, унося меня в позднюю осень моего родного города, ни когда мы приземляемся. Я выхожу из аэропорта, ныряю в такси, называю знакомый адрес и слегка ёжусь от холода снаружи — но внутри сохраняется и продолжает согревать маленький кусочек южного солнца.

Добрынин

Интересно, если б я мог напиться, стало бы мне легче?

Мысли об этом крутятся в голове весь вечер. Пробовать не собираюсь — хватило предыдущего раза. Да и некому теперь будет прийти и помочь.

Вот же бл…

Сдавливаю руками ноющие виски. В детстве мама грозила мне промыть рот с мылом, когда слышала от меня ругательства. Жаль, что для взрослых это не работает — ни мылом, ни алкоголем не выйдет смыть мерзкий привкус слов, которые я сказал сегодня Марго. Они до сих пор ощущаются на языке. А перед глазами стоит бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Аннушка…

Едва не застонав вслух, ещё сильнее сжимаю голову. Не выдавить, не вытащить оттуда этот взгляд, последний, который она на меня кинула перед тем как уйти. Резко поднимаюсь, отталкиваю кресло. Лучше уж пройтись по отделению. Мой рабочий день давно закончился, но домой не хочу. Что там делать? Переночевать и в кабинете можно.

В коридорах тихо, пациенты, кто ходит, уже разбрелись по палатам. Спускаюсь в приёмный покой. Мне бы сейчас не помешал какой-нибудь ургентный случай. За работой думать о постороннем не получается. Но в приёмном тоже на удивление спокойно.

Выхожу на улицу, вдыхаю холодный воздух, засовываю руки в карманы. Правой нащупываю плотную бумагу, вытаскиваю билеты на оперу, которые зачем-то сунул к себе после Аниных слов. В груди вдруг сжимается, и я рву яркий глянец, комкаю и выбрасываю обрывки в урну.

В голову опять вползают сомнения. Не могло случиться так, что я поторопился с выводами? Сжимаю зубы до скрипа. Ну да, конечно, а этот майор улетел из её квартиры, как блядский Карлсон! Поэтому я его не увидел.

— Ник, ты чего здесь делаешь? Думала, ты давно ушёл.

Опять Марго. Морщусь, не хочу сейчас с ней разговаривать.

Мы давно знакомы. В универе между нами пару раз случался секс, но всё быстро перешло в дружбу. Мне нравилась её язвительность и острый язык, однако серьёзные отношения тогда не нужны были никому из нас. Марго вообще всегда была нацелена на карьеру, а я — в то время зелёный студент — в этом смысле ничего дать ей не мог. Честно говоря, не то чтобы я и хотел, даже если бы имел такую возможность. Уж больно она стервозна.

Зато теперь не устаёт намекать, что не против со мной закрутить. Но только у меня на таких дамочек давно аллергия. А с Марго продолжаю общаться, потому что как ни крути — всё-таки подруга юности. Да и коллега, в одной больнице работаем — смысл отношения портить? Но сейчас один её вид напоминает о том, как я налажал.

Даже если Аня действительно встречалась с этим… не имел я никакого права рассказывать о нашей связи Маргарите. И уж точно не должен был говорить то, что сказал — тем более, что это полное и абсолютное враньё.

Просто именно Марго начала разговор и сказала, что видела, как Богатырёв в приёмном в тот вечер спрашивал Аню. И смотрела при этом так, что… я понял, она если и не уверена на сто процентов, то почти обо всём догадывается.

И мне бы заткнуться, промолчать, но ревность и идиотский гонор не дали. Видимо, недалеко я ушёл от юнца, ведущегося на слабо. Понадобилось показать, что это ничего для меня не значит. Вот и показал, кретин… Во рту опять появляется гадкий вкус, хочется скривиться и сплюнуть.

— Ни-ик? Что с тобой такое сегодня?

— Ничего, Марго, — отталкиваюсь от стены, к которой прислонился. — Устал.

— Поехали поужинаем, отдохнёшь немного, — она облизывает губы, но на меня только накатывает отвращение.

— Нет, я домой, — махнув рукой надувшейся женщине, быстро прохожу обратно в здание.

В отделении я сейчас не нужен, если понадоблюсь — дежурный ординатор вызвонит. Дома будет хреново, но у меня такое подозрение, что нет сейчас места, где я буду чувствовать себя хорошо.

Приехав, встаю под обжигающий душ, температуру делаю на грани терпимого. С остервенением моюсь, но противные ощущения никуда не уходят, разве что слегка притупляются. Падаю на кровать, но заснуть удаётся далеко не сразу.

С утра вскакиваю рано. Полночи крутил в голове произошедшее и понял, что всё-таки детали не сходятся. Я, конечно, ревнивый мудак, сам знаю, но надо попробовать разобраться. Хотя бы поговорить! Как только проскакивают мысли, что мог несправедливо обвинить… даже додумывать боюсь, желудок сжимается.

Добираюсь до больницы, оглядываю парковку. Ежедневная привычка последних месяцев — выискиваю глазами знакомую машину. Нет, не приехала ещё. Ну что ж, есть время настроиться на разговор.

Поднимаюсь к себе, переодеваюсь в кабинете и выхожу в коридор. Отделение уже живёт суетливой утренней жизнью, медсёстры снуют по своим делам. Дежурный ординатор сидит за столом, зевая и заполняя бумажки. Всё привычно. Вот только почему я никак не могу унять дрожь внутри?

Ловлю за рукав пробегающую мимо старшую медсестру.

— Надежда Константиновна!

— Доброе утро, Никита Сергеевич, — отзывается женщина, поднимает брови.

Да, знаю, с утра у неё тоже дел по горло, а тут я ещё.

— Доброе. Увидите Анну Николаевну, передайте, что я хотел бы поговорить с ней до пятиминутки, — смотрю на часы на стене, до утренней врачебной конференции ещё есть время, Аня всегда приходит на работу раньше.

— Хорошо, — Надежда кивает и уносится по своим делам, а я, постояв, возвращаюсь в кабинет.

Спустя почти час дёргаными движениями собираю со стола документы и иду в конференц-зал. Она так и не зашла. Наверное, я и не имел права на это рассчитывать, но, чёрт… надеялся!

Сегодня куча народу — интерны и новые практиканты, столпившиеся стайками, загораживают проходы. Я ищу одну-единственную женщину, но не нахожу в этой толпе. Не вижу и потом на обычном месте — она всегда сидит с краю у окна на третьем ряду. Неужели решила скрыться где-то сзади?

На планёрке становится не до того — ночью была пара сложных случаев, да ещё и в ОРИТ лежат двое тяжёлых. После окончания зал быстро пустеет, и я тороплюсь к себе. На обходе-то точно поймаю её.

Вот только почти сразу вслед за мной в кабинет влетает встревоженная Надежда.

— Никита Сергеевич, Аня не пришла на работу!

Я даже не обращаю внимания на то, что медсестра называет врача по имени. Такое ощущение, что мне с размаху дали в солнечное сплетение. Чуть не потеряв равновесие, хватаюсь за край стола.

— Как… не пришла?!

— Я не видела её с утра, подумала, ну мало ли, задерживается, хоть это на неё и не похоже, — ломая пальцы, говорит Надежда. — Потом на пятиминутке… ну вы видели, сколько народу было. Я решила, может, упустила её. Но сейчас все собрались на обход. Анны Николаевны нет. Телефон у неё недоступен.

Смотрит на меня, и я вижу испуг в её глазах. На секунду закрываю свои, чтобы не показать, что чувствую то же самое.

— Вас ждут, Никита Сергеевич, — тихо произносит медсестра, и я понимаю, что она права.

Я не могу сейчас никуда сорваться, даже если единственное, чего хочу — это прыгнуть в машину и, плюнув на всё, мчаться к Ане домой. Я заведующий и главный хирург отделения. У меня обход и пациенты, некоторые из которых в тяжёлом состоянии.

— Надежда Константиновна, пожалуйста, попробуйте ещё раз дозвониться Ане… Анне Николаевне, — исправляюсь, и медсестра кидает на меня внимательный взгляд. — Может быть, она заболела, или… я не знаю… проспала, а телефон разрядился, всякое случается, — говорю и сам себе не верю.

Она бы никогда не пропала просто так.

— И ещё… у нас в отделении лежала её подруга, — пытаюсь припомнить имя, но оно ускользает из памяти. — С огнестрельным. Я сам проводил торакотомию. Чёрт, не могу вспомнить, как её зовут… Марина? Или Мария? В истории болезни должен быть телефон.

— Я попробую найти, — Надежда неуверенно кивает, но я понимаю, что это вряд ли, времени у неё не хватит.

— Просто свяжитесь с архивом, пусть принесут мне в кабинет истории болезни за… — задумываюсь, когда же это было? Вроде бы в конце весны, — …за апрель и май. Я сам поищу.

Почему-то у меня нет ни малейшей надежды, что Аня ответит на звонок.

Иду к группе врачей и интернов, ждущих меня, чтобы начать обход. Всё идёт по заведённому плану. Только Аниных пациентов осматриваю самостоятельно. На чей-то вопрос отвечаю, что Анна Николаевна взяла несколько дней за свой счёт. Не хватало ещё, чтобы по отделению пошли слухи. Она столько раз меня прикрывала, что этот минимум я не просто могу — обязан для неё сделать.

И только в последней закреплённой за ней палате меня осеняет, кому надо звонить в первую очередь. Соболевский!

С трудом завершаю обход спокойно, срываюсь в кабинет. На столе уже громоздятся стопки папок с историями, архив оперативно сработал. Беру в руки телефон, нахожу номер Германа Эдуардовича, но торможу над значком вызова.

Что я ему скажу? Что оскорбил и обидел девушку, а теперь она пропала и не появляется на работе? А если Аня не обращалась к нему? У Соболевского с сердцем и сосудами не всё ладно, она могла решить, что не хочет его расстроить… И тут я, вывалю на него новости. Если он перенервничает или, не дай бог, заработает сердечный приступ, Аня меня первого убьёт.

Откладываю мобильный в сторону. Я могу сколько угодно уговаривать себя, что забочусь о здоровье старика, который стал столько значить для Аннушки. Но смысл врать? Мне просто стыдно. Стыдно до такой степени, что я, как маленький, боюсь позвонить и услышать, что Герман скажет в ответ на моё признание. Он умеет находить такие слова, после которых хочется сквозь землю провалиться. А туда я ещё успею.

Сажусь и начинаю одну за другой проглядывать истории. Когда число папок переваливает за четвёртый десяток, мне, наконец, везёт. Вот она — Марина Кудрявцева. Смутно вспоминаю, что не так давно девушка приходила за консультацией. О, чёрт! Она же ждёт ребёнка, волновалась из-за беременности!

Вцепляюсь в волосы. Звонить беременной на раннем сроке и спрашивать про пропавшую лучшую подругу? Да бл. ть!

Беру мобильный и набираю Аню. Абонент отключён или временно недоступен. С трудом сдерживаюсь, чтобы не запустить телефоном в стену. Открываю мессенджер и зависаю. Что ей написать? Где ты? Прости? Я идиот?

В конце концов набираю: «Аня, у тебя всё в порядке? Пожалуйста, позвони!» Впрочем, количество галочек показывает, что сообщение не доставлено.

Подумав, решаю всё-таки набрать Марину. После нескольких гудков на звонок отвечает запыхавшийся женский голос.

— Слушаю! — девушка тут же тихо добавляет в сторону: — Грэй, подожди!

— Марина, это Никита Сергеевич, — сердце колотится так, что я говорю с трудом.

— Простите?..

— Добрынин, — добавляю торопливо.

— Ах, да, здравствуйте, Никита Сергеевич!

Почему-то удивления в её голосе не слышно.

— Я хотел… спросить у вас, как вы себя чувствуете? — вообще-то совсем не это, но надо же с чего-то начать разговор.

— Хорошо, спасибо, — вот теперь слышно, что она растерялась.

— Просто вы приходили за консультацией, а я тут поднимал истории болезней и вспомнил о вашей беременности, — выдаю сплав лжи и правды.

— Да-да, ну, я по вашему совету сходила ко всем врачам, и сейчас, тьфу-тьфу, всё в порядке, — отвечает довольно.

— Отлично, — сглатываю и всё-таки говорю: — Марина, вы не знаете, куда уехала Анна Николаевна?

Девушка молчит несколько секунд, и меня охватывает безумная надежда, которая, впрочем, тут же исчезает после слов:

— А она уехала?

— Да, она взяла несколько дней за свой счёт, — решаю не придумывать новое враньё, — но в отделении не могут до неё дозвониться, а вопрос срочный.

— Аня мне не говорила, — голос спокойный, даже равнодушный.

— Марина, если вдруг она будет с вами связываться, передайте ей, что я прошу позвонить мне, — говорю с нажимом. — Пожалуйста!

— Вы сказали, что её ищут в отделении, но звонить вам? — мне слышится намёк на какую-то насмешку, но, подозреваю, это просто потому, что у меня совесть нечиста.

— Я заведующий отделением, — отвечаю как могу ровно.

— Я в курсе, — вот теперь она уже совершенно точно улыбается, это слышно по голосу. — Конечно, передам.

— Спасибо, — выдыхаю в трубку.

Отключаюсь и, погипнотизировав телефон взглядом, всё-таки набираю Германа Эдуардовича.

Добрынин

Мне не везёт. Соболевский на звонок не отвечает. Или везёт? Честно сказать, я даже не знаю, чего больше в моих чувствах по этому поводу — разочарования, что ничего не выяснил, или облегчения, что словесная порка пока откладывается. Обольщаться не стоит, Герман за Аннушку меня на части порвёт, когда всё узнает — а он обязательно узнает.

И чем она его зацепила? Грустно хмыкаю. А меня чем? А всех остальных? Все пациенты, даже самые вредные, расплываются в улыбке, когда она заходит в палату. Ещё до того, как у нас начались отношения, я и сам столько раз ловил себя на том, что хочу улыбнуться, глядя на тоненькую фигуру и приветливое лицо.

Откинувшись в кресле, прикрываю глаза и вспоминаю, как увидел её в первый раз. Эта сцена до сих пор во всех подробностях стоит в памяти. Аня была такой… мягкой, нежной. Заснула прямо на стопке бумаг, на сонном лице отпечатался след от рукава, видимо, подкладывала под голову руку. А потом, в раздевалке, не смутившись ни на секунду, стояла передо мной без рубашки…

Мотнув головой, открываю глаза. Ниже пояса всё ноет. Скривившись, поправляю брюки.

— Можешь забыть об этом, — говорю вниз. — Тебе теперь светит только правая рука под воспоминания.

Делаю пару глубоких вдохов и поднимаюсь. Надо отнести истории обратно в архив. Номер Марины я себе сохранил на всякий случай. Названивать ей смысла нет, но пусть будет.

Мелькает мысль всё-таки быстро смотаться к Ане домой, но я не успеваю даже толком это обдумать — меня вызывают вниз, в отделение один за другим начинают поступать пациенты. Спустя час приходится срочно отправляться в операционную, а не успевает бригада отдышаться после одной экстренной операции, как мы тут же влетаем в следующую, ещё хуже.

Только сейчас, оставшись без своей постоянной ассистентки, я в полной мере осознаю, насколько незаменима она в отделении. Мне это и раньше было известно, но теперь… Аня знает всех смежных специалистов, всех резервных доноров, держит в памяти кучу номеров телефонов — да, всё это есть в соответствующих списках, памятках и документах, но пока их найдёшь.

К концу дня я уже с трудом разговариваю — голос хрипит, потому что всё время приходится повышать тон. Врачи и медсёстры сегодня косячат нещадно. Или не сегодня, а всегда — просто раньше все эти мелкие вроде бы проблемы решала Аня?

За окном уже темнеет, когда я, наконец, добираюсь до кабинета. Падаю на диван, прикрыв глаза рукой. Отдохнуть не получается — спустя пять минут слышу стук в дверь.

— Что? — хотел рявкнуть, но сил не хватает, и вместо этого выходит почти стон.

— Никита Сергеевич, — в кабинет заходит Надежда, держит в руках чашку, над которой поднимается парок, — хотела спросить у вас, выяснилось ли что-то?

Ставит передо мной на стол чай.

— Спасибо, — говорю тихо, тянусь за чашкой, делаю глоток горячего напитка и вздыхаю: — Садитесь.

Старшая медсестра выдвигает стул, присаживается, смотрит на меня внимательно.

— Мне… ничего не удалось узнать, — произношу упавшим голосом. — Я звонил подруге Анны и ещё одному человеку, её пациенту, они сдружились в последнее время. Вы, может быть, помните его? Соболевский, лежал у нас не так давно.

— Помню, — Надежда кивает.

— Ну вот, на звонок он не ответил и не перезвонил. Я, конечно, ещё попробую до него дозвониться… Марина, подруга, ничего не знает, — медленно кручу в руках чашку, поднимаю глаза. — Надежда Константиновна, вы ведь дружите с Анной Николаевной, она вам ничего не говорила? Может быть, упоминала что-то вчера?

— Нет. Вчера ей стало плохо, — медсестра задумывается, качает головой. — Она сказала, что давление, но всё было почти в норме. После этого мы и не разговаривали больше, рабочий день закончился, она быстро уехала.

Внутри сжимается. Я могу предположить, почему ей стало плохо. Но…

— Я к ней домой, — быстро встаю.

— Что вы будете делать? — Надежда бледнеет.

— Чёрт, я не знаю! Но что, если она потеряла сознание или… — не хочу думать об этом, но проверить надо все версии.

Сажусь в машину, завожу двигатель и, не давая себе даже задуматься, еду знакомым маршрутом. А что я буду делать, если она дома? Например, со своим этим… Богатырёвым? Невольно сжимаю зубы так сильно, что челюстям становится больно. Буду решать проблемы по мере поступления.

Торможу перед Аниным подъездом, выхожу из машины, смотрю на окна квартиры — тёмные. Хрен знает почему, но я уверен, что ей не стало плохо или ещё что-то в этом духе. Код на входной двери помню, поднимаюсь на нужный этаж, звоню в дверь. Тишина. Звоню ещё раз и вдруг слышу мяуканье… Дарси!

Аня не смогла бы оставить кота одного надолго! А значит, нужно подождать — кто-то должен прийти. Подумав, решаю не сидеть в подъезде. Во-первых, не подросток, на подоконнике ютиться. Во-вторых, народ сейчас нервный, вызовут полицию, буду потом объясняться…

Спускаюсь, паркуюсь так, чтобы видеть окна, и остаюсь ждать. Спустя какое-то время мне приходит в голову, что сидеть я могу долго — не факт, что кто-то придёт именно сегодня и именно вечером. Но как представлю, что поеду домой, в пустую квартиру, становится до того тошно, что вопреки всякой логике остаюсь на месте. Здесь у меня сохраняется хоть какая-то иллюзия, что Аня не исчезла насовсем.

Чёрт знает, может кто-то там, наверху, решает сжалиться надо мной, но спустя полтора часа я вздрагиваю, увидев зажёгшийся в окне свет.

Дёрнувшись, открываю дверь и чуть не вываливаюсь из машины. Бегом заношусь в подъезд и взлетаю к квартире. Выдыхаю, успокаивая дыхание, и звоню.

Мне открывают сразу же. В дверях стоит незнакомец, вроде бы он только что заходил в подъезд, я отметил его краем глаза. И это не Богатырёв! Того я отлично помню! Не успеваю хоть что-то сказать, как мужчина, прищурившись, выдаёт:

— Здравствуйте, доктор Добрынин.

— Что вы тут делаете?! — я с трудом держусь, начинает пульсировать в висках. — И откуда…

— У меня для вас сообщение от Германа Эдуардовича.

Смотрю на него, тяжело дыша. Ничего не понимаю, какая здесь связь?

— Соболевский велел передать, — продолжает он, — чтобы вы ехали домой. В ближайшее время вы её не увидите.

Глаза заволакивает красной пеленой, я сжимаю кулаки, но мужчина поднимает руки.

— Я бы вам не советовал. Успокойтесь. Вы ничего этим не добьётесь, только хуже сделаете.

Фраза действует, как ведро ледяной воды на голову.

Делаю пару вдохов и выдохов. Этот… кто бы он ни был, прав. Я уже наломал дров, потому что не выяснил толком, что произошло.

— Что вы здесь делаете? — повторяю свой вопрос, справившись с голосом.

— Пришел присмотреть за котом, — пожимает плечами мужчина.

— Как вы узнали, что я буду тут?

— Я не знал, — отвечает ровно, равнодушно. — Мне просто сказали передать то, что вы уже слышали, в случае, если встречу вас здесь.

— Аня… — сглатываю, сердце вот-вот выскочит из груди, — она в порядке?

— Я даже не знаю, о ком идёт речь, — он смотрит на меня спокойно и разворачивается. — Мне пора.

— Стойте! А Герман Эдуардович…

— Со всеми вопросами можете позвонить ему сами.

Как будто он возьмёт трубку! Теперь можно не сомневаться, кто полностью в курсе происходящего. Я медленно спускаюсь на улицу. Обращаю внимание, что свет в окне гаснет, спустя минуту выходит и мой недавний собеседник. Кивнув мне, идёт к неприметной машине и уезжает.

А я, устроившись на сиденье, решаю набрать Соболевского. Поздно прятать голову в песок. Аня ему всё рассказала, это явно он помог ей уехать. Пусть скажет мне всё, что думает — я заслужил, я только… только хочу узнать, что с ней всё хорошо!

Но телефон молчит. Звоню дважды, жду до последнего — безуспешно. Откидываюсь на подголовник, слегка ударяюсь затылком пару раз. Тут же слышу звук входящего сообщения, судорожно проверяю мобильный.

Герман. «Уехал в санаторий на несколько дней. С вами, молодой человек, поговорим, когда вернусь». Меня передёргивает от обращения и от угрозы, прекрасно читающейся между строк этого обещания. Да уж, стоит готовиться к тому, что меня размажут по стенке, морально… И начинают уже сейчас — он не может не понимать, что я звонил узнать про Аню. Но совершенно точно ничего не скажет.

Со вздохом завожу машину и еду домой.

Следующие два дня погружают меня в филиал ада на земле. Оказалось, я так привык к постоянному присутствию Ани, что теперь, что бы ни делал, кажется, будто она незримо находится поблизости. Либо кто-то из врачей напоминает мне: «Это, — что бы это ни было, — делала Анна Николаевна». Либо я сам ловлю себя на мысли, что хочу сказать: «Найдите Анну Николаевну».

— Когда вернётся Анна Николаевна?..

— За этим надо к Анне Николаевне, я не знаю…

— А вот Аннушка Николаевна сказала, что это лекарство слишком дорогое, его можно заменить…

— А можно мне к Анне Николаевне, она меня вела в прошлый раз?

Я проглядываю очередную историю болезни. Всё отделение зашивается, палаты забиты, поэтому подстраховываю работающих на износ врачей. Передо мной сидит милая девушка, которая попадает к нам второй раз за полгода. «Везучая», ничего не скажешь.

— Анна Николаевна сейчас в отпуске, — отвечаю на просьбу.

— Очень жаль, — пациентка надувает губы. — А когда она выйдет?

Я бы тоже хотел знать. Неизвестность убивает больше, чем всё остальное. Что с ней? Где она сейчас? Что делает? Хорошо ли питается? Как себя чувствует? Может быть, ей плохо? Все эти вопросы безостановочно крутятся в голове, сводя меня с ума. И, главное, сколько это продлится? «Ближайшее время», в которое, по словам Соболевского, я её не увижу — это неделя? Две недели? Месяц?

Закончив с делами, ухожу к себе в кабинет. Переодеваюсь, накидываю куртку, но тут после стука заглядывает дежурный.

— У нас проблема. Поступил мужчина, множественные переломы рёбер, травма головы. Похоже, его избили.

— Вызывайте полицию, — говорю со вздохом. — Что вы, не знаете, как действовать в таком случае?

— Уже вызвали, — кивает врач. — Хотят видеть заведующего, если он ещё на месте.

— Сейчас спущусь, — вешаю обратно куртку, опять надеваю халат и выхожу из кабинета.

А в приёмном покое меня ждёт тот, кого я не хотел бы больше встречать никогда в жизни.

Возле стойки у стола медсестры боком ко мне стоит грёбаный майор. Заполняет бумаги. Замечает меня, поворачивается. Спокойно делает шаг в мою сторону.

— Никита Сергеевич, добрый вечер. Хорошо, что вы ещё не ушли, я хотел уточнить пару деталей.

Я настолько теряюсь, что пожимаю протянутую руку.

— Да, что такое? — меня не отпускает ощущение, что я в каком-то параллельном мире.

Богатырёв задаёт несколько каких-то незначительных вопросов. Отвечаю, всё больше и больше чувствуя замешательство.

— Ну что ж, отлично, — майор кивает сам себе, собирает свои листы. — Анна Николаевна не работает сегодня? — спрашивает вдруг.

Его тон неуловимо меняется, но я не могу понять, в чём дело. А потом до меня доходит смысл вопроса. Что?..

— А вы не в курсе?

— В курсе чего? — мужчина вскидывает на меня глаза. — Что-то случилось?

— Нет… нет, я… Анна Николаевна взяла несколько дней отпуска, — повторяю навязшее в зубах враньё.

— Удивительно, — он слегка улыбается. — Не думал, что она вообще понимает значение слова «отпуск».

— Да уж, — запускаю руку в волосы, растерянность переходит все границы. — А вы когда виделись последний раз?

— М-м, — Богатырёв мрачнеет, отворачивается, — несколько дней назад.

— Простите, что уточняю, но… это было… — называю дату и вижу, как он хмурится, внимательно глядя на меня.

— Да. Зачем вам? — разворачивается полностью, вставая прямо напротив. Прищуривается, затем зло хмыкает. — Значит, вот про кого она говорила…

— Что говорила?

— Ничего, — майор холодно кивает и идёт к выходу.

Сжимаю кулаки и, подождав пару секунд, иду за ним. Догоняю на улице возле служебной машины. Не хватало ещё устраивать разборки в больнице.

Богатырёв уже открыл дверь и стоит, опираясь на раму.

— Ну? — недружелюбно спрашивает, когда я подхожу.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что она про меня говорила?

— Знаешь, что? — он окидывает меня взглядом. — Пошёл ты нахрен, хирург. Ты и мизинца её не стоишь. Знал бы я, что она именно в тебя влюбилась, в жизни бы не сказал ей, что отступлю.

— Что? — у меня пропадает голос.

— Что слышал, — он смотрит на меня и вдруг издевательски улыбается. — Ах вот оно что. Ты уже, похоже, успел всё просрать. Кто бы сомневался! — делает движение, чтобы сесть в машину, но я хватаю его за плечо.

— Руки! — быстро стряхивает мою ладонь.

— Почему ты не вышел тогда из подъезда?

— Из какого подъезда, ты свихнулся? — майор смотрит на меня недоумённо.

— В тот вечер вы зашли в подъезд, но ты не выходил оттуда…

— Ясненько, — тянет эта сволочь. — Столько с ней работаешь, а так про неё ничего и не понял. Устроил ей сцену ревности, придурок? С какой стати я должен тебе что-то объяснять? Я ушёл от Ани через несколько минут. А вот что произошло потом — не твоё дело. Так что можешь вообще-то успокоиться. А хотя нет, не успокаивайся — живи теперь с этим.

Он садится в машину, я на автомате делаю несколько шагов назад и смотрю вслед, ничего не видя.

Эту ночь я запомню на всю жизнь. Не сомневаюсь, она мне ещё долго будет сниться в кошмарах.

Осознание того, что я наделал, накрывает с головой. Куда не повернись, со всех сторон вина полностью моя. И как выбраться из ямы, в которую загнал себя собственными руками, я не имею ни малейшего представления.

Шаг за шагом препарирую своё поведение за последние несколько месяцев. Был бы я трупом в анатомичке — на фрагменты бы сам себя разобрал. Как у любого врача-клинициста, с анализом и выстраиванием логических связей у меня всегда всё было в порядке. Ну и где в таком случае, спрашивается, были мои мозги?

Я ведь даже не могу толком сформулировать, почему так вёл себя с Аннушкой. Точнее, мне-то казалось, что я просто требователен, потому что в нашей профессии нет места ошибкам. А она — одна из тех редких людей, кто рождён быть врачом, должна быть строга к самой себе и развивать свои способности. Но почему моя строгость к ней приобрела такие формы?

Или, может быть, всё дело в том, что я с самого начала знал, что не смогу остаться к ней равнодушным?

Итоги ночных размышлений неутешительные.

Признать вину — полдела. Что мне делать дальше? На этот вопрос ответа у меня нет.

С утра, выпив крепкий чёрный кофе, выхожу на улицу. Здания плохо видны из-за тумана, в воздухе висит сырость. Подхожу к своей машине и обнаруживаю сзади, возле багажника, пацана и девчонку. Явно младшие школьники, лет по семь-восемь.

— Что такое? — спрашиваю ровно, стараясь не напугать детей.

Знаю, что выгляжу после бессонной ночи так себе. Мальчик, вздрогнув, оборачивается, я вижу русую чёлку и голубые глаза. Сердце пропускает удар. Мотнув головой, чтобы отогнать воспоминания, повторяю:

— Ребят, что вы здесь забыли? В школу не пора?

— У вас там… — мальчик машет рукой вниз.

— Что? — приседаю возле колеса и вижу под крылом грязное клочкастое нечто и круглые жёлтые глаза.

Добрынин

— А ну-ка, — тяну руку, и шерстяная варежка шипит, с трудом разевая рот.

Достаю из кармана перчатки, которые сунул сегодня с собой. Но царапаться у этого создания сил явно нет, поэтому легко вытягиваю слегка сопротивляющегося котёнка из-за колеса.

— Ваш? — спрашиваю для порядка, хотя и так ясно, что трясущееся существо, которое держу за шкирку, уличное.

— Нет, — со вздохом говорит мальчишка, беря за руку свою подружку. Или сестру? — мы его случайно заметили. Вы… вы его выбросите, да?

Смотрю на эту парочку и вижу, как у девочки глаза начинают наполняться слезами. О нет, только не это! Не выношу женских слёз! Даже если речь идёт о семилетней кнопке.

— Нет, — вздыхаю тяжело, — не выброшу.

— Честно? — пищит кнопка.

— Честно, — киваю. — Отвезу сейчас в ветеринарную клинику, там его подлечат.

— Хорошо, — важно кивает пацан. — Ну, мы пойдём тогда! До свидания! — тянет за собой девочку, та шмыгает носом, улыбается, показывая дырку на месте выпавших передних зубов, и я невольно улыбаюсь в ответ.

Затем перевожу взгляд на свою находку и опять вздыхаю.

— Поехали, — усаживаюсь в машину и нахожу в навигаторе ближайшую ветеринарку. Перчатки приходится пожертвовать дрожащему котёнку, которого я посадил впереди. Подумав, включаю подогрев сиденья и аккуратно трогаюсь с места.

Хорошо, что до клиники ехать недалеко. Паркуюсь, сгребаю пригревшуюся животинку и захожу в здание.

— Кто тут у вас? — молодой врач, который принял нас почти сразу, осматривает мелкого на столе. Котёнок старательно шипит и топорщит слипшуюся шерсть.

— На колесе эту мелочь нашёл, — оттягиваю рукав над часами, времени до утреннего совещания почти не остаётся.

— Да, они туда частенько залезают, холодно сейчас становится, — кивает ветеринар.

— Слушайте, мне на работу пора, что с ним делать? — нетерпеливо притопываю ногой.

Ветеринар внимательно глядит на меня, хмурится, пожимает плечами.

— Мы не можем оставить у себя всех животных. И пристройством заниматься, сами понимаете… — разводит руками.

Вздыхаю в который раз за сегодняшнее утро и кошусь на свернувшееся на моей перчатке недоразумение.

— Я понял. Сделайте всё, что нужно, я заплачу.

— Вы имеете в виду, усыпить? — мрачно спрашивает мужчина.

— Почему усыпить? — смотрю на него озадаченно. — Что там нужно котам? Прививки, глистогонное. Помыть тут у вас его есть где?

Ветеринар расслабляется и кивает.

— Ну и хорошо. Вечером заеду, — разворачиваюсь и иду на ресепшен.

Быстро оплачиваю приём и остальное, что вносит мне в чек девушка-администратор, и еду в больницу.

Очередной день без Ани. Но теперь мне ещё хуже, потому что понимаю, что всё из-за меня.

Днём заглядывает Марго, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не выставить её вон.

— Где же твоя ассистентка? — спрашивает язвительно, после того как я довольно грубо отказываюсь от очередного предложения пообедать.

— В отпуске, — перебираю на столе бумаги, ищу запропастившуюся куда-то историю пациента, который ждёт в смотровой.

— Да ладно? — Марго скептически улыбается.

— Маргарита, — поднимаю на неё глаза. — Мне не нравится твоё внимание к Анне… Николаевне. Если начнёшь распространять про неё хоть какие-то слухи… я ведь тоже в курсе кое-чего. Например, как вышло, что сняли предыдущую заведующую гинекологическим отделением.

Женщина меняется в лице.

— Добрынин, ты берега не попутал? — веселья в её голосе уже не слышно.

— Нет, — отрезаю жёстко. — И не советую проверять границы моего терпения. Оно не настолько бесконечно, как ты думаешь.

Марго вылетает из моего кабинета, хлопнув дверью, а я иду в смотровую. Давно надо было это сделать. Достала!

Вечером возвращаюсь в ветклинику за кошачьей личинкой.

— Всё-таки приехали, — говорит ветеринар. Мне слышится облегчение в его голосе.

— Да. Что там с котом? Это вообще кот или кошка?

— Кот, — отвечает врач. — На удивление здоровый для уличного. Анализы на основные инфекции ничего не показали, ещё пара результатов будет через несколько дней, но, надеюсь, там тоже всё в порядке. От паразитов мы его обработали, первую прививку можно сделать попозже, недели через две-три.

Лезет в одну из ячеек-клеток, достаёт и ставит на стол пушистого рыжика.

— Ну надо же, — хмыкаю. — А я-то думал, он серый.

— Да, мы тоже удивились, — улыбается врач. — Похоже, это метис британца. Цвет от уличного родича достался.

Забираю котёнка — к счастью, додумался по дороге заехать в зоомагазин за переноской и прочими мелочами. Дома открываю дверцу, но мелкий не торопится выходить. Пожав плечами, ставлю миски с водой и кормом, который посоветовал ветеринар.

Спустя почти час незваный пришелец заявляется в спальню. Я лежу на кровати, не раздеваясь — кручу в руках шнур. Ещё в студенчестве у меня появилась привычка вязать разные виды узлов, даже находил какую-то книжку и разбирался. Давно этого не делал, но пальцы легко вспомнили привычное занятие, которое сейчас немного успокаивает. Котёнок подходит ближе, пытается поймать свисающий край верёвки, прыгает, но на кровать залезть не получается. Вздохнув, цепляю мелочь и поднимаю к себе. Тот, покрутившись вокруг меня, наконец, укладывается под бок.

— Рыжий англичанин? — внимательно смотрю на котёнка, вспоминаю Аниного Дарси. — Будешь мистером Бингли. На мистера ты пока, конечно, не тянешь…

Слышу тихое мурчание, и боль, поселившаяся в груди в последние дни, немного отступает.

А на следующее утро меня вызывает к себе главврач и начинает заливаться соловьём. Он только что вернулся с какой-то очередной конференции и сразу велел явиться. Якобы доложить, что у нас происходит «на фронтах», пока высокое начальство отдыхать изволило. Вот только вместо этого завёл речь про очередное выступление, на которое у меня сейчас ни времени, ни сил.

— Никита Сергеевич, предлагаю вам подумать насчёт того, чтобы представить доклад на симпозиуме. Это великолепные перспективы…

Я даже почти не вслушиваюсь в разглагольствования, только поддакиваю в нужных местах. Понятно же, что он просто хочет поднять престиж больницы. Всё логично, но отдуваться за всех не хочу. Мысли, как и всегда в последние дни, возвращаются к Ане. Как она сейчас? Неизвестность вытягивает все силы, я медленно, но верно превращаюсь в невротика.

Рассеянно киваю на очередную фразу главного, и вдруг среди нагромождения пафосных слов слышу:

— …и, безусловно, нужно привлекать Анну Николаевну. Она, конечно, пока в отпуске, но вам ли не знать, как важен…

Дёргаюсь вперёд так резко, что на секунду сводит шею.

— В… отпуске?

Я совершенно точно ничего о ней не говорил!

— Да, конечно, — Александр Васильевич смотрит на меня нечитаемым взглядом.

— Ах, да, — я делаю паузу. Не знаю, что сказать, чтобы не выглядеть круглым идиотом.

Что я за заведующий, если не в курсе, где мои сотрудники? Поколебавшись, осторожно спрашиваю:

— Она ведь писала заявление, не помню, с этим были какие-то проблемы?

— Никаких проблем, — главврач пожимает плечами и машет рукой, — вон же оно, в стопке лежит.

Поднимаюсь и подхожу к столу возле стены, где разложены документы. Сразу узнаю знакомый почерк на листе сверху, беру его подрагивающей рукой. Да, заявление на отпуск, подписанное, завизированное. Дата… тот день, когда она не пришла на работу. Как?..

Кладу листок на место и краем глаза смотрю на главврача. Тот как будто занят делом, копается в бумагах на столе, но я замечаю кинутый искоса в мою сторону взгляд. Возникает абсолютно чёткое ощущение, что надо мной издеваются. Продуманно и спланированно. Не то чтобы я не заслужил, но… Как так вышло? И при чём здесь главный? Чувствую себя параноиком, на секунду кажется, что все вокруг в курсе чего-то, что я не знаю.

Сажусь обратно. Хорошо только одно — у моих мучений появляется конкретный срок. В написанном Аниной рукой заявлении указан отпуск на десять дней. Сегодня пятый. Половина. Не знаю, как я протяну ещё столько же. Но теперь у меня хотя бы появляется уверенность, что она вернётся. Ведь если речь просто об отпуске, ей же нужно будет выйти на работу?

Только надежда на это позволяет мне не сойти с ума в ближайшие дни. Соболевский не объявляется. То ли ещё не вернулся из санатория, то ли продолжает держать паузу. Если учесть, какая трёпка мне от него предстоит, я и сам не напрашиваюсь на разговор. Успеется.

Бингли, которого я для краткости стал звать Беней, повадился спать в моей постели. Попробовал было выселять его на кухню, но мерзавец так жалобно пищал под дверью, что сил это терпеть у меня не хватило.

Последние сутки из отведённых десяти тянутся как жвачка. Хорошо хоть, работа помогает справляться с ожиданием. По максимуму загружаю себя, а заодно и всех остальных. Отделение трудится в авральном режиме, и я уже краем уха зацепил разговор медсестёр, которые жаловались друг другу, что только Анна Николаевна в состоянии справляться с «этим чудовищем», которое всех уже замучило своими придирками. Так понимаю, речь обо мне.

Ну, что сказать. Они, в общем-то, правы. Вот только моя Белль сбежала, и даже когда вернётся — надежды на превращение в принца у меня стремятся к нулю. Я уже сотню раз пытался проигрывать в голове, как произойдёт наша встреча, но так и не могу представить, что будет.

Утром дня икс у меня всё валится из рук. Я разбиваю чашку с кофе, режусь осколками, чуть не спотыкаюсь о Бингли… У мелкого паршивца, похоже, есть тайная способность моментально материализоваться именно там, где его сейчас не ждут. Выругавшись, одеваюсь и приезжаю на работу чуть не в шесть утра.

Это какое-то сумасшествие, но я как будто чувствую момент, когда Аня появляется в отделении. Никто не заходит в кабинет, из-за двери не доносится голосов, но всё во мне просто кричит — она здесь! Поднимаюсь, выхожу в коридор, успеваю пройти чуть вперёд, но тут же резко останавливаюсь.

Аннушка стоит в нескольких шагах от меня возле поста медсестры. Немного виновато улыбаясь, что-то говорит Надежде. Мне не удаётся разобрать слова. Я жадно смотрю на неё, выхватывая отдельные детали. Она не выглядит исхудавшей или бледной, наоборот — лёгкий румянец, кожа как будто даже немного золотистая… Хирургический костюм слегка обтягивает фигуру в нужных местах. Сглатываю, торопливо поднимаю взгляд от груди и упираюсь в серьёзные серо-голубые глаза.

Колени подгибаются. Господи, какая же она… Как будто впервые вижу, насколько она красива. Открываю рот, но не успеваю ничего сказать.

— Доброе утро, Никита Сергеевич, — Аня равнодушно кивает, в голосе не найти даже намёка на тепло. Проходит вперёд и скрывается в ординаторской.

Мне словно плеснули в лицо ледяной водой. Моргаю, пытаясь сообразить, как поступить, и замечаю исполненный сочувствия взгляд старшей медсестры. Она тут же отводит глаза, но я понимаю, что мои эмоции незамеченными не остались.

Поворачиваюсь и просто сбегаю к себе в кабинет. Отдышаться. Смотрю в небольшое зеркало возле вешалки. Пытаюсь увидеть себя со стороны её глазами. Приглаживаю волосы, они почему-то всклокочены. Черты лица как будто заострились, щетина… Я что, забыл побриться сегодня?

Отворачиваюсь от отражения, становится до невозможности тошно.

Похоже, настоящие мучения мне ещё предстоят.

Аня

— Ох, Герман Эдуардович, вы себе не представляете, как я вам благодарна! Это какое-то чудо, в жизни мне не было так спокойно. Не знаю, как жить-то теперь дальше, обратно хочется! — улыбаюсь, показывая, что последние слова были шуткой.

— Я рад, дорогая моя, — старик тепло улыбается мне в ответ.

Мы сидим в гостиной Соболевского и пьём чай. Я приехала сюда сразу из аэропорта, не заезжая домой. Привезла Герману в подарок итальянские конфеты пралине, бутылку вина и оливковое масло. Покупала это всё, конечно, на свои деньги — к счастью, сообразила захватить с собой сбережения, отложенные как раз на отпуск. Карточку, которую мне дал Алекс в аэропорту, использовать было неловко. Хотя несколько раз я и расплачивалась ею в кафе.

— Герман Эдуардович, мне очень не по себе, — начинаю неуверенно. — Вы столько потратили, чтобы…

— О, нет, дорогая моя, не начинайте! — Соболевский перебивает меня. — Я так и знал, что разговор об этом обязательно зайдёт! Позвольте мне кое-что напомнить вам. Вы знаете легенду об Александре Македонском?

— Какую конкретно? — хмурюсь, пытаясь сообразить, о чём говорит мой собеседник.

— О его похоронах. Знаете?

— Боюсь, что нет, — качаю головой.

— Ну так вот, дорогая моя, есть такая поучительная легенда, что Александр Македонский завещал похоронить его с повёрнутыми кверху раскрытыми ладонями, которые были бы видны из гроба. Ибо он, завоевавший полмира, пришёл в него с пустыми руками и уходит так же, не взяв с собой ничего, — Герман смотрит на меня, печально улыбаясь. — Люди иногда слишком жадны и забывают, что захватить на тот свет ничего не выйдет. Давайте не будем говорить о деньгах? Я получил за них достаточно, увидев сегодня ваши счастливые глаза.

— Спасибо, — говорю тихо. — Спасибо вам.

Мы какое-то время сидим в уютной тишине. Из колонок, подключенных к ноутбуку, еле слышно играет музыка. Герман Эдуардович что-то смотрел, когда я приехала, и просто выкрутил звук на минимум, чтобы он не мешал разговору. Вот только в какой-то момент меня пробивает озноб, потому что я, кажется, начинаю узнавать мотив, который выводят два сливающихся в переливах нот голоса.

— Герман Эдуардович, что это? Очень знакомая мелодия, — мне становится не по себе.

Старик прислушивается несколько секунд.

— Дуэт Лючии… — начинает говорит и останавливается.

— …и Эдгардо, — договариваю упавшим голосом*.

Такое ощущение, что температура в комнате падает на несколько градусов. Герман вздыхает.

— Не хотел я начинать этот разговор, но, видимо, сама судьба подталкивает. Вам ведь на работу утром, — смотрит на меня сочувственно.

Киваю, обхватываю себя за плечи руками.

— Кстати, вот, возьмите, — он тянется к столу, достаёт из ящика мой мобильный.

Беру телефон. Подумав, откладываю в сторону. Завтра включу. Поднимаю глаза на Германа и решаюсь спросить:

— Он звонил вам?

— Да.

— И что сказал? — меня гложет какое-то болезненное любопытство.

— Я не ответил на звонки, — Соболевский усмехается, — но прислал сообщение, которое, полагаю, вполне ясно отражало моё отношение к произошедшему.

— То есть вы ничего не знаете, — выдыхаю и не пойму, я рада или расстроена.

— Ну почему же, — вокруг его глаз собираются морщинки, как при улыбке. — Я знаю, что в первый день Никита несколько часов ждал возле вашего дома в надежде, что кто-нибудь придёт. Знаю, что про ваш отпуск он узнал только спустя пять дней, а сейчас уже успел замучить всё отделение. Там, полагаю, молятся, чтобы вы поскорее вышли на работу.

— Откуда? — ахаю, глядя на довольного старика расширенными глазами. — Герман Эдуардович… — медлю, но всё же спрашиваю: — Кто вы такой?

— Ваш друг, дорогая моя, — он улыбается, а затем, вздохнув, продолжает: — А ещё старый друг Александра Васильевича, вашего главврача. Ну и ещё одна деталь, которая, наверное, многое объяснит — в своё время я был… м-м… не последним сотрудником дипломатического корпуса в одном условно дружественном нам государстве.

Смотрю на него, открыв рот.

— То есть, вы дипломат?

— Не совсем, но в целом да, можно и так назвать, — кивает Герман.

Вот это да! Я задумываюсь. Это и правда многое объясняет.

— Аннушка, — вырывает меня из мыслей Соболевский, — я не могу вмешиваться в ваши отношения, подталкивать вас или Никиту к какому-то решению. Просто не имею такого права. Да, я сыграл свою роль, но она и так оказалась, на мой взгляд, значительно больше, чем следовало бы. Но хочу, чтобы вы знали: во-первых, я на вашей стороне.

Улыбаюсь ему сквозь подступившие слёзы.

— А во-вторых?

— Во-вторых, у меня так или иначе состоится разговор с господином главным хирургом, — хмурится недовольно. — Ему явно не хватает смелости написать первым, ну так я его потороплю. Говорю вам, чтобы вы были в курсе и не надумывали себе лишнего, хорошо?

— Конечно, Герман Эдуардович, — киваю задумчиво. — А вот мне как быть? — говорю вслух, забывшись.

— Аннушка, всегда нужно понимать про себя, что вы можете сделать, а что не можете, на что готовы пойти, а где будете стоять насмерть, — Герман задумчиво берёт чашку с остывшим чаем, но тут же отставляет её. — Дело в том, что вы… я бы сказал, что всё так же влюблены, но знаю, рассердитесь, — с улыбкой смотрит на вскинувшуюся меня. — Я видел вас вдвоём. Не претендую на истину в последней инстанции, но… ваша история ещё не закончена, поверьте.

— Финал вызывает вопросы, — фыркаю недовольно. — Драма или хэппи энд?

— А вот это зависит только от вас двоих.

Я решаю не спорить. Удивительно, но после разговора мне даже становится легче.

Больше всего меня пугал сам факт: вот прихожу я на работу, а там Добрынин. И что делать? Гордо игнорировать — но мы работаем вместе, часто в тесной связке «хирург-ассистент». Делать вид, что ничего не произошло — обойдётся, так легко он не отделается. Никак не получалось нащупать золотую середину.

Зато теперь, хоть плана действий у меня по-прежнему нет, я успокаиваюсь. Посмотрим, как он будет себя вести, а там разберёмся.

В путешествии было прекрасно, но по дому я соскучилась. Забираю со стоянки свою машинку, приезжаю к себе. Дарси встречает меня воплями и трётся о мои ноги, не отходя ни на шаг. Тоже скучал. За котом явно присматривали от души, он даже, по-моему, слегка поправился.

Разбираю чемодан, запускаю стирку, занимаюсь домашними делами. И ночь проходит спокойно — никаких тяжёлых снов, высыпаюсь прекрасно. Вот только есть хочется — в гостинице за эти дни привыкла плотно завтракать с утра, и желудок жалобно требует чего-то существенного. Приходится заехать в открывающееся рано утром кафе и взять кофе с круассаном.

Захожу в отделение и вдыхаю полной грудью. Кто-то скажет — сумасшедшая, нравится запах больницы. Но я так люблю свою работу! После отпуска это ощущается ещё острее.

— Нет, вы только посмотрите на неё!

Оборачиваюсь и вижу подбоченившуюся Надю.

— Я тут с ума сходила, чуть не поседела, а она приходит и улыбается! Хоть бы для порядка сделала вид, что тебе неловко!

— Надюша, миленькая, прости, пожалуйста, — подхожу к старшей медсестре и тянусь её обнять. — Так было нужно, я обещаю, всё расскажу попозже!

— Ладно уж, — ворчит Надежда, обнимая меня в ответ. — Потом сказали, что ты в отпуске. Хорошо, что вернулась. Всё отделение последние дни зашивается. Где была-то хоть?

— Меня добровольно-принудительно в путешествие отправили, — улыбаюсь виновато.

Мне и правда немного неловко, что они тут работали, а я отдыхала.

— Силком, что ли? И кто? Вообще, почему так внезапно? — Надя смотрит на меня удивлённо.

— Один хороший друг, — качаю головой. — Ладно, об этом потом, давай я в рабочий режим войду.

Разворачиваюсь и ловлю на себе пристальный взгляд.

Добрынин выглядит… В первую секунду я даже теряюсь. Где тот гордый самоуверенный красавец, когда-то явившийся в хирургическое отделение? Волосы встрёпаны, на щеках темнеет щетина, глаза ввалились. Такое ощущение, что последние несколько дней мужчина не спал и не ел. Демон, как он есть. И смотрит так, что мороз по коже.

Всё это проносится у меня в голове в мгновенье ока. В глубине души шевелится слабое сочувствие, но я давлю его в зародыше. Нечего. Холодно киваю, здороваюсь, спешу убраться подальше и с ходу включаюсь в дела.

Хирургия действительно зашивается, палаты заполнены, плюс вал бумажной работы — на носу очередная проверка, но мне удаётся заметить пару неочевидных косяков, которые здорово тормозят рабочий процесс. Если не знать, то и не поймёшь, в чём дело. За несколько часов успеваю разгрести основные моменты и связаться с коллегами из других отделений. Похоже, все искренне радуются, что я вышла из отпуска, и легко соглашаются помочь, чтобы побыстрее вернуться в нормальное русло. Даже просить никого особенно не пришлось! Удивительно…

— А что ты хотела, Аннушка Николаевна, — говорит мне врач-рентгенолог, с которой мы пошли пообедать, а заодно обсудить пару рабочих вопросов. — Народ за эти дни от вашего заведующего настолько… кхм… офигел, не сказать бы хуже!

— Ой, не начинай, Алла Ивановна, — морщусь. — Мне уже все, кто мог, на него нажаловались.

— Ну, а что поделать, если он как бешеный был последнюю неделю, — пожимает плечами женщина и тут же вздрагивает. — Ой, явился! Ладно, пошла я. А то попаду под горячую руку ещё! Чуть позже забеги, как раз все заключения на последних пациентов проверю и отдам тебе.

Оборачиваюсь и вижу Никиту на входе в столовую. Коллега испаряется моментально, а у меня ещё полная тарелка! Мелькает мысль бросить всё и тоже уйти, но… я голодная. Да и вообще, что за детский сад. Поэтому сосредотачиваюсь на тушёных овощах и котлете. Надеюсь, он ко мне не подойдёт.

— Анна Николаевна, могу я к вам присоединиться?

Надежды не оправдались. Со вздохом поднимаю глаза. Добрынин садится напротив.

— Вы ведь уже присоединились, смысл спрашивать.

Упрямо продолжаю есть, мужчина тоже берёт вилку, но просто крутит её в руках.

— Я хотел узнать… как у вас дела?

Мне хочется закатить глаза. Что за вопрос?

— Всё отлично. Я успела проверить документацию и обнаружила, что…

— Нет, я не о работе, — перебивает торопливо.

— Мои нерабочие дела вас не касаются.

Да, грубо. И невежливо. Ну, для меня — я никогда не разговариваю с людьми в таком тоне. Но во-первых, он заслужил, а во-вторых, это заставляет его замолчать. Быстро доедаю обед, хирург к своей тарелке даже не прикасается.

— Никита Сергеевич, — поднимаюсь и смотрю в глаза вскинувшему голову мужчине, — мне нужно будет с вами поговорить.

Он поднимается с места тут же.

— Да, конечно, идёмте.

— Вы не поели, — качаю головой, — это ждёт…

— Я не голоден.

С сомнением смотрю на хирурга. Он совершенно точно слегка похудел. Ладно, взрослый мальчик, переживать ещё за него.

В кабинете, куда мы приходим, мне немного не по себе. Слишком тут… много воспоминаний. Но стараюсь сосредоточиться.

— Присядете? — Никита кивком головы указывает на стул, выдвигает его.

— Нет, пожалуй, не стоит, — делаю вдох. — Никита Сергеевич, я хочу перевестись.

— Куда?! — спинка стула под его руками внезапно издаёт отчётливый скрип.

Эм-м. Такой бурной реакции я не ожидала.

— Из ординатора в дежуранты. Как вы, возможно, помните, я была врачом-дежурантом, когда вы только пришли в отделение. Сейчас обстоятельства складываются так, что я бы предпочла вернуться к графику суточных дежурств.

Держу себя в руках, стараюсь спокойно глядеть на нервничающего заведующего. Ну в самом деле, он должен понимать, что это отличное решение в нашей ситуации. У врача-дежуранта восемь рабочих суток в месяц, стандартная ставка. Мы сможем пересекаться значительно реже.

— Аня…

— Анна Николаевна, — поправляю его.

— Анна Николаевна, я… прошу вас не делать этого, — он отводит глаза, но тут же опять смотрит на меня. — Пожалуйста. Мне сейчас очень нужна ваша помощь.

— Я не единственный хирург в отделении. Вы можете заменить меня одним из новых ординаторов…

— Нет! — резкими движениями поправляет воротник халата. — Не собираюсь я вас никем заменять!

— Никита Сергеевич, это наиболее подходящий выход из положения, — вздыхаю раздражённо, — ну будьте же разумны!

— Не могу, — он внезапно оказывается прямо напротив, я не успеваю среагировать, как одна рука уже обхватывает меня за талию, а другая ложится на затылок. — Не могу быть разумным рядом с тобой, — шепчет и прижимается к моим губам.

Возмущённо мычу прямо ему в рот, выворачиваюсь изо всех сил, и меня отпускают. Отпрыгиваю на шаг и с размаху влепляю ему пощёчину, так, что голова дёргается. Бью с такой силой, что даже ладонь вспыхивает, но мужчина не касается щеки, хотя на ней сразу начинает алеть след от моей пятерни.

— Если от этого станет легче, ударь ещё раз, — говорит тихо.

— Ты мазохист или просто идиот? — шиплю сквозь зубы.

— Я и не то заслужил, — он вздыхает и всё-таки слегка потирает место удара. — Тяжёлая у тебя рука, — улыбается криво и явно через силу.

— Иди ты… к чёрту! — отхожу ещё немного назад.

— Аннушка…

— Не смей меня так называть!

Губы горят, хочется прикоснуться к ним пальцами, но я сдерживаюсь.

— Я пыталась решить вопрос цивилизованно! Но с тобой… с вами, Никита Сергеевич, это просто невозможно! Заявление принесу сегодня вечером, — разворачиваюсь к двери, но мне тут же преграждают путь.

— Прости…те, Анна Николаевна, это больше не повторится! Я обещаю! Пожалуйста, — он смотрит на меня умоляюще, — вы можете отложить перевод? Хотя бы до конца месяца! Я не смогу без… без вашей помощи, вы же видели, что творится в отделении!

Чёрт! У меня не получается сопротивляться высказанной вот так просьбе. И в отделении правда сейчас сложно, согласна. А до конца месяца чуть больше трёх недель. Глубоко вздыхаю.

— Три недели. Не больше.

— Спасибо, — Никита отходит от двери.

Выхожу, сдерживая желание от души шваркнуть створкой о косяк.

Ближайшие несколько дней всё идёт спокойно. Добрынин держит слово, ни намёком не показывает, что нас связывало нечто большее, чем отношения двух коллег. Правда, я и не даю ему даже шанса нарушить обещание, потому что упорно не замечаю все просьбы зайти в кабинет к заведующему. Да и вообще, не до этого, работы полно.

Каждый вечер заезжаю к Соболевскому, который, как мне кажется, немного приболел, хотя упорно это отрицает.

— Герман Эдуардович, надеюсь, я не успела вам надоесть за эти дни?

Я разогреваю у него на кухне куриный суп, заранее заказала в неплохой кулинарии неподалёку. Герман с удовольствием наблюдает за мной, смеётся:

— Дорогая моя, да вы что! Нам, старикам, только дай возможность — всё внимание захватим.

— Вы не старик, — говорю ворчливо, — а мужчина в возрасте.

Что-то мне не нравится, как в последнее время он себя чувствует. Ему бы лечь в больницу на обследование, но Герман наотрез отказывается.

— Будь по-вашему, Аннушка, просто возраст уж очень значительный, — опять улыбается. — Кстати, вспомнил, я хотел бы, чтобы у вас были запасные ключи.

— Зачем ещё? — поворачиваюсь к нему испуганно.

— Не пугайтесь так, дорогая моя, — Соболевский машет рукой. — Просто на всякий случай. Я вот, бывает, подремать ложусь днём, могу не услышать звонок в дверь, а вы перенервничаете. И вообще, можете спокойно заходить в квартиру сами.

Собираюсь было возражать, но он качает головой.

— Не спорьте, Аннушка, мне так будет комфортнее.

— Ладно, — соглашаюсь и ставлю на стол тарелки. — Давайте ужинать.

Через пару дней у меня наступает выходной, и я собираюсь заехать к Герману днём. По дороге заруливаю в магазин, набираю гору продуктов. Еда из кулинарии надоела, приготовлю ему что-нибудь. Пыхтя, затаскиваю два пакета на нужный этаж, ставлю на пол и решаю воспользоваться выданными ключами — иначе выйдет меня встречать и сразу отберёт тяжести, а ему бы сейчас не перенапрягаться. Тихонько пронесу сама, чтобы не нервировать.

Аккуратно открываю дверь, но не успеваю занести внутрь сумки, потому что до меня доносятся голоса. И знакомы мне оба! Забыв про всё на свете, подбираюсь ближе по коридору.

Добрынин

То, что сейчас со мной происходит, наверное, можно описать выражением «тотальный игнор».

Нет, Аня не делает ничего демонстративно. Но у меня такое ощущение, что она ускользает сквозь пальцы. Я не могу её поймать. «Анна Николаевна? Только что здесь была, вышла куда-то». «Анна Николаевна в травматологии», «Анна Николаевна на втором этаже». Блин, Фигаро здесь, Фигаро там…

Все мои просьбы, которые в основном получается передавать через других коллег, выполняются моментально, кроме одной — прийти ко мне в кабинет. И через несколько дней я уже начинаю впадать в состояние, близкое к отчаянию. Конец месяца подойдёт — не успею заметить. Аня переведётся. И что я делать буду?

А потом объявляется Соболевский. Вижу его сообщение вечером, и тут же начинает сосать под ложечкой. Это не приглашение, не просьба, не требование. Он просто пишет, что свободен на следующий день. Ещё и промежуток временной указывает, со скольки до скольки! И в конце приписка: «Буду ждать, если вам нужен разговор».

Откуда только знает, что у меня выходной?

Надо идти сдаваться. Мне и правда нужен разговор. И совет.

Назавтра стою перед знакомой квартирой, как набедокуривший ребёнок, надеющийся спрятаться от наказания. И сбежать невозможно, и шаг вперёд сделать решимости не хватает. Наконец, заставляю себя нажать на кнопку звонка. Дверь распахивается спустя несколько секунд, и я с трудом поднимаю глаза.

— Здравствуйте, Герман Эдуардович.

— Добрый день, — Соболевский кивает и отходит в сторону, без слов приглашая войти, но я медлю.

— Что ж вы стоите, Никита Сергеевич? — Герман иронично смотрит на меня. — Проходите.

— Я…

— Давайте-давайте, не бойтесь, — хмыкает старик. — Вы ведь уже давно вышли из того возраста, когда вас можно было оттаскать за уши и всыпать ремня как следует.

— Я, наверное, скорее предпочёл бы этот вариант, — вздыхаю, переступая через порог, — чем узнавать, как вы сейчас обо мне думаете и что по этому поводу скажете.

— Ну, тогда снимайте штаны, — Герман прищуривается, заставив непроизвольно вздрогнуть и качнуться назад, а затем снисходительно фыркает: — Да шучу я, что вы так перепугались. Идите, садитесь. Пойду пока чай заварю.

Сглотнув в безуспешной попытке смочить пересохшее горло, прохожу в гостиную. Я не бывал в квартире Соболевского дальше коридора, когда однажды провожал его — после выставки, на которой мы были втроём. И в другой ситуации, наверное, не отказался бы рассмотреть картины, которыми увешаны стены. Но сейчас просто сажусь в одно из кресел, пытаясь справиться с собой.

Герман Эдуардович возвращается из кухни спустя пару минут, садится напротив меня. Мне бы сказать хоть что-то, но я не знаю, как завести разговор, и пауза затягивается.

— Никита Сергеевич, вы ведь сюда не молчать пришли, — Соболевский, видимо, решил не дожидаться, пока я соберусь с мыслями.

Качаю головой. Герман вздыхает.

— Я не смогу вам помочь, если вы будете сидеть тут виноватой статуей самому себе.

— А вы мне поможете? — я вскидываю на него глаза.

— Это зависит от того, в какую сторону повернёт наш с вами диалог, — пожимает плечами старик. — Вы ведь всё-таки явились, значит, ещё не всё потеряно.

— Я… не знаю, с чего начать.

— Начните с начала, — щурится Герман. — Например, с того, что именно вы сделали.

— Вам ведь Аня говорила… рассказывала, что произошло? — опускаю глаза, чувствуя, как начинают гореть уши.

— Аннушка мне, конечно, рассказывала, но я хотел бы услышать от вас те фразы, которые вы не постеснялись произнести тогда в кабинете.

Открываю рот, но сил на то, чтобы что-то сказать, не нахожу. После непродолжительного молчания Герман негромко говорит:

— То есть сказать такие слова одной женщине про другую женщину — причём, замечу, любимую женщину — вы смогли, а мне сейчас повторить не можете.

У меня уже горят не только уши, но и всё лицо. Этот разговор ещё хуже, чем я предполагал.

— Ну что ж, в таком случае, боюсь, нам с вами не о чем…

— Я сказал, что Аня спала со мной ради места первого ассистента на моих операциях, — выпаливаю, зажмурившись. — И что это был для неё прекрасный опыт, — на последнем слове голос срывается.

— И вы в самом деле так думаете? — мягко спрашивает меня Соболевский.

— Конечно, нет, — упираюсь локтями в колени, утыкаюсь горячим лбом в ладони и меня прорывает: — Я не хотел. Не хотел так говорить. Господи, как я ждал, что он выйдет. Когда он зашёл с ней в подъезд, думал только о том, что нет, не может такого быть, он уйдёт, ну пятнадцать минут, двадцать, но когда через час никого не было… Я сходил с ума от мысли, что она… там… с кем-то, не со мной. Меня трясло от ревности весь тот вечер, ночь, всё утро, а потом Марго, чёрт бы её побрал, заявилась ко мне в кабинет и начала рассказывать, как он искал Аню. Я… не мог смотреть на её самодовольство, просто не мог. Она знает про мой первый брак, знает, как всё закончилось, хоть и не все детали… и я… не выдержал бы очередного лицемерного сочувствия. А потом, когда Аня зашла, когда я понял, что она всё услышала, я не знал, что делать. Я и правда думал, что она мне изменила, — поднимаю взгляд на Германа. — Я должен был поговорить с ней. Должен был прислушаться. Должен был верить ей, а не кому-то ещё.

С трудом втягиваю воздух в лёгкие. Под веками жжёт, внутри как будто медленно отпускается сжатая до предела пружина. Закрываю глаза, потому что всё вокруг расплывается, дёргаными движениями вытираю выступившие слёзы.

— Ну, хоть что-то до вас дошло. Выпейте, — я даже не заметил, как Соболевский встал. Он сжимает моё плечо, протягивает стакан.

Глотаю резко пахнущий травами напиток и морщусь.

— Не кривитесь, это всего лишь валерьянка и пустырник, вам сейчас не помешает, — Герман садится обратно и вздыхает. — Натворили вы дел.

— Сам знаю, — мне становится чуть легче, то ли от того, что выговорился, то ли ещё почему-то.

Медленно допиваю, отставляю стакан.

— Аня хочет перевестись на суточные дежурства, чтобы как можно реже встречаться на работе, — говорю тоскливо. — Я попросил её отложить это до конца месяца. Она согласилась. Сейчас она меня игнорирует, насколько это возможно. И я её понимаю, но… я не могу без неё! Просто не могу!

Соболевский смотрит на меня внимательно, молча. Делаю глубокий вдох.

— Герман Эдуардович, что мне делать?

Аня

Подслушивать нехорошо, я знаю.

И вообще, много проблем в моей жизни произошло именно потому, что я услышала что-то, не предназначенное для моих ушей. С другой стороны, польза от этого тоже неоспорима. Так что усилием воли затыкаю свою совесть и торможу возле входа в гостиную. Меня аж потряхивает от эмоций, пульс зашкаливает, я пытаюсь сконцентрироваться и слышу:

— Герман Эдуардович, что мне делать?

— А что вы уже сделали, Никита Сергеевич? — спокойный голос Германа.

— Помимо сказанного? Проще перечислить, чего я не делал, — Добрынин отпускает горький смешок. — Ни разу её толком не похвалил. Никогда не говорил ей ни одного приятного слова. Не сказал, что… — голос прерывается, я слышу судорожный вздох. — Я… до слёз её доводил…

Молчание, тягостное, тяжёлое — еле дышу от напряжения, которое скапливается в грудной клетке.

— Не смотрите на меня так, Герман Эдуардович, — продолжает Никита. — Вы не можете думать обо мне хуже, чем я сам о себе думаю. Не представляете, каким дерьмом я тогда себя чувствовал. Стоял под дверью, сжимал кулаки и слышал, как она всхлипывает — тихо, чтобы никто не догадался. И это я знаю только про один раз, сколько их на самом деле было — бог весть… А вот когда услышала мой разговор с Марго, она не плакала, — произносит глухо. — Просто ушла…

Опять тишина. Долгая, и никаких звуков. Я же сейчас вся изведусь, что там у них происходит?

— Она никогда меня не простит, — вдруг сдавленным голосом говорит Никита, и я слышу странный звук. Что это?.. Не успеваю задуматься, как опять раздаётся голос Германа:

— А вы её об этом просили?

— О чём?

— Вы просили её простить вас? — Герман Эдуардович говорит очень серьёзно. — Не стоит быть настолько категоричным. Да, вы вели себя… не лучшим образом.

— Это чересчур мягко сказано, — Добрынин измученно смеётся. — Точнее — как последний… я даже слов не знаю подходящих.

— Хорошо, допустим, — продолжает Герман, — Разумеется, обычным извинением вы ничего не добьётесь. И тут я не могу дать вам никаких советов. Вы эту кашу заварили, вам её и расхлёбывать. Но, может быть, есть какие-то обстоятельства, которые говорят в вашу пользу? Вы ведь добились её однажды.

— Я, по-моему, просто не оставил ей выбора, — в словах Никиты слышно смущение.

— Она не была бы с вами, если бы не хотела, — Герман явно веселится, — не стоит недооценивать силу её характера. Но для начала вы сами должны найти в себе то, за что вас можно полюбить и простить. Есть же что-то, благодаря чему Аннушка сможет посмотреть на вас по-другому, если вы ей, конечно, покажете?

— Я… не знаю, — голос Никиты звучит немного растерянно.

— Вам стоит подумать об этом.

В комнате начинается какое-то движение, и я максимально бесшумно отступаю обратно в коридор. Как же хорошо, что у Германа Эдуардовича квартира в старом доме — в новостройке они бы дыхание моё заметили, а тут слышимость совсем другая. Тихо, как мышь, приоткрываю входную дверь, выскальзываю на площадку и так же беззвучно закрываю, стараясь, чтобы не щёлкнул замок.

Отношу сумки с продуктами обратно в машину, пусть пока полежат, ничего с ними не сделается. Я говорила Герману, что приеду во второй половине дня, но точное время не называла. Интересно, он понимал, что я могу услышать их разговор?

С другой стороны, он точно не стал бы сталкивать нас лбами у себя в квартире. Значит, Никита скоро уйдёт.

Чтобы потянуть время, иду в кондитерскую с другой стороны дома. Заодно куплю Герману Эдуардовичу что-нибудь к чаю. Ему, конечно, не стоит сладкое есть, но если совсем чуть-чуть, то можно.

По дороге обратно задумываюсь об услышанном до такой степени, что ничего не вижу перед собой — и у подъезда врезаюсь в кого-то.

— Простите, — поднимаю голову… ну конечно, это Добрынин, придерживает меня за локоть. — Прошу прощения, Никита Сергеевич, — сразу делаю шаг назад, голос сам собой становится суше и холоднее. — Я задумалась.

— Не извиняйтесь, я сам виноват, — торопливо произносит мужчина, пытаясь поймать мой взгляд, но я гляжу на скамью, облетевшие кусты за ней, куда угодно, только не на него. — Вы к Герману Эдуардовичу? — спрашивает неловко, когда убеждается, что в глаза ему я не посмотрю.

Интересно, а к кому ещё я могу тут идти? Киваю молча и, обогнув его, иду к подъезду. Набираю код, но тут же мимо меня протягивается рука, помогая открыть тяжёлую металлическую створку. Опять киваю и прохожу внутрь. Поднявшись на полтора этажа, аккуратно сбоку выглядываю в небольшое подъездное окошко. Добрынин ещё не отошёл от подъезда, но козырёк его уже не закрывает, поэтому видно, что мужчина стоит неподвижно, глядя на входную дверь. Затем разворачивается, засовывает руки в карманы и медленно уходит, по дороге пнув какой-то камень.

Сама не знаю почему, но дальше я поднимаюсь с улыбкой, и так же с улыбкой звоню в нужную дверь.

— Аннушка! — Герман Эдуардович открывает мне. — Рад вас видеть, дорогая моя!

— И я… Ой, Герман Эдуардович, я же продукты в машине забыла! — всплёскиваю руками. — Вот, возьмите, здесь десерт, я сейчас вернусь, — протягиваю ему пакет.

— Что вас так сильно отвлекло? — улыбается, и я чувствую, как щёки у меня вспыхивают.

Взгляд мужчины становится весёлым.

— Вы прелесть, Аннушка. Не буду вас пытать, на сегодня мне хватило психологических бесед. Вам помочь с пакетами?

— Я сама, — смущённо машу рукой и сбегаю вниз по лестнице, слыша за спиной тихий смех.

А на следующее утро, когда я собираюсь на работу, в квартиру звонят. Ну и кого принесло в такую рань?

За дверью обнаруживается курьер. С цветами. Мне хочется закатить глаза от банальности огромного букета роз. Правда, не красных, а бледно-лиловых.

— Распишитесь, пожалуйста, — мне протягивают планшет с бумажкой, и я, быстро черкнув подпись, принимаю цветы.

— Ещё вот это, — молодой человек протягивает мне пакет, который я не сразу заметила.

— Спасибо.

Закрываю дверь, откладываю букет на комод, где его с любопытством начинает обнюхивать Дарси. А сама сую нос в плотную упаковку из фольги. Там обнаруживается ещё тёплый одноразовый контейнер с форелью и овощами на гриле. Запах потрясающий!

С сомнением смотрю на еду. Дарси в это время подцепляет лапой и вытягивает откуда-то из середины букета небольшой конверт такого же оттенка, как и цветы. Отставляю рыбу и отбираю у кота письмо.

— Это не тебе! И это тоже! — торопливо хватаю обратно контейнер, на который тут же нацелился толстопопый наглец.

На кухне, вздохнув, открываю записку.

— Ты что, серьёзно?! — подскакиваю с дивана и встаю перед хирургом, лицом к Богатырёву. — Ты понимаешь, что он не мог этого сделать?

— Да всё я понимаю, — мужчина морщится, отнимает стакан от лица, ставит его на стол и хмыкает. — Мне уже доходчиво объяснили. Я с самого начала знал, что он ни при чём. Запись с камер у подъезда есть, его машину там отлично видно.

— Так какого чёрта…

— Хотел посмотреть на твою реакцию, — печально смотрит на меня Полкан и поднимается.

— Постой, но… Вера соврала про отношения с… — повожу плечами, потому что мне кажется, будто я ощущаю лёгкое прикосновение к спине. — Почему?

— Вот это мне ещё предстоит выяснить, — Богатырёв хмурится. — Что-то во всём происходящем не так, но пока не могу понять, что именно.

Я тоже не могу понять. Что-то царапает, но ухватить обрывки мыслей за кончик не получается. Задумавшись, пропускаю слова майора.

— Что, прости? — поднимаю голову, смотрю на него.

— Я постараюсь держать тебя в курсе. По возможности, — он кивает и выходит из кабинета, оставляя нас одних.

— Аня… — слышу за спиной и оборачиваюсь, открывая рот, но не успеваю поправить хирурга, чтобы звал меня по имени-отчеству. На его лице написано такое мучительное смущение, что я теряюсь.

— Что?

— Мне… очень нужна твоя помощь.

Он отходит чуть в сторону.

— Кактус сломался, — говорю недоумённо, подхожу ближе — одна из кактусовых «лап» валяется на полу.

— Я понимаю, что его тебе жаль больше, но… блин, Аня! Как прикажешь с этим справляться?!

Перевожу взгляд на мужчину, который поворачивается ко мне боком, и вижу… ой! Зажимаю рот ладонью. Штанина на верхней части бедра сбоку и немного сзади напоминает ежа. На тёмно-голубом фоне отлично видны воткнувшиеся колючки.

Изо всех сил прикусываю губу, отчаянно пытаясь не заржать. Ему же больно!

— Ань, я вижу, что тебе смешно, — он возводит глаза к небу, страдальчески кривится. — Я сам это не вытащу. Помоги, пожалуйста.

— Как ты вообще умудрился?! — говорю с трудом, давясь непрошенным смехом.

— Эм-м, когда майор заявил, что… в общем, ты поняла, — он смущённо пожимает плечами. — Он получил по мор… лицу, ну и в ответ мне прилетело, равновесие потерял.

Выдыхаю. Истерический смех отступает, включается врач.

— Удар куда пришёлся?

— В корпус. Синяк будет, но ничего страшного.

— Идём в процедурную, — кидаю взгляд на часы, — там сейчас никого не должно быть.

— А здесь чем тебе… — он оглядывается на диван и морщится.

— С тобой в запертом кабинете я не останусь! — отрезаю, уперев руки в бока. — Хочешь, чтобы я помогла — двигай в процедурную!

Возражать Никита даже не пробует, накидывает сверху халат и, морщась и прихрамывая, выходит из кабинета. До процедурной мы добираемся, никого не встретив, и я быстро закрываю дверь на ключ изнутри — хорошо, что он у меня при себе.

— То есть, в запертой процедурной ты не боишься со мной оставаться? — ёрничает мужчина.

— Не выпендривайся. Это не столько для меня, сколько для тебя. Хочешь, чтобы сюда кто-нибудь невовремя ввалился? Раздевайся и ложись, — киваю на кушетку, а сама иду доставать бикс с инструментами.

— Как я тебе разденусь? — говорит сердито. — У меня там все в иголках!

— Так, тогда стой на месте, — подхожу к нему сзади. — Давай помогу… — оттягиваю резинку хирургических штанов от пояса, просовываю внутрь руки, чтобы отодвинуть ткань от кожи, и аккуратно опускаю вниз, помогая мужчине выбраться из штанин. Сглатываю и отвожу глаза.

— Бельё сам, только аккуратно, и ложись уже давай, — отворачиваюсь, чтобы не смотреть на этот стриптиз.

Надеваю перчатки, достаю пинцет и собираюсь с духом. Аннушка, ты справишься! Просто веди себя так, как ведёшь с любым другим пациентом. Вспомни, как ты тренировала самообладание, чтобы не реагировать на придирки этого самого Добрынина! Поворачиваюсь и, отрешившись от происходящего, подхожу к лежащему на кушетке мужчине. Он прикрылся до пояса простынёй, которую я аккуратно отгибаю, приоткрывая обнажённое тело так, чтобы не видеть ничего лишнего. Часть иголок вытащилась из бедра вместе с одеждой, но кое-какие, видимо, отломились и остались.

— Подвинься немного, — могу гордиться собой, голос звучит вполне обычно, даже равнодушно, — я сяду, а то неудобно стоя наклоняться так низко.

— Это непрофессионально, — хрипло произносит Никита.

— Я бы на твоём месте сейчас мне не возражала, — присаживаюсь рядом, ставлю лоток и выдёргиваю пинцетом первую иголку. Он вздрагивает от неожиданности и сдвигается.

— Всё, лежи спокойно, — бросаю колючку в металлическую ёмкость и осторожно начинаю вытягивать из кожи остатки остальных. — И не дёргайся!

— Ты вообще-то из меня иголки вытаскиваешь, — выдыхает со стоном.

— Тебе повезло, что это был кактус с колючками без крючков на конце! Вот где было бы веселье, — хмыкаю, продолжая работать. — А так я почти закончила — подумаешь, пара десятков иголочек. Вот, это уже последняя.

— Тебе легко говорить! — он опять вздрагивает, но расслабляется, когда я встаю. — Не ты лежишь здесь с двумя десятками заноз в заднице!

— Да, у меня заноза в заднице всего одна, — парирую в ответ, — и это ты! Я, честно сказать, даже не уверена, что хуже!

Никита застывает, а потом вдруг опускает голову и начинает смеяться. Смотрю на мужчину, пытаясь сохранить на лице сердитое выражение, но спустя пару секунд не выдерживаю и присоединяюсь к его смеху. Атмосфера вокруг как-то преображается, рассеивается напряжение, и мне становится так легко с ним, как давно уже не было.

— О, господи, ну почему именно рядом с тобой, женщиной, по которой я схожу с ума, со мной случается такое… — он, наконец, успокаивается и утыкается лбом в сложенные руки. — Более унизительную ситуацию представить себе невозможно, — выдыхает обречённо.

— Да ладно тебе, подумаешь, ерунда какая. Нашёл, из-за чего переживать, — отмахиваюсь, даже не обращая внимания на первую часть сказанной им фразы — настолько естественно она прозвучала. Цепляю пинцетом ватный шарик, пропитываю его йодом и возвращаюсь обратно.

— Что ты… Ау-ш-ш-ш, — шипит, втягивая в себя воздух, когда начинаю обрабатывать проколы на коже. — Аня, ну йод-то зачем?

— Затем, что йод разрушит острые остатки колючек, если они остались под кожей, и не позволит ранкам сильно воспалиться, — отвечаю на автомате. — И вообще, бабушка мне всегда занозки йодом мазала. Так, похоже, бесполезно тут каждую точку прижигать, — бормочу и просто мажу всю поверхность кожи.

— Ты хирург, а не бабушка из деревни!.. — мужчина дёргается. — Ай! Щиплет!

— Терпи. Ты врач или кто, в конце концов? — заканчиваю обработку.

— Что, врачам не может быть больно? — Никита морщится. — Хоть бы подула… — ворчит жалобно.

— Я хирург, а не бабушка из деревни, — повторяю его же фразу и выбрасываю использованную вату. — Всё, я закончила, можешь вставать. Вон чистые штаны лежат, — киваю на бикс с хирургическими костюмами и отворачиваюсь, давая ему возможность одеться. Убираю за собой со стола, снимаю и выбрасываю перчатки.

— Аня, — поворачиваюсь на голос уже одетого мужчины, вопросительно смотрю на него, а он, вдохнув, как перед прыжком в воду, вдруг выпаливает: — Поужинай со мной?

Замираю на секунду, а потом поднимаю брови:

— Другого времени для приглашения ты, конечно, выбрать не мог? — смотрю на его бёдра и, не удержавшись, хмыкаю. — Будем ходить и стоя есть хот-доги? Тебе ещё несколько дней сидеть некомфортно будет.

— Захочешь — походим, захочешь — посидим, я найду какой-нибудь ресторан с мягкими подушками, — он улыбается, но глаза серьёзные и… умоляющие. — Пожалуйста? — неуверенно делает шаг и осторожно прикасается к моему плечу. — Мне очень нужно поговорить с тобой. Сказать кое-что.

Я задумываюсь, глядя на мужчину. Дать ему шанс… ну, хотя бы извиниться? Как там Герман его спрашивал, просил ли он у меня прощения?

— Хорошо, — наконец, говорю, не отводя от Никиты взгляд, и вижу облегчение, проступающее на его лице.

— Завтра? — он как будто торопится, чтобы не дать мне шанса отказаться и сбежать.

— Завтра, — киваю в ответ.

Мне дарят такую сияющую улыбку, что я на мгновение забываю, как дышать.

— Спасибо! — мужчина смотрит так, что становится неловко.

— Всегда пожалуйста, — отвечаю рассеянно, прохожу к двери и открываю замок.

— Ань, — окликает меня Никита, пока я ещё не вышла из процедурной, — можно спросить? Ты ведь сразу не поверила, когда майор сказал про Веру и про меня.

— Это не вопрос, — не знаю, что ещё ответить.

Да, мне даже в голову не пришло, что он мог что-то сделать Вере, и про отношения тоже… Пока размышляю о своём, меня вдруг ловят в объятия, крепко целуют в губы.

— Спасибо, — горячий шёпот в ухо, и хирург, широко улыбаясь, тут же быстро отскакивает на несколько шагов.

— Ты… ты… — смотрю на него круглыми глазами.

— Не хочу ещё одну пощёчину, — он касается щеки, по которой ему прилетело в прошлый раз. — Я и так своё сегодня уже получил.

Фыркаю и выхожу из кабинета, правда, на секунду меня ведёт. Колени почему-то слабые, и в животе дрожит. Делаю глубокий вдох и, встряхнувшись, пытаюсь сосредоточиться на работе.

На следующий день вечером открываю на звонок в дверь. Никита явно нервничает, стоит, засунув руки в карманы.

— Я не стал приносить цветы, — говорит торопливо, — ну, из-за кота.

— Хорошо, — улыбаюсь ему, меня это совершенно не напрягает. Букетов и так полно, ещё не все завяли. — Зайди, подожди меня минуту.

Мужчина нерешительно перешагивает через порог, но тут же присаживается на корточки, потому что к нему подходит потереться Дарси. Чешет ему обеими руками за ушами, кот в ответ мурлыкает.

— Я соскучился по тебе, толстяк, — говорит тихо, поднимает на меня взгляд. — Чем ты его кормишь? Это он на паштетах так отъелся?

— Не знаю, чем он питался, пока меня не было, — фыркаю, обуваясь, — но еды ему явно хватало.

— Надо выяснить, — Никита поднимается, смотрит на кота задумчиво, — а то Беню нужно откармливать, мелкий как блоха.

— Беню?

— Бингли.

— Ты серьёзно его так назвал? — улыбаюсь. — Какой он? И откуда взялся?

— Рыжее полубританское недоразумение, которое спряталось на колесе моей машины, — хмыкает мужчина и протягивает мне руку. — Пойдём?

— Как ты себя чувствуешь? — кошусь вниз, на пострадавшее в столкновении с кактусом бедро.

— Как идиот, — бурчит смущённо.

— Это понятно, — не могу удержаться от смеха. — Но ты ведь не за рулём?

— Нет, такси вызвал.

Мы довольно быстро доезжаем до ресторана. Атмосфера в помещении расслабленная, играет тихая музыка, людей немного, а нас ещё и отводят к столику за перегородкой. Практически полное уединение.

Усаживаюсь и просматриваю меню. Хочется есть, так что заказываю и салат, и даже мясо с гарниром. Никита поглядывает на меня немного удивлённо. Когда официант, приняв заказ, уходит, говорю, словно извиняясь:

— За последние пару недель немного изменились привычки в еде. В отпуске питалась по-другому.

Он на секунду меняется в лице, но тут же слегка улыбается.

— Ты… расскажешь, где ты была?

— Может быть, чуть позже, — наклоняю голову, внимательно глядя на него. — Ты сказал, что тебе нужно поговорить со мной.

— Да, — мужчина кивает и опускает глаза.

Я не пытаюсь его поторопить. Нам приносят напитки, наливают вино. Подношу бокал к носу, вдыхаю аромат, но тут же отставляю. Пить не хочется. Наконец, официант уходит.

— Аня, сначала я хочу рассказать тебе кое-что, — начинает Никита. — Ты, наверное, в курсе, что я был женат?

— Я слышала, — киваю, решив не упоминать, что говорила мне об этом Маргарита.

— Мы с Элиной учились вместе ещё в школе, а поженились, когда я закончил интернатуру, — вздыхает мужчина и откидывается на спинку дивана. — Не буду утомлять тебя подробностями, знаешь, эта тема вообще не способствует откровениям. Я долгое время пытался выбросить из памяти всё, что было связано с… моей семьёй. У меня были способности, плюс везло с учителями, и в профессии я достиг многого значительно быстрее, чем большинство моих коллег. Элина лингвист, она вместе со мной уехала за границу, когда меня пригласили работать в одной клинике… неважно.

Нас прерывает официант, принёсший заказанные блюда.

— Поешь, ты голодная, — он кивает на мою тарелку.

— Я хочу послушать тебя, — качаю головой.

— Спустя почти год после нашего переезда Элина забеременела, — говорит Никита резко, и я вздрагиваю. — Я… был счастлив. До этого у нас долгое время ничего не получалось. Всё было в порядке, родился мальчик.

— У тебя есть сын? — не выдерживаю, потому что мужчина опять останавливается.

Он вздыхает и продолжает:

— Косте исполнилось четыре, когда Элина призналась мне, что он не мой.

— О, господи, — меня начинает подташнивать. — И… что ты сделал?

— Аня, — он поднимает на меня взгляд, — я с самого начала знал, что Костя — не мой сын.

— Что?! — смотрю на него расширенными глазами.

Так вообще бывает?

— Для этого даже медицинское образование не нужно, — Никита печально усмехается. — Хотя врачу, конечно, заметить проще. Не все задумываются. У меня первая группа крови, у неё четвёртая.

— В такой комбинации у мальчика должна была быть вторая либо третья, — вздыхаю, действительно, тут ничего непонятного. — А у Кости какая?

— Четвёртая, как у матери.

— И для Элины, если она была не в курсе деталей, это было нормально, она даже не подумала…

Он кивает.

— То есть, тебе всё стало известно ещё в роддоме, — смотрю на него непонимающе. — Почему ты…

— Молчал? — он опускает глаза. — Тогда мне казалось, что я люблю жену. И я любил сына. Сразу полюбил, как только мне положили его на руки в первый раз. Я решил, что это неважно. Неважно, от кого она родила. Он был для меня моим родным ребёнком. Тем более, что Элина тоже молчала. Мне хотелось думать, что она не знает сама, что это была случайность, ошибка, о которой она жалеет.

Я всхлипываю, не удержавшись.

— Не надо, только не плачь! — Никита нервно подсаживается чуть ближе, протягивает руку, стирает каплю с моей щеки.

Беру салфетку и вытираю влагу под глазами.

— Если всё было в порядке, зачем она сказала? — говорю после паузы.

— Ничего не было в порядке, — он нахмуривается. — Элине не пришлись по вкусу ограничения, которыми она была связана из-за младенца. Кормление, бессонные ночи, потом детские болезни, да и вообще её не очень интересовал ребёнок. Наши отношения постепенно ухудшались. Спустя эти четыре года сын стал единственным, что нас связывало. А потом она встретила другого мужчину. Которому мальчик в принципе не был нужен.

— Это был не его отец?

— Нет, — Никита качает головой, губы кривятся в болезненной гримасе, — его отцом был мой лучший друг.

Отталкиваюсь от стола, закрываю лицо руками. Всё, я больше не в состоянии это слушать. Кто мог подумать, что…

— Аннушка? — чувствую, как мужчина садится рядом, аккуратно касается моих плеч.

Тянусь и обвиваю его руками за талию, утыкаюсь лицом в грудь. Никита на несколько секунд застывает, а потом осторожно, но крепко прижимает меня к себе.

— Что случилось дальше? — спрашиваю глухо, потому что я должна узнать до конца.

— Дальше… — он обнимает меня чуть сильнее, — дальше я сделал глупость. Одну из двух самых грандиозных в своей жизни. То, что она забеременела именно от Демьяна… в общем, это стало последней каплей. Я сорвался. Наговорил много чего ей, а затем и бывшему другу. По его словам, ну, во всяком случае тем, что он успел мне сказать, ему ничего не было известно. Я не захотел выслушать. Была проведена генетическая экспертиза, доказан факт измены, нас с Элиной развели через суд, а Костя остался с Демьяном.

— Почему не с тобой? — спрашиваю тихо. — Ты мог бы, наверное, доказать, что…

— Элина не упустила случая подгадить нам всем, — он утыкается носом в мою макушку. — Не хочу сейчас всё это вспоминать, но, в общем, суд встал на сторону настоящего отца.

— И Демьян этого хотел? Забрать у тебя сына?

Никита тяжело вздыхает.

— Так получилось, что у него были проблемы со здоровьем. Начались через пару лет после рождения Кости. Вполне вероятно, он больше не сможет иметь детей, и ухватился за этот шанс. За это я, наверное, не могу его винить. И потом, он не был совсем чужим. Костя его отлично знал, Демьян любил с ним возиться.

Отстраняюсь от мужчины, он неохотно размыкает руки, отпуская меня. Гляжу на него внимательно.

— Ты сказал, что сделал глупость. Что именно в этой ситуации было глупостью?

Он смотрит будто в никуда, взгляд расфокусирован.

— Я виноват перед Костей. Нельзя было рубить с плеча. Рвать отношения. В итоге лишился и сына, и друга. Демьян пытался со мной поговорить. Если бы мне удалось вовремя успокоиться и выслушать… Возможно, всё пошло бы по-другому.

Моргает, концентрируясь на моём лице.

— Ты скучаешь по нему. По ним обоим, — произношу негромко.

Он сглатывает, отводит глаза и кивает. Я не решаюсь продолжать, и Никита, справившись с собой, говорит:

— После того, что произошло, я не смог оставаться там. Бросил всё, вернулся, получил должность заведующего — это было несложно, учитывая мой опыт и послужной список. И в первый же день на новой работе встретил удивительную девушку. Талантливую, умную, добрую, всегда готовую прийти на помощь. Я не верил, что такие существуют, — немного грустно улыбается, глядя на меня, и я кое-что вспоминаю.

— Чей день рождения был в тот день, когда ты напился? — спрашиваю, уже зная ответ.

— Косте исполнилось пять, — подтверждает мою догадку Никита. — Значит, я всё-таки наговорил тогда лишнего. Что-то ещё сказал?

— Только что я тебе снюсь, — улыбаюсь.

— Да, к тому времени я уже влюбился в тебя без памяти.

Внимательно гляжу на него.

— Почему ты сразу решил, что влюбился? — спрашиваю осторожно.

— Не сразу, — Никита качает головой. — Долгое время я думал, что… не знаю, что я думал. Но отказывался признавать, что отношусь к тебе не так, как ко всем остальным.

Мы оба молчим какое-то время.

— Аня, прости меня, — он тянется к моим рукам, поглаживает пальцы. — Пожалуйста, прости. Наступить на одни и те же грабли один раз мне показалось недостаточным, — криво улыбается, но тут же опять становится серьёзным. — Моё прошлое меня не оправдывает. Но, клянусь, я не допущу больше такого.

Смотрю на мужчину. Он как будто немного побледнел, взгляд бегающий, пытается уловить выражение моего лица.

Вместо ответа я медленно поворачиваю ладонь и переплетаю свои пальцы с его.

— Это значит… «да»? — Никита смотрит на наши руки, поднимает голову.

— Я понимаю, почему ты вёл себя так, — киваю. — Спасибо, что рассказал. Я не сержусь и не обижаюсь.

— Мне почему-то слышится большое «но» в конце фразы, — он нервно проводит по волосам рукой, взлохмачивая.

— Нет никакого «но», — улыбаюсь, поправляю ему упавшую на лоб прядь. — Просто ты немного выбил меня из колеи своими откровениями. И прости, что лезу не в своё дело, но я считаю, что тебе надо связаться с Демьяном.

— Ты не лезешь не в своё дело. Но давай пока не будем об этом, хорошо?

Мужчина двигается ко мне, привлекает ближе, и я устраиваюсь в его объятиях. Мы оба как будто разом расслабляемся. Не знаю, как чувствует себя он, а мне становится легко и спокойно. Такое ощущение, что всё плохое, случившееся между нами, отодвинулось далеко-далеко, стало неважным и несерьёзным.

— Вам не понравилась еда? — звучит расстроенный голос.

Вздрагиваем, одновременно оборачиваясь к официанту, а Никита ещё и шипит сквозь зубы. Смотрю на него встревоженно, но тут же понимаю, что он просто неудачно повернулся.

— Ох, нет, что вы, — я улыбаюсь. — Просто мы не успели поесть.

— Можете заменить горячие блюда на такие же свежие, пожалуйста? — Никита включается в разговор. — К сожалению, пока мы разговаривали, всё остыло. А салаты оставьте.

— Конечно, — официант быстро уносит почти полные тарелки.

— Очень болит? — смотрю на мужчину. — У тебя никакого воспаления не началось сегодня?

— Нет, — он закатывает глаза.

— Точно?

— Тебе прямо здесь показать? — поднимает брови.

— Не стоит шокировать других посетителей, — фыркаю и отворачиваюсь.

— Спасибо, что беспокоишься, — меня тут же поворачивают обратно и обнимают. — Но со мной и правда всё в порядке. Просто небольшой дискомфорт. Между прочим, это всё из-за твоего подарка, — смотрит на меня хитро.

— Хочешь посчитать, кто из нас двоих больше пострадал от другого? — прищуриваюсь.

— Э-э, нет, пожалуй, не хочу, — он смущённо трёт нос. — Ты тут явно в лидерах.

— Хорошо, что ты это признаёшь, — удовлетворённо улыбаюсь. — Я ещё не придумала для тебя страшное наказание, — делаю круглые глаза.

— Милая, я же попросил прощения! А ты сказала, что не сердишься больше!

— И что? — хмыкаю. — Мы, женщины, знаешь ли, не слишком последовательны в своих поступках.

— Никогда не замечал этого за тобой, — улыбается Никита. — Но я согласен на что угодно.

— Мне совершенно точно есть о чём подумать, — предвкушающе жмурюсь.

Нам во второй раз приносят еду, и на этот раз мы отдаём должное прекрасно приготовленным блюдам. Серьёзных тем больше не поднимаем, меня расспрашивают о поездке, я с удовольствием рассказываю, где была и что видела. Никита бывал в Риме пару раз, делится своими впечатлениями о городе. Вечер проходит незаметно, напряжение, державшееся во время сложного разговора, рассеивается без следа.

Спокойно заканчиваем ужин, Никита расплачивается и вызывает такси. Потом снова обнимает меня, а я кладу голову ему на плечо. Он поворачивается ко мне, протягивает руку, осторожно ведёт по линии подбородка, склоняется к губам и нежно, еле прикасаясь, целует.

Отвечаю на поцелуй так же мягко и медленно. Мы как будто пробуем друг друга заново. После всего, что произошло, ощущения совсем другие. Но они быстро трансформируются, я чувствую, как напрягается грудь, а низ живота постепенно начинает наливаться тяжестью. По углубившемуся дыханию мужчины понимаю, что он тоже завёлся, и отстраняюсь.

— Поедешь ко мне? — спрашивает тихо.

Поднимаю брови, глядя в тёмные глаза. Но в глубине души понимаю — да, я хочу к нему поехать.

— Познакомишься с Бингли, — улыбается, продолжая тяжело дышать.

— Достойный повод, — улыбаюсь в ответ.

В его квартиру мы вваливаемся, целуясь так, будто хотим друг друга съесть, даже губам больно.

— Ну и где твой рыжий полубританец? — спрашиваю, стягивая с него куртку.

— Спрятался, скорее всего, — он не отстаёт, тянет за пояс на моём пальто. — Боится незнакомых.

— Мне подождать, пока он привыкнет? — вслед за курткой наступает черёд рубашки, которую я быстро расстёгиваю, вытаскиваю из брюк и провожу, слегка надавливая, ноготками по груди.

Мужчина втягивает воздух сквозь зубы.

— Ты же не против? — кладёт свои руки на мои, прижимая, а сам спиной вперёд двигается к комнате.

— Есть у меня парочка идей, как скрасить ожидание, — улыбаясь, иду за ним.

В спальне не даю себя обнять и отхожу на шаг.

— Ложись, — киваю на постель.

— Ты решила покомандовать? — он снимает до конца рубашку, соблазнительно улыбается.

— Я же обещала тебе наказание, — мурлычу в ответ.

Никита ложится на кровать прямо в брюках, поднимает одну бровь.

Сажусь сверху, оседлав его бёдра.

— Тебе не больно?

— Нет, и вообще, не думай об этом.

Я стаскиваю платье через голову. Он тут же тянется к груди, поглаживает.

— Нет уж, — отвожу проворные конечности в стороны. — Держите ваши руки при себе.

— Аня-я, я так не смогу, — тяжело дышит.

Нет, так не пойдёт. Задумчиво оглядываюсь и замечаю кое-что интересное.

— А это для чего? — дотягиваюсь до тумбочки и беру лежащий сверху свёрнутый в кольцо шнур.

— Я… вяжу разные узлы. Успокаивает, — он облизывает губы.

— Отлично. Я тоже умею вязать разные узлы, — коварно улыбаюсь, и мужчину подо мной чуть не подбрасывает. — В конце концов, хирург я или где?

— Аннушка… — хрипит с трудом.

— М-м? — сосредоточенно обвязываю одно запястье, делаю петлю крепкой, но свободной, чтобы не давила на кожу.

Смотрю на Никиту выразительно, и он медленно поднимает руки к изголовью. Очень удачная у него спинка кровати, с достаточно широкой ромбовидной решёткой, есть за что зацепиться.

Отстраняюсь и с удовлетворением рассматриваю результат. Ловлю мужской взгляд — зрачки расширены, глаза почти чёрные. Грудь быстро поднимается от частого дыхания. Кладу ладони ему на скулы, склоняюсь, целую нежно и быстро отстраняюсь — он тянется за мной, но далеко сдвинуться не может. Спускаюсь ниже, поглаживаю рёбра, еле касаясь пальчиками, и Никита ёжится.

— Ты меня щекоткой собралась пытать?

— Ну уж нет, я найду пытку поинтереснее, — шепчу, и у него, кажется, непроизвольно, вырывается тихий стон.

Выцеловываю дорожку от шеи к груди, потом по животу. Слезаю с его бёдер, спускаюсь ниже и устраиваюсь поудобнее, но, когда берусь за ремень брюк, он тут же напрягается.

— Аннушка, подожди…

Смотрю на Никиту с недоумением.

— Ты что, не любишь этого? — странно, мне казалось, всем мужчинам нравятся оральные ласки.

— Я… люблю, — он сглатывает, тяжело дыша, — но я не хочу, чтобы ты… не надо тебе это делать.

— Почему? — медленно тяну за язычок замка, глядя ему прямо в глаза, запускаю внутрь руку.

— Пожалуйста, не проси меня… напоминать тебе… — он откидывает назад голову и зажмуривается. — М-м-м!

О чём он? А, не всё ли равно! Сую обе руки под пояс брюк и тяну, заставляя мужчину приподняться, а потом опускаю их вниз, оставляя его в одном белье. Он вцепляется в спинку кровати так, что пальцы белеют.

— Всё ещё не хочешь? — спрашиваю с наигранным разочарованием и просовываю ладонь внутрь, касаюсь напряжённого ствола, обвожу по кругу.

— Да-а-а, — выдыхает Никита со стоном, не открывая глаз.

— То есть не хочешь, — улыбаюсь, сдвигаю ткань, высвобождаю его и, обхватывая, поглаживаю нежную кожу.

— Н-нет, прошу…

— Просишь о чём? — я склоняюсь и торможу буквально в сантиметре от верхушки, так, чтобы он чувствовал моё дыхание.

— Не останавливайся, — шепчет с перекошенным от желания лицом. — О, боже, да! — срывается на вскрик, когда я обхватываю его губами, располагая язык снизу, на самой чувствительной точке.

Меня так заводит его возбуждение, что я, не прекращая своих ласк, слегка раздвигаю ноги и вжимаюсь в матрас.

— Господи, Аннушка, я не… слишком… слишком хорошо! — он то сжимает, то разжимает кулаки, поворачивает голову, впивается зубами в собственное плечо, заглушая очередной стон. Я тут же тяну к нему руку, поглаживаю по щеке, шее, груди — не хочу, чтобы он сдерживался, звуки только подстёгивают, приближая мой собственный оргазм, так что пусть стонет.

Продолжаю посасывать его, выпускаю и щекочу языком, заставляя мужчину выгнуться и прошипеть грязное ругательство. Потом опять вбираю в себя, с силой сжимая губы.

— Аня!.. Я сейчас… Остановись!..

Я понимаю, что он хочет отстраниться, но не даю ему этого сделать. И, слегка изогнувшись, продолжаю, стараясь смотреть прямо на него — хочу видеть его лицо, искажённое от страсти и удовольствия. Наконец, он гортанно вскрикивает, и я чувствую мягкое тепло, ударяющееся в нёбо. Отпускаю его, но тут же обхватываю рукой, продолжая сжимать пульсирующий орган, и от этого вида меня саму накрывает — закусываю губу, едва удаётся сдержать всхлип.

Мы оба тяжело и рвано дышим. Я убираю чуть липкие пальцы, ложусь рядом и немного сверху на поднимающуюся от частого дыхания грудь, вслушиваясь в постепенно успокаивающийся ритм сердца, которое колотится под моим ухом.

— Родная, ты страшная женщина, — отдышавшись, говорит Никита спустя несколько минут. — Моё наказание закончилось? Развяжешь?

— Хм-м, — приподнимаюсь и потягиваюсь, чувствуя приятную истому во всех мышцах, — вообще-то я ещё не сделала с тобой всё, что хотела! Как насчёт вот этого?..

— О нет! — он опять хватается за изголовье.

— О да!

Подозреваю, соседи не вызвали полицию этой ночью только из опасений, что в квартире окопались два маньяка, которые явно убивают друг друга. А что ещё могут означать такие крики?

— Анна Николаевна, зайдите ко мне!

Громкий голос разносится по коридору, и новенькая медсестра рядом со мной вздрагивает. Как это всё знакомо!

— Анна Николаевна, а Никита Сергеевич всегда такой… строгий? — шепчет мне.

— Он не строгий, он просто очень ответственно относится к своей работе и от других требует того же, — сдерживаю улыбку, готовую расползтись по лицу.

Быстро собираю папки со стола и иду к кабинету.

— Анна Николаевна, — меня останавливает Надя, передаёт пару бумаг, — отдайте, пожалуйста, заведующему на подпись.

— Хорошо.

— Аннушка, — шепчет мне тихонько, — у тебя улыбка из-за ушей видна. И глаза блестят, — хитро улыбается. — И у Никиты Сергеевича тоже.

Чувствую, как заливаюсь краской по те самые уши, Надежда прыскает.

— Мебель казённую только не ломайте, она на балансе значится!

— Надя! — выпаливаю чересчур громко и оглядываюсь по сторонам.

Но старшая медсестра только машет рукой и, рассмеявшись, убегает по своим делам. Выдыхаю и захожу к Никите в кабинет.

Сразу за дверью меня ловят и целуют, прижав к стене.

— Ты такая сексуальная в этой форме, — шепчет мне на ухо мужчина.

— Это же моя обычная, — оглядываю себя.

— И что? Она не может быть сексуальной? — руки уже пробираются под рубашку и творят с грудью нечто совершенно невообразимое.

Всхлипываю и постанываю от резкого прилива удовольствия. В последнее время я как кошка озабоченная, стоит Никите меня коснуться — загораюсь моментально.

После нашего разговора прошла неделя, и мы почти не расстаёмся. Ночуем по очереди то у него, то у меня. Я, наконец, познакомилась с Бингли. Рыжее чудо с хвостом-морковкой оказалось просто прелестью. Никита ворчит, что котёнку достаётся ласки больше, чем ему, хотя сам у меня регулярно тискает Дарси, который постоянно лезет к нему на колени.

— Иди сюда, — мужчина быстро запирает дверь на ключ и тащит меня к столу. — Обопрись!

— Никита, ты с ума сошёл! — меня трясёт от возбуждения, я послушно упираюсь руками в столешницу.

— Согласен, — он прижимается сзади. — По-моему, ты мне это уже говорила! Редкостное постоянство, не находишь?

Забирается пальцами под пояс, кружит там, спускаясь всё ниже и ниже. Я ахаю, когда он проскальзывает внутрь, невольно прогибаю позвоночник.

— Аннушка моя, — хрипит мне в ухо, стягивая с меня форменные брюки, и почти в ту же секунду одним ударом оказывается внутри.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть. Острое, резкое удовольствие усиливается с каждым движением, и не проходит и пары минут, как всё внутри сжимается в судороге оргазма. Никита глухо стонет, уткнувшись мне в плечо и догоняет меня несколькими дёргаными быстрыми толчками.

— Ты невероятная, — шепчет, прижимаясь к моей спине.

— И как прикажешь дальше работать? — жалуюсь, задыхаясь. — Меня же ноги теперь не держат.

— Сядь, посиди тут, со мной, — он протягивает салфетки, помогает мне привести себя в порядок, поправляет свою одежду, и подталкивает к дивану, усаживаясь рядом.

— Я ведь вообще-то к тебе по делу шла, — тяну задумчиво, мозги отказываются работать.

— Да? — этот озабоченный уже целует и покусывает мне шею.

— Никита, ну хватит!

— Прости, — он глубоко вдыхает, уткнувшись носом в изгиб плеча у ключицы и отстраняется. — Так что там за дело у тебя было?

Встаю, чтобы немного увеличить между нами расстояние и прочистить мозг. Заодно подхожу к двери и поворачиваю ключ. Не хватало, чтобы кто-нибудь постучался и попытался войти, а затем обнаружил нас двоих в запертом кабинете.

— Так, во-первых, документы на подпись, — на столе кавардак из-за нашего спонтанного секса. Ищу бумаги, которые мне передала Надежда.

Вздрагиваю от громкого звука. Звонит внутренний телефон, Никита поднимается, берёт трубку.

— Да? — слушает буквально несколько секунд, тут же отвечает: — Иду!

— Что случилось? — отвлекаюсь от документов, смотрю на нахмурившегося мужчину.

— По скорой поступил тяжёлый пациент, острый коронарный синдром, — он договаривает уже на ходу, ускоряется.

— Я с тобой, — торопливо выхожу из кабинета.

Хирург уже ушёл вперёд, а меня отвлекает медсестра с очередным назначением для моего пациента. Быстро отвечаю на вопросы и бегу вниз по лестнице.

В приёмном не успеваю оглядеться, как от группы врачей отделяется Никита, видит меня и, схватив за руку, вытаскивает в коридор.

— Что ты делаешь?

— Аня, спокойно, — он бледен, но говорит твёрдо. — Ты туда не пойдёшь. Иди в отделение.

— Ты свихнулся?! С какой стати?

— Аня, пожалуйста…

— Что происходит? — у меня начинает кружиться голова, в солнечном сплетении вдруг всё сжимается.

— Аннушка…

— Кто там? — шепчу, потому что мозг пронзает страшная догадка. — Кто тяжёлый пациент?

Никита вздыхает.

— Соболевский.

Застонав от ужаса, бросаюсь обратно в приёмное. Мужчина не успевает мне помешать. Расталкиваю людей, пробираясь к каталке. Успеваю увидеть бледное лицо Германа, но его почти тут же увозят.

— Аня!

Никита крепко обхватывает меня за плечи, разворачивает к себе.

— Аня, ему сейчас сделают экстренную коронарографию. Если увидим существенное сужение артерий…

— Скорее всего, инфаркт миокарда, — выговариваю с трудом, понукая мозг работать. — Что ты будешь делать?

— Это зависит от ситуации. Высока вероятность, что внутрисосудистые манипуляции будут слишком опасны, — видно, что хирург анализирует положение дел, пытаясь прийти к решению.

— Шунтирование? — сглатываю.

Возраст у Германа критический для операции на открытом сердце.

— Да, возможно. Сейчас будем наблюдать в динамике, потом надо будет собрать консилиум, — кивает Никита и смотрит на меня внимательно. — Ты как?

— Всё нормально, — отвечаю тихо. — Я справлюсь, всё нормально.

Он обнимает меня, я на секунду прижимаюсь лбом к его плечу.

— Мы справимся, хорошо? — говорит мне тихо. — Вместе.

Киваю и, зажмурившись на мгновение, отстраняюсь.

— Я сейчас поднимусь.

Провожаю взглядом мужчину и, обернувшись, вдруг ловлю на себе злобный взгляд. Возле выхода из приёмного стоит Маргарита. Видела, значит, как он меня обнимал. Ну и чёрт с ней!

Разворачиваюсь и иду к лестнице.

На коронарографии выявляется поражение ствола артерии, лабораторные данные подтверждают наличие острого инфаркта миокарда, и консилиум принимает решение выполнить экстренное шунтирование. Операцию будут проводить на бьющемся сердце, без использования искусственного кровообращения — с аппаратом процесс длится дольше, и риски слишком велики. Никита отводит меня к себе в кабинет.

— Аня, я не возьму тебя ассистентом на операцию, — говорит тихо.

Заторможенно киваю. Знаю, что не возьмёт. Нельзя. Герман стал мне уже не просто другом, а практически отцом…

— Я сделаю всё, что в моих силах, — хирург держит меня за плечи, смотрит прямо в глаза.

— Я знаю, — обхватываю его лицо руками, целую и тут же отпускаю.

Он идёт к двери, я окликаю его в последний момент.

— Никита…

— Да? — оборачивается.

— Я люблю тебя, — смотрю на него сквозь слёзы.

Закрываю глаза, позволяя солёным каплям скатиться по щекам, и в ту же секунду чувствую, как меня обнимают крепкие руки.

— Не плачь, пожалуйста, не могу смотреть, как ты плачешь, — прерывающийся шёпот, губы, снимающие слезинки со скул, с закрытых глаз. — Я тебя тоже люблю, ты слышишь? Очень люблю!

Мужчина прижимает меня к груди, покачивает, словно баюкая. Я делаю глубокий вдох и стараюсь взять себя в руки. Он не должен со мной возиться! Я справлюсь! И всё будет в порядке!

— Иди, — отодвигаюсь от него, вытираю глаза, мне даже удаётся улыбнуться.

— Только не подумай, что я жалуюсь, но давай в следующий раз ты скажешь, что любишь меня, без слёз, ладно?

Выдавливаю из себя смешок.

— Договорились, — слегка толкаю его руками в грудь. — Иди уже, а то сейчас опять разревусь.

— Не надо! — пугается Никита. — Ухожу!

Следующие два с лишним часа я не нахожу себе места. Надежда, устав смотреть на мои метания по коридору, просит меня помочь с инвентаризацией перевязочного материала. Соглашаюсь, потому что работать всё равно не могу, а механическое занятие чуть-чуть успокаивает нервы.

У меня не сразу получается осознать, что в кабинет старшей медсестры заходит уставший хирург. Понимаю это, только когда меня поднимают со стула и обнимают. Застываю и слышу:

— Операция прошла хорошо. Он в реанимации.

Никите приходится схватить меня крепче, потому что ноги подгибаются, я чуть не падаю от облегчения. Вцепляюсь в мужчину и стою, прижавшись, не в силах ни говорить, ни думать.

— Как ты? — спустя несколько минут всё-таки отлепляюсь от него, поднимаю взгляд на лицо.

— Честно говоря, вымотан до предела, — он устало трёт глаза, целует меня в лоб.

— Сколько будешь держать его на ИВЛ?

— Ближайшие сутки точно, потом по ситуации, — смотрит на меня сочувственно. — Пойдём, я отвезу тебя домой? Тебе тоже надо отдохнуть.

— А ты куда?

— И я… А, нет. У меня Беня не кормлен, — хмурится.

В ответ я только крепче к нему прижимаюсь. Не хочу сейчас расставаться. Но всё же мне стало легче. Герман сильный, раз операция прошла успешно, он справится!

— Аннушка, — слышу неуверенный голос, — переезжайте ко мне?

Поднимаю голову, смотрю на Никиту внимательно.

— Ты хочешь, чтобы мы с Дарси…

— Да, — он кивает. — Понимаю, квартира небольшая, я собирался решить этот вопрос позже, но… не хочу ждать. Хочу просыпаться рядом с тобой каждое утро, — склоняется и начинает меня целовать, не давая думать.

— Я… не знаю… — произношу через паузы, задыхаясь.

— Соглашайся, — он прижимается сильнее, руки спускаются ниже, сжимают, поглаживают. — Я буду готовить тебе завтраки, — улыбается. — Ну пожалуйста, соглашайся!

— Хорошо, — выдыхаю и вижу, как вспыхивают его глаза.

— Вот ты и попалась, — он с торжеством тянется к моим губам.

— Кхе-кхе, — раздаётся у двери, и я дёргаюсь, но меня никуда не отпускают.

— Не пора ли вам обоим? — на входе, подбоченившись, стоит Надежда. — А то устроили разврат, и где — в моём кабинете! Ладно вы, Никита Сергеевич, с вами всё ясно, но от вас, Анна Николаевна, я не ожидала!

— Чего это «со мной всё ясно»? — возмущается главный хирург, продолжая меня обнимать, а я прячу заалевшее лицо у него на груди, скашиваю глаза на Надю и вижу, что она широко улыбается.

— Ладно-ладно, — старшая медсестра машет рукой. — И правда, езжайте уже. Ночь на дворе.

Мы дружно решаем последовать совету. Никита берёт с меня клятвенное обещание, что я сегодня же начну собирать вещи. И я действительно начинаю.

С утра сообщают, что Соболевский в стабильном состоянии, ухудшения за ночь не было. Меня постепенно отпускает напряжение. А потом я чуть было не подскакиваю с места прямо на общей конференции, внезапно сообразив, что посреди катавасии последних недель совсем забыла, когда у меня подошли сроки противозачаточного укола.

Судорожно пытаюсь подсчитать, но ничего не выходит. Надо бы поднять свои записи, где-то я отмечала нужные даты… Вроде недели две назад нужно было сходить к врачу? Многовато. С одной стороны, я могла и не забеременеть, после такого типа уколов это не так просто. С другой — а чёрт его знает!

В конце концов решаю, что надо не валять дурака, а просто дойти до гинекологии. К счастью, удаётся сделать это сегодня же, ближе к концу рабочего дня.

— Ань, ну ты даёшь! — пожилая врач-гинеколог, к которой я хожу всю свою сознательную жизнь, смотрит на меня с весёлым скепсисом. — Ладно, я понимаю, молоденькие финтифлюшки, у которых ветер в голове! Сколько я таких навидалась, которые спустя пять дней после незащищённого полового акта прибегают за экстренной контрацепцией. Но ты-то!

— Татьяна Алексеевна, да мне экстренная контрацепция и не нужна, — немного нервно улыбаюсь. — Понять бы, регулярную делать или у меня там… э-э… ну, в общем, нельзя уже.

— Менструации были после последней инъекции? — гинеколог начинает заполнять стандартную форму осмотра.

— Были, но очень скудные, — пожимаю плечами. — Я не переживала, ведь при таком способе контрацепции, как у меня, их может и вообще не быть.

— Ну давай посмотрим, что за «э-э-э» у тебя там, — Татьяна Алексеевна переходит в угол кабинета, где расположен аппарат УЗИ, протягивает мне одноразовую пелёнку.

Раздеваюсь по пояс и ложусь на кушетку, прикрывшись сверху. Привычные манипуляции и указания врача, когда ты сама в роли пациента — это совершенно другие ощущения. А меня ещё и потряхивает от того, что сейчас покажет экран.

— Татьяна Алексеевна, не молчите! — спустя пару минут не выдерживаю, глядя на сосредоточенное лицо гинеколога. — Что у меня?

— У тебя, Анечка, вот, — ко мне поворачивают экран аппарата, щёлкают переключателем, и кабинет заполняют глухие ритмичные звуки.

Замираю, вслушиваясь.

— В полости матки визуализируется плодное яйцо, — начинает говорить врач, называет размеры…

— Татьяна Алексеевна, стойте! Почему уже сердцебиение?! — мозг напрочь отказывается работать.

— Потому, милая моя, что у тебя, судя по всем показателям, семь-восемь недель беременности.

— Как… семь-восемь?!

— Каком кверху, — фыркает врач, — вспоминай давай, сколько уже сексом незащищённым занимаешься? Может, болела какое-то время назад? На работе стрессы были? Хотя чего я спрашиваю, у нас и так не работа, а один сплошной стресс. В общем, раньше времени действие гормонов прекратилось. Случается. Редко, но случается, — аккуратно извлекает из меня датчик, ворчит: — Можно было уже и трансабдоминальное УЗИ делать, тоже бы всё увидели.

— Поверить не могу, — бормочу себе под нос.

Это значит, я залетела в ту самую, нашу первую ночь! Почти в буквальном смысле с первого раза! Просто их много было, тех «первых разов»…

— Ань, у тебя же курс по акушерству и гинекологии был в университете, — укоризненно говорит мне Татьяна Алексеевна, — должна помнить, что при прикреплении плодного яйца могут быть кровянистые выделения. А бывает и то, что в народе называют «омывание плода». Ну вот, что-то из этого ты благополучно приняла за скудные месячные. Так, ну что, становимся на учёт? Худая ты какая-то, тебе бы пораньше все анализы сдать.

Перевожу на врача ошалелый взгляд.

— Что, вот так прямо сразу? — дурацкий вопрос, знаю, но в голове это всё не укладывается.

— А ты что, не планировала? — гинеколог берёт в руки мою карту.

— Я… не то чтобы не планировала, но…

Растерянно замолкаю.

— Ладно, вижу, ошарашила я тебя, — Татьяна Алексеевна смотрит на меня внимательно. — Иди перевари. Только с решением не затягивай, срок приличный уже.

Возвращаюсь в хирургическое отделение. Двигаюсь как будто на автомате, даже мыслей никаких нет. Только когда меня дважды окликают у двери ординаторской, с трудом прихожу в себя и понимаю, что уже несколько минут стою и пялюсь в стенку.

— Анна Николаевна, — в третий раз зовёт меня одна из медсестёр, — вас искал Никита Сергеевич.

— Да, хорошо, — отвечаю медленно. — А зачем?

— Я не знаю, — девушка растерянно пожимает плечами. — Он не сказал.

— Ну да, конечно, не сказал, — повторяю заторможенно. — Что не сказал?

— Зачем вас вызывал, — осторожно отвечает медсестра.

— А он меня вызывал?

— Анна Николаевна, у вас всё в порядке?

— Да, конечно, Люба, спасибо, — киваю.

— Я Люда, — поправляют меня.

— Простите, Люда… То есть Люба…

— Я лучше пойду, — девушка глядит на меня круглыми глазами и поспешно ретируется.

А я, кое-как собрав мысли в кучу, направляюсь к кабинету заведующего. В конце концов, это его ребёнок…

О, господи! Торможу посреди коридора, не в силах сделать ни шагу больше. Это ведь ЕГО ребёнок! У нас только-только всё наладилось! Он, конечно, любит детей… своего сына ведь любит, даже при том, что это не его сын! Но что если…

Вот вроде головой я понимаю, что мне просто гормоны в мозг ударили. И всё должно быть нормально. Но ничего не могу с собой поделать.

— Анна Николаевна, вы ко мне шли?

Понимаю глаза на Никиту. Мы стоим возле двери. Значит, всё-таки дошла до кабинета.

— Да, — говорю тихо, а потом, справившись с голосом, повторяю чуть громче: — Да, к вам.

— Отлично! У меня для вас хорошие новости, — он улыбается.

«У меня для тебя тоже есть новость», — проносится в мыслях.

Никита открывает мне дверь в кабинет, пропуская вперёд. Захожу, но не успеваю открыть рот, как он говорит:

— Завтра с утра снимем Соболевского с ИВЛ. Состояние стабильное, показатели в норме. Так что «разбудим» его после пятиминутки и обхода.

Моргнув, смотрю на хирурга в ступоре. Видимо, мозг не в состоянии переключиться.

— Аннушка? — меня обнимают, вглядываются в лицо. — Ты что? Так перенервничала?

— Я… да, перенервничала, — поднимаю на него глаза.

— Всё должно быть в порядке, — он ободряюще мне улыбается, но тут же хмурится. — Милая, что такое? Ты дрожишь?

— Нет, — говорю тихо, отхожу от него на пару шагов, — нет, не переживай, я просто… просто устала, наверное. В таком напряжении была из-за Германа вчера и сегодня.

— Ну хорошо, — он смотрит на меня с подозрением. — Ты поедешь ко мне? Давай заберём Дарси и немного твоих вещей, остальное потом привезём, что будет нужно…

— Никита, подожди, пожалуйста, — прерываю его. — Не торопи меня.

Воцаряется молчание. Наконец, он тихо говорит:

— Я сделал что-то не так?

Качаю головой. Надо уже сказать ему про беременность, но у меня — чёрт знает почему — язык не поворачивается.

— Не молчи, пожалуйста! — на его лице отчётливо проступает напряжение, почти страх. — Если у нас что-то не в порядке, скажи, что! Аня? Я всё исправлю, только скажи!

— Прости, — выдавливаю из себя. — Не волнуйся так. Всё в порядке, — выдыхаю.

Мне просто нужно немного времени. Мне… Герман Эдуардович нужен! Он бы смог меня успокоить. Одного его присутствия достаточно. Я дождусь, когда он придёт в себя. И тогда скажу!

Странным образом мысли о Соболевском успокаивают, и у меня получается улыбнуться хирургу.

— Точно всё в порядке? — он как будто немного расслабляется.

— Да, точно, — подхожу и обнимаю его сама. — Знаешь, наши отношения иногда напоминают мне американские горки. Очередной рывок — и падение в пропасть. Сейчас ты хочешь, чтобы я переехала к тебе, а у меня такое чувство, будто я несусь с горы вниз головой.

Мужчина отстраняется и внимательно смотрит на меня. На лице задумчивость, взгляд нечитаемый и какой-то… лихорадочный.

— Хорошо, я понял, — произносит медленно. — Прошу тебя только об одном: сразу говори мне, если я где-то накосячу, ладно?

— Договорились, — улыбаюсь и коротко его целую. — Давай сегодня без переездов? Я жутко устала, хочу выспаться и завтра быть бодрой, когда Герман придёт в себя.

— Конечно, — Никита отпускает меня, и очень вовремя.

В кабинет стучат, заглядывает один из ординаторов.

— Никита Сергеевич, вас просили спуститься в приёмное.

— Иду.

Врач кивает и закрывает дверь. Хирург оборачивается ко мне.

— Ань, езжай домой тогда? Чёрт его знает, на сколько я ещё задержусь.

— Хорошо.

— До завтра? — он протягивает мне руку, я переплетаю свои пальцы с его, улыбаюсь.

— Да, до завтра.

С утра мне опять доставляют еду. Правда, уже без цветов. Смотрю на венские вафли и салат с креветками — теперь-то понятно, что случилось с моим аппетитом, да и не только с ним. Меня стало легко выбить из колеи, гормоны шарашат. Кладу руки на плоский пока живот, поглаживаю. До сих пор не верится…

В отделении всё как всегда. Среди утренней суеты меня вылавливает Никита. Наедине мы не виделись, поздоровались, как коллеги.

— Анна Николаевна, прошу вас обязательно быть на утренней конференции.

— Естественно, — смотрю на него непонимающе. — Никогда её не пропускала и не собираюсь.

— Я просто хотел убедиться, — он кидает на меня странный взгляд, но в ворохе дел я не придаю этому значения.

Пятиминутка идёт своим чередом. Докладывают врачи, отчитываются медсёстры. Я время от времени смотрю на Никиту — такое ощущение, что мысли у него бродят где-то далеко. Мужчина встаёт после финального доклада, который делает ответственный дежурный, — сигнал к тому, что конференция подошла к концу. Все, переговариваясь, начинают подниматься со своих мест. Я тоже встаю.

— Коллеги, подождите минуту, — голос Никиты отчётливо слышен поверх шума, который тут же затихает. — У меня есть ещё одно… за неимением более подходящего слова скажу «объявление». Мне нужно сделать кое-что, — запускает руку в волосы, потом засовывает в карман.

Я свожу брови к переносице. Он нервничает. Что случилось?

— Анна Николаевна, можно попросить вас подойти сюда? — находит меня взглядом.

Хмурюсь и, выбравшись из своего уголка, подхожу к Никите.

— В чём дело? — спрашиваю одними губами.

— Анна Николаевна, я кое-что понял вчера. Я не с того начал…

А потом я вижу, как ведущий хирург и заведующий отделением опускается передо мной на колени. На оба колена!

Зал, в котором проходят утренние конференции, наполняется вскриками и набирающим силу гудением голосов. Но я не могу разобрать звуки. Расширенными глазами смотрю на мужчину, а он не отрывает взгляда от меня.

— Аннушка… Я люблю тебя. Никого и никогда так не любил. Я хочу делать тебя счастливой каждую минуту твоей жизни, и ты сделаешь счастливым меня, если согласишься… стать моей женой.

В протянутой ко мне слегка подрагивающей руке открытая тёмно-синяя коробочка, в которой сверкает небольшим прозрачным камнем очень простое, но элегантное кольцо.

У меня слабеют колени. Перевожу взгляд с кольца на Никиту. В глазах надежда пополам с явными опасениями.

— Какой же ты… — говорю тихо и улыбаюсь.

— Выйдешь за меня замуж? — спрашивает так же тихо.

Горло перехватывает, и я киваю. От коллег с разных сторон раздаётся весёлый свист, потом аплодисменты, и мне становится смешно. Никита надевает кольцо на мой палец и поднимается, улыбаясь.

— Люблю тебя, — шепчет мне на ухо, легко целует и оборачивается к толпе, — всем спасибо, коллеги. Работаем.

— На свадьбу хоть позовите, — слышится чей-то голос, и все смеются.

Пока врачи расходятся из конференц-зала, активно обсуждая внезапное предложение, мы стоим на том же месте, у первого ряда стульев. Я рассматриваю кольцо. Красивое, вот только…

— Я же не могу носить украшения с камнями на руках, когда на работе, — улыбаюсь, поднимая глаза на своего будущего мужа.

— Я это предусмотрел, — он достаёт из кармана тонкую цепочку. — Можешь цеплять его сюда.

Помогает надеть кольцо, как кулон, застёгивает на шее замочек. Бриллиант прячется у меня в ложбинке на груди.

— Этот вариант мне даже больше нравится, — Никита хитро улыбается и, быстро наклонившись, прижимается губами к краю выреза на рубашке.

— А ну прекрати! — я вспыхиваю.

— Ты теперь моя невеста, имею полное право, — он прижимает меня к себе, утыкается в волосы, глубоко вдыхает. — Ну что, пойдём, обход обойдём и будем «будить» Германа Эдуардовича?

История о том, что заведующий сделал мне предложение, уже разнеслась по всему отделению. Не сомневаюсь, что и вся больница гудит. Нас даже пациенты на обходе поздравляют. Желают счастья, одна пожилая женщина, вогнав меня в краску, пожелала «детишек побольше». Хм. Хирург только улыбается, поглядывая на меня.

После обхода я сижу в реанимации возле кровати Соболевского, временно отпустив медсестру, которая при нём была. Вообще-то, рабочий день никто не отменял, но Никита сказал, что подстрахует, и дал мне пару свободных часов. Очень надеюсь, что Герман проснётся именно сейчас, когда я здесь, рядом с ним. Мне столько надо ему рассказать!

Поглаживая его руку, задумываюсь о том, как много всего произошло с момента нашего знакомства. А ведь он стал мне отцом за это время — отцом, которого у меня никогда не было. Человеком более близким, чем даже мама… Хотя как раз она никогда и не стремилась к тому, чтобы узнать меня получше.

Смаргиваю с ресниц крупные солёные капли. Что-то я совсем расклеилась. Или это просто перестройка организма из-за беременности? И в этот момент чувствую, как шевелятся пальцы под моей кистью.

— Аннушка… дочка? — еле слышный, такой родной голос и это обращение выбивают у меня последнюю опору из-под ног.

— Папа, — всхлипываю, как маленькая, прижавшись к его руке, даже не вытираю слёзы, которые хлынули потоком.

— Ну что ты, дочка, — он говорит тихо, с трудом, — не надо, не плачь. Всё ведь хорошо.

— Я чуть с ума не сошла! А если бы с тобой…

— Ничего, ничего, — медленно высвобождает руку, поглаживает меня по голове.

— Помолчи, не надо говорить много, — переживаю за него, но Герман, не слушая, продолжает:

— Моя Аннушка там подождёт. Я ведь тебя ещё замуж не выдал.

— Откуда ты знаешь?! — смотрю на него удивлённо, шмыгая носом.

— Что знаю?

— Что Никита мне предложение сделал? — шарю на груди, достаю кольцо, показываю.

— Быстро он, — Герман закрывает глаза, слабо улыбается. — Тем более мне стоит задержаться. Мужу твоему будущему хвост ещё не накрутил как следует, превентивно, так сказать.

— Не надо ему ничего крутить, — смеюсь сквозь слёзы. — Он уже осознал и проникся.

— Не защищай этого балбеса, не защищай, — он так и лежит с закрытыми глазами.

— Отдыхай, пап, — поправляю на нём одеяло. — Я тут буду, рядом.

Успею ещё сказать, что «этот балбес» ему жизнь спас. Попозже.

Спустя полчаса оставляю Германа на попечение вернувшейся медсестры. Круглосуточный пост с него пока не сняли, так что будет под наблюдением. А сама иду к Никите. Обещания нужно выполнять, особенно те, которые даёшь себе. Так что пришло время рассказать ему про ребёнка.

Распахиваю дверь в кабинет и чуть не спотыкаюсь на пороге, видя внутри… Маргариту!

— Вот и невеста твоя пожаловала, Ник, — тянет издевательски. — Что ж вы, милочка, не стучите, когда к начальству входите? Он же всё ещё ваш заведующий.

Смотрю на Никиту, который сидит за столом, глядя остановившимся взглядом в какие-то бумаги перед ним. А Маргарита явно не собирается молчать и продолжает:

— Хотя вряд ли вы здесь долго проработаете, Анна Николаевна. С бывшими в одном коллективе работать тяжело, а там и декрет подоспеет.

— Что? — произношу, еле шевеля губами.

Откуда… Как она узнала?

— Ну как же, — она торжествующе улыбается, — вы ведь так удачно съездили в отпуск. Четыре недели беременности, всё сходится точь-в-точь.

«Почему четыре?» — хочу сказать, но язык отнимается. Эта гадина ударила в самое больное место! Не меня — Никиту!

Мужчина поднимает голову, и мне становится плохо. Если он сейчас ей поверит… Переводит взгляд на Маргариту.

— Пошла вон отсюда!

Марго оборачивается к хирургу, явно не понимая, к кому он обращается.

— Да-да, я вам, Маргарита Владимировна, — мужчина поднимается, отбрасывает документы на пол. — Убирайтесь из моего кабинета, из моего отделения и из моей жизни!

— Ник, ты свихнулся?! — ахает Маргарита, лицо у неё идёт яркими пятнами. — Да она же тебе мозги пудрит! Ты что, заключение не прочитал? Она такая же лживая тварь, как твоя Элина!

— Ещё одно слово — и я вышвырну тебя из больницы, — рычит он. — Моих связей хватит, можешь поверить! Твои покровители не всесильны!

Теперь заведующая гинекологическим отделением бледнеет.

— Ник… — начинает вкрадчиво, но он перебивает:

— Никита Сергеевич. По любым вопросам, касающимся работы, обращайтесь в письменном виде. Я намерен инициировать и запросить у главврача проверку вашего отделения и вас — на соответствие занимаемой должности.

— Сволочь! — зло выплёвывает женщина, на что хирург только криво улыбается.

— Ещё какая! Даже не сомневайся!

Маргарита испепеляет взглядом сначала его, потом останавливается на мне. Меня передёргивает от ненависти, полыхающей в её глазах. Но она гордо откидывает голову и выходит из кабинета. Дверь бьётся о косяк так, что заламывает в висках. Зажмуриваюсь от резкого звука.

— Аннушка, с тобой всё в порядке? Как ты себя чувствуешь? — меня ласково обнимают, и я, не веря тому, что слышу, открываю глаза и впиваюсь взглядом в Никиту.

— Милая, ты побледнела, тебе бы посидеть, — он встревоженно касается моего лба губами, перехватывает запястье, нащупывая пульс, усаживает, садится рядом.

— Давай давление померим?

И тут я разражаюсь самыми натуральными рыданиями. Закрываю ладонями лицо и не могу остановиться, хотя смутно понимаю, что мужчина соскользнул с дивана и стоит передо мной на коленях, говорит что-то, пытаясь меня успокоить, поглаживает по плечам, по рукам. Наконец, видимо, поняв, что его попытки не работают, обнимает и замолкает, давая мне выплакаться.

Спустя несколько минут я всё-таки прихожу в себя. Всхлипнув в последний раз и глубоко вздохнув, отодвигаюсь от Никиты.

— У тебя весь халат мокрый теперь, — говорю сипло.

— Это последнее, что меня сейчас волнует, — у него подрагивает голос.

— Мне надо умыться, — опускаю глаза, я сейчас как пугало.

— Иди сюда, — помогает встать, отводит к раковине в углу кабинета.

Плещу в лицо ледяной водой, мне протягивают салфетки. Прижимаю их к воспалённым глазам.

— Не три, сейчас всё пройдёт, — Никита опять отводит меня к дивану, только теперь присаживается напротив на корточки, берёт меня за руки.

— Почему ты так плакала? — спрашивает, передёрнув плечами. — Знаешь, я и так-то женских слёз побаивался, а теперь у меня точно фобия разовьётся! Неужели ты решила, что я поверил этому вранью?

— Сначала я испугалась, что ты поверишь, — начинаю и запинаюсь.

— А потом?

— А потом я расстроилась! — снова всхлипываю. — Она же… украла у меня эту возможность!

— Какую возможность, солнышко? — он хмурится.

— Я собиралась сама тебе рассказать! Хотела увидеть твою реакцию, — кривлюсь, сдерживая подступившие вновь слёзы.

Никита смотрит на меня, открыв рот, теряет равновесие и неловко оседает на пол прямо у моих ног.

— Так ты что… в самом деле беременна?!

Гляжу на него, и тут до меня доходит. Губы разъезжаются в улыбке. Ну что ж, его реакцию я всё-таки увидела.

— А ты решил, что это всё неправда? Нет, — качаю головой, — она соврала только про срок. На самом деле у меня примерно восьмая неделя беременности.

— Восьмая неделя?! И ты молчала?!

— Я сама узнала только вчера, — говорю возмущённо, но всё недовольство тут же тает, когда мужчина опять встаёт на колени и тянется ко мне.

— Аннушка, — шепчет, прижимая меня к себе, — ты не представляешь, как я тебя люблю! Я уничтожу Марго за эту ложь! — голос ожесточается.

— Оставь её, — отстраняюсь, смотрю ему в глаза. — Она сама для себя худшее наказание.

— Откуда ты только такая взялась? — он берёт моё лицо в ладони, нежно прикасается к губам.

— Ты не будешь ей мстить? — я и правда не хочу, чтобы он ввязывался в это. В такой борьбе неизвестно, кто победитель, а кто проигравший.

— Я буду объективен, — Никита смотрит на меня серьёзно, — и не собираюсь её подставлять. Но если в работе обнаружатся серьёзные недочёты, она получит по заслугам.

— Хорошо, — киваю. Защищать эту стерву я не намерена.

Мужчина спускается к моей талии, поглаживает. Потом натягивает на мне рубашку и хмурится.

— А почему живота нет?

— Господи, — смеюсь, не сдержавшись, — ты как не врач, честное слово.

— Тебе надо поесть! — он подрывается с колен. — Хочешь чего-нибудь… непривычного?

Закатываю глаза. Похоже, меня ждёт гиперопека. А вообще, ну и ладно! Улыбаюсь про себя. Пусть заботится.

Спустя две недели выписывают Соболевского, и мы отвозим его домой. Никита все последние дни ездит и смотрит коттеджи в приемлемых с точки зрения «добираться до работы» местах. Заявил, что, во-первых, мне, а потом и ребёнку, нужен свежий воздух, а во-вторых, в большом доме и Герману всегда найдётся место. Всё время жить с нами он наверняка не захочет, но первое время после инфаркта и операции было бы неплохо ему помочь.

Никита пообещал, что как только найдёт хотя бы три подходящих варианта — свозит меня, всё покажет, и я выберу. Возражать мне не хочется.

Тем более, что я занимаюсь кое-чем другим, при активной помощи Германа. Но прежде чем нам удаётся решить этот вопрос, получаю звонок от Богатырёва.

— Он предлагает встретиться, — говорю Никите, которому сразу рассказала про разговор. — Есть какая-то информация насчёт Веры и не только.

— Мы можем поехать, — Никита хмурится, — когда?

— Поеду только я, — знаю, он будет недоволен, но не хочу опять сталкивать их с майором. — Сейчас как раз обед, вот и съезжу.

— Почему это? А я?

— А ты будешь и дальше тренировать доверие.

История с Маргаритой показала, что с доверием у нас всё наладилось, поэтому я не особенно переживаю на этот счёт. Да и хочу поговорить с Полканом спокойно, без мыслей, что Никита смотрит на нас и нервничает.

— Не понял, что я буду делать? — Никита явно не слышит моих слов, тянется ко мне, но я отхожу на пару шагов. — Аннушка, давай я с тобой поеду, а?

— Нет, — качаю головой.

— Посижу где-нибудь поблизости? Ты меня даже не увидишь! Подожду в машине?

— Никит, — подхожу обратно, обнимаю его, — ты же мне веришь?

— Верю, но…

— Тогда не о чем тут больше говорить. Тренируйся верить без «но». Я вернусь через час, — целую его. — И потом, мы не можем оба одновременно уйти с работы.

— Без анестезии по живому режешь, — стонет. — Ладно. Давай только без частых тренировок, хорошо?

— Я постараюсь, — улыбаюсь ему.

С Полканом мы договариваемся встретиться в кофейне недалеко от больницы. Холодно, поливает дождь, поэтому лучше уж посидеть где-то в тепле, заодно и перекусить.

— Ань, я обещал держать тебя в курсе, — мужчина вертит в руках чашку с чаем. — Да и вообще, тебе… вам обоим надо понимать, что произошло.

Выяснилось, что за всей историей изначально стояла Маргарита. То ли у неё был какой-то пунктик на Никите, то ли не могла смириться с тем, что он предпочёл не её, но, как собака на сене, решила, что и со мной он остаться не должен.

Вера, которая, как оказалось, была дальней родственницей Марго, с самого начала действовала по её указке, ну и сама была не против закрутить с заведующим. А уж эта их многоходовка с фейковым нападением…

— Слушай, я поверить не могу, как они это организовали? — кручу головой в изумлении. — То есть она увидела, как ты спрашивал обо мне, умудрилась подсуетиться, чтобы Вера вовремя приехала к моему дому, потом Вере надо было закричать в нужный момент… У них же не было никаких гарантий, что всё пойдёт, как задумано!

— Ты удивишься, как иногда везёт дилетантам, — усмехается Полкан. — Время от времени невероятные стечения обстоятельств становятся возможными из-за таких вот Маргарит и Верочек. Но, сама понимаешь, всё это — не преступление. Даже не хулиганство. Интриги к делу не пришьёшь.

Задумчиво киваю. Заведующая гинекологическим отделением присмирела. Вырвали у неё ядовитые зубы. Никита всё-таки добился у главного врача, чтобы начали проверку. Правда, не думаю, что из этого что-нибудь выйдет. Хорошо только одно — мы перевернули эту страницу нашей с ним истории и, надеюсь, никогда к ней не вернёмся.

— Ты выходишь замуж? — Богатырёв смотрит на кольцо на моей руке.

— Да, — мне немного неловко говорить ему это, но продолжаю: — И у нас скоро будет ребёнок.

Мужчина на секунду отводит глаза, но тут же опять смотрит на меня.

— Желаю тебе счастья, — растягивает губы в улыбке.

— Спасибо, — касаюсь его руки, — и я тебе тоже. Не подумай, что я издеваюсь, — добавляю торопливо. — Но ты заслуживаешь девушку, которая будет влюблена в тебя по уши, которую ты сможешь полюбить так же и никому её не отдать. А я…

— Ты никогда не была в меня влюблена, я знаю, — он кивает.

— Господи, ты всё всегда знаешь, — хватаюсь за голову руками. — Когда встретишь ту самую, хотя бы иногда притворяйся, что не видишь её насквозь!

Полкан фыркает и улыбается уже не так грустно.

— Я подумаю над твоим советом!

— Аннушка, они прилетели, — Герман выходит на кухню, где я засовываю в рукав для запекания куски индейки с розмарином и помидорами. — Через два часа будут здесь.

— Ох, — с размаху сажусь на стул, потому что ноги подкашиваются. — Пап, как думаешь, мы правильно поступаем?

— Что рассуждать? — он пожимает плечами. — Дело уже сделано, остаётся только ждать, к чему это приведёт. Но твой будущий муж в последнее время взялся за ум, так что, думаю, всё пройдёт… как минимум без драки.

— Только драки мне тут и не хватало, — ворчу и поднимаюсь, чтобы доделать, наконец, мясо.

Никита совершил какое-то чудо, умудрившись буквально за неделю подготовить все бумаги и договориться о покупке выбранного нами дома в хорошем коттеджном посёлке неподалёку от трассы, по которой можно без проблем добраться до нашей больницы.

Мы переехали сюда сразу, как только подписали документы. Перевезли часть мебели из его и моей квартир. Я уговорила Соболевского пожить у нас хотя бы пару месяцев — мы подготовили для него комнату с отдельной гардеробной и ванной, чтобы он чувствовал себя комфортно. Вокруг посёлка благоустроенный лесопарк, где Герман теперь гуляет каждый день, восстанавливаясь после операции.

А ещё он, подключив своих знакомых, нашёл… Демьяна. Связался с ним, и мы позвали его с Костей к нам, использовав в качестве условного предлога день благодарения. Да, праздник не наш, но до нового года пришлось бы ждать дольше.

И вот, пожалуйста, теперь я стою и готовлю индейку, пытаясь справиться с волнением. Никита ничего не знает, он сейчас на работе, приедет позже. Демьян и Костя уже будут здесь… Вот же чёрт! А если он разозлится? Или расстроится?

— Дочка, не переживай так, тебе вредно, — Герман отбирает у меня веточку розмарина, которая в моих руках уже превратилась в мочалку, так я её истеребила. — Всё будет в порядке.

Спустя полтора часа я открываю дверь и впускаю в холл гостей.

— Здравствуйте, Анна, — Демьян протягивает руку для приветствия, — очень приятно познакомиться с вами лично. А это Костя, — приобнимает за плечо мальчика, довольно рослого для своих пяти с небольшим, который, копируя отца, тоже даёт мне руку. Присаживаюсь перед ним на корточки.

— Привет, меня зовут Аня, — улыбаюсь.

Ребёнок настороженно смотрит на меня голубыми глазами из-под светлой чёлки, но потом переводит взгляд мне за спину и тоже улыбается.

— У тебя две кошки? — он говорит очень чисто.

Ну конечно, наши охламоны не могли не выйти, чтобы проверить, что тут происходит.

— Да, — киваю, — только это не кошки, а коты. Чёрного зовут мистер Дарси, а рыжего — мистер Бингли. Можешь звать их Дар и Беня.

— А можно их погладить?

— Конечно, — встаю и пропускаю мальчика.

Из своей комнаты выходит и Герман. Здоровается с гостями и как-то очень быстро находит с Костей общий язык. Скоро они уже обсуждают что-то крайне важное, а я зову Демьяна за собой в кухню-столовую.

— Анна, я очень благодарен вам… — начинает мужчина, но я его перебиваю:

— Демьян, может быть, перейдём на ты?

— Хорошо, — он кивает и, помедлив, спрашивает: — Как Никита?

— Я ему ничего не сказала, — нервно двигаю разложенные на столе приборы. — Демьян, очень прошу тебя, если вдруг он начнёт… Историю, которая между вами произошла, я знаю только в общих чертах. Но он упоминал, что не захотел тебя слушать, а ты настойчиво пытался с ним поговорить. Насколько я понимаю, есть что-то, чего Никита не знает, и что… в какой-то степени оправдывает тебя, так?

Мужчина отворачивается, дёргает плечом.

— Моя вина, хоть и невольная, всё равно есть…

— Послушай, — сжимаю руки, — каждый заслуживает, чтобы его как минимум выслушали. Я просто хочу, чтобы ты знал: Никита жалеет о том, что между вами произошло. Ему не хватает вашей дружбы, и он очень скучает по Косте. Я люблю его и хочу, чтобы у вас всё наладилось. Поэтому даже если он что-нибудь ляпнет… а он может, — вздыхаю, видя намёк на улыбку на лице мужчины, — не реагируй слишком остро.

— Нику с тобой повезло, — Демьян улыбается шире, глядя на меня.

— Надеюсь, он тоже это понимает, — бурчу себе под нос, и мужчина тихо смеётся. — Костя знает, что увидит Никиту?

— Да, я сказал ему, — он кивает, хмурится. — Только не подумай, пожалуйста, что я всерьёз хотел разлучать их… Ник отличный отец. Я кое-как объяснил Косте, что Никите пришлось уехать, но не думаю, что он понял до конца, для мальчика это всё равно был стресс. Да ещё и Элина свалила, — сжимает челюсти, уголок губ кривится. — Нам с ним было очень непросто.

— Я понимаю, — касаюсь его руки. — Мне очень жаль. Надеюсь, мы найдём какой-то выход, — кидаю взгляд в окно и вздрагиваю, увидев, что в ворота въезжает машина.

— Приехал, — говорю нервно. — Иди пока в гостиную к Герману и Косте. Попробую его как-то подготовить.

Демьян кивает, а я иду к двери.

— Любимая, как ты? — Никита, не успев толком зайти, целует меня в губы. Стягивает куртку, обувь, но тут же останавливается, смотрит мне в глаза. — Аннушка, что случилось?

— Никит, ты только не волнуйся, — начинаю и по выражению его лица понимаю, что лучше бы я этого не говорила. — Всё в порядке, — произношу торопливо. — Просто у нас гости. Обещай, что не будешь…

Не знаю, что бы я сказала дальше, но всё происходит само собой. Раздаётся детский смех, и в холл вылетает Костя. В руках верёвка, за бантиком, привязанным на конце, выносится Беня.

Мальчик тормозит и останавливается, распахнув глаза. Гляжу на Никиту, и вижу, что он просто побелел. Ничего не успеваю сделать, но тут Костя взвизгивает:

— Папа! — и бросается к мужчине.

Никита ловит его в объятия, сжимает. Зажмуривается, уткнувшись в детскую макушку. Я отступаю в сторону, чтобы не мешать, горло перехватывает, на глаза наворачиваются слёзы.

— Папа, я так скучал, — мальчик выворачивается из его рук, поднимает голову. — Папа Демьян сказал, что ты уехал, потому что у тебя очень важная работа. И ещё сказал, что ты тоже скучаешь, и мы к тебе как-нибудь поедем. А телефон тебе починили?

— Телефон? — Никита явно ничего не соображает, только, не отрывая глаз, смотрит на ребёнка.

— Да, папа Демьян сказал, что у тебя телефон сломался, но когда починят, ты мне будешь звонить. А потом сказал, что тётя Аня нас позвала в гости, и мы приехали! На самолёте летели, там знаешь, какой вкусный сок давали! А каша мне не понравилась, но папа Демьян разрешил её не есть. А у тебя тут два кота! И дедушка Герман! Он сказал, что мы будем с ним дружить! И гулять пойдём вместе! Здесь есть пруд, он мне уток покажет! А ты с нами пойдёшь? — ребёнок вываливает все новости скопом.

— Обязательно пойду, — отвечает хрипло Никита и переводит взгляд на меня. Костя на руках ёрзает и просит спустить его на пол.

— Я пойду с Беней поиграю! Ты же поиграешь с нами потом?

— Конечно, — Никита кивает.

Ребёнок подхватывает упавшую на пол верёвку и уносится в комнату. А я делаю шаг вперёд.

— Никита… — не успеваю ничего сказать, как меня обнимают и целуют.

— Я люблю тебя, — говорит он тихо, прислонившись своим лбом к моему. — Я тебя так люблю.

— Тебе нужно поздороваться ещё с одним человеком, — отвечаю ему ласково, поглаживаю по плечам.

Отстраняюсь и оборачиваюсь. Возле двери в гостиную стоит Демьян. Тоже побледневший, руки сжаты в кулаки.

— Здравствуй, Ник, — произносит негромко.

— Идите в кабинет, — я опять поворачиваюсь к Никите, который внимательно смотрит на бывшего друга. — Поговорите наедине.

Оставляю их вдвоём, а сама иду на кухню. Напряжённо прислушиваюсь, но не слышу ни криков, ни даже разговора на повышенных тонах. Спустя четверть часа Герман приводит набегавшегося Костю, и я устраиваю его за столом, чтобы покормить. Ребёнок болтает без умолку, пока справляется с домашней лапшой.

— Тётя Аня, а ты живёшь вместе с папой Никитой? — спрашивает меня.

— Да, — киваю, надеясь, что других вопросов на эту тему не последует.

— А папа Демьян живёт только со мной, — мальчик задумывается. — Он так вкусно не умеет суп варить. А ты с нами не можешь пожить?

— Нет, дорогой, — мне смешно, но я старательно сдерживаюсь. — Думаю, папа Никита не согласится.

Слышу, как фыркает Герман, сидящий возле окна.

— Тогда нам с папой Демьяном нужна своя тётя, — делает неожиданный вывод Костя.

— Кто нам нужен? — зашедший на кухню Демьян смотрит на сына ошарашенно, а Никита, войдя следом, хмыкает и хлопает его по плечу.

— Устами младенца… Придётся тебе искать «тётю», — отходит ко мне, обнимает со спины, аккуратно кладёт руки на намечающийся живот.

Разворачиваюсь, смотрю на него и расслабляюсь, видя лёгкую улыбку на любимом лице.

— Всё в порядке? — спрашиваю тихо, кошусь на Демьяна, который сел рядом с сыном и помогает ему собрать ложкой остатки супа.

— Да, Аннушка, — он целует меня в кончик носа. — Помочь тебе с ужином? Думаю, все проголодались.

Чуть позже Костя засыпает прямо на руках у Никиты, где сидел почти весь вечер. Я уговариваю Демьяна не валять дурака и не ехать в гостиницу. Комнат в доме хватает, хоть мебели пока и маловато, поэтому просто стелю им в одной свободной, где есть кровать и небольшой диван.

В нашей спальне Никита хватает меня в охапку и заваливается вместе со мной на постель. Целует, но я уворачиваюсь. Мне любопытно.

— Рассказывай, — устраиваюсь на нём поудобнее. — Как вы поговорили? Понимаю, что всё нормально, но как он объяснил то, что произошло?

— Обязательно об этом сейчас говорить? — Никита откидывается на спину.

— Пытать буду! — угрожаю ему.

— Если так, как в прошлый раз, я бы не отказался, — улыбается мне с намёком, но когда я хмурюсь, вздыхает. — Помнишь, я говорил, что у нас с Элиной долго не получалось завести ребёнка? Уж не знаю, что было у неё в голове, может, денег хотела — я в то время ещё значительно меньше зарабатывал. А может, другие какие-то планы вынашивала. Но, в общем, она как-то раз подстроила их, хм, встречу. Демьян не знал, что это была она и что она забеременела от него после того раза.

— В смысле — не знал? Как он мог не знать? Они что, знакомы не были?

— Она была в маске, — Никита притягивает меня к себе.

— Вот так вот просто?! — как-то странно это всё.

— Слушай, ну не буду я тебе рассказывать о его пунктиках в сексе, — смотрит на моё ошарашенное лицо и фыркает. — Я и сам не знал до сегодняшнего дня. Поверь, ему незачем врать мне, особенно сейчас. Никаких извращений, ничего такого, просто… свои тараканы у него, короче.

— Да уж… — говорю растерянно.

— Так, забудь! — мужчина переворачивает меня на постель. — Мы со всем разобрались и будем налаживать отношения. Меня куда больше интересует другое, — прижимается сильнее, руки начинают путешествовать по моему телу, и я ахаю, — когда мы поженимся?

— А это точно нужно обсуждать сейчас? — прикусываю губу, потому что мысли у меня идут в совсем другом направлении, следуя за его прикосновениями.

— Похоже, теперь моя очередь тебя пытать, — он слегка прихватывает зубами кожу на моей шее. — Я ничего не буду делать, пока не назовёшь дату!

— Это слишком жестокая пытка, — улыбаюсь, скользнув рукой вниз и заставив мужчину вздрогнуть.

— Аннушка… — выдыхает со стоном.

— Я выйду за тебя замуж, когда захочешь, — шепчу ему на ухо, — хоть завтра.

— Договорились, — и он склоняется к моим губам.

Конечно, мы не поженились на следующий день. Всё равно несколько недель пришлось потратить на приготовления. Но спустя два месяца я официально становлюсь женой своего любимого хирурга.

— Ну наконец-то ты моя! Целиком и полностью! — Никита целует меня в машине, к ресторану нас везёт нанятый водитель. — До сих пор не верю…

— Не я твоя, а ты мой, — возражаю, расстёгивая ему пиджак и жилет.

Гормоны делают из беременной меня какую-то озабоченную нимфоманку.

— Любимая, — шепчет муж, — мы не можем делать это здесь! И мы уже почти приех — а! — ли…

Это я всё-таки умудряюсь залезть к нему в брюки. И не убираю руку. Машина останавливается, Никита, сделав пару глубоких вдохов, хватает меня за запястье, прижимаясь сильнее.

— Хулиганьё, — шипит мне на ухо. — Как я к гостям выйду?

— Ты молодожён, — сладко улыбаюсь ему, — они поймут.

Муж вдруг тянется вперёд и обращается к водителю:

— Дайте нам пару минут, будьте добры. Вам оплатят дополнительное время.

Шофёр невозмутимо убирается из салона и закрывает дверь. Похоже, и не то видел на свадьбах.

— Пару минут? А ты хорошего о себе мнения! — шучу, облизывая губы, потому что во рту пересохло.

— Ты сама напросилась! — рычит Никита, одной рукой задирая мне подол платья, а другой судорожно расстёгивая ремень. — Иди сюда!

Подминает меня под себя. Хорошо, что арендовали большую машину! Салон достаточно просторный.

— Люблю тебя! — он двигается во мне быстрыми толчками. — Сумасшедшую! Страстную! Удивительную! Мою!

Мы стонем в унисон и вжимаемся друг в друга со всей силы.

— Да… действительно, пары минут достаточно, — шепчу обессиленно, хватая ртом воздух.

Никита приподнимается на руках, помогает мне выпрямиться.

— Может, ну их к лешему, этих гостей? — откидывается назад, заправляя рубашку в брюки.

— Нет уж, — я поправляю платье. — Хоть что-то мы должны сделать правильно!

— Мы и так всё делаем правильно, — муж смотрит на меня с улыбкой. — Идём!

Праздничный ужин проходит отлично. Мы пригласили только самых близких — Демьяна с Костей, Мари и Илью, Марусю с сыном, Германа, я позвала Надю. Чтобы Костя мог проводить время с Никитой, Демьян решил развивать бизнес здесь. Оказалось, что у него за рубежом частная медицинская клиника, теперь её филиал есть и у нас в стране.

Демьяну пока приходится часто мотаться по делам, поэтому он нашёл для Кости няню. Симпатичная девушка пришла в ресторан с ними. Похоже, она прекрасно ладит с детьми — Костя и Маруськин Матвей, которому уже два года, от неё не отлипают.

Через пару часов, когда все уже поели и разговор за столом не смолкает, я выхожу освежиться. В огромной уборной аккуратно промокаю лицо влажной салфеткой. Хорошо, что не красилась слишком сильно. Но спустя пару секунд меня настораживают звуки, доносящиеся из кабинки. Неужели кого-то тошнит?

Собираюсь постучать и предложить помощь, но решаю подождать. Через некоторое время дверь открывается, и я вижу бледную… Ольгу, няню Кости. Девушка вздрагивает, наткнувшись на меня взглядом.

— Оля, что случилось? — подхожу к ней. — Тебе было плохо, я слышала! Это из-за какой-то еды? Ресторан хороший, но если вдруг…

— Нет-нет, — она мотает головой, — с едой всё в порядке!

— А что тогда? Оля, я врач и могу помочь, — встревоженно касаюсь её плеча.

— У меня просто голова разболелась. Шумно, запахи, вот и нехорошо стало, — взгляд испуганный.

Запахи?.. Хотя бывает при мигренях, обоняние обостряется.

— Оля, ты точно здорова?

— Да, конечно! — она несколько раз кивает. — Анна Николаевна, пожалуйста… вы только не говорите Демьяну Аркадьевичу! Мне очень работа нужна! А если он решит, что я болею чем-то и не могу с Костей… ну, вы понимаете?

— Зови меня Аня, ладно? — смотрю на неё с сомнением. — И можешь мне поверить, Демьян не зверь какой-то, поймёт. Твоё состояние ведь не заразно, — улыбаюсь.

— Да, не заразно, — Оля нервно улыбается.

— Так, ну ладно, — киваю на небольшой диванчик, стоящий тут же в углу, — ты посиди тут, умойся, подыши. Будет сильно болеть, скажешь, таблетку тебе найду.

— Вы… ты не скажешь Демьяну про… этот приступ? Мне правда очень нужна работа!

— Нет, не скажу. Но ты возьми мой номер телефона, хорошо? И не стесняйся обращаться за помощью!

— Спасибо, — выдыхает девушка и немного приободряется.

— Не за что, — улыбаюсь ей.

Выхожу и почти сразу натыкаюсь на Демьяна.

— Ты не видела Ольгу? — хмурится он.

— Ей освежиться надо было, шум, духота, — машу рукой в сторону туалета. — Скоро придёт.

— А-а, ну ладно, — мужчина кивает и бросает взгляд на дверь. — Подожду тогда её. Мало ли что.

— Конечно, — направляюсь в сторону зала ресторана, ехидно улыбаясь про себя.

Похоже, Косте не пришлось долго искать «тётю».

Никита встречает меня возле стола.

— Я уже хотел идти за тобой, — обнимает, целует и тянет за руку. — Тебе надо переодеться!

— Зачем?

— Я всё объясню позже, — он заводит меня в небольшую комнату, явно служебное помещение ресторана, помогает расстегнуть свадебное платье, показывает на тёплое шерстяное, которое лежит тут же. — Не буду смотреть, а то мы опоздаем!

— Куда?

— Жду тебя на выходе, — улыбается, не отвечая на мой вопрос.

Машина привозит нас в аэропорт. Шофёр достаёт собранные чемоданы, в одном из них я с удивлением узнаю мой. Никита не даёт мне подсмотреть, что написано на посадочных талонах, и только после всех досмотров у выхода я вижу…

— Мы летим в Рим? — не верю своим глазам.

— У нас с тобой свадебное путешествие, — он обнимает меня.

— Наша семейная жизнь не могла начаться лучше, — прижимаюсь к мужчине и целую его.

Пять лет спустя

Детский плач я слышу, ещё когда паркую машину под отдельно стоящим навесом. Откидываюсь на спинку сиденья, на секунду прикрываю глаза, но тут же выпрямляюсь и встряхиваюсь. Быстро захожу в дом, скидываю обувь, на ходу протираю руки салфеткой, бегом поднимаюсь на второй этаж и распахиваю дверь в детскую.

— Аня, слава богу, ты вернулась! Ну почему она не успокаивается?!

Закатываю глаза, глядя на встрёпанного мужа, который, похоже, сам уже готов разрыдаться. Подхожу и забираю у него из рук маленькую крикунью.

— А ну-ка, что тут у нас, малышка? Зачем ты доводишь папу, м?

Никита падает в кресло, стоящее рядом с детской кроваткой. Нина, которой пару недель назад исполнился год, зарывается головой мне в плечо, хнычет недовольно.

— Нет, моя хорошая, у мамы там уже ничего нет, — покачиваюсь вместе с дочкой на руках.

Я недавно закончила кормить её грудью, но время от времени у Нины ещё случаются капризы на эту тему. Может, мне бы и удалось потянуть грудное вскармливание подольше, но для его прекращения есть серьёзная причина… о которой муж ещё не в курсе.

Тем временем дочка, успокоившись, засыпает, и я осторожно опускаю её в кроватку. Не успеваю вытащить из-под неё руки, как внизу в гостиной раздаётся грохот!

Никита подскакивает, как ужаленный.

— Дар! Беня! — шипит, оглядываясь на спящую малышку. — Убью паршивцев!

Выносится из комнаты, а я, выдохнув, таки убираю руки от ребёнка и делаю шаг назад. Не проснулась? Аллилуйя!

Спускаюсь на кухню. Никита уже заваривает чай, коты с задранными вверх хвостами вертятся вокруг его ног. Сдерживаю улыбку — он может ругаться сколько угодно, но любит их больше чем я. Муж замечает, что я зашла, тут же отставляет чайник, подходит ко мне и обнимает.

— Спит?

Я киваю, улыбаюсь и тянусь его поцеловать. С двумя детьми времени друг на друга у нас почти не остаётся.

Веронике, нашей старшей, уже четыре. И эта темноволосая красотка вертит отцом, как захочет. Его фобия явно распространяется на все женские слёзы, потому что стоит дочери выпятить дрожащую нижнюю губу, как Никита готов тут же сделать всё, что она просит.

— Мне за Никой не пора? — с сожалением говорит муж, отрываясь от моих губ.

Дочка ходит в детский сад на территории коттеджного посёлка. Очень удачно, не надо никуда ездить. Но я качаю головой:

— Папа обещал приехать как раз к этому времени, он её заберёт и побудет с нами несколько дней.

Никита нарочито поёживается.

— Не делай вид, что ты его боишься, — обнимаю его за талию.

— Я не делаю вид, — он фыркает мне в волосы. — Я и правда опасаюсь.

— Герман мухи не обидит! — возмущённо отстраняюсь.

— Ну, я-то не муха, — поводит плечами, опять притягивая меня к себе. — Он мне перед свадьбой обещал, если не дай бог тебя обижу — шкуру с меня спустит. Причём не в переносном смысле.

— Ты же не обижаешь, — закидываю руки ему на шею.

— Ладно, за тебя прятаться буду, если что, — вздыхает Никита и опять склоняется к моему лицу.

— Подожди, я тебе сказать хочу, — бормочу в губы, настойчиво не дающие мне нормально говорить. — Я у врача была.

— Что? Зачем? — муж отстраняется, взгляд испуганный. — Ты плохо себя чувствуешь?

— Нет, не пугайся так, — глажу его по щеке. — Просто… похоже, придётся нам обставить ещё одну детскую.

— О, господи… — он прижимает меня сильнее, расплывается в неудержимой улыбке. — Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?

— Я тебя тоже, — шепчу ему. — Я тебя тоже.

Конец