Вы с Эрве вылетаете из аэропорта Ньюарка 12 января. Пересадка в Брюсселе, и ты покупаешь маленький черный блокнот, Шейна, и вписываешь туда слово БУРКИНА-ФАСО большими буквами. Все записи будут большими буквами, это крики, которые рвутся теперь из тебя.

Прибыв в Уага на следующее утро, вы снимаете номер в «Каване», скромном отеле, уже знакомом Эрве, чуть в стороне от центра города. Распаковав багаж, вы срываете с себя всю одежду, принимаете душ, нежно любите друг друга, снова встаете под душ, одеваетесь в чистое.

Эрве был прав: Африка — жесткий удар. Как только вы выходите пройтись по кварталу, все твои пять чувств переполняются новыми впечатлениями. Суровая сухая жара. Толпы на улицах. Сидящие на корточках мужчины у магазинов. Женщины с детьми на спинах и невероятными грузами на головах. Мальчишки гоняют на скутерах, которые трещат, выпуская клубы черного дыма. Дерутся малыши в красной пыли. Ни одной законченной постройки. На тротуарах громоздятся фрукты и овощи, мусор и шины, батареи и старое тряпье. Эрве объясняет тебе, что вездесущая вонь — от европейского пластика, который горит на открытом воздухе по окраинам города двадцать четыре часа в сутки. Гвалт, сумятица, трудно пройти. Но еще — улыбки людей. И музыка: негромкий ритм балафона[1] и барабана, слабый или исступленный, близкий или далекий, парит в воздухе ежеминутно, доносясь неведомо откуда.

Через день по приезде твое тело не выдерживает: мигрень и диарея, усталость и новые ощущения, ты не можешь встать с постели. Эрве гладит твои волосы, целует тебя в лоб, включает кондиционер, сообщает портье, что его жена проведет несколько часов в номере одна и надо предупредить ее, если вдруг восстановится подключение к Интернету, — и уходит на рабочее совещание.

В полдень ты съедаешь чашку риса в ресторане отеля, возвращаешься в номер и снова ложишься.

Когда ты просыпаешься, день идет на убыль, должно быть, уже больше шести часов. Близ тропиков сумерки наступают внезапно. Ты пересекаешь крошечный номер, встаешь у окна и смотришь на улицу внизу. В США, думаешь ты, мало кто способен представить себе такую бедность. Нет, действительно, у каждой семьи нет стиралки и сушки, телевизора, и холодильника, и посудомойки, и электрической плиты, и морозилки, и микроволновой печи, и машины, и компьютера, и и и и и и и и и…

Эрве звонит тебе на телефон отеля:

— Тебе лучше, Шейна, любимая?

(Ты просто обожаешь его плохое произношение твоего имени, в его устах оно звучит как shine, сверкать, или shy, робкий, а не shame, стыд.)

— Да, получше.

— Я встретил старых друзей. Мы в кафе «Капучино» в центре города. Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы присоединиться к нам?

— Это стремно.

— Попроси на ресепшене вызвать тебе такси.

Ты размышляешь, принимаешь решение:

— Послушай, я думаю, мне лучше еще отдохнуть сегодня. Развлекайся, я спокойно тебя подожду. Тогда завтра я буду в форме.

— Я люблю тебя, Шейна, — говорит Эрве.

СВЕТ ВОЗВРАЩАЕТСЯ, ТИХОНЬКО, СЛАБЕНЬКО, ОН ЖЕЛТО-ВОСКОВОГО, МЕРТВЕННОГО ЦВЕТА. СЦЕНА ПРЕВРАЩЕНА В ЛАБИРИНТ С ВЫСОКИМИ СТЕНАМИ ИЗ СЕРОГО ГРАНИТА, ОНИ БЕГУТ НА КОРОТКИЕ РАССТОЯНИЯ, ПОВОРАЧИВАЮТ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ И РЕЗКО ОБРЫВАЮТСЯ. ДЕТИ ВСЕХ ВОЗРАСТОВ — МЛАДЕНЦЫ, МАЛОЛЕТКИ, ПОДРОСТКИ — ШАРЯТ ОЩУПЬЮ ВПОТЬМАХ. ОДНИ СТОЯТ, ВЫТЯНУВ ПЕРЕД СОБОЙ РУКИ, ДРУГИЕ ПОЛЗАЮТ НА ЧЕТВЕРЕНЬКАХ. ВСЕ ТО И ДЕЛО УДАРЯЮТСЯ О СТЕНЫ. МЛАДЕНЦЫ НЕ КРИЧАТ, БОЛЬШИЕ НЕ ПЛАЧУТ И НЕ ХНЫЧУТ. В ПОЛНОЙ ТИШИНЕ ОНИ ОЩУПЬЮ ИЩУТ СВОИХ МАТЕРЕЙ. КОГДА ОНИ НАТЫКАЮТСЯ НА СТЕНЫ, ИМ БОЛЬНО, И ПУБЛИКА ЧУВСТВУЕТ БОЛЬ — БАМ НОСОМ, БАЦ ЛБОМ, — НО НИКТО НЕ ПЛАЧЕТ. ПОПЫТКА ОБЛОМ ПОПЫТКА ОБЛОМ СНОВА ПОПЫТКА И СНОВА ОБЛОМ. ОНИ (…)

В этой комнате, где погашены все лампы, в комнате, в сердце квартала Морриса Хейтса на западе Бронкса, стоит кровать, на кровати подушка, а на подушке хорошенькая головка с темными кудряшками, головка пятилетнего мальчика. Он спал, Джоэль, он мирно спал, и чей-то стон вырвал его из сна.

Он садится в постели, испуганный, не зная толком, где он, и тотчас замирает, потому что стон раздается снова. И снова. И снова. Это так страшно. Стонет его мать, Дженка. Жуткий звук вырывается из ее горла горькими потоками, нескончаемыми, как рвота. За ним Джоэль слышит и голос отца. Павел то умоляет Дженку успокоиться, то его собственный басовитый рык перекрывает душераздирающие стоны жены.

Джоэль чувствует, как трепещет в груди сердце, как ускоряется его биение. Что не так? Что не так?

На другом конце комнаты его брат Джереми тоже нехотя выбрался из сна, спустил с кровати ноги, сидит, опустив голову, и чешет макушку. Всю жизнь, когда маленькому Джоэлю страшно, он кидается к родителям, но сейчас этот рефлекс блокирован волнами родительской паники, проникающей сквозь стены. Он бросается через комнату, он хочет успокоиться, прикоснувшись к знакомому телу. Джереми привлекает его в свою постель и прижимает к себе. За стеной продолжаются стоны. Два хрупких напряженных тельца долго лежат, прижавшись друг к другу, восьмилетний Джереми и пятилетний Джоэль, в пижамках в синюю полоску, совершенно одинаковых, если не считать размера.

— Что не так? — тихонько пищит Джоэль. — Джереми, что происходит?

— Я слышал, как звонил телефон, — говорит Джереми серьезно, будто это и есть ответ.

Стоны матери переходят в рыдания и мало-помалу стихают. Переплетясь руками и ногами, два мальчика долго не могут уснуть.

Будильник вырывает их из сна в семь часов, как и каждое утро, но они быстро понимают, что больше ничего не будет как раньше. Павел, уже одетый, чтобы идти на работу, суетится в кухне, готовит завтрак. Никогда он этого не делал. Не знает, где что лежит. Обжигается о кофеварку.

— Где мама? — спрашивает Джереми.

— О! Она неважно себя чувствует сегодня утром, пусть полежит в постели. Вы ведь уже большие, соберетесь сами, правда?

Джоэль видит вихор, торчащий на макушке отца. Будь здесь Дженка, она бы пригладила его или, по крайней мере, сделала бы замечание… но он не смеет. Внезапно кухня наполняется запахом горелого тоста, и Павел кидается к тостеру.;

— Я их поскребу, съесть еще можно, — бормочет он, доставая почерневшие ломтики хлеба.

Но когда он начинает скрести их ножом, ломтики рассыпаются.

— У мамы никогда не подгорают тосты, — говорит Джереми.

— Мама никогда не болеет, — подхватывает Джоэль.

— Она не то чтобы больна, — говорит Павел и, выбросив черные крошки в мусорное ведро, достает из шкафчика коробку корнфлекса. — Она просто взволнованна.

— Чем взволнованна? — спрашивает Джереми.

— Вы не беспокойтесь. Это взрослые дела. Не беспокойтесь.

Джоэль ест корнфлекс и смотрит на отца. Вихор придает ему комичный вид: он немного похож на Арчи, персонажа комиксов. Теперь, когда он об этом подумал, у Павла, оказывается, и глаза вытаращены как у Арчи. Все так странно этим утром. Все его пугает. Прошло уже много месяцев, как умер Гитлер и кончилась война, что же могло случиться такого ужасного? Что?

— Может быть, мама и вправду больна, — говорит он Джереми шепотом, когда они возвращаются в свою комнату.

— Да нет же, дурень, это из-за лагерей. Им, наверно, позвонили из… Праги.

— Я думал, война кончилась.

— Пусть она кончилась, это не значит, что мы будем получать только хорошие новости до скончания века. Ты совсем глупый, да?

До конца жизни Холокост будет ассоциироваться у Джоэля со сгоревшими тостами и непослушными вихрами.

Лили-Роуз появилась на свет в Нью-Гэмпшире. Ее отец Дэвид Даррингтон, методист британского происхождения, работает агентом по недвижимости и искусно сочетает черты молодого махинатора с чертами ростовщика. Ее мать Эйлин, с ирландскими и немецкими корнями, хотя и пресвитерианского воспитания, была слегка беременна, когда они обвенчались в Первой конгрегационной церкви Нашуа, Единой церкви Христа. Их дочь окрестили в этом же приходе, и там же она все свое детство будет ходить в воскресную школу.

— Вы хотите знать, удовлетворяю ли я потребности моей жены? — любит повторять Дэвид Даррингтон шутливым тоном. — В полной мере! И одна из ее потребностей — работать!

На самом деле это не шутка, он говорит серьезно. Едва оправившись после родов, Эйлин возобновила свою профессиональную деятельность — она рисует цветы на поздравительных открытках. И оттого ли, что вдыхаемые в мастерской вещества разрушили ее яичники, или по другой причине, второй беременности не будет.

Хрупкая и бледная, с рыжевато-золотистыми волосами, маленькая Лили-Роуз так хороша, что Эйлин не может устоять перед искушением поиграть с ней как с куклой. Она связывает ее волосики в конский хвостик, или заплетает в косички и скрепляет заколками, или повязывает разноцветные банты; зимой она вяжет ей розовые и лиловые свитера, а летом шьет платьица из цветастого хлопка; она ругается, когда та пачкает или рвет одежду, потому что все стоит денег, а деньги — это такая вещь, к которой надо относиться очень бережно.

— Как душа? — задается вопросом Лили-Роуз к шести годам. Можно ли и душу свою положить в банк, чтобы потом инвестировать ее и получать проценты?

Так или иначе, большинство разговоров ее родителей — о деньгах.

Отец Дэвида Даррингтона, которого тоже зовут Дэвид Даррингтон, — нелюдимый и пьющий отшельник с кислым дыханием; он живет в бревенчатой хижине на юге Вермонта со своей бедной женой Роуз и двадцатью собаками, целыми днями пьет виски и стреляет косуль. Дэвид-сын одержим идеей доказать Дэвиду-отцу, что, не в пример ему, его жизнь в финансовом плане удалась, и вот доказательство этого успеха: в тридцать лет он уже владелец дома.

Дом этот расположен в двадцати минутах езды от Нашуа, на шоссе 101А, так что, можно сказать, некому восхищаться его идеальной отделкой, тщательно прибранными балконами и галереями, сверкающими чистотой окнами и красивой, посыпанной гравием аллеей, ведущей к гаражу, в который можно поставить одновременно «фольксваген жук» Эйлин и «форд тендерберд» Дэвида. Если не считать рабочих, которые приходят каждую осень чистить газон и аллею от листьев с помощью оглушительного аспиратора, только насекомые, пауки, мыши и птицы способны оценить показное совершенство дома во всем, от коврового покрытия в комнате, именуемой семейной, в полуподвале, до безупречной кровли.

Лили-Роуз ненавидит свое имя, которое ее родители придумали, соединив имена своих матерей. Ей также не нравится быть единственным ребенком, и она клянется, что, если когда-нибудь заведет детей, их будет у нее целый выводок.

Живут они, скорее, в лесу, чем в городе, и Лили-Роуз ребенок не только единственный, но и одинокий. Эйлин завозила ее в ясли утром перед работой и забирала вечером. В начальную школу она ездит школьным автобусом; так что другие дети не могут пригласить ее к себе на день рождения среди недели или провести вечер в пижамках у телевизора в субботу. Одна в своей комнате на втором этаже или в саду за домом, она поет, чтобы составить себе компанию.

Ей так нравится, как слоги и строфы встают на свои места, создавая порядок в ее мозгу. Было нам лет по двадцать, / Шалопаям, бандитам, юнцам. / И мы щеголяли в белом, /Как подобает… Слышите там?/ Так подобает, / Так подобает, / Белый цвет подобает продавцам. И псалмы она обожает. Возьми мою руку, Боже, / Кто мне тебя дороже, / Пусть поддержит твоя десница / Мою слабую, хрупкую длань, / Ибо как без тебя обратиться? / Поводырем мне стань!

Лили-Роуз держится за музыку.

В начале учебного года, Шейна, когда тебе еще нет двух с половиной лет, родители записывают тебя в школу Святой Хильды и Святого Хуго на Западной Сто четырнадцатой улице.

Лили-Роуз уже работает в штате Сити-колледжа и обычно торчит в Гарлеме с восьми до восемнадцати часов; так что отводит тебя в школу Джоэль. Вы всегда идете пешком (кроме худших зимних дней, когда от угла Амстердам-авеню ледяной ветер бьет вам в лицо, едва ли не опрокидывает, в таком случае вы берете такси). О, эти прогулки с папой, Шейна! Эти прогулки с папой! Ты идешь всегда слева от него, потому что Джоэль стал туговат на правое ухо. Твоя маленькая ладошка притулилась в волосатой отцовской ручище (с золотым обручальным кольцом на безымянном пальце, которое ты любишь гладить), ты в полной безопасности и на седьмом небе, Джоэль — отец с головы до пят. Его цель — каждую минуту твоей жизни давать тебе случай учиться.

Ты смотришь во все глаза, слушаешь во все уши и быстро понимаешь смысл слов короткой дорогой, средней дорогой и длинной дорогой.

Короткой дорогой, когда вы опаздываете и срезаете путь по диагонали через кампус Колумбийского университета; это занимает четверть часа. Средняя дорога, от двадцати до двадцати двух минут, в форме буквы L, идет вдоль парка Морнингсайд (или через парк, если хорошая погода). Длинная дорога, твоя любимая, занимает добрых полчаса: она идет по Сто двадцатой улице до Риверсайд, а потом вдоль парка на берегу реки — все здесь бежит, дышит, смеется, чаруя вас деревьями в цвету, кучами золотистых листьев или сугробами свежего снега.

Вы идете и болтаете. Ты засыпаешь отца вопросами, и он всегда знает ответы. Когда он смеется твоим шуткам, тебе кажется, будто ты кусаешь ломоть поджаренного хлеба, намазанный медом и растопленным маслом. Молодые опытные няни, парни или девушки, забирают тебя, приводят домой и занимаются всем до тех пор, пока, в половине шестого, в коридоре не зазвучат шаги профессора Рабенштейна. Тогда они, улыбаясь, открывают дверь, и ты вылетаешь, точно пушечное ядро, бежишь по коридору и бросаешься папе на шею. А он поднимает тебя, кружит и прижимает к груди.

И нет другого определения у счастья.

УАГА — РОВНО ТО, ЧТО МНЕ СЕЙЧАС НУЖНО. ГОМОН, БАРДАК, СУМЯТИЦА, ВОНЬ ВЫХЛОПНЫХ ГАЗОВ ОТ ДЕШЕВЫХ МОТОЦИКЛОВ И ОТ ЕВРОПЕЙСКОГО ПЛАСТИКА, ГОРЯЩЕГО ПО ОКРАИНАМ ГОРОДА, КРУТАЯ СУХАЯ ЖАРА, КРАСНАЯ ПЫЛЬ, НЕДОСТРОЕННЫЕ ЗДАНИЯ, НА ТРОТУАРАХ ГРОМОЗДЯТСЯ ФРУКТЫ, ОВОЩИ, МУСОР, ШИНЫ, БАТАРЕИ И МЕТАЛЛОЛОМ, СМЕСЬ БОЛЕЕ ПРИЧУДЛИВАЯ, ЧЕМ В МАСТЕРСКОЙ ФРЭНСИСА БЭКОНА… И УЛЫБКИ ЛЮДЕЙ, НЕ ГОВОРЯ УЖЕ О МУЗЫКЕ, НЕЖНОМ РИТМЕ БАЛАФОНА И БАРАБАНА, КОТОРЫЙ Я ЛОВЛЮ УТРОМ-ДНЕМ-ВЕЧЕРОМ, МЕДЛЕННЫЙ ИЛИ ИССТУПЛЕННЫЙ, ДАЛЕКИЙ ИЛИ БЛИЗКИЙ, ОТКУДА БЫ ТО НИ БЫЛО, ВСЕГДА.

Дела Павла процветают, так что Рабенштейны могут покинуть квартиру в Кингсбридж-Хейтс и перебраться в дом в Ривердейле. Хотя у каждого есть теперь своя комната, мальчики постоянно цапаются. Точнее сказать, это Джереми терроризирует младшего братишку, наступает ему на босые ноги своими сапогами, смеется над его близорукостью, плюет ему в лицо, крадет и прячет его тетради, карандаши и очки, ябедничает, когда он опаздывает в школу, развязывает его шнурки или, наоборот, связывает ботинки вместе, разбрасывает по полу его грязные трусы. Когда Дженка бьет Джоэля за эти глупости, которых он не совершал, он не смеет пожаловаться на Джереми; он знает, что Джереми, в свою очередь, отлупит его, когда они останутся одни.

Ему тягостно думать, что до конца их жизни мать будет любить и почитать старшего брата больше, чем его, но он не знает, как это изменить. Нельзя же надеяться, что Джереми убьет его, как Каин Авеля, чтобы Джейка наконец поняла, что ошибалась, считая старшего более достойным любви, чем младшего, ведь в таком случае будет поздно радоваться, что ты любимый сын…

Возникает и другая проблема: Джереми начал учиться играть на скрипке. За короткое время он разучивает мелодии Малера, Дворжака и больше всего Яначека — те самые, что Дженка слышала когда-то на концертах в муниципальном зале или в Национальной Пражской опере и от которых она плачет по своей молодости.

— С ума сойти, как ты научился заставлять твою маму плакать за такой короткий срок, — восторгается она. — Опомниться не могу. Три такта Яначека — и мои слезные железы работают на всю катушку. Хотела бы я знать, как ты это делаешь.

Джоэль, не обладающий музыкальным талантом, не имеет никакого влияния на эти железы.

В глубине души больше всего ему хочется играть в бейсбол с друзьями после школы, но Дженка против.

— Слыханное ли дело такая глупость? — говорит она. — Бить по мячу битой, потом ловить его и посылать в исходную точку, ты можешь мне сказать, зачем все это? Ты можешь мне объяснить, какой интерес бегать сломя голову по полю в форме бриллианта? Твои предки умели резать и гранить бриллианты, вот это было дело. Когда-нибудь ты побываешь в Музее бриллиантов в Праге и поймешь, о чем я говорю.

Стадион «Янки» всего в нескольких остановках к югу от их дома, на четвертой линии подземки, но и речи быть не может, чтобы Джоэль пошел на матч любимой команды. Все его друзья имеют право туда ходить, только он — нет; и вдобавок он не может даже читать результаты бейсбольных матчей, потому что, вместо того чтобы покупать «Пост», как все отцы, Павел покупает «Таймс».

Одинокий и несчастный в школе, затюканный братом дома, Джоэль зарывается в книги. Он берет в школьной библиотеке том за томом и глотает их от первой до последней страницы. В четвертом классе он начинает вести подробные списки, записывает названия, авторов и темы, краткое содержание и свою личную оценку (по десятибалльной системе). Его любимые авторы (10/10) — Агата Кристи, Александр Дюма и Жюль Верн, на четвертом месте идет А. Дж. Кронин. К концу шестого класса в его списке уже двадцать страниц.

Однажды Дженка находит список на его столе. Она впечатлена и с восторгом рассказывает о нем Павлу за ужином. Следующей ночью Джереми крадет список. Когда Джоэль припирает его к стенке, он даже не дает себе труда отрицать.

— Это старье? — говорит он. — Газет не осталось, и я использовал его для растопки.

Джоэль лишается дара речи.

— И что с того? — продолжает Джереми. — Ты всегда можешь написать другой, ведь правда? Ну же, беби, кончай нюниться… Не говори мне, что ты побежишь жаловаться мамочке!

С этими словами он старательно давит своим грубым башмаком босые ноги Джоэля и плюет ему в лицо.

Джоэль опять идет в школьную библиотеку и начинает новый список. На этот раз он складывает его и прячет в потайном месте — наподобие тех гениз[2] в синагогах, где хранят священные книги в ожидании церемонии предания их земле.

Заранее готовясь к своей бар мицве, Джоэль начинает с одержимостью изучать правила Талмуда и Торы. Одно из них немного тревожит его, то, что запрещает расточать свое семя. Это один из худших грехов на свете, Бог просто-напросто убил Онана за это!.. Хотя, если вдуматься, Онан был наказан не за то, что мастурбировал, а за то, что, когда его брат умер и он женился на его вдове, как предписывает Тора, он не хотел делать ее беременной, потому что их сыновья считались бы сыновьями его брата, а не его, и он даже не имел бы права завещать им свое добро, так что он решил самоустраниться и изливать свое семя на землю. Ну да ладно, как бы то ни было, мораль сей басни та же: если изливать свое драгоценное семя попусту, становишься нечистым, будь то нарочно (для ублажения) или нет (во сне). Согласно устной традиции, раввины, которые видят эротические сны в канун Йом Кип ура или Рош а-Шана, не имеют права совершать обряды. Бедные! — думает Джоэль. Они, наверно, стесняются прийти в синагогу и сказать: Э-э, знаете, мне очень жаль, но придется найти кого-нибудь другого, чтобы совершать обряды в этом году…

Джереми — тот уже отпраздновал свою бар мицву. Он говорит, что хочет, когда вырастет, стать адвокатом, чтобы защищать новорожденное государство Израиль, но пока один закон он нарушает почти ежедневно, тот, что запрещает изливать свое семя нарочно (для ублажения). Джоэль это знает, потому что их комнаты рядом и сквозь стену он слышит, как старший брат пыхтит и стонет вечер за вечером. От этого, должно быть, остаются следы, потому что Дженка регулярно бранит старшего сына за испачканные простыни. Иногда Джереми протестует, рыдая: «Я не трогал себя, мама! Клянусь тебе!» — «А это что такое? — кричит Дженка. — А? Что это? Ткнуть тебя в это носом, чтобы ты признался, что это вышло из твоего шофха?»

Джоэль знает, как страшна бывает в гневе Дженка: она может ранить до глубины души и заставить краснеть, как девчонку; так что он горячо, постыдно доволен, когда достается Джереми, а не ему. Хуже всего, что попреки Дженки всегда бывают связаны с Холокостом. «Ты думаешь, мои сестры погибли, чтобы ты мог теребить свою штучку? — говорит она, например. — Ты думаешь, что шесть миллионов евреев развеялись дымом, чтобы ты вот так губил свое будущее? Так-то ты хочешь компенсировать потерю самых образованных людей Праги и Вены, Афин и Берлина?»

Однажды, разозленный тем, что ему достается чаще, чем младшему брату, Джереми купил номер «Модерн мен» и приткнул его под матрас Джоэля. Естественно, Дженка заметила его, как только вошла в комнату, чтобы убрать в шкаф стопки одежды, выглаженной Диной, прислугой с Ямайки. Она вытащила журнал и, увидев, что это, едва не упала. Не чувствуя себя в силах наказать такой страшный грех, она позвонила Павлу на работу.

Когда Джоэль возвращается в этот вечер с уроков талмуда-торы, отец зовет его в свой кабинет на втором этаже. В руке он держит журнал, свернутый цилиндром.

— Ты купил это, сын?

Глядя в пол, Джоэль мотает головой.

— Кто-то тебе его дал?

Джоэль снова мотает головой: нет.

— Как же тогда он к тебе попал?

Щеки Джоэля горят от стыда и ярости, но он молчит. Как бы ни наказал его отец, он больше боится кары от рук Джереми, если наябедничает. И сколько ни повторяет Павел свой вопрос на все лады, он хранит молчание. Тогда, продолжая осыпать его упреками, Павел театральными жестами принимается лупить сына номером «Модерн мен». Его удары, однако, не так сильны, как его крики; ему явно меньше хочется наказать сына, чем успокоить жену.

— Ты думаешь, ради этого я надрываюсь? Думаешь, я торчу шестьдесят часов в неделю в конторе, чтобы иметь такого сына, как ты? Сына, который ублажается в постели, разглядывая непотребных девок и трогая себя? Ты хочешь растоптать все надежды, которые мы на тебя возлагали, стать сутенером? К этому ты стремишься — быть жалким нью-йоркским подонком?

Наконец, театрально выдохнув, он швыряет журнал через комнату и падает в кресло.

— Я не желаю, чтобы ты приносил в дом такую пакость, понял? И не показывайся за ужином сегодня вечером. Твоя мать стряпает не для подонков. Понял?

— Да, папа.

Постоянно напевая вполголоса, Лили-Роуз растет. Живя в отдалении от города, она становится среди сверстников вроде парии и с головой уходит в учебу. Учительница первого класса поет ей хвалы перед всеми учениками и часто приводит ее в пример. В конце года она вызывает к себе Эйлин и Дэвида.

— Лили-Роуз, — сообщает она, — уже так хорошо выучилась читать, что для нее будет пустой тратой времени идти во второй класс.

И малышка переходит сразу в третий. Ученики злятся на эту девочку, которая в мгновение ока решает задачи, с которыми они справляются с трудом. Они смеются над ее кукольными одежками, обзывают недотрогой, божьей коровкой, подлизой. Образуется порочный круг: чем больше Лили-Роуз чувствует себя изгнанницей, тем больше она занимается, а чем больше она занимается, тем больше ее подвергают остракизму.

Когда ей исполнилось восемь лет, Дэвид постановил, что она должна научиться кататься на велосипеде, а Эйлин добавила, что пора учить ее шить. Но Лили-Роуз боится велосипеда и швейной машинки, двух устройств, чьи колеса крутятся, если нажать на педаль. В ее ночных кошмарах велосипед теряет управление и падает, швыряя ее на землю или под колеса грузовика; игла швейной машинки прокалывает ей пальцы, пришивая руки к ткани. И всегда в этих снах ее преследуют кровь и смерть.

Родители смотрят на нее, не веря своим ушам.

— Даты… что ты такое говоришь? Боишься швейной машинки? Боишься велосипеда? Да ты в своем уме?

Но она непреклонна. Вместо того чтобы учиться шить и кататься на велосипеде, она поет.

Родители не обращают особого внимания на ее пение, но время идет, и кто-то в голове теплым голосом начинает нашептывать ей, что у нее талант. Ее голос сулит ей славу: однажды она выйдет на сцену, как Арета Франклин, в великолепном платье с блестками, и будет петь в микрофон. Миллионы людей будут смотреть ее по телевизору, скандировать ее имя и драться за билеты на ее концерты.

Для Лили-Роуз этот голос в голове становится чем-то вроде бога, который смотрит на нее, ходит за ней повсюду и следит. Она силится быть достойной возложенных на нее надежд и становится зависимой от его похвал. И вот она спрашивает мать, можно ли ей брать уроки пения.

— Она хочет петь в церковном хоре, — говорит Эйлин Дэвиду. — Это было бы чудесно, правда?

Дэвид против, потому что уроки дороги. Но немного виски, немного духов — и Эйлин удается его уговорить.

— Ладно, — соглашается он, — но водить ее будешь ты.

Уроки проходят в церковном подвале, по субботам после обеда. Учитель, мистер Вэссен, — высокий молодой человек лет тридцати, лица которого почти не видно за очками и бородой. Лили-Роуз поначалу робеет, но мало-помалу осваивается в его присутствии. Между уроками она запирается в своей комнате и упражняется часами: интервалы, аккорды в мажоре и миноре, колоратуры, такт, техника дыхания, трели, фразировка; искусство пения с азов. Через несколько месяцев уроков мистер Вэссен говорит Эйлин, что успехи ее дочери многообещающи. Голос в голове Лили-Роуз поздравляет ее. Султан надежды трепещет в груди.

В июне, жарким летним днем, Эйлин надевает дочери платьице, которое только что сшила, из бледно-голубого хлопка, с очень короткими рукавчиками с рюшами. В половине четвертого, сидя за клавиатурой рояля, мистер Вэссен тестирует абсолютный слух своей ученицы и ее способность распознавать интервалы, не видя, что он играет: терция, квинта, кварта… Стоя слева от него, малышка угадывает безошибочно. Потом он говорит: «А теперь, Лили-Роуз, начиная с верхнего до, можешь спеть мне сексту?» В тот самый миг, когда ее голос берет верхнее «до», а горло и голосовые связки уже размыкаются для ля, мистер Вэссен, держа правую руку на клавишах, запускает левую ей под платье.

Время остановилось. Тело Лили-Роуз окаменело. Высокое «ля», которое она так грациозно выпустила вверх, замирает застрявшей в горле птичкой. Погладив ее поясницу и маленькие ягодицы, рука мистера Вэссена спускается меж тощих ляжек и ласкает невысокий бугорок ее лона сквозь белые хлопковые трусики, из тех, что Эйлин покупает три пары за доллар у Вулворта в центре города и стирает только с белым бельем, потому что, если постирать их с цветными одежками (даже светлыми, настаивает она), они сереют или розовеют и их уже никогда не отстирать, даже жавелевой водой! Эйлин объясняет все это дочери с величайшей серьезностью, потому что, пусть даже у нее есть работа вне дома, она из многих поколений домашних женщин, старательных и пылких, и хочет, чтобы ее дочь в совершенстве овладела премудростями домашнего хозяйства.

Но когда мистер Вэссен привлекает ее к себе, бормоча: «Какая красивая девочка, какая же ты красивая», — чары разом разбиваются. Вырвавшись из его рук, она хватает портфель, выбегает из комнаты, взлетает по лестнице и перестает бежать только у дома. Там она сообщает матери, что больше не хочет ни петь в церковном хоре, ни брать уроки пения. Как ни допытывается Эйлин, малышка не скажет больше ни слова.

Чтобы отметить десятую годовщину смерти Павла, Рабенштейны, обычно мало внимания уделяющие еврейским праздникам, решают справить седер Песах у Дженки в Ист-Хэмптоне. Клер, прислуга с Гаити, которая живет в двух часах на метро, в Рего-Парке, приехала в это утро раньше обычного, чтобы накрыть праздничный стол. Во главе стола, следуя указаниям Дженки, она ставит прибор для отсутствующего патриарха. А в центре — миску с соленой водой, тарелку мацы и чашечку с петрушкой.

Тебе, Шейна, четыре года, ты не можешь удержаться и нервно рассматриваешь свою бабушку — у нее пронзительный взгляд, дряблый подбородок, морщинистые щеки, крючковатый нос, а сколько ей лет, ты не можешь даже представить себе. Ты видишь, как дрожат ее руки и как она крепко сжимает льняную салфетку, чтобы они не тряслись. Видишь ее ногти, длинные и очень красные, словно она окунула их в свежую кровь. Ты думаешь, что, стоит тебе оговориться, и эта бабушка-ястреб набросится на тебя, схватит своими страшными когтями и проглотит в один присест, как полевую мышь.

Справа от Дженки сидит твой отец, самый красивый мужчина на свете, одетый сегодня в аспидно-серые брюки и черный кашемировый свитер. Джоэль недавно перенес лазерную операцию по коррекции близорукости и больше не носит очков; поэтому, несмотря на седеющие волосы и глубокие морщины между бровями, он совсем не выглядит на свой возраст.

Слева от Дженки сидит другой ее сын, твой дядя Джереми. Он лысый, всегда красный и потный, но ты очень его любишь, потому что он никогда не забывает принести тебе конфеты. Он старше твоего отца и голубой. Сейчас он жалуется на адскую путаницу туннелей и платных автострад, которую только что преодолел. Его друг Арнольд заявил, что у него аллергия на религиозные выкрутасы, и Джереми пришлось одному проделать трехчасовой путь от Хобокена до Ист-Хэмптона.

Рядом с Джереми посадили твою маму. Это ее первый седер, и ты замечаешь, что она на нервах. Ее тело неподвижно, но глаза мечутся, будто воробей, заключенный в ее черепе, бьет крылышками о стекло.

Ты тоже нервничаешь, Шейна. Ты самая младшая из собравшихся, и тебе предстоит задать пресловутые четыре вопроса церемонии Ма ништана. Зная, что тебе придется пройти это испытание, и желая, чтобы ты произвела благоприятное впечатление на его мать, Джоэль всю неделю каждый вечер повторял с тобой вопросы, пока ты не выучила их наизусть.

И вот кивком головы и легким тычком локтем он дает тебе сигнал к старту. Ты глубоко вдыхаешь — но, когда пытаешься заговорить, из твоего горла вырывается лишь мышиный писк. Ты откашливаешься и повторяешь вопрос, который открывает церемонию: Чем эта ночь отличается от всех других ночей?

Отлично, милая, говорит лапища Джоэля твоей маленькой ручонке. Браво. Теперь вперед. Задавай вопросы.

Крепко держась за папино тепло, ты говоришь: Ибо во все ночи мы едим хлеб дрожжевой или пресный; почему же в эту ночь едят только пресный хлеб?

Джоэль объяснил тебе, что на седер Песах едят хлеб без дрожжей в память о том, как евреи долго шли через Синайскую пустыню из египетского рабства и у них не было дрожжей.

Ибо во все ночи мы едим всякие травы; почему же в эту ночь едят только горькие травы? В данном случае петрушку, предупредил тебя Джоэль. Ты ненавидишь петрушку и надеешься, что тебя не заставят ее есть.

Ибо во все ночи, продолжаешь ты мужественно и упорно, и голос твой чуть меньше дрожит, потому что конец уже близок, мы не макаем и одного раза, почему же в эту ночь макают дважды? Джоэль объяснил тебе, что каждый из вас должен обмакнуть ветку петрушки в соленую воду и встряхнуть ее после этого в память о соленых слезах, которые проливали евреи в египетском рабстве.

Теперь ты готовишься задать последний вопрос, о лежании. Ибо во все ночи мы едим сидя или лежа; почему же в эту ночь едят лежа? Ты ожидала, что все гости разлягутся на подушках, разбросанных там и сям по гостиной Дженки, но они и не думают ложиться, все сидят прямо, точно кол проглотили, с торжественным видом… Все, кроме бедного дяди Джереми, который ерзает на стуле, косясь на Лили-Роуз. Ты знаешь, что у него никотиновое голодание и он ждет, когда можно будет отлучиться в сад покурить с невесткой.

Испытание наконец позади. С другой стороны стола твоя мама одобряет тебя широкой теплой улыбкой, Шейна… но ты, подчеркнуто отводя взгляд, поднимаешь на отца полные обожания глаза. Лили-Роуз встает так резко, что едва не опрокидывает стул.

— Не посмолить ли нам перед едой, Джерри? — говорит она, и лицо Джереми озаряется улыбкой, Джоэля — мрачнеет, а Дженкино краснеет от гнева.

МЫ С ЭРВЕ ИСПОЛЬЗУЕМ УАГА КАК БАЗУ, В ОЖИДАНИИ ОТЪЕЗДА НА ТОЙ НЕДЕЛЕ В МАЛИ ПОД ЭГИДОЙ «ТЬЮРИНГ ПРОДЖЕКТ», ВЫСАДИТЬ ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ САЖЕНЦЕВ В РАЙОНЕ МОПТИ. ЛЕСОВОССТАНОВЛЕНИЕ. ЛУЧШЕ РАСТИ, ЧЕМ РАССТРАИВАТЬСЯ, СКАЗАЛ МНЕ ЭРВЕ ВЧЕРА УТРОМ, КОГДА МЫ ЛЕЖАЛИ РЯДОМ НА УЗКОЙ КРОВАТИ ПОСЛЕ ЛЮБВИ, И Я РАССМЕЯЛАСЬ. ЖАТВА ЛУЧШЕ ЖАЛОБЫ, ПОДХВАТИЛА Я, И МЫ СМЕЯЛИСЬ ТАК, ЧТО ПРИШЛОСЬ НАЧАТЬ НАШИ ЛАСКИ С НУЛЯ.

В свой черед в двенадцать с половиной лет Джоэль начинает готовиться к бар мицве. В синагоге на авеню Марион ему дали наставника — молодого человека с прыщавым носом, сальными волосами, гнилыми зубами и дурным запахом изо рта. Джоэль учится выговаривать длинные фразы на иврите, не вдыхая носом. Слова танцуют на губах. Удивленный его безупречным произношением, наставник только кивает и расшаркивается перед ним.

Наконец наступил великий день. Джоэль чувствует, что готов. Он хочет, чтобы Дженка гордилась им, как не гордилась даже Джереми. Синагога битком набита, его родители сидят в первом ряду, брат, слава Богу, отсутствует, — и он, Джоэль Рабенштейн, в центре внимания. Раввин, высокий и величественный в своих золоченых одеяниях, торжественно открывает деревянный ларец, в котором лежит свиток Торы, и разворачивает пергамент перед собой. Все как полагается, вот только… Джоэля беспокоит живот. У него крутит желудок. Когда он поднимает голову, его глаза встречаются с глазами раввина, и взгляд святого человека проникает в него до нутра.

Джоэль начинает петь строфы на иврите. Он все выучил наизусть, но, как ни странно, когда его голос читает восемнадцатую главу Книги Царств, описанная сцена оживает в нем; слова будто порождают действительность по мере чтения. Джоэль оказался среди пророков, которые на горе Кармил выбирают между двумя богами. Он видит, как они прыгают на алтарь и кричат. Когда Ваал, ложный бог, не отвечает, они вонзают мечи и копья в свою плоть, и брызжет их собственная кровь. Джоэль продолжает проговаривать текст, но у него все сильнее болит живот, потому что он потрясен тем, что показывают ему слова: острые лезвия, врезающиеся в тела быков и людей, брызжущая кровь, люди разделывают быков на куски и сжигают их на алтаре, нисходит огонь Господень, пожирает мясо и слизывает воду до последней капли.

На Джоэля накатывает тошнота. Раввин, снова глядя ему в глаза, видит, что он не верит.

Уже близится конец церемонии. Раввин покрывает голову Джоэля плотной белой тканью — потом, положив обе руки на ткань, наклоняется и говорит ему шепотом: «Сожми ягодицы и продолжай».

Ошеломленный, один, невидимый, Джоэль отчаянно краснеет.

Раввин уже отошел, он подносит к губам шофар и дует в него. Джоэль знает, что инструмент сделан из рога барана, который запутался в чаще. Музыка должна напомнить Богу о заслуге Авраама, в надежде, что Он простит людям их грехи. Не забывай! — молят золотые ноты, взмывая к Всевышнему. — Авраам был готов принести в жертву своего сына! Мы ведь заслуживаем отпущения грехов взамен, правда?

Через некоторое время парящие ноты становятся тягучими и гаснут, извещая мир, что Джоэль стал мужчиной… еврейским мужчиной. Он видит, что Дженка смотрит на него, сияя, полными слез глазами. Но когда люди окружают его, чтобы поздравить: Мазл тов! Мазл тов! — он шепотом дает себе четыре клятвы: никогда больше он не скажет того, во что не верит, не станет есть животных, не наденет кипу и ноги его не будет в синагоге.

Дженка убита внезапным отказом младшего сына есть сваренный ею куриный суп, ее бейглы с копченой лососиной и ее коронного фаршированного карпа. Вей ист мир! Она тяжко вздыхает и жалуется Павлу, но мальчик непреклонен. Он спокоен и тверд в своем решении есть отныне только овощи и молочные продукты. Когда у родителей гости, он тихо сидит на своем месте, съедает немного капустного салата и кусочек яблочного пирога, после чего вежливо извиняется. Покидая столовую, он слышит, как вздыхают взрослые за его спиной и вполголоса жалеют его, такого худого и бледного. Как можно не есть мяса? — говорят они, подкладывая себе еще Дженкиного бефстроганова. Человек по природе своей хищник. Он охотится с доисторических времен!

Когда Дэвид Даррингтон-отец умер через год от цирроза, четверо его сыновей и их жены поняли, что им предстоит провести некоторое время в аду. Им придется не только организовать похороны старого отшельника, но и раздать его заплесневелое добро, найти новых хозяев его психованным собакам, продать его бревенчатую хижину и придумать, что делать с Роуз, их матерью, чьи тело и душа клонятся к закату очень быстро.

Лежа на животе у камина, маленькая Лили-Роуз делает уроки, в то время как Дэвид и Эйлин обсуждают все это в гостиной после обеда.

— Поезжай, мой ангел, — говорит Эйлин.

— Не может быть и речи, чтобы я поехал один. Это будет ад. Без тебя я не выдержу.

— Но кто останется с Лили-Роуз?

— Да, я знаю. Надо будет куда-то ее пристроить.

— Может быть, она могла бы побыть у моих родителей в Конкорде.

— Она там умрет со скуки.

— Спасибо! Но ты прав, это так…

— А что, если отправить ее к Джиму и Люси в Бостон? Там целый рой кузенов постарше, они ею займутся.

— Но она с ними едва знакома!

— Что ж, вот и познакомятся.

— Ты уверен? Разве ты не говорил мне, что эта ветвь твоей семьи принадлежит к… подонкам общества?

— Черт побери, Эйлин! Она может провести несколько дней со своими чертовыми двоюродными братьями! Бедность не заразна. Прекрати строить из себя отцов-паломников с «Мэйфлауэра»!

— Что такое подонки, мама?

Ты его чувствуешь, Шейна, подспудное соперничество между Джоэлем и Лили-Роуз. Оно витает в воздухе, как запах канализации, слабый, но неотвязный. Ты начинаешь смутно понимать, откуда ветер дует: это связано с тем фактом, что Лили-Роуз не носила тебя во чреве и не рожала. Ты уже давно обнаружила, что для того, чтобы у нее сорвало резьбу, всего-то и нужно тебе уединиться с отцом. «Я не виновата, — думаешь ты, — что мой папа добрее мамы».

В течение двух следующих лет тело Джоэля начинает реагировать на женскую красоту, и эти цепные реакции смущают его до глубины души, настолько они входят в конфликт с тем, что он почитает своим «я». Заучив наизусть шестьсот тринадцать заповедей по Маймониду, он понимает, почему женщины считаются нечистыми и так часто ассоциируются со смертью, злом, низостью и животным началом: потому что, если бы ничто не отвращало вас от них, только и осталось бы желание иметь их направо и налево. С его складом ума, более рациональным, чем религиозным, мастурбация кажется ему не столько тратой семени, сколько пустой тратой энергии. И хотя бы по этой причине он решает сделать все, чтобы избежать искушения.

Увы, город Нью-Йорк так и кишит искушениями всех сортов: девушки и тени девушек, заливистый смех, молодые женщины всех мастей, цветов и форм, женские груди, ягодицы, щеки, затылки и ноги, чудо — язык лижет мороженое, пухлые губки сжимаются, размазывая помаду, острые каблучки горделиво стучат по тротуару, афиши на кинотеатрах восхваляют прелести Джин Харлоу, Авы Гарднер и особенно смешливой Мэрилин, хрупкой и неотразимой…

Постепенно Джоэль вырабатывает технику в три этапа. 1) Сосредоточиться на предмете, воспламенившем твое желание; 2) превратить это пламя в красный свет; 3)затормозить и отвернуться.

Он обкатывает эту технику с большим терпением; через несколько месяцев он уже ощущает ее благотворное действие и меньше чем за год овладевает ею в совершенстве. Он считает себя единственным мужчиной, способным задушить свою эрекцию в зародыше. Он этим горд, почти самодоволен. Да: Джоэль Рабенштейн умеет гасить желание, ни больше ни меньше, это же сногсшибательно! Его тело, не в пример телам большинства молодых людей, слушается его как шелковое. Поэтому, подобно индусам, постигшим брахмачарью, он располагает большим количеством дополнительной энергии для учебы. И он вовсю ею пользуется. Когда Хью Хефнер в декабре 1953 выпускает первый номер «Плейбоя», друзья Джоэля в одночасье становятся его фанатами. Он же, спокойно отвернувшись, с головой зарывается в культурную антропологию: Рут Бенедикт, Маргарет Мид, Франц Боас[3]. Он не хочет обжираться ничем, кроме книг. Все свое свободное время он проводит в публичной библиотеке Нью-Йорка.

— О чем все эти книги? — спрашивает Дженка.

— О животных, — цедит он сквозь зубы.

— Ах вот как, значит, ты вдруг увлекся животными. Что в них такого, в животных?

— О! У меня есть множество вопросов на их счет.

Одержимый страданиями, которые причиняет род людской разным видам животных, он переписывает длинные пассажи из книг, тех, что берет в библиотеке, продолжая их собственными мыслями, комментариями и вопросами. Он заполняет крупным ровным почерком желтые блокноты один за другим. Переписав первые главы Книги Бытия, где Бог дарует человеку право называть животных земных, морских и небесных, он окружает эти цитаты восклицательными знаками.

Плохое начало, черкает он на полях. Полная глупость. Ясно выражаясь, Бог не существует вне человеческого мозга. Он лишь проекция наших собственных недостатков. Мы создали его по образу и подобию своему: гневливым и эгоистичным, раздражительным и непоследовательным.

Он изучает разные способы, которыми на протяжении веков мужчины (женщины почти никогда) резали животных и расчленяли их трупы. Документирует не только законы кошерных и халяльных боен, но также и корриды, и жертвоприношения вуду.

Иной раз, когда Джоэля нет дома, Дженка листает блокноты на его рабочем столе и читает его записи.

Во всей Европе, читает она однажды, нахмурив брови, евреев сажали в вагоны для скота и везли на бойню. Но еще раньше, чем с евреями обращались как со скотом, обращались как со скотом с животными. По какому праву мы угнетаем животных? Завоевав и поработив африканцев, мы заставили их работать на нас с утра до темна. Но еще раньше, чем обратили в рабство африканцев, в рабство обратили коров. По какому праву мы угнетаем животных? Авраам был готов принести в жертву Исаака. Зато маловероятно, чтобы баран-отец был готов принести в жертву барана-сына.

— Павел, ты можешь поверить, что наш семнадцатилетний сын пишет такое? — спрашивает Дженка. — Что все это значит?

Эта новая одержимость Джоэля тревожит ее. Она думает об этом, лежа вечером в постели, и слезы текут из уголков глаз, затекая на волосы над ушами и в уши.

— Павел, — говорит она севшим от слез голосом, — что с нами будет? И что будет с нашим народом? Павел?

Но ее муж, тяжело работавший весь день, уже храпит.

Когда у Лили-Роуз в тринадцать лет без одного месяца начинает идти кровь, ее отношение к женщинам в «Эль» меняется. Восторг мало-помалу превращается в тревогу. Теперь она хочет их грации и красоты для себя — чтобы нравиться, не мальчикам, не мужчинам, но своему богу. Доброжелательный прежде, голос в ее голове стал с некоторых пор строгим судьей конкурса красоты. Трижды в день она должна встретить свой взгляд в зеркале и снискать его одобрение.

Ее тело разочаровывает ее. Стоя обнаженной перед зеркалом, она смотрит на свои бедра и находит их слишком толстыми, смотрит на свою грудь и находит ее слишком плоской. Ах! Если бы можно было взять плоть с бедер и прилепить ее к груди! Но нет никакой возможности убедить калории подниматься, а не спускаться. В отчаянии она, разбив свою копилку, покупает черный бюстгальтер пуш-ап. По низу чашечек пропущена железная проволока, а сами плотные чашечки подталкивают ее крошечную грудь вверх, создавая иллюзию декольте. Она прячет бюстгальтер в дальнем углу комода. В школе, на уроках математики или истории, возбуждается при одной мысли о нем.

Однажды Эйлин натыкается на бюстгальтер, прибираясь в ящиках Лили-Роуз.

— Дэвид, — говорит она в тот же вечер, — этому надо положить конец. Наша дочь теряет из виду все христианские ценности, которым я ее обучала.

— У нее хорошие отметки, — возражает Дэвид.

— Если не принять меры, она кончит как Лола, забеременеет в восемнадцать лет.

Дэвиду нечего ответить. Бросив школу в семнадцать лет и поступив ночной кассиршей на бензоколонку, Лола родила первого ребенка в девятнадцать… и, поскольку отец ребенка неизвестен, пустилась во все тяжкие меньше двух месяцев спустя. Дэвид знает от брата, что жизнь Лолы теперь ужасна. Он представляет себе запах пива и помойки, ванные комнаты с белым кафелем, окурки, размокшие в кофе, унылую акробатику под винными парами на переднем сиденье машин, когда звякают о зубы пряжки ремней и браслеты дешевых часов.

— У тебя есть идея? — спрашивает он, хмуря брови.

— Можно перевести ее в другую школу.

— В середине восьмого класса? И куда?

Эйлин называет частную католическую школу в нескольких километрах от Нашуа. Плата за обучение астрономическая… но, хоть Дэвид Даррингтон-отец окончательно и бесповоротно мертв, Дэвиду Даррингтону-сыну по-прежнему нужно снова и снова доказывать ему свой успех.

— Ладно, — говорит он после долгой паузы. — Наведи справки.

Всего в девять лет ты начинаешь обретать формы, и Лили-Роуз этим удручена. Уверенная, что ты жуешь между трапезами, она сажает тебя на строгую диету, но это не мешает твоей груди наливаться, а бедрам округляться. Еще беда: твои волосы завиваются все сильней и уже образуют настоящую африканскую прическу, как она ни силится ее пригладить.

Потом самолеты врезаются в небоскребы. Вы живете в нескольких километрах к северу от башен-близнецов, ужас событий обошел вас стороной, и твои родители, не желая, чтобы ты принимала в слишком больших дозах картины катастрофы, выключают радио и телевизор в твоем присутствии. Но все равно весь город, вся страна в шоке.

В Ист-Хэмптоне в следующее воскресенье ты видишь, как твоя бабушка Дженка, сотрясаясь в спазмах, рыдает в объятиях твоего дяди Джерри.

ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, С ЧЕГО НАЧАТЬ. МОЖЕТ БЫТЬ, НАДО ПРОСТО ПУСТИТЬСЯ, ПРИПУСТИТЬСЯ НАОБУМ. О ЭРВЕ, КТО ДАСТ МНЕ КРАСНОРЕЧИЕ, ПОЭЗИЮ И ВЕРУ, В КОТОРЫХ Я НУЖДАЮСЬ, ЧТОБЫ СПОКОЙНО РАССКАЗАТЬ ТЕБЕ МОЮ ИСТОРИЮ, — ДОСТАТОЧНО СПОКОЙНО, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ЧТОБЫ БЫТЬ ВНЯТНОЙ? ХОЧЕТСЯ ВСЕ РАЗБИТЬ, ПЕРЕКОЛОТИТЬ. ДА, РАСКОЛОТЬ МОЕ ПРОШЛОЕ НА КУСОЧКИ И СМАСТЕРИТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА ИЗ ОСКОЛКОВ. ДЛЯ НАС, ЭРВЕ, ЛЮБИМЫЙ. ЧТОБЫ МЫ СМОГЛИ НАМЕЧТАТЬ СЕБЕ БУДУЩЕЕ.

Раздосадованный тем, как родители пророчат Джереми блестящее будущее на адвокатском поприще и неустанно поют ему хвалы, Джоэль решает приналечь на свой диплом. Качество факультетов, на которые он сможет претендовать весной, во многом зависит от оценки за эту работу. Поставив крест на сне с конца ноября, он посвящает все свое свободное время написанию ста страниц пылкой и страстной мысли об отношениях человека и животных.

Хотя Джоэль работает с полной отдачей и дисциплинированно, время течет в темпе, который пугает его. Иногда, в три часа ночи, слишком вымотанный, чтобы довести до конца рассуждение или изложить целый исторический период, в ужасе при мысли, что он может не уложиться в срок, желая ослепить родителей и вернуть себе их милости навсегда, он берет книгу одного из своих кумиров, Боаса или Бейтсона[4], и переписывает один-два абзаца, наспех объединяя их со своей прозой.

В марте Петула говорит Лили-Роуз, что познакомилась с двумя молодыми людьми, у которых есть домик близ горы Монаднок, в часе езды на машине от Нашуа. Они пригласили ее провести у них уик-энд.

— Когда я спросила, можно ли взять с собой подругу, — добавляет она, — у них загорелись глаза.

— Сколько им лет?

— Года двадцать два-двадцать три.

— Где ты с ними познакомилась?

— О… Однажды я возвращалась от тебя на велосипеде, они остановились рядом со мной на светофоре и пригласили меня выпить в пабе.

— Нет… Ты пошла в паб с двумя совершенными незнакомцами?

— Я разве сказала, что они совершенные?

Лили-Роуз визжит от смеха, в упоении от смелости Петулы и от мысли об опасности. Но она знает: нечего и думать солгать родителям, что она проведет уик-энд у подруги; никогда они не позволят ей пропустить воскресную службу. Придется уговорить группу съездить туда и обратно в субботу. Даже чтобы получить разрешение отлучиться на целый день, ей придется нагородить горы лжи.

В назначенную субботу девочки приходят в «Пышки Данкина» в десять часов. Тощие, томные, под хмельком, Хэл и Дуг уже ждут их на табуретах у стойки. Машина парней, ржавый черный пикап, припаркована рядом. Хэл садится за руль. Не спросив Лили-Роуз, Петула усаживается на переднее сиденье рядом с ним. Лили-Роуз ничего не остается, как сесть назад с Дугом. В машине накурено, пахнет бензином и ногами. Стиснув колени, Лили-Роуз не сводит глаз с рук Хэла, держащих руль.

— Вы любите пиво, девочки? — спрашивает Дуг.

— Еще как! — восклицают Петула и Лили-Роуз в один голос и хором смеются.

Дуг открывает две бутылки и передает одну Петуле, а другую Лили-Роуз. С первого глотка алкоголь ударяет ей в голову. Как у кузины Лолы в Бостоне, она чувствует, что проваливается между частыми и надежными петлями действительности и скоро окажется на стороне подонков ткани общества, там, где поверхности коварны и непредсказуемы, там, где все может случиться.

— Курева у нас хватит? — спрашивает Хэл.

— Угу, я захватил целый блок.

Наклонившись к Лили-Роуз, Дуг запечатлевает мокрый поцелуй на ее шее. Его рука ныряет ей под юбку и скользит вверх по бедру. На этот раз ее тело не обращается в камень, просто фиксирует факт.

— А жратва? — спрашивает Петула. — Нам будет что пожрать, когда мы наконец приедем в этот ваш домик?

— Это вас съедят живьем, вы еще не усекли? — говорит Дуг.

Все четверо хохочут так, что дрожат стекла в машине.

— Не переживай, — говорит Хэл. — Мы захватили по дороге большую упаковку жареной курицы. Проголодаемся — разогреем.

Ляжки Лили-Роуз сжимают руку Дага, вроде бы здороваются, но в то же время не дают ей подняться выше. Она спрашивает себя, хочется ли ей, чтобы что-то произошло, надо ли тревожиться, но пиво растворяет вопросы вместе с ответами. Кстати, ее внутренний бог что-то притих. Она знает, что он вновь набросится на нее, как только она останется одна, но пока его молчание успокаивает.

«Это просто однодневная экскурсия, — думает она. — Я — day tripper, как поют „Битлз“».

Она совсем не замечает пейзажей, которые они проезжают.

Наконец под шинами хрустит гравий: затормозив, пикап паркуется у пыльного бревенчатого дома. Лили-Роуз видит, как ее рука тянется к ручке дверцы, как ее тело поворачивается, чтобы выйти из машины. Странное дело, ее глаза и мозг отказываются фиксировать детали происходящего; ее восприятие мира расплывчато. Неужели пол бутылки пива так на нее подействовали?

Первым делом она закрывается в ванной и достает из сумки бюстгальтер пуш-ап из черных кружев. Ей требуется добрых пять минут, чтобы застегнуть дрожащими руками все крючки и петельки. Из соседней комнаты слышен смех, и ей приходится сделать огромное усилие, чтобы убедить себя, что смеются не над ней.

Все начинается, как только они растопили дровяную печь. Затвердевшие суставы, затвердевшие губы. Жесткая щетина, дыхание, воняющее пивом. Мужские руки, бесцеремонно прижимающие их к сосновым стенам. Их тискают. Их лапают. Брань. Сигаретный дым, перетекающий из ртов мужчин во рты девушек. Твердые колени между мягкими ляжками. Лили-Роуз не успевает уследить. Потом Хэл и Петула поднимаются на второй этаж, и она остается вдвоем с Дутом в другой комнате. Двери закрыты, но до них продолжают доноситься мужское урчание и женский визг: ясно, что Петула теряет невинность. Говорят еще потерять вишенку, вспоминает Лили-Роуз, и в голове всплывает глупая шутка про девушку, которая была так худа, что, когда она глотала вишенку, восемь мужчин покидали город.

Ей бы так хотелось, чтобы Дуг с ней поговорил! Чтобы прошептал ее имя… Но он только прижимает ее к себе, шумно дыша. Она отворачивает лицо от кислого запаха пива. Он начинает расстегивать пряжку ремня.

— С ума сойти, что ты на целое десятилетие старше меня, правда? — шепчет она ему на ухо.

Движения мужчины замедляются, потом он и вовсе замирает.

— Не, — говорит он, — ты шутишь. Сколько тебе лет?

— Тринадцать с половиной.

— Ты меня морочишь. Тебе тринадцать лет, твою мать?

— Д-д-д-д-а-а-а. С половиной.

— Черт… — Качая головой, он отстраняется и застегивает ремень. — Ты выглядишь старше, твою мать.

— Да, я знаю… Я и чувствую себя старше.

Дуг вздыхает:

— Ну ладно… пойдем-ка прогуляемся в лесу.

— Ты бы предпочел, чтобы было наоборот, а? Ты предпочел бы подняться наверх с Петулой, а Хэл чтобы остался со мной?

— Не-е-е… я просто подумать не мог, что Петула притащит с собой девчонку, вот и все.

— Я не девчонка! Я знаю про…

— Ладно, пошли, вон туда.

Они долго идут молча.

«В конечном счете, — думает Лили-Роуз, — никто не увидит мой бюстгальтер. Не забыть бы его снять перед отъездом. Интересно, остались ли там, наверху, в комнате на втором этаже, на голом матрасе, брошенном на пол, пятна крови Петулы?»

— У тебя есть сигаретка? — спрашивает она, чтобы нарушить молчание.

— Конечно…

— Спасибо. Огоньку?

— Да. Э-э… Твои родители знают, что ты куришь?

— Ох! Я тебя умоляю. Избавь меня.

Она проделывает свой номер двойной затяжки, вдыхая дым носом, но Дуг этого не замечает.

Однажды на перемене этой осенью одноклассница по имени Йоко спрашивает:

— Тебя удочерили или как?

— Меня или как, — отвечаешь ты с тайной надеждой юмором смягчить агрессивность девочки.

— Очень смешно, — парирует Йоко. — Но я хочу сказать, ты не похожа на родителей, вот я и подумала.

— Это твое полнейшее право, — говоришь ты ей тихо. — У нас республика.

— Неудивительно, что настоящие родители тебя бросили, — шипит Йоко.

Не найдя на это ответа, ты разворачиваешься и удаляешься на негнущихся ногах.

Вернувшись домой в этот вечер, Джоэль сразу видит, что ты не в духе.

— Что с тобой, детка?

— Моя настоящая мать меня бросила?

— Шейна, твоя настоящая мать Лили-Роуз. А твоя биологическая мать тебя не бросала. Мы трое заключили соглашение, ты это прекрасно знаешь.

Но… она меня не любила? — хочешь ты закричать и не смеешь.

В строгом смысле слова Джоэль и Лили-Роуз никогда не скрывали от тебя правду. Никогда не обходили ее на цыпочках, как постыдный секрет. Они просто дали тебе понять, что это давняя история, никак не влияющая на ваше будущее, и не стоит ее обсуждать. На редкие вопросы, которые ты робко сумела сформулировать, они отвечали так спокойно и с улыбкой, что невозможно было задать их во второй раз. Клик-клак! — словно говорила их улыбка, блестящая, как металлический замок сейфа. Факты, касающиеся твоего происхождения, были надежно заперты в темноте и тишине.

А потом однажды сейф треснул.

Первую серию «Прослушки»[6] показывают июньским вечером 2002 года. Твои родители не любят телевидение; смотрят разве что шестичасовые новости, пока Джоэль готовит лапшу вок с овощами, или документальный фильм вечером; но… сериал?

Проходит лето, и ты замечаешь, что Джоэль необычно возбужден в вечера «Прослушки» и старается не пропускать ни одной серии. Лили-Роуз тоже смотрит, но не так чудно́, скорее, чтобы не отставать. Тебе смотреть передачу не разрешают, поэтому ты не сразу понимаешь, что, собственно, притягивает твоего отца в этом сериале, посвященном расовым конфликтам и бандам наркодельцов в Балтиморе. И даже когда твой мозг приближается наконец к верному ответу, тебе трудно его сформулировать: чтобы оплодотворить, его сперма совершила путешествие на дно самого грязного квартала этого города, квартала, где (как ты понимаешь, слушая сериал из соседней комнаты) полицейские машины разъезжают по улицам, как банши, с ревущими сиренами и мигалками, брызжущими в потемки красным. Да, Шейна, ты была зачата в городе, известном всему миру памятником, свалить который не может ничто: это башни-близнецы бедности и преступления. Тебе начинают сниться кошмары про Балтимор.

Воскресным вечером в сентябре 2002 года, когда, сидя рядышком на диване, родители смотрят последнюю серию первого сезона, ты врываешься в гостиную и бросаешься на пол между их ног.

Джоэль тотчас хватает пульт и выключает телевизор.

— Хочешь, почитаем тебе сказку, детка?

— Нет, — говоришь ты. — Я только хотела посмотреть на Балтимор. Я же все-таки там родилась. — Эти слова, которые ты не собиралась произносить, падают в комнату, как тонна кирпичей. Тишина стоит полная.

— А, — говорит наконец Джоэль. — Что ж, этот сериал не для детей, так что придется найти другой способ показать тебе Балтимор.

— Мой родной город, — настаиваешь ты, чтобы посмотреть, сработает ли тонна кирпичей второй раз.

— Да, Шейна, ты права, это твой родной город, — говорит Лили-Роуз раздраженно-злым голосом, хорошо тебе знакомым, — он означает, что она начинает чувствовать себя исключенной из семейного круга. — Ты провела в Балтиморе за все про все пять дней твоей жизни. Но ладно, если тебя действительно мучает ностальгия, всегда можно тебя туда свозить.

— Лили-Роуз? — одергивает ее Джоэль с укоризной, находя голос супруги чересчур саркастичным.

— И я смогу встретиться с моей матерью, когда мы будем там? — спрашиваешь ты, ошеломленная собственной дерзостью.

— Твоя мать здесь, в этой комнате, — говорит Джоэль.

— С моей настоящей матерью, я хочу сказать.

— Твоя настоящая мать здесь, в этой комнате, — повторяет Джоэль.

Лили-Роуз встает. Ее глаза стали огромными, и она, кажется, совсем не дышит. С пола, где ты сидишь, она выглядит большой, и бледной, и парализованной.

— Ладно, — говорит она севшим голосом, и ей приходится откашляться, чтобы продолжать, — если Шейна считает, что пять дней важнее десяти лет…

— Речь не об этом, милая, — перебивает ее Джоэль.

— Если бы вы не приехали за мной, — не унимаешься ты, — я выросла бы в квартале, который показывают в «Прослушке»? Поэтому вы смотрите ее каждую неделю? Хотите знать, что бы со мной сталось, если бы…

— Шейна, ты меня удивляешь, — перебивает тебя Джоэль твердым голосом. — Никогда, ни единой минуты не было речи о том, чтобы ты росла в Балтиморе. Ты это прекрасно знаешь и знала всегда. С первого дня мы договорились все втроем — Лили-Роуз, твоя биологическая мать и я — о том, как все будет.

— Почему ты никогда не называешь ее имени?

— Какого имени?

— Имени моей матери. Почему у вас есть имена, а она — она просто моя биологическая мать? Как ее зовут?

— Как ты смеешь говорить с родителями таким тоном? — хмурится Лили-Роуз.

— Ее зовут Сельма Паркер, — говорит Джоэль.

Ты на минуту умолкаешь, застигнутая врасплох этим обрывком информации, на который и не надеялась.

— Когда тебе будет восемнадцать лет, ты сможешь с ней связаться, — говорит Лили-Роуз. — Мы всегда тебе это говорили.

— Почему восемнадцать? Почему надо ждать восемнадцати лет? Почему не в десять?

— Потому что в восемнадцать ты будешь совершеннолетняя и сможешь делать что хочешь, — отвечает Лили-Роуз.

— Но если мне хочется увидеть ее, пока я еще маленькая? А если она хочет меня увидеть?

— Она не хочет, — качает головой Лили-Роуз. — У нее есть свои дети. А ты не…

— Ладно, довольно, — тихо говорит Джоэль. — Разговор окончен. Да и вообще, уже поздно, тебе пора в кровать. Завтра в школу.

— Иначе говоря, — шипишь ты, — вы меня купили.

…и эта тонна кирпичей, третья по счету, положила конец дискуссии, потому что Лили-Роуз упала в обморок.

Я ПРИЗНАЮСЬ, ЧТО МУЗА НЕ ВСТРЕТИТ ОТКАЗА… НО ГДЕ ВЗЯТЬ МУЗУ? ВОТ В ЧЕМ ВОПРОС.

Я ОБРАЩУСЬ К ИЕГОВЕ, ГНЕВНОМУ И ОДИНОКОМУ ВЕЛИКОМУ БОГУ ИЗРАИЛЯ, КОТОРЫЙ ПОРОДИЛ НАРОД МОЕГО ОТЦА, И ОН ПРОСТИТ МНЕ, ЧТО Я РОДИЛАСЬ В ТЕЛЕ ЖЕНЩИНЫ — И, ХУЖЕ ТОГО, НЕЕВРЕЙКИ.

Я ОБРАЩУСЬ К БОГУ НАРОДА МОЕЙ ПОЧТИ-МАТЕРИ, СТАРИКУ СО СТРОГИМИ ГЛАЗАМИ И БЕЛОЙ БОРОДОЙ, КОТОРЫЙ УЧИТ СКРОМНОСТИ И СДЕРЖАННОСТИ, ТЯЖЕЛО РАБОТАТЬ И МАЛО ОТДЫХАТЬ, И ОН, ШОКИРОВАННЫЙ МОИМИ МАНЕРАМИ ДИКАРКИ, ОТВЕРНЕТСЯ ОТ МЕНЯ, НАМОРЩИВ НОС.

ЧТО ЖЕ ДО БЕСЧИСЛЕННЫХ БОГОВ МОИХ ДРАГОЦЕННЫХ АФРИКАНСКИХ ПРЕДКОВ, НЕЗНАКОМЫХ, УБИЕННЫХ, РАССЕЯННЫХ ПО СВЕТУ, Я, БЫТЬ МОЖЕТ, ПОЧУВСТВУЮ БИЕНИЕ ИХ СЕРДЕЦ В МОЕЙ КРОВИ, КАК БАРАБАННЫЙ БОЙ, НО, ПРИГЛУШЕННЫЙ ВРЕМЕНЕМ И РАССТОЯНИЕМ, ОН БУДЕТ ПОЧТИ НЕСЛЫШЕН.

С этого разговора в кабинете директора жизнь Джоэля Рабенштейна идет прямой траекторией к успеху. Почти как Достоевский, он чувствует в себе глубинные перемены, потому что избежал запрограммированной смерти, хотя Федор стоял с завязанными глазами перед расстрельным взводом, а он, Джоэль, планировал броситься под колеса грузовика. Поступив на первый курс Колумбийского университета, он поселился в Верхнем Вест-Сайде, да так там и осел. Он нашел свою нишу — и, глубоко убежденный, что она принадлежит ему по праву, вычеркнул из памяти маленькие хитрости, на которые пришлось пойти, чтобы в нее попасть.

Как давно мечтал, он учится в семинаре Франца Боаса. В последующие годы его путь пересекается с Грегори Бейтсоном, Маргарет Мид и Майей Дерен[7]; каждый раз, скрывая свое возбуждение от общения с такими знаменитостями, он говорит с ними мягким и спокойным голосом, покоряя своеобразным сочетанием блеска и скромности. Неутомимый труженик, более склонный к профессиональным связям, чем кажется, он спокойно переходит в магистратуру, после чего входит в преподавательский состав и начинает взбираться по служебной лестнице: ассистент, преподаватель, старший преподаватель.

В это время свирепствует война во Вьетнаме — но, ослепленный своей страстью к этнологии религий, Джоэль, можно сказать, невосприимчив к политике. Джереми, напротив, пристально следит за ходом событий и готов защищать, пылко и талантливо, отказывающихся от военной службы по религиозно-этическим соображениям. С учетом солидности их университетских досье и прочного экономического положения родителей, мысль о том, что американская армия может призвать братьев Рабенштейн под знамена и отправить их рисковать жизнью в аду Индокитая, даже не приходит им в голову.

В 1962 году Джереми блестяще выдерживает экзамены в адвокатуру, и родители устраивают большой праздник в его честь, наняв клезмерский[8] оркестр, который творит чудеса, а их друзья, одетые с иголочки, с бокалами шампанского в руках, расхаживают по саду, поздравляя молодого красавца адвоката и измышляя дурацкие каламбуры типа: «Налей стаканчик в баре мицва!»

Заметив, что Дженка слишком часто звонит ему, чтобы петь хвалу великому адвокату Джереми, Джоэль публикует статью за статьей и книгу за книгой, посылает экземпляры и отрывки своих текстов самым титулованным антропологам планеты и коллекционирует в своих архивах их благодарственные письма, участвует в круглых столах и коллоквиумах, получает приглашения на другие коллоквиумы и круглые столы и впечатляет всех своей приветливостью, вежливостью и почтительностью. И коль скоро его антимастурбационная техника стала второй натурой, коллегам, проникающимся к нему дружбой, нечего беспокоиться за своих жен; на обедах и коктейлях, как в городе, так и в кампусе, Джоэль Рабенштейн очарователен с женщинами. Давая им почувствовать, что они прелестны (даже когда это не так), он не касается их груди, проходя мимо, и не таращится на их корму издалека.

По мере того как растет слава их младшего сына, выходя далеко за пределы кампуса Колумбийского университета и заполоняя страницы газет и книжные магазины, Павел и Дженка вновь нахваливают его своим друзьям. Свидетели признания, которое он снискал как мыслитель, они уже решили, что его вегетарианские причуды не имеют значения. Иногда им даже кажется, что звезда младшего сына взошла выше, чем старшего. На воскресных обедах в Ривердейле Дженка напоминает Джереми, что Джоэль в двадцать шесть лет уже закончил докторскую диссертацию и опубликовал две книги об эволюции ритуального жертвоприношения и потреблении мяса в Западной Африке. Она, конечно, не хочет на него давить, но не пора ли ему, Джереми, найти партнера, чтобы открыть кабинет, и женщину, чтобы создать семью?

Их генеалогическое древо было подрублено нацистами, и Павлу с Дженкой не терпится обзавестись потомством. «Надо превратить наши ветви в корни», — часто вздыхает Павел со слабой кривой улыбкой. Вопрос детородного возраста, разумеется, стоит не так остро для мальчиков, как для девочек; и все же время идет, Джереми скоро тридцать, а они, Павел и Дженка, не бессмертны. Так что — нет, она, конечно, не хочет на него давить, — но не пора ли подумать о серьезных вещах?

Вечерами в постели они дают волю своим тревогам, спрашивая себя, в частности, не втянули ли Джереми в одно из тех молодежных движений, которые сейчас протестуют против войны во Вьетнаме, разоблачают социальную несправедливость, помогают организовываться чернокожим, дразнят плебс, нападают на то, что называют истеблишментом, и вообще, поднимают-таки бучу в южных кварталах Манхэттена.

На самом деле за десять лет после ухода из Ривердейла Джереми не вступил ни в компартию, ни к «Синоптикам»[9], ни в движение «Студенты за демократическое общество», ни в Американский союз за демократические свободы, но он эволюционировал в направлении, которое его родители, знай они об этом, не одобрили бы точно так же: он решил полностью признать тот факт, что любит мужчин. Он не помнит поры, когда не был геем. Еще ночные сеансы стонов и пыхтенья, которые он позволял себе подростком — и которые подчас нарушали сон Джоэля, — вдохновлялись не «Плейбоем» и «Модерн мен», но образами святого Себастьяна, Иисуса и архангела Гавриила с полок наследия Праги Дженкиной библиотеки. Невероятное изображение Рембрандтом «Жертвоприношения Исаака» тоже не раз оказывалось полезным. А в 1957 году, на его двадцатый день рождения, один друг подарил ему «Комнату Джованни»[10], и это было откровение. Три дня он жил с героями этого романа, затаив дыхание, глубоко благодарный Болдуину, который нашел слова, чтобы выразить его собственные тайные потребности и чувства. Через несколько лет, поняв, что надо защищать гомосексуалистов перед судом, он вступил в Общество Маттачине, основанное Гарри Хэем[11], и стал якшаться в Вест-Вилледже с другими активистами гей-сообщества.

Однажды вечером в начале апреля 1966 Джоэль пошел в кинотеатр на Бликер-стрит посмотреть знаменитый документальный фильм Жана Руша[12] «Безумные учителя». В фойе перед сеансом он встречает коллегу и знакомого по имени Питер С. Британский этнолог, пузатый, бородатый, пресыщенный и сильно пьющий, Питер написал авторитетное исследование о колдовстве в Кении. Они договариваются выпить где-нибудь после сеанса.

Выйдя ровно в десять часов в чудесную прохладу весеннего вечера, они отправились на поиски бара, но не прошли и двух кварталов, как вдали раздались полицейские сирены и гомон мужских голосов. Джоэль, определенно склонный отступать перед любым конфликтом, предлагает укрыться в ближайшем кафе, но Питер другого мнения. «Пойдем посмотрим, что случилось», — говорит он и, не обращая внимания на нерешительность Джоэля, хватает его за руку и почти тащит за собой.

Толпа собралась перед баром «У Джулиуса» на Западной Десятой улице. Быстро попав в людской поток, Джоэль и Питер задают вопросы и постепенно восстанавливают последовательность событий. По образцу «сидячих манифестаций» против войны и сегрегации группа геев решила устроить «питейную манифестацию» в знак протеста против закона штата Нью-Йорк, запрещающего продажу алкоголя гомосексуалистам. Около девяти часов вечера они вошли в бар «У Джулиуса» и, усевшись у стойки, спокойно заявили: «Мы геи, мы тихие и хотим, чтобы нам подали спиртное». Бармен ответил им, что, к сожалению, это невозможно. Тогда геи вышли на улицу и теперь, под ярким светом неоновой вывески над входом в бар, обещают подать жалобу в Комиссию по правам человека, чтобы она предъявила иск Управлению штата по продаже спиртных напитков.

Толпа разделилась, одни поддерживают демонстрантов, другие насмехаются. Не любитель общаться с незнакомцами, Джоэль наблюдает за сценой в некотором отдалении и из тени соседнего дома вдруг видит своего брата. С сияющим лицом, небрежно обнимая за плечи усатого молодого человека в красной футболке, Джереми скандирует в унисон с остальными демонстрантами: Мы все педерасты. / И мы не двинемся с места! / Мы все педерасты. / И мы не двинемся с места!

В ужасе от мысли, что брат может заметить, что он заметил его, Джереми поспешно прощается с Питером: «Я только что вспомнил, я должен проверить кучу домашних работ на завтра, — говорит он. — Надо быстренько домой…» И, пожав ему руку, он спускается в метро на Кристофер-стрит.

«Питейная манифестация» широко освещается в СМИ, а поскольку Джереми не появился на обеде у Павла и Дженки в следующее воскресенье, Джоэлю не составило труда свернуть разговор к этой теме.

— Я случайно был в этом квартале в тот вечер, — говорит он, когда его мать кивком головы дает понять Лупите, новой прислуге с Тринидада, что она может подавать блюда, — и видел Джереми.

— Ты был там, он был там, многие бывают там, — говорит Павел.

— Нет, я видел его прямо «У Джулиуса», в группе Общества Маттачине.

Дженка бледнеет, Павел краснеет. После недолгой паузы они начинают говорить одновременно:

— Ты, верно, обознался. — Может быть, он был там, чтобы их защищать. — Возможно, они пригласили его как адвоката. — Не надо бы защищать таких людей…

Наконец Джоэль говорит совсем тихо:

— Оттуда, где я стоял, мне вправду показалось, что он из них.

Молчание.

— Мне не хочется есть, — говорит Дженка. Она откладывает вилку, встает и, пошатываясь, выходит из комнаты.

Джоэль и Павел остаются лицом к лицу в столовой в час пополудни, за столом, на котором дымятся, окутанные молчанием и солнечным светом, блюда с картофельным пюре, соусом и голубцами. Несмотря на царящую неловкость, Джоэль испытывает большое облегчение. Джереми наконец сошел с дистанции. У него нет больше конкурента.

— Можно воздать должное Дженкиной стряпне, даже если есть в семье фейгеле[13], правда же? — говорит он, улыбаясь. И, аккуратно вынув мясо, принимается жевать капустный лист.

— Куда мы катимся? — тихо шепчет Павел. И добавляет почти неслышно, поднося вилку ко рту: — Что сказал бы мой авва[14]?

В это лето Лили-Роуз снедает жгучее желание быть женщиной. Но для этого ей нужна одежда, а чтобы купить одежду, нужны деньги, а чтобы заработать денег, нужна работа.

— Можно мне поискать работу на лето, папа? — спрашивает она Дэвида, убедившись, что Эйлин ее не слышит.

— Попробуй, — отвечает ей отец. — Тебе пойдет на пользу, оторвешься немного от твоих книг. Посмотрим, найдется ли такой сумасшедший, чтобы нанять пятнадцатилетнюю девчонку.

Подумав, он решает ей помочь. Сын одного из его клиентов, парень по имени Билли, работает помощником официанта в «Деревенском трактире», веселой забегаловке в центре Нашуа. Дэвид идет туда и, оценив обстановку, уговаривает Майка, хозяина, нанять Лили-Роуз судомойкой.

— Вы не пожалеете, — заверяет он. — Как в моральном плане, так и в физическом моя дочь вполне зрелая для своих лет. Никакого риска! Надо только поставить ее в одну смену с Билли; он живет недалеко от нас и согласен привозить и отвозить ее на мотоцикле.

Майк — здоровяк-британец лет тридцати с гаком, у него светло-рыжая грива, симпатичная бриошь под передником в пятнах крови, теплый смех, акцент кокни и явная склонность к сомнительного вкуса каламбурам. Он носится во всю прыть по кухне, швыряет лепешки рубленого мяса на раскаленную плиту, где они шипят и шкварчат, пока он не перевернет их быстрым движением лопатки, потом кидается в холодную кладовую за новыми лепешками и яйцами, вытирает окровавленные руки о белый передник, вздувшийся на животе, мелко рубит помидоры, лук и корнишоны и хохочет взахлеб собственным шуткам.

Раковины находятся сразу за распашной дверью между кухней и залом ресторана. Работая справа налево, Лили-Роуз поднимает подносы из огромных серых пластиковых поддонов, которые приносят помощники официантов, берет с них грязную посуду, смахивает остатки пищи в огромное мусорное ведро под стойкой, погружает посуду в мыльную воду, трет ее губкой, потом погружает в раковину слева, с чистой водой, споласкивает, кладет на сушку, вытирает полотенцем и ставит на полки, откуда Майк возьмет ее через несколько минут, чтобы разложить на тарелках тосты, яйца, салат, корнишоны с укропом, кружки помидоров, зубочистки, прожаренный стейк, горячую картошку, и все это на третьей скорости.

Майк впечатлен тем, что Лили-Роуз выдерживает ритм. Он не подозревает, что эта внешняя грация отражает на самом деле ее пагубную потребность никогда не останавливаться. Что до Лили-Роуз, она благодарна Майку за то, что тот не пользуется ее пикантной позой у раковины, спиной к плите, руки до локтей в мыльной воде, чтобы потереться, нарочно или нечаянно, о ее миленький маленький задок.

Она быстро понимает, что «Деревенский трактир» состоит из двух противоположных миров: цивилизованного мира зала, где люди беседуют и оставляют чаевые, и дикого мира кухни, полного урчания и ворчания, крови, жира и свинских шуточек. Кассирша и официантки остаются на территории зала: девушки на высоченных каблуках, в темных платьях и передничках под цвет (розовый, желтый или белый) маленькой наколки в их взбитых волосах расхаживают между столиками как гусыни на каблучищах, покачивая бедрами и записывая заказы на ходу. Выкрикнув заказы Майку пронзительными голосами, они вешают их на гвоздики над окошком для передачи блюд. Повара же и судомойки проводят дни в жаркой сумятице кухни, разбираясь по ходу с мясом и микробами, мыльной пеной и кровью, костями и листьями салата. Только помощники официантов — с большим серым поддоном на высоко поднятой руке, стараясь удержать равновесие, — проходят через распашную дверь между двумя мирами.

Когда в часы пик суматоха усиливается, Майк иногда просит Лили-Роуз оставить раковины и помочь ему. Он учит ее, как очистить и порезать луковицу за десять секунд — алле-оп! на сковородку!

— Теперь возьми эту картофелину, милая, и очисти ее так, как будто от этого зависит твоя жизнь!

В несколько секунд картофелина превращается в аккуратные дольки: их швыряют горстями в металлические корзины, которые погружаются в кипящее масло, и они выходят оттуда хрустящие и золотистые, хорошо прожаренные, готовые принять соль и уксус.

— Отлично, милая, а теперь принеси мне два сочных филея из холодной!

Каждый раз, когда он называет ее милой, Лили-Роуз тает. Ей так хочется чувствовать себя любимой, что она просто не может поверить, будто в этом нет ничего личного. Тем временем Билли уже ругается, потому что поддоны с посудой громоздятся у раковины и он не знает, куда поставить новые.

Этим летом сердце Лили-Роуз бьется в ритме «Деревенского трактира». Ей нравится его кипучая энергия, вечные шутки, голоса официанток, которые хвалятся чаевыми или жалуются на них же, клочья дыма и смех, просачивающиеся в окна, когда Билли с поваренком делают перерыв на кофе, веселый звон кассы, когда кассирша Стелла нажимает на Total и ящик, полный банкнот и монет, выезжает, стукаясь о ее живот.

Через неделю или две Майк вспоминает, что так и не заполнил формуляр для ее карточки социального страхования. Она слышит, как он шутит с поваренком:

— Год рождения тысяча девятьсот… пятьдесят пятый, черт побери, ты представляешь? Я нанимаю младенцев!

Однажды, хотя она никогда не жаловалась на должность судомойки, Майк просит ее поработать в зале. Он отыскивает форму ей по размеру — юбка, передник, воланы и наколка — и предлагает добавить к этому красивые туфельки и улыбку. Все меняется. Ей так нравилось резать лук с хозяином в жаре и суете кухни — и вот она выкрикивает заказы через окошко для передачи блюд.

— Все путем, милая! — кричит ей Майк в ответ. — Считай, уже готово!

Минуту спустя он шумно ставит тарелки на окошко. Если он медлит и клиенты нервничают, он кричит ей:

— Скажи им, пусть пока поглазеют на тебя, милая, скоротают ожидание!

И ей, стало быть, приходится теперь справляться с взглядами незнакомцев — на каждой подаче новый поток, особенно мужчины устремляют на нее оценивающие взгляды, — и учиться доставлять клиентам удовольствие. Если не делать этого, они жалуются, зато если делать, оставляют больше десяти процентов на чай. Лили-Роуз любит чаевые. Как она ни старается сделать равнодушное лицо, подходя к столику, из-за которого только что ушли клиенты, пламя надежды бушует в груди, и глаза жадно шарят по столешнице в поисках монет и банкнот среди салфеток и под тарелками. Она сует деньги в карман передника, и ей не терпится пересчитать их посте смены. Скоро она сможет купить себе все, что нужно, чтобы поехать отдыхать на озеро с Петулой и ее семьей.

Однажды утром, в жаркую погоду, проходя мимо одного из бутиков, в которых Петула учила ее воровать, она видит на тротуаре стойку с одеждой пастельных цветов и ценник сверху: ВСЕГО 7,99 $! Она быстро перебирает наряды, остановившись на хлопковом ансамбле, желтом в красный цветочек — топик и бриджи, — и смотрит на размер. Потом легкими шагами входит в бутик, достает кошелек и покупает его, даже не примерив.

Под вечер компания подростков вваливается в «Деревенский трактир» и усаживается у стойки. Среди них красивый черноволосый парень, который учится в том же католическом лицее, что и она, только уже в выпускном классе: она знает, что его зовут Джино и он итальянец по происхождению.

— Во сколько ты заканчиваешь сегодня, Лили-Роуз? — спрашивает ее Джино, когда она приносит ему вторую пепси.

Услышав от него свое имя, она чувствует, как на щеках расцветают пунцовые цветы.

И быстро растопыривает над стойкой восемь пальцев.

Через некоторое время группа становится шумной, и, большая редкость, из кухни выходит Майк. Его широкие плечи и грозный голос убедили молодежь свалить. Лили-Роуз боится, что они уйдут совсем — еще только половина восьмого, — но нет, в окно она видит, как они околачиваются на паркинге, покуривая и перебрасываясь шутками. В восемь часов она шепотом предупреждает Билли, что ему не надо ее отвозить: друзья из лицея предложили ее подвезти. Потом в умывальной, быстро сняв форму, она надевает свой новый желтый ансамбль. Коротенький топик едва прикрывает грудь, а бриджи начинаются много ниже пупка. Отлично.

— Смотри аккуратней, — шепчет Стелла, подняв глаза от кассы, когда Лили-Роуз проходит мимо нее, сверкая голым животом.

На паркинге ее приветствует восхищенный свист. Группа между тем выросла, их теперь десять или двенадцать.

— Мы едем на вечеринку, — говорит ей Джино. — Хочешь с нами?

— Еще как.

— Тебе не надо спросить разрешения?

— Не-а…

Они набиваются в две машины. Лили-Роуз среди них самая младшая, но парни обращаются с ней как с другими девочками, поддразнивают и подпихивают, сажают к себе на колени, предлагают ей сигареты и дают прикурить. Восторгаются тем, как она изящно курит, вдыхая облачка дыма из носа, будто научилась этому в утробе матери. Остальные девочки помалкивают, только хихикают, и Лили-Роуз решает им подражать. Сердце ее отчаянно колотится. Может быть, она будет танцевать с Джино сегодня вечером, может быть, он крепко прижмет ее к себе, может быть, засунет свой язык ей в рот…

До дома, где проходит вечеринка, еще далеко, но они уже слышат доносящуюся оттуда музыку. Пройдя по узкой аллее к входной двери, Лили-Роуз вздрагивает при виде гостиной, заполненной танцующими парочками. Когда она входит, головы поворачиваются, и она вдруг чувствует себя кем-то другим, девушкой секси. Джино приносит ей пиво из кухни, их руки соприкасаются, когда он передает ей бутылку, и ее кожа трепещет от его прикосновения. Но уже почти девять часов, скоро ее родители начнут беспокоиться… Она находит телефон в комнате на втором этаже и, мысленно подготовив свое алиби, набирает домашний номер. Трубку снимает Дэвид.

— Привет, — говорит она.

— Роуз! Где ты?

(После смерти своей матери в прошлом году Дэвид сократил имя дочери.)

— Ой, извини. Понимаешь, Стелла пригласила меня в кино после работы, фильм вот-вот начнется, и мы решили, что проще всего мне будет переночевать потом у нее.

Увы, Дэвид слышит музыку снизу.

— Что происходит, черт побери? Ты где? Что это за музыка?

Чем больше он выспрашивает, тем путанее становятся ее ответы. Наконец он говорит:

— Ты на вечеринке, да?

Ее молчание — знак согласия.

— Я сейчас за тобой приеду. Дай мне точный адрес. О’кей, никуда не уходи, я еду.

И тут Лили-Роуз чувствует, как на глазах скукоживается, превращаясь из женщины в девчонку. Как же сохранить лицо?

— Мне очень жаль, — говорит она хозяевам дома. — Это смешно, но мой друг недоволен, что я пошла на вечеринку без него, он сейчас за мной приедет. Он рвет и мечет! Думаю, мне лучше выйти и подождать его на крыльце, иначе он здесь все разнесет.

Хозяева прощаются, озадаченно глядя на эту девчонку с голым животом, которую они знать не знают. Направляясь к двери, Лили-Роуз видит, что Джино танцует с другой девушкой.

Потом, в машине, Дэвид поглядывает на нее искоса. Она боится, что он начнет пытать ее, где она взяла этот желтый ансамбль… курила ли она… пила ли… целовалась ли с кем-нибудь… Но нет, он молчит. Вдруг она замечает, что руки его на руле дрожат.

Когда они приезжают домой, припарковав машину, он берет ее за руку и ведет в подвал.

Твоя первая кровь, Шейна, приходит через несколько недель после твоего одиннадцатого дня рождения.

— Но ведь еще рано! — восклицает Лили-Роуз. — Ты слишком мала, этого не может быть! Это, наверное, болезнь.

Когда гинеколог подтвердил, что это действительно пубертат и все в порядке, Лили-Роуз тотчас нашла новый повод для беспокойства.

— Гигиенические тампоны могут быть канцерогенны, — говорит она тебе. — Лучше пользоваться прокладками.

Тебе неудобны эти громоздкие прокладки — но, сказать по правде, Шейна, тебе неудобно почти все. Ты не знаешь, что делать с твоим лицом, голосом, волосами, грудью. Тебе кажется, что ты неуместна везде и всегда, ты чувствуешь себя лишь макетом или эскизом тебя и не знаешь, как добраться до настоящей Шейны. Ты прочла бесчисленные романы о любви, но не отождествляла себя ни с одной из героинь. Мальчики в школе и мужчины на улице бросают на тебя одобрительные взгляды, дают почувствовать свой интерес, свое желание; они пытаются приблизиться к тебе… но никогда в ответ не забилось чаще твое сердце, не заблестели глаза, не подскочил уровень окситоцина.

Лили-Роуз не говорит Джоэлю о твоем преждевременном пубертате; она не хочет, чтобы он забивал себе этим голову. Даже ей, по правде сказать, не очень хочется думать об этом, потому что она как раз выпускает сборник новелл, основанных на воспоминаниях о ее собственном отрочестве.

«Несовершеннолетняя», первое и последнее художественное произведение Лили-Роуз Даррингтон, выходит в конце июня 2003 года. В порядке рекламной кампании пресс-атташе организует ей в июле то, что довольно помпезно называет турне coast-to-coast, отправив ее подписывать экземпляры книги в Сент-Луис, Портленд, Сан-Франциско и Майами. Но Джоэль согласился дать зимний семинар в университете Мельбурна и тоже будет отсутствовать весь июль.

Встает проблема: что делать с Шейной? Невозможно оставить тебя с Дженкой: ей уже девяносто, она продала виллу в Ист-Хэмптоне и живет теперь в роскошном доме престарелых в Бельморе. Увы, не можешь ты пожить и у любимого дяди Джерри в Хобокене: Арнольд недавно узнал, что он ВИЧ-положительный, и Джереми все свое свободное время ухаживает за ним. У тебя нет в Святой Хильде близкой подруги, которую ты могла бы умолить взять тебя с собой на каникулы. А у всех твоих бывших нянь уже есть планы.

— Ты поживешь у дедушки с бабушкой в Нашуа, — сообщает наконец Лили-Роуз веселым голосом.

— Но я же их едва знаю!

— Да, но это все-таки твои дедушка с бабушкой, это твоя семья.

— Но ведь даже ты их не выносишь! Ты их никогда не навещаешь!

— Я знаю, милая, ты права. Но даже если я в ссоре с матерью, на тебе это отражаться не должно.

— Они, в сущности, славные люди, — поддерживает ее Джоэль. Сам он всегда старался пореже бывать в доме Даррингтонов, но другого выхода не видит. — Вот увидишь, — добавляет он немного смущенно, — лес вокруг изумительный.

Лицо Лили-Роуз озаряется улыбкой.

— Да! Тебе пойдет на пользу подышать чистым воздухом, подальше от жары и загазованности Нью-Йорка. И ты сможешь купаться, в Христианской ассоциации молодежи есть чудесный бассейн!

— У меня даже купальника нет, — отвечаешь ты, надувшись. — Все мои купальники мне малы.

Чтобы наладить с тобой отношения, Лили-Роуз ведет тебя в шикарный бутик на Мэдисон-авеню и покупает дорогой цельный купальник. Она выбрала его в основном из-за черных воланов, которые скрывают твои ляжки, слишком, на ее взгляд, полные.

Павел начинает терять слух; волосы Дженки седеют и редеют; он страдает язвой желудка, а она артрозом. На традиционном воскресном обеде в Ривердейле присутствует теперь Арнольд, друг Джереми, адвокат, специализирующийся на налоговом праве. На неделе двое мужчин живут парой в Хобокене; в выходные они развлекаются порознь на юге Манхэттена. Павел находит у Арнольда массу достоинств, среди которых хороший вкус по части кубинских сигар и коньяка; Дженка же, напротив, холодна с ним, невольно видя в нем дверь, захлопнувшуюся перед носом ее мечты о потомстве.

Никогда стареющая чета не упускает случая выказать свой ангст[15] перед бесплодием обоих сыновей.

— О! Мы уже отчаялись, — говорят они, как бы передавая друг другу микрофон и делая вид, что шутят, хотя им совсем не до шуток. — Чем мы прогневили Господа Бога, чтобы заслужить таких детей? Фейгеле и монах.

— Серьезно, Джоэль, — говорит Дженка, — с каких пор ты решил стать монахом? Ни мяса, ни алкоголя, ни табака… И по части мужских шалостей тоже никак, верно?

— Я не должен был тебя ругать за покупку «Модерн мен», — вздыхает Павел, печально качая головой.

Все смеются, в том числе и Джоэль, что избавляет его от необходимости отвечать на вопрос Дженки.

— Почему ты никогда не приводишь к нам своих подружек? — не унимается та в следующее воскресенье. — Мы недостойны с ними познакомиться?

Даже когда родители не поют его вслух, их рефрен постоянно звучит у него в ушах: Когда же ты женишься на хорошей еврейской девушке и подаришь нам выводок внуков в утешение за потерю всех наших друзей, родных и соседей, вырванных из спокойной жизни в Праге, Брно, Остраве и Теплице, увезенных в Терезин и убитых в Берген-Бельзене и Освенциме?

Однажды майским вечером, решив пообедать в «Террасе», ресторане, расположенном на крыше Батлер-холла, Джоэль заметил новую официантку, хрупкую и грациозную, с тонким лицом и черными как смоль волосами, немного похожую на Одри Хепберн. Она принимает у него заказ, и глаза Джоэля непроизвольно начинают следить за перемещениями молодой женщины по террасе. Это его удивляет. Вот уже пятнадцать лет его мозг убивает в зародыше любой трепет сексуального интереса, еще прежде чем он его осознает. Но в этот вечер, сам не зная почему, он неспособен сосредоточиться на принесенном с собой «Таймс». Поставив перед ним запеканку из цветной капусты, официантка поднимает красивые карие глаза и встречает его взгляд. Он сражен наповал.

Помоги мне Бог, я влюблен, молнией проносится в его голове невольная мысль. В ту же минуту другая часть его мозга формулирует совсем другую фразу, какую-то банальность по поводу заката солнца, и вот эта фраза уже танцует на его губах. Голова молодой женщины поворачивается, чтобы посмотреть на небо на западе, и, когда она отвечает ему теплым и хрипловатым голосом, тестикулы Джоэля реагируют с таким энтузиазмом, что он произносит еще одну банальность, смешной комплимент о гармонии пунцового цвета неба с цветом щечек официантки. Как ни странно, вместо того чтобы нахмуриться и быстро удалиться, та задерживается возле него:

— Вам принести еще что-нибудь, сэр?

Джоэль включается в игру. Каждая грань его существа действует в согласии с другой гранью — и раз в кои-то веки, вместо того чтобы анализировать происходящее, он просто принимает его. Как в симфоническом оркестре, где сотня музыкантов разного возраста, настроения, этнического происхождения и религиозных убеждений синхронизируют свои таланты, чтобы исполнить Девятую симфонию Бетховена, все его качества, врожденные и благоприобретенные, чудесным образом сливаются, чтобы сделать его обольстительным. Еще до кофе он узнает, что молодую женщину зовут Натали, что она родилась двадцать лет назад в Нижнем Ист-Сайде, что ее дед и бабушка бежали из царской России от погрома (Какого? — спрашивает он с разочарованной улыбкой. 1895? 1900? 1905?)… и что в глубине своего существа она не официантка, но актриса.

— Театр или кино?

— Пока в основном театр, — говорит Натали, — но мне случается участвовать в съемках. По правде сказать, я жду своего шанса.

Она живет в Вест-Вилледже, делит квартиру с подругой и ходит на курсы драматического искусства, в школу Герберта Бергдорфа.

Молодая женщина сразу освоилась и счастлива в обществе Джоэля. Она узнает, что он еврей, как и она, что живет здесь же, в Батлер-холле, и преподает в Колумбийском университете. Что преподает? Этнологию.

— Это очаровательно! — воркует она. — Признаться, я довольно смутно представляю себе, что это такое, но это, должно быть, очень экзотично.

Если любовь — океан, то Джоэль похож на не умеющего плавать, выброшенного за борт. Его тело уговаривает его не переживать: если он предоставит ему инициативу, все будет хорошо. Он повинуется и не жалеет об этом. Дома, позже вечером, его руки придерживают перед Натали дверь, помогают ей снять жакет и наливают стакан лимонного сока.

— Я не купил вина, — извиняется он.

Но молодой женщине, привыкшей встречаться с мужчинами, стремящимися ее напоить, воздержанность профессора даже нравится. К концу вечера они желают друг друга так сильно, что голова идет кругом.

Они начинают встречаться. Танцы и опера в Линкольн-центре, пьесы Беккета на юге города, кино на Амстердам-авеню. После каждого выхода Джоэль провожает Натали до ее квартиры на Западной Четвертой улице. Стоя на крыльце с отчаянно бьющимся сердцем и напрягшимся, тоже бьющимся членом, он обнимает ее, покрывает короткими горячими поцелуями ее руки и щеки, касается губами ее губ и желает ей доброй ночи. Его чистота ее поражает.

Потом, во время бесконечно долгого пути в метро или в такси с Четвертой на Сто девятнадцатую улицу, Джоэль не скучает, совсем наоборот. Он думает о Натали. И мало-помалу понимает, что она предназначена ему в жены — ибо его тело, вместо того чтобы твердо держаться подальше от соблазна, как делало всегда, неотвратимо влечет его к нему.

Несмотря на разницу в возрасте, Джоэль и Натали питают к своим еврейским корням на диво схожие чувства. Они дошли до бар и бат мицва — и баста. Но чтобы доставить удовольствие своим семьям, теперь они решили устроить традиционную свадьбу с белым балдахином, бородатым раввином, разбитым бокалом, танцующими мужчинами и прочими атрибутами. Четверо родителей без ума от радости. Дженка и Павел от возбуждения не знают, куда деваться. А в глазах Георгия и Айры Гринфилд, родителей Натали, академический и финансовый статус их новоиспеченного зятя с лихвой компенсирует его вегетарианские капризы. В вечер свадьбы, отведя Джоэля в сторонку, Айра шепчет ему на ухо:

— Могу я доверить вам мою тайную надежду, дорогой профессор? Я втайне надеюсь, что брак и материнство выбьют из головы моей дочери эту идею стать актрисой. Вот моя тайная надежда. Иметь такого мужа, как вы, и стать матерью его детей — чего еще может желать женщина? Я полагаюсь на вас.

Приблизившись в эту ночь к телу своей новоиспеченной супруги, Джоэль испытывает священный трепет, которого не ощутил, развернув свиток Торы в день своей бар мицвы. Что же до Натали, уже познавшей в библейском смысле некоторое количество мужчин, она взволнована почестями, которые ее супруг воздает каждому сантиметру ее плоти. Джоэль играет на ее теле, как на флейте, от волосяного покрова до кончиков пальцев ног, задерживаясь на полдороге долгими движениями языка и пальцев так, что неожиданным, чтобы не сказать небывалым образом все тело Натали превращается в музыку.

И личная теплоцентраль Джоэля, несмотря на долгие годы простоя, работает превосходно.

Джино и его друзей скоро призовут служить стране; некоторые из них вернутся через год в черных пластиковых мешках; но для Лили-Роуз этим летом нет ничего важнее вопроса, что надеть на пляж и как добиться ровного загара. Ее новое голубое бикини выглядит куда хуже дома, чем в бутике. Она находит, что оно полнит ей бедра и округляет живот. Петула объяснила ей, что в бутиках используют худящие зеркала: их хозяева знают, что, чем красивее чувствуют себя женщины, тем больше они потратят денег.

— Будь очень осторожна, когда загораешь, — предупредила, кстати, она тебя. — Поняла? В первый день не больше четверти часа на солнце. Потом добавляй по четверть часа в день, пока не дойдешь до трех часов. По идее, через неделю из расчета по три часа на солнце у тебя будет безупречный загар.

Но она еще работает полный день в «Деревенском трактире», и кожа ее цвета манки, когда они с Петулой уезжают на озеро. В первый же день на пляже она получает сильнейший солнечный ожог, и следующие дни ей приходится проводить взаперти в доме. Все остальные здесь, совсем рядом, развлекаются как шальные с моторными лодками, поплавками, надувными плотами, радиоприемниками, зонтиками и инструкторами по плаванию, а она мажет свою багровую и горящую кожу кремом «Нивея», курит сигареты и читает романы Аннемари Селинко[16]. Изо всех сил стараясь сосредоточиться на истории Дезире[17], она слышит, как те брызжутся, хохочут и пронзительно визжат. Она представляет себе их глаза, блестящие от воды, солнца и сексуального возбуждения (ибо эти звуки, если их перевести, означают, что девушек, в том числе Петулу, бросают в воду парни, у которых стоит под плавками).

Упакованная с головы до ног, она выходит к остальным в час обеда — в носках и сандалиях, в хлопковом шарфике и шляпе с широкими полями, чтобы не дать солнцу нанести новый урон ее распухшему носу. А когда ожоги наконец зажили, она все равно не может больше надеть голубое бикини и выйти развлекаться с остальными, потому что температура резко упала с тридцати до шестнадцати градусов и солнце не показывается.

В последний вечер каникул в сарае устраивают вечеринку фолк-музыки. Родители Петулы приходят в начале вечера и танцуют, словно молодые, но, к счастью, быстро устают и уходят спать до полуночи.

Праздник заканчивается около двух часов ночи, и музыканты приглашают Лили-Роуз и Петулу разделить косяк в своей комнате. Сидя на кровати, гитарист и скрипач начинают играть старые хиты; Петула и ударник уже обжимаются в углу. А Лили-Роуз тянет к аккордеонисту, тощему парню с кудрявыми волосами, чьи глаза кажутся огромными под бифокальными очками. Он сидит по-турецки прямо на полу, широко улыбаясь, как какой-нибудь Пан или греческий кентавр, держит аккордеон между ног, то поднимая его, то опуская, и поет. В какой-то момент все меняется: Лили-Роуз оказывается на месте аккордеона, и ее ноги обвивают талию музыканта-кентавра. Он напевает, улыбаясь, держит ее и энергично покачивает, потом, откинув назад кудрявую голову, усаживает на себя. Веселые язычки пламени пляшут в огромных глазах. Лили-Роуз, зажмурившись, отдается этому странному состоянию зыбкого безразличия, вызванному марихуаной, и вот, без подготовки и без всякой страсти, единственно в силу косяка и минимума мужского желания, она дает в себя проникнуть возвратно поступательными движениями и в конечном счете лишить себя невинности мужчине, имени которого толком не расслышала.

Ты проводишь август, показывая Пуласки вехи его новой жизни: корзинку и миски на кухне; коридоры, лифты и швейцаров Батлер-холла; поводок; и, на улицах и в окрестных парках, неизбежных других живых существ, и собак, и людей.

Ты обучаешь его: «Сидеть. Ждать. О’кей, пошли. На! Ищи! Хорошо, Пуласки! Хорошая собачка!» Уже через несколько дней он мчится к тебе, как только ты его зовешь. Когда ты садишься на скамейку в парке, чтобы почитать, он прыгает и бегает вокруг тебя зигзагами, задирает лапу, метя территорию, тычется мордочкой в твои колени. Ночью он спит в ногах твоей кровати.

Когда приходит время идти в школу, а Джоэль все еще в Мельбурне, ты тревожишься: как Пуласки будет один взаперти в квартире с утра до вечера? Вдобавок в первый же день занятий Лили-Роуз запланировала тебе урок фехтования после школы.

Вернувшись около семи часов, ты не слышишь ни привычного стука когтей Пуласки по паркету, ни его нетерпеливого дыхания. Он не выходит тебя встречать. А в кухне тебя ждет и вовсе непонятная сцена: песик лежит в корзинке со странной штукой из голубого пластика на шее и тихонько скулит.

Кровь отливает от твоих рук, от ног, от лица. Голосом одновременно пронзительным и невесомым ты кричишь:

— Что с моей собакой? Что слу…

— Ничего страшного, дорогая, — отвечает Лили-Роуз, ставя два готовых обеда в микроволновку. — Я отвела его к ветеринару, чтобы стерилизовать.

— Что сделать?

— Маленькую хирургическую операцию, чтобы потом у него не было щенков.

— Ты хочешь сказать, что он никогда не сможет заниматься любовью?

— Собаки не занимаются любовью, милая, они просто делают щенков, а мы не хотим, чтобы они у него были, правда? В Нью-Йорке и так слишком много бездомных собак; Общество защиты животных истребляет их тысячами каждый год.

В первый момент ты не в силах ничего сказать. Потом, кинувшись к корзине, хватаешь своего щенка на руки.

— Бедный Пуласки, — шепчешь ты. — Бедный Пуласки… А что это за голубая штуковина?

— Без этого, — говорит Лили-Роуз, — он будет лизать швы, и они могут воспалиться. Это называется воротник Виктории, — продолжает она, радуясь возможности сменить тему, — потому что в эпоху королевы Виктории дамы британской знати носили одежду, стесняющую движения. Невероятно, правда? Платья с кринолином, замысловатые турнюры, большие воротники из жестких кружев, высокие каблуки… Вроде как когда-то бинтовали ноги китаянкам, идея была заявить миру: Мой муж так богат, что мне нет нужды работать!

Никогда ты не ненавидела Лили-Роуз так, как в эту минуту. Ваш обед проходит в полном молчании.

Вернувшись в свою комнату, ты ищешь в Интернете, узнаешь, в чем состоит эта хирургия, и тебя едва не выворачивает наизнанку. Операция делается под общим наркозом, значит, она болезненна. Усыпив животное, ветеринар делает надрез у мошонки, перерезает канальца тестикул, достает их через отверстие и все зашивает. «Что он делает с яичками, которые извлекает у бедных спящих собачек? — думаешь ты. — Может быть, однажды он откроет музей естественной истории, где люди смогут сравнить засушенные тестикулы чихуахуа, датских догов, спаниелей и сенбернаров. Ох! Пуласки, — рыдаешь ты, — мне жаль! Мне так жаль! Я позволила Лили-Роуз украсть тебя и кастрировать, и теперь твои яички исчезли навсегда! Ты не кобель и не сука, ты евнух!»

Обезумев от ярости, ты возвращаешься в кухню, где Лили-Роуз убирает остатки вашего обеда.

— Как ты могла это сделать, не предупредив меня, за моей спиной? — кричишь ты. — Ты дождалась, когда я уйду в школу, и отвела его к ветеринару!

— Ничего подобного, — заверяет тебя Лили-Роуз, не теряя хладнокровия. — Ветеринар был в отпуске. Прекрати, Шейна, — добавляет она более властным тоном, — прекрати сейчас же. Ты раздуваешь пустяк, это нелепо. Миллионы собак оперируют в Соединенных Штатах каждый год.

С этих пор ты не разговариваешь с Лили-Роуз, обходясь междометиями. Ты приходишь на кухню завтракать, обедать и ужинать, но не желаешь встречаться с ней взглядом и отвечать на ее вопросы.

Неделю Лили-Роуз изо всех сил старается не замечать твое неразумное поведение, после чего делает попытку помириться. Однажды вечером, когда ты выходишь из своей комнаты в туалет, она загораживает тебе дорогу в коридоре и кладет руки на плечи.

— Подумай, дорогая, умоляю тебя. Через несколько месяцев Пуласки повзрослеет. Не хотелось бы, чтобы он дрался с другими кобелями в парке, бегал за течными суками, терся о ноги наших гостей и принес десятки щенков, которые никому не нужны, — я права или нет?

Ты убегаешь в туалет и хлопаешь дверью перед ее носом.

Джоэль следит за вашим конфликтом издалека и ничего не может сделать для его разрешения. В своих ежедневных электронных письмах он лишь пишет, как ему не терпится познакомиться с новым членом семьи.

Наконец однажды, в конце сентября, он сообщает тебе эсэмэской, что такси из аэропорта уже подвезло его к Батлер-холлу. Как во времена твоего детства, ты мчишься по коридору и с разбегу бросаешься папе на шею… вот только теперь ты выше его и едва его не опрокидываешь.

Потом ты разражаешься рыданиями.

— Лили-Роуз мне не мать, — говоришь ты. — Она кастрировала Пуласки, и я никогда больше не буду с ней разговаривать.

— Не переживай, моя крошка, — бормочет Джоэль, пытаясь выглядеть сильным и надежным, несмотря на свои шестьдесят четыре года и шестнадцать часов разницы во времени. — Все будет хорошо.

На этот раз, однако, он ошибается.

ЭРВЕ, МНЕ НЕ ДАЕТ ПОКОЯ ТЕМА БЕРЕМЕННОСТИ НА ПЛАНТАЦИЯХ.

ДАЖЕ КОГДА ОТЕЦ РЕБЕНКА БЫЛ ВАШИМ ЛЮБИМЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, ЭТО НАВЕРНЯКА БЫЛО ДУШЕРАЗДИРАЮЩЕ — НОСИТЬ, ПОТОМ КОРМИТЬ И ТЕТЕШКАТЬ МАЛЫША, ТОЧНО ЗНАЯ, ЧТО ВЫ ЕГО ПОТЕРЯЕТЕ — В ВОЗРАСТЕ ДВУХ, ПЯТИ ИЛИ ДЕСЯТИ ЛЕТ, — И, ГЛАВНОЕ, ЗНАЯ, КАКАЯ ЖИЗНЬ ЕГО ЖДЕТ. НО, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ВЫ МОГЛИ БЕСКОНЕЧНО ЛАСКАТЬ, УСПОКАИВАТЬ ЕГО, ПЛАЧУЩЕГО, ПЕСНЯМИ О БОГЕ И ИИСУСЕ, О ДАЛЕКОЙ РЕКЕ, О НАДЕЖДЕ И ТЕРПЕНИИ, И МОЛИТЬСЯ О ТОМ, ЧТОБЫ ВСТРЕТИТЬСЯ С НИМ НА НЕБЕСАХ ПОСЛЕ СМЕРТИ.

НО КОГДА ОТЕЦ БЫЛ ВАШИМ УГНЕТАТЕЛЕМ И НАСИЛЬНИКОМ, КАК НЕ СОЙТИ С УМА, ПО МЕРЕ ТОГО КАК ЕГО ДИТЯ РАСТЕТ В ВАШЕМ ЧРЕВЕ? ХОЗЯИН — ИЛИ ОДИН ИЗ ЕГО СЫНОВЕЙ, БРАТЬЕВ, КУЗЕНОВ ИЛИ ДРУЗЕЙ — ОВЛАДЕЛ ВАШИМ ТЕЛОМ И ИЗЛИЛ В НЕГО СВОЕ СЕМЯ, ОНО ПРОРОСЛО, И У ВАС ВПЕРЕДИ ДЕВЯТЬ ДОЛГИХ МЕСЯЦЕВ, ЧТОБЫ РАЗМЫШЛЯТЬ ОБ ЭТОМ, ДЕВЯТЬ ДОЛГИХ МЕСЯЦЕВ, ЧТОБЫ ОТТОРГНУТЬ РЕБЕНКА, КОТОРОГО ВЫ КОРМИЛИ МОЗГОМ ВАШИХ КОСТЕЙ, БАЮКАЛИ ДВИЖЕНИЯМИ ВАШЕГО ТЕЛА, УСПОКАИВАЛИ МУЗЫКОЙ ВАШЕГО ГОЛОСА.

Профессор Рабенштейн теперь человек женатый, и университет предоставляет ему в Батлер-холле квартиру с дополнительной комнатой. Джоэль перевозит вещи Натали из Вест-Вилледжа и говорит ей, что она, если хочет, может бросить работу официантки: ему будет только в удовольствие содержать ее, пока не сложится ее карьера актрисы. Натали в восторге, она согласна. Хозяйством занимаются темнокожие женщины, которые живут в самых дальних уголках Куинса и Бруклина и проводят по три часа в день в метро.

На воскресных обедах в Ривердейле Дженка и Павел обращаются с новоиспеченной снохой как с принцессой. Дженка закармливает ее жирными кушаньями и сахаристыми сладостями, чтобы округлить бедра и тем самым облегчить роды. Но у них, конечно, все впереди, думают они, когда в половине пятого машина четы выезжает задним ходом с их аллеи, чтобы успеть вернуться на Манхэттен до пробок. Не горит. Натали так молода! Ей всего двадцать лет… двадцать один… двадцать два…

В первые годы брака Натали и Джоэль прилагают искренние усилия, чтобы освоиться каждый в мирах друг друга. Джоэль проводит вечер за вечером в барах на Бродвее, кивает и улыбается, глядя, как его жена поглощает ошеломительные количества алкоголя и сигарет, мутных идей и гамбургеров с кровью, а сам между тем мысленно переписывает проблематичный абзац статьи, над которой сейчас работает, и ждет, когда настанет время уходить. А Натали проводит вечер за вечером в душных квартирах профессоров, которые старше ее родителей, отчаянно таращась на хрустальные бокалы, серебряные приборы и меню, на преодоление неизбежных этапов которого уходит три часа, в то время как Джоэль и его коллеги беседуют на абстрактные темы, а их жены скромно помалкивают рядом. Одетая в маленькое черное платье, Натали так юна, стройна и сексуальна по контрасту с этими дамами — размалеванные лица, лифтинг, выкрашенные в рыжий цвет волосы, диеты и аэробика, — что она зачастую чувствует себя лишь очередной блестящей медалью на лацкане своего знаменитого мужа.

Как-то одна из жен делает великодушную попытку включить ее в разговор — поворачивается к ней и, понизив голос, спрашивает, есть ли у нее дети. Натали краснеет, опускает глаза и качает головой — нет… Но позже, в такси с Джоэлем, она взрывается:

— Мне хотелось сказать: «Нет, но я сделала семнадцать абортов». Или: «Нет, но, по правде сказать, я ненавижу детей, а вы?»

— Но дорогая, почему ты все время молчишь? — протестует Джоэль. — Почему ты думаешь, что людям неинтересно то, что ты можешь им сказать?

Расплакавшись, Натали объясняет, что ничего не понимает в темах, на которые они говорят, что ей на все это плевать с высокой колокольни, и, вообще, не надо было идти с ним на этот вечер.

Через некоторое время им приходится признать, что профессора и актеры — категории взаимоугнетающие, и их друзья смешиваются примерно так же легко, как вода и масло.

Поездки за границу приносят мало успокоения. Университеты во всем мире приглашают Джоэля читать лекции о неолитической революции[18], о закате животного жертвоприношения, становлении животного рабства и отношении всех этих феноменов к современной войне. Каждый раз он уговаривает Натали поехать с ним. «Вот увидишь, — говорит он, — Лондон — фантастический город, мы пойдем в театр… Вот увидишь, Мексика великолепна, мы посмотрим пирамиды ацтеков и майя… Вот увидишь, Флоренция очаровательна… Вот увидишь…» Каждый раз Натали артачится, но работы у нее нет, одиночество она плохо переносит и дает себя уломать… о чем сразу же жалеет.

На обедах, устроенных за границей в честь Джоэля, его супруге часто преподносят символические подарки: букет цветов, статуэтку, типичную безделушку местных промыслов. Натали обычно бросает их в мусорное ведро в отеле перед отъездом; однажды, обезумев от ярости, она швыряет дорогой флакон духов из окна их номера на семнадцатом этаже.

И поскольку Джоэль реагирует на эти перепады настроения с бесконечным терпением, скандалы усиливаются. Весь вечер на людях Натали ходит с приклеенной улыбкой; когда же они остаются вдвоем, она дает себе волю, дуется, кричит и топает ногами. Но как она ни пытается всеми способами вывести из равновесия своего идеального мужа, сорвать его с катушек — все тщетно. Даже когда она в истерике билась лбом о пол их гостиничного номера, Джоэль ни разу не сорвался. И, подобно толстому бежевому ковру, по которому она, рыча, катается, великодушное молчание мужчины лишь усугубляет отчаяние женщины.

Так чете Рабенштейн удается испортить поездки в Мексику, в Лондон, во Флоренцию, в Вену, в Токио и в Мельбурн.

Однажды, прибираясь в ящике с бельем Лили-Роуз, Эйлин натыкается на упаковку противозачаточных таблеток.

Она идет на кухню, наливает себе стакан холодной воды, садится и задумывается. Ей всего сорок лет, но уже довольно давно все реже случаются сеансы супружеской любви между ней и Дэвидом, и она намерена прекратить их вовсе. В конце концов, они не собираются заводить еще детей, а она так загружена рисованием открыток и хозяйственными делами, что, честно говоря, нет ни времени, ни сил на глупости. Та сентябрьская ночь, когда Дэвид швырнул ее через гостиную, положила конец всякому эротическому общению между ними. Теперь одна только мысль о сексе и обо всем, что с ним связано — грязь, мокрая плоть, исступленные толчки, краснота, животное начало, — ей отвратительна.

С галереи портретов, которые она развесила в своей памяти, ее предки — все женщины энергичные, трудолюбивые, с крепкими телами и чистыми душами, которые умели стискивать зубы и доводить до конца любую неблагодарную работу, — скрестив руки, судят ее строже некуда. Ясно, что она не состоялась как мать, хоть и не знает, в какой именно момент и каким образом. Лили-Роуз стала подростком своевольным, нервным и разболтанным… и вдобавок теперь еще и безнравственным! Противозачаточные таблетки в пятнадцать лет — это край.

Эйлин готовит маленькую речь для Дэвида и спокойно выдает ее, когда он возвращается.

— Разбирайся с ней сам, — говорит она. — Я умываю руки. Ты все время говоришь мне, что времена меняются. Что ж, ты, наверно, понимаешь новую мораль; я — нет. Не только не понимаю, но и не имею никакого желания понимать. Ясно, что нашей дочери плевать с высокой колокольни на уважение людей, и я уже не знаю, что с ней делать. Это уже ни в какие ворота.

— У нее превосходные оценки! — вяло протестует Дэвид, как всегда, когда Эйлин придирается к их дочке. — Ладно, она, наверно, слишком юна, чтобы заниматься любовью, но молодежь сегодня более зрелая, чем в нашу пору. И по крайней мере, она ответственно подходит к своей сексуальной жизни, принимая таблетки… Тебе ведь не хотелось бы, чтобы она сообщила нам, что беременна?

— Как Лола, ты хочешь сказать?

Дэвид поднимает руку, и Эйлин дает задний ход:

— Прости, Дэвид. Я поклялась, что буду вести этот разговор спокойно и внятно. Коль скоро Лили-Роуз взяла за образец твою мораль, а не мою, пусть ответственность за нее будет на тебе. Ее добродетель меня больше не касается. Следующим летом она получит аттестат; затем, на мой взгляд, чем скорее она покинет этот дом, тем лучше.

С этого дня каждый раз, когда Лили-Роуз встречается со своими дружками, Эйлин поднимается после ужина на второй этаж, а Дэвид сидит в гостиной до ее возвращения, читает газеты или смотрит телевизор у камина.

Друзья привозят ее к полуночи.

— Все путем? — спрашивает Дэвид, всматриваясь в лицо дочери, когда она заглядывает на минутку в гостиную.

— Да, папа, — говорит она, удаляясь по коридору. — Пока, спокойной ночи.

Мало-помалу она превращается в пустой сосуд, в робота. Парни пользуются ею. Они встречаются с ней и пользуются ею, после чего уверяют всех, что она доступна, что с ней можно делать все, даже не надевая презерватива, потому что она принимает таблетки. Когда они заканчивают пользоваться ее телом, она возвращается домой и насыщается знаниями.

Она получает аттестат с отличием, и ей присуждают стипендию в Колледже Смита на западе Массачусетса — в этом учебном заведении, в то время как американская армия убивает в среднем шестьдесят пять тысяч вьетнамцев в год, студентов старательно держат подальше от политики.

На факультете, как и в лицее, Лили-Роуз ведет себя подобно роботу, принимая поочередно ошеломительные количества мужчин в свое тело и такие же ошеломительные количества знаний в свою голову. С годами ее внутренний голос, окрепший и разросшийся, стал обширным пантеоном богов, которые отслеживают и осуждают каждый ее жест. В первый год у Смита в атаках этих крикливых богов почти тонет все остальное. Как заткнуть уши, чтобы не слышать нескончаемой литании их критики? Ха! Я же говорил тебе, маленькая дурочка, ты набрала еще килограмм. У тебя оторвалась пуговица, просто отлично! Посмотри на эту испачканную тетрадь, она прекрасно отражает состояние твоих мозгов. Ты попусту теряешь время, Лили-Роуз Даррингтон. Ты тратишь слишком много денег. Сможешь ли ты когда-нибудь вести себя прилично? Посмотри! Твои волосы тусклые! Твои ногти грязные! А твой лифчик воняет! Чтобы снискать их милость, она лишает себя пищи и сна, работает в кампусе до закрытия библиотеки, заполняет записями блокнот за блокнотом… Но, кажется, ничто не может избавить ее от никчемности.

На каникулах она возвращается в Нашуа, и каждый раз дом выглядит все более гнетущим. За трапезами они обычно смотрят телевизор. Дэвид распустился, слишком много пьет, отрастил животик. Эйлин теперь посвящает все свободные часы работе в церкви. Ее лицо избороздили глубокие морщины: горизонтальные на лбу, вертикальные в уголках губ.

В результате несовпадения расписания на втором году учебы Лили-Роуз записывается на курс французского языка и французской литературы — и обнаруживает, к своему удивлению, что боги не говорят на этом наречии. По мере того как ее мозг заполняется иностранным языком, голоса слабеют. Движимая таинственным образом проснувшимся инстинктом выживания, она подает запрос на год учебы в Париже… и его принимают.

Летом перед отъездом во Францию она живет у родителей в Нашуа и учит французский шестнадцать часов в день; богам для своих атак приходится довольствоваться ее ночными снами. И в тот самый момент, когда ее самолет приземляется в Орли, они прячутся в самый мрачный уголок ее существа. Сама себе не веря, она убеждается несколько раз: Возможно ли это? Да, нет никаких сомнений: голоса все еще здесь, но она их больше не слышит. Облегчение ее не знает границ. Весь год боги будут ворчать и бурчать вдалеке; она не услышат их атак.

По мере того как Пуласки взрослеет, его кости начинают расти вкривь и вкось и болеть. Когда ты бросаешь ему палки в парке Морнингсайд, он бежит за ними враскоряку. В глубине души Джоэль вынужден признать, что он тоже раздражен патологической энергией своей жены: вместо того чтобы подождать до полугода, когда Пуласки достигнет зрелого возраста, Лили-Роуз поспешила его оперировать, как она спешит всегда и во всем. Из-за ранней кастрации у пса появился целый букет проблем со здоровьем, в том числе дисплазия бедра, симптомы которой уже видны.

Тебе, Шейна, Джоэль терпеливо повторяет, что твоя мама хотела как лучше, что девочки должны уважать своих матерей и что в двенадцать, почти тринадцать лет ты можешь сделать над собой усилие и простить ее. Но сделать над собой усилие не получается. Ты в ярости. Он уже хромает, твой чудесный голубоглазый песик, и ему, наверно, понадобится полная замена бедренного сустава.

Чувствуя себя зачумленной в собственном доме, Лили-Роуз делает то, что делает всегда, когда ей нужно успокоиться: бросается очертя голову в работу. Кафедра жанров попросила ее прочесть весной курс лекций о женской автобиографии, и она с упорством маньяка зарылась в подготовку.

Чтобы погасить страсти, Джоэль предлагает тебе сопровождать его в командировку в Гавану на пасхальные каникулы. Куба официально решила создать музей и святилище религии йоруба[19], и Гаванский университет пригласил профессора Рабенштейна — уже всемирно известного специалиста по животному жертвоприношению — на церемонию открытия.

Каждый раз, когда Джоэль и Натали возвращаются домой после катастрофического обеда в городе или еще более катастрофической поездки за границу, они мирятся на подушке. Подстегиваемые страхом перед бездной, которая день ото дня разверзается между ними, их объятия достигают головокружительных высот. Но Натали никогда не забывает смазать гелем и вставить диафрагму, прежде чем соединить свое тело с телом мужа, — так что, взбираясь к вершинам экстаза, Джоэль чувствует, как Дженка шепчет ему на ухо: Фи! К чему все это пыхтенье, все эти ужимки, вся эта чепуха, если не будет на финише внуков? И ей вторит Библия: …и будете сеять семена ваши напрасно[21]. Из далеких уроков Торы в синагоге на авеню Марион память подкидывает ему еще одну цитату: Не пред нашими ли глазами отнимается пища, от дома Бога нашего — веселье и радость? Истлели зерна под глыбами своими, опустели житницы, разрушены кладовые, ибо не стало хлеба[22]. Он ищет, откуда цитата, и вздрагивает: она из книги пророка Иоиля, то есть Джоэля.

Одержимая мечтой стать великой актрисой, Натали сознательно, чтобы не сказать маниакально относится к контрацепции. И все же после семи лет брака случается осечка: в тот самый день, когда прослушивание приносит наконец плоды — ей дают роль Инес в пьесе Жан-Поля Сартра «Взаперти», — она узнает, что беременна. Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы участвовать в репетициях и произносить реплики типа «Палач — каждый из нас для двух других», ощущая удары ножкой в мочевой пузырь. Впрочем, сообщив о своей беременности Джоэлю, она тут же добавляет, что материнство не предусмотрено ни в ближайших, ни в долгосрочных ее планах. Она хочет играть. Она хочет и его, Джоэля, — да, да! Она любит его, очень любит и ничего бы так не желала, как провести остаток жизни с ним, — но еще больше она хочет сделать успешную карьеру актрисы. А материнство положит ей конец, она видела такое не раз.

— Не сердись на меня, умоляю, — говорит она Джоэлю, рыдая. — Мне очень жаль. Постарайся меня понять. Я рождена для театра. Каждый раз, когда я слишком долго остаюсь вдали от сцены, мне хочется умереть.

Взволнованный Джоэль силится быть рациональным. Через центр планирования семьи на Семьдесят второй улице он находит клинику в Бруклине, где соглашаются сделать аборт. Чета отправляется в клинику на такси. Растерянный, с серым лицом, Джоэль сидит в холле, пока медицинская бригада ковыряется в матке его жены. В тот же вечер они возвращаются в Батлер-холл.

Увы, не обходится без осложнений. Наутро Натали просыпается с сильным жаром. Она теряет много крови. Боясь воспаления, в ужасе от мысли, что придется вновь проделать часовой путь до Бруклина с женой в таком состоянии, Джоэль вспоминает об отделении «скорой помощи» в больнице Святого Луки в двух кварталах от них. Они идут туда пешком.

В этой второй больнице за Натали ухаживает симпатичная медсестра, афроамериканка по имени Арета Паркер. Когда она выходит из Святого Луки три дня спустя, двух молодых женщин уже связала настоящая дружба.

Парижское отделение Колледжа Смита находится в Ред-холле, прелестной постройке конца XVIII века, расположенной в сердце квартала Монпарнас. Лили-Роуз с первого взгляда влюбилась в это место, каждая деталь которого чарует ее: входные двери массивного дерева, вестибюль, два внутренних дворика, засаженные деревьями и кустарником, извилистые коридоры и кривоватые лестницы, старая библиотека на втором этаже, выходящая в большой, обшитый панелями зал, где красуется рояль, маленькие классные комнаты, куда восемь-девять студенток Смита приходят послушать французских профессоров, рассказывающих им об истории, литературе и совсем новой дисциплине: феминистской теории. За короткое время Лили-Роуз становится слушательницей, а потом и студенткой этого последнего курса, который ведет профессорша из Канады с жесткими голубыми глазами по имени мадемуазель Кюти.

В классе почти все курят. Сама мадемуазель Кюти выкуривает на каждом занятии три сигареты «Голуаз» с фильтром: одну, доставая из портфеля записи и представляя автора дня, вторую во время перерыва на кофе и последнюю в конце занятия, когда дает ученицам домашнее задание. Лили-Роуз открывает для себя захватывающую череду новых французских мыслительниц: Люс Иригарей, Элен Сиксу, Юлия Кристева, Моник Виттиг[23]… Лихорадочно конспектируя в тетрадь, она старается постичь их сложные теории, в которых фигурируют непереводимые понятия, такие, как желание, взгляд, объект а, символическая кастрация, фаллос, спекулум, комплекс Электры, хора.

В остальное время она бродит по улицам Латинского квартала, где ее танцующие юбки, взлетающие над длинными ногами, любопытный вид, рыжеватые волосы и открытый взгляд выдают наивную иностранку. Эта уязвимость — мощный магнит для мужчин всех возрастов, цветов и размеров. Встречая ее на улице, они склоняются к ней и шепчут на ухо такие вещи… Уличный французский далек от языка школьных учебников, и ей трудно уловить смысл их фраз, — но, пока она вежливо просит повторить, только мужчину и видели.

Ее первый сексуальный опыт в Городе Света обернулся фиаско.

Задрав голову, она спокойно идет по улице Месье-ле-Пренс в Шестом округе, как вдруг молодой человек ускоряет шаг, чтобы ее нагнать.

— Мадемуазель, вы совершенно очаровательны.

Она отвечает ему благодарной улыбкой.

— Могу я угостить вас кофе? — спрашивает мужчина.

— Почему бы нет? Я знаю милое местечко на площади Одеон: «Дантон». Это в двух шагах!

От растерянности мужчина промахивает бордюр тротуара и едва не спотыкается.

— Это, пожалуй, чересчур изысканно для меня, — говорит он.

— Ничего страшного! Я вас приглашаю. Почему всегда приглашает мужчина? По-моему, это сексизм, вы не находите?

Мужчине не по себе, но он соглашается.

Они усаживаются друг напротив друга в кафе со слепящими лампами, месте встреч молодых и не очень людей, которые мечтают быть писателями, издателями, мыслителями или революционерами. Почувствовав неловкость своего собеседника со светлой бородой и голубыми глазами, Лили-Роуз решает его разговорить. Она узнает, что его зовут Маден, что он учится на медицинском факультете и родился в Алжире.

— Да? — удивляется она. — Вы совсем непохожи на алжирца!

— Это потому что вы плохо знаете Алжир, — говорит Маден, и Лили-Роуз нравятся гусиные лапки, появляющиеся в уголках его глаз, когда он улыбается. — Я бербер.

Но, не желая углубляться в рассуждения о североафриканской истории и географии, он меняет тему и заговаривает о политике. К его немалому удивлению, Лили-Роуз никогда не слышала о войне в Алжире, хотя она закончилась всего десять лет назад. Она даже не знает, что Франция когда-то владела колониями в Северной Африке.

— Это правда? — переспрашивает ошеломленный Маден.

— Да… извините! Расскажите мне об этом!

Маден понимает, что, если он хочет позже оказаться на высоте в постели, ему следует воздержаться от воспоминаний о французских солдатах, которые держали голову его отца под водой, а его дядю кастрировали совсем не символически. Так что он только улыбается Лили-Роуз и рекомендует ей посмотреть «Битву за Алжир»[24]. Но она и о Понтекорво тоже никогда не слышала, более того, Маден выясняет, что ей неизвестны имена Франца Фанона[25], Жан-Люка Годара, Катеба Ясина[26] и Криса Маркера[27]. Ошеломленный ее невежеством, он отчаянно ищет тему для разговора.

— Что вы, собственно, изучаете? — спрашивает он.

— Феминистскую теорию, — отвечает Лили-Роуз.

Теперь очередь Мадена расписаться в своем неведении.

— Что это? — оторопело спрашивает он.

Лили-Роуз в свой черед перечисляет длинный список авторов, о которых Маден понятия не имеет. Его красивые голубые глаза мечутся по кафе в надежде найти предлог, чтобы встать и оставить эту невозможную девицу.

— Хотите шоколадное пирожное? — вдруг спрашивает она, и слово «да» слетает с его губ, прежде чем он успевает задуматься.

Он пропустил завтрак, и в животе у него урчит от голода; к тому же он с детства питает слабость к шоколаду. Но если молодая женщина угощает его вдобавок к кофе еще и пирожным, как ему избавиться от нее потом? Она уже знает, что он снимает номер в отеле «Стелла», заведении скромном (чтобы не сказать больше), совсем рядом с тем местом, где пересеклись их пути.

Лили-Роуз находит Мадена привлекательным. Его мягкие манеры, соломенного цвета борода, голубые глаза с гусиными лапками и страсть к политике выгодно отличаются от американских преподавателей и студентов, с которыми она спала в последние годы, — мужчинами многословными и настойчивыми, которые долго хвалятся своими шикарными отпусками и академическими пальмами, а потом вдруг умолкают, словно становясь другим человеком, и принимаются трудиться над ней изо всех сил, придавив ее своим телом, — после чего, отбыв повинность, храпят на ее груди, пока она обдумывает курсовую работу на тему образов воды в романах и переписке Вирджинии Вулф.

Деваться некуда, Маден приглашает Лили-Роуз подняться к нему в номер и там, в жутком хаосе учебников по медицине, конспектов, переполненных пепельниц и грязных носков, соблазняет ее по мере своих возможностей. Никогда он не встречал такой женщины: просто забавы ради готовой совокупиться с совершеннейшим незнакомцем, без обещания новой встречи, без признаний, без справки о состоянии здоровья, без каких бы то ни было обязательств, без чувства вины, без любви… короче говоря, без ничего.

Ну вот… и что же… да ничего.

Дэвид и Эйлин посылают Лили-Роуз довольно сухое письмо, в котором приглашают вас, тебя и Пуласки, снова провести у них две недели следующим летом.

— Я не поеду, — отказываешься ты наотрез.

— Можно узнать почему?

— Мне там нехорошо.

— Почему? Мои родители тебя недостойны?

— Нет, не из-за твоих родителей, из-за других. Как они на меня смотрят. Будто я животное в цирке, самозванка какая-то.

Лили-Роуз ошеломлена.

— Мне очень жаль, что ты нарвалась на расистов, — тихо говорит она.

— Расы не существует, — поправляет ее Джоэль.

— Как же, — фыркаешь ты.

— Раса, — продолжает Джоэль, — не больше не меньше как миф, выдуманный сильными, чтобы оправдать угнетение слабых.

— Как же, — повторяешь ты. — Расскажи это людям в Христианской ассоциации молодежи в Нашуа.

— Что особенного в нашей семье, — говорит Лили-Роуз, пытаясь разрешить все проблемы одной фразой, — это вопрос не расы, нет, но любви. Ты была желанным ребенком, Шейна! Мы любили тебя еще до твоего рождения. Поэтому ты наша дочь.

— Так или иначе, — отвечаешь ты, — в Нашуа я не поеду.

После шока в Старой Гаване ты больше не выносишь взглядов окружающих и стараешься не появляться на людях с отцом. С Лили-Роуз даже еще хуже: вы так непохожи друг на друга, что избегаете знакомств.

Только с Пуласки ты можешь дать волю твоей страстной натуре. Ваша любовь безоговорочна, потому что не имеет никакого отношения к прожектам и фантазмам, к построениям и клише. Вы приемлете друг друга день ото дня, не задавая вопросов. Правда, болезнь песика уже становится проблемой. Из-за ранней кастрации левая коленная чашечка плохо пригнана; суставы не скользят друг по другу, а трутся и скрипят. Не то чтобы сильная боль, но постоянное трение… вроде напряжения между тобой и Лили-Роуз.

В твоих глазах прихрамывающая походка Пуласки — символ всего, что неладно в семействе Даррингтон-Рабенштейн.

УЖЕ, НАВЕРНО, ШЕСТЬ ЧАСОВ. СВЕТ МЕНЯЕТСЯ. АФРИКАНСКИЕ СУМЕРКИ ЯРКИ И ВНЕЗАПНЫ.

ЭРВЕ, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ЗА ТО, ЧТО ТЫ ОТДАЕШЬСЯ МНЕ В ПОСТЕЛИ И ВНЕ ПОСТЕЛИ, ТВОИМ ТЕЛОМ, И ТВОЕЙ КРАСОТОЙ, И ТВОИМИ НУЖДАМИ. ТЕБЕ ЗНАКОМА БОЛЕЗНЬ. ТЫ НА «ТЫ» СО СМЕРТЬЮ УЖЕ МНОГО ЛЕТ. ПЛОТЬ СМЕРТНА, НО ТЕБЯ ЭТО НЕ СТРАШИТ. ТЫ ЕДИНСТВЕННЫЙ, ЛЮБОВЬ МОЯ.

МЫ РАСЦВЕТАЕМ ДРУГ ВОЗЛЕ ДРУГА. МЫ ДРУГ ДРУГУ НУЖНЫ. ВЕРНИСЬ, Я ТЕБЯ УМОЛЯЮ. Я ЗНАЮ, ЧТО МОГУ ЛИШЬ УСУГУБИТЬ СВОЙ СТРАХ, ИЗЛАГАЯ ЕГО НА БУМАГЕ, НО ФАКТ ОСТАЕТСЯ ФАКТОМ, ЭРВЕ, МНЕ ВНЕЗАПНО СТАЛА ОЧЕНЬ ДОРОГА МОЯ ЧЕРТОВА ЖИЗНЬ. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ У НАС ДВОИХ БЫЛА ИСТОРИЯ.

Вскоре после аборта Джоэль едет в Кению. Питер С., коллега, вместе с которым он видел сидячую манифестацию геев «У Джулиуса», готовит новую книгу о связях колдовства и колониализма и пригласил его съездить на пару недель в Найроби для работы на местности. В вечер приезда двое мужчин устроились после обеда в креслах бара-балкона своего отеля. В зыбких сумерках холла внизу юные проститутки грызутся за новых клиентов. Питер предлагает Джоэлю воспользоваться их присутствием и удивлен, когда Джоэль отвечает ему, что это не в его привычках.

— Ты серьезно? — спрашивает Питер, подняв кустистые брови и выпуская клубы сигарного дыма. — Посмотри вон на ту, что сидит у бара. Миниатюрная драгоценность, не правда ли? Девятнадцать лет, ни дня больше, хоть и выглядит суперпрофессионалкой. Поверь мне, ей нужнее твои деньги, чем тебе твоя добродетель. Одна банкнота из твоего бумажника прокормит ее семью целую неделю. И ты хочешь отказать ей в этом? Ну же, вперед! Вот увидишь: вдобавок они все обрезанные, поэтому нетребовательны. Ты можешь делать с ними все, что хочешь, лишь бы сунул банкноту в сандалию. Что, ты беспокоишься о Натали? Забудь! До твоей жены полпланеты, а чего она не знает, то ей не повредит. Давай же, чего ты ждешь? Только не забудь попросить у нее презерватив.

Ни в коей мере не прельщенный этой перспективой, Джоэль молчит.

— Можем пойти вдвоем, если хочешь, — добавляет Питер.

Отмахиваясь от этого предложения, Джоэль, не понимая толком, каким образом, вдруг оказывается у бара. Молодая женщина тотчас, послав ему ослепительную улыбку, называет цену. Меньше чем через две минуты Джоэль уже с ней вдвоем в тесном номере. Девушка успела запереть дверь и срывает с себя яблочно-зеленую мини-юбку и конфетно-розовый топик, а мозг Джоэля (хоть он и находит ее соблазнительной) роется в своих старых мусорных баках, отыскав не только знакомые пассажи из Талмуда о растраченном семени, но и, учитывая, что он никогда не касался кожи небелой женщины, библейский текст, выученный наизусть десятилетия назад, в котором Всевышний проклинает Хама, смуглого сына Ноя, за то, что он увидел наготу своего отца. Однако если внимательно вчитаться в пассаж, ясно, что Хам сделал это не нарочно: мертвецки пьяный Ной упал на ложе, широко распахнув полы своей одежды, и Хам, случайно зашедший в это время за чем-то в шатер, не мог не увидеть семейные ценности, это не его вина, так в чем же он согрешил? К тому же, случайно увидев срам своего отца, он сделал все, чтобы минимизировать урон, кинулся вон из шатра, чтобы предупредить братьев, после чего было, конечно, проще простого войти в шатер, пятясь, и, шаря руками за спиной, прикрыть выставленную напоказ отцовскую штучку. Джоэль всегда находил несправедливым то, что Бог наказал Хама, обрек его быть рабом своих братьев до конца дней, в чем некоторые видят библейское оправдание рабства африканцев южнее Сахары. Тем временем, с помощью нескольких имеющихся в ее распоряжении английских слов, труженица секса улыбается и призывает Джоэля перейти к действию, а он понимает, что даже не спросил, как ее зовут. Но и спроси я, думает он, пока, встав перед ним на колени, девушка пытается убедить его сморщенный пенис встать, она, разумеется, назвалась бы псевдонимом. Вымышленным именем. Да и наши настоящие имена тоже вымысел, если вдуматься: они — часть тех историй, которые наши родители рассказывают себе о том, кто они, и откуда взялись, и кем им хотелось, чтобы мы стали.

Нет, решительно, там, внизу, ничего не происходит.

«Соберись, милый», — говорит молодая женщина по-английски с акцентом. Потом, мягко толкнув его на кровать, она принимается кряхтеть, прижимаясь телом к его телу, и седлает его, как настоящая карикатура на шлюху, а ведь вблизи видно, что она несовершеннолетняя, грудь едва сформировалась, ей, наверно, лет тринадцать-четырнадцать, и Джоэль зол на себя до смерти: как он мог так влипнуть только из-за своей дурацкой потребности быть со всеми вежливым и никому не перечить? Всего четыре часа назад он высадился в аэропорту Джомо Кениаты, и вот лежит на матрасе, кишащем насекомыми и микробами, в тесной и душной комнате с обдолбанной несовершеннолетней девчонкой? Хорошо еще, что он отказался от предложения Питера присоединиться к их играм, ой-вей. Вдруг вспомнив, что сказал ему Питер о кенийских проститутках — что они нетребовательны и можно делать с ними все, что захочешь, Джоэль решает, что хочет он одного — одеться и уйти. Протянув руку, он зажигает лампу на прикроватном столике. Полоса света падает на кровать, и девушка резко отстраняется, чтобы защитить глаза; только теперь Джоэль с ужасом замечает отсутствие клитора, отсутствие малых губ, шрамы, швы, перечеркивающие интимность молодой женщины.

Назавтра в отеле поднимается небольшая суматоха, потому что в пять часов утра молодая проститутка была найдена мертвой в одном из номеров, и полицейские опрашивают всех туристов об их распорядке дня. На миг испуганному Джоэлю думается, не он ли виновник — что если, потрясенный видом изувеченных органов девушки, он потерял рассудок до такой степени, что схватил ее двумя руками за шею и сжимал, пока она не умерла… но нет. Оказывается, жертва — не та, с которой он поднялся в номер, другая.

В ярости оттого, что их держали в узде десять долгих месяцев, боги Лили-Роуз набрасываются на нее сразу по приземлении в Бостоне. Она собиралась отдохнуть летом у родителей в Нашуа, но внутренние атаки возобновились с такой силой, что она вскрыла себе вены и наглоталась снотворных, поэтому Эйлин и Дэвиду приходится ежедневно по очереди проделывать путь от своего роскошного дома на шоссе 101А до психиатрической больницы Маклин в Белмонте.

В больнице один из психиатров мягко поддразнивает Лили-Роуз, спрашивая, не хотела ли она последовать примеру поэтессы Сильвии Плат — которая тоже в двадцать лет пыталась наложить на себя руки между двумя курсами колледжа Смита. Лили-Роуз просит Эйлин купить «Под стеклянным колпаком», единственный роман Плат, и привезти ей в больницу. Описания терапии электрошоком в середине XX века так ужасны, что парадоксальным образом успокаивают Лили-Роуз. Она приходит в себя настолько, чтобы вернуться к занятиям в начале учебного года.

На этом четвертом и последнем году обучения она прочла полное собрание сочинений Плат, отождествляя себя с ней всем своим существом. Она почти предпочла бы, чтобы поэтессы не было на свете, и тогда она могла бы стать ею. В точности как у Лили-Роуз, у Сильвии был злой внутренний бог, нечто вроде мужского сверх-я, которого она назвала Джонни Паник.

Однажды, слушая интервью Плат и ее мужа Теда Хьюза, записанное в Лондоне в 1961 году, Лили-Роуз удивилась, что молодая женщина говорит не с тягучим бостонским акцентом, как можно было ожидать, но с британским, почти таким же острым и аристократическим, как у Вирджинии Вулф. Если бы Плат могла сменить язык, вдруг спрашивает себя Лили-Роуз, — если бы поселилась в Париже, Мадриде или Риме, а не в Лондоне, она все равно покончила бы с собой, засунув голову в духовку?

Эта проблематика завораживает ее. Уника Цюрн, немецкая художница-экспатриантка, выбросилась из окна в Париже после ссоры на родном языке со своим другом, скульптором Хансом Беллмером. Все происходит так, будто эти женщины-артистки пытались защититься от самоубийства, живя за границей и говоря на иностранном языке — или, по крайней мере, как Плат, на иностранной версии своего родного языка. И даже если толчком к роковому поступку часто служила ссора с любовником, ключ к их самоубийству, казалось, крылся в детстве. Чьим нападкам подвергалась маленькая Сильвия? Старшего брата? А маленькая Уника?

Самоубийство, пишет Лили-Роуз, это всегда убийство себя другим. Задолго до брака с Леонардом Вулфом Вирджинию мучили голоса в голове; эти голоса начали терзать ее вскоре после того, как два старших сводных брата положили ее, маленькую, на подоконник и засовывали руки ей под юбку, щупая ее. Она утопилась в пятьдесят девять лет, когда голоса, ставшие оглушительными, не давали ей слышать настоящий мир, и она испугалась, что никогда не сможет от них освободиться.

А Симона Вейль? Лили-Роуз убеждена, что французская женщина-философ тоже подверглась надругательству от рук своего старшего брата или кого-то еще. Ибо, подобно Вулф, Плат и многим другим молодым женщинам, Вейль истязала собственное тело: слишком много сигарет и кофе, слишком мало сна и пищи; в конце концов, в возрасте тридцати четырех лет она уморила себя голодом.

В какой момент «я» оборачивается против себя? Лили-Роуз убеждена, что этот надлом всегда кроется в детстве. Она пишет, и ей вдруг становится трудно дышать. Мистер Вэссен конечно же. Именно с того пресловутого урока пения с мистером Вэссеном ее тело закаменело и из доброжелательного голос в ее голове стал безжалостным.

Теперь она знает, что хочет сделать: написать дипломную работу, а потом и докторскую диссертацию о самоубийстве среди женщин-артисток, в надежде доказать, что, за редкими исключениями, семя саморазрушения прорастает в детстве. Некоторые артистки смогли помешать расцвести ядовитому растению, начав новую жизнь на чужом языке. Лили-Роуз тоже решает работать на французском: не только чтобы держать на расстоянии столь взрывоопасное вещество, но и для того, чтобы воспользоваться увлекательными и непереводимыми концептами, усвоенными на парижских лекциях мадемуазель Кюти.

Как ни злятся ее боги, как ни скрипят зубами, все сработало, как она и надеялась; в этом году, благополучно защитив диплом у Смита, она принята в докторскую программу кафедры французского языка в нью-йоркском Сити-колледже в Гарлеме. Она парит над землей. Почти чудесным образом ее жизнь наконец вошла в колею.

В первые дни твоего двенадцатого и последнего года в школе Святой Хильды и Святого Хуго у тебя появляется наконец настоящая подруга.

Родившаяся в Порт-о-Пренсе на Гаити, Фелиса Шарлье росла в основном в Кембридже, в Массачусетсе. Это полная и дерзкая девушка, она ярко одевается и обожает шутить; ее глаза — два огнемета; ее смех сладостен и дик. Ты находишь ее пленительной. Ее отец, хирург, работает на «Врачей без границ»[28]. Ее мать лаборантка; она долго жила в Кембридже, штат Массачусетс, и переехала в Гарлем после их развода в прошлом году. И, не доверяя качеству государственных школ в квартале, записала Фелису в Святую Хильду.

Однажды утром, когда вы рядышком пьете яблочный сок на перемене, Фелиса вдруг говорит:

— Это правда, что антрополог Джоэль Рабенштейн — твой папа?

— Правда.

— А твоя мама цветная?

— Не-а… тебя это удивляет, да?

Долгое и отрадное молчание повисает между вами, только осенний ветер треплет ваши шарфики и срывает листья с деревьев во дворе.

— Или, вернее, да, — говоришь ты наконец, впервые заговариваешь об этом не в семейном кругу. — Вообще-то моя мать цветная, но я никогда ее не видела. Она живет в Балтиморе.

— А…

Фелиса не произносит больше ни слова, но ее жгучие глаза дарят тебе столько сопереживания, какого ты никогда еще не получала.

Вы становитесь неразлучны. По субботам с утра вы встречаетесь на Амстердам-авеню и идете бегать с Пуласки в один из окрестных парков. Вы забавляетесь, подражая прохожим: вот девушки жеманятся, прихорашиваются и виляют бедрами, вот парни гаркают, переругиваются и курят, вот матери ворчат, старики пошатываются и пускают слюни. Пуласки — с его хромотой, вопрошающими голубыми глазами и теплым телом — кажется вам больше всех похожим на человека.

В одну из суббот Лили-Роуз приглашает Фелису выпить чаю в Батлер-холле. Налив вам чай, она садится, как всегда, на самый краешек стула. Разговор не клеится.

— Признаться, я всегда путаю Гаити и Таити, — говорит Лили-Роуз, хихикнув.

Фелиса размешивает сахар в чашке, не поднимая глаз.

— Это, наверно, потому, что их названия — анаграмма друг друга, — продолжает Лили-Роуз.

— По правде сказать, — замечает Фелиса, — Гаити — часть того же острова, что и Доминиканская республика.

— Вот как? — говорит Лили-Роуз. — Надо бы подумать об объединении всех таких маленьких стран, правда? Чтобы они стали сильнее? Я хочу сказать, нелепо иметь международную границу внутри крошечного острова.

— Ну, проблема в том, — отвечает Фелиса, — что мы были обращены в рабство двумя разными европейскими странами.

— Вот как? — повторяет Лили-Роуз и краснеет.

Позже, в твоей комнате, Фелиса говорит:

— Не знаю, как можно быть бестелесной при таком теле. Как ей это удается?

— Это, должно быть, ее протестантское воспитание, — небрежно бросаешь ты, радуясь возможности покритиковать Лили-Роуз за ее спиной. — Ее нервирует, что я не могу избавиться от своей задницы и стать такой же эфирной, как она.

— Вот что главное для белых, — говорит Фелиса. — Быть бестелесными. Надо бы организовать Движение сопротивления анорексии!

И вы это делаете: правда, вы двое — единственные его участницы. В школе вы держитесь друг друга, и это вас защищает. Другие девушки часами говорят о диетах и ведут беспощадную войну со своими округлостями, а Фелиса гордо демонстрирует свои пышные формы и подбадривает тебя, чтобы ты делала то же самое.

Еще она посвящает тебя в политику.

— Какое странное имя — Шейна, — говорит она тебе однажды. — Похоже на shame, стыд. Откуда оно?

— Вообще-то из идиша.

— Так ты еврейка?

— Нет. Но это от sheyn, то же самое, что schön по-немецки, это значит красивый.

— Так ты красивая?

— Нет.

И вы обе хохочете.

— Но ты права, — признаешь ты, — это похоже на shame. Они все время говорят мне да нет же, нет, это красота, а я все время думаю да нет же, нет, это стыд.

— Шейна… Кроме шуток, какое странное имя.

— Они выбрали его еще и потому, что это почти полная анаграмма Нашуа, города в Нью-Гэмпшире, где выросла моя мать.

— Скажите на милость, твоя мать просто фанатка анаграмм. Нашуа… рабовладельческий город.

— Нет, ничего подобного.

— Мой отец говорит, что все города в Соединенных Штатах рабовладельческие.

— Нет, Новая Англия была аболиционистской — ты выросла в Бостоне и должна бы это знать. В Нью-Гэмпшире многие богатые люди предоставили свои дома в пользу Подземной железной дороги[29].

— Ага, но как они разбогатели?

— Ну, на прядильных фабриках.

— И что делали на этих прядильных фабриках?

— Как что… текстиль.

— Текстиль из чего?

— Ну… из хлопка?

— А откуда брался хлопок? Ты видела, чтобы хлопковые коробочки качались на ветру в заснеженных лесах Нью-Гэмпшира? Или, может быть, хлопок свалился с Луны? А сахар для знаменитой бостонской патоки? Ты видела поля сахарного тростника в Массачусетсе?

Через несколько месяцев ты уже достаточно доверяешь Фелисе, чтобы рассказать ей о твоей поездке с Джоэлем в Гавану.

Выслушав историю молча, она обнимает тебя и долго не отпускает.

О МАМАМАМАМОЯ ИЗНИЧТОЖЕННАЯ, ТЫ ЧЕРНАЯ ДЫРА В МОЕМ КОСМОСЕ, БЕЗДНА БЕСКОНЕЧНОГО МОЛЧАНИЯ. Я БРОСАЮ В ТЕБЯ СЛОВА — ПЛАНЕТЫ, АСТЕРОИДЫ, МЕТЕОРЫ, ЦЕЛЫЕ ГАЛАКТИКИ СЛОВ, И В ТОТ САМЫЙ МИГ, КОГДА ОНИ ПАДАЮТ В ТВОЙ ЗИЯЮЩИЙ ЗЕВ, ТЫ ЗАГЛАТЫВАЕШЬ ИХ, КАК СВЕРХМОЩНЫЙ ПЫЛЕСОС, И ПРЕВРАЩАЕШЬ В ПУСТОТУ, ЕЩЕ БОЛЬШЕ ПУСТОТЫ. АНТИМАТЕРИЯ. ТЫ МОЯ АНТИМАТЕРЬ. МОЯ НЕ-, МОЯ ПРЕ-, МОЯ КОНТР-, МОЯ А-МАТЬ. Я МОГУ КРИЧАТЬ НА РАЗРЫВ ЛЕГКИХ, МОИ КРИКИ, НЕ ДОЛЕТЕВ ДО ТЕБЯ, ОБРАТЯТСЯ В НИЧТО, И НИКОГДА ИХ ЭХО НЕ ОТЗОВЕТСЯ ИЗ ТВОИХ ГЛУБИН, ЧТОБЫ ДОЙТИ ДО МОИХ УШЕЙ. ЕСЛИ БЫ Я МОГЛА СЛЕПИТЬ ВСЕ СЛОВА МИРА В КРОШЕЧНЫЙ ШАРИК, ПЛОТНЫЙ, КАК АТОМ, Я БЫ РАЗЛОМАЛА ЕГО И ЗАПУСТИЛА В ГОЛОВУ БОГА.

Через девять лет чета Джоэль — Натали еще не распалась, но процесс идет, и серьезно. Они еще встречаются время от времени в гастрономическом магазине «Забар», чтобы вместе сделать покупки, но обедают вдвоем лишь раз или два в неделю. Натали уже под тридцать, скоро она станет слишком старой для первых женских ролей в репертуаре, ее карьера застыла на мертвой точке. Джоэль встает рано; пока его жена повернется в постели и снимет маску для сна, его уже нет. Днем, когда он преподает, она ходит по прослушиваниям или ошивается в актерских агентствах в надежде быть замеченной. Вечером он закрывается в своем кабинете, читает и пишет, а она одна идет в театр.

Наконец в ноябре 1979, когда десятки американцев удерживают в заложниках в американском посольстве в Иране, Натали встречает калифорнийского продюсера по имени Мел, безумно в него влюбляется и сообщает Джоэлю, что хочет развода.

Дженка так шокирована, что у нее нет слов. Ее младшему сыну уже около сорока; его лучшие годы позади. Разговаривая по телефону с подругами, она обрушивается на сегодняшних молодых женщин, для которых нет ничего святого, кроме их карьеры, счета в банке и оргазмов.

И вот, когда старый голливудский актер на пенсии готовится стать сороковым президентом Соединенных Штатов, когда в далекой стране под названием Афганистан ЦРУ, для борьбы с прорусскими коммунистическими силами на месте, предоставляет финансовую помощь, классифицированные разведданные и военное обучение моджахедам «Аль-Каиды»[30] под руководством молодого человека по имени Усама бен Ладен, Джоэль Рабенштейн остается в Батлер-холле один. Университет великодушно делает вид, что ничего не замечает, и позволяет ему сохранить за собой большую квартиру.

Однажды, жарким днем в августе 1982 года, он спокойно пишет под вентилятором в своей библиотеке, как вдруг звонит телефон. Он снимает трубку: это заведующий кафедрой антропологии.

— Привет, Рабенштейн, как дела? Послушай, у нас было несколько совещаний в последнее время, и я решил, что лучше сначала обсудить с тобой: когда я в будущем году выйду на пенсию, как ты смотришь на то, чтобы возглавить кафедру?

Джоэль чувствует, как волна эйфории охватила все его тело. Удовольствие так велико, что ему трудно найти слова.

— Что ж… — бормочет он наконец, — это была бы огромная честь!

Шеф смеется:

— Ну так поздравляю, Рабенштейн! Считай, дело решенное.

Как только тот вешает трубку, Джоэль, не удержавшись, набирает номер родителей. Теперь это междугородний звонок — Павел вышел на пенсию несколько лет назад, и чета купила большой дом в Ист-Хэмптоне на Лонг-Айленде.

К удивлению Джоэля, трубку снимает не Дженка, а Павел. Слово, которое он произносит, тоже неожиданно.

— Наконец-то, — говорит он.

— Пап?

— Я думал, ты никогда не позвонишь.

— Что случилось? Где мама?

— Что случилось, что случилось, ты что, новости не смотришь? Джереми позвонил нам уже час назад.

— Я провел все утро за книгами.

— Включи радио. Террористическая атака в Париже. Ресторан под названием «Гольденберг» в сердце еврейского квартала. Думают, что это палестинцы. Настоящая кровавая баня, десятки убитых и раненых. Джоэль, твоя мать в истерике. Опять начинается! Опять начинается! Она все время твердит, что опять начинается.

— О Боже мой…

— Приходил врач, сделал ей укол, чтобы она могла поспать. Джоэль, Джоэль, я слишком стар, чтобы заново переживать такие вещи.

— О Боже мой…

— Так почему ты позвонил, если был не в курсе?

— Просто так.

— Ты позвонил просто так?

— Угу. Просто объявиться, узнать, все ли в порядке.

За несколько месяцев до ее тридцатого дня рождения Лили-Роуз звонит ее гинеколог. Он говорит, что получил результаты ее ежегодного мазка и ему нужны дополнительные анализы.

— СПИД? — спрашивает она. (В эти дни все только и говорят об этой новой жуткой эпидемии.)

— О! Все не так страшно, — спешит успокоить ее врач. — Но понадобятся дополнительные обследования.

Он записывает ее на следующую неделю.

Чуть позже приходит диагноз: у Лили-Роуз дисплазия цервикального канала. И если вирус папилломы человека (ВПЧ) далеко не так смертелен, как вирус иммунодефицита человека (ВИЧ), общего у них то, что оба они передаются половым путем. Доктор перечисляет факторы риска, и Лили-Роуз признает, что могла бы поставить галочку практически у каждого пункта: сексуальные отношения до восемнадцати лет, да, больше пачки сигарет в день, да, многочисленные сексуальные партнеры, да-да-да.

— Со временем, — говорит врач, — это назовут болезнью девушек для утех.

— Этого еще не хватало!

— В наши дни пока лишь отмечают, что заболеваемость нулевая у монахинь и высокая у женщин с многочисленными партнерами.

— А! Понятно. Шейка матки считает и сравнивает: ну-ка, ну-ка… Тот ли это пенис, что вчера? Нет, не правда ли? Гм-м, так мне и казалось. Значит, это будет, постой-ка… восемнадцать разных пенисов в этом месяце. Ничего себе! Отращу-ка я немного дополнительных клеточек!

— Нет, нет! — смеется врач. — Это просто вопрос вероятности. Чем больше партнеров, тем выше риск встретить носителя ВПЧ.

— А, ясно! Вы говорите это не для того, чтобы женщины легких нравов испытывали комплекс вины.

— Уверяю вас, это не в моем стиле, мисс Даррингтон. Времена изменились. Если вам хочется винить себя, задумайтесь лучше о сигаретах. У курящих женщин в четыре раза выше риск рака шейки матки, чем у некурящих.

— Гениально. Теперь я одновременно больна и виновата. Надо бы выпить по этому поводу.

Врач снова смеется. Но потом, предупреждая ее, что он хочет сказать что-то важное, постукивает рукой по результатам анализов.

— Дисплазия цервикального канала — предраковое состояние, — говорит он. — Главное — реагировать быстро, потому что, если заболевание перерастет в рак, вы рискуете никогда не стать матерью. Мы будем действовать поэтапно: сначала биопсия, затем конизация и наконец резекция диатермической петлей.

У Лили-Роуз леденеют руки. Она записывается на первое обследование.

Вернувшись на Восточную Шестую улицу, она срывается. Готовя себе одинокий ужин, швыряет и бьет все, что попадается ей под руку. Меня хотят превратить в верную толстуху жену! — рвет и мечет она. Нет, ну какова наглость, нет, во что я ввязалась?! Для него само собой разумеется, что каждая женщина хочет стать матерью? А я не желаю, чтобы быть только маткой! Ублюдки-морализаторы! Они считают, что тело женщины создано, чтобы вынашивать младенцев, и что мое еще не выполнило свое предназначение. Думают, мы только на это и годны! Чертовы врачи-фаллократы! Они хотят наказать нас за то, что мы — женщины нашего времени, женщины, которые сызмала курят, пьют и трахаются вволю. Ревнивцы! Завистники! Их раздражает, что бабы живут, как хотят, вместо того чтобы быть послушными и верными, как их мамаши и жены!

На следующий день, 26 июня 1985 года, она познакомилась с Джоэлем Рабенштейном.

Еще до конца осени Фелиса катит бочку на школу Святой Хильды и Святого Хуго.

— Я предпочитаю предрассудки лицемерию, — говорит она. — Предпочитаю миссионеров псевдоэкуменистам. Послушай, она ведь религиозная, эта школа! Она носит имя двух чертовых святых, да или нет? Уж лучше признаться, что ты католик, чем кружить вокруг потомитана[31], строя из себя толерантных. Нет, это правда, а ты как думала? Ты видела, чтобы мусульманин молился Аллаху в стенах нашей школы? Или чтобы индус курил ладан? Или анимист впадал в транс? Ты думаешь, нам позволили бы устроить церемонию вуду? Нет, Шейна. На самом деле, чтобы быть принятой в Святую Хильду, надо принадлежать иудеохристианской элите, быть верным Американской мечте и делать вид, будто веришь, что Штаты воплощают свободу и справедливость на планете Земля. Знаешь что? Нам надо бойкотировать церемонию вручения дипломов в июне. Что скажешь? Ты со мной?

От столь радикального подхода Фелисы ты теряешься.

— Это несерьезно, — говоришь ты. — Как можно туда не пойти?

— Ну, например, все девушки должны быть в белых платьях. Можно сказать, что мы обратились в индуизм, а для индусов белый — цвет траура, так что мы не хотим одеваться в белое.

Узнав, что эта церемония будет происходить в церкви Риверсайд, мать Фелисы добивается особого разрешения получить диплом по почте. Джоэль предлагает сделать то же самое для тебя, но Лили-Роуз категорически против.

— Это чистый индивидуализм, — говорит она пронзительным голосом. — Ты всю жизнь изучаешь ритуалы и обычаи, скрепляющие другие культуры. Шейна провела в этой школе двенадцать лет, и как раз когда этот важный этап ее жизни подходит к концу, ты хочешь, чтобы она пропустила ритуал окончания.

В мае они получают письмо из школы с указанием формы одежды для церемонии и адресом бутика в центре, где можно купить такую одежду. Лили-Роуз ведет тебя туда в следующую субботу. В магазине тесно и душно, примерочная кабина крошечная; ты сразу чувствуешь себя не в своей тарелке. Лили-Роуз приносит тебе маленькие белые платья и помогает примерять их, она пыхтит и потеет, натягивает и утрамбовывает, силясь заставить твою плоть слушаться. Но твой локоть все время стукается о ее лоб, твои ноги наступают ей на ноги; твоя грудь вываливается из слишком тесных корсажей, а глаза мечут в пол молнии стыда и ярости. Примеряя одно платье за другим, ты похожа на порнозвезду. После сорока минут пота и борьбы Лили-Роуз вынуждена опустить руки. Она звонит в школу и уговаривает разрешить тебе, в порядке исключения, надеть длинное платье.

На генеральной репетиции, за два дня до события, ученикам-христианам велят склониться перед крестом, когда они выходят из трансепта в конце церемонии. За ужином ты рассказываешь об этом родителям.

— Ученики-евреи тоже должны склоняться? — спрашивает Джоэль.

— Нет.

— Но, Джоэль, — говорит Лили-Роуз, — Шейна не еврейка.

— Да, но она и не христианка.

— Не спорю — но ведь церемония будет в церкви, так почему бы ей не поклониться кресту, как бы вежливо проститься с хозяином, пригласившим ее к себе? В Риме веди себя как римлянин, не так ли?

— А если мы предоставим Шейне решать, хочет она кланяться или нет? — говорит Джоэль. — Это не главный вопрос для будущего человечества.

— Я не могу этого слышать! — кричит Лили-Роуз. — Каждый раз, когда между нами возникает разногласие, ты кладешь конец дискуссии агрессивным обобщением!

Нервничая из-за ссоры между родителями, ты подкладываешь себе три ложки картофельного пюре. Лили-Роуз хмурит брови и злобно смотрит на твою талию.

Проснувшись утром великого дня, ты видишь кровь на своей пижаме и содрогаешься от отчаяния. Только этого тебе не хватало! Теперь, когда ты будешь готовиться пересечь алтарь, чтобы пожать руку епископу и взять диплом, придется думать, не расцвел ли большой красный цветок в стиле Джорджии О’Кифф[32] сзади на твоем платье, ведь тогда все поймут, что ты мало того что самая корпулентная девушка из твоего выпуска и единственная в длинном платье, так у тебя вдобавок еще и сильнейшее вагинальное кровотечение. Ах! Если бы только ты могла взять с собой в церковь Пуласки! Но ты не можешь. Если бы только ты могла! Но ты не можешь. Если бы только ты… Но ты не можешь. Перед уходом ты тщательно прикрепляешь в трусики не одну, а сразу две гигиенические прокладки.

В два часа, взволнованные и возбужденные, все ученики выпускного класса (ну почти: не хватает только твоей единственной подруги) ждут в зале собраний церкви. Июньское солнце просачивается в высокие узкие витражи, рассеиваясь в воздухе мягким цветным светом. Звучит труба, к ней присоединяется орган, их золотые ноты заполняют пространство: началось.

Открывая шествие, мужчина средних лет в парадном одеянии несет черный с золотом флаг школы с инициалами святых и двумя великолепными эмблемами, короной и кивером. За ним по проходу идет преподавательский состав в черных платьях и оранжевых шарфах — Слава Господу в небесах! Великий мир на земле! — следом духовенство в черных сутанах и фиолетовых стихарях и администраторы в строгих костюмах и черных галстуках. Сидя лицом к алтарю, Лили-Роуз Даррингтон, белая англосаксонская протестантка из Нью-Гэмпшира, в дорогом красном костюме, купленном специально для этого случая, Джоэль Рабенштейн, еврей из Бронкса, исполненный достоинства, седоватый, одетый в смокинг, и все остальные принаряженные родители, избранные за их разнообразие хорошего тона, оборачиваются на скамьях, чтобы посмотреть, как священники, преподаватели, администраторы и меценаты идут по центральному проходу в ритме торжественной музыки. Ряд за рядом они встают и достают мобильные телефоны, чтобы заснять шествие. Тем временем мужчина во главе процессии уже дошел до священного алтаря, в центре которого высится гигантский крест. Высокие, стройные и бородатые, высеченные в белом камне стен трансепта и окруженные неоготическими кружевами, десятки иудейских и христианских пророков ждут его там. Наконец и сдавшие экзамены ученики тоже присоединяются к колонне. Нарядные, как на свадьбу, — мальчики в темных костюмах и белых рубашках, с приколотыми к лацкану букетиками белых цветов, девочки (кроме тебя) в коротеньких белых платьях, прозрачных колготках и белых сандалиях, с букетиками белых цветов в руках, — они идут в размеренном ритме, отступив друг от друга на пять-шесть шагов, чтобы позволить родным заснять их, когда они поравняются с ними. Они идут в алфавитном порядке, так что ты в числе последних и у тебя полно времени, чтобы задуматься, не протекут ли твои гигиенические прокладки. От платья все чешется, а от новых туфель болят ноги. Наконец, парализованная страхом, ты присоединяешься к колонне и входишь в трансепт со своими одноклассниками. Но едва вы садитесь в деревянные кресла, как приходится снова встать, потому что органист уже играет первые аккорды псалма. Вы подхватываете слова: Бог есть любовь, Бог есть свет, Бог отец наш… Ты выстаивала утреннюю службу много лет, так что знаешь слова и поешь их непроизвольно… но осекаешься, видя, как твой отец поджимает губы в недовольной гримасе.

Священник поднимается по ступенькам, кладет страницы на спину золоченого орла и приступает к хвале основательницы Святой Хильды, которая задумала эту школу как место, объединяющее семьи любого происхождения, отражая таким образом многообразие города Нью-Йорка. Ты слышишь, как Фелиса смеется и мечет молнии в твоей голове: Многообразие города Нью-Йорка, держи карман шире. С каких это пор ньюйоркцы делят наследие креста и королей, стрел и витражей, фанфар и сутан? Нет, какую чертову пьесу здесь играют, ты можешь мне сказать? «Ричарда III»? «Генриха IV»? Короли и королевы, епископы и священники, святые и пророки, все как есть белые, не говоря уже об этой музыке, сочиненной мужчинами в париках, как на подбор белыми и пузатыми, на жалованье у европейских монархов, чьи народы разбогатели на том, что похищали, заковывали в цепи и перевозили в Америку миллионы африканцев. В тот самый момент, когда Гендель, Бойс, Крофт и Грин писали свои душевные «Аллилуйя», их правительство извлекало три четверти своих доходов с налогов на товары, произведенные рабами.

Церемония продолжается. Публика вяло аплодирует речам и бормочет «аминь» после молитв. Один из попечителей призывает выпуск никогда не забывать думать о тех, кому повезло меньше, чем им. Наконец снова звучит труба, и орган заполняет пространство громовыми аккордами «Воспойте Господу новую песнь»: настало время всем выйти в центральный проход и уйти. Под гром аплодисментов епископы в парадных вышитых платьях спускаются из трансепта и склоняются в глубоком поклоне перед крестом; вслед за ними то же делают ученики. Что до тебя, Шейна, тебе по-прежнему не дает покоя кровь, непрестанно текущая из глубины твоего существа; ты пересекаешь трансепт, поворачиваешься к алтарю, решаешь склониться перед крестом, передумываешь и отворачиваешься так резко, что букетик цветов выпадает из твоих рук. Когда ты нагибаешься, чтобы его поднять, твой диплом выскальзывает из-под левой руки и тоже падает на пол с громким стуком.

ЭРВЕ, Я ЧАСАМИ НЕ МОГЛА УСНУТЬ, ТЕБЯ НЕ БЫЛО ВСЮ НОЧЬ, Я ПЫТАЮСЬ НЕ ПАНИКОВАТЬ, НО НЕ ПОНИМАЮ, ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПРИСЛАЛ НИКАКОГО СООБЩЕНИЯ В ОТЕЛЬ, ЧТОБЫ ОБЪЯСНИТЬ ТВОЮ ПУГАЮЩУЮ ЗАДЕРЖКУ. ВОЗДУХ ТЯЖЕЛ ЭТИМ УТРОМ В УАГАДУГУ, НАСЫЩЕН ЭЛЕКТРИЧЕСТВОМ, И ВСЕ МЕНЯ УГНЕТАЕТ: КРАСНАЯ ПЫЛЬ, ИЗНУРЯЮЩАЯ ЖАРА, ГУДЕНИЕ МНОЖЕСТВА МОТОЦИКЛОВ, ПОКА Я ПИШУ. ТЯЖЕЛО, КОГДА ПРИХОДИТСЯ ВЫБИРАТЬ МЕЖДУ АСТМАТИЧЕСКИМ ДЫХАНИЕМ КОНДИЦИОНЕРА И БЕСПОЩАДНОЙ СУХОЙ ЖАРОЙ. ЛЮБОВЬ МОЯ, ЛЮДИ ИЗ «ТЬЮРИНГ ПРОДЖЕКТ» ЖДУТ НАС В МОПТИ, А Я НИКАК НЕ МОГУ С ТОБОЙ СВЯЗАТЬСЯ. ТВОЙ ТЕЛЕФОН ЗВОНИТ В ПУСТОТУ, КАК И ТЕЛЕФОН В КАФЕ «КАПУЧИНО», ГДЕ ТЫ НАЗНАЧИЛ МНЕ ВСТРЕЧУ.

Разделенные всего двумя десятками кварталов, миры Колумбийского университета и Сити-колледжа соприкасаются мало: первый — частный и дорогой, второй — бесплатный и государственный, первый состоит из солидных кирпичных строений, увитых плющом, второй — нагромождение современных кубов и обветшалой неоготики, первый — пристанище белых людей, второй точно в сердце Гарлема.

Бернард, сорокалетний коллега Лили-Роуз и, кстати, ее нынешний любовник, был приглашен на торжества по случаю избрания Джоэля Рабенштейна в Американскую академию наук. Эти двое давно знакомы: подростками они ходили в один шахматный клуб в Бронксе. Согласится ли Лили-Роуз сопровождать Бернарда на этот вечер? Она читала и оценила книги Рабенштейна, и ее приятно возбуждает перспектива познакомиться с ним вживую.

На празднике, то рядом с Бернардом, то одна, в босоножках на высоких каблуках и красном платье с вызывающими разрезами, она пробирается сквозь толпу, улыбаясь и покуривая, и головы мужчин поворачиваются ей вслед. Джоэль наблюдает, как она беседует с семью или восемью мужчинами по очереди, одаривая каждого одинаковой ослепительной улыбкой, как движется с неловкой грацией, вдыхая дым сигареты, выдыхая его через нос и вдыхая второй раз, а челка под Лорен Бэколл художественно закрывает левый глаз.

Завороженный контрастом между развязным поведением молодой женщины и ее хрупким видом, Джоэль уговаривает ее выйти с ним на балкон подышать воздухом. Там он узнает, что, помимо преподавания в Сити-колледже, она готовит докторскую диссертацию о самоубийстве среди великих женщин-артисток, кирпич на пятьсот страниц, который надеется превратить однажды в книгу. Джоэль внимательно слушает Лили-Роуз, а та рассказывает ему, как Плат сунула голову в духовку и вдохнула газ, как Вулф набила карманы камнями и вошла в реку Уз, как Вудман[33] выпрыгнула из окна семнадцатого этажа, как Арбус[34] вскрыла себе вены в ванне, а Секстон[35] наглоталась выхлопных газов своей машины. Он поражен не столько содержанием этих трагедий, сколько безразличным, чтобы не сказать ироничным тоном, которым она их описывает.

— Моя теория состоит в следующем, — объясняет она. — Во-первых, в наши дни большинство женщин так или иначе подвергаются сексуальным надругательствам в детстве — надо как минимум удвоить современную оценку от двадцати пяти до тридцати процентов, — и, во-вторых, среди великих женщин-артисток процент наверняка близок к ста. Не все девочки, которых тискают в детстве, становятся гениями, — добавляет она со смехом, и седеющие брови Джоэля ползут вверх, — но большинство гениальных женщин явно подвергались надругательствам. Я вовсе не предлагаю, — уточняет она, закуривая новую «Вирджинию слим» и глубоко затягиваясь, — мужчинам обязательно насиловать девочек, чтобы обеспечить регулярный приток великих женщин-артисток, но связь бесспорна!

В эту минуту Джоэль берет ее за руку. Он как наяву видит красную гоночную машину, мчащуюся на стену со скоростью двести пятьдесят километров в час. Ему хочется сесть за руль этой машины, затормозить, ехать медленно, открыть ей живописные дороги.

— А вы? — спрашивает она. — Над чем вы сейчас работаете? Должна сказать, мне очень понравилась ваша книга о диссоциации.

Привыкший к лести, Джоэль очарован прямотой Лили-Роуз.

— Я пытаюсь пойти немного дальше в той же теме, — признается он. — Я размышляю о способности человека приостанавливать эмпатию. Обычно слово «человечность» употребляют для обозначения доброты, великодушия, тепла и эмпатии… но это дешевая лесть. На самом деле нас характеризует наша способность не проявлять эмпатию, но приостанавливать ее.

— Я сомневаюсь, что гориллы-насильники испытывают эмпатию к своим жертвам, — отвечает Лили-Роуз.

Они смеются и возвращаются в зал наполнить свои бокалы: он яблочным соком, она шампанским.

В эту ночь Лили-Роуз побывала в квартире напротив парка Морнингсайд, где жила Натали и где, скорее всего, будет жить она сама. Когда они начинают целоваться, им кажется, что упоительное взаимодействие природы и культуры в их мозгу заставит их сорвать одежду за меньшее время, чем требуется, чтобы сказать эти слова, но этого не происходит. Назавтра у нее назначена биопсия, а из шейки матки, залитой спермой, взять биопсию наверняка будет затруднительно, так что Лили-Роуз приходится посвятить Джоэля в состояние своего здоровья. Сознавая, что дисплазия цервикального канала — не самое поэтичное выражение, которое можно прошептать на ухо любовнику, она предпочитает свести все к грубой шутке. Джоэль слушает ее, серьезно кивая. Потом, поскольку любовью заниматься им нельзя, Лили-Роуз решает пожаловаться. Сидя по-турецки на кожаном диване Джоэля, все еще в красном платье, она поносит врачей, которые, послушать ее, только и хотят вызвать у женщин комплекс вины, посягают на их свободу и стремятся превратить их в добродетельных и моногамных жен, предназначенных одному лишь материнству. Джоэль не может удержаться от улыбки. Он серьезно сомневается, что врачи вынесли моральный приговор эротической жизни Лили-Роуз, но он уже обожает ее.

Они встречаются назавтра, всего через несколько часов после биопсии, — и, с легким сердцем пренебрегая рекомендациями врачей, ложатся в постель. Таинственным образом Джоэль знает, что Лили-Роуз суждено стать его второй женой, потому что красный свет не вспыхивает в его мозгу, когда он снимает с нее бюстгальтер. Их объятия ни с чем не сравнимы.

В последовавшие за этим месяцы они естественно и гармонично становятся парой. Лили-Роуз расторгает арендный договор в Ист-Вилледже и переезжает в более просторную квартиру Джоэля на севере Манхэттена. Познакомившись с родителями, друзьями, неврозами и пищевыми привычками друг друга, они решают, что совместная жизнь возможна. Эйлин даже не пыталась приобщить Лили-Роуз к азам домашнего хозяйства, а Майк научил ее готовить только гамбургеры, жареную картошку и пирожки с луком, так что она ничего не имеет против вегетарианских чудес, которые стряпает ей Джоэль.

Они открыли общий банковский счет, обручились, съездили в Италию и в конце года сыграли сверхскромную свадьбу в южной части города. Каждый пригласил одного-единственного друга, своего свидетеля.

С той же спокойной уверенностью, с которой он принимает все свои решения, Джоэль Рабенштейн поклялся любить Лили-Роуз вечно и сделать все, что в его силах, чтобы защитить ее от Дженки. По контрасту с буйными амбициями Натали его волнуют молодость и разочарованность новой супруги. Конечно, характер у Лили-Роуз не сахар, но он уверен, что сможет сделать ее счастливой.

Лили-Роуз, со своей стороны, благодарна Джоэлю за то, что он принимает ее такой, какая она есть — изломанной, неуверенной в себе и взбалмошной. Он, похоже, не опасается, что с ее душой, похожей на горсть стеклянных осколков, она когда-нибудь будет ставить ему палки в колеса. Наоборот, он без конца твердит ей, что для него это подарок, просто чудо; конечно, ее душа изранена, но любовь мало-помалу сможет ее исцелить, она сама увидит, все будет хорошо.

Известие о второй женитьбе младшего сына стало для Павла и Дженки ударом — не столько из-за гражданской церемонии, на которую они не были приглашены (хотя это, конечно, их обидело), сколько потому, что новая супруга Джоэля — бледная, худенькая и смазливая блондиночка из Нью-Гэмпшира по имени Лили-Роуз Даррингтон, иначе говоря, шикса. Они не расисты, ничего не имеют против гоев, но шикса не сможет подарить им внуков-евреев, и не надо делать вид, что это не проблема, ибо проблема есть. Соблазнив их сына, Лили-Роуз вот так, запросто, превратила их жизнь в трагедию. Им придется оставить всякую надежду обзавестись когда-нибудь внуками-евреями и увидеть их бар и бат мицву, не знать покоя в уверенности, что память и традиции будут переданы, памятные таблички прибиты к фасадам домов Европы, пропет кадиш по жертвам нацизма, дорогие имена названы и повторены, лелеемы и хранимы в сердце их семьи на грядущие века.

Джоэль глубоко любит своих родителей, но принимает решение не терзаться комплексом вины. Баста, кончено. В конце концов, он уже взрослый человек — более того, человек, облеченный серьезной ответственностью не только как уважаемый антрополог и член престижной Академии наук, но и как врачеватель души Лили-Роуз Даррингтон. Он старается успокоить Дженку по телефону:

— Мама, ты помнишь, как у меня болел живот в день моей бар мицвы? Я очень уважаю нашу историю! Но, учитывая, что Лили-Роуз выросла в другой традиции, а именно протестантской, мы решили рассказать нашим будущим детям историю иудаизма в числе других.

Что ж, во многих отношениях Джоэль идеальный сын, и Дженке приходится признать, что, сравнив свою судьбу с судьбой большинства ее подруг в Ист-Хэмптоне, она не может (или, по крайней мере, не должна, потому что повод найдется всегда) жаловаться.

Павел же впадает в депрессию. Его язва перерастает в рак желудка.

Раздраженные лицемерием Святой Хильды, твои родители звонят матери Фелисы, и все втроем договариваются о выборе вашего лицея — по-прежнему частного учебного заведения, разумеется, но строго не конфессионального на сей раз: это общая и подготовительная школа при Колумбийском университете, на Западной Девяносто третьей улице.

Лицей еще теснее сближает вас. Незаметно вы становитесь женщинами. Фелиса уже встречается с мальчиками, ты нет, но вы часто разговариваете о сексе.

Однажды, когда вы, сидя на скамейке в Центральном парке, объедаетесь брецелями, Фелиса в очередной раз возвращается к тому, что вы называете сотворением Шейны.

— Ты знаешь, как твой отец это сделал?

— Не совсем. Но я однажды слышала, как мать дразнила его, упоминая банку от варенья и резиновую грушу.

— Надо же! Как это кустарно. Местная кухня, только это и стоит разговора, а? Но… по-твоему, этот… э-э… сок, понимаешь, как он попал в банку от варенья?

— Обычная процедура, я думаю.

— М-м гм-м.

Вы жуете брецели, пытаясь представить себе это. Через некоторое время ты со вздохом роняешь:

— С ума сойти, как подумаешь, что в банках спермы всего мира есть горы мягкого порно.

— Странно, что это называют банками, — хихикает Фелиса.

— Ну ведь мужчины делают вклад, верно?

— Да, да…

— Ты думаешь, это всегда работает?

— Ну… Не знаю… Если они пресыщаются, что, по-твоему, происходит? Это же как с наркотиками: люди привыкают, им нужна более сильная доза, иначе не сработает. Так что, наверно, бывает, что мягкое порно больше не действует на мужчин, которые исчерпали его прелести.

— Угу, ты права. Мужик слишком долго сидит в кабине, служащие банка понимают, что возникла проблема. Они окликают друг друга: Эй, Джейн! Кажется, что-то не ладится у мужика в кабине F! О’кей, Сьюзи. Э-э… Что там у него? А, он говорит, что ему нужны африканские лесбийские игры. У тебя нет этого под рукой? Постой, я посмотрю… Нет, мне жаль, африканских игр сейчас нет, есть либо азиатские лесбийские игры, либо африканские лесбиянки-школьницы, как ты думаешь, то или другое подойдет?..

Вы прыскаете со смеху, крошки от брецелей описывают в воздухе дугу и падают на газон, где их клюют голодные воробьи.

— Может быть, другие доноры привыкли к еще более жестким штучкам, — говорит Фелиса. — Хлысты, цепи, типа того…

— Я думаю, для моего папы, после Лили-Роуз, хватило и мягкого.

— В каком-то смысле эта женщина тебе тоже мать.

— Кто, Лили-Роуз?

— Нет, труженица секса, которая разделась, размалевалась, научилась открывать рот так, что становится ясно: она умирает от желания быть изнасилованной, верно? Она тоже сыграла роль в твоем зачатии!

— Гм-м, ты права. Даже главную роль. Я никогда об этом не думала. Она тоже моя мать.

В другой раз, сидя рядышком на твоей кровати с компьютером Фелисы на коленях, вы решаете предпринять поиск в Сети. Из статьи в Википедии вы узнаете, что в Соединенных Штатах в 1991 году никакой закон не регламентировал суррогатное материнство.

Ты находишь современный сайт суррогатного материнства в Мэриленде. Вы кликаете на него, и открывается фотография белой молодой женщины, чья широкая голубая рубашка указывает, что она на пятом или шестом месяце. Лица ее не видно. Видны бледные руки перед выпуклым голубым животом — и в этих руках бумажник, из которого высовывается веером внушительное количество банкнот. Замечательный выбор заслуживает награды, гласит подпись, и большинство суррогатных матерей в Соединенных Штатах бывают вознаграждены за драгоценную услугу, которую они оказывают.

— Кажется, они заплатили Сельме тридцать тысяч, — говоришь ты.

— Сколько они ждали? — спрашивает Фелиса чуть позже.

— До чего?

— До того, как приехать за тобой в бывший рабовладельческий штат и увезти тебя в штат свободный?

— Пять дней.

— Пять дней?

— Ага.

— Значит, они даже не дали Сельме тебя кормить? Она, наверно, принимала лекарства или перевязала грудь, чтобы пропало молоко?

Однажды, когда ты ночуешь у Фелисы, ты признаешься шепотом со своей кровати:

— Знаешь, это странно, но… Я так и не смогла зафиксировать тот факт, что Лили-Роуз меня удочерила. Они говорили мне об этом сотни раз, но у меня не получилось удержать это в голове, не знаю почему. Как будто моя память в этом месте — пустой песчаный пляж. Сколько я ни записываю на песке все факты, волны каждый раз смывают их. Я даже не знаю, происходило ли это в большом балтиморском дворце правосудия, в том, который показывают в «Прослушке», или в обычном районном суде.

Помолчав, Фелиса начинает смеяться:

— Интересно, о чем две твои мамы могли говорить в ожидании прихода судьи? Ты представляешь себе, как Лили-Роуз отчаянно ищет тему для разговора?

— Привет, Сельма, рада с вами познакомиться! — говоришь ты.

Подражая бостонскому акценту Лили-Роуз, вы продолжаете по очереди:

— Э-э… как дела в магазинчике, где вы работаете? Клиентов много?

— Случались убийства в последнее время?

— А ваш мальчик… он уже начал колоться? Его отец дает иногда о себе знать?

— Э-э… Элегантно, не правда ли, платье Ареты? Я не хочу сказать, что ваше не… Э-э…

— Э-э… Вы знаете Моник Виттиг? Нет? Правда? Вы не читали ни одной ее книги?

— Э-э… Вы читаете книги?

— Э-э… Газеты, иногда?

Фелиса продолжает смеяться одна в темноте, пока вдруг не понимает, что ты плачешь.

Весь первый год их брака отмечен обследованиями и хирургическими вмешательствами вокруг дисплазии Лили-Роуз. Восторженная и помолодевшая от любви Джоэля, она переносит их стоически и даже с юмором. Когда все закончено и ее мазки снова в норме, Джоэль сияет.

— Что, если мы заведем ребенка? — шепчет он ей однажды вечером в постели. — Наши дети будут продолжением нашей любви, ее видимым результатом.

От этого сделанного задыхающимся шепотом признания Лили-Роуз так безумно счастлива, что впервые в жизни испытывает оргазм.

Трепеща от счастья, в следующем месяце она перестает принимать таблетки. Она даже звонит своей матери в Нашуа, чтобы сообщить ей, что надеется сделать ее бабушкой до конца года. Эйлин отвечает, мол, она рада узнать, что ее дочь решилась наконец остепениться. Лили-Роуз чувствует себя слишком зрелой и радостной, чтобы вступать с ней в пререкания.

Год спустя, поскольку никакая беременность не случилась, чета проходит ряд обследований. Быстро становится ясно, что в бесплодии повинен не Джоэль, и Лили-Роуз начинает рисовать температурную кривую. В дни ее овуляции, когда приливает жар, они занимаются любовью по-новому свободно: дико, яростно, нежно, долго и во всех возможных и мыслимых позах; часто, кончая, Джоэль уже не может отличить верх от низа, право от лева, снаружи от внутри.

Еще через год Джоэль говорит Лили-Роуз, что, если они смогут иметь детей, это было бы, разумеется, гениально, но он будет любить ее так же и без всяких детей. Это лучшее, что он мог ей сказать. Лили-Роуз приободряется.

Но по мере того как месяцы проходят без результата, она начинает стыдиться своего бесплодия. Завидев первое пятнышко крови на своих хлопковых трусиках или на шелковой пижаме, она горько рыдает. Ей кажется, что ее тело предает ее, открывая грязные секретики всему свету, показывая ей, как А плюс Б, до какой степени она скверная и пустая, лживая и непостоянная, короче, недостойная любви своего мужа. Как будто, посмотрев на ее матку, разочарованный Бог с отвращением покачал головой и сказал со вздохом: Нет, так не годится. Совсем не годится. Как младенец может хорошо себя чувствовать в таком лоне? Ничто не может там вырасти. Среда слишком кислая, слишком едкая. Ребенок Джоэля Рабенштейна никак не может укорениться там и расцвести! Слишком много мужчин тупо изливались туда, не заботясь о будущем своего семени. Это пустыня, полная кактусов и сухих камней.

Она ходит к специалистом, которые посылают ее к специалистам еще более знающим. Те, пытаясь понять, где гнездится проблема, берут у нее анализы крови, делают мазок шейки матки, посев в чашках Петри, вводят хирургические зеркала ей в вагину и камеры в матку. Чтобы увидеть, что происходит в ее недрах, специалисты по эхографии мажут ей живот липким гелем и водят по нему датчиком. Все беременные подруги Лили-Роуз делают это обследование, чтобы отслеживать рост младенца in utero[36]; она же — нет. Глядя на пустой орган на сером экране, она вспоминает «Йерму», пьесу Гарсиа Лорки (она обожает Гарсиа Лорку, по ее мнению, он один из редких мужчин, которые не были сторонниками мужского господства, из всего европейского литературного канона, возможно, потому, что он был геем). Бедная Йерма выросла в Испании в начале XX века в строго католической деревне, и ее, бесплодную, отторгают и ненавидят — даже побивают камнями женщины, которые боятся, что она уведет их мужей.

Кольпоскопии впечатляют Лили-Роуз. В первый раз, когда она погружается сквозь лобковые волоски в «Происхождение мира» Курбе, чтобы проникнуть в пещеру Платона, у нее вырывается горький смешок. Врач смотрит на нее озадаченно. Лили-Роуз не решается объяснить ему, что картинка на экране напоминает ей современные романы, которые она изучала и много раз разбирала на лекциях, романы, в которых героя-мужчину одновременно влечет и отталкивает это таинственное завихрение, из которого выходит любая человеческая жизнь. Люсьен Флерье, например, в «Детстве хозяина» Сартра приходит в ужас при виде матери, сидящей голой на биде, массы дрожащей розовой плоти, целиком обреченной имманентности. Или Якуб в «Вальсе на прощание» Кундеры проклинает женскую слизистую, ограничивающую царственную свободу мужчин. Готов, Сартр? Готов, Кундера? — мысленно спрашивает она теперь. Готовы, мужики, посетить Дом ужасов западной философии? О’кей, держитесь крепче, поехали! Соскользнем по розовому, влажному, трепещущему туннелю, где невнятные мягкие наросты свисают и капают впотьмах… Все ниже и ниже, все дальше и дальше… Осветим эту спящую полость, где, nolens volens[37], были выкованы все души истории человечества, в том числе и ваши…

Когда метро везет ее на север города после этих обследований и бесконечных переживаний, она зачастую близка к истерике. Дома Джоэль обнимает ее и укачивает.

— Это не твоя вина, любимая, — шепчет он ей. — Наверняка все можно исправить. Балуй себя, люби себя, это лучшее, что ты можешь сделать.

И, зная, что у Лили-Роуз нет к этому дара, он делает за нее все. Он готовит ей вкусную и здоровую пищу, нежно раздевает ее, массирует ей ноги, читает стихи в постели и, чтобы доказать, что он любит ее безотносительно к вопросу фертильности, занимается с ней любовью каждый день, в том числе когда у нее месячные (хотя ему так и не удалось до конца забыть, что законы иудаизма это строго запрещают; у ортодоксальных евреев мало того что нельзя прикасаться к своим женам в эти дни, можно стать нечистым, просто сев на стул, где сидела женщина с регулярным недомоганием!).

Ни с того ни с сего в субботу утром, за завтраком, Лили-Роуз говорит тебе самым веселым голосом:

— Слушай, дорогая, что, если я приглашу тебя пообедать в Гарлеме? Мы можем встретиться у меня на работе, я покажу тебе кампус.

— Но… зачем? — спрашиваешь ты, и на тебя накатывает неудержимое желание стать маленькой, как Алиса, и спрятаться в чашке с хлопьями.

— Но… потому что я там работаю! Мне вдруг подумалось, что ты бываешь в кампусе твоего отца с рождения, а в моем еще не была ни разу. И будет здорово пообедать в Гарлеме, правда?

Ты не знаешь, как отказаться. Ты дуешься, тебе страшновато; ты закругляешь субботние утренние дела, заканчиваешь делать уроки, потом едешь сто четвертым автобусом до Сто тридцать пятой улицы и идешь пешком на восток. Лили-Роуз в чем-то права, это действительно несколько шокирует: ты провела всю свою жизнь на Сто девятнадцатой улице, но еще никогда ноги твоей не было в Гарлеме. Жизнь семьи ориентирована к югу: Музейная миля[38], Линкольн-центр, Гринвич-Вилледж, Хобокен, Лонг-Айленд…

Несколько минут от автобусной остановки до Сити-колледжа погружают тебя в кипящий котел смятения. Женские взгляды тебя оценивают, мужские ласкают. Какие-то торговцы заговорщицки тебе улыбаются, какие-то молодые мамочки даже здороваются. Уставившись в тротуар, ты идешь нетвердой походкой, тихонько умоляя их не обращать на тебя внимания. Не смотрите на меня, не заговаривайте со мной, я не та, что вы думаете. Я изолированный слог без возможной рифмы. Одинокий зверь, этакое чудовище Франкенштейна, блуждающее в поисках родственной души, которую не найти.

Когда ты наконец врываешься в кабинет Лили-Роуз, та вовсю барабанит по клавиатуре своего компьютера. Вот и ты! — восклицает она, искренне обрадованная, повернувшись в кресле.

Она ведет тебя в афро-карибскую забегаловку на бульваре Фредерика Дугласа. Когда вы входите, головы посетителей поворачиваются: Лили-Роуз здесь единственная белая. Вы наполняете тарелки рыбой, листовой капустой, картофелем и пикантным соусом, взвешиваете их, берете в холодильнике банки имбирного лимонада, выбираете столик (в углу, чтобы не отвлекал телевизор) и усаживаетесь друг против друга.

Ты напряжена. Ясно, что Лили-Роуз решила тебе что-то сказать, и, похоже, она тщательно подготовила свою речь — по крайней мере, в уме, если не письменно. Наконец она глубоко вдыхает и начинает:

— Спасибо, что пришла ко мне сегодня, моя милая. — Ты терпеть не можешь, когда она называет тебя моей милой. — Ты не можешь себе представить, до какой степени это важно для меня. Спасибо, Шейна. Мне надо рассказать тебе кое-что. Я думала, что никогда этого не сделаю, но… глядя на тебя эти последние месяцы, видя, как ты понемногу превращаешься в женщину, я решила, что должна это сделать. Вот… О, моя милая! Мы с тобой так давно знакомы, ты и я, а? Я хочу сказать… я встретила тебя, когда тебе был один день от роду, и удочерила через несколько дней.

Ты заливаешься краской.

— Я не могу тебе сказать, как была горда и взбудоражена, пустившись в это семейное приключение с твоим отцом. В тот день, когда тебя принесли в Батлер-холл и устроили в твоей комнате, ты сразу уснула в кроватке с сеткой, а мы с Джоэлем повернулись друг к другу и сказали в один голос: «Мы сделали это!» Я была без ума от радости, Шейна, надеюсь, что ты это знаешь. Это видно на фотографиях в наших альбомах.

У Лили-Роуз дрожит голос. Она отводит взгляд и смотрит сначала на неоновые трубки на потолке, потом на толстую кассиршу, которая подпиливает себе ногти, наконец на других клиентов. И начинает плакать.

— Я сразу вернулась к работе. Няни занимались тобой днем, но… довольно часто мне приходилось задерживаться на работе допоздна. А Джоэль чаще работал дома и видел тебя больше, чем я. И вы были спаяны, как… будто волшебным клеем склеены, понимаешь? Просто неразрывно. И конечно… несмотря ни на что… была и генетическая связь. Я не хотела зацикливаться на этом, я даже поклялась себе этого не делать! Но это было так, никуда не денешься, и я не могла этого забыть.

Слезы текут из уголков ее глаз. Тебе все больше не по себе.

— Возвращаясь с работы к семи часам, я заставала вас вот так, — она сжимает руки так крепко, что белеют суставы, — и мне казалось, что… что для меня не осталось места, понимаешь? Джоэль был твоим отцом, твоей матерью, твоей луной, твоим солнцем, твоим небом… Рядом с ним в чем еще ты могла нуждаться? Часто, когда я брала тебя на руки и прижимала к себе, ты плакала и тянула ручки к Джоэлю. Меня это, конечно, ранило. Джоэль говорил мне, что это всего лишь этап и не надо воспринимать так трагично… но мне стало… нестерпимо. Мне казалось, что я все погубила, Шейна. Казалось, что я недостойна называться матерью. Это создало напряжение между мной и твоим отцом. Уж не помню, сколько сеансов я разбиралась в этом с доктором Ферзли…

Ты озираешься. К счастью, шумит вентилятор и бормочет телевизор, так что речь Лили-Роуз не слышна другим посетителям.

— Я уже говорила тебе о моем детстве. Но чего ты не знаешь, так это того, что маленькой, по причинам, которых я не буду здесь перечислять, я всегда чувствовала себя лгуньей. Это ужасное ощущение, Шейна. Мне понадобились годы психотерапии, чтобы его преодолеть… И вот тогда, когда мы с твоим отцом приняли это замечательное решение стать родителями, оно ко мне вернулось с новой силой. Я шла погулять с тобой в коляске, заходила в магазин, в банк, не важно, я представляла тебя как мою дочь, и тут люди: Ах вот как? Как будто… никто мне не верил. Может быть, потому, что мне было так трудно поверить в это самой. Джоэль все время говорил тебе: Вот твоя мама… Правда, твоя мама красавица?.. Ну-ка поцелуй маму… И даже когда ты это делала, Шейна, даже когда ты обнимала меня своими ручонками и садилась ко мне на колени, даже когда, позже, ты начала говорить и стала звать меня мамой, — я все еще не могла в это поверить.

Крупные слезы катятся по щекам Лили-Роуз и падают на капустные листья. Она не притронулась к своей тарелке. Другие посетители теперь открыто вас рассматривают; ты, Шейна, закаменела от стыда.

— Я решила, что тебе надо знать этот эпизод из нашего далекого прошлого, потому что… ну, потому что он есть, понимаешь? Он есть, и мы не можем его зачеркнуть. Так оно было между нами — и пусть я тебя обожаю, пусть тысячи хороших воспоминаний наложились на это потом, боль тех первых месяцев еще не прошла. Может быть, подсознательно, это одна из причин того, что наши отношения стали… трудными в последние годы.

Лили-Роуз уже рыдает и говорит все громче. Тебе, Шейна, хочется, чтобы земля разверзлась и поглотила тебя. Некоторое время вы обе молчите, опустив глаза на ваши подносы. Потом Лили-Роуз вдруг смеется.

— Смешно, — говорит она, — все мое отрочество я была помешана на загаре, и тон, которого я хотела добиться, — в точности твой натуральный: маккиата, понимаешь? Но мне так никогда и не удалось! Лето за летом моя кожа была либо белой, как манка, либо багровой от ожогов — никогда у меня не получался восхитительный промежуточный оттенок, золотисто-каштановый.

Лили-Роуз опять смеется, и новые головы поворачиваются в ее сторону. Ты знаешь, что ей хочется, чтобы ты посмеялась вместе с ней, но у тебя не получается. И тогда она заводит свою коронную речь, чтобы не сказать лекцию…

— Вся эта история с загаром такое надувательство, Шейна! Ты, конечно, замечала, что миллиарды цветных по всему миру не нежатся долгими часами на пляжах, а? Так делают только белые. Однако на самом деле это совсем недавний феномен, он существует всего несколько десятилетий. Ведь много веков, наоборот, Запад пел хвалы белоснежной коже. В то время как Иосиф, Мария и Иисус были, разумеется, смуглыми палестинцами, все художники Возрождения писали их бледными. Белизна рифмовалась с чистотой, с крыльями ангела — особенно у женщин, чьи платья, юбки и кружевные платочки обязаны были быть такими же белыми, как их душа, — достаточно вспомнить Отелло и Дездемону, не правда ли? Те же метафоры цвели пышным цветом на всем протяжении эпохи Просвещения и до романтизма девятнадцатого века включительно: Гете, Байрон, Теннисон, Лонгфелло, Шелли, вся эта клика! А почему? Да очень просто: смуглый цвет лица ассоциировался с крестьянами, которые трудились с утра до вечера под солнцем, то есть с бедностью, светлая же кожа говорила о жизни праздной и домашней, то есть о богатстве. Но потом грянула промышленная революция, и все перевернулось с ног на голову: низшие классы теперь, вдруг, уже не выдубленные солнцем крестьяне, а бледные рабочие, болезненные и рахитичные, которые трудятся по шестнадцать часов в день в шахтах и на заводах. Значит, чтобы отличаться, высшие классы должны уже не осветлять себе кожу, а, наоборот, делать ее темнее! И после того как их кожа белела тысячелетиями в холодном климате, они насильно придали ей чувственный смуглый оттенок, выставив ее на солнце! Судя по всему, Коко Шанель ввела эту моду в двадцатых годах, и это распространилось как пожар в джунглях, охватив богатые классы на всем Западе. С этих пор иметь коричневую кожу — оставаясь, естественно, официально белым, — означало, что вы богаты и способны потратить баснословные суммы, чтобы загорать на тропических пляжах или в соляриях. Разумеется, эти посмуглевшие люди оставались тем не менее расистами — загар не мешал им, например, голосовать за освобождение их драгоценных белых сыновей от военной службы или против школьных автобусов, перевозящих цветных детей в белые кварталы…

Ты заледенела от ярости, Шейна. Ученая речь твоей матери пригвоздила тебя к стулу, зашила рот, затопила мысли. Вскочив со стула, ты идешь к двери и покидаешь забегаловку, оставив Лили-Роуз одну разбираться с ее нетронутой едой, озадаченными взглядами и неодобрительно нахмуренными бровями.

МЫ ВИДИМ ВЕРЕНИЦУ ТАНЦОВЩИЦ… НЕТ, СОТНЮ ДЕВУШЕК И МОЛОДЫХ ЖЕНЩИН, ПЯТЬДЕСЯТ ОТТЕНКОВ КОРИЧНЕВОГО, ВЫСТРОИВШИХСЯ в РЯД ПЕРЕД НАМИ, КАК МАЖОРЕТКИ «РАДИО-СИТИ» ИЛИ ТАНЦОВЩИЦЫ «ФРЕНЧ-КАНКАНА», ТОЛЬКО У НИХ НЕТ НИ ПЯТНАДЦАТИСАНТИМЕТРОВЫХ КАБЛУКОВ, НИ РОЗОВЫХ БОА, НИ ПОДВЯЗОК, НИ ЧУЛОК В СЕТОЧКУ, НИ ПОЯСКОВ, НИ СТРАЗОВ, НИ ПАЙЕТОК, НИ ГЛАМУРНЫХ ТОПИКОВ, СВЕРКАЮЩИХ, ОБЛЕГАЮЩИХ, ЧЕРНЫХ, КРАСНЫХ, КОНФЕТНО-РОЗОВЫХ, ОРАНЖЕВЫХ, ЗОЛОТЫХ, С ГЛУБОКИМ ВЫРЕЗОМ, НИ СТРИНГОВ, НИ УЛЬТРАКОРОТКИХ ШОРТИКОВ, ДА И НИКАКОГО, ПО ПРАВДЕ СКАЗАТЬ, КОСТЮМА, И ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ БЫТЬ ОДНОГО РОСТА, МЕТР ВОСЕМЬДЕСЯТ, ОНИ ВСЕХ РОСТОВ ОТ МЕТРА ПЯТИДЕСЯТИ ДО МЕТРА ДЕВЯНОСТО, И ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ БЫТЬ ОДНОГО ВОЗРАСТА, ДВАДЦАТИ ДВУХ ЛЕТ, ОНИ ВСЕХ ВОЗРАСТОВ ОТ ДВЕНАДЦАТИ ДО СОРОКА, И ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ ПРЫГАТЬ, ТАНЦЕВАТЬ, ИСПОЛНИТЬ АКРОБАТИЧЕСКИЕ АНТРАША, ВИЛЯТЬ ЗАДОМ, ТРЯСТИ ГРУДЬЮ И НА МИГ ПОКАЗЫВАТЬ НАМ ВОЛНУЮЩИЙ ВЫБРИТЫЙ ЛОБОК, ОНИ СТОЯТ ЛИЦОМ К ПУБЛИКЕ, НЕПОДВИЖНЫЕ И НАГИЕ.

ГРОМОПОДОБНАЯ МУЗЫКА, СОПРОВОЖДАЮЩАЯ И ОПРОВЕРГАЮЩАЯ ИХ НЕ-ТАНЕЦ, ПРОДОЛЖАЕТСЯ ДОБРЫХ ДЕСЯТЬ МИНУТ.

ПОТОМ — ТЕМНОТА.

Однажды Джоэль заговаривает о проблеме с Аретой Паркер, той самой медсестрой, которая десять лет назад подружилась с Натали после ее неудачного аборта. (Ему трудно это признать, даже про себя, но он всегда отдыхал душой с прозаической Аретой, по контрасту со своими сложными женами.) Выслушав его краткое резюме тупика, в котором они оказались, Арета говорит ему, что, по ее опыту, необъяснимое бесплодие чаще всего бывает вызвано дисфункцией в мозгу гипоталамуса и связанной с ним слизистой железы, отвечающих за секрецию репродуктивных гормонов.

— Что ты пытаешься мне сказать? — пронзительным голосом спрашивает Лили-Роуз за ужином. — Что все происходит в моей голове?

— В каком-то смысле да… Но ведь каждый знает, то, что происходит в голове, очень реально!

— Но я хочу иметь ребенка от тебя, Джоэль! — рыдает Лили-Роуз. — Я ничего на свете так не хочу!

— Я знаю, милая. Беда в том, что мозг занят не только нашими желаниями. Мозг — это чертов Вашингтон, Белый дом. Он держит в руках разные полномочия — художественные, военные, исполнительные, судебные, — и иногда эти полномочия входят в конфликт. Надо просто подождать, чтобы они выстроились по порядку, вот и все. Достаточно набраться терпения.

Так Лили-Роуз узнает смысл слова «терпение».

Наконец она получает хоть какой-то диагноз: ее бесплодие, судя по всему, объясняется недостаточностью corpus luteum.

— Чего? — переспрашивает она.

— Желтого тела, — говорит ей врач. — Это эндокринная структура, помогающая яичнику производить эстроген, эстрадиол и, главное, прогестерон.

— Недостаточность желтого тела. У меня? Мне недостает желтого тела?

— Да. Похоже на дефект яичника, он не производит достаточно corpus luteum, чтобы вы смогли забеременеть.

С этими словами врач протягивает ей рецепт.

Еще больше, чем противозачаточные таблетки, которые она принимала подростком (и находка которых так потрясла Эйлин), гормональное лечение имитирует симптомы беременности. Ее тошнит по утрам, и она набирает вес. Ей не дают покоя джинсы и юбки, не сходящиеся на талии; через несколько месяцев лечения она уже только об этом и думает. Она ненавидит каждую частицу своего тела, но больше всего ненавидит свой живот, теперь постоянно округлившийся, но не от обещания новой жизни. Джоэль каждое утро приносит ей таблетки вместе с апельсиновым соком и свежим номером «Таймс». Она отодвигает газету, не открыв, и мрачно глотает лекарство. (Неужели это надо делать, чтобы иметь маленького?) Джоэль целует ее щеки с потеками слез, нежно занимается с ней любовью под душем и складывает нетронутые газеты в коридоре, чтобы их забрал швейцар. Поэтому в августе чета почти не обращает внимания на вторжение своей страны в Кувейт. А когда лето сменяется осенью, а осень зимой, они практически не участвуют в спорах своих друзей и коллег о месторождениях нефти, химической войне и необходимости отстранения от власти Саддама Хусейна в Ираке. Как война во Вьетнаме двадцать лет назад беспокоила Лили-Роуз меньше, чем ее голубое бикини, так и сегодня война в Персидском заливе заботит ее меньше, чем вся эта дряблая и бесполезная плоть вокруг ее талии. В надежде поменьше есть она больше курит, перейдя от одной к двум пачкам «Вирджиния слим» в день. Хуже того, она перестала работать над своей диссертацией. Закончит ли она ее когда-нибудь?

— Прошу тебя, не беспокойся, — умоляет ее Джоэль. — Я люблю тебя, даже если мы никогда не сможем завести ребенка. Я люблю тебя ради тебя, а не за возможный плод твоего чрева.

— Значит, за мой мозг и за плоды, которые может он принести?

— И за это тоже, конечно.

— Но если я не закончу диссертацию? Если никогда не напишу книгу? Если мой мозг тоже окажется бесплодным? Если я так и буду сидеть на толстой попе, жрать гамбургеры, курить сигареты и смотреть телевизор до конца моих дней… ты еще будешь меня любить?

— Конечно, я еще буду тебя любить, милая.

Этот разговор происходит у них не реже раза в день.

Лили-Роуз впала в депрессию. Ей постоянно страшно. Под Рождество она заявляет, что больше не в состоянии читать лекции. С помощью Джоэля она заполняет формуляры, и Сити-колледж предоставляет ей отпуск по болезни.

Утром, удостоверившись, что у нее есть все, что нужно, Джоэль нежно целует ее в лоб и уходит в Колумбийский университет. Пока он читает лекции и председательствует на заседаниях кафедры, она сидит на краю кровати и смотрит на парк Морнингсайд внизу. Она видит, как девочки-подростки с конскими хвостиками и плеерами бегают трусцой по тропинкам, как цветные няни катают коляски с белыми детьми, как бабушки всех цветов болтают на скамейках… и ей хочется их всех убить. Возвращаясь вечером, Джоэль застает ее сидящей лицом к стене и видит, что вместо обеда она выкурила две пачки сигарет.

— Милая…

— Я хочу умереть.

— Милая…

— Я хочу умереть.

— Да нет же, Лили-Роуз, это не ты хочешь умереть, это женщины, над которыми ты работаешь, все эти замученные, забитые, поруганные женщины… Но все, что ты делаешь, ты делаешь на все сто! Ты так глубоко погружаешься в истории этих женщин, что даже забываешь, что они — это они, а ты — это ты. Послушай, твоя тема действительно взрывоопасна! С ней надо обращаться осторожно, принимать ее в мини-дозах… Милая, ты не думаешь, что тебе пошло бы на пользу показаться какому-нибудь профессионалу, который посмотрит на нашу ситуацию со стороны? Я с удовольствием оплачу сеансы, это не проблема…

К немалому удивлению Джоэля, Лили-Роуз соглашается. Друзья сводят ее с некой доктором Ферзли, психоаналитиком лет шестидесяти ливанского происхождения, чей кабинет находится рядом с кампусом Нью-Йоркского университета на юге Манхэттена. Лили-Роуз сразу успокаивает теплая средиземноморская аура психотерапевтши. Весь первый сеанс она рассказывает ей о проекте своей диссертации.

— Это просто завораживает, — говорит доктор Ферзли. — Это может стать важной книгой. В истории всех этих женщин как будто слышится один и тот же месседж: Ладно, мое тело было захвачено, но я оставлю после себя нечто бестелесное и захвату не подлежащее!

Лили-Роуз говорит, что она в восторге от ее слов.

— Это мужественно с вашей стороны, — продолжает доктор Ферзли, — что вы хотите углубить вопрос о связи между сексуальным надругательством и артистическими чаяниями… Есть какая-то особая причина, по которой вам показалось, что именно вы должны рассказать об этих женщинах?

— Нет, нет, — отвечает Лили-Роуз, — никакой особой причины. Ничего в моей собственной истории, если вы это хотели сказать. Просто… Я невольно видела сходство.

— Однако же вы сказали, что у вас тоже были мысли о самоубийстве в последнее время?

— Да, но это совсем другое дело, — начинает Лили-Роуз… и осекается.

— В чем же разница? — мягко спрашивает докторша после недолгой паузы.

— Я хочу сказать, если я убью себя, тому будет объективная причина: потому что я не могу иметь ребенка. Смерть всех этих женщин была связана с травматическими событиями их детства, как правило, включающими инцест…

Чтобы держать на расстоянии саморазрушительные мысли Лили-Роуз, доктор Ферзли прописывает ей золофт. Теперь она поглощает каждый день антидепрессанты и гормоны, никотин и алкоголь, не говоря уже о валиуме, который пьет на ночь, чтобы уснуть. Различные субстанции ведут химическую войну внутри ее тела, вызывая такие страшные кошмары, что зачастую она вскакивает с постели в три часа ночи, будя мужа.

— Расскажите мне об этих кошмарах, — участливо просит ее доктор Ферзли на следующем сеансе. — Вы их запоминаете? Этой ночью, например?

После долгой паузы Лили-Роуз говорит почти шепотом:

— Это было о corpus luteum.

— О чем?..

— О желтом теле. Говорят, я вырабатываю его недостаточно. Поэтому мне не удается зачать.

— Гм-м… У вас есть какие-то особые ассоциации с желтым цветом?

— С желтым цветом?

На этот раз пауза тянется бесконечно.

Однажды утром, в жаркую погоду, проходя мимо одного из бутиков, в которых Петула учила ее воровать, она видит на тротуаре стойку с одеждой пастельных цветов и ценник сверху: ВСЕГО 7,99 $! Она быстро перебирает наряды, остановившись на хлопковом ансамбле, желтом в красный цветочек — топик и бриджи, — и смотрит на размер. Потом легкими шагами входит в бутик, достает кошелек и покупает его, даже не примерив.

— А дальше?.. — спрашивает доктор Ферзли.

— Нет, нет, ничего… На этом воспоминание кончается.

— Хорошо… Что ж, наверно, пришло время закончить и наш сеанс… Однако не стесняйтесь, звоните мне, если еще что-нибудь вспомните… Или даже просто поболтать.

В августе Фелиса приглашает тебя присоединиться к ней в Бостоне на карибском карнавале. Джоэль и Лили-Роуз в восторге, они оплачивают тебе поездку и удваивают карманные деньги на неделю.

Фелиса встречает тебя на том же автовокзале, где Лола встречала Лили-Роуз сорок лет назад; как и они, вы идете вдоль по улице Тремонт под ручку. Фелиса принарядилась по такому случаю в шорты с розовыми пайетками и маленький топик, ты же щеголяешь в черных джинсах в обтяжку и дорогой белой мужской рубашке от Сакса: подарок Лили-Роуз этой весной на твое шестнадцатилетие.

Вы еще не дошли до площади Дадли, Шейна, а музыка сока[39] уже начинает тебя мучить. Она будто зовет тебя! Увы, как ты ни напрягаешь свои силы, ритм входит в тебя, но ты не входишь в ритм. Внезапно вас подхватывает, несет и уносит ликующая толпа, все эти цветные, которые идут за повозками, раскачиваясь, подпрыгивая и приплясывая. Для тебя очевидно, что эти люди не афроамериканцы, что они выросли в другом месте, где им позволено было дышать, где их душа была не так придавлена тяжестью расизма, прошлого и настоящего, а тело не так изуродовано скверной едой, наркотиками и яростью. Пронизанные фольклором и священными ритуалами, они провели долгие недели за шитьем костюмов и сооружением повозок для этого карнавала, напитываясь ритмом чатни — наполовину калипсо[40], наполовину индийским, — и вот, в какой-то спокойной радости или радостном спокойствии, они идут по бульвару Мартина Лютера Кинга в ритме steel drums[41] Тринидада. Как будто весь мир — павлин, вокруг них бушуют краски: колеса из перьев в окружении других колес из перьев, темно-синий в окружении ярко-зеленого, в обрамлении конфетно-розового, белизна и золото повсюду и пламенеющие султаны, красно-оранжево-золотые; огромные маски, воплощающие африканских богов; мужчины, в одежде с леопардовым принтом с королевскими метками, расхаживающие на ходулях. Вытянутые, пятиметровой высоты сооружения из перьев, такие тонкие, что дух захватывает, медленно скользят по улице. Тысячи людей танцуют, шагают и празднуют, посылая тебе сияющие улыбки и теплые взгляды. Как и жители Гарлема в прошлом году, эти антильцы убеждены, что ты одна из них, но они ошибаются, Шейна, ты из никого. Недостаточно иметь темную кожу: никто не научил тебя надевать на голову корону из золотых перьев, обнажать живот, покрывать руки листьями из зеленых блесток. Фелиса то и дело встречает людей из своего квартала или из своего детства, называет их братом и сестрой, она не задумывается, умеет ли танцевать, имеет ли право танцевать, танцует ли убедительно, — нет, она просто танцует, и точка. Она подпрыгивает, и ее большая грудь подрагивает, она подбадривает тебя, мол, присоединяйся, но твое тело неподатливо. А когда оно наконец расслабляется достаточно, чтобы откликаться на музыку, то делает это невпопад: зажмурившись, ты поднимаешь руки и мечешься во все стороны. Ты знаешь, что нельзя этого делать — на карнавале объединяются с открытыми глазами, — но, чтобы испытать хотя бы подобие единения, тебе надо их закрыть.

Мощные и глубокие мужские голоса скандируют beat soca; ожерелья на женских грудях подпрыгивают в разных ритмах. Тебя завораживают женщины: у них блестящие от пота лица, ногти кораллового цвета, на бедрах бикини со сверкающей бахромой. Движения их бедер откровенно похотливы, но в них нет ни грамма обольстительной вульгарности, только чувственность и плодовитость.

— Боже мой, — говоришь ты Фелисе, повысив голос, чтобы перекричать шум карнавала, — как подумаю, сколько времени тратят наши одноклассницы, ломая голову, как растопить свои задницы…

Фелиса кивает, посмеиваясь, потом кричит в свою очередь тебе в ухо:

— Сельма дала тебе сиськи и попку, но ее не было с тобой, чтобы научить тебя ими пользоваться.

— Вот. Я не умею танцевать.

— Шестнадцать лет жизни в Верхнем Вест-Сайде погубили в тебе чувство ритма.

— Вот.

Я не умею быть здесь, заявляет твое тело, буйствуя в ритме музыки. Ты невольно спрашиваешь себя, что подумала бы Лили-Роуз, если бы увидела тебя в эту минуту… что подумала бы твоя бабушка Дженка… А Джоэль, кстати? Бывал ли он на карнавале? Во время своих многочисленных поездок в Африку давал ли хоть раз себе волю вот так? Тебе трудно это себе представить.

Ты с размаху врезаешься в другого танцора.

— Эй! Останься с нами, моя красавица! — говорит Фелиса, ловя тебя в объятия.

Следуя за величественным скольжением повозок, колонна движется теперь в направлении парка Франклина. Разноцветные знамена колышутся на ветру, гордо провозглашая родины тех, кто их держит: Барбадос, Пуэрто-Рико, Куба, Гондурас, Доминиканская Республика, Сент-Винсент, Тринидад-и-Тобаго, Ямайка, Гренада… Даже маленькие дети машут флагами.

— Смотри! — восклицает Фелиса, показывая тебе на огромное красно-синее знамя. — Это гаитяне. Французский флаг минус убитый белый!

Почему все выглядят такими счастливыми? — спрашиваешь ты себя, Шейна, на грани обморока.

КОГДА СНОВА ЗАЖИГАЕТСЯ СВЕТ, К ЦВЕТНЫМ ЖЕНЩИНАМ ПРИСОЕДИНИЛАСЬ НА СЦЕНЕ СОТНЯ БЕЛЫХ МУЖЧИН, ОНИ СТОЯТ ЛИЦОМ К НИМ, ПОПАРНО, СПИНОЙ К ПУБЛИКЕ. ТИШИНА. МУЖЧИНЫ ОДЕТЫ С НОГ ДО ГОЛОВЫ В БЕЛОЕ ИЛИ В КОЛОНИАЛЬНОЕ ХАКИ. С ПЕРВЫМ УДАРОМ ВОЕННОГО БАРАБАНА ОНИ КЛАДУТ РУКИ НА ПЛЕЧИ ДЕВУШЕК И ЖЕНЩИН И ПРИБЛИЖАЮТСЯ К НИМ. ПО МЕРЕ ТОГО КАК БАРАБАННЫЙ БОЙ УСКОРЯЕТСЯ И ПРЕВРАЩАЕТСЯ В МОЩНЫЙ РОКОТ, ОНИ РАССТЕГИВАЮТ ШИРИНКИ И МЕХАНИЧЕСКИ ТРАХАЮТ ЖЕНЩИН В ТЕЧЕНИЕ МИНУТЫ.

СРЕДИ СОТНИ БЕЛЫХ МУЖЧИН МОЖЕТ БЫТЬ И НЕСКОЛЬКО ЦВЕТНЫХ: ЭТО РАБЫ, ИСПОЛЬЗУЕМЫЕ КАК ПРОИЗВОДИТЕЛИ.

ТЕМНОТА.

Узнав, что доктор Ферзли предложила Лили-Роуз звонить ей в любое время, Джоэль хмурит брови. Он знает, что это нарушение основных правил психоанализа. Неужели доктор Ферзли считает, что ее пациентка в опасности?

Эта гипотеза оказывается верна. Проснувшись на следующее утро, Джоэль находит вторую половину постели пустой. Открыв дверь в гостиную, он видит ярко-красную ночную рубашку Лили-Роуз, как будто небрежно брошенную на ковер, но ведь Лили-Роуз никогда ничего не разбрасывает. Прежде чем малейшая осознанная мысль успевает оформиться в его мозгу, слова «она умерла» слетают с губ. Нет никакого зазора между этим мгновением и следующим, когда, опустившись подле нее на колени, он щупает ей пульс и набирает 911. «Скорая помощь» везет их в больницу Святого Луки, завывая сиреной.

Только много позже доктор Ферзли сумеет собрать воедино фрагменты истории молодой женщины. Незадолго до попытки самоубийства у нее всплыло воспоминание, связанное с подвалом их дома в ту ночь после вечеринки, тело отца, прижимающееся изо всех сил к ее телу, яростно притиснувшее ее к стиральной машине, потому что он испугался за нее, за безопасность своей маленькой девочки. Затылком она чувствовала дыхание отца, шумное и частое, а его руки, как ремни, опутали ее, яростно завязались вокруг ее торса, слишком крепко сжимая эту восхитительную юную плоть, открывшуюся ему в новом желтом ансамбле в красных цветах. На этот раз все референции на грифельной доске ее «я» были внезапно стерты, и не тело, но разум Лили-Роуз окаменел, превратившись в надгробную плиту, гладкую и пустую, над жизнью без имени, без дат и без мест, на заброшенном кладбище.

Тем временем в больнице Святого Луки четыре часа утра, и, пока врачи делают его жене промывание желудка, заставляя ее исторгнуть водку и валиум, которые она проглотила несколько часов назад, Джоэль размышляет. Конечно, его жене всего тридцать четыре года, и есть еще небольшая надежда, что она сможет зачать, но они пытаются уже пять лет, и их постоянные неудачи ее буквально убивают. «Материнство пойдет ей на пользу, — думает Джоэль. — Позволив ей сосредоточиться на чем-то, кроме нее самой, оно удалит ее от острых предметов внимания, которыми она режет себя ежеминутно. Если бы она могла кормить и любить маленького ребенка, может быть, немного этой любви перешло бы и на нее. Может быть, она сама подарила бы себе немного этой самой любви, которой лишили ее родители, и ощутила бы на себе ее целительную силу. Тогда она снова смогла бы писать, закончила бы диссертацию, вернулась к нормальной жизни… Надо найти способ дать ей ребенка».

Он выходит из палаты жены около десяти утра. Прежде чем покинуть больницу, заходит на сестринский пост, чтобы рассказать о событиях ночи Арете.

— Боже мой, Джоэль, это пугает, — говорит та, качая головой. — У тебя есть время выпить кофе?

Сидя за чашками плохого кофе на Амстердам-авеню, они удрученно обсуждают семейную ситуацию Даррингтонов — Рабенштейнов и составляют список возможных вариантов. Оба знают пары усыновителей, и, стало быть, им известно, что, если только не ехать в сомнительные страны вроде Китая или Румынии, процедура эта дорогая и сложная.

— А ЭКО? — спрашивает Джоэль.

— Нет, дружище, тебе не захочется это делать.

И Арета вкратце рассказывает ему о всех сложностях оплодотворения in vitro: ежедневные гормональные уколы, бесчисленные поездки в клинику на эхографию, анализы крови, извлечение яйцеклетки, подсадка… Мало того что один цикл искусственного оплодотворения стоит восемь тысяч долларов, добавляет она, еще и процент успеха чрезвычайно низок. Многие пары пытаются раз за разом и в конце концов опускают руки. В общем, надо быть готовым выбросить пятьдесят тысяч долларов в окно.

Джоэль вздыхает. В том состоянии, в котором находится Лили-Роуз, невозможно просить ее пройти такую тяжкую процедуру.

Пока они ждут второй чашки скверного кофе, Арета меняет тему. У нее тоже не все гладко. Она беспокоится за свою младшую сестренку Сельму в Балтиморе. Джоэль уже знает кое-что о молодой женщине: та стала матерью в семнадцать лет, а отец ребенка так и не женился, хоть и оставался с ней какое-то время… но смылся к своим дружкам-наркоторговцам у Лексингтонского рынка. Сегодня Сельме двадцать четыре года, а ее сыну Тренту семь. Они живут в тесной квартирке в Сандтаун-Винчестере. Сельма работает на полставки кассиршей в соседней лавке. Ее зарплаты едва хватает, чтобы платить за квартиру, и она все время боится, что ее мальчика затянет мир наркотиков.

— Они в долгу как в шелку, — говорит Арета. — Я посылаю ей чек время от времени, но что ты хочешь, я не могу позволить это себе часто, дружище, ты же знаешь, как дорого жилье в Нью-Йорке. Два-три дня назад Сельма позвонила мне и сказала, что с нее довольно. Их квартира разваливается на глазах, и никто не почешется приехать из центра города, чтобы сделать ремонт. У них проблемы с трубами, с проводкой, тараканы, да все наперекосяк! Недавно ночью таракан упал с потолка в комнате Трента, бедный малыш проснулся с воплем, потому что эта тварь запуталась в его волосах… и Сельма совсем слетела с катушек. Утром она звонит в город: «Ради бога, пришлите нам парня из санитарной службы!» Ей говорят: «Ждите». Она весь день проторчала дома, а когда под вечер парень наконец нарисовался, он заявил, что в счет будет входить определенное количество сексуальных услуг. Она послала его ко всем чертям и всю ночь просидела, глядя на тараканов. Вчера она позвонила мне и сказала, что приняла решение. Уж если так унижаться, лучше торговать собой.

Какое-то время — нижняя губа на полистироловой чашке, верхняя губа на крышке — двое друзей молча пьют кофе, и каждому не дает покоя тягостная картина: Джоэлю реальный образ жены, которая лежит в больнице в нескольких кварталах отсюда со свежепромытым от проглоченных ядов желудком, Арете же гипотетический образ младшей сестренки, скатившейся до профессии если не самой древней, то самой печальной на земле, где незнакомцы платят за то, чтобы обволакивать вас своими словами и своими запахами, мучить вас своим голодом и своим гневом, наполнять вас своим полупотомством.

— Принести вам еще что-нибудь? — звучит над ними пронзительный голос официантки в розовой униформе.

И тут, как двойная заря, одна и та же идея вдруг рождается в его и в ее мозгу.

Вернувшись с карибского карнавала в Бостоне, ты снова пристаешь к Джоэлю и Лили-Роуз по поводу твоего происхождения. Это сильнее тебя: ты должна любой ценой вскрыть замок их сейфа. Из фактов, запертых в нем, ты с уверенностью знаешь три: во-первых, что Сельма Паркер родилась в Балтиморе 10 апреля 1968 года; затем, что она жила на западе города, точнее, в трущобном квартале Санд-таун-Винчестер, до тех пор, пока крошечная версия тебя не проросла в ее лоне; и, наконец, что ее сестра Арета, медсестра из отделения акушерства больницы Святого Луки на Манхэттене, послужила связующим звеном между ней и твоим отцом.

Этот последний факт — единственный, который ты можешь сунуть им под нос, и ты настаиваешь, чтобы Джоэль дал тебе телефон Ареты. Он поднимает бровь, но в конце концов соглашается.

И все вдруг идет очень быстро.

В лихорадке, дрожа от страха, ты набираешь номер твоей незнакомой тетки.

Арета назначает тебе встречу на завтра, за час до начала ее ночного дежурства.

Разговор выходит нелегким.

— Она спрашивает иногда, как я живу?

Пауза. Потом:

— …Не совсем.

— Не совсем?

— Ну нет, Шейна. По правде сказать, она никогда не спрашивала о тебе. Я понимаю, это, наверно, нелегко признать, но…

Она:

— … Сколько ей сейчас лет, сорок один?

— Точно. Мне скоро пятьдесят, а она на восемь лет моложе меня.

— И… чем она занимается?

— Работает в бакалейной лавке.

— Вот как? Все еще?

— Ага. В «Семь-одиннадцать»[42] в своем квартале.

— Она еще живет в Сандтаун-Винчестере?

— Нет, она теперь на востоке. Живет в Дуглас-Хомс, на углу Иден-северной и Файет-восточной. Ее участок выходит на Файет-восточную. Знаешь, что забавно? На западе она жила на улице Пуласки-северной, а теперь, если идти прямо по Файет-восточной, она переходит в шоссе Пуласки. Забавно, правда?

На несколько секунд у тебя перехватывает дыхание.

— Ты шутишь, — говоришь ты совсем тихо.

— В чем дело?

— Арета, ты хочешь сказать, что моя мать… твоя сестра… я хочу сказать… Сельма… всегда жила на улицах под названием Пуласки?

— Ага, чудно, правда? Но…

— Арета, — говоришь ты, и твое сердце отчаянно колотится, — ты не могла бы… Если тебе не трудно… просто… в каком-то смысле… поговорить с Сельмой, что она скажет насчет визита?

— Ты хочешь сказать… чтобы ты… поехала к ней туда?

— Да.

— Но, моя дорогая, я знаю, что она скажет. Я могу тебе сразу сказать, что она скажет.

Ты смотришь на нее. Тебе не нужно задавать вопрос, на который ей не нужно отвечать.

— Может быть, я могла бы… написать ей письмо?

— Никто больше не пишет писем в наши дни… Во всяком случае, не Сельма.

— Вот как?

— Ну да… Не забывай, что она бросила школу в четырнадцать лет.

— А… я не знала.

— Я единственная из семьи дошла до аттестата.

— О’кей. Но не могла бы я просто… передать ей записку, чтобы… спросить, можно ли мне приехать в Балтимор? Чтобы познакомиться, понимаешь? Я вовсе не думаю о… ссоре. Само собой!

— Да, но зачем, Шейна? Она захочет это узнать.

— Ну, чтобы поговорить немного. Просто… узнать ее, хоть чуть-чуть.

— Мне очень жаль, дорогая, но… ей это совсем не интересно, я уверена. Тебе это, должно быть, странно и даже тяжело, но… подумай. Не можете же вы просто стоять в дверях и таращиться друг на друга!

— Ты можешь показать мне фото?

— …Не вижу, какой тебе с этого прок.

— Прошу тебя.

— Нет, моя дорогая. Мне очень жаль. Мне было бы неприятно это делать.

— Я на нее похожа?

Арета вздыхает.

— Да, — говорит она. — На удивление. Тот же рост, те же размеры, все круглое там, где нужно, как говорили мужчины в старину. Конечно, в последнее время она немного набрала вес — но ты вылитая она в семнадцать лет, почти близняшка.

— Волосы?

— У нее более курчавые.

— Кожа?

— Немного светлее.

— Светлее?

— Ага. Наша мать была светлокожая, а отец черный как сажа. Он африканец. Наверно, ты унаследовала это от него!

— Откуда из Африки?

— Мали.

— Мой дед малиец?

— Деточка… у тебя разве мало дедов и бабушек? Ни к чему называть моего отца твоим дедом. Это только еще больше собьет тебя с толку.

— Дай мне ее адрес, Арета, умоляю тебя.

Арета нехотя достает мобильный телефон, ищет адрес Сельмы в Балтиморе и, нацарапав его на клочке бумаги, протягивает тебе. «Дуглас-Хомс», — написала она.

Дуглас или Дугласс? — спрашиваешь ты себя, возвращаясь в свою комнату. Назван в честь Фредерика Дугласса, бывшего раба и талантливого писателя-аболициониста, или в честь кого-то другого? Ты просматриваешь несколько сайтов в Сети: возможны оба написания. Потом, забив в поисковик дату рождения Сельмы, ты узнаешь, что 10 апреля 1968 года было не лучшим днем для появления на свет в Балтиморе. Только что убили Мартина Лютера Кинга: в ответ на это событие город превратился во всеобщий мятеж, глаз циклона, названный вскоре бунтом Страстной недели. Заполыхав сначала в восточных кварталах, ярость быстро охватила и запад. День за днем обезумевшие от ярости мужчины и женщины неистовствуют на улицах. Они бросают камни и бранятся, бьют окна, грабят магазины и зажигают пожары, чье пляшущее оранжевое пламя открывает телезрителям всей страны невиданный Baltimore by night[43]. Показывают, разумеется, длинные улицы, их знаменитые смежные дома с одинаковыми крылечками, но показывают и развалюхи, крытые толем, с косо висящими дверями на ржавых петлях, утопающие в мусоре и сорной траве. Спиро Агню, губернатор Мэриленда, объявляет комендантский час и вводит Национальную гвардию; президент Джонсон добавляет федеральные войска. Сапоги топчут беззащитную плоть, пули прошивают тела, и итог неутешителен: шесть убитых, сотни раненых, тысячи арестов. И вот, посреди всех этих празднеств, Сельма Паркер инкогнито выскользнула в мир.

Чувствуя непривычное напряжение, исходящее от хозяйки, Пуласки заползает под твой стол и тревожно обнюхивает ноги. Ты гладишь его по холке — и забиваешь, впервые, имя Пуласки в поисковик.

Завороженная, ты узнаешь, что Казимир Пуласки (1745–1779), поляк по происхождению, был видным генералом в американской Войне за независимость. Он руководил восстанием мятежников в Польше, которое правительство потопило в крови, после чего бежал в Париж. Там он узнал от Бенджамина Франклина, что идет борьба за свободу в английских колониях Северной Америки. Несмотря на плохое знание английского, Пуласки пересекает Атлантику; он сыграет первостепенную роль в завоевании независимости Соединенными Штатами. Военный до мозга костей (ни жены, ни детей, никаких известных связей с женщинами), он создаст кавалерию Соединенных Штатов, организует кровавую борьбу американских войск против Великобритании, даже спасет жизнь Джорджу Вашингтону во время главного сражения. Поэтому по всей стране его имя дают памятникам, улицам и паркам; его статуя украшает площадь Свободы в Вашингтоне; в Чикаго даже установлен праздничный день в его честь… Стоп! — говоришь ты себе наконец в три часа ночи. Я не хочу тонуть в абсурдных поисках. Я хочу написать моей матери.

Но какой выбрать тон? Формальный? Развязный? Юмористический? Слезливый? У каждого варианта свои подводные камни. Дорогая мадам Паркер… Дорогая миссис Паркер… Привет, Сельма, сколько лет, сколько зим… Сильный и уверенный голос может ее напугать, от слабого и хнычущего она отвернется. Весь остаток ночи ты пишешь письмо, рвешь один вариант за другим и начинаешь сначала… В конечном счете ты выбираешь ложь в нейтральном и лаконичном стиле: Я собираюсь в Балтимор по причинам, связанным с моей учебой, пишешь ты, и мне пришло в голову дать Вам о себе знать. Я бы очень хотела с Вами встретиться и буду рада спланировать мою поездку в любую дату, которая Вас устроит, до Рождества.

С бешено колотящимся сердцем, с влажными руками, ты отправляешь письмо на следующий день.

Джоэль Рабенштейн заплатит Сельме Паркер тридцать тысяч долларов, если она согласится выносить его ребенка, который будет также ребенком Лили-Роуз Даррингтон, ибо та усыновит его при рождении и будет любить, лелеять, растить и воспитывать до взрослого возраста, вот, в общем, и все, что можно сказать на эту тему.

Еврейские гены будут переданы. Эта невольная мысль застает Джоэля врасплох. Ему глубоко плевать на гены, но этого, конечно, нельзя сказать о Дженке. Ну да ладно: из любви к матери и из уважения к ее утрате, тень которой нависла над его жизнью с того далекого дня, когда эта утрата, взорвавшись ночным плачем, вырвала его из сна, он готов предоставить свои еврейские гены, чтобы сделать ребенка.

Верит он зато в воспитание. Они с Лили-Роуз окружат ребенка красотой, умом, культурой, знанием и восхищением. Они будут бегать и играть с ним, научат его любоваться звездным небом, напитают его своей любовью, дадут силу и мужество, которые будут ему нужны, чтобы расцвести. К тому же материнство залечит раны Лили-Роуз: благодаря любви малыша она преодолеет свою тягу к «Вирджинии слим», золофту, валиуму и водке, допишет диссертацию и опубликует ее. Более того, осуществив тайную мечту, которую лелеет с лицейских лет, она напишет роман. Насколько полезнее для нее будет предаться литературному труду, чем читать год за годом одни и те же старые лекции в Сити-колледже! И Джоэль почтет за большое счастье содержать ее, пока она будет писать.

Если бы Джоэль на минуточку поскреб гладкую поверхность своего сознания, чтобы увидеть монстров, блуждающих впотьмах там, внизу, ему пришлось бы признать, что есть и другая причина, по которой он готов отправить свою сперму в Балтимор с железнодорожной компанией «Амтрак» в дорожной сумке Ареты: это помогло бы ему взять реванш над Джереми за все муки, которым тот подвергал его в их детстве, наступая ему на ноги, плюя в лицо и обыгрывая в шахматы. Отцовство сделает Джоэля любимым сыном Дженки раз и навсегда. Но он никогда не скребет гладкую поверхность своего сознания. Подсознательное для него — терра инкогнита. Психоаналитики — это хорошо для других, ему они не нужны. Он прекрасно себя чувствует.

Осталось только убедить жену.

В январе 2010 года в Порт-о-Пренсе задрожала земля, вызвав обрушение тысяч домов и домишек, церквей и дворцов, убив сотни тысяч людей… в том числе родного отца Фелисы. Теперь настал твой черед утешать подругу, баюкать ее, успокаивать и ласкать, плакать вместе с ней.

Фелисе претит манера американской прессы замалчивать события неделя за неделей, и она принимает решение присоединиться к «Репортерам без границ»[44]. Во время выпускных экзаменов вы обе упорно трудитесь и, как результат, получаете аттестаты. Фелиса поступает на факультет современной истории в Нью-Йоркский университет. За неимением других идей, ты подаешь документы в Колумбийский, и, поскольку Джоэль там уважаемый профессор, допускается нарушение определенного количества условий приема, чтобы принять тебя.

Но ты рассеянна. Угнетена. Растерянна. Ты не можешь сосредоточиться и получаешь плохие оценки по всем предметам. Родители дипломатично уговаривают тебя обратиться за психологической помощью, но ты этого не делаешь.

В конце первого курса ты не выдерживаешь. Ты бросаешь Колумбийский университет, делаешь ручкой Батлер-холлу и снимаешь с Фелисой крошечную квартирку в подвале в Бедфорд-Стайвесанте, в самом сердце Бруклина. Пусть ты еще зависишь от Джоэля и Лили-Роуз в финансовом плане, тебе не терпится хотя бы освободиться от их власти в повседневной жизни.

Разумеется, Пуласки ты берешь с собой. Но пес плохо перенес переезд и так и не привык к новому окружению. Каждое воскресенье вы возите его подышать воздухом и побегать в Проспект-парк, но бегать он уже толком не может. Он растолстел, быстро устает, и ему, кажется, все время больно. Хуже того, всего в семь лет у него уже проявляются симптомы сенильности. Его голубые глаза умоляют тебя простить ему его промашки.

— Как страдание собак молчаливо, — говорит Фелиса однажды вечером, когда вы с ней делите кастрюлю вареного риса на обед.

— А человеческое шумно, — отвечаешь ты. Некоторое время вы молча жуете рис.

— Как собаки невинны, — говоришь ты.

— А люди виновны, — отзывается Фелиса. — Особенно Лили-Роуз.

— Точно.

Чуть позже, когда вы изо всех сил делаете вид, будто вам нравится консервированный компот из яблок, ты говоришь:

— Называть. В сущности, все вращается вокруг этого. Кто имеет право называть, а кто нет. В иудейской традиции именно непроизносимость имени Бога — тетраграмма YHWH — доказывает его абсолютное превосходство. Никто не может его назвать. Зато он может назвать Адама, Адам может назвать животных, животные не могут никого назвать, белые могут назвать цветных…

— Цветные, — подает реплику Фелиса, — могли называть своих детей, но только временно. Каждый раз, когда ребенок менял хозяина, он получал новое имя. Отсюда, конечно, Малкольм Икс[45].

— Женщины тоже, — перебиваешь ты ее, — должны бы все называться Иксами. До недавнего времени они тоже должны были менять имя, меняя хозяина. От рождения они носили имя отца, позже — имя мужа. Моя бабушка Эйлин с гордостью называла себя не просто миссис Даррингтон, но миссис Дэвид Даррингтон! И даже если, как феминистки первой волны, сохранишь свою девичью фамилию, ничего женского в этом нет, это все равно фамилия отца.

— В наши дни можно носить фамилию матери, — говорит Фелиса, — но это лишь отодвигает проблему поколений: это фамилия деда по матери.

— Зачем мы притворяемся? Все знают, что в счет идет только мужская генеалогия. Взгляни на первую страницу Библии: мужчины рождают мужчин, поколение за поколением, до бесконечности.

— Даже женская мастурбация не такой тяжкий грех, как мужская, потому что она не влечет растраты семени.

— У нас нет семени, а стало быть, нет и имени, чтобы передавать. Мы не рождаем, рождают мужчины за наш счет. Плоть стирается, потому что она явна. Плоть забывается, потому что она очевидна.

— Кого когда заботило генеалогическое древо Сельмы? Попробуй проследить… не десять, но хотя бы два поколения, оно чахнет и исчезает.

— Я думаю, что буду зваться теперь Шейна U. U как Uterus — матка: одно из самых неблагозвучных и нелюбимых слов из всех существующих.

— Любопытно, не правда ли, что имя нашего первого дома так скверно звучит на наш слух!

U — буква в форме матрицы, сумки, мешка. U — буква, которая выносила нас всех. U — то, чем была Сельма для Джоэля и Лили-Роуз. Безымянная матка. Женшина по имени Uterus.

Обнявшись, вы направляетесь каждая в свою комнату без окон.

Жребий брошен. Чудо свершилось. Путем зачатия, столь же непорочного, как зачатие Девы Марии, родилась человеческая жизнь. Еврейский сперматозоид, сильный, активный, боевитый и хороший пловец, сумел проникнуть внутрь большой афроамериканской яйцеклетки, которая его дожидалась. Крошечный эмбрион сформировался в матке Сельмы Паркер, и его клетки задвигались, закипели, начали делиться и размножаться. Через несколько недель пылко и ровно забилось сердечко. Эмбрион потихоньку растет в животе у Сельмы. Появляются первые зачатки его конечностей, первый эскиз мозга… глаза… уши… Идут недели, и пять чувств просыпаются одно за другим, готовя это маленькое тельце к познанию мира, чтобы выжить в нем.

Во втором триместре беременности Сельмы — когда, благодаря первой эхографии, они уже уверены, что ребенок действительно есть и что это, скорее всего, девочка, — они перевозят Сельму на восток города, но, прежде чем позаботиться о приданом и уведомлениях о рождении, Лили-Роуз проявляет неожиданную инициативу: не съездить ли им в Чехословакию?

— У нас с тобой так и не было медового месяца, милый, — говорит она Джоэлю.

— Нет проблем. Проведем Рождество в Праге!

И он бронирует им билеты первого класса на самолет и номер в роскошном отеле.

Еще не в курсе того, что готовится в Балтиморе, Дженка не может понять, с какой стати ее сноха-шикса вдруг заинтересовалась ее молодостью. Но по просьбе Джоэля, она отыскала старый план Праги и нарисовала красные звездочки на местах, которые надо посетить.

— Вот здесь кафе, где я встретила твоего отца… Здесь, наверху, рядом с замком, дом Кафки… Ни в коем случае не пропустите еврейский музей, еврейское кладбище… Здесь старая-новая синагога, где Павел отпраздновал свою бар мицву… Ой-вей, ой-вей! Как жаль, что твой отец не дожил, он помог бы вам спланировать поездку…

— Вы не хотите поехать с нами, мама? — ласково спрашивает Лили-Роуз.

— Плохая идея с моим артрозом. Я буду вам обузой. Нет, нет! Езжайте вдвоем. Фотографируйте все, а вернувшись в Нью-Йорк, покажете мне, как выглядит моя страна сегодня, через шестьдесят лет после нашего поспешного отъезда…

Лили-Роуз кивает, целует свекрови руки и обещает ей сделать много фотографий. Но выражение, которое употребила Дженка, запало ей в голову: наш поспешный отъезд. Ее свекор и свекровь — евреи из Чехословакии, а она не знает практически ничего об участи чешских евреев во время войны! Лили-Роуз провела несколько дней за изысканиями в публичной библиотеке, и то, что она узнала, потрясло ее.

— Если мы хотим лучше узнать историю нашей семьи до рождения нашего ребенка, — говорит она Джоэлю, — надо посетить еще и Терезин.

И они решают во время каникул заехать и в лагерь, где многие члены семьи Дженки и Павла нашли свою смерть и откуда другие были депортированы в Освенцим.

На протяжении всего визита в лагерь Лили-Роуз делает записи.

Лили-Роуз не знает, что страна, где она сейчас находится, распадается: Словакию и Чешскую республику разрывает с самого падения Берлинской стены два года назад и последовавшего за ним краха Варшавского договора; скоро бархатная революция уступит место бархатному разводу, и год рождения Шейны станет и годом смерти Чехословакии.

Когда ты приближаешься к твоему двадцать третьему дню рождения, Лили-Роуз сообщает Джоэлю, что будет просить развода по причине несовместимости. Но Джоэль, как обычно, предпочитает не гнать волну, и чета в конечном счете разводится по обоюдному согласию.

И вот твоя немедленная реакция на это событие, Шейна, — ты покупаешь билет на автобус до Балтимора.

Покинув Манхэттен, ты через пять часов прибываешь на автовокзал на улице Гейнс, близ порта, берешь напрокат машину и едешь прямо на улицу Файет, где сворачиваешь налево. Ты провела бессчетное количество часов, сверяясь с планом города, и дорожная сеть Балтимора, можно сказать, впечатана в твои нейроны. Ты покидаешь центр города с его элегантными старыми и современными зданиями и всего через десять минут оказываешься в Вестерне. И там, кроме вишен в цвету, ничего красивого и не увидеть.

Ты не только смотрела каждую серию «Прослушки» по нескольку раз, но и прошерстила Интернет, чтобы попытаться понять трагическую участь западного Балтимора. После волнений 1968 года и особенно после экономического кризиса 1980-х средние классы, как цветные, так и белые, в большинстве своем покинули город: в самых типичных кварталах со смежными домами, выкрашенными свежей краской и когда-то прелестными, тысячи жилищ были брошены. Сегодня — заколоченные окна, стены, изъеденные плющом, двери, покрытые граффити, сады, заваленные мусором, — они или пусты, или захвачены жирными крысами и тощими людьми. Ты видела столько фотографий этого квартала, что думаешь, будто знаешь, чего ждать, но действительность этих пустующих жилищ погружает тебя в океан грусти. Вот что Лили-Роуз называла «дном», думаешь ты: повсюду хаос, бесконтрольность, слои, мешанина, концы, связанные как попало…

С мокрыми от слез щеками ты медленно едешь по разоренному пейзажу, и тебе не хочется выходить из машины. Улицы пусты, но ты видишь много церквей, винных погребков, мечетей и бакалейных лавок. Как бы то ни было, говоришь ты себе, надо заправить топливом тело и душу. Следуя своему внутреннему плану с бешено колотящимся сердцем и мозгом на автопилоте, ты выезжаешь на Пуласки-северный, паркуешь машину и трижды шепчешь имя твоего любимого пса. Внезапно у тебя бегут мурашки по коже: «В каком же именно доме, между Франклином и Винчестером, жила Сельма, когда зачала меня?»

Рванув с места, ты поднимаешься к Орлеану, поворачиваешь направо и едешь на восток к Дуглас-Хомс, ряду одинаковых коричневых домиков. Ты знаешь, что Джоэль оплатил переезд Сельмы в этот квартал, полуеврейский, полуафроамериканский, после первого триместра ее беременности. Почему именно тогда? Потому что через три месяца можно быть почти уверенным, что беременность будет доношена. Не правда ли, папа? — говоришь ты вслух, барабаня пальцами по рулю. Было бы жаль выбросить тридцать тысяч долларов на младенца, который загнется, не родившись? Новый вопрос приходит тебе в голову: помогала ли Арета Джоэлю и Лили-Роуз составить контракт, который должна была подписать Сельма? Или все произошло неформальным образом: устная договоренность между четырьмя взрослыми людьми?

Идеальное положение, думаешь ты, выехав на Иден-северную: на полпути между синагогой и еврейским музеем на Джойсе и родильным домом Джона Хопкинса на Каролине-северной. Значит, здесь я явилась в историю. Рожденная на незнакомой улице незнакомого квартала в незнакомом городе от незнакомой женщины, которую я никогда не увижу.

Ты находишь номер дома Сельмы и паркуешься перед ним. Ты приготовилась, на случай, если кто-нибудь спросит, сказать, что ждешь друга, но никто не обращает на тебя ни малейшего внимания. Ты сидишь там до вечера, с двух до семи часов, глядя на входящих и выходящих афроамериканок: Подходящий возраст? Подходящие габариты? Почти все полные, некоторые откровенно толстые. Шесть лет назад Арета сказала тебе, что Сельма набрала вес; может быть, к этому времени она уже превратилась в монгольфьер? Э-э… Извините, мадам… Вас зовут случайно не Сельма Паркер? Вы не моя мать? Э-э… Вы меня любите? Я хочу сказать… Э-э… Вы любили бы меня? Ты всматриваешься и в цветных молодых людей, проходящих поблизости: что, если один из них — твой единоутробный брат Трент? Если ты выйдешь из машины и начнешь прохаживаться по улице, бормоча себе под нос Трент, Трент, Трент, может быть, один из них обернется и скажет тебе: Ты ко мне обращаешься? Потом ты понимаешь: нет, Тренту сейчас больше тридцати лет, вряд ли он еще живет у своей мамы на Иден-северной. У нашей мамы. А может быть, его убили на одной из американских войн, в Ираке или в Афганистане…

Фелиса каждый день навещает тебя в клинике. Она обнимает тебя, и ты прижимаешься к ее успокаивающему телу. Она только что вернулась из Бенина, где ее любимая неправительственная организация, «Тьюринг проджект», помогает строить начальные школы. Она говорит тебе, что в конце своей поездки побывала в прибрежном городе Уида.

— Ты, наверно, много слышала про Уида, детка, — продолжает она, ласково гладя твой лоб.

— Да, мамочка, я видела упоминание о нем во многих книгах.

— Ты, конечно, знаешь, что на протяжении четырех столетий тысячи мужчин, женщин и детей брали в плен в окрестных странах и привозили в Уида.

— Да, мамочка. Я читала об этом много раз.

— И ты знаешь, что тех, кто был слишком слаб для плавания через океан, хоронили заживо.

— Да, мамочка.

— Но говорят, что другие, прежде чем их толкали, тащили или швыряли на эти большие корабли, называемые негритянскими, участвовали в ритуале забвения. Это ты знала, милочка?

— Нет, мамочка, — бормочешь ты уже сонным голосом. — Что такое ритуал забвения?

— Ну вот, милая, говорят, что на площади в сердце города Уида росло прекрасное дерево, и, прежде чем направиться к дверям Невозврата, будущие рабы приходили обойти это дерево. Женщины обходили его семь раз, мужчины девять.

— Зачем, мамочка?

— Ну, милочка, они были достаточно умны, чтобы знать, что в их новой жизни за морями воспоминания будут тяготить их больнее цепей. Оживший на плантациях Бразилии, Санто-Доминго или Джорджии, каждый образ радости и нежности былых времен будет кинжалом, вонзенным в сердце. И тогда они вручили свою душу дереву. Они вверили ему все африканские воспоминания, чтобы оно их бережно хранило, лелеяло и берегло, пока они не вернутся, чтобы продолжить нить своей истории с того места, на котором она была перерезана.

— И они вернулись, мамочка?

— Нет, дорогая.

— Нет?

— Нет. Больше миллиона рабов посадили на корабли в Уида и отправили через океан, и никто не вернулся.

— Никто?

— Нет, детка. Ни один. Год за годом, десятилетие за десятилетием дерево терпеливо ждало их возвращения, но тщетно.

— И оно все еще ждет, мамочка?

— Нет, дорогая. Сегодня его больше нет. Все исчезло: его узловатые ветви и перепутанные корни, его ствол и его соки. Мелко порубленные истории похищенных африканцев стали опилками, воздухом и пылью.

— Ох, мамочка… как это грустно!

— Не плачь, милая.

— Но ты плачешь.

…Жермен Аконьи, Дженнифер Аллейн, Хлое Бейкер, Клоду Баррасу, Buteo buteo, Элен Кастель, Кристиану Эггеру, Шейле на Джиг, Лилли Хаунгнихин, Сильване Мои Виршо, Ги Оберсону, Оливии Профизи, Салие Сану, Агате Джокам Томо и Алисе Уолкер за то, что поделились своими дарами;

…моему агенту Мишелю Канонидису и моим издателям Еве Шане и Пьеру Фильону за то, что много раз перечитывали рукопись и неоднократно подбадривали автора;

…Мириам Андерсон и Кате Валлиски за их поправки и предложения;

…Гарри Бернасу и Надин Эгельс за то, что одолжили мне свои истории;

…и наконец, Дани Лаферьеру, который 16 января 2019 года написал мне:

Балафон — ударный музыкальный инструмент, идиофон. Популярен во многих странах Африки. Инструмент состоит из 15–22 прямоугольных дощечек, изготовленных из дерева ши или других твердых пород. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

Гениза — у евреев место хранения пришедших в негодность свитков Торы, священных текстов (Танаха, Талмуда, молитвенников и т. д.) и их фрагментов, содержащих имена или эпитеты Бога, а также предметов ритуала, уничтожение которых запрещено еврейскими религиозными нормами.

Рут Бенедикт (1887–1948) — американский антрополог, представитель этнопсихологического направления в американской антропологии. Профессор Колумбийского университета.

Маргарет Мид (1901–1978) — американский антрополог, представительница этнопсихологической школы. Получила всемирную известность благодаря исследованиям по социализации детей и подростков в Полинезии. Основательница Института сравнительной культурологии, член Национальной академии наук США.

Франц Ури Боас (1858–1942) — американский антрополог, этнолог и лингвист, один из основателей современной антропологии. Член Национальной академии наук США.

Грегори Бейтсон (1904–1980) — британо-американский ученый, работы которого связаны с эпистемологией, кибернетикой, теорией информации, антропологией, теориями социализации и коммуникации, экологии.

Из монолога Макбета, трагедия У. Шекспира «Макбет».

«Прослушка» — американская телевизионная полицейская драма, действие которой происходит в Балтиморе и его окрестностях. Главный сценарист — Дэвид Саймон, писатель и бывший журналист криминальной хроники.

Майя Дерен (1917–1961) — американский режиссер независимого кино, хореограф, этнограф, теоретик авангарда.

Клезмер, или клезмерская музыка — традиционная народная музыка восточноевропейских евреев и особенный стиль ее исполнения. Исполнители музыки в этом стиле — клезмеры.

Weather Underground Organization, или Weathermen («Синоптики») — леворадикальная боевая организация, действовавшая в США с 1969 по 1977 г. Была сформирована из радикального крыла движения «Студенты за демократическое общество» (SDS), выступавшего против войны во Вьетнаме.

«Комната Джованни» — роман американского писателя Джеймса Болдуина, впервые опубликованный в 1956 году. Повествует о событиях из жизни Дэвида, живущего в Париже американца, который влюбляется в молодого официанта-итальянца Джованни.

Общество Маттачине — одна из первых гей-организаций, которая была создана в 1950 г. в Лос-Анджелесе коммунистическим активистом Гарри Хэем. Свое название сообщество берет от одноименной группы актеров французского Театра Масок. Большинство его членов были активистами Коммунистической партии США.

Жан Руш (1917–2004) — французский кинорежиссер, этнограф, антрополог. В сфере этнографии (антропологии) известен как крупный специалист, внедривший в научный оборот методы визуальной антропологии — фиксации этнографического материала кинематографическими средствами.

Гомосексуалист (идиш).

Арамейско-сирийское слово, означающее «отец».

Ангст (Angst) — неопределенный, безотчетный страх-тоска.

Аннемари Селинко (1914–1986) — австрийская писательница.

Книга Аннемари Селинко «Дезире» посвящена Дезире Клари, бывшей невесте Наполеона Бонапарта, а позже — королеве Швеции и Норвегии.

Неолитическая революция, или неолитизация — переход человечества от присваивающего хозяйства к производящей экономике, имеющей в своем составе сельскохозяйственные подотрасли, а также выделяющееся в отдельную отрасль ремесло.

Йоруба — группа родственных негроидных народов, населяющих западную Африку. Небольшая диаспора есть в Канаде. Общее число — около 40 миллионов человек.

Шлюха, сука, лиса, проститутка (исп.).

Левит, 26,16.

Книга пророка Иоиля, 1,16–17.

Люс Иригарей, или Иригаре (р. 1930) — французский философ и психоаналитик, занимается феминистской ревизией социальной теории.

Элен Сиксу (р. 1937) — французская постструктуралистка, писательница и литературный критик, теоретик феминистского литературоведения. Авторству Сиксу принадлежит концепция «женского письма».

Юлия Стоянова Кристева (р. 1941) — французская исследовательница литературы и языка, психоаналитик, писательница, семиотик, философ и оратор болгарского происхождения.

Моник Виттиг (1935–2003) — французский автор и теоретик феминизма. Писала о преодолении социально навязанных гендерных ролей, изобрела термин «гетеросексуальный контракт». Первый роман «Опопонакс» опубликовала в 1964 г. Второй, «Герильеры», вышедший в 1969 г., стал поворотной точкой в лесбийском феминизме.

«Битва за Алжир» — историческая кинодрама итальянского режиссера Джилло Понтекорво, основанная на реальных событиях войны за независимость Алжира (1954–1962). Фильм снят в традициях итальянского неореализма по мотивам книги Саади Ясефа, одного из лидеров Фронта национального освобождения (ФНО), который выступил в качестве продюсера и исполнителя одной из главных ролей. Фильм вышел на экраны в 1966 году и удостоился высшей награды Венецианского кинофестиваля — «Золотого льва святого Марка». При этом был долгое время запрещен во Франции.

Франц Омар Фанон (1925–1961) — франкоязычный вест-индский революционер, социальный философ и психоаналитик. Один из теоретиков и идейных вдохновителей движения новых левых и революционной борьбы за деколонизацию в странах Третьего мира на протяжении уже более чем четырех десятилетий.

Катеб Ясин; настоящее имя Мохаммед Хеллути (1929–1989) — алжирский писатель, поэт и драматург. Широко известен его роман «Неджма», благодаря которому Катеб Ясин считается одним из основателей современной алжирской литературы.

Крис Маркер, настоящее имя — Кристиан-Франсуа Буш-Вильнёв (1921–2012) — французский кинорежиссер-документалист, фотограф и писатель, признанный во всем мире мастер и реформатор документального кино, создатель жанра фильма-эссе.

«Врачи без границ» — международная независимая некоммерческая медицинская гуманитарная организация, которая оказывает чрезвычайную медицинскую помощь людям, пострадавшим в результате военных конфликтов, голода, эпидемий, вынужденной миграции, природных катастроф более чем в 70 странах мира.

Подземная железная дорога — обозначение тайной системы, применявшейся в США для организации побегов и переброски негров-рабов из рабовладельческих штатов Юга на Север. Действовала вплоть до начала Гражданской войны в США в 1861 г.

Организация признана террористической и запрещена на территории России.

Потомитан — один из главных атрибутов гаитянского культа вуду.

Джорджия Тотто О’Кифф (1887–1986) — американская художница.

Франческа Стерн Вудман (1958–1981) — американская фотохудожница. Наиболее известна своими черно-белыми фотографиями, на которых изображены как она, так и ее друзья.

Диана Арбус (1923–1971) — американский фотограф, представительница нью-йоркской школы, одна из центральных фигур критической фотографии, связывающей иррациональные принципы изображения и рациональное представление о действительности.

Энн Секстон (1928–1974) — американская поэтесса и писательница, известная благодаря своей предельно откровенной и сокровенной лирике, лауреат Пулитцеровской премии (1967 г.). Тематикой некоторых ее произведений была депрессия, которой страдала поэтесса на протяжении многих лет. После нескольких попыток покончила с собой в 1974 г.

В матке (лат.).

Волей-неволей (лат.).

Музейная миля — отрезок Пятой авеню в Нью-Йорке, на которой расположены десять нью-йоркских музеев.

Сока — современная танцевальная музыка Карибских островов.

Калипсо — афро-карибский музыкальный стиль, образовавшийся на Тринидаде и Тобаго в XX веке, был популярен в 1950-х годах. Корни калипсо возникли в XIX веке у африканских рабов на сахарных плантациях.

Стальной барабан — ударный музыкальный инструмент Тринидада и Тобаго.

7-Eleven — оператор крупнейшей сети небольших магазинов в 18 странах под управлением Seven-Eleven Japan Со., Ltd.

Ночной Балтимор (англ.).

«Репортеры без границ» — влиятельная международная неправительственная организация. Девиз организации: «Без свободной прессы ни об одной борьбе никогда не узнают».

Малкольм Икс, или эль-Хадж Малик эш-Шабазз — афроамериканский исламский духовный лидер и борец за права чернокожих. Известен как защитник прав чернокожего населения США, резкий критик американцев европейского происхождения, виновных, по его мнению, в преступлениях против афроамериканцев.

Лоа — в религии вуду невидимые духи, посредничающие между богом и человеком; подобие христианских святых. Наделены огромной силой и почти неограниченными возможностями.

«Нация ислама» — политическое и религиозное движение афроамериканцев, основанное в 1930 году в Детройте, штат Мичиган, Уоллесом Фардом Мухаммадом. Вероучение «Нации ислама» сильно отличается от традиционного ислама, хотя основано на его ценностях.

Луис Фаррахан (р. 1933) — американский общественный деятель. Лидер радикальной организации «Нация ислама». Фаррахана часто обвиняли в расизме и антисемитизме, хотя сам Фаррахан отвергал эти обвинения.

Эти организации признаны террористическими и запрещены на территории России.

Обычное дело (англ.).

Папа Легба — одна из центральных фигур в религии вуду, особенно в ее гаитянском варианте, один из духов-лоа, которого приверженцы религии считают посредником между людьми и всеми остальными лоа.